До. Том 1

Глава 0. Последняя смена

Ночь в районной больнице наступала незаметно. Дневная суета постепенно стихала, посетители расходились, а голоса в коридорах становились тише. Где-то за стеной негромко пищал монитор, из приемного отделения доносился скрип каталки, а в дальнем конце коридора санитарка спорила с кем-то из пациентов. Больница никогда не засыпала окончательно. Просто ближе к полуночи начинала разговаривать вполголоса.

Я поставил подпись в истории болезни и отложил папку. Рядом уже лежала следующая, но впервые за несколько часов никто не требовал моего немедленного присутствия. Можно было позволить себе небольшую роскошь — посидеть, не занимаясь одновременно тремя делами. Правда, многолетний опыт подсказывал, что подобные моменты лучше не замечать. Стоило порадоваться спокойному дежурству, как непременно происходило что-нибудь неприятное.

Дверь ординаторской приоткрылась, и внутрь заглянула дежурная медсестра. Ольга Петровна работала в хирургии значительно дольше некоторых наших врачей и обладала редким талантом определять настроение отделения по одному взгляду на пост дежурных. Она обвела глазами столы, задержалась на мне и вопросительно приподняла брови.

— Все, доктор?

— Пока да. Осталось убедить пациентов, что ночь предназначена для сна.

— Не сглазь. После таких слов обычно кого-нибудь привозят.

— Я вообще-то хотел сказать, что готов принять еще человек десять.

— Вот теперь точно привезут.

Она покачала головой и скрылась за дверью. Я усмехнулся, закрыл папку и откинулся на спинку кресла. До конца дежурства оставалось несколько часов, а за окном медленно падал снег. Крупные хлопья кружились в свете фонарей и исчезали на мокром асфальте больничного двора. Если ночь не приготовила новых сюрпризов, утром я наконец окажусь дома.

Ординаторская выглядела совершенно обычно. Старый холодильник негромко гудел в углу, электрический чайник стоял на подоконнике, а возле раковины теснились кружки, давно утратившие первоначальных владельцев. У одной откололся край, другая держалась исключительно благодаря клею, третья сохранила от прежнего рисунка несколько разноцветных пятен. Никто не выбрасывал их по простой причине: пока из кружки можно было пить, она считалась исправной.

Я налил чай, добавил немного горячей воды и осторожно сделал глоток. Напиток оказался настолько крепким, что мог бы успешно использоваться вместо некоторых стимулирующих препаратов. После долгих часов на ногах придираться к подобным мелочам было бессмысленно. Я придвинул к себе историю болезни, но, прежде чем открыть ее, заметил, что интерн за соседним столом уже довольно долго смотрит на один и тот же снимок.

Артем пришел к нам всего несколько месяцев назад. Толковый парень, внимательный, немного неуверенный в себе и склонный проверять даже очевидные вещи по нескольку раз. Последнее качество в хирургии могло оказаться как преимуществом, так и серьезной проблемой. Пока он учился, я предпочитал считать его преимуществом.

— Ищешь то, чего там нет? — спросил я, подходя ближе.

Артем поднял голову. На экране светился снимок компьютерной томографии брюшной полости, а рядом лежал открытый блокнот с аккуратными записями. Судя по количеству исправлений, парень уже успел несколько раз изменить собственное мнение.

— Боюсь пропустить то, что есть.

— Это пройдет.

— Что именно? Страх?

— Скорее привычка переживать заранее.

Артем задумался, затем снова посмотрел на монитор.

— А это хорошо?

— Не всегда. Иногда полезно помнить, что можно ошибиться.

Он усмехнулся, но по выражению лица было видно, что вопрос для него не совсем шуточный. Я придвинул свободный стул и сел рядом. На снимках действительно имелся участок, способный вызвать сомнения у неопытного врача, особенно если рассматривать его отдельно от остальных изображений. Артем указал на экран и принялся объяснять, что именно его насторожило.

Я выслушал его, затем попросил показать соседние срезы. Парень несколько раз переключил изображения, увеличил нужный участок и неожиданно замолчал. Теперь структуру, которую он принял за патологическое скопление жидкости, можно было без труда проследить на нескольких изображениях подряд. Я даже не успел ничего сказать, когда он негромко выругался себе под нос.

— Кишечник, — произнес Артем с таким видом, словно обнаружил личного врага.

— Он самый.

— Я почти час на это потратил.

— Зато в следующий раз потратишь меньше. Снимок ведь никто не заставлял рассматривать по одному срезу.

Артем покачал головой и вернулся к записям. Я не стал развивать тему. Некоторые ошибки запоминаются гораздо лучше, когда человек находит их самостоятельно. Мне самому когда-то приходилось часами сидеть над исследованиями, пытаясь разобраться в том, что опытный врач замечал за несколько секунд. Тогда подобное казалось несправедливым. Позднее выяснилось, что за этой легкостью обычно скрываются годы работы.

— А вы помните свою первую операцию? — неожиданно спросил Артем.

— Как ассистент или как хирург?

— Когда сами оперировали.

Я задумался, пытаясь вспомнить, сколько лет прошло с того дня. Операционная, в которой я впервые оказался главным хирургом, находилась в другом здании, а оборудование там было заметно старше нашего нынешнего. Зато заведующий отделением отличался удивительным спокойствием. Даже когда молодой врач начинал путаться в собственных действиях, он редко повышал голос.

— Помню. Больше всего боялся, что забуду что-нибудь элементарное.

— И забыли?

— Конечно. Попросил инструмент, который уже держал в руке.

Артем рассмеялся, явно не ожидав подобного признания. Я тоже улыбнулся. Тогда случай показался мне настоящей катастрофой, хотя наставник лишь посмотрел на инструмент, затем на меня и предложил определиться, сколько скальпелей требуется одному человеку одновременно. После операции он даже не вспомнил об этом. Зато я помнил до сих пор.

— Получается, со временем перестаешь бояться? — спросил Артем.

— Со временем начинаешь лучше понимать, чего именно стоит опасаться.

— Звучит не очень обнадеживающе.

— Зато честно. И учись отличать собственную неуверенность от настоящей проблемы. Первую можно пережить, вторую лучше заметить вовремя.

Я вернулся к своему столу, оставив интерна разбираться со снимками. За долгие годы работы мне довелось встретить немало молодых врачей, которые старались выглядеть увереннее, чем чувствовали себя на самом деле. Некоторые из них становились отличными специалистами. Другим собственная самоуверенность мешала учиться. Артем хотя бы не стеснялся признавать, что чего-то не понимает. Для начала этого вполне достаточно.

В коридоре послышались знакомые шаги, и через открытую дверь заглянула санитарка. Она внимательно посмотрела на чайник, затем на меня и неодобрительно покачала головой. Видимо, кто-то снова забыл его выключить. Я поднял руку, показывая, что уже понял причину ее появления, и потянулся к розетке.

— Доктор, вы когда-нибудь научитесь?

— Обязательно. Планирую заняться этим сразу после выхода на пенсию.

— Тогда уж я точно не доживу.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Артем проводил ее взглядом и тихо рассмеялся. В больнице подобные разговоры случались постоянно. После тяжелых операций, неприятных бесед с родственниками и бессонных ночей люди постепенно вырабатывали собственные способы справляться с усталостью. Иногда хватало простой шутки или нескольких минут за остывшим чаем, чтобы снова почувствовать себя человеком, а не частью бесконечного больничного механизма.

Телефон внутренней связи зазвонил, когда я наконец открыл следующую историю болезни. На этот раз голос дежурной медсестры звучал деловито, без привычных шуток. В приемное отделение привезли мужчину с травмой кисти, требовался осмотр хирурга. Я посмотрел на часы. Половина пятого. Оставалось надеяться, что речь идет о повреждении, с которым удастся разобраться без сложного вмешательства.

Артем уже поднялся со своего места. Я не стал спрашивать, собирается ли он идти со мной. Парень всегда старался присутствовать при осмотрах, особенно если пациент поступал с необычной травмой. Накинув халат, я проверил карманы, захватил фонарик и вышел в коридор. После теплой ординаторской воздух показался прохладным, а яркие лампы заставили невольно прищуриться.

В приемном отделении находилась бригада скорой помощи. Молодой фельдшер растирал замерзшие руки, водитель заполнял какие-то бумаги, а на каталке сидел мужчина лет пятидесяти, прижимая к груди перевязанную кисть. Он выглядел скорее раздраженным, чем испуганным. С рабочих ботинок на чистый пол медленно капала талая вода. Судя по одежде, ночь пациент провел не за праздничным столом.

— Что произошло? — спросил я, подходя ближе.

— Циркулярная пила, — ответил фельдшер. — Повреждение указательного пальца. Кровотечение остановили, обезболили. По ощущениям, там все серьезно.

— Да ничего там серьезного, — немедленно возразил мужчина. — Палец порезал, а меня через полгорода везут.

— Посмотрим, — сказал я и попросил его положить руку на стол.

Повязку пришлось снимать осторожно. Под ней обнаружилась глубокая рваная рана с повреждением сухожилий и почти полным отделением пальца. Ткани были загрязнены опилками, кровоснабжение пострадавшей части вызывало серьезные опасения. Пациент попытался заглянуть мне через плечо, но, увидев повреждение, быстро передумал. Даже ему стало ясно, что обычной царапиной дело не ограничилось.

— Когда ели последний раз? — спросил я, продолжая осмотр.

Мужчина насторожился.

— Часа четыре назад. А что?

— Понадобится операция. Сейчас проведем необходимые обследования и решим, где ее лучше делать.

— Да какая операция? Мне завтра на работу!

Я поднял на него взгляд. В подобных ситуациях люди часто цепляются за самые обыденные заботы. Работа, незаконченный ремонт, обещанная поездка — все это кажется значительно понятнее, чем перспектива остаться без части собственного тела. К тому же мужчина, вероятно, еще не успел полностью осознать серьезность травмы. Обезболивающие препараты тоже делали свое дело.

— Давайте сначала попробуем сохранить вам палец. С работой потом разберетесь.

— А если не получится?

— Тогда придется искать другое решение. Пока рано говорить о результате.

Я попросил медсестру подготовить перевязочные материалы и связаться с дежурным травматологом. Повреждение требовало специализированной помощи, а возможности нашей больницы были ограничены. При необходимости пациента предстояло переводить в центр, где занимались реконструктивной хирургией кисти. Артем внимательно наблюдал за осмотром, но вопросов не задавал. Только когда мужчину увезли для дальнейшей подготовки, он подошел ближе.

— Думаете, сохранят?

— Зависит от того, насколько пострадали сосуды и ткани. По одному внешнему виду прогнозировать сложно.

— Он ведь почти не понимает, что произошло.

— Поймет. Сейчас главное, чтобы не решил уйти домой.

Мы вернулись к посту, где Ольга Петровна уже разговаривала по телефону. Пока она уточняла возможность перевода, я оформил необходимые назначения и оставил Артему несколько поручений. Парень быстро записал их, после чего направился к дежурному кабинету. Я проводил его взглядом и впервые за ночь почувствовал, что усталость начинает мешать сосредоточиться. Пришлось на несколько секунд закрыть глаза.

Не успел я закончить с документами, как рядом появился фельдшер скорой помощи. За время ожидания он успел обзавестись стаканчиком кофе из автомата, стоявшего возле входа. Напиток выглядел настолько подозрительно, что я невольно вспомнил оставленную в ординаторской заварку. На ее фоне даже старый больничный чай казался вполне достойным выбором.

— Будешь? — спросил фельдшер, приподнимая стаканчик.

— За свои деньги?

— Могу угостить.

— Тогда подозреваю, что с ним что-то не так.

— Просто не хочу пить один.

Я попробовал кофе и убедился, что подозрения были обоснованными. Вкус напоминал смесь горячей воды с чем-то неопределенно горьким. Фельдшер внимательно следил за моей реакцией, а затем рассмеялся. Мы были знакомы давно: пересекались на дежурствах, принимали одних и тех же пациентов, иногда успевали переброситься несколькими словами между вызовами.

— Сегодня хоть спокойно? — спросил он.

— Не произноси это слово.

— Что, совсем нельзя?

— Особенно в больнице после четырех утра.

Ольга Петровна, услышав последние слова, недовольно посмотрела на нас поверх очков. Фельдшер поднял руки, изображая капитуляцию, и отошел к автомату. Я выбросил стаканчик, мысленно добавив его содержимое к списку веществ, которые следовало бы официально запретить. Впрочем, обещать себе отказаться от подобного кофе было бессмысленно. На следующем тяжелом дежурстве я наверняка снова оказался бы у того же автомата.

В коридоре появился охранник. Николай Иванович работал у нас уже несколько лет и знал сотрудников почти так же хорошо, как старшая медсестра. В прошлом он служил в армии, а теперь следил за порядком в больнице, иногда помогал растерявшимся посетителям найти нужный кабинет. Обычно он не вмешивался в медицинские дела, поэтому его появление возле поста сразу привлекло мое внимание.

— Доктор, там парень сидит у входа. Говорит, головой ударился. Уже давно ждет.

— Почему не зарегистрировали? — спросила Ольга Петровна, отрываясь от бумаг.

— Я ему предлагал подойти. А он говорит, что другие люди важнее.

Я вздохнул и направился к приемной зоне. Молодой человек действительно сидел на пластиковом стуле возле стены, прижимая к виску пакет со льдом. На вид ему было около двадцати лет. Увидев меня, он сразу поднялся и смущенно улыбнулся. Судя по выражению лица, извиняться собирался еще до того, как я успею задать первый вопрос.

— Я не хотел мешать, — произнес он.

— А вы и не мешаете. Что случилось?

— На катке упал. Головой об лед ударился.

— Сознание теряли?

— Нет. Только сначала немного потемнело в глазах.

Я попросил его сесть и начал обычный осмотр. Парень отвечал на вопросы последовательно, хотя немного волновался. Тошноты не было, зрение не изменилось, выраженных нарушений координации я не обнаружил. На виске виднелась небольшая припухлость. Сам по себе такой осмотр не позволял полностью исключить серьезное повреждение, но пока явных тревожных признаков не было.

— Кто-нибудь может за вами приехать? — спросил я, закончив проверку.

— Друг. Он недалеко живет.

— Позвоните ему. Сегодня за руль не садитесь. И останетесь пока под наблюдением, нужно оценить состояние в динамике.

Парень послушно кивнул и достал телефон. Я объяснил, на какие симптомы необходимо обращать внимание, и передал его дежурному врачу для дальнейшего наблюдения. Времени до окончания смены оставалось немного, но оставлять человека с травмой головы без понятного плана действий было нельзя. К тому же парень явно относился к тем пациентам, которые скорее станут терпеть неприятные ощущения, чем снова попросят о помощи.

— Спасибо, доктор, — сказал он, когда я уже собирался уходить.

— За что?

— За то, что посмотрели. Тут ведь у вас столько всего происходит.

— Работа такая. В следующий раз не сидите часами, если вам нужна помощь.

Он улыбнулся, пообещал больше так не делать и вернулся к телефону. Я направился к посту, где Николай Иванович помогал пожилой женщине разобраться с документами. Охранник поднял на меня глаза и вопросительно кивнул в сторону парня. Я коротко объяснил, что тот останется под наблюдением. Николай Иванович удовлетворенно хмыкнул и снова занялся посетительницей.

В больнице быстро привыкаешь к тому, что самые разные люди оказываются в одинаково уязвимом положении. Уверенный в себе руководитель крупной компании может растеряться перед обычным уколом, а тихая пенсионерка спокойно вытерпеть процедуру, от которой молодой спортсмен побледнеет. Наверное, поэтому я давно перестал составлять мнение о человеке по первым минутам знакомства. Слишком много раз выяснялось, что внешность и манера разговора говорят о нем меньше, чем кажется.

Я уже собирался вернуться в ординаторскую, когда со стороны входа послышались торопливые шаги. Следом раздался знакомый голос дежурной медсестры, которая пыталась выяснить, что произошло. В приемное отделение вошел сотрудник дорожной полиции. Он снял шапку, огляделся и сразу направился к посту. По выражению его лица стало ясно, что разговор будет коротким.

— Кто дежурный хирург?

— Я, — ответил я, подходя ближе.

— На объездной серьезная авария. Легковая столкнулась с грузовиком. Несколько пострадавших, скорые уже работают. Сейчас повезут к вам.

Я уточнил примерное количество раненых и характер травм, насколько полицейскому было известно. Информации оказалось немного: один человек в тяжелом состоянии, еще несколько с повреждениями различной степени тяжести. Этого хватило, чтобы начать подготовку. Я попросил Ольгу Петровну предупредить операционную и реанимацию, а сам связался с дежурным анестезиологом. Артем, услышав разговор, уже шел к нам.

В приемном отделении сразу стало оживленнее, но паники не возникло. Медсестры подготовили оборудование, санитар освободил место для каталок, а кто-то из младшего персонала отправился за дополнительными расходными материалами. Каждый понимал, что делать. Больше всего в подобных ситуациях я ценил именно это: способность людей работать спокойно, даже когда до прибытия тяжелого пациента оставались считаные минуты.

Первые машины появились вскоре после пяти утра. Сначала привезли мужчину с подозрением на повреждение таза, затем молодую женщину с выраженными признаками внутреннего кровотечения. Пока травматолог занимался первым пациентом, я вместе с анестезиологом принялся осматривать вторую. Она была бледной, с холодными руками, отвечала на вопросы с трудом. Давление падало, а живот оказался болезненным и напряженным.

Ультразвуковое исследование подтвердило наши опасения: в брюшной полости определялась свободная жидкость. С учетом обстоятельств травмы и состояния пациентки наиболее вероятным источником кровотечения было повреждение внутренних органов. Время на длительные размышления не оставалось. Мы начали необходимую подготовку, а я связался с операционной и попросил ускорить все, что можно было ускорить без ущерба для безопасности.

Артем находился рядом и старался не мешать. По его лицу было заметно, что происходящее впечатлило его сильнее любых учебных занятий. Еще недавно он переживал из-за неверно интерпретированного снимка, а теперь перед ним лежала женщина, состояние которой ухудшалось буквально на глазах. Я коротко поручил ему несколько задач и убедился, что он понял сказанное. В подобных обстоятельствах полезнее всего конкретная работа.

— Давление? — спросил я у анестезиолога.

— Восемьдесят на пятьдесят. Продолжаем инфузию, кровь заказали.

— Операционная готова?

— Уже сообщили. Можно везти.

Мы направились по коридору, стараясь не терять времени. Колеса каталки тихо постукивали на стыках напольного покрытия, а над головой одна за другой проплывали прямоугольные лампы. За годы работы я преодолевал этот путь столько раз, что мог бы пройти его с закрытыми глазами. Но каждый новый пациент требовал полного внимания, и привычность обстановки нисколько не уменьшала ответственности.

В операционной нас встретила бригада, успевшая подготовить инструменты. Пациентку быстро переложили на стол, анестезиолог продолжил заниматься стабилизацией состояния, и вскоре мы приступили к вмешательству. Первые минуты подтвердили, что решение было правильным. Крови в брюшной полости оказалось много, а причиной кровотечения стало серьезное повреждение селезенки. Необходимо было быстро получить контроль над ситуацией.

Во время операции почти не разговаривали. Все необходимые команды звучали коротко, без лишних объяснений, поскольку каждый член бригады хорошо знал свою работу. Инструменты появлялись в руке вовремя, отсос помогал сохранять обзор, а анестезиолог регулярно сообщал об изменениях гемодинамики. Я старался не отвлекаться на часы. В такие моменты гораздо важнее последовательность действий, чем ощущение прошедшего времени.

Кровотечение удалось остановить, хотя поврежденный орган сохранить не получилось. Приоритетом оставалась жизнь пациентки, и решение пришлось принимать быстро. Когда непосредственная опасность отступила, мы проверили остальные доступные отделы брюшной полости, убедились в отсутствии дополнительных значимых повреждений и завершили вмешательство. Анестезиолог сообщил, что давление постепенно стабилизируется. Я впервые за долгое время позволил себе немного расслабить плечи.

— Неплохо поработали, — заметил он, когда последний шов был наложен.

— Посмотрим, как она будет восстанавливаться.

— Ты когда-нибудь научишься радоваться?

— После контрольных анализов.

Он улыбнулся за маской и вернулся к своим делам. Я снял перчатки и направился к раковине. Вода была теплой, почти горячей, и несколько секунд я просто держал под ней руки, наблюдая, как исчезают следы крови и антисептика. Мышцы спины неприятно ныли, шея затекла, а в ногах появилась знакомая тяжесть. Операция закончилась, но организм, похоже, только теперь вспомнил, сколько времени я провел без отдыха.

Выйдя из операционной, я уточнил состояние пациентки и убедился, что ее переводят в реанимацию. Затем связался с коллегами, принимавшими остальных пострадавших. Мужчине с повреждением таза провели необходимую диагностику, его состояние оставалось серьезным, но относительно стабильным. Еще нескольких участников аварии осмотрели специалисты других отделений. Постепенно из разрозненных сообщений складывалась общая картина происшествия.

Вернувшись в ординаторскую, я обнаружил там сотрудников дневной смены. За окнами уже светало, а коридоры снова наполнялись голосами. На столе лежали новые истории болезни, кто-то обсуждал результаты анализов, неподалеку звонил телефон. Заведующий отделением поднял голову от документов и посмотрел на меня поверх очков. Судя по его выражению лица, ночные новости он уже успел узнать.

— Доброе утро, доктор.

— Это еще предстоит выяснить.

— Как пострадавшие?

Я подробно доложил о поступивших пациентах, проведенной операции и дальнейших назначениях. Мы обсудили несколько вопросов, после чего заведующий уточнил состояние женщины в реанимации и попросил держать его в курсе. Передача смены заняла больше времени, чем я рассчитывал. Несколько раз пришлось возвращаться к документам, чтобы уточнить детали, но я предпочитал потратить лишние десять минут сейчас, чем заставлять коллег выяснять все самостоятельно.

Когда формальности наконец закончились, я почувствовал почти физическое облегчение. Смена завершилась, срочных вопросов больше не оставалось, и можно было отправляться домой. Правда, стоило остановиться, как усталость стала значительно заметнее. До этого я словно существовал на остатках адреналина, а теперь организм решил предъявить счет сразу за все пропущенные часы сна.

Артем уже собирался уходить. Он выглядел немногим лучше меня, хотя большую часть ночи провел не в операционной, а на приемах и обследованиях. Увидев, что я складываю документы, парень подошел ближе и немного замялся. По лицу было понятно, что он собирается что-то сказать, но никак не может подобрать подходящие слова.

— Доктор, спасибо за сегодня.

— За снимки?

— И за них тоже. Я столько всего увидел.

— Главное, чтобы запомнил.

— Запомню. Особенно то, как вы спокойно работали, когда давление начало падать.

Я посмотрел на него и невольно улыбнулся. Со стороны многие действия действительно выглядят спокойнее, чем ощущаются изнутри. В операционной мне тоже приходилось принимать решения быстро, иногда без полной уверенности в результате. Разница заключалась лишь в том, что за годы практики я научился не позволять этим сомнениям мешать работе.

— Спокойствие приходит с опытом. А пока учись готовиться и слушать тех, кто рядом. И выспись сегодня.

— Постараюсь.

— Именно выспись, а не читай учебник до утра.

Артем рассмеялся и направился к выходу. Я еще некоторое время приводил в порядок рабочее место, затем снял халат и отправился в раздевалку. Там было непривычно тихо. Сотрудники ночной смены уже расходились, а дневные только начинали переодеваться. Кто-то негромко разговаривал возле шкафчиков, кто-то торопливо допивал кофе, стараясь не пролить его на чистую одежду.

Я переоделся, убрал вещи и на несколько секунд прислонился спиной к холодной металлической дверце. Хотелось закрыть глаза, но я опасался, что тогда действительно усну стоя. За годы работы мне несколько раз приходилось наблюдать подобные случаи. Особенно впечатлял один коллега, который умудрился задремать во время ожидания лифта, прислонившись к стене. После этого у нас появилась негласная договоренность не обсуждать случившееся в его присутствии.

Телефон завибрировал в кармане, когда я уже собирался выйти из раздевалки. На экране высветились два пропущенных вызова от матери и короткое сообщение, отправленное еще вечером. Она просила позвонить, когда освобожусь. Я взглянул на часы и набрал номер, направляясь к выходу. Ответили почти сразу, словно на другом конце провода все это время ждали именно моего звонка.

— Не разбудил?

— Я давно не сплю, — ответила мать. — Закончил?

— Только что. Уже иду к машине.

— Ночка тяжелая была?

— Обычная. Немного задержались из-за аварии.

Она ненадолго замолчала. Я хорошо знал это молчание. Мать никогда не пыталась расспрашивать меня о работе подробно, но за годы научилась отличать обычную усталость от той, которую я старательно скрывал. Иногда достаточно было нескольких слов, чтобы она поняла: смена выдалась непростой.

— Домой поедешь? — спросила она.

— А куда еще?

— Поесть заедешь?

— Дома поем.

— Не обманывай.

Я усмехнулся, остановившись возле окна. За стеклом рабочие очищали дорожку от свежего снега. Один из них что-то объяснял другому, размахивая лопатой, и тот отвечал с таким же оживлением. Кажется, даже на больничной территории люди умудрялись найти повод для серьезного спора.

— Постараюсь, — ответил я.

— Вот именно. Постарайся. И за рулем не усни.

— Есть, товарищ полковник.

Она рассмеялась. Эту шутку я использовал много лет, но мать по-прежнему реагировала на нее с удивительным постоянством. Возможно, ей просто нравилось слышать, что у меня хватает сил шутить после дежурства. А может, у нас обоих не было желания менять привычный порядок разговоров.

— Ладно, иди. Позвони вечером.

— Обязательно.

Я убрал телефон и некоторое время стоял у окна. Мать никогда не спрашивала, сколько пациентов мне удалось спасти или сколько раз за ночь пришлось принимать трудные решения. Для нее все сводилось к гораздо более простым вещам: ел ли я, достаточно ли сплю и благополучно ли добираюсь домой. В детстве подобные вопросы казались навязчивыми. Теперь я привык к ним настолько, что замечал отсутствие звонка быстрее, чем его появление.

