До отправления восемь часов

Введение

Это моя первая книга, труд нескольких лет, хотя, если бы не моя лень и прокрастинация, она была бы написана за пару месяцев. Возможно, в ней ещё остались грамматические и пунктуационные ошибки… Ну или не остались.

Эта книга — поток моих мыслей, моё мировоззрение, мои ответы на извечные вопросы о жизни и бытия. Они не претендуют на истину в последней инстанции. Лично я считаю их близкими к правде, но моё мнение может меняться с возрастом. Такое бывает…

Данную книгу прочтёт малое количество людей, но я не гонюсь за славой. Ведь не всем суждено стать великими и вписать себя в историю человечества. Но я надеюсь, что те, кто осилит эту короткую историю, найдут ответы на свои жизненные вопросы. Я очень надеюсь, что эта книга станет для кого-то полезной, ведь тогда мои труды и бессонные ночи будут не напрасны.

Как и любой автор, я хочу сказать спасибо. Спасибо моим любимым родителям, которые дали мне жизнь, образование, веру в доброту и любовь к своей семье. Спасибо моим верным друзьям, которые всегда были рядом, готовые помочь в трудную минуту. Спасибо моей любимой жене, которая всегда верила в меня и поддерживала. Твоё доверие и доброта делают этот мир лучше.

Если честно, называть моё произведение книгой получается с натяжкой. По объёму это короткая повесть. Плохо ли это? Я не знаю. Мне главное, чтобы эта книга нашла отклик в читателе. И порой, чтобы донести мысль, меняющую взгляды на жизнь, достаточно пары слов.

Независимо от того, понравится ли тебе, дорогой читатель, данная книга, пусть у тебя всегда будет лето в сердце и весна в душе. Помни: что ни делается, всё к лучшему. А теперь позволь открыть тебе мир, в который, я надеюсь, ты захочешь вернуться.

Станция вне времени

Шёл обычный июльский день. На станции «Красная стрела», как всегда, было мало народу. Станция была не слишком популярной: большинство поездов просто проезжало мимо, некоторые задерживались на пару минут, давая пассажирам немного времени купить что-нибудь перекусить и выкурить сигарету. Еда, к слову, здесь была такая же, как и на всех остальных станциях мира: обычные перекусы по заоблачным ценам для жителей соседней деревни и по весьма доступным — для проезжающих жителей городов. Но все мы знаем, что маленькие и уютные кафе вдали от больших мегаполисов таят в себе свой особый шарм. Любое обыденное блюдо в них обретает свой особый вкус, своё особое очарование.

Станция «Красная стрела» представляла собой маленькое здание, в котором пассажиры могли купить билеты и спокойно дожидаться своего рейса. Здание было старое, построенное ещё на заре местной железной дороги. Стены потеряли не один слой штукатурки, кое-где виднелась кирпичная кладка. Окна были в деревянных рамах, со вставками старого мутного стекла. С рам, как шелуха, от сильного ветра осыпалась засохшая краска. На некоторых окнах были крепко прикручены железные решётки. Скорее всего, в кабинетах за этими окнами было что-то важное, но решётки были настолько старыми, что даже маленький ребёнок смог бы сломать их. Поэтому они выполняли скорее декоративную роль, чем защищали от грабителей. Да и красть было нечего, да и некому: в деревне, рядом с которой находилась станция, все друг друга знали, и для многих станция служила источником заработка. Крыша была зелёной от старости и мха, немного перекошенной из-за слабости деревянных балок. Те уже давно сгнили, но чудом держали её не один год.

Станция стояла вдали от деревни, и люди добирались до неё на единственном автобусе. Особенно отчаянные шли пешком около десяти километров по пересечённой местности. К слову, многие выбирали именно пеший путь, ведь он проходил через красивую голубую реку с каменистыми берегами, поросшими камышом. Над ней нависал увесистый железный мост с деревянными вставками-заплатками. Пройдя дальше, путник попадал в густой лесной массив, разделённый гравийной дорогой. Поскольку лес был вдали от людей, он оставался почти нетронутым. В нём почти не было тропинок и следов присутствия человека, кроме тропы, которую протоптали любители пешего маршрута до станции. Казалось, будто в этом лесу живут волшебные существа и боятся выйти познакомиться с тобой. Но если ты вежливо попросишь, знакомство не заставит себя ждать. Подняв голову, путник мог увидеть горы, словно с детских рисунков: синие у основания, с белыми вершинами. Это было поистине волшебное место и красивая дорога. Наверное, именно поэтому мечтатели ходили по ней, а рабочие быстро проезжали…

После всей этой красоты путник попадал в сад, где местные фермеры выращивали яблоки, и тропа проходила как раз по нему. Яблочный сад не был огорожен даже маленьким забором: в этом не было никакой необходимости. Приезжие здесь бывали редко, красть никто не собирался, так как все в деревне были друг для друга маленькой, но семьёй. Только местные ребятишки, играя рядом, могли взять пару яблок, чтобы утолить голод и зарядиться энергией для новых приключений. Проходившие мимо тоже могли сорвать одно или два яблока, чтобы насладиться их вкусом по пути. И да, они были очень вкусные: такие сочные, что одним яблоком можно было напиться, такие сладкие, что пчёлы делали прекрасный чистый мёд. Да и маленькими их не назовёшь: обычным средним яблочком можно было накормить троих детей или одного взрослого.

Пройдя сад и двигаясь по протоптанной тропинке между зелёными лугами, путник выходил на просёлочную дорогу с двумя колеями и травой между ними. Дорога была узкой, по ней могла проехать только одна машина. Но пробок и аварий никогда не было, так как по ней ездил всего один автобус, а жители деревни добирались до станции только на нём.

После этого маленького приключения путник выходил на финишную прямую: дорога, маленькая, побитая временем остановка из треснувшего бетона и сгнивших досок, неаккуратно, но с любовью раскрашенных детьми акварелью. И, когда он доходил до остановки, его взору открывалась она — станция «Красная стрела».

Возле маленькой станции расположилось такое же маленькое, но уютное кафе. Красная черепица, потрескавшаяся от солнечных лучей, деревянные брёвна, образующие уютный домик, а на окнах — занавески под время года. Летом они были зелёными, с бабочками разных цветов, зимой — синими, с белыми снеговиками с морковкой вместо носа и ведром на макушке, осенью — жёлтыми, с падающими листьями клёна, а весной — салатовыми, с белыми подснежниками.

Хозяином кафе был пожилой мужчина, на вид лет семидесяти пяти — восьмидесяти. Он собственноручно, в одиночку построил его и содержал все эти годы. Кафе не приносило большой выручки, но в нём была душа. Каждый, кто приходил туда, получал не только вкусный кофе и свежую выпечку, но и приятное общение, душевный покой и спокойствие. Кафе излучало уют. Переступив порог, ты словно попадал в беззаботное и счастливое детство. В этом заведении ты не хотел фотографировать то, что видишь, — ты хотел этим наслаждаться и запомнить. Чтобы в минуты грусти и печали, закрыв глаза, попасть туда и выпить ароматного кофе из старой, как этот мир, кружки. Края её немного пожелтели, но словно придавали напитку свой особенный вкус.

Спустившись с перрона и перейдя через железнодорожный путь, можно было попасть на деревянные ступеньки, которые вели вверх по холму к паре деревянных узорчатых лавочек. Сидя на них, можно было увидеть и густой чарующий лес, и голубую реку, и снежные вершины.

Именно в этом старом, но по-своему волшебном месте начинается наша история.

Поезд, который не пришёл

В 16:51 на станцию должен был прийти поезд «Синяя ласточка», но все, кто ездил на нём, проводницы и машинисты называли его Старым Бродягой. Почему? Никто не знает. Просто кто-то когда-то его так назвал, и это название закрепилось за ним. Поезд был стар, его давно следовало списать, но поездки на нём продолжались. Именно поэтому название «Старый Бродяга» подходило ему больше, чем «Синяя ласточка». Но суть оставалась неизменной: поезд задерживался на неопределённый срок. Возраст сыграл с ним злую шутку: ходовая часть износилась, и произошла поломка. Никто не пострадал. Поезд остановился в сотне километров от «Красной стрелы» и ждал помощи. Ведь только после починки он смог бы продолжить свой прежний путь…

На перроне ждал поезд наш главный герой, ещё не подозревая, что ему придётся задержаться на этой маленькой станции не на один час. Артёму было немного за тридцать. Он был добрым и приятным человеком, обладал способностью, которой в наши дни мало кто может похвастаться: мог не только слышать, что говорит ему человек, но и слушать. Сочувствие было для него не просто словом, а оказываемая им помощь всегда была бескорыстной. Почему так? Может, воспитание родителей повлияло на него, а может, жизненные события выковали в нём силу, волю и чистую душу. Родители с детства старались воспитать доброго и понимающего человека, при встрече с которым улыбка появлялась бы непроизвольно и от чистого сердца. Воспитание взяло своё, и Артём вырос человеком, с которым было приятно общаться, который всегда приходил на помощь. Он был сильным. И сильным его делали не мышцы, а выкованные годами характер и дисциплина.

К сожалению, твёрдый характер не даётся просто так. Жизнь потрепала Тёму. До окончания школы он жил в розовом мире, где нет зависти и злости, где добрые люди повсюду, так как злых в этом мире нет. Но как только закончилась школьная пора и пришло время отправляться во взрослую жизнь, наступили трудности. Розовый мир начал обретать тёмные краски. Обманщики, завистники, лжецы начали приходить в жизнь нашего героя. Измена любимой, с которой он был со средних классов школы, предательство близких друзей, финансовый и творческий кризисы. Смерть близких — это и многое другое шло подряд на протяжении многих лет… Слабый человек давно бы уже пристрастился к алкоголю или к веществам, дурманящим сознание, но не он. Каждая неудача, каждая беда делала его сильнее, ещё жёстче закаляя внутренний стержень. Время шло, и жизнь стала налаживаться. Нашлась работа — не та, на которую ходишь ради заработка, а та, на которой будто и не работаешь. Появилась новая любовь, которая смогла залечить душевные шрамы. Все падения вниз оказались лишь пикированием для взлёта вверх. Ведь недаром говорят: «Что ни делается, всё к лучшему».

— Уважаемые пассажиры, поезд «Синяя ласточка» задерживается на четыре часа по техническим причинам, — раздался громкий и на редкость отчётливый голос диспетчера.

Артём не слишком спешил домой. Все его дела были сделаны, впереди были выходные. Если бы не усталость и желание провести предстоящие дни в кругу семьи, он остался бы ещё на сутки на этой станции. Ему нравились такие места, ведь их словно украли из наших детских сказок.

Погода была приятная, лёгкий летний ветер ласкал кожу. Дело шло к вечеру, но солнце ещё было в небе, прячась за облаками… Поэтому оно грело, но не обжигало. В такие летние дни приятно просто гулять, наслаждаться каждым мгновением своей мимолётной по меркам Вселенной жизни. Так думал и наш герой, поднимаясь вверх по деревянной лестнице к уютной лавочке, с которой открывался прекрасный вид на закат. Откинувшись на спинку, Тёма поднял голову и посмотрел на облака. Они плыли плавно, словно корабли во время штиля, а голубое, будто океан, небо превращалось в тёмное море. Закрыв глаза, он прислушался к окружающим звукам: кузнечик стрекотал, лёгкий шорох деревьев составлял ему такт, гул малочисленной толпы снизу и стук клюва дятла о кору дополняли мелодию этого места. Сон пришёл незаметно… Время остановилось… Резко открыв глаза от мысли о незаметно пришедшем сне, Артём посмотрел на часы. Это была старая модель, которую уже не одно десятилетие как сняли с производства. Они не боялись воды: железный ободок и толстое стекло прекрасно защищали их от ударов и старости. На циферблате были золотые римские цифры, а зелёные, пропитанные фосфором стрелки показывали пять часов вечера.

«Я думал, что проспал намного дольше», — подумал Артём.

