Доброе дело

К читателям

Да, вот так вот — внезапно, без объявления войны предупреждения, в непривычное время... Но раз говорил про февраль — извольте в феврале и получить.

К сожалению, пока что прода будет следовать раз в неделю, по субботам в привычные уже два ночи по Москве. Ну не получается пока иначе. Однако как только обстоятельства у меня изменятся к лучшему (а они изменятся, куда ж им деваться), перейду к более разумному режиму выкладок.

Приятного чтения!

Ваш автор

Пролог

Осень в этом году, от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать шестом, выдалась необычайно тёплой. Мало того, что бабье лето затянулось аж почти на месяц, да и сейчас, когда до конца октября остаются считанные дни, никакой надобности носить пальто, даже из не сильно толстого сукна и без ватной подкладки, нет. Сырость и дожди, правда, иной раз донимают, но тут уж ничего не поделаешь, осенью без них никак. Мои же дела сейчас во многом на эту осень похожи, но и отличие имеется. Похожи они тем, что являют собой такое же чередование тепла в виде успехов и достижений с сыростью и мокротой в виде неудач, причём тепла, слава Богу, явно больше. Отличие же состоит в том, что если даже за столь тёплой осенью неумолимо наступит зима со всеми её погодными неприятностями, то в своих делах я не только надеюсь, но и всячески стараюсь такой зимы избежать. Насколько оно у меня получается, сразу и не скажешь, но о грустном потом, сейчас всё же хотелось бы рассказать о хорошем.

Ещё летом Военная палата провела испытания предложенного мной единого карабина с откидным штыком и по итогам тех испытаний приняла его на вооружение. Теперь через какое-то время вся армия будет вооружена нашими винтовками, карабинами и револьверами. Да, три четверти выделки новых винтовок и карабинов забрала себе казна, но и заплатила она нам за уступку прав более чем неплохо. Да и та четверть, что осталась нам, это тоже немало, опять же, за нами остаются все револьверы для армии и все карабины под револьверный патрон, что дозволены к покупке за собственный счёт и использованию на войне офицерами и казаками. С этакими раскладами я потихоньку начал подумывать о новом доме, скорее даже о настоящей городской усадьбе, как у отца, но это не на сегодня и не на завтра задача.

Оружейный магазин в Москве тоже приносит постоянный, хотя и не столь большой доход, медленно, но верно растут продажи по выписке в других городах, отец договорился о продаже наших револьверов, карабинов и охотничьих ружей в Пруссии. Пополняется мой карман и доходами с колючей проволоки и сумок с ридикюлями, что тоже меня очень и очень радует, пусть доходы те с оружейными и не сравнить.

В конце лета князь Белозёрский опубликовал в издательстве Смирнова «Слово о полку Игореве». Вышло «Слово» солидной и роскошно оформленной книгой — текст шёл как в оригинальном виде, так и в очень живом и красивом переложении на современный язык, сделанном известным поэтом Засельским, сам же князь написал к тексту толковые и познавательные примечания, а также снабдил издание кратким предисловием с несколько приглушённым изложением обстоятельств открытия замечательного памятника русской словесности. Ничего о тяжких преступлениях, сопутствовавших этому событию, в предисловии, ясное дело, сказано не было, зато нашлось место упоминанию о боярине Алексее Филипповиче Левском, чьи заслуги в открытии «Слова о полку Игореве» князь Белозёрский обозначил как, цитирую, «несомненные и неоценимые». Выход «Слова» в свет ожидаемо произвёл фурор среди читающей публики, восторженные отзывы в газетах не утихают до сих пор.

В вышедшем на прошлой седмице октябрьском нумере «Военного вестника» напечатали написанную мною по поручению генерала Бервальда статью о национальной безопасности. Времени прошло всего ничего, для какого-то отклика ещё рано, так что ещё посмотрим. Тем не менее, по одному экземпляру «Слова» и «Военного вестника» со своей статьёй я отнёс во Вторую Московскую мужскую гимназию, которую когда-то заканчивал, и подарил гимназической библиотеке. Директор в гимназии теперь новый, но успехами выпускника проникся, приняв подношение с положенною благодарностью, учитель русской словесности Кирилл Матвеевич, когда-то пенявший мне за здоровый прагматизм в моём выпускном сочинении, [1] тоже обрадовался достижениям бывшего ученика и аж рассыпался в признательных оборотах. Ну это он пока не прочитал мою статью, хе-хе, уж там-то того прагматизма куда как больше...

Вдохновившись добрыми словами князя Белозёрского, я обратился-таки и к изящной словесности, записав свои воспоминания и впечатления о Парголовской битве и некоторых событиях, ей предшествовавших и за ней последовавших. Да, война кончилась уже больше двух лет как, но, надеюсь, какой-то интерес они вызовут. Сказки, что рассказывал Татьянке и Оленьке, тоже стал записывать и приводить в более-менее читаемое состояние, но тут ещё работы хватит. Понятно, что сказки эти издавать буду под псевдонимом, а вот военные записки выйдут под моим собственным именем, тут мне стесняться нечего и некого.

Дома у меня всё прекрасно, мы с Варенькой продолжаем ощущать себя молодожёнами, хотя уже полтора года женаты. Может, это ещё и потому, что детей нам Господь пока не дал, но, на мой взгляд, Варварушке можно с этим и подождать — вслух я тут такое, конечно, не скажу, не поймут, однако мне кажется, в её восемнадцать лет оно ещё рановато, да и в ближайшие годик-другой тоже. Во всяком случае, Анна, жена моего старшего брата Василия, их первенца, дочку Катеньку, понесла в девятнадцать.

Младший мой брат Митька выпустился из кадетских рот подпоручиком в Стремянной Гренадёрский полк, и через пять месяцев сможет подать начальству прошение о дозволении жениться. Да-да, на Лизоньке Арсеньевой, племяннице полковника Хлебовича из Военной палаты — там у них всё серьёзно и идёт именно к тому.

Сестрёнку мою Татьянку мы в начале сентября выдали замуж за царевича Леонида, младшего брата царя нашего государя Фёдора Васильевича. Интрига, некоторое время державшая в напряжении моих родных, завершилась закономерно и благополучно. Ясное дело, всё московское (и не только московское) боярство нам отчаянно завидует, находя слабое утешение в домыслах и пересудах о размере приданого, что Левские дали за Татьяной Филипповной. Кое-что из тех пересудов до моего уха дошло, так что со всею прямотою могу сказать: врут. На сколько рублей то приданое потянуло, не скажу, даже не уговаривайте, но куда меньше, чем вам нашепчут в любом боярском доме. Всё же не следует забывать, что место Леонида Васильевича в очереди на престолонаследие и сейчас-то пятое, а если Господь даст царю ещё сыновей, то Леонид даже и дальше от возможности сесть на русский трон отодвинется, соответственно и требования к приданому, с коим прилично войти в царскую семью именно с браком самого младшего из царских братьев, не столь высоки, как оно могло бы быть в ином случае. Но не поскупились, это да, не последние мы, чай, среди бояр, ох и не последние...

Свадьбу, пусть она и была царевичева, гуляли по царскому чину — три дня. Гуляли душевно, радости и веселья с избытком хватило всем приглашённым, но без эпического размаха с увеселениями для всех желающих, не тот всё-таки уровень. Впрочем, самим молодым оно было без разницы: царевич Леонид с царевной Татьяной и в первый-то день торжеств выглядели по-настоящему счастливыми, а во второй и третий дни — ещё и донельзя довольными. В общем, новая семья родилась в счастье и радости, пусть и дальше живёт в них же.

Однако же у любого события, пусть и самого приятного, могут оказаться последствия, каковые к приятным не отнесёшь. Оленька, моя названая сестрица, успела по-настоящему подружиться с Татьянкой, и теперь, когда сестра и подруга покинула дом, осталась, можно сказать, одна. С Анной, супругой Василия, у Оленьки доверительных отношений не сложилось, Катеньке, дочери Василия и Анны, и двух годиков от роду нет, так что Оленьке сейчас особо не позавидуешь. Кое-какие мыслишки, как это поправить, у меня имелись, но пока до их претворения в жизнь дело не дошло...

— Алёша, — Варя вернула меня от воспоминаний и размышлений к текущей действительности, — я собираться начинаю.

— Хорошо, любимая, — я напутствовал супругу поцелуем, — давай.

— Ты тоже сильно не засиживайся, — Варенька вернула мне поцелуй.

Ну засиживаться я вроде и не планировал, но где-то почти час у меня ещё есть. Тут можно было бы и о диссертации моей пару слов вставить, но я же говорил уже, что о грустном позже, и потому пока промолчу, займусь лучше чем другим, а то что-то предался воспоминаниям, прямо как старик какой...

[1] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 1. Чайные церемонии

Если я правильно понял, с наведением на себя ну просто неземной красоты и упаковкой своего соблазнительного тела вот прямо-таки в умопомрачительное платье моя драгоценная супруга почти управилась. Что ж, значит, и мне пора облачаться в одеяния, достойные того, чтобы явиться в них пред светлы очи царевича Леонида Васильевича и царевны Татьяны Филипповны. И пусть речь идёт о моём деловом компаньоне и добром приятеле, а также о моей же младшей сестрёнке, от необходимости иметь приличествующий столь замечательному случаю и моему положению внешний вид меня это не избавляет. О чём это я? Да вот, получили мы с Варенькой приглашение к царевичу Леониду на вечерний чай.

Выездом я пока так и не обзавёлся, но просить у отца карету тоже не стал. Въезжать в Кремль в повозке, как и верхом, дозволяется только по служебной надобности и, сами понимаете, не всем, обычным же посетителям, пусть и гостям кремлёвских жителей, положено входить в Кремль пешком, так что от меня не убудет проехаться до Красной площади и на извозчике. Кстати, из всей родни по линии молодой супруги царевич пригласил только нас с Варварой, и это волей-неволей наводило на мысль, что одним лишь чаем дело не обойдётся, и царевичу от меня что-то понадобилось. Что ж, вот заодно и посмотрим...

Получать удовольствие от визита к Леониду я начал, до царевича даже ещё не дойдя — уж больно погрел мне душу вид караульных у Спасских ворот Кремля, стоявших с новенькими винтовками Левского образца одна тысяча восемьсот двадцать шестого года. А когда старший урядник, разглядев мой «георгий», скомандовал «на караул», я не отказал себе в удовольствии пройти мимо солдат строевым шагом, слегка испугав не ожидавшего такого оборота Вареньку. Ума ограничиться несколькими шагами у меня хватило, так что тащить за собой супругу, все ещё державшую меня под руку, не пришлось. А уже до Красных Палат, где жил царевич, мы дошли чинно и благопристойно, без происшествий, даже таких приятных.

Пусть мы с Леонидом и приятельствовали, домой к нему я попал впервые, и потому простил себе и Варварушке то любопытство, с коим мы осматривались в новом для обоих месте. Должен сказать, дом, что занимал младший из царских братьев в весьма хитро и замысловато выстроенной кучке живописных зданий, именовавшихся Красными Палатами, оказался едва ли не меньше моего собственного, однако же благодаря гению зодчего внутри смотрелся большим и просторным. Да, жаль, что сейчас так строить уже не умеют...

Едва о нас доложили и радушные хозяева вышли в приёмную встречать дорогих гостей, мои подозрения о некой скрытой пока что подоплёке приглашения только усилились — уж больно по-деловому выглядел царевич, особенно рядом со своей молодой женой, аж лучившейся счастьем. Впрочем, пока произносились приветственные слова, Леонид пару раз глянул на Татьянку со столь отчётливо видимым желанием, что сестрёнка моя, не иначе, ощущала его взгляды кожей. Да и ладно, дело-то молодое, мы с Варенькой всё понимали — сами от такого недалеко ушли.

Чаепитие удалось, так уж удалось, это да... Нам с Леонидом подавали крепкий и густой чёрный чай, Вареньке и Татьянке — заваренный то ли с цветами, то ли с ягодами, я так и не опознал, с чем именно, но витавшие над столом ароматы слегка кружили голову, для разнообразия нашлось на столе место яблочному, брусничному и клюквенному взвару. Под стать напиткам радовало тело с душой и сладкое — пряники медовые, имбирные, ореховые, шоколадные и с начинкою, пироги с яблоками и вишней, а также новомоднейшие французские пирожные с глазурью и кремом, в каковых я опознал памятные по прошлой жизни эклеры, только куда как более вкусные.

Кое-как выбравшись из-за стола, мы разделились. Татьянка утащила Варварушку к себе в покои, мы же с Леонидом перебрались к нему в кабинет, куда царевич велел подать кое-чего покрепче чаю и соответствующие закуски.

— Как твоя диссертация? — поинтересовался царевич, когда мы лихо махнули по чарочке клюквенной настойки, закусив ветчиной.

— Да что ей сделается, к Рождеству надеюсь защитить, — некоторую настороженность, появившуюся у меня при словах Леонида, я постарался скрыть за напускной беззаботностью.

С чего я насторожился? Ну как, раз уж царевич спросил про диссертацию, то планы, что он имеет на меня, скорее всего могут вызвать какие-то осложнения с нею, потому хотя бы, что их осуществление отнимет у меня время. Ладно, сейчас всё и узнаю...

— Ты, Алексей, прости, я понимаю, для тебя диссертация очень важна, — не особо уверенно начал царевич, — но у меня тут такое затруднение... Только тебя и могу попросить. Если не ко времени, скажи, буду что-то ещё придумывать.

Да-да. Я прямо так и поверил, будет Леонид что-то придумывать, конечно. Но неуклюжая вежливость, с которой царевич обставил своё пока ещё не высказанное пожелание, порадовала — не окончательно, стало быть, проникся мой приятель собственным величием.

— Я тебя слушаю, — просто сказал я.

— Ты про убийство отставного палатного советника Гурова слышал? — спросил царевич.

— Только то, что в газетах было, — ответил я.

Кстати, с газетами выходило как-то странно. Палатный советник — чин шестой стати, равный армейскому полковнику, и чиновников такого уровня, пусть и отставных, в Москве убивают, знаете ли, не особо часто, на моей памяти так вообще первый раз. Тем не менее, газеты писали о деле до крайности немногословно — «Московский вестник» сначала сообщил о смерти при невыясненных обстоятельствах, а затем коротко уведомил читателей о том, что Гуров был отравлен, и что взят под стражу подозреваемый, имя которого до суда названо не будет. То же самое было и в «Русских ведомостях», но там напечатали ещё и некролог, где говорилось, что служил Захар Модестович Гуров в Палате казённых имуществ на должности товарища [1] заведующего земельным отделом, что служба его была отмечена орденами Михаила Архангела четвёртой и третьей степеней, а также золотою Николаевскою медалью и неоднократным выражением царского благоволения с записью в послужной ведомости, что о гибели Гурова безутешно скорбят вдова, двое сыновей, дочь, внуки и племянники, количество коих не называлось, а также сестра. Такая несвойственная газетчикам скромность в освещении нерядового для Москвы события наводила на разные мысли, но от Леонида, похоже, я сейчас узнаю больше.

— Когда брат определил меня в Стремянной Сапёрный батальон, наставником моим назначили инженер-майора Погорелова, — похоже, начать Леонид решил издалека. — Испытание на чин инженер-подпоручика я проходил на общих основаниях, и безмерно благодарен Матвею Николаевичу за науку.

Что Леонид в свои невеликие года и правда настоящий военный инженер, а не просто мундир носит, я давно знал, но так, без особых подробностей. Однако послушаю дальше...

— Два года назад инженер-полковник Погорелов вышел в отставку и получил место профессора общей архитектуры в Царской Академии живописи, ваяния и зодчества, — продолжил царевич и показал глазами на стол — давай, мол, ещё по одной.

Снова выпили, снова закусили, на сей раз сложив себе что-то вроде бутербродов, но без хлеба, только из ветчины и сыра.

— А на днях пришёл ко мне, — сказал Леонид. Ага, вот он и переход к делу, если я правильно понимаю. — Губные взяли его сына по подозрению в отравлении Гурова.

Так, ну тут всё ясно. Человек не верит в виновность сына, и в поисках справедливости обратился к бывшему подчинённому, да ещё и обязанному ему ученику. Очень, заметим, непростому ученику...

— А какое отношение сын Погорелова имеет к Гурову? — взялся я прояснять главное.

— Матвей Николаевич женат на сестре Гурова Анне Модестовне, — ответил Леонид. — Стало быть, Гурову его сын племянник.

— И что ты от меня хочешь? — прямо спросил я.

— Узнать, точно ли Погорелов-младший виновен или нет, у тебя, конечно, сразу не получится, — интересно, царевич и правда так думает или пытается, взять меня, как говорили в моей прошлой жизни, «на слабо»? — Но ты хотя бы сможешь оценить, насколько правдоподобны подозрения губных. А если ты вместе с губными разберёшься в этом деле, я буду тебе очень и очень признателен.

— Леонид, позволь напомнить, что губные не любят, когда посторонние суют нос в розыск, — разочарованно выдал я. — Очень не любят. Или уговоришь государя дать приставу такое же поручение, как в прошлый раз Крамницу? [2]

— Нет, — Леонид хитро улыбнулся, — всё куда проще. Дело ведёт старший губной пристав Шаболдин из Елоховской губной управы. Помнится, ты говорил, что накоротке с ним.

Да, с памятью у царевича полный порядок. Я вот сейчас не сразу и вспомнил, когда это я такое ему говорил...

— Так что к брату обращаться я не стану, — продолжал царевич. — И сразу, чтобы неясностей не было — мне нужно лишь знать, виновен сын Матвея Николаевича или нет. И если виновен, я хочу быть в том уверенным. А если нет — помогать приставу искать настоящего отравителя или как, решай сам.

М-да, родство с царём нашим Фёдором Васильевичем никуда не денешь, и мой приятель, подобно своему царственному брату, как бы поставил меня перед выбором, в действительности никакого выбора мне не оставляя. Потому что самый верный, а точнее, единственно верный способ доказать невиновность младшего Погорелова — это найти того, кто виновен на самом деле. Здесь научной криминалистикой пока даже не пахнет, и по наличию или отсутствию отпечатков пальцев или иным следам установить невиновность подозреваемого не выйдет, только поймать виновного и никак иначе.

С другой-то стороны, а что такого? Вон, поиски мужа Лиды и его убийцы разве мешали мне в моих оружейных делах? [3] Да и после недавнего дела с Ташлиным что-то не ощущалось того удовлетворения, как это было при поимке Бессонова [4] и даже при несколько неожиданном для меня завершении запутанной истории с Бабуровым и прочими. А тут... А тут, похоже, будет интересно. Прислушавшись к своим чувствам и мыслям, я в мыслях же улыбнулся. Да, предвидение подсказывает, что будет интересно. Что же, раз так, то...

— Хорошо, Леонид, я согласен, — ответ я высказал подчёркнуто просто.

— Спасибо, Алексей, — царевич протянул мне руку, получив в ответ то же самое. — Считай, что я твой должник, — добавил он после нашего рукопожатия. — Только... — тут как-то уж особенно хитро улыбнулся, — ты иди к Шаболдину послезавтра.

