Добро пожаловать

Глава 1

Сколько Кохицу Макото себя помнил, он был подконтролен прихотям судьбы.

Возможно, для кого-то незнающего это могло прозвучать глупо. Как единственный сын благородного дома Кохицу, проживающий в дворянском квартале, богатейшем центре Сейрейтей и всего Общества Душ, смеет жаловаться на свою жизнь?

Вот только никто не задаст подобного вопроса.

В основном потому, что никому уже давно нет дела до «благородного дома Кохицу».

По рассказам родителей, светящихся неуместной гордостью, когда-то их клан процветал. Богатые поместья, уважение, высокопоставленные места в Совете 46 и Готэе 13, десятки тысяч лет славной истории. У них имелось всё, что только можно было пожелать.

Сам Макото не застал ни намёка на большую часть перечисленного.

В единственном, скромном по меркам района двухэтажном доме имелась лишь одна комната, выглядящая безупречно. Гостевая, к которой его практически не подпускали.

С татами, которые родители меняют каждую неделю на свежие, тратя и без того постоянно утекавшие деньги, с нетронутой токономой, с единственной по-настоящему ценной вещью семьи — свитком благодарности от Цунаяширо двухтысячелетней давности — в два раза старше Готэя 13! — вставленным в раму. Вручённым за неоценимую помощь в сохранении важнейших исторических сведений о Третьей Экспансии Западной Империи Душ и окончательной победе Великих Домов Общества Душ.

Что мать, что отец не знали ничего ни о какой Западной Империи Душ, как и о помощи Цунаяширо, но всё равно лучились от гордости каждый раз, когда упоминали свиток.

Соседние комнаты по большей части стояли заколоченными. Некоторые стали такими уже при Макото. Мебель из них, насколько он знал, родители давно распродали через посредника, тайком от соседей.

Никаких слуг. Для самого мальчика это было обыденностью, нормой, но отец не уставал вспоминать «старые добрые времена» из своего детства, когда в доме имелись отдельные повара и уборщики. Сами они считали эти занятия ниже своего достоинства, и ограничивались лишь базовым минимумом, пока он не подрос достаточно, чтобы можно было спихнуть на него даже такую малость. К счастью, самому Макото не требовалась еда, а родителям было достаточно небольших порций риса раз в неделю, вследствие малых объёмов рейрёку, духовной энергии. Но невозможность предложить гостям дорогую, или хотя бы добротную еду была ещё одной зияющей раной в репутации Кохицу.

Мать втайне чинила одежду, заставшую прошлый век. Через силу, сжав зубы, потому что не доверяла процесс никому другому. Обязательно спиной к садовой ограде, чтобы издалека казалось, что она просто занимается рукоделием, как хобби, а не пытается спасти последнее приличное кимоно, что у неё осталось. Отец начищал фамильный герб над воротами… До рассвета — в единственное время, когда никто точно не увидит хозяина дома за работой слуги.

Сад был ухожен, но ровно там, где его участки просматривались с улицы. Заросли за домом требовали отдельной экспедиции и наверняка стоили бы жизней половины её участников.

Как узнал Макото из подслушанных разговоров, помимо всего прочего, у дома Кохицу имелись долги перед торговцами, и продолжали неуклонно расти с каждым месяцем. Родителям приходилось кланяться перед людьми сильно ниже их статусом. Первыми, и ниже положенного. Просто чтобы их плохо скрываемая тайна не вылезла на всеобщее обозрение.

Тут бы Макото их пожалеть, но с этим имелась одна проблема.

Макото ненавидел своих родителей. Чистой, незамутнённой ненавистью.

Другой причиной того, что никто не поинтересуется мнением единственного сына знатного рода Кохицу было то, что никто, кроме его родителей, понятия не имел, что у них имелся сын.

…Пожалуй, об этом стоит рассказать чуть поподробнее.

Макото родился больным. Слабым, деформированным. Неполным.

Его родители сами по себе являлись слабыми душами, не способными даже при желании поступить в Академию Духовных Искусств. Когда у матери начались роды, отец донёс её до Синъо Сэякуин, Центрального Медицинского Института в Сейрейтее, занимающегося лечением знати и Четырёх Великих Семей. Их принял бывший пятый офицер Четвёртого Отряда.

И его пассивное реяцу чуть не раздавило Макото. Лишь специальные лечащие кидо, заклинания, смогли удержать его от верной смерти и стабилизировать… Кидо, за которые врач запросил дополнительную плату. У них не оставалось денег, чтобы заикнуться о помощи с деформацией и врождёнными пороками духовной энергии в его тельце, и даже если бы оставались, бывший офицер дал ясно понять, что не сможет ничем помочь. Никто не сможет.

Дом Кохицу находился на краю финансовой пропасти, с непригодным, бракованным наследником, и это чуть не разрушило их в тот же момент.

Как сам отец не раз напоминал Макото, он раздумывал о том, чтобы избавиться от младенца.

С глаз долой, из сердца — вон. Цунаяширо не увидят их позора.

Проблема была в том, что врач уже знал о существовании Макото, и записал факт о принятии родов. У отца не было ни власти, ни сил, ни средств переубедить упрямого шинигами. А значит, Цунаяширо узнали бы о наследнике Кохицу в любом случае.