На улице оказалось холоднее, чем ночью. Снег успел покрыть парковку тонким белым слоем, скрыв грязные лужи и следы шин. Возле дальнего ряда машин работал снегоуборщик, негромко гудевший на фоне утреннего движения. Я застегнул куртку, достал ключи и направился к своему автомобилю. Ветер бросил в лицо несколько колючих снежинок, заставив пожалеть, что не надел шапку.

Машина завелась не сразу. Я повернул ключ, подождал, пока двигатель перестанет недовольно кашлять, и включил обогрев стекла. Из динамиков зазвучало утреннее радио. Диктор рассказывал о надвигающемся циклоне, предупреждал о гололеде и рекомендовал водителям сохранять осторожность. После сегодняшней ночи подобные предупреждения звучали вполне разумно, хотя сам я слушал их лишь вполуха.

Я не торопился выезжать. В салоне было прохладно, а усталость после долгого дежурства требовала хотя бы нескольких минут покоя. Можно было оставить машину на парковке и вызвать такси, но мысль о возвращении за ней позднее совершенно не радовала. Я открыл окно, впустил морозный воздух и некоторое время сидел, оценивая собственное состояние. Спать хотелось, но сознание оставалось ясным, и после короткого отдыха я решил, что смогу добраться домой по знакомой дороге.

Прежде чем тронуться, я машинально вернулся мыслями к прошедшей смене. Все ли назначения переданы? Не забыл ли уточнить время контрольного исследования? Сообщили ли родственникам пациентки о проведенной операции? Я перебрал основные события ночи и убедился, что ничего важного не упустил. Подобная привычка появилась много лет назад и иногда раздражала окружающих. Но мне было проще потратить несколько минут на проверку, чем потом переживать из-за собственной невнимательности.

Город только просыпался. По широким улицам медленно двигались автобусы, возле остановок собирались первые пассажиры, а дворники сгребали снег к обочинам. Светофоры отражались в мокром асфальте длинными цветными полосами. Несколько магазинов уже открылись, и у входа в один из них мужчина в рабочей куртке разгружал ящики с хлебом. После больничных коридоров обычная утренняя жизнь казалась удивительно спокойной.

Я ехал без спешки, стараясь держаться подальше от машин, водители которых, судя по манере движения, еще не окончательно проснулись. На одном перекрестке впереди меня резко затормозил автобус, и я заранее сбросил скорость. Под колесами неприятно хрустнул наст, но автомобиль послушно остановился. Радио продолжало рассказывать о погоде, а я уже мысленно составлял план ближайших часов.

Горячий душ, плотные шторы и несколько часов сна. Потом, возможно, нормальный обед, если к вечеру удастся окончательно проснуться. В холодильнике оставались продукты, купленные еще до предыдущего дежурства, и я надеялся, что они не успели приобрести самостоятельную форму жизни. С приготовлением еды у меня отношения складывались значительно хуже, чем с хирургией. Впрочем, голод обычно оказывался достаточно убедительным стимулом.

На следующем участке дороги движение стало плотнее. У перекрестка собиралась небольшая очередь машин, и я постепенно снизил скорость. Светофор впереди горел зеленым, но несколько автомобилей почему-то задержались возле стоп-линии. В этот момент справа послышался резкий звук двигателя, слишком громкий для обычного городского движения. Я повернул голову, пытаясь понять, откуда он доносится.

Темный кроссовер вылетел на перекресток со стороны боковой улицы. Он двигался значительно быстрее разрешенной скорости, и даже сквозь закрытое окно было слышно, как двигатель работает на высоких оборотах. Почти одновременно серебристый седан начал пересекать перекресток на разрешающий сигнал. Я успел увидеть, как водитель седана повернул голову, заметив приближающуюся машину, но времени изменить траекторию уже не оставалось.

Удар прозвучал глухо, с тяжелым металлическим грохотом. Передняя часть седана врезалась в бок кроссовера, и оба автомобиля резко изменили направление движения. Кроссовер развернуло, он перескочил бордюр и остановился у дорожного знака. Седан отбросило в сторону, где он ударился передней частью о фонарный столб. По асфальту рассыпались осколки стекла, обломки пластика и какие-то металлические детали.

Я нажал на тормоз и остановился на безопасном расстоянии от перекрестка. Несколько секунд потребовалось, чтобы оценить происходящее. Из поврежденного седана поднималось белесое облако, вероятно от сработавших подушек безопасности, а рядом с кроссовером уже остановились другие автомобили. Люди выбегали на дорогу, кто-то громко кричал, пытаясь выяснить, есть ли пострадавшие. Со стороны тротуара раздался женский голос, призывавший вызвать скорую.

Я включил аварийную сигнализацию, взял телефон и позвонил в экстренную службу. Диспетчеру коротко сообщил адрес, количество столкнувшихся машин и то, что нахожусь на месте как врач. Точную тяжесть повреждений определить пока было невозможно, но характер аварии позволял предполагать серьезные травмы. Закончив разговор, я заглушил двигатель, убрал телефон и направился к разбитым автомобилям.

На перекрестке уже собралась небольшая толпа. Молодой парень в рабочей куртке нес автомобильный огнетушитель, женщина возле остановки говорила с диспетчером, а двое мужчин пытались заглянуть внутрь кроссовера. Несколько человек стояли поодаль с телефонами. Я попросил их не выходить на проезжую часть и не приближаться к машинам без необходимости. Самым неприятным было то, что движение полностью не остановилось, а некоторые водители пытались объехать место столкновения по свободной полосе.

Быстрый осмотр показал, что кроссовер пострадал значительно меньше, чем могло показаться сначала. Его водитель находился в сознании, самостоятельно разговаривал с подошедшими людьми и жаловался на боль в плече. Один из очевидцев уже помогал ему оставаться неподвижным до прибытия медиков. Я попросил передать спасателям сведения о его состоянии и направился к седану, повреждения которого выглядели куда серьезнее.

Передняя часть автомобиля была смята почти до салона. Капот поднялся неровным металлическим горбом, лобовое стекло пошло трещинами, а одна из передних дверей выглядела заклинившей. На асфальте лежали обломки бампера, перемешанные со снегом. Возле заднего колеса растекалась темная жидкость, запах которой заставил меня насторожиться. Сначала нужно было убедиться, что рядом нет непосредственной опасности возгорания.

Парень с огнетушителем уже стоял неподалеку. Я попросил его оставаться наготове и следить, не появится ли открытое пламя. Другому мужчине предложил предупредить водителей, чтобы те не приближались к перекрестку. Люди охотно выполняли простые указания, и это немного облегчало работу. В сложных обстоятельствах главное — дать каждому конкретную задачу, не требующую долгих объяснений.

На пассажирском сиденье находилась молодая женщина. Подушка безопасности сдулась, оставив на лице и одежде следы белого порошка, а над бровью виднелась небольшая рана. Женщина была в сознании, но выглядела растерянной. Она тяжело дышала и несколько раз пыталась повернуться в сторону водителя, несмотря на то что ремень безопасности удерживал ее на месте.

— Вы меня слышите? — спросил я, наклоняясь к открывшемуся проему.

— Да… А что с Андреем?

— Сейчас посмотрю. Как вас зовут?

— Марина.

— Марина, постарайтесь пока не двигаться. Где-нибудь сильно болит?

Она несколько секунд прислушивалась к собственным ощущениям, затем осторожно указала на грудь. Я задал несколько уточняющих вопросов, проверил дыхание, оценил сознание и убедился, что непосредственных признаков тяжелого наружного кровотечения нет. Судить о внутренних повреждениях было рано. Я попросил женщину оставаться на месте и объяснил, что помощь уже едет.

Марина снова попыталась посмотреть в сторону водителя. Ее голос дрожал, и я не сразу разобрал слова. Она повторяла имя мужчины, спрашивала, жив ли он, и, кажется, пыталась дотянуться до него рукой. Я осторожно остановил это движение. Любые резкие попытки выбраться из поврежденного автомобиля могли ухудшить ее состояние. Кроме того, я пока не знал, насколько серьезно пострадал сам водитель.

Обойдя седан, я заглянул через разбитое водительское окно. Мужчина лет сорока пяти сидел, зажатый между креслом и искореженной передней панелью. Голова его была опущена, лицо выглядело бледным, а дыхание оставалось частым и поверхностным. Он слабо шевелился, пытаясь принять более удобное положение, но сделать этого не мог. Поврежденные детали салона не позволяли нормально оценить состояние нижней части тела.

Я обратился к нему, назвав себя врачом. Мужчина не сразу отреагировал, затем медленно поднял глаза. Ответил он невнятно, но имя я разобрал: Андрей. Отмечая состояние сознания, я попытался осмотреть доступные участки тела. На груди виднелись следы от ремня безопасности, одежда была покрыта пылью и мелкими осколками. Самое неприятное обнаружилось ниже: возле водительского сиденья скапливалась кровь.

Сначала я не мог определить ее источник. Пространство между креслом и приборной панелью оказалось слишком тесным, а поврежденные детали закрывали обзор. Я осторожно сместился ближе и заметил, что одна из металлических частей кузова глубоко вдавилась в область бедра. Одежда была разорвана, а под ней виднелась большая рана. Кровь продолжала вытекать и медленно стекала на пол.

Повреждение крупного сосуда представлялось весьма вероятным. Даже без точного диагноза было ясно, что кровопотеря угрожает жизни. Мужчина находился в сознании, но отвечал все медленнее, а его кожа становилась заметно холоднее. Я попытался добраться до области раны, однако мешала деформированная панель. Обычные способы остановки кровотечения оказались почти недоступны из-за положения тела и характера повреждений.

— Андрей, слышите меня? — спросил я.

— Да…

— Сейчас попробуем остановить кровь. Не двигайтесь, насколько можете.

Мужчина едва заметно кивнул. Я снова проверил доступ к поврежденному участку и понял, что без помощи окружающих не обойтись. К этому времени возле машины собрались несколько мужчин, готовых сделать хоть что-нибудь полезное. Я попросил одного из них сообщить диспетчеру о тяжелом кровотечении и необходимости спасателей с инструментом для освобождения водителя. Другому поручил следить за состоянием женщины на пассажирском сиденье.

Еще один мужчина попытался открыть водительскую дверь. Я остановил его, объяснив, что резкие усилия могут сместить поврежденные детали и причинить дополнительный вред. Дверь была заклинена, однако между ней и кузовом оставалась узкая щель. Через нее можно было попытаться обеспечить доступ к ране, не извлекая пострадавшего. Мужчина кивнул и отошел, уступая мне место.

Я расстегнул куртку, чтобы она не мешала движениям, и снова наклонился к водителю. В тесном пространстве приходилось действовать почти на ощупь. Наконец удалось добраться до доступного участка раны и прижать ткани, стараясь уменьшить кровотечение. Положение было крайне неудобным, но через некоторое время поток крови заметно ослаб. Я осторожно изменил давление, проверяя результат, и остановился на положении, которое давало наибольший эффект.

Андрей болезненно застонал, но почти сразу затих. Я извинился и объяснил, что давление придется сохранять до прибытия помощи. Мужчина смотрел на меня с таким напряжением, что невольно захотелось сказать ему что-нибудь обнадеживающее. Однако я слишком хорошо понимал серьезность ситуации, чтобы обещать результат, в котором не был уверен.

— Доктор… — прошептал он.

— Я здесь.

— Я ведь выживу?

Вопрос прозвучал тихо, почти без интонации. Я слышал его множество раз, но привыкнуть к нему так и не удалось. Люди часто спрашивали о будущем в тот момент, когда предсказать его было труднее всего. И все-таки отвечать приходилось, потому что молчание иногда пугало значительно сильнее самых осторожных слов.

— Мы делаем все необходимое. Скорая уже едет, скоро будут спасатели.

Он медленно кивнул, стараясь сохранять взгляд на моем лице. Дыхание оставалось неровным, а кожа продолжала бледнеть. Я чувствовал, как под ладонью постепенно изменяется напряжение тканей, и старался не допустить возобновления сильного кровотечения. Время растягивалось неприятно медленно. Казалось, каждая следующая секунда требует отдельного усилия.

— У меня дочь, — произнес Андрей после долгой паузы.

— Сколько ей лет?

— Восемь…

Он попытался улыбнуться, но вместо этого только болезненно поморщился. Я спросил, как ее зовут, скорее чтобы удержать его внимание, чем из любопытства. Мужчина некоторое время молчал, затем ответил, что девочку зовут Соня. После этого он снова закрыл глаза. Я окликнул его, и он с трудом открыл их, пытаясь сосредоточиться на моем голосе.

Где-то вдали уже слышалась сирена. Звук постепенно приближался, отражаясь от домов и затихая между ними. Я не мог определить, сколько минут прошло с момента вызова, но медики явно спешили. Внутри автомобиля становилось душно, а неудобное положение постепенно вызывало онемение руки. Менять его было опасно, и я продолжал удерживать давление, стараясь как можно меньше двигаться.

Один из мужчин принес из машины металлическую трубу и предложил попробовать немного отогнуть поврежденную дверь. Я объяснил, что лучше дождаться спасателей. Однако другой очевидец уже успел вставить конец трубы между искореженными деталями кузова, пытаясь увеличить зазор. Металл негромко скрипнул, и дверь действительно сместилась на несколько сантиметров. Это позволило мне удобнее расположить плечо, хотя я по-прежнему не мог добраться до раны полностью.

— Достаточно, больше не трогайте, — сказал я, заметив, что мужчина собирается продолжить.

Он остановился и отпустил трубу, но та осталась зажатой между стойкой и дверью. По кузову прошла едва заметная дрожь. Мне не понравился звук, раздавшийся где-то под смятым крылом. Похоже, поврежденные металлические детали находились под сильным напряжением. Я уже собирался попросить всех отойти от автомобиля, когда услышал новый треск.

На этот раз звук был коротким и резким. Труба неожиданно сдвинулась, а искореженная часть кузова дернулась в сторону. Кто-то из мужчин громко вскрикнул и отшатнулся. Я попытался освободить руку, но положение тела не позволяло сделать это достаточно быстро. В следующую секунду поврежденная металлическая деталь резко распрямилась, вырвавшись из-под смятого крыла.

Удар пришелся в верхнюю часть груди. Я даже не успел понять, что произошло. Воздух мгновенно вышибло из легких, перед глазами потемнело, а тело отбросило назад. На несколько секунд исчезли привычные звуки улицы, словно кто-то резко уменьшил громкость окружающего мира. Я упал на мокрый асфальт и попытался вдохнуть, но вместо нормального движения грудной клетки почувствовал сильную, неприятную тяжесть.

Первой мыслью было то, что сломаны ребра. Я машинально опустил взгляд, стараясь определить место повреждения. Под левой ключицей быстро расплывалось темное пятно, а ткань рубашки становилась влажной. Кровь проступала с пугающей скоростью. Я прижал ладонь к ране и сразу понял, что ситуация значительно серьезнее обычной травмы грудной стенки.

Попытка сделать глубокий вдох вызвала резкую боль. В груди появилось неприятное ощущение пустоты, словно привычное движение легких вдруг перестало работать правильно. Сердце билось быстро, а в голове возникла странная легкость. Я попытался оценить собственное состояние привычным способом, но обнаружил, что сосредоточиться на последовательности действий гораздо труднее, чем при осмотре другого человека.

Повреждение находилось в опасной области. Рядом проходили крупные сосуды, а характер удара позволял предполагать тяжелую травму грудной клетки. Кровь продолжала пропитывать одежду, несмотря на давление ладони. Я пытался определить, насколько сильно нарушено дыхание, но каждый новый вдох давался тяжелее предыдущего. Сознание отмечало возможные осложнения почти автоматически, словно речь шла об очередном пациенте. Только пациентом теперь был я.

Слева послышались торопливые шаги. Кто-то опустился рядом, попытался убрать мою руку и сразу передумал, заметив положение раны. Надо мной склонился мужчина из числа очевидцев. Его лицо выглядело растерянным, но он быстро сообразил, что требуется помощь. Я попытался объяснить, куда необходимо прижимать, однако слова прозвучали неразборчиво. Пришлось показать движением пальцев.

— Скорую! — крикнул он кому-то за спиной.

Я хотел ответить, что машина уже едет, но не смог набрать достаточно воздуха. Голоса вокруг становились громче, люди торопливо переговаривались, кто-то спрашивал, что делать с водителем. В какой-то момент я услышал знакомую сирену совсем рядом и понял, что помощь наконец добралась до перекрестка. Это принесло короткое облегчение, хотя собственное состояние продолжало быстро ухудшаться.

Я пытался удерживать давление на ране, хотя пальцы постепенно теряли чувствительность. Перед глазами всплывали лица людей, с которыми я работал совсем недавно. В какой-то момент мне показалось, что я снова лежу на операционном столе, а коллеги обсуждают мое состояние. Потом изображение исчезло, и я увидел над собой серое зимнее небо.

Машина скорой помощи остановилась неподалеку. Я услышал хлопок двери, затем быстрые шаги и знакомый голос. Молодой фельдшер, с которым мы недавно разговаривали возле кофейного автомата, появился рядом с носилками. Несколько секунд он смотрел на меня, явно не сразу узнав человека в окровавленной одежде. Затем выражение его лица резко изменилось.

— Доктор?!

Я попытался улыбнуться, но получилось лишь слегка пошевелить губами. Фельдшер опустился рядом и быстро оценил рану, после чего обратился к коллегам. Его голос звучал уже совершенно иначе, чем несколько часов назад в приемном отделении. Исчезли усталые шутки, осталось только привычное рабочее спокойствие, за которым угадывалось напряжение.

— Тяжелая травма груди, массивное кровотечение. Нужен второй комплект!

Кто-то принес медицинскую сумку. Меня осторожно повернули, стараясь не ухудшить повреждение, затем начали накладывать необходимые повязки и обеспечивать венозный доступ. Я чувствовал прикосновения, слышал короткие команды и пытался следить за действиями бригады. Все происходило знакомо, почти буднично. Только раньше я стоял рядом и объяснял другим, что нужно делать.

Фельдшер склонился ближе.

— Доктор, слышите меня?

Я кивнул, насколько позволяли силы.

— Держитесь. Сейчас увезем вас.

Я попытался заговорить, но из горла вырвался только хриплый звук. Фельдшер наклонился еще ближе, стараясь расслышать слова. Я с трудом повернул голову в сторону седана, возле которого уже работали спасатели. Один из них устанавливал гидравлический инструмент, другой готовил жесткие носилки. Андрей все еще находился внутри машины.

— Там… водитель…

Фельдшер проследил за моим взглядом.

— Им занимаются. Наши уже рядом.

Я снова попытался посмотреть в сторону автомобиля. Через плечи собравшихся людей виднелась яркая куртка спасателя, затем мелькнула кислородная маска. По крайней мере, водитель больше не оставался один. На какое-то время этого оказалось достаточно, чтобы перестать беспокоиться о происходящем возле машины и сосредоточиться на собственном дыхании.

Меня переложили на носилки. При движении боль усилилась настолько, что перед глазами вспыхнули темные пятна. Я попытался глубже вдохнуть, но грудная клетка словно перестала слушаться. Рядом кто-то называл показатели давления, другой сотрудник готовил оборудование. Слова доносились неравномерно: некоторые звучали отчетливо, другие будто проваливались в пустоту. Я узнавал медицинские термины, но уже не всегда успевал связать их в последовательную картину.

Когда-то мне казалось, что профессиональные знания помогут сохранить спокойствие в любой ситуации. Теперь выяснилось, что понимать происходящее не означает иметь над ним власть. Я прекрасно представлял возможные последствия подобной травмы, но не мог сделать практически ничего. Оставалось довериться людям, которые работали рядом, точно так же, как когда-то доверялись мне мои пациенты.

Сквозь полуприкрытые веки я видел лицо фельдшера. Он сосредоточенно следил за моим состоянием, иногда оборачиваясь к коллегам и отдавая короткие распоряжения. Мне хотелось сказать ему, что он все делает правильно, но сил на разговор уже не оставалось. Впрочем, вряд ли ему требовалось подобное подтверждение. Он и без того работал так, как должен был работать хороший специалист.

Возле седана послышался металлический скрежет. Я повернул голову и увидел, как спасатели наконец освободили водителя. Андрея осторожно вынесли из машины и переложили на носилки. Один из медиков держал рядом кислородную маску, другой занимался поврежденной ногой. Мужчина не двигался, но по действиям бригады я понял, что они продолжают бороться за его жизнь.

Мне вспомнилось его лицо и то, как он произнес имя дочери. Соня. Восемь лет. Я ничего не знал об этой девочке, не представлял, где она сейчас находится и ждет ли возвращения отца домой. Наверное, именно подобные подробности особенно трудно забыть после тяжелых случаев. Пациент перестает быть просто мужчиной с повреждением бедренной артерии, когда узнаешь, что дома его ждет ребенок.

Вскоре носилки с Андреем скрылись за дверями другой машины скорой помощи. Я попытался проследить за ними взглядом, но сделать это стало трудно. Перед глазами появлялись темные пятна, холод под курткой усиливался, а сердце билось так быстро, что я едва различал отдельные удары. Кажется, фельдшер снова обратился ко мне, однако смысл его слов дошел с опозданием.

Мысли начали путаться. Я помнил больницу, долгую ночь, разговор с матерью и утренний снег, но события словно перемешивались между собой. В какой-то момент мне показалось, что я снова нахожусь в операционной и слышу голос анестезиолога. Затем вместо яркого света ламп перед глазами возникло серое зимнее небо. Я попытался сосредоточиться, чтобы окончательно не потерять связь с происходящим.

Один из старших коллег когда-то говорил, что хирурги почти всегда появляются после того, как самое страшное уже случилось. В молодости мне казалось, что в этих словах слишком много ненужной философии. Мы не могли предотвратить каждую аварию, болезнь или несчастный случай. Зато могли сделать все возможное, чтобы устранить последствия. Именно поэтому я когда-то выбрал профессию и никогда всерьез не жалел об этом решении.

Теперь, лежа на носилках посреди заснеженного перекрестка, я впервые вспомнил эти слова без привычного желания поспорить. Возможно, старик имел в виду не бессилие врача, а то, насколько дорого порой обходится каждая упущенная минута. Сегодня мы спасли женщину после тяжелой аварии, а несколькими часами позже я оказался рядом с человеком, которому тоже требовалась срочная помощь. И на этот раз времени не хватало уже мне.

Фельдшер снова склонился надо мной. Я видел, как шевелятся его губы, но разобрать слова не смог. Он что-то говорил спокойно и настойчиво, словно пытался удержать меня в сознании одним только голосом. Я хотел ответить, что слышу его, но тело перестало подчиняться. Даже попытка пошевелить пальцами потребовала неожиданно большого усилия.

Снег продолжал падать. Крупные хлопья медленно опускались на асфальт, на разбитые машины, на плечи людей, которые все еще работали возле перекрестка. Несколько снежинок коснулись моего лица и почти сразу растаяли. Я почувствовал холодную влагу на щеке, затем это ощущение тоже начало исчезать. Где-то неподалеку хлопнула автомобильная дверь, заработал двигатель, и пространство вокруг наполнилось низким гулом.

Последним отчетливым воспоминанием оказался голос матери. Не настоящий, конечно, а оставшийся в памяти обрывок утреннего разговора. Она просила поесть и не уснуть за рулем. Я даже попытался представить, что скажу ей вечером, когда позвоню, как обещал. Наверное, снова отшучусь, а она сделает вид, будто поверила. Эта простая мысль неожиданно задержалась дольше остальных.

Потом стало трудно различать даже собственное дыхание. Голоса постепенно отдалялись, свет мерк, а окружающие предметы теряли очертания. Я еще пытался следить за происходящим, но мысли уже не удерживались вместе. Последнее, что удалось осознать, было совершенно простым: я очень устал.

И на этот раз уснуть оказалось легко.

Глава 1. Первый вдох

Сознание возвращалось медленно, словно я пытался выбраться из глубокого сна, который никак не желал меня отпускать. Мысли возникали отдельными обрывками, ненадолго соединялись между собой и снова исчезали. Последнее, что сохранила память, было слишком отчетливым, чтобы ожидать какого-то продолжения.

Я помнил операционную, яркий свет над столом и усталость после долгих часов работы. Помнил, как собственное тело постепенно переставало слушаться, а привычные звуки отдалялись, словно кто-то медленно закрывал дверь. В какой-то момент стало ясно, что происходит. За годы работы я слишком часто видел смерть, чтобы не узнать ее приближение, даже когда она пришла за мной самим.

Первой мыслью было то, что я все еще умираю.

Известно, что после остановки кровообращения мозг не прекращает работу мгновенно, хотя происходящие в нем процессы изучены далеко не полностью. Возможно, мое нынешнее состояние было одним из последних проявлений угасающего сознания. Объяснение выглядело не слишком убедительным, но имело одно существенное достоинство: не требовало пересматривать привычные представления об устройстве мира.

Однако время шло, а исчезать я почему-то не собирался. Периоды относительной ясности сменялись провалами, после которых я снова обнаруживал себя способным воспринимать окружающее. Определить продолжительность этих промежутков было невозможно. Иногда казалось, что прошло всего несколько мгновений, иногда — значительно больше. Постепенно сама идея предсмертной активности мозга начала вызывать сомнения.

Тогда появилась другая версия: меня успели реанимировать. Такое объяснение выглядело куда привлекательнее, тем более что я не знал, чем закончились последние попытки коллег помочь мне. Возможно, сердце удалось запустить, а теперь я приходил в сознание после тяжелого состояния. Не исключено, что нарушения восприятия были последствиями недостатка кислорода или действия препаратов. Во всяком случае, с подобными пациентами мне приходилось сталкиваться.

Проблема заключалась в том, что окружающая обстановка совершенно не напоминала больницу. Я не слышал привычных сигналов медицинского оборудования, не ощущал трубки в горле или проводов на коже. Вместо запаха антисептика до меня доносились совершенно другие запахи: дерево, ткань и что-то теплое, немного напоминавшее свежеиспеченный хлеб. Где-то неподалеку раздавались негромкие звуки, природу которых я пока не мог определить.