— Что так? — заинтересовался я.

— Завтра исполняется пятнадцать лет его беспорочной службы в губной страже и губном сыске, — пояснил Леонид. — Указ о пожаловании Шаболдину ордена Михаила Архангела четвёртой степени уже подписан и должным образом в исполнение запущен, так что завтра приставу орден и вручат, так что ему, надо полагать, не до тебя будет и не до службы. А вот послезавтра как раз самое времечко.

Хм, надо же, как удачно для Бориса Григорьевича всё тут сложилось... Завтра он, стало быть, отметит у себя в управе своё кавалерство, а послезавтра я его порадую заинтересованностью царевича в деле, заодно и поздравлю.

— Хорошо, Леонид, послезавтра в Елоховскую губную управу и загляну, — согласился я.

— Да, и правда, хорошо, — поддержал меня Леонид. — Матвею Николаевичу после той выходки Гурова и без того родство с ним не в радость пошло, а теперь ещё и сына в отравлении подозревают...

— А что за выходка? — слова царевича мне не понравились. Похоже, у дела есть какое-то двойное дно, о котором я не знаю. Это что же, приятель мне так вот по-свойски подложил свинью?!

— Да женился Гуров уж больно неудачно, — поморщился Леонид.

— Рассказывай, — потребовал я. Да, с моей стороны так вести себя было известной наглостью, но Леонид тоже хорош — мог бы и сразу сказать, что там за сложности.

— Гуров мог бы прослужить ещё несколько лет и в отставку выйти третьим государевым советником, — с кисловатым выражением лица начал царевич, — но овдовел и женился второй раз... на актрисе, — тут Леонид не удержался и откровенным образом скривился. Да уж, женитьба и правда неудачная.

— Ангелина Красавина, — всё с тем же слегка перекошенным лицом назвал Леонид имя второй жены Гурова. — На московской сцене блистала.

Имя показалось мне знакомым. Ну точно, матушка моя, поругивая игру актрис после очередного похода в театр, ворчливо приговаривала, что Красавина сыграла бы лучше. Я помнится, как-то поинтересовался у неё, кто такая эта Красавина, но боярыня Левская сказала лишь, что была раньше такая актриса, а от изложения подробностей уклонилась.

— Дело тогда до брата моего дошло, — продолжал царевич. — Он брак Гурова хотя и признал, но не одобрил, вот и пришлось тому в отставку выйти.

Это да. Актриса, она, конечно, не танцовщица и уж тем более не циркачка, но для дворянина и занимающего столь ответственное место чиновника партия, скажем мягко, не приветствуемая. Впрочем, вряд ли палатный советник этого не понимал, уж наверняка и последствия такого брака тоже представлять себе был должен, однако выбор свой сделал не в пользу службы.

— Матвей Николаевич, как Гуров на той Красавиной женился, общение с ним прекратил, — не унимался Леонид, — но супруге своей встречаться с братом не препятствовал. Сына, правда, к дяде отпускал не всегда, но в этот раз, так уж некстати вышло, отпустил.

Ага, а тот дядю и отравил. Или не отравил? Ладно, это мы с Борисом Григорьевичем выясним. Но Леонид меня огорчил, честное слово, огорчил... Он же с двенадцати лет на военной службе, уж излагать обстановку чётко и ясно его должны были научить, а тут растянул, понимаешь... Или не растянул? Сперва дождался моего согласия и лишь потом выдал то, что могло бы меня от дела отвратить? Честно говоря, верить в этакое коварство не особо хотелось — я-то Леонида знал совсем иным, влюблённым в мою сестру и проявившим в достижении соединения с нею как изрядную настойчивость, так и похвальную осмотрительность. А такой способ уговорить меня в прошлой моей жизни назвали бы профессиональной деформацией — всё-таки, живя в царской семье, Леонид поневоле должен был пропитаться духом придворных интриг и хитроумных политических комбинаций. Ладно, переживу. В конце концов, я Леонида за язык не тянул называть себя моим должником, а иметь в должниках аж целого царевича — это, знаете ли... Предвидение уже успело шепнуть, что долг свой царевич выплатит уже скоро и выплатит с щедростью. Вот и хорошо.

Мы с Леонидом выпили ещё по чарке и я решил, что с нас хватит.

— Как думаешь, царевна Татьянка с боярыней Варенькой там без нас не соскучились? — спросил я.

— Царевна Татьянка? — хохотнул Леонид. — Хорошо сказано, надо запомнить! А вот пойдём и проверим!

Судя по довольным личикам названных царевны и боярыни, они совсем не скучали, наверняка и у них нашлось, о чём поговорить, и уж точно их беседа была не такой деловой и обязывающей, как у нас с царевичем.

Вернувшись за стол, мы выпили горячего сбитня с лимоном, что в рассуждении нашего с Варенькой скорого выхода под начавшийся дождь смотрелось делом весьма предусмотрительным, а там пришло время и прощаться. Я заверил хозяев, что уже вскоре и мы пригласим их на столь же приятное застолье, получив в ответ высказанную и Леонидом, и Татьянкой надежду на скорую встречу, и мы с супругой, тяжко вздохнув, вышли в мокрую темноту. Леонид отрядил слугу с огромным зонтом сопроводить нас до кремлёвских ворот, там мне относительно быстро удалось поймать извозчика, и, отпустив нашего сопровождающего да одарив его серебряным полтинником, мы отправились домой.

[1] Заместителя (устар.)

[2] См. роман «Хитрая затея»

[3] См. роман «Семейные тайны»

[4] См. роман «Царская служба»

Глава 2. Работа над ошибками

Пока Борис Григорьевич получал честно заслуженный орден и отмечал в кругу сослуживцев столь знаменательное в своей жизни событие, я, дабы не терять зря времени со своими учебно-научными делами, отправился в университет.

— Чем порадуете, Михаил Адрианович? — поинтересовался я у профессора Маевского после взаимных приветствий.

— Порадую, Алексей Филиппович, порадую, — с хитроватой улыбкой ответствовал профессор, явно пребывая в благостном состоянии духа. — В будущий четверг состоится заседание учёного совета, где будет рассмотрен вопрос о вашей диссертации. Как я понимаю, сама диссертация у вас в целом готова?

— Осталось переписать набело, — подтвердил я.

— Не затягивайте с этим, Алексей Филиппович, — посоветовал Маевский. — Я буду просить учёный совет назначить день публичной защиты вашей диссертации. Тем более, год со дня принятия тезисов учёным советом уже прошёл, практическая основа вашего труда сомнений у совета не вызвала и получила его одобрение, пора теперь завершать дело к общему удовлетворению. Должен вам сказать, — профессор доверительно понизил голос, — Мюнхенский Людвиго-Максимилиановский университет заслуженно считается лучшим в мире по преподаванию артефакторики, и мои коллеги с радостью ухватились за возможность хотя бы как-то превзойти в том вашу альма-матер.

— Что же, Михаил Адрианович, примите мою искреннюю благодарность за помощь и участие, сегодня же отдам диссертацию в переписку, — слова профессора я понял как намёк на будущую успешную защиту. — Кстати, как успехи у Ивана Лапина?

Да, Ваня теперь учится в университете, убедил я его, что без системного высшего образования выше мастера он не поднимется, а парень уже вошёл во вкус, быть хоть каким-то, да начальством ему понравилось. Понятно, сейчас, оставив на время учёбы место мастера на нашем Александровском заводе, он слегка просел в доходах, но именно что слегка — я ему устроил покупку некоторого количества паёв и подсказал, какие прикупить казённые ценные бумаги, так что не так уж ему сейчас и трудно. Он, кстати, успел уже жениться и молодые супруги сейчас ждали ребёнка, а тут ещё переезд в Москву и наём жилья по ценам повыше, чем в Александрове... Но ничего, Ваня молодец, не ропщет, гранит науки грызёт с должным старанием и видимыми успехами. Вот и Маевский его похвалил, что тоже меня порадовало — не ошибся я в Лапине, стало быть...

Вообще, университет я покинул в прекраснейшем расположении духа, однако же по пути домой оно, по мере осмысления истинного положения дел, связанных с моими учебными и научными затеями, постоянно ухудшалось, и дома я предался размышлениям, уже далеко не столь благостным. Да, анализировать причины своих неудач — дело, безусловно, необходимое, а если анализ проведён правильно, то ещё и полезное, но при всём при том столь же безусловно и неприятное. Тем не менее, заниматься пришлось именно этим — разбираться, почему провалилась моя затея с созданием системы обучения артефакторов.

На первый взгляд, вроде бы никакого провала не наблюдалось, более того, имелись явные и неоспоримые успехи — профессор Маевский, а чуть позже и профессор Долотов успешно обучили по моей методе каждый почти по полтора десятка человек, из двадцати семи обученных у двадцати шести поднялся по итогам испытания разряд одарённости, а у единственного оставшегося и без того разряд был третьим, то есть для простого артефактора очень даже высоким. Господа профессора дали самые благоприятные отзывы для учёного совета, про почти решённый вопрос с допуском диссертации к публичной защите Маевский мне уже сказал, и как я понял, если не произойдёт чего-то совсем уж из ряда вон выходящего, то защита будет успешной. Но, увы, всё это смотрелось не более чем утешительным призом, потому что с коммерческой стороны дела обстояли, мягко говоря, неудовлетворительно.

Самое поганое — не удавалось набирать сколько-нибудь значительное количество учеников. За неполные три месяца кое-как нашли четырнадцать человек Маевскому и тринадцать Долотову, и то можно было считать выдающейся удачей. Почему так? А как иначе-то, если реклама тут не работает?! Как, спросите, не работает, почему не работает? Да потому что аудитория вроде как и есть, но нет никаких способов массированного на неё воздействия. Можно, разумеется, давать объявления в газеты, но те люди, которые приходили ко мне учиться, газет почти не читают. Газеты у нас средством массовой (именно массовой!) информации не являются, постоянно их читает исключительно образованная публика, да и то не вся. Расклеивать объявления? А где, скажите на милость? В жилых кварталах, где преобладают доходные дома для небогатых жильцов? Можно, конечно, но кто, опять же, будет их читать? С утра всем не до того, на работу спешат, а вечерами, возвращаясь по домам, еле переставляют ноги, мечтая поесть да поскорее завалиться спать... Ну да, выходные ещё есть с праздниками, но что-то мне кажется, что и по выходным дням тамошним обитателям будет не до чтения бумажек на стенах, а по праздникам так уж точно.

Добавим ко всему сказанному и универсальную отмазку политических неудачников из моей прошлой жизни — народ, мол, не тот. Ну уж какой есть, знаете ли, другого не имеем... В сознании здешних простых людей образование — дело сугубо казённое. Нет, частные учебные заведения имеются и у нас, но они существуют отдельно от простого народа. Сами же понимаете, обычному мещанину, что просто с народной школой за плечами, что ещё и со вторым-третьим разрядом одарённости, учиться танцам или фехтованию никакой надобности нет. А казённые учебные заведения подавляющему большинству народа знакомы исключительно в виде народных школ, плюс ещё гимназий, куда выходцу из простонародья попасть пусть и сложно, но в принципе возможно, как это было с Ваней Лапиным, да университетов. Теперь вот ещё ремесленные училища начинают открывать. Да, есть наряду с казёнными и церковные учебные заведения, но они по большей части кадры для самой церкви и готовят, а по меньшей обучают девиц из простого народа грамоте, счёту, домоводству и уходу за больными.

Это у нас то, что касается факторов, так сказать, объективных, существующих и действующих вне зависимости от моего к ним отношения. Но если бы всё ими одними ограничивалось... Ведь никуда не девался и фактор субъективный — моя собственная оценка перспектив этой хитрой затеи. Тут следовало признать, что с оценкой этой я, мягко говоря, изрядно ошибся, а если говорить без околичностей, то попросту сел в лужу. С полной очевидностью я теперь понимал, что мои прежние несомненные успехи в прогрессорстве вскружили мне голову, что и привело к столь неудачной посадке — я и собственные-то возможности переоценил, а уж условия для их применения оценил совершенно неправильно.

Из всего перечисленного с крайне неприятной, но от того не менее логичной неумолимостью следовало, что моя затея имеет, конечно, блестящие перспективы, вот только доживу ли я до их осуществления или нет, остаётся неизвестным. В будущем же, более-менее обозримом, я пока что видел два выхода из положения, в которое я столь неосмотрительно забрался, и оба они никак меня не устраивали.

Первый выход, самый простой, состоял в том, чтобы диссертацию всё-таки защитить, а учебный проект по-тихому свернуть и как бы забыть. И какая тогда будет истинная цена той диссертации, если придётся похоронить саму её основу?

Выход второй, столь сильного отторжения у меня не вызывавший, всё равно оставался не особо желательным. Можно было обучать артефакторов по заказам заинтересованных предприятий, число коих постепенно расширять, используя как прямое обращение к потенциальным заказчикам, так и свои собственные потихонечку нарабатываемые связи. Вот только и по этому пути мне идти ну никак не хотелось. Мало того, что с этаким образом действий я превратился бы в обычного наёмного специалиста, что считал для себя невместным, так ещё и заказы эти частыми быть не обещали, а потому много я на них не заработаю.

Кстати, редкость таких заказов заранее обусловлена и ещё одной причиной. Что именно выпускает оружейное паевое товарищество боярина Левского и сыновей? Правильно, оружие. Соответственно, и меня среди промышленников воспринимать будут именно как специалиста по артефактам, применяемым в выделке оружия. Объяснять, что моя система универсальна и подходит для обучения артефакторов в любом производстве, придётся каждому потенциальному заказчику отдельно, и не факт, что оно у меня со всеми ними получится. Со стандартизацией и унификацией здесь всё очень и очень плохо, а ещё хуже, что все к этому привыкли, потому что так оно было всегда и везде. Нет, постепенно система стандартов складывается, где сама по себе, а где и усилиями производителей. Вот у нас, например, один и тот же патрон идёт под револьвер, который в нормальном размере, и под скорострельный карабин. Да и до того патроны к старым ружьям и штуцерам выпускались вполне себе стандартные. Но с патронами понятно, это всё-таки массовое производство расходных материалов, тут свои условия диктует количество потребной продукции. Но ведь и артефакты для промышленности можно и нужно делать как можно более универсальными и взаимозаменяемыми, вводя при этом на них чётко определённые стандарты. Тогда, помимо всего прочего, артефакты сильно упадут в стоимости, за счёт чего и вытеснят с рынка мелкосерийную продукцию. Тут ведь что ещё важно? Правильно, кто первым такую массовую выделку промышленных артефактов начнёт, на того, скорее всего, и будут ориентироваться при введении стандартов. Более того, и моя система обучения артефакторов при таком раскладе станет естественной, востребованной и я бы даже сказал, что безальтернативной.

Да уж, перспективочку я себе нарисовал — аж дух захватило. Оставалось ещё понять, как бы всё это осуществить, и прикинуть, с чего бы именно тут начать. Пусть уже завтра я пойду к Шаболдину с просьбой царевича Леонида и начну заниматься делом об отравлении Гурова, понять, как выбраться из незавидного положения с учебными делами, надо уже сейчас, чтобы как только у меня появится свободное от розыска время, сразу и взяться за дело.

Прежде всего следовало определить цели. Именно цели, во множественном числе, выделять тут что-то одно смысла не имело, ибо все мои трудности и задачи так или иначе тесно связаны друг с другом. С определением этим я справился, затратив две чашки густого горячего шоколада и три крепкого чаю. Итак, цели свои я видел следующим образом:

В первую очередь мне следовало сохранить свою систему обучения артефакторов, чтобы при наступлении благоприятных условий можно было её вернуть к жизни и запустить снова. Зря, что ли, придумывал, зря мучился с отработкой?! Да и диссертация у меня на этой самой системе основана... И что, бросить всё и забыть? Не дождётесь!

Вторым нумером шла необходимость патентования этой системы, чтобы все, кто пожелает ею воспользоваться, пока к ней не вернусь я сам, мне за это самое использование платили. Я, знаете, изобретатель и заводчик не из последних, и потому непреклонно убеждён в том, что мои придумки должны приносить мне деньги.

И третьей по счёту я поставил стандартизацию промышленных артефактов как основу для придания своей системе обучения постоянной востребованности.

На том, однако, мой титанический ум не успокоился, и я принялся прикидывать, что и как можно и нужно сделать для достижения поставленных целей. Почти сразу выяснилось, что по степени понимания мною путей своего решения задачи выстроились в обратном порядке. Да, проще всего оказалось со стандартизацией. Проще придумать, я имею в виду, а не проще сделать. Подумаешь, всего-то навсего начать выпускать стандартизованные артефакты в товарных количествах самостоятельно! Ну ерунда же — собрать и систематизировать сведения о нынешнем состоянии дел в данной области, разработать продуманный набор необходимых к изготовлению и наполнению артефактов, набрать и обучить работников, закупить необходимое оборудование и материалы, наладить устойчивый сбыт готовой продукции... Сарказм, если кто ещё не понял. А уж стоило представить, сколько на это нужно денег, так и сарказм сам собой улетучивался, оставался только скрежет зубовный. Зато громкий, да.

С патентованием дело обстояло как бы и не ещё хуже, потому как от меня лично тут почти ничего не зависело. Ещё летом я обратился к известному в Москве присяжному поверенному Веснянскому, и уже который месяц законники-крючкотворы из его конторы корпели над безупречным с правовой точки зрения обоснованием моих хотелок. Работу их я оплачивал по весьма и весьма скромным расценкам, гонорар же Веснянскому должен был выплатить по итогам. Столь выгодные для себя условия я смог выторговать потому лишь, что сей матёрый зубр-правовед сразу без обиняков заявил мне, что сам в успех поставленной задачи не верит, но готов за неё взяться исключительно в рассуждении профессионального интереса и натаскивания своих служащих. Что ж, столь ответственное отношение к делу и такую безукоризненную честность со своим нанимателем я мог только приветствовать, и уже решил для себя, что при случае обязательно привлеку Владислава Аристарховича и к другим своим делам, ежели мне потребуются в них такого рода услуги.

А вот каких-то действенных мер сохранения самой системы обучения артефакторов я просто не видел. Нет, сам я хоть сейчас, хоть через год, хоть ещё через какой срок, если я до его конца доживу, смогу в любой момент провести учебные занятия на должном уровне, это неоспоримо. В том, что такие занятия смогут при необходимости провести господа профессора Маевский и Долотов, я тоже ни минуты не сомневался. А кроме нас троих, больше-то и некому! Ладно, есть ещё Ваня Лапин, но до полноценного преподавателя ему пока далековато, хотя ассистент он очень толковый. Но, простите, три с половиной специалиста — это не система, а так, не пойми что... Да, есть теоретическая основа, есть методика обучения, есть какой-никакой опыт её применения. Есть. А системы, которая могла бы работать с примерно одинаковым успехом вне зависимости от того, кто именно обучением занимается, нет. Смешно, не находите? Заботиться о сохранении системы, которой как таковой и не существует... А вот мне не до смеха, мне думать надо.