— Ты спал всего минут пять, а может, и того меньше, — раздался мужской голос. Тёма посмотрел в сторону звука и увидел поднимающегося по лестнице хозяина кафе. Тот был одет в серые потрёпанные штаны, старые коричневые туфли и клетчатую рубашку с длинным рукавом, явно предназначенную для более холодной погоды. Белая густая щетина, такие же волосы и медленная походка выдавали весьма почтенный возраст старика. Усевшись рядом, он протянул старую кружку из своего кафе.

— Я не знал, что ты любишь, чай или кофе, поэтому сделал и то и другое. Знаешь, не люблю пить в одиночестве, тем более в такие прекрасные дни. В моём возрасте начинаешь ценить их всё больше, стараешься насладиться каждым мгновением, которое даёт нам жизнь.

— Очень глубокая мысль и очень занятная, — сказал Артём. — Но позвольте спросить, что любите пить вы? А я выпью то, что останется.

Старик улыбнулся, посмотрел на небо и немного засмеялся.

— Ты не поверишь, вот уже шестьдесят лет я владею своим маленьким кафе. И почти каждый день выхожу на эту лавочку и прошу выпить со мной крепкого кофе или ароматного чая того, кто сейчас сидит на ней. Бывает, тут никого, а бывает, целый класс едет обратно в город с какой-нибудь экскурсии. И почти все пили со мной. Кто-то отказывался из вежливости, кто-то сразу же выбирал напиток, кого-то приходилось уговаривать. Правда, в последнее время всё чаще я слышу отказы: люди начали бояться других людей. Но никто, понимаешь, никто за все эти годы не спросил меня, чего я хочу. Хотя я всегда заранее готовил всего одну кружку кофе и одну — чая. А ты, даже не задумываясь, спросил. Это о многом говорит, между прочим.

— И о чём, если не секрет?

— О том, что ты сначала думаешь о других и только потом о себе. Что ты готов пожертвовать тем, что тебе нравится, чтобы поделиться этим с другим.

— И все эти выводы вы сделали, всего лишь предложив мне выпить?

— Да, только исходя из этого. Всё кроется в мелочах: добро, злость, зависть, любовь… Всё сокрыто в мелочах, и тот, кто может понимать их, определённо видит больше.

— Возможно, вы правы, но каков ваш ответ? Чай или кофе?

— Знаешь, я так долго довольствовался выбором других, что и не знаю, что мне нравится больше и что мне сейчас хочется выпить… Думаю, дам этому кофе шанс. — Сказав это, он протянул Артёму кружку ароматного мятного чая. Сам же обхватил свою кружку двумя руками и сделал маленький, но долгий глоток кофе, словно пытаясь уловить каждый оттенок вкуса. Повернув голову к Артёму и посмотрев на него, сказал: — Это, наверное… Хотя нет, это лучший кофе, который я пил за свою жизнь.

Артём не мог сдержать лёгкой улыбки. Старик тоже улыбался. Близилась ночь.

Разговор с тем, кто видел многое, о том, что такое свобода

Наступила тёплая летняя ночь. Поскольку станция «Красная стрела» была вдали от крупных городов, да и от маленьких тоже, звёздное небо было чистым. Были видны даже не самые яркие звёзды, легко можно было различить ночные облака и лёгкие блики луны в отражениях стёкол и луж. Ночь была тёплой и свежей. В такие ночи разговоры всегда душевнее, длиннее и честнее.

— Простите, но мы так и не познакомились. Я Артём.

— Извините за мою бестактность, меня зовут Михаил. Красивый сегодня вечер. Знаете, порой бывает так мало времени, чтобы ценить такие моменты. Я владею кафе уже много лет и видел тысячи людей. Они спешат кто куда, всегда полны забот. Многие живут только ради работы, на которой получают деньги, а потом спускают их на покупки того, что зачастую им не нужно.

— Вынужден с вами не согласиться. Ну или согласиться наполовину. Да, большинство людей спешит и не замечает, как проходит их жизнь. Они не стремятся заработать себе на жизнь — они пытаются выжить!

— Да, но они же не живут! Они не ценят те крупицы жизни, которые дала им судьба. Вместо того чтобы запоминать каждое мгновение, наслаждаться им и смаковать его, работают с утра до вечера. А вечером, придя домой, отдыхают и ложатся спать. Затем повтор, и так до выходных. С выходных до будней, и снова по кругу. И что же они делают, когда приходят выходные? Пишут книги? Просвещают других? Ищут способы выйти из этого рутинного круга? Пытаются пожить? Нет! Они ничего из этого не делают.

— Это хорошие суждения, но, Михаил, ты не пробовал увидеть свет в действиях этих людей?

— Свет, о чём ты?

— Понимаешь, многие люди с радостью выбрались бы из этого порочного круга: дом, работа, дом. Но не могут. Думаешь, им не хочется просто в тёплый весенний день прогуляться, не спеша, по набережной? Или по старому парку, в котором у каждой скамейки целая история: от первой любви до заботы бабушки о внуке, который напоминает ей сына? Думаешь, им не хочется начать писать книгу о величайшем детективе в мире, о самой чистой любви или о верных друзьях? Думаешь, они не мечтают просто выспаться и проснуться, никуда не спеша, а потом провести день под тёплым одеялом с ароматным какао, сделанным по бабушкиному рецепту, и с интересной книгой в руках? Думаешь, они всего этого не хотят?

— Но если все хотят развиваться и наслаждаться жизнью, то почему тогда они этого не делают? — с щепоткой сарказма произнёс старик.

— Всё просто, Михаил, всё просто. Они пытаются выжить. Мы живём в сложном и порой жестоком мире. Как бы человек ни развивался, каких бы высот ни достиг в духовном плане, как бы высоко его душа ни поднялась над земными благами, нам всё ещё нужны деньги, как минимум для выживания. Они — второй бог. Их все желают, все о них мечтают. Ну ладно, почти все. И знаешь, что самое страшное? Как бы ты ни презирал их, тебе придётся тратить часть своей жизни на их заработок. Ведь они важны для нас: на них мы покупаем еду, жильё, знания. Некоторые даже могут купить на них любовь. И это печально. Очень печально.

— Купить любовь? Знания? Как такое возможно?

— Книги, к сожалению, не бесплатны. Школы и университеты тоже требуют денег. Да, есть библиотеки, но и в библиотеках не всегда есть современная информация, а, например, газеты порой не обладают нужной достоверностью. Да, сейчас мы имеем доступ ко всей информации в мире, к мнению миллиардов людей, и это прекрасно. Ведь, чтобы получить образование, сравнимое с уровнем именитых университетов, не нужно даже выходить из дома. Да и само понятие университета сейчас меняется: есть курсы и тренинги, которые позволят добиться желаемых успехов ничуть не хуже. А с любовью всё в разы сложнее. Чем старше женщина, тем ей важнее быть финансово устойчивой и жить с меньшими трудностями. И её нельзя винить. В молодости мы можем отдать себя на волю любви, а в старости? Времени уже нет. Хочется быть уверенным, что еда будет на столе, счета оплачены, а дети одеты.

— Но раньше мы-то жили без денег, да и не нуждались в знаниях?

— Раньше? Деньги давно правят миром. И когда человек не обладает достаточным количеством знаний, когда не видит мир со всех сторон, он слеп. Им легко манипулировать, он становится слабым.

— В этом есть смысл. И знаешь, я с тобой во многом согласен. Мы действительно тратим почти половину жизни на работу, треть — на сон, и что же нам остаётся? Всего-то ничего. Немудрено, что мы тратим свободное время не на развитие, а на простое лентяйничанье.

— Вот об этом я и говорю, Михаил, — допив чай, сказал Тёма.

— Несмотря на свой юный возраст, ты глубоко мыслишь. Мне это нравится. Твои родители вложили в твою голову верные суждения.

— Не только родители вносят ясность в наши взгляды.

— Действительно. А кто, по-твоему, ещё влияет на наше развитие?

— Всё.

— Всё?

— Да, всё. Начиная с наших родителей, которые вкладывают в нашу голову свои мысли, убеждения и правила. Затем появляются друзья с убеждениями своих родителей. Они влияют на нас. Что дальше? А дальше школа, работа, университет, новое окружение и новые люди. У каждого уже есть свои взгляды с горстью родительских, ведь с каждым днём, с каждым событием в своей жизни мы обретаем необходимый, а порой и вовсе ненужный опыт. Каждая книга, фильм, жизненный момент, каждый наш взлёт и падение влияют на наше сознание, меняют наши мысли и взгляды, делают нас нами.

— И кто мы по-твоему?

— Это может прозвучать грубо, Михаил. Обычно люди твоего поколения не согласны со мной.

— Ты считаешь меня таким, как все? Разве каждый человек не уникален по своей сути?

— Михаил, все люди — это набор воспоминаний и пережитых эмоций, которые делают нас нами. Физическая оболочка нашего тела, да, по-своему уникальна, но по факту даже она не застрахована от копирования. Сколько существует людей, похожих внешне, сколько похожих по характеру. А если вспомнить теорию вероятностей, есть маленький, но шанс, что существует человек, похожий на тебя и внешне, и по характеру.

— Артём, но как же душа?

— А что такое душа? Ты сможешь ответить, дать ей определение без учебников и заумных фраз, своими словами? Попробуй, Михаил.

— Хорошо, я попробую. Душа — это сущность, которая наполняет наше тело энергией и жизнью, наполняет нас добротой и делает нас уникальными.

— Михаил, боюсь тебя расстроить. Но это не душа. Наше тело поддерживает сердце, которое качает кровь по органам, лёгкие, которые насыщают кровь кислородом. Энергию даёт еда, которую мы едим, и в зависимости от того, что мы едим, мы получаем больше или меньше энергии и по-разному укрепляем свой организм. А уникальными нас делают различные нейронные связи в нашей голове. Их маршруты от одной точки к другой как раз и связаны с чертами нашего характера, знаниями, поведением и так далее и тому подобное. Мы лишь мешки с мясом и костями, которыми правят желания и разного рода нейронные сети. Но знаешь, что по-настоящему интересно? То, что мы уникальны не только благодаря им. В каждом человеке есть душа. Душа — это то, чего мы не можем объяснить, но хотим верить, что она есть. Хотя многое можно рассортировать по полочкам: почему мы любим, плачем, грустим или смеёмся, как и из-за чего так происходит. Но одновременно для нас остаются необъяснимыми простые человеческие вещи. Почему, видя человека в беде, мы бежим его спасать? Ведь это невыгодно нам, нашему телу, и мозг это понимает. Почему спустя годы, когда первая влюблённость давно прошла, мы смотрим на свою вторую половинку, её седые волосы, морщинистое лицо и мило улыбаемся, дарим заботу и ромашки тёплым летним утром? Привязанность? Вряд ли. Любовь? Возможно. Соединение двух душ в единое целое? Наверное.

— Тём?

— Да?

— Ты случаем не биолог?

— Нет, — с лёгкой улыбкой ответил Артём. — Я просто человек, который пытается сохранить в себе вечного ребёнка.

— В смысле?

— Вечно задаю вопрос «почему» и не перестаю радоваться утренней росе и лёгкому ветру в жаркий день.

— Сохранить ребёнка в себе — это, наверное, самое главное в жизни.

— Наверное, ты прав, Михаил.

— Артём, знаешь, сколько я видел взрослых? Они потеряли в себе ребёнка. И стали пусты. Живут от зарплаты до зарплаты, думают только о себе и постоянно хотят всего да побольше. И непонятно, зачем они в итоге живут. Они перестали радоваться мелочам в своей жизни, чувствовать радость от родных, которые рядом, или от мира, который их окружает. Искренние эмоции им приносят материальные блага. А как же то, чего нельзя потрогать или увидеть, чем не похвастаешься перед друзьями и всеми вокруг? Нет, им это незнакомо. Они променяли счастье и заливистый смех на деньги и вино. Знаешь, что страшнее всего? Тот, кто обрёл истинное счастье, смотрит на тех, кто накопил много материальных благ, и начинает им завидовать, не понимая, что он богаче их. Ведь богатство не только в деньгах.

— Звучит красиво, но разве ты не владеешь кафе там, внизу, возле станции?

