Дочь Белого Меча

Глава 1

ПРОЛОГ

Пятнадцать лет назад

…Потом будут говорить, что конь был размером с верблюда, да нет, со слона, что от взгляда его, словно поражённые молнией, обугливались люди, что он выдыхал дым, и дым этот пах серой и горящей смолой, что вместо копыт у него были лапы с когтями, а питался он исключительно сырым мясом, и что не белое пятно в форме бычьей головы было у него на лбу, а вся голова была бычьим черепом, только без рогов, а глаза метали огонь. Что двенадцать коноводов не могли удержать его удила…

На самом деле было так: на небольшом пригорке стола группа мужчин, человек восемь, и двое из них носили шлемы, копья и красные щиты, а остальные были одеты как простые зажиточные горожане. Ещё только начинался артемисий, с гор тянуло холодными ветрами, поэтому кое-кто зябко кутался в плащи из грубой коричневой шерсти. На стоящем впереди могучем человеке плащ тоже был накинут, но через одно плечо; голая грудь его была открыта, как у горца. Он был одноглаз; на месте второго глаза багровел безобразный шрам.

Под пригорком прогоняли табун голов в двести. Тяжёлые фессалийские кони вздымали копытами белую лёгкую пыль, слышен был посвист бичей и крики табунщиков. Одноглазый изредка показывал на ту или другую лошадь, и их тут же оттесняли в сторону.

— Негодный табун, Леонид, клянусь Посейдоном, покровителем коней, — сказал одноглазый, обращаясь к спутнику, человеку явно старше себя. – Едва ли десятая часть будет пригодна.

— Ты слишком переборчив, царь, — сказал Леонид без всякого почтения. – Обычный всадник даже в полной броне куда легче тебя. Вон, посмотри, тот вороной — какой красавец!

— Слишком тонкие бабки и слишком большая голова, — сказал царь. – И не вороной, а вообще непонятно какой масти. Да, обрати внимание, как он прижимает уши. Такого невозможно объездить, он сбросит тебя рано или поздно. Боевой конь должен быть послушен, как рабыня, и силён, как бык, а норов ему ни к чему.

— Мне он тоже нравится, отец, — сказал невысокий юноша из-за спины царя.

— Вот уж тебе он точно не по росту, — ухмыльнулся царь. – Тебя он просто не заметит на себе – подумает, что ворона села.

— Знаешь что, — сказал юноша, — а давай поспорим? Я объезжу его за полчаса, а ты мне его купишь и приплатишь двадцать статеров.

— Наглец, — добродушно сказал царь. – Если ты с него свалишься, твоё лечение обойдётся мне ещё дороже. И какой смысл спорить, если я проигрываю в обоих случаях?

— Я отдам тебе своего секретаря-египтянина, который умеет читать по губам.

— Оказывается, в моём царстве есть что-то, чего я не знаю! — засмеялся царь. – Хорошо, Александр, ты удивил меня. Леонид, Птолемей, подойдите сюда. Мы с сыном заключили залог! Если он сейчас объезжает вон того жеребца, то получает его и двадцать статеров золотом. А если падает и разбивается, то отдаёт мне своего раба, который ему всё равно понадобится не скоро!

Призвав богов, ударили по рукам.

Александр неторопливо спустился с пригорка, наматывая на руку волосяную верёвку. Табунщики погнали на него указанного жеребца. Вблизи он оказался больше, чем выглядел со стороны… Александр метнул петлю и сразу попал; почуя удавку на шее, жеребец заплясал, встал на дыбы, потом постарался совершенно по-собачьи сбросить петлю передним копытом. Удерживая натяжение, Александр приблизился к коню. С другой стороны подоспел один из табунщиков, держа наготове узду. Вдвоём они сноровисто накинули узду на голову коня, и царевич ослабил петлю. Решив, что он уже на свободе, конь взвился и поскакал – однако на спине его уже сидел всадник…

Тогда конь заиграл.

Один раз ему даже удалось сбросить настырного человечишку, но тот легко перекатился под копытами, подхватил верёвку с петлёй и подтянул коня к себе. Взялся за удила, пригнул голову, долго смотрел в косящие глаза без белков. Потом потрепал между ушей – и снова неуловимым движением оказался на спине.

Теперь конь понёсся, всё набирая скорость – и, наверное, собираясь встать как вкопанный, чтобы мальчишка перелетел через его голову. Но мальчишка, натягивая удила, несколько раз расслабленной рукой, как плетью, огрел его по голове, и конь передумал так шалить. Они неслись по долине, и свистел ветер…

Уже ближе к вечеру Александр прискакал к палаткам, где остановился царь. Бросил удила рабу, сказал: «Обиходь». Откинул полог, вошёл. Не спрашивая, налил себе полный кубок вина.

— Это великий конь, — сказал он. – Это лучший конь в мире. Таких нет больше.

— Да ну? – не поверил царь.

Александр выпил кубок до дна, бросил его на пол.

— Я обогну на нём Ойкумену, — сказал он. – Всю Ойкумену – от одного берега Океана до другого, а потом от юга к северу… Нарекается Буцефалом.

— Хорошее имя, — сказал царь. – Жаль, что я не догадался назвать тебя так…

Они обнялись.

1. Большая мёртвая птица и непонятно кто

— Шеру!

Сверху упала здоровенная шишка. Потом, рассыпаясь трухой – половина старого гнезда какой-то дурной птицы. Кому из нормальных птиц придёт в пустую голову мысль вить гнездо в ведьмином лесу?

— Шеру, быстро домой. Или пойдёшь пешком.

По земле Шеру перемещался совершенно бесшумно, а вот по деревьям… по деревьям он ходил, как старый ёж по сухим кустам. Не так давно при Ягмаре он перепрыгнул с одного сухого дерева на другое – и едва не сломал оба. Она сама прыгнула бы тише.

Наконец кот неторопливо появился из-за толстого корявого ствола и разлёгся на нижнем суку. Ягмара потихоньку тронула Лошадку, проехала под ним, выставив левую руку углом. Кот невесомо слетел на руку, потом по спине всадницы перетёк на толстую войлочную попону на крупе Лошадки, поёрзал немного и развалился там. Ягмара потрогала его пятками.

Кот мощно заурчал, высказывая полное довольство.

Он очень любил такие прогулки – по лесным тропам, по берегу реки, по лугам, по дорогам между полей. И не любил по городу. Спрашивать, почему так – было делом совершенно бессмысленным. В городе он владел целым домом, вот и всё. Наверное, в доме он поддерживал какой-то порядок, разгоняя мелкую назойливую нечисть. Но на весь большой город сил его не хватало, и Шеру предпочитал города не замечать…

Ягмара и сама время от времени чувствовала что-то подобное.

С той ночи, когда чёрный заморский колдун на глазах у множества народа унёс её отца, вцепившегося колдуну в длинную бороду и отчаянно рубившего его обломком меча, и к ней, и к матери стали относиться с огромным уважением, но и с опаской. И женихи не вились за Ягмарой, хотя ей уже давно минуло пятнадцать лет и осенью будет уже шестнадцать. Не досадуй, доченька, говорила мать, горстями только мелкий речной жемчуг сыплется…

Впрочем, Ягмара не особенно тяготилась своим не в меру затянувшимся девичеством. Как внезапно выяснилось, владения отца не ограничивались городским домом да половинной долей в караванной артели. Ему принадлежали многочисленные табуны и выгулы в Заречье, богатые рыбные ловы на протоках Доны, пруд и мельница неподалёку от Царской дороги, хлебные склады. Никто не сомневался, что за Ягмарой дали бы весьма достойное приданое, — да вот только отец, владелец всего этого, находился в длительной безвестной отлучке…

К Вальде, матушке, время от времени то от самого царя Додона, то от купцов, компаньонов отца, подсылали советчиков: по суду-де можешь счесть себя сирой вдовой либо брошенкой, самой, как положено, замуж выйти, дочку выдать… Вальда отвечала тихо, размеренно, вежливо, — а вот случившаяся однажды при таком разговоре Ягмара сдёрнула со стены тяжёлый плетёный ременной кнут – и очень плохо пришлось бы наглецу, да мать за него заступилась: не по своей он воле просит, подневольный человек, посланец…

Дед Вергиз почти насовсем перебрался тогда в их дом, хоть и не положено это было по обычаям города, но кто посмеет указывать судье на обычаи? Много хозяйственных забот и невзгод он взял на себя, но притом и дочка его с внучкой никогда не сидели без дела. И так было до проклятой прошлой зимы, когда деда вдруг в одночасье не стало – слез с коня, вошёл в дом и грянулся во весь рост…

По полгода и больше Ягмара жила в степи, перегоняя дальние табуны; сама лицом и повадками похожа была на кочевницу и многие законы и обычаи кочевые понимала. Так что в городском доме она теперь чаще просто гостила, проверяла, как тут всё без неё, а потом снова возвращалась в степь. Всё больше степь становилась домом.

Ну да, и Шеру…

Была бы хоть малая возможность, она бы забрала его с собой, но кочевники с непонятной подозрительностью и враждебностью относились ко всем степным кошкам, считая их почему-то предателями рода людского, и невозможно было объяснить, что вот этот, с полосками на лбу – этот наш, всей кровью наш, за нас — и не предаст никогда. Поэтому приходилось каждый раз вот так: расставаться и возвращаться.

Гулять вместе, потом валяться и бороться на ковре, потом гонять мелких домашних нечистиков…

Шеру услышал далёкий непонятный шум раньше всех и поднял тревогу: зашипел.

То ли в ответ на это шипение, то ли тоже услышав непонятный шум, запрядала ушами Лошадка и затанцевала, крутя головой и фыркая.

И тогда уже услышала Ягмара – какое-то уханье, посвист, клёкот – наверху? Сзади? Спереди? Как будто со всех сторон сразу, как будто переменчивый ветер нёсся по весенним кронам, но это был совсем не ветер…

На миг потемнело.

Ягмара подняла голову, пытаясь сквозь негустые ветви рассмотреть, что там наверху творится, и сильно в стороне увидела косо падающее тёмное что-то. Потом раздался характерный треск, испуганный вскрик, удар плотным по твёрдому – и шум, который трудно спутать с чем-то ещё: шум падающего дерева.

И снова удар…

Стало тихо.

Ягмара оглянулась на кота. Кот почти лежал — распластавшись, оскалившись, зажмурившись и прижав уши. Она редко видела его таким.

— Надо пойти посмотреть, — сказала она вслух. Для себя. Потому что… как-то совсем не хотелось…

Мало ли что может упасть с чистого неба.

Ягмара спешилась, постояла, немного потопталась на месте. В первую очередь надо было восстановить связь с землёй. Ведьмин лес был необыкновенно чуток. Деревья тут в основном росли высокие и тонкие – не больные, а так положено. Редко-редко среди них попадались тяжёлые охватистые и раскидистые сосны и дубы-великаны. Тонкие деревья охотно роняли на землю высыхающие хрусткие веточки. А всю землю выстилал густой белесоватый мох. Поэтому, если идти грубо, при каждом шаге будешь давать о себе знать – обязательно подвернётся под ногу невидимая звонкая ветка…

Идти надо чутко, умело.

Ягмара не стала привязывать Лошадку. Лошадка умная, сама без спросу никуда не уйдёт, а если что – убежит и кому надо расскажет… Натянула мягкие сапожки, раскатала штаны из толстого светло-серого комача, чтобы зря не царапать ноги. Достала из вьючка старый отцовский охотничий выцветший серо-зелёный кофт – более подходящий для леса, чем её собственный наряд цвета сухого песка. Шеру трижды прошёлся вокруг неё, плотно прижимаясь к ногам. Одобрил.

Лёгкий птичий лук она брать не стала – против того, кто валит деревья, он не поможет. Проверила, как ходит в ножнах старый железный нож с берестяной рукоятью – и шаг за шагом, разгоняясь понемногу, пошла, потом легко побежала, уже заранее зная, куда ставить ногу, чтобы под ней ничто не затрещало, — к месту чьего-то падения. Мох пружинил и молчал.

Рядом и чуть впереди бесшумным полосатым рыжим облаком скользил Шеру.

Бежать пришлось много дальше, чем показалось поначалу.

За заросшей влажной ложбиной начинался уже совсем другой лес — сухой, выветренный, прибрежный. Здесь Ягмара увидела первые следы чьего-то падения с небес – деревья со срубленными верхушками. Она осмотрелась, не переставая бежать, и в ложбине, в зарослях черёмухи, увидела здоровенную сосновую ветвь, совсем свежую. Сосна стояла… вон там. Значит…

Она остановилась, оглянулась, сделала несколько шагов в сторону — и теперь вдруг увидела всё.

В тонких деревьях по эту сторону лощины была пробита широченная дыра, сказочный зверь индрик пройдёт, — а в самом конце дыры, среди изломанных и расщеплённых деревьев, лежала неподвижно огромная чёрная птица; одно крыло торчало прямо вверх, как корабельная мачта, и уцелевшие с синеватым отливом перья, каждое длиной в весло, шевелились на ветру.

— Хха-а… — сказал Шеру.

Он стоял на трёх лапах, правую переднюю приподняв и вытянув; когти сжимались и разжимались. Шерсть вдоль хребта поднялась, напряжённый хвост подрагивал.

— Спокойно, брат, — тихо сказала Ягмара.

Она перестала дышать и стала слушать лес.

Тихо.

Не в смысле – совсем тихо, а просто никаких нездешних лишних звуков.

Журчание листвы… а птицы в ведьмином лесу вообще всегда помалкивают. Кроме ранней весны…

— Пойдём, — сказала она, — посмотрим поближе… Держись рядом.

Они потихоньку, шаг за шагом, приблизились к птице. Вблизи она была просто огромна, Ягмара никогда таких не видела, а касаемо того, что рассказывали… ну, мало ли что рассказывают. Про зверей с зубами наружу и хвостом на месте носа тоже рассказывают…

От птицы пахло, как от сильно запущенного курятника на солнцепёке. И мускусом. И чем-то незнакомым, но не менее противным.

И ещё от неё исходил жар, как от недавно протопленной печи.

Держась на всякий случай в нескольких шагах, Ягмара медленно обошла птицу вокруг. Птица лежала на боку, поджав одну чешуйчатую ногу и судорожно вытянув другую. Шея была длинная и покрытая перьями немного другого оттенка – блёклыми серо-коричневыми. Небольшая сравнительно с телом голова была свёрнута набок, мощный клюв раскрыт; глаза, не успевшие затянуться плевой, неподвижно и мёртво смотрели вверх, в недосягаемое теперь небо.

Шеру вздохнул, успокоился и теперь только морщился от неприятного запаха.

Потом он поднял голову и прислушался. Что-то происходило там, дальше, куда птица не долетела.

Стараясь не спускать с птицы глаз, Ягмара переступила через поваленную, обломленную ударом у самого комля осину – и увидела прикрытые ветками ноги в мягких рыжих сапогах…

Высвободить лежащего из-под кроны дерева оказалось нелегко, но Ягмара понемногу справилась.

Он был жив, но, похоже, сильно побился, поэтому она так долго и провозилась: боялась повредить сильнее. Парень, короткие белёсые волосы в запёкшейся крови, лицо исцарапано до мяса, но глаза целы; дышит; руки и ноги вроде бы не переломаны, но проверять не стоило; а вот рёбра, наверное, уцелели далеко не все. Ягмара нашла поблизости и вырубила небольшую ёлку, отсекла ветки с одной стороны и примяла с другой – так, чтобы получилась плоская волокуша. Осторожно перевалила парня на неё – головой к комлю, — прихватила его же кушаком, чтобы не свалился.

И шаг за шагом поволокла.

Шеру шёл рядом, ободрял.

Впрочем, тащить по мху было не так уж трудно – тем более, что можно не заботиться о бесшумности. Полсотни шагов – отдых. Ещё полсотни…

Лошадка услышала, умница, и пошла навстречу.

Тайная надежда Ягмары, что парень наконец очнётся и встанет на ноги, не оправдалась: он так же мерно дышал, но ни на что не реагировал.

Поэтому Ягмара, ворча себе под нос, соорудила волокушу посолиднее: из двух ольховых жердей, скреплённых поперечинами. Она уже давно тихо радовалась, что сегодня отправилась на прогулку, снарядив Лошадку по-киммерийски: с надёжным шором-нагрудником и крепкими подпругами на медных пряжках, удерживающими седло-йехр из твёрдой варёной кожи с лёгкти деревянным каркасом. К йехру киммерийцы цепляли различную дорожную поклажу, а также головы врагов, и седло было для этого прекрасно приспособлено. Реши она прогуляться по-скифски, на войлочной подушке, сейчас проблем было бы куда больше…

А могла ведь и вообще отправиться без седла. Но мать такое почему-то не одобряла.

Крепко прикрутив к йехру сыромятными ремешками концы волокуши, Ягмара затащила на неё найдёныша вместе с ёлкой – чтобы лишний раз не перекладывать; закрепила, проверила – будет держаться. Похлопала Лошадку по крупу, благодаря за ум и терпение, взяла под узду и повела к городу. И только тут вдруг сообразила, что мать, наверное, на мельнице – то есть втрое ближе, можно сказать, совсем рядом.

Это было просто замечательно.

2. Непонятно кто и странный знак

Вальда сразу взяла всё в свои руки, отправила Ягмару в лес за бабкой Колушкой, а сама с двумя работницами принялась раздевать и обрабатывать всё ещё бессознательного парня. Ну правильно, думала Ягмара, а то возьмёт да и окрутит-повяжет меня Вирень с незнакомым парнем, — а он, может статься, совсем дурачок… ну или даже женатый где-нибудь… Вирень – она такая, шаловливая, что хочет, то и творит, а потом не расхлебаешь.

Ехать к избе Колушки пришлось почти что по своим следам, поскольку жила она на опушке того же самого ведьминого леса, только с другой стороны, у ручья. Приостановившись возле кучи обрубленных веток, оставшихся после изготовления волокуши, Ягмара подумала вдруг, что надо бы свернуть в лес и ещё раз посмотреть на птицу. Может быть, выдернуть несколько перьев – да и вообще осмотреться. Тогда, быть может, удастся понять, откуда прилетел этот… ашин[1]? Она задумалась. А ведь точно, ашин — светлые волосы и эти рыжие мягкие сапоги…

Ашин… Странно.

Она решительно повернула Лошадку в сторону, куда тянулся след от ёлки.

Птица лежала так же, как она её оставила – вытянув шею со свёрнутой головой и выставив вверх мёртвое крыло. Зверьки пока ещё не добрались до неё. Ягмара с немалым трудом выдернула несколько перьев из хвоста, из крыла, из спины и из шеи. Она подумала, не вырубить ли клюв, но поняла, что будет долго возиться и вся перемажется… ладно, вернусь потом, клюв не съедят…

Она уже хотела развернуться и уехать, как краем глаза увидела на берёзке с обломанной верхушкой повисшую кожаную суму-кошель того же рыжего цвета, что и сапоги. В прошлый раз не заметила, потому что не озиралась по сторонам, а смотрела в основном под ноги…

Чтобы не возиться, она просто срубила берёзку. К седлу на этот раз был приторочен небольшой топорик. На всякий случай. Вот и пригодился.

Сума оказалась неожиданно тяжёлая. Ягмара перекинула её через плечо и поворотила Лошадку в сторону избы Колушки – напрямик.

И ещё шагов через пятьдесят она увидела в траве уже последнюю свою находку: простой деревянный парг[2], ныне почему-то чаще называемый по-гречески горитосом, с отличным роговым луком внутри и десятком чёрных тяжёлых стрел. Ремень у нижнего кольца был разодран…

Это была очень хорошая находка. Хорошая сама по себе, и хорошая как предзнаменование. Лук всегда приносил ей удачу.

Наскоро срастив ремень, Ягмара повесила парг через другое плечо и поехала к избе Колушки.

Лук она испытает позже.

По обычаю, только меч и нож были неотлучимы от человека. Лук же всегда и у всех народов был просто расходным имуществом и вовсе не обязательно подлежал возвращению владельцу… ну, в подобных случаях. Посмотрим, как этот ашин поведёт себя. Если окажется хорошим человеком… впрочем, что загадывать наперёд?..

Бабка как будто ждала её: сразу, без разговров, засобиралась деловито. Ягмара запрягла двух её любимых ездовых козлов, Аржо и Сардо, в лёгкие ясеневые санки, Колушка уселась, стегнула серых по спинам – легонько, куда гнать-то? – и санки, мягко покачиваясь на полозьях, понеслись по мху. Козлы весело мекали, переговариваясь. Прошлой зимой эта же парочка ездовых вынесла бабушку из-под волчьей погони…

Путь был прям, недолог, лёгок и ничем не отметился.

На мельнице Ягмару опять оставили ждать снаружи. Найдёныша перенесли уже в баню, и баня топилась вовсю. А немой работник Плотин волок от ключей бадью с ледяной водой. Шеру сидел на крыше и охранял баню от местных нечистиков.

Делать было нечего, Ягмара сняла с Лошадки лишнюю поклажу и седло, легко вскочила на спину и быстрой рысью послала Лошадку к тому месту на пруду, где был сделан удобный песчаный спуск к воде. Там она сняла с Лошадки остальную упряжь, оставив только уздечку, разделась сама – и они вместе прыгнули в тёмную воду, подняв тучу брызг. Дно уходило вниз не обрывисто, постепенно, но глубина здесь была большая – Ягмара иной раз не доныривала до дна. Вода сверху была как парное молоко, зато на глубине – ой как бодрила. Говорили, что тут бьют донные ключи. Ягмара поныряла всласть, заставила поплавать Лошадку. Потом они поплыли рядом, как при переправе – сначала к тому крутому берегу с нависающими кустами, потом к верхней части пруда, к зарослям кувшинок, потом обратно. Наконец наплававшись вдоволь, Ягмара забралась на спину Лошадки, распласталась – и направила её на берег. Вздымая воду и песок, Лошадка выкарабкалась по склону и остановилась, фыркая, Ягмара спрыгнула на траву и стала вытирать Лошадку попоной, а та крутила головой и хвостом, обдавая её брызгами…

И вдруг Ягмара всей спиной ощутила чей-то неподвижный пристальный взгляд. Так смотрела бы громадная змея. Она резко повернулась назад, одновременно припадая на колено и хватаясь за рукоять лежащего поверх одежды железного ножа…

Никого. Ощущение взгляда не пропадало. Но только смотрели… издалека. Как будто та змея, громадная и невидимая, поднялась на хвосте над окоёмом…

Медленно-медленно взгляд словно растаял. Или рассеялся. Но не исчез совсем.

