До неба трава

Глава 1. ТРИПУТЬЕ

«Бог создал мир из ничего.

Учись, художник, у него, –

И, если твой талант крупица,

Соделай с нею чудеса,

Взрасти безмерные леса,

И сам, как сказочная птица,

Умчись высоко в небеса,

Где светит вольная зарница,

Где вечный облачный прибой

Бежит по бездне голубой» (Константин Бальмонт).

Дорога, выбегающая из-за дальнего края леса, понемногу скрывалась за горизонтом, что приподнимал пологий, но широкий холм. И даже лиственный лес, сопровождавший до тех пор дорогу, у самого холма оставлял её и, постепенно отдаляясь, оставлял часовыми дорожными стражами лишь немногие берёзовые колки. Взбегавшая на пригорок дорога, не доходя всего пары вёрст до его подножья, оставляла два небольших ответвления, которые образовывали перекрёсток. Так, влево, в сторону близкого леса, уходила маленькая дорожка, почти тропка. Она скрывалась в подлеске и, несмотря на громаду следовавшего за подлеском могучего и густого березняка, выглядела вполне весело и даже как-то шутливо. А вот направо, в сторону, противоположную от лесной стены, вилась и убегала совсем иная дорога. Та ныряла и пропадала в низине, где вдалеке виднелась крыша большого дома. И, несмотря на последнее обстоятельство, дорога казалась куда более заброшенной, нежели её лесная подружка. Было хорошо заметно, что ныне заросшая по краям, давным-давно эта дорога была достаточно широкой и утоптанной не только пешим, но и верховым людом. Густая трава принялась за дорогу с обочин, постепенно и безвозвратно отвоёвывая у неё пядь за пядью, оставляя лишь середину нетронутой. И именно эта дорога почему-то манила таинственностью и присутствием совсем иного, доселе неизведанного мира.

Возможно, причиной тому могла послужить неспешно зарождавшаяся в этих краях осень. Осенние «ювелиры» кропили золотом леса, украшали воздух серебром тонких паутинок, сыпали драгоценными каменьями последних цветов близкие степи. Солнечный диск, едва начавший свой бег на закатную сторону, лишь подчёркивал тишину тайны сего мира. А воздух был тёпел и прозрачен. Всё окрест дышало полным отсутствием всякого человека. Ни лемеховая крыша большого дома, утонувшего в зелени оврага, ни две его трубы, примостившиеся по скатам, — ничего не нарушало спокойную и таинственную идиллию заброшенности мира. Низина, похоже, скрывала не только большой дом, наверняка она скрывала и хранила ещё много такого, чего ни с большой дороги, ни с обочины увидеть было невозможно. Лишь пара-тройка высоких и старых да несколько молодых осин встали на страже этих мест, расположившись с той стороны дома, где низина плавно переходила в ровное, с невысокими, но широкими холмами поле. С третьей же стороны дом ограждала рощица, так, что казалось, будто лес, осмелившись, по ту сторону дороги стал робко перешагивать запретную черту и дозорным разъездом своего первого колка готовить большое наступление…

Сразу за домом простиралась за далёкий горизонт озёрная гладь воды. Огромная поверхность этого древнего сапфира была четвёртой стороной неведомого мира. Сейчас она искрясь алела, готовясь принять в свои глубины раскалённое за день светило. В этих таинственных водах, что помнили ещё материнские глубины древнего, исчезнувшего ныне океана, плескавшегося о столь же древние папоротниковые его берега, жили легенды, предания и тайны. Именно туда манила таинственная дорога, подле коей лежал и приличествующий любому распутью камень. Придорожный и плоский, он должен был «оглашать» витязю назначенные ему пути… Однако каменюка сия никаких указаний, облегчавших случайному в этих местах путнику выбор дороги, на своей поверхности не оставляла. Скорее всего, путник сей, не заметил бы и крылатое существо, видом своим схожим с осой и притаившееся на прогретой солнцем каменной поверхности.

И вот, путник тот вскоре появился.

Из-за леса показался скакавший во весь опор вершник. Догорающее солнце играло искрами на металле в одеяниях всадника, но пыль из-под копыт жеребца скрывала серым покровом любые детали в облике седока. Когда же быстрый конский галоп сократил расстояние до развилки, оказалось, что на быстроногом в красивом убранстве и дорогой сбруе коне, сидели двое. Он и, конечно же, она.

Усталые, большие, зелёные, с длинными ресницами девичьи глаза смотрели внимательно и влюблённо в другие глаза. В те глаза — юношеские, голубые и сосредоточенно-внимательные, что зорко оглядывали всю местность окрест дороги. И вот цепкий взгляд юноши остановился на крытой в гонт крыше. А полузаросшая, спрятавшаяся в высокой траве, ведущая в сторону дома дорога открылась его взору совершенно неожиданно. Парень осадил уставшего скакуна, и две тяжёлые седельные сумки, притороченные по бокам животного, плотной тяжестью шлёпнули по его крупу, звякнув медными пряжками. Увесистый полуторный меч, крепившийся к кожаному клёпаному поясу парня, сверкнул на солнце красивым резным орнаментом ножен и чеканной бляхой с двумя грифонами.

Голубые и зелёные глаза встретились. Диалог юных очей был прекрасен, нежен и избыточен. Сего времени за подобным «разговором» прошло очень мало для признаний, объяснений и прочей ласковой словесной нежности, но даже за эти мгновения две пары глаз не раз сказали друг другу: «Люблю, не смогу жить без тебя». Красивые, отчаянные и страшные эти слова принадлежали только одному слову, слову «тебя». Взгляд юноши прижимал к груди, оберегал от врагов, поднимал на руки, нёс ввысь, дарил крылья. А ему отвечала нежность лебяжьих крыл, сладость родного голоса, звучащего из поднебесья, и любовь, что выше неба, нежнее пуха и слаще дикого мёда. Пауза, утонувшая в немом диалоге двух пар влюблённых глаз, закончилась соединением уст. Девичьи уста прильнули к юношеским. И оба наяву ощутили вкус дикого любовного нектара, сладость коего затмевала горечь и боль от его добычи. Пара «лебяжьих крыл», допрежь сего крепко державшая любимого из страха упасть с коня, теперь очень нежно и ласково двигалась по широкой мужской спине, держась за неё уже из-за боязни сверзнуться с высоты чудесного, неземного полёта. Вот одно «крылышко» подобралось к лицу парня и слегка коснулось небритых его щёк, которые внезапно стали колким доказательством реальности бытия и сложности всей ситуации, ибо земля горела под ногами влюблённых от надвигавшихся на них преследователей.

Долгий и нежный поцелуй первым прервал парень. Его рука в простой воинской рубахе невольно потянулась к девичьей ланите.

— Изба — по левую руку. Надо испросить помощи у хозяев. Я не ведаю, где мы, но уже давно слышу озёрный запах. Ты устала да и Огоньку отдых потребен. - сказал парень большим зелёным очам, красивым карминовым устам, прямому маленькому носику, смоляным бровям-дугам, длинным и пушистым ресницам и прекрасным, нежным с розовостью ланитам.

Голос его был по-мужски низким, хотя и с юношескими тональностями. С хрипотцой от усталости, он произвёл на девушку успокаивающее действие. Она прильнула к его груди и закрыла глаза.

— Ты разве не страшишься пропадшего места? Но пусть будет так, как ты скажешь, — звон колокольчиков в девичьем голосе слышался, даже когда его обладательница говорила негромко и устало. — А у меня ноги лишь слегка затекли, — девушка, не открывая глаз, вытянула перекинутые на одну сторону ноги, обутые в богатые сафьяновые сапожки, и по-детски забавно стала по очереди вытягивать носочки.

— Мне страшно лишь одно место на земле — то, где нет тебя. Парень привстал на стременах и пристальным взглядом обозрел окрест.

— Ты только будь со мной. Всегда… Обещай не оставлять меня, — девичьи глаза вновь смотрели в глаза юноши. Снизу вверх. И получалось так, что и без того усталые от дорог и грустные от разлук, они смотрели и вовсе жалобно и просяще. — Яр! Я хочу быть с тобою всегда! Слышишь, Яр? Всегда!

Губы парня дрогнули, и он улыбнулся этим глазам. Широкая и крепкая, мужественная ладонь, отстранив искусной выделки богатую, с дорогими каменьями, серебряную серьгу, вновь приласкала нежную и бархатистую холёность девичьей щеки.

— Ныне же завсегда прибуду с тобой, княжна моя. А ежели чего… сыщу, где бы ты ни была. — Пальцы юноши коснулись алых губ любимой. — Асилиса, ты княжна моего сердца. И теперь только тебе хочу я служить. Держись крепче, ещё малость и передохнём.

Парень одной рукой бережно прислонил голову девушки к своей груди. Его ладонь полностью скрыла длинную узорчатую серьгу. А второй рукой Яромир, умело управляя поводьями, быстро развернул коня в сторону таинственного дома и пустил с места галопом. А маленькое существо, сидевшее всё это время на тёплой поверхности камня, сорвалось с места и на лёгких крылах понеслось навстречу молодой паре седоков.

То, что произошло далее, только дополнило мистику картины купания огненного коня Хороса в остатках вод древнего океана. Пред взором У Яромира всё закрутилось и он почувствовал себя словно бы в полёте. Затем сильный удар и тьма, плеснувшая ему по глазам, проникла в голову и обволокла сознание…

Искрящейся уютным счастьем, в светлой горенке с двумя небольшими окошками, затянутыми тонко выделанной плёнкой болотного камыша, было тихо и уютно. Каждый уголок выметен, каждая лавка и большой стол посередь комнаты были покрыты ткаными полотнами искусной ручной работы. Чистый пол блестел небольшими проплешинами из-под устланных лоскутных половиков. Из-за широкой трубы, уходившей в потолок избы, торчали две тоненькие девичьи ножки. Они стояли на лавчонке, высоты которого им явно не хватало, посему им периодически приходилось подыматься на цыпочки в попытках помочь своей хозяйке добраться до дальнего угла широкой печной лежанки. Наконец, девушка, поджав одну ножку с маленькими пальчиками и резко выпрямившись на оставшейся опоре, смогла достать и расправить уголок тёплого покрывала. В ту самую минуту предательская лавка всё же зашаталась под ней и, опрокинувшись, оставила девушку висеть на печной лежанке, болтая в воздухе босыми ногами.

Внезапно дверь в избу открылась, и в горнице появилась настоящая хозяйка этого дома и всего того поселения, в коем находилась сия изба. Женщина была старше средних лет, высокого роста, с волосами пепельного цвета, частично скрывающимися под тёмно-зелёным платком. Она молча вошла и, присев на лавку, устало откинулась на стену.

— Свитка. — Женщина стянула свой плат с головы и утёрла им капельки пота со лба. — Ижде Молчан?

Девушка, большая часть тонкого стана которой всё ещё скрывалась за широкой печной трубой, пискнула в ответ и, оттолкнувшись локтями, спрыгнула на пол. Свет явил молоденькую, лет пятнадцати, отроковицу, тоненькую, по-девичьи нескладную. Её личико выражало веснушчатое удивление. Она поставила в угол упавшую лавочку, и подошла к вопрошающей.

— Ушёл. — Свитка убрала за оттопыренное ушко выбившийся рыженький локон. — Как зардело, — поел и ушёл.

— Почто же ты не удержала-то?

— Удержишь его, как же. — Сдвинув бровки, Свитка принялась поправлять горшевики, висевшие у очага. — Молчит всю дорогу и делает, что удумает.

Она достала из-за печи, из самого прохладного угла в доме, крынку с квасом и, налив тёмной, ароматно пахнущей жидкости в кружку, подала её хозяйке.

— Тётя Полина, что с Молчаном? — девушка присела рядом с тёткой. — Он теперь всегда такой будет?

Хозяйка допила квас и передала кружку обратно Свитке.

— Горе мне с ним, вот что. Цельными днями по лесу шастат — весь муравейник своей дубиной разворошил. — Тётка Полина отдыхала подле окошка, и, сняв с головы, нервно расправляла свой тёмно-зелёный плат. — Не давеча, как вчера притащил за собой волчару со щенами, дык еле как отогнали их. В прошлый раз пришлось двуехвостам соль выгадывать. Оноче что ж, он нас с Двуглавом раздорит?

— Молчан нечисть от селения гоняет. И ночью оград стражит.

— Твой Молчан деет, что вздумается. — Хозяйка Полина махнула рукой. — И ровно ему про дела наши думать.

Девушка хотела было вступиться за парня, но тут же за окном скрипнула калитка, и разнёсся лай собаки. Послышался ворчливый мужской голос, разговаривающий с четвероногим охранником. Вскоре в окно постучали, и знакомый пожилой голос позвал:

— Аполлинария! Подь сюды! Дело есть.

— Бородед. Принесло же старого… — хозяйка хотела было подняться, но передумала и, повернувшись боком к окну, крикнула:

— Поди в избу-то! Чего у порога толкошишься?

— Староста! — в окно снова постучали. — Поди, разговор есть.

— Не войдёт ведь, так и будет стукаться, покуда не выйду, — заворчала в ответ староста селения.

И будто в подтверждение её слов, под окном послышался лишь очередной шум, да шарканье. Пришедший уселся на завалинку, и стал разговаривать с ворчащей на него собакой.

Аполлинария снова надела плат и заправила под него свои седые локоны.

— Поди по оброку пришёл, — сказала она в сторону, после чего, посмотрев на Свитку, впервые улыбнулась ей:

— Сегодня сызнова поздно обернусь. Жди Молчана, дочка. Покорми его и за скотиной убери. Что не справишь — мне оставь. Вернусь и сама доделаю.

Она провела узкой, сухощавой ладонью по рыженьким волосам девушки и, поцеловав её в высокий лоб, вышла во двор. Оставшись одна, Свитка посмотрела, как в окне показалась высокая фигура тётки и как к ней подошла сгорбленная фигура Бородеда. Постепенно они стали отдаляться, махая руками, жестикулируя, и о чём-то споря.

Девушка ополоснула кружку, вытерла её полотенцем и, откинув занавесь, поставила на полку, аккуратно выровняв с другими, и развернув рисунком вперёд. На боку кружки красивый петушок, вычерченный по мокрой глине, подняв одну лапу, будил зарю. Свитка расправила занавесь, скрывавшую полку с посудой, и с теплотой в сердце посмотрела на стоявший в углу маленький сундучок. Ей очень хотелось открыть его и прямо сейчас приняться за любимое дело, но до этого было ещё далеко. Прошло много времени, и было проделано много дел, покуда девушка, зажегши лучину, смогла присесть на скамью подле окна, где стоял манящий сундучок. Сначала была печь. Большая и прихотливая, она каждый раз требовала много времени. Затем пол и сени. Сени были тоже большие, но полутёмные и не требовали такого ухода. Задержал девушку лишь только угол Молчана. Его она убрала с особым тщанием. Широкая лавка, постель, подаренные тётей Полиной старые мужнины вещи, — всё было начисто вычищено и прибрано. Крыльцо и двор последовали за сенями. Мешал уборке лишь только пёс Листик, который норовил лизнуть свою хозяюшку в лицо каждый раз, когда та проходила мимо. Натаскать воды помог соседский мальчик. Он был старше Свитки и всегда выручал её по-соседски. Но порой девушка замечала, что тот специально околачивался рядом и ждал поручения от рыженькой соседки. Он же помог ей и со скотиной, за что в благодарность получил звонкий девичий смех, застенчивый взгляд, рдеющие ушки и обещание завтра сходить вместе пересчитать сельских коз. Наконец, оставалось дело за малым — испечь пирог. Тесто подошло ещё утром, а курицу тётка Полина ощипала и выпотрошила вчера. Щи также были сварены вчерашним днём. И вот теперь, когда заходящее солнце оставило лишь тоненькую полосу своего диска, Свитка села на скамью и открыла свой заветный сундучок.

Первым делом она достала и надела медный браслет, который тонким кольцом тут же опоясал хрупкое запястье девушки. Выкованный её отцом, и подаренный её матери, браслет ещё пока был великоват Свитке и болтался на руке, постоянно норовя соскочить. По тонкому кольцу красной меди замысловато плёлся вьюн белого металла. В редкие бутоны цветов были вставлены голубенькие, ничего не стоящие камушки. Браслет ковался ещё в те времена, когда кузнечное дело было не запрещено в селении бандитской шайкой, что взяла над ним своеобразное покровительство. Затем из сундучка на чистую скатерть было выложено рукоделие, — тот тихий и радостный смысл юной жизни, который грел и манил девушку весь день. Правда, с недавних пор, появился ещё и сосед-парнишка, мысли о котором всё чаще и чаще стали возникать в голове у Свитки, но вышивка всё ж была несравненно на более высоком месте. И то умение, с которым девушка выполняла свои узоры, и сами принадлежности, и сундучок, — всё имело отношение к её маме, которую она помнила только лишь как нечто доброе, светлое и ласковое. Добрыми были её руки, ласковыми — глаза и тёплым, как солнышко, голос… Свита проделала уже достаточно большую работу, да и лучина, заменившая девушке полоску света, что солнце забрало с собой, уходя за горизонт, порядком уже сгорела, когда во дворе снова залаял Листик. Только спустя некоторое время, вышивальщица услышала твёрдую поступь на крыльце. Она сразу догадалась, что пришёл Молчан. Он прошёл в сени, взял приготовленную для него чистую рубаху и, выйдя во двор, стал умываться, шумно и довольно щедро выливая на себя воду. Свитка знала, что поутру, как всегда, найдёт грязную рубаху и штаны подле умывальной бочки. И вся одежда будет в зелени травы, в поту человеческом и, возможно, в бурых пятнах. Шум воды прекратился, и шаги теперь послышались в сенях. Парень остановился подле двери в горницу, после чего раздался стук.

— Молчан, поди, — девушка отложила в сторону вышитых петушков и курочек и пригласила ещё раз: — Ну, входи же, Молчан.

Дверь распахнулась, и в горницу вошёл, сильно пригнувшись, белокурый молодой человек. Молчан был раза в два больше Свитки, посему дверной проём ограничивал не только его рост, но и ширину плеч. Протиснувшись боком, он вошёл и сел на то же самое место, где сидела днём тетя Полина. Парень также устало откинулся на стену и посмотрел на девушку. Он был одет во всё чистое, а мокрые, вымытые волосы пахли душистым цветочным мылом, которое Свитка делала сама, перетирая различные лепестки и травы. Широкая полоса ткани, уже изрядно позеленевшая от травяного сока и посеревшая от грязи, опоясывала его кучерявую голову.

— Ну, проходи же за стол. — Девушка спохватилась и, спрыгнув с лавки, стала хлопотать у печи. — Я курник испекла, и щи вчерашние есть. Будешь щи, Молчан?

Молчан слегка улыбнулся и, кивнув головой, сел за стол. Стол у тёти Поли был большой, и стоял он посередине горницы, поскольку Аполлинария Агеевна была старостой поселения, и ей частенько приходилось принимать за этим столом односельчан. За ним решались судьбы отдельных людей и всего поселения, принимались важные решения и строились планы на будущее. Молчан тихо сел и, придвинув лавку к столу, положил руки на скатерть. Сосредоточенно-внимательные его глаза наблюдали за тем, как девушка хлопочет, выставляя на стол большую тарелку со щами, режет курник и отламывает большую краюху белого хлеба. Свитка не раз замечала, как меняется взгляд этих серых и задумчивых, но смелых и решительных глаз при виде её хлопот и по-юношески суетливых движений. В такие мгновения взор Молчана затуманивался, и его лоб покрывался множеством морщин, но воспоминания вновь обходили его стороной. Свитка подала парню большую резную ложку и принялась наливать в кружку холодного молока из глиняной крынки. Металл её браслета мелодично звякнул, соприкоснувшись с глиняным боком кружки, и внезапно девушка почувствовала, как большие и сильные пальцы парня мягко и бережно взяли её за запястье. Свитка осторожно поставила на стол кружку и с удивлением стала наблюдать, как Молчан, медленно поворачивая кисть девичьей руки, внимательно рассматривает её. Он глядел на изгиб тоненькой ручки, на блеск металла в свете лучины, любовался, как скользит тонкий стебель меди по запястью девушки. Молчан вспоминал. Вспоминал мучительно и натужно. Свитка видела и чувствовала, как отчаянно жаждет парень вспомнить нечто особенно важное, что никак не может он вспомнить с того самого дня, что живёт в избе у старосты. Но и в этот раз воспоминания обошли стороной Молчана. Он с грустью отпустил руку Свиты и принялся за еду, уже не обращая внимания на девушку. Рыженькая хозяюшка постояла немного в нерешительности и подсела к Молчану.

— Молчан. Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь. — Она осторожно погладила руку парня: — У тебя была девушка, правда? С таким же браслетом?

Молчан продолжал уплетать щи, глядя в тарелку.

— А сам ты из-за Закрова? Ведь правда же, из-за Закрова? — девушка сделала новую попытку: — Ты по оборотному пути приехал? Вспомни, Молчан, по большой и широкой дороге?

Молчан оторвался от еды и перевёл взгляд на девушку. Некоторое время он смотрел ей в глаза, как в окна дома, выходящего в пустоту, а затем вновь принялся за еду.

Свита приготовила было уже новое наступление на память молодого человека, но в это время дверь открылась и в горницу вошла тётка Полина. Она прошла в дальний угол и положила там принесённый с собой мешок, в котором что-то мягко шуршало.

— Молчан, — голос старосты был усталым и тихим. — Я молвила тебе уже, — не таскай ягод с леса. И семян тоже не носи. Те красные, что ты ныне притащил, годны только волчар травить, да лис отпугивать. И вообще, не шлындай ты по лесу, не тормоши округу. Оноч же, да и никакой соли не напасёшься.

Молчан доел щи и принялся за пирог, запивая его молоком.

— Посиди хотя бы завтра дома. Ну, хоть полдня. — Староста вытащила из мешка большой беловатый корень и положила его подле печи. — Двуглав после обеда уедет, тогда и поди на все четыре стороны.

Тётка замотала полегчавший мешок и убрала его, всё ещё отчего-то шелестящий, за печь. Затем подошла к столу и, уперев руки в боки, уставила свой взор прямиком на жующего Молчана:

— Молчан, молви ныне же, что не ступишь со двора до обеда. — Её дотоле утомлённый делами и беготнёй голос обрёл силу и власть: — Молви, иначе не сойду с места. Мне уже двух пропавших баб предостаточно…

Парень неспешно дожевал свой кусок и поднял глаза на хозяйку.

— Не пойду, — мягким и сильным голосом произнёс он. — Лапоть изодрался. Починять стану.

— Ну и ладно, — тётка удовлетворённо улыбнулась, — Свитка подаст, что потребуется.

Она скинула плат и вышла во двор умываться. Молчан допил молоко и тоже поднялся.

— Благодарю, Свита. — Он отодвинул лавочку и поднялся из-за стола. — Вкусный у тебя курник.

Девушка тщетно хотела поймать его взгляд, но Молчан прошёл до двери, не взглянув на неё, и, только взявшись за ручку, вдруг остановился и обернулся к ней. Он, не говоря ни слова, вновь и вновь смотрел на Свиткины руки и воскресал в памяти одному ему лишь ведомое. Впрочем, даже эта последняя попытка рухнула, не поддавшись напору мыслей, после чего парень, толкнув дверь, неспешно вышел в сени.

Молчан лежал на лавке, подложив руку под голову. Ароматную подушку, набитую пухом и какими-то мятными цветами, он отложил в сторону. Подушка была очень хорошая, но спать на ней он не мог. Мягкую перину он отдал обратно хозяйке — она давила и мяла бока. Одр Молчан соорудил себе сам. Он не знал почему, но взял постелить себе на доски широкой лавки толстую, похожую на баранью, рогожу, а в качестве укрывала выбрал старый, подбитый мехом и изрядно побитый молью, плащ. Не знал также, почему лучшей подушкой для него оказалась свёрнутая рубаха, но именно на такой постели ему спалось спокойно и удобно. В эту ночь Молчан долго не мог заснуть. Он давно смирился с тем, что его называют Молчан. Смирился, потому, как не ведал, каково его настоящее имя. Не ведал, как он очутился в этом странном для него мире. Ночь давно заняла своё место, и колючие звёздочки мерцали в вышине чёрного вороньего крыла неба. Уже давно, ворча и покряхтывая, тётка Полина откатила за ограду принесённые им из лесу четыре большие ягоды. Спелые и сочные, они казались очень вкусными, посему, желая хоть как-то оправдать своё присутствие в чужом доме, Молчан принёс их в селение. Он не рассказал ни Свитке, ни тётке о том, что ему пришлось отбивать эти ягоды силой у каких-то неведомых тварей, прыгучих и когтистых. Ни названий этих ягод, ни семян, похожих на лесные орехи, величиной с его голову, ни названия этих самых тварей он не знал. Молчан, или тот, кем он был, вообще не знал тут никого и ничего. Всё вокруг казалось ему диким и диковинным, смешным и грустным, чудным и чудовищным. Парень мог бы подумать, что спит и видит сон. Ужасный и жестокий для него сон. Но боль в голове, которую он и по сей день ощущал, ни на минуту не давала ему повода расслабиться. А ещё были яркие, сочные, в большинстве своём незнакомые и диковинные, совершенно пьянящие и дурманящие запахи и ароматы мира, где травы подпирают небо, чей купол так высок и прозрачен. Да и сон получался какой-то уж длинный. Четвёртый день уходил с ночью с тех самых пор, как Молчан очнулся поутру на этой же самой лавке, перевязанный и перемотанный лоскутами ткани с примочками из горьких и резко пахнущих трав. С абсолютно пустой головой, в которой не только боль физическая, да ещё и боль от неведомой, но катастрофической утраты находили себе место. Он не знал и не узнавал никого и ничего вокруг. Всё в этом мире было незнакомо и дико. Некая хозяйка этой избы и староста всего поселения, расположенного по склонам высокой горы с большой норой в вершине, — тётка Аполлинария — поведала парню о том, что подобрали его двое её охотников, кои по случаю забрели на дорогу, где и нашли его раздетого и полумёртвого. В тот же самый вечер староста с провожатыми ходила в опасный путь через Страту к волхву за цельбой, что мог изготовить только лишь он один. О волхве женщина отзывалась по-доброму, но даже ему она ни единым словом не обмолвилась, для чего ей столь сильные снадобья. Именно эта цельба и спасла Молчану жизнь. А самое главное, что Аполлинария поведала парню, — это ужасная новость о том, что пути назад у него больше нет. Может, Молчан и ужаснулся бы этому, может, и не поверил бы рассказам «полоумной» бабы. Может быть…, но это было бы раньше. А сейчас он попросту молча внимал всем этим её «сумасшедшим» сказкам, и одновременно прислушивался к абсолютной пустоте в больной голове…

Та же самая тётка Аполлинария поведала ему о том, где он очутился, и что это за место, и хотя Молчан и не ведал, кто он и кем раньше был, где жил и кем служил, всё же точно знал, что нынешний мир — совсем не его мир. И этот мир незнаком ему и чужд, как свет чужд тьме, как вода — огню и как та, которую он искал, чужда тем, кого он созерцал вокруг себя. Весь этот день парень ходил по поселению и всматривался в лица людей. Это были лица вполне добродушные и приветливые, готовые помочь и посочувствовать, но всё же чуждые ему лица. Селение, в коем он оказался, было, по его меркам, невообразимо ненормальным. Само оно располагалось на верхних склонах огромной горы — подле её самой тупоносой вершины. Снизу от большого частокола с единственными воротами поднимались одноэтажные избы, скатанные из толстых стеблей растений с крышами, покрытыми свежей зеленью листьев. Избы были врыты в склон одним углом, другой же угол дома обыкновенно подпирался каменным столбом, коли изба была большая. Если же избёнка была мала, то она попросту стояла на земляной платформе. Все улицы шли под наклоном вверх к вершине горы, где упирались в большущий сарай без окон.

Следующее утро принесло облегчение больной голове, но оставило тяжесть на сердце и боль невозвратной утраты на душе. Молчан отправился на закатные земли. Встал, поел, чем покормили, и просто ушёл через ворота. На прощание, дед Бородед - сто лет в обед, подарил ему такой же древний, как и он сам, охотничий нож. Ему ведали о страшных и опасных тварях, что обитают в чаще травяного леса, уговаривали обождать денёк-другой, но он молчал и упрямо шёл к воротам. С тех пор его и прозвали Молчаном, и всякий раз провожали навсегда. Но он возвращался. Так, впервые он вернулся поздно вечером, почти ночью, когда ворота уже были заперты, и первая стража заняла свои посты. Тогда Молчан притащил с собой детёныша лосихи, отобранного им в схватке с огромным волчаром. Наутро своё имя парень подтвердил с лихвой, промолчав целый день. Даже тогда, когда приведённая Аполлинарией старая знахарка, прицокивая и хмыкая, заговаривала и целила его раны, оставленные кинжальными когтями волчара, молодой человек не разомкнул своих уст. Для всего поселения осталось неведомым, что их Молчан, пробродивши весь день по травяному лесу, так и не встретив ничего знакомого и привычного глазу, набрёл ввечеру на семейство волчар, которое как раз собиралось отужинать только что пойманным лосёнком. Этот миг был первым проблеском затуманенного сознания парня. Что-то очень знакомое и милое сердцу кольнуло вдруг память. Молчан задрал наверх голову, откуда небесный «телёнок» внезапно стал взывать ему о помощи. На счастье горе-путешественника самка волчар отсутствовала, и Молчану удалось в кровавой схватке одолеть самца. Не тронув щенят, он подобрал на руки раненого и оставленного для наглядного охотничьего пособия волчатам лосёнка, и дошёл до селения.

На следующее утро Молчан вновь отправился в чащу, но выбрал противоположное направление. На этот раз он выломал и выстругал себе огромную палицу, что на пару голов превышала его собственный, и без того немалый рост. Люди и веснушчатая девчонка Свитка вновь провожали его навсегда, поскольку путь, который Молчан выбрал на этот раз, лежал в сторону болотных двуехвостов, кои, впрочем, показались ему не такими уж и знатными бойцами. Лагерь, на который наткнулся парень, состоял из десятерых воинов, пятерых из которых он зашиб своей палицей, двоих сильно искалечил, а оставшиеся трое попросту разбежались. В ту ночь Молчан вновь возвратился в селение. Его опять лечили и заговаривали раны, и старая, сгорбленная знахарка вновь цокала языком и качала головой. Молчан вернулся, и причиной тому была не обломанная стрела, торчавшая в его боку. Его неосознанно тянуло к людям. Люди в селении с названием «Крайное» были единственными в этом мире, кого он знал и узнавал, и в них одних он искал отдохновение своему вымученному разуму.

Они кормили его, одевали и целили одним лишь только своим видом его вопящий от жути непонимания, страждущий разум. А он, гонял по ночам дикое зверьё от селения, да развлекал селян тем, как лихо орудовал здоровенной травиной. Молчан легко и сноровисто, чисто по-воински, плёл восьмерики вокруг себя, в аккурат сшибал мелкие камешки с глиняных горшков, напрочь, и одним ударом выносил толстенный сухостой в лесу и так раскручивал этот здоровенный дрын, что воздух свистел, и сам парень оказывался словно бы в коконе.

Сегодня, на четвёртый день своего осознанного пребывания в избе старосты, Молчан решил проверить то, что ему рассказывала Аполлинария Агеевна про Закров. Парень долго шёл, когда, наконец, расступившиеся травы открыли ему огромное, пустое пространство. Нагромождение всех видов и размеров камней, рассеянных по голой земле, не навеяло ему никаких проблесков узнавания. Молчан прошёл какое-то расстояние вдоль этого мёртвого места и понял, что оно вовсе не мертво. То, что он увидел на голой земле среди огромных камней, едва не помутило ему разум. Дикие твари, огромные летающие создания, драконы из сказаний дедов, былинные полозы проползали мимо, пролетали в стороне, дрались между камней и устраивали жуткие оргии. Когда Молчан возвращался к людям, в голове у него был тихий хаос. Кто-то беззвучно кричал, надрывая горло, кого-то рвали на части, звери выли, захлёбываясь в собственном хохоте, и стекало огненными «каплями» с небосвода солнце. В этот день Молчан никого не убил. Он принёс красивые и сочные ягоды, которые, однако, пришлось отнять у их хозяев. И к концу сегодняшнего дня потери парня состояли лишь в поцарапанной щеке, да порванном лапте. Этому были несказанно рады тётка Полина, Свитка и старая, сгорбленная знахарка…

Парень ещё спал, когда утром в избе началась молчаливая суматоха. Тётка Аполлинария несколько раз быстрым шагом пробегала мимо спящего. Хлопала дверь, и скрипела калитка во дворе. Приходили люди, звали старосту и что-то говорили ей, стоя, как казалось Молчану, подле самого его уха. Большой и лохматый пёс Листик, которому было впору именоваться Дровина, бешено рвался с привязи в сторону одних, вяло потявкивал на других, и лениво зевал на третьих. Наконец, когда всё стихло, а гул голосов отдалился в другой конец селения, Молчан встал и пошёл умываться. Он помнил о своём обещании тётке Полине до обеда не выходить со двора и посему, доев курник и выпив молока в горнице со странно примолкнувшей Свиткой, отправился во двор починять свой подранный лапоть. Староста, конечно же, наказала парню, но он и сам бы не стал вмешиваться в дела этих неведомых ему людей, даже если пришельцы суть есть ворьё да сикари, и уже без малого две женщины из селения были похищены этим разбоищем.

Староста Аполлинария стояла, подбоченившись, на небольшой площади у ворот частокола и, слегка прищурившись, строго следила за приготовлениями. Ворота, из которых выбегала жиденькая дорожка, ведущая в чащу травяного леса, были открыты настежь, а к ногам старосты сносились из сельского амбара мешки и кули с зерном, мукой и иным снадобьем. Последнее, что положили подле её ног, — были свёрнутые стопкой ткани, и вышитые полотнища. Народу на площади было мало, но гвалту и шуму хватало. Наконец, когда один из стоявших на вышке подле ворот стражей замахал копьём и что-то громко закричал, на площади остались только самые необходимые люди.

Из леса травы медленно выползла телега, запряжённая быком, которого вёл человек с копьём в руке. На самой телеге ехало трое, а вокруг повозки шествовало ещё пятеро. Все люди были вооружены кто как мог, и одеты кто во что горазд. Впрочем, выглядели все совершенными грабителями и хитниками. На некоторых были кожаные доспехи и круглые шлемы. Иные носили на себе части металлических доспехов и обшитые железными бляхами шапки. Лепше всех выглядел лишь один член шайки. Человек тот гордо стоял на телеге, опёршись одной ногой о её борт. Кафтан на нём был красный, расшитый серебряной нитью, из-под него виднелась кольчуга некрупного плетения. Раздобревшую талию охватывал широкий составной пояс с мечом на перевязи. Грязные штаны были заправлены в красные сапоги на каблуках. А голову пришельца венчал сильно помятый и неверно выправленный стальной шишак с ярким плюмажем, вырванным из хвоста какого-то несчастного петуха. Приблизившись к воротам и завидев встречающих, сей странный человек, явно старший, спрыгнул с телеги и быстрым шагом поспешил к людям. На ходу он оскалил в приторной улыбке свои белые, частично сохранившиеся зубы.

— Аполлинария! – человек, с хвостом петуха на голове, распахнул свои пылкие объятия. — Ты ещё жива, старая ты ведьма?!

Староста сжала в узкую полосу губы и резко отвернула голову в сторону.

— Вижу, вижу! Не сдохла ещё! — человек подошёл к старосте и похлопал её по плечам.

— Вот, уговоренное, Збигнев, — староста указала на собранные за её спиной припасы.

— Забирай оброк, и прощай до следующего месяца!

— Ах, Аполлинария! Месяц с прошлого раза пролетел, как день! — продолжал ломаться Збигнев. — Нам так не хватало тебя! А точнее, — твоих припасов!

Он заржал конём и махнул рукой вползающему в ворота обозу:

— Давай, ребятушки, навались дружно! Хозяева добрые, — добрые дары приготовили!

Староста с отвращением наблюдала, как повозка остановилась, не доезжая до сложенных мешков, и четверо «молодцов» дружно принялись стаскивать приготовленное в телегу. Один из шайки, сунув из телеги что-то себе под мышку и опасливо оглядываясь по сторонам, заскользил вдоль забора по направлению к избе знахарки. Среди разбойников также был рядившийся под человека двуехвост. Тот деловито подошёл к мешкам, и внезапно остановил уже ухвативших их удальцов. Его узкие, хитрые, цепкие глазёшки обшарили весь приготовленный оброк. Он бросил лукавый взгляд на старосту и остановил его на Збигневе:

— Э! Сол нет, — тявкающий лисий голос резал слух. — Подавай сол!

Збигнев приблизился к мешкам, и с мерзкой улыбкой лично взялся за подсчёты, по итогам которых он повернулся к старосте и, притворно удивляясь, продолжил паясничать:

— Аполлинария, а соли-то и впрямь нет! Хозяйка, ты ж соль-то позабыла своим верным защитникам подать!

— Вся соль к этим пошла, — староста кивнула в сторону двуехвоста, — с него и взымай.

— Осалыг, друг мой, — обратился главарь к двуехвосту, — это как же так? Твои соль забрали, а нам ничего и не поведали о том?!

— Что ты! Что ты такое молвишь! — двуехвостая тварь поддержала паясничание хозяина. — Мои сол не брали! Лжёт баба!

— Ну как же так, староста? — бандит подошёл вплотную к тётке Полине и одной рукой приобнял её за плечи. — Соли-то нет!

— Черноспинные соль забрали, — Аполлинария скинула руку Збигнева. — Второго дня приходили требовать.

— Да? — играл главарь. — И с чего же это они приходили требовать? Не с того ли, что десяток своих с разбитыми черепами сыскали?

Староста закусила губу и отвернулась.

— Не отбирай последнее! Оставь соль людям, — Аполлинария смягчила голос, и с мольбой посмотрела на главаря. — На зиму мясо солить нечем будет. Сколь людей по весне без засола на свет выйдет?

— Двуглав, чё с этим делать-то? — стоявшие в нерешительности с мешками в руках бандиты потеряли терпение. — Грузить, али как?

Двуглав Збигнев, не глядя, махнул им рукой, и работа у телеги продолжилась. Он снова приобнял старосту за плечи и развернул её к дому.

— Два старосты всегда найдут, как сговориться, — заулыбался он, подталкивая Аполлинарию. — Пойдём, тётка, чаем гостя дорогого попотчуешь.

— Послушай, Двуглав. Некогда мне с тобою чаи распевать. Забирай положенное, и давай прощаться.

Староста вывернулась из-под руки главаря, но тот уже, не обращая внимания на её протесты, скалясь во весь рот, направлялся к её избе. Старосте ничего другого не оставалось, как поручить Бородеду и другим людям присматривать за погрузкой, а самой поспешить за бандитом.

Она нагнала его уже в калитке. За своим хозяином увязалась пара «шавок». Один из них, вооружённый копьём, принялся дразнить рвавшегося с привязи Листика. Сам Двуглав встал, подбоченившись, посередь двора и громко позвал:

— Свита! А ну, глянь, кто пришёл навестить тебя!

— Нет её, — кинулась к нему хозяйка, — с зари в лес с бабами ушла.

— Ах, какая жалость. А может, она всё ж в избе прячется? — Двуглав уже не паясничал. — А ну, старуха, кликни сюда девку! Некогда мне по норам твоим рыскать. — Он кивнул второму своему подручному:

— Вторяк, глянь-ка вокруг избы.

Второй бандит стал обходить дом сбоку, и увидел сидящего на скамье и починяющего лапоть Молчана.

— Двуглав! Поглянь, какого лешака я сыскал! — заорал он.

Збигнев, заинтересованный воплем Вторяка, тоже подошёл взглянуть на диковинку.

— Ого! — заржал он. — Это что за медвежий сын?

Аполлинария схватилась за голову. Она знала, какого рожна припёрся сюда этот «червяк», и Свитку выдавать вовсе не желала. Но и встреча с Молчаном также не сулила ничего хорошего.

— Помощник мой. Молчаном звать, — встала она между парнем и Збигневом.

Но осторожный Двуглав и не собирался приближаться к этому богатырю, и продолжал насмехаться над ним поодаль:

— И с чем же это он тебе помогает? Никак кур щипать? Старых и одиноких кур!

«Шавка» главаря тоже не остался в стороне. Под дикий хохот хозяина он осмелился подойти и толкнуть Молчана в плечо. На последнего же это никакого видимого действия так и не произвело.

— Он что у тебя, к месту присох? — ржал главный бандит. — Даже чтоб старую курицу пощипать, — всё равно прыть потребна!

Не получивший желаемой реакции, Вторяк пнул ногой в плечо Молчана, и тот завалился назад, упёршись спиной в стену избы.

Двуглаву быстро надоело развлекаться с неповоротливым «болваном», посему он крикнул человеку с копьём:

— А ну, пощекочи-ка эту псину. Может, на её зов кто и выйдет?

Остриё копья проткнуло плечо животного, и двор наполнился жалобным скулежом, переходящим в злобный, отчаянный лай. В тот же миг на крыльце появилась младица. Она прижимала руки к груди и была бледная, как снег. Девушка медленно спустилась со ступеней и пошла к собаке. Збигнев ловко ухватил её за руку и подтащил к себе.

— Ну вот, я же говорил! Стоило только позвать хорошенько. — Он крепко сжал руку девушки и склонился над ней:

— Так-то ты гостей дорогих встречаешь? Так-то ты за добро платишь?

Аполлинария бросила быстрый взгляд на вновь усаживающегося на скамейку Молчана, и кинулась на защиту Свитки:

— Не тронь её! Слышишь?! Пусти, дитя она ещё!

Вторяк бросился ей наперерез и, схватив старосту за плечи, резко бросил её наземь. Аполлинария попыталась встать, но к её голове тут же был приставлен кривой кинжал.

— Отдам я тебе соль! — кричала с земли хозяйка. — Отдам, сколько надо, только оставь в покое девку!

— А вот посмотри, что я тебе в подарок привёз, — Двуглав уже не обращал никакого внимания на старосту. Он вытащил из-за пазухи малахитовую ткань и протянул её Свитке:

— Примерь подарок, красавица. Порадуй меня.

Девушка вырывалась из крепких рук Збигнева, как могла, но тот, скаля зубы в звериной улыбке, ещё сильнее притягивал и прижимал её к себе.

— Всю соль отдам! Збигнев! Всю! — Аполлинария вновь попыталась встать, но её опрокинул удар ногой. — И жёлтую, и белую отдам! Только пусти её!

В это время Свитка, рвавшаяся из лап похотника, случайно махнула рукой и смазала Двуглаву по морде.

— Соль, говоришь?! — вскипел тот. — Даже белую соль отдашь?! Теперь только белизна её тела сможет искупить моё оскорбление!

Збигнев в ярости рванул сарафан на Свитке. Послышался треск разрываемой ткани и пронзительный крик девушки.

— Не желаешь по-хорошему подарок надеть?! — Двуглав махнул тканью, и та развернулась красивым расшитым платом тонкой работы. — Что ж, девка, по стыду прикроешься!

Лежавшая на земле Аполлинария вдруг увидела, как впервые поднял голову Молчан. Она попыталась закричать и остановить его, но было уже поздно.

Молчан только взялся за лапоть, когда услышал треск разрываемой ткани и рвущий душу девичий крик. Крик не боли, но крик страха. В его голове что-то промелькнуло, и «игла» памяти больно кольнула его нервы. Верно, он уже слышал подобный крик. Слышал, ровно перед тем, как окунуться в пустоту своей памяти. Молчан поднял голову и посмотрел, как бьётся в цепких лапах бандита с петушиными перьями Свитка в разорванном сарафане. И тут его взгляд застыл. Непочинённый лапоть выпал из рук. Казалось, время остановилось. Молчан долго смотрел и не мог отвести взора. Но вовсе не от петушиного хвоста, и даже не от белоснежной девичьей груди, потревоженной супостатом. Его взгляд застыл в болевой волне воспоминаний, прикованный к одной лишь знакомой малахитовой точке во всей чуждой ему картине этого мира. Узор плата сплетался в знакомые картины, выписывая мотивы прошлой жизни. Его жизни. Там была пожилая мать, добрый, но строгий отчим, сёстры и братья, уютная изба, большое хозяйство. И ровный, густой голос нечасто появляющегося в его жизни отца, привыкшего, чтобы все окружающие внимали силе его. Там была его служба и редкие, но очень важные и глубокие по смыслу и мудрости разговоры с отцом. Был князь. И в самой середине малахитовых воспоминаний серебряной росшитью белой лебеди с распростёртыми ввысь серпами изящных крыл была она, — княжна Асилиса. А с ней, с её нежным и звонким девичьим голосом, шепчущим струящуюся из сердца гордой птицы искреннюю любовь, было его имя.

Парень встал и, поглощённый раскрывающимся малахитовым цветком воспоминаний, медленно двинулся к спасительной зелёной точке. На полпути его грубо остановили толчком в грудь. Молодой человек поднял голову, и увидел стоящего перед ним бандита, с кривым ножом в руке. Нож поднялся и упёрся ему в подбородок. И тут же в голову врезался истеричный голос:

— Лучше тебе сидеть на своей лавке и штопать драные лапти. Слышишь, лешачина?

Парень почувствовал, как остриё ножа уже в который раз колет ему шею.

— Давай-давай, лешачина, плети свои лапти. А не то я…

Договорить Вторяк не успел. Огромный кулак без особого размаха резко врезался ему в живот. Длины руки его хозяина хватило, чтоб даже не делать встречного шага. Вторяк выпучил глаза и, как выброшенная на брег рыба, стал хватать воздух ртом. Нож выпал из его рук и глухо ударился оземь. Саданувший Вторяка парень, оттолкнул его и продолжил свой путь к платку. Бандит рухнул подле застывшей в страхе и изумлении Аполлинарии. Второй разбойник, тыкавший в пса копьём, оставил это занятие и, повернувшись на шум, замер с открытым в растерянности ртом. В тот же миг быстрая, гибкая тень перемахнула небольшой соседский забор, и рванулась к выпавшему из рук Вторяка ножу. Паренёк-сосед и помощник Свитки, подхватил с земли оружие и метнулся к рвавшемуся с верёвки Листику. Ещё мгновение, и огромный пёс, уже давно выбравший для себя цель, стрелой яростно рванулся с места. Бандит с копьём не успел сделать и пары шагов к своему хозяину, как со спины на него набросился пёс. Падая, человек лишь смог развернуться, и сунуть поперёк в пасть мстителю древко своего оружия.

Всё это время юноша шёл к своей малахитовой цели, не обращая внимания ни на схватку бандита с животным, ни на растерянность в глазах и позе главаря, ни на делавшего попытки доползти до калитки Вторяка. Он ничего не замечал, да и не мог, пока ему вновь не преградили путь. Двуглав внезапно выпустил Свиту и выхватил из ножен меч, который стальной молнией взрезал воздух перед надвигающимся на него парнем. Тот остановился и, кажется, в первый раз посмотрел на Збигнева.

— Откуда у тебя плат сей? — с хрипотцой в горле проговорил он.

— Я с тупыми пнями не разговариваю, — Двуглав уже не паясничал, — я их разрубаю.

С этими словами он кинулся на парня, рубанув снизу вверх. Молчан отклонился в сторону и ушёл от удара. От следующего удара, на обратном ходе, он отшатнулся назад. Третий удар был колющим, направленным в грудь, но и тот не достиг человека. Парень тыльной стороной ладони поддел плоскую сторону меча. В тот миг, когда рука с оружием подлетела вверх, всё тот же здоровенный кулак, что свалил Вторяка, впечатался в челюсть Збигневу. Голова его резко откинулась вверх и в сторону. Клацнули зубы, раздался хруст и чавканье. Бандит взмахнул руками и рухнул на спину, напрочь потеряв сознание. Зелёный плат следом за ним плавно приземлился рядом. Парень поднял его и осмотрелся по сторонам. У собачьей конуры сидели на земле староста и Свита, а подле них стоял сосед-мальчишка, держа перед собой кривой бандитский нож. Пёс Листик довольно ловко справился с древком копья и, несмотря на торчавшее из его бочины остриё, уже подбирался к горлу обидчика. Вторяк, тут же почувствовавший себя лучше и движимый огромным желанием непременно спастись, на корячках дополз до калитки и поднимался на ноги. Парень большими шагами двинулся к нему.

— А-а-а-а-а-а! Помогите! — увидев свою смерть, заорал на всё селение Вторяк. — Осалыг! Созывай всех! Двугла-а-а-а…

Вторяк вновь не успел договорить. Его ноги, оторванные от земли, задёргались, ища опору, а ладони обхватили сдавливающую его горло руку.

— Откуда это у твоего хозяина? — молодой человек поднёс к лицу Вторяка вторую руку, сжимавшую в кулаке платок.

Вторяк замотал головой, но вместо покаяний попытался дотянуться своими пальцами с грязными и обломанными ногтями до очей парня. Тот резко дёрнул рукой и сильнее сжал кулак. Раздался хруст, и тело бандита обмякло. Отпустив его, парень выглянул за калитку. Там по улице уже бежало четверо вооружённых воинов. Не мешкая, парень сунул плат себе за ворот и широким шагом пошёл к избе. Он проследовал мимо Свитки, вытаскивающей из бочины пса застрявшее там остриё копья, и мимо застывшей в немом ужасе Аполлинарии. Когда он подошёл к стене избы, где была приставлена дубина, наводившая уже пару раз ужас на его противников, за его спиной своё прежнее место занял сосед-парнишка. Теперь в его руках был меч Двуглава. Парень взял дубину и повернул назад, но на обратной дороге его остановил испуганный возглас:

— Молчан! Не ходи, прошу тебя!

Он оглянулся, и увидел заплаканные глаза девушки, с мольбой и страхом глядящие на него. В её руках был платок Аполлинарии, коим она зажимала рану собаки. Сама же староста явно не знала, что делать. Она сидела с растерянным видом и попросту взирала на парня.

— Яромир, — спокойно проговорил он. — Меня зовут Яромир.

Он улыбнулся девушке и двинулся навстречу вбежавшим, снеся напрочь калитку, четверым бандитам.

Вооружены они были словно лапотное ополчение на стадо бодливых коз: сучковатые палицы, укороченный бердыш, кривые засапожники и лишь один ржавый меч. Вот его то, хозяина, Яромир постарался «угомонить» в первую очередь.

Чтобы не быть окружённым, парень отступил на шаг, ушёл от бердыша, отбил палицу и, пропустив сбоку меч, ударом торца травины у себя в руках, проломил мечнику лбину. Далее, ухватив своё бревно за один конец, он, так и не подпустив к себе оставшихся бандитов на расстояние их удара, попереломал двоим из них хребты и шеи. Последний, получив дубины мощный удар под дых, рухнул на колени пред воем.

Оружие само выпало из рук оставшегося в живых воина. Он пал на колени и засипел, судорожно втягивая воздух в лёгкие. К нему подступил Яромир и поднял свою народную дубину для последнего удара.

— Постой, воин. Постой. Не лишай жизни! — отдышавшись, бандит выставил перед собой ладонями вперёд руки, в неподдельном страхе обращаясь к Яромиру:

— Я не ведаю, кто ты, и ты не знаешь меня. Так давай же разойдёмся с миром.

Яромир крепче сжал свою травину, и хотел было довершить начатое, но на его плечо внезапно опустилась рука старосты.

— Погоди, парень. — Она уже не выглядела растерянной. — Я знаю этого сикаря и сама с ним разберусь.

Аполлинария подошла к стоящему на коленях бандиту, держа в руке кривой нож и верёвку, за которую ещё недавно был привязан Листик.

— Двуехвост, тот, что у телеги, — проговорила староста, связывая за спиной руки бандиту. — Будь осторожен, он луком бьёт. С последним сикарём мы сами разберёмся.

Яромир отодвинул слетевшую с петель калитку, и пошёл вдоль улицы к воротам. Он не успел вывернуть из-за угла, как перед ним в сухие стебли забора вонзилась стрела. Не дожидаясь второй, Яромир метнулся обратно за угол. От телеги, стоящей всё ещё у распахнутых ворот, послышалась ругань и тявкающий лисий голос, кого-то громко зовущий. Яромир рванул через улицу и укрылся за противоположным забором. Точно в то самое место, где пережидал парень, но всё же с запозданием вонзилась вторая стрела, пущенная по его душу. Из нового укрытия Яромир увидел, как Аполлинария возле своего дома что-то говорит какому-то человеку и направляет его в сторону ворот, после чего посланник стремглав бежит по улице и прячется на прежнем месте Яромира. То был один из охотников, коего нашли на дороге. Он кивнул парню и указал на сложенные невдалеке горою мешки с оброком. Яромир понял, что от него требуется, и помчался до них. По дороге он увидел, как из-за борта телеги показался двуехвост, который выпустил в него третью стрелу. Яромир, не добежав, высоко подпрыгнул и укрылся за горой мешков. В тот же момент, охотник высунулся из-за угла и спустил уже натянутую тетиву. Стрела, пущенная в парня, застряла в мешках, а вот выстрел человека с луком не прошёл мимо цели. Двуехвост заорал от боли и спрятался обратно за телегу. Из-за мешков Яромир смог разглядеть, как двуехвост, зажимая рану в плече и петляя, как заяц, удирает через ворота в травяную чащу. После чего он оглянулся и увидел растерянного охотника, явно не знающего, что ему дальше делать. Но вскоре подоспела Аполлинария с пятью мужиками и одной женщиной. За спиной одного из мужчин был горит. Староста быстро оценила ситуацию. Она принялась чётко раздавать команды приведённым ею людям. Трём мужикам с палицами староста дала наказ срочно идти к знахарке и привести находящегося там недужного бандита, ушедшего туда на излечение. А единственную, пришедшую с ней женщину, она отправила созывать всех в било.

— Ваг! — обратилась Аполлинария к бородатому стрелку, ранившему двуехвоста. — Ваг, бери Скорика и поспешайте за черноспинным! Рысью бегите, вертнем извернитесь, но не дайте ему уйти!

Бородатый Ваг и Скорик, молодой человек с горитом за спиной, сорвались с места, словно их же собственные стрелы, в стрельбе которыми им не было равных.

— Всех пришлых, и умёртвых, и живых, — сносите к общинному амбару!

Аполлинария обратилась к последнему мужику, и тот опрометью бросился выполнять приказ. Сама она подошла к мешкам и, вытащив застрявшую стрелу, бережно перевязала дыру верёвкой.

— Ох, и задал ты нам дел, Молчан…, или как тебя там... — староста устало присела на тюк с тканью. — Что же теперь будет-то…

— Яромир, — напомнил парень, и кивнул в сторону скрывшихся в чаще двух лучников:

— Догонят?

— Лучше у нас всё равно нет, — всплеснула руками староста. — Алаух с подраненной ногой лежит и раньше трёх дней не встанет.

В это время откуда-то из-под земли, глухо, будто в подземелье спрятали колокол, раздались удары била. Звук был громкий и своей мерностью и глубиной содрогал всю гору, и стоявшую на ней деревню. В отличие от воспоминаний Яромира, доступ к коим для него теперь был невозбранно открыт, и в коих струился чистый и звонкий колокольный звон со звонницы, лившийся окрест всего города и подымавшийся, казалось, до самого верхнего неба, этот звук неведомого инструмента густой патокой растекался внутри самой горы. Яромир даже почувствовал вибрацию земли под своими ногами. Этот гул и эта вибрация неведомого била созывали из своих изб людей. Калитки и ворота отворялись, и на улице показывались всё новые и новые жители селения. Они один за другим шли вверх на гору, туда, где был вход в подземные зимовья. Где была огромная чёрная нора, отвесно уходящая в неведомые селянам глубины, нора, отгороженная у пологого поворота сплошной стеной из толстенных травин, и заваленная грудой камней. Чёрную дыру закрывал стоявший на ней большой и приземистый амбар с общинными припасами. Староста выкрикнула имена троих мужчин, кои направлялись вверх по улице, а когда те подошли, наказала им грузить весь оброк в телегу и вести быка к тому же амбару.

— Любит тебя Род, Яромир, — она повернулась к парню и подала ему стрелу, вытащенную из мешка. — Любит и хранит. Хочу, чтоб он так же хранил и моё поселение.

Яромир взял стрелу и повертел её в руках. Он хотел спросить у старосты об этих бандитах, но Аполлинария уже не смотрела на него. Она махнула руками стражам на вышке и закричала:

— Ну, почто варежки раззявили-то? Затворяй ворота! Али кого ещё ждём?

Яромир повернулся и пошёл вверх по улице. Он решил сам вызнать, вызнать из первых уст все ответы на свои вопросы. Он шёл широким шагом, и ему казалось, что вместе с памятью к нему вернулась вся боль от полученных за эти слепопамятные дни ранений. Ныли на груди и спине глубокие шрамы от клыков и когтей волчара, болела в боку рана от стрелы, но паче всех кровоточила и рвала душу рана на сердце.

Когда Яромир поднялся на самую вершину, то увидел отворённые внутренние ворота и многолюдье во дворе подле амбара. В тени у глухой стены уже лежали некоторые знакомые ему по схватке бандиты. Они вели себя смирно и лишь глядели в небо. Их было пятеро, и никто их уже не охранял. На солнечной стороне амбара сидели двое бандитов. Один из них всё ещё был одет в шелом с петушиными перьями, и придерживал рукой нижнюю челюсть. Второй сидел со связанными за спиной руками и, низко склонив голову, поджимал к груди связанные ноги.

Двуглав же был не связан, и вокруг него толпились мужики с палицами и вилами. Охранники были явно озадачены и обеспокоенно поглядывали на своих пленников. Вслед за Яромиром вошли, таща за собой ещё одного упирающегося тощего бандита, трое мужиков с палицами. Они бросили связанного пленника рядом с двумя его подельниками и встали неподалёку.

— Со спущенными портками застали, — буркнул один из мужиков. — У знахарки в травяном настое отпаривался.

У бандита действительно штаны едва болтались на бёдрах. Яромир, опираясь на свою травину, подошёл к Збигневу и бросил её к ногам. Двуглав медленно поднял голову. На него смотрел его грозный «пленитель». В одной руке у него была зажата стрела, другую же он протягивал ему. В огромном и так знакомом Двуглаву кулаке был всё тот же заветный платок:

— Откуда у тебя плат сей? — голос парня уже не звучал потерянно и хрипло. Он излучал силу и решимость.

Двуглав хотел было что-то сказать, но тут же скорчился от боли и схватился рукой за челюсть. Яромир спрятал за пазуху плат и наклонился к главарю банды. В руке у него блеснула стрела.

— Молви, гнида! Откуда у тебя плат сей? — прорычал ему в лицо Яромир и, схватив за грудки, подтянул Двуглава к себе.

Тот задёргался и засипел нечто невразумительное. Парень поднёс к его правому глазу остриё стрелы, и повторил вопрос. Двуглав принялся сипеть ещё громче и схватился руками за руку Яромира, пытаясь отклонить стрелу. Но Яромир явно был сильнее, и из раны под глазом бандита появилась капля крови.

— Очи твои поганые повыйму, коли не скажешь, — продолжал настаивать Яромир, когда ему на плечо вновь легла знакомая рука. Рука тяжёлая, привыкшая и имеющая полное право указывать.

— Погоди, Яромир, — Аполлинария отвела его руку в сторону. — Ты ему рыло набок свернул, и челюсть вышиб. Он теперь только мычать и может.

Яромир выпустил главаря и подошёл к бандиту, коего привели последним. Тем же самым образом, что и его хозяина, он подтащил сего пленника к себе и, не говоря ни слова, чиркнул по лбу стрелой. Бандит заорал и задёргался в руках парня. Затем Яромир повторил свой вопрос и приставил стрелу к его глазу.

— Не ведаю я, плат сей! — вопил, мотая головой, бандит. — Малый я человек в сем деле!

Он засучил ногами, и его штаны окончательно спали до колен. Бандит задёргался и заорал ещё сильнее, когда остриё его же собственной стрелы вонзилось ему в нижнее веко.

— Истинно, не ведает он. Шестиглава плат сей. У него Двуглав его и выменял.

Яромир отпустил стрелка и выпрямился. Все смотрели на добровольно сдавшегося бандита. Тот по-прежнему сидел, подтянув к себе ноги, и низко склонив голову. Двуглав яростно зашипел на него, но тут же получил пинок от Яромира.

— Где сыскать Шестиглава сего, ведаешь? — продолжал допрос парень.

— Я ведаю, — ответ бандита опередила молчавшая до сих пор, и только внимательно вслушивающаяся в разговор Аполлинария. — Эти, всё одно, коли и знают, дак не скажут. А коли и скажут, то соврут.

Збигнев издал что-то похожее на смешок, но получил пинок уже от старосты.

В это время в открытые ворота, громыхая колёсами, въехала телега. Бык втянул её на гору и остановился подле ворот амбара.

— Стаскивай всё обратно в амбар, — распорядилась староста и, обратившись к Яромиру, добавила шёпотом:

— Свитка знает дорогу, она и сведёт. Обожди малость.

Аполлинария принялась отдавать команды. Все забегали и засуетились. Был распряжён бык и отведён в хлев, телега откатана за амбар. Пленных бандитов обыскали и сняли с них все доспехи. Затем, крепко связав Двуглава, их отвели в подземную часть селения. К тому времени, как телеги во дворе не стало, на её месте образовалась большая куча из оружия и доспехов, которые селяне не постеснялись снять со всех мёртвых и живых бандитов. Под конец в ворота втащили, держа под руки, чёрной спиной вверх беглого двуехвоста Осалыга. В его спине и затылке торчали две стрелы. Тело двуехвоста также было брошено подле остальных и обыскано. Яромир подошёл к Осалыгу и теперь по-новому смотрел на этого двухвостого стрелка. Никогда в своей жизни он не видел, да и не мог себе даже представить, что на свете живут такие бестии.

Распоряжения старосты дошли и до кучи с оружием. Она предложила Яромиру забрать себе всё, что он пожелает, и когда тот из всех трофеев выбрал бердыш на длинном и массивном топорище да широкий, набранный пояс Двуглава, Аполлинария раздала оставшееся селянам. Яромиру ещё с первого раза понравился сей бердыш. Когда-то это оружие с широким и массивным полукруглым лезвием, с одним трёхгранным шипом на противоположной его стороне и ещё одним, таким же на его верхнем торце, был насажен на длинное древко. Но сейчас, укороченный в два раза по длине рукояти, он устраивал Яромира как нельзя лучше.

Когда люди стали потихоньку расходиться, Яромир увидел зарёванную Свитку с собачьим ошейником в руках. Он, застегнув пояс и заткнув за него палаш, подошёл к девушке. Свита подняла на него всё ещё полные слёз глаза и шмыгнула носом.

— Свита, ты меня сведёшь к Шестиглаву? — обратился к ней Яромир.

Девушка растерянно заморгала глазами.

— Я не знаю… — всхлипывая, начала она.

В это время её прервала Аполлинария. Она встала между парнем и девушкой и ласково прижала Свиту к себе.

— Ровно я вас одних отпущу. Пошлю с вами охотников. Вот как только оборужатся, и можете сразу выступать, — заспешила она.

— Далече ли до Шестиглава? — парень смотрел на девушку, на её мокрые и ничего не понимающие, растерянные глаза, тоже не достаточно разумея, что происходит.

— Коли мешкать не станете — к ночи доберётесь, — сказала староста и обратилась к Свитке:

— Пойдём в избу, я тебя соберу.

Она развернула девушку и повела её в сторону дома. Яромир уловил тревожный взгляд Свиты. Он хотел было пойти за ними, как вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Яромир обернулся и увидел одного из молодцов с палицами, приведшими стрелка со спущенными штанами. Молодец улыбнулся ему и отправился по своим делам.

— Молодец, Молчан…, или как тебя там! — к Яромиру подошёл весёлый, бородатый Ваг. В руках он держал лук двуехвоста. — Молодец, отлично с ними управился!

Ваг обнял парня за плечи и повёл к выходу.

— Аполлинария уже сказывала, что собираешься на Шестиглава. Пойдём, Свитка, поди, уже готова. А мне-то самому собраться — подпоясаться!

Они отправились к избе старосты. На их пути встречались изумлённые поселяне, — некоторые из них улыбались Яромиру, иные хлопали по плечу и жали руку. Многие с интересом смотрели на него так, как будто бы увидели этого большого парня впервые. Некоторым хотелось подойти и заговорить с «новообретённым» человеком, но Ваг отправлял любопытствующих дальше по своим делам. Впрочем, оглядевшись, парень заметил и другие настроения в народе. Так, некоторые бабы ходили с испуганными и даже зарёванными лицами, а старики, и большей частью старухи, охали и цокали языками: «То ли ещё станется...?»

— Ты на них не гляди. Старые люди, и думы у них старые, как их кости. Не гнутся никак, сказал Яромиру Ваг, заметивший его беспокойный взгляд.

Они вместе вышли из ворот, и перешли улицу на ту сторону, где была изба старосты.

— Наши деды жили под Двуглавом. Правда, то был совсем другой Двуглав, старого-то Гуня, его собственный сын-то, и прирезал. Да и глав у разбоища было всего четыре. Вот старики-то отмщения от оставшихся в логове разбойничьем и забоялись.

Ваг и Яромир вошли в свёрнутую набок калитку, и Яромиру сразу бросилось отсутствие собаки. На него никто не лаял, не рвал верёвку. Листик лежал подле будки под кожушком, и было непонятно — жив он или мёртв. Из избы им навстречу вышли Аполлинария и Свитка. Девушка была одета в тёмно-зелёные сапожки и лёгкий, узкий кафтанчик. Голову её покрывал голубенький платочек.

— Свита сведёт, куда надо. — Староста подвела за руку девушку и подтолкнула её вперёд:

— Тебе доверяю. Береги её, Яромир. Как зеницу ока, береги!

— Уберегу. — Кивнул парень. — Голову сложу, но уберегу.

Девушка как-то стыдливо смотрела на свои, видимо, редко одеваемые сапожки.

— Ижде Скорик? — обратилась староста к Вагу.

— Идёт Скорик. Сей миг примчится! — весело отозвался бородач. — Вот Алаух, жаль, подранен! Иначе бы все эти сикари…

— Ваг! — резко оборвала охотника староста. — Горазд ты болтать. Лучше бы Скорика поторопил.

Ваг не обиделся и хотел уже отправиться за своим товарищем, но тот вскоре и сам показался в калитке. Скорик покосился на пустую будку и подошёл к старосте.

— Я готов, — просто сказал он, встав рядом с Вагом, и поправляя горит.

Аполлинария передала Вагу увесистый мешок с припасами в дорогу и нагнулась поцеловать Свитку. Затем, прижав к своей груди оберег, с болью в сердце стала наблюдать за тем, как постепенно скрываются из виду молодая девушка, почти ещё девочка, и трое взрослых мужчин. Нет, она совсем не хотела этого, но не могла поступить иначе. Не могла во благо и ради жизни её селения…

Аполлинария вернулась в избу и закрыла дверь изнутри. Затем она прошла в дальний угол дома, в тот самый, встроенный в гору. Большим ключом, висевшим у неё на шее, староста отперла замок и толкнула низенькую дверь. Дверь, сбитая из толстых травин, мягко поддалась и отворилась вовнутрь. Такая дверь, обязательно толстая и надёжная, запиравшаяся на единственный ключ, который хранился при хозяине дома, имелась в каждой избе селения. Аполлинария ступила в темноту. Взяла и зажгла старую лампу на масле, висящую сразу за проходом, и заперла за собой дверь. Далее она шла по тёмному и узкому, на одного человека, переходу. Самые мощные или самые живучие растения с поверхности умудрялись простирать сюда свои корни, которые белесыми чёрточками и отростками мелькали на свету. Было сыро, и пахло подземельем. Никаких звуков, кроме гулких шагов самой старосты, не было вообще. Вскоре тоннель стал расширяться, протемнели мимо три дыры-прохода, ведущие в разные стороны, и появились крепи и арки. Наконец, староста вышла в широкий коридор, пол которого был выстлан толстыми травинами. Коридор вывел её в огромное пространство. Оно давило своей тёмной глыбой так, что ощущалось кожей. Свет лампы здесь не упирался ни во что. Он освещал лишь невысокое ограждение, за коим господствовала пустота и неширокие дощатые переходы в обе стороны. Когда-то неизмеримо давно, эту нору и сложнейшую паутину ходов, в которые она вела, прорыл какой-то подземный грызун. Прорыл, да так и оставил, укрытую законами Закрова.

Староста остановилась и посмотрела вверх, где по правую её руку мягко отблёскивал свет. Он озарял деревянные переходы, площадки и лестницы, которые опутали всю стену, — всё, что могли охватить его лучи. Она пошла направо и, пройдя несколько лестниц, ведущих вверх, остановилась у небольшой ниши, вырытой в земляной стене. В нише стояла широкая лавка и маленький стол, на котором стоял, похожий на лампу старосты, такой же старенький светильник. На лавке сидел, задумчиво что-то вырезая небольшим кинжалом, довольно рослый мужчина. За его спиной, прислонённое к земляной стене, стояло копьё и располагалась деревянная дверь с решетчатым окошком, оббитая полосами железа. На теле незнакомца, сбоку, крепились пустые кожаные ножны. При появлении старосты, страж быстро отложил свою резьбу и встал.

— Не волнуйся, Чага, я к пленникам, — кивнула на дверь Аполлинария. — Открой дверь и дай мне свой кинжал.

Чага выпучил от удивления глаза, но повиновался. Он сгрёб со стола широкой ладонью связку ключей и, взяв кинжал, подал его старосте. Затем он поднял копьё и отпер дверь. Аполлинария, с лампой в одной руке и с кинжалом, спрятанным за спину в другой, вошла в темницу.

Свет открыл взору два соломенных лежака, разостланных на полу, и двух пленников на них. Ноги им развязали, но руки оставили связанными за спиной. Не отходя от двери, староста поставила лампу перед собой.

— Збигнев, сколько человек осталось у тебя в лагере? — спросила она.

Ободранный «петух» Збигнев, сидящий на своём лежаке, оскалил зубы. Знахарка выправила ему челюсть, но судя по тому, как быстро пропал оскал с его лица, было ясно, что ухмылка всё ещё доставляет ему боль. К тому же, в выправленной челюсти не хватало нескольких зубов.

— Достаточно, старая ведьма. Достаточно, чтоб вырезать и сжечь всю вашу грязную деревню! — пообещал он.

Аполлинария убрала руку из-за спины, и в неверном свете лампы блеснула сталь.

— Я могу умертвить тебя и твоего шакала сей же час, — староста сделала уверенный шаг к пленникам. Болезный, пойманный в доме знахарки, шумно сглотнул, и отполз в угол темницы. Его хозяин пытался сохранить всепрезирающий вид, но было заметно, что и у него дрогнули нервы.

— Убей меня, да хоть тронь пальцем, и я вырежу весь твой жалкий народец! — в угрозе Збигнева неприкрыто звучал страх.

— Вот об этом я и пришла поговорить, — улыбнулась староста. — Я и без тебя уже ведаю, сколько людей у тебя в лагере и кто ими начальствует. Тот, третий ваш, намного умнее тебя оказался. Придётся за ним хорошенько присмотреть в первое время. Но если, как он сам клялся, будет полезным поселению, то Крайное селение получит ещё одного жителя и неплохого бойца.

Збигнев грязно выругался в адрес предателя.

— Ты не оставляешь мне выбора, Двуглав, — пожала плечами староста. — Убью я тебя или оставлю жить, по твоим словам, моему селению всё равно гореть синим пламенем. Так как быть, Збигнев? Оставить тебя и твою шавку в живых, кормить тебя, поить, стражить. Али успокоить ныне, да и не тужить боле?

Двуглав продолжал шипеть сквозь изрядно подрастраченные совсем недавно зубы.

— Я не ведала, что всё так выйдет, — вновь пожала плечами Аполлинария. — Этот парень, — он пришлый и не ведал ничего в нашем мире. Он из Закрова. Можно сказать, что он умалишённый. А сейчас, ведомый Свиткой, он идёт к тебе в лагерь. Идёт, думая, что попадёт к Шестиглаву. Ныне никто не ведает, чем окончится там дело и сколько от твоих тринадцати человек останется в живых, и вернётся ли он обратно. Но вскоре обо всём я выведаю от Свитки. Дорогу она ведает. Ну что, Двуглав, желаешь и далече оставаться сим? Али у Двуглава появится новое имя?

— Ты что ж, ведьма ты старая, дурака сего обманула? — усмехнулся и заскрипел сиплым смехом Збигнев. — Ну, давай, выкладывай, что на чёрном своём уме держишь. Чего хочешь?

— Всё, чего я хочу — это чтоб жила моя деревня!

Сказав сие, староста присела на корточки и воткнула кинжал в землю пред собой…

Словарь непонятных слов и выражений:

Горшевик – кухонное полотенце.

Сикарь – разбойник, убийца.

Горит – деревянный футляр для лука и стрел, как правило, закрывался крышкой.

Коленьник – родственник.

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 2. ТАЛАНОВЫ ТОНОТЫ

Конь неожиданно и тревожно всхрапнул. Сидевшая со смежёнными от усталости очами Асилиса не сразу поняла, что произошло в следующее мгновение. Это было так неожиданно, что она даже не сразу открыла глаза, но испуганное ржание коня Огонька всё же заставило её это сделать, и внезапно она увидела стремительно несущуюся на неё землю. Рука Яромира сильнее прижала любимую к могучему телу, и именно это спасло княжне жизнь. Огонёк споткнулся о большой камень, который невесть как очутился посередь дороги, и на всём скаку завалился на левый бок. Асилиса головой почувствовала удар, который сильно смягчила рука любимого. Они вместе с Яромиром перелетели через голову коня и грянули оземь. Княжна при этом сильно ударилась и от этого долго не могла прийти в себя. Наконец, открыв глаза, она увидела над собой высокое чистое небо. Звуки пришли позже. Вокруг шумел лес, шелестели листья, пели далёкие птицы и всхрапывал конь.

С трудом повернув голову, она увидела невдалеке переминающегося с ноги на ногу Огонька. Когда же она огляделась окрест, сердце Асилисы захолонуло. Не веря самой себе, Асилиса приподнялась на локтях и в ужасе принялась оглядываться. То, где она лежала, — широченное зелёное поле — оказалось на поверку бесконечной лентой дороги. Оба её конца стремились от востока к закату, взмывали на холмы, прятались в низинах и пропадали за горизонтом. Вширь же дорога имела расстояние более чем в три полёта стрелы опытного лучника, а по обоим краям дороги гигантской живой стеной вставал самый настоящий травяной лес. Иные травы этой исполинской крепости, казалось, высились до самого неба, а в глубинах их таился зелёный полумрак и двигались тени.

По всему пространству дороги, кругом: вокруг княжны, подле коня и у таинственного леса — везде лежали камни — большие и маленькие, плоские и высокие, а иные — настоящие глыбы, загораживающие обзор. Они поросли травкой, покрылись пылью и казались разбросанными здесь детской рукой. На один из таких камней и налетел Огонёк.

От увиденного голова Асилисы вновь закружилась. Девушка, хотя и скакала вперёд спиной и не видела ни дороги, на которую свернул Яр, ни леса, ни даже этих камней, понимала, что всего этого не должно было быть. Вообще. Она это твёрдо знала. Всё вокруг неё стало не таким, как минуту назад. Всё переменилось настолько быстро и круто, словно в сказке её старой няньки: огромное голое поле с каменьями, странного вида лес, непривычное небо, совершенно новые для неё запахи и даже сам воздух — всё вдруг стало иным…

Яромир в крови лежал подле неё и не двигался. Казалось, он даже не дышал, его широкая грудь не вздымалась, а губы были плотно сомкнутыми.

Вскрикнув, Асилиса подползла к нему и, причитая, принялась гладить парня по его бледному лицу. Пугаясь худшего и путаясь в движениях, она осмотрела его недвижное тело. Ран на нём не было, но под головой растекалась большая лужа крови.

— Яр! — её слёзы падали на лоб парню, — Яр, отвори очи! Очи мои ясные!

Она неумело стала вытирать платком кровь с лица, лишь размазывая и перемешивая её с пылью и слезами. Пытаясь привести в сознание любимого, Асилиса напрочь позабыла и о диковинности того места, куда они попали, и об их судьбе в нём. Её собственные глаза видели только расплывающийся от ручьёв текущих слёз, мертвенный лик Яромира.

Вдруг неожиданно и тревожно заржал Огонёк. А последовавшие за этим негромкие, шелестящие звуки заставили Асилису вернуться к действительности.

Испуганно озираясь по сторонам, Асилиса подняла голову и увидела спускающихся с неба людей. Сначала ей показалось, что они прыгают с чего-то высокого, но, вытерев глаза от слёз, девушка с удивлением обнаружила, что люди плавно спускаются на почти прозрачных крыльях. И формой, и цветом, и тоненькими жилками по их площади крылья очень напоминали осиные, а размером своим доходили существам до бёдер. Под парой длинных находились ещё одни крылья, в одну треть меньше.

