Добро пожаловать в СУРОК

Глава 1

Воспоминание 1

31 марта

Вы когда-нибудь мечтали получить письмо из Хогвартса? Ну там: приглашение, платформа с номером «что-то там и три четверти» (у меня отвратительная память на цифры), а потом сова, волшебная палочка и летающие мётлы? А вот я — нет. С детства не прониклась историей о «мальчике со шрамом» и больше знаю о нем из рекламы и восторженных рассказов одноклассников. Читали, смотрели, ждали выхода сиквелов. А потом все герои умерли. А может, и не все, я не в курсе. Помню только, как Машка Егорова лила по ним слезы на школьном подоконнике.

Так что я не фанат. Совсем не фанат. И если бы письмо с приглашением в школу магии прилетело той же не к ночи упомянутой Машке, это можно было бы счесть удачным розыгрышем. Но меня-то кто так разыгрывать додумался? Бесит.

Избавляюсь от очередного глупого письма с темой «Добро пожаловать в СУРОК» и «усыпляю» мобильник. Откидываю голову, упираясь затылком в стекло, и прикрываю глаза. Шум метро перекрывает звучание электрогитары в наушниках. А может, и не «электро» — я не музыкант, так, люблю послушать, и чтобы погромче. Бабушка всегда ругает меня за это пристрастие и говорит, что к восемнадцати годам я оглохну. Ошиблась, бабуля. Ну, если только я не оглохну в ближайшие полчаса — потому что до начала новых суток как раз столько и осталось.

Так и сижу. Прошлая композиция неизвестного мне автора и невесть как попавшая в мой плейлист сменяется «Нирваной», потом виолончелью «Апокалиптики», а я наслаждаюсь пустотой ночного метро.

Телефон в моей ладони снова вибрирует. Нехотя отрываю голову от стекла, приподнимаю съехавшую на глаза шапку. Почта. Новое письмо. «Добро пожаловать в СУРОК». Да чтоб тебя!

Закидываю письмо в папку «Спам», куда, по идее, оно и должно было попасть автоматически, и встаю; поправляю рюкзак — моя станция.

Надо завести себе новый почтовый аккаунт.

Воспоминание 2

1 апреля

Шутки в сторону: я родилась первого апреля. Ага, в день дурака, я в курсе. Говорят, рожденные в этот день должны быть веселыми и жизнерадостными людьми. Овен же, огненный знак. Только мне, по ходу, от овна досталось только бычье упрямство. Или бык — это уже телец? Я не сильна в астрологии. Точно, овен — это баран.

К лифтам у меня нелюбовь с детства, поэтому плетусь на пятый пешком — привычка. Подъезд спит, только на третьем надрывается соседский малыш. Достали: опять будет всю ночь голосить, через этаж слышно.

— Здоровья тебе, мелкий, — бурчу себе под нос, мысленно прощаясь со сном на ближайшие пару часов. Проверено: колики соседского ребенка до двух ночи не заканчиваются.

И тут наступает тишина.

Даже сбиваюсь с шага и тихо ржу про себя: ну точно пора в Хогвартс (или как там его, Сурок?) — наколдовала.

В нашей «халупке», как говорит ба, тоже тихо. Бросаю ботинки в прихожей и, шаркая носками по линолеуму, плетусь на кухню. Есть хочется зверски. С этим гребаным авралом за день толком не поела. Так, Ромка из отдела маркетинга поделился печенькой.

Бабушка опять разбросала на столе таблетки. Ну сколько можно? А если Бабай сожрет? Боб у нас уже не юный, но до сих пор напрочь лишенный самосохранения кот, явно путающий себя с пылесосом — что упало, то в пасть попало. Повезло, что не сожрал.

Собираю разноцветные блистеры и убираю в шкаф. Вернее, пытаюсь убрать, потому как со шкафа на меня прыгает затаившийся на нем Бабай. Я шарахаюсь, влипаю спиной в холодильник, с него падают зачем-то наставленные туда «пирамидкой» кастрюли (бабушка, блин!). Одна прилетает мне в голову, вторая успевает подсечь Бабая при попытке к бегству. Кот пугается и летит вверх по шторе. Карниз не выдерживает и с грохотом падает, по пути сбивая полку с посудой. Тарелки каскадом сыплются на пол. Звон бьющейся посуды заполняет уши. Соседи снизу в бешенстве стучат по батарее. Аллес капут, товарищи.

Беззвучно смеюсь и сползаю спиной по дверце холодильника; усаживаюсь прямо на пол посреди воцарившегося хаоса. По мне тут же пробегает очумевший от грохота Боб, оставляя когтями затяжки на моих любимых джинсах.

С днем рождения, Лера!

Воспоминание 156

30 июня

— Я никогда тебя не прощу, — обещаю, из последних сил глотая подступившие к глазам жгучие слезы.

Как? Как он мог? Так. Он!

— Лера!..

Он еще что-то кричит мне вслед. Но я не слушаю. Наслушалась по горло, спасибо.

Как же больно-то…

Сбой системы, извините.

Нарушен порядок воспоминаний.

156 воспоминание перенесено в соответствующий временной период.

Порядок подачи воспоминаний восстановлен.

Приносим свои извинения за доставленные неудобства.

Пользуйтесь Кристаллами сохранения «ИП-2000» и оставайтесь с нами.

Воспоминание 3

1 апреля

«Хыщ-хыщ хыщ-хыщ, — заметаю осколки битой посуды в совок. — Хыщ-хыщ».

Этот звук воспринимается как некий заунывный саундтрек к данному монотонному действу. Идиллия: раннее утро, я, совок и веник. И тут «хыщ»-мелодию прерывает шарканье чужих тапок.

— Батюшки! — восклицает ба, остановившись в дверном проеме.

Вот что значит старческая глухота плюс беруши на ночь. Тоже, что ли, приобрести? Беруши, я имею в виду. Глухоту с моим пристрастием к громкой музыке мне уже напророчили.

— Нормуль, ба! — приподнимаю руку, пытаясь показать знак «виктори», но в сочетании с веником, зажатым остальными тремя пальцами, получается так себе. — Бобонька, — корчу гримасу, пытаясь продемонстрировать вселенскую «любовь» к нашей животинке, — неловко пробежался. Только и всего. Не топчи! — прикрикиваю с напускной строгостью. — Пропылесошу — пущу.

— Ишь, какая, — смеется бабушка. Сегодня она выглядит хорошо, вон даже румянец. Значит, не зря я отвалила пол своей зарплаты за прием у нового доктора. А бабушка уже переключает внимание на нашего четвероногого недруга, гордо занявшего место кастрюль на холодильнике. — Ух, натворил дел, — и ласково чешет ему между ушами. Боб знай себе подставляется. — Котенок наш, — приговаривает ба.

— Пфф, — комментирую с пола, нагло прерывая воркование бабушки своим возобновившимся «хыщ-хыщ». Я уже молчу, что Бобке недавно минуло шесть годков, так он еще и весит как маленькая лошадь. То есть для пони, конечно, мало, но для кота очень даже не хило — десять кило. Так что котенок и есть наш Бибитто.

— Ой, Лерочка! — рука бабушки замирает в воздухе, когда ее подслеповатый взгляд останавливается на настенном календаре. — С днем рождения! Прости дуру старую.

— Ну, ба-а-а, какая же ты… — хочу сказать, что она вовсе не старая, но вовремя затыкаюсь. А то еще решит, что с вердиктом, вынесенным ее мыслительной деятельности, я согласна. — Нормально все, баб, — оставляю свои инструменты и встаю в полный рост, переступаю через черепки, бывшие когда-то моей любимой суповой чашкой. — Ты у меня самая лучшая, — неловко обнимаю, чтобы не запачкать грязными руками. Бабуля растроганно шмыгает носом. Она у меня такая, ага. — Дуй давай из кухни, — выпроваживаю ее. — Сейчас закончу, завтрак приготовлю, — бабушка вздыхает, но слушается. Биби смотрит с холодильника осуждающе. — Отвали, — бросаю ему и возвращаюсь к своим орудиям труда.

— Вот, — бабушка входит на кухню минут через десять (я почти закончила) и кладет на стол пятитысячную купюру; разглаживает, так как та норовит снова свернуться в гармошку. — С днем рождения, Лерочка. Купи себе что-нибудь на свой вкус, — не успеваю ничего сказать, но, видимо, у меня все на физиономии написано. — Отказа не приму. Я пенсию на днях получила, могу себе позволить.

Ну да, ну да. А то я не знаю, что пенсия у нее пятого числа, то есть была месяц назад.

— Спасибо, ба, — проглатываю возмущения. Ладно, на лекарства больше останется. — Я сейчас за тортом сбегаю.

Воспоминание 4

Сидим на кухне, пьем чай и поедаем свежекупленный чизкейк. Бабушка, правда, уговаривала меня не покупать готовый торт, хотела испечь сама. Еле ее отговорила под предлогом того, что продукты на торт обойдутся дороже готового. Не скажу же я, что нечего стоять полдня у плиты. Только-только легче стало, ей бы лежать отдыхать, а она и так кроссы по квартире устраивает.

— Ну что, узнавала про поступление? — воспользовавшись моим благодушием по причине набитого тортом желудка, бабушка тут же седлает любимого конька. Ей только волю дай, так сразу.

— Так апрель же только начался, — ляпаю не подумав и тут же прикусываю язык, когда лицо бабушки вытягивается.

— Ты же сказала, что на этой неделе должна была быть ярмарка профессий.

Сказала, конечно. У нас на работе на этой неделе была и ярмарка, и кордебалет. Чудо еще, что выходной урвала.

Прячусь за чашку с чаем, выжидаю и… вдохновенно вру:

— Так на май перенесли, — главное — смотреть в глаза и говорить уверенно.

Бабушка верит, привыкла верить. Мне даже стыдно немного. Но не очень. Понимаю, что она волнуется, но со своими проблемами разберусь как-нибудь сама.

— Лишь бы результаты твоего ЕГЭ не устарели, — качает головой ба, и по взгляду видно, как мысленно переносится в далекие времена, когда в школах, а затем в университетах были обычные экзамены, как в СССР.

— Четыре года действительны, — бурчу, снова прячась за чашкой.

Скользкая тема. Как я ей скажу, что с моими результатами меня бесплатно ни один ВУЗ не возьмет? А на платно денег нет — все на лекарства уходят. Да и времени — тоже.

Не знает ба о результатах моих экзаменов: не сказала — расстроится. Понимает же, что я, может, и дурная, но не дура набитая. Просто бабушка заболела как раз прошлой весной, и экзамены большей частью прошли мимо меня. Больницы, капельницы, «скорые», врачи, аптеки, долги. А у нас с ба и нет никого, кроме Бобки. А Бабай зарабатывать пока что не научился. Вот я и пошла работать сразу после выпуска. Хорошо, что язык прилично подвешен, и меня взяли в колл-центр, где я тружусь по сей день. Ну а что? Платят там прилично. Бабушку надо на ноги ставить, а выучиться я успею. Если надо, и ЕГЭ этот дурацкий пересдам. Если его к тому времени не отменят.

— Из клиники, кстати, звонили, — спохватывается ба. — Сказали зайти к ним за новым рецептом.

Достали. Просила же не звонить на домашний, не беспокоить старушку.

— Угу, — бурчу и тянусь к телефону. Все верно: нет пропущенных. Зато в почте имеется сразу пять идентичных писем «Добро пожаловать в СУРОК»: «вы приняты в…», «научиться применять магический дар…»… Бла-бла…

С силой стуча по экрану смартфона, отмечаю письма «галками» и выкидываю в «Спам».

Кто-то троллит меня, и намеренно.

Воспоминание 5

В этой клинике мы наблюдаемся недавно, поэтому нас тут не знают. Так что дама с ресепшена, которая должна передать мне рецепт от доктора, не спешит выполнять свои обязанности, а сперва оценивающе сканирует меня взглядом с головы до ног. Ну да, вид у меня не самый презентабельный: грубые ботинки, джинсы, поношенная куртка, вязанная шапка, из-под которой торчат кончики подстриженных под каре волос. На лице — ни грамма косметики. А куда мне краситься? На работу в колл-центр или в свой единственный выходной за две недели, чтобы сбегать за рецептом на лекарства? Мне и так нормально.

— Почему родители не пришли? — выдает дамочка пренебрежительно.

Ясно, меня еще и за подростка приняли.

— Вам паспорт показать? — огрызаюсь, чтобы сразу пресечь дальнейшую беседу.

Вымораживает, когда незнакомые люди пялятся на тебя как на таракана только потому, что им не нравится твоя шапка. Ну или что там ее во мне не устроило? Рост, вес?

Реакция что надо — дама оскорблена; поджимает губы, но все же отдает мне обещанный рецепт — аллилуйя. Еще бы на электронку прислали, цены бы им не было. А то «нельзя», «печати должны быть подлинные» и так далее.

— Благодарю, — отвечаю сухо и, не прощаясь, разворачиваюсь и направляюсь к двери.

На улице льет как из ведра. Зараза, пять минут назад на небе не было ни облачка и светило солнце. Вот подстава.

Топчусь под козырьком на крыльце клиники, поглядываю на сплошь затянутое серым небо и понимаю, что переждать дождь — идея так себе. Так можно и до вечера тут проторчать.

Вздыхаю, убираю телефон поглубже в рюкзак, стаскиваю с шеи наушники и отправляю туда же, чтобы не промокли. После чего натягиваю капюшон прямо поверх шапки и собираюсь бежать по ливню до остановки.

Как вдруг дождь замирает.

Нет, не прекращается, а именно замирает.

Тупо моргаю. Протягиваю руку и тычу пальцем в зависшую в воздухе каплю — мокрая, обычная капля. Взмахиваю рукой, рассекая замерший дождь, и получаю полоску воздуха без капель, будто бы по лобовому стелу только что проехались «дворники». Что за?..

В небе завис голубь. Замерли люди на остановке. Не крутятся колеса у машин и автобусов.

Ой, что-то мне поплохело.

— Валерия Владимировна, — раздается мужской голос откуда-то сбоку так резко, что я подпрыгиваю и чуть не лечу с крылечка во внушительных размеров лужу, успевшую образоваться на тротуаре, — что же вы на письма не отвечаете? Учебный год вот-вот начнется.

Глава 2

Воспоминание 6

1 апреля

Аллес капут — вот что вертится у меня в голове. Ну и еще: везите в дурку, я сдаюсь.

Сижу за столиком в кафе, опершись локтями на круглую столешницу и накрыв голову руками. Нет, может, все не так плохо? Может, я таки шлепнулась со скользкого крыльца, врезалась головушкой в ступеньку и впала в кому? И сейчас надо мной колдуют врачи, из моего горла торчит кислородная трубка, а это все — глюки? Ну, троллил меня кто-то со школой магии, а потом в раненом мозгу соединились реальность и вымысел, и я просто вижу красивые цветные сны?

Вот и поставленный передо мной капучино волшебно пахнет свежесваренным кофе. Отнимаю одну руку от шапки, которую в кафе так и не сняла, и пробую напиток — вкус есть. Интересно, мозг в коме может выдавать глюки со вкусами и запахами? Надо погуглить.

— Валерия, — когда пауза затягивается, окликает меня мой сокофейник, — вы подумали над моим предложением?

О чем я всерьез подумала, так это о том, что у меня поехала крыша.

Поднимаю глаза на сидящего напротив мужчину. Обычный мужик, лет сорок, может, пятьдесят. Ухоженный: стрижка короткая, ровненькая, лицо начисто выбритое, прямо как в рекламе лезвий, обещающих гладкость кожи а-ля попа младенца, руки явно с маникюром, костюм с рубашкой и галстуком — все с иголочки, ни складки или прилипшего кошачьего волоса (это я о наболевшем). В общем, со стороны мы, должно быть, выглядим, словно папа-миллионер нашел свою дочь-оборванку. Нет, я о себе очень даже высокого мнения, но мой внешний вид, как ни крути, не подходит для модного журнала. А этого типа можно смело на обложку. Причем «Форбса» какого-нибудь.

Отставляю от себя чашку с капучино, который, кстати, заказал мне этот странный мужчина, не спросив, что я буду, но ловко угадав мои предпочтения, складываю предплечья на столе, одно на одном, и подаюсь вперед, чтобы заговорщическим шепотом озвучить свою новую идею:

— Это шоу «Скрытая камера», да? Кто меня подставил? Ромка? Виталина?

Бабушка у меня любит подобные передачи, но у нее явно не хватило бы духа авантюризма, чтобы подать заявку и предложить меня в качестве жертвы.

— Валерия Владимировна, — мужчина укоризненно качает головой.

Черт, не колется, зараза. Серьезный такой, вежливый.

А что мне думать? Поверить, что он владеет магией, а у меня мощный магический потенциал, который нужно развивать, пока не поздно? Не могу я! Да, фокус с замершим городом был эффектным, но я скорее поверю в то, что на меня вышла банда гипнотизеров, чем настоящий волшебник.

— Маг, — поправляет мужчина, назвавшийся Сергеем Вениаминовичем Реутовым, рекрутером Сурка. — Можно просто: одаренный.

У меня отваливается челюсть. Может, я и помешалась, но память мне пока что не отказала, и я совершенно уверена в том, что не произносила последние слова вслух.

— Валерия, — не успеваю возмутиться, — вы не сошли с ума, а я не гипнотизер и не галлюцинация.

А может, я того? Не в кому впала, а насовсем? Виском о бордюр — и привет семье? Что-то «Город ангелов вспомнился».

— И не ангел смерти, — снова нагло влезает в мои мысли этот тип.

— Даже если вы телепат, без спроса читать чужие мысли, как минимум, неприлично, — выпаливаю раздраженно.

Но Вениаминыч не обижается, лишь кивает, что принимает мое замечание, и разводит руками над столом.

— Совершенно с вами согласен. Но при общении с новобранцами нужно быть осторожным, чтобы понять настроение и намерения будущего мага. Моя способность к телепатии не врожденная и не постоянная. Читается особое заклинание, выпивается особое зелье, и на несколько часов мысли окружающих для меня — открытая книга.

Не собираюсь я с ним общаться несколько часов, мне еще в аптеку надо, меня бабушка ждет. Черт, Лера, ты слишком громко думаешь!

В ответ на эту мысль мужчина улыбается. Не снисходительно, а так… по-доброму, что ли. Но я не спешу верить первому встречному и в его благие намерения тем более.

Выдыхаю, пытаюсь собраться. Если на минуточку (на минуточку!) предположить, что этот человек говорит правду, то…

— Давайте подытожим, — перехожу на деловой тон. А то и правда истерю не по делу. — Где-то в Сибири существует настоящая школа магии…

— Технически: в Алтайском крае.

Окей, технически. Киваю.

— И там обучают владению даром, который якобы у меня есть.

— Есть.

Стараюсь не раздражаться.

— В мире много людей со сверхспособностями, но для всеобщего спокойствия они их скрывают.

— Верно.

Выдыхаю. Спокойно, Лера, спокойно.

— Можно я договорю? — прошу вежливо. — Мне нужно систематизировать полученную информацию, — получаю кивок. — Спасибо. У кого-то дар дает о себе знать, у кого-то спит, и его нужно… э-э… будить? — снова кивает. — У меня спит, — опять соглашается. — Ну так и пусть спит, — не понимаю. — Кому от этого плохо?

Мужчина смотрит на меня с удивлением. Пауза, когда он, должно быть, копается в моих мыслях, чтобы убедиться, что я говорю то, что думаю, и удивляется еще больше.

— Разве вам не хочется стать магом?

Прямо смотрю в ответ.

— Нет.

Мне нужно бабушке на операцию заработать, а стоит она — мама не горюй. Да и оперировать пожилого человека не каждый возьмется. Но «каждому» я бабулю и не доверю — только лучшим.

И тут меня посещает идея. Это если на минуточку поверить во весь этот бред. На минуточку!

— А если я стану магом, я смогу исцелять людей?

Так быстро вставляющий свои комментарии прежде, на этот раз мужчина молчит подозрительно долго.

— Именно этому вас и обучат в Сурке, — произносит затем, и мое сердце преисполняется предательской надеждой, — тому, что магия не есть волшебство, — и с оглушительной высоты падает вниз. — Магия — это работа с энергией, — продолжает Реутов, но у меня уже нет ни малейшего желания его слушать. — А энергия не появляется из ниоткуда, она берется из пространства и возвращается в него. Законы физики никто не отменял: на каждое действие найдется противодействие, а энергия не исчезает и не появляется из ниоткуда, она может лишь превращаться из одного вида в другой. За сильную магию придет не менее сильная отдача. Вы сможете лечить мигрени и, скажем, зубную боль без особого вреда для себя и окружающего мира. Остановить кровотечение, снять воспаление. Но убрать серьезные болезни, особенно те, которые угрожают жизни больного — равносильно воскрешению. Вы забираете человека из лап смерти, а значит, должны отдать пространству нечто не менее важное. Иначе баланс нарушится. Могут погибнуть другие люди. Может даже случиться природный катаклизм, вроде цунами или землетрясения.

— Я поняла, — опускаю голову.

Смотрю в застывшую пену от капучино на внутренней стороне чашки так внимательно, будто умею гадать на кофейной гуще. Не умею. Да и гущи на дне нет — только уже засохшая пена. Честно, ради бабули я была готова поверить. А так…

— Если вопрос в денежном обеспечении, то на протяжении всего обучения вы будете получать стипендию, — вклинивается в мои мысли маг-рекрутер.

Угу, а за бабушкой будет Бабай приглядывать? Водички среди ночи принесет? «Скорую» вызовет?

— Я не могу, — говорю твердо. — У меня есть обязанности.

— Но вы верите? — мужчина чуть улыбается. Празднует свою победу, ну-ну.

— Не знаю, — отвечаю честно.

Пока я пытаюсь мыслить из разряда «а что, если бы». Но и так, и эдак бабушку я не оставлю. Она растила меня одна, когда не стало родителей. Работала на двух работах, полжизни на меня положила. Да что говорить, и сейчас заныкивает последнюю пятерку, чтобы подарить мне на день рождения. У меня никого, кроме нее, нет, я ее не брошу. Ни за что и никогда.

— Мы можем определить вашу бабушку в санаторий, где за ней будет должный уход, — предлагает Реутов.

Чужие равнодушные люди.

— Нет.

Сергей Вениаминович молчит. Долго. Смотрит серьезно. Кажется, понимает, что я не передумаю.

— В таком случае вы должны будете пройти процедуру по запечатыванию дара и стиранию воспоминаний о нашей встрече, — кто-то будет копаться в моей голове? По спине пробегает холодок. Вскидываю голову. — Это необходимо, — настаивает мужчина. — Ради безопасности вас и ваших близких. Сейчас вы — бомба замедленного действия. Обычно дар, я имею в виду способность к управлению энергиями, зреет без видимых внешних проявлений лет до шестнадцати-восемнадцати, не берем в расчет исключения. А когда достигает пика, либо идет на спад и медленно угасает, опять же, без видимых признаков, либо, — снова разводит руками над столом, на этот раз изображая взрыв, — под воздействием сильных эмоций одаренный может потянуть энергетические «нити» на себя, забрав из мироздания слишком много. Или еще хуже: вобрать в себя и резко вернув в пространство. Могут пострадать люди. Наша задача: или обучить мага контролировать силы, или устранить угрозу, — звучит так, будто он прямо сейчас пустит мне пулю в лоб. — Не преувеличивайте, — смотрит укоризненно в ответ на мои фантазии. — Вы сейчас на грани: вы спотыкаетесь, у вас все падает из рук, на вас плохо реагируют домашние животные, прячутся от вас, замолкают в вашем присутствии дети, — ежусь. Вспоминаю соседского малыша с коликами. Неужели следили? И в подъезде? — Это обычные сигналы того, что время для принятия решения на исходе, — успокаивает Вениаминович, а то я уже чуть было не стала параноиком. — Мы нашли вас давно, но в прошлом году ваш дар мирно спал, и мы не стали вас беспокоить. Теперь время пришло.

Снова ощущение, что сейчас будет пуля в лоб. Мне уже правда хочется, чтобы это была кома. Но потом вспоминаю про бабушку: нет, в кому мне нельзя.

— Валерия, магов мало, и потеря каждого — это трагедия, — снова заговаривает собеседник. — Давайте договоримся, вы подумаете еще неделю, а если не передумаете, мы запечатаем ваш дар и оставим вас в покое, — протягивает мне визитку. — Позвоните, если примите решение раньше.

Смотрю на кусочек глянцевого картона, как на ядовитую жабу.

— Оставите в покое?

Что-то мне не верится, что не будет никакого подвоха, если, как он говорит, потеря каждого мага для них — трагедия.

— Никакого подвоха, — тем временем отвечает мужчина на мои мысли.

Мне не по себе.

— Договорились, — соглашаюсь со вздохом.

В конце концов, за неделю я точно пойму, в коме я или нет. Плюс будет возможность посмотреть повнимательнее на то, как на меня реагируют Боба и дети. Бабай, засранец, ведь правда шкерится от меня в последнее время по углам. Я-то думала, это он играет. К миске-то бежит, стоит мне пошуршать пакетом с кормом.

Прощаемся, идем к выходу.

За окном стеклянных стен кафе все еще серо, но дождь уже прекратился. По тротуару и дороге текут реки воды. Люди прыгают с островка на островок, пытаясь уберечь от воды обувь. Из-под колес проезжающего мимо автотранспорта потоками летят брызги.

Останавливаюсь, уже взявшись за ручку стеклянной двери; оборачиваюсь.

— А что было бы, если бы я сразу ответила на ваше письмо?

Реутов пожимает плечами, улыбается.

— Ничего. Не пришлось бы ловить вас на улице. Созвонились бы и назначили встречу.

— Угу, — отзываюсь и тяну дверь на себя. — До свидания.

Воспоминание 7

2 апреля

Будильник звонит ровно в шесть. Вернее, не звонит, а громко вибрирует. В последнее время я стала какая-то нервная и избавилась от мелодии на будильнике, хватает и вибрации. И рингтон на звонке тоже убрала к чертовой матери. Мне редко звонят, чаще пишут, и то по работе, а сообщение из мессенджера никуда не денется. На работе держать личный телефон со звуком запрещено, а дома — вдруг бабушка уснет, а мне решит позвонить какой-нибудь приставучий банковский работник с «выгодным» предложением персонально для меня. Или что они там обычно говорят? Так что вибрация и только вибрация.

Сегодня на работу к восьми, а добираться не меньше часа, поэтому приходится оторвать голову от подушки. Марафет я не навожу, но вот принять душ не помешало бы — хотя бы чтобы быстрее проснуться.

И какого лешего я не спала полночи, думая о Сурке и странном типе, читающем мысли и останавливающем время? Кстати, сейчас он бы очень пригодился: заморозил бы мир, а я бы поспала еще пару часов. А что? Отличный лайфхак. Только Реутов говорил о законах сохранения энергии, так что, видимо, не зря он использовал свой эффектный трюк всего на минуту, чтобы всего лишь произвести на меня впечатление. А то катаклизмы, цунами…

Эх, магия магией, а работа работой, и за опоздания у нас штрафуют.

Плетусь в ванную, еле как разлепив глаза. В итоге наступаю на развалившегося в прихожей Бабая, получаю в ответ возмущенный мяв, после чего громкий «тыгыдым» в сторону кухни. Да уж, топает наш «котенок» как слоненок.

Широко зеваю, таки открыв глаза окончательно и проводив серого засранца взглядом. Боится ли он меня, вернее, моей скрытой магической силы? А фиг его знает. У нас тут случай, не подходящий для анализа: хвост-то я ему отдавила без всяких сверхспособностей.

Оглядываюсь на дверь бабушкиной комнаты: заперта. Значит, наш с Бобкой конфликт ее не разбудил. Пусть поспит, все равно же вскочит, когда я начну копошиться в прихожей, обуваясь. Проводить внучку в трудный рабочий путь — бабушкин утренний ритуал.

Воспоминание 8

Высушив волосы феном, быстро одеваюсь и мчусь к двери. Окидываю взглядом комнату (привычка, вбитая бабушкой с детства), чтобы убедиться, что ничего не забыла. Проверяю мобильник в кармане и спешу к двери.

Странно, но бабушка не встает. Может, ночью плохо спала? Хотя, если бы ей было плохо, она бы меня разбудила. Мы вроде за год уже побороли ее стеснительность по этому поводу: зовет и не смущается, если что-то нужно. Это по первости ба меня жалела и мучилась в одиночестве до последнего, лишь бы не будить перед школой, а сейчас бы позвала. Позвала бы, да же?

Мне становится не по себе. Бабай сверкает на меня глазищами из кухни, но не подходит близко. Магия или обида за хвост? Раньше он прибежал бы потереться об ноги, а сейчас вон, затаился и глазеет; нахохлился.

Завязываю ботинки, поднимаюсь с корточек и снова бросаю взгляд на бабушкину дверь. Спросить, что ли, все ли в порядке? А если разбужу? Ей же только-только легче стало, врач говорит, лечение действует.

Кошусь на дверь, понимая, что еще пара минут промедления, и штраф на работе за опоздание мне обеспечен. Но и не менее четко осознаю, что не найду себе места, пока не буду знать, что с бабушкой все хорошо.

Ладно, если разбужу, выспится днем. В конце концов, для пожилого человека важен режим, а встает ба обычно не позже полвосьмого.

Делаю шаг через коридор прямо в ботинках (ничего, вернусь, помою полы), стучу по двери костяшками пальцев.

— Баааа! Дверь за мной закроешь?

Крикну, а в ответ тишина…

— Баааб?!

Ни звука, ни шороха. Мне становится нехорошо, сердце поднимается куда-то к горлу и мешает дышать. Бабай словно чувствует, что происходит что-то не то: привстает, переступает лапами, смотрит на меня вопросительно.

— Отстань, пушистый, — шикаю на него, — не до тебя. Бабушка!

Ну давай же, Лера, чего ты топчешься, как Боб в проходе? Просто открой эту чертову дверь, убедись, что все в порядке, разбуди бабушку, извинись и с легким сердцем беги на работу — подумаешь штраф, в первый раз, что ли.

Но что-то меня останавливает. Вспоминаю, как не так давно коллега рассказывала историю про свою свекровь: пришел свекор домой из магазина, а жена не открывает, заперлась изнутри и не отвечает на телефон. В общем, он звонит сыну, тот несется через весь город к родителям, вместе бьются в дверь. Потом вызывают мастера по взлому замков и, уже мысленно простившись с бедной женщиной, ждут пока вскроют дверь, чтобы увидеть все своими глазами. А она что? Спит себе преспокойненько — голова болела, вот и выпила болеутоляющее со снотворным эффектом. Семья, конечно, сперва чуть не поседела, а потом ничего, посмеялись. Теперь рассказывают об этой истории знакомым, как о ситуации «нарочно не придумаешь». Вот и я сейчас так же, да? Посмеемся с бабушкой вечером за чайком. У нас, кстати, и торт еще остался.

— Баааб! — поворачиваю ручку: заперто изнутри. — Капец, — шиплю, дергая дверь уже со всей дури. — Ну просила же не запираться. Баааб! Бабушка! — кричу, молочу ладонью в дверь. Эффект — стук противного соседа снизу по батарее; любит он у нас это дело. — Бабуль!

Черт-черт-черт. Вот сейчас мне по-настоящему страшно. Бабай вопросительно мявкает, по-прежнему держась на расстоянии.

— Погоди, сейчас разбудим, — бросаю ему, будто он понимает человеческую речь, и бегу к кладовке, уже забыв, что в уличных ботинках.

Роюсь в ящиках, нахожу отвертку; возвращаюсь. Слава богу, уговорила бабушку еще пару лет назад избавиться от допотопных шпингалетов. Я тогда летом подрабатывала, поднакопила немного, бабушка добавила, и сделали мы с ней небольшой ремонт в нашей «халупке»: обои переклеили, межкомнатные двери сменили. Теперь двери хоть и закрываются изнутри, но там механизм «две педали и ручка». Короче говоря, если вставить отвертку вот в этот паз и повернуть…

Щелчок. Тишина. Дверь медленно приоткрывается, как в каком-то фильме ужасов. Из комнаты не слышно ни звука.

— Баб? — зову на сей раз тихо и жалко; давлю в себе всхлип.

В этот момент Бабай срывается с места и несется, чуть не сбив меня с ног, в образовавшуюся щель между дверью и косяком; теряется где-то там в темноте. Снова тишина.

Резко распахиваю дверь, бью по выключателю — была ни была.

И так и замираю на пороге. С отверткой в руке, в куртке, в ботинках и в шапке. Заставляю себя сделать шаг к кровати, на которой бабушка лежит навзничь с широко распахнутыми глазами, как живая. Только совсем холодная — набираюсь смелости и дотрагиваюсь.

Пячусь назад. Врезаюсь спиной в ребро наполовину распахнутой двери.

Мой мир начинает сыпаться, расходится трещинами, как битое стекло, летит в лицо осколками. Мне кажется, я кричу, не знаю, вслух или мысленно. Вслух — потому что сосед снова долбит по батарее. Накрываю уши руками и на этот раз кричу совершенно осознанно. Как же больно-то.

Что-то происходит со мной, бьет светом по глазам, превращает кровь в венах в лаву. Больно.

Очень больно.

Бабай рычит. Что-то падает, когда он пытается спрятаться от меня или от того, что из меня вырывается. А у меня в голове одна мысль: она умирала, пока я преспокойненько спала за стенкой.

Душевная боль перемешивается с физической. Падаю на колени, не переставая закрывать руками уши. Сосед замолкает, зато добавляется другой звук: кто-то кричит, не здесь, в соседней квартире. Стены шатаются, шумит в трубах вода. С батареи вырывает вентиль, он со звоном отлетает в стену. Горячая вода начинает литься на пол, комнату заполняет паром…

— Тихо, тихо, — кто-то оказывается рядом. — Спокойно, сейчас все поправим.

Что — все? Вы оживите бабушку? Вот что мне хочется спросить, но говорить я не могу, как и связно думать или осознавать действительность. Я не понимаю, кто это говорит со мной, как он оказался в моей квартире, запертой на несколько замков и старомодную цепочку. Не понимаю даже, чей голос слышу: мужской или женский. Да и говорит ли он со мной в реальности, или голос раздается прямо в моей голове. Я умерла? Я сошла с ума?

— Все будет хорошо, — снова голос, который я не могу идентифицировать. Зато чувствую тяжесть чужих рук, ложащихся мне на плечи и вынуждающих подняться на ноги. — Дар открылся, так бывает.

С кем бывает? Всхлипываю. Покажите мне, с кем бывает!

— Бабушка! — дергаюсь, пытаюсь вырваться. Но незнакомец удерживает и заключает в кольцо своих рук. Все-таки мужчина — выше и сильнее меня.

— Ей уже не помочь, мне жаль.

Меня обнимают. Какой-то незнакомец ворвался в мою квартиру и обнимает меня, а я даже не вижу его из-за наполнившего квартиру пара, но все равно цепляюсь за плечи в кожаной куртке и реву белугой.

Воспоминание 9

Прихожу в себя от настойчивого звонка в дверь.

Я на кухне. Сижу на стуле, сложив на коленях руки. На полу ни лужицы, стены на месте, батареи целые, Бабай жив-здоров, поглядывает на меня с холодильника. В квартире стоит мертвая, гробовая тишина.

Все еще плохо соображая, встаю и иду открывать дверь. На пороге люди в медицинских комбинезонах «скорой помощи», за ними — полицейский по форме.

— Здравствуйте, — здоровается со мной молодой, но до ужаса серьезный медик. — Вы вызывали, верно? Резеда Валерия Владимировна?

Я вызывала? Не помню. Может быть, тот мужчина в кожаной куртке?

Киваю и пропускаю гостей внутрь.

— Она там, — указываю на прикрытую дверь в комнату бабушки.

Сейчас они войдут, увидят потоп и хаос… Тупо моргаю, видя в комнате идеальный порядок. Значит, дело не в том, что разрушения не затронули кухню.

«Все поправим», — сказал голос того, кто меня обнимал. А был ли он вообще?

Мне по-настоящему страшно, потому что я не понимаю, где галлюцинации, а где реальность. До меня вдруг доходит, что дверь была закрыта изнутри на два замка и цепочку. Разве мог кто-то сделать это снаружи? А прорыв батареи, землетрясение, крики соседей? Если бы все это было наяву, разве сейчас в квартире было бы сухо и прибрано?

— Валерия, вам плохо? — беспокоится оставшийся в прихожей полицейский, когда я начинаю сползать спиной по стене. — Эй, тут девушке плохо! — окликает прошедших к бабушке медработников.

Один из мужчин в синих комбезах возвращается, усаживает меня на пуфик, измеряет давление. А я понимаю, что на мне пижама и пушистые тапочки с заячьими ушами, а вовсе не верхняя одежда, в которой я собиралась выходить из дома.

— Укольчик успокоительного сделаем, — решает то ли доктор, то ли медбрат. Они не представились, а может, я опять словила радугу и не слышала.

Согласно киваю и не вырываюсь, когда мне поднимают рукав до самого плеча. Успокоительное мне явно нужно. А может, еще и хорошая затрещина, чтобы мозги встали на место.

— Хорошо, что все документы сразу подготовили, — хвалит меня кто-то, то ли полицейский, то ли медик (не поднимаю голову).

Вызвала «скорую», полицию, приготовила бабушкины документы. Разве такое возможно сделать и напрочь забыть?

«Все поправим», — сказал привидевшийся мне тип в кожаной куртке.

«Вы — бомба замедленного действия», — предупреждал Реутов.

«Все поправим»…

Вывод неутешительный: или я таки сошла с ума, или у меня в доме только что провели магическую зачистку.

Глава 3

Воспоминание 10

2 апреля

Гудки.

— Валерия Владимировна! Рад вас слышать так скоро.

— У меня бабушка умерла.

— …

— Сегодня.

— Валерия, мне очень жаль. Вам нужна помощь? Как вы себя чувствуете? Ваш дар…

— Сработал. Чуть не поломал меня надвое, разгромил дом и устроил землетрясение. А потом появился кто-то и все убрал, будто и не было. Ваш человек?

— Минутку, уточню… — музыка-заставка при удерживаемом вызове. — Да, Валерия. Был наш человек.

— Как он это сделал?

— Хм, Валерия. У вас родственница умерла, только что. Понимаю, вы сейчас в шоке…

— Я не в шоке, я в панике! А если я… снова…

— Исключено. После такого мощного резонанса вы не опасны как минимум неделю. Займитесь всем необходимым. Поговорим, когда вы все уладите.

— …

— Валерия?

— Да.

— Вы пропали. Хорошо? Мы договорились?

— Договорились.

Гудки.

Воспоминание 11

6 апреля

Сижу на кухонном подоконнике с полной кружкой свежесваренного кофе. Кружка большая, просто огромная, пол-литра, не меньше; давно ее не доставала. И кофе в турке тоже не варила, кажется, тысячу лет. Все бегом, да бегом: сыпанула растворимого в чашку, выпила в два глотка и помчалась. А сейчас время будто остановилось. Как и весна. Где это видано — снег в апреле? Но именно за полетом редких снежинок я и наблюдаю со своего насеста; грею руки о теплые бока нагревшейся от горячей черной жидкости керамической кружки.

Мне некуда спешить. Ты же хотела выходные, давно заслуженный отпуск, отгул в кои-то веки? Пожалуйста — получи. Как говорится, будь осторожен в своих желаниях. Отпуск мне дали на целую неделю. И даже оплачиваемый. Контора была так щедра, что и денег подкинула на похороны, а вечно недовольный всеми шеф лично позвонил, чтобы выразить соболезнования. Перестарался, правда, с пафосной речью, но за порыв и за деньги спасибо. Только лучше бы он орал и топал ногами, как всегда. Лучше бы я работала без выходных. Лучше бы… Да что угодно, лишь бы бабушка была жива.

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Еще раннее утро. Дворник пытается мести двор, но больше развозит грязь из-за падающей с неба снежной муки.

Бабушку похоронили вчера, скромно и по-семейному. Были только ее немногочисленные подружки, сосед дед Агафон с первого этажа, не пропускающий ни одни похороны, и я.

Добро пожаловать в реальность, Лера: ты копила деньги бабушке на операцию, а потратила все сбережения на ее похороны.

Вздыхаю и отлипаю от стекла, делаю глоток чересчур крепкого кофе (насыпала от души). Не буду плакать, хватит. Где-то читала, что души умерших тонут в наших слезах, когда мы их оплакиваем. А бабуля у меня вообще боялась воды и плавать не любила, так что — баста.

Глаза все равно предательски увлажняются, но я упрямо вытираю слезы рукавом свитера; хватит.

Звонят в дверь. Бабай, прикорнувший на любимом бабушкином стуле у стола (Биби тоже скучает), поднимает голову, навострив уши, но особого беспокойства не выказывает, будто знает, кого принесло к нам с утра пораньше.

Впрочем, я тоже знаю — сама позвала.

Воспоминание 12

— Вот, — Реутов выкладывает на стол железнодорожные билеты и смотрит вопросительно. — Не передумали насчет?..

Уверенно качаю головой.

— Если я поеду, то только с Бабаем.

По лицу мужчины без слов ясно, что он думает о чрезмерной любви к домашним питомцам, но, видимо, заарканить будущего мага для него важнее. Он вздыхает, снова тянется к своему чемоданчику и достает оттуда билет на кота и свеженькую веткнижку. Интересно, магией подделал? Или по-нашему, просто дал работнику ветеринарной клиники на лапу? Не буду спрашивать.

Сижу на кухне у обеденного стола. Реутов стоит напротив, проверяет, все ли бумаги отдал; лицо серьезное, напялил на нос очки в тонкой пижонской оправе.

— Три суток в пути, — бормочу, глядя на оранжевые прямоугольники на скатерти в мелкую ромашку.

— Чуть меньше. Два дня и десять часов, — поправляет меня рекрутер Сурка сперва мягко, а потом смотрит так, что мне снова вспоминается мысль, которая посетила при первой с ним встрече: мой лоб — его пуля. — Валерия, вы передумали?

— Нет.

Я не передумала. Не скажу, что воспылала желанием стать магом, особенно после того, как увидела, как эта магия с легкостью вырывает вентили с батарей и расшатывает землю. Но мысль о том, чтобы продолжить привычно уходить на работу и возвращаться в непривычно пустую квартиру, мне отвратительна настолько, что я готова бежать куда глаза глядят.

Бабушка очень хотела, чтобы я пошла учиться. Апрель — самое время посвятить себя этой цели и исполнить мечту бабули о моем высшем образовании хотя бы после ее смерти. Может, удастся куда-то поступить на заочное в этом году… Это говорит во мне голос разума и чувство вины перед бабушкой. Но все мое нутро кричит: беги, беги, беги! И я бегу.

— А раз нет, — подытоживает мужчина, поправив очки на своем носу, — то садитесь завтра вечером на поезд. Вас встретят на ЖД вокзале в Барнауле.

Со вздохом киваю.

Провожаю гостя к двери.

— До свидания, Валерия, — прощается со мной Реутов Сергей Вениаминович доброжелательной улыбкой.

— До свидания, — моя ответная улыбка из разряда «краше в гроб кладут». — И спасибо вам.

Я правда ему благодарна, что он сумел уговорить свое руководство принять меня с котом. Ну куда бы я Бобку? В приют? Отдать? Кому? Да и как отдать-то? Он же член семьи, хоть и полосатый.

Но в ответ на мою благодарность мужчина отводит взгляд.

— Не за что, Валерия, — касается моего плеча в знак поддержки и сочувствия. — Не за что. Вряд ли мы еще встретимся, но уверен, у вас все образуется.

Однажды. Куда ж оно денется.

Киваю и запираю за гостем дверь.

Воспоминание 13

9 апреля

Маги не летают на самолетах — это закон. Даже опытные одаренные могут совершать авиаперелеты только в крайнем случае и по особому разрешению. Что уж говорить о таких бомбах замедленного действия, как я? Так объяснил Реутов, отправляя меня поездом до Барнаула.

Три дня пути — всего-то. Казалось бы. Тот, кто уже путешествовал в поезде с котом, никогда не скажет, что это «всего-то». Я не путешествовала, вообще нигде не была, если начистоту. Так что поездка с Бобкой стала для меня тем еще приключением. Хорошо еще, что Сурок щедро выделил деньги на полное купе, и мне не пришлось ехать в чьей-либо компании. Только я, жутко недовольный Бабай и бескрайние просторы нашей родины.

Почти все время пути сплю или торчу у окна, с любопытством рассматривая станции. Агрыз, Карасук, Кулунда — позор мне, я даже таких названий не слышала. Бибитто, когда не дрыхнет, тоже пялится — только не в окно, а на меня, и его взгляд далек от дружелюбного. Переезду он явно не рад.

Станции проносятся мимо, города сменяются лесами и полями, потом леса и поля сменяются городами и поселками, а я все так же торчу у окна. Пытаюсь любоваться незнакомыми местами, но все равно не могу перестать думать. О бабушке. О Сурке.

Реутов сказал, что в пределах одного мира маги могут перемещаться в пространстве за считанные мгновения. Но переброс на далекое расстояние требует больше энергии. Поэтому, когда был зафиксирован всплеск магической активности в моем доме, на место происшествия отправили того, кто оказался ближе всего к моему району. Кто это был, рекрутер не знал или не пожелал делиться сведениями. Да и на кой это мне, с одной стороны? С другой, не хотелось бы встретиться с тем, на груди у кого я рыдала битых полчаса, и даже не знать, что это был он. Себе-то воспоминания этот тип явно не подтер. Зато уничтожил все следы произошедшего и память у соседей и жителей близлежащих домов, кто заметил землетрясение — будто ничего и не было. На мой вопрос, как ему это удалось, учитывая, что энергию нужно экономить, Реутов ответил, что я настолько «шатнула» энергобаланс, что только бери и магичь, ну то есть исправляй. Сказать, что я поняла, о чем он, — сильно преувеличить. Но с вопросами отстала.

И теперь, глядя на проносящийся за окном пейзаж, я пытаюсь сопоставить и систематизировать полученные от рекрутера сведения.

Итак, что мы имеем? Маги могут управлять энергией, брать ее у окружающего мира и отдавать назад. С даром надо работать осмысленно, иначе маг превратится в «воронку» и сперва утянет из мира, а потом вышвырнет обратно столько энергии, что случится большой бадабум вроде того, который устроила я.

Дальше. «Сурок» расшифровывается как «специальное училище для развития особых качеств», существует уже не одну сотню лет и занимается как раз слежкой за необученными самородками, типа меня, и обучением тех, кто этого захотел. Тем же, кто отказался (да, бывают, я не одна такая нежаждущая) блокируют способность управлять энергиями и подтирают воспоминания о встрече с представителем Сурка. Также такая затирка случается и позже, в процессе обучения. Некоторые ломаются и хотят вернуться домой к обычной жизни. Им не препятствуют — только удаляют воспоминания о Сурке и обо всем, что с ним связано. Как сказал Реутов, такие случаи редки, но все же бывают. Такому, ясное дело, никто не рад, во-первых, потому, что каждый маг на вес золота, а во-вторых, не забываем про баланс энергий и осторожность при отдаче. Ведь нужно не только стереть память, но и подправить воспоминания о днях, проведенных в Сурке, причем как самому одаренному, так и его окружению. Иначе если сотрешь и ничего не положишь взамен, то здравствуй, дурка. В общем, дело это трудоемкое и хлопотное.

Стандартное обучение в Сурке длится год. Особо одаренных продолжают обучать по углубленной программе уже индивидуально. Обычных, но научившихся управлять даром, отпускают на вольные хлеба, связав магической клятвой о сохранении тайны. Такие люди-маги живут привычной жизнью, применяя дар в быту, и, если не переходят границы, их никто не трогает. Если начинают борзеть, то к ним уже применяют карательные меры. А так они находятся в своеобразном резерве и могут быть призваны Сурком в случае необходимости, например, такой, как зачистка в квартире со слетевшей с катушек мной. В других случаях живут маги себе, как все, и в ус не дуют. Особо талантливых Сурок, ясен пень, не отпускает, и оставляет работать на себя. Кто-то обучает новых самородков, кто-то работает на благо страны. Как именно, Реутов объяснять не стал. Я и не расспрашивала — и так голова кругом.

И все же самым притягательным в предложении поехать в Сурок для меня стало то, что всегда можно отыграть назад. Я не рисковая, окончательные решения меня пугают. А когда можно подумать, посмотреть и дать деру в случае чего, согласиться несложно. Особенно, когда дома тебя больше никто не ждет, работа ни капли не держит, а твой лучший друг — это жирный полосатый котяра, который едет с тобой.

Воспоминание 14

10 апреля

Меланхолично-рассуждательное настроение покидает меня, когда поезд подходит к конечной станции. Вещи уже собраны, кот упакован в переноску и сверкает оттуда злющими зелеными глазищами через решетку. А у меня начинается мандраж. Лера, ну куда ты полезла?

Только струсить сейчас, проскрипев столько часов в поезде, и сбежать только потому, что «что-то стало ссыкотно», совсем не комильфо. Поэтому вешаю рюкзак за спину, беру чемодан в одну руку, переноску с Биби — во вторую и покидаю купе, кое-как открыв дверь бедром без помощи рук.

ЖД вокзал тут не слишком большой, вытянутый, бело-красный. Народу много, все куда-то спешат, катят-тащат чемоданы. Осматриваюсь. Сказали, что встретят: кто, где? Реутов — тот еще мастер загадок, все у него само собой разумеющееся. Не с табличкой же меня будут встречать? Позвонили бы, что ли…

Плетусь в здание вокзала, убеждая себя в том, что они же маги, они найдут любого, если им понадобится. А у самой противно тянет где-то в районе солнечного сплетения. Вдруг меня все-таки развели, и тут никого нет? В смысле вон, людей полно, а за мной никто не приехал. Что тогда? А потом вспоминаю, как рвались вентили с батарей и шатался дом. Нет, для развода одной маленькой меня это слишком.

В зале ожидания вокзала людей не меньше. Кто-то спит на рядах сидений, кто-то бежит к выходу на платформы, кто-то, как я, плетется оттуда, кто-то спешит…

Останавливаюсь, тупо моргая и не веря своим глазам. Не с табличкой же меня встретят, да?

— Цирк с конями, — бормочу и меняю направление.

Тайная школа магии, затирка воспоминаний всем непосвященным, магические клятвы для сохранения тайны, а какая-то мадам с зализанными в шишку волосами так, что брови натянулись на лоб, просто стоит посреди вокзала с табличкой «СУРОК».

— Здравствуйте, — подхожу к даме неопределенного возраста в серой юбке-карандаше и в стильных очках-бабочках.

Высматривающая что-то вдалеке женщина переводит на меня взгляд, сдвигает очки на кончик острого носа. Ну прямо молодая Шапокляк.

— Вы?.. — вопросительно приподнимает и без того высокие тонко выщипанные брови.

— Валерия Резеда.

— Хм, — женщина вглядывается в обратную сторону своей таблички, вероятно, сверяясь со списком. — Да, есть такая, — кивает и машет головой в сторону подоконника, у которого уже собралась группа молодых людей. — Наши там, подождите пока. Еще не все.

И правда, почему я думала, что я такая одна? Наверняка из Москвы собрали целую толпу, вот и подогнали под один поезд, чтобы сто раз не ездить.

Бреду в указанную сторону. Там стоят трое парней, все примерно моего возраста, ну то есть лет семнадцать – двадцать. Ни детей, ни переростков. Лет восемнадцать — стандартный возраст для начала обучения, говорил Реутов.

Подхожу, и на мне тут же останавливаются взгляды всех троих.

— О, в нашем полку прибыло! — улыбается мне невысокий паренёк, ростом мне от силы до уха. Тоненький, как девочка, блондинистый до белизны. На нем бесформенная, на несколько размеров больше, чем нужно, куртка, и такие же широкие штаны, шапка торчит из кармана. — Привет! Я Руслан. Можно Русик.

Русик-пусик.

— Лера, — как ни стараюсь, моя ответная улыбка выходит натянутой.

— Там еще двое, — Руслан кивает в сторону, откуда я пришла, — так что еще ждать и ждать. Давай помогу, — и кидается к моей переноске с Биби. Боб тут же подает голос — шипит. — Ой, — парня даже пошатывает, когда он осознает весь вес моей ноши. — Ничёсси! Кот! А так можно было?

— На подоконник поставь, — говорю, — а то укачает.

Видимо, фантазия у Русика что надо, потому что он сам зеленеет, будто его уже укачало, и торопливо ставит переноску на подоконник. Тяжело, аж взмок, бедолага.

Остальные двое молчат, а я не спешу завязывать знакомство. Да, у меня старомодное воспитание, и я считаю, что мужчины должны здороваться первыми. Подхожу к подоконнику и опираюсь бедрами о крашеную в сто слоев батарею под ней. Бабай перестает шипеть, стоит мне оказаться в зоне его видимости.

— Долгоооо, — стонет тем временем загорелый брюнет в зауженных джинсах и кипенно-белых кроссовках, не обращая внимания на только что прибывшую меня. Он красавчик и знает об этом — уж очень у него самодовольная рожа. — Сколько можно? Я жрать хочу.

Он обращается к третьему типу, но тот не отвечает, а откровенно пялится… на меня. Отвечаю ему наглым взглядом, мол, чего вылупился? Он высокий, с брюнетом они примерно одного роста, но этот пошире в плечах и не такой смазливый. У него русые волосы с рыжиной и все лицо в веснушках. А еще на нем светло-голубые, каким-то чудом не помявшиеся в поезде джинсы, начищенные до блеска ботинки, а под распахнутой кожаной курткой белоснежная футболка с ярким принтом. Не пойму, что там нарисовано? Майк Вазовски, что ли?

В ответ на мой хмурый недружелюбный взгляд любитель одноглазых монстров отвечает мне широкой улыбкой. Зубы у него как в рекламе зубной пасты. Не бывает таких белых зубов от природы. Виниры, что ли? Ясно, мажорик. Вон и часики из-под рукава торчат соответствующие. Давно хочу себе хорошие часы, вечно обращаю на них внимание.

Тем временем, не получив ответа на свое нытье, темноволосый оборачивается к белозубому, а затем и ко мне, прослеживая, куда тот пялится. А он, едрить его налево, все еще пялится.

Теперь парни пялятся вдвоем. Мне, может, сплясать? Так я вроде не нанималась в мартышки, а мы не на арене.

Темненький пробегает взглядом по моей фигуре с головы до пят и, не стесняясь, кривится. Толкает мажорика в плечо.

— Не грусти, бро, наверняка там будут и нормальные тёлки.

У меня аж дар речи пропадает от такой наглости. А в светлых глазах того, с веснушками, откровенный смех.

— Ты страх потерял, что ли? — выпаливаю, обретя способность говорить. И тут слышу треск: на плиточном полу прямо от моих ботинок появляется трещина и бежит в сторону обидчика. Как?! Я же ничего не делала!

— Ты чего творишь, дура?! — взвизгивает голодный тёлкоценитель и отскакивает в сторону.

А я, как завороженная, смотрю на только что созданный мною раскол в полу. Реутов же предупреждал, что дар открылся, надо поменьше нервничать, а то могу ненароком кирпич уронить кому-нибудь на голову. Черт-черт-черт.

— Лера, ты чего? — пугается дружелюбный Русик.

— Психичка она, вот чего! — злится темноволосый и на всякий случай отходит подальше. — Понабрали колхоза, — бурчит презрительно.

При чем колхоз, не уточняю. Видимо, это для нашего «аристократа» — самое гнусное оскорбление.