— А ты внимателен, — сказал и посмеялся его пожилой собеседник. — Скажу в своё оправдание лишь то, что это кафе я открыл не ради денег. Уже пару лет я выхожу в ноль и лишь изредка — в некий плюс.

— Тогда ради чего ты его открыл? — с искренним любопытством спросил наш герой.

— Для себя. Мне нравится делать ароматный кофе и печь вкусную выпечку. Мне нравится говорить со своими клиентами, слушать истории, разделять их лучшие моменты в жизни и помогать справиться с худшими. Каждое утро, просыпаясь и начиная готовить кофе и сладкие булочки с корицей, я делаю это легко. Не было дня, чтобы я шёл на работу с неохотой, но была тысяча дней, когда шёл с улыбкой на лице и счастьем в сердце.

— Рад за тебя. Ведь, как сказал один мудрец: «Найди работу, которая приносит тебе счастье, и ты не будешь работать ни одного дня в своей жизни». Не знаю, кто это сказал, но звучит, по-моему, красиво.

— Согласен, Артём, согласен. — После минутной паузы старик продолжил: — Знаешь, наверное, это и есть свобода.

— Что именно?

— Выбирать то, что ты хочешь. Не то, что тебе навязано современными тенденциями или что делают все остальные. Вырасти, окончи школу, затем университет, ведь все так делают. Тебе нужно высшее образование, без него ты ничего не добьёшься в этой жизни. Затем найди работу. Если придётся выбирать между той, которая нравится, и той, где платят больше, естественно, выбирай вторую. Будучи бедным, дом не купишь. Кстати, о доме. После того как найдёшь работу, которая тебе не нравится, обязательно возьми на себя долговые обязательства, чтобы купить бетонную коробку в муравейнике и платить за неё до тех пор, пока не окажешься в деревянной коробке, но уже в земле. И да, пока не оказался в земле, заведи семью. Обязательно, ведь так все делают. В итоге проживёшь стандартную жизнь с иллюзией выбора.

— Слишком грустно, Михаил, слишком, — сказал Артём. — Ты не думал, что всё может быть намного хуже и сказанный тобой алгоритм не всегда работает так плохо?

— Не понял. Приведи пример.

— Вот смотри, в твоём примере человек пытается получить образование, найти хорошую работу и купить дом для себя и своих будущих детей. Он пытается подняться, чтобы его дети поднялись ещё выше. Разве это не развитие, о котором мы с тобой говорили?

— Нет.

— Почему?

Михаил тяжело вздохнул и сказал:

— Люди зачастую, покупая дом или находясь в поисках успешной работы, не думают о своих детях и семье. Они думают о себе. Большинство людей — эгоисты, и они не признаются себе в этом. К тому же это не является развитием, так как образование, работа, дом — минимальный список требований для уюта человека в окружающем мире. Многие даже этого не могут сделать правильно. Идут учиться в университет, потому что так надо, а не потому, что хочется. В итоге не получают в нём знаний, а просто тратят время. Потом с «корочкой» идут на работу, чаще всего не по специальности, так как по специальности ничего не знают. По карьерной лестнице движутся очень медленно, потому что руководят либо умные, либо хитрые. Работая, человек хочет купить себе дом, да побольше. В итоге — долговые обязательства на полжизни. Но человеку и этого становится мало. Он покупает машину и прочие вещи не по средствам. И что мы имеем? Да, по факту у человека есть диплом, работа, дом — это хорошо. Только знаний нет, работа, скорее всего, нелюбимая, а более умные юнцы знают куда больше. Да и дом в долг, как и вся остальная жизнь. Разве это развитие? Это свобода? Думаю, нет. Долг, неважно перед кем — банком, страной, человеком, — сразу ставит крест на свободе. И чем больше этот долг, тем жирнее крест.

— И что ты предлагаешь делать? У человека же просто может не быть денег на дом или хорошее образование. А жить под мостом и красть еду у голубей, знаешь ли, не очень уютно, — с сарказмом заметил Тёма.

— Хе-хе-хе! — Михаил начал смеяться и смеялся, пока из глаз не выкатилась слезинка. Он вытер её указательным пальцем, выдохнул и ответил:

— Да, деньги очень важны в нашем мире. Но образование можно получить бесплатно, а дом можно купить по средствам. Мой посыл в том, что ты должен создать себе твёрдый фундамент в виде образования. Для этого, помимо походов в университет, неплохо было бы там ещё и учиться, да и почитывать что-то дополнительно, так как программа университета неидеальна. Работу лучше искать ту, которая будет приносить удовольствие. Тогда вверх по карьерной лестнице пойдёшь быстрее, а малые деньги, которые получал вначале, могут превратиться в довольно солидную сумму. Главное — умение ждать. Дом лучше взять уютный и хороший, но по своим деньгам, чтобы долг не обременял тебя многие годы. Тогда ты быстрее построишь фундамент своей жизни и перейдёшь к строительству своего духовного дома.

— Звучит логично. И ты называешь это свободой?

— Я называю это путём к свободе. Да, конечно, можно с рюкзаком за плечом странствовать по миру и не быть обременённым ничем, кроме потребности в еде и сне. Но, к сожалению, мы живём в мире, который поделён границами государств, и совершенно свободного путешествия не выйдет. К тому же человек очень быстро привыкает к хорошему и очень долго не хочет это терять. Поэтому мой путь к свободе для обычного человека выглядит именно так.

— В смысле обычного? А есть необычные люди, Михаил?

— Конечно, есть. К необычным я отношу людей, которые могут наслаждаться малым, которые одарены даром — неважно каким, будь то танцы или способности к высшей математике на благо человечества. Людей, которые могут пожертвовать собой, чтобы спасти других. Людей, которые живут не по общепринятым принципам. Людей, которые живут счастливо и при этом не мешают, а помогают жить счастливо другим.

— Красиво сказано. Так, мы немного отвлеклись. Ты говорил о пути к свободе. Начало я понял, но что, по-твоему, должно идти дальше?

— А дальше всё просто. Когда человек обрёл знания, стабильный источник дохода и уютный дом, в который приятно возвращаться, остаётся дело за самым малым: путешествовать и развивать свой разум и тело, так как базовые потребности уже обеспечены. Развиваясь, начинаешь видеть мир совсем по-другому. Тренируя тело и дух, становишься лучшей версией себя. Путешествия дают возможность увидеть мир так, как ты его никогда не видел. Начинаешь понимать: то, что для тебя являлось чуждым, для кого-то обыденно.

— Допустим, я сделал первый шаг и начал путешествовать, развил свой разум и тело, что дальше?

— Артём, не все люди способны сделать первый шаг, тем более второй. Многим удобно плавать в своём болоте, не замечая, что рядом есть чистое озеро. К тому же не стоит бежать всю жизнь за деньгами, домами и приличной карьерой. Порой требуется остановиться, осмотреться по сторонам и понять, какая красота окружает нас, где мы и кто мы.

Артём слушал внимательно. Казалось, ещё чуть-чуть — и он достанет тетрадку и начнёт записывать слова Михаила, словно студент-отличник с первой парты. Ему казалось, что он встретил того самого человека, которого должен встретить каждый на своём пути, — наставника. Он со многим был согласен и о многом хотел узнать. Впереди была долгая ночь.

Я любил, а ты?

— Артём, уже ночь. Ты решил, где останешься на ночлег? — спросил Михаил.

— Если честно, ещё нет. Я думал поспать тут на лавочке или провести всю ночь без сна, под этим уличным фонарём. У меня с собой как раз есть интересная книга, мне её посоветовал лучший друг. Думаю, за ночь смог бы её осилить.

— Ну зачем так мучить себя? Человеку нужен сон. Тем более ночью у нас достаточно холодно: рядом горы, и температура может сильно опуститься.

— Согласен. Раньше даже были пытки, которые основывались на том, что человеку не давали спать. Так, я что-то отвлёкся. Мне всё равно негде спать. Насколько я знаю, тут рядом нет ни одной гостиницы, а друзей у меня здесь нет. Поэтому выбор из одного варианта очевиден.

— Вот тут я не соглашусь. Почему ты всё решил за себя сам? Дай мне тебе помочь. Попроси помощи, если в ней нуждаешься, не стесняйся.

— Но вы меня так мало знаете. Вряд ли пустите к себе с ночёвкой.

— Так, Тёма, это не сильно похоже на просьбу о помощи.

— Ладно, понял. Михаил, могу ли я переночевать у вас до завтрашнего утра?

— Нет.

Артём широко раскрыл глаза от удивления, но тут Михаил продолжил:

— У меня ты переночевать не сможешь: всего одна маленькая кровать. А спать с девяностолетним стариком… Пожалей себя! Хотя в душе мне всегда тридцать три, тело моё явно не как новое. Но у меня же есть кафе. Я могу из досок и стульев сделать тебе кровать, а завтра перед открытием разбужу. Как тебе идея?

— Лучше быть не может! — с радостью ответил Артём.

— Тогда предлагаю ещё немного подышать свежим воздухом перед сном, а затем отправимся в мою кофейню. Свежий воздух помогает крепко спать, а в мои годы сон — райское наслаждение.

— А как же быть с любимыми? — неуверенно произнёс Тёма.

— К сожалению, я одинок. Детей у меня нет, а моя единственная любовь умерла. Я прожил много лет, прежде чем встретил её. Я отдал всё, что имел: силу, вечную молодость, — всё, лишь бы быть с ней. Но жизнь человека коротка, и нам очень повезло, если годы нашей жизни совпадают с годами жизни наших любимых. Мы живём не в идеальном мире. Если бы этот мир был идеальным, то, может, его бы и не было… Но я благодарен Богу за то, что она умерла раньше, чем я.

— Почему для тебя это важно? Хоронить любимых — испытание, которого мы не просим, но проходим.

— Умереть первым легко, но это не по-мужски. Мы прожили долгую совместную жизнь, и я слишком любил её, поэтому не мог причинить ей боль своей смертью.

Артём посмотрел на Михаила: на его грустное, покрытое болью лицо, на глаза, на которые нависла пелена слёз. Старик не стеснялся их показать. Было ясно, что та, о которой он говорит, была его единственной и настоящей любовью и что, если продолжить эту тему, ему станет ещё больнее.

Поэтому Артём начал придумывать тему для нового разговора, но не успела мысль прийти в голову, как Михаил продолжил:

— Мария была моей единственной любовью. Она была доброй ко всем. Для меня она была красавицей, каких не видел свет. Ты понимаешь?

— Да, понимаю. Я тоже женат.

— И ты счастлив в браке?

— Да, Михаил, очень счастлив. Жаль, что сейчас всё меньше и меньше времени побыть с любимыми людьми.

— Так чего ты ждёшь? Времени всегда будет мало, а любимые не всегда будут рядом, — сказал Михаил с грустью в голосе.

Артёма одолела тоска. Он давно знал, что мало времени уделяет родным людям. Причиной были работа, занятость, удалённость от них. Казалось, что трудного в том, чтобы набрать номер и позвонить дорогому человеку? Но нет, почему-то сделать это чертовски сложно. Он любил своих родных, но с возрастом отдалялся всё больше и больше. Причины, наверное, не знал и сам. Может, где-то в глубине души жил страх потери близких, и поэтому отдаление было для него естественным процессом.

Слова старика отдавались в его голове. Он понял, что давно не дарил жене цветы и уже вечность не ел маминых пирожков с картошкой. И это надо сделать, пока ещё возможно.

— Тём, ты в порядке?

— Да-да-да, Михаил, я просто немного задумался.

— О чём?

— Да, о том, что давно не был с родными мне людьми.

— Как приедешь домой, обязательно позвони маме и отцу. Они всегда ждут нашего звонка. А сейчас давай выдвигаться в сторону моего кафе, путь неблизкий.

— Так оно же через дорогу, — с удивлением сказал Артём.

— Во-первых, не через дорогу, а через рельсы. Во-вторых, я старик. Моя скорость — три шага и две одышки в минуту, — пошутил Михаил.