Слава детоубийц стала бы очередным позором, но на этот раз уже окончательным. Подтверждением, что клан выродился. Что наследник был настолько плох, настолько ужасен, что позор детоубийства выглядел предпочтительней. А его «случайная» смерть выглядела бы ещё хуже… Потому что от клейма «слабой крови» уже никогда не получилось бы отмазаться.

Что было просто немыслимо для них.

Тогда родители посовещались и решили, что сообщат сюзеренам о ребёнке… Но и только. То, как он выглядит, что умеет, даже какой у него пол — всё это останется секретом как можно дольше.

Они терпели насмешливые шёпотки и снисходительные взгляды других знатных домов. Кланялись и улыбались, даже когда их обвиняли в лицо в подбивании себе цены.

Всё, только чтобы оттянуть момент бесславного конца.

Макото запретили выходить из дома. С момента, когда он научился ползти, его начали жёстко шлёпать, когда он выбирал «неправильное» направление, даже если у него никогда не хватило бы сил и выносливости выползти наружу.

Ему запрещали сидеть близко к окнам в светлое время суток. Макото не особо нравилось солнце, поэтому он почти не возражал. Ему больше нравилась луна, особенно её отражение в маленьком пруду, и он ценил моменты, когда удавалось поймать её сияние на поверхности воды.

Когда к ним приходили гости — в девяти случаях из десяти, торговцы и их посредники — его прятали в погребе. Когда он ещё был младенцем, и не понимал команд, ему затыкали рот кляпом.

Возможно из-за стресса, но Макото очень быстро начал понимать речь, и чего от него хотят. К сожалению, он обнаружил, что собственная речь даётся ему с непомерным трудом из-за деформации голосовых связок. Макото мог лишь мычать.

Когда родители осознали, что он их понимает, и даже на что-то способен… То тут же взялись за уроки этикета и каллиграфии, забыв обо всём остальном.

Насколько он смог понять по их обмолвкам, ему тогда было полтора года. Макото помнил, что каждое движение пальцев в ту пору приходилось отвоёвывать у своего тела.

Сейчас, когда ему исполнилось восемь, мальчик наловчился работать ими куда свободней.

— Ровная спина, — холодно сказала Кохицу Идзуми, русоволосая женщина с сединой в волосах и морщинами на лице. Ей не исполнилось и двухсот.

Макото снова напряг мышцы, терпя рвущийся наружу влажный кашель. Его выносливость закончилась полчаса назад, и до сих пор он держался на одной лишь силе воли. Он отказывался показывать слабость перед Идзуми. И из-за своей упрямой гордости, явно передавшейся от родителей, и потому, что это ничем не поможет. Её не интересовало состояние Макото. Ни покрасневшая, начинавшая зудить кожа на кривоватых, чудом держащих кисть пальцах. Ни то, что его глаза слезились и он плохо различал буквы перед собой. И уж точно Идзуми было безразлично, чего ему стоило держать спину ровно так долго, несмотря на жгучую боль, магмой растекавшуюся по всему телу.

И в каком-то смысле, её действия не были бездумной, бессмысленной пыткой. Ведь у Макото действительно имелся талант.

Ни к чему-то конкретному. Ко всему сразу.

Даже сейчас, несмотря ни на что, он умудрялся переписывать «священные тексты» Цунаяширо. Быстро, без ошибки, красивыми, поэтичными линиями выводя иероглифы. Так, как никогда бы не вышло у самой Идзуми или отца, Кохицу Санэтомо, несмотря на больше сотни лет опыта и лучших учителей. Не удивительно, что они переложили всю свою «работу» на него.

Макото невероятно быстро учился, и имел безупречную память.

Порой он задумывался, не была ли его болезнь наказанием за исключительность? Безуспешной попыткой мира подавить его потенциал? Уравнять шансы с людьми вроде его родителей?

Если такой жестокий бог, держащий под своим контролем все души в этом мире, существовал, Макото хотел бы увидеть его лицо, когда тот объявлял приговор новорождённым.

— Не отвлекайся! — прикрикнула Идзуми, заставив мальчика внутренне вздрогнуть. Несмотря на свою тотальную бездарность, в кое-чём женщина имела опыт и навык. Как и Санэтомо. — Опять пальцы кровоточат? Для чего тряпка? Вытри сейчас же, пока не капнул на бумагу! Иначе отрезанные кисти будут твоим мягчайшим наказанием! И держи спину прямой, кому сказала!

У них обоих был собственный талант — придумывать самые малейшие недостатки Макото. Любая мелочь, что как-то могла отобразиться на его каллиграфии, мгновенно считывалась и выливалась в крики и назидания.

А ещё у них отменно получалось выводить его из себя. Если бы Идзуми и Санэтомо вложили хотя бы процент этого таланта в собственное развитие, и, возможно, их начали бы немного уважать. Наверное.

…Первые месяцы, когда Макото только учился понимать речь, ему приходилось непросто. Лишь на третий месяц он выучил большинство возможных паттернов поведения родителей и постоянные крики, наконец-то, утихли, а его барабанные перепонки перестали лопаться так часто.