— Дэн, ну чего вы? — продолжает призывать к миру во всем мире крошка Русик.

О, так они все тут перезнакомились. А может, раньше успели.

Мажор же ловко прихватывает шею далекого от колхозов «аристократа» своим локтем, а свободной рукой ерошит ему волосы.

— Дэн, вежливее надо быть.

— Да иди ты! — Дэн вырывается, хотя его, в общем-то, и не удерживают, и оскорбленно отряхивает куртку, поправляет волосы.

— Не обращай внимания, он душка, — мажор снова улыбается мне во все свои рекламные тридцать два. Протягивает ладонь. — Я Костя.

Не хочу жать ему руку. У меня со школы аллергия на мажоров и недомажоров, к которым я причислила Дэна (больше понтов, чем денег, и неуемная страсть к солярию). Но вежливость, вдолбленная бабушкой вежливость…

— Лера, — нехотя пожимаю руку.

Глава 4

Воспоминание 15

10 апреля

Даму в очках зовут Жанна Вальдемаровна, и она, как я поняла, кто-то вроде секретаря, на которого раз в год ложится дополнительная обязанность по встрече новичков, и эта функция ее явно не радует.

Жанна идет к нам, мелко семеня из-за узкой юбки и каблуков, а вслед за ней — две девушки. Одна — расфуфыренная длинноволосая блонди в обтягивающих ее стройные ноги, как вторая кожа, брюках и сапогах на высокой танкетке. Вторая — неформалка: бритые виски, черные волосы и розовая челка. Эмо вроде — прошлый век, хотя девчонка напоминает представительницу этой субкультуры исключительно цветом челки; одета в стиле «милитари», шаг чеканный, мужской. Ну и компания у нас подобралась — на любой вкус.

Жанна Вальдемаровна останавливается возле нашей группы, оглядывает.

— Познакомились? — спрашивает, вроде как не обращаясь ни к кому конкретно, да и ответа не ждет. — Молодцы. Это Людмила, — кивок в сторону гламурной красотки, — это Яна, — в сторону «милитари-гёрл». — А теперь — пошли, — тонкий палец с острым алым ногтем указывает на двустворчатые двери с подсвеченной табличкой: «Выход».

— Очень приятно, — бормочет Яна, мастерски вложив в слово «очень» весь свой «восторг» по поводу встречи с незнакомцами, которые ей на фиг не сдались.

Людмила лишь лукаво улыбается, глядя в сторону братьев-акробатов, то есть Мажора и Недомажора. Дэн мигом приосанивается и озаряется улыбкой. Константин, по ходу, с детства ею озаренный, лыбится ей так же, как недавно мне. И мы все дружно, как утята за мамой-уткой, двигаемся за Жанной Вальдемаровной к выходу.

— Приключения начинаются, — в восторге выдыхает у моего плеча Русик.

— Угу, — откликаюсь, со вздохом подхватывая Бабайскую переноску.

— Помочь? — тут же с готовностью предлагает паренек. Нет, он правда милый и дружелюбный, но весит чуть больше моего «крошки»-кота. И так чуть не надорвался, пока тащил его к подоконнику.

Отказаться не успеваю. Жанна резко оборачивается, отчего следующая за женщиной Яна едва не затаптывает ее своими гриндерсами.

— Осторожно, — равнодушно бросает ей Вальдемаровна. — Денис, Костя, помогите девушке, — слух у Шапокляк что надо.

Не похоже, что мажорики жаждут кидаться мне на помощь, но и отказывать представительнице училища в первые полчаса тоже не комильфо. Бабая берет мажор с веснушками и дорогими часами.

Воспоминание 16

Упаковываемся на привокзальной площади в минивэн и едем часа три точно. Автомобиль так прыгает по ухабам бездорожья, что меня начинает клонить в сон, несмотря на то, что за ночь я прекрасно выспалась.

На первом сидении за водительским креслом устроились Люда, Костя и Денис. Дэн откровенно окучивает красотку, Константин тоже чего-то там хохмит, и девушка периодически заливисто смеется, поощряя внимание к себе. Сзади, соответственно, я, Русик и Яна. Руслан посередине, сжался между нашими локтями, как воробушек на ветке. А Янка, наоборот, расставила колени а-ля мужик, натянула на голову здоровенные накладные наушники и пялится в окно с видом «я не с вами».

Я тоже не горю желанием общаться, но мой старенький мобильник умудрился разрядиться, и музыки в ушах мне не видать, поэтому приходится слушать восторженную болтовню Русика. За три часа пути я узнаю, что ему семнадцать, закончил школу он в прошлом году, потому как умный умник и «прыгал» через класс, опережая ровесников в развитии. Учиться поступил на заочное отделение, а сам работает на дому программистом, и родители на него не нарадуются. А еще у него куча друзей, и вообще он тот еще тусовщик (ну-ну, верю). Натянуто улыбаюсь и не спорю: ну хочет человек выгодно себя подать перед новыми знакомыми — да ради бога. Только о себе откровенничать не собираюсь и отвечаю на все вопросы односложно. В итоге Русик начинает общаться с Бабаем.

Наконец, микрик останавливается посреди леса. Я не спец по видам лесов, но, по мне, мы в глубокой тайге, и никакого здания, в котором могло бы оказаться училище, поблизости не наблюдается.

— На выход, ребятки, — командует Жанна и сама ловко спрыгивает с переднего пассажирского сидения в слой сгнившей за зиму листвы, не жалея шпилек остроносых ботильонов. И как только ноги не ломает? Это ли не магия? — Ну, чего спим? — а голос-то у нашей Шапокляк командный. — Не боимся, леший не покусает, — и чувство юмора своеобразное.

Вылезаем по очереди. Денис, как настоящий рыцарь, подает Людмиле руку и поддерживает. Костя тоже галантно предлагает сидящей ближе к проходу Яне ладонь, но та только фыркает, не снимая наушников с головы, и ловко спрыгивает на гнилостный ковер. За ней выбирается Русик. Мы с Бобкой последние. Мажор снова мне улыбается своими искусственными зубами и протягивает руку. Джентльмены прямо, все как на подбор. Руки не подаю, зато подталкиваю к нему поближе тяжелую переноску.

— Намек понят, — ржет мажористый Мажор и без возражений берет Бобку. — Ты чем его кормишь? — взвешивает домик моего «котенка» в руке.

— Борщом с пампушками, — огрызаюсь. Что за вопросы? Я же не спрашиваю, чем он отбеливал свои зубы.

Однако тот и не думает обижаться; снова ржет и отходит с переноской в сторону, освобождая мне место.

А когда мы все оказываемся снаружи, водитель захлопывает за нами дверь, снова занимает свое место и… уезжает.

Аллес капут. Широко распахнув глаза, смотрю ему вслед. Серьезно? Мы посреди леса, вокруг никого и ничего. Холодно и влажно, пахнет сыростью и перегноем.

— Ой, цветочек! — тем временем умиляется Люда, смотря куда-то себе под ноги.

— Ух ты! — вторит ей Русик; присаживается на корточки, чтобы поближе рассмотреть чудо природы.

— Подснежник как подснежник, — равнодушно комментирует Денис, грохнув свой чемодан прямо на землю и убрав руки в карманы.

— Цветы не рвать, — предупредительно вмешивается Жанна, видя, что Людмила уже потянула загребущие ручки к подснежнику. — Поторопитесь, нас ждут.

Осматриваюсь, переступаю с ноги на ногу, кружась на месте. Кто ждет-то? Вон та ворона на ветке? Пожалуй, шутка про лешего была не такой уж плоской — жутко тут.

— Пошли, — командует Вальдемаровна и смело шагает куда-то в глубину леса. На шпильках!

Впрочем, идем недолго, никто не успевает переломать себе ноги, как мы оказываемся перед какой-то не то избушкой, не то сторожкой, не то…

— Туалет? — выдает первое предположение Денис.

…Не то туалетом. Хотя сама я это покосившееся деревянное строение за туалет бы не приняла. Что сказать? Я городское дитя, деревенские туалеты видела только по телеку.

— Ох, дала бы затрещину, — Жанна воздевает глаза к небу за решеткой переплетенных ветвей и смело наступает на дощечку, выполняющую роль крыльца. — Идем по одному, не орем, не паникуем — обычный портал.

Тут же напрягаюсь, смотрю во все глаза. Женщина делает какой-то замысловатый пасс руками перед дверью, а затем дергает ручку на себя. За дверью — серая муть, лично мне больше всего напоминающая ртуть.

— Офигеть! — не сдерживается Русик.

Остальные, как и я, офигевают молча.

— Ну? Кто первый? — Жанна держит дверь одной рукой и кивает в сторону «ртутного» прохода. — Холостов, может, ты?

— Без проблем, — уже привычно лыбится Мажор (у него улыбка, что ли, входит в стандартную комплектацию?) и топает к постройке.

Мне не по себе. Черт с ним с Холостовым (теперь буду звать его именно так, ему очень даже идет такая фамилия), но у него Бобка!

Мажор бесстрашно шагает в «ртуть» и исчезает из поля зрения.

— Я следующая! — вызываюсь тут же. Нечего ему там делать с моим котиком наедине. Если «там» существует, конечно.

Мне не препятствуют; зажмуриваюсь и делаю шаг. Никакого сопротивления воздуха, вообще ничего, просто я вдруг оказываюсь… Моргаю, не веря своим глазам и своей голове тоже. Потому что я не в пасмурном весеннем лесу, где только-только тает снег и полезли первые подснежники, а на большой равнине с сочной зеленой травой снизу и ярко-голубым небом сверху. А передо мной высится настоящий средневековый замок из красного кирпича и с острыми шпилями на башнях.

— Ни х… — вырывается у меня.

Холостов ржет и тоже осматривается вокруг. Похоже, ему весело.

Расстегиваю куртку — жарко.

— Как красиво! — слышу за спиной голос появившейся Людмилы.

— Лето! — радуется в свою очередь Денис.

Отхожу в сторону, а то столпились у окна перехода.

— Я сама могу его понести, — предлагаю Холостову. Как-то мне неуютно, что он носится с моим котом — не хочу быть должной.

— Гена, давай я понесу чемодан, а ты меня, — язвит.

— Чего-о?

— Ничего, — из-за занятых рук указывает на замок и расстояние до него подбородком. — Нам вон еще сколько топать.

Рыцарь, смотрите-ка. Пожимаю плечами. Ладно, его проблемы.

— Не вдаваясь в подробности, — изрекает Жанна, появляясь из портала последней, — вы не на Земле. Вернее, не на той Земле, — уточняет, видя наши вытянувшиеся лица. Приподнимает ногу, хмурится, глядя на свои шпильки, на которых, кажется, накололось по килограмму прелой листвы, взмахивает рукой, переплетая пальцы, и каблуки становятся идеально чистыми.

— Офигеть! — вновь повторяет Русик.

— …И здесь свои законы энергии, — продолжает женщина, проигнорировав возглас. — Безлимит, чтобы вам было понятнее, дети мобильного интернета, — оскорбила, можно подумать, ну-ну. Юмористка. — Пойдемте, — снова пасс рукой, и перед нами поверх травы появляется дорога из желтых плит.

— Жевуны будут? — ржет справа от меня Холостов.

Одни Петросяны вокруг.

— Там была дорога из желтого кирпича, — бурчу.

Фигурно вырезанную плитку от кирпича отличить не может.

Воспоминание 17

Замковый двор тоже выложен цветной плиткой, но цвета разные и явно образуют узор, но так сразу не поймешь какой — на него бы с высоты посмотреть. Жанна, бодро цокая каблуками, ведет нас к высоченным двустворчатым дверям, которые открываются навстречу гостям сами.

— Офигеть! — в третий раз повторяет Русик, на этот раз оказавшийся рядом со мной.

Молчу. Мой лимит удивлений, похоже, исчерпан.

Мы оказываемся в огромном холле. Тут тоже плитка, но черно-белая, квадратная, только шахматных фигур не хватает. Вверх уходит широченная лестница, покрытая красной ковровой дорожкой. Балясины фигурные, в форме цветов и птиц — настоящее произведение искусства.

Откуда-то из прилегающего к холлу коридора выныривает мужчина. Обычный, среднего роста и неприметной внешности; брюки, рубашка, легкая, но аккуратная небритость.

— Добро пожаловать в Сурок! — приветливо улыбается.

— Здравствуйте, — отвечаем нестройным хором.

— Это Семен Евгеньевич, наш завхоз, — представляет Жанна. — По всем бытовым вопросам — к нему. Семен, все комнаты готовы?

— Обижаешь, — наигранно хмурится мужчина.

— Перестраховываюсь, — возвращает шпильку в ответ Шапокляк.

У завхоза вздрагивает уголок губ, но он сдерживается и не нарывается.

— Пойдем, молодежь, будем заселяться, — кивает в сторону лестницы.

— А лифта тут нет? — тихо ужасается за моей спиной Люда, видимо, тоже оценив количество ступеней.

В этот момент Бабай издает возмущенный мяв из своей переноски, мол, ну сколько можно меня тут держать, и брови завхоза ползут вверх.

— Кот? — смотрит при этом не на Бобку в его домике, а на Жанну. И его взгляд явно говорит: «Ты издеваешься?».

— Кот, — отрезает женщина. Читай: «Вопрос не ко мне».

Семен Евгеньевич хмыкает. Жанна смотрит на него свысока. Похоже, эти двое не ладят.

— Кот так кот, — сдается завхоз. — Будет жить в саду, — и тянет руку к переноске.

— Не надо в саду! — вскидываюсь, готовая закрыть своего четвероногого друга грудью. — Он домашний.

Мужчина переводит взгляд на Жанну, ясно демонстрируя, кто тут шеф.

— В саду, — отрезает та, руша на корню все мои попытки протестовать. — Территория закрытая, защищенная. В саду лето. Домик организуем, кормить будем. Между занятиями можешь навещать.

Как из пулемета расстреляла. А что я могу? Прямо сейчас устроить забастовку и потребовать отправить меня домой? Вот прямо сейчас и не могу, потому что только сейчас мне любопытно настолько, что никуда я добровольно не денусь. А Бабай… В саду же мышки, наверное, птички — ему интересно будет. Живет же, бедный, всю жизнь в четырех стенах.

— С ним точно будет все в порядке? — спрашиваю, сдаваясь.

Жанна пожимает острым плечом. Она вся какая-то острая, как ее шпильки.

— Раз директор разрешил взять его с собой, значит, будет, — саму ее жизнь моего «котенка» не заботит ни капли, и она не пытается это скрыть хотя бы из вежливости.

Все, меня загнали в угол.

Вздыхаю и отступаю. Холостов передает кота Семену Евгеньевичу, плечо которого сильно оттягивается вниз от внезапной тяжести. К счастью, тренировать остроумие за счет несчастного животного завхоз не пытается.

Воспоминание 18

Лифт в замке и правда имеется, но завхоз предупреждает, что от энергетических всплесков его коротит, и лично он на нем кататься не советует, хотя и не запрещает.

Чемоданы оставляем внизу и поднимаемся на второй, а затем и на третий этаж. Все молчат и только глазеют по сторонам. Везде ковровые дорожки, поглощающие звук шагов, светлые стены, картины с пейзажами, высокие растения в крупных кадках.

В холле третьего этажа Семен Евгеньевич указывает на мягкие кожаные диванчики, расставленные в алькове полукругом, и просит парней остаться и подождать его. Нам же указывает на отходящий в сторону коридор.

— Женское крыло, — комментирует.

— Женская спальня, мужская спальня, — насмешливо вздыхает Люда, перебрасывая свою копну волос с одного плеча на другое.

С завхозом, что ли, флиртует? Впрочем, мужик-кремень — даже не смотрит на нее.

— «Дом два», по ходу, смотрела, — хмыкает Яна, впервые обращаясь ко мне.

— Похоже, ты тоже, — усмехаюсь. Потому что лично я, кроме названия, ничего об этом шоу не знаю. А Янка явно в курсе, что там да как.

— А ты хамка, — оценивает розовочелочная. — Может, и подружимся.

Пожимаю плечами. Если я не обзавелась друзьями к восемнадцати годам, то вряд ли Сурок это изменит.

Воспоминание 19

У нас отдельные комнаты, и это лучшее, что я узнаю за сегодняшний день. В топку чудеса Сурка и дорогу из желтого кирпича, ну то есть плитки. Личное пространство — наше все. Комната небольшая: односпальная кровать, стол, стул, шкаф и дверь в мини-санузел с душевой кабиной, раковиной и унитазом, — зато без соседей.

Оставшись одна, первым делом снимаю с себя верхнюю одежду, которая тут совсем не по сезону, и плюхаюсь на кровать, раскинув руки. Устала.

Но долго лежать мне не светит. В комнате раздается хлопок, будто под столом взорвалась банка с бабушкиными заготовками на зиму, и я подскакиваю — посреди комнаты стоит мой чемодан. Телепортировали, чтоб его.

Медленно выдыхаю. А нервишки, Лера, у тебя ни к черту.

Завхоз обещал, что нам дадут время отдохнуть и даже принесут еды, так что можно пока расслабиться и принять человеческий душ после трех дней в поезде.

Роюсь в рюкзаке, достаю телефон, с облегчением нахожу самую обычную розетку у стола и ставлю мобильник на зарядку. Ожидаемо, в углу экрана значок с перечеркнутой антенной — нет сигнала. Я и так использую телефон больше как плеер и будильник, чем как средство связи, поэтому не расстраиваюсь. Хотя то, что тут еще и наверняка нет интернета, печально: книжки, которые закачаны на смартфон, я все прочла, а озаботиться новыми не догадалась.

— Ладно, прорвемся, — говорю сама себе.

Выходит не слишком позитивно. Да что там, я не оптимист ни в одном месте. И я не дружелюбная и тяжело схожусь с людьми. Вообще с ними близко не схожусь, если на то пошло. Но что есть, то есть.

А сейчас — в душ!

Глава 5

Воспоминание 20

10 апреля

Как и предупреждал завхоз, ровно в семь вечера звонит, видимо, во всех мирах одинаковый школьный звонок, и нам надлежит собраться в конференц-зале (знать бы еще, где он) для общего собрания. Выхожу из комнаты и с удивлением вижу множество незнакомой молодежи, наполнившей коридор. Ох, кажется, Реутов сильно преуменьшил количество одаренных в нашей стране.

Из-за соседней двери появляется Яна, приподнимает руку в знак приветствия; зеркалю ее жест. Так же, как и я, она переоделась, а заодно и залакировала свою розовую челку так, что теперь та стоит дыбом на манер ирокеза. А пока я пялюсь на ее ботинки с шипами на подошве, как на строгом ошейнике, и гадаю, для чего их можно использовать, девушка оказывается возле меня и тут же ошарашивает вопросом:

— Кошатница, тебе тоже кашу с котлетой дали? Фу, ненавижу гречку.

Пожимаю плечом. Мое воображение все еще рисует перед собой поверженного Янкиного врага, под ребра которого она вгоняет свои шипастые ботинки.

— Каша как каша, — отзываюсь. — И у меня есть имя.

Двигаемся с общим потоком девчонок к выходу из женского крыла.

— Каша — гадость, а ты — кошатница, — безапелляционно выдает моя спутница.

Вот почему у меня нет друзей — не люблю людей, не хочу заводить знакомства. Интересно, как я должна отреагировать на такое заявление, чтобы подружиться с соседкой? Улыбнуться? Сказать: ой, ладно, хоть горшком назови? Ни с кем «дружиться» не собираюсь, поэтому молчу. Еще раз назовет кошатницей, просто не отвечу.

Ускоряю шаг, двигаясь со скоростью потока. Янка сначала отстает, потом догоняет; толкает меня в плечо своим. Оно у нее крупное, как два моих, с мышцами, а футболка с короткими рукавами открывает вид на огромный узор из татуировок, покрывающий всю поверхность рук девушки от плеч до запястий.

— Еще скажи, что обиделась.

— Не обиделась, — заверяю. Я ее вижу второй раз в жизни, с чего бы она могла меня обидеть?

— Разойдитесь! Расступитесь! Да пропустите же! — доносится сзади звонкий голос, и нас на всех парах догоняет Людмила, ловко лавирующая в толпе на десятисантиметровых шпильках. Она тоже сменила наряд по сезону, только ее вариант летней одежды — миниюбка. Должна признать, ноги у нее что надо — от ушей. — Куда это вы без меня? — втискивается между мной и Яной. — Мы трое из Москвы, нам надо держаться вместе.

«Хоть вы и ущербные», — ясно говорит ее взгляд.

Сдвигаюсь в сторону. Хочет, пусть держится, только не так близко.

— Кстати, интересное у них начало учебного года — десятое апреля, — продолжает Люда, на ходу поправляя свежезавитые белокурые локоны, эффектно раскладывая их по обе стороны груди.

Бросаю взгляд в окно, мимо которого мы проходим. На улице лето, прямо над подоконником с распахнутой настежь фрамугой порхает крупная многоцветная бабочка размером с мою ладонь. Янка хмыкает, чеканя шаг.

— Не уверена, что тут тоже десятое апреля, — отвечает блондинке, вторя моим собственным мыслям. Сказала же Жанна, что мы на другой Земле. Если вообще на Земле. Вон и сезон другой, может, и летоисчисление свое — уже ничему не удивлюсь.

В холле третьего этажа толпа девчонок сливается с толпой мальчишек, и уже общим потом тянемся по лестнице вниз. Зато теперь с полной уверенностью можно сказать, что мои опасения заблудиться были напрасны. Сколько нас тут? Человек пятьдесят, не меньше. Кто-то уж точно знает дорогу.

— О, вон наши! — Люда попрыгивает прямо на ступеньке, вытягивая длинную шею и пытаясь рассмотреть кого-то в толпе ушедших вперед. Не сразу понимаю, о ком она, а когда доходит, блондинка уже поясняет сама, и ее тон резко меняется от дружелюбного на угрожающий: — Имейте в виду, подружки, — выделяет интонацией слово, — на Дэна и Костяна рот не развевайте. Я еще сама не поняла, кто мне больше нравится, — Яна в ответ на это громко фыркает. — Ах, ну да, ты же не по этой части, — Люда тут же делает вывод об ее ориентации и свысока косится на меня. Она выше ростом сантиметров на пять плюс еще каблуки, так что «свысока» получается как в прямом, так и в переносном смысле. — А ты Русика себе бери, — разрешает, поразмыслив. Щедра.

Сразу ее послать далеко и надолго? Несколько ступеней даже всерьез подумываю над этим вариантом. Но вежливость же, вдолбленная мне бабушкой в голову вежливость…

— Спасибо, что разрешила, — все же огрызаюсь.

Люда улыбается и спешит вперед, оставляя нас с Янкой далеко позади.

— Кто-то не шарит в оттенках интонации, — комментирует Яна.

— Пусть, — отвечаю. — И ей приятно, и мне — плевать.

Еще мужиков я тут не делила.

Воспоминание 21

В нашей школе тоже имелось помещение с модным названием «конференц-зал», только по сути это была столовая. Для устроения собраний там отодвигали столы, а стулья подтаскивали к возвышению а-ля сцена в театре. Здесь же размер зала соответствует размаху самого замка, и сцена тут — именно сцена, еще и с кафедрой посередине. Думаю, при желании в этот зал поместилась бы не только вся наша школа, но еще парочка из соседних районов. Подвох в другом: стулья тут не прикручены к полу, как обычно бывает в местах подобного назначения или кинотеатрах, и количество их, кажется, строго соответствует числу новобранцев.

Оглядываю ряды в поисках не занятых мест для посадки. Но нахожу лишь те, на которые кто-то уже положил руку или ногу в невербальном посыле: «Занято!», — и ждет своих товарищей. Надеюсь, устроители сего действа не просчитались с местами.

К моему удивлению, нас тоже ждут: замечаю белобрысую голову Руслана. Из-за невысокого роста ему приходится взобраться на свой стул ботинками; стоит на верхотуре, возвышаясь над страждущими, машет и улыбается.

— Иди ты, — не меньше моего удивляется Яна и бодро начинает прокладывать себе путь локтями к нужной локации.

Честно, мне не хочется этого «Мы из одного поезда, давайте держаться вместе». Но, как ни кручу головой, свободных мест не находится. А Рус все машет, машет…

Черт с ним. Не боюсь же я их, в самом-то деле.

Русик радуется мне как родной. Яна благосклонно принимает подношение в виде прибереженного для нее стула, но занимает через одно сидение от сердобольного парня, явно оставив место рядом с ним для меня.

— Привет! Как поселились? — сразу нападает на меня с вопросами Рус, сияя, как новогодняя лампочка. И тут же продолжает, будто и не ожидая ответа: — Комнаты — отпад! И кормят отлично!

Янка морщит нос и отворачивается. Ну да, гречка.

Пожимаю плечами.

— Все отлично.

Может, и отлично, если мыслить объективно. Но я-то не объективна. Я никогда не жила в общежитиях, пусть даже с индивидуальным размещением, не останавливалась в отелях — зачем мне было? Добавим к этому ощущение «снова в школу» и получим коктейль с названием: «Мне капец как неуютно». И это если не брать в расчет то, что мы как бы вообще не на Земле, а чемоданы и подносы с едой материализуются в комнатах из воздуха.

Некстати думаю, как там Бабай. Это, наверно, вообще верх идиотизма — думать о домашнем питомце, когда попала в такое место. Вон народ в принципе не парится за тех, кого приручили. Соседи наши, помню, переезжали: кота оставили прямо в подъезде и погнали. Что, говорят, кошек, что ли, мало — новую заведем. Новое место — новый кот, логично же. Хорошо, что баба Маша с первого этажа забрала «бездомца» к себе. Мы с бабулей тоже думали, но Боб начал лупить возможного нового жильца прямо с порога. На эти крики и примчалась баба Маня. А там: любовь с первого взгляда. И — ву-аля — у Барсика новая жилплощадь.

Так что, да, может, я и идиотка. Но Бобка — мой, и я за него в ответе. Да и вообще, я как папа дяди Федора, только наоборот: я этого кота уже шесть лет знаю, а вас всех впервые вижу. Надо будет разыскать завхоза (как там его, Семен Семеныч?) и выяснить, что с «котенком».

Когда незанятых стульев не остается, а значит, все, кто должен быть здесь, уже на месте, на сцене появляется Жанна. Вальдемаровна заново перевязала «шишку» на своем затылке, отчего кожа на ее лбу натянулась, а брови взлетели еще выше, чем раньше. Так что, как бы она ни сжимала губы в прямую линию и ни покрикивала в микрофон, прося народ угомониться («перестать галдеть» — дословно), выглядит она скорее комично, чем строго.

Пока Шапокляк пытается усмирить впавшую в детство толпу (ну а что, антураж обязывает), кручу головой по сторонам. Все молодые, лица незнакомые. Не считая Холостова, Людмилы и Дениса, разместившихся по правую руку от Русика именно в таком порядке. Дэн разве что слюной не капает в Людкино декольте. Константин делает вид, что не заинтересован, просто за пис во всем писе, тем не менее не убирает ручку девушки, по-хозяйски разместившуюся на его колене, обтянутом дорогой джинсой. Цену набивает, но мосты не жжет. Дэн — он простой как три рубля. А мажор мажорский — тип мутный, не поймешь, что у него в голове. От таких лучше держаться подальше.

Наконец, Жанне удается навести порядок.

— Всех еще раз приветствую, — зычно произносит она в микрофон, и ее голос разносится по всему залу. Женщина окидывает взглядом аудиторию. — В тесноте да не в обиде, да, ребят? — «смешно», учитывая размер зала. Не сэкономь они на стульях, никакой тесноты бы не было. А так и правда, сидим впритирку друг к другу, хотя позади сидячих мест пустого пространства — хоть пляши. К чести Шапокляк, гримасничать долго она не пытается. — А сейчас прошу внимания и с удовольствием представляю вам директора нашего училища — Князева Станислава Сергеевича! — и первая начинает аплодировать, глядя куда-то за сцену.

К Жанне присоединяется нестройный гул аплодисментов из зала. Дисциплина восстановлена, в общем-то, потому, что любопытно становится всем. Я не аплодирую, Яна слева от меня тоже, зато Русик наяривает дай боже, пионер-отличник. А на сцену выходит…

Моргаю от неожиданности. Ох уж эти стереотипы: Мерлины, Гендальфы, Дамблдоры и прочие. Иначе почему я жду появления умудренного годами старца в мантии и с седой бородой до колен? И когда на сцену выходит молодой подтянутый мужчина в строгом деловом костюме с галстуком, у меня происходит откровенный разрыв шаблона.

— Проверка связи, — тоже шуткует мужчина, постукивая по переданному ему Жанной микрофону и улыбается. — Рад вас всех видеть, ребята.

Слышу, как шумно выдыхает Янка. Кажется, Люда здорово поторопилась с определением сексуальной ориентации «милитари-гёрл», основываясь только на ее стиле. Думается мне, члены ЛГБТ такими глазами на представителей противоположного пола не смотрят. И Яна не одинока: вся женская часть присутствующих навострила уши. Смотрю, даже Людмила убрала лапку с колена Холостова и подалась вперед.

А посмотреть есть на что, если объективно. Князев — красавчик, напоминает молодого Брэда Питта: коротко стриженные светлые волосы, ямочки на щеках от улыбки…

Но я же не объективна, как всегда. И я в этом не участвую. Пусть тянут шеи и любуются. Наоборот, откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди. Буду как та бабка с рынка, которая без перерыва талдычит, что раньше было лучше, а сейчас везде развал, потому что понабрали молодежи. Ну как может быть такой молодец главой школы магии? Не вызывает он у меня доверия, и все тут.

Воспоминание 120

7 июня

Поднимаю на него глаза и понимаю, что не могу наглядеться — красивый. Помню, как впервые увидела: он же мне даже чуточку не понравился. А сейчас смотрю, и кажется, что сердце вот-вот лопнет от нежности. Не знала, что умею так чувствовать. Так сильно, до боли. И так… внезапно, что ли. Когда я успела?

Наверно, все эти глупые размышления написаны у меня на физиономии. Он смеется и обнимает крепче.

— Кажется, я тебя люблю.

Кровь приливает к лицу и почему-то к ушам: они начинают гореть. Это я говорила о нежности?

— Когда кажется, креститься надо! — шиплю и пытаюсь вырваться из кольца рук. Ну, как пытаюсь, не то чтобы сильно, но это «кажется»… А «люблю» — еще страшнее. Меня распирает от чувств к нему, но сказать так просто…

— Лер, я правда тебя люблю.

И я больше не вырываюсь. Но и сказать ничего не могу. А он не просит, только крепче обнимает и невесомо касается своими губами моих. Так бережно, что у меня сердце заходится от этой щемящей нежности…

Сбой системы, извините.

Нарушен порядок воспоминаний.

120 воспоминание перенесено в соответствующий временной период.

Порядок подачи воспоминаний восстановлен.

Приносим свои извинения за доставленные неудобства.

Пользуйтесь Кристаллами сохранения «ИП-2000» и оставайтесь с нами.

Воспоминание 22

Я предательница и самая худшая хозяйка в мире. Двухчасовое собрание, необходимость внимать сперва Жанне, затем директору, ужин (на сей раз в общей столовой, а не по комнатам), в ходе которого пришлось выслушивать восторженные впечатления Русика, напрочь лишили меня сил. Завхоза, чтобы поинтересоваться судьбой Бабайки, я так и не нашла. Вернее, позорно ограничила свои поиски парочкой вопросов окружающим, не видел ли кто Семена Евгеньевича, и… сдулась. Решила пойти в комнату, как и все, прилечь и подумать, попытаться разложить по полочкам услышанное на собрании, и уже позже выйти и поискать завхоза куда старательнее. Только ничего я не разложила: ни вещи из чемодана, ни информацию в голове — позорно уснула, даже не потрудившись раздеться.

Да уж, Лера, делаешь успехи на новом месте.

И то, что спала я не то чтобы долго, мне уже ничем не поможет — проснулась я среди ночи. Если идти искать завхоза в такое время, вряд ли он будет мне рад. Скорее уж поселит вместе с котом, о котором я так беспокоюсь. В саду. И на цепь еще посадит, чтобы ночами не шастала. И будет прав.

Поэтому все же встаю, но никуда не иду — дальше ванной. Умываюсь, чищу зубы. Потом некоторое время стою перед зеркалом над раковиной и рассматриваю себя. Та же я, обычная. Лицо помятое, с отпечатком подушки на щеке. Волосы взъерошенные. Не чувствую в себе никаких изменений. Но как быть с погромом у нас дома? Как — с трещиной в напольной плитке вокзала?

Окна моей комнаты выходят в сад, должно быть, где-то там и поселили Бабая. Горят фонари, качаются на легком ветру верхушки деревьев и ветви кустарников, но тропинки пустые — все спят.

Вздыхаю и возвращаюсь в постель, зато уже хотя бы в пижаме.

Вот теперь можно и поразмыслить. Слишком много новой информации, и если ее как следует не обработать, то она грозит слипнуться в голове, как ком несвежей каши.

Итак, что мы сегодня узнали про Сурок и само место, где оказались? Первое: никакая это не другая Земля, это вообще не Земля — другое измерение. Даже не мир, а прослойка между мирами — Междумирье. И все, что здесь есть: и лес, и виднеющиеся вдалеке горы, и этот замок, и даже небо и земля под ногами, — создано первооткрывателями с помощью магии по образу и подобию привычного им мира. День и ночь, перемена погоды, дождь, солнце или ветер — все это заложенные ими алгоритмы для того, чтобы достичь максимального сходства Междумирья с реальными мирами.

Именно — мирами. Во множественном числе. Директор сказал об этом вскользь, пообещав, что на занятиях мы узнаем обо всем подробно, но попросил пока просто уяснить для себя: Земля — не единственный существующий мир.

Дальше. Междумирье огромно и разделено на зоны между разными странами, на чьих территориях в свое время обнаружились ведущие сюда порталы, как тот, через который мы прошли прямо из сибирского леса.

Отличительная черта Междумирья — тот самый безлимит энергии, о котором говорила Жанна. Поэтому это место используют не только как промежуточный пункт для посещения других миров, но и как своеобразный полигон для обучения владения магией — развития особых качеств, как следует из названия училища. Как я поняла, школ вроде Сурка много, но все они держатся обособленно, находясь в юрисдикции разных государств, и без необходимости друг с другом не контактируют. Пытаются переплюнуть друг друга взращенными талантами, надо понимать.

Ну а контролирует все это Совет.

Что это за Совет и кто в него входит, директор в своем вступительном слове, естественно не сказал. Только обмолвился, что если мы будем соблюдать правила, то встречаться с людьми из Совета нам никогда не придется. В общем, выше Совета только звезды, и при его упоминании лучше громко не дышать.

Дальше… А дальше, собственно, интересная часть собрания завершилась, и, отойдя от фактов, красавчик Князев ударился в болтологию. Рассказал, что завтра же у нас начнутся занятия. Утром в холле появятся списки групп, и мы сможем начать обучение. Но и о самой учебе он говорил мало: больше о том, что все тут желают нам добра, и в случае каких-либо вопросов мы можем обратиться к любому преподавателю и к нему, к директору, напрямую — никто нам не откажет. Напомнил, что Сурок — дело добровольное, и еще раз разрешил, если кому-то страшно, уйти прямо сейчас. Хоть и не советовал и разливался соловьем о преимуществах жизни с даром.

Прониклись не все: видела, как к директору после собрания подошли две девчонки и парень, а на ужине никого из них уже не было. Надо понимать, сразу решили бежать из этого Междумирья назад, туда, где небо и земля не созданы по чьей-то прихоти. Ежусь. Когда начинаешь задумываться о том, что все вокруг ненастоящее, прямо мурашки по коже.

А еще на сцену выходили преподаватели и другой персонал замка: уже знакомый нам завхоз, медики, работники столовой и прачечной. Директор называл имена, но я их, конечно же, не запомнила. Просто перед глазами пролетел калейдоскоп из разных лиц и имен.

Ну и в конце Князев-Брэд-Питт сообщил, что намерен познакомиться с каждым лично, и обещал, что будет вызывать учащихся к себе по одному, попросил не пугаться — мол, это обычная практика. В общем, был мил и доброжелателен до зубовного скрежета. Только я бы лучше еще послушала про Междумирье и о том, что оно из себя представляет, чем поближе знакомиться с самим директором.

Но, видимо, это только мне было скучно на второй части собрания. Янка почти не дышала, слушая Князева. Рус восхищенно вздыхал. А, как по мне, весь его монолог можно было сократить втрое, и вряд ли бы кто-то что-то от этого потерял. Но, похоже, Станислав Сергеевич — любитель поговорить, а большинство моих сокурсников — любители послушать.

Могу сказать одно: пока что я любовью, восхищением или доверием к директору Сурка не прониклась.

Зато поспала не вовремя и заработала бессонницу. Черт.

Глава 6

Воспоминание 23

11 апреля

Группа «А»

Список учащихся:

Аршанская Людмила,

Глотова Полина,

Грецкий Виктор,

Грецкий Дмитрий,

Климов Денис,

Кожухова Яна,

Любимов Руслан,

Резеда Валерия,

Холостов Константин.

Пять групп. И в нашей — девять человек. Хмыкаю, читая имена. Я, конечно, по фамилии никого, кроме Холостова, не знаю, но по именам сильно подозреваю, что в списке не просто какие-то Люда, Яна и Руслан. Похоже, не только Людмила считает, что раз мы приехали на одном поезде, то и держаться нам следует вместе.

— Ну, харе тупить! — рычит кто-то у меня за спиной, и я, в последний раз бросив взгляд на список, отхожу в сторону, пуская жаждущих к доске для объявлений.

Воспоминание 24

Странно идти на первое занятие с пустыми руками. Не покидает мысль, что что-то забыла. Школьную сумку например. Или хотя бы тетрадку и ручку. Полагаю, нам все выдадут на месте, раз ничего не сказали раньше. А может, это я такая ворона, что не подумала о канцелярии, собирая чемодан? Сомнения покидают быстро: ни у кого из тех, кого я встречаю в коридорах, нет в руках ничего, кроме схемы замка, которые для новобранцев специально сложили стопками в холле.

У меня тоже есть карта-схема. Вот только в картографии я не сильна: в походы не ходила, а для перемещений по незнакомым районам города у меня в телефоне есть приложение с джипиэс-навигатором. Там, ясное дело, тоже карта, но еще и «говорилка», которая вовремя командует, куда повернуть. Тут диктор отсутствует, и я пару раз откровенно туплю и поворачиваю не туда; потом возвращаюсь.

Ну идиотизм же. Обычно если этаж первый, то и помещения там с номерами: 101, 102, 103. Если второй, то 201, 202 и так далее. Но мы же не на Земле, а в Сурке, видимо, в порядке вещей вывернуть все привычное на новый лад. Потому как мне нужна аудитория 415, и расположена она на втором этаже. Рандомно они, что ли, номера назначали? У меня уже ощущение, что из-за очередного угла вот-вот выскочит Безумный Шляпник и предложит чаю.

Может, я и зря против компанейства. Если бы дождалась в женском крыле Люду или Яну и отправилась бы вниз вместе с кем-то из них, то, скорее всего, управилась бы с поиском аудитории быстрее (не может же у всех сразу быть такой топографический кретинизм, как у меня) и не пришла бы… последняя.

Замираю на пороге, потому что все уже в сборе, и восемь пар глаз сразу же уставляются на меня.

— Это всего лишь я, — бормочу.

Явно же препода ждали. Ну, или еще какое суроческое чудо. А тут — я.

Пробегаю взглядом по рядам парт: два ряда, по три стола в ряд. Парты рассчитаны на двоих. Итого: аудитория вмещает двенадцать человек, а нас всего девять — отлично! И то, что стол в заднем ряду у стены свободен — тоже просто супер; устремляюсь туда.

Стоит мне сесть, тут же звенит звонок. Ух, успела! Ну точно, здравствуй, школа, я твой потерянный сын. Ну то есть дочь. Какая-то ересь с утра лезет в голову. Просто спать надо ночью, а не считать ворон или пялиться в окно.

— Привет! — не успеваю выдохнуть, а на меня уже смотрят целых четыре голубых глаза.

Не сказать, что увидеть два совершенно одинаковых лица удивительно, учитывая значащихся в списке группы Дмитрия Грецкого и Виктора — тоже Грецкого. Но я все же на миг зависаю, потому что поражает меня не сам факт наличия близнецов, а их возраст — ну лет двенадцать же!

— Привет, — отвечаю с заминкой.

— Я Митя, — тут же получаю в ответ рот до ушей. — А это Витя!

Я Зита, а это — Гита…

— Привет, — здоровается Витя, кажется, не самый общительный в мире мальчик. Мне он уже нравится.

— Приятно познакомиться, — боюсь, получается не слишком-то радостно. Зато в тон Вите. — Лера. А вы?..

— Мы ранние, — тут же заливается смехом Митя. — Уй! — получает тычок от брата под ребра.

— Так бывает, — серьезно сообщает Витя. — Иногда дар просыпается в тринадцать, а иногда — в семьдесят.

— Гы, ну ты загнул. В семьдесят! — гогочет Дмитрий. Наверное, он младший, я где-то слышала, что у близнецов старшие умнее и серьезнее младших.

Виктор бросает на Митю взгляд, который ясно говорит: «Извините, но мой брат — дебил». Давлю в себе смешок. Забавные: лица одинаковые, а даже мимика разная, не то что манера поведения. Вите бы очки на носу не помешали. Имя у него самое подходящее: очень похож на мальчика из старой новогодней сказки про Машу и Витю. Бабушка очень любила Боярского в роли кота, и, пока я была маленькая, мы часто ее смотрели.

— И вам, значит, тринадцать? — уточняю.

— Четырнадцать, — поправляет Виктор, явно теперь считая идиотом не только своего брата.

На вид — десять-двенадцать. У нас соседу четырнадцать, так он выше меня на голову и косая сажень в плечах, а эти — дети детьми — тоненькие, маленькие. Как их родители-то отпустили? А школа? Им же в обычную школу нужно ходить.

Ага, и со школьных батарей вентили отрывать, тут же ядовито подсказывает внутренний голос. Ясное дело, что таких детей нужно или обучать, или блокировать у них опасные способности.

— Мы из Питера, — продолжает широко улыбаться Митя, начисто игнорируя осуждающие взгляды брата. — А ты из Москвы, мы уже в курсе. Ты долго, мы успели пообщаться.

— Проспала, — говорю. Ну не стану же я признаваться, что заблудилась в трех соснах с картой в руках.

— Бывает, — утешает Митька.

Виктор смотрит так, будто проспать на учебу — это святотатство.

Мальчишки, наконец, от меня отворачиваются и начинают что-то бурно обсуждать между собой, при этом Митя активно жестикулирует. Мне как-то никогда не приходилось общаться с близнецами, и я воспринимала за чистую монету фильмы и книги, где близняшки менялись местами и выдавали себя друг за друга. Глядя на этих братьев-акробатов, в реальность подобного финта мне верится не особо: похожими они показались только с первого взгляда. По факту: разные темпераменты, разная мимика, даже волосы у Виктора аккуратные, будто только что из салона, где его подстригли и причесали, а у Дмитрия в разные стороны, словно расческа у них одна на двоих и хранится она у Вити.

Больше меня никто, к счастью, не трогает, препод не спешит, и я наслаждаюсь одиночеством и разглядыванием аудитории (класса?). По правде, рассматривать тут нечего: бежевые стены, парты и стулья из светлого дерева, белая доска с маркерами в подставке на стене — все. Ни тебе портретов великих магов, ни цветов в горшках хотя бы — все девственно пусто и чисто и в принципе выглядит как после ремонта, куда еще не ступала нога человека.

Мои одногруппники заняты кто чем. Яна, как и я, предпочла одиночное расположение, и сидит в соседнем ряду, от меня через проход. На голове — ее огромные наушники, челка стоит почти вертикально, ногти с черным лаком постукивают по поверхности парты. Русик тоже во втором ряду — у окна. И его одиночная посадка, в отличие от нас, не радует. Сидит, сложив руки на груди, и явно на кого-то обижен. Ловлю его взгляд — на меня?! Ума не приложу, чем я успела его обидеть, но тут Рус кивает на стул рядом с собой, и я уверенно машу головой. Спасибочки, он мне вчера почти не дал поесть: присел не только рядом, но и на уши.

Кроме близнецов, передний ряд парт заняли наши друзья-товарищи: Мажор мажорский, Недомажор и дива подиума. Как ни странно, мажоры уселись друг с другом, а Люда от них через проход. А рядом с ней — незнакомая девушка. Одета скромно, волосы длинные, русые, собраны сзади в «хвост». Сидит, подперев рукой подбородок. Лица не вижу — только острые лопатки сквозь хлопчатобумажную ткань платья.

Людмилу незнакомка тоже мало интересует: блондинка повернулась к ней спиной и воркует со своими будущими жертвами — сказала же, что еще не решила, кто больше нравится. Холостов ей улыбается, что-то отвечает, расположился полубоком. А Дэн, которому по какой-то причине досталось место подальше от красотки, у окна, выбрался оттуда и уселся на парту сверху; болтает ногой в воздухе. Не знаю, кого там выберет Людка, но лично мне в интерес Дениса верится больше. Правда, кажется, интерес этот направлен исключительно в горизонтальную плоскость.

Янка притопывает ногой в такт орущей в наушниках музыке. Даже до меня долетают отголоски «металла», и я начинаю жалеть, что не догадалась взять с собой телефон. Это все недосып, завтра буду во всеоружии.

Русик вытягивает шею, откровенно подслушивая, о чем беседует наш любовный треугольник.

Близнецы продолжают спорить.

Русоволосая (Полина вроде, судя по списку из холла) продолжает скучать, подперев рукой голову.

Хлопает дверь, и все разговоры мгновенно смолкают. Витя и Митя тут же вскакивают, в них еще жива привычка: «Здравствуйте, можно сесть на свое место?». Остальные остаются сидеть. Яна даже музыку не вырубает, хотя видит реакцию остальных и переводит взгляд на дверь. А еще через миг стягивает с головы внезапно замолчавшие «уши» и недоуменно вертит в руках.

— Хамства не приемлю, — сообщает от входа высокий женский голос. — Гаджеты на занятиях — долой.

Воспоминание 25

Молодую черноволосую женщину с короткой стрижкой «под мальчика» зовут Вера Алексеевна, а предмет, который она будет вести — «Основы энергопотоков». И несмотря на то, что предмет вроде как должен быть теоретическим, преподаватель с ходу берет быка за рога и просит всех сесть ровно, вытянуть вперед руку и вызвать на ладони огонек.

Чуть не начинаю истерически смеяться, когда слышу такое задание. Она в себе? Мы только вчера из реального мира, дайте нам пока тетрадки и ручки!

— Ничего смешного, Валерия, — отрезает женщина, хотя я готова поклясться, что даже не улыбнулась. Значит, как Реутов, приготовилась к первой встрече и выпила настойку для чтения мыслей. Ожидаемо, после ее замечания все головы поворачиваются в мою сторону. Засада, блин.

— Извините, — бормочу.

Мне, конечно, не стыдно за свои мысли, но нужно же что-то сказать. И зря. Глаза женщины тут же выразительно сужаются. Черт, Лера, ты слишком громко думаешь.

Та шагает ко мне походкой от бедра.

— Тогда вы первая, Валерия, попробуйте.

А вот загонять меня в угол не нужно. Смотрю на нее волком. Она на меня — настойчиво; красноречиво изгибает бровь.

Делать нечего, кладу правую руку ладонью вверх на парту, смотрю на нее. Рука как рука. Какие огни, в самом-то деле?

— Просто пожелайте, — советует Вера Алексеевна, на этот раз даже доброжелательно.

Нет, мне очень даже хочется, чтобы получилось. Утереть всем нос с первого занятия, почему нет-то? Только это точно не про меня. Я не чемпионка чего-то там и никогда не была ни в чем первой, так что чудо можно не ждать. Рука как рука. Огонь хочу. Огонь не хочет меня.

— У меня получилось! — восклицает сидящий впереди Витя, отвлекая внимание преподши на себя. Молодчина.

И правда, он поднимает руку, а на его ладони весело пляшет маленький огонек, будто в его кожу вшита зажигалка.

— И я хочу! — возмущается Митя.

Вера Алексеевна снисходительно улыбается и, кажется, забывает про меня; возвращается к доске.

— А теперь все — попробуйте, — говорит.

Да я уже сто раз попробовала. Митька вон уже чуть ли не по парте рукой долбит. Высечь огонь решил?

— Ого! — ахает сбоку от меня Яна, и я вижу пламя и на ее руке.

— Костя, молодец, — слышу голос преподавательницы. — Полина, да-да, умница. Яна — хорошо.

Вот они, наши чемпионы. Ладно, не одной быть лузером не обидно.

Только не похоже, чтобы Вера Алексеевна была разочарована или удивлена. По мановению ее руки у нас на столах появляются тетради и ручки.

— Итак, запишем. Тема нашего первого урока: «Связь энергопотока с психикой». Иными словами: у некоторых людей магия работает по желанию, у других — путем глубокой концентрации и осознанного направления дара…

Это я хотела записывать теорию? Я передумала!

Кофе хочу, но по графику завтрак после первого занятия.

Вздыхаю и берусь за ручку.

Воспоминание 26

Как говорится, поздняк метаться: хочу я или не хочу держаться вместе, но тут, похоже, так принято, и если вчера на ужин все садились вразнобой, то сегодня размещаются согласно группам: пять столов — пять групп. Отстой.

Оказываюсь рядом с русоволосой девчонкой с одной стороны и с Янкой — с другой. У той наушники заработали сразу после занятия, и она снова нацепила их на уши. Сегодня девушка явно не в духе и не горит желанием общаться. Где вы, где вы, мои гарнитура и телефончик?..

— Меня, кстати, Полина зовут, — представляется моя соседка справа. — Полина Глотова. Только не Поля, не люблю, — и улыбается вполне доброжелательно.

— Лера, — отвечаю. — Просто Лера.

В классе меня звали «Валера», и это здорово бесило. Давайте не превращать школьные воспоминания в реальность еще больше.

— Нам нужно выбрать старосту группы! — громко произносит Холостов. Он в компании Люды и Дэна как раз напротив меня. — Слышали, что Вера сказала? Нужно определиться.

— Ну, ты и будь, — отмахивается Денис, не выпуская из рук ложку. Вечно-то он голодный.

— Я поддерживаю, — кивает Люда и смотрит на Холостова с обожанием.

Стоп. Я что-то пропустила? Наша красотка, наконец, определилась, у кого часы подороже? А я сразу сказала: часы — моя тайная страсть.

— Мы не против, — высказывается Витя, отвечая сразу за себя и за брата, хотя и не выглядит довольным. У этого парнишки явно все нормально с амбициями.

Яна не слушает, молча ест кашу и покачивает головой в такт музыке в наушниках.

— Я бы тоже хотела стать старостой, — вдруг говорит Полина. И Люда тут же впивается в нее взглядом «не влезай — убью».

— Тут я не против, — улыбается Холостов, и блондинка у его плеча тут же вскидывает глаза к его лицу, снимая Полину-не-Полю с прицела. — Какой из меня староста?

— Отличный, — настаивает Люда, еще и ладонь положила ему на сгиб локтя.

Денис косит взглядом, начинает жевать медленнее — злится, ревнует. Интересно, какая выгода Люде? Быть девушкой старосты и все узнавать первой? При этом самой не нести ответственности? Так, что ли?

— Я с радостью уступаю, — Холостов разводит руками, тем самым как бы само собой избавляясь от лапки поклонницы; как обычно, пышет дружелюбием.

— Спасибо, — улыбается Полина, немного застенчиво.

Мне кажется, она и в школе была старостой. Отличница, комсомолка, спортсменка.

— Мы как бы уже проголосовали, — возражает Дэн. Ему Поля явно не приглянулась: декольте скромное, миниюбка в комплекте отсутствует, волосы натуральные, косметики не наблюдается — не его типаж.

— Не проблема, — подмигивает ему Холостов, совершенно спокойно воспринявший как свою кандидатуру, так и конкурентки, — переголосуем.

— Нет, я за тебя, — упирается Дэн.

— И я, — тут все вставляет Люда.

Близнецы переглядываются.

— Согласно многим исследованиям, мужчины — лучшие руководители, — высказывается Витя.

— Мы за Костяна, — поддакивает Митя.

— И я за Костю, — вступает в спор молчавший до этого Русик. Он, кстати, в отличие от остальных, почти доел свою порцию. — Извини, Полина, но я его дольше знаю, — на полдня, ага.

— Ничего, — отвечает ему Полина, вид расстроенный, но пытается «держать» лицо. Похоже, уже пожалела, что предложила себя в кандидаты.

— Мнение большинства! — радостно подытоживает Люда.

Ясно, мне и голосовать не пришлось.

— Я бы проголосовала за Полину, — все же считаю нужным высказаться, хотя это уже ничего и не решает.

— Спасибо, — слабо улыбается та. Уже не сомневаюсь, что для нее это назначение гораздо важнее, чем показалось сначала.

— Ой, а можно переголосовать? — вскидывается Русик, тоже заметивший ее расстройство. Тормоз — тоже механизм.

— Нельзя! — Люда показывает ему язык.

Глава 7

Воспоминание 27

— Кыс-кыс-кыс! Бабай! Биби! — иду по садовой дорожке, заглядываю под низкие ветви кустов и «кыс-кысаю» как дура. Кто увидит со стороны, покрутит пальцем у виска.

Семен Евгеньевич (я наконец-то запомнила, что он не Семен Семеныч) весьма пространно обозначил территорию, где мне следует вести поиски. Завхоз куда-то спешил, поэтому, когда я напала на него в коридоре с расспросами, просто махнул рукой, указывая направление. Ну и ладно, сама найду.

А вот одеться бы не помешало. Я выперлась на улицу в футболке, как была на учебе и на ужине, не подумав, что к вечеру похолодает. Первооткрыватели Междумирья, чтоб их. Могли бы уж не гнаться за реалистичностью погоды до такой степени.

Иду по тропинке, обняв себя руками, зову кота, матерюсь, опять зову. Да уж, сторонних наблюдателей мне сейчас не надо, особенно из преподавательского состава. На улице уже совсем темно, сад мягко освещен фигурными фонарями, установленными по краям дорожки из цветных плит. Зато шаг влево, шаг вправо — расстрел, то есть тьма — хоть глаз выколи. Небо черное, луны нет, звезды, видимо, тут отсутствуют в принципе. А радиус действия у фонарей совсем небольшой. Видимо, те, кто их устанавливал, не предполагал, что кому-то взбредет в голову бродить в темноте по кустам.

Хм… Или наоборот, предполагал и устроил для студентов лазейки для приятного времяпрепровождения. В темноте за деревьями едва-едва угадываются очертания белой беседки, и оттуда раздаются весьма характерные звуки. Спешу убраться подальше, на сеанс порно я не записывалась.

Наконец, мои мытарства вознаграждаются осторожным «мяу» в ответ на мое уже придушенное «кыс-кыс», а из-под куста высовывается белый нос. Вернее, нос классически розовый, а переносица белая.

— Бибитто! — радуюсь шепотом. — Живой, зараза.

А этот действительно зараза разворачивается и чешет обратно в кусты!

— Бабай! — кидаюсь за ним, но тут же чуть не ломаю ногу в притаившейся в засаде канаве. — Черт-черт-черт! — уже забываю и забиваю на любвеобильную парочку в беседке неподалеку и матерюсь в полный голос, одновременно пытаясь сохранить равновесие.