Первый из крылатых людей легко опустился перед девушкой, и его крылья сложились за спиной внахлёст друг на друга. По бокам от неё подмяли под себя траву ещё две пары кожаных сапог с нашитыми на них круглыми бляхами.

Асилису быстро окружили шестеро воинов. Седьмой человек опустился подле коня и, поймав его за повод, пытался усмирить взбунтовавшееся животное. Все они были одеты в плотные ткани и кожу, а нашитые на всё это металлические пластины разных форм выполняли уже не только украшательную роль, а делали одежду подобием кожаного доспеха.

Но что это были за существа? Люди какого племени и народа? Великий князь, её отец, часто принимал гостей из самых дальних земель, но подобных этим в гостях в его стольном граде никогда не было. Однако одеяния крылатых людей показались Асилисе знакомыми.

«Ромляне…!» — охнула она, вспомнив несколько свитков на отцовских полках.

Именно в таких вот одеяниях были изображены воины, знатные люди и гордые женщины этого народа. Вспомнила она также и то, как называл их учёный воин, грек Диментис, — квириты. Этот грек, выписанный Великим князем из Царь-града специально в обучение для юной княжны, рассказывал о том, какие это воинственные, жестокие и развращённые люди. Эти же, о крылах и при оружии, производили ещё более зловещее впечатление. Словно бы явились из бабушкиных сказок, страшных сказок на ночь.

Несмотря на то, что крылатые люди выглядели не опасно, а как-то озабоченно и деловито-серьёзно, Асилиса, не отрывая глаз от воинов, стала нащупывать рукоять меча Яромира.

Один из этих безбородых, с правильными чертами лица людей подошёл и грубо вырвал из ватных рук княжны меч. Когда он встал рядом с ней, она увидела поверх лёгких штанов плотную кожаную юбку до колен. Спереди и с боков по всей её длине крепились короткие стрелы-гарпуны. Такие же юбки были у прочих воинов. В руках они держали короткие копья с широким, секущим наконечником. Длинные кинжалы с одной и деревянные трубки с петлёй жгута на конце с другой стороны поясного ремня дополняли их вооружение.

Меч, отобранный у княжны, перекочевал в руки знатного всем своим видом воина. Рубаха тонкого шёлка на нём была ярко-оранжевого цвета и вышита красивым узором из чёрных нитей. Поверх неё была надета кожаная безрукавка. Его ромской шлем, металлический, без личины, но с высоким гребнем-щёткой выделялся богатством отделки и цветом плюмажа. У его «щётки» превалировали широкие жёлтые полосы над чёрными — редкими и узкими. Длина плюмажей создавала видимость высоты их хозяев, однако Асилиса заметила, что воины, их носившие, были не очень рослыми и могучими. Она даже успела подумать, что буде они телом, как её Яромир, то для полёта никаких крыльев им бы не достало.

Свой строгий взгляд начальник, чья рука в длинном металлическом наруче покоилась на рукояти собственного меча, устремил на княжну. Не отрывая глаз от девушки, начальник отдал команды на непонятном ей языке, и княжна даже не успела вскрикнуть, как её быстро схватили сзади две пары крепких рук и, подавляя тщетные попытки высвободиться, запрокинули ей голову. В следующее мгновение, остановив крик, который был готов уже вырваться из горла, Асилиса увидела ещё одного — последнего летающего пришельца. На сей раз это была сухощавая пожилая женщина, почти старуха, в длинной белой тоге, сложным образом обвивавшей её тело. Необычными выглядели её волосы — ярко-зелёные, словно металлические, с прядями серебряных нитей, они были убраны в пучок на затылке и смотрелись, как драгоценность.

Старуха подошла к пленнице и протянула к ней руку с тяжёлым серебряным браслетом со сложным чернёным рисунком. Нажав сильными жилистыми пальцами на подбородок девушки, она открыла ей рот и влила горько-пряную жидкость из маленького деревянного сосуда. Княжна замотала головой и усилила попытки высвободиться, но её уже никто не держал. Асилиса решила выплюнуть жидкость, но густая и обволакивающая, она уже изрядной долей попала ей в желудок.

Пробуя потихоньку встать, Асилиса с ужасом обнаружила, что ноги её не слушаются, а руки словно бы наливаются тяжестью и становятся безвольными плетьми. Жёсткую землю, что встретила её падение на бок, княжна уже совсем не почувствовала. Двигаться она не была способна, но вот слух и зрение ей были оставлены в полной мере.

Теперь командовал не только военачальник, но и пожилая женщина в богатой тоге. Лёжа на боку, Асилиса увидела её ноги, обутые в лёгкие сандалии, острые шпильки в волосах и ещё одну отличительную черту, разнящую эту старуху с другими крылатыми существами, — её крылья, более закруглённые, нежели чем у других: выглядывая из складок материи, они не перекрещивались за спиной, а свисали по бокам тела параллельно друг другу. А ещё её крылья, в отличие от прочих крылатых ромлян, были почти что прозрачными и блестели металлом на солнце.

Асилиса заметила расстилаемую тут же длинную плотную полосу светлой ткани, а затем снятые с коня седельные сумки и молодого воина, вынимающего из них содержимое и раскладывающего всё это рядом. Более девушка ничего увидеть не успела. Внезапно её взяли и аккуратно положили спиной на расстеленную ткань.

И тут… в руке склонившейся над ней старухи блеснул сталью кривой когтевидный нож. Впрочем, Асилису вид оружия особо не испугал — по какой-то причине она была уверена, что её убивать не станут. По крайней мере, сейчас… Ножом-когтем старуха принялась освобождать княжну от одежды, периодически отвлекаясь на то, чтобы снять с её тела украшения. Вот тут-то девушку охватила волна стыда и жуткого страха. Такого унижения молодая княжна ни разу в своей жизни не испытывала. Она не чувствовала ни одного своего члена, но была уверена, что вся — от пяточек до корней волос — стала пурпурной. Да и всё, что она могла сейчас сделать, — это отвести взгляд на синее небо, такое холодное и пустое, без птиц и облаков, глубина и высь которого успокаивали и гипнотизировали. Слёзы обиды размывали лазурь неба. Асилиса не заметила, как с неё сняли золотые браслеты — преждевременно полученное материнское наследство, серебряные серьги — подарок отца и ожерелье из крупного жемчуга в золотой скани — дар брата на её пятнадцатилетие. Потом аккуратно сняли плетёный материнский гайтан с оберегом, а с каждого пальчика — перстни и колечки: золотые, берестяные, медные. Девушка не видела и не чувствовала, как её одежда грудой тряпок легла рядом с ней, а сухие старушечьи пальцы принялись за тщательный осмотр её нагого тела. Сколько это продолжалось, Асилиса не знала, она смотрела только ввысь и думала о родителях, Яромире и о том, что коли вдруг при нём случится насилие, суженый точно зазорится быть с ней. Наконец старуха выпрямилась и, удовлетворительно улыбнувшись, отдала очередной приказ на всё том же непонятном языке. Тут же подбежавшие воины в четыре пары рук, не одевая, стали пеленать Асилису, словно младенца, в то самое длинное полотно, на котором и производился сей постыдный осмотр. Мельтешение рук, голов и ткани вывело несчастную жертву из забытья. Девушка скользнула взглядом и поняла, что её осмотр и обыск их с Яромиром поклажи закончен, а на земле остались только седельные сумки, небольшая кучка вещей, ранее лежавших в них, да личные вещи. Небрежной грудой валялись большие, неподъёмные доспехи Яромира и великолепные уборы княжны.

Грабители стояли тут же, неподалёку. У одного из воинов спереди висела объёмная сума, которая топорщилась полными боками. Поодаль другой воин держал вырывающегося Огонька. Переведя взгляд, княжна увидела лежащего Яромира. Было видно, что его также обыскали — меч её любимого лежал подле пустых сумок. Сердце несчастной девушки горько защемило, и слёзы вновь выступили из глаз. Асилиса неожиданно услышала свой собственный, сдавленный и хриплый голос:

— Яр…

Наконец пеленание княжны было завершено, и два широких длинных пояса охватили и перетянули её худенькие плечи и ноги у щиколоток. Оставшиеся длинные концы поясов были подхвачены четырьмя воинами. Крылатые существа натужно взмыли в воздух. И теперь, как бы ни пыталась Асилиса повернуть вновь обретавшую способность двигаться голову и ещё раз взглянуть на своего любимого Ярушку, ничего у неё не получалось. Под ногами медленно поплыл зелёный живой «ковёр», от одного вида которого у Асилисы замерло дыхание. Вместо знакомых ей с детства деревьев она увидела огромные стебли трав с листьями, семенами и цветами — большими, словно шатёр степняков.

Каждая попытка Асилисы пошевелиться вновь и вновь оказывалась неудачной. Княжну пугал тот факт, что связь с собственным телом была утрачена и ей оставалось только надеяться, что здесь дело было не в яде, а в жёсткой фиксации пелёнами.

Летучие ромлени несли её над морем зелени с частым вкраплением цветов вот уж который час. И судя по всему, ни края этому морю, ни конца этому полёту не предвиделось.

Асилиса плыла по воздуху лицом вверх, уперев свой взор в небесную высь. Княжну слушались только лишь зрачки и веки. Внизу, в растительном «море», насколько хватало обзора по сторонам, виднелись знакомые с детства травы и цветы. Здесь, отметила Асилиса, прямо как у неё на родине, мурава с узкими и длинными листьями брала верх над всеми остальными травами. Виднелась знакомая лебеда, полынь, мята, а вдалеке за дорогой колыхалось белое «море» ковыля. Все цветы также были знакомы ей: огненными костерками полыхали маки, цвели белые, как снег, ромашки, отражали в себе неба синь васильки.

Вскоре их летучую процессию догнал оставшийся на дороге седьмой воин. Он поравнялся с начальником отряда и утвердительно кивнул ему. Тот ответствовал воину кивком и, сотворив руками условный жест, послал его вперёд. Замыкала летающую процессию старуха. Она летела выше всех и не спускала с Асилисы своих не по возрасту зорких глаз.

Лёгкий шорох прозрачных крыл, шум изредка налетавшего на травяной лес ветерка и огромное, высокое небо, в конце концов, убаюкали юную пленницу.

«Не убили, позором не покрыли — и ладно». — Думала она, погружаясь в сон. «Послушать Диментиса, так эти романе жестокие, но чтущие высокородную кровь люди… пусть даже они со крылами. А она — княжна Сарогпульского владыки. Несмь, якоже прочии человецы!»

Когда же Асилиса вновь открыла глаза, небосвод по её левую руку окрасился в закатный багрянец. Тело княжны начинало подчиняться ей и Асилиса, вертя головой во все стороны, во все глаза рассматривала этот чудной мир. Картина мира с тех пор почти не изменилась. Большой дом, сильно поросший травой, с уже подращенными деревцами вокруг, жердевая ограда, высокие осины поодаль и высоченный, словно гора, стог сена. Всё это было впереди, а позади неё оставалась, убегая всё дальше и дальше дорога, а вместе с ней и лежавший в крови Яромир. Не было видно ей лишь самого главного, — то куда её несут. И то, что было уготовано молодой княжне впереди.

Когда край солнечного диска коснулся далёкого озёрного горизонта, в полёте произошли небольшие изменения. Находившиеся в воздухе без малого с полудня, крылатые существа явно устали и выбились из сил. Несущие Асилису воины стали чаще поправлять лямки своей ноши. Высота полёта стала медленно, но неуклонно уменьшаться. А вскоре наиболее высокие стебли травы начали проноситься вровень с летунами. При этом первая пара норовила опуститься ниже замыкающей. Она то и задавала неровный тон всему движению. Всё чаще и громче на четвёрку летунов сыпались окрики начальника, после чего на какое-то время высота вновь возрастала. Возрастала, но лишь для того, чтобы вскоре вновь быть утраченной.

Когда же разница между первой и последней парой в высоте достигла совсем уж большой величины, Асилиса смогла увидеть то место, куда был направлен полёт. Её перевёрнутому взору открылись густые верхушки крон высоких старых осин. Вокруг них туда-сюда сновали фигурки, в которых княжна опознала существ, подобных её похитителям. Им навстречу, быстро увеличиваясь в размерах, летели полдюжины крылатых воинов.

«Сменные носильщики», — догадалась девушка.

Страх уже несколько покинул Асилису за то время, что она провела в полёте. Посему, княжна уже проявляла первые попытки заговорить и даже гневно закричать на обидчиков. И сейчас, когда она увидела стремительно приближавшуюся помощь её похитителям, нарождающийся в её груди гнев жарко вспыхнул. Асилиса как можно громче и страшнее захрипела и снова попыталась пошевелиться. И хотя на этот раз ей удалось двинуть плечом и головой, а хрип был уже более похож на крик, крылатые существа не одарили её своим вниманием.

И вот тогда перед летунами совсем близко, да так, что княжна даже почувствовала ветер от внезапного движения в воздухе, стала быстро подниматься высокая травина. Её длинная и упругая стрелка стала стремительно выпрямляться, да так, что Асилиса едва успела заметить, что к гибкой, стремившейся к небу вершине были привязаны какие-то тонкие нити. Ещё мгновение, и на глазах Асилисы нити развернулись и расправились в серебристую, плетёную сеть. Когда же она расправилась по всей длине травины, глаза княжны округлились от вида знакомого с детства радиального плетения ячеек. От стебля до стебля, путь крылатым воинам перегораживала самая настоящая, здоровенная паутина.

Летевший впереди командир, вовремя увидел опасность и предупредительно закричал воинам. Он резко свернул вверх и влево от травины и, едва не задев её крылом, пролетел мимо. Но вот летевшие следом четверо нёсших княжну воинов, отвернуть не успели. Усталость и близкая смена вовсе ослабили их мышцы и бдительность. Громкий крик командира лишь заставил запаниковать несущих княжну существ. Четвёрка крылан, дружно поднатужившись, рванула вверх, отчаянно «выгребая» обоими парами крыльев. Однако, крайний в первой паре, утратив самообладание, бросился в сторону и вниз. Внеся, таким образом, диссонанс в движение всей четвёрки. Критически снизив высоту, он напрочь лишил своих напарников возможности избегнуть уготованной им участи.

Постромки, удерживающие Асилису, натянулись. Ткань, пеленающая её, затрещала и пошла на разрыв. Где-то с шипением рассёк воздух хлёсткий удар копья. И в довершении всего, кто-то из передней пары выпустил из рук свою ношу. Кокон княжны провис, и мир для Асилисы перевернулся ещё боле. Это то и позволило ей увидеть, как почти весь отряд, со всего разгону, влетает в расставленную западню.

Кокон девушки врезался в плетение сети. Она вскрикнула, и в страхе принялась отчаянно вертеть головой. Прямо перед её глазами очутилась тонкая, сверкающая ярким, чистым серебром кручёная нить. Нить была свита из многих более тонких её соратниц и, казалось, была сплетена из стальных волос. Эдакая диковинка заслуживала любования, но в данный момент, вся эта красота интересовала Асилису в ином ключе. Она словно бабочка висела вниз головой в самой настоящей паутине… и для полного сходства, не хватало только паука-хозяина.

«Ну вот…» — мелькнуло у неё в голове. — «Из огня, да в полымя».

Высоко над нею кружила старуха. Летевшая позади и выше всех, она избегла паучьей сети и теперь, отчаянно крича, махала рукой на нечто в стороне. В указанном ею направлении пронёсся крылатый командир. Он сходу рванул с пояса трубку со жгутом на конце и вложил в неё гарпун. Он скрылся из виду, а до ушей Асилисы донеслись тенькающие звуки петельной тетивы, шорох вздымающейся травины и гневная ругань. Задрав голову повыше, княжна увидела новую паутину и вклеенного в неё последнего из похитивших её воинов. Узрев такое, старуха поднялась ещё выше и не жалея крыл, заполошно металась из стороны в сторону.

Отовсюду княжна слышала какофонию криков, попавших в ловушку воинов. Сеть от их диких дёрганий в отчаянных, но тщетных попытках высвободиться, просто ходила ходуном. Княжне даже стало казаться, что она слышит знакомые ей ругательства дворовых мужиков и привратных стражей её родного княжества.

Впрочем, слушать всё это безобразие Асилисе долго не пришлось. Чьи-то сильные руки, хозяин которых оставался вне поля зрения, стали быстро выпутывать её из липкой паутины. Княжну повернули сначала на один бок, затем на второй, а потом и вовсе развернули головой вверх. Всё те же таинственные руки оторвали, а точнее, обрезали последние, держащие её липкие нити, и она быстро полетела вниз.

Асилиса закричала от неожиданности, не успев сообразить, что голос возвратился к ней в полной мере. Сверзись с пугающей высоты, внизу, в темноте глубин зелёного моря её ждала ещё одна сеть. Эта сеть, в отличие от первой, была расположена параллельно земле. Приклеивая, она мягко спружинила, принимая девушку в свои объятия. Не сильный удар вышиб весь воздух из груди княжны и заставил проглотить крик. Одна из нитей сильно впилась княжне в лоб.

Дрогнув, сеть приняла ещё одного прыгуна, и Асилиса почувствовала быстро приближающиеся к ней шаги. Незримое для княжны существо проделало некую работу, и княжна провисла в паутине, как тыква в сетке. Ещё одно движение-рывок, и картина перед глазами Асилисы вновь переменилась. Теперь, прямо перед её носом, очутилась зелень ароматно пахнущего, огромного листа. А вот за её спиной явно была пустота. Асилиса поняла, что её приклеили, как гусеницу в коконе, к нижней стороне огромного листа.

Девушка вспомнила, как пауки поступают со своими жертвами, и волна ужаса, переполнив её рассудок, воплотилась в громкий и отчаянный вопль…, который был мгновенно прерван в самом зачатке. Серебристая и крепкая ладонь заклеила ей рот какой-то липкой, размером с большую мужскую ладонь тряпкой.

Дальше потянулся большой промежуток времени, в котором совершенно ничего не происходило. За это время княжна не без радости обнаружила, что яд выветрился из её тела и она теперь полностью владеет им. Вконец уставшая от громкого и призывного мычания, а также от бесцельных попыток высвободиться, Асилиса принялась плакать от бессилия. А затем, когда неоценённые никем её слёзы наконец подсохли, вновь вернулось княжеская гордость и справедливое негодование. Теперь, попадись ей на пути даже Великий полоз подземный, княжна смело набросилась бы на него с кулаками.

Всё это время Асилиса слышала, как где-то наверху перекрикиваются на незнакомом языке крылатые существа. Прилетевшие на подмогу воины кричали, тенькали жгутами тетив, и разыскивали в верхушках трав. Затем, они летали и возились с сетью, а их голоса то приближались и становились слышны прямо по другую сторону листа, то вновь отдалялись. Наконец, голоса затихли вдали окончательно.

Спустя какое-то время, когда девушка совсем потерялась в догадках о своей дальнейшей судьбе, рядом с ней вновь кто-то появился. Таинственный незнакомец сноровисто двигался по обратной стороне листа, на котором находилась княжна. Вдруг сильные руки быстро отделили её кокон от поверхности, а дальше, как догадалась Асилиса, она продолжила свой путь, будучи уже перекинутой через чьё-то плечо.

По ловким рукам и быстрым ногам, по узкой талии, а особенно по крепкой, но не чересчур могучей спине княжна поняла, что её несёт молодой сильный парень. Отсутствие всяких крыл на его спине несказанно обрадовало девушку. Незнакомец двигался быстро и чётко. Несмотря на то, что его ноша была не такой уж и лёгкой, обе руки парня были свободны, что позволило ему ловко переноситься с травины на травину, с листа на лист. В своём передвижении человек использовал всё своё тело. Так, его ноги упруго пружинили, приземляясь на каждый лист, который прогибался под тяжестью на толстом стебле и подталкивал путников на дальнейшие полёты. А руки парня цепко хватали подвернувшиеся стебли и листья. Нёсшее княжну существо, бойко карабкалось и влезало по стеблям и листьям растений, когда требовалось взобраться повыше. Однако, за весь путь ни ногой, ни любой другой частью тела, — никто из них не коснулся далёкой земли.

Вскоре княжна поняла, что они достигли требуемого места. Её бережно положили на поверхность очень большого листа. Ровно такой же его собрат тёмно-зелёным пологом загораживал небесную высь закатного неба. Ранние сумерки в этом травяном лесу скрывали и смазывали силуэты так, что казалось, княжна находится в своём родном, лиственном лесу.

Наконец, юная княжна увидела выкравшее…, или всё же спасшее, её существо. Над ней склонился парень, возрастом своим не младше Яромира. Парень принялся развязывать девушку, освобождая от стянувшего её тело полотна ткани и от остатков паутины. Лик Асилисиного освободителя был красив: некрупные, правильные черты лица, коротко остриженные тёмные волосы, крепкий подбородок, да слегка виновато улыбавшиеся, тонко очерченные карминовые уста, — весь облик парня показался девушке до боли родным, славянским.

Девушка попыталась было заговорить первой, но отрезок ткани оставался плотно приклеенным к её устам. Она хотела исправить эту незадачу, но, спохватившись, тут же позабыла об этой маленькой тряпице. Залюбовавшаяся серыми, искрящимися глазами парня, княжна не заметила, как тот, распутав её пелены, в изумлении замер, и тоже уставился на неё. Кляп на губах княжны, неожиданно оказался на всём её юном теле единственным клочком материи. Щёки Асилисы быстро налились румянцем, да таким, что его можно было бы сравнить лишь с затухающим на западе пожаром заката. В отчаянии она попыталась вновь завернуться в свои пелены. Однако руки путались в длиннющем полотнище и лишь суматошно дёргали за его углы и складки. Парень опомнился, и также зардевшись, накинул на свою спасённую свободный аршин ткани.

После чего, он начал совершать довольно странные действия: принялся лизать языком кончики своих пальцев, обильно смачивая их слюной и затем принялся отклеивать тряпку с уст девушки. Асилиса при виде всего этого в гневе замотала головой и стала отбиваться от этих «липких посягательств».

— Смирись, дева. Я лишь желаю избавить тебя, — голос спасителя был чистым и по-юношески ещё нежным, но уже с мужскими взрослыми тональностями.

На радость Асилисы, она прекрасно поняла его речь. Однако не будучи уверенным в том, поймёт ли его «дева», парень немного подождал и, когда княжна успокоилась, вновь повторил свою попытку. Княжна напряглась всем телом, но позволила коснуться себя. Юноша быстро, то смачивая кончики пальцев слюной, то отвоёвывая таким образом участок за участком тряпицы, освободил княжну от помехи. Оказавшийся в руках парня липкий кусок ткани перекочевал в его собственный рот, который, не переставая виновато улыбаться, принялся жевать оную. Асилиса же в ответ скривила свои высвобожденные губки в брезгливой гримаске. При этом её брови, словно нарисованные умелым мастером, сошлись от недовольства на переносице. Она, прикрываясь тканью, села и, поджав к груди колени, принялась ладонью тереть подбородок и губы.

— Это скоро пройдёт. — Парень легко и без помощи рук поднялся и отправился к противоположному краю листа, на котором лежали какие-то вещи.

Асилиса рассмотрела его странное одеяние: всё стройное и сильное тело юноши облегала серебряная ткань, которая, однако не бликовала на свету. Откинутый за плечи, покоился глубокий капюшон из того же материала. Когда молодой человек находился на открытом пространстве, подставив своё красивое тело солнечным лучам, — его костюм тускло серебрился, но стоило ему попасть под тень нависающего листа, как ткань одежды темнела, словно бы перенимала и впитывала сумрак. Стянутые шнуровкой, на его ногах сидели короткие, без каблуков, круглоносые кожаные сапожки.

— Ты кто? — всё ещё настороженно спросила девушка, разглядывая оружие молодого воина.

Это был средних размеров нож. Острые и любопытные глазки Асилисы уже давно обратили внимание на ножны, с выглядывающей из них рукоятью с резным паучьей сетью орнаментом. Материалы ножа не отличались ценностью, но и белая костяная рукоять, и широкие чёрные кожаные ножны с костяными вставками выдавали руку искусного мастера. Девушку удивило лишь то, что оружие крепилось безо всяких ремней и застёжек на груди у парня. Создавалось впечатление, словно нож был приклеен к объёмным мышцам на его груди.

Гибкий стан Асилисиного спасителя опоясывал широкий ремень из толстой чёрной кожи с многочисленными кармашками и крючочками. На нём, со спины человека, был приторочен короткий меч в широких ножнах. Асилису удивило расположение этого оружия: меч крепился на ремне вдоль и чуть наискосок, да так, что рукоять смотрела вверх.

«Как-то не по-нашему», — подумала она.

И находившийся на груди нож, и висевший на пояснице меч, были выполнены из одних и тех же материалов и в одном стиле. Красивый паутинный орнамент красил и кость, и кожу меча.

Парень поднял с листа оставленную им ранее одежду и, вернувшись к княжне, сел сложив ноги «кренделем». Порывшись в многочисленных карманах, он вынул маленькую деревянную флягу и с улыбкой протянул княжне.

— Возьми. Малость прысни на длань, а после потри.

Асилиса не обратила внимания на протянутую фляжку. Вместо этого она блеснула гневным взором на парня и резко бросила:

— Ты кто? — однако, поняв, что получилось слегка грубовато, смягчила свой тон:

— Ты не из тех, в бабьих юбках?

— Я не ношу юбки, — юноша уловил перемену в голосе девушки, и его улыбка стала радостнее.

— Меня зовут Вереск. Родители величают Вереном, а друзья Веском кличут.

Княжна, умерив свой пыл, гораздо милостивее посмотрела на парня и приняла из его руки флягу.

— Ижде это я? — задала она, наверное, свой самый главный, наболевший вопрос.

— Место сие Закровом величают. Кто, как черту заповедную сюда проходит, — тот сменьшается. Как мураш малый становится, — объяснил Вереск, но тут же добавил:

— Но назад ходу уж нет. Прежнего росту уж не вернуть. Но боле об этом разговор не здесь вести надобно.

— Талан-злодей кинул меня в сей страшный мир. Впутал меня в своё тоното… — грустно проговорила Асилиса.

— А, ты из-за Закрова? — юноша с восхищением разглядывал красивое лицо и обнажённую девичью руку, что пыталась вытащить пробку из фляги. — Восины тебя на дороге подобрали? Я зрел, как они пролетели в тот край.

Оставив последние попытки сладить с накрепко закупоренной ёмкостью, княжна передала флягу обратно Вереску.

— Я княжна Сарогпульская Асилиса Ладимировна. — Она уже с большим интересом смотрела на Вереска. — А ты сам кем будешь? Наряд у тебя чудной — юбки не носишь, а словно нагой ходишь.

Улыбка парня вновь стала смущённой.

— Тотчас портарь вздену…

Передав обратно княжне откупоренный бутыль, он вскочил на ноги и принялся надевать на себя принесённую с края листа одежду. Она тоже оказалась диковинной. Не имеющая ворота роба с короткими рукавами, переходила в короткие штаны. Цвета они были чёрного и материала плотного, грубого. Как и на ремне, вся одежда имела различные карманы и колечки. Сняв с себя ремень, парень влез в штаны.

— А я — из косцового роду, касожьего племени… касогами нас величают. — Добавил Вереск, облачаясь. — Живу здесь, недалече. Споро дойдём.

Княжна перестала опасливо нюхать откупоренную флягу и, сдвинув брови, недовольно посмотрела на Вереска, который уже успел продеть руки в рукава и застёгивал железные крючочки, скрывая под ними грудь и живот.

— Никуда я с тобою не пойду! — отрезала она. — Мне надобно вернуться скорее на дорогу. Там суженый мой раненый лежит. Мы с коня сверзлися, и он главу в кровь сбил.

Она вновь закупорила флягу и поставила её подле себя. В очередной раз, опоясавшись поверх новой одежды, Вереск как-то грустно посмотрел на неё, и улыбка тут же покинула его уста.

— Надо обязательно успеть укрыться у нас в летовье. До ночи надо. Ночью во Высокотравии очень опасно. — Он справился с пряжкой и присел на корточки подле княжны. — Вдвоём сейчас не под силу добраться до дороги. Пожрёт нас ночь, заглотит чёрным зевом.

— Никуда я с тобой не отправлюсь! — Асилиса стала подбирать размотанную и лежавшую смятой грудой ткань своей пелены. — Одна пойду. Али я полонянка твоя? Хм! Хитник хитника обокрал!

— Я тебя не неволю. — От обиды Вереск поднялся на ноги и сложил руки на груди. — И вовсе не потому я тебя из полона высвободил.

— А пошто тогда? — княжна даже перестала возиться с длинным и запутанным полотном материи. Сложностей прибавляло ещё и то, что одной рукой ей приходилось постоянно придерживать и прижимать к груди верхний край тряпицы.

— Идти надо. Двуехвосты повылазят — до дому не дойти станет. — Вереск кивнул на догорающий закат. — Вон, уже светила краюха осталась.

— Да пошто лик-то воротишь? — Асилиса прищурилась и подбоченилась. Видно было, что вставать в подобную позу ей очень нравилось. — А ну, молви, пошто ты меня от этих крыланов скычал? Ведь их поджидал же?

— Это восины. Ныне же нам должно стремливо схорониться до утра, — парень продолжал настаивать на своём.

— Нам? Я иду на дорогу. А ты можешь тещи, куда душе угодно. — Княжна подобрала и намотала на руку полотнище.

— Хороняка! Не следовало тогда меня спасать! Брошенные в запальчивости слова княжны больно задели Вереска. Он резко отвернулся от неблагодарной девицы.

— Спас за тем, что от поругания да от смерти лютой выручал. А течи в косцовье всё равно потребно. — Вереск боролся с собственной обидой и жалостью к девушке. — Не выручить твово суженого… не добраться до него уже. Наверняка его уже Шестиглав прибрал.

— Да ты воистину, хороняка! — княжна в порыве отчаяния схватила стоявшую подле неё фляжку и зашвырнула ею в собеседника. — Али особливое замышление на меня мнишь?

Касог, уловивший и услышавший движение за спиной, развернулся вполоборота и легко словил фляжку на лету.

— Были мысли, да все вышли. — Фляжка по-хозяйски была прибрана в один из карманов одежды. — Пошто мне такая взбалмашна жена. И впредь я тебя не неволю. Поди, куда душа сманит.

— Ах, во-о-он оно как! Кознодейство эдакое учинить удумал? Искорыстовать да бесчестить чужих невест! — не на шутку разошлась Асилиса.

В ярости она вскочила на ноги, но, запутавшись в длинной полосе ткани, вновь свалилась на лист. Вереск в порыве кинулся к девушке на помощь и успел подхватить её под локоть:

— Я мнил, ты дева… — стал неловко оправдываться он.

— Пусти меня, клюкавый! — Асилиса резко выдернула свой локоть и свалилась-таки на лист. — Дева я, дева! Уяснил?

Вереск вновь попытался помочь этой красавице-рыси, но она замахала на него руками и одарила таким сверкающим молниями взглядом гневных очей, что парень в сердцах плюнул и, отойдя на дальний край листа, уселся спиной к Асилисе.

— Глумление какое учинил! Не указ ты княжне! И, не прекращая ворчать, девушка тщательней подобрала ткань и вновь попыталась встать, когда внезапно в ночных сумерках стали раздаваться какие-то странные звуки.

Княжна оборвалась на полуслове. От таких звуков у неё побежали не то что мурашки, прямо мураши по всему телу. От страха она села на лист и прижала колени к груди. Где-то внизу неведомое существо издавало, как показалось Асилисе, вопль жуткой боли. Но когда этот страшный вопль резко перешёл в дикий хохот, то княжна уже так не думала. Теперь ей казалось, что смеётся сам хозяин Мёртвых гор. От страха девушка округлила свои красивенькие глазки и прикрыла рот рукой.

Жуткий глас стих, но в отдалении по разные стороны зазвучали нечеловеческие уханья и хихиканья. Прижимая длинные полотна к груди, Асилиса на четвереньках поползла к Вереску. Вдруг на полпути её остановил звук крыльев. Не привычный звук птичьих крыл, какой она каждый день слышала у себя дома, а шелестящий звук полупрозрачных перепонок неведомых существ в юбках, с непреклонной злобой в очах. От прежних звуков, правда, этот отличался более тонкой тональностью и частым перебиранием крыл. Существо буквально плюхнулось на лист-полог над головой Асилисы, и звук полёта сразу прекратился. Княжна замерла, как мышка. Она вся съёжилась и вжала голову в плечи. А над её головой послышался скорый топот маленьких ножек. Прекратившись на краю листа, он снова перешёл в шелест быстрых крылышек. Асилиса попыталась сглотнуть пересохшим горлом. Но страх сковал её тело. Немного выждав, девушка вновь продолжила путь к своему спасителю. Однако выручитель её, несмотря на все последние события, так напугавшие княжну, сидел на удивление спокойно и неподвижно. Казалось, что Вереск вообще не услышал того, что происходило подле них.

— Вереск, — тихо позвала девушка.

Касог не пошевелился. Оставляя позади себя белый след из вновь размотавшейся полосы ткани, Асилиса подползла наконец к парню.

— Вереск, а что это деется, а? — спросила она тихим голосом, заглядывая через плечо юноши.

Прямая спина касога продолжала хранить молчание.

— Да Вереск же! Молви, что это гоготало так жутко? — Асилиса сжала своей рукой плечо парня и обдала его ухо жарким дыханием. — А оно нас не сыщет?

— Не будешь вопить на всю округу — не сыщет. — Вереск мужественно держался в огне битвы с невинными чарами девушки. Краем глаза он видел оголённое плечо княжны. — А коли до темени досидим — верно кого-нибудь дождём.

— Вереск... Верен, молю, прости меня. — Асилиса почувствовала, что понапрасну обидела парня. Она нежно погладила его по плечу рукой. — Я благодарю тебя за своё вызволение. Устрашилась я тебя и края этого, диковинного и неведомого. Коли так надо, то будь по-твоему, веди меня в укром свой.

Вереск сидел молча и недвижно. Сражение с таким непритворно напуганным голосом, жарким дыханием и тонким девичьим ароматом было проиграно — полки непреклонной строгости и ряды мужской гордости сдавали позицию за позицией. Парень сидел и уже не смотрел на тонкую полоску солнечного диска, которая, словно его собственный последний рубеж обороны, истончалась под напором ночных чар. Он уже был готов улыбнуться и, повернувшись к девушке, погладить её в ответном жесте и наговорить нежных и успокоительных слов. И всё же последний край обороны его сердца взяло отнюдь не трепетное поглаживание девушкой его плеча:

— Прости меня, пожалуйста. Я повинна пред тобой. — Асилиса опустила голову, и её красивые волосы, растрепавшись, упали ей на лоб. — Не ведаю, что удумали там про меня вои со крылами, а только мниться мне, что снасильничали бы они надо мной. Ведаю, что честью и жизнью своей ныне тебе обязана, а всё равно не могу быти с тобою.

В голосе княжны послышались слёзы и зазвучало искреннее раскаяние. Они-то и превозмогли гордость и обиду Вереска. Он обернулся, и его милостивая улыбка озарила сумрак под листом. Вереск поправил уже почти сползший до непристойности край полотна и погладил Асилису по голове. Девушка почувствовала влажность мужской ладони, но запаха пота не уловила. От юноши пахло ароматом мяты и чем-то ещё, терпким и приятным. Он почувствовал первую брезгливую реакцию на своё прикосновение, но не обиделся. Улыбка его снова стала извиняющейся.

— Прости, у нас, у касогов, такое завсегда. — Вереск убрал руку и попытался вытереть её об одежду. — Без того ни соскань не сплести, ни тоноток не справить.

Он махнул рукой в сторону. Княжна перевела взгляд и увидела рядом, в том месте, откуда касог принёс свою одежду, большой моток верёвки разного объёма и плетения. В наступившем под листом полумраке верёвка казалась свитой из тьмы ночного воздуха. Княжна протянула руку, чтобы потрогать диковинку, но Вереск остановил её, мягко положив свою руку ей на запястье.

— Не тронь… То косцово лино. Так люди наши вервии величают. И ежели приклеишься — самой тебе вовек не выпутаться.

— Какой ты чудной. — Княжна коснулась пальцами лба парня:

— Ты весь такой?

Лоб Вереска, как и кисти рук, а также все открытые части его тела, какие только могла сейчас видеть девушка, были покрыты странной влагой. Отняв руку, княжна потёрла пальцы. Они оставались влажными и слегка запахли мятой.

— Надо спешить, — прислушавшись, настороженно сказал Вереск. — Не следует страшиться голосящих — страшись безмолвно крадущихся во тьме.

Он решительно поднялся.

— Ты ведь не пожелаешь меня приобидеть? Ведь так, Вереск? — глаза княжны были влажными от скопившихся, но сдерживаемых слёз.

Касог потянулся рукой к правому своему предплечью, и вытащил нож из непонятно когда туда перекочевавших ножен.

— Я клянусь беречь тебя до смерти своей и не отдам ни человеку, ни какому иному созданию на свете! — торжественно произнёс он. — Клянусь, покуда сама не отпустишь меня, покуда не сымешь сей клятвы, или покуда изгибель не обретёт меня — буду верным стражем рядом с тобой!

Асилиса, удовлетворённая и успокоенная такой «грозной» клятвой, изобразила княжеское выражение лица и принимая клятву, утвердительно кивнула.

Оставив девушке немного ткани для прикрытия наготы, Вереск ровно отсёк добрый кус от растянувшейся по листу простиралы. Асилиса вновь залюбовалась точными и ловкими движениями касога. Нож в его руке порхал по полотнищу, словно перо у писаря.

А нож тот был поистине дивен глазу. Клинок восточного, кривого типа, в своей середине имел отверстие, ровно такое, как бывает на планке, при помощи которой рыбаки плетут сети. По обуху шли несколько остро заточенных пропилов, а короткие концы гарды, толстыми иглами загибались в противоположные стороны.

Всё это время, пока княжна заворожено разглядывала нож и его хозяина, острейшее стальное перо продолжало витийствовать. Споро и ловко орудуя ножом, Вереск смастерил девушке нечто, напоминающее длинную тунику. Оставшиеся куски материи, он пустил на длинные полосы. Окончив работу, Вереск передал выкройку девушке и отвернулся.

Шорохи и сопение наконец окончились хихиканьем и Вереск осторожно глянул через плечо. Асилиса была уже в своей новой срачице и оглядывала себя со всех сторон. Парень мягко улыбнулся, заглядевшись на неё. Княжна подняла голову и, разведя руки в стороны, улыбнулась ему в ответ.

Затем Вереск рассёк полотнище меж девичьих ног и полосами ткани примотал их к бёдрам и голеням Асилисы, чем вызвал яркий румянец смущения на бархате ланит.

Полюбовавшись своей работой, парень подал ей снятый с себя портарь:

— Облачайся спешней. — Вереск остался в одном лишь облегающим костюме. Ткань костюма почти целиком скрывала касога в темени ночи. Нити, ещё так недавно радовавшие взор серебром лунного блеска, теперь саваном тьмы скрывали тело человеческое от посторонних глаз. Когда же касог накинул на голову свой глубокий капюшон, то тень легла и на его лицо, оставляя открытыми лишь подбородок и улыбающиеся уста.

— Придётся тебе ехать у меня на закорках, — весело сообщил парень, поворачиваясь спиной к Асилисе, и слегка присаживаясь:

— Прыгай смелее!

Девушка представила, что ей предлагается и вновь порозовела. Она стала натягивать предложенную ей одежду.

— Не пристало мне на чужой спине скакать. — Асилиса всё никак не могла сладить с железными крючочками, которые ни в какую не желали цеплять петельки. — Что я, младица какая?

Вереск подошёл к ней и помог с крючками-зацепами.

— А ты представь, что ты младица, а я твой братец, — предложил он, застёгивая полы куртки. — Уговор?

Княжна хмыкнула и поворотила свой лик в сторону, подставив устам парня своё маленькое, рдеющее ушко. Вереску едва удалось сдержаться, чтоб не поцеловать его. Он застегнул последнюю застёжку и, оправив куртку на княжне, вновь отвернулся от неё и присел. Едва он это проделал, — девушка тут же вскочила ему на спину. Её руки легко обвили плечи парня, а ноги с голыми пятками плотно прижались к молодецкому телу.

— Ну вези, коли так, — голос юной «всадницы» звучал весело и задорно.

Ремнём Вереск обхватил спину княжны и плотно притянув её к себе, застегнул пряжку. Затем подхватил скрученный осьмушкой моток верёвки и закинул его на плечо. Не говоря ни слова, он разбежался и прыгнул с листа вниз.

Дорога к дому касога, где, по словам Вереска, путников ждали его брат с женой, пятью племянниками и одной племянницей, оказалась для Асилисы настоящим испытанием её смелости и выдержки. И девушка, взвизгивая и зажмуриваясь в самых душезахватывающих местах, совершенно провалило сиё испытание. А молодой касог, стараясь как можно больше поразить её, нарочито совершал самые немыслимые прыжки над пропастью, умопомрачительные воздушные кульбиты и казалось в самый последний момент хватался за спасительный стебель или лист.

С ношей за спиной, касог двигался достаточно быстро и уверенно, ловко перемещаясь в ночной мгле. Хоть княжна ныне пребывала и не в подобающей ей позе, но и не вниз головой, это позволило ей узреть ночную жизнь загадочного, огромного во всех отношениях мира. Мимо них проносились уснувшие цветы, спрятавшие сердцевину своих глаз от лунного света и ночных обитателей; моргали и глядели им вслед горящие глаза неведомых существ. Иные, столь же неведомые и странные существа, издавали такие же, как и они сами, странные, а зачастую и страшные звуки. Слышался глухой рёв и сладкое пение. Всё это княжна созерцала, сидя за спиной у Вереска. Уверенные движения, и периодически одобряющие взгляды парня через плечо, успокаивали девушку. Эти же его глаза, такие преданные и влюблённые, не давали ей душевного покоя. Всю дорогу Асилиса думала о той клятве, что дал ей Вереск. Ведь точно такую же клятву давал ей Яромир.

Они бежали по очередному листу, когда большая крылатая тень вырвала княжну из воспоминаний. Существо размером и видом своим схожее с человеком, но с огромными крылами летучей мыши ринулось на путников с нависавшего над ними соцветия. Вереск заметил опасность много раньше, нежели рассеянно смотревшая во тьму невидящими глазами Асилиса. Он резко изменил траекторию движения и, резко оттолкнувшись, прыгнул вниз. В той точке, куда был устремлён его рывок, он встретился с очередным узким листом травы, и тот, спружинив, толкнул обоих завечерявшихся путников в ночное небо.

На самом пике взлёта княжна вновь увидела огромную тень. На этот раз она заходила со спины. Его очень длинный, тонкий, но жилистый хвост, клацнул кривыми клещами на своём конце. В тот же миг окрестности огласил звонкий Асилисин визг, а сама девушка, крепко обхватив парня за шею, будто пыталась вжаться в него целиком. Вереск захрипел, но продолжил полёт. И лишь только когда летучая тварь оказалась у самой спины девушки, касог внезапно перевернулся в воздухе вокруг своей оси. Вереск выхватил меч из ножен, которые он прилепил перед дорогой на своё бедро. Темноту ночи рассёк резкий свист, но блика чёрной стали в лунном свете никто не увидел. Развернувшись в своём падении, Вереск от бедра вверх и наискось протесал супостата своим мечом. Впрочем, княжна всего этого не увидела — она, зажмурившись и спрятав голову за спину касога, изо всех сил прильнула к парню. Но раздавшийся жуткий человеческий крик боли всё же заставил её разомкнуть свои очи. Асилиса успела увидеть молодую, сухощавую фигуру о двух огромных перепончатых крылах. Забирая вверх и вбок, существо быстро скрылось во тьме ночи.

Кошкой вывернувшись в воздухе и громыхнув мечом в руке, Вереск приземлился на лист. Несмотря на то, что на поверхность растения он мягко упал на четыре конечности, парень застонал от боли и не сразу выпрямился. Асилиса принялась вертеть головою, пытаясь усмотреть грозящую им опасность, но небо над ними было спокойно, и больших крыл не наблюдалось боле.

— Кто сей был, Вереск? — прошептала она на ухо парню.

— Вертень, — прохрипел Вереск и высвободил свою шею от объятий испуганной девушки. — На выю не дави…

Его голос хрипел и обрывался. Вереск хотел было ещё что-то сказать княжне, возможно, что-нибудь о её заполошных объятиях, но вдруг под тем листом, на котором они остановились, зашевелился ещё кто-то. И, судя по звукам, нынешнее тело было гораздо массивнее и опаснее предыдущего. Клацнули клыки. Оба путника испуганно глянули вниз. Они стояли на самом нижнем листе растения, дальний край которого своим углом ложился прямиком на землю. Вереск передумал читать княжне мораль и учить науке передвижения верхом на касоге. Он убрал оружие в ножны и, подойдя к пырею, стал спешно взбираться по нему.

Асилиса в очередной раз отметила, что касог лез не ровно по стеблю, а, словно бы нарезая невидимую резьбу, постоянно спиралью огибал его. На одном из таких кругов парень, высунув голову из-за поворота, вдруг вновь её спрятал и застыл на месте. Отсюда, из-за вересковой спины, княжне было непонятно, что явилось тому причиной: очередная опасность, или же просто парень выбился из сил. Но, малость повисев в таком положении, они скоро продолжили своё восхождение к верхушке травы. А там уже Вереск, найдя очередной длинный узкий лист, возобновил свой путь. И на этот раз не столь долгий.

К тому времени, как молодые люди достигли означенного места, ночь полноправно вступила в пределы этого мира. Тьма, кутавшая Асилису в свои незримые пелены, обволакивала и размывала очертания окружающих предметов и растений. А преградившую им путь паутину, княжна не узрела бы и в пяди от своего носа. И лишь игравший на ней лунный свет, слегка её выдавал.

— Ну вот мы и дома, — Вереск заметно повеселел. — Двери искать не станем. Дюже долго идти, да и тварей теменных повылазило,… Придётся сделать лаз.

В руках касога появился нож. Отблёскивая в лунном свете сталью, он стал ловко срезать нити паутины. Выбирая лишь некоторые из вервей, дальние из них Вереск зацеплял выступами ножа, а ближние притягивал гардой. Резал он, предварительно смазав нить слюной, аккуратно отсекая одну за другой строго определённые из них. Вскоре образовался лаз, через который парень аккуратно, ничего не задевая, пронёс княжну. Далее он вновь, с помощью того же ножа и его длинных игольчатых выступов на гарде, залатал прореху в сети. Блеснув напоследок, нож скрылся в ножны, а его хозяин, широко шагая, двинулся со своей ношей дальше. Вскоре широкий шаг Вереска перешёл и вовсе в прыжки, которые под тяжестью двух тел получались шумными и неуклюжими. Приглядевшись, Асилиса увидела в паре ладоней от поверхности листа, по коему они двигались, натянутые серебряные нити. По всему листу была сплетена паутина и натянута над поверхностью так, что почти полностью сливалась с фактурой зелени.

Однако Вереск по-хозяйски, уверенно, словно по собственному огороду, прошествовал до конца листа. Остановившись перед самой пропастью, он обратился к княжне:

— Ну всё, Асилиса, слазь. Приехали, — он весело заулыбался ей.

Вереск расстегнул пряжку ремня, и княжна спрыгнула на лист, разминая затёкшие чресла. Девушка, задрав голову, увидела пред собой черноту провала в ночь. И ещё она смогла рассмотреть впереди огромное пятно скрывавшего её растения. Только по широченным, разлапистым листам и толстенному стволу, она распознала в нём исполинский лопух.

— Куда это ты меня привёз? — в голосе девушки слышались тревожные нотки. — Вы здесь живёте?

— Летуем. А на зиму в кладь каменную уходим. — Ответил касог и махнул рукой на закатную сторону. — Там ряж древний, в землю наполовину ушёл. Там и старики наши живут… те, что на лето своих косцовий не строят.

Он повернулся лицом к краю листа и издал замысловатый свист. Мелодичная трель понеслась по ночному воздуху, но была оборвана тихим голосом, исходящим откуда-то совсем близко:

— Не свисти. — Спокойный и мужественный голос принадлежал молодому мужчине:

— Итак от вашего топота вся округа лапы потирает.

Асилиса и Вереск повернулись на звук. Вслед за голосом показался и его владелец. Из темноты выступил молодой, рослый мужчина. Телом и ликом походивший на Вереска, он был старше и крупнее его. Лицо мужчины красили короткая и аккуратная борода и такие же усы. Одет он был в обычные, как носят у княжны дома, штаны, короткую куртку и короткие же сапоги. В руках хозяин держал толстую плетёную верёвку, противоположным своим концом уходящую через пропасть, в ночь.

— Сколь тебе можно седьморечать, дабы ты нож свой застил? — человек, не обращая внимания на княжну, приблизился к Вереску. — Сверкаешь так, ажно за поприще око колет.

Подойдя вплотную к парню, он стал рассматривать что-то на облегающей тело касога одежде.

— Асот… я… — под напором брата, Вереск несколько поутратил радость и гордость от содеянного:

— Я деву от восин избавил.

— Это их кровь? — удостоверившись, что повреждений на теле Вереска нет, мужчина, наконец, отступил.

— Вертень ловительствовал. — Отмахнувшись, парень оглядел свою, забрызганную чужой кровью, одежду.

— Добро, коли так. — Встречающий путников мужчина впервые взглянул на Асилису:

— Ну, пожалуй в дом, супава.

Встречающий, в коем, по рассказу Вереска, княжна признала его брата Асота, отвернулся и принялся тянуть за верёвку. Вскоре из темноты показался острый край длинного и тонкого листа-стрелки пырея. Именно к нему был привязан противоположный её конец. Поровняв привязанный лист с тем, на котором они все стояли, Асот сделал пригласительный жест рукой. Но прежде, чем пойти, Вереск снял с себя сапожки и одел их на княжну. Когда же, следуя за Вереском, Асилиса взошла на удерживаемый Асотом мост, она поняла, зачем отдал ей обувь касог. Вся поверхность узенького листа, по коему могли пройти лишь один-два человека рядом, была сплошь покрыта поперечными лезвиями. Княжна не могла рассмотреть внимательнее этот мост, но догадалась, что это дело рук самой природы. Ясно было одно: по мосту с незащищёнными ногами пройти было совершенно невозможно. Одетый в свой странный костюм Вереск, двигался спокойно и безбоязненно.

На противоположном краю лиственного моста путников поджидала ещё одна, более плотная стена паутины, сплетённой из очень толстых и сложных нитей. На сей раз, чудо паучьей природы блестело не одномерным плетением его многоногого, мелкого собрата-мизгиря, а прямо дивило взор трёхмерной своей вязью. Узорочье паутины свивалось, связывалось, соединялось и переплеталось сложной, многомерной конструкцией. Перед ними выросла толстая и ажурная стена паучьих сетей.

Прямо перед сходом с моста, в паутине, был проделан лаз. Княжна последовала за мелькнувшей в нём спиной Вереска.

За её спиной внезапно послышался шелест, и пленницу обдало волной ночного воздуха. Княжна резко обернулась, и увидела покачивающийся после выпрямления мост и спрыгнувшего с него Асота. Он подошёл к паутине и привязал к ней верёвку. Ровно с этого же листа, он отвязал новую верёвку и предложив её княжне, указал рукой куда-то в темноту.

Там, впереди и внизу, девушка увидела мелькнувший теплотой огонёк. Асилиса внимательно присмотрелась, и неожиданно огонёк этот открылся ей уже совсем-совсем рядом. То был огонёк ровного, спокойного пламени, да такого родного и доброго, такого милого, в сравнении с мертвенным светом бледно мерцающей над головой луной, что у Асилисы защекотало в носу, и глаза наполнились слезами. Она храбро схватила предложенную ей верёвку и помятуя детские свои игры, отчаянно ринулась вперёд. Ночной воздух тут же пробрался под хламиду и принялся щекотать нагое под ней тело девушки. Ладони же княжны, наоборот, начало жечь от трения о верёвку.

Желтоватый огонёк быстро приблизился. Асилиса ударилась пятками в твердь листа и когда поднялась на ноги, увидела женщину, державшую лампу, в которой и жил тот славный огонёк. Женщина приветливо улыбалась подошедшим к порогу дома.

Княжна не смогла разглядеть самого жилища, — всё скрывала утайница-тьма, а свет лампы высвечивал лишь дверной проём, убегавшее в разные стороны сплетение листьев, да великое множество ночной мошкары, вьющейся вокруг огня. Когда прибывшие подошли поближе, Асилиса рассмотрела, что их встречает молодая женщина, старше её возрастом, круглолицая и розовощёкая. Однако она совсем не была похожа на Вереска и его брата. Волосы девушки были длинными и светлыми, а голубые, как небесная высь, глаза молодой хозяйки завораживали даже в свете лампы. И глаза, и полные уста её приятно улыбались. И княжна, словно заражённая этой улыбкой, словно одарённая каким-то общим с незнакомкой счастьем, заулыбалась ей в ответ.

Переведя взгляд на Вереска и, подняв повыше лампу, девушка вдруг испуганно округлила глаза и всплеснула свободною рукою:

— Да, батюшки-светлы! Да ты пошто в крови-то?

— Здрав я, Зовия. Вот, лучше принимай гостью, — Вереск пропустил вперёд княжну.

— Ну, проходите под кров. Не стоит ночи глаза тешить.

Встречающая молодая женщина — Зовия — широко распахнула дверь в дом и повела всех внутрь.

Гости разулись в тёмных сенях с мучным ларём и штабелем толстых мешков. В следующей комнате — светлице княжна заметила широкую лавку и несколько окованных сундуков. Усталые ноги Асилисы первый раз за весь день ступили на рукотканый ковёр. Он был приятно мягким, с растительным узором.

Оставив одну из двух здешних дверей за спиной, они вошли в освещённую кухню.

— Прошу в сокальницу. — Зовия указала рукой на широкие скамьи, что окружали большой, добротный стол.

Хозяйка установила плошку светильника на высокую подставку, изготовленную из тёмного железа кружевной ковки, и тем самым добавила свету в помещение.

Вошедшая и остановившаяся в нерешительности на пороге Асилиса, дивилась всему увиденному. Всё в сокальнице было ей знакомо по родным избам и палатам в княжестве у отца, но только не сам этот дом. Раскрыв уста и очи от удивления, княжна проследила плавность и непрерывность пола, большой стены и потолка, Асилиса поняла что эта такое. Сия большая изба являлась ничем иным, как одним свёрнутым, живым листом лопуха. Стены и перегородки которой, так же были выкроенные из трав и стеблей.

В дальнем углу была сложена каменная печь. У её очага стояла лавка с покрытыми убрусом горшками, перевёрнутыми вверх дном. Стояли застланные расшитым сукном сундуки-решётки. По всему помещению были со вкусом развешаны узорчатые рушники и ширинки. Дополнял обстановку домашнего уюта пушистый, рыжий кот. Размером с небольшую рысь, он мирно дремал на лавке у окна. И если бы не типичный кошачий облик, наличие длинного пушистого хвоста и отсутствие кисточек на ушах, — то княжна бы подумала, что это пардал, лесной зверь пробрался в дом к людям и пригрелся на лавке.

Замешкавшуюся Асилису хозяйка усадила на скамью у окна с занавесями и та, боязливо посматривая на хозяйского пардала, отодвинулась от него подальше. Животное, услышав вошедших и обвив пушистым, словно беличьим, хвостом свои когтистые лапы, село на лавке и не мигая уставилось своими серыми круглыми глазами-плошками на княжну.

— Устала, чай, с дороги-то, по травинам скакати? — Зовия мягко и доброжелательно улыбнулась княжне. — Присаживайся покамест, а Вереск придёт — откушаете.

Зовия выставила на скатерть с оторочью из узорчатой тесёмки большое плоское блюдо с рисованкой — узорами-коньками по краю и вышла в дверь, что спряталась от первого взгляда княжны в углу. Мужчины пропали где-то по дороге сюда, и княжне оставалась лишь компания когтистого хищника. Асилиса вновь с опаской стала разглядывать его. Кот сидел смирно, не спуская с княжны глаз, и разглядывал её с большим интересом. Казалось, что вот-вот он, наклонив голову на бок, промолвит: «Ну, и что ты за птичка такая?» Возможно, кот и задал бы сей невысказанный вопрос, если бы дверь в сокальницу вновь не отворилась. В надежде лицезреть Вереска или Зовию, княжна обернулась и увидела входящую совсем ещё юную, незнакомую девушку. Рослая и справная, ликом и повадкой она чем-то походила на Вереска и Асота. Девушка зашла и тихонько притворила за собой дверь. Увидев Асилису, она ещё с бóльшим удивлением, нежели та, воззрилась на неё. Лик вошедшей, уже не по-детски миловидный, выражал любопытство и растерянность. Кот, дотоле тихо сидевший на скамье, вдруг спрыгнул со своего места и, в два прыжка очутившись подле девушки, стал тереться о её босые ноги. Он вёл себя ровно, как ласковый котёнок в доме у Асилисы: тёрся мордой о длинную юбку, плёл льстивые кружева вокруг ног девушки, ластился и мурлыкал, щурясь от удовольствия, явно признавая её за свою. В сокальнице наступила растерянная тишина. Не ведая, что сказать сидящей на скамье незнакомке, хозяйка кота присела на корточки и, не отводя любопытного взгляда от неё, стала гладить и чесать зверя.

— Добро тебе, дитя, — решила развеять неуместную тишину Асилиса.

— Я не дитя. Мне должно быть не многим меньше твоего, — молодая хозяйка кота слегка сдвинула чёрные стрелки бровей.

Глаза её были самым ярким и удивительным дивом девичьего лика. Они сами притягивали чужие взоры. Очи девушки-подростка не были особо большими, они не цвели красотой сапфира, лазури или изумруда, но их смело можно было назвать незабываемыми. Тёмно-ночными омутами они крали внимание любого смотрящего у правильного носика, у славянских скул, у алых прелестных уст и даже у роскошной каштановой косы до пят.

— Как же величают тебя, дева? — молодая хозяйка рыжей рыси заинтересовала Асилису.

— Гостю первому должно представляться, — девушка упрямо отказывалась от предложенной княжной улыбки.

Асилиса поднялась из-за стола и, приосанившись, положила руки на стол:

— Я — княжна Сарогпульская Асилиса Ладимировна. — Княжна оправила на себе изрядно замызганную хламиду и напустила на себя гордый и высокомерный вид.

— Ну, а как тебя прозывают?

Асилиса снисходительно улыбнулась девушке. Та приоткрыла рот от удивления, но через миг весёлый и звонкий девичий смех забился о стены сокальницы. Девушка смеялась незлобно и задорно. Она смотрела на княжну снизу вверх и прикрывала ладошкой сверкающие белизной в отсвете лампы снежно-белые зубки. Княжну захватили возмущение и растерянность, из-за коих она упустила момент, когда дверь, через которую она пришла, снова распахнулась, и в кухне показались Вереск и Зовия.

— Её величают Окой. — Зовия бросила недовольный взгляд на девушку.

— А ты, Осока, лучше помоги мне. Нечего зубы-то скалить.

Они стали накрывать на стол, а Вереск присел на скамью в самом углу стола. Асилиса поняла, куда он уходил. Парень полностью переоделся и теперь выглядел точь-в-точь, как мужчины, которые ходят у княжны дома: свободная белая сорочка с узорами по оторочью, да светлые штаны. Босой и умытый, Вереск весело улыбался.

Зовия подала Оке, которая оказалась её дочерью, полотенце, и та тоже повела Асилису умываться. Они вышли в маленькую дверь и оказались на воздухе. Большой навес закрывал звёзды. Ока повесила полотенце на столбец и отошла в сторону.

— Сымай портарь, — её голос раздавался откуда-то из темноты, которая скрывала от глаз княжны всё, что было в шаге от неё. — Поди, измотал он тебя — тяжёлый такой.

Асилиса припомнила, что «портарь» — это одежда, кою дал ей Вереск. Она сняла его и передала Оке, что возникла опять рядом с большим кувшином в руке.

— Ты прости за то, что давеча насмеивалася. Уж больно мне твоё одеяние посмехливым показалось, — повинилась Ока.

Она повесила Асилисин портарь на крючок и стала поливать княжне из кувшина на подставленные ею ладони.

— Ты же из-за Закрова? Там такие одеяния вздевают? — блеснула девушка в свете луны белизной зубов и колкостью насмешки.

Вода была чистой и очень холодной, отчего у княжны перехватило дыхание и вымело желание ответствовать на шутку.

— Я из княжества Сарагпульского, — переведя дух, сказала Асилиса, — а портки эти для меня Вереск сделал.

— Ах, с тобой восины кратьбу учинили? — сочувственно охнула девушка. — Эти псы крадливые завсегда девок голомысыми в ремки свои пеленают.

Княжна почувствовала на себе пытливый и насмешливый взгляд юной девушки.

— Теперь ясно, отчего Вереск с тебя очей не сводит, — звеня колокольцами в голосе, вновь проговорила Ока.

Асилиса укрыла порозовевшие от стыда воспоминаний свои щёки в мягкости чистого личника, поданного ей хозяйкой.

Когда девушки вошли обратно в дом — главу стола занимал Асот. Он сидел, облокотившись спиной о стену, и отхлёбывал из большой кружки. Асилису усадили обратно на своё место, между Вереском и подсевшей подле края стола Окой. Когда все расселись, пустующее место на краю лавки занял рыжий кот.

— А сей бездельник что здесь делает? — Асот строго взглянул на кота, спрятавшегося при этих словах за сидящую рядом молодую хозяйку.

Зовия поставила перед Асилисой и Вереском по тарелке с варёным мясом и по кружке с каким-то напитком. Кроме этого, на столе стояла прежняя тарель с нарезанным крупными ломтями хлебом и большая миска с чем-то, залитым мёдом.

— Откушай нашим хлебом, не побрезгуй, — пригласила хозяйка дома Асилису.

Голодная, почитай что с самого утра, княжна, не дожидаясь когда начнёт трапезу сам хозяин, набросилась на еду. Всё: и отварное с травами мясо неведомого зверя, и сладкий ягодный сок, и особенно мягкий белый хлеб, мздрастый и недавно испечённый, — показались голодной девушке необычайно вкусными. Она даже не заметила необычный вкус хлеба, кой не ведал ни ржи, ни пшеницы в своём составе.

Пока Асилиса ела, Вереску, отсутствовавшему два дня, рассказали о делах, творившихся без него. Так, княжна узнала, что подле хозяйства вновь объявился вертень и что, скорее всего, Вереск встретил именно его, а также, что к ним вскоре прибудет гость, отцов коленьник — дядька Ратуй. Что дуралей их, рыжий котище, снова стал скычать дичь из сетей, Василёк, средний сын Асота — сплёл первую нить, а старший из сыновей — Тривол — всю ночь караулил восин подле дома, и что он — вылитый его дядька Вереск.

Когда Асилиса, отставив в сторону пустую тарель, принялась за чашу с оказавшимися там орехами в мёду, разговор плавно перешёл на вересковые дела. Тот, уже отужинав и попивая из кружки, рассказал, что первый день своего отсутствия он провёл впустую, а вот во второй день ему повезло. После полудня он увидел восинского гонца-скоропара, который на борзе пронёсся в сторону Трибуса. Ловить его Вереск не стал и, как оказалось, правильно сделал. Скоропар нёс весть о приближающихся к Закрову людях, и верно, вскоре по направлению к дороге пронёсся целый отряд. Касог затаился и приготовился. Он увидел, как на обратном пути этот отряд нёс запелёнатого человека. Ну, а дальше Вереск дождался нужного момента и перерубил сдерживающие западню верви. Травина выправилась и потянула за собой вязки, сеть расправилась и туда угодила большая часть восин. Оставшейся на свободе старухе, в которой Вереск узнал матрой — няньку принцессы, оставалось только без толку нарезать круги в воздухе.

Асилиса задавалась вопросом о том, зачем Вереск караулил восин, и допивала сладкий сок из своей кружки, когда разговор дошёл до неё.

— Ну, а ты коим образом сюда попала? — задал вопрос Асот, и все перевели свой взгляд на княжну.

Асилиса рассказала обо всех своих злоключениях, произошедших после того, как они с Яромиром свернули с большой дороги, умолчав о том, что за дело повело её от родного дома. Её никто не перебивал, а когда она закончила, Асот почесал свою коротко стриженую бороду и сказал:

— Да-а-а, дева, круто у тебя жизнь ныне попеременилась. Ни в одном многосонье не узришь. — Он посмотрел в глаза девушке, — и не свидишь ты боле ни отца, ни мать родных, да и вообще ни единого знакомца не встретишь. Это наперво дóлжно разуметь.

— Мне Яромира, жениха своего сыскать надобно. — Губы у Асилисы дрогнули. — Опосля же, выбираться из земель ваших, — страшенных да беззаконных.

— Яромира тебе уже вряд ли сыскать. А выбраться из-под Закрова ещё ни единой живой душе не случалось. Сожрут. Многоножица али мравий какой. Их там, за Закровом-то, аки звёздами посыпано. И самая малая букава та — росточком медведю ровня.

Асот отхлебнул из кружки и, помедлив немного, не последует ли вопросов, продолжил рассказывать. Он поведал о черте, перейдя кою, любое живое существо уменьшается размером. И о том, что обратного пути нет, — вернуть прежний облик не удавалось ещё никому.

— Да ты и сама должна разуметь, очи чай имаешь, — всё зришь. До небу травы, что ни цвет — шатёр да бестии со мушиными крылами. А что вдале изришь, — то может поболе чудным и затейным явиться, — закончил он.

— На дорогу мне надо поспеть… — Асилиса упрямо нахмурила чёрные брови, старательно сдерживаясь, чтобы не расплакаться, — очень надо.

— Я всё разумею, что ты молвишь. — Асот понимающе покачал головой, — но и ты уразумей. С этакой смертоносной раной на главе ночью кажному изгибель. Восины не добили, дак Шестиглав докончит. Восин не прирежет, дак вертень выпотрошит. Да и что, мало хищного зверья по ночам мается?

Асилиса отставила пустую кружку в сторону и сжала кулаки, положив их перед собой на стол. Лик её был хмур и выражал упрямство.

— Да узри же ты, девка, — глубоконощье на дворе! — Асот начинал терять терпение.

— Я в одиночку отсюдоши токмо ко пятому дню дойду, а с тобою и за седьмицу не дотащиться. Касоги мы, а не восины скорокрылые! Разумеешь?

— Наипаче тогда ж было б остаться у людей со крылами. — Асилиса упрямой козочкой наклонила голову:

— Небось, сговорилась бы на дорогу снести, коли изначально не смертвили.

— Они бы тебя и подавно не смертвили бы, — невесело усмехнулся Асот. — Вот только от жизни такой, коя у крыс этих крылатых, тебя бы ждала — иные девки сами себя жизни лишают, а иные и ума лишаются. Поелику похаба та нечеловечья, звериная похуже смерти и бесчестия будет.

Кулачки княжны разжались сами собой. Она подняла взгляд на Асота и, зардевшись, вновь опустила голову.

— Я к Яромиру хочу… — глаза девушки заблестели слезами, — меня тятя будет искать…

Асилиса посмотрела на грустно взирающего на неё в ответ Вереска, и перевела взгляд на Зовию. Из ясных очей княжны полились слёзы. Она закрыла лицо ладонями. Зовия оставила в покое ткань своего передника, которую за всё время разговора нервно теребила, и решительно поднялась со скамьи:

— Ну всё, довольно. Ночь-полночь на дворе. Утром всё договорим. А сейчас почивать пора уж давно. — Она обхватила Асилису за плечи и помогла ей подняться:

— Пойдём, красавица, положу тебя у Оки в комнате. Ока! Поди, застели ещё одну постель.

Дочь недовольно сдвинула брови, но перечить матери не посмела. Она резко и порывисто поднялась. А затем, вскинув гордо и обиженно голову, быстрым шагом и нарочито громко топая голыми пятками, прошествовала вперёд.

Поддерживая Асилису за плечи, Зовия провела её через тёмную светлицу, вывела на улицу и через небольшой подвесной мостик, идущий наверх, препроводила до опочивальни Оки. Когда они вошли, широкая скамья у противоположной стены от не менее широкого ложа хозяйки комнаты была разобрана, а на небольшом столике у окна горела лучина. Зовия усадила Асилису на предназначенный ей одр и, пожелав спокойного сна, вышла. Княжна утёрла слёзы и осмотрелась. Маленькая, стоявшая на красивой кованой подставке лампа, давала лишь необходимое количество света для того, чтобы девушка увидела занавешенное окно, стол с резными ножками да пару сундуков — большой и малый, кои тускло блестели медью по углам комнаты. Сия горница-дом также была свёрнута из единого лопушиного листа.

Подле большего из сундуков, стоя на коленях, перекладывала вещи Ока. Она быстро нашла то, что там искала и, поднявшись на ноги, закрыла крышку.

— Вот, можешь это надеть. — Ока подала Асилисе ночную рубаху и, прищурившись, осмотрела княжну:

— Думаю, тебе подойдёт.

Поскольку усталые пальцы княжны напрочь отказывались её слушаться, касоженка сама помогла гостье разоблачиться из своего странного и необычного одеяния.

— За куполом все княжны кожей такие белые? — Ока добродушно улыбнулась, глядя на обнажённую Асилису.

Та смущённо отвернулась, и поспешно надела сорочку. Рубаха была длинная, ниже колен, снежно-белая, и ароматно пахнущая мятой. Девичий узор — ромбы с четырьмя точками по углам, украшали красной искусной вышивкой орнамента её края. Асилиса устало опустилась на край постели.

— Ока, это правда? Правда то, что Асот молвил? — княжна снизу вверх посмотрела на девушку. — Он мёртв, и родных мне боле не свидеть?

Ока бросила в угол комнаты кучу тряпья, бывшую недавно единственной княжниной одеждой, и присела подле своей гостьи.

— Да, отец завсегда правду молвит. Но ты не держи на него обиды, он не камнесердый, но просто промысливает обо всех и держит ответ за многих. — Ока приобняла Асилису одной рукой за плечи, а другой утёрла платком ей со щёк солёные капельки:

— Ты очи не слези. У нас мама ровно, как и ты, из-за Закрова. Они с бабушкой и дедом ехали из города и попали сюда. Деда вмиг убиша, а бабушку с мамой, — она тогда ещё младицей была, восины кратьбу учинили. И кончить бы ей свои дни лютой и похабной смертию, коли отец бы мой и не спас. Ровно как тебя, Вереск.

— А почто восинам жёны? Они их едят или бесчестят? — Асилиса подняла глаза на Оку и впервые увидела в них глубокое сострадание.

— Им нужны отроковицы… — не досказав, Ока вздохнула и поднялась. — Почивать пора, а то вон — глубоконощье за окном.

Она задула лучину и стала стягивать с себя одежду. Лунный свет высеребрил её красивое и полное сил, крепкое и натренированное от постоянных лазаний по стеблям, девичье тело. Стоя спиной к Асилисе, Ока надела ровно такую же рубаху, какую дала ей, и юркнула под одеяло. Княжна последовала её примеру. Постель была мягкой и пахнущей свежестью, а деревянные доски лавки нимало не ощущались под толстой периной. Большая и мягкая подушка сразу же похитила волю девушки, а долгожданный сон медленно растёкся по мыслям и воспоминаниям. Сквозь полудрёму Асилиса услышала голос Оки:

— Спи, Асилиса, Род уже простёр над тобой свои длани, раз ты жива осталась…

И уже через мгновение, княжна спала крепким сном и снился ей Яромир и клятвы, которые он давал ей. Впервые, Яромир поклялся оберегать Асилису когда его приставили к ней гриднем, лета эдак три назад. И второй раз уже ей лично, наедине, держа её руки в своих руках, стоя подле осёдланного и собранного коня. Дюжий и по-медвежьи грубоватый Яромир совершенно переменился за эти два года, став единственно любезным её сердцу. И хотя плечи с «подставышем», могута богатырская и великомощие Асилисиного избранника увеличились от роду, но вот осанка, витийствование, обходительность, приобретённые за это время, княжна приписывала исключительно своим заслугам. Блистал Яромир и доблестью ратной, не единожды выезжая со дружиною княжескою на бранные дела. Даже воевода Светобор завсегда благохвалил его перед князем. Горячо благовосхвалял, покудова не узнал об их любви…

Клятвы, и пламенная вера Асилисы в то, что Яр исполнит их, хранили княжну от отчаяния и последнего в её жизни прыжка в зелёную бездну.

В сокальнице за столом сидели два человека. Асот долгим и усталым взглядом смотрел на Вереска:

— Знамо, придётся тебе вести княжну свою на дорогу, — насмертника её рыскать.

— Ведаешь сам, — не сыскать его там. — Вереск устало откинулся о стену. — Зверьё, да ночь все следы укроют.

— Вот пущай сама и узрит. Опосля, как очи-то просохнут, сама за тобою последует. — Асот потёр ладонью загривок и зевнул. — А иначе как же? В обрат ходу нет, в Лодь дойти ещё потребно, да и свои такие же княжны имеются, а у чернолатников, коли встретит их, сама не схочет остаться. Не смереть же ей на дороге этой? Это она за Куполом княжна — хоть награду, хоть выкуп сполучить можно. А тут она — самая обычная девка. Шестиглаву на профит, крысам летучим на поругание.

Тут вернулась Зовия и принялась убирать со стола.

— Почивает твоя княжна, — мягко улыбнулась она Вереску.

Асот широко зевнул в ладонь и поднялся.

— Ничего, сведи её на дорогу. Поплачет, слёзы утрёт, — вот и веди тогда в обрат. — Сочувственно похлопав брата по плечу, Асот вышел в дверь, ведущую в светлицу. За ним поднялся и Вереск.

— Благодарю тебя, Зовия. Добрая ты и ласковая. — Касог в раздумьях поплёлся следом за братом.

— Вереск! — окликнула его Зовия. — Она подошла к нему и погладила по голове, взъерошив волосы, как это обычно делала его мама.

— Вереск, милый, княжну своего сердца можно найти не только в своей паутине. Её надо сперва отыскать у себя в сердце.

Парень заглянул в понимающие глаза Зовии, которые тут же перелили свою улыбку в его очи. Он улыбнулся ей в ответ, и отправился спать.

Лёгкий ветерок проникал в открытое окно и, отворачивая край плотной шторины, подглядывал за спящей. Ветерок был робок и ограничивался лишь лицезрением. Лучик солнца, который появлялся в прорехе каждый раз, когда та образовывалась, имел характер намного смелее и настойчивее. Его длинная полоса постепенно чертила линию от окна до самой девушки. С течением времени, солнечный луч приближал свой свет всё ближе и ближе к спящей. Казалось, что солнце только для этого и гуляет по небу, чтобы обязательно достать своим лучом до лица Асилисы. Однако ему всего лишь было обидно, что давно освещаемый им мир был совершенно далёк от почивающего не по времени человека. Призвав в помощь ветер, свет добился-таки своей цели. Солнце нашло, наконец, нужное место на небосводе, когда протянувшийся от него луч прямой стрелой лёг на лицо девушки, и достал её веки, смежённые сном.

Асилиса проснулась. Она видела во сне свой терем, батюшку, молодую девку Лушу, которая ей прислуживает, и даже то, как княжна даёт Луше наказ разбудить её рано поутру. Луша как всегда смеётся и только кивает головой, а Асилиса сердится и вновь ей выговаривает. Не открывая глаз, княжна потянулась и хотела перевернуться на другой бок, подальше от лучика, но что-то её остановило. Вместе со сном мигом улетучились спокойствие и безмятежность. В память ворвался вчерашний день, и страшная действительность до боли сжала сердце девушки. Она открыла глаза и огляделась. Вчерашняя комната выглядела гораздо веселее, чем при свече. Вышитые платы красивым своим узором красили стены комнаты. Оба сундука оказались ярко раскрашенными растительными орнаментами: цветами и ягодами. Сама чудесная горница оказалась милой и очень уютной.

Осоки в комнате не было, а её постель была ровно заправлена. Княжна села и обнаружила на ближайшем сундуке одежду. То были длинная юбка, рубаха, сарафан и пара платков. Асилиса выбрала рубаху с юбкой и однотонный синий платок. Выбор обуви не предполагался. Единственная ныне присутствующая обувка — плетённые из толстых листьев лапти, которые оказались точно впору, и мягко обвили ступни княжны.

Обрядившись, Асилиса открыла дверь и ступила на небольшой островок листа, который располагался сразу за дверью и напоминал балкон. Княжна ощутила яркие и дурманящие запахи этого огромного травяного мира. Невидимые глазу цветы манили сладкими ароматами, и что-то неизвестное слегка дурманило голову горьковатым и терпким полынным запахом. Асилиса вспомнила мгновенное ароматное потрясение, которое испытала вчера. Потрясение не менее сильное, нежели от увиденного и ощущаемого, как только они с Яромиром оказались под Закровом.

