Олейникова Елизавета

До встречи вчера

Глава 1

Среда, 21 сентября

День первый

— ТУТ КАКАЯ-ТО ОШИБКА

Укрывшись с головой одеялом, я утыкаюсь лицом в подушку. Слишком рано для голосов в голове. Слишком рано для обвинений.

По мере того, как сознание начинает проясняться, реальность поражает меня: кроме меня в комнате находился кто-то еще.

Когда я заснула прошлой ночью после того, как вынесла половину кафе в общежитии, нарушив правила и взяв несколько тарелок с едой к себе в комнату, я была одна. Меня одолевали сомнения в правильности своего жизненного выбора. Все эти лекции о безопасности в кампусе, маленький красный перцовый баллончик, который заставила купить моя мама, и вот теперь в моей комнате ранним утром возник незнакомец.

— Это не ошибка. — говорит другой голос, немного тише, чем первый, насколько я могу расслышать будучи под одеялом.

— В этом году мы переоценили наши возможности, и нам пришлось внести несколько изменений в последнюю минуту. Большинство первокурсников живут по трое.

— И вы не подумали, что мне будет полезно узнать об этом до заселения?

Первый голос больше не звучит как незнакомый, наоборот, он до боли знаком. Роскошный. Титулованный. Вот только... он не может принадлежать той, которую, как я думала, оставила еще в школе, вместе со всеми учителями, вздохнувшими с облегчением, когда директор вручал мне диплом. Наверное, мой руководитель школьной газеты, звеня бокалом шампанского, говорил о том, насколько он рад моему выпуску. Держу пари, он никогда еще не был настолько готов к выходу на пенсию.

— Давай поговорим в коридоре, — говорит второй человек. Мгновение спустя дверь захлопнулась, от чего что-то свалилось на коврик.

Я переворачиваюсь и настороженно оглядываюсь. Доска, которую я повесила в воскресенье, когда грезила мечтами о записках, которые мы с моей будущей соседкой по комнате могли оставлять друг другу, лежала на полу. Дизайнерская сумка расположилась на соседней кровати. В какой-то момент меня начинает одолевать дрожь и холод, граничащие с паникой.

Олмстед Холл — общежитие только для первокурсников. Оно было самым старым в кампусе, запланированным под снос следующим летом.

— Тебе так повезло, — сказала мне администратор девятого этажа Пейдж, когда я заселилась.

— Ты одна из последних студентов, которые когда-либо будут жить здесь. К сожалению, подобное везение было осязаемо даже физически. Его можно было найти в бежевых стенах, шатающихся книжных полках и жутком общем душе с мерцающими лампочками и подозрительными лужами повсюду. Есть выражение: дом, милый дом. В моём случае это была милая бетонная тюрьма.

В комнату я заселилась первой, и когда прошло несколько дней без появления Кристины Дирборн из Линкольна, штат Небраска, соседки по комнате, которую мне назначили, я забеспокоилась, что произошла путаница и мне дали однушку. Моя мама и ее соседка по комнате в колледже до сих пор дружат, и я всегда надеялась, что со мной произойдет такая же история. Однушка была бы очередным проявлением моего невезения после долголетней череды неудач, хотя какая-то крошечная часть меня задавалась вопросом о том, что, может быть, это к лучшему.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Пейдж. Позади нее стояла девушка, которая превратила мое пребывание в средней школе в ад.

Из нескольких тысяч первокурсников в соседки мне достался мой заклятый враг. Что ж, добавлю еще один пункт в список моего "везения". По правде говоря, здание колледжа было таким огромным, и я была уверена, что мы никогда не пересечемся друг с другом. Должно быть, это какая-то очередная шутка, которую мне подкинула судьба.

— Привет, соседка, — говорю я, заставляя себя улыбнуться, и присаживаюсь на постели. Откинув несколько прядок волос со своего лица, осматриваю комнату на наличие беспорядка.

Люси Ламонт, бывший главный редактор Island High School Navigator, смотрит на меня ледяным взглядом. Она претенциозна, миниатюрна и страшна, и я полностью уверена, что она может убить человека голыми руками. В какой-то момент она опомнилась и взяла себя в руки, смягчив взгляд, как будто беспокоясь о том, как много из этого разговора я успела подслушать.

— Это... определенно сюрприз.

Скажу честно, это одна из самых приятных вещей, которую люди говорили обо мне в последнее время.

Я должна быть одета во что-то другое, а не в пижамные шорты с рисунком совы и футболку Университета Вашингтона по завышенной цене, которую я купила в книжном магазине кампуса. Может быть, средневековую кольчугу, а в этот момент оркестр должен играть что-то эпическое.

— О, Люси, я тоже по тебе скучала. Прошло, сколько, три месяца?

Одной рукой она крепко сжимает свой дизайнерский чемодан, а другой сумочку. Не могу представить, какой стресс вызвало у нее мое присутствие, бедняжка.

— Три месяца, — повторяет она. И теперь мы здесь. Вместе.

— Что ж. Я оставлю вас двоих знакомиться, если так можно выразиться. — щебечет Пейдж.

С этими словами она наигранно помахала нам рукой и скрылась за дверью.

— Если вам что-нибудь понадобится, просто постучите в мою дверь! — сказала она в первый вечер, когда обманом устроила нам игры на раскрепощение. Колледж — это рассадник лжи!

Я показываю большим пальцем в сторону двери.

— У нее просто потрясающие навыки посредничества, — в надежде рассмешить Люси, говорю я, но она осталась бесстрастной к моей неудачной попытке.

— Невероятно. — она оглядывает комнату, похоже, она впечатлила ее примерно так же, как и меня, когда я заехала.

Ее взгляд задерживается на стопке журналов, которые я запихнула в полку над ноутбуком. Возможно, мне не нужно было привозить их все, но я хотела, чтобы мои любимые статьи были со мной в случае необходимости во вдохновении.

— У меня должна была быть однушка в Lamphere Hall, — говорит она.

— Возможно, тебе повезло бы больше, если бы ты приехала в эти выходные, когда все должны были заселяться.

— Я была на Сент-Крус. Случился тропический шторм, и мы не смогли из-за непогоды вылететь вовремя.

Это дико, что Люси Ламонт, наследнице медиа компании своих родителей, сходит с рук говорить подобные вещи.

Также дико то, что в течение двух лет мы с ней были кем-то на подобии друзей.

Она ставит свою сумочку на стол, чуть не опрокинув при этом одну из моих мисок с макаронами. Равиоли со шпинатом, судя по виду.

— Здесь есть кафе, где можно есть все, что захочешь. Там подают отличную пасту.

Я встаю, чтобы собрать миски и сложить их на своей стороне комнаты.

— Думала, что меня выгонят после пяти мисок, но нет, когда они говорят "можно есть все", они не шутят.

— Пахнет как в "Олив Гарден".

— Я хотела создать атмосферу домашнего уюта.

Беру назад свои слова об убийстве человека голыми руками. Я уверена, что Люси Ламонт могла бы сделать это одним взглядом.

— Клянусь, я не всегда собираю чушь. Последние несколько дней я была одна, и вся эта свобода, наверное, пошла мне вовсе не на пользу. Я думала, что живу в комнате с девушкой из Небраски, но потом она так и не появилась, так что...

Мы обе замолчали. Каждый раз, когда я фантазировала о колледже, моей соседкой по комнате была бы та, кто в итоге стала бы подругой на всю жизнь. Мы ездили бы в увлекательные совместные поездки, произносили тосты на свадьбах друг друга. Признаюсь честно, я была бы потрясена, если бы Люси Ламонт пришла бы на мои похороны.

Она опускается в свое пластиковое кресло и приступает к дыхательным техникам. Глубокие вдохи, длинные выдохи.

— Если то, что сейчас происходит реально, то мы двое — соседи по комнате, и даже если это только до тех пор, пока меня не переведут в другое место, нам понадобятся некоторые основные правила. — сказала она.

Чувствуя себя неуклюжей рядом с Люси и ее спортивным костюмом от кутюр, я накидываю вязаный серый кардиган, уродливо висящий на моем собственном стуле. К сожалению, я думаю, что он только придавал мне еще больше неуклюжести, но, по крайней мере, я больше не дрожу. Я всегда чувствовала себя меньше рядом с Люси, например, когда мы вместе писали статью о женоненавистничестве дресс-кода в средней школе для газеты. "Люси Ламонт", — гласил заголовок, в котором наш учитель возвышал статус Люси над моим, и крошечным шрифтом: "С Барретт Блум". Но какая бы связь между нами ни существовала, она испарилась к концу девятого класса.

— Хорошо, я буду приводить парней, с которыми можно перепихнуться только раз в две ночи, и я прикреплю этот носок к двери, чтобы ты знала, что комната занята.

Я подхожу к шкафу, который чуть шире гладильной доски, и бросаю ей пару носков до колена с надписью «RINGMASTER OF THE SHITSHOW». Ну, точнее только один носок. Вчера сушилка на девятом этаже съела второй, и я до сих пор находилась в трауре.

— И я буду мастурбировать только тогда, когда буду уверена, что ты спишь.

Люси несколько раз моргает, что можно истолковать, как отсутствие признательности за мой носок, животный страх перед словом на букву "М" или ужас от того, что кто-то захочет со мной переспать. Как будто она не слышала о том, что случилось после выпускного в прошлом году, и не смеялась над этим в редакции вместе с остальными сотрудниками Navigator.

— Ты когда-нибудь думаешь, прежде чем говорить?

— Честно? Не часто.

— Вообще-то, я имела ввиду, что нужно поддерживать чистоту в комнате. У меня аллергия на пыль. Никаких мисок с макаронами, одежды или чего-то еще на полу.

Ногой она указывает под мой стол.

— Никаких переполненных мусорных корзин.

Я сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, и Люси поднимает свои тонкие брови.

— Господи, Барретт, я действительно не думаю, что это слишком большая просьба.

— Извини. Я думала, прежде чем говорить. Разве это не разумные мысли?

— У меня начинается мигрень, — говорит она. — Мне кажется, что подобные вещи – это обычная вежливость — не... ну, ты понимаешь. Не стоит предаваться этому особенному виду самолюбования, когда в комнате находится кто-то еще. Неважно, спит он или нет.

— Я могу быть довольно тихой, — предлагаю я.

Люси выглядит так, будто она с минуты на минуту взорвется.

— Я не знала, что для тебя это так важно.

— Это вполне естественная вещь. К этому нужно подходить с пониманием, будучи соседками по комнате! Я забочусь о нас обеих.

— Надеюсь, к следующей неделе мы больше не будем соседками.

Она подходит к своему чемодану и достает из него ноутбук, затем разматывает зарядное устройство и нагибается в поисках розетки. Немного стыдясь, я показываю ей, что единственная розетка находится под моим столом, и мы обнаруживаем, что у нее нет возможности работать за своим столом, не превратив зарядное устройство в натянутый канат. Со стоном она возвращается к своему чемодану.

— Я могу только представить, каковы были бы твои приоритеты в качестве главного редактора. Нам повезло, что мы избежали этого.

С этими словами она распаковывает знакомую именную табличку и кладет ее на свой стол. Главный редактор, гласит она. Насмехается надо мной.

Нелепо было полагать, что у меня есть шанс стать редактором. Когда я спрашивала людей, могу ли я взять у них интервью, это было сравнимо с тем, если бы я спросила, могу ли я сделать им любительский семейный канал.

Но сейчас это не имело никакого значения. Сегодня я буду проходить собеседование, чтобы занять вакансию репортера-первокурсника в Washingtonian. Никому здесь не будет дела до Navigator или историй, которые я написала, и им также не будет дела до таблички с именем Люси.

— Я тоже не в восторге от этого, — говорю я. — Но, может быть, мы могли бы оставить все в прошлом? Я не хочу продолжать то, что началось еще в школе, здесь. Может быть, мы никогда не станем друзьями, но нам не обязательно быть врагами. Мы можем просто сосуществовать.

— Конечно, — говорит Люси, и я радуюсь, веря ей. — Мы можем оставить в прошлом твою попытку саботировать нашу школу. Мы будем заплетать друг другу косы и устраивать вечеринки в нашей комнате, и мы будем смеяться, когда расскажем людям, что ты с радостью уничтожила всю спортивную команду и разрушила шансы Блейна на стипендию.

Ладно, она преувеличивает. В основном. Ее бывший парень Блейн, в прошлом один из звездных теннисистов Айленда, сам упустил свои шансы на стипендию. Все, что я сделала, это указала пальцем.

Кроме того, я уверена, что Блейны в конце концов все равно победили.

— У меня есть еще один вопрос, — говорю я, отгоняя воспоминания, пока они не успели вонзить в меня свои когти. — Тебе удобно сидеть?

Она смотрит вниз на стул, на свою одежду, лоб в смятении.

— Что?

Люси Ламонт может быть стервой, но, к несчастью для нее, я тоже.

— С этой палкой в заднице. Это неудобно...

Я все еще гогочу, когда она захлопывает дверь.

* * *

Колледж должен был стать новым началом. Именно этого я ждала с тех пор, как в моем почтовом ящике появилось письмо о приеме в колледж, надеясь, что настоящее перерождение, которое я никогда не смогла бы осуществить в средней школе, было уже не за горами. И несмотря на неприятности с соседкой по комнате, я твердо решила полюбить это место. Новый год, новая Барретт, лучший выбор.

После душа, во время которого я едва избежала падения, я надела свои любимые джинсы с высокой талией, вязаный кардиган и винтажную футболку с Бритни Спирс, которая когда-то принадлежала моей маме. Джинсы легко скользят по моим широким бедрам и не пережимают живот так сильно, как обычно - должно быть, это знак Вселенной, что для одного дня я пережила достаточно трудностей. Я никогда не была маленькой, и я бы заплакала, если бы мне пришлось избавиться от этих удобных джинсов. Мои темные кудри, которые растут в разные стороны, а не вниз, зачесаны и уложены с помощью мусса. Я пыталась бороться с ними с помощью выпрямителя в течение многих лет, но безуспешно. Наконец, я хватаю свои овальные очки в проволочной оправе, в которые я влюбилась, потому что они заставляли меня выглядеть так, будто я не из этого века, а иногда жить в другом веке — это самое привлекательное, что я могла вообразить.

Когда я сказала Люсе, что свобода захлестнула меня с головой, это было преуменьшением. Каждый второй час меня охватывало чувство, которое представляет собой смесь возможностей и ужаса. Колледж находится всего в тридцати минутах езды от дома без пробок, и, хотя я представляла себя здесь в течение многих лет, я не думала, что буду чувствовать себя настолько свободной, как только перееду. С воскресенья я таскаюсь от одного ознакомительного мероприятия к другому, избегая всех, кто учился в Айленде, ожидая, что колледж изменит мою жизнь.

Но есть повод для оптимизма: похоже, не имеет значения, ешь ли ты один в столовой, я напоминаю себе, что я — новая Барретт, которая найдет друзей, чтобы посмеяться с ними над пастой, которую можно есть сколько угодно.

После завтрака я пересекаю квартал, усеянный причудливыми историческими зданиями и вишневыми деревьями, которые не зацветут до весны, слэклайнерами и скейтбордистами. Это всегда было моим любимым местом в кампусе, идеальный снимок студенческой жизни. За квадропарком находится Красная площадь, заполненная фудтраками и клубами, а в одном из углов — группа танцоров свинга. Восемь утра кажется рановато для танцев, но я все равно подаю им знак кивком головы.

Затем я совершаю роковую ошибку: смотрю в глаза девушке, сидящей в одиночестве перед библиотекой Одегаарда.

— Привет! — воскликнула она. — Мы пытаемся повысить осведомленность о карманном суслике Мазама.

Я останавливаюсь.

— О чем?

Когда она ухмыляется, становится ясно, что я попала в ее ловушку. Она высокая, каштановые волосы убраны в узел, перевязанный фиолетовой и золотой лентами.

— Карманный суслик Мазама. Они обитают в округах Пирс и Терстон и встречаются только в штате Вашингтон. Более девяноста процентов их среды обитания было уничтожено в результате застройки.

Мне в руки суют листовку.

— Он очарователен, — говорю я, понимая, что то же самое изображение напечатано на ее футболке.

— Эта мордочка!

— Разве он не заслуживает того, чтобы есть столько травы, сколько пожелает? Она указала на листок.

— Это Гильермо. Он может поместиться у тебя на ладони. Сегодня в три тридцать мы проводим мероприятие по написанию писем местным чиновникам, и мы будем рады видеть тебя там.

Меня раздражает то, что "мы будем рады видеть тебя там" делает со мной.

— О, извини, — говорю я. — Не то чтобы мне было наплевать на сусликов, но я не смогу прийти. Мое собеседование с главным редактором Washingtonian назначено на четыре часа, после последнего урока.

Когда я пытаюсь вернуть ей флаер, она качает головой.

— Оставь себе, может натолкнет на размышление. Им нужна наша помощь.

Поэтому я прячу его в задний карман, пообещав ей, что так и сделаю.

Здание, где должны были преподавать физику гораздо дальше, чем оно выглядело на карте кампуса, которую я открыла на своем телефоне и продолжаю украдкой поглядывать на нее. Стоит отметить, что каждый третий, мимо которого я прохожу, делает то же самое. Все было бы не так плохо, если бы я была в восторге от занятий. Я планировала перейти в другой класс — регистрация была кошмаром, места заполнялись так быстро, так что я выбрала один из первых свободных классов, которые увидела, но, черт возьми, новая Барретт соблюдает правила, так что вот она я, бреду через кампус на Физику 101. Понедельник-среда-пятница, восемь тридцать утра.

К тому времени, когда я замечаю здание, моя футболка приклеилась к спине, а пуговицы идеальных джинсов впиваются в живот. Тем не менее, я заставляю себя не терять надежды. Возможно, это не предзнаменование. Не думаю, что предзнаменования обычно бывают такими потными.

Когда я поднималась по ступенькам, в кармане завибрировал телефон,

Мама: Как же я тебя люблю! Мы с Джосс желаем тебе сегодня огромной удачи!

То, что сообщение отправлено сорок пять минут назад, я объясняю нестабильной связью в кампусе, и к нему прилагается фотография: моя мама и ее подружка Джослин в одинаковых плюшевых халатах, которые я подарила им на Хануку в прошлом году, поднимают за меня тост с кружками кофе.

У моей мамы отошли воды на втором курсе на уроке британской поэзии, и в результате меня назвали в честь Элизабет Барретт Браунинг, наиболее известной по стихотворению "Как я люблю тебя". Позвольте мне прояснить кое-что. Именно в колледже произошли два лучших события в жизни моей мамы: я и степень по бизнесу, которая позволила ей открыть магазин канцелярских товаров, поддерживавший нас на плаву на протяжении многих лет. Она всегда говорила, как мне понравится колледж, и я крепко держалась за надежду, что хотя бы один из этих сорока тысяч человек обязательно найдет меня очаровательной, а не неприятной, интригующей, а не отталкивающей.

— Я так рада за тебя, Барретт, — сказала моя мама, когда помогала мне переезжать. Мне хотелось вцепиться в ее юбку и позволить ей тащить меня обратно к машине, обратно на Мерсер-Айленд, к вышивке крестиком, висевшей в моей спальне. Потому что, хотя я и была одинока в школе, по крайней мере, это одиночество было знакомым. Неизвестное всегда страшнее, и, может быть, поэтому было так легко притвориться, что мне все равно, когда вся школа решила, что мне нельзя доверять, после истории с Navigator , которая все изменила.

— Вот увидишь, эти четыре или пять лет — но, пожалуйста, не беременей — будут лучшими в твоей жизни.

Боже, я очень надеюсь, что она права.

Глава 2

«ФИЗИКА 101: ГДЕ ВСЕ (И КАЖДЫЙ) ИМЕЕТ ПОТЕНЦИАЛ», — гласит слайд презентации. Под текстом расположилось изображение утки, которая говорит: "Кварк!". Я могу оценить хороший каламбур, но два на одном слайде могут служить криком о помощи.

В лекционном зале витает густой запах средств для волос и кофе, все болтают о расписании занятий и петициях, которые они подписали на Красной площади. Профессор возится со скоплением кабелей за трибуной. Это одна из самых больших аудиторий в кампусе, она вмещает около трехсот студентов, но пока заполнена лишь на четверть.

Я никогда не была застенчивой ученицей, которая вечно прячется в задней части класса, несмотря на то, что некоторые из моих старых учителей, возможно, хотели бы, чтобы я была именно такой, поэтому я поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь у пустого места в конце пятого ряда, рядом с высоким худым азиатом, уставившимся в свой ноутбук.

— Привет, — говорю я, все еще немного запыхавшись. – Тут не занято?

— Падай, куда хочешь, — говорит он ровным голосом, даже не оторвав глаз от экрана.

Я снимаю свитер и достаю ноутбук.

— Ты знаешь пароль от вайфая? — спрашиваю я.

По-прежнему никакого зрительного контакта. Даже ворсистый воротник его клетчатой красной фланели выглядит основательно раздраженным мной.

— На доске.

— О. Спасибо.

К счастью, у меня нет никаких дополнительных причин побеспокоить его до того, как профессор, женщина азиатка средних лет в мандариновом пиджаке с черными волосами, подстриженными до подбородка, включит микрофон на трибуне. На часах ровно 8:30.

— Доброе утро, — говорит она. — Я доктор Суми Окамото, и я хотела бы поприветствовать вас в захватывающем мире физики.

Я открываю новый вордовский файл и начинаю печатать. Новая Барретт лучше прежней Барретт, она делает заметки даже для класса, который она еще не выбрала.

— Мне было девятнадцать лет, когда физика появилась в моей жизни, — продолжает она, ее взгляд скользит вверх и вниз по рядам аудитории. — Это был мой последний семестр перед тем, как мне нужно было объявить специальность, и я была, мягко говоря, в стрессе. Я никогда не считала себя человеком науки. Начала учиться в колледже, совершенно не зная, что буду изучать, и мой вводный курс изменил мою жизнь. Что-то щелкнуло во мне так, как это не происходило на других предметах. В физике была поэзия, красота в познании окружающего мира.

В ее словах чувствуется явная искренность. Класс восторженно внимает, и я вынуждена последовать его примеру.

— Этот курс будет трудным...

Ну, неважно.

— Но это не значит, что вы не должны обращаться ко мне, если вам понадобится помощь, — говорит она. — Это может и вводный курс, но я все равно ожидаю, что вы отнесетесь к нему серьезно. У меня есть стаж — я не обязана вести 101 класс. На самом деле, большинство людей на моем месте не прикоснулись бы к этому классу даже с десятифутовым маятником. — смех, я полагаю, со стороны тех, кто понял шутку. — Но я преподаю, и только одну четверть в году. Физика 101 обычно является обзорным курсом для тех, кто не является специалистом в области естественных наук — но я преподаю ее иначе. Некоторые из вас здесь, потому что вы надеетесь изучать физику. Некоторые из вас, вероятно, просто хотят получить зачет по физике. Независимо от причины, я хочу, чтобы вы вынесли из этого курса способность продолжать задавать вопросы. Задавать вопросы "почему". Конечно, я не стану жаловаться, если этот курс станет небольшой частью вашего пути, скажем, к докторской степени по физике. Она позволяет себе усмешку по этому поводу. — Но я буду считать свою деятельность успешной, если я заставила вас задуматься о функционировании нашей вселенной больше, чем вы делали это до сегодняшнего дня. Переходим к организационным вопросам: в этом университете не терпят плагиат.

— Ты это записываешь? — спрашивает парень рядом со мной, застыв возле моего ноутбука. Я смотрю вниз на то, что я написала. Что-то о маятнике. Вопросы: хорошо. Курс: сложно. Плагиат: плохо.

— Ты смотришь на мой экран? — шепчу я. — Я пытаюсь быть внимательной. Это ты все это время был на реддите. Думаю — я поворачиваю шею — r/BreadStapledToTrees обойдется без тебя.

— Так ты смотрела на мой экран.

Я опускаю руку в щель между нашими сиденьями.

— Невозможно не смотреть.

— Тогда я уверен, что ты знаешь, что это очень творческий и поднимающий настроение сабреддит.

Доктор Окамото поднимается по лестнице в противоположном конце зала, раздавая конспект курса.

— Мне он не нужен, — говорю я, когда мой восхитительный сосед протягивает мне один, но я все равно беру его. – Не могу удержаться, увы, он должен знать, что, несмотря на неоспоримую искру между нами, наша любовь может не выдержать разлуки.

Он действительно смеется над этим?

— Не можешь удержаться?

— Я сдавала физику в прошлом году, так что...

И получил два балла на экзамене, но это ему знать необязательно.

— Ох, извини, я не знал, что нахожусь в присутствии бывшей студентки, сдававшую физику.

Он постукивает по конспекту.

— Тогда я уверен, что ты уже знаешь все об электромагнетизме и о квантовых явлениях.

Этот парень, должно быть, также учился в Школе возмутительного эпатажа Люси Ламонт и специализировался на принятии всего на свой счет. Я не могу придумать другого объяснения, почему он так саркастичен в 8:47 утра.

— Знаешь, мой мозг все еще не проснулся, поэтому мне придется взять отсрочку от демонстрации своих невероятных знаний в области физики.

Он выглядит не впечатленным. Его уши, как я заметила, немного торчат.

— Доктор Окамото сказала, что она проводит этот курс только раз в год. Есть лист ожидания. Для студентов-физиков.

— И я полагаю, что ты именно такой, — говорю я.

— Дай угадаю: ты еще не определилась.

Я уже собираюсь сказать ему, к какому пришла решению, но доктор Окамото снова на трибуне и начинает сегодняшнюю лекцию о том, что такое физика.

— Я не из тех профессоров, которые довольствуются тем, что пятьдесят минут подряд разговаривают со своими студентами, — говорит она. – Вовлеченность в процесс занятия поощряется, даже если у вас нет правильного ответа. На самом деле, в большинстве случаев правильного ответа может и не быть, не говоря уже об одном истинном. Она дарит нам улыбку Чеширского кота. — И именно сейчас я молю Ньютона, Галилея и Эйнштейна, чтобы больше, чем двое из вас прочитали то, о чем я писала в письме, отправленном по электронной почте на прошлой неделе. Давайте начнем с основы основ. Кто может сказать мне, что изучает физика?

Письмо, которое она писала на прошлой неделе, скорее всего, весит в школьном почтовом ящике, который я еще не проверила, потому что произошла путаница с другой Б. Блум, а UW только вчера присвоил мне новое имя пользователя: babloom. Из меня вырывается звук, который издает человек, когда понимает, что он не сделал задание.

Парень рядом со мной вскидывает руку в воздух, словно он детсадовец, отчаянно желающий сходить в туалет. Если я не смогу сразу же перевестись в другой класс, в следующий раз я точно выберу другое место.

— Она делает очень подробный конспект, — говорит он. — Мне было бы интересно послушать, что она скажет.

И он показывает на меня.

Какого черта?

Профессор бросает на него странный взгляд, а затем говорит: — Хорошо. Скажите, как Вас зовут?

Черт. Я думаю о том, чтобы назвать вымышленное имя, но мне ничего не приходит на ум.

— Барретт. Барретт Блум.

— Здравствуй, Барретт.

Она идет через аудиторию, оставив микрофон на трибуне. Ее голос достаточно силен и без него.

— Что изучает физика? Предполагаю, конечно, что вы читали.

— Ну...

Эта двойка по физике ничего мне не дает. Я поправляю очки, как будто хорошее зрение как-то поможет сгенерировать правильный ответ. — Изучение физических объектов?

Даже когда я говорю это, я знаю, что это неправильно. В прошлом году мы изучали множество вещей, которые были нематериальными. — А также... нефизические объекты?

Кто-то позади меня приглушенно смеется, но доктор Окамото поднимает руку. — Не могли бы Вы уточнить?

— По правде говоря, я не уверена, что могу.

— Вот почему мы начинаем с этого. Майлз, ты не хотел бы прояснить ситуацию?

Парень рядом со мной опустился на край своего кресла. Конечно, профессор уже знает его имя. Наверняка он пришел пораньше, принес ей кофе и кекс, рассказал, как ему нравится заданная лекция.

— Физика — это изучение материи и энергии, — говорит он плавно, в его словах сквозит уверенность, — и того, как они связаны друг с другом. Она используется для того, чтобы понять, как ведет себя Вселенная, и предсказать, как она может вести себя в будущем.

— Отлично, — говорит доктор Окамото, и я практически чувствую, как Майлз доволен собой.

К концу урока, который доктор Окамото заканчивает ровно в 9:20, у меня болит шея от того, что я заставляю себя все время смотреть прямо перед собой, ни разу не повернувшись направо.

Майлз не спеша укладывает все в рюкзак. PHYSICS MATTERS, гласит одна из наклеек на его ноутбуке. В этой науки действительно нет недостатка в каламбурах.

— Ты ведь не ходил в среднюю школу Айленда, не так ли? — спрашиваю я. Возможно, я просто не помню его, и он носит в себе ту же обиду, что и большинство моих одноклассников.

— Нет. В Западном Сиэтле.

Ах. Городской ребенок.

— Я не знаю, чем я тебя обидела, кроме того, что мягко намекнула, что не люблю физику, но есть семидесятипроцентная вероятность, что моя соседка по комнате подмешала мне в шампунь средство для удаления волос, так что сегодняшний день нельзя назвать легким. И то, что ты сделал, в некотором роде ухудшило его.

Его лицо искажается довольно странным образом, темные глаза не мигают.

— Да. У меня тоже, — тихо говорит он, проводя рукой по волосам.

— Тяжелый день, я имею в виду, а не средство.

— Уверена, это было настоящим испытанием, — говорю я, — решить, какое место лучше всего позиционирует тебя в качестве наиболее вероятного кандидата на звание лучшего сосунка года.

— И все же именно ты села рядом со мной.

— Ошибка, которую я больше не повторю.

Хватаю свой рюкзак и сужаю глаза, ожидая, когда его фасад треснет. Я должна почувствовать облегчение — нашла еще одного человека, которому, скорее всего, сложнее завести друзей, чем мне. Я терпима к враждебности, но так много, так рано и от незнакомого человека? Это что-то новенькое.

— Ну. Я хочу сказать, что увидимся в классе в пятницу, но я иду на встречу с консультантом, так что, скорее всего, это последний раз, когда наши пути пересекаются.

Я машу рукой в сторону класса. — Желаю хорошо провести время, постигая Вселенную.

* * *

Еще одна вещь, которая существует в колледже в избытке: очереди. В столовой, в туалете, в консультационном центре для первокурсников, все мы, кто напортачил во время регистрации, ждем известий о своей судьбе. Когда я наконец добираюсь до входа, мне нужно заполнить форму и проверить электронную почту babloom, чтобы узнать, одобрена ли она.

Курс английского, который обязателен для первокурсников, ведет скучная, но сексуально одетая помощница, которая половину времени тратит на составление предложений. У меня такое чувство, что большинство профессоров не так хороши, как доктор Окамото, это заставляет меня чувствовать себя немного виноватой за то, что я перешла, но не настолько, чтобы остаться.

Чего я действительно ждала, так это собеседование в Washingtonian, поскольку классы журналистики довольно быстро заполнились старшекурсниками, и у меня, возможно, не будет больше возможности попасть на собеседование до конца этого года. Здание журналистики находится рядом с квадропарком, недалеко от Олмстед Холла, что кажется многообещающим знаком. По дороге туда я наблюдаю, как скейтбордист, игнорирующий знаки «NO SKATEBOARDING» на Красной площади, врезается в группу танцоров свинга, в конечном итоге все они извиняются перед друг другом.

Я поднимаюсь по трем лестничным пролетам и обливаюсь потом в три раза больше, чем хотелось бы, прежде чем попадаю в редакцию на верхнем этаже. На улице не по сезону тепло для конца сентября в Сиэтле. Мне приходится зайти в ванную, чтобы убедиться, что мой макияж не растекся по лицу.

Дверь в редакцию открыта, и там такая же парилка, несмотря на работающие вентиляторы. Внутри несколько столов с компьютерами, разделенных по разделам газеты, в одном углу стоит более современное оборудование для видеографов, а в центре комнаты — большие мониторы для дизайнеров. А еще здесь есть стены, выкрашенные в оранжевый цвет и исписанные граффити Шарпи, историю которых я узнала во время вчерашней информационной лекции. Каждая надпись — это цитата, написанная кем-то, кто раньше работал в Washingtonian, и по крайней мере треть из них носили сексуальный подтекст. Правило редакции таково: если вы говорите что-то, что кто-то другой считает достойным, они кричат: "Организуй это на стене!". Это сразу же стало моей мечтой: сказать что-то настолько остроумное, чтобы это было увековечено в Шарпи.

— Привет, — неловко говорю я, не акцентируя внимание на ком-то одном. — Я здесь для собеседования с Аннабель Коста? Главным редактором?

Блондинистая девушка со стрижкой пикси, сидящая за компьютером дизайнера, поворачивает голову в мою сторону.

— Барретт? Я помню тебя по вводной лекции! Ты задавала много вопросов.

Я борюсь с глупым выражением на моём лице.

— Извините за это.

— О боже, не извиняйся! Задавать вопросы — это примерно шестьдесят процентов работы репортера. Ты и так отлично справляешься.

Она ведет меня в кабинет в одной стороне комнаты и, садясь, заправляет под себя длинное черное платье. Платье простое, на ней большие очки, она не накрашена. И все же есть в ней что-то такое, из-за чего выглядит на старшие курсы. Она более утонченная, как будто у нее было время, чтобы понять истинную сущность Аннабель Коста. В ней есть теплота, которую мне давно никто не показывал — ни Айленд, ни Люси, ни физик Майлз. Это сразу же успокаивает меня.

— Ты знаешь основы со вчерашнего дня, да? — говорит Аннабель. — Раньше выпуски были ежедневными, а теперь по понедельникам и средам из-за сокращения бюджета. Обычно мы принимаем полдюжины новых репортеров каждый осенний квартал, в зависимости от того, как выглядит наш штат для каждого раздела.

Она откинулась на стуле, чтобы посмотреть, откроется ли окно позади нее еще сильнее, и вздохнула, когда этого не произошло.

— Эти собеседования всегда проходят веселее, когда они немного непринужденные. Неформальные. Я не собираюсь сидеть здесь и просить тебя рассказать мне, где и кем ты видишь себя через пять лет. У меня есть твое резюме и ссылки на статьи, которые ты делала для "Navigator". Действительно впечатляет. Ты написала... почти пятьдесят статей за четыре года? Для ежемесячной газеты?

Она издала низкий свист.

— У меня было не так много друзей, — говорю я, и ее смех стоит того, чтобы подорвать мою самооценку.

— Что изначально привлекло тебя в журналистику?

Она морщит нос, поправляет очки. — Извини, наверное, это один из типичных вопросов для собеседования, но, клянусь, мне действительно интересно!

Я улыбаюсь ей в ответ. Мы с Аннабель могли бы быть коллегами, мы могли бы быть даже друзьями.

— Я крайне любопытна. Это естественное сочетание.

Она снова смеется, и я продолжаю. — Когда я была маленькой, мы с мамой с увлечением изучали материалы со знаменитостями, которые заставляли тебя увидеть человека в совершенно ином свете.

Некоторые из моих любимых: интервью Криса Эванса десятилетней давности в GQ, которое заставляет читателя задуматься, были ли у журналистки с ним интимные отношения. Устная история "Легальной блондинки". И, конечно же, "Фрэнк Синатра простудился" Гея Талезе, возможно, самая влиятельная статья в журналистике поп-культуры. Синатра отказался разговаривать с ним, но Тейлиз в течение трех месяцев следовал за ним по пятам, просто наблюдая, беседуя с любым близким Синатры человеком, который позволял это сделать.

В результате получился рассказ, который потряс мир журналистики — яркая, личная история, которая читалась как вымысел, но таковой не являлась.

— Я люблю истории, в которых кто-то недосягаемый становится реальным, — продолжаю я. — Под поверхностью скрыто так много всего, что большинство из нас не видит на регулярной основе.

Все это не ложь, но за этим скрывается неудобная правда: я никогда не умела разговаривать с людьми так, как это легко получается у других. Всю свою жизнь я была ближе к маме, чем к кому-либо еще. В начальной школе я использовала это, чтобы не заводить друзей: у меня есть мама; мне не нужно общаться с другими десятилетними детьми! Учитывая, что я появилась у нее в столь раннем возрасте, моя мама тоже не вписывалась в круг других родителей.

Когда я перешла в среднюю школу, я поняла, что то, что моя мама — моя лучшая подруга, не делает меня крутой, хотя это и не чувствовалось, когда мы засиживались допоздна за мозговым штурмом практически неуместных поздравительных открыток, которые она совершенно точно никогда не сможет продать в своем магазине, или когда мы устраивали тематические киномарафоны — "Джуди Грир делает самую лучшую ночь", "Современный уикенд Остин". Я унаследовала и ее вкус к поп-культуре, и ее сухой юмор. К тому времени, когда я задумалась о том, что мне нужны другие люди в моем окружении, у всех уже были свои прочно устоявшиеся группы друзей, и мне казалось, что я поздно опомнилась. Как будто я упустила возможность завести эти связи в молодости, когда все должны были это делать.

А потом я нашла журналистику. Однажды в седьмом классе я сидела одна в библиотеке и обедала, когда к моему столику подошел незнакомый парень восьмиклассник.

— Привет! — щебетал он. — Могу я задать тебе несколько вопросов?

— Я... не думаю, что мы знакомы? — сказал я.

Он рассмеялся, уверенным смехом старшеклассника.

— Я знаю. Это для школьной газеты.

Статья парня представляла собой довольно хаотичный текст о реконструированной библиотеке, а я сказала: "Я люблю обедать здесь!" вместе с фотографией в полуобморочном состоянии. Когда пришло время записываться на занятия на следующий семестр, я выбрал газету, и то, что начиналось как своего рода социальный эксперимент, переросло в более глубокую любовь к написанию статей.

Похоже, удовлетворенная моим ответом, Аннабель задает несколько основных вопросов, прежде чем перейти к более конкретным. — У нас есть вакансии в каждом разделе — новости, искусство, спорт, — говорит она. — У тебя есть предпочтения?

— Я оформляла несколько новостей и статей — ну, столько "новостей", сколько можно было получить в старших классах, а это обычно было новое блюдо в меню столовой, — говорю я. — Честно говоря, я бы сделала репортаж о школьной канализации, если бы Вы хотели видеть меня в штате.

— Это очень востребованная тема.

На своем компьютере она показывает жестом на что-то, чего я не вижу. — Что мне действительно интересно, так это твоя статья о теннисной команде, которую ты написала пару лет назад.

— Вы уверены? Потому что я думаю, что "Секреты канализационной системы" может стать очень тяжелым испытанием. Я готова взяться за это.

Улыбка Аннабель померкла. Какое бы обаяние я ни испытывала, оно иссякает. — Здесь есть примечание, в котором говорится, что комментарии были отключены, — продолжает она, — что, похоже, не относится к другим статьям.

Я заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов. Дело не в том, что я стыжусь самой истории, скорее, меня напрягает тот факт, что произошло потом, и я не могу позволить своему разуму задерживаться на этой ситуации. И не позволю. Не здесь.

— Я узнала, что группа теннисистов списывала на тесте, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, тщательно подбирая слова. — Был экзамен по тригонометрии, очень сложный, почти никто не справился с ним на нормальную оценку. Но все теннисисты в моем классе сумели получить "А", и когда я начала разбираться, в чем дело, то поняла, что так было в каждом классе этого учителя.

Мерсер-Айленд: богатый пригород Сиэтла, где государственные школы ощущаются как частные. Чтобы играть в теннис, нужно было состоять в клубе, а эти клубы были вовсе не дешевыми. Теннисисты владели школой Айленда, их блестящие ракетки, рубашки-поло и знамена районного чемпионата. Когда они впервые выиграли чемпионат штата весной моего первого года обучения, школа отменила занятия на полдня и устроила для них специальное торжественное мероприятие.

У мисс Мерфи был ужасный покерфейс, и когда я ей возразила, она тут же призналась. Самым нелепым было то, что я на самом деле чувствовала гордость, когда рассказала эту историю. Я представила себе, как выигрываю студенческие журналистские премии, может быть, даже получаю стипендию. Улики были настолько убедительными, что Айленд был дисквалифицирован, а дюжина игроков оказалась в летней школе. Блейн, тогдашний парень Люси, был одним из них, и она винила меня в их последующим за этим разрыве. Она перестала разговаривать со мной, за исключением тех случаев, когда это было необходимо. Убедилась, что ее богатые, влиятельные друзья сделали то же самое.

Вот так я настроила против себя всю школу.

— О, я слышала об этом, - говорит Аннабель. — Я училась в Бельвью, но все об этом говорили.

Это должно быть каким-то достижением, что моя дурная слава распространилась на школы, в которые я даже не ходила.

— Последствия были немного тяжелыми, ну как Вы можете себе представить. Дрожащий вздох, а потом я могу продолжать. Если я доживу до конца недели со всеми пуговицами на этих джинсах, это будет доказательством того, что Бог есть. — Но я думаю, что это помогло мне стать более опытным журналистом.

— Как это?

— Во-первых, я не боюсь нажить себе врагов.

Аннабель хмурится. — Может быть, мы и студенческая газета, но это профессиональная среда, — говорит она. — Мы не хотим, чтобы кто-то использовал наше имя, чтобы запятнать нашу репутацию.

— Я неправильно выразилась, — говорю я, стремясь вернуть собеседование в нужное русло. — Я имею в виду, что у меня нет проблем с тем, чтобы подпортить некоторые перья ради истории. Если Вам нужно, чтобы кто-то задал вопросы, которые никто не задает, даже если для этого придется вести себя как полный кретин, я — девушка, которая Вам нужна. Я принудительно смеюсь, пытаясь казаться самоуничижительной. — У меня было много опыта, когда люди меня ненавидели. Возьмем, к примеру, мою соседку по комнате...

— Твоя соседка по комнате уже ненавидит тебя?

— Нет, нет, — поспешно говорю я. — Ну да, но только потому, что мы ходили в одну школу. Это... трудно объяснить.

Конечно, моя школьная репутация не может преследовать меня вечно. Я провела столько ночей, убеждая себя в этом, пока копалась в архивах Vanity Fair, столько дней ходила по коридорам в метафорических доспехах. Логически я понимала, что не всем есть дело до теннисной команды, но, боже, это было не так. Я должна была вести себя, будто мне на все наплевать, когда дети имитировали броски теннисных мячей в мою сторону, когда они останавливались у моего стола, чтобы заверить меня, что они не списывают, когда сдают тест, когда учитель истории задавал мне доклад о Бенедикте Арнольде, а мои одноклассники бормотали "предательница" под нос, когда я вставала, чтобы представить его.

Потому что альтернатива — позволять им ломать меня снова и снова — была просто... ужасна.

В течение нескольких месяцев я размышляла, правильно ли я поступила, но всегда возвращалась к одному и тому же: это было что-то вроде испытательного срока того, с чем я буду иметь дело в качестве настоящего журналиста. Я должна была стать жестче.

Несмотря на то, куда это меня привело, моя любовь к журналистике никогда не ослабевала, и я остаюсь одним из стремительно уменьшающихся подписчиков печатных изданий "Нью-Йорк таймс" и "Энтертейнмент уикли". Работа в этой газете означала бы, что новая Барретт действительно является обновлением предыдущей версии. Что журналистика — подходящее для меня место.

— Это было очень познавательно, Барретт, — говорит Аннабель после еще нескольких вопросов, но я вижу, что сердце у нее не на месте. Она поднимается на ноги и протягивает руку через свой стол. — Как я уже сказала, у нас всего несколько открытых вакансий, думаю, будет конкуренция, так что... если что, мы дадим тебе знать.

Глава 3

ОЖИДАНИЕ В ЕЩЕ ОДНОЙ ОЧЕРЕДИ В СТОЛОВОЙ звучит примерно на столько же привлекательно, как акробатический номер, которым является бритье ног в микроскопическом душе Олмстеда. Вместо этого я отправляюсь на прогулку по кампусу: почти осенняя листва и столетние кирпичные здания контрастируют с более новыми, с их острыми углами и стеклянными стенами.

Когда мама водила меня сюда в детстве, она показывала свои любимые места, останавливаясь у здания, в котором она рожала. Отношения между мамой и папой не продлились дольше ее беременности, и он не был заинтересован в том, чтобы стать отцом. Было трудно закончить учебу с новорожденным ребенком, но с помощью родителей она справилась, и я всегда восхищалась ею за это. "Этот колледж у тебя в крови", — говорила она мне. Часть меня считала это пошлым, но я ей верила. У меня действительно была связь с этим местом.

Теперь я чувствую, как поразительно легко слиться со всеми остальными. Washingtonian был единственным, в чем я была уверена, и я все испортила. Потому что каким-то образом, даже когда я понимала, что все идет не по плану, не могла перестать говорить.

Мама звонит, пока я вожусь со шваброй, сбрасываю трубку. Потом она пишет мне смс, и я чувствую себя виноватой за то, что не ответила.

Мама: Если ты уже скучаешь по своей дорогой маме, как насчет тайской еды на вынос сегодня вечером? Я умираю от желания услышать рассказ о твоем первом дне.

Мама: Я по тебе скучаю.

Первое, что я хочу рассказать ей — это то, что произошло, но она не знает, какой была для меня средняя школа. Она никогда не была чрезмерно опекающей, и я не хотела, чтобы охота на ведьм после того случая с теннисной командой изменила это. Если бы она вмешалась и попыталась решить мои проблемы, это могло бы нарушить баланс в нашем общении.

Барретт: Утопаю в домашней работе. День прошел хорошо. Как насчет этих выходных?

Когда я возвращаюсь в общежитие, уже смеркается. Я не ожидала такого восторга, охватившего меня, когда я открыла дверь и обнаружила Люси в нашей комнате, разбросанную косметику и одежду на ее кровати и наших столах, несмотря на лекцию о чистоте, которую она прочитала мне ранее. Удлинитель подключает ее плойку к розетке под моим столом, и она врубает трек, который я не узнаю.

Видимо, Люси Ламонт тоже бывает не в духе. Она подводит один глаз жидкой подводкой.

— Не волнуйся, — говорит она зеркалу, прикрепленному к дверце ее шкафа. — Я скоро уйду отсюда, и тогда ты сможешь совершить все ритуальные жертвоприношения, которые запланировала.

— Вообще-то будет очень полезно для начала взять прядь твоих волос.

Я закрываю дверь, и мы неловко обходим друг друга, пока я не плюхаюсь на кровать.

— Тяжелый день?

— Можно и так сказать, — бормочу я в подушку. — Нам не обязательно разговаривать только потому, что мы находимся в одной комнате.

— Если ты этого хочешь.

Ее хорошее настроение неожиданно и немного тревожно.

— У тебя получилось договориться? Наше проживание вместе подходит к концу?

— Еще лучше, — говорит она. — Я собираюсь вступить в женское сообщество.

— Значит, ты не смогла найти однушку.

Ее веселый тон дает трещину.

— Я все равно уже думала о вступлении. Я — наследница, моя мама — Гамма Тау. И... я не могла получить однушку.

Я переворачиваюсь и достаю из кармана телефон. Мне никто не пишет. Никто не звонит.

— В любом случае, — говорит Люси, накручивая рыжие волосы на плойку, — Я встречаюсь с несколькими девушками, чтобы пойти на вечеринку. Сегодня вечером на площади будет идти фильм, если ты все еще ищешь, чем заняться. День сурка, кажется.

— Думаешь, у меня еще нет планов на дикий вечер среды?

— Мы обе знаем, что в твои представления о веселье входит только просмотр "Вероники Марс" с твоей мамой.

Моя мама делилась со мной всеми своими любимыми телешоу, и в то время, когда мы с Люси были подругами, она даже приходила смотреть их вместе с нами. Мы только-только преодолели ту грань между школьными знакомыми и друзьями на всю жизнь. Сейчас, когда Люси заговорила об этом, мне стало интересно, помнила ли она это.

— Не тяни с "Вероникой Марс". Это классика середины 2000-х.

Я показываю жестом на рубашку Люси с большими рукавами, которую она надела в паре с дорогими черными леггинсами, которые, возможно, сделаны из кожи.

— Это тематическая вечеринка, да? Одеться как твой любимый отец-основатель? Или как наименее расистский отец-основатель?

— Я уверена, что все они были расистами. А тема — "Иди на хер", — говорит она милым тоном, закатывая рукава и расстегивая рубашку, чтобы завязать ее на пупке.

— Возможно. Это же дикая ночь среды, в конце концов.

Наверное, я принимаю желаемое за действительное, но мне кажется, что она приглушенно смеется.

В этот момент я почти разочарована тем, что она спешит, хотя знаю, что ее минутка адекватного общения была вызвана только осознанием того, что она не будет жить со мной. На секунду мне даже хочется спросить, проходила ли Люси собеседование в Washingtonian, но боюсь услышать, что она получила желанное место.

Возможно также, что день был слишком тяжелым, и мои эмоции проявляются странным образом. Это звучит гораздо реалистичнее.

— Вечеринка в Дзета Каппа, — говорит она.

— Это то большое здание на Пятидесятой улице, с массивными статуями хаски снаружи?

Хаски — талисман UW, на спортивных мероприятиях они выгуливают щенка по кличке Дабс. Это как раз то, что может вдохновить меня посетить спортивное мероприятие.

Я много раз проезжала мимо него — оно самое аляповатое.

— Зачем ты мне рассказываешь?

— Я... не знаю.

Люси отключает плойку. Ее волосы настолько прямые, что уже с трудом держат кудри. — Мы соседки по комнате. Пока, по крайней мере. Если одна из нас будет уходить из кампуса по ночам, это имеет смысл.

— Хорошо.

Я роюсь в своей сумке в поисках перцового баллончика.

— Хочешь взять это?

Она расстегивает клатч и протягивает свой баллончик.

— Уже есть.

Прибравшись в комнате, она снова оценивает себя в зеркале, поправляя волосы, в последней попытке придать им объем.

— Что ж. Спокойной ночи.

Я ворчу ей в ответ, и только когда она уходит, у меня появляется идея — способ спасти если не весь мой опыт обучения в колледже, то, по крайней мере, этот катастрофический первый день.

* * *

Хорошо, что я не одолжила Люсе свой перцовый баллончик, потому что я держу его в одной руке, пока направляюсь на север через кампус. Знаю ли я, как им пользоваться, если кто-то выскочит из кустов и потребует все семь долларов из моего бумажника? Нет. Доверяю ли я своему мозгу, что он адекватно отреагирует на ситуацию и нажмет на красную кнопку вместо того, чтобы закричать, убежать и неизбежно споткнуться обо что-нибудь? Тоже нет.

Идти приходится в гору, и через минуту я уже задыхаюсь. Колледж либо убьет меня, либо превратит в силовика первого дивизиона.

— Барретт? — окликает мужской голос.

Я оборачиваюсь и вижу приближающуюся из тени фигуру. Я не знаю, откуда он взялся, кто он и откуда знает мое имя, но парень держит руки перед лицом, а мой палец лежит на кнопке, я зажмуриваю глаза, и мне, наверное, следовало прочитать инструкцию и...

— Подожди, я не...

Я так испугалась, что уронила баллончик с перцовым спреем.

— О боже мой, о боже мой, о боже мой. Извини.

— Ты чуть не обрызгала меня перцовым спреем.

— Мне жаль, — повторяю я, мои руки все еще дрожат, а потом он появляется в поле зрения, и, возможно, на самом деле мне не так уж и жаль. Майлз, знаток физики. С кем еще можно столкнуться на темной тропинке в... ну, сейчас только пятнадцать минут девятого, но все равно. Единственное идеальное время для встречи с тем, кто публично унизил тебя — это никогда.

— Кампус может быть опасен ночью, — говорит он. — Тебе не стоит гулять в одиночку.

Он переоделся в простую полосатую футболку, а его темные волосы взъерошены, как будто их потрепали руками. То, как торчат его уши, не настолько выразительно, чтобы это было первым, что я заметила в нем, но этого достаточно, чтобы я задумалась о том, не превратили ли хулиганы его жизнь в какой-то момент в ад. И хотя он высокий, гораздо выше, чем я, он не выглядит внушительно. Может быть, так уличный свет отражается от его лица, но в нем есть какая-то усталость, которую я не заметила в классе. Смирение.

— Может, незнакомым парням не стоит выкрикивать мое имя и пугать меня до полусмерти?

— Справедливо. Мне жаль.

И он действительно выглядит немного виноватым, когда проводит рукой по волосам, подтверждая мою теорию: Майлз, кем бы он ни был, — непоседа.

— И кроме того. У меня есть это.

Я достаю красный баллончик и протягиваю ему. Клянусь, когда-нибудь я брызну себе в лицо.

— Пожалуйста, не размахивай этой штукой, — говорит он, и в его словах есть смысл, так что я бросаю спрей обратно в сумку. — Куда ты направляешься?

— На вечеринку. А ты?

— Встречаюсь с другом.

Стало прохладно, и я плотнее натягиваю свитер. Здание театра справа от нас, бизнес-школа слева. Если мы выходим из кампуса по одному и тому же пути, то вынуждены идти вместе.

— Ну что, ты перешла в другой класс? — спрашивает он как раз тогда, когда молчание становится невыносимым.

— Пока нет. Мне пришлось заполнить форму, и теперь молюсь всем богам, чтобы ее одобрили.

— А. Я думаю, эти боги обычно очень заняты, но надеюсь, они найдут время, чтобы помочь тебе.

— Кстати, о занятиях, — говорю я, — ты не собираешься извиниться за то, что произошло сегодня на физике?

— Освежи мою память.

Я останавливаюсь.

— Серьезно? Ты поднял руку и сказал профессору, что хочешь услышать, что я скажу об изучении физики. В первый же день. И по какой-то причине профессор тебя послушала!

Майлз моргает, как будто мне действительно нужно освежить его память, но да ладно — это произошло всего несколько часов назад. На его лице появляется что-то похожее на сожаление, брови напрягаются, и он сдается.

— Ты права. Это было не красиво с моей стороны, и я сожалею. Это была... странная неделя.

Возможно, это шок от того, что человек признает, что сделал что-то не так, но я действительно могу простить его. Я бы, наверное, нашла какой-нибудь другой способ унизить себя, но он опередил меня.

Хотя он не стал подробно рассказывать о своей странной неделе, я покорно вздохнула. Ладно, он может идти со мной. Нет, не со мной — рядом со мной.

Я сверяюсь с картой на своем телефоне, когда мы доходим до первого перекрестка у входа в кампус, того самого, с огромной бронзовой буквой W. Мы переходим улицу вместе, мне приходится неимоверно быстро перебирать ногами, чтобы не отставать от его длинных шагов.

— Где живет твой друг? — спрашиваю я.

Еще одна царапина на его запястье.

— В паре кварталов отсюда.

И все же он продолжает идти вместе со мной, даже когда мы оказываемся возле дома со статуями хаски у входа.

Мы оба останавливаемся, поворачиваемся и вместе продолжаем двигаться ко входу.

— Ты вроде бы говорил, что встречаешься с другом, — подмечаю я.

— Да. На вечеринке.

Как можно драматичнее я раскидываю руки, жестом предлагая ему идти впереди меня, и после секундного колебания он делает это. Конечно, мы оказались на одной и той же вечеринке. Бьюсь об заклад, вселенная сочла бы это уморительным.

— Вы вместе? — спрашивает парень у двери, когда Майлз подходит, вытягивая шею, чтобы взглянуть на меня. Интересно, вышибала — это работа для кого-то очень высокого или очень низкого положения в иерархии колледжа?

— Мы пытаемся сохранить баланс — не хотим, чтобы парней было больше, чем девушек. Я не могу впустить тебя, если ты не с ней.

Майлз бросает на меня умоляющий взгляд, и я не знаю, что он здесь делает, действительно ли внутри находится его друг или он просто хочет напиться после "странной недели". Я также не хочу влезать в это дерьмовое бинарное соотношение полов.

— Он со мной.

Парень отступает назад, давая нам пройти. — Ты мой должник, — шепотом говорю Майлзу, когда мы проходим внутрь.

— Я буду твоим репетитором по физике, — говорит он с причудливой улыбкой.

И благословенно исчезает в толпе.

В моем воображении " Дзета Каппа " — это мигающий свет, люди целуются у стены, алкоголь разбрызгивается повсюду. В реальности, снаружи это очаровательный старый дом, которому никто не дал достаточно любви внутри. Ни одна мебель не сочетается друг с другом, и большая ее часть разваливается. Люди пьют, танцуют и играют в пивпонг небольшими группами.

Моя задача: нормально учиться в колледже. Это значит, что я должна с кем-то поговорить. Заведу вежливый разговор, рассмешу их, а после мы подпишемся друг на друга в Instagram. Я нахожусь в кампусе всего четыре дня, а уже вижу, как этот год мелькает перед моими глазами.

Я прохожу на кухню и позволяю парню налить мне кружку пива из бочонка. Я могу быть обычной студенткой колледжа, выпускающей пар на вечеринке, могу поговорить с одним человеком, как в меру коммуникабельная личность, какой, как я давно подозревала, не являюсь.

Кроме того, что я никого не знаю, это может показаться поразительным откровением, но я практически не ходила на вечеринки в старших классах. На самом деле, я была не одна, после выпускного. Следовало догадаться, что Коул Уокер, который сладко целовал меня на танцполе и после в номере отеля, который позволил мне подумать, что, возможно, я не такой уж и ходячий кошмар, в конце концов, сделал это в шутку. "Я совратил Барретт Блум", — написал он общей группе, которое со стремительной скоростью распространялось по школе, вместе с вереницей эмодзи цветов. #debloomed, — ответил один из его ужасных друзей.

Когда я открыла свой шкафчик в понедельник после танцев, оттуда посыпались розы, тюльпаны и маргаритки. Мне всегда нравилась моя очень еврейская фамилия, но в последний месяц школы она создала мне новую репутацию, которая разрывала меня на части и угрожала выпустить наружу все эмоции, которые я годами держала под замком.

В Айленде было почти две тысячи детей, более десятка с фамилией Уокер. А мой спутник на выпускном оказался братом Блейна Уокера, который потерял стипендию в колледже после того, как моя статья помешала победе теннисной команды.

Отгоняя все это, прижимаюсь спиной к стене и притворяюсь, что знаю песню, которую все напевают, мечтая, чтобы музыкальный вкус моей мамы был более современным. А потом я делаю трюк "Одинокая девушка на вечеринке": достаю телефон и попеременно потягиваю пиво и листаю новостные приложения — New York Times, CNN, BBC и с неохотой Elsewhere. Потому что это новостной сайт, которым управляют люди, создавшие Lucie, но у них в штате есть чертовски хорошие журналисты, с увлекательными репортажами, получившими множество наград, включая историю "О.С.", которую мы с мамой посмотрели в прошлом году.

— Привет.

Я поднимаю взгляд на парня, прислонившегося к стене напротив меня, светлые волосы вьются за ушами. Он одет в фиолетовую футболку Дзета Каппа.

— Привет. Это твой дом?

— Так точно, — говорит он. — Здорово, правда?

Я поднимаю свою кружку с теплым пивом. — Комплименты твоему сомелье.

Когда он смеется, его глаза сужаются в уголках. — Ты смешная. Я Кайл.

— Барретт.

Это не слишком распространенное имя, поэтому его брови на секунду взметаются вверх.

— Как... хорек?

— Если это поможет тебе запомнить, то да.

Я звучу слишком воинственно и не пробую себя в роли угрюмой новенькой с темным прошлым в сериале канала CW. Я пытаюсь понравиться хоть кому-то. Поэтому из-за всех сил стараюсь представить, что он очень интересный человек, у которого я беру интервью для статьи в Entertainment Weekly.

— Что привело тебя "Дзета Каппа"?

— Все мужчины в моей семье ходили сюда, так что это было само собой разумеющимся.

— Незачем нарушать традиции, верно?

— Именно.

Еще одна ухмылка.

— Мне нравятся полные девушки, — говорит он низким голосом, и я оставляю всякую надежду на то, что это перерастет в дружбу. — В наши дни это, вроде как, уже в порядке вещей, да?

Он говорит это так, как будто это совершенно нормальный разговор.

— Меня сейчас вырвет, — объявляю я, и он снова прижимается к стене.

В доме стало теснее, жарче, слишком много потных тел, прижатых друг к другу. Я понятия не имею, куда исчез Майлз и что делать дальше.

Я протискиваюсь через холл, изо всех сил стараясь казаться своей, и чуть не давлюсь остатками своего ужасного пива, когда замечаю Люси, играющую в пивпонг. Она в большой компании, и хотя я вижу только половину ее лица, я уверена, что она отрывается по полной, учитывая, как шумно и весело в комнате. У них это выглядит так чертовски легко, как будто это естественно — войти в дом незнакомцами и через час обзавестись новыми лучшими друзьями.

Кто-то позади меня протискивается внутрь, и когда голова Люси поворачивается к двери, я убегаю так быстро, как только могу.

Я оказываюсь на заднем дворе, где путь освещает дорожка факелов. Вокруг ребята играют в волейбол, жарят гамбургеры, и все выглядят так органично в этой обстановке, что у меня зарождается неприятное ощущение в груди. Обычно я не позволяю себе этого, но сегодня у меня нет сил бороться с накатывающими эмоциями.

На часах пятнадцать минут десятого, луна светит серебряным осколком на небе. Я с сожалением осознаю, что мне здесь не место. Печальная правда моей жизни состоит в том, что я никуда не вписываюсь, это становится пронзительно ясно только в тех редких случаях, когда пытаюсь заставить себя подумать о том, что это не так. Я надеялась, что в колледже все будет по-другому, но прошлое намерено следует за мной по пятам.

Хотя, поскольку я узнала об этой вечеринке от Люси, возможно, это я преследую его.

— Осторожно! — кричит кто-то, в тот момент, когда волейбольный мяч летит в мою сторону, а за ним гонится парень без рубашки.

Я отступаю назад, изо всех сил стараясь не быть раздавленной, и натыкаюсь на какой-то длинный и теплый предмет.

Факел…

Мне не удается удержать равновесие и я со стремительной скоростью падаю в траву. Моя одежда покрыта остатками пива, а кружка валяется на расстоянии в несколько фунтов. С ужасом наблюдаю за тем, как факел зловеще раскачивается взад-вперед.

Нет, нет, нет, нет.

Я вскакиваю на ноги, но уже слишком поздно. Все происходит как в замедленной съемке: факел опрокидывается, огненная полоса прорезает темноту, а ветерок поднимает в воздух клубы белого дыма. Загорается куст рододендрона, затем плющ, обвивающий боковую стену дома, листья чернеют по мере того, как пламя поднимается выше, выше, выше...

На мгновение могу только смотреть.

Я только что подожгла здание.

Глава 4

— Быстрее на улицу! — кричит кто-то. Люди выбегают наружу, несколько человек перемещаются на задний двор, чтобы посмотреть, что происходит, в то время как большинство держатся на расстоянии. Вот Кайл, его рука обнимает девушку, вероятно, не такую неприятную, как я. Я не вижу Люси и Майлза.

Срабатывает дымовая сигнализация, ее вопль выводит тусовщиков из соседних домов. Все кричат, а одна девушка плачет, потому что не может найти свою сестру. Проходит пять секунд, а, может быть, пять минут, прежде чем мой разум снова начинает работать, и я поднимаюсь на ноги как раз в тот момент, когда несколько молодых светлых умов начинают заливать огонь своими напитками.

— Алкоголь делает хуже! — кричу я, разрываясь между попыткой помочь, хотя понятия не имею, как это сделать. Толпа немногочисленна, огонь мерцает и отражается на линзах очков и экранах телефонов.

Мое сердце ударяется о грудную клетку, когда я ищу воду в бутылках. Это не может быть реальностью. Я не могла поджечь здание на вечеринке, на которую меня не приглашали, и бог знает сколько людей все еще находятся внутри.

Вдалеке завывает пожарная машина.

— Как, черт возьми, это произошло? — спрашивает высокий, крепкий парень в рубашке бизнес-школы, протискиваясь локтями сквозь толпу зрителей.

— Это была она.

Девушка показывает прямо на меня — Она опрокинула факел.

Я прижимаю воду к груди, как щит. — Я не... простите... это был несчастный случай...

Толпа сжимается, как будто принимая коллективное решение не дать мне сбежать. Я замечаю Майлза в дюжине футов от себя, у границы между этим участком и следующим.

По какой-то причине он выглядит не таким обеспокоенным, как остальные. Он спокойно потягивает что-то из красного стакана, просто... наблюдая.

Я добавлю это к списку вещей о Майлзе, которые не имеют смысла и которые не волнуют меня настолько, чтобы заняться их расследованием. Особенно не сейчас.

— Кто это, нахрен, такая? — говорит первый парень, тыча большим пальцем в мою сторону. — Кто-нибудь знает эту цыпочку? Потому что я никогда в жизни ее не видел.

По толпе прокатывается волна ропота. Никто меня не знает. Это не должно задевать, но все же задевает, напоминание о том, что я чужая. Посторонняя, которая силой ворвалась сюда и сейчас разрушает то, что любили многие из этих людей.

— Барретт?

Люси проталкивается через толпу. Все завитки, которые были у ее волос, исчезли, и они свисают до плеч. — Какого черта? Ты не могла найти какую-нибудь другую вечеринку, чтобы ввалиться?

Облегчение от того, что с ней все в порядке, тут же сменяется яростным чувством предательства. Люси — единственный человек, который может сделать эту ночь еще хуже — потому что еще несколько секунд назад я был анонимной.

— Я не вваливалась, — говорю я. Ярость пропитывает мои слова. Каждое из них направляю прямо на нее. — Я просто...

— Ты ее знаешь? — говорит первый парень. Возможно, президент студенческого клуба.

Я ловлю взгляд Люси, надеясь, что она видит панику в моих глазах. Надеюсь, что ей не все равно, хотя бы самую малость. Пожалуйста, — пытаюсь до нее докричаться. Не говори ничего.

— Барретт Блум, — говорит она спокойно, явно упиваясь тем, что бросает меня на растерзание волкам. — Мы вместе учились в средней школе. К сожалению.

Очевидно, тот момент в нашей комнате ничего не значил.

— Полиция у входа, — говорит другой парень. — Они хотят поговорить с любыми свидетелями.

Нет. Этого не может быть, мой первый день в колледже буквально сгорит в огне.

Не успев ни о чем задуматься, я срываюсь с места и просто бегу.

В младших классах средней школы я пробежала милю за шестнадцать минут. Когда я пересекла финишную черту, мои мышцы ног горели, а в горле пересохло. Учитель физкультуры, который также был тренером по теннису, вывел на экран своего телефона статистику.

— Поздравляю, — сказал он, ткнув экраном мне в лицо. — Ты пробежала дистанцию примерно так же быстро, как среднестатистический семидесятилетний старик.

Все-таки сложно преуменьшить силу влияния адреналина. Потому что сегодня я уверена, что смогу оставить этих семидесятилетних в пыли далеко позади себя. Я мчусь по дороге, мимо других домов, празднующих первые дни в колледже, новых друзей и соблазнительный вкус независимости. Не знаю, куда направляюсь, в голове навязчиво пульсирует лишь мысль о том, что я должна оказаться как можно дальше от Дзета Каппа.

Я направляюсь вдоль по University Way, улице, граничащей с UW, которую все называют "Авеню". В детстве, когда мы с мамой приезжали сюда, она всегда была для меня волшебной: все эти дешевые рестораны, милые магазинчики и кафе, заполненные студентами колледжа, выглядят невероятно взрослыми и утонченными. Сегодня вечером ничего этого не было.

Это был несчастный случай. Я знаю, что не виновата, и думаю — Боже, я надеюсь — у всех было достаточно времени, чтобы выйти из дома. Если бы я осталась, полиция допросила бы меня, и они бы поверили, что это был несчастный случай. Не было бы доказательств, что я совершила преступление. Но все эти обвинительные взгляды, то, как вся толпа повернулась ко мне...

Я чувствовала себя так, словно вернулась в среднюю школу.

В конце концов, мои ноги подкосились. Задыхаясь, я наклоняюсь и сжимаю колени. Все еще держу бутылку с водой смертельной хваткой и выпиваю половину одним глотком.

Никто за мной не гонится, но я почти уверена, что заблудилась. Мой телефон заряжен на 3 процента, и он разряжается как раз в тот момент, когда я открываю Google Maps.

Чувствую себя долбаным беглецом. Это абсурд. За гранью абсурда. Я понятия не имею, как этот день превратился из неудобной ситуации с соседкой по комнате в настоящий пожар в доме. Катастрофы всегда находили меня, но то, что произошло сегодня — новый уровень. Сегодняшняя катастрофа закончила Гарвард и получила Нобелевскую премию.

Пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, я заставляю себя глубоко вдыхать ночной воздух, не могу поддаться панике. Пока не могу.

Я отслеживаю номера на домах и уличных указателях, решаю, что мне нужно идти на юг, и еще через дюжину кварталов... вот. Там край кампуса, и большая бронзовая буква W, которая означает "Что ты только что сделала?", "Кого ты пытаешься обмануть?" и "Почему ты думала, что колледж будет чем-то отличаться от школы? "

Я не знаю, я не знаю, я не знаю.

К тому моменту, когда я протягиваю свой студенческий билет в Олмстеде, я уже не в панике, а в страхе. Прислоняюсь к стене лифта, рассматривая свое отражение, выгляжу примерно так же разбито, как и чувствую себя. Тушь растеклась по щекам. Волосы в беспорядке, расчесывать которые завтра будет очень тяжело, но, по крайней мере, завтрашний день будет означать, что сегодняшний закончился.

Я вставляю ключ в замок, и, конечно, небольшое количество выпитого пива в сочетании с бодрящей ночной пробежкой немного размывают обзор по краям. Но дверь в комнату 908 не поддается. Я наваливаюсь на нее всем своим весом, поворачиваю ключ изо всех сил.

Она заперла ее на засов. Черт. Либо она примчалась домой раньше меня, либо меня не было дома гораздо дольше, чем я думала.

— Люси! — кричу я, стуча в дверь. Я представляю, что в новом Олмстеде не будет засовов, которые, как сказала мне Пейдж, были установлены во время протестов в 1960-х годах, чтобы обезопасить студентов. — Люси, ну же. Открой.

Не отвечает.

— Люси. Пожалуйста.

Я бы рассмеялась, если бы не была готова расплакаться. Я так близка к истерике, что сделала бы и то, и другое, если бы у меня были силы.

Вместо этого, после еще нескольких минут безуспешных стуков, я тащусь в общую комнату на противоположном конце этажа, где находятся два потрепанных дивана, телевизор и куча сомнительных одеял.

Я выбираю менее потрепанный, который скрипит, когда я опускаюсь на него, как будто даже мебель протестует против Барретт Блум. Конечно, ничего этого не случилось бы, если бы я поселилась в комнате с Кристиной Дирборн из Линкольна, штат Небраска, как и должна была. Или, может быть, им следовало бы разобрать это здание на части за лето, а не заставлять всех нас так страдать.

В этой комнате есть одно достоинство: универсальная зарядная станция. Мой мозг никак не успокоится, поэтому я подключаю телефон, протираю очки краем футболки и начинаю искать информацию о пожаре. Хорошая новость заключается в том, что все издания, сообщающие о происшествии, говорят, что никто не пострадал, только пропали некоторые реликвии Дзета Каппа. Это немного ослабляет напряжение в моем скрюченном теле. Плохая новость заключается в том, что меня отметили. На немалом количестве фотографий. Несколько были сделаны, когда пожар еще бушевал, на них я изображена в самых нелестных ракурсах. Другие были взяты из моего собственного Instagram, который я тут же сделала закрытым, но слишком поздно. Фотографии сопровождались комментариями с угрозами и обещаниями найти меня.

Мои руки трясутся, в горле образуется комок. Все это возвращает меня в среднюю школу, в ту разрушительную неделю после выпускного. #debloomed повсюду в моем Instagram, вместе с моей фотографией в ежегоднике первокурсника. Постоянная, неприятная боль в животе, которая преследовала меня до самого выпускного. В одном из постов Коул рассказал, как после того, как Блейн потерял стипендию, их родители забрали его машину, и он провел год в муниципальном колледже, пытаясь встать на ноги. К тому времени, когда он подал заявление о переводе, он настолько разучился играть, что не смог попасть в теннисную команду нигде, даже в школе третьего дивизиона, куда он попал. Я разрушила жизнь его брата, писал Коул. Поэтому, видимо, было вполне уместно, чтобы он разрушил мою.

Каждый раз, когда я сообщала об одном из этих постах о преследовании, Instagram отвечал, что подобное "не нарушает наши правила пользования". Если я прокручу страницу вниз, они все еще там, это цифровое подтверждение того, что именно думали обо мне люди в старших классах. Мне приходится останавливать себя, прежде чем я прокручу страницу слишком далеко, иначе я никогда не смогу заснуть, слишком напряженные легкие и слишком глубокие вдохи не дадут мне уснуть, как они делали большую часть мая и июня, часть июля и лишь немного августа. Я думала, что мне становится лучше. Думала, что оставила это все позади.

То, как Люси и остальные мои коллеги из журнала отнеслись ко мне после статьи — это я могла пережить. Но цветы в моем шкафчике, посты и хештеги — это было совсем другое. Я не знала, что мое сердце способно разбиться подобным образом, и именно поэтому очень важно, чтобы никто никогда не увидел эти осколки.

В последние несколько месяцев я тренировалась прятать все это в самый темный угол моего сознания, где ему и место. Сегодняшний день должен был стать новым началом, и вот я здесь, в центре очередного скандала. Я никогда не задумывалась о том, что колледж может быть еще хуже, чем средняя школа.

Мой телефон с тихим стуком падает на пол, а я зарываюсь головой в мягкую серую подушку.

Я все та же катастрофа, которой была всегда, независимо от того, как бы мне ни хотелось оставить это в прошлом.

Глава 5

День второй

— ТУТ КАКАЯ-ТО ОШИБКА.

Боже, я надеюсь на это.

Я переворачиваюсь, предвкушая ощущение больных конечностей и неприятное царапание дивана о мое лицо. Помню, что распаковывала бутылку тайленола, но не уверена, куда ее положила. Если Люси не отперла дверь, возможно, мне придется позвать Пейдж. А потом мне придется идти на занятия, получать отказ "спасибо, но не от всего сердца" от Washingtonian. Придется бороться с моей дурной славой в социальных сетях.

Если подумать, я могу разбить здесь лагерь.

Вот только... что-то не так. Поверхность подо мной, хотя и не совсем удобная, но гораздо мягче, чем диван, на котором я заснула в общей комнате.

— Это не ошибка. — говорит другой голос, немного тише, чем первый.

— И вы не подумали, что мне будет полезно знать об этом до заселения?

Я откидываю простыни — мои простыни. Моя кровать. Моя комната в общежитии. Нащупываю на столе рядом с кроватью свои очки и криво надеваю их.

Что, черт возьми, происходит?

Они поворачиваются и смотрят на меня, Люси Ламонт и Пейдж — администратор.

— Мне так жаль, — говорит Пейдж. — Надеюсь, мы тебя не разбудили. Я как раз собиралась сказать Люси, что нам стоит поговорить в коридоре.

Люси, которая стоит там в спортивном костюме, который она надевала вчера, рука на ее чемодане, ее сумка с вещами на другой незаправленной кровати.

— Очевидно, — говорит она, ее ледяной взгляд вызывает во мне дрожь, которая не имеет к ней никакого отношения, — мы соседки по комнате.

Я слишком потрясена, чтобы сформулировать ответ. Когда они выходят в коридор и Люси захлопывает дверь, доска вздрагивает и падает на пол. Опять.

Что за...

Я моргаю и оцениваю комнату, не веря ни своим глазам, ни своему мозгу. Позавчерашние миски с макаронами, которые я не должна была брать из столовой, освещены тем небольшим кусочком света, который пропускает окно. Полка, забитая номерами Vanity Fair и Rolling Stone. Могла ли я во сне вернуться в свою комнату? Вот только я в своей футболке UW, а не в футболке с Бритни и джинсах, которые были на мне вчера, и от них не пахнет пеплом и разбитыми мечтами. Когда я беру телефон и открываю Instagram, там ничего нет. Ни постов, ни тегов, ни ордеров на мой арест.