Выходит дерьмово: падаю в траву, лодыжку обжигает огнем. Чееерт. В потемках ощупываю ногу над кедом. Вроде все цело, пошевелить могу, но растяжение точно имеется. Сейчас опухнет, и буду я одноногий пират на ближайшие пару дней. Ну Бабай, ну гад.

— Ты живая?

Черт-черт-черт — это я уже мысленно, потому что последний, кому я хотела бы показаться валяющейся в канаве, это Холостов. Откуда его принесло? Из беседки, что ли, на шум выскочил? Только не это, тогда и Люда — как там ее, Аршанская? — тоже сейчас примчится, чтобы засвидетельствовать мое фиаско.

— Живее всех живых, — огрызаюсь. Пытаюсь подняться, но нога предательски подгибается. Спокойно, Лера, это просто растяжение, что ты, раньше ноги не подворачивала, что ли? По детству, так вообще, как за здравствуй. Бабушка даже говорила, что у меня «привычный» вывих. — Эй! — возмущаюсь, когда меня просто берут за плечи и ставят на ноги.

— Точно все нормально? — я на границе света и тьмы, сам Холостов прямо под фонарем, и ему приходится вглядываться. Я же его прекрасно вижу: в отличие от меня, Мажор оказался догадливее и, выходя наружу на ночь глядя, нацепил поверх футболки джинсовую куртку.

— Порядок, — огрызаюсь.

Отступаю от него, стараясь поменьше давать нагрузку на поврежденную ногу, хватаюсь за фонарный столб, чтобы сохранить вертикальное положение. Надо бы поблагодарить, но мне больно и досадно. Если не передумаю, то завтра скажу спасибо.

Холостов щурится, глядя на меня, и улыбается, ехидно так, аж не могу.

Перевожу дыхание, собираясь с силами. Надо дохромать до комнаты и перевязать лодыжку. Не хочу в медпункт. На ночь перетяну, завтра чуть-чуть похромаю, и пройдет. А Бобка жив-здоров, попробую потом выбежать в светлое время суток, чтобы найти этого гаденыша без членовредительства.

— Тебя там не заждались? — бурчу, пялясь в темноту и всячески избегая встречаться с Холостовым взглядом. Неуютно мне с ним, проваливал бы.

— Да меня вроде никто не ждет, — усмехается.

Хмурюсь.

— А Люда?

— Аршанская? — тоже, значит, фамилию запомнил. Красивая, кстати. Фамилия в смысле.

— Какая ж еще? — подпрыгиваю на здоровой ноге, сдвигаясь ближе к фонарному столбу — так стоять полегче. — В беседке-то не околеет?

В ответ — тишина. Надо сказать, интригующая; приходится повернуться. Оно того стоит: вижу, как Костя хмурится. А то вечно как довольный жизнью удав.

— В какой беседке? — спрашивает осторожно. Ну не иначе решил, что я еще и головушкой того — о камень хлоп.

Хм, а может и «того». Не похож он на быстро одевшегося человека, только-только выпрыгнувшего из жарких объятий. Я, конечно, не спец, но слишком уж он аккуратно выглядит, волосы причесаны, одежда вся разглаженная, будто только из-под утюга или отпаривателя.

Что-то мне стыдно: придумала то, чего нет. В Сурок прибыло пятьдесят человек, мало ли кто вышел поразвлечься на свежем воздухе. С чего я только решила, что это мои одногруппники?

— Не бери в голову, — спешно натягиваю на себя наитупейшую улыбку. Когда люди так улыбаются, им опасаются задавать дополнительные вопросы. — Ты иди, я сейчас кота своего найду и пойду спать. Спасибо за помощь! — оказывается, когда вот так неискренне улыбаешься, и благодарить неискренне проще простого.

Но Холостов и не думает сваливать, чтоб его.

— Ты же не дойдешь, давай помогу.

Ага щаз-з, нашел дуру.

— Не-не-не, — машу головой. — У меня кот непроведанный. А мы в ответе за тех, кого приручили. И нога уже прошла. Вот…

И падаю.

Снова.

Черт.

Воспоминание 28

— Точно не наденешь мою куртку? Ты как ледышка.

— Не надену.

— Стесняешься, что ли?

— Мне твой парфюм не нравится.

— Хм, девчонкам обычно, наоборот, нравится.

— А я, может, аллергик. Надену, пропахну, распухну — и привет семье.

— Слушай, ты чего такая вредная?

— А ты чего такой настойчивый? Сказала: спасибо, нет. Вот и иди в своей куртке.

— Ладно, без проблем.

— Ладно.

Так и идем. Чтобы меня несли, я отказалась наотрез, поэтому Холостов ведет меня как раненого бойца — перекинул мою руку через свое плечо и поддерживает за талию. Холодно и правда зверски, и тайком греюсь об его руку, но продолжаю упрямствовать. А еще болтать и спорить, да. Я не из разговорчивых, но боль в ноге совершенно не вовремя развязывает мне язык. И я уже проклинаю тот миг, когда для отмазки сказала, что хочу навестить кота. Ушел бы Мажор своей дорогой, а я бы уползла в свою комнату. Бобка сам от меня сбежал, так что подождет денек: лучше сутки ожидания, чем дохлая хозяйка. Но нет же, вздумалось мне ляпнуть, что нужно навестить «котенка» сегодня и никак иначе. Наверно, Холостов решил, что я совсем сдвинутая. Ну и пусть считает, может, подальше держаться будет.

А парфюм у него приятный, и я в принципе не аллергик.

— Откуда у тебя с собой фонарик? — спрашиваю, когда повисает молчание, и, по уму, не следует его нарушать.

— Из дома. На брелоке с ключами обычно болтается. Иногда полезно, видишь же, — все такие предусмотрительные, плюнуть не в кого. — Чего сопишь обиженно? — тут же проявляет чудеса хорошего слуха.

— Не обиженно, а раздраженно, — огрызаюсь. Бесит.

— Сдался тебе этот кот на ночь глядя.

— Сдался! — ни шагу назад. Поздно признаваться, что я сама давно передумала. — Лучше скажи, чего сам по саду шлялся?

— Может, я лучше тебя на руках или на плече понесу?

— Нет.

— Да просто вышел прогуляться. Курить недавно бросил: сигарет нет, а привычка осталась. Пошел проветриться.

— Капля никотина убивает лошадь, — морщу нос, будто от него и сейчас воняет табаком.

Я, вообще, к курению отношусь индифферентно. В школе попробовала, не втянулась. Потом на работе иногда покуривали на перерывах: кто как, а я больше для того, чтобы вырваться с рабочего места и кардинально сменить обстановку. Но это по первости и нечасто. Потом и вовсе бросила. Курить нынче невыгодно, а я деньги копила. Для бабушки.

Вспоминаю бабулю, и настроение стремительно падает. Даже хамить Холостову больше не хочется. Ну чего я злюсь на него? Случайно встретил, не прошел мимо, повел себя джентльменом, даже куртку свою предложил. А я тут веду себя как тупая агрессивная малолетка.

— Знаешь что, — говорю и останавливаюсь; ладонь спутника на моей талии напрягается, так как он по инерции продолжает двигаться вперед и только потом понимает, что я остановилась намеренно, — пошли в замок. Завтра поищу кота.

Ожидаю, что Холостов выдохнет с облегчением, но не тут-то было.

— Да щаз, — возмущается он. — Такой путь проделали. Немного осталось, — и тянет меня вперед.

Ну уж нет, теперь я заподазриваю неладное. Может, он маньяк и не зря вышел ночью в сад, а на промысел — найти себе новую жертву? Тут, вообще, проверяли кандидатов в маги на психические расстройства?

— Ты так говоришь, будто знаешь, куда мы идем, — подлавливаю.

— Конечно знаю. А ты нет, что ли? — приходит его черед удивляться.

Ну да, ну да, давай, Лера, признайся, что у тебя не только топографический кретинизм, но еще и минимум самосохранения, и ты выперлась по темноте без фонарика искать одного маленького кота на территории огромного сада.

— Догадываюсь, — бурчу и позволяю тащить себя дальше. В движении, кстати, теплее.

Но Мажора не провести. Даже присвистывает.

— Ну ты даешь.

— Поглумись еще, — огрызаюсь, потом некстати опираюсь на поврежденную ногу и шиплю от боли.

— Я в окно видел, как домик ставили, — примирительно объясняет Холостов, кажется, сочувствуя. — Вот там, за теми деревьями. Два шага осталось. У моей комнаты окна как раз на эту часть сада.

Еще лучше. Значит, мы под мужским крылом, и любой, кто посмотрит в окно, увидит, как мы тут с Холостовым разгуливаем в обнимку. Зашибись просто.

— О, раз два шага, я сама дойду, — быстро, пока меня не остановили, сбрасываю руку с его плеча и ковыляю в указанном направлении, приволакивая ногу. — А ты тут подожди, окей? Я быстро! А если некогда, то иди, я сама дойду.

В ответ мне доносится язвительное:

— Спешу и падаю, — гад, зачем доводить мой позор до конца? Совести у него нет. — Фонарик хоть возьми!

За деревьями, куда мне надо, сквозь ветви пробивается фонарный свет. Правильно, я же из своего окна тоже видела освещенную территорию, а мы под жилыми комнатами.

— Обойдусь, — отмахиваюсь.

Воспоминание 29

— Ну и чего прятался, гаденыш? — сижу на газоне и глажу толстое полосатое тело, доверчиво подставляющее мне голову для ласки. — Бабай, Бабаюшечка…

Построили Бабаю не домик, как выразился мой сопровождающий, а настоящие хоромы под стеной здания. А внутри — мягкое одеяло, миски с кормом и водой. Как Боб понял, что это его новое место обитания и никуда не сбежал, остается только гадать. Но мы же не на Земле, кто их знает этих магов, может, наколдовали чего.

Мы с Бобкой на самом деле не особо близки. Заводила его, конечно, я, но у меня то школа была, то работа, Бабай все больше с бабушкой. А в последнее время и вовсе от меня по шкафам хоронился. Так что у нас сейчас повышенный градус любви скорее от того, что мы единственные родные души в незнакомом мире. Вернее, в Междумирье.

— Почему Бабай? — раздается голос сзади, и мне хочется провалиться.

Ну зачем он вышел на свет? Не хочу неверных выводов, если кто-то посмотрит в окно. Не хочу сплетен на пустом месте.

Тем не менее отвечаю:

— Он мелкий боялся всего, под кроватью прятался. Как в детских страшилках — Бабай под кроватью.

— Оригинально, — смеется Холостов, а потом подходит и устраивается рядом на корточках; тянет руку и чешет моего мохнатого друга между ушей.

Ну давай, Биби, вмажь ему! Но эта продажная рожа знай себе мурлычет. Что я там говорила про родных душ среди незнакомцев?

— Предатель, — вздыхаю.

— Красивый, — оценивает Костя и правда прекрасного внешне (но не внутренне!) Бибитто и переводит взгляд на меня. А у него глаза с зеленым отливом — фонарь прямо над нами. — Зачем сюда-то с котом? Это…

— Странно? — подсказываю, тихонько отодвигаясь.

Холостов ржет, не переставая наглаживать мою «плюшку».

— Ну как бы да.

— Не с кем оставить было, — говорю и отворачиваюсь. — Нет у нас с Бобкой никого.

— Друзья, соседи? — не верит мой собеседник.

Что я ему скажу? Что друзей у меня нет? Есть соседи, есть коллеги, есть знакомые. Можно было бы устроить прозвон всех и вся, и, может, кто-то бы сжалился и приютил «котенка». Но все произошло настолько стремительно, что после бабушкиной смерти я вцепилась в Бабая как в последний кусочек дома и потащила его невесть куда, думая лишь о себе, а не о животном. Это ему сказать? Так мы вроде не на исповеди.

— Так получилось, — говорю.

И Холостов, в кои-то веки, проявляет чудеса тактичности и не задает больше вопросов.

— Пошли, — выпрямляется. — А то совсем околеешь, аллергик. Заодно и проверим, как работает лифт, — точно, по лестнице я не проковыляю. — Может, в медпункт? Там, по идее, должна быть кнопка вызова круглосуточно.

— Не надо в медпункт, — приходится проглотить гордость и опереться на его руку, чтобы подняться. — Перевяжу на ночь и похромаю пару дней — всего и делов.

Холостов щурится, всматриваясь в меня.

— А вдруг осложнения?

— А вдруг слоны? — огрызаюсь.

Воспоминание 30

Ну кого, кого принесло ко мне ночью? Лифт не сломался, мы добрались до третьего этажа, я выпроводила Холостова в мужское крыло и поползла в женское самостоятельно. Разулась, плюхнулась на кровать, вытянула больную конечность — опухла вдвое, зараза! — и только-только собиралась с силами, чтобы встать и искать, чем перетянуть ногу, как в дверь постучали.

Ну, если это Холостов решил спросить, как я добралась… Или Аршанская, которой донесли, с кем я в тесном физическом контакте прогуливалась по саду… В общем, прыгаю на одной ножке, готовая начистить физиономии хоть одному, хоть другой. Больно же! А тут еще скакать зайцем к дверям.

— Валерия, добрый вечер, — улыбается мне светловолосая женщина в белом медицинском халате. — Позвольте осмотреть вашу ногу.

Предатель. Сдал-таки.

Мне почему-то дико обидно.

Так и знала, что Мажору нельзя доверять.

Глава 8

Воспоминание 31

19 апреля

Седовласый пожилой преподаватель расхаживает перед кафедрой, рассказывая о том, что личный магический резерв сродни мышце, и его можно «растянуть» и увеличить упорными тренировками, что в будущем даст возможность оперировать большими объемами энергии. Сегодня у нас общее занятие у всего потока, сидим в огромной аудитории, выполненной амфитеатром, а Борис Юрьевич, сухонький старичок с удивительно мощным голосом для такого тщедушного тела, вещает нам об основах владения даром. «Теория магии» — предмет называется.

Конспектирую почти бездумно. Это у меня метода такая еще со школы, да и при приеме на работу так же вникала в нюансы профессии: записать, выслушать, потом уже обдумать и сделать для себя выводы. Поэтому мне куда проще на вот таких лекциях, чем с той же Верой Алексеевной, которая уже вторую неделю пытается высечь из моей руки огонь. В аутсайдерах нашей группы, кстати, только я и Денис. Остальные уже могут обходиться в быту без зажигалок. Дэн бесится из-за того, что у него не получается. Меня больше бесит повышенное внимание преподши, которая не намерена от нас с ним отставать, пока не добьется успеха.

Борис Юрьевич продолжает вещать о таинственном резерве, который лично я понимаю, как некий «мешок», вместилище, куда можно вобрать энергию вселенной и швырнуть обратно для каких-то магманипуляций. Мой привыкший к реальности мозг пока не способен все это постичь: резервы, энергетические каналы и прочее. В то же время я помню утро, когда умерла бабушка. Реутов сказал, что энергии из мира я в себя вобрала — дай боже, а та срикошетила, и случился локальный трындец. Тогда, получается, резерв у меня и так приличный? И не надо его «тянуть», как мышцу? Зачем мне столько-то, если и неразвитого хватило, чтобы разнести квартиру и едва ли не угробить всех жильцов нашей многоэтажки?

Эх, знать бы, кто тогда явился меня спасать; расспросить. Сергей Вениаминович сказал, что подобные дела мигом засекречиваются, и попытки что-то разузнать — заранее дохлый номер. А жаль. Может, тот человек сказал бы, что все было не так страшно, как мне показалось. Да, вентили с батарей послетали, но может, землетрясение мне почудилось? Хорошо бы. Как-то не хочется быть возможным источником апокалипсиса.

— О чем мечтаешь? — толкает меня в плечо пристроившийся рядом Русик; заметил, что я положила ручку и витаю в собственных мыслях.

— Глобалю, — отвечаю честно.

Руслан — тот еще человек-позитив. Никак не пойму, зачем ему приперло со мной дружить. Я и дружба — понятия несовместимые. Не тянет меня делиться мыслями с окружающими. Рус же, наоборот, — классический экстраверт. Проблема в том, что он никак не поймет, что не все остальные такие же.

Вот и сейчас мой краткий обтекаемый ответ не намекает ему на то, что я не жажду общения.

— У меня сегодня встреча с Князевым, — делится, склонив голову к моему плечу.

Еле сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Личное пространство — мое все. То, что я тогда рыдала на груди незнакомца в кожаной куртке, было нонсенсом во всех отношениях — посторонним меня лучше не трогать.

— Удачи, — опять пытаюсь продемонстрировать соседу по столу, что краткость — сестра таланта.

И снова терплю фиаско.

— Уже почти все были у директора на беседе, — продолжает, и не думая отстраняться. Мне хочется пересесть. К тому же Русик сегодня вылил на себя полбутылки какого-то резкого одеколона, и у меня уже свербит в носу от этого запаха. Это карма, точно! За то, что тогда соврала Холостову, будто у его парфюма неприятный аромат. Как бы намекнуть нашему старосте поделиться с Русланом запасами?

— Я еще не была, — откликаюсь, незаметно сдвигаясь по скамье подальше. Если я расчихаюсь, то сорву лекцию. Такое бывает нечасто, но если начну чихать, то держите меня семеро — полчаса не остановлюсь, как раструбившийся слон.

— Значит, в нашей группе только ты и я остались, — чему-то радуется парнишка. Ну даже парнем его назвать не могу: крошка-енот какой-то. У него и фамилия нежная — Любимов. Может, поэтому парфюм для брутальных самцов на нем как на корове седло?

— Наверно, — бурчу, демонстративно берясь за ручку.

— …Именно поэтому Междумирье — идеальное место для тренировок, — самозабвенно продолжает преподаватель. Мне кажется, ему вообще до фонаря, слушают ли его — он сам кайфует от своего рассказала. — Энергия здесь подвижна и восстанавливаема…

Помню-помню, тут у нас безлимит, как же. Пытаюсь записывать. Русик, наконец, видит, что я занята делом, и сам отодвигается, тоже начинает писать. Аллилуйя. Дыши, Лера, дыши.

И в этот момент под потолком врубается громкоговоритель, как гром среди ясного неба:

— Валерия Резеда, сегодня в восемнадцать ноль-ноль вас ждут в кабинете директора. Просим не опаздывать.

Ну вот, дождались. Прикрываю глаза и закусываю губу. Слышала, Князев строит из себя этакого рубаху-парня и хочет со всеми дружить, поэтому встреча с ним — это некая беседа по душам. А по душам — это не ко мне. Я только с бабушкой так могла.

— Здорово, сегодня оба отстреляемся, — довольно комментирует Русик.

Распахиваю глаза и смотрю на него с подозрением. А может, я и поторопилась с оценкой его личности. «Отстреляемся» — так не говорят о чем-то, чего жаждут.

Рус приподнимает брови в ответ на мой изучающий взгляд. Пожимаю плечами, отворачиваюсь.

Воспоминание 3

Русик «отстреливается» раньше меня и появляется в столовой на обед с задумчивым выражением лица. Чем его Князь так загрузил? Не хочу быть навязчивой и спрашивать, а сам Руслан необычно молчалив. Интересно девки пляшут.

Яна была у директора пару дней назад, так пришла просто окрыленной, даже наушники на переменах не надевала — и без них летала в облаках.

— Втрескалась в дирика! — громко тогда прокомментировал ее поведение Денис, но Кожухова даже это спустила ему с рук, пребывая в полнейшей эйфории. Люда смотрела на нее и хмурилась. Видимо, окончательно убедилась, что ошиблась в определении сексуальной ориентации одногруппницы.

Сама Аршанская после беседы с директором выглядела озадаченной. Интересно, чем он ее так удивил? Не восхитился? Хотя ей ли горевать — вон у Аршанской сколько поклонников: и Дэн, и Холостов, и Мишка из другой группы, и Елисей из еще одной. И это только те, кто проявляют свою симпатию открыто и то и дело вьются вокруг длинноногой блондинки. Остальные льют слюни молча — знают, что не перепадет. Впрочем, про симпатию всех перечисленных я, может, погорячилась: Костя Холостов — та еще темная лошадка. Если Денис и правда смотрит на Людку с обожанием, то Мажор, скорее наоборот, позволяет себя обожать.

— Как баба, ломается, — как-то сказала как отрезала Яна, наблюдая их «брачные танцы» в коридоре.

Каюсь, смеялась до слез. Даже сейчас смешно. Может, Люда ошиблась в ориентации не только Кожуховой?

В приемной директора меня встречает Жанна Вальдемаровна. Ну как — встречает: кивает, не поднимая глаз от разложенных перед ней на столе документов, и машет в сторону высоких двустворчатых дверей. Пожимаю плечами — ладно, как скажете.

Стучусь и дергаю дверь на себя.

Кабинет Станислава Сергеевича впечатляет размахом: огромный, светлый, с мягким ковровым покрытием. Ковер такой белоснежный, что мне даже как-то неловко наступать на него кедами, но быстро отвлекаюсь и засматриваюсь на жалюзи, колышущиеся от ветра на приоткрытых окнах, — белые с прозрачными фигурками распахнувших крылья бабочек, судя по форме, махаонов. От движения воздуха создается полная иллюзия полета и взмахов крыльев. Красиво.

Сидящий за столом у окна директор улыбается мне как старой знакомой. Вот чудак — держит бабочек за спиной, а сам пялится в лакированные двери.

Князев встает и шагает навстречу, а я запоздало понимаю, что он мог неверно истолковать восторг в моем взгляде. Я же на него даже не смотрела! Мне махаоны понравились.

— Лера, рад тебя видеть! — у него бархатный голос и теплые руки; бережно сжимает в пальцах мою ладонь. Терпеть не могу нарушение личного пространства, но от его касания ничего, почти воротит. Терплю. — Как дела? Как привыкаешь к новому месту?

Выдержав тридцать секунд приличий, отнимаю руку и прячу обе в карманах джинсов; перекатываюсь с пятки на носок. Неловко мне. Да еще и это «Лера» и на «ты» — он же меня впервые видит.

— Хорошо все, — говорю. Он же всерьез не рассчитывает на откровенность, правда? — Комната отличная, — вспоминаю первое впечатление Русика о Сурке, когда понимаю, что короткого «хорошо» не достаточно, и нужно сказать что-нибудь еще. — И кормят тоже отлично.

Князев смеется. Ожидаю, что он вернется за стол, а мне предложит кресло для посетителей, но директор направляется к кожаному белому дивану у стены и манит меня за собой. Диван, значит? Ну хоть не кушетка, как у мозгоправа.

— Присаживайся, — улыбается; а сам уже сел, поддернув на коленях брюки с идеальными стрелками.

Сажусь. На самый край, подальше. Ладони между колен, спина прямая.

— Спасибо, — бормочу. Надо же поблагодарить, да же?

— Не стесняйся, — продолжает улыбаться директор. Сейчас он просто до жути похож на Брэда Питта в роли Смерти. — Ты же меня не боишься, правда?

Нет, не боюсь. Но его дружелюбие, панибратство, а еще то, что мое тело почти спокойно пустило его в свое личное пространство, меня настораживает. Вдруг это не природное обаяние, а магия? Или я уже вижу магию везде, даже там, где ее нет?

— А вы снадобья для чтения мыслей не выпили, чтобы знать наверняка? — спрашиваю, глядя на него с подозрением. Вечно забываю, что они так умеют, а потом спохватываюсь. Слава основному педагогическому составу, они вроде не злоупотребляют этой возможностью на ежедневной основе, но мало ли.

Князев смеется.

— Это было бы нечестно.

Именно. Это дико нечестно, и жутко раздражает, что они так могут, а мы нет.

— В точку, — соглашаюсь; даже чуть улыбаюсь в ответ. А может, он и не так плох, как я себе придумала — каждый налаживает отношения как умеет.

Мой взгляд снова привлекают бабочки. Красивые, не могу. Увидела бы такие в магазине, купила бы на последние сбережения. Вроде не страдаю привязанностью к материальному, но эти прямо вах — дух захватывают. Может, снова магия?

— Нравятся? — Станислав Сергеевич прослеживает мой взгляд. — Это не магия, — отвечает на невысказанный вопрос. — Просто удачная находка дизайнера.

— Красиво, — киваю и отвожу взгляд. Не хочу вести себя как дитя гор, впервые увидевшее цивилизацию, жалюзи и жалюзи.

Князев вытягивает руку, поворачивает ладонью вверх, и на ней тут же материализуется папка с документами. «Резеда В.В», — крупно напечатано на обложке. Все, хватит улыбаться и жать руки — к делу.

— Посмотрел отчеты преподавателей о твоей успеваемости, — делает паузу и смотрит выжидательно. А я что? Фиговая у меня успеваемость. Народ уже и огоньки жег, и учебники левитировал. А мой главный успех — писать стала быстрее, набила руку. — Успех медленный, но стабильный, — продолжает директор, не переставая следить за моей реакцией с хитрым прищуром. Издевается? Где успех-то? — Вера Алексеевна уверена, что прогресс значительный, энергетические каналы ощутимо окрепли... — ааа, ну если каналы… Улыбается. — Ты молодец, стараешься, — прямо смотрю в ответ, тем не менее не расслабляясь. Ну да, стараюсь. Что еще делать в Сурке? Тут даже интернета нет. Или учись, или катись, откуда приехал. Некоторые, правда, усердно занялись личной жизнью, оказавшись в ограниченном пространстве с толпой ровесников, но это не моя история. Так что да, учусь в поте лица. — Но это все факты, — улыбка становится еще более участливой, а голубые глаза (прямо цвета неба, серьезно), пытаются заглянуть прямо в душу. Папка растворяется в воздухе, откуда и появилась. — Меня волнует другое, как ты себя чувствуешь?

Не в своей тарелке, когда на меня так смотрят.

— Привыкаю, — говорю осторожно.

— Ты недавно пережила потерю…

Конечно же, он в курсе. Это же директор пошел навстречу моему капризу и разрешил приехать с Бабаем.

— Спасибо, что разрешили взять с собой кота, — решаю, что нужно поблагодарить. Не каждый будущий студент тащит с собой живой уголок. И точно не каждый директор готов это позволить. — В тот момент для меня это было очень важно.

— В тот момент? — тут же цепляется к словам мужчина. — Уже нет?

Кусаю нижнюю губу и отвожу взгляд.

— Теперь я понимаю, что погорячилась.

Черт, как он это делает? Не хотела я этого говорить. Вон Холостову же не сказала тогда в саду, а он тоже интересовался, зачем да почему. А тут — на тебе, выложила. Шарю глазами по помещению, нет ли где развязывающих язык благовоний или чего-то еще в этом роде, я в кино видела. Но не нахожу ничего подозрительного. Наивная Лера, с чего ты взяла, что магия будет заметна с первого взгляда?

— Тебя что-то беспокоит? — участливо спрашивает Станислав Сергеевич. — Если хочешь, я поручу отвезти твоего кота обратно.

Куда обратно? На вокзал? В пустую квартиру? Бросить в подъезде, как Барсика его хозяева?

Мотаю головой.

— Бабай тут вообще ни при чем.

— А что — при чем?

Я по бабушке скучаю. Пытаюсь заниматься тем, во что до конца не верю. И вынуждена общаться со множеством новых людей, что мне, социофобу, тяжело.

— Скучаешь по бабушке? — понимающе произносит Станислав Сергеевич, что-то прочтя в моем лице. Пожимаю плечами: к чему отрицать очевидное? — Соболезную, — продолжает мужчина на этот раз без улыбки. — Прошло слишком мало времени, и тебе больно. Но я уверен, твоя бабушка желала тебе только добра и была бы рада, что ты оказалась там, где тебе помогут научиться применять свои таланты.

— Да где мои таланты-то? — невесело усмехаюсь.

— Они есть, — уверяет «Джо Блэк» и уверенно улыбается. Похоже, что он и вправду верит в то, что говорит. — У тебя сильная восприимчивость к внешней энергии и личный резерв значительно выше среднего. Осталось поверить в это самой, и все получится, — передергиваю плечами. Легко сказать: поверить самой. — И не торопить саму себя, — мягко добавляет мужчина. — Я просто хочу сказать, что всегда тут и готов помочь и выслушать, если понадобится. Как и остальные педагоги, — снова улыбка, теплая-теплая, как у доброго дедушки. Только на лице Брэда Питта, ага. — Главное: не замыкайся в себе.

— Я постараюсь, — обещаю.

Зря я, наверное, так невзлюбила его с первого взгляда. Нормальный мужик, хочет расположить к себе студентов, интересуется их моральным состоянием…

— Расскажешь мне о себе? — спрашивает, чуть склонив голову к плечу.

Может, и нормальный, но все равно навязчивый.

— У вас же есть мое досье… — начинаю и обрываюсь, остановившись взглядом на бабочках.

Внутренности скручивает. Как я могла забыть?!.

…— Мы очень скоро вернемся, — улыбается мама, касается моей щеки кончиками пальцев, а затем наклоняется и целует; весело подмигивает. — Даже соскучиться не успеешь.

Шмыгаю носом, сдерживая слезы, и пытаюсь строить из себя взрослую. Мама все видит, и, кажется, ее глаза тоже на мокром месте; сомневается, не стоит ли все отменить.

— Ну, чего? — мы стоим возле подъезда, откуда появляется папа с чемоданами; засовывает их в гостеприимно распахнутый багажник такси. — Кого хороним? — подходит и подхватывает меня, подбрасывает в воздух; смеюсь. — Вернемся, подарков привезем.

Ставит на землю.

Подходит бабушка, берет меня за руку.

Они садятся в такси.

Ветер раздувает подол маминого летнего платья.

Белого.

С махаонами…

Больно.

Меня накрывает. Пол под ногами начинает шататься.

— Лера! — слышу взволнованный окрик, но не могу с собой справиться.

Звон бьющихся стекол, грохот оконных рам, завывающий ветер. Хватаюсь за голову, падаю, колени бьются о белоснежный ковер. Мне кажется, что моя голова сейчас лопнет. Больно.

Шум смолкает так же неожиданно, как и появляется. Кажется, я снова могу дышать. Что и делаю, тяжело, с надрывом, со свистом в легких. Открываю крепко зажмуренные глаза и вижу директора, лицо взволнованное. Он тоже на коленях, на этот раз позабыв о том, что брюки могут измяться. Стоит напротив, а его большие ладони поверх моих, сжавших виски.

— Лера, ты меня слышишь? — видимо, спрашивает не в первый раз.

Медленно киваю. В голове звон.

— Слышу, — шепчу. Сил говорить громко нет.

Это же надо — снова «взорваться», да еще и прямо в кабинете директора. Реутов же говорил, что после такого всплеска, как тот, что произошел у меня при виде мертвой бабушки, я не скоро смогу устроить большой бадабум. Хотя и пол вокзала ломать от злости я тогда тоже не должна была. Черт-черт-черт.

— Лера, что случилось? — Станислав Сергеевич убирает от меня руки, но с пола пока не встает; заглядывает в глаза.

Что уж теперь? Шмыгаю носом, отвожу взгляд, пялюсь на свои колени, которые непременно бы разбились, не будь напольное покрытие достаточно мягким.

— Помните десять лет назад пассажирский самолет разбился? — заговариваю глухо. — Мои родители решили полететь в отпуск без меня. Подумали, что я уже взрослая и могу остаться с бабушкой. Я осталась. А они не вернулись... — замолкаю. Мужчина напротив ждет и не торопит. В горле ком размером с хэллуинскую тыкву. — На маме было платье с такими же бабочками… В тот день. Вдруг вспомнила.

Директор шумно выдыхает и поднимается. Слежу за ним исподлобья, будто жду, что он меня ударит. Глупо, пока он не сделал мне ничего плохого. Просто в принципе сейчас чувствую себя побитым щенком.

Оконная рама и правда распахнута, мне не показалось. На полу и на столе осколки стекол, с одной рамы жалюзи слетели, на второй держатся на честном слове и перекосились. Бабочки…

… Исчезают прямо на моих глазах. Рамы захлопываются, осколки взлетают в воздух и возвращаются на место. Жалюзи тоже возвращаются. Только без бабочек, белые, матовые, однотонные.

Директор подходит ко мне, протягивает руку; встаю.

— Ничего страшного сейчас не произошло, — заверяет, хотя я ничего и не говорю. Что тут скажешь уже? — Рановато ты восстановилась, — продолжает тихо, словно сам себе. — Но не переживай, всякое случается.

Чувствую благодарность. Редко со мной такое. Неуютно, обидно и в то же время — благодарность. До слез. Держусь.

Отчего-то вспоминаю своего спасителя в кожаной куртке. Тогда я чувствовала примерно то же самое, только еще и рыдала и цеплялась за него, как чумная.

Кошусь на Князева. Мог ли это быть он? Может, у меня на него такая реакция просто? Рост такой, телосложение… Мне показалось, худее, но с уверенностью утверждать не возьмусь. Директор Сурка в моем районе? Может ли такое быть? А с другой стороны, почему бы и нет? Кто ему мешал быть в этот момент в Москве?

Станислав Сергеевич ловит мой взгляд.

— Что-то хочешь спросить? — то ли проницательный такой, то ли соврал про чтение мыслей. Склоняюсь к первому варианту. Читал бы мысли, быстрее бы сообразил, что меня накрывает, и не допустил бы «бадабума».

Киваю.

Он не дожидается, идет к столу, наливает воды из графина. Не обратила внимания, тот остался цел после моей выходки, или тоже склеился по мановению руки директора. Возвращается, подает мне стакан.

Сажусь на диван, жадно пью. Задаю вопрос только тогда, когда возвращаю пустую тару.

— Станислав Сергеевич, это были вы? В моей квартире в тот день.

Смотрит внимательно. В первое мгновение его лицо изумленно вытягивается, а глаза распахиваются. Потом мгновенно прищуриваются.

— Ты помнишь?

Неужели правда он?

— А не должна? — отвечаю вопросом на вопрос. Получается, в зачистке допустили ошибку, и я не должна была запомнить ни сам факт «уборки», как это и произошло, но и «уборщика».

— Хм-м, — пауза. Жду ответа. — Ладно, раскусила, — отводит взгляд, потирает переносицу. Ему неловко, как и мне. Еще бы, обнимался со своей студенткой, утешал как мог, уверенный, что она не вспомнит. А я — на тебе. — Будь добра, пусть это останется между нами.

Киваю. Я не из болтливых, если он еще не понял.

— А вы можете, — начинаю и обрываюсь, подбирая слова. — Можете рассказать, как все было? Насколько плохо? Что я тогда на самом деле натворила?

Мне очень нужно знать. Очень.

— Примерно то же самое, — отвечает Князев, и я понимаю, что откровенные беседы окончены — не расскажет. Он, вообще, явно раздосадован тем, что моя память сберегла то, что не следовало. — Вот что, — я все еще сижу, а мужчина подходит к своему столу, открывает один из ящиков, копается, — поноси-ка пока вот это, — возвращается и вручает мне небольшой прозрачный камень на простой переплетенной веревочке черного цвета.

Беру, кручу в пальцах. Стекляшка.

— Что это?

— Блокиратор. Снимай только на занятиях, где применение магии обязательно, а ты чувствуешь, что спокойна и хорошо себя контролируешь.

Сжимаю губы. Я опасна, он прав. Послушно надеваю кулон через голову. У меня на языке так и крутится еще один вопрос: «Может, не надо, раз я такая опасная? Может, ну это все? Постоянный блок и домой»…

— Так бывает, — снова «читает» меня Станислав Сергеевич. — Ты просто очень талантлива и сейчас эмоционально нестабильна, — ободряюще кладет ладонь мне на плечо. И мне снова почти не хочется его отталкивать, но все равно напрягаюсь. — Все будет хорошо. Блокиратор больше для твоего же спокойствия.

— Спасибо, — бормочу. Чувствую себя выжатой, опустошенной, пропущенной через центрифугу. — Можно я пойду?

— Конечно можно, — убирает руку, отступает. — Сейчас скажу, чтобы позвали кого-нибудь из твоей группы тебя проводить. Кто у вас староста? Холостов?

— Только не Холостова! — вскидываюсь.

А Князев хмурится.

— Что не так с Холостовым? У вас конфликт? — и опять щурится. Недобро так — по отношению к Холостову. Что он там себе удумал?

— Нормально все, — вру и, пятясь, двигаюсь к выходу. Или не вру, и все и правда нормально. Но чтобы опять меня полуживую провожал Холостов, не хочу категорически. — Спасибо вам, Станислав Сергеевич! — выпаливаю и выскальзываю из кабинета.

Двери закрываются. За мной никто не бежит.

Жанна по-прежнему за своим столом. Приподнимает голову, а вместе с ней и без того высокие брови.

— Все хорошо? — спрашивает.

Наверно, видок у меня тот еще. А еще, очевидно, что в кабинете директора отличная звукоизоляция, раз его секретарь ничего не слышала. Значит, пол не шатался? Мне привиделось? Или опять зачистка воспоминаний? Голова кругом.

— Все хорошо, — повторяю эхом, только с утвердительной интонацией.

И торопливо покидаю помещение.

Глава 9

Воспоминание 33

25 апреля

Учебный план, тщательно выверенный на примере предыдущих поколений выпускников Сурка, считает, что двух однообразных недель непрерывной теории с легким вкраплением практики, не отходя от кассы, то есть от парты, более чем достаточно, и пора переходить к новому формату занятий. Сегодня в расписании нашей группы стоит лишь загадочное слово «Лаборатория» без деления на часы, и лично меня это настораживает — никогда не любила лабораторные работы.

— Мало мне в школе лабораторок было, — вторит моим мыслям Яна и демонстративно натягивает на голову свои огромные наушники. Всё, она «в домике».

Зато Аршанская даже приплясывает.

— Деня, слышал, будем варить зелья! — восклицает блондинка и виснет на руке вмиг приободрившегося Дениса; хитро поглядывает в сторону Холостова (ревновать, что ли, хочет заставить?). — С зельями у тебя точно получится, — тактичная наша. Дэн тут же хмурится и нетерпеливо выдергивает локоть из захвата. Люда возмущенно распахивает глаза и приоткрывает рот, но так и не находит слов.

Замечаю кривую улыбку наблюдающей за этой сценой Полины. Ей явно нравится, что у нашей королевы красоты за один день разбежались все кавалеры. Хм, а Поля-то, которую ни в коем случае нельзя называть Полей, та еще шкатулка с секретом. Ей-то какое дело до королев и мажоров?

В этот момент оживают громкоговорители.

— Внимание всем, у кого в расписании сегодня стоит «Лаборатория». Старосты групп, подойдите в кабинет номер двадцать семь, — несется по коридору хорошо поставленный голос Жанны Вальдемаровны. — Повторяю: старосты групп, у кого сегодня «Лаборатория», подойдите в кабинет номер двадцать семь!

Ехидство с Полины сдувает, словно ветром, и она с досадой на лице провожает уходящего Холостова взглядом.

— Да ладно тебе, он вроде справляется, — пытается утешить девушку Русик.

В ответ Поля лишь скромно улыбается. Ага-ага, видела я несколько минут назад совсем другую улыбочку.

А Холостов правда справляется, если быть объективной. Предупреждает об изменениях в расписании, носится с поручениями от преподавателей. Только я не объективна — стукач этот Холостов. Зря Люда на него положила глаз, ему нужно сойтись с Полиной — оба будут выслуживаться перед педсоставом и директором.

Воспоминание 34

Холостов возвращается со стопкой халатов, а также с пакетами, доверху наполненными бахилами, перчатками и… полиэтиленовыми шапочками.

— На волосы? Это?! — тут же взвизгивает Аршанская. Чересчур громко и неуместно, часто моргая — все пытается добиться от холодного Мажора внимания.

— Техника безопасности — она такая, — Холостов широко улыбается, явно намеренно не замечая ее актерских потуг. Людка краснеет до корней волос.

Отворачиваюсь, чтобы спрятать ухмылку. Нехорошо злорадствовать. Может, будь у меня такая роскошная шевелюра, я бы тоже боялась испортить укладку. Молча принимаю из рук старосты шапку и натягиваю на голову, прячу по краям кончики волос. Остальные тоже не спорят.

А халаты мне даже нравятся — яркие, салатовые, но приятного цвета, а не кислотного-вырви-глаз.

— Мы как работники мясокомбината, — бухтит окончательно расстроенная Люда. Ей, кстати, зеленый категорически не идет, оттеняя кожу и волосы и придавая и тому, и другому болотный оттенок.

— Перчатки еще, — безмятежно улыбается ей Холостов и протягивает пару. Та фыркает, но берет.

Лаборатория огромная. Нет, она ОГРОМНАЯ! Напоминает гигантский супермаркет-склад или ангар для самолетов, только вместо авиатехники заставленный столами с колбами, пробирками, микроскопами и прочими атрибутами подобного места. Столы расставлены длинными рядами, причем как по периметру всего громадного помещения, так и вдоль и поперек в не совсем понятном порядке, отчего вся лаборатория-ангар лично мне напоминает лабиринт.

Нас сюда сегодня пригнали три группы из пяти, хотя вполне могли бы созвать всех — и еще бы место осталось.

— Делимся на группы по трое, — отвлекаюсь от разглядывания помещения, услышав Холостова. Говорю же, хороший он староста — если быть объективной. — Лера, Руслан, Яна — стол номер один. Люда, Витя и Митя — стол два. Полина, я, Дэн — стол три.

Аршанская смотрит на него волком. Зря, между прочим, если он сам распределял нас на группы, то его выбор хорош: в компании близнецов Люда будет думать не о поклонниках, а об учебе. Другие старосты тоже раздают распоряжения. Замечаю, что в соседней группе разрастается спор — не хотят слушаться тонкую и звонкую девчонку с голосом а-ля Настенька из «Морозко». Говорю же, наш староста очень даже справляется.

А когда расходимся и занимаем свои обозначенные места, на сцене… то есть за кафедрой, выйдя из незаметной с первого взгляда двери в стене, появляется сам Князев. Надо же, директор собственной персоной. Голоса тут же смолкают, слышатся лишь восхищенные вздохи женской части учащихся. Ладно, должна признать, лабораторный халат на широких плечах Станислава Сергеевича смотрится ничем не хуже, чем его извечные светлые костюмы.

Яна, словно в замедленной съемке, как-то уж очень плавно опускает с головы наушники, которые успела нацепить поверх полиэтилена, и смотрит на предмет своего обожания, затаив дыхание. Вот ее переклинило-то. Он же ее старше как минимум вдвое.

А Князев улыбается теплой улыбкой, от которой растаял бы любой айсберг, всех приветствует; попутно надевая перчатки. Невольно задерживаюсь взглядом на руках мужчины, отмечая то, что кольца у него нет — в прошлый раз не обратила внимания. Я что, серьезно высматриваю, женат ли директор? Не-не-не, я тот самый нетающий айсберг. Хотя, признаю, до сих пор мурашки бегут по телу, когда думаю о том, как он обнимал меня в нашей с ба квартире.

— Ну что, молодежь, приступим? — начинает наш местный Брэд Питт, лучезарно улыбаясь, и зачем-то подтягивает вверх рукава халата, будто собрался орудовать лопатой, а не пробирками. — Главная цель нашего урока: понять, проверить на практике и убедиться, что владение каналами энергии — это хорошо, но если под рукой есть вспомогательные средства — еще лучше.

— А приворотные зелья тоже научите варить? — выкрикивает женский голос из соседней группы. Поздно оборачиваюсь и не вижу, кто настолько оборзел.

Станислав Сергеевич продолжает все так же безмятежно улыбаться.

— Этим желающие могут заняться на факультативных занятиях.

Судя по воспрянувшему духом лицу Яны, догадываюсь, что она будет первой в списке желающих.

Воспоминание 35

Должна признать, Аршанская была права, когда пыталась подбадривать Дениса у доски с расписанием, — с зельями у него выходит неплохо. Прохаживающийся между рядами директор несколько раз хвалит Климова персонально.

Что до меня, то мой удел, похоже, — катаклизмы и разрушения. У Руслана из колбы уже идет обещанный Князевым красным дымок, который и должен был появиться при правильном смешении ингредиентов и «капле» энергии. У меня же из недр стеклянной посуды доносится унылое «пф-ф-ф», и вверх взлетает столп искр, будто от палочки бенгальского огня.

— Кто-то испортил воздух? — комментирует получившийся звук парень из другой группы. Миша, кажется. У меня так себе память на имена малознакомых людей.

— Чувство туалетного юмора засчитано, — беззлобно журит его директор, и тот пристыженно замолкает. — Валерия, попробуйте еще раз, — Князев широким шагом подходит ко мне и забирает мою, боюсь что взрывоопасную, смесь.

— Да чтоб это все, — слетает у меня с языка, когда он отходит.

Я просто не понимаю, что со мной не так. Потенциал у меня, видите ли, большой, а способности при этом ниже плинтуса. Вон красный дымок над каждым столом. А у меня — зеленый. Честное слово, в этот раз я все отмерила грамм к грамму, руками поводила, как сказали. Ну что опять-то?

Зоркий глаз Князева замечает мое очередное фиаско, и на этот раз мужчина забирает и уносит мою колбу без лишних комментариев, молча кивнув на пустую, мол, еще раз. Сцепляю зубы.

— Расслабься, — усмехается Яна, наблюдая за моими мытарствами.

— Помочь? — в отличие от нее, сочувствуя, предлагает Рус. Человечище он все-таки.

— Помоги, — сдаюсь со вздохом. Русик смещается ближе ко мне и начинает смешивать цветные порошки, полученные из высушенных растений. В помещении стоит запах смеси полыни и восточных специй. В носу уже свербит.

Внимательно слежу за действиями своего сердобольного помощника. Все действия один в один, как и мои до этого. Затем провести ладонью над колбой, вправо, влево, переплести средний и указательный пальцы, провести раскрытой ладонью… Вглядываюсь до рези в глазах и только еще раз убеждаюсь, что дело именно в манипуляциях с энергией, несмотря на то, что в самом начале Князев обещал, что в данном случае использование энергопотоков минимально. Что же со мной не так?

— Видишь? — улыбается Руслан, когда и над моей колбой появляется красный пар. — Запомнила?

Ну все, теперь и я буду умной-преумной. Мы просто сегодня развлекаемся в изготовлении зелья для улучшения памяти: «наварил», нанюхался — и на ближайшие сутки твоя память будет впитывать новую информацию как губка. Хороший выбор, не могу не признать — и безопасно и полезно.

— Угу, — вяло отзываюсь.

Ограничитель магии, который все эти дни ношу по настоянию директора, лежит в кармане джинсов. Стоило ли снимать?

Чувствую поднимающееся внутри раздражение и начинаю глубоко дышать; мысленно считая до десяти. Не хватало еще лабораторию подорвать. К чести Князева, о моем конфузе в его кабинете никто не узнал, так что позориться на глазах у всех мне точно не хочется. Да и мало ли — покалечу еще кого. Не все же директору меня спасать.

— На сегодня достаточно, — провозглашает Станислав Сергеевич, когда солнце за окном начинает клониться к закату.

Должна признать, день пролетел незаметно — заинтересовать и вовлечь в процесс директор умеет. Обеденный перерыв сегодня и так был укороченный — все бежали поскорее продолжить занятие. Вере Алексеевне следует поучиться у начальства, как работать со студентами. Или может, стать похожей на Анджелину Джоли?

Усмехаюсь своим глупым мыслям и отвожу взгляд от Князева. Он очень красивый мужчина, правда. Но настолько лощеный, что ли, идеальный, что не воспринимается настоящим, если так можно выразиться. Девчонки едва не капают слюной, глядя на него, а у меня при виде Князева когнитивный диссонанс, как сейчас модно говорить: ну не мог этот Брэд Питт с плаката так тепло и заботливо обнимать меня, спасая от устроенной мною же катастрофы.

Моем колбы и пробирки (минираковина на каждом столе), убираем за собой. В этот момент директор пускает по рядам листок, куда желающие попасть на дополнительные занятия могут внести свое имя. Яна тут же заносит себя в список и передает мне, я же сразу же отдаю лист Руслану.

— Ты спятила, Кошатница? — крутит Кожухова пальцем у своего виска.

Она права, опять же, если объективно, и, уж кому-кому, а мне просто необходимо пойти на доп, чтобы понять, почему у меня не получается то, что якобы является простейшей манипуляцией. Но заставить себя не могу. Мне неуютно рядом с Князевым, и лишний раз встречаться с ним не хочу.

Нужно подумать, у кого попросить помощи, объяснить и показать то, что мы сегодня делали, поподробнее. Скольжу взглядом по своим одногруппникам. Кто у нас сегодня отличился? Дэна и Полину Князев хвалил во всеуслышание. Обращаться к Денису — смешно. Откажет ли Полина-не-Поля? Просить я не люблю, но это лучше, чем идти на допы к директору. Кто его знает, почему, но чувствую так.

Руслан… Этот точно поможет, но он уже мне помог. Вроде и показал, но у самого вышло со второго раза. А мне нужен тот, кто четко понимает, что делает.

— Лер, — тянется ко мне Русик, обдавая своим ядреным одеколоном (сейчас, когда запах ингредиентов для зелий и их производных рассеялся, я снова его чувствую), — ты вечером что делаешь?

Резко вскидываю на него глаза.

— С чего вопрос? — выходит не очень вежливо. Да уж, бабушка говорила мне, что порой я бываю крайне неблагодарна. Помог же мне человек. — Извини, — сдаю назад, видя, как темнеет от обиды его взгляд. — Так что ты хотел?

— Поговорить, — вроде бы светлеет в ответ на извинения; понижает голос и придвигается ближе. — Наедине, — мне дурно от этого запаха. Не сдерживаюсь, зажимаю нос рукавом халата, чтобы не чихнуть. — Ну да, надымили здесь, — соглашается Рус. — Так придешь?

— К-куда? — сдавленно и, наверное, жалко спрашиваю через рукав.

— В сад.

Отчего-то вспоминаю звуки из беседки, которые слышала в свой первый визит к Бобке. Боже, скажи мне, что я о себе возомнила невесть что, а Любимов не зовет меня на свидание. Спросить прямо, может?

Не успеваю.

— Ну вы чего застряли?! — возмущается у меня за спиной Яна.

Присутствующие тянутся к выходу, на ходу снимая с себя лабораторную экипировку, а мы с Русом заблокировали Янку у стены.

— Потом обсудим, — быстро отвечаю одногруппнику и киваю ему в сторону двери. — Пошли, пока она нас не затоптала своими гриндерсами.

— Я все слышу! — тут же раздается сзади.

Русик прыскает от смеха. Надо сказать, по-девчоночьи.

Воспоминание 36

— Полина! — не хочу обсуждать при всех, поэтому ловлю девчонку на выходе из столовой после ужина.

Та сперва вздрагивает своими острыми лопатками, будто что-то украла, а теперь ее настигли копы; оборачивается.

— Лера? — в светлых глазах удивление. Ну да, я не самый общительный член нашей группы.

— Ты можешь мне показать на пальцах, что мы сегодня делали на занятиях? — прошу, не став тянуть резину. — Пожалуйста.

— А ты не поняла? — во взгляде столько удивления, что моя идея обойтись без допов Князева уже не кажется столь блестящей. — Там же так просто все было.

— Это значит «нет»? — уточняю.

— Ну что ты, — девушка старательно пытается убрать со своего лица выражение превосходства, но я все равно успеваю его заметить, и теперь перекашивает меня. — Давай в воскресенье. Или в следующее.

Или через год. А можно после дождичка в четверг.

Ладно, к Дэну точно не стоит обращаться. Может, он и был моим собратом по несчастью, пока мы оба тупили на уроках Веры, но раз уж у него сегодня триумф, а у меня очередное поражение, то гусь свинье не товарищ. Вон как распетушился: как раз проходит мимо с Людой в обнимку, а его рука гордо размещена у девушки на бедре.

— «Нет» было бы достаточно, — отвечаю Полине. — Извини за беспокойство, — и я еще за нее голосовала, тьфу. А бабушка мне говорила: начнешь голосовать, не верь кандидатам на слово, изучай их подноготную.

Что ж, есть еще Митя и Витя. Витя у нас в принципе отличник производства — хорош во всем. С братом возится, растолковывает ему все, может, и мне удастся присоседиться?

Делаю шаг в сторону, чтобы не продолжать идти рука об руку с Полиной и… чуть не сношу с ног того, кто как раз пытается обойти меня справа и обогнать.

— Холостов! — шиплю на него, потирая ушибленный локоть. У него грудь железная, что ли?

А этот гад ржет.

— Сперва нога, теперь рука?

Это он зря, конечно. Тут же воинственно щурюсь.

— Опять сдашь?

Мы создаем пробку, нас обходят. Бедная Аршанская, ушедшая вперед с Дэном, чуть ли не сворачивает шею, пытаясь разглядеть через плечо, что тут у нас происходит. Еле сдерживаюсь, чтобы не поднять над головой средний палец, чтобы ей наверняка все стало ясно. Блин, да что это со мной?

Почувствовав приступ злости и раздражения вместе, вспоминаю про блокиратор и торопливо вынимаю его из кармана, надеваю через голову. А Холостов, вместо того, чтобы уразуметь, что я не в духе и вообще отвратительная личность, кинувшаяся ему под ноги, и убраться подальше, беспардонно хватает меня за локоть и тянет в сторону от продолжающего покидать столовую потока.

— Руки убери! — рявкаю, вырываясь. Еще и за больной, то есть стукнутый об него же локоть — ума палата.

Костя смотрит на меня сверху вниз (в смысле не надменно, а просто он дылда) с таким серьезным выражением лица, что у меня холодеет внутри. Что, я уже что-то взорвала и не заметила? Втягиваю голову в плечи и придушенно озираюсь. Нет, вроде. Тогда почему этот вечный «улыбака» выглядит так, будто выпил чай с солью вместо сахара?

— У тебя срывы? — спрашивает в лоб, а сам прожигает взглядом кулон на моей шее, который я не успела убрать под одежду.

Стоп, откуда он знает про блокираторы в принципе?

— Понятия не имею, о чем ты, — огрызаюсь на всякий случай.

Холостов закатывает глаза, наконец-то, убирая с лица так смутившую меня и не свойственную ему серьезность.

— Я потомственный, у меня в семье все с даром. Так что я в курсе, что у тебя на шее не сувенир.

Умный, ясно. Вот откуда ты все знаешь и умеешь, староста-мудрец. Ну, хоть что-то мне становится понятно. Интересно, у Полины, наверно, тоже вся родня одаренная, раз она так важничает?

— Рада за тебя, — говорю, делаю шаг в сторону, но мне загораживают путь. — Пройти дай, пожалуйста.

— Срывы? — настаивает.

Приходит мой черед закатывать глаза к потолку. Высокому, трехметровому, с лепниной. А красиво, кстати. Вот мы, свиньи под дубом, во всей красе — впервые же заметила. Древнегреческие боги, виноградные лозы…

— Ну, срывы, — отвечаю. — Тебе что за беда?

— Я староста группы, — а вот и фирменная мажорская улыбка.

— Поздравляю. Пройти дай, будь добр.

— Я могу помочь.

Уже почти таки обхожу его, чтобы смыться. Я, кстати, Руса так и продинамила, мы же о времени встречи не договорились. Ну, или я ему так и не отказала. Но как-то нехорошо получилось. Остаюсь, вскидываю голову.

— Чем это? — уточняю подозрительно.

Холостов демонстративно убирает руки в карманы джинсов, мол, все, он меня не задерживает насильно; пожимает плечами.

— Ну, ты же психуешь оттого, что не получается. Могу поднатаскать, раз к преподам стесняешься обращаться.

— Ничего я не стесняюсь.