Перил на балконе не было, но к нему крепился конец подвесного мостика, на коем были поручни и который другим своим концом утыкался к соседнему листу. Лист тот рос ниже и был гораздо больше девичьей спальни, хотя и был собран по тому же принципу. Княжна догадалась, что на противоположном листе находится вчерашняя кухня.

Она осторожно ступила на мостик, который плавно прогнулся под её весом. Под неплотно подогнанными досочками виднелась пучина зелени всевозможных оттенков. Княжна остановилась на самой середине моста и, перегнувшись, глянула вниз.

Земли она не увидела — всё застилали листья. Они были под девушкой и вокруг неё. Стебли, соцветия, побеги, ростки — полное господство всего зелёного. У Асилисы закружилась голова. Она посмотрела наверх — и там, над её головой, тоже была зелень. Зелень яркая, сочная и солнечная. Тоненькие лучики светила пробивались сквозь растительную завесу, отражались на влажностях, искрились в оставшихся кое-где капельках воды, перепрыгивали с листика на листик и просто лежали большими яркими лужами на открытых местах.

Сбоку от мостика княжна увидела толстый стебель растения, на котором и находился дом касогов, как назвал его Вереск — «летовье». Это был лопух. Вниз его стебель уходил в тень огромных листьев, и постепенно становился коричневатым. А вот вверху картина была более разнообразной. Там листья были намного меньше и, сходя на нет, открывали большой лоскут синего неба. Кроме почивальни Оки и кухонного дома, ещё три лопушиных листа были свёрнуты в комнаты-избы.

Девушка пошла дальше и, открыв дверь в общий дом, попала в знакомую светлицу. Она, как и вчера, была пуста. В сокальнице, где ночью трапезничали гости, также пусто. Диковинного зверя видно не было, а на столе стояла большая миса, покрытая полотенцем, от которой по всей кухне шёл сладкий ягодный запах. Из-за двери, через кою Асилиса ночью выходила омываться, слышался звонкий ребячий смех. Девушка вышла на большое пространство широкого лопуха. Глубокая тень навеса скрывала её от полуденного солнца и взглядов присутствующих здесь людей. Почти на краю листа стоял Асот с большим мотком бесцветной нити. Один из её концов уходил в переплетения ещё только начавшей образовываться сети, другой конец был закреплён на длинном шесте, вбитом прямо в лист под ногами. Асоту помогал молодой паренёк — его сын. Он был крепко сложен и светловолос. Парень держал незаконченную часть сети, и с серьёзным видом помогал отцу. Он изредка бросал взгляды на резвящихся в большой сети, натянутой над соседним листом, трёх мальчишек. Они были почти что голые и с азартом, цепко и быстро перебирая руками и ногами, шумно играли в ячейках сети. Паутина тянулась наискось от нижнего листа к верхнему. Нижний чашеобразный лист вмещал в себя прозрачную и блестящую на солнце воду, в которую периодически срывался очередной зазевавшийся мальчуган. Поднимались фонтаны брызг, но, выбравшись, мокрый ребёнок вновь упрямо карабкался наверх.

Асилиса вышла на свет и подошла к хозяину летовья.

— Доброе утро, Асот, — улыбнулась она.

Паренёк, помогавший Асоту, во все глаза смотрел на подошедшую девушку. В отличие от своих братьев он был одет в штаны и рубаху.

— День добрый, — отозвался Асот. Он глянул спокойным взглядом на княжну и продолжил плетение.

Асилиса помялась на месте. Она не знала никого из этих людей и чувствовала себя очень одинокой. Спасший её Вереск был единственным человеком, которого она могла назвать близким в этом, совершенно ей чуждом, новом мире.

— Ижде Вереск? — спросила Асилиса.

Её голос был очень звонким, посему, отражаясь в полуденном воздухе, он быстро собрал на краю паутины всех троих мальчишек. Разновозрастные, они, словно воробышки, уселись в ряд и с любопытством стали таращить свои детские глазёнки на гостью.

— Водоносы ладит, — ответствовал княжне Асот, указав когтеобразным ножом, с помощью которого он мастерски плёл свою сеть, куда-то наверх.

Асилиса запрокинула голову, но кроме больших широких листьев ничего не увидела.

— А пущай он подойдёт, — попросила она. — Мне с ним говорить надобно.

— Как работу свою исполнит, так и подойдёт, — кивнул в ответ хозяин.

— Мне потребно уговориться с ним. Чтоб сегодня же свёл меня на дорогу, — не унималась княжна.

— Сведёт, — снова кивнул Асот. — Завтра побрезгу и сведёт.

— Мне не нужно завтра! — вспыхнула Асилиса. — Пусть сведёт сейчас.

— Натяни край и запусти под низ, — сказал Асот напарнику и спокойно продолжил свою работу.

— Ты слышишь, Асот! Мне потребно на дорогу! Сейчас!

— Ты, княжна, коли будешь так почивать, дак и к осени не соберёшься, — не отрываясь от дела, сказал Асот. — А сейчас ты далече не уйдёшь. До ближайшего ночёвья целый день пути. А ночью в чаще тебя любой оглоед схарчит.

— А пошто же меня не разбудили? — искренне разозлилась княжна.

— А вот ты няньку с собой и прихватила бы, — ухмыльнулся Асот. — Да стражей сотенку, чтоб нянькались с тобой да будили, когда ты им велишь.

— Ты что ж, думаешь, что я дитя малое? — окончательно рассердилась Асилиса. — Коли я княжна, то и…

— А покамест поди-ка ты, княжна, в сокальницу да ягодок отведай, — перебил её Асот и язвительно добавил:

— Нянька твоя за ними спозарану уж сбегал.

— Да не надо мне нянек! — серчала, подбоченившись, княжна. — И ягод не надо! И вообще, ничего мне вашего не надо!

— Что, и срачицу тоже скинешь? — ухмыльнулся Асот.

Асилиса хотела гордо отказаться и от юбки с рубахой, но, вспомнив, в чём тогда останется, зарделась.

— Ах, ты… селезень надутый! — ярилась девушка. — Коли так, то я сама дойду! И до дороги, и до Сарогпула дойду! А как понаедут сюда вои тятины, то все ваши лопухи конями-то и повытопчут!

Она резко развернулась на пятках и, шлёпая ногами по сырому от влаги листу, пошла к двери.

Когда же она скрылась в доме, то Тривол, державший нить неоконченной паутины, с тревогой посмотрел на отца. Асот опустил голову и что-то коротко и тихо сказал. Тривол понял, что это были те самые слова, которые делают мужчину мужественней, и которые ему пока запрещалось произносить или даже слушать. Отец поднял голову и, посмотрев на сына, повернулся к затихшим младшим братьям и крикнул:

— Василёк! Сыщи скорей Вереска. Скажи ему, чтоб шёл — с девчонкой своей нянчился.

После этого Асот вновь посмотрел на старшего сына.

— Верхнюю ослабь и затяни край, — голос его вновь был спокойным и мягким.

Асилиса промчалась через манящую сладкими ароматами кухню, большую светлицу и тенистые сени. Выскочив на улицу, она оглянулась. Большое пространство листа было пусто, а по левую руку виднелась стрелка мостика. Он, как нельзя кстати, был опущен, и княжна намерилась им воспользоваться. Но, подойдя, она увидела большой, невесть как здесь оказавшийся, одинокий мешок, лежавший подле мостка. Это немного смутило её, и она подошла ближе к нему. Мешок был заплечный и цветом своей зелени скрывался в тени. Девушка ещё раз огляделась и, не увидев никого, подошла к краю листа и заглянула вниз. Разглядеть там она никого и ничего не успела. Неожиданно правая нога её поехала по влажной поверхности листа и Асилиса, взмахнув руками, соскользнула вниз. Так как падала она спиной к краю листа, то ухватиться ни за что не успела, зато испугалась дюже. Девушка пролетела сравнительно небольшое расстояние, когда чья-то сильная и длинная рука внезапно схватила её за ворот рубахи. Та затрещала, но добротная ткань, шитая крепкими нитками и умелыми руками, всё же выдержала небольшой вес княжны. Девушка пискнула и поехала обратно наверх.

— Это что за яблочко вдруг сверзлось ко мне в руки? — раздался чей-то весёлый голос.

Рука подняла Асилису ещё повыше, и теперь она увидела косматую и бородатую голову, которая улыбалась широкой, с выщерблинкой в передних зубах, улыбкой и странными светло-зелёными глазами.

— Что-то уж больно бледноватое яблочко, — засомневалась голова. — Да и худосочное какое-то…

Асилиса скосила глаза и смогла почти полностью разглядеть своего спасителя. Это был мужчина старше средних лет, высокий и худощавый, но очень жилистый и сильный. Он держал девушку на вытянутой руке и рассматривал её, как рассматривают котёнка, взявши его за шкварник. Всё тело мужчины: его косматая голова, длинные руки и ноги были одеты в такой же чудной облегающий костюм, который был на Вереске вчера днём. Отличался лишь тёмно-зелёный его портарь, кой имел нашитые медные, чеканные кругляхи.

— Ижде такие девицы растут? — картинно вопросил человек. — На коих травинах-былинах спеют?

Асилиса уже отошла от испуга и, подёргав ногами и руками, решила дать отпор такой наглости. Она сдвинула брови и открыла рот для гневной тирады.

— Дядька Ратуй! — раздался знакомый голос откуда-то сверху.

— А, Вереск! — воскликнул мужчина и помахал свободной рукой выглядывающему с верхнего листа парню. — А я вот спустился за своим оброненным зубом, а тут — девицы прям в руцы падают. Не ты ли потерял?

Спустя некоторое время Асилиса уже сидела в той же сокальнице, за тем же столом и, вкушая богатую на сей раз трапезу, слушала чудесные и загадочные рассказы поймавшего её человека. То был ожидаемый всем семейством дядька Ратуй. Родной брат матери Вереска и Асота. Ратуй был холост и, как большинство холостых касогов, уходил в странствия. Странствия могли продолжаться и год, и два, и десять лет. Всё зависело от пристрастий самого касога, от его семьи и шансов найти себе хоть какую-нибудь невесту. Так, старший брат Асота, ушедший более пяти лет назад за поиском своего счастия, так до сих пор и не объявился. На этот раз дядька Ратуй пространствовал два года. Всё семейство: и мальчишки, и Осока, и даже степенный Асот с большим вниманием слушали повествования о тех далёких местах, где удалось побывать их коленьнику. Ратуй говорил громко, много, красочно и постоянно размахивал руками. Его голос весёлым и смешливым раскатом громыхал в кухне. Дядька сказывал о странах и народах, обитавших дальше по Страте, о больших изумрудных змеях, что прилетают порой с болот, о смелых и отважных рыжелатных воинах, о полных мудрости старых людях, о прекрасной Берегине, живущей в уходящей под облака стальной башне, о хищных детях многоножицы, о народе летучих колесниц и о великом море, что раскинулось за обширными равнинами. Само море дядька Ратуй не видел, но чудеса и диковины его глубин зрел воочию.

Но более всего разговоров да расспросов у всех присутствующих было о ярмарке — не той, что находилась подле Лодьи, а о той, летней, что устраивалась между озером и рекой. На неё съезжались народы и племена со всех окрестных сторон и стран, привозя с собой дары и чудеса своих земель. Чаще всего, сами существа являлись более чудными, нежели их товары.

Самого же дядьку поразило то огромное пространство, которое занимает Высокотравье. Пропутешествовав по Страте пару лет, он прошёл только лишь малую её часть. Невиданные земли, огромные, никем не заселённые пространства, диковинные травы, чудные древние строения…

Асилиса слушала все эти рассказы, как сказку. Сказку, которую рассказывает странствующий перехожий дядька. Она не понимала и даже просто отказывалась понимать, что все эти сказы — теперь быль её бытия. Княжна продолжала убеждать себя, что это — совершенно не её мир. Это пройдёт. Это останется лишь в её воспоминаниях на всю жизнь и будет передаваться в её семье из поколения в поколение. В родном Асилисином княжестве Сарагпул.

Оставшееся время до вечера княжна провела в комнате Вереска. Это помогло ей немного забыться и даже весело посмеяться.

Горница Вереска немного отличалась от почивальни его сестры и общего дома. Лист, из которого была она свёрнута, образовывал более округлую форму так, что помещение напоминало лежащую на боку огромную бочку с двумя окнами и дверью. Дверной проём сразу же за порогом обрывался в пустоту, а вместо лестницы или мостков, имелась длинная сеть. Сеть служила также и ложем. Она была натянута между противоположными стенами под самым потолком. Всё помещение было увешано, заставлено и заложено разными знакомыми и совершенно непонятными княжне вещами. Асилиса сидела на сундуке и с удивлением разглядывала всё это разнообразие. Вереск был очень радушным и гостеприимным хозяином. Ему было немного неловко за тот бардак и неопрятность, которые царили в его комнате, и он старался компенсировать это своим обаянием и готовностью всё показать и рассказать. И до самого вечера из комнаты, расположенной высоко над всем косцовьем, слышался весёлый девичий смех.

После ужина, за коим было тоже весело и шумно от дядькиных, порой нескромных шуток, все разошлись по спальням. И вот тут Асилиса вновь столкнулась с дилеммой. Для утреннего похода Ока предложила ей свои крепкие кожаные штаны, короткие сапожки, светлую рубаху и тёплый кожушок. Все вещи были добротные, чистые и даже красивые. Осока имела хороший вкус и умелые руки, и княжна вовсе не брезговала её вещами. Да и не было у неё никаких претензий и к самой, любовно вышитой одежде. Проблема была лишь в штанах. Порты княжна одевать отказалась наотрез. Как ни уговаривала её Ока, как ни доказывала, что в лесу лишь только такой вид одежды годится и что, в конце концов, будет более срамным повиснуть вверх ногами на каком-нибудь ростке со сползшей на голову юбкой, Асилиса была непреклонной. Пришлось молодой хозяйке подарить ей и юбку, и рубаху, и красивый изумрудно-рыжий, в цветах, плат.

Потом княжна, уже лёжа в постели, долго разговаривала с Окой. Лампа была погашена, и лунный свет серебрил убранство комнаты и девичьи речи. Княжна выспрашивала у хозяйки о касогах, о том, где они зимуют, о ней самой, её семье и особенно о Вереске. Осока была небольшой любительницей поговорить и вскоре заснула. Княжна же, выспавшаяся до обеда, ещё долго лежала и думала о своей собственной жизни, но, наконец, уставшая от насыщенного событиями дня, тоже уснула. Спала она крепко и без сновидений.

Утром, когда ещё было почти что темно, на краю огромного листа стояли пятеро человек. Предутренние сумерки холодили кожу и пугали таинственными очертаниями теней, полутонов и выступающих из мрака предметов, которые уходящая ночь в отчаянии отступления оборачивала страхом. Было влажно и очень тихо. Лишь изредка большая капля серебряной в луне воды скатывалась по покатой поверхности листа и звонко ударялась по нижнему его собрату, весело разлетаясь на мелкие искры брызг.

- Ждать буду до первого снега. -- Асот протянул Вереску заплечный мешок. – Коли не поспеешь, иди прямиком в Старый ряж.

Парень взял торбу и закинул себе за спину. Там уже был перекрученный осьмушкой, большой моток нити и длинная сеть. Ремень, опоясывавший портарь и стройную талию касога, тяжелили многочисленные кармашки, подвешенные мешочки и кривой меч. Из-под чёрного пятна портаря выглядывала пустота, которая оканчивалась светлыми ладонями и чёрными пятнами коротких сапог. Отдельно летавшее во тьме лицо Вереска, повернулось к нервно кутавшейся в кожушок Асилисе, и в очередной раз одобрительно улыбнулось ей. Зовия помогла княжне закинуть на плечи сумку и на прощание поцеловала её в лоб. Подойдя к Вереску, она любяще обняла его. Асот крепко пожал руку брату и, хлопнув по плечу, решительно кивнул ему головой. Настал черёд Оки. Она также, не думая произносить никаких напутственных речей, шагнула к княжне. Возможно, прощание так бы и осталось безмолвным, если бы в это время из темноты, с той стороны, где чернел проём двери в сени, не появился дядька Ратуй. Он был в одних коротких штанах и зябко обхватывал себя руками за плечи.

— Ну, княжна, давай не свались сызнова, — весело подмигнул он Асилисе. — А коли сверзнешься, — юбку свою тады распускай. Так до земли плавно и опустишься.

Осока недовольно посмотрела на дядьку и, громко вздохнув в ответ на его шутку, обняла княжну и Вереска. Дядька Ратуй ограничился лишь тем, что подтянул племяннику ремень, и хлопнул его по спине. Наконец, Асот отвязал верёвку, удерживающую стрелку мостика, и она перекинулась на невидимую отсюда сторону. Вереск помахал всем на прощание рукой и скрылся следом за княжной в темноте.

Асот крепко сжимал верёвку в своей руке. Он молча смотрел в сумерки и хмурился. Предчувствия, словно очертания его собственного летовья, в котором он был хозяином, всё чётче проступали из сумерек сомнений. Но, впрочем, Асот хмурился довольно часто.

Словарь непонятных слов и выражений:

Нестьь, якоже прочии человецы - я не таков, как прочие люди.

Постромка – ремень или верёвка, при помощи которой передаётся тяговое усилие.

Длань – ладонь.

Ижде – где.

Закров – купол, укрывалище.

Талан – судьба.

Тоното – паутина.

Полонянка – пленница.

Хитник – грабитель.

Скычать –выкрасть.

Стремливо – быстро.

Тещи – идти.

Хороняка – трус.

Мнишь – думаешь.

Клюкавый – коварный.

Срачица – сорочка, рубаха.

Ланиты – щёки.

Закорки - заплечье и поясница.

Выя – шея.

Ряж – фундамент дома, который имел вид каменных валов.

Седьморечить – повторять.

Ловительствовать – охотиться путём ловления.

Супава – красавица.

Застил – затемнил.

Сокальница – кухня.

Убрус – платок.

Сундук-решётка – окованный полосами железа сундук.

Рушник – полотенце.

Ширинка – небольшое полотнище ткани.

Пардал – рысь.

Голомысыми – голыми.

Скоропар (от скоропарный) - способный быстро летать. Дословно, крылатый гонец.

На борзее – быстро.

Очи имаешь – глаза имеешь.

Глубоконощье – поздно ночью.

Средонощье – полночь.

Средодневье – полдень.

Наипаче - всего более, в особенности.

Камнесердый – жестокий сердцем.

Промысливает – продумывает.

Насмертник – приговорённый кем-либо к смерти.

Побрезгу – поутру.

Сверзлось – упала.

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 3. ОХОТА НА СЛЕДОГОНА

Отряд преследователей лишь на несколько часов отставал от влюблённой пары. На исходе дня шестнадцать конных мужчин достигли перекрёстка с камнем на обочине дороге, что вела к скрытому в низине дому.

Ехавший несколько впереди прочих легко оборуженный человек был младше средних лет и не носил тяжёлого доспеха. Склоняясь с седла, он на всём скаку взглядом выхватывал из дорожной пыли укрывавшиеся там следы. Ближе к перекрёстку он замедлил бег коня, а у самого поворота и вовсе осадил его. Скакавшие следом воины остановились, не доезжая.

Вперёд выехал пожилой рубака с длинными усами и бородой. Он снял ездовую рукавицу, сделал обережный знак рукой и привстал на низких стременах.

— Где они, Искрен? — его молодые и зоркие не по годам глаза пробежали по зелёной тропке и теперь пристально рассматривали покоящийся в низине дом. — Неужто в пропадшее место свернули?

Тяжёлый доспех, что так ладно сидел на нём, отличался богатством отделки, искусством ковки и явно выдавал в хозяине воеводу.

— Похоже на то, — Искрен, высматривавший следы на дороге, украдкой оборотясь, кинул быстрый взгляд на ожидавшую дружину. — Но нам туда с разбегу нельзя. Недобро там…

Прочие воины, что двигались следом в походном строю, роднились единообразием своих лат и превосходной выучкой. Это также явно выдавало во всех этих бойцах отлично сбитую княжескую дружину — кованую рать, избранную для длительных боевых переходов. На всех были шишаки с личиной, пластинчатые латы, одетые поверх кольчуг, тёмно-синие штаны заправлены в высокие сапоги. У каждого к седлу были приторочены лук, колчан со стрелами и длинное копьё. Недлинный каплевидный щит, что так ладен и для конной сечи и в пешей рубке, виднелся за каждой спиной. Солнце с волнистыми лучами на сверкающих умбонах довершало причастность всех воинов к единству в служении одному господарю.

Из-за спин дружины выехал шестнадцатый участник преследования. Высокомерность его соперничала только с его же высоко вскинутым подбородком и надменным блеском в чёрных, едва раскосых глазах.

— Ты потерял след, Светобор? — сухой, как пергамент, голос резал слух и нервы. — Я всё ещё предлагаю тебе свою помощь.

— Благодарствую, Нергал, я пока справляюсь, — бородатого воеводу раздражал не только голос и манеры колдуна, но более всего его методы и способы, предлагаемые для решения задач. — Искрен молвит, что они съехали с дороги на сём трипутье. Видно, к истьбе направляются.… Ныне подъехавший лишь громко и пренебрежительно фыркнул.

Он не являлся воином. Он даже не являлся причастным к служению единому с остальными воинами княжеству. Это был человек ночной ворожбы и чёрного чародейства. Это был колдун из далёкой халдейской страны, выписанный Великим князем за немалую плату золотом.

Вся одежда колдуна: длинный походный плащ с глубоким капюшоном, тонкой шерсти штаны, заправленные в сапоги, и тонкие перчатки на руках — всё имело цвет холодной ночи и запах могильной тьмы. Оружия видно не было, но Светобор знал, что под одеждой, на ремне висел короткий широкий нож. Жертвенный нож. Бородатый воевода также знал, что одна из седельных сумок скрывает оружие, что будет пострашнее и опаснее сотни ножей.

— Если следопыт уверен в сём, то отчего же мы в нерешительности тут топчемся? — Нергал скривил тонкие губы, — словно… словно дворовая девка в бане с мужиками.

Ноздри воеводы гневно расширились, втягивая воздух. Он перевёл взгляд на следопыта Искрена. Его взгляд выражал ярость на этого заморского чёрного хоря, который, проживая менее года на довольствии у его князя, принёс с собой заморские похабства, но так и не понял чистоту нравов этой земли.

— Людям и коням роздых необходим, — терпеливо объяснил Светобор. — Да и прежде чем соваться в эту низину, пути разведать надо. Соглядатая заслать… Воевода мельком бросил хмурый взгляд на колдуна и стал отдавать команды.

Воины, опасливо оглядываясь на выстланную зелёным дорогу, принялись спускаться по противоположной тропинке, ведущей к лесу. Достигнув деревьев, они спешивались и вязали поводья на протянутые им ветви. Светобор, крякнув от усталости в затёкшем теле, также сошёл с коня и принялся разминать поясницу подле своего вороного. Расталкивая латников, к воеводе подскочил брызжущий ядовитой слюной Нергал.

— Что ты делаешь?! — змеем зашипел он. — Сейчас ни в коем случае нельзя останавливаться! Даже тупому ослу ясно, что княжна и её похититель в той избе. И теперь тебе захотелось старые кости у огонька погреть. Ты что, Светобор, избы испугался? Или вам всем невтерпёж набить брюхо мясом?

Голос колдуна уже не был насмешливо-пренебрежительным. Он сверкал глазами разгневанной гадюки и скалился длинными клыками из-под верхней губы. Нергал в ярости сбросил капюшон, и голая, костистая голова только усилила сходство заморского колдуна с пресмыкающейся тварью. На гладкой макушке черепа заходящее солнце высвечивало кровавый багрянец.

— Дружина с утра уже путствует. А ежели беглецы в истьбе, то и вовсе никуда не денутся, — воевода Светобор высвободил руку из костлявой хватки колдуна. — Дружам необходимо оправиться и вызнать о пропадшем… о том месте, куда придётся сунуть свой нос.

— Если бы ты, словно заяц, не хоронился каждого куста, мы бы давно их схватили, — Нергал в злобе скалил зубы и тыкал пальцем в сторону дома. — А теперь-то чего ты устрашился? Княжна в этом доме вместе с её похитителем, которого именно ты к ней и приставил. И если сейчас пошевелиться, то солнце ещё не сядет, как мы его схватим. А может ты именно этого и боишься?

— Внемли, калдей… — воевода повернулся лицом к колдуну, но сдержал себя. Искрен узрел, как следы коня Яромира ступили на дорогу к истьбе, но далее следы обрываются. Их просто нет! Нет вообще никаких следов. Ни мужских, ни девичьих, ни конских копыт. И без разведки я туда соваться не стану.

— Я постоянно слышу эти бабьи сплетни про «пропавшее место»! Бабьи, потому что их болтают твои воины. Я велю тебе немедля седлать коней и следовать за мной! — видя взрыв гнева воеводы, Нергал ещё больше усилил напор. — Теперь ты в немилости у князя и он приставил меня следить за твоей верностью ему. Не забывай об этом! Твоя судьба… судьба твоих людей в моих руках!

— Я ведаю, что в твоих руках. Но пока я здесь чельник и это моя дружина, — Светобор отвернулся и повёл вороного к остальным лошадям. — А ты можешь делать всё, что тебе заблагорассудится.

— Трусливая гиена! — выкрикнул в спину воеводе колдун и вскочил в седло, — князь узнает о твоей измене.

Нергал плюнул под ноги уходящему воеводе и, сидя в седле, вытащил из походной сумы тонкие листы грамот. Затем в его руках появилась полоса выправленной бересты и длинный узкий кусочек угля, зажатого меж двух стянутых нитью палочек.

Светобор не знал, кто такой осёл, но вот кто такая гиена, он уже был наслышан. Он повернулся с готовностью свернуть скулу негодяю, но, увидев чертающего письмена колдея, остановился. Кто ведает, какой донос сейчас строчит этот вонючий хорь...

Поймав за руку следопыта Искрена, направившегося было следом за колдуном, воевода устало выдохнул:

— Пусть его. Надоел, как пёс шелудивый. Главное, чтоб за княжной один не сунулся.

Он посмотрел, как на расстилаемые плащи в дружном кружку рассаживались его воины. В середине уже была собрана снедь, лежали берестяные фляги и кожаные меха.

— Я пригляну, — Искрен кивнул на строчащего по бумаге буквы халдея.

— Не стоит, — помотал головой Светобор и поинтересовался о насущем: — Что в отряде?

— Дозоры выставлены. Кони на привязи. Как стемнеет, возьму Шелеста и пойдём к истьбе, — Искрен вплотную приблизился к воеводе. — Нельзя калдея вот так отпускать. Я пойду, посмотрю?

Светобор одарил друга благодарным взглядом.

Искрен был молодым мужчиной стройного и крепкого телосложения, роста выше среднего, длинные его волосы пепельного цвета дополняли правильность черт мужественного лица. Тёмно-зелёного цвета были его глаза, штаны, короткая куртка с капюшоном и незлобивая лесная душа следопыта. Следопыта, созерцателя-отшельника, прекрасно владеющего мечом и луком… но всё же не воина.

Вся выборная рать Светобора — это один сплочённый дружбой и спаянный многими битвами организм. Существо из стали и могучих мышц под ней. И если сравнивать роль всех воинов в отряде, то Искрен был интуицией, внутренним голосом дружины. Все ратники воеводы были надёжными, отважными и преданными воями, добровольно отправившимися со своим воеводой в эти пропадшие места. Но так сложилась их боевая дружба, что Искрен всегда был ближе и нужнее Светобору. Следопыт заменял ему сына. Родного сына, который, будучи рядом, был безмерно далёк.

— Противен мне его гад. Сороконога эта, — воевода перевёл взгляд в сторону колдуна, — постоянно какие-то заклятья на ней кладёт. А после целует и ластит её, словно девку.

Он положил ладонь на плечо Искрену.

— Ты верно молвишь. Пойди, присмотри за калдеем. А ну как дури хватит, — сунется один к дому, — Светобор сжал плечо следопыту. — Только сам за дорогу не суйся. Бабы тоже сплетни не с пустого места сказывают.

Улыбнувшись в ответ, следопыт пропал в наступающем сумраке нарождающейся ночи. Скрываясь в высокой траве, Искрен добежал до дороги у самого трипутья. Затаившись в росших у самой обочины кустах, он осторожно выглянул наружу.

Колдун находился сразу за развилкой и, сидя на встревоженном коне, пытался одной рукой справиться с поводьями, а другой теребил пряжку сидельной сумки. Конь чёрной масти, высоко вздымая красивые ноги и запрокидывая точёную голову, пятился всё дальше от распутья. Нервозность коня усиливал сам колдун, постоянно и беспричинно дёргая поводья, и грубым голосом незнакомого языка, в котором, казалось, отсутствовали гласные звуки, с ненавистью кричал на него. На колдуне не было его чёрных перчаток, а голые кисти рук вместо этого покрывали старые, давно зажившие и совсем новые шрамы и рубцы. Наконец Нергал справился с застёжкой и, запустив в сумку руку, вынул оттуда небольшую деревянную клеть.

Клетку плотно накрывала деревянная крышка с массивным кольцом. Колдун поднёс её к лицу и, заглянув через тонкие жерди решётки, оскалил зубы в улыбке. Вороной жеребец явно не разделял радости сидевшего на нём человека. С появлением из сумки нового предмета, он задвигал ноздрями, вдыхая запах опасности. Аккуратно поставив клетку на седло между ног, колдун открыл за кольцо крышку и запустил туда руку. В лучах заходящего светила в руке Нергала шевелилось длинное, многосуставчатое насекомое. Гигантская сороконожка имела чёрный с синеватым отливом цвет хитина и слизь по всему телу. Сидя на ладони, насекомое постоянно приподнимало плоскую головку и ощупывало воздух короткими усиками и раздвоенным языком.

Искрена вновь, как и в первый раз, передёрнуло от этого гада. Ещё с первого знакомства дружины с суставчатой тварью Нергал в подробностях описал все прелести своего любимца. Ядовитые жвала, ядовитый каждый из коготков сорока ножек и мощные церки — клещи на конце хвоста… всё приводило в восторг халдея. По его собственному хвалебному признанию, такое насекомое было редкостью даже в его родных землях.

Тем временем Нергал принялся хрипеть слова на глухом и незнаемом в этих краях языке, после чего его конь и вовсе взбеленился. Он храпел и, поворачивая голову, косил умным глазом на тварь в ладонях у седока. Калдей убыстрил темп и увеличил громкость произносимого заклятия. Казалось, что человек, игнорируя смертельную опасность, специально дразнит сороконога.

Несмотря на жуткий вид твари, не все люди гибли в корчах от его укуса. Сам заморский колдун был совершенно не подвержен смертельному яду своего любимца. Наоборот, при произнесении заклятия вместе с ядом колдун получал силу и необычайные умения. И следопыт уже не раз становился свидетелем подобных колдовских экзекуций.

Закатив глаза, колдун ещё больше возвысил голос и увеличил ритм. Он начал погружаться в транс, а его раздразнённое насекомое в неконтролируемую ярость. Оно всё больше и больше стало вытягивать вверх голову, и всё большее количество его передних лапок повисало в воздухе. Своим раздвоенным языком оно пыталось достать до ладони колдуна, что, раздражая, кружила над ним. Наконец голос Нергала перешёл на громкое сипение, и по его припадочному состоянию следопыт понял, что заклятие почти завершено. Осталось лишь довершить его последним, ядовитым штрихом игольчатых следов на человеческой плоти.

— Гадэ эшшэ думат… — громко просипел Нергал.

Заклинатель закончил творить колдовство и сблизил свои ладони. Многоножка получила желаемое. В то время как челюсти насекомого сомкнулись, челюсти колдуна раскрылись, и оттуда вылетел жуткий крик боли и наслаждения.

Вороной жеребец, не выдержав такого, рванул с места и понёс. Колдун, выпустивший для ритуала поводья из рук, силился удержаться в седле. Его сороконог метнулся вверх по руке и скрылся за воротом хозяина. Когда испуганный конь поравнялся с сидящим в кустах следопытом, тот выскочил и попробовал схватить его за поводья. Но, испугавшись неожиданного появления человека, животное заржало и встало на дыбы. Нергал, не успевший к этому моменту перехватить поводья, при виде Искрена округлил глаза от удивления и, взмахнув руками в отчаянной попытке сохранить равновесие, полетел в траву у обочины. Сидевшее при этом на камне всё то же маленькое крылатое существо взмыло в воздух.

Увиденное испугало и потрясло его так, что Искрен отшатнулся от жеребца и рванул из-за пазухи плетёный нитяной гайтан с берегиней. Он не мог поверить своим глазам: падавший прямиком в траву по ту сторону дороги колдун вдруг исчез. Его не было ни в траве, ни на дороге, ни в воздухе. Даже трава в том месте, куда летел калдей, была не смята. Не шелохнулась ни единая травинка.

Пятясь, следопыт зашептал защитные слова берегине. У противоположной стороны дороги он остановился и, переведя дух, стал оглядываться. На дороге, ведущей в ту сторону, откуда они приехали, остывали следы ускакавшего коня.

Мир вокруг, казалось, не заметил произошедшего мгновение назад. Мир закончил купать ярого жеребца в солнце и увёл его в полуночные конюшни до самого утра. Вечер притушил свет алого пламени заката и накинул на окрестные земли саван тишины и спокойствия.

Но на сердце и на душе у Искрена спокойно отнюдь не было. Он не заметил, как из кустов на дорогу выбежали воевода и второй его помощник Володимир Горазд.

— Ижде он? — воевода схватил друга за руку, — что случилось?

— Калдей исчез. Свалился с лошади в траву за дорогой и исчез, — пробормотал Искрен, не отрывая взгляда от того места, куда падал Нергал.

Он поведал Светобору обо всём случившемся, и воевода, запустив пятерню в бороду, надолго задумался…

— Вот что. Коня уж не догнать, да и догонять не стоит. Заплутает али зверьё пожрёт, — Светобор пристально вглядывался в крышу далёкого дома. — Но вот как этот хорь мог исчезнуть…?

— Ровно так же, как и следы коня Яромира, — Искрен вынул из ножен меч и, приблизившись к краю дороги, медленно и нерешительно протянул руку с оружием.

Дотянуться до камня он не успел. Воевода метнулся к другу и перехватил его. Одной рукой он схватил за запястье руку, державшую меч, второй обхватил следопыта поперёк груди.

— Хватит! — глядя Искрену в глаза, воевода мягко отстранил его подальше от обочины, — хватит на сегодня пропаж и исчезновений. И до утра никаких вылазок по ту сторону дороги. Он махнул рукой стоящему всё это время в глубокой задумчивости Володимиру и позвал его.

— Горазд!

И когда тот вернул свой взгляд из полей, приказал: — Вели ночёвку ставить. Пали костёр и ослобони людей.

Когда на поляне появились следопыт и воевода, у большого костра уже было всё налажено — готовилась пища, щипали траву рассёдланные и стреноженные кони, были расставлены стражи, а вокруг огня на плащах лежали и переговаривались воины. Светобор тоже вытащил из седельных сумок свой походный плащ и разостлал его немного в стороне от остальных. Воевода чинно снял с белокурой головы островерхий шлем-шишак и разгладил красный лисий хвост, что пышным фонтаном старшинного яловца бил из длинной втулки. Освободившись и от остального доспеха и разоружившись, он откинулся на постель. Лоб воеводы хмурился от грозных дум и невесёлых воспоминаний.

Подле него присел на корточки Володимир Шибан. Могучий телом, словно бык, опытный, словно старый медведь и опасный в бою, как дюжина волков, — правая рука воеводы принёс в своих огромных ладонях большой ломоть белого хлеба с полосами вяленого мяса. Светобор благодарно кивнул помощнику и принял от него ещё и кожаный мех со сладкой медовой водой. Выслушав доклад о делах в отряде, Светобор хлопнул Володимира по плечу в знак одобрения и отправил его отдыхать.

Когда ратники у костра покончили с едой, недавнее место Шибана занял Искрен. Усевшись на траву подле Светобора, он поднял голову и долго вглядывался в узоры на серебряной поверхности огромной луны.

— Молвят, что старые джугарские шаманы через комамарье око могли зреть земные дела, — проговорил он, блуждая взглядом по созвездиям, — Великому князю стоило сыскать хоть одного…

— Мнишь, они там? — воевода посмотрел на друга.

— Да. И они тоже там, — прошептал следопыт, — все они там…

Воевода шумно выдохнул. Последовало молчание, в коем было слышно, как тихо переговариваются воины у костра.

— Да чего там люди… отряды оборуженные пропадали. Дед сказывал, что в десятое его лето моглы шли близ Степного града. А большая их рать пошла нашей стороной. И стал появляться в княжестве нашем беглый люд. Да всё с тех земель, значит, где моглы грабительствовали. Всё ближе рать могольская, всё ближе.… А вдруг вррраз… и нет рати. Баяли, что де порубал их кованый полк сабров, шедший на них в лоб.… Да ведь и сабры те тоже сгинули. А до сего, в прадедовскую пору, когда ещё все озёра рукавами соединялись, ромейские лодьи приплывали. И что ж… все сгинули. Все в месте пропадшем том изгибли! — раздавался тихий возбуждённый голос. — А ещё мамка сказывала…

— Эй! Хорош баить. Аки бабы у колодезя, — воевода знал голос рассказчика. — Первуша, коли ты всё ведаешь, завтра первым выступишь.

Говор на время стих, но вскоре продолжился более тихим сказом.

— С конём скверно случилось. Там, в поклаже, грамоты калдейские остались. Те, что для князя письменами кропил, — с горечью в голосе выдал свои тревоги следопыт.

— Ништо… — воевода зевнул, вытащил из-под головы руки и, опершись на локоть, лёг на бок. — У Ярого остались две сумы калдейские. А конь вряд ли к княжеским людям попадёт. Волк задерёт али ведмедь. Лихие люди изловят.… Хотя жеребец у него путний был. Княжеской конюшни.

— А ведь ты верно молвишь, воевода. Не простой тот конь. Кудесный… — Искрен не хотел так просто отпускать на волю свои тревоги. — Такой конь нигде не пропадёт. В целости куда угодно грамоты доставит.

— А коли мы не доставим княжну, тогда мне никакие буквицы уж не страшны. Тогда уж обратной дороги у меня нет, — Воевода сокрушённо опустил голову, — да только я ломоть-то отрезанный. Пожил на свете-то.… Жаль вот только парня. Как бы завтра не повернулось, а ему всё равно все пути домой заказаны.

— Не казни себя, воевода. Ведь любовь дозволения ни у кого не испрашивает. И в том, что княжна полюбила своего стража, — так в этом ты неповинен, — Искрен ободряюще улыбнулся. — Яромир трудолюбивый, надёжный, добрый парень и опытный гридь. Отличный муж для юной и балованной княжны. А уж Лада, коли выбрала, свела бы их, кем бы они не были, и где бы не жили.

— Дурень он молодой, вот кто. А я дурак старый, — Воевода продолжал смотреть в землю. — И не случилось бы всего этого, коли двадцать лет назад вместе с сединой в бороде не случилось в любобранном сердце ласкосердого томления.

— Рано кручинишься, Светобор. Род только ведает, что может произойти завтра... — Искрен ободряюще положил руку на плечо другу и, улыбнувшись, легко поднялся на ноги, — заря разгонит сумрак твоих сомнений.

Искрен присоединился к кругу воинов у костра и перенял братину из рук соседа. Голоса дружинников становились тихими, а речи неспешными. Высокое прежде пламя костра опадало в такт погружающемуся в сон лагерю.

«Да, — подумал воевода, быть может, ты и прав, друг». Он провёл ладонью по своему щиту, который по походному уставу лежал подле него, и почувствовал его непоколебимую, кованую уверенность. Два грифона — славянских дива на умбоне, словно бы соревнуясь в силе, сжимали друг другу передние трёхпалые орлиные лапы. Но дивные звери не боролись, они были братьями. А прижатые ступни когтистых лап лишь крепили их братство.

Светобор снова откинулся на плащ и, последний раз взглянув на знакомое созвездие, смежил веки. Небесный сохатый ткнулся холодным замшевым носом, одаривая глубоким, но кратким сном.

Осеннее солнце по всему окоёму разворачивало свои пламенеющие стяги. Знамёна огнились и поджигали за собой всё в округе. С каждым наступающим мгновением легионы света множились и крепли, всё яростнее надвигаясь на тьму ночи. Копья света и стрелы лучей разили и жгли клубы мрака, заставляя его сдавать одну позицию за другой. Ночная зябь и сырость ещё держали оборону, но солнца диск уже суживал им новую ткань существования. Ткань как укромную завесу для просыпающейся земли.

— Туман не к месту, — сказал воевода, поправляя шелом на голове.

Он стоял оборуженный и смотрел, как из каждого овражка и каждой низинки поднимаются молочно-белые облака и, протягивая друг к другу свои руки-жгуты, соединяются в белёсое и непроглядное покрывало.

— Не помеха. Я ещё до тумана свидел всё, что возможно. — Гудим Шелест махнул рукой. Он запоздало дожёвывал свою долю хлеба с большим куском бело-розового сала. — На самые макушки высоких деревьев лазал — на хату ту глядел.

Гудим напился из фляги холодной от ночи воды, поболтал во рту последним глотком и, проглотив, продолжил свой доклад:

— Двор большой, хозяйский — не на одну семью. На две, потому как дом о двух печах. И сараев во дворе такоже по паре. Углом стоят. Хлев большой… голов на пару десятков будет. Большой стог с сеном, крытый кожухом. Денник о нём дюже большой, жердями обнесён. Палисад пред домом велик и такоже забором утыкан. За домом — поле с грядами. Яблони, груши, кусты ягодные. Очень большое поле, добрым забором огражено. На том углу поля, что ближе к дороге, — каменный навес в две стены углом. И сарай тот, и забор подле него сильно ползуном поросли. На дальнем краю городьбы — ива знатная растёт. За ивушкой, вдоль поля и ограды, тропка бежит, за тропкой — озеро. Озеро превеликое: край его, что волос тонок.

Следопыт Искрен принял у Гудима флягу и глотнул из неё.

— А что с истьбой? — утерев уста, спросил он.

— Истобу худо видать. Я с четырёх лесин собственноочно лазил глядеть, — осины да берёзы гляд скрывают. — Гудим во время разговора приводил себя в походный порядок.

— Хата рубленая, богатая. Забор добрый, высокий. Большие, изукрашенные резьбой ворота. Всё справное, но всё бесхозное. Двор быльём порос — мурава по пояс. Молодняка много растёт, никем не рубаемый. Ещё с пяток лет, — и вовсе лесом станет. Дорога с краёв, такоже поросшая, к брегу озера бежит. Через дорогу от хаты — пруд. Сам небольшой да чистый, а брега его с трёх сторон все тростником, аиром да ситником обросли. Но дюже иного всего око тешит древо чудное, кое за избой растёт. Растёт далече от избы, почитай что в самом поле и, похоже, что у самого озёрного брега. Сколь живу на свете, а такого дива отродясь не видывал.

Фляга тут перешла к воеводе, а с ней, словно у иных древних народов, представилась и возможность слово молвить.

— Узрел кого живого? — Светобор задал свой вопрос и отхлебнул из фляги. Его явно не заинтересовало дивное древо.

— Всё обезлюдело. Никого живого не свидел — ни люда, ни скота, ни зверя, ни птицы какой завалящей в небесях. Сколь можно было видеть — дом ставнями забран. Печь одна не топлена вовсе. Другая — в оный раз, почитай что по весне разжигалась — копоть на трубе по сию пору лежит. Но для укромного ночевья места беглецам лучше не сыскать.

Кроме воеводы, следопыта Искрена и разведчика Гудима в утреннем совещании принимали участие оба помощника воеводы и Диментис, человек из ромейского царства.

— По омолочи такой двумя отрядами идти не с руки будет, да ничего не поделаешь. — Воевода перешёл к главному:

— Я поведу основной отряд. Возьму Гудима и Володимиров. Шибан, отбери ещё троих, кого сам посчитаешь. Оставшийся отряд поведёт Искрен. — Светобор обвёл взглядом своих друзей. — Я пойду по дороге прямо к воротам. Ты, Искрен, поведёшь своих в обход старых осин на холм за полем. Как свидеши беглецов — хватай парня. Ты же пестун, лови свою воспитанницу. Но без напрасного смертоубийства. И всех молю о том же. Места тут дурные, а посему — взерцать окрест с особым тщанием.

Воевода ещё раз посмотрел каждому в глаза. Воины глаз не отводили, взора не прятали, но всякий кивнул в знак согласия. Одним словом, — его люди.

— Ну, коли так, тогда — по коням.

Когда все разошлись, следопыт положил руку на плечо Светобору:

— Не кручинься, воевода, — сыщем обоих. Живых и во здравии.

— Того и страшусь, — воевода встретился взглядом с Искреном. — Девку-то отец только выпорет, а вот парня… точно жизни лишит.

— И то, образуется. Всем знамо, что места здешние пропадшие — чай, ни один человек сгинул. — Искрен заговорщицки улыбнулся, и подмигнул другу. — Паче всего княжну отцу привесть, а парня можно и упустить ненароком. Всем ведомо — пропадшее место…

— Да… тебе поверяю всецело, Искрен. Да кабы нам самим не пропасть тут.

— Ништо, воевода, живы будем — не сомрём!

Следопыт ещё раз, на прощание, улыбнулся и пошёл к своему коню, а следом за ним отправился и Светобор.

На дорогу отряд выехал уже рассчитанным на две части. Все рукопожатия и братания остались на привале, и оба отряда на рысях отправились, каждый — по своему направлению. Млечность тумана быстро поглотила их.

Ехавший на правах разведчика, Гудим Шелест первым почувствовал неладное. Когда его, свернувшего на поворотную дорогу, пелена тумана окутала лёгким, но непроницаемым пологом, он придержал коня и оглянулся назад. Что-то незримое, неслышимое и неведомое случилось буквально за мгновение. Что-то изменилось в нём и во всём окружающем мире. Шелест по-прежнему ничего, кроме себя и своего скакуна, не видел, да и дорога под копытами оставалась как будто прежней, но с обонянием вдруг приключилось нечто удивительное. В нос резко пахнуло сыростью близкой земли, травяной свежестью, прелостью листьев, белыми грибницами, а также целой лавиной совершенно незнакомых ароматов. Да и сам воздух вокруг довольно необычно, физически переменился. Стало легче дышать, сидеть на коне, двигаться. Всё это было так неожиданно и ярко, что Гудим натянул поводья, и хотел уже развернуть коня, чтобы переговорить с воеводой о случившемся. Однако конь его, по всей видимости, также учуял внезапно обрушившееся на всех изменение и, заартачившись, прошёл ещё пяток шагов вперёд. Природное чутьё в следующее мгновение спасло жизнь ему и его хозяину…

Огромный чёрный валун ударил за спиной Гудима ровно в то самое место, где ещё незадолго до этого стоял его конь. За первым последовал ещё один, потом ещё и ещё. Валуны словно выпадали из тумана и вновь уносились в него, всё приближаясь и приближаясь к Гудиму. Звук был громоподобным и рвал влажную тишину туманного мира. Разведчик задрал голову и рассмотрел подошву валуна — плоскую с огромным серпом блестящей подковы. Сотрясая земную твердь, валун опустился совсем уж близко от разведчика, и тот увидел сквозь редеющий вблизи туман белоснежные, с мохнами, бабки огромного коня. Его собственный конь испуганно храпел и рвал поводья из рук. Он в полной растерянности топтался на месте. Дробные удары множились, слышались, ощущались и нарастали позади. Гудим хотел было уже пришпорить своего коня, но внезапно то самое высоченное тело коня-гиганта, что застилало весь вид, пропало. А вместо него появилось новое «тело». Новое животное дыбилось и рвалось с поводьев. Но, сделав пару-тройку шагов, также исчезло. Тут стали появляться всё новые и новые гигантские лошади, которые повторяли судьбу первых двух. Все они, словно перейдя какой-то невидимый простому оку рубеж, словно пересекая запретную черту, одна за другой пропадали из виду. Пропадали, не оставив ни единого следа. Шелест, как заворожённый, наблюдал за этим жутким, но великодивным действием. Семеро огромных скакунов, осёдланных и приоборуженных, показались пред очами Гудима и тут же исчезли. Исчезли вместе со своими ездоками.

Разведчика вывел из продолжительного, изумлённого ступора, когда он с открытым ртом и полными ужаса глазами смотрел ввысь, только вынырнувший из туманной пелены всадник. Гудим узнал в нём Раску, вдовьего сына, коего Светобор, видя бедность его семьи, взял в княжескую дружину. Очи парня размером были схожи с глазами его коня, который вращал ими во все стороны.

— Раска! — закричал ему Гудим. — Раска, ижде воевода, ижде Володимиры — наши все ижде?!

Молодой воин подъехал к разведчику, но сказать ему ничего не успел. Из тумана, один за другим, выскочили три конника. То были Шибан и Горазд. Третьим ехал Волен — рослый и кряжистый варяг.

— Светобор ижде? Первуша? Тиверец? — Шибан резко остановил подле разведчика своего храпящего коня. — Воеводу сыскать потребно.

— Сами же не стеряйтесь. — Горазд развернул коня и направил его в сторону, откуда они приехали. — Едино всем держаться и очами не хлопать.

Они разъехались по сторонам, держа друг друга в поле зрения. Вскоре на их зов откликнулся Первуша, а затем из молочной мглы показался и воевода. Светобор осмотрел всех своих воинов, отметил отсутствие Смеяна и обратился к разведчику:

— Что это за место, Гудим? — воевода указал куда-то в сторону. — Онамо камень лежит ростом со гору.

Голос воеводы был грозен и требователен, а брови кривились в недовольствии.

— Изоуст весь тутошний окрест оглядел. Не было ни каменя, ни пустоши оной. — Разведчик виновато пожал плечами:

— Быльё по пояс, да и только…

— Пропадшее место, одно слово. И только ли каменьям одним дивиться ныне придётся? — Горазд взял за плечо Светобора:

— Не горячись, воевода, в оном Гудим не повинен.

— Гудима не виню. — Воевода тронул разведчика за плечо. — Вызнай-ка, брат, ижде-то мы все очутились? И сыщите внука Светла.

Шелест взял себе в пару Раску и отправился в правую сторону от воеводы. В левую же поехали Горазд с Первушей. Разведывали долго. Во время их отсутствия из молочной тьмы раздавались перекликивания, на кои отвечали воины, оставшиеся с воеводой. Наконец, возвратились Гудим и Раска. Они поведали, что нашли место, где кончается пустошь сия, и резко пересекается стеной травы. Но обнаруженная трава та величиною по более любого дерева будет, а стволами своими и дубы могучие перешибёт. Пешему в лес тот, пожалуй, пройти можно, а вот конному уже никак — много мелких зарослей другой, малой травы. Но травы и былины, кои удалось рассмотреть разведчику, были ему известны ещё с детства. Все они были травами его родного края, только размером много больше. Гудим рассказал, что заметил следы кабаньего семейства у самой кромки леса, а, углубившись в чащу, нашёл следы заячьих зубов на одной травине. Он начал с воодушевлением повествовать братьям, что стоит трава та плотной стеною и что птицы в лесу том предостаточно, так что с голоду им не пропасть, как вдруг слева, с той самой стороны, куда отправились Володимир с Первушей, раздались громкие крики и звуки борьбы. Пятёрка мужчин, забыв про чудесный рассказ, поспешила на шум.

Ещё на полпути до места, где слышался звон оружия, несколько теней промелькнуло над головами конников и скрылось во мгле. Ещё одна тень, соткавшись из тумана, резко взмыла вверх, сильно испугав шибановского коня. Те из воинов, кто ещё не достал оружие, вытащили его из ножен. Кое-кто из них оборужился длинными пиками.

Воевода первым попал на место сражения. Он едва не налетел в разлившейся молоче на лежащего на земле Первушу и придерживающего его за плечи Горазда. Последний, перекинув поводья через плечо, держал свою лошадь подле себя. Конь Первуши испуганно ржал где-то в стороне. Воевода спешился и склонился над раненым товарищем.

— Кто его? — спросил он у Горазда, осматривая рану на шее парня.

— Упыри с воздуха вывалилися. — Володимир старался зажать руками рану. Его взгляд держал мёртвой хваткой взгляд Первуши. — В меня не единожды попали, да только с кольчугой не сдюжили совладать.

В доспехе Володимира и впрямь застряла пара диковинных стрел. К воинам тут спрыгнул Гудим. В это время сверху донёсся очередной шелест крыльев, и из тумана вынырнуло ещё одно крылатое существо. Оно резко пустило стрелу и, не останавливаясь ни на миг, снова взмыло вверх. Стрела со звоном впилась в стальной щиток на плече у воеводы. Он почувствовал болезненный удар в том месте, но пробить кольчугу доброй славянской работы вражеская стрела не смогла. Однако всё новые и новые крыланы вываливались из тумана и пускали стрелы в людей. Численность и сам вид их было не разобрать, и от этой неизвестности дружина пропадала в нерешительности и хаосе беспорядка. Последующие стрелы угодили в спину воеводы и в бедро разведчику. Пробить кольчугу они также не смогли, однако Шелест искривил лицо от боли. По крикам и звону, раздающемуся вокруг, воевода понял, что атака началась на всех дружинников.

— Шибан! — крикнул своему помощнику Светобор. — Веди всех к тому высокому камню, что на дороге был. Там и схоронимся.

— Не торопись, воевода. — Гудим положил свою ладонь на руку Светобора. — Покуда до камня того дотащимся — во мгле точно рассеем друг дружку. Окружат нас там и перебьют в молоке этом по одному.

Воевода сдвинул брови, и хотел уж было подняться, но Гудим вновь привлёк его внимание:

— Светобор, внемли же мне!

Затем он обратился к Горазду, указывая в ту сторону, куда их посылали на разведку:

— Володимир, там сежде лес травяной?

— Да. Сплошь савек да молодняк. — Горазд продолжал удерживать взгляд Первуши.

— Светобор! Надоть тещи к савеку тому. В молодняке схорониться. — Гудим вновь привлёк за руку воеводу. Ему уже не в первый раз стрелы чиркали по шелому. — Лес укроет нас от упырей поганых. Не веди отряд на пагубу!

Разведчик почти что кричал. Шелом его был сдвинут набок метким, но слабым для славянской брони выстрелом. В его голосе было столько уверенности и мольбы, что воевода вразумел.

— Шибан! Двигаем вперёд. Укроемся в лесу. — Воевода вскочил в седло. — Волен, пособи с раненым! Горазд, кажи дорогу! Все прочие — в коло становись! Состреляти упырей поганых!

Горазд поехал первым, а варяжич, соскочив с коня, принял на руки Первушу. Остальные воины взяли в кольцо Волена с раненым на руках. Дружинники перевооружились. Поняв, что ни пиками, ни тем более мечами до летунов не добраться, они потревожили свои колчаны. И первые же их выстрелы, хотя и не достигавшие цели, несколько охладили пыл нападающих. Летуны стали осторожнее и, выпуская свои гарпуны издали, близко не подлетали к дружинникам.

Наконец, воевода увидел громаду травяного леса. Она, словно летняя стена соснового бора у его родного дома, также выступила из молочной мглы. С каждым шагом громада становилась всё чётче и ярче. Начали прорисовываться отдельные травины и листья. Былины размером с гору стояли недвижно в безветренном воздухе утра. Они завораживали взгляд старого воина, заставляя задирать голову с проседью в поиске верхушек чудо-деревьев. От этого дива дивного воеводу отвлекали и водружали в нём бойца только крики и теньканье тетив его дружины.

Горазд и Гудим уже стояли у самых травин. Володимир с размаху валил топором молодняк савека, прорубая просеку вглубь. Подъехавший следом Шибан, спрыгнул с седла и принялся помогать другу, работая с плеча своим длинным и широким мечом. Они уже довольно углубились в молодняк, как тут подошёл Волен. По лбу его большими каплями струился пот, но раненого Первушу он держал крепко. Светобор недаром поручил нести раненого именно ему, второго такого же силача ему было просто не сыскать. Таким мог быть ещё разве что Шибан, но тот потребовался ему в другом деле. Вот и сейчас Шибан эдаким «медведем» прорубался вперёд, оставляя за собой рубанину зелёных, сочащихся прозрачным соком, трав. Проделанный другом лаз подчищал и ширил Горазд. Он так ухватисто и сноровисто работал топором, что шедший третьим Волен, развернувшись боком, свободно внёс раненого под свод высокой травы.

За спинами воинов, увидев скрывающуюся от них добычу, крылатые существа усилили натиск. Перекрикиваясь, они поменяли тактику боя. Теперь нападающие пикировали не по одному, а сразу тройками, и тут же их новая тактика принесла свои горькие плоды. Неловкие в стрельбе Шибан и Волен уже заводили в травяное укрытие лошадей, как вдруг вышедшего из-под защитного зелёного полога варяжича сразила выпущенная сверху стрела. Она попала ему в бок, где кольчуга сходилась широкими кольцами. Волен выпустил узду коня и рухнул на колени. Вышедший следом за ним Шибан, ловко подхватил его на руки и отнёс в чащу.

Воевода пришпорил коня и выскочил на дорогу. И тут из туманной мглы прямо на него вылетели три существа. Они мчались достаточно невысоко и держались треугольником — два крылана были чуть повыше третьего, летевшего ниже и по центру от своих верхних собратьев. Воевода потянул стрелу из колчана и истончил тетиву во весь размах своих богатырских плеч. На дороге он стоял один, посему ни дикое, с хрипом, ржание коня где-то неподалёку, ни крики людей, ни топот его упирающейся лошади не мешали ему целиться. Светобора интересовал тот самый летун, что шёл ниже других. Враг сей вынырнул из тумана чуть раньше, и воевода сделал вывод, что и стрелять он будет первым. Остриё стрелы, лежащей на тетиве, упёрлось летуну в лоб. Светобор видел, как горят из-под шлема с коротким плюмажем злобой глаза, и кривится в усмешке рот. Воевода славился отличным стрелком во дни своей молодости, и даже быв обычным дружинным воином, разил слёту любую птицу. Но годы и раны взяли своё. И вот сейчас Светобор мог рассчитывать только на прежний свой опыт и удачу, ниспосланную ему Родом. Воевода разжал щепоть, в коей держал тетиву, снаряженною новой стрелой. Та скользнула между большим и согнутым указательным пальцем, чиркнув оперением по сжатому кулаку второй руки, и умчалась в цель. Но цели ей достичь было не суждено. В самый миг выстрела Светобор тоже понял, что промахнётся. Его цель — летевший понизу упырь, — вовсе и не думал стрелять в воеводу. Он летел налегке и в тот момент, как Светобор выпустил стрелу, ловко взял вбок и вверх. Воевода лишь успел рассмотреть очередную злорадную усмешку на лице летуна, как тут же ему в налобник шелома врезался короткий гарпун одного из вышелетящих. Вторую стрелу другого упыря с верхнего ряда приняла на себя кованая нагрудная пластина, обороняющая сердце воина. В глазах у воеводы потемнело, и последнее, что почувствовал Светобор, было то, как он опрокидывается на круп своего коня. Новая стрела сбила с головы воеводы шелом.

Гудим видел, как сшибли воеводу. С ним самим только что тройка упырей проделала точно такой же трюк, от которого он едва спасся в молодняке. Не успело тело воеводы коснуться земли, как Гудим быстро перемахнул заросли, за коими прятался чуть в стороне от прорубленного входа, и помчался на выручку Светобору. Он подоспел вместе с Раской, который успел отвести своего коня в укрытие. Гудим упал на колени подле Светобора со стрелой на тетиве. В тумане промелькнула тень летуна, и Раска выстрелил в неё, но промахнулся. Разведчик мельком осмотрел раны воеводы и, убедившись, что сердце воина цело, попытался приподнять его за плечи. Бестолку, — могучий телом Светобор, да ещё и облачённый в полный доспех с оружием, весил очень немало. А волочить его под обстрелом, являлось и вовсе «мёртвым» делом.

Однако, узрев как Раска раз за разом выпускает одиночные стрелы, что вновь и вновь уходили в молоко тумана, у разведчика неожиданно родилась догадка:

— Повремени, Раска! Бери на стрелу левого вышняго и состреляй токмо, как крикну!

Раска понятливо кивнул головой. Оба воина едино натянули упругие жиловые тетивы, и оба острия кованой стали упёрлись в лоб летевшему в верхнем ряду слева противнику.

Как только раздалась команда: — «Бей!», одна за одной тенькнули две тетивы. Стрела Раски пронзила мглу на том месте, где только что был летун. Но в тот же миг Шелест, выгадав и вызнав сторону манёвра летуна, пустил в него свою стрелу. Разведчик увидел, как и на его выстрел, также бесцельно растворившийся в молоке, «упырь» только злорадно осклабился. Но вдруг чья-то третья стрела, наконец, настигла тело летуна. Она прилетела откуда-то сзади и чуть сбоку. Легко справившись с двумя стрелами лёгкими манёврами, третью стрелу сей проворный «упырь» либо попросту не заметил, либо его уменье уклоняться на третью стрелу не распространялось.

С торчавшим оперением в сердце, он рухнул на дорогу неподалёку от ног воеводы, пролетев по инерции ещё какое-то расстояние. Оба других существа из распавшейся тройки, услышав смертельный крик и,

увидев, как падает их соратник, не произведя выстрела, стремительно разлетелись по сторонам. Гудим и Раска обернулись в ту сторону, откуда прилетела спасительная стрела. Там, у края дороги, где трава доходила ему до пояса, стоял Горазд. В его руках был лук с наложенной на тетиву стрелой.

— Умно хитрость сдумал, — с улыбкой кивнул он Гудиму. — Надоть спавторить.

Из зарослей показался Шибан. Он, по-медвежьи раздвигая листья, выбрался на дорогу и, подбежав к лежащему на земле воеводе, поднял его на руки и так же, как до этого поступил Волен, отнёс воеводу под сень их нового и необычного укрытия.

Словарь непонятных слов и выражений:

Следогонить – идти по следам, последовать.

Аир – камыш, тростник, стебель.

Ситник – трава речная

Омолочь – туман.

Онамо – там.

Пестун – заботливый воспитатель

взерцать окрест – осматривать вокруг.

Изоуст – самолично.

Сежде – тоже.

Савек - чаща, заросли.

Коло - вокруг.

Зерцало - нагрудная пластина доспеха.

Осердечник - пластина, закрывающая левую сторону груди.

Кроение - рана.

Чевер - яд.

Прозарные - прозрачные.

Позобатиться - склевать, съесть (о птицах), набить зоб.

Пясть - кулак.

Стень, стегнь - бедро.

Углядник - соглядатай, дозорщик.

Злообстояние - беда, несчастье.

Иззыбился - истончился, рассеялся.

Влагалина - здесь, часть листа растения, черешком своим крепящаяся к стеблю. Имеет чашеобразный вид.

Предтекать - идти впереди, предшествовать.

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 4. ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ ЗАКРОВА

Быль о том, как во дни старые да древние жила в доме том, который и по сию пору виден с дороги, большая семья. Хозяйство небольшое и немалое Великим князем воеводе своему в вотчину отдано было. Род ширился, и двор рос. И вот уж поставили богатый дом на две семьи — отца и старшего сына. Были также в семье девки, да пришла пора, — разлетелись все они по сторонушкам, в чужие семьи, да к новым домам. Был в семье той и младший сын. Да не простой. С пелёнок волхвом уродился. А как вырос, так и вовсе себя показывать стал. С ветрами справлялся, дождям велел, животину лечил да множил, а людей и тем паче, едва ли не с того света выговаривал. Дюже много добра да злата семье добывал своим умением. Шли людишки со всех сторон. Вершими приезжали, пешими шли, а кой-кто и на лодьях плавал. С Железных ворот, с Камня шли, от Панетского моря приходили, со степи бывали да со ромейских сторон. Чёрный люд, вои знатные, князья, вожди… всех принимал да целил волхв. Да только не могло быть завсегда так. Стал волхв молодым красивым парнем, и нарушился дней черёд. Приплыл в один день посол на богатой лодье да при свите и воях многих. Тот посолник был от самого императора чужестранного. Просить приехал за сына его, тяжко ураненного в битве. Подарки привёз — сундуки да кадки! Золотом стлал, серебром сыпал, шелками писаными манил, пурпуром одежд княжеских. Да только не то сломило сердце волхва молодого. Была в лодье, окромя злата да пурпура, ещё одна диковинка. При свите посолника находилась дева младая красоты необычайной, глазами черна да профилем точёна, величава, стройна, как лань, да кожей дивно смугла. Была дева дочерью единственной одного из князей императора. Князь тот был высокого роду и имел наместничество в одной стране заморской. В общем, что тут и говорить! Уплыл волхв молодой суженым девы смуглой, да зятем наместника богатой заморской страны. Жил при дворце, служил лично императору, вёл семью и радовался жизни, покудова не сместили императора, что заступником был волхву. Новый император пошёл войною на свёкра и побил его. Жена волхва, молодая да красивая, сама на ложе победителю пала. А у волхва словно пелёны с очей спали. Сердцем умер. Духом пал, а душою к отцу с матерью летел. Чужой и стылой показалась ему тёплая и богатая страна-чужбина... Един друг прибывал с ним все злоключения — птица хищная, коршун заморский. Обликом коршун тот схож был со стрижом да ласточкой, а ростом с крупного сокола станет. Вернейшим другом и братом ближним стала птица та волхву, продолжением мысли и возможностей его. А когда взлетала птица, словно дух волхва парил над землёю. Так ту птицу и прозвали — Дух. Неведомо, сколь бродил по свету волхв, да только вернулся он в отчий дом немолодым душою человеком. Где бывал, какие страны да края диковинные ведовал — незнамо никому под Куполом.

А вот только как пришёл до дому, так и вовсе одиноким сделался. Пуст дом родительский оказался. Пуст и холоден, ветры степные во дворе дуют, звери дикие хлев облюбовали да две могилки подле берёз за огородом. Порассказали ему люди проходящие, что, как уехал он к императору, мор да лихоманка напали на братову семью, многие из неё поумирали. Остались старые да малые. Детишек, коих и было-то двое самых младшеньких, люди добрые разобрали. А кто те люди и где их искать — никто не ведает. Отец да мать, совсем уж старые и немощные, так и остались вдвоём друг за другом ухаживать. А вскоре дожили свой и без того длинный век, да и отошли в мир лучший. Остался так наш волхв один, как былинка. Может, кто и ведает, что далее стало с ним, да только человек тот ещё не сыскался. Заперся он в доме своём большом, доме холодном да пустом, и стеной отчаяния, уныния и боли от всего мира отгородился. Только вот вскоре после того люди проезжие стали наблюдать свечения да огни диковинные, исходившие из того дома. Поговаривали, что видели фигуру человеческую, ночи напролёт творившую ворожбу. А вскоре и вовсе дорогу прямоезжую мимо дома того забросили. Забросили потому, что людишки пропадать стали. Да что люди, караваны да обозы, войска не единожды сгинули. Забыли ту дорогу и место то «пропащим» нарекли и дальней стороной обходить стали. Не смог, значит, волхв вину тяжкую за семью утраченную, за мать с отцом погубленных, за разор да запустение в отчем доме снести. Потому как не только глаза людские с укором взирали на него, а и сам он, внутренними очами своей души, зрел вину свою за случившееся. Не смог совладать с болью утраты — наложил заклятье дюже сильное. На затвор всего того места. Того места, что даровал князь Великий его отцу, того места, что знал он да любил с детства, того места, где счастлив был от ласки материнских рук и лучистого взгляда отца. Кончилась жизнь в доме, и мёртвым сделалось сердце волхва младого. И вот, не желая зреть пущий разор да чужих людей в хозяйстве отчем, но и не в силах вернуть всё утраченное, и возвёл он Закров. А весь прежний, неизменный мир с тех пор «оборотным» прозывать стали. А волхва того, «изначальным» стали величать.

Оградой стал служить волхву купол тот. Оградой от гостей незваных да празднолюбопытсвующих. От кочевников степных да от народов лихих. Хранит покой и облик родных его сердцу мест. Оберегает и дом отчий, и двор родной, и могилы любезные, и память светлую. Избина стоит, дворище покоится, древа растут, травы, что допереж того росли, «древними» ныне прозываются — всё вид свой и рост сохранило. Но при том, всё живое да движение могущее, попадая сюда, в росте уменьшается. Буде то человек, зверь, птица, рыба али мошка какая — всё меньше размером делается. Вошедшему под Закров да уменьшившемуся возврату в своё исконное тело уж нет. Как был мурашом, так мурашом и помрёт. Только за куполом он и полдня не выдюжит, те же мураши и поживятся им. А вот под Закровом можно долго прожить и своею смертью помереть.

А надо молвить, что для нас, нынешних, «подзакровных» значит, жизнь за его пределами дюже как разнится. Ежели здесь и вода, и земля, и воздух понятен да привычен даже вновь уменьшившимся, то «оборотный» мир диковинным делается. Неуживчивым. Воздух невесом и сам тебя ввысь вздымает, капля там, что сена стог, по воде пешим идти можно, а вот по земле словно сызнова учиться ходить нужно. Естество мира там иное…, а, вернее сказать, иное оно лишь для нас, уменьшившихся. Однако и снег, и дождь, и ветры с метелями, ровно, как и всё иное, с небес богом посылаемое, не всё одинаково на оба мира выпадает. Смягчает Закров и ветра дуновение и града бой. Потому-то и жить здесь можно не как в прежнем, оборотном мире — в сёлах да весях, городищах да крепостницах абы где поставленных. А лишь в особо защищённых от дождя, ветра и снега местах. Поелику и того что попадает под купол, с лихвой хватает. Таков уж закон Рода, и никакому волхву да чародею не под силу от него отстенитися.

А Закров, даром что кудесный, не просто людей уменьшает. Но коли кто со знанием волховьим, или ещё с каким чудотворным умением Черту заповедную переступит, тот вмиг облик свой сменит. Буде на нём али где рядом букашка какая — образ её в себя примет. Сам схож с ней сделается. И опять же, было ли так оно удумано изначально, или какая заковыка вышла, про то только Хозяину купола ведомо.

А всё ж первым крыла обрёл кто-то из войска императорского, что за беглым волхвом прибыл. Вскоре, после того, как волхв, набродившись по свету, появился в родительском доме, послал новый император вновь за ним. Да только не с посольством, а с войском, путами да ведьмой заморской чужестранной. Но и лодья сия, перейдя черту заповедную, сгинула без вести. Кто-то из императорских воинов полёт обрёл, силу колдовскую утратил, да восином стал. Ну а что с ведьмой чужеземной сталось — про то лучше помолчать вовсе.

Да только не одни восины, — существа те летучие, в краю этом чудном живут. Много тут разных племён и народов. За те века, что купол стоит, — много кого пропало в нём, а ещё более сызнова народилось. Почитай что каждый год, не ведавшие о Закрове люди, частенько попадали в него, да и пропадали. Всякого люду-племени в тех местах перебывало. Всякого народу народилось.

Но верно и то, что коршун волхва рост свой не утратил — как был прежде, таким и остался. Летает да иным сущим под Закровом житья не даёт. Ловитствует да позобатится. А тем паче достаётся крылатым татям восинам, потому как на них особые, мстительные помыслы имеет.

Но не только стражем супротив людей, что разруху могут учинить, возводился Закров. Не только от поругания родных могил да мест памятных. Само течение бытия мирского стеною огораживал он. Бытие течёт здесь намного медленней, нежели в обычном мире. И год здесь длинней в три раза, и день, коли соизмерять его с днём за пределами Закрова. А поелику, сколь по оборотным меркам Закров сей уже стоит — доподлинно неведомо.

Доподлинно не ведом и размер купола. И месту под ним — за всю жизнь не перемерить. Огромен и обширен Закров, посему, человеку тут без малого седмицу шагать, прежде чем от одного селения к другому прийти. И то редкость, если меньше. Места тут дикие и пропащие, поскольку окромя людей да созданий чудных народилось великое множество зверья диковинного, да щуд разных. От оных сих и днём-то спасу нет, а уж ночной порой и вовсе карачун настигнет. Одиночкой в лес не ступай — верная смерть. Лишь некоторые смелые да умелые, опытные да ведающие люди могут в одиночку, да парами путешествовать. Для таких и для всех, осмелившихся выступить в путь, есть схороны да потайники разные, в коих можно ночь пропустить и живым остаться. Иные такие места ведомы, а иные скрыты и устроены так, чтоб от одного до другого ходу было не более дня светлого.

Вот только не сплошной городьбой купол вышел. По воле или без, но щёлочка оказалась в нём. То и дело, но появляются в Закрове то полёвки, то ящурки, то букаши, какие в том росте, в коем были они в миру. Откуда они берутся, то доподлинно неведомо. Но есть глубокие да обширные, словно паутина, подземные ходы и норы, что остались от кротовой семьи. Вот они-то и ведут глубоко под землёй, и иные выходят за пределы Закрова. Возможно, они-то и оставляют прошедших по ним в своём прежнем росте.

Вот так вот и явился людям Закров, купол значит. Отчего он таков есть, а не какой иной, отчего живое всё уменьшается — про то неведомо. Ошибка ли в чарах вышла али такова задумка и была... Разве что у самого его Хозяина выспросить?

Да только что с Изначальным волхвом сталось, про то Доподлинно мало кому ведомо. Иные люди сказывают, что и поныне волхв изначальный, здесь пребывает. Лежит на постели в доме родительском да не шевелится. Ни жив ни мёртв лежит. Не спит, не бодрствует. Лежит, не ест, не пьёт. Однако про то, что под куполом его деется, — всё ведает, потому, как коршун его беспрепятственно по владениям летает, а волхв его взором всё видит да слухом слышит. Кто-то молвит, что всё происходящее в закровном мире — сон самого спящего волхва и все мы — не что иное, как его сновидения. Дескать, очутишься под Закровом — и попадаешь в его сон, а коли разбудить его, так весь мир сей и рассыплется. Есть такие, кто молвит, будто волхв также сменьшился да по владениям своим хозяином могучим бродит и посматривает, как его мир поживает. Но многие считают, что, напротив, во всём этом смысла нет, а что идёт всё своим чередом, по Роду-батюшке, и что только он богом здесь, как и во всём мире, стоит. А Закров сей — это просто его чудинка такая. Иные же бают, что волхв и помер уж давно, а мир свой на произвол оставил. Унеслась, дескать, его душа в поднебесье, а вы тут живите сами, как знаете. Но есть и такие, что мыслят, будто волхв сам миром стал. Растворился во всём живом под Закровом и во всё сущее в нём превратился.

Только сказам тем через слово верить. Не дано никому бывать в доме том. Сторожит его день и ночь не единая стража. Стража та ненарочная, не специально поставленная, а из народов состоящая, да из существ, населяющих пути и места к волхву.

Но как бы то ни было, мир вышел на диву чуден и удивителен. Мир тот велик и мир тот огромен. В нём много созданий, но ещё больше пространства, много зла и ещё больше добра, много тьмы, но ещё больше света. В нём всё так похоже на обычный мир за Закровом, но абсолютно всё иначе и не так. Здесь везде свои законы, но та же правда. Своё мироустроение, но равны в обоих мирах честь и совесть. Едина дружба. И одна у них любовь…

С тех пор, так вот и повелось».

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 5. РОГА И ХВОСТЫ

Туманная омолочь сходила, истончаясь и пропадая совсем. Постепенно она редела, словно разбавленное водой молоко для кошки. Туман опадал влагой на огромные листья и рваниной повисал на ветвях диковинного леса. Медленно, туман начал приоткрывать то, что доселе скрывал от взоров людских. Где-то в глубине чащи возникли звуки и пробились сквозь туман. Вконец он пропустил сквозь свою белёсую и влажную вату, выходивших на поляну одного за другим нескольких воинов.

Последним из своего отряда Искрен сыскал Ярого. Он пришёл сердитый, прихрамывая. Ярый поведал, что он упал с коня и, подвернув ногу, долго бродил в густой омолочи. Животное он так и не сыскал, а когда услышал зов следопыта, пошёл на него…

Искрен и впрямь после того, как оказался в незнакомом лесу и оправился после увиденного вокруг и нахлынувшего отовсюду, стал созывать воинов, приданных ему воеводой. Следопыт слышал их голоса, раздававшиеся где-то поблизости, и пошёл на них, периодически откликаясь. Вскоре он выбрел на место, где стволы удивительных деревьев, более схожих со стеблями трав, росли более редко и создавали широкие пространства. Места здесь было много больше, нежели в тех дебрях, куда он попал. Поначалу, туман не позволял разглядеть то сказочное место, куда угодил он и его отряд. Но затем, с уходом тумана, всё чётче и резче стала вырисовываться вся картина их невесёлого положения.

Стебли трав-деревьев разного размера, побеги и длинные вьющиеся плети, цеплялись за поводья и стремена коней, не давали ходу. Искрен рубил самые цепкие и продирался сквозь податливые стебли. Наконец, выйдя на широкое место, разведчик повстречал первого своего воя.