Я попытался открыть глаза. Получилось не сразу, а когда передо мной наконец возникло светлое пятно, ясности оно не прибавило.

Изображение расплывалось, словно я смотрел через толстое мутное стекло. Я различал свет и темноту, иногда замечал движение, но рассмотреть отдельные предметы не удавалось. Попытки сосредоточить взгляд почти ничего не меняли, да и удерживать внимание долго было неожиданно трудно.

Возможных объяснений оказалось достаточно, чтобы на некоторое время занять мысли. Нарушения зрения после тяжелой гипоксии, действие лекарств, неврологические последствия остановки сердца — любой из этих вариантов заслуживал рассмотрения.

Правда, оставалось непонятным, почему я не чувствую боли или характерного для тяжелого пациента дискомфорта. Вместо этого тело отзывалось на окружающее совершенно непривычным образом, и с каждым новым пробуждением эта странность становилась заметнее.

Прежде всего меня удивляло отсутствие привычного ощущения собственных размеров. Я попытался поднять руку, ожидая хотя бы приблизительно понять, где она находится. Ничего не произошло, хотя спустя несколько мгновений где-то сбоку мелькнуло неясное движение. Повторная попытка привела к тому же результату. Я ощущал, что конечность существует и как-то отвечает на мои усилия, но управлять ею было удивительно сложно.

Движения не подчинялись привычной последовательности. Стоило попытаться согнуть кисть, как одновременно напрягалось что-то еще, а рука смещалась совсем не туда, куда я рассчитывал. Я не мог определить, насколько это связано со слабостью, а насколько — с нарушением координации. Сосредоточиться на отдельных пальцах тоже не получалось.

Впрочем, после нескольких попыток меня накрыла такая сонливость, что продолжать исследование стало невозможно.

Следующее пробуждение принесло неприятное ощущение, которое я далеко не сразу сумел распознать. Сначала где-то внутри возник слабый дискомфорт, затем он быстро усилился и вытеснил почти все остальные мысли. Я попытался сосредоточиться, но тело требовало чего-то настолько настойчиво, что рассуждения распадались на отдельные фразы.

Когда из моего горла неожиданно вырвался пронзительный крик, удивление оказалось сильнее самого дискомфорта.

Я совершенно точно не собирался кричать. По крайней мере, сознательно никакого подобного решения не принимал. Но звук повторился, стал громче, и я ощутил, как напрягается все тело. Попытка остановиться успеха не принесла. Это оказалось неприятным открытием: выходит, я не только плохо управлял движениями, но и далеко не всегда мог контролировать собственные реакции.

Почти сразу рядом послышался голос. Кто-то приблизился, затем меня осторожно подняли, и окружающий мир изменил положение. Движение вызвало краткое головокружение, зато вслед за ним пришло знакомое ощущение тепла. Меня держали уверенно, поддерживая голову и спину, а над ухом звучала спокойная, мелодичная речь. Слов я не понимал, но интонация почему-то действовала успокаивающе.

Потом стало ясно, что именно требовало мое тело. Голод, прежде казавшийся обычным ощущением, теперь обладал почти непреодолимой силой. Все прочие интересы отступили, уступив место одной-единственной потребности. Я мог сколько угодно рассуждать о возможных последствиях реанимации, но в тот момент организм занимали вопросы значительно более приземленные. Когда голод наконец отступил, выяснилось, что мне снова хочется спать.

Следующие пробуждения мало отличались друг от друга. Я ощущал прикосновения, слышал голоса, иногда видел свет, но большую часть времени проводил в состоянии, которое трудно было назвать полноценным бодрствованием. Попытки сосредоточиться быстро утомляли, а потребности тела постоянно вмешивались в течение мыслей. Постепенно стало очевидно, что происходящее нельзя объяснить одной только слабостью после тяжелой болезни.

Однажды мне удалось заметить собственную руку. Она оказалась совсем близко, в пределах расплывчатого поля зрения, и сначала я даже не понял, на что смотрю. Маленькое светлое пятно двигалось неловко, то исчезая, то появляясь снова. Я попытался повторить движение и, когда оно приблизительно совпало с увиденным, почувствовал неприятный холодок.

Что-то в размерах руки было совершенно неправильным.

Я дождался следующего периода бодрствования и снова попытался рассмотреть ее. Изображение оставалось нечетким, но кое-какие детали все-таки удалось различить. Крошечные пальцы, округлая ладонь, удивительно тонкая кожа — ничто из этого не напоминало руку взрослого мужчины. Поначалу я заподозрил нарушение зрительного восприятия, однако осязательные ощущения подтверждали увиденное. Стоило поднести ладонь к лицу, как ее размеры становились еще очевиднее.

Разум отказывался принимать возникающий вывод. Я пытался представить медицинское состояние, при котором человек способен настолько ошибаться в восприятии собственного тела. В памяти всплывали редкие неврологические синдромы, нарушения схемы тела, необычные последствия поражений мозга. Но ни одно из известных мне состояний не объясняло происходящее целиком, особенно вместе с постоянной сонливостью, неконтролируемыми движениями и странной беспомощностью.

Постепенно отдельные наблюдения начали складываться в картину, которая еще недавно показалась бы мне совершенно невозможной. Мои руки действительно были крошечными. Голос, вырывавшийся из горла, не имел ничего общего с голосом взрослого человека. Меня носили, кормили, укладывали спать, а тело реагировало на голод и неудобство так, как реагирует организм совсем маленького ребенка. Самым простым объяснением становилось то, от которого я упорно пытался отказаться.

Я оказался в теле младенца.

Признание этого факта не принесло облегчения. Наоборот, вопросов стало столько, что я не знал, за какой взяться первым. Был ли я действительно мертв? Каким образом сохранилось сознание? Где находился теперь и кому принадлежало это тело?

Ни один из известных мне разделов медицины не предлагал даже приблизительного ответа. Впрочем, само существование вопросов еще не означало, что я обязан немедленно на них ответить.

И только когда первый ужас немного отступил, пришла мысль о матери. О матери из прежней жизни, которая осталась там, где всё оборвалось. Совсем недавно я говорил с ней по телефону после дежурства. Она спросила, еду ли я домой, напомнила поесть. Я привычно отшутился и пообещал созвониться вечером. Разговор занял меньше минуты; тогда мне и в голову не пришло, что он может оказаться последним.

Я понятия не имел, что случилось с ней после моей смерти. Дозванивалась ли она снова? Кто сообщил ей о произошедшем? Представить это было больнее, чем признать собственное положение. Хотелось хотя бы сказать ей, что я помню. Но между нами теперь лежало что-то несоизмеримо большее, чем расстояние, а из собственного горла я умел извлекать только младенческий крик.

Куда труднее оказалось смириться с практической стороной открытия. Я не мог самостоятельно изменить положение, когда затекала спина, попросить воды или хотя бы отвернуться от слишком яркого света.

Все привычные способы взаимодействия с миром оказались недоступны. За прежнюю жизнь я привык решать возникающие проблемы, а теперь даже простая потребность требовала чужой помощи.

Особенно неприятно было обнаружить, насколько мало значат прежние знания в подобных обстоятельствах. Я представлял, какие мышцы должны участвовать в определенном движении, но заставить их работать согласованно не получалось. Знал, как формируются звуки речи, однако попытка произнести осмысленное слово заканчивалась невнятным младенческим голосом.

Из этого опыта, пожалуй, получилась бы интересная научная работа. Жаль только, что сейчас я не мог даже записать наблюдения.

В первые дни после осознания происходящего меня часто охватывало раздражение. Оно возникало неожиданно, почти всегда на фоне усталости или физического неудобства, и справляться с ним оказывалось труднее, чем я ожидал. Временами я понимал, что испытываю совершенно несоразмерную происходящему досаду, но это мало помогало. Тело жило по собственным правилам, и взрослое сознание не делало его потребности менее настойчивыми.

К счастью, рядом почти постоянно находилась женщина, чье присутствие я начал узнавать раньше, чем смог отчетливо рассмотреть ее лицо. У нее были теплые руки, спокойный голос и привычка тихо напевать, когда она занималась мной. Поначалу я различал лишь общий рисунок ее движений, однако со временем научился узнавать даже шаги. Она никогда не подходила совершенно одинаково: иногда торопилась, иногда двигалась медленно, но всегда прежде всего проверяла, удобно ли я лежу.

Первые недели я не понимал ни единого слова из ее речи. Она звучала непривычно, отличалась от знакомых мне языков ритмом и сочетанием звуков. Женщина часто разговаривала со мной, особенно когда переодевала или укачивала, и постепенно некоторые сочетания начали выделяться из общего потока.

Запомнить их удавалось, но определить значение пока не получалось.

Иногда в полусне я отзывался на женский голос раньше, чем успевал понять, где нахожусь. На мгновение возникало почти забытое ощущение: сейчас услышу знакомые слова, открою глаза и всё окажется прежним. Но речь оставалась чужой, а рядом стояла другая женщина. Постепенно я научился различать не только их голоса в памяти, но и два совершенно разных чувства, которые они вызывали.

Ее лицо тоже обретало очертания постепенно. Сначала я различал лишь темный овал волос на фоне света и движение губ, когда она наклонялась ближе. Позже стали заметнее глаза, линия носа и мягкие черты лица. Она была молода, хотя точнее определить возраст я не решился бы. Впрочем, куда раньше внешности мне запомнилось выражение, с которым она смотрела на меня: внимательное, немного усталое, но почти неизменно доброе.

Особенно хорошо я запомнил одно утро. Свет проникал через щель между ставнями, и женщина стояла у колыбели, удерживая в руках сложенную ткань. Она заметила, что я проснулся, отложила свое занятие и наклонилась ближе. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, после чего она улыбнулась и что-то тихо произнесла. Я попытался ответить, но вместо слова получился короткий невнятный звук, который почему-то заставил ее рассмеяться.

С того дня подобные попытки общения стали повторяться чаще. Женщина разговаривала со мной, словно не ожидала ответа, но каждый случайный звук встречала с неподдельным интересом. Иногда она повторяла его, слегка меняя интонацию, и тогда я пробовал произнести что-нибудь еще. Результаты оставались скромными.

В прежней жизни мне приходилось объяснять людям сложнейшие хирургические вмешательства, а теперь обычное гуление вызывало у собеседницы больше восторга, чем любая моя профессиональная лекция.

Постепенно я узнал, что ее зовут Лиана. Имя часто звучало в доме, обычно когда к ней обращался мужчина с более низким, спокойным голосом. Сначала я не придавал этому значения, но повторения позволили установить связь. Если мужчина произносил знакомое сочетание звуков, женщина почти всегда поворачивалась к нему или отвечала. Позднее я стал лучше различать само имя и запомнил его звучание.

Так у моей новой жизни появилось первое постоянное человеческое лицо.

Я не сразу начал думать о Лиане как о матери. Это слово уже было связано с другой женщиной, которая растила меня, тревожилась из-за дежурств и напоминала поесть, даже когда мне давно перевалило за тридцать. Называть матерью кого-то ещё поначалу казалось неправильным, почти предательством. Хотя Лиана, конечно, ни в чём не была виновата.

Но моя настороженность ничего не меняла в том, что происходило каждый день. Когда мне было холодно или страшно, я успокаивался у нее на руках. Когда просыпался ночью, именно ее голос чаще всего оказывался рядом. Лиана ничего не требовала взамен, и постепенно я перестал воспринимать ее заботу как нечто временное, к чему нельзя привыкать.

Забота о младенце требовала удивительно много сил. Я замечал это по усталости Лианы, по тому, как иногда она задерживалась возле стола, прежде чем снова подойти ко мне, и как медленно расправляла плечи после долгого укачивания.

При этом большую часть дня она занималась обычными домашними делами. Поддерживала огонь, готовила еду, перебирала одежду, иногда сидела у окна с рукоделием. Дом не существовал исключительно вокруг меня, хотя в первые недели я невольно воспринимал его именно так.

Однажды ночью я проснулся от неприятного холода. Одеяло сползло, и тело немедленно отреагировало возмущенным криком, прежде чем я успел понять причину. Лиана появилась почти сразу, поправила ткань и взяла меня на руки. На ее лице в слабом свете огня была заметна усталость, а волосы, обычно аккуратно собранные, выбились у виска. Она несколько раз погладила меня по спине и тихо запела знакомую мелодию, не торопясь возвращать в колыбель.

Я лежал у нее на руках и слушал. Тихая мелодия не напоминала ничего из прежней жизни, зато сама забота неожиданно вызвала в памяти другой голос. «Поешь сначала», — сказала мне мать во время нашего последнего разговора. Тогда я отшутился и пообещал позвонить ещё раз. Теперь эта обычная фраза вспоминалась гораздо чаще, чем какие-либо особенно важные слова.

Я не мог исправить то, что случилось, и от этой мысли на мгновение стало тяжело. Лиана, не зная причин моего молчания, только удобнее придержала меня и продолжила напевать. Я прижался к ней, ощущая тепло её руки. Она не знала, кто я и что помню. Для нее перед ней находился обычный ребенок, которого нужно согреть и успокоить. И, пожалуй, именно простота ее заботы действовала сильнее любых попыток понять происходящее.

В ту ночь я впервые перестал мысленно отстраняться, когда мне захотелось назвать Лиану мамой. Слово так и осталось невысказанным, но я больше не стал себя за него одергивать. В памяти по-прежнему жила женщина, которую я любил всю прошлую жизнь. А эта женщина сейчас держала меня на руках, не имея ни малейшего представления, почему я вдруг притих.

Мужчина, которого я впоследствии узнал как Виктора, появлялся рядом реже. Поначалу я различал его главным образом по голосу и более тяжелым шагам. Он часто возвращался домой, когда за окном начинало темнеть, и разговаривал с Лианой негромко, без особенной спешки. Иногда его голос становился веселее, иногда звучал устало, но в присутствии женщины он держался свободно. По их привычным движениям и тому, как они обращались друг к другу, было нетрудно понять, что передо мной семья.

Виктор оказался человеком довольно сдержанным. Он не разговаривал со мной так часто, как Лиана, и не сопровождал каждое движение ласковыми словами. Зато мог подолгу держать меня на руках, сидя возле окна или у печи. Его ладони были крупнее материнских, кожа на пальцах немного грубее, а движения — осторожнее, особенно когда приходилось поддерживать голову. В первые разы он словно опасался сделать что-нибудь не так, хотя довольно быстро привык к моей непрочной конструкции.

Однажды Лиана передала меня ему и занялась чем-то возле стола. Виктор устроился на лавке, придерживая меня одной рукой, и некоторое время просто смотрел в окно. Я, в свою очередь, попытался рассмотреть его лицо. У отца были темные волосы, прямой нос и внимательные глаза, выражение которых менялось не так заметно, как у Лианы.

Когда наши взгляды встретились, он чуть улыбнулся и протянул мне палец. Я ухватился за него с неожиданной силой, вызвав у Виктора короткий смешок.

Некоторое время мы просидели так, вполне довольные друг другом. Затем я попытался разжать пальцы и обнаружил, что сделать это значительно сложнее, чем схватить предложенный предмет. Виктор терпеливо дождался, пока хватка ослабнет, после чего осторожно высвободил руку. В прошлой жизни я много слышал о врожденных рефлексах, но никогда прежде не испытывал на себе, насколько убедительно они способны действовать вопреки намерениям владельца. По крайней мере, отец не выглядел обиженным.

Имя Виктора я узнал тем же способом, что и имя Лианы. Оно часто звучало в их разговорах, особенно когда мать обращалась к нему из другой комнаты. Иногда мне удавалось уловить его даже среди незнакомых слов, а затем по ответному голосу убедиться, что я не ошибся.

Сами разговоры оставались почти полностью непонятными. Я различал настроение, узнавал отдельные повторяющиеся звуки, но смысл ускользал. Это раздражало куда сильнее, чем я готов был признать.

В прежней жизни способность понимать речь казалась настолько естественной, что я редко о ней задумывался. Теперь разговор родителей был потоком незнакомых звуков, без словаря и правил. Я пытался сопоставлять повторения с происходящим, но один звук встречался в разных обстоятельствах, и я не всегда был уверен, что правильно его расслышал.

Со временем я решил относиться к этому проще. Языку предстояло учиться постепенно. Пока было достаточно узнавать голоса родителей и короткие привычные обращения. Некоторые фразы Лиана произносила всякий раз, когда брала меня на руки или укладывала спать, и я уже мог предугадывать ее действия. Настоящим пониманием это не являлось, но повседневная жизнь становилась понятнее.

Сам дом тоже постепенно обретал знакомые очертания. Из колыбели я видел часть потолка, деревянные балки и небольшое окно, через которое по утрам проникал свет. Когда меня носили по комнате, перед глазами мелькали стол, широкая лавка, полки с посудой и сложенные у печи поленья. Предметы долго оставались размытыми, но их расположение я начал запоминать. Особенно хорошо узнавал огонь: даже издалека его теплое мерцание выделялось среди остальных пятен света.

Дерево здесь было повсюду. Им пахли стены, пол, мебель, и со временем этот запах стал настолько привычным, что я почти перестал его замечать. Иногда к нему примешивался аромат готовящейся еды, иногда — свежий холодный воздух, когда Лиана открывала дверь.

По вечерам в доме становилось тише, и тогда особенно отчетливо слышалось потрескивание дров. Порой снаружи раздавались голоса, скрип колес или отдаленный собачий лай, напоминавшие, что за стенами существует жизнь, пока почти недоступная мне.

Я пытался понять, где оказался. Отсутствие электрического света, бытовой техники и знакомых материалов намекало на довольно простой уклад жизни.

Но одного дома было недостаточно для выводов об обществе. Возможно, это было отдаленное поселение, жители которого привыкли многое делать своими руками. Не исключалось и то, что знакомых мне технологий здесь не существовало. Пока оставалось наблюдать.

Временами прежняя жизнь вспоминалась неожиданно отчетливо. Резкий металлический звук или яркое пятно света возвращали меня в операционную: инструменты, лица коллег, привычный порядок действий перед сложным вмешательством. Но чаще всего память возвращалась не к работе. Я вспоминал мать — её короткий звонок, заботливое ворчание и собственное легкомысленное «созвонимся вечером». Она всегда относилась к моим обещаниям серьёзнее, чем я сам.

Раньше я думал, что самое тяжёлое — потерять привычную жизнь. Оказалось, труднее сознавать, что оставил в ней близкого человека без возможности объяснить случившееся. Воспоминания не исчезали, но со временем я научился жить и с ними, и с тем, что происходило вокруг. Огорчение могло вернуться внезапно, однако рядом неизменно находились Лиана и Виктор, для которых я был не чьим-то прошлым, а их настоящим.

К тому же я начал замечать, что постоянные размышления утомляют меня сильнее, чем хотелось бы. После долгих попыток сосредоточиться наступала сонливость, которой невозможно было сопротивляться. Иногда я просыпался с намерением продолжить прерванную мысль, но вместо нее ощущал голод или неудобство, и весь порядок рассуждений рассыпался. В конце концов я перестал бороться с этим. Если тело нуждалось во сне, разуму приходилось подчиняться.

Дни сменяли друг друга без понятного мне счета. Я начал различать утро и вечер по свету, доносившемуся через окно, и по привычному распорядку родителей. Иногда слышал, как Виктор уходил из дома, а затем возвращался значительно позже. Лиана встречала его у двери, они обменивались несколькими словами и продолжали свои занятия. Я не знал, чем занимался отец за пределами дома, хотя его частые отлучки постепенно начали вызывать любопытство.

Однажды Виктор вернулся заметно позже обычного. За окном уже темнело, и Лиана успела несколько раз подойти к двери. Наконец раздались шаги. Я находился у нее на руках и видел, как отец вошел в комнату. Он выглядел усталым, но при виде нас улыбнулся. Лиана ответила не сразу, внимательно посмотрела на него и коснулась его плеча. Они немного постояли рядом, прежде чем Виктор отправился умываться.

Я не понимал, случилось ли что-нибудь необычное. Но сцена запомнилась: впервые я задумался о том, чем Виктор занят за пределами дома. До сих пор он существовал для меня главным образом как человек, который приходил вечером, разговаривал с Лианой и иногда держал меня на руках. Для взрослого человека такое представление было, конечно, смешным, даже если сам он теперь не умел сидеть.

Через некоторое время привычный ход дней нарушило событие, которое заставило меня взглянуть на отца совершенно иначе.

Все началось с громкого стука в дверь. Был день, хотя солнце уже сместилось к другой стороне окна, и в комнате стоял ровный теплый свет. Лиана сидела неподалеку от колыбели, занимаясь тканью, а Виктор находился у стола. Стук прозвучал неожиданно, несколько раз подряд, и мать почти сразу подняла голову. Она взглянула на мужа, затем на меня, после чего отложила работу.

Виктор встал и направился к двери. На пороге появился незнакомый мужчина, которого я прежде не видел. Разглядеть его подробно мне не удалось, но голос сразу привлек внимание. Он говорил быстро, почти не делая пауз, а в движениях чувствовалась торопливость. Несколько раз мужчина оборачивался в сторону двора, словно ожидал появления кого-то еще. Даже без понимания слов было очевидно, что обычным дружеским визитом происходящее не является.

Лиана подошла к колыбели и взяла меня на руки. Обычно она делала это неспешно, сначала поправляя одеяло, но теперь ее движения оказались быстрее.

Она осталась в стороне от двери, придерживая меня у груди, и несколько раз посмотрела на Виктора. Тот выслушал незнакомца, задал короткий вопрос и повернулся к жене. На мгновение их взгляды встретились, после чего отец едва заметно кивнул.

Я не знал, что означал этот обмен взглядами. Возможно, Виктор просто давал понять, что справится с возникшей проблемой, а возможно, между ними существовала какая-то привычная договоренность. Лиана ничего не сказала и лишь удобнее устроила меня на руках. Незнакомец тем временем быстро вышел обратно во двор. Виктор остался возле двери, ожидая его возвращения.

Прошло совсем немного времени, прежде чем снаружи снова послышались шаги. Незнакомец появился в дверном проеме, поддерживая другого мужчину. Тот двигался медленно, чуть согнувшись, и прижимал к груди руку, обмотанную тканью. Даже с моего места было заметно темное пятно, расползшееся по повязке. Когда мужчины приблизились, я понял, что ткань пропитана кровью.

Раненый тяжело дышал, стараясь не двигать поврежденной рукой. Его спутник что-то говорил Виктору, но тот почти не отвечал. Отец быстро оглядел мужчину, затем перевел взгляд на окровавленную повязку и указал в сторону соседней комнаты. После этого он первым направился туда, освобождая проход. Оба посетителя последовали за ним, и вскоре дверь закрылась.

Лиана осталась на месте, продолжая держать меня на руках. Некоторое время она смотрела в сторону закрытой двери, затем медленно выдохнула и отошла к окну. Ее пальцы машинально поправили край моего одеяла. Она не выглядела растерянной, хотя привычной расслабленности в движениях уже не было. Вскоре мать устроилась на лавке и начала тихо покачивать меня, время от времени прислушиваясь к доносившимся из соседней комнаты звукам.

А я неожиданно обнаружил, что впервые за долгое время столкнулся с чем-то знакомым. Кровь, повязка, осторожные движения человека, старающегося не задеть поврежденную конечность, — все это напоминало прежнюю работу.

Конечно, издали я не мог оценить характер травмы, а тем более предположить ее серьезность. Но сам факт появления раненого в нашем доме был весьма красноречив. Люди редко приводят человека с кровоточащей раной к тому, от кого не рассчитывают получить помощь.

Выходило, что Виктор каким-то образом занимался лечением. Возможно, он был местным врачом или человеком, обладавшим необходимыми навыками. Поведение посетителей указывало на то, что к отцу обращались не случайно. Он тоже действовал без суеты, словно подобная ситуация была ему знакома.

В этом обнаружилась забавная ирония. Всю прежнюю жизнь я посвятил медицине, провел бесчисленные часы в операционных, а теперь, невероятным образом оказавшись в теле младенца, похоже, снова очутился в доме человека, который лечит людей. Впору было подозревать, что собственная биография решила подшутить надо мной.

Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса. Иногда говорил Виктор, иногда отвечал посетитель. Один раз я услышал болезненный вскрик, после которого наступила тишина.

Мне хотелось узнать, что происходит за дверью, но даже если бы Лиана подошла ближе, рассмотреть что-нибудь с моего места было бы трудно. Пришлось ждать.

Ожидание затянулось. Лиана сначала сидела на лавке, затем стала медленно прохаживаться по комнате. Она попыталась напевать, но замолчала, прислушавшись к голосу мужа. Я тоже прислушивался, однако чужая речь ничего не объясняла, а постепенно подступавшая сонливость мешала сосредоточиться.

Дверь открылась как раз тогда, когда я начал задремывать. Первым появился мужчина, прибежавший за помощью. Он больше не двигался с прежней поспешностью и на мгновение задержался у прохода, пропуская спутника. Следом вышел раненый. Его рука по-прежнему была перевязана, но теперь повязка выглядела чистой, а сам мужчина держался заметно увереннее.

Я постарался рассмотреть его состояние, насколько позволяли расстояние и собственное зрение. Кровь больше не проступала сквозь ткань, хотя это еще ни о чем не говорило. Возможно, рану обработали и наложили новую повязку. Мужчина осторожно пошевелил пальцами поврежденной руки, затем посмотрел на Виктора и произнес несколько слов. По его движениям было видно, что боль, по крайней мере, не заставляла его беречь конечность так сильно, как прежде.

Отец ответил короткой фразой. Посетитель слегка склонил голову, а затем оба мужчины направились к выходу. Лиана проводила их взглядом, не вставая с места, и лишь когда дверь за ними закрылась, снова посмотрела на Виктора. Они обменялись несколькими словами, после чего мать вернулась к привычным делам. Похоже, произошедшее не было для них чем-то совершенно исключительным.

