До и после моей смерти

Мальчик, подожди!

В маленьком городском сквере дети лепили снежную бабу.

Трое или четверо - вроде Гоши, совсем малышей, один мальчик - на пару лет постарше.

Малыши катали из снега шары для туловища и головы.

Три шара. Самый большой – широкая юбка, поменьше – туловище, маленький – голова.

Затем все шары должны были быть погружены на санки, стоявшие тут же, наготове, и отвезены в дальний конец сквера, где стояла странная скульптурная композиция: два мальчика, вырывающие друг у друга гуся.

Старший руководил.

Гоша в одиночку катал самый маленький шар - упорно и сосредоточенно.

Мокрый снег налипал охотно. Шар быстро рос и катился все тяжелее...

Услышав удаляющиеся крики и смех товарищей, Гоша обернулся – нагруженные шарами санки удалялись, набирая ход.

С визгом и хохотом.

Впереди - двое малышей, веселый эскорт – вокруг.

Про Гошу забыли.

Наверное, им уже хватало шаров и без Гошиного.

С трудом подняв свой шар и прижимая его к животу, он побежал за ними, пытаясь докричаться до “главного”.

— Мальчик, подожди!..

Он бежал изо всех сил, кричал изо всех сил, надеялся, что они услышат, вспомнят, остановятся, возьмут его с собой. Но, конечно, с тяжелой ношей в руках не мог догнать веселую стаю.

— Мальчик, подожди!..

Они не слышали. Им было весело, им было не до Гоши с его, уже никому не нужным, шаром. Он отставал всё больше.

Наконец, понял, что уже никогда не догонит их. Остановился и бессильно опустил руки. Снежный шар тяжело ухнул о землю и развалился на части у Гошиных ног.

Как спелый арбуз...

Глава 1

Вещество было красиво, как и его название.

Оно не было похоже на камень – это был светящийся в темноте кристаллический порошок, ярко-пурпурного цвета, как тога римских триумфаторов, и тяжелый, как золото.

Николас подумал, что было бы здорово насыпать его в часы вместо песка!

Или просто держать при себе в мешочке и иногда пересыпать с ладони на ладонь, любуясь игрой кристаллов на свету.

Или... он попытался придумать, как еще можно использовать этот красивый порошок, кроме как по прямому назначению, но больше ничего не придумывалось...

А ведь в этой горсти кристаллов заключена главная тайна мира - секрет Вечности!

Все, над чем многие века бились десятки тысяч алхимиков и философов!..

Вещество притягивало к себе, словно цепью - Николас был уверен, что это действует магическая сила, скрытая в нем.

Однако, пора!

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторвать взгляд от пурпурных кристаллов и принести из дальнего угла лаборатории колбу с заранее приготовленным раствором.

Осторожно, обеими руками, словно мать – грудное дитя из колыбели, он поднял бумагу с порошком, слегка согнул ее с двух сторон так, чтобы весь порошок собрался на сгибе, замер на несколько секунд, в последний раз любуясь результатом труда двадцати лет своей жизни, и медленно, аккуратно высыпал пурпурное вещество в колбу.

Затем стеклянной палочкой тщательно соскоблил и сбросил в колбу прилипшие к бумаге кристаллы.

Взял колбу за горлышко и, тихонько вращая ею, стал раскачивать раствор.

Порошок медленно растворялся без всякой реакции, при этом, раствор оставался таким же бесцветным и прозрачным, каким был.

Растворив все до последнего кристалла, он поставил колбу обратно на стол.

Вот и все.

Теперь предстояло совершить последнее действие – то, ради которого были потрачены предыдущие двадцать с лишним лет жизни.

Которое сделает его жизнь совершенно иной, изменит его самого так, что возврата к себе, прежнему уже не будет.

Решающее действие!

Только сейчас, когда все главное уже было завершено, Николас вдруг почувствовал, что невероятно устал.

Он опустился в кресло, бессильно свесил руки через подлокотники - и затих.

В наступившей тишине стал слышен звук капель воска, падающих со свечи на поднос.

Даже днем, когда на улицах Парижа грохочут колеса карет и повозок, кричат торговки и дети, сюда, на глубину почти семи туазов, не проникает ни одного звука.

Сейчас Париж спит и на его улицах так же тихо, как здесь...

Усталость притягивала тело к креслу сильнее, чем земное притяжение - Фламелю пришлось сделать большое усилие, чтобы подняться.

«Плохо! – Подумал он. – Неизвестно еще, как подействует раствор на организм в первые минуты, а может, часы. А усталость ослабляет его еще больше. Но делать нечего»...

Он подошел к столу, поднял колбу к глазам и задумался, глядя сквозь прозрачный раствор куда-то, далеко за пределы стен лаборатории – как будто хотел заглянуть в свое будущее.

Затем медленно выпил жидкость, которая оказалась горькой, с металлическим привкусом, и на всякий случай снова вернулся в кресло.

Немного подождал, опасливо прислушиваясь к организму.

Ничего не произошло – как будто он выпил просто воду.

Так он просидел довольно долго, но не заметил никаких изменений в своем самочувствии. Постепенно напряженность ожидания стала спадать.

«Обидно – подумал Николас. – Теперь узнать, подействовал ли эликсир, можно будет, пожалуй, только лет через тридцать… Может, я допустил какую-то ошибку?»

Как бы то ни было, первый опыт нужно признать неудачным, а что делать дальше, он подумает завтра...

Спать! – решил он, поднимаясь с кресла и направляясь к выходу. И вдруг заметил, что больше не чувствует усталости – наоборот, тело было свежим и отдохнувшим, хотя он не спал уже больше суток.

Он несколько раз обошел лабораторию, прислушиваясь и пытаясь понять, что там у него внутри происходит. А там теперь явно что-то происходило, причем, во все нарастающем темпе.

Тело постепенно становилось все легче и легче – хотелось взлететь. Николас с досадой посмотрел на потолок, который едва давал возможность ходить, не согнувшись. Лаборатория становилась ему тесной, как клетка – льву.

Он вспомнил, как недавно один изобретатель показывал ему чертежи машины, которая по его расчетам должна была работать непрерывно, вырабатывая энергию сама для себя – кажется, он называл ее “perpetuum mobile”. Ему казалось, что сейчас эта машина находится внутри него... Он сам превратился в эту машину!

Николас бросился к выходу, побежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки...

Вверх, вверх - только не останавливаться!

Выбежал из дома, по пустым, темным улицам добежал до набережной и быстро-быстро пошел, почти побежал вдоль Сены.

Выделяемая внутри него энергия рвалась наружу, казалось, стоит остановиться – и она разорвет его!

«О, Господи!» – простонал он на бегу.

Ему пришлось еще долго бегать по тесным, кривым парижским улицам, натыкаясь на лавки торговцев и стены домов, перепрыгивая через ямы, при этом нисколько не утомляясь.

Наконец, энергия, выделяемая организмом, постепенно начала иссякать. Впервые за всю эту сумасшедшую гонку он смог осмотреться, чтобы понять, где находится.

Домой он вернулся, когда край неба на востоке уже начал светлеть...

Засыпая, Фламель успел подумать, что и теперь еще нельзя с точностью сказать, оказал ли эликсир на него то действие, которое должен был оказать, или это была только мгновенная и разовая реакция организма.

Но теперь он точно узнает это намного раньше, чем через тридцать лет...

Глава 2

Между «до» и «после» прошло всего два часа...

Старый «ботаник» Вощинский, разумеется, не был похож на судью, зачитывающего смертный приговор, хотя, поставленный им диагноз именно таким приговором и был.

C отсрочкой месяцев на шесть, по оценке самого Вадима.

Странно, доктор своим интеллигентным, словно извиняющимся голосом, говорил убийственные для Гоши слова, а Гоша слушал их внимательно, но совершенно спокойно.

Не было паники, ужаса, трагического чувства конца жизни и конца света.

Будто речь шла не о смертельной болезни, а о каком-нибудь хроническом насморке.

Медленно, малыми дозами, как доводят до близкого человека роковую новость, мозг доводил до Гошиного сознания истинный смысл слов доктора – и сознание постепенно вживалось в него, приспосабливалось к нему, формировало новую реальность существования.

Сознанию требовалось время.

Всего два часа назад он был вполне счастливым человеком! Что изменилось за это время?

Погода.

Пошел мокрый снег. Крупные, тяжелые хлопья липли к лицу и одежде, словно кусочки бумаги – к наэлектризованной расческе в известном физическом опыте.

Хотелось пройтись – погода, соответствующая настроению, как известно, лучшая для прогулок.

Гоша доехал до центра города и медленно пошел по каким-то улицам.

Странно: ничего не изменилось вокруг.

Два часа назад произошло самое страшное – рухнула его, Гошина жизнь, а мир про это ничего не знает. И не хочет знать – ни про Гошу, ни про его жизнь.

Миру все равно, уже две тыщи лет он занят действительно большим и важным делом – лепит большую Снежную Бабу. При чем тут какой-то Гоша? Кто такой этот Гоша?..

Уличная суета, шипение автомобильных шин по мокрому асфальту, мельтешение людей, каждый из которых уверен в том, что спешит по делу и в том, что его дело – самое важное.

Магазины, реклама, афиши...

Все как всегда – обычная, будничная жизнь большого города.

Отряд не заметил потери бойца.

И даже если найти сейчас в этой толпе мужчину или женщину с самым добрым во всем городе лицом, схватить за рукав, остановить и сказать: «Послушайте, у меня несчастье, у меня рак, я умру через пол-года!» – в лучшем случае скажут что-нибудь стандартно-сочувственное, что может, все ещё обойдется, освободят руку с извиняющейся улыбкой - и убегут лепить своего маленького снеговика.

А вечером будут говорить – кто-то по телевизору, а кто-то друг с другом на кухне - о непреходящей ценности каждой человеческой жизни.

Вот он, я! Я умираю, моя жизнь заканчивается – и какова, по-вашему, ее ценность? Во сколько вы оцениваете не абстрактную «каждую», а конкретную, мою жизнь?

Где колокольный набат, сбор пожертвований, приглашения от мировых медицинских светил, кампании в СМИ?..

Да хотя бы, вместо вежливого освобождения руки и извиняющейся улыбки того, с самым добрым во всем городе лицом, его же, сочувственное: «Давай зайдем куда-нибудь, выпьем!».

Не-ет, не дождешься!

Впрочем, люди как люди. Он ведь и сам такой же.

Гоша вспомнил, как однажды зашел к Вощинскому в клинику - просто так, как забегают на работу к другу.

Когда попадаешь в онкологическую клинику, начинаешь любить человечество.

Чувствуешь себя виноватым перед бредущими по коридорам людьми - за свое здоровье, за свою непричастность к их беде.

И в то же время - что-то вроде классового превосходства: слава Богу, меня-то это всё не касается, у меня-то всё хорошо.

Так подают милостыню нищему на улице – платят «отступные» за свое благополучие. За благосклонность судьбы...

У одного из кабинетов сидела молодая пара. У женщины глаза «на мокром месте», застывший взгляд и такая же поза... Мужчина, в строгом сером костюме, но с полуразвязанным галстуком, болтающимся на шее как петля, обнимал её за плечи, гладил руку. Изредка что-то говорил...

Мимо проходили люди.

Шаркающие, многие на костылях, похожие друг на друга - общее несчастье объединяет людей больше, чем общая радость - они, словно призраки, медленно брели по коридорам клиники.

Туда-обратно.

Больничный коридор стал их единицей измерения пройденного пути. Больничное расписание дня – их мерой времени. Но главное, что делало их похожими друг на друга – взгляд. Иногда совершенно погасший, иногда сосредоточенный, но всегда – потусторонний, обращенный внутрь себя.

Словно в неожиданно наступившем цейтноте они торопились найти ответ на вопрос, над которым в суете предыдущей жизни думать было некогда:

Зачем?..

Их судьбы, их жизнь, их истории болезней долетали до Гоши обрывками разговоров, услышанными случайно, мимоходом. Ему было жалко каждого. Каждому он мысленно желал, чтобы у него всё, в конце-концов, сложилось хорошо.

Но ему совсем не хотелось вникать в каждую из этих историй, не хотелось предлагать этим людям посидеть и выпить.

Хотелось поскорее уйти из этого дома скорби...

На обратном пути, выйдя на лестничную площадку, Гоша снова увидел человека с галстуком-петлей на шее – на этот раз он беседовал со средних лет женщиной в фирменном медицинском халате. Обрывок разговора, услышанного, пока спускался по лестнице, невольно приобщил его к ещё одной человеческой судьбе:

— Мое мнение: вырезать всё в таком возрасте – кощунство!

— А что делать?

— Я считаю - можно побороться...

Гоша подумал тогда, что «можно побороться» - хорошая фраза: кто-то будет бороться за тебя, в общем-то, чужого человека, за твоё здоровье и жизнь. Мысленно пожелал им победы – и с облегчением вышел на улицу...

Глава 3

Снег уже не шел – стоял сплошной стеной, за которой слабо угадывались силуэты прохожих и городского пейзажа, размытые, как на картинах импрессионистов.

Гоша, все это время не замечавший ни погоды, ни дороги, «вернулся в настоящее» и с удивлением обнаружил, что не понимает, где находится.

За плотной стеной снега виднелись лишь очертания улиц и домов – как карандашный набросок к «большой картине», сделанный художником на ватмане. Ему вдруг стало весело: как здорово – заблудиться в городе, в котором прожил большую часть жизни, в самом центре, знакомом не хуже, чем собственная квартира!

«Просто сюр какой-то - подумал Гоша. - Сказки Гофмана».

Захотелось продлить это ощущение сказочности и игры.

Поэтому он не стал всматриваться в детали окружающего пейзажа или искать табличку с названием улицы, а пошел дальше - как ежик в тумане, решив зайти в первое заведение, которое встретится на пути, где можно будет выпить кофе и немного обсохнуть.

И – как-то определиться с тем будущим, которое у него ещё оставалось.

Оказывается, он гулял уже часа три - было около одиннадцати вечера, и все кафе, попадающиеся по дороге, вот-вот закроются. Гоша решил хоть тут переупрямить судьбу и все-таки, найти место, где можно будет ещё посидеть.

Пройдя ещё метров двести, он скорее угадал, чем увидел впереди большое открытое пространство, догадался, что выходит на набережную - и почти догадался, где находится, но «прогнал» от себя эту догадку, «забыл» про неё, продолжая свою игру, повернул направо – и, пройдя ещё несколько шагов, увидел то, что искал.

Над штампованной входной дверью сетевого общепита сверкала золоченая англоязычная вывеска (не то «Queen», не то «Quest») с такими же двумя коронами –

амбициозность хозяев, очевидно, конфликтовала с их вкусом. Табличка у входа сообщала, что заведение работает до полуночи.

Внутри огромный зал напоминал стадион: всю центральную его часть занимала тяжелая, овальная, из темного дерева стойка, вокруг которой вдоль стен стояли столики. Вместо «рева трибун» звучала громкая музыка. По стенам висели какие-то фотографии, грамоты и дипломы. В интерьере было много золота и отделки из мореного дуба.

Посетителей было мало.

«Да, статусно!» – усмехнулся про себя Гоша.

Не раздеваясь, он сел у окна, недалеко от входа. Одна из скучавших за стойкой официанток радостно рванулась к нему и замерла у столика с блокнотиком наизготовку.

— Один эспрессо, пожалуйста.

— Всё?

— Да.

Она обиженно ушла.

Кофе оказался настоящим, крепким. Постепенно возвращалось восприятие цветов, запахов, вкуса – восприятие жизни.

Ещё пол-часа назад он выпил бы этот кофе залпом, как стакан воды...

Кто-то, кажется, эпикурейцы, учили, что удовольствие – главная цель в жизни, поэтому нужно стараться находить свои преимущества даже в самых безнадежных ситуациях.

Какое же преимущество в его ситуации?

Гоша постарался мысленно представить себе оставшиеся шесть месяцев и себя в этом кратком, по сравнению с прожитыми уже сорока четырьмя годами временном промежутке, представить это скукоживающееся на глазах, как мыльная пена, пространство своих возможностей...

И вдруг понял, что оно безгранично!

Нет больше необходимости думать о деньгах и заказах, вести деловую переписку, съедающую столько времени, общаться с идиотами, да ещё заставлять себя быть с ними приветливым и любезным, потому что эти идиоты платят тебе деньги.

Нет больше «нужных» и «ненужных» людей, вредной еды и вредных привычек, вообще нет понятия «хочется, но нельзя» – можно всё, что хочется.

Перед ним пол-года абсолютной свободы, той самой, о которой мечтали все философы, начиная с Сократа – чего ещё желать человеку «с душой и талантом»?

Пол-года чистого творчества, ничего сущего, а затем - вечность!

Мальчик не услышал, не подождал... Что ж, тем лучше.

Хватит лепить общего снеговика - пора делать своего собственного.

Впереди был короткий промежуток времени, миг по сравнению с уже прожитым.

Миг свободы и творчества, который должен придать смысл всему, что позади. Финишная прямая.

Программа - вот чем он теперь займется.

Сорок четыре года обеспечения чужого успеха, взращивания чужих амбиций и чужих благосостояний. Что он, Гоша, получил взамен? Некоторую сумму денег, которая теперь позволит ему «послать» всех и попробовать сделать программу, которая вынашивалась и лелеялась им последние четыре года.

Что ж, по-видимому, иначе это было бы невозможно, а значит, в этом и состоял высший смысл всей предыдущей жизни.

Гоша улыбнулся: раз так – это хорошее предзнаменование! Как всегда с ним бывало, в момент рождения новой идеи ему захотелось тут же приступить к её осуществлению.

Бежать домой и сразу сесть за ноутбук.

Но вместо этого он снял куртку, повесил на спинку стула, затем подал знак официантке и попросил меню.

Оказывается, это ирландский паб! У-у, сколько здесь всякого вкусного и вредного... для простых смертных!

Но он, Гоша, больше не простой смертный. Для него нет понятий «вредно» и «полезно». Он живет в другом измерении.

Почти как Бог!..

Гоша перелистал документ до конца, затем еще раз, в обратном направлении – медленно, внимательно читая каждую позицию, как будто хотел найти то, в чем приходилось отказывать себе всю жизнь...

Наконец, заказал яичницу-болтунью с колбасами и жареным картофелем, пиво «Олд Том» – паб же, все-таки! - еще кофе и горячий шоколад («кофе с шоколадом – попозже, пожалуйста»).

Осмотрелся.

В заведении, во всяком случае, по эту сторону стойки, было ещё несколько человек, занимавших два столика. За одним сидели огромный чернокожий парень с белой девушкой, за другим – компания из четырех ребят, что-то, по-видимому, отмечавших.

Гоша пошел вдоль стен, рассматривая фотографии, медленно обошел стойку – по другую ее сторону было так же малолюдно – и, сделав, таким образом, полный круг, вернулся за свой столик. Музыка смолкла, вместо нее подвешенный на кронштейне в дальнем углу зала телевизор передавал новости. Кажется, канал «Евроньюс»...

Говорят, двадцатый век начался в 1914-м, с началом Первой мировой войны. При таком летосчислении его, Гошина, программа вполне могла бы стать точкой отсчета двадцать первого века. Событием, соизмеримым с появлением Интернета или мобильной связи.

Уже четыре года эта идея тихонько жила в его голове, иногда вызывая такой же прилив энтузиазма, какой он испытал при её рождении.

Несколько раз он уже готов был начать писать программу, но тут опять появлялось очередное «ООО Самаявеликаякомпаниявмире» с самым «жирным» заказом в его, Гошиной жизни...

И все начиналось сначала: он снова помогал осуществлять чужие великие идеи, откладывая свою на потом. Дальше откладывать было некуда.

Принесли ужин.

Если именно такой подавали британским матросам в дублинских пабах, понятно, почему Британия стала владычицей морей.

Выложенная на большом блюде яичница, только что снятая с огня и ещё продолжавшая булькать, с художественными разводами перемешанного желтка и с островками крупно нарезанной колбасы, казалась воплощением греха и порока. На отдельной тарелочке – скромная на фоне главного блюда горка картофеля с тонкой корочкой и нежной мякотью под ней.

Гоша потянулся за пивом, бережно обхватил большой фирменный бокал снизу, пропустив ножку между средним и безымянным пальцами, и одним долгим глотком отпил примерно треть.

О-о! Да это – настоящий черный эль, без малейшей горчинки и слегка густоватый! Он поставил бокал, взял вилку и нож, чтобы приняться за яичницу...

Телевизионный выпуск спортивных новостей оборвался буквально на полуслове.