— Хватит на сегодня. Пойди умойся. И подбери выпавшие волосы, какой позор… — брезгливо сморщилась женщина, чуть ли не вырвав у него из-под носа идеально переписанный манускрипт.

Макото остался в целом доволен сегодняшним материалом для чтения.

Помимо базового этикета родители учили его лишь читать и писать, ничего больше. Вкупе с постоянной слабостью в теле и скукой, вызванной одиночеством взаперти, работа по переписыванию текстов стала его отдушиной и окном во внешний мир. Собирая осколки паззла, анализируя все возможные записи истории, Макото познавал мир, в который его родили.

Он узнал об Обществе Душ. Одном из Трёх Миров, месте, куда после смерти отправляют души умерших в Мире Живых.

Узнал о месте, где жил, Сейрейтее — «Дворе чистых душ», огромном городе-крепости, окружённом непреступными белыми стенам из сэкисэки — камня, блокирующего духовную энергию. По некоторым обмолвкам различных летописцев, чтобы собрать нужное количество редчайшего, плохо поддающегося добыче и обработке материала и построить Сейретей, Великим Домам потребовалось сто одиннадцать тысяч лет.

Внутри находились идеально спланированные кварталы, башни штабов, резиденции знатных родов и тренировочные плацы. В текстах часто встречались упоминания, что для того, чтобы пройти от одного края крепости до другого, требовалось десять дней.

Узнал Макото и о Руконгае. Триста двадцать районов, разделённые по восемьдесят по каждой стороне света, первые — вплотную с Сейретеем и его белыми стенами, восьмидесятые — в неделях и месяцах пути. Все районы защищаются и патрулируются шинигами определённого отряда, храня порядок и безопасность душ, ждущих своего следующего перерождения.

Куда меньше Макото было известно о Хуэко Мундо — Мире Вечной Ночи, бескрайней пустыни и голодных Пустых, искажённых душ Живых. Ни один из прочитанных им манускриптов, к сожалению, не вдавался в детали, хотя мальчику до ужаса хотелось узнать подробности.

Как, впрочем, они обходили стороной и Мир Живых, несмотря на постоянное упоминание обязанности шинигами поддерживать баланс душ и сопровождать короткоживущих смертных, не способных пересечь грань самостоятельно, в последний путь. Последние несколько тысяч лет это делалось с помощью Занпакто — духовных мечей, являвшихся частью души шинигами, влитой в специальные мечи, Асаучи. Большую же часть истории для этой цели использовали специальные кидо или ритуалы.

Макото приходилось вылавливать нужную ему информацию в море нескончаемых поэтичных метафор и бессмысленных размышлений неизвестных отпрысков Цунаяширо, каждый из которых желал хоть как-то отличиться в истории Великого Дома, исчисляющейся почти миллионом лет. Читать заумные летописи, в подробностях описывающие каждый год, когда ничего не произошло. Приходилось сортировать детали в уме, сопоставлять противоречащие друг другу факты, строить предположения. В очень редких случаях ему попадались действительно интересные свитки.

Ему не нужны были учителя, пока у него имелись эти тексты.

Макото никогда не попадалась действительно тайной или запретной информации. Давно прошли времена, когда Цунаяширо доверяли дому Кохицу что-то большее, чем скучные мемуары, скупые отчёты и никому, кроме него самого, не интересные результаты исследований. Их другие вассалы, Фудэнэда, долгое время бывшие соперниками Кохицу, нынче занимались почти всей рутинной переписью текстов, оставляя родителям жалкие подачки, в насмешку.

Но даже их хватало Макото с головой.

Мальчик узнал о строении и природе души, его тела. О том, что всё в обществе Душ состоит из Рейши, духовных частиц, невидимых невооружённым глазом. О внутренних органах, копирующих таковые у людей в Мире Живых, за редким исключением. О Хакусуй, «сне души», органе-источнике духовной силы, и Сакецу, «связывающей цепи», её концентраторе. О системе каналов рейрёку, и важности невидимых клапанов на запястьях, спускающих излишки духовной энергии.

Макото жадно поглощал знания, ещё до того, как понял, что они могут стать его спасением.

Родители не могли объяснить, что с ним было не так. Почему он родился таким немощным, что ему не требовалась еда, как у самых обычных душ? В их глазах плескалось отвращение и глухая ненависть, и Макото довольно быстро сообразил, что являлся для них неопровержимым доказательством вырождения Кохицу, от которого нельзя отвернуться.

Он хотел что-то изменить. Неужели ему предстояло влачить существование калеки оставшиеся несколько десятков лет? Если он, конечно, не умрёт молодым?

Ответы начали приходить к нему капля за каплей в старинных манускриптах, описывавших дворянскую жизнь многие десятки и сотни тысяч лет назад.

Души, рождённые в Обществе Душ, вначале своего пути имеют определённую неустойчивость, не имея якоря в виде физического тела. Для полноценного развития младенцам требуется занять у обоих родителей незначительную часть их силы — и её вес определяет их будущий рост, как шинигами, на долгие годы.