Только дата: 21 сентября, 7:02 утра.

Вчера.

Ниточка беспокойства поднимается по позвоночнику, пока я листаю свою тройку новостных приложений, ища признаки... чего? Пришельцев, которые приземлились посреди ночи и стерли память Люси, но не мою? Всеобщего взлома новостей или сбоя в Android? Что бы я ни надеялась увидеть, я не нахожу этого.

Может быть, я все еще сплю — это единственное, что имеет хоть какой-то смысл. Остальные варианты слишком безумны и страшны, чтобы их рассматривать. Может быть, я выпила больше, чем думала, или, о боже, кто-то подсыпал мне что-то в напиток. Или я поскользнулась и упала, когда бежала, ударилась головой и теперь нахожусь в состоянии комы в каком-то сценарии не-жизни-не-смерти. Мне кажется, это уже что-то.

Хорошо. Давайте я подойду к этому логически. Мысленно прослежу мои шаги. Я помню, как вернулась в общежитие и как Люси не открыла дверь. Я помню, как опустилась на тот потрепанный диван.

Помню, как засыпала, когда меня одолевали страдания.

Дверь открывается, за ней стоит Люси и хмурится.

21 сентября.

— Я не понимаю, как такое может быть, — говорю я, щипая себя за запястья, и пытаюсь нащупать на голове шишки или синяки. Сейчас все это кажется реальным, что заставляет меня задуматься, не был ли вчерашний день сном. Но он был таким ярким, слишком ярким, и я никогда не могла вспомнить сон в таких подробностях.

Может быть, я просто схожу с ума.

— Значит, нас двое.

Люси держит свой чемодан, ее хвостик выглядит так же возмущенно, как и вчера.

Пейдж ухмыляется, но теперь я вижу явные признаки того, что ей слишком неловко и нужно бежать.

— Что ж. Я оставлю вас двоих знакомиться, если так можно выразиться.

Когда она уходит, я просто смотрю. На дверь. На упавшую доску. На мои миски с макаронами.

— Ты не моргаешь, — говорит Люси, делая неуверенные шаги к своей кровати.

— И что ты делаешь со своей головой?

Я опускаю руки.

— Ничего. Я в порядке.

— Я расстроена так же, как и ты, — говорит она. — У меня должна была быть однушка в Lamphere Hall.

— Но ты была на Сент-Крус, — тихо говорю я. — Там был тропический шторм.

Одна из ее бровей приподнялась. — Листаешь мои социальные сети?

— Нет, я... Да. Мне нравится следить за всеми моими любимыми одноклассниками.

Она ставит сумочку на стол, чуть не опрокинув одну из чашек двухдневной давности. Когда она смотрит на меня, требуя объяснений, которые я уже давала ей, я заикаюсь: — Паста-бар: "Можно есть, сколько хочешь". Я немного переборщила с этим.

— Это пахнет как...

— Оливковый сад? — говорю я.

Возможно, я дрожу. Мое сердце никогда не работало так сильно, даже когда я пробежала ту шестнадцатиминутную милю.

Люси смягчается лишь на мгновение.

— Я люблю салат и хлебные палочки так же, как и все остальные, но это просто смешно. Если мы действительно собираемся жить в одной комнате, даже если это будет только до тех пор, пока меня не переведут в другое место, то нам нужны некоторые основные правила.

— Основные правила. Точно.

И это был момент, когда я сказала грязную шутку, которую она не оценила. Я наполовину склонна повторить ее, но сейчас все, чего я хочу, — это успокоить ее. Закончить этот разговор, чтобы побыть одной и понять, почему, черт возьми, последние двадцать четыре часа словно стерлись из памяти, хотя они все еще так четко отпечатывались в ней.

— Я все уберу. Извини.

Мое согласие, кажется, ошеломило ее. Как будто она хотела конфликта.

— Ну ладно. Хорошо.

Прежде чем она успевает расстегнуть чемодан и обнаружить единственную розетку под моим столом, я встаю с кровати и хватаю ванные принадлежности.

— Я иду в душ, — говорю я и, спотыкаясь, иду по коридору.

Не знаю точно, сколько времени трачу на шампунь, кондиционер, скраб для каждой поры на моем теле, но когда я возвращаюсь в комнату, Люси уже нет.

Укутав волосы полотенцем, я тащу ноутбук на кровать и прислоняюсь к стене. Должно быть рациональное объяснение происходящему. Я журналист — и я могу разобраться в этом.

Я пробую несколько вариантов поиска: проснулся в тот же день, никто не помнит вчерашний день, день повторяется. Большинство из того, что попадается, — чистая фантастика, фильмы и телепередачи о путешествиях во времени. Разные гипотезы. Статья в BuzzFeed: "Семнадцать вещей, которые нужно сделать, если вы застряли в петле времени".

Петля времени.

Я подавилась смехом — настолько абсурдна теория. И все же панический комок оседает у меня в горле, когда я пролистываю темы на Reddit с заголовком: Может быть, вы застряли во временной петле?

Я закрываю ноутбук.

Нет. Это невозможно. Я не в гребаной временной петле.

Все это происходит вокруг меня — это не может быть реальностью. Может, в здании произошла утечка газа — наверняка какое-то химическое вещество может вызывать сверхъяркие сны. Или, может быть, я в коме, и мой мозг усиленно работает, чтобы вернуть меня в реальность. Я могу быть отключена от своего реального тела, переживая этот день в сюрреалистичных, но безопасных границах собственной головы.

Это полный бред, но это единственное, что имеет хоть какой-то смысл. Я просто... позволю сну закончиться.

Когда я открываю шкаф, что-то останавливает меня от того, чтобы достать футболку с Бритни Спирс, которую я носила вчера. Если я буду продолжать делать то же самое, то напугаю себя еще больше. Поэтому я выбираю длинную юбку и футболку с цветочным рисунком. Серьги с кисточками. Затем, вместо того чтобы стоять в очереди в столовой за "Яичной феерией Олмстеда", я покупаю буррито на завтрак в фудтраке на Красной площади.

В перерывах между укусами я звоню маме.

— Привет, — говорит она, взяв трубку после нескольких гудков. — Я как раз собиралась написать тебе.

— Все в порядке?

Я стараюсь, чтобы мой голос не звучал странно, но слова произносятся с придыханием. Если кто и может меня успокоить, так это моя мама. Она всегда легко справлялась с поцарапанной коленкой или уязвленным самолюбием, за исключением того, что я не рассказала ей о выпускном.

— Привет, Барретт! — Джослин зовет на заднем плане. — Мы скучаем по тебе!

— Я тоже скучаю, — говорю я, и по позвоночнику пробегает холодок.

Я представляю себе вчерашнюю Молли Блум, а не этот фрагмент, созданный моим подсознанием, готовящуюся к работе в Ink & Paper, магазине, которым она управляет в центре Мерсер-Айленда и в котором представлены работы местных художников, а также открытки, поделки и другие мелочи со всего Тихоокеанского Северо-Запада. Сменив халат на джинсы и футболку, она, вероятно, слушала подкаст о поп-культуре вместе с Джослин. Меня успокаивает мысль о том, как она намазывает сливочный сыр на пончик и клянется мне, что однажды я испытаю чистую радость нью-йоркского пончика, и тогда и только тогда я пойму свои еврейские корни.

— Все пройдет хорошо, не переживай — говорит она, и какая-то часть меня содрогается. Она говорит нормально, как человек, который не просыпается 21 сентября уже второй раз подряд. Нет, говорю я себе. Ты спишь, помнишь? —Сильно переживаешь?

— Немного.

Я уворачиваюсь, чтобы избежать столкновение с парой танцоров, кружащихся по площади. — Наверное, я просто... хотела услышать твой голос. Это слишком банально?

— Совсем чуть-чуть. Но ты же знаешь, я тебя все равно очень люблю. Дашь мне знать, как все пройдет сегодня?

— Да. Конечно.

Повесив трубку, я натыкаюсь на девушку, размахивающую пачкой рекламных листовок.

— Привет! Мы пытаемся повысить осведомленность о суслике Мазама...

Странно, что мой мозг решил вернуть ее обратно в сон.

— Извини, мне некогда. Но удачи!

Я не спеша иду по кампусу, чтобы не вспотеть, когда приду к зданию физики. Даже если все это не реально, какая-то часть меня уверена, что занятие физики — это то место, где я должна быть. На первом ряду никого нет, и, хотя я представляю, что сидеть на нем в аудитории на несколько сотен человек — это своего рода клеймо ботаника, я сажусь. Профессор сказала, что это серьезный курс, и вот я здесь, воспринимаю его серьезно.

Физика 101: где все и каждый имеет потенциал.

Каждая деталь, все идеально воссоздано.

Я едва не задыхаюсь от осознания: возможно, мое подсознание дает мне шанс исправить то, что я сделала вчера. Может быть, когда я это сделаю, я проснусь на больничной койке, и моя мама скажет мне, что мне повезло, что выбралась из Олмстеда до того, как все рухнуло.

Да. Это должно быть оно!

Вот только когда Майлз входит, одетый в ту же красную фланель, что и вчера, с влажными после душа волосами, он осматривает аудиторию, прежде чем его взгляд останавливается на мне, его рот расплывается в слабой улыбке. Почти как будто — я понимаю, что это нелепо, даже когда думаю об этом — как будто он искал меня и не ожидал, увидеть в первом ряду.

Несмотря на пару сотен других свободных мест, Майлз направляется прямо ко мне, и мой желудок готовится к битве с буррито на завтрак.

— Это место не занято? — спрашивает он, теребя потрепанную лямку своего рюкзака.

— Занято, вообще-то, занят весь ряд.

Я изо всех сил стараюсь вести себя нормально, как спокойная и собранная Барретт, которая даже во сне не позволит этому парню доставить неприятности с профессором. — У меня много друзей. Популярность — дело такое.

Его челюсть подергивается.

— Хорошо — это все, что он говорит, прежде чем занять место на ряду прямо за мной.

Доктор Окамото повторяет свою вступительную речь, и на этот раз я не делаю записей. Особенно теперь, когда Майлз хорошо видит мой ноутбук. У меня паранойя по поводу того, что может увидеть моя подсознательная

его версия, поэтому я сдвигаюсь на своем сиденье, чтобы закрыть от него ноутбук.

— Правительственные секреты? — спрашивает он шепотом, когда PowerPoint доктора Окамото зависает на полминуты, как и вчера.

— Они самые, — шепчу я в ответ. Не провоцировать Майлза, хотя он первый меня спровоцировал: это один из способов сделать все правильно.

Затем слайд пролистывается, и Майлз молчит до конца занятия.

Хорошо. У меня есть дела поважнее.

Глава 6

НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО Я УБЕДИЛА СЕБЯ, что сегодняшний день — это тщательно продуманная галлюцинация-сон-выход из тела-переживание, это не делает его менее жутким. Чувствую себя полной противоречий: разум затуманен, в то время как передо мной слишком много деталей, окрашенных в самые яркие цвета, точно такие же, какими они были вчера. Девушка-суслик. Клубы и фудтраки. Танцоры свинга на Красной площади.

И все же я намерена доказать своему подсознанию, или той части меня, которая здесь главная, что могу все исправить. Я не иду в консультационный центр, чтобы попытаться поменять физику на что-то другое, и даже поднимаю руку на уроке английского языка.

— Расстановка запятых, — говорю я, и помощник преподавателя, эффектный аспирант по имени Грант, выныривает из своей дымки, вызванной сном и/или травкой, и дарит мне полуулыбку.

— Отлично, Барретт, — говорит он со своего стула напротив.

То, как он произносит мое имя, не похоже на то, как произносили его учителя в Айленде: Барретт, сопровождается принудительной улыбкой. Поэтому, просто ради забавы, я поднимаю руку несколько минут спустя и отвечаю на другой вопрос.

Но к тому времени, когда я поднимаюсь по ступенькам здания журналистики после того, как снова наблюдаю за тем, как скейтбордист врезается в группу танцоров свинга, дежавю настолько сильно, что смутное ощущение уступило место полноценной головной боли, слегка, но настойчиво колющей прямо между бровей.

— Я помню тебя по информационной лекции, — говорит главный редактор Аннабель Коста, когда я представляюсь. — Ты была той, кто задавал все вопросы.

— Это как минимум шестьдесят процентов от того, что ты репортер, верно?

Что-то мелькнуло на ее лице. — Именно это я и собиралась сказать. Давай поговорим в моем кабинете.

И вот мы здесь, отгороженные оранжевыми стенами, Аннабель выглядит так же уютно, как и вчера, заправляя под себя черное платье. Это тревожно, быть так близко к ней, предвидеть каждое ее движение. Мне кажется, я даже помню, когда ей надоедает ее длинная светлая челка и она роется в ящике стола в поисках заколки.

— Ты же знаешь основы со вчера, да? — говорит она, закрепляя заколку в волосах.

— Со... вчерашнего дня? — повторяю я, гадая, говорит ли она о настоящем вчерашнем дне или о том, который никто из этих существ из снов не помнит.

— Информационная лекция. Мы говорили об этом пять секунд назад.

— Да. Конечно, — говорю я. — Репортеров распределяют по разным разделам — новости, спорт, искусство. А газета выходит по понедельникам и средам.

Аннабель кивает.

— Сокращение бюджета было тяжелым испытанием. Но мы все еще держимся, и я думаю, что качество наших репортажей сейчас лучше, чем когда-либо. Общество профессиональных журналистов два года назад назвало нас лучшей не ежедневной университетской газетой. Она нахмурилась. — Ты в порядке?

Именно в этот момент я понимаю, что неосознанно постукиваю ногой о ножку стула. Громко.

Будь нормальной, говорю я себе, повторяя это в голове как мантру. Может быть, именно это я и должна здесь делать: никаких шуток, никаких необычностей, просто Барретт Блум, которая живет и умирает ради журналистики.

— Извините. Немного нервничаю, — признаюсь я. Это заставляет Аннабель смягчиться. Внезапно мне кажется вполне обоснованным, что мой разум придумал этот сценарий, чтобы я могла успешно пройти собеседование. Я проснусь, вернусь в здание журналистики и очарую Аннабель, чтобы она дала мне еще один шанс. Так и должно быть.

— Не нужно, — говорит она. — Собеседование всегда веселее, когда все проходит в неформальной обстановке. Я не собираюсь сидеть здесь и просить рассказать мне, где ты видишь себя через пять лет. У меня есть твое резюме и ссылки на статьи, которые ты делала для "Navigator" — она смотрит на свой экран — Ты написала... почти пятьдесят статей за четыре года? Для ежемесячной газеты? Ого.

Низкий свист.

Вчера я сказал ей, что это потому, что у меня мало друзей. На этот раз я буду действовать по-другому. Никакого самоуничижения.

— Журналистика — это моя жизнь.

Я говорю как можно искреннее, и все равно получается немного сухо. — Я всегда ищу правду, понимаете? Мне нравится писать статьи и узнавать о людях, о которых иначе не могла бы... гм, узнать. Мне нравится... слушать, что говорят люди. В этом вся прелесть.

Если дать карманному суслику печатную машинку и спросить, как он относится к журналистике, он наверняка придумает что-нибудь получше, чем это.

Давление на мои глаза становится все более сильным. Примерно 30 процентов меня находится здесь, в редакции, с Аннабель, в то время как остальная часть решает невозможное уравнение.

В моем желудке нарастает что-то тревожное, странное чувство, что все это не выдумка.

Улыбка Аннабель ослабевает, реакция та же, что и в тот раз. Узнаваемая.

— Верно. Ну, мы не хотим, чтобы ты перетрудилась. Большинство наших новых репортеров начинают с одной статьи раз в пару недель или около того.

Она задает те же вопросы, что и вчера: что привело меня в журналистику, мои любимые темы для написания статей, что я надеюсь получить от работы в Washingtonian. И каждый раз я с трудом могу связать предложение воедино.

— Мне очень интересно, что ты написала пару лет назад о теннисной команде, — говорит она в конце концов, жестом указывая на экран своего компьютера. — Здесь есть примечание, в котором говорится, что комментарии были отключены, чего нельзя сказать о других статьях.

— Был большой скандал.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее. — Это было уничтожительная статья, правда — это был их лучший сезон за всю историю. Но я должна была сказать правду.

Я должна рассказать ей о своей любимой статье для Navigator, о том, что написала о смотрителе, который подрабатывал статистом практически во всех известных фильмах, снятых в Сиэтле. Но сейчас моя голова раскалывается, и мне приходится скрежетать зубами от боли. Я сняла очки и прижала тыльную сторону ладони ко лбу.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — говорит Аннабель, и нет. Нет, я не в порядке.

— Мне жаль...

Я прерываюсь, когда еще одна вспышка боли пронзает мою голову. — Вы не могли бы... подождать минутку, мне нужно выйти.

И как только выхожу в коридор, мчусь обратно в общежитие.

Я лежу лицом в подушку на своей кровати, когда в комнату входит Люси с телефоном, прижатым к уху.

— ... и я действительно думаю, что, если ты просто... Алло? Ты слышишь меня? Вздохнув, она кладет трубку, ругаясь себе под нос.

— Здесь вроде как не очень хорошо ловит, — говорю я, не поднимая головы от подушки. Головная боль немного утихла, но она все еще есть.

Это пугает ее.

— Барретт? Извини, я тебя не заметила. Она что-то набирает в телефоне и снова подносит его к уху и ворчит.

— Все не так уж плохо, — говорю я, переворачиваясь, чтобы жестом указать на пятно от воды на потолке. — Ты видишь это? Мало кто знает, но это вовсе не водяное пятно. На самом деле это часть первоначального проекта этого здания. Архитекторы решили, что это придаст ему более обжитый вид.

При этом она улыбается. Точно это лучезарная Люси, Люси, которая бросается в женское сообщество и оставляет меня гнить в Олмстеде в одиночестве. В маленькой комнате хаоса, которая сломала мой мозг.

Потому что с тех пор, как я вернулась в общежитие и рухнула на кровать, в моей голове крутилась только одна мысль:

Это реально.

Каким-то образом я знаю это до мозга костей.

Я не знаю, как и почему, но эту сильную вспышку уверенности становится невозможно игнорировать. В этом мире слишком много деталей, слишком много красок, слишком много чувств. Добавьте сюда тот простой факт, что это никогда не было похоже на сон, несмотря на то, во что я заставляла себя верить несколько часов назад.

Может быть, я действительно теряю контроль над реальностью, или весь кампус разыгрывает меня, но сейчас я слишком истощена, чтобы понять это.

Люси указывает на то место, где я небрежно бросила свой рюкзак на стул. — Тяжелый день?

В ответ я издаю ворчливый вздох. — А у тебя? — спрашиваю я, пытаясь сохранять мир между нами. Этим утром я не была такой несносной с ней — это говорит о том, что Люси тоже была менее агрессивной.

— О, все было прекрасно.

Она говорит это пренебрежительно, как будто это не в стиле Люси Ламонт — иметь что-то меньшее, чем хороший день. Она одета как обычно: черный свитер с вырезом, короткая джинсовая юбка, прямые, гладкие русые волосы заколоты на одну сторону. — Вообще-то я собираюсь вступить в женское сообщество, так что...

— Значит, наши дни вместе сочтены.

— Да.

Люси ищет на своем свитере ворсинки и убирает их. Между нами повисает тишина, в которой я слишком легко погружаюсь в воспоминания.

Будучи одноклассницами, мы задерживались в школе допоздна, чтобы редактировать газету. Никто больше не хотел брать эту работу, и мы проводили часы, спрашивая друг друга о непонятных правилах грамматики и пунктуации. — Газета нашей школы — запятая, "Navigator" — запятая, — говорила я, — потому что у нас только одна школьная газета.

— Моя подруга без запятой Барретт без запятой, потому что у меня больше одной подруги, — сказала Люси.

Моя подруга, запятая, Люси, запятая, подумала я, но не сказала. Всю оставшуюся неделю мы говорили "запятая", когда разговаривали друг с другом. А ведь я никогда не шутила ни с кем, кроме мамы.

В каком-то альтернативной вселенной, возможно, мы с Люси Ламонт могли бы остаться друзьями.

— Это странно, — говорит она сейчас. — Я не привыкла видеть тебя такой...

— Жалкой?

— Я хотела сказать "грустной", но, конечно.

Несмотря ни на что, я смеюсь, переворачиваясь на бок, поправляя юбку и доставая очки, которые я бросила на столе. — Думаю, колледж пока что не совсем то, что я себе представляла.

И это правда. Конечно, это только начало семестра, и я не думала, что люди будут стремиться подружиться со мной, но я не предполагала, что все будет так. Где-то между разоблачением теннисной команды и сейчас я потеряла способность общаться с другими людьми. Моя уверенность в себе упала, и единственное, что оставалось делать, это притвориться, что у меня ее всегда было много.

— Я могу пожалеть об этом, — говорит Люси, опускаясь на колени. Она возится с удлинителем, чтобы подключить щипцы для завивки, — но сегодня вечером я иду на вечеринку в Дзета Каппа. Это большой студенческий клуб на Пятидесятой с массивными статуями хаски снаружи. Ты можешь прийти, если хочешь.

Просто моргаю на нее. Я планировала запереться в этой бетонной коробке на всю ночь. Если сегодня все происходит в реальности, то логично, что я не должна поджигать здание во второй раз. Может быть, именно по этой причине я здесь: должна спасти Дзета Каппа, хотя даже в моей голове это звучит с небольшой натяжкой.

Меньше всего я ожидала, что Люси пригласит меня.

— Я не знаю, смогу ли.

Люси поднимает одну бровь, и я так завидую, что она это умеет. Всю свою жизнь я мечтала этому научиться. — Дикие планы на среду?

— Не совсем, но...

Люси поворачивается к своей половине шкафа, ища, как я знаю, белую рубашку большого размера. — Мы в колледже, — говорит она. — Это то, что мы должны делать, Барретт. Никаких родителей. Никакого комендантского часа. Это свобода.

Я не могу сосчитать, сколько раз я мечтала о подобном приглашении в старших классах. Сначала, когда Люси перестала со мной разговаривать, перестала отвечать на мои сообщения. Я видела ее с друзьями за обедом и хотела бы знать, над чем они смеются — за исключением тех случаев, когда их взгляды перемещались на меня, и я точно знала причину их смеха. Или, когда Люси как главный редактор поручала мне статьи, которые никто не хотел писать, а я все равно делала с ними все, что могла.

Я потратила так много времени, говоря себе, что меня все устраивает. Меня вполне устраивал случайный толчок в коридоре. Меня устраивали одинокие красные розы, которые появлялись на моем столе в классе каждый день после выпускного. Притворялась, что не чувствую себя разбитой после каждого нового сообщения с этим хештегом. Наше руководство школы было просто монстром, раз назначило выпускной за целый месяц до окончания обучения.

И вот возможность стать кем-то другим, и я отказываюсь от нее.

— Разве ты не говорила, что колледж — это не то, что ты себе представляла до сих пор? Люси выглядит так, будто не совсем верит, что прилагает столько усилий ради того, кто ей так не нравится. — Я имею в виду, я не собираюсь умолять. Это зависит от тебя. Ты можешь быть кем-то новым в колледже, или ты можешь быть... Ее глаза сканируют меня с головы до ног. Но она не заканчивает предложение.

Ты можешь быть... никем. Пустым местом.

Вот так просто она меня прочитала.

— Может, мне переодеться во что-то другое? — спрашиваю я, жестом указывая на свой наряд.

К девяти Люси одета в то же самое, что и вчера, а я поменяла футболку на свежую, так как пропотела во время интервью в Washingtonian, о чем Люси знать не обязательно. Я почти забываю о грызущем чувстве дежавю, когда мы идем на север через кампус. Должна сказать, что это лучше, чем идти одной.

Эта версия вечеринки будет другой. Я буду приятной, буду обращать внимание на эти факелы, и... нет, я даже не выйду на улицу. Буду с Люси, которая со своей сверхъестественной способностью мгновенно вливаться в коллектив — лучший вид социальной брони, который я могу себе представить.

За исключением редких светских бесед, мы идем в относительной тишине. Доказательство того, что мы не подруги, что это всего лишь последняя попытка побыть соседками по комнате перед тем, как мы расселимся. Я чувствую себя слишком высокой, идя рядом с ней, крошечные сапожки Люси на каблуках цокают по тротуару.

Мы не прошли и половины пути, когда она внезапно останавливается. — Что это? — говорит она.

— Что?

Люси сжимает мою руку, ее хватка крепче, чем я ожидала. — Что-то в кустах, — говорит она, указывая на ряд кустов, и я тоже слышу это. Шорох.

Медленно достаю из сумочки баллончик с перцовым спреем. Затем, прежде чем я успеваю осознать происходящее, листья расступаются, мое сердце ударяется о ребра, и крик Люси пронзает ночь.

На этот раз я сжимаю палец на спусковом крючке.

И на этот раз баллончик все-таки посылает оранжевое облако прямо в лицо Майлзу.

Глава 7

МАЙЛЗ ХВАТАЕТСЯ РУКАМИ ЗА ЛИЦО, зажмуривает глаза и издает низкий стон.

— О боже мой, о боже мой, о боже мой!

Я запихиваю баллончик обратно в сумку. — Извини, пожалуйста!

Рядом со мной Люси, призрачно бледная, застыла на месте.

— Ты уверена, что не сделала это специально?

Майлз наклоняется, опуская руки на колени. Он попадает под свет уличного фонаря, который освещает оранжево-красные брызги вокруг его глаз и на переносице. — Господи, как жжет.

— Нарочно?

В этой версии 21 сентября мы с Майлзом почти не общались.

— С чего бы это, я тебя почти не знаю. Мгновенно я исправляю заявление. — Я тебя не знаю.

— Ну, тогда...

Его лицо искажаются гримасой. Он еще не открыл глаза. — Я Майлз. Сказал бы, что рад познакомиться с вами, но...

Люси дрожащей рукой взяла телефон. — Мы должны позвонить 911? — спрашивает она, голубые глаза расширены и обеспокоены.

— Нет, не надо, — говорит Майлз, прежде чем снова застонать и выругаться под нос.

— Мне очень, очень жаль.

Я повторяю это еще примерно сто раз для верности. — Уже темно, ты нас напугал, и мама заставляет меня носить с собой этот перцовый спрей. Не думала, что мне придется воспользоваться им так скоро.

Громкий выдох. — Ммм.

— Нужно отвезти тебя в больницу. Или, не знаю, в службу, специализирующуюся на отравлениях, или еще куда-нибудь?

Я достаю телефон из кармана юбки. — Что делать, если тебя обрызгали перцовым баллончиком? — спрашиваю я.

— Извините, я не понял, — отвечает роботизированный голос.

А говорят, однажды технологии заменят нас всех.

Люси в эту секунду выглядит так, что она либо упадет в обморок, либо побежит от нас как можно дальше.

— Ты иди на вечеринку, — говорю я ей. — Я помогу ему.

— Ты уверена? — спрашивает она.

После моего кивка она завязывает узел рубашки на пупке и уходит, слишком торопясь раствориться в ночи.

Остаемся только мы с Майлзом и несколько студентов на противоположной стороне улицы, которые слишком погружены в свои собственные мысли, чтобы обращать на нас внимание.

Я пытаюсь вспомнить технику дыхания, которой Люси научила меня в Айленде. Глаза закрыты, глубокий вдох через нос, задержка на четыре секунды, выдох... или что-то в этом роде. Что бы это ни было, сейчас мне это не помогает.

— Это больно? — спрашиваю я.

Наконец, Майлз открывает глаза. Его белки стали болезненно-розовыми. — Как ты думаешь? Он несколько раз моргает. Прищуривается. — Я буду в порядке через час или около того. Ты можешь пойти на вечеринку со своей подругой, если хочешь.

— Что, в тебя уже брызгали таким баллончиком?

— Я... не совсем.

— Это кажется чем-то таким, что тяжело забыть.

Пауза, а затем: — Хорошо. Он кивает в сторону моего телефона. — Что мы должны делать?

— Там сказано, что нельзя тереть глаза, например. Вымойте лицо проточной водой с мылом, — прочитала я в Google. — Думаю, молоко также может помочь справиться с раздражением, или, гм, разбавленный детский шампунь?

— Отлично, у меня целый ящик такого в общежитии. Для всех младенцев, живущих на моем этаже.

Я борюсь с тем, чтобы не закатить глаза. Он только что пережил не очень приятный опыт и более чем заслужил право на сарказм.

Я пролистала еще несколько советов, прежде чем напечатать "Могут ли посадить в тюрьму за распыление перцового баллончика?». Не то чтобы я сильно волновалась, просто полезно знать такие вещи.

— Давай вернемся в общежитие, — говорю я. — Мы можем взять немного молока в столовой.

— Я живу в Олмстеде. Вниз по холму.

— О. Я тоже. Кажется, я тебя там не видела. Мы переехали недавно. — Ты можешь нормально идти?

— Ну, я не вижу.

Точно. Дрожащий вздох. Мне не нужна паника по поводу прикосновения к парню, даже если он единственный, к кому я прикасалась после Коула Уокера на выпускном вечере. Я определенно не думала, что в следующий раз, когда прикоснусь к парню, будет потому, что его глаза так сильно горят, что он не может ходить. — Если ты положишь свою руку мне на плечи, то я смогу положить свою на твою талию? Так... нормально?

Я ниже его ростом, но мое телосложение можно назвать крепким, поэтому я представляю, что легко смогу выдержать его вес.

— Да. Давай так, потому что других вариантов особо нет.

Я решаю истолковать это как — Да, Барретт, пожалуйста, доблестно неси меня в безопасное место; я всего лишь беспомощный человек.

И тут я понимаю, что еще не назвала ему своего имени.

— Кстати, я Барретт, — говорю я, проводя рукой по его спине, на пару дюймов выше пояса. Ночь прохладная, но его кожа теплая через футболку. Военно-морской флот, как и вчера. Если бы все было наоборот, я бы, наверное, уже пропитала свою футболку потом. — И мне действительно очень, очень жаль.

Майлз кладет руку мне на плечи, хотя могу сказать, что он не прижимает меня к себе так сильно, как мог бы. Я не уверена, означает ли это, что он не доверяет мне, или он не хочет причинить мне боль, или, может быть, что-то другое. — Ты упоминала об этом раз или два. Он прижимается ко мне. И затем, через мгновение говорит: — Спасибо.

Мы вместе ковыляем вниз по склону, наши бедра стучат друг о друга при каждом шаге. Если я не бормочу "извини" между глотанием воздуха, то это делает он.

— Уже навеселе, бедняга, — говорю я группе прохожих, одетых для вечеринки в стиле восьмидесятых. Повязки, носки до колен и неон. — И это до девяти тридцати!

— Унижаешь меня, когда я нахожусь в таком состоянии? — говорит Майлз, но я слышу в голосе полусмех.

И затем, осознание настолько поразительное, что я чуть не роняю Майлза: его запах, что-то свежее и древесное с легким намеком на цитрусовые. Я не уверена, чего я ожидала — запах физики? Есть ли запах у того, кто выводит из себя? Но точно не этого.

К тому времени, как мы добираемся до Олмстеда, я начинаю думать, что моя выносливость, на самом деле, не пошла мне на пользу. Завтра все будет болеть, я это точно знаю.

Глава 8

День третий

ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ...

— Нет, нет, нет, нет.

Я издаю стон, борясь с простынями, пока мои ноги не освобождаются.

Люси в спортивном костюме, Пейдж в толстовке, на которой, как я только сейчас заметила, узор из крошечных леденцов. Обе смотрят на меня. У Люси отвисла челюсть, а глаза Пейдж расширились от беспокойства. Это должно быть так далеко за пределами того, что она ожидала, что будет делать в качестве ассистента. Да еще и на третий второй первый день.

— Все в порядке? — спрашивает Пейдж, и, учитывая то, как она потирает затылок, зарываясь рукой в свои короткие темные волосы, у меня создается впечатление, что она готова спрашивать только это.

— Отлично! — пискнула я, подхватывая свой кардиган и душевые принадлежности, спотыкаясь так неожиданно, что им пришлось отпрыгнуть с дороги. Я проскочила мимо них и вышла в коридор. Я не могла там дышать. Эти комнаты не рассчитаны на трех человек, даже если Пейдж сейчас скажет Люси, что ей повезло, что она не попала в комнату, где живут по трое.

— Она всегда была немного странной, — слышу я слова Люси.

Это не должно причинять боль, и все же я думала, что прошлой ночью между нами появилась какая никакая связь. Думала, что мы достигли прогресса. Конечно, Люси ничего этого не помнит. Она не знает ни о пустых мисках из-под макарон на полу, ни о розетках, для которых ей придется протянуть удлинитель через всю комнату. Она не знает, что планирует вступить в женское сообщество, чтобы сбежать от Олмстеда и/или меня.

Черт возьми, этого не может быть.

Опять.

В моем животе в очередной раз зародилась паника. Я больше не просто житель этого долбанного города — я мэр, президент, верховный правитель.

Другие обитатели девятого этажа отшатываются в стороны, бросают на меня странные взгляды, приглушенно смеются. Я все еще в пижамных шортах, моя рука просунута через один рукав кардигана, а остальная его часть волочится за мной. И я, должно быть, плохо закрутила крышку от шампуня, потому что сжимаю бутылек слишком сильно, и он течет по моей руке, стекает по пальцам и на ковер.

Какая-то часть меня хочет посмеяться над этой нелепой картиной, совсем маленькая часть.

Остальная часть меня хочет плакать.

Когда я надежно заперта в кабинке — это максимально неожиданный поворот сюжета, ванная стала моим безопасным пространством — я просматриваю свой телефон, проверяя все, что я проверяла вчера, по крайней мере, до того, как некачественная связь уничтожила мой 5G. Я даже (наконец-то) проверяю свою студенческую почту, babloom@u.washington.edu, и там меня ждет заданное доктором Окамото чтение главы 1 и 2 в учебнике, который я еще не купила.

Все еще среда. Все еще 21 сентября. Все еще хаотичный, необъяснимый кошмар.

Дрожащими пальцами возвращаюсь к той теме на Reddit, которую нашла вчера или правильнее сказать сегодня, в r/Glitch_in_the_Matrix. Я оставила очки в своей комнате и вынуждена прищуриться.

Этому сообщению несколько лет, автор рассказывает о пятиминутном отрезке времени, когда был уверен, что попал в ловушку временной петли. Он был в кафе, когда увидел, как мимо него шесть раз проехал грузовик с номерным знаком CHWBCCA, за которым следовал один и тот же парень, толкающий двойную коляску с двумя малышами внутри. Это повторялось каждые пять минут, пока он не испугался и не вышел из кафе.

В комментариях люди спрашивают о подробностях, хотя большинство его ответов, похоже, были удалены, а в некоторых комментариях даже сообщается о похожем опыте.

Затем начинаю бешено гуглить: «Как я попала в петлю времени?», «Как мне выбраться из временной петли?».

Петля времени. Это противоречит любой логике, которая управляла моими восемнадцатью годами жизни на этой земле, и все же это единственное, что имеет смысл. Вот что это такое, и теперь я почти уверена в этом.

Я никогда не была очень религиозной, но не могу не думать о религии, когда подвергаю сомнению законы Вселенной. Мы с мамой ходим в синагогу раз или два в год, и Ханука всегда была соревнованием того, кто найдет подарок, который больше всего рассмешит другого. Так несколько лет назад у меня появились носки RINGMASTER OF THE SHITSHOW, которые мне так понравились, что я купила подходящую пару для мамы. Я никогда не была духовной — не верю в карму и понятия не имею, что происходит с нами после смерти.

Но если я прожила вчерашний день дважды, а Люси, Пейдж и все остальные на девятом этаже, похоже, нет, то, возможно, это знак Вселенной. Кто бы или что бы там ни было, должно быть, решил, что мои первое и второе 21 сентября были настолько неудачными, что заслуживают еще одной попытки.

Может быть, я и не совсем хороший человек, но и не думаю, что плохой. Не совсем.

Если судить по тому, что происходит, вселенная, очевидно, считает иначе.

Все, что я делала два дня назад, вчера и позавчера, буду делать наоборот. Я буду держать рот на замке, не буду раздражать Майлза, не буду разглагольствовать о теннисе и уж точно не пойду на эту вечеринку. Я могу быть скучной и приглушенной версией себя, и тогда 22 сентября я проснусь с работой в Washingtonian и страстью к физике. Мы с Люси будем терпеть друг друга. В Дзета Каппа никогда обо мне не слышали. Если это какая-то складка в ткани реальности, возможно, все, что мне нужно сделать, — это разгладить ее.

Я выхожу из кабинки и подхожу к длинному ряду раковин. В фильмах люди всегда брызгают на лицо прохладной водой, когда испытывают стресс. Никогда не делала этого в реальной жизни, но сейчас я в отчаянии. Конечно, может быть, это и не исправит ситуацию мгновенно, но вода немного приводит меня в себя.

— Ты в порядке, милая?

Девушка у раковины рядом со мной встречает мой взгляд в зеркале. — У тебя есть кое-что...

Она постукивает себя по голове.

Я провожу рукой по волосам. Шампунь? Таинственная слизь, просочившаяся с потолка за ночь? Возможно, мы никогда не узнаем. — Я в порядке.

Не хочу спрашивать, не застряла ли она во времени. — Спасибо, — добавляю я на грани нервного срыва, сомневаясь в своем здравомыслии и во всем, что, как мне казалось, я знаю о том, как должен работать этот мир.

Я выхожу из ванной, так и не приняв душ.

Сегодня мой стиль — сплошной идиотизм, поскольку, очевидно, вселенную не беспокоит мой выбор одежды. Я надеваю старую мамину толстовку и пару леггинсов, те самые, с крошечной дырочкой между ног, которые предназначены только для дома. Я даже не пытаюсь сделать прическу, позволяя своим кудрям быть в диком беспорядке, к которому они всегда стремились. Нет смысла производить на кого-то впечатление, если завтра они об этом не вспомнят.

Мама: Я тебя так люблю! Мы с Джосс желаем тебе огромной удачи сегодня!

И снова мой телефон вибрирует в восемь пятнадцать от сообщения, отправленного в семь тридцать. От маминых слов у меня болит сердце.

У меня есть желание пропустить физику, но я не могу заставить себя сделать это. Даже когда в школе было плохо, я никогда не прогуливала уроки.

Просто не знаю, какие могут быть другие варианты. Мне кажется, что я должна поделиться этим с каким-то надежным доверенным лицом, но единственный человек, который подходит под это описание, находится на Мерсер-Айленде. Я не хочу быть тем, кто не может выдержать три-два-один день в колледже и вынужден бежать домой к матери. Мы, конечно, близки, но это не значит, что я имею представление о том, как она отреагирует на подобную ситуацию. Поверит ли она мне?

Кварк! — говорит утка из PowerPoint. Я снова занимаю первый ряд, хотя бы потому что надеюсь, что он действует как некий отпугиватель людей. Очередное 21 сентября проходит точно так же, как вчера и позавчера. Я — единственная изменяющаяся переменная.

Я смотрю на слайд, желая, чтобы он дал мне ответы. Физика — это ключ для понимания смысла Вселенной. Может быть, это способ Вселенной сказать мне, чтобы я убиралась к черту из этого класса, в котором мне не место.

— Знаешь, — говорит кто-то сзади меня, — люди, которые сидят в первом ряду, обычно планируют действительно посещать занятия.

Я чуть не вскакиваю со своего места. — Господи Иисусе, — бормочу я, поворачивая голову, ну, конечно же, это Майлз. Я даже не видела, как он вошел.

Его слова медленно проникают в голову, но, когда это происходит, они ударяют меня с силой грузовика. Он не может знать, что я пытаюсь уйти из этого класса. Если это какая-то хрень из "Людей Икс", и я застряла во времени, а Майлз умеет читать мысли, я буду очень зла.

— Я буду в этом классе, — говорю медленно. Осторожно. Если он вспомнит...

— Тогда почему на твоем ноутбуке страница с изменениями в расписании?

О. Так и есть. Так что, возможно, он так же ничего не знает о вчерашнем дне, как и все остальные.

— Ладно.

Я наклоняю свой ноутбук в сторону от него. — Да, я думаю о переходе. Физика... просто не для меня.

— Понятно, — говорит он, и это впечатляет, сколько снисходительности он вложил в это слово. — К сожалению, не все могут справиться с ней.

— О, я справлюсь.

Я поворачиваюсь, устремляя на него взгляд. — Я просто предпочитаю тратить свою энергию в другом месте.

И хотя я знаю, что никаких доказательств того, что произошло прошлой ночью, не будет, я внимательно изучаю его лицо, как можно незаметнее, что, как выясняется, у меня выходит не очень хорошо. Но нет, ни припухлостей, ни покраснений. Никаких признаков того, что вчера потенциальный путешественник во времени обрызгал его перцовым спреем.

Под одним глазом есть слабый шрам, такой едва заметный, что его можно принять за складку кожи.

— У меня что-то на лице? — спрашивает он, и только тогда я понимаю, что, по сути, пялилась на него.

Я качаю головой. — Нет. Извини.

Когда начинается занятие, я чувствую себя неловко, поскольку, сидя на первом ряду, не слушаю ничего из того, что говорит профессор, но потом напоминаю себе, что это мой третий раз. В первый день я была внимательна.

После того, как доктор Окамото обсуждает учебный план, она спрашивает, есть ли у кого-нибудь вопросы. Позади меня раздается шарканье, когда рука Майлза взлетает вверх.

— Доктор Окамото, это не совсем вопрос, но мне интересно, что Вы могли бы сказать кому-то, кто пытается перейти из этого класса. Как Вы могли бы убедить его остаться?

Странная улыбка озаряет ее лицо. — Вы планируете перейти, Майлз?

Вот, она уже знает его имя. Надо было спросить его об этом вчера вечером.

Он тихонько смеется. — Нет, — говорит он, — но она собирается.

Что, какого хрена?!

Даже сидя к нему спиной, я могу сказать, что он указывает на меня, жестикулирует. Лекционный зал затихает, и мое лицо горит от взглядов нескольких сотен незнакомцев.

Я должна была догадаться, что пожалею о том, что сижу в первом ряду.

К моему шоку, профессор Окамото, похоже, серьезно отнеслась к вопросу Майлза. Она отходит от подиума, оставив свой кликер, останавливается в нескольких футах передо мной, ее темные глаза наполнены интенсивностью, которую я не уверена, что видела на лице учителя раньше.

— Как тебя зовут? — спокойно спрашивает она.

— Барретт.

— Ты первокурсница, Барретт?

Я киваю. Если она начнет расспрашивать меня о задании, я убегу. Два лишних дня, но я не читала, потому что сейчас ничто не может казаться более незначительным, чем эти несколько глав.

— Скажи мне. Ты уже знаешь, что хочешь изучать?

— Журналистику, — говорю я, не уверенная, что ее вопрос риторический.

— Понятно. Если ты хочешь покинуть мой класс, потому что тебе не интересна физика, или потому что ты думаешь, что это будет слишком сложно, то, конечно, это твое право. И это касается всех вас.

Она продолжает расхаживать по аудитории. — Может быть, я не смогу убедить вас полюбить физику, — продолжает она. — Может быть, вы уже убедили себя, что у вас правое полушарие. И на это я скажу: чушь собачья.

По аудитории прокатилась пара разрозненных смешков.

— Любой может научиться этому. Конечно, это может быть трудно. Это будет трудно. Но говорить себе, что это не для тебя, — самый быстрый путь к провалу. Вы обрекаете себя на неудачу, если начинаете что-то, что угодно, с таким настроем. Большинство из вас — первокурсники, и для многих из вас это первый настоящий вкус независимости. Для меня колледж — это новые перспективы, поиск вещей, которые заставляют нас чувствовать себя неловко, проверяют нас и показывают, кто мы есть на самом деле. Это привилегия, эта работа, которую я никогда не принимала как должное. Это привилегия, что все вы сидите на этих местах и говорите мне, что готовы к испытаниям.

Когда профессор Окамото говорит так, я ей верю. А это значит, что мне, возможно, придется поверить и в физику.

Когда она нас отпускает, я собираю вещи так быстро, как только могу, жду за дверью, пока не увижу красное пятно на рубашке Майлза.

И тогда огибаю его. — Что это, твою мать, было? — шиплю я, шагая рядом с ним. — Разве можно так поступать с совершенно незнакомым человеком? Я не знаю, что у тебя за чертов комплекс превосходства, но это было совершенно неуместно.

Майлз моргает на меня, выглядя почти ошеломленным. Он поднимает рюкзак на плечи, замедляя шаг. — Извини?

— Это вопрос?

— Нет, не вопрос. Мне жаль.

Его пальцы крепче впиваются в лямки рюкзака. — Точка. Даже восклицательный знак!

Студенты проносятся мимо нас, торопясь покинуть здание и отправиться на свои следующие занятия.

— Почему-то мне кажется, что ты не любитель восклицательных знаков.

— Зависит от того, на что я восклицаю, — говорит он с легкой ухмылкой.

Этот парень невозможен. Если бы он был кем-то другим, это предложение могло бы звучать даже кокетливо, но нет.

— Ты сдал меня профессору, а потом то, как ты...

Мне приходится придержать язык, напоминая себе, что я не могу ругаться из-за того, что он сделал вчера или позавчера.

Позавчера — когда мы столкнулись по дороге на вечеринку, и ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что он сказал в классе.

Так же, как и сейчас.

— Как я что?

Я качаю головой. — Ничего. Мы ведь впервые встретились, верно? Почему должно быть что-то еще?

Я ожидаю, что это смутит его. В нормальном мире, думаю, это не та вещь, которую можно сказать кому-то, не получив хотя бы приподнятой брови.

Вместо этого он выглядит почти... пораженным. Брови сведены вместе, в глазах странная неуверенность. Свет, льющийся из окон, освещает его шрам.

— Ты права, это было неуместно, — говорит он. — Я был настоящим засранцем. Мне жаль.

Теперь моя очередь быть ошеломленной извинениями. — О... ладно. Я понимаю, что ты любимчик преподавателя — в смысле, профессор знает твое имя? В первый день занятий?

Малейший изгиб его рта. Нанококетка. Каждое из его выражений — образец утонченности. — Доктор Окамото — моя мать.

О.

— Я понятия не имела.

— Это не то, что я планирую афишировать.

Коридор уже опустел. Майлз прислонился к стене, рядом с портретом сепии первого заведующего кафедрой физики. Пожилой мужчина с жилистыми усами.

В позе Майлза есть что-то такое обезоруживающе непринужденное, но я не могу понять, что именно. Кажется, что он даже смягчается, плечи становятся более расслабленными, осанка менее прямой. Может быть, потому что сначала он весь из себя такой неприступный, невозможно не заметить, как он втягивает когти.

— Как ты думаешь, мы могли бы встретиться позже? Где-нибудь в более тихом месте.

Когда я открываю рот, чтобы возразить, он поднимает руку. — Я просто хочу поговорить. И не о физике.

Dawg House — это здание студенческого профсоюза UW, вход в которое охраняют две бронзовые статуи хаски. Массивный пурпурно-белый баннер, задрапированный спереди, гласит: "Добро пожаловать, студенты! Снаружи расположены клубы, а внутри — множество ресторанов, кафе и офисов студенческой активности. В подвале есть даже боулинг, который, как я полагаю, по закону должен упоминаться в экскурсиях по кампусу.

Я достаю свой телефон, чтобы написать Майлзу, но слишком поздно понимаю, что мы не обменялись номерами. Мы договорились встретиться в два тридцать, и вот уже два сорок пять, когда я наконец нашла его, сидящего возле бургерной с корзинкой палочек моцареллы перед ним.

Я машу ему рукой, садясь напротив и бросая сумку рядом с собой. Последние несколько часов я провела в комнате отдыха на верхнем этаже Dawg House, тихо паникуя и пытаясь спланировать свои дальнейшие действия. Если бы Майлз был менее назойливым и более мечтательным, возможно, я бы пожалела о своей ситуации с прической и нарядом, но сейчас я не могу заставить себя беспокоиться об этом.

— Ты пробовала здесь палочки моцареллы? — спрашивает он. — Они невероятные.

Я испускаю дрожащий вздох, который никак не облегчает мою тревогу. — Итак. Не хочешь ли ты объяснить мне, что, черт возьми, происходит и почему ты хотел встретиться? Потому что я догадываюсь, что это не для того, чтобы убедиться, что я испытала радость от жареной еды.

— Ты мне скажи, — спокойно говорит он, обмакивая палочку моцареллы в соус маринара. — Что именно, черт возьми, с тобой происходит?

Он не может спрашивать то, о чем я думаю. Этого не может быть.

— Ничего, — говорю я. — Я просто в восторге. Возможно, я даже наряжусь лягушонком Кермитом и буду бегать по кампусу, напевая "Walking on Sunshine" и бросая в людей блестки, я еще не решила".

Мышца на его челюсти слегка подергивается. — Значит, у тебя хороший первый день?

Я вздыхаю, проводя рукой по волосам. — Пока что это дерьмовый день. Доволен? Ты отчасти тому причина, но в конечном итоге, я думаю, что могу винить только себя.

— Можешь рассказать об этом подробнее?

— Если ты пригласил меня сюда только для того, чтобы допросить, то мне действительно стоит начать работу над этой идеей с Кермитом...

— Нет, — быстро говорит он. — Извини, я просто... очень хочу услышать о твоем дне. О твоем первом дне.

Он делает ударение на "первый", я улавливаю это.

Тяжело сглатываю, рассматривая странного, но раздражающе привлекательного человека напротив меня. Когда наши глаза встречаются, он не моргает, просто держит меня в напряжении. Все намеки на это налицо. То, как он ведет себя, не обращая внимания на мои странные заявления, тот факт, что он сидит здесь передо мной.

Майлз не сделал ничего, чтобы показать, что я могу ему доверять, кроме, может быть, задавания этих вопросов. Если он издевается надо мной, то у него чертовски хорошо получается.

— Я проснулась в шесть пятьдесят из-за шума, когда моя соседка по комнате умоляла нашего администратора поменять комнату, — начинаю, почти жалея, что не взяла палочку моцареллы, чтобы занять руки. — Я пошла в ванную на девятом этаже, но не стала принимать душ. Потом пошла на физику, во время которой ты любезно сообщил своей маме-профессору, что я планирую перейти. Затем ты попросил меня встретиться с тобой здесь и пытался навязать мне свои палочки моцареллы.

— А до этого?

— До того, как я встретила тебя здесь, или...

Он откидывается назад, сгибая локоть и подпирая одной рукой голову.

Это смешно, насколько я близка к тому, чтобы рассказать все ему, этому почти незнакомому человеку. Не могу избавиться от ощущения, что Майлз уже знает, что происходит, и пытается заставить меня признаться первой. В худшем случае он посмеется надо мной, и следующие четыре года я буду избегать его. В лучшем случае...

— В мой первый день...

Я понижаю голос, боясь, что люди нас подслушают. Проталкивая каждое слово через губы, словно раскрываю секрет, который поклялась никогда не рассказывать. И Боже, я больше не могу держать это в себе. Если есть хоть малейший шанс, что я не единственная, у кого глючит хронология, то должна пойти на это. — Я заснула в общей комнате на своем этаже, а проснулся в своей комнате. Двадцать первого сентября.

Как только я это сказала, то начала сомневаться в себе. Он подумает, что я сошла с ума. Внимательно слежу за его лицом, но нет никаких признаков того, что Майлз находит это хотя бы отдаленно необычным.

— И это все? — спрашивает он. — Только эти два раза?

Только эти два раза, как будто повторить день — это совершенно нормально.

— Сегодня уже третий раз 21 сентября. Отсюда и мой выбор наряда.

Я скрещиваю ноги, зная о неудачно расположенной дырке на этих леггинсах.

С лицом Майлза начинает происходить что-то странное. Он кривит рот в одну сторону, как будто пытается не реагировать, но потом сдается, позволяя мышцам своего лица взять контроль. Почему-то у меня возникает ощущение, что Майлз часто ведет против них войну. Его губы изгибаются в, возможно, самую солнечную улыбку, которую я видела у него до сих пор.

— Я думал, что я один такой, — говорит он. — Я застрял здесь на несколько месяцев.

Глава 9

Я СМОТРЕЛА НА НЕГО, слова медленно погружались в сознание.

"Я застрял здесь на несколько месяцев".

— Шестьдесят один день, если быть точным, — говорит Майлз. — Я еще не нашел идеального способа вести счет. Думаю, в какой-то момент я собьюсь со счета, но — он постукивает себя по голове — эта штуковина оказывается еще более замечательна, чем я думал. У меня всегда была фотографическая память, которая очень пригодилась, пока я был заперт в этой... аномалии.

Аномалия. Это слово недостаточно сложное для реальности.

— Ты тоже повторяешь этот день.

Я слишком ошеломлена, чтобы задерживаться на хвастовстве о его фотографической памяти. — Это не... это не только я.

Облегчение ощущается как солнечный удар после нескольких недель сиэтлского мрака. Глоток воды после шестнадцатиминутного бега. Потому что если Майлз тоже здесь — даже если он нравится мне примерно так же, как я нравлюсь ученикам средней школы Айленда, — то, возможно, это означает, что есть надежда.

Может быть, я не одинока в этом.

— У меня было предчувствие вчера, — продолжает он, — когда ты уже была в классе до моего прихода. Но я не хотел делать поспешных выводов, пока не был уверен.

Как это похоже на научный метод. — Это... это невероятно.

При этом его глаза загораются, и впервые он выглядит по-настоящему взволнованным, бурно жестикулируя руками. — Ты знаешь, что это значит? Параллельные вселенные, разделение временных линий, относительность — существует бесконечное количество объяснений. Бесконечные возможности.

— Невероятно, — повторяю я, голос дрожит, голова продолжает кружиться. — Наверное, это не то слово, которое я бы использовала.

— Осторожно, кетчуп, — говорит он.

— Что?

Через его плечо один из работников кафе едва избегает падения на красноватой луже на полу. — Ты мог вытереть это, — бормочу я.

Он смотрит на меня серьезным взглядом. — Мог. Около тридцати раз.

У меня по позвоночнику пробегает холодок. — Может быть, ты видел это до того, как сел. Откуда мне знать, что это не какой-то грандиозный розыгрыш?

Часть меня пока не хочет ему верить. Облегчение уже прошло. Рациональная часть моего мозга не может принять подобный расклад, хотя я жила этим последние один-два-три дня.

— Ты хочешь, чтобы я доказал это? Это то, что делает любой хороший ученый, повторяя результаты эксперимента. Убеждается, что он может его повторить. Он кивает налево. — Видишь ту девушку, которая выбрасывает мусор? Она уронит свою пустую чашку и вздохнет, как будто мир совершил против нее какое-то ужасное преступление, а затем встанет на колени, чтобы поднять ее.

Мы наблюдаем, как это происходит.

Я поднимаю на него брови, не впечатленная. — Это лучшее, что ты можешь продемонстрировать? Любой мог бы догадаться, что она несет слишком много.

— Ты непростая публика. Ладно. Вон тот парень, рядом с фонтаном, он смотрит на свои смарт-часы, постукивает по ним. Его обольют газировкой примерно через десять секунд.

И парня действительно обливают, тщательно пропитывая его коричнево-оранжевой жидкостью. Пара сотрудников кафе бросаются к нему с салфетками.

— Нет, — говорю я ему, несмотря на все доказательства обратного, которые накапливаются. — Нет. Этого не может быть. Этого не может быть. Я проснусь завтра, будет четверг, и все будет хорошо.

— Наверное, ты права, — говорит он, в глазах все еще мелькает веселье. — Я, должно быть, плод твоего воображения.

— Даже мое воображение не было бы таким жестоким.

— Тебе действительно стоит попробовать.

Он продолжает макать палочки моцареллы в маринаду, не обращая внимания на мою панику. — Они хрустящие, но не подгоревшие, а сыр такой идеально мягкий, что тает во рту.

Пытаюсь держать себя в руках.

— Я не хочу гребаную палочку моцареллы! — говорю я, и только когда головы поворачиваются в нашу сторону, понимаю, что почти кричала. Я тяжело дышу, моя грудь вздымается и опускается от усилий убедить Майлза... в чем именно? Что мы не единственные двое в кампусе, попавшие в ловушку 21 сентября? Что нити, удерживающие мою реальность вместе, не были окончательно и бесповоротно оборваны?

Майлз отталкивает палочки, отчего маринара выливается за пределы чашки для соуса. — Хорошо, — говорит он, теперь уже более серьезно, понимая, что ему нужно удержать меня от того, чтобы я не сошла с ума посреди дня. Его глаза встречаются с моими, темные и решительные, и, возможно, я ошибалась. Может быть, там тоже есть следы паники. — Хорошо. Давай вернемся назад и попробуем еще раз. Я понимаю, я тоже сначала злился.

— А теперь ты, что? Смирился? Потому что ты ведешь себя чертовски невозмутимо.

— Я уже прошел через все остальные эмоции, Барретт.

Я стараюсь не обращать внимания на жуть, которая сквозит в его словах. В голосе есть что-то пустое, усталость, которая может быть только от того, что он застрял здесь на очень долгое время. Мои три дня, умноженные на двадцать.

Третий и последний предмет в моем расписании — вводный курс психологии — проходит по вторникам и четвергам. Наверное, это признак того, что я теряю рассудок, раз он приходит мне в голову в этот момент. У меня нет привязанности к этому курсу, кроме того, что он показался мне интересным, но теперь есть реальная возможность, что я даже не попаду на него.

— Ты солгал, — говорю я. — Ты сказал, что мы не будем говорить о физике.

Словно почувствовав, что я на грани эмоционального коллапса, Майлз пододвигает ко мне корзину через стол. Нехотя, я беру палочку моцареллы, макаю ее в маринару... и, ох, он был прав. Они просто райские. Мое напряжение заметно угасает

— Что ты сделал? — говорю я между укусами.

— Что?

— У тебя яростная тяга к физике. Ты только что сказал, что находишься здесь дольше, чем я. Так что же ты сделал, расстроил призрака Альберта Эйнштейна? Помочился на могилу Исаака Ньютона?

Я запнулась, не сумев вспомнить кого-то еще.

Он просто смотрит на меня, рот слегка приоткрыт. — Я даже не уверен, с чего начать, — говорит он. — С мысли о том, что призраки реальны? То, что ты думаешь, что я способен понять тонкости путешествия во времени, то, что ускользало от ученых на протяжении сотен лет? Что я случайно оказался в Вестминстерском аббатстве, где всегда мечтал побывать, и вот так осквернил место захоронения сэра Исаака Ньютона?

Он выдавил из себя нечто, что на некоторых инопланетных языках можно было бы расценить как смех.

— Держу пари, что ты веселый на вечеринках.

— Это ты мне скажи, раз уж мы посещали одну и ту же.

Я запустила руку в свои кудри. — Даже не могу нормально поговорить с тобой! Как мы должны выяснить, что происходит? — Я сделал паузу. — Боже мой. Когда я спросила, брызгали ли тебя баллончиком раньше, и ты странно отнесся к этому, я тебя обрызгала до этого? Когда ты переживал этот день до того, как я застряла?

Как будто инстинктивно, он протягивает руку к глазам, его большой палец касается шрама. — Да. Четыре раза.

— Ахххх. Прости, пожалуйста, — говорю я, не обращая внимания на то, насколько странным кажется извиняться за то, что на самом деле делал не ты.

— Подожди. У нас с тобой не было такого разговора раньше?

— Нет. Это первый раз, когда я узнал, что произошли изменения в хронологии событий. Вчера у меня было предчувствие, что что-то не так. Ты сделала что-то другое — села в первом ряду и пришла туда раньше меня. Раньше такого не было.

Я качаю головой, как будто это каким-то образом заставит все эти абсурдные кусочки пазла сложиться воедино. — Я не уверена, что понимаю некоторые тонкости. Как это возможно, что я пережила три дня за то же время, что и ты — шестьдесят?

Майлз наклоняется вперед, одна сторона его рта пытается улыбнуться. Интересно, с каким количеством улыбок этому парню приходится бороться ежедневно? — Знакома с теорией относительности?

Он говорит это так просто, как будто спрашивает, знакома ли я с понятием тоста. Я выдаю ему свою самую виноватую гримасу. — Допустим, ты где-то там путешествуешь на космическом корабле с довольно большой скоростью.

— Обычная суббота для меня.

— Ты пролетаешь мимо друга на таком же космическом корабле, летящем гораздо медленнее. Часы твоего друга будут работать медленнее, чем твои, — говорит он. — В самом простом понимании, это специальная относительность. Общая относительность утверждает, что массивные объекты искривляют как время, так и пространство вокруг себя, и это искривление — гравитация. Опять же, в самых простых терминах. А поскольку она может искривлять и пространство, и время — пространство-время, неотъемлемая часть теории Эйнштейна, — Можешь находиться на вершине Эвереста, где часы идут быстрее, чем у того, кто стоит внизу.

— В первый раз, когда я проживал двадцать первое сентября, мы с тобой почти не взаимодействовали, — продолжает он. — Ты сидела рядом со мной на физике и спрашивала пароль Wi-Fi, который был написан на доске.

Я в очередной раз борюсь с тем, чтобы не закатить глаза. — Но это было все. Я не знал о пожаре, пока не услышал, как люди говорили об этом в общежитии той ночью, и мне потребовалось еще несколько повторений, чтобы связать это с тобой.

— Ты имеешь в виду, что изначально ты не был приглашен на вечеринку?

Я кладу руки на стол между нами и принимаю серьезное выражение лица. — Президент Дзета Каппы знает об этом? Может быть, нам стоит обратиться к президенту университета? Я хочу убедиться, что это не повторится.

Шок: Майлз не в восторге. — Знаешь, ты, наверное, быстрее поймешь это, если перестанешь шутить.

— Мой первый день был не таким, как твой, — говорю я. — В мой первый день ты опозорил меня перед всем классом. И мы вместе шли на вечеринку, после того, как ты подкрался ко мне из кустов.

— Я не подкрадывался. Это короткий путь через кампус.

Он прищурился, как будто пытаясь вытащить что-то из своей памяти. — Должно быть, это был... пятьдесят девятый день для меня. Я думаю, что, когда я застрял, мое время начало работать на более высокой частоте, чем ваше. Это значит, что я переживал больше дней за тот же период времени, чем ты и все остальные.

— Хорошо...

Я никогда не чувствовал себя более неразумной, чем в этот момент. Тяну время, делая вид, что впитываю все, что он сказал, зацепляю пальцами дужку очков и кручу их несколько раз. — Итак, когда я сказала, что сдавала физику, я вроде как получила два балла за тест. Так что до сих пор не уверена, что понимаю, как у нас было две совершенно разные среды, прежде чем мы застряли тут.

Я жду, что он начнет разочаровываться во мне, но вместо этого он берет палочку моцареллы, разрывает ее пополам и кладет два конца рядом друг с другом. — Представь себе это так. В течение восемнадцати лет наши временные линии, насколько нам известно, двигались с одинаковой скоростью. До одной злополучной среды.

При этом он делит одну из половинок на две. — Это та версия тебя, которую я встретил в тот день, в то время как другая версия тебя — то есть та, что сидит сейчас рядом со мной — двигалась так медленно, что ей потребовалось время, чтобы догнать тот день.

Он продолжает отрывать кусочки моцареллы, представляя всех этих Барретт, которыми я была и никогда не буду одновременно. — Когда твое время догнало мое, я уже пережил пятьдесят восемь версий того дня.

О боже. Это уже слишком. — А что, если один из нас вдруг снова начнет двигаться с обычной скоростью?

— Тогда нам понадобится больше палочек моцареллы. Мы можем предположить, что все, кто не застрял — все эти твои версии до того, как ты застряла — движутся с гораздо меньшей частотой, чем любой из нас. Теперь, когда мы догнали друг друга, я думаю, можно с уверенностью сказать, что наше время движется с одинаковой скоростью.

— Значит, существуют все эти разные версии меня, продолжающие жить по своим собственным временным линиям после своей версии двадцать первого сентября?

— Если веришь в параллельные вселенные, то да. Потенциально, — говорит он, — но опять же, это всего лишь теория. Я не могу ответить на этот вопрос с какой-либо долей уверенности.

Я благодарна за объяснение. У меня легкое головокружение, немного тошнит, но тем не менее я благодарна.

— Я пытался понять, почему ты вела себя по-другому последние несколько дней, — говорит Майлз. — Обычно ты держишь себя в руках. Если только...

— Если только что?

Он озирается. — Пока мы не взаимодействуем.

— Так это ты втянул меня в это, — говорю я, благодарность исчезает. — Твоя временная линия пошла наперекосяк, и ты втянул меня в это.

— Это... это, скорее всего, не так работает.

Майлз выдыхает, сжимая переносицу. Как будто он очень оскорблен.

— Ты только что признался, что не знаешь, как это работает!

— Не совсем понимаю, как оно работает, — поправляет он таким напыщенным голосом, что мне хочется окунуть его лицо в блюдо с маринарой. — Время — это не обычная простуда. Я не чихнул на тебя и не создал параллельную вселенную.

— Но, если твоя временная линия была нарушена, а потом ты взаимодействовал со мной и заставил сделать что-то другое... могло ли это испортить пространство-время или что-то еще?

Его выражение лица меняется, как будто он знает, что я высказала хорошую мысль, но скорее сменит тягу к физике на рисование пальцами, чем признает это. — Полагаю, это не исключено, — соглашается он.

Я поднимаю победоносный кулак. И тут меня что-то осеняет. — Друг, которого ты искал на вечеринке. Это была я.

Он кивает.

— И именно поэтому ты сидел позади меня.

Я краду еще одну палочку моцареллы. — Иногда ты ведешь себя очень странно. Как в мой первый день. Ты опозорил меня в классе, а потом забыл об этом.

— Когда ты застрял здесь на шестьдесят один день, все становится немного... размытым.

Парень хмурится, его брови снова сходятся вместе, и у меня такое чувство, что он хочет что-то сказать, но не может собраться.

— Ну, теперь мы не одиноки, — говорю я. — Это уже кое-что.

Прежде чем Майлз успевает заверить меня, что да, конечно, он в восторге от того, что застрял со мной, у него звонит телефон.

— Ответишь?

Не глядя на экран, он отклоняет звонок и кладет телефон на стол лицевой стороной вниз.

Похоже, он уже знает, кто звонил.

Пока Майлз смотрит на свои руки, гипнотизирую последнюю палочку моцареллы. Кажется, его не волнует, что я беру ее. Вероятно, в этот момент для него такие вещи кажутся незначительными. — Итак, мы — единственные два человека, по крайней мере, о которых мы знаем — оказались в ловушке двадцать первого сентября, — говорю я. — Имы едва знаем друг друга, Майлз Окамото.

— Кашер-Окамото, — говорит он, моргая, как будто хочет перефокусироваться на мне. Как будто он потерялся в мыслях, и это только сейчас возвращает его на землю. — Мой отец — Натан Кашер. Он преподает еврейскую историю, и он всегда говорит, что ему очень жаль, что я выбрал область моей мамы, а не его. Это постоянная шутка между моими родителями — дружеское соревнование, которое выигрывает мама.

Он поднимает руку, опускает два пальца. — Вот. Теперь ты знаешь обо мне по крайней мере три вещи.

— Еврейская история.

Я чувствую себя полной идиоткой, раз даже не знала, что это то, что мы проходим в UW. — Ты еврей?

— Мой отец — да. Я вырос евреем, так что можешь попытаться сказать мне, что я только наполовину, или что я не совсем еврей, но...

— Я и не собиралась.

— О.

— Люди так делали?

— Всю мою жизнь, — тихо говорит он, и я удивляюсь тому, как это трогает мое сердце.

— Значит, ты еврей, — говорю я, и от простого факта этого утверждения он расслабляется. Кивает. — Я тоже. Наверное, можно придумать шутку о том, что мы оба — избранные.

Это вызывает у меня только тихое "ха".

С одной стороны, это облегчение — не быть одиноким в подобной ситуации. С другой стороны... это Майлз. Я не припомню, чтобы меня когда-либо так бесил кто-то в течение одного разговора. Кажется, он невосприимчив к юмору, его позвоночник настолько жесткий, что, наверное, сделан из кевлара. Я бы с радостью взяла Аннабель, или Девочку-Суслика, или Гранта из "Эффектных ресниц". Даже мы с Люси были бы лучшей командой. Просто мне повезло, что парень, с которым я попала в ловушку, оказался человеком, с которым невозможно ужиться.

— Мы должны хотя бы обменяться номерами, — говорит он.

— Думаю, нет смысла записывать их в телефон, — говорю я.

— Наверное, будет лучше, если мы их запомним.

— Точно.

Я дергаю за нитки своей толстовки, размышляя. — Может быть, это не основано на реальной науке. Я уже видела этот сюжет в фильмах. Может быть, кто-то или что-то там решило, что мы не сделали сегодня все правильно с первого раза. Мы не были готовы перейти к следующему дню, не добившись... чего-то. И теперь мы должны совершать добрые дела, или самоотверженные поступки, или найти настоящую любовь, и это вернет нас к нормальной жизни.

— Где ты собираешься найти настоящую любовь за один день?

Я хлопаю на него ресницами самым преувеличенным образом, на который только способна. — Похоже, у меня только один вариант.

При этом Майлз делает то, чего я совсем не ожидала.

Он краснеет.

И не только кончики его ушей — все уши, и то, как они торчат, не позволяет этого не заметить. Мышцы на его челюсти пульсируют, только на этот раз я уверена, что он не сдерживает улыбку. Майлз Кашер-Окамото, дамы и господа, позволяет себе испытывать эмоции.

Затем он прочищает горло и продолжает. — Я хожу в библиотеку почти каждый день, читаю как можно больше о теориях путешествий во времени, относительности, квантовой механике. Мы могли бы добиться большого прогресса, если бы работали вместе.

Я смотрю на него. Мысль о том, чтобы проводить часы напролет в библиотеке с Майлзом, корпя над книгами, которые не имеют для меня никакого смысла... Я лучше буду есть чипсы с пола в общей ванной. — Ты повторяешь день снова и снова, и проводишь его в библиотеке?

На этом Майлз, наконец, срывается. — Я не знаю, что, блин, еще делать! — говорит он, вскакивая на ноги, и теперь настала его очередь быть потрясенным громкостью своего голоса. Только он не собирается делать этого, просто производит резкие, неровные вдохи, его щеки розовеют. До сих пор он был спокоен, но, очевидно, я вывела его из себя. — Ты та, кто, кажется, намерена оспаривать все, о чем я говорю, несмотря на то, что у тебя нет никакого научного обоснования.

— Я такая же невежда, как и ты.

Поднимаюсь на ноги, изо всех сил стараясь сохранить ровный голос. — И я уверена, что это очень трудно признать, что ты невежда, но это гребаная правда. Никто из нас ни хрена не знает о путешествиях во времени, потому что три дня назад для меня и шестьдесят один для тебя, никто из нас не предполагал, что они вообще существуют.

— Так ты собираешься все-таки найти свою половинку?

— Может быть!

Я забираюсь на стенд, широко раскидываю руки, маня к обеденной зоне вокруг нас. — Эй! Если кто-то здесь думает, что он может быть моей единственной настоящей любовью, вы можете найти меня в Олмстеде 908.

Несколько человек бросают на нас странные взгляды, но большинство возвращается к своей еде. Кричать вот так, без последствий, — это просто кайф. — Кто-нибудь есть? — говорю я.

— Перестань, — говорит Майлз, стиснув челюсти. — Это ничего не даст.

Я смотрю на него сверху вниз. — Почему?

Поворачиваюсь обратно в сторону людей. — Я не требую особого ухода. Никаких причудливых свиданий или чего-то подобного, но расстроюсь, если ты забудешь о нашей годовщине.

Я кручусь вокруг, оценивая скопление столиков. Несколько человек достали свои телефоны, но большинство уже не обращают на меня никакого внимания.

— Никто не заинтересовался? Все в порядке, я тоже могу быть застенчивой.

Майлз чинно присаживается обратно, осанка прямая, он не встречается с моими глазами. — Когда ты будешь готова отнестись к этому серьезно, — говорит он, — Ты знаешь, где меня найти.

— Наслаждайся библиотекой, — огрызаюсь я, приземляясь на стенд с гулким стуком. Мы точно не найдем ответов в учебнике полувековой давности.

Он думал, что я союзник. Доверенное лицо. Партнер по преступлению.

Он не мог знать, что Барретт Блум всегда работает одна. Что же, это его проблема.

Глава 10

Я не хочу, чтобы казалось, что я сбежала домой к маме, когда стало трудно, но все-таки я здесь. В Мерсер-Айленде. С моей мамой.

— Уже тоскуешь по дому? — говорит она, когда я появляюсь в Ink & Paper. Затем она хмурится, выходя из-за кассы, чтобы лучше меня рассмотреть. — Барретт, моя дорогая, пожалуйста, не говори мне, что это то, что ты надела в свой первый день?

После ожидания автобуса под дождем я могу только представить, как я выгляжу. Пояс моих леггинсов перекочевал на бедра, поэтому я тянусь вниз и подтягиваю их. Мне кажется, что дырка в промежности становится все больше. Будет маленьким чудом, если я доживу до конца дня, не показав никому свои трусы с рисунком танцующих пончиков.

Остаток дня. Нет, не могу думать так далеко вперед. Потому что по ту сторону остатка дня — чертова черная дыра.

— Абсолютно нет, — говорю я ей, и технически это не ложь. — Я переоделась после последнего занятия.

Я прохожу мимо витрины с бархатными журналами, которые мы завезли летом. — Разве дочери нужна причина, чтобы навестить любимую маму?

Она обнимает меня, и я вдыхаю аромат органического розового масла для тела, которым она пользуется каждый день. — Разве жалко сказать, что скучаешь по мне? — говорит она. — Просто дом уже не тот без твоих острот.

Когда я пытаюсь рассмеяться, звук застревает у меня в горле. — Видишь, я просто забочусь о тебе.

Мама отпускает меня и роется в поисках чего-то за прилавком. Как и ожидалось, она одета в джинсы и графическую футболку с карандашным наброском Сиэтла. У нас одинаковая фигура, изгибы в тех местах, которые, как я раньше думала, должны быть прямыми, пока не поняла, что это чушь. Я всегда хотела быть такой же бесстрашной в отношении своего тела, как она, и даже если в большинстве случаев я уже практически достигла этого состояния, она все равно увереннее, чем я, и иногда я задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь также.

Главное различие — это наши волосы. У нее темный блонд и короткая стрижка, а у меня копна кудрей.

— Раз уж ты здесь... посмотри, что появилось вчера.

Когда она протягивает пакет с поздравительными открытками, я даже не пытаюсь сдержать визг.

Я прекрасно знаю, что это такое, только потому, что последние несколько месяцев мы говорили о новой компании из Сиэтла, которая сделала их, используя две великолепные старинные типографии.

— Вживую они еще более впечатляющие, — говорю я, протягивая руку, чтобы погладить одну из них. «Приветствие с тихоокеанского северо-запада», — написано на открытке идеальным синим шрифтом, испещренным капельками дождя, которые падают, когда я провожу по ним большим пальцем. — Я возьму двадцать.

Мама наводит порядок в магазине, готовясь к вечернему закрытию, а я запрыгиваю на прилавок после того, как она уверяет, что моя помощь ей не нужна. Это уже не такой легкий прыжок, как в детстве, когда я сидела здесь и сортировала для нее товары.

Магазин был значимым местом в центре Мерсер-Айленда в течение последних девяти лет, почти столько же, сколько и "Блумс". Моя мама выросла в Сиэтле и жила со своими родителями, пока не закончила колледж, получив степень в области бизнеса, а затем перевезла нас двоих в микроскопическую однокомнатную квартиру. Мерсер-Айленд рекламировался как идиллический пригород Тихоокеанского Северо-Запада, идеальное место для создания семьи. К тому же, здесь было больше места, чем в городе. Она нашла витрину и квартиру для аренды за одни выходные, что, по ее словам, было похоже на судьбу, а ее острый взгляд и невероятный вкус сделали Ink & Paper почти мгновенно успешным.

Но Мерсер-Айленд был также местом, где грань между имущими и неимущими была особенно резкой. К тому времени, когда мы переехали в дом, мои одноклассники уже переделывали, модернизировали и раскапывали свои задние дворы, чтобы сделать бассейны.