Неожиданность тишины, сменившей монотонный новостной фон «Евроньюс», заставила всех посетителей оторваться от ужина и уставиться в экран.

На телевизионном мониторе появилась картинка, которую Гоша со своего места не мог разглядеть, и закадровый голос ведущего начал читать новость, видимо, только что пришедшую в новостной ленте:

«Авиакатастрофа во Франции. Аэробус А330 компании «Эйр-Франс», совершавший перелет из Рио де Жанейро в Париж, потерпел катастрофу и разбился при заходе на посадку у населенного пункта Вилье-Сен-Фредерик, примерно в двадцати пяти километрах от Парижа. На борту самолета находились 228 человек: 216 пассажиров и 12 членов экипажа. Представитель авиакомпании заявил, что предположительно все они погибли».

Гоша встал из-за стола и быстро подошел к телевизору. Там уже собрались все посетители, которых он только что «пересчитал» по обеим сторонам стойки.

Видеоряд, шедший на мониторе и снятый, скорее всего, с одного из спасательных вертолетов, плохо иллюстрировал сенсационную новость: обычный вид из иллюминатора самолета на маленькую деревушку внизу.

Трудно было догадаться с такой высоты, что разбросанный слева от деревушки мусор и есть обломки потерпевшего катастрофу самолета.

— Неправда!

Неприятный, скрипучий, похоже, старческий голос прозвучал над самым Гошиным ухом.

Гоша обернулся: за его спиной стоял пожилой мужчина, лет семидесяти, в длинном, почти до пола, черном пальто - вне времени и моды, и грубых, похожих на солдатские, ботинках.

Вся фигура старика выглядела нелепо и как-то... старорежимно. К тому же, казалось, что его шея, хоть и скрытая под шарфом, небрежно, словно наспех накрученном поверх пальто, была намного короче средних антропометрических норм.

— Что – неправда? – грубовато спросил Гоша.

— Что погибли все пассажиры. Это неправда. Они – короткошеий показал взглядом на телевизор – как и большинство людей, берутся судить о том, чего наверное знать не могут.

Странный человек и говорил странно. К тому же, как Гоше показалось, с легким акцентом, трудноопределимого происхождения.

— А вы-то откуда знаете? – Гоша не любил говорить с городскими сумасшедшими.

— Знаю, потому что сам был в этом самолете - и, как видите, жив!

Гоша посмотрел на собеседника взглядом под названием «ну, что я говорил?» и подумал, что роскошная яичница-болтунья, наверное, остыла. Пошел к своему столику, бросив через плечо:

— Понятно!

Яичница, конечно, немного остыла, но ее внешний вид не обманул. Развратно вкусно! С пивом – особенно.

Теперь - десерт.

Почему раньше он был равнодушен к таким плотским удовольствиям?..

Трагедия, произошедшая только что, чуть ли не в прямом эфире, в которой погибли сотни незнакомых ему людей у какой-то французской деревни с труднопроизносимым названием, не могла повлиять на Гошин аппетит.

Конечно, каждого из этих 228-ми человек жалко. Точно так же, как каждый из них, узнай он чуть раньше о Гоше и его несчастье, пожалел бы его - с высоты 10000 метров, на которой они летели перед катастрофой...

Уже по дороге домой, сидя в такси, он вспомнил про старика в кафе – и вдруг подумал, что не видел ни когда тот зашел, ни когда вышел.

Он сидел рядом со входом, лицом к двери и точно помнил, что за все это время в помещение никто не заходил. Выходили раньше него только двое – та самая, «разноцветная» пара, сидевшая в дальнем углу зала.

Когда незадолго до экстренного выпуска новостей он обходил зал, разглядывая фотографии на стенах и посетителей, старика в кафе точно не было.

«Чудеса-чудесатые» - лениво подумал Гоша.

Очень хотелось спать. Завтра он начнет работать над программой. А пока – спать.

Глава 4

Шкуль ел виноград с косточками – в знак протеста.

Он сидел на кухне, перед раковиной, держа виноградную гроздь в правой руке, левой отрывая ягоды и кладя их в рот. Во рту он отделял мякоть от косточек и выплевывал косточки, стараясь попасть ими в раковину, как баскетбольным мячом – в корзину. «В корзину» удавалось попасть не всегда – раковина и то, что вокруг нее, было уже порядком заплевано.

Он проснулся в семь утра и сразу же сел за ноутбук писать ТЗ к программе. Через три часа, оценив объем сделанного и оставшись довольным, он решил устроить себе небольшой перерыв и перекусить виноградом.

C недавних пор он принципиально покупал виноград только с косточками – это была его личная акция протеста против потребительского отношения людей к прогрессу.

C изобретением автомобиля люди постепенно отучались ходить пешком и сегодня чемпионаты по легкой атлетике – чуть ли не единственный повод передвигаться на своих двоих. Человека без автомобиля считают, да и сам он себя чувствует, неполноценным, его не примут в приличную компанию.

C момента появления электронных средств связи начала исчезать письменность, писать руками на бумаге стало несовременно, да и поводов для этого больше нет.

Еще двадцать лет назад, чтобы получить информацию о чем-либо, приходилось идти в библиотеку и изучать соответствующую литературу. Сегодня библиотеки пусты – их заменила Википедия.

Теперь вот – виноград.

Конечно, виноград без косточек был всегда. Но только теперь он стал для Гоши символом того худшего, что несет с собой научно-технический прогресс. В последнее время Шкуль заметил, что купить виноград с косточками стало трудно – он начал исчезать. Как эпистолярный жанр. Как орфография с пунктуацией. Тем лучше – дефицит говорил о том, что Гошино возмущение обленившимся и ожиревшим человечестом имело под собой основания.

Акцию протеста прервал телефонный звонок.

– Как ты, Шкульчик? – судя по голосу, Вадим был готов к самому худшему.

– Привет – жизнерадостно отозвался Шкуль, собирая в тряпку косточки с раковины и прилавка. Нормально все, спасибо.

– Ну, слава богу! – выдохнул Вощинский. Тогда вот что. Зайди, пожалуйста, в клинику, я напишу тебе, что нужно принимать. Вчера я не стал этого делать, ты все равно ничего не слышал.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем мне что-то ещё принимать?

Вадим тяжко вздохнул – Гоша догадался, что он не первый, кому Вощинскому приходится объяснять это.

– Для того, чтобы по возможности нормально жить... все это время – в последний момент он «объехал» слово «оставшееся».

– Хорошо, согласился Шкуль. Только... Слушай, к тебе далеко ехать, а времени у меня мало... Ну, ты в курсе. Давай встретимся где-нибудь в городе, в центре?

– Тогда только завтра – сегодня у меня две операции, а вечером – ученый совет.

– Завтра в семь, в Квинс.

– Квинс? Где это?

Шкуль объяснил.

Вадим Вощинский каким-то образом перепрыгнул в 21-й век прямо из 19-го.

Пока не искаженная электроникой речь – устная и письменная – служила людям единственным средством общения, этот вид млекопитающих был очень многочисленным. Вплоть до Второй мировой войны, он, несмотря ни на что, всё ещё представлял из себя довольно большую популяцию. Он значительно поредел в военные и послевоенные годы, потому что во все века и у всех народов нес самые большие потери во времена войн, революций и политических катаклизмов... Несмотря ни на что, единичных его представителей ещё можно было встретить на Земном Шаре вплоть до начала восьмидесятых... Но сегодня – Шкуль был убежден в этом – Вадим Вощинский оставался чудом сохранившимся, единственным экземпляром этого вымершего вида.

Они дружили ещё со школы.

Таких как Вощинский теперь называют «ботаниками», хотя слово «чудак» характеризовало их куда точнее. Вадим все десять лет был отличником и недотепой, забывавшим дома тетради, надевавшим чужие пальто в гардеробе, путавшим время и места встреч.

Закончив медицинский факультет, он начал работать врачом в республиканском онкоцентре и как-то незаметно, но очень быстро стал одним из лучших и самых известных онкологов в стране, профессором и главным врачом клиники.

Он старался выглядеть старше своих лет и быть похожим на настоящего, старорежимного профессора: игнорировал букву «р», носил бородку клинышком, а в нагрудном кармане – белый платочек треугольничком, вместо очков пользовался пенсне, вместо часов – карманным хронометром на цепочке и, кажется, даже оперировал в «бабочке».

Закончили с рецептами и инструкциями – и Вощинский начал с любопытством осматриваться.

– Не уютно тут как-то – наконец вынес он приговор. – И музыка слишком громкая.

– Кормят вкусно – попытался оправдаться Гоша.

– Дорого! – упорствовал Вадим, заглянув в меню.

Шкуль улыбнулся:

– Я угощаю!

На этот раз он ограничился пивом с чесночными гренками. Вощинский, поморщившись от слова «пиво», заказал двойной эспрессо с мороженым.

– Ты очень быстро справился с психологическим шоком – сказал доктор, когда официантка ушла. – Молодец, многим в этой ситуации психолог требуется.

Шкуль усмехнулся:

– Я очень быстро понял выгоду своего положения. Теперь я, наконец, могу позволить себе заняться тем, чем хочется мне, а не заказчикам. Я стал свободным и счастливым.

– Не все это понимают – отозвался Вощинский. Для большинства сам факт жизни, то есть, физического существования – уже счастье. Вернее, счастье невозможно без этого.

– Не говоря уже о свободе – подхватил Шкуль.

После гибели жены доктор остался для Гоши единственным представителем рода человеческого, с которым он мог общаться не только на бытовые темы. Поэтому сейчас он был рад встрече и возможности «хорошего разговора».

– Это для тех, кому нечего терять, кроме вкусной и здоровой пищи. Для меня – есть, и хочется это сохранить. Если удастся сохранить, физическая смерть не имеет значения.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Вадим.

– Высшую ценность.

– Гоша, ты начинаешь меня пугать!

– «Высшая ценность» – так говорят обычно о человеческой жизни. – Шкуль подождал, пока подошедшая официантка поставила на стол их заказ и ушла. Затем сделал большой глоток пива, подцепил и отправил в рот одну гренку, изобразил на лице приятное удивление – и продолжил:

– Но что это такое – «Высшая ценность»? В данном контексте – ничего, пустой звук. Потому что, если на секундочку поверить в то, что жизнь каждого человека стоит так дорого, то, например, за меня, за мою жизнь сейчас должна была бы бороться вся Всемирная организация здравоохранения. И за жизнь каждого из пациентов твоей клиники – тоже.

– Она и борется! – буркнул сердито Вощинский. – В моем лице. Я лично, как представитель ВОЗ, борюсь за жизнь каждого пациента.

– Это чисто формальный аргумент – Гоша улыбнулся снисходительно, как учитель, которому приходится объяснять ученику общеизвестные вещи. – Во-первых, ты лично – еще не вся ВОЗ. У ВОЗ нет списков всех больных раком и она не ставит на контроль лечение и динамику изменения состояния каждого больного. И ты – уж извини – не отвечаешь ни перед ВОЗ, ни перед кем другим за исход лечения – только перед собственной совестью и профессиональным долгом. А если бы каждая жизнь была действительно высшей ценностью, то именно так и должно было быть.

Вадим возмущенно открыл было рот, но Шкуль жестом попросил его не перебивать.

– Во-вторых, если политики и чиновники употребляют такие сильные выражения, да ещё обобщают – «для нас человеческая жизнь – высшая ценность!» – значит, речь идет уже не только о ВОЗ, но обо всем человечестве. По крайней мере – обо всех жителях той страны, политики которой это говорят – а так говорят почти все политики в мире. А много ли найдется людей, готовых как-то принять участие в моей ситуации, если мы сейчас выйдем на улицу и начнем останавливать прохожих?

Гоша снова жестом не дал Вощинскому возразить.

– Наконец, в-третьих, и самых главных – дело вообще не в этом. Это выражение звучит так абсурдно, потому что те, кто его употребляют, на самом деле не понимают его истинный смысл. Стоит только понять, в частности, смысл слова «жизнь» – и все становится на свои места.

Шкуль перевел дух и вспомнил про пиво. Доктор воспользовался возникшей паузой:

– По-моему, это как раз ты строишь свои доказательства на принципе доведения до абсурда. Невозможно же от каждого требовать... Если, например, кто-то говорит, что любит людей, это не значит, что он должен каждому человеку...

– Именно это и значит – перебил Гоша – должен принять участие в судьбе каждого обратившегося к нему человека. Или – не обобщать. Но я не договорил. Так вот, суть в том, что под словом «жизнь» они – Шкуль улыбнулся: и ты, как вождь мирового материализма, – понимают именно жизнь физическую. В то время, как я понимаю под этим жизнь духовную – то, что называется внутренним миром человека. И если это мое понимание верно, то фраза «жизнь – это высшая ценность» становится вполне осмысленной. Что, в свою очередь, доказывает верность моего понимания жизни. Ты читаешь книги по истории?

– Иногда.

– А я давно уже кроме них ничего не читаю. Ты знаешь о моем интересе к русской революции и гражданской войне. Так вот, когда читаешь о политиках или военачальниках той поры – вся эта борьба, эти страсти – ну, вспомни хотя бы плакатного Ленина с перекошенным ртом и указующей рукой... Двигавшие миллионы людей туда-сюда, даже в эмиграции не прекращавшие борьбу... Невольно думаешь: что от всех них осталось? Не от их тел, а от всех этих страстей и событий. Куда делось? Тлен и пепел. Несколько строчек в школьном учебнике. А во всей истории человечества?..

– Пока все это довольно банально – Вощинский закинул ногу на ногу и скрестил на груди руки, клинышек его бородки нацелился в Гошин глаз, как наконечник копья. – Гоша, ты собираешься доказывать мне, что у каждого человека есть внутренний мир?

– Так вот, меня всегда интересовало, куда все это девается, когда человек умирает? – продолжал Шкуль, игнорируя иронию доктора.

– Боюсь тебя разочаровать, Шкульчик, но, думаю, что со смертью человека умирает и его тело, и его духовный мир.

– А я думаю, что нет! – тихо возразил Гоша. – Этого не может быть, потому что иначе Богу не имело смысла создавать человека. Трудно поверить, что любовь, ненависть, творчество, счастье и горе, взлеты и падения, которые каждый переживает в жизни, все это – только для «внутреннего употребления» и бесследно исчезает после смерти.

«Остапа понесло!» – усмехнулся про себя Шкуль, но тут же нашел новый, как ему показалось, очень удачный образ, иллюстрирующий его мысль:

– Или вот ещё. Ты когда-нибудь думал о том, что будет с твоими вещами после твоей смерти? – Доктор собрался было ответить, но так и остался с открытым ртом, потому что Гоша и не ждал ответа. Он продолжал:

– Представь себе, что после твоей смерти в твою квартиру вселяются чужие люди, собирают все, что осталось после тебя и выносят на помойку. Твои вещи, фотографии, книги, записные книжки и ежедневники – всё, что было тебе дорого, что было частью твоего внутреннего мира.

Но это – материализованный внутренний мир, а есть ещё внутренний мир нематериализованный – характер, воспоминания, привычки, вкусы... Так вот, не может все это исчезать вместе с людьми, не должно! Тогда смысл теряется, вся история не имеет смысла, понимаешь?

– Понимаю – спокойно ответил Вощинский. В этом, безусловно, есть логика, но логика – еще не научное доказательство. А я привык верить только научно доказанным фактам. Поэтому на вопрос о бессмертии души я могу ответить так же, как на вопрос о существовании Бога – я не знаю.

– Вот! – Гоша даже привстал со стула – в этом все дело! Я тоже не знаю!

– Здрасьте! – Вощинский снял с носа пенсне, вытащил из кармана пиджака специальную тряпочку, со вкусом протер стекла, придирчиво посмотрел через них на свет и вернул тряпочку и пенсне на свои места. – Ты же так горячо меня убеждал!..

– Убеждал... Потому что я думаю, что это так. Весь ход мировой истории доказывает, что это должно быть так. Но... я не знаю! И поэтому я решил подстраховать Создателя!

– Ого!

– Да, на случай, если он, все-таки, не посчитал нужным сохранять духовный мир каждого человека после смерти. Я решил сам дать каждому такую возможность. Впрочем, как любой художник, я творю не для каждого, а для себя. Так вот, я должен быть уверен в том, что мой внутренний мир, все, о чем мы говорили, не исчезнет вместе со мной. Я хочу, чтобы это сохранилось после меня. И «это» любого человека тоже. Вот это и будет – «нет, весь я не умру»! Настоящей победой над смертью!

– Это будет программа? – догадался Вощинский.

– Да, если это будет, то будет программа.

– Расскажешь? – доктор сразу стал очень серьезным.

– Конечно. Только сперва закажу себе ещё поесть – такие беседы бывают очень энергоемкие! Ты что-нибудь будешь?

Вадим мотнул головой. Гоша жестом подозвал официанта...

Как и два дня назад, когда Шкуль пришел сюда в первый раз, в кафе было немноголюдно. Вернее, в нем – по крайней мере, по эту сторону стойки – вообще не было ни одного человека, кроме них с доктором. Так, по крайней мере, показалось Гоше. На самом деле, один человек в зале все-таки был, он сидел совсем рядом, за соседним столиком, но за Гошиной спиной, поэтому был незаметен для него. Сутулый, в длинном, черном пальто, похожем одновременно на сутану священника и фартук палача, и темном шарфе, небрежно намотанном поверх него, человек очевидно выпадал из окружающего пейзажа и был похож на пришельца из какого-то другого мира.

Он сидел за соседним столиком, буквально в двух метрах от Гоши с Вадимом с самого начала их встречи – и все это время оставался невидимым для обоих. Потому что почти всю свою долгую жизнь вынужден был жить невидимкой и отлично усвоил искусство древних ниндзя оставаться незаметным даже в людных местах...

– В общем, это будет компьютерная версия человека – с удовольствием произнес Гоша, приступая к новой порции пива. – Она сможет моделировать любого человека, причем, не только внешность, жесты и мимику – она будет воспроизводить его характер и даже образ мышления. Немного похоже на спиритический сеанс, только гораздо круче. То есть, ты, например, страдая ночью от бессонницы, сможешь сесть за компьютер, нажать кнопочку и поболтать со мной. И это будет не записанный мой голос, не механический монтаж фраз из заложенного в память словарного запаса – программа, на основе имеющейся у нее информации, будет моделировать мое мышление, мой характер, мои взгляды на жизнь, суммировать все это – и... в общем, я буду тебе отвечать практически так же, как в такой же ситуации ответил бы при жизни. И так «записать» можно будет любого человека, только с одним ограничением – он должен сначала умереть физически. Так что, пока я не умер, для того, чтобы скрасить твою бессонницу, мне все равно придется приезжать к тебе.

Шкуль перевел дух и, наконец, вспомнил про недоеденную глазунью – ее единственный оставшийся глаз уже подернулся тоненькой, искрящейся пленкой. Он аккуратно погрузил весь кусок на вилку, проследив за тем, чтобы его вес распределялся на ней равномерно и чтобы желток не порвался, и осторожно, как драгоценный груз, перенес все это к себе в рот.

Отхлебнул из бокала – и стал с удовольствием наблюдать за реакцией доктора на свои слова.

Вощинский снова протирал пенсне, но теперь уже не демонстративно, а так, как он всегда это делал, когда был чем-то озадачен. Затем надел его – и, наконец, произнес:

– А откуда программа будет брать информацию? И кто ей эту информацию даст – ведь сам... м-м... оригинал уже не сможет это сделать?

– Кто сказал, что не сможет? – возразил Гоша. Наоборот, только сам «оригинал» и сможет отбирать и загружать в программу информацию о себе, больше – никто.

– Но ведь он может загрузить... – деликатный Вощинский пытался подобрать подходящее слово.

– Ложную информацию? – помог ему Гоша.

– Ну да.

Разумеется, ну и что? Ложные данные мог бы ввести и любой другой. Суть программы именно в том, что ты записываешь себя сам – ведь никто не знает человека лучше, чем он сам себя. И если мне, например, захочется, чтобы мой клон имел что-то общее с Петром Первым или с Эйнштейном, и я внесу в свою программу соответствующую информацию – ну, значит, он и будет похож на Эйнштейна, но не на меня. И ты, когда захочешь пообщаться со мной, сразу заметишь это. Заметишь, что это – не совсем я. И... ну, ты понимаешь, что будет: это буду и не я, и не Эйнштейн. Потому что, что я знаю об Эйнштейне, чтобы «воспроизвести» его клон?