Однако редко, реже, чем раз в тысячу лет, случается так, что новорождённая душа по той или иной причине отказывается от рейрёку родителей. Инстинктивно или же нет, не знает никто. Цунаяширо, расписывавший эту легенду, предполагал, что деформация и болезненность были знаком порицания Короля Душ, но мальчику это казалось дурацким аргументом, не стоящим выеденного яйца.

Таких младенцев называли Имиго, нечестивое, отверженное дитя. Иронично, что имя подразумевало, что родители отвергали детей, а не наоборот. Макото подозревал, что он не первый нечестивый отпрыск знатного дома, истинную подоплёку ситуации которого пытались скрыть.

Сам мальчик считал, что выяснил основные причины своих недугов.

По его предположению, отказ от рейрёку родителей в утробе матери повредил его Хакусуй, Сакецу или же оба сразу, когда душа-тело Идзуми перестало воспринимать Макото, как ребёнка, и определило, как опухоль или паразита, начав давить его своей реяцу. В результате повреждений рейрёку мальчика практически обнулилось. Искорёженные духовные органы, в свою очередь, искорёжили и всю систему каналов, по которым текла энергия, вызвав деформации тела.

Все главные страдания Макото были связаны с его уродливым обликом, и слабым, никчёмным телом. Но, по сути, они были лишь симптомами, отражением глубинной проблемы.

Будь у него цел Хакусуй, и он бы что-нибудь придумал. Даже без концентрации Сакецу, орган производил драгоценную духовную энергию, с которой потом можно было научиться работать.

Вот только какие бы он тексты не читал, Макото не нашёл ни единого упоминания о том, что Хакусуй с Сакецу можно было вылечить или починить. Даже вскользь.

Конечно, в личных архивах Цунаяширо могли иметься ответы, но ему туда никогда не попасть.

…Существовал, конечно, немного иной путь. В восемь лет рейрёку мальчика хватало, чтобы пассивная тяжесть чужих душ уже не могла сдуть его, как ветхую паутину.

Как, если его Хакусуй не работал?

Подсказку пришлось ждать не один месяц. Некий Цунаяширо Энма, служивший одним из военачальников Великого Дома многие тысячи лет назад, писал в своих мемуарах о том, что настоящие шинигами выковываются лишь в бою, на грани от смерти.

Близость к смерти напрямую влияла на увеличение духовной энергии. Пусть для обычной души это было относительно незначительное количество.

Вот только… Даже после восьми лет в этом нечестивом теле, Макото не ощущал, что ходил по грани. Скорее всего, самый большой скачок в силе его душа испытала при родах, сначала выдержав атаку реяцу матери, и затем духовное давление бывшего офицера Готэй 13. В дальнейшем его рейрёку упрямо держалось на примерно том же самом уровне.

Как бы мальчик не желал свободы из своих оков, он не хотел смерти… Да и физически не мог рисковать. С кем ему сражаться до последнего вздоха? С пылью? С тараканами? А что, если без работающего Хакусуй у его тела имелся лимит для рейрёку, перейдя который его просто-напросто развоплотит?

Сегодняшний манускрипт натолкнул Макото на другой возможный путь. Не требовавший откровенно самоубийственных порывов.

Он вернулся к себе в давно опостылевшую комнату. Маленькую, всего в несколько его шагов от стены до стены. Без окон, с одинокой масляной лампой и голым деревянным полом, на котором мальчика всегда пробирал ледяной сквозняк.

Макото осторожно сел, не став даже пытаться зажечь лампу. С его неуклюжими, неправильными пальцами это занимало слишком много времени и сил. Темнота вполне устраивала Макото. Когда он не работал, его часто запирали здесь, поэтому он знал каждую пылинку наизусть.

Макото вспомнил прочитанные слова.

Тот, кто ни разу не взглянул внутрь себя, никогда не увидит мир таковым, какой он есть на самом деле. Философский трактат безымянного поэта.

Душа — зеркало, в котором отражается реальность. Интересный пассаж из очередных мемуаров очередного Цунаяширо.

Я потянул за ленту смерда, что перечил мне на нашем пути, и узнал, где тот прятался от возмездия. Его крики смыли позор. Тот же самый аристократ несколькими столбцами позже.

Всё, что Макото знал, было лишь теорией, которую он никак не мог проверить сам.

Но что, если такая возможность существовала? Что, если он мог сам ощутить духовную энергию?

Оставалась лишь одна маленькая проблема. Насколько мальчик мог понять, чувствительность к ней во многом зависела от количества рейрёку. Больше значило лучше.

И снова всё упиралось в одно и то же.

Макото откашлялся, почти наверняка заляпав кровью и так напрочь запачканную рубаху.

…Нет, он не отступит так просто. Не позволит глупому страху неудачи себя остановить.

Он пытался «посмотреть внутрь», «посмотреть вбок» и даже «посмотреть наизнанку», но лишь почувствовал нарастающую головную боль.

Попытался представить себе ленты ткани, которые можно схватить, ощутив себя в процессе полнейшим идиотом.

В голову закралась крамольная мысль, что такие вещи наверняка не учат за день, и уж тем более не за час. Полный курс обучения современных шинигами занимал все шесть лет, преподавали им лишь азы, и от поступающих требовали определённого минимума духовной энергии. Ему стоило набраться терпения. Перестать истязать себя. Дать передышку измождённому телу и духу.