Её ещё долго преследовало это ощущение…

Когда она вернулась, мать и бабка сидели за летним столом и разбирали разложенные вещи найдёныша.

— Как он там? – спросила Ягмара.

Мать, не ответив, посмотрела на бабку. Та пожевала губами.

— Побился сильно, — наконец сказала бабка.

— Это я и сама видела, — сказала Ягмара.

— Ты не дерзи, — сказала бабка. – Старшие говорят – слушай молча и не перечь. Так вот. Убиться он должен был насмерть. Кровь в голове запеклась. А вот не убился. Чара на нём.

Между каждой её фразой проходило не меньше лепты. Ягмара почтительно ждала.

— Но и это не всё, — продолжала бабка. – Оруч на руке его левой видела?

— Нет, — помотала головой Ягмара. – То есть видела, конечно, но…

— Отца твоего оруч.

Ягмара перевела взгляд на мать. Та медленно кивнула.

Отец, Ягмара помнила, носил несколько оручей – и на правой руке, и на левой. Серебро и волнистая сталь.

— Он не снимается, — сказала мать. – И у отца не снимался. Маг старый ему надел… давно.

Ягмара обошла стол и на ощупь села на край скамьи.

— И что это значит? – спросила она.

Мать молча покачала головой. Бабка достала из рукава резную гадательную ложку, но ничего делать не стала, просто покрутила в жёлтых от трав пальцах.

— Ждать надо, когда он в память придёт, — сказала она наконец. – До этого… Да нет, ничего. В общем, просто ждать.

— А когда придёт, тогда что?

— Кровь я ему дурную немного разогнала, — сказала бабка. – Ещё поразгоняю. Отварами выпаивать буду. Поглядим. Не знаю пока.

— А что за птица, бабуль? Знаешь такую?

— Нет, — сказала бабка. – Но на свете столько разных птиц, что всех знать невозможно. Это же не травы, не грибы…

— Даже таких огромных?

Бабка промолчала и нахмурилась.

— Можно я вещи посмотрю? – спросила Ягмара.

— Зачем тебе? – не поняла мать.

— Ну, зацепку может какую найду – хотя бы откуда он такой…

— Нашли уже… — проворчала бабка. – Не такие уж мы дурры, как тебе кажется…

Мать сунула руку глубоко в суму, достала кошель. Кошель был сафьяновый, с нитяным шитьём, того же рыжего цвета, что и сума. Из кошеля она высыпала на стол несколько квадратных серебряных монет.

— Алпанские? – удивилась Ягмара.

— И кошель алпанский, и сума, — сказала мать. – Я хорошо знаю эту выделку. И сапоги…

— Сапоги новые совсем, нетрёпанные, — сказала бабка. – Как и не ходил он в них.

— Всё на нём новое, — сказала мать. – Будто купил у одного торговца и сразу оделся. Ни одной ношенной вещи…

— Только оруч.

— Да. Только оруч… хотя ещё…

И она достала из сумы небольшой треснувший лаковый футляр для свитков. Достала оттуда катушку, развернула розоватый шёлковый лоскут с нанесёнными на нём синими цересскими[3] знаками.

— Потом, если вдруг понадобится, покажу раву Гамлиэлю… у него есть люди, знающие цересский.

Ягмара кивнула. Да, с этим не стоило спешить…

Она уже догадалась, что рава в события этого дня решили пока не посвящать.

3. Странный знак и пустые хлопоты

Найдёныш пришёл в себя на четвёртый день, ближе к вечеру. Вальда как раз собралась везти его в город, прислала восьмерых работников и большие носилки, в которых можно было нести лежачего. Бабка Колушка решила, что надо бы пустить болезному кровь, а старый цирюльник Рева нипочём, ни за какие деньги, не желал ехать куда-то в глушь. Но когда Ягмара привела носильщиков, бабка сидела за столом и пила горячий мёдок, а напротив неё, одетый в полотняные одежды, сидел, скособочившись, тощий светловолосый парень с покрытым коростами лицом, но уже открывшимися глазами. Глаза были непонятного цвета, как у новорожденного щенка. Одна смуглая рука его лежала на столе, другую он прижимал к груди.

— Ну, козочка моя драгоценная, примай работу, — сказала бабка, усердно облизывая липкие губы. – Кровянюку можно не пущщать, разогнало её. А отвары пить ещё долго, да я матери расскажу всё: когда чем поить-кормить, когда с чем парить… Говорить уже говорит, а вот про себя ничего не помнит.

— Помню, — скрипучим голосом выдавил из себя парень. – Вспомнил. Меня зовут Ний…

— А откуда ты, милой?

Парень нахмурился, потом сморщился, обнажив ровные белые зубы.

— Ещё больно, — сказал он. – Вот тут. Наверное, пройдёт, и всё вспомню.

— И пройдёт, и вспомнишь, — сказала бабка. – Чара на тебе сильная, чтоб ты понимал. Она тебе убиться не позволила, она тебе и памяти не даёт. А я вот и не соображу, к кому тебя с нею послать-то, давно у нас умелых да сильных чаровников нет…

— Кузнеца надо спросить, — сказала Ягмара.

— Может, и кузнеца… — бабка с сомнением пошевелила губами. – Да нет, куда ему. С железом он постоянно трётся, какой из него чаровник?

— Я не говорю, что он сам. Но знать может нужных людей, к нему кто только не приходит. А может, рава-благодетеля озадачить…

— Им по вере ихней не положено с чаровниками знаться.

— Не положено, а знаются.

— Мать как скажет, так и будет, — сказала бабка и для окончательности решения хлопнула ладонью по столу.

Но мать, оставив Ягмару на хозяйстве, сегодня с утра запрягла бигу[4] и уехала на Инелей[5], на рыбные ловы, что-то важное там предстояло решать с управителем. День туда да день обратно, да несколько дней там…

— Так что, бабушка, в город сегодня мы нашего Ния не везём? – спросила она, переводя разговор.

— Пусть тут побудет пока, под моим присмотром, — сказала бабка. – Только вот из бани в дом переселим, а то работникам мыться негде, ходят лохматые.

— В дом, — сказал медленно Ний. – В дом… — он замолчал. – Дом… — нахмурился.

— Что? – спросила Ягмара.

— Дом… нет. Забыл.

— Вспомнишь постепенно, — уверенно сказала Ягмара.

Бабка посмотрела не неё, прищурясь.

— Ты что измыслила, коза?

— Я? Ничего…

Она действительно ещё ничего такого не успела подумать. Вернее, что-то мелькнуло…

— Ты смотри…

— Да я правда ничего… А вот теперь – придумала!

Она заскочила в жилую пристройку – упомянутый «дом» — порылась в вещах и нашла свою старую восковую доску, на которой когда-то училась писать. Протёрла её чистой тряпицей, принесла. Подобрала щепку, быстро выстрогала простое стило. Принесла, положила перед Нием.

— Знаешь, зачем это?

— Э-эмм…

Он острожно взял стило, покрутил в пальцах. Понюхал. Потом понюхал и погладил доску. Что-то поменялось в газах.

— Да… кажется, да…

Ний прикоснулся острием стила к воску, провёл чёрточку. Потом рядом – вторую.

— Нарисуй свой дом! – велела Ягмара.

Ний провёл несколько линий, стёр тряпицей изображённое, снова провёл и снова стёр. Рука его вдруг задрожала. На лице снова возникла гримаса боли. Он зажмурил глаза.

— Не получается… Я потом, хорошо? Я обязательно…

— Иди-ка ты отдыхать, — сказала бабка. – Галаха! – крикнула она пробегавшую мимо простоволосую дебелую работницу. – Помоги парню лечь, да проверь, свежие ли простыни…

— Свежие, госпожа, — ответила работница, отводя волосы со лба. – Утром ещё постелила, как вы и сказали.

— Ну, молодец. А лечь помоги, чтоб не стукнулся, в нём душа чуть держится…

И, когда здоровенная Галаха увела тощего Ния в дом, сказала Ягмаре:

— Хорошо придумала, но рано, рано. Ему сейчас сны будут сниться всякие разные, он из снов и вспомнит многое. А сон, он такой… ты же знать не можешь, чей он – его ли собственный, духами ли навеян…

— Да, бабушка, я поняла.

— Не торопи его. Езжай обратно в город – да и правда, зайди к кузнецу, потолкуй с ним аккуратно, расскажи самое главное. А к раву сама не суйся, матери дождись. Там дело тонкое…

Знала она это тонкое дело… Два раза уже рав Гамлиэль бар Борух присылал своих особо доверенных людей к Вальде, дарил дары, предлагал выйти за него. И много раз за собственный счёт рассылал он поисковые отряды по всем направлениям — искать Акболата, живого ли, мёртвого ли. Ни с чем возвращались отряды, а были такие, что и не возвращались. Обычай велел Вальде ждать три года, потом мужа можно было считать не безвестно канувшим, а погибшим. И сама она была бы рада выйти за рава, слышала Ягмара нечаянно этот тихий разговор, слышала, да. Но вот не могла, не верило Вальдино сердце в смерть мужа, не позволяло порвать тот жемчужный брачный оруч на левой руке… и сам он не темнел и не распадался, а значит – жив Акболат, жив и может вернуться…

И вот теперь появился ниоткуда незнамо кто, и на руке его был стальной неснимаемый оруч Акболата, надетый на того давно, ещё когда он только постигал в далёком сказочном Кише искусство равновесия.

Никому не показывала Ягмара его последнее письмо к ней, заучила наизусть, но сжечь, как было велено, не смогла, спрятала так, что никто не найдёт… Многое в мире вокруг становилось понятным, когда она вспоминала написанное там.

Кузнец не работал, ужинал дома. Служанка провела Ягмару во внутренний дворик, где огромный Мокшан и сын его, Мазай, возлежали у мица, персидского стола на низких ножках, покрытого льняной скатертью. Блюдо с разварным мясом стояло перед ними, а ещё корзиночки с пирогами. Пили пиво.

Мокшан, похоже, не сразу сообразил, кто возник перед ним, поэтому обежал взглядом дворик в поисках табуреточки для гостьи и даже, кажется, хотел позвать служанку, — но вместо этого хлопнул себя ладонью по залысому лбу и со смехом широким жестом указал на кожаные подушки рядом с сыном; ибо Ягмара ещё в позапрошлом году убила тяжёлой стрелой кабана и теперь могла пировать рядом с другими охотниками.

Появившаяся служанка поставила деревянную мису, дала серебряную ложку, а нож, как и положено, у Ягмары был свой. Также предложено было отведать мёду или ягодного пива. Ягмара согласилась на пиво, поскольку знала уже, что мёд Мокшан предпочитал густой, чёрный, крепкий.

Ягмара никогда не страдала излишней скромностью, поэтому положила себе кусок мяса размером в ладонь кузнеца, моментально разделала его, посыпала нарезанным диким лиловым луком и раздавленными зелёными смородиновыми ягодами, и степенно принялась за еду. Мясо было вкусное, молодая жирная баранина. Подбирая ржаным хрустящим хлебом стекающий мясной сок, она прикончила порцию, потом ложкой и хлебом подобрала всё со дна. Допила пиво и стала смотреть на кузнеца. Тот молча продолжал насыщаться. Конечно, при его работе ему есть нужно есть вдесятеро против обычного человека… Потом она попробовала пирожки. Они были с птичьей печёнкой и яйцами, очень вкусные. Допила пиво совсем, служанка принесла новую кружку.

Наконец кузнец сыто рыгнул, вытер тряпицей руки, рот и вспотевшее лицо. Посмотрел на сына, потом внимательно посмотрел на гостью. Сделал движение бровью, и сын, прошептав благодарение Мазде, побежал по своим и кузнечным делам. Мокшан готовил из Мазая преемника себе в делах кузнечных, а как насчёт остальных дел, Ягмара не знала и не догадывалась. Младший сын уже уехал в Цареград и там учился высоким наукам…

Первым делом она достала из сумы и выложила перед кузнецом несколько перьев птицы. Он погладил их, посмотрел на просвет и повернулся к Ягмаре, всей позой выражая недоумение и вопрос.

— Нет, — сказала Ягмара. – Я её только нашла, разбившуюся насмерть. Это в ведьмином лесу, полтора часа[6] пешком от нашей мельницы.

— Так, — сказал кузнец. – А дальше?

— Неподалёку лежал сильно побитый парень, без сознания. То ли он летел на птице, то ли птица его несла, не знаю. Узды на птице не было, но и на нём не было следов когтей… Я привезла его на мельницу, потом привела к нему бабку Колушку, и она сказала, что на нём лежит чара, не позволившая ему убиться насмерть…

— Так…

— Бабка спрашивает тебя, не знаешь ли ты доверенного человека, который пришёл бы и разобрался с чарой?

— А чем же плоха такая чара?

— Бабка говорит, что она не даёт ему ничего о себе вспомнить. Он помнит только имя, а когда пытается вспомнить что-то ещё, начинается сильная боль в голове… Это мучает его.

Кузнец подозвал служанку, принял из её рук огромную кружку с мёдом. Взял пирожок.

— Бывает, что человек ничего не помнит о себе без всяких чар. Цересские монахи-лекари знают такие снадобья…

— Но чара есть. Настолько-то бабка понимает.

— Чара есть… Хорошо. Задам я вопрос одному человеку, который понимает. А там – как он скажет, так и сделаем. Ты, главное, не торопись сама и его не торопи. Здесь повредить – проще простого. И будет он тогда весь свой век без памяти мыкаться, себя искать…

4. Пустые хлопоты и первые ответы

На третий день, уже ближе к вечеру, пришёл, опираясь о старый потёртый посох, хромоногий немолодой маг-проповедник, издавна бродивший по деревням и городам и нёсший слово Заратуштры. Вышел он много лет назад из чёрного каменного храма в окрестностях огромного города Парса, непомерное восхищение которым греки разнесли по всему миру под именем Персеполиса; там было больше дворцов, чем во всех городах, в которых ему довелось побывать, вместе взятых, и много больше людей, чем встретилось ему на пути. А путь его лежал долгий: вокруг всего Срединного моря, через Геракловы столпы, по землям иберов, галлов, этрусков, италиков, греков, македонян и прочих многочисленных народов, всех имён которых он уже и не помнил; долгое время он жил неподалёку от устья Истра в общине даков-огнепоклонников, но потом утомился ими и двинулся дальше на север, вдоль великих рек – сначала бурноводного Борисфена, потом тихого Танаиса, известно местным жителям как Дона. Везде он встречал собратьев в Ахура Мазде, практикующих огонь и железо, и последователей просветлённого принца Сидхатха из далёкого царства Капилавашт – тех, кто называет себя «проснувшимимся», буддами, будахами. Они повсеместно считаются людьми кроткими и покладистыми, людьми воды и песка, но упаси вас Митра увидеть этрусских будд, бессмысленных и беспощадных…

Маг рассказывал это, с удовольствием за обе щеки уплетая материн рыбный пирог и запивая его греческим светлым подсмолённым вином. Он сделал положенное обычаем подношение мелким домашним духам и заметил, что они живут неприметно во всех обитаемых домах во всей Ойкумене, и люди к ним относятся везде примерно одинаково; но были города, из которых мирных мелких духов люди прогнали то ли по глупости, то ли по злобе, и лучше те города обходить глухой стороной так, чтобы и верхушек башен не видеть…

Насытившись, он ополоснул руки в чаше, где плавали мятные листья и половина мочёного персика, и пошёл к Нию.

Ний за эти дни ещё больше похудел и почернел лицом. Он так напрягал свои память и ум, что начинало мелко дрожать тело. Ещё и потому, что лицо его понемногу заживало от удара и отёк у скул уменьшался, он становился похожим на чёрного степняцкого идола, которых шаманы вырезают кривыми ножами из сильно стёсанных по бокам брёвен. Добрые идолы изображаются видом с уха, а злые – с носа. И про духов степных так же вот рассказывают люди: идёт с тобой рядом человек как человек, а обогнал тебя шага на два или там отстал – и всё, нет человека, пропал. Но это добрый, и встреча такая к добру. А когда идёт тебе навстречу, и ты его видишь, а поравнялся и вдруг раз, и нет человека – вот это точно злой, вот тут надо быстро себя серебром, или железом, или хотя бы шерстяной верёвкой окружать и ждать, не двигаться, сколько сил хватит…

Маг вошёл в комнату к Нию, как-то особенно посмотрел на Ягмару, и она осталась послушно стоять у крыльца. А он закрыл дверь, да ещё и воротушку берёзовую за собой повернул.

Потом ей надоело стоять просто так, и она пошла чинить разодранный ремень на Ниевом парге. Лук она уже опробовала. Хороший был лук… когда-то.

При падении одно из плеч дало трещину, и слава Ахура Мазде, что Ягмара вовремя почувствовала нарастающую слабину на тетиве – отломившаяся половинка рогового плеча прилетела бы ей прямо в лоб; но она в последний миг успела отпустить тетиву… В общем-то, плечо можно и заменить, а вернее, оба, но надо будет сходить на каменного барана, а это — только поздней осенью, ближе к зиме. Хотя, конечно, подходящие рога можно просто купить у охотников, в большой базарный день они съезжаются отовсюду, и вряд ли ей, дочери Белого Меча, как почтительно звали отца, подсунут лежалые испорченные рога…

Она починила ремень, наново прошив его вощёными льняными нитками. Теперь он был точно такой, как был, и не поверишь, что шит наново.

Маг всё ещё не выходил из дому.

Вскоре она услышала постукивание и шелест: это была бабка Колушка в своих саночках. Козлы, уже остановившись, вдруг принялись лягать друг друга – бодаться им не позволяла толстая оглобля.

— Давно ли он там? – лишь слегка кивнув вместо приветствия, спросила бабка.

— Давненько, — сказала Ягмара.

Бабка подошла к двери, постояла, вернулась.

— Живые, — сказала она.

И, как бы услышав её, дверь отворилась. Вышел сперва Ний, а за ним, покачиваясь, маг. Оба были совершенно серые с лица.

— Вина, — сказал хрипло маг. – И мёду. Много густого мёду…

Они оба сели где стояли, и пока Ягмара не притащила, торопясь, кувшин, туес, кружки и ложки, не двигались.

Наконец, когда мужчины влили в себя по нескольку кружек красного вина со степным свежим мёдом и немного расправились, бабка сказала:

— Зря ты, Агамен, в это влез. Умный ты слишком и добрый, а тут злая сила нужна…

— Ты права, моя драгоценная саркар-ханом, но что же теперь делать – иногда приходится и голую грудь подставлять под копьё… Ничего, мы же справились как-то. Справились… — он отхлебнул ещё большой глоток вина. – Могучая чара наложена на мальчика и злая, очень злая. Тело его трудно убить, но повреждённое – оно будет восстанавливаться медленно и криво. Мне пришлось видеть таких людей, они мучаются, а не живут, но и умереть им немыслимо трудно – даже разрубленный пополам, он будет жить, но не срастётся; и даже отрубленная голова живёт многие годы, всё видя и всё понимая… Имей это в виду, Ний. В каком-то смысле ты уязвим больше, чем мы. Я не знаю, как снять эту чару, не разрушив полностью твой ум. Сейчас ты просто ничего не помнишь, хотя в остальном ты совершенно нормальный человек и можешь говорить и действовать. Живи, постигай мир, обретай ремесло, строй дом, ищи любовь, заводи семью, не делай зла и не желай зла…

Он замолчал.

— Это трудно, — сказал Ний. – Что-то рвётся из меня и рвётся во мне…

— Всем по-своему нелегко, — сказал маг. – Но таков наш мир.

— Бедхин Агамен, — сказала Ягмара. – Я открою вам одну тайну, а вы скажете мне, как сделать так, чтобы сделать правильно.

— Тогда лучше не открывай мне тайну, — сказал маг. – Это уже может быть неправильно.

— Ничего не могу поделать, это уже решено, — сказала Ягмара.

— Яга… — подала голос бабка.

— Бабушка!

Бабка обиженно отвернулась.

— Ний, покажи оруч, — сказала Ягмара.

Тот молча протянул левую руку.

— Это оруч моего пропавшего отца, — сказала Ягмара. – Его невозможно было снять, не отрубив руку, и совсем невозможно надеть на другую.

Маг нагнулся над запястьем Ния, потом провёл над ним рукой.

— Странно, — сказал он. – Как будто… сопротивление… И холод.

— Если вы не можете сейчас вернуть Нию память, то мы должны найти, откуда он прилетел к нам. А потом – как он попал туда. И так дальше, и дальше, и дальше. Люди должны что-то знать…

— Покажи птичьи перья, что ты собрала, — сказал маг. – Мокшан показал одно, но оно было всё испачкано железом.

Ягмара сходила за другими перьями.

Маг долго рассматривал их и держал между ладонями, слегка потирая, будто пробуждая в перьях было тепло.

— Это жар-птица, которую вырастили в огромной железной клетке, чтобы убить волшебную птичью силу, — сказал наконец он. – Их покупают аравы, а вот откуда привозят – точно не известно. Вероятно, из Цереса, ведь все чудеса Ойкумены происходят оттуда. Даже те, которые считают индийскими. А может быть, и дальше… За Цересом есть ещё одна страна, высоко в горах, и там живут маленькие люди, которые умеют проходить сквозь горы и летают на орлах. Возможно, это их рук дело. Но наш мальчик, конечно, не летел на птице так далеко… Скорее всего, он купил её на базаре в Алпане. Ведь он был одет целиком в одежду алпанской выделки?

— Новёхонькую, — сказала бабка. – Первый раз надел…

— Алпанскую одежду можно купить не обязательно в Алпане, — сказала Ягмара.

— Это сомнению не подлежит, — кивнул маг. – Но одновременно и птица, и одежда… С трудом верится, что и то, и другое сразу можно приобрести где-то поблизости от нас.

— Он мог купить их в разных местах, — продолжала настаивать Ягмара. – И алпанские деньги ходят повсюду.

— И это тоже верно… — маг налил себе ещё вина. – Да, такие размышления нам ничего не дают… и никого следа не остаётся в небе…

Он глубоко задумался.

— Тогда всё просто. Надо искать след на земле, — сказала бабка.

Четыре года назад

Нежным выдалось это утро последнего дня, ясным и нежным. Тяжёлый раскалённый ветер, пришедший с южных степей и накрывший весь край пыльным войлоком, утих наконец, и ночью повсюду запахло травой. Всё ещё лежал острый мелкий песок на кронах и кровлях, скрипел на зубах и набивался в глаза, выгоняя слёзы досады, но дышать уже стало свободно, легко и сладко.