Мама выключает свет и запирает двери, и я иду за ней к машине. — Как тебе дважды запеченный картофель?

— Как углеводное совершенство.

Пауза, а затем: — Ты не против, если Джослин тоже придет сегодня на ужин?

— А почему бы и нет? Она все равно практически живет у нас.

— Верно. Но даже так... без тебя здесь так тихо. Я этого не ожидала.

Выражение ее лица меняется. Становится тоскливым. — Я думала, что готова к тому, чтобы стать пустым гнездом, а это все еще звучит как нечто такое, до чего я еще не доросла. Знаю, что это только первая неделя, и дальше будет легче — для нас обеих.

— Будет, — говорю я, надеясь, что звучу более обнадеживающе, чем чувствую.

Теперь, когда я за пределами кампуса, то могу дышать немного легче. Воздух здесь менее удушливый, что почти позволяет мне поверить, что уже не 21 сентября.

Может, так оно и есть — университет проклят, и если я засну здесь, то проснусь там, где должна быть.

Если только... Я не смогу проснуться в среду, если просто не лягу спать.

Не могу поверить, что я не подумала об этом раньше.

— Так что, ты собираешься рассказать мне, что случилось? — спрашивает мама, когда мы въезжаем в гараж.

— Кто сказал, что что-то случилось?

— Барретт, я тебя знаю. У тебя странный тон. И ты одета в странную одежду.

— Она очень мягкая и удобная.

— С этим не могу не согласиться.

— Я действительно в порядке, — говорю ей, проталкивая слова сквозь зубы. Это тяжело, но мне удается. — Просто это... привыкание.

Ее темные глаза долго изучают мое лицо, как будто пытаясь найти доказательства того, что что-то не так в слабых веснушках на моих щеках или изгибе подбородка. Затем ее телефон загорается в подстаканнике. — Это Джослин. Она только что с работы.

К счастью, готовки достаточно, чтобы отвлечь маму от того, что может быть не так со мной и/или Вселенной. Мы возимся на кухне, натирая чеддер и выковыривая все ненужное из картофеля, пока не появляется Джослин.

И только когда я слышу ее голос, я вспоминаю.

Джослин планирует сделать предложение моей маме завтра вечером.

Во всем этом хаосе последних трех дней я совсем забыла. Несколько недель назад она вызвалась отвезти меня по магазинам, чтобы я в последнюю минуту купила необходимые вещи для общежития. После того как мы заполнили багажник ее блокнотами, степлерами и столовым серебром, мы остановились поесть тако, и она показала мне кольцо своей бабушки, сверкающее изумрудом. Джослин — юрист, и я никогда не слышала, чтобы ее голос так сильно дрожал, когда она говорила со мной о предложении. Она не спрашивала моего разрешения — ничего такого архаичного в этом нет, — но сначала она хотела измерить мою температуру. — Моя температура зашкаливает, — решительно заявила я ей. — У меня жар, и единственное лекарство — это то, что ты сделаешь предложение Молли Блум.

— Молли? — позвала Джослин из коридора, ее красные губы изогнулись в ухмылке, когда она увидела меня. — Еще одна Блум! Я думала, мы не увидим тебя до Дня благодарения.

Мой желудок подпрыгивает. Я так счастлива видеть ее, эту частичку привычной нормальности, которой мне так не хватало в последние несколько дней. Хочу испытать то чувство, которое было у меня по дороге домой: солнце на лице и ощущение, что все может быть хорошо.

Когда на самом деле я застряла в дне накануне того, что может стать одним из самых счастливых моментов в жизни моей мамы.

— Принимаешь желаемое за действительное? — спрашиваю я.

Поцеловав маму, Джослин обнимает меня. — Никогда. Она вешает пальто на спинку кухонного стула и проводит рукой по своим длинным темным волосам.

На протяжении многих лет моя мама встречалась и с мужчинами, и с женщинами, и, насколько я знаю, Джослин — ее самые долгие отношения. Они познакомились два года назад в ее магазине, когда Джослин Тьерри, миниатюрная брюнетка со склонностью к яркой помаде, наводящая ужас на большинство других юристов в ее фирме, сетовала на трудности с поиском свадебных открыток для гомосексуальных пар, и моя мама с гордостью указала ей на инклюзивный ассортимент Ink & Paper. Она возвращалась каждые выходные в поисках разных видов открыток, пока у нее не закончились люди, которым их можно было бы отправить, и она купила одну, чтобы послать ее моей маме, пригласив ее на свидание.

Открытка в рамке висит в нашей гостиной: крошечный ежик держит букет роз с аккуратным почерком Джослин внутри.

Наверное, это побочный эффект воспитания в канцелярском магазине, что я с таким нетерпением жду открыток для мамы и Джослин. Помимо меня, она была самым постоянным человеком в жизни моей мамы. Хотя нам помогали мамины родители, они не были богатыми. Она создала свой магазин с нуля, редко брала выходной, и до встречи с Джослин она не покидала Западное побережье, была полностью сосредоточена на магазине и на мне, не желая давать себе разрешение даже на выезд из округа Кинг. Авантюрная жилка Джослин и ее любовь к путешествиям сделали мою маму более легкой, более полноценной, способной взять отпуск и нанять еще одного сотрудника, который будет следить за магазином, пока ее нет. Она никогда не была так счастлива — разве что когда она со мной, но это совсем другое счастье. И особенно теперь, когда я учусь в колледже, ненавижу мысль о том, что мама будет проводить вечера и выходные только в компании Netflix.

Замедлилось ли их время, как сказал Майлз, или они просто торчат где-то в космосе — я должна выбраться. Ради всех нас.

Джослин прислонилась к противоположному прилавку, поедая горсть сыра чеддер. Ее прямая челка опускается до самых бровей — такой образ мне никогда не удастся повторить. — Ну что, твоя неуловимая соседка по комнате наконец-то объявилась?

— К сожалению.

Я выкладываю картофель на лист для выпечки. — Вы помните Люси Ламонт?

— Главный редактор "Navigator"? Люцифер в крошечной человеческом обличье?

Джослин преувеличенно вздрагивает.

— Она твоя соседка по комнате?

Моя мама поднимает глаза от картошки. — Ты об этом не говорила.

Потому что прошло уже три дня, и шок сошел на нет. — Да, сначала это было неожиданно. Им пришлось в последнюю минуту провести реорганизацию. Но я думаю, что она вступит в женское сообщество. Так что либо я снова останусь без соседки, либо у меня будет какая-то новая.

— Мы с моей соседкой по комнате в колледже общаемся каждые выходные, — говорит Джослин. — Кэрри — ты познакомилась с ней, когда она приезжала к нам в прошлом году. Я до сих пор помню, как зимой мы затопили второй этаж нашего женского общежития, и он замерз, потому что это была Миннесота. Мы превратили его в каток, что было довольно эпично, пока пол не провалился. Юридическая академия была немного серьезнее. Но бакалавриат был диким временем. Боже. Колледж. Это действительно лучшие четыре года в твоей жизни.

Она улыбается моей маме. — За исключением того года, когда я встретила Молли Блум. И каждого дня, который мне посчастливилось провести с ней с тех пор.

Моя мама открывает духовку и засовывает картофель. — Я уверена, что колледж был прекрасен для всех, кто не воспитывал визжащего и блюющего младенца, — говорит она.

— Мне казалось, ты всегда говорила, что я была хорошим ребенком.

— Конечно, но ты все еще была ребенком.

— Ты, наверное, путаешь меня с кем-то другим. Я уверена, что была одним из тех младенцев, которые никогда не какали и не рыгали.

— Просто продолжай верить в это.

— Дай нам знать, с кем ты в итоге, — говорит Джослин. — Чтобы мы могли спланировать, как запугать его.

Моя мама хватает лопаточку, откидывает светлые волосы с лица, размахивая ею как оружием. — Мы не проявляем милосердия.

Джослин следует ее примеру, подхватывая деревянный половник и ударяя им по ладони. —Никакой пощады. Только не от банды кухонной утвари, — говорит она мрачным злым голосом, от которого моя мама срывается на смех.

Пожалуйста, — посылаю вселенной. Пожалуйста, пусть у меня будет 22 сентября.

Раньше я очень гордилась своей комнатой. О, сейчас там полный беспорядок, опасная зона, но там есть домашний уют, который я не уверена, что смогла бы воспроизвести в общежитии. Слишком много подушек, статьи приколоты к доске объявлений, дуга поздравительных открыток прикреплена на прищепки.

Я храню канцелярские принадлежности: храню их, потому что не могу с ними расстаться. Наклейки, клейкая лента, открытки, блокноты. У меня есть по крайней мере дюжина цветочных журналов, все они чистые. Это побочный эффект того, что у моей мамы был магазин канцелярских товаров, но они также очень, очень милые.

Еще есть «КАК Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ» вышивка крестом, которую мама сделала, когда я была маленькой, висит над моей кроватью. Она несовершенна, нитки торчат повсюду, но я всегда любила ее. И все же сегодня в ней есть что-то такое, от чего у меня болит сердце.

Последние несколько месяцев это было мучительно — скрывать от нее выпускной. Было легко сказать "да", когда Коул попросил меня. Он сидел рядом со мной на AP US Government весь год, и он казался умным, добрым и в целом мне нравился. Потом было легко сказать "да" номеру в отеле, который он забронировал для нас, и снова "да", когда он спросил, уверена ли я, после того как сказала ему, что никогда не делала этого раньше. Кто-то хотел меня, и, возможно, это было не так, как я представляла, но это произошло. Три года я была изгоем, и внезапное внимание было почти ошеломляющим.

Затем появились цветы в моем шкафчике. Хэштег. Слишком позднее откровение о том, что брат Коула был в теннисной команде. Какой глупой, бессильной и маленькой я себя чувствовала, когда после четырех дней роз и тюльпанов я пошла к директору. — Ты расстроена, потому что кто-то положил цветы в твой шкафчик? — сказал он со смехом. — Я знаю много молодых леди, которые хотели бы оказаться на твоем месте.

Летом я рассказала маме, что у меня был секс, но не о том, что произошло потом. Она сказала, что я могу рассказывать ей все, что считаю нужным.

И, возможно, впервые в жизни я ничего ей не рассказала.

Кто-то стучит в мою дверь.

— Я испытываю сильные эмоции, видя тебя здесь в таком виде, — говорит мама, заходя в комнату. В ее голосе звучит тоска, которую я не помню, чтобы слышала, даже когда она подвозила меня в UW.

— Этот кричащий, рвотный ребенок уже вырос?

Она присоединяется ко мне на кровати, заправляя за ухо выбившийся локон. Как всегда, он не слушается. — Что-то вроде этого.

Я поднимаю ноги на кровать, морщась, когда шов в промежности моих леггинсов рвется еще больше. — Мама. Если бы со мной что-то происходило, ты бы хотела знать, верно?

— Я так и знала! — говорит она. — Я знала, что есть причина, по которой ты выглядишь вот так.

Затем ее рот открывается. — Барретт Лоррейн Блум, не говори мне, что ты беременна.

Я кладу руку на живот и ослепительно улыбаюсь. — Это близнецы.

— Ты собираешься загнать меня раньше времени в могилу.

— Я — свет твоей жизни!

— К сожалению.

— Я не беременна.

Несколько глубоких вдохов, пока я взвешиваю, что сказать дальше. Как бы катастрофически все ни закончилось, разговор с Майлзом помог. Рассказать маме будет еще лучше. Если она поверит мне, возможно, она будет знать, что делать. — Я... путешественник во времени.

Я еще не подобрала нужных слов. Майлз назвал это аномалией, но аномалия времени не имеет такого же звучания. Я не могу не задаваться вопросом, что он делает сегодня вечером, в какое количество книг он зарылся с головой. Совершил ли он какой-нибудь прорыв без меня.

— О, это все? Мы можем с этим разобраться, — говорит она. — Откуда ты путешествуешь? Ты прибыла из будущего, чтобы сказать нам, что мы в смертельной опасности? Метеор вот-вот упадет на Землю? Нет, подожди, я не хочу знать.

— Мама, я говорю серьезно.

— Я тоже. Действительно не хочу знать.

Я могла бы подхватить ее шутку, ритм, который мы обе хорошо знаем. И все же правда рвется наружу, отчаянно желая, чтобы она ее услышала. — Я вроде как уже прожила этот день. Ну, не совсем этот день — еще не видела тебя сегодня. Но, ладно, у меня был ужасный первый день. Настоящий первый день. Я пробежалась по тому, что произошло, закончив Дзета Каппой, понимая, что говорю так, будто объясняю сюжет фильма, а не то, что пережила на самом деле. — И я, возможно... подожгла дом.

Моя мама вскакивает на ноги, больше не подыгрывая мне. — Ты что?

Я поднимаю руки, призывая ее сесть обратно. — Нет, нет. На самом деле этого не было. Или случилось, но в другой временной линии. Я не совсем понимаю, как все это работает. Потому что, когда я проснулась в своей комнате, было снова двадцать первое сентября. А потом это случилось и сегодня утром.

В восемнадцать лет я наконец-то нашла способ лишить Молли Блум дара речи. Какая-то часть меня думала, что инстинктивно, в результате того, что мы делили одно тело в течение девяти месяцев, а затем одно и то же маленькое пространство в течение почти двух десятилетий, она поймет, что это реально.

Вместо этого, после нескольких молчаливых, мучительных секунд, на ее лице промелькнуло узнавание, и она рассмеялась. — Это для твоего курса психологии? Какой-то эксперимент?

У меня психология только завтра, хочу сказать я.

Вместо этого я поддаюсь, заставляя себя улыбнуться, в то время как странная, одинокая грусть охватывает меня. — Ты меня раскусила. Психологический эксперимент.

— Ну, ты же знаешь, что тебе здесь рады в любое время, — говорит моя мама. — Даже если ты собираешься попытаться сломать мой мозг.

— Спасибо.

Я провожу кончиками пальцев по покрывалу с узором, стараясь звучать непринужденно, как будто меня совсем не волнует, что моя временная шкала снова будет двигаться с нужной частотой. — Ничего, если я сегодня буду спать здесь?

— При одном условии.

— Хм?

Она похлопывает меня по колену. — Ты должна выбросить эти леггинсы.

Глава 11

День четвертый

Когда я просыпаюсь в Олмстеде с Люси, Пейдж и моими незаконными мисками макарон, мне приходится бороться с желанием швырнуть одну из них в стену.

После того, как мама и Джослин легли спать, я прокралась вниз к холодильнику и достала несколько банок латте на овсяном молоке, на котором помешана моя мама. Я выпила их все, а потом попеременно писала, читала профиль бывшего заключенного, который открыл безглютеновую пекарню, и размышляла о том, что происходит в UW без меня. Сохранилась ли Дзета Каппа, если Майлз пошел на вечеринку один.

Каждый раз, когда я чувствовала, что меня начинает клонить в сон, щипала себя за руку, плескала в лицо холодной водой или делала погромче музыку в наушниках. Я продержалась по крайней мере до двух часов ночи, но, должно быть, задремала. И вот я снова здесь.

Если я не смогу дожить до 22 сентября — или до той части 22 сентября, которая находится по ту сторону этих ранних утренних часов, — тогда Джослин не сделает предложение моей маме. Эта мысль наполняет меня решимостью, искрой пробегает по венам.

То, что я попробовала прошлой ночью, возможно, не сработало, но я попыталась что-то сделать. И сегодня попробую что-то еще.

Держу глаза закрытыми, дыхание ровным, пока Люси жалуется Пейдж на меня. Как только они уходят, привожу свой план в действие: Я собираюсь стать лучшим, мать вашу, человеком, которого когда-либо видел этот кампус. Доказать Майлзу, что мы не сможем найти решение с помощью библиотеки, будет дополнительным бонусом.

Я даю искусственному интеллекту своего телефона еще один шанс. — Как мне стать хорошим человеком?

— Я нашел кое-что, что может помочь. Вот список лауреатов Нобелевской премии мира...

Набираю в Google "Как стать хорошим человеком", потому что это кажется мне надежным, хотя и не очень очевидным способом начать с чего-то. Первый результат — простой пятнадцатишаговый план с такими элементами, как хвалить себя каждый день, найти пример для подражания. Мне нужно что-то мгновенное. Что-то, чего я могу достичь за один день.

Иду по коридору и стучусь в дверь Пейдж. "Познакомьтесь с вашим новым милым координатором", гласит плакат рядом с ее комнатой, оформленный в виде автомата с жевательными шариками. Внутри жевательных шариков из бумаги — забавные факты о ней. "Я из Милуоки! Я изучаю историю искусств и итальянский язык с двойным профилем. У меня аллергия на сельдерей!"

— О-хи, — говорит она, быстро прожевывая что-то, а потом глотает. Я прервала ее завтрак. — Барретт?

Очко в пользу Пейдж. Я улыбаюсь ей. — Хотела спросить, могу ли я попросить тебя о помощи. Я думала о сборе пожертвований на одежду для местного приюта.

Пейдж на мгновение замолчала. — Самостоятельно? Знаешь, есть много организаций, специализирующихся на подобном, в которые ты можешь обратиться. Я знаю, что одна из них собирается в холле третьего этажа каждый четверг.

— Я надеялась сделать что-нибудь сегодня.

— В первый день занятий?

— Легкое расписание.

— Хм.

Пейдж снова замолкает, проводит рукой по своим коротким темным волосам, как бы взвешивая, каким способом выразить свое неодобрение. — Я не уверена, что это лучший вариант действий в начале семестра. Все только что переехали, и люди, вероятно, еще не думают о том, что они хотят отдать. К тому же, — она жестом указала на грозную башню из книг на своем столе, — многие из них будут отвлечены занятиями.

Мои плечи опускаются. Она права.

Недавно появившаяся решимость слегка угасает.

— Но что касается других видов деятельности, — продолжает она, — я сдаю кровь каждый второй квартал в UWMC.

— Это прекрасно!

Моя мама делает это регулярно, и я всегда считала ее хорошим человеком. Я не люблю иголки, но пока я не смотрю, все должно быть в порядке. — Большое спасибо!

До медицинского центра на другой стороне кампуса, рядом с автострадой, десять минут езды на автобусе. Майлз, наверное, на физике, интересуется, где я. Конечно, он отвергнет мой план за недостаточную научность.

Пока я заполняю бумаги, часть моей бодрости улетучивается, а в желудке поселяется пустота. Возможно, было бы разумно перед этим что-нибудь съесть.

— Барретт? — окликает мужчина в пурпурной униформе, но уже слишком поздно. Хороший человек сейчас, еда потом. Я следую за ним в отгороженную занавеской комнату и сажусь под картиной с парусниками.

Мужчина откупоривает емкость для сбора крови, и я совершаю роковую ошибку — смотрю на иглу.

Мое зрение сужается до одной единственной иголки, и мир погружается во тьму.

— Сегодня четверг? — спрашиваю я, когда мои глаза открываются, и тянусь за очками, прежде чем понимаю, что они все еще на моем лице. Я лежу на смотровом столе в другой комнате, голова ватная, а конечности покалывает.

Майлз Кашер-Окамото сидит в кресле напротив меня, длинные ноги скрещены на лодыжках, в руках у него глазированный пончик, и он выглядит таким же самодовольным, как всегда. Парень одет в свою обычную клетчатую фланель, а на левый карман просыпалась сахарная пудра.

Может, мне стоило остаться без сознания?

— Ты следил за мной здесь?

— Я видел, как ты вышла из общежития, когда шел на физику, и подумал, куда ты собралась. Он делает паузу, обдумывая это. — Так что, да. Думаю, да. Кстати, ты упала в обморок.

— Очаровательно.

Только потому, что мой сахар в крови нуждается в этом, а не потому, что я благодарна, что он принес мне еду, я выхватываю пончик и запихиваю его в рот.

— Это была доблестная попытка.

Майлз замечает сахарную пудру на своем кармане и смахивает ее небрежным движением пальцев. — К сожалению, она была бесполезной.

— Может быть, на этот раз, — говорю я, — но я не собираюсь останавливаться.

Часть меня задается вопросом: если мне удастся сбежать самостоятельно, что будет с ним? Начну ли я следующий день с другой его версией? Или что, если он найдет что-то в одной из своих книг и оставит меня здесь? Это слишком сильно ранит, поэтому я снова откусываю пончик, ненавидя то, какой он вкусный. — Это всего лишь небольшая неудача.

Его рот кривится в ухмылке, которая будет преследовать мои кошмары, если только мне повезет увидеть их сегодня. — Полагаю, мне не помешает немного развлечений.

Глава 12

День пятый

— СПАСИТЕ СУСЛИКОВ! — кричу я, размахивая табличкой с этими словами, написанными ярко-фиолетовым цветом. — Их дома исчезают, и у нас мало времени, чтобы предотвратить это!

Если мне дают пережить все заново, то, возможно, мне суждено исправить то, что я сделала неправильно в свой первый день. И, поразмыслив, я поняла, что не раз, а целых три раза отшивала Суслицу.

Было бы логичнее всего объединиться с Майлзом? Да.

Но какая-то часть меня пока не доверяет ему. Не могу не думать о том, что в последний раз, когда я была наедине с парнем, это привело к худшим дням в моей жизни. Я привыкла к одиночеству, хотя и хотела, чтобы колледж все изменил.

Вчера днем я успешно сдала кровь, но это доброе дело не запустило мою временную линию. Это нормально. Также нормально, что вчера вечером я выпила две бутылки 5-Hour Energy, но безрезультатно. У меня еще много идей. Я — оптимизм, решимость и отвага! Я спасаю сусликов!

— Знаете ли вы, что карманный суслик Мазама имеет решающее значение для поддержания биоразнообразия? — спрашиваю я двух людей, идущих по Красной площади. Они ускоряют шаг и отводят глаза. — Каждый суслик может перерыть несколько тонн почвы в год. Это преступление, что недостаточно людей обращают на это внимание!

— Ты делаешь потрясающие вещи, Барретт, — говорит Кендалл, мой гид по сусликам. Здорово чувствовать себя разбирающейся в чем-то, даже если я хороша в этом только потому, что задала Кендалл около сотни вопросов этим утром.

В нескольких ярдах от меня возле абстрактной скульптуры мелькает красная фланель. — Майлз, — окликаю я, опуская табличку. — Я тебя вижу.

Он выходит из-за скульптуры и поднимает руки. Виновен. Он все еще здесь. Я не могу отрицать, что это облегчение, что он не сбежал и не бросил меня.

— Тебе действительно нужно смотреть? — спрашиваю я, пока он идет к нашему столику. Наверное, у него перерыв в своих очень важных библиотечных исследованиях. — Ты заставляешь меня нервничать.

— Что, думаешь, иначе ты не сможешь успешно спасти сусликов? В результате чего ты навсегда застрянешь двадцать первого сентября?

Уголок его рта слегка подрагивает, но я думаю, что потребовалась бы электромагнитная сила, чтобы заставить его улыбнуться.

— Может быть! Я не знаю правил.

Я говорю тихо, чтобы Кендалл нас не подслушала.

— Кстати, симпатичная вещичка.

Он показывает жестом на футболку "Гильермо - суслик", которая на мне, и такая же на Кендалл. — Они похожи на сурков, да?

— На самом деле это распространенное заблуждение. Они гораздо меньше, и они проводят гораздо меньше времени над землей.

Я поднимаю свой знак обратно. — Равенство для всех существ!

Майлз кладет руку на дешевый стол, который был нашей базой. — Кто здесь главный?

— Это я, — говорит Кендалл с другой стороны стола, где она приводила в порядок стопку листовок. Майлз не коротышка, но она на добрых три дюйма выше него, а ее топ-кнот придает ей еще больше роста. Она тянется к листовке. — Ты хочешь присоединиться к нам? Мы проводим акцию протеста в Олимпии на следующей неделе.

— Я предпочитаю, чтобы мой банковский счет говорил сам за себя. Он достает из кармана свой телефон. — У вас, ребята, есть Venmo?

Я встречаю его смертоносным взглядом. — Ты же не серьезно.

— Ты меня убедила. Особенно вот это, — говорит Майлз, кивая в мою сторону. Может, он и не научился улыбаться, но ухмылка у него чертовски хороша.

Кендалл указывает на URL-адрес на листовке. — Ты можешь сделать пожертвование через наш сайт. Каждый может внести свой вклад.

— Тогда это должно принести значительную пользу.

Он листает свой телефон, затем наклоняет его ко мне, и я смотрю, как он нажимает кнопку — Отправить.

На пожертвование в десять тысяч долларов.

— Это очень щедрое пожертвование, сэр, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Кендалл смотрит на оповещение на своем телефоне, ее глаза расширяются, и она прижимает руку к груди. — Это... Боже мой. Боже мой.

— Извини нас. Я хватаю Майлза за рукав, оттаскиваю его от нашего столика, возвращаюсь к скульптуре, где он шпионил за мной. — Что, по-твоему, ты делаешь? — шиплю я. — Ты портишь мое доброе дело!

— Послушай, некоторые из нас борются словами, некоторые - временем, но все мы знаем, что громче всего говорят наши кошельки.

Он смотрит на меня очень серьезно, все мышцы лица напряжены до предела. Наверное, это больно — так сопротивляться эмоциям.

— Я не знала, что ты так увлечен почти вымирающими грызунами.

Ослабляю хватку на его рубашке, надеясь, что он сможет почувствовать каждую каплю негодования в моих глазах. — Ты не в себе.

— Может быть.

Он опирается локтем на скульптуру, совершенно спокойный и разочаровывающе самоуверенный. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не отбить его локоть. С полуопущенными ресницами он выглядит по-настоящему злым, когда наклоняется ближе, его дыхание тепло опаляет мое ухо. — Все равно ничего не выйдет, — шепчет он.

Глава 13

День шестой

— ЭТО ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКАЯ-ТО ОШИБКА.

— Да, ни хрена подобного, — бормочу я.

Люси и Пейдж поворачиваются и смотрят на меня, и я со стоном укрываюсь одеялом с головой.

Глава 14

День восьмой

— С ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫМ СЕНТЯБРЯ, — говорит Майлз своим самым веселым голосом, когда я вхожу в кабинет физики, его глаза яркие и тщательно оценивающие. Он немного улыбается. Майлз относится к улыбкам так же, как я отношусь к наклейкам и канцелярским принадлежностям — неохотно расстается с ними, как будто это драгоценные вещи, которых у него ограниченное количество.

— Я тебя презираю.

Занимаю место перед ним, можно сказать по привычке. Он вернулся в средний ряд с моего первого дня — который не был его первым днем, если верить его симуляции палочек моцареллы. Снова задаюсь вопросом обо всем, что он сделал за последние два месяца. Я застряла на неделю, а уже чуть не сорвалась. Могу только представить, как он расстроен.

Как ему было одиноко.

И как только я узнала, что он в ловушке, моим первым желанием было оттолкнуть его.

Пока я пытаюсь сделать несколько полусерьезных заметок, чтобы скоротать время, напряженно осознаю, что Майлз позади меня. Вся моя бравада, вся моя уверенность в том, что я смогу разобраться в этом сама… и теперь он знает, что я потерпела неудачу.

Перестав пялиться в экран, набираю текст в ворде шрифтом сорок восемь, чтобы проверить, наблюдает ли он за мной. Когда я слышу приглушенное фырканье, добавляю несколько восклицательных знаков.

Скрип, когда он наклоняется вперед на своем сиденье. — Как все прошло? — шепчет он через мое плечо. — Мне кажется, что если ты вернулась в класс, то хотела поговорить со мной. Ты что, наконец-то готова делать все по-моему?

А может, мне вообще не нужно унижаться.

И СНОВА, Я ПРЕЗИРАЮ ТЕБЯ.

К сожалению, именно поэтому я здесь. Вчера, после того, как Люси устроила свое типичное "горе мне, что я вынуждена жить в комнате с монстром, которым является Барретт Блум", я дала себе день, чтобы поныть. Один полный день, в течение которого я игнорировала Люси, заказала две неаполитанские пиццы и дюжину искусных кексов, посмотрела сезон сериала "Фелисити", который, по словам моей мамы, так и не подготовил ее к колледжу, и попыталась убедить себя, что это не сломает меня. Не раньше, чем я исчерпаю все свои ресурсы и испробую все дикие идеи.

Акцент на "исчерпала". Это была правда о том, что я чувствовала, когда слова Майлза, сказанные за пять дней до этого, пульсировали в моей голове. Когда ты будешь готова взяться за это всерьез, ты знаешь, где меня найти. Целая неделя попыток добраться до четверга, до предложения Джослин, и я ни на шаг не приблизилась к пониманию того, что происходит.

И это значит, что мне нужна помощь.

Хотя я не вижу его, я уверена, что он сейчас ухмыляется, фантастически раздражающая победная ухмылка.

— Встретимся в библиотеке физики после уроков.

В голосе Майлза звучит спокойная уверенность. Секрет между нами, и, возможно, Вселенной.

ОТЛИЧНО. ДАВАЙ ИЗУЧИМ ЭТО.

Позже утром я узнаю, что в UW есть не одна, а целых три научных библиотеки, и та, что посвящена физике, — самая нелюбимая из всех.

Большинство библиотек школы — это либо ультрасовременные сооружения, либо старые кирпичные здания, великолепные и прекрасно сохранившиеся. Но эта выглядит просто... печально. Словно седьмой ребенок в семье, приговоренный к тому, чтобы до конца жизни носить вещи, доставшиеся от старших братьев и сестер. Она находится в подвале здания физики, покрыта коричневым ковром и тускло освещена, вероятно, чтобы скрыть тот факт, что здесь не проводилась тщательная уборка со времен первого выпускного класса UW. Но самое главное: здесь пусто.

— Вот где ты был последние шестьдесят пять дней?

Я следую за ним через лабиринт пыльных полок, борясь с чихом.

— Шестьдесят шесть.

Он ставит свой рюкзак на стол.

— Боже, да ты, наверное, уже мог бы получить докторскую степень.

— Мне бы понадобилось два года углубленного изучения предмета и по крайней мере столько же лет на диссертацию, чтобы приблизиться к этому моменту.

— Но ты хочешь, — говорю я.

— Может быть.

Затем он прочищает горло и поворачивается к меловой доске, расположенной за столом. Со степенью бакалавра по физике, я полагаю, он мог бы получить много работы... Наверное, было бы полезно, если бы я имела хоть какое-то представление о том, чем занимается профессиональный физик.

Майлз поднимает зазубренный кусок мела. — У нас обоих за плечами исследовательское прошлое. Ты — журналист. Я — ученый. Мы должны быть в состоянии разобраться в этом.

— Верно.

Журналистка, которая даже не может попасть в свою университетскую газету. Последнее время все эти журналы в моей комнате насмехались надо мной. Конечно, Джиа Толентино, Пегги Оренштейн и Нора Эфрон без проблем попали бы в Washingtonian.

— Можешь дать мне краткое описание того, что ты делала все эти дни, насколько это возможно?

— Аннотация?

— Резюме. Синопсис. Краткое содержание.

— Я знаю, что это значит. Просто не уверена, что когда-либо слышала, чтобы кто-то использовал это слово в таком контексте в обычном разговоре.

Я барабаню кончиками пальцев по столу, понимая, что собираюсь раззадорить его еще больше. — Если мы собираемся это сделать, нам нужно слово получше, чем аномалия.

Майлз крепче сжимает мел. — Я открыт для предложений, — говорит он.

— Как насчет просто петля? Проще.

— Я могу с этим жить.

Я объясняю ему все, что сделала до сих пор, и он записывает все это аккуратными, но судорожными буквами. У меня мелькает образ будущего Майлза в качестве профессора физики: кривой галстук, рубашка закатана до локтей, он так увлечен физикой, что забывает расставить точки над i.

Когда я заканчиваю, он проводит линию по доске и молниеносно записывает свои дни. Просто смотрю, пытаясь удержать челюсть от падения. Он не врал о своей звездной памяти. На нескольких десятках написано "библиотека", на нескольких — "физика 101", на некоторых — сокращения, которые, как я понимаю, имеют смысл только для него, например, "попытка БАК", а на одной — просто "М".

— БАК — это наркотик? — спрашиваю я.

— Большой адронный коллайдер, — говорит он. — В Женеве. Я пытался не заснуть во время полета, но, видимо, задремал где-то по ту сторону Атлантики, потому что проснулся уже в Олмстеде.

— Тебе приходится создавать это заново каждый день, — говорю я с некоторой долей благоговения в голосе, несмотря на свидетельства того, что большую часть этих дней он провел в библиотеке.

Еще одно пожатие плечами. Он делает несколько шагов назад, оценивая две колонны. — В некоторые дни я был ленив.

Мне приходится сдержать фырканье. Лень — это не то слово, по моим представлениям, которое кто-то бы ассоциировал с Майлзом Кашером-Окамото. Это было бы не просто оскорблением — это было бы смешно. — И я подобрал себе мнемонику, чтобы помочь запомнить все. Я предлагаю тебе сделать то же самое.

— Что, как ROY G. BIV?

— Менее примитивно, но да. Постараюсь придумать что-нибудь достойное твоего развитого интеллекта

— Мило.

Киваю в сторону меловой доски. Что-то тяготит меня, и я не уверена, что могу посвятить себя всем этим заплесневелым библиотечным изысканиям без ответа. — Прежде чем мы слишком углубимся в это... Я знаю, что ты извинился, и я уже смирилась — правда. Но я должна знать. Почему ты вел себя так по-дурацки со мной на занятии?

Кажется, это застало его врасплох. Он поджимает губы и переворачивает мел в руке, как будто ответ написан на нем мельчайшим шрифтом. — Это было неуместно. Я знаю. Думаю, часть меня... не знаю, проверяла границы того, что мне может сойти с рук.

— Потому что ты мог быть настолько жестоким, насколько хотел, и я бы не вспомнила об этом на следующий день?

— Не совсем, — говорит он. — Думаю, я был просто расстроен всем, и, возможно, выместил это на тебе, потому что ты сидела рядом со мной. Это было глупо — теперь я это понимаю. Мне действительно жаль, Барретт.

И, может быть, это потом аукнется мне, но я ему верю. Верю, что он сожалеет, и после всех моих неудачных попыток и решимости оставаться позитивной, я не могу винить его за желание проверить границы.

— Спасибо.

Не могу описать чувство, когда я представляю себе другую версию себя там, делающую что-то, что эта версия меня не контролирует. — Откуда мы вообще знаем, что это наши настоящие личности?

Язвительная улыбка. — Мы не знаем.

Круто. Круто. Люблю эту неопределенность.

— В каком-то смысле, все они — наши настоящие личности. То есть, если предположить, что те другие версии все еще где-то там, живут своей жизнью. Мы, конечно, не можем этого знать наверняка.

Естественно. Я жестом показываю назад на меловую доску. — Что означает точка?

Он поставил их после большей части дней.

— О. Это дни, когда Дзета Каппа сгорает в огне.

Я вытаращилась на него. — Ты хочешь сказать, что в каждой версии этого дня до того, как застрять, я поджигала его?

— Не каждый день, — говорит он, и часть напряжения покидает мои плечи. Мелом он указывает на петлю №27. — Был один день, когда ты случайно подожгла себя.

— Удивительно, что ко мне не выстраиваются в очередь парни, чтобы встречаться со мной.

— Твои падения и перекаты были действительно... впечатляющими. А в другой день ты...

Его кусок мела падает на пол, и он спешит поднять его обратно, не встречаясь с моими глазами. Я не уверена, что хоть один живой человек более неуклюж, чем Майлз Кашер-Окамото. Это должно быть научным достижением в своем роде. — Ты взяла под контроль барбекю и сделала всем хот-доги. Но вообще, если я не вмешивался... да. Ты сожгла Дзета Каппу.

— Блестяще. Я чертов пиротехник.

Глубоко вдыхаю, чтобы предотвратить еще один чих и, возможно, приступ паники. — Почему-то у меня такое чувство, что Вселенная делает это не потому, что хочет, чтобы я спасла здание.

— Сначала я думал, что именно это и должен был сделать. Остановить пожар. Как только узнал об этом, я продолжал пытаться предотвратить его — и у меня почти никогда не получалось. В те пару раз, когда мне это удавалось, я все равно просыпался двадцать первого сентября. Потому что, видите ли, в этом-то и проблема, — говорит Майлз. — Персонификация вселенной. Мы не знаем, является ли это чем-то, что кто-то активно контролирует, есть ли там какой-то кукловод, который дергает за ниточки, или...

— Или это что-то, что можно объяснить с помощью науки.

Медленная, лукавая усмешка. — Именно. И это то, что я пытаюсь выяснить. Я нашел несколько статей, в которых люди утверждали, что застряли во временной петле, и если достаточно глубоко погрузиться в интернет, то можно найти множество теорий заговора по данной тематике.

— Я тоже видела кучу таких, — говорю я.

— Но я не могу избавиться от ощущения, что если мы что-то и найдем, то это будет здесь. Пытаюсь узнать как можно больше об относительности, просто чтобы посмотреть, смогу ли я придумать дополнительные теории. И еще есть вопрос о квантовой механике, с которой, признаться, я еще не так хорошо знаком, как следовало бы.

— Послушай, — говорю я, потому что головная боль от напряжения уже нарастает за одним глазом, — но что, если решение действительно является Днем сурка, и мы застряли здесь, пока не станем лучшими версиями себя? Возможно, я торопилась со своими попытками в течение последней недели. Если мы займемся этим вместе, уверена, мы сможем придумать что-нибудь получше.

Я хочу объяснить, что это вполне логичная идея, но Майлз бросает свой мел на стол и хватается за стул рядом со мной. — Нет.

— Разве эта не так же обоснованно, как и любая из твоих теорий?

Он издает звук, резкое "ха". — Мои теории основаны на фундаментальных законах природы.

Значит, совместная работа — это пытка.

— Мы уже испытываем нечто такое, что противоречит всему, что мы думали, что знали о "правилах", — говорю я, надеясь, что мое использование воздушных кавычек раздражает его так же сильно, как и его бесконтрольное высокомерие раздражает меня. — Может быть, ведьма взмахнула чертовой волшебной палочкой и прокляла нас? Потому что это звучит примерно так же правдоподобно, как то, что наука заставляет нас повторять один и тот же день снова и снова.

— Я думал, ты здесь, потому что хочешь делать все по-моему.

— О, простите. Я не знала, что всего лишь твой научный ассистент.

Его руки напряглись, глаза вспыхнули тысячей мегаватт электричества. — Ну, у меня больше опыта.

— Классика. Мужчина, желающий подавить женщину и заставить ее работать на него.

Одним быстрым движением отодвигаю стул и встаю на ноги, ненавидя чувство, что он возвышается надо мной. — Это то, в чем ваши ученые были так хороши, верно? Я знаю все о Розалинд Франклин.

— Что ты...

Майлз пытается говорить между резкими вдохами, как будто споры со мной уменьшают объем его легких. — Какое это имеет отношение к...

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Библиотекарь стоит возле противоположной стороны стола, вероятно, привлеченная звуком наших повышенных голосов. Это белая женщина средних лет с седеющими каштановыми волосами в огромном свитере, который я бы точно носила.

Мое сердце колотится, и я наслаждаюсь возможностью как следует вдохнуть. — Мы в порядке. Спасибо.

— Если вам что-нибудь понадобится, просто крикните, — говорит она и тепло улыбается нам, прежде чем скрыться между стеллажами.

— Это случается каждый день, — говорит Майлз, когда она уходит. — Вообще-то она была очень полезной, но теперь, когда я знаю, как ориентироваться в библиотеке, мне всегда неловко говорить ей, что мне ничего не нужно.

Ворчу в ответ, опускаюсь на стул и отказываюсь смотреть ему в глаза. Может быть, я действительно умерла, и это мой ад: запертая в библиотеке, вынужденная вечно изучать квантовую механику. Я бы предпочла, чтобы все волосы на моем теле выщипывали прядь за прядью, спасибо.

Мягкий скрип, когда Майлз садится рядом со мной. — Может, хотя бы попробуем по-моему?

Могу сказать, что он тратит все силы, чтобы сохранить ровный голос.

— Хорошо, — говорю я, считая, что у меня нет других вариантов. — Но я не твой гребаный помощник.

— Заметано. И извини еще раз. За то, что был на грани... снова.

Он достает из рюкзака блокнот и открывает его, потому что на меловой доске закончилось место. — Путешествия во времени, временные петли, аномалии, называй их как хочешь — все это поиск закономерностей. Я хочу знать, — продолжает он, выводя следующий вопрос жирным шрифтом шариковой ручкой, — почему именно мы? Из всех людей в кампусе, если предположить, что это не выходит за пределы UW, почему Барретт Блум и Майлз Кашер-Окамото? Не считая того, что мы оба учимся физике и живем в Олмстеде, но это может относиться к тысяче других людей. Я все время возвращаюсь к мысли, что мы могли сделать что-то за день до того, как застряли, что спровоцировало это.

— Например, мы оба споткнулись и упали в крутящийся вихрь судьбы? Мне кажется, я бы это запомнила.

— Крутящийся вихрь судьбы, — повторяет он, на его губах играет еще одна из этих полуулыбок, и вопреки всем моим природным инстинктам ненавидеть его, это заставляет меня немного смягчиться. Я все жду, когда он начнет улыбаться во весь рот, но не уверена, что смогу выдержать это. — Звучит как хэви-метал.

Затем он перефокусируется, призрак улыбки исчезает. — Что ты делала за день до того, как застряла? Двадцатого сентября?

Я так сосредоточилась на среде, что вторник кажется мне прошедшей вечностью. — Проснулась. Очевидно. Позавтракала хлопьями, кажется? Я пошла на информационную лекцию для Washingtonian, на мероприятие для первокурсников. Ходила по кампусу, делая вид, что точно знаю, куда иду, потому что была там десятки раз с мамой, хотя на самом деле это было не так.

Наблюдала, как все делают селфи со своими друзьями на площади. Записываются в клубы. Весте едят. И подумала: — Моя жизнь вот-вот изменится. Это то место, где это произойдет. Я немного постирала, потому что не успела до переезда. Потеряла носок, потому что это то, что я получаю за попытку иметь чистую одежду, видимо. В столовой Олмстеда подавали макароны, которые можно было есть всем желающим, так что я нанесла им некоторый ущерб, а потом мне удалось пробраться в лифт с несколькими мисками, которые я не должна была поднимать в комнату. А затем, ну, моя соседка еще не приехала, так что я воспользовалась тем, что осталась одна, и занялась... уходом за собой.

— Воспользовалась...

Ручка Майлза водит по по блокноту, появляется маленькая загогулина, похожая на всплеск кардиограммы. Румянец распространяется по его щекам, кончикам ушей. — О. Я не собираюсь это записывать.

Мой фильтр "мозг-рот" не функционирует должным образом уже много лет. Возможно, у меня его никогда не было.

— Я очень сомневаюсь, что мои оргазмы были настолько сильными, что буквально останавливали время.

Мне действительно пришлось пойти дальше и произнести это во множественном числе. Конечно, я собираюсь сделать собственное научное открытие: можно ли умереть от смущения.

— Если это так, — говорит Майлз, все еще глядя в бумагу, — то я удивлен, что многие из нас не перемещаются во времени на регулярной основе.

Он... шутит? Было лишь несколько проблесков Майлза, который не является застегнутым на все пуговицы академиком, а человека с сочувствием и чувством юмора. В другой вселенной, потому что в этой я уже наполовину потеряла надежду, возможно, Майлз даже способен веселиться.

— В любом случае, — продолжаю я, стремясь поскорее уйти от этой темы, — ничего из того, что я сделала, не изменило мою жизнь.

Майлз одергивает воротник рубашки, его щеки возвращаются к своему нормальному оттенку. Кончики его ушей, однако, все еще остаются красными. — Мой тоже ничем не примечателен, — говорит он и начинает рассказывать о своем дне в чрезмерных подробностях, начиная с того, какой тост и джем он ел (цельнозерновой и малиновый), и заканчивая тем, как проходило собрание на этаже.

— Мы даже не были в одних и тех же зданиях очень долго, — говорю я. — Или в одно и то же время. Это не было похоже на то, что на нас упал какой-то кусок метафизического космического мусора, если только мы не хотим так назвать то, что находится на полах ванных комнат Олмстеда.

— И никакого крутящегося вихря судьбы, — соглашается он. — Это не значит, что моя теория неверна. Это просто делает ее более сложной.

После дальнейшего обсуждения мы обнаружили, что у нас есть одна общая черта: мы оба просыпаемся в 6:50 каждое утро, то есть день не обнуляется в полночь, и мы никогда не могли успешно бодрствовать, чтобы выйти из петли. Когда я потеряла сознание в больнице, это тоже не привело к перезапуску цикла.

— Что касается правил, по крайней мере, они у нас есть, — говорю я.

— Но мы не знаем, постоянно ли меняются правила, или они неизменны, — возражает он. — Поскольку ты не застряла с самого начала, это заставляет меня думать, что они не совсем фиксированы.

При всей моей враждебности я должна отдать Майлзу должное. Предпочла бы я застрять во временной петле с Майло Вентимилья начала 2000-х? Сто процентов. Но, возможно, пребывание здесь с начинающим физиком имеет свои преимущества. Что там Майлз говорил об этом в мой первый день? Что-то о том, как действует Вселенная, и о предсказании того, как она может действовать в будущем. Если есть объяснение тому, что с нами происходит, физика может привести нас к решению.

— Жаль, что у меня нет ответов, — говорит Майлз, возможно, интерпретируя мое молчание как разочарование. — Я бы хотел, чтобы они были. Я пытаюсь.

Затем он поправляет себя: — Мы пытаемся.

Конечно, это поднимает другой вопрос. — Я все еще не понимаю, почему ты хочешь мне помочь, кроме того факта, что мы замешаны в этом вместе. Я брызгала в тебя перцовым спреем несколько раз, Майлз.

Библиотекарь приходила проверять нас. Совершенно ясно, что мы действуем друг другу на нервы.

При этом его лицо расслабляется, принимая новое выражение, которое возвращает мне часть надежды на Вселенную, которая заперла нас здесь вместе. — Потому что каким-то образом, вопреки всем моим суждениям... ты мне нравишься.

Эти слова ошеломляют меня, прижимаясь к моей груди с неожиданной теплотой, отбирая у меня все ответные слова, которые я собиралась произнести. Ты мне нравишься. Он говорит это так прямолинейно. Незамысловато. Так мало людей говорят то, что они действительно имеют в виду, и даже если я никогда не сомневалась в том, что мои знакомые чувствуют ко мне, мне не раз приходилось подталкивать своих собеседников к четким ответам.

Как бы мне ни хотелось, чтобы это было неправдой, и я никогда не призналась бы в этом Майлзу, не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то говорил мне что-то настолько приятное. В этих трех словах есть своя прелесть, простой факт того, что кому-то нравится твое общество.

Конечно, он должен ответить: — Не в этом смысле.

Он отворачивает лицо, которое снова краснеет, и я могу предположить, что у него не было большого опыта общения с людьми в ЭТОМ смысле. Но, опять же, у меня тоже. — Просто я не считаю тебя абсолютно несчастной, чтобы быть рядом. Только на шестьдесят процентов или около того.

Я закатываю глаза. — Спасибо за разъяснение. Я так не думала, но рада, что ты все прояснил.

Он приглашает меня следовать за ним к стопкам книг, и после нескольких минут просмотра передает мне одну, тот странный момент забыт. Разве что в моем сознании, где он по-прежнему прижат ко всем самым мягким уголкам.

— Эта может быть многообещающей, — говорит он. — Это научно-популярная книга, так что она немного более читабельна.

На обложке написано «Черные дыры и детские вселенные», автор Стивен Хокинг.

— О, детские вселенные, — говорю я, рассматривая книгу, как щенка. — Так ты хочешь, чтобы я просто... начала читать? Прямо сейчас?

— Нет времени лучше настоящего, — говорит он с еще одной из этих раздражающих полуулыбок, и я раскрываю книгу и начинаю читать.

Глава 15

День одиннадцатый

Мы пробыли в библиотеке три дня. Мой мозг — это суп, кипящая каша из нейронов, спотыкающихся о тускло освещенные дорожки.

Я опускаю голову на стол с мягким стуком и смотрю на Майлза сквозь очки. Он, как всегда, неподвижен, сидит на краю стула, голова наклонена под углом девяносто градусов, глаза бегают по страницам с удвоенной скоростью. Я не уверена, что для Майлза физически возможно сутулиться или даже сидеть скрестив ноги. Не думаю, что его тело позволило бы ему это сделать. Тем временем я облокотилась на два кресла, ноги подперли второе, одна из моих туфель затерялась где-то между полками FARADAY, MICHAEL и OPPENHEIMER, J. ROBERT.

Майлз напоминает мне того ученого из комиксов, который слишком погружается в свою работу, затем падает в чан с кислотой или его кусает генетически модифицированное существо, и он становится суперзлодеем. Когда я сказала ему об этом несколько минут или несколько часов назад, он захотел узнать, какими будут его способности, и я сообщила ему, что он сможет успешно выполнять скучные задания с пугающей скоростью.

— Я хочу суперспособность получше.

— Нет, — сказала я. — Ты не можешь выбирать.

Теперь же переворачиваю страницу пожелтевшего учебника, который пережил лучшие времена. — Это безнадежно.

По крайней мере, последние пятьдесят страниц я ничего не переваривала. Поп-наука Стивена Хокинга? Кое-что в ней было интересно, даже если детские вселенные были не столь очаровательны, как я надеялась.

— Что такое слова? Я уже не знаю, что мы вообще ищем.

— Выход, — говорит он, но, когда проводит рукой по своим взъерошенным волосам, я вижу, что он тоже увядает. Совсем немного, но все-таки. Шрам под его левым глазом — теперь, когда я провела столько часов, сидя рядом с ним, знаю, что он имеет форму полумесяца.

— Твоя мама — профессор физики, — говорю я. — Может быть, нам стоит поговорить с ней?

— Я это сделал.

Майлз указывает на меловую доску, где он настаивает на том, чтобы каждый день вычерчивать свои петли.

— Потому что я должна знать, что означают все твои маленькие символы.

Вздох, который является основным способом нашего с Майлзом взаимодействия. На данный момент я могу классифицировать почти все его вздохи: это была странная штука, но ладно, вздох, вздох, когда само твое присутствие истощает меня, вздох, когда я расстроен, но просто собираюсь игнорировать тебя. Этот вздох — это "ответ очевиден".

— Моя мать — ученый, — говорит он. — Прирожденный скептик. Несколько раз, когда я ей рассказывал, она мне не верила.

— Ты пробовал делать то же, что и со мной, — предвидеть, что будет происходить вокруг?

— Я не уверен, как бы она отреагировала.

Он щелкает колпачком своей ручки, туда-сюда, туда-сюда. Его тело взывает к свободе, но он позволяет себе ее лишь в мельчайших дозах. — Есть некоторые ученые, которые хотят верить, что необычное возможно. Некоторые посвящают этому свою жизнь, к лучшему или к худшему. Но другие... ими движет постоянное сомнение. Дело не в том, что они хотят опровергнуть каждую теорию, с которой сталкиваются, просто им понадобится чертовски много доказательств, чтобы подтвердить хоть что-то.

— И, наверное, доктор Окамото относится ко второму типу.

Он указывает пальцем на меня. — Ага.

Его телефон загорается рядом с ним, и, не отрываясь от книги, Майлз выключает его. Это происходит каждый день, и он никогда не берет трубку.

— Можешь ответить, — говорю я, проверяя время. 15:26. Но он не отвечает.

Кажется, я не разминала ноги уже четыре часа. Толкаю книгу с чрезмерной силой, посылая ее к стопке на краю нашего стола. Несколько книг опрокидываются и падают на ковер с глухим стуком. В этот момент Глэдис оказывается возле нашего стола, глаза ее расширены от беспокойства.

— Извините, — шепчу я, вскакивая со стула, чтобы подобрать книги. Должна признать, она приятная компания, даже если нам приходится каждый день заново знакомиться с ней.

— Просто убеждаюсь, что с вами двумя все в порядке, — мило говорит она. — Некоторые из этих книг тяжелее, чем кажутся.

Я хмуро смотрю на стопку, которую только что привела в порядок.

Мы не можем подойти к этому логически. Мы не можем использовать логику, чтобы решить что-то нелогичное, а Майлз ест логику на завтрак с гарниром из цельнозернового критического мышления.

Я жестом показываю на его книгу. Краткая история почти всего. Почему бы ей не называться именно так? — Ты уже все выучил?

— Почти, — пробормотал он.

— Я собираюсь заключить с тобой сделку, — говорю я Майлзу, находящемуся в исследовательском трансе. Он тычет указательным пальцем в книгу, оказывая мне честь смотреть в глаза. — Не то, чтобы я не находила все это захватывающим, но я не могу заниматься этим каждый день. И не только потому, что в конечном итоге мы будем испытывать такой дефицит витамина D, что солнце сожжет нашу кожу на лице, как только мы снова выйдем на улицу.

— В чем дело?

— Мы пытаемся сделать это наполовину, по-твоему, через исследования. И наполовину, по-моему.

Его брови сходятся в чудаковатую бороздку. — Если ты заставишь меня размахивать одним из этих плакатов с сусликом...

Я подняла руку, не в настроении слушать его логику. — Мой вариант означает признание того, что это может быть магией, а не наукой. Я видела, как подобное происходило раньше. В фантастике. Может, у меня и нет фотографической памяти, но здесь хранится много знаний о поп-культуре.

Я постукиваю себя по голове, как он это делал несколько дней назад.

— И это означает, что не надо подшучивать над моими методами. Я уважаю твой способ, а ты уважаешь мой. Ты же ученый, и должен хотеть проверить несколько теорий.

Я жду, что он начнет протестовать, скажет, что ни за что не поверит в то, что не сможет найти в учебнике. Вместо этого он кивает.

— Хорошо, — говорит он. Майлз Кашер-Окамото, вот так просто соглашается со мной. — Мы попробуем.

Его темные глаза смотрят в мои. Усталые. Когда я смотрю на него, то вижу не только сдержанного парня. Я вижу кого-то, кто потерян так же, как и я, кого-то, кто, возможно, был потерян еще до того, как его временная линия отклонилась от курса. Шестьдесят девять дней, и почти все из них он провел в библиотеке, и в этом есть что-то такое, от чего мне вдруг стало невероятно грустно.

Потому что да, это расстраивает до чертиков, но это и нечто другое: возможность.

И я не думаю, что Майлз, с его нормированными улыбками и петлями, тщательно записанными на доске, воспользовался ею.

— Мне нужен перерыв, — говорю я, отрывая взгляд от его глаз, понимая, что смотрю на него уже несколько мгновений. — Размять ноги, перезагрузить мозги. Мы можем встретиться позже? Я напишу тебе.

Три номера, которые я теперь знаю наизусть: номер моей мамы, городской телефон, которого у нас не было с тех пор, как мне исполнилось восемь лет, и номер Майлза Кашер-Окамото.

Он снова вздыхает, новый тип вздоха, который я пока не могу идентифицировать. — Да. Конечно.

Полусерьезно, он проводит маркером по предложению в своей книге. Когда Майлз сделал это в первый раз, я вздрогнула, представив, какой штраф ему придется заплатить, но потом поняла, что завтра пометка будет стерта.

— Увидимся.

Как только я думаю, что у нас есть прогресс, он снова замолкает.

Когда я прохожу через кампус, уже нет того волнения первого дня. Знаю, что возле инженерного корпуса висит плакат клуба UW по наблюдению за птицами, который не попал в мусорный бак и который никто не собирается забирать. Я знаю, что парень, который не должен кататься на скейтборде на Красной площади, столкнется с этими танцорами свинга.

— Берегись! — говорю я скейтбордисту, потому что не могу удержаться.

Когда он смотрит в мою сторону, то теряет равновесие и врезается в будку кандидатов в студенческое правительство. Они издали вопль, когда он опрокинул их стол, разбросав все бумаги.

— Извините, я был..., — говорит скейтбордист, осматривая поцарапанное колено, но, когда он поворачивается, чтобы указать на меня, я уже покидаю площадь.

Господи, я не способна сделать ни одного хорошего дела.

В Олмстеде все четыре лифта находятся на верхних этажах, а поскольку спускаться обратно им приходится целую вечность, я предпочитаю преодолеть девять лестничных пролетов. Может быть, физическая нагрузка, бетон и бог знает что, растущее в щелях, взбодрят мозг и заставят этот суп из нейронов закипеть. Это даст мне хоть какой-то намек на то, что делать дальше.

Потому что кажется, что мы обречены повторять этот день снова и снова, пока не произойдет что-то грандиозное, что-то, чего еще точно не было. И я понятия не имею, что это может быть.

Нахожусь между третьим и четвертым этажом, когда слышу странный звук. Я поднимаюсь еще на один, и моя догадка подтверждается: кто-то плачет. На мгновение я застываю на месте, прежде чем снова начать подъем. Пыхтя, поднимаюсь через следующие два пролета, пока не замечаю источник звука — маленькую рыжеволосую девушку, прислонившуюся к стене, с телефоном, прижатым к груди.

— Люси?

Ее плечи напрягаются, когда видит меня, и она проводит рукой по лицу. Сначала я убеждена, что она разговаривала по телефону с кем-то из службы по работе с жильцами и только что узнала, что живет со мной.

— Привет, — говорит она таким голосом, которого я никогда раньше от нее не слышала, а у меня было много голосов Люси Ламонт. Неуверенный голос, когда мы только начали дружить. Ровный, уверенный голос, когда мы сотрудничали в газете. И пренебрежительный голос, когда вышла моя статья о теннисной команде, который сменился авторитарным голосом, когда она стала главным редактором.

Этот голос звучит... надломленно.

Взгляд Люси не встречается с моим, кристально голубые глаза устремлены в пол. Я никогда не видела, чтобы Люси плакала. Ни когда была опубликована моя статья, ни когда они с Блейном расстались вскоре после этого. — Прости, я просто...

— Нет, нет, тебе не нужно извиняться.

Теперь и мой голос изменился. Мягкий, осторожный, на который я не уверена, что была способна до этого момента. — Все... в порядке?

— Да. Я выбираюсь из этой дыры.

С фырканьем она поднимается на ноги, плечи отведены назад, уверенность восстановлена. — Хорошего первого курса, Барретт.

Ее замшевые ботинки уносят Люси до девятого этажа, и когда тяжелая дверь захлопывается надо мной, в голове зарождается идея.

Глава 16

День двенадцатый

ТУТ КАКАЯ-ТО ОШИБКА, — говорит Люси Ламонт, и я прячу ухмылку в подушку.

Я сказала Майлзу, что хочу попробовать все по-своему, и я это серьезно. И хотя я уже предприняла несколько собственных попыток, мне кажется, упустила из виду, что в фильмах выход из временной петли часто оказывается индивидуальным. Будь то настоящая любовь, как я шутила с Майлзом, или восстановление отношений с семьей, или исправление ошибок своего прошлого, это должно что-то значить для того, кто оказался в ловушке. Ничто из того, что я сделала, не имело для меня никакого значения, за исключением моей глубокой личной заинтересованности в том, чтобы меня не арестовали за поджог Дзета Каппы.

Настоящая любовь не обсуждается. Если у меня были такие проблемы с друзьями, я не могу представить себе попытку найти родственную душу. Остается Люси.

Приняв душ и одевшись, я спускаюсь по лестнице на этаж Майлза. Его дверь украшена картинками с Баззом Лайтером и Вуди, а также именами Майлз и Анкит.

— Привет, — говорю я, когда парень в серой футболке открывает дверь, понимая, что до сих пор не знала имени соседа Майлза. — Анкит? Я ищу Майлза.

Он делает шаг назад, и вот он Майлз, в своей обычной жесткой позе, склонившийся над книгой за своим столом. Комната — точная копия моей, за исключением того, что она выглядит так, будто здесь живут два человека, которые не ненавидят друг друга.

— Анкит, это Барретт, — говорит Майлз, и мы обмениваемся вежливыми приветствиями. — Мы вместе ходим на физику. Барретт, это мой сосед по комнате.

— Ты готов? — спрашиваю я Майлза. — Позаниматься еще немного... учебой?

Совершенно случайно мне удается произнести это в вызывающей манере. С таким же успехом я могла бы махать ресницами и входить сюда в одном лишь боа из перьев.

Анкит изо всех сил пытается заглушить свой смех, но у него ничего не выходит. — Физика, да?

Он смотрит между нами, приподняв брови. — Ты уверен, что не имеешь в виду химию?

Кончики ушей Майлза вспыхивают ярко красным цветом, когда он хватает свой рюкзак. — Пойдем.

— О, прежде чем ты уйдешь, — говорит Анкит. — Ты не видел мою футболку UW? Я вчера постирал ее, но не могу найти.

— Прачечная съела один из моих любимых носков, — говорю я. — В Олмстед надо приходить со страховым полисом.

— Приятно провести время! — Анкит бросает на него острый взгляд, который, кажется, находится где-то между «Правда? Она?» и «Хорошо сработано».

Несколько мгновений я наслаждаюсь этим сомнительным повышением самооценки, несмотря на то, что не существует вселенной, в которой Майлз рассматривает меня как романтическую перспективу. И наоборот. В моем сердце просто нет места ни для чего, кроме раздражения и небольшой доли любопытства.

Майлз выходит за мной в коридор, голова под углом почти девяносто градусов, плечи напряжены. Верный своему слову, он не жалуется на миссию, но у него по-прежнему много вопросов.

— Вы поссорились в школе? — спрашивает он, когда мы подходим к автобусной остановке. — Ты и твоя соседка по комнате?

— Я не уверена, что назвала бы это ссорой.

Проверяю свой телефон — восемь минут до следующего автобуса. После одиннадцати дней у меня должно было хватить ума, чтобы выучить расписание. — Я не совсем тот человек, к которому она испытывает симпатию.

— И она тебе тоже не нравится?

Я не отвечаю ему сразу — потому что, по правде говоря, не уверена. Я была настолько сосредоточена на том, как сильно я ей не нравлюсь, что не задумывалась о своих чувствах к ней. И эти чувства были сложными.

Я не могу выбросить из головы видение ее опухших глаз вчера и сегодня. Плач на лестничной клетке не вяжется с образом Люси Ламонт, который жил в моем сознании и преследовал меня последние несколько лет. Люси, которая смотрела "Веронику Марс" вместе со мной и моей мамой. Люси, которая сама позвонила в типографию, когда наш ноябрьский номер задержался, и уговорила их предоставить школе скидку на следующие шесть месяцев. Люси Ламонт, которой я восхищалась, даже после того, как она вычеркнула меня из своей жизни.

— Раньше нравилась, — тихо говорю я. — Но я больше не уверена, что действительно знаю ее.

Когда приходит автобус, мы едем через кампус, по Сорок пятой улице в Университетскую деревню, торговый центр под открытым небом. Мы блуждаем по лабиринту местных закусочных, пока не находим магазин пончиков.

— Ты собираешься вернуть ее с помощью пончиков, — говорит Майлз, в его тоне звучит нотка веселья.

— Ты явно не пробовал пончики Мейбл.

Операция "Заставить Люси полюбить меня" — название находится в процессе разработки — зависит от того, насколько она счастлива. И мало что может вызвать такое мгновенное счастье, как порция углеводов.

Пончики — тонкий вопрос среди евреев. В Сиэтле у каждого есть любимое место, где подают пончики. Некоторые магазины приемлемы, некоторые откровенно оскорбительны.

Этот кошерный магазин — любимый моей мамы, а приветственная надпись SHALOM, написанная на английском и иврите, мгновенно заставляет меня почувствовать себя как дома. Это с большой болью сразу напоминает о предложении Джослин.

Если мы не выберемся отсюда, я пропущу не только предложение. Я не смогу увидеть их свадьбу.

Это должно сработать.

Майлз смотрит, как я наполняю пакет дюжиной пончиков, челюсть дергается, на лице нечитаемое выражение.

— Ты проявляешь удивительную сдержанность, не осуждая эту идею, — говорю я ему.

— Я просто не понимаю, как...

Слова вырываются, прежде чем он успевает осознать их. Он поднимает руку и смотрит на меня извиняющимся взглядом. — Прости. Прости. Мы сделаем это по-твоему.

Но как только мы собираемся уходить, мой желудок издает смущенное рычание. — Оу, я не позавтракала.

— Ну. Мы оказались в лучшем пончиковом магазине Сиэтла.

И я заказываю свой любимый пончик. Что касается Майлза...

— Тридцать вариантов. Тридцать вариантов, Майлз, и ты выбрал самый обычный? — спрашиваю я, когда мы усаживаемся на углу магазина.

— Мне нравятся такие, — говорит он, вызывающе вздернув подбородок. — Твой выглядит так, будто кто-то его уже съел на ужин вчера вечером. Только не говорите мне, что это воплощение вкуса.

— Ммм. Так и есть.

Я откусываю большой, кремово-сырный кусочек. — Кстати, вы с Анкитом хорошо ладили. Или, по крайней мере, не вцепились друг другу в глотки.

Хотела упомянуть об этом, когда мы ехали в автобусе, но потом забеспокоилась, что мне может понадобиться обсудить странность того взгляда, который бросил на него сосед по комнате.

Он пожимает плечами. — Он легкий в общении. Экстраверт, но не агрессивный. Мы оба приехали рано, в один и тот же день, и мы просто нашли общий язык.

— А как насчет твоих школьных друзей?

— Мы как бы... разбежались.

Очевидно, парень не любит говорить о себе. — Значит, я помогаю тебе с соседкой по комнате, и ты действительно не собираешься рассказать мне, почему вы не ладите?

Я обдумываю этот вопрос. Не помешает дать ему хоть крупицу информации, особенно если он может помочь с планом. Это не значит, что я должна рассказать ему всю правду. Особенно не ту ее часть, которая заперта в хранилище на задворках моего сознания.

— Мы были подругами пару лет, — начинаю я. — Не близкими — в основном общались по школе. Мы вместе работали над школьной газетой. Я отщипываю кунжутные семечки от своего пончика, мне нужно было чем-то отвлечься от того, что Майлз так пристально смотрит на меня. Боже упаси, чтобы он был не просто активным слушателем. — Я, гм, опубликовала статью о жульничестве теннисной команды, в которой был ее парень. Их дисквалифицировали с чемпионата, в результате чего он потерял стипендию, и они расстались. После этого она не испытывала ко мне особой любви.

Майлз несколько раз моргает. Хмурится. — Ты ведь понимаешь, что это не твоя вина? Что у кого-то отобрали стипендию?

— Я знаю. Но это не имеет значения. Для Коула это точно не имело значение. Уверена, что буду иметь дело с гораздо худшим, когда буду писать для New Yorker или Entertainment Weekly. И, — продолжаю я — после этого мы постоянно конфликтовали в редакции.

— Правда? Я не могу себе этого представить.

Он говорит это с таким невозмутимым лицом, аккуратно вытирая рот салфеткой. — Если это она была такой сволочью по отношению к тебе, то почему именно ты должна налаживать отношения?

— Потому что мне нужно, чтобы Вселенная увидела, что я хороший человек.

— А. Всемогущая Вселенная, с ее записями и табелями.

— Тебе всегда нужно быть самым умным человеком в комнате? — спрашиваю я.

— Обычно так и есть.

Я сворачиваю свою салфетку и бросаю ее ему на плечо.

— Ладно, я это заслужил. Ты же журналист, — продолжает он, как будто что-то только что пришло ему в голову. — В первый день ты пыталась попасть в газету, но не смогла.

К сожалению, я все ему рассказала. — Я пыталась дважды. Редактор никогда не говорил прямо "нет", но это было довольно очевидно.

— Может быть, это и есть ключ к разгадке. Я имею в виду — он быстро идет на попятную — если бы твой метод имел хоть какой-то научный вес, а он его не имеет.

— Пройти собеседование?

— Может быть, дело не обязательно в собеседовании. Может быть, дело в том, чтобы доказать свою правоту. Прийти к ним с правильной историей.

— Я не уверена, о чем бы написала, — признаюсь я, но даже когда это говорю, то понимаю, что это неправда. В дни после переезда, до начала занятий, я замечала в кампусе вещи, которые могли бы стать интересным материалом. Мужчина на парковке, который играет на своем саксофоне в восемь часов вечера. Кендалл из организации "Спасите сусликов". Даже у Пейдж, жительницы Милуоки и аллергика на сельдерей, должна быть своя история.

Но материал для статьи кажется не таким уж важным, когда день из твоей жизни поставили на повтор.

— Тебя раздражает, что я придумал хорошую идею, — говорит Майлз, сверкая глазами в тщательно продуманной самодовольной манере.

Еще больше раздражает то, что он меня уже раскусил. — Как мой сосед по комнате отравил мое средство для умывания, и я выжил, чтобы рассказать об этом.

— Как звезда физического факультета стал первым первокурсником, получившим программу Фулбрайта.

Я сузила на него глаза. — До того, как его жизнь трагически оборвалась из-за смертельного пореза бумагой.

И наконец, выражение его лица меняется, мускулы на челюсти дрожат, прежде чем он отпускает себя, выдавая самую маленькую ухмылку. Его рот все еще немного сжат, но на лице явственно видна радость, которой не было секунду назад. Мне становится интересно, почему он так старается это скрыть, хотя мы еще не настолько близки, чтобы я могла спросить об этом.

Затем, словно решив, что для одного утра достаточно веселья, он встает и поднимает свою пустую корзину, принимая позу под идеальным углом в 180 градусов. — Ладно. Пойдем докажем твоей соседе по комнате, что ты не монстр.

Прежде чем вернуться в кампус, мы заходим в магазин канцелярских товаров в Университетской деревне. Выбор не сравнится с маминым, но это не помешает. Я не уверена, как буду чувствовать себя, увидев ее, зная, что моя поездка домой была стерта и/или произошла с другой ее версией.

Если я хочу освободиться от этой временной петли, возможно, мне нужно не просто раскопать прошлое, но и позволить себе чувствовать себя неловко из-за него.

За двадцать четыре часа избавиться от трех лет вражды.

Пончиков и антропоморфной фруктовой открытки с надписью WE MAKE A GREAT PEAR может быть недостаточно.

Я не знаю точного расписания Люси, но из нашей недолгой дружбы помню, что ее любимый цвет — лавандовый. Из этого факта я выжимаю в магазине товаров для вечеринок столько, сколько могу, прикупив воздушные шары. Майлз уходит после того, как помогает мне подготовить комнату, быстро говорит "удачи", прежде чем исчезнуть, вероятно, отправившись в библиотеку.

К полудню Люси все еще не было, и мое беспокойство выражается в виде искусства с воздушными шарами. На шариках написано HI ROOMIE и WHAT'S POPPIN', а на нескольких, которые я засунула в заднюю часть, были неудачные попытки нарисовать ее лицо. Очень трудно передать ее сущность с помощью латекса.

Я не хочу пропустить ее реакцию, поэтому жду. И жду. И жду. Уже подумываю спуститься вниз на поздний обед, когда в два сорок пять в замке зазвенел ключ. Дверь открывается, и там стоит она в своем черном пиджаке и джинсовой юбке, с сумкой, перекинутой через одну руку.

У нее отпадает челюсть. — Кто-то вломился в нашу комнату?

— Вообще-то, на прошлой неделе поймали Большого Плохого Взломщика Воздушных Шаров. Это, должно быть, подражатель.

При этом она выглядит смущенной, заходит внутрь и рассматривает то, что написано на шариках. — Это... это ты все это сделала?

— Ага.

Я тыкаю в шарик, наблюдая, как искаженное лицо Люси скачет вниз, а потом снова вверх. Внезапно все это кажется очень, очень детским.

Люси отбивает еще один шарик по пути к своему столу, где я расставила то, что должно было быть завтраком. — А пончики?

— Они могут быть немного черствыми, но... да.

— О. Вау.

Она берет пончик с клюквой. — Я не знаю, что сказать. Спасибо.

— Я знаю, что мы начали не с лучшей ноты.

Отталкиваю локтем другие шарики, чтобы иметь возможность смотреть ей в глаза, сжимая один с надписью HELIUM IS HEALING. — Я думала, что это может стать новым началом. Что-то вроде того, как мы были до... ну, ты знаешь.

Я жду, что она извинится, обнимет меня, скажет, что она рада, что я заговорила об этом, потому что это тяготит и ее.

— Это была средняя школа, — говорит она со всем самолюбием человека, который провел ровно восемь часов в качестве студента колледжа.

Пожимаю плечами.

— Я с этим покончила.

Я покончила с этим.

Как будто то, что я сделала с ней, было настолько ужасным, что ей нужно оправиться от этого. Неважно, что она сделала со мной, мгновенно бросив меня и встав на сторону остальной школы. Это ее парень решил списать на том экзамене. Я не сделала ничего, кроме как пролила на это свет.

Люси, стоя в углу со своими подругами, смеялась над #debloomed, над цветами, высыпавшимися из моего шкафчика.

— Ты права, — говорю я, мое лицо становится теплым. — Колледж должен был быть другим, верно? Мы совершенно другие люди и все такое.

Я хватаю пончик с маком и со злостью вгрызаюсь в него, зубы сильно впиваются в хлеб, который уже несколько часов как перестал быть мягким.

— Ты можешь это куда-нибудь убрать? — спрашивает Люси, с трудом затаскивая свою сумку на стул. — Эта комната и так достаточно маленькая. Я едва могу сесть.

— Разве ты не собираешься в женское сообщество?

— Я думала об этом. Как ты...

— Удачная догадка, — быстро говорю я. — Я все уберу. Не волнуйся.

И затем, прежде чем успеваю подумать дважды, меняю тактику. Очевидно, я не собираюсь исправлять ситуацию с Люси — возможно, я даже не должна этого делать. Могу сказать то, что хочу, прежде чем Вселенная перевернет мои песочные часы. Делаю шаг вперед. — Знаешь, я понимаю, почему ты расстроилась из-за статьи. Но тогда, в мае... это было так давно, Люси. Тебе не нужно было подстрекать их.

Она поворачивается, ее глаза вспыхивают. — Что?

— После бала. С цветами и этим дурацким хэштегом.

Ярость, которая кипела под поверхностью все лето, горячая, кислотная, которую я скрывала от мамы и Джослин — она поднимается к моему горлу, сжигая все на своем пути. Я подхожу ближе, отталкивая с дороги несколько шариков.

— Ты смеялась вместе со всеми, как будто это было самое смешное, что ты когда-либо видела.

Это все, что я когда-то говорила вслух об этом. Я не собиралась поднимать эту тему, и теперь все худшие моменты промелькнули в моей памяти. Первый раз, когда меня отметили в Instagram. То, как Люси обнималась со своими подругами, когда я вошла в класс, с единственной розой на моем столе. Выражение лица директора, мать его. Я знаю много девушек, которые хотели бы оказаться на Вашем месте.

Не могу отчитать всех в Айленде, кто сделал из меня грушу для битья, но Люси здесь.

Я могу показать ей ярость. Но не могу показать ей все то, что скрывается за ней.

— Если ты думаешь, что я бы сделала что-то подобное, — говорит Люси, расправляя плечи и не желая отступать, — тогда, возможно, мы вообще никогда не знали друг друга.

Она убирает зарядное устройство с ноутбука, оставляя меня наедине со всей этой лавандой, глютеном и плавленым сыром. Словно ошеломленный суровостью ее реакции, один из шариков лопается, когда дверь захлопывается, заставляя меня подпрыгнуть.

Я не позволю этому сломить меня. Пока нет.

Все еще в ярости направляюсь к своему столу и роюсь в сумке в поисках ножниц. Затем хватаю ближайший воздушный шарик и вонзаю блестящие металлические кончики в лавандовый латекс.

Хлоп.

Это более приятно, чем я ожидала. Тяжело дыша, тянусь за другим. И еще одним.

Поп. Поп-поп-поп.

Что бы ни имела в виду Люси, это ничего не меняет. #debloomed все еще произошло, и, может быть, она закончила среднюю школу, но я, очевидно, все еще застряла там.

Я совсем сошла с ума, думаю, рассекая ножницами воздух, как мечом, с головокружительной легкостью.

Это самое близкое к веселью, что у меня было за последние дни.