Смотрит на меня пристально. Чуть насмешливо, но не обидно. Просто бесит.

Ладно, стесняюсь. И отвлекать не хочу. Ко мне и так на половине занятий, где нужно не только записывать, но и что-то делать, повышенное внимание. А значит, я своей косорукостью отнимаю время у других. Не хочу быть обузой. Люблю быть в тени. А чтобы быть в тени, нужно доползти хотя бы до уровня середняка и перестать быть в лузерах, эх…

Сдаюсь.

— Правда можешь?

Улыбается во все свои красивые тридцать два.

— Без проблем. Давай сегодня, пока надышались дрянью для памяти.

Так уж и дрянь. Ты еще с Русиком рядом не находился.

— Давай, — окончательно капитулирую. Ну, он же и правда староста, в конце концов. Старосты обычно помогают лузерам — все логично. — Может, в саду? — не в коридоре же на всеобщем обозрении и не в комнату к себе его звать?

— Окей, — снова улыбка, достойная рекламы зубной пасты с отбеливающим эффектом. — Через час, идет? — и руку подает для скрепления сделки.

Вздыхаю, пожимаю протянутую ладонь.

— Заметано.

Нет худа без добра — Бобку заодно проведаю.

Глава 10

Воспоминание 37

25 апреля

Если мне на новом месте по-прежнему неуютно, то Бабай, наш не особо общительный кот, предпочитающий жить сам по себе, решил сменить тактику и получать от жизни удовольствие. Иными словами, продажная ты шкура, Бибитто. Такие мысли посещают меня, когда добираюсь до места кошачьего жилища и вижу двух девчонок из параллельной группы: сидят на коленях в траве, а между ними кверху пузом развалилась полосатая тушка и подставляется под наглаживающие ладони.

Гнусный предатель. Пячусь, чтобы меня не заметили, прячусь за раскидистыми ветвями кустарников с меня ростом. Хорошо, конечно, что Боб тут прижился. Все это время меня мучал червяк сомнений, что я совершила большую глупость, потащив с собой бедное животное. Вон и гладят его, и вкусняшки с кухни таскают (судя по сосиске в чашке поверх сухого корма). Но с другой стороны — это мой кот, какого фига?

Пячусь еще. Да, может, стоило бы выйти на свет и гневно потребовать объяснений. Мол, кто вам разрешил трогать животинку, да еще и портить жиробасу диету сосисками с человеческого стола. Тем не менее я этого не делаю, потому что понимаю: думаю не о его благе, фигуре и правильном питании, а просто-напросто ревную. Что уж греха таить, все эти годы мне было прекрасно известно, что бабушка также подкармливала Бобку; пряталась от меня, знала, что буду ругаться, но все равно угощала со своего стола. Так что вряд ли Бабаю повредит несчастная сосиска. А вот хозяйка – дура и истеричка — повредит всенепременно.

Делаю еще один шаг спиной назад. Просто мне одиноко, а у него — жизнь-курорт. Просто…

— Ай! — подпрыгиваю, когда врезаюсь в кого-то спиной; резко оборачиваюсь, едва ли не в прыжке.

— Ты меня затоптать сегодня решила? — ржет Холостов, отчего у меня руки сжимаются в кулаки. — Спокойно, — все еще посмеиваясь, отгораживается ладонями, — я оба раза к тебе не подкрадывался, это ты меня топчешь.

Опускаю взгляд на его теперь испачканные белые кеды. И правда, затоптала.

Дергаю плечом и отвожу взгляд. Вот уж извинений от меня не дождется. Сдаст кеды в прачечную и заберет как новые. Они у него всяко не единственные.

— Мы заниматься будем? — спрашивает Холостов уже серьезно.

Киваю. Куда мне деваться? Нужно или приспосабливаться, или бежать отсюда. Но если даже Бабай приспособился…

— Будем! — подтверждаю решительно.

Из-за кустов раздается девчачий смех. Не иначе Бобка сделал что-то смешное. Видели бы вы как он блюет на коврике — обхохочешься.

— Ревнуешь? — прищуривается Холостов.

Гляди-ка, какой глазастый. Солнце как раз садится за моей спиной, и, по идее, стоящему напротив не должно быть видно моего лица. А этот — ничего, щурится, но все замечает.

— Заниматься будем? — игнорирую вопрос и воинственно складываю руки на груди.

— Будем, — усмехается староста. — Я же обещал.

Не трепаться о моей подвернутой лодыжке он тоже обещал.

Воспоминание 38

— Ты шутишь? — выпаливаю, не веря своим глазам, когда на столике в беседке оказываются колба и пакетики с разноцветными порошками.

— Да вроде нет, — безмятежно откликается Холостов, извлекая из своей сумки последний штрих — две пары силиконовых перчаток.

Упираюсь локтями в столешницу, подаюсь вперед.

— Ты где это взял?

Костя замирает, оставляя край перчатки поперек ладони; смотрит удивленно.

— Попросил. Что не так?

Вызвал мне медика — что не так? Пошел и попросил у преподавателя лабораторное оборудование — что не так? Что же ты все время недовольна, Лера, а? Что не так?

Отклоняюсь назад, делаю два глубоких вдоха и поднимаю руки.

— Все, сдаюсь.

— Да прекрати ты, — Холостов дотягивает перчатку до запястья, берется за вторую и кивает мне на другую пару. — Надевай и не парься. Ты очень много паришься, тебе говорили?

Я. Сама себе. Каждый день. Но это к делу не относится. И к Холостову тем более.

Беру перчатки, надеваю.

Солнце снаружи еще не село, зато внутри крытой беседки царит полумрак. Может, зря мы затеяли эксперименты в саду?

Словно прочтя мои мысли, Костя протягивает руку и щелкает выключателем. Под крышей тут же загорается лампочка. Черт, а я и не заметила, что тут можно включить свет.

— Помнишь, что делали на занятии? — Холостов не замечает моего замешательства или удачно делает вид, кивает на разложенные между нами на столешнице предметы. — Попробуй сначала все повторить, окей? А там попытаемся понять, где у тебя «системный сбой».

— Угу, — соглашаюсь хмуро.

Из него, наверное, вышел бы неплохой преподаватель. Усмехаюсь про себя, и девки вешались бы, как на Князева. До Брэда Питта Холостову, конечно, как до луны, но что-то в нем есть. Если быть объективной, разумеется.

Аккуратно смешиваю ингредиенты, отмеряя нужные пропорции на миниатюрных весах, которые староста не преминул захватить с собой; бережно пересыпаю, чтобы не уронить ни крупинки. Костя сидит напротив, сложив на столешнице руки, следит за моими действиями, не отвлекает. Не пялится ни насмешливо, ни выжидающе — именно смотрит на то, что я делаю.

— Что ты сказал директору? — спрашиваю, нарушая повисшее молчание. Мне все равно неуютно с ним наедине, еще и в тишине.

— По поводу? — только теперь поднимает глаза к моему лицу.

— По поводу, зачем позаимствовал все это, — указываю подбородком на стол.

— Пф-ф, — Холостов закатывает глаза, усмехаясь. — Сдался мне твой Князь, — а это неожиданно, ни грамма трепета перед директором, как у большинства. — Попросил у лаборантки.

Хмурюсь. Почему-то тот факт, что Князев пришел на занятие без помощника, сбил меня с толку. А ведь и правда, нелогично, чтобы в такой огромной лаборатории всем занимался один человек. Блин, да даже в школьном кабинете химии был свой лаборант.

Ладно, проглатываю признания в своей недальновидности.

— А ей что сказал?

Пожимает плечом.

— Что хотим с одногруппниками попрактиковаться в неурочное время.

— И все?

— А что еще? — и смотрит, будто правда не понимает.

Что-то я сильно сомневаюсь, что, приди я к неведомой лаборантке с подобной просьбой, меня не отослали бы за письменным разрешением кого-то из преподавателей.

— Ладно, проехали, — сдаюсь.

Может, староста — это не просто дежурная ж…, как в школе, и зря мы смеялись над обиженной Полиной, лишенной такой должности? А может, лаборантка молодая, и Холостов просто взял ее своей харизмой. В любом случае, мне с ним не тягаться ни так, ни эдак.

Продолжаю работу. Ингредиенты в порядке, осталось самое простое, как говорил Князев, и самое сложное, как понимаю я, — магия, работа с энергией. Глубоко вздыхаю, собираясь с силами. Вправо, влево, пальцы…

Ничего. На этот раз — ни искр, ни дыма какого-либо цвета. Ни-че-го.

Утыкаюсь взглядом в стол. Деревянный, основательный, выкрашенный в белый и покрытый полиролью сверху — ни царапинки.

— Расслабься, — вздрагиваю не столько от неожиданности прозвучавшего голоса, сколько от его близости — Холостов встал и подошел ближе, остановился у моего плеча.

— Легко сказать, — бурчу. Ну чего вскочил? И так тошно.

— Ты слишком хочешь, чтобы получилось, — не отстает наш старательный староста.

— Все хотят, — возражаю.

Кошусь в сторону выхода — стемнело быстро, и из-за того, что внутри светло, кажется, будто снаружи уже глубокая ночь; ничего не видно, только угадываются качающиеся на легком ветру ветви кустарников.

— Не отвлекайся, — шикает на меня Холостов. — Подвинься, — и, не дожидаясь реакции, плюхается на мою лавку и толкает меня своим бедром; послушно сдвигаюсь, хотя так и подмывает высказаться о нарушении личного пространства. — Смотри…

А вот когда его рука касается моей, не выдерживаю:

— Это обязательно?

— Я не использовал сегодня ту туалетную воду, которая тебя бесит, что еще?

На мгновение замираю. А ведь и правда, запаха нет. Не признаюсь же я, что он мне на самом деле нравился? Но сам поступок — с чего такая забота? Мало ли кому что не нравится.

— Расслабься, — не дает отвлечься мой доморощенный учитель, — руки над колбой, — вытягиваю, а его ладонь размещается поверх моей правой; большой палец обхватывает запястье, направляя. — Расслабься, энергия — в ладони, лишние мысли — на фиг, — прячу ехидную улыбку: нет, до преподавателя ему еще учиться и учиться. Ну что за учитель скажет «на фиг» своему ученику? Не солидно. — Лер?

— Я стараюсь, — отвечаю сквозь зубы.

А Холостов (совсем оборзел засранец!) придвигается еще ближе и закидывает левую руку мне за плечо, словно обнимая, так, что обе его ладони теперь на моих, а я притиснута боком и спиной к его груди, отчего личного пространства у меня вовсе не остается. Напрягаюсь всем телом.

— Расслабься. Я тебя не съем, — голос прямо над ухом.

— Вот еще, — огрызаюсь. Решил, что я его боюсь? Размечтался. Просто не люблю, когда посторонние слишком близко.

— Тогда расслабься. Кому из нас это больше надо?

Туше. У него и так все прекрасно получается на каждом занятии. У него, Полины и Вити выходит все и с первого раза. И то, мне иногда кажется, что Холостов просто не старается, предоставляя другим возможность блистать и получать свою порцию похвалы от преподавателей.

Ладно, он староста и просто хочет мне помочь.

Пытаюсь и правда расслабиться. Прикрываю глаза и, сама удивляясь своей наглости, откидываю голову ему на плечо. Чувствую биение чужого сердца, спокойное, размеренное. И, кажется, успокаиваюсь сама. Что-то похожее было дома, когда меня обнимал Князев: чужая сила и спокойствие умиротворяют.

В ладонях становится тепло, чужие руки поверх них больше не раздражают. Не открываю глаз, стараясь не думать вовсе. Перекрестить средний и указательный, повести ладонью…

— Глаза открывай, — теперь голос над моим ухом звучит довольно и даже весело. А чужие руки тут же отпускают, недообъятия разжимаются, и Холостов тактично отодвигается от меня, отъезжая по скамье не меньше чем на полметра.

Из колбы валит красный дым.

— Как?! — ахаю, а сама чувствую, что к горлу подступает.

— Хороший учитель, все дела… — Костя оперся на столешницу локтем, подпер голову ладонью и сидит теперь полубоком; смотрит на меня с улыбкой и прищуром Чеширского кота. Явно горд собой.

Куртка у него распахнута, съехала от такой позы в сторону, тем самым открыв для удара бок. Вот очень хочется съездить ему в него локтем, чтобы не зазнавался. Еле сдерживаюсь.

Холостов точно не дурак — видимо, что-то читает в моем взгляде и быстро пересаживается на скамью напротив.

— Ладно, хороший ученик тоже имеется, — подмигивает, сверкая улыбкой. — Давай, студент, попробуй без помощи.

Зря все же не стукнула. Тон-то какой — явно вызов бросает, пытается дотянуться до моего самолюбия. И бьет в цель, признаю.

— А вот и попробую, — обещаю мстительно.

Воспоминание 39

Четыре попытки. Одна провальная, вторая снова с помощью и еще две самостоятельно.

— Ну что, будешь еще ругаться на своего гуру? — кто-то, кажется, сейчас лопнет от самодовольства.

— Буду, — отвечаю честно. — Но за это — спасибо.

Преподаватели говорили, что первые месяцы все равно присматриваются к нам. Позже начнутся индивидуальные дополнительные занятия для отстающих, и там «и меня вылечат». Но, как ни крути, будет приятно прийти на общий урок и хоть иногда ради разнообразия не упасть в грязь лицом.

— Обращайся, если что, — любезно приглашает Холостов, протягивает руку, как-то хитро и слишком быстро для моего понимая перекрещивая пальцы, и колба на столе становится девственно чистой (до этого он банально выплескивал на улицу результаты предыдущих экспериментов).

Поджимаю губы. Кажется, я не ошиблась, что кто-то работает на занятиях вполсилы.

— Потомственный, говоришь? — спрашиваю. — И давно премудростями владеешь? — не верю, что такому можно научиться за пару дней. — Почему тогда в Сурок только сейчас?

Холостов бросает на меня взгляд из-под упавшей на глаза челки, затем зачесывает волосы пятерней назад и продолжает складывать оборудование обратно в наплечную сумку.

— Группы в Сурке набираются раз в год, — отвечает спокойно. — На прошлый набор мои способности сочли еще не сформировавшимися. А потом дар «выстрелил», и отцу пришлось натаскивать меня первое время самому.

— А он?..

— Обычный бизнесмен. Даром не злоупотребляет. Так сказать, в запасе. Если понадобится в делах Сурка — выдернут.

— И когда твой дар «выстрелил»…

Мы чужие люди, и мне самой точно не понравились бы подобные вопросы в мою сторону, но пока мне отвечают, не могу не просить. И пусть это банальное желание услышать, что я не одна такой урод, который разнес к чертям не только свою квартиру, но и, кажется, дом и устроил землетрясение.

— Ничего, — дергает плечом. — Отец был рядом, помог, — застегивает сумку и поворачивается ко мне всем корпусом, заглядывает в глаза, опять становясь серьезным, что меня всякий раз настораживает и категорически не вписывается в нарисованный мною же образ самолюбивого мажора. — У тебя, похоже, вышло не так гладко? — указывает подбородком на блокиратор, который я только что на себя нацепила, раз «занятие» закончилось.

— Да, — признаю, отводя взгляд. Неуютно мне, когда на меня смотрят в упор, будто сканируют. — Мне повезло, что Князев оказался неподалеку и не дал мне разнести весь квартал.

— Князь?

В этом вопросе столько удивления, что приходится поднять голову; затем пожимаю плечами.

— Говорят, реагирует ближайший. Мне повезло, что поблизости был такой спец, — усмехаюсь не так чтобы весело, потому как «повезло» в той ситуации в любом случае неуместное слово.

— Говорят, при таких вещах затирают память, — холодно парирует Холостов, еще раз подтверждая, что, в отличие от многих, он нашим директором не очарован.

— Я просто сама догадалась, а он признался, — возражаю и поспешно затыкаюсь. Звучит как-то враждебно и будто я защищаю директора. Уж кто-кто, а он в моей защите не нуждается. — И все же лучше знать, чем не знать, — добавляю примирительно.

— Сократ мне друг, но истина дороже, — усмехается собеседник, наконец, расслабляясь и решив блеснуть знаниями речей античных философов. — Пошли, студент, — первым встает со скамьи, подхватывая сумку; вешая на плечо, — уже ночь на дворе.

— Пошли, — соглашаюсь. — И… Костя, — он уже у выхода, оборачивается через плечо, — можно тебя попросить?

— Никому о наших тайных, — делает большие глаза, — делах?

Догадливый, аж прибить охота.

— Так можешь? — настаиваю. Проглатываю едва не сорвавшееся с языка «в этот раз».

— Не дрейфь, двоечница, — подмигивает Холостов и первым выходит в темноту.

Воспоминание 40

Несмотря на позднее время, сад еще полон народу. На освещенных фонарями дорожках — никого, зато из беседок слышатся голоса, из некоторых — громкий заливистый смех. Решила бы, что пьяный, но очень сомневаюсь, что кто-то умудрился бы протащить в Сурок алкоголь. Так что наговариваю, народ просто веселится.

А так как сад в это время суток — самое людное место, не сговариваясь, расходимся с Холостовым в разные стороны, едва покинув беседку.

Для очистки совести заглядываю в место обитания пока еще своего котищи и нахожу его в домике на мягкой лежанке. Боб приподнимает голову на звук шагов и зевает, глядя на меня без особого интереса. Вздыхаю, опускаясь на корточки рядом, чешу между ушей.

— Дурак ты, Бобка, — шепчу себе под нос; оборачиваюсь в сторону, откуда только что пришла и резюмирую: — И я дура.

После чего встаю и решительно направляюсь к себе в комнату.

Воспоминание 41

Коридоры пусты. В женском крыле вообще стоит мертвая тишина — видимо, все или по комнатам, или всё в том же саду. Подхожу к двери своей комнаты и с удивлением обнаруживаю в щели прямо над ручкой тетрадный листок. Смотрю по сторонам — никого. Странно.

«В десять в саду у статуи Артемиды», — написано корявым почерком на клетчатом листке. И подпись: «Р.». Мда, я явно недооценила Руслана с его целеустремленностью. И где, черт ее дери, в саду Артемида?!

Поднимаю рукав ветровки: 22:25. Считай опоздала на полчаса. Не ждет же он меня у этой статуи все это время? И с чего бы я вообще должна бежать в темноту на встречу после такой записки? И…

Словом, аргументов никуда не ходить у меня масса, но любопытство перевешивает. Да и странно все это: встречи, записки. Может, у человека что-то случилось?

Вздыхаю и убираю пальцы с ручки двери. Я, конечно, не Чип, не Дейл, и даже не Гайка, спешащая на помощь, но если не узнаю, что нужно от меня Русику, то не усну.

Складываю листок в несколько раз, убираю в задний карман джинсов и быстрым шагом направляюсь к выходу из женского крыла.

Глава 11

Воспоминание 42

25 апреля

В парке по-прежнему многолюдно. В дверях еле удается разминуться с девчонками из параллельной группы — идут, ничего не видя перед собой.

— Куда прешь?! — рявкает одна из них. Типаж — зазнайка вроде нашей Аршанской.

— Отвали, — дергаю плечом, не оборачиваясь.

А потом спрашивают, почему я такой социофоб. А потому, что, когда никого не трогаешь, все равно найдутся люди, которые решат прикопаться за то, что неправильно дышишь.

Снаружи стало еще холоднее. Бросаю взгляд на небо и чуть не падаю с крыльца, с удивлением обнаружив над головой целых две луны. Серьезно? Возникает желание потереть глаза кулаками. И все-таки одно дело знать, что Междумирье — место, так сказать, специфическое. И совсем другое — видеть этому доказательства. Куда я раньше смотрела?

Сбрасываю с себя оцепенение, передергиваю плечами и, наконец, спускаюсь с крыльца. Бреду по освещенной дорожке, поглядывая по сторонам. Какая, нафиг, Артемида? Где тут вообще статуи? Фонтан вроде видела, но древнегреческих богов не встречала. Или Артемида — это из древнеримских? Нет, там, кажется, Диана. Еще Холостов с цитированием Платона. Вот кому бы задать вопрос, где тут древние боги водятся?

— А ты куда это хвост намылила? — окликает меня звонкий голос, и из одной из беседок появляется Аршанская. Вот, помяни черта, и он появится — бабуля всегда так говорила. Блондинка остается в дверях беседки, загораживая обзор, чтобы я ненароком не узнала, в чьей компании она проводит время (зря прячет, в отличие от нас со старостой, они со спутником свет внутри не включали, так что при желании не разглядеть), и совершенно не стесняясь, одергивает задравшуюся юбку. — На свидание, что ли?

— Ага, с Артемидой, — бурчу, продолжая вертеть головой по сторонам.

— Чего-о-о? — теряется Люда. — Кошатница, ты умом тронулась уже?

С трудом сдерживаю раздражение. Ну спасибо, Яна, теперь это глупое прозвище пошло в народ. Оборачиваюсь.

— Ты тут случайно статуи древнегреческих богов не видела? — спрашиваю серьезно.

Аршанская продолжает смотреть на меня как на чумную. Пожимает плечиком под тонкой лямкой маечки. У меня зубы и в ветровке постукивают, правда, может, что любовь греет?

— Были вроде какие-то статуи, — указывает рукой в противоположную сторону той, откуда я пришла.

— Окей, спасибо, выручила, — разворачиваюсь на месте.

— И все?! — несется мне вслед удивленное.

Нет, блин, сплясать в благодарность забыла. Не оборачиваюсь.

— Ты с кем? — слышу, уже удаляясь. Дэн, кто бы сомневался.

— Да кошатница эта ненормальная…

Дальше не слушаю. Не обидно. И правда же ненормальная — кто нормальный попрется на ночь глядя искать Артемиду?

Воспоминание 43

Проходит час с назначенного для встречи времени, когда я, наконец, вижу белеющий в темноте монумент. Фонарей в той части сада нет, и я, как дура, замираю в нерешительности на границе света и тьмы. Может, ну его правда? Но внутри отчего-то неспокойно. Иду в темноту.

На самом деле, две луны дают света, как… именно что как две луны. А сейчас — как это можно назвать? — полторалуние. В общем, одна луна полная, вторая растущая, и видна как раз примерно ее половина. Не фонарь, конечно, но и этого света хватает, чтобы идти не наощупь. Светлые камни дорожки под кедами вполне себе видно, даже силуэты деревьев угадываются по сторонам. Статуя впереди и вовсе видна во всей красе — белоснежная, в человеческий рост. Жутковато — будто призрак.

Подхожу ближе, рассматриваю в меру возможностей освещения. Женщина, платье длинное, волосы до пояса. Никакого оружия, вообще никаких атрибутов. Одна рука опущена, другая на груди. Афродита, может? Хотя, ладно, кто угодно. Чего меня переклинило на Древней Греции? Просто скульптура женщины.

С тоской оборачиваюсь на громаду замка с льющимся из его окон ярким светом и продолжаю идти в темноту. Хорошо, наверное, быть магом. Чего тебе бояться, если ты маг? Абра-кадабра — и все враги повержены… Какие враги, Лера? Нет тут никого. И Русик явно давным-давно ушел спать или общаться с кем-нибудь другим, кто не опаздывает на встречу на целый час.

Впереди еще один белый силуэт. Мужчина. Трезубец. Рыба у ног. О, явно Посейдон. Или луны стали светить ярче, или мое зрение таки адаптировалось к окружающей среде, потому как начинаю видеть гораздо четче. Даже различаю завитки на роскошной бороде морского властителя.

Аллея богов, значит? Ладно, поехали дальше.

Ноги в мягких кедах беззвучно ступают по каменной дорожке, соступать с которой пока не рискую; шелестит листва на легком ветру. Однако больше нет никаких звуков. Природа же, да? Как же птицы, комары, кузнечики какие-нибудь? Бабочек для красоты создали, и хватит? Тихо и жутко в окружении белых скульптур.

Вижу впереди еще одну фигуру и решаю, что если и это не Артемида, то пусть Руслан сам ее ищет. Может, хотя бы каменной женщине понравится его тройной одеколон. Злюсь, потираю плечи, обхватив себя руками крест-накрест. Что ж так холодно, когда при свете дня было настоящее лето?

Следующая статуя — снова женщина. В руках — серп и какой-то букет. Деметра, что ли? Или кто там у них отвечал за плодородие?

Все, на фиг, домой-домой-домой. Сейчас главное: не сходить со светлеющей в темноте тропинки, и она выведет меня к замку, как Нильса хлебные крошки.

— Ай!

Спотыкаюсь о невидимый во тьме камень и чуть не падаю. К счастью, не подворачиваю ногу, только большому пальцу досталось. Матерюсь в голос. Некстати приходит в голову, что Нильс — это из другой сказки, а по крошкам шел Мальчик-с-Пальчик.

— Лера? — вдруг доносится из темноты так неожиданно, что от испуга я матерюсь снова. Прибью придурка, честное слово.

— Ты где?!

Никого не вижу, кроме Деметры под боком, Посейдона позади и впереди еще кого-то белого, до кого я так и не дошла.

— Тут!

И зря не дошла. Голос оттуда. Вздыхаю и, чуть прихрамывая, двигаюсь на звук.

Ну, здравствуй, Артемида. Вот тебе и колчан со стрелами за спиной, и олененок у колена. Щуплая фигура Руса выныривает откуда-то из-за оленьего бока. Лунный свет отражается от его светлой шевелюры не хуже, чем от поверхности статуй.

— Я думал, ты не придешь, — произносит тихо.

— Я думала, можно назначить место встречи поближе, — шиплю; приседаю на корточки, разминаю ударенный на ноге палец.

— Ты заблудилась, что ли? — изумляется Русик.

— Вроде того, — не желаю вдаваться в подробности; выпрямляюсь. — Ну и место. Тут жутко, как в склепе. Извини, что опоздала, но пошли-ка назад. По пути поболтаем, — делаю пару шагов по направлению к замку, но быстро понимаю, что за мной никто не идет. — Рус? Ты чего?

Топчется у своей дурацкой Артемиды.

— Давай тут, а?

— Давай, — сдаюсь со вздохом. — Что случилось-то? — должно же было случиться, правда? Просто так не ждут часами в темноте под боком у статуи. — Ты же не?.. — не оканчиваю. Сама не знаю, что он «не», и как это сформулировать. Рус молчит, топчется на месте, и я понимаю, что все-таки «не». Немного расслабляюсь. — Выкладывай, — настаиваю.

— Ты в курсе, что из группы «Б» ушла в начале недели девушка? — спрашивает Руслан, решившись.

Неожиданно.

— Нет, — отвечаю честно.

— Ну, рыженькая такая, невысокая. Аля Скворцова.

— Нет, — повторяю. Свою группу я запомнила, к параллельным особо не присматривалась. Миша есть шумный, его помню. На крыльце меня обложила вроде бы Лида… Или Ида? Да какая разница? — В чем дело-то, Рус? — опять мнется. — Рус, — настаиваю, окончательно коченея. Продолжит играть в застенчивость, то ухожу — и его проблемы.

— Мы с ней в библиотеке познакомились, — наконец, продолжает Любимов, а голос становится тише, будто мы тут два заговорщика. Вернее, три — как же Артемида? Олень, так и быть, не в счет. — Она мне говорила, как счастлива, что попала сюда, как хочет учиться и все уметь…

— И? — спрашиваю глухо, когда пауза затягивается. Пинаю олененка в копыто, гадая, из камня эти статуи или все же из гипса. Холодно, блин.

— И уехала вдруг. Говорят, никому ничего не сказала, а сама пошла к директору и выбрала вариант: «затирка мозгов и домой».

— Бывает, — откликаюсь.

Ну выбрала и выбрала. Я вот тоже иногда думаю. Было бы к кому возвращаться, наверное, тоже бы чухнула. Вернее, не поехала бы сюда изначально. А перспектива вернуться сейчас домой, где уже не будет бабушки, пока что меня не привлекает. Знаю-знаю, фаза отрицания не выход, но не могу и все.

— Она хотела учиться, ты что, меня не слышишь? — Руслан подается ко мне, и меня обдает его ядерным амбрэ. Морщусь, благо в темноте это можно делать незаметно. — Как так? Говорит, что сбылись ее самые смелые мечты, и через день — гоу хоум?

— Бывает, — повторяю, пожимая плечами, хоть и не особо рассчитываю на то, что собеседник увидит мой жест (на мне-то черная куртка).

— Не бывает, — настаивает, с нажимом.

М-да. Не ожидала. Мне казалось, что кому-кому, а Русику тут все нравится. Вон и гречка, и комнаты…

— Чужая душа — потемки, — напоминаю осторожно. Что-то беспокоит меня его настрой. Может, того — к психотерапевту?

— Спроси Станислава Сергеевича, — предлагаю. — Или Шапок… Вольдемаровну, — быстро исправляюсь, пока с моей легкой руки секретарь директора не обзавелась кличкой. С меня и «Кошатницы» хватит.

— Спрашивал.

— И?

— И я вдруг чуть не полюбил его больше своей мамы! — отшатываюсь. Может, про психотерапевта была не такая уж плохая идея? — Он на меня воз-дей-ство-вал! Магией.

Нет, они могут, конечно, все: и преподаватели, и директор. И Реутов вон мог мысли почитывать, как газету. Но в данном случае…

— Ты что, думаешь, он ее убил и… Что? Съел?

— Очень смешно, — впервые слышу от Любимова такой убийственно серьезный тон, и мне становится еще неуютнее, чем когда перестает улыбаться Холостов. — Думаю, она и правда уехала, но что-то случилось. Не по своему желанию. А может и… — не договаривает, но я и так понимаю, что он думает о моих словах, сказанных минуту назад, только без «съел».

— Брось, — говорю серьезно. Внутри холодеет. — Ты хоть Князеву это не сказал?

— Ну… — мнется, — не прям так…

Боже, дай мне сил. И почему именно я предмет этих откровений? Лучше бы правда позвал на свидание, я бы его отшила и ушла спать. А так… жалко его.

— Вот видишь, — выдаю с преувеличенной бодростью. — Если директор — маньяк, он бы и тебя убил, чтобы замести следы. Так что не выдумывай.

— Ты мне не веришь?

Развожу руками. Не верю, конечно. Может, Князев и воздействовал магией, видя, что у студента крыша покатилась с откоса. Если бы я владела нужными навыками или имела в кармане подходящее зелье, я бы тоже сейчас снабдила Русика успокоительным. Ну что за выдумки, в самом деле? Если бы тут происходило что-то подобное, стал бы Реутов кого-то уговаривать, предлагать варианты? Сразу бы пришил на месте.

— Ты еще кому-нибудь об этом говорил? — мотает головой. — И на том спасибо, — вздыхаю. — Рус, у нас уже не один человек отсеялся, — напоминаю. Еще на первом собрании трое. Все видели, как они пошли поговорить со Станиславом Сергеевичем и не вернулись.

— Вооот.

— Что — вооот? — передразниваю. — Ага, сожрал после того, как те поперлись к нему у всех на глазах?

— Почему сожрал-то?! — вспыхивает Любимов.

— Ну, может, он Змей Горыныч. Или Дракула — тогда выпил.

— Черт, Лера!

— Руууус.

Мне тоже здесь неуютно. Меня даже кот мой послал куда подальше, выбрав подружек поласковее и пощедрее, ничего не получается, а еще иногда срывает так, что могу превратить этот замок в руины. Но выдумать, что Князев убивает студентов под видом того, что отправляет их домой… Логичнее было бы тогда меня пустить на фарш, а не эту Алю — как ее там? — Синичкину? От меня проблем больше. А он — ничего, дома тогда спас, тут помог, блокиратор дал, даже жалюзи сменил, чтобы мне больных воспоминаний не навевали.

— Ладно, забыли, — понуро произносит Любимов.

— Точно? — не верю, быстровато он сдался.

— Точно, — передергивает плечами в своей светлой джинсовке. Ну кто ж для тайных бесед идет в ночь в белом, да еще и с непокрытой блондинистой головой? Конспиратор фигов. — Из всех, кажется, что тебе одной это место не по душе. Вот я и подумал, что ты…

Буду потакать поклепу на директора?

— Я сама себе порой не по душе, — признаюсь в приливе откровенности. — Но я же не Кашалот-убийца.

— Угу, — вздыхает Русик.

Хоть не спросил, при чем тут кит. А то мелю уже всякую ересь.

Воспоминание 44

26 апреля

— Да не дрейфь ты! — шикает на меня Холостов.

Стою, вытянув перед собой руки, и пытаюсь вызвать огонек на ладони. Мы снова в беседке. Второй вечер подряд.

Скоро кто-нибудь увидит нас вместе и сделает неверные выводы. Плевала я, конечно, на их мнение, но мне и самой как-то неуютно, что мы опять уединились в самой дальней беседке сада. Я просила о помощи вчера, а сегодня староста сам вызвался продолжить уроки. Как можно было отказаться, если благодаря ему мне впервые удалось использовать магию осмысленно?

— Ау, ты в космос, что ли, улетела? Прием, прием!

Корчу Холостову «добрую» гримасу. Как так: то нормальный, то прибить охота? Завидую, наверно, если объективно. Он и душа компании, и с магией на «ты»…

Опускаю руки и плюхаюсь на скамью; устало тру переносицу.

— Слушай, — говорю, — ты извини, я зря тебя дернула. Сегодня из меня ученик так себе.

— Ага, — усмехается Костя, — а вчера была мечтой любого учителя?

— Слушай, я пытаюсь быть благодарной!

— И ненавязчивой, — дразнит Холостов без малейшего зазрения совести. — Поэтому к преподам не пристаем, жалеем себя по углам.

— Ничего я не жалею!

— Так сделай. Если Князь всучил тебе блокиратор, значит, у тебя резерв мощнее моего. На огонь в ладони нужна капля энергии. Тут даже черпать не надо, только щепотку взять.

— Не получается, — отвечаю сквозь зубы.

Ладно, план провалился. Через неделю-другую меня переведут в группу отстающих и будут учить по другой программе. Спасибо Холостову, что попытался, но выше головы не прыгнешь. Рус из кожи вон лезет, из библиотеки не выходит вечерами и уже начал Горынычей видеть и искать по углам маньяков. Может, просто нужно расслабиться, как Аршанская, и получать удовольствие от жизни? Люда, кстати, не парится, но на середняковом уровне идет прекрасно — мне только мечтать.

— Через «не получается», — не отстает Костя. Встает, подходит ко мне; кладет ладони на плечи. Смотрю исподлобья.

— Не нарушай мое личное пространство, пожалуйста, — прошу очень терпеливо. То я на него наступаю, то он меня тащит с вывернутой ногой, то полуобнимает, помогая магичить. Не надо входить в мою зону комфорта, просто… не надо.

— Да сдалась ты мне, — язвит. Между прочим, обидно. Дергаюсь. — Расслабься. Меня так отец учил, я знаю, что делаю, — ну, если отец… — В глаза посмотри.

— Какая разница, куда я смотрю?

— Ты в пупок мне дышишь, — вот говнюк! — Не злобствуй, я твой гуру, помнишь?

— Слушаюсь, мастер Йода, — вскидываю голову.

Холостов прав, я злобствую. А еще из-за придури Руслана я не выспалась, полночи крутилась с боку на бок, гоняя мысли. Ничего нового не придумала, но встала с ощущением, что всю ночь грузила вагоны, а не отдыхала. Любимов сегодня и похвалу от Верочки заслужил, и выглядел бодро — видать, отпустило человека. А я как развалюха весь день. Ушла бы спать сразу после ужина, но пока староста готов играть в сенсея, грех было отказываться.

— В глаза смотри, — повторяет Холостов, на сей раз убрав с лица улыбочки. Ну, смотрю, серо-зеленые они у него, я в курсе. — Чувствуешь, что я делаю?

— Трогаешь меня за плечи? — предполагаю.

Дергает головой, отчего челка падает на глаза. Модная стрижка, мажор же, вечно откидывает со лба. Подстригся бы покороче и не мучился бы.

— Тепло на плечах чувствуешь?

— Нет.

— А так?

— Нет?

— Лера!

— Чего?

— А сейчас?

— Не… — шире распахиваю глаза. — В ладонях чувствую, — сама не верю, что это на самом деле так.

— Отлично, — «сенсей» самодовольно улыбается. — Я беру энергию и передаю тебе — только используй. Потом попрактикуешься брать. Поняла?

— Вроде да.

Хорошо, что он держит меня за плечи, а то пожала бы ими, как полная дура. Классно, наверное, быть потомственным — отец натаскал еще до всяких Сурков. Конечно, старосте скучно на занятиях, вот и развлекается, оказывая помощь тугодумам вроде меня: нам пока что преподают базу, а у него она и без того имеется. Так и будет скучать, пока не начнут объяснять нечто посерьезнее.

— Я сейчас отойду, а ты пробуй.

— Угу.

— Готова?

— Угу.

Руки у меня на коленях ладонями вверх. В них по-прежнему ощущается тепло. Вот как можно взять энергию извне и передать другому? Вера что-то говорила про каналы и их синхронизацию с чужими. Точно помню, что записывала, но так и не поняла, как это на практике. Вот как, оказывается.

Холостов отступает, подбадривающе кивая.

Нууу, с Богом! Огонь, я хочу всего лишь огонь, капельку, ну то есть искорку. То есть…

Отшатываюсь, врезаясь лопатками в стенку беседки, и еле успеваю спрятать лицо в сгибе локтя, чтобы не спалить ресницы и брови. Больно. В голове звон. Пахнет паленым.

— Очуметь! Ты живая?

Кажется, не превратилась в факел. Больно только спине и затылку после встречи со стеной. Открываю глаза: темно. Не успеваю испугаться, что ослепла от своего очередного провального эксперимента, как все еще стоящий посреди беседки Холостов зажигает огонек на ладони. Я вижу! Фууух.

Осматриваюсь: лампочка лопнула, стол в копоти. «Гуру» живой и даже не подпаленный, я, кстати, тоже, но в голове все еще противно звенит.

— М-да, — тянет староста. — Придется сознаваться завхозу.

Я удивилась бы, если бы он мог сам щелчком пальцев почистить такие следы. Ему тогда в Сурке делать бы было нечего.

— Я могу, — предлагаю, впрочем, без энтузиазма. Мне кажется, Семен Семеныч меня невзлюбил еще за кота.

— А-а, — Холостов отмахивается от моего предложения, как от назойливой мухи. — Забей. Сам с ним с утра поговорю.

— Защитник, — шепчу, отворачиваясь.

— Да расслабься ты уже. Я сам ступил — закинул в тебя слишком много. Тут же энергии — бери не хочу, непривычно, — и сенсеи ошибаются. Что приятно, но не настолько, чтобы скрасить ощущения после очередного провала и на сей раз пожарища. — Попробуешь еще раз?

В беседке воняет палеными деревом и полиролью. Зажимаю нос рукавом. Какое — пробовать? Может, он токсикоман?

— В другой раз, — обещаю, чувствуя, как кашель подбирается к горлу. — Пошли отсюда.

— А забавно получилось…

— Просто огнище, — огрызаюсь, выбираясь на воздух.

Глава 12

Воспоминание 45

28 апреля

Мог ли человек, лихо построивший теорию заговора и настолько уверившийся в ней, что поделился подозрениями вслух, забыть об этом только потому, что ему сказали: «Это бред»? Вот о чем я думаю, ковыряясь вилкой в тарелке с овощным салатом.

В столовой, как обычно, шумно. Ужины в Сурке всегда — самые активные приемы пищи. Казалось бы, после занятий с утра до вечера учащимся стоило бы устать. Но нет, утром все сонные, в обед только раскачиваются, а к вечеру начинают общаться так, что в ушах стоит звон.

Сижу у края стола, нарушаю всякий этикет, водрузив локоть на столешницу и подперев кулаком щеку. Руслан — как раз напротив. Устроился в компании Полины-не-Поли и что-то ей втолковывает, активно жестикулируя; улыбается. Полина улыбается в ответ, что-то возражает, а иногда согласно кивает. Не похоже, чтобы Рус делился с ней своей теорией о Змее Горыныче. Отпустило или затаился?

— Серьезно? — вздрагиваю от неожиданно прозвучавшего над ухом голоса. Поворачиваюсь к Янке, чтобы понять, что она имеет в виду; прослеживаю направление ее взгляда и хмурюсь. — Серьезно? — повторяет милитари-гёрл, убедившись в том, что завладела моим вниманием. — Любимов? Вот уж не ожидала, что он в твоем вкусе.

Тьфу ты, черт! Чуть не давлюсь и торопливо тянусь к стакану с водой. Янка смотрит на меня с видом очевидного превосходства. Ну да, как же, раскрыла тайну века.

— В салате нет грибов, — напоминаю сухо.

Кожухова ехидно изгибает пробитую пирсингом бровь.

— Намекаешь, что у меня галлюцинации?

Приятно, когда тебя понимают с полуслова. Натянуто улыбаюсь и снова принимаюсь за еду, на этот раз намеренно смотря совсем в другую сторону.

И правда, чего пялюсь? Сидит человек, общается, смеется — значит, все у него хорошо. Ну приглючило на фоне того, что понравившаяся девчонка уехала из Сурка, не попрощавшись — с кем не бывает?

Воспоминание 46

28 апреля

— Ну вот, а говорила, не можешь, — сидящий напротив меня Холостов, видимо, уже готов присудить себе медаль «Лучший сенсей года».

Воспоминание 47

29 апреля

— Да расслабься ты. С кем не бывает? Завхоз тогда даже не ругался. Опять поправит…

Воспоминание 48

1 мая

— О! Я же говорил, что получится.

Воспоминание 49

3 мая

— Черт! Туши!!!

Воспоминание 50

5 мая

— Оу. Неплохо, студент. Дай пять!..

Воспоминание 51

6 мая

— Валерия, ну надо же, — восклицает Вера Алексеевна, глядя на огонек на моей ладони. — Ваши успехи налицо. Вот что значит «упорство и труд все перетрут». Митя! Ну что за шалости?! Подожжёшься!..

Воспоминание 52

8 мая

— Лера, неплохо, — заглядывает в мою колбу Князев, — молодец. Так держать.

Воспоминание 53

10 мая

— Черт, Резеда! — орет на меня еле успевший отскочить Холостов. — Я буду таскать с собой на занятия огнетушитель! Гаси к чертовой матери!

Воспоминание 54

13 мая

Старайся я так в школе, бабуля бы мной гордилась. Она, конечно, и так гордилась, на то она и бабушка, но, будем честны, в школе я не впахивала и в половину от того, как стараюсь сейчас.

Сижу на кровати с книгой, читая заданный «на дом» параграф. С практикой Холостов меня здорово подтянул, а вот теорию он за меня не выучит. И так должна ему выше крыши, даже неудобно как-то.

На днях объявили наши промежуточные результаты по истечении первого месяца обучения. Из почти пяти десятков учащихся потока шесть человек таки перевели в особую группу для отстающих, а наша осталась в полном составе. И да, это заслуга старосты. Зря Полина локти кусает, хоть Холостов и мажор, но молодец.

Улыбаюсь от собственных мыслей. Докатились — дифирамбы Косте пою. Хорошо хоть не вслух.

Дочитываю параграф, убираю книгу на тумбочку (завтра нужно вернуть в библиотеку), и встаю, чтобы выключить свет. По идее, я уже должна уметь делать это магией. Слышала, как Аршанская хвасталась, что даже достает себе халат из ванной, не вставая с постели. Но как бы ни помогал Холостов, до мага мне еще как до луны пешком. Да и беседку я на прошлой неделе чуть опять не спалила. Как они все контролируют эти вбросы-выбросы энергии?..

С такими мыслями подхожу к стене, щелкаю выключателем и, шлепая босыми ногами по полу, возвращаюсь в кровать. Прохожу мимо окна и замираю: тонкая невысокая фигурка в белой куртке выныривает из темноты, на мгновение оказавшись в лучах фонарного света. Не успеваю ничего толком рассмотреть, как Руслан (а это не может быть никто другой), крутит своей белобрысой головой по сторонам, озираясь, и быстрым шагом скрывается в темноте за плотной стеной кустарников. Без шуток — ныряет прямо в кусты.

Отступаю от окна. На часах — второй час ночи. Подъем в восемь утра. После полуночи покидать замок вообще запрещено. Рекомендованный отход ко сну — одиннадцать вечера, но до двенадцати никто никого обычно не разгоняет. А если кто попадется после полуночи, то неделя садовых работ под надзором строгого завхоза обеспечена. Все, конечно, и после двенадцати шастают из комнаты в комнату, но шататься по саду в такое время… Зачем? Одному. Ладно бы если мимо прошмыгнула влюбленная парочка. Но один — и в кусты?

По правде говоря, с нашего с Русланом разговора подле Артемиды прошло две недели, и я, увлекшись собственными успехами в учебе, и думать забыла о нелепых подозрениях одногруппника. А сам он эту тему больше не поднимал.

Значит, таки не бросил свою теорию заговора?

Отступаю от окна и, наконец, забираюсь в постель. Не побегу же я за Любимовым в сад, в самом-то деле?

Воспоминание 55

14 мая

Холодно. Холод пробирает насквозь. Обнимаю себя руками, но не помогает: ледяные ладони на голых плечах только усугубляют. Почему я не надела куртку? Сейчас она бы мне очень пригодилась. Ах вот же она! Снимаю белую джинсовку с одной из низко опустившихся к земле еловых лап и кутаюсь в нее по самый нос, поднимая воротник. Не помогает, холодно.

Бреду в темноте. Тропинка узкая, кусты с обеих ее сторон разрослись настолько, что цепляются кривыми ветвями за одежду. Ноги путаются в траве, тонкие зеленые стебли не только заползли на каменную плитку с боков, но и пробиваются меж извилистых трещин, оплетя все вокруг и образовав под ногами что-то вроде паучьей сети.

Падаю. Разбиваю колени, но боли не чувствую, только досаду за свою неуклюжесть. В недоумении смотрю на перепачканные кровью ладони и плиты дорожки. Много, крови много. Наверное, Семен Семеныч охотился, а значит, на ужин будет крольчатина.

В этот момент замечаю нечто, висящее на ветке неподалеку. Отряхиваю с ладоней кровь, которая тут же осыпается на землю, как песок, и шагаю к дереву. Хвост, на ветке висит серый пушистый хвост в черную полоску!

Вскрикиваю, отшатываясь, роняю свою находку в траву, ставшую вдруг по колено, и бегу в темноту. Стебли поднимаются все выше, обвивают ноги, норовят оплести полностью и затащить в глубину.

Бегу. Афродита. Пустые глазницы светятся красным, а каменные губы изгибаются в улыбке.

— Беги, беги, дурочка, — произносит статуя хорошо поставленным мужским голосом, после чего ее поверхность идет мелкими трещинами. Одна рука отваливается и падает в травяное море, пропадая в колышущейся бездне с глухим хлюпом.

Бегу. Посейдон стоит на одном колене, вдалбливая трезубец в распластанного на земле олененка Артемиды.

Вскрикиваю в ужасе и не успеваю зажать себе ладонью рот, как горящий огнем взгляд бога морей упирается в меня. Статуя оставляет свою жертву и шагает ко мне. Пячусь, оступаюсь, проваливаюсь в пустоту, лечу вниз.

Я в глубокой яме. Края слишком высоко — не выбраться. А надо мной только черное небо с «глазами» двух полных лун.

— Руку!

Хватаюсь за протянутую ладонь. Меня тянут вверх; цепляюсь за корни, а затем мертвой хваткой в своего спасителя.

— Тихо, студент, — шепчет на ухо голос Холостова, — сенсеи своих не бросают.

А потом наклоняется, смотрит пристально и… целует в губы. Подаюсь навстречу. Мое сердце набатом грохочет в ушах, поцелуй углубляется…

— Было приятно познакомиться, — произносит совсем другой голос, и от меня отстраняется Князев. С улыбкой отирает кровь с нижней губы. — А вот кусаться не стоило, — и замахивается трезубцем.

А тишину разрезает монотонное, но настойчивое гудение.

Вскакиваю на постели с бешено колотящимся сердцем. Боже, храни создателя будильников!

— Аллес… капут, — бурчу себе под нос, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Нормально так поспала…

Я вся мокрая от пота, по лицу течет, волосы слиплись. Одеяло валяется на полу — вот почему мне было так холодно. Простыня смята, будто на кровати велись бои.

Перед глазами все еще стоит улыбающееся лицо директора, вознамерившегося сделать из меня отбивную. Передергиваю плечами.

Душ, мне срочно необходим холодный душ!

Воспоминание 56

14 мая

Настроение — дерьмо. Нет, не так — ДЕРЬМО! Чувствую себя так, будто меня били ногами или словно я и впрямь всю ночь убегала от чудовищ и видела оторванный Бабайский хвост. Ну и трэш. Как подумаю, аж мутит.

Захожу в аудиторию, как всегда, одной из последних. Хотя сегодня и вовсе бы не приходила. В голове пустота, как во время сильной простуды, или будто я мишка Тедди, которого сверху до низу набили ватой.

Холостов тайком подмигивает мне, когда прохожу мимо его стола. Так уже повелось: с тех пор, как мы начали заниматься вместе, он всегда приветствует меня персонально, но придерживается нашего договора и старается делать это незаметно. Я это ценю, правда. Но стоит ему сегодня посмотреть в мою сторону, чувствую, как кровь приливает к лицу.

Я. С ним. Целовалась.

Пусть во сне, но целовалась же. И струхнула я именно в тот момент, когда старосту в сновидении заменил Князев. А с Холостовым мне, что же, получается, очень даже нравилось? Так кому больше нужна помощь психотерапевта: Любимову со своей паранойей, или мне с подсознательной симпатией к Мажору?

Плюхаюсь на место за задней партой, злая на весь мир. Да не нравится он мне. Я таких типов вообще терпеть не могу. Да, с ним бывает весело, и как человек он отзывчивый. Но смотреть на него как на любовный интерес — боже упаси. Пусть с фифами типа Аршанской крутит.

Воспоминание 57

Сегодня у нас все время до обеда принадлежит Вере Алексеевне. Поэтому, когда она объявляет перерыв и выходит, большинство остается в кабинете. Решив воспользоваться моментом, подхожу и усаживаюсь за парту к Русику. Янка, заметившая мой маневр, показывает мне поднятый вверх большой палец. Не сдерживаюсь и показываю ей «фак». Достали.

— Я видела тебя ночью, — говорю шепотом и напрямик, стоит Любимову ко мне повернуться.

Неловкий момент. Опускает глаза, крутит в руках карандаш. Хорошо хоть не спрашивает, где видела. Не во сне уж точно. При этой мысли щеки тут же опаляет жаром — да уж, во сне я видела кое-кого другого.

Рус, следя за выражением моего лица, удивленно приподнимает брови. Давай, Лера, еще поделись своими ночными кошмарами. Дура.

— Ты не прекратил, да? — спрашиваю, потому как Любимов молчит.

— Лер, — опять отводит взгляд, мнется. — Ну я же чувствую, что что-то тут не то.

— Что? — настаиваю.

— Не знаю.

Ха-ха. Три раза «ха». Что-то где-то. В головах у нас, видимо, что-то не так после знакомства с Сурком.

Ладно, пора заканчивать. Не собираюсь поддерживать эту авантюру с расследованием. Шерлок Любимов может развлекать себя ночами, как хочет.

— Видела я, может увидеть кто-то еще, — говорю и собираюсь подняться. Уже опираюсь ладонями в столешницу, как Рус вцепляется в мою руку, останавливая.

— Я кое-что видел, — шипит, приблизившись почти вплотную.

Сзади громко хрюкает Янка — думает, что мы тут в любви признаемся и обжимаемся. Выдергиваю руку, попыток подняться больше не делаю.

— Что видел?

— У нас отбой в полночь, верно?

— Ну.

— Воот.

Мне хочется отшатнуться. У Русика лихорадочно блестят глаза.

— Ты вообще спал? — не сдерживаюсь. Он не выглядит здоровым.

— В два часа, в одно и то же время каждую ночь в окнах лаборатории загорается свет!

— И?

— В два часа ночи! В лаборатории! — повторяет Рус торжественным шепотом. Смотрит на меня глазами брошенного щенка, ожидая… чего?

— Погоди, — до меня вдруг окончательно доходит, что он только что сказал. — Что значит «каждую ночь»? Сколько ты там уже бродишь?

Улыбка Руслана становится смущенной. Здрасьте, приехали. Судя по всему, все две недели и бродит.

— Рус, кончай это, — прошу со всей искренностью.

— Валерия!

Черт, так увлеклась, что не заметила возвращение Верочки. А она уже стоит у доски, скрестив на груди руки и глядя на меня с явным неудовольствием.

— Простите, — бормочу и быстренько перемещаюсь за свой стол под взглядами всех членов нашей группы. Вот же вляпалась.

— Личные дела нужно решать после занятий, — дожимает преподавательница. Скриплю зубами. Ну спасибочки. А «личные»-то с какой интонацией произнесла — просто блеск.

Прикусываю язык и ничего не отвечаю. Поспешно открываю тетрадь. Вот, выкуси, я прилежная ученица.

— Они мутят, что ли? — слышу шепот за партой перед собой.

— Тут все друг с другом мутят, — огрызается на брата вечно серьезный Витя.

Глава 13

Воспоминание 58

14 мая

Час сорок пять. Глаза слипаются, голова тяжелая, так и тянется к коленям… Встряхиваюсь и снова обращаю взгляд во двор. Сегодня ветрено, завывание слышно даже через стекло. Деревья качаются, гнутся к земле. Два «ока» лун скрыли плотные тучи.

Сижу на подоконнике уже почти час. Занятие — глупее не придумаешь. Тем не менее что-то останавливает меня от того, чтобы лечь и спокойно уснуть. Мне нужно убедиться, что Русик не пойдет высматривать того, кто обретается в лаборатории по ночам. Уверена, там делают какую-нибудь ночную уборку или завхоз проводит обход помещений — он тут два в одном: и завхоз, и блюститель порядка.

Как таковой охраны в Сурке нет. Да и зачем? Высокая кирпичная стена, мало того что высокая, так еще и пропитанная магией, окружает всю территорию училища: никто не войдет и не выйдет. А Семену Евгеньевичу держать все в своих руках, как мне кажется, просто нравится. Вот и патрулирует замок вечерами, разгоняя нежелающих идти спать студентов. Так кто помешает ему проверять территорию ночью? Мало ли у кого какие загоны? А почему лаборатория? Так там целый лабиринт плюс подсобные помещения, куда нас на занятиях не пускают.

Два ноль-ноль. Во дворе — никого. Или Любимов внял голосу разума, или понял, что под моими окнами лучше не проходить.

Жду еще минут десять и плетусь в постель. Кто бы знал, зачем я вообще это делала, и почему мне так неспокойно.

Воспоминание 59

15 мая

Утро встречает нас объявлением о том, что всем следует немедленно собраться в конференц-зале. Народ галдит, выдвигая версии, о чем это нам решили объявить с утра пораньше, притом, что вчера о собрании не было сказано ни слова. Любопытства не чувствую, мне бы выспаться. Давлю в себе зевок и плетусь за остальными.

— Ты чего такая? — равняется со мной Холостов по пути.

Вот кого мне не хватало для исповеди. Закатываю глаза.

— Бессонница.

— У нас, кстати, психолог есть в медблоке, — заботливо предлагает староста. Вернее, вышло бы заботливо, если бы не эта его фирменная улыбочка.

— Сгинь, — прошу.

— Мое дело — предложить, — заявляет беспечно и ускоряет шаг, наконец, оставляя меня в покое.

Бр-р-р. После того сна вообще не могу находиться с ним рядом. Психолог мне, может, и правда не повредил бы. Но прийти к постороннему человеку и начать откровенничать — ага, как же, бегу и спотыкаюсь.