Розовый свет тронул крыши высоких домов на острове Нив и быстро, чуть подрагивая, пополз вниз по светлым стенам с почти неразличимыми рядами окон, занавешенных снаружи белёным полотном.

Из сада беззвучно возник Шеру, сел, обвил себя хвостом, медленно и сыто оглянулся через плечо. Сизое голубиное перо прилипло к щеке.

Не было смысла длить бестолковую ночь… Акболат спустил ноги на шёлковый жёлтый с серебром ковёр, приятно холодящий ступни. Шеру тут же подошёл, твёрдым полосатым лбом ткнулся в колено. Посмотрел золотыми глазами.

Котёнком его подарил Акболату купец-мидянин, подарил просто так, по давней дружбе. Подарил вместе с именем: Шеру – значит Счастливый. И если особого счастья от золотого кота Акболат не видел, то успокоение – да, было. А покой многие народы, особенно на Востоке, ценят куда выше счастья.

Накинув невесомый синий стёганый каф с кистями, Акболат неторопливо подошёл к пустой стене, выводящей в сад. Шеру тёрся сбоку о больное колено – лечил. Колено ещё весной повредил Акболат, на охоте неосторожно спрыгнув с коня. Ходить теперь приходилось на прямой ноге, опираясь на длинную палку нубийского тигрового дерева. Врач Теофан трижды в неделю приходил, втирал травяную мазь. Помогало плохо. Что делать, ведь каждый раз перед его визитом приходилось стучать по бокам колена ясеневой колотушкой, побуждая боль и лёгкую опухлость…

Отсюда, от дома Акболата, город Тикр и его знаменитые пристани с десятками кораблей видны были так, словно нарисованы на стене искусным художником. Среди множества низкосидящих торговых лохней и меркаторов, городских боевых дракул, чьим повседневным делом было выслеживать и отгонять речных разбойников, возвышались хищные биеры с уже поставленными мачтами и скатанными парусами на длинных косых реях. А в окружении чёрных биер сияла красная тетрера, и даже отсюда видно было, как рыжими муравьями снуют моряки по снастям.

Египетский флот готов был к выходу. В любой благоприятный час.

Акболат тронул гонг. Тихий журчащий звук унёсся в недра дома и вернулся вместе с Арамом, домоправителем. Уже седьмой десяток лет доживал на свете славный Арам, а волосы его спадали на плечи блестящей упрямой волной, вороною с белой пеной по краю; и чёрною с белым клином была его борода.

— Мира и мудрости, господин…

Поклон его был полон достоинства.

— Мира и мудрости, дорогой друг, — улыбнулся Акболат. — Начнём этот день с брадобрея…

Освежённый, с влажными распущенными волосами, Акболат насладился завтраком, по-тикрски плотным, с мясом, рыбой, сыром и яйцами – дающим силы на полный день, до вечернего пира. Но закончил он завтрак не финиками и не яблоком, а толстым ломтём вяленой медовой меровийской дыни.

Другим, нездешним солнцем пахла она…

О Мерв, воспетый всеми, радостный город! Твои узкие улицы, твои тенистые пардеши, где деревья, отягощённые плодами, не в силах устоять за дувалами и неудержимо расползаются поверх и в стороны, как доброе сдобное тесто, роняя в руки прохожим персики, инжир или гранаты, пачкая рты ребятишкам соком шелковицы или кожурой ореха, сбивая с ног ароматом горячих полуденных яблок или перезревшего миндаля. Твоя крепость, где стены изнутри оплетены виноградной лозой и хмелем, и гроздья ягод вянут под солнцем и на ветру, истекая чистым мёдом. Твои окрестные поля, где неосторожный путник может заблудиться в пшенице или ячмене, и только всадник сумеет его отыскать. Твои степи в шёлке ковыля и в горечи полыни, по которым конь несётся невесомо и плавно, как по небесному мосту. Твои дворцы и твои базары…

И ты прекрасен, мой Тикр, столица Станового царства, город степи и реки, город смолы и древес, город малахита и бронзы, — ты принял и упокоил меня, ты дал мне пристанище в моём изгнании – но прости, сердце моё осталось и будет похоронено там, далеко на востоке, у Железных ворот[7], где небо бездонно днём и на вытянутую руку опускается ночью.

Тяжело и мягко ступая, прошёл Шеру, подмигнул, скрылся за занавесом. И сразу, забыв вернуться, прошёл в том же направлении ещё раз. Акболат когда-то пытался разгадать тайны кота, но отступился. Шеру видел мир иначе, чем мы, а значит, знал тайные ходы и тайные пружины, и умел многое недоступное людям.

Верховых прогулок не намечалось, поэтому после завтрака Акболат облачился в простую одежду: широкие шёлковые штаны, не стесняющие бега, и лёгкий шёлковый же кафтан; и то, и другое цвета сухой глины, собранное мелкими складками, яркое и нарядное в доме и неожиданно неприметное в переулках. Аланская шитая серебром шапочка прикрывала бритую голову…

Он заперся в библиотеке, хотя совсем не собирался работать. Лакированные ящики из страны Церес, светлые и чёрные, открывающиеся сбоку, со сказочными птицами на крышках; в каждом живут свитки, папирусные, с красными или синими лентами по краям, или из тончайшего льна, пропитанного для сохранности воском – они намотаны на палочки из пальмового дерева; или шёлковые, с самым тонким письмом, на пустотелых бамбуковых катушках, украшенных кистями и пучками небывалых птичьих перьев. А на полках, закрытых от пыли тяжёлыми занавесами, стоят филистинские кодексы в тяжёлых деревянных окладах с кожаными ремнями. Библосы на десятке языков, и все их способен прочесть Акболат, но радует ли это сейчас? Он лишь втягивает тонкий запах пергамента, дубовых чернил, папируса, туши, воска — и лаванды, и пушистых веточек чёрного хвоща, которыми обильно перекладывают и свитки, и кодексы, чтобы не доставить радости книжным червям…

Акболат присел за низкий египетский писарский столик, погладил рукой мягкое розовое дерево крышки, всё в чернильных въевшихся пятнах, в мелких песчинках. Центр доски ощутимо углубился за долгие годы.

Непроизвольно он взял какой-то папирус, развернул… Улыбнулся рисунку. Так евреи представляли себе место, откуда были изгнаны в незапамятные времена и куда, может быть, попадут после смерти — Ган Эден, город-сад на горе, с которой стекали четыре реки. Акболат побывал там однажды, у самых истоков Эу-Ферата, Араца, Чоруха и Тигриса, который евреи называют Хиддекел, а арамеи – Диглат[8], — и видел ту гору с плоской вершиной, настолько ровную, что казалась она сложенной человеческими руками, подобно Храмовой горе в Иерушалайме – да только не собрать таких толп в одном месте и не заставить работать; стократ та гора больше Храмовой, всё равно что чертог против сундучка. Древние развалины виднелись издали на южной стороне её, когда расходись облака… Несколько раз пытался Акболат подняться по склонам, но это оказалось выше человеческих сил: мелкокаменистая почва ползла под ногами, а когда удавалось взобраться хотя бы на треть склона, прилетал ветер, закручивал пыль и туман, и начиналась страшная сухая гроза. Пёстрые и чёрные змеи жили в низком редком кустарнике; никогда Акболат не видел столько их сразу. Оставив попытки, ушли они к священной горе Арарат и едва не погибли в ущелье под грязевым потоком. С того года и попал проводник Арам в домоправители к проживающему в изгнании согдианскому царевичу Акболату…

Два раба бежали впереди носилок и два позади, стуча твёрдой кожей подошв по толстым плахам городских мостков. Тяжёлые короткие дубины были у передних и рыбацкие трёхзубые остроги у задних: слишком много бедных людей пришло из Алпании и других южных земель, и многие предпочитали не зарабатывать, а брать. Для самых бедных специальный человек предназначен у Акболата, стоял он близко к воротам и давал хлеб тем, кому верил на слово и на лицо. Знали его…

Путь был недолог. Загородный дом Акболата, весь из весёлой пахучей сосны, располагался неподалёку от перекрёстка, где от царской мощёной дороги ответвляется надбережная, тупиковая, по которой ходят и ездят лишь те, кто живёт вдоль неё. А по царской, сразу за заставой, гудела и громыхала большая кузня, где неугасимо жило в горнах священное пламя. Каждый раз, уезжая по важным делам или возвращаясь из трудной поездки, все заратуштрийцы входили в кузню, чтобы купить нож, или кольцо, или гвоздь, рождённые огнём.

Плохим заратуштрийцем был Акболат и редко посещал храм, хотя и жертвовал исправно – однако кузни не миновал ни разу…

Во славу Ахура Мазды!

Да сгинет Ангра Маинью!

Да свершится по воле мудрости воистину великое преображение!

…славлю благие мысли, благие слова, благие деяния, мыслимые, изрекаемые, совершаемые. Принимаю совершение всяких благих мыслей, благих слов, благих деяний. Отвергаю злые мысли, злые слова, злые деяния. Вам подношу, о Бессмертные Святые, почитание и гимн, помыслом, словом, деянием; бытием и тела своего дыханием…

Навстречу вышел железничий Мокшан по прозвищу Росомаха; про него говорили, что он потомок одного из тех двенадцати тикрцев, что пережили великую резню, на которую обрёк непокорный город просвещённый и богоподобный Кир, Солнцеликий. Впрочем, не только в Тикре – во многих городах Востока изображали Солнцеликого великаном цвета свежей дымящейся крови, с клыками и рогами. Просто Тикр был вот он, а те города – где-то за пределами Ойкумены, и их можно было не считать.

Последовал обмен степенными приветствиями; Росомаха был свободный гражданин и не кланялся никому; а для заратуштрийцев, он знал, железничий – это почти маг[9], служитель священного огня, и Акболат тихо посмеивался, что Мокшан настолько добр и прост, что вот позволяет не кланяться себе и не преклонять перед ним колено. Они степенно поговорили о ценах на железо и хороший уголь, который раньше в лесах жгли цыгане, а теперь цыгане вдруг снялись и куда-то ушли, а пришлые алпанцы и скифы жгут как попало, а деньги требуют настоящие…

Впрочем, заказ Росомаха выполнил отменно: наперстни сизого железа для лучения стрел, железа, которое не темнеет от времени и не стирается; вытапливают его из чёрного песка Тёплого озера в Сугуде, на середине купеческого Шёлкового пути в Церес, и стоит оно дороже серебра. Говорят, на берегу того озера выстроен был чудесный город Киш, весь из чертогов и теремов; но когда враги обложили его, жители вызвали из-под воды древних богов, и те город спрятали, сокрыли; и только на рассвете и на закате дня можно видеть в глади озера его отражение…

Если много раз рассказываешь историю, становится не больно. Как будто происходило с кем-то другим, кого не жалко, а то и не было вовсе.

В переделку на наперстни отдал Акболат железную голову орла с каленным клювом и со штырём, чтобы насаживать её на древко; Росомаха ещё удивился тогда, зачем кому-то делать навершие посоха из столь неуступчивого металла, когда бронзовые не хуже. Акболат объяснять не стал, заговорил о другом – кажется, о детях. Детей Росомаха мечтал не просто выучить грамоте, а сделать из них учёных людей, риторов или врачей, для чего отправить в Тарс, на Родос, а то и в Церес. Зачем это ему нужно, он объяснял туманно. Возможно, не знал и сам.

Ещё раз примерив наперстни, восхитившись чудесной работой и щедро отсчитав серебра, Акболат возлёг на носилки и показал: к базару. Конечно, нужны ему были не торговые ряды (хотя и туда он иной раз заглядывал от любопытства), а купеческий мигаш – на втором этаже огромного склада, пропахшего пылью, шерстью, перцем и укропным семенем.

Уже на дальних подходах к базару становилось заметно, насколько изменилась за последний год утренняя городская толпа…

5. Первые ответы и дитя из печи

Про Тоначи-бабу Ягмара знала много всего, но, разумеется, никогда её не видела – Колушка такого не допустила бы ни за что. Но теперь всё изменилось и было иначе.

Чтобы добраться к её далёкому лесному дому засветло, выехали ещё до рассвета. Впереди в своих ясеневых санках, показывая дорогу, двигалась бабка, за нею верхами – Ягмара и Ний, одетые по-дорожному. На всякий случай вели с собой и подвьючных лошадок с недельным запасом еды для себя и овса для лошадей. Всяко могло получиться…

Город, умытый ночным дождём, спал ещё, только изредка повякивали из дворов собаки да начинали пробовать голос птицы на деревьях. Однажды путь им пересёк конный разъезд ночной стражи. Сабаданы присмотрелись к путникам и потрусили дальше, о чём-то тихо переговариваясь.

Городские ворота как раз опускали; поскрипывали барабаны, звякали цепи. Путников узнали и ни о чём не стали спрашивать.

А вот погород уже весь проснулся. Сновали подмастерья и носильзики, где-то шумно вздували горн, громко понукал ослика, волокущего в горку тяжёлые сани, погонщик. Пахло дровяным и угольным дымом, мокрой кожей, войлоком. Немощённая дорога местами ещё не просохла после позавчерашнего ливня – в колеях стояли глубокие лужи.

На самой окраине вовсю кипела работа – заканчивали строительство нового храма. Гладкие тёсаные стены уходили высоко вверх, завершаясь резными перилами; теперь по углам здания возводили узкие, сходящиеся кверху башенки. Запах свежей смолистой стружки был прян и крепок, как свежее пиво.

Какому же богу?.. Ягмара не могла догадаться по виду постройки, а остановиться и спросить постеснялась. Ничего, скоро это выяснится само собой…

Скоро они пересекли корабельный волок между Доной[10] и Инелеем – широкую выстланную мокрыми раздавленными ёлками канаву; по сторонам её тянулись полосы вытоптанной копытами и обильно политой бычьим помётом земли. Солнце поднялось над окаёмом, чистое и светлое, и слепило левый глаз.

Путь предстоял непростой и долгий.

Если ведьмин лес мог встревожить и насторожить нового наивного человека, то этот – просто пугал. Кривые деревья, поросшие мочалом, дикие колючие заросли, непонятные звуки отовсюду… Бабка долго искала тропу, уезжала вперёд, возвращалась, наконец нашла – просто вековой вяз, примета, лежал сейчас вывернутый с корнем; песок ещё стекал с высоких корней… Наверное, та непогода, что прошлась позавчера по Тикру простым ливнем с громом и градом, здесь разыгралась не на шутку.

По тропе пришлось вести лошадей под уздцы, слишком уж низко смыкались кривые толстые ветви.

Прошли мимо большого остывшего кострища. Белели разбросанные заячьи кости.

— Кто-то здесь бывает, — сказала Ягмара.

— Да как не бывать, — ответила бабка. – Лихих людей тут немало. За овраг они, понятно, не ходят, а здесь-то им чего сделается…

И вскоре возник овраг. Будто кто-то громадным когтем провёл по лесу – вывернутая земля по краям оврага ещё не улежалась и не поросла бурьяном, поваленные деревья громоздились трухлявыми кучами. Всё дно оврага заросло чёрной колючкой; угадывался ручеёк, тоже чёрный, блестящий, словно подёрнутый дёгтем.

Но переброшенный через этот словно бы недавний овраг мост, сработанный из двух стволов с криво набитыми поперёк горбылями, обросший мхом и лишаями, казался столетним.

— Как же так? – удивилась Ягмара.

— Вот так, — сказала бабка, выбираясь из саней и разминая ноги. – Здесь всё так… плюнь и не смотри. Морок кругом…

И она, прихрамывая, обошла санки, завязала козлам глаза платками, взяла за морды и повела за собой по тонкому настилу. Видно было, как горбыли опасно прогибаются под каждым её шагом.

Ягмара ступала на мост с некоторым трепетом – уж больно он казался непрочным. Но тут же убедилась, что глаза лгут: на самом деле хлипкий настил не прогибался и не пружинил, и даже звук копыт по нему не передавался – словно под ногами было и не дерево вовсе, а просто хорошо убитая дорога.

Здесь всё так… морок… Понятно.

От моста пошёл совсем другой лес – почти сплошная ель. Запахло сыростью, мхом и травяной гнилью. Тропа стала извилистой настолько, что Ягмара постоянно теряла бабку из виду. Всё время казалось, что вот-вот, и бабка пропадёт совсем.

Они вышли из ельника и остановились. Вот такого Ягмара не видела вообще никогда и даже поёжилась.

За совершенно сухой серой, как после подземного пожара, поляной начинался мёртвый лес.

Деревья стояли скелетами, сбросив не только листья, но и кору, нижние сучья, верхушки. Кора и сучья громоздились бесформенными кучами. На месте выломанных сучьев образовались глаза, которыми эти мертвецы смотрели как бы мимо людей, не замечая их – но это был, несомненно, обман. И только в глубине, далеко за спинами мертвецов, возвышался над их головами лесной великан…

— Отдохнём, – сказала бабка и вытащила из санок лубяную корзинку со снедью. – Сил нам тут надо будет много…

Ягмара с готовностью привязала лошадей и опустилась на землю. Ний же вдруг застыл; лицо его, и без того узкое, вытянулось ещё больше.

— Эй! – сказала Ягмара. – Ты что?

Ний молчал. Потом провёл ладонью по лицу – остались полосы — и почти повалился к ногам своей лошади. Лошадь нервно переступила и задела его копытом – он этого не заметил.

Ягмара вскочила, подхватила поводья, привязала лошадь, вернулась к Нию. Он, кажется, пришёл в себя.

— Что? – спросила Ягмара.

— Не знаю, — медленно и тихо сказал он. – Показалось… что-то такое… но уже не знаю, что…

— Знакомое место?

Ний помотал головой.

— Нет, не место… другое… иное… не понял. Не могу объяснить, слов не подобрать… может, потом…

Бабка потрясла тыквенной бутылкой. Там призывно булькнуло.

— Пойдём, — сказала Ягмара.

Ний медленно поднялся. Было видно, что ему всё ещё не по себе – он тяжело дышал, ноги подрагивали.

— Вот я и говорю: отдохнуть надо и брюхо набить как следует, — сказала бабка. – Здесь человека сжирает быстро. Ещё и не то будет…

До дома Тоначи-бабы шли вроде бы недолго, но очень устали, вымотались – словно это и не тропа была под ногами, а глина-грязь или глубокий сухой песок. Лошади позади запалённо дышали и фыркали, выражая затаённый гнев и недовольство.

Дом стоял, привалившись боком к тому самому видному издали лесному великану – тысячелетнему, наверное, дереву, имени которого Ягмара не знала. Ствол его снизу был гол и цветом напоминал тех мертвецов, которых они только что миновали – разве что чуть светлее. Нижние корявые сучья свисали почти до земли.

Верхушка, наверное, могла цеплять низкие осенние облака…

Сам дом тоже был необычен. Сложенный из цельных стволов, тёмных, тяжёлых, он имел два окошка, одно над другим, и дверь, низкую, как в собачьей будке. Крыша заросла мохом. Из крыши торчала труба из пластинчатого камня. На ней сидела большая чёрная птица.

Почему-то повсюду летало множество мух. Как в коровнике.

— Ждите здесь, — сказала бабка и пошла к дому, сильно приволакивая ногу. Козлы начали нервно переминаться.

— Ты это чувствуешь? – спросил Ний. Голос его звучал глухо, как сквозь толстую повязку на лице.

— Что?

— Как будто… голоса… Только не в ушах. Под ногами.

Теперь и Ягмара почувствовала: нет, не голоса, а хоровой страшный шелестящий шёпот, приходящий через подошвы, поднимающийся до колен, слабящий. Тут же захотелось забраться куда-то повыше.

Бабка дошла до дома, постучала в дверь, подождала. Потом отворила заскрипевшую дверь, и согнувшись в пояс, пробралась внутрь. Дверь захлопнулась с громким щёлкнувшим звуком.

Шёпот под землёй стал ближе. Лошади вперебой перебирали копытами, тихо тревожно ржали. Дёргались.

Открылась дверь. Долго никто не появлялся. Потом высунулась по пояс бабка, махнула призывно рукой, скрылась.

— Пойдём, — сказала Ягмара, не трогаясь с места. Ноги будто приросли.

— Пойдём, — согласился Ний и тоже не сделал ни шагу.

Ягмара мгновенно разозлилась на него и на себя, вырвала ноги из невидимых пут, зашагала. Идти было трудно и страшно, надо было заставлять себя ступить следующий шаг, и следующий, и ещё один… Ний, тяжело дыша, нагнал её и обошёл немного, и у двери оказался первым.

Дверь вблизи притворилась беззубой жабьей пастью. Из неё тянуло кислым.

Ний попытался было войти наклонившись, но не получилось. Пришлось вставать на четвереньки. Он медленно вполз в дом и тут же исчез – как будто сумрак внутри был совершенно непрозрачным, как туман или дым.

Ягмара чувствовала, что сердце стучит где-то в горле – часто-часто, как у птицы.

Она сумела войти в дом на корточках, низко наклонив голову и только чиркнув макушкой.

Глаза не сразу привыкли к вязкой темноте.

Внутри дом был гораздо больше, чем казался снаружи. Одна комната с низким потолком. Свет снаружи еле-еле проникал сквозь щели во внутренней ставне. В углу чуть тлела масляная лампа. Стены были увешаны пучками трав, венками и вениками, с потолка свисали гирлянды огромных луковиц. Три странно неподвижные фигуры стояли поодаль друг от друга. Бабка и Ний, согбенные, смотрели на третью: бесформенную, в белом саване, с распущенными волосами, спадающими на лицо.

Ягмара встала, выпрямилось, и картина ожила.

— Колобка вам, колобка… — приговаривала Тоначи-баба, меся крутое тесто. – Колобок – он ведь поначалу как дитя будет, глупый да капризный, а вам его любить надо да холить. В воду не пускать, гладить, в тепло совать. За пазуху лучше всего. Глядишь, и приведёт…

Она снова плюнула в тесто и замешала плевок.

— Колушка, подай-ка сюда вон тот горшочек…

Ягмаре показалось, что в горшочке лежат мелко нарезанные волосы. Тоначи-баба отсыпала волос себе в ладонь, пошептала над ними, тоже высыпала в тесто. Продолжила с придыханием месить, потом расплющила тесто в лепёшку. Посыпала мукой, сложила пополам и ещё пополам, пошептала…

— Мальчик, руку сюда. Руку дай.

Ний нерешительно протянул руку. Тоначи-баба схватила его за запястье своей лапой. В другой лапе у неё появился бронзовый ножичек, которым она ткнула в мякоть Ниевой ладони. Ний не вздрогнул. Тоначи-баба пустила струйку крови в середину лепёшки, выписывая ею какой-то знак, зашептала громко и яростно. Ягмаре даже показалось, что она различает отдельные слова…

Потом колдунья сильно сжала пальцами края ранки, и кровь тут же перестала литься.