То был грек Диментис со своим былинным, аргивским жеребцом. Высоченный конь гнедой масти с роскошной гривой, по рассказам Диментиса, Арголид был привезён из далёкой Кирены, и прошёл со своим единственным хозяином уже не одну сотню поприщ. Когда ещё в Сарогпуле, Светобор кинул клич, ромей сам вызвался идти за беглецами. Но не по жестокосердию и не любопытства ради. И дело было не в том, что осерчавший на всех повинных в сём деле Великий князь сам бы выслал «эдакого нерадивого пестуна» за драгоценной пропажей. Но лишь по привязанности к своей ученице он отправился в этот опасный путь. Грек хорошо знал свою воспитанницу и сразу же догадался, куда она могла отправиться. Диментис был выписан Великим князем для обучения дочери этикету, поелику вознамерился выдать её за ромейского царевича и, кроме того, грек, в свою очередь, был и сам прислан ромейскими главами для изучения восточных земель, и людей на них живущих, да так и остался тут, на этих бескрайних просторах. По нраву пришелся ему быт «варваров» и природа восточных земель. Но своей веры и нравов он не растерял. Одевался на ромейский манер и оружие с доспехом носил своё, корсуньское. Правда, славянская погода всё же внесла кое-какие изменения в снаряжение ромея, и ныне под пластинчатой юбкой, что крепилась к широкому железному поясу, виднелись тёплые порты.

Вторым на зов Искрена и Диментиса вышел пешим бродяга Деян, что бился о двух мечах и слыл шебутным, да шалым. Младший сын знатного семейства, он звался в дружине так же ещё Пустельгой. Его лошадь напоролась всем своим корпусом на огромную лесину и была споро пожрана какой-то неведомой тварью. Третьим и четвёртым приехали верхом два брата — Градислав и Бронислав. Они завсегда ходили парно, и сейчас разведчик не удивился, увидев их вместе. Затем появился, ведя лошадь под уздцы, пожилой, но опытный и верный вой Светополк. Его лошадь сильно хромала, и он, жалея животное, шёл пешком. Оружий дядька осмотрел подвёрнутую ногу своей лошади, а затем, когда к ним присоединился Ярый, взялся за цельбу его ноги. Старый боевой дядька поспел как раз к разгоравшемуся спору. Однако, присоединившись к отряду, будучи здравым, степенным и рассудительным, он не влил свой глас в общий воинский гомон обсуждения предположений о том, что с ними произошло. Всех поразил обступавший их травяной лес. Всех беспокоила их участь и судьба отряда воеводы. И посему, они долго спорили о том, что им дальше делать.

Деян Пустельга, оспаривая решение воеводы о назначении старшим следопыта, предлагал повернуть в сторону прежней дороги, с коей они недавно съехали. Довод его был прост – выйти из пропадшего места и, переступив черту заповедную, вновь обрести прежний облик. И даже если они не встретят там воеводу, уже с полученным опытом, постараться начать всё заново. Искрен же, имел другое мнение. Рассудительным своим разумом, чутким сердцем и многоопытным чувством лесного охотника, которое подкреплялось чудесным его даром, следопыт понимал одно: «Обратной дороги уж боле нет. Ни для них, ни для воеводы, ни для пары беглецов. Коли уж никто не возвращался из тенёт этого зачарованного места, то и им не суметь. А спасение у них ноне одно — двигаться вперёд, и тем самым обрести и сведения, и сыскать воеводу, и даже исполнить зарок».

Рассказав отряду все свои доводы и предложив план действия, Искрен взял паузу в споре. Отойдя в сторону, он отдал всё на попечение Рода и волю дружей. И тут ему на помощь пришёл Светополк. Он встал подле следопыта и предложил каждому выбирать свою судьбу. Все, кроме Деяна, встали на сторону Искрена, и тому ничего не оставалось бы делать, кроме как подчиниться большинству,… если бы Пустельга не был бы Пустельгой. Он горделиво ухмыльнулся, дал слово, что вытащит всех оставшихся из этого пропадшего места и, пожелав не сгибнуть до того, начал собираться в путь на дорогу. Его пытались отговорить, но бродяга и шалый Деян только улыбался и шутил над остающимися. Ему отделили часть воды и снеди, предложили коня, а Искрен даже обещал начальствование над отрядом. Однако Деян из всего предложенного взял только еду и дополнительный колчан со стрелами. Пообещав «кланяться» Светобору от всех оставшихся упрямцев, он махнул рукой и сгинул в зарослях лесотравья.

Так, с утратой одного члена отряда, всеми был признан за главного следопыт. Быстро приняв общее решение двигаться далее, отряд скоро собрался и тронулся в путь. Прихрамывающего Ярого, чью лошадь так и не сыскали, следопыт посадил на своего коня и повёл его под уздцы. Местность то разрежалась до больших прогалин в зелёном куполе травяного леса, то смыкала стебли-стволы трав-деревьев так, что сию плотную стену приходилось объезжать стороной. Искрен несколько раз отправлял то одного, то другого брата взбираться на вершины травин, но это ничего толкового не принесло. Стало ясно только то, что либо травины, выбранные для дозора, оказывались не самыми великими, либо отряд находился в низине.

Сделав привал в полдень, дружина обрела свою пропажу. Искрен, чьё чутьё в эти опасные дни было напряжено и раскрыты все чувства следопыта, услышал позади, в чаще, далёкое конское ржание. Направившись туда в надежде сыскать кого-либо из местных, он нашёл бредущего вслед за ними, коня Ярого. Эта находка обнадёжила дружину и вселила в них уверенность в счастливом исходе. После чего, отряд вновь выступил в дорогу и шёл до вечерних сумерек, пока не возникла необходимость устраиваться на ночлег. Дружинники разожгли большой костёр и, наскоро поужинав, разошлись спать. Ночь рычала, шептала, ломилась в чащобе и глазела на пришлых дюжиной своих очей. Но, в целом, прошла достаточно спокойно. Несмотря на то, что Искрен распределил между воинами время дежурства, ненароком так вышло, что в эту ночь дежурили все сразу. Сон не шёл и не вёл за собою отдых и успокоение.

Искрен лежал у костра и слушал разговоры воинов. Люди, обмениваясь своими мыслями и наблюдениями, быстро пришли к единому выводу. К тому самому, к которому следопыт пришёл ещё утром, — они уменьшились в росте, стали размером с букашку и теперь блуждают под пологом трав. Тех самых, что должны были топтать копытами своих скакунов. Кроме трав, огромных камней и, возможно, самой земли, всё остальное было привычного для человека размера. Зверья бегало много и птиц хватало, но все они были хоть малость, да с чудинкой, с такой, что отличала их от привычных глазу собратьев из прежнего мира.

Утро не принесло ни знакомых елей, берёз и дубов, не вернуло воеводу с потерявшимся отрядом. Всё было на прежних местах, и всё топорщилось и подпирало зарево небосвода огромными стеблями диких глазу человека трав. Воины встали и вновь, как и днём ранее, подкрепившись, отправились в путь. Еда у них имелась, но было бы неплохо и сострелить какую ни есть дичину. Искрен опасался этого мира, его странного леса и не менее удивительных зверей — таких вроде бы знакомых и доступных, но настораживающих местом своего обитания. Пока решено было обойтись припасами из своих мешков. Их кони, обходя высоченные травины лебеды, вторя сердцам своих хозяев, опасно ступали копытами на такую же лебеду, но доходившую им до колен. Травяной лес обступил со всех сторон и, расцвеченный багрянцем рассвета, красил мир розовыми красками на зелёном своём покрове, и отражал утро в огромных каплях холодной росы. Воины дивились всему видимому ими, и словно бы шествовали сквозь сказку.

Днём на привале Искрен, ослушавшись собственного наказа, подстрелил кабанчика, которого дружина с удовольствием и зажарила на костре. Следопыт сам, первым опробовал это сочное мясо и убедился, что не только вид зверя, но и вкус в этом новом мире был прежним, знакомым.

Ехали до вечера, скрываясь под пологом трав от светила и его радостных лучей. Темнота до сих пор мало пугала их, но, углубившись в диковинный лес до позднего вечера, отряд обнаружил себя окружённым многоголосицей отнюдь не мирного тона. Где-то рядом рычали, выли, и сипло смеялись невидимые и неведомые твари. Людям они были не видны, и тем паче, страх накатывал на них и несущих их лошадей. Животные пряли ушами, фыркали и вздрагивали от наиболее грозных и громких звуков леса.

Наконец, была найдена большая прогалина в травах, и натасканный сушняк озарил согревающим теплом тело и душу. Есть никому не хотелось и, распределив дозоры, отряд забылся тревожным сном.

Наутро, доев мясо подстреленного кабанчика, отряд собрался двинуться в поход, но вдруг вновь зашёл разговор о выборе направления. Мужчины обсуждали план дальнейших действий, а их кони нервно стригли ушами, когда старый летами, но младый слухом Светополк, оторвался от перевязки ноги Ярого и прислушался. Он крутил головой из стороны в сторону и, наконец, подняв руку, призвал всех к тишине.

— Тссс… — он встал и вытащил меч из ножен, — вроде железо глас подаёт.

Все смолкли. Искрен прислушался, и услышал звенящую тишиной, опасность. В тот момент, когда Светополк привлёк общее внимание, он спорил с Брониславом, который настаивал на том, чтобы изменить направление и двигаться к той дороге, по которой поехал воевода. Это не удивило Искрена. Он не был лидером, и хоть превосходно мог командовать отрядом и даже дружиной, сама дружина при этом постоянно начинала проверять следопыта на прочность. Да Искрен и сам бы сменил направление, но вот уже полдня как, он наблюдал в травяном лесу следы человеческой жизнедеятельности. И вот теперь это чувство олицетворилось. С каждой секундой, явственно ощущалось чьё-то присутствие. Разведчику казалось, что на него из всех кустов устремлены иглы любопытных глаз. Любопытных и враждебных.

Следопыт не успел вытянуть свой верный хоралуг из ножен и до половины, как со всех сторон стали выбегать существа. Они с громкими криками выскакивали из кустов и со стволов травин, и бросались на отряд следопыта. Искрену сперва показалось, что это люди, — высокие, в одеждах из кожи и меха, люди с глазами, горящими злобой. Одеяние их не было одинаковым и разнилось, то богатством отделки, то количеством нашитых на верхнюю одежду пластин из металла, то наличием круглого шлема на голове. Весь металл был покрыт чем-то тёмным, и в редких лучах начавшего пробиваться солнца, он не давал бликов и не играл весёлыми, но предательскими пятнами света. В оружии у нападавших также не было единства. Присутствовали топоры на длинных рукоятях, редкие кривые сабли моглов, короткие копья и попросту оббитое гвоздями дубьё. Одинаковыми были лишь смуглые лица с раскосыми глазами и с тоненькими длинными усиками, свисающими ниже гладкого, безволосого подбородка. Имелось ещё одно сходство этих существ между собой, после чего людьми назвать их было уже нельзя. Сзади, из-под зипуна, спускающегося не ниже бёдер, шевелился кольцами, двигался змеёю и щёлкал кнутом длинный, широкий и плоский хвост. Он был тёмного цвета: у одних с коричневым, у других с иссиня-зелёным отливом. Нижняя часть хвоста была светлее верхней и порой доходила до бледно-жёлтого цвета. Чешуя пластинами защищала всю длину хвоста, который оканчивался массивными клещами. В целом, этот хвост напомнил следопыту живущих под полом изб, обычных двухвосток. Когда же Искрен взлетал в седло своего скакуна, он припомнил ещё и ту тварь, что жила в клетке у колдуна…

Но в следующее мгновение ему уже было не до воспоминаний, разве что поминал он Рода, да Берегинь, что ограждают судьбу воинскую от чемеритого уранения, да карачуна лютого.

Хвостатых существ было не более двух-трёх десятков. Они лезли со всех сторон, яростно вопили и, отталкивая друг друга, старались первыми добраться до дружинников. Это лучше всего выдавало в них разбойников, добыча которых составляла именно то, что каждый из них снимет с убитого им путника. К счастью, именно это и помогало биться отряду.

Сражаясь не только оружием, которое держали в руках, но обладая гибкими хвостами, эти хвостатые тати сбивали с ног, и удерживали воинов серпообразными клещами. Искрен, вооружённый мечом и щитом, рубил направо и налево, а поток тварей всё не оскудевал. Его верный булат прорубил чью-то плохо защищённую грудь, раскроил железный шлем чудного вида и проткнул пару-тройку одежд, несмотря на нашитый на них металл и костяные пластины. Конь его храпел и норовил встать на дыбы, а хвостатые твари всё лезли и хватали его за удила. По плечам и крупу животного ручейками текла кровь.

Пластанув наискось по лицу очередного нападающего, Искрен быстро оглянулся. Везде кипел бой. Твари пытались разбить его отряд на части и добить воинов по одному.

Слева от него, бились под прикрытием друг друга два брата. Они слаженно держали оборону своих тылов и постепенно наносили врагу урон. Однако пеший Светополк бился уже в полном окружении чернохвостых. Он, несмотря на то, что был самым старым в отряде, лихо рубил конечности и хвосты своим широким полуторным мечом. Но уже явно сдавал позиции. Многоопытный оружий дядька ещё отлично стоял на ногах, когда на него буквально накатилась чёрная волна. В этой волне ещё продолжительное время мелькали меч, да нож старого воя. Искрен рванул коня в сторону Светополка, но был остановлен стеной злобы и стали.

Вдруг Искрен заметил среди нападающих какую-то фигуру, быстро двигавшуюся по полю боя. Несмотря на то, что она была выше на голову любого хвостатого и шире в плечах, толком разглядеть её следопыту не удалось. Ещё мгновение назад неизвестное существо было в одном месте, и вот оно, уже растолкав своих соратников, нависло над спиной Ярого. Тот почувствовал опасность и обернулся. Когти неведомой твари скрежетнули по его кованому нагруднику. Тот, защищаясь, рубанул с плеча, но твари уже не было. В следующий миг она оказалась уже с противоположной стороны. Ярый крутанулся, отсёк башку очередному хвостатому врагу, угрожавшему ударом шипастой палицы, и повернулся к таинственной твари. Молнией блеснула секира, но она встретила лишь пустоту. Следопыт отлично знал превосходного бойца Ярого — быстрого и ловкого, способного биться с несколькими врагами одновременно так, что его секира и славянская рука разили неизменно и всегда точно. Но вот сейчас он смертельно не поспевал за движением атакующего чудовища. Длинные, как кривые кинжалы, когти твари вонзились в бок воину. Она подтащила его к себе и, раззявив широко свою пасть, погрузила длинные клыки в оголившуюся шею. Он пошатнулся, но меча не выронил. На место вновь исчезнувшей твари хлынул поток хвостатых. Он отбросил, ставший вдруг тяжёлым щит, и перехватил длинное древко в обе руки. По его спине уже не первый раз ударяли и скользили по кольчуге сабли супостатов, когда ему на помощь прорвался Градислав. Его конь пробил грудью кольцо вокруг Ярого и встал боком к нему. Искрен успел увидеть, как сразу несколько копий ударилось во всадника, и Градислава вышибли из седла.

Больше никого и ничего Искрен увидеть не успел. Он лишь слышал могучее и сердитое ржание боевого коня Диментиса и верил, что его верный друг спасёт своего хозяина. Сразу с двух сторон в Искрена тыкали копьями, а конь его стал хрипеть кровавой пеной. Первое древко направленного в него копья, следопыт перерубил с ходу. Второе отбил щитом. Но вдруг с правой стороны от себя, чуть сзади, он заметил краем глаза высокую, выше всех остальных, фигуру. Поворот головы совпал с занесённым мечом. Но даже взгляд не успел за движениями твари. Прыгнув, она сбила следопыта с коня, и оба они повалились на землю. Падая, Искрен успел пихнуть щитом нападавшего, и, когда оба противника упали наземь, между следопытом и тварью оказался каплевидный щит с оковкой и острым умбоном посередине. Тварь навалилась на щит, и следопыт услышал скрежет мощных когтей по его поверхности. Щит затрепетал под ударами, и огромные когти, взмыв над краем преграды, полоснули по наплечнику.

Искрену не в пору было в такой сваре расставаться с мечом, но пришлось его выпустить из рук и выдернуть из ножен длинный кинжал. Мечом в этом положении врага было не достать. Искрен ударил сбоку и промахнулся, кинжал пронзил пустоту. И следопыт понял, почему. Остромордая башка появилась из-за края щита и в мгновение ока ткнулась в плечо следопыту. Длинные тонкие клыки вонзились в тело, сдвигая сталь наплечника, и пронзая кольчугу мелкого плетения. От боли у Искрена потемнело в глазах. Чтобы не потерять сознание, он до крови закусил губу и быстрее стал работать кинжалом. Первый удар вновь пропорол воздух, второй чиркнул пустоту. Перед третьим следопыт выпустил уже не нужный щит и, выиграв пространство, по рукоять вонзил кинжал в тело твари. Та дёрнулась и, наконец, разжала челюсти. Ещё и ещё раз погружал своё оружие Искрен, пока наседавшая на него тварь, не издала громкий вопль боли. Дико и визгливо вопя, она отскочила в сторону, метнулась к ближайшим кустам и исчезла из поля зрения следопыта.

Последующая заминка, связанная с бегством союзника хвостатых, была на руку Искрену. Раненая рука перестала слушаться его, она даже не болела и не горела огнём, как в первые мгновения. Кинжал остался в теле твари, и следопыт, пошарив рукой, нащупал рукоять своего меча. Схватив его, он перевернулся на бок и вскочил на ноги. Чёрная стена, посверкивая ненавистью в глазах, стояла, окружив его. Небольшая оторопь пробежала по мордам хвостатых существ. Они некоторое время постояли, прислушиваясь, поражённые воплем неведомой твари, а затем страх перед человеком, ранившим её, постепенно начал проходить, и кольцо стало сжиматься. Искрен оглянулся по сторонам.

Из-за спин нападающих виднелся верхом на высоченном киренце лишь Диментис. Следопыт знал, что заслугой тому был не только доспех ромея и не его вооружение, как и не было тому единственной и основной причиной превосходное воинское мастерство. Его конь, зависть и восхищение многих, держал своего седока в седле, не давая противникам подступиться ближе, чем на удар сабли. Его лёгкая паполома была по-сарматски усилена толстой кожей и медными дисками, и в ней торчало уже несколько обломанных наконечников копий, не причинивших животному урона. Сам ромей также не отставал от своего Арголида. Его красивый круглый щит отражал удары, сыпавшиеся с боков, а длинное тонкое копьё, выкованное целиком из металла, разило врагов точно и молниеносно. Более Искрен никого не смог разглядеть, но серебряный блеск щита Диментиса разгонял тьму не только под пологом неведомого леса, но и в душе у следопыта.

За блеском последовал и раскат грома. Искрен успел отбить первый, несмелый удар нападающего и пихнуть его ногой, как всю окрестность огласил высокий и чистый звук рога. Хвостатые существа встали, как вкопанные. Громкий звук раздался ещё раз, и страх потушил ненависть, блестевшую в глазах нападавших. Яростный рык сменился на недоумённые голоса и откровенные панические призывы. И тати оборотились к звуку рога.

Сразу после громкого, гудящего звука на поле боя вылетели пятеро крупных существ. Искрен не мог разглядеть их подробно из-за спин хвостатых, но издали они были похожи на огромных, закованных в броню с ног до головы, быков. Ныне вторгшиеся передвигались на четвереньках и имели спереди, прямо на лбу, большой и массивный рог. Пригнув голову к земле, словно стальное орало вешнюю землю, принялись рассекать те существа стену хвостатых. Напавшие с одной стороны, новые участники битвы вклинились в толпу и прорезали её от начала и до конца. Остановившись у попавших в беду сарогпульцев, они развернулись и на глазах у следопыта приняли двуногое положение. Существа, словно в старых сказках, превратились в высоких, стройных и даже гибких, доблестных витязей. Встав на задние конечности, они стали как минимум на добрых две головы выше и шире и без того не маленького Искрена. Существа были облачены в латы диковинной формы, покрывавшие их с макушки до пят. Шелом с массивным наличником венчал большой, остроконечный рог, который имел небольшой изгиб назад и плавно сводился к острой внутренней грани. Доспехи были дивны и незнакомы Искрену, повидавшему в своей жизни немало вооружения различных стран и воинств. У четверых из них, на предплечье имелся треугольный щит. Цвет же они имели либо тёмно-красный, либо чёрный с красноватым отливом.

Рогачи дружно вынули по длинному двуручному мечу и кинулись врукопашную. Мечи их крепились на спине, и было ясно, что в любом ином положении он мешал бы четвероногому передвижению. Оружие ближнего к следопыту воина, описывало дуги перед собой, с каждым разом унося по жизни. На него набрасывалось по трое хвостатых, но все их удары, кои только могли достичь цели, приходились по чудо-латам и кроме царапин ничего боле не могли причинить. Клешни скребли железо, пытаясь добраться до горла под литым горжетом. Прыгнувшая на спину «железному витязю» вопящая тварь, зазря иступила кривой засапожный нож.

Обёрнутые сталью, рогатые воины разомкнули цепи оборонительных порядков и, постепенно расширяя фронт, перешли в атаку. Они изогнули дугу своего первоначального построения, взяли в полукруг свои жертвы и принялись собирать кровавую жатву. Следопыт заметил, что жнецы специально оставили врагам путь к отступлению, потому как количество хвостатых было всё же значительным, и загонять всю эту бешеную свору в угол было опасно. Кроме того, устрани хвостатые сковывающий их страх и ужас, и рогачам бы не поздоровилось. Искрен уже видел, как одному из нежданных союзников в промежуток между пластинами плеча и груди, ткнулось копьё самого ретивого из нападающих. А один из хвостатых, сошедшихся вплотную с кряжистым рогачом, сумел ткнуть ему в бок, под латы, круглый и тонкий шип. И вот, как будто отвечая на эти малые успехи, из-за спин бьющихся соплеменников стали слышны редкие призывы командиров: «сплотить ряды».

Возможно, негаданная помощь и завязла бы в хвостатой массе, но шорох, наведённый пятёркой рогачей, был настолько оглушающим, что количество ретировавшихся врагов было явно больше оставшихся на поле боя. Да и оных становилось всё меньше и меньше. Искрен, отражая нечастые ныне удары хвостатых, увидел, как вскочил на коня Градислав, и поспешил на помощь брату, лежавшему ничком подле стоящего на одном колене старого воина, который отбивал удары сразу двух противников. К следопыту подскочил, расшибая в разные стороны татей, Диментис. Он был без одной кнемиды и вместо утерянного где-то, или в ком-то тонкого копья, держал в руке короткий меч. Ромей лихо саданул по шапке одной из хвостатых тварей, а вторую, отбив её выпад оставшейся кнемидой, ткнул мечом в грудь.

— Ну что, чельник, здрав? — он улыбнулся следопыту и принялся с левой стороны от Искрена держать оборону.

Между тем бой постепенно стихал. Хвостатые, чуть осознав своё поражение, стали покидать поле боя. Они бросали своих убитых, раненых и даже оружие, коли оно мешало, и бежали в оставленную им для этого сторону. Раненых никто не добивал, а те, кто смог уползти или укандылять, хромали и тащились к ближайшим кустам. Но повсюду оставались те, кто или не мог ползти, или уже не хотел никуда удаляться с места своего последнего прибежища.

Искрен передал поводья своего коня Диментису, а сам поспешил к середине поля боя, где на очищенном от трупов врагов пятаке мха уже лежало тело. Приблизившись, сердце его сжалось от увиденного. Искрен, едва переступая, доплёлся до павшего соратника и упал на колени. Подле него недвижимо лежал Бронимир, и его очи смотрели в едва видимое из-за полога густой травы небо. Его брат — Градислав, не стесняясь слёз, крепко сжимал руку брата в своих ладонях. Тут же сидел на траве сильно израненный оружий дядька Светополк.

Послышались и приблизились тяжёлые шаги и, подняв на этот звук голову, следопыт увидел, как самый крупный из рогачей движется к нему, неся на руках, словно дитя, тело Ярого. Не доходя до лежавших на мху павших, он аккуратно положил свою ношу поодаль.

Выпрямившись, рогач шагнул к следопыту. На его широкой и мощной бычьей шее, на стальной цепи висел большой, окованный медью, рог незнакомого следопыту животного.

— Ты верховник у воев сих? — голос рогача был густ и басен.

Искрен согнул одно колено и, опираясь на него здоровой рукой, поднялся.

Перед следопытом стоял в чёрных, с тёмно-вишнёвым отливом латах, мощный в теле и высокий в росте гигант-воин. Его много что отличало от его товарищей: и отделка лат, и знаки отличия на них, да и сами латы, но, наверное, самое значительное отличие состояло в небольшом отростке второго рога, который находился перед первым, практически на лбу. Он был невысок, но шире первого, и также остёр и крепок. Искрен поднял глаза от груди, в которую, широкую и мощную, упёрся его взгляд, и с восхищением взглянул на чудо-шлем. Доспех был достаточно близко от его глаз, но он так и не смог понять, принадлежали ли оба рога шлему или самому существу.

— Это мой отряд, и я веду его, — утвердительно кивнул головой Искрен. — И я благодарю тебя, друже, за споборение.

Следопыт протянул свою руку, и огромная, закованная в удивительную броню ладонь существа, легла на руку человека, полностью скрыв её под собой. Её хозяин потянулся к шлему и сдвинул наверх забрало. Резной, гнутый и довольно толстый наличник был выполнен в виде головы хищной птицы и, будучи в поднятом положении, частично скрывал малый рог. Под ним следопыт увидел обычное человеческое лицо, красивое и благородное, как и всё в облике нежданных спасителей. Обычное человеческое лицо. Усы и небольшая аккуратная борода обрамляли красные уста, нос — неширокий, немного хищный. Лицо и голова были овальными, немного вытянутыми, правильной формы.

— Воин твой дюже уязвлён, — сказал следопыту мужчина. — Дозволь целителю моему с уранением его управиться.

Искрен поспешил к лежавшему в луже крови Ярому. Стоявший пред ним на коленях Диментис уже разрезал ткани одежд. Осмотревши раны, он поднял глаза на следопыта.

— Плохи дела, архимагир, очень плохи, — помотал он головой. — Язвы глубокие да чемеритые. Дух из них выходит. Уж мало осталось.

— Исцели воина моего, друже. Исцели, коли сможешь, — попросил Искрен. — В долгу мы у тебя, но коли вырвешь у карачуна душу брата нашего, ввек не забуду.

Рогатый латник утвердительно кивнул и сделал знак одному из своих воинов. На зов откликнулся гибкий и стройный сарлан. Он убрал свою длинную саблю с тяжёлой елманью в ножны за спиной и быстро поспешил к Ярому. Легко опустившись на колено подле раненого, он слегка оттеснил Диментиса. Искрен с удивлением распознал в нём женщину, а когда та подняла красивое, также исполненное в птичьем стиле, выделанное золотом забрало своего шлема, то удивление окружающих людей возросло ещё больше. Согнув одно колено, стройная и высокая, перед раненым сидела девушка с красивым и строгим лицом. Её небольшие треугольные щиты на предплечьях напоминали надкрылья дивного жука.

Рога у неё не было, но вместо этого её восточный шлем-шишак, длинным шпилем сужающийся кверху, имел в нём небольшое отверстие. Из отверстия был выпущен огромный, в три локтя, красивый конский хвост. Чёрный, как вороново крыло, хвост был упруг и, выбиваясь из охватывающей его втулки, поднимался вверх ещё более чем на ладонь, прежде чем шёлковой волною опасть на злато и сребро девичих орнаментов. И когда воительница делала какое-либо движение головой, в дивных прядях возникали колющие глаз, яркие электрические искры. Белые, словно снег, они рождались из ниоткуда, бежали вниз к концам прядей и исчезали вникуда. Иные же жили миг, никуда не стремились и пропадали тут же.

— Нама? — не поднимая склонённой головы, спросила девушка.

— Как его имя? — перевёл стоящий перед Искреном воин.

— Ярый, — следопыт хотел подойти к раненому, но узрев девушку за цельбой, не решился мешать ей.

— Дай Аварне сделать своё дело, — утвердительно кивнул рогатый воин. — Она хороший лекарь и исполнит всё, что сможет.

Затем он положил свою закованную в латную рукавицу длань на плечо следопыту и, слегка улыбнувшись, сказал:

— Даранхамара. Меня зовут Даранхамара. Я вождь сей дружины.

— Искрен. Я веду сей отряд. — Следопыт не смог дотянуться до плеча великана и положил свою ладонь на его предплечье. Положил, и будто бы обжёгся.

Чёрные, с тёмно-вишнёвым отливом пластины лат, оказались не только не стальными, но и не являлись частью всего доспеха. Тёплые и живые, они просто вырастали из тела существа. Являлись заброневевшей его кожей.

«Панцирь жука»! — узнавание, молнией пронзило разум следопыта. — «Живая броня жука-рогача…»

Это сильно удивило следопыта, и он завороженно провёл пальцами по латной пластине, что плавно огибала и повторяла контур человеческой руки по всей её длине. Она была толстой и, судя по всему, не уступала по прочности железу. Однако здесь было место и холодной стали. Тёмно-вишнёвый хитин закрывал руку своего хозяина только на две трети, и оставлял открытой всю внутреннюю сторону. Вот это место, где у человека выходили вены и сухожилия, защищала серая с разводами хоралуга, многослойная сталь. Металл прочно крепился к роговым пластинам кольцами или скобами. И по схожему принципу было одоспешено всё могучее тело воина.

Мощные наплечники делали фигуру рогатого воина широкой в плечах и визуально ещё больше сужали бёдра. Спину существа прикрывали две пластины, размером соперничавшие с осадными щитами ромлян. А два грудных пластрона, были словно небольшие повезы, доходившие до нижних рёбер. Живот надёжно прикрывал стальной плакарт — пластинчатый доспех. Длинные, чернёные его чешуйки видом были схожи с птичьим пером.

Помимо этого, дивили взор также и ноги чудо-витязей. Они были схожи с лапой зверя, волка или пардала, и также скрывались под двумя видами брони — живой и хладной. И сиё было верно, ибо только так эти существа могли передвигаться на четвереньках. На мужчинах были кожаные сапоги с широкими обшлагами, доходившие им до колена. Девушка же носила невысокие сапожки, украшенные медью и вышивкой.

Грудь сарланов, крест-накрест, пересекали ремни портупеи. На них были нашиты различного размера карманы и подсумки. Такие же кармашки были и на широком, наборном ремне. Его массивная пряжка выделялась размерами и отделкой. На ремне крепился большой, кривой нож.

Именно по той причине, что почти весь доспех сарлана был его собственной, одаренной ему Родом, природной бронёй, били эти воины мощно и точно, а двигались ловко и совсем не теряли в скорости.

— Да кто же ты, воин дивный? – Искрен, наконец, убрал руку, и обратился с мучившим его всё это время вопросом, к собеседнику. — Не ведом мне тот народ, от коего ты будешь, хоть и повидал я множе их на своём веку.

— Мы — сарланы. Или, как нас ещё называют, рогатые латники, рогачи. — При последнем слове на лице Даранхамара вновь появилась улыбка.

Чтоб продемонстрировать то, из-за чего их род так поименовали, воин снял с головы свой шлем. Дивный рог истинно являлся частью плоти воину и рос прямо из голого, безволосого черепа. Однако рог сей, отличался тёмно-вишнёвым цветом от смуглой кожи головы, которая сидела на мощной, бычьей шее, плавно переходящей в плечи.

Шелом рогатого латника являл собой, пожалуй, вершину не только всего доспеха, но и вершину мастерства неизвестного кузнеца. Стилизованный под голову коршуна, он был стальной, с чернением и золотыми нитями в орнаменте отделки. Он полностью закрывал голову своего хозяина и надёжно крепился к чашеобразному вороту — гаржету. На сей чаше, словно на пьедестале, покоилась голова воина с короткой бородой и усами.

— Не ведаю такого рода-племени. — Отрицательно покрутил головой следопыт. — Али ты щуд чародейский?

— Не щуд я, а человек. — Уверенно молвил Даранхамара. — Но о сём рецать станем в более безопасном месте. Знай одно, мы тоже люди и не враги вам.

Он обернулся к своим воинам и стал отдавать приказы на языке, который Искрену показался очень знакомым. Также он успел убедиться, что остальные воины Даранхамара были облачены в схожую броню и отличались рогами, цветом хитинового панциря и нагрудными знаками. Серебряный с черненьем знак на правой грудной пластине Даранхамары был размером с ладонь младенца, и нёс на себе сложное, чеканное изображение. В верхней части бляхи была изображена летящая полуптица-полуконь с рогом на голове, спереди и сзади неё находились солнце и месяц. Ниже крупно изображалась рукоять меча с гардой в виде косоугольного трёхконечного креста, концы которого были в виде языков пламени. Клинок уходил под землю и, превращаясь в остроконечные корни древа, пронзал или оплетал большого змея, что занимал весь нижний край. Над щитом, прямо в доспех, было вдето сквозь пару дыр толстое золотое кольцо.

Было понятно, что и щит, и кольцо выполняли знаковую или отличительную функцию. Но вот какую функцию играли большие красивые рисунки на правой стороне груди, следопыт понять не смог. Тонкий и изящный рисунок искусного мастера изображал розу на длинной ножке и скрещённые четыре меча на ней. Смущало ещё и то, что изображения были не нарисованы, а вырезаны прямо по грудной пластине.

Один из сарланов подошёл к своему командиру и протянул медную с позолотой бляху, подобранную с тела одного из двухвостых воинов. Это был щит с груди сарлана. Даранхамара принял её и кивнул головой:

— Глян, — сказал, словно сплюнул, сарлан. — Я так и знал. Это воины одного из сынов юана Ильдея. А знак сей — знак давно погибшего от их рук, нашего воина.

Он засунул бляху в небольшой карман на поясе и отдал команду на своём языке, затем вновь обратился к Искрену:

— Поспешай, верховник, собирай воев своих. А то того и гляди черноспинные возвернутся.

— Почему вы помогаете нам? — задал Искрен вопрос, который занимал его всё это время.

Вместо ответа сарлан поднял с земли оброненный следопытом каплевидный щит. Могучая рука смахнула кровь врагов со стальной поверхности умбона и легла на большой чеканный рисунок в центре. Туда, где мастером были наведены два грифона. Два славянских дива стояли на трёх лапах и держали в четвёртой длинный меч, ствол коего превращался в древа жизни с богатой кроной над ними. Над всем этим сияло косыми лучами полуденное солнце.

Искрен принял щит, и Даранхамара указал рукой на знак у себя на груди.

— Брат, — улыбнувшись, сказал он. — Как только Аварна ответ даст, выступаем немедля.

Все повернулись к молодой целительнице. Она стояла на коленях перед Ярым и, шепча слова, медленно водила рукой над его ранами. Все раны были залеплены каким-то глиноподобным снадобьем, но не перевязаны. Перед девушкой на траве лежал раскрытый небольшой кожаный мешок, в котором находились деревянные шкатулки, глиняные баночки и мешочки с травами. Из негромкого говора девушки Искрен расслышал лишь только повторяющееся имя раненого. Вскоре она закончила творить заговор и поднялась с колен. Аварна стояла перед следопытом с поднятым забралом и, сжав кулаки, смотрела ему в глаза. Искрен не мог понять то, о чём она говорит, но по некоторым словам ему стало ясно, что дела у Ярого плохи.

— Раны не смертельны, смертелен чевер, оставшийся в ранах. Он не даёт им срастаться и закрывает пути крови. Плоть гниёт и ещё более чемерит тело. Здесь сделать уже ничего нельзя. В крепости, куда мы идём, можно вновь попробовать. Но от такого уязвления человек обычно не живёт, — перевёл слова целительницы Даранхамара и, взглянув в далёкие небеса, с особым сожалением, добавил. — Успариться тоже нельзя… Аварна молвит, что воин не переживёт воздушных путей. Да и мниться мне, что ты и сам, воеводец, не схочешь неизвестным рогатым «щудам», предавать своего дружа. Ну, по крайней мере, пока не выведаешь о нас больше.

Искрен растерянно смотрел на красивое лицо девушки, на её гибкую фигуру, тонкую талию и явно дорогой, излишне богато украшенный доспех, который ничуть не скрывал молодую цветущую женственность воительницы. Серые миндалевидные глаза, чуть широкие скулы, алые, тугим луком губы, небольшой и правильный нос. Волос следопыт не видел, но был уверен, что они по красоте достойны своей хозяйки. Целительница подняла руку, сжатую в кулак, и коснулась им своего нагрудного знака. На щите было изображено большое древо с двумя трефовыми ветвями и сердцевидной макушкой. Следопыта с самого первого мгновения пребывания в этом чародейском мире потрясло величие сего мироздания… оглушило произошедшее. Но, взяв себя в руки, он «отрезал» всё это, мешавшее ему вести отряд. Но вот теперь, осознав весь этот диковинный мир, оказавшись в окружении диких врагов и спасённый дивными союзниками, Искрен расслабил тот внутренний, волевой кулак, коим сжимал в себе хладнокровие и расчётливость. И теперь он был растерян. Что делать дальше и куда идти, как выполнить наказ воеводы и спасти жизнь Ярого, куда делся сумасбродный Деян, и что же имелось ввиду, под «успариться воздушными путями»… И, конечно же, несмотря на спасение их маленького отряда от лап и хвостов лесных злоядров, Искрен не позволил бы увести Ярого этим первым встречным.

— Namu Masta, odu Masta! — горячо проговорила она, скрипнув кольчужной перчаткой.

— Именем Ярый остаётся и душой ярый, — перевёл интуитивно понятные, не требующие перевода, слова девушки Даранхамара и добавил от себя:

— Теперь только душа его может спасти тело его.

Да. И самому Искрену было пора спасать тело своего отряда. Блуждать в этих лесотравьях и напарываться на местных сикарей, да сверепогубителей для его сильно уменьшившегося отряда было смерти подобно.

«Лучше рогатые, чем хвостатые…» — порешил следопыт.

Искрен посмотрел на Аварну, на её решительное лицо, на её нагрудную треугольную пластину, выполненную из серебра, с древом о трёх ветвях на ней и, не оглядываясь, позвал:

— Диментис! И когда тот подошёл, отдал приказ:

— Ты и Светополк — вяжите нóсы и готовьте пару лошадей. Градислав…

Он обернулся, не дождавшись ответа, и обнаружил воина, стоявшего на коленях подле лежавшего на земле брата. Искрен подошёл к нему и положил ладонь на плечо скорбящему.

— Пойдём, друже, не честь здесь прощаться.

Но Градислав словно бы не слышал начальника. Следопыт крепко сжал ему плечо.

— Вставай, Градислав, подымайся. — Искрен развернул парня к себе и заглянул ему в глаза.

Печаль посмотрела на него из влажных и скорбных глаз воина, потерявшего родного и близкого человека.

— Брат… — прохрипел он.

Искрен поднял парня и, взяв его за плечи, притянул к себе.

— Давай, друже, я помогу погрузить павших на коней, — мягко, с сочувствием сказал он.

Вскоре весь отряд — четыре человека и пять сарланов-рогатых латников — двинулись, как сказал военачальник рогачей Даранхамара, в их крепость. Вождь предложил Искрену помощь и убежище, и тот с радостью принял предложение. Сарланы помогли собрать носы и закрепить их между двумя более-менее уцелевшими конями. Для этого следопыту пришлось отдать своего верного боевого друга. На носы, две жердины с натянутым на них плащом, положили раненого Ярого, а на самих животных сели раненый в ногу Светополк и Диментис, который умудрился в этом пылу смерти найти утерянную кнемиду. Он по-прежнему передвигался на своём красавце-коне. Скакун грека привлёк большое внимание сарланов. Каждый из них подходил к нему, цокал языком, кивал в знак восхищения головой и пытался погладить коня. Конь фыркал и косил глазом на неведомых ему существ. Вся его паполома, закрывающая спину и грудь, была сделана из толстой кожи и расшита стальными бляхами. И попона, и открытые части тела животного были сплошь в крови, но силы и ретивости возможные раны не убавили ему ни на малость. За Светополком и Диментисом ехал Градислав. Его конь слегка прихрамывал и также был уязвлён в нескольких местах. Все раны животных более-менее залечила Аварна, и теперь густая белёсая мазь затягивала бока, ноги и шеи коней. За поводья, молчаливый и угрюмый Градислав, вёл лошадь брата, на которую были положены завёрнутые в собственные плащи павшие дружинники — Хрул и Бронислав. Последним из дружины людей плёлся, хромая и держась за укушенное плечо, Искрен. Он шёл пешком, а за поводья тянул лошадь Светополка, у которой нога, подвёрнутая ещё до боя, не давала возможности ехать верхом. Своё плечо следопыт не стал показывать девушке-воину, хотя рану жгло пламенем. Среди сарланов по-славянски могли говорить лишь Даранхамара да ещё молодой мужчина, лет тридцати, высокий и стройный — Ардагдас. Он намного меньше, по сравнению со своим вожаком, владел речью дружинников, но с лихвой дополнял пробелы в знаниях искренним любопытством к новым друзьям. Ардагдас и девушка-воин шли рядом со следопытом и выполняли обязанности арьергарда. Ещё двое рогатых латников двигались по бокам отряда. Их командующий, Даранхамара, шёл в авангарде. Сарланы не стали прибегать к своему удивительному четвероногому способу передвижения и шли пешком.

Первую часть пути Искрен во все глаза рассматривал двух своих спутников. Ардагдас отличался от членов своего отряда формой рога. Рог у него был S-образный, не такой длинный, как у вожака сарланов, и напоминал не клык, а волну — острую, с режущей кромкой, с небольшим «брюшком» спереди у вершины, и вогнутой частью у корня. Этот рог, как и цвет лат его хозяина, выделялся из других своей непохожестью, и Ардагдас, заметивший то, как сравнивает и разглядывает следопыт эти различия, поведал суть:

— Сарланы — это народ наш, а мы — племена его. Даранхамара — воин племени Тасканикс. Я — Ракс—Вадану! Он Клыколобый, я Волнопронзающий. — Старательно подбирая слова и немного их коверкая, сказал Ардагдас и указал себе на грудь.

Кроме различий в изображении, нагрудный щит на левой стороне отличался тем, что был изготовлен из обычной меди, а над ним не было золотого кольца.

И если Ардагдас был так, или иначе похож и латами, и шлемом на своего командира, то Аварна радовала глаз много бóльшими различиями. В её доспехах, по сути таких же комбинированных и скроенных по тому же принципу, что и у остальных, была гибкость, обтекаемость, лёгкость и изящная ажурность. И ещё больше подчёркнутая схожесть с обликом хищной птицы.

Шлем, позолоченной ладьёй, низко сидел на красивой головке девушки и более походил на величественную корону, с вытянутым вверх шишаком. Это сходство придавала резная и толстая пластина, что четырёхзубой короной охватывала весь низ шлема. Имея на челе острый угол, корона закрывала этим «корабельным носом» и переносицу владелицы. Наносник был выполнен в виде клюва хищной птицы. Височную часть и затылок с шеей прикрывала железная чешуйчатая бармица, набранная из маленьких пластин-пёрышек. Шелом сверкал сталью и красил мир чернением вытравленных орнаментов трав и древ. Золото присутствовало в убранстве, повторяя обводы листьев и завитки ветвей.

Открытой кожи на теле Аварны было куда больше, нежели чем у её соратников-мужчин. И посему, серая, с разводами сталь в большем количестве присутствовала в доспехе у девушки. Не столь массивные наплечники из хитина, были «одеты» в сталь полдронов, что придавало ей ширину плеч и гордую осанку. Зерцала — нагрудные пластины в доспехе, были выполнены из той же сварной стали, которая литьём своим повторяла красивые формы Аварны. Тонкий стан девы-воина охватывал широкий кожаный ремень с крупными медными бляшками, с чеканными символами солнца и птичьих голов. Большая лилия украшала массивную пряжку.

Чресла воительницы скрывала не длинная, пластинчатая юбка, чешуйки которой были вновь выполнены в виде птичьих перьев. Чернёный рисунок пера на них, только придавал более схожий с ними вид.

Аварна была молчалива и гордо шествовала по левую руку от Искрена. Их разделяла не только лошадь Светополка, но и стальное величие воительницы. По правую руку от следопыта, шёл Ардагдас, и, хотя он был не прочь поговорить, из-за начального знания славянского языка у парня, понимания у них было мало. Искрену требовалось знать ответы на такие вопросы, что и соотечественник не враз смог бы дать. Следопыт уже было потерял всякую надежду на прояснение обстоятельств, происшедших с ними, но Ардагдаса сменил воевода сарланов.

Это произошло, когда их отряд, наконец-то, после долгого продирания по высоченному и нехоженому лесотравью вышел на большую поляну, а перед этим встал на узенькую, едва заметную тропку. Даранхамара вернулся с головы отряда, а разговорчивого рогатого латника отправил на своё место.

— Вскоре прибудем, — сказал он, занимая место Ардагдаса, — места здесь поспокойней, вот пусть и поводительствует.

Следопыт хотел было расспросить обо всём, что рвалось, стучалось и просилось на волю из его переполненной вопросами головы, но Даранхамара сам начал разговор. Сарлан рассказал, что их сторожевой кулак выполнял глубокую разведку дальних подступов к крепости, и случайно наткнулся на идущий, под сенью лесотравья, бой. И решив, что враг моего врага — мой друг, вступился за славян. Правда упоминание Даранхамары о воздушной разведке, что собственно и высмотрела побоище, осталось для Искрена загадкой. Осталось, по причине того, что начальник сторожевого кулака начал повествование о том, куда они попали. Он, будто угадывая незаданные вопросы, без просьб со стороны следопыта, поведал ему о свалившемся на них непростом положении. И каждое его сказание, повествующее о Закрове, Вышетравье, необычных свойствах этого мира и некоторых его обитателях, буквально пригвождало следопыта к земле. Даже не так, не пригвождало, а погружало в абсолютно чуждый, новый и неведомый обычному человеку, мир. И этот мир интересовал, манил в свои тайны и диковины. Искрен шёл к неизвестной крепости и думал о коварных и златострастных двуехвостах, о благородных сарланах, о живущих где-то поблизости летучих восинах, названных Даранхамарой «крылатыми крысами», о ловких и храбрых косцах, трудолюбивых стружах и союзниках людей и сарлан — антарах. Думал о таинственном Вышетравье, раскинувшемся под величественным Закровом, и о том, что людская молва в его прежнем мире о «пропавшем месте» не ведала и толики правды.

— Ну, а что же до твоего ветроголового Деяна, то сгубит его оборотная дорога. Да и дойдёт ли он до неё? Сам зришь, каков край сей пакостный — сикари да двуехвосты. А то и восины губительствуют. — Ответил Даранхамара на мучавший Искрена вопрос о судьбе бродяги Пустельги. — Хотя,… как молвит наша Аварна — Namu Masta, odu Masta!

Вынырнув из своих мыслей, следопыт услышал звенящую тишину в отряде. Все его бойцы внимательно, с мрачными лицами вслушивались в то, о чём говорил сарлан. Последний его сказ о том, что возврат в прошлую жизнь и в любимый ими мир теперь заказан, особенно омрачил общее настроение и нагнал непроглядный сумрак в души людей. Так, молча и каждый в своём раздумье, воины прошагали до полудня, пока на очередной разреженной местности с огромными травинами, с толстыми стеблями и широкими кронами, Даранхамара не отдал приказ об отдыхе. На привале перед людьми предстала удивительная трапеза сарланов, на которую были приглашены и они. Густые золотые мёды разбавлялись, собранной ещё поутру, росой, рубились и очищались от толстой кожуры молодые, молочного цвета побеги какого-то растения, кололись и мелко крошились орехи, и всё это перемешивалось на только что сорванном, большом листе травины. Кроме сладкой золотистой горы являли аппетитное великолепие и ароматный запах, пряные куски копчёного сочного мяса с крошкой тех же орехов, ломти мягкого белого хлеба, цветастая мешанина свежей зелени и большой бурдюк с холодной, чуть хмельной медовой водой. Практически все блюда и их компоненты были собраны и принесены сарланами только что из травяной чащи. Лишь хлеб да мясо извлекались одним из рогатых воинов из большого заспинного мешка. Но, несмотря на то, что пища была простой на вид и несложной в исполнении, вкус она имела дивный! Этот изумительный вкус и чуднáя компания порядком поуменьшили тоску и мрак в мыслях и на сердцах воинов дружины Искрена. Но скорбная их ноша не давала забыться по-настоящему, незримым грузом тела тяготея за спинами. Люди тоже выставили свои, порядком оскудевшие, припасы. Ржаной хлеб всё ещё сохранял вкус большой старой печи в доме многодетной семьи отца Первуши. Воины ели, поминали добрым словом и матушку их товарища, и ему самому желали доброго здравия. Ржаной хлеб очень понравился сарланам, кои лишь раз в год, на ярмарке могли испробовать такой же. А ромейское вино, гранатовое и терпкое, вытащенное Диментисом из поклажи и пущенное по кругу в честь павших, было и подавно в новинку рогатым латникам. Каждый из них, отхлёбывая из большой берестяной фляги, кряхтел и шумно выдыхал крепкие пары. Попробовавшая было напиток Аварна, закашлялась и закрыла ладонью красивые уста. Ей явно не понравились улыбки людей, и она обидчиво отвернулась в сторону леса, а вскоре отошла к мечущемуся в бреду, Ярому.

Вторая часть их дневного пути была меньше предыдущей. И всю оставшуюся дорогу, Искрен рассказывал воеводе рогатых латников о том, как и почему его отряд оказался в их таком маленьком, и таком великом мире. Разумеется, поведал он не обо всём, утаив некоторые нюансы и тонкости отношений в княжестве и между главными действующими лицами всей этой истории. Сарлан молча слушал и лишь покачивал в такт рогатой головой. По окончании сказа он рассказал, что людской воевода, идя по Страте, дойдёт до самого Окола и что именно там и надо его искать. Это если, конечно, человеческий отряд не остановят по пути. А желающих будет достаточно. Но вот конкретного мнения о судьбе добровольно пленённой княжны и её «нежного похитителя», у Даранхамара не нашлось. Он сослался на множество разных возможностей и случайностей и сказал, что их «владетельный Ардар» и его «мудрая Матадауру», несомненно, разберутся в ситуации и помогут людям, чем могут.

Вечер незаметно настиг идущих под скрывавшими их от лика дневного шатра, листьями и колоннами стеблей. Здесь, под куполами и сводами живых палат и хором неизвестного титана, было почти всегда сумрачно, а ход светила по небосводу можно было наблюдать лишь по слабым отблескам высоко в кронах травин. Свет проникал через небольшие окна, просачивался сквозь прорехи в зелёной кровле и, дробясь, отскакивая, бликовал множественными солнечными пятнами на разнозелёном пологе трав.

Когда пятнышки светила утратили золото дня и налились багрянцем заката, отряд вышел на большую поляну. Высоченная трава — по пояс сарланам и по грудь людям — заполнила всё её пространство богатым ковром. Тропка вырвалась из-под полога леса слева и, завернув по ходу их движения, побежала по краю поляны. Отряд двинулся по ней, всяческие разговоры среди сарланов смолкли. И Искрен догадался, почему.

В середине пустого ровного пространства высился большой холм, явно возникший здесь по чьей-то воле. На самой вершине холма стоял, направленный рукоятью в небо, огромный меч, издали похожий на крест. Меч железил взор, и поил дух взиравших на него отвагой и мужеством. Самую вершину рукояти венчал большой солнечный диск красного цвета, лучи которого кривились волнистыми линиями и обрамляли его со всех сторон.

— Что это? — спросил Искрен и указал рукой в сторону кургана.

— Karg Skanx Desa. Мы называем это место «Курган Подвига десяти», — охотно пояснил Даранхамара. — Здесь покоятся десять наших великих воинов, среди которых была и моя праматерь. Мать, родившая дочь, которая стала матерью моей матери.

Искрен, позабыв на время о своих насущных вопросах, с большой заинтересованностью попросил поведать об этом, и сарлан негромко и с грустью рассказал об истории этого места.

— Это случилось в раннюю весну того давнего года, когда объединились две лайлы двуехвостов. В зимовье, в своих царствах, черноспинные твари сильно плодятся и множатся, и по весне являют миру несметные полчища. И тогда юанам той или иной лайлы необходимо, во избежание внутренней смуты и переворотов, повести своих, не в меру расплодившихся сородичей, на соседние народы и земли. Обычно, накопив за зиму склоки и претензии, а также подогреваясь амбициями двух ханов, обе орды шли войною друг на друга. При таком раскладе соседним народам всё равно приходилось туго, а в ту весну обе лайлы сплотились. Они объединялись и раньше, но тогда союз случился против нас, сарланов. Местом их общего сбора стала вот эта поляна. И сюда стеклось уже немало войска, когда на него наткнулся кулак приграничных стражей, пятёрка наших воинов, охраняющая границы, и обходящая их дозором. Кулак, во главе которого была моя праматерь, понимал, что погибнет, но вступил в бой с сильно превосходящим противником. Их тут же окружили двуехвостые твари, но на звуки боевого рога, который теперь ношу я, подоспел ещё один кулак и прорвал окружение. Воины отправили гонца, а сами встали в одну линию, и воинствоводцы обоих кулаков решили, что будут биться до последнего и прикрывать посланного гонца с известием в крепость. Девять бойцов стояли насмерть, и последней пала мая праматерь, не зная, что гонец был перехвачен ещё в самом начале. Но, будучи самым молодым и малоопытным, он показал великую отвагу и, вырвавшись из цепей плена, почти в тот же вечер, смертельно раненный, бежал. Он добрался до крепости и поведал о беде. Когда подошли основные силы, на поляне было уже всё кончено. Никого из наших в живых не осталось, не было на поляне и войск двуехвостов. Их начальники, перепуганные и поражённые доблестью и отвагой этой малой части нашего народа, решили, что будет лучше убраться подобру-поздорову. Кроме того, оба начальника двух орд перессорились и передрались между собой, обвиняя и подозревая друг друга. Мы погребли с почестями павших на поле боя, и гонца, который умер сразу после прибытия в крепость. Меч, что высится своей рукоятью в небеса, — знак храбрости и отваги лежащих под ним. А диск светила из десяти лучей, озаряет их славу и оком Бога оберегает их.

— Те твари, что напали на нас утром, это и есть двуехвосты? — спросил Искрен, поражённый рассказом.

— Да, это были двуехвосты. Сами себя они называют куйреками. А на вас напали воины юана Ильдея. Это юан погребного гляна. А вёл их его старший сын, — ответил Даранхамара и вытащил из поясного кармашка круглую бляху. — Для всех врагов сарланов любые наши знаки отличия считаются великой ценностью и неизбывным проклятьем. Ибо тот, у кого любой из нашего народа увидит сарланские вещи, обязан будет либо привести его в крепость для дознания, либо убить на месте. И так будет всегда.

Отряд, дойдя до середины поляны, свернул с тропки и двинулся, утопая в высоченной осенней траве. Ближе к кургану трава как будто становилась всё выше и выше, но, упёршись в выложенные широким кругом, опоясывавшим холм, белые камни, встала высоченной зелёной стеной в человеческий рост.

Перешагнув не без робости через эти камни, люди узрели, что это голые черепа, схожие с человеческими, но крупнее, скуластее и с массивными, слегка выпячивающимися челюстями. Многие из них были разрублены либо имели длинные расселины и ломаные края.

За черепной межой трава росла невысокая, и яркой своей зеленью радовала и удивляла глаз человека, настроенного осенней порой на блёклые тона в природе. Вблизи курган оказался ещё выше, чем это виделось от кромки травяного леса. Меч упирался в небосвод, а солнечный диск алел и подменял собой настоящее светило, медленно уходящее за горизонт. Искрен не ведал, на самом ли деле две трети клинка уходят глубоко под землю, или же курган скрывает малую его часть, но и без того сооружение поражало мощью и силой.

При ближайшем рассмотрении, рукоять оказалось деревянной, обмотанной толстой верёвкой, а прямое перекрестье было обито орнаментированным железом. Сам же уходящий в землю клинок был, похоже, железный. У места, где он породнился с землёй, лежали вкруг, выставив вовне свои острия, десять больших мечей, схожих с тем, что носили чудо-вои.

У подножия кургана отряд остановился подле круга плоских и почерневших от гари, вкопанных в землю камней. Сарланы быстро натаскали на это место сухого валежника из чащи и разожгли большой костёр.

Но огонь тот не был предназначен для приготовления пищи. Сарланы и люди поужинали холодной пищей и, испив молча из большого меха хмельного напитка, легли спать. Дозоры без приказов и назначений разошлись по своим местам во тьме, и лагерь затих. Разговоров было мало, и ночь, внемлющая тишине людской, подчинившись невысказанному приказу, хранила безмолвие до утра. Костёр прогорел всю ночь, и его блики играли и искрили большое лучистое солнце в вышине, создавая для людей из иного мира диковинную картину соседства светила дня и иголок звёзд ночи.

Когда же настоящий Ярило зашёл над горизонтом верхним своим краешком, и осветил предстоящий свой путь по небосводу, отряд был уже готов к движению. Они выбрались на тропку и доехали по ней до противоположного лесного края, где их догнали два сарлана, оставшихся для проведения ритуала у кургана. Отряд вновь, как и вчера, днём углубился в чащу трав и, не теряя из-под ног тропку, двигался по ней до полудня. На привале, где была лёгкая трапеза, перевязка раненых и тихий разговор, Даранхамара немного рассказал Искрену о тропках и дорожках в Высокотравье. Получалось так, что в основном, все тропки проложены животными, и идут в направлении, известном только им одним. Ходить по таким тропам можно, но лучше знать, чьи они и куда ведут. Двуехвосты ни дорог, ни троп не прокладывают и пользуются теми, какие сыщут. Но в том количестве, в коем ходят они, можно идти смело по любой дороге. Существа скоропарные да легкокрылые, дорог, понятно дело, вообще не имеют и не признают. Люди, сарланы, антары и прочие честные народы дорог прокладывают мало и редко, так как и самих их мало, а страна эта велика и необъятна для всех живущих в ней. Седьмицу можно пройти от одного селения до другого и не встретить ни единой живой души. А те тропки, по которым пришёл их отряд, проложены были сарланами для патрулирования разведки. Они на большое расстояние обходят всю округу от крепости, а самая дальняя разведка уходит на два дня глубоко в чащу.

После полуденного привала воевода сарланов отправил одного из своих воинов вперёд с донесением и известиями в крепость, и тот, приняв четвероногое положение — очетверившись — мгновенно скрылся в чаще трав. Следопыт толком так и не смог рассмотреть, как именно это произошло. Он понял только то, что удлинённые ступни рогатых латников играют в этом превращении роль бабок коня. И так получалось, что в землю упиралась только первая, с пальцами, треть ступни.

Сумерки ещё не покрыли своей властной и необоримой тенью завесы, окружающей мир, как отряд людей и сарланов, долгое время шедший узкой тропкой, выступил на большое, открытое пространство и влился в достаточно широкую тропу. Травяной лес неожиданно закончился, и закатное светило удивило взор поражённых людей восхитительным зрелищем.

— Boroug Dauru, — громко сказал Даранхамара и указал вытянутой дланью вперёд.

Словарь непонятных слов и выражений:

Шебутной - весёлый, бесшабашный.

Шалый - сумасбродный, непостоянный.

Поелику - так как.

Оружий дядька - мастер над оружием, учитель фехтования, преподаватель, обучающий молодых гридней рукопашному бою.

Чемеритый - ядовитый.

Паполома - покрывало.

Тать - вор, тайный похититель.

Кнемиды - поножи, металлические доспехи, защищавшие голени древнегреческого воина.

Чельник - военноначальник.

Хоралуг - булат, сварная сталь.

Пластрон - нагрудник, элемент рыцарского доспеха.

Повеза - осадный щит.

Плакарт - набрюшник, элемент рыцарского доспеха.

Носы - носилки для переноски раненных или тяжестей меж двух, или четырёх лошадей.

Полдроны - латные наплечники, обеспечивающие защиту плеча, верхней части руки, лопатки стальными пластинами за счёт своего довольно большого размера.

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 6. ЖНЕЦ ОБОРОТНЫЙ

Первый раз он очнулся ночью. И хотя все его попытки возобладать с постоянно уплывающим в омутные глубины беспамятства, слабости и мрака разумом, не увенчивались успехом, всё равно он знал, что это была ночь. Было не только темно, но и холодно. А ещё голодно, сыро и страшно. Впрочем, голод, как и иные чувства, пришёл несколько позднее. Примерно в третье его всплытие из бездны бессознательности он почувствовал мягкую сырую почву под собой и увидел зябкий свет, пробивающийся чрез какие-то дыры сверху. А потом вновь была тьма и холод. Свет пропал совсем, и он понял, что пришла вторая его ночь. Ночь его странного и ужасного существования между чернотой колодца беспамятства и короткими всплытиями на сумрачную, сырую и зябкую поверхность. Но эти всплытия позволяли ему, словно глоток живительного воздуха, дать жизнь своей памяти. И когда вновь пришёл день, он уже помнил, кто он и что с ним произошло. Помнил всю свою жизнь от начала и до конца, до того конца, когда он свалился с лошади в высокую траву возле дороги. Скорее всего, он ударился о камень головой и потерял сознание. Да, правильно! Потерял сознание, а эти грязные сарогпульцы подумали, что он мёртв и оттащили его тело в сторону — подальше от дороги в ближайший лес. Или попросту не стали с ним возиться и, зная, что он ещё жив, бросили его подыхать. Да, это вернее всего. На это, по его мнению, бывшие спутники были способны. Но он жив и скоро придёт в себя. И тогда он им покажет.… Покажет, на что способен колдун Нергал!

В этот раз Нергал очнулся днём от ощущения чьего-то присутствия рядом. Он открыл глаза и с удовольствием отметил, что сознание осталось при нём. Осторожно повертев головой, колдун ничего кроме зелени трав не увидел. Движение, простое и слабое, дало ему повод к уверенному чувству, что на этот раз он не провалится в забытьё. Он двинул рукой, и кто-то неизвестный мгновенно прянул в сторону. Нергал вытянул руку и сжал кулак. Что-то опять шевельнулось за его спиной. Он приподнял голову и увидел волчицу. Она стояла невдалеке и с чуткой осторожностью наблюдала за ним. Нергал не носил с собой никакого оружия, кроме кривого когтеобразного ножа для приношения жертв. Оружие было мало даже для борьбы с барсуком, коли тот решится напасть на него в таком положении, но ни на что иное надеяться не приходилось.

Колдун подобрал под себя вторую руку и приподнялся, оперевшись на неё. Что-то за его спиной вновь задвигалось и зашуршало по траве. Послышалось движение воздуха над головой. Нергал в страхе попытался повернуть голову к новому врагу, но не успел. Волчица зарычала и припала к земле. Колдун увидел, как зверь в страхе скалит белоснежье клыков и прижимает уши. Свободной рукой Нергал рванул из ножен сбоку нож и приготовился отражать нападение хищника. За его спиной раздались звуки движения, и колдун решил было повернуться лицом к неведанному, как вдруг волчица, прыгнув в сторону, быстро скрылась в зарослях. Нергал перекатился на спину и, оглядевшись, никого не увидел. Он долго лежал так и привыкал к сумраку. Спину кололи какие-то ветки и сучья, но сил убрать их, или же перекатиться подальше, не осталось. Движения давались ему трудно, и сейчас он набирался сил. Колдун был беспомощен. Его сколопендра пропала, а нож не гарантировал ничего. Волчица ушла, но пришёл иной хищник — страх. Нергал прислушивался к своим чувствам и не понимал их. Он напрягал мышцы для обычных движений, но параллельно с этим возникали новые, неведанные ему реакции. Колдун чувствовал своё тело и с ужасом осознавал, что не понимает этих чувств. Наконец, уже под вечер он решил подняться. Сырость, тишина и надвигающийся мрак ночи успокаивали его и прогоняли страх. Но всевозрастающий голод и желание огня, тепла и живых людей заставляли его двигаться. К тому же, он всё ещё лежал спиной на каких-то жёстких, словно железных, палках, которые как будто впивались ему в спину и в бока.

Он вновь поднялся на локтях и сел. Голова слегка кружилась, и туманило взор. Нергал попытался было подняться на ноги, но заросли плотно смыкались вокруг него, оставляя лишь небольшой проход, в котором скрылась волчица. Колдун встал на четвереньки и диким зверем пополз по нему. Ползти приходилось медленно и трудно. Мешал не только туман в голове, но и что-то, приставшее к его спине и цеплявшееся за все подряд. Что-то тащилось и волоклось следом за ним. Нергал несколько раз останавливался и пытался сбросить со спины нечто, мешавшее ему, но каждый раз либо натыкался на лохмотья своего бывшего платья, либо рука хватала какие-то палки, ветви и острые лезвия. Колдун даже попытался обрубить их ножом, но зря потратил время — палки не только не поддавались, но и как будто уклонялись от его ударов. В конце концов, он бросил это дело и просто пополз дальше.

Сколько прошло времени, Нергал не знал, наконец, он почувствовал, что стебли и стволы раздались в стороны, и последние лучи заходящего солнца высветили пространство, лежащее пред ним. Нергал встал на колени и увидел большую поляну, высокие травы, застилающие её, и необычный лес на дальней стороне. Лес был до боли знаком. Как будто огромные травы, вытянувшись до небес, вдруг встали непроходимой стеной. Он узнавал многие из них по листве, венчикам и соцветиям, но огромные размеры этого травяного леса ужасали колдуна. Ужасало предположение, что трава до небес — плод его больного разума.

Нергал вскочил на ноги и тряхнул головой. Ничего не изменилось, трава по-прежнему упиралась в небо. Колдун резко обернулся и увидел точно такие же травины рядом с собой. А ещё он увидел то, что мешало ему всю дорогу. Прямо из плеч Нергала, мощные и крепкие, как рога буйвола, длинные и острые, как двуручные мечи, росли чёрные, покрытые слизью, косообразные отростки. Далее, вниз по спине, прорывая ткань одежды и выворачивая рванину ремков наружу, шли ещё восемь пар таких же кос. Каждая из последующих пар была в два раза меньше предыдущей. Последняя пара отростков была размером с серп жнеца и располагалась уже не на спине, а на длинном широком хвосте. Венчали хвост серповидные клещи наподобие кривых ножниц. Осознав всё это, колдун отпрянул в сторону. Но хвост послушно последовал за ним. Он неотступно двигался следом, как бы колдун ни старался и как бы ни вертелся. Хвост медленно сворачивался, похлопывал и шевелился, словно обиженно говоря: «Я же твой. Теперь я твой. Твой».

Сознание поплыло, разум возопил от увиденного и осознанного, и сей вопль безумия, вырвавшись изо рта колдуна, прорвал пелену небес и унёсся в космическую бесконечность. Нергал в ужасе вломился в травяную чащу и наткнулся на толстый, с ногу взрослого человека, ствол дерева. Колдун схватил его и принялся ногтями драть кору. Но с каждым разом он убеждался, что это был не ствол и не дерево. Волчица, наблюдавшая с другого конца поляны, видела, как огромное чудовище, размером много больше человека и много больше иного дикого зверя, полосовало стебель молочая.

Нергал остановился лишь тогда, когда все его руки были покрыты белым соком растения. Он в немом ужасе посмотрел на ладони и вдруг увидел что-то, похожее на кольцо и надетое на его указательный палец. Да, это было именно кольцо. И он знал, что это за кольцо. Знал, несмотря на то, что теперь размер этого предмета был гораздо меньше реального. Когда-то это кольцо можно было одеть на запястье тонкорукой танцовщице, теперь же оно сидело плотно и непоколебимо на пальце, не сдвигаясь даже в скользком белёсом соке, но и не передавливая его. Нергал много лет подряд изо дня в день видел это кольцо, брал его в руки и открывал с его помощью деревянную крышку, в которую оно было продето. Последний раз он видел его в тот день, когда упал с лошади. Когда открывал клетку со своим любимцем.

Он в седле… кольцо крышки на пальце… сколопендра ярится… его заклятье сплетено и её жала в его плоти, — стали мелькать в голове Нергала отрывки воспоминаний. — Яд в его крови, и магия входит в мир. Вступает в силу… действует. Но кто-то выскакивает из придорожных зарослей, и заклятье прерывается… силы магии смешиваются… всё идёт не так. И он летит в траву у дороги. Падает прямо на сколопендру.

Молния осознания пробила его мозг навылет.

Колдун понял, куда делась сколопендра. Понял… и новый громкий, жуткий, нечеловеческий вопль прокатился по всему Высокотравью. Волчица в ужасе бросилась в чащу, птицы взмыли в закатное небо, звери попрятались в норы и логова, а всё разумное чутко и в страхе прислушалось и помолилось своим богам.

— Следопыт! — заорал колдун. Дико, бешено, переходя на рокот и хрип. — Следопыыыт!

Нергал в ярости и бешенстве ударил ножом по стеблю. Клинок прошёл по пустоте, потому что за мгновение до этого огромная коса на плече, рванув молнией, отсекла стебель. Травина повалилась в сторону, а колдун уже повернулся и ударил ножом по соседнему стеблю. Коса вновь опередила клинок, оставив сочиться прозрачным соком свежий, косой срез толстой травины. Нож опять взлетел, и опять коса опередила его. Колдун кидался на травины и размахивал ножом, а огромные косы, взметаясь кнутами, секли и секли всё вокруг. Падали травы, летели листья, рвались стебли, а из сотен срезов сочился пахучий сок.

Ночь встретила его сидящим на земле. Вокруг стояли скошенные стебли трав, лежали листья, побеги, отростки, всюду было мокро от сока павших под ударами костяной косы. Одежда на колдуне окончательно порвалась и слезла с него, словно шкура змеи. Старая и уже не актуальная шкура. Он сидел обнажённый, в слизи растений и в своей собственной. Да, у него была слизь. У него был длинный и гибкий, сегментированный чёрный хвост, который являлся продолжением точно такой же спины. У него были мощные, размером с кривые ножи, острые клещи на конце этого хвоста. Длинные мощные косы древками вырастали из плеч и сгибались в подвижном суставе, переходя в острое и прочное, как сталь, роговое лезвие. Коса могла сложиться и, оставляя видимыми над плечами лишь острия, легко пряталась за спиной. Точно так же складывались и прочие серпы и косы, расположенные вдоль спины и на хвосте. Конец же хвоста глухо щёлкал роговыми клещами. Его кожа была кожей насекомого. Глянцевой, слизистой и тёмной, с оттенками чёрного в разных местах, и абсолютно безволосой. Даже его любимая и холёная борода, его волосы… осыпались, превратив голову в мёртвый череп. Его язык стал языком сколопендры. Длинный, двоящийся его конец мог безошибочно определять съедобность растений, окружавших колдуна. Мог в ночи распознавать следы зверей, пробежавших здесь днём ранее. Различал торчавшие из земли пни стеблей и завалы скошенной травы. И полностью заменял почти утраченное носом обоняние. Всё это было его, и оно прекрасно слушалось своего хозяина. Нергал немного научился управлять новым телом и подчинил себе свой новый орган чувств. Но присутствовала у него и часть человека. Самое главное — имелась человеческая, его собственная голова. Новый язык сильно изменял речь, но голос и слух остались прежними, как собственно и его не сильно изменившиеся тело и руки. Ноги сильно изменили человеческим пропорциям, и хоть сильно увеличились в размере, сохранили свой знакомый вид. Прежним остался дар великого Эа — разум. Нергал знал и помнил всё, как и прежде. Из вещей, кроме вросшего в плоть пальца кольца от клетки, у него сохранились лишь жертвенный кривой нож в красивых ножнах, да бриллиант в золотой тонкой оправе, висевший на шее колдуна. Этот бриллиант имел очень большое значение в его жизни. Камень высвечивал судьбы властителей, городов, стран, людей, походов, битв. Советовал, как поступить, и помогал в решении сложных задач.

Физически Нергал чувствовал себя превосходно, но в голове и в душе у него полыхали ураганы паники и смятения. Жуткая тварь, в которую он превратился, рвала реальность его сознания, а окружающий травяной лес зыбил твёрдость мироощущения, сминал понятную ровность логики. Тонкая нить держала разум колдуна привязанным к причастности человечеству. Эта тонкая нить была красной полосой длинной раны, прочертившей грудь колдуна со стороны сердца. Рана была неглубокая, и Нергал не знал, как и когда он её получил. Но он чувствовал боль, и это чувство давало ему уверенность в реальности происходящего. А его язык отлично распознавал человеческую сущность своей крови.

Колдун сидел в окружающей его темноте, и не ведал, что делать дальше. Он мог легко отыскать путь на исходную дорогу или обратно в княжество. Мог пойти в сторону утонувшего в травах дома. Знание звёздной карты у него было превосходным, но его чудовищная сущность не давала ему это сделать. Нергал решил было уже, свернувшись клубком, заснуть до утра и, проснувшись, увидеть нормальный лес, дорогу и этих враждебных славян, как вдруг его чуткий язык поймал сладковатый запах готовящейся на огне пищи. Голод крутил желудок колдуна ещё с самого утра, но последние события отвлекли его. Ныне же, затаившееся чувство вновь воспряло, и захватило все помыслы Нергала. Он принялся, высовывая язык, прощупывать ночь. Запах шёл с противоположной стороны поляны, оттуда, где травяной лес был несколько разряженней, и травы росли так, что оставляли простор у их корней. Нергал встал и пошёл на запах. Преодолев поляну, врубился в зелень чащи. Глаза его по-прежнему оставались глазами человека, и приходилось ориентироваться исключительно по обонянию. Но это получалось отлично, всё сильней и сильней щекотали ароматы язык, нёбо и гортань колдуна. Наконец, он уловил и запах живых существ. Нергал остановился в нерешительности и, помедлив, двинулся более осторожно. Когда же его неизменившегося слуха достигли голоса, колдун и вовсе затаил дыхание. Он достиг своей цели и раздвинул кусты, которые отгораживали его от небольшой, гораздо меньше прежней, поляны. Сверху поляну, словно бы шатром, укрывали верхушки какого-то пышного растения.

Вокруг костра сидели и лежали непонятные фигуры. То, что это были воины, колдун понял по воткнутому в землю частоколу копий, щитов, пристёгнутых к ним, и редкому блеску клинков в свете костра, на огне которого жарился огромный кабан. Запах этого кабана и притянул колдуна, продолжая властвовать над ним и сейчас. Нергал встал во весь рост и шагнул на поляну. Разговоры вмиг смолкли, и на мгновение воцарилась тишина недоумения, которая вскоре взорвалась криками и звоном оружия. Речи существ колдун не понимал, хотя и мог похвастаться знанием многих языков. Незнакомы были ему и одежды воинов. Но всё это сейчас казалось мелким и незначительным. Нергал двинулся к кабану, но тут же был остановлен сразу несколькими существами, которые налетели на него с палицами и топорами. Болезненный укол в грудь отрезвил его, а удар палицы, попавшей по плечу, привёл в бешенство. Миг, и голова ближайшего из нападающих, отлетела во тьму. Второй упал с прорубленной от плеча до бедра жуткой раной. Третий повалился навзничь с распоротым чревом. Сколько было последующих нападений, и сколько воинов пало от его кос, колдун не знал и даже не думал об этом. Он просто шагал к костру и кабану на вертеле. В него попадали тупые сильные удары, сыпались уколы копий и рвали кожу мечи. И на всё это он отвечал свистом костяных кос, и летели во все стороны головы, и прочие отрубленные части тел врагов. Он чувствовал, как по его крови бежит яд, что попал через несколько колотых ран,… но даже это сейчас не тревожило Нергала.

Колдун не заметил, как нападающих стало меньше, а вскоре он вообще остался один. На губах были капли крови врагов, слизнув их, его язык почувствовал вкус нечеловеческой крови. Это ещё больше разозлило аппетит. Вертел оказался в его руках, и Нергал, стоя, стал пожирать огненное, ещё не до конца прожаренное мясо. Пресыщаясь, он упал на колени и ощутил рядом с собой объёмный бурдюк с жидкостью. Вырвав пробку зубами, язык твари почувствовал хмельной напиток из ягод и злаков. Жажда захлебнулась в нём. Голод удовлетворился лесной дичью.

Нергал сидел у костра и грелся его огнём. Обнажённое тело колдуна ныло от ран и горело от яда, но чувство спокойствия и уверенности пришло к нему. Глаза его были закрыты, и он не мог видеть, как из кустов, его окружающих, блестящими глазами следило за ним множество существ, избежавших расправы. Колдун лишь тогда открыл глаза, когда услышал, как зашевелились кусты и из них вышли те, кого он не успел убить. И этих, успевших скрыться, было гораздо больше. Шаги по траве приближались и не думали таиться. Колдун медленно встал и выпрямился во весь свой новый рост. Странное существо с руками и ногами человека и хвостом, похожим на его собственный, медленно приближалось к нему. Существо держало в руке щит и копьё. Не доходя до колдуна пяти метров, существо остановилось, и оружие выпало из его рук. Проделав ещё четыре шага до колдуна, оно рухнуло перед ним на колени и уткнулось лицом в землю. Ожидавший сражения и крови, Нергал был удивлён таким поведением. В это время, из всех окружающих поляну кустов, стали появляться другие такие же существа. Некоторые из них были без оружия, иные бросали его, выйдя на поляну. Они выступали и падали ниц пред Нергалом. Те, кто был посмелей, подходили ближе и также замирали на земле. Колдун, подозревая подвох, внимательно следил за хозяевами съеденного им кабана. Но ничего опасного для его жизни не происходило, и вскоре вся поляна была усеяна безоружными двухвостыми существами.

