До тридцать первой

Глава первая. Четыре дня

«А ты не видишь…»

Они никогда не жили вместе дольше четырёх дней.

Эва вспомнит об этом значительно позже — тогда, когда начнёт складывать их встречи одну к другой, словно мелочь на ладони, пытаясь понять, как что-то настолько огромное могло уместиться в столь ничтожное количество времени.

Но пока был только первый день. И Марк ей не нравился.

Его привезли утром вместе с одиннадцатью ранеными. Эва запомнила число не потому, что считала людей. Просто санитар, распахнув дверь, крикнул:

— Одиннадцать! — Будто речь шла о мешках муки.

Она даже не подняла головы.

— Куда?

— Трое тяжёлых. Остальные ходячие.

— Тяжёлых сюда. Остальных в коридор.

— В коридоре места нет.

— Значит, найдите.

Санитар хотел что-то ответить, но передумал.

За последние месяцы люди вообще стали гораздо меньше спорить. Места действительно не было.

Когда-то это здание было школой. Об этом напоминали выцветшие детские рисунки под потолком, половина карты мира на стене и ряд маленьких крючков в коридоре. На одном ещё висела деревянная табличка с аккуратно выведенным именем ребёнка.

Имя давно закрасили кровью. Не специально. Просто однажды кого-то несли мимо. Никому не пришло в голову отмывать.

Эва перестала замечать такие вещи приблизительно в конце осени. Она не могла вспомнить, когда именно. Наверное, тогда же перестала вздрагивать от взрывов.

Первого тяжёлого внесли на носилках. Потом второго. У третьего не было сапога. Эва посмотрела на него и спросила:

— Где?

— Что?

— Ранение.

Он показал куда-то вниз.

— Нога.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что нога у вас есть.

Мужчина посмотрел. И почему-то засмеялся. Эва тоже. Они смеялись секунд пять, пока санитар не выругался и не велел им обоим прекратить. Никому из них это не показалось странным.

Марк вошёл сам. Именно поэтому Эва сначала решила, что он вообще не ранен. Пыльный, небритый, в расстёгнутой куртке, с фотоаппаратом через плечо. На левой стороне рубашки расползлось тёмное пятно, но держался он достаточно уверенно, чтобы Эва продолжила заниматься мужчиной на столе.

— Сядьте в коридоре.

— Там негде.

— На полу.

— Там тоже.

Она подняла на него глаза.

— Тогда стойте.

Марк посмотрел на неё, будто пытался определить, шутит она или нет. Эва не шутила. Он прислонился к стене. Минут через десять сполз по ней на пол. Через двадцать она обнаружила, что он потерял сознание.

— Вот же идиот, — сказала Эва.

Санитар пожал плечами.

— Он говорил, что ничего серьёзного.

— Они все так говорят.

Она разрезала рубашку. Ранение действительно оказалось не слишком опасным. Осколок прошёл по касательной, оставив глубокую рваную полосу под рёбрами. Крови было много — значительно больше, чем требовала серьёзность повреждения.

— Повезло, — сказал врач. Эва промолчала.

Она давно не любила это слово. Повезло означало слишком разные вещи. Повезло — рука осталась. Повезло — только одна нога. Повезло — успели вытащить. Повезло — умер быстро. Слово из мирной жизни совершенно испортилось за время войны.

Марк очнулся вечером. Первое, что он увидел, — Эву. Она сидела возле окна и ела кусок хлеба.

— Я умер?

Она жевала.

— Почему?

— Вы первая, кого я вижу.

— Это должно что-то значить?

— Надеялся, что после смерти будет приятнее.

Эва посмотрела на него. Марк улыбнулся. Она отвернулась к окну.

— Значит, не умерли.

— Печально.

— Могу попросить врача исправить.

Он тихо рассмеялся, но тут же поморщился и схватился за бок.

— Не смешно, — сказала Эва.

— Вы начали.

— Я вообще с вами не разговаривала.

— Уже разговариваете.

Эва доела хлеб. На улице кто-то кричал. Сначала долго, потом тише. Потом перестал. Ни Марк, ни Эва не повернули головы.

— Где мой фотоаппарат? — спросил он.

— Не знаю.

Он попытался подняться.

— Лежите.

— Там плёнка.

— Мне всё равно.

— Мне нет.

— Тогда вам придётся страдать.

Он снова посмотрел на неё. В этот раз дольше.

— Как вас зовут?

— Зачем?

— Чтобы знать имя человека, который украл мой фотоаппарат.

— Эва.

— Эва, где мой фотоаппарат?

— Понятия не имею.

Она встала.

— А вы?

— Марк.

— Хорошо.

И ушла. Так состоялось их знакомство.

Фотоаппарат нашёлся утром. Его принёс мальчик лет двенадцати, который последние несколько недель жил при госпитале. Никто точно не знал, откуда он появился. Когда его спрашивали о родителях, он говорил:

— Потом придут.

Через некоторое время спрашивать перестали. Мальчик таскал воду, приносил уголь, иногда воровал сахар у поваров и знал каждого раненого по имени.

— Ваш? — спросил он Марка.

— Мой.

— Я не трогал.

— Хорошо.

— Я только посмотрел.

— Тогда ты трогал.

— Немножко.

Марк протянул руку. Мальчик не отдавал.

— А он настоящий?

— Кто?

— Фотоаппарат.

— Нет. Игрушечный.

Мальчик насупился. Марк улыбнулся и снял крышку с объектива.

— Хочешь?

— Что?

— Фотографию.

Мальчик мгновенно выпрямился.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он встал у стены. Потом решил, что это недостаточно красиво, и переместился к окну. Потом пригладил волосы ладонью. Эва наблюдала за ними из дверного проёма. Марк поднял камеру. Щёлкнул затвор.

В этот момент где-то совсем близко ударила артиллерия. Стёкла задребезжали. С потолка посыпалась штукатурка. Мальчик даже не вздрогнул.

— Получилось?

Марк опустил фотоаппарат.

— Получилось.

— Покажете?

— Когда проявлю.

— Когда?

— Потом.

Мальчик удовлетворённо кивнул и убежал. Эва смотрела ему вслед.

— Вы ведь можете не успеть.

Марк повернулся.

— Что?

— Проявить.

Он понял.

— Могу.

— Тогда зачем обещаете?

— Потому что он спросил.

— Очень веская причина.

Марк пожал плечами.

— А вы никогда ничего не обещаете?

— Стараюсь.

— Почему?

Эва посмотрела на него так, будто ответ был очевиден. За стеной кто-то начал кашлять. Долго. С надрывом. Потом позвал мать. Это был мужчина лет пятидесяти.

Эва прошла мимо. Марк проводил её взглядом. На второй день он начал ходить. На третий — мешать.

— Вам нельзя это поднимать.

— Я фотограф.

— Это не диагноз.

— Пока единственный, который у меня есть.

Он пытался переставить ящик с медикаментами. Эва вырвала его у него из рук.

— Вы специально хотите разойтись швами?

— Нет.

— Тогда сядьте.

— Я три дня сижу.

— Два.

— Здесь время идёт медленнее.

— Отлично. Значит, заживёте быстрее.

Марк уселся на подоконник. Эва раскладывала бинты. Он некоторое время молчал.

— А что здесь было?

— Школа.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

Он улыбнулся. Она поняла, что сама повторила его первую фразу, и раздражённо отвернулась.

— Как давно вы здесь?

— Не знаю.

— Месяц?

— Возможно.

— Два?

— Возможно.

— Год?

— Не настолько.

— Очень содержательный разговор.

— Вы задаёте скучные вопросы.

— А какие вам нравятся?

Эва остановилась. Никто уже давно не спрашивал её о том, что ей нравится. Это прозвучало почти неприлично.

— Никакие.

— Так не бывает.

— Теперь бывает.

Марк замолчал. И впервые за два дня она была благодарна ему за это.

В ту ночь Эва дежурила. После полуночи госпиталь становился почти тихим. Не тихим по-настоящему. Такого больше не существовало. Кто-нибудь обязательно стонал. В дальней комнате звякали инструменты. По трубам что-то стучало. Иногда доносился гул самолётов. Но после дневного хаоса это казалось тишиной.

Эва сидела за столом и записывала расход медикаментов. Она уже второй раз получала разные цифры. Закрыла глаза. Открыла. Цифры не изменились.

— У вас ошибка.

Она резко подняла голову. Марк стоял в дверях.

— Вам нельзя вставать ночью.

— Почему?

— Потому что нормальные люди ночью спят.

— Вы же не спите.

— Я ненормальная.

— Тогда у нас есть что-то общее.

Эва закатила глаза. Он подошёл ближе и указал на ведомость.

— Здесь восемнадцать.

— Я вижу.

— А записано семнадцать.

Она посмотрела. Действительно.

— Спасибо.

— Не за что.

Он не уходил.

— Что вам нужно?

— Не спится.

— Мне всё равно.

— Я заметил.

Он сел напротив. Несколько минут они молчали. Снаружи прошёл грузовик. Потом ещё один. Стёкла дрожали от тяжёлых колёс.

— Я раньше фотографировал свадьбы, — вдруг сказал Марк.

Эва подняла взгляд.

— Что?

— До войны.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Вы сказали, что я задаю скучные вопросы. Решил ничего не спрашивать.

— Очень разумно.

— Свадьбы, семейные портреты. Иногда детей.

— И вам нравилось?

Он задумался.

— Нет.

Эва неожиданно улыбнулась.

— Почему тогда занимались?

— Платили.

— Веская причина.

— Очень.

— А сейчас?

Он коснулся фотоаппарата.

— Сейчас почти никто не платит.

— Тогда совсем бессмысленно.

— Наверное.

Они снова замолчали. Где-то далеко раздался взрыв. Потом второй. Эва машинально отсчитала несколько секунд. Марк заметил.

— Далеко.

— Да.

— Вы всегда считаете?

Она посмотрела на него. До этого момента Эва даже не знала, что считает.

— Видимо.

— Зачем?

— Не знаю.

За окном вспыхнуло небо. На несколько секунд двор стал белым. Потом снова чёрным. Марк повернул голову к окну.

— Красиво.

Эва посмотрела туда же.

— Да.

Ни одному из них не показалось странным назвать красивым то, что, возможно, в этот самый момент кого-то убивало.

Через несколько минут Марк сказал:

— Я однажды видел город после пожара.

Эва ничего не ответила.

— Он горел почти двое суток. Когда мы вошли, асфальт ещё был горячим. В одном доме на столе стояли чашки. Целые. Дом без крыши, стены наполовину нет, а чашки стоят.

Он замолчал.

— И что? — спросила Эва.

— Ничего. Сфотографировал.

— Получилось?

— Хорошо получилось.

Эва кивнула. Она понимала. Несколько недель назад ей привезли девочку без сознания. На девочке было красивое голубое платье. Совершенно чистое, если не считать одного рукава. Эва тогда подумала, что платье очень идёт к её глазам. Только потом поняла, что девочка уже мертва. Она никому об этом не рассказывала. Не потому что было тяжело. Потому что нечего было рассказывать. Таких историй у каждого накопилось слишком много.

— Я боюсь, — сказал Марк.

Эва посмотрела на него. Этого она не ожидала. Люди редко произносили эту фразу вслух.

— Чего?

Он пожал плечами.

— Всего.

— Очень конкретно.

— А вы?

Она хотела сказать «нет». Слово уже почти появилось. Но почему-то не сказала.

— Я тоже.

Марк кивнул. Эва снова посмотрела в ведомость. Восемнадцать. Она исправила семёрку на восьмёрку.

— Вот и поговорили, — сказала она.

— Я думал, вы меня сейчас утешите.

— Чем?

— Скажете, что всё будет хорошо.

Эва посмотрела на него.

— Я не вру раненым.

Марк улыбнулся. И почему-то именно после этой фразы они впервые стали друг другу нравиться.

Утром третьего дня Марк сфотографировал Эву. Она этого не знала. Стояла во дворе, запрокинув голову, и умывалась водой из железного таза. Было холодно. Вода стекала по шее за воротник. Эва ругалась. На заднем плане санитар курил, сидя на ящике из-под снарядов. Рядом сушились бинты.

Марк поднял камеру. Щёлкнул. Эва мгновенно обернулась.

— Вы что сделали?

— Ничего.

— Вы меня сфотографировали.

— Возможно.

— Удалите.

— Нельзя.

— Тогда испортите плёнку.

— Там ещё двадцать семь кадров.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Она подошла к нему. Марк отступил.

— Отдайте.

— Камеру?

— Плёнку.

— Нет.

— Марк.

Впервые она произнесла его имя. Он почему-то перестал улыбаться. Они стояли близко. Слишком близко для людей, которые знали друг друга третий день.

Эва первой отступила.

— Я получилась ужасно.

— Вы не знаете.

— Знаю.

— Нормально получились.

— Вы даже не проявили.

— Я хороший фотограф.

— Вы сами сказали, что ненавидели эту работу.

— Я сказал, что ненавидел свадьбы.

— Большая разница.

— Огромная.

Он спрятал фотоаппарат за спину. Эва покачала головой. И ушла. Но больше не потребовала уничтожить снимок.

На четвёртый день ему сказали собираться. Эва узнала об этом не от Марка. Врач бросил между делом:

— Фотографа после обеда заберут.

— Какого фотографа?

Врач посмотрел на неё.

— У нас много фотографов?

— Нет.

— Тогда этого.

Эва продолжила складывать инструменты.

— Рано.

— Что?

— Швы.

— До следующего пункта доедет. Там посмотрят.

— Они разойдутся.

— Не разойдутся.

— Разойдутся.

Врач вздохнул.

— Эва.

Она промолчала.

— Нам нужны койки.

Это было достаточным объяснением. Всегда. Койки. Бинты. Морфин. Вода. Место. Людей можно было двигать. Их было слишком много.

Эва кивнула.

— Хорошо.

Через час она нашла Марка во дворе. Он сидел на ступенях и что-то записывал. Рядом лежал собранный рюкзак.

— Значит, уезжаете.

Он поднял голову.

— Значит.

— Почему не сказали?

— А что изменилось бы?

— Ничего.

— Вот поэтому.

Эва села рядом. Несколько секунд они смотрели на двор. Мальчик таскал ведро с водой. У сарая кто-то сжигал окровавленные бинты. Дым стелился низко и пах неприятно. Вдалеке снова работала артиллерия. Обычный день.

— Куда вас? — спросила она.

— Не знаю.

— Хорошо.

— А вас?

Эва усмехнулась.

— Я остаюсь.

— Надолго?

— Не знаю.

Теперь рассмеялся он.

— Содержательно.

— Вы всё равно не сможете мне написать.

— Почему?

— Не будете знать куда.

— Найду.

Она посмотрела на него. Он сказал это совершенно серьёзно.

— Каким образом?

— Я фотограф. Мы умеем находить людей.

— Вы фотографируете людей. Это не одно и то же.

— Найду.

Эва хотела пошутить. Почему-то не получилось. Марк тоже перестал улыбаться.

— После войны, — сказал он.

Она отвела взгляд. Фраза была огромной. Слишком огромной для человека, которого она знала четыре дня.

— После войны все друг друга найдут.

— Значит, договорились.

Из здания крикнули его фамилию. Эва её не запомнила. Впоследствии ей будет казаться странным, что фамилия человека, которого она любила больше всех на свете, совершенно исчезла из её памяти. Она знала только Марка.

Марк поднялся. Поморщился.

— Швы.

— Я знаю.

— Если разойдутся…

— Знаю.

— Обработайте.

— Эва.

— Что?

Он хотел что-то сказать. Она ждала. Где-то хлопнула дверь. Из грузовика закричали, чтобы торопился. Марк посмотрел туда. Потом снова на неё.

— До весны.

Эва нахмурилась.

— Сейчас лето.

— Тем более.

— Это очень далеко.

— Поэтому хорошее обещание.

Она улыбнулась.

— До весны.

Он сделал два шага. Остановился. Повернулся. Эва всё ещё сидела на ступенях. Марк поднял фотоаппарат.

— Даже не думайте.

Он щёлкнул затвор. Эва показала ему кулак. Марк рассмеялся и побежал к машине, придерживая рукой бок.

— Швы! — крикнула она.

Он обернулся на ходу.

— До весны!

Эва хотела ответить. Но грузовик уже загрохотал двигателем. Поднялась пыль. Марк исчез за ней почти сразу.

Эва ещё некоторое время сидела на ступенях. Потом в госпиталь привезли новых раненых. И ей стало некогда думать о нём. По крайней мере, именно так она будет рассказывать себе позже. Что ей стало некогда. Что следующие месяцы она почти его не вспоминала. Что среди крови, дыма, бессонных ночей и людей, которых приходилось держать за руку, пока они умирали, для какого-то мужчины с фотоаппаратом просто не оставалось места. Но уже той ночью, проснувшись от очередного взрыва, Эва прежде всего подумала: далеко ли сейчас Марк.

Глава вторая. Одна ночь

«Я застывала в ожидании тебя»

К весне Эва перестала считать взрывы. Она заметила это случайно.

Однажды ночью что-то ударило совсем недалеко — так, что со стола упала кружка, а в окне лопнуло стекло. Эва проснулась, натянула одеяло на плечо и почти сразу снова уснула. Утром она долго смотрела на осколки возле кровати. Раньше она обязательно отсчитала бы секунды. Теперь ей было всё равно. Наверное, человек мог привыкнуть ко всему.

Школы больше не было. Госпиталя тоже. В середине осени в восточное крыло попал снаряд. Когда потом Эву спрашивали, что произошло, она отвечала:

— Пожар.

Как будто этим можно было описать всё. Пожар. Потолок, падающий в коридор. Горящие простыни. Запах волос. Кто-то, зажавшийся под металлической кроватью и орущий так громко, что потом Эва ещё несколько недель слышала этот крик перед сном.

Она вытаскивала людей через окно первого этажа, пока не загорелся рукав. Один из санитаров залил её водой из ведра. Потом они продолжили. На следующий день Эва обнаружила, что волосы справа оплавились почти до уха, и попросила медбрата обрезать остальное ножницами для бинтов. Он сделал плохо. Она сказала:

— Сойдёт.

С тех пор волосы едва закрывали шею. На правой ладони остался ожог — блестящий, розовый, неприятно стягивающий кожу в мороз.

Из тридцати семи человек, находившихся ночью в здании, вывели двадцать девять. Их распределили по другим пунктам. Эва больше никогда туда не возвращалась. Через месяц она перестала вспоминать лица тех восьмерых. Ещё через два — перестала чувствовать из-за этого вину.

Теперь госпиталь двигался вместе с железной дорогой. Иногда они задерживались в одном городе на неделю. Иногда — на сутки. Иногда поезд стоял посреди поля несколько часов, потому что впереди разбомбили рельсы, и тогда врачи оперировали прямо в вагоне, пока рабочие меняли шпалы.

Эва привыкла спать в одежде. Привыкла есть холодное. Привыкла к тому, что горячая вода — событие. Привыкла определять по звуку, насколько далеко самолёты. Привыкла не спрашивать людей о семьях.

Марк не написал. Первые недели она объясняла себе, что он не знает куда. Потом — что письмо потерялось. Потом перестала объяснять. Иногда его лицо всплывало в памяти совершенно некстати. Когда кто-нибудь доставал фотоаппарат. Когда она видела мужчину похожего роста. Когда слышала смех, хоть немного напоминавший его.

Однажды ей привезли раненого фотографа. Эва увидела камеру раньше лица и на секунду перестала дышать. Это оказался пожилой мужчина с седыми усами. Она разозлилась на себя. После этого несколько недель Марка не вспоминала. По крайней мере, старалась.

Поезд пришёл ночью. Эва ненавидела ночные эшелоны. Днём хотя бы было видно, сколько людей привезли. Ночью они появлялись из темноты бесконечно. Сначала один. Потом ещё трое. Потом женщина с ребёнком. Потом носилки. Потом снова носилки. И всё время казалось, что последний человек уже прошёл, но из чёрного вагона появлялся следующий.

В ту ночь станция почти не освещалась. Два фонаря над платформой не работали, третий мигал. Снег, ещё лежавший между путями, превратился в серую кашу. Под ногами хлюпала вода.

— Сколько? — спросила Эва.

— Не знаю.

— Примерно.

— Много.

— Спасибо. Очень помогли.

Мужчина в форме посмотрел на неё устало.

— Хотите, посчитаю?

— Уже поздно.

Эва затянула потуже шарф и спрыгнула с платформы. Первые раненые уже шли к зданию станции. Тех, кто мог идти, почти не осматривали — только спрашивали, куда ранен, и указывали направление. Красная повязка — налево. Жёлтая — внутрь. Чёрная — к стене. Когда-то Эва не понимала, как можно привязать к живому человеку чёрную полоску ткани и просто оставить его лежать. Теперь понимала. Иногда даже делала это сама.

— Дальше.

Мужчина с перебинтованной головой прошёл мимо.

— Дальше.

Парень держался за плечо товарища.

— Внутрь.

Женщина с окровавленным лицом.

— Туда.

Кто-то схватил Эву за рукав.

— Сестра.

— Отпустите.

— Сестра, там мой брат.

— Отпустите.

— Он в вагоне.

— Его вынесут.

— Он не может идти.

— Значит, вынесут.

— Вы не понимаете.

Эва резко повернулась.

— Я понимаю. Отпустите меня.

Мужчина разжал пальцы. Эва пошла дальше. Раньше она обязательно вернулась бы проверить. Теперь знала: если вернётся к каждому, не поможет никому.