Глава 17

День тринадцатый

— Моя мама обедает здесь каждый день, — говорит Майлз, когда мы входим в лифт в здании медико-биологических наук, окидывая взглядом холл, чтобы убедиться, что нас никто не заметил. — Но студентам сюда технически не разрешено.

— Ты нарушаешь правила?

Я выпустила преувеличенный вздох. — Я впечатлена. Думала, что ты обычный мальчик-гений. Не знала, что ты еще и бунтарь. Подвинься, Ричард Фейнман.

Майлз закатывает глаза. — Я бы вряд ли назвал Фейнмана бунтарем.

— Очевидно, он проводил много исследований в топлес-барах, записывая уравнения на салфетках и зарисовывая некоторых женщин. Наверное, этому не учат на 101 курсе. Но он также был ярым женоненавистником.

— А я-то думал, что ты мучаешься над всеми этими книгами.

— Только над большинством из них.

Он опускает взгляд в пол, борясь с улыбкой.

Лифт выпускает нас на последнем этаже, откуда мы поднимаемся по лестнице на крышу. Когда Майлз сказал, что хочет, чтобы мы сегодня поговорили с его мамой, мне пришлось сжать кулаки, поскольку он отмахнулся от этой идеи, когда ее предложила я.

Люси, конечно же, не помнила ни о пончиках, ни о воздушных шариках этим утром. Если вчера она имела в виду, что не смеялась вместе со своими друзьями, странно, что она не сказала об этом более конкретно. Люси любит приписывать себе заслуги. Например, когда я предложила статью об истории нашего талисмана, саламандре Сальваторе, для нашего выпускного номера "Снова в школу", она решила написать ее сама, поручив мне статью о померанце второкурснике, который занял третье место на местной выставке собак.

Мой план не сработал, хотя я благодарна Майлзу за то, что он не упрекает меня.

Он останавливается в дверях так резко, что я натыкаюсь на его спину, мое лицо оказывается прямо между его лопаток, и я сбрасываю очки. Вдыхаю древесный аромат, который был в ту ночь, когда я обрызгала его баллончиком, и что-то в нем немного успокаивает мою тревогу. Наверное, в нем содержатся какие-то травы или химикаты с успокаивающими свойствами.

— Если я возьму тебя сюда, то должна будешь поклясться, что сохранишь тайну, — говорит он.

Я оставляю между нами еще один фут пространства и поправляю очки. — Если я кому-нибудь расскажу, — говорю я его серой футболке, — они все равно не вспомнят. Так что ты никогда не узнаешь.

Он вздыхает, ворчит на это, но все же открывает дверь.

Этот сад на крыше предназначен исключительно для преподавателей и сотрудников, хотя им разрешено приводить гостей раз в квартал, сказал мне Майлз. Первое, что я замечаю, — это зелень. Листопадные растения и яркие цветы вырываются из почвы по спирали между гамаками, плетеными креслами и деревянными столами. Есть растения с целыми занавесками из листьев и растения, которые выглядят так, будто могут сожрать карманного суслика. А потом открывается вид на гору Рейнир, возвышающуюся вдалеке, как будто она не совсем настоящая.

— Это прекрасно, — говорю я тихо, чтобы не нарушить умиротворение. Не могу подобрать ни одного язвительного слова. Вот как здесь прекрасно.

Тут несколько профессоров, одни обедают, другие болтают с друзьями, один из них поливает растения и собирает данные в планшет. Доктор Окамото сидит на одном конце крыши в плетеном кресле, в одной руке сэндвич, в другой — iPad. В начале занятия мы с Майлзом сидели в первом ряду. И когда доктор Окамото задала вопрос, Майлз что-то напечатал на экране своего компьютера и постучал по нему ручкой, чтобы привлечь мое внимание. Ответь на вопрос, написал он, и я постаралась не закатить глаза. Тем не менее, подняла руку.

— Физика — это изучение материи и энергии и того, как они связаны друг с другом, — сказала я, слова практически вбиты в мою память, и доктор Окамото ответила: «Да. Точно».

При звуке закрывающейся тяжелой металлической двери она поднимает взгляд и ухмыляется, увидев Майлза.

— Майлз! Я не ожидала увидеть тебя здесь, — говорит она, махая ему своим сэндвичем. — Как твой первый день?

— Я еще не уверен в своем профессоре физики, но в целом неплохо.

— Она, как я слышала, та еще штучка, — говорит доктор Окамото.

Майлз Кашер-Окамото шутит со своей матерью. Мне приходится сдерживать улыбку — в этом есть что-то такое неожиданное и, возможно, даже трогательное. Мне кажется, что ему, наверное, нелегко видеть ее почти каждый день.

— Это Барретт, — говорит он, указывая на меня. — Надеюсь, ничего страшного, что я привел ее. Она работает над статьей о физическом факультете для Washingtonian.

Я неловко взмахиваю рукой, все еще наполовину не уверенная в себе. Он не сказал мне, что собирается представить меня таким образом, и что-то в этом похоже на невезение: сказать, что я работаю над статьей, когда я чувствую себя еще дальше от этого, чем после моего первого неудачного собеседования.

Уголок рта доктора Окамото вздергивается вверх, и я задаюсь вопросом, сдерживает ли она улыбки так, как это делает Майлз. — О? Я читаю газету каждый день. Ну, каждый понедельник и среду. Жаль, что она больше не ежедневная.

Рука Майлза находит мою поясницу, подталкивая меня вперед. Это самый мягкий толчок, очень короткий момент контакта, и все же он придает мне уверенность, в которой я так нуждаюсь. Как будто этот жест говорит: "Я знаю, что ты сможешь это сделать".

— Я Вас помню.

Доктор Окамото кладет свой iPad на кожаную сумку рядом со своим стулом. — Вы были сегодня утром на моем занятии в классе 101. О чем статья?

Подняв брови, я пытаюсь донести до Майлза, что позже накажу его тысячей раздражающих вопросов о путешествиях во времени за то, что свалил это на меня. Он делает вид, что не замечает. — Это для выпуска "Снова в школу". Мы берем интервью у любимых профессоров студентов, давая им возможность взглянуть на их жизнь в аудитории и вне ее.

Доктор Окамото выглядит тронутой. — И Вы остановили свой выбор на мне?

Ложь словно кислота на языке. — По результатам прошлогоднего опроса, Вы были фаворитом на кафедре физики.

— Для меня это большая честь, — говорит она искренне. — У меня есть около двадцати минут, прежде чем мне нужно будет вернуться в аудиторию. Я не против ответить на несколько вопросов.

Мы придвигаем стулья рядом с ней, взгляд Майлза задерживается на особенно грозной монстере, висящей над его головой. В этой обстановке доктор Окамото выглядит по-другому — более непринужденно.

Барретт, расслабься.

— Хорошо.

Я складываю руки на коленях, как будто я настоящий профессионал. — Давайте, гм, начнем с небольшой справочной информации. Как вы начали преподавать в университете?

— Я получила степень бакалавра и магистра в Техасском университете.

Она делает паузу. — Разве вам не нужно что-то, чтобы делать записи?

Ах, да. Настоящий профессионал, который забыл самый базовый шаг.

Соберись, Барретт. Это может быть интервью под ложным предлогом, но это все равно интервью. Я знаю, как это делается. И если я смогу вскользь задать несколько случайных вопросов о путешествиях во времени, тем лучше.

— Конечно, конечно, — говорю я, добавляя в голос немного плавности. — Вы ведь не возражаете, если я воспользуюсь своим телефоном для записи?

Она жестом показывает, чтобы я продолжала, и я беру блокнот и ручку, которые Майлз так любезно предоставил мне, и запускаю диктофон.

В течение следующих нескольких минут доктор Окамото рассказывает мне историю своей жизни. Она родилась в Далласе в семье японцев и познакомилась с отцом Майлза в аспирантуре. Конечно, Майлз слышал все это уже сотни раз, но он сидит вежливо, сложив руки на коленях, лишь изредка теребя лямку своего рюкзака.

— Вскоре после окончания университета у нас родился ребенок...

— Майлз, — вмешиваюсь я, но она качает головой.

— Макс. Брат Майлза. Майлз появился только через пару лет, — говорит она. — Я преподавала в UT, пока в UW в течение нескольких недель друг за другом не открылись вакансии по физике и истории. Нам повезло — был легкий выбор, чтобы перевезти нашу семью сюда. Это произошло около двенадцати лет назад. В любом случае, я уверена, что читатели Washingtonian предпочтут услышать о моем преподавании.

Майлз не упоминал о брате. Я поднимаю на него брови, но он по-прежнему сосредоточен на, возможно, плотоядном растении.

Доктор Окамото загорается, когда она говорит о физике, хотя я не понимаю и половины того, что она рассказывает о своих исследованиях.

— Я бы с удовольствием затронула некоторые вопросы, которые могут быть немного нестандартными, — говорю я, когда она достаточно разогрелась.

— Я постараюсь ответить.

Постукиваю ручкой Майлза по блокноту, обдумывая свои слова. — Обычный человек может ассоциировать физику с путешествиями во времени. Вы когда-нибудь сталкивались с этим в своих исследованиях? Не само путешествие во времени, а теории, которые могли бы показать, возможно ли это?

— Меня каждый год спрашивают о путешествиях во времени в моей 101 группе, — говорит она со смехом. — Я не знаю, ищут ли студенты уравнение, или они просто шутят.

Сидящий рядом профессор, поворачивает голову. — Надеюсь, вы не возражаете, если я вмешаюсь, — говорит он. — Вас не было здесь, когда Элла еще преподавала, не так ли, Суми?

Доктор Окамото нахмуривает брови, как это делает Майлз, когда зарывается в учебник. — Элла...?

— Деверо.

Профессор, мужчина средних лет с аккуратной седой козлиной бородкой, подходит ближе. — Тот курс, который она вела, и от которого все были в восторге. Путешествие во времени для начинающих.

Что-то щелкнуло, и лицо доктора Окамото озарилось узнаванием. — О! Кажется, мой первый год был ее последним. Удивительный курс, я полагаю?

— Это еще мягко сказано, — говорит он, затем протягивает руку Майлзу и мне. — Кстати, я профессор Ривера. Садоводство.

— Барретт. Приятно познакомиться, — говорю я. — С удовольствием побольше узнала бы о занятиях.

— Ты и все остальные, — говорит он со смехом. — Это был абсурдно популярный курс. Он посвящен физике путешествий во времени — все теоретически, конечно. Доктор Деверо преподавала его один семестр в год, и всегда был лист ожидания на пару сотен студентов.

Майлз издал низкий свист. — Это невероятно.

— Невозможно получить пятерку тоже, как я слышал, — говорит профессор Ривера. — За десять лет она, вероятно, поставила только несколько.

— Она ушла на пенсию? Или пошла преподавать в другое место?

— В этом я не уверен, — говорит он, почесывая свою козлиную бородку. — Я не знал ее очень хорошо, и никто из нас не слышал о ней после того, как она ушла из UW".

— Извините, но мне нужно вернуться в кабинет примерно через пять минут, — говорит доктор Окамото, взглянув на часы, и я, спотыкаясь, задаю еще несколько вопросов.

— Деверо, Деверо..., — говорит Майлз, сидя напротив меня за нашим столом в библиотеке физики. Он нажимает несколько клавиш на своем ноутбуке. — Я нахожу менеджера по персоналу, влиятельного пользователя TikTok и кого-то, кто умер в 1940 году.

Я вытаскиваю один из наушников. Занимаюсь расшифровкой интервью. — Ты взял ее имя в кавычки? Или попробовал "Элла Деверо физик"?

Майлз бросает на меня взгляд, как будто я только что спросила его, знает ли он все этапы разработки научного исследования. — Пробовал и то, и другое.

Его телефон звонит на столе между нами — 15:26, и он отклоняет звонок быстрым движением указательного пальца.

— Может быть, мы неправильно пишем ее имя?

Я осуществляю несколько собственных попыток поиска, записываю, пробую также архивы Washingtonian. — А может, Элла — это псевдоним, а на самом деле ее звали как-то иначе?

За час мы перебрали Элла, Эллен, Елена, Изабелла, Элеонора, Элизабет и еще около дюжины вариантов.

— Я кое-что нашла! — говорю я.

После того, как Глэдис подбегает к нам, и мы заверяем ее, что все в порядке, переворачиваю свой ноутбук, чтобы показать Майлзу. — Элоиза Деверо. Получила степень доктора философии в Оксфорде в 1986 году.

Это фотография со дня ее выпуска: маленькая, кудрявая женщина, одетая в красно-фиолетовую мантию с капюшоном, пожимает руку заведующему кафедрой. — Впечатляет.

— Мы вообще уверены, что это она? — говорит Майлз, и я издаю стон, потому что, ну, нет. Имя совпадает, но это не обязательно связывает ее с UW.

Я возвращаюсь к расшифровке, надеясь, что это даст мне какую-то новую информацию, но в интервью нет ничего, что уже не отпечаталось бы в моей памяти. Это достаточно жутко, у меня пробегает дрожь по позвоночнику, и дело не только в сквозняке. Вся эта ситуация, и этот курс, который, если верить профессору Ривере, пользовался бешеной популярностью... И одно единственное совпадение, которое, возможно, даже не является верным.

Как будто этой женщины не существовало вовсе.

Глава 18

МАЙЛЗ КАШЕР-ОКАМОТО, ОКАЗЫВАЕТСЯ, имеет несколько серьезных пробелов в поп-культуре.

— Ты никогда не смотрел "День сурка"? — говорю я, сидя на своей кровати в общежитии и пролистывая список фильмов. —Ты вообще с этой планеты?

Майлз сидит в моем кресле, вытянув перед собой длинные ноги. От его присутствия комната мгновенно становится меньше. Может быть, даже немного теплее, учитывая, насколько плохо здесь циркулирует воздух. — Нет. И я не хочу, чтобы ты мне предъявляла за это.

Я прижимаю руку к сердцу. — Я не предъявляю! Мне жаль тебя, Майлз. Это трагедия, что ты еще не испытал радость от Стивена Тоболовски в роли Неда!

Он поднимает на меня одну бровь.

— Ты бы понял, если бы посмотрел фильм!

Опять та самая маленькая улыбка, которую он так старается сдержать. Отпусти это. Ослабь мышцы. Я верю в тебя, хочу сказать я ему.

Мне кажется, какой-то его части начинает нравиться мое поддразнивание, что слишком странно. Может быть, он никогда не получал его в достаточном объеме от своего старшего брата. Таинственный Макс.

Мы решили пока оставить доктора Деверо в стороне, но журналист во мне по-прежнему неспокоен. После того как Люси ушла в Дзета Каппу, мне не понравилась идея провести остаток ночи в одиночестве, и, хотя я понимаю, что эта вечеринка, скорее всего, не единственная в радиусе полумили, я не доверяла себе. Потом вспомнила: в зале идет фильм "День сурка". И это натолкнуло меня на мысль. Почему она не пришла мне в голову раньше?

— Есть ли причина, по которой мы смотрим это здесь? — спросил Майлз, махнув рукой в неопределенном направлении.

Я поправляю подушки, которыми подпираю стену за моей кроватью. — Во-первых, холодно. Во-вторых, здесь легче есть.

Протягиваю одну из коробок с тайским карри, которое я заказала для нас. — В-третьих, возможно, найдем вдохновение, потому что мы не можем учиться только по книгам. Это я расширяю твои горизонты. И в-четвертых... Наверное, я хотела увидеть твою реакцию вблизи. Раз уж ты его раньше не смотрел.

По какой-то причине вслух это звучит более странно, чем в моей голове. Я не уверена, почему меня волнует его реакция — если мы выберемся из этой петли, не похоже, что нам суждено стать друзьями на всю жизнь.

— Ты хочешь посмотреть, будем ли мы смеяться над одними и теми же моментами?

— Я уже знаю, что нет. Ты редко смеешься.

Как бы доказывая, что я ошибаюсь, он испускает тихий смех, а затем закидывает одну ногу на колено, потянувшись за коробкой карри. Даже пытаясь расслабиться, Майлз выглядит неловко, не зная, куда деть свои конечности.

— Дело не в том, что я не смотрю фильмы, — продолжает он. — Я вообще-то... ладно, ты должна пообещать не смеяться.

— Я ничего такого не сделаю.

Он бросает в меня рисовое зерно. — Иногда ты так предсказуема.

Я пытаюсь поймать его ртом, но вместо этого оно попадает мне в щеку. — Неправда. Ты знал, что я собираюсь это сделать?

Майлз фыркает, затем прочищает горло. Он ставит свой контейнер на мой стол, вертит в нем вилкой, затем проводит рукой по волосам. Несколько прядей торчат сзади, но он, кажется, не замечает. Не отставая от верхней половины тела, одна из его ног начинает дергаться вверх-вниз, как будто он не может решить, на каком из тревожных тиков сосредоточиться.

Майлз... нервничает. Несмотря на его частое волнение, такого взгляда я у него раньше не видела. Это очеловечивает его, напоминает мне, что он все еще подросток, а не работающий ученый, и это осознание сопровождается моим учащенным сердцебиением.

— Хорошо, — говорит он на выдохе. — Я... хочу получить второе образование в кино.

Я просто смотрю на него, ожидая чего-то еще, например, что я хочу получить второе образование в кино, а моя любимая песня в караоке — "Spice Up Your Life", или что я хочу получить второе образование в кино, и я воспитываю котят, брошенных матерью в холле седьмого этажа.

— Я еще не объявил об этом, — продолжает он. — Но собираюсь. Я был на занятиях по актерскому мастерству уже дюжину раз, и это всего лишь вводный курс — необходимое условие для специализации, но даже план занятий захватывает. Это же смешно, правда? Быть в восторге от подобного?

Это и так, и не так, и если кто-то и должен получать радость от учебного плана, так это Майлз.

— Какие фильмы тебе нравятся? — спрашиваю я.

По его лицу расползается ухмылка. Это самая яркая из всех, что я видела до сих пор. — Я смотрю много жанров — когда я открываю рот, чтобы возразить, он поднимает брови — за исключением тех, которые, как ты решила, я пропустил, но это в основном потому, что мои любимые... это исторические фильмы.

— Почему я должна смеяться над всем этим? Я, блин, обожаю исторические произведения. Мужчины во фраках? Эти широкие кадры английской сельской местности? Это просто шикарно.

Поза Майлза смягчается. — Я не знаю. Ну, нет, это неправда. Я знаю. Но это долгая история.

Я переплетаю пальцы и опускаю на них подбородок. — Расскажешь мне?

Майлз тайный любитель кино. Мне это даже нравится.

— Мои родители, профессоры, не были самыми большими поклонниками телевидения, но они заключили сделку с моим братом и мной, когда мы были маленькими, — говорит он. — Мы не могли смотреть телевизор в течение недели, но если выполняли все домашние задания к полудню пятницы, то в тот вечер мы могли посмотреть фильм. Мы превратили это в большой праздник.

— Ну, конечно. Ты же не хочешь потратить впустую свой единственный еженедельный выбор, — говорю я. — Сколько лет твоему брату?

Что-то странное промелькнуло на его лице, настолько незначительное, что я почти не уловила этого. — Двадцать один.

Похоже, они не очень близки. — Я составил все эти списки в электронной таблице — теперь он звучит как Майлз — убедившись, что объективно выбираю лучшие фильмы, какие только возможно.

Мы просмотрели список AFI, IMDB, Rolling Stone. И я очень привязался к историческим фильмам. Все, что связано с королевскими особами, дворянами или основано на романах Остин. Это просто лучший вид эскапизма. К тому же, то, как люди оскорбляют друг друга в то время, намного лучше, чем то, как мы делаем это сегодня.

Все его лицо изменилось, глаза загорелись и стали мечтательными, и это почти тревожно, то, как это заставляет меня потеплеть к нему. Наверное, это журналист во мне, любопытствующий о тех частях Майлза, которые он не показывает остальному миру.

— Все это звучит восхитительно, — говорю я, не в силах не ухмыляться вместе с ним. — А где та часть, где я смеюсь над тобой?

— Я очень недолго был членом киноклуба в средней школе, который... был не самым лучшим, — говорит он, снова сжимая челюсть. — Это была группа парней, которые хотели поговорить о том, как им нравятся "Американский психопат" и "Бойцовский клуб". Это была типичная история: человеку нравится что-то, что не считается "крутым"; другие смеются над ним за это.

— Это какая-то чушь. Типичная или нет.

— Согласен. Но спасибо тебе. За то, что не смеешься.

Он на мгновение возвращается к своей еде, пока я пытаюсь примирить этого нового Майлза со старым.

— Так что, ты хочешь снимать фильмы о науке? — спрашиваю я. — Произведения о физиках девятнадцатого века?

— Я еще не знаю, — говорит он, слегка пиная край моей кровати. — Я просто хочу изучать то, что люблю

— Тогда у меня к тебе всего один важный вопрос.

Я делаю самое серьезное лицо.

— Какая твоя любимая версия "Гордости и предубеждения"?

Майлз постукивает пальцами по подбородку. — Я выбираю мини-сериал 1995 года на BBC.

Я застонала. — Колин Ферт был таким скучным мистером Дарси. Он слишком... Колин Ферт. Ничто не возбуждает меня в Колине Ферте. У нас же есть прекрасная версия 2005 года! Кира Найтли! Она просто прекрасна во всех отношениях, — говорю я. — Моя мама с тобой не согласится. Это источник одного из наших самых больших споров на сегодняшний день.

— Вы с мамой очень близки, — размышляет он.

Я киваю. — Нас только двое. Она родила меня, когда была совсем молодой. В девятнадцать.

И тут я готовлюсь к осуждению, которое всегда возникает после того, как я кому-то это рассказываю. Потому что одно дело, когда кто-то позорит тебя. И совсем другое, когда позорят твою маму.

Но он просто говорит: — Наверное, ей было очень тяжело.

— Было. Но она все равно закончила колледж за пять лет, что очень круто. А потом она переехала в пригород со своей дорогой дочкой и открыла магазин канцелярских товаров. И процветает уже более десяти лет. Мне всегда было неловко это говорить, но она... мой любимый человек.

— Это нормально.

Он указывает на себя. — Коллекция научных книг дома. Я не мог решить какие оставить, хотя уезжал лишь на полчаса. Вот это определенно придурковато.

Я показываю указательным пальцем на свою полку с журналами. — Относительно.

Эта самоаналитическая, самоотрицающая сторона Майлза — что-то новенькое. Интересно, такой ли он дома, с доктором Окамото, доктором Кашером и братом, с которым он, возможно, не ладит. Я отчаянно хочу, чтобы это длилось как можно дольше.

— Моя мама сюда ходила, — продолжаю я. — Я никогда не думала, что поеду куда-то еще. Есть фотографии, на которых я изображена младенцем в крошечном фиолетовом платьице с буквой W. Наверное, я так много времени провела, выстраивая это в своей голове, что думала, что это... не знаю... изменит меня, в каком-то смысле.

Борюсь с гримасой, когда говорю это, беспокоясь, что звучит мелодраматично.

— Ну, и так ли это? — спрашивает Майлз, удивляя меня уже не в первый и даже не во второй раз за сегодняшний вечер. — Ты меняешься?

— Честно говоря, пока что не выходит. Этот ботаник-физик и любитель кино не перестает следовать за мной сквозь пространство и время.

Когда он смеется, звук настолько неожиданный, что я чуть не роняю свой контейнер с едой. Он теплый, насыщенный и немного громкий, и, возможно, именно поэтому он меня пугает: потому что все остальное в нем так размеренно, так рассчитано. Этот смех, когда он почти забывает о себе на мгновение... это может стать моей новой любимой чертой в Майлзе.

— В любом случае, — говорю я, продвигаясь вперед, не понимая, почему меня охватило желание заставить его снова смеяться. Возможно, потому что моя мама — единственная, кто когда-либо смеялся над моими шутками. — У меня много вкусов от мамы, потому что я выросла со всеми ее любимыми вещами, и она была для меня самым классным человеком в мире. Моим первым концертом был тур в честь двадцатилетия Backstreet Boys. Возьмите меня на любой конкурс тривиалов начала 2000-х, я буду знать каждый ответ.

Книжная полка в моем общежитии настолько низкая, что Майлз может протянуть руку вверх и схватить один из моих журналов без каких-либо усилий. — Значит, ты немного старомодна, — говорит он, листая Vanity Fair. — Ты ведь знаешь, что все это можно найти в Интернете?

— Это интервью с Дженнифер Энистон действительно замечательное, — говорю я. — Конечно, но я люблю реальность физической копии. Так я чувствую себя более связанной с историей.

— Это то, чем ты хочешь заниматься?

Он находит статью на обложке, ту, где Джен впервые рассказывает о своем разводе, отбиваясь от сексистских комментариев, бросаемых в ее адрес на протяжении многих лет. Автор превращает большую звезду в человека. — Такие статьи?

— Ну, не совсем так, — говорю я. — Это не просто желание писать об известных людях. И я не говорю о статьях типа: "Такой-то и такой-то осторожно ковыряется в своем салате, размышляя о смысле жизни", — говорю я напускным возвышенным голосом. — Я хочу копнуть глубже, залезть кому-то в голову, услышать истории, которые они не рассказывали. И, наверное, я просто... хочу заставить людей задуматься о том, о чем они и не подозревали.

— В твоих рассказах никто не тычет в салаты, — говорит Майлз с улыбкой, которая была бы незаметна для любого другого. — Нет, я понимаю. Очень специфический вкус, и я его уважаю.

Я жестом показываю на экран своего ноутбука, указывая на причину, по которой Майлз пришел в первую очередь. Этот разговор принял неожиданный оборот, и что-то в том, что он держит мои журналы, пока я рассказываю ему о своих карьерных устремлениях, кажется почти... интимным. Личным — вот лучшее слово для этого.

— И это касается "Дня сурка".

Я сгибаю пальцы, осознавая его взгляд на мне и то, как он отличается, возможно, от того, как он смотрел на меня раньше. Возможно, потому что он не раздражался на меня по крайней мере пять минут. Если его взгляд и задерживается, то только потому, что я говорю.

Определенно пришло время начать смотреть фильм и перестать думать.

Я тянусь за ноутбуком, едва не ударяя им Майлза по голове в своем стремлении установить его на вершине кровати. Когда в последний момент я отклоняюсь, ноутбук врезается в бутылку колы и отправляет ее прямо ему в грудь.

— Черт, прости! — говорю я, когда жидкость выливается на его рубашку.

— Я в порядке, — говорит он, пытаясь поймать бутылку, пока она не упала на пол.

Я спрыгиваю с кровати и хватаю первую попавшуюся вещь, похожую на салфетку, которая оказывается моим серым кардиганом.

— Ты уверена, что хочешь использовать кардиган? Он может испачкаться.

— Если мы проснемся в четверг утром, ты сможешь купить мне новый.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, слишком поздно понимая, что жидкость распространилась на его пах, который сейчас находится на уровне моих глаз. Где я в данный момент провожу по нему мокрым кардиганом.

— Я... я... я, кажется, понял, — заикается он, протягивая руку.

Я бросаю кардиган и отпрыгиваю от него, ударяясь локтем о каркас кровати. Заприте меня. Пожалуйста. Я — угроза для общества.

— Хочешь пойти переодеться? — спрашиваю я.

Он вытирает рубашку и джинсы, пока я размышляю о том, разрешено ли еврейской девушке посещать женский монастырь. — Пока не могу, мой сосед еще занят.

— О. Ты можешь одолжить одну из моих рубашек.

В моем шкафу полно старых пижамных футболок и рубашек, некоторые мои, а некоторые украдены у мамы. И, в общем, дело в том, что я могу быть ниже Майлза, но я уверена, что вешу больше, чем он. Если я дам ему рубашку, в которой он утонет, я откинусь.

Я бросаю ему футболку NEPTUNE HIGH, которая мне немного тесновата. Он принимает ее, засовывая палец в воротник той, что на нем. — Ты не против, э-э, отвернуться?

— Да. Конечно.

И я поворачиваюсь. Но это не моя вина, что он поднимает подол своей рубашки за долю секунды до того, как я полностью повернулась, и я ловлю кусочек загорелой кожи над поясом его джинсов. Очевидно, сегодня я не только узнаю больше о Майлзе, но и вижу его. Это краткая вспышка, но ее достаточно, чтобы мои щеки запылали. Что, откровенно говоря, неприемлемо. Очевидно, мы слишком долго находились в этой комнате.

— Должно быть, я обречена причинять тебе боль, — говорю я, когда он одет.

Он смотрит на меня таким взглядом, в его темных глазах невозможно прочитать ничего, может быть, эта боль с обеих сторон.

Глава 19

День четырнадцатый

ЕСЛИ ЭЛЛА ДЕВЕРО ПРЕПОДАВАЛА ТУТ, на нее должна быть запись, и на следующий день Майлз предлагает попытаться ее найти.

В офисе физического факультета стоит длинная очередь студентов, ожидающих разговора со скучающей женщиной за стойкой. — Если речь идет о переходе в другой класс, вам придется заполнить одну из этих форм, — говорит она, когда я подхожу, указывая на стопку на столе рядом с ней.

— О, это не так, — говорю я. — Я репортер Washingtonian, и надеялась получить информацию о профессоре, который здесь работал.

Она вздыхает, как будто я спросила, могу ли сменить специализацию на грибника. — И это что-то, что нужно сделать в первый день учебы? Мне нужно обработать кучу изменений в расписании.

Рядом со мной Майлз расправляет плечи, поправляя воротник своей типичной клетчатой фланели. — Мы быстро. Ее зовут Элла Деверо, возможно, Элоиза Деверо.

— Одну минуту.

Когда она исчезает, люди позади нас в очереди издают коллективный стон.

— Мы только что нажили дюжину новых врагов, — шепчу я Майлзу, который кажется невозмутимым.

— Они забудут о нас к завтрашнему дню.

Женщина возвращается с пожилым мужчиной. — Это вы ищете Деверо? — говорит он, скрестив руки на толстовке UW. — У нас нет записей на кого-либо с таким именем.

— Вы уверены, что написали его... — говорю я, ошеломленная.

— Если мы больше ничем не можем вам помочь, — прерывает он, — я предлагаю вам вернуться к своим занятиям.

Я моргаю на него, понимая, что от нас отмахнулись, но почему. — У вас вообще нет никаких записей? Мы разговаривали с профессором Риверой, с кафедры садоводства. Он сказал, что она вела курс о путешествиях во времени, по которому было очень трудно получить пятерку, и что она прекратила его лет десять назад.

Когда мужчина перевел на меня взгляд, я понимаю, насколько нелепо звучат мои слова.

— Моя мать — профессор на этом факультете, — говорит Майлз, поддерживая меня. — Она вспомнила, что работала с доктором Деверо в течение года, прежде чем та ушла.

— Мы видим тысячи студентов, проходящих здесь каждый год. Сотни профессоров. Возможно, они перепутали имя.

— Тогда не могли бы Вы хотя бы заглянуть в подсобку и сообщить нам, кто преподавал "Путешествие во времени для начинающих"?

— Ты что, блин, издеваешься? — пробормотал парень позади меня.

— Я не уверен, что это шутка, — говорит мужчина с насмешкой, — но мы уважаемое учебное заведение. Этот курс звучит как чистая выдумка.

Он жестом показывает на измученную толпу, заполнившую кабинет. — Сейчас у нас очередь из студентов-физиков с действительно важными проблемами, которым мы хотим помочь.

С этими словами он машет рукой следующему человеку.

Ссутулив плечи, мы возвращаемся на площадь.

— Это тупик, — говорит Майлз, когда мы садимся на скамейку рядом с группой слэклайнеров. — Мы не можем найти кого-то, о ком интернет и физический факультет говорят, что его никогда не существовало.

Но мои журналистские инстинкты отказываются сдаваться. Мы можем выжать больше информации из профессора Риверы. Мы можем продолжать копать. В отчаянии я оглядываю сцену перед нами, как будто в деревьях, траве или зданиях начала 1900-х годов прячется какая-то подсказка. Должно быть что-то такое, чего мы еще не пробовали. Прилив вдохновения и надежды, который мне сейчас очень пригодится. Даже "День сурка" не дал мне никаких грандиозных идей.

— Барретт.

Майлз произносит мое имя мягко, со вздохом, смесью уверенности и покорности. Как будто он думает, что я его не услышала, хотя на самом деле я настолько настроилась на голос Майлза, что он мог бы шептать с расстояния в двадцать футов, и я бы его услышала. — Я не уверен, что у нас что-то получится.

— Ты должен быть оптимистом, — говорю я, постукивая по его лодыжке своей ногой в носках SHITSHOW. Носки не совпадают, потому что это не имеет никакого значения, и мой второй носок все еще не найден. Ранее этим утром он сказал мне, что носки — это самая баррет-блумовская вещь, которую он когда-либо видел, и я решила принять это как комплимент. И пообещала купить ему пару таких же, если мы когда-нибудь выберемся от сюда.

Когда мы выберемся от сюда.

— Правда?

— Ну, это не могу быть я! Я слишком цинична!

Майлз пару дней назад, возможно, посмеялся бы над этим, но либо он слишком устал, либо ему надоело подшучивать надо мной. Когда-нибудь это должно было случиться. Он поворачивается, зевая в плечо, и когда устраивается на скамейке, его колено ударяется о мое бедро. Это похоже на какой-то якорь на этой странной земле. Даже если это случайно.

— Ты в порядке? — спрашивает он после нескольких минут молчания. — Обычно ты не такая тихая. Это тревожно.

— Я не уверена.

Одна из слэклайнерш добирается до середины, прежде чем потерять равновесие. Мои глаза следят за тросом, натянутым между двумя деревьями, а в животе затягивается узел тревоги. — Боже, что если мы никогда не увидим продолжение осени?

— Увидим, — говорит Майлз.

Я стону, подтягивая колени к скамейке и упираясь в них подбородком. — Осенью я чувствую больше сил. Чтобы выжить, мне нужны ботинки и свитера. Мне нужно резвиться в куче листьев.

— Ты резвишься?

— О, я резвилась, — говорю я, делая как можно больше ударений, и только когда это слово покидает мой рот, я понимаю, что оно звучит грязно. — И я полагаю, что никогда не смогу отделаться от физики 101.

И все же шутки не ослабляют напряжение в моей груди, как это обычно бывает, как это было все лето, когда я притворялась, что не переживаю из-за выпускного. Я стараюсь не обращать внимания на учащенное сердцебиение, но паника сильнее. Она сжимает пальцы вокруг моего горла, сила настолько мощная, что крадет мое дыхание. Все то, что я хотела сделать в колледже — никогда еще не было так недосягаемо. — Я хотела пойти на службу в Хиллел, познакомиться с другими евреями и писать для газеты. И учиться за границей. И еще около сотни других вещей. И я просто...

Внезапно я вскакиваю со скамейки, тяжело выдыхая. Каждая клеточка во мне неспокойна. Клаустрофобия. Не только от того, что я заперта во времени, но и от этого кампуса. У нас под рукой все возможности, а мы просто сидим здесь. В буквальном смысле.

— Барретт?

Майлз поднимается на ноги, в его голосе слышится беспокойство.

И я бросаюсь бежать.

Я бегу по площади, мимо слэклайнеров, клубов и студентов, ищущих свою следующую аудиторию. Мимо старых и новых зданий.

Я не терплю толпы, и мои шаги по бетонной лестнице отдаются удовлетворенным стуком. Но этого недостаточно. Мне нужно больше.

Две недели. Две недели я торчу здесь.

Уворачиваюсь от автобуса, мчусь вниз по холму, который выведет меня из кампуса, вдыхаю воздух огромными глотками, и этого тоже недостаточно. Начинаю понимать, почему люди делают это, почему они толкают себя за пределы своих возможностей, чтобы, черт возьми, почувствовать что-то. Что-то большее, чем они сами и те зоны комфорта, в которых они так уютно устроились.

Время от времени я слышу Майлза позади себя, выкрикивающего мое имя, но я не прекращаю бежать, пока не вижу воду. Мерцающий залив Юнион, крошечный парк, прижавшийся к берегу, и стадион "Хаски", это U-образное здание, якобы предназначенное для того, чтобы солнце не попадало в глаза спортсменам.

Мои легкие горят, ноги протестуют, и мне все это нравится. Я люблю каждую унцию дискомфорта, каждое болевое ощущение, когда сгибаю ноги или когда ветер режет мои щеки.

Со стадиона доносится музыка, что-то дерзкое и наглое, и парадный вход широко открыт. Я замедляю шаг, наполовину потому, что мои бедра начинают болеть, а наполовину из любопытства. Следую за ярко-фиолетовыми стрелками, прикрепленными к массивным серым стенам, иду на звук мимо концессионных киосков к сидячей секции в зоне гостей.

Марширующий оркестр UW в полном составе находится на противоположном конце поля, одетый в фиолетовые, белые и золотые цвета, солнце отбрасывает блики от инструментов.

Я даже не сдерживаю ухмылку, когда перепрыгиваю через перила, чтобы спуститься на поле. Они играют версию песни "Seven Nation Army" группы White Stripes, и все это похоже на празднование первого дня, группы студентов бегают по футбольному полю, едят и играют в игры.

Майлз приближается, его щеки раскраснелись от напряжения, волосы в полном беспорядке. Может быть, стадион и защищает футболистов от солнца, но это не мешает свету позднего утра ловить черты лица Майлза.

— Мы теперь тренируемся для марафона? — спрашивает он, задыхаясь, и что-то в слове "мы" засело у меня в голове, хотя он говорит это далеко не в первый раз. — Вау. Я и понятия не имел, что все это здесь есть.

Возможно, я совсем потеряла голову, но я начинаю смеяться над абсурдностью его предположения, когда — черт! Судорога пронзает мой бок, опуская меня на газон, напротив киоска, где продают попкорн и сладкую вату.

Стадион аплодирует, когда песня заканчивается. — Спасибо, спасибо! — говорит лидер группы в микрофон, голос звучит гулко. — Есть еще пожелания?

Кто-то рядом с ней кричит что-то, чего я не слышу. Она прочищает горло. — Есть подходящие пожелания?

— Леди Гага! — кричит девушка, и группа начинает играть "Bad Romance".

— Мы действовали так осторожно, — говорю я Майлзу, все еще пытаясь перевести дыхание. — Я почти не выходила из кампуса. А что, если все это ради того, чтобы жить полной жизнью?

Я не хочу идти на занятия, не хочу брать интервью для газеты, не хочу решать, идти ли на вечеринку с соседкой по комнате. Я хочу получить тот волшебный, единственный в жизни опыт, который люди должны получить в колледже. Опыт, о котором моя мама и Джослин говорят с блеском в глазах. И если Вселенная не позволит мне испытать это так, как я всегда это представляла, то мне придется сделать это самой.

Майлз поглаживает газон рукой, прежде чем опуститься на колени рядом со мной. Когда его тело покачивается, я чувствую прилив чего-то, чему не могу дать название. Идеальный Майлз, который развалился из-за того, что погнался за мной. — Ты думаешь, что Вселенная обиделась на тебя, потому что ты не проявила себя? Мне кажется, что у всего, что ТАМ происходит, есть более серьезные проблемы, чем то, живет ли Барретт Блум так, как надо.

— Очевидно, нет! Кем бы ни была Элла Деверо, никто, похоже, не может сообщить нам ничего полезного. Мы застряли, и никто не знает, надолго ли. И нам даже не весело.

— Мне весело, — говорит он, защищаясь, проводя рукой по волосам. Как и мои, они отказываются быть укрощенными. — Мы с Глэдис стали большими друзьями. Она просто не знает об этом.

— В этом-то и дело. Мы никогда не сможем проводить время с кем-то еще, по крайней мере, полноценно, — говорю я, думая о маме. О Люси. — Может быть, ты с Глэдис найдешь новый способ реорганизации библиотеки по физике, и она будет так благодарна, что впишет тебя в свое завещание, и ты унаследуешь огромную сумму денег. Может быть, вы вместе вступите в клуб вязания. А может, мы вырвем все страницы из всех книг в этой библиотеке, и следующая версия Глэдис ничего не узнает.

Майлз издает странный звук. — Для ясности, — говорит он, — между мной и Глэдис ничего не происходит.

Я не могу сдержаться — разражаюсь смехом. — Жаль, — говорю я. — Мое воображение завело меня не туда.

— Это не то место, где обычно обитает твой разум?

— И то верно, — признаю я. Неожиданный момент согласия между нами. Это не должно вызывать у меня таких ощущений, как сейчас, и все же очень немногие вещи имеют смысл для Барретт Блум, которая пробежала полмили без остановки.

На этот раз, когда группа останавливается, я бегу к ним, чтобы передать лидеру свою просьбу.

Майлз поднимает на меня брови, когда рожки и барабаны начинают играть снова. — Ты попросила их сыграть "Toxic"?

Несколькими взмахами рук предлагаю ему встать. Я не очень хорошо танцую, но это никогда не останавливало меня. По крайней мере, половина толпы аплодирует, подхватывает, подпевает. — Ты не можешь просто сидеть на земле, пока марширующий оркестр исполняет величайшую песню Бритни. Возможно, одну из величайших песен 2000-х.

— Это хорошая песня, — признает он, поднимаясь на ноги. Но тут Майлз делает паузу. Он просто стоит там, посреди футбольного поля, в окружении нескольких десятков студентов колледжа, танцующих под Бритни Спирс.

— Этого мало!

Я двигаю бедрами и поднимаю руки к небу, конечно, выглядя нелепо, но меня это не волнует. — Завтра никто не вспомнит твои танцы.

Я подмигиваю ему.

— Кроме меня.

— Вот о чем я и беспокоюсь.

С преувеличенным вздохом-стоном Майлз начинает двигаться в такт. И, ну, я думаю, то, что он делает, можно считать танцем. На некоторых планетах.

Если бы он был кем-то другим, я бы подумала о том, чтобы придвинуться ближе, обхватить его за плечи. Попытаться танцевать вместе.

Но мы остаемся в своем собственном пузыре, время от времени ловя взгляд другого с небольшой улыбкой.

— Мы должны заниматься такими вещами, — говорю я, когда песня заканчивается. Задыхаясь, вскидываю руку, жестом указывая на сцену. — Выбираться. Исследовать.

Наступает пауза, и я уверена, что Майлз собирается придумать сотню причин, почему мы не должны делать то единственное, что делает петлю времени захватывающей.

— Тогда давай сделаем это, — говорит он через несколько мгновений, звуча решительно.

Я смотрю на него, позволяя медленной ухмылке распространиться по моему лицу.

— О нет... Этот взгляд пугает. Я уже жалею.

— Недавно мы обнаружили, что путешествия во времени возможны, и пока что это скучно, Майлз!

Возможно, это упрощенный способ изложения, но ведь к этому все и сводится, верно?

— В лучшем случае, — продолжаю я, — мы сможем все исправить. В худшем... мы наконец-то повеселимся.

— Я не против веселья, — говорит он.

— Подумай об этом. Нет никаких последствий. Мы можем делать все, что захотим. Это наш шанс оторваться по полной. Например, пойдем грабить банк, просто потому что мы можем!

Ужас коснулся лица Майлза.

— Ладно, не банк, — говорю я. — Но мы можем путешествовать! Выиграть в лотерею! Те люди, которые были дерьмовыми по отношению к тебе в школе, — мы можем сказать им, чтобы они пошли на хрен. Или, может быть, у тебя есть какие-то мысли, которые хочется высказать — можешь пойти и сказать о своих чувствах. Это вроде как освобождает от груза.

— Нет. Это ужасно, — тихо говорит он, и я могу сказать, что в его голосе присутствует настоящий страх.

Мне хочется сказать ему, что бояться нечего, но я не уверена, что права. — Что ты всегда хотел сделать? — спрашиваю я, и по позвоночнику пробегает дрожь. Вот оно. Петля уже так много у нас отняла, но она также дает и возможность. Я хочу крепко держаться за нее, отказываясь упускать.

Майлз обдумывает мои слова, постукивая пальцем по подбородку. — Освоить курс физики четырехсотого уровня, — говорит он, и эта фраза получает награду как самая майлзовская, которую я когда-либо слышала. — Просто чтобы посмотреть, как много я смогу успеть.

Я качаю головой и ухмыляюсь. — Советую пристегнуться, мы собираемся оторваться по полной!

Глава 20

День пятнадцатый

— СЕЙЧАС НЕПОДХОДЯЩЕЕ ВРЕМЯ упоминать о том, что я немного боюсь летать? — спрашивает Майлз с сиденья первого класса рядом со мной.

Я замираю со своим стаканом сока гуавы на полпути ко рту. Когда я попросила шампанского, стюардесса подняла брови и попросила показать удостоверение личности. — Разве ты не пытался улететь в Женеву?

— Я все время был на взводе, и мне была невыносима мысль о том, чтобы сделать это снова, — говорит он смущенно. — Однажды, когда мы навещали родственников в Японии, я так плакал в самолете, что мои родители купили мне выпивку.

Майлз возится с пряжкой ремня безопасности, а затем с воротником рубашки. — Серьезно, ты решил надеть это? — спросила я, когда мы встретились в вестибюле сегодня утром. — Я сказала тебе, что мы отправляемся в приключение, которое бывает раз в жизни, а ты решил, что это означает хакисы и полосатое поло?

— А что не так с хакисами?

Он нахмурился, глядя на свою одежду. — Они подходят ко всему. И мне нравится эта рубашка!

По правде говоря, Майлз выглядит совсем неплохо, даже если он и одет для игры в гольф. В первый класс он вписывается. Майлз не выглядел плохо, даже когда переодевался в мою рубашку с Вероникой Марс, но это уже совершенно не имеет отношения к данной ситуации.

Я вытягиваю ноги, когда по проходу проходит семья из четырех человек с вопящим ребенком на буксире. — Подожди. А как же американские горки?

Если жить полной жизнью, то Диснейленд — это самое насыщенное, что я могла придумать, что мы могли бы реально сделать за один день. Вчера я сказал Майлзу, что он должен мыслить шире. Это список "делать все, что захотим, потому что нет последствий".

Это именно то, что нам было нужно: ни школы, ни библиотек, ни физики. Никаких размышлений о таинственном профессоре Деверо, ведь весь мир стремится убедить в том, что ее не существует. На сегодня я оставляю все это в Сиэтле.

— Как ни странно, я не против американских горок, — говорит Майлз. — А вот вся эта гигантская металлическая коробка в небе вызывает у меня тревогу.

В этот момент я рассказываю ему обо всех штуках, которые поддерживают этот самолет в воздухе.

— Я в курсе. И все же... иногда наши мозги не совсем логичны, не так ли?

Думаю, дело в том, что страх Майлза перед полетами не настолько силен, как он это преподносит, хотя бы потому что он настолько противоположен тому человеку, которого я начинаю узнавать — пока не раздается рев двигателей. Майлз вздрагивает в своем кресле, глаза закрыты, челюсть стиснута, кажется, что он вот-вот растворится в себе.

Что-то происходит с моим сердцем, потому что, каким бы разочаровывающим ни был Майлз, я не хочу, чтобы он был несчастен.

— Ты... хочешь взять меня за руку? — спрашиваю я, не зная, что еще предложить. Это шутка. Способ отвлечь его.

С совершенно серьезным лицом Майлз отвечает: — Возможно.

И как только самолет отрывается от земли, я кладу свою руку, ладонью вверх, на подлокотник между нами. Медленно он переплетает свои пальцы с моими, сначала робко, неуверенно, а потом самолет попадает в воздушную яму, и он крепко сжимает мою руку. Его рука теплая. Если я посмотрю вниз, то увижу напряжение в его пальцах, как натянута кожа на костяшках.

— Все в порядке, — говорю я как можно спокойнее, пока он перекрывает мне кровообращение. — Мы в порядке. Мы в безопасности.

Мы держимся за руки.

Держимся за руки, и, возможно, я предлагала некое успокоение, а он его принял, но это не меняет того факта, что до этого момента я никогда не держалась за руки с кем-то, кто мне не родственник, даже если этот кто-то одет как отец из пригорода.

Никогда не задумывалась над концепцией держания за руки, но это приятно, решила я, особенно когда его рука расслабляется в моей, когда самолет набирает высоту. Его глаза по-прежнему закрыты, его грудь поднимается и опускается в резком ритме дыхания.

И каким-то образом, когда он отпускает мою руку где-то над Орегоном с тихим "спасибо", от этого у меня перехватывает дыхание.

Глава 21

День шестнадцатый

— БАРРЕТТ?

Сейчас 3:26, звонит телефон Майлза, и он уронил его на землю, пытаясь выключить. — Не поможешь?

Одна из его собак дотянулась до конца поводка и просто смотрит на меня, не разрывая зрительного контакта. Два щенка борются.

— Знаешь, я бы так и сделала, если бы могла, — кричу я в ответ, направляя свою стаю в сторону от женщины и ее отстраненного французского бульдога.

Оглядываясь назад, могу сказать, что забрать столько собак, сколько нам позволил приют, было, возможно, не самой мудрой идеей. Сначала они разрешили нам взять одну-две собаки. Но в итоге нам отдали пятнадцать: трех лабрадоров, двух помесей питбуля, четырех помесей чихуахуа, огромного, великолепного самоеда и несколько совершенно загадочных пород.

Удивительно, чего можно добиться с помощью огромной суммы денег. Мы недавно получили наследство, сказали мы. Хотели дать этим собакам самую лучшую жизнь, на которую только способны, жизнь, полную лакомств, объятий и почесываний за ушами.

И на сегодняшний день мы так и сделаем.

— Кто лучший мальчик? А лучшая девочка?

Похоже, собакам нравится, когда Майлз обращается непосредственно к ним, потому что они прекращают свои занятия и смотрят прямо на него, некоторые из них наклоняют головы. — Правильно, все вы!

Я добираюсь до телефона Майлза раньше него, опускаюсь на колени, чтобы взять его. — Макс, — говорю я, впервые читая определитель номера. — Это твой брат звонит тебе каждый день?

— Ничего страшного, — говорит он. — Он просто хочет спросить, можно ли его подвезти.

— О.

Если это так, странно, что Майлз так отстраненно говорит об этом, но я решаю не настаивать. Они не близки — возможно, дело в этом.

Мы доходим до зоны парка, где можно отпустить собак с поводка, и это действительно величественно — видеть, как все эти существа бегают на свободе. Мои собаки пользуются возможностью окружить Майлза и умоляют его поиграть.

— Как ты заставляешь их это делать? — спрашиваю я

— Понятия не имею, — говорит он и смеется своим теплым, немного громким смехом. Черный лабрадор по кличке Отис и маленький пушистик по кличке Фалафель сидят и виляют хвостами, ожидая угощения. Они зачарованы под действием какого-то заклинания, наложенного, по-видимому, Майлзом. Он роется в своей сумке, велит им подождать, пока достает для каждого угощение.

— Я отказываюсь верить, что ты не купался в арахисовом масле перед нашим отъездом.

Протягиваю те же лакомства, пытаясь заманить их к себе. Бесполезно.

— Или им просто очень нравится Irish Spring.

Ах. Так вот какой у него запах. Может быть, теперь я перестану быть одержимой. Куплю себе флакончик Irish Spring, и тогда смогу вдыхать Майлза, когда захочу, и мне не будет жутко от этого.

Хотя, возможно, концепция вдыхать его, когда захочу, и есть определение жуткости.

Я пытаюсь свистеть на собак, бросать теннисные мячи, даже спускаюсь в грязь, чтобы поиграть, но ничего не помогает.

— Ну, что за фигня, — притворно скулю я, заставляя Майлза смеяться сильнее.

Собаки так любят его, что в конце концов он теряет равновесие. Майлз стоит на коленях в грязной траве, Отис, Фалафель, Медведь и Нео лижут ему лицо, а он пытается погладить их всех сразу — это зрелище в какой-то степени великолепно.

Открывающаяся моим глазам картина заставляют мое сердце скакать и замирать в груди.

Я протягиваю к нему руку, делая вид, что собираюсь помочь ему подняться, прежде чем смахнуть грязь с его щеки. Его лицо раскраснелось, глаза вспыхивают.

— Хочешь поиграть в грязь? — говорит он, хватая меня за ноги и утаскивая на себя в гущу этой субстанции.

Глава 22

День семнадцатый

ОДИННАДЦАТЬ ВЕЧЕРА, и мы с Майлзом единственные, кто находится в здании драматического театра. Известно, что когда-то это был женский физкультурный корпус с раздевалкой, спортзалом и бассейном. Сегодня этот бассейн находится на ремонте из-за сломанного фильтра. И, самое главное: он осушен.

Скудное освещение окрашивает все в сепию, пока мы тащим дюжину огромных сумок по коридору, проходя мимо фотографий актеров и кадров со спектаклей. Пахнет странно и в основном неприятно.

— Это абсурд, — продолжает Майлз, испуская смех, который эхом разносится по комнате без окон.

Так и есть. И именно это делает его фантастическим. — Не могу поверить, что создание гигантского бассейна, наполненного мячиками, входит в твой список.

— Так точно! Я хочу устроить какую-нибудь внеурочную шалость.

Я вспоминаю историю Джослин о катании на коньках в женском общежитии. — Ты должна быть благодарна мне за то, что я не шутил про мячи. Потому что, поверь мне, я хотел.

— Это неправда. Когда я открыла первый пакет, ты сказал: "Я думал, они будут больше".

Его рот кривится в ухмылке, когда он качает головой, но он не может отрицать, что в дни от 1 до 65 совсем не стал бы шутить со мной. Мне нравится, что он принимает абсурд. Мы не были в библиотеке почти неделю.

К тому времени, как мы перетащили все сумки из грузовика на заднем дворе — мы заплатили слишком много, чтобы взять их на крытой игровой площадке, — я уже потная, измученная, моя футболка прилипла к спине, а пуговицы джинсов впиваются в живот. Но это того стоит, когда мы занимаем места на противоположных сторонах бассейна и начинаем обливаться водой. Адреналин бурлит в моих венах, когда шары вылетают яркими разноцветными волнами: красными, желтыми, зелеными и синими.

Как только мы опустошили все сумки, Майлз подходит к краю бассейна и разминается, словно готовясь к погружению в настоящий бассейн с водой и хлоркой. Я снимаю туфли, не совсем уверенная в том, как правильно одеться для прыжков в яму с мячиками.

— Ты хочешь сделать это вместе? — спрашивает он, протягивая руку.

Я смотрю на нее несколько мгновений, прежде чем перевести взгляд на его лицо. Почему-то жуткое освещение придает его чертам мягкое золотистое сияние. Он не должен выглядеть таким... привлекательным. Никто не должен выглядеть так в таких условиях. Его глаза сверкают, статическое электричество превращает его волосы в темный шипастый ореол вокруг лица. И это даже мило, как торчат его уши.

Это замечание, как и мое секундное желание выпить бутылку Irish Spring.

Майлз — единственный человек, который находится в ловушке вместе со мной. Единственный человек, который понимает, через что я прохожу. Если я когда-нибудь доберусь до занятия по психологии в четверг, уверена, что узнаю, что эти чувства естественны. Майлз — это человек, которому можно сочувствовать, не более того. Это просто близость, обманывающая меня, заставляющая думать, что это что-то другое.

Я киваю и соединяю свои пальцы с его, стараясь не думать о том, что мы уже второй раз держимся за руки, потому что это ничего не значит. Майлз, парень, который, вероятно, мог влюбиться только в учебник.

Мы застряли в фантазии, а значит, это не может быть реальностью.

Хочу, чтобы мое дыхание не перехватило, когда его большой палец нежно поглаживает мой указательный. Нежно. Я рад, что мы это сделали, — как бы говорит это движение его пальца, и я отвечаю ему. Я тоже, — говорю я ему, проводя средним пальцем по одной из его костяшек.

— Барретт? — говорит он.

Стоя на краю, мы словно находимся на краю чего-то особенного, только я не уверена, чего именно. Даже если в этом нет ничего грандиозного и метафорического, это определенно так кажется.

— Тонуть или плавать, — говорю я, и это счастье, что у меня есть лишь секунда, чтобы задержаться на том, как он сжимает мою руку, прежде чем наши ноги оторвутся от земли.

Погружение совсем не похоже на погружение в настоящий бассейн. Это не больно, но я чувствую, как мои ноги, бедра, грудь врезаются в мячики, как пластик поддается и освобождает место для нас.

То ли потому, что никто из нас не отличается грациозностью, то ли потому, что один из нас прыгнул на мгновение раньше другого, наши тела переплетаются, одна моя рука перекидывается через спину Майлза, моя правая нога переплетается с его левой. Если я слишком вспотела или слишком тяжела, он ничего не говорит, просто выпускает порыв дыхания, за которым следует недоверчивый смех. Его жар в сочетании с прохладным пластиком шариков полностью переполняет меня чувствами, моя кожа гудит странным и удивительным образом.

— Это лучшее, что когда-либо случалось со мной, — говорю я.

Мы погружены только по шею, но это все равно смешно — пытаться двигаться сквозь разноцветные сферы. Полная понимание того, что мы действительно справились с этим, накатывает на меня волнами, а потом я не могу перестать ухмыляться. Я чувствую легкость, как будто все, что мы делали до сегодняшнего вечера, не имеет значения. Как будто, если Вселенная действительно ведет счет, то он начинается прямо сейчас.

Майлз уворачивается, когда я бросаю в него мяч, а потом снова поднимается, его щеки становятся тепло-розовыми, а волосы — хаосом, заряженным электричеством. Мои, должно быть, выглядят совершенно дико. Он откидывает назад голову, его лицо теплое и такое, какого я не видела раньше, как будто он светится изнутри. Прекрасный — это первое слово, которое приходит на ум, и оно единственное, которое, кажется, подходит. Он отпустил себя, наконец-то позволив своему телу расслабиться и просто наслаждаться чистой радостью.

И это... это настоящая улыбка.

Глава 23

День восемнадцатый

АННАБЕЛЬ КОСТА, ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР Washingtonian, положила мою статью на свой стол, нахмурив брови.

Конечно, немного непривычно приходить на интервью с уже написанной статьей, но я провела утро, сгорбившись над ноутбуком, пока Майлз ходил на свои занятия по 400-му предмету — как раз на тот случай, если он был прав, что попадание в газету исправит мою хронологию.

— Очевидно, что статья очень хорошо написана, — говорит Аннабель, в ее голосе звучит нотка разочарования. — И ты талантливый журналист. Но без цитат самой доктора Окамото или ее коллег... боюсь, я не смогу ничего с этим сделать.

Мои плечи опускаются. Я не могу объяснить Аннабель сложную этику невозможности процитировать кого-то, у кого я технически не брала интервью в этой временной шкале. Я сделала все, что могла, собрав информацию из других статей и очерков, и это было невероятное ощущение — смахнуть пыль со своих навыков. Моя последняя статья до этого — очерк о любимой учительнице английского языка, уходящей на пенсию, — кажется, что прошла целая вечность. Но, в конечном счете, я знаю, что Аннабель права. История не получится, если в ней будет только мой голос.

Остальная часть интервью проходит вяло, в основном потому, что я не могу набраться энергии, чтобы быть интересной. Впервые я задаюсь вопросом, что делает Аннабель в те дни, когда я не прихожу. Списывает меня со счетов? Пользуется бонусным свободным временем?

Это длится дольше, чем мои первые две попытки, в основном из-за времени, которое понадобилось Аннабель, чтобы прочитать мою статью, и когда она выводит меня из своего кабинета, в центре отдела новостей царит суматоха.

— Система не работает, — говорит парень за одним из компьютеров. — Я не могу ничего открыть на нашем сервере.

Аннабель испускает вздох, который указывает на то, что подобное происходит часто. — Черт. Кристина здесь?

— Уже иду, — кричит девушка с порога, вбегая внутрь в кожаной куртке и синих волосах, бросая свою сумку на стул и опускаясь рядом с ним. — Извините. Этот трехчасовое занятие кодирования — не шутка, как и очереди в консультационном центре.

— Слава богу, — говорит Аннабель. — Я не знаю, как бы мы продолжали работать без тебя.

Выходя из здания, я думаю, что не имеет значения, получу я работу или нет — возможно, я никогда не увижу ни одной своей статьи в печати.

Я погружаюсь в свои переживания, когда звенящая мелодия останавливает меня на парковке у здания журналистики. Майлз сидит за рулем ярко-розового грузовика с мороженым и надписью THE BIG FREEZE с боку. Он высовывает руку из окна, махая мне.

Несмотря ни на что, я начинаю смеяться, когда подхожу к водительской стороне. — Они позволили тебе перегнать его со стоянки?

— Да и условия на него отличные.

Он хмурится. — Все в порядке?

Я делаю глубокий вдох, а затем тяжело выдыхаю. — Моя статья была недостаточно хороша. Я знала, что она не будет хорошей, и, наверное, я могла бы попытаться переделать ее, но... я не знаю. Так что теперь это кажется тупиком.

Я с тревогой провела рукой по волосам. И все это не приближает нас к Деверо, независимо от того, существует она или нет. Может быть, она тоже тупик.

— Может, это просто была не та история, — говорит Майлз.

— Может быть, — говорю я, а потом, потому что не хочу задерживаться на этом: — Думаю, мороженое меня взбодрит.

Мы паркуем грузовик и вешаем на него табличку с надписью FREE ICE CREAM. В результате мы становимся самыми любимыми людьми в кампусе. Следующие пару часов занимаемся тем, что накладываем мороженое всем желающим. Грузовик маленький, и мы постоянно натыкаемся друг на друга, обмениваясь пробормотанными извинениями, пока ждем, когда очередь рассосется. Спойлер: она никак не уменьшалась, как и электричество, проходящее по моей коже всякий раз, когда мы одновременно тянулись к контейнеру.

Господи, это нужно прекратить. Майлз — единственный человек, с которым я регулярно общаюсь, и это просто выбивает меня из колеи. Ни в какой временной шкале мы с Майлзом не будем парой. Неважно, что определенные его аспекты привлекают определенным образом в определенные часы 21 сентября. Неважно, каким добрым он стал под всей этой серьезностью.

Это не реально, и как только наши временные рамки придут в норму, я уверена, что мы пойдем разными путями.

— Что я могу тебе предложить? — спрашиваю я, должно быть, двухсотого клиента за день. У нас уже закончился шоколад и на исходе клубника.

— Это все бесплатно?

Я слышу его голос раньше, чем вижу, и сначала уверена, что моя память ошибается. Что это не может быть он. Но потом он делает шаг вперед, стучит в открытое окно, и все нервные окончания в моем теле разом замыкаются.

Нет.

Мне приходится одной рукой схватиться за стойку, а другой крепко обхватить совок, пальцы немеют.

Коул Уокер здесь.

Коул Уокер здесь, в кампусе Вашингтонского университета, просит мороженое.

— О, — говорит он, когда его взгляд останавливается на мне. — Привет.

Его взгляд приковывает меня к месту, и у меня нет выбора, кроме как смотреть прямо на него. Он классически красив, хотя и предсказуем. Светлые волосы вьются на затылке, кожа по-летнему загорелая. Кожа, которую я целовала так, что ему, похоже, понравилось, учитывая, как он погладил меня по голове.

Теперь от этого воспоминания меня тошнит.

— Я не знала, что ты собираешься сюда.

Ненавижу, что заикаюсь. Мне интересно, находит ли он меня по-прежнему привлекательной.

Или это тоже было частью шутки.

— Решил перевестись в последнюю минуту.

Он крутит шнурок, висящий у него на шее. — У них лучше предюридическая программа, чем в SPU.

Мой желудок сжимается. Мне придется провести остаток этих четырех лет, избегая его, если только я когда-нибудь доживу до четверга.

Я все еще держу шарик лимонного мороженого, оно капает на пол.

Майлз, должно быть, видит, что я не в лучшем состоянии, потому что он подходит ко мне сзади и обращается к Коулу. — Мы должны следить за очередью, — говорит он, и, если я не ошибаюсь, в его голосе есть нотки суровости. — Ты хочешь мороженое или нет?

И когда Коул просит рожок с печеньем, Майлз подает его быстрее, чем он подавал что-либо за весь день.

Я отворачиваюсь от окна, отступая к краю грузовика, где меня никто не видит. Здесь холодно — так называется этот чертов грузовик. Но я вспотела, голова кружится, и даже когда Коул ушел, мое дыхание не приходит в норму. Блин. Блин, блин, блин. Я зажмуриваю глаза и прижимаю руку к сердцу, пытаясь заставить его замедлиться. Мое горло слишком сжато, а в грузовике слишком жарко, слишком мало места и...

— Барретт? — мягко говорит Майлз.

— Хорошо, — прохрипела я. Он кладет руку мне на плечо, и мне хочется, чтобы это не было так приятно. — Просто парень из моей школы. Мы не очень ладили, так что...

— Ах.

Если Майлз чувствует, что в этой истории есть что-то еще, он не настаивает.

Я борюсь за глубокий вдох, пока наконец не делаю его. А потом еще один. Медленно и шатко, но вот она я. В порядке. Выпрямляю осанку, стряхиваю влажные локоны со лба. Я в порядке.

— Тогда, опять же, — говорю я, желая отмахнуться от этого, снова надевая свою броню, — с кем я ладила в школе?

Но Майлз не смеется. После того, как очередь студентов уменьшилась, я пытаюсь снова заговорить. — Не знала, что Майлз Кашер-Окамото живет своей лучшей жизнью, а значит, угощает мороженым незнакомцев.

Он пожимает плечами. — Не все обязательно должно быть прыжками с парашютом, — говорит он. — Если бы ты спросила сотню людей, что у них в списке желаний, то удивились бы, насколько скромными оказались бы ответы.

— Ладно.

Я опираюсь локтями о стойку, скрещивая одну лодыжку с другой в небольшом пространстве между нами. Нормально. — То, что ты хочешь сделать перед смертью... поехать.

— Женева, очевидно.

— Очевидно.

Майлз поджал губы, погрузившись в размышления. — Я хочу снять фильм, даже если это будет самый низкобюджетный, самый производный кусок мусора, и его увидят только те друзья, которых я заставлю его посмотреть. Я просто хочу добиться этого.

Затем на его лице появляется новое выражение, которое я не уверена, что видел у него раньше. Немного застенчивости, немного любопытства. — И... наверное, я бы хотел заняться с кем-нибудь любовью, в какой-то момент.

Воздух в грузовике становится таким влажным, что я удивляюсь, как оставшееся мороженое сразу не растаяло.

Постараюсь изо всех сил не комментировать тот факт, что он сказал "заняться любовью", а не заняться сексом или переспать. Вряд ли это клинический или научный термин, и в этом есть что-то такое анти-Майлзовское. Я бы ожидала, что он скажет "совокупляться" или "заниматься коитусом" вместо "заниматься любовью".

— Ты не занимался? — спрашиваю я, и надеюсь, что это не звучит осуждающе, потому что это не так. Не тогда, когда моя собственная история с этим так чревата, и не тогда, когда я буквально столкнулась с этой историей лицом к лицу десять минут назад.

Он качает головой. — Я не встречался, если не считать подружку, которая была у меня неделю в детском саду, что означало, что мы сидели вместе во время перекуса и делились яблочным пюре. Или партнерши по лабораторной работе, с которой я встречался две недели во втором классе, в течение которых мы не разговаривали друг с другом в школе, потому что были слишком неловкими.

Теперь это больше похоже на Майлза.

— Тебе не обязательно встречаться с кем-то, чтобы заниматься с ним любовью. То, что мы делали с Коулом, определенно не было любовью. Это были два тела, неуклюже извивающиеся друг под другом, пока один из них не издавал протяжный стон, а другой оставался неудовлетворенным. — Сколько раз ты повторял этот день, у тебя никогда не возникало желания просто переспать с кем-нибудь?

Когда-нибудь я научусь не произносить каждую мысль, которая приходит мне в голову. Но явно не сегодня.

— Это потребует. Хм. чтобы кто-то захотел поговорить со мной, — говорит Майлз, становясь цвета клубники со сливками.

Я прищуриваюсь на него. — Ты неплохо выглядишь.

— Постройтесь в очередь, дамы, — говорит он, закрывая рот руками и делая вид, что кричит. — Здесь совершенно средний парень, созревший для того, чтобы его взяли!

— Отлично, выше среднего, если ты хочешь получить комплимент.

Усиливающийся румянец на его щеках показывает, что, возможно, это не так, и это удивляет его не меньше, чем меня. — Я уверен, что каждый, кто дразнил меня за уши в детстве, не согласился бы с этим, — говорит он. — Они называли меня Дамбо. Ноль баллов за креативность.

— Ты серьезно? Мне нравятся твои уши. Я имею в виду...

Я отступаю назад, жалея о своем выборе слов. — Я совершенно нормально отношусь к твоим ушам.

Он тянется к одному из них, как бы проверяя, те ли это уши, о которых я говорю. — Тебе не обязательно говорить это. Но спасибо.

— Может, нам стоит воспользоваться этой возможностью, чтобы отомстить всем тем засранцам, которые над тобой смеялись.

Я подкрепляю свои слова несколькими взмахами шарика мороженого. — Что ты думаешь о туре мести Барретт и Майлза?

До сих пор месть никогда не приходила мне в голову, и все же — если бы я хотела поиздеваться над Коулом, это могло бы стать идеальной возможностью без последствий.

— Нет. Никакой мести, — говорит он. — Кроме того, я считаю, что хулиганы обычно компенсируют свою неуверенность в себе.

— Вот тебе и логика. Ты не можешь просто позволить этому перерасти в уродливую, долго хранимую обиду, как все остальные.

— О, поверь мне, там много чего гноится. Потребовалось время, чтобы добраться сюда, — говорит он. — Твоя очередь. То, что ты хочешь сделать перед смертью.

— Увидеть пирамиды, стать свидетелем флешмоба, может быть, выиграть Пулитцера, если у меня будет время.

Я перечисляю их так быстро, как только могу.

— Стать свидетелем флешмоба? Почему бы не стать частью флешмоба?

— Я недостаточно хорошо танцую, — говорю я совершенно искренне, потому что это то, о чем я очень сильно переживаю. — И я не хочу посвящать себя всем репетициям. Я хочу заниматься своими делами, а потом быть совершенно потрясенной, когда прямо передо мной происходит флешмоб. Что-то в этом кажется... не знаю, волшебным.

Я проделала не одну кроличью нору на YouTube и почти каждый раз испытывала эмоции. Не знаю, что в них такого — синхронность просто проникает прямо в мое сердце. — Хорошо. Теперь вернемся к более интересной теме — как развести тебя на секс.

Даже когда я говорю это, слова тягучие, как каменистая дорога. Почему я решила задержаться на этом — одна из многочисленных загадок Вселенной.

Он бросает на меня многострадальный взгляд. — Ты неисправима. Что бы я сделал, просто подошел бы к кому-нибудь и сказал: "Привет, я путешественник во времени, хочешь переспать со мной?".

— Что касается пикапа, то это не самый худший вариант. Возможно, на одну ступень выше — я включаю свой самый пошлый голос и наклоняюсь ближе — Эй, детка, тебе было больно, когда ты упала с небес?

Это просто шутка, но я слишком близко к Майлзу, достаточно близко, чтобы видеть, как поднимается и опускается его грудь, кончики его ресниц. Я прочищаю горло и отступаю назад. Все же этот незначительный дискомфорт в тысячу раз лучше, чем мысли о Коуле и кампусе, который нам теперь придется делить.

Я снимаю фартук и открываю заднюю дверь грузовика. — Подождите, пожалуйста.

Нахожу свою цель: вот она. Парень в вельветовом пиджаке с безмятежной полуулыбкой на лице.

— Привет! — щебечу я, становясь на его пути. — У меня к тебе предложение. Он делает паузу, жестом показывая на наушники, которые я не заметила, когда выбирала его. — Привет, — говорю я, когда он вынимает их, на этот раз чуть менее звонко. — Я путешественник во времени. Хочешь переспать со мной?

Он снова вставляет наушники. — Мне нужно идти на занятие по социологии.

Когда я возвращаюсь к грузовику, Майлз загибается от смеха.

— Не могу поверить, что ты смеешься, — говорю я, забираясь внутрь. — Мое эго уязвлено. Нет, хуже, мое эго покалечено.

— Расскажи мне еще раз, как легко найти кого-нибудь, с кем можно поговорить? — спрашивает Майлз между приступами смеха, хватаясь за живот. — Ты просто... что это, ты просто подходишь к ним и спрашиваешь?

— Я ожидала совсем другого ответа!

— А что, если бы он сказал "да"?

— Тогда, очевидно, я бы затащила его к себе в общежитие и занялась бы им.

Я корчу гримасу, когда Майлз перестает смеяться, потому что ни в одной временной шкале это не похоже на меня. — Нет, я не знаю. Я не уверена, что нахожусь на стадии "переспать со случайным незнакомцем" в этой временной петле.

Он кивает. — Я тоже. Или если я когда-нибудь буду. Может быть, я слишком романтизирую это, или во мне живет любитель периодических встреч, но я всегда надеялся, что если или когда это случится, это будет... значимо. Что я буду влюблен, и это будет правильное чувство.

— У меня был... как бы противоположный опыт.

Я делаю паузу, вожусь с одной дужкой своих очков, размышляя, как много из этого я хочу рассказать. Я решаю: не очень много. Эта дружба между нами еще такая новая. Непрочная. — Я вроде как хотела покончить с этим, наверное? Узнать, из-за чего вся эта шумиха?

Потому что шумиха не могла быть тем, что произошло на самом деле. Недостаточно прелюдии на слишком белых гостиничных простынях, приглушенные лампы, потому что я не хотела, чтобы прожектор светил на мой живот или бедра. "Первый раз?" — сказал он, прижавшись ртом к моему горлу, пока лапал мою грудь, и мое тело задрожало, когда я сказала ему "да". Шелест ткани, когда он стряхнул с себя брюки от костюма и расположился на мне. Это было не плохо, но и не хорошо. Когда он спросил, закончила ли я, я просто ответила: "Угу", потому что он уже был так щедр ко мне, а потом он заснул. У меня не было чувств к нему, не совсем, но я все равно ожидала большего. Часть меня даже надеялась, что он проснется посреди ночи и снова потянется ко мне, просто чтобы я могла почувствовать себя желанной еще немного.

Иногда мне хотелось бы все переделать. Стереть тот опыт, который я так отчаянно хотела получить, и заменить его чем-то важным.

Лицо Майлза снова краснеет, но он подается вперед. — Так из-за чего же тогда вся эта суета?

— Хотела бы я тебе сказать. Не хочу разочаровывать, но, если честно, там не было ничего такого. И это было довольно коротко.

— О.

— Смотри, еще одна волна! — говорю я, когда все больше студентов направляются к нам, и я никогда не думала, что буду так рада погрузить руки в замороженные ванночки с молоком.

Глава 24

ПОСЛЕ ТОГО, как я смываю с себя пот и чрезмерный анализ всего, что сегодня сказала, Майлз пишет смс, спрашивая, не хочу ли я снова встретиться за ужином. Почему-то я еще не устала от него, и это лучше, чем сидеть в своей комнате и придумывать способы избежать Коула.

Я появляюсь перед его комнатой, свежевымытая, с распущенными кудрями. «JUST KEEP KEEP SWIMMING-AND LEARNING!», — говорит мне доска объявлений "В поисках Немо".

— Я стараюсь, — бормочу я.

Когда Майлз открывает дверь, он одет в рубашку на пуговицах и хорошие брюки. На мне полосатая футболка и мои идеальные джинсы. Он тоже только что принял душ, капельки воды прилипли к воротнику его рубашки.

— Мне стоит переодеться? — спрашиваю я, беспокоясь о своем внешнем виде. — Мы идем куда-то, где есть дресс-код?

— Нет, нет, — говорит он, открывая дверь пошире, чтобы я могла заглянуть внутрь. — Мы остаемся прямо здесь.

Он переставил мебель, отодвинув один из столов от стены, чтобы он служил обеденным. В центре стоят две тарелки, сервировочная миска, длинные двойные свечи, несколько контейнеров из-под еды, выглядывающих из стоящего рядом мусорного бака. Свет приглушен, а из колонки на другом столе играет инструментальная композиция Бритни Спирс.

Внезапно мне приходится схватиться за стену, чтобы не подкосились колени, потому что они стали такими же талыми, как остатки мороженого.

Я уверена, что Олмстед еще никогда не выглядел так прекрасно.