Я продолжал размышлять о раненом. В прежней жизни мне приходилось видеть множество травм, и я хорошо понимал, насколько обманчивым бывает первое впечатление. Уверенная походка и чистая повязка вовсе не гарантировали, что повреждение оказалось незначительным или полностью устраненным.

Тем не менее изменения в поведении мужчины были заметны. Еще недавно он едва двигался без поддержки, а теперь вышел из дома самостоятельно.

Виктор тем временем остался стоять возле стола. Он несколько мгновений смотрел в сторону двери, затем опустил руку в карман и достал небольшой предмет.

Я сначала не обратил бы на него внимания, если бы внутри не появился необычный цвет. На фоне теплого дневного света он выделялся мягким зеленоватым сиянием, которое не напоминало отражение солнца от стекла или металла.

Предмет оказался кристаллом. По крайней мере, так он выглядел издали: небольшой камень неправильной формы, с неровными гранями и темными участками по краям. Виктор держал его между пальцами и поворачивал, рассматривая. Зеленый свет словно исходил изнутри; одни участки казались ярче других. Разобрать больше подробностей я не мог.

Лиана что-то негромко спросила, и отец ответил, не отрывая взгляда от кристалла. Через несколько мгновений он убрал предмет обратно в карман. Никаких других действий не последовало. Виктор подошел к столу, взял оставленную там вещь и продолжил заниматься своими делами, словно ничего примечательного не произошло. Лиана тоже не проявила особенного интереса.

Меня же увиденное занимало куда сильнее. В прошлой жизни мне встречались минералы с необычными оптическими свойствами. Некоторые вещества светятся под воздействием определенного излучения, другие меняют цвет при различных условиях. Но я не знал ни состава этого камня, ни того, действительно ли свет исходил изнутри. Без таких сведений строить объяснение было рано.

Оставалось также непонятным, зачем Виктор его рассматривал. Возможно, камень был связан с работой, а возможно, имел другое назначение. То, что отец достал его после ухода раненого, само по себе ничего не доказывало.

Я слишком хорошо помнил, сколько ошибок возникает из-за стремления увидеть закономерность там, где существует лишь совпадение. Поэтому решил пока только запоминать подробности.

Подойти ближе, взять кристалл в руки или задать вопрос я не мог. В другое время подобная беспомощность вызвала бы раздражение, но сейчас интерес оказался сильнее. Впервые после пробуждения передо мной возникла загадка, связанная с моей прежней профессией.

Дальнейшие дни не принесли немедленных ответов. Жизнь в доме вернулась к привычному течению, Виктор уходил и возвращался, Лиана занималась хозяйством, а я продолжал осваивать собственное тело.

Постепенно становилось легче удерживать голову, движения рук приобретали некоторую точность, а периоды бодрствования удлинялись. Изменения были небольшими, но теперь я замечал их почти ежедневно. Особенное удовольствие доставляло то, что иногда удавалось повернуть голову в нужную сторону без прежних беспорядочных усилий.

Зрение тоже понемногу улучшалось. Лицо матери перестало быть набором неясных пятен, и я начал узнавать ее еще до того, как она заговорит. Виктора различать было сложнее из-за того, что он реже находился достаточно близко, но постепенно я запомнил и его черты.

Окружающая обстановка становилась понятнее, хотя предметы в дальнем конце комнаты по-прежнему оставались размытыми. Иногда я ловил себя на желании увидеть все сразу, словно одно лишь усилие внимания могло ускорить развитие глаз.

Однажды утром Лиана заметила, что я пытаюсь повернуть голову вслед за ее движением. Она остановилась, улыбнулась и медленно провела рукой передо мной. Я проследил за ней, насколько смог, потерял из виду и недовольно завозился. Мать рассмеялась и повторила движение, теперь медленнее. Некоторое время мы занимались этим упражнением, пока я не устал.

Я не мог сказать, насколько она понимала мои попытки наблюдать за окружающим. Скорее всего, для Лианы это была обычная игра с ребенком, который начал проявлять интерес к движущимся предметам. Меня подобное объяснение вполне устраивало. Развитие тела шло своим чередом, и не было никакой необходимости привлекать к нему лишнее внимание. Тем более что большинство моих достижений пока оставались совершенно обычными для младенца.

Виктор тоже стал чаще задерживаться возле колыбели. Иногда, вернувшись домой, он сначала подходил ко мне, а уже потом отправлялся заниматься остальными делами. Его присутствие я научился узнавать по шагам и голосу. Он обычно говорил немного, но иногда рассказывал что-то длинное, явно не рассчитывая на понимание. Я слушал, стараясь различить повторяющиеся слова, и порой с досадой обнаруживал, что засыпал прежде, чем успевал запомнить хотя бы одно новое сочетание звуков.

Между родителями существовало множество небольших привычек, которые я начал замечать только теперь. Лиана нередко оставляла Виктору часть еды, если тот возвращался поздно.

Он, в свою очередь, иногда принимался за домашние дела без просьб, а по вечерам мог просто сидеть рядом, пока она шила. Они не всегда много разговаривали, но молчание между ними редко казалось напряженным. Мне было приятно наблюдать за этой спокойной близостью.

Однажды я заметил, как Лиана, слушая Виктора, тихо улыбнулась и подтолкнула к нему чашку, которую он оставил на краю стола. Ничего особенного в этом не было. Но именно из таких мелочей складывалось чувство дома, к которому я привыкал исподволь, без какого-либо решения с собственной стороны.

Несколько раз за следующие недели в дом снова приходили посторонние. Не всегда дело сопровождалось такой спешкой, как в первый раз. Иногда посетитель появлялся один, разговаривал с Виктором и уходил вместе с ним в соседнюю комнату. В других случаях отец сам собирался и покидал дом, а Лиана оставалась со мной. Я не мог понять содержание их разговоров, однако постепенно начал различать общее сходство подобных визитов.

Однажды к нам пришла женщина, которая двигалась медленно и заметно прихрамывала. Она опиралась на руку сопровождавшего ее мужчины и несколько раз останавливалась, прежде чем добраться до двери соседней комнаты. Виктор встретил их без удивления, выслушал объяснения и пригласил пройти внутрь.

Лиана в это время держала меня возле окна, поэтому я видел происходящее лишь частично. Когда посетители уходили, женщина по-прежнему двигалась осторожно, но уже не нуждалась в постоянной поддержке спутника.

Я не мог утверждать, что ее состояние улучшилось именно благодаря действиям отца: возможно, боль уменьшилась после отдыха. Но такие случаи накапливались. К Виктору приходили, когда кому-то требовалась помощь, а уходили люди обычно заметно спокойнее, чем появлялись.

Меня особенно интересовало то, чего я не видел. Виктор никогда не проводил лечение в комнате с моей колыбелью. Посетители проходили за соседнюю дверь, и происходившее дальше оставалось недоступным.

Я слышал голоса и иногда различал короткие вопросы, но не мог понять последовательность действий. В прежней жизни я непременно нашел бы способ увидеть пациента. Теперь такое желание не имело практического значения.

Кристалл появлялся не после каждого случая, который мне удавалось заметить. Иногда Виктор возвращался домой, снимал верхнюю одежду и спокойно занимался своими делами, ни разу не достав загадочный камень.

В другие дни я видел, как он ненадолго останавливался возле окна или стола и рассматривал что-то, вынутое из кармана. Если я находился достаточно близко, удавалось различить знакомое зеленоватое сияние. Но нередко происходящее оставалось вне поля зрения, и я не знал, проверял ли отец кристалл в мое отсутствие.

Постепенно я заметил еще одну особенность: свет внутри камня не всегда выглядел одинаково. Однажды он был отчетливым, в другой раз едва пробивался сквозь темную поверхность. Впрочем, освещение и расстояние менялись, а мое зрение все еще развивалось. Сравнение было ненадежным.

Я всё равно пытался запоминать, когда отец доставал кристалл. Иногда это происходило после ухода посетителей, иногда — по возвращении домой. Четкой последовательности пока не обнаружилось; вероятно, значительная часть обстоятельств оставалась вне моего поля зрения.

Однажды Виктор пришел домой раньше, чем я ожидал. Лиана сидела со мной возле стола, и отец, проходя мимо, остановился рядом. Они обменялись несколькими словами, после чего он достал кристалл и ненадолго взглянул на него. На этот раз предмет оказался значительно ближе, чем прежде. Я увидел неровную поверхность, несколько темных граней и мягкий зеленый отсвет в глубине. Свет не казался особенно ярким, но его происхождение по-прежнему оставалось непонятным.

Я невольно задержал на нем взгляд. Виктор, заметив направление моего внимания, чуть повернул руку, а затем убрал камень в карман. Возможно, он просто решил, что меня заинтересовал необычный цвет. Для ребенка моего возраста подобное любопытство не представляло ничего странного. Отец улыбнулся, осторожно коснулся моей щеки и отошел к другой стороне комнаты. Я же еще некоторое время смотрел ему вслед, пытаясь сохранить в памяти увиденные подробности.

Больше самого свечения меня удивляло спокойствие Виктора. Он держал кристалл как любую другую вещь, а Лиана даже не отрывалась от работы.

Для них зеленый свет не был чудом. Я пока не знал, для чего отцу нужен камень, но решил внимательнее следить за его появлением.

Вечером Виктор взял меня на руки и устроился возле окна. Лиана сидела за столом, подшивая край рубашки, а снаружи медленно темнело. Отец что-то рассказывал ей, изредка поглядывая на меня, и я пытался различить знакомые звуки в потоке чужой речи.

Сосредоточиться мешал рукав его рубашки: грубоватая ткань оказалась прямо под моими пальцами, и я безуспешно старался ухватить складку. Виктор заметил мои старания, осторожно расправил рукав и позволил закончить начатое.

Через некоторое время он замолчал и опустил взгляд. Я как раз сумел собрать ткань в кулак, чем был вполне доволен, хотя пальцы уже начали уставать. Виктор улыбнулся, а затем бережно высвободил рубашку и поправил меня у себя на руках. Лиана что-то сказала из-за стола, он ответил ей, и их разговор продолжился. Я слушал знакомые голоса, пока веки не стали тяжелеть.

Когда Лиана подошла забрать меня ко сну, я неожиданно поймал себя на простой мысли: мама уже здесь. Не «женщина, которая за мной ухаживает», не Лиана, чьё имя я когда-то с трудом выделил из чужой речи. Просто мама. Я не стал спорить с собой. Это не стирало из памяти прежнюю мать и не делало последнего обещания менее важным. Привязанность к одной не отнимала ничего у другой.

Уже засыпая, я подумал о двух сторонах жизни Виктора. Одну я знал хорошо: большую ладонь, привычный голос и терпение, с которым он держал меня на руках.

Другая оставалась за дверью соседней комнаты, куда приходили люди с ранами и болью. В прежней жизни я непременно расспросил бы коллегу о его способах лечения. Теперь все вопросы приходилось откладывать. Но если здесь людей умели исцелять иначе, чем в моем прежнем мире, я собирался выяснить — как.

Глава 2. За пределами колыбели

К началу восьмого месяца моей новой жизни дом успел заметно уменьшиться. Конечно, стены остались на прежних местах, но теперь я мог рассматривать их не только с рук родителей или из колыбели.

Несколько недель назад мне удалось самостоятельно сесть, и с тех пор устройство комнаты перестало быть загадкой, собранной из случайных фрагментов. Стол действительно находился у окна, печь занимала почти весь дальний угол, а низкая дверь в коридор никуда не исчезала, как бы часто я ни терял ее из виду.

Правда, сидеть и сохранять равновесие оказались разными навыками. Когда я тянулся в сторону, центр тяжести смещался быстрее, чем тело успевало это исправить.

После нескольких падений на мягкое покрывало я перестал переоценивать возможности мышц спины. Само падение особенной опасности не представляло, зато раздражало своей предсказуемостью. Какая-то часть меня еще ожидала, что достаточно правильно рассчитать движение, и тело выполнит его без возражений. Организм последовательно доказывал обратное.

Лиана следила за моими упражнениями с заметным удовольствием. Она усаживала меня на сложенное одеяло, оставляла неподалеку несколько гладких деревянных предметов и возвращалась к своим делам.

Когда я терял равновесие, мать обычно успевала подхватить меня за плечо. Иногда она позволяла мне опрокинуться на мягкую ткань, а затем проверяла, не испугался ли я. Наши взгляды встречались, она улыбалась, и упражнение начиналось заново. Признаться, ее терпение производило впечатление.

С ползанием дело обстояло сложнее. Мне удавалось отталкиваться коленями и подтягивать корпус на руках, но движения редко согласовывались с первого раза. Порой я разворачивался почти на месте, хотя рассчитывал продвинуться вперед.

Зато постепенно обнаружил полезную закономерность: если не пытаться ускоряться, расстояние между мной и выбранным предметом все-таки сокращается. Открытие не тянуло на научную публикацию, но в пределах одной отдельно взятой детской комнаты имело практическую ценность.

Первой целью я выбрал ножку стола. Не потому, что она представляла исключительный интерес, просто находилась достаточно далеко от покрывала и при этом оставалась хорошо видна. Поверхность пола была гладкой, местами потемневшей от времени; по утрам доски холодили ладони.

Я двигался медленно, останавливаясь после нескольких попыток, и уже почти достиг края своего привычного участка, когда сверху раздался голос Лианы. Мать подошла, посмотрела на стол, потом на меня и негромко рассмеялась.

Она не стала немедленно возвращать меня назад. Вместо этого убрала с ближайшей лавки корзину с шитьем, передвинула табурет и присела у двери. Я воспользовался предоставленной свободой и дополз до ножки стола. На ощупь она оказалась шероховатой, с неглубокой трещиной возле основания. Удовлетворив любопытство, я попробовал развернуться и обнаружил, что обратный путь выглядит значительно менее привлекательно. Лиана оценила мое затруднение и перенесла меня на покрывало.

В течение следующих дней она стала оставлять больше свободного места, хотя доступ к печи и тяжелому сундуку по-прежнему перекрывала. Я не возражал против этих ограничений. На поленьях возле очага встречались острые щепки, а крышка сундука весила достаточно, чтобы неприятно закончить неудачный эксперимент. Моя проблема заключалась не в желании пренебречь опасностью, а в невозможности точно оценить, насколько далеко удастся протянуть руку и сумею ли я вовремя остановиться.

По утрам Лиана открывала ставни, и свет ложился на пол длинными полосами. В комнате пахло теплым деревом, выпечкой и чистой тканью, которую она развешивала возле окна. Иногда мать напевала одну и ту же мелодию, подбирая на ходу слова; иногда бормотала что-то себе под нос, когда не могла найти нужную иглу или клубок.

Я давно перестал считать ее присутствие исключительно частью ухода за мной. У нее была своя работа, свои привычки и, судя по разговорам с Виктором, вполне определенное мнение почти обо всем.

Однажды отец вернулся раньше обычного и обнаружил меня возле дверного порога. Я уже несколько минут пытался преодолеть невысокую деревянную планку, отделявшую комнату от коридора. Высоты там было совсем немного, однако при моих нынешних пропорциях она требовала отдельной стратегии. Виктор присел рядом, осмотрел препятствие, затем встал и принес широкую обрезанную доску. Он уложил ее под небольшим углом, превратив порог в пологий переход.

Я проверил новое сооружение ладонью. Доска лежала устойчиво, и через некоторое время мне удалось перебраться на другую сторону. Виктор наблюдал, опершись плечом о косяк, а Лиана что-то говорила ему с улыбкой. Когда я наконец оказался в коридоре, отец довольно кивнул.

Кажется, это была первая совместная инженерная работа в моей новой жизни, причем собственный вклад я оценивал весьма скромно: главный конструктор все-таки не я.

Коридор пах холоднее комнаты. На стене висели два плаща, у входной двери стояли сапоги Виктора, а под небольшой скамьей лежала корзина, накрытая грубой тканью. Снизу было видно, как истерлись каблуки отцовской обуви и как неравномерно стесалось дерево у ножек скамьи. Эти подробности говорили о быте больше, чем общие впечатления. Дом не был бедным или запущенным, но вещи здесь использовали долго и чинили, прежде чем заменять новыми.

В конце коридора виднелась дверь в комнату, где Виктор принимал больных. Она была закрыта. Я некоторое время смотрел на нее, вспоминая посетителей и зеленое свечение кристалла, но идти туда не пытался. Добраться до самого порога я, вероятно, сумел бы; открыть дверь все равно было невозможно. Гораздо разумнее сначала разобраться с доступным пространством.

Я повернул к входу, откуда под дверью тянулась тонкая полоска дневного света и доносились незнакомые голоса.

Почти сразу Лиана подняла меня на руки. Она выглянула во двор, ответила кому-то за калиткой и вернулась в комнату, не забыв закрыть за собой дверь. Я успел увидеть часть забора, светлую землю и темное движение за его пределами. Крохотного фрагмента было достаточно, чтобы понять, насколько ограниченной оставалась моя карта окружающего мира.

Впрочем, вскоре мать сама решила расширить ее, причем способом куда более удобным, чем мои попытки самостоятельно преодолеть входной порог.

В один из следующих дней Лиана начала собираться куда-то значительно раньше обычного. Сначала достала из сундука чистую одежду, затем долго выбирала между двумя накидками, несколько раз прикладывая их к плечам. Потом принялась складывать вещи в плетеную корзину.

По ее движениям я понял, что она собирается выйти из дома, и с некоторым интересом наблюдал за приготовлениями. Обычно подобные сборы заканчивались тем, что меня оставляли с Виктором, но на этот раз мать достала еще и мою одежду.

Она завернула меня в мягкую ткань, проверила, достаточно ли плотно закрыта грудь, и устроила в широкой перевязи перед собой. Конструкция оказалась неожиданно удобной: я мог смотреть по сторонам, не опасаясь потерять равновесие, а руки оставались свободными настолько, насколько это вообще было возможно в моем возрасте. Лиана несколько раз поправила перевязь, затем прошла по комнате, проверяя, не сползает ли она. Судя по удовлетворенному выражению лица, результат ее устроил.

Виктор проводил нас до двери. Он что-то спросил, указв взглядом на корзину, и получил короткий ответ. Лиана показала ему один из свертков, после чего отец улыбнулся и отступил в сторону. Перед выходом он наклонился ко мне и осторожно коснулся щеки. Я попытался повернуть голову вслед за его рукой, но мать уже сделала первый шаг за порог, и все внимание немедленно переключилось на происходящее снаружи.

Свет оказался значительно ярче, чем в комнате. Несколько мгновений я щурился, привыкая к нему, а затем передо мной открылось пространство, которое до сих пор существовало только в виде звуков за окном.

Небо было синее как море, с редкими белыми облаками. Теплый ветер шевелил листья деревьев, а где-то неподалеку настойчиво кричала птица. Я ощущал запах земли, нагретого дерева и дыма, доносившегося из соседних домов.

Наш двор оказался небольшим, окружённым невысокой оградой из светлого камня. Возле оштукатуренной стены под навесом были аккуратно сложены поленья, рядом стояла бочка, а от крыльца к калитке вела дорожка из ровных каменных плит. В углу росло дерево с густой кроной, отбрасывавшее на траву подвижную тень. Из дома всё это выглядело бы набором отдельных пятен, но теперь я мог рассмотреть двор целиком.

За калиткой начиналась широкая мощёная улица. По обеим сторонам стояли дома со светлыми стенами и крышами из красноватой черепицы. Одни напоминали наш, другие были заметно больше, с просторными балконами, арочными входами и пристройками, уходившими в глубину дворов. Окна закрывали деревянные ставни, кое-где украшенные простой резьбой. За невысокими каменными оградами виднелись ухоженные садики, а между домами тянулись узкие проходы, над которыми склонялись ветви деревьев.

Лиана шла неторопливо, время от времени поправляя меня на руках. Каменные плиты под её ногами лежали ровно, поэтому резких толчков почти не было, но каждый шаг всё равно сопровождался лёгким покачиванием. Поначалу это мешало рассматривать окружающее, однако вскоре я привык к ритму её движений и смог сосредоточиться на улице.

Навстречу нам прошел мужчина с двумя пустыми ведрами, затем женщина, ведущая за руку маленькую девочку. Обе поздоровались с Лианой, причем девочка остановилась и некоторое время с любопытством разглядывала меня.

Мать ответила на приветствие и слегка наклонилась, позволяя девочке подойти ближе. Та что-то спросила, указав на меня пальцем, и получила ответ. Я не понял ни слова, но интонации звучали дружелюбно. Девочка улыбнулась и осторожно помахала рукой, после чего женщина увела ее дальше по улице. Лиана проводила их взглядом и продолжила путь. Для меня же встреча оказалась первым случаем, когда ребенок постарше проявил интерес к моему существованию.

По мере приближения к центру города улица становилась оживленнее. Мимо проехала повозка, запряженная невысокой лошадью, и я невольно задержал взгляд на вращающихся колесах. Деревянные спицы мелькали так быстро, что порой сливались в сплошной круг. Возница сидел на передней скамье, придерживая поводья, а сзади под полотняным покрывалом угадывались какие-то ящики. На стыках каменных плит колёса негромко постукивали, заставляя повозку слегка вздрагивать.

Вскоре мы вышли на небольшую площадь. Здесь стояло несколько торговых прилавков, над которыми были натянуты полотняные навесы. Под ними лежали корзины с овощами, связки ткани, глиняная посуда и деревянная утварь. Возле одного прилавка мужчина взвешивал что-то на простых чашечных весах, внимательно перекладывая маленькие металлические грузики.

У другого женщина раскладывала свежий хлеб, и оттуда доносился запах, мгновенно заинтересовавший мое тело сильнее всех архитектурных особенностей.

Лиана остановилась возле торговки тканями. Женщина была невысокой, с широким добродушным лицом и руками, испачканными красителем. Увидев нас, она оживилась и заговорила так быстро, что я не успевал различать даже отдельные повторяющиеся звуки. Мать ответила ей с улыбкой, после чего обе принялись рассматривать разложенные на прилавке отрезы. В какой-то момент торговка протянула руку в мою сторону, но Лиана чуть повернула корпус, одновременно показывая ей другую ткань.

Последовавший разговор оказался неожиданно долгим. Торговка несколько раз называла какую-то сумму, демонстрируя пальцами количество монет, а Лиана качала головой и показывала на другой отрез.

Потом обе рассмеялись, и женщина достала из-под прилавка еще один сверток. Мать развернула его, провела пальцами по краю и внимательно осмотрела швы. Судя по тому, как уверенно она обращалась с материалом, шитье было для нее не просто необходимым домашним занятием.

Мне удалось заметить, что деньги здесь представляли собой небольшие металлические кружки разного размера. Мне удалось заметить, что местные монеты различались размером и цветом металла. На их поверхности виднелись какие-то чеканные изображения, но с моего расстояния разобрать детали было невозможно. Лиана отсчитала несколько монет, торговка пересчитала их повторно и лишь после этого передала покупку. Затем женщины еще некоторое время разговаривали, словно сама торговля была только поводом для встречи.

Когда мы отошли от прилавка, я обнаружил, что в моем кулаке зажата тонкая нитка. Видимо, успел схватить ее, пока мать рассматривала ткань. Один конец уходил куда-то под складки перевязи, а другой болтался перед лицом.

Я попытался осторожно подтянуть находку, но Лиана почти сразу заметила движение. Она остановилась, разжала мои пальцы и извлекла из них нить, после чего произнесла несколько слов с явно насмешливой интонацией. Судя по выражению лица, моя первая попытка самостоятельной торговли ее не впечатлила.

Мы продолжили путь вдоль площади. Возле одного из домов стоял мужчина, работавший с металлом. Из открытой двери доносился звон ударов, а из трубы поднимался серый дым. Я успел увидеть яркое пятно раскаленной заготовки и движение молота, прежде чем мать повернула за угол.

На другой стороне улицы двое мальчишек катили перед собой деревянный обруч, стараясь удерживать его палками. Один из них споткнулся, упал на колени и поднялся так быстро, словно подобное происшествие было частью игры.

Лиана остановилась у калитки одного из домов со светлыми стенами и распахнутыми ставнями. На крыльце, укрывшись от солнца под навесом, сидела пожилая женщина с шитьём на коленях. Лиана окликнула её, и та сразу отложила работу. Пока женщина подходила к нам, они успели обменяться несколькими фразами и рассмеяться. Судя по их непринуждённому разговору, знакомы они были давно.

Вскоре женщина обратила внимание и на меня. Она подошла ближе, с любопытством заглянула мне в лицо и что-то спросила у Лианы. Та ответила с улыбкой, после чего обе ещё некоторое время обсуждали меня.

На крыльце нас усадили на широкую лавку. Женщина принесла кружку для Лианы и небольшой ломоть хлеба, который та стала есть, продолжая разговор.

Отсюда хорошо просматривалась улица, и я некоторое время наблюдал за прохожими. Люди двигались по своим делам, не обращая внимания на мои попытки разобраться в происходящем. Кто-то нес корзины, кто-то вел лошадь, кто-то остановился возле соседнего дома и долго разговаривал с человеком, выглянувшим из окна.

Самой неожиданной деталью оказались звуки. Я привык к приглушенному шуму нашего дома, где даже громкий разговор редко продолжался долго. Здесь же голоса накладывались друг на друга, перемешивались со стуком копыт, скрипом колес, пением птиц и отдаленным звоном металла. Я пытался определить, откуда доносится каждый звук, и постоянно вертел головой. В конце концов это занятие утомило меня настолько, что я прислонился к матери и на некоторое время перестал наблюдать.

К дому мы вернулись ближе к полудню. Во дворе Виктор складывал поленья под навесом. Заметив нас, он отряхнул ладони и подошёл к калитке. Лиана осторожно вынула меня из перевязи и передала отцу, после чего с облегчением размяла плечо. Затем она достала из сумки купленную ткань и развернула её перед ним. Пока родители обсуждали покупку, я поудобнее устроился у отца на руках и перестал следить за разговором.