— Отойди, — сказала она Нию. – Встань вон там в углу и сюда не вздумай смотреть. Теперь ты, девочка.

— Что я?

— Руку дай.

— А мне зачем?

— Это же будет ваше дитя. Без тебя ничего не выйдет.

Ягмара с трудом протянула руку. Хватка Тоначи-бабы была смертельной, хотя при этом Ягмаре показалось, что в пальцах совсем нет костей. Укол ножа она не почувствовала.

— Тоже отойди, — велела колдунья, закончив сцеживать кровь. – Вон в тот угол. Стой смирно и не оборачивайся, что бы ни происходило. Колушка, а ну-ка пошевели в печи.

Бабка откинула заслон. Её осветило огнём. Кочергой бабка стала разбивать головёшки. Полетели искры.

— Скоро готово будет, — сказала бабка.

Ягмара отошла, куда ей показали. В углу было совсем темно, но серебрящуюся паутину она рассмотрела. В паутине отражались огоньки. Паутина была бесформенной, частой, в ней запуталось множество высосанных мух. А потом Ягмара рассмотрела пауков. Они сидели неподвижно – кто на нитях, кто прямо на стене. Ягмаре показалось, что они её пристально и неприветливо разглядывают. Потом она заметила какое-то движение. От пола медленно поднимался огромный, больше тарантула, чёрный лохматый крестовик. Он дополз до уровня лица Ягмары и остановился. Теперь она несомненно чувствовала взгляд – тяжёлый, вонючий, тёмный.

За спиной Ягмары Тоначи-баба уже не шептала, а пела низким звериным голосом. Потом брякнула задвижка, и жаркий отсвет углей лёг на стену. Глазки паука засветились багровым. Ягмара изо всех сил старалась не отводить взгляд. Это длилось долго, очень долго. Ягмара потеряла счёт времени. Наконец паук пошевелился, повернулся головой вниз и стал неторопливо спускаться.

— Идите все сюда, — сказала Тоначи-баба.

Колобок ничем не отличался от простого свежевыпеченного хлебца – неровная коричневая полопавшаяся корочка, подгоревшая снизу. Странно было только, что хлебом от него совсем не пахло – а пахло новорожденным жеребёнком.

— Возьми его в руки, — велела колдунья Ягмаре.

Ягмара с робостью обхватила колобок руками, боясь обжечься – но почувствовала только тихое живое тепло. Потом ей показалось, что колобок дышит.

— Он дышит, — сказала она.

— Конечно, дурёха ты, — хмыкнула бабка. – Он же живой.

— Теперь тихо-осторожно передай мальчику. А ты прижми его к себе, — сказала Тоначи-баба.

Ягмара с каким-то непонятным чувством повернулась к Нию. Он казался очень растерянным. Когда передавала колобок, коснулась его ладоней. Руки Ния были холодными и дрожали.

Он растерянно прижал колобок к груди. Огляделся по сторонам, как бы спрашивая – а что дальше?

— Дай ему имя, — сказала колдунья.

— Имя?

— Дай имя. Ты его отец, дай ему имя.

— Пусть будет… пусть будет… да пусть так и будет – Колобок.

Тоначи-баба положила на новоназванного Колобка испачканную мукой и сажей руку и сказала нараспев:

— С двух сусеков зачатое, в глиняной пещи в огне рождённое малое дитя нарекается Колобком…

[1] Ашин – «благородный волк», одно из названий древних тюрков.

[2] Парг (перс.) – жёсткий чехол для лука, имеющий также отсек для стрел.

[3] Церес (перс.) - Китай

[4] Бига – двуконная повозка

[5] Инелей - Волга

[6] В описываемое время сутки делились на 12 часов, так что каждый час, упоминаемый в тесте, равнялся двум нынешним. Час делился на 144 лепты, лепта – на 144 мига

[7] Железные ворота – в данном случае перевал Тэменьгуань на границе Цереса и Сугуды, один из стратегических пунктов на Великом шёлковом пути. В тексте фигурируют также другие Железные ворота – на берегу Каспийского моря в районе крепости Дербент

[8] Река Мунсур в те времена ошибочно считалась истоком Тигра, а не притоком Евфрата; впрочем, не исключено, что это не ошибка, а изменение русла произошло позже из-за тектонических сдвигов.

[9] Маг – жрец-заратуштриец

[10] Дона - Дон

Глава 2

Четыре года назад

Лучше, чем мигаш, и не было места для встреч… Обширный зал с множеством колонн из цересской травы со стеблями толщиной в ногу, за которыми не спрячешься и не подслушаешь, и с таким потолком, что в трёх шагах речь становилась неразборчива, а в пяти – и просто превращалась в ропот, подобный ропоту волн на галечном берегу. Здесь же можно было вволю возлежать у низких столов, лакомясь армянскими сладостями из мёда, сушёных фруктов и ореховой муки, попивая драгоценное армянское же выпаренное вино, продержанное много лет в дубовых бочонках, обоняя благовония Индии или дальних островов, процеживая по капле жгучую и ароматную солёно-горькую чёрную похлёбку, которую варят из древесных листьев и зёрен, привозимых из земли Каф; похлёбка горька, но сладко колотится от неё сердце, и ночь за ночью не хочется спать…

Без всякой похлёбки вот так же колотилось сердце и не хотелось спать, когда стояли на песчаных берегах далёкой отсюда реки Херируд[1] две армии двух царей: молодого Аркана и старого Мутарза. Стояли месяц. Мутарз занимал возвышенный северный берег и никуда не торопился. Потом говорили, что всё решили боевые слоны, которых он дожидался и дождался наконец…

Акболат, друг и наперсник молодого царя, начальник отряда скифов-наёмников, каждую ночь ждал, когда же на горе Харейя, где в незапамятные времена воздвигнут был первый в Ойкумене город, загорится цепочка костров, сложенных знаком бычьей головы; тогда на Аркана следовало набросить волосяную петлю и беззвучно отволочь его через реку в лагерь Мутарза. Но сигнала так и не пришло…

Получилось иначе: армия Аркана вдруг волшебным образом принялась исчезать, как песчаный бугор на ветру: ушла арабская конница, ушли армяне, так шумно приветствовавшие молодого царя на своей земле и так долго его не отпускавшие, ушли адиабенцы – эти, запасливые, прихватили все обозы… Акболат догадывался, что уходят все они не просто так и не с пустыми руками, что немало золота переправлено ночами через реку Херируд. Но он тогда был молод и ещё не умел радоваться собственному бездействию, а лишь досадовал.

Аркан с двумя сотнями греческих наёмников-гоплитов – всё, что осталось от громадного войска — сдался своему дядьке Парраку, всем на свете обязанному отцу Аркана. Молодой царь рассчитывал на его мудрость и на то, что Мутарз за время своего правления немало ущемил Паррака. А возможно, он просто верил в справедливость – ведь Паррак был в числе тех, кто вызвал его, Аркана, на царство, кто посылал послов в Мерв…

Закованный в цепи, в рабском рубище, босой, Аркан закончил свой путь к престолу в ставке Муртаза, на вершине горы Харейя.

Этого Акболат уже не видел – вёл своих скифов назад, на запад, охранять караваны. Три года после этого ходил он по Царской дороге от Дамаска до Сузы…

С Арканом обошлись по-доброму: не убили и даже не лишили зрения, как полагалось по обычаю персов; всего лишь отрезали уши и отправили жить безвыездно в далёкий дворец в горах – ибо царь персов должен быть совершенен во всём, а если он не совершенен, то уже и не царь, и не быть ему царём никогда; напрасное же злодейство только радует Ангра Манью и не даёт ничего больше. Знал Акболат, что ещё несколько лет назад был Аркан жив и благополучен и вёл обширную переписку с Аристотелем и Дионисием…

Гамлиэль бар Барух менее всего похож был на работорговца, а скорее на престарелого учителя в бет-мидраше, «доме мудрости» евреев: белоснежные волосы и борода, льняное одеяние, тихая плавная речь… Он любил и мог вести долгую приятную беседу, ценил хорошую поэзию и тонкую пищу. Акболат потратил много денег, чтобы привлечь его интерес, и немало цветов души, чтобы завоевать его доверие. И никто бы иной, кроме Акболата, не понял сейчас, что почтенный Гамлиэль взволнован, напряжён и испытывает жестокий страх…

После того, как евреи стали возвращаться из Персии и обнаружили свои дома разрушенными, а земли захваченными соседями, после того как нестроение переросло в войну, евреи Тира, Тарса и Александрии стали подвергаться насилиям и умучениям от язычников: тем никак не хотелось, чтобы и здесь они мутили воду: ибо властям дай только повод; а от страха за себя и за семейства люди делаются жестокими не только перед богами… Самые осторожные и богатые евреи начали уезжать сразу и как можно дальше – кто в Грецию, кто в Карфаген, кто в Таврию и даже севернее, по Янтарному пути. Самые бедные держались за свои лачуги с упорством обречённых. Великое множество просто закрывали глаза на угрозы и затыкали уши, чтобы не слышать. Но были и те, кто хотел уехать, однако – их не отпускали! Старейшины общины, товей ха-гир, запрещали остающимся покупать что-либо у желающих уехать, лишая тех возможности оплатить дорогу и обустройство на новом месте. И тут на помощь им приходил почтенный Гамлиэль.

Объявляя неоплатными должниками, забирал Гамлиэль их имущество, а семьи обращал в рабство и продавал далеко: в Киликию, Армению, Иберию, Таврию, — своим же доверенным людям, евреям; ибо нельзя по закону общины продавать еврея нееврею. Но там, вдали, верх имели уже законы других земель, и люди Акболата перекупали мнимых рабов, после чего Акболат отпускал их на свободу, записывая своими вольноотпущенниками… Сделки, понятно, были поддельными, и держалось всё на честном слове царевича. Немало денег беглецы теряли, иные – почти всё; но получали взамен новую жизнь вдали от войны, не нарушив притом Закона.

Четыреста семейств вывезли так из опасных городов, и теперь в разных местах Ойкумены были у Акболата верные люди. А особенно много было их здесь, в Тикре и окрестных городах – на перекрёстке Шёлкового пути и Янтарного…

И вот сегодня Гамлиэль попросил о неотложной встрече. Утром, до света, прислал мальчика-раба…

Всё, всё сходилось в один день, а это свидетельствовало перед богами о верности положения вещей. Хотя бы и значило смерть.

Было у Гамлиэля два прекрасных сына, ради которых он и жил. Старший был уже счастливо женат и ждал ребёнка, младший только готовился к обручению. Вдруг всё рухнуло. Чем заманили сыновей в секту, Гамлиэль не знал и даже не догадывался, и как это произошло, не заметил. Просто в один чёрный день оба ему признались, что веруют более не в Предвечного, а в сына его, спасителя-машиаха, коим считают давнего персидского царя Кира, Солнцеликого, отпустившего евреев из плена. Совсем как языческому божку поклонялись ему… Спорить и доказывать пытался Гамлиэль. Добрыми взглядами смотрели дети на него свысока и говорили покровительственно, как с малоумным. Прошло немного времени, и случилось другое: дети потребовали выделения имущества; пришлось выделять: хороший дом – старшему с женой и младшему – масляную лавку в порту с комнатой над лавкой. В тот же день младший лавку продал грекам и деньги все до драхмы отдал главарям секты; старший же дом продать не мог, ибо евреям запрещено было покупать имущество у таких, как он, а другие селится рядом с евреями не хотели… И вот вчера, едва стемнело, к Гамлиэлю пришёл младший – тайно прокрался, скрываясь от слуг – и прошептал, что всё совсем плохо, что брата с женой обвиняют в скупости и что если сегодня сделка не состоится, то этот божий сын древний царь поразит их чёрной смертью на глазах у всех и всем в назидание… Гамлиэль хотел удержать младшего, но тот убежал, сказав, что не вернись он, будет ещё хуже – хотя хуже не может быть.

Ночью Гамлиэль побежал к ар-хаиму… За то золото, что получил ар-хаим от Гамлиэля, Гамлиэль мог рассчитывать хотя бы на серебряное отношение к себе, но нет: градоправитель даже не вышел. Удалось поговорить только с начальником его стражи, филистинцем Магоном, с которым они в давние времена ловили морских разбойников по всему побережью от Газы до Триполиса и дальше по безлюдью. Много костей осталось на тех берегах… Магон сказал, что по обычаю мирские власти не вмешаются в дела духовные до тех пор, пока жрецы не покушаются на царскую власть; и есть тайный указ не трогать машиахитов, подписанный ещё покойным царём Корохом, и до тех пор, пока в Цареграде снова не окажется только один царь, никто этот указ нарушить не осмелится. Но вот если евреи, обиженные машиахитами, пойдут их громить, то тут вмешательство будет скорым и кровавым… Не только евреев это касается, но и всех пришлых: арамеев, и греков, и финикийцев – да только евреев в первую очередь, и чему же тут удивляться…

Лишь посочувствовать мог Магон и предложить Гамлиэлю свой не самый тяжёлый кошелёк.

Нет, деньги у Гамлиэля были, чтобы выкупить этот двадцать три раза проклятый дом, чтобы отсудить у смерти и сына, и невестку, и нерождённого ещё внука… но запрет лежал на этой сделке, не мог теперь еврей покупать недвижимое имущество даже и у родного, и потому скрепить сделку было некому, ни один судья не взялся бы. И ничего не остаётся Гамлиэлю, как просить своего дорогого друга Акболата…

Уже давно всё понял Акболат, но слушал не перебивая. Удивлялся только, как всё ближе и ближе сходятся тонкие невидимые линии, начертанные кем-то в небесах – или же в тёмных подземных чертогах…

— Что мы будем делать, если вдруг по-нашему не получится? – спросил Акболат.

Не ждал этого вопроса Гамлиэль, потому смотрел удивлённо и лишь шевелил губами. Только сейчас заметил Акболат, какие у него чёрные обкусанные губы, покрытые коркой.

— Что может не получиться? – наконец Гамлиэль вспомнил, как говорят люди. – Мы сделаем всё то, чего они хотят, и тогда…

— Мы вряд ли в точности знаем то, чего они хотят на самом деле, мой друг, — сказал Акболат, морщась; колено вдруг дало о себе знать. – Возможно, им просто нужно запугать своё стадо. Возможно, им нужен ты сам. Или что-то ещё. Но предположим…

— Я? Зачем им может понадобиться такой старик, как я, для чего?

— Твои деньги, твои дома, твои караваны, твои связи. Или напротив – они хотят разорить твоё дело, потому что ты перешёл им дорогу. Уверен, ты гнал эту мысль, но она не раз приходила тебе в голову.

— У меня нет никаких мыслей, — сказал Гамлиэль, — у меня сплошной ужас…

И он заплакал.

— Сегодня или завтра через город проедет египетский царевич, — сказал, помолчав, Акболат. – Говорят, в Цареграде архаты готовы провозгласить его нашим царём. Почему бы вашим старейшинам не послать депутацию и не попросить у него защиты от машиахитов? Ведь машиахиты обожествляют того, кто разрушил Врата Бога на Ниле…

— Я знаю. Я уже говорил с ними. Они замкнули уста. Они боятся царевича больше, чем всех прочих казней египетских. Он весь покрыт кровью праведных. Они делают вид, что онемели во гневе, а сами смущены до дрожи животной…

Другое слышал Акболат. Вёз царевич при себе в почёте и неге бывшего начальника стражи сатрапа Санавалетта, еврея Эзру, свой отряд намеренно погубившего и перешедшего к египтянам, — а там, чтобы привлечь к себе внимание и вызвать интерес, объявившего себя пророком. И по этому предателю-пророку выходило, что настоящий царь-искупитель, которого евреи уже устали ждать – это вовсе не Кир Персидский, а вот этот самый египетский царевич и есть…

И ведь немалая, совсем немалая заслуга пророка Эзры была в том, что архаты выкрикнули египетского царевича, младшего зятя покойного царя Короха, новым царём великого Станового царства.

Но именно из-за Эзры еврейские общины Персеполиса, Дамаска, Тира, Сидона, Антиохии и Афин объявили тихий бойкот египетскому царевичу, поклявшись между собой на крови, соли и пресных хлебах, что никогда ничего у него не попросят и никогда ничего ему не дадут. Даже сто тысяч рабов-евреев, проданных египтянами в Аравию, они бы простили им, наверное, рано или поздно, — как простили вавилонянам сожжённых в глиняных печах учёных, учеников, книжников и блудниц… но этого отступника, одного, они простить не могли, не могли, и всё.

…А ведь если египтянин переживёт сегодняшний день, подумал Акболат, и если его потом не зарежут или не задушат в Цареграде, как это уже вошло в обычай, а то и в привычку – будет второй царь, ставший царём по воле и с лёгкой руки умного подлого и изворотливого иудея Эзры; первым был Манассия, которого буквально за ногу втянул на трон сатрап Санавалетт, и говорили потом, что непростительную неблагодарность проявил Манассия, прибегнув к своей колдовской чёрной книге, в которую нужно было вписать имя человека, а потом вычеркнуть его – и всё, и не спасти человека; позже врач Варфоломей говорил Акболату, что колдовство ни при чём и даже яд ни при чём, а умер сатрап Санавалетт, расчесав ссадины на голени и вызвав из глубины органона чёрный рак. Многие в тот год и в следующие умерли от этой болезни, когда человек видит наяву ад и демонов, а мясо его отделяется от костей… От этой же болезни умер не так давно и великий царь Корох; Акболат помнил царя дважды: живым, в саду, совсем не похожим на царя, и мёртвым, на похоронном костре, совсем не похожим на человека.

Впрочем, и Артабан тоже не был похож на царя… на царя похож был Мутарз, но в те годы он ещё не был царём. Всё смешалось…

Акболату было десять лет. Десять, а потом тринадцать.

И был Мерв…

6. Дитя из печи и важные решения

Переночевали в степи у костра. Обратный путь показался лёгким.

Мать вернулась почти в то же время, всего получасом позже, что и они. Узнав, куда ездили без спросу и с чем вернулись, взбеленилась. Досталось всем, особенно Колушке. Ягмара знала – это нужно просто переждать. Ний же страшно расстроился от всего этого и долго оправдывался, чем ещё сильнее заводил Вальду…

Но и это прошло. Мать, вконец обессилевшая от крика, позвала домоправителя Арама и велела подавать ужин. За ужином все подавленно молчали.

— Хорошо, — сказала мать, когда все встали. – Я пошлю за Овтаем, пусть он возьмёт с собой шесть всадников со всем необходимым. Вместе вас будет восемь, хорошее число. Отправитесь, когда всё будет готово.

— Как это восемь? – спросила Ягмара. – А я?

— Ты останешься дома, — твёрдо сказала мать. – И даже думать не смей.

— Мама…

— Плохой план, Вальда, негодный, — сказала бабка. – Не совладает один мальчик с Колобком, не сможет. Колобку женская рука нужна, нежная.

— Вот ты и езжай.

— Он, понимаешь, на Ягиной крови замешен, только её слушаться и будет. Оставлять дочку дома – значит, ты пустой поход затеваешь, для успокоения совести своей…

— Пустой, не пустой – это уж как получится. А Ягмара останется на хозяйстве. Я сказала. Всё, не спорить со мной!

А Ягмара, хоть и чуяла внутренним своим чутьём, что мать уже почти сдалась и надо лишь чуть дотерпеть, когда она сама поймёт неизбежность этой сдачи – вдруг взбеленилась сама. Зная прекрасно, что этой глупой вспышкой портит всё…

Получилось некрасиво, нелепо и безобразно. Заратуштра такому не учил.

Разошлись по своим комнатам, не глядя друг на друга. Ягмара долго не могла уснуть, глядя в знакомый потолок. На потолке была деревянная мозаика: два коня, копытами друг у другу — огненный и вороной, с разлетающимися гривами. Кони летели на фоне переплетения древесных волокон, в которых можно было увидеть и солнечные лучи среди туч, и далёкий буйный лес, и чей-то пристальный тёмный глаз – в разное время, при разном настроении, виделось самое разное. Сейчас Ягмара видела именно глаз, пристально смотрящий на неё из-под опущенного века…

Что смотришь, хмуро спросила Ягмара глаз. Да, я дура, я знаю. Промолчать, конечно, надо было по-умному… да только как тут промолчишь? Отец ведь… он же где-то… есть. Живой. Я чувствую, что живой. А кто ему поможет? Как ни бросай кости, а кроме меня — некому. Мать не сможет, просто не доедет – плохо у неё со спиной, ездит только в санках. Но как ей объяснить?.. Завтра будешь терпеливой, строго велела она себе. Сожмёшь зубы и будешь тихой, спокойной и доброй. Всё образуется само.

Ничто не образовалось, но утром все как будто молча договорились позабыть о вчерашнем. Ещё затемно ускакал посыльный к Овтаю, начальнику стражи на дальних семейных пастбищах. Под рукой Овтая ходили полтора десятка всадников…

Бабка, позавтракав в одиночестве раньше всех, запрягла своих козлов и уехала. Мать тоже торопилась – нужно было закончить сделку по продаже муки. Муку она придерживала до последнего, ждала скорого подорожания. Дождалась, но покупатель вдруг заартачился, попытался цену сбить, вроде как нашёл другого продавца. Но, похоже, у него с тем продавцом ничего не получилось. Сегодня он даст окончательный ответ…

Вальда уложила волосы, нарядилась, велела подать повозку и уехала.

— И что ты думаешь? – спросил Ний, когда они остались одни.

— Думаю, что найду нужные слова. Теперь хотя бы понятно, почему она вчера так вспылила.

— Ты зря с ней ругалась.

— Зря. Но чем-то она меня зацепила… Ладно, всё утрясётся.

— Не уверен.

— Я знаю. Я ведь сама такая.

— Может, тебе и правда не нужно ехать?

— И ты!..

— Правда. Я всю ночь не спал, всё думал…

— И не слышал, как храпишь.

— Я храплю?

— Как боров.

— Не знал… хотя я так мало о себе знаю… Так вот, насчёт поисков: я не говорю уже о том, что это трудно и опасно, ты сама это прекрасно понимаешь. Тут немного другое… Какой в этом смысл? Чем ты можешь помочь в случае чего? Только чтобы пестовать Колобка? Да я смогу и сам. А так… это же верхом сотни парсунов[2]… может, год будем ехать. И сражаться, может, придётся. Да наверняка придётся. Это значит, тебя защищать. То есть отряд станет слабее…

— Ты знаешь, чем я занимаюсь обычно?