Думал я долго, отвлекаясь, ясное дело, то на обед, то на близкое общение с любимой супругой, то ещё на что-то более приятное. Решение пришло ближе к ночи и сначала не особо мне и понравилось. Но чем больше я над ним размышлял, тем сильнее склонялся к его принятию, и в конце концов сам себя уговорил.

Что, говорите, образование у нас в народном сознании дело казённое? И почему бы мне тогда именно казне свою систему и не передать? Даже если сам Веснянский считает, что с патентованием учебной методики ничего не выйдет, это же не означает, что казна мне за неё не заплатит, уж подготовку-то методических пособий для самих преподавателей оплатит точно. Опять же, самому мне обучать своих работников по моей же методе никто вообще не запретит. Что же, оставалось лишь придумать, как бы провернуть такое дело с наибольшей для себя пользой. А это, похоже, окажется далеко не самой сложной задачей — уж больно вовремя и к месту признал себя моим должником его царское высочество царевич Леонид Васильевич...

Глава 3. Новое дело и вечный мотив

— Доброго дня, Борис Григорьевич! Примите мои самые искренние поздравления с заслуженной наградой!

В Елоховскую губную управу я заявился, конечно, не с самого утра, но и не сильно припозднившись. Выглядел Борис Григорьевич, как и положено в его нынешнем состоянии, довольным жизнью и собой, а орден, алевший на груди, придавал моему давнему знакомому этакую праздничную нарядность.

— О! Алексей Филиппович! И вам доброго дня! Благодарю за поздравления, уж от кого бы ещё, а от вас получить их особенно приятно! Прошу подождать совсем недолго, сей же час распоряжусь подать чаю! — приходу моему старший губной пристав Шаболдин явственным образом обрадовался.

Да я, сказать по чести, и сам был рад его видеть. Нельзя, конечно, утверждать, будто мы с Борисом Григорьевичем прямо так уж давно не общались, но и припомнить, когда я видел пристава последний раз, у меня сейчас получалось с трудом. Да, точно, незадолго до Татьянкиного замужества встретились в отцовском доме, Шаболдин приходил к отцу за какой-то надобностью, как раз когда мы с Варенькой тоже были там.

Подали чаю да большое блюдо, на коем громоздилась целая гора маленьких булочек с имбирём и корицею, и под такое угощение мы со свежим кавалером некоторое время отдавали должную дань правилам вежливости, задавая вопросы и получая ответы о здоровье родных, о делах общих знакомых и прочих столь же, в общем-то, бесполезных сведениях.

— А откуда, Алексей Филиппович, вы о моих новостях узнали? — как бы между делом спросил пристав. Ну да, неистребимая профессиональная привычка сработала, не иначе.

— Зять сказал, — так же как бы невзначай ответил я. Ещё и улыбку самую невинную постарался изобразить — мол, оно само так вышло, я вроде как и ни при чём.

— Вот как, — подобрался Шаболдин. — И в чём состоит интерес его высочества?

— Ну, Борис Григорьевич, где, кем и когда служил Матвей Николаевич Погорелов, вы же наверняка уже знаете, — с лёгкой укоризной сказал я.

— Попросил за сына, стало быть, — вопроса в голосе пристава не было, но по тону, каковым Шаболдин это сказал, я так и не понял его отношения к этакому повороту. Однако же особого удивления Борис Григорьевич тоже не выказал, не иначе, и правда предполагал, что старший Погорелов может обратиться к своему бывшему подчинённому. Нет, что ни говори, а иметь дело с Шаболдиным — одно удовольствие.

— Я при их разговоре не присутствовал, — ни подтверждать, ни опровергать предположение пристава я не стал. — Однако Леонид Васильевич недвусмысленным образом довёл до меня своё желание быть точно уверенным в виновности младшего Погорелова, ежели он и вправду виновен, либо убедиться в его невиновности, ежели таковая будет установлена.

Шаболдин шумно вздохнул, как мне показалось с облегчением. Хм, а ведь он, похоже, рад, что так оно поворачивается. И с чего бы это?

— Вы, Алексей Филиппович, как с делом ознакомиться желаете? Читать хотите или с моих слов? — спросил он, явно выказывая мне почтение как представителю члена царской семьи. Ну раз так, надо воспользоваться.

— Почитаю позже, — сказал я. — Сейчас мне бы ваши живые впечатления услышать желательно.

— Что же, Алексей Филиппович, извольте, — Шаболдин хлебнул чаю и начал рассказывать.

...Захар Модестович Гуров, пятидесяти трёх лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, отставной палатный советник, родившийся в Москве, проживал в собственном доме нумер одиннадцатый по Старой Басманной улице с женою своею Ангелиною Павловной, урождённой Бруздяк, на московской театральной сцене известною как Ангелина Красавина, двадцати четырёх лет, православного вероисповедания, родившейся в Бресте Литовском, старшим сыном Фёдором Захаровичем, тридцати лет, его супругой Ольгой Кирилловной, урождённой Павельевой, двадцати семи лет, и внуками Модестом восьми лет, Кириллом пяти лет и Анастасией трёх лет. На момент убийства в доме гостили родственники — сестра Гурова Анна Модестовна Погорелова, сорока двух лет, супруга профессора Царской Академии живописи, ваяния и зодчества Матвея Николаевича Погорелова, и её дети — Николай Матвеевич Погорелов, двадцати лет, и Елизавета Матвеевна Погорелова, семнадцати лет. Получается, родня Гурова, по крайней мере, в какой-то своей части, новую супругу Захара Модестовича, несмотря ни на что, приняла.

Спали Гуров и его молодая жена отдельно, хотя спальни их находились по соседству и имели между собой дверь. Когда утром Захар Модестович не вышел к общему завтраку, Ангелина Павловна отправилась за ним и застала мужа в крайне тяжёлом состоянии. Немедленно послали за доктором, но к его приходу Гуров уже скончался. Доктор Шустов, осмотрев тело, заподозрил отравление и настоял на вызове губных.

— Я опросил в доме всех, кроме малолетних внуков Гурова, — рассказывал Борис Григорьевич, — то есть и родных его, и прислугу, да и обыскал дом. Жена, сын и сноха Гурова показали, что Гуров часто просыпался по ночам для утоления жажды, каковую испытывал очень часто, и потому в его спальне на прикроватном столике постоянно стоял графин с водой. Слуга Гурова Юрий Смиглый, выходя ночью по нужде, видел Погорелова в коридоре третьего этажа, при том, что комнату Погорелов занимал во втором этаже. Также и сноха Гурова, Ольга Кирилловна, мучимая бессонницей, видела ночью Погорелова спускавшимся с третьего этажа и входящим затем в отведённую ему комнату. При этом Смиглый точное время назвать не смог, а Ольга Гурова утверждала, что видела Погорелова в половине третьего пополуночи. Окончив опрос, я приступил к обыску дома и нашёл в комнате Погорелова среди вещей его ополовиненную склянку с неизвестным содержимым, никаких пояснений по поводу которой Погорелов не дал. Передвижение по дому жильцов и прислуги во время допросов и обыска я воспретил. Затем я никому не велел покидать дом до особого распоряжения, поставил во исполнение моего повеления охрану и вернулся в управу.

Да, всё в высшей степени толково и грамотно, тут к Борису Григорьевичу не придерёшься. Впрочем, к профессионализму старшего губного пристава я уже давно успел привыкнуть.

— Прозектор Филатов быстро подтвердил подозрения доктора Шустова относительно отравления как причины смерти Гурова, — продолжал Шаболдин, — он же установил, что в изъятой в комнате Погорелова склянке и в графине из спальни Гурова содержится аква-тофана. [1] Я немедленно вернулся в дом Гурова и доставил в управу господина Погорелова, каковой на первом же допросе в отравлении дяди и признался. Признался сам, безо всякого нажима с моей стороны. Вот только о причинах, побудивших его к убийству, говорить Погорелов отказался наотрез.

На этом месте Шаболдин как-то неуверенно замялся и на его лице проявилось хорошо различимое недовольство. Вопрос напрашивался сам собой, я его немедленно и задал:

— И что тут не так, Борис Григорьевич?

— Не так, Алексей Филиппович, тут то, что я полностью уверен в невиновности Погорелова, — ходить вокруг да около пристав не стал.

— Несмотря на улики, свидетельства и признание? — удивился я.

— Именно, — подтвердил Шаболдин.

— Тогда на чём же основана ваша уверенность? — мне стало по-настоящему интересно.

— Я в губной страже и губном сыске пятнадцать лет уже, — напомнил Шаболдин. — Пятнадцать лет и один день, — с невесёлой усмешкой тут же уточнил он, — и людей видеть умею. Вот и не увидел я виновности Погорелова, не увидел и не учуял. Не убийца он, тем более не отравитель, я в том готов поручиться. Но чутьё моё и ручательство присяжным не предъявишь, а из того, что им предъявить можно, они Погорелова признают виновным без раздумий. А отправлять невиновного в лучшем случае на каторгу, а скорее, даже на виселицу — да мне после такого только в отставку подать останется! Так что очень даже хорошо, что царевич Леонид Васильевич делом заинтересовался, а ещё лучше, что интерес его именно вы, Алексей Филиппович, представлять будете. Есть у вас, Алексей Филиппович, способность увидеть то, что видят и все прочие, но истолковать правильно не могут, — продолжал Шаболдин. Лести в его словах я не уловил, похоже, он и впрямь оценивал меня столь высоко. Что ж, Бориса Григорьевича я всегда считал дельным сыщиком и уважал за то, так что похвала его стала мне приятна. — И ещё умеете вы ухватить и обозначить самую суть. Так что помощь ваша тут придётся очень даже к месту.

А зять-то мой, надо же, всё правильно почуял! И дело, похоже, будет и вправду интересным... Так-то со слов пристава картинка получилась предельно ясная, даже подписи к ней не требовалось. Всё в этой картинке было настолько просто и прямо, что никакого иного толкования она не допускала. Погорелова видели там, где ему находиться не было положено, у него нашли яд, и он сам признался. Присяжным для обвинительного постановления этого более чем хватит, как и судье для смертного приговора. Но именно эта вот простота, я бы даже сказал, примитивность, дела и заставила меня согласиться с Шаболдиным — Погорелов дядю не травил. Те, кто выбирают в качестве орудия убийства яд, для того так и поступают, чтобы остаться в тени, отвести от себя подозрения и избежать таким образом раскрытия своих преступлений и наказания за них. А тут, понимаете, на первом же допросе признался, да ещё и сам. Не вяжется такое с отравлением, вот никак не вяжется!

— А сами вы, Борис Григорьевич, как считаете, почему Погорелов признался? — наверняка же, помимо чутья, у пристава есть и более осмысленные объяснения.

— Да покрывает он настоящего отравителя! — в сердцах Шаболдин грохнул по столу кулаком. Чашки и блюдца с протестующим стуком подпрыгнули. — Или отравительницу, — добавил пристав.

Уточнение относительно пола убийцы показалось мне более чем уместным. Что в бывшем моём мире, что здесь отравления всегда считались преступлениями женскими. Дело за малым — выяснить, кто же в действительности отравил отставного чиновника, и тем самым спасти от петли невиновного и перекинуть оную петлю на шею, её заслуживающую, пусть даже та шея и окажется женской. Да-да, такая вот малость...

— Я к Погорелову доктора Штейнгафта приглашал, — Шаболдин успокоился и снова говорил негромко и размеренно, — мало ли, подумалось, может чужую вину на себя он под наведением взял. Но Рудольф Карлович со всею уверенностью утверждал, что никаких признаков воздействия на Погорелова чужою волею не обнаружил, о чём и бумагу составил, да подписью своею собственноручно и заверил.

Так, ещё один старый знакомый в деле. Что ж, лекарь Рудольф Карлович хороший, с магическими проявлениями работать умеет, по себе помню, [2] и если он говорит, что волю Погорелова никто не подчинял, то так оно, скорее всего, и есть. Ладно, зайду-ка я с другой стороны...

— Борис Григорьевич, а что вообще могло стать причиною убийства? — спросил я. — Кто получил выгоду от смерти Гурова? И какую?

— Тут, Алексей Филиппович, тёмный лес, — Шаболдин тяжело вздохнул. — Завещание Гурова я затребовал, однако же присяжный поверенный Друбич сообщил мне, что его нет.

— Как нет? — не понял я.

— Да вот так и нет, — развёл руками пристав. — Со слов Друбича, Гуров решил изменить завещание и старое, хранившееся у поверенного, забрал. А новое сделать не успел. Что именно хотел Гуров поменять в завещании, Друбич не знает.

— То есть наследование за Гуровым последует по обычаю, — заключил я. Впрочем, для такого вывода особых умственных усилий мне не потребовалось, ответ лежал, что называется, на поверхности.

— Именно так, — согласился Шаболдин. — Недвижимое имущество отойдёт старшему сыну, имущество же движимое, как и денежные накопления, будут поделены между обоими сыновьями, определённые и притом весьма небольшие суммы будут выделены вдове и дочери. Но это в том лишь случае, если прежнее завещание не отыщется в течение полугода после того, как Гуров забрал его у поверенного. А если отыщется, то в силу вступит именно оно. То есть, если завещание не будет найдено, ещё на три с половиною месяца судьба наследства Гурова останется в неизвестности.

— И большое наследство? — мне стало интересно.

— Немалое, — усмехнулся пристав. — С жалованья, что Захар Модестович тридцать лет получал на государевой службе, он постоянно делал вложения в казённые и частные ценные бумаги. И вложения, должен сказать, очень удачные. На сегодня состояние, оставленное Гуровым, можно считать никак не меньшим ста двадцати тысяч рублей, и это по самым осторожным оценкам и без учёта стоимости дома.

Да уж, неплохо... Интересно, что же всё-таки было записано в прежнем завещании? Пожалуй, как раз тут и может крыться причина отравления... Стоп! Как же я сразу-то не сообразил?!

— Борис Григорьевич, — начал я, — но ведь получается, что Гуров забрал у поверенного завещание два с половиною месяца назад? Вам не кажется странным, что за это время он новое так и не составил?

— Кажется, Алексей Филиппович, ещё как кажется! — поддержал меня пристав. — А ещё мне кажется, что вся родня Гурова на сей счёт что-то уж очень темнит. То есть вот тут уже не кажется, темнят, как есть темнят! — пристав с трудом удержался от прочувствованного выражения крайне нелестной оценки родственников покойного. Впрочем, если бы и не удержался, я бы такую оценку оспаривать не стал.

Но это мотив... Старый, как мир, неубиваемый и неотменяемый мотив для преступлений — наследство. Мерзкое, откровенно говоря, дело, когда родные люди вцепляются друг другу в глотки из-за денег и имущества. Мерзкое, но из поколения в поколение с неизменностью повторяющееся. Ладно, хотя бы есть представление, в какую сторону копать, уже не так грустно.

Прояснив разум парой глотков остывшего чаю, я решил, что мотив этот может оказаться и не единственным, но тут уже надо будет по месту смотреть. Ещё один глоток заставил меня вспомнить о том, что один вопрос, едва ли не самый главный, мы с Шаболдиным не то чтобы не разрешили, а даже и не поставили...

— Борис Григорьевич, а каким образом вы собираетесь меня в деле задействовать? — спросил я. — Я же лицо, к губному сыску законного отношения не имеющее, если помните.

— Помню, конечно, — вздохнул пристав, однако тут же оживился: — Но когда, Алексей Филиппович, оно нас останавливало? А сейчас-то вас достаточно только представить, и того довольно будет — свадьба Леонида Васильевича с Татьяной Филипповной у всех ещё на памяти.

Это да, тут Шаболдин прав. Тем более, дело, если я ничего не путаю, будет вертеться вокруг людей, в той или иной степени какое-то касательство к царевичу Леониду имеющих — господина Погорелова-старшего, его супруги и их детей. У них моя фамилия и впрямь вопросов не вызовет, да и у остальных, пожалуй, тоже.

— Что же, Борис Григорьевич, — сказал я, — раз уж о моём участии в деле мы договорились, с чего начнём?

— С Погореловым, Алексей Филиппович, поговорить не хотите? — с надеждой в голосе спросил пристав. — Может быть, с вами он более разговорчив окажется, нежели со мной?

— Хочу, Борис Григорьевич, — согласился я. Будет Погорелов со мной разговорчивым, не будет, это уж как получится, а личное о нём впечатление составить себе я должен.

[1] Аква-тофана — прозрачная бесцветная жидкость, не имеющая вкуса и запаха, водный раствор мышьяковой кислоты и экстракта белладонны, сильный яд. В XVII-XVIII вв. широко использовался в Европе для быстрого либо медленного, в зависимости от дозировки, отравления. Название яд получил по имени благородной дамы Тофании ди Адамо, которой приписывалось его изобретение. По неизвестным мне причинам в XIX веке постепенно вышел из употребления.

[2] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 4. Погореловы

Дорогие мои читательницы! В честь Восьмого Марта вам подарок — внеочередная прода!

Читатели-мужчины, вы, конечно же, тоже имеете право этим подарком пользоваться, но не забывайте: вам он достался только благодаря нашим замечательным женщинам :)

Следующая прода выйдет обычным порядком в субботу 11 марта

— Никак, Алексей Филиппович? — что ничего у меня не вышло, сообразить Шаболдину большого труда не составило. В зеркало я не смотрелся, но вид имел уж наверняка разочарованный. Да и не особо долгое время моего отсутствия говорило само за себя.

Николай Матвеевич Погорелов, двадцати лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, родившийся в Москве, проживающий в доме отца своего, профессора Царской Академии живописи, ваяния и зодчества Матвея Николаевича Погорелова, нумер четырнадцатый в Аптекарском переулке, холостой, студент в той же академии, где профессорствовал его отец, вызвал у меня неприятные предчувствия одним своим видом. Нет, в самой наружности младшего Погорелова придраться было не к чему — высокий рост, прямая осанка, простые и правильные черты лица никак не меркли от некоторой неопрятной помятости, вполне естественной после нескольких дней, проведённых им в камере. Борис Григорьевич любезно предоставил мне возможность поговорить с Погореловым наедине, но любезность эта пропала безо всякой пользы — Николай Матвеевич повторил своё признание в отравлении Гурова и заявил, что причины этого деяния являются его личным делом и говорить о них он ни с кем не станет. Спокойный и уверенный тон, коим эти слова были сказаны, прямой и ясный взгляд, общая уверенная манера держаться убедительно показывали непреклонную готовность молодого человека стоять на своём.

— Никак, Борис Григорьевич, — признал я свою неудачу. — Но соглашусь с вами: Погорелов упорствует именно потому, что знает, кто отравил Гурова. Или думает, что знает. Объяснить его упорство иначе я не могу.

— Вот и я не могу, — вздохнул пристав. — Но пока не могу и понять, кого Погорелов покрывает. Так-то я первоначально про мать или сестру его думал, но...

Я терпеливо ждал продолжения. Имелись у меня кое-какие соображения на сей счёт, но интересно было послушать Шаболдина, заодно и сравнить его мысли со своими. Долго испытывать моё терпение Борис Григорьевич, слава Богу, не стал.