— Я знаю, что сегодня не пятница, но ты сказала, что хочешь пойти в Хиллель, и я подумал, ну, если мы не можем пойти... тогда, может быть, мы могли бы сделать Шаббат сами. Только для нас. В среду, но...

Просто для нас. Это простое заявление, но есть что-то такое милое в том, как он его произносит.

— Майлз.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то, не связанный со мной, делал для меня что-то настолько приятное — вполне возможно, потому что такого никогда не было. Мое сердце не знает, как это переварить. И вдобавок ко всему, я как-то упоминала об этом Майлзу? Не так давно? И он вспомнил. — Майлз. Это...

— Не слишком ли много? Мы не можем рисковать, зажигая свечи, чтобы не запустить дымовую сигнализацию, — говорит он. — Но я, эм, сделал это. Я подумал, может, мы могли бы приклеить их скотчем, или что-то в этом роде? Он держит пару вырезанных пламени, сделанных из оранжевой и золотой строительной бумаги. — Я хотел купить искусственные свечи, но не смог найти ни одной поблизости. Наверное, я мог бы постараться, или, может быть, попытаться отключить дымовую сигнализацию.

Теперь он возится, переворачивая пламя на своей ладони. — А может...

Я прерываю его, положив ладонь на его руку, его кожа теплая под гладкой поплиновой тканью. — Это прекрасно. Спасибо тебе. Огромное спасибо.

Не хватает слов, чтобы описать, что я чувствую по этому поводу, поэтому мне остается только надеяться, что он знает. — Шаббат шалом.

— Шаббат шалом, — повторяет он, выдыхая.

Мы проходим к столу, где в сервировочной тарелке ждет зеленый салат, а также тарелки с самой изысканной пастой, которую я когда-либо видела.

— Хочешь оказать честь? — спрашивает он, жестом указывая на свечи.

Я подношу незажженную свечу к другой и начинаю благословение. Голос Майлза сливается с моим, когда мы читаем молитву. Барух ата Адонай Элохейну, Мелех ха'олам, ашер кид'шану б'мицвотав в'цивану л'хадлик нер шель Шаббат.

Он теплый рядом со мной, и если я подойду ближе, его запах может сделать меня бесполезным на всю оставшуюся ночь. Я понимаю, что "Ирландский источник" - очень распространенное мыло. Нет никакого земного объяснения, почему оно так привлекает Майлза.

Затем, с помощью двух заранее отрезанных кусков скотча, мы прикрепляем пламя к свечам. Часть меня задается вопросом, не является ли то, что мы делаем, богохульством, но более сильная часть уверена, что все будет в порядке. Большая часть иудаизма заключается в том, чтобы обходиться тем, что имеешь, и мне всегда нравилось, что существует так много способов соблюдения.

Это наш.

— Я полагаю, что именно так вы делаете это дома, — говорю я, прикасаясь рукой к фальшивому пламени.

— С точностью до буквы.

Он погружает вилку в салат, который, вероятно, стоит больше, чем должен стоить любой салат. Еда невероятная, но я была бы так же тронута, если бы он подал нам гамбургеры из столовой "Олмстед". — Я скучаю по этому. Знаю, что вижу маму почти каждый день, но это не совсем то же самое.

— Какими вещами вы занимались в детстве? — спрашиваю я. — Вы тоже праздновали Рождество и Пасху?

— Ага, — говорит он. — Хотя для моей мамы они никогда не имели никакого религиозного значения. Рождество действительно отмечается как светский праздник в Японии только несколько десятилетий. Новый год, Сёгацу, — наш самый важный праздник. Моя мама делает все возможное — мы делаем основательную уборку в доме, развешиваем украшения и пьем амазаке — сладкое саке, которое в основном не содержит алкоголя. А если мы приезжаем к моим бабушке и дедушке в Техас, что обычно и происходит, моя бабушка готовит озони — суп моти, и это одна из моих любимых вещей.

На его лице появляется мечтательное выражение. — Я всегда чувствовал связь с этим, и с еврейскими праздниками.

— Мне это нравится.

Я кручу макароны по своей тарелке, представляя, как Майлз балдеет от бабушкиного супа. — То, что у тебя есть и то, и другое.

Он кивает. — Я не наполовину японец, наполовину еврей. Я и японец, и еврей. — А вы?

— Мы регулярно ходили в синагогу, когда я была младше, но со временем мы стали ходить все реже и реже. Все еще празднуем Хануку, и обычно это наш шанс подарить друг другу самый нелепый подарок, который мы только можем найти.

— Даже не будучи знакомым с твоей мамой, это звучит вполне в характере для вас обеих, — говорит он, что вызывает странное чувство в моем животе.

— И мы празднуем Песах с семьей моей мамы. Это всегда было моим любимым блюдом. Нет ничего вкуснее вареного яйца после того, как ты целую вечность ждал, чтобы поесть.

— Или горькая трава, — добавляет Майлз. — Я бы умер от марора к середине седера.

— Боже, это правда. А твой отец — он преподает еврейскую историю?

Кивок. — Когда я рос, мы много внимания уделяли происхождению праздников, — говорит он. — Он расспрашивал нас — меня и моего брата — об истории и конкретных традициях. Для него всегда было важно, чтобы мы знали, почему мы едим пресный хлеб или возлежали за столом для седера. Затем он издал этот небольшой, недоверчивый смешок. — Возможно, это первый раз, когда у меня был такой разговор за пределами моей семьи.

— У меня тоже, — говорю я, и это приятно, общаться с ним таким образом. — В твоей школе было много евреев?

— Вряд ли. Думаю, нас было восемь человек. И я был единственным евреем-азиатом, что всегда заставляло людей формировать двоякое мнение, когда они узнавали, что я еврей. В твоей школе было то же самое?

— Да. Я надеялась встретить кого-нибудь здесь.

Под столом он постукивает ногой о мою. — Думаю, мы оба.

Майлз Кашер-Окамото не такой уж и ужасный человек, как я думала. Неделю назад такой ужин был бы натянутым, неловким. Неудобным. Но сейчас, несмотря на все, что произошло ранее, это, возможно, один из лучших вечеров в моей жизни.

— Завести друзей на всю жизнь — еще одна вещь в моем списке.

Я хлопаю ресницами. — Майлз, я не хочу забегать вперед, но мне кажется, мы сблизились.

Он закатывает глаза, но я не упускаю из виду, как его челюсть смягчается, намекая на улыбку. Это не полноценная улыбка, но это больше, чем я обычно получаю, и знаете что, я собираюсь это отпраздновать.

Когда мы закончили есть, он отказывается, чтобы я помогла убрать, потому что, ну, это не имеет значения. Еще один плюс.

— Спасибо, — говорю я, когда Майлз расстегивает верхнюю пуговицу своего воротника. — За все это. Не только за сегодняшний вечер.

За то, что помог мне почувствовать себя менее одинокой, даже если никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, что мы делаем.

— Я должен признать, что ты была права — это было гораздо веселее, чем я себе представлял.

— А мы еще даже не ограбили банк.

Когда он старается разгладить морщинку на воротнике, мне приходится бороться с желанием протянуть руку через стол и сделать это за него. Под ним есть мельчайший кусочек загорелой кожи, и мне интересно, каким он будет, гладким или грубым, если я прикоснусь к нему там. Гипотетически.

— Было бы упущением, если бы я тоже не поблагодарил тебя.

Он становится серьезным. Я перевожу взгляд с воротника на его глаза. Его взгляд прикован ко мне, в нем благодарность и что-то, чему я не могу дать названия. — Возможно, я... немного застрял в своих привычках.

Я вытягиваю большой и указательный пальцы. — Совсем немного.

Но то, что он сказал — я заметила в нем изменения. Он все еще привязан к своему панцирю, но иногда забывает, что таскает его груз с собой. Как будто, возможно, он нуждался во всем этом так же, как и я. Может быть, даже больше.

Его ботинок снова находит мой, это невинное тепло, которое мне слишком нравится. Насколько я понимаю, Майлз думает, что мой ботинок — это ножка стола. По какой-то нелепой причине я вспоминаю то, что он сказал сегодня днем. О желании заняться с кем-нибудь любовью. Моим первым побуждением было подразнить его за то, что он так это назвал, но в этих словах есть неоспоримая нежность.

Потому что это то, в чем я никогда бы ему не призналась. Возможно, когда-нибудь я тоже захочу заняться с кем-нибудь любовью.

Когда он улыбается мне, это уже совсем другое дело. Теперь в его взгляде чувствуется тяжесть, предвкушение. Мое сердце замирает в горле, отбивая незнакомый ритм, и я боюсь узнать, как я смотрю на него в ответ.

— Мне пора идти, — быстро говорю я, три слова, которые не имеют смысла, если не учитывать чувства Майлза, бурлящие в моем сознании.

— Хорошо.

Он нахмуривает брови, но не задает вопросов. Просто ждет, пока я соберу ключи и сумку, а затем следует за мной к двери, как хороший хозяин.

— Устала, — говорю я в качестве объяснения. Это ужасно. — Вся эта возня с мороженым сильно меня вымотала.

— Это должно быть олимпийским видом спорта.

— И Анкит, наверное, скоро придет, — говорю я, потому что на самом деле мне нужно было дать Майлзу еще одно оправдание.

— Точно.

Я борюсь с мгновенным чувством сожаления, когда открываю дверь и оглядываю коридор, оживленный активностью, когда люди готовятся к вечеринкам и другим приключениям в колледже. Я вдруг не знаю, что делать со своими руками. Что люди делают со своими руками? Просто оставляют их висеть? Это кажется неправильным, поэтому я смахиваю воображаемую крошку со своего полосатого рукава, затем тянусь к верхней части двери, хотя я слишком мала ростом и в итоге неловко хватаюсь за воздух. Господи, соберись.

Я не хочу, чтобы он думал, что я жажду сбежать, но он должен знать меня достаточно хорошо, чтобы знать и мои идиосинкразии. Странная, непредсказуемая Барретт!

Если останусь, мне придется разбираться, что может означать этот взгляд, а это лучше не распаковывать, положить в верхний отсек и отправить первым рейсом в Швейцарию.

— Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной ночи, Барретт, — говорит он, слова мягкие, как звездный свет.

И впервые я чувствую, что мне хочется, чтобы сегодняшний день не заканчивался.

Глава 25

День девятнадцатый

Все называют пруд Драмхеллера в центре кампуса прудом Фрош из-за розыгрыша десятилетней давности, который породил традицию второкурсников окунать первокурсников в воду. Моя мама утверждает, что видела, как это произошло однажды вечером, когда она шла домой с концерта, но я ей никогда не верила.

Жду напротив фонтана, у здания информатики. Кристину с ее синими волосами легко заметить. Естественно, ее взгляд проносится мимо меня.

— Кристина? — спрашиваю я, вскакивая со скамейки и торопливо шагая в ногу с ней. Благословите ее за то, что она упомянула о своем трехчасовом занятии по кодингу вчера, сегодня, на поиск которого в Интернете ушло пять секунд. Она кивает, крашеные синие брови нахмурены. — Ты хорошо разбираешься в компьютерах, верно?

Я борюсь с гримасой — это заставляет меня говорить, как моя бабушка Рут, которая просит меня помочь установить Skype на ее древний ноут.

Но Кристина не вздрагивает, просто перестает идти и сужает глаза. — Кто тебе это сказал?

— Я услышала это в кампусе, — говорю я. — Мне нужна помощь. С компьютером. Точнее, с поиском в Интернете.

Наконец она смягчается, выглядя довольной тем, что слухи о ее гениальности распространились. — Что пытаешься найти? Я не делаю ничего, типа, сверхзаконного.

Я ненадолго задумалась, где проходит грань между незаконным и сверхзаконным. — Ты можете узнать, удалили ли что-то с сайта?

— Возможно, смогу, — говорит она. — Я была на пути в консультационный центр, но меня можно убедить.

Точно, она упоминала что-то об ожидании в очереди. Учитывая, что сейчас два тридцать, а я видел ее в Washingtonian в четыре тридцать, очередь должна быть просто адская.

— За сто долларов?

Она усмехается. — Почему бы тебе не зайти в мой кабинет...

— Барретт, — говорю я. — Спасибо.

Я следую за ней в библиотеку Одегаард, которая отличается тем, что является самой уродливой библиотекой в кампусе. Она выбирает нишу на втором этаже с такой привычкой, что мне приходится представить, что это ее постоянное место обитания.

Я придвигаю старый деревянный стул, пока Кристина распаковывает не один, а два ноутбука и тянется под стол, чтобы подключить зарядное устройство.

— Что вы ищешь? — спрашивает она. — Или — кого?

— Кого.

Это была наша единственная зацепка. — Профессора, который раньше преподавала здесь на кафедре физики, Эллу или Элоизу Деверо.

Я вспоминаю новость о выпускниках, которую мы нашли с Майлзом. — Возможно, ей около шестидесяти?

Когда она входит в систему, я смотрю на ее имя пользователя, и мой мир уходит из-под ног.

Кристина Дирборн из Линкольна, штат Небраска. Девушка, которая должна была стать моей соседкой по комнате.

— Что-то случилось? — говорит она, и я думаю, чувствует ли она, как мое сердце спотыкается о само себя.

— Нет, я...

Я качаю головой, смеясь над странным совпадением всего этого. — Я думаю, мы должны были быть соседками по комнате?

Ее лицо полностью меняется. — Боже мой. Барретт. Да! Я подумала, что имя мне знакомо, и, наверное, в кампусе не так уж много Барретт. Они допустили ошибку — я второкурсница, а Олмстед — общежитие для первокурсников. Поэтому они в последнюю минуту перевели меня в Клири, — говорит она в качестве объяснения. — Надеюсь, твоя новая соседка по комнате хоть вполовину так же восхитительна, как я?

— Она просто прелесть.

— Хорошо, — говорит она. — Думаю, нам суждено было встретиться независимо от этого. Забавно, как работает Вселенная.

Затем она возвращает свое внимание к компьютеру. — Хорошо. Элоиза Деверо, ты сказала? Попробуем несколько вариантов написания.

Она нажимает несколько клавиш и издает низкий свист. — Ты не шутила. Ее нелегко найти.

На несколько минут мы погружаемся в тишину, кроме звуков Кристины, бьющей по клавишам и бормочущей "хммм" себе под нос.

— Я смогла найти эту кэшированную страницу, — говорит она, поворачивая свой ноутбук так, чтобы я могла лучше рассмотреть экран. — Это она?

«Профессор Элла Деверо получает ежегодную премию Luminary Award от фонда Elsewhere», — гласит верхняя часть страницы.

Статья на Elsewhere. Сайт родителей Люси.

На фотографии миниатюрная женщина с седеющими каштановыми волосами пожимает руку Ламонтам. Крошечная Люси в формальном костюме стоит в углу фотографии, глядя прямо в камеру, словно раздраженная тем, что она не в центре внимания.

Боже мой.

У меня дыхание перехватывает в горле. Я знала, что в этой истории есть что-то еще. В наше время люди просто так не исчезают. Без объяснения причин.

— Ты волшебница, спасибо, — говорю я после того, как Кристина распечатывает это, передавая ей горсть двадцатидолларовых купюр, которые я получила в банкомате кампуса сегодня утром. Кристина Дирборн, девушка, которая должна была стать моей соседкой по комнате, спасает мне жизнь. Возможно, в буквальном смысле.

— Конечно, соседка, — говорит она, подмигивая. — Не стесняйся упоминать о моих услугах кому-нибудь еще. Мне всегда пригодятся дополнительные деньги.

Я обещаю ей, что сделаю это, и, если мы когда-нибудь выберемся отсюда, я намерена выполнить это обещание. А пока пишу Майлзу, который только что спросил, есть ли у меня на сегодня какие-нибудь идеи, не связанные со местью или ограблением банка. Сегодня я иду по следу. Поговорим позже.

Не могу отрицать, что после вчерашнего, немного пространства от Майлза может быть полезным. Потому что одно его имя на моем экране возвращает меня к прошлой ночи и тому моменту, когда я выбежала из комнаты.

В три пятнадцать я возвращаюсь в "Олмстед 908", пытаясь настроиться на разговор.

— Надеюсь, ты все еще любишь ледяной латте с фундуком, — говорю я, входя в комнату и протягивая Люси чашку.

Она сидит за своим столом и борется с удлинителем. — Спасибо.

Закрываю за собой дверь и ставлю кофе на ее стол. Я не была для нее святой за последние несколько дней. — Люси. Я знаю, что ты не в восторге от того, что будешь жить со мной в одной комнате. Но мне нужно тебя кое о чем спросить.

Может быть, серьезность моего голоса убеждает ее в том, что это важно, а может быть, это простое любопытство, потому что она закрывает свой ноутбук и поворачивается ко мне лицом.

— Ты помнишь это?

Достаю статью из сумки. — Точнее, эту женщину на фотографии?

Она придвигает ее ближе, рассматривает. — Мои родители делали кучу подобных вещей, прежде чем передать их своим помощникам. Мне всегда было до безумия скучно.

— Значит, ты понятия не имеешь, кто она?

— Нет, — говорит она, и у меня замирает сердце. — Но мой папа знал бы. Он никогда не забывает имен.

— Это прозвучит смешно, но мне действительно нужно поговорить с твоим папой. И я не могу объяснить почему.

Это реальный шанс выяснить новую информацию, но я никак не могу добраться до него без ее помощи.

Она смеется и снова открывает свой ноутбук. — Зачем, чтобы ты могла присоединиться к полчищам людей, умирающих за стажировку в Elsewhere?

— Боже, нет.

Я говорю это со слишком большим отвращением. Оскорбление компании ее родителей — не способ добиться ее расположения. — Я имею в виду, я читала его, и многое мне понравилось. Но я не ищу стажировку.

Люси смягчается.

— Если ты мне поможешь, я буду стирать твое белье в течение недели.

Пустое обещание, но ей не нужно это знать.

— Я сама могу стирать, спасибо.

Я делаю паузу, тяжело вздыхая. Есть что-то еще. Что-то, что, как я предполагала, никогда не пригодится. — Ты помнишь последнюю статью, над которой мы работали вместе? — спрашиваю я.

Это было не так давно — в начале выпускного класса, ретроспектива к пятидесятилетию нашей школы, над которой сотрудничали несколько человек. Люси перепутала цитату какого-то выпускника, и он позвонил в школу, чтобы пожаловаться.

— Пожалуйста, Барретт, — сказала она, и если бы я посмотрела на нее достаточно пристально, то увидела бы в ней намек на прежнюю Люси.

Я взяла вину на себя, — разочарованный взгляд нашего советника. Я твоя должница, — сказала Люси.

Теперь настало время ей расплатиться, и по тому, как на ее лице проступило понимание, я могу сказать, что она знает.

— Думаю, я закончила заниматься.

Она прерывается. — Но мне придется пойти с тобой.

Я одариваю ее своей самой ангельской улыбкой. — Теперь я свободна.

— Ты действительно не собираешься рассказать мне, почему эта профессор так важна для тебя? — спрашивает Люси, когда Uber высаживает нас перед Elsewhere, небоскребом в центре Белвью. На самом верху — логотип компании, SEWHERE, расположенный на горизонтальной линии в виде буквы L.

— Это для статьи.

Теперь врать легче. По крайней мере, это, кажется, ее удовлетворяет. — Ты была на собеседовании?

— Подожди, что?

Непонятно. — Ты была главным редактором "Nav" и не собираешься писать для газеты своего колледжа?

Люси на мгновение умолкает, поглаживая кончик своего русого хвоста. — Журналистика... всегда была больше делом моих родителей, чем моим, — говорит она наконец.

— Наверное, я предполагала, что ты тоже будешь специализироваться на этом. Я думаю о том, как она плакала на лестничной клетке, и понимаю, как мало я о ней знаю.

— Наверное, у нас обеих есть секреты, — говорит она.

Elsewhere — это высокооктановая смесь кликбейта и журналистики. У них есть офисы в Сиэтле и Нью-Йорке, и Ламонты летают между ними. Я не соврала, когда сказала Люси, что не хочу проходить здесь стажировку. Когда я представляю себя профессиональным журналистом, то воображаю себе такой офис, в котором нет собственного буфета с хлопьями или площадки для игры в ракетбол. Я буду встречаться со своими объектами там, где им будет удобнее всего, а потом буду брать свою работу в кофейню и печатать, пока бариста не попросит меня уйти. И я погружалась в работу настолько, что даже не замечала, что они вот-вот закроются.

— Мой папа на двенадцатом этаже, — говорит Люси, ведя меня в хаос: яркие цвета и еще более яркий свет, люди бегают между столами друг друга, один из них даже катается на скутере. — Моя мама вернулась в Нью-Йорк с острова Санта-Крус.

Ничто из этой суматохи, кажется, не влияет на нее, хотя несколько человек останавливают свои дела и замолкают, как будто Люси Ламонт сама контролирует их работу. Она идет с безразличной уверенностью.

Лифт полностью стеклянный, современный, и вся стена двенадцатого этажа — это окно с видом на озеро Вашингтон. Кабинет ее отца находится в конце коридора.

— Люс? — Ее отец встает с кресла, когда она стучит в открытую дверь. — Я как раз собирался тебе звонить! Это, конечно, сюрприз.

Потому что сейчас четыре часа. Вот с кем она разговаривает каждый день.

Вот кто заставляет ее плакать на лестничной клетке: Пит Ламонт, медиа-магнат двадцать первого века, миллионер, постоянно попадающий в списки самых влиятельных людей в журналистике. Хотя я видела его мимоходом на школьных мероприятиях, я никогда не была у Люси дома во время нашей недолгой дружбы, поэтому впервые вижу его вблизи. У него усы и такие же льдисто-голубые глаза за очками в толстой оправе, и он одет более непринужденно, чем я ожидала: джинсы и пуговицы поверх рубашки с надписью ELSEWHERE COMPANY PICNIC 2007.

— Надеюсь, хороший? — говорит она, и когда он улыбается, я вижу, как за эти годы он очаровал сотни инвесторов и других важных людей. Его зубы практически сверкают.

— Что привело тебя сюда? Ты передумала насчет той стажировки?

— Не совсем.

Ее отец издает кудахтающий звук. — Ты понимаешь, сколько людей готовы убить за такую возможность?

— Может быть, я не чувствую себя убийцей, — тихо говорит она, ее щеки розовеют. Я могу сказать, что это не тот разговор, который хотелось бы вести со своим родителем, когда твой бывшая подруга/теперешний заклятый враг находится в комнате. Она прочищает горло, выпрямляет позвоночник. — Папа. Это Барретт Блум. Она тоже была в газете.

Не уверена, что ее отец слышал обо мне за эти годы, но он чисто профессионально протягивает руку. — Что я могу для вас сделать, Барретт Блум? Пожалуйста, садитесь.

Мы с Люси занимаем два стула перед его столом.

— Я пишу статью о важных профессорах в истории UW, — говорю я, разворачивая статью из своей сумки. — Я нашла это в Интернете, но мне не удалось найти никакой другой информации о ней. Что особенно странно в... ну, знаете, в эпоху интернета.

И снова мне удается говорить как пенсионер, впервые пользующийся компьютером. Мне нельзя говорить о технологиях.

Он берет статью, глаза загораются узнаванием. — Я помню ее. Доктор Деверо — она была невероятной профессионалкой!

— Кажется, все так говорят. По крайней мере, те несколько человек, которые обсуждали со мной ее.

— Она нажила немало врагов на своем факультете, если я помню. Ее занятия вызвали споры. И Вы больше ничего не смогли найти о ней в Интернете?

Он поворачивается к своему ноутбуку, и я представляю, как он запускает быстрый поиск. Между его бровей появляется морщинка. — Хм. Я точно знаю, что у нас было несколько статей о ней — мы делаем это для всех наших Светил. Это выдающиеся люди в области искусства и науки, которых мы выбираем для чествования каждый год.

— Вы знаете, что с ней могло случиться?

Его веселый настрой ослабевает. — Боюсь, что нет, Барретт Блум. Хотел бы я знать.

Интересно, повторение имени и фамилии — это трюк, чтобы запоминать имена людей, когда он с ними разговаривает? — Мы не общались с тех пор, как... ну, наверное, это было не так давно после выхода этой статьи. Наш фонд считает своим долгом проверять всех наших Светлых каждые несколько лет, так что я могу поспрашивать. И я должен проверить нашу техническую команду насчет этих статей.

Мое сердце замирает. Маловероятно, что он сможет ответить мне до конца дня, и завтра он не вспомнит об этом разговоре. — Это было бы здорово, — говорю я, стараясь звучать бодро. — Спасибо.

Мистер Ламонт поворачивается к Люси. — Как занятия?

— Кажется, в порядке, — говорит она. Затем, обращаясь к своим рукам, запутавшимся в подоле свитера, она добавляет: — Но... завтра у меня прослушивание в той труппе, о которой я тебе рассказывала.

При этом бровь ее отца нахмурилась. — Танцевальная труппа? Я думал, мы это обсудили. Никаких неакадемических внеклассных занятий в первый год. Ничего, что отвлекает от учебы. Может быть, мы сможем возобновить разговор, когда ты выберешь специальность.

— Журналистика, — говорит она категорично.

Он одаривает ее натянутой ухмылкой. — А что еще это может быть?

— Множество людей специализируются на танцах, — говорит она. — И делают успешную карьеру в самых разных областях.

У меня мелькает воспоминание: два года назад Люси выступала на ежегодном собрании искусств Айленда с танцем, который поставила сама. Я даже была впечатлена, хотя в тот момент мы уже не разговаривали. И я помню, как она упоминала о танцевальном классе, когда мы дружили еще в средней школе, но долгое время она ассоциировалась у меня исключительно с журналистикой.

Мистер Ламонт смотрит на меня своими острыми голубыми глазами. — По какой специальности ты учишься, Барретт Блум? — спрашивает он, и меня убивает желание ответить "журналистика". Я стиснула зубы и только краем глаза смотрю на Люси. Я должна была солгать.

— Я знаю, что справлюсь с остальными занятиями.

Люси стала меньше, ее плечи сгорбились в кресле.

— Люси. Ответ - нет.

Затем он снова надевает маску генерального директора. — Приятно познакомиться, Барретт Блум. Желаю удачи со статьей.

— Мне жаль, что так получилось, — говорю я Люси по дороге домой. — С твоим отцом. Я надеюсь...

— Все в порядке.

Люси смотрит на свои ногти, ковыряя черный лак.

— Это не обязательно должно быть так. Я знаю, что мы не... я не знаю, кто мы. Но клянусь, последнее, что я хочу делать, это осуждать тебя.

Она, кажется, обдумывает это, но не поднимает взгляд от своих рук. — Просто я подготовила свой номер для прослушивания. Ты, наверное, не помнишь танец, который я танцевала в средней школе...

— Помню, — говорю я, удивляя даже себя, когда произношу это вслух.

— О.

Она явно не ожидала такого ответа. — Ну, он был обновлен, стал более сложным, и я его дополнила. Может быть, это глупо, что я так долго работала над одним танцем, но трудно понять, когда ты что-то закончил, понимаешь?

— Я чувствовала это со статьями раньше.

— Не уверена, что со мной такое бывало. По крайней мере, не с писательством, — говорит она, одаривая меня язвительной улыбкой. — Я знаю, что ты собираешься сказать. Бедная маленькая богатая девочка, верно?

Я качаю головой, все еще пытаясь переварить это. Не только реальность того, что Люси грустит, но и то, что Люси делится этим со мной. — Тебе не нравится писать? Или редактировать?

— Не то чтобы мне это не нравилось, — говорит она. — Но есть разница между тем, чтобы что-то нравилось, и тем, чтобы заниматься этим всю жизнь. Между тем, чтобы любить что-то и превратить это что-то в карьеру. И я знаю, что танцевать будет чертовски трудно. Что мне придется работать для этого так, как не пришлось бы работать с тем, что дадут мне мои родители, если бы я, знаете ли, делала то, что они хотят. Но я хочу работать для этого.

Ее выражение лица становится более солнечным, в глазах появляется новая теплота. — Эта труппа современного танца, они удивительные и авангардные, и у них всегда такие костюмы, которые мне очень нравятся! Вот, например.

Она достает свой телефон, листает браузер, прежде чем найти нужное изображение. Танцоры одеты в темно-зеленую одежду с длинными хвостами дракона, их волосы закручены в сложные прически. — Они начали выступать в UW только в прошлом году. Даже если мои родители не разрешат мне специализироваться на танцах, я подумала, что это может быть способом держать себя в тонусе. Я бы нашла работу на полставки и старалась бы зарабатывать столько, чтобы хватало на обучение. А потом, возможно... возможно, я смогу изучать все, что захочу.

Я пытаюсь сопоставить это со всем, что я знаю о Люси. Временами она постукивала ногами в такт музыке, играющей в редакции, или вставляла AirPods в уши и барабанила пальцами по столу, редактируя материал. Люси Ламонт, современная танцовщица.

— Это должна быть чертовски хорошо оплачиваемая подработка, — говорю я, и она морщится.

— Завтра у меня собеседование в пищевом отделе.

— О. Хорошо.

Я пытаюсь представить, как Люси подает мне макароны, которые можно есть сколько угодно, и говорит мне, что я не должна уходить из столовой ни с одной из их мисок. Пытаюсь представить, как она проходит через сегодняшний день девятнадцать раз, опустошенная снова, снова и снова, совершенно не зная, что она проходила через это раньше. Девятнадцать раз, а я этого не знала.

— Они всегда считали, что я пойду по их стопам и когда-нибудь займу место в "Эльзе".

Она смотрит в окно, когда мы сворачиваем на UW. — Я действительно думала, что в колледже все будет по-другому. Я благодарна им за то, что они делают, и за их тяжелую работу. Но они все еще хотят, чтобы я была их идеальным клоном, и иногда это кажется... удушающим.

— А как насчет твоих друзей?

Ехидный смешок. — Мои друзья? Те, которые поступили в другое место и забыли обо мне, или те, которые спрашивали, могу ли я устроить их на стажировку в Elsewhere, а когда я сказала им "нет", они тут же перестали со мной переписываться?

В старших классах Люси всегда была окружена людьми. Всегда казалась счастливой. Между тем, ближе всего к дружбе я была, когда брала интервью у девушки о клубе робототехники и попросила потусоваться, а она ответила: "Для истории?". И я соврала и сказала "да".

Возможно, у нас с Люси больше общего, чем я думала.

— Я даже не знаю, зачем я тебе все это рассказываю, — говорит она.

— Потому что я отличный слушатель, который никогда не осуждает и не отпускает неуместных шуток?

Она игнорирует это и продолжает. — Сначала я думала, что получу двойную специализацию, и они будут не против. Но это превратилось в специализацию, которая превратилась в один факультатив, и они не разрешили мне даже этого. Неважно, сколько раз я уверяла их, что могу делать и то, и другое, что я справлюсь с этим, они не хотят, чтобы я делала что-то еще, что отвлекало бы от того, что они хотят.

— Это очень грубо со стороны твоих родителей, — говорю я. — Мне жаль.

Она кивает, а затем на некоторое время замолкает. — Барретт. Я пыталась остановить их, ты знаешь. В прошлом году.

Все мое тело напрягается. — Ты... что?

— После бала, — уточняет она, и это темное, ледяное чувство разворачивается в моем животе. — Коул и остальные придурки. Я сказала ему, чтобы он отвалил.

Я просто сижу с полуоткрытым ртом, не в силах поверить в то, что слышу. Половина моего тела здесь, но другая половина — в Айленде, цветы на моем столе и горечь в горле. — Почему? — единственное, что вырывается наружу.

— Блейн оказался... ну, немного засранцем. Коул был не намного лучше. Я ненавидела ходить к ним домой, потому что он всегда пялился на меня, а Блейн просто говорил мне, что я слишком много на это обращаю внимания.

— Мне жаль, — говорю я автоматически, мой желудок переворачивается, потому что независимо от того, как я к ней отношусь, она этого не заслужила.

— Я могла бы сделать больше, — говорит она. — Мне тоже жаль. Мне жаль, что это случилось с тобой. Этого действительно, действительно не должно было случиться.

— Мы не были лучшими в школе, — говорю я наконец.

Ее глаза встречаются с моими, в них мелькает понимание. — Не были.

В начале сегодняшнего дня Люси была средством достижения цели. Но теперь, когда я пытаюсь собрать ее по кусочкам, понимаю, что все, что, как мне казалось, я знала о ней, было поверхностным. Те пончики и воздушные шарики, которые, как я думала, исправят наши отношения, ничего не значат.

И все же я не знаю, как залечить раны, которые есть у нас обеих, раны, которые школа нанесла нам, и мы нанесли их друг другу. Это не то, что мы можем решить за один разговор. Нужно время.

Единственное, чего у нас нет.

— Мне нужно взять учебник в книжном магазине, — говорит Люси, когда "Убер" подъезжает к Олмстеду. — Но сегодня вечером я иду на вечеринку. Может, ты хочешь пойти со мной?

— У меня есть планы, — говорю я и чувствую себя немного виноватой. Много лет назад я бы убила за такое приглашение.

— Тогда до встречи.

— Я знаю, где ты живешь.

Хочу, чтобы это прозвучало как шутка, но поскольку я — это я, это звучит как прелюдия к тому, чтобы разрубить ее тело на мелкие кусочки и устроить пир для белок кампуса. — Но не в жутком смысле.

Хуже всего то, что, как бы ужасно Люси ни относилась ко мне в прошлом, часть меня верит, что однажды мы сможем стать подругами. Я не знаю точно, когда, и не знаю, на что может быть похожа эта дружба, но, если я что-то и узнаю в другом человеке, так это одиночество.

И у меня сердце разрывается от мысли, что независимо от того, какого прогресса мы достигли, завтра все это будет стерто.

Глава 26

День двадцать первый

— Это будет мило смотреться на тебе, — говорю я, перелистывая страницу и указывая на фотографию парня с татуировкой лука подмышкой. Мы сидим на потертом кожаном диване в тату-салоне на Капитолийском холме. — Или массивная... Арт Гарфанкел? Прямо посередине груди? Не "Саймон и Эмп", а Гарфанкел. Просто Гарфанкел. В нем есть настоящая хаотичная энергия, и, честно говоря, я уважаю ее. — Думаешь, ты сможешь это зажечь?

Майлз дает мне свой патентованный вздох "ты меня измотала". — Я думаю, что у меня много сожалений.

За последнюю неделю мы, в меру наших возможностей, провели время всей нашей жизни — по крайней мере, с теми ограниченными ресурсами, которые были доступны нам, восемнадцатилетним первокурсникам колледжа. Вчера, пытаясь вместить все впечатления от колледжа в один двадцатичетырехчасовой период, мы собрали как можно больше людей на площади и попытались побить рекорд Гиннеса по количеству пойманных фрисби, но не смогли. Я ударилась головой об дерево, когда пытался научиться слэклайну. Мы поехали в центр города, несколько часов катались на "Большом колесе" и попробовали все блюда в Pike Place Market. Мы купили Porsche у очень скептически настроенного продавца автомобилей, а Майлз научил меня водить машину, и ни один из нас не убил другого.

Я застряла на три недели, а Майлз еще на много больше, и должна признать, что все эти волнения начинают утомлять. Что бы мы ни делали, я всегда просыпаюсь от голоса Люси. Я всегда получаю смс от мамы в семь тридцать, а тот скейтбордист всегда врезается в танцующих без десяти четыре. Снова и снова, и снова.

— Думаю, мы приняли решение, — говорю я примерно через двадцать минут, поднося книгу к стойке. В последнее время мне стало казаться, что мы только выполняем действия, чтобы жить полной жизнью, и я не собираюсь лгать: часть меня надеется, что завтра мы проснемся с татуировками, о которых можно сожалеть, и с чувством глубокого облегчения.

— Я могу сделать вам обоим прямо сейчас, — говорит тату мастер. — Татуировки для пары?

— Да. И мы настолько доверяем друг другу, что хотели позволить другому человеку выбрать их.

— Разве это не романтично, — говорит она ровным голосом, как будто я только что сказал ей, что мы планируем кормить друг друга едой, которую мы соскребли с обочины улицы.

Майлз указывает на страницу в книге, которую я не вижу. — Это для нее, — говорит он, затем перелистывает несколько страниц вперед. — На ней вот это.

— А для него я сделала свой собственный дизайн. Если Вы не против.

Я протягиваю ей лист бумаги. Я не художник.

Художница, женщина с лавандовыми волосами и чернильными спиралями на руках, ведет нас в отдельную комнату. Я вызываюсь идти первой, так как Майлз выглядит немного бледным.

— У тебя будет на предплечье, — говорит Майлз с места в нескольких футах от кресла татуировщика. — Потому что это должно быть наименее больно, а я хороший человек.

— А ты сделаешь свою в очень секретном, очень особенном месте.

Хотя я испытываю облегчение от того, что он не выбрал место, где можно было бы обнажить мою спину или округлость живота. Но это облегчение быстро сменяется беспокойством, что он выбрал мое предплечье, потому что предпочел бы не смотреть на другие части моего тела.

Джемини подготавливает участок, протирая его спиртом, а затем проводит по нему бритвой.

— Не смотри, — призывает Майлз. Теперь на его лице больше веселья, его глаза светятся. Сразу же возвращаются странныее ощущения от ночи в его комнате, и мне становится жарко. Это было случайно — то, как его нога коснулась моей. И это ничего не значило, когда его взгляд задержался на мне — или когда на нем задержался мой.

К счастью, как только аппарат запускается, все эти чувства уходят на задворки моего сознания. Боль не такая резкая, как я ожидала, хотя я все еще гримасничаю, пока Джемини работает.

— Все готово, — говорит она примерно через час, и я, взглянув на свое предплечье, разражаюсь смехом.

Это антропоморфная палочка моцареллы, что становится ясно только благодаря маленькому блюдечку с соусом маринара рядом с ней. У палочки есть руки, ноги, точки для глаз, и она одета в плащ.

Но дело в том, что даже с соусом она совсем не похожа на палочку моцареллы.

Она похожа на гиниталию борца с преступностью.

— Большой поклонник палочек моцареллы — спрашивает татумастер.

— Самый большой, — говорю я, качая головой на Майлза, который выглядит взволнованным.

— На тебе это смотрится идеально, — говорит он, что не то же самое, что ты выглядишь идеально или я выглядел бы на тебе идеально, и все же. И все же.

Пока она убирает, я не могу перестать смотреть на свежие чернила. Хотя завтра их уже не будет, хотя это последнее, что я бы выбрала для себя, в этом есть что-то поэтическое.

— Так куда мы это бьем? — спрашивает Джемини, когда она готова к Майлзу.

Я поворачиваюсь, постукивая себя по пояснице, чуть выше пояса.

Майлз стонет. — Я должен был догадаться, — говорит он с полувопросительным ворчанием, но, к моему удивлению, он не протестует, пока идет к стулу.

— Ты просто хотела, чтобы я снова был без рубашки, — огрызается он, снимая рубашку и кладя ее на стул рядом со мной.

Я стараюсь не смотреть на его грудь. И мне это удается, но потом девушка подстраивает под него стул, и он располагается лицом вниз, открывая мне полный вид на свою спину. Широкие плечи, которые он прячет под фланелевыми рубашками, длинный позвоночник, который слегка изгибается вверх, прежде чем исчезнуть в джинсах. Ровный ландшафт мышц и загорелой кожи. И... какого черта? Это не должно быть хуже, чем его грудь.

Это всего лишь его спина. Его нижняя часть спины. Это совершенно несексуальная часть тела...

...кроме тех случаев, когда я вспоминаю слова Майлза о занятии любовью, о которых мне совершенно необходимо перестать думать, а также о том, как он может оказаться в подобной позе во время этого.

Мне нужно взять свои гормоны под контроль.

Джемини начинает работать над переносом, пока я обдумываю татуировку CALM THE FUCK DOWN на моем лбу, и когда она подносит зеркало, чтобы он мог взглянуть на нее — потому что я слишком возбуждена, чтобы ждать, пока она закончит — его рот открывается.

— "Собственность Барретт Блум" на моей заднице?

— Если мы хотим разобраться, то это на твоей пояснице, — говорю я. — Но да. Да, я это сделала. Тебе нравится? Шрифт красивый, а лепестки розы просто...

Я целую свои пальцы.

— Если мы проснемся в четверг, — говорит он, — надеюсь, ты готова оплатить процедуры по удалению татуировок, а также всю терапию, которая мне понадобится, чтобы оправиться от этого травматического опыта.

Джемини включает аппарат, благословенно не обращая внимания на наш разговор. Время от времени Майлз выдыхает стаккато, мышцы его спины напрягаются. Я чувствую облегчение, когда его телефон звонит из кармана пиджака, который лежит на спинке моего кресла.

— Это твой брат. Опять, — говорю я, доставая телефон, хотя, конечно, он уже знает. — Ты действительно собираешься продолжать игнорировать его?

— Я уже ответил около дюжины раз, — говорит Майлз сквозь стиснутые зубы, пока татумастер проводит ручкой по его спине.

— И все же ты не сообщил мне почти никаких подробностей о том, почему он звонит.

Телефон продолжает вибрировать в моих руках. — Что, если это ключ к...

Майлз поднимает голову. — Ты действительно хочешь знать, почему он звонит?

В его голосе нет гнева, но есть суровость, к которой я не привыкла. Он подзывает меня к себе, я принимаю звонок и подношу телефон к его уху. — Привет, — говорит он в трубку, и я не могу расслышать его брата за жужжанием аппарата Джемини. — Я знаю. Нет, я не забыл... да. Хорошо. Я смогу быть там примерно через час.

Я забираю телефон, когда Майлз поворачивает голову, чтобы поговорить с Джемини. — Извини за это, но мы должны улететь.

— Ты уверен? — спрашивает она. — Потому что прямо сейчас у меня есть только половина цветка и ПРЕДМЕТ БАР.

Если бы Майлз не выглядел сейчас таким растерянным, я бы рассмеялась.

— Куда мы идем? — спрашиваю я.

Он гримасничает, пока Джемини накладывает повязку на его поясницу. — Мы собираемся забрать моего брата из реабилитационного центра.

Глава 27

МАКС КАШЕР-ОКАМОТО — это совсем не то, чего я ожидала, но, учитывая, что Майлз почти не упоминал о нем, возможно, мне следовало быть готовой ко всему.

Рост Макса не менее шести футов, и он носит свой рост с уверенностью, граничащей с самолюбованием. Не сутулится и не наклоняется — только возвышается. У него проколоты уши, а за одним из них — татуировка, виток темных чернил, который я не могу разобрать. В черных джинсах, потертой джинсовой куртке и винтажных "Чаках" Макс выглядит так, будто он может быть пятым Рамоном.

Макс и Майлз. Это было бы восхитительно, если бы ситуация не была такой серьезной.

— Тысяча миль, — говорит Макс, раскрывая объятия, и ладно, в этом прозвище определенно есть что-то очаровательное. — Хорошо, что ты решил появиться.

Майлз обнимает его. — Извини. Был... нездоров.

— Я просто прикалываюсь над тобой. То, что ты здесь, много значит. Правда. Макс отстраняется и оценивает меня, приподняв одну бровь. — И ты, соблазнительная незнакомка.

Я не уверена, кто краснеет больше, я или Майлз.

— Это Барретт, — говорит он. — Барретт, Макс. Она — подруга.

По дороге сюда Майлз спокойным, собранным голосом объяснил, что сегодня его брат заканчивает свою программу. Я не хотела лезть не в свое дело, не знала, какие вопросы задавать. Реабилитация может означать сотню разных вещей.

Но вот мы здесь, перед центром реабилитации наркозависимых в больнице Балларда.

— Барретт. Приятно познакомиться.

Макс проводит рукой по волосам, которые доходят ему почти до плеч. — Я умираю от голода. Мне снились бургеры Зиппи — так сильно я по ним скучаю. Мы можем перекусить по дороге домой?

Домой.

— Конечно.

Макс подталкивает брата локтем. — И твоя девушка тоже может прийти.

Кончики ушей Майлза краснеют. — Мы... мы не..., — заикается он, как раз когда Макс начинает гоготать.

— Не смог удержаться, — говорит он с грубым смехом, оставляя меня гадать, потому ли это, что я не являюсь потенциальной девушкой, или потому, что Макс знает степень неопытности Майлза.

Я позволяю Максу занять пассажирское место рядом с его братом, и он корчит рожицу на радиостанции, играющей самые громкие хиты восьмидесятых, девяностых и сегодняшнего дня. — Это то, что ты слушал?

— Это прокат, — говорит Майлз, не отрывая глаз от дороги. Внезапно он снова превратился в жесткого, серьезного Майлза, каким он был, когда мы с ним познакомились.

Макс барабанит руками по приборной панели, играя со стереосистемой, когда понимает, что телефон не подключен. Они оба суетливы, но поза Макса менее сурова. Макс сразу чувствует себя комфортно, в то время как Майлз почти никогда не чувствует себя так. За десять минут на лице Макса появилось примерно на сотню выражений больше, чем у Майлза ежедневно.

Я никогда не был в "Зиппи", — говорю я, пытаясь разрядить обстановку.

Макс поворачивается на сиденье лицом ко мне. — Тебе понравится. У них есть специальный соус, лучше я никогда не пробовал.

Это бургерная старого образца, с красными клетчатыми скатертями и музыкальным автоматом в одном углу. Как только мы делаем заказ и занимаем место, Майлз начинает смягчаться, его плечи больше не касаются ушей. И все же все время, пока мы здесь, я задаюсь вопросом, почему их родители не такие.

— Помнишь, как мы пытались построить копию космического корабля из картошки фри? — говорит Макс, жестикулируя своим шоколадным коктейлем. — Это было прямо за этим столиком

Напротив меня Майлз позволяет себе ухмылку — долгожданная трещина в его образе. — Мы все время говорили, что нам нужно в туалет, а потом вернулись с еще одной чашкой соуса, чтобы склеить их вместе. Мама и папа так злились.

— Я думал, они больше никогда не позволят нам есть картошку фри.

Я отхлебнула немного своего клубничного коктейля. — Я не могу представить, чтобы Майлз сделал что-то подобное.

— Этот парень? Он был обычным бунтарем в те времена.

Макс подталкивает его плечом, и Майлз почти светится под его вниманием.

И именно в этот момент я вижу фрагмент их отношений, которые, возможно, выглядели так когда-то давно. Мальчик, который боготворил своего брата.

Нам приносят еду, и Макс на сто процентов прав насчет специального соуса, который представляет собой идеальное сочетание сладкого и соленого, настолько вкусное, что я могла бы в нем искупаться. Но Макс еще не ест, а смотрит на меня, полунахмурившись.

— Что? — спрашиваю я, беспокоясь, что у меня на лице специальный соус.

— Ничего.

Его рот искривляется в ухмылке. — Я просто пытаюсь понять, как это произошло.

Он щелкает указательным пальцем между нами двумя, и теперь он в полной мере похож на смущающегося старшего брата.

Майлз стал таким красным, что его взгляд мог бы испепелить его бургер. — Как я уже сказал, мы не...

— Стоп, стоп, стоп, не нужно делать поспешных выводов. Я имел в виду эту дружбу, — говорит Макс, преувеличенно подмигивая мне.

— Ходим вместе на физику, и мы живем в одном общежитии, — говорю я.

— Мамин группа?

Майлз кивает. При этом на лице Макса появляется выражение искреннего беспокойства. — Как ты думаешь... У них дома все будет хорошо, да?

— Надеюсь.

Майлз деликатно откусывает от своего бургера. — Они будут рады, что ты вернулся. Правда.

— Так рады, что они не удосужились меня забрать.

— Им тяжело. Ты знаешь это.

Макс на мгновение замолкает, рассеянно разглядывая окружающую обстановку. — Я знаю.

Майлз протягивает руку через стол и кладет ладонь на руку брата. — Я очень рад, что ты здесь. Я... я горжусь тобой.

Мое сердце раздувается до такой степени, что я уже не знаю, что удерживает его в моей груди.

— Это много значит. Было нелегко, и это просто... спасибо. Затем Макс прочищает горло, нацеливая на меня озорную ухмылку. — Кто хочет еще картошки?

Когда мы закончили есть, Майлз отвез нас к их темно-синему дому на причудливой жилой улице в Западном Сиэтле.

Осторожно следую за Майлзом внутрь. Дом примерно в два раза больше моего и просторнее внутри, с полированными деревянными полами и большими окнами, пропускающими естественный свет. В нем прекрасно отражены обе стороны его семьи: на одной стене висит великолепная картина из японского шелка, а рядом с ней — серебряная табличка с надписью TIKKUN OLAM на иврите и выгравированным деревом жизни.

Майлз смотрит прямо перед собой на семейную фотографию в рамке, которая, должно быть, была сделана около пяти лет назад. Это одна из тех фотографий, которые я всегда считал банальными: все одеты одинаково, в данном случае — в джинсы и белые рубашки на пуговицах. Они позируют на пляже Алки, и волосы доктора Окамото длиннее, до плеч, ветер поднимает их с шеи. Она держится за руку с отцом Майлза. Неуклюжий подросток Майлз с ушами, которые слишком велики для всего остального тела, с обожанием смотрит на своего брата, который смотрит на Пьюджет-Саунд. Почему-то это совсем не кажется банальным.

Макс на кухне, открывает холодильник и достает банку "Спрайта". Когда он протягивает мне одну, я качаю головой.

— Как долго ты...

Я прерываю разговор, не зная, как об этом говорить.

— В реабилитационном центре? Можно и так сказать.

Он открывает "Спрайт". — Девяносто дней. Пропустил всю летнюю погоду Сиэтла, — добавляет он. — И, черт возьми, если бы я не скучал по маминым ужасным каламбурам по физике и папиной стряпне.

И затем, когда к нам присоединяется Майлз: — И по устаревшему вкусу Майлза в кино, но, думаю, теперь его соседу по комнате придется с этим смириться.

— Я уверен, что ты опустошен, — говорит Майлз.

Макс сжимает свою грудь. — Глубоко.

Майлз оглядывает кухню, разминая руки. Его голос слегка дрогнул, когда он сказал: — Итак... вот и все.

Я вижу, что ему не терпится оставить Макса одного, и я не могу представить, каково это — решать, делать ли это завтра снова.

Решение, которое он принимал каждый день на протяжении почти трех месяцев.

— Папа уже в пути, — говорит Макс. — Он только что написал мне. Я уже готов лечь спать, так что ты можешь идти, если тебе нужно. Тебе не стоит нянчиться со мной.

— Ты уверен?

Макс отмахивается. — И мы все вместе ужинаем в эти выходные, так?

— Ага.

Майлз вернулся к возне с воротником своей клетчатой фланели. — Не могу дождаться.

Макс обнимает Майлза за шею, и эта явная братская привязанность снова делает то же самое с моим сердцем.

— Бывай, Максимальная Мощность.

Макс ухмыляется своей самой яркой ухмылкой на сегодняшний день. Эти прозвища просто убивают меня.

— Вы двое развлекайтесь. Не делайте ничего такого, чего не сделал бы я.

Макс смотрит на меня. — Мне все время было интересно — это член вытатуирован у тебя на руке?

— Да, — говорю я в то же время, когда Майлз говорит: — Нет.

— Круто.

Затем, прежде чем он закрывает дверь: — О, и на случай, если я не увижу тебя завтра — с днем рождения.

Мы едва успеваем провести пять безмолвных минут в арендованной машине, прежде чем Майлз останавливается.

— Извини, мне просто... нужна минутка, — говорит он, сворачивает на боковую улицу и глушит двигатель. Очевидно, что с тех пор, как мы приехали в больницу, он сдерживает свои эмоции.

Я не уверена, что произойдет, когда он позволит плотине прорваться.

— Мне жаль, — говорю я, отчасти для того, чтобы заполнить тишину, но также и потому, что именно я подтолкнула его ответить на звонок.

— Тебе не о чем сожалеть, — говорит он рулю, плечи как всегда напряжены. Если бы я протянула руку и дотронулась до него, он был бы твердым, как кирпич.

— Макс... наркоман?

Медленно Майлз кивает, кончик пальца двигается вперед-назад по свободной нитке на шве руля. Я собираюсь сказать ему, что мы не должны говорить об этом, если он не хочет, но тут он тяжело сглатывает, прежде чем снова открыть рот. — Мы были так близки в детстве. Я был одержим им, хотел носить такую же одежду, делать такие же вещи. И он всегда позволял мне ходить с его друзьями — я никогда не был надоедливым младшим братом. Макс был душой компании, буквальным воплощением принципа "чем больше, тем веселее". Вокруг всегда было много людей, и все они обычно были наполовину влюблены в него.

— Я вижу это, — говорю я.

Майлз касается стороны своего лица, прямо под левым глазом. Шрам в форме полумесяца. — Я получил его, когда мы в детстве катались на санках с того большого холма. Врезались прямо в дерево, поцарапались о ветки. Макс так ужасно себя чувствовал из-за этого, что потом три недели приносил мне завтрак в постель. У него также были не самые лучшие оценки, но когда он решался на что-то, он просто делал это. Когда ему было тринадцать лет, он решил, что хочет выучить японский язык, прежде чем мы поедем на лето к маминым родственникам. В течение шести месяцев перед поездкой он погрузился в него с головой, и когда он разговаривал с нашими бабушками и дедушками, тетями и дядями, все они отмечали, как замечательно он говорит по-японски.

— Когда он начал употреблять, я был в седьмом классе.

Майлз делает длинный, дрожащий вдох, как будто воспоминание причиняет ему физическую боль. Вполне возможно, что так оно и есть. — Прошел, наверное, год, прежде чем наши родители поймали его. Сначала я не понимал этого. У нас в школе были все программы по борьбе с наркотиками, и я не мог даже представить, как кто-то может достать их. Это казалось мне чем-то из ряда вон выходящим.

Он смотрит на меня впервые с тех пор, как начал говорить, и в его глазах столько боли, что я не могу поверить, что до сих пор она не выплеснулась наружу. Не могу представить, как можно носить это в себе каждый день. — Это был его третий раз в реабилитационном центре. Каждый раз он рецидивировал, и я так чертовски сильно хочу, чтобы это был его последний, что чувствую... чувствую, как будто это физическая часть меня. Я вызвался забрать его, потому что мои родители работали, и я просто... хотел облегчить жизнь всем, я думаю.

Всем, кроме него самого.

Он вернулся к ковырянию руля.

— Майлз. Мне так жаль.

В этой ситуации извинения кажутся слишком легкими. В горле пересохло, в груди болезненно сжалось, и мне хочется сказать ему больше, чем просто "прости". Я вспоминаю ту семейную фотографию на пляже. Началось ли это уже тогда или вот-вот начнется?

— Сегодня я брал трубку по меньшей мере дюжину раз, но это был первый, наверное, за месяц. Я люблю его. Люблю. И я больше всего на свете хочу, чтобы ему стало лучше. Всякий раз, когда я не еду за ним, я немного ненавижу себя. Мне интересно, кому он звонит, и не один ли это из его старых друзей, и не возвращается ли он к тем старым привычкам.

— Не надо, — говорю я, мягко, но твердо. — Нельзя ожидать, что ты будешь делать это семьдесят с лишним раз.

Майлз, будучи Майлзом, не может не поправить меня. — Семьдесят девять, на данный момент.

Любой намек на превосходство исчезает, когда он продолжает: — И это разбивает мне сердце, каждый раз, когда я иду. Каждый раз, когда я не иду. Каждый раз, когда звонит мой телефон. Каждый раз, когда я игнорирую его. Каждый раз, когда я отвечаю.

Каждый раз — еще один маленький кусочек его отламывается.

Его голос ломается, и когда он снова говорит, то шепотом. — Я удивляюсь, что от него вообще что-то осталось.

Господи. Я хочу завернуть этого парня в одеяло, чтобы ему больше никогда не разбивали сердце.

— Осталось, — говорю я, поворачиваясь на своем месте так, чтобы полностью встретиться с ним взглядом. Мне нужно, чтобы он знал, что это важно для меня, что он говорит мне это. — Если бы это было не так, тебя бы здесь не было. Или ты бы давно вышвырнул меня на обочину.

Майлз позволяет себе улыбнуться, одну из своих слабых улыбок, но все равно, это должно быть хорошим знаком. — Нет, — говорит он. — Я рад, что ты здесь. Иногда я думаю... если я никогда не выйду из петли, то мне никогда не придется знать, если у него случится рецидив. Ему всегда будет лучше.

— Я не собираюсь притворяться, что знаю, каково это, потому что не знаю, — говорю я. — Но я хочу, чтобы ты знал, что мне очень, очень жаль. И если ты хочешь поговорить об этом больше, или вообще о чем-нибудь еще... Я могу выслушать.

— Спасибо.

Пауза, и я думаю, что он скажет мне, что он закончил разговор. Что нам пора уходить. Но вместо этого он говорит: — Я хочу быть с ним нормальным. Я не хочу быть странным и скованным или вести себя так, будто он что-то нежное. Возможно, это была не лучшая моя демонстрация, когда мы были с ним сегодня. Я не хотел, чтобы ты видела меня таким.

Он отводит глаза, когда говорит об этом, смущение в его голосе звучит как-то одновременно и чуждо, и знакомо.

— Я не осуждаю тебя, — говорю я мягко.

Его рука прямо между нами, и я не могу удержаться. Может быть, это все годы желания, чтобы кто-то утешил меня, но что бы это ни было, это заставляет меня протянуть руку и погладить его пальцы.

Он слегка наклоняет голову и смотрит на наши руки, как бы подтверждая, что происходящее действительно происходит: моя рука обхватывает его руку, большой палец проводит вверх и вниз по его указательному пальцу.

Это не похоже на то, как мы держались за руки во время полета в Диснейленд или когда прыгали в яму с мячом. Это что-то другое, что-то новое, нежное и пугающее.

— Ты так сильно давишь на себя, — говорю я, проводя пальцами по его пальцам, от бугорков на костяшках до суставов, а затем обратно.

— Это ведь не от твоих родителей?

Медленно, медленно он поворачивает свою руку, пальцы неуклюже скользят по моим.

— Если и так, то они не говорят об этом.

Он больше не смотрит на наши руки, возможно, потому что он почти не думает о том, что они делают. — Но после всего, что было с Максом... Я не хотел, чтобы они волновались. Я знаю, что не все поступают в колледж, будучи уверенными в том, на чем будут специализироваться, но я всегда любил физику. Мама не заставляла меня изучать ее — наши родители хотели, чтобы мы были счастливы и здоровы, больше всего на свете, — но я знал, что ей нравится, что мне это нравится. Поэтому в старших классах я не делал ничего такого, что могло бы поставить под угрозу мое будущее. Я не проводил много времени с друзьями и не ходил на вечеринки. Я не вступал ни в какие клубы, за исключением одного месяца, когда я пробовался в киноклуб. Я сдавал SAT четыре раза, и последний раз — просто для развлечения. Мои родители даже не установили для меня комендантский час — потому что он мне никогда не был нужен. Я просто... учился. Очень много. Я всегда хотела поступить в UW — потому что это сделало бы моих родителей счастливыми, и я не был бы слишком далеко от Макса. И когда я поступил, это было похоже на самый большой вздох облегчения.

Теперь мое сердце разрывается. Та версия Майлза, которая была всего несколько месяцев назад, который замкнулся в себе и отгородился — он страдал так, как я и представить себе не могла.

— Я знаю, что я неловок в общении с людьми, — продолжает он. — Возможно, поначалу я выгляжу снисходительным засранцем. И я думаю, что это может быть потому, что я так долго был сам по себе, что не привык думать о ком-то еще.

— Я определенно никогда не думала о тебе ничего подобного, — говорю я, как можно более прямо. Вспоминаю, как Майлз предложил нам отправиться на разведку, как он появился с грузовиком мороженого, как мы провели импровизированный шаббат. — И это неправда, что ты не думаешь ни о ком другом. Ты... ты хороший друг, Майлз.

По тому, как дергается уголок его рта, я могу сказать, что ему нравится это слышать. — Ты вроде как первый человек, с которым я общался длительное время за последние месяцы, — говорит он.

— И у тебя почти есть татуировка, чтобы доказать это.

Он нежно сжимает мою руку, прежде чем отстраниться, и я чувствую странное головокружение.

— Моя мама такая же, — говорю я, стараясь не упустить тепло его пальцев, соединенных с моими. Она всегда говорила мне: "Мне все равно, если ты будешь изучать что-то непрактичное, лишь бы не забеременела". Я думаю, она довольна тем, как сложилась ее жизнь, даже если какое-то время все было нестабильно.

Я качаю головой, удивляясь, как я позволила всему этому вылиться наружу. — Прости, это не про меня.

— Нет, я ценю это.

Его глаза снова смотрят в мои, глубокие, яркие и полные большей смелости. — Я... хочу знать о тебе тоже.

Эти слова звучат так, будто он обхватил рукой мое сердце.

Прежде чем я осознаю происходящее, он протягивает ко мне свою правую руку, и я, честно говоря, не уверена, смогу ли я снова держать его за руку. Не так скоро. Но он не задерживается. Он просто проводит кончиками пальцев по моему запястью, рисуя дугу между двумя веснушками, а затем снова опускает руку. Жест понимания, я уверена, что так и должно быть, но он подстегивает все мои нервные окончания. Заставляет мой желудок опуститься ниже, ниже.

— Журналистика и поп-культура начала 2000-х, и я редко думаю, прежде чем говорить. Вот, в общем-то, и все.

Любой другой ответ на "Я хочу знать о тебе" превратился в пыль в моем горле. Я не готова рассказать ему всю свою историю, и только отчасти потому, что никто не просил об этом раньше.

— Я хочу спросить, — продолжаю я, потому что это все, что я могу сейчас придумать. — Почему ты никогда не говорил мне, что завтра твой день рождения?

На этом Майлз действительно смеется. А потом не может остановиться. — Мой день рождения завтра, — справляется он, пытаясь заглушить свой смех плечом. — Двадцать второе сентября.

— Не могу поверить, что ты ничего не сказал!

— Если быть до конца честным, я забыл.

И тогда я тоже смеюсь.

Глава 28

День 22

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО НЕ голос Люси вырывает меня из сна, а тугое ощущение вдоль предплечья. Я резко просыпаюсь, вспоминая жужжание иглы для татуировки, боль и припухлость, о которых предупреждала Джемини, как я буду чувствовать себя в течение следующих нескольких дней.

Когда я открываю глаза, Люси нет. Нет Пейдж.

Боже, боже, боже. Это может означать только одно.

Это случилось.

Облегчение поет в моих венах, яркое, мерцающее и абсолютно нереальное. Я никогда не испытывала такого восторга от боли. Ухмыляюсь в подушку, едва не всхлипывая от радости. Мы дожили до четверга. Может быть, мы сделали ужасно непродуманные татуировки, но мы сделали это.

Я буду носить эти чернила как почетный знак, как напоминание о том, что прошла через ад и вышла из него сильной, как никогда. Я буду смеяться над шутками людей по этому поводу — да что там, я и сама буду много шутить. Буду любить эту нелепую татуировку, потому что я путешествовала сквозь гребаное время, и теперь я на другой стороне.

Я помчусь по коридору в комнату Майлза, и мы пойдем праздновать его день рождения. Или, знаете, мы пойдем на занятия, потому что именно так Майлз хотел бы провести свой день рождения. Мой четверговый урок психологии — наконец-то я пойду на него. Конечно, я прогуливала вчерашние занятия, но это был только первый день, и даже если доктор Окамото и Хот Грант не в восторге от меня, я уже выучила их наизусть. Догнать их не составит труда.

Я переворачиваюсь, подношу предплечье к лицу и...

Там ничего нет.

Паника прокладывает себе путь через меня, когда я провожу пальцами по предплечью. Никакой палочки моцареллы. Никакой красноты.

И все же боль все еще там, пульсирует под кожей, напоминая о том, что я сделала вчера.

О дне, которого не существует.

Раздается стук в дверь, затем звук ключа в замке, а затем Люси и Пейдж смотрят прямо на меня.

— Это должно быть ошибка, — говорит Люси, и теперь я могу начать плакать по совершенно другой причине.

У меня нет сил мириться с ней, хотя теперь я знаю, что это можно сделать, поэтому позволяю ей топтаться вокруг и жаловаться на мои миски с макаронами, прежде чем притвориться, что снова хочу спать. Опустошение не должно быть таким тяжелым, как сейчас, но это десятитонный якорь, который держит меня прикованной к этой комнате. Это облегчение, когда приходит сообщение от Майлза час спустя, пока я все еще хандрю в постели.

Вчера было... много всего. Мне нужно немного пространства, если ты не против?

Конечно, все в порядке, — пишу я в ответ, отгоняя вспышку беспокойства.

Я хочу спросить его о том, болит ли место "PROPERTY OF BAR" и чувствует ли он что-нибудь из того, что чувствую я. Проснулся ли он в то же время, и есть ли у него какие-нибудь теории. Но это может подождать.

Более того — вчера между нами что-то изменилось. Да, мы держались за руки в арендованном Toyota Prius 2013 года, этот момент мой мозг услужливо воспроизводил для меня снова и снова, прежде чем я заснула прошлой ночью. Но он впустил меня, позволил увидеть этот кусочек его личной жизни, историю, которой он почти ни с кем не делился. И, возможно, я действительно начинаю понимать его. Мы оба были одиноки, заперты в этих тюрьмах собственного изготовления. Я никогда бы не подумала, что у нас есть что-то общее, но мы оба жаждали человеческой связи больше, чем каждый из нас готов признать. Впервые мы действительно чувствуем себя партнерами.

В странном смысле, хотя... ну, я не скучаю по нему, потому что это бессмысленно. Последние две недели мы были почти неразлучны. Возможно, мне просто не хватает кого-то, с кем можно поспорить. Кто-то, кто потакает этой бойцовской стороне моей личности, стороне, которая, как я всегда боялась, и есть вся моя личность.

Мама: Я так тебя люблю! Мы с Джосс желаем тебе сегодня огромной удачи!

Это сообщение не расстраивает меня так, как в последние несколько дней. Наоборот, оно бодрит меня. Это дольше, чем мы когда-либо не виделись — ну, дольше, чем я когда-либо, поскольку она якобы живет по своему графику, как ей и положено.

Я выпиваю пару таблеток тайленола от боли в руке и заказываю Uber. К тому времени, как я добираюсь до Ink & Paper, боль утихает настолько, что я почти забываю о ней.

А вот и она, в джинсах и графической футболке с горизонтом Сиэтла, ее объятия благоухают розами.

— Только не говори мне, что ты уже тоскуешь по дому, — говорит моя мама, и от этого дежавю у меня кружится голова.

— Врачи говорят, что мне осталось недолго.

— Барретт, моя дорогая. Сокровище из сокровищ. Прошло всего несколько дней. Даже ты не можешь быть так привязана к своей дорогой старой маме.

— Девятнадцать дней, — говорю я.

Она роется за прилавком, не обращая внимания. — Что? В любом случае, раз уж ты здесь... посмотри, что появилось вчера.

Она протягивает пакет с поздравительными открытками, из новой типографии в Сиэтле.

— Девятнадцать дней, мама, — повторяю я, мой голос ровный.

— Это что-то значит? — между бровей появилась складка, пока она пыталась думать. — Тебе придется дать мне подсказку.

— Это ни на что не намекает. Я не видела тебя девятнадцать дней.

На дрожащих ногах я занимаю место за прилавком. Может быть, я проверяю еще одну теорию, а может быть, мне хочется немного пообщаться с кем-то кроме Майлза, поскольку мое сердце и мозг основательно перепутались между собой от его присутствия. Что бы это ни было, я собираюсь попробовать снова сказать ей правду. — Что, если я скажу тебе, что я застряла во временной петле. И я повторяю этот день двадцать два раза.

Мама смотрит, а потом улыбается. — Это для твоего курса психологии? Какой-то эксперимент?

— Я говорю серьезно. Это реальность.

— Ну, тогда. Если ты действительно путешественник во времени, может, нам пойти купить лотерейный билет?

— Можно, но завтра это уже не будет иметь значения.

Я киваю в сторону двери. — Закрывай магазин.

Она прыснула от смеха. — Что?

— Что ты всегда хотела сделать, но у тебя никогда не было времени? То, что мы могли бы реально сделать сегодня. Быстро, первое, что приходит на ум.

— Это абсурд, Барретт, я...

— Мама. Пожалуйста. Просто скажи мне.

Ее глаза прищурены, задумчивое лицо. Я могу сказать, что она просто подыгрывает, что не совсем верит мне, и, честно говоря, я тоже. Она, вероятно, предполагает, что это еще одна из наших игр.

— Это может показаться глупым, но я всегда хотела подняться на Космическую башню. Хоть это и туристическое место, но мне кажется, что мы должны это сделать, правда?

Может быть, неважно, что она мне не верит или плохо притворяется. Может быть, важно только то, что она здесь.

— Тогда давай сделаем это, — говорю я, когда она берет ключи. — Давай побудем туристами.

Мы смотрим вниз на крошечный Сиэтл со стеклянного пола Спейс Нидл, здания, машины и деревья выглядят как игрушки.

— Не могу поверить, что мы так долго не могли этого сделать, — говорит моя мама. Вокруг нас посетители, приехавшие ранней осенью, показывают пальцами и смотрят на город внизу, пользуясь хорошей погодой, пока не наступил зимний мрак. — Ты же знаешь, как Джослин любит нас дразнить по этому поводу.

— Она действительно слишком много веселится.

При упоминании Джослин у меня защемило сердце. Если я не могу довести нас до завтра, то, по крайней мере, я могу подарить маме сегодняшний день.

Мама поднимается на ноги, и мы направляемся к внешней смотровой площадке. — Итак, если ты застряла во временной петле, — говорит она, — должно быть что-то, что ты должен исправить, чтобы выбраться, верно?

— Я пробовала. Что бы ты сделала?

— Хм. Акты доброты? Попытки исправить ошибки? — Она смотрит на меня с надеждой, и я качаю головой.

— Пробовала все.

— А как насчет незаконченных дел?

Я делаю паузу, проводя рукой по стеклу. Конечно, единственное, что приходит на ум, это то, о чем я изо всех сил старалась не думать.

Все эти месяцы спустя я все еще не знаю, как рассказать ей о выпускном. Обо всем, что было до него. Сегодняшний день должен быть малозначительным, так как завтра она все забудет, но дело не столько в том, чтобы рассказать ей, сколько в том, чтобы выразить случившееся словами. Мам, надо мной издевались почти всю школу, и это вылилось в сексуальный кошмар, о котором я до сих пор не могу вспоминать без холодного пота.

Если выпускной действительно является моим незаконченным делом, я понятия не имею, как его закончить.

— Я ничего не могу придумать, — наконец говорю я.

Она обнимает меня за плечи. — Может, тебе просто нужно было провести немного времени с любимой мамой.

— Похоже, это решает почти все проблемы.

Я не могу испортить этот момент, каким бы горько-сладким он ни был. Потому что если я скажу ей, даже если мы все снова проснемся в среду, и она забудет об этом, я не забуду. Я скажу это вслух, дам имя всему, что сломало меня. Я признаю то, что всегда пугало меня больше всего.

— Как ты думаешь, стоит ли нам сделать Смит Тауэр следующим? —спрашивает она, и я заставляю себя улыбнуться и сказать ей "да".

Глава 29

День 23

На следующий день я подъезжаю к Майлзу на другой арендованной машине. С механической коробкой передач, просто потому что я могу. На пассажирском сиденье лежит сложенная футболка с надписью BIRTHDAY BOY. —Технически, это подарок на день рождения, я полагаю?

— Пожалуйста, не говори мне, что я должен это носить.

Он осторожно отодвигает футболку в сторону, прежде чем сесть в машину.

— Эм, ты должен, если хочешь быть крутым, как я.

Я поворачиваюсь на своем сиденье лицом к нему, демонстрируя почти такую же футболку, которую я разрисовала с помощью блесток и быстросохнущей краски. Здесь написано "CHERISHED FRIEND OF BIRTHDAY BOY", и Майлз закатывает глаза. Три недели назад он бы, наверное, застонал, так что я считаю это прогрессом.

— Я чувствую, что ты примерно здесь, — протягиваю руку на уровне талии, — а мне нужно, чтобы ты был хотя бы здесь.

Я поднимаю руку над головой.

Майлз испускает многострадальный вздох и натягивает футболку поверх своего термобелья с длинными рукавами, а я увеличиваю громкость своего микса начала 2000-х, прежде чем выехать со стоянки и покинуть кампус.

По правде говоря, я думаю, что нам просто нужно уехать из Сиэтла. Смена обстановки должна что-то изменить, даже если это просто даст нашим мозгам передышку. Мне нужна была миссия.

Мне все равно, как я звучу, когда пою вслух, и, хотя Майлз поет намного, намного тише, чем я, мне нравится эта его версия. Опущенное окно, легкий ветерок, его локоть опирается на дверь... в нем есть что-то беззаботное, чего я никогда не замечала раньше. Может быть, потому что он никогда не позволял себе быть таким.

— Ты, наверное, не собираешься говорить мне, куда мы едем, да? —спрашивает Майлз. — Хотя я предполагаю, что в Канаду, раз ты попросила меня взять с собой паспорт.

Это действительно Канада, и я с трудом ориентируюсь на дорогах, так как указатели переходят от миль к километрам, а Майлз читает мини-лекцию о том, почему мы все должны использовать метрическую систему.

— Что это такое? — спрашивает он, когда мы въезжаем в Ванкувер и я останавливаюсь перед музеем, опускаю окно, чтобы взять билет на парковку. Затем он резко вдыхает, увидев рекламу, занимающую половину здания. — Ты привел меня на выставку старинных костюмов?

— У них есть оригинальные перчатки, которые Джейн Беннет носила в фильме 2005 года "Гордость и предубеждение", — говорю я, въезжая на парковку. Знаю, знаю, это не твой любимый фильм, но у них есть куча костюмов из оригинального фильма "Маленькие женщины" и посуда из сериала "Аббатство Даунтон.

Я прервалась, отчасти потому, что не могу вспомнить, что еще у них есть, и потому, что выражение лица Майлза заставило меня забыть обо всем, что я собиралась сказать. Его взгляд прикован к музею, а когда он снова переводит его на меня, я вижу, как его челюсть пытается сдержать улыбку. Впервые за все время он, кажется, потерял дар речи.

— Барретт, — говорит он через несколько долгих мгновений, а затем выпускает уллыбку. От этого сиденье машины подо мной начинает таять. Господи, это мощно. Неудивительно, что он держит ее под замком — может потребоваться вмешательство Организации Объединенных Наций. — Это невероятно. Спасибо. Спасибо огромное.

Майлз в музее — как ребенок в магазине сладостей. Нет, как ребенок с собственной кредитной картой и без лимита расходов в магазине сладостей, где также продаются щенки, видеоигры и товары с малышом Йодой.

Большую часть времени я довольствуюсь тем, что просто наблюдаю, как он осматривается. Потому что это то, что я заметила в Майлзе: все его увлечения, и наука, и периодика, и даже палочки моцареллы, — все это он делает от всего сердца. Майлз рассказал мне, как это делал его брат, и я не уверена, что он осознает, что у него тоже есть такая черта.

Этим невозможно не восхищаться, и мне дико повезло, что именно сейчас я могу видеть, как он загорается.

После того как мы закончили любоваться платьями, шляпами, фартуками, сапогами и зонтиками, мы проводим остаток дня, исследуя город. Мы съедаем слишком много вкусных вещей на рынке, а затем бродим по Ванкуверскому аквамиру. Я чувствую себя вне времени, вне места, впервые с тех пор, как все это началось. Здесь я могу дышать.

— Есть кое-что, о чем я хотела с тобой поговорить, — говорю я ему несколько часов спустя. Мы на покрывале для пикника в парке Стэнли, утопающем в зелени, с раскинувшимся перед нами заливом. Время близится к семи часам, и парк полон семей и пар, бегунов и велосипедистов. Я закатываю рукав, провожу рукой по месту, где была моя татуировка. Татуировка, которая была у меня меньше дня, боль, которая длилась дольше. — Татуировки, которые мы сделали. Очевидно, что моя исчезла, но вчера я проснулась не так, как обычно. Меня разбудила боль в руке, но там ничего не было.

— Она все еще болит?

Он поднимает руку вверх, пока она не оказывается над моей, а затем поднимает брови, как бы спрашивая, можно ли прикасаться ко мне там. Как будто прикосновение к моему предплечью может быть более личным, чем то, как мы держались за руки в машине. Я сдвигаю руку ближе, давая ему разрешение.