Это почему-то особенно сильно взбесило Макото.

Будто он не мог контролировать даже собственные мысли, пока те управляли им.

В тот же миг мир внутри него будто что-то лопнуло, и мир вокруг зажёгся мириадой огней, хотя мальчик так и не открыл глаз.

Костры, маленькие, огромные, гигантские. Лампы, яркие, тусклые. Свечи, стойкие, почти выгоревшие… Как у него самого.

Души. Он видел души.

Макото впервые в жизни ощутил, что такое счастье.

Глава 2

Очередной день, очередная медитация.

Макото наслаждался, разглядывая огоньки душ. Он видел дальше чем когда-либо позволяла жизнь взаперти. Мог вдоволь рассматривать светлячки разных размеров, путешествовавших по каким-то своим целям днём и мирно колыхавшихся ночью. Наблюдение за ними завораживало и восхищало мальчика.

Но никак не приближало его к решению собственной проблемы.

В первую очередь, ему был необходим взгляд внутрь, а не наружу, чтобы разобраться в своём увечье. До сих пор у него получалось лишь почувствовать аморфный, тусклый огонь своей души, без каких-либо подробностей. То же самое и с его родителями.

Порой он с иронией думал, что духовное зрение у него такое же никчёмное, как и обычное.

Поэтому каждый свой вечер Макото тратил на медитации, о важности которых повторял каждый второй шинигами в манускриптах, в тщетных попытках разглядеть неразглядываемое. Узреть урон своей души воочию. Понять, в чём состояла проблема.

Выходило с трудом.

Он не знал, что именно искал.

Ему казалось, что он мог ощутить свой Хакусуй. Где-то в животе он чувствовал сосущую пустоту… Которая, впрочем, могла быть и обычными болями, что часто его сопровождали.

С Сакецу же всё было совсем глухо.

Прошёл месяц, затем другой. Затем ещё и ещё.

Макото стукнуло девять, когда его «зрение душ» развилось настолько, что он смог с трудом, прилагая серьёзные усилия, разглядеть потоки духовной энергии в своём и чужих телах.

Сначала он подумал, что эти реки могли быть сотканы из рейши, как дополнительная система в материальном теле шинигами, но эту гипотезу пришлось почти сразу отмести, так как вся система была слишком громоздкой и, в случае мальчика, была бы наблюдаема в некоторых участках тела невооружённым взглядом. При близком, продолжительном изучении он понял, что каналы состояли из по-особому уплотнённой рейрёку.

Он долго сравнивал себя с родителями. Изучал, анализируя их духовную анатомию, запоминая расположение здоровых каналов, плотность потока энергии, скорость, форму работающих Хакусуй и Сакецу. Он даже как-то раз подсмотрел за их приёмом пищи, но не смог разобрать процесс переработки рейши.

Хакусуй у них выглядел как неприметный полый шарик, из которого доносился свет «огня». У Макото вместо него там был лишь слабый туман в форме окружности.

Сакецу же напоминал овальное зеркальце, и направлял «свет» туда, куда надо. У мальчика на его месте не было ничего, лишь сложный узел каналов, создававший зону, где энергия ненадолго задерживалась перед тем, как попытаться выбрать дальнейший путь.

Его тело оказалось изуродованным и внутри.

Кривые ветви каналов были почти иссушены и нестабильны, чересчур прозрачны, и различались на фоне пассивного света души очень плохо. Почти все они находились не на своих местах, порой сплетаясь в жутко выглядящие узлы.

Но все они, так или иначе, сходились в одно место в груди, около сердца. Там, где находился Сакецу.

Из наблюдения за телами родителей Макото наглядно увидел, как именно Сакецу распределял энергию из Хакусуй по телу. Потоком, медленно тёкшим по естественным каналам, замкнутым в естественную зацикленную систему, лишь периодически выливая излишки через ладони. Он также отметил, что плотность их каналов оставляла желать лучшего и энергия зачастую уходила в никуда, просачиваясь наружу.

Его Сакецу не делало ничего подобного, просто потому что нечему было делать. Сам центральный узел оказался практически пуст, а в каналах тут и там скапливались тонкие лужицы рейрёку, совершенно не собираясь как-то двигаться.

И мальчик чувствовал, что их энергия давно… Зацвела, за неимением лучшей аналогии.

Каждую неделю он сопоставлял свои симптомы с наблюдениями.

Кашель, что его так сильно мучил, оказался напрямую связан с самой большой лужей застоявшейся рейрёку в канале, проходившем по центру груди. Когда Макото это осознал, он сразу начал искать похожую взаимосвязь с другими источниками боли, и как минимум треть оказалась вызвана той же причиной. Когда лужи достаточно переполнялись, их «протухшая энергия» имела свойство выходить с кровью.

У него наконец-то появилось подтверждение своим теориям. Наглядное доказательство. У Макото даже имелись идеи, что можно было бы сделать…

Но оставалась одна проблема. Как?

Рейрёку, что в нём была, отказывалась подчиняться его воле. И мальчик даже не мог сказать, нормально это или нет.