— Про мать с сестрой, думаю, вы, Алексей Филиппович, и сами понимаете, — усмехнулся пристав. — Из всех собравшихся в тот день в доме Гурова именно они были наиболее близкими Погорелову людьми, так кого, как не их, ему выгораживать?

Я согласно кивнул.

— Но зачем им травить Гурова? — риторически вопросил Шаболдин. — Обеим при наследовании по обычаю ничего не достанется, и даже если Гуров им что-то завещал, то наверняка не особо много. Так что вот... — пристав с сожалением развёл руками.

Что же, стоило признать, что мыслим мы с Борисом Григорьевичем сходным образом. И тем важнее становилась необходимость разыскать то завещание, которое является действительным на сегодня. Если, конечно, оно сохранилось, ведь его мог уничтожить и сам Гуров перед составлением нового, а уже новое завещание мог уничтожить убийца, если оно не оправдывало его ожиданий.

С Шаболдиным мы договорились пока что разделиться. Он собрался побеседовать с прислугой в доме Гурова, я же забрал дело, чтобы прочитать его дома, на том до вечера и расстались.

...Ничего прямо так уж нового по сравнению с рассказом Шаболдина я в розыскном деле не вычитал, однако же некоторые подробности меня заинтересовали. Выяснилось, что Юрий Смиглый, согласно показаниям коего Погорелов ночью находился на третьем этаже, видел Погорелова только со спины и опознал его исключительно по сложению и походке. Правда, Ольга Гурова утверждала, что видела Погорелова в лицо, когда он спускался с третьего этажа на второй. В общем-то, если бы не признание Погорелова, эти показания выглядели бы не столь убедительно — пусть наблюдательность слуг и общеизвестна, но в суде слова Смиглого хорошему защитнику было бы несложно поставить под сомнение, а свидетельство Ольги Гуровой нуждалось в тщательной проверке, учитывающей освещение коридора во втором этаже и другие условия, определиться с которыми следовало уже на месте. Немного удивило отсутствие в деле допросных листов относительно пропавшего завещания Гурова — видимо, Шаболдин пока что говорил о том с жильцами и гостями дома в частном порядке, никого ни к чему не обязывающем, отложив допросы по всей форме на потом. Бориса Григорьевича я тут хорошо понимал — он ухватился за возможность поймать убийцу по горячим следам, и главным для него тогда было именно это.

Шаболдин появился как раз к вечернему чаю, так что просто забрать дело и уйти у него не вышло, пришлось получить ответ на утреннее угощение, да ещё с лихвой. Ну да, он-то меня одного чаем поил, а тут мы с Варей вдвоём проявили радушие, и ушёл от нас пристав нескоро и совсем не голодным. Чего-то такого, что могло бы повлиять на ход розыска, ему пока что раскопать не удалось, так что мы решили и завтра действовать порознь — Борис Григорьевич снова собирался посетить дом Гуровых, я же вознамерился нанести визит старшему Погорелову.

Едва пристав нас покинул, супруга насела на меня с расспросами, пришлось, хоть и в самых общих чертах, поделиться сутью моего нового занятия. В ответ я получил добрую порцию восторгов, какой умный у моей Вареньки муж, раз такие люди обращаются к нему за помощью. Восхваления эти вместе с моей благодарностью плавно перешли от слов к делу, и уснули мы изрядно уставшими и столь же изрядно довольными...

...Сказать, что Матвей Николаевич Погорелов встретил меня очень уж приветливо, было бы, конечно, неправдой, но с учётом его положения следовало признать такой прохладный приём объяснимым и простительным. Однако стоило мне сообщить, чьи интересы и в каком деле я представляю, всё немедленно изменилось — хозяин дома лично проводил меня в кабинет, любезно осведомившись по пути, что именно мне подать. Я пожелал кофе, горячительные напитки в таких условиях были, на мой взгляд, неуместны, а чаю я успел напиться дома за завтраком.

— Не стану скрывать, Матвей Николаевич, положение вашего сына очень тяжёлое, — старшего Погорелова, преисполненного самых радужных надежд на благоприятное разрешение дела, раз уж царевич изволил вмешаться, я решил сразу же спустить с небес на землю. — И, к сожалению, Николай Матвеевич виновен в этом положении сам.

— Как? Как это виновен?! — опешил Погорелов. — Я же обратился к его высочеству именно потому, что за моим сыном вины нет!

— Я разве сказал, что ваш сын виновен в отравлении? — деланно удивился я. — Я совершенно уверен в том, что Гурова он не травил. И старший губной пристав Шаболдин уверен в том же.

— Пристав Шаболдин уверен? — удивлённо переспросил Погорелов. — Но почему тогда он держит Николая под арестом?!

— Потому что Николай Матвеевич сам, по доброй воле и безо всякого принуждения, признался в убийстве Гурова.

— Признался?! По доброй воле?! Но как же так? — Погорелов растерянно уставился на меня.

— Именно, — подтвердил я. — И это признание как раз и отягощает его положение.

— Ничего не понимаю... — Погорелов недоумённо покачал головой. — Но что сам Николай говорит? Почему он это сделал? Ему же не было никаких причин убивать Гурова!

— Ничего не говорит, — ответил я. — Говорит, что отравил, а назвать причину отказывается наотрез.

— Не понимаю, — сокрушённо вздохнул Погорелов. — Совершенно не понимаю...

— Матвей Николаевич, — я посчитал, что можно переходить к главному вопросу, — у меня о вашем сыне сложилось впечатление как о человеке безусловно честном, порядочном и решительном...

Столь лестные слова о сыне вызвали у старшего Погорелова ожидаемую реакцию — он аж приосанился и далее слушал меня со всем вниманием.

— Вот скажите, Матвей Николаевич, а может быть так, что Николай Матвеевич покрывает настоящего виновника? Нет-нет, — упредил я готовое вырваться наружу возмущение собеседника, — я не пытаюсь предположить, что ваш сын знает, кто убийца. Но, возможно, он ошибочно мог посчитать, что Гурова отравил кто-то из знакомых ему людей... И из благородных побуждений принять на себя их, как он полагает, вину.

Над ответом бывший командир моего зятя думал долго. Я посчитал это хорошим признаком: не возмутился сразу, стало быть, скажет что-то осмысленное. М-да, вот что значит жизненный опыт — если наружностью своей старший и младший Погореловы были удивительно схожи, то с обдуманностью своих слов и поступков сын отцу безнадёжно проигрывал. Оставалось лишь надеяться, что с возрастом у младшего Погорелова это пройдёт, но тут сначала надо доказать его невиновность, иначе очень скоро возраст у него увеличиваться перестанет...

— Нет, Алексей Филиппович, нет, — старший Погорелов вышел из задумчивости. — Ни с кем Николай не был так близок, чтобы покрывать таким вот образом. Ума не приложу, почему он такое говорит...

— Матвей Николаевич, — что ж, настало время перейти к следующим частям моего плана на этот визит, — вы позволите мне побеседовать с Анной Модестовной и Елизаветой Матвеевной? Они всё-таки там были и могли что-то увидеть или услышать...

Матвей Николаевич позволил, и уже через четверть часа представил меня супруге. Пришлось, однако же, признать, что неполные полчаса, проведённые в разговоре с нею, оказались потраченными впустую — ничего нового и интересного Анна Модестовна мне не сказала, да и само общение с этой замкнувшейся в себе и потухшей женщиной почти сразу стало мне в тягость. Однако чего ещё можно было тут ожидать, если у Погореловой в один день убили брата и арестовали сына?

Зато Елизавета Матвеевна, весьма миловидная, пусть и слишком, на мой взгляд, бледноватая, девица оказалась куда более словоохотливой.

— Ох, Алексей Филиппович, — многозначительно понизила она голосок, выслушав мой вопрос, — наверное, не надо мне этого говорить, но сдаётся мне, был у Николеньки в доме Гуровых известный интерес... Надеюсь, вы меня правильно понимаете...

Я сделал вид, будто не понимаю её вообще никак, и, похоже, сильно упал в глазах девицы как человек настолько невоспитанный, что довести до него свою мысль, удерживаясь в рамках приличий, ей оказалось невозможно.

— Я имею в виду определённое увлечение, свойственное молодому человеку... — опустив глазки, тихо произнесла младшая Погорелова.

— То есть, Елизавета Матвеевна, вы хотите сказать, что у вашего брата с кем-то в доме Гурова была любовная связь? — терять мне было нечего, и перспектива выглядеть испорченным сухарём, который во всём видит одни непристойности, меня уже не пугала.

— Ой, что вы! — девица всплеснула руками. — Я вовсе не хотела ничего такого сказать! Я даже и не знаю ничего! Но Николенька всегда так волновался и загадочно улыбался, когда мы собирались к Гуровым...

М-да, тяжёлый случай. Вот сиди теперь и гадай — то ли и правда Погорелов-младший закрутил интрижку в дядином доме, то ли девица начиталась любовных романов и воображает себе невесть что. Начни я сейчас её расспрашивать, она запросто уведёт меня в такие непроходимые дебри домыслов, намёков и фантазий, что я буду блуждать в них безо всякой надежды выбраться. Смотрелось такое будущее совершенно безрадостным, поэтому задавать Елизавете Матвеевне наводящие и уточняющие вопросы я не стал, а увиденный мною способ побудить госпожу Гурову-младшую более подробно и предметно изложить свои не то догадки, не то придумки отложил на потом, поскольку способ этот требовал некоторой предварительной подготовки.

— Алексей Филиппович, может, всё-таки по чарочке? — с надеждой спросил старший Погорелов, когда я зашёл попрощаться. Я согласился, оставались у меня ещё вопросы к нему, и в доверительной обстановке совместного распития горячительных напитков я рассчитывал получить наиболее близкие к правде ответы.

— Матвей Николаевич, а часто ли Анна Модестовна с Николаем Матвеевичем и Елизаветой Матвеевной гостили у Гуровых? — поинтересовался я, когда мы пропустили по чарке анисовой за наше приятное, пусть и произошедшее при столь печальных обстоятельствах, знакомство, и ещё по одной — за скорое благополучное разрешение объединившего нас дела.

— Раньше-то часто, каждую седмицу почти, да я и сам нередко заглядывал, — ответил Погорелов. — А как женился Захар Модестович на этой... — определение молодой жены Гурова Погорелов пропустил, но скривился настолько выразительно, что я его понял, — то я совсем перестал его навещать, да и Анна с детьми не чаще раза в месяц ездили.

— И давно Захар Модестович совершил сей опрометчивый поступок? — как-то раньше мне сведений о том не попадалось, вот и захотелось уточнить.

— Три года почитай как, — поморщился Матвей Николаевич. Что ж, больше мне у Погореловых делать было пока нечего, и уже вскоре я их покинул.

Дойдя до Елоховской губной управы, я обнаружил, что Шаболдин ещё не вернулся, и принялся его дожидаться, прохаживаясь взад-вперёд перед входом. Стоять на месте не хотелось, так ожидание казалось более скучным, да и ногу упражнять следовало, потому как трость с некоторых пор стала мне надоедать, и очень хотелось поскорее от этой подпорки избавиться. Дома я давно уже обходился без неё, а вот выходя на улицу, всё же брал с собой — мало ли, пригодится, ежели устану. Пригождалась мне трость, слава Богу, всё реже и реже, но совсем от неё отказаться пока не получалось.

Пристав появился через полчаса с небольшим, и за время ожидания я успел обдумать услышанное у Погореловых, а заодно у меня появились кое-какие вопросы и к самому Шаболдину. Я изложил приставу свои новости и от себя добавил, что требовать от Елизаветы Погореловой более точного указания на предмет любовного интереса её брата в доме Гурова, на мой взгляд, пока не следует.

— Почему? — спросил Шаболдин.

— Очень может оказаться, что она себе это напридумывала, — поделился я сомнениями. — Или неправильно, по житейской своей неопытности и неискушённости в любовных делах, оценила увиденное или услышанное. В любом случае есть у меня верный способ точно выяснить, что сама она о том думает, тогда и будет видно, допрашивать младшую Погорелову или нет.

— Что же, Алексей Филиппович, положусь тут на вас, — подробностей пристав от меня не потребовал, что я посчитал признаком доверия.

— У вас-то что нового, Борис Григорьевич? — поинтересовался я сегодняшними достижениями Шаболдина.

Ничего нового у него, увы, не оказалось. Пристав с неудовольствием поведал, что ни обыски с применением поисковых артефактов, ни опросы жителей дома так и не привели к находке завещания Гурова. Тут я пока ничего сказать не мог, поскольку к Гуровым собирался только завтра, чтобы составить себе личное о них впечатление, но вот по Погорелову у меня вопросы ещё имелись.

— Борис Григорьевич, а у вас не было желания устроить Погорелову допрос под заклятием или передать его монахам? — спросил я.

— Желание-то было, — с невесёлой усмешкой признал пристав, — но по здравом размышлении я от него отказался.

— Что ж так? — не понял я.

— Монахи за него после заключения доктора Штейнгафта об отсутствии следов наведения и не возьмутся, — пояснил пристав, — а что же касается допроса под заклятием... Я о том и так думал, и этак, и уже почти было решился, но тут пришли вы и в свете интереса его высочества мне такое решение не кажется разумным. Хотя, конечно, если никак иначе мы с вами ничего ту не проясним...

Ну да, понятно. Не хочет Шаболдин укладывать на больничную койку человека, в судьбе которого принял участие брат самого государя, остерегается. Что ж, будем, стало быть, разбираться с упорством младшего Погорелова своими средствами...

Глава 5. Гуровы

Фёдор Захарович Гуров, оставшийся теперь среди Гуровых старшим, принял меня с заметной настороженностью, и несмотря на мои заверения, что его высочество царевич Леонид Васильевич заинтересован в самом беспристрастном розыскании по делу, а вовсе не в чём-то ещё, продолжал держаться слегка отстранённо. Впрочем, от любезности ответить на несколько вопросов посланца царевича, понятно, не отказался и даже предложил выпить по бокалу токайского.

Заглянув перед походом к Гуровым в Бархатную книгу, я узнал, что у Фёдора Захаровича есть брат Василий двадцати семи лет и сестра Алевтина двадцати пяти лет, упоминаний о которых мне ни в розыскном деле, ни в рассказах Шаболдина не попадалось. Про сестру, правда, книга гласила, что та уже шесть лет не Гурова, а Ливонцева — вышла замуж и живёт теперь в Усть-Невском. Что служит Фёдор Гуров в Московской городской управе столоначальником в счётном отделе и имеет чин палатного надзирателя, я знал из розыскного дела.

— Василий в Киеве, поручиком в пехоте, — прояснил мой вопрос Гуров. — Здесь не появлялся, как отец второй раз женился, даже на похороны не приехал, сказался занятым по службе.

О таком поведении брата Гуров говорил с явным осуждением, его и без того грубоватое лицо смотрелось при этом несколько отталкивающе. Так, стало быть, младший из взрослых Гуровых новый отцовский брак не принял... Ладно, мне же проще. Раз он за всё это время и в отчем доме ни разу не побывал, то и к отравлению Захара Модестовича никакого отношения не имеет. Сестру Фёдора Захаровича тоже, пожалуй, можно исключить из розыска, тем более, и она, по словам нынешнего главы семейства, ответила на новую женитьбу отца прекращением отношений, старшая же сестра отравленного Захара Модестовича Ирина умерла ещё до повторной женитьбы брата. Интересно, а сам-то Фёдор Захарович действительно принял молодую мачеху или же в его представлении наследство имело большее значение, нежели сословные правила и обычаи? Прямо спрашивать Гурова о том я не стал, мне ещё его содействие понадобится, понадеялся прояснить вопрос позже и другими способами.

К тому, что я уже знал, Гуров ничего особо и не добавил. Спал он в ту ночь крепко, ничего не видел и не слышал, про то, что отец решил переписать завещание, только от пристава и узнал, никаких разговоров о новом завещании отец с ним не вёл. Лукавил Фёдор Захарович или нет, поди теперь разбери. А придётся ведь как-то разбираться, наверняка весь сыр-бор из-за замены завещания и случился. Хотя стоило признать, нынешний старший Гуров при наследовании по обычаю, похоже, проиграет — ему же с младшим братом делиться придётся, а отец вполне бы мог того обойти наследством в наказание за непочтительность к новой супруге.

Моему желанию поговорить с прочими домочадцами Фёдор Захарович, понятно, не обрадовался, но и никаких препятствий в том чинить мне не стал, и вскоре я беседовал с той самой Ангелиной Красавиной, то есть, конечно же, Гуровой.

...Да уж, актрисой госпожа Гурова была и правда великолепной — я чуть было не поверил в признательность, с которой она приняла мои соболезнования. Я уж не говорю, что подавала эта невероятно привлекательная, несмотря на траур, женщина свои чувства не только весьма убедительно, но и красиво. Поворот в мою сторону, сдержанный поклон с одновременным прикрытием век, слова благодарности, произнесённые слегка дрожащим голосом — всё это молодая вдова исполнила с этаким изяществом, смотревшимся скромно и в то же время величественно, даже понять не могу, как ей такое удалось. В общем, не знаю, чего и сколько нашёл в своём новом браке покойный Захар Модестович, но вот московская публика явно потеряла действительно великую актрису, поскольку театральную сцену после своего замужества Ангелина Павловна оставила.

Впрочем, уже очень скоро я понял, что можно, конечно, забрать актрису из театра — но театр из актрисы не заберёшь. Выслушав, в каком качестве я выступаю, госпожа Гурова разразилась кратеньким, минут на пять, монологом, в коем выразила своё искреннее восхищение добротой и справедливостью его высочества, а также горячую надежду на то, что я, как посланец самого царевича, сумею наставить безусловно честных, однако же самую малость туповатых сыщиков на пусть истинный в раскрытии столь ужасного преступления и поспособствую поимке и покаранию гнусного отравителя, забравшего у неё любимого супруга. Разумеется, буквально понимать мои слова об искренности и восхищении отнюдь не следует, я пользуюсь тут ими для того лишь, чтобы подчеркнуть мастерство, с коим Ангелина Павловна эти возвышенные чувства изображала.

То же самое происходило и с ответами вдовы Гуровой на мои вопросы.

— Знаете, Алексей Филиппович, это сейчас я почти всякую ночь мучаюсь бессонницей, а когда была счастлива состоять супругой Захара Модестовича, спала неизменно крепко и сладко. И в ту страшную ночь я не вставала, ничего не видела и не слышала, — сами посчитайте, как можно сократить эту тираду без ущерба для содержания.

— Нет, что вы, никаких ядов в нашем доме не держали, зачем? К чему яды там, где царит семейное счастье?! — тоже куча лишних слов и показных чувств.

— Увы, ничего не могу сказать, уж простите меня великодушно, Алексей Филиппович. Я даже не знаю, что было записано в старом завещании Захарушки, а уж о новом и представления ни малейшего не имею! — это я выслушал после вопроса о завещании.

Пытаясь не злиться на эту смесь многословия с пустословием, я мысленно раскладывал высказывания госпожи Гуровой на то, что представляло хоть какой-то интерес, и то, что смело можно выбросить за ненадобностью. Занятие оказалось полезным — оказывается, за всеми этими нагромождениями словес я успел пропустить нечто, заслуживающее внимания.

— Ангелина Павловна, — я немедленно принялся исправлять замеченное упущение, — вот вы выразили надежду на поимку отравителя. Но ведь Николай Погорелов уже сознался?

— Что? — Гурова уставилась на меня с непонимающим видом. — Николенька? Погорелов? Сознался?!

Тут уже впору было изумляться мне самому. Она что, так ничего и не знает?! Или это опять домашний театр?

— Да это же какой-то вздор! — возмутилась вдова. — Быть такого не может! Алексей Филиппович, я прошу, нет, я умоляю вас защитить доброе имя Николеньки! Это безмозглые губные заставили его оговорить себя!

— Никоим образом, — возразил я. — Я сам вчера говорил с Николаем Матвеевичем и со всею уверенностью убедился, что признался он исключительно по своей воле, безо всякого давления с чьей-либо стороны.

— Не понимаю, — только и смогла сказать Гурова. — Не-по-ни-ма-ю! — с нажимом повторила она и замкнулась, уйдя куда-то в себя.

Хм, и не особо ведь похоже, что играла. То есть оно, конечно, и так могло быть, но вот зачем остальным домочадцам скрывать от вдовы такие сведения, мне оставалось непонятным. И ещё более непонятным представлялось изображение ею своего неведения, если она на самом деле знала о признании Погорелова. Похоже, всё-таки не знала...

— Скажите, Ангелина Павловна, — я решил, что это её незнание сейчас даже к лучшему, потому как не мешало некой чистоте эксперимента при следующем моём вопросе. — А не могло ли так случиться, что Николай Матвеевич знал, кто отравил вашего супруга? Или ему показалось, что знал? И он взял на себя чужую вину, желая выгородить отравителя?

— А сам Николенька что о том говорит? — вышла из оцепенения Гурова. Кстати, почему она называет его так? Тоже надо бы разобраться...

— Ничего, — я подумал, что скрывать нынешнее положение младшего Погорелова нет смысла. — Он вообще отказывается говорить о причинах, побудивших его как к убийству, если, конечно, он в нём виновен, так и к самооговору, что мне представляется более похожим на правду.

— Полагаете, Николенька питает некую приязнь к тому, чью вину берёт на себя? — тут Ангелина Павловна позволила себе кокетливую улыбочку, но так, всего на мгновение. Я согласно наклонил голову.

— Знаете... — она изобразила задумчивость. Да, наверняка именно изобразила, пусть и не было у меня полной в том уверенности. — Мне кажется, я понимаю, о ком тут может идти речь, — Гурова снова улыбнулась, на этот раз уже по-доброму.

— И о ком же? — похоже, начинается самое интересное...

— Николенька проявлял известного рода интерес к Даше, мой служанке, — теперь её улыбка смотрелась хитренько, — ну, вы понимаете... — добавила Гурова, понизив голос. Я сделал вид, что не понимаю, и она продолжила: — Да мы с вами сей же час Дашу и спросим!

Честно говоря, я бы предпочёл побеседовать с этой самой Дашей без присутствия хозяйки, но вот сейчас выбора у меня не оставалось — Ангелина Павловна уже нажала кнопку вызова. Не прошло и полминуты, как в комнату вошла невысокая русоволосая девушка в простом тёмно-синем платье с белым передником.

— Госпожа, — поклонилась она.

— Даша, у боярина Левского к тебе вопросы, — повернулась к ней Гурова. — Отвечай боярину правдиво и без утайки.

— Ваше сиятельство, — на сей раз девушка поклонилась мне одному.

— Скажи, Даша, — я постарался, чтобы голос мой звучал спокойно, без осуждения или, упаси Боже, насмешки, — оказывал ли тебе внимание Николай Матвеевич Погорелов?

— Николай Матвеевич всегда был ко мне добр, — Даша потупила глазки, — слова мне говорил приятные, подарки делал...

— И только? — тут уже я позволил себе подпустить в голос недоверия.

— Ох, ваше сиятельство... — Даша чуть-чуть повернулась и стрельнула глазками в сторону хозяйки. Эх, до чего же неудачно вышло-то! Чтобы спрашивать Дашу, мне пришлось отвернуться от Ангелины Павловны, и я не смог заметить, чем она ответила на немой вопрос своей служанки.

— Что — ох? — теперь я придал голосу строгости.

— Не только... — тихонько ответила девушка, вцепившись пальцами в передник.

— И как часто случалось это «не только»? — я снова старался спрашивать бесстрастно.

— Да год уже всякий раз почти, когда Николай Матвеевич гостил... — произнесла она ещё тише, уже почти шёпотом.

Тут мне всё-таки удалось извернуться и бросить взгляд на Гурову. Не уверен, правда или нет, но мне показалось, что ответами Даши её хозяйка осталась довольна.

— Что же, Ангелина Павловна, — пора было с ними обеими заканчивать, — я услышал достаточно. Благодарю, что позволили мне поговорить с Дашей и прошу вас не наказывать девушку строго.

— Не смею вам отказать, Алексей Филиппович, — склонила голову Гурова. — Вы так добры...

— Но это же невозможно! — взвилась она, едва Даша нас оставила. — Даша не могла отравить Захарушку!

— В данном случае не так важно, могла или нет, как важно то, что об этом думал Погорелов, — ответил я. — А Даше придётся рассказать всё губным.

— Да-да, я понимаю, — согласилась вдова. — Но они же её посадят в холодную! Кто будет мне прислуживать? — заволновалась она.

— Это ненадолго, — заверил я её. — Да и не посадят, скорее всего, тем более, если не виновата. Допросят, в тот же день и отпустят с миром.

Кажется, помогло — Ангелина Павловна успокоилась. Прикинув так и этак, я решил, что больше узнавать у вдовы Гуровой пока что нечего, и попрощался. Следующим объектом моего внимания была ещё одна в этом доме женщина, носившая фамилию Гурова — Ольга Кирилловна, супруга Фёдора Захаровича, к ней я и направился. Шёл не торопясь, переваривая впечатления от беседы с вдовой и её служанкой. Собственно, впечатление пока что имелось всего одно — Ангелина Павловна оказалась не единственной в доме актрисой, и они с Дашей разыграли передо мной спектакль, смысла которого я совершенно не понимал. Что ж, об этом можно подумать и потом, пока же следовало набраться других впечатлений.

...Ольга Кирилловна Гурова выглядела старше Ангелины Павловны не на три года, как оно было записано в деле, а никак не меньше, чем лет на пять-семь. Да и вся её наружность прямо-таки напоказ противоречила облику вдовы — если у бывшей звезды сцены даже чёрное траурное платье смотрелось лёгким и воздушным, то Ольга Кирилловна носила траур, так уж траур, её платье казалось бы тяжёлым и мрачным, даже не будь оно чёрным. Вдобавок Ольга Кирилловна напустила на лицо выражение строгости и недовольства, явно наперекор живому и миловидному даже при маске грусти и печали лицу вдовы.

Сильно долгой беседа с Ольгой Кирилловной у меня не получилась. Супруга нынешнего главы Гуровых повторила то, что говорила губным — что в половине третьего пополуночи, страдая бессонницей и выйдя пройтись по коридору, видела, как младший Погорелов спускался по лестнице с третьего этажа, вошёл в коридор второго этажа и проследовал по оному коридору в отведённую ему комнату, причём не просто повторила, а вывела меня в тот самый коридор и показала, где именно она находилась, увидев Погорелова. Да, тут подкопаться было не к чему — если Ольга Кирилловна не лгала, то при имеющемся расположении светильников ошибиться и принять Погорелова за кого-то другого у неё никак бы не получилось. Знала она и о том, что Погорелов сознался в отравлении её свёкра, и так же, как и все прочие, понятия не имела, какую Николаша мог иметь выгоду от смерти Захара Модестовича. В общем-то, всё это я и ожидал от неё услышать. А вот чего никак не ожидал, так это реакции Ольги Кирилловны на вопрос, почему Ангелине Павловне не сказали о признании Погорелова.

— Да какое теперь значение имеет мнение этой актриски! — злобная гримаса появилась на лице жены теперешнего хозяина дома ещё пока я задавал вопрос. — Она в этом доме вообще до того лишь, когда будет оглашено завещание Захара Модестовича!

— А вам, Ольга Кирилловна, что-то известно относительно завещания? — спросил я.

— Нет-нет, — она испуганно мотнула головой, но тут же снова перешла на тон, не допускающий возражений: — Но я хорошо знала своего свёкра! Если ему захотелось свежатинки, это вовсе не означало, что он будет платить за молодое тело после своей смерти! Пока Захар Модестович был жив, он содержал эту... — бранное словцо, вот-вот готовое сорваться с языка, Ольга Кирилловна всё же придержала, — но чтобы он ей хоть что-то оставил после себя — даже не думайте!

Хм, интересно, очень и очень интересно... Вот у кого бы, спрашивается, это можно проверить? Заметку в памяти я себе сделал и сразу же задал новый вопрос, с темой завещания никак не связанный:

— Ольга Кирилловна, говорят, будто Николай Погорелов имел в этом доме любовную интрижку?

— Любовную? — она даже рассмеялась. — Простите, не удержалась. Назвать любовью забавы Николаши с сопливой вертихвосткой, что актриске прислуживает... Вы, Алексей Филиппович, уж слишком добры к ним обоим!

Ну да, я и сам считаю себя добрым, есть такое. И потому общение с этой злобной женщиной мне начинало надоедать. Впрочем, я посчитал, что больше от неё ничего пока что не узнаю, и в меру аккуратно и вежливо свернул нашу беседу.

Последней целью моего похода стал тот самый Юрий Смиглый, слуга покойного. Этот пожилой уже мужчина, худой как палка и как палка же прямой, пребывал в явной печали — то ли тоскуя по хозяину, то ли задаваясь вопросом, останется ли ему теперь место в доме. Печаль свою Смиглый, судя по отчётливому запаху, старательно заливал хмельным, однако же сильно пьяным не выглядел.

Как и супруга Фёдора Захаровича, Смиглый почти слово в слово повторил записанные в розыскном деле показания. Да, вышел ночью по малой нужде. Да, выходя из ватерклозета, увидел Николая Матвеевича, удалявшегося в сторону лестницы. Да, видел хозяйского племянника только со спины, но походку его узнал сразу. Да, сей же час покажу вашему сиятельству, извольте пройти.

М-да, судя по месту, на котором, по словам Смиглого, он увидел младшего Погорелова, выйти Николай Матвеевич мог вовсе не только из спальни Гурова — между ватерклозетом, расположенном как раз в конце коридора, и тем самым местом находились спальни Захара Модестовича и Ангелины Павловны, комната Даши и комната самого Смиглого. Ладно, у Смиглого Погорелову был делать вроде как нечего, но вот заглянуть в ночной тиши к Даше он вполне мог! А значит, мог выйти именно из её комнаты. Кстати, что у Погорелова-младшего был роман с Дашей, Смиглый мне тоже подтвердил.

Что ж, пищи для размышлений мне тут более чем хватило. Я зашёл к Фёдору Захаровичу попрощаться и отбыл домой. Уже по пути подумал: это ж какая нездоровая в доме Гуровых атмосфера, что мне даже в голову не пришло поинтересоваться, а как, собственно, жили Захар Модестович с Ангелиной Павловной?

Глава 6. И другие

— Друбич, говорите? — присяжный поверенный Веснянский поудобнее устроил в кресле грузное тело, поправил очки и внимательно уставился на меня. — Если вас, Алексей Филиппович, интересует его честность с доверителями, то она безупречна. Вот только стать его доверителем удаётся далеко не каждому...

— И почему же, Владислав Аристархович? — осведомился я.

— Лев Маркович уж очень осторожен, — как-то двусмысленно улыбнулся Веснянский. — Он никогда не возьмётся за дело, не будучи уверенным в успехе. Именно из-за такой осторожности он слывёт удачливым и отбоя от желающих доверить ему представлять свои интересы нет. Но за наше с вами, Алексей Филиппович, дело Друбич не взялся бы ни за что.

— Благодарю, Владислав Аристархович, — кивнул я. — Как поверенный, вы меня более чем устраиваете, и к Друбичу интерес у меня совсем иной.

Снова поправив очки, совершенно того не требовавшие, Веснянский показал, что самым внимательным образом меня слушает.

— По просьбе его высочества Леонида Васильевича я, вместе с губным сыском, разумеется, участвую в расследовании убийства отставного палатного советника Гурова, — медленным кивком Веснянский обозначил, что понимает, о чём речь. — В ходе розыска проявилась некоторая неясность относительно завещания покойного, поверенным которого является как раз Друбич. Нет-нет, по существу дела он дал губным исчерпывающий ответ, — упредил я возможные вопросы, — но мне хотелось бы, чтобы господин Друбич поделился со мной и своими, хм, впечатлениями и предположениями. Неофициально, — уточнил я.

— Хм-хм-хм... — Владислав Аристархович опять заворочался в кресле, на некоторое время задумался и, наконец, выдал: — Я бы вам, Алексей Филиппович, посоветовал начать разговор с Друбичем сразу с упоминания о просьбе его высочества. Уверен, отказать после такого Лев Маркович вам не решится.

Не скажу, что совет так уж прямо поразил меня глубиной и мудростью, именно таким образом сам я поступить и собирался. Но когда мнение сведущего и умного человека совпадает с твоим, это хороший признак. Оставалось только тепло поблагодарить Веснянского и попрощаться.

...Наружностью своею присяжный поверенный Лев Маркович Друбич, мягко говоря, не впечатлял. Невысокий и сухопарый, бледный и сутуловатый, разве что коротенькая седая бородка была пострижена и ухожена самым аккуратнейшим образом, да в одеянии не имелось ни малейшего изъяна. Выслушав изложенную мной цель посещения, Друбич в самых учтивых выражениях напомнил, что уже сообщил господину старшему губному приставу Шаболдину всё, что знал по поводу завещания Гурова.

— Да, Борис Григорьевич мне говорил, — я с ходу показал, что отсылка к авторитету пристава тут не сработает. — Но, Лев Маркович, вы же опытнейший в своём занятии человек. Неужели вы не можете добавить ничего такого, что, как говорится, к делу не пришьёшь, но вы-то своим внимательным взглядом заметили?

Грубой лестью мои слова, конечно, не являлись, однако и особо маскировать ту самую лесть я не пытался. Похоже, подход оказался правильным — то, как высоко оценивает его царевичев посланец, господина присяжного поверенного явно воодушевило.

— Могу, разумеется, ваше сиятельство, — признал он. — Но как вы сами совершенно справедливо изволили заметить, к делу это не пришьёшь, — Друбич адресовал мне добрую, никак не подходящую к его внешности, улыбку.

— Для вас с сего момента Алексей Филиппович, — я решил, что добавить в нашу беседу толику доверительности лишним не будет.

— Видите ли, Алексей Филиппович, — благодарно поклонившись, Друбич снова улыбнулся и снова улыбка его смотрелась доброй и приветливой, — опыт выступлений в судебных заседаниях приучил меня к известной велеречивости. Отнимать у вас время мне совестно, поэтому давайте вы будете спрашивать, а я отвечать.

— Хорошо, Лев Маркович, — против такого построения беседы у меня возражений не нашлось. — Скажите, вам известно содержание того завещания, что Гуров у вас забрал?

— Известно, — кивнул Друбич, — Захар Модестович составлял его в моём присутствии. Полторы тысячи рублей он завещал супруге своей, тогда ещё жива была Елена Григорьевна, — надо полагать, поверенный говорил о первой жене Гурова, ныне покойной, — ещё по одной тысяче сестре Анне Модестовне Погореловой и дочери Алевтине Захаровне Ливонцевой, триста рублей слуге своему Смиглому, по пятидесяти рублей остальной прислуге, и пять тысяч Царицыному благотворительному обществу. Остальные же деньги, после расчётов по долгам и обязательствам завещателя, ежели таковые имели бы место, надлежало разделить между сыновьями — шестьдесят процентов должен был получить Фёдор Захарович и сорок процентов доставалось Василию Захаровичу. Фёдору Захаровичу отходил также дом со всею обстановкою и имение в селе Гольянове Щёлкова уезда земли Московской.

Да, памяти присяжного поверенного можно было позавидовать, вот только пользы от того я не видел. Как я понимал, новым завещанием Захар Модестович должен был изрядно обидеть младшего сына и дочь, не принявших брак отца с Ангелиной Павловной, но это оставалось единственным моим осмысленным предположением в свете того, что вчера я услышал от Ольги Гуровой. Впрочем, что-то подсказывало, что сюрпризов скорбящим родственникам в новом завещании было припасено немало, и приятными оные сюрпризы оказались бы явно не для всех из них...

— О содержании нового завещания, если Гуров успел его составить, вы не знаете, — на эти мои слова Друбич согласно кивнул, — но...

— Знаете, Алексей Филиппович... — Друбич наверняка понял, чего я от него жду. — Сам Захар Модестович ничего по существу не говорил, но сложилось у меня впечатление, что новое его завещание от старого отличаться будет очень уж сильно, возможно, сильнее даже, чем можно бы предположить.

Ну кто бы сомневался! Если только найдётся оно, то самое новое завещание. А такой уверенности я совершенно не испытывал.

— Кстати, — продолжал Друбич, — я же господину Шаболдину говорил насчёт свидетелей, вы не знаете случайно, что с тем сейчас?

— Каких свидетелей? — не сообразил я. И, кстати, ничего мне Борис Григорьевич ни о каких свидетелях не говорил, надо будет спросить.

— Ох, Алексей Филиппович, — покачал поверенный головой, — в ваши года простительно такого не знать, но при составлении завещания в отсутствие присяжного поверенного либо его помощника требуется заверение бумаги тремя свидетелями, не меньше двух из коих должны быть лицами мужского полу, и не менее одного из этих двоих принадлежать к тому же сословию, что и завещатель. Обыкновенно в таких случаях приглашают одного равного по положению приятеля, двух же остальных человек берут из домашней прислуги. И по правилам, свидетели обязаны ознакомиться с завещанием, прежде чем его заверить.

— Но в таком случае очень сложно, если вообще возможно, сохранить содержание завещания в тайне! — удивился я.

— Верно, — подтвердил Друбич. — Потому и делается такое крайне редко. Обычно или помощника присяжного поверенного в дом приглашают, или дома завещание пишут, а потом поверенному приносят, он и заверяет.

— Вам, Лев Маркович, как представляется, написал бы Гуров завещание и принёс вам или заверял бы его дома? — спросил я, почти что зная ответ заранее.

— Написал бы дома и принёс мне, — с ответом Друбич не задержался ни на минуту. — Никак иначе, Алексей Филиппович, никак иначе.

— И раз Гуров завещание вам не принёс, можно считать, что он его и не написал, — заключил я.

— Мне тоже именно такое представляется наиболее вероятным, — с моим выводом Друбич согласился не сразу, минуты полторы думал. — Но в суде я бы так утверждать не стал, — добавил он.

— Почему же? — заинтересовался я.