Нергал, ожидавший совсем иного, опешил. Он немного успокоился и отвёл косы за спину.

— Кто вы? — спросил он.

Колдун, не задумываясь, заговорил на языке сарогпульских витязей, и по реакции существа, которое горбило спину подле него, было понятно, что речь эта хорошо ему знакома. Существо подняло голову, и колдун увидел белое круглое человеческое лицо с мелкими узкими глазками, длинными, свисающими ниже подбородка, тонкими усами и массивными скулами. Существо улыбнулось, и протянуло колдуну подбитую мехом большую накидку. Нергал только сейчас вспомнил, что он наг, и, устыдившись, принял подаяние.

— Кто вы? — повторил он вопрос, обвязавшись накидкой вокруг талии.

— Мы воины народа куйрек, — ответило двухвостое существо. — А ты наш сурагай.

Воин-куйрек также говорил на языке славян, хотя и несколько коверкая его. Он лишь слегка приподнялся с земли и преданно взирал на колдуна.

— Я Нергал из Ниневии, — представился колдун.

— Ты наш сурагай. Ты тот, кого мы так долго ждали, — настаивал на своём куйрек.

— Моё имя Нергал. Я колдун, и город мой зовётся Ниневия, — слегка повысил голос колдун.

Куйрек снова уткнулся лицом в землю, и оттуда прозвучало:

— Ты можешь быть кем угодно, но ты наш сурагай.

— Я не понимаю, что ты говоришь, — начинал сердиться Нергал. — Подымись, да разъясни мне, кто вы и где я.

Куйрек поднялся и что-то проговорил своим соплеменникам. Те принялись подыматься с колен, но у колдуна уже не было страха пред ними. Существа казались напуганными и растерянными. Рост их едва доходил колдуну до груди и, судя по всему, эти куйреки, не сильно отличались комплекцией от людей.

— Я Гадыр. Старший сын юана Ильдея, повелителя Байзура. А это мои храбрые воины, — представился стоявший пред ним, куйрек.

В это время храбрые воины подбирали с земли брошенное ими при бегстве оружие.

Колдун мало что понял из такого ответа, но выспросить тут же не получилось. Гадыр пригласил Нергала к костру, и тому мигом была постелена шкура барана, на которую колдун уселся в окружении двухвостых воинов. Куйреки топтались около колдуна и глазели, переговариваясь на непонятном языке. Гадыр замахал на них руками и стал кричать, по всей видимости, отдавая команды. В лагере завозились, исполняя приказы, и вскоре поляна была очищена от трупов павших, собрано оружие и сложено в стойки. Не переставая пялить глаза на пришедшее к ним в лагерь чудовище, воины раскидывали свои подстилки и занимали места вокруг огня и Нергала.

А Нергал в эту ночь услышал и узнал много интересного и ужасного. Чего-то куйреки, из числа коих разговаривали на славянском лишь немногие, не ведали, а о чём-то только догадывались. Но колдун понял всё, что ему было сейчас необходимо. Он осознал всю безвыходность своего положения, безвозвратность пути назад в княжество. Его расчётливый ум нарисовал ему всю перспективу нового бытия, поскольку куйреки объяснили ему значение слова «сурагай».

Да, теперь он сурагай этого двухвостого, так похожего на нового него народа. Да, великий Эа вылепил его из самой лучшей своей глины и под счастливой звездой. Недаром у осла, по внутренностям которого ему гадали, оказалось два сердца. И неспроста в день его рождения в дом вбежала огромная чёрная собака и принялась лаять на закрытые двери его спальни. Да, теперь он сурагай. Теперь он их бог! И даже если он ударился головой о камень при падении или тронулся умом от постоянных впрыскиваний яда сколопендры, ему всё равно. Он ни за что не покинет это замечательное место и эту новую свою сущность. Нергал был готов с удовольствием жить в этом ином и удивительном мире. В мире, где его тело сильно, могуче, опасно и способно не только вызвать страх, а значит и уважение, но и по-настоящему проливать кровь своих обидчиков. Много крови.… А, кроме того, здесь он, наконец, получил не только сладчайшее чувство чужого страха перед его персоной, но и пьянящее, дурманящее чувство власти. Он не покинет этот мир,… даже если этот мир существовал лишь в его голове.

А ночью, под треск большого костра и храп куйреков, ему снилась легенда, рассказанная Гадыром. Снилась большая повозка, служившая кровом, и бывшая образом жизни. Снились кони, запряжённые в повозку. Много повозок. Сумерки ночи и знакомая крыша дома невдалеке. Такая же до боли знакомая дорога бежала в обратном направлении тому, в котором он приехали сюда. Его лик — лик луны видел, как повозки одна за другой съезжали с дороги и пропадали без следа. Всевидящее око луны проникало под сень высоких трав и видело страх и непонимание на лицах людей, выходивших из повозок. Видел колдун, как недоумение сменилось ужасом, когда из одной из повозок, той самой, в коей ехал их шаман, вылезло огромное чудовище. Оно было знакомо смотрящему легенду. Две ноги, две руки и голова составляли всё, что осталось от человека. Сегментированное тело, длинный раздваивающийся на конце хвост и костяные косы по всей спине устрашили даже самых храбрых. Люди бежали в разные стороны, побросав свои телеги и хозяйство. Наутро к оставленному скарбу и шаману вернулись лишь немногие. Их встретили разбросанные обломки повозок, остатки их хозяйства, убитые животные и их новый шаман. Сур-Агай, как позднее прозвали его в народе. Шаман вёл оставшихся за собой. Он отбивал нападения крылатых людей, бандитских шаек, защищал от диких животных. Добывал пищу и строил кров. Он предвидел зимнюю смерть в этом новом мире и уберёг своё племя от злой участи. Он нашёл тёплый погреб подле ставшего горою сарая, и основал там своё королевство. Свой Байзур. Свою лайлу. Взамен он требовал подчинения и почитания. Немного, если учесть то, что его народ не бедствовал. Погреб-Байзур был огромным и надёжным пристанищем. Люди стали строить в нём дома и заводить хозяйства. И вот под конец долгой зимы у шамана родилось два сына. Они росли и были похожи на отца лишь длинными раздвоенными хвостами и сегментированными спинами. Шло время, и у шамана появились внуки, точные копии их отцов. И с кем бы теперь не ложились на одр его отпрыски, у женщин тех рождалось исключительно хвостатое потомство. Постепенно людей в народе становилось всё меньше и меньше и, наконец, умер последний человеческий старик. Двухвостое племя стало плодиться и уже не столько занималось разведением хозяйства, сколько предпочитало войну и грабежи. Шаман же прожил очень долго и правил жёстко и жестоко. Но больше всего от него страдали соседние народы и поселения. Война стала основным ремеслом этого народа, народа куйрек. Когда же шаман умер, двуехвостые отплатили ему, поставив огромный статуй посреди Байзура из его же собственного тела, обмазанного толстым слоем глины, замешанной на крови врагов. С тех пор много чего произошло в этом народе. Были смуты, междоусобные войны и братоубийства. Были голод, расселение племён двуехвостов далеко по округе и разделение народа на несколько частей. Так, например, один из сыновей шамана увёл своих людей и основал новую лайлу в колодезном срубе. Были победы и поражения. Но с тех самых пор существует верование в то, что великий сурагай вернётся и вновь поведёт свой народ к завоеванию всего Закрова.

Они шли до вотчины Гадыра четыре дня. Всё это время Нергал дивился своему новому телу, которое само залечивало серьёзные раны, сжигало яд в крови и казалось неуязвимым. И всё это время он дивился своему миру. Он узнавал его от своих подданных и познавал лично. Эти диковатые, жутковатые и порой крайне жестокие создания, кои называли себя куйреками, а иные народы величали их двуехвостами, сначала были непонятны колдуну и вызывали у него лишь брезгливые чувства. Но вскоре он очень сжился с ними. Куйреки стали ему за эти и все последующие дни друзьями и семьёй. Они были так же чувствительны, влюбчивы, горделивы и тщеславны, как и прочие народы, но только по-своему. Всё у них отличалось от той нормы, которую Нергал привык видеть в славянском мире. Здесь правили мужчины. Сильные, грубые и плодовитые. Стариков и больных не бросали и не гнали, но и в нужде с ними не церемонились. Это тоже была жизнь. А точнее, иная её сторона.

Правил у них юан Ильдей. Он сидел где-то далеко в погребе, откуда и произошло название «Байзур», и вёл свои дела в основном при помощи своих сыновей. Сыновьям же были отписаны вотчины на опасных направлениях, вблизи с людьми или иными сильными соперниками. Юан Галей собирал дань с сыновних земель и направлял их на набеги, разбои и прочие хитства. И куйреки не смущались. Обчищали и обносили все окрестные селения, до коих только доставало сил. Путники и караваны также страдали от их наскоков. А после долгих и снежных зим, кои каждый из сыновей проводил по-разному, расплодившиеся от безделья и однообразного сидения в зимовьях, куйреки порой объединялись и шли войной на все близлежащие земли и селения, кои только попадались на пути. Юан сам выбирал направление и сам вёл совместное войско. И вот тогда, все попавшие под куйрекскую дубину объединялись, и давали отпор двуехвостой лайле. Бились за жизни своих семей и за свободу своего народа. Иначе можно было самое малое — оказаться на блатном рынке. На том самом, где продают не то, что вырастили, изготовили или смастерили, а то, что украли, награбили или увели в полон. Куйрекам, как и восинам и прочим лихим племенам да народам, на все иные торжища ход был заказан.

Но Нергал не только слушал истории. Куйреки обучили его навыкам хождения по лесотравью. Они обучили навыкам и приёмам боя с использованием нового хвоста и клещей на его конце. Они обучили колдуна правилам и законам этого мира, который для всех его обитателей звучал одинаково — Закров. А его глаза, его обоняние, осязание и особенно его новое чувство, сосредоточенное на кончике раздвоенного языка, давали ему и собственные впечатления и опыт. Почти все окружающие травы колдун ведал по своей профессиональной потребности и сейчас, вспоминая их малые образы, представлял, как они выглядят в этом мире. Он легко отмечал состав трав, их съедобность и ядовитость. Чуял прошедшую недавно по тропе семью кабанов, и давно лежащего в дальних кустах, большого волосатого зверя, имени коего он даже и не ведал.

В то же самое время, колдун замечал и запоминал нелюбовь Гадыра и его подданных к юану, и откровенную ненависть к младшему своему брату всегда, когда речь заходила о них.

— Хитрый старик. — Описывал отца Гадыр. — Злобный и жадный. Власти и золота никому и малость не передаст. Он и тебя убьёт, коли ты, сурагай, на его трон претендовать будешь. Оставайся у меня в городе. Все добрые куйреки, что прознают о тебе, сразу придут поклониться новому своему сурагаю. Ну, а мы-то уж найдём, что им сказать.… Все окружные сёла будут платить нам дань!

Речи таковые, прекрасно ложились на властолюбивую душу Нергала, словно семена на отлично подготовленную и унавоженную почву. И произрастали там бледными, колючими и ядовитыми плющами. Слова Гадыра горячили кровь колдуна огромными перспективами и, в предвкушении власти, заставляли жестокое его сердце биться чаще. Однако, планы самого Нергала, распространялись куда дальше, нежели обещания Гадыра. Голова нового сурагая кружилась от того, что может колдун теперь содеять, и кем в этом мире он станет.

Благодаря своему новому телу, этот новый мир был добр к нему. А добрый — значит слабый. Да, этот мир нравился ему. И мир, и его новое перевоплощение в нём.

А вот «дворец» Гадыра с первого взгляда разочаровал Нергала. То была огромная, и плохо выделанная толстая шкура какого-то животного. Возможно, быка или вепря. Она валялась, сброшенная когда-то сильным порывом ветра с какого-то укрывалища, и теперь, занесённая ветром в самый угол жердевой ограды, лежала огромной, скомканной и заскорузлой грудой. Отряд подошёл к месту только под вечер, колдун встал и, задрав голову и открыв рот, стал смотреть на огромную толстенную жердину, вкопанную в землю одним концом.

Неестественно исполинская, она удивила его особенно. Это была высоченная, высотой с гору на его далёкой родине, деревянная конструкция о двух горизонтальных, толщиной с большой дом жердинах, расположенных одна над другой. Ограда тянулась из-за горизонта и уходила за горизонт, пропадая где-то за нескончаемой стеной лесотравья. И всё, что она ограждала, звалось Денником или Денными землями.

Отряд дошёл до угла ограды, прошёл под ней в том месте, где она, бегущая с востока и менявшая здесь своё направление на север, на полуночную сторону, спешила соединиться с огромным, гораподобным бревенчатым амбаром. Всё это и то, что начиналась та ограда так же от угла другого амбара, Нергал узнал от сопровождавших его куйреков.

В одну из ночей, Нергал стал свидетелем необычной охоты куйреков на столь же необычных тварей. Ещё днём, по вечеру, охотники отряда вынюхали следы каких-то копытных животных и как стемнело, отослали подальше от основного лагеря, пару двуехвостых. В эту ночь костров не разжигали, никто спать не ложился и с оружием не расставался. Слухач, острый на ухо молодой куйрек, влез на нижный лист травины и стал слушать. Наконец он подал знак и Гадыр выстроив отряд полукольцом, повёл всех туда, куда ушла пара воинов. Вскоре, Нергал почувствовал едкий душной запах, затем услышал шум драки и наконец увидел свет костра, мелькавший за зарослями колючих кустов. Когда же с криками и воплями куйреки вылетели на небольшую поляну с горевшим костром, колдун узрел тех самых двух двуехвостов, что ушли по вечеру и целую толпу, или скорее всего стадо огромных козлищ. Твари, с налитыми кровью, бешенными глазами нападали на жавшихся к стеблю травины куйреков и становясь на задние копыта, рвали и вспарывали их доспехи и тела.

Но, Гадыр отдал команды, отряд вооружился топорами и с козлищами быстро было покончено. Бежавших тварей не преследовали, раненых добивали. И всю ночь, куйреки разделывали, свежевали, нарезали, жалили и коптили свою добычу на нескольких кострах. Нергал по началу хмуро взирал на поедавших мясо кровожадных бодунов, как назвал их Гадыр, но поддавшись настойчивости куйреков, аппетитному запаху и собственному любопытству, попробовал большой, жирный кусок. После чего, все его сомнения и принципиальности, были позабыты.

На подходе ко «дворцу» Гадыра, который был и его крепостью, и его вотчиной, и постоянным летовьем, и вынужденным порой зимовьем, их встретил дозорный отряд. Гадыр послал гонца упредить их приход, и, когда он с Нергалом во главе войска показался на виду входных ворот, их уже встречали.

Двухвостые куйреки высыпали все — от мала, до велика. Они стояли большой толпой и молча глазели на шедшего Нергала, — нового вождя и сурагая. А за их спинами громоздилась огромным и тёмным бугром, вся в складках и изломах, высохшая до состояния камня, бычья кожа.

Тергез. Именно так именовали вотчину Гадыра. Она была самым дальним селением куйреков от своего главного города в погребе. И самым ближайшим к иным, более мирным, а то и вовсе беззащитным народам. Его многочисленные складки-этажи, трещины-переходы и полости-каверны таили добычу великого множества грабительских набегов, завоевательных походов и битв со всеми соседями в округе и далее. Но, несмотря на внешний неприглядный вид, внутри Тергеза было достаточно удобно и уютно. Где не хватало переходов — были кинуты мостки или лестницы. Полости, образовавшиеся в складках разного объёма, были приспособлены для больших и малых комнат, залов и подсобных помещений. Но, по сути, всё логово представляло собой нагромождение из складок шкуры, в полостях коей и жили куйреки. Вокруг самого Тергеза были вкопаны в высокий вал длинные заострённые столбы с единственными воротами.

В логове путников ждало неожиданное известие, и один из родных братьев Гадыра — однорукий Хум. Он со всеми своими жёнами, воинами и скарбом обитал в лагере старшего брата. Вид Нергала потряс тех, кто был в лагере, и пришлых хумовских куйреков. Сам Хум, увидев Нергала, моментально бухнулся на колени пред его тенью. А наглазевшись на колдуна, бросился к Гадыру. Он принялся ругать их младшего брата Велика, грязно поносил его и говорил, что сначала тот отнял у него руку, а вот сейчас и дом. Нергал не понял всю историю, но запомнил ту злобу и ненависть обоих вождей при упоминании об их младшем брате.

Под восхищённый гул толпы, колдун вошёл в грубые, но крепко сделанные ворота — в само логово. Там было сумрачно и пахло сыростью и плесенью. Сразу же за входом шёл узкий коридор. Кое-где, где не хватало стен из шкуры, он был достроен из толстых брёвен, в коих виднелись узкие бойницы. Сразу же за коридором открывалось большое помещение с низким потолком, из которого выходило несколько прорезанных отверстий, оформленных деревом под арки. Караульное помещение располагалось тут же. В дыры, проделанные прямо в кожаной стене, были воткнуты коптящие редкие факелы, которые освещали плоские, луноликие лица, узкие глаза на коих в это мгновение были устремлены только на Нергала.

Колдун ступал по логову, и все, кто видел его, падали ниц. Так, в окружении сгорбленных спин, ведомый Гадыром, Нергал двигался по лабиринтам бычьей шкуры, в неверном освещении факелов и стойком запахе сырости и гниения. Они поднялись на несколько этажей, и в образовавшемся объёмном кармане Нергал увидел, стоящий посередине, большой трон из железа и дерева. Колдун приблизился к этому восседалищу местного правителя и обошёл его вокруг. Трон был кое-как украшен малодрагоценными камнями и обычным стеклом. Этот неудобный, старый и неумело сделанный, огромный стул должен был стать для Нергала первой ступенью к действительно настоящему и великому трону. И Гадыр не замедлил ему его предложить. На виду всего Тергеза.

Нергал взошёл на небольшую ступень и сел на трон. Гадыр встал по левую руку от него и, выхватив меч из ножен, воздел его над головой.

— Сурагай! — закричал он. — Сурагай вернулся! Сурагай Нергал!

— Сурагай! Сурагай! Сурагааай! — скандировало всё куйрекское племя, находившееся в это время в зале, не вошедшее в него, толпившееся по коридорам и оставшееся на улице.

А затем началась коронация колдуна в юаны, на которой все куйреки просили его стать их вождём, и последующая за этим попойка, которая грозила затянуться до утра следующего дня. Жгли костры вокруг Тергеза, орали песни, заводили плясы и раскупоривали все припасы, словно жили последний день. Двухвостых вместе с хумовскими куйреками было много, шуму и гвалту хватало с избытком. И это несмотря на то, что, как вызнал колдун, часть войска Гадыра ушла на помощь, которую попросила какая-то разбойничья шайка для усмирения не в меру распоясавшихся на Страте людей. Рисков сия затея не предвещала, а вот выгоду сулила немалую.

Нергал же взирал на всё это непотребство с высоты своего нового трона и теребил одну и ту же думу. Он слышал разговоры двух подвыпивших братьев и их челяди. Все они изобиловали ненавистью к младшему сыну юана и откровенными призывами взять его город. Тем паче сейчас, когда боги им, и именно им послали нового и долгожданного сурагая. Зародившаяся в голове Нергала мысль, внезапно поддержанная Гадыром и Хумом, ела его мозг, воспаляла желания и манила нетерпеливое чувство власти.

Уже этой ночью, после коронации, перед началом нового дня и новой всеобщей попойки, Нергал вызвал к себе Гадыра и Хума.

— Что это за Шестиглав такой и почему он испросил помощи? — колдуна несколько волновало, что часть его войска отсутствовала.

— Голова всех разбоищ в Высокотравье, мой сурагай, — ответил ему Гадыр.

— Лишь условно голова, — ухмыльнулся Хум. — Первая его голова затерялась где-то за Ручейком, пятая так и вовсе ему не подчиняется, а вторая, говорят, и попросту разбита, и сожжена.

— Шестиглав, мой сурагай, — взглянул искоса на брата Гадыр, — подбирает объедки с пиршества восинского, да подсобляет им, когда жертва сильно брыкается. Но, видимо, нынешняя добыча им и вовсе не по зубам оказалась.

— Что за добыча? — заинтересовался колдун.

— Какие-то человеческие воины на Страте, — пожал плечами Гадыр. — С оборотной съехали да на восин наткнулись. Да и сами их-то и постреляли…

— Вершие вои те? — предчувственная улыбка застыла у Нергала на лице.

— Вершие, мой сурагай, — кивнул головой старший брат. — Дюже оборуженные, сказывают, что и опытом с силою не обделены.

Две плечевые косы в задумчивости скрестились перед лицом своего хозяина. Когда же они вновь спрятались за спину, злобная улыбка играла на устах колдуна.

— Достаточно ли воинов ты послал? — произнёс медленно колдун.

— Достаточно, мой юан. На каждого их воина придётся по десять моих куйреков, — осклабился в ответ Гадыр. — Да ещё по десять на каждого из их коней.

— Дааа… Они должны быть тебе благодарны. Ты избавил их от моего возмездия и даровал смерть в бою, — ухмыльнулся колдун.

Ни Гадыр, ни Хум не поняли смысла слов своего юана, и лишь переглянулись. А Нергал продолжал спрашивать:

— Кто же ваш третий брат и почему вы прежде, рассказывая о нём, ныне советуете мне его?

— Кожур… — небрежно махнул единственной рукой Хум. — У него сердце, руки, голова из железа, а мозги из расплавленного железа. В детстве, его прозывали Железный Кожур.

— Он сильный воин и храбрый полководец, — нахмурил брови на Хума его брат. — Он не сведущ в интригах, и не знает ничего другого, нежели сражение, возможно, он несколько необразован. Но это лишь потому, что его вотчина граничит с оборотной дорогой. А оттуда ничего путнего ждать не приходится. Да и сарланы близко…

— Эти сарланы, они тоже воины? — наличие такого соседства Нергала беспокоило.

— Одни из самых лучших, мой сурагай! Мы были разбиты ими в тот день, когда встретили тебя. — Ответил Гадыр и потупил взор. — Они лучшие во всех известных землях ковали, и обращаются с железом так, как мы с глиной.

— Ладно, разберёмся и с этими. Ну, а что же Кожур? — вернул колдун реку разговора в нужное ему русло.

— Кожур встанет за тобой и даст клятву верности, — твёрдо пообещал Гадыр.

В желании ещё более увериться в твёрдости мнения о Кожуре, колдун повернул голову к Хуму. Советы этого, несомненно, более хитрого брата, освещали вопрос с другой стороны и дополняли описания Гадыра.

— Даст, — усмехнулся тот. — Он ещё ребёнком статую великого вождя облизывал. Да и Ушан встанет. Он давно уже выменял свой меч на вина Злачевия, а доспехи на селянских девушек, но дым вдыхаемого им травяного зелья не совсем выел ему мозг. Следует только одержать нам большую победу, как он явится с поклоном. Мои сомнения лишь о Проклятом…

— Это наш пятый брат, — разъяснил Гадыр. — Прозвание такое он получил после того, как его же собственный отец — юан Галей — убил его мать прямо на родовом ложе. И только лишь за то, что родившийся мгновение назад, крепкий и сильный ребёнок был похож не на него, а на свою мать. Юан был в гневе и убил бы и сына, но в тот момент кинжал его дрогнул в трясущейся от выпитого руке и, упав на каменный пол, переломился. Но Хум прав. Он вряд ли встанет на нашу сторону.

— Да, мой сурагай, — усмехнулся Хум. — Он ударился головой об пол при родах, и теперь его преданность подобна собаке, которую бьют, но она продолжает сторожить двор.

— За что же вас так невзлюбил ваш отец? — Нергалу и самому стали интересны взаимоотношения в этом чудном семействе.

— Мы все не похожи на своих матерей, которые у нас все разные. Но именно наша схожесть с отцом, с деспотом, тираном и единоправцем и не даёт нам смирения с его бесчинствами. — Развёл руками Хум. — Мы пьём, что сами добудем, едим, что достанем, одеваемся в шкуры тех, кого сами поймаем. Сражаемся тем, что найдём. Мы живём в своих вотчинах и довольствуемся только своим знатным рождением. Получаем крохи и обязуемся выставлять всякий раз свои войска, когда юану, нашему отцу, прижмёт хвост какой-нибудь обиженный им сосед. Единственно, когда мы объединяемся, так это в совместных походах на города и народы.

— Почему же вы терпите сие? — продолжал подстрекать колдун.

— Войско юана много больше всех наших. И, к тому же, у него есть младший сын, наш брат Велик. Он, коварством и лестью встал близко к отцу. Наследуя власть в Байзуре, он преграждает нам всем путь к трону. К тому же, и среди нас нет уговору… — Гадыр сжал кулаки. — Его логово нельзя миновать так, чтобы не оставить его в тылу. Но биться с ним — значит, потерять практически всех своих воинов.

— И сколько же у него воинов? — в задумчивости, колдун потёр коса об косу.

— Много. Столько, сколько у меня, Хума и Кожура вместе и ещё столько же, — ответил Гадыр. — Отец нарочно одарил его столькими ратями, чтобы он держал нас в узде и при случае мог дать отпор.

Нергал задумался. Он скрещивал и вновь разводил свои чудовищные косы перед лицом. Его взгляд затуманился и устремился вслед за мыслью, которая рванула в полёт к его истинной родине и тем магическим заклятиям, коим учили его мастера-халдеи.

— Ну что ж, — медленно и задумчиво произнёс он, — значит, действовать нужно точно, решительно и без промедлений.

Тут же колдуном были разосланы гонцы к трём оставшимся братьям с вестями о возвращении сурагая, и требованием подчиниться. После этого к его ногам принялись нести дары. Нергал хмуро и с равнодушием взирал, как у его трона образовывалась гора из одежд грубой серой ткани, неискусного оружия, полуржавых лат, кож животных, украшений из цветного стекла, кувшинов с хмельём, съестных припасов и прочего хлама и лома, который, однако, признавался большинством за истинные дары. И вот тогда ему привели её. Это была человеческая женщина, главная и единственная ловитва последнего набега на близлежащее поселение. Она стояла перед ним в разорванной рубахе, едва прикрывавшей её тело. Нергал почувствовал голод. Этот голод был сильней, чем тот, который он испытал в ту ночь, когда увидел кабана на вертеле на стоянке Гадыра. Но это был совсем не тот голод. Это был глад. И он жёг сильнее, чем пламя костра под кабаном на вертеле. Женщина не закричала и не побежала лишь потому, что была парализована его видом. Ужас и омерзение, отражённые на её лице, были настолько огромны и сильны, что воздух казался густым. Колдун удивился этому незнакомому, а точнее давно забытому чувству, которое он испытывал последний раз только в юности, когда ещё только поступил к своему первому и великому мастеру колдовства. И чувство, давно утраченное и позабытое его памятью и телом, уморённое магией и сильными отварами-заклятиями, вдруг проснулось. Проснулось, выползло наружу и, взъярённое видом почти обнажённого, беззащитного тела и ужасным отвращением и жутким страхом, восстало диким и необузданным возжеланием.

— Косор оборотный… жнец глав наших… — шепча в ужасе, пророчила женщина. – Коса взошла над нашим миром.

Нергал, не помня себя, вскочил с трона и кинулся на женщину. Он разодрал на ней остатки одежды и впился своими губами в её уста. Женщина, принявшаяся было вырываться из его объятий, вдруг ослабла и повисла у колдуна на руках. Тело замертво упало на пол, и на устах, там, где вонзились острые зубы колдуна, виднелась густая, свернувшаяся кровь и почерневшие края ран. Так он узнал о ядовитом свойстве своей слюны.

«Да. Мои косы уже взошли над этим миром трав», — в злобной задумчивости, с мёртвой женщиной в ногах, Нергал сидел на своём троне и облизывал губы. — «И склонятся предо мною не только травы… многие и многие головы человеческие будут клониться. А которые не склонятся — полетят с плеч! Пора отсечь это древнее быльё. Настало время для нового мира».

Через пару дней, ближе к вечеру, прибыл пятый брат Гадыра — Проклятый.

Проклятый застал Нергала в постели в компании двух очередных молоденьких куйречек, которые были подосланы ему Хумом и Гадыром. Эти женщины являлись то ли сёстрами двух братьев, то ли племянницами, то ли жёнами. Все те, кого ему приводили, или же кто сам просился к нему в постель, получали удовлетворение своих желаний и потребностей. Все они мечтали иметь ребёнка от самого сурагая.

Подошедший брат двигался налегке, и поэтому явился лишь с небольшим количеством воинов. Часть из них осталась снаружи, часть разбрелась по Тергезу, а личная охрана Проклятого прошла вслед за ним и теперь ожидала колдуна вместе со своим командиром в верховной зале логова.

Нергал властно прошёл в отворившиеся пред ним двери и, пройдя по всей зале, воссел на троне. Проклятый сразу же не понравился ему. Он стоял без особого почтения, не кланялся и держал ладонь на рукоятке меча. Его охрана вела себя точно так же. И речи Проклятый вёл неподобающие. Он сходу заявил, что не принимает самозванца за сурагая, обвинил его во лжи и сказал, что не желает, предавая отца, служить узурпатору. Подготовленный двумя старшими братьями, Нергал примерно этого и ожидал. Он соскочил со своего кресла и, прыгнув на ближайшего охранника, вонзил тому свою костяную косу в шею. Сразу же закрутилось сражение. Нергал дал команду своим воинам не вмешиваться.

Подскочившего справа ратника, колдун сшиб с ног ближайшей косой, затем, выскочив из кольца врагов, оказался за спинами окружавших его. Удар костяного «клюва» в затылок — и короткий шлем окрасился кровью мгновенно умершего воина. Его копьё и кривая сабля стали оружием колдуна в свободных доселе руках. Косы легко отбивали удар за ударом теснивших его куйреков, а сабля и копьё выхватывали из мира живых одного за другим воинов и отправляли их в другое, далёкое место — к предкам, где по поверьям, их ждали пиры, охота и множество человеческих дев, обнажённых и покорных. Наконец, Проклятый остался один.

Расправа с заартачившимся упрямцем-Проклятым была скорой и послужила наглядным уроком и демонстрацией силы Нергала. В последний миг смелость покинула своего глупого хозяина. Проклятый, оставив двух воинов прикрывать ему тыл, бросился бежать, крича и созывая на помощь прочих своих воинов.

Убежать далеко ему не удалось. Проклятый шмыгнул в черноту прохода и, пока Нергал расправлялся с двумя последними воинами, звук убегающих шагов звучал уже глухо. Колдун проткнул сердце последнего противника, и рванул за убегавшим. Он вылетел на большое открытое пространство в складках города из бычьей кожи и увидел мелькнувшую внизу спину — под выступом-балконом, на коем он оказался. Нергал, боясь упасть лицом в грязь, припустил шибче, споткнулся и едва не упал, но, выронив оружие из рук, он случайно опёрся на них и с удивлением обнаружил, что может продолжить свой бег на четвереньках. Так передвигаться оказалось во много раз быстрее, удобнее и проворнее. Колдун разогнался и с разбегу запрыгнул на широкий карниз, который, огибая всё пространство, вёл на выход.

Проклятый был уже у дверей. Верная Нергалу стража, которая стояла там, его бы не выпустила, но в самой зале собралось чересчур много народу, который смотрел и мотал на ус все действия своего новоиспечённого сурагая. И посему, промашек быть не могло.

Нергал оттолкнулся всеми конечностями и, взвившись в воздух, опустился за спиной беглеца. Тот развернулся к нему и замахнулся мечом. Коса Нергала столь молниеносно промелькнула пред лицом Проклятого, что ни он, ни присутствовавшие при этом куйреки, сразу не сообразили, что произошло. Голова непокорного ещё моргала и пялилась на колдуна, но меж ней и туловищем уже не было никакой связи. Колдун подошёл вплотную и взял голову Проклятого за волосы.

— Я освобождаю тебя от проклятия, — улыбнувшись на публику, сказал он.

Затем Нергал сильным пинком столкнул тело вниз. Так, с отцовской головой в руках, его увидел остававшийся на улице старший сын Проклятого.

Сурагай предложил ему тело отца, его голову, его куйреков, его логово и место в своём войске. Почётное и равное с другими его дядьями. Так, место выбывшего Проклятого занял его старший сын Окуз. Оказалось, что он уже давно точил зуб на родителя и претендовал на его место.

Далее началась церемония принятия верности от вновь прибывших. Все они поразились тому, что увидели, и вера в угасшее предание вспыхнула в сердцах каждого. Сразу после ритуала сын казнённого Нергалом пятого брата — Окуз отправился за войском в свою вотчину. А сам Нергал с Гадыром и Хумом выступили на младшего и заклятого брата Велика.

Утро встретило объединённое войско на марше. Колдун с братьями составили быстрый и убийственный план по захвату власти в погребной лайле. Но для этого требовались молниеносные решения и скорые действия. Упредить, внезапно настигнуть и неожиданно ударить. Только так можно было исполнить задуманное. А для этого нужна была скорость передвижения армии.

Гадыр отлично ведал здешние тропы и безопасные пути и ходы. А таиться следовало не только от разведчиков Велика, но и от некой огромной хищной птицы, кою под Закровом все величали Духом. Она могла появиться в любой момент и застигнуть войско на открытом пространстве, и посему идти приходилось, постоянно скрываясь в густом травяном лесу, который рос под забором на всём его протяжении. Это сильно замедляло движение, тогда как по левую руку расстилалось безбрежное море степных трав, доходивших куйрекам чуть выше колен. Поле было ровным и крайне удобным для перемещения больших войск. Когда-то здесь был огромный, даже для большой семьи, денник — загон для скота, на котором быки, коровы, лошади и прочие копытные животные ждали дойки, ухода и свежего сена. От края загона по всей площади распростёрся толстый слой соломы. Она была спрессована копытами и массой животных в плотный щит, который не пропускал ни единого семени и не дозволял произрастать ни единому растению. Но когда Закров внёс в этот мир свои законы, постепенно ветер стал наносить землю тонким слоем на соломенный щит. Земля ложилась неровным и непостоянным покровом, где-то опускаясь толстыми барханами, а где-то оставляя проглядывать соломенный цвет. Толщи земли зачастую не хватало для укоренения высоких, древних и изначальных травин, но, перенёсшиеся через границу Закрова и уменьшившиеся их собратья, прекрасно прижились и засеяли практически всю площадь за жердевым забором. И Денные земли зазеленели и расцвели всем богатством степных трав.

Но вся эта ширь степей, была недоступно куйрекам. Прятанье в чащобе, тайное передвижение по ночам и в сумерках через открытые пространства и постоянное обозревание неба и горизонта до того напрягали и злили колдуна, что он возненавидел не только разведчиков Велика, но и неведомую птицу и заранее пообещал себе убить её. Стремительность его натиска и неожиданность действий могли рухнуть от панического страха и чрезмерной осторожности куйреков.

Через утро войско Нергала встретило большое посольство от третьего брата — Кожура. Его самого в составе не было, но все приближённые советники и два сына просто поразились увиденному. И новый сурагай, и набранное им войско, и неожиданное возвышение двоюродного брата, и всеобщая уверенность в победе так воодушевили, что оба сына Кожура тут же присягнули на верность и пообещали привести к колдуну всё своё войско, даже если их отец будет против.

Наступившая ночь благоволила воинам Нергала при переходе по открытой местности, когда они срезали угол Денника. Ещё несколько дней пути, и вечер поставил их перед лицом врага.

Нергал проснулся от того, что кто-то дотронулся до его плеча. Он открыл глаза и увидел Гадыра. Колдун быстро встал, и приказал разбудившему лично встать стражем у входа в шатёр, где он сейчас находился, и ни в коем случае никого туда не впускать. Проводив Гадыра, он выглянул наружу и убедился в том, что наступила полночь. Нергал плотно закрыл полог и обернулся. Шатёр, который ему поставили вчера днём, был просторен и совершенно пуст. Лишь посередине виднелась в сумраке некая простая конструкция. Нергал подошёл к ней и удостоверился, что все его приготовления были в точности так же, как и до его сна. Из центра куполообразного полога, где в обычных шатрах имеется дыра для дымохода, в его шатёр входила большая широкая труба. Она была сделана из полой травины и, войдя из дымоходной дыры, заканчивалась в полутора метрах от земли. Сейчас из этой трубы лился поток лунного света, озаряя всё то, что было прямо под ним — на полу шатра. В то время как этот пол был освобождён от всякой растительности и плотно утоптан, середина его являла собой плод осознанной мысли и созидательного труда. Это был воссозданный Нергалом ландшафт окружавшей его местности. Лунный каскад высвечивал горы, долы, холмы и возвышенности, редкие высокие травины. На одной из гор стояла маленькая куполообразная скорлупа какого-то семени. На некотором расстоянии от скорлупки, почти на грани пятна света, лежала продолговатая, струганная в брус палка. Между скорлупой и бруском глубокая и длинная борозда, кривоуходящая вбок. Ещё одно растение, громадный лопух, рос прямо подле бруса, и один из его листьев почти касался края деревяхи. Картину завершали два шеста. Они явно не вписывались в ландшафт и играли служебную роль. Шесты были расставлены более чем в полуметре друг от друга и имели полутораметровую высоту. Всё пространство вокруг магической конструкции заполняли сложные письмена, длинные цифры и что-то символизирующие знаки.

Нергал осторожно, не нарушая рисунков и чертежей, подошёл к шестам и разомкнул на шее цепочку, на которой висел камень. Бриллиант оказался ровно посередине — между двух жердин. Колдун зацепил каждый из концов цепочки за шесты, и камень оказался точно под трубой. Бриллиант мгновенно вспыхнул ярким белоснежным светом и отразил свои сверкающие лучи на все окружающие предметы. Колдун вынул из рукава небольшую глинянку и, откупорив её пробку, выпил всё содержимое, затем плотно зажмурил глаза и, запрокинув голову, подождал начала действия снадобья.

Пьяная слабость и шум в голове быстро разрослись и так же быстро ушли, перебравшись из головы в плечи и грудь, далее в живот, ноги, а затем и вовсе растворившись в земле. На смену ушедшей прострации, пришли ясность ума и какая-то резкость сознания. В этом изменённом, обострившемся и разросшемся за края дольнего мира состоянии, он прочёл необходимое заклятье. Уколов себя в палец остриём жертвенного ножа, колдун всё так же, не отворяя век, начертал у себя на лбу кровью знак «око Сина».

Замерев в таком положении, Нергал, привычно действуя, отдал духам, носящимся по воздуху, свой разум и, нащупав сознание своего бога, пребывающего в космической тьме, соединился с ним. Ощутив связь, Нергал открыл глаза, а затем присел на корточки и стал внимательно рассматривать отблески на искусственной карте под трубой. По выстроенному ландшафту были хаотично разбросаны отражённые алмазом его «стрелы и сердца». Сейчас его интересовало именно это.

Стрелы и сердца. Стрелы имели два направления, в сторону скорлупки и к бруску. Сердца также бежали в разные стороны. Стрелы утыкались в сердца, сталкивались друг с другом, стремились по холму, прыгали в ров и карабкались на травины. Всё было верно и всё шло правильно, по давно отточенному ритуалу. Всё было знакомо колдуну и понятно. Всё, кроме вылетевшего неожиданно из трубы крохотного насекомого, севшего на скорлупу. Колдун нахмурился, но уверенность его не покинула. Нергал произнёс очередное заклинание и закрыл глаза. Картина из бликов луны и бриллианта, отражённая на ландшафте, запечатлелась на сетчатке его глаза, и отпечаталось в мозгу. Картина вновь предстала пред его закрытыми глазами. Однако это уже была не совсем та картина, она изменилась. Исчезли иные сердца и стрелы, удлинились или укоротились другие, стали чётче третьи. Одна из стрел вбегала в ров с одного конца и выскакивала из него с другого, оказываясь во фланге, в непосредственной близости от скорлупки. Ряд сердец располагался в неприметных ямках, а большее количество стрел, направленных в сторону скорлупки, приходились на правый фланг, там, где холм был более покатым. Их встречали остриями в лоб яркие и чёткие сердца. В отличие от них, все стрелы, направленные в сторону противника, были бледными и нечёткими. Все, кроме одной. Колдун увидел самое большое и самое яркое сердце, которое пульсировало на деревянном бруске. Именно туда, на это сердце и была направлена единственная чёткая и яркая стрела. Она пролегала несколькими короткими пунктирными линиями-стрелками от скорлупки, вбегала в ров, выбегала из него и, взлетев на большой лист лопуха, вонзалась в пульсирующее сердце на бруске.

Не открывая глаз, Нергал встал и снял с шестов бриллиант. Он сомкнул концы цепочки у себя на шее и, повернувшись к выходу, открыл глаза. Быстрой и уверенной походкой он вышел в ночь. До утра сурагаю необходимо было сделать очень многое и отдать ещё больше приказов.

Нергал стоял на невысокой горе, с которой, однако, было видно всё, что находилось перед ним. Раннее утро красило обычные полевые цветы в алый и багряный цвета. Всё поле, а точнее обширнейшая, раскинувшаяся далеко за горизонт степь, цвело травами, размер коих не отличался от трав за Закровом. Кое-где виднелись и колки высоченных травин этого удивительного мира. Простенькие былинки с узкими длинными листьями росли небольшими группками, а долговязые молочаи раскидывали свои большие листья и вздымали в небо толстенные стебли, стоя одиноко в этой непохожей ни на что, открытой степи. Во время прошлых трёх суточных переходов он увидел очень много диковинного и дикого для взора человека из-за Закрова.

Нергал шёл вдоль высоченной деревянной ограды загона из толстых жердей. А затем, вечером, после встречи с посольством, оставил её позади и всю ночь, следующий день и вновь ночь шёл по открытой местности, срезая большой угол Загона. Все его воины, и Хум, и даже смелый, воинственный Гадыр буквально тряслись от страха и ужаса, пересекая бестравинную, ничем не скрадывающую, открытую всем ветрам и любому взору равнину. Сам же Нергал считал большую птицу, о которой говорили, хоть и опасным, но очень сильно преувеличенным противником. В его новом состоянии тела и сознания он был способен в одиночку расправиться с любым враждебным ему Духом. И куйреки, видя в нём это, боготворили сурагая и сами наполнялись отвагой и мужеством.

На очередной заре, перед Нергалом выросли скрывающие весь обзор и полнеба, горы толстенных брёвен, сложенных крепким и тёмным от времени срубом. Большой проём двери был открыт и зиял чернотою провала. Ограда осталась далеко позади и маячила теперь самым верхним своим хлыстом далеко на горизонте. Он то прятался за очередной горой, то бежал, огибая весь загон с двух сторон. С других же двух сторон загон ограничивали гороподобные стены сарая, который большим углом и образовывал место для скота. Впереди, пред взором колдуна, открылась одна из таких стен, под которой ожидал его сегодняшний враг. А за его плечами подымалось огромное солнце, и оставалась вся его прошлая жизнь. Нергал не хотел оборачиваться на это существование в роли наёмного колдуна. А если бы он глянул через плечо и увидел первое своё утро в этом мире и постигшее его перевоплощение, то это больше не принесло бы ему прежней боли утраты. Всё самое важное в его жизни было впереди.

Если Тергез не вызвал у Нергала большого интереса, то сарай, сруб которого, по словам Гадыра, сам по себе являлся жилищем многих народов и племён, был ему любопытен. Это было одноэтажное строение с двускатной высокой крышей, под которой находился сеновал. И когда отряд подошёл к месту назначения, Нергал уже знал, что находится в сарае и кто там живёт. Его очень манило это огромное здание, дальний отрог которого был виден ему из-за горизонта лишь двускатной крышей да нижними венцами.

Теперь колдун стоял на невысокой покатой горе, а нарождавшийся день вливал в него силы и уверенность с каждым дуновением свежего ветра. Солнце, всходившее по его правую руку, ярким багрянцем освещало рвавшуюся в небо деревянную стену сарая, сбежавшие и притаившиеся тени в провале его проёма и долблёную деревянную поилку для скота, лежавшую у косяка под стеной. Поилка была перевёрнута, и лучи восхода высвечивали багрянцем рассохшиеся стены и выщербленное дно. Это был Керит, вотчина и летовье младшего сына Байзур-юана — Велика. Впрочем, сие логово могло выдержать и зиму, если, конечно, довести его до ума. Но Велик предпочитал, в отличие от иных братьев, отсиживаться в тёплом Байзуре, поближе к отцу и к его милости. Его войско среди братьев было самым большим, и сейчас в лагере производился срочный и общий сбор. Подле Керита высила свой толстый стебель громада лопуха. И в данный момент именно он владел мыслями колдуна. Нергал видел не особо далеко, так как найти здесь бóльшую возвышенность представляло некий труд, но то, что он лицезрел, ему очень нравилось. Сумбур и суматоха царили в Керите. Велик был уже уведомлён и о намерениях своих старших братьев, и о появлении сурагая. Ультиматум, на взгляд Нергала более чем милостивый, был отринут, и Велик избрал себе смерть. В том, что он победит, колдун был уверен. Все звёзды и гадания говорили именно об этом. Ведь недаром по какой-то неведомой и злосчастной причине Сарагпульский князь когда-то взял его к себе в советники.

Нергал не беспокоился за отражение главного и основного удара в правый фланг и обход врагом его позиций по глубокому рву. Все необходимые предосторожности были учтены, и команды отданы. Его самораспущенные жуткие слухи о свершённых им же поступках уже бродили по умам, расползались по сердцам и преувеличивались многократно в лагере противника. Всё было содеяно верно. Оставалось только положиться на умение колдуна трактовать волю богов. Велик сильно сглупил, и прогадал, когда вчера не ударил сразу по силам колдуна, прибывшим на эту гору, а теперь солнце слепит глаза его воинам, а липкий ужас от слухов окутывает сетью страха сердце, а мозг — пеленой сомнений.

Сурагай окинул взором свой лагерь и располагавшихся воинов. К сегодняшнему утру успел подойти лишь Окуз, но и его воинов вместе с гадыровскими и хумовскими никак не хватало для численного преимущества. Но даже это не беспокоило сурагая. Нергала приятно волновал вид лопуха, и сильно тревожила увиденная им ночью мошка, севшая на скорлупку. Колдун тронул рукой кольцо. Проклятое, оно словно бы вросло в плоть на указательном пальце левой руки. Ни боли, ни иного физического беспокойства оно не причиняло, но в душе вызывало постоянное ноющее воспоминание. Нергал всегда знал, что оно присутствует и, словно багром из глубины чёрного омута, тащит другое, — не гаснущее ни днём, ни ночью — напоминание о том, что он когда-то был человеком. И о его новой сущности.

«Какой парадокс…» — горько усмехаясь размышлял Нергал, — «Я обручён со скалопендрой. А это кольцо, её свадебный подарок перед совместной жизнью».

Так он стоял в ожидании, пока его не окликнул Гадыр:

— Сурагай, тебя хотят видеть.

Нергал обернулся и узрел, как к нему спешит старший сын юана:

— Это Камилио. Он ближайший советник и помощник юана. Как он здесь оказался, я не ведаю, но говорит, что хочет тебя видеть. — Гадыр чуть отступил в сторону, и указал рукой на стоящего подле шатра колдуна, стройного человека средних лет. Человек был одет в белую тогу, лёгкие сандалии, а за спиной у него виднелись прозрачные крылья.

Нергал в изумлении слегка приподнял бровь. Колдун уже знал из рассказов куйреков про восин и их роль в жизни Закрова. Но вид этого существа всё же удивил его и шевельнул в голове радостное понимание. При переходах до сего дня он и сам часто видел их высоко в небе и был поражён их способностями. Восины явно следили за его передвижением, хотя Гадыр и старался производить все свои манёвры скрытно.

Нергал смотрел на это воздушное существо и удовлетворённо улыбался. В сем крылатом посланце богов, явившемся к нему в столь значимый час, он узнал свою загадочную «мошку».

— Будьте с ним осторожны, мой сурагай, — негромко предупредил его Гадыр. — Восины очень хитры, а этот сама гнусность во плоти.

Колдун хотел было приказать позвать восина, но тот сам, увидев Нергала, жеманно отогнал рукой стража и, повиливая бёдрами, подошёл к нему.

— Камилио Далбо из рода Крисайдини, — представился он, пристально глядя своими глазами прямо в мысли колдуна. — Я лично прилетел приветствовать великого сурагая и нашего нового юана.

Он грациозно поклонился. У восина были яркие, блестящие, как драгоценные камни, волосы и глаза. Он являлся не просто восином, а сверкающим восином. Камилио был крисида. Нергалу вдруг необъяснимо и непреодолимо захотелось прикоснуться к его волосам. И Камилио сам предоставил ему такую возможность.

— Моя жизнь отныне принадлежит тебе, мой новый юан! — Пафосно воскликнул он и, встав на одно колено, преклонил пред ним голову.

Колдун заворожённо протянул было руку, чтобы дотронуться до волос восина, как вдруг его остановил крик и звон оружия.

— Грязная крыса! — Хум выхватил меч и кинулся на сверкающего. — Ты предал своего хозяина и думаешь, что мы тебе поверим?

Нергал резким взмахом осадил Хума.

— Нет, Хум. Этот крисида, как и мы все, ценит свою жизнь. А правильное предательство сильно продлевает её, — колдун перевёл взгляд на Хума и улыбнулся. — И он далеко не единственный предатель на этой горе.

Хум отвёл глаза и убрал меч в ножны.

Нергал, наконец, положил свою длань на голову Камилио и почувствовал неимоверное блаженство. Волосы не были шелковистыми, но что-то манило к ним и к их хозяину, и держало руку колдуна.

— У тебя интересное и длинное имя, — произнёс он, будто в забытьи.

— Моё имя — Камилио. Принадлежу я к роду Крисайдини. А семья моя носит фамилию Далбо, — пояснил восин.

Нергал ещё немного помедлил.

— Служи мне верно и достигнешь великих высот, — сказал колдун и с большой неохотой убрал руку. — А теперь скажи, что ты видел с высоты своего полёта?

— У начала рва, в кустах, готовится небольшой, но отборный отряд воинов. А отряды, стоящие передним полком, явно не собираются нападать. Тебе отсюда не видать, великий сурагай, но это так.

— Я знаю, сверкающий, — кивнул колдун. — А что готовится за горой и рощей с нашего правого фланга? Я вижу там какое-то движение.

Восин округлил глаза. Ведь гора и роща напрочь скрывали всю местность за ними, а выставленные отдельные патрули зорко следили за любыми лазутчиками.

— За рощей собирается основная сила Велика, — откровенно сказал восин. — Я тебе как раз это и желал сообщить!

— Я тебе верю, Камилио, — проговорил колдун и положил ему руку на плечо. — Сейчас можешь быть свободен. Если мои боги даруют мне победу, у меня для тебя будет важное и ответственное поручение.

— Ты выиграешь, сурагай! И тогда я с удовольствием послужу тебе.

Камилио поклонился и отошёл в сторону. Нергал также кивнул головою и повернулся к будущему полю боя. К нему подошли Гадыр и Хум.

— Не верь ему, сурагай! Он солжёт — не моргнёт, — зашипел в ухо Хум. — Этот грязный мужеложец того и ждёт…

— Вот ты и будешь отвечать за нашего нового друга, — улыбнулся ему колдун. — Головой. А сейчас готовьтесь к бою. Ваш брат, кажется, наконец-то собрался духом для атаки.

Вскоре Велик обрушил на правый фланг всю мощь своего удара. Правый, более пологий склон горы был укреплён ещё ночью, и там стояло наибольшее количество куйреков. Держал оборону и командовал однорукий Хум. Нергал вошёл в свой шатёр и вышел оттуда, одетый в нечто подобное броне. Латами облачение его назвать можно было с натягом, но главную функцию по защите жизни хозяина одеяние выполняло. На колдуне красовалась пошитая специально для него, невообразимая и не шитая никогда во всём свете одежда. Это было жуткое смешение всего, что ему поднесли в дар благодарные куйреки. Толстая кожа сшивалась с грубой тканью и покрывалась кусками стальных пластин и звеньями чешуи. Всюду свисала рванина дырявых кольчуг. Острия копий соседствовали друг с другом и ежом топорщились во все стороны. Обломки мечей свисали остриями вниз с цепи на поясе и ржавой юбкой скрывали чресла. Руки колдуна были покрыты толстыми кожаными перчатками с длинными когтями из обломанных кинжалов и ножей, а голову оборонял клиновидный шелом, более похожий на мятый котёл с прорезями для глаз. Оружия у Нергала не было.

Когда он подошёл к своей точке обозрения, бой на правом фланге был почти проигран Хумом. Его воины, теснимые превышающей в несколько раз массой воинов Велика, вот-вот должны были быть опрокинуты. Некоторые из них уже повернули спины к врагу и бежали с горы в сторону лагеря Гадыра. Нергал отвернулся, его совершенно не интересовало это место. Его интересовал сам Гадыр. А вот у него как раз было всё отлично. Присмотревшись сквозь прорези в шеломе, колдун увидел, как Гадыр и его воины добивают отряд, шедший по дну рва. Сам ров тлел пеплом сгоревшей травы, которую подожгли по его приказу, и густой дым, уносимый ветром, нёс запах горелого мяса. Нергал понял, что подошёл самый важный момент в битве. Он снял шелом, облизал концы своих костяных кос на плечах и вновь водрузил шелом на голову. Затем он встал на четвереньки и помчался вниз по склону.

Колдун бежал быстро и легко, перескакивая большие валуны и ямы. Такой способ передвижения он быстро полюбил и освоил до мастерства, ибо только он давал Нергалу скорость при передвижении, лишь немногим уступающую среднему коню, и напор тяжеловооружённого всадника в битве.

Вот и сейчас начало рва быстро приближалось, и шум боя становился всё громче и громче. Колдун всё же не подоспел к расправе. Когда он влетел в ров, все враги либо погибли от огня и дыма, либо были перебиты стрелами сверху, либо порубаны засадой, которую Гадыр ловко устроил на выходе. Не останавливаясь, Нергал пронёсся мимо своих воинов и, немного погодя, услышал призывный крик Гадыра и топот ног последовавших за ним куйреков. Дым застилал глаза и врывался в горло при каждом вздохе, а жар от горелой земли прошивал его латы и вышибал пот. Но вот, наконец, пошла нетронутая огнём зелень, и бежать стало легче. С размаху Нергал врезался в толпу воинов, охранявших выход изо рва. Из-за дыма, попавшего в глаза, он не заметил их, но вот сами воины видели его отлично. Видели и поэтому, бросив оружие, не оглядываясь, рванули кто куда. Оно и было понятно. Ведь то, что узрели отряды, запиравшие ров, они не видели даже в своих самых кошмарных снах. Почти все куйреки — воины или же простые обыватели — с огромным пиететом отнеслись к появлению в их жизни нового сурагая, вознесли к нему все свои чаяния и обиды и совсем не обрадовались, когда Велик отказался от принятия ультиматума встать на сторону ожившего Великого шамана. И посему сейчас, при непосредственной встрече с вырвавшимся из дыма битвы, озаряемый огнём на тканях одежд, чёрным от сажи, пышущим жаром, клубящимся пеплом, громыхающим и лязгающим железом чудовищем — их возвратившимся сурагаем мало кто помыслил о сопротивлении и всерьёз взялся за оружие.

Нисколько не удивлённый, Нергал всё же врезался в строй врага, преграждавшего ему выход. Рёв — боевой клич колдуна, — вознёсся над полем боя, и последние оказывавшие ему сопротивление куйреки, отмахиваясь на ходу, пустились наутёк. Не сбавляя скорости, Нергал устремился к лопуху, вся местность подле которого мгновенно опустела при его приближении. Вспрыгнув на самый нижний лист, колдун обернулся и увидел Гадыра с небольшим отрядом отборных воинов, немногим отстающих от него. Нергал разбежался и запрыгнул на следующий лист, который под тяжестью своего веса касался концом поверхности нижнего листа. Далее пришлось карабкаться по стеблю, но опытные в этом деле куйреки обучили своего повелителя этому делу, и Нергал быстро добрался до того самого листа, край которого нависал над Керитом. Тут он встретил первое сопротивление. Воины, отборные и отлично вооружённые, быстро взяли его в кольцо, которое стали сжимать. Однако никто не хотел первым подставляться под огромные косы чудовища. Куйреки делали ложные выпады и мялись на месте, но контрудары слаженно и ловко отбивали. Нергал получил чувствительный укол в спину и попытался взглянуть на рану. И только тут он увидел, во что превратил его бег по пепельному и задымлённому рву. Весь с ног до головы он покрылся чёрной сажей. Она была на латах, на шеломе, на роговых косах и на остриях обломанных мечей и копий. Теперь колдуну стал понятен тот страх, который он видел на лицах врагов. Не теряя более ни мгновения, Нергал прыгнул на ближайшего к Кериту воина. Тот не выдержал веса и упал, но в то же время в спину колдуна впилось сразу несколько клинков. Кто-то ударил по шлему, а кто-то зашиб плечо. Он вскочил, и сходу рассёк ближайшему нападающему грудь.

В это время на листе показались Гадыр с воинами. Они сразу вступили в бой, и колдун, отправив на тот свет ещё одного противника, разбежался и спрыгнул на крышу Керита. Там он сбросил шлем, вмятина на коем мешала обзору, и огляделся. Крыша, а точнее дно огромного корыта, была покрыта расписными яркими тряпками навесов, а у самого её края был натянут большой полог. Под пологом, в тени, стояло богатое массивное кресло. Нергал понял, что это трон, и что сидящий на нём куйрек и есть Велик, — младший сын Галея. Велик увидел пришельца из тьмы и суматошно замахал руками, выкрикивая что-то на языке куйреков. Колдун не понимал, что он кричит, но его явно не слушались. На крыше было очень много всякого разного народа, и вот сейчас всё это стадо принялось орать и, паникуя, бегать по всей крыше. Нергал рванул к трону. Не останавливаясь, он срубил вышедшего ему наперерез куйрека с огромным топором, пихнул в сторону зазевавшегося юнца с кинжалом в руке, сбил с ног оравшую пожилую куйречку. Велик, справившись кое-как с собой, соскочил с трона и побежал, перебирая толстыми ногами и размахивая толстыми руками к спуску вниз с крыши. Его заплывшее жиром тело не успело пробежать и полпути до спасительного темнеющего прохода во внутренние покои, как колдун, перемахнув через высокую спинку трона, в огромном прыжке грянул на спину Велика. Тот испуганно вскрикнул, но его крик прервался горловым бульканьем перекушенной шеи. И почти мгновенно общий ор голосов стих. Где-то плакал ребёнок, где-то вопила куйречка, где-то громко стонал раненый, но больше никто не голосил и не бегал в панике, сбивая мебель и срывая пологи. Нергал поднялся на ноги и обернулся назад, к толпе. Он увидел множество испуганных, растерянных и удивлённых лиц. Прошло немного времени в замешательстве, и первый толстяк в яркой бесформенной одежде бухнулся ничком на пол. За ним последовало ещё двое, стоявших по соседству. Затем ещё и ещё, и вскоре все куйреки, за редким исключением, лежали у ног своего нового повелителя.

Истовая, огромная волна дикого счастья захватила Нергала. Накал боя спал, азарт сражения улетучился, и остывающий душой и телом колдун расслабил усталые мышцы. Он отвернулся от павших, и подошёл к самому краю плоской крыши. Перед ним был проигранный бой, за ним была выигранная битва, над ним пылало полуденное солнце, а внутри его горело несдерживаемое, странное и страшное по своей дикости чувство — животное чувство победы и наслаждения от пролитой крови. Колдун не мог и не желал унимать эту волну. Он раскинул руки в стороны, воздел все свои убийственные косы и, завопил. Его рёв, оглушающий и мощный, стал понятен всем. Глаза его были открыты, но он видел не ими. Его внутренний взор наблюдал, как куйреки, прорвавшиеся к его шатру и громившие его, вдруг остановились и стали бросать оружие. Видел, как ещё не вступившие в битву свежие полки Велика вместе со своими начальниками и командирами сотнями падают ниц пред его властью. Видел, как вся знать, все советники и казначеи, все придворные и приближённые в страхе пред ним распластываются там, где застала их его мощь.

Нергал резко обернулся. На крыше Керита выжившие воины отряда Гадыра добивали непокорных. Таких было немного, и кровавое дело уже близилось к концу. Сам Гадыр возился за троном с телом Велика. Колдун хотел было окликнуть его, но вдруг кто-то неожиданно появился сбоку. Это был Камилио. Он мягко и тихо приземлился и, подойдя к колдуну, молча преклонил колено.

— Дозволь, о, могущественный, первым принести тебе поздравления с блестяще одержанной победой, — молвил он, не поднимая головы.

— Камилио! — после дикого крика голос у колдуна был хриплым и рычащим, — ты готов стать моим преданным слугой, готов к высокому полёту? Готов выполнить моё поручение?!

— Готов, мой сурагай, — не подымая головы, проговорил восин. — Приказывай!

Нергал отвёл руку в сторону, и Гадыр подал ему мешок с чем-то круглым внутри.

— Встань! — приказал колдун. — Устремись к своей королеве и расскажи обо всём, что ты видел здесь.

Восин поднялся и принял из рук колдуна мешок. Камилио удивлённо вскинул брови, но, увидев за спиной Нергала обезглавленное тело Велика, улыбнулся.

— Стоит ли что-нибудь передать бывшему юану Ильдею? — довольно осклабился он.

— Нет. Ты поведаешь обо мне всем, кто встретится тебе на пути. А, идущие вслед за тобой гонцы, донесут моё послание в Байзур. Ты же отправишься к своей королеве, — колдун посмотрел в глаза восину. — Одно лишь условие. Прежде чем направиться домой, облети поле боя со всех сторон на расстояние дневного перехода. И обо всём, что ты увидишь, расскажи своим повелителям в Трибусе.

— Я всё исполню, как ты приказал, — поклонился восин.

— Спеши, — махнул ему рукой Нергал, — я вскоре и сам последую за тобой.

Словарь непонятных слов и выражений

Юан - хан, дословно - самый толстый.

Глян - слизь, здесь славянское название всех двуехвостов.

Лайла - слизь, здесь самоназвание и аналог слова орда.

Хитство - грабёж, беззаконие.

Блата - болото.

Ловитва - добыча.

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 7. ГРИДЬ С БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

Когда фигуры шестерых существ превратились в едва различимые силуэты в небе, оставшийся на земле крылатый воин невесело сплюнул в траву под ногами. Устав от постоянно вырывавшего из его рук поводья коня, он накинул их на выступ остроконечного камня и подошёл к куче вещей, оставшихся после мародёрства его спутников. Присев на корточки, он принялся перебирать вещи одной рукой. Из всех вещей взгляд существа задержался на девичьем исподнем. Его движения замедлились, и на одном из интимных предметов белья он остановился и принялся гладить нежный шёлк ткани.

Внезапно его насторожил звук, исходящий из-за дальнего выступа травяного леса. Крылатый воин отложил в сторону так заинтересовавшую его вещь и выпрямился. Тонкие молодые стебли трав, росших у самой обочины, расступились, и на показавшейся в зарослях тропке появился человек. Он был одет в рубаху не по размеру большую, заправленную в длинные штаны, и обут в тёмно-зелёные короткие онучи. Последние были пошиты явно из крепкого большого листа растения, шнуровались они также стеблями трав.

Бородатый человек держал в руках топор и длинный шест. С их помощью он освободил тропку от молодой поросли и притоптал место у обочины. Сев неподалёку от тропы, он отложил свои орудия труда в сторону и, устало опустив руки, понурив голову, прислонился спиной к стеблю травины.

Немного погодя, раздвигая стебли могучими плечами и попирая травы здоровенными сапожищами, на большую дорогу вышел отряд.

Девять воинов самого битого пошиба следовали за конным начальником, видом схожим с предводителем хорошо вооружённой шайки бандитов. Коим он собственно и являлся. Этому факту придавало убедительность то, что большинство доспехов на воинах леса и даже пара-тройка панцирей были явно не с их плеча. Все люди были при оружии самого различного вида и качества. Некоторые несли длинные копья, а кое-кто имел за спиной лук.

Облик всадника качественно разнился с прочими. Человек, сидевший на коне, имел происхождение явно высокого рода. В отличие от могучих и даже огромных воинов своего сопровождения, он был бледен, строен, сутул и печален. Старше средних лет, он покрывал своими длинными немытыми прядями волос покатые плечи под богатым кафтаном. Серебряный обруч на мудром челе открывал благородный лик.

Отряд не спеша подошёл к месту недавно развернувшейся драмы. Было видно, что эти люди не опасались ни крылатого воина, ни вообще чего бы то ни было. Вперёд выехал длинноволосый всадник. Он слегка улыбнулся существу и заговорил с ним на незнакомом языке, языке, который княжна бы опознала как язык, на котором разговаривали выкравшие её крылатые существа. Воин о крылах ответствовал ему и указал на лежавшие у дороги вещи, в которых уже без стеснения и особого спроса копались люди конного главаря.

Теперь было наглядно видно, насколько тонкими и лёгкими телами обладали крылатые воины по сравнению даже с сухощавым всадником.

Окованные в железо громилы копались в вещах, ржали, словно молодые жеребцы, и примеривали друг на друга девичьи вещи. За всем этим безучастно наблюдал длинноволосый всадник. Его явно не заинтересовали оставленные предыдущими мародёрами вещи, а взгляд просветлел лишь при виде полуторного меча в резных ножнах. Длинный и тяжёлый для крыланов, он оказался им не по руке и был оставлен на продажу. Однако коня, привязанного с противоположной стороны большого камня, всадник видеть не мог, и поэтому крылатый воин сам привёл вновь ставшее сопротивляться животное. При виде скакуна брови длинноволосого поползли вверх. Его глаза загорелись и, выпрямив сутулые плечи, он весь подался вперёд.

— Ах, какой красавец! — длинноволосый был уже на ногах, — знатный всё же сегодня улов! И как всё же отлично, что ваш восинский род не дружит с конями.

Крылатый воин, род которого был определён как восинский, ничего на это не ответил. Длинноволосый мельком взглянул на лежащего в луже крови хозяина коня и, подойдя к храпящему скакуну, взял у крылана поводья.

— Ай красавец! Ай да красавец! — от его успокаивающих поглаживаний, от ласкового и приятного голоса животное постепенно стало смирным. — Не пужайся, мальчик, не страшись. Теперь ты мой.

Не глядя на крылатого воина, длинноволосый что-то спросил у него и, когда тот ответил, полез одной рукой за полу кафтана и, порывшись там, вынул несколько монет. В заходящем солнце золотом блеснули семь больших кругляшей. Крылатый воин поймал их на лету и спрятал монеты за пазуху. Восин позволил себе улыбнуться, легко оттолкнулся ногами от земли и взмыл в воздух.

К любовавшемуся конём длинноволосому подошёл один из бандитов. Здоровый детина, размером челюсти соперничавший с кулаком главаря, — он был самый молодой и самый оборуженный во всей банде.

— Шест, — с сомнением проговорил он, держа в руках меч лежавшего на земле юноши, — семь золотых уж больно много за всю поживу. Меч знатный, о том и спору нет. И доспех новый, сразу видно, что не простого воина. Но за бабьи юбки…

Длинноволосый продолжал гладить коня по красивой шее. Конь прядал ушами и косился на незнакомца, но вёл себя смирно.

— Эти летучие крысы опять тебя обманули, — чтоб привлечь внимание, здоровый детина положил руку на плечо длинноволосому. — Брат, надо было тряхнуть хорошенько этого восина. Вмиг бы цену сбавил!

Главарь банды отступил на шаг от коня и, подбоченившись, стал наблюдать со стороны за движениями животного. Из-под откинутой полы красного кафтана заиграл на солнце узкий меч в изукрашенных ножнах.

— Э нет, Малай. Этот конь стоит тех денег, — длинноволосый посмотрел в глаза брату. — И потом, ты же хотел мою лошадь? Теперь она твоя, братишка.

Малай улыбнулся щербатым ртом и, подойдя к лошади, на которой приехал длинноволосый Шест, оседлал её. Едва сдерживая эмоции, главарь перекинул поводья на спину коня и одним прыжком вскочил в седло. Конь под ним сначала заартачился и даже попытался встать на дыбы. Но Шест умелыми действиями смог снова успокоить животное.

Освоившись с новым скакуном, длинноволосый осмотрел место действия.

— Эй, там! Давай живее! Собирай порты в сумы, и уходим отсюда, — гаркнул он на некоторых всё ещё резвившихся воинов. — И осмотрите кто-нибудь гридя.

Один из его людей, собиравших в сумки вещи, поднял голову и отмахнулся рукой:

— Чё там осматривать, Шестиглав? Эти крысы с крыльями только исподнее на парне и оставили.

— Когда-нибудь, Балай, я оставлю тебя без доли. Поскольку такому дураку, как ты хватит и еды за службу, — явно довольный своим новым приобретением, главарь добродушно улыбнулся ослушавшемуся бандиту. — Восины брезгливы и горделивы. И уж точно не станут мараться людской кровью и забирать человеческое исподнее. Или ты забыл, как Хитр в прошлый раз нашёл за подкладкой зашитое и пропущенное ими золото?

Хитр — человек, на которого кивнул главарь, самый худощавый и жилистый, быстро подбежал к распростёртому на земле парню и стал внимательно осматривать его одежду.

— Тар Тарыч, давай заканчивай с сумами. Балай, помоги ему. Шестиглав подъехал ближе к производившему тщательный осмотр Хитру. — Ну и здоров он, однако! Прямо вигмедь. Этот восин сказал, что парень мёртв.

— Если и не мёртв, то скоро таковым станет. Уранение на главе тяжкое, и крови много повытекало… Пожалуй, даже Свитовинг не выходил бы, — руки с длинными жилистыми пальцами внимательно проверяли каждый шов рубахи. — Но Балай прав, на этот раз летуны ничего не оставили. Он уже хотел было выпрямиться, как его внимание привлёк сжатый кулак юноши. Хитр с усилием разжал его.

— Ого! Да тут поболее, чем пара медяков! — он держал в руке серебром сверкающее девичье украшение. — А вот пару ей уже не найти.

Шестиглав взял в руки переданную ему серьгу. Большой, с крупную монету, выпуклый диск чернённого рисунком серебра был украшен золотым изображением солнца. Его волнообразные лучи весело играли бликами в лучах настоящего светила. Вниз свисали длинные ряды цепочек, золотых чешуек и прозрачных капель драгоценных камней. Вытянутая на ладони Шестиглава серьга занимала почти всю её длину.

— Ндааа, красивая безделушка, — главарь слегка покрутил ладонью, и весёлые искорки засверкали на украшении. — Наша легкокрылая принцесса дорого даст за эту красивенькую вещицу. Готов спорить, что вторая такая же наверняка уже у неё.

Тар Тарович, самый опытный и пожилой из воинской шайки, поднял последнюю суму и посмотрел на небо.

— Всё собрано, Шестиглав. Мы готовы идти, — он прислонил ко лбу ладонь козырьком и повернул голову в сторону солнца. — Тещи надо, того и гляди коршак нагрянет.

— Добро! Ныне знатный улов! — от прежнего ленивого безразличия Шестиглава не осталось и следа. — Тар Тарыч, успокой парня. Балай, бери последнюю суму, и двигаем в лагерь. Вечером всех ждёт кабан на вертеле и мёды до утра!

Главарь ударил ногой в коротком, расшитом сапоге по конскому боку, и обременённая добычей шайка воинов двинулась в обратный путь.

Тар Тарыч подошёл к лежащему человеку и вытянул из-за пояса нож. Так, с ножом в руке, он встал подле парня, и его тень упала на окровавленное лицо лежавшего. Веки парня дрогнули, и он приоткрыл глаза. Неожиданно, на лице разбойника появилось удивлённое выражение. Тар Тарыч склонился над лежавшим и пристально изучил лик парня.

- Да я тебя знаю. – Земляяяк… сухим шёпотом протянул он.

Бандит с ножом в руке заглянул в очи парню, потом обернулся на удаляющийся отряд и затем поднял голову к небу. Ему показалось, что в облаках мелькнула огромная тень и молнией вновь скрылась в них. Бандит вновь опустил глаза к умирающему, который в бессилье смежил веки.

Вздохнув, Тартарыч убрал нож, развернулся и пошагал догонять своих.

Яромир вздрогнул и проснулся. В ушах всё ещё шуршал, постепенно исчезаяиз головы, тихий шёпот:

«Земляяякк…»

Да и весь этот сон, это недостающее воспоминание его жизни, привиделся ему словно через оконный бычий пузырь, в который его зачем-то обернули. Да посути, так оно и было. Яромир, лежавший в состоянии полубреда на дороге с раскроённой головой, лишь под конец его обыска, начал осознавать себя. До этого, он видел всё и слышал всё… но понимание того никак не проходило сквозь пелену разума. Но, как показал ушедший сон – прекрасно всё запомнил.

Он, пара охотчих мужиков из Крайного селения, да девчёнка Свитка, лежали в тесном и сыроватом срубе, что был вкопан на пару метров под землю. Именно здесь застали сумерки их отряд, когда выйдя из села, их повстречал в пути вечер. Ваг быстро обнаружил укрывалище на ночь, которое селяне поддерживали в хорошем состоянии и отворив дверь, наказал всем «прогуляться хорошенько по лесотравью, дабы ночью не покидать убежища». А когда все наконец забрались внутрь, запер вход здоровенной колючкой с острыми и окостеневшими шипами.

Не засыпая, Яромир дождался утра и первым вылез наружу.

Стояло прохладное и на диву освежающее утро. Вдыхая ароматы этого мира, Яромир даже ненароком улыбнулся. Далее отряд споро поел, собрался и выступил в дорогу.

Дорога, порой похожая на едва видимую тропку, бежала по разреженному травяному лесу, старательно избегая чащобы. В неё постоянно вливались, а затем стремительно разбегались в разные стороны неведомые тропы, тропинки и просто протоптины. И острый взгляд любого охотника или следопыта, легко мог распознать, что абсолютное большинство троп сих, было вытоптано зверьём. Однако чьи они и кому принадлежат, — Яромир не ведал. Да и не желал ведать. Он просто шагал за девушкой-проводником и молча думал свою думу. А высоко над их головами огромные травины возводили дырчатые купола, да так, что растительные своды с прогалинами редких и нестройных окон заслоняли любопытные взоры идущих под ними людей. Эти причудливые в формах, живые окна постоянно меняли свои размеры и очертания, отчего свет, льющийся из них, мигал и перебегал с места на место. Солнечные окна на траве и травинах своими бликами света красили окружающий мир и радостили души людей. Порой тропку загораживали нависающие над ней, или частично подгрызающие её края, молодые листья больших трав и какие-то дерзкие, гибкие и сочные растения. Путники их обходили, а то и отгибали, протискиваясь всё дальше и дальше.

Пахло зеленью, травами и дурманящей свежестью. Запахи были намного чётче, резче и гораздо насыщеннее, нежели в мире Яромира. Повсюду благоухали терпкие ароматы разнообразных, сочных, свежих листьев, пряные букеты сухостоя, сладковато-цветочные, медовые запахи, лившиеся откуда-то сверху, и слегка горьковатые ароматы соков, проступивших из порезов или трещин на стеблях травин. Присутствовал также и лёгкий запах гниения, плесени и грибов. И всё это разнообразие запахов било, врывалось в непривыкший к подобному изобилию нос Яромира, что даже несколько смущало, путало его мысли и отвлекало внимание. Диковинные ароматы в полной мере дополняли картину сего необычного мира, вполне соответствуя ему.

Зверей и птиц видно не было, но их грозные и гулкие, тенькающие и звонкие, тихие и громкие голоса полнили и оживляли неуёмной и кипучей жизнью все эти оттенки зелёного и коричневого травяного мира. Частенько, по обочинам тропки появлялись кусты с красными спелыми ягодами. Многие из них Яромир ведал, многие нет, однако ни те ни другие не трогали его душу. А вот Скорик, напротив, постоянно отставал и принимался обирать некоторые ягоды, принося самые спелые Свитке. Ваг также был не прочь прильнуть ко кусту-другому, но исполняя роль самого старшего среди путников, шёл быстро, не останавливаясь, лишь изредка притормаживая подле самого соблазнительного куста.

Вышагивая по дороге неведомого мира, и, опираясь на свою боевую травину, Яромир только сейчас стал приходить в себя. Вся картина прошлой его жизни, все эти смутные воспоминания и знания обрели, наконец, своё прежнее, законное место. Яромир мало смотрел по сторонам, но порой, когда девушка останавливалась в нерешительности у очередной развилки, с интересом поглядывал на Свитку. Она ему чем-то напомнила его юную, смешливую Асилису. Свитка будоражила болью воспоминаний память Яромира и манила, призывая ринуться на поиски возлюбленной.