— А… нет. А чем?

— Пасу табуны. И ещё… Пошли на середину.

— Зачем?

— Пошли.

Они вышли в центр комнаты. Ягмара скинула домашние туфли, поводила ступнями ко ковру, обретая сцепление.

— Ударь меня.

— Зачем?

— Просто ударь. Как угодно. Ударь всерьёз.

— Не могу.

— А ты попробуй. Давай же.

— Да ну тебя… — Ний повернулся, чтобы уйти.

— Трус, — сказала Ягмара ему в спину.

Ний обернулся.

— Может, и трус, — сказал он. – Я не знаю. Но ударить тебя я не могу. Почему?..

— Ладно, — сказала Ягмара. – Не можешь так не можешь. Я врага сможешь? Здоровенного дикого?

Ний помолчал.

— Да, — сказал он. – Смогу. Мне кажется, я это делал.

— Что-то вспоминаешь?

— Не уверен. Просто… тело что-то такое помнит… или не тело… не знаю. Не заставляй меня вспоминать, мне худо становится…

— Не буду. Ладно, не будем. Тогда пойдём, ты хоть город посмотришь.

— Пойдём. Город – это всегда интересно…

Ягмара оделась в привычный наряд кочевницы: широкие конопляные штаны и просторную рубаху из тонкой козьей кожи. На груди золотом был вышит лик Солнца, рукава украшали беличьи хвосты. Голову прикрыла колпаком с откинутой назад верхушкой. На ноги, после некоторых колебаний, натянула городские сапожки с резными голенищами. Воткнула за пояс железный нож.

Ний её уже ждал.

— Сначала сходим к Мостовой площади, — распорядилась Ягмара, — а там само решится.

— Как скажешь, — отозвался Ний, думая о чём-то своём. – А почему она Мостовая?

— Не знаю, — честно сказала Ягмара. – Может, потому, что её строили как мост?

— В смысле?

— Ну, что не на землю настил уложен, как обычно, а на сваи. Вроде как там когда-то речка была. Или и сейчас есть – под настилом. Да сам всё увидишь.

— Интересно… — и Ний снова погрузился в раздумья.

На улице было тепло, тянул лёгкий ветерок. Пахло свежей берёзовой стружкой – неподалёку ватага плотников чинила дорогу. В доме напротив снимали полотно с окон – стирать и наново отбеливать. Мимо, куда-то торопясь, промчались богато украшенные красные закрытые носилки о восьми носильщиках. Навстречу шли, весело перекликаясь как бы между собой, а на самом деле зазывая покупателей, трое торговцев пирогами с мясом, щавелём и луком; каждый нахваливал свой товар. Из переулка верхом на белой черногривой кобыле выехал учитель, маг Шакир, увидел Ягмару, сдержанно поклонился. Ягмара ответила. Ний поклонился глубоко, в пояс, прижав руку к сердцу.

Жрец придержал кобылу, степенно дождался, когда к нему подошли.

— Моё имя Шакир, — сказал он, обращаясь к Нию, — и я жрец Ахура Мазды. Тебя, юноша, я вижу впервые, но твоё приветствие сказало мне, что и ты не чужд мудрому учению Заратуштры. Прав ли я?

Ний оглянулся на Ягмару, в глазах его мелькнул непонятный испуг.

— Он не знает, магаш Шакир, — сказала Ягмара. – Кто-то запер его воспоминания.

— Да, это так, — сказал Ний. – Я помню себя всего несколько последних дней.

Маг, пристально прищурившись, посмотрел на него.

— Свет Мазды отгородили от тебя злые силы… Приходи сегодня в храм до вечерней стражи. Я попрошу верховного мага, чтобы он поговорил с тобой.

Маг повернул кобылу и не спеша поехал дальше. Кобыла шла с большим достоинством, понимая, кого несёт на себе. Ний пристально смотрел в удаляющёюся красную спину.

— Сегодня мне это снилось, — сказал он, когда маг удалился на приличное расстояние.

— Что – это? – не поняла Ягмара.

— Вот это. Мы с тобой куда-то идём, и наперерез выезжает красный жрец. И зовёт меня очиститься…

— И что ты?

— Я попал куда-то не туда…

— Магаш Шакир зла не сотворит, — сказала Ягмара. – Нужно сходить, раз он зовёт.

— Но я не знаю, какой я веры…

— Это же не важно, — сказала Ягмара. – Это совсем не важно. Только евреи молятся одному своему богу… ну и камневеры тоже. А все остальные вольно заходят в любой храм, который им нужен. Заратуштрийцы учат добру, будахи – безмятежности… да ещё и лечат бесплатно… Отец говорил, что земные боги – это просто могущественные колдуны, спрятавшие свою смерть. За это их жизнь уродует: Кащей высохший, как скелет, Мокошь невозможно толстая, Черномор – злой горбатый карлик… А небесные боги настолько непостижимы и неописуемы, что нам никогда не прислониться к ним, и мы воображаем их такими, какими… какими… в общем, как можем, так и воображаем… Нет-нет, если сам магаш приглашает, да ещё и верховный маг с тобой поговорит – это просто замечательно!

— Ну, не знаю… — пробормотал Ний. – А вдруг, как во сне, попаду куда-то не туда?.. – он посмотрел на Ягмару, как бы ища ответа. – Слушай, а ты огнепоклонница?

— Скорее да, — сказала Ягмара. – Отец говорил, что все верования суть одно, просто люди по-разному описывают то, во что верят. Рассказывал, как три слепых мудреца описывали верблюда…

— Слона, — поправил Ний.

— Кого?

— Слона. Такой огромный, серый, с клыками и с длинным носом… в Персии живут…

Он зажмурился.

— Ты что-то вспомнил? – осторожно спросила Ягмара.

— Да… голова… о, боги, голова… болит…

— Вернёмся домой?

— Н-нет… сейчас пройдёт…

Он подошёл к невысокой ограде, отделявшей цветочный сад купца Нарвата от улицы, и опёрся о неё руками. За оградой забеспокоились собаки, но тут же одна за другой притихли. Ягмаре почудилось трусливое повизгивание.

Ний постоял так недолго, потом повернулся. Лицо его было бледнее, чем прежде, но в глазах появилась какая-то непонятная уверенность.

— Хорошо, — сказал он. – Вечером схожу обязательно.

Но всю оставшуюся дорогу до Мостовой площади он молчал и смотрел не по сторонам, а под ноги. Только на самой площади он глубоко вздохнул и стал растирать себе уши…

Ний стоял с широко открытым ртом и задранной головой. Царский дворец просто ошеломил его своим видом. Четыре этажа, поднимавшиеся вверх террасами, сад на самом верху, прозрачные окна, изысканная мозаика стен… Ягмаре передалось настроение Ния, и она смотрела на привычный вид как будто новыми глазами. Резные ограждения террас завораживали, картины на стенах, стоило чуть отвести от них взгляд, оживали – и вновь замирали, когда на них смотришь. Дерево стен казалось полупрозрачным, как зимний лёд, но лёд тёплый и ласковый. И громадные окна переливались, будто гладь спокойного ручья…

— Как это сделали? – выдохнул он.

— Колдуны помогли, — сказала Ягмара. – Есть у них такие хитрые средства… Пойдём дальше?

— Да… Но я вот откуда-то знаю, что дерево быстро темнеет, а здесь смотрю по сторонам, под ноги…

— Можно и тёмным сделать, — сказала Ягмара. – Многим нравится. Колдунов можно попросить, они другой ил возьмут. Мостовые, например, часто кроют тёмным…

— Ил?

— Ну, так называется. Его в специальных тайных прудах выращивают, колдуны их никому не открывают. Говорят, он страшно древний. С тех времён остался, когда все люди были как боги.

— Э-э?..

— Отец говорил, что они никогда не работали руками, за них всё делали маленькие слуги. Люди умели разговаривать на огромном расстоянии, летать, передвигать горы и скалы, превращать вещи из одного в другое…

— А он откуда это знал?

— Он очень много знает, долго учился, читал старые книги. Даже у нас дома есть такие книги, которые только он мог читать, больше никто…

— Кем же он был?

— Как и мама сейчас: управлял хозяйством, торговал. А потом он попытался убить Черномора. Может, и убил.

— Подожди. Ты же говорила, что Черномор – это бог. Хоть… как это? – земной?

— Да, бог. Ну и что? У отца был волшебный кинжал. Из драконьего стекла. Знаешь такое?

Ний молча пожал плечами.

— Оно страшно острое и много крепче железа. И им можно поразить кого угодно – человека, зверя, чудовище, демона, бога… Бога убить, конечно, невозможно, но сильно ранить – так, что он долго ничего не сможет делать – вполне… Отец давно собирался убить Черномора, потому что тот насылает чёрный мор на людей. Чтобы его боялись и поклонялись ему. Чем больше людей поклоняется земному богу, чем больше жертв приносит, тем могущественнее он становится. И почему-то так получается, что злым и страшным богам поклоняются охотнее… А вот, смотри, самый старый дом в городе. Ему триста лет.

— Ни за что бы не подумал.

— Колдуны говорят, что ил тогда сильнее был. Дерево делалось крепче камня. Ну и не жалели его, много расходовали. Сейчас если дом сто лет простоит, не темнея – это уже хорошо. А в прошлом году в этом доме случился пожар, внутри всё сгорело, а так и не скажешь. Копоть отмыли, и всё. Ну и внутри пришлось отстраивать…

— Ничего себе. Действительно, как камень… А что случилось с твоим отцом? То есть я знаю, что он пропал…

— Его унёс Черномор. Все видели, как Черномор улетал, а отец вцепился ему в бороду и колол кинжалом.

— Понятно…

— Да никому ничего не понятно!.. – почти закричала Ягмара. – Вот зачем он это сделал? Почему именно он? Почему не послал кого-нибудь? И как его теперь искать… — голос её упал почти до шёпота.

— Найдём, — решительно сказал Ний. – Пойдём по следу и найдём.

[1] Р. Херируд – р. Герат

[2] Парсун, парсанг – мера длины, примерно 5,5 километров, 1/6 часть дневного конного перехода

Глава 3

8. Важные решения и семейные тайны

Над невысоким береговым откосом кто-то давным-давно соорудил качели – широкую доску, подвешенную на толстых верёвках к высокому суку разлапистой вековой сосны. Ствол, покрытый толстой бугристой корой, склонялся над рекой, но дерево крепко держалась полуобнажившимися корнями за землю.

— А давай? – сказала Ягмара.

Ний с сомнением осмотрел сооружение.

— Выдержит?

— До сих пор выдерживала, — засмеялась Ягмара. – Она тут – сколько я себя помню. И впятером на ней качались.

— Ну… можно попробовать.

Они забрались на доску, встали друг против друга, взявшись за верёвки, и начали раскачиваться. Как всегда, раскачаться с места получалось плохо. Тогда Ний спрыгнул, несколько сильно оттолкнул качели — и ловко запрыгнул на ходу.

— Ух ты, — сказала Ягмара. – Молодец.

— Да вот, — согласился Ний. – Тело что-то помнит. Куда-то я умел так вот запрыгивать… не помню, на что.

— Ну, раз уж ты летал на жар-птице… Надо будет попробовать что-то ещё. Вдруг проявятся и другие умения?..

— Я уже думал об этом… Ох, хорошо! Поддадим?

— Конечно!

И они поддали. В высших точках взмаха качели замирали, и вместе с ними ахало и замирало сердце. Когда качели пролетали внизу, ветер свистел в верёвках.

Наконец устали. Ний спрыгнул, ухватил доску, заставил остановиться. Ягмара шагнула на землю, покачнулась. Засмеялась, хватаясь за воздух.

— Укачало!..

Ний придержал её за локоть.

— Знаешь, я кое-что понял… вспомнил… не знаю, как сказать. В общем, я точно был моряком на корабле.

Ягмара пристально посмотрела на него.

— Вот это… когда качает, и вода далеко внизу… — продолжал Ний. — Знакомо. И ещё… как будто соль на губах…

— То есть ты плавал по морю?

— Получается так.

Ягмара с завистью присвистнула.

— Никогда не видела моря, только рассказывали – что оно как степь, только вместо ковыля – вода.

— Степь… — задумчиво сказал Ний. – Может, и степь…

— Эй, ашины! – крикнул кто-то неподалёку. – А ну стоять!

Ягмара резко повернулась на голос. Краем глаза она заметила, как Ний слегка сгорбился и подобрался.

По-над берегом к ним приближались четверо здоровенных молодых мастеровых. По красным лицам было понятно, что они или долго работали в винокурне, или выпили немало пива…

Мать всю дорогу домой сердито молчала. Ягмара потирала набрякшую щёку, трогала заплывший глаз. Ний ёрзал на сиденье санок – ему самый сильный удар пришёлся в бедро, — и время от времени чистой тряпицей промокал выступающие на ободранных кулаках капли крови.

Сабаданы не стали разбираться на месте и повязали всех. Только в стражницкой выяснили, кто есть кто, и один нарочный помчался за Вальдой, а второй – за лекарем. Лекарь требовался двум мастеровым, которые без посторонней помощи не могли стоять на ногах – так их приложил Ний… а может, и Ягмара. В общем, кто-то из них. Или оба. В горячке краткой бешеной драки было трудно разобраться, кто кого бил.

И хорошо, что в ход не пошли ни кистени, что были у мастеровых, ни ножи…

Уже в стражницкой мастеровые поняли, что напоролись на кого-то не того, и пытались извиниться. Ягмара извинений не приняла – вот ещё!.. Ний, помявшись, тоже.

Старшина сабаданов, кривой Раужо, Ягмару узнал сразу и, в общем, не усомнился в её рассказе, поскольку давно знал, что лгать она не приучена – но для порядка опросил всех, кто мог говорить. Мастеровые сначала нескладно врали, потом сознались во всём – понимали, что так легче отделаются. Их оставили в стражницкой до утра, когда придёт судья и выпишет им простимью. Ягмару и Ния сдали на руки подоспевшей взбешенной Вальде.

Повозка остановилась перед домом. Вальда продолжала сидеть неподвижно, глядя перед собой. Ягмара из осторожности тоже не шевелилась. Ния вообще как будто не было здесь…

— Вот что, — сказала наконец Вальда. – Я решила. Ты поедешь.

— Что? – Ягмара не поверила своим ушам.

— Ты поедешь искать отца. И не вернёшься, пока не найдёшь.

— Мама… ты такая… такая…

— Я знаю. Потом всё обсудим. А сейчас живо в баню – от вас воняет.

Выяснилась смешная вещь – Ний в бане страшно стеснялся.

Колобок забавно ворочался в выстеленной мягким тряпьём корзине, вздыхал тоненьким голосом, гугукал. Ягмара погладила его, как котёнка, он прижался к ладони и замурлыкал. Тут же появился Шеру, встал на задние лапы, заглянул в корзину. Вопросительно посмотрел на Ягмару, насторожив уши.

— Вот такой у нас новый зверь, — сказала Ягмара. – Береги его.

Шеру мягко опустился на ковёр и лёг рядом с корзиной, прижавшись к ней полосатой спиной.

— Как ты думаешь, почему твоя мать взяла и так круто переменила решение? – осторожно спросил Ний.

— Я думаю, она на самом деле сразу поняла, что так и будет. Но я… сбила её с… с короткого прямого пути. Впрочем, всё к лучшему. Решение осталось за ней. Последнее слово.

— Но оно бы и так…

— Это было бы слишком просто. Так у нас в семье не делается.

— Почему?

— Да вот такие мы… На этот раз необыкновенно быстро решилось. Бывало… бывало всяко. Когда я помладше была. И поглупее. Ладно, всё позади… Тебе город понравился?

— Он совершенно необыкновенный. Как из сна. Полупрозрачный…

Ний помолчал.

— Мне тут другой город приснился. Каменный.

— Я слышала – на юге строят из камня. Но у нас зимой холодно, в камне было бы плохо. А на юге, наверное, в самый раз.

— Да, наверное… Это был странный город. Представляешь – глухие стены вот такие, — он показал себе по плечо, — а за ними дома без окон… и из цветных камней картины по стенам. Только не такие, как у вас, а… не знаю, как описать…

— А как же они без окон живут?

— Не знаю. Может, окна с другой стороны. Да, ещё фонтаны на площадях.

— Фонтаны в Цареграде есть, я видела.

— Цареград – большой город?

— Да, большой. Очень большой. Раз в пять больше Тикра. Или в десять, не знаю. И в нём нет стен. Город на холме, а на самой вершине – дворец. Он белый, с башнями. И к нему сходятся дороги…

— И тоже всё из дерева?

— Конечно. Хотя некоторые дороги мостят камнем. Но по ним плохо ездить – лошади скользят, а сани идут плохо. Поэтому там почти все повозки с колёсами, на санках почти не ездят. Только зимой.

— Да, с колёсами… мне они тоже снились. С громадными такими колёсами…

— Мой дядька Тумай, мамин брат – мастер-колёсник. Очень известный. Даже царь у него колёса заказывает. Он там, в Цареграде, и живёт, мы к нему ездили на свадьбу… ещё отец был… с нами…

Она замолчала. Ний подождал, потом тихонько кашлянул.

— Да, всё забываю спросить, — сказал он. — Вот окна у вас из чего? Полотно – это понятно, а вот это прозрачное?..

— То же самое полотно, только с илом. Не тот, которым дерево обрабатывают, но похожий. А у нас в доме вообще шёлк. Поэтому всё видно.

— Здорово. Я думал, что-то вроде слюды.

— Из слюды тоже есть, из цветной. Обычно в разных храмах её используют – ну, некоторые жрецы считают, что звать колдуна нехорошо. Когда видишь такую частую решётку – деревянную или свинцовую – вот там точно слюда. Ну что, скоро тебе к верховному магу?

Ний посмотрел за окно.

— Да, уже можно идти.

— Сходить с тобой?

Ний задумался. Потом покачал головой.

— Лучше я сам… один. Не знаю, почему, не спрашивай…

— Хорошо. Храм найти очень просто – идёшь по нашей улице прямо и никуда не сворачиваешь. И в самом конце он и будет стоять. Храм большой, чёрный. И без окон.

— Откуда-то я это знаю… И с башенками по углам?

— С небольшими.

— Да… с небольшими. Да.

Он замолчал, погрузившись в себя. Потом встряхнулся.

— Я пошёл.

— Магаш Шакир – очень хороший человек. Помни об этом. Он никогда не сделает зла.

— Да. Это я понимаю…

И Ний направился к двери, не оглядываясь.

Ягмара постояла около корзины Колобка (Шеру так и лежал, прижавшись) – и пошла на половину матери.

Вальда расшивала головную повязку речным жемчугом. Большую шкатулку просверленных жемчужин не так давно привезли ей с северных рек…

— Садись, дочь, — сказала она, откладывая рукоделие. – Я должна кое-что рассказать тебе… очень важное.

Ягмара осторожно присела на кожаные подушки.

— Мы никогда не обсуждали этого с отцом, но я уверена, что он и так всё знал… Вскоре после того, как я вышла за него замуж, Черномор разделил со мной ложе.

Ягмара ахнула. Внезапно стало холодно спине.

— Черномор умеет притворяться любым другим человеком – или заставлять других людей быть не собой, а кем-то другим… Ненадолго. Но обычно ему хватает. Я поняла, что со мной не Акболат, через четверть часа. Но ему этого хватило… Потом я страшно боялась, что понесла именно от него. Боялась настолько, что перед родами свалилась с горячкой. Тебя забрала Колушка, твоя восприимница, и месяц держала у себя… с ней одной я поделилась подозрениями… я не знаю, что она делала, какие чары применяла, но через месяц, когда я начала приходить в себя, мне тебя вернули, и Колушка сказала, что никаких сомнений нет – ты дочь Акболата…

Она замолчала. Ягмара тоже молчала, просто не зная, что сказать.

— Через год отец поехал на север и привёз мне оберег Лютобога. Он защищает от злых сил и тёмных богов. С тех пор я носила его, не снимая…

Она протянула руку к расстеленному на столе платку и подняла его.

Под ним лежал оправленный в тёмный металл кусок драконьего стекла. На стекле кругом шли мелкие серебряные буквы и какие-то знаки. Они почти сливались, и казалось, что это морозный узор. В центре было бородатое лицо из того же тёмного металла.

— Теперь, не снимая, его будешь носить ты. Я спрашивала у магаша Шакира, и он сказал, что отец сначала отнёс его в храм и освятил, и что Ахура Мазда принял подношение. Поэтому ты можешь носить его и на молитвах, и на омовениях. Поклянись, что не снимешь его ни при каких обстоятельствах…

— А… как же ты?

— У меня осталась память. Я сумею постоять за себя.

— Я… я клянусь, мама…

Четыре года назад

— Извини, — сказал Акболат, — я задумался и не услышал тебя.

— Мне показалось, что ты вспоминал о детстве, — сказал Гамлиэль.

— Не успел, — сказал Акболат. – И это хорошо. Давай думать, что делать с твоими детьми… Скажи мне, как могло случиться, что эти нечистые осмелились задрать хвост на такого человека, как ты? Ведь не только твоим чадолюбием объясняется твоя немочь?

Гамлиэль печально посмотрел на друга и вяло помахал рукой слуге, чтобы сменил вино.

— Указ покойного великого царя Короха связывает мои руки, — сказал он. – Любые насилия против машиахитов приведут только к тому, что резать начнут нас, начиная с младенцев… Иногда я думаю, что кровь, пролитая царицей Эстер, ещё не впиталась в землю, и что в Пурим нам надо не радоваться, а молить о прощении… Не говори никому этого, брат. Мне страшно.

Акболат взял новый кубок с вином, заглянул внутрь. Вино было чёрное, блестящее и густое. На языке тавров оно и звалось «бычьей кровью»…

— Жаль, ты не сказал мне раньше, — он пригубил кубок. – Я мог бы разбойным образом похитить десяток-другой молодых людей и увезти их за Уфалей[1], где до них не добрались бы ни машиахиты, ни люди царя… и были бы там твои сыновья, и никто бы не понял, что остальные похищены только ради них. Но сейчас это поздно, поздно. Нужно придумать что-то другое…

Он долго смотрел в чёрное зеркало вина. Потом поднял взгляд на Гамиэля и сказал:

— Да.

— Что?