Кучкуемся группами, рассаживаемся. Я снова между Русланом и Янкой, как на первом собрании. Ждем, пока подтянется весь поток.

Скучно и очень хочется положить куда-нибудь голову. Кошусь на Любимова. Осунувшаяся у него физиономия, хоть он и всегда тощий, как веточка, а сейчас будто вообще не ест и не спит.

Подмывает спросить, не играл ли он в детектива и этой ночью, как до меня долетает из ряда перед нами:

— Мне сегодня Князь приснился, — говорит девчонка из группы «Б».

— Серьезно? — загораются глаза у ее подруги. — Голый, надеюсь?

— А то. С плеткой…

Дальше не слышу. Голоса становятся тише и то и дело перемежаются с недвусмысленными смешками. У меня перед глазами тут же встает лицо директора из моего собственного сна.

— Ты чего такая зеленая, Кошатница? — Янка беспардонно толкает меня локтем в бок. Дергаюсь. Давай еще вмажь мне в желудок, чтобы меня стошнило прямо тут.

— Порнорассказов про директора наслушалась, — отвечаю сквозь зубы, как по мне, довольно тихо. А на деле — достаточно, чтобы сидящие впереди болтушки резко замолчали и обернулись на нас с видом крайнего возмущения на лицах.

— Да как ты?.. — начинает любительница плеток и голых мужчин постарше.

— А ну, вали! — рявкает на нее Кожухова, и та давится следующими словами. Отворачивается обратно, хотя нет-нет да и бросает гневные взгляды через плечо. Другие тоже начинают оборачиваться в нашу сторону. — Ты б не орала про порно при всех-то, — шепотом советует Янка уже мне. — Больше услышали бы…

— Фу, извращенка, — морщусь.

— Ты про плетки? — интересуется невинно.

— Я про директора, — отрезаю, в ответ на что Яна красноречиво крутит пальцем у виска. Держу пари, ей самой снятся сны с Князевым в главной роли. Блин, ему самому-то как работается среди молодых девчонок, пускающих по нему слюни? Мне даже становится его жаль — проходу же не дают, и каждая думает, что будет той самой.

Предмет наших сплетен появляется на сцене на сей раз без представления Жанны, и вид у него не слишком радостный. Ну, то есть вообще. Обычно Станислав Сергеевич улыбается, и энергетика у него теплая какая-то, что ли. А сегодня туча тучей. Не такой страшный, как в моем сне, но все равно явно не в духе.

— Кхе-кхе, — откашливается в микрофон, привлекая внимание. — Доброе утро, ребята. Извините за внезапную встречу, — произносит все так же серьезно, подтверждая мои личные выводы — утро как раз недоброе. — Но кое-какие вопросы следует решать незамедлительно.

— Блиииин, он такой милый, — комментирует та, которая с эротическим сном.

— Секси, — вторит ей подружка.

Повезло мне с соседками.

— …Некоторое время назад кое-что случилось, — продолжает Князев. — Один из студентов пришел ко мне и высказал свои подозрения по поводу того, что те, кто покидает Сурок, делают это не по собственному желанию. И… — пауза, эффектная, кстати. — И не возвращаются домой.

Тишина в зале сменяется гулом. Все начинают перешептываться и переглядываться, крутят головами, пытаясь угадать, кто же такой умник, что поперся к директору с подобными обвинениями. Крепче сжимаю губы, не шевелюсь. Стоит сейчас покоситься на Русика — и кто знает, не найдется ли неподалеку кого-то слишком внимательного и догадливого.

— Какой же идиот, — все же не сдерживаюсь. Рус меня слышит, даже не сомневаюсь.

— Сама в шоке, — откликается Янка, думая, что я делюсь мнением с ней.

— И я, — признаю. В шоке не то слово.

Намекал он директору, да? Так Любимов сказал? Прийти к руководителю училища и тыкнуть ему в нос своими подозрениями — класс, тонкий намек, тоньше некуда.

— Я не стану уточнять имя этого студента, — продолжает Станислав Сергеевич, когда голоса смолкают, а виновного никто так и не вычислил. — Пусть это останется между мной и ним, — а директор молодец, скользит взглядом по рядам, но ни на ком не останавливается; прикрывает Руса. — Но как глава Сурка я не могу позволить, чтобы подобные мысли и дальше гуляли по училищу. Поэтому прошу внимания на экран, — после чего Князев отходит в сторону, а белая стена, находящаяся прежде за его спиной, оживает.

Это видео, причем снятое явно на телефон. Оператор движется, отчего камера подрагивает в такт шагам, а изображение иногда смазывается. Нам показывают какое-то здание из цветного стекла, фокус смещается, и становится видна вывеска. Это супермаркет, а на его стене под вывеской мигает электронное табло: температура воздуха, дата, время и какие-то рекламные слоганы. И так по кругу.

— Два дня назад, — шепчет за моим плечом Русик.

Не поворачиваю голову в его сторону.

На экране теперь дверь все того же супермаркета. Оператор стоит на одном месте, просто водит камерой туда-сюда, выхватывая то участки оживленной улицы, то снова табло с датой. Двери магазина распахиваются, и оттуда появляется рыжеволосая девушка в компании женщины постарше. Та, что младше, катит тележку; направляются к парковке.

— Синичкина? — спрашиваю Любимова. Лицо у девчонки точно знакомое.

— Скворцова, — в голосе парня удивление. — Она.

Хоть не вскочил и не закричал: «Живая!».

Видео на мгновение меркнет и вновь появляется на экране, но это уже совсем другая улица и, вероятно, другой город, другие лица, но тоже знакомые — те, кто отказался оставаться в Сурке. Не съели их Змеи Горынычи и не выпили Дракулы — живут себе обычной жизнью, и все у них хорошо.

— А посему, — когда записи заканчиваются, директор снова выступает вперед, всецело овладевая вниманием присутствующих, — полагаю вопрос закрытым. Мне жаль, что учащийся Сурка заподозрил руководство училища в подобном, — пальцы директора слишком сильно сжимаются на микрофоне — а его это задело, и не слабо. — От себя обещаю, что никаких гонений не последует. Но также надеюсь, что такого рода предположений больше не появится. Однако я благодарен за то, что этот студент не пошел разносить сплетни среди своих друзей, а пришел прямо ко мне. Я это ценю и уважаю. Всем спасибо! — после чего уходит со сцены.

— Блин, вот ему в душу-то плюнули, — снова слышу с соседнего ряда, но на сей раз согласна полностью.

Бросаю взгляд на Руслана. Сидит, рассматривает сложенные на коленях руки. Стыдно?

На сцене появляется Жанна, чтобы отключить и убрать микрофон.

— Эх вы, — бросает укоризненно в сторону притихшей аудитории и тоже уходит, потушив на сцене свет и ясно давая понять, что собрание закончено.

— Бедный Стас, — вздыхает Янка.

Ладно, сейчас не время напоминать, что для нее он Станислав Сергеевич.

Воспоминание 60

Собрание не проходит бесследно, и весь остальной день весь Сурок пребывает в возбуждении.

За ужином и вовсе пыль столбом — наконец-то все можно обсудить, никуда не торопясь.

— Извиняться пойдешь? — шепотом спрашиваю Любимова, убедившись, что ближе всего к нам за столом расположилась Янка. Но она безопасна: на голове наушники, а музыка в них настолько громкая, что слышна даже на расстоянии.

Русик неопределенно дергает плечом. Не поняла…

— А свет по ночам? — и с надеждой поднимает на меня глаза. — И… — не договаривает.

Мысленно матерюсь. Вот же настырный.

— Так иди и спроси, — советую. — Опять соберет всех и расскажет, — выходит насмешливо и, скорее всего, обидно. Рус поджимает губы.

— Ты права, — произносит через некоторое время. — Просто…

Он не договаривает, что «просто», а я не расспрашиваю. Просто ему захотелось побыть детективом, наверное. Или это извечно вбитое в голову, что если все слишком хорошо, то где-то есть подвох. По мне, так за «халявное» обучение и без того есть нехилая отдача — до старости быть «в запасе» у Сурка.

— Я никому не скажу, — обещаю и встаю из-за стола.

Воспоминание 61

16 мая

Мало спишь — не высыпаешься. Много спишь — организм расслабляется и хочет еще. Вчера я отказалась от предложения старосты позаниматься (только потому, что устала — буду думать так) и уползла в свою комнату сразу после ужина. Через час уснула и проснулась только с будильником. Кошмары не снились, но ощущение, что всю ночь грузила вагоны, никуда не делось.

Как всегда, появляюсь в аудитории последней. Мне так нравится: куда спешить? Лясы точить с одногруппниками?

Сажусь, открываю тетрадь, готовлю ручку.

— А где твой? — раздается над ухом.

Вскидываю голову: Яна, смотрит вопросительно.

— В смысле? — не понимаю.

Кто — мой? Бабай в саду, где же ему еще быть? Больше никого «моего» в этом месте не имеется.

Янка кивает в сторону окна, и я поворачиваю голову — задняя парта в первом ряду пуста. Неужели Руслан соврал и опять поперся искать ночью приключения? Немудрено, что проспал — две недели искать вампиров-горынычей и не спать толком.

— Я его не приватизировала, — огрызаюсь.

Может, она полагает, что мы и спим вместе? Очень смешно.

— А куда Рус подевался? Никто не видел? — громко спрашивает Холостов, поднимаясь со своего места, и Аршанской, раскинувшей длинные ноги в проходе, приходится недовольно убрать конечности под стол. По тому, как она обиженно смотрит на старосту, недооцененная композиция была персонально для него. Бедный Дэн, вот уж кто у красотки вечно «в запасе».

— Не видели, — хором отвечают близнецы. После чего Митя заезжает локтем Вите в бок, и между ними случается обычная для них шуточная потасовка, на которые уже давно никто не обращает внимания.

— Свечку не держу, — усмехается Яна, косясь в мою сторону.

Закатываю глаза. Прибила бы.

— Ох…ть! — вырывается у Люды, приметившей эту пантомиму. — Кошатница и мальчик-тюльпанчик?

— Колокольчик, — подсказывает Денис, ехидно скалясь.

Полина индифферентно пожимает плечиком. Ей бы стать старостой, а не следить за кем бы то ни было.

И только Холостов остается серьезен.

— Лер, не в курсе? — спрашивает меня напрямик, но без смешков и намеков.

— Без понятия, — пожимаю плечами.

Все продолжают пялиться на меня. Да не сплю я с ним! Еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть это вслух. Прав был вчера Витька: тут все друг с другом мутят, ибо больше нечем заняться в замкнутом пространстве. Крутят романы и приписывают их всем, кто хотя бы постоял друг с другом рядом.

Резко встаю, с грохотом отодвигая стул.

— Окей, — поднимаю руки, изображая «сдаюсь», — пойду его разбужу и поцелую в ушко.

Направляюсь к двери, вбивая подошвы кед в пол. Задрали, сил моих нет.

— За ушком! — несется мне вслед голосок Аршанской. — Эрогенная зона обычно ЗА ушком! Запомни, пригодится!

Ну все, сейчас я кому-то все патлы выдергаю. Поворачиваюсь на пятках и шагаю к ней. Выгоняют ли из Сурка за драку? Плевать.

Людка брешет еще что-то о том, что неопытные мальчики не могут удовлетворить женщину, и потому те наутро злые, и слишком поздно понимает, что я уже не настроена шутить. Ойкает в последний момент, отшатывается, а на моем пути вырастает Холостов.

— Дай мне ее придушить, — шиплю, позабыв про личное пространство и вцепившись в его плечи, чтобы сдвинуть с дороги.

— Ага, щаз, — и не думает отступать.

— Правда глаза колет! — осмелев, выкрикивает Аршанская.

— Ну все, тебе п…ц! — обещаю.

— А я что говорила? — взвизгивает блондинка. — Можно вытащить человека из деревни, но из человека деревню не вытравишь! Подмосковье — еще не столица!

Да она совсем страх потеряла. Дергаюсь в сторону, уже готовая обходить свою помеху по партам…

— Люд, заткнись, а? — спокойно просит Холостов.

И это спокойствие, как ни странно, обрушивается на нас обеих ушатом холодной воды. Людка и правда затыкается, будто проглотила язык, а я перестаю вырываться. Бешенство отступает, упираюсь взглядом в пол и хочу провалиться сквозь него. Желательно поглубже.

— Пошли, — староста силой разворачивает меня лицом к двери (не сопротивляюсь, куда уж больше позориться?) и толкает в спину, — вместе проверим Руса.

В кабинете воцаряется звенящая тишина, и под пристальными взглядами офигевших одногруппников мы с Холостовым идем к двери.

— Куда это вы? — как по волшебству, именно в этот момент появляется припоздавшая Верочка. — Костя? — вскидывает глаза на моего конвоира.

Ясно, чего вообще меня спрашивать.

— Плохо себя чувствует, провожу в медблок, — улыбается Холостов преподавателю одной из своих самых лучезарных улыбок и подталкивает меня к двери.

— Тошнит, ага, — бормочу. От кое-кого меня и правда сейчас стошнит.

— Тогда конечно, — Вера Алексеевна хмурится, но не препятствует. — Проводи и возвращайся, — напутствует. — У нас сегодня важная тема.

— Иди, — шипит мне Холостов, продолжая подталкивать к выходу и каким-то образом все еще улыбаясь Верочке. Чревовещатель фигов.

Воспоминание 62

— Успокоилась? — интересуется Холостов, наблюдая за тем, как я почти залпом выпиваю пол-литровую бутылку воды. Такие бутылки всегда стоят в холле в зоне отдыха. Вот и пригодились.

Сижу на диване, вцепившись в пустую тару до белизны в пальцах, и смотрю на него исподлобья.

— Нет, — отрезаю.

— Брось, — советует серьезно, — со стороны это было капец как стремно.

Фыркаю. А то я не знаю. Стоит надо мной, возвышается. Староста группы — ни дать ни взять. Моралист хренов.

— Отвали, — прошу искренне. — Со своей пассией разбирайся. В следующий раз я ей нос расквашу.

— Это Аршанская, что ли, «моя»? — переспрашивает Мажор.

— Ну не Дэна уж точно, — огрызаюсь со злорадством.

Достали, просто достали. Можно учиться и никого не трогать? Ни сплетнями, ни теориями заговора? Один на директора убийства вешает, вторая язык за зубами держать не умеет. Третий, пообещав научить обращению с магией, учит жизни.

Холостов многозначительно хмыкает и тоже тянется к бутылке на столе. Только в отличие от меня спокойно откручивает крышечку и делает один глоток.

— Про деревню, конечно, перебор, — замечает как бы невзначай, покачивая бутылку в руке, — но отчасти Люда права: чего реагируешь, будто правда жила в лесу и в первый раз оказалась в людях?

— Я социопат, — буркаю.

— Социофоб — это называется, — усмехается Холостов.

— Да как угодно, — хоть горшком назови, только в печь не сажай, так говорила ба. — Пошли уже? Полчаса занятия прошло, — и если староста ничего не теряет, то я потом точно ничего не пойму, и Верочка снова запишет меня в лузеры.

— Пошли, — закручивает бутылку и почти полную кидает в мусорную корзину. Мажор он и есть мажор.

— А в Африке дети умирают от жажды, — комментирую его поступок.

Холостов на мгновение замирает, глядя на меня и словно проверяя, шучу ли. Нет, не шучу, и сейчас Мажор бесит меня не меньше Аршанской. А он вдруг наклоняется, достает брошенную бутылку из корзины, открывает и выливает воду в стоящую неподалеку кадку с цветком.

— Пойдет? — спрашивает серьезно.

Отворачиваюсь.

Воспоминание 63

— И все-таки это комплексы, — заявляет Холостов, когда мы входим в мужское крыло, к слову, не отличающееся от женского даже цветом стен — точная копия.

— С чего бы? — огрызаюсь.

— Вот и я о том: с чего? Если у вас с Русом что-то есть, то плевать, кто что думает.

Глядите-ка, какой самодостаточный и не зависящий от чужого мнения.

— Нет у нас с ним ничего, — отвечаю сквозь зубы. Может, хоть этот услышит?

— Тем более, — подхватывает Холостов. — Если бы ты так не реагировала, тема бы уже закрылась.

— Ты как моя бабушка!

— Я так понимаю, это комплимент?

— К сожалению, — признаю. Лучшая защита от сплетен — игнор, это знают все. И бабушка в первую же очередь напомнила бы мне о такой простой прописной истине. Когда вместо нее это делает посторонний, я еще сильнее по ней скучаю. — Ты знаешь, где комната Руса? — спрашиваю, чтобы скорее сменить тему.

— На дверях же написано, — усмехается спутник. — Ву-а-ля, — и жестом фокусника указывает на комнату с табличкой «Любимов Руслан». Корчу гримасу; отхожу в сторону и подпираю стену плечом. Стучит. В ответ — тишина. — Разминулись, что ли?

Учитывая то, что из кабинета Веры мы пошли сразу к лестнице, а потом сидели в зоне отдыха на перекрестке мужского и женского коридоров, то разминуться мы могли только в том случае, если Русик решил добраться до места через окно.

— Рус! Ты там?! — Холостов долбит в дверь. Сначала ладонью, потом кулаком.

— Головой постучи, — советую хмуро. А сама думаю, может, Любимов опять выходил на променад ночью и прилег спать на скамейке в беседке? После последних приколов с него станется.

Староста бросает на меня раздраженный взгляд. В ответ пожимаю плечами: а я что, я ничего.

Стучит еще. Потом отступает, мерит дверь взглядом, прищурившись и будто что-то высматривая. После чего уверенно подносит руку к замку, проделывая незнакомые мне движения пальцами. Потомственный же, ну-ну. Все то мы знаем, все умеем.

За дверью щелкает, и я вдруг понимаю, что дверь была закрыта не на замок, а на внутреннюю задвижку. Все ехидство во мне испаряется. Встречаемся с Холостовым настороженными взглядами. Спит? Беруши надел? Правда сбежал через окно?

Костя толкает дверь, и та неспешно распахивается. У меня голова начинает кружиться — слишком похоже я открывала дверь, когда нашла бабушку.

— На выход, — успеваю только сделать шаг к двери, как Холостов, успевший заглянуть внутрь, резко разворачивается и загораживает мне путь.

— В смысле? — не понимаю. А он бледный как смерть. — Что там? — мне вдруг становится страшно до одури. Чтобы у Холостова — и такое лицо? Он же, мать его, мастер Йода и сенсей в одном флаконе, он вон щеколды через дверь открывает. — Пусти, — прошу, и, прежде чем Костя успевает меня перехватить, подныриваю под его руку и оказываюсь на пороге.

«Блокиратор Князева работает», — моя первая мысль. Потому что, не будь его, сейчас меня бы накрыло всенепременно.

«Как же так?..» — мысль вторая.

Руслан в комнате. Один. И нет, он не спит. Он висит под потолком с ремнем на искривившейся шее.

Тот, кто придумал повесить в мужских спальнях турники для подтягивания, явно не предусмотрел, что это крайне удобная вещь, чтобы вешаться.

Глава 14

Воспоминание 64

17 мая

Занятия отменили, рассудив, что студентам нужно время, чтобы прийти в себя.

Сижу на подоконнике и смотрю в пустующий сад. Сегодня палящее солнце и безоблачное небо, а трава зеленая-зеленая — все такое яркое, будто нарисованное. Сочное, красочное — будто живое. И это неправильно и чудовищно несправедливо, что Русик больше никогда ничего из этого не увидит. Шмыгаю носом и прикрываю глаза; прижимаюсь лбом к прохладной поверхности стекла.

Мне хочется стать маленькой и незаметной, вжаться в точку, забиться в самый дальний угол. Любимов не был мне другом, мы лишь общались с ним чуть больше, чем с остальными. Но от его смерти мне больно. Под ресницами мокро.

Он же доверился мне, пришел со своими подозрениями, мыслями именно ко мне, а я не просто не поддержала — посмеялась. Мне душно от чувства вины, тошно, а от мысли, что ничего уже не исправить, хочется скулить и валяться по полу.

Где-то в сети натыкалась на притчу: у одного мудреца спросили, какое слово является самым страшным, и он ответил: «Поздно». И от этого «поздно» меня разрывает изнутри, будто кошачьими когтями.

Все произошло быстро: Холостов сразу вызвал директора, тот — медиков, завхоза и прочих. Почти тут же явились двое незнакомых серьезных мужчин, очевидно, из того самого страшного Совета, потому как перед ними всячески расшаркивался даже сам директор. Нас со старостой выдворили из комнаты Любимова и попросили пока посидеть в сторонке и никому ничего не говорить.

А уже через час Князев снова собрал всех в конференц-зале и объявил, что Русик покончил с собой. Тем же вечером организовали прощание, а тело упаковали и отправили родителям. Быстро, все слишком быстро, а потому невозможно поверить.

К чести директора и остальных, они не стали пытаться скрыть случившегося, затирать память свидетелям и делать вид, что Руслан просто уехал по своему желанию. Злая, неправильная ирония: Рус подозревал Князева в убийствах и сокрытии правды, а тот не стал скрывать ничего, не лишил своего студента последнего, что мог ему теперь дать — достойного прощания.

Любимов лежал в гробу посреди все того же конференц-зала, но на этот раз с пустой сценой и вынесенными стульями, и каждый, кто хотел, мог подойти к нему и попрощаться.

— Надо ли? — с сомнением в голосе сказала тогда Жанна Вальдемаровна.

— Они уже не дети, — отрезал Станислав Сергеевич.

К гробу подошли немногие. Я подошла. Просто стояла рядом с сухими до рези глазами и думала: «Как же так?». Как же так, как же так, как же так — мысль, бьющая в виски до сих пор. Рус, как же так?!

Янка рыдала как сумасшедшая. И даже поцеловала покойного в лоб. Может, и правда давно не дети — никто не смеялся над этим проявлением чувств.

Аршанская плакала тихо, но явно не на показ.

Вера Алексеевна надела черные очки.

Борис Юрьевич, наш стойкий бессмертный старичок-теоретик, хватался за сердце и дрожал губами…

— Валерия Резеда! Пройдите в кабинет директора! — проносится по Сурку; вздрагиваю.

Последнее, чего мне сейчас хочется, это покидать свою берлогу. Но я переодеваюсь, умываюсь холодной водой и иду, куда велено.

Воспоминание 65

— Он у себя, — Жанна машет рукой в сторону запертой двери, стоит мне показаться в приемной. — Заходи, тебя ждут, — киваю, шагаю к кабинету. — Лера, — оборачиваюсь. Непривычно: в выражении лица секретаря нет ни надменности, ни колкости, к которым мы все уже привыкли. — Ты как?

Хреново, вот я как.

Выдавливаю из себя улыбку. Выходит, наверное, больше гримаса.

— Я уже видела мертвецов, — говорю и толкаю дверь.

Воспоминание 66

Он оставил белые жалюзи без рисунка. Сижу на стуле напротив директорского стола и смотрю прямо на них, мимо плеча хозяина кабинета. Без бабочек…

— Лера, я знаю, вы с Русланом дружили, — осторожно начинает Станислав Сергеевич, и я резко перевожу взгляд на него.

— С чего вы взяли? — выходит слишком резко, с агрессией. Мужчина чуть приподнимает брови, а я сдаю назад. Может, я просто не совсем понимаю, что такое дружба? Почему-то же мне сейчас плохо, и это далеко не только из чувства вины. — Простите, — опускаю глаза, упираюсь взглядом в сцепленные на коленях пальцы. — Да… наверное… были.

— К прощанию все уже были морально готовы к тому, что увидят, — продолжает Князев, и чувствую, что он тщательно подбирает слова. — Но ты и Костя, когда открыли дверь…

— Хотите предложить мне услугу психолога? — снова вскидываю глаза. Да, перебиваю, да, невежливо. Плевать.

— Это приходило мне в голову, — медленно кивает директор. — О том, что можно посетить специалиста, было объявлено всем еще вчера, и некоторые воспользовались этой возможностью, — даже не сомневаюсь. — Но ты не пошла, а мне кажется, что как раз тебе помощь может быть нужнее всех.

Мне нужно, чтобы меня не трогали, вот что мне нужно.

— Холостов тоже сходил? — спрашиваю в лоб. — За помощью?

— Насколько мне известно, нет.

— Вот видите, — говорю с удовлетворением, — его психика не повредилась от вида повешенного. Почему моя должна была?

— И все же, — настаивает.

— Заставляете?

— Прошу.

— Тогда — нет.

Князев молчит, поджимает губы, смотрит на меня внимательно. Весь собранный, осторожный — ни одного лишнего слова или жеста, не говоря уже о действии, словно я буйнопомешанная и могу, чуть что не так, вцепиться в глотку.

Утыкаюсь взглядом в колышущиеся жалюзи на приоткрытом окне и молчу. Мне не нужны сейчас ни разговоры по душам, ни утешение. Я хочу понять, что произошло, но никто мне этого не расскажет.

— Лера, — делает директор новую попытку до меня достучаться, — понимаю, что тебе хочется побыть одной, и я не стану тебе докучать, но не могу не спросить. Руслан рассказывал тебе о своих переживаниях? Ты догадываешься, почему он мог это сделать?

Иными словами: а не поделился ли Русик со мной подозрениями, ради которых Князев даже не поленился отправить своего человека на поиски выбывших, чтобы привезти нам неопровержимые доказательства их жизни и здоровья?

Прямо смотрю в ответ. Давай, Лера, скажи, что ты в курсе паранойи своего приятеля. Расскажи, как посмеялась над ним. Поделись информацией о странном свете в ночной лаборатории. Давай, ну же!

Но я молчу, потому что ни на грош не верю в то, что Любимов повесился сам. Да, все сказали, что суицид налицо, нет сомнений и колебаний. И все же не верю. Зачем ему было вешаться? Потому, что его теория заговора провалилась? Да, глупо, да, обидно, да, удар по самолюбию. Но в петлю? Из-за этого?

— Он был сам не свой в последние дни, — заговариваю и словно со стороны слышу собственный глухой голос. — Выглядел так, будто мало спит, — нельзя молчать. Если пока ко мне не применили их знаменитое чтение мыслей, то только потому, что не видят в этом смысла.

— Ты не спрашивала? — голос директора звучит участливо.

Или он отличный актер, как его «двойник» Брэд Питт, или ему и правда не все равно. Мог ли Князев убить Русика? Мог. Любой мог, но что-то подсказывает мне, что, будь это Станислав Сергеевич, он таки заморочился бы с затиркой и зачисткой, а не имитировал суицид.

— Не спрашивала, в чем причина его нервозности? — повторяет Князев, и я снова отрываю взгляд от своих рук на коленях.

— Нет, — говорю честно. — Мне было плевать.

И зажмуриваюсь, потому что больно и потому что это правда.

— Лера, я могу чем-нибудь помочь?

Качаю головой. Оживлять он явно не умеет, так что нет.

— Можно я пойду? — спрашиваю, не открывая глаз.

— Иди, конечно, но знай, что всегда можешь ко мне обратиться.

— Угу, — откликаюсь глухо.

Самое время спросить про свет в лаборатории, получить правдоподобный ответ и заснуть с чистой совестью.

Но я не спрашиваю.

Воспоминание 67

20 мая

Перерыв в занятиях — три дня, и в это время народ все больше обретается по своим комнатам, тихонько перебегая из одной в другую в гости. Я же — думаю. Думаю много и не всегда разумно, но чем больше рассуждаю, тем сильнее сомневаюсь в том, что Рус мог повеситься сам.

Я и сейчас думаю, устроившись за ужином в конце стола подальше от всех и без аппетита ковыряясь вилкой в тарелке. Все как всегда: Янка слушает музыку, Полина читает что-то в телефоне (хоть тут и нет сети, она всегда носит его с собой, видимо, закачала туда файлы заранее), братья Грецкие шепчутся (эти двое на своей волне, и никто им не нужен), Людка что-то рассказывает, не забывая жестикулировать и время от времени касаться своих роскошных волос или выреза майки, Дэн смотрит с восхищением, Костя — скорее, скучающе. Все как всегда. Только на одного человека меньше.

Так нельзя. Мне нужно больше информации, чтобы делать выводы.

Кладу вилку на стол возле почти не тронутого ужина. Встаю и направляюсь к противоположному краю стола.

— Надо поговорить, — смотрю на Холостова в упор.

Раньше я сама рьяно настаивала на том, что нужно сохранить наше общение во внеурочное время в тайне. О встрече договаривались исключительно на ходу, ходили в беседку разными дорогами и с временным интервалом. Может, так стоило и сейчас — поймать старосту на выходе, не привлекая внимания. Или, вообще, передать записку. Или… не знаю, подать тайный знак, заслать почтового голубя. Но все эти дни меня швыряет из состояния «достали» в состояние «мне плевать», и сейчас одно это состояние наслоилось на другое. Так что мне и правда наплевать, кто и что подумает о моих взаимоотношениях с Костей. Мне нужно с ним поговорить, и толкать его ногой под столом, многозначительно косясь на выход, не собираюсь.

— Без проблем, — отвечает, отодвигает от себя тарелку. — Сейчас?

Смущаюсь, я не собиралась мешать ему есть.

— Что это у вас за секретики? — загораются глаза у Аршанской, и тонкие пальчики с золотым маникюром тут же обвивают плечо Холостова.

— Давай через час в саду, — отвечаю ему, игнорируя выпады блондинистой выдры. Глядите-ка, вцепилась мертвой хваткой.

— Окей, договорились.

Киваю и направляюсь к выходу.

— Так что у вас за секреты? — слышу уже за спиной новую попытку Людочки сунуть нос не в свое дело.

Что отвечает Холостов, не слышу — не слушаю.

Воспоминание 68

Сегодня пасмурно и влажно. Заложенный первопроходцами алгоритм смены погоды работает на славу. Как такового дождя нет, но в воздухе висит плотная морось. Влага собирается на листве и катится вниз крупными каплями, стучит по крыше беседки.

Я пришла первая. Сижу, кутаюсь в тонкую, уже влажную ветровку и жду.

— Погодка — класс, как раз для прогулок, — Холостов забегает внутрь и только тут сдергивает с головы капюшон. В отличие от меня, он перед выходом посмотрел в окно: на нем кожаная куртка поверх худи. — Что у тебя стряслось? — спрашивает сходу, все еще отряхаясь на пороге. — Мы же вроде как почти не знакомы для остальных, — ерничает. И я вдруг делаю для себя открытие: ему было неприятно, что я стесняюсь нашего с ним общения.

— Мне, наверное, стоит извиниться, — признаю.

— Ага, — усмехается, — покаяться, — плюхается на скамейку напротив, скользящим движением перемещаясь на ее середину; кладет локти на стол и подается вперед. — Лер, расслабься. Говори, чего звала?

— Мне нужна помощь.

— Э-э, — Костя выпрямляется, косится в сторону выхода, где морось плавно все больше переходит в дождь, и задумчиво чешет в затылке, — ты знаешь, я не против, но позаниматься мы могли бы и в замке, раз уж ты больше не планируешь прятаться.

Мотаю головой.

— Не позаниматься.

Улыбка мигом слетает с его лица. Он снова опирается локтями на столешницу, смотрит серьезно.

— Поговорить о том, что произошло?

— Почти, — снова мотаю головой. — Можешь мне кое-что рассказать? Ты же потомственный, ну там, знаешь больше остальных.

Костя смотрит с подозрением. Ясно, прием с лестью не прокатил.

— Не больше преподавателей, — отвечает осторожно.

— Больше меня, — настаиваю.

Все еще смотрит внимательно, только на миг дергается уголок губ, но ухмылка исчезает, не успев появиться. Понятно: считает, что кто угодно знает больше меня, но сказать это вслух было бы невежливо.

Тоже сверлю его взглядом. Мне больше не к кому обратиться, и я готова быть настойчивой.

— Ладно, — Холостов пожимает плечами. — Чем могу, как говорится. Спрашивай.

— Как происходит затирка воспоминаний, когда кто-то отказывается от обучения в Сурке?

— Когда — что? — растерянно переспрашивает собеседник. — Ты решила все бросить из-за того, что случилось с Русом? — не верит. — У тебя же только-только начало получаться. У тебя….

Если он сейчас скажет «большой потенциал», я за себя не ручаюсь. Поэтому торопливо выставляю руки перед собой; замолкает.

— Пока я ничего не решила, — заверяю. — Можешь просто ответить, ладно?

Прищуривается с видом «так я тебе и поверил», дергает плечом.

— Ладно, — передразнивает. — Есть у них какая-то штука, ну знаешь, смесь магии и компьютера.

— Смесь бульдога с носорогом, — бурчу.

— О, самое точное определение, — подхватывает Холостов, возвращая на лицо свою фирменную улыбку. — Короче, что-то вроде кристалла, обработанного магией, но наполовину компьютер. Сам не знаю нюансов. В общем, тебя сажают перед этой штукой и просят вспомнить все с первого мгновения, когда ты услышал про Сурок. Сидишь, вспоминаешь, а эта штуковина записывает, параллельно стирая все это из твоей головы.

— Зачем записывает? — не понимаю. — Я думала: взяли и затерли.

— Ага, — передразнивает Костя, скривившись. — Как ластиком, как же. Во-первых, тебя нельзя просто вернуть домой с амнезией. Будут схожие истории, и кто-то в итоге что-то заподозрит, а это опасно раскрытием тайны существования Сурка и всего Междумирья. Поэтому человека нужно вернуть так, чтобы и он, и окружающие помнили другой вариант реальности — будто ты никуда и не уезжала. И ты сама должна это помнить. А там много мелочей, сама понимаешь.

— И этот Кристалл переписывает реальность?

— Вроде того. Просчитывает варианты, скорее. Компьютер же наполовину. А потом эту придуманную реальность уже накрывают специальными заклятиями.

— А Кристалл выбрасывают?

— Зачем? Кристалл — в архив.

— Зачем? — повторяю эхом. Я пока не собираюсь себе ничего стирать и никуда уходить, но сама мысль о том, что мои личные воспоминания будут храниться в каком-то там архиве с возможностью для посторонних их прочесть, мне неприятна.

Холостов смотрит на меня как на идиотку.

— Потому, — объясняет как маленькой, — что магия всего лишь блокируется, а не уничтожается. Без использования дар сам угаснет только к старости. А одаренных не так уж много, и через год-два к отказавшемуся обучаться снова приходит рекрутер и делает предложение повторно. Если опять отказывается, отстают. А если соглашается и едет сюда, то ему возвращают Кристаллом воспоминания.

— То есть, если бы я сейчас ушла, а через год-два вернулась, меня не пришлось бы учить заново тому, чему я уже научилась? — перевожу для себя.

— Вроде того.

Поджимаю губы, обдумываю. Ловко.

— И эти воспоминания…

Костя уверенно качает головой, не дав мне договорить.

— Никто не может прочесть. Они настроены на твою ДНК. Хранят их только на случай возвращения. Утилизируют через пару лет, когда уже не сомневаются, что не пригодится.

Логично, логично. Барабаню пальцами по столешнице в такт усилившемуся дождю. И вдруг холодею.

— А ты случайно не потому столько всего знаешь, что в Сурке не в первый раз?!

Эта теория кажется мне просто гениальной ровно до того момента, как озвучиваю свои мысли. Потому как Холостов начинает бессовестно ржать.

— Нет, я не думал и не думаю отказываться от Сурка. И насколько знаю, «повторников» учат отдельно.

Прищуриваюсь, пытаюсь прочесть по выражению его лица, не врет ли. Да ладно, что я там прочту? Выглядит вполне себе искренним, и у меня нет повода ему не верить.

Ну ОК, поехали дальше.

— А как стирают память, когда делают зачистку на месте? — задаю еще один волнующий меня вопрос. — Ну вот как у меня, — уточняю на всякий случай, видя непонимание во взгляде собеседника, — когда я чуть дом свой не разрушила. Без Кристаллов?

Взгляд Холостова почему-то становится напряжённым. Все-таки ему явно не нравятся мои вопросы.

— Нет, там просто умение. Стирают последние несколько минут-часов без заполнения «дырок».

— Понятно, — киваю. Нет, выходит, стирать Русику память не было смысла — своей идеей заговора он загорелся давно. Кристалл, получается, вообще не вариант... — Спасибо, — благодарю, — ты мне очень помог.

И кажется, я сделала все нужные выводы: если Рус что-то узнал, то убить его было проще всего.

— Не за что, — беспечно отмахивается Костя. И я уже всматриваюсь в темноту снаружи, оценивая силу дождя, и думая, как быстро добегу до замка в тряпочной куртке, как меня останавливает голос старосты: — Колись давай, зачем тебе все это понадобилось?

Хм. Хочу работу написать о стирании памяти? Веду дневник? Просто я страсть какая любопытная? Что уж там, все версии — дерьмо. Поворачиваюсь к собеседнику: ждет ответа, серьезен. И теперь хрен отстанет, пока не получит объяснений, понимаю.

Все-таки соврать?

Отвожу взгляд, набираясь смелости, и… говорю, как есть:

— Мне нужно было знать, почему Руслана могли убить, а не стереть ему воспоминания и убрать из Сурка. Кристалл — слишком хлопотно. Простая затирка — маловато.

Реакции нет, тишина. За стенами беседки хлещет дождь, бьет в листья и в крышу, завывает ветер. А внутри стоит полная, гнетущая, гробовая тишина, причиняющая чуть ли не физическую боль.

— Резеда, ты сбрендила?! — несмотря на смысл произнесенных слов, чувствую облегчение оттого, что они нарушили это тягостное молчание. Поднимаю на Холостова глаза. О нет, он не удивлен моим предположением, он в ярости. — Ты только что обвинила руководство Сурка в убийстве! Ты чокнулась?!

Вот тебе и отзывчивый сенсей.

— Иди и сдай меня Князеву, — предлагаю на полном серьезе.

— В дурку тебя сдать, — огрызается Костя; прижимает ладонь ко лбу. — Дурдом конкретный, — потом впивается в меня взглядом. — Ты еще кому-нибудь говорила?

Перемена в его поведении так разительна, что невольно отшатываюсь.

— Нет, но…

— Без «но», — Холостов не позволяет мне договорить. — Князь, может, и мудак редкостный, но убивать студентов он не станет. Здесь все спины себе рвут, чтобы всего за год вложить в нас то, что сами постигали годами! — смотрю на него, не моргая. В какой-то момент мне даже кажется, что он сейчас меня ударит. Честно, не думала, что Холостов настолько проникся Сурком. Неужели потому, что потомственный?.. И когда я уже готова вскочить и спасаться бегством, он вдруг замолкает; снова проводит ладонью по лицу, будто сам только что выбегал под дождь, и ему нужно стереть с себя капли. — Мне безумно жаль Руслана, — произносит уже гораздо тише и спокойнее, и я понимаю: и правда жаль, — но он сам это сделал. Понятия не имею, что было у него в голове, но сам.

— А если нет? — получается глухо. Без вызова, смелости или уверенности в своих словах, как следовало бы. Скорее уж, жалко — как мелкая собачка тявкнула из-под лавки.

— Да, — настаивает Холостов. — Все проверил сам Совет. Ты же слышала: и поза, и отпечатки, и отсутствие следов магии. Он сам.

— А что если нет? — голос потихоньку крепнет. — Просто представь хотя бы на минуту: что если нет?

К чести Холостова, он медлит, прежде чем ответить.

— Ни Князь, ни остальные не убийцы, — тем не менее повторяет уже ранее сказанное. И да, он в это верит.

— Рус видел свет ночами в лаборатории.

Все, у меня последний аргумент.

— Чего? — наверно, у меня было точно такое же выражение лица, когда Любимов рассказал мне о своих ночных бдениях под окнами замка.

— Каждую ночь в два часа после полуночи, кто-то что-то делает в лаборатории.

— И что? — Костя все еще не понимает и смотрит на меня как на умалишенную.

— Откуда я знаю — и что? — вспыхиваю. — Руслана это волновало, а потом его убили. Значит, нужно пойти в лабораторию и проверить…

— Ой, все, — Холостов выставляет перед собой руку, не дав мне договорить. Тот, кто считает, что «ой, все» — чисто женское решение спора, совершенно не прав. У Мажора тоже великолепно срабатывает; замолкаю. — Какой дебил будет делать что-то запрещенное в лаборатории со светом?

— А что, в темноте, что ли? — возражаю. — Если этот кто-то уверен, что все спят…

— И что он там делает? — опять перебивает. — Любовные зелья варит?

— Да хоть алхимией занимается, почем я знаю! Это единственная зацепка!.. — обрываюсь.

Единственная зацепка, и я только что отдала ее в руки человеку, который и с вывихнутой ногой-то меня сдал. Лера, какая же ты идиотка! Он сдаст тебя еще быстрее, чем ты дойдешь до своей комнаты.

Стараюсь незаметно передвинуться по скамейке ближе к выходу. Если вскочить и резко броситься наружу, нырнуть в кусты... Магия магией, но еще же и прицелиться надо…

— Лер, ты дурная совсем? — вздрагиваю от неожиданно мягкого тона. Никто не пытается меня схватить и тащить на допрос. Холостов по-прежнему сидит напротив, только подпирает голову рукой, будто у него вдруг началась мигрень.

Не спрашиваю, что он имел в виду. Наверное, у меня и так на лбу было написано ожидание нападения. Краснею и отвожу взгляд.

— Когда намылилась в лабораторию?

— Сегодня, — буркаю.

— Завтра, — отрезает староста, причем таким тоном, что хочется вскочить и рявкнуть: «Да, сэр!», стукнув каблуками. Вскидываю на него глаза. Мне не показалось, он что?.. — Да, я иду с тобой, — до жути серьезно подтверждает мою догадку Холостов. — А когда мы убедимся, что по ночам в лаборатории никого нет, я лично отволоку тебя к психотерапевту. Идет? — молчу, смотрю на него волком. — Идет? — повторяет с нажимом.

— Идет, — соглашаюсь. — Но никому ни слова.

— Я что, дебил? — огрызается Костя и встает; стягивает с себя куртку. — На, надевай и пошли. Там льет, как из ведра.

Мотаю головой.

— Не возьму и не надену.

Холостов тихо матерится сквозь зубы. Слов не разберу, но что-то забористое.

— Твое дело, — бросает раздраженно.

Оставляет куртку на скамейке и выбегает под дождь в одном худи, натянув на голову капюшон.

Глава 15

Воспоминание 69

21 мая

Час тридцать. Ладони потеют от напряжения. Весь день как на иголках, а после отбоя и вовсе не могу найти себе места.

Если Холостов соврал… Не знаю, что если. Выйду из комнаты, и меня примет Князев под белы рученьки? Или сразу дядьки в белых халатах? Или… Голова уже гудит, нечего гадать. Я уже доверилась Мажору, и поздно пытаться отмотать время назад.

В час сорок пять покидаю комнату и, крадучись, направляюсь к выходу из женского крыла. В коридоре мертвая тишина, из-за дверей не доносится ни звука — все спят. Запоздало кручу головой по сторонам: а нет ли тут камер? С одной стороны, директор уверенно утверждал, что в комнату Любимова в ту роковую ночь никто не заходил, будто видел это наверняка. С другой — как-то же Русик сам сбегал по ночам на свои рейды по выслеживанию преступника.

Камер нет, или они хорошо спрятаны. Или тут имеется нечто покруче и пострашнее — следящие заклятия и прочая хрень, в которой я ничего не смыслю. Но Холостов же смыслит, правда? Он бы тогда отказался шастать по коридорам ночью? Значит, путь свободен?

Он ждет меня в зоне отдыха у лестницы, и его вид далек от дружелюбного. На нем черная рубашка с длинными рукавами и черные же джинсы. Даже кроссовки черные — только шапочки, как у воров из голливудских фильмов, не хватает. Холостов скептически смотрит на мою красную рубашку в синюю клетку и кеды на белой подошве и скептически морщится. Пожимаю плечом — чем богаты, как говорится, не белоснежная куртка, и ладно.

— Пошли, — Холостов мученически воздевает глаза к потолку и первым начинает спускаться по лестнице.

Цель его похода сегодня — доказать мне, что моя крыша не только протекает, но и съехала набекрень. Моя — что-то выяснить, и его помощь может очень даже пригодиться, поэтому проглатываю насмешки в свой адрес. Еще посмотрим, кто из нас прав.

— Не в курсе, тут нет камер? — догоняю только на следующем лестничном пролете.

— Насколько мне известно, нет. Приватность и все такое, — отвечает неохотно. Мажор явно не в духе. Ладно, он меня тоже бесит, так что взаимно.

— Это хорошо.

— Просто капец как чудесно, — ерничает сквозь зубы. — Ты куда это? — замирает у подножия лестницы, видя, что я направляюсь к входной двери.

Оборачиваюсь через плечо.

— На улицу. Надо же проверить, есть свет или нет.

Холостов с тоской смотрит на свою рубашку. Кто-то явно не любит холод. Хотя вчера бегал без куртки под дождем — и ничего. А я специально не взяла с собой верхнюю одежду — мало ли, вдруг будет мешать.

— Черт с тобой, — сдается. — Пошли, — и первым шагает к двери.

— Твоя куртка, кстати, у меня, — напоминаю. — Отдам на обратном пути.

А сама думаю: если обратный путь будет. Жутковато в пустых коридорах огромного замка с приглушенным на ночь освещением, когда все обитатели давно спят. Если иметь достаточно воображения, то может показаться, что никого в этой каменной громине и вовсе нет. У меня воображения достаточно.

— Помню, — огрызается Костя.

Да и я не забывала. Но сейчас она бы мешалась. А притащить с утра на занятия тоже был не вариант. Куртка у него, кстати, классная, моя простенькая кожанка и рядом не стояла.

Воспоминание 70

Сегодня было ветрено и солнечно, а потому от вчерашней непогоды не осталось и следа. Зато ветер к вечеру остался; ежусь.

— Сюда, — киваю, ныряя в тень плотного ряда кустарников, — надо, чтобы из окон не заметили.

Холостов напряженно молчит. Хотя ему и не надо ничего говорить: и так знаю, что он считает, будто только полный кретин будет глазеть в окна в два часа ночи. Тем не менее не спорит, идет следом.

А я вдруг понимаю, что не могу сориентироваться снаружи и понять, где должны быть окна библиотеки. Топографический кретинизм — это когда проблемы с ориентированием на местности. А у меня что? Пытаюсь представить замок изнутри. Так, если мы спускаемся по лестнице и поворачиваем направо, чтобы попасть в лабораторию, то…

— Хреновый из тебя шпион, — догадавшийся, в чем причина заминки, Костя не упускает момента, чтобы меня поддеть. — Окна выходят там, за углом.

Прикусываю губу, чтобы не ответить резко. Спокойно, Лера, спокойно, он тебе нужен, потерпи.

Шиплю сквозь сжатые зубы, когда за волосы цепляется ветка (черт, так и без скальпа можно остаться!). Благодаря этой заминке Холостов уходит вперед, приходится догонять. Чувствую себя и правда шпионом. Кусты выше меня, но я почему-то все равно инстинктивно пригибаюсь.

— Давай еще по-пластунски, — язвит Мажор. А я останавливаюсь возле него и с гулко бьющимся сердцем смотрю на тускло светящиеся окна первого этажа. — Ну да, — комментирует спутник. — Свет есть.

А на окнах жалюзи, и заглянуть снаружи не получится.

— Пошли назад, — киваю в ту сторону, где находится крыльцо.

— Что? В окно не полезем? — тут же цепляется Холостов. — Или, может, поищем дымоход?

— Сам ты северный олень, — огрызаюсь. Ну сколько можно? Я и так сейчас умру от страха. — Не нравится — проваливай, — у меня, вообще-то, нервы тоже не железные.

— Да хрена с два, — откликается спутник. Верно, он же обещал сдать меня мозгоправам лично, когда докажет, что я ку-ку, и мне все придумалось.

— Тогда кончай выёживаться, — говорю серьезно.

Уверена, он корчит гримасу. Иногда хорошо, когда не видишь лица собеседника.

Воспоминание 71

— Тут никого нет, — озвучиваю очевидное.

Вытягиваю шею, даже на цыпочки привстаю: пустые столы, заставленные колбами и пробирками, аккуратно придвинутые к ним стулья, и никого живого. Правда, дверь была не заперта, но, может, ее в принципе не запирают. Ценные или опасные реактивы наверняка в подсобных помещениях и под семью замками. А тут и красть нечего: столы да колбы.

— Я же говорил. Просто свет забыли выключить, — откликается Холостов, видя ту же картину.

Скриплю зубами от самоуверенности в его голосе. Я думала, Мажор бесил меня при первом знакомстве — ни фига. Сейчас он бесит меня просто до дрожи.

— Не было тут света вечером, — поясняю сквозь зубы. — Я весь замок обошла кругом в районе десяти часов, когда было уже темно. На первом этаже нигде не было света, кроме окон холла.

— Трындец, она еще круги нарезает, — издевается староста. — Хоть бегом бежала? Бег полезен, — крутит пальцем у виска, — кровообращение восстанавливает.

Блин, когда он меня учил, то был почти милым. Неужели его так задело, что я посмела подозревать его обожаемый Сурок?

— Тут. Кто-то. Был, — не сдаюсь.

— Глюки у Леры были, — вот же гад!

Ну да, ну да, глупая фантазерка Лера придумала невесть чего, пыталась запятнать репутацию любимого Сурочка. Давайте жить и радоваться, и плевать, что тело нашего одногруппника покоится в сырой земле. Да и покоится ли? Вернули ли его родителям, чтобы по-человечески похоронить? Мало ли, что нам так сказали. Мне становится жутко от этой мысли. А еще зло берет, аж зубы сводит.

— Не хочешь, не верь, — огрызаюсь. Толкаю Холостова плечом и прохожу внутрь лаборатории. — Можешь идти спать. Ты свой долг выполнил. Убедился — теперь отваливай.

Пусть идет и рассказывает Князеву, господу богу и Артемиде с Посейдоном. Я все равно это так не оставлю — не сегодня что-то найду, так завтра.

Медленно двигаюсь между столами, прислушиваясь к каждому шороху; на Мажора не оборачиваюсь, и так затылком чувствую его недовольны взгляд — стоит у двери, ждет, бесится.

Итак, что мы имеем? Коридор сюда ведет один, значит, никто выйти не мог. Поэтому варианта два: либо тот, кто тут был, знает отсюда черный ход, либо этот кто-то еще здесь. А тут пространство ого-го — пока под каждый стол не заглянешь, не убедишься.

— А ну, стой, — мое плечо нагло обхватывают чужие пальцы. — На выход. Договор помнишь? Проверим, что тут никого, и возвращаемся.

Оборачиваюсь: рожа серьезная-серьезная. И злая, да.

— Я. Еще. Не. Проверила, — возражаю, чеканя слова.

Костя, Костя, где же твои вечные улыбки? Почему мне кажется, что ты сейчас возьмешь меня за шкирку и утащишь отсюда силой? Он же и правда сильнее меня — может. Но вчера-то не поволок из беседки сразу в приемную или в медблок. Значит, не совсем пропащий, да же?

Хватка на моем плече разжимается. Вид у Холостова все еще зверский, будто он с великим трудом заставляет себя не сделать то, о чем я только что думала. Выдыхает. Хорошее у него все-таки самообладание.

— Ладно, проверяем, убеждаемся, что тут никого нет, и закрываем тему, — предлагает вполне себе дружелюбно. Даже улыбка его обычная проглядывает. — Идет?

— Без мозгоправов? — тут же цепляюсь.

— Ага, разбежалась, — не ведется на провокацию. — Так идет?

— Идет, — соглашаюсь хмуро.

Черт с ним, уговор есть уговор. И еще не факт, что мы ничего не найдем. Может, следы какие. Может, потерял беглец что-то второпях. А в том, что кто-то тут был, и мы его спугнули, уже не сомневаюсь. Когда про свет говорил Руслан, я думала о ночной уборке, о дополнительном обходе завхоза. Но тогда мы застали бы или его, или уборщицу. А здесь — никого. Свет сам собой не может зажигаться в одно и то же время. Или, как предположил Мажор, забывать его в одно и то же время тоже не могут.

Идем плечом к плечу по проходу. Жутко здесь похлеще, чем на улице или в пустых коридорах. Так и кажется, что из-под какого-нибудь стола сейчас выпрыгнет монстр Франкенштейна или еще какая жертва лабораторных экспериментов. А еще тут не теплее, чем на улице — очень холодно, в сравнении со всей остальной территорией замка. Не хотела бы я здесь оказаться одна. Так что, да, признаю, даже компания Холостова радует.

И тут… Мгновенно приседаю на месте и тяну спутника за собой; делаю страшные глаза и машу второй рукой (первая намертво впилась пальцами в рукав его рубашки).

— Слышал? — шиплю трагическим шепотом.

— Что — слышал? — не понимает Холостов. Глухой он, что ли?

— Стул кто-то сдвинул слева. Вон там, у кафедры.

Костя смотрит на меня с сочувствием, даже головой качает, а потом тянется своей рукой к моему лбу; еле успеваю отпрянуть.

— Может, у тебя температура? — лыбится, издевается. И встает в полный рост. Ну что ж ты делаешь, дебил? Нас же теперь точно-точно увидели и узнали. — Нет тут никого, — расставляет руки в стороны и делает полный оборот вокруг своей оси. — Ни-ко-г…

Он не договаривает, его прерывает стук битого стекла как раз с той стороны, на которую я ему указывала. Победно вздергиваю подбородок, мол, видел? Болван.

Холостов, хоть и болван, но смелый: затыкается на полуслове, машет мне рукой, чтобы осталась на месте, а сам движется в ту сторону, откуда раздался звук. Ага, сижу и жду под окном, когда ко мне царь Салтан свататься приедет. Передвигаясь в полуприсяде, следую за ним и встаю в полный рост, только когда вижу, что сам староста остановился, а вокруг по-прежнему никого нет.

— Что это? — выглядываю из-за его плеча, пытаясь рассмотреть, на что он смотрит.

На полу — остатки разбитой колбы. Лужи нет, никакого рассыпавшегося содержимого нет. Пустая? Вот только запах — едва уловимый цветочный аромат. Нас что, пытаются отравить?

Эта мысль неожиданно не приносит с собой панику. Моя голова понимает, что следовало бы немедленно затаить дыхание и мчаться во всю прыть из помещения, но ноги, словно их приклеили, стоят на месте. Уже надышались!

Медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, оборачиваюсь к Холостову. Выходит, нас отравили как единственных свидетелей. Подумаешь, один труп или еще два в придачу. Кабздец…

— Кость, я… — честно, я хочу даже извиниться, но слова застревают в горле. — Костя, ты такой красивый! — и мои губы предательски растягиваются в улыбке.

Как я раньше этого не замечала? Веснушки, зубы отбеленные — о чем я думала? Он же такой… высокий, сильный, веселый…

А Холостов стоит напротив и не шевелится, тоже смотрит на меня во все глаза, только дышит как-то тяжело, будто после долгого бега. Наблюдаю за тем, как вздымается его грудная клетка под тонкой рубашкой. Зачем она на нем? Он такой красивый, наверняка у него и тело красивое. Хочу увидеть, хочу коснуться — кожей к коже, без преград.

Во взгляде Холостова мелькает что-то хищное, такое животное, манящее. Мы бросаемся друг к другу одновременно. Оплетаю его тело руками, как обезьянка, цепляюсь. Он подхватывает под ягодицы, прижимает к себе. Губы у него такие теплые, а руки такие сильные. Я плавлюсь, таю, целую, целую, целую. Нас накрывает обоих.