Девушка первой сделала попытку объясниться. На очередной развилке она указала путь идущему впереди Вагу и, убедившись, что тот пошёл верной дорогой, подошла к Яромиру. Они какое-то время шли рядом и просто молчали. Свитка чувствовала какую-то необъяснимую вину, а парень просто не знал, с чего начать. Он хорошо помнил, как с девушкой поступил Двуглав, помнил нанесённое ей оскорбление и то, что он сам не сделал ни единого шага для её спасения от поругания. Да, Яромир, конечно же, мог прикрыться своим малоумием на тот момент, но совесть — это сильное и неискоренимое чувство, — не позволяла ему допустить слабины. Совесть, эта способность, как и многое другое в его характере, Яромиру привил и воспитал отец. Наконец, дождавшись, когда замыкающий их маленький отряд Скорик с топором в руках отправился ставить очередные зарубки на стеблях травин, Свитка снова заговорила:

— У тебя была суженая? Там, за Закровом? Ведь это её плат? Ведь верно, её?

Она подняла голову и посмотрела на парня. Тот лишь кивнул в ответ.

— И ты её вспомнил? — продолжала задавать вопросы девушка. — Как её звали?

— Зовут, — слегка нахмурившись, поправил Яромир. — Её зовут Асилиса.

Девушка прошла молча, в своих раздумьях, несколько шагов и вновь начала вопрошать:

— А что ты будешь делать, если у… там, куда мы идём, её вдруг не окажется?

— Пойду дальше. Туда, где она есть. — Парень подозрительно скосил глаза на юную проводницу. — А куда мы идём? — глядя прямо в глаза Свитки, спросил Яромир. — И почему из всего селения только ты одна дорогу ведаешь?

Тут возникла очередная развилка, и Свитка занялась выбором дороги. Шатра из листьев над дорогой не оказалось, и отступившие от тропки высокие травины, предоставили дорогу их меньшим собратьям и вечернему свету. День изрядно угас, и под сенью огромных трав своё господство постепенно занимала ночь.

— Алаух дорогу ведает. И Бородед тоже, — продолжила разговор и движение Свитка. Ответа на первую половину вопроса Яромира она явно избегала. — Алаух случайно набрёл на разбоище, а Бородед и так всё ведает. Только охотнику вепрь ногу подранил, а Бородед уже старый.

— А ты откуда дорогу ведаешь? — повторил свой вопрос Яромир.

— Меня Двуглав ребёнком оброком взял. Тот год неурожай случился, вот он и делал всё, что хотел, — вздохнула девушка. Даже сквозь тени от ночного леса Яромир видел печать скорби и печали на лице Свитки. — И отца он моего убил…, да только я от него убежала. То было в первый раз. А как он меня вторажды исхитил, то я и в тот раз убежала.

— Почто же он тебя второй раз крал? — удивился Яромир.

— Женой сделать схотел. — Свитка сжала губы и сдвинула брови в неприятных воспоминаниях. — Мы с мамой в травах семена сбирали, а он с шайкой своей набежал и выкрал меня. Мама тогда от руки его подмогутного пала.

— Кто убил? — Яромир был зол и немного раздражён. Все тайны и несправедливости он с детства на дух не переносил.

— Гибарь, — Свитка всхлипнула и замолчала.

Дальше шли молча. Яромир не ведал, куда ведёт его эта дорога и эта девушка, но знал или, вернее, твёрдо верил, что она не врёт и ведёт верно.

Наконец, когда уже совсем стемнело, а травяной лес поредел ещё основательней, Яромиру внезапно послышался шум далёких голосов. Свитка тоже остановилась, а вместе с ней встали и оба охотника. Все собрались подле девушки.

— Дале, за поворотом — большая изба. К задней стене избы прирублен глухой сарай. Весь двор окружает высокий частокол. — Свитка задумалась и пожала плечами. — Может, ещё что-то есть…, но я больше не помню.

— Стойте здесь — я разведаю, — вполголоса сказал Ваг и скрылся во тьме.

Свитка подождала, пока Скорик не отойдёт со своими зарубками подальше, и тихо проговорила, обращаясь к Яромиру:

— Прости меня, Яромирушка. — Она легонько прикоснулась своей раскрытой ладонью к груди парня. — Мне очень жаль, что произошло с тобою.

Свитка, едва касаясь, провела ладонью вверх, к шее Яромира.

— Ты большой, сильный и смелый. А мы слабые, маленькие и очень боимся. Мы не научились быть такими, как ты. — По щекам Свитки потекли большие слёзы. Но ты один, без семьи, а нас много, и дома наши в опасности…

Она сжала кулачки и повернулась спиной к парню.

— Ты уйдёшь, а мы останемся. — Яромир вдруг ясно услышал твёрдый и суховатый голос старосты:

— А селение должно жить!

Подошедший Скорик, при виде такого серьёзного разговора, хотел было ретироваться и дальше ставить зарубки, как вдруг показался Ваг. Он привлёк всех в круг и радостно объявил:

— В самый раз пришли. Вся шайка в сборе. Сидят в избе и песни горланят. Верно, перепились… Надёжнее всего будет подпереть дверь и спалить всё это логовище скопом.

Все, кроме Яромира, дружно закивали головами. Тот, ещё сильнее сдвинув брови и прихватив травину покрепче, двинулся к избе.

Вскоре разбойничье логовище показалось в темноте травья. Частокол действительно был высок и крепок. Концы его заострённых брёвен будто рвали тьму и протыкали ночной воздух. Над воротами находилась крытая платформа часового, которая ныне пустовала. Самого дома из-за забора видно не было, но откуда-то из помещения были слышны глухие пьяные песни, ругань и ржание дюжины мужских глоток. Яромир подошёл и подёргал за кольцо на воротах. Раздался глухой звук, давший понять, что с обратной стороны они заперты на крепкий засов. Яромир жестом подозвал Скорика и тот, быстро сообразив, что от него требуется, с готовностью исполнил задуманное. Подсаженный Яромиром, он быстро перелез через частокол, прошмыгнув между двумя заострёнными, но изрядно выщербленными травинами. Вскоре что-то шаркнуло с обратной стороны ворот, и одна из створ приоткрылась ровно настолько, чтобы такой воин, как Яромир мог смело пройти через неё. Парень сперва пропустил внутрь Вага, а затем вошёл сам, остановив шмыгнувшую было следом, Свитку и твёрдо взяв её за плечо. Девушка удивлённо посмотрела на Яромира. Но Яромир, отрицательно помотав головой, решительно закрыл ворота и задвинул массивный деревянный засов.

Трое скользнули в ближайшие кусты и огляделись. Впереди виднелся большой дом. Второго этажа не было, его заменял высокий, явно жилой чердак. Сейчас там горел свет. Свет также горел и во всех окнах дома. Их было три. Одно располагалось подле входной двери на лицевой стороне, а другие два — по боковым сторонам дома. От ворот к открытому крыльцу шла вышарканная бесчисленными ногами дорога. Все окна в доме были открыты, и оттуда раздавался невероятный шум и гвалт. На дворе никого не было, — кругом стояла полутьма, едва разгоняемая неверным светом из окон дома. По левую руку от ворот можно было слегка разглядеть большую бочку, с отражающейся в ней водой. С правой стороны громоздились порубленные, но не сложенные дрова, своей нескладной горой превышающие забор. Вообще весь двор, кроме некоторых, очевидно часто посещаемых мест, зарос высокой травой по пояс. Позади дома с трудом проглядывался сарай без окон и дверей.

Скорик на немой вопрос, возникший в глазах Вага, так же безмолвно пожал плечами. У Яромира же сомнений и нерешительности отнюдь не наблюдалось. Он вытащил из котомки, что дала им староста, и что всю дорогу нёс бородатый охотник, какой-то большой предмет. Взяв его в одну руку, а свою верную травину — в другую, парень вышел из кустов и решительно направился в сторону дома. Ваг тут зашикал и вцепился в его рукав. Не обращая на него внимания, Яромир уверенно продолжил своё движение. Вышедшая луна осветила предмет в руке парня, — серебряный лучик блеснул на тусклой стали шлема. Ваг быстро сообразил, что сейчас начнётся, посему оборужился луком, и в скором порядке стал отдавать команды напарнику. Он отправил его за бочку, а сам побежал и скрылся за горою дров.

Яромир поднялся по ступеням крыльца и аккуратно заглянул в окно. Посреди большой светлицы, которую по причине темноты от гари, копоти и грязи лишь с натягом можно было так назвать, стоял длинный стол. За ним сидели люди и отвратно пьянствовали. По углам стояли широкие грязные лавки, к столу были придвинуты скамьи. Кадили лампы, горело несколько лучин. Кто-то в беспамятстве валялся на одной из дальних угловых лавок. Прямо напротив входа в избу виднелась небольшая дверь. В левой стене помещения тоже располагалась дверь. В ней, распахнутой настежь, Яромир увидел небольшой стол, лавки, сундук. За столом сидели и играли в какую-то игру несколько человек. Сколько конкретно — Яромиру разобрать не удалось. Но в самом большом помещении, в том месте, где находился беспробудно спящий, — было семеро разбойников. Парень уже готов был войти в избу, как вдруг один из пьющих поднялся и направился к выходу. Яромир шагнул обратно с крыльца и укрылся за углом дома. Дверь отворилась, и на пороге показался один из членов шайки. Он неровной походкой подошёл к краю крыльца, как раз к той его части, где не было ступеней и где за углом стоял Яромир, и принялся развязывать верёвку, удерживающую порты, шитые явно не на него. Бандит закатил глаза к ночному небу и замер. Яромир же был вовсе не намерен долго наблюдать сие отвратство, и со всего размаху впечатал стальным шлемом лиходею между ног. Петушиные перья не смогли смягчить удар, и ночной выпивоха, надув щёки и выкатив глаза, полетел на руки Яромира. Тот скоренько подхватил его и за шиворот оттащил за угол избы, подальше от входа.

Пока разбойник очухивался и отдувался, парень обыскал его одежду, но найдя лишь какой-то клок ткани с непонятными каракулями, отвлёкся на него. Тот, видя, что его мучитель занят другим делом, попытался скрыться на четвереньках в заросли крапивы. Яромир подтащил отползающего за ногу и, схватив его своей мощной рукой за горло, встряхнул, затем слегка отпустил и принялся расспрашивать:

— Ижде Шестиглав?

— Кто? — прохрипел пленник, неподдельно удивляясь странному вопросу.

— Шестиглав. Он здесь? — повторился парень.

— Какой Шестиглав? — хрипел разбойник. — Его здесь и отродясь не было.

Этот ответ не слишком удивил Яромира. После всех недомолвок и тайн со стороны старосты и Свитки, это было вполне закономерно. На следующий свой вопрос парень тоже особо не рассчитывал получить вразумительный ответ:

— Как его сыскать можно?

— Ты что, полоумный… — усмехнулся было пленник, но Яромир так поприжал не к месту разговорившегося вдруг разбойника, что тот сразу уловил намёк. — Да не ведаю я, где его сыскать! Знамо токмо, что где-то за Стратой сидит. Вон, по ту сторону терема дорога, вот по ней и ступай.

— А кто ведает? — продолжал настаивать Яромир.

— Ну-у-у… походи тут, поспрошай, — стал тянуть пленник.

Яромир вновь взял его покрепче и тряхнул, как следует. После того как он, наконец, отпустил мужика, настроение у того заметно переменилось:

— Двуглав знает, — заскимел бандит.

— Кто сейчас тут за главного? — спросил Яромир, походя пресекая попытку пленника высвободить своё горло.

— Гибарь, — с неохотой был вынужден открыться пленник. — Гибарь за главного.

Яромир думал ещё поспрошать своего нечаянного осведомителя о количестве засевших в «тереме» разбойников, но тут из общего гула голосов, исходивших из «терема», послышались призывающие окрики. Человек, которого Яромир держал за горло, попробовал было откликнуться на сей зов, явно относящийся к нему, но получил со всего размаху шлемом по голове и сразу обмяк. Яромир уложил бандита на траву и, выдернув из его штанов верёвку, связал ею пленника. А из избы настойчиво продолжали звать пропавшего во тьме ночи разбойника…

Дверь избы открылась, и собутыльники, страстно желавшие видеть своего дружка, наконец, обрели его. Вернее, его тело, кое со связанными за спиной руками и со спущенными штанами пролетело через всю комнату и, грузно плюхнувшись на длинный стол, проехало, сшибая кружки и блюда. На середине голова бандита увязла в большом тазу с отварным мясом, и движение прекратилось. На голову эту задом наперёд был нахлобучен до боли знакомый шлем с изрядно пообтрёпанными петушиными перьями и с приличной вмятиной посередине. Наступила немая тишина, которую нарушило чьё-то конское ржание, ещё чей-то заплетающийся голос выразил своё недоумение по поводу случившегося. Но уже через пару мгновений всё разбоище соскочило со своих мест и кинулось на Яромира, который так и остался стоять в дверном проёме. Здоровенную травину свою он оставил подле крыльца и теперь, шагнув вперёд, достал из-за пояса короткий бердыш. Первым на него налетел человек, ближе всех сидевший к выходу. Короткий меч висел у него на поясе, и посему он сразу же вступил в дело. Остальные ринулись за своим оружием, кое было разложено и разбросано по всему помещению. С первым всё получилось легко. Яромир отбил рубящий удар меча и врезал по рёбрам нападающему. Когда тот скособочился и опустил своё оружие, то тут же пропустил тычок трёхгранника под сердце. Выбежавшие из соседней комнаты двое из трёх играющих, были вооружены мечами, а у одного из них имелся ещё и нож. С этими дело пошло сложнее. Яромир сразу ощутил преимущество более лёгких и подвижных мечей перед большим и неуклюжим топором. Этих двоих держали на расстоянии только широкие дугообразные движения бердышом. От них бандиты отскакивали и атаковали, в свою очередь, не слишком смело. Заставив одного из них отступить, Яромир шагнул в сторону и схватил короткую, но массивную лавку. Сей предмет на какое-то время заменил парню щит. Он тут же отбил атаку и врезался в челюсть человеку с ножом. В это время оборужившиеся разбойники налетели с трёх сторон на Яромира. С четвёртой стороны парня прикрывала стена, а распахнутая в ночь дверь давала хорошую возможность маневрировать. И прежде чем бандиты поняли, что численность не всегда приносит успех, и что тяжесть с заметной неповоротливостью оружия их противника с лихвой компенсируется силой и длинной его рук, один из нападавших упал с рассечённой грудью, а второй, сильно подраненный, заполз куда-то под лавку. После этих потерь нападающие стали осторожничать и проявлять больше осмотрительности. Они равномерно распределились по сторонам, и их нападения приняли уже более согласованный характер. Появились глупые уловки и попытки синхронной атаки. Каждый раз, когда Яромир отклонял своей лавкой удар оружия одного, тут же находился второй бандит, который не давал ему провести ответный удар. Но то ли с пьяных глаз, то ли от природного неумения, — никто из разбойников не смог добиться хоть какого-нибудь успеха. Кроме того, бандиты толпились и толкали друг друга, теснясь в подходе к Яромиру. Всем им явно не хватало места для того, чтобы блеснуть собственной, возбуждённой горячительными напитками, доблестью. Оставшиеся не у дел горе-вояки, не стали дожидаться своей очереди. Двое из них рванули к окну в этом помещении, а третий их соратник, перескочив лавку, бросился в соседнюю комнату, где также находилось окно. Однако желающим воспользоваться дерзким манёвром ударить в тыл врага не удалось воплотить в жизнь свои планы. Яромир краем глаза увидел, как тело одного высунувшегося в окно бандита вдруг обмякло и провисло на подоконнике. В его голове, по самое оперенье, сидела стрела. Разбойника, пытавшегося вылезти в окно смежной комнаты, постигла подобная участь. Яромир не мог видеть, но услышал, как тот страшно заорал, и более не выходил оттуда. Ещё одному бандиту, толкавшемуся подле окна в светлице, однако, удалось, прикрывшись ставней, выскочить наружу. Оставшиеся разбойники прилично подустали, да и пылу у них заметно поубавилось при виде павших сородичей. К тому же, они осознали, что человек с бердышом — не от сохи мужик, и явно не один. Лиходеи стали реже нападать, и всё более и более осторожничать в своих действиях. Яромир решил пойти в наступление, как вдруг прямо над его головой раздался громкий мужской голос:

— Эй вы, пьяны морды! Немедля прекратить драку!

Бандиты на первом этаже заорали и стали призывать Гибаря на помощь. Половицы над их головами заходили, и на чердаке раздалось тревожное гудение нескольких голосов. Яромир быстро оглядел потолок. Почти за его спиной, над головой оказался большой люк в потолке. К люку вела хлипкая лестница с редкими перекладинами. Оценить ситуацию было несложно: сколько бы человек ни находилось на чердаке, и кем бы они ни были, иметь всю эту развесёлую компанию у себя за спиной Яромиру никак не хотелось.

Яромир перехватил большой и широкий нож, застрявший в его изрядно повыщербленной лавке, и швырнул её в противников. Шагнув назад, он подтянулся и вогнал в скобу люка мощное разбойничье оружие. Тот натужно вошёл между скобой и деревом, наглухо заблокировав люк. И как вовремя! Едва нож встал на своё непривычное место, — в люк принялись яростно ломиться. Временно решив проблему, Яромир переключил своё внимание на людей в светлице. И тут же узрел, что на него устремляется большая и длинная скамья. Она, поддерживаемая четырьмя мужиками, тараном неслась прямиком Яромиру в грудь. Парень умудрился не выпустить из рук бердыша, когда спиной вперёд летел через дверной проём и низвергался с крыльца в траву.

Трава, росшая здесь по пояс, сильно выручила парня, не дав ему покалечить позвоночник. Яромир бы вообще легко отделался, если бы не лавка, которая следом грузно приземлилась ему на грудь, напрочь выбив дыхание. Но не успел Яромир выбраться из-под тяжёлой скамьи, как на него опустился толстый бородатый мужик с жутким перегаром, держа широкий нож в левой руке. Перегар слезил глаза, а нож устремился парню в грудь. Одной рукой Яромир перехватил руку с ножом, и хотел уже было вогнать трёхгранный шип в бочину толстяку, но бердыш за что-то зацепился под лавкой. Не успевшему восстановить дыхание Яромиру, тут же сдавила горло свободная рука противника, и парень оказался в роли своих прежних, ныне проигравших недругов. Он не стал пытаться вытащить бердыш, и засадил кулаком под рёбра толстяку. Тот всхлипнул и ослабил натиск. Отпустив горло Яромира, бандит саданул ему в скулу так, что у того всё поплыло перед глазами. Но ровно такого же удара в свою сторону толстяк выдержать не сумел. Кулак Яромира снёс ему скулу и захватил висок. Толстяк, не издав ни звука, повалился в крапиву. Яромир выправил своё дыхание, и хотел было подняться, как на него навалились сразу двое. И тут на помощь парню пришёл кто-то из охотников.

Мужику, тому, что был ближе всего к Яромиру, стрелой выбило глаз, и он откинулся на спину, преградив второму нападающему дорогу. Яромир вытащил из рук мёртвого меч и вскочил на ноги. Отразив нападение какого-то бандита, вынырнувшего из темноты, он быстро огляделся. По двору бегали люди, слышались крики, звон оружия и грязная ругань. Бандит вновь нанёс секущий удар, и Яромир, отпрянув назад, сделал ответный выпад, да так, что его длинные руки и длинный меч не оставили никакого шанса нападающему. Яромир бросил застрявший в рёбрах меч и полез под лавку за бердышом. Достав его, парень поспешил к горе дров, за которой шёл бой. Там двое разбойников осаждали вооружённого топором Вага. Тот неумело отбивался и уже был практически зажат в углу забора. Ещё один бандит пытался отворить ворота. На караульной площадке над самими воротами бегал из угла в угол Скорик. В руках он держал лук с натянутой тетивой, но все цели были закрыты для него разными препятствиями. Когда Скорик успел забраться на вышку, Яромир не знал, но тот успел благоразумно втянуть за собой лестницу. Подскочив к двум наседающим на Вага бандитам, Яромир рубанул бердышом со спины ближайшего из них. Второй злодей повернулся было к новому противнику, но получил удар по черепу от бородатого охотника. Не сговариваясь, Яромир и Ваг стремительно бросились к воротам. Там уже был отодвинут засов и приоткрыта створа. Подлетевший Яромир, схватил за шиворот не успевшего высунуть и носа на близкую свободу бандита, и швырнул его на землю. Тот упал и, подобрав под себя ноги, закрыл голову руками и затих в ожидании.

В приоткрытую щель ворот мышкой проскользнула Свита. Увидев Яромира с Вагом, она округлила глаза и тихо охнула. И было от чего охать: по всей правой части лица Вага текла и уже запекалась кровь. Волосы у него были слипшиеся, а цветом кожи он мог потягаться разве только с луной. Сам бывший княжий гридь выглядел не лучшим образом.

— Оставайтесь здесь! — приказал Яромир. — Осмотрите всех раненых и зорко следите за двором. Здесь ещё кто-то должен быть!

Сам он ухватил бердыш покрепче и зашагал обратно в избу.

Когда парень ступил на крыльцо, то услышал мерные и мощные глухие удары. В избе раздавался гром от топора дровосека. Войдя в дом, Яромир увидел, что подоспел вовремя. Крепкий нож и кованая скоба ещё держали запор, а вот от самого люка уже почти ничего не осталось. Яромир отошёл вглубь помещения и, присев, принялся наблюдать. Вскоре топор стих, и в прорубленном отверстии появилась нога, обутая в чёрный сапог. Нога мощными ударами принялась отбивать порубанные доски. Расширив дыру до приемлемого размера, показались уже две ноги, затем туловище, плечи и, наконец, на пол спрыгнул высокий человек. Его взгляд упал на лежавшего головореза, проткнутого трёхгранником. Яромир успел рассмотреть сего громилу. Это был мужчина с горою мышц, голым торсом, чёрными волосами и сросшимися бровями. И если Яромир был высоким и довольно сильным парнем, то этот — просто мощным мужиком. В руке мужик держал здоровенную секиру. Дровосек оглядел побоище, и его взгляд упёрся в сидящего на корточках парня. Нахмурившись ещё более, мужик перехватил поудобнее свою секиру и двинулся на Яромира. Парень, решив, что именно это и есть Гибарь, не стал дожидаться, пока бандит подойдёт к нему сам, но выпрямился и, тоже взяв топор в обе руки, боком стал обходить стол. Яромир хотел выманить противника на простреливаемое со двора место, но дровосек что-то почувствовал и не пожелал играть в чужие игры. Мужик вскочил на стол и первым нанёс удар. Это было вовсе не сложно предугадать. Яромир успел присесть и нанести секущий удар по ногам противника. Тот так же, без видимого усилия, подпрыгнул, пропустив клинок под собой. Однако положение сверху несло неоспоримые преимущества, в наличии коих бандит мгновенно убедился. Дровосек нанёс удар, за ним ещё и ещё, и все их парень был вынужден блокировать своим бердышом. И вот, при последней атаке, когда поднятые руки Яромира открыли его бока, — мощный удар ногой под рёбра опрокинул его. Дровосек скривил в презренной улыбке губы, махнул в победном жесте секирой и пренебрежительно сплюнул. Яромир встал и, горя гневом и местью, снова бросился вперёд. Он вскочил на стол, но, не успев выпрямиться, получил подсечку ногой. Уже в ярости вскакивая с пола, Яромир подбежал к столу и, поднатужившись, поднял его сначала на расстояние до пояса, а затем на длину вытянутых кверху рук. Дровосек взмахнул руками, пошатнулся и, упав, съехал спиной по столу. Стол полетел на пол и опрокинулся на бок. Яромир подскочил к лежавшему на спине дровосеку, и замахнулся ногой, чтобы свершить свою месть. Но тот, быстро поддев опорную ногу парня, сам отправил того на пол. Оба противника одновременно вскочили на ноги. Яростно сблизившись, засверкали широкая секира и бердыш, во все стороны полетели искры. Тяжёлое оружие в руках сильных людей летало, как пёрышко. Молнии сходились, производили гром и искры и вновь расходились. В этой нешуточной схватке Яромир сделал неприятное для себя открытие — топорище широкого оружия дровосека было полностью сделано из железа. Это вскоре сыграло несчастливую роль в поединке. Так, в очередной раз, отбивая удар дровосека, Яромир подставил свой бердыш, и противник, умышленно взявший ниже по топорищу, расколол его надвое. В руках у парня остался лишь стальной клинок. Дровосек злорадно усмехнулся и шагнул навстречу парню. Тот поудобнее перехватил остатки оружия и приготовился сражаться. Но тут за спиной у дровосека хлопнул люк, и он отвлёкся на этот звук. В пылу сражения оба бойца не заметили, как маленькая тонкая рука, показавшаяся из пролома, нащупала удерживающий люк нож, вытащила его и подняла саму крышку.

На пол светлицы, мягко шлёпнув голыми ступнями, спрыгнула женщина. На вид ей было лет тридцать. На ней были коричневые штаны, завязанные шнурком, и лёгкая безрукавная курточка. Курточка также должна была зашнуровываться на завязки, но сейчас, видимо, по причине спешки, шнуровка осталась не задействованной, и посему полы куртки нескромно обнажали красивые, женские груди. На плоском животе, и выше на груди кожа женщины была обычной, человеческой, но вот всю остальную поверхность тела покрывала странная чёрная чешуя, которая Яромиру чем-то напомнила хвост Осалыга. Но у женщины никакого хвоста не было. Зато полное отсутствие волос на голове заменяла всё та же чёрная чешуйчатая кожа.

Женщина с большим удивлением стала разглядывать побоище, учинённое в избе. С немым вопросом в глазах, она медленно пошла по светлице, останавливаясь подле лежащих в лужах крови головорезов. Яромир только успел разглядеть кольца у неё в носу и в мочке уха, как на него снова налетел дровосек. Он с новой силой принялся размахивать топором направо и налево, тесня парня к поваленному им же столу. Яромир отступал, покуда хватало пространства, но, споткнувшись об ножку стола, повалился на спину, больно ударившись о лежащую ребром столешницу. Дровосек с победным криком взмахнул над собой топором, держа его обеими руками, и, припав при этом на одно колено, нацелился загнать лезвие прямиком в лоб Яромиру. Буквально, в последний самый миг, парень успел убрать свою буйную головушку с пути холодной смерти. Секира бандита вошла в торец столешницы по самую рукоятку. Дровосек, загнавший так неосмотрительно своё оружие, подёргал его и оставил, схватив выпавший остаток бердыша Яромира. Одной рукой он взялся за обломок топорища, а другой — за трёхгранный шип и направил лезвие в горло своему врагу. Яромир очнулся и тоже схватил бывшее своё оружие, сжав ладонями кулаки дровосека. Завязалась схватка. Мощный и опытный дровосек постоянно продвигал свою сторону бердыша к горлу парня, а тот, сильный и молодой, удачно отталкивал от себя острую, хотя и изрядно выщербленную дугу лезвия. Но, как бы парень не старался, шип, расположенный напротив клинка топора, всё дальше и дальше отодвигался от кадыка дровосека. Яромир с надеждой скосил очи на по-прежнему передвигающуюся по избе, в молчаливом раздумье, женщину. Теперь она была уже близко и стояла за спиной у дровосека.

— Молви пред смертью имя своё, воин, — прошипел дровосек. — И я назову своё. Чтоб ты, придя к Торону на судилище, мог с гордостью назвать имя того, кто тебя к нему отправил.

— Меня зовут Яромир, — парень собственной шеей чувствовал горячую от огромной силы, которая перетекает из их тел, сталь лезвия. — Твоё же имя я ведаю. И оно не принесёт гордости даже свинье, тобою зарезанной. Ты — грязный убийца Гибарь!

— Мальчишка! Ты думаешь, что я — Гибарь?! — загоготал дровосек. Он даже несколько ослабил давление на бердыш. — Меня зовут Скаг. А вот она…

— Гибарь! — раздался вдруг испуганный крик Свитки. — Прикажи пустить его! Молю тебя!

Все резко обратили внимание на вошедшую. Дверь была нараспашку, и в ночном проёме стояла зарёванная и бледная, как смерть, девушка. Она прижимала ручки к устам, и слёзы лились из её глаз. Медленной походкой Гибарь направилась к Свитке. В одной руке она держала длинный узкий кинжал дорогой и красивой работы, а в другой — шлем с петушиными перьями.

— Недобитыш! — голос Гибари был тявкающим и стервозным. — Ты молишь о том, чтобы я помиловала этого грязного борова? За что же? За то, что он сделал с моими людьми? С моим теремом? С моим Двуглавом?

Она швырнула под ноги Свитке мятый и порядком уже истасканный шлем.

— Тогда тебе придётся не только молить, но и выкупать своего поганого оборванца! — Гибарь с кинжалом наголо приблизилась к девушке. — Ведаешь, что я у тебя первым делом отрежу, зажарю и съем?

От страха и стыда Свитка упала на колени и, согнувшись, закрыла лицо руками. Гибарь засмеялась смехом лисы, поймавшей маленького зайчонка. Но внезапно сей наглый смех перестал быть тявкающим, и в нём послышались бульканье и хрипы.

— Не-е-ет! — заорал Скаг.

Яромир, всё это время изо всех сил рвавший свои мышцы, чтобы отвести от себя сталь, почувствовал послабление и тоже скосил глаза на дверь. Гибарь стояла с запрокинутой головой, а из её шеи торчало остриё стрелы.

— Яр-р-ро-ми-р-р-р… — прорычал Скаг, и когда взгляд парня вновь вернулся к дровосеку, резко отпустил бердыш.

Трёхгранный шип беспощадно вошёл в горло воину — тот дёрнулся, и глаза его остекленели…

Солнце почти уже встало. Яромир с Вагом сидели у бочки с водой. Парень расположился на большой, не колотой чурке, а Ваг сидел прямо на траве, прислонившись спиной к бочке. Голова его была перевязана, Ваг был бледен и кемарил под первыми лучами нового дня. Яромир и сам был покрыт изрядным количеством повязок. Одна из них, самая большая, плотно перевязывала бедро. Рана Вага всю ночь мучила его болью, но утром она успокоилась, и тот заснул в той позе, в какой застал его рассвет. У Яромира голова была сравнительно цела, и ничего не мешало сейчас мыслям прокручивать воспоминания о былой ночи. Недостающие до полной картины куски — о том, что происходило вчера во дворе, — Яромиру поведали Ваг и Скорик. Так, когда в окна полезли разбойники — оба охотника, пользуясь неожиданностью, с лёгкостью уложили двоих. Но третий, избравший для защиты ставню, сумел уйти от стрел. Вагу пришлось его выслеживать в траве и удалось смертельно ранить в живот. Когда же переполох поднялся и достиг чердака, и там поняли, что среди сикарей идёт далеко не банальная драка из-за проигрыша, то Скорику пришлось удерживать под прицелом чердачное окно. Именно в нём он впервые увидел обнажённую женщину с кожей двуехвоста на верхней части тела. После того, как Яромира вышибли из избы, и бандиты разбежались по двору, укрывшись в темноте, охотникам пришлось держать оборону в рукопашной схватке. Скорик сразу понял, что его может прирезать первый попавшийся головорез, а посему забрался по приставной лестнице на, как все думали, пустую площадку над воротами. Забрался, предусмотрительно втащив за собой лестницу, и обнаружил там щуплого спящего парнишку. Тот был очень молод и, похоже, сильно пьян. Именно эта вышка и спасла Скорику жизнь. А он в свою очередь спас жизни Свитки и Яромира. В то время, когда Яромир помогал справиться Вагу с двумя головорезами и ловил очередного удиравшего бандита, Скорик пытался связать приходившего в себя горе-стража.

Скорик видел, как направился в избу Яромир, и как завязалась потасовка в доме. Видел, как Ваг пытается справиться с ранеными бандитами, решившими сопротивляться. А посему, как только он связал пришедшего в себя юного стража, то принялся сразу выцеливать с вышки полуголого лиходея с огромным топором. Но единственное окно вовсе не благоволило этому. Стрелку всё никак не удавалось выгадать момент. А когда споткнувшийся обо что-то Яромир упал, и на него кинулся головорез, то он вообще всех потерял из виду. Но в это мгновение Свитка, бросившаяся в дом, распахнула настежь дверь и застыла в проёме. Скорик предполагал, что в светлице есть ещё кто-то, и это та самая женщина с жуткой кожей. Но всё, что он мог тогда видеть, — это спина Свитки. И когда девушка упала на колени, Скорику выпал превосходный шанс. Он немного помедлил в нерешительном изумлении от увиденного, так как сперва хотел было поразить сердце ужасной женщины. Однако, через мгновение его меткая стрела, влетев в дверной проём, уже пронзала её горло.

После того, как подсчитали потери и успокоили рыдающую Свитку, Яромир принялся за дознание. Дорогу к Шестиглаву здесь знали многие, и все они показывали на ту, что начиналась с противоположной стороны от ворот. Но идти туда с Яромиром в качестве провожатого отказывались все напрочь. Да и сам Яромир понимал, что с эдакими калеками, коими он же их и сделал, далеко не уйдёшь, а единственным уцелевшим, если не считать жутчайшего похмелья, оказался юный страж. Но, как на зло, он был новеньким в шайке и дорогу до Шестиглава не ведал, хоть Яромир и грозился утопить парня в бочке. Зато подобная угроза с прежним требованием дала неожиданный результат как раз с тем бандитом, которого Яромир первым поймал на крыльце. Тот, за обещание не таскать его к Шестиглаву, клялся рассказать Яромиру, где Двуглав прячет своё личное добро. Поблажек сему предателю никто давать и не собирался, но за опрометчиво вылетевшие слова, победители зацепились нещадно. Так, скоренько было вызнано, где находится тайник, и так же скоро он был отыскан и принесён на всеобщее обозрение. Затем Ваг принялся осматривать дом и сарай, а Скорик стаскивать мёртвых бандитов за дом. Яромира с Вагом, как и всех выживших разбойников, перевязывала и целила, как могла, Свитка. Она трудилась всю ночь до рассвета, а когда предутренний воздух наполнился отголосками выступающего в свой дневной поход солнца, — ушла вместе со Скориком в селение за людьми. Последнему она обработала и перевязала раны Яромиру. Точнее, он сам назначил себя последним. Именно в это, не самое подходящее время, они и простились.

Связанные Яромиром и перебинтованные Свиткой, раненые бандиты стонали и ругались, сидя у крыльца, когда, омывая раны Яромира, девушка говорила ему прощальные слова. Она старалась не перетянуть повязку и то и дело украдкой заглядывала в глаза парню. А тот всё это время неотрывно глядел на её детское личико и думал о том, какие же они всё-таки разные — Свитка и Асилиса.

Весь день и всю ночь Яромир слонялся без дела по разгромленному им разбоищу. И ему бы давно отправиться в путь, да не давала покоя одна заноза. Ни раны на теле, ни боязнь за Вага, остававшегося в одиночку с головорезами. Яромиру очень хотелось встретиться со старостой. Бывшая на его душе обида от её обмана быстро улетучилась, и осталась только горечь за этот её поступок. Раны Вага и его собственные были не так уж и тяжелы, а наступившая ночь принесла с собой живительную прохладу и тишину. Оба стража проверили путы на пленниках и, назначив друг другу дежурство, отправились на отдых.

Утро зябким туманцем окутало их ночёвье, заставив куковавших под открытым небом бандитов теснее прижаться друг к другу. Аполлинарии всё не было, и Яромир уже начал собираться в дорогу, так и не дождавшись встречи с ней. После ухода Скорика и девушки, Яромир оставил Вага при пленниках, а сам обозрел избу и сарай. Несмотря на то, что ранее Ваг уже тщательно облазил всё разбоище и остался в крайне восторженном состоянии от увиденного, Яромир отнюдь ничего грандиозного не нашёл. Мешки с зерном, ткани, сундуки с одеждой, ржавое и поломанное оружие и горы мусора встретили его в сарае. В «тереме» на чердаке Яромир отыскал новые, подходящие ему по размеру сапоги, штаны и плотную куртку из кожи, а также тёмно-зелёный длинный плащ. Заплечный мешок он взял у Вага, разделив с его прежним хозяином лежавшие там съестные припасы. А вместо этого в мешок отправился свежий запас продуктов, фляга с утренней росой, новообретённый плащ, а также весь тайник Двуглава: пригоршня разномастных монет, по большей части медных, с редким вкраплением серебра, и плохо отлитая, размером с еловую шишку, фигурка двуглавого змея на шёлковом шнурке. Металл, из коего было изготовлено чудовище, был «золотом». Хотя Яромир смело бы врезал по морде тому торгашу, который посмел бы всучить ему этот кусок рыжего железа как золото.

Сейчас вся эта торба лежала на траве и ждала своего походного часа. Рядом с ней покоились, уже ставший привычным для руки Яромира бердыш, заново насаженный на подобающую ему травину, стальная секира Скага и красивейший, длинный и острый, прямой, как стрела, обоюдоострый кинжал чудовищной женщины.

Солнце постепенно подбиралось к зениту, и Яромиру давно было пора отправляться в дорогу. Он окликнул спящего Вага и потряс его за плечо. Тот проснулся. Вагу пришлось напоить возроптавших покалеченных разбойников, которые, связанные, томились на солнце подле крыльца. Вернувшись к Яромиру, охотник застал того в полной готовности. Парень стоял и оправлял на себе пояс с оружием. На нём крепились топор и кинжал. За плечом у Яромира был мешок, а в руке он держал, словно посох, длинное и заново смастерённое древко бердыша.

— Может, ещё малость обождёшь? — с грустью спросил Ваг. — Наши ещё не подошли. Да и выходить надо было спозаранку. Ты ж пропадёшь, коли ночь в пути застанет.

Яромир видел, как неохота и боязливо оставаться тут одному бородатому охотнику. Да он и сам понимал, что лучше было бы дождаться Аполлинарию, устроить ей разговор об её обмане, вызнать всё о пути к Шестиглаву и переночевать под защитой высокого забора. Но Яромир только улыбнулся Вагу, и одобряюще похлопал его по плечу:

— Не страшись. Придёт староста — ждать долго не придётся. — Он кивнул в сторону крыльца:

— А этих, ежели чего удумают, — разок-другой палицей по хребтине съезди.

Яромир уверенно направился к воротам. Вагу ничего не оставалось, как поплестись ему вослед. Он проводил парня до ворот и помог ему открыть их, но в сей раз проводов не случилось. Когда прощальные слова с поучительными напутствиями уже готовы были слететь с уст Вага и вложиться в уши Яромира, оба человека услышали звук приближающегося отряда. Вскоре из зарослей на тропинке, ведущей к воротам, появился обоз. Он был почти того же численного состава, что и пришедший прошлым днём к воротам селения, но совсем другого качества. Впереди шёл Скорик, отыскивавший дорогу до «терема» по зарубкам, оставленным им же. Далее, таща за собой уже не скрипевшую, как в прошлый раз, телегу, брёл знакомый бык с кольцом в носу. На телеге восседала сама Аполлинария. Когда обоз подошёл к воротам, Яромир насчитал девять человек в отряде. Свитки среди них не было. Селяне со страхом и любопытством озирались вокруг. Они тихо переговаривались, указывали на нахлобученный на длинный шест вместо бывшей чёрной тряпки мятый шлем с петушиными перьями, подходили к Вагу, здоровались и восхищённо поражались, заглядывая через приоткрытые ворота. Ваг весело всё объяснял и всем всё рассказывал, а затем самолично гордо распахнул ворота перед въезжающей во двор телегой. Аполлинария не проследовала внутрь, но спрыгнула на землю и подошла к стоявшему за оградой Яромиру. Тот сжал кулаки и губы и повернул голову в сторону леса. Он уже не хотел скандала и ругани с этой женщиной. Теперь, когда Ваг останется не один, он хотел просто поскорее уйти отсюда. Староста в свободном кожухе, пыльных коротких сапожках и тёмно-зелёном платке молча подошла к парню и неожиданно для всех встала перед ним на колени.

— Прости меня, молодец, — проговорила она сухим тихим голосом. — Прости, Яромир, если сможешь. Но поступить иначе я не могла. Дав отпор Двуглаву, ты подписал нам смертный приговор. Но сейчас, когда ты спас нашу деревню и вырвал её из оброчных лап разбоища, — я с благодарностью встаю перед тобой на колени и прошу простить меня.

Она сделала попытку прикоснуться губами к сапогам Яромира, но тот, сконфуженный неожиданным происшествием, поднял старосту на ноги. Сидя на чурбане подле спящего у бочки Вага, Яромир ведь именно об этом и размышлял. Он понял, что попал в какую-то давно сложившуюся систему здешней жизни, которую он, не ведая того, разрушил. А точнее, преступил нерушимые годами правила бытия, по изменению коих прежняя жизнь селения, а возможно, и жизнь вообще, могла оборваться. Он поставил себя на место старосты и понял, что её трудно обвинять в обмане. Ложь и возможная смерть одного человека, ставшего причиной всех нежданно свалившихся несчастий, была простительной во имя спасения целого поселения, поселения древнего и сравнительно многочисленного. Яромир понял и принял все действия старосты и даже неосознанно простил ей эти действия, по сути, так безжалостно кинувшие его в смертельную, возможно, последнюю схватку с превосходящим по численности противником. Единственное, что не мог осмыслить Яромир, — это то, на что большее пошла бы Аполлинария в своём стремлении, во что бы то ни стало сохранить мир и спокойствие в родном селении. И если в случае с охотниками для военного человека, коим был Яромир, было всё понятно, то о судьбе Свитки парень не знал, что и думать. Неужели тётя Аполлинария отдала бы несчастную невинную девушку этому бандиту в обмен на спокойствие в селении?

— Встань, Аполлинария, — Яромир поднял женщину с колен и посмотрел ей в глаза. — Я понимаю и не виню тебя.

Аполлинария с заметным трудом поднялась с колен. Теперь её взгляд был направлен в ближайшую чащу.

— Не думай, что я отправила тебя на смерть с лёгким сердцем. Не для того я тебя спасала и давала тебе кров. Полюбился ты мне, как сын, Яр. И, как сыновние, терпела я твои лесные шатания. А ведь приносили они нам немало неприятностей. Но всё, что я с тобой после содеяла, было вынужденным решением, лишь исключительно во благо жизни селян.

— А как же девушка? — в отличие от старосты глаза Яромира были устремлены на Аполлинарию. — Свиткой ты бы тоже пожертвовала?

Староста долго не отвечала. За это время бык сам вошёл в знакомые ворота, но люди заходить не спешили, посему ворота по-прежнему продолжали стоять отворёнными.

— Это всё не так просто… — замялась староста и, увидев, что все стоят и глазеют на них, решительно добавила:

— Но не гляди на меня, как на зверя. И пойдём, давай, а то вон люди уже уши навострили…

Она взяла под руку Яромира и повела его обратно. Парень шёл, не сопротивляясь, хотя идти ему хотелось совсем в другую сторону.

Во дворе староста, как только ступила за палисад, сразу принялась командовать. Первым делом она осмотрела «терем» и хозяйство вокруг него. Затем долгое время провела в сарае, где лежали мёртвые, и вышла оттуда явно довольной.

Наконец, дело дошло до пленников. Из них мало кто уже скалился и грозил отмщением. Связанные разбойники выглядели грустными и подавленными. Аполлинария подошла поближе и, нависнув над ними руки в боки, долго и строго осматривала пленников.

— Всех стервятников знаю, — сказала она, наконец, и затем указала на молодого паренька-стража:

— А вот этого — нет. Но припоминаю, что видела его в Туманках.

Она нагнулась над разбойником и пристальней взглянула на юнца.

— Ну да, точно он, — произнесла она уверенней и затем спросила у молодого бандита:

— Эй, ты ведь Баравин сын?

Парень постарался сделать гордый вид и, посмотрев в глаза старосте, ответил:

— Я вольный ветер трав…

— Ага. Точно он! — перебила его староста.

Голос Аполлинарии звучал радостно. Она выпрямилась и подошла к Яромиру, который уже вновь поправлял оружие и собирался уходить.

— Обожди, Яромир, — сказала ему староста. — До ночи тебе к Шестиглаву не дойти. Тебе и за седьмицу к нему не дойти,… а вот сей щенок тебе поможет. Это — Вибр, Туманковского старосты младший сын.

— Он дороги к Шестиглаву не ведает, — Яромир посмотрел на паренька. — Я уже вызнавал.

— До Шестиглава он дороги не ведает. Знамо дело! — Аполлинария выглядела весёлой и довольной. — Но в Туманки-то он дорогу прекрасно ведает. Выйдешь побрезгу, раза четыре сночуете в укрывалищах сикарских, а к вечеру пятого дня и придёте.

— А зачем мне в Туманки? — непонимающе нахмурил брови Яромир.

— Туманки те — селение мирное. Поменьше, да побогаче нашего будет, — объяснила староста. — Идти к нему — всё равно, что идти к Шестиглаву. В ту же сторону, но только не по Страте, а по вышетравью. По этой стороне. Дойдёшь до туда — считай, полдороги прошёл. Ну а Туманковские, да за такого найдёныша, с удовольствием тебе помогут.

— А далее?

— А далее прямиком через лес к Страте. А потом за неё, — продолжала объяснять староста. — А ежели по Страте пойдёшь, одно к Шестиглаву угодишь. Потому как у него там заставы да подсады поутыканы. Путь в сиё логовище не прост да заковырист, но с туманковскими проводниками дело выспорится. И, кстати, как дойдёшь до Туманок — кланяйся от меня старосте.

— А ну как щенок идти не схочет? — засомневался Яромир.

— Схочет. — Уверенно пообещала Аполлинария. — Куда ж ему деваться-то!

Молодой разбойник действительно согласился. Перед этим Аполлинария наобещала ему невесть чего и настращала невесть чем. Как понял Яромир, основными факторами, склонившими парня к сотрудничеству, были обещания, что Шестиглав обязательно прознает, что именно Вибр виновен в том, что шайка Двуглава была разбита. Дополняли картину также жуткие рассказы старосты о самом Яромире: что появился он из-под земли, перебил всех разбойников, пришедших в селение, съел Двуглава, а остатки других развесил по вышетравью. Вскоре Вибр, находясь под впечатлением от ужасного человека, на коего, стоявшего в тени с огромным бердышом, он со страхом косил глаза, был готов на всё. Аполлинария сказала, что выходить в путь необходимо только поутру. И лишь тогда Яромир сможет к ночи второго дня добраться до селения. Со скрипом, но ему пришлось согласиться с доводами старосты. И Яромир весь оставшийся день просидел в тени дома, наблюдая, как Аполлинария командует погрузкой каких-то тюков, мешков и прочей, как казалось парню, рухляди на телегу. Наблюдал, как привязывают к ней пленных и как телега уходит обратно в Крайное селение. Ближе к вечеру, после того, как Яромир простился с ушедшим с обозом Вагом, к нему подсела Аполлинария. Она осталась в «тереме» Двуглава для того, чтобы переночевать и дождаться завтрашнего дня. Староста была усталой и долго молчала, отхлёбывая воду из берестяной фляги. Затем стала рассказывать о своём детстве. О том, как её отца, старосту селения, и всех его сыновей и ещё многих отцов и сыновей перебили люди деда последнего Двуглава. Мужиков убили, а девок с собой утащили за то, что селение отказалось в трудный год платить оброк. Рассказала что она, молодая, но горячая, возглавила оставшихся детей и стариков.

Яромир узнал, что Туманки — это селение, расположенное в большой ямине вокруг такой же дыры в земле, как и у них. Что оба их селения соединяет огромный подземный ход. Вообще-то ход соединяет не только эти два селения. Но каков лабиринт этих ходов — можно только догадываться. Яромир узнал, что в тёплое время года ход непролазен из-за разных опасных тварей, коим нет описания и числа. Но вот зимой, когда люди из селения спускаются жить под землю, твари эти в большинстве своём уходят в неизвестном направлении, и тогда ход в значительной мере безопасен. Слушающий старосту парень, совсем уже не держал никакого зла на неё. Он верил тому, что придумала она сегодня и что завтра будет именно так, как она сказала. Конечно, подвоха можно было ожидать и на этот раз, но Яромир не ждал и хотел просто верить ей. Он ещё много чего узнал бы от старосты, покуда сон совсем не стал смежать его веки. Дом был противен ему, и парень улёгся под распахнутым небом. Звёзды глядели в глаза засыпающему Яромиру, а он глядел в глаза небесной лосихе. Под невесёлые мысли об утерянных навсегда родителях — о матери и об отце, что открыл ему сохатую богиню, — его принял, наконец, сон в свои мягкие объятия.

Наутро, едва забрезжил рассвет, Яромир был уже на ногах. Он окунулся в бочку с холодной водой, оделся и поел принесённой, вышедшей его проводить Аполлинарией, пищи. Проверил мешок и перебрал запасы. Затем очередь дошла до Вибра. Яромир на его глазах согнул в кольцо принесённый из сарая тупой и ржавый клинок меча и сомкнул его на ноге парня. Плотно соединив концы, Яромир продел верёвку и сделал тугой узел. Ещё один моток он спрятал в мешок, пообещав пленнику, что свяжет тому руки, коли заподозрит в чём.

На площадке над воротами топтался утренний страж и вовсю пытался не заснуть, когда Аполлинария и Яромир стали прощаться, стоя за оградой. Собственно, само прощание было недолгим. Аполлинария расставалась с незнакомым ей человеком, пришедшим неведомо откуда и шедшим неведомо куда. Странный прохожий в жизни её и её селения. Но прохожий, ставший для всех них важнейшим событием в судьбе, и навсегда изменивший их жизнь. Память о нём навечно останется в легендах селения, а имя его укоренится в именах их детей. Отныне и до века Яромир будет желанным гостем в селении старосты, и это стало не только её решением. Она по-матерински обняла и, подтянувшись, поцеловала на прощание парня в лоб. Тот улыбнулся в ответ, тоже слегка приобняв старосту, поклонился и зашагал по дорожке, что стремительно бежала вглубь ещё тёмной от ночи чащи. На свою руку Яромир намотал верёвку, на другом конце которой шагал, спотыкаясь, ещё не проснувшийся горе-разбойник. Мужики, оставшиеся до утра со своей старостой, мирно спали кто где. Путников провожали только тётка Аполлинария, сонный страж над воротами, да старый дом, глядевший тёмными окнами и ещё даже не подозревавший, что участь его решена огнём ярым стать, пеплом белым…

Дорога вновь повела сквозь травяную чащу, пробираясь по низинам, и обходя овраги и толстые травины. Вновь над головой двух путников громоздился подвижный и неспокойный купол травяного леса. Утренний свет был багров и мягко приятен глазу. Но с каждым шагом, и без того узкие серпообразные окна в зелёном своде становились ещё уже, и света из них лилось на тропу всё меньше и меньше.

Вплоть до вечера Яромир не замечал различий между этой дорогой и той, которой их на днях вела Свитка. Такие же травы, такой же мох, и такие же звериные и неведомые тропки, да целые дороги, что пересекали и вливались в их путь. Но после того как они вдвоём сделали привал и поели, местность начала меняться. Появился густой и болотный запах прелости и грибницы. Появилась влажность в воздухе, а растения стали приобретать тёмные тона. Вскоре и сами травы стали меняться. Возникли ползучие растения и мхи. Листья на высоченных травинах стали мясистыми и влажными. Кое-где Яромир стал замечать грибы. Таких грибов он отродясь не видывал. Огромные, размером с два человеческих роста, манящие, ароматно пахнущие и очень знакомые на вид. Парень не ведал, можно ли, отломив, к примеру, от этой аппетитной «сыроежки» кусок, запечь его в чугунке и не попасть к Роду, но желание отведать тушёных румяных грибков размером с ёлку у него было велико.

Как только закат стал ослабевать, и светило оставило последние свои следы, оба путника остановились на ночлег.

Укрывалище бандитское оказалось небольшим, человека на четыре, но прочным срубом из толстых камышин. Невесть как затащенный в развилку высоченной травины, сия изба напоминала гнездо диковенной птицы. В полу был проделан узкий лаз, широкие щели меж плетений камышин заменяли окна, толстые листы были намертво привязаны к потолку, а торчащие из избы во все стороны заострённые колья предназначались для обороны. Вязки, что стягивали сами камыши и привязывали сиё гнездилище сикарское, выглядели прочными и надёжными.

Яромир поморщился от увиденного. Понимание того, как предстоит провести ночь, сильно расстроило его. Однако памятуя о таившихся опасностях в ночных чащобах, о коих селяне прожужжали ему уши, Яромир хорошенько подготовил место для отдыха. С ворчанием разбуженного в середине зимы медведя, он расчистил от хлама гнездо, перенёс туда все вещи, расчистил большую поляну под травиной и заготовил на ней большую кучу сушняка.

— Живёте, аки звери дикие. Одни словно кроты по норам хоронятся. Другие словно белки по деревьям скачут. – Проворчал он, разжигая искрами от кресала пух в костровине. – Отчего двор по-людски не справить? Хоромы добрые поставить, высокую клеть срубить, широкую истобу вывести, горенку светлую… баню жаркую? Эвон сколь дровин без дела растут. А богатство то, какое вокруг. Лепота…

Вибр всё это время сидел привязанным к травине и, поджав к груди колени, мрачно наблюдал за действиями воина. Он был немногим моложе Яромира, но чуть ли не на три головы ниже и выглядел щуплее. Парень был напуган, и опасливо осматривался по сторонам. Но услышав упрёки Яромира, отреагировал издевательским, скрипучим смешком.

— Ага… давай – руби. А мы с ребятами заглянем посмотреть на твоё хозяйство, – кисло скривил в улыбке рот неслучившийся разбойник. — А даже и без разбоища… весь твой двор — до первого же снега. Да ты погоди, коли до зимы доживёшь – всюлепоту на собственной шкуре вынесешь.

Сарогпульский гридь спорить не стал. Вибр был «с ветром в голове» малым, вставшим на дурной путь, но вот что касалось жизни под Закровом, о том он ведал не в пример боле Яромира. А так же знавал и ночёвки под оным, а посему, отлично ведал, что им грозит. Об этом Вибр и не преминул сообщить Яромиру, используя самые яркие краски при описании мрачной картины грозящей им обоим смерти. Яромир промолчал и на сей раз, лишь хмыкнув в ответ.

Съев всё, что ему подали, Вибр забрался в гнездо и принялся моститься там. Яромир прибрался, и хотел было тоже забраться на травину, как ему настойчиво советовали сельчане, но передумал. Для него было диким и непривычным не только карабкаться по таким дивным травам, но и вообще спать на каких бы то ни было деревьях. Зевнув на все опасности, он разложил рядом с собой всё своё оружие и устроился под стеблем той травины, где уже слышалось сонное сопение пленника. Верёвка, один конец которой был накрепко обвязан вокруг щиколотки Вибра, вторым своим концом была привязана к стеблю травины.

Но не успела луна выйти на небосвод, как из чащи послышались блеяние и шум ломаемых веток и трав. Яромир всполошился и схватился за секиру. Сверху, из темноты листвы, на него глянула сонная физиономия Вибра.

— Бодуны! — испуганно просипел он. — Это бодуны! Полезай сюда…

Но Яромир не успел даже обдумать это предложение, как ближайшие кусты раздались, и оттуда на него выставилась здоровенная козлиная харя. Харя взревела и кинулась на Яромира. Саму голову диковинного козла несло на себе мощное тулово о четырёх лапах с острыми, как топоры, копытами. Лобастую голову венчали длинные, гнутые назад, солидного вида рога. Само животное было размером с доброго телёнка, а своей злобой превозмогало самого разъярённого волка. Раздутые ноздри и вытаращенные, налитые кровью глаза, блеснули в свете костра, и чудище едва не боднуло Яромира своей башкой. Тот отскочил в сторону, но от растерянности не успел ударить топором. В это время из кустов, с другого конца небольшого пятачка, где парни обустроились на ночлег, выскочили ещё два таких же козла. Бодуны, пригнув головы, бросились на Яромира. На сей раз парень не стал ловить ртом мух и кинулся за стебель. Один из бодунов проскочил мимо травины и получил по башке обухом секиры, а второй остановился перед препятствием и встал на задние лапы.

От такого зрелища у Яромира ажно волосы на голове встали дыбом. Жуткое создание стояло пред ним на задних лапах, тогда как передние его конечности болтались по бокам страшными подобиями человеческих рук, а высвеченная в зареве близкого костра несуразная башка ухмылялась людскими чертами лица. Козломордый наклонил голову, пригнул спину и на двух лапах кинулся за стебель. Он боднул воздух слева от затаившегося парня, и продолжил свои мощные и резкие наступательные выпады. Яромир рубанул секирой, и начисто снёс твари один из рогов. Сделав большую петлю по воздуху, лезвие топора погрузилось козлорожему прямиком промеж глаз.

Яромир оглянулся. За это время на полянке появилось ещё около пяти или семи разъярённых бодунов. Они кровожадно блеяли и носились у костра, горя желанием вступить в бой. Один из них, увидев, что его сородич уже боле не в строю, кинулся на Яромира, и тому, упустившему момент атаки, ничего не оставалось сделать, как ухватить бодуна за рога. Парень крякнул, но сдержал удар. Зверюга норовила встать на задние лапы и ударить державшего её человека своими острыми копытами, но воин был явно сильнее. Мощи у Яромира было и впрямь не занимать, но в это время с противоположной стороны выскочил другой бодун и ринулся на него. Схватив и того за рог, Яромир оказался зажатым меж двух здоровых козломордых, и руки его стали бугриться мышцами и дыбиться напрягшимися венами. Воин, пожалуй, удержал бы и третьего бодуна, нёсшегося ему прямо в грудь, но лишней руки у парня не оказалось, а хитрый план козломордых стал ему полностью ясен. Яромир отказывался быть размазанным по этому новому мирозданию, и, отведя двух бодунов подальше от себя, отпустил руки и быстро отпрыгнул назад. Раздался сначала один гулкий удар, а затем второй, разбросавший двух сцепившихся рогами бодунов, как столбцы в детской игре. Налетевшая тварь, должно быть, разогналась действительно сильно, и от её удара досталось и Яромиру. Парень упал на спину и, мгновенно придя в себя, перекатился ближе к костру. Тут под его руку попался бердыш, и он, схватив его, вскочил на ноги.

Перед Яромиром возник, стоя на задних лапах, очередной здоровенный бодун. Он скалил желтоватые, впечатляющие своим размером зубы, и бешено вращал выпученными глазами. Тварь углядела кровь на оголённом предплечье человека и, выставив длинный и узкий багровый язык, хищно облизнулась. Яр уверенно взял бердыш в обе руки и упёрся ногами в землю. Козломордый дико взвыл и затряс поднятой к небу башкой. Затем он пригнулся и, выставив вперёд свои мощные рога, ринулся на человека. Яромир успел выставить вперёд своё оружие и напрячь все свои мышцы, призвав Рода и свою Берегиню на помощь. Сильнейший удар, едва не сшиб парня с ног, но и Род, и Берегиня, и его молодое тело не подвели. Стопа, упиравшаяся в землю, не на пядь не подалась назад, а колено не дрогнуло. Плечи чуть согнулись, и острая пика, венчавшая торец бердыша, скользнула под пригнутую башку бодуна, и тот, насаженный своей же дурной силушкой на сию пику, дико заорал и забился от боли. Витязь напряг руки и спину, поднатужился и поднял над головой бьющегося в конвульсиях бодуна, словно большую охапку сена на вилах. Козёл по прихоти человека описал широкую дугу по воздуху и врезался в костёр. Взметнулся во все стороны сноп искр, и огненные язычки дико отпрянули от новой, предложенной им пищи. Но «пища» таковой становиться не захотела, и бодун, дико блея и шатаясь из стороны в сторону, опустился на все свои четыре конечности и без оглядки, опрометью бросился в кусты. Его мощная туша разбросала во все стороны искры, а подпаленная шкура щедро одарила обоняние людей не только своей привычной вонью, но ещё и запахом горелого мяса и шерсти.

После этого свет от размётанного костра резко примолк, а вместе с ним поубавилось прыти и у козломордых. Последнюю свою попытку сделал какой-то чумной бодун. Он оголтело врезался в Яромира, но тот без труда поймал зверя на вытянутое поперёк древко. Травина прогнулась, но удар выдержала. А Яромир, ловко отскочив, перенаправил сильный удар на растущую неподалёку раздвоенную от корня травину. Бодун врезался в её рогатину и намертво застрял там. Ещё одного, пронёсшегося мимо него впотьмах козла, Яр хватанул широким лезвием по хребтине, и тот, хрипя, зарылся мордой в кусты. Последним был бодун, что попался под широкую дугу, описанную бердышом, подсекавшим тому копыта.

После уже ни нападений, ни перемещений по потемневшей поляне не наблюдалось. Где-то блеял застрявший в развилке травины один, а с другой стороны хрипел другой раненый козёл, но было ясно, что остальные нападавшие убрались.

Воин думал было добить несчастных, но шарахаться по темноте в зарослях и добивать подранков ему быстро расхотелось. Сами козломордые могли, умирая, нанести в ответ дикую рану, да и непонятно, кто ещё мог скрываться в лесотравье.

После этого происшествия, Яромир быстро пересмотрел свои взгляды на ночёвку на деревьях. Равно как и на высоченных травинах. Он окончательно затоптал костёр и, собрав оружие, кряхтя, влез в камышовое гнездо. Подобрав ближе к себе секиру и бердыш, бывший княжеский гридь улёгся поближе к лазу. Из темноты противоположного угла на него со страхом и неприкрытым восхищением смотрело бледное лицо Вибра.

Яр только усмехнулся и, пожав плечами, с наигранной безмятежной храбростью спросил его:

— А что, рогатых сих есть-то можно?

Вибр ему ничего не ответил, хотя Яромир и сам ни за какие коврижки не стал бы и пробовать подобного кушанья.

Впрочем, ему не довелось бы этого сделать при любом раскладе. Едва луна высветилась на полуночном небосводе, как и до того тревожимый постоянными воплями раненых бодунов яромиров сон был внезапно нарушен совершенно диким визгом и блеянием. То голосили несчастные козломордые, а вокруг них по поляне, кустам, травинам и листве ночными тенями самой тьмы бесшумно двигались какие-то мягкие и грациозные силуэты. Яромир открыл рот от удивления и схватился за бердыш. Взглянув на Вибра, парень увидел, что тот лежит на боку и, поджав колени к груди и закрыв голову руками, тихонько подвывает.

Меж тем огромные чёрные пардалы, блестя могильной зеленью глаз, приближались всё ближе. Вот дико и надрывно заорал и захрипел попавшийся в рогатину травины козёл. Его блеяние оборвала тьма. Вот засучил обрубками копыт другой раненый бодун. И вновь ночная бездна угомонила его напрасные старания. Наконец, где-то в кустах хрип перешибленного копытного также канул во тьме.

Под ногами Яра, в проёме лаза, высветились два больших глаза. Их бледный свет, сопровождаемый всё той же тишиной, медленно приближался к воину. Яромир выставил вперёд остриё бердыша. Глаза остановились и на мгновение пропали, но, вернувшись, прекратили своё продвижение. Послышался тишайший звук втягиваемого воздуха. Тишина длила паузу бесконечно долго. Но вот глаза вновь моргнули, и пардал исчез. Не было слышно ни единого звука, ни шороха, ни дуновения ветра, но Яромир вдруг отчётливо понял, что вокруг них с пленником, никого уже не было.

Остаток бессонной ночи обоих натравных ночлежников сопровождал недалёкий и одинокий волчий вой. Лишь под утро, когда молодые люди осмелились смежить от усталости веки, случилось ещё одно нападение. В предрассветной тьме отступающей ночи, в подножном мраке ночного боя послышались громкое утробное мычание и приглушённый гортанный рык. И Яромир, и Вибр разом проснулись и в испуге сели на своих листах. Под ними, шаркая лапами по траве и переваливаясь, сквозь кусты брела и издавала гул рыка здоровенная туша неведомого зверя. То, что это был зверь, а, не скажем, тварь из подземного чертога зла, или умертвийское создание, напуганные и загнанные на травину парни вскоре узнали сами.

Зверь пошатался по поляне с угасшим и уже успевшим остыть костром, понюхал пропитанное кровью безветрие воздуха и подошёл к тому стеблю, на коем хоронились путники. Послышалось сопение, кряхтение, и что-то громадное и дюже сильное, неповоротливое и тяжеловесное чёрной мощью тупорылой морды стало карабкаться вверх по травине.

Вибр вскрикнул и шарахнулся в свой дальний угол, подальше от надвигающейся туши, а Яр схватил обеими руками бердыш и занёс его над головой. Вдруг Вибр как-то странно дёрнулся и, истерично вскрикнув, упал животом на лист и крепко вцепился пальцами растопыренных рук в толстые камышины. Неведомая, но непреодолимая сила тащила, волокла его вниз по плетёной поверхности. Яромир заметил в сумраке, что парень дёргает ногой и пытается что-то с неё сбросить. И тут до него дошло, что верёвка, которую он привязал к ноге пленника, другим своим концом уходит вниз и опутывает самый ближайший к земле лист растения.

Его бердыш взметнулся, и перерубленный конец верёвки скрылся внизу. Там возникла недоумённая пауза, а затем тишину прервал обиженный рёв, и восхождение продолжилось. Яромир встал на колени и занёс оружие для удара. Вскоре показалась из темноты нижнего яруса тупая и лобастая, с плоским носом и здоровенной пастью башка. Башка осклабилась рядом белых и внушительных по размеру клыков и попыталась схватить Яра за близко расположенное к ней колено. Воин рубанул с плеча, и башка, взревев на весь лес гласом боли и обиды, скрылась обратно во мраке. Вставший на своё место лист, скрыл жуткую морду из вида воина, но вместо неё явил здоровенную, трёхпалую лапу. Бескогтистая, она просунулась в лаз и шкрябнула толстой, бронированной коростами кожей по полу гнезда. Она не зацепила, но мощным ударом сшибла с ног парня. Яромир повалился на бок, но, перекатившись, сел и вновь занёс бердыш над головой. И в следующий миг, когда толстые и мощные пальцы вновь пронеслись близ него, пытаясь заграбастать свою жертву, лезвие оружия блеснуло в раннем утреннем луче, и опустилось на рыбачившую лапу. Яромиру показалось, что бердыш если и вошёл в плоть, то совсем неглубоко. Лапа рванула вниз и дёрнула за собой оружие. Раздался дикий рёв, и травину сотряс сильный удар. Вибр, скуля и воя, полез вверх по плетёной стене, и вскоре, словно муха, завис на потолке. А Яромир схватил секиру, прислонился спиной к стене и, занесши для удара оружие, принялся ждать очередного появления зверя.

Но тот спустился на траву и, разгуливая по поляне вокруг «злой» травины, лишь обиженно ревел и отчаянно драл её стебель крепкими зубами. Зверь рычал на все лады, шумел в кустах, бил лапами по стеблю, затихал и вновь продолжал свои погромы. Так продолжалось некоторое время, покуда нападающий, не предпринимая более попыток влезть на травину, не удалился восвояси.

Когда окончательно рассвело и самый нижний ярус леса высветило солнечное и тёплое утро, Яромир осторожно и опасливо слез со спасительного растения. Вся трава на поляне подле их ночлежного куста была вытоптана, вырвана и изрыта. Яромир был плохим следопытом, но, судя по всем оставленным следам, погулял тут не только неведомый ревун-лазутчик. А вот следов козломордых среди всего прочего не было и в помине. Все бодуны, включая козлов с переломанной хребтиной и оставшегося без копыт, исчезли. Расщеплённая ударом рогатой башки травина была пуста, и лишь только клочок застрявшей тёмной шерсти, зацепившись за колючку, служил немым свидетелем ночной схватки. Бердыш с запёкшейся бурой кровью на лезвии валялся поодаль. Мужчины, не говоря друг другу ни слова, решили поскорей продолжить свой путь.

Шли также молча и споро. Вибр шагал впереди уже абсолютно свободным и лишь искоса, как-то с удивлением и даже восхищением, поглядывал на Яромира. Дорога, как и вчера, бежала под высоким сводом леса, и сочные мясистые листья растений блестели большими каплями росы.

Когда настал полдень, оба утомлённых от усталости и недосыпа путника рухнули на траву на весёлой солнечной поляне невдалеке от дороги. Крепкий сон одолел голод и быстро сморил воителей. Спать хотелось сильно и долго, но, проснувшийся через некоторое время Яромир, скорей растолкал Вибра и, подсунув тому котомку с едой, сам принялся подкрепляться.

За едой Вибр поведал пришельцу из-за Закрова о травоядных, но дюже кровожадных бодунах, об утреннем нарушителе их сна, глупом увальне тупорыле, которому лучше на зуб не попадаться, и о властителях ночной тишины — урлах, сотканных из тьмы и безмолвия.

После такой знаменательной в жизни Яромира ночи, он решил строго соблюдать правила этого мира. И дойдя к вечеру до узкого лаза в подземный мешок, великокняжеский гридь не стал жеманиться. На сей раз, путешественники ночевали в тёмной и сырой, вырытой так же разбоищем, подземной коморке, где из всех удобств были полуистлевшие мешкавины, затхлая солома да каменная пробка, коей затыкался изнутри вход.

Третья ночь вновь обернулась для яромира и его молодого проводника, лазаньем по травинам. «Кукушкино гнездилище», как назвал его Вибр, полностью оправдывало своё наименование и несомкнувший за всю ночь очей Яромир, очень страшился стать выпавшим под лапы ночному коту, неоперившимся птенцом-переростком.

Четвёртая ночь под пологом Древних трав, стала самой приемлемой для сарогпульского витязя. Вибр долго бродил по чащёбе, но всё же сыскал большой, наполовину вросший в болотную землю, толстокамышевый сруб. Сруб являл собой поистине воинское, крепостное укрепление. Массивная дверь о толстых засовах, широкие лавки, репаный ножами стол, сундук с рваниной, узкие окна-бойницы и крепкоскатанная крыша. Засыпая на одной из пяти лавок нижнего яруса, Яромир думал о том, как же всё же полезно знать законы и правильно исполнять правила чужого для тебя мира. Ведь все эти ночёвки хоть и попортили обоим путникам нервы своими завыванием глоток, скрежетом когтей и клацанием клыков прямо за стенами их ночных укрывалищь, но до тел их так никто и не добрался.

Ближе к вечеру пятого дня, по настоянию Вибра пришлось сделать ещё один привал. Юноша был молчалив, хмур и выглядел усталым. Он предчувствовал близкую и неотвратимую встречу со своими коленьниками, и посему был мрачен и задумчив. Яромир позволил обоим отдохнуть, а затем парни продолжили свой путь. Наконец, когда уже почти стемнело, и из чащи по бокам дороги стали появляться любопытные пары глаз и слышаться щемящие душу, пугающие звуки, они пришли. Яромир, который уже было подумывал, что его вновь обманула староста или мальчишка завёл на погибель, увидел в проблесках меж травин огонёк. С каждым шагом этот неведомый огонёк, мелькая между стволов трав, постепенно приближался. И вот, наконец, путники вышли из расступившейся чащи на открытое место, очищенное от высоких растений. Узкое пространство кольцом опоясывало большую яму, по склонам которой ютились небольшие домики. Край ямы огораживал палисад с двумя выходами, над ближайшим из которых и горел огонь. Факел освещал сторожевую башенку и человека на её площадке. Зоркие глаза охранника увидели выходящих из травяного леса людей, и факелов тут же прибавилось. Началась возня за забором, и на площадку вывалило сразу пятеро человек, вооружённых луками. Не дав пройти к воротам и дюжины шагов, путников остановил резкий окрик и острия направленных стрел.

— А ну, стой! — окрик был мужской, грубый. — Кто такие и сколько вас?!

Яромир остановился и поднял руку в знак приветствия.

— Доброго вечера, — сказал Яромир, — я пришёл от Аполлинарии — старосты Крайного селения. Нас двое, и я прошу вас принять меня как путника.

— Кто ты и кто твой спутник? — прокричал всё тот же голос.

— Меня зовут Яромир. А это — Вибр — сын Барава. И у меня есть важные известия для вас! — крикнул в ответ Яромир.

На площадке произошло небольшое смятение. Люди принялись переговариваться и бурно о чём-то спорить. Наконец, пожилой, с хрипотцой голос негромко спросил:

— Вибр, это, правда, ты?

Яромир подтолкнул вперёд паренька, и, доселе молчавший, словно рыба, Вибр что-то промычал. Калитка в воротах приоткрылась, и из неё вышел вооружённый пикой и щитом человек и несмело приблизился к Яромиру. В руке, свободной от оружия, он держал факел. Подошедший осветил обоих путников, и открыл рот от удивления.

— Это он! — закричал человек с факелом, обернувшись к воротам, — Вибр!

После этого ворота открылись, и к Яромиру кинулось сразу несколько человек. Они ввели обоих за стены палисада, где Яромир всё им и поведал. Отец Вибра — пожилой староста с хриплым голосом, — слушал ночного гостя, закрыв глаза ладонью. На лицах остальных присутствующих была радость, смешанная со скорбью. Люди веселились от того, что Двуглава, который обирал и эту небольшую деревеньку, больше нет. Нет и его шайки. Но вот история Вибра.… Со дня исчезновения младшего сына старосты всё селение считало, что мальчика выкрали разбойники или разорвали дикие звери, но теперь, когда прояснилась истина, горю несчастного отца не было предела. Скорбь по погибшему чаду не шла ни в какое сравнение со жгучим позором из-за сына-отступника и предателя. Старший сын старосты — высокий и крепкий мужик со стриженой бородкой — видя, что отец не в силах приказывать, сам принялся отдавать распоряжения. Выдав всем необходимые указания, он повёл Яромира вниз по улице.

По дороге Яромир заметил, что все пять улочек, сбегая с горы, ведут к центру ямы. Там, над такой же огромной дырой, ведущей в самую глубь земли, стоял такой же большой сарай без окон, как и в селении Аполлинарии. Сопровождающий Яромира старший сын старосты — Варен — привёл его в свою избу. Они вошли во двор. В наступившей темноте, Яромир не разобрал ничего, кроме калитки, о которую он споткнулся, вызверившейся на него собаки да ещё притолоки, о кою он едва не расшиб лоб. Зато внутри избы было тепло и приятно. Большая светлица встретила гостя своим уютом и окунула в жар от печи и свет от нескольких свечей. В углу на широкой лавке подрёмывал благообразный старичок с недоделанной плетёной корзинкой на коленях. За длинным столом сидела женщина средних лет и девушка лет пятнадцати. Обе они вышивали, каждая — свою ткань. Приход мужчин не застал женщину врасплох. Когда Яромир, вошедший вслед за хозяином, глянул на вышивальщиц, то женщина уже сидела, отложив своё рукоделие в сторону, и внимательно вслушивалась в собачий лай на улице. Девушка же, подняв голову от работы, удивлённо глядела на вошедшего гостя. Хозяин дома с грустью улыбнулся домочадцам и, пропустив вперёд Яромира, громко сказал:

— Вот, избавителя в свою истьбу привёл. Коли окажется так, как он поведал, — нет боле ни оброка, ни Двуглава! Окромя того, Яромир ещё и Вибра отцу возвратил.

— Живой?! — вскинулась женщина. — Да как же…

— Опосля расскажу, — остановил её Варен. — А покамест собери на стол, да посытнее чего. А ты Вариша, поди, постели гостю в горнице.

Хозяин прибрал оружие да пожитки Яромира в угол у входа, после чего усадил гостя за стол и сам, распоясавшись и сменив рубаху, сел рядом. Старичок отложил под скамью своё плетение и тоже подсел поближе. Вскоре на столе появилось разнообразие блюд и чашек с едой и питьём, и гость принялся трапезничать. Подсевшую было ко взрослым Варишу, отец отправил в её опочивальню, и девушка, хотя и обидевшись, безропотно подчинилась. Когда Яромир уплетал тушёные грибы, коих он отродясь не едал, с варёным мясом и какими-то травами, — на дворе залаяла собака и в светлицу ввалились мужики. Все они поклонились Чуру в углу избы, хозяину и прошли за стол. Среди пришедших Яромир узнал пару-тройку человек, бывших у ворот, среди них — староста. Пожилой Барав справился со своим несчастьем и теперь выглядел уверенным, хотя усталость придавала его лику скорбь. Он первым начал разговор с Яромиром, дождавшись, пока тот окончит трапезу. А доселе мужики, среди коих было много старейших, отказавшись от предложенного им ужина, сдержанно обсуждали произошедшее у ворот. Наконец, доевший своё кушанье, Яромир поведал, по просьбам пришедших, ещё раз свою историю целиком, и о разгроме бандитской шайки в частности. Парень, памятуя о том, кем приходится старосте юный разбойник, обходил в разговоре, как мог, его участие во всей этой истории. Он передал и то, что просила сказать Аполлинария старосте Туманок, после чего принялся отвечать на встречные вопросы. Людей интересовали разные детали, мелочи и подробности. Они просили повторить тот или иной эпизод, описать подробнее тот или иной предмет или того или иного человека. Мужи уважительно качали головами, цокали в изумлении языками и хмыкали в неоднозначных местах повествования. Яромир повторял, описывал и уточнял, ему было это несложно, хотя долгая дорога, тёплая, уютная домашняя обстановка и сытный, наивкуснейший ужин постепенно смежали ему веки и клонили голову. Благообразный старичок, подсевший поближе к собеседникам, казалось, тоже дремал — он прикрыл веки и слегка улыбался. Староста, знавший своих односельчан лучше всех, скоро понял, что эдаким макаром можно и до утра проговорить. Он громко крякнул и, когда все смолкли, тихо сказал, глядя в стол:

— Яромир, ты уж прости мне речи сии, но тут такое дело... В общем, сын мой Вибр — тот, которого ты привёл с собой, — говорит, что ты же его и выкрал из нашего селения. Конечно, после всего, что ты рассказал, ему веры вовсе нет... Но всё же, нет ли у тебя какого-нибудь доказательства твоего рассказа?

Яромир понимающе кивнул головой и, поднявшись, подошёл к своим сложенным вещам в углу светлицы. Он достал красивый кинжал в богатых стальных ножнах и протянул его старосте. Кинжал тут же пошёл по рукам. Мужи даже перестали говорить. Молча, без слов и цоканий языками рассматривали они оружие, пока Яромир рылся в котомке.

— Этот чинжалище я взял с тела Гибари — подмогутного Двуглава. А та секира, — парень указал на огромный топор Дровосека, — принадлежал Скагу — огромному северному воину.

Яромир оставил в покое мешок и сел обратно за стол.

— А вот это, — он поставил на середину стола золотую двуглавую статуэтку на тесёмке, — принадлежало самому Збигневу.

Кинжал был мгновенно позабыт. Глаза присутствующих устремились на двуглавое чудовище. Мгновения текли, но никто не смел первым нарушить тишину и покой в светлице. Вдруг тонкая старческая рука медленно протянулась и взяла статуэтку. Все перевели взгляд на сухонького благообразного старичка, который вертел в руках вещицу и улыбался.

— Да, это он, — сказал старичок таким же сухоньким и тихим голосом. — Я узнаю тебя, сын Викры и тьмы. Пал…

Он протянул руку и поставил двуглавого зверя обратно на стол. Слегка толкнув его, старичок опрокинул статуэтку, и та безвольно упала на спину, выставив лапу, словно прося пощады.

— Теперь я понял, кому достались капли твоей крови, старик, — едва слышно прошептал Барав.

Немного погодя, он поднялся. За ним встали и молча потянулись на выход остальные мужи. Староста подождал, покуда не вышел последний человек, и подошёл к стоящему подле стола Яромиру.

— Благодарю тебя, воин, за освобождение нас от оброка тяжкого и погибели разбойничьей. От всего своего сердца и от всех жителей селения благодарю, — глядя прямо в глаза парню, проговорил староста. — И благодарю за сына. Это моя боль и благодарность также моя. Если тебе понадобится какая-либо помощь — спрашивай. Всё, что смогу, будет в твоём распоряжении.

Но главного, в чём нуждался Яромир, у пожилого Барава не оказалось. Никто из Туманок к Шестиглаву не хаживал и дороги, соответственно, не ведал. Единственный, кто мог помочь парню, — это сухонький старичок в доме Варена, но тот не прошёл бы без посторонней помощи и до ворот селения. Но зато всем остальным жители Туманок снабдили путника в избытке.

Впрочем, на следующий день Яромиру выступить не удалось. Туман белым густым молоком застлал всю чашу селения и, переливаясь через её край, затопил собой весь ближайший лес и дороги. Староста сказал, что сегодня ходу нет, посему Яромиру пришлось, прошатавшись целый день по посёлку, ознакомиться с бытом его жителей. В этом селении здоровых и воинственно выглядевших мужиков было значительно больше, нежели в селении Аполлинарии. То и дело Яромир встречал достаточно хорошо вооружённых людей, а у открытой вышки наблюдал, как несколько молодых пареньков, под началом пожилого воина, кололи воздух длинными копьями.

Пополудни туман сошёл, и на всю ночь «чаша» селения наполнилась восторженными разговорами и пересудами. Староста уже не мог, да и не желал утаивать весть о том, что вернулись посланные им к разбоищу Двуглава. Разведчики принесли поразившую всех весть о том, что на месте логова бандитов отныне — огромное пепелище.

После таких вестей народ праздновал всю ночь. Люди накрывали большие столы прямо под звёздным небом, пели, танцевали, ходили друг к другу в гости, и каждый желал выпить хмельного медового напитка с Яром. Яромир никому не отказывал, но чару свою опустошал медленно и неохотно, разменивая при тосте сосуд на глоток.

Наутро, когда выспавшийся Яромир пробудился в маленькой горенке, его ждал сытный завтрак и улыбчивые лица хозяйки дома и её дочерей, коих оказалось аж три красавицы. После трапезы его ждала на крыльце ещё одна неожиданность. Выйдя на верхнюю ступеньку, Яромир обнаружил почитай что всё селение, уместившееся в небольшом дворе Варена. При виде парня все загомонили, и вперёд выступил сам староста. Он выразил огромную благодарность от лица всех жителей селения, сказав, что отныне и, покуда стоит само селение, Яромир — желанный гость и, коли буде на то его желание, житель. Просил остаться ещё погостить. Когда же Яромир отказался, то неуёмные уговоры остаться смогло утихомирить только известие, что он спешит на выручку попавшей в беду невесте. Толпа одобрительно загудела, и от неё потихоньку стали отделяться люди, которые подходили, клали перед Яромиром свои дары и удалялись. «В знак благодарности», — как пояснил староста. Яромир делал неоднократные попытки отказаться, но люди всё несли и несли, покуда у ног парня не скопилось приличное количество даров, а селяне не разошлись по своим делам. На все недоумённые вопросы Яромира староста лишь улыбался и пожимал плечами: «Вызволил — вот и пожинай плоды. Ничего не поделаешь, народная слава — она такова…»

Наконец, Барав вывел парня из затруднительного положения, и предложил Яромиру забрать себе всё, что только тот пожелает, а остальное определится в общинный амбар. На том они и порешили. Яромир оставил себе добротные вещи по размеру: плотные штаны, рубаху, длинный плащ и кожаные сапоги. Вся одежда, кроме сапог, была тёмно-зелёная, с разводами и растительной вышивкой. Сапоги были чёрной, тонкой, но очень плотной кожи неведомого животного. Ёмкая берестяная фляга с вкусным хмельным напитком, большой моток диковинной белой верёвки, пара жил на тетиву и кресало, также были умещены в мешок. Яромир заметил, что среди даров было крайне мало предметов из доброй стали. Благодарные хозяева, не скупясь, снабдили парня лишь съестными припасами на дорогу. Яромир оборужился, забросил на плечо мешок и, попрощавшись с хозяевами, пошёл к воротам. По дороге его провожал, и всё рассказывал про своё селение Варен. В общем, Туманки были очень схожи с Крайным селением. Только второе было расположено на горе, а это — в яме. Люди здесь также жили до снегов на поверхности земли, а под снежным покровом пережидали зиму в домах под землёй, спускаясь в огромную нору. Избы на поверхности также были одним углом врыты в склон, но только не горы, как это было в Крайном селении, а ямы. Всё селение Яромир разглядеть не смог. Туманки, полностью оправдывая своё название, затянуло, хоть и не плотным, но обширным туманным маревом. Но из всех домов, где были люди, кто видел и встречал путников, — им радушно махали руками и приветливо улыбались.

Когда Яромир с Вареном подошли к воротам — там уже стояли староста Барав и ещё с десяток человек-провожающих. Семеро из них были одеты в такую же тёмно-зелёную одежду, что и Яромир. В руках у людей были шесты, на поясах — различного вида ножи, на плечах — колчаны со стрелами и луки. Как пояснил староста, это оказались добровольцы из охотников селения, которые захотели проводить гостя до границ их охотничьих владений. Главным среди них был Вабрн — средний сын старосты. Барав и Варен, по очереди обнялись с Яромиром и, пожав им на прощание руки, парень отправился в дорогу.

Перед тем как окунуться в зелёную чащу травы, Яромир последний раз обернулся на весь. Молоко белого тумана полностью заполняло и постепенно переливалось через край огромной чаши, в которой почти утонуло маленькое селение. Но на этот раз туман, словно выползший из дыры в самом центре деревни, ничуть не помешал странникам отправиться в путь.

Дорога, если можно было так назвать те непроходимые топкие места да кочки, по коим повели Яромира провожатые, — была непростой. Впереди шёл, выстукивая твёрдые участки длинным шестом, Вабрн. Яромир, как ему наперёд разъяснили, старался ступать точно в его след, но то и дело срывался в топь. Пару-тройку раз он по самый верх сапог уходил под воду, которая не преминула бы схватить его крепкими объятиями жижи, если бы не мужики, которые постоянно были на страже.

Заночевали на крепко сбитых травинах, что были собраны в подобие плетёного короба человек на семь-восемь. Короб имел небольшое отверстие в полу, накрепко закрываемое досками и удобные, мягкие циновки в качестве постелей. Вся эта конструкция громоздилась на высоких и толстых камышинах.

Поутру вновь выступили в дорогу. С единственным небольшим передыхом продолжалось это трудное движение по чаще, покуда местность не поменялась. Топи начали подсыхать и постепенно остались позади, травины поредели и стали значительно толще, а полог зелени над головами поднялся выше, и, наконец, сквозь плотную листву начали пробиваться голубые куски небесного холста. Когда же краски последнего заалели закатным огнём, а затем стали надвигаться сумерки предночья, — путники вышли на большую поляну среди высоченных травин, подпиравших небесный свод. Яромиру даже с первого неопытного взгляда стало ясно, что вся эта полянка являлась сплошной непроходимой топью. Но было странным видеть сей заливной луг посреди сухой местности. Травка на поляне росла меленькая и реденькая — в основном господствовала зеленоватая ряска. Ряска выдавала тёмные куски водной глади, кои обещали приличную глубину, да в придачу вязкий, глубокий и густой слой мяши на дне. Мужики споро срубили пару толстых травин и, взяв их на плечи, медленно и осторожно двинулись к центру поляны. Впереди шёл, низко пригибаясь к траве, а порой и ползком, один из охотников. Он, видимо, был знахарем в отыскивании скрытых троп и путей и посему, не раз выступая вперёд, вёл отряд по чащам и густотравью. Вот и теперь болото было ему подчинено, и люди, перешагивая и перепрыгивая с кочки на кочку, продвигались всё дальше и дальше. Ближе, к центру поляны оказались впору заготовленные лесины. Их перекинули через кочку на корягу параллельно друг другу, и путники миновали манящее блеском глубины большое окно со стоялой водой. Мостки были убраны и вновь взгромождены на плечи.

Наконец, ступни Яромира почувствовали твёрдую и сухую землю. В темноте наступившей ночи, он увидел достаточно большой островок, весь поросший клюквой, а по краям — высокой травой. Мужики сели в круг и, не разжигая огня, поужинали и отправились спать. В несении дозора Яромиру было почётно отказано, и он крепко заснул, охраняемый бдительными и опытными охотниками.

Поутру, задолго до рассвета, в сумерках нового, ещё только думавшего разгореться новыми приключениями и знакомствами дня, Яромира подняли тихие в это молчаливое время суток охотники. Люди прошли той же тропой из редких кочек и коряг, и забрали с собой обе жердины. А выйдя на лесную натоптанную дорогу, обошли поляну своего ночлега и продолжили путь.

Но на этот раз шли недолго. Не успело светило показать даже свой верхний край, как провожатые вывели Яромира на достаточно широкую тропу. Вабрн объяснил, что она ведёт на Страту, и если идти по ней весь день, не сворачивая, то к следующему вечеру можно добраться до дороги. А там… Мужики беспомощно переступали с ноги на ногу, виновато пожимая плечами. Дальше они не заходили, и охотничьи угодья, как и весь ареал их мироздания, заканчивались этой развилкой. Но Яромир успокоил проводников, заверяя их, что сам Род хранит его, и что хотя он и не знает, куда приведёт его дорога жизни, но до Шестиглава-то уж он непременно доберётся.

Мужики пожали ему руки, похлопали по плечу и, пожелав удачи, скрылись в чаще. Яромир посмотрел вслед удаляющимся спинам, быстро скрывшимся среди трав, и огляделся. Кругом стоял травяной лес, и лишь маленькая тропка, бегущая неизвестно откуда, терялась впереди, уводя путника к Страте, приближая или отдаляя его от возлюбленной, но всё же ведя только к своей судьбе…

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 8. СХОРОН

Светобор пришёл, наконец, в себя, и тут же тупая боль в голове дала понять ему, что роковой выстрел «упыря» пока ещё не отправил его на встречу с Родом. Воевода открыл глаза: его окружали деревья-травы, полумгла с робкими солнечными зайчиками, что спускались по лучам на листья, и стебли. Он разглядывал диковинные травы, что стволами деревьев стояли подобно лесу его родной стороны. Но, вырастая из земли ровными и прямыми, сии растения разветвлялись к середине большими и широкими листьями, создавая нереально сказочный вид. И эта изумрудно-сказочная картина, вкупе с туманом в голове, рождали причудливые картины и воспоминания. Деревья-травы были не все одинаковые. Были узколистые и тонкостеблевые, были от корня покрытые маленькими листьями и цветами, а были такие, что и вовсе походили на обычные деревья. И от всего этого пышнотравья разливался в воздухе и пропитывал всё и вся — терпкий, дурманящий и одновременно знакомый и неизвестный аромат живой зелени и запах утренней свежести. Все эти деревья-травы Светобор знал с детства. Вот полезный осот, вот красавица лебеда, а вот синецветый василёк, что колышется над всеми травами в поле подобно глазам той, что он любил так давно, именно той, которая была повинна в том, что он оказался здесь…

Светобор вернулся в действительность. Воевода осмотрелся вокруг и увидел, что лежит на собственном багряном плаще, который, в свою очередь, покрывает короткую и мягкую лесную подстилку. Своим видом подстилка напоминала мох, но только очень мягкий и упругий. На мху подле его правой руки лежал его собственный шелом. Воевода взял его в руки и поднёс к глазам. В самом центре налобника виднелась вмятина и глубокая царапина. Кои отлично объясняли присутствие на лбу воеводы большого синяка и уже кем-то заботливо омытой раны. Левой рукой воевода ощупал зерцало — «осердечник» также имел вмятину, но неглубокую, с короткой бороздою от стрелы. Уголок губы Светобора гордо приподнялся: «Не совладать ни одному «упырю» с кованым в Сарогпуле доспехом!».

Но когда воевода повернул голову влево, то его боевой дух омрачился скорбью. Подле него сидел, прислонившись к стеблю травины, Волен. Он был бледен, и веки закрытых его глаз слегка подёргивались. Его обтирал тряпицей Горазд, который сидел к воеводе спиной, не замечая того. За Гораздом воевода увидел лежащего на земле Первушу. От его открытых зелёному пологу чужого леса глаз, у воеводы самого смежились очи. Боль в груди от увиденного вонзилась в сердце старого воина гораздо сильнее, нежели от стрелы вражьей. Она затмила боль в голове и разожгла боль в сердце. Он вновь открыл глаза, и капля крови из ссадины на лбу скатилась по щеке, затерявшись в усах, как его маленький отряд в этих травах. Первуша лежал прямиком на голой земле, и ему уже было всё равно — мох под ним, или же тёплый плащ. В голове лежал его шлем, в ногах — его оружие: меч, расписной саадак, добытый в старой битве, пика и щит. Тело погибшего было укрыто плащом до самой шеи с большой, уже не кровоточащей, раной.

— Недолго маялся. — Горазд заметил, что воевода очнулся и со скорбью взирает на Первушу. — Давно уже Роду ответ держит. Тебя вот только узреть дюже жаждал.

Светобор перевёл взгляд на Волена. Тот открыл свои небесно-голубые глаза и, не мигая, посмотрел на воеводу.

— Волен дюже подранен. Да только кроение сие — не беда. Беда в чевере, что на стреле той зубатой был. — Объяснил состояние варяжича Горазд. — Коли бы вызнать, что это за чевер такой — можно было бы и цельбу верную от порчи-то учинить.

Светобор сел и взял руку Волена в свою. Тот слабо пожал её.

— Где дружина, Володимир? — голос самого воеводы был не сильнее рукопожатия Волена. Голос, отравой коего стала ядоносная стрела скорби.

— Шибан и Раска в дозоре, Гудим в развед отправился. А Тиверец сгинул. — Володимир вернулся к своему целилу, кое накладывал на рану варяжичу. — Я вот остался стражанином при вас.

Воевода подполз к Первуше. Он вытащил холодную руку парня из-под его плаща и, словно в надежде отогреть, крепко сжал её.

— Что случилось, покуда я немог? — Светобор стоял на коленях подле тела Первуши и, держа его за руку, смотрел в открытые его очи.

Воевода прощался с другом. Он глядел в распахнутые всем мирам глаза и мысленно общался с ним. Светобор говорил этим глазам, кои только и могли теперь связывать мёртвого и живого человека. Человека этого мира и человека мира иного. Очи человеческие — колодцы души его, и Светобор пил из этих колодцев. Он общался через них не с игармами и навями, — он разговаривал с самóй бессмертной душой человеческой. Душой, которая была, есть и будет его другом и товарищем верным. Светобор прощался, давал обещания, клятвы и просто негласно разговаривал с Первушей. А Володимир в это время повествовал ему о том, что случилось после того, как воевода потерял сознание.

Рассказал, как Гудим нашёл способ сострелять летунов тех, рассказал, что им удалось сбить двух и ранить одного из них, и что они вышибли бы всех, кабы те не исчезли в тумане. Рассказал, что погиб только лишь Первуша, а серьёзно ранен только Волен, да Гудим слегка. Рассказал, что после того, как атака была отбита, раненый в ногу Гудим отправился разведать путь обратно на дорогу, да и сгинул, а Шибан выставил дозоры и привёл всех коней под защиту трав. А после поведал, что хоть лошадь Первуши и пропала, но со всеми остальными животными всё в порядке. И что вообще странно, что лошадей даже не ранили, хотя могли перестрелять их в первую очередь.

Светобора прервал Раска. Он тихо прокрался к лагерю и присел на корточки подле воеводы.

— Радостно, что ты вновь с нами, воевода, — Раска улыбнулся Светобору. — Туман сильно поредел, но много его ещё на дороге осталось. Вокруг каменья разновеликие, травы малые да сочные, а по ту сторону — лесище трав стоит… ажно, как в сказах бабки Светлуши.

Светобор поднялся, чтобы осмотреться, как вдруг из кустов, противоположных дороге, ввалился Гудим. Он шатался и постоянно держался то за листья, то за стебли трав, что попадались ему под руку. Воевода и Раска усадили его на плащ Светобора. Разведчик сел и устало привалился спиной к стеблю. Левое его бедро было перетянуто жгутом из длинной и крепкой травины, из-под коей сочилась кровь. Гудим бросил под ноги воеводе какие-то предметы. Светобор и Раска присели и принялись разглядывать их. А Володимир взялся за цельбу Гудима.

— Вот, воевода, это всё, что осталось от летунов. Шелом со щёткой, да сечка боевая, да труба самострельная. — Гудим тяжело дышал и говорил короткими фразами.

Шлем в руках у воеводы блеснул начищенным металлом. Его чёрного цвета плюмаж был когда-то чистым, и лоснился далеко не дешёвым мехом. Простой, без особых украс, он нёс лишь гравировку растительного орнамента, да три неведомых Светобору знака. То, что гридь поименовал сечкой, на поверку оказалось не длинным, размером с сулицу, ратовищем, с насаженным на неё железным полумесяцем. Клинок был крайне остёр и на вогнутой стороне имел острый шип, — в палец длинной. Металлическое навершие сечки, напомнило воеводе непропорционально длинные, широкие, шкуросъёмные ножи охотников. Трубка была из дерева, вернее сказать, из стебля травины, но не клееная, а выполненная из цельного куска. Воевода так и не смог узнать породу дерева и те три неведомых знака, что вместе с травами были вырезаны по всей поверхности трубы. Труба была полой и ровной, величиной с локоть взрослого мужа. К одному из её концов был приделан, образовывая петлю, упругий жгут. Жгут с усилием растягивался, но, будучи отпущенным, мгновенно возвращал себе прежнюю форму. Недалеко от жгута, в трубе было небольшое сквозное отверстие.

— Своих подстреленных они забрали. Но мне смоглось углядеть одного по дороге отсюда. Вида людского. Глава, руцы, нози, живот. Всё ровно человеческое, токмо о крылах. Крыла мушиные, большие, да прозарные. Сам ростом невелик. Почитай с Раску станет. А лёгок, словно девка малая.

Гудим выпил из фляги, протянутой ему воеводой, и продолжил свой рассказ:

— Это, значит, я его к лесу отволок. На обрате, думаю, сберу. Пошёл далее — вызнаю, думаю, ход на дорогу. Долго шёл, всё по дороге да прямо. Уже и надежду стерял. Но добрался-таки до прямоезжей. А на оной и дюжины шагов не смог ступить. И вовсе там беда творится. Схоронился я за каменем великим и гляжу, а неподалёку с пяток мурашей многоножицу тиранят. Да роста такого великого, что мураши те, как медведь, станут. А многоножица и вовсе быку с повозкой равна будет.

Разведчик вновь припал к фляге. Пока он пил — все четверо с широко открытыми глазами смотрели на него. Горазд потрогал лоб пьющему собрату и, отрицательно помотав головой, пожал плечами. А Гудим напился, отдышался и вновь продолжил:

— Хотел уж было я обойти разящихся, да только глянул на соседний камень, — а там и вовсе чудо страшенное сидит и на меня многоглазье своё пялит. Чудо о многих крылах, великих да прозарных. А клычья с морды торчат во все стороны. Хвост словно чешуя на доспехе чуждом. А ног и вовсе считать не сподобился. Зыркат глазьями на меня, а ходу не даёт. Тады я обрат в лесу схорониться решил. Только шагнуть и смог, как чудо крылатое снялось с каменя и на меня устремилось. Уж я петлял-петлял, ровно беляк от коршуна. Да токмо уйти не сподобился бы. Дюже ловко, да скоро летает сия гадина хвостатая. Едва не словила слёту. Да только и на этого зайца свой ловчий нашёлся. Не ведаю и откудати птица некая слетела, да прямиком на гадину ту. Птица из малых — щегол, а ростом ровно змий, о коем дед Путята сказывал. Змий, что о горах жил, да девок красть на деревню дедову слетал. Так вот, позобатился тот щегол да сидит, позыркивает на меня. А я, знамо дело, в лесу травяном схоронился, а сам поглядываю. Ну, а далече и вовсе жуть пошла. Лисица по самому краю дороги пробежала. Лисица, — терем под брюхом оставит! Порхнула та птаха в мою сторону, да только как перелетела дорогу — вмиг малой стала. Пястью объять можно. Ну, я до вас и поспешил. Людей о крылах, знамо дело, не сыскал. А только вот едва сам дотащился. Стень жжёт пламенем, дак ступать совсем не можно стало.

Гудим кивнул на бедро, над которым сейчас работал Горазд.

— Чевер по запаху тот же самый, что и в краении у Волена. Хотя само краение и невелико, — не отрываясь от раны разведчика, проговорил Горазд.

— Я тоже смекал про чевер. Уж больно жар стень мает. — Гудим улыбнулся Волену и поискал глазами за спинами собравшихся. — Ничего, брат, выдюжим! Потребно ноне, чтобы Первуша…

Разведчик рассмотрел за спинами дружинников покрытое тело воина, и внезапно улыбка осенним листом под порывом ветра слетела с его губ. Гудим отодвинул руку Горазда и, пошатываясь, подошёл к погибшему другу. Он так же, как и воевода до него, встал на колени и, взяв павшего за руку, стал глаза в глаза прощаться с ним.

В маленьком лагере повисла тишина. Горазд вновь взялся за Волена, Раска вертел в руках трофейный шлем, пытаясь его примерить, а Светобор вновь взялся изучать деревянную трубу.

Несложная вещь была выточена из травины, подобной одной из тех, что окружали сейчас отряд. Со жгутом у воеводы вышло затруднение — ничего подобного он прежде не видывал и не ведал, как такое можно было вообще сотворить. Жгут был одновременно похож и на жильную тетиву, и на не окончательно застывшую смолу. Среди принесённых с дороги Гудимом трофеев, была толстая деревянная стрела, раза в два короче трубки. Венчал её металлический и зазубренный наконечник с небольшим шипом, торчащим вверх. Оперение было коротким и чересчур жёстким, выполненным из плотной материи, крашеной в чёрно-жёлтый цвет. Светобор осторожно взял её в руку и, поднеся к глазам, увидел маслянистое нанесение болотного цвета, оставшееся на кончике. Воевода несколько раз воткнул стрелу в землю и, вытерев её об мох, вложил в трубу. Внутри снаряд сидел не слишком плотно, оставляя место для узкого оперения и металлического зубца. Уперев тупой конец стрелы в жгут, воевода несколько раз натянул его, проверяя ход. Стрела двигалась в трубке уверенно, с приятным шорохом, но с небольшим люфтом. Светобор натянул сильнее, слегка приподняв оперённый конец вверх, и железный зубец, царапнув дерево, вошёл в одно из отверстий. Воевода отпустил древко стрелы, и та осталась в натянутом положении и в ожидании смертельного броска.

«Хитро удумали, стервецы». — Цокнул языком воевода. — «Взведи самострел сей, да и посиживай в засаде».

Светобор поднял руку с трубкой, отвёл её в сторону чащи и, нажав большим пальцем на торчащий из дырки кончик зубца, легко спустил стрелу.

«Далече такая стрела не слетит», — подумал воевода, когда снаряд, молнией спущенный с тетивы, скрылся в траве. — «Да и добрый доспех не прошибёт. Но вот сблизи, да по слабо защищённому телу такая чемеритая стрела может смертельную рану принести».

Светобор отложил оружие в сторону и отправился на дорогу к Шибану. Когда они возвращались, то рядом с ними шёл живой и здоровый, последний воин их отряда — Смеян Светлов. Тиверец, как его все называли, улыбался постоянно, и улыбка та всегда отражала его душевное настроение. Сейчас на красивом и сильном лице молодого мужчины скорбела тихая, скованная лёгкой грустью, улыбка. Светобор уже поведал о гибели Первуши.

— А я его лошадь сыскал. Малость поодаль привязал, — проговорил Смеян, подходя к другу для прощания.

Сидевший на земле Гудим обрадовался Тиверцу, и вовсе не удивился тому, что сбежавшую в испуге лошадь, сыскал именно он. Смеяна любили и слушались все лошади, которых только мог припомнить разведчик в многочисленных совместных походах с ним. Да и сам Тиверец отвечал животным добротой и лаской.

Вскоре, собрав вокруг недвижного Волена всех оставшихся в живых воинов своей дружины, Светобор оглядел их пристальным и требовательным взглядом. Он попросил Гудима ещё раз пересказать вкратце историю его хождения на прямоезжую дорогу. После рассказа разведчика наступила тишина, кою осмелился прервать один лишь Шибан.

— Сколь углядником ныне стоял, а ничего подобного не узрел. Зверьё, птицы, букаши какие… все должного размеру. А живности в лесах… тьфу… травах… Одним словом, — великое множество.

— Мнится мне, что, когда сошли мы с дороги прямоезжей, ворожба на всех нас напала. — Печально покачал головой Светобор. — Мурашами малыми мы обратилися. И назад дороги нет, потому как ноне до княжества нам и до зимы теперь не добраться, а вдобавок сожрать нас схочет и любая букава здешняя. Видать, есть где-то черта заповедная, через кою переступишь — мурашом станешь. В том, видимо, пропадшее место и есть.

Сии слова светоборовы тяжким камнем правды легли на каждого слушающего. Волен вновь закрыл глаза от накатившей слабости, Шибан поскрёб затылок, а Раска застыл в изумлении. Воевода зыркнул на него глазами, и паренёк испуганно потянул из-за пазухи обережный клык.

— Ну, вот что, — решительно заговорил Светобор. — В обрат пути нет. Сидеть здесь — какое иное злообстояние высиживать. Следует немедля шествовати во путище. Коли есть тут злые люди — сыщутся и добрые. Да и туман уже иззыбился.

Воевода взглянул на Горазда, — тот кивнул в ответ. Шибан также подтвердил готовность следовать за воеводой.

— Верно. Коней у нас достаёт. Воды во влагалинах травных — хоть отбавляй. Корму и оружия также, — голос стоявшего со скрещёнными на груди руками Смеяна был низок, красив и мелодичен. — Коли тещи далее по обочине, то кого-нибудь да и сыщем. А как сыщем, — всё и вызнаем.

— Верное решение, — кивнул головой Гудим, когда очи Светобора в немом вопросе остановились на нём. — Коли мне не поблазилось, то я ещё побрезгу следы вершника на Страте узрел. На стороне, супротив этой.

— Добро. — Светобор кивнул разведчику. — Мне потребуются твои очи соколиные и нюх волчий твой. Спреди мыслю тебя поставить.

— Предтеку, коли надо. — Гудим весело улыбнулся. — Чай не впервой.

На сим совет был окончен. Все быстро собрались и оседлали коней. Дабы раненому Волену не растрясти кроение, решили его привязать к седлу и ехать медленно. Первуше, после того как последний вой отряда попрощался с ним, закрыли глаза и с особым тщанием тело спеленали в плащ. Раненая Первушина лошадь досталась лёгкому Раске, а его личный конь повёз скорбную ношу. Расставив охронение вокруг, сам Светобор выступил во главе отряда. Впереди же всех, на расстоянии пары десятков лошадиных корпусов, двигался разведчик. Его маячившая на коне фигура, то появлялась, то вновь пропадала в придорожных зарослях. Ближе к полудню, в небе снова появились крылатые люди. Они носились по воздуху с большой скоростью и, пикируя тройками, атаковали отряд. Пришлось делать остановку и принимать бой. Дружина скоренько отнесла раненых под защиту чащи, а сама вооружилась луками. Но после того, как опробованная утром тактика Гудима сработала и на сей раз, летуны внезапно прекратили свои нападения. В короткой, но потребовавшей напряжения всех сил и ловкости от людей борьбе, люди остались в победителях. Если не считать синяков и шишек от тупых ударов по броне, то самой тяжёлой раной стало попадание стрелой в круп лошади Первуши. У врагов потери были много ощутимее. Один из летучих существ получил стрелу, и камнем рухнул куда-то в травяной лес. Ещё один был ранен, но смог самостоятельно скрыться из виду.

Летуны отступили, однако из виду маленький отряд выпускать не собирались. Большая их часть скрылась в неизвестном направлении, а три существа остались в дозоре и постоянно проносились над дружиной на недостижимой для стрел высоте.

Воины ехали до полудня, а затем на подвернувшейся прогалине в травяном лесу, учинили передых. Выставили дозор, развели костёр на лекарские нужды и дали роздых, начавшим понемногу привыкать к новому миру, лошадям. У Первушиной лошади Смеян промыл рану, выжег, как мог, из неё яд и, перевязав, отпустил её жевать высокую и сочную траву.

Светило ластилось к животным и нежило открытые части тела людей, и хотя все смертельно устали, но сон так ни к кому и не пришёл. Мужики таращили глаза на диковинный лес и перешёптывались, углядев здесь нечто чудное и необычное. Принюхивались и прислушивались к запахам и звукам нового мира. Разминали в руках громадные листья, щупали молодые ростки на великих травинах и надрезали их стебли, получая ароматные капли сока. Но ощущение необычайной лёгкости воздуха вокруг человека, так и оставалось непривычным. В этом воздухе дышалось просторней, тело двигалось значительно легче, а каждое своё шевеление людям приходилось соизмерять по совершенно новым законам, чтобы ненароком не сломать, или не сшибить что-нибудь. Руки летали лёгкими крылами, ноги вздымались, словно специально подбрасываемые воздухом, а уж оружием помахать всем было одно удовольствие.

Наконец, солнце сдвинуло и укоротило глубокую тень от стены зелёного травяного леса на противоположной стороне дороги, и нередкие крины цветов, видневшихся где-то высоко, под самым небом, раскрылись во всю свою красу. Запах разнообразился теперь ещё их благоуханиями, а звуки леса наполнились дневным щебетанием порхавших с травины на травину, с листа на лист, великим множеством птах. Все эти щеглы, воробышки, жаворонки и птицы покрупнее, — были ведомы воинам отряда, но совершенно странно было наблюдать их, сидевшими на тонкой стрелке огромного пырея, или гулявшими по широченному листу гигантского подорожника.

Далее воины вновь ехали по дороге, и ближе к вечеру разведчик Гудим Шелест отыскал под пологом леса небольшую и скрытую со стороны дороги прогалину — свободный от кустов и травин пятачок с мелкой и сочной травой. Развели костёр, наварили похлёбки и распределили дозоры. Но спалось всем плохо. Кони храпели и часто испуганно ржали, почуяв неведомую тварь в ночных потёмках. Раненые стонали во сне и метались в горячем бреду. Стража то и дело вскидывалась, когда во тьме травяного леса кто-то приближался к костру, или беспокойно маячил поблизости. А за пределами светового круга явно ходили и бродили неведомые и внушительные твари. Тёмные тени мелькали в отсветах костра, крупные туши проламывали себе путь в кустарниках, а грозные рыки сопровождали ход луны по небосводу. Зверьё отпугивал огонь и значительное число вооружённых людей, но было ясно, что в одиночку по сим местам не погуляешь.

Когда же, наконец, зарделась заря нового дня их странных приключений, люди и животные были несказанно рады восшествию на небесный путь долгожданного и спасительного светила. Подъём и сборы были коротки и молчаливы. Целения Горазда и ночной сон пошли Гудиму на пользу, и он, хоть и с болью в ноге, всё же взгромоздился на своего коня и выступил первым. Волен был плох и вовсе не держался в седле. Однако весь отряд, настроенный решительно, шёл ходко и споро.

Но конца дороги на этот день не оказалось. Путь вдоль лесистой обочины, передых, большой привал с едой и цельбой, вновь дорога и вновь, полный тёмных тайн, сумеречных видений и чёрных дум ночлег в лесу.

Следующее утро настало, как должно. Добрым выдался день, и солнечная погода цветила и радовала округу. А в отряде было тихо и мрачно, но по-деловому собранно. Всю дорогу мужественные лица дружинников упрямо и молча вглядывались в каждый поворот дороги.

Воевода наотрез отказался, хотя этого и требовали законы похода, хоронить тело павшего бойца в этой незнакомой земле. Тело Первуши туго перемотали найденными в лесу листьями мяты, которые обычно использовались при бальзамировании, благо они были здесь размером с хороший саван, и по-прежнему везли скорбной ношей в центре отряда. Гудим держался неплохо, а вот Волен был очень худ. Горазд, как мог, целил обоих, но хотя трав и было великое множество — действовать на вражий яд целило отказывалось. Оба раненых постепенно теряли свои жизненные силы.

После полудня воевода был вынужден сделать привал, так как Волен потерял сознание, и у него вновь открылась рана на боку. Гудим, в который раз, пропал и появился уже, когда Горазд, исполняющий в отряде роль лекаря, сумел запечатать рану варяжичу, а все прочие отдохнули и перекусили вяленой рыбой, запив её водой.

Разведчик буквально свалился с лошади.

— Есть…, заимка далее по дороге есть. Дым из трубы идёт и едой пахнет.

Он отказался от рыбы и лишь прильнул к фляге. Он поведал, что дальше по дороге большой воронкой имеется ответвление в сторону травяного леса. Неширокая тропка, выходящая из воронки, ведёт к чьей-то избе. Большой, светлый и ладно срубленный дом стоит на расчищенной от зарослей леса площадке. При доме — малый сарай и баня. Во дворе — громадная собака и куры. Городьбы большой нет, лишь плетень да палисад. В избе точно кто-то есть, так как Гудим слышал звуки, исходящие оттуда. Его облаяли ещё две собачонки, но из избы так никто и не показался.

Быстро собравшись и поглядывая с опаской на небо, отряд выступил в путь.

Идти и впрямь долго не пришлось. Вскоре чаща с той стороны, по которой двигался отряд, расступилась, и образовалось большое воронкообразное пространство, из которого, как из горловины узкогорлого кувшина, вытекала вглубь леса небольшая тропка. Свернув на неё, отряд поменял порядок. Вперёд выехал воевода, а Раска и Горазд сопровождали его по бокам. Их кони ступали по брюхо в траве. Замыкал процессию Шибан. Показавшись из-за очередного поворота, обещанный Гудимом дом и впрямь соответствовал его описанию. Но вот собак оказалось только двое — тот зверь, что находился при конуре, собакой явно не являлся. Огромный волчар, о коем споведовал разведчик, лежал в тени собственной будки и грозно глядел на них, скаля свои длинные мощные клыки. Когда же весь отряд ещё оставался за поворотом, а на упиравшуюся в подворье тропку успел выехать один воевода, — из-под крыльца на него выскочили две собаки. Они были невысокими, но звонкими на голос и вёрткими. Собаки носились вокруг отряда, появляясь то сбоку, то впереди коня воеводы, клацая зубами подле задних ног коня Шибана. Шустрые охранники ныряли в заросли высокой травы по обочинам и выныривали из неё в самых неожиданных местах. Звонкого и заливистого лая от них было на весь травяной лес. В таком вот сопровождении отряд достиг ворот, кои представляли собой три длинные продольные жердины, скреплённые тремя другими – короткими, поперечными. Приученные не страшиться собак, кони дружинников учуяли дух иного, дикого хищника и стали выказывать нервозность и беспокойство.

Из дверей дома показался мужчина старше средних лет, почти старик. Он был одет в длинную грубую рубаху серого цвета с широким воротом, опоясанную ремнём, и чёрные штаны. Штаны были подогнуты снизу и открывали голые ступни и щиколотки. Волосы человека седыми, чистыми прядями спускались на спину и имели на лбу перевязь широкого, вышитого торока. Лицо хозяина лесной заимки не имело усов и бороды и, казавшееся от этого более молодым, улыбалось гостям. Спустившись с крыльца, мужчина направился к ожидавшим его у ворот людям. По дороге он свистнул двум своим «колокольцам», и обе собаки тут же залезли обратно под крыльцо. Когда же хозяин проходил мимо будки с волчаром, воеводе показалось, что человек обменялся со зверем многоговорящим взглядом.

Хозяин заимки подошёл к поросшим травой воротам, и облокотился о верхний их хлыст.

— Здравы будьте, вои, — мягко и с улыбкой поприветствовал он дружинников.

— Здрав будь, отец, — кивнул ему в ответ воевода и спрыгнул с коня. — Только здравие нам грезится ныне. Карачун да язва беркутами над нами кружат.

— Да… Вижу, что павшего везёшь. — Хозяин быстро обежал взглядом вершных путников. — Вижу уранение у некоторых твоих воинов. Коли скорую цельбу не сотворить, ещё больше людей через седло повезёшь, воеводец.

— Ну, вспомошествуй, коли целило верное знаешь. — Светобор положил крупную свою ладонь на сухую, но жилистую руку хозяина. — Избавишь моих другов от смерти — век благодарен буду.

Хозяин вновь улыбнулся и, выпрямившись, стал отвязывать верёвочку, которой были привязаны ворота.

— Почему бы не избавить? Избавим! — он развязал свой нехитрый замок и взялся за жердину. — Только, чур, уговор: во всём, чтобы я не сказал, меня слушаться, и слово последнее во всём — за мной.

Светобор на миг застыл, задумавшись, но, посмотрев на дружей и пожевав свой длинный ус, согласно кивнул хозяину.

— Ну, полководец, пособляй. Вершники у меня редко бывают в гостях, — кивнул на свои хлипкие ворота человек.

Вместе они приподняли и открыли вовнутрь ворота, через которые въехал весь отряд. Хозяина лесного дома звали Свитовинг. Он представился как волхв и одинокий обитатель леса, живущий целительством, да прочим волхованием. Так же, волхв огородничал и по его же словам, выводил полезные людям травы и плоды на них. Тому были подтверждением огромные, размером с баню, разлапистые кусты земляники, черники и иных ягодных и ореховых травин, росшие вдоль жердевого забора вокруг всей заимки.

Павшего Первушу, волхв велел положить в погреб под сараем, в тень и холод. Раненых завёл в дом и разместил на широких лавках, предварительно застлав их мешками с соломой. Остальных отправил за дом, где обнаружился большой тенистый навес, наполовину забитый сеном. Там-то и расположились оставшиеся дружинники. Вскоре появился Свитовинг с большим жбаном кваса и потребовал кого-нибудь себе в помощь. На зов поднялись привычный всем пособлять Раска и любопытный до целительства Горазд. Но, посмотрев пристально на последнего, хозяин указал на Светобора. Воевода послушно поднялся и последовал за Свитовингом, минуя огромного волка и две пары зорких, неусыпных глаз, что блестели из-под крыльца.

Вечерняя сень и тень от травы до неба забрали всю заимку волхва. Сам хозяин называл её схороном. Отлёживавшиеся после трудного дня, люди уже привыкли к этому названию, тем более, что точно также обиталище волхва назвали бы и в их княжестве. За это время Раска и оба Володимира привыкли много к чему: и к периодическому звонкому лаю двух собачонок, и к внимательному взгляду волчьих глаз, и к необычному сену, на котором они отсыпались в полуденный зной, и даже к настойчивому чувству голода, что не могли заглушить ни вяленое мясо, ни последние куски сала. Оставалась ещё вяленая рыба, и можно было бы приготовить неплохую шарбу, но никто не мог набраться духу и выспросить о сем у часто пробегавшего мимо них, хозяина схорона. Всё это время Тиверец был подле коней, коих расположили под навесом в противоположном конце заимки, а воевода Светобор со тщанием помогал волхву. Он носил из амбара какие-то мотки, а иногда бегал под навес и лазил в суму с травами и целилом. Порой из избушки волхва раздавались ужасные крики Волена, ревевшего диким барсом. И тогда воевода бежал с пустым ведром к колодцу и возвращался в дом с чистой ледяной водой. Какова та вода на вкус, трое мужчин узнали сами, когда бедовый парень Раска, набравшись смелости, прогулялся мимо будки с волчаром до колодца и обратно. То, что зверь сей был волчаром, воинам поведал сам Свитовинг, предупредив, что им не следует к нему подходить, равно как и выходить со двора. Раска принёс большой ковш колодезной воды, и вся троица умылась и освежилась. Волчар тоже слегка попривык к гостям своего хозяина. К вечеру он уже перестал скалить свои длинные белоснежные клыки и только лишь изредка открывал глаза, дабы проводить взглядом пробегавшего мимо воеводу.

Вечер был в самом разгаре, когда под навес, где находилось сено и четверо томившихся в ожидании мужчин, пришёл Светобор. Он едва стоял на ногах и, дошатавшись до стола со жбаном кваса, схватив его обеими руками и, оставив в стороне ковш, стал жадно пить спасительную влагу. Выпив быком остатки, он обтёр тыльной стороной ладони свои губы и рухнул в сено. Наблюдавшие за воеводой мужчины, молча переглянулись.

— Ну, что с ним? — решился спросить Горазд.

Светобор устало отмахнулся:

—С пяток дней придётся поваляться в постели. — Воевода ногами стянул с себя сапоги. — Апосля, посмотрим. Свитовинг молвит, что через седмицу уж верно плясать станет.

Настала тишина. Володимиры переглянулись, а Шибан осторожно спросил:

— А Волен что ж, сдюжил? Али… сгинул?

Светобор открыл доселе свои закрытые глаза:

— Что баешь-то? Я ж про варяжича и молвил. — Он улыбнулся слушающим собратьям. — На четвёртый день уж коня свого оседлает. А Гудим и подавно… К завтрашнему пробрезгу на ногах станет.

От тех слов юный Раска растёкся в улыбке, и чувствовалось, что и остальным на душе стало легко и спокойно.

— Ну, волхв… — Горазд в восхищении покрутил головой.

— Чего же он потребует себе в оплату? — Шибан, напротив, озадаченно сдвинул брови.

— А чего бы ни потребовал: жизнь — положу жизнь, душу — выну и душу, коли скажет. — Светобор закинул руки за голову и вновь смежил уставшие веки.

В это время скрипнула дверь избы, и все пятеро сели в ожидании. Из-за угла показался Свитовинг. Он нёс в одной руке большую плетёную корзину. Проходя мимо волчара, хозяин улыбнулся его внимательным и преданным глазам, и махнул рукой в сторону леса. Волчар поднялся и, потянувшись, большими прыжками скрылся в тёмных вечерних зарослях. У воеводы и Раски при виде этого, дыхание перехватило и рты пооткрывались. Они оба столько раз проходили мимо сего дикого лесного хищника, не ведая, что сидящий лишь на привязи хозяйского запретного слова, волчар мог в любую минуту сорваться, и с лёгкостью отворить их горла наружу. Хозяин подошёл и поставил корзину на стол.

— Отведайте. Чай, с самого утра не едывали, — сказал он, и стал выкладывать из корзины принесённое.

На столе появился большой каравай белого хлеба, холодный поросёнок, рубленые солёные грибы и большая кружка с янтарным, тягучим, как смола, мёдом. Последними из корзины появились ложки — ровно пять штук — и большая плетёная коробушка с чем-то белёсым, варёным и вкусно пахнущим. Пятеро оголодавших мужчин быстро разобрали широкие колоды, что стояли с каждой стороны стола, и расселись по местам.

— Добро. Откушайте, да на боковую, — улыбнулся волхв.

— Отведай и ты с нами, хозяин. — Светобор взял со стола глубокую резную ложку.

— Нет, благодарствуйте. — Свитовинг ногой подкатил откуда-то из-за навеса маленький чурбачок и, поставив его на попа подле внешнего столба навеса, оседлал деревяшку. — Мне бы тоже почивать идти надобно, да на вопросы вам отвечать некому станет.

— По чести молвить, многое надобно повыспросить у тебя. — Воевода достал широкий нож и встал, чтоб отрезать хлеба.

Он держал хлеб, бережно прижимая его к своей груди, и отдавая, тем самым, ему дань благодарности. Острый славянский нож ловко резал в руках Светобора, и вскоре хлеб был поделен на шесть ровных частей.

— Уязвлённых ваших я уже покормил. И травы им дал, чтобы почивалось крепче. — Свитовинг заметил шесть нарезанных кусков. — А пробрезгу пошли мне воевода человека умелого — зверя добыть. А то я такую ватагу не прокормлю.

— Кого же в столь дивном лесу бить-то можно? — Горазд подцепил ложкой незнакомое с виду варево. — Изведанного зверья не сыскать. Вроде как все знакомые, ан нет, — у каждого своя чудинка найдётся.

— Стреляй кого и в своём миру стрелял. Благорасленно будет на первах бить токмо лишь зверьё да птицу. А быльё да травы — стороною обходить. — Хозяин устало прислонился спиною к столбу. — Опосля, как обвыкнитесь да разузнаете, что к чему, и зелень рвать станете.

Он посмотрел, как гости уминают варёный стебель осота, и добавил:

— Высокотравье или Вышетравье, как её ещё величают, — страна богатая. Коли захочешь да с усердием подойдёшь, все свои кладовые отворит.

— Уж ты нам поведай о крае этом диковинном. — Светобор захрустел солёненьким грибочком. — Сделай доброе дело, хозяин.

— Уж на то и остался вечерять с вами. — Свитовинг закрыл глаза, прислонил главу к столбу и вытянул скрещённые ноги. — Внемлите. Сказ долгим станет.

Старый волхв повёл свой рассказ. Он специально подбирал подходящие слова для описания или замены неясных пришлым людям местных слов и понятий. И так ладно, да споро получалось у него сиё сказание, что слушающим его казалось, будто в сумерках это старый дед Путята бает древнюю быль:

Он говорил, а дружина внемлила ему. Но с каждым словом, великокняжеским воинам, сказка сия становилось всё более и более диковенной и даже дикой. Но всё пережитое дружиной ранее, да обёрнутое в саван тело павшего их товарища, подтверждали правоту слов волхва. Не сказка то была, но быль.

Когда же сказание было завершено, под навесом наступила тишина. Все сидели и молча обдумывали сказанное. Свитовинг смотрел на гостей и молчал. Его глаза, в уходящих сумерках, были печальны. Воевода затылком опущенной головы, ощущал на себе этот взгляд. Волхв сидел, облокотившись на стол, сцепив перед собой руки.

— Помоги нам, мудрый человек. Научи, что делать, как быть. — Светобор поднял голову и встретился взглядом с хозяином. — Не по собственному велению бедуем. Служба на мне лежит. Служба, кою не исполнить нельзя и выполнить невозможно.

— Вижу, что камень зарока на совести у тебя лежит. Неподъёмный камень. — Свитовинг ободряюще кивнул Светобору. — Поведай воевода, в чём печаль твоя. Мне многие пути здесь ведомы. Может, и подскажу, коли знаю.

Утаив лишь собственные думы и переживания, Светобор поведал свою быль. Рассказал о том, как молодой да глупый парень, приставленный к княжеской дочери в её личное охранение за совесть и порядочность, силушку и мужество удалецкое, не смог сберечь сердца девичьего. Обронила юная княжна своё сердечко, обронила да парню в руки. А он и рад — отдал своё взамен. Юнцы, а понимали, что не суждено им было жить во палатах батюшкиных — вот и утекли спозаранку. Рассказал, что коли именно он, воевода, приставил к княжне этого девичьего «хитника», то князь его и отправил на поиски. И что при сем грозил старому «дурню»: коли не воротит единственную дочь, тогда пущай... И окончил своё повествование тем туманным утром, когда напали на них люди со крылами, коих волхв восинами назвал.

Свитовинг всё это время слушал молча, и лишь периодически качал головой. Когда же воевода окончил своё повествование, волхв ещё долго сидел с закрытыми глазами и продолжал молчать. Наконец он потёр переносицу и задумчиво молвил:

— Коли княжну не схватили восины, и коли она вообще жива, то сыскать её можно единственно в Лодье. Такая драгоценность завсегда подобающую шкатулку сыщет. Да и парень в городе непременно службу найдёт. А там, по пути можно и в Окол заглянуть. Антары многие дела в Вышетравье ведают. Ну, а коли попала княжна в лапы к восинам — почитай что сгинула. Назад уж не вернёшь.

— Верну! Коли жива — верну! — голос Светобора был мрачен и твёрд, а костяшки на его пальцах побелели от напряжения. — Выкуп дам. Жизнь положу.

— Жива. Не для того восинам девки, чтоб смерти пуще времени предавать. Но выкупа не возьмут, а силой чтоб взять — самому крылья иметь надобно, — помотал головой волхв.

— Пошто же тогда им девки? — воевода поднял в удивлении голову. — Снасильничать?

Свитовинг, печально улыбнувшись краем рта, опустил голову и вновь потёр переносицу.

— Не совсем так, но, по сути, верно. Восины восинам рознь. Есть простые восины — истинные Веспа, так вот им девки ни к чему. Они сами детей своих родят. А есть такие — крисидами прозываются, коим девки молодые очень потребны. Дюже тяготно Криси самим вынашивать да родить детей своих. Сильно мают дети те утробу матерей. А родом высокие да надменностью славящиеся крисиды, не желают претерпевать ни мучений, ни вреда телу своему. Красоту берегут, попортить не желают... Для того и сыскивают они со всех сторон молодух нерожавших. Сыскивают, чтоб им дитя своё пересодить. Да и дитя-то у них не человечье получается — куколица осиная, да и только. Вот ту куколицу то и пересаживают…

Теперь на хозяина, выпучив глаза, смотрели все четверо. Раска даже рот приоткрыл от удивления.

— Да как же это? Чтоб одна баба за другую дитя носила? — голос воеводы был полон не свойственной ему растерянности.

— Восины — не совсем люди. А Криси — и подавно. Узнать их нетрудно: власы да ногти с очами у них видом ровно камни драгоценные. Переливаются да блестят. Имеют Криси власть над остальными Веспами и прочими восинами. Но не только красотою да умом своим берут да покоряют, а силу тайную имеют. Коли влезет такая Криси в царство какое — тут же заместит собою прежних правителей. Сила такая дана только бабам крисинским. Да только не иначе как Чернобог даровал им могущество сие. Поскольку токмо его дары проклятиями оборачиваются. Дитя Криси, что куколка у пчелы, — в яйце зачинается. И должно ему, вырастя к установленному сроку, разбить скорлупу и выйти наружу. Да только муки материнские при этом уж дюже велики. Настолько, что придумали Криси дитя своего в чужую утробу пересаживать. И потребны им для того лишь молодые да нерожавшие девки. Вот только девка людская — не Криси. И утроба её не схожа с восинской. Потому и мрут наши дочери и сёстры в муках и зверствах страшных.

Свитовинг скорбно поднял голову. И у всех четверых, во взглядах читалось уже не удивление, но отвращение.

— Да… как же это они так… — Раска покраснел и стал заикаться. — Как пересадить-то?

— Ну-ка, друже, принеси воды нам. — Воевода хлопнул по плечу молодого воина.

Тот встал и, взяв ковш, поплёлся до колодца.

— В общем, в означенный срок поят восинку с беремем отваром диким и вызывают у неё дитя прежде времени. А затем эту куколицу тем же норовом в девку человечью помещают. Приклеивается там куколица и начинает жить да подрастать. А как время окончательное приходит — рвёт дитя пелёны утробные, да и выходит на свет. Что с роженицей тогда стаёт — можно себе представить. — Волхв проводил взглядом Раску. — Пока вынашивает — полонянку пестуют, кормят, и поят до сыта. Но и держат взаперти. Апосля, как родит, так до девки уж и дела никому нет. Только так Криси и могут на свет появляться. Оба родителя при сём должны быть непременно Криси. А коли иначе станется, тогда вовсе не куколицу восинка рожает, а обычное дитя, обычным способом. Но оно уже тогда иного, отцовского роду-племени будет.

Они вновь помолчали. Тут вернулся Раска, и все по очереди принялись пить из глубокого, утицей вырезанного ковша.

Воевода обтёр усы.

— Недобрый сказ ты нам сказывал. Да только вижу, что быль то, а не сон. Дозволь же хозяин остаться у тебя гостями. Покуда друже наш от уранения не оправится. Захребетниками не станем. Только молви, чем помочь — сделаем. А коли надобно — и отпор дадим.

— Добро. — Свитовинг улыбнулся и покачал головой. — Я с язвенными буду в избе ночевать. Вы здесь. Вода — в студеньце. По другую сторону стоит летняя печь, дрова — в лесу. На заре придёт волчар — его не бойтесь. Вы его не тронете, и он вас не тронет. Только, чур, уговор! Ночью со двора не ступать. Коли что потребно — зовите меня. Но сами — не ногой. Всё уразумели?

Воины понятливо закачали головами. Тогда Свитовинг поднялся и, попрощавшись, устало направился в избу. Корзину и прочее он оставил на столе.

Когда волхв ушёл, Шибан принялся ровнять сено, а Раска собирать со стола. Вскоре четверо воинов мирно спали, а Шибан издавал поистине богатырский храп. Воевода ещё раз сходил к колодцу, но возвращаться под навес ему не схотелось. Он присел на завалинку и откинулся о венцы толстых камышин, из коих был скатан дом. Светобор поднял очи к небу, отыскал сохатого и мысленно заговорил с ним. Ещё дед учил его, малого, древнему охотничьему умению просить помощи у небесной лосихи и её телёнка. «Дружи с сохатым, говори с сохатым — и никогда дороги не утеряешь. Никогда без добычи не останешься. И никто тебя не сострелит. Сохатый выведет, сохатый поможет, сохатый оборонит», — увещевал дед Светобора. Воевода медленно поднял руку и осторожно коснулся морды телёнка…

— Что не почиваешь, воевода? Али звёзды вздумалось счесть? — Свитовинг неожиданно и беззвучно вышел из тьмы. — Так им счёта нет. Как нет счёта горестям да печалям человеческим. Ложись почивать, воевода. Хватит ещё на твой век волнений и раздумий.

Хозяин присел подле Светобора. Они помолчали, а затем Светобор спросил:

— А ты в кого веру имеешь?

— Я-то? В Рода верую. В землю-родительницу и жизнь, ею даваемую, — ответил волхв. — Здесь очень многие веру свою из-за Закрова принесли, сберегли и не променяли. Но и иной другой веры в мире сём предостаточно. Ибо и люд разный сюда попадает. Степняки свою веру несут, поляне свою, а северцы, вот как ты, свою. Что-то остаётся, некоторое меняется, впрочем, как и всё под Закровом. Правда и новонарождённых верований тоже хватает. Странных, чуждых, непонятных…

— А ты, хозяин, местным народился али случаем каким сюда забрёл?

— Забрёл. Да не случаем, — грустно усмехнулся волхв. — Ведал я про сие «место пропадшее», вот и стало мне страсть как интересно сбывать здесь. Был я тогда молодым да глупым. Дед меня обучал волхованию. Да сказывал, что вряд ли толк выйдет. Поелику вертляв был да неусерден. Вот и перестал он науке меня учить. А мне, малому, страсть как хотелось волхвом быть. Ну и пошёл я с урасью той, да и нашёл вот… то, что искал.

Они ещё посидели и помолчали, каждый, думая и вспоминая о своём.

— А кем оборачиваются колдуны да волхвы, ежели ступят под Закров? — нарушил молчание Светобор.

— А вот то неведомо. Коли ты о колдуне своём, то в гада какого превратится. Это завсегда так, — как зловред какой, то и гадом станет. Ну, а крыла али когти срастут у него, — так сие никому не дано знать. Пролетит рядом мушка, когда черту заповедную преступит — крыла вылезут, пробежит мураш — мурашом станет.

Старик замолчал, но почудилось Светобору, что прислушивается волхв, принюхивается и напрягает то его чутьё, что и прославляет его волховье племя.

— Но чую я его. — Как-то насторожённо и мрачно прошептал он. – Чую, под Закровом новую, могущественную, но злобную и от того чёрную силу. Словно бы тень на земле от занесённой косы. И ведать, значимый, ой какой значимый след после себя она оставит…

— А ежели друг верный да человек добрый? Кем тогда? — воевода опустил голову. — Ежели чудодара малость имеет?

— Ну, ежели дар малый да человек добрый… — Светобор почувствовал, как хозяин смотрит на него и улыбается. — То ничего душе такого человека не сдеется. Стеряет частичку человека, да самую малость. Но что тело... Самое главное — душу не стерять! Да не сменять человечью совесть на звериную.

- Так ты же вроде как волхв? – хитро улыбнулся в усы Светобор.

- Нет у меня ни крыл, ни копыт, ни чешуи. – в ответ усмехнулся хозяин заимки. - Но имея дар и преступив черту заповедную, и я утратил свою часть человеческого. Да только не внешний облик важен под Закровом. Важно лишь то, какой ты в душе и сердце. Потому как ежели с Родом в душе, да с совестью в сердце живёшь – никакая ворожьба тебе не страшна. Никакая судьба не сломает тебя. Поелику под Закровом в судьбу не верят… а творят сами.

- Ну а коли зверь какой пробежит подле? — спросил воевода, вновь задумавшись над такими превращениями.

— Людей-зверей не встречал, — пожал плечами Свитовинг. – Может, и нет таковых. Но вот зверья подобного вашим, прежним, да только видом несколько иным, да с разумом человеческим — таких хватает. Видимо, я так мыслю, что коли человек с животным черту пересекает, то разумом человек с животным делится. Одаривает человек умом животное. А вообще, по-разному бывает…

— Да как тогда узнать-то, человек он али зверь?

— А по повадкам его и узнаешь. Здесь, под Закровом, если кто себя человеком называет, то не значит, что он душу имеет. А кто, бывалоче, и выглядит как зверь какой, но внутри человеком себя ощущает. Облик человеческий не всегда душу имеет, а звериный может и душу великую иметь.

— Ровно как у нас в миру. — Светобор печально усмехнулся, вспомнив свою жизнь. — Вроде человек видом лепый, а внутри — хищник кровожадный.

Свитовинг поднялся и потянулся.

— Ступай. Ступай почивать, воевода. — Он ободряюще похлопал Светобора по крутому плечу. — Утро завсегда вечера мудренее будет.

Он скрылся в темноте, и вскоре послышался тихий скрип двери. Светобор вновь поднял голову и посмотрел на сохатого. Тот стоял на прежнем месте. Строгий, но добрый и мудрый. Воевода поднял руку и коснулся мохнатой шеи телёнка. Человек почувствовал тепло небесного зверя. Старый воин гладил эту шею, и ему передавались его спокойствие, и уверенность его матери. Воевода поднялся и, прошептав слова благодарности Роду и сохатым, отправился на боковую…

Летающая тварь настойчиво преследовала Гудима Шелеста, вот уже который раз напускаясь на него, и заставляя низко пригибаться к земле. И вот, наконец, она набралась наглости, или смелости, и села прямиком на голову разведчику. Тяжести Гудим не почувствовал, но лёгкое касание чего-то крохотного кожи человека возымело больше действия, нежели чем предшествующее гудение. Гудим открыл глаза и прогнал небольшую, но назойливую осу. Он обнаружил себя в маленькой комнате с единственным окном, в котором виднелись вершины чудных и неведомых растений. Гудим вспомнил все вчерашние происшествия и попытался сесть на постели. У него это получилось с заметным трудом и напряжением сил. Однако немного посидев, он почувствовал себя гораздо лучше. Вознамерившись подняться с одра сего, он оглядел помещение.

Длинное и широкое ложе располагалось у стены, противоположной окну, и было застлано не новыми, но свежими и чистыми покрывалами. В изголовье стоял небольшой стол со свечой в глиняной подставке, изображающей полураспустившийся цветок. Дальше по стене была дверь. Другая дверь — побольше — находилась прямо напротив. Под окном стоял сундук с запертой на замок крышкой. На сундуке Шелест увидел свою одежду, а под лавкой — сапоги. Облачившись, он также обнаружил, что дверь поменьше заперта изнутри, а большая открыта и выходит на задний двор. На дворе, как и в мире, было позднее утро, и начинался чудесный день конца серпеня. Задний двор оказался пуст, и Гудим, обойдя избу, увидел большой навес с сеном и воеводу, дремавшего в тени, сидя на колоде. Подле него стояла большая корзина с обрезью зелени, а на столе неподалёку — глубокий железный котёл, полный свежих и чищеных белых побегов толщиной с девичье запястье. От звука шагов Светобор проснулся. Он встал и, положив на стол нож, который до сих пор держал в руках, подошёл к разведчику.

— Жив, Гудим! — обрадовано заулыбался он. — Всё, как волхв молвил.

Пришёл Шибан с топором за поясом и с большой охапкой сухих травин. Он свалил их у печи, что стояла на улице, и тоже принялся, улыбаясь, хлопать друга по плечам. Поговорить толком им не дал Свитовинг. Он принёс два ведра и протянул их Шибану с поручением натаскать воды в баню. Затем дал большую суму с травами и две малые вязки Гудиму с наказом: одну пить, а другую жевать. Несколько щепотей иных трав из сумы пошли в котёл с резаным растением. Посолив напоследок, волхв наказал воеводе топить летнюю печь, а сам же, дав Гудиму ещё пару советов, ушёл в избу.

Гудим лежал в тени навеса на сене, слушал пение птиц в травяном лесу и рассказы Светобора, и подошедшего от коней Смеяна. Воевода повторил всё, что поведал им вчера волхв, и о том, что на заре они учинили Первуше знатную краду на небольшом кладбище Свитовинга, на коем-то и было всего три могилы неизвестных людей, также пришедших из Закрова, и попавших либо на стрелу восинам, либо на меч бандитам. Первушу, как воя и дружинника княжьего, положили в простой срачице и портах на высокое ложе из поленьев, выкопали под ним глубокую яму и предали священному огню. Затем, как обрушилось величественное погребальное возвышение, в яме на пепел сложили в фигуру человеческую весь скарб павшего воина. Однако, по походному уставу, весь доспех и всё оружие, которое было при нём в бою, было взято с собой.

Гудим сильно сокрушался об этом могучем, смелом воине, добром и простоватом человеке. Но более всего его поразила жуткая быль о неведомых Крисях, об их чудовищном ритуале, о Закрове и его создателе, что никак не вязалось с этим дивным и интересным новым миром. Окружавшие травяные заросли манили и дюже интересовали молодого разведчика. Если бы не надоедливая боль в ране, мешавшая движению, он бы давно принялся исследовать ближайшие кусты и травины. Собственно, из-за этих природных, переданных ему при рождении от деда, тяги и таланта к исследованию, познанию и умному смеканию, да запоминанию всего разузнанного, и принял его воевода разведчиком в свою дружину.

Яркий и светлый день, пение птиц и мерный, убаюкивающий шелест леса сильно смягчили и высветлили ночную историю волхва. Даже возившийся у печи воевода, смотрел на сложившуюся ситуацию более оптимистично и уверенно: — «Ведь не тотчас же куколица крисидская рождается… ведь и ей тоже время потребно». — Так думал воевода, принимая во внимание самый худший из возможных вариантов. — «А коли так, то и у княжны, и у дружины есть время».

К полудню пришли Горазд и Раска. С самого утра волхв отправил их на охоту и дал строгие наказания, что делать, а чего избегать. Используя первые в этом новом мире данные им советы, охотники принесли двух жирных зайцев, большого тетерева и невообразимое количество рассказов, наблюдений и впечатлений. При этом не обошлось и без происшествий. На Горазда напала какая-то птица, как ему показалось, с руками и ногами и разодрала на нём одежду. А Раска упал и выкупался в какой-то жиже, и теперь от него жутко пахло за версту, а сам он был весь зелёный. Именно это последнее происшествие и не дало охотникам добыть нечто более крупное. Но и всё принесённое пошло в дело. Свитовинг приказал заливать водой и ставить на огонь котёл, свежевать зайцев и бросать их туда же. Тетерева он забрал с собой в избу, чтоб приготовить бульон Волену. У летней печи остался кашеварить Гудим, когда вся остальная дружина отправилась в баню. Он успел уже и сходить на кладбище к могиле Первуши, и дотушить вкусно и ароматно пахнувшее варево, когда намытые и напаренные вои, наконец, вышли из бани. Чистые и довольные, в одних портах, они подхватили у Гудима большую ложку и принялись доваривать. Гудима же повёл в баню Свитовинг. Там он обработал его раны, промыл их резко пахнущим отваром и попарил чудным, собранным из разнотравья веником.

Справили тризну. И после сытного и вкусного обеда Свитовинг вновь раздал всем работу. Воеводу и Смеяна он отправил починять забор, Горазда мыть полы в доме и бане, а Раска принялся за стирку одежд всей братии. Шибану опять достался топор и учесть траворуба, а прихрамывающий Гудим, сам вызвался ухаживать за лошадьми. Так, в заботах прошёл ещё день. Ближе к вечеру, показались восины в небольшом количестве с явно разведывательной целью. Воины принялись уж было натягивать луки, но их остановил Свитовинг. Он объяснил, что у него в доме они в безопасности по давнему договору с летунами. Что пока люди находятся в пределах ограды его хозяйства — они могут не беспокоиться за свои жизни, как со стороны восин, так и со стороны других существ. Но и стрелять в восин лучше не стоит. Договор, он как чинжал, — остёр на обе стороны. Летающие существа недолго покружили над заимкой волхва и растворились в закате.

А вечером была окрошка с остатками мяса тетерева, и свежие тихие сумерки, уже не столь плавно, но по-осеннему быстро, перешли в ночную прохладу. Воины дружины Светобора, наработавшиеся за день, легли рано и быстро уснули. Воеводу беспокоил варяжич, который до сих пор не вставал, и даже не приходил в себя. Последнее Свитовинг объяснил тем, что он поит раненого отваром сонного зелья. Поит специально, чтобы цельба шла лучше, и боль не мешала выздоровлению. Волхв сам варил Волену бульон, сам кормил его, сам же и лечил. Гудим, также как и оставшаяся дружина, ночевал под навесом. Он поблагодарил волхва за своё спасение и долго предлагал за это ему награду. Свитовинг от вознаграждения отказывался и лишь твердил, что рано ещё говорить о награде, коли ещё Волен не на ногах. Уговор свой волхв держал.

Ночью разведчика разбудил его чуткий слух, менее иных натруженное за день тело и ноющая боль в ране. Кричала какая-то ночная птица. Кричала не просто, не от страха, или же подзывая друга верного. Крик был предупреждающим и тревожным. Шелест не обратил бы внимания на это, если бы крик не повторился ещё, а потом ещё раз, постепенно приближаясь к избе. Когда шорох и хлопанье крыл раздалось у приоткрытого окна, выходящего в горницу, Гудим уже не спал, но чутко наблюдал за полуночным гостем. То была крупная птица чёрно-белого оперения с прямым клювом и длинным хвостом, с виду схожая с обычной сорокой и сказочной птицей, что живёт в заморских странах и славится своим дивным, великолепной красоты хвостом, но гораздо крупнее.

Птица мелькнула белыми боками и скрылась в избе. Почти тотчас же дверь скрипнула, и хозяин заимки вышел на двор. Самого волхва Гудим не видел, но слышал его шаги за избой. Разведчика заинтересовало всё это, и он хотел было разбудить воеводу, как вдруг середину ночи переломило неожиданное событие более шумного и значительного действа, которое само разбудило всех дружинников. Внезапно тьму и воздух над схороном волхва расчертили три большие фигуры, а эфир разрезал глухой гудящий звук. Одно из существ, летевшее чуть впереди и ниже прочих, мелькнув на серебряном фоне луны, легко приземлилось у избы там, где была дверь в сени и где сейчас стоял волхв. Гула полёта это существо почти не издавало, а, приземлившись, и вовсе вернуло тишину на двор. Затем раздался тихий голос волхва и явно сигнальный свист. Вскоре ущербный лунный диск пересекли другие две массивные фигуры. Они, издавая гул и мало скрываясь, также сели во дворе. Гудим не мог разглядеть в полёте этих существ, но ему показалось, что одно из них держало что-то большое под собой. Ни крыл, ни хвостов, никаких иных деталей разведчик не углядел. Тут справа от него потянул из ножен меч воевода, и его тихому скрежету завторила ещё пара мечей.

— Воевода, — позвал со двора Свитовинг. — Сокрой меч и поди сюда.

Уже спрыгнувший с сеновала Светобор, замешкался с обнажённым мечом в руке. Шибан схватил его за плечо и отрицательно замотал головою.

— Поспеши, воевода. Ночь, как и смерть, не будет ждать, — торопил волхв. — Иначе утро вновь будет хоронить твоего собрата. Здесь нет врагов.

Светобор приказал оставаться всем на месте и, вложив меч обратно в ножны, отправился на зов. Гудим неслышно подкрался к углу избы, за которым скрылся воевода и, присев, посмотрел во двор. Там, на столбе у двери в сени висела горящая лампа, свет от которой давал глазам людей видеть всё, что происходит в его небольшом круге. Роились насекомые и летели на огонь своей смерти. Глянув на воеводу и на лампу, у разведчика возникли нехорошие сравнения. За кругом света была непроглядная ночная тьма, и лишь неясные силуэты построек и травяного леса своими, более тёмными пятнами разукрашивали чёрный цвет этого времени суток. Тусклый свет озарял лежащего на земле человека, завёрнутого в нечто вроде широкой и длинной материи. Пелены были наполовину распутаны, и виднелись его голова, плечи и грудь. Это был явно мужчина, но лица и иных деталей Гудим разглядеть не мог. Также было непонятно — жив человек или мёртв. Подле него на корточках сидел Свитовинг и развязывал повязку на груди лежащего. За спиной волхва стояла, скрестив руки на груди, молодая, стройная и очень высокая девушка. Её облик был настолько необычен и удивителен, что взгляд Гудима оставался надолго к ней прикованным. Тут над головой разведчика послышался вздох — это Горазд, также занявший место дозорного, неотрывно взирал на деву-воина. Комбинированные латы, красивый «птичий» шелом, крепкое телосложение и длинный меч на боку, давали всем понять, что это именно воин, а красивые формы и величественный лик выдавали в юной особе решительную и высокородную девушку. Сам волхв выглядел пред ней сущим отроком, играющим в ногах у матери.

Немного поодаль, за пределами союзного человечьему глазу круга света, там, где чернилами ночи были облиты сени и крыльцо с большим навесом, виднелась высокая крупная фигура неведомого существа.

Всю дорогу, от угла избы до позвавшего его волхва, воевода также не отрывал взгляда от сказочной воительницы, но стоило ему вступить в круг света, как он тотчас бросился на колени пред лежащим человеком. Фигура, вытянувшаяся на таком знакомом и сейчас сильно заляпанном кровью плаще, была ему известна. Отлично известна.

— Ярый… — прохрипел Светобор, тормоша лежащего. – Друже, Ярый.

Первым не выдержал Шибан. Он услышал имя воина своей дружины и вылетел из-за угла с мечом в руке. В этот краткий миг произошло сразу несколько событий, которые разведчик едва смог спокойно воспринять, так как иные из них поражали разум своей нереальностью. Воительница рванула свой, превышающий любой меч дружины Светобора вдвое, клинок и встала в боевую стойку. Воевода вскочил и кинулся останавливать друга, а Свитовинг встал между девой и Шибаном и что-то закричал на незнакомом Гудиму языке. Краем глаза разведчик увидел движение сбоку от себя, быстрое и едва заметное, а где-то сверху, над их головами раздался тихий рык и скрежет когтей по дереву. Ворвавшись в круг света, Шибан встал, как вкопанный. Но остановил его вовсе не приказ воеводы, не окрик волхва и даже не грозный меч девы. И Шибан, и Светобор, и все дружинники во все глаза, с потрясением и великим удивлением смотрели, как из тени выступает гигант-воин с длинным рогом на голове. Шелом, панцирь, оружие, рост и рог — всё в этом величественном воине было диковинно и поразительно взгляду людей. На нём не было ни единого участка, не закованного в латы. Два шага — и великан закрыл собой деву, вытянул руку в останавливающем жесте, направленном в сторону Шибана и воеводы.

— Остановись, воевода, — прозвучал молодой и красивый низкий голос из-за забрала. — Мы не враги тебе, Светобор, тебе и твоим людям.

Вся дружина словно бы во сне наблюдала, как рука, закованная в латную перчатку, потянулась к шелому и откинула фигурный наличник наверх. На людей смотрел молодой, с короткими бородой и усами, ясноглазый, улыбающийся человек.

Словарь непонятных слов и выражений:

Карачун - смерть.

Язва - рана.

Благорасленно - благоразумно, лучше всего.

Остенити - защитить, загородить стеной.

Щуд - исполинское чудовище.

Зарок - предел, урок.

Урас - капризы.

Лепый - красивый.

Сокрой - спрячь, убери.

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 9. BOROUG DAURU

Глазу людскому предстала удивительная, потрясающая картина. Травяной лес, явно вырубленный на определённой кем-то границе, резко заканчивался, и с этого места начинался подъём по склону. Поначалу он был не крутой, но для усталых людских ног вполне ощутимый. Со стороны отряда склон был пологий, с остальных трёх сторон — более отвесный и крутой. По пологой стороне шла отличная, выложенная тёсаным камнем, широкая проезжая дорога. Большак, чинно и не торопясь, выходил из ворот широкой и прилежно вымощенной светлым камнем лентой, и прямой стрелой скрывался за лесом трав. Сами ворота располагались в круглой, высокой и широкой башне белого камня. На плоском и открытом её верху, за зубчатыми стенами, виднелись люди и реяли узкие длинные вымпела. От башни, в обе стороны, кругом шла крепостная стена из такого же белого камня, с таким же зубчатым верхом. Через одинаковое расстояние бег стен прерывали башни, похожие на главную, с воротами, но меньше размером. Узкие стрельчатые бойницы таращились тёмными зраками во все стороны света. А за белокаменными стенами, огромная и величественная, высилась сама крепость. Люди позабыли обо всём на свете и, задравши головы и открыв рты, молча взирали на это восхитительное сооружение. И, надо сказать, имелось, на что посмотреть.

Когда-то это было великих размеров могучее дерево. Какое конкретно, сказать было трудно, ибо время и различные орудия труда сильно постарались для того, чтобы это осталось тайной. Но к гибели древо привело всё же не только время, оно лишь запустило процесс, а некое физическое воздействие на него, которое сломало могучий ствол примерно в метре от земли. О том, что это был ветер-бродяга, а может, и секира молнии небесной, но никак не топор дровосека, говорили неровные края верхушки и длинные щепы с одной из сторон ствола. Эти щепы, словно зубцы корон государей древности, обрамляли вершину крепости. И самый длинный зубец располагался прямиком напротив главной сторожевой башни с воротами и пологого склона с дорогой. Время продолжило, и, наверное, продолжало до сих пор вносить свои изменения в огромный пень. Оно высушило его и истемнило кору до тёмного, чёрно-багрового цвета. И сейчас, в лучах заходящего солнца, крепость казалась пламенеюще-алой. Люди, а может быть, и иные обитатели здешних мест довершили преображение старого пня в величественную крепость народа сарланов. По всей поверхности поверженного древа были видны окна, карнизы и балконы, вырезанные прямо в стволе. На самом большом и выступающем вперёд балконе, нависающем высоко над землёю и расположенном напротив башни с воротами, зоркий следопыт углядел сарланов. Их выдавали величественный рост и чёрно-серебристые латы. Сталь сверкала в лучах заходящего солнца острыми иглами льда. Вокруг самого балкона поверхность древа была изменена каким-то орнаментальным рисунком. Вообще, во многих местах крепости-древа все неровности грубой коры также были выровнены, и по ней ветвилась красивая резьба. Всю крепость украшали флаги и вымпела, изображения на коих рассмотреть не представлялось возможным из-за дальнего расстояния и бликующего света заходящего солнца.