— Машиахиты убьют египетского царевича. Или хотя бы попытаются. И тогда им будет не до твоих детей…

Почему-то именно сейчас впервые за много дней Акболат подумал, что может и пережить сегодняшний вечер. Мысль, недостойная воина Ахура Мазды, но вполне простительная для полководца, знающего, что все главные сражения ещё впереди…

Великий царь Корох жил так долго, что пережил всех своих сыновей. Младшего, Ифихана, унес тот же чёрный мор, что и самого царя – правда, несколькими днями раньше. По обычаю праотеческому, в древней столице Тикре собран был Круг из магов-маздаитов, волхвов-камневеров, жёлтых будахов из резного Храма Безмятежности и шамана рода Кутху, живущего на Железной горе и стерегущего Тропу Ворона. Делом их было оберегать от чужих рук Белый трон, Вальнахатуль, — возможно, последнее в Становом царстве, что осталось от легендарных времён, когда люди ничего не делали руками, а только волшебством. Тут же во все царства отправились послы, дабы найти достойного наследника престола. Таковых в результате оказалось всего двое: немолодой уже воин Додон, старший зять Короха, начальник конницы у киммерийского царя Волоша. И второй, младший зять Короха, египтянин по имени Сутех, царевич незнатного рода, флотоводец у безумного фараона Тахоса, — того самого, который сначала разорил страну, собирая несметную силу для войны с персами в Сирии, а потом, когда Египет взбунтовался, возглавил восстание против самого себя… Сутех потерял в том восстании всё – именье, семью, рабов, службу, — но зато вывез пророка Эзру, который теперь объявлял его на площадях грядущим царём-искупителем…

На жирную крысу походил Сутех лицом своим. На умную жирную крысу.

По закону и обычаю из нескольких претендентов, буде такая беда случалась, выбирали на публичном диспуте одного, и он царствовал столько, сколько требовалось женщине, чтобы понести и родить от него дитя. После этого Круг решал, достоин ли наследник восседать на Вальнахатуле; и если вдруг оказывался недостоин, то процедура повторялась.

Правда, за всю писаную историю Станового царства не случалось такого, чтобы однажды усевшийся в глубокую ладонь Белого трона покидал её по воле Круга. Как-то так оказывалось, что новый царь устраивал всех.

Потом уже могло быть разное…

Диспут должен был проходить на обширной Мостовой площади перед зимним царским дворцом. Два достойных временных трона были воздвигнуты друг против друга, их окружили многоярусные скамьи для апологетов и праздной публики. Додону жребий отвёл красный трон, Сутеху – золотой. Судить диспут должен был шаман рода Кутку, который отказался от специального седалища для себя, но велел окружить диспутантов большими жаровнями для костров, ибо много тёмных духов сползлись и слетелись, чтобы видеть, слышать и влиять…

Но не духов опасался Акболат.

Пророк Эзра возил за собой небольшой, в виде сундука, гроб из кедра и чернодрева, украшенный резным тонким узором. Говорили, что изнутри гроб выстлан листовым золотом, а поверх золота – барсучьим мехом, покрашенным в синий цвет. Никто, кроме Эзры и его раба-нубийца с отрезанным языком и увитого неснимаемыми цепями, не может прикасаться к гробу. На красной тетрере гроб стоял над абордажной палубой, и всегда по углам его горели масляные огни. Когда гроб спускали на берег, то несли его на высоком помосте, никогда не ставя помост на землю. Шептались люди, что недолго живут рабы, носящие помост…

И даже будучи при смерти, уже ничего не боясь на этом краешке жизни, не могли рабы рассказать про то, что видели и знали. Рот их открывался, а слова вылетали нелепые и страшные.

Случалось, что гроб проносили по улицам открытым, со сдвинутой наполовину крышкой. Тогда нести его было легко. Но под тяжестью закрытого гроба подгибались ноги самых крепких носильщиков и скрипели их могучие колени.

Никто никогда не видел того, кто обитал в этом гробе.

Так принято было считать. Но Акболат знал иное…

[1] Уфалей – Чусовая.

Глава 4

9. Семейные тайны и дурные приметы

Сборы по многим причинам оказались не столь быстрыми, как хотелось Ягмаре, и вышло так, что праздник Подружек застал её ещё в городе. Последние два она пропустила, потому что была в стойбищах, и это было неправильно – её могли начать забывать. Собственно, уже начали.

С одной стороны, это было обидно. С другой – внезапно появиться и собрать всё… Это ещё лучше.

Впервые Ягмара участвовала в празднике как раз десять лет назад. Тогда она, конечно, не могла ни на что претендовать, но всё-таки проплыла лучше всех первогодков.

Сейчас – другое дело.

В праздник Подружек девушки от шести лет и до замужества мерялись нарядами и украшениями, умением танцевать и готовить, но также и скакать на конях, плавать и бегать, стрелять из луков и обходиться с копьём. Уже за вечер происходило самое интересное: те, кто оказывался в числе лучших днём, пытались улучить свою судьбу, меча стрелы в чистое поле, где, замотанные в кошмы, разложены были подарки или предсказания. К чему стрела твоя попадала ближе, то и суждено тебе было в следующем году.

Парни со всего города и с округи собирались смотреть праздник, а также и из многих городов приезжали свахи, высматривающие будущих невест.

Ягмара приехала чуть позже, чем прозвучал второй колокол и уже почти все участницы собрались на Девичьем поле. Младшие, лет до десяти, стояли разноцветными стайками вокруг наставниц, которые им объясняли всё, что надо будет делать; старшие прохаживались перед трибунами, заранее демонстрируя зрителям свою стать, походку и платья. Лучшие места на многоярусных скамьях ещё пустовали…

Ягмара прекрасно понимала, что в ношении нарядов и украшений ей с первыми красавицами города не соперничать, потому она и не пыталась: надела простое льняное платье с вышивкой белым по белому, кемельму из яшмы и резного рога древнего северного зверя, и узкую головную повязку с символами рода. Запястья украшали только нитки жемчуга, на ногах были мягкие козловые тофы.

Первой её заметила Сюмерге, дочь нынешнего городского судьи и признанная первая красавица Тикра. Правда, Сюмерге могла и не приходить на празднество, поскольку уже на осень была назначена её свадьба с кошканским поручным царя Додона, Фрияном; сам Фриян с телохранителями, что полагались ему по положению, сидел в высоком ряду и переговаривался с будущим тестем.

Когда-то Ягмара и Сюмерге вместе играли в густом заросшем саду деда Вергиза…

— Сестрёнка! – воскликнула Сюмерге, направляясь к Ягмаре. – Как давно не видела я тебя! Кто-то говорил даже, что ты навсегда переселилась в стойбище!

— Мира тебе и процветания, сестра, — отозвалась Ягмара, прикасаясь сначала к своему сердцу, а затем к протянутой руке Сюмерге. – Я бы, может быть, и хотела бы навсегда в стойбища, да матушка велит хоть изредка показываться в городе. Кроме того, трудно возить по степи моих учителей и книги, тут нужны не кони, а верблюды, а кочевники не любят верблюдов. Говорят, тебя можно уже поздравить? – и она лукаво показала глазами на скамьи.

— Говорят, что поздравлять заранее – дурная примета, но тебе я разрешу, — засмеялась Сюмерге. – Да! Он красавец и воин, а как говорит – заслушаешься. Мы бы уже сыграли свадьбу в эти дни, но пришлось долго ждать разрешения от царя. Но это и почёт – свадьба по царскому повелению и по царскому же обычаю!.. Потому я и решила напоследок отпраздновать со всеми девицами, что ещё не невесты… Кстати, а ты? Говорят, тебя видели с красивым молодым ашином?

— Видели, конечно, но это просто гость. Нет, у меня всё по-прежнему – матушка даёт отворот всем сватам, даже не спрашивая, от кого они.

— Ждёт возвращения отца?

— Ждёт.

— И есть какие-то новости?

Ягмара помедлила с ответом, и Сюмерге вдруг поняла.

— Есть? – спросила она страшным шёпотом.

— Есть, — сказала Ягмара. – Но я сама не знаю, какие – плохие или хорошие.

Сюмерге несколько мгновений хранила молчание, потом улыбнулась – как-то кривовато.

— Хотела сказать, что лучше хоть какие-то новости, — пробормотала она, — но вдруг поняла…

— Ты права, Эрга, — сказала Ягмара. – Лучше хоть какие-то новости, чем жить так. Я… всё нормально. Тем более что появилась надежда. Больше я ничего сказать не могу, прости.

— Но это же… — Сюмерге схватила её руку двумя своими, крепко сжала. – Я даже не найду слов…

— И не надо, — сказала Ягмара. – Главное, не говори никому. Мало ли плохих ушей…

Из-за этого разговора Ягмара плохо запомнила гуляния и танцы. Впрочем, изредка она ловила на себе любопытные взгляды – видимо, взволнованный разговор её с Сюмерге не остался незамеченным, но, скорее всего, получил иное истолкование.

Она сходила посмотреть на состязания младших – в беге, прыжках и плаванье, — а потом переоделась и стала горячить Лошадку, готовя её к скачкам, охоте с арканом и стрельбе.

Меж тем высокая скамья заполнялась, а когда на поле появился медный оркестр и заиграл, на самое высокое место взошёл ар-хаим Янгай и поприветствовал собравшихся. Был ар-хаим уже немолод и прост видом, но – Ягмара знала – вид тот был обманчив. Много интересного рассказывал про него дед Вергиз, когда думал, что внучка его не слышит…

Впрочем, сейчас это не имело никакого значения.

По традиции, скачки открывали всадницы на белых конях. Из было четырнадцать, и Сюмерге среди них. Сейчас на ней был зелёный охотничий костюм с длинными перьями за спиной. Ягмаре на гнедых предстояло участвовать в третьем забеге.

Белые выстроились в линию, переминались с ноги на ногу, возбуждённо ржали. Ударил колокол, кони понеслись. Им нужно было проскакать всё поле по краю, огибая шесты с флажками. Ягмара видела, как постепенно растягивается группа скачущих. Зелёная всадница маячила в числе первых. Потом у дальнего флага поднялся клуб пыли – один из коней споткнулся и упал, кто-то перелетел через него, потом следующий. Но Сюмерге сумела выбраться из завала и теперь неслась обратно, её преследовали ещё две девушки, прочие безнадёжно отстали.

Уже на самом последнем повороте Сюмерге обошла рыжая ашинка в белом костюме и красных сапожках, Ягмара её не знала. Сюмерге пришла второй.

Зрители неистовствовали.

Ягмара подъехала поближе, хотела поздравить подругу, но к той уже спускался жених. Рыжей ашинке вручали венок победительницы, и ей неистово рукоплескала сидевшая в первом нижнем ряду семья – родители, братья и сёстры – все такие же рыжие. Сейчас Ягмара узнала её отца, крупного конеторговца, он и его люди приезжали в стойбища – там их Ягмара и видела издалека.

Меж тем готовился второй забег, вороных. Их было меньше – всего восемь. Всадницы были частью знакомые, частью нет. Забег задерживали, потому что нужно было оттащить упавших коней, а там что-то не ладилось. Наконец поломавшего ноги коня забили, затащили на волокушу и увезли куда-то подальше. Разбившуюся всадницу несли на носилках, подавая знаки, что она жива.

Ударил колокол, вороные рванулись. Один сразу отстал, он шёл раскачивающейся рысью, и Ягмара поняла – иноходец. На такой короткой дистанции он мог и не нагнать остальных… Им правила девчонка с такими же вороными кудрями. Когда кони мчались по дальнему краю поля, Ягмара увидела, что иноходец уже в середине группы – третий-четвёртый. Но когда вороные пришли к последнему столбу, иноходец был уже первым, и девчонка, пересекая черту, вскинула руки. Сейчас Ягмара догадалась, кто это – племянница рава Гамлиэля, Анна. Совсем крохой помнила её Ягмара, скромницу с густой гривой и огромными глазами цвета спелой вишни…

Ягмара хотела поздравить её, но уже поступила команда строиться на линии. Оглянувшись, она увидела, что Анну обнимает невысокий толстый еврей, а служитель с венком в руках неловко топчется рядом.

Ну вот и ещё одна, подумала Ягмара.

Забег гнедых был самый многочисленный – девятнадцать участниц. Получалось, что все в одну линию не встанут, Ягмара и не стремилась. Когда грянул колокол, она ещё выждала пару мгновений, чтобы перед Лошадкой оказалось хоть какое-то пространство и пыль и камушки из-под копыт не летели ей в морду. Потом поддала ей пятками и коленями, прижалась к самой гриве – и понеслась.

Сейчас самое главное было – не мешать Лошадке. Она страшно не любила видеть перед собой чужие лошадиные задницы.

После второго поворота почти растянулись в линию. Ягмара оглянулась – большинство группы было уже позади.

— Ну, давай, — сказала она. – Ещё немного.

Лошадка вытянулась в струнку – и дала. Тех некоторых, что ещё маячили впереди, она обошла как стоячих. У последнего столба её пришлось даже чуть придержать на всякий случай, но всё равно Ягмара пришла к черте в гордом одиночестве.

На скамьях орали, но она ничего не слышала. Видела только Вальду, машущую платком…

Венок был тяжёлый и неудобный, она походила с ним, потом отдала матери. Забег рыжих пришлось пропустить, надо было дать Лошадке пробежаться, постоять, отдышаться, напиться, снова пробежаться… Подошёл Ний, помог почистить Лошадку, скормил ей мочёное яблоко.

— Ну ты и молодец, — сказал он.

— Это всё она, — Ягмара потрепала Лошадку по морде. Та фыркнула. – С жеребячества никого вперёд себя не пропускала. Характер.

Ний хотел что-то сказать, но только улыбнулся и отошёл.

После скачек настал черёд выездки, где участвовали в основном малолетки. Девочки проводили своих скакунов через узкие воротца, сквозь барьеры из глиняных болванов, которых нельзя было задевать, преодолевали несложные барьеры, а также ехали рысью, стоя на конских спинах.

Подъехала Сюмерге, спросила, будет ли Ягмара играть в козлодрание? Поначалу у Ягмары такого желания не было, ей хотелось пострелять, а гонять по полю набитую мочалом баранью шкуру – какой интерес? Тогда уж как кочевники – отбирать друг у друга живого козла… Но тут она неожиданно для себя согласилась.

Впрочем, игра получилась недолгой: сначала упала и сломала ногу одна из всадниц, а потом расползлась плохо сшитая шкура. Судьи сочли это плохим знаком и состязание прекратили.

Сюмерге была очень расстроена – этот плохой знак она приняла на себя: шов разошёлся как раз тогда, когда она подхватывала шкуру с земли…

— Ерунда, — сказала Ягмара. – Не обращай внимания. Это разве знаки? Вот когда будем стрелять…

— Я уже не буду, наверное, — сказала Сюгмере. – Хватит с меня на сегодня дурного.

— Было что-то ещё? – спросила Ягмара.

Сюгмере помолчала, потом покачала головой:

— Да нет… показалось…

Ягмара не стала расспрашивать. В конце концов, знаки каждый понимает так, как ему подсказывают его боги.

Состязания по стрельбе проходили дважды: сначала стреляли на скаку, и надо было пятью стрелами поразить пять мишеней. Для Ягмары это было нечего делать, в степи соревновались иначе – там мишени, пустотелые глиняные шары величиной в голову, подбрасывали вверх при приближении всадника; здесь и шары были побольше, и висели они неподвижно, насаженные на колья. Так что Ягмара легко оказалась в числе двух десятков лучниц, допущенных к последнему этапу.

Между состязаниями, чтобы зрители не скучали, были танцы вокруг костров. Ягмара не пошла.

Это была стрельба на дальность и наугад. Устроители разложили по полю войлочные валики, окрашенные в разные цвета – двадцать одну штуку, по числу участниц. Самые близкие валики лежали в восьмидесяти девяти шагах от невысокого помоста, откуда и надлежало стрелять, самые дальние – в ста двадцати девяти. Это были волшебные числа, но что они означали, сейчас уже никто не помнил – просто так принято было из поколения в поколение. Лучницам раздали стрелы, все с разнообразно окрашенными оперениями и с разными метками на древках. Полагалось стрелять всего один раз – и, в общем, не обязательно попадать: служители с мерными бечевами измеряли расстоянии от воткнувшейся в землю стрелы к ближайшему валику; он и становился призом. Что в валике было завёрнуто, то и становилось знаком, предсказанием или наградой для лучницы… Случались и богатые призы, и черепки, и свитки с мудрыми текстами – и вообще всё, что угодно. Можно было и не получить ничего – если мерной бечевы до ближайшего валика не хватало. Это считалось самым плохим знаком.

Стреляли по трое разом, а очерёдность троек определялась жребием.

Ягмаре выпала последняя…

Впрочем, она не боялась, что промахнётся даже по самым дальним целям.

Как только первая тройка поднялась на помост, Ягмара внезапно потеряла интерес к происходящему. Как будто шторка упала… Что я здесь делаю, подумалось ей. Зачем мне это всё?.. какие-то нелепые глупости… Завтра с утра отправляться в путь, а я вместо того, чтобы посидеть напоследок с мамой, пытаюсь добыть какой-то неведомый приз.

Она осмотрелась. Девушки стояли хмурые, сосредоточенные, как будто от того, как они выстрелят, зависит вся их жизнь.

Дурочка, сказал ей кто-то внутри, ведь сейчас ты хочешь отказаться от того, чтобы узнать волю богов.

Может быть, я не хочу её узнавать?

Просто боишься.

Боюсь…

Подъехала Сюмерге, спрыгнула с коня.

— Яга, — сказала она. – Госпожа Вальда сказала, что ты завтра уезжаешь?

Ягмара кивнула.

— Но ты же вернёшься к осени?

Ягмара помолчала. Потом пожала плечами:

— Не знаю. Вот, может, стрела подскажет…

— Павазу – помнишь её? – добыла себе серебряную подкову…

— Будет богатая и счастливая, — сказала Ягмара равнодушно.

— Но где-то в дальних краях, — добавила Сюмерге, до конца раскрывая смысл добычи. – Я тоже буду жить в Цареграде. Как же не хочется отсюда уезжать…

— Иногда приходится, — сказала Ягмара.

— Ой, да… Доброй тебе дороги, и пусть боги благоволят тебе!

— Спасибо, сестрёнка… Я постараюсь вернуться к твоей свадьбе. Хотя что я говорю…

— Я буду рада. Я буду очень рада. Ты когда стреляешь?

— Последней.

— Ой… Ну я постою тут с тобой, не буду же мешать?

Ягмара кивнула. Она, кажется, поняла, что Сюмерге огорчена и угнетена тем, что баранья шкура распоролась именно в её руках, но не может сказать об этом ни жениху, ни родителям, и теперь, почему-то убеждённая в удачливости Ягмары, хочет потереться щекой об эту удачу…

Когда выкликнули последнюю тройку, солнце уже коснулось окоёма. Ягмара поднялась на помост. Далеко перед нею лежали семь разноцветных валиков. Как-то многовато сегодня было промахов, подумала она мельком. Лучницы предыдущей смены и служители-замерщики отошли далеко в сторону.

— Можете стрелять, — сказал распорядитель.

Ягмара не торопилась поднимать лук. Она всматривалась в валики, думая о том, какой ей больше нравится. Она закрыла глаза, прислушалась к себе и снова открыла. Вот тот, тёмно-красный, не самый дальний…

Она подняла лук, подцепила тетиву наперстнем, одновременно накладывая стрелу, натянула так, что костяшки пальцев коснулись скулы, и отпустила стрелу в полёт.

Тут же выстрелили соседки.

— Поезжайте.

Ягмара забросила лук в парг, прыгнула на спину застоявшейся Лошадки и пустила её рысью. В конце поля спрыгнула.

Её стрела с белым оперением и тремя чёрными кольцами торчала точно из середины красного валика. Краем глаза она увидела, как замерщики тянут свои бечевы, промеряя расстояния от воткнувшихся в землю стрел к ближайшим призам.

Она подняла свой тючок, вынула стрелу – наконечник был, разумеется, без крючка, — и стала разворачивать его. Рукам вдруг стало горячо и мокро…

Войлок упал на землю. Ягмара держала в руках убитую ястребицу. Птица ещё трепетала в её руках, но глаза закрылись, а голова запрокинулась.

— Как же это?.. – она бессильно оглянулась. Подошедший служитель печально посмотрел на неё и вздохнул, разведя руками.

Подъехавшая Сюмерге только ахнула и прижала ладони к щекам.

Глава 5

10. Дурные приметы и лёгкая дорога

Когда выезжали, накрапывал и грозил усилиться дождь – хотя и начинался день Бесконечное Сияние месяца Целостность, последний день весны. Хотя и царило безветрие, было очень свежо, и изо рта при дыхании вырывались облачка пара – почти как зимой. Ягмара пожалела даже, что тёплую овчинную куртку с пропитанной воском мездрой не надела на себя, а упрятала в седельный мешок. Пока что ехали втроём – Ягмара, Ний и могучий старый Овтай, бывший старшина сабаданов, а сейчас – десятник материной стражи. Остальные всадники, числом пятеро, со вчерашнего дня ждали их в ближнем стане – при подменных и вьючных конях и припасах на дорогу. Оттуда, от стана, их и поведёт Колобок.

Сейчас он мирно спал и посапывал в мягкой шерстяной перевязи на Ягмарином боку.

По обычаю, в этот день не работали, поэтому город ещё спал. И только возле нового храма на выезде из подгорода толпился народ и слышалось пение. Горело множество факелов.

Когда приблизились, стало видно, что толпа разделена на две половины, и по проходу медленно идут трое в чёрных плащах и с колдунскими костяными посохами в руках; черепа воронов служили навершиями посохов.

— Овтай, остановись ненадолго, — сказала Ягмара. – Я хочу это показать… Подъедем ближе.

Овтай не стал перечить, хотя, как Ягмара знала, не одобрял пришлых богов и оставался твёрдым, как кремень, камневером. Он остался на дороге, а Ягмара с Нием подъехали и остановились за спинами толпы, глядя поверх факелов.

Пение оборвалось.

— Ний, теперь смотри внимательно.

Один из колдунов достал из-под плаща туес, открыл крышку. Второй вынул длинную бронзовую ложку с витым и загнутым на конце черенком, и стал помешивать ею в туесе. Ягмара знала, что сейчас они читают заклинания, но ничего не было слышно – толпа, хоть и прекратившая пение, никогда не бывает совсем бесшумной: люди дышат, переминаются с ноги на ногу, одежда их шуршит… Потом третий взял в руки ковыльную кисть на коротком черенке, обмакнул её в туес и двумя движениями, как бы рисуя в воздухе косой крест, окропил стену. Он сделал это трижды, потом поднёс кисть к тут же склонённым факелам. Вспыхнуло зеленоватое пламя, и кисть исчезла. Колдуны ударили в землю посохами: три раза, шесть раз, восемь раз, один раз. Потом развернулись так, чтобы стоять спинами друг к другу, лицами на три стороны света, и вскинули посохи:

— Дому сему!.. – голоса, настолько низкие, что отдавались в земле, прогудели, как деревянные, обтянутые кожей, греческие трубы.