Вскоре Виктор отнёс меня в комнату и положил на покрывало. Я чувствовал усталость, но уснуть не получалось. Перед глазами всё ещё стояли лица прохожих, лавки, проезжавшие повозки. Хотелось вернуться на улицу и рассмотреть всё без спешки. Особенно досадно было осознавать, что от меня самого в этом вопросе практически ничего не зависит.

Я перевернулся на живот и огляделся. Взгляд остановился на ножке ближайшего стола, которую я давно изучил со всех доступных сторон. Заниматься этим снова не было никакого желания. Куда интереснее было бы продолжить знакомство с городом, но самостоятельно выбраться даже за калитку я пока не мог.

Несколько дней спустя Лиана с самого утра готовилась к приходу гостей. Она достала из сундука чистое покрывало, расставила дополнительную посуду и привела в порядок комнату. Посетители Виктора обычно появлялись неожиданно, нередко в сопровождении встревоженных родственников. Сегодня же мать никуда не торопилась, и я предположил, что нас ожидает обычный дружеский визит.

Гости пришли после полудня. На пороге появилась женщина примерно одного возраста с Лианой, с тёмными волосами, собранными на затылке. На руках она держала небольшой свёрток, а рядом стояла девочка лет двух или трёх. Её светлые волосы были собраны в два коротких хвостика, а лицо сохраняло необычайно серьёзное выражение. Пока женщины здоровались, девочка внимательно осмотрела комнату, заметила меня и слегка нахмурилась.

Я ответил ей таким же внимательным взглядом. В отличие от взрослых, которые при виде младенца обычно начинали улыбаться и переходили на особенный ласковый тон, моя новая знакомая не торопилась выражать восторг. Она явно предпочитала сначала присмотреться. Я невольно проникся уважением к столь основательному подходу к знакомству.

Лиана помогла гостье снять накидку и пригласила её к столу. Девочка тем временем приблизилась к моему покрывалу. Несколько секунд она рассматривала меня, затем опустилась на пол и достала небольшую деревянную лошадку. Игрушка была вырезана довольно грубо, с короткими ногами и непропорционально большой головой. Девочка поставила её перед собой и принялась катать по полу, негромко изображая цокот копыт.

Я наблюдал за её игрой, пока лошадка не оказалась достаточно близко, чтобы до неё можно было дотянуться. Стоило мне протянуть руку, как девочка немедленно схватила игрушку и прижала к груди. Я остановился. Она продолжала смотреть на меня с прежней серьёзностью, но через некоторое время вернула лошадку на пол, предусмотрительно отодвинув подальше.

Я переключился на деревянное кольцо, лежавшее рядом с покрывалом. До этого момента оно девочку совершенно не интересовало, однако стоило мне взять его, как она тут же подвинулась ближе. Маленькая рука потянулась к кольцу. Я удержал игрушку, после чего услышал несколько возмущённых слов. Девочка потянула сильнее, а когда я не отпустил, повысила голос.

Разговор за столом прервался. Лиана повернулась к нам и что-то сказала девочке. Та недовольно поджала губы, но кольцо отпустила. Затем мать добавила ещё несколько слов, и моя гостья после недолгого колебания взяла свою лошадку и протянула её мне.

Я осторожно ухватился за деревянную шею. Девочка всё ещё держала игрушку за туловище, и некоторое время никто из нас не двигался. Наконец её пальцы разжались.

Лошадка оказалась тяжелее, чем выглядела. Я попытался приподнять её, но не удержал, и игрушка с громким стуком опрокинулась на пол.

Девочка вздрогнула. Несколько мгновений она смотрела на упавшую лошадку, затем неожиданно рассмеялась. Подхватив игрушку, она снова поставила её на ноги и подвинула ко мне. Я протянул руку, а она принялась катать лошадку по полу, на этот раз позволяя мне придерживать её за спину.

После этого наши отношения заметно улучшились. Девочка начала приносить мне разные предметы, каждый раз внимательно наблюдая за тем, что я с ними делаю. Некоторые игрушки я мог удержать, другие немедленно ронял.

Особенно ее развеселило, когда я попытался схватить небольшой деревянный шар обеими руками, но тот выскользнул и покатился под лавку. Девочка вскочила, быстро достала его и положила обратно передо мной. Повторить эксперимент она предложила почти сразу.

Я не был уверен, кто из нас в действительности развлекается больше. Для нее, вероятно, происходящее представляло собой забавную игру с маленьким ребенком, неспособным удержать даже обычный шар.

Для меня же самым интересным оказалось наблюдать, с какой легкостью она передвигалась по комнате. Девочка вставала, садилась, наклонялась и поворачивалась, почти не задумываясь над движениями. Еще недавно я сам воспринимал подобные действия как нечто само собой разумеющееся, а теперь мог оценить их по достоинству.

В какой-то момент она решила помочь мне подняться. Сначала протянула обе руки, а когда я не отреагировал так, как она ожидала, попыталась потянуть меня за ладони. Я едва успел напрячься, прежде чем равновесие окончательно нарушилось. К счастью, Лиана наблюдала за нами и сразу вмешалась. Она осторожно освободила мои руки, усадила обратно на покрывало и что-то объяснила девочке. Та выслушала ее с чрезвычайно серьезным видом, после чего опустилась рядом на колени.

Некоторое время девочка смотрела на меня с явным сочувствием. Затем взяла лошадку и показала, как та может самостоятельно стоять на четырех ногах. Я не стал воспринимать это как издевательство. Возможно, в ее представлении демонстрация была полезным учебным пособием. В любом случае лошадь действительно обладала устойчивостью, которой мне пока отчаянно не хватало. Я потрогал одну из ее ног и обнаружил, что на конце дерева осталась небольшая зазубрина.

Взрослые продолжали разговаривать, изредка поглядывая в нашу сторону. Лиана несколько раз смеялась так громко, что я невольно оборачивался к ней. Ее гостья оказалась разговорчивой женщиной с живой мимикой: она сопровождала речь широкими жестами, часто наклонялась вперед и временами прикрывала рот ладонью, словно рассказывала что-то особенно забавное. Мать отвечала не менее оживленно.

Дома я привык видеть ее спокойной и занятой хозяйством, а теперь обнаружил, что в компании подруги она становится совсем другой.

Разговор постоянно возвращался к детям. Я замечал это по взглядам и жестам женщин, хотя содержание оставалось непонятным. Иногда они смотрели на девочку, иногда на меня, после чего обменивались короткими фразами. В какой-то момент Лиана произнесла знакомое сочетание звуков, которое я уже не раз слышал в последние недели. Она сказала его, глядя прямо на меня, а затем повторила, когда девочка снова попыталась привлечь мое внимание.

Я прислушался. Слово было коротким, состояло из нескольких отчетливых звуков и встречалось слишком часто, чтобы оставаться случайным. Раньше я принимал его за одно из ласковых обращений, которыми взрослые обычно пользуются при разговоре с младенцами.

Но теперь заметил, что Виктор тоже произносит его, особенно когда подходит ко мне или передает меня Лиане. При этом другие похожие обращения менялись, а это оставалось практически неизменным.

Каэлан.

Судя по обстоятельствам, это было мое имя. Звучало непривычно, но никаких возражений у меня не возникло. Гораздо полезнее оказалось другое: теперь я мог уверенно распознавать хотя бы одно слово в чужой речи. Я мысленно повторил услышанное, стараясь запомнить произношение. Не исключалось, что я ошибался в каком-нибудь оттенке звука, но само слово уже удалось выделить достаточно надежно.

Лиана наклонилась, поправила мою рубашку и произнесла его почти у самого лица. Девочка, наблюдавшая за ее движениями, тоже попыталась повторить услышанное, но получилось несколько иначе. Мать улыбнулась и сказала имя еще раз. Этого было вполне достаточно для подтверждения. Я вернулся к происходящему вокруг, довольный тем, что очередная языковая загадка наконец получила простое объяснение.

Вскоре гости начали собираться домой. Женщина поднялась из-за стола, помогла дочери надеть накидку и несколько раз проверила, все ли они взяли с собой. Девочка категорически отказалась уходить без лошадки, которую к тому времени успела оставить возле моего покрывала. Найдя игрушку, она довольно улыбнулась и протянула ко мне руку. Я попытался коснуться ее пальцев, но успел лишь слегка пошевелиться, прежде чем она весело рассмеялась и побежала к двери.

После ухода гостей Лиана принялась приводить комнату в порядок. Она собрала посуду, убрала с пола игрушки и, закончив, подняла меня на руки. Я устроился у неё на плече и прикрыл глаза. За всё время визита я почти не двигался, но общение с маленькой гостьей оказалось утомительнее, чем можно было ожидать.

Вечером Виктор вернулся домой, и Лиана рассказала ему о гостях. Особенно подробно она остановилась на нашем с девочкой знакомстве: показывала, как та прижимала к себе лошадку, как мы тянули в разные стороны деревянное кольцо. Виктор слушал с улыбкой, иногда задавал вопросы и поглядывал на меня. Я тем временем лежал на покрывале, пока история нашего знакомства постепенно обрастала подробностями.

Во время игры я почти ничего не понял из того, что говорила девочка. Её недовольство было очевидно и без слов, но в остальном приходилось полагаться на догадки. Позже, прислушиваясь к разговорам родителей, я снова пытался выделить знакомые слова и сопоставить их с происходящим. Легче всего было с именами: их часто произносили, глядя на человека или обращаясь непосредственно к нему. С остальной речью дело обстояло сложнее.

Например, перед кормлением Лиана нередко произносила одну и ту же короткую фразу. Со временем я научился узнавать её на слух, но разобраться в значении отдельных слов никак не получалось. Похожая ситуация возникала, когда мать собиралась взять меня на руки. Я уже мог предугадать её намерения по интонации и движениям, однако понять, какие именно слова обозначали эти действия, было куда труднее. Возможность задать хотя бы пару уточняющих вопросов значительно упростила бы задачу.

Впрочем, постоянно прислушиваться к разговорам я не мог. Когда Лиана отпускала меня ползать по комнате, внимание переключалось на движение. Здесь тоже хватало трудностей, но, по крайней мере, результаты собственных усилий можно было оценить без помощи переводчика.

Особенно интересовали предметы, которые родители переставляли с места на место. Обычная деревянная ложка могла оказаться на столе, возле печи или в руках матери, и наблюдать за ее перемещениями было порой полезнее, чем за собственными. Некоторые вещи, впрочем, оставались недоступны при любых обстоятельствах.

В один из дней Виктор принес из соседней комнаты несколько предметов, завернутых в темную ткань. Он разложил их на столе и начал внимательно осматривать. Я сидел неподалеку, опираясь рукой на покрывало, и пытался понять, что привлекло его внимание. Сначала показалось, что отец занимается какими-то деревянными дощечками, однако вскоре он развернул один из предметов, и я увидел множество тонких светлых листов, соединенных между собой.

Книги.

Я сразу заинтересовался. До сих пор в нашем доме попадались ткани, посуда, инструменты и различные бытовые предметы, но ничего похожего на настоящую книгу я не замечал. Конечно, это не означало, что их здесь не было. Просто с моего обычного места разглядеть содержимое верхних полок было невозможно. Теперь же передо мной лежало несколько томов с плотными обложками и потемневшими от времени краями страниц.

Виктор открыл один из них и принялся перелистывать. Бумага выглядела плотной, слегка желтоватой, а некоторые листы имели неровные края. По тому, как осторожно отец обращался с книгой, я предположил, что вещь представляет для него некоторую ценность. На открытых страницах виднелись строки темных знаков, расположенные почти идеально ровно. Иногда между ними встречались небольшие рисунки, но с моего расстояния рассмотреть их было трудно.

Я попытался приблизиться к столу. Лиана в этот момент занималась возле печи, поэтому никто не мешал мне добраться до ближайшей ножки. Дальше возникала проблема, которую ползание пока не решало: книги находились значительно выше головы. Я мог сколько угодно смотреть на столешницу снизу, но от этого она не становилась ниже.

После нескольких бесполезных попыток приподняться я сел возле ножки и принялся ждать более удачного случая.

Виктор закончил рассматривать первый том, затем открыл следующий. На этот раз он задержался над страницами дольше, время от времени проводя пальцем вдоль какой-то строки. Лиана подошла ближе, заглянула ему через плечо и произнесла несколько слов. Отец ответил, показав на одну из страниц.

Меня же особенно заинтересовало отсутствие привычного печатного оформления. Обложки выглядели простыми, без крупных названий или украшений, которые можно было бы различить издалека. На корешках некоторых томов имелись знаки, нанесенные темной краской, а один был обтянут тканью с едва заметным узором. Я не мог сказать, были ли книги рукописными или изготовленными каким-то другим способом. Для этого требовалось рассмотреть страницы значительно ближе.

Возможность представилась неожиданно. Виктор отложил один из небольших томов на край лавки, освободив место на столе, а сам занялся оставшимися книгами. Лавка находилась достаточно низко, и я сразу заметил, что теперь интересующий предмет расположен почти в пределах досягаемости. Правда, для этого предстояло преодолеть некоторое расстояние по полу, обогнуть ножку стола и выбрать подходящее положение. Я приступил к делу, стараясь не торопиться.

Путешествие заняло больше времени, чем хотелось. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы восстановить дыхание или разобраться с собственными руками. Лиана заметила мое продвижение, но не вмешалась, пока я оставался далеко от опасных предметов. Наконец я добрался до лавки и ухватился за край сиденья. Подняться полностью не удалось, зато получилось немного приподнять корпус и увидеть книгу значительно ближе.

На обложке был изображен круг, внутри которого располагался узор из нескольких пересекающихся линий. Рядом виднелись небольшие темные знаки.

Я осторожно потянулся к книге, но достать ее не смог. Попытка перенести вес на одну руку закончилась тем, что я соскользнул вниз и снова оказался сидящим на полу. В этот момент Виктор обернулся, заметил меня возле лавки и несколько секунд с явным интересом наблюдал за происходящим.

Затем отец наклонился, взял книгу с лавки и раскрыл её на первых страницах, повернув ко мне. Теперь изображение оказалось совсем близко. На светлой поверхности виднелись аккуратные строки неизвестных символов, а ниже располагался небольшой рисунок дерева с раскидистой кроной. Вокруг него были нанесены тонкие линии и несколько коротких подписей.

Я уставился на страницу, пытаясь понять устройство письменности. Знаки состояли из прямых и изогнутых черт, иногда соединенных между собой. Некоторые повторялись, другие отличались лишь небольшими деталями. Текст был разделен на строки, а между отдельными группами символов оставались промежутки.

Уже этого хватало, чтобы предположить существование привычного для меня принципа записи слов, хотя самих слов я, разумеется, не понимал.

Виктор произнес несколько фраз, затем перевернул страницу. Там оказался рисунок другого дерева, с более узкой кроной и длинными листьями.

Я невольно потянулся вперед, стараясь рассмотреть подпись под изображением, но пальцы попали на край бумаги. Отец осторожно перехватил мою руку, прежде чем я успел смять лист. После этого он закрыл книгу и отложил ее на стол, а мне предложил деревянное кольцо, словно счел обмен вполне равноценным.

Я посмотрел на кольцо без особенного восторга. Конечно, по меркам моего нынешнего возраста оно обладало неоспоримыми преимуществами: его можно было схватить, уронить и при желании даже попробовать на вкус. Книга подобных свобод явно не предполагала. Но после увиденных страниц возвращаться к деревянным игрушкам было трудно. Я некоторое время держал кольцо, затем отложил его и снова посмотрел на стол.

Виктор, кажется, заметил направление моего взгляда. Он улыбнулся, произнес что-то короткое и поднялся, унося книги обратно в соседнюю комнату. Лиана проводила его глазами, после чего взяла меня на руки и усадила возле себя. Некоторое время она занималась шитьем, а я слушал стук иглы о деревянный край коробки. Мысли, однако, продолжали возвращаться к увиденным страницам.

В прошлой жизни доступ к знаниям казался чем-то само собой разумеющимся: достаточно было открыть нужный справочник или найти подходящую статью. Здесь я впервые столкнулся с текстом, который не мог прочитать, хотя прекрасно понимал, для чего он предназначен.

Я не испытывал из-за этого особенной досады. Скорее возникло чувство, напоминавшее интерес к незнакомому медицинскому инструменту, назначение которого еще предстояло выяснить. Разница заключалась в том, что инструмент можно было взять в руки и изучить, а для понимания книги сначала требовалось освоить чужой язык.

Задача обещала быть долгой, особенно с учетом того, что пока я не мог произнести даже собственного имени.

В последующие дни я не раз возвращался к лавке в надежде снова увидеть книгу. Чаще всего она пустовала: Виктор уносил свои тома в другую комнату, дверь в которую обычно оставалась закрытой. Зато, когда отец читал поблизости, знакомый шелест страниц сразу привлекал моё внимание. Я отвлекался от своих занятий и смотрел в его сторону, стараясь хотя бы мельком разглядеть содержимое книги. Виктор иногда замечал мой интерес и улыбался, но чаще продолжал читать. Лиана же, похоже, считала, что меня привлекают любые предметы, которыми пользуются взрослые.

Однажды она сама принесла небольшой том с плотной светлой обложкой. В отличие от книг Виктора, эта выглядела проще и содержала крупные рисунки, занимавшие почти всю страницу. Лиана села рядом со мной на покрывало, раскрыла ее и начала что-то рассказывать, указывая пальцем на изображение.

Я увидел птицу с длинной шеей, затем дом с высокой крышей и несколько фигур, напоминавших людей. Рисунки были выполнены темными линиями, местами раскрашенными бледными красками.

Мать явно ожидала, что меня заинтересуют картинки. Она показывала на них, меняла интонацию, иногда делала смешные звуки, стараясь привлечь внимание.

Я послушно рассматривал рисунки, хотя гораздо больше меня занимали расположенные рядом строки текста.

Несколько знаков повторялись на разных страницах, но определить их значение было невозможно. Когда я попытался коснуться одной из подписей, Лиана осторожно отвела мою руку от бумаги и улыбнулась.

Вскоре она закрыла книгу, подняла меня на руки и отправилась заниматься ужином. Том остался на столе, рядом с корзиной для шитья. Я видел его почти весь вечер, но добраться до него не пытался. Положение книги было слишком неудобным, а собственных сил после дневных упражнений оставалось немного. Зато теперь я знал, что в доме есть хотя бы одна книга, которую родители готовы показывать ребенку.

В тот вечер Виктор вернулся домой раньше обычного. Лиана встретила его возле двери, о чем-то коротко спросила и получила ответ. Отец снял верхнюю одежду, умылся и некоторое время помогал ей накрывать на стол. Я находился на покрывале возле печи и наблюдал за тем, как постепенно исчезает дневной свет. За окнами уже начинало темнеть, а в комнате становилось уютно от мягкого тепла и запаха готовящейся еды.

После ужина родители остались сидеть за столом. Лиана занималась шитьем, а Виктор перебирал несколько небольших предметов, принесенных из соседней комнаты. Я не видел их достаточно хорошо, чтобы определить назначение, да и особенного интереса они пока не вызывали.

Гораздо сильнее меня занимала книга с рисунками, оставленная неподалеку. Несколько раз я поворачивал голову в ее сторону, надеясь, что кто-нибудь из взрослых заметит мой взгляд.

В конце концов это произошло. Виктор проследил за направлением моего внимания, затем посмотрел на книгу и что-то спросил у Лианы. Та ответила, не отрываясь от работы, после чего отец поднялся, взял том и подошел ко мне. Он устроился на широкой лавке, посадил меня к себе на колени и раскрыл книгу на первой странице. Я оказался достаточно близко, чтобы рассмотреть не только рисунок, но и отдельные черты незнакомых знаков.

Виктор начал читать. Его голос звучал спокойно и размеренно, совсем не так, как во время обычных разговоров. Иногда он делал паузы, иногда слегка менял интонацию, словно передавал речь разных персонажей.

Я не понимал содержания, но постепенно заметил, что определенные группы звуков повторяются. Отец время от времени указывал на рисунки, а затем возвращался взглядом к строкам. Это было первое настоящее чтение, свидетелем которого я стал в новом мире.

На одной из страниц изображалась небольшая птица, сидевшая на ветке. Виктор коснулся рисунка пальцем и произнес короткое слово. Затем повторил его еще раз, немного медленнее. Я попытался запомнить звучание, но уже через несколько секунд он перевернул страницу, и внимание переключилось на новое изображение. Теперь там находились две птицы, а рядом был нарисован человек с корзиной. Отец продолжал читать, иногда улыбаясь каким-то фразам.

Мне захотелось самостоятельно перевернуть страницу. Я протянул руку к нижнему краю бумаги и попытался ухватить его пальцами, но вместо этого смял небольшой участок листа. Виктор осторожно разжал мою ладонь и помог приподнять страницу. Получилось не слишком ловко, зато следующая картинка действительно открылась благодаря моему участию. Отец одобрительно произнес несколько слов, а Лиана, наблюдавшая за нами из-за стола, негромко рассмеялась.

В какой-то момент Виктор начал говорить заметно более низким голосом. Он нахмурил брови, придал лицу чрезвычайно серьезное выражение и произнес несколько фраз, явно изображая кого-то из персонажей. Затем неожиданно сменил тон на тонкий и высокий.

Я вздрогнул от неожиданности, а Лиана рассмеялась уже в голос. Судя по всему, отец обладал талантами, о которых я прежде не подозревал.

Он продолжал читать, не обращая внимания на реакцию жены. Иногда поднимал книгу чуть выше, чтобы мне было удобнее смотреть, иногда наклонял ее к свету. Я постепенно начал различать особенности письма: одни знаки встречались часто, другие почти не повторялись, а короткие группы иногда располагались отдельно от остальных.

Однако попытки связать услышанные слова с написанным пока оставались бесполезными. Я даже не был уверен, в каком направлении здесь принято читать строки.

Зато теперь удалось заметить, что отец иногда задерживает палец под определенной группой знаков, произнося короткое слово. Возможно, он делал это специально для меня, а может, просто сопровождал чтение привычным жестом. В любом случае наблюдение оказалось полезным. Я запомнил несколько таких моментов, хотя понимал, что для настоящего изучения письменности потребуется куда больше времени и гораздо более развитые возможности собственного тела.

Когда книга подошла к концу, Виктор закрыл ее и некоторое время держал на коленях. Я попытался снова потянуться к обложке, но отец осторожно отвел мою руку, улыбнулся и поднялся с лавки. Лиана отложила шитье, подошла к нам и забрала меня. Они обменялись несколькими словами, после чего Виктор положил книгу на верхнюю полку, достаточно далеко от края, чтобы до нее нельзя было случайно добраться.

Мать устроила меня у себя на руках и принялась готовить ко сну. За окном окончательно стемнело, а в комнате остался только теплый свет огня.

Я был утомлен долгим днем и все чаще закрывал глаза, но мысли продолжали возвращаться к увиденным страницам. В голове еще звучали отдельные сочетания звуков, которые произносил отец. Некоторые из них, возможно, я уже слышал раньше, однако без возможности проверить догадку они оставались всего лишь воспоминаниями.

Перед тем как уложить меня в колыбель, Лиана несколько раз произнесла мое имя. Теперь я отчетливо узнавал его среди остальных слов и невольно прислушивался, когда слышал знакомые звуки. Она осторожно поправила одеяло, коснулась моего лба и отошла к столу. Виктор еще некоторое время сидел рядом, затем поднялся и потушил лишний свет.

Я лежал, глядя на темные очертания потолочных балок. Чтобы разобраться в этом мире, мне предстояло освоить его язык и письменность. Пока для этого не хватало даже самых простых средств общения, но спешить было некуда. В конце концов, я уже убедился, что некоторые задачи решаются исключительно временем и постоянной практикой.

Утром я проснулся от привычного шума в комнате. Лиана открывала ставни, Виктор собирался уходить, а на столе лежала вчерашняя книга. С моего места была видна лишь ее светлая обложка, но я сразу узнал знакомый рисунок.

Пока родители занимались своими делами, я перевернулся на живот и направился к столу. До него оставалось несколько шагов взрослого человека, что по моим нынешним меркам представляло вполне серьезное расстояние.

Книга никуда не спешила. Я тоже решил не торопиться.

Глава 3. Свет

Книга никуда не спешила. Я тоже решил не торопиться.

До стола оставалось не больше трёх шагов взрослого человека, но мне предстояло преодолеть это расстояние ползком. Впрочем, сам путь уже не представлял особенной сложности. За последние недели движения стали увереннее, а руки наконец научились согласовывать усилия с ногами. Иногда я даже мог одновременно смотреть по сторонам и продолжать ползти, не рискуя немедленно уткнуться носом в пол. Весьма скромное достижение для человека, который когда-то умел накладывать сосудистые швы. Но здесь приходилось оценивать успехи по другим меркам.

Я добрался до стола и остановился возле ножки. Книга лежала наверху, рядом с глиняной чашкой и сложенным куском ткани. Достать её самостоятельно я не мог. Виктор стоял возле двери и застёгивал пояс, собираясь уходить, а Лиана занималась у печи. Я посмотрел на книгу и протянул руку, но никто не обратил внимания. Пришлось сопроводить просьбу коротким звуком.

— А!

Лиана обернулась, проследила за направлением моей руки и улыбнулась. Из её слов мне удалось узнать только собственное имя, зато дальнейшие действия объяснений не требовали: мать взяла книгу и присела рядом. Прекрасно. Значит, один способ общаться с окружающими у меня уже имелся.

Она раскрыла книгу на знакомой странице. Там была изображена птица с длинной шеей, стоявшая возле воды. Мать указала на рисунок и произнесла короткое слово, затем повторила чуть медленнее. Удачная ситуация для изучения языка: изображение, указательный жест и название, произнесённое отдельно от остальных. Правда, мои возможности оставались ограниченными. Нельзя было попросить объяснить незнакомое слово или проверить, правильно ли я его расслышал.

На следующей странице находился небольшой дом. Лиана коснулась его пальцем и произнесла другое слово. Я запомнил звучание, хотя не был уверен, обозначает ли оно именно дом, здание вообще или что-нибудь ещё. Без дополнительных примеров подобные различия определить было невозможно. Мать продолжала показывать картинки: дерево, птицу, человека, какого-то зверька с длинными ушами. Некоторые слова я уже слышал раньше, и теперь появилась возможность проверить догадки.