Спустя тридцать минут герои были уже в кафе. Артём поставил четыре стула: два вдоль стены и два по краям. На них положил старую доску, чуть шире стульев, а в длину — примерно с его рост. Затем сложил тёплое зимнее одеяло в три слоя, сделав своеобразный матрас, и постелил его на доску. Взяв подушку и тонкое покрывало, улёгся на «кровати».

Удобная поза для сна нашлась мгновенно: Артём очень устал, и его глаза уже закрывались.

А смысл-то в чём?

Наступал новый день. Тёплые лучи солнца уже вовсю стучались в окна домов и зданий. Начинали жужжать первые кофемолки, сонные люди медленно прибывали на станцию. Кто-то раскладывал на тротуаре свой товар, а кто-то открывал киоски с газетами и сувенирами.

Яркие солнечные лучи, пробившись через стекло, падали на лицо Артёма, заставляя его пробудиться и начать новый день. Он поднялся, открыл заспанные глаза, потянулся и осмотрелся. Вчера, когда он пришёл к Михаилу в кафе, было довольно темно и разглядеть обстановку не представлялось возможным. Но сейчас кафе предстало во всём своём очаровании.

Оно было словно из сказки и больше напоминало таверну, в которой рыжебородые гномы разливали кружки крепкого эля. Старые стулья, посуда, картины и предметы на стенах придавали всему особый шарм. Едва встав с «кровати», чтобы лучше разглядеть обстановку, Артём услышал голос Михаила:

— Ты уже проснулся?

— Да, буквально пару минут назад.

— Ну тогда с добрым утром, и пойдём завтракать. Пирожки горячие, и я достал из погреба весьма хороший компот из лесных ягод.

— С добрым, Михаил. Что бы я без тебя делал!

— Ну, спал бы на лавочке с голодным желудком, это как минимум, — с ноткой иронии сказал Михаил.

Мужчины сели за стол и начали завтракать. На столе были тёплые пирожки трёх видов: с картошкой, с капустой и с мясом. Почему пирожки с мясом не называли чебуреками, неизвестно, но в мужском обществе не задают таких вопросов. Рядом в стеклянном графине был налит компот — прохладный, с кусочками ягод. Михаил сам его закручивал прошлым летом. Лето, кстати, тогда выдалось богатым на тёплые дни и урожай. Недалеко стояли маленькие миски со сметаной, а возле пирожков в деревянной глубокой тарелке были сырники, которые наши герои съели со сгущёнкой. Да, после вкусных пирожков места в желудке уже не оставалось, но для сладкого десерта всегда есть дополнительный отсек и желание. Вкусно и сытно поев, они отправились к кассе, чтобы узнать время прибытия поезда.

Зайдя в главный зал ожидания и подойдя к первой свободной кассе, Артём спросил:

— Доброе утро. Не подскажете, поезд РБ0451 сегодня будет?

Из-за кассы послышался сонный и недовольный уже с утра голос. Это было удивительно, ведь Артём был первым посетителем за день.

— Здрасьте. Билетик дайте.

— Да, вот, конечно.

Кассирша посмотрела на билет, сравнила его с записью в тетради на столе. Не найдя нужного, перевела взгляд на стену слева. Там висела пробковая доска, к которой булавками были приколоты разные записки. Поиски там тоже оказались безуспешными. Посмотрев на Артёма, она закатила глаза и постучала кулаком в правую стенку, крикнув:

— Оля-я-я! Ольг, а Ольг!

— Чего тебе? — послышался голос из соседнего окна.

— Бродягу починили? Когда будет? — противным голосом спросила кассирша.

— А я откуда знаю? Может, сегодня, может, завтра.

— А точнее можешь?

— В 17:51.

— Правда?

— Нет. Ты просила точнее, но не верно.

— Ой, Ольг, шутница ты наша! — посмеялась кассирша. Артёму уже было не до шуток, но он терпел. Это было сложно, однако глубокие вдохи и выдохи помогали не сорваться.

— Сейчас позвоню главному, он скажет, — послышался голос Ольги из-за стены.

Через двадцать минут пришла информация, что поезд прибудет сегодня к трём часам. Ремонт уже закончили, и поезда скоро смогут продолжить свои рейсы. Поломка одного старого поезда задержала все рейсы, так как он перегородил основной путь.

«И почему отслужившие своё вещи не отправляют на заслуженный отдых? А потом удивляются, когда они ломаются. Ведь вчера же работали исправно», — подумал Артём.

Не зная, что делать, он решил ещё поговорить с Михаилом. Ему понравился этот мудрый и интересный старик. Он видел в нём своего духовного наставника и друга, несмотря на то что они познакомились меньше суток назад.

Войдя в кафе и сев за столик у окна, Артём ожидал, когда к нему подойдёт Михаил. Он был немного стеснительным и не хотел снова навязывать своё общество, хотя очень желал поговорить.

— Как успехи? — послышался знакомый голос.

— Поезд уже починили, и он скоро будет. — Тёма посмотрел на часы: они показывали 10:30. — Чуть меньше четырёх часов осталось.

— О, за четыре часа мы много чего успеем обсудить!

— Михаил, ты мудрый и повидавший многое человек. Скажи мне, ты доволен своей жизнью? — спросил Артём. Вопрос был неделикатным, но он надеялся, что Михаил своим ответом даст подсказку, ведь в последнее время у него были проблемы со своей жизнью. Он не мог найти себя, свой путь, общий язык с дорогими людьми.

— Не всегда я был доволен своей жизнью. Иногда даже думал, что у меня слишком скучная и ненужная жизнь. Потом всё поменялось.

— И что же произошло?

— Я нашёл то, что заставляет меня просыпаться по утрам и засыпать по ночам. Нашёл цель и смысл жизни.

— Смысл жизни? Серьёзно? Ты мне вот так просто скажешь ответ на такой сложный вопрос? — с сарказмом, но с сильным интересом спросил Артём.

— С чего ты решил, что вопрос сложный? Наоборот, всё в нашей жизни довольно-таки просто, но мы очень любим всё усложнять. На самом деле смысл жизни в том, чтобы жить в своё удовольствие и при этом не мешать жить в своё удовольствие другим. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на бесконечные обиды, зависть или злость. Так же она коротка, чтобы жить для других. Жить нужно для себя: делать то, что любишь, с тем, кого любишь, а главное — любить себя. Мы не унесём с собой мешки денег и золота на тот свет. Сможем унести только воспоминания и эмоции, память о нашей жизни и приключениях — вот что важно. Но люди этого не понимают. Каждый хочет всё усложнить и найти общий ответ на этот вопрос или, наоборот, копается в грязи, не замечая цветочной поляны рядом. Секрет в том, что секрета нет и смысл жизни у каждого свой. Для кого-то важно оставить после себя память, поэтому он мечтает о большой семье. Кто-то мечтает оставить свой след в истории, поэтому всю жизнь исследует мир в поисках ответов на загадки нашей Вселенной. Смысл жизни у каждого свой, и нет единого правильного решения. Важно то, что главное для тебя. Что тебе интересно, что движет тобой. Главное — не мешай другим, не иди по головам, оставайся человеком. При этом не смотри на других, ведь одна из больших ошибок, которые может допустить человек, — сравнивать себя с ними. Это неправильно. Так ты только вгоняешь себя в уныние или теряешь свою цель. Ведь свою мечту заменяешь мечтой другого. И уже хочешь, желаешь, бросаешь ресурсы на осуществление того, что тебе и не нужно было. А тратить на это время очень глупо. У меня был друг. Он посмотрел на своего знакомого и захотел так же, как тот, жить в большом доме. Хотя его маленький уютный дом нравился ему очень сильно. Но мысль «Почему это он живёт в большом доме, а я нет?» не давала ему покоя. И он потратил двенадцать лет своей жизни, чтобы купить землю и построить себе большой, но пустой дом. Потратил не только время, но и здоровье, испортил отношения с семьёй. И когда мы встретились, я спросил, доволен ли он. На что получил весьма логичный ответ: нет. Его мечтой было путешествовать вместе с женой, видеть мир, получать эмоции. Но уже не получалось: дом отбирал все деньги и силы. Я посоветовал ему продать дом, но получил ответ: «Зачем? Чтобы всё это было зря?!» Вот так мы гонимся за тем, что нам не нужно, чтобы потерять то, о чём мечтаем.

Артём смотрел на Михаила с широко раскрытыми глазами. Его внутренний мир начал меняться. Он знал некоторые истины, сказанные Михаилом, но не понимал всей их значимости. Ему было тяжело осознать, что он тоже живёт не для себя, что его мечты на самом деле — мечты друзей или родителей. Он понимал: жизнь, которой так дорожил и пытался наслаждаться, на самом деле не его. Он живёт ради одобрения, ради исполнения желаний других людей. А те порой не рады, что их мечты исполняются у кого-то другого, но скрывают это под лживой маской «добрых» друзей.

— Артём, ты в порядке? — послышался голос Михаила.

— Да-да, всё хорошо, просто я немного задумался. Ты говоришь простые, но весьма верные вещи.

— Я же говорю, жизнь намного проще, чем тебе кажется. Просто мы все так любим усложнять…

Деньги всему голова

— А ты исполнил свою мечту, Артём?

— Нет, Михаил, я исполняю мечты своих родителей и друзей. Но к своей мечте так и не приблизился.

— И какая твоя мечта? Путешествовать? Зарабатывать больше, чем все знакомые? Написать книгу?

— Я всё это уже сделал, но это были не мои мечты, скорее, цели на жизнь. Моя мечта простая, но до сих пор не реализованная… Наверное, уже и нереализуемая…

— Знаешь, порой, чтобы реализовать цель всей жизни, достаточно одной недели.

— Наверное, ты прав. Моей мечтой было, чтобы мои родители не работали, не тратили время на рутину. Я хотел, чтобы они получили заслуженный отдых и просто занимались тем, чем хотели.

— Это благородная мечта, Тём. Так почему ты её ещё не реализовал? Ведь, как ты говоришь, зарплата у тебя хорошая, раз хватает на путешествия. Да и время есть, если ты смог написать книгу, а это, как я знаю, долгий и весьма сложный путь.

— Да, ты прав. У меня есть деньги и время, но каждый раз, когда хочу помочь родителям, они отказываются. Им не нужны мои деньги, они хотят работать и жить дальше, как жили.

— Артём, а ты не думал о том, что твои родители просто стесняются принять помощь и им можно помогать, не получая от них разрешения?

— Звучит логично…

— А насчёт работы: есть два типа работников. От этого в принципе зависит и то, как человек работает, и то, что получает от работы: удовольствие или вечный негатив.

— О чём ты, Михаил? Не пойму тебя.

— Есть те, кто работает для души. Им просто интересна их работа, они любят своё дело, а деньги для них второстепенны. Получаемых денег таким людям хватает. Они, как правило, не задумываются о смене работы или повышении зарплаты. Первое просто неинтересно, а второе само приходит в большинстве случаев, так как профессионализм человека, увлечённого любимым делом, растёт в геометрической прогрессии. А это как раз то, что нужно работодателям.

— Но далеко не всегда твой навык и труд оплачиваются достойно. Часто люди с высокими профессиональными навыками получают столько же, сколько и те, у кого нет ни навыков, ни знаний. В моей школе была ситуация, когда уборщица, окончившая восемь классов, получала столько же, сколько учителя математики, физики и химии. И спрашивается, где тут справедливость?

— Артём, ты уже такой взрослый детина, но так и не понял: в нашей жизни нет и никогда не будет справедливости. Иногда, конечно, она всё же бывает, но это, скорее всего, исключение из правил. Да и многое зависит от страны, человека и времени, в котором мы живём. А живём мы всегда не в том времени, ведь раньше всегда было лучше, а чем дальше, тем страшнее.

— Миш, твои слова — на холст и в рамку.

Михаил игриво засмеялся. Смех будто щекотал горло, отчего в нём слышалась лёгкая хрипотца.

Артём решил продолжить разговор.

— Про первый тип людей ты мне рассказал, а что со вторым?