— Только немного. Жаль, — говорю я. — Это была такая красивая татуировка. Одна из лучших работ Джемини.

Он проводит по ней кончиками пальцев, легкими движениями, и мне уже не хочется шутить на эту тему. Я чувствую, как делаю резкий вдох, которого не ожидала, но если Майлз и замечает, то никак не подает виду. Мне почти щекотно от его прикосновений — приходится бороться с желанием зажмурить глаза. Это легкое прикосновение будоражит мои чувства, маленькое, но значительное землетрясение.

— Может быть, фантомная боль? — говорит он. — Это единственный способ, которым я смог рационально объяснить это.

— Это происходит и с тобой?

Кивок. — Раньше такого не было, но, возможно, теперь, когда мы здесь уже какое-то время, наш разум нас подводит. Моя память уже начала расплываться, когда ты застряла.

Его пальцы, возможно, повторяют рисунок тату, а может, рисуют что-то совершенно новое. Что бы он ни делал, я не хочу, чтобы он останавливался. — Иногда это случается и от усталости. Если я засиделся допоздна накануне, то утром чувствую себя более уставшим. Это трудно измерить, и иногда я не доверяю своему мозгу, но иногда, клянусь, что именно это и происходит.

— Как ты думаешь, стоит ли из-за этого... ну, не знаю, беспокоиться?

Я смеюсь над абсурдностью этого вопроса, как будто вся наша ситуация сама по себе не является достаточным поводом для беспокойства.

— Я не знаю, — тихо говорит он, и когда убирает пальцы с моего предплечья, моя кожа все еще гудит. Это преступно, как сильно я хотела, чтобы он продолжал. Или чтобы он попросил меня посмотреть место, где была его половинка татуировки. — Дело не в том, что я теряю надежду. Я должен верить, что то, что мы пробуем, когда-нибудь сработает. Время не должно останавливаться вот так. Это неестественно. Вселенная должна хотеть исправить себя.

— Насколько я помню, один очень мудрый человек однажды сказал мне не олицетворять Вселенную.

— Даже очень мудрые люди, как известно, иногда совершают ошибки.

— Так не пойдет, — говорю я, толкая его ногой. Я скинула свои туфли на траву рядом с нами, и теперь на всеобщее обозрение выставлены мои несочетаемые SHITSHOW и простой синий носок. — Предполагается, что у тебя есть все ответы.

Мы снова погружаемся в молчание, но не в неловкое. Уже закат, и если бы я была другим человеком, то именно такое свидание я бы хотела провести с кем-то. Непринужденно и расслабленно, наслаждаясь пейзажем и обществом друг друга, погрузившись в свой собственный мир посреди огромного мира, который нас окружает.

— Можешь рассказать мне больше о вас с Максом? — спрашиваю я. — Что-то из детства?

Его рот приподнят вверх. Блестки с футболки BIRTHDAY BOY начали осыпаться на джинсы. — Тебе нравятся эти неловкие истории, да?

— Может быть, — говорю я.

Майлз устраивается на одеяле, вытянув ноги. Конечно, он все еще Майлз, поэтому его осанка превосходна, но он более расслаблен, чем в последние дни. — Однажды на Хануку родители подарили мне набор для выращивания кристаллов. После того как я все установил, Макс подождал, пока я усну, чтобы поменять крошечные кристаллы на огромные, которые он купил, и минут пять я был так убежден, что я самый гениальный ученый, который когда-либо жил.

Смех, покачивание головой. — Ужасно было узнать, что это не так.

— Пожалуйста, скажи, что у вас есть фотографии.

— Конечно, есть, — говорит он, роясь в телефоне, чтобы найти их.

В дюжине ярдов от нас на траве происходит какая-то суматоха, и тогда я замечаю нечто странное.

Почти все, кто сидит с нами в этом парке, одеты в красные футболки.

Внезапно из массивного динамика, установленного на скамейке, начинает звучать музыка, и все люди в красном, а их не менее двух десятков, вскакивают на ноги.

— Боже мой, — говорю я, когда они начинают танцевать, не в силах поверить, что это происходит. — Это флешмоб.

Я сразу же узнаю песню: "Run Away with Me" Карли Рэй Джепсен. Танцоры начинают с нескольких линий, все движения контролируемые. Руки, ноги, бедра двигаются синхронно. Затем они расходятся, позволяя своим танцам стать больше, громче.

Это в миллион раз лучше, чем любое видео, которое я смотрела.

— Ты знал об этом? — спрашиваю я Майлза, сердце замирает в горле, когда трио танцоров боди-роллят перед нашим покрывалом для пикника.

— Это ты привела меня сюда, — говорит он. — Откуда я мог знать?

Он внимательно смотрит на меня, и я изо всех сил стараюсь спрятать от него свое лицо. — Ты... ты плачешь?

Я смахнула слезу. — Это действительно удивительно, как они синхронно двигаются!

Я думаю, что он может смеяться, но, когда прижимается своим плечом к моему, становится ясно, что это благодарный смех. Ты странный, но мне это нравится.

В конце флэш-мобберы снимают свои футболки, под ними на их майках написано название песни. Толпа взрывается аплодисментами.

— Я думаю, это, возможно, лучшее, что когда-либо случалось со мной, — говорю я, продолжая хлопать.

— Это было так волшебно, как ты думала?

— Даже лучше. Ты действительно не планировал этого? — спрашиваю я, хотя, конечно, он не мог этого сделать. Он не знал, что мы сюда приедем.

Майлз качает головой, ветерок треплет его темные волосы. — Просто идеальное совпадение.

Затем он сдвигается на одеяле, зарываясь рукой в ткань. — Я... Хотел дать тебе кое-что.

Он тянется к своему рюкзаку. Тревожно, как будто он набирался смелости, чтобы сделать это, но как только я вижу, что там, мое сердце начинает колотиться, легкие сжимаются, и я не могу дышать.

Майлз держит в руках единственную желтую розу.

Весь мой мир летит кувырком, и вдруг я снова оказываюсь в средней школе. Открываю свой шкафчик, сижу на уроке и чувствую себя чертовой идиоткой, выбрасывая все эти цветы, цветы, которые были предназначены только для того, чтобы заставить меня чувствовать себя ужасно. Я так отчаянно желала, чтобы школа закончилась.

Прижимаю руку к груди, как будто, если я нажму достаточно сильно, я смогу удержать все это внутри.

Нет. Не здесь. Не сейчас. Пожалуйста.

— Я хотел поблагодарить тебя за сегодняшний день, — продолжает Майлз. — Я заглянул в сувенирный магазин музея, но большинство вещей показались мне глупыми, потому что ты не сможешь взять их с собой на следующий день. Но потом на рынке было так много цветов, и я понял, что здесь есть метафора, ведь они тоже недолговечны, и в моем воображении это было почти поэтично. Так что я купил его, пока ты стояла в очереди.

Он останавливается, когда видит мое лицо, его глаза расширяются. — И... ох. О нет. Ты не любишь розы? Я должен был предположить. Это была ужасная идея, я просто...

— Нет, нет, нет, — быстро говорю я, проводя рукой по лицу, чтобы он не видел эмоций. — Ты не сделал... ты не сделал ничего плохого.

— Хорошо.

Роза падает на одеяло, ее лепестки слегка помялись после того, как она побывала в рюкзаке Майлза. Затем он снова смотрит на меня. — Вот дерьмо. Ты действительно не в порядке, да?

Я плотно сжимаю губы, ужасаясь тому, что может произойти, если я этого не сделаю. Но это может быть еще хуже, потому что я не могу как следует вдохнуть, мои легкие кричат, и чем больше прошу свое тело успокоиться, тем сильнее оно протестует.

Не надо.

Пожалуйста.

Я задыхаюсь, зажмурив глаза.

— Я не... я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — удается мне, глаза все еще закрыты. Фуууууууух. — Люди... они, наверное, смотрят.

Я слышу, как Майлз придвигается ближе, чувствую его руку на моей спине. — Это не так, — мягко говорит он. — Никто не смотрит.

Мое дыхание вырывается из меня, тяжело и быстро. Грудь горит, как в огне.

Мир снова ускользает от меня, и я больше не в парке на одеяле для пикника, где Майлз гладит меня по спине. Я в номере отеля, прошу Коула выключить свет. Я в кровати, которая слишком велика для нас, и тысяча новых вещей происходят одновременно. Открываю свой шкафчик в школе в понедельник.

— Ты справишься с этим, — говорит откуда-то Майлз. — Хочешь попробовать дышать вместе со мной?

Я киваю, заставляя себя вернуться в настоящее, слушая ровное дыхание Майлза. Изо всех сил стараюсь подстроиться под его дыхание, но оно слишком громкое, слишком дрожащее.

— Ты можешь это сделать, — говорит он, и я так хочу доказать ему и себе, что действительно могу.

Вдох. Выдох. Он дышит медленно, ожидая, пока я догоню его.

— Вот так. Ты отлично справляешься.

У меня вырывается придушенный смех, потому что я никогда не думала, что дыхание — это то, в чем я могу быть хороша.

Вдох.

Выдох.

Я не уверена, сколько времени прошло, когда мое дыхание пришло в норму, и я наконец смогла открыть глаза. В какой-то момент я схватила его за рукав. Надеюсь, держалась не слишком крепко.

— Спасибо, — прошептала я, разжимая хватку. Мои глаза мокрые, но я здесь, в Стэнли-парке. Я здесь, с Майлзом. — Как... как ты узнал, что делать?

Он немного смущается. — Я, гм, посмотрел. Тот день в фургоне с мороженым. Мне показалось, что у тебя вот-вот начнется приступ паники, поэтому после того, как я вернулся в свою комнату, я поискал информацию. Хотел убедиться, что буду знать, что делать, если это случится снова.

Конечно, он это сделал, и в этот момент я безмерно благодарна ему за это.

— Ты не должна рассказывать мне, что происходит, — говорит он. Нежный. Как он всегда так нежен в эти моменты, когда я чувствую себя сделанной из стекла? — Если только ты сама не захочешь.

Я прижимаю руку ко лбу, убирая влажные от пота волосы. — Я... я не знаю. Это глупо. Правда.

Я тоже хочу знать о тебе, сказал он на днях, и, возможно, я захочу рассказать ему.

Потому что, может быть, мне не нужен толчок. Может быть, все, что мне нужно, это легкое прикосновение и хороший слушатель.

Я делаю несколько взволнованных вдохов. Мне кажется невозможным рассказать ему то, что я не рассказала своей собственной матери, и все же, несмотря на все причины, по которым этого делать не следует, слова начинают литься наружу.

— Я рассказала тебе о скандале с теннисом и о том, как это настроило школу против меня. Не только Люси — все, или по крайней мере казалось, что все. Думаю, я всегда была странной уткой, но после этого все стало еще хуже.

Смотрю вниз на клубничный узор одеяла, размышляя, как много я хочу рассказать. Выдохнув еще раз, я продолжаю. — Единственное, что я могла сделать, это притвориться, что меня это не беспокоит. Нарастить еще более толстую кожу. Так я и делала следующие три года.

Бросаю взгляд на Майлза. Он напрягается, как будто хочет что-то сказать, но чувствует, что я еще не закончила.

— К выпускному классу все стало налаживаться. Я держалась сама по себе, но никто не шептался обо мне и не избегал. Большинство людей к тому времени уже закончили школу и двигались дальше, но я привыкла отгораживаться от всех, поэтому просто продолжала это делать. Но потом... меня пригласили на бал.

— Мне нравятся твои очки. Они тебе идут, — говорит он, и мое лицо теплеет от комплимента. Хотя это не совсем комплимент — он не говорит, что ему нравятся мои глаза или волосы.

— Помнишь, я говорила, что мой первый раз был, гм, коротким?

Майлз краснеет на это, больше не глядя мне в глаза. — Это было на выпускном вечере?

Я киваю, крепче сжимая одеяло. — Это было мое первое все, все сразу. И я хотела, чтобы это случилось. Он был симпатичным, милым, и он, черт возьми, уделял мне больше внимания в тот вечер, чем кто-либо другой за последние годы. Часть меня думала, что, если я не сделаю этого, если я не покончу с этим с ним, то, возможно, я никогда этого не сделаю. Может быть, никто не захочет этого.

Говорю последнюю часть тихо, и, хотя мне больно, я иду вперед, внезапно желая выкинуть все это из моего мозга. Мне это необходимо.

Четыре месяца все это было заперто там, и я не думаю, что смогу больше нести этот груз в одиночку.

— На следующей неделе в школе мой шкафчик был завален цветами. Коул... был братом того, кто был в той теннисной команде, того, кто потерял стипендию, а я и понятия не имела. Он и его друзья даже придумали хэштег: debloomed. Я до сих пор не знаю их точного мотива — возможно, Коул хотел разрушить мою жизнь, потому что винил меня в том, что случилось с его братом. А может, они просто хотели превратить меня в очередную шутку, и им это удалось.

Мое дыхание снова становится рваным, и я больше не могу смотреть на Майлза. — Они оставляли розу на моем столе каждое утро в классе, и все, кто знал, что происходит, смеялись или качали головами, как будто жалели меня, но не могли ничего сказать по этому поводу. А те, кто не знал, наверное, думали, что у меня есть тайный поклонник. Они просто... не могли позволить мне покинуть школу, не напомнив мне, кто я такая.

Я ослабляю хватку на одеяле и поднимаю взгляд на Майлза. Его челюсть сжата, а темные глаза сверкают чем-то, чего я никогда раньше не видела.

— Это, — говорит он, в его голосе больше яда, чем в самом ядовитом цветке, — чертовски ужасно. Барретт... Мне очень, очень жаль.

— Я ни с кем об этом не говорила.

Мои слова звучат высокопарно. — Я просто... я боялась того, что это значит для меня, если наконец признаю это вслух.

Майлз несколько раз моргнул на меня, как будто не понимая, что я говорю. — Какого черта это должно что-то значить для тебя? Ты не сделала ничего плохого. Это доказывает, что ты ходила в школу с какими-то жалкими ничтожествами.

В его взгляде наряду с яростью появилось сочувствие. — Это одна из самых ужасных вещей, которые я когда-либо слышал, — продолжает он. — Я не могу... не могу поверить, что они сделали это с тобой. Эта вещь, которая должна была быть особенной, которая...

— Я не хотела, чтобы она была особенной, — говорю я, перебивая его, потому что никогда не думала, что Коул собирается потрясти мой мир таким специфическим образом. — Это было не то, что я искала. Просто хотела, чтобы это случилось, чтобы знать, каково это.

И почувствовать себя желанной на несколько мгновений. Прикосновения его рук и рта, его вес на мне... иногда невозможно отделить действие от последствий, но на короткое время я действительно почувствовала себя желанной.

Просто этого было недостаточно.

— И все, что ты сделал, это принес мне цветок. Это был милый поступок. Как же это глупо, что мне нельзя подарить цветок.

— Мне так жаль. Если бы я знал, я бы не...

Я прервала его, резко покачав головой. — Не хочу не иметь возможности получать цветы от кого бы то ни было. Я имею в виду, я люблю цветы, или любила раньше. И мне нравится моя фамилия.

Я не чувствую себя такой ужасной, как думала, рассказывая ему все это. Это кажется легче. Не могу поверить, что три недели назад я его не знала, а теперь у него есть все эти частички меня, с которыми я ни с кем не делилась раньше. — Так вот оно что. Вся моя травматическая история, — говорю я. — Может быть, мне стоило подождать. Может быть, мне следовало сделать то, что делаешь ты.

— Это не твоя вина, — говорит он категорично. — Ни в чем. Они должны были вести себя как чертовски порядочные люди.

Его слова звучат резче, чем я когда-либо слышала. Майлз так расстроен из-за меня... это почти сексуально.

Я пытаюсь отогнать это откровение, но оно только усиливается, ускоряя мой пульс и оседая в животе. Искра желания.

— Я никогда никому не говорила, — говорю я. — Даже маме.

— Спасибо.

Его глаза тяжело смотрят на мои, и у меня возникает непреодолимое желание спросить его, обнимет ли он меня, которое я мужественно подавляю своей слабеющей силой воли. — Спасибо, что рассказала мне.

— Нам не обязательно продолжать говорить об этом, — говорю я.

— Если ты этого хочешь.

Я киваю, не зная, как объяснить, что это должно было быть слишком, но это не так.

— Должен быть зуммер, который срабатывает, или свет, который мигает, чтобы ты знал, что ты с правильным человеком, — говорю я, пытаясь разрядить обстановку.

— Кто-то, кто выходит и машет флажком.

— Да! Это действительно слишком большая просьба?

Майлз смеется. — Могу я тебе кое-что сказать? — говорит он.

— Это звучит зловеще.

— Это не так. Я клянусь.

Он делает паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем: — Когда мои дни начали повторяться, до того, как ты тоже застряла, мы взаимодействовали. Много, как ты знаешь. И... ну, я начал говорить вещи, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. Я делал замечания по поводу твоей футболки, или по поводу физики, или спрашивал тебя о твоих занятиях. В основном, поверхностные вещи, но все же — потому что, когда я говорил что-то другое, ты говорила что-то другое, и это заставляло меня чувствовать себя менее одиноким.

— Ты была самым интересным человеком в кампусе.

— Я была той, у кого буйный нрав, ты имеешь в виду.

— Нет, — говорит он. — Ты казалась мне человеком, на которого стоит обратить внимание.

Я едва могу сформулировать ответ на это.

И он продолжает, каждое слово плавит сталь в моем сердце. — Я не уверен, что когда-либо смеялся так много, как в последние несколько недель. Даже если сначала я изо всех сил старался не шутить с тобой. — Сейчас у меня появятся ранние морщины, и все это будет по твоей вине.

Не думая, я поднимаю руку к его лицу, кладу пальцы рядом с его ртом, когда он опускает руки. Прослеживаю там воображаемые линии. Он прекрасен, и жаль, что я так медленно замечаю, как он прекрасен на вид. Или, по крайней мере, медленно позволяю себе признать это.

— О, ты бы выглядел мило с некоторыми морщинками у рта, — говорю я.

У него перехватывает дыхание, и та мысль, которая была у меня несколько минут назад — больше не "почти". Это его дыхание посылает электрический разряд в те части моего тела, которые еще не находятся в состоянии повышенной готовности. — А как насчет седых волос? — говорит он.

Я запускаю руки в его волосы и провожу пальцами по темным прядям. У него хорошие, густые волосы. По ним разбросаны несколько блесток, и я представляю, что тоже покрыта ими. Его глаза закрываются. — Ты можешь сделать это.

Рука Майлза опускается на мое колено, и только тогда я замечаю, насколько исчезло пространство между нашими телами. Может быть, мы все это время двигались ближе, его тепло и его запах затуманили мой мозг.

— Барретт, — говорит он на выдохе, как раз когда мой большой палец касается раковины его уха. Он произносит мое имя так, словно это что-то нежное. Пушинка одуванчика. — Я хотел сказать тебе — ты знаешь, что не нужно превращать все в шутку. Возможно, это звучит странно, учитывая то, что я только что сказала о том, какой забавной я тебя нахожу. Но это не обязательно должно происходить каждый раз. Это нормально... просто пожить в этих чувствах еще немного.

Наши губы находятся на расстоянии дыхания друг от друга, и я больше не отрицаю.

— С меня хватит, — говорю я, придвигаясь ближе на одеяле, мое бедро прижимается прямо к его. — Я хочу почувствовать что-то хорошее.

На его лице мелькает темное, решительное выражение, и я хочу высечь его в камне. Он хочет меня так, как я хочу его — я уверена в этом. Этот парень, которого я считала таким жестким, который снова и снова показывает мне, что он способен измениться. Он милый, уникальный и чертовски симпатичный, и я даже не уверена, что он это осознает.

Я наклоняюсь вперед, готовая сделать этот последний рывок между чем-то безопасным и чем-то ужасающим.

Вспышка.

Майлз и я, в комнате дома, которую я узнаю лишь наполовину. Слишком громко, слишком много народу. Темно. Его рот поверх моего, мои руки в его волосах.

— Барретт, — снова говорит Майлз передо мной, но в его голосе больше нет той нежности. Теперь он отстраняется от меня, отступает назад. — Подожди.

Мы уже делали это раньше.

Глава 30

ЭТА МЫСЛЬ сопровождается такой сильной головной болью, что мне приходится наклониться, прижать руку к виску и поправить очки, ругаясь себе под нос.

— Барретт? Что происходит? Ты в порядке?

— В порядке, — отвечаю я. Я слишком быстро поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, отступаю назад, опрокидывая бутылку вина, принадлежащую семье рядом с нами. — Извините. Простите!

Майлз и я. Майлз и я целуемся, где-то, где я не помню. Я пытаюсь ухватиться за воспоминание, ищу в нем детали, способ разобраться во всем этом, но оно — скользкая субстанция, не желающая быть пойманной.

Мое сердце колотится в груди. То, что я только что видела, произошло не с этой версией меня. Я уверена в этом так же, как уверена в том, что где-то там, во времени, параллельном этому, или в какой-то форме, которую мой ничтожный человеческий разум не в состоянии постичь, Барретт Блум поцеловала Майлза Кашера-Окамото.

— Мы уже целовались раньше, не так ли? — говорю я. — В одной из твоих временных линий, до того, как я застрял с тобой. Мы целовались.

Черты лица Майлза окрашены шоком, рот слегка приоткрыт. — Как ты...

— Я не знаю. Я не знаю, что, черт возьми, происходит, только то, как это происходило в моей голове, хотя я совсем этого не помню.

Стук в моем черепе усиливается. — Так что, если бы ты мог просто сказать мне, целовались мы или нет, это было бы чертовски полезно.

Теперь он похож на маленького зверька, попавшего в ловушку. — Да, — тихо говорит он. Его руки лежат на коленях. — Мы делали это. Мне жаль. Мне так жаль, Барретт. Я должен был сказать тебе. Я должен был...

Я сжимаю голову, когда еще одна вспышка боли прорывается сквозь нее.

— Скажи мне.

Я сажусь на место, когда близлежащая семья бросает на меня злобные взгляды, убирая пролитое вино и отодвигая одеяло для пикника от мокрого места. Я изо всех сил стараюсь не делать резких движений, поскольку это, похоже, еще больше раззадоривает головную боль. — Расскажи мне, что именно произошло.

Майлз отвечает не сразу, как бы тщательно подбирая слова. — Это была одна из тех ночей, когда ты не обрызгала меня баллончиком, — говорит он. Если это попытка отшутиться, то я не смеюсь. — Мы оба были в "Дзета Каппа". Там был... некоторый флирт. И танцы.

— Я танцевала с тобой?

— Ты танцевала со многими людьми.

Я застонала. — Отлично. Я тоже со всеми ними целовалась? Я была пьяна?

— Не то, чтобы я видел, — говорит он серьезно. — Тебе было весело, но я не думаю, что ты пила. Никогда бы не подумал, что у тебя... такая история из средней школы. Потому что ты разговаривала со всеми, заставляя их всех смеяться.

Единственный раз, когда я являюсь центром внимания на вечеринке, происходит в параллельной вселенной.

— Мы начали разговаривать, — продолжает он. — Ты... ты сказала, что тебе нравятся мои хаки. Оглядываясь назад, я понимаю, что это, скорее всего, был сарказм.

Я хочу сказать ему, что это был не сарказм, но откуда мне, черт возьми, знать? Не знаю, что это был за человек, который танцевал, смеялся и целовал почти незнакомого парня.

— Это было, типа...

Я скрещиваю руки в попытке проиллюстрировать то, что я пытаюсь сказать. — Просто чмок? Или полноценный поцелуй?

Лицо Майлза страдает. — Где-то между ними.

Хорошо. Я справлюсь с этим, я думаю. Может быть.

— И это был только один раз?

Когда он кивает, я задаю еще несколько вопросов. — Когда это было? В какой момент твоей временной шкал?

— Может быть, через месяц.

Я делаю несколько быстрых мысленных расчетов. Это значит, что для него это произошло полтора месяца назад. Мы с ним вместе уже три недели, и все это время он скрывал это.

Человек, которого я считала достойным моего худшего секрета, хранит один из своих собственных.

— Что же все это значит? — спрашиваю я. — Ты подлизывался ко мне, чтобы подцепить меня?

Он смотрит с ужасом. — Нет, — говорит он твердо. — Не потому, что ты не... то есть... ты...

Неуверенно подыскивая нужные слова, он закрывает глаза рукой.

Я знаю о нем достаточно, чтобы понять, что это не то, что он мог бы сделать, и все же не могу остановиться. — Ну, это сработало, Майлз. Мы как раз собирались целоваться, так что ты явно сделал все правильно. Молодец.

— Барретт...

Майлз проводит рукой по своим волосам. Волосы, которых я только что касалась. Его рот, тот самый, который я хотела поцеловать, искривлен в одну сторону, как будто он пытается выпустить только нужные слова. Он прочищает горло, подаваясь вперед. — Минуту назад мы говорили о том, что хотим, чтобы это было особенным. Быть с кем-то. И это не было... это не было этим, это не было чем-то большим, чем поцелуи, но это также не было...

Словно осознав, что он сам себе вырыл яму самым обходным путем, он прерывается.

— Это не было чем-то особенным? Это должно заставить меня чувствовать себя лучше?

Я подхватываю свою сумку и поднимаюсь на ноги, не в силах больше ни минуты вежливо сидеть в этом парке. — Ты должен быть тренером по футболу в начальной школе, потому что ты просто бесконечный источник поддержки.

С этими словами я поворачиваюсь и пробираюсь сквозь семьи, пары и участников флэшмоба.

— Я имею в виду... я думал, что в то время это было особенным, — говорит Майлз, бегая трусцой, чтобы не отстать от меня, рюкзак за плечами, одеяло валяется на земле. — Даже романтично. Ты казалась такой классной, и ты чувствовала себя... Я не знаю. Недосягаемой, может быть. Но тогда я тебя не знал. А теперь, когда знаю... все по-другому.

Недостижимая. Конечно, никто никогда не использовал это слово для описания меня. Я пытаюсь увидеть себя его глазами, но у меня больше не получается. Кем бы я ни была в ту ночь, чувствую себя полностью, безнадежно потерянной.

Это самое странное чувство, потому что я не просто злюсь на него. Я злюсь на то, что он что-то почувствовал к этому человеку во время события, которое, по всей логике, произошло не со мной. Может даже мелькнула ревность, даже если где-то глубоко в моей нейронной сети я связана с той другой Барреттом.

— Если это твой способ попросить переиграть все заново, то ты действительно дерьмово работаешь, — говорю я, когда мы выходим на гравийную дорожку, уворачиваясь от велосипедиста. — Так ты собирался поцеловать меня снова и сделать вид, что того первого раза никогда не было?

— Я и не собирался.

Он тяжело дышит, его щеки раскраснелись. — Я бы не позволил себе сделать это, не сказав сначала тебе. Я хотел сказать тебе, но все развивалось слишком быстро.

Слишком быстро. Мы не двигались неделями. Месяцы.

— Но ты так долго ждал, Майлз! Ты отстранился буквально в последнюю секунду. Мы больше не просто два человека, случайно застрявшие в петле времени вместе. Мы друзья, и... я думала, мы стали чем-то большим? Почему ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя неловко. Сейчас я понимаю, что это было плохой идеей. Думал, что ты не будешь мне доверять. Или, что еще хуже, ты подумаешь, что я все выдумал, чтобы заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Чтобы стать ближе к тебе, особенно когда мы не сразу нашли общий язык.

Он выдохнул. Я не привыкла видеть его таким взволнованным, так ясно осознающим свою ошибку. — Мне так жаль. Я должен был сказать тебе. Я облажался.

Когда я ничего не говорю, он продолжает. — Сначала было больно. То, что ты ничего не помнишь, поскольку это произошло не с этой версией тебя. Я должен был быть тем, кто хранит эти воспоминания, но ты... тебе не нужно было носить это с собой. У тебя не было того момента с кем-то, в ком ты была уверена, что он слишком хорош для тебя, момента, который оказался... ага, слишком хорош, чтобы быть правдой.

Майлз плотнее сжимает одеяло под мышкой. — Все выходит как-то не так. Клянусь, Барретт, я просто... просто хочу все исправить.

— Хорошо. Это случилось не со мной, так что я не должна расстраиваться из-за этого.

Я повернула налево на указателе, указывающем на парковку. — Давай просто поедем домой.

Он даже не спорит. Изначально мы решили, что нет смысла ехать обратно, поскольку завтра мы все равно проснемся в Олмстеде. Мы собирались провести всю ночь в другом городе, в другой стране. Этот идеальный день, теперь полностью испорчен.

Часть меня, возможно, хотела поцеловать его, чтобы почувствовать себя лучше. Почувствовать себя желанной. Но хорошо, что мы этого не сделали. Мне не следовало доверять ему свои секреты, и теперь я знаю, что не могу доверить ему свое сердце.

Майлз предлагает сесть за руль, возможно, в качестве небольшой доли раскаяния, и я слишком устала, чтобы сопротивляться. Едем медленно, молча. Мы останавливаемся на заправке в Беллингхеме, где я захожу внутрь и сметаю с полок все бутылки "5-Hour Energy".

Я не позволю себе заснуть сегодня, даже если это убьет меня.

— Уже за полночь, — говорит Майлз, когда я возвращаюсь в машину и захлопываю за собой дверь.

— Спасибо, Отец времени.

Он жестом показывает на бутылки в моих руках. — Я пробовал это. Не сработает, если ты думаешь об этом.

Ремень безопасности слишком туго затянут на моем животе, но я не могу заставить себя отрегулировать его. А на моих руках блеск, который не сходит, как бы сильно я его ни сдирала.

— Ну, похоже, ты действительно эксперт в том, о чем я думаю.

Половина бутылки отправляется мне в горло. — Надеюсь, Вселенная поймет, насколько я решительна на этот раз.

Пауза. — Я никогда не знаю, о чем ты думаешь, — тихо говорит он. — Прошло столько дней, а ты все еще загадка для меня. Может быть, это делает меня идиотом, но все, что я хочу делать, это продолжать пытаться разгадать тебя.

И я понятия не имею, что на это ответить.

Даже сейчас я думаю о том же. Мне искренне понравилось узнавать его, и в некоторых отношениях он именно такой, каким я его себе представляла. Но еще больше он совершенно другой. Мне так нравился этот другой Майлз, и поэтому это так сокрушительно. Я хотела, чтобы он был тем человеком, который хранит эти разбитые кусочки моей истории, но, возможно, правда в том, что никто не может этого сделать.

Мы выезжаем на шоссе, затемненный участок I-5, который пролегает через горы, окутанные туманом.

— Должен быть способ, которым я могу загладить свою вину, — говорит Майлз, пропуская машину через крутой поворот. — Ты хочешь, чтобы я носил одну из этих футболок каждый день? Готово. Возглавить мой собственный парад "Спасем сусликов"? Я сделаю это.

— Эта чертова крышка, — бормочу я, крутя в руках следующую бутылку.

— Вот, я...

Он убирает одну руку с руля, протягивая руку, чтобы помочь мне.

Но я отталкиваю ее с большей силой, чем намеревалась. — Мне не нужно...

Во время нашей потасовки с бутылки слетает крышка, и энергетический напиток забрызгивает нас обоих.

— Черт, — говорю я себе под нос, когда Майлз снова хватает руль.

Сдвоенные яркие огни ударяют мне в глаза, временно ослепляя меня.

— Что за..., — говорит Майлз, наклоняясь к плечу, чтобы вытереть энергетический напиток со своего лица.

Впереди грузовик съехал со своей полосы, и теперь он мчится прямо. Навстречу. На нас.

— ЧЕРТ! — кричу я, забыв про энергетик, и хватаюсь за сиденье с огромной силой.

Майлз давит на сигнал.

Слева от нас — крутой холм, поросший вечнозелеными деревьями.

Справа от нас — стремительный поток.

Никогда еще моя жизнь не проносилась у меня перед глазами. Всегда думала, что это будет организованная, хронологическая вещь — я буду вспоминать свое детство, свои подростковые годы, все с нежностью и спокойным размышлением.

Теперь, когда это происходит, не хватает времени ни на что из этого, только на короткую боль за маму. А потом все, на чем я могу сосредоточиться, это то, что последнее, что я делала на планете Земля, это спорила с кем-то из-за бутылки 5-Hour Energy.

— Держись! — Майлз дергает руль влево, но слишком поздно.

Грузовик несется к нам, белый на фоне почти черной дороги. Мы умрем, думаю я, и страх становится горячим и липким в моем горле.

Я не готова.

Гудки и визг шин, и я могу только зажмурить глаза и надеяться, что это не конец.

Последнее, что фиксирую, когда металл разбивается о металл и стекло обрушивается на нас, — это рука Майлза, которая находит мою и крепко держит.

Глава 31

День двадцать пятый

— ...ДОЛЖНО БЫТЬ... ОШИБКА...

Слова звучат далеко, как будто под водой. Трудно сказать, потому что я нахожусь на облаке.

Странное, упругое облако, и это забавно, потому что оно не совсем пушистое, каким я себе его представляла. Но, может быть, это то, что я получаю за посредственную жизнь: маленькое грустное облачко где-то в одинокой части неба.

Я дрейфую.

Где-то в тумане сознания я вспомнила, что евреи не верят в загробную жизнь. Что бы это ни было, где бы я ни находилась... возможно, для этого еще нет обозначений.

Снова приглушенные звуки, но это неважно. Здесь, в Облачном мире, ничто не имеет значения.

Я переворачиваюсь на бок, пытаясь найти более удобное положение на этом облаке. Когда я перекладываю тело, резкая боль пронзает левый бок — от плеча до запястья, а затем от колена до лодыжки.

Другой рукой я похлопываю по облачному матрасу под собой, и медленно, медленно реальность просачивается внутрь.

— ... поговорим в коридоре, — говорит кто-то, и звука закрывающейся двери и падения чего-то на пол достаточно, чтобы мой мозг зашевелился внутри черепа.

Я не умерла.

Нет, я снова в Хеллмут Холле, и моему телу пришел конец.

Я осторожно приподнимаюсь на руках, стараясь не делать ничего, что могло бы причинить еще большую боль. Прошлая ночь возвращается ко мне фрагментами, которые начинаются с того, что мы с Майлзом ссоримся в парке Стэнли, и заканчиваются тем, что грузовик раскалывает лобовое стекло нашей арендованной машины.

Мы погибли.

И все же мы не умерли.

Это боль от татуировки, умноженная на тысячу. Это все мое тело, пропущенное через дробилку, а затем съеденное стаей волков. Я зажмуриваю глаза, боясь посмотреть вниз, а когда смотрю, то вижу длинный синяк, смутно напоминающий форму Калифорнии, протянувшийся от колена до бедра. Я не думала, что можно выглядеть хуже, чем я себя чувствую... но это так.

По мне пробегает арктический, до костей пронизывающий холод. Облегчение должно быть сильнее, но я нахожусь в ужасе от тех мгновений перед тем, как в нас врезался грузовик. В каком-то другом времени власти откопали меня из-под обломков и позвонили маме, чтобы опознать мое тело? Что бы они ей сказали, и поверила ли бы она им? Знала ли она в глубине души, что ее дочь не просто так оказалась на автостраде между Ванкувером и Сиэтлом поздно вечером в среду?

Наша временная шкала обнуляется где-то до шести утра, и все же автокатастрофа произошла около полуночи. И после этого было просто... небытие.

Я с трудом сглатываю, с болью вспоминая эту версию моей мамы без дочери -— слишком ужасная мысль, чтобы задерживаться на ней. Я снова беру себя в руки — поглаживаю кровать под собой, шевелю пальцами рук и ног, прижимаю руку к сердцу.

Тум-тум. Удар-удар. Удар-удар.

Жива.

В сонной панике я тянусь не к телефону, а к тайленолу в верхнем ящике стола, выпиваю пару таблеток и молюсь, чтобы они подействовали быстро. Раньше такого не случалось, вчерашний день слился с сегодняшним в туманное, кошмарное пятно. Миллион теорий проносится в голове. Мы просрочили свой визит. Мы слишком сильно раздвинули границы пространства-времени. Мы совершили ошибку, и Вселенная хочет, чтобы мы за нее заплатили.

Не олицетворяй Вселенную, — говорит кто-то в моей голове, и у меня даже не хватает сил попросить фальшивого Майлза заткнуться.

Майлз.

На этот раз я хватаю свой телефон. Как будто я его вызвала, сообщение уже ждет меня.

«Прости меня за вчерашнее. Еще раз. Я буду извиняться каждый день, если это хоть как-то поможет. А если не поможет, что ж, я буду делать это в любом случае, по крайней мере, пока ты не скажешь мне, что я раздражаю.

Пожалуйста, Барретт. Скажи мне, что я раздражаю.

Господи, ну почему эти слова не дают мне покоя?»

Каждое сообщение, которое я пишу ему, звучит совершенно абсурдно.

Мы умерли прошлой ночью?

Мы в аду?

Это какая-то извращенная загробная жизнь, и мы оба обречены повторять этот день до тех пор, пока мы не надоедим высшим силам? Неужели это наша вечная пытка?

Желание промолчать слишком сильно, но в конце концов я просто пишу: «Ладно. Ты меня раздражаешь.» Затем я отключаю телефон, падаю обратно в кровать и смотрю в потолок, проводя кончиком пальца по береговой линии моего калифорнийского синяка.

Предательство Майлза сегодня болит так же сильно, как и вчера. Мы собирались поцеловаться, и осознание того, что мы сделали это в прошлом (настоящем?), запутало меня. Не уверена, что могу ему доверять. Все эти недели, пока мы устанавливали связь, все те разы, когда я впускала его в себя — и вчера, когда я вела его по своим самым темным коридорам, — и он никогда не был честен со мной.

Я не хотел причинять тебе неудобства.

Я должен был сказать тебе.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Как будто комплимент сделает все это менее болезненным. На это я отвечаю: чушь собачья.

Что бы мы ни делали дальше, я не совершу ошибку, которую чуть не совершила прошлой ночью. Ошибку, которую совершала другая Барретт все эти недели назад.

Когда дверь снова открывается, Люси заходит внутрь, и я ожидаю, что она начнет говорить о том, как я разрушила ее жизнь. Вместо этого она замирает, увидев меня.

— Барретт? — говорит она с чем-то похожим на сочувствие в голосе. — Ты в порядке?

— Я и не думала, что так плохо скрываю свои страдания, — говорю я, пытаясь пошутить, но она не соглашается. — Я вчера попала в аварию.

Не совсем ложь. И я могла умереть. И все это может быть неправдой.

— Может, тебе в больницу?

Ее глаза расширяются, когда она видит синяк на моей ноге, и я спешу прикрыть его простыней. — Я могу пойти с тобой, если тебе нужно...

— Нет! — быстро говорю я. — Я имею в виду, что ходила вчера. Они осмотрели меня, сказали, что все в порядке и что мне просто нужно принять обезболивающее.

Выражение лица Люси все еще подозрительное. — Итак, — говорит она, обводя рукой комнату. — Ты и я, да?

— У кого-то в ординаторской извращенное чувство юмора.

— Серьезно.

С некоторым усилием она запрыгивает на свою кровать, приглаживая выбившуюся прядь в хвост. — Эта комната едва ли больше, чем шкаф для журналистских принадлежностей в Айленде.

Это что-то новенькое. Она сидит так, будто ее полностью устраивает тот факт, что мы соседки по комнате. Не смирилась с этим, а приняла.

Я помню Люси, которая плакала на лестничной клетке. Люси, которая лопнула один из моих лавандовых шариков, когда захлопнула дверь. Люси, которая водила меня в Elsewhere и мечтательно рассказывала о труппе современного танца UW.

Я не знаю, куда отнести эту версию Люси.

— Ты собиралась жить с кем-то еще? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь быть дружелюбной. Приподнимаюсь на локтях, борясь с приступом боли в левой руке.

Она качает головой. — Я записалась на однушку. Большинство моих друзей учатся в ВГУ. Она не смотрит в глаза, когда говорит это. Друзья, которые забыли о ней, сказала она недавно. Друзья, которые пытались использовать ее для стажировки. — А ты?

— В письме на электронной почте написано, что я была с девушкой по имени Кристина Дирборн.

Я пожимаю плечами, осознавая случайность того, что Кристина нашла статью, которая привела меня к месту, где мы с Люси начали понимать друг друга. — Видимо, судьба вмешалась.

Люси расстегивает молнию на своем дизайнерском чемоданчике. — И я найду новых друзей, я знаю, — говорит она своей одежде, электронике и дорогим средствам для волос, как бы пытаясь убедить саму себя.

— Эй. Я знаю, что ты только что пришла, но мне нужно позавтракать, иначе я стану еще более невыносимой, чем обычно. Что, если мы спустимся вниз и поедим?

— У тебя нет занятий?

— Только после обеда, — вру я.

Люси обдумывает это несколько мгновений, поглаживая кончик своего хвостика, как я заметила, когда она волнуется. — Может быть, это было бы не так уж и плохо, — соглашается она.

Люси ковыряет в своей тарелке вилкой. — Так что же такое "Яичная феерия Олмстеда"? Это омлет или буррито?

— В этом-то и прелесть "Яичной феерии", — говорю я. — Это и то, и другое, и третье одновременно.

— Вкусно.

Люси задумчиво жует. — Это розмарин? Или, может быть, тимьян? Что бы это ни было, это волшебно.

Реальность того, что мы с Люси Ламонт вместе едим яичную феерию Олмстеда, слишком странна для слов. Мы расспрашиваем друг друга о том, как провели лето, и я узнаю, что Люси стажировалась (без оплаты) у своих родителей. Я рассказываю ей, что в основном помогала маме в магазине, опустив все те моменты, когда я смотрела в потолок и вспоминала, что произошло на выпускном и после него. Иногда у меня замирает сердце, когда понимаю, какой телефонный звонок ждет ее позже.

Я могла бы сказать ей. Предупредить ее.

Но как бы это вообще звучало — эй, твой папа позвонит позже и заставит тебя плакать? Нет. Не тогда, когда то, что у нас есть, так хрупко.

— Тебе действительно нужно что-нибудь съесть, — говорит она. Перед тем как мы вышли из комнаты, она переоделась в черный свитер с вырезом и джинсовую юбку, но волосы оставила в хвостике. — Это поможет тебе чувствовать себя лучше.

Я смотрю на свою еду, зная, что она права, но будучи уверенной в том, что мой желудок взбунтуется, если я сделаю что-нибудь, кроме создания абстрактного арт-проекта на основе яиц на этой тарелке. Всякий раз, когда я двигаюсь на своем месте, синяк награждает меня вспышкой боли. Мое тело разрушено. Мой разум разрушен. Мои отношения с Майлзом — скорее всего, разрушены, хотя я не уверена, до какой степени.

Это почти смешно — даже не планируя этого, живу в своих ужасных чувствах, как и предполагал Майлз.

И тут меня осеняет идея.

Мы с Майлзом никогда не использовали наши знания о 21 сентября во зло. Мы придерживались позитивных вещей: щенки, мороженое и Диснейленд. Но что, если единственное, что могло бы исправить ситуацию, единственное, что я еще не пробовала, это то, о чем я шутила с ним все эти дни?

Месть.

Внезапная темнота наполняет меня надеждой. Острой и злобной надеждой. Может быть, поэтому я и застряла здесь — чтобы отомстить людям, которые превратили мою жизнь в ад. Что, если все это время это было моим незаконченным делом? Мое средство для побега?

— Знаешь, от чего мне действительно стало бы легче?

Я говорю, позволяя этой мысли бурлить внутри меня. — Перепихнуться с Коулом Уокером.

Люси замирает с вилкой на полпути ко рту, ледяные голубые глаза горят растерянностью. — Что?

Черт. Слишком поздно я поняла, что мы еще не говорили о выпускном. Она не знает, что я знаю, что она пыталась вмешаться в мой разговор. И снова мой мозг отстает от моего рта на три шага.

— За то, что случилось в прошлом году, — говорю я. — Он тебе тоже не очень нравится, не так ли?

Несколько мгновений Люси просто смотрит на меня, моргая. А потом я вижу, как она сводит брови, возвращая взгляд на тарелку перед собой. — Он не стоят того, чтобы тратить на него силы.

И затем она спешит закончить свой завтрак.

После того как Люси уходит на занятия, я провожу небольшую разведку.

Социальные сети Коула закрыты, но в день мороженого он носил свой студенческий билет на оранжевом шнурке на шее. Я знаю этот шнурок — Пейдж раздала их при заселении, объяснив, что в каждом общежитии они разного цвета. Я сразу же спрятала свой желтый в чемодан, потому что шнурок не соответствует моей эстетике, быстрый поиск показал, что оранжевый — это цвет Бриммер-холла, расположенного на южной окраине UW.

Весь день.

На следующее утро я снова завоевываю симпатию Люси, странно благодарная за то, что мои синяки не исчезли. Мы снова идем в столовую на "Яичную феерию", и на этот раз, когда я заговариваю о Коуле, я смягчаю тему.

— Есть кое-что, о чем я хотела с тобой поговорить, — говорю я между завтраком. — Вообще-то, все лето.

Люси поднимает брови, заинтересовавшись. — Хорошо...

— Я знаю, что ты сделала в конце года. Сказала Коулу Уокеру и его друзьям, чтобы они завязывали с этим. Хотела сказать тебе спасибо.

— Я сделала это не потому, что хотела получить благодарность за то, что поступила правильно, или что-то в этом роде, — говорит она, почти защищаясь. — Я сделала это потому, что это было хреново.

— Это... это много значит для меня. Правда.

Медленно кивнув, она, кажется, смягчается, и я надеюсь, что она верит, что я говорю искренне. — Ты... в порядке? После того, что случилось?

— Ты спрашиваешь, есть ли у меня какие-либо устойчивые психологические травмы? Только время покажет.

Когда у нее открывается рот, я пытаюсь отшутиться. — Я... работаю над этим.

Может быть, и так. Рассказ Майлзу помог, по крайней мере, на несколько минут, что не может не радовать, когда он — последний человек, о котором я хочу думать в данный момент. Сегодня утром он снова прислал смс — отчаянное "Мы можем поговорить?". У него были сотни шансов поговорить, и каждый раз он говорил мне только полуправду. Все эти дни мы обсуждали наши предыдущие версии, и ни разу он не подумал о том, что я заслуживаю того, чтобы знать о том поцелуе.

Тем не менее, факт остается фактом: я впустила его, и это не убило меня.

Вернее, убило, но эти две вещи, я полагаю, не связаны между собой.

Мне неприятно, что он был прав. Я закрашивала прошлое шутками и напускной уверенностью. Я убеждала себя, что все в порядке, что я сама по себе. Все эти годы думала, что моя броня непробиваема, а внутри я такая же мягкая, как палочка моцареллы, только что из фритюра. Последние несколько лет все было направлено на то, чтобы никто не поцарапал эту броню, никто не заглянул внутрь.

И это чертовски утомительно.

— Прости меня, — говорит Люси, теребя кончик своего хвостика. — За то, как я вела себя с тобой. В школе я была для тебя куском дерьма.

— А я не давала тебе возможности быть кем-то другим.

— Ты не ошибаешься, — говорит она. — Но с Блейном все происходит так, как будто это случилось сто лет назад. И он был... ну, немного придурком, если честно. Но в то время он был моей первой любовью, моим всем, и я винила тебя в том, что наши отношения закончились. Это неправильно, потому что тебя не было в тех отношениях. Ты не можешь быть виновата.

Услышав это, я немного успокоилась. — Спасибо. За то, что ты сказала это.

Легкий кивок. — Кроме того, я почти уверена, что Блейн был со мной только из-за моей семьи.

Теперь, когда она начала открываться, кажется, что стало легче. Как будто она так много ждала, чтобы кому-то рассказать. — Он всегда спрашивал, будут ли мои родители дома, когда мы будем проводить время, и казалось, что он хочет, чтобы они были. И время от времени он "забывал" свой бумажник. Я с удовольствием оплачивала счет, но потом это стало происходить только на наших самых дорогих свиданиях.

— Господи... Я знала, что Уокеры — отбросы, но не до такой степени. Я и понятия не имела.

— Самое нелепое, — Люси прервалась, издав полусмешок, когда на ее щеках появился легкий румянец, — это то, что я даже не уверена, что меня привлекают мужчины. Мне нравилось быть младшеклассницей и встречаться со старшеклассником, но все, что мы делали вместе... удовольствия я не получила.

Она снова переводит взгляд на свою "Яичную феерию" и делает несколько уколов вилкой, пока я обдумываю сказанное. — Я не знаю. Не могу поверить, что говорю тебе об этом. Я вроде как думала, что это то, что я смогу понять и осознать в колледже.

— Можешь, — твердо говорю я, надеясь, что где-то там есть Люси, которая сама исследует все, что хочет. — Спасибо, что доверила мне это.

Она кивает и на некоторое время замолкает, и я думаю, не думает ли она и о танцах, и о том, как, как она надеется, что колледж изменит ее. За последние несколько недель я получила все эти кусочки девушки, у которой, как думала, было все, и вот она здесь, чувствует себя так же, как и я. Глядя на нее сейчас, я вижу, что Люси может быть на грани срыва, но каждую среду ей удается держать себя в руках, за исключением тех нескольких минут на лестничной клетке.

Люси — не такой уж закоренелый и жесткий человек, как я думала. В ней есть нежная храбрость, уязвимость, и ей нужно чувствовать себя комфортно, чтобы раскрыть ее.

Я должна знать — возможно, я была такой же.

— Это не обязательно должно быть так, как было в школе, — говорю я. — Мы можем быть... другими.

— Как?

Я отодвигаю свою пустую тарелку на край стола и наклоняюсь к ней, заговорщически мотнув головой. — Во-первых, — говорю я, — мы не должны позволять таким людям, как Коул и Блейн, оставаться безнаказанными за то, что они сделали с нами.

К тому времени, как я объяснила план, она уже согласилась. Ничего опасного, — уверяю я ее. Просто небольшое развлечение.

Первое занятие Коула, как я узнал вчера, — это курс истории в одиннадцать часов: Европа девятнадцатого и двадцатого веков. Это дает нам достаточно времени, чтобы пробраться внутрь и приклеить к проектору маленькую дружескую записку.

КТО-ТО СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ, КОУЛ УОКЕР.

Мы ждем у аудитории в Смит-холле, одном из потрясающих кирпичных зданий, которые стоят на площади, и адреналин бурлит в моих венах. Да. Это оно. Это правильно.

— Как ты узнала, что он учится в этой группе? — шепчет Люси.

Я была готова к этому и вчера отрабатывала свой ответ в зеркале, пока он не прозвучал реалистично. — Он живет в комнате рядом с моей двоюродной сестрой.

Люси все еще выглядит немного скептически, но она не задает вопросов.

Профессор включает проектор, и в аудитории раздаются вздохи и неловкий смех, студенты оглядываются по сторонам, ища Коула Уокера и того, кто именно за ним наблюдает.

— Коул Уокер? — говорит профессор.

С предпоследнего ряда поднимает руку... — Здесь, сэр.

— Есть идеи, в чем дело? — спрашивает профессор, и Коул качает головой. — Хм. Наверное, это какой-то розыгрыш. Тем не менее, Вам стоит попозже обратиться в службу безопасности кампуса.

Коул отмахивается от этого и снова садится за ноутбук.

Я отшатываюсь от открытой двери, пытаясь успокоить свое тревожное сердце. От того, что я вижу его два дня подряд, у меня сводит желудок, и я возвращаюсь в прошлое. Потому что теперь я представляю его руки на мне, то, как он смеялся в тот понедельник, превращая то, чем мы занимались, в нечто дешевое. Даже в нечто безвкусное.

Люси же гогочет в рукав своего свитера.

— Это было дико, — говорит она. — Не могу поверить, что мы только что сделали это!

— Да, — говорю я категорично. — Я тоже.

Она поправляет свою сумку на плече. — Думаю, на сегодня с меня достаточно шпионажа. Но увидимся позже в Олмстеде?

Люси, возможно, уже закончила, но я только начинаю. Когда она отправляется на семинар для первокурсников, я опережаю Коула и иду в Dawg House, где приклеиваю еще одну записку к бумажной обертке заказанного им бургера.

Синяки болят, голова плывет от недостаточно сильного тайленола, жду в нескольких кабинках от той, которую он делит с друзьями.

ПРИЯТНОГО ОБЕДА, КЬЮ.

Он нахмуривает брови, читая это, а затем разражается смехом. — Какой-то псих преследует меня или что-то в этом роде, — говорит он, бросая записку на стол.

— Бывшая девушка? — спрашивает один из его друзей.

— Наверное.

Другой парень, которого я смутно узнала, говорит: — Ты должен перестать разбивать сердца, чувак.

И они все смеются.

Видимо, я даже мстить не умею.

Остаток дня я провожу, обдумывая свой грандиозный финал, и как только Люси отправляется в Дзета Каппа, я иду на площадку, чтобы посмотреть "День сурка". Фильм, который очень нравится Коулу, о чем я узнала вчера, пока он с друзьями слишком громко разговаривал во время перерыва.

Что, как оказалось, очень любит человек, управляющий проектором: правильно, деньги.

Я наблюдаю из-за вишневого дерева, когда на экране появляется надпись КОУЛ УОКЕР: 0/10 ЗВЕЗД В ПОСТЕЛИ, НЕ РЕКОМЕНДОВАЛ БЫ, резко белая на черном фоне, и вся толпа разражается хохотом. Он не может проигнорировать эту надпись.

На одеяле для пикника в нескольких метрах от меня друзья подталкивают его, завывая. — Ты действительно кого-то разозлил, — говорит один из них, и Коул делает вид, что прячет лицо, а потом смеется вместе с ними.

Мое сообщение исчезает, сменяясь начальными титрами фильма.

Я так крепко вцепилась в дерево, что удивляюсь, как не сломала ветку пополам. Ярость кипит во мне, наполняя меня до краев. Черт возьми...

Я подхожу к тому месту, где он сидит, и ставлю ноги на флисовое одеяло. — Коул.

Он поворачивает голову в мою сторону, светлый локон нависает над одной бровью. Наблюдаю за тем, как на его лице отражается шок. — ... Барретт? Что ты...

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Я как бы в центре событий, — говорит он, как Билл Мюррей, сообщающий о погоде.

— Это важно, — говорю я, и, видимо, что-то в тембре моего голоса убеждает его встать. Я держу между нами добрых полдюжины футов, пока он идет за мной на другую сторону площади.

Я обнимаю свой свитер, и его глаза становятся все шире, когда он следит за моими руками. — Ни фига себе. Ты беременна...

— Нет.

Глубокий вдох. Никаких последствий. Я не могу встретиться с ним взглядом, не тогда, когда в моей голове снова и снова проигрывается то, как он навис надо мной. Поэтому я сосредоточилась на кончике его левого уха. — Мне нужно поговорить с тобой. О том, что случилось. После выпускного.

— Ты все еще зациклена на этом?

Когда он складывает руки на груди, я не понимаю, как это заставляет его казаться больше. Делаю то же самое, но в этот момент чувствую себя микроскопической.

Это почти смешно — то, как Коул и Люси несколько недель назад так пренебрежительно отзывались о том, что средняя школа была так давно. Мне казалось, что я тоже стремилась оставить все это позади, и все же это настолько впечаталось в мою память, что кажется невозможным двигаться дальше.

Боль, оставшаяся после аварии, смешивается со статическим электричеством в моем разуме, и сила этого смешения настолько сильна, что я чувствую, как начинаю раскачиваться. Руки сжимаются по бокам, дыхание неровное. Возможно, это мой единственный шанс. Единственный раз, когда у меня хватит смелости противостоять ему, когда все во мне кричит о необходимости бежать.

— Ты явно все еще зациклен на той статье, — отвечаю я. — Ты заставил меня чувствовать себя ужасно.

— В этом-то и был смысл, после того, что ты сделала с моим братом.

Я все еще не смотрю ему в глаза. Острый подбородок. Тройка веснушек на правой щеке. Самоуверенность и расчетливость, с которой он пригласил меня на бал, любезничал со мной весь вечер, затащил в гостиничный номер. Уверенность, которой я никогда не знала. — Это ты весь день оставляешь мне послания?

Я киваю, не в силах выразить свое разочарование отсутствием какой-либо реакции от него. Он почти ухмыляется, когда определил меня как виновника. Понял, что я не представляю реальной угрозы.

На экране часы бьют шесть. Сонни и Шер. Итак, отдыхающие, поднимайтесь и не забудьте свои сапоги, потому что сегодня на улице холодно!

— Сначала ты был так добр ко мне.

Это прозвучало шепотом. Никто не был так добр ко мне очень давно. Я подавляю эти чувства, заставляю себя снова надеть броню. Я не буду плакать перед ним. — Вы заранее планировали это с друзьями? Обдумывали различные тактики соблазнения? Или ты решил, что я настолько жалкая, что прыгну к тебе в постель только потому, что ты соизволил со мной заговорить?

Выражение его лица становится жестче. — Я бы не назвал это мозговым штурмом точно...

Но то, как прерывается его голос, вполне отвечает на вопрос, заставляя меня чувствовать себя еще хуже.

И все же я заставляю себя продолжать. — Я надеюсь, что хэштег и все эти цветы вернули твоему брату стипендию. Надеюсь, что они исправили его самооценку, или что там, по твоему мнению, я у него украла.

— Слушай, — говорит Коул, поворачивая шею, чтобы видеть экран, — я не хочу быть придурком, но меня ждут друзья, и мне очень нравится этот фильм.

Мне приходит в голову, что я могла бы встать перед всеми этими людьми и крикнуть, что я на самом деле беременна и что ребенок его. Я могу сломать ему жизнь тысячью разных способов, но это не изменит того, что произошло в мае.

Все, что я хочу сказать, застревает у меня в горле. Ты, такой жалкий, заставил меня почувствовать себя никчемной, ты хоть раз пожалел, ты хоть раз пожалел об этом?! Я думала, ты добрый, хороший, порядочный, идиот, идиот, идиот.

Вместо этого я говорю только — Хорошо.

— Знаешь...

Он прерывается, как бы взвешивая, что сказать дальше. — Ты не была плохой, если тебя это беспокоит. Ты была... нетерпеливой.

При этом его губы изгибаются в ухмылке. — Вряд ли это ноль из десяти.

Конечно, мои сексуальные качества были тем, что не давало мне спать по ночам. — Я рада, что разрушение моей жизни не было для тебя такой рутиной.

— Никто не разрушал твою жизнь. Школа почти закончилась, и ты здесь, в колледже.

Как будто есть только один способ испортить кому-то жизнь.

— Если что, считай это за одолжение. Теперь тебе не придется переживать это со следующим парнем, кем бы он ни оказался.

Но как только он отворачивается, я получаю очередной всплеск адреналина. Я не могу оставить это. Не могу позволить ему просто уйти довольным собой

Смелость. Время пришло.

— Ты... ты действительно заставил меня возненавидеть себя, — говорю я, и, когда он снова оказывается лицом к лицу со мной, я, наконец, поднимаю глаза на него, позволяя пустоте в его выражении разжечь огонь гнева во мне еще больше. — Все эти цветы. Превращение моей фамилии в шутку. Это был мой первый раз, как ты знаешь, потому что я сказала тебе, а ты сделал этот «умный» хэштег.

Я сказала Майлзу, что не испытываю никаких сентиментальных чувств, что меня не волновало, был ли мой первый раз особенным. Но я ошибалась, ошибалась, ошибалась. Это никогда не зависело от меня — это всегда зависело от того парня, который стоял здесь. Я никогда не была властной.

— Ты можешь жить дальше, развлекаться в колледже, как хочешь. А я останусь примечанием, чем-то уморительным, что случилось в школе, над чем ты сможешь посмеяться с приятелями, когда тебе будет за сорок и ты будешь удивляться, почему не можешь ни с кем завязать прочные романтические отношения. А мне придется помнить об этом всю оставшуюся жизнь. Всю мою гребаную жизнь.

Я тяжело дышу, задыхаясь, в груди тесно и жарко, зрение расплывается по краям. Выпускать все это наружу — физическая боль, и, хотя это именно то, что я хотела сказать, мне не становится сразу легче.

Он осматривает меня с ног до головы, одна рука лениво закинута за голову. На мгновение мне кажется, что он может извиниться. Он, блин, будет унижаться, падать в ноги, шлепать коленями по цементу и просить у меня прощения.

Но вместо этого он отворачивается и ничего не говорит.

Глава 32

День 26

ЛЮСИ ЛАМОНТ ОБУСТРАИВАЕТСЯ в комнате в общежитии.

Опять.

Конечно, она все еще раздражена на меня. Конечно, она не помнит, что произошло вчера.

Как только она уходит, я выкрикиваю в подушку поток ругательств и бью по ней кулаком, пока она не превращается в плоский синий блин. Мой левый бок все еще болит, Джослин никогда не сделает предложение моей маме, а я не попаду в Washingtonian. Возможно, мы с Люси ненадолго помиримся, если я смогу заставить себя снова приложить усилия, но подругами мы никогда не станем.

И выпускной.

Если Коул был главной неувязкой в моей жизни, то нить стала еще длиннее и запутаннее, чем была до того, как я с ним столкнулась. Если он действительно был моим незаконченным делом, как предположила моя мама, то сегодня должно быть 22 сентября. Я сказала все, что хотела, но я не свободна и не чувствую себя лучше. Если уж на то пошло, чувствую себя еще хуже.

Думала, что Коул вдруг усомнится в своей нравственности только потому, что я написала маленькую глупую записку? Что он посвятит себя тому, чтобы стать хорошим человеком? Скорее, я ожидала, что давление, которое сжимает мою грудь с мая, ослабнет.

А человек, на которого, как мне казалось, я могу положиться во всем этом, человек, с которым я отчаянно хочу поговорить, несмотря ни на что, находится всего в двух этажах подо мной, но кажется далеким, как никогда.

Мы пытались делать добрые дела и все еще здесь.

Мы пытались исправить свои ошибки, и мы все еще здесь.

Мы жили полной жизнью, и я столкнулась со своими демонами, и мы умерли, но мы все еще здесь.

Возможно, мне снова придется кричать.

Загорается мой телефон.

«Как я тебя люблю! Мы с Джосс желаем тебе сегодня огромной удачи!»

Даже мамино сообщение абсолютно не оказывает на меня влияния. Я в глубокой, полной растерянности и не знаю, куда двигаться дальше. Все, что знаю наверняка, — это то, что все, что я делаю, не имеет никакого значения.

А если все это не имеет значения...

Тогда я могу с тем же успехом показать два средних пальца Вселенной.

Появляюсь в центре физики, все головы устремляются вперед, и я проскальзываю внутрь, мой импровизированный плащ развевается за мной. Сегодня был как раз такой день, чтобы накинуть плащ, который я сделала из полудюжины футболок, связанных вместе.

— Извините, я вам не помешала? — сказал я, и, когда комната растворилась в нервном смехе, почувствовала укол вины перед доктором Окамото, которая этого не заслужила. Она никогда не делала ничего плохого, кроме того, что обладает временной шкалой, движущейся в замедленном темпе, о чем не знает даже такой гениальный физик, как она.

Майлз сидит на месте через проход на несколько рядов выше, снова одетый в красную клетчатую рубашку. Я вижу его впервые с тех пор, как мы чуть не поцеловались, и он имеет наглость выглядеть... ну, я не уверена. Из всех взглядов Майлза, которые я классифицировала за последние несколько недель, этот, пожалуй, самый трудный для анализа. Его лицо почти пустое, но не совсем — в его глазах что-то есть, что-то огромное, темное и недоуменное. Он либо стесняется меня, либо...

Он меня жалеет.

Вот и всё.

Я просто не буду смотреть на него.

Доктор Окамото идет ко мне, скрестив руки на мандариновом блейзере. — Если Вы учитесь в этом классе, — говорит она, — я не потерплю никаких нарушений. Если у Вас есть уважительная причина не прийти вовремя, пожалуйста, входите как можно тише.

Я сажусь, демонстративно распушив плащ. Как можно спокойнее расстегиваю рюкзак, достаю огромный карандаш, купленный в магазине на Ave, из-за которого я опоздала на полчаса. Как раз в тот момент, когда доктор Окамото собирается раздать учебный план, я поднимаю руку.

— Да?

Я держу карандаш высоко в воздухе, размахивая им взад-вперед. — У кого-нибудь есть точилка для карандашей?

Опять смех.

— Может быть, я недостаточно ясно выразилась, — говорит доктор Окамото. — Очень важно, чтобы студенты приходили на мои занятия подготовленными.

— Это не подготовленные? — говорю я. — Можно даже сказать, что это чрезмерная подготовка.

Она моргает, явно не понимая. — Пожалуйста, не тратьте больше наше время.

Ее раздраженный тон заставляет меня молчать до конца занятия.

После этого Майлз ловит меня возле лекционного зала. — Что ты делаешь? — шипит он, насупив брови. Два дня назад, три дня назад, да какая разница, сколько дней назад, я хотела прижаться к нему. У меня нет иммунитета ни к его запаху, ни к его взгляду, ни к тому, как очаровательно торчат его уши, но я делаю вид, что это так.

— Разве ты не уяснил одной простой вещи? Ничего не имеет значения! — Я говорю это нараспев, постукивая по его голове своим огромным карандашом. — Мы можем ограбить банк, поджечь школу или совершить гребаное убийство, и никто не догадается! — Когда мимо проходят студенты, я говорю громче. — Вы слышали? Делайте сегодня все, что хотите, без последствий!

Несколько человек поднимают на меня брови, качая головами. Я драматично позирую с плащом, пока кто-то делает снимок.

Майлз проводит рукой по волосам, которые я только что взъерошила карандашом. — Ты будешь чувствовать себя очень нелепо, если завтра будет четверг.

Я наклоняюсь и похлопываю его по плечу. Не позволяю своей руке задерживаться. — Майлз, Майлз, Майлз. Неужели ты не понимаешь? Никогда не будет завтра. Это наше завтра. И следующий день. И так далее. И... ну, ты же умный, ты понимаешь.

Я делаю взмах плащом, а он просто смотрит на меня, широко раскрыв глаза и опустив челюсть. — А теперь, если ты не возражаешь, — говорю я, — у меня есть еще одно дельце.

На ближайшие несколько часов я превращаюсь в торнадо. Кружусь по кампусу, опрокидывая мусорные баки и врываясь в аудитории с причудливыми объявлениями. — Здание горит, лучше бегите! — кричу я в аудитории химии, прежде чем включить пожарную сигнализацию. — Колледж только что объявил о банкротстве — все занятия отменены! — объявляю я классу английского языка 211 и, взмахнув плащом, исчезаю на улице.

После обеда я вынуждена вернуться в Олмстед, потому что порвала плащ. Лежу на кровати и завязываю узел, когда входит Люси с опухшими глазами и вытирает лицо. Четыре часа.

— Я только что услышала, что по кампусу кто-то бегает в плаще и... что за хрень? — Люси смотрит на меня. — Это была ты?

— Виновата.

Я повязываю винтажную футболку с концерта No Doubt на свою рубашку Neptune High.

— Ты очень любишь отталкивать людей, да, — говорит она, и, если я не буду думать о том, что произошло между нами вчера, то мне не нужно будет причинять боль. — Дико. Ладно. Ну, я точно съеду отсюда, как только смогу.

— Удачи! — ярко говорю я. — Почти уверена, что мы застряли здесь навсегда.

Она смотрит на меня так, будто я ее пугаю, и, возможно, так оно и есть. Может быть, я и себя немного пугаю.

Я устроила столько хаоса, сколько смогла, прежде чем переодеться во все черное для поздней ночной миссии, оставив плащ в комнате. Уже десять часов, достаточно темно, чтобы я могла незамеченной прокрасться в здание журналистики. Все остальные погружены в свои дела, как будто они все еще важны после стольких недель.

Редкие лампы освещают коридоры жутким зеленоватым светом. Мне повезло, что газета выходит только по понедельникам и средам, иначе в редакции наверняка было бы полно людей, засидевшихся допоздна. Но на этом мое везение заканчивается, потому что дверь заперта.

Я издаю вздох разочарования, дергая дверную ручку туда-сюда, затем пытаюсь навалиться на дверь всем весом — ничего. Смотрю на стекло и делаю глубокий вдох, настраивая себя.

Прежде чем я успеваю передумать, со всей силы ударяю локтем в стекло.

— Черт, черт, черт! — Я задыхаюсь, вокруг меня разлетаются осколки. Жду несколько мгновений, на случай если я включила сигнализацию. Когда ничего не происходит, медленно высвобождаю руку и — о боже! Там кровь. Не очень много, но достаточно струйки по локтю и предплечью, чтобы я на секунду покачнулась.

Завтра я буду в порядке, но все равно чертовски больно, и здесь так много стекла, и...

Неважно, неважно. Я — непобедимый кошмар.

Просовываю руку обратно в образовавшееся отверстие, стараясь избегать острых осколков стекла, а пальцы хватаются за замок.

Оказавшись внутри, я выдохнула и оперлась на дверь, прижимая к груди раненую руку. Кровь исчезает в моей черной футболке. Господи, это бред, и я, должно быть, схожу с ума, потому что вдруг начинаю смеяться.

Я точно схожу с ума.

Медленно, медленно я прихожу в себя. Когда снова могу нормально дышать, я позволяю редакции наполнить меня столь необходимым чувством спокойствия. Все говорят, что газеты умирают, и это происходит уже много лет, маленькие газеты закрываются по всей стране. И все же я не перестаю ностальгировать. Дома мы каждый день получаем Seattle Times, и я всегда с нетерпением жду ее, особенно воскресные выпуски с их толстыми разделами, посвященными искусству и культуре. Мои онлайн-подписки — это здорово, но ничто не сравнится с ощущением газетной бумаги в руках или с трепетом, когда журнал каждый месяц появляется в почтовом ящике.

Я провожу руками по стенам, по цитатам, написанным шарпи, которые не имеют смысла, но, несомненно, были смешны, когда были произнесены впервые. Неужели у меня никогда не будет возможности работать здесь? К черту. Оставлю свой собственный след.

Беру ручку с соседнего стола, находя на стене место чуть выше того, где кто-то нацарапал: "Я не хочу класть это себе в рот, но я сделаю это для тебя". И... ирония судьбы, не могу придумать, что написать. Может быть, здесь была Барретт Блум, но это только напоминает мне о PROPERTY OF BARRETT BLOOM, полузаконченной, давно исчезнувшей татуировке Майлза. А думать о Майлзе — плохая идея, как бы мне ни хотелось, чтобы мы вернулись к тому, что было раньше.

Это осознание настолько поражает меня, что я не знаю, что с ним делать.

Я отряхиваюсь и иду через редакцию, мимо кабинета Аннабель, в маленький темный альков. На табличке на двери написано ARCHIVE. И эта дверь не заперта.

— Боже мой, — выдыхаю я, включая единственную лампочку над головой.

Здесь все номера газеты — и десятилетней давности, и только что вышедшие, уложенные в маркированные картотечные шкафы от пола до потолка.

Та статья, которую Кристина Дирборн нашла на сайте Elsewhere, датирована 2005 годом. Я открываю ящик, начиная с января того года. Статья о строительстве нового общежития, обзор Hitch. В феврале и марте тоже ничего. А вот в апреле, прямо на первой полосе — ВЕСЕННИЙ АЖИОТАЖ: САЙТ РЕГИСТРАЦИИ ПАДАЕТ, КОГДА СЛИШКОМ МНОГО ЖЕЛАЮЩИХ ЗАПИСАТЬСЯ НА ЗАНЯТИЯ ПО ПУТЕШЕСТВИЯМ ВО ВРЕМЕНИ!

Я крепко сжимаю бумагу. Она существует.

Я снова нахожу ее в 2007 году, в статье о том, что люди хотели закрыть ее курс, потому что считали, что она не преподает настоящую науку. Разгневанные родители называли ее шарлатанкой, мошенницей. Манипулятором. "Она явно не в себе, если вы понимаете, что я имею в виду", — сказал один из родителей.

Перенесясь на несколько лет вперед, узнаю, что она была отправлена в административный отпуск, и как раз в тот момент, когда я вынимаю ноябрьскую газету, на меня смотрит неоново-желтая липкая записка.

Удалено из архива W по просьбе Э. Деверо. Дополнительная информация:

Гранд Авеню

Астория, OR

Я поднимаюсь по лестнице на седьмой этаж, потому что я не боюсь физических упражнений. В основном. В моих жилах бурлит бешеная энергия, когда я несусь по коридору мимо JUST KEEP SWIMMING-AND LEARNING! Это останавливает меня на мгновение, потому что я могла бы поклясться, что здесь написано STUDYING, а не LEARNING. Или это всегда было LEARNING, а мой разум исказил это, потому что аллитерация выглядела бы лучше? Но, опять же, я внимательно изучила ее только в ту ночь, когда брызнула в Майлза перцовым баллончиком, что вполне могло произойти в 1998 году. Моя память играет со мной, как и память Майлза.

Необходимость увидеть его лично просто непреодолима. Что совершенно странно, ведь последние несколько недель я проводила время только с ним. И все же она есть: пульсирующая потребность в центре моего сердца.

Пожалуйста, пусть он не спит, — думаю я, стуча в дверь. Его сосед по комнате, если я правильно помню, должен был отправиться на вечеринку со своей давней подружкой после того, как перепихнулся в их комнате сегодня вечером. Пожалуйста, не дайте ему оказаться на вечеринке или найти свою единственную настоящую любовь и выбраться, наконец, из этого проклятого бардака.

Проходит полтора года, но, наконец, он приоткрывает дверь. Вид его лица — это мгновенное облегчение, его грязные волосы и усталые глаза — бальзам на всю анархию последних трех дней. Я ненавижу то, как приятно видеть Майлза.

— Барретт?

Он проводит рукой по волосам, открывая дверь пошире. — Что ты здесь делаешь?

На нем нет рубашки.

Майлз Кашер-Окамото стоит передо мной, на нем нет рубашки, и внезапно мне кажется, что я никогда раньше не видела этого человека.

— На тебе нет рубашки, — пробурчала я.

Он опускает взгляд, как будто только что осознав это. — О, дай мне секунду. Дверь закрывается, происходит какая-то перестановка, и через несколько мгновений он снова открывает ее. — Извини. Я как раз собирался спать. Все в порядке?

Я помахала газетой перед его лицом. — Я нашла эти статьи о докторе Деверо в архиве Washingtonian. Майлз, она существует. И она живет в Орегоне. Мы можем поехать и найти ее.

Но Майлз, похоже, не воспринимает ни единого моего слова. — Вот черт!

Он подносит руку ко рту и жестом указывает на меня. — Твоя рука. У тебя кровь!

Его голос стал совсем мягким. Как бы Майлз ни был зол из-за того, что я сделала на занятии его мамы, сейчас этого нет.

Я моргаю, глядя на разорванную кожу. — Это неважно, — говорю я. — Что такого, еще одна травма вдобавок к тому, что меня сбил грузовик. Завтра я буду как новенькая.

— На всякий случай надо продезинфицировать.

На всякий случай. Последние несколько недель были сплошным потоком "на всякий случай". Сегодня тот день, который я точно не хочу повторить. Он предлагает мне сесть в кресло, и я слишком устала, чтобы делать что-то еще, поэтому протягиваю руку. Доктор Деверо может подождать до завтра, потому что завтра будет всегда. А адрес я уже запомнила. — Родители заставили меня купить мини-аптечку для общежития. Я думал, что это излишество, но теперь я рад, что они это сделали.

Он берет ее из шкафа, когда я опускаюсь в кресло, затем протягивает пачку дезинфицирующих салфеток, как бы спрашивая разрешения. Я киваю, а другой рукой убираю с лица беспорядочные пряди. Мне немного страшно от того, как я сейчас выгляжу, но ничто во мне не заставляло Майлза вздрагивать.

Он стоит рядом со мной и поддерживает мою руку одной рукой, слегка нажимая на нее большим пальцем, а другой опускает салфетку. Она дрожит в его руке, прямо перед тем, как соприкоснуться с моей кожей, и я вздрагиваю от ожога.

— Извини, — говорит он, отстраняясь.

— Все в порядке. Просто продолжай.