— Близкое знакомство с человеком никогда не исключает его способности поступить самым неожиданным образом, — глубокомысленно заметил Друбич. Оспорить эти его слова я никаких оснований не увидел.

— А скажите, мог ли, по-вашему, Гуров заранее объявить домочадцам о желании изменить завещание? — спросил я.

— Опять же не стал бы такое говорить в суде, но насколько я знал Захара Модестовича, такое представляется мне до крайности маловероятным, — не замедлил Друбич с ответом. Кстати, Алексей Филиппович, — Лев Маркович, должно быть, понимал, что наша беседа на том исчерпана, но, видимо, последнее слово ему хотелось оставить за собой. — Господину Шаболдину я эти свои предположения не излагал. Простите, не знал, что к делу его высочество Леонид Васильевич интерес имеет.

— Теперь знаете, — я добавил в голос этакой многозначительности, и по глазам Друбича увидел, что присяжный поверенный меня понял. Узнай он теперь что-то новое, сам, конечно, к приставу не побежит, но вот кого потолковее из помощников в губную управу пошлёт сей же час...

...В театры я, конечно же, хаживал, особенно часто стал это делать после женитьбы на Варварушке, но, как выяснилось, даже близко не представлял себе устройство театрального дела в Царстве Русском. Хорошо, супруга меня на сей счёт просветила, да и Шаболдин помог установить, что последним местом, где Ангелина Красавина числилась в труппе, был театр Московского актёрского товарищества. Господин Габалье, управляющий театром, принял меня со всем почтением, являя всяческую готовность удовлетворить мой интерес, но беседу после взаимных представлений начал с откровенного хамства. Не в мой, разумеется, адрес (попробовал бы!), но всё равно звучали его слова неприятно.

— Нехорошо, ваше сиятельство, так говорить, — он покаянно развёл руками, — но я от всей души надеюсь, что трагическая смерть похитителя лучшей нашей актрисы обернётся возвращением Ангелины Павловны на сцену, и возвращением, будьте уверены, триумфальным. Вы, ваше сиятельство, случаем не знаете, что сама госпожа Красавина о том думает?

— Не имею ни малейшего понятия, — этот рослый здоровенный малый с неестественно довольным лицом мне почему-то не нравился, а ещё больше не нравилось, что я не понимал причин такой своей антипатии, но мне от управляющего были нужны сведения, так что чувства свои пришлось задвинуть подальше. — Мне, Андрей Вильгельмович, хотелось бы знать, как вообще нашли друг друга Захар Модестович и Ангелина Павловна.

Да, так, пожалуй, будет лучше всего. Управляющего я буду звать по имени-отчеству, звучит такое вполне себе приязненно, а вот ему придётся именовать меня сиятельством, потому как обращаться ко мне по имени-отчеству он может лишь с моего дозволения, а такового господин Габалье не получит, и тем самым между нами будет сохраняться известная дистанция. Так сказать, грамотно используем особенности сословного общества.

— Обыкновенно нашли, ваше сиятельство, — негласно предложенные мною правила господин Габалье принял. А что ему оставалось? — Господин Гуров несколько раз отправлял после представления цветы в уборную Ангелины Павловны, и однажды принёс их самолично. Все мы, и Ангелина не исключение, поначалу полагали, что события будут идти обычным порядком, а оно, изволите ли видеть, свадьбой закончилось...

— Обычным порядком? — что я на это услышу, я примерно представлял, но мне нужен был ответ недвусмысленный.

— Да, вы же, ваше сиятельство, знаете, что актрисы обычно живут на содержании своих, хм, поклонников, — виновато улыбнулся Габалье.

Я знал. Собственно, потому актриса и считается неподходящей человеку с положением парой, что по образу жизни своей она содержанка. Вдаваться в причины такого поведения служительниц Мельпомены мне как-то никогда не хотелось, вот и сейчас интересовало меня совсем иное.

— А на чьём содержании Красавина жила до знакомства с Гуровым? — спросил я.

— Не поверите, ваше сиятельство, ни на чьём, — кажется, Габалье и сам себе не очень-то верил. Ясное дело, не поверил и я. Неверие моё, должно быть, ясно читалось у меня на лице, потому что Андрей Вильгельмович тут же пустился пояснять: — Честное слово, ваше сиятельство! В Москву Ангелина приехала с какими-то деньгами, не очень большими, и жила чуть ли не впроголодь, даже жильё полгода не нанимала, я ей позволил прямо в театре квартировать, потом только сняла меблированную комнату. Да вы у кого хотите спросите, кто сейчас в театре, вам все подтвердят!

— А откуда она приехала? — захотел я уточнить.

— Из Минска, — ответил управляющий.

Ну да, логично. Родом она из Бреста Литовского, должно быть, сначала в Минске играла, потом решила московскую сцену покорить...

— А почему она так себя вела, не знаете? — вернулся я к необычному для актрисы образу жизни Красавиной.

— Знаю, — ответил Габалье. — Не хотела размениваться на содержателей, внимания которых надолго не хватит.

— Вот как? — недоверчиво отозвался я.

— Ангелина сама так говорила, — пожал Габалье плечами. — Да спросите кого угодно, она не скрывала.

Следующие два часа я провёл в разговорах с актёрами, актрисами и прочими театральными служителями. Как ни странно, все они подтвердили слова Андрея Вильгельмовича. Мужчины, актёры и служители, такое поведение Красавиной в той или иной степени одобряли, женщины, актрисы и служительницы, больше ругали (а ещё больше завидовали), но никто — никто! — даже не пытался сказать, что это было не так. М-да, получается, что брак Захара Модестовича и Ангелины Павловны осуждали совершенно незаслуженно... В душе своей госпожа Красавина содержанкой, конечно, оставалась, потому что всё равно нацеливалась на поиск богатого мужчины, вот только в жизни она до встречи с Гуровым ею не была. По крайней мере, не была она содержанкой в Москве — что и как в этом смысле происходило с Красавиной в Минске, никто здесь не знал.

Удалось узнать кое-что и о Даше, Дарье Степановой Кошелевой. Было ей восемнадцать лет, и за год до знакомства с Гуровым Красавина устроила девушку в театр, где Даша исполняла работу гримёрши. Хм, девушка из мещан, в четырнадцать лет умеющая обращаться с косметикой? Не особо хорошие предположения о роде её тогдашних занятий у меня появились, прямо скажу. А ещё стало мне интересно, почему Красавина, покинув театр, и Дашу с собой увела. Что за этим стояло? Ведь если младший Погорелов выгораживает своим дурацким признанием именно Дашу, это может иметь значение...

— Алёша, ты что, и с Марией Жемчужиной говорил? И с Анастасией Славской? И со Степаном Загорским? И даже с Ольгой Штольц?! — по мере перечисления театральных знаменитостей, с коими мне пришлось беседовать, Варины глазки всё больше и больше округлялись. — Какие они? Расскажи!

— Какие они на сцене, ты и сама видела, — напомнил я. — А в жизни они скучные и неинтересные.

Ну в самом деле, не буду же я рассказывать Вареньке, что Мария Жемчужина оказалась особой до крайности желчной и завистливой, и вообще, никакая она не Жемчужина, а очень даже Требухова, что Анастасию Славскую, которая просто Петрова, в театре все за глаза именуют не иначе как «наша глупышка», что Степан Загорский (как ни странно, и вправду Загорский) если и бывает трезвым, то только когда спит, а уж что говорят в театре про Ольгу Штольц, в жизни Смирнову, я в трезвом виде передать постесняюсь, ограничусь тем лишь, что ни настоящей её фамилии, ни сценической [1] содержание тех рассказов никак не соответствует. Да и как та же Славская всячески вертела передо мной хвостом, говорить Варе точно не стану. Хотя появилась у меня интересная мыслишка...

— Знаешь, Варенька, очень может получиться так, что и ты сможешь со всеми ними побеседовать, — губки любимой супруги, только что обидчиво надутые, растянулись в радостной улыбке.

А что, запустить Варю в театр представлялось мне неплохой идеей. Всё же с женщиной актриски, глядишь, и пооткровеннее будут, чем со мной. Да и прививка от чрезмерного восхищения театральным блеском супружнице точно не повредит...

[1] Stolz — гордый (нем.)

Глава 7. Первые итоги и небольшой перерыв

— Как видите, Борис Григорьевич, не так уж много мне удалось узнать, — самокритично закончил я излагать итоги своих походов к Погореловым, Гуровым, присяжному поверенному Друбичу и в театр.

— Да и не так мало, Алексей Филиппович, — благодушно отозвался Шаболдин. — Сами-то что думаете обо всём узнанном?

Хороший вопрос. С приставом мы встретились ближе к середине дня, последовавшего после моего визита в театр, так что времени подумать у меня хватало, и потратил я это время отнюдь не впустую. Итоги моих раздумий выглядели примерно так...

Прежде всего, можно было считать установленным, что своим самооговором и последующим молчанием младший Погорелов покрывал именно Дашу. Другой вопрос, травила она Гурова или нет, но Погорелов-то очевидным образом полагал, что отравительница именно она, вот и спасал её столь самоотверженно и глупо. Почему Погорелов так считал? Прикинув разные вероятности, я решил, что он, скорее всего, видел Дашу, выходящей из спальни Гурова, тем более, показаниям Смиглого и Ольги Гуровой такое предположение никак не противоречило — Гурова на третьем этаже вообще не была, а Смиглый мог увидеть Погорелова уже после того, как Даша скрылась в своей комнате. Более того, Погорелов мог прийти за известной надобностью к Даше, не обнаружить никого в её комнате, отправиться разочарованным и недоумевающим восвояси и встретить девушку, выходящую оттуда, где ей вроде как быть не положено. Далее они могли вдвоём уйти в Дашину комнату, там она призналась любовнику в преступлении, или не призналась, а Погорелов уже потом домыслил это сам, и Смиглый увидел Погорелова после того, как тот ушёл от Даши. При таком раскладе, а он представлялся мне наиболее вероятным, вопрос о виновности Даши вставал, что называется, ребром.

Поначалу я полагал, что никакой выгоды от смерти Гурова Даша не получала, а потому главу семейства и не травила, однако же после разговоров в театре хоть и продолжал считать, что смерть Захара Модестовича для Даши оставалась бесполезной, но вот особой уверенности в невиновности служанки у меня уже не было. Из того, что я узнал о Даше, получалось, что в юных своих годах она вполне могла быть блядью или хотя бы содержанкой и уж точно жертвой растления, возможно даже, обращённой к разврату насильственно — законно заниматься продажей своего тела можно лишь с шестнадцати лет. Красавиной каким-то образом удалось вытащить девушку из этого болота, и Даша наверняка чувствует себя обязанной ей, так что отравить Гурова по приказу хозяйки она очень даже могла и безо всякой для себя выгоды. Логично? Пока да, но тут же вставал во весь рост и следующий вопрос: а зачем было травить мужа Ангелине Гуровой?

То, что я услышал в театре об обстоятельствах знакомства Гурова и Красавиной, говорило об изрядной предусмотрительности бывшей звезды московской сцены, как и о том, что мужчину она себе искала не просто для выгодной торговли молодым телом. Наверняка ведь, пока она отчаянно экономила на всём, предложения о взятии на содержание поступали к ней не раз, не два и не пять, но она дождалась не просто содержателя, а человека, с немалыми для себя потерями взявшего её замуж! А статус замужней женщины и дворянки, пусть и по замужеству только, это, знаете ли, не то, от чего просто так отказываются, да ещё и с риском попасть на виселицу. Наследство? Уж кто-кто, а Ангелина Павловна была как раз кровно заинтересована в том, чтобы завещание муж составил, причём любое, потому что при наследовании по обычаю ей не положено вообще ничего, кроме того, что куплено и подарено мужем. У нас тут общество патриархальное, законы соответствующие, и жена наследует мужу по обычаю тогда лишь, когда у них нет общих детей или у мужа нет законных детей от другой женщины. А если есть, они и наследуют, и обязанность содержать мать переходит на них. Фёдору Гурову Ангелина Павловна не мать, и что-то я сомневаюсь, что он горит желанием её содержать. Так что сколько бы ни завещал бывшей актрисе покойный, для неё это было бы выгоднее наследования по обычаю. Хотя, может, я просто чего-то не знаю? Эх, как всё-таки плохо, что я не поинтересовался, были ли совет да любовь между Захаром Модестовичем и Ангелиной Павловной! Впрочем, горевал я о том недолго — пришлось признать, что в доме Гуровых правду о том мне бы никто и ни за что не сказал. Если только слуги, но без Шаболдина с ними не разобраться.

Кстати, подозрения с Фёдора и Ольги Гуровых я бы тоже снимать не стал. Старший Гуров вполне же мог обойти наследством и их в пользу бывшей актрисы. Да, они, в отличие от остальной родни, второй брак Захара Модестовича приняли, но в какой мере это принятие было искренним, а в какой обусловленным ожиданием наследства? И если дело было именно в наследстве, то уж вряд ли главе семейства такое оставалось неведомым... Нет, думайте что хотите и как хотите, но причина преступления кроется в изменении Гуровым своего завещания и ни в чём ином. Кем бы ни был отравитель Захара Модестовича, это гнусное преступление он совершил, чтобы новое завещание старшего Гурова не вступило в силу, а лучше бы даже и вовсе не было написано. Даже если и выяснится, что отравителем был или была кто-то из прислуги, совершили он или она это преступление в интересах либо Ангелины Павловны, либо Фёдора Захаровича и Ольги Кирилловны.

В начале розыска сплошь и рядом бывает так, что один вопрос, даже будучи решённым, тут же тянет за собой другой. В нынешнем случае до решения любого из обозначенных мною вопросов было ещё ой как далеко, а тот самый другой вопрос уже явственно звучал в моей голове: а откуда вообще в доме стало известно, что Захар Модестович собирается изменить завещание? С предположением Друбича о том, что Гуров вряд ли бы стал заранее радовать домашних этаким известием, я лично готов был согласиться, но тогда получается, что о грядущем изменении в доме узнали как-то иначе. Как? Ну мало ли... Гуров мог проговориться и сам, мог обсуждать это с женою или сыном, а проговорился уже кто-то из них, да и подслушивание тоже никто не отменял. Кстати, подслушивание вовсе не обязательно было целенаправленным, говорить могли на повышенных тонах, вот кто-то невольно и услышал... Хотя, конечно, могло быть и иначе. Повторная женитьба старшего Гурова сама по себе подразумевала скорое изменение его завещания, и Гуров-младший, интересы коего оное изменение так или иначе затрагивало, должен был этим вопросом озаботиться. Уж как именно он озаботился — следил ли за отцом или подкупил кого из служащих Друбича — не знаю, но... Но тут я был вынужден признать эти свои рассуждения чушью — слишком всё в них смотрелось сложным, неоправданно сложным, я бы сказал. Захар Модестович и Ангелина Павловна поженились три года назад и что, все эти три года Фёдор Захарович подслушивал разговоры отца или платил писарю из конторы Друбича? Не смешите, самому уже смешно... Нет, утечка сведений о новом завещании произошла именно в доме.

Вот всё это я на старшего губного пристава Шаболдина и вывалил, вогнав его в тягостную задумчивость. Ну так сам же спросил, что я думаю, вот пусть теперь и свою голову упражняет, не одному же мне.

— Значит, так, — от размышлений к составлению плана дальнейших действий Борис Григорьевич перешёл на удивление быстро. — Дарью эту, как её...

— Кошелеву, — подсказал я.

— Да, Дарью Кошелеву надо допросить. И не в доме допросить, а здесь, по всей форме. Только прежде постараюсь узнать, не проходила ли она хотя бы по какому делу о растлении.

А вот это он здорово придумал! Если мои догадки верны и если её нелёгкая жизнь нашла своё отражение в бумагах губного сыска и губной стражи, побудить Дашу к откровенности это изрядно поспособствует.

— Устроим ей с Погореловым очную ставку, — продолжал Шаболдин блистать розыскной премудростью. Очевидность такого решения совсем не умаляла его верности. — В Минск я тоже напишу, пусть пришлют, что у них там по Красавиной. А потом поглядим, что и как, — бодро закончил он.

— У вас-то, Борис Григорьевич, какие новости? — я решил, что пора и приставу со мной делиться.

Новости у Шаболдина имелись. Он выяснил, что следить за тем, чтобы графин с водой в спальне Гурова к моменту отхода его ко сну был всегда наполнен, входило в обязанности Смиглого. Днём воду в графине могли пополнять и горничные, но вечером Смиглый выливал всю остававшуюся в графине воду и наполнял его заново. Похоже было, что яд в графин добавили ночью, причём уже после того, как Гуров хотя бы раз отливал воду из графина в стакан — иначе бы в графине просто не хватило места для того количества яда, каковое, как высчитал губной прозектор, убило Гурова. Вероятность того, что часть воды из графина убийца вылил, Шаболдин считал малой — в самой спальне вылить воду было просто некуда, а заходить в имевшийся там хозяйский ватерклозет означало бы для отравителя лишнее время на месте преступления и проистекающий отсюда повышенный риск быть замеченным. Проще всего добавить в воду яд было бы, конечно, самому Смиглому, но обсудив такое предположение, мы с приставом его отвергли. Да, со смертью хозяина Смиглый получал сколько-то по завещанию, скорее всего, те же триста рублей, что Гуров завещал ему раньше, но, во-первых, знал сам слуга о том или нет, установить невозможно, а, во-вторых, гибель Гурова влекла за собой и немалые неприятности для Смиглого — под вопросом оказалось сохрание им места в доме, а в его года искать себе новую службу не так-то и просто.

Оставался ещё вопрос, кто подкинул яд Погорелову, но тут нам с Шаболдиным пришлось признать, что в этом мог отличиться вообще кто угодно — в суете вокруг внезапного недуга Гурова, вызова врача и смерти хозяина дома заскочить незамеченным в гостевую комнату труда никому не составило бы.

Так или иначе, розыск по убийству отставного палатного советника Гурова на месте не стоял. Шаболдину и мне удалось раскопать сведения, которые в конечном итоге должны привести нас к раскрытию дела, мы с приставом имели ясное представление о том, как этими сведениями распорядиться для добычи сведений новых, более полных, ожидалось получение ответов на запросы Шаболдина в Московскую и Минскую городские губные управы. И до прихода этих ответов от меня по розыску ничего пока что не требовалось, так что я со спокойной совестью мог заняться другими своими делами.

Первым из этих дел стал поход к издателю Смирнову, с которым меня познакомил князь Белозёрский, когда шла подготовка к изданию «Слова о полку Игореве». Несколько рассказов о войне со шведами я посчитал готовыми к обнародованию и решил договориться со Смирновым об их издании. Рассказы, увы, пойдут без иллюстраций — объяснить Оленьке, никогда, слава Богу, войны не видевшей, что и как надо тут изображать, я даже не попытался ввиду полной бесполезности такого занятия. А ещё я по здравом размышлении отказался от идеи написать о поиске Бессонова — «Усть-Невского маньяка», посчитав неправильным выдавать публике исключительно свой собственный взгляд на происходившее, пока живы и здравствуют многие участники этой истории. Записки сделал, больше для себя самого, чтобы потом не забыть какие-то моменты за давностью, потом когда-нибудь приведу их в порядок и, глядишь, издам в виде мемуаров... Зато определился со сказками, и как только будет свободное время, напишу их быстро.