— …да стоять во веки веков! – многоголосо выдохнула толпа. Люди вздымали вверх факелы, обнимались, смеялись радостно, поздравляли друг друга. – Да не сомкнутся над ним небеса и не разверзнется твердь!

Ягмара поворотила коня.

— Вот так это и делается, — сказала она.

— Что делается? – не понял Ний.

— Крепятся дома. Видел, как он разбрызгивает ил? Через несколько дней ил расползётся по всему дому, и дерево станет… ну, как во всём городе, ты видел. Крепким и полупрозрачным.

— Это вот так, от нескольких капель? Я думал, всё покрывают… ну, как лаком.

— Нет, этого вполне достаточно.

— Колдуны…

— Ага.

Они вернулись на дорогу и направились дальше лёгкой рысью.

Светало.

К стану подъехали в полдень. Тучи разошлись, ярко светило солнышко, от степи волнами поднимался пар; окоём дрожал и переливался, словно и не твердь там была, а широкое озеро. Далёкие табуны, казалось, пасутся на облаках…

Кожаные и войлочные шатры, разбросанные широко, чисто промытые, ещё влажные, сияли яркими сочными красками. Такими же яркими были гарцующие всадники – молодые кочевники, красуясь друг перед другом, объезжали только что отловленных по табунам диких лошадок. Разноцветные куртки, отороченные мехом красного зверя, алые или зелёные шальвары, золотые сапоги, чёрные блестящие колпаки с рысьими хвостами…

Стражники, выехавшие навстречу, одеты были скромнее – в чёрное и синее. Лёгкие панцири и шлемы блестели под солнцем, и тускло мерцали короткие скифские мечи за поясами…

Перед дорогой немного отдохнули и поели горячего: разварной жеребятины с диким луком и полбой. Овтай ещё раз осмотрел отобранных лошадей, проверил припасы, всё одобрил. На каждого из отряда приходилось по три лошади: осёдланная, подменная и вьючная. Овтай взял только кобыл, более выносливых при дальних переходах, и только сам оставил себе гнедого мерина, к которому привык и которому доверял.

Отойдя в сторонку, все помолились своим богам – и тронулись в путь. А ещё немного спустя Ягмара выпустила Колобка.

Колобок какое-то время сидел неподвижно, то ли постанывая, то ли хихикая. Потом медленно и неровно покатился по кругу. Один раз, другой, третий… Замер, поёрзал – и с радостным воплем высоко подпрыгнул и понёсся сквозь ковыль. За ним оставалась мерцающая струя, как за очень быстрой лодкой. Время от времени он подскакивал и словно бы оглядывался – ну, где же вы?

Овтай тронул своего мерина, за ним вслед двинулись и остальные – довольно скорой рысью.

Колобок хоть и редко, но останавливался на две-три лепты. Возможно, отдыхал. Иногда после остановки он менял направление, и каждый раз становилось понятно, что так он обходит препятствия – овраги и схваченные обманной потрескавшейся коркой солёные болота. Но общий путь он упрямо держал на север, немного склоняясь к восходу…

Место для ночёвки тоже выбрал Колобок – неподалёку от неширокой тихой речки, почти скрытой ветлой и черёмухой. Это была почти круглая лужайка, поросшая мягкой муравой и клевером. Лошадей разнуздали, обтёрли, остудили, дали напиться. Потом развели по лугу, стреножили и оставили пастись. Сами же сноровисто нарубили дров, разожгли костёр и поставили шатёр – небо снова набрякло, мог пойти дождь. Пока над костром булькала каша, Ягмара отошла вверх по речке и обмылась. Вода была тёплая, почти как в пруду. Пока она стояла, зайдя по колено, кто-то большой и твёрдый пробежал по её ноге. Сразу вспомнилось, как бабка Колушка рассказывала о негодных речных жителях, просыпающихся к ночи…

И тут со стороны стоянки раздался тонкой пронзительный крик. Его подхватили ещё несколько голосов.

Ягмара стремительно оделась и, подхватив сапоги, бросилась к костру – но не прямо, а так, чтобы оставаться в темноте. Нет, вроде бы ничего страшного не произошло, все просто столпились у огня и что-то там делали. Обронили котёл, что ли?..

Она села, обулась, пошла неторопливо. Вдруг поняла, что сердце колотится, и несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Ний прижимал Колобка к груди, обтирал его рукавом. Оказалось, проводник ни с того ни с сего запрыгнул в кашу, а потом попытался выскочить, но получилось плохо – и часть каши разбрызгалась, и сам он свалился на угли. Это он и начал вопить.

Ягмара забрала Колобка, отнесла к воде, умыла. Какая-то большая рыба плеснула хвостом совсем рядом. Колобок снова замурлыкал. От него пахло только что испечённым чуть подгоревшим хлебом.

Дежурить Овтай распорядился по двое, по часу каждая пара. Не столько лихих людей он опасался, сколько волков. Зима была холодной, скудной, весна запоздала с приходом, волки могли ещё не набрать жиру – и рискнуть поживиться вблизи людей.

Первой сменой поставили Ягмару и пожилого одноглазого стражника именем Паксай. Мать подобрала его как-то на дороге, насквозь больного и израненного, бабка Колушка выходила и выпоила – и с тех пор служил Паксай верно и преданно; был он истовым камневером, каждый год ездил на поклонение в далёкое капище на Уфалей и носил на груди и руках выколотые сажей знаки Камней: перекрещенные круги. Он хорошо пел у костра и в пути, но кроме песен Ягмара слышала от него едва ли два-три слова за всё время, что его видела. Так и сейчас: он уселся у костра спиной к пламени, чтобы глаза не отвыкали от темноты и, вслепую подкладывая в огонь время от времени очередное полешко, принялся острить на ремне свой короткий изогнутый меч, проверяя его то на ногте, то – сбривая волоски на руке.

Ягмара обошла лошадей, отгоняя от них редких ночных мух-крововсосов, постояла у воды, вернулась к лошадям. Усталость и сытость брали своё, тянуло в сон, поэтому она не садилась на землю и не подходила к костру. Говорили, что в Цересе есть такие кусты, чьи листья можно жевать или заваривать, как траву, и от этого потом совсем не хочется спать… и ещё корешки растут на Становом хребте, которые тоже пожуёшь, и силы прибывают… но созреют они только к глубокой осени; тогда их и копают. Потом ей показалось, что по реке кто-то плывёт. Она положила стрелу на лук, зажала в руке ещё две – и пошла посмотреть. Но это хлюпала по воде опустившаяся ветвь.

Облака разошлись, показалась белая луна – полная на две трети. Степь сразу осветилась, а река и кусты, напротив, почернели. Лошади стали серебряными…

Паксай встал размять ноги. Костёр почти прогорел. Он подтащил поближе к костру неразделанный сухой ствол, несколько раз тюкнул топором. Неожиданно из степи донеслось такое же тюканье. Эхо, сонно подумала Ягмара и тут же одёрнула себя: какое может быть эхо в степи? Паксай тоже насторожился, выпрямился. Для проверки стукнул ещё два раза, обушком, и степь тут же отозвалась двумя негромкими ударами.

— Что это? – спросила шёпотом Ягмара.

— Баклуша бродит, — непонятно ответил Паксай. – Пошли-ка к лошадкам.

Он вытащил из-за пояса меч и понёс его на отлёте.

Лошадки были целы и вроде бы не волновались. Но у одной, белой, по спине тянулась вертикальная чёрная полоса. Ягмара дотронулась – полоса была липкой и горячей. Паксай подошёл, посмотрел, кивнул.

— Что за баклуша? – тихо спросила Ягмара. – Не знаю.

— Никто не видел, — ответил Паксай. – Откликается. Пьёт кровь. Может зарезать что коня, что человека.

Он был необыкновенно многословен. Наверное, волновался.

Тихо ступая, подошёл сзади Овтай.

— Что тут у вас?

Ягмара показала на лошадь. Овтай посмотрел. Вынул из подворота рукава чистую тряпицу, приложил к ране. Лошадка забеспокоилась, переступила, тихо фыркнула. Наверное, только теперь она что-то почувствовала.

— Стукни-ка ещё, — сказал Овтай Паксаю и жестом попросил Ягмару дать ему лук. Отошёл на пару шагов, наложил стрелу, замер.

Паксай тюкнул обухом меча по топору – раз, потом ещё два.

Когда степь откликнулась – не с той стороны, откуда Ягмара ждала, — Овтай мгновенно развернулся и пустил стрелу. Через миг донёсся высокий жалобный визг, перешедший в всхлипывания. Потом всё стихло…

— Стоять, — сказал Овтай. – Никому никуда не ходить.

Они простояли неподвижно несколько лепт, стараясь не дышать и пристально вслушиваясь в неверную тишину.

— Стукни, — не оборачиваясь, бросил Овтай.

Паксай стукнул по топору изо всей силы.

Отклика не последовало.

— Ушла, — сказал Овтай. – Наверное… Будите смену и ложитесь.

Лук и стрелы он оставил себе.

Ягмара дождалась, когда из шатра выберутся Ний и молодой стражник, забралась внутрь и растянулась на попоне. Было душно, пахло травой, лошадиным и человеческим потом. Она уснула мгновенно.

Во сне к ней пришёл Шеру и растянулся рядом. Вокруг был осенний виноградник, но дотянуться до гроздей почему-то никак не удавалось…

Она проснулась от того, что Шеру жёстким языком вылизывал ей ладонь. Конечно, это было продолжение сна… Она попыталась пошевелить рукой, но не смогла. Открыла глаза. Было почти светло. Шеру действительно всем пузом лежал на её руке. Увидев, что проснулась, коротко проурчал.

— Ты? – выдохнула Ягмара.

Шеру подтвердил.

А потом он устроил ей страшный скандал. Какое ты имела право бросать меня дома, когда тут такое?.. Ягмара виновато извинялась. В конце концов помирились.

Стражники поначалу недоверчиво отнеслись к новому бойцу, но когда он вечером приволок гуся, приняли в свои ряды. Теперь Шеру на общих основаниях сидел в кругу у котла и по ночам охранял лагерь. На переходах он либо лежал, распластавшись, позади Ягмары, либо бежал рядом.

А потом они подружились с Колобком. Ягмара любила смотреть, как эта парочка несётся впереди отряда, ныряя в траву, перепрыгивая друг через друга, вереща и курлыча. Когда Шеру уставал и возвращался на лошадь (запрыгивая, как настоящий наездник, одним прыжком, не помогая себе когтистыми лапами), Колобок изрядно грустнел…

Первые два дня шли напрямик по степи, потом Колобок повёл отряд по дороге. Попадались небольшие селения, возле которых и останавливались на ночлег – внутрь не входили, Овтай не велел. На пятый день вышли на высокий берег Инелея…

Переправа заняла полный день: пока нашли прибрежное село, пока договорились с рыбаками… Плыли на двух плотах, влекомых лодками. Лошади волновались. Но всё обошлось благополучно. Правда, пришлось отдать целый кошель серебра. Если бы они вышли к Инелею ниже по течению, там, где были Вальдовы рыбные ловы, переправились бы задаром. Но Колобок, надо думать, такими мелочами озаботиться не мог. Маленький и глупый.

От Инелея пошли почти строго на восход…

Так минуло восемнадцать дней. Погода радовала. Степь осталась позади, начались перелески, частые ручьи и речки – некоторые, вздувшиеся от частых дождей, приходилось преодолевать вплавь. В небе появилась хвостатая звезда. С каждой ночью она увеличивалась, наливалась светом…

На девятнадцатый день случилось страшное.

Глава 6

11. Лёгкая дорога и страшная смерть

Ближе к вечеру снова сгустились тучи и подул северный холодный ветер. Дождя ещё не было, но пробрасывало мелкой водяной пылью. Ний, и так последние дни унылый, покачивался в седле совсем сгорбившись; закутанный в плащ, он был похож на старого ворона. Ягмара уже не пыталась его разговорить, он отмалчивался или ссылался на усталость, непонятное ему самому недомогание, плохие предчувствия, внутреннюю скорбь. Он ещё больше – хотя куда уже больше? — похудел и почернел с лица; впрочем, и все остальные выглядели не лучше, и вечерами у костра никто не пел и не балагурил, все старались быстрее похлебать горячего и завалиться под навес.

Дурные это были земли…

Хотя и была тут пробита дорога, никто не понимал, куда она ведёт, по пути не попадалось ни селения, ни кочевья; другие дороги не пересекали её и не отходили от неё. Леса стояли мрачные, полумёртвые, поросшие каким-то диким мочалом — как после давнего наводнения; и не весёлая трава или ковыль покрывала перелески, а чёрный колючий бурьян – места для выпаса коней надо было искать, и не всегда это удавалось. Одно хорошо – воды было вдоволь… хотя и вода не нравилась Ягмаре – длинные узкие извилистые озерца словно подёрнуты были плёнкой дёгтя, особенно хорошо видимой на закате, и пахло от них мокрой гарью, как от залитого костра. Впрочем, лошади пили её охотно.

Лошади вообще держались лучше людей, от долгого похода и скудной еды совсем не отощали, шерсть лоснилась. Больше их никто не пугал по ночам…

Но почему-то и это не нравилось Ягмаре – как, впрочем, и Овтаю. Что-то не совсем понятное и потому тревожащее было в таком их состоянии. Ягмара попыталась поговорить об этом с Овтаем, но Овтай пожал плечами: да, непорядок, но сделать сейчас ничего нельзя, надо добраться до хорошего лошадника, может, что-то умное посоветует. Его сейчас больше тревожили люди – слишком быстро выматывались, да и сам он, стожильный, за день уставал больше, чем прежде за два.

Колобок тоже приуныл, верещал тихо и редко, катился ровно, не подпрыгивая, и иногда застывал на месте, часто дыша. Шеру тогда садился рядом с ним и нервно оглядывался. Впрочем, к темноте Колобок всегда выводил отряд к удобному месту ночёвки…

До темноты оставалось не меньше часа, когда Колобок вдруг остановился, потом начал кататься по кругу, потом замер и заскулил – прямо как щенок. Шеру подбежал к нему, ткнулся носом и принялся вылизывать, успокаивая.

Ягмара спешилась. Земля была какая-то зыбкая, неверная. Она погладила кота, и её показалось, что кот мелко дрожит. Взяла Колобка на руки. Колобок на своём языке стал ей на что-то жаловаться, легонько подёргиваясь и как бы пытаясь на что-то показать.

Подъехал Овтай. Наклонился.

— Что тут? – спросил серым голосом.

— Не знаю, — сказала Ягмара.

— Какое-то село, — Овтай показал рукой с плетью. Зачем ему плеть, подумала Ягмара.

Она посмотрела и ничего не увидела. Лес кончался, начиналась холмистая степь. Цепочка холмов, ближний как будто срезан наискось…

Потом она поняла, куда надо смотреть. На фоне холмов пологие серые крыши были едва заметны.

Ягмара сунула Колобка за отворот куртки и вернулась в седло. Лошадка в последний момент отшатнулась, Ягмара едва не упала. Что за…

— Не нравится мне здесь, — сказал Овтай. – Ехать будем до темноты, а там посмотрим. Может, и ночью поедем. Эй, давайте вперёд! Я замыкаю! Яга, не отставай…

Она и не думала отставать.

Шеру запрыгнул на спину Лошадки, потом встал на задние лапы, опершись Ягмаре на плечо и щекоча твёрдыми усами ухо и щёку.

— Ты что? – повернулась к нему Ягмара.

Кот что-то проворчал в ответ и только крепче вцепился когтями.

Ягмара догнала Ния. Тот стряхнул наконец свою непонятную дрёму и теперь озирался по сторонам.

— Ты знаешь, — сказал он, как будто отвечая на непрозвучавший вопрос, — мне это место кажется знакомым… тут что-то было…

— Да таких мест…

— Вот тут я точно был, — сказал Ний твёрдо. – Не помню, когда, не помню, что происходило… но был, был. Всё так, как… вот будто вспомнил кусочек сна. Вон тот холм… я с него смотрел. Потом. А сначала что-то было здесь…

— Плохое?

Ний помотал головой:

— Не знаю. Какое-то… странное. Да, наверное, плохое.

— Да уж, местечко…

Село как-то внезапно оказалось близко, можно было в сумерках разобрать невысокие изгороди и приземистые дома со странно наклонными стенами и маленькими окошечками. Нигде не было ни огонька. Не лаяли собаки и не квохтали куры…

Но какие-то звуки были – словно мыши шуршали в соломе. Только громче.

Дорога шла не через село, как обычно, а мимо него, село оставалось слева, за стеной высохшей прошлогодней конопли и крапивы, а справа в четверти парсунга круто выступал из-под земли косо срезанный красноватый склон холма. Поравнявшись с первыми постройками, Ягмара внимательно в них всмотрелась.

Все дома были вылеплены из глины и крыты камышом. Она слышала о таких, но сама видела впервые.

Дворы, где-то захламлённые, где-то чисто прибранные, казались давно не обитаемыми. Жители все или покинули село, или вымерли, и произошло это довольно давно…

Шеру шумно дышал в ухо.

Ягмара сжала коленями бока Лошадки, посылая её вперёд, но лошадь как будто не заметила этого. Она плелась медленно и неуверенно, будто ступала по глубокому песку. Идущие на привязи подменная и вьючная вдруг перестали попадать в шаг, дёргали поводья. Она оглянулась. Отряд смешался, кто-то с кем-то сцепился или запутался. Овтай пытался навести порядок, его голос доносился глухо, как бы издалека.

Ний поравнялся с Ягмарой.

— Зря мы здесь, — сказал он.

Ягмара дёрнула головой. Потом подтянула вьючную, перегнулась с седла, отцепила от сбруи парг с тяжёлым луком, перекинула ремень через плечо. Ещё раз огляделась. Ей всё время казалось, что за спиной что-то происходит.

Овтай наконец разобрался с затором, стражники по одному двинулись вперёд. И тут со стороны пустого села раздался новый странный короткий звук: будто по битому камню проволокли что-то тяжёлое.

Все сразу посмотрели в ту сторону.

Звук повторился.

— Вперёд, вперёд! – крикнул Овтай. – Не останавливаться!

Но лошади еле плелись, не реагируя на понукания.

Впереди обнаружился перекрёсток: поперечная дорога уходила вглубь села, с другой стороны она упиралась в странную круглую постройку – похоже, полуразрушенную или недостроенную.

Ягмара поравнялась с перекрёстком. Стоял какой-то покосившийся кол. Ей совсем не хотелось смотреть по сторонам – то, что могло там оказаться, заранее было отвратительным. Но не посмотреть не смогла.

Постройка справа действительно была или разрушена, или недостроена – верх стен шёл неровными зубцами, сама башня – это наверняка должна была быть башня – походила на сломанный зуб. Дорога, становящаяся улицей села, как будто погружалась во тьму, тонула, увязала во тьме; она, конечно, шла ровно, но казалось, что – вниз, под землю.

Дома по сторонам её были совсем без окон.

Ягмара пересекла перекрёсток, и лошади пошли увереннее. И чей-то тяжёлый взгляд перестал давить затылок… она только сейчас, когда он пропал, ощутила его былое присутствие — но от этого вдруг закружилась голова… как от ковша крепкого пива…

Что-то сказал Ний – она не поняла слов. Она знала только, что они удаляются от непонятного страшного места…

Потом она увидела, что в одном из окон светлится огонёк. Она не успела ничего подумать, как вдруг раздались крики.

Кричала женщина, и кричал ребёнок.

Ягмара вскинулась. Лошадка под ней заплясала. Она оглянулась на стражников – те как раз приближались к ней, понурые, делая вид, что ничего не слышат. Чуть сбоку от них ехал Овтай…

— Да что же вы?!.

Овтай поднял обе руки, как бы веля ей остановиться, но Ягмара взъярилась. Она одним движением распустила узел, удерживающий вьючную лошадь; второй узел неожиданно затянулся… Не возясь, она махнула ножом, освобождая подсменную. И, срезая угол, понеслась туда, в улочку, в подземную тьму. Ей кричали вслед, но она не хотела слышать.

Вопли женщины продолжались, ребёнок затих – словно рот его зажали рукой.

Где, где, где это?..

Вот поворот… Лошадка заскользила по грязи, но устояла. Впереди был короткий тупик, заканчивающийся воротами. Одна створка выломана.

За створкой что-то двигалось. Медленно. Но в этой медлительности вдруг обозначилась страшная угроза…

Лошадка стала так резко, что Ягмара чуть не полетела через голову.

Крики прекратились. Только сейчас Ягмара поняла, что Шеру за спиной нет. Она не заметила, когда он спрыгнул.

Трус…

В руках сам собой оказался лук. Запасная стрела в зубах… но цели нет.

А потом что-то перемахнуло через забор слева, оттолкнулось от земли и бросилось прямо в лицо…

Она не успела бы выстрелить, но светлой молнией из-под ног лошади метнулся Шеру и сбил нападавшего. Кот отлетел в сторону, а кто-то – или что-то – растопырившись, пролетело над самой головой Лошадки. Ягмаре показалось, что это ребёнок, одетый в лохмотья. Резко развернувшись, она всадила в него стрелу.

Из ворот, держа в руках какие-то узелки, медленно вышли две тощие фигурки.

Шеру страшно, утробно заворчал.

Ягмара успела увидеть, как фигурки мгновенно присели и прыгнули на неё, распластываясь в полёте, и успела выстрелить один раз, а потом просто выставить перед собой лук. Ударом её сбросило на землю, лук отлетел в сторону. Она перекатилась и успела развернуться, выхватив нож. Перед ней никого не было. Сзади раздались звуки схватки – Шеру схватился с маленьким чудовищем. Ягмара бросилась помочь, и тут за спиной заорала Лошадка – и тут же упала. У неё почти отделилась голова от шеи, кровь ударила струями. Из-за лошади стало медленно подниматься на руках что-то большое, заросшее диким волосом. Шеру расправился со своим противником и встал рядом с Ягмарой. Он был втрое больше себя обычного. Чудовище полезло через лошадь, вскинуло голову. Лицо казалось почти человеческим, только рот был огромным. Рот кроваво улыбался. У Ягмары был только нож…

Стрела ударила чудовищу в голову, вышла с другой стороны. Чёрный всадник подлетел к Ягмаре, подхватил её на развороте и поволок. Это был Ний.

Шеру длинным прыжком обогнал их.

У поворота бились, упав, две лошади. Мелкие чудовища обсели их и жрали заживо. Ний, жутко хакая, отмахивался мечом. И позади, и впереди слышались выкрики и удары.

С другой стороны Ягмару подхватил за шиворот Овтай и вздёрнул на своего громадного коня.

— Всем назад! – закричал он, и голос отскочил от стен.

Что-то ударило в коня сбоку, Ягмара полетела и ударилась об забор.

Была вспышка, и всё.

Она пришла в себя и поняла, что её несут на спине. Она тут же задёргалась, чтобы немедленно отпустили. Её действительно тут же отпустили, но подхватили под обе руки и потащили дальше. Внезапно под полой куртки забился Колобок – она про него совсем забыла. Он требовал выпустить его, но она никак не могла – руки были заняты.

Она неслась куда-то в полной темноте, спотыкаясь и расшибая ноги о камни. Бежали молча, тяжело хрипя. Она не знала, сколько их здесь.

— Подо… ждите… — прохрипела она сама.

— Бегом, — сказал Ний. Его голос она узнала.

— Стой, — тут же отозвался голос Овтая.

И они остановились.

Ягмара поняла, что ничего не видит, потому что на глаза её сползла шапка. Она поправила шапку, и стало светлее.

Ний стоял рядом, продолжая её придерживать за плечи, а Овтай повернулся спиной и куда-то всматривался. Больше поблизости никого не было.

— Вон туда, — показал рукой Овтай.

Справа раздался тот же звук, то и тогда в посёлке: будто что-то тяжёлое проволокли по битому камню.

Они побежали от звука.

На бегу Ягмара достала Колобка. Он молча вырвался из её рук и поскакал, как заяц, впереди.

Склон холма – тот самый, срезанный наискось – был уже совсем рядом, когда Колобок громко заверещал и показал другое направление: мимо склона, куда-то в степь.

— Где все? – на бегу выдохнула Ягмара. – Где Шеру?..

Ответа она не дождалась.

Мост появился как бы ниоткуда, вот только что никакого моста не было, и вдруг: два столба, от которых отходили канаты, редкий настил. Всадник не пройдёт, только пеший…

Было совсем не так темно, как прежде. Из-за холмов появлялась хвостатая звезда. Она всплывала боком, как огромная белобрюхая рыба.

Мост перекинут был через широкий овраг…

— По одному, — сказал Овтай и встал у моста. – Ний первый.

Но прежде Ния по мосту ринулся Колобок. Он промелькнул и скрылся.

Ний ступил на настил и, придерживаясь за верёвочные поручни, застучал по доскам. Через несколько шагов его почти не стало видно.

— Дочка…

Он первый раз назвал её так.

— Где Шеру?

— Не знаю. Беги, не задерживайся.

И тут подлетел Шеру. Он был весь изодран. Обдал Ягмару горящим взглядом, зашипел, зафыркал. Потом бросился на мост, застыл, вернулся обратно.

— Иди же! – прикрикнул Овтай.

Ягмара подхватила кота, посадила себе на плечи. Ступила на мост. Доски пьяно плясали под ногами.

— Скорей! Бегом! – ударило в спину.

Она побежала, страшась попасть ногой в пустоту между досками. На середине замерла.

По дну оврага медленно текло чёрное пламя. Такое, что не даёт свет, но забирает его. Но пламя. От него исходил невыносимый удушливый жар.

— Не останавливайся!!!

Она с трудом оторвала взгляд от потока пламени и побежала дальше, перебирая руками канаты-перила.

Сзади наконец заторопился Овтай. Мост заплясал и задёргался под ним.

Ягмара добежала до твёрдой земли и упала на четвереньки. Кот спрыгнул и отскочил подальше, шипя и плюясь. Она поднялась, оглянулась. Овтай был на середине моста – а у того конца неясной массой появились серые трудноразличимые фигуры. Одна из них ступила на мост, отпрянула. Потом они раздвинулись, кого-то пропуская…

Это было чудовище, похожее на то, которое убило Лошадку, но во много раз крупнее. Оно шло медленно, наклонившись вперёд и опираясь на длинные руки. Длинная густая шерсть свисала с головы, полностью закрывая морду. Мост тяжело, со скрипом, закачался.

Овтай наконец добежал. В руке его был зажат обломок меча. Он с недоумением посмотрел на него, отбросил, выхватил из-за пояса топорик. Стал торопливо рубить нижний канат.

Ягмара кинулась к другому столбу и принялась орудовать ножом. Канат поддавался плохо, нож постоянно соскальзывал.

— Отойди! – Овтай перерубил свой и теперь бросился ко второму. Но настил всё ещё был на месте – нижние канаты сцеплялись с верхними, за которые надо было держаться руками, множеством вертикальных скреп – верёвок и досок с просверленными отверстиями.

Чудовище прошло уже большую часть моста. На середине оно задержалось – наверное, примерялось, чтоб прыгнуть, но раздумало – и двинулось дальше.

Ягмаре некогда было объяснять, что Овтай ошибся. Она просто молча метнулась к другому столбу и принялась рубить и резать верхний канат.

Чудовище шло теперь почти во весь рост, хватаясь руками за перила. Если не обрубить все канаты, оно доберётся…

Ний, наверное, тоже это понял. Стараясь не мешать Овтаю, он принялся резать верхний канат на том же столбе.

Шеру встал у среза моста и, распушив хвост, страшно заворчал.

Сразу два каната оборвалось. Остался последний, который Ний никак не мог перепилить своим бронзовым ножом.

Овтай отстранил его, взмахнул топором. И тут чудовище прыгнуло и схватилось за столб.

Ния отнесло на несколько шагов и ударило о камень. Ягмара бросилась на помощь Овтаю и ударила чудовище несколько раз ножом в бок. Это было как колоть смоляную бочку – клинок вынимался с огромным трудом. Овтай уже не мог рубить канат, только бил топором чудовище, попадая непонятно куда. Они балансировали на самом краю, одна рука чудовища обхватывала Овтая, другой оно держалось за столб. Похоже, что пастью чудовище пыталось достать до шеи Овтая. Ягмара обежала схватившихся и ударила ножом туда, где должна была находиться пасть. Нож застрял намертво.

Ний, вскочив, бросился на помощь. Поняв, что к чему, он снова стал рубить канат, а потом – пальцы чудовища. Они отлетали по одному. Чудовище вскинуло голову и заорало. Пасть была огромной, окровавленной, с длинными треугольными зубами. Казалось, что она светится изнутри. Ний снова принялся за канат. Два удара – и мост, уже к тому времени сложившийся и похожий на странный висящий забор, наконец полетел вниз. Только сейчас Ягмара увидела несколько мелких тварей, перебиравшихся по верхнему канату. У неё уже не было никакого оружия…

Рядом Шеру, лёжа на спине, драл задними лапами навалившегося на него маленького монстра. Летели мокрые клочья.

Ний снова рубанул по руке чудовища, страшным ударом рассекая запястье. Хлынула чёрная кровь. Чудовище отпустило Овтая, попыталось перехватиться, но промахнулось – и мгновенно исчезло за обрывом.

В Овтая Ний и Ягмара вцепились мёртвой хваткой и оттащили его от края.

Он лёг на землю, протяжно вздохнул, судорожно дёрнулся, вытянулся и замер…

Глава 7

12. Страшная смерть и продолжение пути

Ний тупо высекал огонь. От огнива летели искры, трут не занимался.

— Хватит, — Ягмара взяла его за руку.

Он отдёрнул руку, хотел что-то сказать, промолчал.

Ягмара отвернулась, легла на землю, свернулась в калачик. Она ждала, что Шеру к ней подойдёт, но коту и без неё было чем заняться. Он зализывал раны.

И только Колобок подобрался поближе и тихо прострекотал что-то успокаивающее.

На душе было гадко, как не бывало никогда. Своей глупостью, своим упрямством она погубила всех. И погубила всё.

Надо было умереть самой. Так было бы правильнее…

Ний перестал стучать огнивом и принялся громко дуть. Наверное, у него что-то получилось.

Вскоре потянуло дымком.

Ний куда-то сходил, принёс хрустящий хворост. Спиной Ягмара ощутила тепло.

Потом Ягмара повернулась на другой бок. Ний сидел, обхватив колени руками, и смотрел в огонь. Рядом с ним в неловкой позе примостился Шеру.

Возможно, она проваливалась в сон или в морок, но каждый раз, открывая глаза, видела одну и ту же картину. И только когда небо засерело, оказалось, что Ний спит – так же, сидя, просто уронив голову.

Ягмара с трудом встала – болели все кости, как после побоев. Осмотрелась по сторонам. Кругом была плоская и ровная каменистая площадка; местами росли кусты и кривые маленькие сосны. Она дошла до сосен. На земле валялись обломанные сухие сучья и ветки. Она набрала их полную охапку и вернулась к кострищу. Под белёсым пеплом теплились последние угольки. Ягмара осторожно раздула огонь, подкармливая его хвоей и самыми тонкими веточками, потом положила дрова покрупнее. Пламя было ленивое, нежаркое, как будто дрова были сырыми – хотя сырыми они не были. Надо было проявить терпение. Наконец она сложила правильный костёр, огонь загудел и защёлкал, пожирая смолистую кору.

Шеру лежал на боку, вытянув лапы и откинув голову, и Ягмара даже испугалась, жив ли он. Твари могли быть ядовитыми… Но как бы в ответ на её мысль кот поднял голову и посмотрел. В глазах его сверкнул привычный золотой отсвет. Ягмара села рядом с ним и осторожно погладила рыжий бок. Шеру тихонько вздохнул.

Потом она, стараясь не разбудить, положила Ния рядом с костром. Он послушно лёг и сказал что-то на непонятном языке. Ягмара укрыла его своей курткой.

Чтобы не замёрзнуть, она обошла площадку по краю. Вот здесь они поднялись… Внизу – довольно далеко – видны были столбы обрушенного моста. Света не хватало, чтобы увидеть тело Овтая – хотя оно наверняка осталось там. Спускаться в одиночку Ягмара не решилась – и так всё очень плохо…

Понять, где взойдёт солнце, было невозможно, небо было затянуто ровной облачной пеленой. Тогда она просто опустилась на колени и стала про себя молиться за погибших воинов, называя их имена и страшась, что чьё-то имя забудет.

Она не знала, какому из богов молится. Лишь бы кто-то услышал.

А потом она всё-таки тихонько вытащила из-за пояса Ния оватев топорик и стала спускаться…

Тело Овтая лежало там, где его оставили – у самого края пропасти. Хотя Ягмара много знала о камневерах, она ни разу не была на их похоронах – мать никогда не брала её на проводы родни. Просто слышала от кого-то, что тела они заваливают камнями, а самый большой камень – лучше чёрный – ставят сверху. И что кладут тело обязательно головой на закат. Но где он, этот закат?.. Вроде бы шли на восход, но ведь дорога могла и петлять.

Рядом появился Колобок.

— Ты знаешь, где закат? — спросила Ягмара.

Колобок покрутился на месте, потом уверенно откатился на пару шагов. Совсем не туда, куда поначалу казалось Ягмаре.

— Ты уверен?

Колобок возмущённо хрюкнул и подпрыгнул на месте.

— Поверю тебе, — сказала Ягмара.

Она хотела взять тело за руки, но руки уже закоченели. Тогда она ухватилась за воротник заскорузлой от крови куртки и поволокла тело – чуть подальше от края, да и от створа моста. Куртка широко разошлась на боку, и Ягмара поняла, от чего умер Овтай – чудовище почти вырвало его печень.

Она положила Овтая так, как показал Колобок, и стала приносить камни. Она носила их и носила, обкладывая тело сначала по кругу, потом прикрыла ноги, потом живот и грудь. Почему-то страшно стало закрывать лицо – как будто именно этим она обрывала последнюю нить, связывающую Овтая с этим миром. Она дала себе передышку и ещё раз помолилась, теперь уже Ахура Мазде, чтобы он не позволил ей ненароком осквернить тело. И чтобы понял её, проклятую после прикосновения к мёртвой плоти, и простил, и даровал когда-нибудь очищение…

Камень, который она наметила, чтобы положить сверху, оказался слишком тяжёл для неё одной. Она смогла его только перевернуть.

Под камнем что-то лежало.

Ягмара поскребла топориком. Обнаружилась плотная кожа. Она разрыхлила и отбросила слежавшуюся щебёнку, поддела кожаный край – и вытащила сумку. Сумка была тяжёлой. Ягмара отчистила её от грязи, добралась до пряжки. Подумала – открывать ли? Если это клад, то его вполне могут охранять духи места…

Впрочем, клад сам пришёл в её руки, она его не искала.

Ягмара встряхнула находку. Что-то глухо брякнуло.

Пряжка поддалась не сразу, кожа ремешков разбухла. Но торопиться было некуда.

В сумке лежали длинные тряпичные свёртки. Она развернула один. Тряпка была пропитала отвердевшим маслом. В свёртке оказалась тёмно-синяя, почти чёрная, железная полоса – с разводами, но без малейших пятнышек ржавчины.

Наверное, это был то самое кушанское синее железо, которое так ценилось во всей Ойкумене…

Она снова завернула полосу в тряпицу и закрыла сумку. Потом услышала шорох наверху. Ний спускался.

Когда они завершили погребенье, Ний спросил:

— Ты знаешь, что нужно сказать?

Ягмара отрицательно покачала головой.

— Я тоже… А твоя мама разве не…

— Да, но она никогда не брала меня на похороны родни.

— Тогда давай просто помолчим и подумаем о нём.

Ягмара кивнула.

Прости меня, Овтай-медведь, это из-за меня всё получилось. Ты умер как воин, как охотник, как друг. Я клянусь, что сделаю так, чтобы твоя смерть не оказалась напрасной. Твоя – и других воинов и охотников. Мы дойдём до конца. А тебе я желаю встречи с предками и друзьями, добрых пиров и доброй охоты. Пусть так и будет…

— Это было под камнем? – спросил Ний.

— Да. Похоже, что лежало давно. Там ещё какой-то пергамент, но я не смогла прочитать, что в нёмнаписано.

— Покажи.

Ний взял небольшой листок и попытался рассмотреть бледно-ржавую вязь неведомого письма.

— Похоже на арабское, но не арабское, — сказал он.

— Да, — согласилась Ягмара. – Арабское письмо я немного понимаю.

— Но где-то когда-то я это видел… — продолжил Ний.

— Старайся не вспоминать, — сказала Ягмара.

— Угу… стараюсь… Ты знаешь, у меня иногда что-то возникает в голове… но неуловимое. И тут же забывается.

— Ты вспомнил, что был здесь.

— Да, и был на этом самом месте. Смотрел вниз, на деревню убырей. Но как я сюда попал и зачем – это на миг мелькнуло и пропало. Но мелькнуло… Кто-то ещё был со мной. И у меня было тогда… очень хорошее настроение. Злое и радостное. Будто я кому-то удачно отомстил… Хотя нет, не так. Будто с теми, кто мне хотел сделать зло, случилось ещё большее зло.

— И тебя это — радовало?

— Тоже неправильно слово, — сказал Ний задумчиво, — а вот правильное я никак найти не могу…

— Надо идти, — напомнила Ягмара.

— Да, — согласился Ний. – Куда-нибудь надо идти… Колобок, ты приведёшь нас к людям? Только побыстрее, пожалуйста.

Колобок прокрутился на месте, чирикнул.

— Это возьмём? – Ний кивнул на найдённую сумку.

— Ну… а вдруг пригодиться? Руки свободны…

— Руки свободны… да.

У них ничего не осталось: овтаев топорик да маленькое огниво Ния. Чудом уцелевший мех из-под вина. Пустой. И та одежда, что на себе.

И совершенно непонятно, сколько так идти. И есть ли впереди вода…

Ягмара знала по опыту, что без еды она, не особо теряя силы, протянет дней двенадцать. Но обязательно нужно пить. И ещё нужна соль. Довольно много соли, без соли усталость накатит быстро. Но откуда тут соль?..

Она осторожно подхватила Шеру на руки и свистнула Колобку: веди.

— Давай я понесу, — тут же сказал Ний.

— Ты охраняй, — сказала Ягмара. – Потом, может, и поменяемся…

Шеру вздохнул. Вроде бы все кости его были целы, но кот с трудом удерживался от жалоб. Шкура, конечно, пострадала, и раны некоторые ещё продолжали кровить… но, в общем-то, ничего особо страшного. Полежать где-нибудь в уголке, в тепле под печкой, пару дней…

Но у них не было этой пары дней.

Колобок повёл их по гребню холмистой гряды. Тут была выбитая тропа. Понятно, что раз был мост и дорога к нему, то и с этой стороны должно быть какое-то продолжение этого пути. Но куда он приведёт?..

Ягмара давно перестала понимать, где они находятся. Ещё дней пять назад. Впрочем, Овтай тоже не понимал. Так и сказал тогда: идём в нети.

Через час пути – полого вверх и полого вниз, и снова, и снова, — на склонах справа начали попадаться редкие рощицы тонких осинок. Ещё спустя какое-то время Колобок остановился, покрутился вокруг себя, прошёлся по кругу, замер – а потом покатился туда, прямо в рощицу, и вскоре потерялся в зарослях папоротника.

Ний поменялся ношей с Ягмарой – кот не стал возражать, — и они последовали за Колобком. Колобок время от времени высоко подскакивал вверх, показывая, где он есть.

Вскоре они оказались у родника.

Здесь устроили короткий привал: напились сами, напоили кота, залили воды в мех. Немного посидели, дав отдых ногам, и пошли дальше.

Ночевать устроились в похожей рощице, но уже на равнине. Ягмара поискала под деревьями, но для грибов было, пожалуй, рановато – всё же лето выдалось нежарким. Ний тем временем соорудил долгий костёр: три довольно толстых брёвнышка, наклонно прислонённые к подпоркам, должны были постепенно по мере сгорания соскальзывать в ямку с угольями. По замыслу, такой костёр мог гореть всю ночь без пригляду.

Сидели молча. Ягмара испытывала такое внутреннее опустошение, что не смогла бы разговаривать даже с магом. Даже с самим магашем Шакиром. Ний то ли чувствовал то же самое, то ли понимал её состояние и с разговорами не лез. Костёр, какое-то время покапризничав, горел теперь ровным тихим пламенем, и только когда одно из бревешек подгорало на вершок и сползало, вылетал сноп искр. Одно и оставалось – смотреть в огонь…

Слава Ахура Мазде. Да сгинет Ангра Маинью. Да свершится по воле мудрости воистину великое преображение, славлю благие мысли, благие слова, благие деяния, мыслимые, изрекаемые, совершаемые. Принимаю совершение всяких благих мыслей, благих слов, благих деяний. Отвергаю злые мысли, злые слова, злые деяния. Вам подношу, о Бессмертные Святые, почитание и гимн, помыслом, словом, деянием; бытием и тела своего дыханием…

Вдруг пустыми оказались эти слова. Зло коснулось её, и ничего не смогла она сделать против.

Ний натаскал тонких веток и сделал для неё ложе. Ягмара молча легла, подгребла к себе кота, грелась об него и грела его. Временами проваливаясь в забытье, просыпалась. Ний то был тут, то не был. Исчезновение не тревожило её. Почему-то она понимала, что здесь безопасно. Давно не было так безопасно вокруг…

Окончательно она проснулась на рассвете. Ний спал по ту сторону костра. Ягмара долго смотрела на его лицо. Детские, совсем детские черты проступали в нём.

Следующие два дня Колобок вёл их по нетронутым лугам, то отходя, то вновь приближаясь к ручью, который постепенно становился мелкой, но довольно широкой речкой с разноцветным галечным дном. Шеру уже пытался идти сам, но быстро уставал, ложился и, полежав недолго, позволял себя нести. Потом начинал снова проситься на землю…

Голод Ягмара не ощущала, сказывалась привычка. Ний, кажется, переносил его хуже, желудок требовал пищи; но, глядя на Ягмару, он не позволял себе упоминать об этом. Но вечером второго дня он принялся мастерить лук – очень кстати подвернулась поваленная и подсохшая рябина. Руки его работали аккуратно и чётко, и видно было, что такая работа для него привычна. Ягмара, чтобы не терять время, нашла подходящую сосну, вырубила длинное полено без сучков и стала делить его на толстые лучины. Для тетивы пришлось отрезать низ Ниевой куртки и распустить его на нити, а потом скрутить их в бечеву; её размочили в воде, растянули между ветвями дерева и оставили сохнуть. Конечно, такая тетива не продержится долго, но от неё этого и не требовалось.

Потом Ний выстрогал стрелы – толстые наконечники и тонкие ровные древка. Оперения сделали из кожаной бахромы – теперь пришлось отрезать полу от куртки Ягмары. Наконечники обожгли в костре, потом Ний заострил их ножом. Всего стрел получилось восемь…

В последнюю очередь сделали копьё. Ягмара хотела примотать к древку нож, но Ний воспротивился, просто обжёг, как у стрел, конец и примотал поперечину. На медведя, конечно, не то, но на степного волка – вполне. Впрочем, медведей и волков ждать особо не приходилось.

Не зима.

Козу бы… Эх.

Ночью Колобок и Шеру подняли тревогу, но неизвестный гость побродил вокруг ночёвки и ушёл, решив не связываться.

Следов поутру не нашли. Да особо и не искали.

Лук, конечно, был слабенький, бил шагов на пятьдесят – зато вполне точно. Для гусиной охоты сойдёт.

Ещё день прошли, не встретив никаких следов человека. Дичи не было тоже. Шеру уже почти оклемался, шёл рядом, лишь изредка припадая к земле и переводя дыхание. Вечером он поймал двух сусликов и принёс их к костру. Его заставили съесть их самому. Шеру помялся из вежливости, но съел.

Зато утром Ний подстрелил зайца. Ягмара старалась не смеяться, глядя, с какой жадностью он поглощает полусырые куски мяса. Сама она съела немного, остаток прожарила на углях, завернула в крапиву. Могло пригодиться…

К концу этого удачного дня им попался вытоптанный и выеденный луг в обширной излучине речки. Сюда приходил на водопой и отдых небольшой табун, голов на полсотни.

Ночью издалека доносилось ржание. Но ночь стояла туманная, и как далеко и в какой стороне находился табун, не понять было. Но, в общем, обжитые места находились уже неподалёку.

Зато к вечеру они вышли даже не к стойбищу, чего Ягмара ожидала и чего желала, а к большому свозному кочевническому торжищу.