Гоша перевел дух – и продолжил уже спокойнее:

– Я же сказал: я делаю это, прежде всего, для себя, чтобы сохранить именно свои «прекрасные черты» – он изобразил пальцами кавычки. – Потому что все эти черты, пусть даже о них никто не знает, кроме меня, – они все равно определяют мой характер, мою индивидуальность, мою суть – то, что узнаваемо во мне для близко знающих... знавших меня людей. Поэтому, отбирая и загружая информацию о себе, нужно быть честным с самим собой. Только так ты сразу узнаешь меня «там» – Шкуль красноречиво поднял глаза к потолку – и поверишь, что это я. А источников информации будет предусмотрено много: личная и деловая переписка в цифровом и в бумажном виде, фотографии, видео, социальные сети, даже художественные произведения, если он их создавал. А главное – твоя... моя собственная память. По сути, программа и будет памятью человека, перенесенной на диск. Главная моя задача – записать информацию из каждого канала на понятном для программы языке, вернее, создать такой алгоритм и научить саму программу записывать информацию из разных источников.

– Все-таки, почему нужно непременно сначала умереть? – задумчиво произнес доктор.

– Чтобы программа не превратилась в компьютерную игру «поговори сам с собой». Это не игра, это то, что каждый оставляет после себя. Его завещание этому миру. Его уникальность, самость – и равенство всех людей, реальное равенство, независимо от профессий, званий, титулов и наград. Потому что перед вечностью, прости за пафос, все равны – и Эйнштейн, и последний дворник, каждый – частица этого мира, и без того, и без другого мир был бы чуть-чуть иным. Я, например, когда-то знал одного кладбищенского могильщика, который был настоящим философом и очень не банально говорил о жизни и смерти. Признаюсь, идея программы появилась у меня после общения с ним. Сколько ещё в мире таких людей? Сколько людей о них знают? Что остается миру после их смерти?.. Сколько бы мы не твердили о равенстве всех людей, сегодня есть лишь два места, где все действительно равны: баня и кладбище. Моя программа – это, наконец-то, фактическое торжество девиза «Liberte, Egalite, Fraternite» – через двести лет после его формального провозглашения!

Шкуль помолчал и подытожил:

– Так что, только после смерти – это справедливо.

Какое-то время оба молчали. Доктор переваривал услышанное, Гоша наслаждался произведенным эффектом. Наконец, осознав грандиозность замысла, Вощинский спросил:

– Но как же ты это обеспечишь?

– Это – самое трудное во всем проекте – с готовностью ответил Шкуль. Но программа должна будет в каждом случае распознавать, какого человека «вызывают» – живого или умершего. Живого она не «вызовет».

– И ты уже знаешь, как это сделать?

– Принципиально – да, технически – надо поработать.

– Грандиозно! – произнес Вощинский шепотом. Это будет... Я даже не знаю, с чем это сравнить... C технической революцией начала 20-го века... Паровой двигатель, телефон... Или – с полетом Гагарина...

– Главное успеть – буднично отозвался Шкуль.

Снова наступила пауза – и оказалось, что в помещении уже давно не звучит музыка, а снова, как два дня назад, её сменил телевизор, передававший новости канала «Евроньюс».

Речь шла о расследовании авиакатастрофы под Парижем и какой-то французский чиновник говорил о том, что спасателям пока не удалось найти тело только одного из 216-ти пассажиров, и что, судя по регистрационному списку, это гражданин России. Шкуль сразу вспомнил о позавчерашнем чудаковатом человеке, на этом самом месте утверждавшим, что он летел в разбившемся самолете.

«Ну, просто парижские тайны какие-то» – подумал он. – «Выходит, старик не врал, но... Как же это может быть?».

Но сегодняшний вечер, как и тот, позавчерашний, отнял у него слишком много энергии. После манифеста, прочитанного Вадиму, Шкуль чувствовал удовлетворение и опустошение – думать о странном старике было лень, тем более лень было рассказывать всю историю Вощинскому.

В конце-концов, в мире остается еще много необъяснимых вещей.

«А у меня остается время только на то, чтобы сделать программу» – оправдался Шкуль перед самим собой.

Оказывается, было уже около 12-ти. Тактичные официанты томно переминались с ноги на ногу, дожидаясь ухода последних клиентов. Несмотря на протесты Вощинского, Шкуль оплатил оба счета, каждый вызвал себе такси – и они вышли на улицу.

Притихший доктор, на которого Гошин проект произвел такое же впечатление, как Неопалимая Купина – на Моисея, уехал, едва пробормотав: «Держись» и «Я позвоню».

Шкуль остался один, дожидаясь свою машину на темной и пустой улице перед закрывшимся пабом – и тут же услышал за спиной неприятный, скрипучий и, кажется, знакомый голос:

– Простите, вас зовут Шкульчик?

Глава 5

Хорошая работенка – собирать по частям трупы!

Вряд ли кто-то стремится попасть на такую работу, но некоторые, все-таки, попадают.

Каким образом?

На первый взгляд, все по разному, но, если не копаться в подробностях, есть одна общая для всех причина.

Она называется: «Так получилось».

Есть и ещё кое-что, объединяющее людей подобных профессий, а именно: все они – ну, хорошо, не все, а только большинство – поначалу рассматривают эту работу как временную, пока не найдется что-то получше, а в итоге “задерживаются” на ней на долгие годы.

Чаще всего – навсегда.

Патрик Лавина́ был из этого большинства – и знал об этом.

Он пришел в институт судебной медицины при французском Бюро по расследованию авиакатастроф после окончания медицинского факультета и нескольких месяцев безуспешных попыток устроиться по специальности, служил здесь уже шесть лет – и вот, наконец, дослужился: впервые его назначили руководить работами по идентификации тел жертв авиакатастрофы у Вилье-Сен-Фредерик.

Что делать – и на такой работе приходится стремиться двигаться вверх!

Особых сложностей не предвиделось. Самолет развалился на части от удара о землю, разброс тел и обломков – небольшой. Быстро собрали и иденцифицировали все руки-ноги, по регистрационной ведомости установили имена и места в самолете их бывших владельцев...

И тут выяснилось, что не хватает ровно одного тела!

В это было трудно поверить – все фрагменты встали на свои места, как в картинке-пазле, из них собрали ровно 215 пассажиров и 12 членов экипажа.

Но, согласно регистрационной ведомости и информации, полученной от командира корабля перед вылетом, в салоне было 216 пассажиров – и получается, что один пассажир исчез!

Полностью, со всеми своими «фрагментами»!

Лавина́ готов был поверить в то, что он остался в живых – бывает, что в таких катастрофах кто-то выживает, очень редко, но бывает.

Но... куда он, черт побери, после этого делся?

Вышел из упавшего с высоты 9000 метров самолета – и ушел по горе трупов и обломков, как Христос по воде?!.

Судя по документам, его имя – Роже Облер, он занимал в салоне место 17B, и у него российское гражданство!

Это тебе, Патрик, на закуску!

Впрочем, по сравнению с фактом исчезновения, сочетание французского имени с российским гражданством выглядело уже просто буднично. Говорят, информация в российское посольство уже отправлена.

Но это было ещё не все – Лавина́ был абсолютно уверен в том, что имя Роже Облер ему знакомо! Где-то, совсем недавно, буквально на днях, он слышал его!

Голова шла кругом!..

Как и большинство людей, вынужденных заниматься нелюбимым делом, Патрик Лавина имел увлечение для души. Увлечение редкое: Лавина́ изучал историю алхимии от средневековья до настоящего времени и собирал соответствующую библиотеку.

Почти все свободное время он проводил за старинными тяжелыми томами, в порядком протершихся, но все ещё крепких кожаных переплетах, с желтыми, шершавыми страницами.

Язык этих книг – нарочито загадочный и темный, чтобы, как дым от реакции химических веществ, скрыть суть от праздно любопытствующих, делал его счастливым – ему нравилось чувствовать себя одним из немногих посвященных и приобщенных.

Рабочим местом Лавина́ был, конечно, офис, а не морг, иметь дело непосредственно с трупами ему, слава богу, не приходилось. Пять дней в неделю, с 8-ми до 17-ти он сидел в современном, красивом, светлом, большом офисе – и говорил о трупах.

Считал трупы.

Документировал трупы.

И неизбежно – думал о трупах, которые в официальных документах деликатно назывались «телами».

Но главным было даже не это.

Главным был тот неотвратимый, как смерть, факт, что эта его связь с трупами – навсегда! Лавина́ знал это уже сейчас. Знал наверняка, в отличие от большинства своих коллег и подчиненных, веривших в то, что трупы в их жизни – это временно, как подработка официантом или почтальоном в годы учебы.

С трупами он будет работать до конца жизни, пока сам не станет одним из них!

Трупы – это его карма!

Это знание и эта неотвратимость сводили его с ума.

Современный, красивый, большой и светлый офис, в котором теперь он сидел в собственной комнате, отделенный стеклянной перегородкой от остальных сотрудников, был для него душной покойницкой. Он знал, что будет ходить сюда каждый день, год за годом!

Патрик представлял себе, как он сидит за своим рабочим столом в офисе, а его лицо постепенно, как в сотни раз ускоренной видеозаписи, покрывается морщинами...

Понедельник – пятница, понедельник – пятница, понедельник – пятница...

И – трупы, трупы, трупы...

Год за годом...

Алхимия была окном из душной покойницкой в чудесный и таинственный средневековый мир.

И лекарством от сумасшествия...

Дети обожают сказки, хотя, большинство детей знают, что звери не умеют говорить, а волшебников на свете не бывает.

Евангелие читают даже атеисты – примерно с той же целью, с какой дети читают сказки: не как исторический документ, а как литературный и культурный памятник и просто занимательные истории...

Патрик Лавина был современным человеком с естественно-научным университетским образованием. Он не допускал мысли о том, что олово или ртуть можно химическим путем превратить в золото и таким же способом получить некий препарат, позволяющий человеку стать бессмертным и счастливым.

Разумеется, все это несерьезно – с научной точки зрения.

Но детям, читающим сказки, и неверующим, зачитывающимся Евангелием, нет дела до научной точки зрения.

Клубы дыма, поднимающегося над большими закопченными колбами, музыка терминологии – все эти меркурии, трансмутации, магистерии, а так же, невыветриваемый – вечный – запах древности от пожелтевших шершавых страниц, все это было для Лавина́ важнее научной точки зрения.

В конце-концов, состояние науки и отношение к ней меняются со временем, а во времена средневековья алхимия считалась важнейшей из наук!

Наконец, он вспомнил.

На прошлой неделе позвонил знакомый букинист из Ванва и сообщил, что у него появились две новые книги на интересующую Лавина́ тему.

Они встретились около полудня в субботу, там же, в Ванве, в кафе, рядом с книжным рынком и, пока букинист перекусывал круассаном с кофе, Лавина́ листал плотные, шершавые страницы, с удовольствием вдыхая знакомый запах старины.

Первой книгой была известная «Сокровищница древних исследований» Пьера Бореля, переиздание 1889 года. Второй – сборник исторических документов о знаменитых алхимиках, изданный уже в 20-м веке.

Патрику до судорог в скулах захотелось и ту, и другую.

Букинист просил за них соответственно, четыреста и двести пятьдесят. С трудом Лавина́ уломал его отдать обе за пятьсот.

Вот во втором сборнике он и нашел рассказ священника Жозефа Морсеньи, служившего в 19-м веке в Амьенском соборе, о встрече с Николя Фламелем – знаменитым алхимиком 14-го века, единственным, кто якобы, сумел получить «философский камень» и обрести богатство и бессмертие.

По словам Морсеньи, он познакомился с Фламелем в 1821-м или 1822-м году в Париже, а затем алхимик приехал к нему в Амьен для исповеди. Если это правда, то Николя Фламелю было на тот момент около 500 лет.

Этот священник был не первым и не последним, кто видел Фламеля после его официальной смерти в 1418-м году. Кроме Морсеньи было еще несколько свидетелей, якобы встречавших его в 17-м, 18-м, 19-м и даже в 20-м веке во Франции, Турции, России и, кажется, одному из них даже пришлось подтверждать свое свидетельство в суде...

Да, так вот – Жозеф Морсеньи утверждал, между прочим, что Фламель, инсценировавший в начале 15-го века свою смерть, признался ему во время исповеди, что в целях конспирации взял себе другое имя – Роже Облер!

По словам священника, Фламель показался ему человеком очень замкнутым, сторонящимся людей и стремящемся к уединению. А главное – так утверждал Морсеньи – алхимика пугало, когда кто-то начинал проявлять интерес к нему и к его биографии.

Жить тихо и быть неотличимым от других – вот к чему он стремился. Поэтому постарался сделать так, чтобы все забыли про Николя Фламеля.

Если история алхимии была для Лавина́ окном, в которое он убегал от своих покойников в другую, лучшую жизнь, то все, связанное с именем Николя Фламеля, было в той лучшей жизни самым лучшим!

Именно благодаря Фламелю произошло событие, которое он рассматривает как награду за свое хобби, за то, что не бросил заниматься им, несмотря на ироничное отношение, а порой, и откровенные насмешки родственников и сослуживцев.

Знакомство, которым он по-настоящему гордится.

Разные исторические издания очень любят Николя Фламеля – материалов о нем до сих пор появляется довольно много. Ничего удивительного – например, СМИ чаще и больше всего говорят о президентах и королях, а известность Николя Фламеля в алхимии уж никак не меньше известности президентов и королей в политике.

Два года назад одна из таких статей попалась на глаза Лавина́ – он уже даже не помнит, в каком журнале.

Ничего особенного – давно всем известные факты и очередная попыка определить, какие из них являются правдой, а какие – легендой, что в случаях с личностями, подобными Фламелю, обычно бывает трудно.

Подобными анализами Лавина́ обычно не интересовался, потому что, как образованный человек, понимал, что стоит пуститься во все тяжкие – и исчезнет главное, чем его привлекает алхимия: тайна.

Ведь невероятный фокус тоже завораживает только до тех пор, пока не узнаешь его секрет и не увидишь ловкость рук фокусника.

Но в последний момент перед тем, как перевернуть страницу, он заметил под статьей подпись: «Флорет Крамуази».

Цепкая память тут же подсказала, откуда ему знакома эта фамилия.

Сир Крамуази – так звали главного налогового инспектора короля Карла VI. Когда в 1382-м году по Парижу поползли слухи, что скромный нотариус Николя Фламель стал, подобно сегодняшним членам «клуба Форбс», скупать дома и земельные участки и делать пожертвования церкви размером в целые состояния, обеспокоенный король послал разобраться с этим своего главного налоговика.

В результате Фламель и сир Крамуази «разобрались» между собой и королю было доложено, что нотариус с женой живут в крайне стесненных условиях, что, кстати говоря, было истинной правдой – Николя Фламель, несмотря на свои несметные богатства, жил как настоящий отшельник.

В тот момент, когда Лавина́ увидел подпись под статьей, в нем родился настоящий историк-исследователь! Ему непременно захотелось выяснить, нет ли родственной связи между Флорет и сиром Крамуази?

В конце журнала, в списке авторов он нашел адрес ее электронной почты, представился исследователем истории алхимии, спросил, не потомок ли она известного сира Крамуази и педположил, что если это так, то она наверняка знает много интересных подробностей об этой истории, а может, и не только о ней.

В тот же день он получил ответ: госпожа Крамуази выражала ему признательность за интерес к теме ее научных исследований, она действительно оказалась пра-пра-пра... того самого сира и, главное, была готова встретиться с Патриком и удовлетворить его любопытство!

Вот так и произошло самое интересное в жизни Лавина́ знакомство.

Они встретились в обычном уличном кафе на Монпарнасе. Флорет Крамуази, которой на вид было около пятидесяти, рассказала, что та история является их семейным преданием и предопределила её профессию и характер исследований.

– Но об этом написано так много, что я вряд ли смогу рассказать вам что-то новое.

– Нет-нет, если вы не против, я хотел бы прояснить для себя несколько вопросов. Ведь я – любитель и когда ещё снова удастся поговорить со специалистом!

Флорет была не против.

– Скажите – начал Лавина́ – как, все-таки, Карл VI узнал про богатства Фламеля? Неужели короля Франции интересовали слухи о каком-то нотариусе?

– Конечно! – Флорет обнаружила обаятельно-простую улыбку. – И тогда, и сейчас властей интересуют все, живущие явно не по средствам. Вообще, Николя Фламель был человеком со странностями. Вот как бы повели себя вы, если бы нашли способ быстрого обогащения? Наверняка, воспользовались бы им, стараясь не привлекать к себе внимания – предположила она за Лавина́.

Патрик кивнул, хотя, как человек образованный, знал, что способов быстрого обогащения не существует – во всяком случае, законных. Большие деньги не могут быть быстрыми, они должны зарабатываться многолетним трудом – в этом он был убежден.

Хотя, сам, честно говоря, не отказался бы и от быстрых...

А он – продолжала госпожа Крамуази – считал, что непременно должен использовать свое богатство, чтобы осчастливить мир. Понимаете – весь мир, не меньше!

Возникла пауза – впечатленный Лавина́ молчал. Только через несколько секунд он задал следующий вопрос:

– А действительно Николя Фламель подкупил вашего... ммм... предка?

– Не деньгами – Флорет снова улыбнулась. – Он поделился с ним порошком – тем самым, который сумел получить. Якобы сумел – поспешно добавила она. – Этот порошок до сих пор хранится в нашей семье, неизвестно, какого цвета он был изначально – сейчас уже темно-серого.

– Первичный цвет философского камня – пурпурный или ярко-розовый, а по своей структуре – это действительно порошок. Очень тяжелый. – Патрик Лавина не упустил случая показать, что он разбирается в предмете. – Значит, сир Крамуази так и не воспользовался им? И никто из его потомков в вашей семье?

– Увы! – снова очаровательная улыбка. – Как-то боязно...

Скажите – Лавина́, наконец, решился перейти к главному – вы верите в то, что Николя Фламель до сих пор жив? Что порошок, который он подарил сиру Крамуази, действительно является эликсиром бессмертия?

Флорет вдруг стала серьезной:

– Знаете, недавно в архиве мне попался один любопытный документ, датированный началом 17-го века. Некто Поль Люка, путешественник и писатель, утверждал, что знает человека, который видел Николя Фламеля три месяца назад.

В отличие от прочих «свидетелей» – Флорет сделала характерный жест пальцами обеих рук – которых, как вы знаете, было много, его привлекли к суду. Так вот, на суде он предъявил доказательство – автобиографию Фламеля, написанную им собственноручно. Суд отдал документ на экспертизу – образцов почерка Николя Фламеля было много. Заключение экспертов было уклончиво – вроде того, что это действительно похоже на почерк образца, но точно нельзя сказать ни да, ни нет.

Господи, да конечно же, Лавина́ знал эту историю!

– Но вы-то сами верите?

Она вдруг посмотрела на него взглядом налогового инспектора.

– Можно, я не буду отвечать на этот вопрос?

Лавина гордился этим «интервью» – он выглядел молодцом, так что даже признанный специалист по истории алхимии говорил с ним на равных! Ведь оценить профессионализм способен только тот, кто сам является профессионалом.

Тут он сразу вспомнил еще одну встречу, произошедшую у него на блошином рынке, – Лавина иногда ходил туда по выходным.

В тот раз он заметил за одним из развалов со старинной посудой чудаковатого вида старика, рассматривавшего причудливый сосуд – вроде амфоры, узкий, с тонким, вытянутым горлом и двумя большими изогнутыми ручками по бокам.

Форма амфоры резко контрастировала с сутулой и практически лишенной шеи фигурой старика.

– Интересная вещица! – сказал странный человек.

– Да – согласился продавец. – Обратите внимание – ручки внутри полые и когда в сосуд наливается жидкость, она заполняет и полости ручек.

– О-о! – Короткошеий удивился. – Тогда это очень похоже на кондафор!

– Простите, на что? – не понял продавец.

Лавина уже был рядом с ними.

– Месье имеет в виду сосуд, состоящий из двух трубок, который в древности применялся в алхимии. Но – Патрик посмотрел на чудака-покупателя, как профессор – на двоечника – этот сосуд имеет мало сходства с кондафором, мсье.

– Кондафор может быть самых разных форм – попробовал возразить старик. – Это просто название, объединяющее сосуды, предназначенные для очищения Материи.

Продавец амфоры недоуменно переводил взгляд с одного на другого знатока алхимии.

Старик был явно смущен.

– Я куплю его, с вашего позволения?

– Он довольно дорогой – предупредил продавец. – 160 евро.

– Да, месье, цена действительно не маленькая. И, все-таки, я хочу купить его.

– Поверьте, месье, вы очень плохо разбираетесь в алхимии – веско произнес Лавина и ретировался, потому что не любил говорить об алхимии с дилетантами.