Иван Фёдорович Смирнов, полный краснолицый господин лет пятидесяти с признаками явного нездоровья в наружности, за дело взялся основательно. Пролистав лежавшие в укладке рассказы, выбрал самый из них короткий, «Кошкин Дед», и испросил моего дозволения прочитать его прямо сейчас. Получив просимое, он предложил мне угощение в виде кофе со сладостями и принялся читать.

— Замечательно, Алексей Филиппович, просто замечательно! — отложил Смирнов рукопись. — Вы не станете возражать, если рассказы ваши я напечатаю небольшими дешёвыми книжками? Дело в том, что ко мне обратилось Общество по распространению в народе книжного чтения и заказало отбор действительно хороших и при том небольших произведений, чтобы их чтение было простым людям в интерес и пользу, одновременно не вводя в большие траты. По крайней мере, рассказ про Кошкина Деда я нахожу более чем подходящим под такие условия. Но, разумеется, я опубликую ваши рассказы и в «Русском слове», уверен, они и там не потеряются.

— Никаких возражений, Иван Фёдорович, — согласился я. Согласился, чего уж там, с удовольствием — журнал «Русское слово» чрезвычайно популярен среди русской читающей публики, и публикация в нём — своего рода знак качества. А уж крупный тираж для массового простого читателя — это просто мечта любого автора.

— Что же, Алексей Филиппович, в таком случае обсудим ваш гонорар, — всё же Смирнов являл собой ту ещё, выражаясь подзабытым языком моей прошлой жизни, акулу бизнеса, и денежные вопросы никогда не упускал из внимания.

Гонорары мои мы со Смирновым обсуждали без особого оживления — я сразу сказал, что вопрос этот меня не настолько заботит, чтобы торговаться за каждую копейку, Иван Фёдорович резонно заметил, что любой труд должен быть оплачен, а любое вложение денег должно приносить прибыль.

— Много, Алексей Филиппович, я на ваших рассказах не заработаю, — откровенно говорил Смирнов, — да и растянется это надолго, поэтому сильно больших денег заплатить вам не смогу, особенно вперёд. Но если вы согласитесь получить вперёд, скажем, не более половины гонорара, то на его общий размер ваше согласие повлияет очень даже существенно и в лучшую для вас сторону.

Сошлись мы с Иваном Фёдоровичем на полутора тысячах рублей за шесть рассказов, причём пятьсот рублей он выплачивал мне немедленно по заключении между нами договора и тысячу — в течение полугода с момента публикации в «Русском слове». Для меня деньги, конечно, невеликие, но Смирнов прав — за любой добровольный труд надо платить.

— Его светлость князь Владимир Михайлович говорил, что у вас есть и ещё книги? — поинтересовался издатель, когда мы отметили наше согласие, выпив по чарке рябиновой настойки.

— Сказки для детей, — ответил я. — Но тут я буду требовать издать их строго под вымышленным именем без раскрытия настоящего автора и с рисунками, каковые сам же и предоставлю.

— Вот как? — ревниво спросил Смирнов. — У вас есть книжный изограф, которого я не знаю?

— Есть, — я вытащил из портфеля укладку с рисунками Оленьки и протянул издателю. — Посмотрите, Иван Фёдорович.

— Вы меня удивили, Алексей Филиппович, — покачал головой Смирнов, бегло, но цепко проглядев Оленькины художества. — К стыду своему должен признать, мне и правда не знаком этот замечательный рисовальщик. Но как схвачено! Как живо! Я готов предложить ему место в моём издательстве или постоянные заказы, не поспособствуете?

— Об этом пока рано говорить, Иван Фёдорович, — улыбнулся я. — Это рисовала воспитанница моих родителей и моя названая сестра Оленька, ей тринадцать лет.

— Надо же, — удивился Смирнов, — а такая уверенная рука, сразу видно... Если я возьмусь печатать ваши сказки, Алексей Филиппович, а я почти наверняка возьмусь, обещаю, они будут изданы именно с этими рисунками. И заплачу я вашей сестре без скидок на её пол и возраст.

Что ж, меня такое более чем устраивало, и со Смирновым я попрощался в прекрасном расположении духа. Оленьке пока решил не говорить, надо сначала довести сказки до такого вида, в коем не стыдно будет представить их издателю.

Именно сказками я остаток дня и занимался, решив сосредоточиться на доработке «Волшебника Изумрудного города» с продолжениями, а приключения Липовика, бывшего Буратино, оставив на очень неблизкое потом. Над сказками я просидел и весь следующий день, а на другой взялся-таки набрасывать план передачи своего учебного проекта в казну, начав с составления как можно более длинного перечня выгод и преимуществ, кои казна с такой передачи получит. Работа шла с переменным успехом, и я даже обрадовался, когда ближе к вечеру позвонил Шаболдин, поведал, что Московская городская губная управа прислала-таки ответ на его запрос по Дарье Кошелевой и пригласил меня завтра с утра к себе на службу. Пришлось с некоторым удивлением признать, что возвращение к розыскным делам — как раз то, что мне сейчас нужно. И к чему бы это, спрашивается?..

Глава 8. Тайное становится явным. Но не всё...

Дело растлителей супругов Брусье Московская городская губная управа разматывала, пока я геройствовал в Усть-Невском и на подступах к оному, так что я о нём раньше не знал. Теперь вот знаю, и не могу сказать, что знание это мне в радость. Препоганейшие вещи описывались в деле, и какое-то удовлетворение я испытал, читая его, только дважды. Первый раз — когда мне попались допросные листы Дарьи Кошелевой, подтвердившие мои догадки относительно её прошлого, и, надо же, Ангелины Бруздяк. Актриса, оказывается, приняла самое деятельное участие в судьбе не только Даши, но и ещё двух её товарок по несчастью, коим помогла найти приличную службу. Второй раз случился при чтении справки об исполнении судебного приговора, из которой следовало, что получили виновные от всей широкой русской души — Армана и Сильвию Брусье отправили на виселицу, а их слуга и подручный Григорий Бихерович остаток своей жизни проведёт на каторге. А вот нечего устраивать такие премерзости, да ещё во время войны!..

...Начать продвигать розыск дальше мы решили с очной ставки между Николаем Погореловым и Дарьей Кошелевой. И тут нас с приставом поджидал неприятный сюрприз — оба повели себя совсем не так, как должны были в свете того, что я узнал в доме Гуровых. Они не то что не бросились друг другу в объятия, так даже и особой радости от неожиданной встречи не выказали. И если Даша как-то не очень уверенно поприветствовала своего вроде бы любовника, то Погорелов вообще остался к ней совершенно равнодушным. Что ж, и мне, и тем более Шаболдину такое говорило о многом, поэтому Погорелова пристав водворил обратно в камеру, и мы взялись за Дашу.

— И как это понимать? — ехидно поинтересовался Шаболдин. Даша молчала, опустив глаза.

— Тебе хозяйка велела говорить, будто вы с Погореловым любовники? — подключился я. Вместо ответа Даша опустила голову.

— А он на самом деле был любовником твоей хозяйки? — задал пристав главный вопрос. Разнообразием ответов Даша нас не порадовала, промолчав и в этот раз, на чём Шаболдин допрос и прекратил, отправив девушку в камеру.

— Ох, Борис Григорьевич, не Дашу о том спрашивать надо, а саму Ангелину Павловну, — заметил я, когда пристав отпустил писаря, раз уж записывать тому оказалось нечего.

— Согласен, Алексей Филиппович, согласен целиком и полностью, сейчас же за ней и пошлю, — Шаболдин довольно потёр руки.

Очная ставка между Погореловым и Ангелиной Гуровой сразу понравилась мне больше предшествующей, хотя бросалось в глаза, что если Погорелов видеть Ангелину Павловну рад и чуть ли не счастлив, то по её поведению лично я бы так не сказал. От признания связи между собою оба поначалу отнекивались, но настолько неуклюже, что дожать их Шаболдину удалось быстро, причём Ангелина Гурова созналась первой.

— Стало быть, Николай Матвеевич, вы полагаете, что Ангелина Павловна отравила своего супруга, потому и берёте на себя её вину? — пристав, что называется, взял быка за рога.

— Николай, ты правда думаешь, что это я?! — не то изумилась, не то натурально изобразила изумление Гурова.

— Но я же тебя видел! — с болью выдавил Погорелов.

— Нет, Николай, — Ангелина Павловна невесело усмехнулась и покачала головой. — Не мог ты видеть меня. Я спала в ту ночь как убитая и спальню не покидала.

— Но как же так?! — недоумевал Погорелов.

— Да вот так, — снова усмехнулась Гурова. — И знаешь, Николенька, я, по правде сказать, удивлена, что ты кого-то со мной перепутал. Вот уж от тебя никак не ожидала...

М-да, мы с Шаболдиным этакого поворота тоже не ожидали, потому и сразу не могли сообразить, что тут можно сделать. Пристав, впрочем, опомнился первым, всё же опыт никуда не делся, так что Погорелову опять пришлось вернуться в камеру, а в Ангелину Павловну мы вцепились вдвоём.

— С Кошелевой вы, конечно, придумали ловко, — отметил Шаболдин. Гурова довольно улыбнулась. — Вот только не находите, что замужество ваше выглядит как-то двусмысленно, раз вы сразу себе молодого любовника завели?

— Не сразу, чуть более полугода назад, — недовольно ответила она и умолкла.

— Да вы продолжайте, Ангелина Павловна, продолжайте, — обманчиво поощрительно прервал пристав затянувшееся молчание.

— Год назад Захарушка перестал проявлять ко мне мужской интерес, — бывшая актриса тяжко вздохнула, — и я со временем уступила Николаю, добивавшемуся меня ещё до того.

— Однако же, послушать людей в доме, так у него с Дашей и раньше было, — напомнил я.

— Да, — кивнула Гурова. — Я сразу Даше велела вести себя так, будто интерес у Николая к ней, а не ко мне. И сама пару раз как бы обмолвилась... А что вы хотите? — перешла она в атаку. — Николаша скрывать свой интерес не умел или не хотел, уж не знаю, вот мне и пришлось на Дашу всё валить... А уже потом, когда я ему уступила, научила и его делать вид, что он с нею...

— Я так понимаю, что Даша, после того как вы ей помогли, на всё ради вас готова? — поинтересовался я.

— Если вы хотите сказать, что это Даша отравила Захарушку по моему наущению, то нет, не на всё, — с улыбкой парировала Гурова мой полунамёк.

— А почему вы ей помогли тогда? И двум другим девицам? — решил я закрыть вопрос.

— Имела возможность, вот и помогла, — помрачнела она.

— Не хотите говорить, Ангелина Павловна? — понимающе вставил Шаболдин. — Но имейте в виду, запрос в Минск я послал.

— Значит, всё равно узнаете, — со вздохом отметила Гурова. — Да, в Минске со мною почти такое же случилось. Так что Дашу, Алёну и Фросю я хорошо понимала... Вот и помогла им уйти от всего этого.

— Виновны вы в смерти мужа или нет, мы обязательно выясним, — веско сказал пристав. — Но доброта ваша к отроковицам тем вам, Ангелина Павловна, в любом случае зачтётся.

Гурова промолчала, почтительно склонив голову.

— А потому давайте к делу об отравлении и вернёмся, — да уж, хватка у Бориса Григорьевича что надо. — Что вы там говорили, будто Погорелов вас с кем-то перепутал?

— Да то самое и говорила, — как-то очень уж безразлично ответила Гурова. — Не мог Николаша меня видеть, потому как я спала крепко. Стало быть, видел кого-то ещё. Даже не представляю, кого именно.

— И всегда вы так крепко спите? — вклинился я.

— Раз на раз не приходится, — подумав, сказала она. — Но в тот раз да, спала очень крепко. Давно со мной такого не было.

— Снотворное пьёте? — захотел я уточнить.

— Иногда, — призналась Гурова. — Но не в ту ночь. Мы тогда с Николашей и вправду уговорились, что он придёт, но я всё проспала.

— Вот что, Ангелина Павловна, — Шаболдин, до того вроде как слушавший нас, а вроде и задумавшись о чём-то своём, напомнил о себе. — Одиночной камеры свободной у меня для вас нет, — при этих его словах Гурова побледнела, — так что посидите вы пока что вместе с Дашей. Недолго, — поспешил он успокоить женщину.

— И зачем, Борис Григорьевич? — спросил я, когда Гурову увели.

— Посоветоваться надо, Алексей Филиппович, — сказал пристав и тут же пустился пояснять: — Вы ведь о том же подумали, о чём и я? Что Гурова тогда пила снотворное и пила не по своей воле?

Мне оставалось только согласиться с его догадкой и подумать, насколько схожим образом мы с Шаболдиным мыслим. По правде говоря, я не считал это хорошим — как раз на том, что думаем мы с Борисом Григорьевичем по-разному и обращаем внимание на разные стороны дела, и строился всегда успех нашего взаимодействия. Ну, если только в этот раз такое единодушие возникло...

— А я теперь так думаю, — продолжал Шаболдин. — Что Погорелов не виновен, это уже ясно. — Спорить я не стал, сам считал так же. — Что там с виновностью или невиновностью этой Гуровой-Красавиной и её Даши, никакой ясности пока что нет, но и не будет, ежели мы не найдём, на чём их поймать. — Тут у меня тоже никаких возражений не нашлось, и я согласно кивнул. — Или не их, — усмехнулся пристав, — Гурова-младшего с его женою я бы из-под подозрения не выводил.

И на сей раз никакого повода для дискуссий я не углядел, но меня больше занимало, к чему именно подводит Шаболдин, столь глубокомысленно изрекая очевидные истины.

— Вот, — пристав кивнул сам себе и выдал: — А потому я решил всех троих освободить!

Так, а вот это он меня удивил...

— Да вы, Алексей Филиппович, сами подумайте, — предложил пристав.

Я подумал и начал, похоже, понимать его замысел, но промолчал — хотелось, чтобы Борис Григорьевич сам изложил задуманное.

— Вот посудите, Алексей Филиппович, — принялся Шаболдин излагать, — насколько проще будет разоблачить отравителя, когда Гуровы между собою перегрызутся! А вы ведь в доме их были и что перегрызутся обязательно, знаете и сами!

— Перегрызутся, — признал я. — Только ведь и потравить друг друга могут легко и просто.

— Могут, — в тон мне отозвался пристав. — Но на это я кое-что придумал. Так что Гурову со служанкой я сей же час и выпущу. И Погорелова выпущу — раз уж он сам от дури своей отказался, хватит ему у меня казённые харчи проедать!

— Вот только общение Погорелова с Гуровыми надо бы как-то исключить, желательно полностью, — затея Шаболдина мне в целом понравилась, но изъян в ней я всё-таки усмотрел.

— Так Погорелова я, считайте, под домашний арест выпущу, — отмахнулся от моих сомнений пристав. — До завершения розыска покидать дом ему будет запрещено. А Гуровым не велю и приближаться к дому Погореловых. То же и прислуги тех и других касаться будет. А захотят записочками обмениваться — пожалуйста, но исключительно через губную стражу.

Тут уже возразить было решительно нечего, и в таком виде я идею Шаболдина принял. Пристав немедленно послал за Гуровой и Дашей.

— Я вас обеих отпускаю, — объявил он им. — Однако же до особого распоряжения вам запрещено даже подходить близко к дому Погореловых. Обеим. И позаботьтесь приобрести охранные артефакты против ядов, не хватало мне ещё смертей в вашем доме.

Говорил всё это пристав подчёркнуто строгим голосом, но и Ангелина Павловна, и Даша его словам обрадовались. Ну ещё бы — даже Даше наверняка не по душе пришлась бы ночёвка в камере, про её хозяйку я и не говорю, а тут вдруг внезапное избавление от этакой напасти. Когда Шаболдину доложили, что женщины уехали на извозчике, настала очередь Погорелова.

— Вы, Николай Матвеевич, головы нам тут подурили изрядно, — отчитал пристав молодого человека, — однако же поскольку самооговор ваш установлен со всей очевидностью, должен задать вам несколько вопросов как свидетелю. Почему вы решили, что видели именно Ангелину Павловну?

— На ней был красный шлафрок [1] с золотой вышивкой, такой в доме только Ангелина носит, — ответил Погорелов.

— При каких обстоятельствах вы видели женщину, которую посчитали Ангелиной Павловной? — продолжал пристав.

— Я поднялся на третий этаж, и как только вышел с лестницы в коридор, увидел Ангелину... то есть женщину в красном шлафроке. Она вышла из спальни дяди и проследовала к себе. Окликать её я не стал, чтобы не привлечь внимания, но пока пытался догнать, она вошла к себе и закрыла дверь на защёлку. Стучаться я тоже не стал, постоял немного и ушёл.

— Откуда вы знаете, что она закрылась на защёлку?

— Слышно было.

— Вы видели её лицо? Причёску? Или только по шлафроку решили, что видели именно Ангелину Павловну?

— Лица не видел, волосы были распущены. Да, по шлафроку, но он такой один во всём доме.

— Как вы полагаете, кто мог подбросить вам склянку с ядом?

— Не знаю, — м-да, похоже, свидетель из Погорелова столь же бестолковый, как и подозреваемый. — Когда Захара Модестовича нашли умирающим, в доме такая суета началась...

— А вы-то сами где были и что делали? — спросил Шаболдин.

— Сначала со всеми вместе за столом, — принялся вспоминать Погорелов. — Потом Ангелина ушла позвать мужа, все его заждались...

— Сколько времени прошло с момента, как вы собрались за завтраком, и до того, как вам сообщили о случившемся с Гуровым?

— С четверть часа, — ответил Погорелов. — Да, точно, часы как раз закончили бить, когда спустилась Даша и сказала, что с дядей плохо и Ангелина послала за доктором. Так что чуть более четверти часа даже, — кажется, я поторопился посчитать Николая Матвеевича никудышным свидетелем. — Мы все наверх поспешили, — продолжал Погорелов, — но Юрий, слуга дяди, никого не пустил, там только Ангелина была и слуги. Так все вместе потом обратно в столовую и спустились.

— Все вместе? — переспросил Шаболдин. — Никто по дороге не задержался?

— Нет, никто не задерживался, вместе пришли, — чуть подумав, подтвердил свои слова Погорелов.

— Дальше что было? — продолжил спрашивать пристав.

— Мы с Лизой и Ольгой позавтракали, матушка и Фёдор не стали.Часа не прошло, вошли Ангелина с доктором, — сказал Погорелов. — Ангелина объявила о смерти дяди, а доктор настоятельно присоветовал Фёдору позвать губных, потому как похоже, что дядю отравили. Фёдор отправил посыльного к губным, и пока вы с вашими людьми не пришли, мы так и сидели в столовой. Дальше вы знаете.

М-да, интересно получается... Ангелине Гуровой пользоваться коридором, чтобы из спальни мужа перейти в свою, надобности не было — между спальнями имелась дверь. Стало быть, приметный шлафрок показали Погорелову специально, чтобы он заподозрил свою любовницу. Кто это, спрашивается, тут такой психолог, что смог просчитать реакцию молодого человека?