— Ну, второй тип я лично называю неприкаянными. Они переходят с места на место, нечасто могут задержаться. Их интересует высокая зарплата, красивая запись в трудовой, карьерный рост. Как правило, им всегда что-то не так. Если высокая зарплата, значит, коллектив плохой. А если коллектив хороший, то зарплата, естественно, недостаточна для такого специалиста. Но если произошло чудо, звёзды сошлись, планеты стали в ряд, кроличья лапка принесла удачу и зарплата хорошая, да и коллектив идеальный, то непременно найдётся недостаток: работа монотонная и неинтересная, карьерного роста нет, да и начальник как-то не так смотрит. И так всегда: что-то не то да что-то не так. Просто они работают там, где платят хорошо, а не где душа просит. Конечно, иногда люди убивают двух зайцев одним выстрелом: находят место хорошее и зарплату достойную. Но о таких я уже говорил, это люди из первой группы.

— Михаил, а ты не думал, что люди ищут высокую зарплату на нелюбимой работе, чтобы содержать семью и жить достойно?

— Конечно, думал, и я их не виню, ведь так устроен мир. Но, как говорил мой друг, всех денег не заработаешь. Кстати, о деньгах. У меня есть одно очень интересное наблюдение. Смотри, какие твои самые яркие воспоминания?

— Ну, их много. Помню, как мы с любимой женой гуляли по парку и в тот день она была особенно красива. Все встречи с друзьями были приятными и душевными. Помню, как сказал своим родителям, что теперь они дедушка и бабушка. Их слёзы радости всегда вспоминаю с комом в горле. Помню, как у меня родился сын, его глаза, улыбку. Помню, когда он первый раз назвал меня папой, я расплакался и даже не сдерживал слёз. В общем, приятных воспоминаний много. Но ты это всё к чему?

— Да к тому, что все твои воспоминания не связаны с деньгами. Их мог получить как бедняк, так и богач. Все они связаны с людьми в первую очередь. Поэтому возникает один весьма интересный вопрос: если большинство наших воспоминаний связано с тем, чего нельзя купить за деньги, то зачем мы их так старательно пытаемся накопить?

— Ну-у-у… — задумался Артём и немного отвёл взгляд в сторону. Затем в его голову словно молния ворвался ответ, и он продолжил: — Ну да, большинство наших воспоминаний может быть не связано с деньгами. Но я уже говорил, что деньги могут делать нас счастливее: улучшают нашу жизнь, делают её комфортной. И, наверное, все стремятся достичь комфорта, чтобы жизнь стала немного счастливее.

— Так-то оно так, — ответил Михаил. — Но смотри, есть много племён, до которых не добралась цивилизация. У них нет денег, дорогой мебели, красивых штор на окнах или старых ваз, они не едят в дорогих ресторанах, но при этом у них есть счастье. Может, всё же счастье живёт не в материальном, а в духовном мире?

Артём не мог понять Михаила. Он всегда считал и верил, что в деньгах счастье. Ведь как же хорошо жить, не имея долгов. Как приятно ужинать в ресторане, где всё есть для тебя, а еда просто восхитительна. Ведь это самое приятное — когда можешь купить то, что хочешь. Имея достаточно денег, можешь вписать себя в историю, дать себе и детям хорошее образование. Да что там образование — обеспечить счастливую жизнь детям и всей своей семье. Ведь так приятно, когда не выживаешь, не дрожишь над каждой копейкой, а просто живёшь так, как хочешь.

Михаил продолжил:

— Знаешь, я не против денег. Они действительно могут ненадолго сделать тебя счастливым или поднять твой постоянный уровень счастья. Да и в бедности нет ничего хорошего. Сколько людей умирает от голода, недостатка воды или плохой медицины. Лично для меня проблема не столько в деньгах, сколько в самих людях. Ведь человеку никогда не хватает денег. Заработав выше среднего, он хочет ещё больше. Если у него одноэтажный дом, хочет двухэтажный. Если уже два этажа — хочет усадьбу, если есть усадьба — хочет замок. И так можно продолжать бесконечно. Людям всегда мало, они всегда хотят больше. И обидно, что это касается только денег. Для меня богат тот, кто жаден до знаний. Согласись, мало богатых людей, которые раздают деньги бескорыстно. Богатые не хотят делать других счастливее, они хотят сделать счастливее себя. Да, есть исключения, и спасибо Богу, что они есть.

Артёму стало немного стыдно за свои мысли. Ведь первое, о чём он подумал, — как будет строить счастье для себя и своих детей. Но у него даже не было мысли помочь другим. Можно ли это назвать эгоизмом?

— Михаил, почему богатые, которые трудились, тратили жизнь на обретение богатства, не заслуживают того, чтобы они сами и их дети в первую очередь были счастливы?

— Ты прав. Богатство не делает людей злее или корыстнее, оно лишь усиливает то, что было в человеке. Злой станет ещё корыстнее, а добрый — ещё щедрее. Да и просто взять и раздать деньги не получится. Бедные недаром бедные.

— Что ты имеешь в виду?

— У каждого есть возможность стать успешнее, если под успехом подразумевать деньги. Да, шансы не у всех равны, но возможности есть у всех. Кто-то решает: раз семья жила в деревне сотню лет, то и он должен. Вот он и коровам хвосты крутит, хотя какой потенциал был! А есть те, кто ради одной возможности готов разбиться в лепёшку, ведь выпал шанс.

— Хочешь сказать: кто ищет, тот всегда найдёт, а кто не хочет — всегда придумает оправдание?

— Вот именно, мой юный друг, вот именно. Вот, к примеру, у меня есть сбережения, сумма немаленькая. Мне эти деньги не нужны. На небеса мне их не забрать. Туда можно забрать только свой дух и воспоминания, ведь только этого нельзя отнять у человека… Так вот, Тём, хочешь забрать все мои сбережения, которые я копил сорок лет?

— Что? Почему я? Вы же меня совсем не знаете?!

— Я тебя прекрасно знаю, и скоро ты всё поймёшь. А пока давай ответь на мой вопрос.

— Спасибо, но я откажусь.

— Почему? Они же решат все твои проблемы.

— И дадут новые. Деньги меняют людей, и я боюсь измениться. Мне хватает того, что имею, и за это говорю спасибо.

— Хороший ответ. Ну, как хочешь. Хотя денег всё равно нет.

— Так ты же сказал, что копил сорок лет?!

— Ну, как копил… На протяжении сорока лет я каждый месяц отправлял лишние деньги в детский дом, который недалеко от станции.

— И тебя не пугает то, что их может кто-то присвоить?

— Конечно, пугает, но вроде деньги тратятся на праведное дело.

— Наверное, дети любят тебя и очень тебе благодарны.

— Я не подписываю конверт. Они не знают, от кого приходят деньги.

— То есть ты отправляешь пожертвования на протяжении сорока лет и при этом не афишируешь, что это делаешь ты?

— Да, а зачем?

— Ну как же! Дети будут знать, кому говорить спасибо, благодаря кому они сегодня так вкусно поели, кто подарил им новые игрушки и постельное бельё.

— Мне достаточно того, что я знаю: они сыты и тепло одеты. Я не ищу славы или уважения, мне неважно, что обо мне подумают другие.

— Но мне ты рассказал…

— Один человек за сорок лет. Да я прям раструбил всем об этом! — Сказав это, Михаил засмеялся. Артёма тоже невольно посетила улыбка.

— Тём, уже почти полдень. Я ни на что не намекаю, но в полдень люди обычно обедают.

— Тогда почему бы и нам не пообедать? — смекнул Артём.

— Вот и я о том же, — ответил Михаил.

Право быть слабым

Обед оказался куда скромнее завтрака. Михаил поставил на стол две глубокие тарелки супа, нарезал хлеб толстыми кусками и достал из маленькой солонки с отколотым краем соль. На дне каждой тарелки лежало по лавровому листу. Артём почему-то вспомнил, как в детстве считал найденный в супе лист плохим знаком, а мама говорила, что это ему досталось письмо из леса.

Какие только вещи не придумывают родители, чтобы ребёнок доел обед. И как же потом не хватает этих вещей, когда ты уже вырос.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Михаил.

— Да так, письмо получил.

Михаил посмотрел в тарелку Артёма, потом в свою и, ничего не спрашивая, продолжил есть.

Некоторое время они молчали. В кафе было слышно, как жужжит муха у окна. Она упорно билась о стекло, хотя совсем рядом была открыта форточка. Тёма поднялся, открыл вторую створку и дождался, пока маленькая пленница найдет выход.

— Упрямая, — сказал он, возвращаясь за стол.

— Зато теперь у нее целый мир.

— А она полетит на соседнее стекло.

Старик засмеялся, но смех быстро сменился кашлем. Он прикрыл рот ладонью и немного согнулся. Артём потянулся к графину, налил воды и придвинул стакан поближе.

— Спасибо. Бывает, — выдохнул Михаил.

— Ты бы отдохнул. Я и посуду помою, и уберу. А если покажешь, где у тебя что лежит, то и кофе сварю. Правда, обещать, что его смогут пить люди, не буду.

— Ты всё время кому-нибудь помогаешь, Тём?

— Когда могу.

— А когда не можешь?

— Значит, надо постараться.

Михаил сделал глоток воды и поставил стакан на стол. Стекло оставило мокрый круг на дереве.

— А если совсем нет сил?

— Тогда потом отдохну.

— Ты вчера мне говорил, что человек устает, что ему иногда нужно просто полежать под одеялом. Помнишь? Почему другим можно, а тебе нельзя?

Артём хотел ответить сразу, но слова почему-то не нашлись. Он взял ложку, хотя суп уже закончился, и положил её обратно.

— Я привык справляться сам.

— Я заметил. Даже ночлег у старика просил так, будто квартиру отнимаешь.

— Ну не люблю я быть обузой, что в этом плохого?

— В просьбе о стакане воды много обузы?

— Ты кашлял.

— А тебе обязательно надо начать задыхаться, чтобы разрешить кому-нибудь о тебе позаботиться?

За открытым окном кто-то протащил по камням тележку. Колесо скрипело на каждом обороте, и этот обыкновенный звук вдруг стал ужасно раздражать Артёма. Ему не хотелось продолжать разговор. Он пришёл сюда поговорить о жизни, о мире, о чём-нибудь сложном и интересном. Но не о том, почему ему трудно попросить помощи.

— Если я могу сам, зачем напрягать других?

— Потому что они тебя любят. Им, может быть, тоже хочется хоть иногда оказаться нужными.

Тёма посмотрел на старика. Михаил не улыбался и не собирался превращать сказанное в очередную шутку.

— Жена недавно сказала, что со мной порой живет как с закрытой дверью, — произнёс Артём. — Я прихожу, говорю, что всё хорошо. Она спрашивает про работу, я отвечаю, что нормально. Устал? Немного. Что случилось? Ничего. А потом удивляюсь, что она меня не понимает.

— А что ты ей оставил понимать?

— Я не хотел тащить домой свои проблемы.

— А себя ты домой приносил?

С этим вопросом было ещё сложнее. Артём потер мокрый след от стакана пальцем. Круг стал шире, а стол так и остался мокрым.

— Знаешь, я ведь не всегда такой добрый и понимающий, — сказал он. — Иногда сын что-нибудь рассказывает, а я хочу только тишины. Он весь день ждал, чтобы показать мне рисунок, а я думаю, когда же он закончит. Потом он уходит, и мне стыдно. Я зову его обратно, а он уже не хочет. И я покупаю ему что-нибудь. Будто игрушкой можно вернуть тот момент.

— И что ты делаешь потом?

— Обещаю себе, что больше так не буду.

— И больше не бывает?

— Бывает.

— Тогда, может, стоит начать с того, чтобы сказать ему: «Сынок, я сегодня очень устал. Дай мне немного посидеть, а потом покажешь»?

— Он маленький, Миш.

— Поэтому ему особенно трудно догадаться, что папа устал, а не перестал его любить.

Артём отвёл глаза. На подоконнике лежала деревянная пуговица с двумя дырочками. Он взял её и начал крутить между пальцами.

— Я всегда хотел быть хорошим отцом.