О каком цветочном запахе я только что думала? Это же он так пахнет: и цветами, и ветром, и просто — счастьем.

Держит меня на руках, и мы не прекращаем жадно целоваться. «Кожа к коже, кожа к коже», — пульсирует в моем мозгу, а руки нащупывают пуговицы на его груди; начинаю торопливо расстегивать. Скорее, скорее. Кожа к коже...

Холостов сажает меня на ближайший стол (краем сознания отмечаю звук битого стекла — должно быть, смахнули лишнее), а сам остается между моих широко расставленных ног. Его губы терзают мои, и это самое замечательное ощущение на свете. Наконец, справляюсь с его рубашкой, стягиваю с плеч, бросаю на пол.

О да, у него именно такое тело, как я и думала: крепкое, поджарое. С удовольствием веду ладонями по его плечам до локтей и опять вверх. Чувствую, как от моих прикосновений напрягаются мышцы. Касаюсь груди. Кожа к коже… Дыхание перехватывает.

Он прижимается ко мне, я чувствую характерную твердость у него под джинсами. Но мне не страшно, мне — потрясающе. Выгибаюсь навстречу, хочу вжаться, хочу почувствовать каждой клеточкой.

Кнопки на моей рубашке расстегиваются легко. Его ладони, такие нежные и такие теплые, проводят по моему животу, дотрагиваются до ремня джинсов, но пока не расстегивают, продлевая мгновение; вновь поднимаются вверх, накрывают грудь.

Кожа к коже… Ткань, чертова ткань! Как ее много! Дурацкий лифчик, дурацкие джинсы — и мои, и его. Ближе, жарче, острее. Запускаю пальцы в его волосы, перебираю, тяну. Холостов целует меня в шею, я бесстыдно изгибаюсь, подставляясь. Ну давай же, ниже, ниже… Тяну его волосы сильнее.

Кожа к коже…

Холостов заводит одну руку мне за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер, а второй тянется куда-то в сторону. Это мешает. Я хочу две! Я хочу всего его. Все руки и все ноги, и то, что между ними.

И в тот момент, когда первый крючок уже поддался, а лифчик продолжает держаться всего на одном из них, Костя вдруг отшатывается от меня. Его лицо перекашивается, словно от боли, и в первое мгновение я не могу понять, что происходит. А когда вижу, вскрикиваю.

На столе стоит подставка для накалывания бумаг, а на острый штырь, вместо бумаги, наколота кисть Холостова. Кровь пузырится сверху, кровь расходится лужицей снизу.

— Зачем? — звук, появившийся из моего горла, больше всего похож на хрип.

Костя стоит лицом к столу, ко мне — боком. Его спина блестит от пота, грудь тяжело приподнимается, живот заходится. Волосы в беспорядке, а на лице такое страшное выражение, какого я еще прежде у него никогда не видела.

— Затем, чтобы не трах…ть девственницу посреди лаборатории! — а вот его голос напоминает рык.

Не знаю, что приводит меня в чувство: вид крови, или эта злая, грубая фраза. Но я вдруг со всей ясностью осознаю происходящее: я, сидящая на столе, мой бюстгальтер, держащийся на одной петельке, рубашка, спущенная вниз и болтающаяся на уровне локтей, тяжело дышащий Холостов, с голым торсом и расстегнутой пряжкой ремня. Кто-то подкинул нам какое-то зелье, типа приворотного, и тихонько сбежал, пока мы были заняты друг другом. Если бы не Костя… Тяжело сглатываю.

По столу продолжает растекаться кровавая лужа. Чего я сижу? Он же ранен!

Спрыгиваю на пол, торопливо запахиваюсь, застегиваюсь; руки не слушаются.

— Ты как? — на этот раз голос Холостова звучит скорее устало, без агрессии.

— Со мной все хорошо, — заверяю. Это не я надела свою руку на шило, чтобы остановиться и не трах…ть девственницу на столе, как он выразился. Подхожу ближе. Костя сдвигается, чтобы мы не оказались слишком близко друг к другу, но я могла рассмотреть его руку. — Снять можешь? — спрашиваю серьезно. Учитывая то, что он с силой долбанул по штырю, и ладонь наделась до самой столешницы, то тащить кисть вверх будет чертовски больно.

Он все еще тяжело дышит, на лице появилась испарина. О да, ему и сейчас чертовски больно.

— Может, ты магией попробуешь? — спрашивает с надеждой.

Ну точно. Разнесу в щепки стол вместе с его рукой. Это он у нас талант и самородок, а мне с даром еще практиковаться и практиковаться: то бахну, то шарахну.

Мотаю головой и инстинктивно пячусь. Должно быть, на моем лице написан такой ужас от одного предположения, чтобы я что-то сделала магией, что Холостов морщится и больше не задает вопросов. Делает глубокий вздох, закусывает губу и дергает руку. Как мне его жалко!

Хватаю рубашку с пола, кидаюсь на помощь.

— Надо зажать, — бормочу и не могу остановиться. — Зажми, зажми, надо к врачу, надо шить, вдруг связки, вдруг…

— Лер…

— Можно калекой же остаться…

Плевать, что я сама не хотела к врачам со своим вывихом. Там же правда мелочь была. А тут… Жесть, сколько крови!

— Лера! — вздрагиваю и затыкаюсь, с усилием отвожу взгляд от ткани рубашки, уже порядком пропитавшейся кровью. — Кто-нибудь из пацанов поможет, — произносит Холостов, видя, что теперь я его слышу. — Мишка вроде толковый. Разберемся. Успокаивайся давай.

Стоит, голый по пояс, баюкает на уровне груди пробитую руку, завернутую в черную ткань, и еще пытается ободряюще улыбаться. Надо что-то сказать, прямо сейчас.

— С чего ты взял, что я девственница?! — выпаливаю.

Я сейчас провалюсь сквозь землю. Мне хочется закрыть рот руками. Ну кто, кто тянул меня за язык? Чертов стресс. А Холостов начинает… ржать! Именно ржать. Весело и задорно, так заразительно, что даже мои плечи вздрагивают.

— Пошли отсюда, — говорит миролюбиво, отсмеявшись.

Оглядываю бедлам вокруг: битая посуда, лужа крови на столе.

— А как же?..

— Вернусь потом, — обещает Костя.

Он выглядит уже спокойным, несмотря на руку. И уж точно не злым, как в начале ночи. А мне… Мне хочется забиться в угол и реветь. А потом умереть в этом углу от стыда.

Молча киваю, разворачиваюсь и быстро направляюсь к двери. Нет, я не бегу, я просто иду, быстро и все. Просто хочу к себе. Это не бегство.

Потом, все потом: и псевдосуицид Русика, и поиск виновных, и сексоприворот.

— Лера! — окликает меня Холостов.

Я уже у двери. Не оборачиваюсь, только крепче сжимаю пальцами ручку.

— Костя, спасибо тебе огромное. Давай потом поговорим, — прошу, зажмурившись.

— Да брось ты, нормально всё, — заверяет мой чуть было не случившийся первый мужчина.

Всё НЕ нормально.

Глава 16

Воспоминание 72

22 мая

Из зеркала на меня смотрит растрёпанная мадам с искусанными губами. Поворачиваю голову вправо, влево, пялясь на свое отражение, а потом прижимаюсь лбом к холодной поверхности зеркала, закрывая глаза. Наверное, вылила себе на лицо уже тонну ледяной воды. Только, хоть на голове стой, последствия бессонной ночи никуда не деваются: и веки припухшие, и синяки под глазами. А еще эти губы. Даже не знаю, это последствия ночного приключения, или я потом сама от досады искусала их в кровь — не помню. Зато помню и знаю — этой ночью я не спала ни минуты, и мне по-прежнему хочется провалиться сквозь землю.

Ясное дело, Костя не ошибся в том, что я еще никогда и ни с кем не была близка. Я же, чтоб меня, социопат и социофоб в одном флаконе. Я даже не целовалась до вчерашнего дня по-настоящему. Так, был один парень, звенел возле меня бубенцами, как брякнула однажды ба, следя из окна за моим ухажером, дежурившим у подъезда. Весь десятый класс бегал, пел о любви. В общем, поставил себе задачу и покорял Эверест. А может, поспорил, не знаю. Так выпрашивал поцелуй, что я однажды сдалась. Ну самой интересно стало, что почувствую. Не почувствовала. Ничего, кроме того, что кто-то нагло влез в мое личное пространство языком. Он в итоге обозвал меня фригидной и потерял интерес. Я не особо расстроилась. Знала бы, что отшить этого типа можно поцелуем, давно бы согласилась. А затем заболела ба, и я думала лишь о том, чтобы заработать денег на операцию. Какие уж тут парни?

А потом этот сон дурацкий. А потом… вчера. И ладно бы и правда просто поцеловались. Я же чуть из трусов не выпрыгнула. Сама! Стыдобища. Терлась, как кошка в течке.

Отшатываюсь от зеркала. И смотреть на себя тошно. Костю ведь тоже накрыло неслабо. Только ему хватило мозгов понять, что все это ненастоящее. А я? Как мне ему в глаза-то теперь смотреть?

Воспоминание 73

Жаль, что нельзя прийти на занятия в темных очках. Первый урок у Верочки, а эта сто процентов заставит их снять. Поэтому появляюсь в классе во всей красе.

— Привет, — хором здороваются со мной близнецы, когда прохожу мимо.

— Доброе утро, — летит от Полины.

— Утро, — буркаю и плюхаюсь на свое место, стараясь по максимуму завесить лицо волосами. Черт, слишком короткие, чтобы организовать подходящую случаю штору.

Холостов не поздоровался, отмечаю краем сознания, которое еще способно думать. Сама в его сторону не смотрю, а то покраснею так, что никакие волосы не спрячут — хоть на лице их расти.

Воспоминание 74

Не знаю, как доживаю этот день. Кое-как. И бегу в свою комнату сразу после последнего на сегодня занятия. К черту ужин — кусок в горло не полезет.

Мечусь по комнате, разбрасываю вещи. Потом вставляю в уши гарнитуру и врубаю громкую музыку. На экране мобильника всплывает красное предупреждение о превышении безопасного для слуха уровня звука. Плевать.

Плюхаюсь на кровать и прикрываю глаза. В наушниках продолжает грохотать.

Я гребаная эгоистка и предатель. Нужно успокоиться и думать. Нужно выяснить, что произошло с Русланом. Это неправильно и до ужаса несправедливо — то, что его родители думают, будто их сын покончил с собой. Теперь-то я в это ни за что не поверю. Но нужны доказательства. Нужно собраться.

Тот, кто подсунул нам вчера эту отраву, если и не сам является убийцей, то точно что-то знает. Сунется ли он после вчерашнего в лабораторию? Только если дебил, будем честны. Любой переждет или изменит время своих визитов. Тогда — что? Как Русик, патрулировать сад ночами?

Нужен план, а плана у меня нет. Что мог выяснить Любимов? Что увидеть? Кому помешать? Что делал Рус, помимо прогулок ночами? Торчал в библиотеке. Может, что-то высмотрел там? С кем общался, кроме меня? Со всеми, но больше с Полиной. Расспросить? Так она и рассказала все как на духу, но нужно попробовать. Что еще? Комната. Можно попробовать забраться к Русику в комнату. Скорее всего, оттуда уже убрали все его личные вещи, но чем черт не шутит. Что еще?..

Поток мыслей прерывается, когда трек «Нирваны» сменяется «Maybe I, may be you» «Скорпионсов», и к горлу подкатывает.

…But the world would be cold

Without dreamers like you…

Да, Рус, мир явно стал холоднее без такого мечтателя, как ты. Как же так-то?..

Как по волшебству, аккумулятор смартфона подает жалобный сигнал как раз на последних аккордах песни. И после очередного «May be I, may be you» экран гаснет, а музыка смолкает.

Некоторое время еще лежу в тишине. Да, Рус, может, ты, может, я. Уже не ты, так я. Навряд ли дотянусь до звезд, но выяснить правду попытаюсь.

Воспоминание 75

Валяться на кровати и слушать музыку после бессонной ночи — чревато. Почти вырубаюсь и засыпаю, так и не переодевшись и не собрав с психу разбросанные вещи с пола, когда кто-то стучит в дверь.

Поднимаюсь на локтях на своем лежбище, кошусь на часы — девять вечера. Еще совсем не поздно для гостей. Правда, в гости ко мне до сих пор никто не наведывался, не считая женщины-медика, вылечившей мою подвернутую конечность. Раздумываю, не притвориться ли мне спящей, как стук повторяется.

— Кто там?! — таки доползаю до двери, чудом не свернув шею, споткнувшись о собственный рюкзак с вывалившимися из него вещами, но открывать не спешу. Вряд ли, конечно, убийца стал бы вежливо стучать, но теперь я испытываю к обитателям Сурка еще меньше доверия, чем раньше.

— Это я.

Вот черт. Ладно, нет смысла играть в идиотку и переспрашивать, кто этот «я».

— Костя, я не в голосе! — отвечаю громко, даже не думая открывать. Наоборот, прижимаю ладонь к двери, словно боюсь, что та откроется сама и мне придется ее удерживать. — Давай в другой раз поболтаем.

Пауза. Может, свалит?

— У тебя моя куртка.

Черт-черт-черт. Забыла. И что тут скажешь? В окно ее ему скинуть, мол, лови? Детсад, Лера, детсад. Выдыхай, этот чувак тебя вчера спас ценой собственной руки, а ты трусишь посмотреть в его сторону и даже не спросила, как рана. Да что там — даже не глянула: вылечили, или ходит с бинтом.

— Ладно, — сдаюсь. — Сейчас отдам! Если найду, — продолжаю уже себе под нос, задумчиво рассматривая бедлам в комнате и чеша в затылке. Да, Лера, молодец, сделай еще из своей головы воронье гнездо.

За дверью тишина. Холостов терпеливо ждет, пока я провожу археологические раскопки окружающего пространства и наконец нахожу его шикарную кожанку у себя под столом; встряхиваю. Прохожу мимо зеркала, бросаю на себя взгляд, матерюсь и торопливо приглаживаю волосы. Не плакала, не бесилась, спала — вот моя рабочая версия.

Открываю дверь. Стоит сбоку от нее, оперся вытянутой рукой о стену, голова опущена; вскидывает, но позы не меняет, только протягивает руку.

— Спасибо, а то завтра же турпоход.

Помню, а как же. Преподаватели решили нас взбодрить после потери и вывести за переделы замка.

— И ты пойдешь в лес в кожаной куртке, — бормочу. Мажор он и есть мажор. Это я свою пожалею рвать об ветки — она у меня единственная.

Костя наконец выпрямляется, перекидывает куртку через локоть, пожимает плечами.

— Она удобная.

Очень мажорский ответ. Это правильно: пусть лучше буду думать о нем как об избалованном мажоре, чем при взгляде на него стану вспоминать, как прижималась к его обнаженному телу. Краснею и хватаюсь за ручку двери.

— До завтра, — торопливо прощаюсь и захлопываю, не дождавшись ответа.

Ух. Какая же я дура. Упираюсь лбом в дверь и так и стою, переводя дыхание.

— Ты же сегодня никуда не пойдешь? — доносится из коридора. Блин, уйди уже!

Куда я пойду? Педсостав решил нас так круто «развлечь», что назначил выход из замка на шесть утра. Если я опять пробегаю всю ночь, меня и вешать не придется — сама коньки откину. Да и куда идти? Тут и олененку Артемиды понятно — надо переждать и затаиться.

— Не пойду, — обещаю.

— И не будешь заниматься тем, чем мы занимались вчера, без меня?

У меня вырывается нервный смешок. Если бы мы занимались вчера только расследованием смерти Русика, было бы гораздо проще. Еле сдерживаю свое пришибленное чувство юмора, чтобы не ляпнуть, что как раз этим я планирую заниматься только с другими. Чертовы нервы.

— Обещаю, — совладав с собой, отвечаю серьезно.

Больше из-за двери ни звука — ушел.

Отлипаю от двери, а потом стекаю по ней спиной на пол. Утыкаюсь носом в колени; сердце колотится как сумасшедшее.

Но бинта у него на ладони не было — хорошо.

Воспоминание 76

23 мая

Холодно зверски. Куртку я, ясное дело, пожалела надевать в лес, но под ветровку нацепила свитер с высоким горлом. Надо было два. Даже приплясываю, чтобы окончательно не превратиться в ледышку, пока ожидаем у крыльца замка проспавших. Для полного счастья, трава мокрая от росы, и кеды тут же промокают. На фига первопроходцы еще и росу сделали?

В общем, куда ни плюнь — развлечение просто супер. Только диву даюсь, как Аршанская в коротенькой джинсовой курточке на тонкую майку еще не посинела. А она молодец, держится, виду не падает, что погорячилась со своим секси стайлом, только иногда переступает ногами в белоснежных кожаных кроссовках на массивной подошве.

С завистью смотрю на Янку, нацепившую свои гигантские наушники на голову и отошедшую ото всех подальше. Мне такое не светит: мой телефон, подсунув мне вчера одну из любимейших песен с детства и превратив ее против моей воли в реквием по Русику, не просто отключился по завершению трека, а подло сдох. Полчаса прыгала возле розетки, вдавливая кнопку включения до боли в пальце, но нет, мобильник пал смертью храбрых. Слабак и предатель.

Из замка потихоньку подтягиваются остальные. Выходят сопровождающие преподаватели.

Так, с нами Верочка. Впервые вижу ее в джинсах и без укладки — сразу скинула десяток лет. Берегись, Аршанская, у тебя конкурентка. И чего, спрашивается, мальчишки еще не попадали штабелями у ног Веры Алексеевны? Видимо, стервозный характер отпугивает. Это Князев у нас весь такой белый и пушистый — всегда помогу, всех спасу, только попросите.

А вот и он. Тоже одет по-спортивному. Девчонки млеют — согласна, свитер на нем сидит потрясающе. Отворачиваюсь, неинтересно.

За директором из замка появляется еще пара медиков. Женщину я знаю, она лечила мне ногу. Лариса Петровна, если не ошибаюсь. Мужчину видела в коридорах не раз и всегда в белом халате, имени не знаю. Лицо серьезное и сонное — вряд ли любитель походов спозаранку, как и я.

Из-за угла здания выруливают Жанна Вальдемаровна и Семен Семеныч, то есть Евгеньевич. Жанна сегодня даже без своей вечной шишки-бровезадиралки на макушке — нацепила кепку. Стильно, ей идет. Без шпилек она, оказывается, совсем малышка, ниже меня.

— Все в сборе? — спрашивает завхоз, поправляя рюкзак на своих плечах.

Кстати, с поклажей он один. Полагаю, потому, что если тут щелчком пальцев в комнату доставляются чемоданы, то кто мешает так же доставить в лес припасы и палатки?

— Все, — подтверждает директор.

Не все, думаю грустно. Ежусь.

Воспоминание 77

Премся по лесу уже, наверно, часа три. Сил нет даже на то, чтобы посмотреть на часы на руке. Пусть Аршанская и считает, что я из деревни, но метро — мой друг, а пешие прогулки не для слабаков. Я слабак. Положите меня под вон тем кустом. Зачем такой темп-то?!

Во главе отряда шагают Князев и Вера. За ними — доктор, имени которого я не знаю, потом вся наша толпа студентов, Жанна, Лариса и Семен — замыкающие. И все преподы такие довольные, тренированные. У завхоза и директорского секретаря еще хватает сил переругиваться, не сбивая дыхания. У них, я заметила, вообще манера такая: как кошка с собакой.

Плетусь в самом конце, как раз перед цапающейся парочкой Жанна-завхоз. Что-то хохмят между собой, не вслушиваюсь. Раздеваюсь на ходу. И дернул же меня черт нацепить этот свитер, уже взмокла. Не удивлюсь, если преподы не тренированные, а предусмотрительные. Ну а что? Наварили зелья, хлопнули с утра пораньше — и энергии через край.

Со мной равняется Янка. Специально, даже не сомневаюсь. Кожухова — как раз дама подготовленная. И тут из спортзала не вылезает, и дома явно не гнушалась спортом — мышца на мышце, жила на жиле. Видела, как она почти всю дорогу шла след в след за директором, не уступая в скорости без всяких зелий.

— Кошатница, слушай, — начинает, и я внутренне напрягаюсь. После ее подколов про нас с Любимовым мы почти не общались. — Ты извини, ладно? Насчет тебя и Русика. Я же не знала.

Не знала, что он, оказывается, правда для меня много значил, и теперь я скорблю? Или не знала, что он через пару дней погибнет, а перед смертью не надо над человеком глумиться?

Дергаю плечом.

— Проехали.

Янка молчит, так и идет рядом.

— Жалко его, — произносит через некоторое время. Поглядывает на меня, ждет, что продолжу.

Ей хочется поговорить, поделиться, я помню, как она ревела на прощании с Любимовым. Но я не психотерапевт и утешать не умею.

— Жалко, — все, что говорю в ответ. — Уй!

В этот момент что-то впивается мне в шею, луплю себя по месту укуса и с удивлением вижу размазанного по ладони крупного (вдвое больше обычного) комара, успевшего уже испить моей кровушки.

Офигеть! За пределами замка они про комаров не забыли!

Может, тут и дикие звери водятся?

Воспоминание 78

Спустя четыре часа кросса по пересеченной местности я, наконец, выяснила для себя, что я больше всего люблю в походах — привалы. Ноги гудят, бросает в жар, а руки и шея чешутся после знакомства с местными насекомыми. Плюс я еще заработала царапину поперек лба — спасибо ветке и Денису Климову. Поверила бы, что он отпустил ее, не подумав о том, что за ним кто-то идет, и та срикошетила в меня случайно, если бы не гнусно-самодовольная улыбочка вскользь бросившей на меня взгляд Аршанской. Придурки.

Как я и думала, походный инвентарь не потащили с собой потому, что его можно было потом преспокойно вызвать магией. Для тренировки предложили сделать это желающим. Я — нежелающая, я нынче пострадавшая. Все сделали без меня, и теперь я сижу на наскоро расстеленном на траве покрывале, а Лариса Петровна врачует мой лоб. Зеркала у меня нет, намагичить его не умею, но судя по тому, как щиплет, когда медик дезинфицирует место ранения, рассечение вышло что надо. Да, в такие моменты я люблю магию.

— Готово, — женщина заботливо касается моего плеча. — Все, больше не болит?

Дезинфекция, затем пара пассов руками, какие-то быстро проговоренные слова — и — ву-а-ля! — Лера снова с целым лбом.

— Не болит, спасибо, — выдавливаю из себя улыбку.

Я просто вся болю после нескольких часов «прогулки» в таком темпе. А усталость никто лечить не станет. Хотя, собственно, почему бы и нет, да? Потому что — нет. Жанна еще на отступах от замка предупредила: лечим только ранения, остальное тренирует тело и развивает силу духа. Угу, сейчас сдохну от этой силы, не вмещается. Джедаи фиговы.

Накрывают на «стол». Несмотря на отсутствие завтрака, голода не чувствую, а вот жажду — дикую. Сижу, обнявшись с литровой бутылкой воды, и мне больше никто не нужен. Ну разве что кроватка бы не помешала.

Мы на большой поляне. Из растительности тут только трава, тени нет, солнце лупит сверху как сумасшедшее. Наверное, это тоже часть тренировки силы духа. Могли же устроить «перекус» под деревьями. С завистью кошусь на Жанну в кепке с крупным козырьком. Все остальные — олухи, как я, с непокрытыми головами. Только один парень из группы «В» тоже в бейсболке. Но он в ней и на занятия ходит, так что не считается.

— Ну что, ребята, передохнули? — бодро вскакивает со своего места Князев, и мне хочется застонать. Только разулась же!

Отвечают ему не слишком оптимистично. Не одна я такая хиленькая. Несмотря на наличие в Сурке спортзала, пользуются им немногие, предпочитая проводить свободное время за посиделками в саду. Только Янка первая взлетает на ноги, стоит директору открыть рот. Этой, вообще, хоть в гору карабкаться. Князь замечает ее энтузиазм и благосклонно кивает. Та лучится от гордости.

Со вздохом натягиваю кеды обратно и плетусь к остальным, собирающимся возле директора кругом. Медики и остальные преподаватели остаются сидеть — счастливые.

— …До вечера пробудем здесь, — уже во всю вещает Станислав Сергеевич, когда подхожу ближе. В первый ряд не лезу — пусть там Янка маячит, если ей хочется. — Потом еще пару часов пройдемся до другой поляны и там заночуем, — заночуем? Миксер мне в уши, нас решили отдать комарам на съедение! — А пока давайте поиграем.

Ха-ха, три раза «ха». Можно я выйду? Переступаю ногами. Черт, кажется, еще и ногу натерла. Просто блеск.

Конечно я понимаю, зачем они все это затеяли: приучить студентов использовать магию не по команде на занятиях, а по собственному решению и в быту. Хотят, чтобы мы поняли то, что дар — часть нашей жизни, приняли это и закрепили на практике. Ясное дело, что от комаров можно закрыться, применив свои способности, и покрывало вон Полина сама силой мысли и парой скрещенных пальцев вызвала. И мозоль можно самому убрать, не прибегая ни к чьей помощи. Медики тут, мне кажется, как раз для таких тугодумов, как я, ну, или на случай реально крупных проблем. Не поверю, что тот же директор сам не умеет залечивать царапины, вроде той, которую отхватил мой лоб.

Ежусь. Слава этому лесу, что с нами таки пошли медработники. Не хотела бы, чтобы Князев ко мне прикасался.

— Делитесь на пары! — командует подоспевшая Жанна Вальдемаровна, когда директор с радостью передает ей полномочия оратора. — Выбираем себе напарника и подходим ко мне, берем карту, — потрясывает в воздухе стопкой бумаги, стилизованной под старинный пергамент. — Ваша задача найти как можно больше кусочков другой карты, по которой мы будем потом все вместе искать место нашей будущей ночевки. Ищем зеленую бумагу. Всем ясно?!

Зеленые кусочки карты в зеленом лесу — что тут неясного? Тимбилдинг, все дела. Смотрю на расходящихся от места сбора студентов. Напарника, говорите? Янку? Полину? Полина, скорее всего, сама все сделает и без меня, нужно будет только шататься следом — отличный вариант…

— Забыла! — вновь летит над поляной голос нашей Шапокляк в кепке. — Пары: мальчик-девочка! Нас как раз поровну! — народ начинает скептически переглядываться. Прям пионерлагерь из советских фильмов решили устроить. — Будет весело, ребята! — подбадривает Жанна.

Весело, ну-ну, всенепременно. Русику бы понравилось. Наверное.

— Кооость! — слышу певучий голос Аршанской за своей спиной. — Давай с тобой?

Вот же упорная.

— В смысле? — тут же бычит Дэн.

Вот именно, «в смысле», когда он тут по ее команде народ ветками в лицо тыкает, а она предпочитает другого.

— В коромысле, — бормочу себе под нос, оглядываясь через плечо. Когда ж до Климова дойдет, что у него нет дорогих часов и куртки в четыре моих месячных зарплаты, как у Холостова?

— Ну а что? — невинно хлопает ресницами Люда.

Отворачиваюсь снова. Ладно, проблемы Дэна: каждый унижается так, как ему нравится.

— Извини, я уже с Лерой договорился.

Чувствую, как мигом деревенеет спина. Нет, это логично, это правильно и здорово, мы с Мажором сможем без свидетелей поговорить, наконец, о том, что произошло в лаборатории, не в смысле между нами, а о том, кто и зачем мог там быть и прятаться. Но с другой стороны, мне все еще до ужаса неловко находиться с ним рядом.

— Серьезно? — поражается Аршанская.

— Ну конечно, — даже стоя к нему спиной, не сомневаюсь, что Холостов сейчас невинно улыбается своей фирменной улыбочкой «я всех люблю, я капец какой дружелюбный». — Леееер? — черт.

Делаю глубокий вздох и оборачиваюсь, тоже клея на лицо улыбку. Скупую такую, злобненькую.

— Ага, — говорю, — как договаривались.

Когда договаривались, о чем, если Жанна только что озвучила свое задание? Силой мысли, не иначе. Но если Косте нравится отшивать Люду в таком вежливом формате, то ради бога.

Блондинка переводит недовольный взгляд с него на меня, крепко сжимает губы и резко поворачивается к Денису, будто кто-то дал ей команду «Кру-гом!».

— Пойдем за картой, — объявляет.

— Я уже с Янкой… договорился, — ехидно отвечает Климов и демонстративно обиженно направляется в сторону топчущейся на месте Кожуховой, пока не успевшей обзавестись парой.

— Предатель! — напутствует его Люда. Детсад. Крутит головой по сторонам. — Эй, Витька! Грецкий! А ну иди сюда! — определяется с жертвой и, гордо вскинув подбородок, зовет к себе одного из близнецов.

Замечаю, что Митя в это время уже ангажирует Полину. И правда, все по парам — поровну.

Глава 17

Воспоминание 79

23 мая

Осторожно переступаю через поваленное дерево, раздумывая о том, что такими темпами искать заблудившихся студентов придется магией и никак иначе. Карта картой, но лично я по ней не выйду обратно к поляне ни в жизнь. А вокруг — глухой лес. Влажно и душно, солнце палит, пробиваясь сквозь кроны деревьев, мошкара злобствует, периодически приходится размахивать перед лицом руками, чтобы отогнать этот гнус от глаз. Фу, ненавижу походы. Искусственно созданный лес, говорите? Вполне себе настоящий.

Молчим, пока не удаляемся на приличное расстояние от лагеря. Сначала мне дико неуютно в компании Холостова, потом привыкаю, что ли. Он с деловым видом поглядывает в выданную нам карту, задавая направление. Я послушно плетусь следом, и моя главная задача — снова не получить веткой в лицо. Но, да-да, признаю, в отличие от Климова, Мажор помнит, что за ним идут, придерживает и осторожно отпускает ветви.

Судя по нарисованному маршруту, нам еще топать и топать за своим кусочком зеленой карты. Сейчас около одиннадцати утра, сниматься с места планируют не раньше шести вечера, так что день мытарств нам обеспечен.

— Все, надоело, — к моему удивлению, спутник сдается первым и, недолго думая, плюхается на траву под одним из деревьев. Откидывается спиной на толстый ствол с грубой корой и прикрывает глаза. Топчусь рядом. Поблизости никакого поваленного дерева или отломанной ветки, на которую можно было бы присесть, крупных камней также не наблюдается, а моя городская натура бастует против сидения на земле. — В ближайшие полчаса я никуда не пойду, — заявляет Холостов, по-прежнему не открывая глаз.

Хе-хе, а я-то думала, он спортсмен. Если судить по его телу… Злюсь на себя и с усилием выталкиваю из головы неуместные мысли. Костя прав: нужно расслабиться и забить — было и было. А для выносливости во время пеших походов, похоже, регулярных посещений спортзала мало.

Сдаюсь и опускаюсь в траву на колени. Хорошо, что в Сурке есть прачечная, и мне потом не самой придется отстирывать зеленые пятна с любимых джинсов. Усаживаюсь на пятки, складываю руки на коленях и пытаюсь расслабиться. Только как тут расслабиться, когда мошкара так и кишит перед лицом, жужжит прямо в уши?

— Блокиратор свой дурацкий сними, — голос Холостова нарушает мой процесс познания дзэн, и я недовольно распахиваю глаза.

— Он мне не мешает, — огрызаюсь.

— Серьезно? — усмехается. А потом протягивает руку и прямо из воздуха достает бутылку воды. И пока я тупо моргаю, пытаясь понять, как же это все-таки делается, жадно пьет. Вот гад. — Попробуй, — предлагает с улыбочкой змея-искусителя. — Вода на поляне, просто представь и возьми.

Возьми — ну-ну. Ему, похоже, все как два пальца. И блокиратор не сниму, мне с ним спокойнее, даже если от него сейчас и нет никакого толка. Отворачиваюсь. Ничего, от жажды человек за пару часов не умрет даже в тропиках, а тут тем более выживу.

Звук удара об землю и резкий всплеск воды, ударившейся о пластиковые стенки сосуда. Кошусь на брошенную к моим ногам бутылку. Ладно, мы не гордые. Вода еще и холодная, несмотря на жару, — красота. Погода тут придумана, надо сказать, отвратная: ночью и утром — дубак дикий, а днем лето летнее. Очень хочется подвернуть рукава рубашки, но, помня об острых ветках и мошкаре, терплю.

— Есть идеи, кто был в лаборатории? — видя, что я утолила жажду, Костя снова заговаривает первым.

Хороший вопрос. Мотаю головой.

— А у тебя?

— Ну уж не Князев.

— Почему? — тут же заинтересовываюсь. Как по мне, это мог быть кто угодно: мы не слышали шагов и не видели даже тени. Кто-то смекалистый и быстро принявший решение по тому, как можно отвлечь незваных гостей.

Костя пожимает плечами. Протягивает руку, и я кидаю ему бутылку обратно, ловит.

— Потому что директор имеет право находиться в лаборатории. Он мог не прятаться, а вышвырнуть нас вполне на законных основаниях, а потом еще выдумать наказание за то, что шляемся по ночам.

— Или убить на месте, — добавляю.

Зря, Холостов тут же злится.

— Лер, прекрати. Я скорее поверю в то, что тут затесался больной на голову студент, чем в то, что убийство Руслана — дело рук руководства.

Прищуриваюсь.

— Все-таки убийство? — переспрашиваю мстительно.

— Очень может быть, — соглашается Мажор. Умеет признавать, что был не прав, и на том спасибо. — Так что, мисс Марпл, есть идеи?

Ну вот, опять бесит. Медленно выдыхаю и ограничиваюсь только злобным взглядом.

— Нет. Думаю, лабораторию стоит обыскать. А еще поднять библиотечные записи, Рус пропадал там все свободное время, может, что вычитал.

— Согласен, — серьезно соглашается Холостов. Бросаю на него взгляд: подтянул колени к груди, вид задумчивый. — Не думаю, что дело в том, кого он видел в лабе. Слишком мелко — нас же не поубивали.

— Но мы никого и не видели.

— Последние воспоминания опытным магом стираются на раз-два.

— Но у нас может быть и неопытный.

— Или дело не только в лаборатории.

Мне становится смешно. Мы правда ведем себя как напарники из детективного сериала.

— Еще водички? — ехидно предлагает Мажор, видимо, решив, что я хихикаю от перегрева.

— Яду, — язвлю. — Так что, библиотека? Ты со мной?

Холостов корчит гримасу.

— А куда я с подводной лодки?.. Что еще? Его комната?

— Была такая идея.

— Проверим, — серьезно кивает.

На этот раз моя улыбка искренняя. Даже таким социофобам, как я, приятно, когда кто-то готов искать правду вместе с тобой. Правда, мне кажется, главная цель Кости — обелить имя Сурка, а не найти убийц Любимова. Но если выясним правду, убьем двух зайцев.

Он снова кидает мне бутылку. И только когда допиваю последние капли, вспоминаю, что я, вообще-то, брезгливая, и пить из одного горлышка как бы не комильфо. Хотя учитывая, что между нами было… Не сдерживаюсь, прижимаю ладонь ко лбу.

— Голова болит? — тут же спрашивает Костя.

Не болит, лопается от мыслей, предположений и того, что ничего не понимаю. Игнорирую вопрос, задаю свой:

— Ты знаешь, как действует та цветочная фигня, которой мы нанюхались?

— Хм, — надо же, Холостов умеет смущаться. — Мне показалось, ты поняла, как она действует.

Вот же придурок. Закатываю глаза, пересаживаюсь и перенимаю его позу, на ходу убивая присосавшегося к шее комара. Костя следит за моим движением и красноречиво указывает взглядом на ворот моей рубашки. Зараза. Приходится смириться с его правотой и снять с шеи шнурок с блокиратором — мошкару тут же сдувает от меня, словно ветром. Черт, так просто, серьезно? Я не была бы искусана вдоль и поперек, если бы изначально не блокировала свой дар? Свинство какое.

Убираю кулон в карман. Как ни странно, он активен только тогда, когда висит на шее.

— Так как работает? — возвращаюсь к нашим баранам и стараюсь не краснеть. — А если бы я пришла с девчонкой или вообще одна? Я что, и тогда бы?.. — кровь все же предательски приливает к лицу.

Зато Холостов начинает веселиться (прибила бы!).

— Нет, — выдавливает сквозь смех. — Не думаю, что ты начала бы развлекаться с колбами.

В запале швыряю в него бутылкой, а этот гад вскидывает руку, и пустая тара исчезает прямо в воздухе. Нечестно!

— Поясни, — бурчу, скрещивая руки на груди и окончательно закрываясь. Мне с ним не тягаться, чего уж там. Холостов отчего-то тянет, даже взгляд отводит. Ну приехали. — Колись, — настаиваю, уже не сомневаясь, что мне не понравится то, что он скажет.

— Ну-у, тут такое дело… — гад, слова подбирает. Вот вам и напарники, и работа в команде. Равноправие? Не, не слышали. — В общем, если тебя кто-то в принципе не возбуждает, не сработает.

— Оп-па, — вырывается у меня.

Точно приехали. Да не нравится он мне, что за бред?

— Слушай, это просто физиология. Чего ты опять грузишься?

Да-да, мы разного пола, у меня две ноги, две руки и голова, у него тоже полный комплект — почему бы тело не среагировало, да? И все равно не по себе.

— Ладно, — решительно поднимаюсь на ноги. — Хватит лясы точить. Пошли.

Костя смотрит на меня исподлобья.

— Я еще не отдохнул.

— В дороге отдохнешь, — заявляю мстительно.

Возбуждает он меня. Ха-ха — три раза.

Воспоминание 80

— Долго еще? — спрашиваю жалобно. Чувствую себя пещерным человеком. Вся грязная, взмокшая. Хочу уже убраться из этого леса подальше.

Холостов, выглядящий ненамного лучше, сверяется с картой.

— Вроде почти дошли, — выглядит не слишком уверенным. Для дела это, конечно, не айс, но я отчего-то внутренне злорадствую.

— Угу, — отзываюсь мрачно. И тут вижу на ветке буквально в метре от меня нечто рыжее и пушистое. — Ой, смотри! Белка! — вскрикиваю от неожиданности и для полного счастья вцепляюсь в плечо спутника. — Вон там! Смотри!

Впрочем, белка от моей бурной радости здраво решает дать деру. Реакция у нее что надо, а вот у меня явно заторможенная, потому как, только когда рыжий хвост скрывается в густой кроне, до меня доходит, что я почти что вишу на Холостове. Блинство. Торопливо убираю руки. Никак не комментирует. Молчит и ладно, а смотреть я на него не буду, лучше еще белок повысматриваю.

— А чего она такая яркая? — спрашиваю, чтобы поскорее загладить свой нелепый поступок. — Оранжевая, как в мультиках.

— Ну это же Междумирье. Какую сделали, — отзывается Костя. — Тут и комары вдвое больше.

Передергиваю плечами. Помню я про искусственный лес, только психике не прикажешь, и каждое видимое отличие от привычного мира все равно вводит в ступор. Как те же две луны и мультяшно-рыжие белки. Интересно, а звери покрупнее тут водятся? Как может быть лес без живности? Или, создавая его, первооткрыватели не были столь щепетильны к натурализму?

— Ты где там застряла?! — окликает меня Мажор; остановился, ждет.

А что я? Бреду. Нога опять болит — точно стерла пятку до кровавых мозолей.

Кое-как догоняю спутника и пристраиваюсь рядом. Ну, как рядом — держу дистанцию. Тут деревья растут далеко друг от друга, можно спокойно передвигаться.

— Слушай, — заговариваю снова.

— Ась? — поворачивается.

А я быстренько опускаю взгляд и смотрю под ноги, не по асфальту же гуляем.

— Я вот думаю. Ладно, ты парень, я девушка. Мы оба гетеросексуальны.

— Ага, проверили, — усмехается Холостов.

Отмахиваюсь — нечего с мысли сбивать.

— То есть все-таки зелье сработало бы на любой гетеросексуальной паре?

— Ну-у, — Костя задумывается. — Судя по тому, что я слышал, почти, но не на каждой.

Перевариваю.

— То есть, если бы я зашла, допустим, с Борисом Юрьевичем, хоть и тоже гетеросексуальным, то на меня бы зелье не возымело действия? Правильно?

Холостов закатывает глаза.

— Ты это к чему? Я нравлюсь тебе больше нашего старичка, это я понял.

Фыркаю. И больше каменного Посейдона — так себе заслуга, нечем гордиться.

— А я это к тому, — придерживаю колкости при себе, нам сейчас не воевать надо, — что тот, кто швырнул в нас зелье, рисковал и не был уверен в успехе.

— Отчасти, — соглашается Костя. — Но, как ты сказала, два разнополых гетеросексуальных студента — это девяносто девять процентов попадания.

— И все же, — настаиваю. Неловко наступаю на ногу, задник кеда сдвигается, и мою ногу простреливает болью, аж приседаю.

— Что с тобой? — тут же замечает спутник.

Отмахиваюсь.

— Я говорю о том, что этот кто-то рисковал, торопился и быстро принял решение. И этому кому-то незачем было таскать при себе приворотное зелье на подобный случай, потому что оно не сто процентная панацея.

— Хочешь сказать, его он и готовил? — уточняет Холостов.

Развожу руками.

— Одно из предположений.

— Хорошее предположение, — соглашается спутник и вдруг резко останавливается. — Все, пришли.

Хотела бы я знать, как он это понял. По мне, лес как лес, ну то есть, каким был сто метров назад, таким и остался. Как можно тут ориентироваться?

Видя мое недоверие, Холостов молча протягивает мне карту; всматриваюсь. Ну да, согласна, вон то дерево с раздваивающимся стволом похоже на то, на котором на карте нарисован большой крест. Если он уверен, что на прочих отметках мы свернули в верном направлении, то да, склонна согласиться.

Дерево толстое, в два или даже три обхвата. Ствол расходится на две части высоко, выше моей головы.

— Ставлю на дупло, — говорит Холостов, рассматривая нашу находку и обходя дерево по кругу.

Угу, дупло имеется и тоже высоко — он хоть и выше, но не дотянется, а веток внизу нет, чтобы зацепиться. Спутник думает так же, судя по тому, что делает какие-то пасы руками. Один раз, второй, третий.

— Не работает, что ли? — заглядываю ему через плечо. — Типа «щитом» накрыли, чтобы жизнь медом не казалась?

Холостов морщится.

— Ага, тимбилдинг во всей красе. Ну, давай, — кивает в сторону дерева. — Не тяни, а то еще назад ползти.

— Чего это я-то? — возмущаюсь и на всякий случай делаю шаг назад, увеличивая между нами расстояние. Ох не нравится мне, как он на меня смотрит. — Даже не думай, предупреждаю.

— Окей, — охотно соглашается Костя, только улыбочка издевательская дальше некуда. — Тогда ты бери меня на ручки.

Очень смешно, обхохочешься. Оскорбленно складываю руки на груди.

Воспоминание 81

Его руки на моих бедрах. Держит аккуратно, никаких лишних поползновений, а сердце все равно колотится, как там, в лаборатории. Может, у этого любовного зелья есть побочный эффект?

— Лерка, ты все-таки не пушинка! — раздается снизу.

Спасибо, работает — снова бесит.

— Ты в курсе, что девушкам нельзя говорить про их лишний вес? — возмущаюсь.

— У тебя вес не лишний, а медленный! Не достаешь? Выше?

Теперь-то понятна задумка преподавателей, вот почему поставили в пары мальчиков и девочек. И даже догадываюсь, почему искомое нельзя вытащить магией: показать нам, что хоть дар — это хорошо, но о банальной взаимопомощи забывать не стоит. Все как по учебнику, в общем. Только забавно было бы посмотреть, как Витька будет поднимать Аршанскую, учитывая то, что она выше его на голову. Митьке хоть повезло — Полинка мелкая.

— Выше! — прошу. Пальцы на моих бедрах напрягаются.

— Зря на плечи отказалась садиться, — продолжает возмущаться Холостов.

Вовсе и не зря. Ну его.

Тянусь, одной рукой держусь за край дупла, вторую запускаю внутрь. Надеюсь, тут не водятся скорпионы. Да и белка, милая и пушистая, вроде той, которую мы видели, наверняка при желании может оттяпать палец — будь здоров. Но опасаюсь я напрасно: дупло глубокое и, должно быть, внутри идет по всему стволу дерева, а искомое прикреплено на скотч сбоку.

— Все! Опускай! — кричу, сжав в пальцах заветный свернутый в трубочку лист плотной бумаги.

Пальцы снова напрягаются, перехватывая, потом чужие ладони скользят выше, опуская меня. Рубашка задирается, обнажая живот и спину, и я вздрагиваю от прикосновения к голой коже. Торопливо отступаю в сторону, стоит подошвам кед коснуться земли. Сердце бухает где-то под горлом. Что ж за дурацкое приворотное зелье-то?

Оборачиваюсь и объявляю преувеличенно бодро:

— Ну вот, можно и назад, — приподнимаю руку с зеленой добычей, перехваченной красной лентой.

— Угу, — во взгляде Кости что-то такое… Встряхивается. — Пошли, помощник, есть хочу, как волк.

— Так, может, ты нам с поляны и бутербродов утащишь, как воду? — предлагаю с надеждой.

— Щаз, ага, — беспардонно отбирает у меня находку из дупла и, не заботясь о ее товарном виде, сует себе в задний карман джинсов, — тогда я наемся и захочу спать.

Глава 18

Воспоминание 82

23 мая

— Долго еще? — спрашиваю жалобно.

Нет сил, останавливаюсь и упираюсь ладонями в колени. Пятка пульсирует и горит огнем. Уже не сомневаюсь: первой моей остановкой в лагере будет место подле Ларисы Петровны. Ощущения скверные, кажется, что растерла ногу до кости.

Холостов сверяется с картой.

— Вроде уже близко.

В отличие от меня, на обратной дороге у него будто открылось второе дыхание. Ну, или он вспомнил, что забыл на поляне что-то важное. Иначе какого черта задает темп не хуже Князева?

— Близко… это… сколько? — дыхание сбивается, не могу заставить себя разогнуться. Солнце по крайней мере палит уже меньше, скоро вечер. Только поврежденная нога, общая усталость и моя странная реакция на спутника не добавляют хорошего настроения.

— Час, — убивает все мои надежды на лучшее Холостов, смотрит на часы на запястье. — Укладываемся, все в ажуре.

Тьфу на него. И правда взбодрился на пути назад. Просыпался, по ходу, долго. А мне бы лечь…

— Привал, — объявляю решительно и плюхаюсь в траву прямо там, где стояла.

Укладываемся, не укладываемся… Если нет ковра-самолета, всех — в сад. У меня от боли скоро пойдет кровь не только из ноги, но и из глаз. Нужно просто посидеть, выдохнуть.

Носок и задник кеда давно промокли, а теперь еще и начали деревенеть, отчего трут в два раза сильнее. Чуть приподнимаю штанину, вижу бордовые разводы и торопливо опускаю джинсы назад. Пусть меня залечат, а потом полюбуюсь. Я к виду ран как-то не очень.

Костя молчит. Наверное, считает меня дурой и слабачкой. Ну и фиг с ним. Если у него удобная обувь, то я в своих кедах раньше кроссов не совершала и не думала, что не стоит. Знала бы — ботинки надела. Ну и что, что было бы жарче, зато обошлось бы без членовредительства.

Холостов подходит ближе и опускается на корточки прямо напротив. Смотрю на него с вызовом, мол, чего тебе? Сказала, что не пойду, значит, не пойду. Мне нужен привал, и это не обсуждается.

— Покажешь? — вроде без издевки.

Так и тянет показать ему средний палец. Скриплю зубами.

— Пять минут мне дай, — прошу. Ладно, он прав, рассиживаться надолго уже неуместно, но свои пять минут я заслужила.

Костя по-прежнему смотрит серьезно.

— Ногу покажи, — настаивает.

— Больше тебе ничего не показать? — огрызаюсь. Нашелся лекарь.

Его взгляд темнеет. Смотрите-ка, обиделся.

— Все остальное ты мне уже показала, — припечатывает и тянется к моему кеду, пока я от возмущения лишаюсь дара речи и только ловлю ртом воздух. Да за такое по морде бить надо! — Или показываешь ногу, или я закидываю тебя себе на плечо и тащу в лагерь, — не унимается.

Вроде отмираю.

— Я же тяжелая, — напоминаю мстительно.

— Тогда за здоровую ногу и волоком!

А он и правда злится. Чем ему так моя нога помешала? Ну хромаю и хромаю. Впервые за день попросила присесть, а до этого мы отдыхали исключительно по его инициативе.

Под тяжелым взглядом старосты, тянусь к шнуркам.

— Еще скажи, что лечить тоже умеешь, — бурчу обиженно.

— Кровь остановить могу и боль на время снять. Остальное уже на месте сделают.

Самородок, ни дать ни взять. Что я вообще забыла в Сурке, с моими-то способностями?

Кед снимается только вместе с присохшим к нему носком, а вместе они еле отдираются от раны, так что громко выдыхаю и даже зажмуриваюсь. Потом приоткрываю один глаз, вижу кровавое месиво на месте моей пятки и зажмуриваюсь снова — кожа там, где ахиллесово сухожилие, просто в мясо.

Холостов даже присвистывает.

— Резеда, ты совсем дурная, что ли?

Ну вот, а час назад была еще «Лера». Смотрю на него из-под нахмуренных бровей и ничего не отвечаю. А чего он ждал? Мне жаловаться нужно было, всем свое увечье показывать? Сама виновата, что так обулась, да еще и носки короткие нацепила. Мой косяк — мои и проблемы.

На самом деле, снять обувь было хорошей идеей. На свежем воздухе без давления задника становится легче. Вот только как теперь заставить себя снова обуться?

— Давай, — Костя, сдвигается ближе ко мне, не вставая с корточек, берет и кладет мою конечность себе на колено. Дергаюсь.

— Она же грязная!

— У меня руки тоже грязные, — «успокаивает» невозмутимо.

Ну, если мы такие небрезгливые… Затыкаюсь, только соплю возмущенно. Драться мне с ним, что ли? Я на одной ноге далеко все равно не ускачу.

Несколько минут Холостов просто изучает мою ногу, касаясь в том месте, где у людей бывает плоскостопие, вертит, рассматривая. Потом опять водружает ногу на свое колено, держит одной рукой в районе лодыжки (крепко, кстати, не вырвешься), а вторую подносит прямо к ране и задерживает буквально в паре миллиметрах от моей кожи.

— Горячо, — вздрагиваю. В ответ получаю только красноречивый взгляд. Поняла, заткнулась.

А теперь холодно, но на сей раз молчу и даже отворачиваюсь. Не могу на него смотреть. Сосредоточенный такой, деловой, без улыбочек своих и шуток-прибауток — даже симпатичный. Лучше буду природу изучать, белок там высматривать, зайчиков.

— Лучше?

О нет, мне хуже и хуже, потому что минуту назад я подумала о том, что Костя Холостов симпатичный. Мне нужен постельный режим и компресс на лоб.

— Хм, — выдаю удивленно; двигаю ногой. И правда не болит.

Отбираю свою конечность, вытягиваю, рассматриваю. На вид все так же гадко-кроваво, но не больно и кровь явно остановилась.

— Спасибо, дорогой Костя, ты мне так помог, — язвит Холостов, выпрямляясь. — Ах, что ты, Лера, не за что.

Бросаю на него исподлобья взгляд.

— Спасибо, — бурчу.

— «Дорогой Костя…», — подсказывает.

— Иди в баню, — прошу искренне.

— Вот она бескорыстная помощь и человеческая благодарность во всей красе, — «горестно» комментирует Холостов. Ему бы Гамлета играть.

Корчу в ответ гримасу.

Ржет.

Воспоминание 83

То, что Холостов все же не медик, понимаю только минут через сорок, когда нога снова дает о себе знать. Все это время боли не чувствую, но все равно ковыляю как инвалид, затоптав задник обуви на манер шлепок, чтобы не разодрать ногу еще больше.

— Еще раз? — предлагает Костя, заметив, что я снова морщусь при каждом шаге.

До лагеря уже рукой подать. Вдалеке слышатся голоса. А значит, еще чуть-чуть, и я попаду в чуткие руки Ларисы Петровны. Не хочу, чтобы Холостов снова меня врачевал, не хочу и все. Осталось-то минут десять мытарств, а там нас полечат и покормят. Поэтому мотаю головой.

— Дойду, — уверяю. Только наклоняюсь и подворачиваю брючину, потому как, даже край штанины, касаясь раны, причиняет боль.

— Мазохист — тоже профессия, — философски изрекает Холостов, наблюдая за моими манипуляциями.

— А юморист — не твоя, — огрызаюсь. — Руку лучше дай, — впереди поваленное дерево, и переступить через него, владея в полной мере только одной конечностью, точно не получится.

— Ой, достала! — мученически воздевает глаза к кронам деревьев Костя, а потом нагло хватает меня на руки.

— А ну поставь! — взвизгиваю.

— Да ради бога, — отпускает, стоит нам преодолеть то злосчастное дерево. — Ты же не думала, что я собираюсь тащить тебя до самого лагеря? — язвит.

Я не думала, что он будет распускать руки, вот что. Воинственно сверкаю глазами, а затем, гордо вскинув подбородок, ухожу вперед.

Я уже ему должна столько, что проще пристрелиться, чем раздать долги. Так что не надо этого всего. И заботы этой не надо.

Воспоминание 84

Сижу на краю поляны, поливаю на вставший от крови колом носок водой из бутылки и пытаюсь не то что его выстирать, но хотя бы избавить от бурой корки — а то опять раздерет только что вылеченную ногу. Остальные кучкуются возле преподов, составляют карту из тех кусков, которые мы понатащили. С добычей вернулись, кстати, не все. Витька пришел злой как тысяча чертей и сказал, что больше в пару с Аршанской не встанет.

— Хм-хм, — раздается над моим плечом.

Боже, Янка и чувство вины — это что-то. Ну чего опять? Вопросительно приподнимаю брови, переведя взгляд от грубых высоких ботинок к розовой челке. Присаживается на корточки рядом, скептически смотрит на мое занятие и чуть ли не вырывает бутылку из моих рук.

— Давай полью.

— Спасибо, — буркаю недоверчиво. Пришла она помочь, как же. Только раз сама пришла, пусть сама и говорит. А мне носок надо реанимировать — до отхода с этого места стоянки осталось меньше получаса.

Янка сосредоточенно поливает мне на руки. Мне даже кажется, что она так и не решится (что для нее весьма странно) сказать то, зачем пришла. Но нет, ошибаюсь.

— У тебя есть что-то с Холостовым? — спрашивает, и я от неожиданности роняю носок прямо в грязную лужу. Чертыхаюсь, поднимаю.

— Ты опять, что ли?! — честно, просто офигеваю. Недели не прошло, а она уже сватает меня с новым кандидатом. По внешнему виду никогда бы не подумала, что она такая повернуто-романтичная натура.

На сей раз Янка сама смотрит на меня как на идиотку. Вид мрачный, даже ярко-розовая челка не скрашивает.

— Не опять, — отрезает, как-то даже оскорбленно. — Просто предупредить хотела, — это уже интересно. И настораживает еще больше.

— Я тебя слушаю.

Выжимаю носок, встряхиваю. А Яна тут же протягивает руку, легкое колебание воздуха — и в моих руках абсолютно сухой носок, только так и оставшийся с бурыми разводами. Черт, да как они все так спокойно это делают?