Родители ведь не задумывались, как провести энергию по своим каналам. Он знал это наверняка. Ни скорость их рейрёку, ни плотность никак не менялись, в какое бы время суток он не смотрел. К тому же, ни у Идзуми, ни у Санэтомо никогда бы не хватило таланта для подобных манипуляций.

Скорее всего, энергию внутри их тел двигал исключительно их Сакецу, без какого-либо вмешательства с их стороны.

И тогда Макото просто не представлял, как двигаться дальше.

***

Одним вечером Кохицу Санэтомо вызвал его перед собой, смотря из своего кресла так, словно собирался сделать выговор.

Не говоря ни слова, мужчина поднял обеими руками стоящий рядом с собой приличных размеров шёлковый свиток и с глухим стуком бросил перед мальчиком на стол.

Воцарилось молчание. Макото не издал и звука, просто слегка наклонив голову.

— Очередная издёвка, — сказал, как сплюнул Санэтомо, гневно встопорщив усы. — Проклятые Фудэнэда, да что они о себе возомнили?! Подумать только, они скинули на нас бредни живых варваров! Казахито, их третий наследник, привёз целую повозку этого мусора! Сотня громоздких свитков, но текста в них даже на десяток книг не наскребёшь! Ох, как бы я хотел стереть эту дурацкую, самодовольную ухмылку с его лица! Но Король Душ ниспослал мне лишь это нечестивое отродье вместо наследника…

Даже будь Макото в силах ответить, что большая часть манускриптов Цунаяширо, что он переписывал, хранились не сильно лучше, он бы не стал. Как и тот факт, что их Великий сюзерен до сих пор считал ксилографию прямым оскорблением каллиграфии. Мужчине перед ним не требовалась причина или объяснение, он хотел выплеснуть накопившуюся злость.

Но слова о «живых варварах» заинтересовали мальчика. Он ещё никогда не читал что-то, написанное людьми из Мира Живых, пусть и часто видел те или иные отсылки.

— Не говоря уже о том, что это, по факту, контрабанда! — Санэтомо продолжал свою тираду, не собираясь останавливаться. — Что мне прикажете с ней делать?! Я даже не могу её сдать, потому что не смогу никому доказать, что она принадлежит не мне! Что Цунаяширо-сама, что проклятые Фудэнэда открестятся, а мне отдуваться! Ох, до чего же мы докатились… — пробормотал мужчина, уткнув лицо в ладони и потерев. Через несколько секунд он вновь глянул на Макото, цепким, недобрым взглядом. — Слушай, щенок. Будь на то моя воля, и я бы сжёг эту писанину, но мои руки связаны… А значит, связаны и твои. У нас есть месяц, чтобы управиться со всей сотней свитков… У тебя есть месяц. Понял? Вот и отлично. Ах да… Переведи заодно их на нормальный язык. Тупые варвары, наскребли какой-то тарабарщины, а я ещё должен разбираться…

«Он». Ну конечно. Все заслуги принадлежат Санэтомо, все промахи, даже не существующие — Макото. Нечему удивляться. Так было столько, сколько он помнил.

Но мальчик лгал бы себе, если сказал, что ему было не любопытно посмотреть на чужой язык. Он лишь догадывался, что такие существуют, до сегодняшнего дня. По редким, странным именам, изредка попадавшимся в мемуарах… И, конечно, клану Фон, происхождение которого оставалось для него секретом.

По правде говоря, Макото поначалу даже не представлял, как ему подступиться к подобной задаче.

Пары дней ему хватило, чтобы понять, что наскоком ничего не выйдет. У него не имелось простого ключа к грамматике чужого языка, и даже знакомые иероглифы помогали слабо.

Но постепенно он начал видеть закономерности. Выделять структуру предложений. Выяснять различия и смысл через контекст.

Несмотря на постоянные причитания Идзуми у себя над плечом, крики и хлёсткие оплеухи, Макото понадобилось всего две недели, чтобы начать свободно переводить шёлковые свитки. Даже его самого удивила скорость, с которой смысл текста открывался перед его разумом.

Так он впервые познакомился с Трактатом Жёлтого Императора, Книге Жёлтого Двора, Записях о Пещерах и Светилах, Единение Триады и множеством других текстов древней по меркам Мира Живых давности. Сборник текстов, связанных с представлениями о медицине и алхимии, об очищении и совершенствовании. Он не мог разговаривать на чужом языке, потому что совершенно не понимал произношения, но это не мешало вникать в смысл.

Уже владея базовыми знаниями о внутренней структуре организма, мальчик с интересом вникал в представления давно умерших людей о том, как устроено тело, от чего зависит его здоровье, и о энергии, пронизывающей весь мир.

Многое из того, что он читал, не находило подтверждения в собственных наблюдениях Макото… Но в то же время, он находил сходства, заставлявшие глубоко задумываться.

Что Хакусуй, что Сакецу заметно напоминали описания двух из трёх энергетических сосудов… Хоть и находились не совсем в тех местах. Третий же, между бровями… Мог существовать. В конце концов, ощущать процессы в своей голове было особенно трудно, да и без головы не жили даже самые могущественные шинигами.