У границы искусственно вырубленного травяного леса отряд людей и сарланов ждал эскорт из пяти рогатых латников. Их начальник, мужчина несколько моложе Даранхамары, приветствовал всех древним жестом пробуждения природы и восхваления жизни. Рукой, вытянутой вверх и вперёд, открытой ладонью с растопыренными пальцами, он изобразил восход светила и победу над ночью,… над самой смертью. Даранхамара ответил тем же знаком, и новоприбывшие окружили путников. От прежнего кулака дальней стражи остались только молодая воительница Аварна да сам Даранхамара. Причём девушка, с гордо поднятой головой и независимым видом, вышла вперёд и повела отряд к воротам, оставив обоих начальников шествовать по сторонам от Искрена.

От границы травы до белокаменных стен было достаточно большое расстояние, которое поддерживалось в чистоте от всякой поросли и кустарников. Тропа, по которой они сейчас шли, была сравнительно неширокой и, выбегая из травяного леса немощёной серенькой тесьмой, наискось вела к распахнутым воротам и вливалась в каменный большак. К нему стремились такие же, как и под ногами Искрена, малые и извилистые пыльные тропки и мощёные дорожки. Вокруг было малолюдно. Вдали виднелся кулак рогатых воинов, двигающихся вдоль стены леса по дорожкам, в сторону крепости шли отдельные сарланы с кузовами на спинах и плечах.

Даранхамара попросил людей идти только по строго отведённой тропке, и ни в коем случае не сходить с неё ни на шаг. И, так двигаясь, люди и сарланы приблизились к крепости, и пошли под самыми её стенами. Искрен трогал рукой шершавый, белого цвета камень кладки и чувствовал мощь и силу твердыни.

У самых ворот четверым сарогпульцам встретился ещё один обитатель Закрова. Невысокий, по грудь следопыту, но коренастый старичок возился, стоя на коленях подле толстых, оббитых железом деревянных ворот главной башни. У него были широкие округлые плечи, мощные руки с буграми мышц и непропорционально большие ладони. Эти ладони напоминали огромные лопухи, кои росли у Искрена на родине, или большую семейную сковороду. Всё это не соответствовало представлению о пожилом человеке. О том, что это был всё же старичок, говорила его длинная и окладистая борода, закинутая через плечо на спину, небольшой нос, выглядывающий оттуда, и суховатый, ворчливый голос.

— Поскрёб починит, Поскрёб и не такое починить может… да вот только сызнова снесут, заполошные! — ворчал и ругался старичок. — Я ж сию двару который раз починяю, пятый, али шостый ужо?

Огромные баганы старичка оказались на диву ловкими и сноровистыми. Он отложил стамеску и взял, лежащий подле него, большой молот. Раздались, перемежая друг друга, громкие и тихие удары. Затем молоток вновь был отложен и в дело пошла стамеска.

— Выше, вздымай выше! — приказал старичок и показал рукой как надо.

Последние слова были адресованы крепкому, рослому сарлану, державшему тяжеленную створину ворот на весу. Тот подчинился и поднял её выше. Ни он, ни старичок не обратили внимания на подошедший отряд. Первый, по причине занятости и усердия в работе, а второй — потому что сидел спиной к пришельцам. На путников смотрели только воин, стоящий на карауле подле второй створы, и женщина-сарлан, подбоченившаяся и нависшая над старичком.

Женщина была пожилой, с волосами, подёрнутыми серебром седины, нити которой, союзно с другими, чёрными и густыми, длинной волной спускались на чёрный её хитин. На теле она носила белоснежную плотную рубаху с широким воротом и закатанными рукавами. Чресла закрывала длинная, ниже колен, юбка из алой материи. Талию её опоясывал широкий кожаный ремень с медными бляхами и подвешенным длинным кинжалом в металлических ножнах. Ноги были обуты в лёгкие плетёнки. Стальных лат на ней не было и в сквозных отверстиях, расположенных по краю рогового панциря, болтались маленькие колечки. Искрен увидел на незащищённых хитином местах, совершенно человеческую, бледно-розовую кожу женщины. На этой, стоящей, уперев руки в боки и щурясь на закат, сарланской женщине, было непривычно мало золота и металла вообще. По сути, единственной драгоценной вещью тут была висевшая на шее женщины золотая сканная гривна с фигуркой древа в центре. По краям гривны шли письмена на незнакомом Искрену языке. Главным же украшением могли считаться длинные и прямые власы, они искрились при каждом её движении.

Видимо взгляд сарогпульских ратников, что с интересом поражённого ребёнка блуждал по неприкрытой «необычности» женского тела, не понравился воину, стоявшему позади сарланки. Он сердито сдвинул брови и, выступив вперёд, заслонил собой женщину. Его рука, откровенно угрожающе легла на рукоять длинного кинжала, висящего на поясе. Узрев это, воин, дотоле державший створу, выпустил её, и она с глухим треском и скрежетом повисла на верхних петлях.

Искрен сдержал отработанный до автоматизма порыв выхватить свой меч, но за его спиной уже слышался звон вынимаемой из ножен стали. Он спохватился было остановить так внезапно разгорающийся конфликт, но его опередила сама женщина. Она отодвинула своего воина, и выступила вперёд с вытянутой рукой с раскрытой, в останавливающем жесте, ладонью. Звякнул о чёрную броню незамеченный браслет.

— Ana Andan, — властно, но спокойно и негромко сказала она. — Нет. Не надо стали. Мы не враги вам, не враги. Под Закровом живут многие племена людей и многие из них союзники нам. Будьте и вы нашими союзниками и гостями.

Её взор был направлен куда-то позади следопыта. Он оглянулся и увидел Градислава с обнажённым мечом в руке, оторопелым взглядом взирающего вокруг себя. Он последний догадался, в чём дело, и теперь явно не мог понять, кто враг, кто друг. Сумасшествие того положения, в которое попал их отряд, совершенно новый и необычайный мир, сумасшедшее напряжение в течение нескольких последних дней, кровавая битва и утрата нескольких дружей, — всё это сказалось на нервном состоянии как Градислава, так и всего отряда. Искрену пришлось дважды окликнуть его, прежде чем воин перевёл взгляд на своего командира. Градислав не сразу, но всё же успокоился и, подчинившись приказу, убрал меч.

К женщине подошла Аварна. Она положила правую руку с раскрытой ладонью и растопыренными пальцами на левую сторону груди и склонила голову. Женщина кивнула Даранхамаре, и он быстрым шагом, выйдя вперёд отряда на место Аварны, повёл людей дальше. Проходя мимо властной женщины, все воины сарланские повторяли жесты приветствия и уважения, подобные тем, кои творила девушка.

Отряд втянулся в по-вечернему тёмный и гулкий свод высокого подбашенного тоннеля. Со всех сторон на него глазели узкие бойницы, а сверху щетинилась острыми коваными зубьями поднятая стальная решётка.

За спиной следопыта раздался сварливый голос:

— Ну чего встал? Дёржи, давай воротину. Иначе и к зиме не поспеем. — Низенький старичок вновь принялся командовать воином, ранее держащим створу. — Али ты мнишь, что она сама собой на место встанет?

Обернувшийся Искрен увидел стоящую на одном колене Аварну, в руках которой был шелом. Закатные лучи солнца багрили длинные, до пояса, волосы девушки. Оказалось, что то, что следопыт изначально посчитал конским плюмажем на шишаке воительницы, были её собственные, продетые сквозь узкое жерло верхушки шлема и вытащенные наружу, волосы. Сейчас они заменяли девушке снятый шелом, густою сенью покрывали её главу и бармицей шелковистых нитей скрывали лицо, шею и плечи хозяйки. А вспышки искр осеняли звездопадом её прекрасную главу. Правая рука пожилой женщины-сарлана в благословляющем жесте лежала на склонённой голове Аварны. Затем она подняла молодую воительницу и ласково улыбнулась ей.

Весь отряд прошёл мимо внутренних ворот и оказался во внутреннем дворе. Подкованный сапог Искрена звонко ударил обо что-то, и это отвлекло его от двух женщин. Опустив очи вниз, следопыт узрел, что весь внутренний двор был выложен белым, тёсаным камнем. Меж плит везде пробивалась меленькая зелёная травка, было видно, что с ней специально никто не боролся.

— То обожжённая в печах гончарная глина. Антарские порошки да присадки, что замешивают в неё перед обжигом, делают из неё крепчайший камень, – пояснил сарлан. — Она от естества такая белая да жирная. Её мнозе по закровным землям добывается. Да лишь иные народы тайну ведают, как из неё камень делать.

Двор был большой и из-за клади казался совершенно ровным. Кое-где попадались более тёмные или более светлые камни. Сам двор не был пустым. Капитальные постройки отсутствовали, но то там, то здесь стояли красивые шатры разного размера с куполообразным верхом. Из ближайшего из них раздавался мелодичный перезвон стали, а откуда-то издалека, должно быть, из того шатра, над коим вился дымок, слышались звуки какого-то струнного инструмента.

Теперь, не сокрытой стенами и башнями, крепость предстала людям во всей её величественной красе. Она оказалась поистине громадной и могущественной. Весь её низ, на высоту дюжины метров, был выложен толстой кладкой белого камня, материал коего был схож с камнем во дворе. В сей клади не было ни окон, ни балконов. Лишь несколько рядов бойниц окружали стены крепости. Сама кладка была отвесной и, расширяясь кверху, образовывала широкий парапет. Вокруг парапета бежала и огораживала его, довольно высокая, зубчатая стена. За этой оградой виднелись рогатые шеломы часовых, мелькавшие между каменных зубцов.

Прямо над воротами внизу, парапет сильно расширялся и выдавался вперёд массивной «челюстью». Нависая над входом в крепость, колыхался на лёгком ветру стяг с двумя косицами. Его широкое, видное издалека, полотнище, крепилось на расположенном параллельно земле, длинном флагштоке.

На изумрудном фоне штандарта было изображено величественное животное — полуконь-полуптица с конским телом и головой, крыльями и хвостом коршуна. На птичьей голове вился рог, внося в облик невиданного зверя грацию и чистоту.

— Это тарандр! — с гордостью и уважением сказал провожатый, видя, как люди со вниманием и интересом рассматривают полотнище. — Наше священное животное.

Сарланский тарандр был покрыт перьями, стоял на задних ногах и бил передними копытами с мохнатыми бабками. Оба косых коршуньих крыла были расправлены. Голова с гневным росчерком глаз вскинута вверх, а чёрный клюв приоткрыт в клёкоте. Его тело обвивали тонкими стеблями вьющиеся растения, произрастающие из сердцеобразного семени у его копыт. Самая длинная лоза растения вилась, достигала шеи зверя и, загибаясь вниз, оканчивалась большой, голубой криной.

За парапетом с зубчатой стеной, что словно юбка хранила неприступность крепости и таила от лишних взглядов наготу древа, длилась ввысь толстая, бугристая, с глубокими неровностями, углублениями и наростами поверхность ствола. Кора его, за многие годы сама превратившаяся в камень, играла для крепости не меньшую роль в оборонной способности твердыни, нежели чем каменный пояс. Древесная резьба вокруг балкона-парапета оказалась ближе к следопыту, и он разглядел не только растительный и животный орнаменты, но и в сложном исполнении сцены боёв и сражений. Сами балконы и стрельчатые окна, часто разбросанные по всей поверхности ствола, оказались аккуратными, с карнизами и козырьками и затянутыми чем-то вроде прозрачной плёнки. Многие из них закрывали белые занавеси.

Выше, там, где начинались величественные зубцы, крепость уже было не разглядеть, посему Искрен просто не стал ломать и без того уставшую за день шею.

Перед отрядом прошёл, открывши рот на людей и их коней, и спотыкаясь на стыках широких плит с проросшей травой, ещё один невысокий старичок. Когда же он шествовал мимо Искрена, тот понял, что сильно ошибался. Старичок был вовсе не стар: открывший рот от удивления, шёл парнишка лет семнадцати. Невысокий рост, кряжистость и наличие небольшой бороды и маленького аккуратного носа, делали его схожим с пожилым или, по крайней мере, уже немолодым мужчиной. Парень мог похвастаться ровными белыми зубами, чистой гладкой кожей и ясными голубыми глазами. Следопыт, вспомнив мужчину у ворот, уже не был уверен, что в тот раз видел старичка, он посмотрел на ноги парня и заметил широкие большие ступни, обутые в лапти.

— Это струж. Их народ помогает нам в созидании нашей крепости. — Пояснил сопровождающий. — Стружи — одни из самых верных союзников сарланов.

Пока Искрен и бородатый парень разглядывали друг друга, отряд остановился перед входом в башню.

Вся громада столба крепости покоилась и опиралась на массивные, узловатые, иссушенные ветрами до каменного состояния, исполинские корни. Они служили и фундаментом, и пьедесталом дивного, нерукотворного строения. В эти могучие корни бывшего древа, что вгрызались в земную твердь, словно когти беркута в плоть жертвы, были вделаны высокие, полукруглые, двухстворчатые ворота. На каждой из створ лицом друг к другу были вырезаны два дивных животных, вставших на дыбы, и склонивших рогатые птичьи головы. Их обрамляли лиственные орнаменты и вязь ветвей. Два стражника, всё в таких же чёрно-серебристых латах, приветствовали путников. Воины были немного ниже и коренастей тех, что сопровождали отряд Искрена, а их чёрные панцири отливали синевой. Рог стражей был также отличен тем, что, недлинный, но очень широкий и мощный, он разветвлялся на два, образуя как бы рогатину с вогнутыми вовнутрь острыми краями.

— Это Мощнорогие. Воины племени Уграсарак, — склонившись над следопытом, прошептал Даранхамара.

Отличий в нагрудном щите следопыт рассмотреть не успел, так как мощные стражи-привратники взялись каждый за своё кольцо и потянули створы ворот.

— Сарланы не используют и не разводят лошадей. — Продолжал объяснять Даранхамара и, посмотрев ещё раз на коня Диментиса, добавил. — Но на этого коня под попоной соберутся посмотреть многие наши люди. По преданиям, на таких конях сражались в древности наши предки, и из таких коней Огнебог сотворил тарандра.

Искрен успел отметить, что сарлан ещё раз назвал своих сородичей людьми, как ворота распахнули свой огромный зев, и отряд вошёл внутрь твердыни.

Покои крепости были обширными, светлыми и с высокими потолками. Здесь не чувствовалась замкнутость пространства, как это бывает даже в больших залах и пещерах. Было свежо и сумрачно. Закатные лучи солнца, пробиваясь сквозь бойницы высоко под потолком, на пределе сил освещали огромное помещение, но висящие по стенам в кольцах факелы, ещё не зажигали. Искрена здесь поразил не столько объём пространства, сколько то, что всё вокруг было сделано, а точнее вырезано из единого и в едином куске дерева. Не было также ни столба или колонны, которые бы подпирали высокий потолок. Дальнюю стену следопыт видел плохо, но был уверен, что и там, как и на всём, куда бы ни падал его взор, были вырезаны искусной рукой лиственные и растительные орнаменты.

«Это всё дело рук мастеров-резчиков стружей». — Догадался следопыт. «Но сколько же понадобилось времени, труда и самих стружей, дабы сотворить такое…?!»

Ворота за ними закрылись, и весь эскорт, кроме Даранхамары, отправился по направлению к широкой лестнице. На нижних её ступенях стояли двое — седая женщина в возрасте, и таких же лет безволосый мужчина.

Накидка на женщине была с капюшоном, что скрывал её голову, и, спускаясь книзу, она шелестела по полу своими длинными концами. Знакомая Искрену сканная гривна с древом в середине и письменами по кругу, блестела золотом на длинной шее сарланки. Руки её были сложены на животе и спрятаны в широкие рукава. Украшений больше следопыт не увидел, но лик женщины соперничал с любым золотым украшением и каменьями. Острые, благородные черты лица выдавали знатное происхождение и чистоту крови. Все линии на лице: нос, подбородок, губы, скулы были словно вырезаны из камня резцом великого мастера. Когда она подняла глаза на вновь прибывших, заря вспыхнула и зажгла большой камень в обруче на лбу женщины. Её глаза и сами были способны зажечь солнце. Острые и проницательные, они спорили с янтарём в красоте и с закатом в яркости.

Мужчина, хоть и пожилой, но стройный и осанистый, был одет в чёрные штаны и чёрную же рубаху, перепоясанную ремнём с дорогой отделкой. На его ногах были небольшие кожаные сапоги, а на плечах — красная накидка, заколотая серебряной фибулой в виде трёхчастного косого креста, составленного из голов рогатых птиц. Голова мужчины была без волос, борода и усы коротко стрижены и седы, а его собственный рог был похож на рог Ардагдаса.

— Добро пожаловать в Крепость Древа, — громко и чётко сказала женщина. — Я Зарсия, помощница матриарха. А это Хадин — правая рука верховного сара.

Рука Зарсии выскользнула из рукава и указала на мужчину рядом с ней. На запястье блеснули электровые браслеты. Все пришлые люди отряда Искрена, все, кто мог, поклонились встречающим. И те, в свою очередь, склонили головы. Искры затерялись в седых прядях сарланки.

— Передайте своих усталых лошадей нашим людям, и мы позаботимся о них. Вы же и ваши товарищи можете найти приют в нашей крепости, сколько вам будет необходимо, — закончила она. — Следуйте за мной. Вас ждёт покой и отдых.

Зарсия поклонилась и, повернувшись, пошла вверх по лестнице. Следопыт и его дружинники передали лошадей подошедшим сарланам, которые так же, как и встречающий Хадин, были одеты в простые одежды и блестели совершенно безволосыми головами. Путники, взяв лишь некоторые сумы с крупов лошадей, двинулись за женщиной. Носы с раненым и павшими собратьями, завёрнутыми в плащи, понесли вслед за ними сарланы. Хадин замыкал процессию.

Широкая лестница, дойдя до площадки, раздваивалась и шла дальше, всё выше и выше, в двух противоположных направлениях. Их повели по правой лестнице и, в появляющихся то там, то тут бойницах, люди увидели обратную, рассветную сторону леса. Сама крепость давала здесь большую тень, и поэтому казалось, что закат уже избыл себя, и солнце скрылось за горизонтом, принеся глубокие сумерки. Зажгли факелы, и Искрен, поднимаясь вверх по лестнице, стал разглядывать резьбу. Узоры листвы и звериные мотивы здесь присутствовали повсеместно, забирая всю свободную площадь стен и невысокого потолка. Сама лестница шла спиралью, слегка заворачивая по кругу, огибая всю башню по периметру. Наконец, на большой площадке она встретилась и вновь разминулась со второй своей сестрой-близнецом. По ходу шествия, по обе стороны коридора, частенько попадались разного размера двери, и даже двухстворчатые ворота. И вот когда процессия сделала очередной полукруг, и в бойницах забрезжило изрядно откромсанное горизонтом, но всё же выглядывающее тонким серпом над ним, закатное солнце, Зарсия остановилась подле большой и высокой, даже для роста сарлана, обитой железом двери. Она отворила её и та, не запертая, раскинула за собой длинный коридор с дверями по обеим сторонам. Углубившись по коридору, провожатая остановилась у первой же двери.

— Это ваши покои. Располагайтесь и будьте уверены в защите ваших жизней и жизней ваших коней. Хадин поможет вам устроиться.

Зарсия поклонилась и пошла вместе с Даранхамарой далее вверх по лестнице. Хадин отворил дверь большим железным ключом и, толкнув её, гостеприимным жестом пригласил дружину следопыта войти.

Зажжённые в кольцах факела не нарушили красивое зарево, освещавшее три просторные комнаты с большими окнами и одной маленькой — тёмной и прохладной. Мебель и обстановка были простые, но добротные и очень удобные. Как раз для того, чтоб усталый путник нашёл себе прибежище и отдых. По стенам стояли широкие лавки, на одной из которых стопками лежали перины, покрывала и подушки. В передней комнате, светлице, пол был ничем не застлан, но в её центре стоял большой стол со скамьями и стульями. На небольшой балкон выводила дверь, а глухую стену красил камин. Две другие горницы радовали босые ноги мягкими половиками, а глаза красивыми коврами на стенах. В них тоже были лавки и свежее спальное бельё. Искрен приказал положить раненого Ярого в одну из комнат с окном, а павшего в тёмную комнату без оного. Сами воины разместились во второй горнице с выходом на балкон.

— Наша жрица посетит раненого и сделает всё, что сможет. А мёртвого упокойте по вашим обычаям, — сказал Хадин, когда все вроде бы расположились. — Матриарх предоставляет вам для упокоения наш курганный холм с должным уважением и необходимыми ритуалами. Птица света сопровождает каждого павшего и умершего нашего брата и сестру, но ваши обычаи мы не нарушим.

Дружинники поблагодарили хозяев и пожелали совершить краду сегодня на закате.

Хадин продолжил:

— Завтра Верховный сар и матриарх захотят лично познакомиться с вами и приветствовать вас. Также, возможно, они расспросят вас о том мире, откуда вы пришли. И, буде на то ваша воля, Верховная жрица — Птица света, завтра на закате проведёт ритуал Божьего ока. — Голос пожилого сарлана был негромким и слегка хрипловатым. Он подождал, не будет ли вопросов, и закончил:

— Вы не пленники в стенах Борог Дауру, но передвигаться по крепости необходимо только с провожатым. Немного позднее он придёт к вам.

Хадин выслушал пожелания по поводу упокоения и, кивнув головой, вышел.

Четверо сарогпульцев сидели на лавках, и устало перебрасывались репликами о минувшем дне. Диментис находился в горнице с Ярым, которому становилось всё хуже. Он то стонал, то вновь затихал, а то порывался вскочить, но не мог и тогда лишь кричал, громко и страшно. Но вот, наконец, в дверь постучали, и в светлицу вошел Ардагдас. Он улыбнулся и сказал, что будет их проводником и что в стенах крепости теперь он отвечает за них. Искрен обрадовался, что прислали именно Ардагдаса, и хотел было заняться расспросами, как дверь вновь приоткрылась, и вошли Аварна с двумя пожилыми сарланками. Одна из них, самая пожилая и седая, была одета во всё красное и выглядела, как обещанная Хадином жрица. На ногах у нее были сапожки из тёмно-красной кожи. А на голове — покрывало и кожаная диадема с ветвистым древом на лбу. Россыпь бисера очерчивала одеяние и украшала богатую и сложную вышивку. Вторая её помощница, одетая в светлую накидку, несла в руках большой деревянный сундучок. Ардагдас поклонился ей и проводил в комнату с раненым. Сарланки выпроводили из неё Диментиса, и жрица под негромкий говор Аварны стала осматривать раны Ярого. Аварна что-то говорила и даже показывала руками, на что жрица лишь качала головой. В дверь вошли два сарлана, по рогам которых Искрен причислил их к племени Мощнорогих. Сарланы внесли каменный жертвенник-алтарь на ножках в виде звериных голов. Оставив алтарь в комнате у жрицы, Мощнорогие вышли и остались ожидать за дверью.

Тем временем в комнате запахло жжёными травами и терпким снадобьем. Ардагдас объяснил, что жрица с помощницами приносят жертву и возносят молитвы. Всех любопытных он призвал к терпению и запретил входить в комнату с раненым. Дружинникам ничего не оставалось делать, как, рассевшись по лавкам, ждать окончания цельбы.

Но её окончания они так и не дождались. Вошёл Хадин и сказал, что всё, о чём просили для упокоения, готово и можно приступать к скорбным ритуалам. Вошли всё те же мощнорогие с носами, и дружинники, погрузив на них тело павшего своего брата, отправились за Хадином вниз по лестнице. Всю дорогу их сопровождали молчание утраты, мягкий багрянец вечера, лившийся сквозь узкие бойницы-окна, и сочувствующий Ардагдас, замыкающий процессию.

Они спустились и вышли из крепости через небольшую дверь с противоположной главным воротам, восходной стороны. А, пройдя по большому внутреннему двору, прошли через восходные же ворота крепостной стены, и вновь попали в царство трав до небес.

Идти пришлось недолго. Вскоре скорбная процессия оказалась на большой поляне, очищенной от всяких трав и наполовину заполненной курганными холмами. Курганы были сплошь покрыты большими белыми цветами, которые, казалось, словно светились в сумраке вечера. В центре поляны виднелся самый великий из курганов. Он, как пояснили сарланы, принадлежал их первому сару и праматери всех сарланов. На этой же огромной усыпальной поляне нашёл покой и воин из далёкого сарогпульского княжества, что находится совершенно в ином и недоступном ныне мире.

На краю поляны, в стороне от сарланских захоронений, ровным кругом была вырыта глубокая яма и выставлен невысокий, ровно по колено, тын из травин. К нему с внутренней стороны были прислонены вязанки с сушняком. А в самой середине круга высилось сооружение из прямых и струганных толстых стеблей. Это была воздвигнута величественная крада, и политые маслом дрова под последним ложем витязя, блестели в закатных лучах. Светило провожало своего сына в последний путь к Роду. Оно приветствовало его и напутствовало.

Разговоров не было. Сарланы выстроились полукругом вокруг погребального костра и молча взирали на лежащего на вершине воина. А люди деловито и привычно совершили краду, сложили нужным образом поленья и разместили на самом верху, лицом к небесам и ближе к Роду-батюшке, своего павшего товарища.

Искрен принял из рук Светополка большой факел, поднёс его к промасленным поленьям и тут же запалил сушняк. Пламя жадно и яро взвилось до небес и вскоре подобралось к телу Бронислава. Он лежал в одном чистом исподнем, и через его открытые глаза, вверх на создателя, смотрела его душа. Она видела Ирий, и ждущего её Рода.

Пряча сокровенный момент отлёта души в пресветлый Ирий, встал призрачной завесой, милосердный дым. Вьющийся от вязанок сушняка, он милостиво укрыл таинство, задёрнув сие происходящее занавесью серого дыма. И в этот миг, в этом сумасшедшем танце виделось каждому своё. Огненные языки складывались в причудливые узоры, дикие рисунки, и, наконец, усталые воспалённые глаза начинали видеть живые, осознанные картины.

Все, кроме Светополка, молча и задумчиво взирали на пляску языков пламени в погребальном костре. Старый воин не смотрел в бушующий пламень. Светополк смотрел в небеса, где начинающие проступать точечками звёзд небесные лоси, своими добрыми и справедливыми глазами скорбно взирали на постепенно подбирающийся к телам павших воинов, огонь. Светополк не ведал Рода таковым, каким его знали и понимали другие воины дружины. Его вера была древней и принадлежала совершенно не этим краям, и совершенно не этому народу. Его вера, вера сильных и высоких охотников, вера могучих северных воинов-великанов была растворена в самой природе и приближала, окунала в ласковые объятия небесной матери.

Огонь добрался до павшего, и душа витязя отлетела в потемневшую небесную высь. Дружина затянула прощальную песнь, песнь славы и вечной жизни. Вечной в памяти боевых братьев и жизни в чертогах Рода. Сарланы понемногу втянулись, и их полукруг красивыми и грозными голосами на неизвестном и непонятном языке создавал чистый фон из медленного и звучного напева.

И вот огонь поглотил всё сооружение, и бушевал на самом его верху. Его языки лизали почерневшее за это время небо, и продлевали закатный свет, не желая отпускать дневное светило в мир мрака. В этом небольшом круге, среди курганов и захоронений, продолжал пламенеть последний закат жизни отважного воина.

Когда же вся верхняя платформа полностью выгорела, а налетевший северный ветер развеял прах павшего, всё сооружение зашаталось и обрушилось в подготовленную под ним яму. Песни стихли, и люди насыпали пепел в лепной, специально выбранный для сего действия, обожжённый красным лаком, глиняный горшок. Урну запечатали воском, установили в горячую ещё землю, покрыли белоснежным полотном и насыпали высокий курган земли. На него установили заранее срубленную домовину о четырёх столпах и с двускатной, крытой лемехом, крышей. В ней, на полу, сложили все воинские доспехи и вооружение павшего собрата так, чтобы те образовали человеческую фигуру. Сарланы принесли большие куски дёрна и выложили ими холм. Домовина и «сосуд мал» — горшок с прахом — будут отныне в надёжном и защищённом месте.

На сем погребальный обряд сарагпульцев был окончен. Но сарланы решили вознести должное павшим и дополнили курган своими символами. Они воздвигли и уложили массивный белый камень, пообещав Искрену высечь на нём имя павшего, а по весне высадить на новом кургане большие красивые цветы ярко-красного цвета.

К сожалению, захоронить Бронислава по-настоящему и соблюсти все необходимые обряды, подобающим образом было невозможно. Пришлось справить краду по-походному: без специальных горшков-печей с лепными животными, без свистящей стрелами и звенящей сталью тризны, и без дружной и богатой стравы. Но вся дружина верила, что наступит срок, и в один из дней соберутся все уцелевшие товарищи, и отдадут должное всем павшим другам.

Обратный путь, как показалось следопыту, был вдвое длиннее, и к двери их покоев с людьми дошёл только Ардагдас. Солнце за это время окончательно село за горизонт, и в покои проникла тьма, которую, впрочем, смогли победить дополнительные факелы, принесённые всё теми же двумя мощнорогими сарланами. В одной из комнат всё ещё продолжалась цельба, и люди расселись по лавкам вокруг стола. Молча, каждый в собственных мыслях, они принялись ждать исхода лечения.

Но ожидание продлилось недолго. Ночь только началась, тихие спокойные голоса женщин и громкие крики раненого, наконец, стихли. Первой из горницы вышла Аварна. Она окинула быстрым, но пристальным взглядом серых глаз всех присутствующих мужчин, и скрылась за дверью. Вошли двое мощнорогих и унесли алтарь. Затем из горницы вышла жрица, за ней следовала её помощница с сундучком в руках. Жрица заговорила шепотом, и Ардагдас, склонившись к её устам, принялся слушать, лишь изредка качая головой. Свою речь она направляла Искрену, глядя прямо ему в глаза. Последние свои слова жрица произнесла громче, и он услышал знакомое:

— Namu Masta, odu Masta.

Жрица накинула покрывало на голову и, не прощаясь, вышла за дверь. Вместе с ней и с её последней помощницей комнаты покинула и последняя надежда воинов. Всем и без перевода Ардагдаса было понятно, что дела у их товарища плохи.

— Плохо. Матарг Маграу сказала, плохо, — подтвердил догадки Ардагдас. — Яд, чевер, достал до сердца воина. Опутано тленом. Когти его теперь глубже ранят сердце. Всё сильнее и туже душит хватка.

Искрен прошёл в комнату к Ярому и встал перед лежаком на колено. Подле раненого уже сидел Диментис и трогал его лоб. За следопытом вошли и остальные.

— Матарг сделала всё. Её сил больше не хватает. Смерть в этом воине сильнее её умения, — продолжил последовавший за всеми сарлан. — Матарг отвоевала ночь у тьмы. Но только ночь! Ночь уйдёт — уйдёт и жизнь.

Усталые, раненые, потерявшие свою родину, люди стали рассаживаться, где придётся в комнате Ярого. Светополк сел на пол у него в ногах и, откинувшись на стену, закрыл глаза. Градислав тяжело опустился на скамью недалеко от всех и, опершись локтями о колени, спрятал лицо в ладони.

— Но ночь не проиграна, брат! — Ардагдас присел рядом с Градиславом и положил ему руку на плечо. — Матарг говорит, надо везти к Свитовингу. Свитовинг — великий целитель, Свитовинг — волхв! С ним победит жизнь. Но может потребовать плату. Плата может быть большая.

— Какая плата? — хрипло спросил Искрен и поднял голову на сарлана.

— Ведомо только Свитовингу. Золото, лошадь, услужение… жизнь. Но решение принимать сейчас, — сказал Ардагдас. — Сарлану всю ночь успариться до Свитовинга. Там надо быть с ответом. Дух воина ярый, и ночь наша длиннее вашей. Но коротка для рассчётов. Думай сердцем, вожатый.

— Я пойду с вами к волхву. И там решу, — сказал Искрен. — Жизнь за жизнь — это не по-моему. Коли так потребуется, я не согласен.

— Нельзя тебе идти, — замотал головой Ардагдас. — Сарлану ночь, коню — три ночи. И три дня. И не успеть. И много вас. Кони с вами… всех сарланы не возьмут.

Искрен вспомнил быстрое и проворное передвижение сарланов в четвероногом положении по пересечённой местности, и признал справедливость слов Ардагдаса. Да и не мог он оставить этих людей, боевых своих товарищей невесть где, неведомо зачем.

— Что за волхв сей? — спросил Светополк. — Злобник аль какой? Жизни чужой не запросит?

— Ничьей жизни не запросит, — улыбнулся сарлан. — Услугу запросит. От тебя, вожатый. Решай сердцем. Сейчас.

Наступило молчание. Искрен, по очереди, взором обводил каждого из своих воинов и, заглядывая им в глаза, спрашивал ответа.

Глаз Градислава он не нашёл. Его взгляд тонул в скорби и утрате. Светополк устало и молча смотрел на следопыта. Глаза старого воина не излучали света, как это бывало обычно, они были тусклы от усталости и пережитого. Диментис, всегда имевший своё мнение, но никогда не выражавший его вслух, слегка и как бы иронически улыбаясь, ждал решения своего командира. Искрен хотел было обратиться за советом к ромею, но вдруг понял, что решение придётся принимать ему самому. Готовность и подсказку выражали лишь глаза Ардагдаса. Следопыту нравился молодой сарлан, он вызывал уважение. Ведь это Ардагдас бился в первых рядах при атаке на двуехвостов, и это он был ранен проворным вражеским копьём. Следопыт не знал, насколько тяжело ранение, но он видел кровь, обильно текущую из щели между латами. И кровь та была красная, человеческая. Тогда он уже доверился сарланам. Доверился, потому что выбора иного у него не было. Вот и сейчас никакого выбора, приемлемого выбора у него нет. Здесь у него уже лежали, доныне доверившие ему свои жизни, два воина. И уже более никогда он не услышит их голосов, и не поймает их взгляды.

— Кто повезёт Ярого? — спросил Искрен. — Если ты или Даранхамара, то я согласен.

— Я успарюсь! — обрадованно сказал Ардагдас. — Побратим мой, скорый на тихое и быстрое успарение, со мною будет. Сыщу третьего, и двинемся.

Искрен не всё понял из речей сарлана, в том числе слово «успариться» было одно из непонятных ему слов, но он решил списать всё на плохое знание Ардагдасом его языка. Следопыт взял в руки холодеющую ладонь Ярого и, не глядя на сарлана, ответил:

— Я согласен, Ардагдас. Сделай всё возможное, чтобы мой друг жил.

Ардагдас поднялся и вышел за дверь. После его ухода Градислав вновь зарылся лицом в ладони, а Светополк откинулся и закрыл глаза. Искрен почувствовал на себе пристальный взгляд и, подняв голову, увидел глаза Диментиса. Он ободряюще улыбнулся, и утвердительно покачал головой.

Светополк первым нарушил молчание:

— Вместо него должен был быть я, — прошептал он.

Искрен понял, о чём так тяжело размышлял старый воин. У Светополка дома осталось три сына примерно того же возраста, что и погибшие.

— У меня к Роду тоже гораздо вопросов, — сказал он, помолчав. — Но ему сверху виднее.

— Старое древо рубят в печь. Молодому же должно цвести, — продолжал говорить с закрытыми глазами Светополк. — Ведь сухое древо не плодоносит.

— Сухое древо – мертво, и падает само от ветра или под топором. И только под большим, старым, раскидистым древом можно укрыться от ветра, дождя, зноя, — улыбнувшись, ответил Искрен.

Старому воину на плечо легла рука Диментиса, и Светополк открыл глаза.

— Благо вам, други, — ответил он.

Так они просидели недолго. Дверь открылась, и в покои вошли сразу пятеро мужчин. Двое уже знакомых людям мощнорогих сарлана принесли большое количество пелён, две длинные жердины и кожаные ремни. За ними вошли Хадин, Ардагдас и незнакомый сарлан. Искрен понял, что видит пред собою ещё одного представителя доселе неизвестного ему племени. Сарлан был немного ниже всех вошедших, и гибче. Латы его были матово-чёрными, без всякого отлива и примесей. И «тёплые» – родные, и стальные – прицепляемые, менее мощные и более утончённые. Сталь панцирных перьев была также не похожа на всё виденное следопытом ранее. Пластины не звенели, а были закреплены как минимум на четырёх кольцах. При движении ни одно пластинчатое перо, ни один стальной сустав, ни одно колечко не издавали ни малейшего звука. Только тихое поскрипывание толстой вываренной кожи сапог. В отличие от доспехов Даранхамары и всех остальных, своим цветом сталь не отличалась от родного панциря и также копировала тьму и матовость ночи. Рог неизвестного воина тоже был не таким, как у других. Серповидный, сильно, как рог молодого месяца, загнутый назад, он не отличался длиной, но по обе стороны его края были остро заточены. Обоюдоострый рог имел также цвет ночи.

У «серпорогого», как про себя назвал этого нового сарлана Искрен, вместо одного длинного меча, коим были вооружены практически все виденные Искреном сарланы, новоприбывший обладал двумя мечами покороче, которые, однако, даже для дюжего Шибана стали бы огромными двуручными орудиями рубки. Крепились они на грудных пластинах крест-накрест, рукоятками вверх. Мечи освобождали место на поясе, и там располагался закрытый горит с хранящимися в нём одновременно луком и стрелами. Горит был обшит по краю остроконечными звёздами с косыми солнечными знаками. Место на боку напротив занимал недлинный кривой нож.

Мощнорогие воины под руководством Хадина принялись вязать из двух длинных и двух коротких жердин подобие рамы, а затем затянули её пеленами. Ярого они также хотели спеленать, но Искрен остановил их, сорвал с себя плащ и бережно обернул им друга. Чем он руководствовался в тот момент, наверное, не сказал бы даже он сам. Возможно, желал как-то отстранить брата по ружию от чужого полотнища, оставить с ураненным что-то своё или неким сакральным образом оградить его. А, возможно, в сей миг на него действовали провидение и воля бога Рода. Плащ Искрена был несвеж и далеко не чист, покрыт разводами соков травин, пятнами земли, а на плече растеклось и уже побурело огромное пятно его собственной крови.

Ярый был поверх спеленат сарланами уже в их полотнища, и аккуратно уложен на конструкцию. Узкие полосы ткани накрепко привязали раненого к носилкам. Кожаные ремни были отданы Ардагдасу, и тот принялся надевать их на себя. Один ремень он закрепил через шею на плечах. Второй был пропущен через спину, за талию, и оба его конца повисли до самого пола. Когда сборы закончились, Ардагдас подвёл и представил неизвестного воина с серповидным рогом.

— Это мой побратим, Дымкар. Он Массава! — с гордостью сказал Ардагдас, обнимая друга за плечо. — Чернолунные воины живут ночью и владеют тьмой.

— Побратим? — переспросил Градислав.

— Уже три лета, — кивнул головой Ардагдас, и указал на один из вырезанных рисунков на своей левой грудной пластине.

Там, тонкой и красивой резьбой были изображены два направленных вверх меча. Клинки их переплетались друг с другом, а на рукоятях виднелись неизвестные Искрену письмена. Круглые навершия обоих мечей также несли на себе по одному крупному символу или знаку. Оба меча дополнительно были обвиты гибкой лозою вьющегося растения, борозды достаточно глубоки и чётки. Затем Ардагдас указал на пластину Дымкара, где на том же месте следопыт увидел такой же рисунок.

— Не печалься. Всё будет хорошо. Я не ведаю, что попросит волхв. Но твой друг будет жить, — улыбнулся Ардагдас, положив руку на плечо Искрену. — Успаримся обратно, поведаю о побратимых фрименварах.

Он что-то сказал на своём языке мощнорогим, и те, взявшись за жердины, подняли Ярого и понесли к выходу. Искрен и Диментис последовали было за ними, но были остановлены Хадином.

— Вам лучше оставаться в покоях, — тихо проговорил он. — Путь наверх длинный. Придётся проходить много переходов и этажей, а также несколько постов охраны.

Следопыт смотрел, как выходят сарланы и выносят на нóсах Ярого. Он хотел бы пойти с ними, но волю хозяев нарушить не решился. Было понятно, что далеко не всё доступно для глаз хоть и дружественных, но всё же незнакомцев. Искрен после крады и всяческой помощи от сарланов окончательно доверился им и не противился.

На пороге Ардагдас остановился и, оглянувшись на людей, улыбнулся и сказал:

— Позабыл обмолвить. Аварна будет третьей с нами. Она хороший лекарь и превосходный боец. — Махнув рукой, он вышел.

Хадин также с поклоном удалился, и четверо мужчин вновь остались одни. Но вскоре в дверь постучали, и вошли те же двое мощнорогих и принесли большую бадью с чистой тёплой водой, пустую лохань, ковш и густой пенный отвар для мытья. А затем, оставив всё это, они вернулись с едой и питьём в большой плетёной корзине. Люди поняли, что теперь до утра их оставили одних.

Долгое время никто не сходил со своего места, не вставал и не затевал речей. Первым тишину и сон траура нарушил Диментис. Он встал и, взяв бадью, попробовал поднять её и унести в свободную горницу. Он явно переоценил свои силы. Бадья оказалась настолько тяжела, что ему пришлось оставить сию затею. Услышав возню, Светополк принялся помогать эллину. Следом поднялся Градислав и взялся за пустую лохань с ковшом и мылом. А вскоре послышалось звонкое, в продолжающейся тишине, плескание воды. Мысли Искрена нарушили вышедшие из банной горницы, Градислав и Диментис. Они появились голые по пояс и в закатанных до колен портах. Головы их были мокрыми, а на теле блестели капли воды.

— Поди, окупнись, архимагир, — подсел к нему Диментис. — Смой тяжесть дня ушедшего.

От воина пахло мятой и свежестью. Следопыт не стал противиться и поплёлся за обещанной свежестью. Там его встретил Светополк, по-хозяйски раскладывая свежие рушники, и бережно наливая чистую воду. Он помог Искрену, и, когда они вышли в светлицу, их ждал стол с аппетитной снедью. Трапеза прошла в тишине, без разговоров. Холодное мясо, пшеничный хлеб, молоко и зелень уплетались голодными мужчинами молча и с большим удовольствием.

Отдыхать легли все в одной горнице. Но на мягких свежих постелях хозяев спалось тяжело и маятно. Причиной тому были не перины и одеяла с подушками. За эти несколько дней они потеряли свой мир, обрели новый и понесли утрату среди своих собратьев. Приграничные схватки с кочевниками, рейды в степь за добычей, погони за хитниками, войны с иноземными княжествами... Все эти нередкие боевые столкновения постоянно забирали жизни воев как простых, так и опытных. Но кованая дружина Великого князя редко теряла своих витязей. И вот теперь один из них отправился к Роду, уснул навек для этого мира.

Ныне сон оставшихся в живых усталых дружинников был тревожен и беспокоен. Тяжесть дня некрепко смежила очи людей, но сновидения их повторяли и страшно изменяли виденное днём. Искрен просыпался в ночи от тяжёлого сна и духоты, лежал с открытыми глазами и прислушивался к тишине за окнами и тревожному сну друзей. И каждый раз он видел тёмную фигуру Светополка, сидевшего на балконе, поджав колени к груди, и смотрящего в прохладу осенней ночи. Его мощная фигура отчётливо виднелась в свете перевалившей за крепость луны. Перила балкона были коваными, а сам балкон сделан непосредственно на каком-то выступе древа.

— Светополк, — тихо позвал его Искрен.

Старый воин не пошевелился. Следопыт увидел, как его губы что-то шептали в небо. Это не был монолог. Произнеся несколько фраз, Светополк замолкал, прислушиваясь. Искрен не стал тревожить воина и, повернувшись на другой бок, вновь, уже до утра, уснул беспокойным сном.

Словарь непонятных слов и выражений:

Двара сарматск - створа ворот.

Крада - сожжение умершего.

Тризна - военные игры, соревнования после похорон.

Страва - поминальная трапеза после похорон.

Приглашаю всех в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Полностью проиллюстрированная вселенная боевой сказки и приключений ждёт Вас!

Глава 10. ЭПИЛОГ

Великий князь ещё раз обвёл всех многочисленных присутствующих своим цепким и внимательным взглядом и, помедлив для важности, высоко поднял здравицу.

— Ну, в добрый путь, дети мои!

Изящный, длинный и богатый кубок блеснул в свете свечей золотой сканью, серебром чернения и ценными каменьями в узорочье. Высокий подиум, на коем возвышался престол за спиной Великого князя, делал его выше всех не только по власти, но и возвеличивал среди присутствующих. Тут же на воззвание князя, в первый и в последний раз громко возвысивши свои завсегда тихие и усталые голоса, стали шумно подниматься пиршествующие. Доселе все молча и со вниманием слушали недлинную поздравительную речь князя и отца виновников торжества, его последующие наставления и поучения. Люди, князья, володетели набольшие, властники, племенные вожди, родовые старейшины и даже одна Великая мать… их было очень много. И все были лично. И никто не отделался старшими сыновьями, хотя и они тоже были, ни воеводами с подарками, хотя и они также присутствовали, ни даже пышными делегациями своих жён с длинным обозом даров и сопровождающими. Хотя и жёны, и дары, и сонм сопровождающих опять же имелись. И всё потому, что это была не просто свадьба детей двух владетельнейших господарей всех ближних и дальних земель, это было представление будущего в недальнем времени нового Великого князя и их господаря. Это была, пусть и негласная и неофициальная, но крайне символичная передача престола.

Золотые кубки, резные чары и окованные рога сдвигались, расплёскивали ромейские вина, славянские меды и дикие, крепчайшие браги, и каждый из обладателей той или иной ёмкости с тем или иным напитком тянулся, вставал, шёл через весь зал и старался сдвинуть свою здравицу со здравней Великого князя. Всё ещё пока грозного и могучего, их господаря. Ведь такое действо, чтоб каждый из присутствующих мог сдвинуть кубок с самим Сарагпульским Великим князем, у совершеннейшего большинства было единственным в жизни.

Последним к князю подошёл жених. Он не ударил своим кубком о кубок хозяина престола.

— Отец… — слова застряли и потерялись в чувствах. — Благодарю… отец.

Он преклонил колено и, склонив главу, поцеловал руку отца, персты которого унизывали дорогие массивные печати и кольца. Великий князь поднял сына, заглянул ему в глаза и, улыбнувшись, расцеловал в обе рдеющие радостью ланиты.

— В добрый путь, сын мой, — повторил он окончание своего тоста и залпом выпил мёд из кубка.

Огромная гридня, в коей и происходило празднование, взревела «Ура!» боевыми возгласами на нескольких языках. Люди вставали со своих мест за столами, выходили навстречу молодому княжичу и чествовали его.

Княжич отправился на своё место через весь зал, принимая поздравления и отвечая на рукопожатия. Он шёл сквозь толпу людей знатных и великих, зная и узнавая каждого, и единственный человек, которого он совершенно не ведал, сейчас ждал его на противоположном трону торце стола. Красивый карий цвет миндалевидных глаз бликовал пламенем тысячи свечей. Слегка широкие скулы, некрупный, правильный нос и красивые, карминовые губы… всё было незнакомо, маняще и возбуждающе. Карий цвет очей пригас, пойманный васильковым взглядом княжича, и глаза потупились, но алые, чувственные уста слегка улыбнулись, нижняя губа приоткрылась по-детски невинно и обнажила белейший проблеск жемчуга меж кармином. Когда княжич обернулся к трону, отца на пьедестале уже не было.

После того, как Велимир, его сын и теперь уже единственный наследник, скрылся в толпе поздравляющих, Ладимир отстранил свою руку с пустым кубком в сторону. Сосуд тут же был подхвачен личным княжьим чванчьим, верно ведавшим малейшими знаками и командами своего господина. Великий князь развернулся и, не глядя боле ни на кого, миновал большие створки стрельчатых врат. Из гридни он вышел на улицу и, пройдя по тёмному двору, направился к своим хоромам. Ладимир специально выбрал этот путь, проигнорировав крытый мост, ведущий из веселившейся залы гридни в его тихие тёмные покои. Великому князю надо было пройтись и подышать свежестью ночи и ароматами приближающейся осени. Осени, что надвигается и на его владения, и на лето его жизни. Хотя в сердце у Ладимира уже давно была зима.

Гридня сверкнула тёплым светом свечей и жаром веселья и на миг осветила открытым зевом створ весь двор пред главными каменными воротами в город. Из радости свадьбы и веселья празднования выдвинулась фигура крупного мужчины и, не таясь, пошла по следу князя. Фигура эта поправила длинный кинжал на богатом поясе и по ходу движения внимательно оглядела двор.

— Я потребуюсь? — подошедший встал подле князя и, выпрямившись, положил руку на кинжал.

Пленк, как всегда, был немногословен и собран. Ещё при его сыне он бы облокотился на высокие перила крыльца или свил тяжёлые руки на груди. Но пред своим господарём Пленк, его первый гридь и главный телохранитель, вёл себя строже и настороженнее, чем при ком бы то ни было. И так оно и должно было быть.

— Всё готово? — Ладимир попытался заглянуть в глаза Пленка, но луна лила свой серебряный свет на его широкую спину, оттеняя и скрывая очи.

— Готово, князь, — ответил тот и утвердительно кивнул головой.

— Ступай тогда. Собирай всех, кивнул ему князь. — Квирен скличет тебя.

Русич кивнул коротко стриженной головой и направился в сторону конюшенного двора.

Пленк пришёл к князю от полуденных славян, но по рождению был русичем, подобранным одним малым племенем на поле брани, выпестовавшим молодца и залечившим его раны. Молодец окреп и уверенно встал на ноги, но, оказавшись рослым и дюжим витязем, не пожелал славянской участи мирного народа. Отринул косу, отложил борону и, взяв свои пожитки, ушёл к Великому князю Ладимиру на поклон и на службу верную. Князь принял Пленка, пригляделся пару лет к новобранцу, проверил бойца в дюжине полей ратных и по достоинству оценил верность, честь и силу русича. Оставил его при себе и положил ему сторожить стольный град в его отсутствие. Когда же господарь находился в Сарагпуле, Пленк был личным телохранителем и начальником гридней великокняжеских. Русич носил сарматскую тяжёлую броню, полный доспех, сплошной, закрытый панцирь и массивный шелом, обликом напоминающий родовое животное его племени — красную рысь.

Князь проводил взглядом звериную походку своего гридня и невольно в очередной раз сравнил его с крупной, матёрой рысью. Пленк скрылся за поворотом, и Ладимир остался один. Что-то посвистывало в зарослях за покоевыми хоромами, тенькало в траве и стрекотало в воздухе. Князь тяжело облокотился о балясы перил и закрыл глаза. Было трудно расставаться с этим миром вот так, в ночи, не увидев ещё раз алые отблески рассвета на гонтах высоких крыш, крытых в чешую, игру солнца на зеленоватых камнях высоких стен замёта, преломление лучей тёплого светила в слюдяных окнах и блеск его света в детских комнатах. Отсюда невозможно было уехать. Но он уезжал.

Наверху открылась дверь, и человек со свечой в руке, прищурившись и подняв повыше светильник, принялся всматриваться в стоящего князя.

— Батюшка, — позвал пожилой голос, опознавши и удостоверившись в увиденном. — Пошто на крыльце маешься-то? Пожалуй в тепло.

Ладимир, словно малый ребёнок, послушно принялся подниматься по ступеням наверх.

Высокой клети жилых хором предшествовала большая широкая лестница на четыре перелома. Первый — самый высокий и богатый рундук, врубленный пред лестницей, шатром высился на резных точёных столбиках. От него ступени бежали выше и после четырёх площадок-отдыхов упирались в растворённые настежь двери. Опираясь на решётчатые перила, князь дошёл до дверей и скрылся внутри.

— Джугарич не появлялся? — спросил князь у пожилого сгорбленного человека.

— Нет, не было степняка твоего, — махнул рукой тот, — никого не было.

— Ты, Квирен, не пущай ко мне никого, — устало попросил князь, глянув на покоевого его семьи. — Пусть никто не помешает. А как Кхырайан приедет, так ты меня кликни.

Ладимир положил ладонь на сухонькое плечо своего старого служаки, наперсника всей его семьи, верного помощника и советника во всех делах. Увидев понимание в глазах старика, князь улыбнулся, сжал его плечо и пошёл по лестнице. Но не в свои покои. Князь поднимался в княгинину половину. И тихий скрип ступеней на тетивах вторил скрипу в его сердце.

Он сидел на её постели, всё той же и всё так же застеленной, проводил ладонью по тёплому бархату пледа, трогал пальцами лебяжьи подушки, касался взглядом белых простыней. Здесь всё было её и ею пропитано. Всё помнило о ней и всё заставляло помнить о ней. Кричало болью, звало нежностью и допьяна поило горькой сладостью воспоминаний. О ней.

Узорный плат в его руках слегка дрожал. Дрожал, как всегда, когда он приходил в её покои. Плат, один из многих её нарядов, но самый её любимый. Теперь любимый и его. И он тоже делился с ним затаёнными в нём воспоминаниями. Всё, к чему притрагивался блуждающий взгляд князя, всё отдавало ему взамен, щедро делилось с ним хранящимися воспоминаниями. Потаёнными и неведомыми для всех иных, кроме него. Только он имел ключ от этих сокровищ. И он смело и настежь отворял эти закрома. На сей раз, полностью и совершенно погружаясь воспоминаниями в таившееся в них прошлое.

Его походы и её долгие и томительные ожидания. Его бои и её ночные страхи. Его раны и её слёзы у его одра. Его пиры и её будни. Его молодецкие игрища и её хозяйственные дела. Его завоевания и её потери. И их ласки, их любовь, их дети.

И эта постель. На которой он появился на свет от той, другой, от матери, которую он любил больше своей жизни. И потом случилась Она, которую отрок, ставший Великим князем, страшился потерять, когда умерла мать. И на ней спала, зачинала и рожала та, которая вдохнула новую жизнь в пустую оболочку его тела. Та, которую он полюбил с новой силой и вновь больше своей жизни. И та, которая оставила постель сию, и та, которая пропала из его жизни, вновь оставив его тело пустой оболочкой. Стареющей, серой и бездушной. Ибо и та, которую она оставила после себя, та, в которой он находил столько её черт и особенностей, та, чей смех, колокольцем взвиваясь в хоромах либо на дворе, всегда, всегда щемил и останавливал его сердце и вызывал крохотную слезу в углу его сухих, отцовских глаз… ибо ноне и она пропала также.

И гранитная статуэтка на высоком комоде, привезённая его супругой с собой из далёкого родного дома, была так до неправдоподобия похожа на свою хозяйку… Дева, молодая женщина сидела на коленях и держала в вытянутых руках лучистый диск золотого солнца. И дело было не только в высоком росте и длинных, слегка заострявшихся кверху ушах — родовых чертах её народа… вся статуэтка была, словно уменьшившаяся и окаменевшая она. Окаменевшая его любовь. Окаменевшая его жизнь… но вечно живая их душа.

Его отрезвил, оторвал от уст сладкий мёд, багром со дна памяти потащил наверх бытия тихий стук в дверь. Князь поднял склонённую на грудь голову.

— Да... — тихо, с хрипотцой проговорил князь, — благодарю тебя, Квирен.

Старик ушёл, поскрипывая ступенями, а Ладимир встал и ещё раз, оборотившись, осмотрел всю спальную княгини. Теперь это всё его. Всё останется в его памяти и перейдёт его невестке. Что и как она содеет со всем перейдённым ей — уже не в его власти. Да и вне пределов его желаний. Всё теперь принадлежит новой хозяйке: хором, дворища, хозяйство столицы и вся жизнь сына. Но даже и его сын теперь не властен над собственностью Великой княжны, хотя и будет полноценно властвовать над всеми землями своего отца. Единственное, что унёс с собой Ладимир, кроме огромного багажа памяти, так это большой квадрат дорогой ткани с серебряной нитью — червень жемчугового плата. Унёс для себя и для дочери. Для той, которой по рождению всё это должно было предназначаться. Да вот ещё статуэтку…

Спустился вниз уже совсем иной князь. Собранный, жёсткий, уверенный, твёрдый… стальной. Квирен, знавший Ладимира с пелёнок, только хмыкнул да покачал седой головой. А Великий князь прошествовал мимо старика и стоявшего подле него невысокого человека в запылённой одежде и, махнув последнему следовать за ним, направился в кабинет, именовавшийся собственно «комнатой».

В большой горнице с массивным столом, креслом за ним, коваными сундуками и лавками по сторонам и шкафами по углам князь подошёл к слюдяному окну на «зарю» и остановился там. Его гость, как-то крадучись и вертя головой во все стороны, проследовал за ним и встал напротив.

— Здрав буде, князь великий, — заговорил первым пришелец на удивительно правильном для его народа славянском языке.

Его голос был шуршащим и негромким, с лёгким могольским звучанием согласных букв. Лик гостя был также немного одарён могольскими чертами. Но вот нос, небольшой, с вогнутой спинкой и слегка вздёрнутый, отказывал ему в праве быть сыном нарождающегося могольского рода. Кхырайан, а так величали степного гостя, был одним из последних сынов рода джугара и являлся охотником племени «сыны шамана». Это был славянский перевод, его родного названия князь, как и совершенно большая часть его людей, произнести была попросту не в состоянии. Очень много согласных, расположенных к тому же совершенно в неподходящих местах и зачастую попарно, также не давали возможности величать охотника его истинным именем, ограничиваясь тем примерным переводом, коим оделили его моглы.

— Здравия и тебе, охотник. Я давно тебя поджидаю. Сегодня — последняя ночь для задуманного.

В племени «сынов шамана» воинов не было. Там были охотники и шаманы. Должно быть, именно по сей причине народ Кхырайана практически исчез. Ладимир не ведал, какие в племени шаманы, но вот охотники были наилучшими. Как только кто-то из моглов привёл во дворище князя пойманного чёрного жеребца калдея Нергала, как только из седельных сум его извлекли и прочитали его записки, так князь сразу же послал за этими охотниками. Путь в их дальние и укрытые жилища был долог, и столь же пришлось ждать на обратном пути, но в это время Ладимир и сам готовился. Данные хунна, подтамгашные могольские роды, племена-данники и соседские союзные народы… обязательствами, требованиями, просьбами или же платой — Великий князь собрал помощь у всех и использовал для сего все средства. Но вот сейчас оборот будущего дела был в руках у этого охотника и следопыта. Следопыта…

Князь вспомнил о другом следопыте, человеке по имени Искрен, его, княжескому двору, не принадлежащему, но жившему здесь, служившему князю и водившему верную и старую дружбу с его воеводой. Этот самый Искрен долгое время проводил в племени «детей шамана» и очень многое выучил и перенял у них.

Великий князь смял ворохом и отшвырнул мысли, сейчас совсем ненужные и уже готовые перекинуться на Светобора, дочь, а затем и на этого щенка паршивого, соблазнившего и похитившего Асилису...

— Добрая ночь, — согласился охотник.

— Вызнал? — Ладимир прогнал воспоминания и вырезал ножом необходимости боль пылающего в нём гнева.

— Вызнал, князь великий, — уверенно кивнул гость. — Есть следы. Люди, кони, привалы, ночёвки… Девушка есть, калдей твой есть и Искрен тоже есть. Искрен коня сам подковывает, у его подков зубцов больше. Следов много есть. Было много. Но я успел до грозы. Успел всё увидеть до ливня. И все туда ушли.

— А место, место сыскал? — подался вперёд Ладимир.

— Сыскал, князь великий, сыскал, — закивал головой охотник. — Калдей твой, верно, грамоту закорючками чернил. Малость ошибся, но я сыскал.

Князь невольно бросил взгляд в сторону, где на большом столе, за красивым и богатым медным письменным прибором лежала полураскрытая книга в кожаной обложке. Длинные и тонко «навострённые» гусиные перья, что полулежали в специальных гнёздах, сейчас сильно скрывали её, но Ладимир знал точно, на какой странице сейчас открыт дневник Нергала.

— Где это? — спросил князь, уже догадываясь, какое место назовёт охотник.

— Большая старая истьба, что у озера. Озеро по-разному зовут, не ведаю, как ты его величаешь, но видом схоже оно с лошадиной головой. Так и его величают, — Кхырайан потёр свой безволосый подбородок. — Издавна мы о месте сем ведаем, да стороной посему обходим. Был у нас шаман один — дед моего деда, так вот он место то и сыскал. Сыновья у него там пропали, и что бы их отец ни делал, дух того места не выпустил их. Сам же отец говорить с среброликим ночным богом стал. И бог открыл ему око своё. Показал места те подзакровные. И детей шамана показал. С того разу успокоился сердцем дед мой, ибо живы были его пропавшие дети. Сам не пошёл в те места и нам всем до последних самых дней племени нашего запретил туда ходить.

— Пропадшее место… — протянул князь, задумавшись.

Ему тоже было знакомо место сие. И ему также его дед в вечерних сказах перед сном или же у костра в ночевье поведывал о чародее и его родителях, о его семье и его знании да умении великом, о знатном и могучем князе с большого полуострова, о его красавице дочери, о свадьбе и жизни этого чародея в странах дальних, о последующих скитаниях по миру и о долгом пути домой. И о том, что он нашёл, вернувшись в свою избу. И о последующем проклятье этого места.

Люди пропадали, почитай, всю долгую историю Сарогпула. Пропадали сами горожане, пропадали окрестные жители, пропадали предки моглов, пропадали обитавшие здесь век назад конные рати одноглазых аримаспов, пропадали шедшие с полуночных земель остатки исседонского народа, пропадали бывшие здесь ещё до первокнязя сарогпульского Сарага, опоясанные мечом, табунщики саврматы. Пропадали и самые коренные, совсем уж ныне вымершие или ушедшие на север загадочные народы джугара. И хотя за всю известную историю белых вод пропало не столь значительное количество, нежели в войнах, но и тех, кто не вернулся, хватало на легенды и сказания. Но не хватало для того, чтобы законный и кровный князь сих земель, господарь по рождению и праву, кровный властелин и хозяин всех этих земель встал и лично разобрался с творимым беззаконием. Но тогда и княгини с княжнами не пропадали…

— Пропадшее место, — повторил Ладимир уже с гневом.

— Нет, князь великий, не пропадшее и не проклятое, — отрицательно замотал головой сын шамана, — скорее, пропавшее место. Ушедшие земли.

— Ушедшие, говоришь? Во владении моём и какой-то кусок от меня ушёл? Не мои земли да в самом центре сарогпульских володений? — князь нахмурился. — И ты ведаешь, что там?

— Не ведаю, князь великий. И никто ныне не ведает, — отрицательно помотал головой охотник. — Дед моего деда через око Камамарья зрел те земли, он только ведал, но никому не сказывал. Запрет лишь положил на сие место. Но ведомо мне, что не пропадшее оно, что есть там люд и что жизнь там мнозе имеется.

Последние слова заставили князя призадуматься. Он уже давненько, негласно и как- то исподволь, не нарочно, собирал информацию о сем месте. Собирал из различных источников и накапливал её до последнего времени исключительно у себя в голове. И было там много чего интересного и любопытного.

— Земли ушедшие надобно вернуть, — твёрдо и решительно проговорил Великий князь, — а коли там есть жизнь, то и Род-батюшка есть. А коли так, то и князю законному там место бытия. Где это видано, чтоб во владениях хозяйских да хозяина не праздновали…

Произнёс больше для себя и про себя, но Кхырайан быстро и обрадовано закивал головой. Князь подошёл к большому резному шкафу и, открыв створку, вытащил оттуда увесистый мешочек, позвякивающий у него в руке.

— Ты верно и ладно справил порученное мной, — сказал Ладимир, направляясь обратно к окну, — и вот в том моя благодарность.

— Нет! Не надо сребра, князь великий, — охотник перехватил князя у стола, — не надо злата. Вели лишь отца моего в пещеры нашего племени сопроводить. Сопроводи до северных отрогов Хараити — там все люди наши лежат, и отец мой хочет того же. Стар он уже, князь великий, не желает он в земле сырой червей кормить. Проводи в Камень отца нашего, сотвори благодарность. Проводи, огради в пути от моглов кровожадных, от племён диких. Очень уж он стар.

— А ты что ж? — удивился князь. — У тебя же ещё два брата есть.

— А меня с братьями с собой возьми, — даже боле просяще, нежели чем за отца, проговорил Кхырайан. — Возьми, князь великий, — не пожалеешь!

— Так вам же запрет положен на место сие? — вновь подивился Ладимир своему собеседнику. — Ты же сам сказывал только что! Про предка своего и про сыновей его…

— Сказывал, князь великий, сказывал, — согласился охотник, — да только пришли те самые дни, последние дни и пришли. Отец мой так сказал нам троим и так заповедовал поступить. Нет боле охоты в наших лесах, а есть пашни да нивы. Нет зверья, рожь да репа есть. Нет никого в этих землях из рода нашего и нет женщин в племени моём. Нет нам, князь великий, места боле в сем мире. Пришёл час исполнить завещанное дедом моего деда.

— А сам чего ж не уйдёшь? — уголком рта улыбнулся князь, — неужто моего дозволения выспрашивать удумал?

— Нет, князь великий… — охотник замялся и, потупившись, улыбнулся, — боязно мне… да и братья меньшие страшатся дюже. Как-никак, а люди то пропадают…

Ладимир пристально посмотрел на Кхырайана, раздумывая о горестной кончине некогда большого племени, одного из множества в самом древнем роде в этих землях. Ныне же разделённый его народ ушёл половиной своей на север, половиной на юг, словно братья от могилы отца. И теперь Кхырайан и братья, уйдя с ним, оставят эти земли и вовсе без своего рода, отметив своё пребывание здесь лишь высокими каменными пальцами, тянущимися в небеса, величественными плитами, хоронящими неизвестно что, да огромными изображениями выложенных камнями фигур небесных лосей.

Мешочек с золотом из руки княжеской полетел на стол, припечатав раскрытые страницы калдейского дневника. Буквы или то, что ими казалось, — ломаные, косые, острые чёрточки, больше схожие с раздавленными насекомыми, метнулись в стороны от предмета, на них упавшего. Знаки, символы, которые ничего не обозначали для всех, кто на них смотрел, и которые только и мог разобрать единственно старый Квирен, охочий до чужестранных языков и подсматривавший за письмом Нергала. Подсматривавший и обучавшийся так, ровно ведал, что сие пригодится.

— Квирен, — позвал князь старого своего помощника. И когда тот вошёл, тихо притворив за собой дверь, приказал: — Призови Пленка и готовь коня.

Наперсник удалился, но вскоре появился Пленк, уже переодетый и собранный в дорогу.

— Из тех, кто остаётся, отправь отряд с Кхырайаном на Дальние холмы, за Краелесом. Они проводят старого шамана туда, куда он им скажет. Сам проследи за сборами, и, как только обрядитесь, сразу же выступаем. Потребно выйти задолго досветла.

Пленк, коротко кивнув, ушёл, а Кхырайан кинулся к Ладимиру и, припав на колени, благодарил его.

— Солнцебог не оставит тебя. Матерь небесная сохранит род твой, — он поцеловал руку Ладимира. — И того, кого ищешь, ноне же обрящешь, князь великий мой.

Князь, высвободив свою руку, жестом поднял охотника и, отойдя к окну, повернулся к нему спиной.

— Прощайся с отцом, сын шамана, — тихо и грустно проговорил он, — збирайся и збирай своих братьев. Я буду через три дня у трипутья на Гай. Стоять же буду два дня. Рать там поджидает немалая, так что не пропустишь.

— Буду, князь великий мой, буду, как молвишь.

Дверь тихонько стукнула, выпуская охотника племени джугара, и в комнате воцарилась тишина. Щёлканье свечей и стрекот цикад за окном длили время у окна. Светило было ровно во мраке подземного мира, и рассвет ожидал своего появления лишь через вторую половину господства тьмы внизу и лунного лика наверху. Трапезники разошлись по гостевым хоромам, и, хотя гридня ещё освещалась тусклым светом, празднование уже затихало. Мимо его окна тихо и бесшумно, словно ночные тени, проехал шагом большой отряд вооружённых и собранных в поход воинов. Последний чуть задержался и, кивнув тени князя в стрельчатом пятиугольнике освещённого окна рысьей головой, проследовал далее.

Князь резко оборотился и, подойдя к столу, достал большой лист грамоты. По песочному фону дорогой мандаринской бумаги шли ровные и чёткие чернильные буквы. Две большие — оттисками разных штампов и одна выпуклая, объёмистая коричневая гербовые печати. Княжеская, родовая и личная. Ладимир взял лист с собой и посмотрел на чёрную книгу калдея. Знаки на ней крались, чиркали остриями по листу и хранили в себе множество тайн и загадок. А также нахождение одного места. Великий князь дотронулся до кожаного переплёта и, помедлив, резко захлопнул книгу.

«Пришедшая оттуда да и уйдёт туда», — подумал Ладимир, взяв книгу и выходя из комнаты. — «Пусть ушедшие закроют за собой дверь, не оставив ключа остающимся. А живые пусть радуются жизни».

Внизу его, как и всегда прежде, ожидал Квирен.

— Сожги это, — князь сунул чёрную книгу в руки старику, — тотчас же сожги. Дотла и до пепла.

Квирен принял книгу и, поняв всё задуманное, твёрдо кивнул.

— Образ сей сыну моему, сарогпульскому князю новому, передашь, — Ладимир протянул на ладони деревянную изукрашенную шкатулку, — пускай вечно мать помнит.

— Пресветлая госпожа… Седой постельничий ласково и с трепетом взял в сухие ладони статуэтку своей хозяйки, пропавшей княгини. — Ты отразилась в дочери своей… и ещё боле отразишься в будущих поколениях. Все они будут помнить тебя.

— А сие, — Ладимир передал Квирену грамоту с печатями, — передашь утром моему сыну — твоему господарю.

Старик убрал шкатулку и принял лист, но глазами не коснулся его приятной на ощупь поверхности. Его глаза искали очи князя.

— Ты мой господарь, — не по-старчески сильным голосом сказал Квирен.

— Уже нет, — Ладимир встретился взглядом со своим старым постельным, — уже нет, Квирен. Я не первый твой Великий князь и дай тебе Род — не последний. Не будь суров с новой княгиней, но строго следи за Велимиром. И не балуй моих внуков.

— За внучат не скажу, — улыбнулся Квирен, — а правнуков так и подавно баловать обещаю.

— Вечный старик… — шёпот князя был даже ласков.

Улыбка тронула уста и сердце Ладимира. Он потеребил большой перстень на указательном пальце, один из многих, и, сняв его, передал старику.

— Се «Милость княжеская». И я хочу, чтоб она была у тебя, — перстень блеснул гранью крупного прозрачного камня в золотой оправе, перейдя в сухую ладонь старика. — Сие всем потомкам моим, нерушимое завещание предка их. Тебе, внукам твоим и правнукам. Доколе будут они служить роду моему, дотоле будут они в достатке и в защите.

Квирен заплакал. Он хотел что-то сказать своему князю, но тот обнял его и крепко прижал к себе.

— Благодарю тебя, друг мой, за службу верную и за любовь отеческую. Прощай.

— Ну, в добрый путь… сынок, — на глазах старого постельного семьи Великого князя появились слёзы.

Ладимир принял из рук плачущего Квирена свой походный пояс с мечом и вышел во двор.

Опоясавшись на ходу, он дошёл до конюшни и нашёл там своего скакуна собранным и в полной готовности. Неестественно лёгкий в движениях он приветственно мотал резной головой на лебединой шее. По привычке с прежних, боевых лет князь сам перепроверил упряжь и вскочил в седло. Редкий, чёрной масти несейский конь-исполин, почувствовав свежий воздух, ветер, дующий из степи, долгую дорогу и своего хозяина под собой, вздрагивал всем телом от возбуждения и перебирал копытами от нетерпения. Мидийская его кровь горячила молодое тело и звонко играла на нервных струнах.

Ладимир проехал всё спящее княжеское дворище, пересёк по каменному мосту один из притоков Беловодьи, деливший Сарогпул пополам, и подъехал к воротам, красившим каменный замёт. Устроенные на толстых, резных оберегами столбах они были массивные, трёхстворчатые, из «забранных в столб» щитов с двумя калитками. Левая из них, как и было обговорено, оставалась открытой для свободного прохода гостей и сейчас без лишнего шума выпустила в город его, Великого князя. Красивая, крытая тёсом с палицами кровля ворот, по бокам возвышающаяся остроконечными бочками, а по центру небольшим шатерком, была украшена на высоком князьке длинным резным гребнем. Она, проплыв над головой Ладимира, также осталась позади. Град его был сонным и безлюдным. Все празднования по поводу свадьбы будут завтра поутру, и жители мирно спят по своим тёплым избам.

На главных, выпускных воротах его также не остановили, хотя ночная стража здесь присутствовала в полной мере. Стены сего замёта были выше, толще и имели полноценные башни по углам и по сторонам от пары ворот, что прерывали бег стен в противоположных сторонах. Стены шли кольцом вокруг всего града и, в отличие от внутренних княжеских стен, были сделаны из брёвен со связками из железа. Дозорные молча и со скорбью в блестевших в свете факелов глазами провожали своего бывшего Великого князя. И хотя Ладимир ещё не оглашал всем своим людям своего указа, о нём уже знало всё княжество. Он всё ещё и до самого конца своей жизни оставался господарем и Великим князем, но вот только конец его был уже близок. Ибо всем также было известно, что он уезжает прямиком на поиски «пропадшего места». А, как известно, кто ищет — тот обязательно найдёт. Единственно, что не знали люди, гости и даже его родной сын, так это то, какой день он назначил для отъезда. Велимир же предполагал отъезд много позже после свадьбы и уж точно не татем ночным.

По взмаху руки князя калиткой выпустили из врат и следом долго ещё не затворяли засов. Когда же Ладимир обернулся, то увидел стоящего в проёме калитки дозорного воина. Парень смотрел вслед князю и не затворял врат до самого того момента, пока дорога, обвив град по дуге, не взобралась на вершину небольшого холма, откуда была просматриваема часть стены и высокие терема иных хором и изб.

На взгорье стоял его отряд. Небольшой, сто человек, и его верный Пленк. Все добровольцы и верные князю люди. Сотня опытных воинов с заводными, сопутными конями. Все ведающие, куда и зачем направляются и на что они все идут. У одних никого не было, у иных ветеранов уж боле и не будет, кто ещё не обзавёлся семьёй и домом, кто и не думал, а кто, так же, как и Ладимир, потерял в «пропадшем месте» родных и близких.

Ладимир подъехал к своему последнему отряду и поприветствовал всех взмахом руки и добрым, напутственным словом. Все слова благодарности он уже сказал им. Сказал тогда, когда Пленк представил ему всю сотню, и тогда же он поведал им о предстоящем. Никто не ушёл из отряда, и никто не отказался от задуманного.

И в последний раз, оборотившись ликом к граду своему, Великий князь мысленно и взором простился с ним. Простился с этим дивным и благословенным краем белых вод, с широкой полосой золотоносной Беловодьи, с великой степью, с древними лесами и со своим коло-градом. Глянул на спящие хоромы и избы, высокие терема и лемеховые крыши, на шатрики и бочонки искусно выделанных крыш, на тонкий шпиль своего собственного терема, в коем он подолгу просиживал ночи и утра напролёт.… И, резко отвернувшись, пришпорил коня в голову отряда.

Далеко-далеко, за колышущейся на ветру, бескрайней, дурманом пахнущей, отцветающей гладью степного моря медленно и величаво, только-только предвещая подступы восхода светила, играли красивым багрянцем отблески зарниц.

Словарь непонятных слов и выражений:

Ле́мех — кровельный материал, элемент древнего зодчества, в виде небольших деревянных пластин. Изготовляется из осиновых дощечек, концы которых заостряются в виде ступенчатого клина (городчатый) либо имеют округлое или треугольное завершение. Профиль лемеха, названного так тпо аналогии с плугом, имеет выпуклую форму (сообразно покрываемой поверхности).

Гонт в чешую – покрытие крыш лемехом с закруглённым, округлым концом.

Червень - багряница, шелк темно-красного цвета.

Тамга - (тюркское) – родовой и владельческий знак.

Я благодарен, Вам, уважаемый читатель, достигший окончания книги.

И приглашаю Вас в сообщество «Мир Закров»:

https://vk.com/mirzakrov

Ведь история только начинается.

Talemust goon!