Перелистнув несколько страниц, Лиана показала мне рисунок чашки. Она назвала её, затем указала на настоящую чашку на столе и повторила то же слово. Я едва не улыбнулся. *Вот теперь значительно лучше.* Впервые удалось связать незнакомое название не с единственной картинкой, а с целой категорией предметов.

Виктор подошёл к нам, уже готовый уходить, остановился за спиной Лианы и посмотрел на раскрытую книгу.

— Каэлан, — произнёс он.

Я повернул голову. Отец присел, указал на рисунок птицы и назвал её. Слово прозвучало почти так же, как у матери. Виктор повторил его и посмотрел на меня с ожиданием. Я понял, чего он хочет, и попытался воспроизвести услышанное.

— А... га...

Получилось совершенно не похоже. Отец, однако, остался доволен. Он что-то сказал Лиане, оба улыбнулись, после чего Виктор погладил меня по голове и отправился по делам. Я проводил его взглядом: пусть попытка провалилась, теперь хотя бы стало ясно, над чем нужно работать.

В следующие недели Лиана стала брать книгу всякий раз, когда выдавалась свободная минута. Иногда она задерживалась на одной странице, иногда перелистывала картинки так быстро, что я не успевал запомнить услышанное. Для неё это была игра, а мне приходилось извлекать из неё всё, что удавалось.

Сначала казалось, что дело движется мучительно медленно. Одни и те же слова приходилось слышать десятки раз, прежде чем удавалось уверенно отличить их от остальных. Иногда я ошибался, принимая название предмета за обозначение действия. Иногда запоминал лишь часть слова, а затем обнаруживал, что похожее сочетание звуков встречается совершенно в другом контексте. Особенно много затруднений доставляла живая речь. Когда Лиана показывала на чашку и произносила её название, всё было сравнительно просто. Но стоило ей обратиться к Виктору, как знакомые слова растворялись в длинных фразах. Звуки сливались, окончания менялись, а некоторые сочетания произносились настолько быстро, что я даже не успевал определить границы между ними.

Взрослый разум не обеспечивал автоматического знания чужого языка, но позволял сознательно искать закономерности. Я прислушивался к родителям за ужином, во время домашних хлопот, во время коротких прогулок. Постепенно отдельные слова начали выделяться из общего потока, а иногда удавалось понять смысл короткой фразы.

Однажды Лиана собиралась поднять меня с пола и произнесла привычную просьбу. Раньше я узнавал её по движению рук, но теперь сам потянулся к матери, прежде чем она наклонилась. Лиана удивилась, а затем улыбнулась.

— Умница, Каэлан.

Впрочем, с похвалой родители не особенно церемонились. Меня могли назвать молодцом за удачно удержанную ложку, самостоятельно перевёрнутую страницу или попытку встать, ухватившись за лавку. С точки зрения окружающих всё это, вероятно, действительно заслуживало одобрения. Я предпочитал не спорить.

Тем временем ползание перестало требовать постоянного внимания. Я уже мог пересечь комнату и добраться до нужного предмета, не расходуя все силы. Следующей задачей стало вставать, держась за мебель.

Сначала я использовал край низкой лавки. Ухватившись обеими руками, подтягивал корпус и пытался поставить ноги под себя. Иногда удавалось встать, иногда я соскальзывал на пол. Быстро выяснилось, что принять вертикальное положение и удержаться в нём — разные задачи: ноги дрожали, ступни разворачивались не туда, куда хотелось, а стоило ослабить хватку, как равновесие исчезало. Я хорошо понимал причины происходящего, но падения от этого не становились приятнее. Лиана следила за упражнениями без лишней тревоги: убирала опасные предметы, подкладывала мягкую ткань и позволяла пробовать самостоятельно. Однажды я простоял у лавки достаточно долго, чтобы мать позвала отца.

— Виктор! — позвала она.

Виктор появился из соседней комнаты и присел рядом. Я продолжал стоять, изо всех сил удерживаясь за край лавки. Лиана что-то объяснила ему, показывая на меня. Отец улыбнулся.

— Каэлан.

Я повернул голову. Одна рука соскользнула с лавки, равновесие исчезло, и я оказался на мягком покрывале. Некоторое время лежал, рассматривая потолок. *Прекрасная демонстрация.*

Отец негромко рассмеялся, поднял меня и помог снова ухватиться за опору. На этот раз я удержался. Виктор одобрительно кивнул, затем произнёс несколько слов, из которых мне удалось разобрать только собственное имя и ещё одно, связанное, по-видимому, с ходьбой. Я запомнил его, а заодно отметил, что отцу явно нравилось наблюдать за моими успехами. Вечером он даже отложил одну из книг, чтобы посмотреть, как я передвигаюсь вдоль лавки, перехватывая её край руками.

С речью дело обстояло сложнее, чем с пониманием. В мыслях я мог воспроизвести услышанное, разбить слово на звуки и сравнить произношение родителей. Но стоило попытаться сказать его вслух, как согласные превращались в невнятное бормотание. Язык не всегда принимал нужное положение, а дыхание прерывалось в неподходящий момент. Многократное повторение быстро утомляло, поэтому пришлось ограничиться короткими упражнениями. «Ма», «па», несколько открытых гласных — эти звуки давались легче прочих. Лиана радовалась каждому удачному сочетанию, даже когда я сам не был уверен в результате. Когда однажды я произнёс два похожих слога подряд, она немедленно решила, что я пытаюсь назвать её. Возможно, в тот раз она даже оказалась права.

— Ма-ма, — медленно повторила мать, указывая на себя.

Смысл был понятен, но воспроизвести оба слога так же отчётливо не получилось.

— Ма... а...

Лиана поцеловала меня в лоб. Я не стал продолжать. Пожалуй, для первого занятия достаточно.

С наступлением тёплых дней Лиана чаще выносила меня во двор. Она называла предметы, на которые я смотрел, и иногда просила что-нибудь передать. Такие просьбы оказались особенно полезны: их смысл можно было проверить по реакции собеседника.

Однажды мать сидела рядом и занималась шитьём. Передо мной лежали два деревянных кольца. Лиана произнесла знакомую просьбу и протянула ладонь. Я уже узнавал слова и решил проверить догадку: поднял одно кольцо и положил ей в руку.

Лиана улыбнулась и вернула игрушку. Через некоторое время она повторила просьбу, на этот раз без жеста, и я снова передал кольцо. Мать удивилась, позвала Виктора и попросила его посмотреть. Отец присел рядом, положил передо мной игрушку и произнёс короткую фразу. После второй попытки, сопровождавшейся указательным жестом, я понял и протянул кольцо ему.

Виктор довольно улыбнулся. Родители обменялись несколькими фразами. Я не понял разговора целиком, но уловил знакомые слова: моё имя, обозначение кольца и выражение одобрения. По всей видимости, они обсуждали мои успехи. Вполне заслуженно.

Виктор большую часть дня проводил за работой, иногда принимая посетителей дома. Из его кабинета доносились голоса и шаги. Одни пациенты явно испытывали боль при движении, другие выглядели здоровыми. Я пытался наблюдать, но Лиана обычно уводила меня, когда отец занимался больным. Это казалось разумным, хотя профессиональное любопытство никуда не исчезало.

Целитель.

Я слышал это слово раньше, но лишь теперь начал узнавать его в речи посетителей. Поначалу предполагал, что так здесь называют врача. Однако в кабинете отца встречались предметы, которые не удавалось объяснить привычной медицинской практикой.

Например, однажды я видел кристалл, светившийся зеленоватым светом. Тогда мне не удалось определить, что именно произошло: возможно, особенность самого минерала или работа какого-то устройства. Выводить из этого что-либо было рано.

Однажды вечером Виктор принёс из кабинета металлический футляр и начал осматривать содержимое. Я находился на полу неподалёку и при виде знакомых форм немедленно заинтересовался: внутри лежали тонкие инструменты, некоторые напоминали хирургические зажимы и зонды, другие были совершенно мне незнакомы.

Виктор заметил мой взгляд. Он улыбнулся, взял один из инструментов и показал мне. Я подполз ближе. Предмет имел узкую рабочую часть и удобную рукоять. По форме можно было предположить, что его используют для точных манипуляций, но назначение оставалось неясным. Я потянулся к нему, однако отец осторожно отвёл инструмент в сторону и произнёс короткое слово, которое я уже слышал от Лианы, когда пытался добраться до горячей печи.

Нельзя.

Вот это я понял совершенно точно.

Пришлось довольствоваться наблюдением. В прошлой жизни инструменты были продолжением моих рук; теперь мне даже не позволяли прикоснуться к ним. И, если судить беспристрастно, правильно делали. При нынешней координации я мог нанести себе травму даже совершенно безобидным предметом.

К концу одиннадцатого месяца я уже уверенно вставал у мебели и осторожно передвигался вдоль лавки. Без опоры пока неизменно падал, но постепенно начал понимать, как распределять вес тела.

Гораздо заметнее изменилось понимание речи. Длинные разговоры взрослых по-прежнему оставались трудными, зато многие короткие бытовые просьбы я узнавал без жестов. Иногда удавалось догадаться о значении незнакомого слова по остальной части фразы.

Правда, иногда подобные догадки приводили к ошибкам. Однажды мать попросила меня подождать, пока она принесёт воду. Я узнал знакомое слово и немедленно потянулся к стоявшей рядом чашке. Лиана успела перехватить мою руку прежде, чем я опрокинул её. После этого она несколько раз повторила незнакомую часть фразы. Я внимательно слушал. Вероятно, речь шла именно об ожидании. Полезное слово, особенно с учётом того, насколько часто родители предлагали мне подождать.

Собственная речь развивалась медленнее. Иногда я достаточно отчётливо называл мать, а вечером не мог повторить то же самое. Я старался не продолжать упражнения через силу, радуясь тому, что родители уже научились понимать некоторые мои попытки объясниться.

Возможность говорить представлялась мне значительно более ценной, чем способность самостоятельно ходить. Последняя расширяла доступное пространство. Первая обещала открыть доступ к знаниям. А знаний здесь явно было немало.

Однажды вечером Виктор вернулся позже обычного. Я стоял возле лавки, когда он вошёл, снял плащ и достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Обычно отец сначала приветствовал нас, но теперь смотрел только на письмо.

— Что случилось?

Я понял вопрос лишь по интонации. В ответе отца прозвучало слово, которое я уже неоднократно слышал.

Гильдия. Он уже упоминал её в разговорах о работе. Насколько я понимал, речь шла об организации целителей.

Виктор развернул письмо. Разговор оказался слишком сложным для меня: родители говорили о вещах, для которых я ещё не знал слов. Всё же отдельные сочетания удалось разобрать.

— ...завтра утром, — сказал Виктор.

Лиана нахмурилась.

— Так скоро?

Отец кивнул. Среди его слов я узнал обозначение дороги и, кажется, помощи.

— Надолго?

Ответ Виктора оказался длинным. Я уловил лишь отрицание и ещё несколько знакомых слов. Похоже, он сам не знал точного срока.

Лиана вздохнула.

— Хорошо. Тогда нужно собраться.

Лиана взяла меня на руки. Виктор провёл ладонью по моим волосам.

— Каэлан.

Отец улыбнулся, хотя выглядел усталым, и произнёс ещё что-то о завтрашнем дне. Я почти ничего не понял, но по тому, как они переглядывались с Лианой, догадался: поездка потребует времени. На следующее утро я проснулся от скрипа шкафа и шагов за дверью. Родители собирали какие-то вещи; даже по звукам было понятно, что утро отличается от обычного.

Когда Лиана вошла ко мне, она уже была одета.

— Проснулся?

Я поднял руки. Она улыбнулась и взяла меня из кроватки.

— Пойдём. Папа скоро уезжает.

Последнее слово я ещё не знал достаточно хорошо, но по обстоятельствам начал догадываться о его значении.

Внизу на столе стояла дорожная сумка. Виктор укладывал свёртки, бумаги и футляры с инструментами. Лиана усадила меня рядом, а сама принялась помогать ему.

— Ты взял всё необходимое?

— Кажется, да.

— Проверь ещё раз.

— Я уже проверял.

— Значит, проверишь дважды.

Лиана взяла письмо, которое Виктор принёс накануне.

— Здесь действительно сказано, что пострадавших много?

Слово «пострадавшие» я не понял, но насторожился, услышав знакомое обозначение большого количества.

— Достаточно, чтобы Гильдия направила дополнительных целителей, — ответил Виктор. — Местные специалисты не справляются.

— А что произошло?

— Подробностей почти нет. Сообщают о происшествии на шахте магических кристаллов. Нескольким людям требуется помощь опытного целителя.

Я узнал несколько слов: «Гильдия», «целители», «много», «помощь». Остальное оставалось непонятным, хотя из серьёзного тона родителей было ясно, что речь идёт о людях, которым нужна помощь.

— Почему именно ты? — спросила Лиана.

— Нужен специалист по сложным внутренним повреждениям. Ты же знаешь, что это моя область.

Отец говорил спокойно, без раздражения. Судя по его виду, предстоящая поездка была для него частью работы, хотя и заставала семью врасплох.

— Только не забывай, что ты там не единственный целитель.

— Не забуду.

— И постарайся отдыхать.

— Постараюсь.

Мать выразительно приподняла бровь.

— Виктор.

— Буду отдыхать, — исправился он.

Лиана удовлетворённо кивнула. Смысла я не уловил, зато легко догадался по интонации, что отец только что принял её условия.

После завтрака Виктор закончил собираться. Я сидел у лавки, наблюдая за сумкой с незнакомыми принадлежностями. Отец подошёл и присел рядом.

— Ну что, Каэлан?

Он что-то сказал, указывая на сумку и дверь. Я разобрал только собственное имя и слова, связанные с дорогой. По-видимому, Виктор пытался объяснить, что уезжает.

Отец поднял меня и устроил у себя на коленях. Я рассмотрел его лицо, знакомое до мельчайших черт: тёмные волосы, усталые глаза, небольшие морщины у висков. На длинных пальцах виднелись старые рубцы. Всякий раз, когда я замечал их, хотелось узнать, чем именно он занимается в кабинете, но сейчас Виктор просто сидел со мной, словно перед дорогой не спешил никуда.

Виктор осторожно коснулся моего носа.

— Слушайся маму.

Слово «мама» я узнал. Остального не понял и вместо ответа ухватился за его палец. Отец улыбнулся.

— Вот и договорились.

Он слегка сжал мою ладонь. Я неожиданно почувствовал сожаление. Конечно, я понимал, что родители не обязаны постоянно находиться рядом. У них были собственные дела, обязанности и заботы. Виктор работал, помогал другим людям и, вероятно, иногда должен был покидать город. Но за время новой жизни я привык к его присутствию: к вечерам, когда он возвращался домой, к книгам, которые иногда показывал мне, к его спокойному голосу и привычке разговаривать со мной так, словно я уже способен ответить. В каком-то смысле последнее было особенно приятно.

Пусть отец и не подозревал, насколько многое я хотел бы ему сказать.

Виктор поднялся, продолжая держать меня на руках.

— Пойдём попрощаемся.

Экипаж прибыл ближе к полудню. За воротами стояла крытая повозка, запряжённая двумя лошадьми. Возница поздоровался с Виктором и помог уложить сумку. Я рассматривал колёса с металлическими ободами, кожаные ремни и крепкую деревянную раму. Обычный транспорт, не особенно отличавшийся от того, который я мог бы увидеть в историческом музее. Виктор обнял Лиану, тихо сказал ей что-то и повернулся ко мне. Он выглядел спокойным; ни долгих обещаний, ни тревожных прощаний. И всё же по тому, как мать задержала руку на его плече, было заметно, что неожиданный отъезд ей не по душе.

— До встречи, Каэлан.

Я узнал своё имя. Отец поцеловал меня в лоб, а я потянулся к нему и ухватился за палец. Виктор мягко освободил руку.

— Скоро вернусь.

Отец сел в экипаж. Повозка проехала по улице и вскоре исчезла за углом. Лиана ещё немного постояла у ворот, прижимая меня к себе.

— Ну вот, Каэлан. Остались мы с тобой вдвоём. Ничего, папа вернётся.

Она поцеловала меня в висок. Дом без Виктора уже казался немного тише.

После отъезда отца Лиана занялась хозяйством, а я добрался до окна. Привычная гостиная уже не обещала особенных открытий: за последние месяцы мне удалось изучить её довольно подробно.

Я подтянулся к подоконнику и после нескольких попыток встал. За окном ветер шевелил листья, солнечные пятна перемещались по каменной дорожке, возле ограды возилась птица. Я осторожно переставил руку вдоль рамы, а следом сдвинул ногу. Получился короткий боковой шаг. На этот раз удержаться удалось.

Я уже собирался продолжить упражнение, когда услышал голос матери.

— Каэлан!

Лиана стояла у двери. Она позвала меня, и я опустился на пол и пополз к ней. Мать подхватила меня на руки.

— Какой ты у меня большой.

— Что-то ты сегодня совсем серьёзный. Может, покажу тебе кое-что интересное?

Я не понял вопроса, но по улыбке Лианы предположил, что она задумала какое-то развлечение. Мать села в кресло возле окна, устроила меня на коленях и подняла правую руку ладонью вверх. Пальцы были расслаблены. Я ждал, не понимая, чего она добивается.

И в следующее мгновение над её рукой появился свет. Сначала я решил, что ошибся. Над ладонью Лианы появилась золотистая точка и быстро выросла до шарика размером с крупную ягоду. Ни нити, ни опоры, ни спрятанного предмета я не видел. Сияние просто висело в воздухе.

Я подозревал оптический эффект, но шарик обладал отчётливыми границами и мягко освещал пальцы матери. Я перевёл взгляд на окно и обратно: солнечным отражением происходящее не объяснялось. Лиана что-то произнесла, но я почти не услышал её. Свет поднялся, остановился и сместился в сторону. Я потянулся к нему, и мать приблизила шарик к моей руке.

Пальцы вошли в сияние, не встретив сопротивления. Я отдёрнул руку, проверил кожу и попробовал ещё раз. Ни жара, ни покалывания, ни движения воздуха. Шарик продолжал спокойно светиться, пока я шевелил пальцами внутри. Я попытался обхватить шарик ладонью, но пальцы сомкнулись на пустоте. *Значит, ощутимой оболочки нет.*

Вывод, разумеется, был предварительным. Без приборов я не мог определить температуру, спектр или природу свечения. Но уже ясно было, что объект сохраняет форму, испускает свет и каким-то образом подчиняется воле матери. Я посмотрел на Лиану. Она сидела совершенно спокойно, одновременно придерживая меня другой рукой. Для неё происходящее, похоже, не представляло никакой сложности. Шарик вернулся к её ладони и исчез. Я уставился на пустое пространство. Ни дыма, ни светящихся частиц, ни запаха — лишь ладонь матери, будто ничего и не было.

— Ещё? — спросила Лиана.

Знакомое слово заставило меня немедленно повернуться к ней. Я кивнул и протянул руку, надеясь, что мать правильно поймёт просьбу.

Она улыбнулась и снова создала свет.

Я следил за её пальцами, выражением лица, даже дыханием. Ничего необычного. Свет возник так же быстро, как и в первый раз.

Лиана подняла шарик чуть выше и повела вправо, затем влево. Я потянулся за ним, но мать отвела ладонь, и сияние послушно последовало за нею. На стене за её спиной появилось слабое золотистое пятно — значит, это был не просто зрительный обман.

— Красиво, правда?

Лиана сделала шарик меньше, затем увеличила яркость. Я пытался понять, как она управляет такими изменениями, когда услышал слово, произнесённое отдельно от остальных.

— Свет, Каэлан.

— Свет.

Я мысленно повторил новое слово. Затем Лиана произнесла другое, уже знакомое мне по разговорам взрослых, и снова указала на шарик.

Магия.

Раньше я не мог определить значение этого слова. Теперь стало ясно, что Лиана связывает его именно с необычным светом.

Слово было знакомо по прежней жизни, хотя здесь звучало иначе. Там магия встречалась в сказках и фантастических книгах, а сейчас спокойно светилась над ладонью моей матери. Для Лианы это, по-видимому, было обыкновенное развлечение. Я же смотрел на шарик с неподдельным восхищением.

Лиана ещё немного перемещала свет, пока я не начал уставать. Тогда мать погасила его и поднялась из кресла. Я недовольно потянулся к её руке.

— Ещё? — спросила она.

Я кивнул, но Лиана покачала головой и произнесла знакомое слово, обозначавшее сон. Через несколько минут я уже лежал в кроватке. Пока мать поправляла покрывало, я пытался восстановить в памяти каждое её движение. Она не пользовалась инструментами и не произносила длинных формул. Каким бы ни был механизм, это явно был навык, а не случайная вспышка. Оставшись один, я поднял ладонь перед лицом и представил над ней золотистый шарик. Разумеется, ничего не произошло. Я не знал даже, с чего начинать, да и способность самому воспользоваться магией пока оставалась под вопросом.

Я вспомнил зелёное свечение кристалла в кабинете отца. Если оно было связано с магией, то и работа целителей могла отличаться от прежней медицины куда сильнее, чем я предполагал. Хотелось расспросить Виктора, когда он вернётся, но до таких разговоров мне ещё предстояло научиться говорить. В прошлой жизни я знал, какие возможности есть у хирургии и где проходят её пределы. Может быть, здесь существуют способы помогать больным иначе. Пока можно было лишь гадать. С этими мыслями я уснул.

Проснулся я ближе к вечеру. В доме было тихо; Виктор сегодня не вернётся. Снизу доносился стук посуды. Через некоторое время Лиана вошла в комнату и взяла меня на руки. В гостиной горел обычный светильник. Я заметил, что мать пользуется огнём, хотя умеет создавать сияющий шарик. Наверное, для постоянного освещения это было удобнее, но я сделал себе мысленную пометку: при случае выяснить почему.

Лиана готовила ужин и негромко разговаривала со мной. Несколько раз прозвучало имя Виктора. По выражению её лица было ясно, что она скучает, хотя старается не показывать этого. Я слушал и пытался угадать смысл по знакомым словам.

После дневного открытия знакомые домашние хлопоты казались почти странными. Лиана раскладывала еду по тарелкам, двигала стул, брала ложку — словно несколько часов назад не зажигала свет прямо в воздухе. Но для неё, похоже, не произошло ничего необычного.

За ужином я не отвлекался. Впрочем, мои размышления мало интересовали голодный организм, и еда быстро взяла верх.

Когда я насытился, мать спросила, хочу ли ещё. Я покачал головой.

— Всё?

Она убрала ложку, вытерла мне лицо и устроилась со мной в кресле. Некоторое время Лиана поглаживала меня по спине, пока я смотрел на огонь светильника. Мать проследила за моим взглядом.

— Свет?

Я немедленно повернул голову.

Лиана улыбнулась.

— Хочешь ещё посмотреть?

Я не понял всей фразы, но жест был достаточно понятным. Я потянулся к её руке.

— Хорошо, — рассмеялась мать.

Над ладонью Лианы снова появился золотистый шарик. В полумраке комнаты он выглядел значительно ярче, чем днём. Сияние мягко ложилось на пальцы Лианы, освещало её лицо и отражалось в моих глазах. Я невольно подался вперёд. Теперь мне удалось заметить, что свет не был совершенно однородным: ближе к центру шарик казался ярче, а по краям сияние постепенно ослабевало.

Мать тем временем снова указала на шарик.

— Свет, — медленно произнесла она.

Слово было коротким, но для детского речевого аппарата непростым: требовалось точно поставить язык и справиться с сочетанием согласных. Я проследил за губами матери и попытался повторить.

Лиана повторила слово.

Я посмотрел на шарик и осторожно начал выговаривать звуки.

— Се...

Мать замерла.

Я почувствовал, что произношение получилось неточным, и предпринял вторую попытку.

— С... ве...

На этот раз вышло немного лучше. Лиана внимательно смотрела на меня, а светящийся шарик продолжал неподвижно висеть над её ладонью.

— Свет, — произнесла она ещё медленнее.

Я проследил за движением её губ, попытался повторить положение языка и вдохнул.

— Свет.

На этот раз получилось отчётливо. Последний звук немного смазался, но я услышал именно то, что хотел произнести.

Лиана рассмеялась и прижала меня к себе.

— Какой же ты у меня умница!

Я позволил ей обнять себя. Раньше мне удавалось лишь случайно повторять отдельные сочетания, а теперь я сам выбрал слово и смог назвать то, что меня заинтересовало. Для окружающих — обычный детский успех. Для меня — первый шаг к настоящему разговору.

Лиана отстранилась и снова показала мне шарик.

— Свет.

Я посмотрел на сияние, затем на мать. Её лицо выражало такое искреннее ожидание, что я невольно улыбнулся.

— Све...

Получилось хуже, чем прежде, но Лиана, кажется, осталась довольна. Она поцеловала меня в лоб и произнесла ещё несколько ласковых слов, из которых я не разобрал почти ничего. Мы ещё немного играли. Лиана указывала то на светильник, то на волшебный шарик, повторяя одно и то же слово. Я понял, что речь не об отдельном предмете, а о свете вообще. Когда снова попробовал выговорить его, получилось коряво, но мать сразу поняла просьбу и показала сияние ещё раз.

Так у нас и состоялся первый короткий разговор, смысл которого мы оба поняли одинаково.

Перед сном Лиана задержалась возле кроватки. За дверью было тихо, только из коридора тянулась узкая полоска света. Мать поправила покрывало, посидела рядом и заговорила негромким голосом. Среди незнакомых слов я различил имя Виктора и несколько привычных вечерних выражений. Она выглядела задумчивой и несколько раз смотрела на дверь.

Наконец она погладила меня по голове.

— Спокойной ночи, Каэлан.

Лиана поцеловала меня и вышла. Я остался один. За день мне впервые удалось увидеть настоящую магию, а к вечеру — произнести новое слово по собственной воле. Эти события совершенно не были связаны между собой с точки зрения Лианы, но для меня оба означали, что окружающий мир становится немного доступнее.