Очередной состав показался из-за поворота около двух часов ночи. Он двигался медленно, почти бесшумно. На одном из вагонов не было половины крыши. На другом белой краской кто-то написал номер, но две цифры сгорели.

Эва стояла у края платформы и чувствовала, как мокрые носки холодят пальцы. Она не спала почти двое суток. Кофе закончился утром. Последнюю сигарету она выменяла у санитара на кусочек мыла и выкурила ещё до полуночи.

— После этого всё? — спросила она.

— Если пути не откроют, всё.

— А если откроют?

— Тогда ещё два.

Эва закрыла глаза.

— Замечательно.

— Весна.

— И что?

— Весной всегда так.

Она хотела спросить, почему. Потом передумала. На войне люди очень любили объяснять необъяснимое временами года. Зимой всё происходило потому, что зима. Весной — потому, что весна. Осенью — потому, что дороги. Летом — потому, что наступление.

У войны всегда находилась причина продолжаться.

Из вагона выпрыгнул мужчина. Потом второй. Третий придерживал руку. Четвёртый нёс чей-то рюкзак. Эва почти не смотрела на лица.

— Ходячие направо!

Кто-то повторил дальше:

— Ходячие направо!

Ещё люди. Ещё. Свет мигнул. Погас. На несколько секунд станция исчезла. Кто-то выругался. Фонарь снова вспыхнул.

И тогда Эва увидела фотоаппарат. Не лицо. Сначала ремень через плечо. Потом чёрный прямоугольный корпус, прижатый рукой к груди. Она остановилась. Человек шёл в противоположную сторону. Худее, чем она помнила. В длинном пальто, испачканном засохшей грязью. Без шапки. Он повернул голову. Эва подумала: нет. Просто похож. Она уже ошибалась однажды. Человек сделал ещё несколько шагов. Свет снова мигнул. Эва увидела профиль.

— Марк?

Он не услышал. Или ей показалось, что она сказала слишком тихо. Она шагнула за ним.

— Марк!

На этот раз он остановился. Не сразу обернулся. Сначала просто замер посреди платформы. Вокруг него продолжали идти люди. Кто-то толкнул его плечом. Кто-то обошёл. Марк медленно повернулся.

Эва потом будет вспоминать именно этот момент чаще всего: то, как изменилось его лицо, когда он её увидел. Сначала непонимание. Потом невозможность поверить. А потом что-то настолько открытое и счастливое, что она вдруг впервые за много месяцев вспомнила, как люди выглядели до войны.

Он ничего не сказал. Эва тоже. Марк пошёл к ней. Она — к нему. Они остановились в шаге друг от друга. И только тогда Эва поняла, что не знает, что делать. Обнять? Протянуть руку? Рассмеяться? Сказать, что он обещал написать? Спросить, жив ли? Последний вопрос был особенно глупым. Он стоял перед ней. Значит, жив.

— Волосы, — сказал Марк.

Из всех возможных слов он выбрал именно это. Эва моргнула.

— Что?

— У тебя волосы.

Она машинально прикоснулась к затылку.

— Были длиннее.

— Я заметил.

— Наблюдательный.

Он улыбнулся. Та же улыбка. Только возле рта появилась маленькая складка, которой раньше не было.

— Здравствуй, Эва.

— Здравствуй.

И почему-то после этого стало совсем трудно дышать. Он обнял её первым. Не красиво. Фотоаппарат ударил Эву в ребро. Она зацепилась рукой за ремень его сумки. Марк слишком сильно сжал её обожжённую ладонь. Эва поморщилась. Он сразу отстранился.

— Что?

— Ничего.

— Покажи.

— Марк.

— Покажи.

Она протянула руку. Он взял её осторожно. Провёл большим пальцем рядом со шрамом, не касаясь.

— Это когда?

— Осенью.

— Что случилось?

— Пожар.

— Где?

— В госпитале.

— Сильно?

— Не особенно.

Он посмотрел на неё.

— Не особенно?

— Рука на месте.

Марк усмехнулся. Но как-то неправильно. Без радости.

— Значит, повезло.

Эва замерла. На секунду снова появился тот школьный кабинет. Окно. Хлеб. Его перевязанный бок. Она тихо сказала:

— Я всё ещё не люблю это слово.

Он помнил. От этого стало хуже. И лучше. Одновременно.

***

— Ты написал? — спросила Эва.

Они сидели в подсобном помещении станции. Кто-то когда-то хранил здесь уголь. Теперь на мешках лежали одеяла, в углу стоял таз с водой, а на стене горела одна лампа. У них было двадцать минут. Может быть, тридцать. Никто не знал, когда отправят поезд Марка.

— Писал.

— Сколько?

— Пять раз.

Эва посмотрела на него.

— Ни одного.

— Я не знал, где ты.

— Тогда куда писал?

— В ту школу.

Она засмеялась. Коротко.

— Её нет.

Марк перестал улыбаться.

— Совсем?

— Практически.

— Когда?

— Я же сказала. Осенью.

— Я думал, просто пожар.

Эва пожала плечами.

— Снаряд.

— Ты была внутри?

— Да.

— Эва.

— Что?

— Ты сказала «пожар».

— Ну, после снаряда был пожар.

Он смотрел на неё так, будто ждал продолжения.

— И?

— Что «и»?

— Что было?

Она задумалась. Странный вопрос. Что было? Дым. Люди. Огонь. Крик. Человек с обгоревшей кожей, который ещё несколько часов спрашивал, где его ботинки. Медсестра, сидевшая на снегу и смеявшаяся, потому что у неё случилась истерика. Санитар, который нашёл утром в кармане кусок человеческого пальца и долго не мог понять, чей. Что из этого следовало рассказать?

— Ничего, — сказала Эва. — Перевели сюда.

Марк смотрел ещё несколько секунд. Потом кивнул. Он понял. Не потому, что Эва хорошо объяснила. Потому что у него тоже накопились истории, которые невозможно было рассказывать.

Он изменился. Эва начала замечать это постепенно. Сначала худоба. Потом седой волос над виском. Всего один. Она хотела пошутить, но почему-то не стала. На костяшках правой руки были свежие ссадины. На шее — тонкий шрам. Марк почти не снимал фотоаппарат. Но теперь не хватался за него постоянно. Раньше он будто смотрел на мир через объектив даже тогда, когда камера висела на груди. Теперь иногда казалось, что он вообще ничего не хочет видеть.

— Где ты был? — спросила Эва.

— Везде.

— Очень подробно.

— Учился у тебя.

— Плохой ученик.

— Ты тоже.

Она улыбнулась.

— Город на севере помнишь? — спросил Марк.

— Какой?

— Тот, про который все говорили осенью.

Эва знала. Все знали.

— Был там.

— После?

Он кивнул.

— Фотографировал?

— Сначала.

— А потом?

Марк посмотрел на лампу.

— Потом перестал.

Эва не спрашивала почему. Через некоторое время он сам сказал:

— Там на площади лежала женщина.

— Мёртвая?

— Да.

— И?

— Ничего. — Он потёр ладонью лицо. — Просто женщина.

Эва ждала.

— У неё была сумка. Обычная. Такая… хорошая. Коричневая. И из неё высыпались яблоки.

Он замолчал.

— Я сделал снимок.

Эва кивнула.

— Хороший?

Марк посмотрел на неё. И вдруг рассмеялся. Тихо. Устало.

— Вот именно это я о тебе и вспомнил.

— Что?

— Что ты обязательно спросишь, хороший ли получился снимок.

— Получился?

— Очень.

— Тогда хорошо.

Они оба понимали, что это не хорошо. Но других слов у них не было.

Поезд не отправили через двадцать минут. Потом не отправили через час. Где-то впереди снова повредили путь. Марк пришёл к Эве около четырёх утра.

— Сказали, до рассвета точно стоим.

Она снимала перчатки.

— Поздравляю.

— Это всё?

— А что ещё?

— Не знаю. Ты могла бы обрадоваться.

— Я на работе.

— Понятно.

Он развернулся.

— Марк.

Он остановился. Эва оглянулась. В коридоре никого.

— Есть хочешь?

Он улыбнулся.

— Вот теперь узнаю.

Они украли хлеб. Эва называла это «взяли». Марк — «украли».

— Это для раненых, — говорил он, пока Эва резала буханку.

— Ты раненый.

— Уже нет.

— У тебя шрам.

— У тебя тоже.

— Значит, оба имеем право.

Они ели на полу возле стены. Хлеб был чёрствый. Чай — почти прозрачный. Марк нашёл где-то две ложки варенья. Эва не спрашивала откуда. Это был первый сладкий вкус за несколько месяцев. Она закрыла глаза.

— Боже.

— Хорошо?

— Молчи.

Он засмеялся. Эва слизнула варенье с ложки.

— Если окажется, что ты отнял это у ребёнка, я тебя убью.

— У старика.

Она открыла глаза.

— Марк.

— Шучу.

— Ты ужасный человек.

— Я фотограф.

— Это не оправдание.

— Раньше было диагнозом.

Эва посмотрела на него.

— Ты помнишь.

— Всё помню.

Она опустила взгляд. Почему-то это признание оказалось слишком интимным. Гораздо интимнее прикосновения.

Он всё помнил. Её фразы. Ту ночь. Ведомость. Фотоаппарат. Весну. Эва не знала, что делать с человеком, который носил её внутри памяти всё это время.

— Ты обещал найти меня до весны, — сказала она.

Марк выглянул в окно. За стеклом лежал грязный мартовский снег.

— Успел.

— Почти год прошёл.

— Но весна только началась.

— Удобно.

— Я всегда выполняю обещания.

— Пять писем не дошли.

— Это не моя вина.

— Конечно.

— Твои сколько?

Эва замолчала. Марк повернулся.

— Сколько ты написала?

— Ни одного.

— Почему?

— Я не знала куда.

— То есть мои пять писем считаются, а твои ноль — нет?

— Именно.

— Невероятная система.

— Мне подходит.

Марк улыбнулся.

— Ты ждала?

Вопрос прозвучал неожиданно. Эва хотела ответить сразу. Нет. Конечно, нет. Когда ей было ждать?

Она работала по восемнадцать часов. Спала в поездах. Теряла людей. Однажды три дня прожила на двух картофелинах и воде. Дважды болела. Один раз чуть не погибла. У неё была война. Она не могла всё это время ждать мужчину, которого знала четыре дня.

— Нет, — сказала Эва.

Марк кивнул.

— Хорошо.

И именно это «хорошо» её почему-то разозлило.

— А ты?

— Что я?

— Ждал?

— Нет.

— Хорошо.

— Очень.

Они смотрели друг на друга.

— Врёшь, — сказал Марк.

— Ты тоже.

— Я первый спросил.

— Это ничего не значит.

— Значит.

— Что?

— Что я имею право первым признаться.

Эва перестала улыбаться. Марк тоже. Несколько секунд никто ничего не говорил. А потом где-то снаружи закричали:

— Врача!

Эва вскочила. Чашка перевернулась. Чай растёкся по полу. Марк поднялся следом.

— Эва…

— Потом.

Она уже была у двери. Обернулась.

— Не уезжай.

Фраза вырвалась прежде, чем она успела подумать. Марк замер. Эва почувствовала, как начинает гореть лицо.

— В смысле… пока меня нет.

Он смотрел на неё.

— Куда я денусь?

— Не знаю.

— Эва.

— Что?

— Иди.

Мужчина умер через сорок минут. Эва даже не узнала его имени. У него было ранение в живот, слишком большая кровопотеря и очень спокойные голубые глаза. Под конец он спросил:

— Уже утро?

Эва посмотрела в окно.

— Почти.

— Красивое?

Она соврала:

— Да.

На улице было темно. Он умер, держа её за обожжённую руку. Эва закрыла ему глаза. Сняла перчатки. Вымыла руки. На рукаве осталось пятно. Она потёрла его мокрой тряпкой. Не отстиралось. Эва пожала плечами. Вышла в коридор. Марк ждал у стены. Она почти забыла о нём. Или заставила себя забыть на эти сорок минут. Увидев его, Эва остановилась.

— Умер? — спросил он.

— Да.

— Знала его?

— Нет.

Марк кивнул. Ничего больше не сказал. И за это Эва была ему благодарна.

Они вышли на платформу перед рассветом. Снег перестал. Воздух был влажным и холодным. С востока небо начинало сереть. На путях стояли вагоны. Кто-то спал прямо на мешках. Женщина кормила ребёнка, укрывшись пальто. Двое мужчин курили рядом с телом, накрытым брезентом. На соседней платформе рабочие смывали кровь водой. Тонкие красные струйки текли между шпалами. Эва и Марк прошли мимо. Ни один не посмотрел.

— Хочешь покажу? — спросил Марк.

— Что?

Он полез во внутренний карман пальто. Достал маленькую фотографию. Эва взяла её. Несколько секунд не понимала, на что смотрит. Потом узнала двор той школы. Бинты. Ящики. Санитара на заднем плане. И себя. Она стояла у таза, мокрая, злая, с длинными волосами, прилипшими к лицу. Совершенно другая женщина. Эва долго смотрела.

— Ты её проявил.

— Конечно.

— Я думала, плёнка погибла.

— Почему?

— Не знаю.

Марк пожал плечами.

— Я сохранил.

— Зачем?

Он посмотрел на неё. И в этот момент Эва поняла ответ раньше, чем он сказал. Наверное, поэтому испугалась. Она протянула фотографию обратно.

— Оставь.

— Себе?

— Да.

— Ты же ненавидела этот снимок.

— Я тогда его не видела.

Марк вложил фотографию ей в ладонь. Эва посмотрела ещё раз.

— Я здесь совсем другая.

— Не совсем.

— Волосы хотя бы есть.

— Мне нравятся эти.

Она подняла голову. Он стоял слишком близко. На этот раз никто из них не отступил.

— Марк…

— Что?

Эва не знала. Поэтому поцеловала его. Потом ей будет казаться, что первый поцелуй обязательно должен был быть другим. Без вокзала. Без крови на рукаве. Без запаха угля. Без человека, умершего сорок минут назад. Без криков на соседней платформе. Без гудка поезда. Может быть, летом. Где-нибудь возле воды. Или на городской улице. После ресторана. После театра. После совершенно обычного дня, в котором никто не погиб. Но другой жизни у них не было. Поэтому всё произошло здесь.

Эва схватила Марка за пальто. Он прижал ладонь к её затылку. Она почувствовала его холодные пальцы. Его губы. Щетину. Запах дыма. На секунду всё вокруг исчезло. А потом рядом кто-то закричал:

— Носилки сюда!

Эва отстранилась. Марк тихо рассмеялся. Она тоже.

— Очень романтично, — сказал он.

— Замолчи.

Он снова её поцеловал. На этот раз коротко, будто проверяя, действительно ли можно. Можно.

Им дали ещё три часа. Они провели их в пустом вагоне. Не делали ничего особенного. Сидели рядом. Разговаривали. Иногда молчали. Эва положила голову ему на плечо и на несколько минут заснула. Марк не шевелился. Когда она проснулась, шея болела.

— Сколько?

— Двадцать минут.

— Почему не разбудил?

— Ты спала.

— Очень наблюдательно.

— Я фотограф.

Она улыбнулась, не открывая глаз. Его рука лежала рядом. Эва переплела их пальцы. Ожог неприятно потянул кожу. Но руку она не убрала.

— Я правда ждала, — сказала она.

Марк молчал.

— Не каждый день.

— Разумеется.

— И вообще редко.

— Конечно.

— Иногда месяцами не вспоминала.

— Эва.

Она открыла глаза.

— Что?

— Я тоже.

Этого оказалось достаточно.

Под утро наконец открыли путь. Новость разнеслась по станции мгновенно. Люди начали подниматься. Кто-то ругался. Кто-то искал вещи. Кто-то будил детей. Марк стоял в дверях вагона. Эва была внизу.

— Куда теперь? — спросила она.

— На запад.

— Это очень большое направление.

— Зато не соврал.

— Когда вернёшься?

Он посмотрел на неё. Они оба знали, что вопрос бессмысленный. Эва пожалела, что задала.

— Не знаю.

— Ладно.

— А ты?

— Пока здесь.

— «Пока» — это сколько?

— Может, день. Может, месяц.

— Отлично.

Загудел паровоз. Эва вздрогнула. Не от звука. От понимания. Вот и всё. Снова. Вчера Марка не было. Сегодня он есть. Через несколько минут опять не будет.

Это показалось вдруг настолько несправедливым, что ей захотелось сделать что-нибудь детское и бессмысленное. Схватиться за вагон. Сказать, что он никуда не поедет. Потребовать у кого-нибудь разрешения оставить его здесь, как будто существовал человек, способный такое разрешение дать.

— Эва.

Она подняла голову.

— Что?

— Весна.

— Вижу.

— Значит, я выполнил обещание.

— С опозданием.

— Но выполнил.

Она улыбнулась.

— Что теперь?

Марк задумался.

— Теперь до следующей встречи.

— Это плохое обещание.

— Почему?

— Нет срока.

— Тогда придумай.

Эва посмотрела на серое небо. На мокрые рельсы. На мартовский снег. На него.

— До лета.

— Слишком скоро.

— Боишься не успеть?

— Я реалист.

— До осени?

— Уныло.

— Тогда сам.

Марк улыбнулся.

— Просто жди меня.

Эва хотела ответить что-нибудь язвительное. Не успела. Состав дёрнулся.

— Марк!

Он уже держался за поручень.

— Что?

Она подошла ближе.

— Я не обещаю.

Он улыбнулся.

— Знаю.

Поезд тронулся. Медленно. Эва пошла рядом. Потом быстрее. Марк наклонился из дверей.

— Эва!

— Что?

— Я тебя найду!

— Ты уже это говорил!

— И нашёл!

Вагон набирал скорость. Она остановилась. Марк ещё несколько секунд был виден в дверях. Потом вагоны закрыли его. Один. Второй. Третий. Эва стояла на платформе, пока последний не исчез за поворотом.

— Сестра!

Она обернулась. Санитар бежал к ней.

— Там женщине плохо.

— Иду.

Эва сунула руку в карман. Пальцы коснулись фотографии. Она на секунду остановилась. Потом пошла быстрее. Через десять минут руки у неё снова были в крови. Через час она спорила с врачом. Через два забыла поесть. К полудню на станцию пришёл ещё один эшелон. Жизнь вернулась в своё обычное русло. Только теперь, каждый раз слыша вдали поезд, Эва поднимала голову. Всего на секунду. Этого почти никто не замечал. Да и сама она скоро научилась делать вид, что не замечает тоже.

Глава третья. Три дня

«Я мягким тигром сторожу тебя в окне»

В третий раз Марк нашёл её сам. На это ему понадобилось семь месяцев, четыре госпиталя и одна женщина в почтовом отделении, которая сначала сказала, что никаких Эв не знает, а через десять минут вспомнила медсестру с короткими волосами, отправленную на побережье.

— А фамилия? — спросила она.

Марк назвал. Женщина задумалась.

— Не помню такую.

— Значит, не она.

— А какая вам нужна?

— Моя.

Женщина посмотрела на него поверх очков.

— Тогда ищите лучше.

Он нашёл.

Эва спала. Последние две ночи их везли на грузовиках, потом несколько часов держали у разрушенного моста, потом снова куда-то повезли, и к утру она уже перестала понимать, какой сегодня день.

Госпиталь разместили в бывшем здании суда. Это было хорошее здание. Толстые стены. Целая крыша. Почти все окна. После школы Эва научилась оценивать архитектуру исключительно с этой точки зрения. Она нашла в коридоре скамью, свернула пальто под голову и сказала санитару:

— Если никто не умирает, меня нет.

— А если умирает?

— Пусть подождёт.

— Сколько?

— Два часа.

Проснулась через сорок минут от того, что кто-то трогал её за сапог. Эва не открыла глаз.

— Уйди.

Сапог тронули снова.

— Я предупреждала.

— Меня не предупреждала.

Она открыла глаза. Сначала увидела ботинки. Потом брюки, пальто, ремень фотоаппарата. И только потом лицо. Марк стоял над ней. Не улыбался. Просто смотрел. Эва резко села.

— Нет.

Он приподнял брови.

— Очень приятно.

— Что ты здесь делаешь?

— Тоже рад тебя видеть.

— Марк.

И только теперь он улыбнулся. Эва вскочила так быстро, что перед глазами потемнело. Она успела сделать один шаг. Потом врезалась в него всем телом. Марк поймал её. Фотоаппарат снова оказался между ними.

— Ты когда-нибудь снимешь эту проклятую вещь?

— Нет.

— Я ненавижу её.

— В прошлый раз она тебе нравилась.

— Мне нравилась фотография.

— Её сделал фотоаппарат.

— Её сделал ты.

Марк замолчал. Эва тоже. Из соседней комнаты донёсся голос:

— Эва!

Она закрыла глаза.

— Нет.

— Эва!

— Я умерла.

— Ты это уже пробовала.

— Получается?

— Не очень.

Она отстранилась.

— Не уходи.

Марк посмотрел на неё. Эва вздохнула.

— Я знаю, что говорила это в прошлый раз.

— Я ничего не сказал.

— Но подумал.

— Это запрещено?

— Тебе — да.

Из комнаты снова позвали:

— Эва!

— Иду!

Она повернулась к Марку.

— Ты здесь надолго?

— Три дня.

Эва замерла.

— Точно?

— Если дорогу откроют.

— А если не откроют?

— Дольше.

Она впервые в жизни искренне пожелала, чтобы дорогу не открыли.

Эва освободилась только через четыре часа. Марк всё это время ждал. Сначала сидел на той же скамье. Потом куда-то исчез. Вернулся с хлебом. Снова исчез. Нашёл чай. Ещё через час раздобыл два яйца и выглядел так, будто лично выиграл войну.

Когда Эва вышла из перевязочной, он спал, сидя на полу у стены. Рядом стоял его рюкзак. Фотоаппарат лежал на коленях. В руке он всё ещё держал бумажный свёрток. Эва присела перед ним. Несколько секунд просто смотрела. За семь месяцев он снова изменился. Волосы отросли. Скулы стали острее. Под глазами залегли тени. На воротнике не хватало пуговицы. Эва вдруг подумала, что не знает, что происходило с ним почти целый год. Не знает, где он спал, что ел, кого видел, когда ему было страшно, был ли кто-нибудь рядом, когда страшно становилось слишком сильно.

Она знала о нём удивительно мало. И всё равно сейчас, глядя на спящего Марка посреди грязного коридора бывшего суда, испытывала странное чувство. Как будто нашла что-то своё. Эва протянула руку. Почти коснулась его волос. Передумала.

— Я вижу.

Она вздрогнула. Марк не открывал глаз.

— Что?

— Что ты хотела сделать.

— Ничего я не хотела.

— Конечно.

Он открыл один глаз.

— Я вообще спал.

— Вот и спи.

— Ты четыре часа собиралась освободиться.

— Люди имеют отвратительную привычку получать ранения именно тогда, когда у меня есть планы.

— Эгоисты.

— Ужасные.

Марк поднялся. Протянул ей свёрток.

— Держи.

— Что это?

— Еда.

Эва развернула бумагу. Увидела хлеб. Потом яйца. Посмотрела на Марка.

— Где ты это взял?

— Честно?

— Нет. Соври.

— Купил.

— Отлично.

— На самом деле купил.

— Тем более не верю.

Он взял рюкзак.

— Пойдём.

— Куда?

— Домой.

Эва рассмеялась.

— Куда?

— Домой.

— Марк, у меня нет дома.

— У меня теперь есть.

— Ты здесь четыре часа.

— Пять.

— Тем более.

— Я быстро устраиваюсь.

— Это пугает.

— Пойдём.

Город пах солью. Эва заметила это ещё утром. Солью, мокрым камнем, углём и чем-то гниющим возле причалов. Море она пока не видела. Только слышала. Иногда между домами возникал низкий протяжный гул, и Эва сначала принимала его за самолёты. Потом поняла, что это корабли.

Когда-то город, наверное, был красивым. Проспекты здесь делали широкими, дома — высокими, балконы украшали металлическими решётками. Теперь на некоторых улицах невозможно было пройти из-за обломков. Трамвайные провода висели почти до земли. У театра не было фасада. На площади стоял трамвай, который никуда не ехал уже несколько месяцев. Внутри кто-то сушил бельё.

Эва и Марк шли рядом. Не держались за руки. Почему-то среди людей это казалось слишком интимным. На углу лежало тело, накрытое пальто. Видны были только ботинки. Марк переступил через ручей талой воды. Эва обошла выбоину. Они продолжили разговор.

— И как ты меня нашёл?

— Связи.

— Какие у тебя связи?

— Огромные.

— Марк.

— Искал списки.

— Какие?

— Госпитальные.

Эва повернулась к нему.

— Ты искал меня по спискам госпиталей?

— Да.

— Сколько?

— Неважно.

— Сколько?

Он помолчал.

— Четыре.

Она остановилась. Марк прошёл ещё пару шагов и тоже остановился.

— Четыре госпиталя?

— Эва…

— Ты ездил по четырём госпиталям?

— Не специально. Я всё равно был в тех городах.

— Врёшь.

— Немного.

Она смотрела на него. На секунду исчезли улица, люди, разбитые стены.

— Зачем?

Марк пожал плечами. Ответ был очевиден. И именно поэтому Эва не позволила ему произнести его вслух.

— Ладно, — сказала она и пошла дальше.

Через несколько шагов почувствовала, как его пальцы коснулись её руки. Не взяли. Просто коснулись. Эва сама переплела их.

«Дом» оказался комнатой на третьем этаже здания возле порта. Первого этажа почти не было. Это показалось Эве тревожным.

— Оно точно не рухнет?

— Женщина снизу сказала, что стоит уже три месяца.

— Очень обнадёживает.

— Мне тоже понравилось.

Лестница сохранилась. Перила — нет. На втором этаже вместо одной квартиры была дыра, сквозь которую виднелось небо. На третьем оказалось почти уютно. Длинный коридор. Пять дверей. Три заколочены. Из четвёртой доносился кашель. Пятая принадлежала Марку.

— Я договорился с хозяйкой.

— Здесь есть хозяйка?

— На первом этаже.

— На том, которого почти нет?

— Там половина комнаты целая.

Эва покачала головой.

— Все сумасшедшие.

— Она сказала то же самое про нас.

Марк открыл дверь. Комната была маленькой. Кровать. Стол. Стул. Печка. Шкаф без дверцы. И огромное окно, в котором не хватало верхнего стекла. Дырку закрывала фанера. Ветер всё равно проникал внутрь и шевелил занавеску. Эва огляделась.

— Неплохо.

— Правда?

— Есть потолок.

— Я тоже с этого начал.

Она подошла к кровати. Нажала рукой. Пружины жалобно скрипнули.

— И кровать.

— Роскошь.

— Одна.

Марк посмотрел на неё. Эва посмотрела на него. Несколько секунд оба молчали.

— Я могу спать на полу, — сказал Марк.

— Можешь.

— Хорошо.

— Отлично.

— Договорились.

— Конечно.

Марк снял пальто. Эва повернулась к окну, чтобы он не увидел, что она улыбается.

Они сварили яйца в жестяной кружке. Одно лопнуло. Второе оказалось почти сырым. Хлеб был вчерашний. Чай пах железом.

Эва сидела на кровати, поджав ноги, и была абсолютно счастлива. Это пугало. Слишком мало оказалось нужно. Комната. Два яйца. Мужчина напротив. Отсутствие срочной работы на ближайшие несколько часов.

Эва вдруг вспомнила дом, в котором выросла. Тарелки. Белую скатерть. Шум воды в трубах. Как раздражалась, когда утром не было свежего хлеба. Она не могла понять женщину, которой когда-то была. Та Эва могла выбросить яблоко, потому что на нём появилось коричневое пятно. Однажды отказалась надевать платье два раза подряд. Злилась, если поезд опаздывал на двадцать минут. Эва посмотрела на яйцо в своей ладони.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

— Ты улыбаешься.

— Нельзя?

— Можно. Просто редко вижу.

Она бросила в него скорлупой. Марк увернулся.

— Вот. Эту узнаю.

— Замолчи.

— Есть приказ.

Он замолчал. Ровно на пять секунд.

— Я принёс тебе кое-что.

Эва перестала жевать.

— Что?

Марк достал из рюкзака небольшой свёрток.

— Не люблю подарки.

— Врёшь.

— Не люблю чувствовать, что должна что-то в ответ.

— Ничего не должна.

— Тогда давай.

Внутри лежал кусок мыла. Настоящего. Пахнущего чем-то цветочным. Эва долго смотрела. Потом подняла глаза.

— Ты издеваешься?

Марк явно ожидал другую реакцию.

— Что?

— Где ты это взял?

— Какая разница?

— Огромная.

Она понюхала мыло. Ещё раз. Закрыла глаза.

— Господи.

Марк засмеялся.

— Тебе нравится?

— Если ты сейчас попытаешься его забрать, я тебя убью.

— Я понял.

Она прижала мыло к груди.

— Это лучше яиц.

— Не ожидал такой конкуренции.

— Я серьёзно.

— Вижу.

Эва вдруг наклонилась и поцеловала его. Быстро. В губы. Потом снова села. Марк смотрел на неё.

— За мыло?

— Не зазнавайся.

— Надо было принести два.

Вечером дали воду. Не горячую. Просто воду. Это само по себе было событием. Внизу мгновенно выстроилась очередь. Эва и Марк спустились с двумя вёдрами. Перед ними стояло человек двадцать. Кто-то ругался. Старуха держала четыре кастрюли. Мальчик пытался пролезть без очереди. Две женщины обсуждали, что утром разбомбили соседнюю улицу.

— Дом Лисы помнишь?

— Синий?

— Да.

— Нет больше.

— Совсем?

— Совсем.

— А Лиса?

— Не знаю.

Потом одна из женщин спросила:

— Картошка почём?

Разговор сменился мгновенно. Эва прислонилась к стене. Марк стоял рядом.

— Ты когда-нибудь думала, что мы сумасшедшие? — спросил он.

— Постоянно.

— Нет. Все.

Эва посмотрела на людей. На кастрюли. На мужчину с перевязанной головой, спорящего из-за места в очереди. На женщину, которая только что узнала, что дома её знакомой больше не существует, а теперь возмущалась ценой картошки.

— Нет, — сказала она.

— Почему?

— Сумасшедшие не замечают, что мир сошёл с ума.

— А мы замечаем?

Эва задумалась.

— Иногда.

Марк нагрел воду на печке. Эва вымыла волосы. Впервые за долгое время — не над тазом в госпитале и не ледяной водой. Мыло почти не пенилось. Но пахло цветами. Эва стояла, наклонившись над ведром, пока Марк медленно лил воду из кружки ей на голову.

— Горячо?

— Нет.

— Ещё?

— Да.

Он лил осторожно. Эва закрыла глаза. Вода стекала по шее. По спине. На секунду ей захотелось заплакать. Не от горя. Именно это оказалось самым странным. Последние месяцы она не плакала, когда умирали люди. Не плакала после пожара. Не плакала, когда однажды три дня не знала, жив ли врач, с которым работала почти год. А сейчас была готова разреветься из-за тёплой воды.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

— Я слишком горячую сделал?

— Нет.

Он поставил кружку. Эва выпрямилась. Волосы прилипли к лицу. Марк посмотрел на неё.

— Ты так смотришь.

— Как?

— Не знаю.

Он коснулся мокрой пряди возле её виска. Провёл пальцами за ухо. Эва не двигалась.

— Я скучал, — сказал Марк.

Она закрыла глаза. Вот теперь он всё-таки произнёс. И оказалось, что слышать это страшнее, чем догадываться.

— Я тоже.

Марк поцеловал её. На этот раз никто никуда не торопился. Не уходил поезд. Не звали раненые. Не кричали с платформы. У них впервые было время. Целая ночь.

Эва положила ладонь ему на шею. Марк притянул её ближе. За окном что-то грохнуло. Стекло задребезжало. Они оба замерли. Прислушались. Ещё один удар. Далеко.

— Продолжат? — спросил Марк.

Эва прислушалась.

— Не думаю.

— Хорошо.

Он снова её поцеловал. Так просто, будто обсуждали дождь.

Утром Эва проснулась от холода. Несколько секунд не понимала, где находится. Потом почувствовала руку Марка на своей талии. Вспомнила. Комната. Море. Три дня. Она лежала неподвижно. Марк спал.

Эва повернула голову. В бледном утреннем свете его лицо выглядело младше. Почти таким, каким было в первый день. Она вдруг подумала, что никогда раньше не видела его спящим в кровати. На полу вокзала — видела. На скамье — видела. В вагоне — почти. А вот так — нет. Словно это был другой человек. Не фотограф. Не мужчина с войны. Просто Марк.

Эва осторожно убрала его руку. Встала. Натянула рубашку. Подошла к окну. Море отсюда было видно. Небольшой кусок между двумя домами. Серое. Тяжёлое. Вдалеке стояли корабли. Один, кажется, двигался. Эва не могла понять, к берегу или от него.

— Красиво?

Она обернулась. Марк смотрел на неё.

— Ты давно не спишь?

— Достаточно.

— Почему молчал?

— Смотрел.

— На что?

— На тебя.

— Это пугает.

— Я знаю.

Она вернулась к кровати.

— Ты меня фотографировал?

— Нет.

— Почему?

Марк пожал плечами.

— Не хотел.

Эва удивилась.

— Первый раз слышу.

— Мне хотелось просто запомнить.

Она ничего не ответила. Легла обратно. Положила голову ему на грудь.

— Не получится.

— Что?

— Запомнить.

— Почему?

— Всё забывается.

Марк провёл ладонью по её коротким волосам.

— Не всё.

Эва хотела поспорить. Не стала.

Первый день они потратили на сон. Второй — на жизнь. Именно так потом будет думать Эва. Утром они пошли за хлебом. Не нашли. Зато Марк выменял у кого-то две картофелины и луковицу. Эва обнаружила на кухне нижнего этажа кастрюлю. Они сварили суп.

— Это вода, — сказал Марк.

— Это суп.

— Здесь одна картофелина.

— Вторая на завтра.

— Экономная хозяйка.

Эва замерла. Слово прозвучало неожиданно. Хозяйка. Марк тоже понял.

— В смысле…

— Я поняла.

Она помешала воду ложкой.

— Муж будет доволен.

Теперь замолчал он. Эва повернулась.

— Что?

— Ничего.

— Ты покраснел?

— Нет.

— Марк.

— У печки жарко.

Она начала смеяться.

— Прекрати.

— Ты покраснел.

— Эва.

— Я должна это запомнить.

— Ешь свой суп.

— Наш суп.

Марк посмотрел на неё. Она поняла, что сказала. Почему-то стало тихо. Наш. Война отучила людей от этого слова. Наш дом. Наша улица. Наши вещи. Наше завтра. Слишком многое перестало кому-то принадлежать. А тут вдруг — наш суп. Эва поставила кастрюлю на стол.

— Ешь, пока не остыл.

Марк сел.

— Да, хозяйка.

Она ударила его ложкой по руке. После обеда Марк починил окно. Точнее, попытался. Нашёл где-то доску, обрезал её, забил гвоздь. Гвоздь согнулся. Эва сидела на подоконнике и наблюдала.

— Ты точно умеешь?

— Конечно.

— Почему тогда стало хуже?

— Это промежуточная стадия.

— Понимаю.

— Не мешай.

— Я ничего не делаю.

— Именно это и мешает.

Она улыбнулась. Марк снова ударил молотком. На этот раз удачно.

— Вот.

— Впечатляет.

— Можешь похвалить.

— Нет.

— Почему?

— Станешь самодовольным.

— Уже.

Эва спрыгнула с подоконника. Потрогала доску.

— Держится.

— Я говорил.

— До первого взрыва.

Как будто в ответ где-то далеко ударило. Они оба повернули головы. Подождали. Тишина. Марк пожал плечами.

— Пока держится.

Позже Эва стирала его рубашку. Не потому, что собиралась. Просто увидела её на стуле. Воротник был почти чёрным.

— Когда ты её последний раз стирал?

Марк лежал на кровати и читал какую-то старую газету.

— Не помню.

— Неделю назад?

— Возможно.

— Месяц?

Он перевернул страницу.

— Возможно.

— Марк!

— Что?

— Это можно поставить в угол, и она сама будет стоять.

— Удобно.

Эва схватила рубашку.

— Давай.

— Что?

— Стирать буду.

Он выглянул из-за газеты.

— Зачем?

Эва открыла рот. Закрыла. Действительно. Зачем?

— Потому что она грязная.

— Всё грязное.

— Не аргумент.

— Эва, оставь.

— Уже поздно.

Через пятнадцать минут она стояла над тазом и ругалась.

— Не отстирывается.

— Я предупреждал.

— Это не повод гордиться.

— Я не горжусь.

— Чем ты её испачкал?

— Не знаю.

— Здесь кровь.

Марк посмотрел.

— Может быть.

— Чья?

— Не моя.

Эва замерла. Марк тоже. Несколько секунд они смотрели на коричневое пятно.

— Ладно, — сказала Эва. И продолжила стирать. Ни он, ни она не спросили, чья.

Вечером они гуляли. Это тоже было странное слово. Гуляли. Не шли за водой. Не искали лекарство. Не добирались до поезда. Просто вышли из дома и пошли куда захотелось.

Море оказалось ближе, чем думала Эва. Они дошли до набережной. Половины ограждения не было. Один склад сгорел. На воде плавали деревянные обломки. Несколько кораблей стояли далеко от берега. Ветер был такой сильный, что Эве приходилось придерживать пальто.

— Ненавижу этот город, — сказала она.

— Почему?

— Ветер.

— Мы здесь один день.

— Мне хватило.

— А мне нравится.

— Конечно.

— Почему конечно?

— Потому что ты любишь всё разрушенное.

Марк посмотрел на неё. Эва поняла, что сказала что-то неприятное.

— Прости.

— Ничего.

Они пошли дальше. У края воды стояла детская коляска. Пустая. Одно колесо отсутствовало. Эва посмотрела. Потом на море. Через несколько шагов спросила:

— Ты фотографируешь меньше.

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Она ждала. Марк засунул руки глубже в карманы.

— Иногда мне кажется, что я занимаюсь чем-то мерзким.

— Почему?

— Потому что человеку плохо, а я думаю о свете.

Эва посмотрела на него.

— Когда человеку плохо, я думаю, где у него вена.

— Это другое.

— Почему?

— Ты помогаешь.

— Не всегда.

— Всё равно.

Эва остановилась.

— Марк.

Он тоже остановился.

— Если ты не сфотографируешь, ничего не изменится.

— Знаю.

— Тогда фотографируй.

Он посмотрел на море.

— Зачем?

Эва пожала плечами.

— Чтобы потом никто не сказал, что этого не было.

Марк долго молчал. Потом достал фотоаппарат. Эва подумала, что он снимет разбитую коляску. Но Марк направил объектив на неё.

— Даже не думай.

Щёлкнул затвор.

— Марк!

Он побежал. Эва — за ним. Она догнала его у разрушенного склада. Ударила ладонью по спине. Марк смеялся. Она тоже. Через стену от них лежали три тела, накрытые брезентом. Они заметили их только потом.

Ночью начался обстрел. Первый удар был далеко. Второй ближе. На третьем задрожали окна. Марк открыл глаза. Эва лежала рядом.

— В подвал? — спросил он.

Она прислушалась. Ещё один. Ближе. С потолка посыпалась пыль. Эва натянула одеяло до подбородка.

— Там сыро.

— Очень разумно.

— И крысы.

— Убедила.

Марк повернулся на бок. Следующий взрыв был таким сильным, что фанера на окне вылетела внутрь. Они одновременно сели. Несколько секунд смотрели на неё.

— Ты плохо починил, — сказала Эва.

Марк начал смеяться.

— Я серьёзно.

— Конечно.

— Завтра переделаешь.

— Если будет завтра.

Эва посмотрела на него. Фраза прозвучала буднично. Но в комнате после неё стало холоднее.

— Будет, — сказала она.

Марк молчал.

— Ты же реалист, — напомнила Эва.

— Именно поэтому молчу.

Она ударила его подушкой. Через минуту они снова лежали. Марк обнял её. Эва прижалась к нему спиной. Где-то продолжало грохотать. Через некоторое время она уснула.

***

— Ты роешься в моих вещах?

— Искала спички, — ответила Эва, держа в руках его пиджак.

— В нагрудном кармане?

— Я не знаю, где нормальные люди хранят спички.

— И что нашла?

Эва помахала книжечкой.

— Старика.

— Верни.

— Тридцать?

— Ужасно, правда?

— Я думала, меньше.

— Спасибо.

— Это был комплимент.

— Не умеешь.

Она открыла документ снова.

— А день рождения весной.

Марк попытался забрать. Эва подняла руку.

— Значит, следующая будет тридцать первая.

Он перестал тянуться к документу. Эва тоже замерла. За окном шумел ветер. Где-то внизу ругались из-за воды.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Ты странно посмотрел.

Марк сел на край стола.

— Тридцать первая весна.

Эва улыбнулась.

— Звучит важнее, чем тридцать лет.

— Намного.

— Надо будет отметить.

— Обязательно.

— Где?

— Здесь.

Эва посмотрела на выбитое окно. На трещину в стене. На кастрюлю с остатками вчерашнего супа.

— Нет, спасибо.

— Привередливая.

— Я хочу нормальное место.

— Что считается нормальным?

Эва задумалась.

— Окно.

— Есть.

— Со стеклом.

— Уже сложнее.

— Горячая вода.

— Нереалистично.

— Кровать.

Марк указал на неё.

— Есть.

— И хотя бы неделю.

Он улыбнулся.

— Неделю?

— Да.

— Ничего себе запросы.

— Я заслужила.

— Хорошо.

— Что хорошо?

Марк забрал у неё документ.

— На моей тридцать первой весне встретимся нормально.

Эва рассмеялась.

— Нормально — это неделю?

— Минимум.

— Обещаешь?

Он посмотрел на неё. Она сразу пожалела о слове. Они оба перестали легко относиться к обещаниям. Марк медленно протянул руку.

— Обещаю.

Эва не пожала.

— Нет.

— Почему?

— Не надо.

— Ты сама спросила.

— Передумала.

Он опустил руку.

— Боишься?

— Да.

Марк кивнул.

— Я тоже.

Эва подошла ближе. Положила ладони ему на плечи.

— Тогда просто постараемся.

— Это ужасное обещание.

— Зато честное.

Он поцеловал её в лоб.

— Хорошо.

И именно эту сцену Эва потом будет вспоминать чаще всего. Не потому, что в ней было что-то особенное. А потому что тогда им обоим казалось совершенно естественным, что следующая весна существует.

Третий день наступил слишком быстро. Они проснулись поздно. Марк снова починил окно. Эва сварила вторую картофелину. Они поругались из-за того, что он хотел отдать ей большую половину. Потом действительно поссорились из-за какой-то ерунды. Она уже не вспомнит из-за чего. Может быть, Марк бросил мокрое полотенце на кровать. Может быть, Эва спрятала его сигареты. Через десять минут они сидели на полу и ели картошку из одной тарелки. И именно тогда Эва вдруг поняла. Вот оно. Не поезда. Не случайные поцелуи. Не письма, которые не доходят. Не ожидание. Вот это. Грязные носки Марка возле печки. Его рубашка на верёвке. Её мыло на подоконнике. Кастрюля. Разбитое окно. И спор о том, кто съест большую половину картофелины. Она могла бы жить так. Не здесь. Не на войне. Но с ним. Эта мысль была настолько ясной, что Эва испугалась.

— Что? — спросил Марк.

Она покачала головой.

— Ничего.

— Опять.

— Что опять?

— Всё твоё важное — «ничего».

— Тогда не спрашивай.

— Хорошо.

Он доел картошку. Эва смотрела на него.

— Марк.

— М?

Она хотела сказать. Не сказала.

— Большая половина всё-таки была моя.

Он рассмеялся.

— Я знал.

После обеда пришёл человек из управления. Дорогу открыли. Группа Марка уходила вечером. Медицинский транспорт Эвы — утром. У них оставалось пять часов. Пять часов после трёх дней почему-то казались издевательством. Они больше не гуляли. Не пошли к морю. Остались в комнате. Марк собирал вещи. Эва складывала свою форму. Потом снова раскладывала. Никому из них не хотелось произносить очевидное. Через какое-то время Марк сказал:

— Забери мыло.

— Разумеется.

— Я думал, оставишь мне.

— Даже не надейся.

— Я его купил.

— Подарки назад не забирают.

— Жестокая женщина.

— Ты знал.

Он застегнул рюкзак. Комната сразу перестала быть их. Исчезли его вещи. Потом Эва сложила свои. Исчезло мыло. Рубашка высохла и вернулась Марку. Кружка снова стала просто кружкой. Кровать — просто кроватью. Понадобилось меньше десяти минут, чтобы уничтожить их маленький дом. Эва стояла посреди комнаты.

— Странно. — Она посмотрела вокруг. — Здесь было хорошо.

Он улыбнулся.

— Было.

— Хотя место ужасное.

— Конечно.

— И суп был отвратительный.

— Безусловно.

— И ты плохо чинишь окна.

— Вот тут неправда.

Она засмеялась. Потом перестала.

— Не хочу уходить.

Марк коснулся её щеки.

— Я тоже.

Это было всё, что они могли себе позволить.

Они расстались у перекрёстка. Не у поезда. Не на станции. Так получилось ещё хуже. Машина Марка стояла в одной стороне. Эве нужно было возвращаться в госпиталь — в другой. Люди проходили мимо. По дороге ехали грузовики. Над городом висела пыль. Марк поправил ремень рюкзака.

— Значит…

— Значит.

— Пиши.

— Куда?

— Куда угодно.

— Очень полезно.

— Найдёт.

— Как твои пять писем?

— Не начинай.

Эва улыбнулась. Марк поцеловал её. Коротко. Потом ещё раз.

— До тридцать первой, — сказала Эва.

Он посмотрел на неё.

— Это долго.

— Сам предложил.

— Я думал, мы раньше увидимся.

— Значит, увидимся раньше.

Марк взял её за руку.

— А если нет?

Эва сжала его пальцы.

— Тогда до тридцать первой.

Он кивнул.

— До тридцать первой.

Марк ушёл первым. Эва смотрела ему вслед. На середине улицы он обернулся. Она подняла руку. Он тоже. Потом между ними проехал грузовик. На секунду Марк исчез. А когда дорога снова стала видна, он уже свернул за угол.

Эва вернулась в госпиталь вечером. На входе её встретил санитар.

— Хорошо отдохнула?

— Очень.

— Тут двадцать три новых.

— Конечно.

— Один тяжёлый.

— Где?

Он показал. Эва сняла пальто. Закатала рукава. Вымыла руки. На столе лежал молодой мужчина. В животе торчал кусок металла. Эва посмотрела на него. На врача.

— Начинаем?

— Начинаем.

Через несколько минут её руки были в крови. Через час мужчина умер. Ещё через два Эва поняла, что не ела с утра. К полуночи она уснула прямо за столом. В кармане лежал кусок цветочного мыла. А в нескольких улицах от неё, в маленькой комнате возле моря, ветер снова сорвал с окна доску, которую Марк прибил утром. Никто её больше не поправил. Три дня закончились.

Глава четвёртая. Шесть часов

«А я к тебе стремлюсь, я нагибаюсь до земли»

В четвёртый раз они получили шесть часов. Эва узнала об этом в половине первого.

— До семи, — сказал водитель. — Может, раньше.

— Почему?

— Мост.

— Что с ним?

— Пока есть.

— Тогда почему мы стоим?

Водитель посмотрел на неё так, будто вопрос был глупым.

— Потому что к вечеру его может не быть.

Эва кивнула. Логично. За последние годы в мире вообще появилось огромное количество такой логики. Мост есть, поэтому нужно ждать, пока разрешат по нему ехать. Поезд стоит, потому что рельсы целы не везде. Дом пригоден для жилья, если сохранились две стены из четырёх. Человек здоров, если может самостоятельно дойти до перевязочной. Жив — если дышит. Всё стало очень просто.

— В семь здесь? — переспросила она.

— В половине седьмого.

— Вы сказали до семи.

— Если хочешь остаться, приходи в семь.

Эва посмотрела на него.

— В половине седьмого.

— Умная.

Грузовик стоял во дворе бывшего университета вместе с десятком таких же машин. В одном крыле здания теперь располагался склад медикаментов, в другом — штаб, в подвале — кухня. Что находилось здесь раньше, Эва не знала. Наверное, студенты, аудитории, книги. Люди, которые думали о том, кем будут через пять лет. Эве иногда казалось невероятным, что когда-то существовали люди, позволявшие себе строить планы настолько далеко.

Она вошла внутрь. Ей нужно было получить бинты, спирт, шовный материал и всё, что ещё удастся выпросить. Особенно морфин. Морфин теперь выдавали так, будто каждая ампула принадлежала лично кладовщику. Эва заранее готовилась ругаться.

— Нам дали четыре упаковки на сорок коек.

— Не моя проблема.

— У меня вчера двое держали человека за ноги, пока врач вытаскивал осколок без обезболивания.

— Не моя проблема.

— Я могу сделать её вашей.

Она уже слышала этот разговор у себя в голове. Почти слово в слово. Поэтому, войдя в складское помещение и увидев очередь, Эва просто вздохнула. Перед ней стояло человек пятнадцать. Она встала шестнадцатой. Сняла перчатки. Посмотрела на часы. Двенадцать сорок три. Шесть часов без семнадцати минут. Если кладовщик будет особенно мерзким — пять. Эва прислонилась к стене. Кто-то впереди спорил из-за йода. Женщина за ней кашляла в платок. Из подвала пахло варёной капустой. Где-то наверху упало что-то тяжёлое. Никто не поднял головы. Эва закрыла глаза. Всего на секунду.

— Ты всё ещё спишь стоя?

Голос был неправильным. Он не должен был находиться здесь. Поэтому Эва сначала решила, что ей приснилось. Открыла глаза. Марк стоял в дверях.

На этот раз она не бросилась к нему. Не сказала его имени. Не улыбнулась. Просто смотрела. Он тоже. За семь или восемь месяцев — Эва уже перестала считать — можно было забыть очень многое. Интонацию. Походку. Точную форму губ. То, как человек слегка щурится перед тем, как рассмеяться. Но тело помнило быстрее головы. Что-то внутри Эвы уже узнало его. Раньше, чем она сама успела поверить.

— Привет, — сказал Марк.

Она всё ещё смотрела. Он похудел. Это она заметила сразу. Потом — волосы. Короче. Потом воротник чужой, кажется, куртки. Потом тонкую белую полоску возле виска. Потом его руки. Правая держала ремень фотоаппарата. И дрожала. Совсем немного. Если бы Эва не знала людей так хорошо, она бы не заметила.

— Привет, — ответила она.

Марк улыбнулся. И только тогда Эва шагнула к нему. Он раскрыл руки. Она врезалась в него почти так же, как в прошлый раз. Только теперь фотоаппарат висел сбоку, будто Марк наконец научился.

— Шесть часов, — сказала она ему в плечо.

— Что?

— У меня шесть часов.

Он отстранился.

— Всего?

— Всего.

— У меня два дня.

— Ненавижу тебя.

— Очень рад встрече.

Эва взяла его лицо ладонями. Посмотрела, словно могла за несколько секунд проверить всё, что случилось без неё.

— Ты цел?

— Насколько это сейчас возможно.

— Покажи руки.

— Эва.

— Покажи.

Он протянул. Пальцы. Ногти. Кожа. На левой ладони старый порез. На правой не хватало кусочка ногтя. Ничего серьёзного. Только дрожь. Марк забрал руки.

— Теперь ты.

— Что я?

— Цела?

— Да.

— Врёшь?

— Совсем немного.

— Где?

Эва показала на левое плечо.

— Осколок.

Его лицо изменилось.

— Когда?

— Давно.

— Насколько давно?

— Месяца два.

— И?

— Что «и»?

— Что было?

— Вытащили.

— Кто?

— Врач, Марк.

— Я понял, что не повар.

Эва улыбнулась.

— Всё нормально.

Он коснулся её плеча через пальто. Осторожно.

— Болит?

— Когда дождь.

— Ты теперь старуха.

— Тебе тридцать.

— Пока.

Они посмотрели друг на друга. На секунду между ними возникло то самое слово. Весна. Тридцать первая. Эва первой отвела взгляд.

— Мне нужно получить лекарства.

— Сколько?

— Если повезёт, час.

— Я подожду.

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на очередь. Потом на него.

— Ругайся вместо меня.

Марк приподнял бровь.

— С кем?

— Сейчас познакомлю.

Морфин они получили. Шесть ампул вместо четырёх. Марк утверждал, что это произошло благодаря его обаянию. Эва была уверена, что кладовщик просто хотел, чтобы они ушли.

— Ты ему угрожал, — сказала она.

Они вышли во двор.

— Я попросил.

— Ты сказал, что напишешь о нём.

— Это не угроза.

— Ты сказал: «Будет интересно описать, почему раненых режут без обезболивания, пока на складе лежат три ящика».

— Я констатировал факт.

— Ты понятия не имеешь, есть ли там три ящика.

— Теперь он тоже не уверен.

Эва засмеялась. Марк забрал у неё коробку.

— Отдай.

— Тяжёлая.

— Именно поэтому отдай.

— Где машина?

Она показала. Он отнёс коробку в кузов. Водитель курил у стены. Посмотрел на Марка. Потом на Эву. Потом снова на Марка.

— Половина седьмого, — сказал он.

— Я помню.

— В прошлый раз тоже все помнили.

— И?

— Трое остались.

— Живы?

Водитель пожал плечами.

— Значит, не самая плохая история.

Эва взяла Марка за руку.

— Пойдём.

Он посмотрел на их сцепленные пальцы.

— Куда?

— Не знаю.

— Отличный план.

— У нас пять часов шестнадцать минут.

— Ты считаешь?

— Теперь да.

Город был серым. Не от погоды. От пыли. Она лежала везде: на крышах, на подоконниках, на одежде, на ресницах. Когда проезжала машина, пыль поднималась и ещё несколько минут висела в воздухе. Эва прикрывала рот шарфом. Марк почти не замечал.

— Здесь всегда так? — спросила она.

— Последние недели.

— Дождя не было?

— Был.

— И?

— Стало грязно.

Эва кивнула. Исчерпывающе. Они шли по широкой улице. С одной стороны дома ещё стояли. С другой почти ничего не осталось. Только фасады. За одним сохранившимся окном на третьем этаже висела штора. Комнаты за ней давно не было — только кусок пола и открытое небо.

Эва подняла голову.

— Странно, что она до сих пор висит.

Марк тоже посмотрел вверх.

— Кому её снимать?

Эва подумала.

— Некому.

Ветер раздул штору, и на секунду она качнулась так, словно за ней всё ещё была комната.

Они пошли дальше. На перекрёстке несколько человек разбирали завал. Мужчина вытаскивал кирпичи и передавал их женщине, та складывала в сторону. Возле стены сидела девочка лет шести с кастрюлей на коленях.

Эва замедлила шаг.

— Думаешь, там кто-то остался?

Марк посмотрел на людей.

— Наверное.

Один из мужчин вдруг поднял руку, и все на несколько секунд замерли, прислушиваясь к чему-то под обломками. Потом снова начали разбирать камни. Девочка продолжала сидеть с кастрюлей. Эва и Марк пошли дальше.

— Там вчера нашли троих, — сказал Марк.

— Живых?

— Одного.

— Хорошо.

Через несколько секунд Эва поняла, что сказала. Хорошо. Троих завалило. Двое мертвы. Один жив. Хорошо. Она не исправилась. Марк тоже ничего не сказал.

У него была комната. Разумеется. У Марка почему-то всегда появлялась комната.

— Как ты это делаешь?

— Что?

— Находишь жильё.

— Обаяние.

— Опять?

— Работает.

На этот раз комната находилась над бывшей пекарней. Пекарня всё ещё иногда работала, поэтому в подъезде пахло хлебом. Эва остановилась на лестнице. Вдохнула. Марк обернулся.

— Что?

— Хлеб.

— Да.

— Настоящий.

— Вроде бы.

Она ещё раз вдохнула.

— Я сейчас заплачу.

— Из-за хлеба?

— У меня уже было из-за воды. Почему бы не из-за хлеба?

Марк улыбнулся. Поднялся на несколько ступеней. Потом вернулся. Поцеловал её. Быстро.

— Ты что?

— Ничего.

— Очень содержательно.

— Учился у лучших.

Комната была хуже той, возле моря. Значительно. Печка не работала. Стекло было только в половине окна. На кровати лежали два пальто вместо одеяла. В углу стоял таз. На стене кто-то до войны нарисовал карандашом рост ребёнка. Потом линии обрывались. Эва провела пальцем по последней отметке.

— Здесь кто-то жил.

— Везде кто-то жил.

Она обернулась. Марк уже снимал куртку.

— Холодно.

— Я знаю.

— Почему печка не работает?

— Дымоход завалило.

— Починить?

Он посмотрел на неё.

— У нас пять часов.

— Четыре пятьдесят.

— Тем более.

Эва сняла пальто.

— Значит, будем мёрзнуть.

— Романтично.

— Очень.

Они целовались долго, почти жадно, будто пытались за несколько минут наверстать месяцы.

У Марка были холодные губы. Эва засунула руки ему под рубашку, просто чтобы почувствовать кожу. Живой. Тёплый. Здесь. Иногда ей казалось, что именно это теперь означала любовь. Не красивые слова. Не обещания. Не будущее. Проверка.

Жив? Жив. Здесь? Здесь. Можно дышать ещё некоторое время.

Марк прижал её к себе. Эва почувствовала, как дрожат его пальцы на её спине. Сильнее, чем во дворе. Она остановилась.

— Что?

— Ничего.

— У тебя руки.

Он убрал их.

— Холодно.

— Не ври мне.

— Я не вру.

— Марк.

Он отошёл. Подошёл к окну. Эва смотрела на его спину.

— Давно?

— Что?

— Дрожь.

— Иногда.

— Почему?

— Я не врач.

— Я тоже не врач.

— Тогда прекрасно.

Он достал сигарету. Спичка сломалась. Вторая погасла. Третью Эва забрала. Зажгла сама. Поднесла к его сигарете. Марк затянулся.

— Спасибо.

— Что произошло?

Он выпустил дым в окно.

— Ничего.

— Я ненавижу это слово.

— Я знаю.

— Тогда не используй.

Марк молчал. Эва села на кровать. Не торопила. Раньше ей казалось, что близость — это когда человек рассказывает тебе всё. Теперь она знала: иногда близость — это когда ты позволяешь ему не рассказывать. Марк докурил половину сигареты. Затушил.

— Нас завалило.

Эва подняла глаза.

— Когда?

— Зимой.

— Где?

— Какая разница?

— Никакой.

Он сел рядом.

— Подвал. Мы спустились во время обстрела. Попало в дом.

Эва ждала.

— Сколько вас было?

— Пятеро.

Она знала, какой вопрос следующий. Не хотела задавать. Задала.

— Сколько вышло?

Марк посмотрел на свои руки.

— Двое.

Эва кивнула. И всё. Не сказала «мне жаль». Эти слова давно стали почти оскорбительными. Как можно было жалеть человека о трёх погибших, если вокруг погибали тысячи? И одновременно — как можно было не жалеть?

— Долго были там?

— Девять часов. Может, десять.

— Темно?

— Сначала нет.

Он улыбнулся. Плохо.

— Один из фонарей работал.

Эва не спрашивала дальше. Марк сам продолжил:

— Там был парень. Совсем молодой. Он всё время говорил.

— О чём?

— О собаке.

— Собаке?

— У него дома была собака. Огромная. Чёрная. Он рассказывал, как она ворует еду со стола. Как боится грозы. Как спит у него в ногах.

Марк потёр ладони. Дрожь стала заметнее.

— Наверное, часа три рассказывал.

Эва слушала.

— Потом замолчал.

Она знала почему.

— Мы ничего не могли сделать. Его зажало.

Эва взяла его руку. Марк не посмотрел.

— Я даже не знаю, как его звали.

— Почему?

— Знал тогда.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Не могу.

Эва сжала его пальцы.

— Я тоже забываю.

— Имена?

— Да.

— Часто?

Она подумала.

— Почти всегда.

Марк повернулся к ней. Эва пожала плечами.

— Раньше записывала. Иногда. Потом перестала.

— Почему?

— Стало слишком много.

Сказала спокойно, как будто речь шла о расходе бинтов. Марк смотрел на неё.

— Это ужасно?

Она не поняла.

— Что?

— Что мы забываем?

Эва задумалась. За окном проехал грузовик. Пыль проникла через разбитое стекло.

— Наверное.

— Тебя это пугает?

— Уже нет.

Это оказалось страшнее предыдущего ответа. Они оба это поняли.

Эва легла. Просто легла поверх пальто. Закрыла глаза.

— Что делаешь? — спросил Марк.

— Сплю.

— Сейчас?

— Да.

— У нас четыре часа.

— Именно поэтому.

— Ты хочешь потратить их на сон?

Эва открыла один глаз.

— Я не спала нормально трое суток.

Марк посмотрел на неё.

— Трое?

— Может, двое.

— Почему?

— Работала.

— Тогда спи.

Он снял куртку. Накрыл её. Эва подвинулась.

— Иди сюда.

— Ты же спишь.

— Марк.

Он лёг рядом. Кровать была узкая. Пришлось прижаться. Эва устроила голову у него на плече. Марк обнял её.

— Разбуди через час.

— Хорошо.

— Не через два.

— Хорошо.

— И не решай, что мне нужно поспать.

— Я понял.

— Марк.

— Через час.

— Спасибо.

Через минуту она уже спала.

Проснулась сама. В комнате было почти темно. Эва резко села.

— Сколько?!

Марк лежал рядом.

— Спокойно.

— Сколько времени?

— Три десять.

Она посмотрела на часы.

— Я спала сорок минут.

— Да.

Эва снова упала на подушку.

— Ненавижу тебя.

— Почему?

— Мало.

Он рассмеялся. Она натянула его куртку на лицо.

— Ещё двадцать.

— Спи.

Через несколько секунд Эва убрала куртку.

— Не могу.

— Почему?

— Теперь знаю, что осталось меньше четырёх часов.

Марк повернулся к ней.

— Три двадцать.

— Замолчи.

Он улыбнулся. Эва смотрела на потолок.

— В прошлый раз было три дня.

— Я помню.

— До этого ночь.

— Да.

— Первый раз четыре дня.

— Эва.

— Что?

— Не считай.

— Почему?

Он не ответил. Она повернула голову.

— Становится меньше.

— Случайность.

— Конечно.

— В следующий раз будет неделя.

— Тридцать первая?

— Тридцать первая.

— Ты помнишь?

Марк посмотрел на неё почти обиженно.

— Я всё помню.

Эва улыбнулась.

— Тогда неделя.

— Минимум.

— С горячей водой.

— Наглеешь.

— С окном.

— Возможно.

— Целым.

— Вот это уже требования.

— И кроватью.

Марк оглядел ту, на которой они лежали.

— Здесь есть.

— Нормальной.

— Какая тебе нужна?

— Широкая.

— Зачем?

Эва повернулась к нему.

— Чтобы не спать на тебе.

— Мне не мешает.

— Ты храпишь.

Он приподнялся.

— Я не храплю.

— Ещё как.

— Врёшь.

— Я медицинский работник.

— Это не делает тебя специалистом по храпу.

— Делает.

Они спорили минут десять. Наверное, именно эти десять минут Эва потом будет помнить лучше всего, потому что в них ничего не произошло. Никто не умер. Не было взрывов. Не было войны. Они просто спорили, храпит Марк или нет.

Есть хотелось обоим. Внизу ещё работала пекарня. Марк спустился. Вернулся через пятнадцать минут с половиной буханки. Горячей. Эва уставилась.

— Как?

— Обаяние.

— Я начинаю его ненавидеть.

— Полезная вещь.

Хлеб был настолько свежим, что обжигал пальцы. Эва отломила кусок. Ничего вкуснее она не ела.

— Медленнее, — сказал Марк.

Она набила рот.

— Не указывай.

— Подавишься.

— Тогда у тебя будет очень глупая история обо мне.

— Какая?

— Пережила пожар, осколок и два года войны. Умерла от хлеба.

Марк не засмеялся. Эва посмотрела на него.

— Что?

— Не шути так.

— Почему?

— Просто.

Она пожала плечами. Отломила ещё кусок. Марк смотрел в окно.

— Ты стал суеверным?

— Нет.

— Тогда что?

Он повернулся.

— Ничего.

Эва вздохнула.

— Опять.

— Хорошо. Не хочу слышать, как ты говоришь, что можешь умереть.

Она перестала жевать. Марк сказал это спокойно, даже раздражённо, будто сердился на неё за саму возможность.

— Марк.

— Что?

— Мы оба можем.

— Я знаю.

— Тогда…

— Я знаю.

Он отвернулся. Эва положила хлеб. Подошла. Обняла его со спины. Несколько секунд Марк не двигался. Потом накрыл её руки своими.

— Я иногда думаю, что ты умерла, — сказал он.

Эва прижалась щекой между его лопаток.

— Почему?

— Не знаю.

— Просто так?

— Просыпаюсь и думаю.

Она молчала.

— Особенно если долго ничего не слышу.

— Ты никогда ничего обо мне не слышишь.

— Именно.

— И что делаешь?

— Ничего.

— Очень полезно.

— Иногда ищу.

Эва закрыла глаза.

— Опять списки?

— Иногда.

— Марк.

— Что?

— Не надо.

Он обернулся.

— Почему?

Она не сразу нашла ответ.

— Потому что однажды найдёшь.

Он понял. Эва увидела это по лицу.

— Не говори так.

— Это правда.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

— Почему?

Эва отпустила его и отошла к столу.

— Потому что я не хочу, чтобы ты жил от списка до списка, проверяя, не появилось ли там моё имя.

— А как мне жить?

Вопрос прозвучал резко. Она повернулась. Марк тоже будто удивился собственной интонации.

— Прости.

— Нет.

— Эва…

— Как мне жить?

Она подошла ближе.

— Я тоже не знаю, где ты. Никогда. Я каждый раз смотрю на фотографов. На всех. Думаю, вдруг ты. Иногда вижу человека в похожем пальто и иду за ним пол-улицы, как идиотка.

Марк молчал.

— Однажды привезли человека без документов. Лица почти не было.

Она сказала это спокойно. У Марка побелели губы.

— Эва.

— У него был фотоаппарат.

— Господи.

— Не твой.

— Зачем ты…

— Ты спросил.

Она опустила глаза.

— Я минут пять не могла заставить себя посмотреть.

Марк подошёл, взял её за лицо.

— Это был не я.

— Я знаю.

— Я здесь.

— Сейчас.

— Сейчас.

Эва закрыла глаза. Вот опять. Жив? Жив. Здесь? Здесь. Этого должно было хватать. Почему-то уже не хватало.

Они вышли на улицу в четыре. В комнате стало слишком тесно от сказанного. До машины оставалось два с половиной часа.

— Куда? — спросил Марк.

— Просто идти.

— Хорошо.

Они пошли без цели. Город продолжал жить. Возле разрушенной аптеки продавали морковь. Перед зданием без крыши мужчина брил другого мужчину. На перевёрнутом ящике девочка учила буквы. Чуть дальше двое солдат несли дверь. Эва не поняла зачем. Из переулка вышла женщина с ведром. На ведре сидела курица. Марк посмотрел.

— Видела?

— Да.

— Зачем курица на ведре?

— Не спрашивай.

Они засмеялись. Эва вдруг подумала, что уже не понимает, что именно во всём этом должно казаться странным. Курица на ведре? Мужчина, которого бреют посреди улицы? Девочка с азбукой у дома без крыши? Наверное, раньше всё это выглядело бы нелепо. Теперь нелепым был сам мир, а всё остальное каким-то образом стало нормальным.

На следующем перекрёстке лежал мёртвый человек. Накрыть его было нечем. Люди обходили. Эва и Марк тоже. Через десять шагов Марк остановился. Эва почувствовала, что его руки больше нет в её ладони. Обернулась. Он смотрел назад.

— Что?

— Ничего.

— Пойдём.

Марк не двигался. Эва проследила за взглядом. Тело. Мужчина. Молодой или нет — отсюда не разобрать.

— Марк.

Он достал фотоаппарат. Поднял. Замер. Опустил.

— Не можешь?

— Не хочу.

— Тогда не надо.

Они пошли дальше. Через минуту Марк сказал:

— Я почти перестал снимать людей.

— Совсем?

— Мёртвых.

— Почему?

— Не знаю.

— Знаешь.

Он посмотрел на неё.

— Я устал приходить первым.

Эва ждала.

— Раньше думал, что должен снять, потому что иначе никто не увидит.

— А теперь?

— Теперь думаю, что человек лежит, а я стою над ним с камерой.

Эва некоторое время молчала.

— Тогда не снимай.

— А если должен?

— Кому?

Марк не ответил. Они дошли до площади. В центре стоял памятник неизвестному Эве человеку. У статуи не было головы. На постаменте сидели голуби.

— Красиво, — сказала Эва.

Марк посмотрел.

— Что?

— Не знаю.

— Ты стала странной.

— Я всегда была.

— Нет. Раньше меньше.

Она улыбнулась.

— Ты тоже.

У магазина стояла очередь. Эва вдруг увидела яблоки. Настоящие. Мелкие. Сморщенные. Дорогие наверняка до безумия. Она остановилась.

— Что?

— Яблоки.

— Вижу.

— Хочу.

Марк достал деньги.

— Нет.

— Почему?

— Сама.

— Эва.

— Я серьёзно.

Она купила одно. Одно на двоих. Женщина за прилавком завернула его в старую газету. Эва сразу развернула. Яблоко было зелёным. С одной стороны мягким. Она вытерла рукавом. Откусила. Закрыла глаза.

— Хорошее?

Эва протянула Марку. Он откусил с другой стороны.

— Кислое.

— Дурак.

Они ели по очереди. До самой сердцевины. Марк хотел выбросить огрызок.

— Дай.

— Зачем?

— Семечки.

— Что семечки?

Эва вытряхнула их на ладонь. Четыре тёмных косточки.

— Посажу.

Марк посмотрел на неё.

— Где?

— Не знаю.

— Когда?

— После.

Они оба замолчали. После. Ещё одно слово, испорченное войной. После обстрела. После операции. После наступления. После того как дорогу откроют. После того как похоронят. Но существовало одно огромное «после», которое никто не решался рассматривать слишком внимательно. После войны.

Эва завернула семечки в клочок газеты. Убрала в карман.

— Вырастет дерево, — сказала она.

Марк улыбнулся.

— Конечно.

— Не веришь?

— Верю.

— Врёшь.

— Совсем немного.

В половине шестого они вернулись в комнату. Остался час. Марк сел на кровать. Эва стояла у окна.

— Не хочу идти, — сказала она.

— Я знаю.

— В прошлый раз тоже не хотела.

— Я знаю.

— Ненавижу, что ты всё знаешь.

— Не всё.

Она обернулась.

— Что не знаешь?

Марк подумал.

— Ты всё ещё носишь фотографию?

Эва засунула руку во внутренний карман. Достала. Снимок уже стёрся на сгибах. Края помялись. Она умывается во дворе. Длинные волосы. Школа. Совсем другой мир. Марк взял фотографию.

— Она ужасно выглядит.

— Сам виноват.

— Нужно сделать новую.

Эва посмотрела на фотоаппарат.

— Сделай.

Марк поднял глаза.

— Сейчас?

— Да.

Он не двигался.

— Что?

— Ничего.

Эва встала возле окна.

— Давай.

Марк взял камеру. Поднял. Посмотрел через видоискатель. Эва ждала. Секунда. Другая. Он опустил фотоаппарат.

— Что?

— Не хочу.

— Почему?

Марк положил камеру на стол. Подошёл к ней.

— Я слишком мало тебя вижу.

Эва не поняла.

— И?

Он коснулся её щеки.

— Не хочу тратить это время, глядя через стекло.

Она замерла. Это была одна из самых красивых вещей, которые ей когда-либо говорили. И Марк, кажется, даже не понял этого. Эва обняла его.

— Тогда смотри.

Он смотрел.

Они вышли в шесть десять. До университета было минут пятнадцать. Эва специально шла медленно. Марк это заметил. Ничего не сказал. На полпути завыла сирена. Люди вокруг ускорились. Кто-то побежал. Женщина схватила ребёнка. Двери ближайшего подвала распахнули. Эва остановилась. Марк тоже.

— Пойдём? — спросил он.

— К машине?

— В укрытие.

Эва посмотрела на часы. Шесть семнадцать.

— Не успеем.

— Эва.

— Если сейчас спустимся, нас могут не выпустить полчаса.

— Могут бомбить.

— Могут не бомбить.

Марк смотрел на неё. Она вдруг увидела страх. Настоящий. Не тот, о котором они спокойно говорили когда-то ночью. Его взгляд метнулся к домам. К небу. К подвалу. Рука дёрнулась. Эва вспомнила. Девять часов. Пятеро. Двое. Собака, имя хозяина которой Марк забыл.

— Хорошо, — сказала она.

Они спустились. Подвал был переполнен. Пахло сыростью и людьми. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то ругался, потому что ему наступили на ногу. Эва и Марк стояли у стены. Сесть было негде.

Первый взрыв прозвучал далеко. На втором погасла лампа. Марк резко вдохнул. Эва нашла его руку в темноте. Пальцы были ледяными.

— Я здесь, — сказала она.

Он сжал её так сильно, что заболели суставы.

— Я знаю.

Третий удар. С потолка посыпалось. Кто-то вскрикнул. Марк перестал дышать. Эва почувствовала это.

— Марк.

Молчание.

— Смотри на меня.

— Темно.

— Тогда слушай.

Она прижалась ближе.

— Я здесь.

Он кивнул.

— Это другой подвал.

Марк сжал её руку.

— Знаю.

— Здесь много выходов.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю.

Он неожиданно рассмеялся. Тихо. Нервно.

— Ужасное утешение.

— Другого нет.

Следующий взрыв был дальше. Потом ещё дальше. Через десять минут стало тихо. Лампа не загорелась. Люди постепенно начали подниматься наверх. Марк всё ещё держал её руку.

— Всё, — сказала Эва.

Он кивнул. Не отпускал. Она тоже. Когда они выбрались, было шесть тридцать семь.

— Чёрт.

Эва побежала. Марк за ней. Они не говорили. На площади снова поднялась пыль. Где-то дымилось здание. На перекрёстке лежали куски стекла. Эва поскользнулась. Марк поймал. Они побежали дальше. Машина стояла. Водитель сидел за рулём. Увидев Эву, открыл дверь.

— Тридцать семь минут.

— Бомбили.

— Правда? А я думал, музыка.

Эва забросила сумку в кузов. Обернулась. Марк остановился в нескольких шагах. Вот и всё. Опять. Она ненавидела эту секунду. Момент, когда встреча уже закончилась, но они оба ещё физически находились рядом.

— Весной, — сказал Марк.

Эва кивнула.

— Тридцать первая.

— Неделя.

— Минимум.

— Горячая вода.

— Постараюсь.

— Целое окно.

— Это уже от меня не зависит.

Она улыбнулась. Марк подошёл. Поцеловал её. Никакой спешки уже не имело смысла. Водитель что-то сказал. Эва не услышала. Марк коснулся лбом её лба.

— Не ищи меня в списках.

— Не могу обещать.

— Тогда хотя бы не каждый день.

— Хорошо.

— И не забывай имена.

Он сказал это неожиданно. Эва посмотрела. Марк улыбнулся. Грустно.

— Хотя бы моё.

Она ударила его ладонью в грудь.

— Идиот.

— Зато запомнила.

Эва залезла в машину. Марк отступил. Двигатель завёлся.

— Эва!

Она высунулась.

— Что?

Он поднял правую руку. Она увидела дрожащие пальцы. Но голос был спокойным.

— До весны.

— До весны!

Машина тронулась. Они выехали из города около семи. Мост всё ещё стоял.

— Повезло, — сказал водитель.

Эва посмотрела в окно.

— Не люблю это слово.

— Что?

— Ничего.

За городом дорога была разбита. Машина качалась. В кузове звенели ампулы. Эва сидела, прижимая коробку к ногам. В кармане лежали четыре яблочных семечка. Она нащупала свёрток. Проверила. На месте. Через несколько километров они проехали мимо перевёрнутой машины. Рядом лежали люди. Трое. Может быть, четверо. Один был ещё жив. Он поднял руку. Эва увидела. Водитель тоже. Машина не остановилась.

— У нас лекарства, — сказал он.

Эва кивнула. Если остановиться здесь, можно было не довезти их туда, где ждали сорок человек. Она знала. Это было правильно. Мужчина остался позади. Эва даже не обернулась. Через несколько минут заметила, что всё ещё держит в руке свёрток с яблочными семечками. Осторожно спрятала его глубже в карман. А потом впервые подумала, что Марк был прав. Становилось меньше.

Четыре дня. Одна ночь. Три дня. Шесть часов. Эва закрыла глаза. До весны оставалось совсем немного.

Глава пятая. Сорок минут

«В любое время не доходят поезда»

Последний раз Эва увидела Марка в марте. Она не знала, что это последний раз. Если бы знала, всё было бы иначе. Наверное.

Позже она много раз пыталась представить, что сделала бы, если бы кто-нибудь подошёл к ней тогда на станции и сказал: у тебя сорок минут. Не вообще. Не до поезда. С ним. Последние сорок минут за всю твою жизнь. Эва была уверена, что не стала бы тратить их на ссору. Но это было потом. А тогда Марк опоздал.

Она приехала на станцию в одиннадцать двадцать. Её поезд должен был уйти в двенадцать десять. Марк написал, что будет в одиннадцать. Это было первое его письмо за четыре месяца. Три строчки.

Буду проездом. Станция. Одиннадцать. Если сможешь.

Никакого «Эва». Никакого «скучаю». Даже подписи не было. Но почерк она узнала сразу. Письмо пришло вчера. Эва перечитала его раз двадцать. Потом сказала начальнику, что ей необходимо ехать за медикаментами. Это было почти правдой. Медикаменты действительно были нужны. Просто до этого они могли подождать до следующей недели. Теперь внезапно не могли.

Всю дорогу Эва боялась, что опоздает. А приехав, поняла, что опоздал Марк. В одиннадцать тридцать его не было. В одиннадцать сорок тоже. Эва стояла под часами. Станция была переполнена. Люди сидели прямо на полу. На чемоданах. На мешках. На газетах. Кто-то спал. Кто-то ел. Женщина рядом с Эвой кормила ребёнка картофелем из ладони. У двери стояли два гроба. Без крышек. Один был пуст. Во втором лежал мужчина. Никто особенно не обращал внимания. Эва тоже.

В одиннадцать сорок пять она решила, что Марк не придёт. Это было разумно. Поезда опаздывали. Машины ломались. Дороги исчезали. Мосты рушились. Люди погибали. Причин могло быть сколько угодно. Но Эва всё равно разозлилась. Потому что четыре месяца он не писал. Потому что потом прислал три строчки. Потому что она соврала ради него. Потому что уже двадцать пять минут стояла под часами как девочка, которую не пригласили на танец. Потому что ей было страшно. Последнее она не признавала. Она смотрела на каждую дверь. Каждый раз, когда входил высокий мужчина, сердце делало что-то неприятное. Каждый раз это был не он.

В одиннадцать пятьдесят Эва решила уйти. Сделала три шага.

— Эва!

Она остановилась. Закрыла глаза. Несколько секунд не оборачивалась. Потому что внутри мгновенно произошло всё. Облегчение. Счастье. Злость. Желание ударить его. Желание обнять. Страх. Она повернулась. Марк стоял у входа. Пыльный. Уставший. Живой. И улыбался. Эва посмотрела на часы.

— Ты опоздал на пятьдесят минут.

Улыбка исчезла.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Я тоже рад тебя видеть.

— У меня поезд через двадцать минут.

Марк посмотрел на часы.

— Ты написала, что до двенадцати тридцати.

— Перенесли.

— Когда?

— Утром.

— Я не мог знать.

— Разумеется.

— Эва.

Она отвернулась.

— Что?

— Посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Нет.

Она посмотрела. Он выглядел ужасно. Эва заметила это только теперь. Под глазом синяк. Губа рассечена. Щека обветрена почти до крови. Пальто всё в серой пыли. На рукаве тёмное пятно. Не его кровь. Наверное. Фотоаппарат висел на боку. Ремень был перевязан верёвкой.

— Что произошло? — спросила она.

— Ничего.

— Прекрати говорить «ничего».

— Машина перевернулась.

Эва замерла.

— Когда?

— Вчера.

— И ты…

— Я цел.

— Почему перевернулась?

— Дорога.

— Просто дорога?

— И немного снаряд.

— Марк.

— Что?

— Тебя вчера обстреляли, машина перевернулась, и ты пишешь мне, что будешь здесь в одиннадцать?

— Я был уверен, что буду.

— Ты ненормальный.

— Возможно.

Она взяла его за подбородок, повернула лицо.

— Покажи.

— Эва.

— Молчи.

Осмотрела губу. Синяк. Провела пальцами по виску.

— Головой ударился?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Сознание терял?

— Нет.

— Тошнило?

Марк улыбнулся.

— Я скучал по этому.

— По чему?

— По твоим допросам.

Эва отпустила его.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она смотрела ещё секунду. Потом наконец обняла. Только на несколько секунд. Потом отстранилась. Злость никуда не исчезла.

— Четыре месяца.

Марк вздохнул.

— Эва.

— Четыре месяца, Марк.

— Я знаю.

— Ни одного письма.

— Я писал.

— Конечно.

— Писал.

— Пять писем опять?

— Три.

— И опять все исчезли?

Он посмотрел на неё.

— Видимо.

— Удивительно.

— Что ты хочешь услышать?

— Не знаю.

— Тогда зачем…

— Потому что я не знала, жив ли ты!

Несколько человек обернулись. Эва сразу понизила голос.

— Я не знала.

Марк молчал.

— Четыре месяца.

— Я тоже не знал, жива ли ты.

— У тебя хотя бы есть эти проклятые списки.

— Не всегда.

— Но ты мог…

— Что мог, Эва?

Она остановилась. Марк говорил тихо. Но впервые за всё время между ними в его голосе появилась настоящая злость.

— Найти почту посреди эвакуации? Вернуться через линию, которую закрыли? Передать тебе письмо через людей, половины которых через неделю уже нет?

— Не говори со мной так.

— А как?

— Не знаю.

— Вот именно.

Эва почувствовала, что сейчас скажет что-нибудь плохое. И сказала.

— Может быть, ты просто не очень хотел.

Марк замолчал. Она сразу пожалела. Но слово нельзя было вернуть. Он смотрел на неё. Не сердито. Хуже.

— Правда?

— Я не это имела в виду.

— А что?

— Марк…

— Что ты имела в виду?

— Ничего.

Он усмехнулся.

— Теперь ты.

— Я злюсь.

— Я вижу.

— Я ждала.

— Я тоже.

— Тогда почему…

— Потому что идёт война, Эва!

Это прозвучало почти нелепо, как будто они оба забыли, как будто война только сейчас вошла на станцию и встала между ними.

Эва посмотрела вокруг. На бинты. На гробы. На людей, спящих на полу. На разбитые окна, заколоченные досками. На солдата без руки, который покупал газету. Конечно. Война. Она ненавидела её не за смерть. Не сейчас. Смерть была слишком большой. Слишком привычной. Эва ненавидела войну за эти четыре месяца молчания. За сорок минут вместо недели. За письма, которые исчезали. За то, что человеку, которого она любила, приходилось доказывать, что он хотел её увидеть.

— Прости, — сказала она.

Марк ничего не ответил.

— Я не должна была.

— Не должна.

— Я знаю. Но всё равно злюсь.

— Я тоже.

— Хорошо.

— Отлично.

Они стояли друг напротив друга. Два идиота. После нескольких месяцев разлуки. С двадцатью минутами до поезда. Эва вдруг начала смеяться. Марк посмотрел на неё.

— Что?

Она закрыла лицо ладонями.

— Мы ужасные.

— Почему?

— У нас двадцать минут.

Он посмотрел на часы.

— Девятнадцать.

— И мы ругаемся.

Несколько секунд Марк держался. Потом тоже рассмеялся.

— Это ты начала.

— Замолчи.

— Я просто приехал.

— На пятьдесят минут позже.

— Опять?

Эва ударила его в грудь. Он поймал её руку. И поцеловал пальцы. Ссора закончилась. Так же глупо, как началась.

Поезд задержали. На двадцать минут. Когда объявили, Эва впервые за всю войну искренне обрадовалась задержке.

— Сорок минут, — сказал Марк.

— Роскошь.

— Почти вечность.

— Что будем делать?

Он посмотрел вокруг.

— Здесь?

— А у тебя есть комната?

Марк улыбнулся.

— За сорок минут?

— Ты всегда находишь.

— Разочарую.

— Теряешь хватку.

— Старость.

— Тридцать первая?

Марк улыбнулся. Вот она. Их весна. Она почти наступила. Точнее, уже наступила — календарно. Но день рождения Марка был позже. До его тридцать первой оставалось несколько недель.

— Скоро, — сказал он.

— Я помню.

— Неделя.

— Минимум.

— Горячая вода.

— Обязательно.

— Целое окно.

— Постараюсь.

— Нормальная кровать.

— Ты всё ещё утверждаешь, что я храплю?

— Я не утверждаю. Я знаю.

Он притянул её ближе.

— Значит, придётся проверить.

Эва улыбнулась.

— На тридцать первой.

— Договорились.

Они поцеловались. Прямо посреди станции. Раньше Эва постеснялась бы. Теперь рядом сидела женщина, перебинтовывавшая мужу ногу. У стены плакал ребёнок. В нескольких шагах лежал мёртвый мужчина. Кого мог волновать поцелуй?

Они вышли на платформу. Там было меньше людей. Солнце появлялось и исчезало за дымом. Снег почти растаял. Остались только грязные серые кучи возле путей. Под ногами была вода. Много воды. Весна. Настоящая.

— Смотри, — сказала Эва.

Возле стены пробивалась трава. Несколько тонких зелёных стеблей. Марк посмотрел.

— Упрямая.

— Что?

— Трава.

— Почему?

— Место выбрала плохое.

Эва присела. Коснулась стебля.

— Может, другого не было.

Марк поднял фотоаппарат. Эва услышала затвор.

— Ты опять?

— На этот раз не ты.

— Обидно.

Он посмотрел на неё.

— Хочешь?

Эва встала.

— Что?

— Фотографию.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она вдруг смутилась. После стольких лет. После крови. После мужчин, которые умирали у неё на руках. После того, как они с Марком спали вместе под обстрелом. Она всё ещё могла смутиться перед его фотоаппаратом.

— Я ужасно выгляжу.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

— Встань туда.

— Куда?

Он показал на стену.

— Здесь?

— Да.

— Марк, за мной надпись.

На стене краской было написано направление к убежищу. Стрелка указывала прямо ей за плечо.

— Прекрасно.

— Нет.

— Эва.

— Я выгляжу как плакат по гражданской обороне.

— Стой.

Она закатила глаза. Марк поднял камеру. Опустил.

— Что?

— Волосы.

— Что с ними?

Он подошёл. Поправил прядь у её виска. Эва смотрела на него. Марк задержал пальцы на щеке.

— Всё.

Вернулся. Поднял фотоаппарат.

— Не улыбайся.

— Почему?

— Ты никогда нормально не улыбаешься, когда тебя просят.

— Спасибо.

— Вот так.

Щёлк.

— Ещё.

— Зачем?

— Просто.

Щёлк.

Эва отвернулась.

— Всё.

Марк опустил камеру. Она подошла.

— Покажешь?

— Когда проявлю.

Эва рассмеялась.

— Опять.

— Что?

— Ты сказал то же самое мальчику.

Марк сначала не понял. Потом вспомнил. Мальчик. Школа. Первый день. Фотоаппарат.

— Интересно, что с ним, — сказал он.

Эва помолчала.

— Не знаю.

Они оба понимали, насколько велико пространство внутри этих двух слов. Не знаю. Жив. Мёртв. Уехал. Вырос. Потерялся. Нашёл кого-то. Исчез.

— Может, жив, — сказал Марк.

— Может.

Они пошли дальше.

— А яблоки? — спросил он.

— Какие?

— Семечки.

Эва улыбнулась.

— У меня.

— До сих пор?

— Да.

Она полезла в кошелёк. Между документами лежал маленький бумажный свёрток. Уже почти развалившийся. Развернула. Четыре семечка. Марк посмотрел.

— Ты сумасшедшая.

— Почему?

— Они уже давно мёртвые.

— Не обязательно.

— Эва.

— Посажу.

— Где?

— После войны.

Марк улыбнулся.

— Ты всё ещё веришь?

Она посмотрела на семена.

— В яблоню?

— В «после».

Эва задумалась. На соседнем пути люди загружали ящики. Кто-то крикнул. По платформе побежал мальчик. Из трубы локомотива вырвался дым.

— Иногда.

— Когда?

Она завернула семечки.

— Когда вижу тебя.

Марк ничего не сказал. Это было слишком похоже на признание. Эва убрала свёрток обратно. Они нашли скамью в конце платформы. Сели. Колени соприкасались.

— Где ты будешь? — спросила Эва.

— Севернее.

— Насколько?

— Не знаю.

— Что там?

— Пока ничего.

— А потом?

— Наверное, будет что-нибудь плохое.

— Очень информативно.

— А ты?

— Восточнее.

Марк посмотрел.

— Там сейчас тяжело.

— Везде тяжело.

— Эва.

— Что?

— Будь осторожна.

Она засмеялась.

— Как?

Он не ответил.

— Нет, правда. Как?

— Не знаю.

— Мне ходить рядом с ранениями и говорить: простите, Марк попросил быть осторожнее?

— Хорошая идея.

— Тогда они сразу уйдут.

— Вот видишь.

Эва положила голову ему на плечо. Марк взял её руку. На этот раз пальцы почти не дрожали.

— Стало лучше, — сказала она.

— Что?

Она коснулась его кисти.

— Это.

Он понял.

— Иногда.

— Подвалы?

— Иногда.

— Сны?

Марк помолчал.

— Да.

— Какие?

— Неважно.

— Хорошо.

Он повернул голову.

— Ты не будешь спрашивать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если захочешь, расскажешь.

Марк поцеловал её в волосы.

— Когда ты стала такой умной?

— Всегда была.

— Нет.

— Замолчи.

Они сидели. Молчали. И Эва тогда ещё не понимала, насколько бесценны эти несколько минут. Если бы понимала, запомнила бы всё: какого цвета было небо, сколько людей прошло мимо, чем пахло, какая рука Марка лежала сверху, что именно объявляли по станции. Но память устроена несправедливо. Она сохраняет ненужное. Эва потом прекрасно помнила порванный шнурок на собственном ботинке. Помнила мужчину в жёлтом шарфе. Помнила, что возле лавки лежала мокрая газета. Но не могла вспомнить, о чём они молчали.

За десять минут до отправления Марк спросил:

— Ты когда-нибудь думала, где будешь жить потом?

Эва не сразу поняла.

— Потом?

— После.

— Войны?

— Да.

Она пожала плечами.

— Дома.

— Где дом?

Эва открыла рот и поняла, что не знает. Дом, в котором она выросла, существовал ли вообще? Она не получала известий больше года. Город несколько раз переходил из рук в руки. Улица могла сохраниться. Могла исчезнуть.

— Не знаю.

Марк кивнул.

— А ты?

— Тоже.

— Хороший план.

— Можно выбрать новый.

Эва посмотрела на него.

— Город?

— Да.

— Какой?

— С морем.

— Нет.

— Почему?

— Ветер.

Марк рассмеялся.

— Ты до сих пор его ненавидишь?

— Ужасный город.

— Нам там было хорошо.

Эва улыбнулась.

— Было.

— Тогда без моря.

— И чтобы тепло.

— Хорошо.

— И вода.

— Горячая?

— Обязательно.

— Каждый день?

— Марк, мы мечтаем. Не порть.

— Простите.

Она задумалась.

— И кухня.

— Зачем?

— Я научусь готовить.

— Нет.

— Почему?

— Я ел твой суп.

Эва толкнула его плечом.

— Там была одна картофелина.

— Именно.

— А ты починишь окна.

— Это нечестно.

— Почему?

— Я один раз неудачно прибил доску.

— Дважды.

— Был обстрел.

— Окно должно учитывать обстрел.

— С тобой невозможно.

— Знаю.

Марк улыбался. Эва тоже. И именно тогда им следовало остановиться. На кухне. На горячей воде. На целом окне. Не говорить дальше. Но Марк сказал:

— Посадим твою яблоню.

Эва посмотрела на него.

— Если семечки живы.

— Купим другую.

— Это жульничество.

— Никому не скажем.

— Хорошо.

— Во дворе.

— У нас будет двор?

— Теперь будет.

— Большой?

— Огромный.

— Наглеешь.

— Учусь у тебя.

Объявили посадку. Эва закрыла глаза.

— Нет.

Марк посмотрел на часы.

— Да.

— Ещё рано.

— Эва.

— Они всегда задерживаются.

— Ты хочешь проверить?

Она молчала.

— Эва.

— Знаю.

На этот раз Эве особенно не хотелось прощаться. Не сильнее. Именно иначе. Раньше расставание было частью встречи. Они словно знали правила. Нашли друг друга. Получили несколько часов. Расстались. Теперь ей вдруг показалось, что она устала играть по этим правилам.

— Поехали со мной, — сказала она.

Марк посмотрел. Эва сама удивилась.

— Что?

— Ничего.

— Нет. Повтори.

— Я сказала глупость.

— Эва.

Она поправила ремень сумки.

— Поехали со мной.

Марк молчал.

— Я знаю, что ты не можешь.

— Не могу.

— Знаю.

— Если бы мог…

— Знаю.

— Я бы…

— Марк, не надо.

Она не хотела слышать, потому что от невозможного будущего становилось слишком больно. Они пошли к вагону. У дверей стояла очередь. Эва встала в конец. Марк рядом.

— Когда у тебя день рождения? — спросила она.

Он назвал число. Эва мысленно посчитала.

— Меньше месяца.

— Да.

— Тридцать первая.

— Наконец.

— Старик.

— Ты повторяешься.

— Я пришлю подарок.

— Куда?

Эва задумалась.

— Придумаю.

— Лучше сама приезжай.

— На неделю?

— Минимум.

Очередь двигалась. Осталось четыре человека. Эва вдруг почувствовала панику. Не такую, как при обстреле. Глупую. Детскую. Она ещё ничего не сказала. Вообще ничего важного. Всё были яблони. Суп. Храп. Письма. Она повернулась.

— Марк.

— Что?

— Я хотела…

— Документы! — крикнули у двери.

Человек впереди начал искать их по карманам. Марк ждал.

— Что?

Эва посмотрела на него. Слова вдруг стали огромными. Нелепыми. Не для станции. Не для сорока минут.

— Я хотела сказать…

Перед ней осталось двое.

— Эва?

Она испугалась. Не чувства. Времени. Сказать сейчас означало признать, насколько мало им осталось.

— Что ты ужасно выглядишь.

Марк моргнул. Потом рассмеялся.

— Спасибо.

— Особенно губа.

— Ещё что-нибудь?

— Фотоаппарат разваливается.

— Очень трогательное прощание.

— Я старалась.

Остался один человек. Марк наклонился и поцеловал её. Эва обняла его за шею. На этот раз слишком крепко. Он почувствовал.

— Эй.

— Что?

— Всё хорошо.

— Я знаю.

— Тогда отпусти.

— Нет.

Марк улыбнулся ей в висок.

— Поезд.

— Пусть едет.

— А лекарства?

— Обойдутся.

— Врёшь.

— Да.

Она отпустила. Эва поднялась на ступеньку. Обернулась. Марк стоял внизу. Так близко, что она могла коснуться его.

— До весны, — сказал он.

Эва засмеялась.

— Она уже началась.

Марк посмотрел на мокрый снег между рельсами.

— Эта не считается.

— Почему?

— Моя ещё не пришла.

Она поняла.

— До тридцать первой?

— До тридцать первой.

— Неделя.

— Минимум.

— Целое окно.

— Да.

— Горячая вода.

— Эва.

— Что?

Он улыбнулся.

— Я помню.

Кондуктор закрыл соседнюю дверь.

— По местам!

Эва взялась за поручень. Марк вдруг сказал:

— Я люблю тебя.

Она замерла. Вот так. Без подготовки. Посреди шума. Как будто сообщил время отправления. Она смотрела на него. Марк, кажется, тоже не ожидал, что скажет. Несколько секунд они оба просто стояли. Эва открыла рот. Вагон дёрнулся.

— Марк…

— Ничего.

Он улыбнулся.

— В следующий раз.

Поезд тронулся.

— Марк!

Он пошёл рядом с вагоном.

— Что?

Эва держалась за поручень. Люди на платформе двигались между ними.

— Я…

Кто-то заслонил его. На секунду. Потом Марк снова появился. Уже дальше.

— В следующий раз! — крикнул он.

Эва засмеялась. И вместо того чтобы сказать сейчас, крикнула:

— До тридцать первой!

Марк поднял руку.

— До тридцать первой!

Поезд набирал скорость. Эва смотрела. Он становился меньше. Серое пальто. Фотоаппарат. Поднятая рука. Потом люди закрыли его. Потом станция. Потом поворот. Марк исчез.

Эва вошла в вагон. Нашла место. Села у окна. Сердце колотилось так, будто она бежала. Женщина напротив посмотрела.

— Всё хорошо?

— Да.

— Вы плачете.

Эва коснулась щеки. Пальцы стали мокрыми. Она удивилась.

— Правда.

Вытерла лицо. Засмеялась. Женщина решила, наверное, что она ненормальная. Эве было всё равно. Она достала из кармана фотографию. Старую. Ту самую. Школа. Длинные волосы. Таз с водой. Потом бумажный свёрток. Четыре яблочных семечка. Положила рядом на ладонь. В следующий раз. Она скажет ему в следующий раз. Не на вокзале. Не на ходу. Не перекрикивая поезд. Нормально. Проснётся рядом. Марк будет храпеть. Она разбудит его. Скажет: я тебя люблю. И всё. Просто. У них будет целая неделя. Минимум.

Эва осторожно спрятала семечки обратно. За окном тянулись поля. Чёрные после снега. На одном из них стоял сгоревший грузовик. Чуть дальше лежала лошадь. Потом появились деревья. На ветках уже набухали почки. Эва прислонилась лбом к стеклу. Она думала о кухне. О горячей воде. О целом окне. О яблоне во дворе. И совершенно не знала, что только что видела Марка в последний раз.

Глава шестая. Он был здесь

«Я в этом марте навсегда»

Марк не пришёл на свою тридцать первую весну. Сначала Эва этого не поняла. Весна вообще пришла плохо. Медленно. Сначала три дня шёл дождь. Потом снова выпал снег. Потом снег растаял за одну ночь, превратив дороги в жидкую коричневую грязь. Машины вязли. Лошади ломали ноги. Люди ругались. У госпиталя провалилось крыльцо. Кто-то сказал:

— Весна.

Эва посмотрела на серое небо.

— Где?

Ей ответили:

— В грязи.

Это было похоже на правду.

День рождения Марка Эва помнила. Она даже раздобыла подарок. Пачку хороших сигарет. Не тех, которые теперь крутили из чего придётся, а настоящих, в аккуратной бумаге. На обмен ушло полбанки кофе, две пары шерстяных носков и обещание достать кому-то антибиотики, которое Эва не собиралась выполнять. Сигареты лежали у неё в сумке. Рядом с фотографией. Рядом с четырьмя яблочными семечками. Она несколько раз доставала пачку. Проверяла, не помялась ли. Не помялась.

— Кому? — спросила одна из медсестёр.

— Знакомому.

— Курит?

— К сожалению.

— Тогда хороший подарок.

Эва кивнула. Она не сказала, что мужчина, которому предназначались сигареты, возможно, находился сейчас в сотнях километров. Не сказала, что понятия не имеет, когда сможет их отдать. Не сказала, что обещала ему неделю. Минимум. Это прозвучало бы глупо. Теперь вообще многие вещи, сказанные вслух, начинали звучать глупо. Особенно надежда.

Письма не было. Но это ничего не значило. Они уже научились этому. Письма не доходят. Поезда опаздывают. Люди меняют маршруты. Госпитали исчезают. Адреса перестают существовать.

Иногда письмо могло идти четыре месяца, а потом появиться аккуратно сложенным, словно по дороге с ним ничего не случилось. Эва не волновалась. Первые несколько дней. Потом тоже не волновалась. Просто чаще смотрела на двери. Потом перестала. По крайней мере, говорила себе, что перестала.

На десятый день ей удалось найти человека, который ехал на север.

— Если увидишь журналистов…

— Каких?

Эва замолчала. Она вдруг поняла, насколько смешно это звучит. Мужчина. Тридцать один год. Фотоаппарат. Марк. Этого было слишком мало для мира, в котором миллионы мужчин куда-то шли с фотоаппаратами, винтовками, сумками, письмами и собственными именами.

— Неважно, — сказала Эва.

— Передать что-то?

Она достала конверт. Написала только: Я помню. Подумала. Добавила: С днём рождения. Ещё подумала. Хотела написать то, что не успела на станции. Три слова. Ручка зависла над бумагой. Потом Эва сложила лист. Не написала. В следующий раз. Уже стало почти привычкой.

Через две недели пришли новости. Не о Марке. О дороге. Открыли маршрут на северо-запад. Временно. Всего на несколько дней. Нужны были медикаменты в одном из перевалочных пунктов, и Эва услышала название города. Знала его. Марк писал, что будет где-то рядом. Но это ничего не значило. Он мог уйти. Мог вернуться. Мог никогда там не появляться. Эва всё равно сказала врачу:

— Я поеду.

Он даже не спросил зачем.

— Возьмёшь два ящика.

— Возьму.

— Обратно как?

— Найду.

— Хорошо.

Теперь люди всё чаще отвечали так. Найду. Как будто транспорт, дорога и завтрашний день были вещами, которые можно просто подобрать где-нибудь по пути.

Город встретил её дымом. Что-то горело за вокзалом. Не сильно. Люди почти не обращали внимания. На центральной улице не было ни одного целого стекла. Зато работала булочная. Очередь тянулась через полквартала. Эва посмотрела. На секунду вспомнила комнату над пекарней. Горячий хлеб. Руки Марка. Потом пошла дальше. Она доставила лекарства. Подписала бумагу. Поспорила из-за ящиков, которые хотели оставить себе. Получила отметку. И только после этого спросила:

— Здесь были корреспонденты?

Мужчина за столом пожал плечами.

— Были.

— Недавно?

— Все время кто-то есть.

— Фотографы?

— Наверное.

Эва достала фотографию Марка. Не ту, что он сделал. Другую. Единственную, которую смогла раздобыть позже у одного общего знакомого. На снимке Марк стоял боком, щурясь на солнце. Фотоаппарат висел у него на груди. Эва носила фотографию сложенной вчетверо. Разгладила.

— Вот этот.

Мужчина посмотрел.

— Знакомый.

У Эвы что-то ударило внутри.

— Когда был?

Он ещё раз посмотрел.

— Неделю назад.

Эва выдохнула. Неделю. Всего неделю. После месяцев расстояния неделя казалась почти смешной.

— Куда уехал?

— Не знаю.

— С кем?

— С группой.

— Куда?

— Дальше.

— Дальше — это куда?

Мужчина посмотрел на неё устало.

— Девушка.

Эва не любила, когда её называли девушкой. Особенно сейчас.

— Мне нужно знать.

Он вздохнул. Взял карту. Провёл пальцем.

— Они собирались сюда.

Название Эве ничего не сказало.

— Как добраться?

— Сейчас?

— Сейчас.

Он посмотрел на неё так, будто оценивал степень безумия.

— Машины идут утром.

— Сегодня?

— Утром уже было.

— Завтра?

— Если дорога останется.

— Останется?

— Откуда я знаю?

Эва кивнула.

— Спасибо.

Она уже уходила, когда мужчина окликнул:

— Сестра.

Эва обернулась.

— Он точно был здесь.

Почему-то именно эта фраза обрадовала её сильнее всего.

— Точно?

— Два раза приходил ругаться из-за плёнки.

Эва улыбнулась.

— Это он.

Ночевать пришлось на вокзале. Эва устроилась на скамье. Под голову положила сумку. Сигареты Марка были там же. Она проверила. Потом проверила яблочные семечки. Потом фотографию. Всё на месте. Рядом спала женщина с двумя детьми. Младший всю ночь кашлял. С другой стороны лежал мужчина с перевязанной ногой. Эва машинально посмотрела повязку. Плохо. Подтекала.

— Когда перевязывали?

Он открыл глаза.

— Что?

— Повязку.

— Утром.

— Покажите.

— Зачем?

— Я медсестра.

Мужчина засмеялся.

— Даже ночью?

— К сожалению.

Она перевязала его прямо на скамье. Потом снова легла.

— Спасибо, — сказал он.

— Спите.

— А вы куда едете?

Эва закрыла глаза.

— Догоняю человека.

— Муж?

Она хотела сказать нет. Почему-то сказала:

— Почти.

Мужчина кивнул.

— Догоните.

Эва улыбнулась.

— Конечно.

Он уснул. Эва нет.

Утром дорога осталась. Это считалось хорошей новостью. Машина была набита людьми. Эве досталось место в кузове между ящиком боеприпасов и старухой с клеткой. В клетке сидела курица. Эва некоторое время смотрела на неё.

— Что? — спросила старуха.

— Ничего.

— Она хорошая.

— Верю.

Курица смотрела на Эву одним глазом. Через несколько километров машина остановилась. Впереди разбирали завал. На обочине лежали двое. Один накрыт. Второй нет. Кто-то сказал:

— Вчера.

Кто-то другой спросил:

— Долго?

— Часа два.

— Хорошо.

Эва даже не заметила этого слова. Она смотрела на дорогу. Впереди. Туда, где неделю назад был Марк.

Следующий город оказался маленьким. Почти целым. Это выглядело подозрительно. Эва уже отвыкла от улиц, где дома стояли с обеих сторон. От целых вывесок. От стекла. На площади даже работал фонтан. Без воды. Но сам факт казался роскошью. Она нашла штаб. Показала фотографию. Первый человек не знал. Второй тоже. Третий посмотрел дольше.

— Видел.

— Когда?

— Дня четыре назад.

Четыре. Расстояние сокращалось. Эва почувствовала почти физическую радость.

— Куда?

— Они дальше пошли.

— Куда?

Он назвал место.

— Это далеко?

— Километров сорок.

Сорок. Эва чуть не рассмеялась. Сорок километров. После всего. После сотен. После четырёх месяцев.

— Машины идут?

— Вечером.

— Я могу поехать?

— Если влезешь.

— Влезу.

Человек посмотрел на неё.

— Твой?

Эва посмотрела на фотографию. Марк щурился. Ремень фотоаппарата проходил через плечо. У него там ещё не было седого волоса.

— Мой, — сказала она.

Впервые. Не почти. Не знакомый. Не фотограф. Мой. Слово оказалось тёплым. И страшным.

Вечером машина не пошла. На дороге стреляли. Утром тоже. Эва провела сутки в ожидании. Она ненавидела ожидание больше всего. Когда работала — время существовало. Нужно было что-то делать. Кипятить инструменты. Держать. Резать бинты. Считать дыхание. Ждать было нечем. Она ходила по городу. Купила яблоко. Зелёное. Очень дорогое. Села на ступени. Откусила. Кислое. Сразу вспомнила Марка. Дурак. Улыбнулась. Семечки из яблока положила на ладонь. Теперь их стало девять. Пять новых. Четыре старых. Эва подумала, что это уже слишком много для одного дерева. Можно посадить два. Одно возле дома. Другое — где-нибудь ещё. Марк будет смеяться. Скажет, что она окончательно сошла с ума. Потом всё равно выкопает яму. Плохо. Криво. Как чинил окно. Эва доела яблоко. Завернула новые семечки отдельно.

Дорогу открыли к вечеру. Ехали долго. Сорок километров теперь иногда занимали сутки. Машина петляла. Дважды останавливались. Один раз из-за воронки. Второй — потому что впереди горел грузовик. Объехать удалось по полю. Колёса увязли. Все вышли толкать. Эва по колено провалилась в грязь. Сапог остался в земле. Она выругалась. Мужчина рядом засмеялся.

— Весна.

— Ненавижу её.

— Все ненавидят.

Эва вытащила сапог. Надела. Нога сразу промокла. Она подумала: Марк увидит и будет смеяться. Потом: Через несколько часов. Через несколько часов. Она повторяла это всю дорогу.

Они приехали ночью. Место оказалось даже не городом. Десяток домов. Склад. Станция. Несколько временных построек. Эва спрыгнула с машины.

— Где штаб?

Ей показали. Она пошла быстро. Потом побежала. Не потому, что торопилась. Просто больше не могла идти. Дверь была открыта. За столом сидел мужчина и ел суп. Эва положила фотографию перед ним.

— Этот человек.

Мужчина поднял глаза. Потом посмотрел на снимок.

— Был.

Эва улыбнулась.

— Когда?

— Три дня назад.

Три.

Она почти догнала.

— Куда ушёл?

Мужчина продолжал есть.

— Дальше.

— Куда?

Он назвал посёлок.

— Сколько?

— Километров пятнадцать.

Эва рассмеялась. Мужчина посмотрел.

— Что?

— Ничего.

Пятнадцать. Она могла пройти. Пешком. Прямо сейчас.

— Дорога?

— Ночью не пойдёшь.

— Почему?

— Потому что ночью по ней стреляют.

— Днём?

— Иногда тоже.

— Машина утром?

— Возможно.

— Во сколько?

— Если будет, в восемь.

Эва кивнула. Забрала фотографию.

— Он был один?

— Нет.

— Всё нормально было?

Мужчина перестал есть. Эва заметила. Совсем маленькая пауза.

— Что?

— Ничего.

— Вы его видели?

— Видел.

— Он был ранен?

— Нет.

— Болен?

— Нет.

— Тогда что?

Мужчина пожал плечами.

— Устал.

Эва выдохнула. Устал. Все устали. Это ничего не значило.

— Спасибо.

Она повернулась к двери.

— Девушка.

Снова. Она обернулась. Мужчина смотрел на фотографию в её руке.

— Не ходи ночью.

— Не пойду.

— Серьёзно.

— Я поняла.

Он кивнул. Эва вышла. Через десять минут спросила, где начинается дорога.

Она не пошла. Хотела. Стояла на её начале. Пятнадцать километров. Раньше люди ходили пятнадцать километров ради прогулки. Теперь между ней и Марком были темнота, мины, грязь и люди, которые могли стрелять просто потому, что услышали шаги. Эва смотрела туда. Дорога исчезала в темноте.

— Утром, — сказала она сама себе.

Она ненавидела это слово. Утром. Потом. В следующий раз. Но осталась.

Спала в сарае. Рядом с шестью людьми. Кто-то храпел. Эва улыбнулась. Марк. Она лежала на сене и представляла их будущую кровать. Большую. Чтобы можно было отвернуться, если поссорились. И всё равно чувствовать другого человека рядом. Представляла окно. Целое. Представляла кухню. Марк говорил, что она не умеет готовить. Научится. Времени будет много. После. Она достала сигареты. Посмотрела. Положила обратно. Завтра отдаст. С опозданием. Он скажет, что подарок вредный. Она скажет, что он всё равно курит. Потом наконец скажет. Три слова. Без поезда. Без платформы. Без «в следующий раз». Эва заснула с этой мыслью.

Утром машины не было.

— Когда?

— Не знаю.

— Мне сказали в восемь.

— Значит, соврали.

— Можно пешком?

Мужчина посмотрел на неё.

— Можно.

Эва уже повернулась.

— Если хочешь умереть.

Она остановилась.

— Почему?

— Вчера дорогу заминировали.

— Всю?

— А тебе нужна часть?

— Есть другая?

— Через восток.

— Сколько?

— Километров тридцать.

— Машины?

— После обеда.

Эва закрыла глаза.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Ничего.

Она села ждать. После обеда машины тоже не было. Пришла к вечеру. Эва уже перестала нервничать. Теперь внутри было что-то твёрдое. Она всё равно доедет. Сегодня. Завтра. Через два дня. Марк был впереди. Три дня. Пятнадцать километров. Он физически существовал где-то рядом. Это было главное. Дорога через восток оказалась длиннее. Проехали около десяти километров и остановились. Впереди снова разрушенный мост.

— Пешком, — сказал водитель.

— Далеко?

— Дальше дорога есть. Километра три.

Люди начали спускаться. Эва взяла сумку. Пошла. Грязь липла к сапогам. Небо было низким. Ветер — холодным. В канаве лежала перевёрнутая повозка. Чуть дальше — лошадь. Ещё дальше — человек. Эва прошла мимо. Она почти догнала Марка. Три километра. Потом будет машина. Потом посёлок. Потом он. Всё. Наконец.

На другой стороне моста машины не оказалось. Зато была телега. Эва влезла. Ехали медленно. Так медленно, что можно было идти рядом. Она несколько раз хотела спрыгнуть. Не спрыгнула. К вечеру показались дома. Эва почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Посёлок. Вот он. Она увидит Марка сейчас. Сначала штаб. Потом фотография. Но, может быть, и фотография не понадобится. Может быть, он просто будет стоять где-нибудь у стены. Курить. И увидит её. Как тогда на платформе. Она уже представила его лицо. Сначала непонимание. Потом радость. Эва улыбнулась заранее.

У здания стояли три человека. Она подошла.

— Где корреспонденты?

Один показал внутрь. Эва вошла. Комната была маленькой. Стол. Печка. Два стула. Мужчина писал что-то в журнал.

— Мне нужен Марк.

Он поднял голову.

— Какой?

Она назвала фамилию. Эва редко произносила её. Она вообще почти не существовала для неё, потом она и вовсе её забудет. Но сейчас произнесла. Мужчина перестал писать. Совсем ненадолго. Эва этого не заметила.

— Фотограф, — добавила она.

— Знаю.

Улыбнулась.

— Где он?

Мужчина смотрел на неё.

— А вы кто?

Эва не любила этот вопрос.

— Медсестра.

Это тоже оказалось недостаточно.

— Его…

Она запнулась. Почему было так сложно? Месяцами легко было думать. Мой. А произнести оказалось невозможно.

— Я его знаю.

Мужчина медленно положил карандаш.

— Когда вы виделись последний раз?

Улыбка Эвы исчезла. Что-то изменилось. Совсем немного. Воздух. Лицо. Пауза. Она почувствовала.

— Недавно.

— Когда?

— В марте.

— Число?

— Какое это имеет значение?

Он ничего не ответил.

Эва положила руки на стол.

— Где Марк?

Молчание.

— Он ушёл дальше?

Мужчина посмотрел в сторону двери.

— Позвать кого-нибудь?

— Зачем?

— Сядьте.

Эва рассмеялась. Коротко.

— Я не хочу садиться.

Он смотрел.

— Где он?

— Эва…

— Откуда вы знаете моё имя?

Она только сейчас поняла. Мужчина замер.

— Вы сказали.

— Нет.

Она не говорила. Сказала только: «Мне нужен Марк». Потом фамилию. Потом — «медсестра». Имени не называла. И вдруг стало очень тихо. Не на самом деле. Где-то за стеной разговаривали. Печка потрескивала. По улице проехала машина. Но Эва перестала слышать.

— Откуда вы знаете моё имя?

Мужчина опустил глаза. И всё. Она поняла. Ещё до слов. Тело поняло раньше головы. Как тогда, на станции, когда увидело Марка среди сотен людей. Только теперь наоборот.

— Нет, — сказала Эва.

Мужчина ничего не говорил.

— Нет.

Она отступила.

— Вы ошиблись.

— Эва…

— Не называйте меня так.

Он встал.

— Сядьте.

— Не буду.

— Пожалуйста.

— Где Марк?

Молчание.

— Где он?

— Его нет.

— Куда ушёл?

Мужчина закрыл глаза. И Эва вдруг разозлилась.

— Не надо.

— Что?

— Не надо так говорить.

— Как?

— «Его нет».

Она почти кричала.

— Люди всё время говорят «его нет», когда человек просто ушёл! Куда он ушёл?

Мужчина молчал. Эва ударила ладонью по столу.

— Куда?!

— Никуда.

Вот тогда она села. Не потому, что решила. Ноги просто перестали держать. Несколько секунд она смотрела на собственные сапоги. Один был всё ещё в засохшей грязи. В том месте, где застрял вчера. Эва подумала, что нужно было почистить. Странная мысль.Совершенно неуместная. Но именно она появилась.

— Когда? — спросила Эва.

Голос оказался нормальным. Это удивило. Мужчина сел напротив.

— В марте.

Она подняла глаза.

— Число.

Он назвал. Эва сначала не поняла. Просто услышала цифру. Потом внутри начало что-то считать. Станция. Сорок минут. Поезд. Она вспомнила дату. Сосчитала ещё раз.

— Нет.

Мужчина молчал.

— Это через…

Она не договорила. Через девять дней. После их последней встречи Марк прожил девять дней. Девять. Эва почему-то представила их как предметы. Девять монет. Девять спичек. Девять яблочных семечек. У неё как раз было девять. Она чуть не засмеялась.

— Как?

— Обстрел.

— Где?

Он назвал место. Эва не знала его.

— Что произошло?

— Они ехали утром. Несколько машин. Первый удар был рядом. Второй попал…

Он продолжал. Эва слушала. Слова доходили отдельно. Машина. Снаряд. Несколько человек. Сразу. Не мучился. Последнее слово она услышала особенно ясно. Не мучился. Люди очень любили говорить это живым. Как будто смерть становилась от этого приличнее.

— Вы видели?

Мужчина замолчал.

— Да.

— Точно он?

— Да.

— Лицо?

Он понял вопрос.

— Да.

Эва кивнула. Почему-то это было важно. Лицо. Значит, ошибка почти невозможна.

— Я не понимаю, — сказала Эва. — Мне сказали, что он был здесь три дня назад.

Мужчина нахмурился.

— Кто сказал?

Она назвала место.

— Там его видели. А до этого — в другом городе. Четыре дня назад. Ещё раньше — неделю.

Он долго смотрел на неё.

Потом очень тихо спросил:

— Вы фотографию показывали?

— Да.

— И что именно вам говорили?

Эва открыла рот. Замолчала. Она вдруг начала вспоминать. Знакомый. Кажется, видел. Фотограф? Да, были фотографы. Наверное, этот. Никто из них не называл Марка по имени. Никто не сказал, что разговаривал с ним. Никто не вспомнил ничего такого, что принадлежало бы только ему кроме неё самой.

— Они сказали, что видели его, — повторила Эва, но теперь фраза прозвучала иначе.

Мужчина покачал головой.

— Через эти места каждый день проходят десятки корреспондентов. Все худые. Все грязные. У половины камера через плечо.

— Но фотография…

— Люди не смотрят на лица, Эва.

Она ничего не ответила. Он продолжил:

— Особенно теперь.

И только тогда она поняла. Марк не был здесь неделю назад. Не был четыре дня назад. Не был три. Она не догоняла его. Все эти дни она двигалась за человеком, которого уже не существовало. А расстояние между ними не сокращалось. Оно уже давно стало бесконечным. Она ненавидела его за этот ответ.

— Фотоаппарат?

Мужчина посмотрел на неё.

— Что?

— У него был фотоаппарат.

— Да.

— Где он?

— Здесь.

Эва перестала дышать. Мужчина встал. Открыл шкаф. Достал сумку. Положил перед ней. Эва узнала сразу. Ремень. Перевязанный верёвкой. Та самая трещина на корпусе. Он. Не Марк. Но почти часть его тела. Эва смотрела. Не касалась.

— Он просил отдать вам.

— Когда?

— Раньше.

Она подняла глаза.

— Что?

— Он говорил: если со мной что-нибудь случится, найдите Эву.

Эва отвернулась. Вот это оказалось хуже смерти. Потому что Марк думал о ней. Не только она ехала. Не только она искала. Он оставил путь назад. На случай.

— Давно говорил?

— Несколько недель.

— Значит, знал?

— Что?

— Что умрёт.

— Нет.

— Тогда зачем?

Мужчина пожал плечами.

— Здесь все так делают.

Конечно. Эва кивнула. Здесь все так делают. Оставляют вещи. Пишут имена. Передают письма. Живут так, будто смерть — сосед, которому на всякий случай оставляют ключ.

— Где он похоронен?

Мужчина замешкался. Эва поняла.

— Не похоронен?

— Похоронен.

— Где?

Он объяснил. Общая могила у дороги. Несколько километров отсюда. Много людей. Имена записали не все. Марк был записан. Повезло. Эва почти сказала вслух, что ненавидит это слово. Не сказала.

— Как далеко место, где он погиб?

Мужчина назвал. Эва посмотрела на карту на стене.

— А где в тот день был госпиталь…

Она назвала город. Мужчина нашёл. Провёл пальцем. Эва смотрела на расстояние.

— Сколько?

— Километров сорок.

Сорок. Тот день всплыл мгновенно. Эва его помнила. Конечно помнила. В тот день было тепло. Впервые по-настоящему тепло. Она вышла утром без пальто. В госпиталь привезли пятнадцать человек. Один мальчик всё время просил воды. У женщины начались роды прямо в коридоре. Вечером Эва вышла на улицу. Села на ступеньку. Ела картошку. И думала о Марке.

Сорок километров. Он умирал в сорока километрах. Можно было ехать меньше часа по хорошей дороге. Можно было увидеть друг друга на карте. Два пальца. Вот здесь Эва. Вот здесь Марк. Между ними — почти ничего. И всё.

— Во сколько? — спросила она.

Мужчина посмотрел.

— Что?

— Во сколько это было?

— Утром. Около десяти.

Десять. Эва вспомнила. В десять она меняла повязку мужчине с раненым плечом. Он рассказывал ей анекдот. Эва смеялась. В тот момент Марк уже был мёртв. Она смеялась. Не знала. Мир не изменился. Небо не стало чёрным. Ничего не остановилось. Кто-то варил воду. Кто-то ругался. Она смеялась. И Марка больше не было. Эва смотрела на карту.

— Сорок километров, — повторила она.

— Да.

— Это близко.

Мужчина ничего не ответил.

— Очень близко.

Секунду назад — Ночные Снайперы

Она вышла на улицу с фотоаппаратом Марка. Сумка была тяжелее, чем ожидалось. Или ей казалось. На улице светило солнце. Неправильное. Слишком яркое. После нескольких недель дождя и грязи вдруг стало тепло.

Весна. Люди ходили. Женщина несла хлеб. Мальчик катил колесо палкой. Двое мужчин ремонтировали крышу. Кто-то смеялся. Эва остановилась. Как они могли? Потом поняла. Так же, как она смеялась в тот день. Они просто не знали. У каждого человека существовал свой конец света. И почти никто вокруг не замечал, когда он происходил.

Эва дошла до площади. Села на край фонтана. Поставила фотоаппарат рядом. Достала сигареты. Пачка была целая. Она долго смотрела. Потом открыла. Взяла одну. Эва давно не курила. Не потому, что бросила — просто сигареты слишком быстро превратились из привычки в хорошую разменную валюту. За целую пачку можно было получить кусок мыла, немного кофе, пару шерстяных носков, несколько яиц, место в попутной машине или лишнюю банку консервов. Курить их казалось почти расточительством. Поэтому она всегда ругала Марка за его вредную привычку.

Зажгла. С непривычки затянулась слишком сильно. Закашлялась. Глаза наполнились слезами. От дыма. Только от дыма. Она курила, кашляла и думала, что Марк обязательно бы смеялся. Сказал бы: Не умеешь. Она бы ответила: Научуcь. Времени много. Эва зажмурилась. И вдруг услышала его голос настолько ясно, что открыла глаза. Никого. Конечно.

На площади проходили люди. На крыше сидели птицы. Весна была прекрасным временем года. Марк не дожил до неё несколько недель. Нет. Неправда. Календарно — дожил. Умер в марте. В их весну. Тридцать первую. Только до дня рождения не дошёл. Эва посмотрела на сигарету.

— Ты опоздал, — сказала она.

Очень тихо.

— Опять.

И впервые заплакала. Не так, как представляла. Без крика. Без истерики. Просто слёзы. Много. Они текли по лицу. Эва не вытирала. Люди проходили мимо. Никто не останавливался. И за это она была благодарна. Она плакала о Марке. О четырёх днях. Об одной ночи. О трёх днях у моря. О шести часах. О сорока минутах. О фразе, которую не сказала. Особенно о ней. В следующий раз. Какая чудовищная фраза. Эва ненавидела её. Больше войны. Больше ожидания. Больше слова «повезло». В следующий раз — как будто человеку обещано продолжение.

Когда слёзы закончились, Эва вспомнила о фотоаппарате. Открыла сумку. Внутри лежали кассеты с плёнкой. Тряпка. Два карандаша. Блокнот. Запасной ремень. Сложенная бумага. Эва остановилась. На бумаге было написано её имя. Просто: Эве. Почерк Марка.

Она долго не открывала. Держала в руках. Боялась. Последние слова. Теперь у них действительно был конец. Пока бумага оставалась сложенной, можно было притворяться, что Марк ещё что-то скажет потом. Эва почти убрала обратно. Потом развернула. Там было совсем немного. Не письмо. Несколько строк.

Если это тебе отдали, значит, всё получилось не так, как мы планировали.

Эва закрыла глаза. Продолжила.

Не выбрасывай плёнки. Там много хорошего.

Конечно. Даже после смерти. Плёнки. Она засмеялась сквозь слёзы. Следующая строка была короче.

И твои фотографии тоже.

Эва перестала смеяться. Ещё одна.

Ту у окна проявить не успел.

Она вспомнила станцию. Стрелку на стене. Март. Его пальцы у её виска. Последняя фотография. И самая последняя строчка.

Я всё равно тебя нашёл.

Эва перечитала. Потом ещё раз. Всё. Никаких признаний. Никакого прощания. Никакого «люблю». Он сказал это ей тогда. На станции. Успел. Только она не ответила. Эва прижала бумагу к губам.

— Я тоже.

Первый раз. Слишком поздно. Но всё-таки сказала.

Уходя с площади, она заметила возле разрушенной стены маленькое дерево. Совсем молодое. Несколько первых листьев. Ярко-зелёных. Почти невозможных среди серого камня. Эва остановилась. Достала из сумки два бумажных свёртка. Первый. Четыре семечка. Те самые. Из яблока, которое они ели вдвоём. Второй. Пять новых. Она развернула первый. Марк говорил, что они мёртвые. Эва не знала. Она выбрала место возле стены. Взяла кусок железа. Начала копать. Земля была мокрой. Тяжёлой. Под ногтями забилась грязь. Ямка получилась маленькой. Нелепой. Эва положила туда четыре семечка. Засыпала землёй. Потом села рядом.

— Здесь не наш двор, — сказала она.

Молчание.

— И место ужасное.

Где-то грохнуло. Далеко.

— Тебе бы понравилось.

Эва улыбнулась. Совсем немного.

— Окна нет.

Посмотрела на разрушенную стену.

— Хотя тебе это никогда не мешало.

Она сидела ещё несколько минут. Потом поднялась. Взяла фотоаппарат Марка. Сумку. Сигареты. Пять новых семечек оставила себе. Не знала зачем. Наверное, потому что какая-то часть её всё ещё верила в дом. Не тот. Другой. Когда-нибудь.

Обратно Эва возвращалась той же дорогой. Только теперь никого не догоняла. И впервые заметила всё. Мужчину в канаве. Сгоревший грузовик. Лошадь. Разрушенный мост. Людей на обочине. Будто всё это время война существовала где-то за пределами её зрения, потому что впереди был Марк. Теперь впереди ничего не было. Она смотрела. И не отворачивалась. На одном из перевалочных пунктов её узнал тот самый мужчина.

— Нашла?

Эва остановилась. Он улыбался. Ещё не знал. Она могла просто сказать «да». Это даже было бы правдой. Она нашла Марка. Просто не так.

— Нашла, — сказала Эва.

Мужчина кивнул.

— Хорошо.

Она посмотрела на него. И почему-то не исправила. На вокзале Эва снова встретила мужчину с ногой. Он узнал её.

— Догнали?

Эва сидела напротив. Фотоаппарат Марка лежал на коленях.

— Да.

— Я же говорил.

Он улыбнулся. Эва тоже.

— Вы были правы.

Поезд пришёл ночью. Впервые за долгое время вовремя. Эва села у окна. Положила голову на стекло. За ним ничего не было видно. Только её отражение. Короткие волосы. Усталое лицо. Фотоаппарат на груди. Она вдруг стала похожа на Марка. Эва коснулась ремня. Поезд тронулся.

Где-то далеко остался город. Площадь. Маленькая яма возле стены. Четыре яблочных семечка под землёй. Эва не знала, прорастут ли они. Не знала, переживёт ли город следующий месяц. Не знала, переживёт ли сама. Но теперь впервые за всё время ей было совершенно всё равно, когда закончится война, потому что то самое огромное «после», которое они столько раз откладывали на будущее, уже наступило. Просто Марка в нём не оказалось.

Эпилог

Катастрофически — Ночные Снайперы

Война закончилась. Эва узнала об этом утром. Кто-то вбежал в госпиталь и закричал так громко, что она выронила металлический поднос. Сначала никто не поверил. Потом закричал ещё кто-то. Потом заплакала женщина возле окна. Кто-то побежал на улицу. Кто-то смеялся. Кто-то обнимал совершенно незнакомых людей. Один из врачей сел прямо на пол и закрыл лицо руками. Эва стояла посреди коридора. Вокруг неё кричали:

— Всё!

— Закончилось!

— Всё!

Она ждала. Ей почему-то казалось, что должно произойти ещё что-нибудь, что война не может просто закончиться словами. Должны перестать дымиться города. Исчезнуть могилы у дорог. Вернуться разрушенные дома. У людей должны снова появиться руки, ноги, глаза. Мёртвые должны открыть двери и войти. Марк должен где-нибудь услышать эту новость, взять фотоаппарат и сказать: Ну наконец-то.

Но ничего этого не произошло. За окном было обычное утро. На столе лежали бинты. В третьей палате у человека началась лихорадка. На кухне подгорела каша. Эва подняла поднос. И пошла работать.

Плёнки Марка она проявила после войны. Не сразу. Почти год сумка лежала закрытой. Эва возила её с собой из города в город. Менялись комнаты. Работа. Адреса. Фотоаппарат всегда лежал где-нибудь рядом. Иногда она брала его в руки. Никогда не снимала. Потом однажды нашла человека, который согласился проявить старые плёнки. Он спросил:

— Ваши?

Эва ответила:

— Нет. — И больше ничего не объяснила.

Через неделю ей отдали большой конверт. Эва принесла его домой. Положила на стол. Сделала чай. Убрала чашку. Снова поставила. Открыла окно. Закрыла. Прошло почти два часа, прежде чем она решилась вскрыть конверт.

Там была война. Не та, которую печатали потом в газетах. Не колонны. Не карты. Не генералы. У Марка почти не было таких фотографий. У него были люди.

Мужчина спал, сидя на мешке. Женщина расчёсывала волосы перед осколком зеркала. Двое детей делили яблоко. Солдат зашивал себе рукав. Старуха несла клетку с курицей. Эва улыбнулась. Может быть, не та самая. Но ей хотелось думать, что та.

Была разрушенная улица. Чашки на столе в доме без крыши. Она вспомнила. Марк рассказывал об этом в первую ночь. Были яблоки, рассыпанные возле мёртвой женщины. Эва сразу поняла, какие.

Был город у моря. Набережная. Разбитая коляска. Их окно. То самое. С доской вместо стекла. Марк всё-таки сфотографировал его. Эва долго смотрела. Никого в кадре. Просто окно. Занавеска. Свет. Если не знать, можно было подумать, что там была совершенно обычная жизнь.

А потом появились фотографии Эвы. Она умывалась во дворе школы. Длинные волосы прилипли к лицу. Она злилась. На следующей стояла возле моря. Ветер раздувал пальто. Эва не помнила этого снимка. Дальше смеялась. Тоже не помнила почему. Потом сидела на подоконнике. Спала в вагоне. Шла по улице. Ела хлеб. Эва вдруг поняла: Марк фотографировал её гораздо чаще, чем она замечала. Получалась какая-то другая Эва. Не та, которую она помнила. В своей памяти все эти годы она была уставшей. Грязной. Злой. Почти всегда испуганной. На его фотографиях она смеялась. Смотрела куда-то. Спала. Жила. На одной фотографии стояла у окна. Последний снимок.

Тот самый, который он не успел проявить. Эва сразу узнала станцию. Стрелка к убежищу за плечом. Короткие волосы. Пальто. Мартовский свет. Она не улыбалась. Смотрела прямо в объектив. Эва взяла фотографию обеими руками. Так Марк видел её в последний раз. Не плачущей вслед поезду. Не женщиной, которая потом неделями искала его по городам. Не сидящей с его фотоаппаратом на площади. Вот такой. Живой. Немного сердитой. С растрёпанными волосами. За несколько минут до того, как они снова начнут говорить о доме.

Эва перевернула фотографию. Обратная сторона была пустой. Она взяла карандаш. Долго думала. Потом написала дату. И ниже: “Последний раз”. Посмотрела. Стерла. Написала иначе: “Март”. Этого оказалось достаточно.

Годы спустя Эва перестала понимать, сколько именно времени прошло после войны. Сначала люди считали. Первый год. Пятый. Десятый. Потом даты начали смешиваться. Города построили заново. На месте госпиталя появилась библиотека. Поезда снова ходили по расписанию. Люди начали злиться, если они опаздывали на двадцать минут. Эву это первое время смешило. Потом она тоже научилась злиться. На отсутствие горячей воды. На плохой хлеб. На шумных соседей. На дождь в выходной. Однажды поймала себя на том, что выбросила яблоко из-за коричневого пятна. Долго смотрела на него в мусорном ведре. Потом рассмеялась. Значит, жизнь всё-таки вернулась. И это было хорошо.

Эва состарилась. Не сразу. Как-то незаметно. Сначала появились первые седые волосы. Потом очки. Потом ей стало неприятно долго стоять. Потом молодые люди начали уступать место в поездах. Вот это её особенно раздражало. Она прожила намного дольше, чем когда-то могла представить. Так долго, что война постепенно превратилась для остальных в историю.

О ней писали книги. Снимали фильмы. Люди спорили о причинах. О решениях. О победах и поражениях. Эва редко участвовала.

Когда её спрашивали, какой была война, она никогда не знала, что отвечать. Как объяснить? Война пахла мокрой шерстью. Кровью. Дымом. Варёной капустой. Железом. Она была холодной водой для умывания. Чёрствым хлебом. Чужой рукой, которую держишь до последнего вдоха. Она была умением переступать через тело и продолжать разговор. Она была пятью месяцами без письма. Сорока километрами. Девятью днями. Сорока минутами. И Марком. Особенно Марком.

Однажды весной Эва достала коробку с фотографиями. Такое случалось всё реже. Не потому, что она забыла. Наоборот. Чтобы помнить, фотографии давно уже не требовались. Она знала лицо Марка лучше собственного. Иногда забывала имена людей, с которыми проработала двадцать лет. Забывала, зачем вошла в комнату. Однажды не могла вспомнить название улицы, на которой жила в молодости. Забыла его фамилию, но знала, как он морщил нос, когда смеялся, как держал сигарету, как говорил: Эва, — как дрожали его руки, как выглядел его затылок, когда он чинил окно. Память была несправедливой до конца.

Она достала фотографии. Разложила на столе. И вдруг решила посчитать. Не годы. Дни. Эва взяла лист бумаги. Написала:

Первый раз — четыре дня.

Подумала.

Второй — одна ночь.

Третий — три дня.

Потом:

Шесть часов.

И наконец:

Сорок минут.

Она посмотрела на лист. Перечитала. Четыре дня. Одна ночь. Три дня. Шесть часов. Сорок минут. Вот и всё. Вся их жизнь. Эва почему-то ожидала, что получится больше. Хотя прекрасно знала числа. Она даже пересчитала. Нет. Ошибка отсутствовала. Можно было уместить всё в одну неделю отпуска.

Люди проводили больше времени с попутчиками в долгой дороге. Дольше болели простудой. Дольше гостили у родственников. Дольше ждали ремонта квартиры. А они успели за это время встретиться. Не понравиться друг другу. Подружиться. Ждать. Найти. Поцеловаться. Поссориться. Помириться. Пожить вместе. Поговорить о доме. Придумать яблоню. Полюбить. И потерять друг друга.

Эва смотрела на цифры. Потом зачеркнула их. Все. Потому что это тоже было неправильно. Она ждала его между встречами. Думала о нём. Искала. Смотрела на незнакомых фотографов. Слышала поезда. Писала письма. Боялась списков. Марк существовал даже тогда, когда его не было рядом. Значит, считать днями нельзя. Она порвала лист.

Яблоню Эва увидела почти через сорок лет. Она не собиралась возвращаться. Город давно отстроили. Название площади изменилось. Той стены не существовало. Эва даже не смогла сразу определить место. Вместо разрушенных домов стояли новые. Работали магазины. По дороге ездили машины. Дети ели мороженое.

Она ходила по площади с фотографией Марка в сумке и чувствовала себя немного глупо. Что она рассчитывала найти? Ямку? Четыре семечка? Следы собственных коленей в весенней грязи? Сорок лет спустя? Эва почти ушла. И тогда увидела дерево.

Большое. Старое уже. Яблоня росла у края площади. Она не могла знать. Конечно, не могла. Дерево мог посадить кто угодно. Семечки могли не прорасти. Ту землю могли перекапывать десятки раз. Возможно, это вообще был другой участок площади. Разумная Эва знала всё это. Поэтому подошла. Положила ладонь на ствол. И сказала:

— Ну здравствуй.

В тот год яблок было много. Мелких. Зелёных. Эва сорвала одно. Откусила. Кислое. Она засмеялась.

— Дурак.

Люди обернулись. Старая женщина стоит возле дерева и разговаривает сама с собой. Эве было всё равно. Она села на скамью. Ела яблоко. Смотрела на город. Теперь сюда приходили поезда. Регулярно. Несколько раз в день.

Тридцать первая весна Марка закончилась очень давно. А Эва пережила ещё много весен. Сороковую. Пятидесятую. Шестидесятую. Семидесятую. Каждая сначала казалась предательством. Потом перестала. Весна ни в чём не была виновата.

В последние годы Эва особенно любила март. За грязь. За мокрый снег. За первые зелёные стебли возле стен. За ощущение, что мир выглядит совершенно мёртвым и всё равно где-то под землёй уже начинается жизнь.

Однажды в марте она сидела дома возле окна. Целого. Большого. В комнате было тепло. Из крана шла горячая вода. На кухне стояла чашка. Во дворе росло дерево. Не та яблоня, другая, выращенная уже здесь. Из обычного купленного саженца. Марк назвал бы это жульничеством. Эва называла здравым смыслом.

На стене висела одна его фотография. Не портрет. Снимок моря. Серого. Тяжёлого. С маленьким кораблём почти у самого горизонта.

Фото Марка она держала в ящике. Ей не нужно было смотреть на него каждый день. За окном начался дождь. Эва открыла форточку. Пахло весной.

На мгновение — совершенно необъяснимо — ей снова стало двадцать с чем-то. Марк лежал рядом. За окном выбивало фанеру. Суп состоял из одной картофелины. Его рубашка сушилась на верёвке. До следующей встречи была целая жизнь. Глупо хотеть вернуться в самые ужасные годы для всего мира? Эва закрыла глаза.

— Я тебя люблю, — сказала она. Спокойно. Без слёз. Теперь уже не пытаясь быть услышанной. Просто потому, что наконец научилась говорить это вовремя. Потом закрыла окно. Поставила чайник. И продолжила жить.

А где-то далеко, в городе, куда теперь исправно приходили поезда, каждую весну цвела яблоня.

Послесловие. Недоставленные

«Пропала голубем, синицею в руке…»

Мешки нашли случайно. Старое почтовое здание собирались сносить. Оно пережило войну плохо, мир — ещё хуже, а последние несколько десятилетий стояло заколоченным между новой гостиницей и магазином. Когда разобрали стену подвала, за ней обнаружилась маленькая комната. Без окон. С металлическими стеллажами. И почтой. Сначала решили, что это мусор. Потом кто-то заметил адреса. Сотни писем. Может быть, тысячи.

Конверты отсырели, бумага пожелтела, чернила местами расплылись. Некоторые письма были связаны бечёвкой. Другие валялись прямо на полу. На многих стояли штампы, которых давно не существовало.

АДРЕСАТ ВЫБЫЛ.

ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ.

АДРЕС НЕ УСТАНОВЛЕН.

ГОСПИТАЛЬ ПЕРЕМЕЩЁН.

ДОСТАВКА НЕВОЗМОЖНА.

Война закончилась много лет назад. А письма всё ещё ждали.

Разбирать их вызвались добровольцы. Кто-то искал родственников. Кто-то сверял списки. Кто-то просто очищал конверты мягкой кисточкой и складывал их по годам. Большинство адресатов уже умерло. Отправителей — тоже. Иногда удавалось найти детей. Иногда внуков. Иногда никто не хотел получать письмо человека, которого никогда не знал. Тогда конверт отправлялся в архив. В одну из коробок с пометкой: НЕВОСТРЕБОВАННОЕ.

Мужчина, которому досталась стопка с буквой «Э», работал третий месяц. Он не был историком. Когда его спрашивали, зачем он вообще сюда ходит, отвечал:

— Времени много.

Это было правдой. После смерти жены времени действительно стало слишком много. Он приходил утром. Надевал перчатки. Садился за длинный стол. И разбирал чужую жизнь.

Восемь писем он заметил не сразу. Конверты лежали в разных мешках. Первое обнаружилось утром. На нём было написано женское имя.

Эве.

Адрес — школа, переоборудованная под госпиталь. Поверх него красным карандашом:

ВЫБЫЛА.

Ещё ниже другим почерком:

ЗДАНИЕ РАЗРУШЕНО.

Мужчина отложил конверт в стопку для поиска. Через час нашёл второй. То же имя. Другой адрес. Полевой госпиталь. На нём:

ПЕРЕМЕЩЁН.

Он положил письмо рядом с первым. Третье нашлось после обеда. Потом четвёртое. На следующий день — ещё два. Через неделю их стало восемь. Разные города. Разные госпитали. Разные штампы. Один и тот же почерк. Мужчина разложил их на столе по датам. Посмотрел на подписи отправителя.

Марк.

Только имя. Фамилия была указана на обороте. Все письма отправил один человек. Все предназначались одной женщине. Ни одно не дошло.

— Восемь? — спросила женщина за соседним столом.

— Восемь.

Она присвистнула.

— Настойчивый.

Мужчина пожал плечами.

— Может, родственник.

Женщина посмотрела на адреса.

— Вряд ли.

— Почему?

— Родственники обычно пишут фамилию.

— Может, муж.

— Тогда написал бы «жене».

— Откуда ты знаешь?

— Ничего я не знаю.

Она улыбнулась.

— Но восемь писем — это уже история.

Мужчина посмотрел на конверты.

— Пока это восемь недоставленных писем.

— Одно и то же.

Она вернулась к своей стопке.

Поиски Эвы заняли несколько недель. В старых списках она появлялась и исчезала. Сначала школа. Потом санитарный поезд. Потом госпиталь возле железной дороги. Потом побережье. Потом ещё два города. Мужчина водил пальцем по датам.

— Она всё время двигалась.

Сотрудница архива кивнула.

— Тогда все двигались.

— Поэтому письма и не доходили.

— Поэтому половина этой комнаты существует.

Он посмотрел на мешки. Сотни голосов, отправленных вслед людям, которых уже не было на прежнем месте.

— А после войны?

— Ищем.

Нашли. Эва пережила войну. Потом работала в больнице. Несколько раз меняла адрес. Фамилию — никогда. Умерла много лет назад. Мужчина долго смотрел на строку. Странно. До этого Эва была для него человеком, который куда-то всё время ехал. Теперь оказалось, что она успела состариться. Прожить целую жизнь. А письма всё это время лежали в тёмной комнате.

— Родственники есть?

— Проверяем.

— А Марк?

Сотрудница перевернула карточку. Нашла фамилию. Потом другую запись. Замолчала. Мужчина уже знал, что означает такая пауза.

— Когда?

Она назвала дату. Он посмотрел на последнее письмо. Оно было отправлено раньше. Ненамного. Через несколько недель Марка не стало.

— Молодой?

— Тридцать.

Мужчина переспросил:

— Тридцать?

Она посмотрела внимательнее.

— Почти тридцать один.

Он почему-то снова посмотрел на восемь конвертов. Письма вскрывать было нельзя. По правилам. Если удавалось найти родственников, решение оставляли им. Если нет — личная корреспонденция уходила в архив запечатанной. Мужчина знал это. Поэтому несколько дней ничего не делал. Но один конверт был повреждён водой. Бумага разошлась по краю, и сложенный лист виднелся внутри. При попытке переложить письмо часть конверта осыпалась.

— Придётся открыть, — сказала сотрудница. — Иначе потеряем.

Мужчина надел перчатки. Осторожно вынул лист. Чернила сохранились хорошо. Вверху стояла дата. После их третьей встречи. Он не знал этого. Для него это была просто дата. Мужчина начал читать, чтобы определить состояние бумаги. Только первые строки. И остановился.

Эва.

Я сегодня увидел окно и впервые в жизни подумал, что умею их чинить не так уж плохо. Твоё всё равно было хуже.

Мужчина улыбнулся. Прочёл дальше.

Здесь продают яблоки. Купил одно. Кислое до невозможности. Ты бы сказала, что я ничего не понимаю.

Комната после тебя стала какой-то слишком большой, хотя она всё такая же маленькая.

На верёвке до сих пор висит одна твоя заколка. Не знаю, твоя ли вообще, но решил, что твоя, поэтому не снимаю.

Он остановился. Письмо было длиннее. Значительно. Строки продолжались почти до самого края страницы. Мужчина мог читать дальше. Никто бы не узнал. Марк умер. Эва умерла. Люди, которым принадлежали эти слова, давно превратились в записи в старых книгах. И всё же мужчина вдруг почувствовал себя так, будто открыл чужую дверь без стука. Он опустил взгляд к последнему абзацу. Не читая середины. Всего несколько строк.

Если это письмо дойдёт раньше меня, скажи ему, чтобы подождало. Я всё ещё собираюсь прийти сам.

Мужчина долго смотрел на эту фразу. Потом сложил лист. Убрал обратно. Больше не прочёл ни слова.

— Ну? — спросила женщина за соседним столом.

— Что?

— Что там?

Мужчина посмотрел на неё.

— Личное.

— Ясно.

И она больше не спрашивала.

Родственников Эвы не нашли. По крайней мере тех, кому можно было бы уверенно передать письма. Была дальняя семья. Какие-то люди с совпадающими фамилиями. Несколько адресов, которые никуда не вели. В итоге восемь конвертов должны были отправиться в архив. Мужчина связал их новой бечёвкой. Старую использовать было нельзя — рассыпалась.

Он раскладывал письма по порядку. Первое. Второе. Третье. На четвёртом адрес был исправлен три раза. Марк, вероятно, пытался угадать, куда отправили Эву. Пятое вернулось почти к месту отправления. Шестое добралось дальше всех. На нём было семь штампов. Седьмое оказалось самым тонким. Восьмое — последним.

Мужчина пересчитал. Ещё раз. Восемь. Столько раз один человек пытался сказать что-то другому. И восемь раз между ними оказывалось что-нибудь сильнее. Дорога. Приказ. Разрушенное здание. Перемещённый госпиталь. Чужая ошибка. Просто несколько дней опоздания.

Он взял архивную карточку. Нужно было заполнить описание.

Отправитель: Марк.

Фамилия.

Адресат: Эва.

Фамилия.

Количество единиц: 8.

Состояние: удовлетворительное.

Период: даты.

Внизу оставалась строка:

Примечание.

Мужчина задумался. Можно было написать: Не доставлены в связи с перемещением адресата. Так было правильно. Так писали всегда. Он начал выводить.

Не доставлены…

Остановился. Зачеркнул. Взял новую карточку. Написал:

Восемь писем. Ни одно не было получено адресатом.

Прочёл. Почему-то этого тоже оказалось недостаточно. Но другого языка для подобных вещей архив не предусматривал. Он положил карточку сверху.

Вечером коробки унесли. Мужчина остался один. На столе лежала бумажная пыль. Пустые папки. Карандаш. Он посмотрел на место, где несколько минут назад лежали письма Марка. Вспомнил одну единственную прочитанную фразу.

Я всё ещё собираюсь прийти сам.

Мужчина выключил настольную лампу. Потом большую. Закрыл дверь.

Восемь писем Марка никогда не дошли до Эвы. Она так и не узнала, что после их трёх дней он писал ей о комнате. О кислом яблоке. О заколке, которая, возможно, даже не принадлежала ей. Не узнала, что было в остальных семи. Никто уже не узнает. Они остались запечатанными. И, может быть, так было правильно. Потому что не всё потерянное однажды находится. Некоторые слова просто продолжают путь дольше тех, кому были предназначены. А где-то в архиве, среди тысяч чужих историй, лежали восемь конвертов.

Все — одному человеку. Все — от одного. И на каждом было написано одно и то же имя.

Эва.