— Дело такое, — Кожухова заговорщически оглядывается и смещается ближе ко мне, понижает голос. — Людка лясы точила с Идой и Машкой, — это те девчонки, которые бдсм-сны с голым Князевым видят. — Сказала, что Костя будет ее, а «эту оборванку» она проучит.

Пфф, трясусь от страха.

— И что? — уточняю.

Во взгляде из-под челки обида.

— Предупредила и все, — буркает. Долги отдает, значит. За Русика.

Больше ничего не говорю, только киваю: принято к сведению.

Воспоминание 85

При распределении двухместных палаток для ночевки принцип «мальчик плюс девочка», ожидаемо, не работает. Учитывая уровень их возможностей, могли бы вообще устроить одноместные спальные места. Но тимбилдинг же, мать его.

Для полного счастья, «пары» объявляет Жанна, и мне прилетает «радость» жить с Полиной. С другой стороны, перспектива провести ночь бок о бок с неизвестно что задумавшей на мой счет Людой или мучимой чувством вины, а потому чересчур общительной Яной вряд ли принесла бы мне удовольствие. Поэтому просто принимаю факт общей палатки с Глотовой как данность. Полина так Полина. Главное: не звать ее Полей, и тогда, может быть, она не задушит меня во сне.

Мрачно скольжу взглядом по собравшимся на поляне. Как ни парадоксально, но верю я из этого множества одному единственному человеку. И кто бы сказал мне еще месяц назад, что я буду доверять Холостову, покрутила бы у виска пальцем. А теперь мне кажется, что только от него и не стоит ждать ножа в спину. Кошусь на распаковывающую палатку Полину — нет, ее с ножом тоже не представляю. Может, еще пистолет какой, но точно не холодняк.

— Лера, помогай!

Предмет моих мыслей зовет меня на помощь, и мы с Глотовой начинаем вместе вертеть тюк с палаткой, пытаясь установить ее согласно инструкции. С завистью кошусь на Дэна, уже вбивающего колышки для места жительства Аршанской. Быстро он отошел, однако. Наивняк еще тот, хоть и пытается казаться крутым.

Полина прослеживает направление моего взгляда.

— Может быть, попросишь Костю помочь?

Удивленно оборачиваюсь к ней. Кажется, она на полном серьезе — никаких насмешек ни на лице, ни в голосе. Ясно, Людка на прошлой стоянке так громко возмущалась тем, что Холостов выбрал не ее, что все обратили внимание на то, с кем он ушел.

— Почему именно его? — интересуюсь. Нет, ни капли не дружелюбно.

Полина тут же теряется.

— Я просто подумала…

— Даже не думай в эту сторону, — предупреждаю серьезно.

Как говорила бабушка: лучше бы своей личной жизнью занялись. Что-то самой Глотовой никто не приписывает романы с Митькой, хотя они вместе ходили за картой и, кстати, в отличие от второго близнеца и Аршанской, принесли искомое и вернулись даже раньше нас.

В ответ на мое откровенное хамство Полина лишь бросает на меня опасливый взгляд и продолжает разворачивать палатку. Так-то лучше. Немой сосед — то что доктор прописал. Достали.

Так, а этот колышек откуда? Вроде же их должно быть четыре…

— Помочь?

Полина тут же радостно и с надеждой вскидывает глаза на подошедшего к нам. Даже оборачиваться не хочу. Так и сижу на корточках, рассматривая, как по мне, совершенно лишний кол. А я что? Я — ничего. Я и на траве могу поспать. Ну, или на меня снизойдет озарение, и я соберу палатку сама.

— Помоги, пожалуйста, — отвечает за меня уже отчаявшаяся Полина. — Спасибо, Костя.

Поднимаюсь и отступаю в сторону, чтобы не мешать.

— Учись, — усмехается мне Холостов. — «Спасибо, Костя».

«Дорогой», она забыла слово «дорогой».

— Спасибо, Костя, — передразниваю ехидно, — иди в б… — и резко замолкаю, видя, как Полина смотрит на нас, округлив глаза и переводя взгляд с одного на другого.

М-да, неловко вышло.

Воспоминание 86

24 мая

Не спится. Уже за полночь, а я вожусь, как уж, в своем спальном мешке и мечтаю о наступлении утра. Лучше уже торчать на занятиях, чем в этом злодремучем лесу. Как там мой Биби? Ну да, самое то — думать о котенке, вместо того, чтобы спать перед очередным марш-броском. Сама себя бешу.

Полина в своем мешке лежит неподвижно, даже не поворачивается с боку на бок. Завидую ее нервной системе — я и в обычной кровати верчусь во сне волчком, не то что на твердой земле.

Укладываюсь на спину, пытаюсь дышать ровнее. Где-то читала, что период сна человек закатывает глаза, и если лечь, вытянув руки по швам, и попробовать закатить зрачки под закрытыми веками вверх, словно пытаешься рассмотреть изнутри макушку, то быстро уснешь. Пробую. Макушку не видно. А метода отличная: то ли я в итоге устаю закатывать глаза, то ли все-таки усталость за день берет свое, но я почти засыпаю. Почти, потому что в этот момент слышу звук расстегиваемой «молнии».

Шорох, осторожные шаги, звук еще одной «молнии», на этот раз на входной «двери». Ясно, Полине приспичило в туалет… Та еще прелесть ночью в лесу… Мысли становятся плавными и медленными, наконец, расслабляюсь. Звук вновь открываемой «молнии» слышу уже в полусне.

И вдруг меня резко придавливает чем-то тяжелым, вышибая воздух из легких, отчего, не успев выйти из дремы, теряю связь с реальностью и не могу понять, где я и что происходит.

— Молчи и не дергайся, — шипит обычно звонкий женский голос, и все становится на свои места: я в лесу, в палатке, а чужое костлявое предплечье давит мне на горло. Больно, так и гортань передавить можно. Аршанская тощая, но длинная, а потому тяжелая. Я тоже не отличаюсь богатырским сложением, так еще и ниже, поэтому придавливает она меня неслабо. Перед лицом загорается огонек. — Убери свои загребущие лапы от моего мужчины, — продолжает шипеть змеей напавшая, да еще и руку со светом держит как раз под своим подбородком, отчего ее лицо приобретает сходство с хэллоуинской тыквой.

В застегнутом до шеи спальном мешке я как куколка бабочки, или мумия. Дергаюсь и получаю в ответ нажим на шею еще сильнее, отчего перед глазами начинают летать цветные звезды.

— Ты. Меня. Поняла? — шипит мне в лицо в конец сдвинувшаяся Аршанская.

Дура! Я сейчас задохнусь! Даже закричать не могу. А потому делаю единственное, что мне остается: стоит ей убрать руку с моего горла, чтобы дать мне возможность покаяться и поклясться, что поняла и больше не буду, — резко вскидываю голову и со всей дури бью ее лбом в переносицу.

— Ааааа! — воет Людка, хватаясь за поврежденное место, летит куда-то вбок, врезается головой в матерчатую стену палатки, отчего вся конструкция идет ходуном. — Ссссууууукаааааа!

До меня долетают горячие брызги. Фу, какая мерзость! Трясущимися от злости руками расстегиваю спальный мешок и выбираюсь наружу.

— Ты… ты… — всхлипывает Аршанская, все еще валяясь где-то справа от меня (ни черта не видно, только светлые волосы и выделяются белым пятном). — Ты сломала мне нос!

Горло горит огнем.

— Я тебе… еще… — выплевываю из себя слова, будто горящие угли — пережатую гортань дерет. — …Патлы… выдеру, — обещаю на полном серьезе и хватаю за единственное, что видно — за волосы. Задираю голову обидчицы, крепко ухватив за шелковые на ощупь пряди. — Еще раз тявкнешь в мою сторону — прибью, — предупреждаю, наконец, вернув себе способность говорить внятно, хоть и по-прежнему хрипло.

И в этот момент меня ослепляет ярким светом. Отшатываюсь, прикрывая глаза рукой и выпуская из хватки Людкины кудри.

— Что здесь происходит? — еще ни разу не слышала у нашего директора такого тона. Пробирает.

— Станислав Сергеевич! — тут же бросается к спасителю Аршанская. Правда, первые полметра совершает на четвереньках. — Она… Она…

«Ее», то есть меня сейчас вышвырнут из Сурка, понимаю, чувствуя какое-то опустошение. Князев приглушает свет, бьющий в палатку прямо из его ладони, и теперь я могу нормально видеть. Директор в наскоро накинутой рубашке, застегнутой набекрень и не на все пуговицы, волосы всклокочены. За его плечом встревоженная Вера Алексеевна с лямкой майки где-то в районе локтя.

— Что там? Кто напал? — доносится снаружи голос приближающегося завхоза.

— Все живы? — Жанна.

— Помощь нужна? — еще мужчина, видимо, медик.

А Станислав Сергеевич так и стоит «в дверях» и словно не может поверить своим глазам.

— Лера? — теперь голос звучит вопросительно и даже ласково, будто с буйнопомешанной разговаривает — вдруг кинется. Да уж, представляю, как это выглядит со стороны.

А что я скажу? Что запаниковала и действовала на инстинктах? Что, вообще-то, это моя палатка, и это Аршанская в нее приперлась наводить разборки, а не наоборот? Что она меня чуть сдуру не придушила, заигравшись? Да что тут скажешь-то?.. Поэтому просто дергаю плечом.

— Антон, Лариса, у нас раненые! — громко произносит директор, так и не дождавшись от меня объяснений. — Люда, пойдем, тебе помогут, — уже негромко и заботливо — Аршанской; поддерживает под локоть. Людку бьет крупной дрожью, и, кажется, она не придуривается.

А я так и стою посреди палатки в пижамных шортах и майке и даже не чувствую ночного холода. В голове пусто до звона. Доза адреналина, выброшенного в кровь, видимо, снижается, дыхание выравнивается, и мне уже привычно хочется провалиться сквозь землю.

Аршанскую уводят медики. А я так и стою. И Князев стоит, смотрит осуждающе, давит взглядом. Отвожу взгляд — ну да, переборщила.

— Ой, а что случилось? — раздается с улицы голос Глотовой, и директор, наконец, перестает испепелять меня взглядом.

— Полина, ты где была?

Пауза. Видимо, девчонка теряется от такого напора.

— В... туалете… А что здесь?..

Князев снова оборачивается ко мне.

— Завтра поговорим, — припечатывает, для пущего эффекта погрозив пальцем. — А сейчас всем — спать!

— А можно?.. — толком не слышно, но, кажется, Полина теперь боится находиться со мной рядом.

— Пойдем, пойдем… — тут же жалеет ее кто-то из женщин.

Аллес капут, товарищи.

Закашливаюсь, обхватив руками поврежденное горло.

Глава 19

Воспоминание 87

24 мая

Сижу на самой окраине поляны, подтянув колени к груди и обняв их руками. Здесь оказался маленький ручеек. Рекой это и в бреду не назвать, и толку от него — чуть, но журчание бегущей воды успокаивает. Сейчас время завтрака. С центра поляны слышатся громкие голоса и веселый смех.

Я не пошла завтракать, не то что меня не пустили бы к столу или директор затеял бы разборки по поводу вчерашнего у всех на глазах и спозаранку, но мне самой кусок в горло не полезет. Да и болит это горло до сих пор. Надо бы к медикам, они бы мигом вылечили мою шею, как нос Аршанской еще ночью, но заставить себя не могу.

Как они вчера на меня смотрели — даже мысли не допустили, что жертва в данной ситуации не блондинка со сломанным носом. Кто пролил больше крови, тот и не виноват, так что ли? Противно. Презумпция невиновности? Не, не слышали.

Так что не пойду я ни на какой завтрак, вообще с места не сдвинусь, пока не отправимся в обратный пусть. А то выползу сейчас из своего убежища, погуляю под осуждающе-враждебными взглядами и точно сломаю нос еще кому-нибудь. Пошли они.

Кручу в пальцах шнурок с блокиратором магии, перебираю веревочку, словно четки — надо занять чем-нибудь руки. Забавно, но вчера я не надевала подарок Князева, психовала будь здоров, а никакого срыва не случилось. Почему? Над этим стоит поразмыслить. Может быть, мой дар слетает с цепи не просто от сильных эмоций, а от… боли? Вчера я всего лишь злилась. Ладно, была просто в ярости. Но это совсем другие эмоции в сравнении с теми, которые я испытала, увидев бабушку тем утром или вспомнив про мамино платье. А ведь был еще пол на вокзале — тоже вспылила от злости, испортила плитку кривой трещиной… И все же тот случай сложно назвать именно срывом. Значит, все-таки боль? Тогда мне просто следует стать более толстокожей, и блокиратор не понадобится?

Невесело усмехаюсь собственным мыслям. Если так, то я на верном пути: боль могут причинить лишь близкие, а близких у меня нет.

— Можно? — доносится со спины.

Вздрагиваю. Земля мягкая, покрыта толстым слоем травы, а потому я не услышала приближение незваного гостя заранее. Не оборачиваюсь, только дергаю плечом, не меняя позы.

— Валяй, если не боишься, что тебя запишут в соучастники, — горло все еще дерет при каждом сказанном слове, говорю придушенно.

Он, видимо, не боится, а звук моего голоса тактично не комментирует. Подходит ближе, садится рядом, копируя мою позу, — близко, но не нарушая личного пространства, не касаясь — хорошо.

— Почему не пошла на завтрак? — интересуется, буднично так.

— Не голодная, — буркаю.

Чувствую на себе пристальный взгляд, но упорно продолжаю смотреть только на ручеек перед собой. Вода чистая-чистая, совершенно прозрачная — виден каждый камешек, каждая веточка.

— А не думала, что если бы ты вышла к людям, то они увидели бы синяки на твоей шее и поменяли бы выводы? — спрашивает Холостов. — Да и голос у тебя, прямо скажем…

Как потертая пластинка, сказала бы бабушка. Не знаю, к чему вспоминаю. Уверенно качаю головой.

— Не хочу.

Объективно, и правда нет причин прятаться и тем более отказываться от профессиональной помощи, но не хочу. Я не объективна и никогда не была.

Вздрагиваю, когда моей шеи касаются чужие пальцы. Вскидываю возмущенный взгляд: что за самоуправство?

— Боль уберу на пару часов, а там подумаешь, — отвечает Костя на невысказанный вопрос.

Закусываю губу и отворачиваюсь. Пусть делает, что хочет. Нравится ему ощущать себя рыцарем-спасителем — пожалуйста. Вон Аршанская уже потешила свое самолюбие за мой счет. Пусть и этот. Давайте, ребята, подходите, не стесняйтесь.

Когда Холостов убирает руку, боль и правда исчезает, в горле больше не першит. Сглатываю без труда. Ладно, была не права, так гораздо лучше.

— Спасибо, Костя, — говорю, все еще гипнотизируя взглядом воду.

— Что, даже без «дорогого»? — усмехается. На сей раз не очень искренне, просто пытается свести в шутку. Не работает. Молчу, крепче обнимаю колени. Мне сейчас очень не хватает бабушки. Просто обнять, почувствовать, что не одна. — Лер, не грузись, — снова заговаривает Холостов, видимо, у меня все мысли на физиономии написаны. — Нормально все. У Люды уже нос целый, осталось тебя подлатать — и снова в бой.

Усмехаюсь.

— Ломать носы?

— И волосы драть, — подсказывает охотно. — Не хнычь, лягуха, болото наше!

Удивленно моргаю.

— Это что еще за ретрохит?

— А, — отмахивается Костя. — У меня папа так любит говорить.

Веселый у него, наверно, папа.

Снова молчим. Просто сидим рядом. Холостов поднимает с травы камешек и кидает его в ручей, тот проглатывает предмет с тихим хлюпом. Тянется за вторым.

— Что, так и не спросишь, что там произошло на самом деле? — интересуюсь.

— Не-а, — беспечно отзывается Костя, расставшись со вторым камнем и протягивая мне третий. — На, попробуй, слабо докинуть до того берега?

Оцениваю ширину ручейка: тут и пятилетке не слабо. Я эту «реку» могу просто переступить одним шагом, даже не прыгая. Издевается.

— Думаешь развеселить меня детскими играми?

В ответ получаю невинную улыбочку.

— Ну, получается же.

Получается. Улыбаюсь, хотя и не планировала поддаваться на провокацию и вообще с ним разговаривать. Просто улыбаюсь, потому что завязавшийся еще ночью узел в груди действительно рассасывается. Мне хорошо в его обществе, легко. И да, сейчас мне правда нужна поддержка.

Костя все еще смотрит на меня с такой осторожной улыбкой, готовой в зависимости от моей реакции превратиться как в «рот до ушей», так и исчезнуть вовсе. А я… А я вдруг делаю то, на что не решилась бы еще вчера, и за что, возможно, буду проклинать себя завтра — поворачиваюсь и упираюсь лбом Холостову в плечо, прикрываю глаза. Заминка не более пары секунд, и он обнимает меня одной рукой и прижимает к себе крепче. Знал бы кто, как мне нужны эти объятия. Я сама — точно нет. Но впервые со дня смерти бабушки я чувствую, что не одна в этом мире, и это по-настоящему дорогого стоит.

Так и сидим, только мне приходится чуть поменять позу и теперь положить голову ему на плечо.

— Спасибо, Кость, правда, — шепчу, дурея и от своей смелости и от происходящего в целом. Это другая близость, не та, искусственная, созданная зельем в лаборатории, эта — важнее.

— Брось, — усмехается Холостов, — я вообще люблю со всеми обниматься.

Улыбаюсь и просто наслаждаюсь собственными чувствами. Так легко и тепло, с тех пор, как погибли родители, мне было только с бабушкой.

— Если за нами сейчас кто-то наблюдает… — бормочу, тем не менее не делая попыток отстраниться.

— То-о… — передразнивает Костя. — Ничего. То — ничего. Мы тут как бы не сексом в кустах занимаемся.

Смеюсь.

— Это бы им понравилось. Не всё романы на пустом месте приписывать.

— Полегчало?

— Угу.

— А теперь расскажешь, что там у вас стряслось?

Так и знала! Дергаюсь, пытаясь вырваться — не пускает. Тогда просто мстительно заезжаю локтем ему под ребра. Уверена, не особо больно, но ощутимо. Давай, обидься и отпусти меня. Но он не обижается, наоборот — ржет.

— Брось, Резеда, я только спросил.

Настороженно замираю.

— И не побежишь докладывать?

— Кому, блин?!

— Директору?

— Перебьется.

Что ж, отношение Холостова к Князеву мне известно. Но бросаться в защиту главы Сурка меня точно не тянет. Я все еще не уверена, что тот не имеет отношения к смерти Руслана.

— А то ты не знаешь, что произошло, — говорю, сдавшись. — Аршанская решила, что я хочу тебя у нее отбить.

Вздрагивает. Поднимаю глаза: опять смеется.

— Сказал бы, что уже отбила. Если бы я был прибитым.

Хочу возмутиться, но передумываю. На самом деле, это Аршанская с ним флиртует, а не наоборот. Дэн чувствует, что борется за любимую, Людка ощущает себя охотницей, а Косте — по фиг. В общем, все счастливы, не считая того, что мне чуть не сломали шею. Идиллия, мать ее.

— Лер, — Холостов снова первым нарушает молчание.

— У? — скорее мычу, чем отвечаю внятно, пригревшись у него под боком.

— Пошли завтракать, а?

Воспоминание 88

25 мая

— Можно? — спрашиваю, заглядывая в приемную.

Меня отстранили от занятий и велели явиться в кабинет директора с самого утра — для выяснения обстоятельств случившегося (цитирую). Аршанская, кстати, с выправленным носом преспокойно пошла на учебу, а со мной Князев решил провести индивидуальную беседу. Полагаю, что по ее итогу меня отправят или в комнату с Кристаллами по очистке памяти, а потом домой, или прямиком к Антону Васильевичу — мужчине-медику, который был с нами в походе. Оказывается, именно он тот чудо-психотерапевт, к кому так рьяно отправлял меня директор в мой прошлый визит сюда.

Жанна Вальдемаровна отрывается от экрана компьютера и приспускает свои фирменные очки-бабочки к кончику носа, смотрит недобро. Сурово, я бы даже сказала.

— Нужно, — отчеканивает. Встает и шагает походкой от бедра к кабинету шефа. Снова шишка, шпильки и юбка-карандаш. Где та приятная молодая женщина в кроссовках и кепке, весело отплясывающая у походного костра? Верните ее, она мне нравилась гораздо больше. — Станислав Сергеевич, — сама открывает дверь, — к вам Валерия Резеда! — Владимировна, думаю мрачно, раз уж мы теперь так официально, то Валерия Владимировна. — Проходи, — кивает мне и отходит в сторону. Не иначе, и дверь за мной сама прикроет. Может, еще и ключ в замке повернет?

Смотрю на Шапокляк не с меньшим неудовольствием, чем она на меня, и вхожу. Дверь, действительно, закрывается тут же. Правда, без замка.

— Доброе утро, — первым здоровается со мной директор. Этот в походных шмотках мне тоже нравился больше — проще. Сегодня на нем бежевый костюм с белоснежной рубашкой и розовым галстуком, на котором невольно задерживаю взгляд. Янке понравится: оттенок — точно как ее челка.

— Доброе, — отзываюсь сдержанно и занимаю стул для посетителей, куда мне указывает жестом хозяин. Сажусь, замираю, напряженная, как струна, руки зажаты между колен. Несколько минут просто смотрим друг на друга. Я — в ожидании. Князь — пристально, изучающе. — Мысли читаете? — спрашиваю в лоб, внутренне напрягаясь еще сильнее.

— Была такая идея, — признается Князев. — Но тогда я узнаю только то, что ты думаешь сейчас, а не то, чем руководствовалась, ломая девочке нос, — у меня прямо челюсть отпадает от такой постановки вопроса, но возразить не успеваю, так как мужчина приподнимает руку, призывая дождаться своей очереди. — Плюс ты бы стала зажиматься, и беседа бы не состоялась, — продолжает. — Поэтому все честно. Кажется, мы уже это обсуждали. Также, отступая от нашей темы, хочу порекомендовать тебе почитать состав и точное действие зелья для чтения мыслей, — все еще прожигает взглядом, но тон несколько смягчается. — И тогда ты узнаешь, что это зелье не панацея…

— И не располагает к доверию, — подсказываю. Все-таки перебила. Затыкаюсь.

Князев же еще не меньше минуты испепеляет меня глазами, после чего шумно выдыхает и устало проводит ладонью по лицу.

— Лера, Лера, что же нам с тобой делать? — не вешать, как Русика, надеюсь. Молчу. — Лера? — повторяет, не дождавшись ответа.

— Это была самозащита.

— То есть, когда Люда говорит, что ты разбудила ее среди ночи и позвала на разговор к себе, после чего напала, то она лжет?

— Значит, лжет, — подтверждаю. А какие варианты, если я говорю прямо противоположное и точно знаю, что это правда? Мое слово против ее, получается. Итого: нам нужно третье слово. — А что говорит ее соседка по палатке Яна Кожухова? — уточняю. Не могли же они не опросить соседей.

— Яна подтверждает слова Людмилы, — вскидываю голову и смотрю на мужчину во все глаза. Врет сам? Проверяет? Но нет, выглядит серьезным.

— Да быть не может! — выпаливаю. Яна сама предупреждает меня об опасности, а потом тут же подставляет, подыгрывая Аршанской? С чего бы?

— Поэтому, пожалуйста, скажи мне правду.

Что-то странное творится в этом странном училище — вот моя правда. Странное даже для школы магии.

— А Полина? — это мой последний шанс на выяснение правды. Она же видела, что я спала и просто-напросто не успела бы обернуться до палатки Людки и обратно.

Князев разводит руками.

— Полина долго была в туалете, у нее болел живот.

Еще интереснее. А не попросила ли ее Аршанская специально выйти именно в этот момент? Или туалет и правда был, а Людка просто караулила снаружи, чтобы застать меня одну? И тогда Полина лишь решила избрать политику невмешательства — ничего не знаю, ничего не видела?

Ну, что сказать? Синяки, бывшие на моей шее, ничего не доказывают, об этом еще вчера Лариса Петровна высказалась, когда Холостов почти силой таки потащил меня к ней лечиться — мол, любой бы на месте Люды защищался. Итого: у меня ни алиби, ни свидетелей. А у Аршанской свидетель имеется — вот и порешили.

Как там говорят, за чистосердечное, смягчают приговор? Проверим. Глубоко вздыхаю, как перед прыжком в воду.

— Ладно, — говорю. Через силу, язык прямо-таки отказывается произносить вслух этот бред. — У нас с Любой произошло… э-э… недопонимание, и я хотела ее проучить. Переборщила. Стыдно. Больше не буду.

Светлая бровь директора взлетает вверх.

— Недопонимание?

Медлю. Сказать правду? Тогда, того и гляди, под раздачу попадет Холостов — этого еще не хватало. Подставлять его мне хочется в последнюю очередь.

— Угу, — буркаю. — Слово за слово. Ну, знаете, как бывает, — и замолкаю, жду вердикта. Правдоподобных версий у меня нет. А если Князев все же нормальный мужик, то глубоко в бабские разборки не полезет. — Я исключена? — спрашиваю, когда пауза затягивается.

Директор в ответ одаривает меня таким мученическим взглядом, будто я его пытаю. Барабанит пальцами по столу, думает. Это не категоричное «да», значит, шанс есть. Мне не нравится Сурок, я ничему не могу толком научиться, не чувствую призвания к магии, даже дар свой почти не ощущаю, я здесь чужая. Но… «Но» у меня тоже имеются.

— А ты сама хочешь вернуться домой и все забыть? — поразмыслив, директор выбирает самую отвратительную тактику: отвечает вопросом на вопрос.

Иногда хочу. Постыдно так, поджать хвост и сбежать…

May be I, may be you, да, Рус?

Уверенно качаю головой.

— Не хочу.

Правда не хочу, всем сердцем не хочу — не сейчас уж точно.

Князев вздыхает, не пойму, расстроенно или с облегчением. И пока я думаю над этим, он поднимается со своего места и обходит стол. Слежу за его перемещениями. На теле Русика не было следов насилия. Магию также не нашли, но тут все не так очевидно — достаточно владеть даром лучше того, кто проводил проверку. Может ли директор прямо сейчас избавиться и от меня? Возможно, он вот-вот взмахнет рукой, и я собственными ногами пойду искать удавку?

Станислав Сергеевич берет другой стул и подтаскивает к моему поближе, садится. Неожиданно. Мне тогда беседы на диване хватило — не надо так близко. Инстинктивно отклоняюсь. А он делает вид, что не замечает, протягивает руку и накрывает мою ладонь своею. Она у него большая — хватит на две моих.

— Лера, — произносит проникновенно, мягко сжимая пальцы, — агрессия — один из видов самозащиты. Если ты стесняешься обращаться к Антону Васильевичу, ты всегда можешь поговорить со мной. Я же уже говорил. Пойми, мы все тут готовы помочь учащимся преодолеть трудности. Особенно в первое время. Особенно после потери, как случилась у тебя.

Стараясь не морщиться, аккуратно вытаскиваю свою конечность из чужой хватки. Князев следит взглядом за моим жестом, но не удерживает, и даже несколько смущенно убирает свои руки в карманы пиджака. Что это было, хотела бы я знать.

— То есть вы меня оставляете? — уточняю. — При условии, что я не буду бить остальных студентов? — бред какой. Просто поверит на слово?

— Пока да, — улыбка на лице Станислава Сергеевича по-прежнему доброжелательная. Но я отчего-то ни капли не верю в ее искренность. Я чуть ли не физически чувствую давление его обаяния. Магия это или природный дар, но он втирается в доверие почти насильно, а оттого топорно и заметно.

— Ладно, — внутренне собираюсь, чтобы при первой же возможности вскочить и мчаться к двери. — Я могу идти?

— Зайди ко мне на следующей неделе, хорошо?

Готова зайти раньше, если найду доказательства его вины в смерти Любимова.

— Обязательно, — обещаю.

Не знаю, что это, интуиция или банальная неприязнь к безумно красивому, но, как мне кажется, совсем не такому, каким он сам хочет показаться, мужчине. Но режим «бежать, бежать, бежать» включается в моей голове на полную мощность.

— Тогда до встречи, — улыбается Князев.

И я пулей срываюсь со стула.

Глава 20

Воспоминание 89

26 мая

— Ты, кстати, так и не сказала, как вел себя Князь.

Ночь, пустые полутемные коридоры, и мы, два идиота, которым не до сна. Кошусь на спутника с усмешкой. Он опять весь в черном, я снова — нет.

Пожимаю плечом. А что рассказывать? О том, как директор давит на меня своим обаянием? Заявить, что он применил магию, чтобы втереться в доверие? Тоже не могу. Может, это у меня какая-то обостренная реакция на этого человека. Сказала бы, что это из-за того, что подозреваю его в убийстве. Но тоже нет — при первой беседе с Князевым я реагировала на него точно так же.

— Так и ты не сказал, — откликаюсь. — Я слышала, тебя он сегодня тоже вызывал по громкой связи.

— Да тоже особо нечего рассказывать, — Костя замедляет шаг и машет мне рукой, прося остановиться. Послушно замираю, а он осторожно выглядывает из-за угла, после чего дает отмашку — чисто. И мы продолжаем путь. — Велел мне, как старосте, разобраться, что творится со взаимоотношениями в моей группе. И, опять же как старосте, глаз с тебя не спускать.

— Что ты и делаешь, — усмехаюсь. С кем мне еще идти среди ночи в библиотеку, как не под присмотром старосты? Действительно.

— Угу, слушаюсь и повинуюсь, — корчит гримасу Холостов.

— А с Аршанской поговорил?

— Да, сказал, что мой папа — банкрот.

Не сдерживаюсь, прыскаю от смеха.

— Серьезно? И как? Сразу потерял в ее глазах половину своей привлекательности?

Костя пожимает плечами.

— Само собой.

Больше ничего не спрашиваю, молча следую за своим проводником, куда лучше меня ориентирующимся в бесконечных коридорах Сурка. Библиотека расположена на первом этаже в правом крыле, если смотреть на замок от входа; мужские спальни как раз через этаж над ней.

— Может, зря мы это, ночью? — высказываюсь, подперев стену плечом и наблюдая, как Холостов, присев, магией взламывает замок на двери.

— Ага, а днем просто придем и попросим дать нам регистрационную книгу? — огрызается Костя через плечо и встает с корточек. — Готово, — гостеприимно распахивает передо мной дверь. Внутренне напрягаюсь, но никакой сигнализации не срабатывает, никто не спешит арестовывать нарушителей.

Несмотря на рыцарский жест по приглашению дамы, Холостов в последний момент оттесняет меня от двери плечом и входит первым. Шагаю следом. Внутри темно, а окна прикрыты плотными шторами, которые здесь никогда не раздвигают, чтобы солнечный свет не повредил древней и, без сомнения, уникальной литературе. Поэтому здесь не просто темно, а ничего не видно дальше кончика своего носа.

— Дверь прикрой, — шепотом просит Костя. Я его понимаю, в такой тишине и темноте разговаривать громче почему-то кажется кощунством.

Тяну дверь на себя, отрезая нас от коридорного освещения и погружая помещение в полнейшую темноту. Жутковато. Но темнота длится недолго: Холостов щелкает пальцами, а затем взмахивает рукой, посылая вверх огонек. Присматриваюсь. Нет, это не огонь, в смысле вовсе не пламя, как у зажигалки, создавать которое нас учили с самого первого дня. Это словно маленькое солнце — желтый светящийся шарик, послушно повисший в воздухе над нашими головами. Освещения дает немного, но достаточно, чтобы не натыкаться на столы и стеллажи с книгами, занимающие тут большую часть пространства.

Костя делает шаг вперед, и «солнце» послушно летит за ним.

— Научишь? — прошу на волне энтузиазма.

Делать обычные огоньки я худо-бедно научилась. Но это кажется мне просто высшим пилотажем.

— Без проблем, — обещает Холостов, а сам устремляется к столу администратора. Стараюсь не отставать, а то точно заблужусь.

Компьютер не выключен, а просто «спит», и стоит задеть мышку, экран тут же оживает, выдав окно для ввода пароля. Костя пробегает пальцами по клавиатуре, и я тупо моргаю, смотря на всплывшую на экране надпись: «Добро пожаловать!».

Он не взламывал пароль, ни магией, ни как хакер. И зуб даю, что вводил не наугад. Библиотекарь поделилась с ним паролем? В жизни не поверю. Ой, что-то мне нехорошо. Отступаю от стола администратора, пятясь. Естественно, врезаюсь в незаметный в темноте другой стол, опрокидываю подставку с карандашами.

Костя вскидывает голову, отвлекаясь от экрана.

— Ты чего? — на лице искреннее, на первый взгляд, недоумение.

— Откуда у тебя пароль? — хочу потребовать пояснений с вызовом, а выходит как-то жалко, придушенно, будто мне снова пережали горло. До меня вдруг доходит, что Холостов — единственный, кого я ни разу ни в чем не подозревала.

Костя еще минуту смотрит на меня, не понимая.

— Тьфу ты, — закатывает глаза, когда до него доходит, о чем я подумала. — Да-да, всю прошлую ночь пихал иголки под ногти бабульке-библиотекарше. Вот выпытал.

— А серьезно? — спрашиваю все еще настороженно. Так и стою, вцепившись в край вставшего на моем пути стола.

— А серьезно, — на сей раз Холостов не корчит гримасы, а вовсе не удостаивает меня с моими подозрениями взгляда, — зашел сегодня в обед за ненужной книгой и подглядел, что она там вводит. Цифры с одного до девяти плюс «ромашка».

— Что?

— «Ромашка», — серьезно повторяет Костя. — Р-о-м-а-ш… Блин, Лер! Кончай уже параноить.

Выдыхаю, провожу рукой по лицу. И правда, придет же в голову. Подхожу ближе, заглядываю через плечо: на экране открыт какой-то бело-зеленый экселевский файл.

— Интересно, почему «ромашка»…

Холостов одаривает меня скептическим взглядом.

— Любит она ромашки, — огрызается. — Откуда я знаю? Садись лучше, — отступает от стола и указывает мне на стул. — Поищи пока, что последнее брал Любимов, а я пойду осмотрюсь. Не хочу, чтобы кто-нибудь выпрыгнул из темного угла и чем-нибудь в нас кинул.

Ага-ага, и кто из нас больший параноик?

— Валяй, — отпускаю. Оставаться одной неприятно, но топтаться рядом без дела ничуть не лучше.

Отходит Холостов со своим «суперсолнцем» над головой, но мне вполне хватает света, льющегося из монитора. Фамилии, даты, названия книг, отметки: вернул – не вернул. Кое-как разбираюсь со вкладками и их значением. Нахожу себя, чтобы убедиться, что верно поняла смысл колонок без заголовков, и только потом открываю Любимова.

Обычный набор книг на вынос: «Энергопотоки. Введение», «Энергетический баланс», «Энергия и техника» — все это я тоже брала в библиотеке, чтобы прочесть в тишине в своей комнате. Даты взятия, даты возврата. Сверяюсь со своей вкладкой — даты совпадают: мы брали заданные на самостоятельное изучение книги примерно в одно время. Только возвращал Руслан их быстрее, а я держала почти по неделе.

Отмечены коды изданий, которые он брал, получается, можно найти конкретные экземпляры, побывавшие в его руках. Вопрос: нужно ли? Что мы вообще пытаемся найти в библиотеке? Кровавые записки на полях? Внезапно идея прийти сюда кажется донельзя нелепой.

В свой последний вечер Руслан тоже был в библиотеке. В общем-то, так мы и предполагали, потому и сунулись сюда бог знает зачем. Щелкаю мышкой, растягиваю строчку: в тот вечер Любимов брал не книгу навынос, а читал в зале.

— «СУРОК — история создания и развития»? — бормочу себе под нос.

На фоне света из лаборатории и невнятных подозрений Руслан решил заняться изучением истории? О Сурке и его создании довольно подробно рассказывал на лекциях Борис Юрьевич. О Совете, об учебных заведениях, принадлежащих другим странам… Кстати, да, тот блок лекций был дан нам незадолго до смерти Руса. И логично, что Любимов решил изучить уже сказанное углубленно. Но — сверяюсь с данными — он вернул книгу через десять минут!

— Бу! — выныривает Холостов из темноты. Дергаюсь от неожиданности и чуть не улетаю со стула на пол.

— Придурок! — тру ушибленное о внутреннюю поверхность столешницы колено. Еще и «солнце» свое потушил, чтобы подкрасться.

— Расслабься, тут никого нет, — заверяет Костя, довольный своей детской выходкой. — Нашла что-нибудь интересное?

— Сам посмотри, — буркаю, кивая на монитор. Я зла. То весь такой рыцарь без страха и упрека, то дите малое неразумное.

Холостов подходит ближе, склоняется над моим плечом, вглядываясь в таблицу. Близко, так близко, почти щека к щеке. Между нашими лицами буквально несколько сантиметров, и мое сердце, только-только начавшее выравнивать свое биение после недавнего испуга, вновь начинает стучать как сумасшедшее.

— А? — понимаю, что не расслышала.

— Говорю, ну история, и что? — терпеливо повторяет Костя. Потом все же отстраняется, но только затем, чтобы посмотреть мне в лицо; хмурится. — Ты чего такая зеленая? Правда так испугалась?

— Угу, — огрызаюсь и, воспользовавшись тем, что ножки стула снизу снабжены колесиками, отъезжаю подальше. Предлог — чтобы ему было лучше видно. — Смотри на время взятия и время возвращения, — тыкаю пальцем в экран.

Холостов пересчитывает в уме.

— Девять минут?

— И я о том, — может, мы и не зря решили заглянуть в библиотеку. — Пойдем посмотрим?

Костя смотрит на меня скептически.

— Правда думаешь, что Рус мог найти что-то неожиданное в общедоступной книге?

— А ты, если так не думаешь, зачем поперся сюда со мной? — вспыхиваю.

— Ты сказала, что надо проверить, и я пошел, — смотрю с возмущением. — Ладно, — приподнимает руки, сдаваясь. — Я понятия не имею, что мы ищем и с чего начать. Ты лучше знала Руслана и сказала, что нужно сюда зайти. Поэтому мы здесь. Давай проверять книгу. Может, там и правда что-то есть.

— Либо я все-таки чокнутая, — ворчу, поднимаясь со стула.

— Или у тебя чуйло.

— Чутье, — огрызаюсь.

— «Чуйло» тебе подходит больше.

— Холостов, иди в баню, блин!

Воспоминание 90

«Солнце» Холостова по его команде подлетает ближе к полкам, подсвечивая корешки книг. Веду по ним пальцем, высматривая искомое — согласно каталогу, нужная книга на этих полках.

— Нету… Ничего не понимаю. В этой же секции, правильно?

— Угу, — откликается Костя за моей спиной. И голос у него напряженный. Оборачиваюсь через плечо: смотрит на полку выше моей головы. — И я даже знаю, где она была.

На указанной полке явно пустое пространство, соседняя книга покосилась. И места как раз достаточно для увесистой такой энциклопедии.

— Может, ее кто-нибудь взял, — говорю неуверенно.

— Ага, книгу, имеющуюся в единственном экземпляре, и которую запрещено выносить из библиотеки, — мрачно опровергает мое предположение Холостов.

— Тогда, может, сам Рус?

— По базе, он ее вернул в двадцать пятьдесят три.

— Вернулся и взял еще раз?

— Или за ней вернулся не он.

Честно, у меня мурашки по коже. Библиотека была так себе идеей, и я ни на что не рассчитывала. Но пропавшая книга, именно та, которую брал в свой последний вечер Рус, и к которой, согласно все той же базе, больше никто не прикасался, должна что-то значить.

— Может, ее убрали на замену обложки, новый переплет или еще что? — кручу в голове разные версии, пытаясь найти хоть одну жизнеспособную.

— Завтра проверим, — соглашается со мной Холостов. — Заодно поднимется шумиха, если книга и правда пропала. Пошли, — он резко прерывает рассуждения (действительно, смысл переливать из пустого в порожнее?), приобнимает меня за плечи и подталкивает к выходу. — Что-то мне вообще разонравилось это место.

— Пошли, — соглашаюсь со вздохом. Мне тоже совсем не по себе. — Но давай сначала еще завтра комнату Руса проверим, а потом уже пойдем задавать вопросы библиотекарю? — предлагаю.

— Думаешь, он мог припрятать книгу у себя?

— Без понятия, — признаюсь.

— Ладно, — Костя убирает руку с моего плеча и пропускает вперед. — Ты у нас мисс Марпл. Доверимся твоему чуйлу.

— Чутью, — поправляю сквозь зубы.

— Чуйло, оно и в Африке чуйло.

Воспоминание 91

Итак, что на данный момент я знаю о Сурке и Междумирье.

В шестнадцатом веке, да-да, в самый разгар охоты на ведьм некто, чье имя давно утрачено, обнаружил портал вроде того, который находится недалеко от Барнаула, и решил, что открыл проход в преисподнюю, или в рай — кому как больше нравится. Как сказал на лекции Борис Юрьевич, тут истории разнятся.

В общем, портал вел в Ничто. Именно таким словом некоторое время и именовалось это место. В нем были верх и низ (о силе притяжения тогда не знали), но человек, вошедший в это странное место, погружался будто в молоко: он мог идти и не падать, словно под ногами была твердая земля, но все вокруг было белым туманом. Тогда первооткрыватель позвал с собой друзей. И выяснилось, что пройти через портал, более того, даже увидеть его может только одаренный. Те же, кто оказался по ту сторону, подумали, как стало бы хорошо, если бы тут тоже были земля, небо и солнце. И земля, небо и солнце появились. Потом добавили леса, реки и горы, «запрограммировали» смену погоды для пущего натурализма. Полагаю, какой-то умник тогда же захотел еще и две луны, результат чего мы можем наблюдать по сей день.

В общем, энергии в этом странном месте, бывшем молочным краем, а ставшем вдруг вечнозеленым лугом, было немерено. Попадали сюда лишь люди, владеющие магией и в нашем мире, а потому что-то в ней смыслящие, и на практике они выяснили, что то, на что требуется невероятные усилия, а также осторожность, чтобы не вызвать природные катаклизмы и прочие неприятности у нас, тут исполняется по щелчку пальцев. И Ничто превратилось в место для оттачивания магических навыков.

Ну а дальше, как известно, знают двое — знает и свинья. Порталы находили еще. Ничто осваивали. Намагичили леса, реки, вот такие замки, как здание, теперь принадлежащее училищу. А для полного счастья, обнаружили не только проходы в наш привычный мир, так еще и те, которые вели в другие миры. Как сказал Борис Юрьевич, другие миры — это другой уровень доступа, о котором зеленым студентам и мечтать рано. В общем, как Князев на самом первом собрании, закинул удочку, раззадорил любопытство и щелкнул по носу, ага.

Ну и раз есть наш мир, есть другие миры, и есть Ничто, то «ничем» его стало звать нелогично. И тогда-то Ничто переименовали в Междумирье.

Пару веков, как я поняла, народу удавалось скрывать Междумирье, но потом, ясное дело, информация дошла до главы одного государства, затем до другого. И Междумирье начали делить. А внутренние порталы в другие миры захватывать и хранить как зеницу ока.

Создали Совет, отвечающий за общую безопасность Междумирья, контроль сохранения тайны и регулирование взаимодействия между другими организациями вроде нашего Сурка. По совместительству — главный карающий орган нарушителей.

СУРОК же непосредственно был создан в начале девятнадцатого века на территории, принадлежащей тогда еще Российской Империи. А последние лет сто им руководит династия Князевых. И несмотря на относительную молодость нынешнего директора, право Станислава Сергеевича никем не оспаривается, ибо традиция.

И когда Борис Юрьевич рассказывал обо всем этом на лекции, все казалось ясным и логичным, особенно в сравнении с тем, что до этого сразу после прибытия нам сообщил директор. А сейчас, лежа в своей кровати, не в силах уснуть после похода в библиотеку, и пытаясь в очередной раз систематизировать известные мне данные, я понимаю, что реальной информации здесь не больше, чем в сказке про Колобка. Немудрено, что Любимов пошел искать подробности, с именами, фамилиями и датами.

И все же. Если полная история Сурка есть в библиотеке в свободном доступе с единственным условием, что ее нельзя выносить из читального зала, то что такого мог там найти Руслан? И нашел ли в принципе, или мы с Холостовым на безрыбье сделали рыбой книгу? Даже голова разболелась.

Смотрю на часы, со вздохом убеждаюсь, что спать осталось чуть меньше двух часов. Молодец, Лера, самое время вспоминать лекции.

Глава 21

Воспоминание 92

27 мая

Яна косится в мою сторону все эти дни, но поспешно отводит глаза, стоит нашим взглядам пересечься. Стыдно, что поддержала Аршанскую и нагло соврала на мой счет? Ее проблемы, я не отпускаю грехи.

Вот и сейчас, сидя на уроке у Веры Алексеевны, снова ловлю на себе задумчивый взгляд Кожуховой с соседнего ряда. С вызовом приподнимаю подбородок, мол, чего тебе? И все как по накатанной: отворачивается и с усиленным вниманием записывает лекцию. Цирк.

Воспоминание 93

Еле доживаю до обеда. Спать хочется больше, чем дышать. Ползу в столовую, мечтая об одном — растечься по столу и ни о чем не думать в ближайший час. Даже есть не хочу, завтрак и так еле в себя впихнула.

«Книга, книга, история Сурка»… — упорно крутится в моей голове, до сих пор не оформившись ни в одну логичную теорию. Я знаю, что ничего не знаю. Кто это сказал? Сократ? Вроде он, не помню. Но кому бы эти слова ни принадлежали, к моему случаю они подходят как нельзя лучше.

Столовая, дальний угол стола, кажущийся безвкусным суп (хотя в Сурке готовят безукоризненно), который набираю в ложку, держу пару секунд на весу и выливаю обратно. Аппетита нет, глаза слипаются.

— Не спи, замерзнешь! — бодро раздается над ухом. Вздрагиваю и роняю ложку прямо в суп. Во все стороны летят брызги.

— Холостов, я тебя прибью! — шиплю, хватая салфетку, и вытираю забрызганное предплечье, а затем и стол.

Костя, явно не проникшись моей угрозой, ногой отодвигает стул и занимает соседнее от меня место, ставит свой поднос. Злобно кошусь в его сторону. Он же спокойно принимается за еду.

— Ты место за столом не попутал? — интересуюсь язвительно. Больше не делаю попыток есть, отодвигаю от себя тарелку и подпираю кулаком слишком тяжелую голову. — И вообще, чего на обед опаздываешь?

Холостов морщится из-за того, что ему мешают обедать, тянется за салфеткой.

— На первый вопрос — решил спасти тебя, чтобы ты не уснула носом в супе. На второй — Князь теперь жаждет видеть меня каждый день, — промокает губы и морщится еще больше.

Напрягаюсь.

— Из-за меня?

— А то, — косится в мою сторону. — «Валерия не идет на контакт, тебе, как старосте группы, нужно на нее повлиять», — передразнивает.

Вздыхаю, ОК, приму к сведению.

— Ладно, — обещаю. — Раз у тебя из-за этого проблемы, буду с ним посговорчивее, — Холостов закашливается. — По спине постучать? — предлагаю с готовностью.

— Себе… постучи, — все еще кашляет, но вроде дышит. Что я такого сказала? — Не надо быть с Князем посговорчивее, — выдает, окончательно продышавшись.

Хмурюсь. Я нагнетаю, или в последнем слове и правда был подтекст?

— В смысле? — не понимаю.

— В коромысле, — на этот раз Костя огрызается даже как-то зло. — Я тебе уже говорил, что Князь — мудак? — осторожно киваю. — Так вот, он мудак. Не Джек-потрошитель, не Ганнибал Лектер, а просто обычный такой мудак.

— И не Змей Горыныч, — бормочу себе под нос. — Знаешь, — снова поднимаю на собеседника взгляд, — если бы ты прямо сказал, чего мне опасаться, было бы куда проще.

Холостов пожимает плечом.

— Тебе — нечего опасаться, — потом усмехается. — Он же тебе сразу не понравился, — и вот как его понимать, спрашивается? Только собираюсь продолжить расспросы, как Костя мастерски переводит тему: — На тебя Яна опять смотрит. Вы так и не обсудили ее лжесвидетельство?

Качаю головой.

— Думаешь, здесь есть что обсуждать?

На сим Холостов тактично замолкает. Наутро после нападения ко мне подошел только он, и этим все сказано. Так что Яна может и дальше бросать на меня виноватые взгляды.

Воспоминание 94

28 мая

Мне хочется разбить будильник. Ненавижу этот противный звук на грани звона и писка. Когда мой смартфон приказал долго жить, пришлось идти к завхозу и жалиться на жизнь. По правде, я надеялась, что у него в запасах завалялся какой-нибудь, пусть даже древний мобильник. Семен Евгеньевич же с самодовольной улыбкой вручил мне увесистый толстобокий будильник, прямо как Когсворт из «Красавицы и Чудовища». С чем и живу.

Не отрывая лица от подушки, нащупываю на тумбочке этого пузатого гада и бью по расположенной на макушке кнопке. Тишина блаженна, но если я продолжу наслаждаться ею еще хотя бы минуту, то просплю до утра. Приходится подниматься.

Умываюсь, расчесываюсь, одеваюсь. На улице — темень. На часах — три утра. Давлю зевок и тихонько выхожу из комнаты, чтобы ненароком не хлопнуть дверью.

Воспоминание 95

Костя ждет меня у лестницы на пересечении женского и мужского коридоров. Подпирает плечом стену, сложив руки на груди и явно, как и я, клюя носом. Да уж, встать утром для нас обоих станет проблемой.

— Ты чего тут на виду торчишь? — шиплю на него. — Вдруг кто увидит?

— Кто увидит? — Холостов дарит мне мученический взгляд. — Спят все.

Я бы тоже поспала. Вздыхаю. Только чем больше мы будем тянуть, тем больше сотрутся возможные следы преступника, убившего Руслана. Вчера, кстати, по дороге из библиотеки проверяли лабораторию — на лопате и без света. В общем, куда ни ткнись, там тупик. Так что решили действовать по ранее придуманному плану.

Направляемся в мужское крыло, которое Косте, по сути, и покидать не было необходимости. Но все-таки встретил, ценю.

Расположение бывшей комнаты Любимова после нашей страшной находки тем утром я, кажется, запомнила на всю жизнь. Так что даже отсутствие именной таблички не может сбить меня с толку. Теперь я подпираю стену, пока мой сообщник (ну а как мы выглядим со стороны?) разбирается с замком. Повезло мне все-таки с его талантами. Долго бы я придумывала, как вскрыть дверь подручными средствами.

Замок, наконец, щелкает, и мы оба замираем в ожидании других открывающихся дверей — вдруг звук вышел слишком громким, и кто-то проснулся? Я уже даже кручу в голове версии, что делать, если это произойдет. Бежать к лестнице или бросаться в объятия к Холостову, делая вид, что мы совершаем совместное путешествие в его спальню? Внутренне сжимаюсь от такого предположения.

Но нет, мои молитвы услышаны, а все наши сокурсники мирно спят; в коридорах тихо.

Холостов проходит внутрь первым. Я медлю на пороге. Знаю, конечно, что в комнате никого нет, но все равно не могу отделаться от ощущения, что мы войдем, а он там — висит.

— Лер, — шепотом зовет меня напарник.

И мне приходится войти.

Свет не включаем. Вряд ли кто-то дежурит под окнами снаружи и заметит, как зажглось освещение в пустующей комнате. А вот если кому все же вздумается выйти в коридор, то на свет из-под двери вполне могут обратить внимание.

Костя вешает над нами в воздухе свое персональное «солнце», и, так как помещение небольшое, оно почти полностью озаряется тусклым, но достаточным, чтобы не натыкаться на окружающие предметы, светом.

— Шкаф, стол, — рассуждаю вслух.

— Под матрасом, под кроватью, — поддерживает Холостов, потом усмехается, оценив ситуацию. — Мы реально как два взломщика-рецидивиста.

Корчу ему гримасу, не заботясь о том, увидит ли он ее в полумраке, и решительно распахиваю дверцы шкафа. Отшатываюсь.

— Почему они не убрали его вещи? — голос выходит каким-то придушенным. Неправильно и неловко смотреть на излюбленную белую куртку Русика, висящую на первых же «плечиках», словно в ожидании своего хозяина. Выходит, убрали с вешалки с крючками возле двери и просто повесили все шкаф? Или сам Любимов убрал ее заранее? Не помню, что висело в тот день на виду… кроме него.

— Не заморачивались, — Костя реагирует на вещи не так бурно. — Навряд ли его родители интересовались одеждой.

Очень хочется захлопнуть дверцу и больше никогда не подходить к этому треклятому шкафу. Но зачем мы тогда здесь? Вздыхаю и раздвигаю вешалки с куртками и рубашками. Ощупываю заднюю стенку — ничего. Проверяю полки с обувью — тот же результат.

— Правда думаешь, тут что-то может быть? — спрашивает за спиной Холостов, подводя свое «солнце» ближе, чтобы дать мне больше света. Ясно, он решил быть на подхвате, а не главной рабочей силой. Ладно.

— Мы думали, что и в библиотеке ничего не будет, — напоминаю, не оборачиваясь.

— Истину глаголишь, — соглашается Костя, явно зевая.

Да, проводить расследование каждую ночь перед занятиями — идея так себе. Если сегодня ничего не найдем, то завтра нужно выспаться. Тем более что вопрос с пропавшей из библиотеки книгой можно поднять и днем.

— Ничего?

— Ничего, — подтверждаю мрачно и встаю с корточек — обследовала нижние полки. — Стол? — предлагаю.

Холостов пожимает плечами.

— Погнали.

Воспоминание 96

— Тоже ничего?

Дергаюсь от прозвучавшего над головой голоса и врезаюсь макушкой в столешницу, под которой нахожусь на четвереньках. Матерюсь вполголоса, ощупывая пострадавшее место — вот только шишек мне не хватало.

— Ниче…го, — бурчу и пячусь назад, перебирая руками и коленями по полу.

В том-то и дело, что ничего: ни потайных ящиков, ни надписей, ни приклеенных скотчем под столом записок. В ящиках, шкафу, в ванной комнате, под кроватью, под матрасом, за батареей — ни-че-го. Это фиаско и зря потерянная ночь. Ожидаемо? Да. Обидно? Все равно — да.

Холостов по-джентельменски протягивает руку, хватаюсь за нее и встаю в полный рост. Помощь своевременная: я провела в безуспешных поисках в неподвижности под столом не меньше четверти часа, и ноги успели затечь.

— Мне почему-то казалось, что он все-таки сам стащил эту книгу, — рассуждаю вслух. Плюхаюсь на кровать, упираю локти в колени. Спать уже не хочется, а понять, что произошло — очень даже.

— Может, и стащил, но ее уже нашли до нас, — выдвигает версию Костя. Садится рядом.

Хорошая такая версия, жизнеспособная. Но тогда неужели никто не связал внезапную смерть студента с наличием в его комнате книги, которую нельзя, по правилам, выносить из библиотеки? А если связал, но промолчал, то кого-то прикрывает? Обыск в комнате проводили не только местные, присутствовали люди из самого Совета. И все сказали: ничего необычного нет, насильственной смерти не было. Тогда… А черт его знает, что тогда.

— Ну, мог же он из нее листок вырвать, записку написать… — продолжаю сокрушаться.

— Татуировку себе на лбу сделать, — в тон подсказывает Холостов. И мне очень хочется его в этот момент ударить. Нельзя, нельзя смеяться над смертью. Уже замахиваюсь, но Костя ловко перехватывает руку. — Тормози, — говорит, на сей раз предельно серьезно. — Мне не смешно от того, что произошло и происходит, если ты об этом.