До настоящего разговора было ещё далеко. Я по-прежнему не мог объяснить матери, чем меня заинтересовал её шарик или о чём хочу спросить. Но теперь мы хотя бы начали понимать друг друга не только по жестам. Я поднял ладонь перед лицом, едва различимую в темноте, и представил крошечный шарик. Было интересно, удастся ли когда-нибудь создать такой же. Сейчас не стоило даже пытаться — для этого не хватало знаний.

Я вспомнил лицо матери, освещённое мягким золотистым сиянием. Для неё это была простая забава с сыном, и оттого случившееся казалось ещё удивительнее.

И теперь я знал, какой вопрос задам матери, когда наконец научусь говорить достаточно хорошо.

*Как ты это сделала, мама?* С этой мыслью я уснул.

Глава 4. Слепое пятно

Лиана затянула узел перевязи у своего плеча и потянула за ткань, проверяя, крепко ли я держусь. Я потянулся к корзине на столе, но мать мягко отвела мою руку.

— Подожди, Каэлан. Сейчас пойдём.

В корзину отправились фляга, кошель и свёрток с едой. На столе осталось письмо, которое Лиана читала перед отъездом Виктора. Мать убрала его в ящик, перекинула ремень корзины через плечо и открыла дверь.

По улице тянулись гружёные повозки. Мы подождали, пока проедет ближайшая, и свернули за угол. У пекарни пахло свежим хлебом; возница придерживал лошадей, пропуская женщину с корзиной буханок.

Лиана поздоровалась с соседкой, и вскоре мы оказались на более оживлённой улице. Ровные каменные плиты, дома с арками, цветными ставнями и черепичными крышами. Утреннюю прохладу ещё можно было поймать в узких проходах между зданиями; на солнце уже припекало.

Эту дорогу я помнил по прежним прогулкам. Из перевязи открывался довольно скудный обзор: чужие ноги, колёса, свисающие с рук корзины. Приходилось задирать голову, если хотелось рассмотреть что-нибудь дальше ближайших прохожих.

После поворота стало просторнее. Под полосатыми навесами тянулись торговые ряды; покупатели переходили от одного прилавка к другому, торговцы выкрикивали названия товаров. Над площадью натягивали длинные цветные ленты. Один конец верёвки никак не удавалось закрепить, и мужчина на лестнице сердито подзывал напарника. Люди обходили их стороной, прижимая к себе корзины.

Чуть дальше продавали ткани. Длинные полосы полотна колыхались на ветру, напоминая разноцветные паруса. Лиана пощупала плотную зелёную ткань, отложила её и выбрала небольшую полоску светлой материи. Продавщица расправила отрез, показала обработанные края. О цене договорились быстро, без торга.

Пока женщины разговаривали, я смотрел на соседний прилавок. Там мужчина разливал воду по глиняным сосудам, даже не прикасаясь к ним. Струя выходила из широкой металлической чаши, поднималась в воздух и по очереди попадала в узкие горлышки. Торговец успевал проверять крышки и отсчитывать сдачу; кисть его руки лишь изредка поворачивалась, и вода меняла направление.

Закончив с покупкой, Лиана заметила, куда я смотрю.

— Нравится?

В этот момент покупатель задел локтем один из сосудов. Тот качнулся. Струя замерла над горлышком, не пролив ни капли. Мужчина придержал посудину, повёл двумя пальцами, и вода снова потекла. Как он успел отреагировать, если всё это время беседовал с покупателем? Рассмотреть ещё раз не получилось: мать уже шла дальше.

У соседней жаровни юноша поддерживал огонь короткими вспышками над ладонью. Торговец выложил на решётку новую порцию еды, юноша повернул кисть, и пламя усилилось. Потом снова убавил его, оставив ровный жар.

Возле фонтана играли музыканты. Один из них сбился с ритма, покосился на товарища и подхватил мелодию снова; женщина рядом рассмеялась и хлопнула в ладоши. Лиана остановилась, чуть покачиваясь в такт. Но людей вокруг становилось всё больше, прохожие толкались, и мы обошли площадь вдоль арочной галереи.

Под арками торговали посудой, пряжками, кожаными изделиями. Лиана купила небольшой свёрток пряностей, а я следил за монетами в её ладони и вслушивался в разговор с торговкой. Та говорила быстро. Знакомые слова удавалось выхватывать по одному.

К полудню камни заметно нагрелись. Купив тёплую лепёшку, мать свернула к саду; за его оградой виднелись кроны высоких деревьев.

Дорога шла вдоль узкого канала, зажатого каменными стенками. На мостике стоял мужчина в тёмной форме с металлическими застёжками. Он помог женщине поднять тяжёлую корзину на ступень, после чего посторонился, пропуская повозку. Лиана кивнула ему; он ответил тем же.

Возле мостика продавали цветы. Мать выбрала небольшой букет с белыми и бледно-жёлтыми соцветиями и попросила подрезать стебли. Я наблюдал за работой продавщицы, пока взгляд не зацепился за мужчину у противоположной стены.

Незнакомец стоял под аркой, спрятав руки под плащ. Серо-коричневая куртка, дорожные сапоги, тёмный пояс — ничего примечательного. Он смотрел на нас, но, встретившись со мной взглядом, отвернулся к каналу. Как раз в этот миг между нами прошёл человек с корзиной. Когда тот миновал арку, незнакомца я уже не увидел.

Пожалуй, мужчина просто наблюдал за прохожими. Лиана тоже посмотрела в сторону арки, но продавщица уже протягивала букет. Мать поблагодарила её и повела нас к саду.

За кованой оградой слышались птицы и плеск воды. Мы прошли между цветущими кустами, миновали несколько скамеек и свернули в тень деревьев. Низкая живая изгородь отделяла этот уголок сада от главной дорожки; шум площади сюда доносился приглушённо, сквозь шелест листьев.

Лиана выбрала скамью, откуда были видны вход и центральный фонтан. Поставила корзину, осмотрела землю у ног и только тогда осторожно освободила меня из перевязи. На траве нашлось сухое место, достаточно ровное, чтобы можно было поставить ноги.

— Немного посидим, — сказала она.

Мать расстелила на траве чистую ткань, усадила меня и достала флягу. Я обхватил сосуд обеими руками; она продолжала придерживать его, пока я пил. После долгой дороги в перевязи хотелось размяться. Я упёрся ладонями в ткань и пополз к скамье.

— Куда собрался? — спросила мать.

Ухватившись за край сиденья, я подтянулся. Скамья оказалась выше домашней лавки, приходилось почти задирать руки к плечам, и ноги никак не находили опору. Лиана подставила ладонь под мою грудь, но поднимать не стала. Дала выпрямиться самому.

Дома я уже умел вставать возле низкой лавки и двигаться вдоль неё, держась руками. Хотелось попробовать то же самое здесь. Я перехватил край скамьи правой ладонью, перенёс вес на одну ногу и переставил другую вбок. Потом подтянул вторую.

Лиана передвигалась вместе со мной, не убирая руки. Ещё шаг, второй. На третьем я поставил ступню слишком близко к другой, колени подогнулись, и пришлось повиснуть на краю сиденья. Мать успела подхватить меня за пояс.

— Осторожнее.

Я снова выпрямился, на этот раз широко расставив ступни. Перенёс вес, перехватил край скамьи — и нога послушно двинулась следом. Лиана улыбнулась, хотя поддерживающую руку так и не убрала.

По главной дорожке женщина вела ребёнка постарше. Он спотыкался, но вперёд шагал уже вполне уверенно. Я повернулся посмотреть и чуть не сорвался со скамьи. Лиана удержала меня, рассмеялась и вернула на подстилку.

— Всё, на сегодня хватит.

Я растёр ладони, покрасневшие от шероховатого дерева, и устроился возле материнского колена. Лиана съела кусочек лепёшки, остальное убрала в корзину. Ветви над нами шевелились, доносился ровный плеск фонтана. Я начал клевать носом, и мать погладила меня по волосам.

— Отдохни. Потом пойдём домой.

Я уже почти закрыл глаза, когда возле скамьи послышались шаги. Кто-то остановился.

— Простите.

Негромкий мужской голос. Лиана убрала руку с моей головы.

— Да?

— Не подскажете, как пройти к западным воротам?

Вопрос прозвучал быстро. Полностью разобрать его я не смог, но интонация была знакомой: мужчина о чём-то просил. Я повернул голову.

Перед нами стоял человек в серо-коричневой куртке. Широкие скулы, короткие волосы, небритый подбородок; на сапогах засохла светлая грязь. В одной руке он держал сложенный кусок ткани, похожий на платок, вторую прятал под плащом. Я присмотрелся. Кажется, именно его видел возле мостика.

Лиана помедлила с ответом. Положила ладонь мне на плечо, чуть повернулась и заслонила меня от незнакомца.

— К западным воротам? — переспросила мать.

— Да. Я недавно в городе. Сказали, отсюда можно пройти короче.

Мать показала на главную дорожку, затем вправо. Из её объяснений я узнал слово «мост». Незнакомец вроде бы слушал, однако то и дело переводил взгляд на меня.

— Значит, мимо фонтана? — уточнил он.

— Верно. Потом держитесь правой стороны.

Незнакомец кивнул, но уходить не спешил. Напротив, приблизился к скамье ещё на полшага. Лиана опустила руку, которой показывала дорогу, и положила её мне за спину.

— А это ваш мальчик?

Я уловил лишь слово «мальчик». Лиана ответила коротко:

— Мой.

Она подняла меня с подстилки и устроила на коленях. Со стороны движение выглядело обычным, но обняла мать меня крепче, чем прежде.

Мужчина улыбнулся, но руку из-под плаща так и не вынул.

— Хороший. Сколько ему?

Лиана ответила, пригладила мне волосы и произнесла моё имя. Мужчина ещё раз посмотрел на меня, кивнул и наконец отошёл.

— Спасибо.

Ответа он не дождался. Лиана провела ладонью по моей спине, не сводя с него глаз до самой живой изгороди. Обычно она охотно говорила с людьми, интересовавшимися мной, а сейчас даже не улыбнулась вслед. Я поискал серую куртку между деревьями. Никого.

— Пора домой, — сказала она.

Лиана усадила меня обратно на подстилку и подготовила перевязь. Потом подняла, устроила у груди и подтянула крепление. Лишь убедившись, что ткань надёжно держит мой вес, она свернула подстилку и убрала её в корзину.

Мы вернулись на главную дорожку. У фонтана спорили дети, пожилой мужчина шёл под руку с женщиной, у ворот обсуждали цены на ткани. Лиана ускорила шаг, но на повороте остановилась, пропустила прохожих и оглянулась.

Я тоже посмотрел назад. Между деревьями мелькали плечи прохожих, светлый головной убор, корзина на чьём-то локте. Серо-коричневой куртки не было. Может, человек и правда спрашивал дорогу? У ворот Лиана снова обернулась.

Возле выхода стоял мужчина в форме, которого мы видели на мостике. Он разговаривал с торговцем, иногда поглядывая на прохожих. Лиана, заметив его, замедлила шаг, но обращаться не стала. Лишь положила ладонь мне на спину и прошла через ворота.

За оградой было людно. Перед широким перекрёстком остановилась телега: возница натянул поводья, пропуская людей с длинными шестами, увитыми такими же цветными лентами, как над площадью. Один шест зацепил край навеса, носильщики остановились его освободить, и движение застопорилось. Пока прохожие расступались, Лиана отошла к стене переждать затор. Рядом зиял узкий проход между домами. Оттуда тянуло сыростью, у входа стоял пустой деревянный ящик.

Я следил за лентами над толпой, когда из прохода к нам кто-то подошёл.

— Вы обронили.

Голос прозвучал прямо возле нас. Лиана резко обернулась, и я увидел знакомую серо-коричневую куртку. Незнакомец протягивал небольшой светлый предмет, похожий на свёрнутую ткань.

— Это не наше, — сказала мать.

— Уверены? Я видел, как у вас что-то выпало.

Незнакомец приблизился ещё на шаг, но Лиана не взяла предложенное.

— Отойдите.

Так она говорила редко — разве что когда останавливала меня у печи. Сейчас в её голосе не осталось прежней мягкости.

Незнакомец замер, продолжая держать руку перед собой. Оглянулся через плечо. Телега по-прежнему перегораживала дорогу, люди теснились возле колёс.

— Не стоит так нервничать, госпожа.

Лиана сдвинулась вдоль стены подальше от прохода, увеличивая расстояние между нами и незнакомцем.

— Последний раз прошу. Уходите.

Несколько слов я разобрал. Остальное было ясно по тому, как мать держалась и как смотрела на незнакомца. Я прижался к ней сильнее; под моей ладонью напряглась её рука.

Улыбка исчезла с лица мужчины. Его взгляд задержался на перевязи у материнского плеча, а затем его рука резко шевельнулась. И тут Лиана посмотрела не на него, а вниз, на крепление перевязи. Пальцы у неё скользнули по моему плечу, будто она искала что-то потерянное.

Я тоже посмотрел на узел. Ткань была натянута, как прежде, и вес мой по-прежнему приходился на широкую полосу у её груди. Однако мать снова потянулась к плечу, теперь чуть выше самого узла. Она смотрела на пустое место, словно крепление находилось именно там. Незнакомец тем временем приблизился ещё на шаг. Его фигура расплывалась у самого края моего зрения, хотя сапоги на камнях оставались совершенно отчётливыми.

Я вцепился в материнскую одежду и потянул её к себе.

— Ма!

Лиана опустила взгляд. Я успел заметить, как меняется выражение её лица: сначала недоумение, потом резкая сосредоточенность. На миг в глазах вспыхнул золотистый свет. Мать провела свободной ладонью перед собой, и всё вокруг словно встало на место. Контур незнакомца перестал двоиться, а Лиана развернулась боком, прикрывая меня плечом.

Мужчина рванулся вперёд. Светлая ткань полетела матери в лицо, а вторая рука метнулась к узлу перевязи. Воздух шевельнулся от быстрого взмаха; я увидел чужие пальцы у самого подбородка.

— Не смей!

Перед нами вспыхнул свет. Это был не маленький шарик, который мать показывала вчера. На расстоянии вытянутой руки возникла почти прозрачная золотистая плоскость, поднявшаяся от мостовой выше головы незнакомца. Его лицо и серая куртка оставались видны, но очертания дрожали, будто я смотрел сквозь нагретый воздух. По поверхности щита пробегали тонкие золотистые линии.

Чужая рука налетела на преграду. Светлая ткань распласталась по ней и сползла вниз. Незнакомец дёрнул пальцами, и его силуэт будто сдвинулся вбок, оставив на прежнем месте бледный, дрожащий отпечаток. Лиана повернула запястье и золотистые линии на щите на мгновение стали ярче. Лишний силуэт исчез и мужчина снова стоял перед нами.

Раздался резкий металлический звук. Незнакомец выхватил из-за пояса короткий нож и нацелил лезвие на натянутый край перевязи возле материнского плеча. Одного движения хватило бы, чтобы перерезать крепление. Он ударил туда, где щит казался почти невидимым, но клинок остановился, не дойдя до ткани. От места удара разбежались светлые линии и тут же снова сошлись.

Только после этого мать отступила на полшага. Корзина качнулась и ударилась ей о бедро. Одну руку Лиана по-прежнему держала перед собой, другой прижимала меня к груди. Я видел её лицо совсем близко: сжатые губы, напряжённую скулу и глаза, в которых горел ровный свет, куда ярче золотистых отсветов на коже. Мамины глаза. Такими я их ещё не видел.

— Назад, — произнесла она.

Мужчина отступил, быстро взглянув на улицу. Теперь я отчетливо видел его лицо. Широкие скулы, коротко остриженные тёмно-русые волосы, неровная щетина на подбородке. Нос был слегка искривлён у переносицы, но в остальном лицо казалось самым обычным. Серые глаза, густые брови, тонкие губы. Он ещё мгновение разглядывал щит, не выпуская ножа, потом попятился к проходу.

Лиана не двинулась за ним. Щит по-прежнему отделял нас от незнакомца, освещая мостовую и край стены так ярко, что узкий проход казался чужим, непривычным местом.

— Стража! — крикнула мать.

Её голос перекрыл грохот телеги. Незнакомец развернулся и побежал между домами. Мать повернулась вслед за ним; щит сдвинулся вместе с ней, по-прежнему закрывая нас со стороны прохода.

Вокруг закричали люди. Кто-то пытался протиснуться к нам, когда со стороны перекрёстка появился стражник, а следом второй. Первый окинул взглядом проход, заметил исчезающую за поворотом фигуру и указал напарнику направление.

— Туда!

Второй бросился в погоню. Первый подошёл к нам, осторожно поглядывая на золотистую преграду.

— Госпожа, вы ранены?

Мать опустила ладонь. Светящаяся плоскость истончилась, а затем пропала. Несколько мгновений Лиана смотрела туда, где только что стоял щит, и лишь потом ответила.

— Нет. Ребёнок тоже цел.

Я по-прежнему сжимал складку материнского платья. Попробовал разжать пальцы, но они не сразу послушались. Перед глазами стояла чужая рука возле узла перевязи. Мне нечем было бы её остановить. Лиана успела раньше.

Она наклонилась ко мне, осмотрела лицо и руки, проверила перевязь. Расправляя складку ткани у моего плеча, мать никак не могла унять дрожь в пальцах. Я встретил её взгляд, и у меня защемило в груди. Хотелось поблагодарить её, сказать, что со мной всё хорошо, только нужных слов я не знал. Пришлось просто потянуться к её щеке.

— Ма, — сказал я.

Лиана замерла. Я дотянулся до её лица и осторожно погладил по щеке — так, как она часто делала со мной.

— Да, Каэлан, — тихо ответила мать. — Я здесь.

К тому времени вокруг собрались люди. Голоса перекрывали друг друга, рядом грохотали колёса. Лиана попросила толпу отойти; стражник повторил её просьбу громче, и возле стены наконец освободилось место.

Он указал на узел перевязи, потом на проход, куда убежал мужчина. Мать показала моё плечо и описала одежду незнакомца. Из её ответа я разобрал лишь отдельные слова. Стражник записал что-то на небольшой дощечке, выслушал её до конца и поднял голову.

— Вы его раньше видели?

— В саду. И возле мостика, до того. Сначала не придала значения.

Стражник кивнул и расспросил её ещё о чём-то. В одном из ответов прозвучало знакомое «Лиана». Потом мать указала на улицу, по которой мы пришли.

— Вам лучше уйти с площади, — сказал он наконец. — Мы разберёмся. Если потребуется, зайдём к вам.

Лиана согласилась. Пока стражник отходил к человеку, звавшему его из толпы, она увела нас с перекрёстка. Домой мы возвращались другой дорогой — по широкой улице с открытыми лавками и множеством прохожих.

Знакомым мать отвечала коротким кивком, нигде не задерживаясь. Перед переходами оглядывала дорогу; услышав за спиной быстрые шаги, резко обернулась. Прохожий миновал нас, даже не замедлившись. Лиана поправила перевязь и продолжила путь. За последним поворотом появились знакомые фасады нашего квартала. Я невольно подался вперёд.

Дома Лиана поставила корзину на скамью в прихожей и опустилась рядом. Перевязь снимать не спешила. Несколько раз глубоко вдохнула, провела пальцами по креплению у плеча и только потом осторожно освободила меня из ткани.

— Всё. Мы дома, — тихо сказала она, прижимая меня к себе.

Я обнял её за шею. Лиана положила ладонь мне на затылок и замерла, уткнувшись лицом в мои волосы. Так мы просидели какое-то время. Я не пытался высвободиться, а она, похоже, совсем не собиралась меня отпускать.

Когда мать наконец поднялась, я всё ещё держался за ворот её платья. Она отнесла меня в гостиную, расстелила знакомое покрывало возле лавки и усадила на него. Я тут же потянулся к её руке.

Лиана протянула палец, и я осторожно сжал его. Тёплая кожа, мягкая ладонь. Совсем недавно перед этой рукой остановился нож. Я перевёл взгляд с её пальцев на лицо.

— Что такое? — спросила мать.

Ответить я не мог. Хотелось расспросить её о случившемся, но для такого разговора мне пока не хватало слов. Я лишь коснулся её ладони ещё раз.

Лиана присела рядом и погладила меня по волосам. Затем занялась обычными домашними делами, хотя несколько раз возвращалась проверить, как я устроился.

— Устал? — спросила Лиана, снова подойдя ко мне.

Я протянул руки. Она подняла меня и отнесла наверх. Переодев, уложила в кроватку, но вместо того, чтобы выйти, придвинула стул и села рядом.

Некоторое время Лиана просто смотрела на меня. Потом взяла мою ладонь в свою.

— Я испугалась, — призналась она почти шёпотом.

Не все слова были мне знакомы, но я и без них видел, что случившееся до сих пор не отпускает её. Мать поднесла мою руку к губам и поцеловала пальцы.

— Спи, малыш. Я рядом.

Во дворе хлопнула ставня. Лиана вздрогнула и обернулась к окну. Я чуть крепче сжал её руку, привлекая внимание. Она посмотрела на меня, придвинулась ближе и осталась сидеть, пока я не заснул.

Глава 5. Ручки

Отцовский голос донёсся со двора, когда я без особого успеха пытался добраться до дальнего края лавки. Виктор говорил с кем-то у ворот. Слова терялись за стеной, но эту чуть хрипловатую интонацию я узнал сразу. Лиана тоже услышала. Недошитая рубашка осталась на столе, а мать уже торопилась в прихожую.

Снаружи стукнули каблуки, звякнула застёжка сумки. Затем мать произнесла имя мужа. Я давно не слышал в её голосе такого облегчения. После происшествия на улице она по-прежнему вздрагивала от внезапного стука за окном, хотя старалась не показывать этого мне.

Виктор появился на пороге с дорожной сумкой и свёрнутым плащом. Под глазами залегли тени, на щеке темнела царапина, а волосы выглядели так, будто он несколько раз пытался пригладить их мокрыми ладонями и всякий раз сдавался на полпути. Лиана коснулась его лица. Он улыбнулся и накрыл её руку своей.

Лишь тогда отец заметил меня.

— Каэлан! Смотри-ка, как вырос.

За время его отсутствия я продвинулся лишь в одном: научился увереннее передвигаться вдоль лавки. Но Виктор смотрел с таким удивлением, будто пропустил половину моего детства. Он присел и протянул ко мне руки. Я хотел преодолеть последние полшага самостоятельно, но едва отпустил лавку, как пришлось снова вцепиться в её край. Отец подхватил меня прежде, чем я успел вернуть равновесие.

— Па, — сказал я, старательно выговаривая знакомый слог.

Отец ответил что-то весёлое. Кожа у него была прохладной после улицы, от рубахи пахло пылью и слабой горечью лекарственных трав. Я обнял его за шею и почувствовал, как постепенно расслабляются его плечи. Похоже, только сейчас Виктор поверил, что дорога закончилась.

Лиана стояла рядом. Она улыбалась, но внимательно разглядывала мужа, словно радость от возвращения ещё не убедила её, что с ним действительно всё хорошо.

— Тебе надо отдохнуть, — сказала она.

— Сначала поем. Кажется, я обещал тебе не пропускать обед.

— Ты обещал гораздо больше.

Отец послушно кивнул, а потом наклонился ко мне и негромко произнёс:

— Надеюсь, ты не такой строгий, как твоя мама.

Я обнял его за шею, а Лиана забрала у него плащ и ещё раз посмотрела на осунувшееся лицо. Поесть она ему, конечно, даст. А вот потом я бы на его месте со сном не спорил.

Пока отец умывался, мой взгляд то и дело возвращался к дорожной сумке. Из приоткрытого клапана выглядывал край плотного футляра, похожего на те, в которых Виктор хранил инструменты. Дотянуться до него я не успел: из кухни потянуло горячим хлебом, и Лиана позвала нас к столу.

Я устроился у отца на коленях, пока он с явным удовольствием расправлялся с тушёными овощами и хлебом. Родители обсуждали дорогу, работу, каких-то людей. Отдельные слова я узнавал, но взрослые говорили слишком быстро. Я понемногу перестал вслушиваться. Лиана больше не выпускала мужа из виду, а он то и дело улыбался ей в ответ. За последние дни я успел отвыкнуть от того, какой она бывает, когда ей спокойно.

Когда Лиана отложила ложку и заговорила тише, отец перестал есть. Я несколько раз услышал своё имя.

Мать рассказывала о прогулке, закончившейся совсем не так, как мы рассчитывали. Слушая её, Виктор медленно положил ладонь на стол. На лице не осталось прежней улыбки. Я не разбирал объяснений, но помнил узкий проход между домами, чужую руку, стремившуюся к перевязи, и золотистый щит, возникший перед нами.

— Он успел?.. — спросил отец.

— Нет, — ответила Лиана сразу. — Даже ткань не разрезал.

Виктор посмотрел на моё плечо. Мать чуть отодвинула ворот рубашки, показывая, что кожа цела. Отец коснулся шва перевязи, оставленной возле стола, и перевёл взгляд на жену.

— А ты?

Лиана покачала головой. Несколько мгновений они молчали. Мне захотелось коснуться её руки, но с отцовских колен я до матери не доставал. Пришлось вытянуться и позвать:

— Ма.

Лиана тут же повернулась и взяла мою ладонь. Отец потянулся через стол и обнял её за плечи.

Позже я несколько раз услышал знакомое слово «стража». Виктор, кажется, спрашивал о человеке, который пытался меня похитить. Лиана отвечала ровно, лишь иногда делала паузу. Мне были знакомы эти паузы: после той прогулки она не раз внезапно замолкала посреди обычного разговора.

Виктор ещё о чём-то спросил и, выслушав ответ, придвинулся к ней ближе. Лиана впервые за весь разговор перестала оглядываться на меня после каждой фразы.

После обеда отец устроился в кресле у окна и попросил ненадолго оставить меня с ним. Я лежал у него на груди и слушал, как постепенно выравнивается дыхание. С улицы доносился глухой стук повозки; во дворе шуршали листья. Виктор не спал, хотя глаза то и дело закрывались.