В текстах также описывалась и энергетическая сеть каналов, что особенно заинтересовало Макото, пусть их карта заметно отличалась от его наблюдений за родителями.

Алхимия… Признаться, поначалу интерес Макото чуть было не угас полностью, когда он увидел злосчастное слово. В обширной истории Общества Душ встречалось полным-полно шарлатанов, обещающих изменить мир своими изобретениями, просто кидая всякую всячину в котёл и ожидая чудес. И где они теперь? Никто их не помнит, кроме пожелтевших страниц хроник и мемуаров.

Макото держался до последнего скорее из-за нежелания разделять презрения Санэтомо. Мальчик не хотел быть похожим на мужчину даже в таких глупых мелочах.

Но в текстах из Мира Живых говорилось немного о другом — алхимия служила скорее метафорой.

Метафорой для перестройки внутреннего вместилища энергии. Преобразование его в нечто большее, грандиозное. Полное преобразование, и, со временем… Вознесение.

…Умом Макото понимал разницу между проверенной сотнями тысяч лет информацией и записями не старше тысяч двух, непонятно от кого из Мира Живых, о котором родители и архивные записи шинигами говорили исключительно в насмешливых тонах.

Но с каждым прошедшим впустую днём Макото забирался всё выше и выше на вершину отчаянья.

В конце концов, он уже постоянно медитировал в свободное время. Чего ему стоило попробовать применить эти знания на практике?

Его ведь не интересовало «авторитетное мнение» Санэтомо и Идзуми. И мальчик давно перестал безоговорочно доверять написанному слову, каким бы древним оно не являлось. Он не мог полагаться лишь на знания шинигами, если те обрекали его на провал.

К тому же, теперь у него существовал собственный метод проверять свои гипотезы.

Макото начал с самого простого — с дыхания.

Диафрагмальное дыхание было непривычным, и отдавало болью во всём теле. Рейрёку противилось попыткам сдвинуть себя с места.

Макото никто не выдал бы свою собственную бумагу для записей, поэтому он занялся постепенным конспектированием в уме, собирая и анализируя всевозможные факты, реакции и закономерности, связанные с дыханием и своими симптомами.

Довольно быстро он обнаружил, что правильное дыхание позволяет ему двигать энергию по телу, и даже забирать немного больше обычного количества рейши из богатого ею воздуха Общества Душ. Разница оказалась очень скромной, но заметной.

Медленно, мучительно медленно, и невероятно топорно Макото пытался воспроизвести виденный у родителей поток — плотности и количества рейрёку не хватало даже на тончайший ручеёк. Но с каждой новой неделей практики та духовная энергия, что у него имелась, подчинялась всё легче и легче, словно Макото снова учился ходить. Если бы он мог использовать энергию из «лужиц»…

Окрылённый успехом, мальчик совершил грубейшую ошибку и поспешил.

Лишь прикоснувшись своей волей к «лужам», он с ужасом понял, что, возможно, обрёк себя на мучительную смерть.

Он должен был быть осторожен. С самого начала он знал, что рейрёку в них была «зацветшей», порченной.

«Лужа» взорвалась ядовитым ветром. Застойная энергия пронеслась по каналу, вызывая дикую боль в груди Макото, от которой он с хрипом свернулся калачиком на холодном полу.

Ему пришлось приложить немыслимое раньше усилие воли, чтобы собраться с мыслями и попытаться выветрить эту рейрёку наружу, через руки, содрогаясь от невыносимого жжения. И когда, спустя долгих полчаса, у него это вышло…

Измученный, истончённый и трескавшийся канал энергии, коряво проходивший через грудь, отмер. Словно бумага под огнём, он рассыпался пеплом.

Макото почувствовал, что если ничего не предпримет, жить ему оставалось совсем недолго.

Его разум внезапно очистился.

Аккуратные расчёты и наблюдения уступили место осознанию собственной неминуемой смертности. Никакие любимые тексты не могли подготовить мальчика к подобному.

Макото словно взглянул на себя со стороны. Скрюченного, жалкого, никчёмного.

Посмотрел в его заплывшие глаза и понял, что нужно сделать выбор. Между жестокими реалиями и фантазией. Между быстрой, освобождающей смертью и упорной борьбой.

Именно сейчас, в данный момент. Откажись от выбора он сам и за него выбор сделает его отражение. Просто перехватит контроль.

И тогда Макото отринул реальность и обнял фантазию

Страх перед более рискованными экспериментами над своим телом-душой раздавила безбашенная решимость.

Впервые за свою осознанную жизнь Макото почувствовал стабильный ручеёк рейрёку, прошедший по его каналам и Сакецу. Его тело, его органы на какой-то момент принялись создавать энергию в обход Хакусуй.

Словно сама смерть, оказавшись на расстоянии протянутой руки, потрепала его по щеке и подтолкнула в спину.

К счастью, поток рейрёку был тонок, и проходил мимо «лужиц», иначе бы мальчика уже ничто не спасло.

Макото вспомнил описанные в текстах энергетические русла. Задумываясь о своей безумной затее, он предполагал, что в первую очередь попробует взяться за восемь «Чудесных» каналов, описывавшихся в текстах алхимиков как активные пути для трансформации.