— Спроси у него самого, какой отец ему нужен. Может, он не против иногда принести тебе воды.

Михаил поднялся, забрал пустые тарелки и пошёл к раковине. Артём хотел привычно сказать, что все сделает, но остановился. Он остался сидеть за столом, слушая звон посуды.

Порой принять заботу сложнее, чем самому помочь. Ведь тогда приходится поверить, что тебя любят и без того, что ты можешь дать взамен.

О прощении

После обеда Михаил вынес из подсобки маленький ящик с инструментами. У стула возле входа расшаталась спинка, и старик решил заняться ею, пока не было посетителей. Артём придерживал деревянную перекладину, а Михаил пытался попасть отверткой в шляпку старого шурупа.

— Левее, — сказал Тёма.

— Сам вижу.

— Тогда правее.

— Вот поэтому я один и работаю.

Они засмеялись. Шуруп наконец поддался, спинка встала на место, но на полу осталась маленькая деревянная щепка.

— Уже не новый, — сказал Михаил, погладив стул по спинке.

— Зато посидеть ещё можно.

— Можно. Только качаться больше не надо.

Тёма помог убрать инструменты и вдруг спросил:

— Миш, а ты всех простил?

Старик присел на починенный стул, осторожно проверив его своим весом.

— Нет.

— Не ожидал.

— Я же кофе варю, а не чудеса творю. Тебя кто-то обидел?

— Да было. Давно. Вроде уже и жизнь другая, люди рядом другие. А иногда вспомню, и снова начинаю мысленно спорить. Подбираю слова, которые надо было тогда сказать. Доказываю что-то человеку, которого несколько лет не видел.

— И побеждаешь?

— В своей голове? Почти всегда.

— А легче становится?

— До следующего раза.

Михаил кивнул, словно ответ был ему хорошо знаком.

— У меня был человек, которому я долго хотел сказать все, что о нём думаю. Я даже письма писал. Не отправлял, просто писал. Сначала длинные, потом покороче. А однажды узнал, что его больше нет. И знаешь, я всё равно ещё долго с ним разговаривал.

— Простил в итоге?

— Перестал ждать, что он придёт и исправит то, что сделал. А простил ли, не знаю. Иногда мне кажется, люди слишком многое складывают в это слово.

— Например?

— Меня обманули, а я должен снова довериться. Меня унизили, а я должен обнять. Меня бросили, а я должен понять, почему со мной так поступили, и ещё успокоить того, кто бросил. Иначе выходит, что я злой человек. Удобно получается, правда?

— Получается, можно не прощать?

— Можно не пускать обратно. Я бы тебе не советовал отдавать ключи человеку, который уже вынес из дома всю мебель. Но всю оставшуюся жизнь дежурить у двери тоже жалко.

Артём улыбнулся. Пример был простой, немного смешной, и от этого особенно понятный.

— А самого себя? — спросил он после паузы.

Старик убрал отвертку в ящик и защелкнул замок.

— А вот тут у меня практики побольше, чем успехов.

— Ты о Марии?

— И о ней тоже.

Михаил некоторое время смотрел на свои руки. Ногти у него были короткие, возле большого пальца темнел старый порез.

— В последний вечер она попросила открыть окно. Ей было душно. А я сказал, что натянет холодом, и укрыл её получше. Я же лучше знал. Я всегда лучше знал, когда дело касалось её здоровья. Потом она уснула. Больше мы не говорили.

— Ты же хотел как лучше.

— Знаю. От этого окно не открылось.

За прилавком тихо гудел старый холодильник. Михаил провёл ладонью по колену, будто смахивал крошки.

— Я столько лет помнил этот вечер, что чуть не забыл остальные. Как мы ругались из-за обоев. Как однажды сожгли ужин, потому что засмотрелись на грозу. Как она смеялась, когда я впервые решил испечь булочки. Они тогда были тверже этого стула. А я все про окно. Будто вся наша жизнь уместилась в том, что я не открыл ей окно.

— А если правда виноват? Не в окне, а в чем-то серьёзном?

— Тогда, пока можешь, исправляй. Верни то, что взял. Признайся, что соврал. Выслушай человека, даже если он скажет неприятное. Только не требуй, чтобы за твое признание тебе сразу стало хорошо.

— А если исправить уже нельзя?

Михаил поднял взгляд.

— Тогда придётся жить с тем, что ты это сделал. Мне кажется, люди и боятся себя простить, потому что думают: простил, значит, разрешил себе повторить. А я хочу помнить, что был неправ. Хочу только перестать каждое утро снова судить себя за один и тот же вечер.

Артём положил деревянную пуговицу, которую всё ещё держал в кармане, на стол.

— Я даже не заметил, что забрал её.

— Отдай, это от моего фартука. Третий день пришить собираюсь.

— Тебе нитки принести?

— Позже. Успеется.

Михаил осекся и посмотрел на Артёма. Тот почему-то тоже почувствовал неловкость, хотя ничего особенного сказано не было.

Успеется. Такое маленькое и такое привычное слово. Сколько же всего мы ему доверили.

Дорога до моста

После обеда Артём наконец достал телефон. Он хотел позвонить жене ещё вчера, но всё время что-то отвлекало. Сначала разговор, потом усталость, а утром казалось, что уже совсем скоро будет поезд и тогда он сообщит, во сколько его встречать. Теперь это объяснение выглядело глупо.

На экране не было сети. Заряд батареи застыл на семнадцати процентах.

Он поднял телефон к окну, вышел на крыльцо, прошёл вдоль стены. Ничего. Даже единственной маленькой полоски, с которой обычно можно надеяться хотя бы на сообщение.

— Тут всегда так со связью? — спросил он у Михаила.

— Не всегда получается дозвониться.

— А у тебя телефон есть?

— В кафе нет.

— На станции должен быть. Кассирша же звонила начальнику.

Они дошли до кассы. Женщина за стеклом ела яблоко, придерживая его бумажной салфеткой. Артём вежливо объяснил, что ему нужно позвонить домой.

— Служебный, — ответила она.

— Я заплачу.

— Он служебный, а не платный.

— Ольга, — негромко позвал Михаил.

Артём удивился. Ему казалось, что Ольгой звали другую женщину, из соседнего окошка. Та, что сидела перед ним, положила яблоко и некоторое время смотрела на старика. Потом выдвинула из-под стойки чёрный телефон, подняла трубку и протянула её в маленькое отверстие для денег.

Тёма набрал знакомый номер. Диск возвращался на место медленно, с сухим потрескиванием. Он давно не пользовался таким аппаратом и сейчас особенно ясно вспомнил бабушкину прихожую, записную книжку и карандаш на веревочке.

В трубке было тихо.

Потом послышался шорох. Кто-то будто потер ладонью по ткани совсем близко от микрофона.

— Алло? — сказал Артём. — Ты меня слышишь?

Шорох прекратился.

— Я на станции. Тут поезд задержали. Со мной всё хорошо.

Он услышал короткий вдох. Ему показалось, что жена сейчас ответит. Даже наклонился ближе к стеклу, будто это могло помочь.

Но в трубке снова стало тихо.

— Я скоро приеду, — сказал он.

Кассирша опустила глаза. Михаил стоял у двери.

Артём подождал ещё немного и вернул трубку.

— Не соединило, — произнёс он, больше для себя, чем для женщины.

Она убрала телефон под стойку. Яблоко так и осталось лежать на салфетке.

На улице было жарко. Перрон почти опустел. Пожилой мужчина с клетчатой сумкой сидел возле входа и перебирал билеты. На дальнем конце платформы девочка в жёлтом платье рисовала мелом. Её рисунок был отсюда не виден.

— Пойду в деревню, — сказал Артём. — Там найду телефон. Или машину. До города доберусь как-нибудь.

— До поезда немного осталось.

— У вас тут все немного. Вчера немного, сегодня немного. Извини, Миш, я не про тебя.

— Я понимаю.

Михаил не стал его удерживать. Только принёс из кафе бутылку воды и завернул в бумагу два пирожка.

— До моста дорогу знаешь?

— Через сад и лес. Ты же сам рассказывал.

— Знаю, что рассказывал. Спрашиваю, знаешь ли ты.

— Найду.

Артём пошёл быстро, с тем упрямым выражением лица, которое бывает у человека, когда ему страшно, но он ещё не решил признаться себе в этом.

Сад встретил его прохладой. Под яблонями лежали плоды, целые и надкушенные, с маленькими коричневыми боками. На одном сидела оса. Он обошел её стороной и вышел к лесу.

Здесь было так тихо, что слышались собственные шаги. Протоптанная тропа шла между деревьями, иногда поднималась на бугорок, потом снова опускалась. Артём сверился с телефоном. Ни связи, ни времени на экране блокировки он сейчас почему-то не мог разобрать: стекло отражало ветви, хотя он уже стоял в тени.

Впереди послышалась вода.

Мост появился неожиданно. Ржавое железо, неровные доски, одна из которых заметно отличалась свежим светлым цветом. Все было именно так, как он себе представлял.

Тёма остановился у перил. Внизу шла голубая река. На мелководье неподвижно лежали камни, между ними двигались тёмные полоски маленьких рыб. Он наклонился и увидел в воде отражение своего лица.

Лицо было бледным. На виске темнела грязь или ссадина.

Артём поднес руку к голове. Кожа была чистой.

Он снова посмотрел вниз, но поверхность уже разбежалась мелкой рябью. Где-то далеко раздался протяжный свист. Артём выпрямился. Поезд? Может быть, он зря ушёл?

С другой стороны моста тропа поворачивала за густой кустарник. Он перешел реку, обошел кусты и увидел яблони.

Сначала подумал, что здесь второй сад. Затем заметил осу на лежавшем в траве яблоке. Рядом валялась разорванная бумага, из которой он по пути достал пирожок. Ещё через несколько шагов показалась крыша кафе.

Артём остановился.

Он не сворачивал. Не разворачивался. Мост остался позади, но теперь за его спиной снова стояли деревья, а реки не было слышно.

На крыльце сидел Михаил. Он держал в руках фартук и осторожно протягивал нитку через деревянную пуговицу.

— Быстро ты, — сказал старик.

Артём подошел к нему и поставил бутылку на ступеньку. Вода внутри ещё была прохладной.

— Миш, я хочу, чтобы ты сейчас перестал шутить.

Михаил положил шитье рядом с собой.

— Хорошо.

— Что здесь происходит?

Восемь часов

Они вернулись в кафе. Солнце лежало на том же краю стола, на котором Артём совсем недавно крутил чужую пуговицу. Ему захотелось проверить, передвинется ли свет дальше. Он уставился на границу тени, но Михаил заговорил, и Тёма обернулся.

— Расскажи, как ты сюда приехал.

— На автобусе.

— Откуда?

— Из города. Я был по работе…

Артём замолчал. В памяти был автобус: тёплое стекло, пыль на резиновом коврике, женщина с пакетом возле водителя. Но когда он попытался вспомнить, как садился, картинка исчезла. Тогда он начал с другого конца. Станция, объявление, лавочка. Часы показывали пять. Он заснул. Нет, сначала поезд задержали, а потом он заснул.

— Что было до лавочки? — спросил Михаил.

— Ты думаешь, я не помню, как доехал? Я устал, это было вчера.

— Возможно.

— Перестань со мной так разговаривать.

Старик придвинул ему стул. Артём остался стоять.

— Вчера поезд должен был прийти в шестнадцать пятьдесят одну, — сказал он. — Потом задержка на четыре часа. Потом ночь. Утром обещали к трем. А в половине одиннадцатого я сказал, что осталось меньше четырёх часов. Даже посчитать толком не смог. Почему меня это не удивило?

Он достал билет. Бумага размякла на сгибе от того, что лежала в кармане. Номер поезда был на месте. Время отправления тоже. А там, где должны были стоять станции, расплылись бледные серые полосы.

— Он же был нормальный. Я покупал нормальный билет.

— Положи его, Тём.

— Нет.

Артём перевернул бумагу. С обратной стороны, там, где обычно печатают мелкие правила, были два слова: «Восемь часов».

Он несколько раз провёл по ним большим пальцем.