Майлз наклоняется, так нежно проводит рукой туда-сюда, сосредоточившись так, как будто даже ураган не может нарушить его концентрацию. Я не могу этого объяснить, но от этой нежности мне хочется плакать. Та сумасшедшая личность, которой я была в редакции, в университетском городке — теперь она для меня чужая. Весь день, весь вчерашний день все было слишком громко, мой мозг гудел, гудел, гудел. Но здесь... здесь тихо. Спокойно. Оазис посреди хаоса, в который превратилась моя жизнь.

Мне казалось, что я устала. Но здесь, в комнате Майлза, я вдруг почувствовала себя бодрой.

Майлз постоянен, и не только потому, что он застрял здесь со мной. Одно его присутствие вернуло меня на орбиту. Даже после всего, что произошло... я доверяю ему. Не только перевязать руку, но и все секреты и страхи.

Это самое страшное: в глубине души понимаю, почему он скрыл от меня поцелуй. И я знаю, что могу его простить.

Проворными пальцами он складывает и бросает салфетку в корзину для мусора, затем разворачивает бинт и накладывает его на мою руку. Разглаживает его по краям. Я слежу за его рукой, видя, как осторожно он обращается со мной. Находясь так близко к Майлзу, я чувствую тепло его тела, слышу ровный ритм его дыхания. Я могу пересчитать каждую из его черных ресниц. От всего этого у меня слегка кружится голова.

— Хорошо? — спрашивает он, поднимая глаза на меня, и я, ошеломленная, умудряюсь кивнуть.

Очень хорошо, хочу сказать я ему. — Спасибо. Ты не должен был этого делать.

— Мне было бы неприятно, если бы завтра ты проснулась с инфекцией.

Он прислонился к кровати, эта непринужденная поза, которая не должна быть такой привлекательной, но она такова. — Ты... в порядке?

Я тяжело сглатываю. — Думаю, да.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторяю я, и мне становится интересно, сколько раз можно произнести это слово в течение одного разговора.

Он теребит край своего пледа в темную полоску. — Я беспокоился о тебе. С тех пор как мы... умерли.

Это последнее слово он произносит так тихо, словно может стереть его из нашей общей памяти.

— Утром я был совершенно не в себе. Я думал, что мы сбежали.

— Я тоже так думала, на мгновение. Но потом...

— Реальность.

— Она может быть настоящим куском дерьма, ага. Я рада, что ты не умер, — говорю я.

В уголке его рта появляется дразнящая улыбка. — Это, наверное, самое приятное, что ты мне когда-либо говорила.

Я подталкиваю его своей неперевязанной рукой, а затем, когда оказываюсь рядом, мне требуется всего секунда, чтобы подняться на ноги и обнять его — жест, который, кажется, удивил нас обоих. На мгновение он замирает, рама кровати удерживает его от падения назад. Затем он выпрямляется. Удерживает нас. Боже, какой он теплый, совершенный, его руки сомкнулись у основания моего позвоночника так, что я почувствовала себя в невероятной безопасности. Мне приходится бороться с желанием вцепиться в его волосы, и я довольствуюсь тем, что мягко хватаю его за воротник.

Но даже в этом случае в его горле что-то происходит, когда я делаю это, — самое мягкое, самое чистое урчание. В развращенной части моего сознания я задаюсь вопросом, какие еще звуки я могу из него вытянуть.

Вдыхаю его чистый лесной аромат. Легкий запах пота. Я прижимаюсь лицом к его шее, его сердце бьется прямо у меня над головой.

Я скучала по нему.

— Прости меня, — говорит он, слегка приглушая голос моими волосами. — За то, что не сказал тебе. За то, что ждал до последней секунды. Как ты, наверное, догадалась по тому, что я был твоей единственной компанией большую часть последних нескольких недель, я не силен в дружбе.

Я отступаю назад, встречая его взгляд. Медленно мы расходимся, неловко переставляя конечности и поправляя одежду, его глаза устремлены в потолок, мои — в пол.

Помню его руку, которая тянулась к моей в машине, когда на нас сыпались стекла. Крепко сжимающую.

— Я прощаю тебя, — говорю я. — Спасибо. За то, что ты все это сказал.

После всего Майлз остается таким добрым. Поначалу он сдержанный, под всем этим скрывается спокойствие и забота. И еще он смешной, часто непреднамеренно. Ему почти ничего не нужно делать, чтобы вывести меня из этого плохого настроения.

— Ты уверена? — спрашивает он, его улыбка возвращается, не совсем та, которую я люблю больше всего, но близкая. — Потому что я собирался принести тебе это.

Он достает из маленького бумажного пакета на своем столе соленое шоколадное печенье размером с его лицо. Я ухмыляюсь, как абсолютный псих.

— Непристойно. Это печенье непристойно.

Я тоже хочу быть искренней, понимаю, что это не убьет меня: — Да, — говорю я, не желая оставлять никаких сомнений. — Вижу, что ты оказался в необычной, неудобной ситуации, и мне по-прежнему не нравится, как ты с ней справился, но я могу понять, почему ты так поступил. И думаю, что мне не было противно узнавать тебя. Я хочу, чтобы мы были... друзьями.

Друзья. Это слово — маленькая, страшная вещь. Дело не в том, что мы с Майлзом не друзья; мы уже давно прошли через эти декларации. Вы не превратите бассейн в яму для игры в мячики с тем, кто вам не друг, даже если вы двое окажетесь единственными людьми, попавшими в петлю времени.

Просто я не уверена, что друзья — это единственное, чего я хочу от Майлза. Это не должно быть романтично, что он хотел держать меня за руку, когда думал, что мы вот-вот умрем. И все же это единственное, о чем я могу думать, и это так чертовски прекрасно.

Майлз медленно светлеет, как будто пытается бороться с этим, солнечный свет проявляется на его лице. — Для меня большая честь быть твоим другом, Барретт Блум, — говорит он, разрывая пополам чудовище из печенья, и от этих слов по моему позвоночнику пробегает электричество.

Я не знаю, что делать дальше, поэтому стараюсь не обращать внимания на сложный вихрь чувств и решаю пошутить, как делала это всегда. — Я же говорила тебе о членском взносе, верно? — говорю я.

— У меня на счету десять тысяч долларов. Ты можешь получить их все, но только если пообещаешь не покупать собак и мороженое.

Потом мы оба смеемся, и все возвращается на круги своя. Но хуже всего то, что теперь я представляю, как бы это было, если бы мы действительно поцеловались, как это было во временной шкале Майлза, но не в моей. Тот момент, который был у нас в Стэнли-парке, до вспышки... Хочу получить еще один шанс, но, несмотря на всю мою браваду, я неопытна. Я не знаю, как снова поставить нас в такую ситуацию.

Тем не менее, это не мешает мне гадать, как он меня поцелует. Потому что точно знаю, как я его поцелую: достаточно сильно, чтобы запутаться в его волосах и узнать, что может углубить этот гул в его горле. Медленно, чтобы понять, не мучает ли это его. Я бы целовала его у стены, в горизонтальном положении на кровати в общежитии и...

— Что ты делал последние пару дней? — спросила я, отчаянно пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь, кроме образов в моей голове.

Майлз запрыгивает на свою кровать, а я снова сажусь в кресло, упираясь ногами в каркас кровати. — Было немного безделья, не буду врать. А потом немного посидел в библиотеке. Он одаривает меня овечьей полуулыбкой. — Как-то не по себе было без твоего присутствия.

— Кто может так смеяться над грязными именами ученых, как я?

— Джулиан Швингер — это не грязное имя... Ладно, я понял.

Когда он задает мне тот же вопрос, я рассказываю ему о Люси. — И я, гм, столкнулась с ним. С тем парнем из фургона с мороженым. Тот, который... который делал те вещи после выпускного.

У Майлза сжалась челюсть. — И как... все прошло?

— Ужасно. Мне стало еще хуже, — говорю я, стараясь забыть о том, как Коул просто повернулся и ушел. — Я знаю, что должна отпустить ситуацию. Но на это потребуется время.

— Ты не обязана ничего делать, — говорит он, уже мягче. — Ты чувствуешь то, что чувствуешь, столько, сколько тебе нужно.

— Я... ты прав. Спасибо.

Смотрю вниз на повязку, которую он так нежно наложил. — Я сожалею о том, что сделала на занятии твоей мамы, — говорю я, желая, чтобы все было с чистого листа. — Это было дерьмово.

— И мы будем говорить о том плаще?

— У меня были кое-какие проблемы, ясно? — говорю я. — Когда мы поехали в Ванкувер — это ведь был хороший день рождения, да? До того, как все случилось…

— Мой лучший почти девятнадцатый день рождения.

— Хорошо.

Газета на другой стороне его стола привлекает мое внимание. Причина, по которой я здесь. Но у меня будет достаточно времени, чтобы рассказать ему о докторе Деверо. А пока я хочу сделать вид, что ничего этого не существует.

— Майлз? — говорю я, проклиная то, как звучит мой голос. Высокий и неуверенный, совершенно не похожий на тот холодный, собранный голос, который я хочу иметь. — Как ты смотришь на то, чтобы посмотреть немного "Гордость и предубеждение"?

Он усмехается. — Ферт или Макфадьен?

— На твой выбор, — говорю я, и он выбирает версию 2005 года, поднимает ноутбук с несколькими учебниками и наклоняет его к нам. Мы вместе устраиваемся на его кровати, обмениваемся полуулыбками, вытягивая ноги, и когда его колено прижимается к моему, я понимаю, что не смогу сосредоточиться на фильме.

Сила желания, пульсирующая в моем теле, слишком пьянит, она слишком сильна. Это ужасная вещь — хотеть, чтобы тебя хотели, и она привела меня к множеству сомнительных вещей. И все же я не перестаю хотеть.

Не хочу чувствовать себя одинокой сегодня ночью, даже если это продлится всего пару часов, поэтому я довольствуюсь желанием, которое знаю, что могу удовлетворить: быть рядом с тем, кто позволил мне выскользнуть из своей брони.

К счастью или сожалению, Майлз стал таким человеком.

Глава 33

День 27

Крошечный прибрежный городок Астория, штат Орегон (население — чуть меньше десяти тысяч человек), выглядит так, будто его взяли из сказки — место, где Тихий океан распыляет соль в воздухе, а причудливые разноцветные дома усеивают склоны холмов. Дорога заняла у нас четыре с половиной часа, хотя должна была занять три, в основном потому, что перед отъездом мы взяли кофе, который я выпила слишком быстро, и в результате мне пришлось помочиться на двух заправках в разной степени чистоты.

Мой мозг начал делать плохие вещи, связанные с Майлзом. Пока он потягивал свой кофе в более медленном и разумном темпе, я представляла, как целую пену на его верхней губе, вместо того чтобы сказать: "У тебя тут что-то есть". Я представила, как наклоняюсь и шепчу ему на ухо, чтобы он свернул на следующий съезд, где мы припаркуемся в уединенном лесу. Я перелезла бы через консоль к нему на колени, снова запустила бы руки в его волосы, прильнула бы ртом к тому месту, где его шея сходится с плечом, и вдохнула бы его.

Я представляла себе, как он отреагирует на все это — застенчивый ученый, желающий все повторить, чтобы убедиться, что результаты совпали с первым разом.

Потому что проблема в том, что теперь, когда мы помирились, каждый его сантиметр стал для меня невероятно привлекательным. Костяшки пальцев. Локти. Это крайне неудобно и очень тревожно, особенно потому, что я понятия не имею, остались ли у него ко мне чувства после всего, через что мы прошли.

Поэтому, когда мы подъезжаем к приземистому желтому домику и Майлз нажимает на стояночный тормоз, у меня в животе вспыхивает что-то приятное.

Дом выглядит немного неуместным в этом квартале домов в викторианском стиле. На крыше установлены солнечные батареи, а забор выкрашен неоновой краской и напоминает галактику. Газон заросший, но не неухоженный, с растениями и цветами, которые напоминают мне сад на крыше UW. Повсюду расположились глиняные гномики, и когда мы подошли ближе, я увидела, что пара из них держит пробирки, другие — лупы, а у одного — маленький телескоп, направленный в небо.

На крыльце сидит пожилая женщина в потертых джинсах и лавандовой тунике, на коленях у нее лежит газета.

Мы с Майлзом осторожно подходим к ней. Кроме нескольких вопросов, которые мы задавали друг другу во время поездки, у нас не было четкого сценария.

— Доктор Деверо? — спрашивает Майлз. Мы находимся на краю ее участка, где вымощенная галькой подъездная дорожка пересекается с тротуаром.

— Да? — Она не поднимает глаз от своего экземпляра газеты Astoria Bee. Легкий ветерок треплет ее волосы, собранные на макушке в беспорядочный серый пучок.

— Меня зовут Майлз, а это моя подруга Барретт. Мы студенты Вашингтонского университета.

При этом она смотрит на нас острыми голубыми глазами. — Это Эми вас послала? — спросила она, и теперь я услышала ее британский акцент. — Потому что вы можете сказать ей, что я больше не буду вести этот кур. Я не собираюсь возвращаться.

По моей шее пробегает холодок, и я плотнее прижимаю кардиган к сегодняшним и вчерашним синякам и порезам. Я предполагала, что кто-то приложил немало усилий, чтобы убрать ее из UW. В своих самых смелых мечтах я задавалась вопросом, не путешествовала ли она во времени, чтобы выбраться отсюда.

Пока я не увидела ту липкую записку в архиве Washingtonian, мне и в голову не приходило, что, возможно, доктор Деверо — это та, кто не хочет, чтобы ее нашли.

— Нет, нет.

Делаю несколько шагов вперед. Золотые и серебряные, бронзовые и оловянные кольца украшают ее пальцы, их не меньше дюжины. — Мы нашли несколько статей о Вас и пришли сюда сами. Мы — первокурсники. Сегодня первый день обучения.

— В обычном смысле, — добавляет Майлз, и мы обмениваемся взглядом, который усиливает этот холодок, посылая его по позвоночнику.

Одна из бледных бровей доктора Деверо поднимается выше. Это явно привлекло ее внимание.

— Для большинства людей это первый день, — говорю я со здоровой долей трепета. — Но мы здесь уже не первый день.

Она некоторое время молчит, складывает газету и кладет ее на колени, листает крупное кольцо с опалом. Я убеждена, что она собирается крикнуть нам, чтобы мы убирались с ее территории и никогда не возвращались.

Но она говорит: — Я сейчас заварю чай. Не хотите ли вы присоединиться ко мне?

Внутри дом похож на дитя антикварной лавки и свалки, и я говорю об этом в самом добром смысле. Здесь почти нет места для ходьбы, прихожая и гостиная заставлены картинами в витиеватых рамах, металлическими гаджетами, названия которых я не могу подобрать, и не менее десятка старых часов, которые тикают. Полумягкие кресла, огромные шкафы и диван самого великолепного оттенка сливы. Две кошки — черная и белая — пробираются сквозь беспорядок так, словно могут делать это с закрытыми глазами. Наверное, так оно и есть.

— Соседи подают жалобы в городскую администрацию примерно раз в несколько месяцев, — говорит доктор Деверо, бросая газету на стол, уставленный старинными кружками.

— Мне тут нравится.

Я не подлизываюсь к ней — этот дом действительно охренительно красив.

Когда мы шли внутрь, Майлз положил руку мне на поясницу, и это тоже было охренительно.

Доктор Деверо заметно потеплела от комплимента. — С годами я стала немного коллекционером, полагаю. Это был забавный способ занять мое время.

Когда на плите засвистел чайник, она наливает воду в три несовпадающие кружки. Все вокруг выглядит одновременно и слишком обжитым, и слишком аккуратным, чтобы сидеть, поэтому я благодарна, когда она машет рукой на два бархатных кресла напротив викторианского дивана, заваленного старыми книгами, которые она отодвигает с дороги, чтобы освободить место для себя.

— Это Ада Лавлейс, а это Шредингер, — говорит она, указывая на кошек. Черный Шредингер запрыгивает на стул рядом со мной. — Вы уж извините их. Это редкий вид кошек, которые любят людей, и к ним нечасто приходят гости.

Майлз, как и подобает специалисту по животным, поглаживает Аду Лавлейс под подбородком, пока она мурлычет в знак благодарности.

— Итак.

Доктор Деверо скрещивает ноги, возится с одним из своих колец. — Вы двое — студенты-физики?

— Я, — говорит Майлз. Наши стулья стоят по диагонали друг к другу, и когда его лодыжка задевает мою, он не убирает ее. — Я еще не объявлял об этом, но планирую.

— А я журналист. Или буду.

— Прекрасная работа, журналисты, — говорит Деверо.

Она помешивает чай ложечкой в форме крошечной руки, и тут ее глаза встречаются с моими, ярко-голубыми и пытливыми. — Должна признаться, я удивлена, что вы нашли меня.

— Вы не поверите, сколько мы искали, — говорю я. — Подумал, что, может быть, вы действительно путешествовали во времени.

Улыбка на четверть растягивает ее рот, когда она стучит ложкой по своей чашке. Я с трудом могу осознать, что мы находимся здесь с ней во плоти, с этой неуловимой личностью, которая, казалось, исчезла. — Мы слышали о ваших занятиях и подумали, что вы могли бы нам помочь. В нашем... затруднительном положении.

— А. И не могли бы вы уточнить, в чем может заключаться это затруднение?

Сердце заколотилось в груди. Это то, ради чего мы сюда приехали. Это слишком необычно, тот факт, что она вела курс по путешествиям во времени в UW, а мы оказались в ловушке в наш первый день там. И она знает, каково это, когда тебя называют обманщиком, лжецом. Если бы кто-то мог помочь нам — или, по крайней мере, выслушать без осуждения, — это была бы она. Я в этом уверена.

— Мы уже несколько недель живем этим днем, — тихо говорю я, позволяя теплу лодыжки Майлза, прижатой к моей, придать мне храбрости. — Ну, несколько недель для меня. Для Майлза — гораздо дольше. Что бы мы ни делали накануне, мы просыпаемся в одном и том же месте, в один и тот же день. Двадцать первого сентября.

— Мы пытались сдвинуть временную шкалу различными способами.

Майлз отпивает чай. — Совершали добрые поступки, жили полной жизнью. И это после того, как мы провели много часов за исследованиями, которые ничего не дали.

— В общем, мы в отчаянии, — говорю я с неловким смешком.

Все часы одновременно бьют три часа дня, пугая меня настолько, что я проливаю обжигающий чай себе на руки. Или — не совсем одновременно. Некоторые из них отстают, создавая какофонию звона. Есть даже часы с кукушкой, которые с трудом функционируют, птица издает печальное покашливание.

Доктор Деверо, которая все это время молчала, дрожащими руками ставит чай на стол перед собой, Шредингер нюхает его один раз, а затем задирает нос. Когда она возвращает руки на колени, они все еще дрожат. — Вы клянетесь, что это не какой-то розыгрыш? — спрашивает она.

— Абсолютно нет, — отвечает Майлз.

После еще нескольких минут молчания доктор Деверо испускает долгий вздох, смешанный со смехом. — Я не могу в это поверить. Но это не значит, что я вам не верю — верю, — поспешила добавить она.

— Но Вы же исследовали это, — говорю я. — У вас был целый курс, посвященный этому.

— Да, но там была только теория.

Майлз выпрямляется, и только тогда я понимаю, что он сидит гораздо менее скованно, чем обычно. Как будто он больше не борется со своим телом. — Каковы же Ваши теории? Что бы Вы преподавали?

Доктор Деверо поджимает губы, как бы решая, чем она хочет с нами поделиться. Затем она встает и, бормоча себе под нос, пробирается через свой музей, пока не останавливается перед столом. Я бросаю на Майлза обеспокоенный взгляд, а он в ответ бросает на меня свой самый обнадеживающий.

— У меня две основных, — говорит доктор Деверо, роясь в столе. — За вторую меня чуть не выгнали из аспирантуры за то, что я написала по ней работу.

Наконец она достает из ящика толстую пачку бумаги и победоносно вскидывает руку. — Но начнем мы с этого. Вы слышали о многомировой интерпретации квантовой механики?

Я мотаю головой, а Майлз кивает. Еще три недели назад я бы подтрунивала над ним. Теперь это только еще больше привязывает его ко мне, а мое сердце раздувается от гордости, потому что Майлз, конечно же, знает. А если бы он не знал, не сомневаюсь, что он делал бы заметки.

— По сути, — продолжает она, — это означает, что существует множество миров, существующих в том же времени и пространстве, что и наш. Параллельно. Меня это всегда завораживало. Это не давало мне спать по ночам, мой мозг был вне себя от осознания бесконечных возможностей. Где-то там может быть моя версия, которая тридцать лет назад надела красную блузку вместо синей, и это изменило траекторию ее жизни. Версия, которая в детстве решила учиться на фортепиано, а не на скрипке. Версия, которая предпочитает кофе чаю.

Я опускаю взгляд на жидкость, бурлящую в моей кружке. Это до жути похоже на то, о чем Майлз говорил все эти дни назад с палочками моцареллы.

— MWI — это то, что пробудило мой интерес к путешествиям во времени, которые невозможно рассматривать без параллельных вселенных. MWI позволяет изучать путешествия во времени без вмешательства парадокса путешествия во времени.

— Вся эта история с "Назад в будущее", — говорю я.

— Если не вдаваться в подробности, то да. Вы не можете нарушить временную линию, потому что существует бесконечное число параллельных вселенных, и поэтому любые изменения, сделанные в результате путешествия во времени, просто создадут новую вселенную. А вот петля — это да, — говорит доктор Деверо. — Это исключительно увлекательно. Хотя, если верить MWI, по своей сути вы создаете новую вселенную каждый раз, когда просыпаетесь.

— Моя теория, — продолжает она, — заключалась в том, что между параллельными вселенными существуют точки соприкосновения, места, где информация может передаваться из вселенной в вселенную. Если представить себе вселенную в виде сферы, то эти точки — места, где вселенные и, соответственно, наши параллельные жизни наиболее близки к соприкосновению, но на самом деле этого не происходит. Но в редких случаях, поскольку многое во Вселенной непредсказуемо, они все же соприкасаются. И тогда передача информации становится возможной.

— Информации, как... люди? — спрашиваю я, пытаясь представить себе это. В моей голове это выглядит как две банки, связанные вместе куском бечевки, и пара детей, использующих их для передачи сообщений друг другу. Почему-то я сомневаюсь, что доктор Деверо представляет себе именно это.

На это она смеется. — Не совсем так. Я пыталась расширить работу другого ученого, и мы сосредоточились на одном ионе.

О.

— Но если мы можем передавать информацию, то нет никаких причин — теоретически, конечно, — что мы не сможем со временем разработать оборудование для передачи большего количества ионов.

Майлз нахмурил брови, пытаясь осмыслить все это. — Эти точки соприкосновения, — говорит он. — Так вот как мы можем попасть домой?

Домой. Это слово звучит так далеко. Интересно, чувствует ли он, как я дрожу, когда моя лодыжка прижимается к его лодыжке?

— Еще раз подчеркну, что все это теоретически. Никто не смог проверить это. Я могу сказать, что да, это звучит наиболее логично. Но куда это приведет? Попадете ли вы в "правильную" вселенную, в ту, в которой вы должны были продолжать жить до того, как застряли? Встретитесь ли вы сами с собой и рискуете ли вы нарушить пространственно-временной континуум...?

Она прерывается, грустно улыбаясь. — На это я не могу ответить. Боюсь также, что у меня не будет ни малейшего представления о том, где находятся эти точки.

Я застонала, уронив голову на руки. — Так что это, по сути, безнадежно.

— Я этого не говорила.

Доктор Деверо возвращается на диван, ее кошки прижимаются к ней. — Это просто... сложно.

Несмотря на то, что я знаю, что правила Вселенной не похожи на те, которые я всегда ожидала увидеть, все это заставляет меня задуматься. Все остальные Барретт, которые никогда не узнают, что Майлз любит старинные вещи. Все Майлзы, которые никогда не возьмутся за руки с Баррет Блум.

Это как-то душераздирающе.

— У Вас есть какие-нибудь идеи, почему мы можем повторять один день? — спрашивает Майлз. — Почему бы нам просто не двигаться вперед во времени в этой параллельной жизни?

— Моя лучшая гипотеза — это то, что что-то не работает. Вселенная не безошибочна. Что-то заставляет вас застревать в этом дне, повторять его, вместо того чтобы двигаться вперед. Это похоже на то, как кошка, положив лапу на клавиатуру, случайно нажимает на ноль снова и снова.

Я пытаюсь представить себе это: какая-то небесная кошка сидит за космическим компьютером, 00000000000 и портит нам жизнь.

— Но почему именно мы? — говорю я.

— На самом деле это прекрасно вписывается в мою следующую теорию, — говорит доктор Деверо. — Мы не придавали ей особого значения на занятиях по той простой причине, что она немного более... магическая. И это означает, что, возможно, вы каким-то образом сбились с пути, и время вмешалось, чтобы переместить вас на ту траекторию, на которой вы должны быть.

Я поднимаю брови на Майлза. — А ты говорил мне не олицетворять Вселенную.

Это вызывает у меня ухмылку. И, может быть, мне кажется, но его ботинок сильнее прижимается к моему, что не должно вызывать у меня такого сильного головокружения, как сейчас.

— Время — странная, скользкая штука, — продолжает доктор Деверо. — Даже когда оно ведет себя нормально, или, как мы понимаем, "нормально". Как часто вы занимаетесь любимым делом и клянетесь, что прошла всего минута, а на самом деле прошло несколько часов? Или, наоборот, когда что-то не получается? Назовите это судьбой, случайностью, но что бы это ни было, вы попали в петлю времени.

Она улыбнулась. — Простите за мой выбор слов.

— Оно может играть с нашими воспоминаниями, — говорю я. Это может объяснить боль, которая иногда остается. Я дотрагиваюсь до того места, где Майлз вчера перевязывал мне руку. — Мы это заметили.

Майлз кивает. — Вначале все, что происходило накануне, никак не отражалось на нас. Но теперь, стоит мне только порезаться о бумагу, и я чувствую это на следующий день.

Зная, что Майлз испытывает боль гораздо дольше, чем я, мне хочется завернуть его в самое большое флисовое одеяло, которое я только смогу найти.

— Допустим, одна из ваших теорий верна. Более научная, — говорю я, бросая косой взгляд на Майлза, который при этом слегка кривит рот, что до смешного очаровательно. То, что я могу держать свои гормоны под контролем настолько, чтобы задавать профессору несколько внятных вопросов, — это подвиг. — И допустим, мы бы нашли эту точку соприкосновения. Что бы Вы тогда сделали?

Она постукивает несколькими пальцами по подбородку. — Гравитация! Если бы я знала точку соприкосновения, я бы пошла туда, где гравитационное притяжение сильнее всего.

— Ближе всего к центру Земли, — объясняет Майлз, но не снисходительно.

— Вы всегда перезагружаетесь в одно и то же время, верно?

Мы киваем, и она продолжает: — Тогда я бы попыталась оказаться в этой точке в момент сброса.

Я пытаюсь переварить услышанное. — Но эта точка соприкосновения может быть где угодно.

— Предположительно там, где вы оба бывали, но да. На дне Большого Каньона или в шкафу детской спальни, — говорит она. — Или миллион других мест.

Тяжесть этого оседает на нас. Майлз пытается сделать глоток чая с двумя кошками, которые теперь сидят у него на коленях. Мы как никогда близки к разгадке, и все же я чувствую себя еще более отчаянной. При всех своих знаниях доктор Деверо никогда не проверяла ни одну из этих теорий. Найти точку соприкосновения, если это вообще возможно, так же просто, как найти семя одуванчика в снежную бурю.

Доктор Деверо встает, чтобы налить еще чаю.

Меня интересует еще кое-что, и это, возможно, мой единственный шанс спросить. — Могу я спросить, почему Вы ушли из UW?

Она останавливается на полпути к кухне. Если бы я не изучала ее последние полчаса, то, возможно, не заметила бы, как поникли ее плечи. — Мой курс был не очень... уважаемым, — говорит она, подыскивая подходящее слово. — Родители считали, что это пустая трата денег, и я могу их понять — в наше время плата за обучение в университете — это преступление. Они, конечно, не скрывали, что хотят, чтобы я уехала.

— Значит, Вы полностью стерли себя из Интернета, — говорю я, и сердце мое разрывается.

— Мне надоело, что люди говорят мне, что я мошенница. Что я сошла с ума. Я не могла сосредоточиться на своих исследованиях, когда в моей голове звучали эти голоса, — говорит она.

Понятно, что это болезненная тема, о которой нелегко говорить.

— Но прошло много времени, и я скучаю по преподаванию. Когда я уходила, то думала, что никогда не смогу вернуться, а теперь, когда прошло чуть больше десяти лет... что ж, иногда я задумываюсь. Часть меня беспокоится, что я им больше не нужна, но... я не знаю.

— Мне очень жаль, — говорю я.

Когда она смотрит на меня, ее взгляд смягчается, и теперь в нем можно разглядеть тоску. — У меня было много времени, чтобы все обдумать, но спасибо тебе.

Майлз говорит: — Я бы дал взятку, чтобы попасть на этот курс!

Ада Лавлейс прыгает на диван, и доктор Деверо проводит рукой по ее спине. — Я бы хотела помочь больше, — говорит она. — Но, боюсь, сегодня вечером мне нужно присутствовать на заседании городского совета. Пора в сотый раз защищать это "бельмо на глазу".

Она взмахивает рукой, указывая на дом. — Иногда кажется, что это петля времени.

Мы присоединяемся к ее смеху, но он приглушен. — Приглашаю вас, но я не уверена, что это будет так уж захватывающе.

— Вы уже так много нам дали.

Я поднимаюсь на ноги. — Спасибо.

— Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне в любое время.

Она пишет на листке бумаги десять цифр. — Запомните это, если понадобится позвонить мне. Хотя я допускаю, что это может быть и другая версия меня. Необыкновенная, — говорит она, и это слово следует за нами за дверь.

Глава 34

Мы молчим, когда садимся в машину. Моя очередь вести ее, но я провожу столько же времени, изучая лицо Майлза, сколько и дорогу перед собой, его сведенные вместе брови, пока он возится с распущенной ниткой на сиденье арендованной машины.

Я хочу знать, что именно происходит в его голове, хочу, чтобы он впустил меня, как делал это раньше. Но он ничего не говорит, и я тоже.

Майлз не может терять надежду. Да, он застрял на гораздо дольше, чем я, и если кто и заслужил право чувствовать себя безнадежным, так это он. Но если Майлз не думает, что из этого есть выход, то... что ж, тогда и я не знаю, что чувствовать.

Ведь дело не только в том, что я хочу зацеловать его до потери сознания. Я хочу по-настоящему узнать его, быть тем человеком, с которым он говорит, когда не уверен, что может говорить с кем-то еще.

Мы пересекаем границу штата Вашингтон, когда я замечаю знакомый знак.

— Нам нужно на пляж, — резко говорю я, указывая на знак. ЛОНГ-БИЧ: 15 МИЛЬ.

Дождь забрызгивает лобовое стекло. — В такую погоду?

— Мы с мамой приезжали сюда, когда я была маленькой. Может быть, нам будет полезно проветрить голову. Подышать свежим воздухом.

Майлз может быть деморализован, но я отказываюсь верить, что мы обречены. Мы не можем оба быть пессимистами, и у нас нет планов на остаток дня. Все, что у нас есть, — это целая куча ничего, простирающаяся перед нами, как возможность или проклятие.

— Ладно, — говорит Майлз, и, прежде чем он успевает передумать, я сворачиваю на повороте.

Под серым небом, давящим на нас, мы проезжаем мимо одного туристического магазина за другим, пока я не останавливаюсь на стоянке у гостиницы, надеясь, что это даст нам возможность отдохнуть. Собрав всю свою журналистскую уверенность, я прошу администратора дать нам лучший номер.

Когда мы открываем номер на одиннадцатом этаже, из моей груди вырывается радостный смех. Все усыпано лепестками роз — пол, комод, коридор, ведущий в ванную комнату. Наверное, и ванна тоже. И еще кровать, усыпанная лепестками, единственная, одинокая кровать в комнате, где, как я предполагала, их будет две, с кованым изголовьем и алыми простынями.

— Похоже, лучшим номером для них был номер для молодоженов, — говорю я, пытаясь разрядить обстановку и снять напряжение.

Майлз опускает рюкзак и осматривает номер. — Может, попросить другую комнату?

— Нет. Мы все равно не будем много спать.

Румянец заливает его щеки с такой скоростью, что можно подумать, я только что предложила ему лечь со мной в постель.

О. Я вроде бы так и сделала.

— Я имею в виду — говорю я, чувствуя, как теплеет мое лицо, — что мы не собираемся проводить здесь время. Это просто на случай, если мы потом устанем и не захотим ехать обратно. Хотя, думаю, нет смысла ехать обратно, а...

Мне хочется, чтобы он прервал меня, не давал мне болтать, но он этого не делает. И остается отстраненным до самого вечера, пока мы гуляем по набережной, покупаем ириски и едим жареную еду. Сколько бы я ни шутила, он теряется где-то в своих мыслях.

После ужина мы идем гулять по темнеющему пляжу. Дождь закончился, и в этой ясной, ветреной ночи царит призрачная безмятежность. Слышны только звуки неба и волн, да еще нескольких человек, осмелившихся зайти в воду.

Майлз выглядит очень красивым на фоне сумерек: волосы растрепаны, глаза устремлены в небо. Это тот образ, который заставляет меня желать, чтобы я стала художником, хотя бы на эту ночь. Вот на что я должна было потратить все это время…

Легче думать о прошлом, чем о будущем.

— Ну, это совершенно неправильно, — говорю я, показывая на табличку с надписью САМЫЙ ДЛИННЫЙ ПЛЯЖ В МИРЕ. — Помню, когда я была здесь в первый раз, то погуглила, чтобы убедиться в этом, и была крайне разочарован. И все же...

Майлз лишь слегка улыбнулся. Если я могу хоть как-то помочь ему справиться с этим, как он помог мне, я должна попытаться. Мы не одиноки, и независимо от того, задумано это или просто случайно, здесь есть связь. Точка, в которой две вещи не должны были соприкасаться, но все равно соприкоснулись.

— Ладно, хватит жалостливых улыбок, — мягко говорю я. Я перестаю идти, плотнее прижимая к себе одежду. — Расскажи мне, что происходит в твоем впечатляющем мозге.

— Все, — наконец говорит он и позволяет себе самоуничижительный смех.

— Ах, вот оно что?

Я гримасничаю.

— Извини. Поменьше шуток. Я тоже думаю обо всем.

Широко раскидываю руки в сторону океана. — Может быть, нам повезет, и мы найдем точку соприкосновения прямо здесь. Или Вселенная решит, что мы чему-то научились и готовы двигаться дальше.

Почему-то, произнося эти слова вслух, они звучат совсем неправдоподобно.

— Или любой другой вариант, — говорит Майлз. — Но доктор Деверо — это не то, что меня больше всего тяготит.

— Я тоже хороший слушатель, — говорю я, вспоминая, как он помог мне раскрыться. — Когда не веду себя агрессивно.

Майлз шаркает по песку, руки засунуты в карманы штанов. Он одет более подходяще для такой погоды, чем я, но я не против холода.

— Я чувствую, что меня разрывает между двумя крайностями, — начинает он, обращаясь скорее к песку, чем ко мне. — Иногда я не могу думать ни о чем, кроме того, что будет, если мы никогда не выберемся. А иногда... Я чувствую, что мне чертовски повезло.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он продолжает: — Долгое время мне казалось, что я не умею веселиться. Понимаю, что это звучит нелепо. Мне восемнадцать лет, я живу в крупном городе, в мире, где есть все мыслимые удобства. И все же... Я так боялся, наверное, пойти по пути Макса, так хотел быть идеальным сыном, что просто закрылся от всего этого. Я заставлял себя быть таким осторожным, таким безопасным, и в результате, наверное, пропустил все эти "обычные" подростковые переживания.

Его взгляд встречается с моим, честный и ищущий. — Я пытался доказать, что стану его противоположностью, оставаясь только одним: студентом, человеком, который отказывается от любого шанса в жизни, потому что это связано с риском, а я не мог позволить себе рисковать чем-либо. Все эти дни... иногда они были похожи на то, что Вселенная говорит мне, чтобы я расслабился.

Олицетворение Вселенной, хочу сказать я, но не говорю. — Так и было, — тихо произношу я, протягивая руку, чтобы коснуться рукава его кофты. Самое короткое прикосновение.

Майлз подтверждает это легким кивком. Затем он опускает взгляд на то место, которого я только что коснулась. Проводит по нему кончиком пальца. — Идея отпустить контроль, не знать, что произойдет, — это пугает. Отчасти поэтому я люблю науку. Все нужно воспроизвести тысячу раз, прежде чем прийти к ответу.

Он делает несколько шагов ближе к океану. — Я возлагал большие надежды на то, что в колледже все будет по-другому. Но даже при той свободе, которая у нас есть, иногда я чувствую себя более изолированным, чем когда-либо прежде. Ты сказала, что не можешь поверить, что я провел два месяца в библиотеке. И пока ты тоже не застряла, я не понимал, как сильно хочу выбраться. Не просто выйти из петли, а выйти из этой тюрьмы, в которой я сам себя держал.

Теперь он делает паузу и снова смотрит мне в глаза. — Когда мы говорили о том, что нужно жить полной жизнью. Я даже не смог ничего придумать.

— Наши определения полноты не обязательно должны совпадать.

— Но это именно так. Я не уверен, что у меня вообще было такое определение. По правде говоря, я не знал, способен ли на такое веселье, какое было у нас. Приютить пятнадцать собак? Создать бассейн с мячами? Сделать половину татуировки? Это не похоже на то, что могла бы сделать любая моя версия.

— Так и было, — говорю я. — И я завидовала тому, как сильно эти собаки любили тебя.

Это вызывает у меня крошечную улыбку и легкое смягчение его челюсти. — Странным образом все это изменило мое представление о себе. Я понял, что мне не нужно быть сдержанной, осторожной личностью, какой был раньше. Что можно рисковать, потому что это может привести к чему-то очень хорошему.

Он похлопывает себя по груди и поднимает на меня брови так, что у меня подкашиваются колени. Вызов.

— Я чувствовала то же самое.

— Да? — Он подается вперед, между нами всего пара футов пространства. Вся надежда, которую он вкладывает в это единственное слово, дает мне понять, что с ним можно быть уязвимой. Что он будет деликатен с тем, что я хочу ему сказать.

— Я представляла себе колледж как нечто, что изменит мою жизнь, — говорю я, наблюдая, как порыв ветра сдувает шляпу с чьей-то головы в десятке ярдов от меня. — И даже до того, как я застряла, все шло так плохо, что я боялась, что это место совсем не изменит меня. Останусь человеком, который использует сарказм и беззаботность как броню.

Потому что если я притворяюсь, что мне все равно, если я никого не впускаю, то мне не нужно причинять боль. Мне не нужно показывать им шрамы, которые у меня уже есть.

— Логически я понимаю, что это был всего один день, а я в кампусе меньше недели, — говорю я. — Но теперь мы буквально застряли, и становится все труднее понять, как кто-то может выйти из этого совершенно новым человеком. Я чувствую себя той же, какой была всегда.

На лице Майлза появилось странное выражение. — Барретт, — говорит он, — ты другая. Ты не тот человек, который сообщил мне, что она переходит из физики и наши пути пересекаются в последний раз. Ты... Я даже не уверен, что у меня есть правильные слова для того, что ты из себя представляешь, и я...

Он замолчал, слова исчезли в ночи.

Я не знаю, как сказать ему, насколько это обнадеживает.

— Сначала ты меня пугала, — говорит он, и я смеюсь, хотя это странным образом согревает мое сердце. — Я знаю, что технически мы встретились в первый раз в два разных дня, но в тот первый раз, когда я встретил тебя в классе, я был добр. Ты должна мне поверить. Потребовалось время, чтобы развить в себе ту придурковатость, которую ты увидела.

— Не думаю, что ты когда-нибудь рассказывал мне, какой я была в тот первый день.

Он проводит рукой по волосам, рот кривится. — Ты ворвалась в класс, как торнадо, — говорит он. — Как будто ты только что взобралась на гору, чтобы.

— Это, конечно, один из способов сказать, что я была потной.

Он смеется, толкает меня в плечо, посылая по моей руке электричество, достаточное для питания небольшой деревни. Если я и сомневалась в том, что он все еще испытывает ко мне какие-то чувства, то этот толчок развеял сомнения. Его рука остается соединенной с моей слишком долго. — Это была метафора!Ты осматривала зал, словно не хотела ошибиться с выбором места, хотя там было около сотни свободных мест. У тебя были милые очки и дикие волосы, на которые я не мог перестать смотреть. На тебе была футболка с Бритни Спирс, но, похоже, в неироничной манере, что вызвало у меня уважение. И я подумал, что, может быть, я мог бы сказать тебе, что мне тоже неиронично нравится Бритни Спирс, и это стало бы началом дружбы. Но я был слишком застенчив.

Все это — еще более смертельный удар током.

— Потом ты спросила пароль от Wi-Fi, — продолжает он. Теперь на его лице выражение чистой радости, и это, возможно, самое милое зрелище, которое я когда-либо видела. — И я клянусь, я действительно дал его тебе в тот первый раз. Я был рад, что ты первая сказала мне что-то, потому что понятия не имел, как с тобой разговаривать. Но, Боже, как только ты села, я захотел.

Его щеки заливает румянец. — Это было смешно, как я гордился тем, что сказал тебе пароль. Хотя он был на доске.

— Я не верю.

Это проще, чем поверить ему, даже когда мое сердце ускоряется, и я сдерживаю ухмылку.

— Я серьезно, — говорит он. Его слова в Стэнли-парке вспоминаются мне с потрясающей ясностью. Ты была самым интересным человеком в кампусе. Больше всего на свете я хотел бы вспомнить ту нашу первую встречу. — Всю свою жизнь я никого не подпускал близко. И оказалось, что я до сих пор не знаю, как строить отношения.

Его румянец становится еще ярче, и он поворачивает лицо к воде. — Не то чтобы это были отношения, по крайней мере, в этом смысле. Просто... связь. Между двумя людьми. Господи, видишь?

Он застонал, снова проведя рукой по волосам. — Я просто катастрофа.

— От одной катастрофы другой, я бы сказала, что у тебя все в порядке.

Снова начался дождь, мелкий моросящий, который заставляет большинство посетителей пляжа бежать обратно на набережную. Песок забирается мне на лодыжки, усеивая подол джинсов, но нет ничего, что бы волновало меня в данный момент.

— Для меня самое страшное — это знать, что что-то должно произойти в конце этой недели, и не увидеть этого, — говорю я. — Подруга моей мамы собирается сделать предложение завтра. А поскольку завтра все никак не наступает...

— Барретт. Мне очень жаль, — говорит Майлз, кладя руку мне на рукав, и я понимаю, что он говорит серьезно.

Я многозначительно пожимаю плечами. — Такова жизнь в бесконечном цикле.

— А что, если тебе удастся уговорить ее сделать предложение сегодня? — говорит он. — Я могу... я могу помочь тебе, если ты хочешь.

— Конечно, хочу.

Такое простое предложение, а между тем в нем может быть нечто большее, чем буквальный смысл. Конечно, я хочу. — Знаешь..., наверное, стоит попробовать.

Мы еще немного идем в комфортном молчании, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться бело-розовыми ракушками, лежащими на песке. Дождь усиливается, и Майлз даже предлагает мне свой плащ, но я качаю головой. Холод освежает, а мой разум становится таким ясным, каким он не был уже давно. Это позволяет мне признать нечто страшное для себя: как сильно мне нравится Майлз Кашер-Окамото, спорим ли мы, шутим или молча ищем ракушки.

Этот цикл стал упражнением в том, чтобы бояться и делать это в любом случае — цитата, которую моя мама поместила на некоторых своих поздравительных открытках. Набраться смелости и надеяться, когда все кажется безнадежным. А Майлз не заставляет меня чувствовать себя безнадежной. На самом деле, он заставляет меня чувствовать себя самой собой так, как никто и никогда раньше. Что бы ни было между нами, я хочу окунуться в него, крепко прижимая страх к груди, чтобы не забыть, как все начиналось, и одновременно позволяя чему-то большему открыть мое сердце.

С Майлзом, я думаю, мы можем бояться вместе, и в этом есть что-то действительно прекрасное.

Какой бы ни была причина, по которой Вселенная выделила нас, мы с Майлзом нашли друг друга в этом странном отголоске мира. И это что-то значит.

— Может быть, колледж не должен был нас изменить.

— Это какой-то мрачный взгляд на вещи.

Я качаю головой, потому что это звучит неправильно. — Может быть, люди не ошибались, когда говорили, что колледж будет удивительным, меняющим жизнь опытом, — говорю я. — Потому что на данный момент я пережила почти тридцать первых дней, и каждый раз это было удивительно, потому что я была с тобой.

Для того чтобы сказать это, требуется примерно тонна смелости, поэтому я потрясена, когда Майлз насмехается.

— Что?! — говорю я. Дождь становится еще сильнее, забрызгивая мои щеки и размывая очки, но никто из нас не двигается с места. — Я пытаюсь сделать тебе комплимент. И, может быть, немного глубокомысленный. Позволь мне это.

— Очень вряд ли. Что я буду причиной чего-то удивительного. Он споткнулся на последнем слове, не встречаясь с моими глазами.

— Майлз, нам нужно поговорить о самооценке? — Я останавливаюсь, надеясь, что это заставит его повернуть голову. Когда он поворачивает ее, неуверенность на его лице разбивает мне сердце. Он действительно не верит мне. Мне хочется открыть свою собственную газету, чтобы заполнять ее только тем, что мне нравится в нем, фотографиями, на которых он застигнут врасплох. Особенно фотографиями, на которых видны его уши, глаза и изгиб челюсти. — Ты прав, когда мы познакомились, ты был немного жестким. Но у каждого из нас есть свои зоны комфорта, и некоторые из них более мягкие, чем другие. Их труднее покинуть. У тебя есть свои пристрастия, свои способы ведения дел, но ты также очень открыт. Ты хочешь впитать каждую крупицу новизны, классифицировать ее, проанализировать, разработать план, чтобы сделать это снова. И больше всего, я думаю, ты хочешь получить от этого удовольствие. Вот почему это потрясающее ощущение. Потому что я тоже вижу все твоими глазами.

И вот оно. Именно на такую реакцию я и рассчитывала, но реальность, когда я вижу, как она распространяется по лицу Майлза, даже лучше, чем я себе представляла. Сначала он цепляется за улыбку, сдерживая себя, как всегда, но она слишком сильна даже для его тренированных челюстных мышц. Она растет и растет, его глаза сверкают, пока не могут осветить весь этот пляж.

Я больше не заполняю газету. Я создаю целый медийный конгломерат, чтобы заявить о безусловной гениальности и тихом обаянии Майлза Кашера-Окамото. Мы будем брать интервью у лучших ученых мира и размещать рекламу в каждом предстоящем издании. У нас будет целый сайт, посвященный его улыбке.

Вот что заставляет меня чувствовать себя счастливой, как сказал Майлз: тот факт, что я могу узнать все эти скрытые части его личности.

— Спасибо, — говорит он так искренне, совершенно по-майлзовски. Я не уверена, что кто-то говорил "спасибо" более искренне, чем он в этот момент. — Вначале ты меня очень пугала. Несмотря на то, что я встречался с тобой десятки раз, все равно не мог понять, что нужно говорить в твоем присутствии. Он придвигается ближе. — И ничто не могло подготовить меня к тому, чтобы узнать тебя поближе.

— Возможно, я все еще могу тебя запугать.

Он качает головой, поднимая рукав, чтобы смахнуть капли дождя с моих очков. — Не в плохом смысле. В захватывающем смысле, потому что я никогда не знаю, что ты сделаешь или скажешь в следующий момент. Ты бросаешь вызов, разочаровываешь, очаровываешь одновременно и уморительно смешна, что всегда заставляет меня быть начеку. Заставить тебя смеяться — все равно что выиграть в лотерею. Когда ты смеешься над чем-то, что я сказал, — даже если ты смеешься надо мной, — ни одно чувство не сравнится с этим.

Очаровательно. Это мое новое любимое слово. Долгие годы я притворялась, что совсем не неуверенна в себе. Что я не одинока.

— Ты забавный, — настаиваю я, потому что мне почему-то кажется, что Майлз никогда не ассоциировал это прилагательное с собой.

Когда его рука касается моей, она остается на месте. Его пальцы обхватывают мои, когда сердце бешено колотится в груди, и мне хочется сказать ему еще одно прилагательное: храбрый. Он такой храбрый, и я тоже хочу быть храброй. Большим пальцем я рисую круги на его костяшках, на его ладони. Он на мгновение закрывает глаза, его рука дрожит, но не отрывается от моей.

— Когда ты говоришь о том, что случилось в школе, — говорит он, — мне просто... так жаль всех тех людей, которые так и не смогли оценить эту твою сторону. Это чертовски стыдно.

— Майлз, прекрати.

Мне нужно нечто большее, чем наши пальцы, сплетенные вместе. Я обнимаю его и прижимаюсь к нему, вдыхая его мыло Irish Spring и что-то чисто его, этот присущий Майлзу аромат, от которого я не могу оторваться. Он обнимает меня в ответ, так крепко, что мне кажется, я улечу, если он отпустит меня. Теперь я позволяю себе коснуться волос у основания его шеи, осторожно провести пальцами по ним. Наверное, это даже к лучшему, что мы не смотрим друг другу в глаза, потому что от этого у меня замирает сердце. — Я сейчас заплачу.

Он смеется. — Я серьезно. Я мог бы просыпаться в один и тот же день тысячу раз, и каждый из них был бы другим из-за тебя. Каждый из них изменит мою жизнь. Из-за тебя.

Он говорит это, не отрывая рта от моей кожи, и когда я выдыхаю, ледяной кончик его носа находит точку моего пульса. Задерживается там. А затем, очень медленно, он проводит обжигающую линию вдоль моей шеи.

О.

Вверх, вверх, вверх, пока я не буду уверена, что нахожусь в нескольких секундах от потери сознания. И это самое приятное, что я когда-либо чувствовала. Замираю на вдохе, боясь, что если я сдвинусь хоть на сантиметр, он остановится.

Но он не останавливается.

Его рот движется по моей челюсти, теплый и желанный. Но вместо того, чтобы найти мои губы, он направляется к моему правому уху. Горячее дыхание, то ли его, то ли мое, то ли обоих, а затем я чувствую, как его язык сметает капли дождя. И еще одни. Господи.

Я вздрагиваю от ветра, от ощущения того, что Майлз так близко ко мне, его рот находится прямо под моим ухом.

— Все еще собираешься плакать? — спрашивает он, голос грубый.

Все, что мне нужно, это начать качать головой, и тогда мой рот оказывается прямо напротив его рта.

Да.

Поцелуй отчаянный, нуждающийся, и я не уверена, кто начал первый — только то, что ничто и никогда не было таким правильным. В этот поцелуй вплелись недели воспоминаний, долгие ночи и ранние утра, поездки по дорогам, которые никогда не приводили нас к тому, с чего мы начали. Ссоры, уговоры и теории. Я запуталась в его волосах, а он крепко прижал меня к себе, обхватив руками за талию. Якорь.

Я раздвигаю губы и провожу языком по его губам. Он — тепло, сладость и надежда, и мне нравится, как он вздыхает, этот низкий гул, от которого у меня слабеют конечности.

Провожу руками по его плечам, вниз по спине. — Почему твой плащ такой чертовски пышный, — бормочу я, а он смеется, расстегивая молнию так быстро, как только может. И вот он уже там, прижимается ко мне грудью и бедрами. Хочет меня. Я продеваю большие пальцы в пряжки его ремня. Узнаю, что ему щекотно, когда мои пальцы касаются его талии.

Он подносит руки к моему лицу, а затем к моим мокрым, слипшимся волосам. — Барретт, — говорит он на выдохе, и все, к чему должно было привести это слово, теряется в оглушительном стоне, который он издает, когда я провожу ртом по контуру его челюсти, по всем мышцам, которые раньше мешали ему улыбаться. Его шея. Впадина его горла. Он крепче прижимает меня к себе, одна рука опускается к пояснице, под куртку, и я чувствую вкус дождя на его коже. Майлзу, видимо, нравится, когда его целуют практически везде.

Слишком многое в нем мне хочется. Увидеть. Но пока, в темноте, могу довольствоваться лишь прикосновениями. Ощущениями.

— Лучше, чем в первый раз? — спрашиваю я, когда мы отстраняемся, дыша в такт друг другу. Быстро. Медленно. Быстро, быстро, медленно. Его волосы в беспорядке, глаза полузакрыты.

— Это не сравнить.

Он притягивает меня ближе, как будто хочет укрыть от ветра и дождя, а затем ему приходит в голову идея получше — он прижимает меня к своей груди, а затем пытается застегнуть плащ на нас обоих. Я уже собираюсь сказать ему, что уверена, что слишком большая, чтобы это сработало, и, скорее всего, в итоге нам обоим будет неловко, но чудесным образом получается. Наверное, мне никогда не было так тепло в его плаще, как сейчас.

Я провожу руками по его груди, плечам. Как будто мне нужно еще раз убедиться в том, что он настоящий. Прижавшись щекой к его щеке, я чувствую, как бешено колотится его сердце. — Боже. Ты мне так нравишься, — говорю я.

Даже в темноте я вижу его улыбку во весь рот. — Надеюсь, что это так. Потому что я в тебя влюблен по уши, если это еще не ясно. Я влюблен в тебя уже несколько недель, и, наверное, я плохо это показывал, и...

Я снова утягиваю его в поцелуй.

Не знаю, сколько времени мы просидели там, закутавшись в его плащ, потому что звезды и океан делали ночь бесконечной.

Два одиноких человека, у которых весь мир на кончиках пальцев.

Глава 35

КОГДА ДОЖДЬ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ЛИВЕНЬ, мы не можем достаточно быстро вернуться в гостиницу. Тревожные, нетерпеливые руки шарят по карточкам с ключами, пока, наконец, мы не открываем дверь, и он прижимает меня к ней в поцелуе, который на вкус как океан.

— Боже мой, лепестки роз, — говорю я. — Клянусь, это не было какой-то долгой аферой, чтобы затащить тебя в номер для новобрачных.

— Не думаю, что я был бы против, даже если бы это было так.

Я сбрасываю с него плащ, и когда мы снова целуемся, это происходит еще более неистово, языки, зубы, жадные руки. Мы боремся со своими свитерами и ботинками, и каждое мгновение, когда мои губы не сливаются с его, кажется потраченным впустую. И только когда мои ноги упираются в кровать, меня осеняет: мы одни в гостиничном номере, нам не перед кем отчитываться и нет комендантского часа, и это пьянящее, одурманивающее чувство.

— Боже, ты прекрасна, — говорит он, не сводя с меня глаз, запустив руки в мои волосы. — Могу я это сказать? Потому что я не могу поверить, что это происходит.

— Да, — говорю я со смехом, хотя от него у меня кружится голова.

Я перетаскиваю его на кровать вместе с собой, на себя, провожу руками по его спине под футболкой, а затем полностью избавляю его от нее. Теплая кожа, резкие вдохи и — боже, нет такой части его тела, которая бы мне не нравилась. Он осторожно снимает с меня очки и кладет их на стол рядом с нами. Его рот спускается по моей шее, обжигая ту же самую дорожку, что и на пляже, только в обратном направлении. На пляже это было предвкушение. Теперь это агония.

— По-моему, у тебя отличные уши, — шепчу я. Он издает низкий, грубый звук, когда я целую одно, затем другое, нежно посасываю мочку уха и обнаруживаю, что это ему очень, очень нравится. — Просто мне показалось, что тебе нужно это знать.

Затем я прижимаюсь губами к полумесяцу шрама под его левым глазом, и вдоль моих ребер он прослеживает синяк, которого не должно быть. — Это больно? — спрашивает он.

— Уже нет.

Я нахожу такой же участок красноватой кожи на его животе — увядающее напоминание о той ночи, которая чуть не сломала нас. Это заставляет меня целовать его сильнее.

Когда я прижимаюсь к нему бедрами, а он отталкивается, я вижу звезды. Не могу вспомнить, чтобы я когда-нибудь хотела чего-то так, как хочу его сейчас, и мне это очень нравится. Качаюсь на нем, нащупывая ритм, и он стонет мне в ухо, а потом прикусывает его. Мне это тоже нравится.

— Я знаю, что мы в гостиничном номере, но мы не... мы не обязаны делать то, чего ты не хочешь, — говорит он, задыхаясь. — Или... чего ты хочешь?

Я думаю, вот о чем. Дело не в том, что я хочу стереть свое прошлое, как это было раньше. Дело в том, что я хочу его, полностью и окончательно, любым способом. И даже если этот день зациклился на бесконечном повторении, сегодня вечером я чувствую себя превосходно.

Я не хочу ничего сдерживать.

— Ты. Все.

Пауза. Настойчивое биение его сердца. Затем торопливое дыхание, когда он выдыхает: — Я тоже.

— Ты хочешь заняться со мной любовью, — говорю я с дразнящей ноткой в голосе, вспоминая, как он сказал это тогда, в фургоне с мороженым. Стараюсь не зацикливаться на слове "любовь", и все же оно проскальзывает мимо моих губ без запинки.

Он краснеет. — Да.

Мы перестраиваемся так, чтобы он мог расстегнуть свои джинсы, а я молюсь, чтобы мои снялись без лишних усилий. Когда это происходит, и я снова оказываюсь на нем, реальность становится очевидной: Я почти голая с мальчиком, который намного тоньше меня.

Поэтому я отступаю и смотрю вниз на свою грудь, которая немного великовата для этого бюстгальтера, на свой живот, выпирающий за резинку трусов. Мои бедра, которые, вероятно, равны полутора его собственным. Не знаю, что он видит, когда смотрит на меня, и в этот момент незнание пугает.

— Я..., — начинаю я, не зная, к чему приступить. — Не знаю, такая ли я, как ты ожидал. Я знаю, я знаю, что я большая. Просто не хочу, чтобы это было единственным, о чем ты думаешь, когда все это происходит. Я имею в виду… делаю только хуже. Теперь, конечно, ты будешь думать об этом.

Он просто смотрит на меня, глаза наполнены эмоциями, которые я не могу прочитать, но которые имеют шокирующее сходство с тем, что расцветает в моем сердце. — Ты совершенна, — говорит он, проводя руками по моим рукам, по плечам, обхватывая челюсть. — Ты просто великолепна, Барретт, каждая твоя частичка. Я сдерживал себя, чтобы не сказать это, по крайней мере, дюжину раз в разные дни. Ты в тысячу раз лучше, чем я ожидал.

Это просто преступно, то, как он способен так меня распалить. Я целую его снова и снова, все крепче и крепче, пока не убеждаюсь, что он знает, как много значат для меня его слова.

С Майлзом я хочу, чтобы свет горел.

Затем его рот оказывается между мой грудью, и он с трудом расстегивает застежку бюстгальтера, пока я не протягиваю руку назад и не помогаю ему. Майлз с любопытством и заботой относится к каждой части моего тела. Мягкие поцелуи и легкие прикосновения, пока я не покажу, что мне что-то приятно, и тогда он задерживается.

— О, — говорит он, когда касается меня. Каким-то образом легчайшее прикосновение пальцев затуманивает весь мой разум. Я закрываю глаза в тот самый момент, когда сердце подпрыгивает в горле. — И каково это?

— Хорошо, очень хорошо.

Затем я становлюсь более смелой, перемещая его палец чуть выше. — Но... это еще лучше.

Дрожащий вдох. Новый ритм. — Здесь? Вот так?

— Да.

Его рот заменяет палец после вопроса, все ли в порядке, и я просто покидаю этот земной мир. Я, наверное, сто раз произношу его имя, расписываю им потолок, хватаясь за его волосы. Майлз. Боже мой. Не останавливайся. Глубоко внутри меня что-то яркое и мерцающее нарастает, искрится и горит, пока в один момент не лопается.

Я возвращаюсь на землю, а Майлз целует мои бедра, делая паузу, чтобы издать удивленный смешок. — Не могу поверить..., — говорит он, его голос прерывается.

— Что я так сильно тебя возбуждала?

Это только заставляет его смеяться еще больше, но теперь я могу сказать, что он тоже доволен собой. Меня одолевает желание прикоснуться к нему, и я перестраиваюсь так, чтобы провести рукой по его трусам.

— Господи, — выдыхает он, откидывая голову на подушку. Я хватаю его за трусы и двигаю рукой быстрее. Сильнее. Мне кажется, это привилегия — наблюдать за тем, как Майлз раскрывается таким образом, видеть, как он отказывается от всякой логики и просто чувствует. Глаза закрыты. Дыхание неровное. И боже, этот стон. — Барретт. Как бы невероятно это ни было, если ты не остановишься, все закончится через пять секунд.

Я убираю руку, ухмыляясь так, словно он сделал мне самый лучший комплимент.

— Мне очень стыдно, — говорит он, — но мои родители подарили мне огромную пачку презервативов, когда я заканчивал школу. На всякий случай.

— Я пока не знаю, нужна ли нам вся пачка.

Ухмылка. — В моем бумажнике есть один.

Он вскакивает, чтобы достать его, и, вернувшись на кровать, целует меня долго и глубоко.

В первый раз я была так сосредоточена на том, чтобы почувствовать себя желанной. Заполняла какую-то пустоту внутри себя, искала подтверждения. В этот раз мне важно, что он надо мной. Важно, как он целует мою шею, шепчет мое имя и проводит большим пальцем по моей скуле.

Я чувствую себя не просто желанной.

Я чувствую себя обожаемой.

Сейчас два часа ночи, и у нас есть еще несколько часов, прежде чем мы снова окажемся в Сиэтле.

Мы лежим в постели, простыни сбились вокруг наших тел. Я в одной лишь футболке, а Майлз вообще без нее, что, надо сказать, ему очень идет. Если факультет физики когда-нибудь выпустит один из этих календарей с изображением пожарных, он должен стать мистером Сентябрь.

— Что ты собираешься делать в четверг? — спрашиваю я, прижавшись головой к его плечу. Мои волосы уже высохли, но все еще в беспорядке, и хотя я уверена, что ему щекотно, он не меняет положения.

— Пойду на семинар для первокурсников, я полагаю. Математика у меня каждый день. А ты?

— Я буду очень внимательна на занятиях психологии. Хочу, чтобы профессор был в ужасе от того, насколько хорошей студенткой я окажусь.

Он улыбается при этом. — Я думаю, что они будут в ужасе от тебя независимо от этого.

— Знаешь, ты очень редко показываешь свою настоящую улыбку. Думаю, прошло больше двух недель, прежде чем я увидела одну из них. В тот день, когда мы ныряли в бассейн с мячами, это было впервые.

— То есть вот так?

Он оскалил зубы и зарычал.

— Она самая!

И я наклоняюсь вперед и снова целую его.

Лишь изредка меня посещает мысль о том, что мы можем никогда не покинуть это место. Что мы всю жизнь будем жить по средам. Будем ли мы стареть? Потеряем память? Надоедим друг другу, но так и не сможем сбежать?

Любой исход пугает меня.

Его пальцы играют с моими волосами, перебирая пряди. — Если мы когда-нибудь выберемся, — говорит он, — я хочу сходить с тобой на нормальное свидание. Свидание не двадцать первого сентября. Зимнее или летнее.

— И что бы мы делали?

— Что-нибудь трагически нормальное. Например, бейсбольный матч. Или ужин и кино.

Абсурдно, как мило это звучит. — Ужин и кино, — повторяю я, — не могу дождаться.

— Я люблю тебя, — чуть не говорю я с полдюжины раз, но каждый раз, когда это слово оказывается на кончике моего языка, сглатываю его обратно.

— Я не думала, что могу так сильно любить кого-то, — говорю я вместо этого. — А может, дело в том, что я не знала, что могу кому-то так нравиться. Если ты... ты знаешь. Я тебе нравлюсь.

Он ухмыляется моей любимой ухмылкой в полный рост.

— Я передумала, — говорю я позже, когда небо за окном становится темно-черным, а Майлз едва может держать глаза открытыми. — Я хочу проснуться рядом с тобой. Вот чего я хочу в четверг.

— Тогда давай просто не будем засыпать.

— Это не сработает.

Я не хочу этого, но мой голос срывается. Это чертовски несправедливо, вот что это такое. Несправедливо, что могу иметь то, что хочу, только в рамках этих конкретных параметров.

Он убирает кудри с моего лица, опускает голову под мой подбородок. — Может быть, и нет, — говорит он. — Но мечтать приятно.

Глава 36

День 28

Я все еще чувствую океанский воздух, лепестки роз, мыло Irish Spring Майлза, как будто им покрыта моя кожа. Все еще слышу его искренний шепот и чувствую вкус его робких, сладких губ. Тепло его тела рядом с моим, и наше обещание настоящего свидания.

Именно это осознание согревает холодную суровую правду очередного 21 сентября.

У меня не должно разрываться сердце, когда я просыпаюсь в Олмстед-Холле, и все же это происходит. Я приготовила шутку на случай возможного четверга. Собиралась сказать, что, возможно, что-то придумала с оргазмом, который задерживает нас во времени, и мы должны испытать его вместе, чтобы снова запустить наши временные линии. Майлз бы застонал, но втайне ему бы это понравилось.

Это должно быть страшно — позволить кому-то овладеть таким сердцем, которое я считала стальным, но теперь единственное, что кажется страшным в Майлзе, — это то, что я не смогу пережить с ним выходные. Октябрь. Зиму.

Люси то появлялась, то исчезала, и я с трудом могу вспомнить, как мы связались с Коулом, или как мы сблизились после того, как она забрала меня в "Другое место". Пять дней назад или десять? Два или двадцать? В моем разуме все перемешалось, как в размытом календаре, который начинается и заканчивается на одной странице.

Единственное, на что он способен, — это снова и снова воспроизводить вчерашний вечер, и я ничуть не возражаю против этого.

Стук в дверь заставляет меня сесть, голова идет кругом.

— Можно не стучаться, — кричу я, полагая, что это Люси или Пейдж. Когда дверь не открывается, я надеваю вязаный свитер поверх футболки UW и приоткрываю дверь.

Это стоит того, чтобы почувствовать легкое головокружение от того, как загорается лицо Майлза: глаза светлеют, по щекам расплывается румянец.

То, как его лицо светится для меня.

— Доброе утро, — говорит он таким грубым, сонным голосом, который достаточно томный, чтобы уложить меня обратно в постель.

В ответ я хватаю в кулак его рубашку и дергаю его внутрь, ударяясь икрами о чемодан Люси, когда спешу поцеловаться. Пытаюсь вложить в этот поцелуй все свои чувства по поводу Лонг-Бич.

Его руки запутались в моих диких волосах, а мои потянулись под его рубашку. И хотя его дыхание мятно-свежее, а мое явно нет, его это явно не волнует, судя по тому, как он стонет мне в ухо, разворачивая нас так, чтобы прижать меня к двери. Эта новая уверенность в нем — я немного одержима ею.

— Как бы мне ни хотелось продолжать это делать, — говорит он, издавая низкий гул, прижимаясь к моей шее, — у нас есть дело, которое мы должны осуществить.

— Верно. Нам пора идти.

Никто из нас не двигается.

— Или, — продолжаю я, — выслушай меня.

— Хм?

— Я просто думаю, — говорю я, проводя пальцами вверх и вниз по его позвоночнику, заставляя его дрожать, — что если мы выберемся отсюда, то будем разочарованы в себе, если не проведем целый день... занимаясь этим.

— Ты приводишь отличные доводы.

Поцелуй в ключицу. — Железный аргумент. Никаких возражений.

Именно так мы и поступаем.

Глава 37

День 29

Убедить Джослин сделать предложение сегодня оказалось до безобразия просто.

Куда более сложнее оказалось собрать из открыток карту с трехмерными ориентирами.

— В моей голове это выглядело не так уж сложно, — говорит Джослин, когда мы стоим на коленях на полу в моей гостиной, вокруг нас разбросаны клей, скотч и ножницы. Мы оцениваем однобокую Эйфелеву башню, сделанную из открыток с благодарностями, шатающийся мост "Золотые ворота", сделанный из мазель-тов.

— Мне кажется, она уже почти на месте.

Майлз щурится, поворачивая голову. Если он повернется сильнее, то обнажит след в виде сердца, который я оставила вчера на его горле. Тот, который был там и сегодня утром. — Если мы добавим еще несколько открыток с этой стороны, нам удастся сохранить структурную целостность Эйфелевой башни.

Клянусь богом, только Майлз мог заставить слова "структурная целостность" звучать сексуально.

Когда мы явились в юридическую фирму Джослин в Бельвью с выдуманной историей о том, что мы встретились на лекции первокурсников и сразу же сдружились, должно быть, в моем голосе прозвучало что-то такое, что заставило ее согласиться сделать это сегодня.

— Быть спонтанной — это романтично, — сказала я в ее кабинете, чувствуя себя так, словно отстаиваю свою правоту. — И что-то такое есть в сегодняшнем дне. Двадцать первое сентября.

Джослин откинулась в своем эргономичном кресле, постукивая красными ногтями по подбородку. — Как в песне Earth, Wind & Fire! Я действительно люблю эту песню, и Молли тоже... и мне, наверное, не помешала бы помощь в том, что я задумала.

А когда мы проезжали мимо школы Island High School и я повернулась на пассажирском сиденье, чтобы указать на нее Майлзу, он потянулся к моей руке и крепко сжал ее.

Джослин не скрывала своего предложения, но она уже несколько недель собирала материалы. План состоит в том, чтобы воссоздать их любимые поездки в виде поздравительных открыток.

— Сначала я хотела, чтобы ты участвовала в этом, — говорит Джослин, когда мы снимаем Эйфелеву башню и переходим к тому, что, по моему мнению, должно было быть книжным магазином Powell's Books в Портленде. — Но с учебой...

— Легкое расписание в первый день, — говорю я. — В основном просто слушаю, как профессора читают учебный план. Мне говорили, чтобы я не занималась плагиатом.

— И доказывала, что ты читала то, что тебе задали, — говорит Майлз, кривя рот.

Мы с Майлзом постоянно обмениваемся взглядами, от которых у меня пылают щеки, и каждый раз Джослин поднимает на меня брови. Я притворяюсь, что не вижу ее, зная, что мое лицо краснеет, но не заботясь об этом.

Когда мы, наконец, заканчиваем работу, наши руки липкие от клея и испещренные порезами бумаги, Джослин уже сто раз поблагодарила нас обоих. Гостиная преобразилась, превратившись в миниатюрный музей отношений моей мамы и Джослин. Она заслужила это, после всех своих долгих ночей одиночества и стараний дать нам жизнь, о которой долгие годы она могла только мечтать.

Сначала Джослин хотела зажечь свечи в гостиной, но мы поняли, что это может быть пожароопасно, учитывая всю бумагу. Поэтому мы импровизируем, создавая настроение с помощью шарфов, задрапированных над лампами.

— Спасибо, что позволила мне принять в этом участие, — говорит Майлз, когда мы располагаемся на лестнице, где моя мама не сможет нас увидеть.

— Я рада, что ты здесь.

Я опускаю на него ресницы. — В знак благодарности не мог бы ты еще несколько раз сказать "структурная целостность"?

— Где это было, когда я рассказывал об относительности? — говорит он, делая вид, что кусает меня за плечо, пока я пытаюсь не рассмеяться.

Когда мама возвращается домой, я уже готова к съемке видео, которое исчезнет к завтрашнему дню, но я знаю, что она захочет воспроизвести его по крайней мере двадцать раз сегодня вечером.

— Эй? — зовет она, и мое сердце начинает ускоряться. — Джосс?

Затем ее взгляд падает на сцену в гостиной, и она застывает на месте, а ее сумочка с глухим стуком падает на пол. — О-о-о, Боже мой!

Из кухни появляется Джослин, сияющая в мерцающем золотом комбинезоне. — Молли.

Ее голос дрожит так, как я никогда раньше не слышала, и от этого у меня самой слабеют колени.

Рука Майлза обхватывает мою талию, удерживая меня, как будто он делал это гораздо дольше, чем один день. Может быть, так оно и есть.

Рука моей мамы подлетает к губам, как будто она знает, что сейчас произойдет, но не совсем верит в то, что видит. — О, — говорит она снова, мягко и с благоговением.

— Последние два года были просто нереальными, — говорит Джослин. — Как видишь, я постаралась запечатлеть некоторые моменты. Хотя я так и не смогла найти способ воссоздать тот случай, когда ты случайно вызвала стаю нью-йоркских голубей, потому что накормила одного из них коркой от пиццы.

— Ты должна признать, что некоторые из них были милыми.

Джослин смеется. — Но быть с тобой — это не только путешествия, которые мы совершили, или дикие истории, которые мы рассказываем нашим друзьям. Иногда мне больше всего нравится просто сидеть на диване и смотреть фильм или готовить вместе завтрак. Потому что, когда мы вместе, каждый день кажется приключением.

— Я чувствую то же самое.

Голос моей мамы чуть выше шепота.

Майлз крепче прижимает меня к себе, и я прижимаюсь щекой к его плечу. Вот оно. Момент, который, как мне казалось, украла Вселенная.

Джослин опускается на колено, доставая из кармана комбинезона маленькую бархатную коробочку.

Моя мама тоже опускается на колени, издав звучный вздох. — Да, —решительно говорит она, отчего у Джослин расширяются глаза.

— Я еще даже не спросила! — говорит она.

Мама пытается взять себя в руки. — Извини. Извини. Я сделаю вид, что обдумываю свой ответ.

— Молли Роуз Блум. Выйдешь ли ты за меня замуж?

Я не знала, что от этих слов мне захочется плакать, но теперь, когда она их произнесла, конечно, мои глаза вот-вот будут на мокром месте. Рука Майлза тепло лежит на моем плече, и все вокруг слишком хорошо. Я не могла этого пропустить — теперь я это знаю.

Внезапно мне кажется, что это большая доброта со стороны Вселенной, что я могу испытать это сегодня. Не могу представить, что это произойдет двадцать второго сентября. Не могу представить себе ничего, кроме этого: моя мама и ее невеста в обнимку в нашей гостиной, когда вокруг них рушится десяток памятников из поздравительных открыток.

И тогда я больше не могу оставаться незамеченной.

— Барретт!

Моя мама встает на ноги и обнимает меня. Кольцо блестит на ее руке. — Ты была здесь все это время?

— Мне помогали, — говорит Джослин. — Они были великолепны.

Моя мама кивает в сторону Майлза. — И у нас есть особый гость?

— Майлз, — говорит он, протягивая руку в такой формальной, очень Майлзовской манере. — Я...

Но когда его голос обрывается, это не вызывает неловкости. Я — многоточие Барретт — каким-то образом оно подходит.

Когда они пожимают друг другу руки, мама поднимает на меня брови. Я просто пожимаю плечами, но не могу сдержать улыбку. У меня такое чувство, что я не смогу этого сделать до конца вечера.

Джослин предлагает пойти куда-нибудь, но я не хочу ни с кем делить этих людей. Только не сегодня. Все, кто мне нужен, находятся здесь, в этой комнате. Поэтому мы заказываем слишком много еды на вынос и сидим за настольными играми, а потом моя мама и Майлз общаются за просмотром фильмов. В этом есть что-то по-домашнему нормальное — они вдвоем обсуждают кино конца девяностых. В конце концов, мы сыты и счастливы, разлеглись на диванах в гостиной, и все это кажется таким правильным, что я не могу смириться с тем, что это останется в прошлом.

Когда Джослин задремала около полуночи, мама коснулась моей руки и позвала меня на кухню.

— Это было действительно нечто, — говорит она, опуская несколько тарелок в раковину. — Кажется, я потеряла дар речи.

Я обнимаю ее сзади, упираюсь подбородком в ее плечо и вдыхаю успокаивающий цветочный аромат. — Ты самая лучшая. Я люблю тебя, и люблю Джослин, — говорю я. — Но если ты не позволишь мне самой выбрать платье для подружки невесты, я сделаю слайд-шоу того лета, когда ты решила, что сможешь заплести косички, и включу его во время моего тоста.