Но у него просто не оставалось выбора. Мальчик чувствовал, как его лёгкие начинают гнить изнутри и распадаться.

К его счастью, узел на месте Сакецу и небольшой скопившийся в нём за последние мгновения резервуар находился недалеко.

Чувствуя необъяснимую уверенность, он повёл из узла два ручейка энергии по непройденным тропам, медленно, аккуратно выстраивая вдоль них новый, хрупкий канал, терпя агонию увядающего дыхания. Он вспомнил о прочитанных одиннадцати акупунктурных точках для ориентации, и вёл ручейки через них к большим пальцам. Они истончались и истончались, пока Макото тратил неожиданную прибавку рейрёку от пережитой смертельной опасности на укрепление пути, пытаясь подражать увиденным каналам родителей.

Последним, что Макото успел сделать до того, как отрубиться, это вывести небольшие канальчики к клапанам рейрёку на запястьях, потому что сил ни на что другое больше не оставалось.

***

Когда он в следующий раз открыл глаза, то несколько минут неподвижно лежал и прислушивался к своему телу.

Кашель… Исчез. Как страшный сон.

Макото никогда не испытывал подобного чувства. Сколько он помнил себя, кашель был рядом. Как рука или нога. Теперь, когда он пропал, мальчик ощущал себя почти… Неправильно.

Он поднял ладонь и потрогал себя через рубашку. Его асимметричная, гротескная грудная клетка, впавшая внутрь на одной стороне и вечно мешавшая дышать, поднималась ровно. Пальцы не могли найти искривления на обычных местах, как и выпиравших рёбер… И двигались охотней, особенно большой.

Макото поднёс обе ладони к лицу, и почувствовал лёгкие, на удивление почти безболезненные спазмы груди. Из его рта вырвался ритмичный хрип.

Кажется, он впервые смеялся… Если это так можно было назвать.

Он буквально видел, как кожа по линии построенных каналов была заметно чище, здоровей, слегка выделяясь на фоне остальных участков.

…У него вышло.

Действительно вышло.

— Кх… Кха-кха! Кха-кха!

Макото сделал первый шаг к своей свободе.

Он даже не сразу заметил капельку тепла в груди и руках. Он давно привык к холоду, как внутри, так и снаружи, поэтому сразу заметил разницу. Прислушавшись к своим внутренностям, мальчик с удивлением отметил, что его новые каналы не только пропускали его скудную рейрёку куда живее и охотнее, но и благоприятно влияли на своё окружение, заставляя те же лёгкие пассивно вырабатывать в несколько раз больше энергии.

…Впрочем, её всё ещё было недостаточно. Макото потратил всё, что получил от стычки со смертью… И всё ещё не знал, как толком накопить запас, не говоря уже о количестве рейрёку, требуемом для следующих шагов.

Его текущий уровень пассивной энергии ощутимо поднялся… Но «ощутимо» — понятие относительное. Душа мальчика стала плотнее, не сильнее. Приблизительно на треть. Для очередной пары каналов требовалось в десятки раз больше.

Он выдохнул… И застыл, услышав незнакомый звук, вышедший из его горла.

— Уу… Оо?

…Ещё не совсем голос, но гораздо больше, чем было ему доступно прежде.

Оставшийся до начала работы час Макото потратил впустую, наслаждаясь тихими, хриплыми, но такими различными тональностями звуков, что смог воспроизвести.

***

Идзуми откашлялась, заставив мальчика оторваться от текста и поднять взгляд на женщину.

— …Ты сегодня какой-то другой. Реже кашляешь? — нахмурилась она, смотря на него брезгливым взглядом. Идзуми явно не увидела иронии в своих словах и действиях. Сегодня она кашлянула ровно на один раз чаще, чем сам Макото. — И о спине даже не забыл. Неужели до тебя наконец-то дошли мои уроки? Давно пора, насколько бездарным можно быть? …Кто говорил тебе прекращать работать, лентяй?! Просто потому, что ты в кои-то веки начал писать быстрее это не значит, что тебе позволено прохлаждаться!

С этими словами её лицо исказилось привычной гримасой ненависти, словно отыгрываясь за небольшую передышку.

…Да. Чего-то такого он и ожидал.

Пусть, хоть он никогда бы себе в этом не признается, он надеялся на другую реакцию. Даже если не радость за него, то хотя бы намёк на какую-то позитивную эмоцию. Даже корысть бы не ощущалась так горько.

Но Макото отверг связь между ними ещё в утробе. Сейчас он лишь отбросил последние остатки сомнений.

Он вернул взгляд к свитку, продолжив аккуратно и быстро переписывать текст. Увеличившаяся свобода движений большого пальца серьёзно ускорила продуктивность мальчика, и, вследствие, увеличило скорость, с которой он поглощал тексты.

Макото не издал при женщине ни звука. На его лице не отразилось абсолютно ничего.

Какая разница? Всё равно чтение всегда было куда лучшим родителем, чем она.

***

От автора

На Бусти больше вас ждёт ещё больше глав. Ссылка в профиле и примечаниях автора.