Он любил подобные забавные встречи – они доказывали его компетентность в предмете, показывали, насколько далеко он ушел в изучении истории алхимии от простых дилетантов, которые что-то, где-то слышали...

Но вернемся к пассажиру, исчезнувшему из разбившегося самолета. Неужели, это и был... есть?... или, все же, был?.. Да черт с ним, как угодно! – сам Николя Фламель?!

Патрик Лавина вдруг почувствовал, что у него в буквальном смысле слова подкашиваются ноги.

Как человек, теряющий сознание, падая, пытается найти какую-то опору, он судорожно осмотрелся в поисках своего кресла, нашел его в двух шагах от себя и с облегчением рухнул в его кожаную мякоть – сделать третий шаг он бы уже не успел.

Господи, только бы это не было совпадением и этот Облер действительно оказался Николя Фламелем!

Это было бы самой главной и самой дорогой наградой для Лавина!

Щедрой компенсацией за ироничные взгляды друзей и даже жены, которые он замечает каждый раз, когда речь заходит об алхимии.

Это означало бы, что его увлечение – не причуда взрослого ребенка, строящего воздушные замки, а настоящее, серьезное дело – уж во всяком случае, серьезнее, чем футбол или преферанс по уик-эндам, как у большинства его коллег и знакомых.

Это означало бы, что он, Лавина прав, а они все неправы!

Это позволит ему смотреть на них взглядом победителя!..

Только бы это не оказалось совпадением!

Глава 6

Интересное дело узнается по запаху – как хорошая еда.

Чем лучше и вкуснее блюдо, тем более выраженный, характерный и приятный запах оно имеет. Вот так же и с делами – чем они интереснее, тем более характерный запах издают.

Нужно только иметь обоняние, чтобы его почувствовать. Но это уже – профессиональное, вырабатывается практикой. Ну, и интуиция, конечно, нужна – куда ж без нее?..

У Валеры Мардуна и того, и другого было в избытке. Да и всего остального, что делает жизнь легкой и приятной – тоже. Вообще, в своей жизни он был доволен всем, кроме фамилии.

Не слишком заметная, зато необременительная и неплохо оплачиваемая дипломатическая должность в посольстве, и целый Париж в его распоряжении – чего еще нужно мужику в сорок четыре года?

Пожалуй, немного острых ощущений – так они тоже, можно сказать, предусмотрены его служебными обязанностями, правда, неофициальными – ну, да какая разница!

О приближении нового дела Мардун каждый раз безошибочно узнавал по запаху.

Дело начинало пахнуть за несколько дней до своего появления – и чем ближе приближалось, тем сильнее был аромат, и чем интереснее предстояло дело, тем этот аромат был приятнее и острее.

Так что, в принципе, человек его профессии обо всем мог узнать заранее. Ну, или почти обо всем.

Поэтому, сегодняшнее сообщение о том, что в недавней авиакатастрофе бесследно пропал какой-то русский с французским именем, или наоборот – француз с русским гражданством, его, в отличие от остальных сотрудников миссии, не удивило. В воздухе уже давно стоял такой аромат, что Валера украдкой плотоядно потирал руки и – готовился!

Судя по потрясающему и все усиливающемуся аромату, подобных дел у него еще не было – Мардун чувствовал радостное возбуждение, как перед первым свиданием с новой подружкой!

История обещала быть «деликатной», а он, собственно, и находился при миссии для таких деликатных историй.

Ну что ж, начнем, как полагается, с официальных каналов – какой информацией поделится с нами французская сторона?

Идентификацией тел при авиакатастрофах обычно занимается институт судебной медицины – Мардун быстро нашел в справочнике нужный телефон, набрал номер, терпеливо переждал болтовню робота и, дождавшись человеческого голоса в трубке (блондинка, 27-30, короткая стрижка, скорее всего, курит, лицо продолговатое, нос прямой, губы средней толщины, тип «бизнес-леди», интереса не представляет), вежливо представился и спросил, у кого он может получить необходимую информацию.

– Патрик Лавина, руководитель работ по идентификации тел авиакатастрофы под Вилье-Сен-Фредерик, телефон... – «бизнес-леди» продиктовала номер телефона господина Лавина.

Руководитель работ по идентификации тел, едва Мардун представился и назвал себя, стал протокольным голосом говорить протокольные фразы:

– Имя – Роже Облер, гражданство – Россия, в салоне занимал место 17B, больше никакой информации нет.

– Вы уже закончили сбор... – Валера замялся, пытаясь выразиться политкорректно.

– Останков? – догадался Лавина. – Да, месье, мы сегодня утром уже закончили идентификацию.

– Быстро...

– Да, месье, но для нас это простой случай – разброс тел был совсем небольшой.

– Ну, да... – согласился Мардун. – То есть, я верно понимаю, что поиски закончены и господин Роже Облер официально считается пропавшим без вести?

– Совершенно верно, месье.

– Собираетесь ли вы что-то предпринять для поиска его или его останков?

– Нет, месье. А что мы можем предпринять? К тому же, это не в нашей компетенции – мы же не полиция.

– А сообщить в полицию?

– В полицию будет направлен отчет по результатам идентификации, это общепринятый порядок. Они сами решат, нужны ли еще какие-то действия и какие именно.

– Скажите, месье – ласково-вкрадчивым тоном произнес Мардун, заходя на второй круг – часто ли в авиакатастрофах на суше бесследно исчезают люди – выжившие или погибшие?

– В моей практике – впервые, месье.

Судя по всему, этот Лавина был типичным лохом, но держал себя как опытный профессионал. Говорил бесстрастным, канцелярским тоном, так что все Валерины “заходы” отскакивали от него как теннисные мячики от тренажерной стенки. Да еще эти уважительно-издевательское «месье»...

Мардун вдруг поймал себя на том, что начинает злиться – и тут же взял себя в руки.

– И это не является для вас основанием, чтобы попытаться прояснить ситуацию?

– Нет, месье. По инструкции мы должны иденцифицировать те тела, которые есть в наличии и указать в отчете общую статистику. Так и будет сделано.

– Врет! – вслух сказал Валера, когда телефон звякнул отбой. А зачем? Зачем этот маленький, тщедушный человечек, с маленьким круглым личиком, маленькими глазками, маленькой плешью на затылке, маленькими гитлеровскими усиками и с большим кадыком, который даже на «ботаника» не тянет – в лучшем случае, на садовника – врет официальному лицу, скрывая официальную же информацию, запрашиваемую на совершенно законном основании?

«Лояльные, законопослушные граждане склонны всегда говорить правду и могут соврать, только если какие-либо обстоятельства вынуждают их к этому» – вспомнил Мардун собственный конспект. Лавина был лоялен и законопослушен – без сомнения. Какие же обстоятельства вынуждают его врать?

Валера гордился собой – он не просто Профессионал, а Профессионал от Бога, со звериной интуицией, чутьем и нюхом, способный раскусить любого человека на раз, раскрутить – на два и рассказать ему о нем самом то, чего он сам о себе не знает и никогда бы не узнал – на три!

Интуиция снова не подвела его – из дела вырисовывается настоящий шедевр. Такое дело не каждому выпадает за всю карьеру, да что там, не каждому – одному из ста, если не из тысячи!

О таких делах если и рассказывают потом кому-то, то только самым близким, закадычным друзьям и непременно – только из коллег. А чаще всего – никому не рассказывают, а вспоминают и смакуют сами, выйдя на пенсию и сидя в глубоком мягком кресле у камина.

Что говорить – не будь таких дел, его профессия не имела бы смысла!

Итак, мсье Патрик Лавина врет, когда, на первый взгляд, ничто его не заставляет это делать.

На первый взгляд. Значит, как ответил какой-то китайский мудрец на вопрос юноши про то, как уберечься от любви с первого взгляда – нужно внимательно посмотреть второй раз. Какие чрезвычайные обстоятельства могут вынуждать Лавина к этому?

«Часто, когда кажется, что задача неразрешима, – снова вспомнил Мардун молодость, – решение оказывается очень простым».

И в самом деле – всего один телефонный звонок.

После трех длинных гудков он услышал привычное и с каждым разом все больше его злившее:

– Чем могу быть полезен?...

Если правило «кто ясно мыслит, ясно излагает» верно (а оно несомненно верно), значит, оно должно работать в обе стороны. Но, видимо, Серж был тем самым исключением, которые есть во всех правилах. C мышлением у него все было в порядке. А вот с изложением... Сколько раз Валера повторял ему: «Речь человека, выполняющего твою работу, должна быть лаконична и отрывиста – как команды из строевого устава или лай немецкой овчарки». Серж уважительно слушал, понимающе кивал – и продолжал «излагать» монотонно, невнятно, да ещё и нараспев – как торговка на одесском привозе.

Вообще, его «человек по особым поручениям», как Мардун про себя называл Сержа, был скучным и унылым занудой, способным усыпить кого угодно быстрее любого гипнотизера. Но, возможно, именно таким и должен быть идеальный порученец.

Благодаря своему занудству, Серж буквально въедался в каждое задание, словно клещ в тело. Там, где любой другой посчитал бы добытую информацию исчерпывающей, он задавал сам себе новые вопросы, на первый взгляд, совершенно бессмысленные, продолжал «копать» – и очень часто раскапывал такое!..

Мардун был уверен, что никто, в том числе, и он сам, не мог бы получать более исчерпывающую информацию.

– Как всегда! – без протокольных формальностей скомандовал Валера в трубку, что означало: «сегодня, на обычном месте, в семь вечера».

Написал на листочке для памяток: «Патрик Лавина, институт судебной медицины», подумав немного, приписал внизу: «2. Роже Облер. Погиб в авиакатастрофе 14.03. Тело не найдено» – и запечатал листок в чистый конверт.

Глава 7

Что общего осталось у человека и животных (если, конечно, прав Дарвин, а не Библия)?

Интуиция!

Валера верил Дарвину, потому что его собственный опыт подтверждал эволюционную теорию – он был абсолютно убежден, что его интуиция имеет животное происхождение. Интуиция помогала ему решать нерешаемые задачи и принимать парадоксальные решения, почти всегда оказывавшиеся верными, каждый раз поражая коллег своими озарениями, потому что в этих ситуациях их знания, опыт и логика оказывались бесполезными.

Мардун часто вспоминал сцену из фильма про Шерлока Холмса, в которой главный герой и его старший брат едва не доводят до сумасшествия доктора Ватсона, рисуя ему психологичесий портрет и раскрывая биографические подробности идущего по улице прохожего.

«Если бы этот Холмс – думал он – видел, сколько я могу сказать о человеке, лишь две минуты поговорив с ним по телефону, он имел бы такой же придурковатый вид, какой имел Ватсон, наблюдая за его невинными фокусами».

Вывернуть человека наизнанку и точно описать его внешность после двухминутного телефонного разговора с ним – это был его «базовый» уровень. Примерно, как игра в шахматы вслепую для гроссмейстера. Техника, к которой уже даже в посольстве все привыкли.

Бывали случаи и покруче.

Как-то он посоветовал коллеге чуть-чуть повременить с выполнением деликатного задания, которое тот получил из Конторы, намекнув, что в ближайшие дни вопрос может решиться сам собой.

Через три дня «объект» погиб в автомобильной катастрофе, а потрясенному этим совпадением коллеге потребовалось ещё несколько дней, чтобы прийти в себя. Он ни о чем не спрашивал Мардуна, а если бы спросил, Валере трудно было что-то объяснить, просто бывает, что смерть метит лицо своей будущей жертвы прежде, чем прийти за ней – но эта метка не каждому видна.

Он любил повторять в кругу «своих», что интуиция – единственная женщина, которой он может верить и с которой у него взаимная любовь.

«Обычным местом» был вход в Макдональдс, на площади Эдмона Растана.

Вечером здесь было многолюдно – то, что нужно для встречи двух мужчин, “стесняющихся” оказаться в центре внимания.

Без девяти семь Мардун вышел из такси у Люксембургского сада. Он никогда не пользовался посольскими машинами – из некоторых профессиональных соображений – и никогда не имел своей. Многие посольские удивлялись этому, он же, в свою очередь, втайне презирал это стадо, стремящееся непременно уже первый свой рабочий день в миссии начинать в собственном автомобиле: зачем – для этого существует такси!

Еще переходя площадь, увидел знакомую худощавую фигурку в плаще. Серж переминался с ноги на ногу у афишной тумбы, внимательно рассматривая рекламные постеры.

– Прости, что отвлекаю! – сказал Мардун, взяв его за локоть и на самом деле оторвав от чтения объявлений.

Они неторопясь пошли по улице Суфло, по направлению к Пантеону – два приятеля, встретившиеся после работы, чтобы прогуляться и поболтать. Валера вытащил конверт из внутреннего кармана, не поворачивая головы и не разгибая руки, одним движением кисти протянул Сержу:

– Все, что сможешь нарыть про этого типа. Семья, любовницы, работа, хобби, что любит-не любит, за кого голосует. В общем, все. Сколько времени тебе нужно?

– Не могу сказать... Давай, я позвоню, как управлюсь?

Мардуну показалось, что у него заболели зубы, причем, все сразу – так было почти всегда, стоило ему начать говорить с Сержем.

– Сколько повторять – кроме экстренных случаев, звоню всегда я. Когда позвонить?

– Нну-у... Через пару дней...

– Договорились! – закончил разговор Валера, «голосуя» проезжавшему мимо такси.

Глава 8

Гоша не любил говорить с городскими сумасшедшими.

Однако, этот, упавший с неба и не разбившийся старик, кажется, был не совсем обычным городским сумасшедшим. Вернее – совсем необычным. Как и позавчера, он появился из ниоткуда, возник перед Гошей, как Сивка-Бурка перед Иванушкой. И опять на том же самом месте. Просто какая-то гонка с преследованием!

Маньяк?

Но почему он выбрал именно его, Гошу? И откуда он знает это имя, которым Гошу называет только Вощинский?

История с этим человеком переставала быть забавной и начинала раздражать.

– Что вам надо? – невежливо ответил Шкуль вопросом на вопрос.

И тут же подумал, что вот же досада – сейчас подойдет такси, а ведь надо, в конце концов, выяснить, что это за субъект и чего он от него хочет!

Подойдя почти вплотную к нему и глядя прямо в глаза, старик произнес:

– Я знаю о вашем диагнозе и я – единственный человек в мире, который может помочь вам.

В течение паузы, длившейся несколько секунд, они смотрели в глаза друг другу.

– Кто вы? – тихо спросил Шкуль.

Бесшумно подъехало такси и остановилось рядом с ними.

– Отпустите машину, я вам все расскажу.

– Меня зовут Роже Облер – сказал незнакомец, когда они снова остались одни. – Наш разговор, скорее всего, будет длинным, поэтому нам лучше пойти ко мне, я живу совсем рядом, в отеле «Колонна». Не волнуйтесь, я не мошенник и не гей – поспешно добавил он, перехватив недоверчивый Гошин взгляд.

– Вы что, врач?

– Нет, но ведь вы только что беседовали с врачом, одним из лучших, который не может вам помочь!

– Я так и думал – ещё один маг или экстрасенс!

– Вовсе нет, уверяю вас – нет. Хотя, признаюсь, я не вполне обычный человек.

Облер усмехнулся:

– Не простой смертный.

– Послушайте, ей-богу, мы зря теряем время! – Шкуль уже успел пожалеть, что отпустил такси.

Но Облер, с таким трудом нашедший того, кто ему был нужен, должен был держать себя в руках, так как понимал, что стоит выказать малейшее раздражение, повысить тон – и этот Шкульчик просто повернется и уйдет. Этого он допустить не мог. Любой ценой нужно было заинтересовать его, вызвать на разговор – хоть в гостинице, хоть прямо здесь, на улице.

Последние 600 лет он мало общался с людьми, более того – избегал их. Поэтому у него не было никакого жизненного опыта. Но в этот раз, видимо, сам Бог направил его на верный путь. Устало посмотрев на собеседника, он тихо спросил:

– Вы хотите жить?

И, не дожидаясь, пока тот оправится от замешательства, продолжал:

– Я предлагаю вам жизнь. Не на пол-года, а намного дольше. Бесплатно. Просто так. Я прошу только выслушать меня. Не хотите идти в отель, можем просто погулять по ночному городу... Чем вы рискуете?!.

Шкуль посмотрел вверх, на холодное мартовское небо... Почему-то вспомнилось Кантовское: «Звездное небо над головой и моральный закон во мне».

Поежился:

– Ладно, пойдемте в гостиницу.

Это и вправду оказалось совсем рядом – они вышли на площадь, свернули на какую-то улицу и уже через пять минут поднимались по очень крутой лестнице отеля. Облер не переставал удивлять – несмотря на возраст, он буквально взлетал на каждую лестничную площадку, словно самолет, разбегающийся по взлетной полосе... Когда они поднялись на четвертый этаж, оказавшийся последним, Шкуль уже задыхался.

– Прошу! – Роже распахнул дверь. Гоша шагнул в комнату – и застыл в восхищении.

– Этого следовало ожидать – пробормотал он.

Номер человека, упавшего с неба и оставшегося невредимым, говорящего на языке героев старинных романов и одевающегося по моде неопределенного времени, выглядящего минимум, на семьдесят и бегающего по лестницам на девятнадцать, каждый раз появляющегося из ниоткуда и исчезающего в никуда и, к тому же, заявляющего, что он – единственный в мире – может спасти от рака, примерно так, наверное, и должен был выглядеть.

Небольшая, метров пятнадцать, комната. Очень простая мебель, напоминающая советскую, образца 60-х годов: кресло, диван, низкая тумба с телевизором, стул, письменный стол, торшер под пластмассовым абажуром. Одна из стен – та, что напротив входной двери – одновременно служила и потолком, так как была скошена под углом примерно 45° к полу и окно в ней, очевидно, выходило прямо на крышу.

Два толстых, грубообструганных, потрескавшихся бруса по бокам то ли стояли «для красоты», то ли в самом деле выполняли роль подпорок для наклонной стены-потолка.

В дальнем правом углу, за брусом виднелась еще одна дверь, верхняя часть которой была «вписана» в откос стены, из-за чего две ее стороны были разной высоты. Справа от входной двери вверх (хотя, куда, казалось бы, выше?) вела деревянная лестница с красивыми резными балясинами.

– Хотите подняться наверх?

Облер был явно доволен впечатлением, которое произвел номер на его гостя.

– Нет, спасибо – Шкуль улыбнулся. – Мы ж не на экскурсии...

– Я всегда останавливаюсь в этой гостинице и в этом номере, когда бываю в Риге. Раздевайтесь! – сказал Роже и первым снял пальто, повесив его в шкаф, оказавшийся слева от двери. Гоша сделал то же самое.

– Может быть, чаю или кофе?

– Нет, спасибо.

– А я, с вашего позволения, приготовлю себе кофе, прежде чем начать.

Старик скрылся за маленькой дверью под косой стеной и по звуку льющейся воды Гоша догадался, что там была ванная.

Облер вышел с электрическим чайником, включил его, ушел вверх по деревянной лестнице и через минуту спустился, держа в руках какой-то предмет. После того, как он опустился в низкое кресло в углу комнаты и поставил предмет себе на колени, Гоша увидел, что это – старая, потемневшая и местами потрескавшаяся от времени, деревянная механическая кофемолка.

Жестом Роже предложил Гоше сесть на более удобный диван, а сам начал крутить рукоятку – размашисто и неторопливо, похожий на индейца, исполняющего какой-то старинный национальный ритуал.

– Простите, еще несколько минут – поднявшись с кресла, сказал он извиняющимся голосом – и снова скрылся, уйдя вверх по лестнице.

– Там у меня кухня – донесся его голос откуда-то сверху.

На этот раз старик спустился, держа в руках огромную, пожалуй, пол-литровую фарфоровую кружку, доверху наполненную черным кофе.

– Разговор будет долгим – повторил он, садясь обратно в кресло. – А кофе как раз и существует для долгих разговоров! Отхлебнул из кружки – и заговорил без вступления.

– Я намного старше, чем вы думаете. Если мои биографы ничего не напутали, то мне 671 год. Сам я уже давно перестал считать свои годы – при такой продолжительности жизни это, во-первых, очень трудно с точки зрения математики, а во-вторых – просто бессмысленно.

Гоша заскучал. Старик сделал глоток и вдруг, сменив тон, спросил:

– Вы русский?

Шкуль кивнул.

– В ваших народных сказках есть такой герой – Кощей Бессмертный. Я представляю собой нечто подобное. Только добрее – Роже улыбнулся – и моя смерть нигде не спрятана – ее просто нет.