— О, ты так уверена, что будешь моей подружкой невесты? — спрашивает она, прежде чем отвернуться, и я стараюсь не думать о том, когда эта свадьба состоится. Медленно она приподнимает одну бровь. — Я не знала, что и думать, когда появился Майлз. Но то, как вы двое смотрите друг на друга...

Я смотрю в сторону гостиной, где Майлз убирает салфетки и контейнеры с едой, стараясь не разбудить Джослин. — Он...

Теперь настала моя очередь потерять дар речи, потому что я не уверена, что Майлза можно охарактеризовать одним словом. — Невероятно милый.

— Хорошо, — говорит она. — Это замечательно.

Затем она откидывает часть моих волос с лица. — Барретт. Моя дорогая. Сокровище из сокровищ. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете?

— Да. И это смущает.

Она колеблется, прежде чем заговорить снова, и ее брови сходятся вместе. — Я не хочу говорить слишком много в такую ночь, но, вероятно, все изменится. Не только из-за Джослин, и не кардинально, но все-таки изменится.

— Я знаю, — тихо говорю я.

— У нас по-прежнему будут выходные — любые выходные, какие ты захочешь. Праздники. И Джуди Грир снимается в "Самом лучшем вечере".

— Если только Голливуд не поймет ошибки и не возьмет наконец Джуди Грира на главную роль, — говорю я.

Но в мамином тоне есть что-то торжественное, и как бы ни была прекрасна эта ночь, я вдруг вспоминаю о том, что скрываю от нее. О том, чего ей не сказала.

То, что я не могу сказать ей сегодня.

Из гостиной доносится шарканье, а затем: — Давайте закажем еще торт! Джослин зовет. — Клянусь, я еще не сплю. Я не старая. Я еще могу веселиться.

Моя мама не может скрыть улыбку. — Нас зовут.

— Лучше не расстраивай свою невесту.

И то, как она при этом сияет, стоит тысячи завтрашних дней.

Когда мы с Майлзом возвращаемся в кампус, небо уже черное, мы сонные и не можем перестать улыбаться.

— Спокойной ночи, — говорит он в лифте между медленными, ленивыми поцелуями.

— Доброе утро, — говорю я в ответ, прежде чем он выходит на седьмом этаже, а я поднимаюсь на девятый. Мне казалось неправильным лишать маму этой первой ночи с невестой. Даже если они не будут помнить об этом, что еще сильнее задевает меня теперь, когда мы вернулись в Олмстед.

Открыв дверь, я с удивлением обнаруживаю в комнате Люси, которая смывала макияж перед зеркалом. Сейчас три часа ночи — кажется, я никогда не была здесь бодрствующей в такое время. А это значит, что никогда не видела, как Люси возвращается домой.

— Хорошая вечеринка? — спрашиваю я, пока мы выполняем сложную хореографию, чтобы я проскочила мимо нее. Сегодняшнее утро с Люси прошло где-то посередине спектра "друг-враг", так что она не должна быть слишком враждебной.

— Все было нормально. Какой-то парень пролил на меня PBR. Просто бросила несколько вещей в стирку.

Люси промакивает глаза ватным диском. — По какой-то причине я не смогла заставить работать ни один из автоматов на девятом этаже. Это было очень странно...

Наклонив подбородок, она указывает жестом на что-то, лежащее на моей кровати. — Я нашла это в прачечной. На восьмом этаже. Могу поклясться, что у тебя была такая же пара, и я почему-то подумала...

Она покачала головой, сведя брови. — Наверное, это глупо, но я просто вспомнила, как вы с мамой были в одинаковых носках у вас дома в начале средней школы. Хотя очевидно, что эта нелепая пара носков может принадлежать кому угодно, так что…….

Может быть, Люси и продолжает говорить, я не уверена. Все, на чем я сосредоточена, — это ярко-синий носок на моей кровати.

Боже.

Дрожащими руками я беру его и провожу большим пальцем по знакомой потертой заплатке на пятке. Я открываю шкаф, где в ящике его уже ждал второй приятель.

— О, — говорит Люси. — Видимо, это все-таки твое. Странно.

Все это время носок был в сушилке на другом этаже.

Внезапно все начинает щелкать, разрозненные кусочки головоломки наконец-то встают на свои места.

— Боже мой, — тихо говорю я, сжимая в кулаке пару носков.

Люси приостанавливается, похлопывая по лицу увлажняющим кремом. — Господи, Барретт. Это всего лишь носки.

Причина, по которой мы оказались в ловушке, причина, по которой мы всегда возвращаемся сюда. То место, где, если верить доктору Деверо, параллельные вселенные не должны встречаться, но встречаются. Точка соединения.

Это Олмстед.

Глава 38

День 30

— ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ ОШИБКА, — говорит Люси со всем своим возмущением 21 сентября.

— Нет, — спокойно отвечаю я. — Я так не думаю. Извините.

Откидываю простыни и выскальзываю из кровати, хватаю несколько вещей и закрываю за собой дверь, оставляя Люси и Пейдж в недоумении.

В прачечной на восьмом этаже я открываю все сушилки, пока не нахожу его: мой пропавший носок голубого цвета. Как будто он ждал меня.

Одеваюсь прямо там, в прачечной: натягиваю носки, как боевые доспехи, застегиваю молнию на любимых джинсах и разглаживаю морщинки на футболке с Бритни. Я завязываю волосы, готовясь к войне с общежитием.

У нас с Майлзом не может быть настоящих отношений в этом вакууме — нам нужно двигаться вперед. И я не могу смириться с тем, что одна помню о предложении, даже если в каком-то другом измерении другая Барретт все еще празднует со своей мамой и Джослин, обмениваясь идеями по поводу их свадьбы. Я хочу, чтобы они жили долго и счастливо во всех возможных временных рамках.

Как всегда, мамино сообщение приходит в половине седьмого. Сегодня как раз вовремя, несмотря на ужасную связь Олмстеде.

«Как я тебя люблю! Мы с Джосс желаем тебе сегодня огромной удачи!»

«Спасибо», — печатаю я. Мне она понадобится.

— Это необычно, — говорит доктор Деверо с экрана. Позади нее Ада Лавлейс запрыгивает на старинный комод, ее белый хвост мелькает взад-вперед за кадром. — Вы посетили меня, и я дала вам совет?

Мы только что закончили объяснять ей наше затруднительное положение — в который раз. Без десяти восемь, и мы были первыми людьми в библиотеке. Майлз небрежно положил руку на спинку моего стула. Случайность — вот во что превратились наши прикосновения. Я хочу быть ближе к тебе, — говорит он.

— Семнадцать Гранд-авеню, — говорю я.

Глаза доктора Деверо расширяются, и она наклоняется к экрану, как будто более внимательное изучение наших лиц оживит ее память. — У меня уже много лет не было посетителей.

— У вас была теория о точках соприкосновения, — говорит Майлз. — Места, где параллельные вселенные могли бы передавать друг другу информацию, где они едва соприкасались бы, хотя не должны были.

Доктор Деверо кивает, полуоткрыв рот, заправляя прядь седых волос в пучок. Если она не верила нам раньше, то теперь точно верит. — Именно так.

— Мы подумали, — продолжает Майлз, — хотя это и казалось маловероятным, что если мы найдем одну из этих точек соприкосновения, то сможем вернуться домой.

— И нам кажется, мы знаем, где она находится.

Я не могу поверить, что мы ведем этот разговор. Что мы действительно можем быть так близко. —Так что нам интересно... что конкретно нужно сделать, чтобы выбраться из петли.

Доктор Деверо моргает на нас. — Вы нашли одну? Вы же понимаете, что вероятность этого — один к триллиону? Даже меньше.

Ада Лавлейс мяукает, явно наслаждаясь звуком своего голоса, и доктор Деверо приглашает ее запрыгнуть к ней на колени. — Вы должны понимать, что все это теоретически. Я могу сказать вам нечто поистине дикое — вы должны стоять в определенном месте и произносить определенную фразу прямо на северо-восточный ветер три раза в ночь полнолуния. Но я не знаю, что произойдет, если вы это сделаете. Очень может быть, что ничего.

— За последние несколько месяцев мы с этим уже столкнулись, — говорит Майлз. — Вы что-то говорили о том, что нужно добраться до места, где гравитационное притяжение наиболее сильное.

— Это похоже на то, что я могла бы сказать.

Она перебирает кончики пальцев, обдумывая все это. — Если бы я была на вашем месте, то да, я бы попыталась оказаться как можно ближе к центру Земли — в момент перезагрузки. Если вы действительно нашли точку соприкосновения, сила гравитации может оказаться достаточно существенной, чтобы вернуть вас на нужную орбиту.

— Как... подвал? — спрашиваю я.

— Возможно, — говорит она. — Есть также вероятность, что это что-то совсем другое, о чем я, скорее всего, вам тоже говорила. Возможно, вы совершили ошибку, и Вселенная пытается наставить вас на путь истинный. В этом случае неважно, что Вы произнесли эту фразу всего два раза в безлунную ночь при южном ветре. Если Вселенная решит, что вы готовы, то...

— Тогда бы мы отправились домой.

Голос Майлза странно ровный.

— Просто для ясности, — говорю я, — нет никакой волшебной фразы, верно?

Она смеется. — Я бы хотела, чтобы она была.

Ее слова бегут по моим венам, как надежда, теплая и электрическая. Я едва могу усидеть на месте, одна из моих ног подпрыгивает вверх-вниз, а сердце колотится о грудную клетку. Даже если это все теоретически, мы ближе к разгадке, чем когда-либо были. Это ощущение правильное, как никогда раньше.

Рука Майлза опускается с моего стула, и он просто кивает, глядя в пустоту. С самого утра, когда я стучалась в его дверь со своей теорией про Олмстед, он казался другим. Конечно, он улыбнулся, обнял меня, поцеловал в макушку так, что я легко могла стать одержимой, но я думала, что он будет вне себя от радости.

Я подталкиваю его в плечо. — Ты все еще с нами?

Он моргает, кажется, приходя в себя. — Да. Да, извини. Просто устал, наверное.

Черный кот доктора Деверо бьет хвостом Аду Лавлейс и втягивает ее в шутливую драку.

— Шредингер, как ты сюда попал? Я думала, ты в спальне!

Доктор Деверо издает кудахтающий звук. — Я должна пойти и позаботиться о них. Иногда они не знают границ своих возможностей. Но если у вас получится — вы дадите мне знать, хорошо? Даже если вам придется объяснять все это снова.

— Конечно, — заверила я ее. — Спасибо. За все.

Она поворачивается спиной, и мы слышим: — Удачи — о, Ада, только не занавески! — прежде чем экран темнеет.

Несколько мгновений мы с Майлзом молчим. Я уверена, что слышу тиканье часов где-то в библиотеке, пока оно не становится все громче и громче, и я понимаю, что это мое собственное сердце.

— Если она права, — медленно произношу я, — то мы должны прожить сегодняшний день в последний раз. Убедиться, что мы настроились на завтрашний день.

— Ты хочешь сделать это сегодня?

— Нет времени лучше настоящего, — говорю я, повторяя слова, сказанные им, когда мы только начали заниматься исследованиями прямо здесь, за этим столом. Если Майлз и помнит, то не подает никаких признаков. В животе у меня зарождается тревога, но я отгоняю ее. Он устал, сказал он. Вот и все.

— Мы еще можем успеть на физику, — говорю я, проверив время на своем ноутбуке.

Он лениво ухмыляется. — Ты прочитала то, что задали?

Я застонала, закрывая рот рукой. — Ты можешь рассказать мне все по дороге туда.

При этом он позволяет себе мягкое "ха". — Мы должны стараться делать все как можно более "правильно". Быть лучшими версиями самих себя, и все такое.

И весь оставшийся день мы именно так и делаем. Мы ходим на физику и английский (я), на математику (он), и я поднимаю руку по одному разу на каждой паре. Я хорошо общаюсь с Люси, а Майлз забирает своего брата из больницы и присылает мне фотографию, на которой они вдвоем запечатлены в закусочной, с молочными коктейлями в руках. Я даже возвращаю свои миски с макаронами в столовую, одарив женщину, работающую посудомойкой, самым виноватым взглядом и десятком извинений, прежде чем отдать их. В четыре часа я смотрю на здание журналистского факультета и за долю секунды принимаю решение.

У меня никогда не получалось пройти собеседование, и я не хочу рисковать испортить все, снова оступившись. Не уверена, что знаю, как показать себя с лучшей стороны. Не будет ничего страшного, если не попаду в Washingtonian до второго курса, и, может быть, я буду настолько переполнена радостью от того, что попаду в четверг, что не почувствую, что чего-то не хватает. Так что вместо этого я устраиваюсь в Dawg House с палочками моцареллы и наблюдаю за часами.

Зарываюсь лицом в его плечо, и рука Майлза поднимается, чтобы притянуть меня к себе. Крепко. Он целует меня в макушку, и я смакую этот момент. Как только мы вернемся на нужную орбиту времени, все станет на свои места. — Я тоже волнуюсь.

Если не считать ровного дыхания Майлза и легкого скрипа его ботинок по полу, спуск по лестнице проходит в тишине. Начать с вестибюля, со второго этажа, мне показалось более правильным. Я переплетаю свои пальцы с его, сжимаю его руку, чтобы напомнить, что он не один.

В вестибюле не так пусто, как я ожидала: студенты отправляются на ранние занятия. Первый лифт приходит и уходит, никто из нас не делает шага внутрь.

— Мы поедем на следующем, — говорю я, нервы поднимаются по позвоночнику и голос дрожит.

Но мы не делаем этого.

Стоим там минут десять, прежде чем, наконец, заходим в лифт, и двери с гулким лязгом закрываются перед нами.

Под пронумерованными кнопками — три буквы, на которые я никогда не обращала внимания. Если подумать, я вообще мало времени уделяла оценке внутреннего устройства лифта, но вот мы здесь. Металлические боковины, перила и пятнадцать этажей здания. А потом три буквы, обозначающие вестибюль, парковку, подвал.

Драматично подняв брови на Майлза, я нажимаю последнюю кнопку.

Ожидаю, что спуск будет медленным. Может быть, кинематографическим.

На самом деле это похоже на все остальные поездки на лифте, которые я совершала в этом здании.

Майлз стоит рядом со мной, его рука лежит на моей спине. Почему-то от него по-прежнему пахнет океаном. Его рот на мгновение опускается к моей шее, и это ощущение становится поразительным кусочком тепла в этой холодной металлической коробке. Но когда Майлз поднимает голову, то не встречает моего взгляда.

Я понимаю, что для него это очень важно. Ученый проверяет теорию, имеющую космические последствия. Может быть, наконец, прийти к какому-то выводу. Логично, что он будет на взводе.

Вниз, вниз, вниз. Кажется, что это длится час. А на самом деле, наверное, меньше десяти секунд.

Глубокий вдох. Что бы ни было по ту сторону этих дверей — раскаленная лава, штормовой вихрь, абсолютное ничто — я готова к этому. Мы справимся с этим.

Я зажмуриваю глаза. Когда открываю их, сердце замирает.

Это... подвал.

Ни огненной ямы, ни машины времени. Только трубы и механизмы, названия которых я даже не могу предположить. Здесь сыро, темно и очень тихо, в воздухе ощущается холод, хотя должно быть тепло из-за всего этого оборудования. Внезапное разочарование сжимает мне горло.

Пока Майлз не издал полусмешок. — Там есть подвал, — говорит он, указывая на несколько ярдов в сторону. — Нам нужно спуститься на другом лифте.

Дверь открывается мгновенно, что как-то неправильно. Как будто мы должны ждать. Этот лифт меньше. Старее. Наверное, им пользуются только ремонтники и люди, пытающиеся выбраться из временных петель.

Внутри только две кнопки: B и SB.

— Часть вторая, — говорю я, наклоняюсь вперед и нажимаю SB. На этот раз без колебаний.

Как только лифт начинает опускаться, Майлз резко выдыхает. Его лицо стало призрачно бледным; когда я касаюсь кончиками пальцев его запястья, его кожа холодная. — Майлз? Ты в порядке?

— Я... я не знаю.

— Поговори со мной, — мягко говорю я, не желая, чтобы он так себя чувствовал. Майлз, неуверенный в себе ученый. Тот, кто вытащил меня из рутины, а я его. — Мы в этом вместе.

Он кивает, как бы набираясь смелости для того, что скажет дальше. — Барретт... Я не хочу уходить.

Еще один тяжелый глоток, адамово яблоко вскочило в горле. — Думаю, я хочу остаться.

И с этими словами он протягивает руку и нажимает на аварийный тормоз.

Глава 39

ЭЛИВАТОР ГУДИТ С ГОРЯЧИМ МЕТАЛЛИЧЕСКИМ ЗВУКОМ, пол дрожит под ногами, прежде чем мы останавливаемся. Я понятия не имею, где мы находимся, только то, что мы где-то в темных глубинах Олмстед-Холла, а единственный источник света — лифт над нами.

Смотрю, как этот свет отражается на лице Майлза, пытаясь осмыслить то, что только что произошло.

— Я не могу этого сделать.

Он отступает к стене, его плечи опускаются, а дыхание учащается. Затем Майлз проводит рукой по лицу, избегая зрительного контакта. — Мне очень жаль. Мне очень жаль. Я не хочу тебя разочаровывать, я просто...

Слова отскакивают от металлических стен, отдаваясь эхом в крошечном пространстве между нами. Я не могу. Прости... прости... прости. Я слышу их, но они не имеют смысла.

— Ты же не серьезно? — говорю я, сильно прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы голос не стал резким. Хочу понять его, хочу быть с ним нежной, но, черт возьми, я злюсь. — Ты не хочешь вернуться домой?

Потому что так оно и есть. Даже если мы живем здесь, даже если мы Баррет Блум и Майлз Кашер-Окамото, это не наш дом. Наш осколок реальности шатается и деформируется, и мы должны вернуться на правильный путь. Нам здесь больше не место — возможно, именно это пытался сказать нам Олмстед.

— Я не знаю, чего хочу. Но я точно не хочу, чтобы тебе снова было больно.

Он поглаживает то место на моей руке, где я ударила в стеклянную витрину Washingtonian. Там, где он перевязывал меня и чуть не довел до слез. Майлз опускается на пол, но лифт такой маленький, что он не может полностью выпрямить ноги. — Я действительно хочу домой. Просто не знаю, как все это объяснить.

— Может, попробуешь?

Я опускаюсь с ним на пол, натягиваю носки, которые, как мне почему-то казалось, облегчат сегодняшний день. Кладу руку ему на колено, ожидая, пока дыхание Майлза стабилизируется.

— А может быть, нам не обязательно делать это прямо сейчас, — говорит он. — Может быть, мы могли бы подождать.

— Мы уже достаточно ждали.

Я постучала по стене несколькими костяшками пальцев. — Мы даже не знаем, что произойдет, когда мы попадем в подвал. Как сказала доктор Деверо, это может быть... это может быть ничем.

Только когда слова покидают мой рот, я понимаю, насколько разрушительным было бы это "ничем".

— Дело не только в этом.

Он проводит рукой по волосам, пока они не становятся как следует взъерошенными. — Мы не знаем, что будет завтра, и точка. Это один большой знак вопроса.

— Кое-что мы знаем. Я пойду на занятия по психологии, а ты пойдешь на лекцию для первокурсников, и мы посмотрим, что подают в Олмстеде на обед в четверг.

— Это можно легко предсказать, — говорит он. — Но Макс... еще так рано.

Его страх, даже невысказанный, тяжело висит в воздухе между нами. Он сказал это еще тогда, когда мы забирали его брата: если Майлз никогда не выйдет из петли, то риск рецидива у Макса исключен.

— Майлз, — говорю я, сердце разрывается, — прости меня. Я не подумала об этом.

Он грустно улыбается. — Я знаю, что это не в моей власти, и, возможно, на свете есть тысяча Максов, которые делают тысячу разных вещей. Но это не только Макс.

Дрожащий вздох. Пауза. — Я беспокоюсь о нас.

Фраза попадает прямо мне в сердце.

Теперь, когда он нашел слова, он продолжает идти вперед, решительно сжав челюсти. — Нам хорошо в этой петле, Барретт. Ты и я. Я не хочу, чтобы это изменилось, — говорит он. — Неужели все, что мы делали вместе, будет стерто из нашей памяти? Придется ли нам начинать все сначала?

Он смотрит на потолок лифта, на мерцающую лампочку. — Я не просто волнуюсь. Я чертовски напуган.

В одно мгновение весь мой остаточный гнев исчезает. Майлз напуган. И вот он делится этим со мной, доверяя мне.

— Мы не собираемся начинать все сначала, — говорю я мягко, стараясь успокоить его. Ведь я верю в это. Не знаю, чему доверяю — науке или судьбе, но я так полна надеждой, что могу лопнуть. Никогда не была так уверена в чем-либо, и не могу объяснить почему. Что бы ни случилось, когда мы снова нажмем на эту кнопку, мои чувства к Майлзу останутся прежними. — Мы слишком много пережили.

— Но нет никаких гарантий. Даже несмотря на все мои теории, я чертовски многого не знаю.

Майлз еще пару недель назад добавил бы к этому лукавую ухмылку, но сейчас ничего этого нет. — Что самое странное, — говорит он, — это то, что, как бы безумно это ни было, это были лучшие несколько месяцев в моей жизни.

Его глаза встречаются с моими, в них страх и надежда одновременно. «У меня тоже», — говорят ему мои глаза.

— Если бы ничего этого не случилось, мы бы стали людьми, которые однажды сидели рядом в лекционном зале, — говорит он. — Потом мы бы поменяли места, и, может быть, увидели бы друг друга в столовой или прошли бы мимо друг друга на улице и испытали бы краткий миг узнавания, но это все.

— Мы застряли вместе. И может быть, сначала это было совпадением, но потом переросло во что-то другое.

Он качает головой. — Если бы у нас не было этого дополнительного времени...

Похоже, что он уже долгое время думает об этом, может быть, даже дольше, чем последние несколько дней. — Когда все вернется на круги своя, мы не будем постоянно пускаться в приключения. Мы не будем летать в Диснейленд или превращать бассейны в ямы для игры в мяч. Ты уморительна, великолепна и сексуальна, и я все еще наполовину уверен, что ты просто подшучиваешь надо мной. Если захочешь, ты сможешь выбирать себе парней. Я больше не буду твоим единственным вариантом.

— Мы вместе, не потому что ты был единственным вариантом.

У меня защемило сердце, когда я услышала, что он не уверен в себе так же, как я. — Мне не нужно выбирать. Я уже выбрала.

— Это была бы не самая плохая жизнь, если бы мы остались здесь. Мы не знаем, что будет завтра, но мы знаем, что будет сегодня. И мы есть друг у друга. Если... если ты все еще хочешь быть со мной, после всего этого.

Майлз всегда был таким спокойным и собранным, таким логичным. Я никогда не думала, что буду утешать его. Убеждать его принять участие в эксперименте со мной.

— Конечно, я хочу, — говорю я. — Я хочу быть с тобой уже несколько недель. Но я хочу этого не только в сентябре. Этого недостаточно. Я хочу быть с тобой все дни в году.

Я пытаюсь представить себе это: мы вдвоем с длинными шарфами и кружками горячего шоколада, в поле подсолнухов или на пляже, где на нас падают солнечные лучи.

Его глаза закрываются, и я вижу, что он тоже представляет себе это. Я надеюсь, что для Майлза это выглядит так же прекрасно, как и для меня.

— Ты думаешь обо мне в купальнике? — спрашиваю я, толкая его в плечо.

Одна сторона его рта кривится в улыбке, и он кладет руку мне на лодыжку. — Теперь да.

Лампочка над нами вспыхивает на секунду дольше обычного, а затем возвращается на круги своя.

— Даже жить полной жизнью через некоторое время надоедает, — продолжаю я. Мне нужно достучаться до него. Я должна это сделать. — Иногда не хочется, чтобы все возможности были у тебя под рукой. Иногда хочется просто скучать, и это нормально. Хочется просто поужинать и посмотреть кино.

— Мы знаем, чего ожидать, когда мы здесь, это правда. Неизвестность страшнее. Думаю... я думаю, что ты просто слишком освоился. Знаю, что ты изменился, и я тоже, но так легко вернуться к тому, что мы знаем лучше всего.

Он вскидывает голову, и я на мгновение начинаю беспокоиться, что была слишком резка. Но потом Майлз опомнился, и черты его лица смягчились. — Возможно, ты права.

— Никто из нас не должен быть тем, кем мы были в школе, — говорю я. — Может быть, в этом все дело. Может быть, в этом весь смысл. И конечно, я олицетворяю всю вселенную, но знаешь что?

Поворачиваю голову к потолку, к зловеще мигающей лампочке. — Что бы там ни было — я этого не боюсь. Я проходила через худшее. Мы оба проходили.

Еще до петли я была так сосредоточена на том, чтобы стать кем-то новым в колледже. У меня был шанс переосмыслить себя. А потом попадание в петлю убедило меня в том, что этого никогда не произойдет.

Дело не в том, что колледж должен был изменить меня. Я должна была измениться сама, даже если я буквально не могла двигаться вперед. Впустила в свою жизнь людей, позволила им увидеть во мне ту мягкость, которую я долгие годы считала несуществующей. Позволила себе не стесняться своих желаний, выставлять их на всеобщее обозрение и позволять миру отвечать на них. Риск, на который, как я поняла, можно пойти.

Майлз говорил мне, что я другая, и я начинаю понимать, что он был прав. Колледж изменил меня так, как я и предположить не могла. Может быть, я никогда не попаду в Washingtonian, не вступлю в Hillel и не буду учиться за границей. Может быть, никогда не скажу ничего такого, что стоило бы запечатлеть на бумаге. Но сейчас рядом со мной есть этот человек, и я знаю, что я что-то значу для него, как и он для меня.

И это все, что мне нужно для уверенности.

— Майлз.

Подношу руку к его челюсти, к щеке, провожу большим пальцем по скуле. Еще один глубокий вдох, а затем я становлюсь смелой. — Я люблю тебя, и я обещаю, что буду любить тебя и завтра.

Его лицо застывает, а глаза наполняются нежностью. — Я тоже люблю тебя, Барретт.

Он прижимает меня к своей груди, и я чувствую, как его сердце бешено бьется. Кажется, что та ночь, когда мы обнимались на пляже, была так давно. — Боже, я люблю тебя.

Целую его, прямо здесь, на грязном полу лифта, эта чертова лампочка качается над нами и отбрасывает тень. Я целую его так, как будто это в первый и в последний раз. Целую его, чтобы компенсировать все те дни, когда я не целовала, но хотела, и по тому, как он целует меня в ответ с нежным отчаянием, я думаю, не делает ли он то же самое.

Он запускает руки в мои волосы, притягивая мое тело к своему, и с моих губ срывается стон — того единственного дня, который мы провели в постели, было недостаточно.

Когда мы отстраняемся, я протягиваю руку. — Ты мне доверяешь?

Майлз так часто рисковал со мной. Мне нужно, чтобы он рискнул еще раз.

— Да.

Он произносит это без колебаний, с глубоким выдохом, похожим на облегчение. Его плечи распрямляются, и вот он, парень, которого я люблю. Мы поднимаемся на ноги, шатко, но уверенно. — Я доверяю тебе. Что бы ни случилось... мы разберемся с этим.

— Вместе, — добавляю я.

— Вместе.

Майлз переплетает свои пальцы с моими, и я подношу наши соединенные руки к кнопке лифта. Из-за переплетения я не уверена, кто нажмет ее первым.

Возникает секундная пауза, как будто кнопке нужно время, чтобы осмыслить то, о чем мы ее попросили.

А затем свет над нами гаснет, и лифт погружается в темноту.

Глава 40

ЧЕТВЕРГ, 22 СЕНТЯБРЯ

ГДЕ-ТО ПРОЗВЕНЕЛ БУДИЛЬНИК.

Он сразу же становится знакомым, хотя я не слышала его с июня. Отключала его на все лето, до нескольких дней перед переездом, а потом долго перебирала все сигналы будильника, пока не остановилась на том, которым пользовалась все время, пока у меня был этот телефон. Настойчивый, но не слишком навязчивый. Повторяющийся, но не раздражающий. Будильник, который я иногда напеваю и убеждаю себя, что это настоящая песня.

И... он все еще звонит.

Я переворачиваюсь, нащупываю на тумбочке телефон. Только это не та тумбочка, что была у меня дома на Мерсер-Айленде, деревянная, которую мы с мамой нашли в магазине распродаж, с изогнутыми ножками и обшарпанными краями. Поверхность более гладкая. Холоднее.

Олмстед, — понимаю я, и через мгновение все возвращается назад. Мои медленные пальцы, наконец, нажимают кнопку. С колотящимся в груди сердцем я приоткрываю один глаз, моргаю несколько раз и вижу дату на экране телефона.

Четверг.

22 сентября, 7:15. Сейчас 7:16, раз уж я так долго искал кнопку "отменить".

Я резко просыпаюсь, голова идет кругом из-за резкого подъема. Вчерашний день я помню смутно. Свет погас, лифт начал опускаться... а потом ничего. Пустота.

Мне нужно больше доказательств. Поскольку любому хорошему ученому необходимо проверить свою гипотезу, я просматриваю свои новостные приложения, социальные сети, календари.

Четверг.

Блестящий, великолепный, волшебный, мать его, четверг.

Снова звонит будильник, и боже, какой это великолепный звук. С таким звуком надо снимать фильмы. Писать целые симфонии.

На этот раз я выключаю его по-настоящему, прижимаю к груди, не в силах удержаться от ухмылки, когда по моим венам разливается сладчайшее облегчение. Несколько долгих мгновений я просто дышу. Смакуя. Наслаждаясь.

Все получилось.

Все это время мы находились здесь, и ответ был буквально под нами.

Нащупав на столе очки, я вижу, что вторая кровать занята: рыжие волосы Люси рассыпались по подушке. Если бы ее здесь не было, я бы включила музыку, спрыгнула с кровати, распахнула окно, чтобы вдохнуть четверговый воздух.

Сейчас почти семь тридцать, а занятия в четверг начинаются в десять часов — уже столько времени прошло, что мне приходится сверяться с расписанием, — но я не могу больше оставаться в постели. Сдерживаю смех, думая о том, что сегодня наконец-то день рождения Майлза, и задаюсь вопросом, хватит ли у меня времени найти для него воздушные шарики до первого занятия. Я сбрасываю с себя простыни и направляюсь к шкафу, инстинктивно нащупывая свои идеальные джинсы.

И как раз в тот момент, когда я натягиваю их на ноги и на бедра, верхняя пуговица отрывается.

Я не могу сдержать смех. После всего, что им пришлось пережить, с них явно хватит.

Поэтому достаю винтажное платье, которое еще не носила, потому что оно увеличивает округлость моего живота. Но сегодня праздник, и когда я надеваю его и смотрю в маленькое зеркало, висящее в нашем шкафу, мне нравится, как оно выглядит. Мне нравится, как я выгляжу.

Издаю вздох то ли удовлетворения, то ли облегчения, то ли какой-то смеси этих двух чувств, и, должно быть, слишком громко, потому что Люси вздрагивает.

— Извини, — шепчу я, все еще улыбаясь, потому что, черт возьми, я обожаю четверги. — Я тебя разбудила?

— Нет, нет, — говорит она, и я еще не уверена, кто такая эта Люси. — Я уже наполовину проснулась.

Она тянется за телефоном, а я тихо паникую, не оттолкнула ли я ее своей странностью вчерашним утром. Весь оставшийся день я изо всех сил старалась исправить положение, но в лучшем случае она относилась ко мне нейтрально.

— Люси, — начинаю я, но не знаю, с чего начать. Эта версия Люси не помогла мне ни с доктором Деверо, ни с Коулом Уокером. Мы не открылись друг другу.

Но однажды мы уже сделали это. Я знаю, что мы можем сделать это снова.

— Я знаю, что жить со мной в одной комнате — это, наверное, не то, чего ты ожидала, — говорю я. — И я знаю, что ты торопишься, но...

Она кладет телефон. — Я думала об этом, но пока не уверена. Вчера вечером я ходила на вечеринку, и это была не совсем моя обстановка.

Я осторожно киваю.

— Не знаю точно, почему, — говорит она, морща нос, — но ужасное чувство дежавю.

— О?

Я изо всех сил пытаюсь изобразить легкую заинтересованность. Понимаю правила мироздания не больше, чем месяц назад, но полагаю, что, возможно, все наши взаимодействия оказали на нее какое-то влияние, даже если она об этом не знает. — У меня тоже немного.

Люси слабо улыбается. Она все еще не уверена в том, что я буду ее соседкой. И вот я снова в Олмстед 908, пытаюсь убедить Люси, что я ей не враг.

Только на этот раз знаю, что у меня получится.

— Итак... как ты думаешь, ты могла бы вступить в какое-нибудь сообщество? — спрашиваю я.

— Пока не знаю.

Она снова принялась сидеть в телефоне.

Я стараюсь говорить непринужденно. — Видела, что в кампусе есть труппа современного танца. Это заставило меня подумать о тебе.

Она переводит свои голубые глаза на меня, нахмурив брови. — Правда?

— Когда ты выступала на ассамблее в средней школе, не знаю, танцуете ли вы до сих пор, но...

— Да, танцую, — говорит она, садясь прямо и проводя рукой по прямым волосам. — Мои родители не одобряют это увлечение, но я люблю. Я... не могу поверить, что ты это помнишь.

Пожимаю плечами, пытаясь сыграть на этом. — Ты была хороша, — говорю я, потому что это правда.

Я хотела бы дать ей больше, чем это. И я это сделаю, потому что у нас есть еще время, не для того, чтобы возобновить прежние отношения, а для того, чтобы стать кем-то другим друг для друга. Даже если это займет какое-то время.

Потому что мне почему-то кажется, что мы с Люси Ламонт могли бы стать очень хорошими подругами.

Прежде чем пойти в ванную, я отправляю Майлзу сообщение. «Встретимся в библиотеке через двадцать минут?» Затем я наслаждаюсь простой радостью сохранения его номера в своем телефоне.

Долго, с наслаждением принимаю душ. Это мой дом, к лучшему или к худшему. И, возможно, я начинаю его любить.

Пока не вижу ответ Майлза.

«Кто это?»

Я смотрю на свой телефон, не зная, что ответить. Он что, шутит? Потому что это крайне не смешно.

Мои шаги становятся более быстрыми и беспокойными.

— Все в порядке? — спрашивает Люси, ища рубашку на своей стороне шкафа.

— Нормально.

Я всовываю ноги в кроссовки и мчусь на седьмой этаж, забыв про шарики на день рождения. — Привет, извини, — говорю я, когда Анкит открывает знакомую дверь. — Я ищу Майлза.

— Ты разминулась с ним, — говорит он, и я благодарю его и направляюсь на площадку.

Снаружи кампус кажется одновременно другим и точно таким же. Температура упала по крайней мере на пять градусов, поэтому на мне гораздо больше одежды. Кендалл все еще на улице, спасает сусликов, а экран, на котором вчера вечером показывали "День сурка", еще не снят. Я даже могу заметить Кристину-хакершу, уверенно шагающую по площади с голубыми волосами, убранными в шапочку. Я хочу не торопясь вдыхать все эти детали, но на все оседает слой паники.

И тут я замечаю его на другом конце площади — в красной фланели, которую я знаю с первого дня.

— Майлз!

Проходит несколько секунд, прежде чем я настигаю его, возможно, потому что на площади много народу и он меня не слышит. — С днем рождения! Я собиралась купить шарики, но потом увидела твое сообщение, и оно меня немного напугало, так что...

Я прервалась, неловко рассмеявшись.

Но когда он оборачивается — его волосы еще влажные после душа, а аромат ирландской весны доносится до меня, навевая воспоминания, — его брови нахмурены в замешательстве. Он по-прежнему привлекателен, как и всегда, с его темными глазами, торчащими ушами и уверенным подбородком. Майлз просто... другой. Какой-то далекий, даже когда стоит прямо передо мной.

Он смотрит на меня, а я жду, когда на его лице появится отблеск узнавания.

Но он так и не появляется.

— Мы знакомы? — Он поправляет рюкзак на плечах. — Откуда ты знаешь, что у меня сегодня день рождения?

— Майлз.

Это должно быть шуткой, и когда мы пройдем через это, я смогу простить его за то, что издевается надо мной. — Это я. Барретт Блум.

— Это что-то вроде программы наставничества для первокурсников?

Я качаю головой. Нет. Нет, нет, нет, нет. Этого не может быть. — Майлз, — повторяю я, как будто повторение его имени напомнит ему обо мне. — Майлз Кашер-Окамото. Мы знаем друг друга уже несколько недель — ну, месяцев для тебя и недель для меня. Мы... мы друзья.

Слово не подходит, но, опять же, ничего из этого в данной ситуации не подходит.

— О! Ты учишься на театральном?

Его брови сходятся еще больше, как будто он делает все возможное, чтобы расположить меня к себе.

— Нет, — говорю я, мой голос груб.

Было слишком холодно, чтобы выходить из общежития в одном лишь платье, но я не могу заставить себя обратить внимание на то, что я дрожу. Мы должны были шутить, смеяться, строить планы на ужин и кино. Мы должны были спорить о том, наука или магия привела нас сюда, а он должен был рассказывать мне, что помнит о вчерашнем дне после того, как мы нажали на кнопку.

Майлз должен был вспомнить девушку, в которую он влюблен.

— Мне пора на занятия, — говорит он и, неловко махнув рукой, уходит.

Я не хочу, чтобы все выглядело так, будто я побежала домой к маме, когда Майлз разбил мне сердце.

Но вот я здесь, стою возле ее магазина. Потому что мне очень, очень нужно с кем-то поговорить.

Жаль, что у меня не было возможности насладиться занятиями по психологии, но мой мозг все время метался, пытаясь собрать воедино то, что происходит с Майлзом. Моя самая нелепая теория, которая, возможно, не более нелепа, чем все, что с нами произошло до сих пор, заключалась в том, что пропуск собеседования в Washingtonian оказал какое-то влияние, но Майлз не имеет никакого отношения к газете. Я могу поговорить с доктором Деверо, может быть, у нее есть какие-то теории. И все же все, что мы пережили вместе, кажется настолько личным, что я не могу представить себе, как можно сейчас просить о помощи.

Мне нужно чувствовать, что я все еще контролирую ситуацию.

— Барретт, моя дорогая. Сокровище из сокровищ, — снова говорит моя мама. Только сегодня она в противоположном конце магазина, стоит на стуле и возится со светильником. Она по-прежнему одета в свою неофициальную рабочую форму — джинсы и графическую футболку с желтым логотипом закусочной "У Люка" на кофейной чашке, — и что-то в этом есть глубоко успокаивающее. — У тебя перерыв на учебе?

— Мне... нужно с тобой кое о чем поговорить. У тебя есть минутка?

Она возвращает светильник на место и спускается со стула. — Конечно. Я могу немного продлить обед.

— Может быть, мы могли бы прогуляться? — предлагаю я, потому что чувствую, что для этого мне понадобится больше пространства, чем в этих четырех стенах. Мама без колебаний соглашается и переводит вывеску магазина с "ОТКРЫТО" на "СКОРО ВЕРНУСЬ".

Центр Мерсер-Айленда — это смесь кондоминиумов, сетевых магазинов и милых магазинчиков, как у моей мамы, достаточно больших, чтобы иметь все необходимое, и достаточно маленьких, чтобы не чувствовать себя переполненными. Мы находим скамейку в парке, который открыли этим летом, между книжным магазином и магазином пряжи. Когда дети в школе, утро четверга здесь тихое.

У тебя все в порядке с занятиями? — спрашивает мама, озабоченно нахмурив брови, и я заверяю ее, что с учебой у меня все в порядке. Даже отлично.

— Вообще-то, это про старшую школу.

Я тереблю подол платья, собирая в кулак всю храбрость, которая, как я теперь знаю, у меня есть. Я говорила об этом с Майлзом. С Люси. Могу рассказать и маме. — Ты помнишь ту статью, которую я написала, — о скандале в теннисной команде? Школа отреагировала на нее... не лучшим образом.

— Люди были на тебя обижены, — сказала она, и это был тот максимум, который она знала об этой ситуации. — Потому что команда была дисквалифицирована, верно?

— Да. Но дело было не только в этом. Это продолжалось какое-то время. Другие дети, учителя — они не всегда были добры.

Мне приходится отпустить подол платья, потому что он напоминает мне о Майлзе, а я могу сосредоточиться только на одной сердечной боли за раз. Поэтому сцепляю руки на коленях. — Средняя школа не была для меня хорошими временами. И я до сих пор пытаюсь смириться с этим.

Мама выглядит неловко, переваривая все это, и я не могу ее винить. Дочь, к которой она иногда относится скорее как к подруге, хранит огромный секрет. — Барретт, — мягко говорит она, положив руку мне на колено. — Мне очень, очень жаль. Я понятия не имела.

— Потому что я очень старалась, чтобы все так и было, — говорю я, срывая голос. Я была так убеждена, что, рассказав ей, изменю баланс в наших отношениях, но теперь вижу, что это могло сделать и кое-что другое.

Это могло бы помочь мне почувствовать себя менее одинокой.

— Мы могли бы поговорить с твоими учителями или с директором.

— Может быть.

Я не хочу разворачивать этот ужасный комок чувств. — Но я не хотела никому говорить. Потому что, кроме тебя и Джослин... некому было рассказать.

— Так вот почему Люси перестала приходить?

Я киваю. — Но — и это дико — Люси на самом деле моя соседка. И это может быть хорошо?

— Вот это, конечно, поворот сюжета, — говорит она, позволяя себе небольшой смешок, и на мгновение я присоединяюсь к ней.

Затем я тяжело сглатываю, готовясь к самому худшему. — Это еще не все, —говорю я, и она напрягается. — Я сказала тебе, что переспала с кем-то после выпускного.

Мне приходится с трудом выговаривать слова, но это не потому, что я не хочу говорить ей. Может быть, когда-нибудь они перестанут казаться мне опилками в горле. Может быть, когда-нибудь я вообще не буду думать о школе. — Парень, с которым я пошла, оказался братом кого-то из теннисной команды. И он вроде как превратил это в шутку…

Мой тон голоса повышается в конце. — Сейчас я в порядке, но последние несколько недель выпускного класса были настоящим адом. Или, по крайней мере, я думаю, что в порядке. А может... может, и нет.

Я не вдаюсь во все подробности. Каждое предложение кажется более невыносимым, чем предыдущее, и я не уверена, что смогу дать ей больше, чем это. Не сейчас. Не сегодня.

— Господи, мать твою.

Она сжимает кулаки на коленях. — Ты скрыла это от меня, чтобы я не попала в тюрьму за то, что кастрировала маленького токсичного говнюка, так? Потому что, если я когда-нибудь увижу его, Барретт, клянусь Богом, я не буду колебаться.

— Как бы я ни заплатила за то, чтобы стать свидетелем этого...

— Извини. Я просто... пытаюсь все это обдумать. Не хочу, чтобы это касалось меня, но я должна знать. Было ли что-то такое, что заставило тебя почувствовать, что ты не можешь мне сказать? Ведь мы всегда... мы всегда обо всем говорили с тобой.

Теперь ее голос дал трещину, глаза слезятся.

— Мам, нет, — решительно говорю я. — Ты не сделала ничего плохого. Мне просто нужно было, чтобы ты знала. Потому что было ужасно скрывать это от тебя.

Смотрю на нее, на мою прекрасную маму, которая всегда казалась бесстрашной. Я знаю, что мне не нужно было говорить ей ничего из этого, что многие люди вечно скрывают от своих родителей. Но мне казалось неправильным, чтобы она не знала этот огромный кусок моей жизни.

— Мне жаль, — снова говорит она, притягивая меня к себе, нежными руками гладя мои волосы. — Мне очень жаль.

Странно, я думала, что, рассказав об этом человеку, которого я люблю больше всего на свете, каким-то образом освобожусь от этого бремени, но этого не происходит. Я не чувствую волшебной тяжести, которая падает с моих плеч. Рада, что рассказала ей, но мне все равно неприятно от случившейся ситуации. Мне по-прежнему неприятно вспоминать ту ночь, тот понедельник в школе и все последующие недели. Я ненавижу то, что UW — это университетский городок с населением в сорок тысяч человек, и он — один из них. Потому что рано или поздно я столкнусь с ним. Если смирюсь с этим, может быть, мне станет не так страшно. И может быть, он сделает вид, что не замечает меня, или неловко помашет мне рукой, но я не отреагирую. Этот жалкий засранец не стоит таких усилий. Даже когда моя временная шкала не двигалась, он того не стоил.

Петля времени изменила меня — так я сказала Майлзу, и это правда. Возможно, доктор Деверо была права: Вселенная вмешалась, чтобы дать мне время стать тем, кем я должна была стать. Таким человеком, у которого хватит смелости на этот разговор.

— Ты в порядке?

Мама выпускает меня из объятий, но продолжает держать за руку. — Ты хочешь поговорить с кем-нибудь об этом, или поговорить еще со мной еще, или...?

— Я не в порядке.

Когда я наконец произношу это вслух, мне кажется, что дышать становится легче. Все это время я не была в порядке, и я учусь тому, что это нормально — быть не в порядке. — И я, возможно, захочу сделать что-то подобное.

Мама, должно быть, чувствует, что на сегодня с меня хватит, потому что спрашивает, не хочу ли я перекусить сэндвичами, прежде чем она вернется в магазин. Мы говорим о моих занятиях, о ее работе, о Джослин, которая, по ее словам, придет к нам домой сегодня днем, чтобы приготовить что-то особенное, но не сказала, что именно. Я изо всех сил стараюсь вести себя бесстрастно.

Скоро я увижу, как она выходит замуж. Наша маленькая семья будет расширяться.

— Скоро собираешься вернуться в университет? — спрашивает мама, когда мы заканчиваем есть.

— Да, надо. Не могу допустить, чтобы первый курс прошел без меня.

Только вот возвращение означает, что придется столкнуться с Майлзом.

Майлзом, который понятия не имеет, кто я такая, даже после того, как всего несколько часов назад я призналась ему в любви.

— Прежде чем ты уйдешь, я хочу тебе кое-что показать. Собиралась подождать, но... кажется, сейчас самое время.

— Я люблю подарки, — говорю я, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы отвлечься от того, что ждет меня в кампусе.

Она исчезает в подсобном помещении магазина и возвращается с одной кремовой поздравительной открыткой. — Я долго работала над ней с дизайнером, — говорит она, внезапно занервничав.

Как я люблю тебя, мне никак не сосчитать... — написано на лицевой стороне размашистым шрифтом. А прямо над ним — букет.

— Это тебе, — говорит она, указывая на слова, а затем на цветы. — Барретт. Блум.

Мое сердце замирает, и на мгновение я теряю дар речи.

— Мне нравится.

Я провожу пальцами по букету: розы, лилии, георгины. — Можно я возьму одну для моего общежития? Там не помешало бы немного подправить обстановку.

— Пожалуйста, возьми хоть десять.

Она берет бумажный пакет, пригодный для компостирования, и начинает упаковывать их для меня. — Я знаю, что это делает из меня дуру, — говорит она. — И тебе не обязательно приходить каждую неделю, или даже раз в две недели, но время от времени, хорошо?

— Конечно.

Слова нечеткие, густые от эмоций. — Ты же знаешь, я не смогу остаться в стороне.

Во время поездки на автобусе обратно в Сиэтл я думала о том, что всю свою жизнь считала, что мы с мамой против всего мира. Сейчас я понимаю, что она не может защитить меня от всего. Возможно, иногда я слишком полагалась на нее, замыкаясь в нашем собственном мире, в то время как за его пределами было гораздо большее. Не думала, что мне нужны другие люди, и я очень, очень ошибалась.

Может быть, правда в том, что каждый из нас ведет свою собственную борьбу, и даже если она на моей стороне, то не всегда может быть со мной на передовой.

Я должна научиться сражаться сама.

И прямо сейчас эта битва начинается с того, что я сижу за своим столом в Олмстед 908 и открываю чистый документ Word.

ПОТЕРЯННАЯ ВО ВРЕМЕНИ: ЗАБЫТАЯ ПРОФЕССОР

Баррет Блум

Если вы спросите доктора Элоизу Деверо, возможны ли путешествия во времени, она ответит вам затяжным взглядом, приподняв одну бровь.

"В течение многих лет я рассказывала сотням студентов, что теоретически да", — говорит она из своего дома в Астории, штат Орегон, который наполнен воспоминаниями и предметами, собранными на многочисленных антикварных выставках в течение многих лет. "Именно это и заставило меня досрочно оставить преподавательскую деятельность".

Доктор Деверо выросла недалеко от Бристоля (Англия), позже получила степень доктора по физике в Оксфорде. В течение почти двух десятилетий она преподавала в Вашингтонском университете, и на ее курс "Путешествия во времени для начинающих" очередь была больше, чем на любой другой за всю историю Университета.

А затем, одиннадцать лет назад, она просто... исчезла.

"Она была единственной в своем роде", — говорит ее коллега, доктор Армандо Ривера. "Она была невероятным преподавателем. Мы все были потрясены, когда она ушла".

Доктор Деверо наняла компанию по зачистке данных, чтобы она удалила все возможные упоминания о ней в Интернете. Это была огромная работа, но, по ее словам, анонимность того стоила. В то время.

"Слишком многие называли меня мошенницей и даже требовали, чтобы университет меня уволил", — говорит она. На ее колени запрыгивает ее черный кот, любитель беспокойства по кличке Шредингер. "Сердце может выдержать критику до того момента, как ты сам начнешь сомневаться в ней".

По ее словам, время и пространство, проведенные вдали от UW, помогли ей увидеть перспективу. Теперь она, возможно, готова вернуться к общественной деятельности, а может быть, и к преподаванию.

"Посмотрим, что нас ждет в будущем", — говорит она, — "но впервые за долгое время я настроена оптимистично".

Глава 41

ПЯТНИЦА, 23 СЕНТЯБРЯ

ЧЕТВЕРГ ПРОДОЛЖАЕТСЯ ТОЛЬКО ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА, как и положено, прежде чем уступить место пятнице. Без фанфар, без пушек конфетти, без откровений о постоянно меняющейся природе Вселенной.

Я так много времени уделяла четвергу, что пятница кажется мне чужой. Просыпаюсь с фотографиями вчерашнего предложения, поздравительные открытки выглядят так, словно по нашей гостиной пронесся торнадо. Может быть, скульптуры и не обладают той структурной целостностью, что Джослин, Майлз и я создали вместе, но с моей мамой и ее невестой, обнимающимися перед ними, они выглядят идеально.

И вот я снова на физике, понедельник-среда-пятница, занимаю место Майлза.

Я даже прочла все, что было задано.

Майлз, по привычке, направляется вверх по лестнице, хмуря брови, когда видит меня на своем месте. Тем не менее, он садится рядом со мной, и каждая деталь его облика вызывает тревогу. Его волосы взъерошенные, как это всегда бывает по утрам, особенно если я только что провела по ним руками. Его плечи и то, как я прижимаюсь к его груди, когда он обхватывает меня руками. Его горло и то место, которое я целовала, пока не оставила след.

Как он может не помнить все это?

— Ты знаешь пароль от Wi-Fi? — спрашиваю я, как раз когда он достает свой ноутбук.

Хмурый взгляд становится еще грубее. — Ты. Ты остановила меня вчера на площади.

Он нажимает несколько клавиш на своем ноутбуке. — Пароль на доске.

Но каким-то чудом он не меняет места.

Мне приходится бороться с желанием забраться к нему на колени и погладить его уши. К моему огромному сожалению, он не помнит тот день, когда мы полностью провели в своих комнатах, меняясь всякий раз, когда знали, что соседи по комнате уже в пути, выясняя, что нам нравится, и что мы действительно любим, рассказывая секреты и разные истории. Говорили о наших надеждах на будущее. Будущее, в котором мы не были уверены, и которое я не уверена, что смогу вынести в одиночку.

Это он боялся, что мы не вспомним друг друга, и это он забыл меня. Эти воспоминания о прошедшем месяце очень дороги, и даже если что-то пошло не так и это совершенно другая версия Майлза, я не могу смириться с тем, что их где-то нет. Вспышка, которую я испытала, когда мы почти поцеловались, — тому подтверждение.

Придется подтолкнуть его к воспоминаниям. Я роюсь в сумке, выкладывая на стол соленое шоколадное печенье, пончик из "Мейблз" и пачку свежеподжаренных палочек моцареллы. Кто-то может возразить, что для палочек моцареллы еще слишком рано, и на это я отвечу: очевидно, вы никогда не испытывали кулинарного наслаждения, которое представляет собой жареный во фритюре сыр из Dawg House.

— Ты что, притащила с собой на занятия целый холодильник? — говорит Майлз.

Хорошо. Я привлекла его внимание.

— Ты еще не пробовал их? — открываю чашечку с маринарой и мажу палочку моцареллы, пытаясь вспомнить, что именно он говорил о них все эти дни. — Они идеально хрустящие, но не подгоревшие, а сыр тает во рту. Я ем их каждый день с тех пор, как переехала сюда.

Майлз на мгновение нахмурился.

— В чем дело? — спрашиваю я, откусывая еще кусочек.

— У меня просто... какое-то дежавю.

Он возвращает взгляд к своему компьютеру. — Но наслаждайся своими палочками моцареллы, я думаю.

Когда начинаются занятия, я пользуюсь возможностью поднять руку при первом же вопросе доктора Окамото.

— Физика — это изучение материи и энергии и их взаимосвязи друг с другом. Мы используем ее, чтобы понять, как действует Вселенная, и предсказать, как она может повести себя в будущем, — заявляю я.

Она бросает на меня странный взгляд. — Это верно, — говорит она, — но вопрос был о третьем законе Ньютона.

Кто-то во втором ряду поднимает руку, и доктор Окамото обращается к нему.

— Что ты делаешь? — шипит Майлз, а я просто мило улыбаюсь и предлагаю ему палочку моцареллы. К сожалению, он отказывается.

Ну же, — уговариваю я его.

Ты же меня знаешь. Эти воспоминания должны быть где-то там.

Человек, в которого я влюбилась, не может просто так исчезнуть, но что, если он не влюбится в меня на этот раз?

К концу занятия я удивляюсь, что Майлз не бросился бежать в другой конец аудитории. Я устроила беспорядочную демонстрацию поедания палочек моцареллы, ответила на как можно большее количество вопросов доктора Окамото и даже зашла на r/BreadStapledToTrees. Ничего.

Когда он собирает вещи и засовывает ноутбук в сумку, снова обращаюсь к нему.

— Привет. Ты, наверное, заметил, что я веду себя немного странно...

Майлз подавил смех. — Правда?

Я не могу не услышать раздражение в его тоне. Уверена, что поступила бы точно так же, будь я на его месте, и, возможно, где-то там, в другой вселенной, так и есть.

— Обещаю, я все объясню. Встретимся позже в библиотеке? Около часа?

— Теперь я свободен?

— Сначала я должна кое-что сделать.

Стараюсь сохранять позитивный настрой. У него есть все основания опасаться меня.

А если он никогда не вспомнит…

Что если он был прав, и мы не сможем вернуть то, что у нас было в петле?

Я не могу на этом зацикливаться.

— Хорошо, — говорит Майлз, но его взгляд не отрывается от моего лица. Что-то мелькает в его глазах, искра узнавания или вспышка разочарования — трудно сказать.

Что бы это ни было, оно исчезает в одно мгновение.

— Вы пропустили собеседование в среду, — говорит Аннабель, когда я прихожу в редакцию Washingtonian. На стекле витрины, разумеется, нет никаких следов моего злополучного, но неожиданно триумфального проникновения в редакцию.

— Мне очень жаль. У меня возникли кое-какие срочные дела.

Передаю ей свою только что вышедшую из типографии статью. — Я понимаю, что это немного необычно — приходить с уже написанной статьей, но я действительно думаю, что это будет хорошим материалом для газеты.

Аннабель надевает очки. — Потерянная во времени, — читает она. — Я займусь этим после...

Но тут ее взгляд продолжает бегать по строчкам, и она опускается на стул. — Вообще-то, я могу прочитать ее сейчас, если Вы не возражаете.

— Пожалуйста, — говорю я, сдерживая улыбку.

Вчера днем я связалась с доктором Деверо, и мы проговорили несколько часов. Она вспомнила видеозвонок, состоявшийся накануне, и после того, как я объяснила, что произошло с Майлзом, спросила, есть ли у нее какие-либо предположения.

— Дайте ему время, — сказала она, глядя, как ее кошки набрасываются на лакомство. — Мозг так же сложен, как и Вселенная. Возможно, даже более сложен. Вы прошли через многое.

И когда я спросила, не хочет ли она рассказать свою историю, она ответила "да".

Я не спала почти всю ночь, но сегодня усталость желанна. Чувствуется, что она заслуженная. Это будет моя последняя попытка, решила я. Если ничего не получится, то буду зализывать свои душевные раны и ждать следующего года.

— Это восхитительно, — говорит Аннабель, когда заканчивает, и кладет листы бумаги на край своего стола. — Кажется, моя тетя посещала этот курс. Несмотря на то, что она закончила университет с дипломом по другой специальности, она сказала, что это был лучший курс, который она посещала в университете. А то, как вы оставляете читателя в раздумьях, действительно ли возможны путешествия во времени... У меня мурашки по коже. Прекрасная статья.

— Спасибо. Мне действительно нравится это дело.

— Может быть, Вы даже могли бы написать целую серию статьей.

Она откинулась в кресле. — Люди в университетском городке, о которых мы обычно не слышим.

— Я бы с удовольствием, — говорю я, надеясь, что не выгляжу чересчур восторженной, хотя это именно тот вид журналистики, которым я так хотела заниматься.

И то, что я смогла написать о докторе Деверо, сделало это еще более идеальным — человек, который хотел быть забытым, дал мне шанс представить его заново.

— Я забегаю вперед, — говорит Аннабель. — Сначала надо посмотреть, есть ли у нас место. Но я восхищаюсь такой смелостью. Хочу, чтобы в штате работали люди, которые хотят быть здесь. Всегда найдется горстка новичков, которые в итоге окажутся полными профанами.

Она делает небольшую паузу, сцепив пальцы. — Вот что я Вам скажу. У меня есть история о бюджете студенческого самоуправления, которую нужно оформить в статью. Это была моя старая работа, так что я могу быть строга в оценивании. Если справитесь, то Вы в команде.

— Спасибо. Клянусь, я сделаю все, что в моих силах.

На мгновение волнение пересиливает мой страх перед Майлзом. Я пытаюсь забрать у нее статью, но она держит ее большим и указательным пальцами.

— И, возможно, мы захотим напечатать и это. Если Вы не против.

Я не могу скрыть ухмылку. — Абсолютно нет.

— Я здесь еще не был.

Майлз оглядывает библиотеку во всем ее пыльном, тускло освещенном великолепии. Может быть, это самое странное, что происходило до сих пор: как неуютно он чувствует себя в библиотеке, которая стала для Майлза вторым домом за последние несколько месяцев.

— Ничего из этого не знакомо? — спрашиваю я, пробираясь через проходы и выхватывая книги, которые мне запомнились. Когда я бросаю ему "Черные дыры и детские вселенные", он едва ловит ее.

Все еще нахожусь под впечатлением от встречи в редакции. Аннабель попросила внести несколько правок в мою статью, и, если я успею передать ей ее до конца выходных, они смогут включить ее в номер в следующую среду.

Барретт Блум, репортер Washingtonian. Наконец-то это может стать реальностью.

У меня было немного свободного времени перед встречей с Майлзом, поэтому я зашла в медицинский центр кампуса и записалась на прием к консультанту на следующую неделю. Не знаю, чего ожидать, но мне кажется, что это тоже правильно.

Все это придало мне смелости, необходимой для того, чтобы проверить, есть ли где-то Майлз, в которого я влюбилась.

— Мы работаем над проектом?

Майлз прислонился к нашему столу и возился с ручкой в своей милой манере. — Я не помню, чтобы доктор Окамото задавала такой проект.

— Расслабься. Я знаю, что она твоя мама.

Заканчиваю складывать книги на стол и иду к доске, пытаясь взывать к его памяти.

— Слушай, я не знаю, зачем ты меня сюда привела и что ты делаешь, но я начинаю немного волноваться. Сначала ты поздравляешь меня с днем рождения, а потом появляешься с палочками моцареллы на занятие в восемь тридцать, как будто...

Его голова опускается.

— Что? Чувствуешь себя как-то по-особенному после всего этого жареного сыра?

— Ничего, — говорит он, расстроенно проводя рукой по волосам.

Я постукиваю мелом по доске. — Что ты делал в среду?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Просто ответь на вопрос.

Я хлопаю ресницами, надеясь, что он вспомнит, что находит меня неотразимой. — Пожалуйста.

Майлз тяжело вздохнул. Если мне не изменяет память, это был один из тех вздохов, когда само мое присутствие выматывало его. То, как это его раздражает, напоминает мне о нашей первой встрече в библиотеке, и, несмотря на то, насколько спорной она была, в ней есть какая-то ностальгия, какая-то привязанность к Майлзу, который все еще носил свою броню.

Мы можем это сделать.

Мы прошли через гораздо более худшее.

— Среда. Позавчера. Я…

Тут он прерывается.

— Что такое?

— Я... я не могу вспомнить.

Его плечи горбятся совсем не по-майлзовски, и он хватается за край стула, как будто вся эта ситуация начинает его пугать.

— Поверишь ли ты мне, если я скажу, что мы уже несколько месяцев находимся в ловушке временной петли?

Я бросаю мел, придвигаясь к нему ближе. — И что сначала ты был один, но потом я тоже застряла, и мы не то чтобы ненавидели друг друга, но определенно не ладили, а потом постепенно стали... друзьями? А когда мы вчера вернулись, ты ничего этого не вспомнил…

Майлз прижимается к столу, сжимая челюсть. Четыре дня назад, в самый разгар нашего совместного вечера, я сказала ему, что хочу поцелуем снять все напряжение. И он засмеялся, когда я приступила к делу, проводя губами по его щекам, шее, плечам и груди, пока не стала спускаться все ниже и ниже, а потом он и вовсе перестал смеяться.

— Я не могу поверить, потому что такое невозможно.

Теперь его взгляд устремлен на грязно-коричневый ковер.

— Тогда откуда мне знать, что твой отец тоже преподает здесь, на историческом факультете? Или что ваниль — твой любимый вкус мороженого?

— Это очень популярный вкус, — настаивает он. — И ты могла бы при желании легко найти моего отца.

— А как насчет того, что вы с братом врезались в дерево, катаясь на санках, и поэтому у тебя такой шрам.

Я трогаю место под своим глазом.

— Я не...

— Или что ты любишь старинные вещи и хочешь получить вторую специальность в кино, — продолжаю я, и когда он снова поднимает на меня глаза, удерживаю свой взгляд на нем. — Или что тебе страшно в самолетах, но, держа меня за руку, ты чувствуешь себя лучше. Или то, что перед тем, как поцеловать меня в первый раз, ты спросил, не собираюсь ли я плакать?

Мой голос срывается.

Я больше не приближаюсь, но Майлз продолжает отступать назад, похоже, забыв о столе позади себя. Он толкает его слишком сильно, и древний предмет мебели двигается назад, ударяясь о книжную полку.

Кажется, что все происходит в замедленной съемке: моя стопка книг падает на стол, а затем на пол. Смотрю, как Майлз спотыкается о ноги, пытаясь поймать падающие книги, но ему удается спасти от падения в беспорядке страниц и потрепанных корешков только одну, «Краткую историю почти всего на свете».

Майлз аккуратно кладет ее на стол и поворачивается ко мне лицом, полным изумления. Бледное лицо, трясущиеся руки. Я не решаюсь ничего сказать, жду, когда он заговорит.

— Барретт.

В его тоне больше нет растерянности. Только знакомое тепло, окутывающее мое имя. — Это... это сработало?

Я делаю первый полный вдох с тех пор, как увидела его вчера на площади. — Да, — говорю я, и тут он закрывает глаза и падает на стол.

Глава 42

— Мне нужно присесть.

Шатаясь, Майлз пытается сесть на стул, и я бросаюсь вперед и помогаю ему усесться. — Я... чувствую легкое головокружение.

— Эй. Все в порядке. Я здесь, — говорю я, и внезапно нахлынувшее облегчение теперь сменяется паникой. Он вернулся. Вроде как. — Что бы тебе ни понадобилось — я рядом.

Майлз кивает, складывает руки вместе и прижимает к ним голову, делая глубокий вдох, пока я обдумываю, как лучше ему помочь. Роюсь в рюкзаке в поисках бутылки с водой, ставлю ее на стол, а затем протягиваю ему руку, просто чтобы она была рядом на случай, если понадобится ему.

Мое сердце замирает, когда он переплетает свои пальцы с моими и крепко держит их.

— Это хороший вид головокружения, — уверяет он меня.

Конечно, то, что мы вдвоем спорили, вернуло его в сознание.

Я опускаюсь в кресло рядом с Майлзом и придвигаюсь ближе.

— Я здесь, — говорю ему снова.

Он поднимает голову, темные глаза мерцают. — С тобой это тоже происходит? — шепчет он.

— Уже произошло.

И я просто сижу с ним, слушаю его ровное дыхание, то, как он вздрагивает и упирается рукой о стол. Наверное, для Майлза это очень эмоциональный момент. Не знаю, сколько времени это занимает — десять минут, два часа. Я не могу видеть, что проносится у него в голове и освещает его воспоминания, но, просто находясь здесь, каким-то образом чувствую это. То, как перед нами открылся бассейн для игры в мяч. Слишком сладкий запах грузовика с мороженым и импровизированный шаббат, который заставил меня испугаться того, как сильно я начинаю заботиться о нем. Наши поездки в Канаду, Орегон и все, что между ними, моменты, которые требовали преодоления всего двух лестничных пролетов между его этажом и моим.

Теперь лицо Майлза раскраснелось.

— Самый длинный пляж? — спрашиваю я, и он кивает, наклоняясь, чтобы коснуться своим лбом моего.

— И — и через день.

Лукавая улыбка. Майлз сжимает мою руку.

Его глаза распахиваются, он видит мою бутылку с водой и делает длинный глоток.

— Боже мой, — произносит он со стоном, похожим на ужас, и что-то в этом есть такое, что заставляет меня быть уверенной в том, что это тот Майлз, которого я знаю и люблю. — Сегодня утром и вчера… Прости, что я был таким мудаком по отношению к тебе.

— К счастью, я к этому привыкла.

Он слегка ухмыляется, подталкивая меня. — Но все равно. Я сожалею.

— Ты прощен, — говорю я. — Но только потому, что ты такой милый.

Мы все еще держимся за руки. Он начинает плавно притягивать меня к себе, как бы спрашивая, можно ли обнять. — Можно...? — тихо говорит он, и я просто киваю.

Майлз притягивает меня к своей груди, моя щека прижимается к его пульсу, и я вдыхаю его неповторимый аромат. Я вдыхаю его снова и снова. Чувствую, как все мое тело расслабляется в его руках, когда он запускает одну в мои волосы. Кончики пальцев Майлза нежно пробираются сквозь мои спутанные пряди, а его подбородок упирается мне в макушку.

— Это смешно, — говорит он, качая головой.

— В хорошем смысле?

— В самом лучшем, — говорит Майлз, и тогда я наклоняю голову, чтобы поцеловать его.

Рассчитываю, что это будет целомудренный библиотечный поцелуй, но рот Майлза открывается навстречу моему, жаждущий и желающий, и, черт возьми, я бессильна. Запускаю руки в его волосы, а он поднимается на ноги и прижимает меня к столу, его руки лежат по обе стороны от моих бедер. Я целую его крепче, притягиваю ближе, пока он не начинает смеяться: — Никогда не думал, что могу так возбудиться в библиотеке, — говорит он.

— Очевидно, ты читаешь не те книги.

Он убирает волосы с моего уха, прижимается ртом к моей коже. — Спасибо. За все это и за то, что не бросила меня.

— Я очень скучала по тебе, — говорю я, дрожа, когда Майлз задерживается на месте под моим ухом. — И мне этого очень не хватало.

Но, конечно, он все еще Майлз, все еще милый и немного неловкий. И мне все это нравится. — Я не знаю, что произошло, но я очень, очень рад, что вернулся.

Уже собираюсь притянуть его ближе, когда нас обоих застает врасплох голос.

— Кхм...

Библиотекарь Глэдис стоит у противоположной стороны нашего стола.

В этот момент я уже почти нахожусь на столе, Майлз полусогнулся надо мной.

— Извини, Глэдис, — шепчу я, разглаживая рубашку, пока Майлз отходит.

— Просто приятно видеть, как вы двое занимаетесь чем-то, кроме споров, для разнообразия.

И с этими словами она поворачивается на пятках и уходит.

Боже мой.

— Она только что..., — говорю я, не моргая глядя на Майлза.

Майлз смеется. — Думаю, да.

— Ты думаешь, все это время?

— Вполне возможно, — говорит он, снова наклоняясь вперед, чтобы заглушить свой смех о мое плечо.

Когда мы вновь обрели контроль над своим весельем и либидо, то изо всех сил пытаемся понять, почему, черт возьми, это произошло.

— Я сомневался, стоит ли уходить, — говорит Майлз, когда мы садимся обратно, и его рука снова переплетается с моей. Как будто теперь, когда он все вспомнил, то не может перестать прикасаться ко мне. — Может быть, поэтому мне потребовалось больше времени, чтобы вспомнить?

— Ты допускаешь, что это могло быть не совсем научно?

— Может быть, наука — это немного волшебство. Все, что сейчас доказано научно, за тысячи лет до этого считалось магией.

В мягком изгибе его рта не покорность, а компромисс. — Ты помнишь, что произошло, когда лифт открылся?

— Я не знаю, — говорю я, крепче сжимая его пальцы. — Мы можем вернуться и проверить?

Но ни один из нас не делает попытки встать.

— Я не уверен, что хочу рисковать, — говорит он. — Мне кажется, я не против, если не буду знать.

Мы проводим некоторое время, рассказывая друг другу о том, что произошло за последние полтора дня. Я рассказываю ему о своей маме и о том, как ходила к психологу, а он говорит мне, что на лекции для первокурсников он узнал, как максимально эффективно использовать библиотеки UW, отчего мы снова начинаем смеяться.

— И ты придешь на ужин в честь дня рождения Макса и моих родителей в эти выходные, — говорит он, и это заявление пронизано уверенностью, которую я не слышала от него раньше.

— Правда?

На мой вопрос эта уверенность на мгновение ослабевает. — Думаю, они захотят познакомиться с моей девушкой.

Не могу перестать ухмыляться. Боже, мне нравится, как это звучит. — Твоя девушка не может ждать.

Потом мы долго-долго молчим. Приятная тишина. Мир иногда такой шумный, и мне так не хватает паузы, прислушивания к дыханию и биению сердца.

Перед самым закатом мы наконец покидаем библиотеку, и наши урчащие желудки подталкивают нас пойти поужинать. Когда мы выходим на улицу, я понимаю, что ни один из нас не похож на того, кем мы были в первую нашу встречу. Каким-то образом мы смогли двигаться вперед, когда стояли на месте.

Кажется, что лето в одночасье превратилось в осень, листья в последних лучах солнца светятся оранжевым цветом. Невероятно, какая разница в тридцать два дня. Студентов не так много, но танцоры свинга снова на сцене. Замечаю вывеску студенческой выставки, которую я раньше не видела, и кто-то в костюме хаски раздает бесплатные пончики. Вдруг понимаю, что на самом деле не знаю названий всех зданий на этой площади.

Здесь целый мир, и мы еще только начали знакомиться с ним.

— Как ты думаешь, ты останешься в физике? — спрашивает Майлз, когда мы идем вдоль площади. — Я знаю, что это не было твоим приоритетным выбором....

— Знаешь, я думаю, что есть несколько вещей, которые еще не успела изучить. Так что я могла бы, — говорю я. — И я вроде как запала на одного парня с этого направления.

Внезапно Майлз останавливается. — То, что ты сказала в лифте. После того, как я нажал на стоп.

Теперь он снова выглядит нервным, и это выражение я узнаю слишком хорошо. — Я должен знать. Ты уверена в своих словах?

Все возвращается с пронзительной ясностью. Я люблю тебя. И обещаю, что буду любить тебя и завтра.

Обхватываю его руками, слегка потянув за воротник рубашки. — Я люблю тебя, Майлз, — говорю я. — Но я подумала, что это будет слишком, если скажу тебе об этом сразу.

— Не знаю, — говорит он. — Если бы я не был слишком занят, то задался бы вопросом, что я сделал, чтобы так понравиться этой странной и великолепной девушке.

— Заставил меня читать книги по физике. Познакомил меня с палочками моцареллы Dawg House и многое другое.

Его руки обхватывают мою поясницу, большой палец проводит по позвоночнику. — Я очень, очень люблю тебя. Пожалуйста, никогда не переставай быть странной.

На мгновение мне кажется, что, если бы я могла остановить время прямо здесь и сейчас, я бы это сделала.

Но оно продолжает двигаться. И, может быть, это даже лучше.

Солнце садится, окрашивая небо в цитрусовые оттенки, а перед нами маячат следующие четыре года.

— Я хочу тебя кое о чем попросить, — говорю я, когда мы снова начинаем идти. — Ты пойдешь со мной на свидание?

— О чем речь?

Беру телефон и открываю страницу с событиями, которую я недавно нашла. — Сегодня вечером в одном из кинотеатров в центре города идет показ фильма "Гордость и предубеждение". Я знаю, что мы смотрели его всего несколько дней назад, но, если честно, я была слишком сосредоточена на твоей ноге рядом со своей, чтобы обращать внимание на сюжет.

— Со мной было примерно то же самое, — говорит он.

— Если только это не слишком нормально для нас. Мы могли бы посмотреть, нет ли в университетском городке заброшенного здания, куда можно проникнуть, или найти щенков, которых можно приютить.

— Кино звучит идеально.

Так и есть. После всего этого времени я жажду обычного просмотра фильма в кинотеатре, держась за руки. Хочу спорить об адаптациях. Сказать ему, что увидимся завтра, и быть уверенной, что так и будет.

— Он начнется через сорок пять минут, — говорю я. — Если мы захотим сначала поужинать, то можем не успеть.

Майлз смотрит на меня взглядом, который стал моим самым любимым: челюсть дергается, одна сторона рта вздернута, и он пытается сдержать свои чувства.

— Барретт, — говорит он, расплываясь в лучезарной улыбке, — у нас есть все время в мире.

Благодарности

Эта книга была бы кучей бессмыслицы, если бы не мои самые первые читатели и друзья: Карлин Гринвальд, Келси Родки, Майя Прасад, Соня Хартл и Мариса Кантер. Без вас я бы не смогла ее закончить.

Спасибо Дженнифер Унг за энтузиазм и Николь Эллюль за то, что она курировала эту книгу на протяжении всего пути к публикации. В издательстве Simon & Schuster Books for Young Readers я очень благодарна Кэсси Мальмо, Моргану Йорку, Саре Берко и Чаве Волин. Лаура Экес, спасибо за еще одну восхитительную обложку! Редакторы Карен Шерман и Маринда Валенти помогли распутать мои временные линии, причем очень и очень сильно. (Прошу прощения за все хаотичные вычеркивания!) А мой агент, Лора Брэдфорд, всегда творит волшебство за кулисами.

Всем, кто брал мои книги в руки, делился ими с друзьями, писал о них в социальных сетях... не хватит слов для выражения моей благодарности. Вы подарили мне самую лучшую работу в мире, и я не принимаю это как должное. Спасибо, спасибо, спасибо.

А Ивану — за то, что кормишь меня и любишь как путешествия во времени, так и путешествия в буквальном смысле — я невероятно счастлива, что участвую в этом приключении вместе с тобой. Куда дальше?

********************************************************************************************************

От себя, как от переводчика, хочу добавить спасибо всем тем, кто на протяжении всего времени, а перевод занял несколько месяцев, был со мной рядом и с нетерпением ждал выхода новой главы. Наслаждайтесь каждым днем, проведенным со своими близкими и родными, как это стала делать главная героиня, а главное, будьте счастливы! Спасибо!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге