Добро пожаловать

Глава 1

Среди лугов и полей течёт широкая, необъятная река, разделяясь на два рукава и десятки ериков. А меж рукавов в стародавние времена раскинулось то ли село, то ли деревня.

Вроде церковь присутствовала, только без колокола. Спилили его мужики и на металлолом сдали в ближайший околоток, где цветными металлами забавлялись, когда дьяк сдуру или перепоя, после отпевания или свадьбы, никто уже и повода не помнил, в очередной раз в четыре утра стал народ созывать на площадь. Да и зачем созывал, так и не узнали: сразу морду бить стали, а после полезли пилить.

Чужим был дьяк для деревни, случайно обосновался, пришедши из далёкой деревни Нью-Васюки, по преданию основанную ещё товарищем Бендером, где всех так Васюками и кликали. А из-за того, что лицо у него было ярко-красное, с болезненным пятном на правой щеке, которое само по себе то увеличивалось в размерах, то уменьшалось, имя дали дьяку — Арож, по названию болезни, прокатившейся несколько лет назад по округе.

Четыре бензопилы порвали, пока до мужиков дошло, что дьяк, сволочь распоследняя, бревно, на котором колокол висел, умыкнул. На лесопилке распустил на доски и хоромы себе отстроил, а вместо бревна цепь приладил, что на бачке в общественной уборной висела, которая аккурат напротив церкви стояла. Хорошая была цепь, добротная. Покойная попадья Йейбегун Христя носила её как модное украшение. Обмотает вокруг шеи раз пять и носит. Умной была покойница, хоть и из заморских стран прибыла, да с имечком непонятным. Мол, Йейбегун в переводе с колдышовозабабацкого языка означало — красавица неописанная. Врала, поди, с такой рожей ей только «йбе» оставили бы. А фамилию получила от крестоносцев, с которыми её мама развлекалась до того, как родить это нечто. Вот и была мама у Йейбегун вроде как одна, а отцов целых восемь, потому и родилось нечто непонятное.

И ведь никто не сообразил снять цепь, когда в автомастерской тельфер сломался, а она догадалась. Да вот беда-то из-за той цепи с ней и приключилась, как раз на день Водяного. Все прыгали с обрыва в воду, и она сиганула. И зачем? Никогда не любила подобные игры, а тут вдруг сходу. Поговаривали, что столкнул кто-то, но мало кто верил. Такую, чтобы с места сдвинуть, трактор нужно было пригнать.

И высокий ведь обрыв! Никто рыбкой не рисковал, все ножками в воду. А попадья в воздухе перевернулась и бултых головой, только шляпа на поверхности плавать осталась. Сначала все замерли от удивления: вот, мол, как попадья умеет! Многие даже думали, всплывёт — в ученики к ней податься. Это ж надо, как красиво вышло! И только на следующий день сообразили, что Водяной её к себе призвал. Принесли багор, вот за ту самую цепь и вытащили. А как в гроб класть, крышка не закрывается, цепь мешает. Кто-то и предложил в общественном туалете к бачку присобачить. Нет, конечно, бабы из-за цепи драку учинили, но после выяснилось, что кроме покойницы, никто ни сидя, и тем более стоя, модное украшение носить не может. Только лёжа или раком. Ну и нахрен оно сдалось, если только муж его будет видеть окосевшим взглядом после очередной попойки с дружками? Не оценит красоту. Скрипя сердцем, согласились отдать в отхожее место.

Стало удобно в уборную ходить. Раньше-то приходилось на унитаз вставать, чтобы до крючка дотянуться и воду слить, а теперь этого не требовалось. Вода текла постоянно, даже трубу, на которой висел бачок, перекособочило и погнуло.

А как цепь пропала, вновь пришлось карабкаться на унитаз, пока он под чьим-то могучим телом не выдержал и не раскололся пополам.

Поговаривали, что сотворил с унитазом такой бедлам — Виктор Викторович Викторов, только поди узнай, который из них, ежели в селе у всех фамилия Викторов. А по старой привычке или какому преданию, этого уж никто и не помнил, всех новорождённых мальчиков называли Виктор.

С одной стороны, мужской половине села — была забава. Зовёт жена на помощь мужа или сына, а они только переглядываются и не идут. Да хрен его знает, кто ей нужен? А с другой стороны, и бабам было неплохо. Выйдет вечером за околицу мужа кликнуть, все и оглядываются.

И как тут ненаглядного вычислить? Морды синие, раздутые и помятые, да ещё вокруг правого глаза синяк здоровущий, и воняет от всех одинаково, потому как бились дружно в большой луже, что на окраине образовалась, куда все отходы с деревни сливались, да поросёнок целый день барахтался. Вот и тащили в дом того, что ближе стоял. А какая разница? Даже в бешеном оргастическом или гиперкинетическом экстазе имя мужа не перепутаешь. А правый глаз у всех мужиков подбит, потому как по какой-то неизвестной причине все бабы в селе — левшами ходили. И скалку ентой рукой держать было сподручно.

То что дьяк — сволочь, цепь уволок, все помнили, а вот то, что гуртом тащили её под купол, давно забыли. Дьяк мужиков самогоночкой подбадривал, а была она у него забористой, с ног валила. Откуда он её брал, никто не знал, а дьяк рассказывать, что свиной навоз добавляет для крепости, не торопился. А зачем лишний раз по морде получать? Вот и тащили цепь всю ночь, а уж как колокол подвешивали, так то и сам дьяк не помнил. Повесили и ладно. Зато какой звон стоял по всей округе! Мужики из соседних деревень прибегали с вилами, опасаясь, что басурмане через реку прут, вот и спешили на помощь. А не обнаружив иноземных кораблей, выпивали за их погибель, а потом, как водится, разминались, бока друг другу наминая, и лишь опосля, поздно вечером, разбредались по своим деревням.

А уж как звон дьяку нравился, не описать. Шарахнет языком колокола, ухо приложит, глаза закатит — и стоит одурманенный святой силой. Покруче самогоночки будет.

В один из таких дней, когда мудозвонство гуляло в его пропитанной адскими парами башке, и пришла безумная идея: быть ему не просто дьяком Васюк или Нью-Васюк, а основать на селе академию и стать главою ейною.

Два дня обдумывал он ересь эту, да как подать селянам, а потом, не глядя на часы, которые как раз показывали раннее утро, полез бить в колокол, народ созывать, чтобы объявить себя академиком. Но, как всегда, ухо приложил к тяжёлому металлу и забылся в экстазе.

Вот за этим занятием и застали его мужики в то прекрасное утро.

Поэтому, когда четвёртую бензопилу разорвало, мужики, оставшись без прибыльного орудия труда, снова дьяку морду набили. После чего пошли за полотном по металлу, которым почти целый Божий день пилили, иногда останавливаясь, но не на передых от тяжкого труда, а чтоб лишний раз дьяку навалять. Запомнил, чтобы, дескать, на будущее: нельзя будоражить народ в такую рань, тем более, когда тот только-только по хатам начинал расползаться. Как он это делать будет, ежели главный музыкальный инструмент отберут, никто не интересовался.

В итоге колокол, потеряв опору, рухнул на прогнившие доски и, благополучно пробив их, приземлился прямохонько на дьяка, который лежал на земляном полу первого этажа старой церкви.

Кручиниться по этому поводу мужики не стали, здраво рассудив, что дьяку его наливочка уже не нужна, а им в помощь будет. И попёрли всей толпой в хоромы служителя, где и обнаружили, чем он их потчевал всё это время и почему вкус самогонки отдалённо напоминал нечто знакомое.

Вспомнив, где лежит виновник всех их бед, вернулись, чтобы попинать бренное тело, но столкнулись с неразрешимой задачей: спрятался от них дьяк под колокол и ни на какой стук и требования матерного характера не реагировал.

Посовещавшись, мужики пришли к выводу, что такую громадину ни на какую телегу всё равно не взгромоздить, чтобы отвезти в околоток, и решили распилить святую конструкцию прямо тут же, на месте.