Он замолчал, задумавшись о чем-то. Шкуль, решив что теперь уже делать нечего, ждал.

– Когда-то меня звали Николя Фламель – снова заговорил хозяин комнаты – и я был самым известным алхимиком во Франции. Да и во всем мире – поспешно добавил он. Мне единственному из всех алхимиков – а вы наверняка знаете, как популярна была эта наука во времена моей молодости и как много тогда было алхимиков – удалось получить философский камень, формулу получения из него драгоценных металлов и порошка бессмертия. Я потратил на это больше двадцати лет – лучших лет моей жизни. Двадцать лет упорного труда, тысячи неудачных опытов... Под видом паломника я поехал в Испанию, где тогда жили самые знаменитые ученые-каббалисты, чтобы они помогли мне расшифровать древний еврейский манускрипт, в котором описывалась технология получения философского камня. Эта книга оказалась у меня... Впрочем, не будем отвлекаться на детали...

– Вы хотите предложить мне бессмертие? – досадливо догадался Шкуль.

Облер-Фламель, или кем там был на самом деле этот сумасшедший, посмотрел на него так, словно когда-то с ним встречался и теперь пытался вспомнить, в каком веке и в связи с чем это было. Взгляд был совершенно «трезвым» и Гошу удивило, насколько он не вязался с тем бредом, который этот человек только что нес.

– Да – произнес старик после долгой паузы.

«Вечер перестает быть томным» – вспомнилось Гоше.

– Но зачем? – невольно вырвалось у него. – И почему именно мне?

– Я объясню, не торопитесь – спокойно ответил Фламель, как будто ждал этого вопроса. – У нас ещё много времени, вы же не собираетесь уходить среди ночи?

Шкуль скрестил на груди руки, показывая, что он снова готов слушать.

Фламель продолжал:

– Мне было уже больше пятидесяти, когда я добился своей цели... Мой первый магистерий – семнадцатого января 1382 года, когда из ртути я получил почти стопроцентное серебро... Затем, двадцать пятого апреля получил, наконец, и золото... В моих руках был философский камень – неиссякаемый источник богатства и бессмертия... В тот день, двадцать пятого апреля, после завершения магистерия, я был так возбужден, что не мог оставаться на месте, меня переполняла энергия. Ночью, рискуя нарваться на грабителей, я вышел из дома и стал без всякой цели кружить по Парижу... Представь себе, Шкульчик – Фламель незаметно для себя самого перешел на «ты» – что ты беден, но в твоих руках оказалась машина, позволяющая печатать деньги в неограниченном количестве... Настоящие, не фальшивые деньги! И ты можешь запустить ее в любой момент... В любой – только от тебя зависит!.. Представь себе, разве... Разве не появилось бы у тебя желание... чуть помедлить?

Фламель снова замолчал, но на этот раз – всего на несколько секунд.

– Но тут были не просто деньги – продолжал он, переведя дух. – Я держал в руках ключ, открывавший самую заветную шкатулку, ключ, который до меня пытались и не могли получить тысячи алхимиков! В каком-то смысле можно сказать, что я владел ключом к судьбе человечества, уже вставил его в замочную скважину – и теперь только от меня зависело, когда его повернуть!..

У шахматистов есть такое выражение: «угроза страшнее, чем ее исполнение». Я могу сказать: обладание возможностью сладостнее, чем ее реализация. Та ночь, с 25 на 26 апреля 1382 года – его голос стал постепенно набирать высоту, как самолет на взлете – когда я, чтобы унять возбуждение и эмоции, не дававшие мне ни секунды оставаться в неподвижности, бесцельно бродил по Парижу, стала счастливейшей ночью моей жизни!

Но, достигнув высшей своей точки, самолет неожиданно был сбит – и рухнул вниз:

– Но и самой несчастной!

Кофе в его чашке наверняка уже был совсем холодным. Впрочем, Фламель давно забыл про него.

– Улицы в этот поздний час были пустыми – продолжал он. Я кружил по городу не меньше часа и видел за это время всего нескольких прохожих. Но, подойдя к церкви Нотр-Дам, я увидел перед ней довольно много народу – это были господа «из солидных», они стояли группами по 3-4 человека. Тут же стояли несколько карет – их карет, очевидно... Знатные, богатые господа, наверняка приближенные ко двору... Мир, который был для меня недостижим, как Бог и загадочен, как мироздание... И в этот момент я впервые подумал о том, что теперь я настолько же недостижим для них, насколько ещё вчера они были недостижимы для меня! Я неограниченно богат и бессмертен, я – единственный на земле носитель тайного знания... А это значит, что я обладаю неограниченной властью над людьми. Я почувствовал себя почти равным Богу!..

Я всегда бежал от тщеславия. Удачная женитьба принесла мне скромное, но достаточное для жизни состояние, но я продолжал работать нотариусом, жить с женой в крошечной, убогой комнатке, одновременно служившей мне и конторкой, в которой я принимал посетителей – «офисом», как теперь говорят. Наш быт был более чем скромен, а дверь всегда открыта для нуждающихся в еде и крыше над головой.

И тут, в один момент я почувствовал себя почти равным Богу!

Это был великий грех!

Старик опять замолчал, чтобы перевести дух.

Похоже, этот рассказ и необходимость вспоминать события своей жизни, с ним связанные, давались ему намного труднее, чем взбегать на четвертый этаж по крутой лестнице. В наступившей тишине Шкуль услышал, как на улице слабо, словно скулит бездомная собака, подвывает ветер. Видимо, вьюжило – снег, сорванный с соседних крыш, время от времени шелестел по окну – как край платья пролетевшей мимо не то феи, не то ведьмы, высвеченный на мгновение уличным фонарем и тут же исчезнувший в темноте...

– Увы, понял я это много позже – Фламель снова заговорил своим трескучим голосом. – Поначалу у меня не было никакого конфликта с Богом и с собственной совестью.

Наоборот: я покупал дома – и открывал в них приюты и больницы для бедных, строил часовни, помогал художникам и жертвовал церквям. Одной лишь церкви Сен-Жак-ла-Бушери, прихожанином которой я был, я пожертвовал за несколько лет больше ста тысяч франков!.. Внешне мой образ жизни не изменился – я продолжал жить в своей скромной лавке и тратил на себя не больше, чем прежде. Я считал себя добропорядочным христианином... Праведником.

Все это время он говорил, опустив веки, так что невозможно было понять, закрыты ли его глаза или просто смотрят вниз. Но тут Фламель медленно поднял голову – и посмотрел Шкулю в глаза взглядом тяжелым, как вечность, которую он прожил:

– А потом я убил человека! – произнес он почти по слогам. – Да – продолжал Фламель после паузы. Я полюбил тогда гулять по Парижу поздними вечерами, когда улицы пусты. Я вообще с детства любил оставаться один в пустых помещениях, они давали чувство свободы, потому что когда тебя никто не видит, то нет необходимости подчиняться условностям, принятым в обществе. А тут... Целый город в моем распоряжении!

И вот, как-то раз на мосту Менял, прямо рядом с Дворцом Правосудия, дорогу мне загородил мрачный человек с огромной черной бородой. Он приставил нож к моему горлу и произнес только одно слово:

– Деньги!

– Представь себе, Шкульчик, я нисколько не испугался. Я – единственный на земле обладатель философского камня. Я – неограниченно богатый и вечный. Я – почти владеющий судьбой мира, схвативший Бога за бороду – и этот оборванец!

Я изо всех сил оттолкнул его, а когда он упал, ударил в подбородок своим тяжелым ботинком. Этого было достаточно, дорога была свободна. Но в порыве гнева я протащил его, потерявшего сознание, между домами к ограде моста – и сбросил в Сену.

Опять Фламель замолчал и мысли его, судя по всему, были далеко. Гоша, давно смирившись, терпеливо ждал. Впрочем, старик уже не казался ему сумасшедшим, а его рассказ становился все интереснее...

«Хоть кино снимай!» – подумал он.

– Несколько дней я думал о произошедшем – Фламель «вернулся» в комнату – и понял, что причина его – моя гордыня. Она была бо́льшим грехом, чем даже убийство... Я ходил в церковь, молился за себя и за душу убиенного мной. И, наконец, решил, что по-настоящему смогу искупить этот грех и победить свою гордыню, лишь подарив свое знание всем! Таким образом, думал я, я лишусь исключительности, а значит, уничтожится сам источник моего греха!

Я верил в то, что люди праведны и добры, что получив это сокровище, они поступят так же как я, употребляя его на благо ближних.

С чего начать? Я решил начать со своего ближнего – в буквальном смысле слова, с такого же нотариуса как и я, по имени Жюль, работавшего в моей конторе. Слава богу, я не забыл о благоразумии и осторожности, не раскрыл ему секрет Камня – я дал ему деньги, чтобы посмотреть, как он распорядится ими.

В одном из заброшенных домов на окраине города я устроил «клад», спрятав в нем сто тысяч франков, а затем отправил Жюлю письмо якобы от одного из его бывших богатых клиентов, который, умирая, решил таким неофициальным образом завещать ему часть своего состояния в благодарность за оказанную услугу.

Конечно, все это было скроено довольно грубо, но я верно рассудил, что бедняк, получив сто тысяч франков, не станет думать о правдоподобности моей легенды. Для меня важнее было – как он распорядится этими деньгами.

Увы, уже эта первая попытка доказала мне, что я думал о людях гораздо лучше, чем они того заслуживают. Жюль тут же предался распутству и роскоши. Раньше он ненавидел богачей, презирал их роскошь и безделье. Но, получив богатство, перестал отличаться от них.

Этот эксперимент многому научил меня. Через много-много лет, когда все заговорили о классовом обществе, а самым модным словом в Европе стало слово «революция», я уже твердо знал, что в основе так называемой классовой ненависти и стремления к социальной справедливости лежит примитивная зависть.

Как и следовало ожидать, своим образом жизни, а вернее, его резкой сменой, Жюль привлек внимание властей и вскоре был арестован. Несчастный, кажется, закончил свои дни на дыбе – в его объяснение внезапного появления у него целого состояния, разумеется, никто не поверил.

Хоть Жюль и не знал, откуда на него свалилось целое состояние и не мог на допросах ничего сказать про это, даже если бы хотел, но, видимо, королевские сыщики что-то заподозрили и связали этот случай со скупкой мной земель и недвижимости и расходами на благотворительность. Вскоре ко мне пожаловал главный королевский дознаватель сир Крамуази, которого, за то, чтобы он представил королю доброжелательный отчет о моем быте, мне пришлось одарить порцией своего эликсира.

Так, едва начавшись, завершилась моя попытка сделать счастливым все человечество.

Потом я много раз помогал отчаявшимся – так же анонимно, но уже не большими деньгами, а скромными суммами, которые приходили к ним «случайно» именно тогда, когда они в них больше всего нуждались... Но еще никому я не подарил вечную жизнь. Не было случая.

А теперь...

Мое сердце стучит уже почти 700 лет – оно устало... Я устал... А конца не видно...

Несколько раз я пытался умереть... Эта авиакатастрофа – не первая, в которую я попадал, но каждый раз все оборачивалось для меня фарсом... Увы, когда я стремился получить эликсир бессмертия, я не понимал, что он – не просто средство, сохраняющее организм от старения и болезней, он – Николя поднял глаза к потолку – хранит человека от несчастных случаев, преступлений, попыток самоубийства... Жизнь без конца – тяжкое испытание, особенно, когда не знаешь зачем.

Фламель помолчал, посмотрел на Гошу, поймал его взгляд – и вдруг заговорил уже совсем другим голосом, почти весело:

– Есть один маленький городок в центре Европы. Всего пара десятков узеньких улиц, двух-трехэтажные домики. На центральной площади – церковь. Церковь небольшая, а колокольня такая высокая, что видна даже из соседних деревень. Колокол на ней бьет дважды в сутки – в шесть утра и в шесть вечера.

Провинциальная церквушка, каких тысячи, а такого колокольного звона я не слышал за свою долгую жизнь больше ни разу. Никогда. Нигде... Сначала три коротких, слабых удара – совсем как колокольчик на двери местного булочника, а затем – шесть тяжелых, медленных и грозных. Как будто звонит сам Бог!

Каждое утро, в шесть часов меня будил этот удар колокола, не вызывая никакого раздражения, наоборот – никогда я не испытывал более приятного пробуждения.

И, предупреждая Гошин вопрос, Фламель продолжил:

– В этом городке я купил дом около ста лет назад и с тех пор провожу там бо́льшую часть времени. И представь себе – за это время в нем почти ничего не изменилось. Точно так же по воскресеньям весь город тянется в церковь. Хозяин кондитерской выходит на звон колокольчика и радуется каждому клиенту, как доброму знакомому, с которым давно не виделся. Неизменно прибавляя: «Вам как обычно?».

Точно так же, как и его отец, и его дед, и его прадед, открывший когда-то эту кондитерскую. И тот же самый колокол звонит величественно и грозно шесть раз и каждое утро будит горожан... Все как сто лет назад – только платья у женщин стали короче, а брюки у мужчин – шире. Люди в таких городках живут долго и, в целом, счастливо, потому что живут медленно. Ведь и Богу некуда торопиться, а он создал человека по своему подобию!

– Все-таки, у людей времени поменьше – возразил Шкуль.

Фламель покачал головой:

– Люди спешат, не потому что у них мало времени, а потому что не умеют получать удовольствие от жизни! Чем большее удовольствие доставляет человеку жизнь, тем медленнее он живет. В деревнях и в маленьких городках люди живут совсем не так, как в больших городах, там меньше... отвлекающего мусора, поэтому остается больше времени смотреть вокруг себя, замечать красоту мира и разумность его устройства... Есть возможность сосредоточиться на главном.

– А что главное?

– Главное всегда одно и то же – лес, поле, речка, тишина, пение птиц, творчество, ужин на природе всей семьей, домашнее вино, встречать и провожать солнце…

Все, что создал Бог – и продолжает создавать, потому что никуда не торопится. Второпях ничего путного не создашь.

Шкуль подумал, что если этот старик и вправду живет почти семьсот лет, то надо признать: кой-какой духовный капитал он за это время нажил.

– А почему я? – спросил он.

– Как – удивился Николя – ты еще не понял? Но ведь я объяснил. Я не могу сделать счастливыми всех, я понял, что мне это не под силу. Да и им тоже. Всем... Надо помогать отдельным индивидам... Людям... Вот!

Да, да... – произнес Гоша задумчиво. – Но... почему я? – повторил он. – То есть, почему именно я?!

– А я именно тебя и искал – сказал Фламель просто. – Не президент, не кинозвезда, которые охотно сами расскажут миру о своей болезни, чтобы даже на ней заработать деньги или... Как теперь говорят?.. Ре... рейтинг... Никому не известный, обычный человек, которого мир не бросится спасать, потому что просто не узнает о нем... И даже если узнает, все равно не бросится.

Сегодня... вернее – вчера, когда я, как обычно, ужинал в «Queens», ты и твой доктор сели за соседний столик. Не иначе, Бог пошел мне навстречу. Вы были так увлечены беседой, что не замечали ничего вокруг. И никого. Но я находился в двух метрах от вас и... понял, что ты – мой клиент!

«Что, если он не сумасшедший? – подумал Шкуль. – И не врет? Так просто: выпил порошок – или что там у него? Таблетку?»...

– Ты все еще мне не веришь? – словно прочитал его мысли Николя.

Он подошел к шкафу у двери, что-то достал из внутреннего кармана своего пальто и протянул Гоше:

– Вот, посмотри.

Гоша взглянул – и понял: это был билет на самолет. На тот самый рейс. Он усмехнулся:

– Допустим. Пусть так. Или не так – это не имеет значения. Ваш эликсир, или как это называется, не решает проблему, а наоборот, создает новые. Гоша внимательно посмотрел на Фламеля:

– Вас самих он ведь тоже, кажется, не сделал счастливее?

Алхимик молчал.

– Вот видите – продолжал Шкуль. – Главная ценность жизни в том, что она конечна. Именно сознание конечности жизни дает восприятие каждого нового дня как подарка. Только сознание того, что все это не вечно... Если бы ваши земляки в городке, где так красиво звонит колокол, вдруг стали жить вечно, они получали бы меньше удовольствия от похода в булочную, воскресной службы, и даже от колокольного звона, потому что знали бы, что точно так же он будет звонить и через сто лет – наслушаются еще!

Они перестали бы жить медленно – произнес он после паузы. – Все, что доступно в неограниченном количестве, будь то деньги или сама жизнь, очень быстро теряет свою привлекательность... В чем вы и убедились на собственном примере!

Он замолчал, но через секунду продолжил.

– Я, конечно, не отказался бы пожить подольше, если бы такое предложение поступило от врача. Но... Мне не хочется повторять судьбу вечного жида. Да и вашу тоже.

– Но у тебя же есть дело в жизни – попытался возразить Фламель – ты можешь получать удовольствие от творчества!

Но Шкуль уже принял решение.

– Спасибо, дорогой Николя! Он положил свою руку на руку алхимика – словно прикоснулся к вечночти – и подумал, что то же самое, наверное, чувствуют ортодоксальные евреи, прикасаясь к Стене Плача.

– Ваше предложение имело бы смысл только в одном случае: если бы решало проблему глобально. Но вы, как человек талантливый и умный, уже сами поняли, что невозможно представить себе бессмертное человечество!

Экзамен

Он решил оба примера и задачу. Всё получалось слишком легко, настолько легко, что даже не верилось.

В тот раз Ева не забирала у них листы с решениями – тут же сверяла результаты с ответами и ставила оценку.

Она мельком глянула на Гошины ответы, один отчеркнула красным:

– Это неверно. Здесь должна получаться единица.

Провела внизу косую, размашистую, красную черту – под такими бухгалтеры обычно пишут: «Итого».

А она написала: «3».

Как судья – заготовленный заранее приговор. Торжествующе и зло. Впрочем, это он понял позже.

Почему-то врезалось в память: верхняя половинка «тройки» почти полностью оказалась над чертой и была похожа на бейсболку с большим козырьком.

Оказавшись в коридоре, Шкуль начал медленно приходить в себя. Этого не могло быть, он помнил, что решение шло легко и логично, интуиция подсказывала, что оно не могло быть неверным. Он сел на низенькую скамейку из спортзала, стоявшую вдоль стены, и стал на клочке бумаги восстанавливать решение. Так же логично и легко, как и на экзамене, дошёл до того же результата.

И – понял!

Числитель и знаменатель сокращались – в классе от волнения и напряжения он не заметил этого – и через ещё одно действие получалась заветная «единица»!

С трудом дождавшись окончания экзамена, он подошёл к Еве. Он был уверен, что это просто недоразумение и сейчас все разъяснится.

Волнуясь и сбиваясь, стал объяснять.

Но она даже не смотрели на его решение – своим вечно-подозрительным взглядом исподлобья она смотрела на Гошу!

И сказала:

– Тебе что, тройки мало? А ну, иди отсюда, а то вообще «два» поставлю!

Именно так, слово в слово. Потому что все, кроме «тройки», было для нее «сбоем программы».

Хотя, это он понял позже.

Потом Гоша до ночи бродил по городу и размазывал слезы по лицу. Было холодно и, кажется, шел дождь, но домой идти не хотелось.

Жизнь только начиналась.

Кончалось детство.

Экзамен

Он решил оба примера и задачу. Всё получалось слишком легко, настолько легко, что даже не верилось.

В тот раз Ева не забирала у них листы с решениями – тут же сверяла результаты с ответами и ставила оценку.

Она мельком глянула на Гошины ответы, один отчеркнула красным:

– Это неверно. Здесь должна получаться единица.

Провела внизу косую, размашистую, красную черту – под такими бухгалтеры обычно пишут: «Итого».

А она написала: «3».

Как судья – заготовленный заранее приговор. Торжествующе и зло. Впрочем, это он понял позже.

Почему-то врезалось в память: верхняя половинка «тройки» почти полностью оказалась над чертой и была похожа на бейсболку с большим козырьком.

Оказавшись в коридоре, Шкуль начал медленно приходить в себя. Этого не могло быть, он помнил, что решение шло легко и логично, интуиция подсказывала, что оно не могло быть неверным. Он сел на низенькую скамейку из спортзала, стоявшую вдоль стены, и стал на клочке бумаги восстанавливать решение. Так же логично и легко, как и на экзамене, дошёл до того же результата.

И – понял!

Числитель и знаменатель сокращались – в классе от волнения и напряжения он не заметил этого – и через ещё одно действие получалась заветная «единица»!

С трудом дождавшись окончания экзамена, он подошёл к Еве. Он был уверен, что это просто недоразумение и сейчас все разъяснится.

Волнуясь и сбиваясь, стал объяснять.

Но она даже не смотрели на его решение – своим вечно-подозрительным взглядом исподлобья она смотрела на Гошу!

И сказала:

– Тебе что, тройки мало? А ну, иди отсюда, а то вообще «два» поставлю!

Именно так, слово в слово. Потому что все, кроме «тройки», было для нее «сбоем программы».

Хотя, это он понял позже.

Потом Гоша до ночи бродил по городу и размазывал слезы по лицу. Было холодно и, кажется, шел дождь, но домой идти не хотелось.

Жизнь только начиналась.

Кончалось детство.

Глава 9

«Невозможно представить себе бессмертное человечество!» – подумал Мардун.

Невозможно, чтобы главные в мире ценности – богатство и власть – были доступны всем! И уж тем более невозможная вещь – общедоступная вечность!

Абсурд! Нонсенс!

Легко представить себе, к чему это могло бы привести: обрушение мировой экономики было бы только началом, а дальше... Уничтожение представлений о морали и нравственности, о самой системе мироздания... Всеобщий хаос!

Средневековье, которое сейчас принято считать синонимом мракобесия и невежества, показалось бы тогда золотым веком человечества! И, все-таки, если философский камень – не легенда, не «Рио-де-Жанейро» средневековых романтиков, если он – реальность, это очень хорошая новость для него, Валеры Мардуна.

Потому что одно дело – человечество, и совсем другое – его лучшие представители, личности, обеспечивающие его прогресс.

Казалось бы, за годы работы с Сержем можно было привыкнуть к тому, что он способен творить чудеса и перестать удивляться. И, все-таки, в каждом новом задании Серж удивлял!

Его информация по Патрику Лавина была, конечно, тоже очень интересна.

Увлечение историей алхимии, само по себе достаточно экзотическое, встреча с дамой-историком, специалистом по алхимику Фламелю, вся эта история с биографией, написанной через двести или триста лет после смерти!

Но все это еще не выходило за рамки нормального профессионализма хорошего специалиста.

Зато то, что он нарыл по Облеру, выходило вообще за все разумные рамки!

Серж начал с того, что выложил перед Валерой копию регистрационной ведомости «Air France» от 14-го марта – дня, в который произошла авиакатастрофа – на рейс Париж – Рига, в которой Роже Облер был зарегистрирован под номером 54.

Самолет вылетел точно по расписанию, в 18-35. Получалось, что этот Облер всего через три часа после того как разбился в самолете под Парижем, сел в другой самолет и улетел в Ригу!

Но это было только начало!

Вторым «номером программы» у Сержа шло признание Жозефа Морсеньи, священника из Амьена, жившего в 19-м веке (то есть, через хорошие 400 лет после официальной смерти Фламеля!), который, якобы, исповедовал знаменитого алхимика и которому тот рассказал на исповеди, что инсценировал свою смерть и теперь живет под именем Роже Облера.

Серж ссылался при этом на письмо, написанное Морсеньи незадолго до смерти к настоятелю Амьенского собора. Снять копию с письма возможности не было, но Серж утверждает – а значит, так оно и есть - что видел его в архиве собственными глазами и за информацию ручается.

К аномальным, паранормальным, равно как и ко всем вообще явлениям в жизни и к любой получаемой им информации, Мардун относился примерно так, как судья в суде относится к показанию сторон. Кратко отношение это выражалось фразой «возможно все».

Более развернуто его можно было бы сформулировать примерно так: «Я охотно поверю в бога, привидения, барабашку, вечный двигатель, бессмертие, нечистую силу, телекинез, машину времени, алхимию, превращение царевны в лягушку и обратно, если вы приведете мне убедительные доказательства всего этого».

Убедительных доказательств правдивости показаний этого Морсеньи не было. С другой стороны, если предположить, что он врал, придется признать, что все, что на данный момент известно о Роже Облере и является очевидными фактами – просто стечение случайностей. Совпадения. А в такие совпадения Мардун верил еще меньше, чем в возможность получения золота из ртути – профессия, знаете ли, приучила!

Итак, «от противного» теперь можно считать доказанным, что:

Во-первых, Роже Облер - это, скорее всего, известный алхимик Николя Фламель.

Во-вторых, этот Фламель, как ни парадоксально, жив.

В-третьих, как еще более ни парадоксально, философский камень реально существует. Ну, или, во всяком случае, его можно получить.

Ай, да Серж, ай да сукин сын!

Черт возьми, конечно, с самого начала было ясно, что это дело необыкновенное, но чтоб такое!..

Ну что ж, исследовательская часть работы проведена им, как всегда, виртуозно. Теперь нужно быть круглым идиотом, чтобы не воспользоваться ее резултатами самому, а передать их в посольство или в Контору.

Отдать все этим тупицам, которые наверняка загубят дело?!. Не-ет, успешно провести такую операцию может только такой гениальный одиночка, как он, Валера Мардун, а не тупая и неповоротливая государственная машина!

Валера представил себе, как все мировые СМИ выходят с огромными шапками на первых полосах:

«Знаменитый средневековый алхимик живет среди нас!» или: «Эликсир бессмертия теперь можно купить в аптеке!».

А ведь так и будет, если немедленно не взять дело в свои руки.

Кстати, о СМИ...

Мардун вдруг почувствовал, как спина покрывается холодным потом и рубашка подмышками сразу стала влажной. Виртуоз, твою мать! Гениальный одиночка! Не подумать об этом сразу! Ведь Серж, кажется, работает в какой-то газете!

Так. Вопрос с Сержем нужно решить сегодня же – только бы он еще не успел кому-нибудь разболтать! Жаль, конечно, терять такого специалиста, но выхода нет... В конце-концов, все имеет свою цену – результат, который он получит, будет более чем достаточной компенсацией за расставание с Сержем.

Набирая знакомый номер, Валера грустно усмехнулся: в последний раз! Своему – уже бывшему – человеку по особым поручениям он назначил встречу через два часа.

Теперь нужно было закончить с официальной частью.

Мардун достал копию своего запроса в Институт судебной медицины, полученный от них официальный ответ за подписью Патрика Лавина и свой отчет, в котором он сообщал, что никакой дополнительной информации получить пока не удалось, но оперативные мероприятия продолжаются и об их результатах он доложит отдельно.

Щелкнул степлером, подшивая все три документа – по пути на встречу с Сержем нужно будет зайти в приемную и отдать это секретарю. Конечно, они будут недовольны, но, в конце-концов, каждый имеет право на неудачу, особенно, если это первая неудача за «всю безупречную службу».

Он долго и плодотворно работал на свою репутацию – теперь настал случай репутации разок поработать на него!

Да, бессмертное человечество – это нонсенс!

Неограниченная жизнь, неограниченное богатство и неограниченная власть – не могут быть доступны всем. По определению не могут. Самим мирозданием это предназначено для единиц, а не для толпы! Да, природа несправедлива, она часто открывает свои секреты людям никчемным, не заслуживающим таких подарков. Что ж, люди энергичные и умные должны исправлять такие несправедливости.

Владеть благами природы должны только достойные. Элита!

В конце-концов, так всегда и было – хорош был бы сейчас этот мир, если бы им всегда управляли такие вот фламели!

Он вспомнил цитату из «Завещания Фламеля», выписанную для него Сержем:

«Если уж человеку выпадет счастье завоевать это бесценное сокровище, то он поступит также, как я, и не станет дар Божий зарывать в землю, покупая поместья и умножая имущество, каковые есть тщета мира, но напротив, будет помнить, что по окончании этой преходящей жизни он должен будет дать отчет перед справедливым и грозным Судьей, который не упустит ни одного слова, произнесенного всуе или в порыве тщеславия».

Господи, грозный и справедливый судья! Если ты существуешь, то почему помогаешь таким идиотам!

То, что 700 лет назад судьба, бог, провидение или кто там ещё по недоразумению открыл какому-то глупому французу, который до сих пор не знает, как этим воспользоваться, все это должен теперь получить один, действительно достойный!

И он это получит!

Итак, этот Облер-Фламель сейчас находится в Риге. Зачем он туда полетел и что он там делает – мы, разумеется, выясним. Сейчас важнее другое – как заставить его «поделиться» своими секретами? Какую мотивацию можно предложить человеку, не нуждающемуся в деньгах и не боящемуся смерти?

Пожалуй, это был первый случай в мировой истории шантажа, когда классическое «жизнь или кошелек!» было бессмысленно по причине невозможности лишить «клиента» как первого, так и второго.

Других же мотиваций не существовало за ненадобностью – именно в силу того, что до сих пор хватало первых двух. Действительно, таких «клиентов» еще не было ни у одного разведчика и ни у одного грабителя всех времен и народов! И, скорее всего, не будет, во всяком случае, он, Мардун, сделает для этого все!

Что ж, значит, ему предстоит изобрести третью мотивацию – специально для этого конкретного случая. Для работы с одним-единственным, особым клиентом!

Почетная миссия!

Но для этого нужно знать о клиенте гораздо больше, чем он знает сейчас. Мардун достал копию регистрационной ведомости, которую добыл для него Серж, позвонил и, продиктовав номер и серию, попросил собеседника «пробить паспорток».

Теперь, решив скучный, но обязательный «канцелярский вопрос», можно было переходить к более интересному – к душе. Необходимо выяснить, что за человек этот алхимик? Что он любит, чего не любит, чем дорожит в своей – вечной – жизни?

Как там звали эту ученую даму, специалистку по Фламелю, о которой рассказывал Серж?.. Он усмехнулся – Серж, считай, уже умер, а дело его будет жить еще долго! Достал диктофон, включил, нашел нужное место.

Флорет Крамуази... Работает... Телефон...

Так. Надо бы придумать легенду, но это потом.

Набрал номер.

– Госпожа Крамуази?.. Доброе утро! Вас беспокоят из посольства России... Валера назвал свою должность и имя. Договорившись о встрече с Флорет Крамуази, он попросил заказать себе на завтра билет на рейс Париж – Рига и номер в отеле получше.

Вот и отлично! Сегодня вечером он встретится с этой, судя по голосу, старой девой, узнает от нее все об объекте, а завтра во всеоружии вылетит в Ригу навстречу своему светлому будущему!

Глава 10

Потемками может быть не только чужая душа, но и своя собственная – во всяком случае, ее часть.

Почти у каждого человека есть в душе «темная комната» – что-то, о чем неприятно думать, страшно вспоминать, комната, в которую он и сам старается заходить как можно реже – как в исповедальню, а уж от всех других, даже от самых близких, охраняет ее, как Цербер – вход в Аид.

У Валеры Мардуна такой «темной комнатой души» была старость.

Это было единственное, чего он боялся в жизни – в бога он не верил, поскольку убедительных доказательств его существования, пока что, никто не предоставил.

Впервые он подумал о неизбежности старости лет в пятнадцать, когда, рассматривая семейный фотоархив, наткнулся на фотографию незнакомого молодого человека в офицерской форме, щеголевато позировавшего на Лубянской площади. Военный стоял, широко расставив ноги, скрестив руки на груди, глядя в объектив с едва заметной снисходительной улыбкой.

По-хозяйски стоял.

Валера перевернул снимок. На серой подложке красными чернилами наискось, в две строчки было написано:

«Мардун П. А. 15 марта 1940 года».

Ему стало грустно: это был его добрый дедушка, Павел Анатольевич.

Эти две строчки, сделанные почему-то красными, слегка расплывшимися на нескольких буквах и уже ставшими бледно-розовыми от времени чернилами, были единственной связью между человеком на фотографии и дедушкой.

Теперь только судебно-медицинская экспертиза, может быть, смогла бы установить, что этот самоуверенный, молодцеватый, с ромбиком в каждой петлице и несколькими орденами на груди, по-хозяйски глядящий в объектив военный, и дедушка Павел Анатольевич – один и тот же человек.

От отца Валера знал, что дедушка – личность легендарная, что он был одним из основателей советской разведки, «нелегалом», выполнявшим многие из тех секретных операций, которые потом «вошли в золотой фонд советской разведки и в хрестоматии, по которым учились слушатели Высшей школы КГБ».

– Когда-то – всегда добавлял отец – одно упоминание его имени вызывало трепет!

Теперь дедушке было 79 лет, он был слеп на один глаз, ходил сгорбившись и опираясь на палку, у него тряслись руки, было больное сердце, но по-прежнему гордый и надменный взгляд, который теплел только при Валерином появлении.

В тот момент, когда он понял, что грозный военный на фотографии – это и есть его дедушка Павел Анатольевич, Валеру вдруг поразила мысль, что молодость и красота всегда – всегда! – превращаются в свою противоположность. Не то, чтобы раньше он не знал этого – знал, конечно, но каким-то отвлеченным знанием, не имеющим отношения лично к нему, как знают, например, о том, что созвездие Большой Медведицы имеет форму ковша: ну, ковша – и ковша, а могло бы иметь форму бутылки или серпа и молота, оно в семи миллионах световых лет от нас – что нам до этого?

И вот теперь он вдруг осознал, что и его, Валеру Мардуна, это тоже касается, что он тоже когда-нибудь станет таким же, как дедушка – слюнявым, с трясущимися руками и сеткой красных прожилок на пористом, угреватом носу. И не через семь миллионов лет, а гораздо раньше.

Это было несправедливо!

И эту несправедливость Валера ощутил так остро, что с тех пор совсем перестал употреблять слово «фотография», которое накрепко приросло в его сознании к слову «старость». Он перестал фотографироваться, старался «не замечать» фотографий, вывешенных в домах, где он бывал в гостях и всячески уклонялся от рассматривания фотографий, когда ему пытались это навязать.

Даже думать о фотографиях было неприятно, как думать о возможной неизлечимой болезни или вспоминать о когда-то пережитом позоре.

Еще долго потом он не мог преодолеть в себе этот комплекс.

Единственным, что страшило его и не давало возможности без оглядки радоваться жизни, была мысль о грядущей старости и связанных с ней немощью и болезнями. Постоянно эта мысль словно дергала его за рукав, напоминая, что все, чем он дорожит в этой жизни - вкусная еда, хороший дом, красивые машины и красивые женщины, путешествия, достаток – все это временно, все это дается ему, Валере Мардуну, в кредит и этот кредит рано или поздно, но неизбежно придется оплачивать – старостью, бессилием, болезнями...

И вот теперь оказывается, что есть человек, который нашел способ, как избежать этого – и избежал этого сам!

И живет на свете уже дольше Кощея Бессмертного!

И, судя по всему, живет неплохо, раз так резво перемещается по миру!

И ни с кем до сих пор не поделился своим чудесным рецептом. Впрочем, это, как раз, хорошо, что не поделился: невозможно представить себе бессмертное человечество.

Но теперь ему придется делиться!

Не с миром – с Мардуном!

Он подумал, что никогда еще за все время его работы на Контору ставка для него лично не была так высока и возможный выигрыш не был так велик. Да и можно ли представить себе еще больший выигрыш?!. Это не просто большая – великая игра, и играть в нее выпало ему, Валере Мардуну, и это было очень правильно и справедливо, потому что в великие игры должны играть великие игроки, «если, конечно, вас интересует результат», как сказал классик.

Теперь этому динозавру придется делиться!..

Валера посмотрел на часы – пора было ехать на встречу с Сержем. Открыл сейф, долго копался в нем, наконец, что-то достал из его железного нутра и положил в карман пиджака.

Усмехнулся: эликсир бессмертия, только наоборот!

Прощай, Серж! Ты заслужил смерть легкую и тихую, без мучений. Если все рассчитано верно, то твой труп найдут завтра утром, в постели и констатируют смерть от сердечной недостаточности.

Он вышел на бульвар Ланн, привычно поднял руку, чтобы «проголосовать» проезжающим мимо такси – и вдруг подумал, что за долгие годы этот жест уже стал для него безусловным рефлексом при выходе из здания посольства.

Мардун усмехнулся: как собака Павлова!

Глава 11

«Паспорт, паспорт, ир бист гутен зах

Сталине кепеле ир ду инвентад»!

Так постоянно напевала бабушка жившего по соседству с ними на даче в Рузе мальчика Миши, с которым Валера даже немного дружил.

Как-то Валера, поборов стеснение, решился спросить, на каком языке она поет и о чем песня.

– Это идиш, еврейский – простодушно ответила она и пересказала ему «краткое содержание»:

«Паспорт, паспорт, ты хорошая вещь,

Сталинская голова тебя выдумала»!

Мардун вспомнил об этом эпизоде своего детства, когда получил результат «пробивки» паспорта Роже Облера (или как его там?).

Результат порадовал, но не удивил.

Нельзя сказать, что Валера был в нем уверен, но то, что считал его вполне вероятным – это точно. И дело здесь было даже не в его интуиции – в профессиональном опыте.

Фраза: «Паспорт с такой серией и номером в Российской Федерации не зарегистрирован» в переводе с канцелярита на русский язык означала, что паспорт этот его владелец получил примерно тем же путем, каким получает золото из ртути.

Или, говоря совсем просто, – подделал. Если бы Мардун был каким-нибудь рядовым сыщиком, он должен был просто доложить о результатах расследования наверх – и далее все пошло бы по известной программе: официальный запрос от российского МИДа, объявление Облера в международный розыск, арест, выдача российским властям и – те самые заголовки в СМИ про эликсир бессмертия, продающийся в ближайшей аптеке.

Но Валера Мардун – сыщик не какой-нибудь, и не рядовой, а уникальный и прежде чем писать официальный запрос, он вынужден ответить самому себе, как минимум, на два вопроса.

Первый вопрос: кому это надо?

Ему, Валере Мардуну?

Нет, ему, наоборот, нужно, чтобы об этом никто, кроме него, не знал.

Российским властям?

Это смешно! Когда такое было, чтобы они толково распоряжались своими богатствами – хоть природными, хоть добытыми учеными?

Ну, а про Облера и говорить нечего!

Второй вопрос: ради чего тогда умер бедняга Серж?

Поэтому все будет иначе и все останутся довольны. Он – потому что получит то, что хочет. Облер-Фламель – потому что, приняв деловое предложение Мардуна, сможет избежать неудобств, которые испытывает человек, когда его объявляют в международный розыск, а так же, избежать мировой славы, от которой он, похоже, бегает все свои 700 лет.

И даже государство, для которого меньше знаешь – крепче спишь!

Общение с Флорет Крамуази так же оказалось очень познавательным. Валере уже приходлось слышать об «эффекте породнения», когда по мере изучения подробностей биографии, образа жизни, характера своего героя, биограф начинает воспринимать его почти как своего родственника.

Это был, кажется, именно тот случай.

Ученая дама говорила о Николя Фламеле с таким упоением и восторгом, с какими говорят только об очень близком и дорогом человеке. В какой-то момент Мардун даже подумал, не Фламель ли стал невольным виновником того, что госпожа Крамуази так и осталась старой девой?..

На Валерин вопрос о том, что известно об образе жизни, привычках и характере ее героя «после смерти», Флорет ответила:

– Судя по свидетельствам встречавшихся с ним после 1418 года – официального года его смерти, если – тут она подняла вверх указательный палец и выразительно посмотрела на Мардуна – если считать, что все эти свидетельства правдивые, – можно прийти к выводу, что он жил очень замкнуто и всячески избегал общения с людьми.

– Вот как? Кто-то из видевших его прямо говорил об этом?

– Об этом говорит уже тот факт, что людей, видевших его за прошедшие без малого шестьсот лет было очень мало, всего несколько человек. И во всех этих случаях их общение с ним было очень непродолжительным.

Прямых указаний на его нелюдимость нет, но когда читаешь их рассказы о встречах с Николя Фламелем, возникает впечатление, что каждый раз он старался побыстрее... как бы это сказать?.. Закруглиться.

– Да, действительно! – поощрительно отозвался Мардун, желая подтолкнуть ее к дальнейшей откровенности. – А скажите, – он изобразил прилежного и пытливого студента, беседующего с профессором – у таких целеустремленных людей обычно бывает какая-то главная, яркая черта характера?

– Я уже говорила об этом – улыбнулась Флорет. Он хотел подарить бессмертие человечеству.

– Да, да, я помню, но я не об этом. Не цель, а именно черта характера. Общая... Не связанная с его деятельностью?

– Хм... Флорет задумалась. Пожалуй... При жизни... при «первой» жизни – поправилась она – он был болезненно честным. Просто патологически. Не мог соврать даже по пустякам.

Итак, теперь Валера знает главное: наш алхимик в плане жизненного опыта и опыта общения с людьми – просто Маугли. Что не может не радовать! А, кроме того, последняя фраза этой фанатки Фламеля благополучно разрешила главное сомнение Мардуна, не дававшее ему покоя с самого начала этой операции: теперь можно не сомневаться в том, что припертый к стенке, этот старый хрыч не подсунет ему вместо эликсира жизни порошок какой-нибудь аскорбиновой кислоты!

Отель оказался в самом центре Риги, в классическом здании светло-бежевого цвета с маленькими колоннами по обеим сторонам портала и солидным стеклянным входом с кориатидой над ним.

Номер, хоть и в холодноватом стиле «техно», но тоже вполне представительный и комфортный, с гостиной-холлом внизу и спальней на втором этаже. Не «люкс», конечно (узнав стоимость люкса, «жаба» внутри испуганно квакнула), но вполне достойно для человека его статуса, привыкшего к хорошему уровню сервиса и комфорта. И по цене почти уложились – Валере нравилось когда люди, к которым он обращался, выполняют его поручения добросовестно и пунктуально.

Он неспеша распаковал чемодан и начал обживать номер. Разложив вещи, заглянул во все тумбочки и ящики стола (еще один профессиональный рефлекс), поднялся

наверх, осмотрел спальню, зашел в ванную – и остался в ней, чтобы принять душ.

Наконец, подошел к окну, которое было похоже на повешенную на стену картину с панорамой города.

Подобно тому, как человек, никогда не бывавший в Париже, все-таки, знает, что в нем есть Эйфелева башня, знание Мардуна о Риге ограничивалось словосочетанием «Домский собор». Ни как выглядит этот собор, ни где находится, Валера не знал (может, вон тот шпиль, прямо напротив окна – это он и есть?).

В Риге он был всего один раз, еще школьником – родители привозили на зимние каникулы.

Где-то среди этих шпилей и черепичных крыш, как лабораторная мышь в лабиринте, затерялся маленький человечек, которого ему необходимо найти как можно скорее. Он набрал номер телефона, который только накануне с большим трудом сумел найти – и с замиранием сердца, как школьник, собирающийся пригласить одноклассницу на первое свидание, стал ждать, когда знакомый голос прервет очередной гудок.

Знакомый голос сказал что-то по-латышски.

– Привет! Ты еще не забыл русский язык?

– Привет, Валерий, как жизнь?

Гунарс ответил так буднично, словно в последний раз они общались только вчера, а не почти двадцать лет назад. Мардун тут же вспомнил про эту особенность своего бывшего командира и про то, что уже при первом знакомстве он обратил внимание на нее.

Что бы ни происходило вокруг: стрельба, взрывы, страдания и крики раненых, смерть – или известие о выводе войск и об их скором возвращении домой – все это подполковник воспринимал с каким-то меланхолическим равнодушием, как явления природы. Одинаково трудно было представить себе, как выглядит его улыбка и какой он в гневе...

А акцент у Силканса и вправду стал намного заметнее, чем раньше.

Они познакомились в Афганистане, в 86-м, куда 18-летнего Валеру отправили прямо из военкомата – обычная практика в то время. Силканс был начальником особого отдела и непосредственного отношения к нему Мардун не имел – они общались только один раз, когда начальник «Осо» беседовал (точнее – допрашивал) со всеми «молодыми», прибывшими в часть, выясняя степень благонадежности каждого.

В 88-м, незадолго до мобилизации, Силканс вызвал Мардуна и неожиданно спросил о планах на жизнь.

Поболтали. Напоследок, когда Валера уже произнес сакраментальное «разрешите идти?», подполковник вместо «идите!», вдруг спросил, не хочет ли он получить военное образование в Высшей Школе. Пообещал дать рекомендацию.

Мардун долго не думал.

Первое время в Школе Валера постоянно ощущал его опеку.

После вывода войск, Силканс вернулся в латвийскую Контору, а после распада Союза попал под люстрацию и, по слухам, уехал в деревню, стал фермером – это была последняя информация о нем, дошедшая до Мардуна.

Гунарс спросил, где он служит теперь – Валера рассказал кратко, без подробностей, которые, судя по всему, его бывшего начальника и не интересовали.иПротокольная часть была исчерпана и Мардун перешел к делу:

– Понимаю, что ты не при делах, но, может, остались какие-то старые связи? Мне очень нужно найти человека в Риге.

Силканс ответил коротко:

– Попробую, давай ориентировку.

Валера продиктовал имя и номер фальшивого паспорта Облера. Предупредил:

– На паспорт сильно не полагайся.

– Понятно... Связь с тобой по этому номеру?

– Да.

– Тогда до связи. Жди.

Да здравствуют старые связи! – подумал Мардун. – И да здравствует сохранение традиций!

На традициях и связях держится мир – торговля, экономика, бизнес, политика... Войны и кризисы происходят там, где традиции забывают, а связи дают сбой. Где начинают «посылать» старых друзей и коллег, хитрить и не выполнять обещания.

Для Конторы традиции – это святое, поэтому-то все ее механизмы по-прежнему исправно работают.

Силканс не задал ни одного вопроса про то, кто такой этот Роже Облер и почему Валера его ищет. Это тоже было традицией – помогать коллеге, не задавая лишних вопросов. И то, что Гунарс уже двадцать лет не служил в Конторе – формальность, потому что... Потому что – да: «Разведчиков бывших не бывает»!

И это не просто красивая фраза!

О славных традициях Конторы, об особых отношениях, связывающих тех, кто в ней служит, Валера слышал с первого дня обучения в Школе. Об этом постоянно напоминали преподаватели – некоторые из них прямо называли это «братством плаща и кинжала». О них, этих традициях, ходили легенды среди студентов. Позже, начав служить, он убедился, что это не пустые слова – аббревиатура из трех звонких согласных букв, составлявших название Конторы, действительно была чем-то вроде сигнала «свой» для всех, кого эти три буквы объединяли, и наводила ужас на всех остальных...

Отношения, связывающие Конторских, можно было сравнить с отношениями между фронтовиками-однополчанами, если бы не зловещая таинственность, сопровождавшая все, что относилось к Конторе и не специфика службы в ней – для фронтовиков война была далеким прошлым, которое они вспоминали раз в год за праздничным столом, для коллег Мардуна война была буднями, природными условиями, в которых они вынуждены существовать – вроде вечной мерзлоты для полярников.

Но, понимая, что весь этот «ореол» – не просто материал для авторов шпионских романов, а вещь совершенно реальная, он, тем не менее, относился к нему с легкой иронией. Все-таки, была в этой идее «благородного братства» (или «братства благородных»?) какая-то стадность, а Мардун всегда чувствовал себя волком-одиночкой и понимал, что в Конторе, как и вообще везде, есть «безымянные герои незримого фронта», а есть – Личности с именами и фамилиями, известные на весь мир.

А ведь и те, и другие «воюют» на одном и том же фронте.

И, все-таки, да здравствуют старые связи и сохранение традиций, потому что – ну как бы сейчас без всей этой «романтики» он мог найти Облера? То есть, конечно, мог бы, и наверняка нашел, но сколько времени, сил и изобретательности на это потребовалось бы?

Знал бы Валера, что в этот самый момент расстояние между ним и Роже Облером (он же Николя Фламель) составляет не больше ста метров! Что средневековый алхимик находится сейчас на соседней улице, тоже в гостинице – правда, гораздо более скромной, несмотря на свои, мягко говоря, гораздо бо́льшие материальные возможности!

Но История иногда иронизирует даже над Личностями!

В это же время Николя Фламель, сидя в своем номере отеля «Колонна», думал о том же самом – о «народе» и личности, о взаимопомощи, о традициях. Второй день после ночного разговора со «Шкульчиком» его будоражила и не давала успокоиться одна мысль: сколько человек из ста, из тысячи отказались бы от его предложения? А предложи он это, как собирался когда-то, всему человечеству – какой был бы процент отказавшихся?..

Но вот он предложил такую возможность всего одному человеку, причем, выбранному не наугад, не слепым жребием – человеку, находящемуся на расстоянии вытянутой руки от смерти и уже вышедшему на финишную прямую, ведущую к ней, человеку, для которого это предложение – единственный шанс!

И именно этот человек от него отказывается!

Непостижимо!

Фламель никак не ожидал этого, его идея подарить вечную жизнь человеку, обреченному на смерть, не предусматривала возможности отказа, и в тот момент, когда Шкульчик произнес «нет», он почувствовал себя зависшим, сбитым с программы компьютером.

Необходимо было перезагрузиться, но тот, кого он так долго искал, уже снова заказывал такси.

Он уходил из его жизни – и Николя не знал, что ему делать дальше!

Было около пяти утра, когда в совершенной растерянности он пошел провожать своего гостя и вышел с ним на улицу. В последний момент, уже когда тот садился в такси, Фламель спохватился.

– Как с тобой можно связаться?

– Зачем?

– За последние шестьсот лет еще не было человека, с которым бы я общался столько времени. Здесь я еще пробуду несколько дней. Если мне захочется еще раз встретиться? Просто так, поговорить?

Шкуль на секунду задумался, вытащил блокнот, что-то быстро записал в нем, вырвал страницу и протянул Николя:

– Мой мобильный.

Фламель погрустнел еще больше.

– У меня нет мобильного!

– Захочешь пообщаться – купишь.

Хлопок дверцы и удаляющееся шипение шин по мокрому асфальту. Фламель остался один на совершенно безлюдной улице.

Снова один.

Поиск оправдания своего почти семисотлетнего существования нужно было начинать сначала.

Глава 12

Звонок Гунарса застал Мардуна в Домском соборе, на 20-минутном «concerto piccolo».

Валера выбежал в вестибюль и, прикрывая рукой рот, ответил на звонок. Его бывший командир был краток:

– Есть твой человек. Завтра днем буду в Риге, заодно и пообщаемся. Где тебя найти?

– Отель «Нейбургс» – Мардун назвал номер.

– «Нейбургс»? – Силканс хмыкнул как-то многозначительно. – Хорошо, до встречи.

Вот и все!

Завтра он получит то, что вся мировая наука уже много веков пытается получить, не подозревая, а вернее – не веря в то, что это уже получено 600 лет назад. Пытается, но не может получить.

И еще неизвестно, сможет ли и когда.

Он, Валера Мардун, станет вторым человеком в мире, который будет обладать тайной вечной жизни и неограниченным и стопроцентно воспроизводимым богатством!

Вторым – и последним, об этом, разумеется, нужно будет позаботиться.

Его распирала энергия предвкушения, хотелось бегать, прыгать и кричать от восторга, от переизбытка счастья, как это часто делают дети, от того, что все получилось, хотя, честно говоря, он до последнего момента не был в этом уверен.

Быстрой тенью промелькнула – и тут же была с презрением отброшена мысль о том, что это только промежуточный результат и еще рано праздновать победу.

Мардун подумал, что здорово было бы сейчас вернуться в зал и, превозмогая жажду движения, зажав нервы, как оголенные провода, в кулак, дослушать концерт. Да, такое удовольствие доступно только истинному интеллектуалу! Как садомазохизм.

Он понял, что не способен на это, не усидит – значит, не интеллектуал, ну и черт с ним, зато гений – вышел на воздух и пошел бродить по узким, кривым улицам Старого Города куда глаза глядят...

Глава 13

Деликатно постучав, но не дожидаясь ответа, Гунарс приоткрыл дверь и заглянул в номер.

Мардун с распростертыми руками вышел навстречу гостю, но тот просто протянул руку, будто сосед по лестничной площадке, зашедший на минутку по делу.

Снова, как и в позавчерашнем телефонном разговоре, Силканс держался так, будто не было этих двадцати лет.

Его внешний вид только усиливал это впечатление.

– Отлично выглядишь! – с искренним восхищением похвалил его Валера. – Свежий воздух тебе на пользу.

Еще одной традицией Конторы было негласное табу на все вопросы о прошлом друг друга. В этом была своя логика и связана она была, как подозревал Мардун, с прошлым самой Конторы, мягко говоря, неоднозначным, изменившим биографии многих служивших ей, особенно ветеранов. Силканс никогда ничего не рассказывал о себе, но кое о чем можно было догадаться уже по его внешности.

Например, о его крестьянском происхождении: невысокий, плотный, сутуловатый, с короткими ногами, короткими, толстыми пальцами, короткой «бычьей» шеей... Каждая деталь его лица была грубовато сделана, но очень основательно и добросовестно посажена на свое место, и все они были плотно пригнаны друг к другу.

– Тебе Париж тоже не во вред идет, добавил шарма и элегантности – отзеркалил Силканс, заменяя звонкие согласные на глухие и щедро рассыпая дополнительные ударения в длинных словах.

– Ну, пойдем, пройдемся.

Мардун подумал, что эта фраза от постоянного, многолетнего употребления уже стала в Конторе чем-то вроде пароля.

Немного отошли от отеля.

– Вот твой человек, держи! – Силканс протянул сложенный пополам конверт.

Мардун с готовностью перехватил его и спрятал в карман.

– Живет, между прочим, рядом, в «Колонне» – ты его мог бы из окна номера увидеть.

– Да ну?!

– Да, метров сто от твоего отеля, соседняя улица. Хочешь, пройдем мимо?

«Вот так живут подпольные миллионеры – подумал Валера, заметив скромную синюю вывеску “Kolonna” над аккуратной, темного дерева дверью и витриной с цветочками в горшочках. – Чистенькая скромность».

– У меня еще одна просьба – сказал Мардун, когда отель остался позади. Мне нужен помощник, владеющий приемами «наружки». Поможешь?

– Попробую. Позвоню вечером.

Глядя ему вслед, Валера вдруг подумал, что такая лаконичность – это не только профессиональное, но и национальное. Северный народ.

Он сунул руку в карман, нащупал по сути, уже ненужный конверт и представил себе цепочку, которую этот конверт прошел. Скорей всего, Силканс получил эту информацию из недр «новых» спецслужб или полиции независимой Латвии, от человека, не связанного с Конторой советских времен – тех, «старых» люстрация выкосила тщательно, как пулемет.

И, скорей всего, Силканс, который уже двадцать лет как не при делах, не был знаком с этим человеком лично. К тому же, найти гражданина другой страны, не имеющего постоянного места жительства, живущего в гостинице...

Валера хорошо понимал сложность такой задачи.

Но, тем не менее, адрес-то – вот он!

Контора продолжала работать, как бы не перекраивалась карта мира, какие бы демократические конституции не принимались новыми независимыми государствами, какие бы права и свободы они не гарантировали.

Однажды упав, это семя всходило снова и снова, как бы его не вытравливали дустом люстраций, не выкорчевывали специальными законами, не выжигали гласностью.

Оно упрямо прорастало сквозь все это, как трава сквозь асфальт. Поступившие на службу в Контору, не просто зачислялись в ее штат, они становились пожизненными членами особого братства, вроде мушкетерского или лицейского – и именно это братство, а не штатное расписание или список личного состава, определяло де-факто их принадлежность к Конторе.

Потом с ними могло произойти что угодно – они могли уволиться или, оказавшись во вдруг отделившейся от Метрополии провинции, попасть под люстрацию, как Силканс, или, как Мардун, перейти на службу в смежное ведомство – это было неважно.

Служба в Конторе была не службой, а духовным служением – можно было закрыть все «дочерние» конторы отделившихся республик, сжечь и развеять их прах по ветру, но уничтожить их было невозможно. Великое гонение не уничтожило христианства, а крестовые походы оказались бессильны против ислама. Вот почему, десять лет выращивавший капусту на своей ферме Силканс, смог быстро решить Валерин вопрос.

На обратном пути Мардун специально сделал небольшой крюк, чтобы не проходить еще раз мимо «Колонны». Было около пяти часов, пора возвращаться в отель. Остаток дня требовал сосредоточенности и спокойствия – он должен был подготовиться к исторической встрече с алхимиком.

Глава 14

В старой городской стене, рядом с Пороховой Башней.

Маленькая, неприметная железная дверь, на которой – табличка с «молнией».

Наверное, за ней – какая-нибудь трансформаторная подстанция.

Но разве можно доверять табличке на неприметной дверце в стене, которой больше лет, чем средневековому алхимику, открывающему ее собственным ключом?!..

На следующее утро после встречи с Гунарсом Мардун установил «наружное наблюдение» за входом в «Колонну» – по очереди из двух соседних кафе, очень удачно расположенных напротив.

В полвосьмого вечера он, наконец, впервые увидел свой «объект». Валера сразу узнал его, хотя до этого даже голоса не слышал! Он был с самого начала уверен, что узнает и даже не думал, как именно.

Когда из двери вышел старик – сутулый, практически без шеи, одетый непонятно во что – в мозгу словно замигала красная лампочка: наконец-то! Минут через пять Фламель привел его к той самой незаметной дверце рядом с башней – и исчез за ней!

Чуть повременив, Мардун подошел к двери, дернул за ручку – закрыта. Табличка с «молнией» – все как полагается: куда прешь, не влезай – убьет!

«Допрошенная» тут же прохожая, с недоверчивой улыбкой, словно ожидая подвоха или розыгрыша – не может же быть, чтобы человек не знал таких простых вещей! – сказала ему название башни: «Пороховая».

– А что там сейчас, не знаете?

– Музей – полувопросительно, вроде, и сама уже засомневалась, ответила она.

У таинственной двери пришлось караулить около трех часов.

От нее алхимик пошел той же дорогой обратно – Мардун решил было, что в гостиницу, но от площади тот неожиданно вдруг отклонился от маршрута, свернул в боковую улицу и привел Валеру к кафе под названием «Queens».

Оставшись наблюдать снаружи через окно, он по улыбкам и приветливым жестам официантов при появлении старика понял, что тот здесь гость не редкий.

Проводив Фламеля до гостиницы, Мардун набрал телефон рекомендованного Силкансом «помощника» и попросил сменить его утром – ночь он благородно оставил себе.

Ночь «прошла спокойно», если не считать того, что ее пришлось целиком провести на улице и, естественно, Валера замерз, как цуцик.

Тем не менее, сменившись, он, не заходя к себе в отель, позавтракал в том же кафе напротив «Колонны», из которого вчера, пока оно не закрылось, вел наблюдение.

За завтраком мельком познакомились с Силкановским помощником, занявшим позицию тут же – мужиком чуть моложе Гунарса и похожей биографии, открывшим теперь свою охранную фирму.

Выйдя из кафе, Мардун тут же пошел к Башне.

В Пороховой Башне оказался военный музей.

Валера бродил по почти пустым, несмотря на бесплатный вход, залам, рассеянно пробегая взглядом по фотографиям на стенах и человеческим чучелам в маскхалатах и с автоматами (додумались же!) с такими жуткими, широко открытыми, сплошь голубыми глазами, что невольно возникало желание подойти и осторожно закрыть их ладонью.

Под эхо своих шагов, гремевшее в тишине, словно выстрелы, он вдруг подумал, что, возможно, ходит сейчас как раз над... Над чем? В какие подземелья открывает вход та скромная дверь?

Похоже, в соседнем зале шла экскурсия.

Так и есть. Мардун незаметно «смешался с толпой» и стал терпеливо слушать про доблестных войнов, защищавших независимость Латвии. Впрочем, «о доблестях, о подвигах, о славе» – любимая старая песенка всех правителей – будь то короли, президенты или шейхи.

Наконец, все закончилось и группа, чеканя шаг в гулком зале, пошла на выход. Мардун с видом заговорщика подошел к завучеобразной экскурсоводше, та отрепетированно улыбнулась, приглашая его задать свой вопрос.

– Скажите, правда, что под зданием Пороховой башни существуют еще какие-то подземные помещения?

Забавно было наблюдать, как улыбка медленно сползает с ее лица, словно плохо приклеенная маска.

– Башня построена в начале четырнадцатого века, в те времена такие помещения делались подо всеми зданиями! – ответила она тоном, который больше подошел бы для вызова родителей в школу.

– А что в них сейчас? – спросил Мардун, постаравшись придать своему лицу предельно невинное выражение.

– Они не относятся к помещениям музея. Не знаю. Дама явно не была расположена развивать тему.

Валера вернулся к помощнику, продолжавшему наблюдение за входом в «Колонну», подсел за столик.

– Не выходил – коротко доложил тот.

– Понятно. – Он махнул рукой, давая понять, что это сейчас не главное. И сразу перешел к главному.

– Вы что-нибудь знаете о подземных помещениях под Пороховой башней?

Помощник сделал скептическую гримасу.

– Не много. Говорят, они были построены во время Первой Мировой войны, первое время использовались, кажется, не то военным, не то полицейским ведомством. Как – не знаю, их существование никогда не афишировалось.