— Это ты написал?

— Нет.

— Чьи это восемь часов?

Михаил не ответил сразу. Он сел напротив и впервые за всё время их знакомства выглядел именно на свой возраст. Уставшим старым человеком, который знает, что сейчас причинит боль, и никакое умение говорить ему не поможет.

— Там, откуда ты приехал, твой день ещё не закончился.

С улицы послышался детский смех. Артём вздрогнул и посмотрел в окно. Девочка в жёлтом платье бежала по перрону, придерживая подол.

— Как это не закончился?

— Ты сидел на лавочке. Стало тяжело дышать. Ты хотел встать, попросить кого-нибудь помочь, но не смог.

У Артёма заболела грудь. Не сильно, скорее, он вспомнил боль, как вспоминают обожженный палец, поднеся руку к огню. Правая ладонь сама легла на край стола.

— Я просто заснул.

— Я знаю, что тебе так запомнилось.

— Ты ведь подошел ко мне. Принёс чай.

— Да.

— Значит, я проснулся.

Михаил смотрел на него и молчал. За стеклом девочка снова пробежала к дальнему концу платформы. На этот раз смеха не было слышно.

Артём опустился на стул.

— Я в больнице?

— Сейчас да.

— А это что? Сон?

— Я не смогу назвать это так, чтобы тебе стало легче поверить.

— Тогда назови как есть.

Михаил взял со стола билет и положил перед ним ровно, расправив загнувшийся уголок.

— Чистилище. Если тебе нужно слово, то это самое близкое из тех, что я знаю.

Артём посмотрел на него с таким выражением, будто старик вдруг заговорил на незнакомом языке.

— Издеваешься?

— Нет.

— Мы вчера обсуждали кредиты, Миш. Университеты. Деньги. Ты мне пирожки давал. Какое, к черту, чистилище?

— А о чём ты хотел бы здесь говорить?

— Не знаю! О грехах, наверное? Где огонь, где суд? Где все, что должно быть?

— Я не знаю, что должно быть. Здесь люди ждут. Иногда говорят, иногда молчат. Пробуют уйти по дороге, возвращаются. Сердятся. Я тоже сердился.

Артём отодвинул билет.

— За что я здесь?

— Я не говорил, что ты наказан.

— Тогда зачем?

— Может быть, чтобы ты мог задать этот вопрос, прежде чем куда-нибудь идти.

Тёма закрыл лицо ладонями. Ему хотелось проснуться. Так просто: зажмуриться, дернуться всем телом и оказаться дома, в своей кровати. Жена скажет, что он опять разговаривал во сне, сын заберётся между ними, и надо будет подвинуться, потому что маленький человек занимает удивительно много места.

Он убрал руки. Перед ним сидел Михаил.

— У меня сын, — сказал Артём.

— Я помню.

— Он ждёт меня.

Голос сорвался на последнем слове. Михаил потянулся через стол, но Артём резко отдернул руку.

— Не надо.

Старик убрал ладонь.

Некоторое время они сидели молча. Тёма смотрел на отверстие от сучка в столешнице. Он уже видел его утром и тогда подумал, что в нём могла бы поместиться маленькая монетка. Сейчас почему-то было важно, чтобы отверстие никуда не исчезло.

— Восемь часов до чего? — спросил он наконец.

— От той минуты, когда ты закрыл глаза на лавочке, до конца твоей жизни.

Артём медленно поднял голову.

— Ты знаешь, что я умру?

Михаил кивнул.

— И ничего не сделал?

— Там тебе помогают люди, которые умеют это делать. Здесь я смог только сесть рядом.

— Значит, все эти разговоры… Ты знал?

— Знал, что ты ждёшь. О твоей жизни я узнал от тебя.

Тёма вспомнил сказанное за обедом: «Я тебя прекрасно знаю». Вчера ему это показалось странной, но доброй шуткой.

— Ты говорил, что знаешь меня.

— Потому что я уже видел, как человек отказывается от помощи, даже когда ему страшно. Видел и в зеркале. Остальное я слишком самоуверенно додумал. Прости.

Артём отвернулся к окну. Ему не нужно было извинение. Ему нужно было, чтобы Михаил оказался сумасшедшим стариком, дорога вывела в деревню, а билет снова стал билетом.

Последний звонок

Он не помнил, как вышел из кафе. Кажется, Михаил что-то сказал вслед, но слова не дошли. На станции всё было как раньше. Женщина вытирала стекло кассы с внутренней стороны. Мужчина с сумкой держал билет двумя руками. Девочка закончила рисовать и сидела на корточках возле стены.

Артём поднялся к лавочке.

На деревянной спинке была трещина. Из-под одной доски торчал гвоздь. Он помнил и трещину, и гвоздь, хотя вчера не обратил на них внимания.

Теперь память начала возвращаться маленькими неприятными кусками.

Он сидел здесь. Не только заснул, нет. Сначала долго расстегивал ворот рубашки. Хотел достать телефон. Удивился тому, как трудно попасть рукой в карман. Внизу кто-то смеялся. На перроне пахло горячим металлом.

А потом совсем близко раздался женский голос:

— Мужчина, вам плохо?

Артём схватился за спинку лавочки.

Он помнил, как попытался сказать: «Нормально». Даже тогда. Даже лежа на боку, когда уже не хватало воздуха.

От этой подробности ему стало так страшно, что захотелось кричать.

Он опустился на землю возле ступенек и долго сидел, не поднимая головы. Мимо прошёл мужчина с клетчатой сумкой. Остановился, будто собирался что-то спросить, но передумал. Ушёл вниз.

Михаил нашёл Артёма там же. Сел рядом на нижнюю ступеньку. На этот раз без кружек.

— Я вспомнил, — сказал Тёма.

Старик кивнул.

— Почему я? Мне немного за тридцать. Я не… Я же нормально жил.

Михаил ничего не ответил.

— Ты столько знаешь. Ответь хоть на это.

— Не знаю, Тём.

— Как же твое «все к лучшему»? Как все эти слова о том, что жизнь простая? Что мне сыну сказать? Что его папа умер к лучшему?

Михаил наклонился, поднял лежавший между ступеньками камешек и положил на ладонь.

— Нет. Так ему говорить не надо.

— А мне надо было?

— И тебе не надо было.

Старик покрутил камешек, потом положил обратно.

— Иногда я говорю то, что когда-то помогло мне самому. И забываю, что передо мной другой человек. С другой болью. Это моё кафе, мои булочки, но жизнь здесь не моя. Я всё ещё учусь об этом помнить.

Артём посмотрел на него. Михаил вдруг перестал казаться наставником, который знает правильный ответ на каждый вопрос. Это было обидно. И почему-то только теперь с ним стало возможно сидеть рядом, не пытаясь придумать умную мысль.

— Я боюсь, — сказал Артём.

— Я тоже боялся.

— И сейчас?

— Сейчас тоже.

Тёма заплакал. Сначала беззвучно, отвернувшись, потом уже не получалось сдерживать дыхание. Он злился на свое лицо, на мокрые рукава, на то, что старик все видит. Хотел остановиться и не мог.

Михаил достал из кармана платок. Протянул, подождал. Артём взял его.

Никто не говорил ему, что нужно быть сильным.

Когда он немного успокоился, снизу донёсся звонок телефона. Старый, резкий, знакомый с детства. Он звенел долго. Кассирша вышла из здания, посмотрела наверх и позвала:

— Артём!

Тёма поднялся так быстро, что едва не оступился. Михаил пошёл за ним.

Телефон стоял уже не за стеклом, а на широком подоконнике в зале ожидания. Чёрная трубка была тяжелой и прохладной.

— Алло?

Сначала он услышал только дыхание. Потом голос жены. Настоящий, немного хриплый, будто она долго молчала или плакала.

— Тёма, я здесь.

— Я тоже. Слышишь? Я здесь!

Она не ответила на его слова.

— Мне сказали, что с тобой можно разговаривать. Я не знаю, слышишь ты или нет. Но я буду.

Где-то рядом с ней стукнула дверь. Раздались тихие чужие голоса, потом снова стало спокойно.

— Я сначала разозлилась, представляешь? Что ты не позвонил. Все проверяла телефон, думала, ну почему так трудно написать два слова. А потом позвонили мне.

Артём прижал трубку двумя руками.

— Прости меня.

— Я привезла твою кофту. Ту, которую ты вечно забываешь взять. Она здесь, у меня в сумке. Не знаю зачем. Просто подумала, что тебе будет холодно, когда поедем домой.

Он закрыл глаза. Увидел, как она складывает кофту. Торопится, не попадает рукавом, сердится на ткань. Снова разворачивает. Кладет сверху на все остальные вещи.

— Я хочу домой, — сказал он.

— Сын спрашивал, когда ты приедешь. Я сказала, что ты у врачей. Он дал тебе свой фонарик. Помнишь, зелёный, который с одной стороны заклеен? Говорит, вдруг там темно.

Артём опустил голову. Шнур телефона упирался в грудь.

Жена некоторое время молчала. Он слышал, как она старается выровнять дыхание.

— Я не буду сейчас говорить, что ты обязан справиться. Ты бы мне сам так сказал, а я бы, наверное, рассердилась. Я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Даже когда мы ругаемся. Даже когда ты молчишь и я не знаю, как до тебя достучаться. Я всё равно рядом.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю.

— Твоя мама едет. Папа с ней. Они не одни, не переживай об этом.

Связь начала пропадать. Голос отдалился, потом снова стал близким.

— Если слышишь меня, то…

Он подался вперед.

Но окончания фразы не было. В трубке осталось дыхание, а потом стихло и оно.

Артём долго не клал трубку. Не хотел первым разрывать то, что ещё секунду назад соединяло их. Когда наконец опустил её на рычаг, кассирша отошла от окна, оставив его одного.

Михаил ждал у входа.

— Она меня не слышала, — сказал Тёма.

— Не знаю.

— Почему мне дали послушать, а сказать ничего нельзя?

— Я не управляю телефоном.

Артём вышел на крыльцо и сел. Впервые за весь день ему не хотелось искать объяснение немедленно. Ему нужно было удержать голос жены в памяти, пока его не заслонили другие звуки.

Зелёный фонарик. Кофта в сумке. Мама с папой в дороге.

Ни одного слова о том, сколько он заработал. Ни одного вопроса, успел ли сделать все дела.

История Михаила

Когда они вернулись в кафе, за окном уже вечерело. Артём не видел, как прошёл день. Ему казалось, что после телефонного разговора свет просто стал другим, как бывает, когда долго читаешь книгу и вдруг замечаешь, что в комнате темно.

Михаил зажег лампу над прилавком. Её жёлтый свет осветил нижние полки, кофемолку и небольшую фотографию в деревянной рамке.

— Это Мария?

Старик повернулся.

— Да.

Артём подошел ближе. На фотографии молодая женщина стояла возле недостроенного крыльца. Рукава платья были закатаны, в руке она держала кисть. На щеке виднелось пятно краски. Рядом стоял мужчина, очень похожий на Михаила, только без седины и с густыми усами.

— Ты говорил, что один построил кафе.

Михаил снял рамку с полки.

— Стены ставил один. Она говорила, что это ещё не кафе. Вот когда занавески повесим, тогда другое дело.

— И занавески она выбирала?

— Первые. Потом я менял. Зелёные с бабочками ей нравились больше всего.

Артём посмотрел на окно. Лёгкая ткань шевельнулась, хотя створка была закрыта.

— Она была здесь с тобой?

— Была.

— А теперь где?

Михаил поставил рамку обратно.

— Ушла.

Артём дождался, пока старик сядет.

— Без тебя?

— Я сказал, что ещё не готов. Она ждала. Долго или недолго, тут я тебе не скажу. Потом однажды попросила проводить её.

— Ты остался ради нее?

— Сначала я так думал. Потом пришлось признать, что она уже готова идти, а я всё ещё прошу её подождать ради меня.

— И ты отпустил?

— Я не мог её удержать. Хотя очень долго вел себя так, будто мог.

Он поправил рамку, которая и без того стояла ровно.

— Помнишь, я говорил, что рад был умереть после нее, чтобы не причинить ей боли?

— Помню.

— Она бы со мной поспорила. Сказала бы, что я опять все решил за двоих. Даже горевать ей не разрешил, потому что лучше знаю, как правильно.

Артём придвинул к себе пустую кружку.

— Ты жалеешь, что не пошёл с ней?

— Иногда. Иногда думаю, что иначе не встретил бы тебя. И тех, кто был до тебя. Только это удобный ответ. Им легко прикрыть все, о чём не хочется думать.

— Значит, ты тоже не знаешь, правильно ли выбрал?

— Не знаю.

Услышать это во второй раз было уже не так страшно.

— А сколько ты здесь?

— Достаточно, чтобы научиться печь булочки. И недостаточно, чтобы перестать бояться.

— Миш.

— Честно? Я перестал считать. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь была здесь. Иногда помню дом, где мы жили до станции. Там была дверь, которую зимой приходилось приподнимать, чтобы закрыть. Мария сердилась, что я все откладываю починку. А сейчас я не могу вспомнить цвет этой двери. Вот зачем-то помню, как её приподнимал, а цвет не помню.

Он замолчал. Артём впервые задумался, что остаться тоже может быть страшно.

— Ты говорил, что отдал вечную молодость.

— Я любил так говорить. Красиво звучит, правда? Будто совершил великий подвиг, а на самом деле просто прожил с любимой женщиной до старости. Здесь я не становлюсь моложе. Привык быть таким. Может быть, пока не хочу другим.

Из подсобки потянуло корицей. Михаил поднялся и пошёл проверять духовку.

— А детский дом? Деньги? Это тоже было здесь?

— Детский дом был в моей жизни. Конверты тоже. Не все, о чём мы говорили, началось на станции.

— Но ты говорил, что он недалеко.

— Для меня недалеко, — ответил Михаил из-за прилавка. — Иногда выйду на крыльцо и почти вижу ту дорогу. Тогда и рассказываю так, будто завтра опять туда пойду. Я не хотел тебя обманывать.

— А мог сразу сказать правду.

Старик поставил противень на деревянную подставку.

— Мог. Только ты бы ушёл искать деревню ещё вчера. Не стал бы пить со мной чай.

— Ты не дал мне выбора.

Михаил посмотрел на него и медленно снял рукавицу.

— Да. Тут ты прав.

Артём ждал объяснения, но его не последовало. Старик положил перед ним горячую булочку и сел напротив.

— Я решил, что так будет лучше. Опять решил за другого. За это тоже прости.

Тёма отломил кусочек. Пальцы обожгло, и он подул на них. Все было настоящим: боль, тепло, запах корицы. Он больше не мог успокоить себя тем, что это просто сон.

— Если я останусь, я тоже смогу вот так сидеть? Говорить с людьми?

— Если захочешь.

— И встречать всех, кто приедет?

— Всех встретить не получится. И никто не обещает, что приедут те, кого ты ждёшь.

— А за поездом что?

Михаил покачал головой.

— Мария не возвращалась. Другие тоже. Я могу рассказать, как они уходили. Дальше я с ними не был.

— Тогда почему они решались?

— По-разному. Один устал ждать. Другая сказала, что впервые за много лет ей интересно, что будет дальше. Один человек ничего не сказал. Просто встал и пошёл. Я перестал придумывать за них причины.

Артём посмотрел на фотографию. Молодая Мария держала кисть и щурилась от солнца. На снимке у нее был вид человека, который сейчас скажет фотографу, чтобы он наконец перестал бездельничать и помог покрасить крыльцо.

— Она была счастлива? Когда уходила?

— Она плакала, — сказал Михаил. — И крепко держала меня за руку. Остальное я не стану додумывать.

Когда заканчивается ожидание

Объявление прозвучало без привычного треска.

— Уважаемые пассажиры. Поезд «Синяя ласточка» прибывает на первый путь.

Артём поднял голову. Он так долго ждал этих слов, что теперь не знал, что с ними делать.

Михаил остался сидеть.

— Уже?

— Давай выйдем, — ответил старик.

На перроне было темно, но фонари ещё не горели. Небо сохранило узкую светлую полоску над горами. Артём посмотрел на часы.

Зелёные стрелки больше не показывали пять вечера. Часовая подошла к единице. Минутная медленно двигалась к двенадцати.

— Там сейчас ночь? — спросил он.

— Да.

Часы тихо щелкнули. Впервые Тёма услышал, как они идут.

Мир на мгновение потерял резкость. Рельсы расплылись, под ногами будто качнулся перрон. Артём ухватился за рукав Михаила.

Он услышал чей-то голос. Не из громкоговорителя. Совсем рядом, почти у самого уха. Несколько коротких слов, которых не успел разобрать. Потом почувствовал ладонь на своей руке.

Жена.

Он не видел её лица, но узнал прикосновение. Она всегда держала его так, большим пальцем чуть поглаживая кожу возле костяшек. Даже во сне он узнал бы эту руку.

Артём попробовал сжать пальцы в ответ.

На миг ему показалось, что получилось.

Потом ощущение исчезло. Впереди снова были рельсы, тёмный лес и первый свет приближающегося поезда.

Стрелки показывали час ночи.

Восемь часов прошли.

— Тём, — тихо сказал Михаил.

Артём смотрел на циферблат. Ему больше не было больно в груди. Не хотелось спать. Не было усталости, которую он принёс с собой на станцию. Почему-то именно это заставило его понять случившееся.

— Я умер.

Он сказал это так тихо, что сам едва расслышал. Михаил не стал переспрашивать.

Где-то продолжалась ночь. Жена сидела рядом с его телом, в сумке лежала кофта, родители ещё ехали или уже приехали. Сын спал без своего зелёного фонарика. Все эти вещи оставались в мире, из которого Артём ушёл. Их нельзя было забрать с собой и нельзя было вернуть на место.

Он опустил руку с часами.

— Если я сяду, я не проснусь дома?

— Я не знаю.

Артём кивнул. Один раз, едва заметно. Ему нужно было услышать это, хотя он знал ответ ещё до вопроса.

Поезд приближался медленно. Старый синий локомотив, тёмные вагоны, тёплый свет в нескольких окнах. Ничего торжественного. На боку первого вагона виднелась длинная царапина. Возле двери висела табличка «Синяя ласточка», а под ней кто-то от руки написал: «Бродяга».

Тёма вдруг вспомнил, как сердился из-за задержки. Каким огромным неудобством казались потерянные часы. Он бы отдал все, чтобы они снова были обычной задержкой поезда.

Состав остановился. Дверь открылась со знакомым тяжелым звуком. На ступеньках появилась проводница в темно-синей форме. Поправила рукав, посмотрела вдоль платформы и спустилась вниз.

Мужчина с клетчатой сумкой поднялся первым. У входа задержался, проверил что-то в кармане и вдруг улыбнулся. Проводница придержала его за локоть.

Девочка в жёлтом платье подошла следом. В руке у нее был кусочек мела.

Михаил стоял рядом. Ни разу не сказал, что пора.

— Ты проводишь меня, если я пойду? — спросил Артём.

— До двери.

— А если не пойду?

— Вернёмся в кафе. Надо убрать со стола.

Это прозвучало так обыденно, что Артём почти улыбнулся. За его спиной действительно оставался стол, две кружки, крошки от булочек. Михаилу опять предстояло мыть посуду одному, если никто не поможет.

— Только не оставайся из-за тарелок, — добавил старик.

Артём посмотрел на него. Тот улыбался грустно и немного виновато.

— Ты же сейчас хотел.

— Хотел, — признался Тёма.

Они постояли молча. Из открытой двери вагона пахло нагретым деревом и чаем. Такой знакомый запах. Когда-то он засыпал под него ребёнком, пока родители тихо разговаривали на нижней полке.

До отправления

Проводница подошла ближе.

— Ваш билет, пожалуйста.

Артём достал бумажный прямоугольник. На нём больше не было слов о восьми часах. Ни номера поезда, ни времени. Только его имя, напечатанное простыми чёрными буквами.

Он протянул билет, но женщина не взяла.

— Покажете, когда решите ехать.

— Сколько у меня времени?

— Я буду здесь.

Она отошла к двери. Не смотрела на часы, не торопила, не начинала отсчёт до отправления.

Артём повернулся к Михаилу.

— А другие поезда будут?

— Бывают.

— То есть можно остаться, а потом передумать?

— Я всё ещё на это надеюсь, — ответил старик.

Тёма посмотрел на его руки. Одна была спрятана в карман, другой он сжимал край фартука. Пуговица держалась на белой нитке. Неровные стежки были хорошо видны при свете из вагона.

— Ты ведь можешь пойти и сейчас.

Михаил долго смотрел на открытую дверь.

— Могу.

Он произнёс это с удивлением, будто давно знал слово, а теперь впервые понял, что оно относится и к нему.

Потом старик посмотрел на кафе. В окне горела лампа. Зелёные занавески с бабочками были раздвинуты, на подоконнике стояла маленькая рамка.

Артём не стал ничего советовать. У него не было ответа даже для себя.

Остаться хотелось не только от страха. Здесь были Михаил, лавочка с видом на горы, горячий хлеб. Можно было встретить человека, который тоже не понимает, как оказался на этой станции. Принести ему чай и кофе, а прежде чем объяснять жизнь, спросить, хочет ли он сейчас разговаривать. Можно было сделать что-то нужное и простое, когда казалось, что больше уже ничего не сможешь.

Но Тёма видел и пустой стул напротив Михаила. Понимал, как легко будет каждый вечер говорить себе: завтра. Ещё один день, ещё один разговор. Вдруг приедет кто-то знакомый. Вдруг станет не так страшно.

Он посмотрел в вагон.

За окном девочка в жёлтом платье рисовала пальцем на запотевшем стекле. Мужчина с сумкой повесил куртку на крючок и сел, положив ладони на колени. Люди внутри выглядели обыкновенно. Кто-то устраивался, кто-то молча смотрел перед собой. Артём не мог понять, спокойны они или просто стараются держаться.

Ему хотелось знать, что будет дальше. И хотелось, чтобы дальше ничего не менялось хотя бы ещё немного.

— Я буду помнить их? — спросил он.

Михаил не стал отвечать сразу.

— Я помню Марию. Свою маму. Людей, которых любил. Даже когда забываю цвет двери.

— А там?

— Я не знаю, Тём, этот поезд может как вернуть в знакомые места, так и отвезти тебя туда, где ты явно не был.

На этот раз Артём не рассердился.

Он вспомнил сына. Не улыбку с фотографии, которая была на заставке в телефоне, а сердитое лицо, когда не получалось застегнуть куртку. Вспомнил, как ребёнок отталкивал его руки: «Я сам». Потом мучился ещё немного и всё-таки протягивал ему молнию.

Артём тогда торопился. Подхватил сына, застегнул куртку, сунул в руки шапку. Мог бы подождать ещё минуту. Но мог бы и не вспоминать об этом сейчас, как о самом главном, что между ними было.

Были прогулки. Был сонный тёплый затылок у него на плече. Были сотни вечеров, когда он всё-таки откладывал телефон и садился на пол. Не все получалось хорошо. Многое получилось.

Тёма вытер лицо ладонью.

— Я их любил, Миш.

— Ты и сейчас любишь.

Артём кивнул. Этого у него пока никто не отнял.

Со стороны кафе донёсся тихий звон. Ветер толкнул дверь, и колокольчик над входом качнулся. Внутри ждали неприбранный стол, остывшая духовка и ещё одна ночь, которой здесь могли дать любое имя.

Перед ним была ступенька вагона. Потёртая по краю, с тёмной полосой посередине. На такую он поднимался много раз и никогда не думал о ней дольше секунды.

Михаил чуть отступил, освобождая дорогу. Куда бы Артём ни решил пойти, теперь старик не стоял у него на пути.

Билет согрелся в ладони. Тёма разжал пальцы, расправил бумагу большим пальцем и посмотрел на свое имя.

Проводница ждала возле открытой двери.

За спиной всё ещё горел свет.