— Что же, Николай Матвеевич, держать вас здесь дальше никакой надобности нет, — пристав, должно быть, тоже решил, что допрос Погорелова себя исчерпал. — Я велю сей же час отвезти вас домой, но дом покидать вам запрещаю, пока не будет пойман отравитель. На прогулки во дворе дома запрет не распространяется, — смилостивился Шаболдин, — однако же более так глупо вести себя я вам не советую.

Пока младший Погорелов, воспользовавшись любезностью пристава, умывался, причёсывался и приводил в относительный порядок одежду, Шаболдин поинтересовался, как я собирался прояснить любовные похождения Погорелова до того, как они с Ангелиной Павловной сознались. Пришлось ответить, что была у меня мысль привлечь Вареньку — уж она-то, поговорив с бывшей актрисой и её служанкой, вполне могла бы выяснить, что там и к чему. Впрочем, оба мы сошлись на том, что получилось даже лучше, потому что быстрее и надёжнее. Далее мы обсудили наши дальнейшие действия. Отвезти Погорелова домой и сдать его с рук на руки родным Борис Григорьевич собрался лично, что и понятно — царевичу такое проявление уважения к семье своего учителя станет известно, а зарекомендовать себя в глазах вышестоящих для служивого человека всегда полезно, в каком бы чине он службу ни тянул. Затем Шаболдин намеревался навестить дом Гуровых и присоветовать охранные артефакты сыну убитого и его супруге — мало ли, кто там и кого пожелает ещё отравить. Собирался он задать и несколько вопросов слугам, чтобы, как выразился сам Борис Григорьевич, уточнить некоторые мелкие подробности. Сам я никакой потребности общаться сегодня с Погореловыми, а тем более, с Гуровыми, не ощущал, зато желание обдумать услышанное очень даже наличествовало, и с приставом я попрощался, договорившись зайти к нему завтра с утра.

Слушая за обедом щебетанье Вареньки о её новых успехах в совершенствовании своего тела, я уже предвкушал, как буду те самые успехи проверять, однако же причудливый ход моих мыслей снова привёл меня к оценке того, что мне стало известно сегодня.

Главное всё-таки состояло даже не в новых знаниях. Просьбу царевича о проверке виновности либо невиновности младшего Погорелова формально можно было считать исполненной, но именно что формально, потому как проверен и опровергнут был, строго говоря, только его самооговор. Поэтому у меня не появилось и тени мысли о том, чтобы устраниться от дальнейшего розыска — найдём настоящего отравителя, тогда и Николаю Погорелову не придётся оставаться героем невразумительной истории, где он как бы и не виноват, но дело-то, знаете ли, тёмное...

А потом я понял, что мы с приставом сегодня пропустили мимо себя о-о-очень интересную подробность. И что нужно обратить на неё внимание Шаболдина.

[1] Шлафрок (нем. букв. «спальный кафтан») — длинный широкий халат без застёжек, запахнутый спереди и удерживаемый от распахивания поясом, домашняя одежда. В зависимости от состояния отопления в доме и погоды мог шиться из самых разных тканей и даже быть утеплённым.

Глава 9. Новые сведения

Хороший всё-таки человек старший губной пристав Шаболдин, дай ему Бог крепкого здоровья и всяческих успехов в его нелёгкой службе. Утром он позвонил мне по телефону и отменил нашу встречу, сказав, что ему и сегодня придётся идти в дом Гуровых, остались там у него ещё какие-то незаконченные дела. Договорились, что я зайду к нему ближе к окончанию присутственных часов, так что благодаря предупредительности Бориса Григорьевича у меня появилось время и на другие свои занятия.

К середине дня мне наконец-то удалось составить более-менее приемлемый план докладной записки о необходимости создания в Царстве Русском системы профессионального обучения фабричных артефакторов, и я уже почти что полностью представлял себе, как эта записка должна выглядеть в законченном виде, но упёрся в неожиданное препятствие. Вот кому, скажите, я эту записку подам? Царю? Тогда надо упор делать на общие моменты, потому как в тонкости с подробностями государь вникать не станет, недосуг ему за другими царскими делами. Палате народного просвещения? Туда лучше подать бумагу, излагающую уже подробности, а ещё лучше будет переписать в виде докладной записки кое-какие фрагменты из моей же диссертации. Навскидку я бы мог назвать ещё пару-тройку мест, куда идею можно и даже нужно было бы забросить, но для каждого такого места требовался свой набор обоснований и доводов, но главное — никто и нигде не возьмётся начинать новое, ранее неизвестное, дело без царского на то дозволения, а лучше даже прямого указания. То есть получится, что если там впечатлятся моими идеями, то на их основе сами сочинят предложение на имя государя. А это, при всём моём уважении к государевым людям, будет уже то, что в прошлой моей жизни называли «испорченным телефоном». Уж для чего там будут переиначивать мои слова и мысли — для подгонки их под собственный ведомственный интерес или просто в силу особенностей своего понимания и восприятия — не суть важно, главное, что до царя мои предложения дойдут уже в переработанном виде. Оно мне, спрашивается, надо? Не надо. Стало быть, подавать докладную надо самому царю-государю нашему Фёдору Васильевичу. Так? Так, но...

Но царю вдаваться во все подробности не только, как я уже говорил, недосуг, но и не нужно, у него для того государевы люди есть. А вот увидеть и оценить все выгоды и преимущества моего предложения, как и представить, хотя бы в самых общих чертах, затраты на его исполнение Фёдор Васильевич уж всяко пожелает. Значит, моя задача в том состоит, чтобы как можно больше тех выгод, преимуществ и затрат государь увидел в моём представлении, а не в представлении тех, кому он спустит мою докладную. Спустит, замечу, не для исполнения, а поначалу для ознакомления и оценки. Из этой глубокой мысли со всею непреложностью последовали и две других: во-первых, аргументация моя должна быть исключительно продуманной и нацеленной именно на царя, а во-вторых, подавать государю докладную записку я должен непременно собственнолично, дабы главные доводы в пользу принятия моего предложения царь услышал именно от меня и именно в том виде, в каком я их изложу. Потом пусть спускает кому угодно, у самого государя мнение на сей счёт уже сложится, и задачу тем, кому царь отправит мою докладную, он поставит не «разобраться и доложить» вообще, а «разобраться, как лучше исполнить, и доложить». Ну, я надеюсь, что поставит.

А раз так, то мне нужна встреча с царём, встреча довольно продолжительная, чтобы у меня было время со всей убедительностью рассказать государю о своём предложении. И чтобы таковая встреча состоялась, предварительно надо встретиться с приятелем моим и зятем Леонидом Васильевичем, раз уж он имел милость назвать себя моим должником. Причём встреча с Леонидом должна состояться поскорее, пока царевич пребывает в благостном настроении — известие об освобождении Николая Погорелова из-под стражи он наверняка ещё вчера получил. А не вчера если, то сегодня уж точно. Так, что там мы с Варварой Дмитриевной обещали Леониду Васильевичу с Татьяной Филипповной? Пригласить их в гости на чай? Пришла пора обещание исполнять. Да, вот сегодня поговорю с Шаболдиным и определюсь, когда звать дорогих гостей...

— О, Алексей Филиппович! — обрадовался пристав. — А у меня новости!

Ну кто бы сомневался! Борис Григорьевич, человек, как я уже не раз говорил, хороший, но вряд ли именно мой приход вызвал у него этакую радость, тут я не обольщался. Повод для столь благостного расположения духа у пристава был явно иным. Что же, вот сам сейчас и поделится...

— Я, Алексей Филиппович, могу теперь со всею уверенностью утверждать, что дома у себя нового завещания Гуров не писал! — торжествующе выдал Шаболдин. — Не писал ни набело, ни даже начерно!

Что ж, основания для такой уверенности у пристава должны быть очень веские, и я устроился поудобнее, приготовившись их выслушивать.

— Я не по одному разу допросил всю прислугу в доме, допросил родных Гурова, включая старшего внука, и никто, никто из них с того дня, как Гуров забрал у Друбича завещание, ни разу не видел, чтобы Захар Модестович что-то писал! — Шаболдин заметил, что его словами я не сильно впечатлился, и нанёс завершающий удар по моему недоверию: — Более того, я внимательнейшим образом осмотрел письменные приборы в кабинете Гурова и обнаружил, что ими очень давно не пользовались! Чернила в чернильнице высохли, перья вычищены, карандаши отточены и не исписаны, пачка писчей бумаги даже не открыта!

Хм, а вот это уже вполне тянуло на доказательство. Но судя по довольному лицу Бориса Григорьевича, это ещё не всё...

— В свете рассказанного Ангелиной Гуровой допросил я доктора медицины Ефима Даниловича Шустова, который пользовал Захара Модестовича последние пятнадцать лет, — продолжал Шаболдин. — Шустов подтвердил, что около года назад Гуров обратился к нему с жалобой на настигшее его мужское бессилие. По словам Шустова, вызвано оно было общей нервической слабостью, возникшей из-за усталости Гурова на службе, а также излишествами в утехах с молодою супругою, и отягощено сахарным диабетом, коим Гуров страдал последние десять лет. Лечение железистыми минеральными водами не помогло, и два месяца перед смертью Гурова Шустов лечил его электричеством. [1] Если судить по словам вдовы, не помогло и это.

Надо же, что-то Ангелина Павловна прямо и не врёт никогда, ну разве что насчёт увлечения Погорелова Дашей пыталась... К чему бы это? Кстати, о Даше — не забыть бы поделиться с Шаболдиным своими соображениями...

— Ещё, Алексей Филиппович, по вашей подсказке попытался я выяснить, насколько счастливым был брак Захара Модестовича и Ангелины Павловны, — Шаболдин являл собой прямо-таки неиссякаемый источник новостей. — И знаете, что?

— И что? — пришлось мне переспросить. Раз хорошему человеку хочется видеть мой интерес, пусть видит, мне что, мне не жалко.

— А то, — усмехнулся Борис Григорьевич, — что послушать Фёдора и Ольгу Гуровых, так никакого счастья там близко не было, одна только похоть со стороны мужа и жадность со стороны жены. Зато прислуга вся в один голос твердит, что жили старший Гуров с молодой женой душа в душу, причём и тогда, когда Гурова настигла столь неудобная в таком браке напасть. Ни разу не поругались, ни разу он на неё голос не повысил, в общем, прямо те самые совет да любовь. Не удивлюсь, если окажется, что и про любовника жены Гуров знал и не противился этому, поскольку сам уже не мог доставлять ей брачную радость.

Кажется, предполагая возможность того, что новый брак отца Фёдор Гуров принял только для вида, не желая осложнять своё положение при наследовании, я не так уж ошибался. Но, похоже, у Шаболдина новости пока не закончились...

— А ещё, — пристав улыбнулся как-то неожиданно хищно, — узнал я, что за три седмицы до гибели Захар Модестович снял со своего счёта в банке сорок тысяч рублей наличными. И денег таких в доме найдено не было. Завтра вот собираюсь допросить вдову и сына со снохой, что им о том известно...

Так, а вот это уже сильно. От этакой денежной наличности и так-то не особо хорошо пахнет, а от её исчезновения неведомо куда — и ещё хуже. На таком фоне блекнет, пожалуй, даже тёмная история с завещанием Захара Модестовича. Но Шаболдин, без сомнения, титан — вон какую работу проделал! Везде успел, ну, почти везде. Да, теперь у нас, помимо завещания, есть в качестве мотива преступления крупная сумма денег, но тут одно другому не мешает — сорок тысяч рублей и к наследству неплохое приложение, да и сами по себе более чем хороши. Кстати, это повод призадуматься относительно возможной вины Фёдора Гурова — при наследовании по обычаю, к чему, похоже, идёт дело, ему придётся изрядно делиться с младшим братом, а сорок тысяч рублей потери от этакой делёжки почти что возмещают...

Впрочем, тут мне сразу же пришло в голову, что и Василию Гурову, младшему из сыновей Захара Модестовича, наследование по обычаю может оказаться весьма выгодным, если отец собирался урезать его долю в наказание за неприятие своего второго брака. В Киев Шаболдин запрос тоже отписал — пусть старший Гуров и говорит, что младший в Москву не выбирался, но лучше получить подтверждение тому от военного начальства, надёжнее, знаете ли.

— Кстати, Борис Григорьевич, — обо всём услышанном я, конечно же, подумаю ещё, но и пристава загрузить мне показалось нелишним, так, исключительно в виде ответной любезности, — я вот что тут подумал...

— Что же? — Шаболдин, уже убрав со стола бумаги и явно готовясь попрощаться, поменял намерения и показал готовность внимательно меня выслушать.

Выслушивать приставу пришлось мои замечания относительно того, что Погорелову подбросили не только склянку с аква-тофаной, но и показали лже-Ангелину, чтобы он мог посчитать её виновной в отравлении.

— И правда, Алексей Филиппович, прямо как будто именно для Погорелова всё было устроено, — озабоченно согласился Шаболдин.

— А из этого, Борис Григорьевич, следует, что устроитель представления знал: на самом деле у Погорелова роман не с Дашей, а с Ангелиной Павловной, — вывалил я на пристава своё вчерашнее умозаключение.

— Ну да, знал, — задумчиво подтвердил пристав. — Или знала... Или даже знали, чёрт бы их всех там побрал!

— И не кажется ли вам, что Ангелина Павловна слишком уж спокойно себя ведёт в преддверии очень даже вероятного наследования по обычаю, оставляющего её без копейки мужниных денег? — подбросил я приставу ещё один вопрос

— Есть такое, — признал он. Признал не сразу, подумал. — На те самые сорок тысяч намекаете?

— Не исключаю, — ответил я. — Или на лежащее где-то завещание, хотя в такое верится, честно говоря, с трудом.

— Да-да, — Шаболдин задумчиво побарабанил пальцами по столу. — А вы заметили, здесь, в управе, наша актриса говорила куда больше правды, чем в мужнином доме?

— Заметил, — широко улыбнулся я.

— Вот сюда её завтра с утра и вызову, — Шаболдин вернул мне столь же широкую улыбку. — А Гуровых допрошу потом у них дома. Так что, Алексей Филиппович, милости прошу утром ко мне!

Расстались мы с приставом, донельзя довольные друг другом, но небольшой осадок у меня на душе оставался. Не из-за Шаболдина, нет, он-то своё дело делает и делает хорошо. Просто пригласить Леонида с Татьянкой мы теперь сможем позже, и когда именно, я сказать не возьмусь — кто его знает, как дальше пойдёт розыск...

Но пойдёт он, похоже, теперь быстрее, уж больно Борис Григорьевич над тем постарался. Пока что выходило, что от пропажи завещания и более чем вероятного наследования по обычаю выигрывает больше других тот самый поручик Василий Гуров. Да, старший брат может оспорить его права в суде, упирая на проявленное младшим непочтение к отцу, и оспорить небезуспешно. Совсем без наследства суд младшего сына не оставит, но вот долю его вполне может заметно урезать в пользу старшего, находившегося возле отца до самой его смерти. Кстати, так для старшего брата выходило даже лучше — и вопрос «кому выгодно?» очень уж ненавязчиво на младшего показывал, и оставалась возможность обойтись без особых для себя потерь при дележе наследства. Вот потому я и не спешил выводить Фёдора Гурова из-под подозрений. Да, такое провернуть, требовался изощрённый ум, а я пока у Фёдора Захаровича его не наблюдал, но мало ли — и я мог оказаться не столь глазастым, и Фёдор Захарович, если и правда таковым умом отличается, вполне мог ввести меня в заблуждение. Впрочем, говорят же, муж и жена — одна сатана, так что нельзя исключить, что тот самый изощрённый ум может принадлежать и Ольге Кирилловне, пусть у неё я такого тоже не увидел.

А вот история с деньгами, что покойный забрал из банка, и которых не нашли в доме, меня, честно говоря, поставила в тупик. Нет, четыре пачки сторублёвых ассигнаций (не думаю, что такую сумму имело бы смысл получать мелкими купюрами) не так сложно и спрятать, но искать их теперь губные будут не просто так, а с поисковыми артефактами, а против такого поиска любой тайник бесполезен. Так что в доме, если я правильно представлял себе положение дел, их уже давно нет. А может, кстати, и вообще не было — Захар Модестович мог их домой не приносить, распорядившись этими деньгами как-то иначе, не просто же так он их снял. Что же, завтрашние допросы, думаю, прояснению тут поспособствуют.

Самым, однако, непонятным для меня оставался вопрос, что делать с подозрениями против бывшей актрисы. С одной стороны, и пропажа завещания, и добрые отношения между супругами, и история жизни самой Ангелины Павловны, не бегавшей от одного содержателя к другому и деятельно помогавшей жертвам растлителей, всячески говорили в её пользу и побуждали от тех самых подозрений отказаться. Со стороны же другой оставались её измена мужу, небезуспешное сокрытие этой измены от домашних, возможность попасть в спальню мужа, минуя коридор, и невнятная история с крепким сном в ночь отравления, вообще известная нам с приставом только и исключительно с её слов, и в совокупности своей эти подробности нашёптывали, что исключать вдову из числа подозреваемых, пожалуй, рановато. Что же, посмотрим, что она скажет завтра на допросе.

Как-то неожиданно подумалось, что даже если снять подозрения с Ангелины Гуровой, это вовсе не приведёт к тому, что единственными подозреваемыми останутся Фёдор Захарович и Ольга Кирилловна. Во-первых, не стоило забывать о прислуге. Если подтвердятся-таки слова Погорелова и хозяева с гостями действительно держались вместе, то подбросить ему склянку с ядом никто, кроме прислуги, не мог. Не хочу сказать, что кто склянку подкинул, тот и хозяина отравил, но раз уж совершил человек действие в интересах отравителя, разумно же предположить, что сам, может, и не травил, но кто отравил, знает? Разумно, да. Эх, как же здешним губным не хватает дактилоскопии! Сразу бы всё и решилось...

Во-вторых, нет у меня уверенности в матери и сестре Погорелова. Да, этим смерть Захара Модестовича вроде бы никаким боком не в пользу, но они обе принадлежат к прекрасной половине человечества, а отравление, не забываем, способ убийства преимущественно женский. Да и что там на самом деле было в отношениях Анны Модестовны с братом и его новой супругой, никто толком не знает. А Лиза? Её вроде бы тут никуда не прислонить, вот, пожалуй, она-то одна и вне подозрений. Да и то... Впрочем, хватит, а то так я и младшего Погорелова подозревать стану. Господи, а каким же простым казалось дело в самом начале!

Ладно, чего теперь сетовать... Взялся, значит взялся, придётся разбираться, благо, есть с чем.

Уважаемые читатели!

1. Глава 10 выйдет внеочередным порядком в понедельник 10 апреля 2023 г. в 2.00 по Москве.

2. С главы 10 на книгу откроется подписка.

3. Прошу понять, принять и простить.

Ваш автор

[1] Реальные методы лечения импотенции в XIX веке. Помогало или нет, не знаю :)