Перестаю вырываться, а он так и не отпускает мою руку. «Солнце» маленьким желтым шариком парит над нашими головами. А моя ладонь по-прежнему в его ладони, и я не хочу ее отнимать. Просто сижу, смотрю на наши переплетенные пальцы и молчу.

Не знаю, что со мной, почему так на него реагирую. Почему до этого не так? Ведь раздражал, не нравился даже чуть-чуть. А сейчас мне просто доставляет удовольствие с ним разговаривать, открыто, не думая, говорить первое, что придет в голову, и не бояться, что меня осудят или неправильно поймут. Нравится просто быть рядом. Даже касаться, хотя нарушение личного пространства для меня всегда было сродни святотатству. Вчера в библиотеке, когда всего на миг показалось, что именно он может оказаться предателем, мне стало чуть ли не физически больно. Что со мной?

То есть я, конечно, не наивная фиалка из монастырской школы, которая никогда не видела представителей противоположного пола. Естественно, я понимаю, что со мной. Но мне и самой страшно себе в этом признаться. А еще я не знаю, виной тому треклятое зелье из лаборатории или сам Костя, которого я теперь перестала называть Мажором даже мысленно.

Поднимаю на него глаза. Он тоже смотрит на наши переплетенные руки, не на меня. И я делаю самое простое, что могу предпринять в слишком сложных для меня обстоятельствах — перекладываю ответственность на другого.

— Костя, что происходит?

Холостов вздрагивает, будто ушел в свои собственные мысли слишком глубоко, и я вырвала его буквально из другого мира. У меня внутри холодеет: может, уснул, а я тут надумала.

Но нет, сонным он точно не выглядит. Поворачивается ко мне.

— Между нами? — спрашивает серьезно.

И я тяжело сглатываю. О да, не одна я самая умная — он тоже умеет переложить ответственность на ближнего. Стоит мне сейчас стукнуть его по плечу, рассмеяться и сказать: «Ты о чем? Я о библиотеке!». И все, напряжение исчезнет. Зуб даю, что Холостов с энтузиазмом поддержит мою версию. Уверена… А на завтра все повторится.

— Между нами, — киваю, чувствуя, что совершаю нечто непоправимое. Нет, не в смысле неправильное, а то, что уже нельзя отмотать назад.

Я не могу, а он может. Потому как отпускает мою руку и разводит своими.

— Да ничего. Так, сидим.

И да, это все-таки облегчение, когда перекладываешь ответственность на другого, а этот кто-то принимает решение за вас обоих. Правильное решение.

— Вот и я так думаю! — поддерживаю преувеличенно бодро и вскакиваю на ноги. — Ну что? У нас еще есть пара-тройка часов поспать, — окидываю взглядом обстановку комнаты: вроде бы все на месте, следов обыска мы не оставили, — так что… Ой! — ойкаю, потому что мне на плечи вдруг ложатся чужие руки и с силой поворачивают на сто восемьдесят градусов. Когда он встать-то успел?

Стоим прямо друг напротив друга, и мне приходится задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Резеда, вот именно, что самый гребаный «ой» в моей жизни, — непонятно произносит Костя.

И я только хочу спросить, что он имеет в виду, как тот берет мое лицо в ладони и целует. В губы, почти невесомо, не так, как под воздействием зелья. А мое сердце совершает предательский кульбит.

Отвечаю. О да, это не так, как тогда. Потому что мы оба полностью отдаем себе отчет в том, что происходит. Одна рука Холостова перемещается мне на талию, вторая — на затылок. Без сомнения, я не первая девушка, которую он целует по собственной воле, а я не знаю, куда деть руки. Приподнимаю, касаясь ладонями его плеч, и снова убираю, будто обжегшись. Это так глупо…

Костя на мгновение отстраняется, смотря мне прямо в глаза; в моих, наверное, сразу читается то, что я чувствую себя самой большой дурой на свете. И он сам берет меня за руки и кладет себе на шею. Знает о моей неопытности, и от этого мне хочется вырваться и убежать, чтобы не быть посмешищем. Но Холостов снова притягивает меня к себе и на этот раз впивается в губы куда резче. И это… крышесносно.

А когда поцелуй прерывается, Костя просто прижимает меня к себе. Обвиваю его руками за талию. Оба тяжело дышим, моя голова — на его плече, его ладонь — на моих волосах.

— Лерка, — голос Холостова необычно хриплый, похож на мой, когда мне передавили горло, — пошли сейчас спать, ладно?

Его тело категорически против, и тесные объятия вполне точно дают это почувствовать. Но я благодарна, правда. Потому что — не здесь. Не в комнате Руса. И вообще — не сейчас.

— Пошли, — соглашаюсь шепотом.

Глава 22

Воспоминание 97

30 мая

— Здравствуйте, вызывали? — заглядываю в приемную.

Жанна Вальдемаровна, не прекращая что-то печатать, бросает на меня снисходительный взгляд и кивает на дверь шефа. Ладно, вопросительная интонация в моем приветствии и правда была не уместна. «Валерия Резеда! Вас ждут в кабинете директора!», — несколько минут назад пронесшееся по всему училищу по громкой связи, сложно расценить двояко.

Ладно, дергаю плечом и прохожу к нужной двери. Жанна до сих пор не сменила гнев на милость по отношению ко мне после инцидента с Аршанской. Видимо, она из тех, кто за пис во всем писе, а я в ее глазах теперь агрессивная и неуравновешенная личность. Как-нибудь переживу, хотя и неприятно, чего уж.

— Здравствуйте, Станислав Сергеевич, — когда я совершаю быстрый двойной стук в лакированную поверхность двери и вхожу, Князев стоит к выходу спиной и перекладывает какие-то папки на стеллаже.

Несколько папок тут же вылетают из его рук (видимо, я зашла слишком стремительно, не выдержав паузу между стуком и открытием двери) и падают на пол; из некоторых вылетают несшитые листки.

— Лера, рад тебя видеть! — тем не менее улыбается директор, будто и правда очень рад. Даже словно соскучился, блин. Только если меня и раньше смущало его чрезмерное дружелюбие, то после намеков Холостова Князев и вовсе не вызывает у меня доверия. Натянуто улыбаюсь и, чтобы не стоять столбом, пока мужчина собирает рассыпавшиеся веером бумаги по полу, подхожу и принимаюсь помогать. — Спасибо, — кажется, искренне благодарит тот.

А я всеми силами пытаюсь сохранить бесстрастное выражение лица, когда мои пальцы касаются папки с надписью: «Любимов Р. А.». Личное дело.

— Вот, — кладу ее поверх уже внушительной стопки, которую Князев соорудил на своем колене.

Личное дело — это же все, что собрано у Сурка на студента. Они не могли не внести туда отчет о расследовании его смерти. Ладно, какое там расследование, но хотя бы выводы. К тому же после обнаружения тела на место вызывали людей из Совета. Не могли же они не запротоколировать то, что увидели. Мне нужна эта папка.

— Спасибо, — повторяет директор, когда работа по сбору папок и рассыпавшихся документов завершается, выпрямляется и кладет получившуюся стопку на край своего стола. Мне. Нужна. Эта. Папка. Она третья сверху. Блиин. — Ну, как твои успехи? — Князев чуть ослабляет галстук (сегодня он у него небесно-голубой, под цвет глаз) и проходит к своему месту. — Как настроение?

Настроение у меня как у пациентки психлечебницы в период обострения. Позавчера, вернувшись из комнаты Руслана, я полчаса сидела на полу, подперев дверь своей комнаты спиной, и глупо улыбалась. Вчера весь день хотела спрятаться под стол и никого не видеть. Костю избегала, подсознательно желая, чтобы он проявил настойчивость и подошел сам. Вернее, он-то подошел, но был мною же и отослан и больше не предпринимал попыток общаться. Потом я еще полдня думала, какая я дура. Потом хотела подойти сама и не подошла. В общем, таки да, дура еще та. Как там говорят, гормоны шалят?

Видимо, мой самоанализ затягивается, потому как собеседник деликатно покашливает, напоминая о своем присутствии. Да, Лера, ты дура.

— Настроение хорошее. Желания калечить сокурсников нет, — выдаю с улыбкой оптимистки.

— Вы помирились с Людой Аршанской?

Угу, обнялись и простили друг другу все грехи — как же.

— Скорее, устранили причину нашей размолвки, — говорю. Люда обиделась на Холостова и уже несколько дней даже не смотрит в его сторону. Так что да, у нас мир, дружба, жвачка. Вернее — полный взаимный игнор. Меня устраивает.

— Константин тоже говорил, что конфликт исчерпан, — благосклонно кивает Князев, не переставая доброжелательно улыбаться. А у меня при упоминании одного этого имени пульс ускоряется. — Я так понимаю, он помог вам преодолеть разногласия?

— Приложил руку, определенно, — заверяю.

Ко мне уж точно. Две. Черт, не краснеть!

— Лера, а скажи мне, — взгляд мужчины напротив становится совершенно пронзительным — до костей пробирает, — как ты думаешь, Константин Холостов справляется со своими обязанностями старосты группы?

Неужели все-таки покраснела, и он что-то заметил? Вроде бы нет. Но все равно напрягаюсь.

— Отлично справляется, — отвечаю. Тут дело не в моих симпатиях, я давно и искренне считаю, что Костя — отличный староста. Смотрю вопросительно. — А при чем тут Холостов? — выходит грубее, чем следовало, и я поспешно прикусываю язык.

Но Князев не делает акцентов на моей интонации, лишь снова дарит улыбку из разряда: «я твой лучший друг, люби меня и доверяй». У меня от нее мурашки по коже.

— Мне стало известно, что ты обращалась к Константину за помощью. И он занимался с тобой дополнительно.

Интересно, кто донес? Сам Костя?

— Было дело, — признаю. Скрывать тут особо нечего. Мой резкий прогресс на занятиях заметили все преподаватели.

Станислав Сергеевич продолжает смотреть на меня в упор.

— В следующий раз, — произносит, ни в какую не желая убирать со своего лица улыбку, — не стесняйся, не надо отвлекать сокурсников, обращайся сразу ко мне, — да что ж такое? Меня уже злят эти непрерывные зазывы «обращаться». — Обещаю, справлюсь не хуже Константина.

Моргаю. «Это намек? Он что-то знает? Что он только что мне предложил? — вихрем проносится в моей голове. И напоследок: — Я пошлячка?».

Облизываю отчего-то пересохшие губы, на которых директор теперь задерживается взглядом, и у меня к горлу нехорошо подкатывает.

— Спасибо, — благодарю, часто кивая, как китайский болванчик, — я обязательно учту, — и пока меня не стошнило прямо здесь, вскакиваю со стула. — У нас индивидуальных занятий — тьма. Я побежала, можно? — а сама уже пячусь к двери.

Князев подкатывает к своим студенткам — у меня в голове не укладывается. Я со своим скудоумием все это время не понимала намеков, хотя и Костя намекал на это не то чтобы слишком тонко. Аллес капут, товарищи.

— До встречи, Лера, — директор приподнимается со своего места, чтобы меня проводить.

Я даже знаю, как это будет: сейчас он подойдет, обязательно возьмет за руку, еще раз заверит, что ему можно доверять и обращаться при любых вопросах-проблемах. Тьфу, блин.

— До свидания! — выпаливаю и выбегаю из кабинета прежде, чем тот успевает обойти свой стол.

Кабздец.

Воспоминание 98

Чертово отсутствие мобильной связи. Это просто издевательство. Как прикажете нам между собой договариваться о встречах? Почтовыми голубями?

Тихо бешусь, несясь по коридору из приемной. Жанна, наверное, теперь решила, что я совсем пропащий случай, по тому, как я промчалась мимо нее к выходу — как ошпаренная. Меня и ошпарило — осознанием.

Взлетаю по лестнице на третий этаж со скоростью ужаленного в одно место спринтера и обессиленно замираю перед зоной для отдыха. Занятия на сегодня уже завершились, время ужина еще не наступило, и потому народ прохлаждается на диванах. Тут и наши близнецы, и красотка Аршанская (глаза б мои ее не видели), и Дэн, (куда ж без него подле королевы), и несколько мальчишек из других групп, и подружки-веселушки, Ида и Маша (так их вроде).

— О, наша психичка прискакала, — комментирует мое появление на этаже Ида. Эта та, которая как-то пыталась толкаться в дверях — любительница позадирать всех и каждого.

Молча показываю этой дуре средний палец, отчего та давится словами.

— Слышь, ты! — тут же встревает ее подружка. Ну достали, сил моих нет.

Только отмахиваюсь. После носа Аршанской они сами ко мне не полезут, а вот выкрикнуть и в кусты — это да.

— Костю видели? — спрашиваю непосредственно близнецов Грецких. Свет в коридоре приглушен, не иначе специально подшаманили для создания интимной атмосферы, поэтому совершенно не понимаю, кто Витя, а кто Митя, и обращаюсь сразу во множественном числе.

— Оооо! — не унимается рыжая Машка. — Шоу продолжается! Говорила же!

Скриплю зубами. Говорила она. Давайте еще тотализатор устроим, чтобы всех порадовать.

— Ну? — тороплю совершенно растерявшихся под перекрестным огнем мальчишек.

— К себе вроде пошел, — наконец отмирает один из них. Кажется, Митя, хотя утверждать не возьмусь.

— Спасибо, — буркаю и разворачиваюсь к мужскому крылу.

— Эй, туда бабам нельзя! — гаркает мне в спину очередной умник. Не оборачиваюсь. Придурки.

Долетаю до двери с табличкой «Константин Холостов» и тарабаню в нее кулаком. Да, я могла подождать. Да, можно было договориться о встрече за ужином и обсудить все позже без лишнего привлечения внимания. Да, я могла… Да ладно, я много чего могла и могу, но от сделанного несколько минут назад открытия меня распирает настолько, что ждать не хочу и не собираюсь.

Мне кажется, такой стук и мертвого подымет, тем не менее открывать мне никто не спешит. С досадой оборачиваюсь в сторону выхода из коридора: обманули, что ли? Ха-ха, смешно, просто обхохочешься. Черт.

Заношу кулак, чтобы с силой долбануть по двери в последний раз, и чуть не заезжаю Холостову по носу. У него капает с волос, и футболка явно надета второпях и на мокрое тело. Однотонная ткань на плечах и груди уже пропиталась насквозь, потемнев. Ясно, я еще и вытащила человека из душа.

— Э-эй! — а реакция у Кости что надо — перехватывает мою руку за запястье буквально в сантиметре от своего лица. — У тебя тактика теперь такая: ломаю нос — разговоры потом?.. — не договаривает, хмурится. Наверное, вид у меня тот еще. — Все нормально?

Нет, в этом злодремучем Сурке ненормально все. И надо было бежать от Реутова прочь, как и подсказывала мне интуиция с самого начала. Но я выбрала бежать от самой себя, и я получила то, что получила.

— Ни хрена не нормально, — говорю.

— Хм, — выдает Костя и отходит с прохода, шире распахивая дверь; бросает взгляд в коридор.

— Все уже видели, куда я иду, — «успокаиваю».

— М-да, — получаю в ответ.

То «хм», то «м-да». А раньше-то не отличался молчаливостью. Я что, порчу все, к чему прикасаюсь?

— Скажи мне, Князев имеет студенток? — плюнув на все хождения вокруг да около, задаю вопрос в лоб. — Ты на это намекал столько времени?

— Э-э… — класс, чей-то словарный запас после общения со мной накрылся медным тазом. Холостов оглядывается на дверь. Да заперта, заперта, сам же закрыл. — А под «имеет» ты имеешь в виду…

— Трах…т! — огрызаюсь. То намеки эти его, то овечка Долли на выгуле.

А Холостов, кажется, наконец, отмирает: делает шаг ко мне, опуская руки на плечи и заглядывая в глаза.

— Он к тебе приставал?

О нет, поведение директора нельзя назвать приставанием. Пожалуйся кому — не к чему прикасаться. Ну, за руку взял, выражая поддержку, и что? А полунамеки и собственные выводы к делу не пришьешь. Вот только по реакции Кости понимаю, что ничего мне не привиделось и не показалось.

— Нет, — качаю головой и делаю шаг назад, вынуждая его отпустить меня. — Он намекал, — продолжаю, отведя взгляд, — очень тонко, почти невинно. А потом заговорил о тебе, о наших индивидуальных занятиях...

— Блин, погоди, — вырывается у Кости. Вода с мокрых волос стекает ему на лицо, и он, чертыхаясь, распахивает дверь ванной, чтобы схватить полотенце.

— Ты говорил ему, что занимался со мной дополнительно? — спрашиваю.

— Нет.

И вряд ли рассказал, о том, что было в лаборатории и затем в комнате Руса. Ага, тут же ехидно подсказывает внутренний голос, только пересел ко мне в столовой, отшил Аршанскую, демонстративно выбрал в напарники в походе. Да уже только слепой не заметит, что что-то тут нечисто. Еще и ревность Людочки… В общем, если Князеву было интересно, прознать что-либо не стало проблемой.

— Так он что-то конкретное сделал? — уточняет Костя, возвращая полотенце на место. Голова все еще мокрая, волосы в разные стороны. И смотрит сейчас так: пробирает не хуже, чем под взглядом директора — до печенок.

— Ничего, — обнимаю себя руками и зачем-то отступаю еще на шаг, увеличивая между нами расстояние. — Сказал, не отвлекать тебя от учебы и… — чувствую, как начинают алеть щеки. — И предложил свою кандидатуру.

Холостов от моих слов будто на миг зависает, а потом… начинает ржать. Теперь тупо моргаю я. Что он нашел в моих словах смешного? Ну да, все мы тут совершеннолетние, не считая Грецких, но все равно Князев — директор, а мы — студенты. Это же использование, мать его, служебного положения!

— Иди сюда, — не успеваю среагировать, как он подходит и заключает меня в объятия. Думаю сначала вырваться, а потом плюю на здравый смысл; утыкаюсь носом ему в плечо и даже игнорирую мокрую футболку.

— И что тут смешного? — бурчу обиженно.

— Да ничего, на самом деле, — голос у Кости опять звучит серьезно, но как-то устало, что ли. — Отчаялся наш старпер. И так к тебе, и эдак, пришлось уже прямым текстом практически.

— Чего это он старпер? — возмущаюсь. После сегодняшнего я не поклонница Князева в стократном размере, но какой он старый-то? Ну да, для студенток староват, конечно. Но ему же лет тридцать пять – сорок. Объективно, он мужчина в самом рассвете лет и сил. Оскорблять тоже надо обоснованно.

— Лер… — руки Холостова на моей спине напрягаются. А затянувшееся молчание заставляет напрячься и меня и поднять голову, чтобы видеть его лицо.

— Говори, — прошу с нажимом. Явно же сболтнул лишнего, а теперь подумал.

— Обещай, что это останется между нами?

Еще страннее. Только кому, интересно, я побегу докладывать? Костя — единственный в принципе, с кем я могу чем-то поделиться. И Бабай — каюсь, иногда, когда я к нему прихожу, то веду беседы вслух. Собеседник из Бобки так себе, но зато уж точно не проговорится. Поэтому — не проблема.

— Обещаю, — отвечаю уверенно.

После чего Холостов отпускает меня и проходится по комнате. Слежу за ним взглядом, параллельно отмечая, как у него аккуратно: все вещи на своих местах, даже стул ровнехонько придвинут к столу. А у меня вечно — будто прошел торнадо.

Костя садится на край своей кровати, упирает локти в колени, переплетая пальцы, и поднимает на меня глаза. «Прекрасно», я теперь возвышаюсь над ним, как башня.

— Князев — старик. Ему лет девяносто минимум.

Казалось, удивить меня сегодня больше уже невозможно. У Холостова получилось — моя челюсть ухает куда-то к ногам.

— Ч-что? — я, может, ослышалась?

— Дед он, — повторяет Костя уверенно. — Магичит себе внешность, в Сурке-то не проблема. Только выйти из Междумирья не может с такой мордахой. Развлекается, в общем.

— Но это же… — у меня нет слов, правда.

— Не высокоморально? —Холостов усмехается. — Я тебе уже говорил, что считаю его мудаком, НО, — делает паузу, чтобы я прочувствовала важность этого самого «но». — Тут все совершеннолетние, — о чем я и сама только что думала. — Он никого не принуждает и уж тем более не насилует. Не использует магию, не варит охмуряющие зелья. Он, как ты сказала, предлагает. И если девчонки пачками падают в его койку, то это точно не уголовно наказуемое поведение.

Возмущенно прищуриваюсь.

— То есть ты считаешь это нормальным?

— То есть я считаю, что он биг-босс и прекрасно справляется со своими обязанностями директора. Совет его уважает и ценит. Как преподаватель он тоже великолепен.

Уму непостижимо.

— И зная все это, — поражаюсь, — ты продолжаешь верить в то, что он не имеет отношения к смерти Руса? Кто знает, что он еще умудрился скрыть.

— Да, — Костя серьезно кивает. — В это я верю. Я его с детства знаю. Он не убийца.

Все еще стою напротив и хмурюсь. В голове не укладывается.

— Если все так уж добровольно, — возражаю, — то чего он ко мне полез? Я ведь даже с восхищением на него не смотрела. Не то, что Яна, напри… — и замолкаю на полуслове, осененная догадкой.

Холостов пожимает плечами.

— Не смотри на меня так. Я свечку над ними не держал. Понятия не имею.

— Кабздец, — бормочу придушенным шепотом. Это я говорила, что не наивная фиалка из монастыря? О да, я такая, и пароль «ромашка» должен быть у меня, а не у библиотекаря.

— Князь полез к тебе, потому что его заклинание молодости подпитывается от …э-э… — ну здрасьте, теперь еще и он в разговоре со мной подбирает слова.

— Секса, — подсказываю ядовито.

— …Подпитывается от секса с молодыми девчонками. Или организм подпитывает, — пристально на него смотрю. — Правда не знаю механизм. Но чем одареннее, тем лучше. И тогда эффект «омоложения» закрепляется, и энергии хватает даже на то, чтобы сохранять вид за пределами Междумирья.

Фыркаю.

— Тем более, что ему от меня надо?

— А у тебя очень мощный резерв. О твоем потенциале тебе уже говорили все кому не лень. И когда ты научишься им пользоваться, то даже на Земле сможешь больше многих других.

Например, землетрясения устраивать, ну-ну.

— И что же, — снова обнимаю себя руками, чувствуя себя наивной малолеткой, не видящей ничего дальше своего носа, — это тебе тоже папа рассказал?

Пожимает плечом.

— В том, чтобы быть потомственным, есть свои плюсы. Лер? — упираю руки в бока и отворачиваюсь. Пялюсь в стену. Не то чтобы я не понимаю, что о таком не болтают на каждом углу и уж точно не подставляют доверившего такую информацию родителя, но мне все равно неприятно, что он обходился намеками. — Лер? — повторяет.

Оборачиваюсь, снова испытывая злость; делаю шаг к кровати, на которой сидит Холостов.

— А если бы я попала под его обаяние, то что? Тебе плевать? Не хочу тра…уть девственницу на столе, так пусть это сделает столетний дед? Так что ли?!

А этот невозможный тип снова начинает ржать. Я зла как тысяча чертей, а ему смешно. И не только зла — мне обидно, в конце концов.

Холостов берет меня за руку (благо комнатка узкая) и тянет на себя. Не сопротивляюсь, словно телок на привязи, как сказала бы ба. Я оказываюсь у него на коленях. Ужасно неловко… и нравится… и стеснительно.

Теперь Костя сам упирается лбом мне в плечо.

— Не подпустила бы ты к себе ни старика, ни Брэда Питта, — отвечает с тихим смешком. — Я сам с тобой как по минному полю, чтобы не спугнуть. Лаборатория и зелье не в счет.

Минер, блин. И правда, осторожно так держит, тактично даже — точно не лапает, хотя мог бы. И в комнате Руса позавчера — тоже весьма целомудренно, если на то пошло.

Смелея, провожу ладонью по его волосам.

— Тогда зачем все это, если так сложно? — спрашиваю.

— Потому что нравишься.

Вот так, коротко. Зажмуриваюсь, радуясь, что он сейчас не видит моего лица.

— И ты готов идти по этому минному полю? — уточняю.

— Сам в шоке, — смеется.

И я ему верю.

Глава 23

Воспоминание 99

31 мая

Туда-сюда, туда-сюда… сижу на траве, водя шнурком с привязанным к нему куском белой бумаги, а Бабай делает вид, что активно ее ловит. Только «активно» и Боб — в последнее время понятия несовместимые. Когда он был еще стройным котенком, то обожал такие забавы. Крутился волчком, хватая бумажную добычу, махал лапами так, что только успевай отдернуть руку, пока ее не превратили в фарш. Шерсть на затылке и по хребту вздымалась, а усы вздыбливались, будто хищник и правда вышел на охоту. Сейчас Бабай не настолько старый, насколько жирный, и наши игры заключаются в помахивании перед его носом игрушкой — с моей стороны, и ленивыми взмахами лапы — с его. Так и развлекаемся.

В двухчасовой перерыв между занятиями и ужином мы с Костей собирались отправиться в библиотеку, но его снова вызвал к себе Князев, и я осталась не у дел. А потому решила навестить в саду свою вредную животинку, потратить время с пользой, так сказать.

Бабай потихоньку раззадоривается, машет лапами активнее и даже пару раз задевает тыльную сторону моей ладони когтем.

— Говнюк ты, Биби, — возмущаюсь, выпустив из пальцев шнурок и зажимая порез второй рукой. Отвлек внимание своей толстопопостью и видимой ленью, а потом таки вмазал — в этом вся Бабайская натура.

— Биби — так звали робота в «Смешариках», — раздается рядом, и я вздрагиваю от неожиданности, вскидываю глаза. Янка стоит в метре от меня, спрятав руки в глубоких карманах своих штанов цвета хаки и перекатываясь с пятки на носок, будто не знает, куда себя деть. — У меня есть младший брат, — поясняет в ответ на мой удивленный взгляд. Я, в общем-то, удивлялась не ее познаниям в мультипликации, а тому, что она, наконец, решила поговорить.

— Потому и Биби, — отвечаю, усмехаясь. — И у меня нет младших братьев и сестёр, — да-да, я сама люблю этот мульт. Мой любимый персонаж — пингвин с немецким акцентом.

Янка смеется, качает головой, будто не веря своим ушам.

— Кошатница, ты точно чокнутая, — дергаю плечом — пусть думает, что хочет. — Я… это… — девушка подходит ближе и опускается рядом на корточки. — Извиниться хотела.

— Уже неактуально, — говорю, параллельно пытаясь распутать Бабая: за две минуты он успел перемотать длинным шнурком всю свою увесистую тушку вдоль и поперек. Котяра оскорблённо принимает помощь и бьет хвостом по газону.

— Актуально, — отрезает Кожухова. — Я себя говном чувствую. Понимаешь?

— Понимаю, — еще как понимаю. — Забей уже, — после вчерашних открытий о директоре и его пристрастиях мне стало понятно больше, чем хотелось бы. И обсуждать это особо не хочется.

— Людка… — продолжает Яна, будто не слыша меня, но тут же прерывается, не зная, как подобрать слова.

Ладно, помогу, чего уж там.

— Шантажировала тебя, — подсказываю. Та вскидывает голову, вглядываясь в мое лицо, будто спрашивая: «Знаешь?». Киваю в ответ на невысказанный вопрос. — Догадалась, — говорю. А если бы сразу врубила голову, то додумалась бы гораздо раньше.

— Вот черт, — вырывается у собеседницы.

То, что у Янки была связь с Князевым, а Аршанская об этом прознала и угрожала разболтать, теперь ясно как божий день. Какие преимущества дает мне эта информация? Никаких. Поэтому и не озвучиваю вслух.

— Проехали, — говорю. — Извинения приняты.

— Да уж, — со вздохом произносит Яна и протягивает руку. Молча вручаю ей шнурок, и Биби получает нового соперника. — У меня, кстати, никогда не было кота, — признается девушка в приливе откровенности.

— А у меня брата, — отвечаю ей в тон.

— Кота можно закрыть в кладовке, а с братом не прокатит.

— Наблюет, — возражаю со знанием дела.

Янка давится смехом.

Воспоминание 100

В итоге в библиотеку добираемся только после ужина. Читальный зал пуст, свет приглушен, и пожилая библиотекарь — единственный живой человек в этом огромном царстве старых книг и бесконечных стеллажей.

Беру литературу, заданную для самостоятельного изучения Борисом Юрьевичем, и усаживаюсь за свободный стол. Холостов взваливает на себя функцию вызнать что-либо о пропавшей книге. И, судя по тому, с каким умилением смотрит бабуся-библиотекарь на «читающего мальчика», у него в этом больше шансов на успех, чем у меня.

Щелкаю выключателем настольной лампы и раскрываю первую книгу. Вспомнив о совете Князева, захватила еще энциклопедию зелий. Надо же наконец узнать, в чем минусы настойки для чтения мыслей, о которых он говорил.

Нахожу нужное зелье по оглавлению, ищу страницу. Ну да, не панацея, как выразился директор: позволяет считать только мысли на данный момент, не гарантирует их правдивости, после употребления дает «откат», сухость в горле и головную боль. В общем, вещь забавная, но не слишком полезная.

Возвращаюсь обратно в оглавление. Так называемая «сыворотка правды» тоже существует — куда ж без нее? — но входит в число запрещенных, вредна для допрашиваемого, и юзать ее можно только при разрешении шишек из Совета. То есть, если мы таки найдем виновного в смерти Руслана, но не получим стопроцентных улик, фиг нам, а не допрос с пристрастием, если Совет не одобрит. С одной стороны, неплохо, учитывая то, что Князев по-прежнему числится в моем списке подозреваемых. С другой — где я, а где Совет? Я даже понятия не имею, как с ним связываются. Появились же они через несколько минут после обнаружения тела. Телепортируются?

Оборачиваюсь к столу администратора. Холостов стоит, склонившись над столешницей и опершись на нее локтями, заглядывает в комп, бабуся что-то щебечет с улыбкой и, кажется, ничего не имеет против такой наглости со стороны студента. Шли бы они уже книгу проверять, что ли?

Откладываю энциклопедию и беру следующее увесистое издание. Сама книга довольно новая, еще не потрепанная, страницы белоснежные. «Техника безопасности», — гласит заголовок. Что ж там за техника на трех сотнях листов? Не убий, не разболтай… Скучая, листаю страницы, подперев кулаком щеку. Передвигаться наземным транспортом, водный и воздушный следует избегать. Прецеденты… Хм, «Титаник», серьезно?

Краем глаза вижу, как Костя в компании Марфы Григорьевны (так ее зовут, кажется) направляются в раздел, где должна была храниться та самая книга по истории. Если она окажется на месте… То — что? Ладно, разберемся по ходу.

Листаю дальше, чтобы скоротать время. Сейчас вернется Холостов и все расскажет. «Приказ о запрете путешествий авиатранспортом был подписан в после того, как перспективный одаренный Резеда В.А. вместе со своей супругой Резедой М.М., также одаренной, стали причиной крушения пассажирского борта…». А дальше я не вижу, буквы начинают плясать по странице.

Они были магами.

Это не просто несчастный случай.

Мне никто не сказал…

…— Мы очень скоро вернемся, — улыбается мама, касается моей щеки кончиками пальцев, а затем наклоняется и целует; весело подмигивает. — Даже соскучиться не успеешь…

Что ж так больно-то опять? Накрываю голую шею похолодевшими пальцами и понимаю, что давно не ношу выданный Князевым блокиратор.

— Не надо, — шепчу сама себе, судорожно хватаясь за начинающий раскачиваться край столешницы. Или это мои руки так трясутся?

Головой понимаю, что происходит, но выдохнуть не могу. Угол стола обламывается прямо под моими пальцами. Лопается настольная лампа, верхний свет мигает, с потолка сыплются осколки взрывающихся лампочек.

Не могу остановиться. Слезы застилают глаза, с губ срывается не то что крик — жалобный скулеж. Я все понимаю — и не могу. Мне кажется, я чувствую каждый энергетический канал в своем теле, они вспыхивают, переливаются... Теперь мне больно уже физически. Я теряю связь с реальностью и не понимаю, где я…

— Лера! — меня вдруг сдергивают со стула, будто тряпичную куклу. Мне кажется, у меня все кости резиновые, не могу стоять, ноги подгибаются. — Лера, слушай меня, — настойчивый голос пробивается сквозь толщу паники и боли. Чувствую чужие ладони на своих висках. Они дают прохладу, они усмиряют боль… — Лера, слушай меня, — голос настаивает, голос зовет. — Я здесь, слышишь? Все нормально, дыши. Давай вдох-выдох. Ну же! — я не дышу, правда? Нет, дышу, только хрипло, быстро, сбивчиво. А пульс грохочет в ушах, словно маршируя ботинками по моему мозгу. — Хорошо, вот так, — голос извне становится спокойнее вместе с моим дыханием. — Все нормально, ты молодец.

И только теперь я понимаю, что сижу прямо на полу, как рухнула, когда подогнулись ноги. А Холостов стоит на коленях рядом, не давая мне упасть окончательно, и именно его ладони сжимают мои виски. Моргаю, окончательно приходя в себя. И он с облегчением убирает руки от моей головы, чтобы уже просто обнять. Крепко-крепко, как мне сейчас нужно.

Сразу вспоминается спасший меня после смерти бабушки Князев. Он тоже меня обнимал, и мне точно так же не хотелось его отпускать.

— Резеда, ты меня напугала до чертиков, — выдыхает Костя мне в волосы. Ну да, судя по голосу и правда напугала.

Отстраняюсь от него, чтобы своими глазами узреть результат своей истерики. Стеллажи на месте, удар пришелся по столу, за которым я сидела, и по всему стеклянному, что было в помещении.

— Ну ничего, монитор давно пора было менять, — доносится откуда-то сбоку голос Марфы Григорьевны. Значит, и монитор…

— Встать помоги, — прошу. Ноги все еще трясутся, голова кружится, и я не уверена, что смогу подняться самостоятельно. Холостов, к счастью, не спорит, помогает, а потом так и остается рядом, поддерживая за плечи. Мне тошно, мне стыдно, что он это видел. Именно он. Мне плевать даже на то, что два раза подобное происходило на глазах Князева, но Костя… — Извини, — бормочу и закрываю лицо руками, так как вот-вот снова разрыдаюсь, на сей раз от чувства унижения и позора.

— Ну, приехали, — вздыхает Костя и снова притягивает меня к себе. Теперь шмыгаю носом уже ему куда-то в плечо.

Так и стоим, меня бьет крупная дрожь.

— Костенька! — снова раздается поразительно спокойный при таких обстоятельствах голос пожилой женщины. — Станислава Сергеича-то позвать?

— Не, теть Марф! Сами разберемся! — откликается Холостов поверх моей головы.

«Тетя Марфа» — ну надо же.

— А разве землетрясения… не было? — спрашиваю, а сама понимаю, что вцепилась в Костину футболку так, что даже пальцам больно. Я думала, что тряхнуло так, что уже весь Сурок в курсе.

— Столотрясение было, — отвечает Холостов, тоже уже вполне спокойно и бодро, — и немного светомузыки, — заканчивает даже весело. Ясно, утешает. — Теть Марф, закройте, пожалуйста, библиотеку на полчасика! — снова повышает голос, чтобы пожилая библиотекарь его услышала. — Я забегу, поправим все, ладно?!

— Конечно, Костенька!

Если бы мне не было так плохо, наверное, я бы посмеялась над такой манерой общения.

— Выдыхай, бобер. Все нормально, — говорит «Костенька» уже мне и с усилием отдирает мои руки от своей футболки, чтобы развернуть и подтолкнуть меня к выходу.

— Когда ты успел так втереться к ней в доверие? — спрашиваю шепотом, проходя мимо старушки и косясь в ее сторону. Ну правда, прямо бабушка и внучок.

Холостов самодовольно усмехается.

— Я просто в принципе неотразим, — язвит.

Воспоминание 101

Мне было восемь, когда погибли родители. Так сложилось и все. С этим нужно было смириться, и я смирилась. У меня всегда была бабушка, а у кого-то в жизни нет никого. Годы шли, и образы родителей все больше стирались из памяти. Я перестала горевать, скучать, даже вспоминать их перестала. Мне и не напоминали, только фото в рамке — одно на виду, а остальные глубоко спрятаны в старом фотоальбоме, да две могилы на кладбище, которые мы с ба навещали каждый родительский день. В прошлом году только не были — бабушка уже болела. И в этом, хотя до сегодняшнего дня я и не вспоминала. Как и о самих маме и папе. А потом были дурацкие жалюзи. И сегодня.

Потомственная, значит. И Реутов не обмолвился. И Князев ни полслова, даже тогда, с этими бабочками. Ощущение — будто в душу плюнули. Вот же он, учебник, третий случай авиааварии с участием одаренных, который и повлек за собой запрет на воздушный транспорт. А если бы я не прочла сама, Борис Юрьевич просто рассказал бы об этом на лекции? А теперь посмотрите на вторую парту, это Лера, это о ее родителях. Так, что ли? Или просто назвал бы фамилии, сделав вид, что заинтересованных тут нет? О, или еще чудеснее: опустил бы подробности с именами — было и было, чего уж там, — а я бы спокойно записывала лекцию, и не подозревая, что пишу историю собственной семьи?

И да, я эгоистка: когда я узнала правду, мне стало больно не за родителей, а за себя. Потому что меня обманули. Была ли одаренной и бабушка? Держали ли они свой дар от нее в секрете? Или я прожила во лжи не только эти два месяца, но и всю свою жизнь? Мерзко.

В дверь раздается негромкий стук, и она тут же открывается. Не оборачиваюсь. Лежу на боку на кровати, лицом к стене. Обхватила себя руками, подтянув колени к груди, и пялюсь в стену.

Край кровати прогибается, и на мое плечо ложится теплая рука.

— Родственники? — спрашивает Костя.

Ясно, прибирался в библиотеке и посмотрел, что именно я читала, когда меня прорвало.

— Родители, — отвечаю, не отрывая взгляда от крашенной поверхности стены. Глаза сухие до рези — наистерилась в библиотеке, спасибо.

— Ты не знала?

Все-таки шмыгаю носом.

— Понятия не имела… Про дар… И вообще.

Холостов молчит. Просто рядом, и это важнее слов.

— Хочешь, я тебе ужин здесь организую? — предлагает через некоторое время. — Или бутерброд какой с кухни стащу? Что-нибудь хочешь?

— Тебя, — говорю и накрываю его руку, все еще лежащую поверх моего плеча, своей ладонью.

— Как скажешь. Всё равно все уже видели, как я шастаю по женскому крылу, — отзывается весело и все-таки убирает руку, но только затем, чтобы улечься рядом и обнять уже по-настоящему.

— Ты уже видел такие срывы? — решившись, задаю вопрос о том, что меня мучит.

— Пару раз.

— И это было?.. — не знаю, сама не могу сформулировать. Страшно? Отвратительно? Я чудовище? Поэтому просто не оканчиваю фразу.

— Нормально, Лер, это было. Рабочие моменты, всякое бывает. Нашла из-за чего париться.

«Так бывает… Всякое бывает»… — эти слова так и крутятся в моей голове. И какая-то мысль, почти четкая, объемная, важная… Но я не успеваю ее поймать. Мне слишком тепло и спокойно в кольце его рук. И я так устала. Поэтому засыпаю почти мгновенно, просто проваливаюсь в сон, будто в глубокую яму.

Воспоминание 102

1 июня

Просыпаюсь от дикой жажды. На часах — шесть утра, в окна только-только заглядывает рассвет. А я не одна в своей узкой постели: чужое дыхание щекочет шею. Забавно, за ночь мы даже не поменяли позу: я все так же прижата спиной к Костиной груди, а он обнимает меня под грудью, только теперь его ладонь почему-то у меня под майкой. Кожа к коже.

Улыбаюсь этой мысли, потом осторожно касаюсь его руки и снимаю ее с себя. Одёргиваю майку и на четвереньках ползу с кровати, чтобы не наделать лишнего шума и не разбудить. Но опасаюсь зря: сон у Холостова крепкий.

Запас бутилированной воды закончился, а пытаться что-то наколдовать после вчерашнего для меня смерти подобно. Поэтому пью в ванной прямо из-под крана. Потом умываюсь и чищу зубы. А закончив, еще несколько минут стою, опершись о край раковины руками и гипнотизируя свое отражение. Опухшие веки, перепутанные волосы, бледная кожа, но при этом удивительно яркие, блестящие глаза.

Выключаю воду и возвращаюсь. Костя все еще спит, даже почти не поменял позу, так что я тихонько сажусь с краю и просто смотрю на него. Спящий он совсем другой, без своих улыбок, усмешек или, наоборот, нахмуренных бровей, когда встревожен или серьезен. Трогательный какой-то, домашний.

Давлю в себе смешок, когда мой взгляд натыкается на ярко-зеленые носки с крупным изображением Багза Банни — кролик усмехается и жрет морковку. То Майк Вазовски, то мультяшный заяц. Не удивлюсь, если у него нижнее белье со Смешариками… И тут же краснею от собственных мыслей.

Лера, Лера, как же ты втюрилась, дура. Когда же ты успела?..

Глава 24

Воспоминание 103

1 июня

— Лер, вставай, будильник прозвенел. Леееер!

Какой еще будильник? Отмахиваюсь от нарушителя моего спокойствия, как от надоедливой мухи, и крепче обнимаю подушку. Только подушка какая-то слишком мягкая и бесформенная. Одеяло?

Сообразив, наконец, что что-то тут не так, приподнимаюсь на локте и сдуваю с глаз упавшие на них волосы. Ну точно, одеяло — смятое, сбитое в кучу. А я сама в самом низу кровати и, судя по ощущениям в затекшем теле, последние пару часов я провела в неудобной позе, свернувшись в три погибели.

— Кабздец, — бормочу, проводя ладонью по лицу. Я же не собиралась больше спать.

— Проснулась? — оборачиваюсь: Холостов сидит на стуле у стола, подтянув одну ногу к себе и уперев пятку в край сидения, завязывает шнурки на кроссовке.

— Угу, — отзываюсь. — Часа два назад…

— Ааа, это радует, — меняет ноги. — А я уж было подумал, что чего-то не помню, и ты из-за меня уползла на отшиб. Я же к тебе не приставал? Домогаться плачущих девушек — это такое себе… — говорит беспечно, даже весело, а глаза серьезные.

— Не приставал и не домогался, — заверяю. Слезаю, наконец, с кровати и шлепаю босыми ногами в ванную. — Дождешься? — оборачиваюсь, уже взявшись за дверь.

— Ага, — Холостов усмехается, встает и приподнимает двумя пальцами ткань футболки на своей груди, — и в таком виде пойду на занятия.

Точно, это я вчера успела переодеться в пижамные штаны и майку, перед тем как лечь и депрессировать. Костя же выглядит так, будто только что вылез из центрифуги.

— Тогда беги, — отпускаю и торопливо прикрываю ладошкой губы, так как не могу победить зевок. Никогда, никогда нельзя снова ложиться спать, если уже проснулся бодрым с утра пораньше.

— А поцеловать? — Холостов подходит и собственнически притягивает меня к себе. Мой сонный мозг еще не успевает среагировать, как Костя быстро чмокает меня в нос и отстраняется. — Шучу, я еще зубы не чистил. Все, до встречи на уроках.

— Кость! — окликаю уже на пороге. Оборачивается. — С книгой-то что?

— На месте книга, — отвечает и скрывается за дверью.

Воспоминание 104

— Как книга может быть на месте? — рассуждаю, когда идем с подносами к столу во время обеда.

— Спокойно, — откликается Холостов. — Стоит себе на полочке.

— Но ее там не было! — возмущаюсь.

— Само собой. Я тоже вроде галлюцинациями не страдаю.

Чуть не рычу от бессилия. Ну как так-то?

Пока движемся через просторный зал столовой, на нас то и дело бросают косые взгляды. Ясно, все уже в курсе, где Холостов провел прошлую ночь. Вездесущие, блин. А мы, между прочим, просто спали рядом, как пионеры. Сразу отчего-то вспоминается старая шутка: если тебя незаслуженно обидели, вернись и заслужи. И тут же краснею от собственных мыслей.

Садимся за стол, но взгляды не прекращаются. Чувствую себя кинодивой под прицелом фотокамер. Здесь же уже все друг с другом, а еще половина с директором. Так какого черта именно наша пара привлекает столько внимания? Девочка-социофоб и популярный мальчик не могут быть вместе, поэтому? Или у меня просто паранойя. С досадой прижимаю ладонь ко лбу и на всякий случай касаюсь шеи, проверяя, на месте ли шнурок с блокиратором. Все, в ближайшие сутки не сниму на всякий пожарный, а потом буду таскать в кармане, чтобы всегда был под рукой.

— Расслабься, — советует Холостов, которому, кажется, и правда плевать на повышенное внимание со стороны сокурсников. Или этого внимания нет, а я сама чувствую себя преступницей, и поэтому так реагирую? На воре и шапка горит, так вроде говорится.

— Угу, — буркаю и прячусь за чашкой с чаем; делаю глоток и снова поворачиваюсь к Косте. — А что твоя тетя Марфа говорит?

— Она не моя тетя, — ржет.

Закатываю глаза.

— Да хоть фея-крестная, — ворчу. Мне не до шуток, правда.

Аллилуйя, Холостов становится серьезнее.

— Да ничего она не говорит. Мы же с тобой сами в базе копались. После Руслана никто эту книгу официально не брал.

— Но ее не было!

— А теперь есть.

— И это точно она?

— А это правильный вопрос, — соглашается Костя, — но тут я тебе не помогу, потому как память у меня не фотографическая. Вырванных листков нет. На вид все как надо. Марфа Григорьевна говорит, что ни на какой переплет или реставрацию книгу не брали. Следов магии на ней не ощущается, она лично проверила по моей просьбе. Так что я ничего не понимаю так же, как и ты.

— Не может это быть просто совпадением, — настаиваю. — Рус что-то нашел в этой книге, — Холостов помалкивает, в отличие от меня, не спеша ни сотрясаться от праведного гнева, ни выдвигать очередные безумные версии.

Самое поганое, что все версии уже изжили себя. Кто бы ни был в лаборатории, он затаился. Кто бы что ни сделал с книгой, он замел следы и вернул ее на место. Кто бы ни убил Русика, он сделал все чисто. Куда теперь-то? В том-то и дело, что в никуда: учиться и ждать, когда пришьют еще кого-нибудь. Или не пришьют, что тоже вариант — Руслана и его смерть просто забудут, будто ничего этого и не было.

Воспоминание 105

3 июня

— Пошли, — Холостов хватает меня под локоть посреди коридора и тянет за собой.

— Куда? — возмущаюсь. — Я вообще-то на ужин собиралась, — тем не менее семеню следом. У него шире шаг, и он упорно увлекает меня за собой.

— Без ужина переживем, — бросает на ходу.

Ничего не понимаю. А через минуту доходит, что что-то не так: как-то странно Костя держит руку, словно обняв сам себя за ребра.

— Тебя отлупили, что ли? — выпаливаю первое, что приходит в голову.

— Ну точно, — зубоскалит. — Бегу зализывать раны, — и приподнимает край своей футболки, показывая спрятанную под ней тонкую папку.

Мои глаза загораются.

— Достал?!

— А то. Валим, — Холостов воровато оглядывается. — Давай-давай, мне нужно еще успеть вернуть ее, пока не заметили пропажу.

И я несусь следом уже со всех ног.

Воспоминание 106

Солнце еще не село, поэтому даже в крытой беседке нет необходимости в искусственном свете. Чуть ли не приплясываю от нетерпения, пока Костя достает из-под своей футболки папку. Моя преееелесть!

— Подвинься, — Холостов усаживается рядом и кладет нашу драгоценность на стол посередине. «Любимов Р.А», — гласит наклейка на папке.

— Как ты сумел? — спрашиваю в восхищении. Я столько дней ломала голову над тем, как ее достать, но так и не родила ни одной жизнеспособной версии, чтобы стащить документы и не попасться.

— Как-как? — передразнивает Холостов. — Неделю подлизывался к Жанне, помогая таскать доки в архив и еще разбираться со всякой мелочевкой. Вот, — жестом фокусника указывает на добычу, — сегодня она попросила доставить в архив это. Так что шевелимся, пока меня не поймали за хищение.

И я торжественно берусь за завязки.

Воспоминание 107

— Н-ну? — задумчиво протягивает Холостов. — Что-нибудь из этого выглядит, по-твоему, подозрительно?

На столе перед нами разложено все содержимое личного дела Руслана Любимова, и все в нем строго соответствует тому, о чем во всеуслышание объявил Князев: следов насилия не найдено, магический след не обнаружен. Вердикт: суицид.

Мне кажется, я сейчас разревусь. Это была последняя надежда. Без преувеличения — действительно последняя.

Молчу, мне нечего сказать. Тянусь к еще не читанному мною листу, подношу к глазам.

— А что это за штука — Камень последнего пути? — спрашиваю, скользя взглядом по строчкам. Звучит мрачно. — Не могильный же камень?

Костя заглядывает мне через плечо.

— Угу, — хмыкает. — Точно не могильный камень в контексте: «…Проведена проверка Камнем последнего пути модели АВ225…».

Поворачиваюсь к нему, смотрю серьезно.

— Так знаешь, что это?

Холостов чешет в затылке.

— Сам не видел. Но эта какая-то хрень, которая помогает восстановить маршрут последних перемещений подсудимого или жертвы. Совет вроде такое юзает. Тоже смесь бульдога с носорогом, в общем.

— Интересно, — бормочу, продолжая читать. — Двадцать пятьдесят три: библиотека, двадцать… Черт! — возвращаю лист на стол и с грохотом обрушиваю на него кулак.

Я так хотела получить эту папку. А там: пошел в столовую, пошел в библиотеку, пошел в сад, через полчаса вернулся в комнату, не выходил, найден. Черт-черт-черт.

Сижу, уронив голову на руки, и молчу.

— Лер? — Костя осторожно дотрагивается до моего плеча. Не реагирую. — Ле-ра.

— У? — так и не поднимаю головы.

— А ты не думала?..

Вот теперь вскидываюсь.

— О том, что это все-таки самоубийство? — уточняю воинственно.

Он смотрит серьезно, не смеется и не ехидничает, и не похоже, что сам рад тому, что именно говорит.

— Лер, подумай сама. Да, свет в лаборатории был, и да, там кто-то что-то готовил.

— Безобидное любовное зелье, хочешь сказать? — шиплю.

— Безобидное, — кивает Костя и, видя мое негодование, уточняет: — Если убрать моральный аспект, то именно безобидное. Будь там маньяк-убийца, он мог точно так же кинуть в нас ядом. Но к нам применили простенькое зелье страсти.

Вся моя воинственность сходит на нет, а на плечи наваливается усталость.

— Это может быть любая студентка, пытающаяся добиться Князева, — говорю убито.

Не все же знают, что он сам не прочь поразвлечься с молодежью. Спорят, делят в своих мечтах. Поэтому версия о том, что кто-то из девчонок стащил рецепт и пытается самостоятельно изготовить приворотное зелье для красавчика директора, вполне себе жизнеспособна. И тогда смерть Руса — просто событие, случайно произошедшее в тот же отрезок времени. А я фантазерка, возомнившая себя следователем.

— Лер, мне кажется, он вернул книгу и пошел гулять в сад только потому, что книга показалась ему неинтересной, — Костя обнимает меня за плечи, а я так и сижу, понуро склонив голову и невидяще глядя в разбросанные на столе бумаги. — И мне тоже очень жаль, что ему было настолько плохо, а мы не заметили.

— А куда книга делась потом? — все, это последний аргумент. Больше мне нечем крыть.

— Лер, я не знаю. Может, переставили, а потом сообразили, что ошиблись.

— Но Марфа Григорьевна…

— Лер, ей лет восемьдесят.

Это фиаско. И самое гадкое то, что Холостов, кажется, прав. Я все выдумала, а потом еще и его вовлекла в свои бредни.

— Иди, — говорю, — сдай папку в архив, пока на тебя и правда не навесили всех собак.

Костя принимается собирать листки, бросает на меня взгляд.

— А ты?

— Я тут немного посижу, ладно?

— Не ладно, — чувствую, как мгновенно напрягается. — Сейчас стемнеет уже.

— Я вернусь до темноты, обещаю.

Холостов смотрит с подозрением, но не настаивает. Снова прячет папку под футболку, после чего подходит, целует меня в щеку и выходит из беседки.

Воспоминание 108

Я не сдержала слово. Уже совсем темно, когда выбираюсь из своего убежища. Думала, пореву в одиночестве, может, полегчает. Но так и не заплакала, и не полегчало. В конце концов, если бы не это надуманное расследование, я бы не познакомилась с Костей ближе. Значит, нет худа без добра, да? Прости меня, Рус, что бросила тебя одного, когда ты так нуждался в поддержке, а потом гонялась за призраками. А ведь все просто: помогать нужно тогда, когда тебя просят. Именно тогда, а не после, когда главным словом становится: «поздно».

Бреду по каменным дорожкам сада. Наша излюбленная беседка — на самом отшибе, идти далеко. Думаю, может, завернуть к Бабаю, но потом понимаю, что и ему я не слишком нужна. Дернул же меня черт потащить с собой бедное животное. Был домашний кот, а превратился в садового.

Руки в карманах, голова опущена, смотрю под ноги. И резко останавливаюсь, когда в зоне моей видимости оказывается сразу четыре пары ног: три пары в женской обуви (туфли, босоножки и розовые сникерсы) и одни в мужских кроссовках размера этак сорок второго как минимум.

— Что же ты одна, без своего любовничка? — воркует Аршанская, чуть ли не оргазмируя от своей офигительности и превосходства. Ожидаемо, за ее плечом Дэн, за другим — подружки-долбанушки, Ида и Маша. Ну наконец-то, я всех запомнила.

— Тебя не спросила, — огрызаюсь.

Очень хочется попятиться, а еще лучше убежать — нырнуть в кусты и бежать к дверям замка окольными путями. Но треклятая гордость заставляет стоять на месте.

— Ай-яй-яй! — блондинка наигранно дует губы, кажущиеся в фонарном свете совсем большими и темными, кровавыми даже. — Как невежливо. Ты правда думала, что за мой сломанный нос не придется платить?

— Ты же не платила, — бросаю. — Бесплатно вылечили. Пройти дай.

— Видали? — Аршанская делает большие удивленные глаза и толкает Машку локтем в бок. — Видела, Машуль, ну хамло же махровое, — и уже мне: — Детка, твое поведение — просто трэш…

— В конец оборзела, — соглашается «Машуля». Дэн и вторая пока молчат — грубая безмозглая сила, ну-ну.

— …Но я ведь добрая, — продолжает Людмила, королевским жестом приподнимает руку и пальчиком указывает вниз. — Если ты на коленях попросишь у меня прощения, то я тебя прощу.

В поддержку ей — дружный смех группы поддержки.

Кабздец, ей лет сколько? Двенадцать? Как это в школах называется? Буллинг? Так вроде выросли уже из этого возраста.

— Ты сдурела? — спрашиваю на полном серьезе.

А может, сбежать и не было такой плохой идеей. Только уже не успеваю сменить тактику, потому как Аршанская дает команду все тем же «королевским» перстом, и Идка бросает в меня бутылек, на мелкие осколки разбивающийся прямо у моих ног.

А потом наступает темнота.