— Устал? — спросила Лиана, появившись в дверях.

— Немного, — ответил Виктор и тут же зевнул.

— Я вижу. Давай заберу Каэлана, а ты поспи.

— Только ненадолго. Не хочу проспать весь первый день дома.

— Поешь ещё раз, когда проснёшься. Считай, что день начался заново.

Мать рассмеялась. Впервые за несколько дней я услышал этот смех без напряжения, и мне неожиданно захотелось, чтобы он не прекращался. Виктор потянулся к ней свободной рукой. Лиана приблизилась, наклонилась поцеловать его и осторожно забрала меня.

На пороге я оглянулся. Отец уже положил голову на подушку, но заметил мой взгляд и поднял руку в прощальном жесте. Я попробовал ответить тем же. Получилось достаточно понятно, чтобы он улыбнулся.

До вечера Лиана не позволяла тревожить его сон. Мне тоже пришлось остаться без привычных прогулок по гостиной: кресло стояло как раз на пути от лавки к окну. Я устроился с матерью в соседней комнате.

К привычному распорядку отец вернулся не сразу. Он разбирал привезённые записи, но теперь при малейшем напоминании Лианы удивительно быстро вспоминал, что обещал отдыхать.

По утрам я часто заставал его в гостиной с книгой. Строки оставались для меня узором из незнакомых знаков, зато рисунки притягивали взгляд. Однажды мне попалось изображение человеческой кисти с тонко прорисованными костями. Виктор уже перелистнул страницу, когда заметил, что я всё ещё тянусь к прежнему рисунку, и открыл его снова.

Он показал на собственную руку, затем на рисунок. Палец прошёл вдоль изображённых костей, а я поймал себя на том, что мысленно называю их по памяти. Из объяснения Виктора я понял лишь несколько знакомых слов. Он замолчал, дожидаясь моей реакции, а потом усмехнулся.

— Рано тебе ещё, да?

С этим я был не согласен. Мне не хватало языка, на котором можно было бы задавать вопросы.

Кабинет по-прежнему манил запахом бумаги, кожи и металлических инструментов. Однажды отец поймал меня у порога, куда я добрался ползком, и объяснил что-то про острые предметы. С тех пор дверь чаще оставалась закрытой. Я не мог его винить: сам бы не доверил младенцу даже пустую склянку из хирургического набора.

Без кабинета тоже хватало забот. Я уже научился перебираться от лавки к близкому креслу, ни разу не отпуская опору: одной рукой держался за край, другой тянулся к подлокотнику. Если расстояние увеличивалось хотя бы на ладонь, уверенность исчезала. Я понимал, на каком движении ошибаюсь, но понимание пока не помогало удержать равновесие.

Лиана не торопила меня. Если я явно собирался упасть, подставляла ладонь; если успевал сесть сам, не вмешивалась. Такой подход меня устраивал. Так я хотя бы успевал разобраться, на каком движении теряю равновесие.

Однажды отец застал меня в наиболее неудачный момент: я отпустил кресло и немедленно потерял равновесие. Он поймал меня почти у самого пола.

— Вот это решительность, — сказал Виктор.

— Он так уже несколько дней, — отозвалась Лиана, оторвавшись от шитья. — Не хочет ждать, пока ноги окрепнут.

Виктор поставил меня у кресла, за которое я немедленно ухватился.

— Не торопись, Каэлан, — произнёс он мягко.

Совет был разумным. К сожалению, придерживаться его оказалось гораздо труднее, чем произнести.

Вскоре родители стали переглядываться всякий раз, когда разговор заходил обо мне. Лиана прикладывала к моей рубашке светлый отрез ткани, а Виктор однажды принёс свёрток и спрятал его на верхней полке прежде, чем я добрался до упаковки. Я не сразу разобрал слово, повторявшееся в их разговорах, хотя слышал его раньше.

Сначала я подозревал, что меня собираются переодеть по какому-то поводу. Потом услышал знакомое слово «год» рядом со своим именем, и догадка сложилась сама собой.

Приближался мой первый день рождения.

Целый год. Я попытался вспомнить, когда перестал прислушиваться к каждому звуку в этом доме и ждать, что вот-вот случится ещё что-нибудь необъяснимое. Не получилось. Теперь я знал, какая ступенька скрипнет под ногой Виктора, где Лиана оставляет шитьё и как она позовёт меня, войдя в комнату. Всё это успело стать привычным, пока я был занят попытками понять чужую речь и научиться ходить.

В день праздника родители, кажется, решили, что я непременно должен выспаться. Я уже успел посидеть в кроватке, попробовать встать и дважды позвать мать, прежде чем за дверью послышались её шаги. Лиана вошла в лёгком платье с золотистой отделкой по вороту. Обычно она надевала его, когда мы собирались в гости.

— С днём рождения, Каэлан.

Мать поцеловала меня в лоб, дала ухватиться за пальцы и помогла подняться. Я уже надеялся, что сегодня смогу побольше походить, когда она взяла меня на руки и прижала к себе.

— Уже целый год, — тихо сказала Лиана.

Она стояла у окна и смотрела в сад. Я не знал, о чём она думала. За год Лиана научилась различать малейшие изменения моего настроения; я же всё ещё не умел сказать ей даже половины того, что хотел.

Вспомнился другой голос, телефонная трубка, просьба не забывать о еде. Обещание позвонить вечером, которое я уже никогда не выполню. Я замер, стараясь вспомнить её последние слова, но в памяти осталась только интонация. Лиана поправила прядь волос у меня на лбу. Я прижался к её плечу чуть крепче.

Внизу нас ждал Виктор. На столе стояли три чашки, блюдо с тёплыми лепёшками и горшочек мёда. Рядом лежала книга в плотном коричневом переплёте. Отец встретил нас у лестницы и подхватил меня на руки.

— С праздником, сын.

Он поднял меня повыше и покружил. От неожиданности в животе ёкнуло; я вцепился в его рубашку, поспешно показывая, что подобные развлечения лучше согласовывать заранее. Виктор понял намёк и опустил меня.

— Хорошо, больше не буду.

— Посмотрим, насколько тебя хватит, — заметила Лиана.

Мать усадила меня на колени к отцу и придвинула книгу. На первой странице было нарисовано дерево с широкими листьями и странный зверёк, похожий на длинноухую куницу. Под изображениями шли подписи. Я задержался на них гораздо дольше, чем на рисунках. Виктор провёл пальцем под первым словом.

— Дерево, — отчётливо произнёс он.

Лиана показала на дерево за окном. Повторить слово я пока не сумел и снова склонился над страницей. Рисунок, подпись, знакомое слово — с такой книгой уже можно было за что-то зацепиться. Я провёл пальцем по крупным знакам.

Вот ведь угадал. Я-то думал, отец просто забавляется, когда показывает мне рисунки в своих книгах. А он запомнил, что меня занимает, и нашёл книгу, которую мы могли читать вместе. Хотелось поблагодарить его как следует. Я поднял голову, но, кроме улыбки и привычного «па», предложить пока было нечего.

На новой рубашке светлая ткань, купленная матерью на рынке, шла узкой отделкой вдоль ворота и манжет. Мягкое полотно не стесняло плеч. Я поднял руки, проверяя, не тянет ли под мышками, и Лиана довольно посмотрела на мужа.

— Видишь? Нравится ему.

Она несколько вечеров просидела над этой рубашкой. Я вспомнил, как терпеливо она распарывала уже готовый рукав после примерки, и провёл ладонью по ровному шву. Зря я тогда досадовал, что меня отвлекают.

Виктор остался дома на весь день. За завтраком родители смеялись над историями, смысл которых от меня ускользал. Но их настроение было понятно и без слов: сегодня никто никуда не торопился.

Во внутреннем дворе пахло нагретой черепицей и свежей землёй. После утреннего полива на камнях оставались тёмные пятна, возле садовой стены вились насекомые. Виктор устроился в низком кресле под навесом; Лиана читала рядом на лавке. Я же наконец получил возможность добраться до её свободного края, который заприметил ещё утром.

От лавки до отцовского кресла оставался небольшой промежуток, который взрослый легко преодолел бы одним широким шагом. Я давно присматривался к нему с недоверием. Доски были шероховатыми, за них удобно цеплялись пальцы; камни под ногами казались совсем не такими надёжными.

Сегодня я решил попробовать ещё раз. Сначала всё шло привычно: удерживая ладонью лавку, я перенёс вес на правую ногу и вытянул левую в сторону кресла. Носок коснулся камня, но перенести на него опору без помощи рук не удалось. Тогда я немного повернулся, выпрямился и попытался на мгновение отпустить край лавки. Тело качнулось. Я немедленно ухватился обратно.

Отец наблюдал молча. Лиана отложила книгу. После той прогулки она стала чаще проверять, где я нахожусь, даже когда мы были дома. Сейчас мать тоже не спускала с меня глаз, однако подходить не стала. Она знала, что я умею осторожно опускаться на пол, если теряю равновесие, и позволила попробовать самому.

У меня возникло неприятное ощущение, что вся проблема заключалась в привычке цепляться за мебель. Руки опережали ноги; стоило ладони отпустить опору, как корпус сам тянулся назад. Я попробовал чуть согнуть колени и переместить вес вперёд, туда, где должен был оказаться следующий шаг.

Снова качнуло. Но на этот раз я успел поставить ногу.

Отец подался вперёд, сидя на краю кресла. Лиана положила ладонь на край лавки, готовая встать.

Я стоял без опоры. Всего мгновение, однако этого хватило, чтобы понять: равновесие ещё держится. Сделал короткий шаг. Второй вышел неуклюжим, тело накренилось в сторону, и я уже собирался сесть на камень, когда почувствовал под рукой отцовское предплечье.

— Вот это да, — тихо произнёс он.

Я ухватился за его руку и посмотрел на лавку. Между нами теперь оставалось достаточно места, чтобы нельзя было притвориться, будто я просто передвинулся вдоль опоры. Два самостоятельных шага. Пускай третьего пока не получилось.

Лиана подошла и присела рядом. Она сияла от радости, но не стала немедленно ставить меня на ноги для повторения. Только обняла, поцеловала в висок и сказала что-то отцу, улыбаясь так широко, что её слова стали почти неразборчивыми. Виктор ответил; они оба рассмеялись.

Мне тоже хотелось улыбнуться. Вся эта сцена выглядела немного забавно: два взрослых человека праздновали мою способность переместиться на расстояние, которое сами преодолели бы одним движением. Но я слишком хорошо понимал цену этих двух шагов, чтобы считать их радость чрезмерной.

До обеда родители дважды возвращались к моим первым шагам. Виктор шутил, что скоро не сможет за мной угнаться; Лиана возражала, что для начала неплохо бы научиться уверенно стоять. Отец предложил повторить удачный опыт на ковре в гостиной, но я отказался даже вставать. Ноги устали, а выступать по первому требованию не хотелось.

К вечеру Лиана принесла небольшую выпечку, покрытую тонким слоем мёда и украшенную ягодами. Я ожидал чего-то похожего на праздничный обряд, но мать лишь создала над столом маленький световой шар. Он мягко осветил лица, отразился на медовой корочке и неторопливо поднялся под потолок.

Я сразу проводил его взглядом. Раньше подобные огоньки казались мне занятным нарушением привычных законов природы. После той прогулки магия матери приобрела для меня совсем иное значение. Тогда золотистый свет остановил нож. Сейчас он безмятежно парил над праздничным столом. Лиана тем временем разламывала выпечку, смахивала крошки с моей рубашки и отвечала Виктору, даже не глядя на шар. Неужели ей не нужно было за ним следить?

Я протянул руку и позвал мать:

— Ма. Свет.

Она проследила за моим взглядом.

— Поближе?

Я снова потянулся к шару:

— Свет.

Виктор удивлённо поднял голову.

— Когда это он научился?

— Пока тебя не было, — ответила Лиана и улыбнулась мне. — Правда, Каэлан?

Отец заговорил со мной, но я уже смотрел вверх: шар медленно опускался. Лиана остановила его чуть дальше моей вытянутой руки. Я разжал пальцы, подставляя ладонь под свет, и посмотрел на мать. Она сидела рядом, опустив руки на колени. Что она сейчас делала? Нужно было чего-то пожелать, что-то представить? Со стороны я не замечал ничего, что мог бы повторить.

Виктор вопросительно посмотрел на Лиану. Она чуть заметно кивнула. Шар погас, оставив нас в вечернем свете из окна, а мать осторожно взяла обе мои ладони.

— Каэлан, хочешь поиграть? — спросила она.

Я посмотрел на неё настороженно. В последнее время взрослые редко предлагали мне занятия, способные надолго удержать внимание. Большая часть таких игр заканчивалась тем, что приходилось раз за разом повторять простое движение под одобрительные возгласы. Лиана уловила моё сомнение и улыбнулась.

— Не хмурься. Тебе понравится.

Мать села напротив меня на ковре и положила ладони на колени. Медленно раскрыла пальцы, повернула кисти и выжидательно посмотрела на меня. Я повторил. Она одобрительно кивнула и снова показала то же движение. Я честно попытался понять, что в этом должно меня занимать. Может, дальше полагалось хлопать в ладоши? Или ловить её за пальцы? Но Лиана лишь поправила мои руки и попросила не сжимать их.

— Вот так. Тихо-тихо.

Я посидел спокойно, пока она смотрела, потом повернулся к столу. Книга осталась раскрытой возле моей чашки. Мы так и не добрались до следующего рисунка.

Мать осторожно коснулась моего подбородка, возвращая моё внимание, и приложила ладонь к своей груди. Что-то сказала, выждала и показала на меня. Я тоже приложил руку к груди. Судя по улыбке, сделал всё правильно, хотя смысл игры от этого понятнее не стал.

Из кухни вернулся Виктор. Он остановился возле нас, вытирая руки полотенцем.

— Как успехи?

— Пока книга ему нравится больше.

Отец посмотрел на стол, усмехнулся и сел рядом с нами прямо на ковёр. Лиана подвинулась, освобождая ему место.

— Ручки? — спросил он.

Мать кивнула. Виктор положил ладони на колени и повторил её движения.

Я невольно выпрямился. До сих пор я считал, что Лиана просто меня развлекает. Но Виктор, усевшись рядом, сначала проследил за её руками и лишь затем повторил движение. Они явно понимали в этой игре что-то, чего я пока не замечал. Я стал смотреть внимательнее.

Несколько мгновений мы сидели втроём. Я следил за отцовскими руками, стараясь точно повторять движения. Виктор не торопил. Потом его взгляд задержался на моей правой ладони.

Он протянул к ней руку, но остановился, не коснувшись. Лиана что-то негромко спросила. Отец чуть наклонил голову, продолжая смотреть на мои пальцы, и ответил одним словом. Мать замолчала.

Я тоже посмотрел на ладонь.

Сначала ничего не происходило. Я переводил взгляд с его руки на свою, когда под кожей что-то дрогнуло. Рука осталась неподвижной, но внутри неё будто медленно потянулась тонкая нить. Ощущение было таким непривычным, что я задержал дыхание.

Виктор едва заметно сдвинул пальцы. Движение в ладони стало отчётливее, затем чуть ослабло и выровнялось. Он замер. Лиана наклонилась ближе, глядя на моё запястье, и коротко кивнула ему.

Я поднял голову. Виктор смотрел мне в глаза и улыбался. Лиана тоже улыбнулась, но продолжала следить за моей рукой. Я снова посмотрел на отцовские пальцы: он едва шевелил ими, а движение под моей кожей всякий раз чуть менялось.

Я снова опустил взгляд. Ладонь была обычной. Я видел складку под большим пальцем, маленькую вмятину от ковра у запястья, но теперь чувствовал в ней ещё что-то. Оно тянулось глубже, едва ощутимо отзывалось в предплечье. Я попробовал проследить за ним, и от волнения у меня перехватило дыхание.

Так вот чего они ждали.

Я вспомнил, как Лиана показывала на свою грудь и терпеливо возвращала мои руки на колени. А я сидел и думал о книге.

— Мана, — тихо произнёс Виктор.

Я знал это слово. Но услышать его сейчас, чувствуя движение под собственной кожей, оказалось совсем другим делом. Несколько мгновений я даже не мог поднять голову.

Я боялся сбить ощущение случайным движением и одновременно едва удерживался от желания проверить, насколько далеко оно тянется. Радость мешала сосредоточиться. Столько месяцев я наблюдал чужую магию, не зная даже, доступна ли она мне. Теперь хотелось понять всё сразу. Я заставил себя оставить руку неподвижной.

Что, если я тоже смогу лечить?

Мысль пришла сразу, без всякой осторожности. Я ещё не знал, на что способен, не мог удержать это слабое ощущение, а уже представлял, как однажды смогу сделать для больного больше, чем позволяли мои руки прежде. От этого защипало в носу. Пришлось сглотнуть и опять посмотреть на ладонь. Сейчас бы только не потерять.

Но ощущение слабело. Я попытался сосредоточиться на нём сильнее, невольно напряг руку, и всё исчезло.

Несколько мгновений я сидел неподвижно. Потом раскрыл ладонь шире, повернул её, вернул на колено. Ничего. Виктор всё ещё был рядом, его пальцы почти касались моих, а внутри остались лишь тепло и собственный пульс.

— Па.

Он мягко провёл большим пальцем по моей кисти.

— Ещё, — выговорил я с трудом.

Лиана взглянула на мужа. Отец снова поднёс руку к моей ладони и замер. Я ждал так напряжённо, что начали дрожать пальцы. Виктор тихо заговорил, медленно выдохнул, предлагая повторить. Я попытался, но теперь даже дышать спокойно оказалось трудно.

Ничего не возвращалось.

Когда мать обняла меня, я с досадой посмотрел на собственные пальцы. Они всё ещё подрагивали. Я наконец почувствовал то, ради чего согласился бы просидеть здесь до ночи, а теперь не мог даже удержать кисть неподвижно.

— Завтра, — сказала Лиана и погладила меня по спине.

Я медленно выдохнул и опустил руки. До завтра ощущение могло забыться, и это беспокоило куда сильнее, чем сама неудача.

Виктор ещё немного посидел рядом. Лиана осторожно провела пальцами по моему запястью, задержалась и что-то сказала ему. Он кивнул. Я почти не вслушивался в разговор: старался запомнить, где возникло движение, как менялось и в какой момент пропало.

Позже, уже в кроватке, я долго держал руку перед глазами. За окном темнело; складки на коже становились всё менее различимыми. Я думал, что за день запомню первые самостоятельные шаги, книгу, Лиану в праздничном платье. Теперь стоило закрыть глаза, как я снова видел отцовскую ладонь над своей.

Я не знал, что именно сделал Виктор и смогу ли повторить это без него. Мне предстояло учиться тому, чего я никогда прежде не умел. Я перебирал в памяти подробности, пока не заметил, что уже третий раз возвращаюсь к одному и тому же. Пришлось оставить попытки разобраться до утра.

На следующее утро Лиана ни разу не упомянула игру. Ближе к полудню я сам уселся на ковёр и раскрыл ладони. Мать остановилась возле меня.

— Ручки?

Я кивнул и подвинулся, освобождая ей место.

Она села рядом, поправила мои пальцы и стала ждать. Вчерашнее ощущение не возвращалось. Я то смотрел на ладонь, то на Лиану, пока она не прикрыла мне глаза рукой.

— Попробуй так.

Я послушался. Мать ненадолго задержала ладонь возле моего запястья, затем убрала. Подсказки не последовало. Когда я открыл глаза, она всё ещё ждала.

В тот день ничего не получилось. И на следующий тоже. Лиана занималась со мной понемногу, обычно после прогулки. Иногда сама звала на ковёр, иногда я напоминал ей. Она замечала перемены, которые я не чувствовал: просила задержаться, подносила руку ближе или сразу предлагала передохнуть. Я начал искать ответ в её лице, и тогда она снова закрывала мне глаза.

Самостоятельно было удобнее пробовать перед сном. В тишине отчётливо ощущались пульс в запястьях, тепло одеяла, тяжесть рук. Я знал, чем всё это объясняется, и всё же порой задерживался на обычном покалывании дольше, чем стоило. Слишком хотелось узнать в нём то движение.

Однажды я увлёкся настолько, что Лиана дважды приходила проверить, почему я не сплю. Наутро болела голова, а во время завтрака я едва не уснул у неё на коленях. Пришлось отказаться от ночных занятий. Досадно было терять единственное время, когда никто не отвлекал, но толку от этих попыток всё равно не было.

Больше всего мешала невозможность спросить. Я уже понимал привычные просьбы, узнавал названия домашних вещей, однако разговоры о работе Виктора по-прежнему почти целиком проходили мимо меня. Как объяснить, что однажды я почувствовал движение от ладони к предплечью, а теперь не могу его найти? Как спросить, что именно он тогда сделал? Я мысленно составлял вопросы и всякий раз упирался в отсутствие слов.

К тому времени отец снова проводил большую часть дня в Гильдии. Возвращаясь, он приносил в гостиную книги из кабинета, показывал мне рисунки и терпеливо повторял названия. Я старался запоминать. Вечером мог по нескольку раз возвращаться к одной странице, сопоставляя услышанное с подписью.

Однажды я застал его в кресле с закрытыми глазами. Руки лежали на коленях, раскрытая книга сползла к подлокотнику. Я подполз ближе, но он не шевельнулся. Не спал: когда я задел ножку кресла, уголок его рта дрогнул, хотя глаз он не открыл.

Пришлось ждать. Я устроился на ковре и попробовал сесть так же. Виктор оставался неподвижным гораздо дольше, чем удавалось мне. Значит, такие упражнения были нужны и ему. Прежде я считал, что достаточно один раз научиться чувствовать ману и к этим простым занятиям уже не придётся возвращаться.

Когда отец наконец посмотрел на меня, я показал раскрытые ладони.

— И ты здесь? — Он подвинул книгу подальше от края. — Ну, давай вместе.

Мы посидели ещё немного. Он не подносил руку к моей, как в день рождения, и я не стал просить. Хотелось хотя бы понять, что у него получается иначе. Отец сидел свободно, почти не меняя позы, а у меня скоро заныла спина.

Через несколько дней Лиана помогла разобраться с этой частью. Мы занимались возле окна; я сидел напротив неё, стараясь удержать внимание на ладонях. Мать вдруг коснулась моего плеча.

— Опусти.

Я опустил руки. Она покачала головой, провела пальцами от шеи к плечу и чуть надавила. Только тогда я заметил, как сильно напрягся. Пока искал ману, успел поднять плечи и почти перестал дышать.

Лиана убрала руку, но продолжала смотреть на меня. Я выдохнул, устроился удобнее, закрыл глаза и попробовал снова. Через несколько мгновений её пальцы опять легли мне на плечо.

— Вот опять.

Я открыл глаза. Она улыбалась, и я невольно усмехнулся в ответ. Сам я ничего не заметил.

В следующие дни это повторялось не раз. Стоило появиться чему-то похожему на знакомое ощущение, как я напрягался, пытаясь его удержать. Теперь хотя бы знал, за чем следить. Лиане всё реже приходилось меня поправлять.

После дня рождения прошло несколько недель. На прогулках мать стала надевать на меня лёгкую накидку, а я уже мог пройти от лавки до кресла без помощи рук. Книга успела примяться по углам. Иногда, листая её, я вспоминал первый вечер и исподволь прислушивался к ладоням. Память об ощущении становилась менее отчётливой, и меня беспокоило, что однажды я уже не отличу её от собственных ожиданий.

После короткого дождя из сада тянуло запахом мокрой земли. Лиана оставила окно приоткрытым и устроилась возле кроватки с книгой. Отец задержался в Гильдии; у материнского стула тихо потрескивала масляная лампа. Я уже собирался заснуть, когда мать заметила мою раскрытую ладонь.

— Ручки? — спросила она почти шёпотом.

Я кивнул. Лиана заложила страницу лентой, положила книгу на столик и пододвинула стул ближе. Поправила одеяло под моими локтями, чтобы руки лежали свободно, и осталась рядом.

Я закрыл глаза. Сил на долгую попытку не было, и я просто прислушивался к тому, что чувствовал. Ткань под локтями, прохладный воздух на пальцах, пульс. Постепенно перестал проверять каждое ощущение и уже почти задремал, когда внутри ладони что-то слабо потянулось.

Я узнал это движение и сразу захотел открыть глаза, посмотреть на руку. Удержался. В день рождения оно было отчётливее, а сейчас едва различалось, будто я мог потерять его от одного нетерпеливого вдоха. Я выждал. Оно сохранилось.

Где-то рядом шевельнулась Лиана.

Я попробовал проследить за движением дальше, к запястью, и почти сразу перестал его чувствовать.

— Не спеши, — сказала мать.

Я открыл глаза. Она держала ладонь над моей рукой и внимательно смотрела на неё. Потом перевела взгляд на меня.

— Почувствовал?

Я кивнул.

— Я тоже, — сказала Лиана и улыбнулась.

Я посмотрел на свою ладонь. Получилось. Пока я лежал с закрытыми глазами, всё ещё можно было сомневаться, что ожидание меня обмануло. Теперь рядом сидела Лиана и ждала, когда я перестану улыбаться и попробую ещё раз.

Я не сразу сумел успокоиться. Расправил пальцы, выдохнул, закрыл глаза. Знакомое движение больше не появлялось, но я ещё некоторое время прислушивался, пока мать не коснулась моей руки.

— Хватит на сегодня.

Она наклонилась поправить одеяло, и я задержал её пальцы в своих. Хотелось сказать спасибо. За этот вечер, за терпение, за то, что она столько раз садилась со мной на ковёр, хотя я ничего не мог ей объяснить. Я только посмотрел на неё, надеясь, что хоть что-нибудь из этого понятно.

Лиана погладила меня по щеке и осталась сидеть рядом.

Я закрыл глаза. В памяти всё ещё держалось слабое движение в ладони. До света над столом, до отцовского умения лечить было далеко, но впервые эта даль перестала казаться недоступной. Я попытался представить, как однажды под моей рукой затянется рана, и сон сразу отступил.