– Контора имела к ним отношение?

– Вряд ли. Контора свои бункеры обычно строила в своих же помещениях, башня к ним не относилась, а устраивать подземелья где-то в стороне – зачем? Неудобно. Впрочем, не знаю.

– Хорошо. Мардун дал понять, что тема закрыта. – Вот еще что. Можем ли мы как-то узнать, не общался ли объект с кем-либо в гостинице, в номере?

Помощник понимающе кивнул.

– Я попробую вечером аккуратно поговорить с портье.

Валера поблагодарил и ушел к себе в отель – отсыпаться и думать.

Договорились, что напарник покараулит до вечера, а на ночь Мардун его опять сменит. Дальнейший график работы – по обстоятельствам.

Пока он шел к себе в отель, сравнил информацию, полученную от помощника с ответом экскурсоводши в музее.

Какая-то темная история с этими подземельями. Впрочем, два факта можно считать точно установленными: во-первых, они существуют, во-вторых, алхимик имеет к ним какое-то отношение. Или – они к нему.

В «Колонне», если верить Силкансу, Фламель остановился на шесть дней, два из которых уже прошли. Время еще есть, надо выяснить, какие такие важные дела заставили его лететь на край Европы – только ли маленькая дверца, ведущая в подземелье, является его целью, или есть еще что-то?

И про возможные контакты – Силкановский парень производит хорошее впечатление, будем надеяться, что ему удастся это узнать.

Как бы то ни было, еще пару дней нужно продолжать наблюдение. Если, конечно, «объект» не даст повода действовать срочно.

Он с удовольствием принял душ и залез в постель – до вечера можно отдыхать.

Глава 15

Интересно, как меняется внешность человека после получения... приобретения... хм... в общем, после того, как он становится бессмертным?

Это может знать только один человек на Земле – сам Фламель, потому что других бессмертных науке... хм... ну ладно, пусть науке – неизвестно.

Да ей и про Фламеля неизвестно – смеется она над его бессмертием, как смеялась всегда над всем, что ей было неизвестно. Впрочем, и сам наш алхимик может рассказать только о том, как изменилась его собственная внешность. Нет материала для обобщения...

А жаль!

Фламелю, когда он получил свой эликсир, было уже за пятьдесят... Сейчас ему можно дать и 70, и 75... К тому же, это было 700 лет назад – как тогда выглядели пятидесятилетние?.. Возможно, именно так и выглядели, как он выглядит сейчас, и тогда получается, что за семь веков он вообще не изменился!

Хм, это обнадеживает!

И еще: каким образом работает... э-э... механизм бессмертия? Это что, человека, например, нельзя убить? А пуля, электрический ток, кирпич? Авиакатастрофа, наконец?.. «В огне не горит, в воде не тонет»?..

Кстати, об авиакатастрофах: интересно, что произошло с Фламелем, когда самолет упал и разбился о землю? Просто встал, отряхнулся и пошел? И даже не ушибся?

И вот что удивительно. Ведь нельзя сказать, что про жизнь Фламеля после его смерти никто ничего не знает – свидетели, те, которые его встречали, не делали из этого тайны, охотно рассказывали о встречах с ним, эти истории стали чем-то вроде исторических анекдотов. Да и сам Фламель, благодаря этим анекдотам, стал известным историческим персонажем. Но люди относятся ко всему, связанному с ним, именно как к анекдотам. В лучшем случае – как к мифам Древней Греции или «Библейским сказаниям»...

Точно так же они воспринимали бы рассказы этих свидетелей, если бы в них на месте Фламеля был черт с рогами, хвостом и копытами: «этого не может быть, потому что не может быть никогда»!

Постулаты образования!

И чем выше образование, тем прочнее эти постулаты сидят в мозгах. А поскольку наукой занимаются и принимают решения люди образованные, то...

Да, парадокс!

Мардун вспомнил историю, рассказанную ему кем-то очень давно, еще в советские времена, про то, как было получено стекло, рассыпающееся при ударе, которое вставляют в окна автомобилей.

Автором этой идеи был Генри Форд – он подумал, что если в автомобили устанавливать лобовое стекло, которое при аварии не наносило бы травмы водителю и пассажиру, сидящему на переднем сидении, это было бы отличным конкурентным преимуществом. И обратился с этой идеей к светилам химии – тем, которые всю жизнь изучали стекло и работали со стеклом.

Светилы покрутили пальцами у висков: ты что, старик, это же стекло, у него такая структура, оно не может рассыпаться в порошок – только колоться!

– О’ кей - сказал Форд. – Всем спасибо, все свободны.

И обратился к светилам физики. Тем, которые про стекло знали только, что его вставляют в окна. И физики задачу решили – потому что ничего не знали про структуру стекла.

Неужели же на Земле нет ни одного ученого, который не знает о том, что бессмертие невозможно?

Впрочем, и слава богу, что нет!

А насчет «механизма бессмертия» – надо бы узнать. Черт возьми, моя жизнь вот-вот перейдет в новое качество, а я ничего об этом качестве не знаю! Надо попросить старика, пусть хоть расскажет, как все это происходит. Мардун усмехнулся: инструкция применения к эликсиру бессмертия.

Глава 16

Три дня наблюдений никакой новой информации не добавили.

Фламель еще раз скрывался за загадочной дверью в Пороховой башне, причем, на этот раз – на всю ночь. И каждый вечер ходил ужинать в «Queens». Все остальное время провел в своем номере.

Зато помощник, сумевший-таки найти общий язык – и не только латышский – со всеми тремя девушками-портье, выяснил, что несколько дней назад к старику приходил гость, провел в номере всю ночь и уехал на такси рано утром. По словам девушки, больше она этого человека никогда не видела – ни до, ни после.

Описание внешности гостя, сделанное девушкой по памяти, было весьма общее – конечно, никаких особых примет. Впрочем, это было все же лучше, чем ничего.

Это была очень важная информация, ставившая под сомнение одно из двух положений, на которых строился Валерин план – о том, что старик последние 600 лет избегает людей и в отношениях с ними является, по сути, дикарем.

Вот-те-на: к загадочной двери прибавился еще и загадочный ночной гость!

Случайный сексуальный партнер?

Это был бы лучший вариант, но два факта ставили под сомнение эту версию. В «первой жизни» Фламель был женат – об этом упоминала Флорет Крамуази. Кроме того, если бы алхимик был «голубым», его фанатка должна была знать об этом.

Впрочем, «знать» – ещё не значит «рассказать», особенно, учитывая ее к нему отношение.

А если, все-таки, нет? Если это близкий знакомый в обычном – не «голубом» –смысле? Близкий знакомый – значит, приятель, друг. Что можно делать всю ночь с приятелем в номере, если вы оба не «голубые»?

Да нет, чушь какая-то!

Как бы то ни было, больше времени нет, старик пробудет в отеле еще два дня – эта информация Силканса подтверждалась «показаниями» портье. Сейчас он, наверное, уже вернулся с ужина.

Пора!

– Добрый вечер!

В арсенале у Мардуна было несколько разновидностей улыбок – каждая для своей ситуации.

Девушке-портье – смуглой, полной брюнетке, совсем не в его вкусе, которую в другой ситуации он бы и не заметил, на этот раз повезло: ей досталась самая обворожительная из улыбок – «пикаперская».

– Доброе утро – ответила она с сильным акцентом, едва обозначив улыбку, и почему-то отвела взгляд.

– Я бы хотел увидеть господина Роже Облера, не подскажете, в каком он номере?

Девушка посмотрела куда-то вниз. – Сорок семь... Чет... Четыре этаж.

– Я понял – Валера еще раз улыбнулся, но уже сдержаннее. – Благодарю.

Поднявшись по довольно крутой лестнице, он нашел дверь с табличкой «47» и остановился перед ней, как останавливаются обычно перед тем, как сделать последний, решающий шаг, «переступить черту».

«Дверь в бессмертие»!

Он постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь и просунул голову в номер.

Никого.

Мардун зашел в комнату, аккуратно и тихо закрыл за собой дверь и, услышав где-то в недрах номера прерывающийся звук льющейся воды, остался скромно ждать у входа.Через несколько минут дверь, неожиданно обнаружившаяся за деревянной колонной справа от окна, открылась и появился хозяин номера. Мардуну, привыкшему за время наружного наблюдения относиться к нему как к «объекту» и сейчас впервые смотрящему этому объекту в глаза, вдруг стало не по себе.

Он вспомнил о возрасте Фламеля и вдруг подумал, что этими, слегка на выкате, окруженными густой сеткой морщин, похожими на жабьи глазами, на него смотрит сама Вечность.

– Простите?..

Старик выжидающе уставился на посетителя.

– Господин Роже Облер, он же Николя Фламель?

Продолжая смотреть в глаза Вечности, произнес Мардун тоном начинающего допрос следователя.

– Простите?.. – Повторил старик, но уже совсем другим голосом – растерянным, жалким, капитулирующим. Его и без того морщинистое лицо сморщилось еще больше, словно надетая на пальцы игрушечная рожица из губки, а глаза умоляли о помиловании.

Мардун с удовлетворением отметил про себя, что он все рассчитал точно. Как всегда.

– Я из полиции. Пожалуйста, ваш паспорт!

Все эти шестьсот лет после своей «официальной смерти», которые он вынужден был жить как отшельник, как змея, уползавшая подальше в лес, только почуяв дух человека, только заслышав колебания земли от его шагов, все эти шестьсот лет стремившийся к уединению и тишине, нарушаемой лишь строгими ударами колокола, боявшийся разоблачения, суеты, шума, сенсации, известности и публичности, – все эти годы больше всего этого, больше вообще всего на свете, Николя Фламель боялся слова «полиция».

Сейчас он услышал это слово – впервые за последние шестьсот лет своей жизни, к тому же, произнесенное холодным, безжалостным тоном полицейского протокола. Ему захотелось немедленно бежать от этого слова и от этого тона, как бегут из охваченного огнем дома – и он побежал бы, если бы был сейчас на улице, побежал, не думая о том, что это глупо и бесполезно, и будет только еще хуже.

Но бежать было некуда.

Он принес свой паспорт и протянул полицейскому покорно и безнадежно, как нашкодивший ученик протягивает дневник завучу. Мардун сел на диван, по-хозяйски закинув ногу на ногу.

– Да вы садитесь, садитесь!

Он взглянул на хозяина снисходительно, но строго – и стал изучать документ. Чуть ли не половина его была заполнена таможенными штампами - Франция, Латвия, Бразилия мелькали чаще других, при этом ни одного штампа России не было. Полистав его для виду еще немного, он снова поднял глаза на полуживого владельца паспорта:

– Долго же вы ездите по миру с этой ксивой!

– Простите?..

В третий раз повторил Фламель, будто от страха забыл все остальные слова.

– Паспорт фальшивый! – произнес Мардун тоном судьи, читающего обвинительную часть приговора. – В Российской Федерации паспорта с таким серией и номером не зарегистрировано. Мы вынуждены арестовать вас, передать российским властям и депортировать из Латвийской Республики. Собирайтесь!

Старый алхимик продолжал сидеть неподвижно – словно окаменел.

Вступление можно было считать законченным – Мардун видел, что добился нужного эффекта: «объект» растерян и подавлен, его воля парализована. Пора переходить к главному.

– Что же вы сидите? – спросил он после некоторой паузы уже другим тоном. «Злой полицейский» уступил место «доброму».

Фламель по-прежнему молчал.

– Ну, хорошо – Мардун, наконец, перешел на дружеский тон. – Давайте поговорим?

Не в силах издать ни одного звука, Фламель кивнул.

– Вы видите, что я знаю про вас все. – Валера начал устанавливать первую ступеньку логической лестницы, последняя ступенька которой должна была привести собеседника к нужному решению. – Про то, кто вы на самом деле, про фальшивый паспорт и фальшивое гражданство, про ваше подлинное имя и про то, сколько вы уже живете на свете. Так что, у меня – продолжал он – достаточно оснований для того, чтобы арестовать вас, обвинить – ну, хотя бы в незаконном пересечении границы Латвии, затем подключить власти России, законы которой вы также нарушили, после чего будет запущена юридическая процедура, которую уже никто не сможет остановить. Результат этой процедуры – депортация из Латвии с запрещением въезда, уголовное обвинение в России за подделку паспорта и тюрьма.

Мардун решил сделать паузу, чтобы дать время собеседнику получше представить свое ближайшее будущее. Подошел к окну, глянул направо-налево, вспомнил, сколько дверей прошел, идя по коридору...

– Но главное – продолжил он – даже не в этом. В конце-концов, что такое несколько лет, проведенных в тюрьме, когда впереди – вечность? Всего лишь небольшое приключение, вносящее разнообразие в вашу жизнь – жизнь, которая, как я догадываюсь, довольно скучна, а в последние несколько столетий, скорее всего, уже и порядком надоела вам! Главное – Мардун подался корпусом вперед, пронзив алхимика взглядом – в том, что если ваша нынешняя жизнь вам просто скучна, то ваша дальнейшая жизнь превратится в ад! Представьте себе – сенсация: «Эликсир бессмертия продается в аптеке за углом!». Заголовки мировых СМИ: «Знаменитый средневековый алхимик Николя Фламель живет среди нас!». Ваши фотографии в газетах и на телеэкранах, ваше лицо знают даже беспризорные мальчишки, вам невозможно выйти на улицу – сразу окружает толпа, да и дома нет покоя, ваш дом – не меньшая достопримечательность, чем Эйфелева башня или Кремль! Вас преследуют журналисты и спецслужбы!..

Валера опять замолчал, чтобы нарисованная им перспектива зафиксировалась в сознании Фламеля. Подождав немного, он закончил, изобразив на лице максимальную степень сострадания и участия:

– Вам это надо? К такой вечной жизни вы стремились? Об этом вы мечтали, желая подарить бессмертие всему человечеству?!

Снова воцарилась тишина. Мардун держал паузу, давая возможность собеседнику подумать и самому перейти к деловой части – как при вербовке.

Фламель медленно приходил в себя и медленно осознавал сказанное этим, неизвестно как нашедшим его, странным и страшным человеком. Наконец, он смог произнести первую за время аудиенции осмысленную фразу – и сам удивился тому, как незнакомо, глухо и хрипло прозвучал его голос:

– Что вы от меня хотите?

Вопрос прозвучал!

Мардун встал и, заложив руки в карманы, прошелся по комнате. Важно было, прежде чем сделать предложение, чтобы старик сам спросил его об этом.

Теперь он спросил. Все в порядке.

Он остановился перед креслом Фламеля и улыбнулся – впервые за весь разговор.

Фламель, глядящий на него снизу вверх, ужаснулся и невольно отвел взгляд – смотреть на эту жуткую улыбку было невозможно. «Наверное, так улыбается наемный убийца перед тем, как нажать на курок!» – подумал он.

Мардун присел на корточки. Продолжая страшно улыбаться и глядя в глаза сбеседнику, произнес участливо:

– Я хочу вам помочь! Я хочу избавить вас от всего этого кошмара. Чтобы вы могли продолжать жить в свое удовольствие – может, немного скучно, но зато тихо и спокойно!

– Вам нужны деньги?

– Нет (опять эта страшная улыбка, и смотрит прямо в глаза, и не отвести взгляд!). Мне нужен ваш эликсир. И даю вам слово: как только я его получу, вы вернетесь к тому образу жизни, к которому привыкли. Никто никогда не узнает ни о вас, ни об этом нашем разговоре.

Фламель медленно приходил в себя. Надо было что-то срочно придумать, но что можно придумать в такой ситуации?

Впервые в его нечеловечески длинной жизни он столкнулся с шантажом. Впервые – как ни странно. Он панически искал выход – и не мог найти. Зачем-то вспомнился фильм, виденный им лет пятьдесят назад – злые люди заперли героя в бетонной камере и через металлический люк под самым потолком пустили в нее воду, вода уже доходит до люка, герой держится на плаву и из связки ключей, оказавшейся у него, пытается подобрать тот, который подойдет к замку люка. Потом люк скрывается под водой и для каждой новой попытки открыть замок герою приходится нырять.

- У меня нет здесь того, что вам нужно. – с трудом вымолвил Фламель, стараясь не смотреть в глаза полицейскому.

– А может, оно находится за той “заветной дверцей” в Пороховой башне?

«Добрый полицейский» сделал свое дело и снова уступил место «злому».

«Господи, он и про это знает!».

– Нет, нет... нету... Здесь – нету... – пробормотал Фламель.

– Ну что ж... Мардун поднялся с корточек и снова посмотрел на алхимика сверху вниз. – Я ухожу. У вас есть время подумать до утра... Ваш паспорт пока останется у меня – я вернусь к восьми часам и если мы с вами поладим, я отдам его вам и вы забудете про меня... – он хотел сказать: «до конца жизни», но вспомнил, что у этой жизни нет конца – навсегда. И учтите: до восьми часов утра про вас буду знать только я один!

Он аккуратно и тихо закрыл за собой дверь номера, тихонько насвистывая, спустился по лестнице, снова улыбнулся девушке на ресепшене, вышел на улицу, прошел до угла, постоял немного, вернулся и занял уже привычную наблюдательную позицию в кафе напротив отеля. До закрытия оставалось еще минут сорок – потом придется померзнуть, но дело того стоит.

Фламель после ухода «полицейского» еще долго оставался сидеть в кресле, он не мог не то что встать – даже пошевелиться. Мыслей не было. Сил не было. Выхода не было.

И самое страшное – не было конца у того ужаса, который ему предстоял.

До утра еще есть время и, наверное, еще можно было что-то предпринять, но что? Что обычно делают люди в таких ситуациях? Боже, он один в этом городе, он один во всем мире, не у кого даже спросить совета!

Шкульчик!

Эта мысль возникла внезапно, как рука Бога, протянутая с неба.

Он вскочил, начал лихорадочно искать листок из блокнота, оставленный ему Шкульчиком, нашел, побежал вниз, на ресепшн.

– Девушка, мне надо срочно позвонить, но у меня нет телефона!

Она протянула ему мобильный.

– Пожалуйста, звоните.

Фламель замялся – необходимость взаимодействовать с техникой всегда вызывала у него страх.

– А может, вы сами? Вот номер. – Он протянул листок из блокнота Шкуля.

– А может, тогда лучше отправим смс? – выдвинула она контрпредложение.

– Смс?.. Это что?

– Ну, сообщение... На телефон.

– Да, да, очень хорошо, отправьте, пожалуйста, сообщение на этот телефон! – Он так и стоял с бумажкой в протянутой руке.

– Диктуйте, я передам.

Фламель задумался.

– Пишите: «Шкульчик, приезжай, пожалуйста, как можно быстрее, или я погиб. Роже Облер».

Месье!

Французы могут считать как угодно, но в Гошином сознании название «Марэ» навечно приросло к слову «марево».

В раскаленном воздухе средневековые, почти крепостные стены Марэ – олицетворение самой вечности – зыбились, как миражи, фигуры прохожих «плыли», словно расфокусированные, а солнце жгло, будто через направленное на тебя сверху огромное увеличительное стекло.

Тот август в Париже выдался жарким, так что, трудно было сказать, повезло ли им с Верой с погодой.

Впрочем, август в Париже всегда бывает жарким.

В тот день, с утра они купили билеты на «батобюс» – речной трамвайчик, курсирующий по Сене. Поплыли на нем, выходя на всех остановках, гуляли по «чреву Парижа», затем снова возвращались к той же пристани и плыли до следующей.

На площади Дофин, устроившись на лавочке, съели купленный по дороге арбуз и, стоя перед двумя знаменитыми «розовыми» домами, немного погадали, почему Моруа в «Письмах незнакомке» называл их символом Франции.

А когда батобюс обогнул Ситэ и поплыл в обратную сторону, вышли на «quai de I’Hotel de Ville» и пошли бродить по Марэ – просто так, без плана и карты, куда глаза глядят.

В августе в Париже жарко – «мертвый сезон». Август заставляет парижан изменять городу. В августе Париж отпугивает даже туристов.

Взявшись за руки, они медленно кружили по немноголюдным улицам – мимо армянской церкви, мимо рынка, мимо еврейских лавок, мимо отеля Санс, похожего на замок, по площади Вож...

С виду – типичная парижская парочка, похожая – как и все прохожие в этом горячем мареве – на плывущих в воздухе призраков.

Они вспомнили о расписании батобюсов минут за десять до отхода последнего.

Побежали.

По Риволи, Франсуа Мирон, Аршив...

На набережную вышли уже шагом – задохнулись.

Впереди, метрах в ста, у пристани их ждал последний батобюс. Пожилой дядька-контролер в форме матроса, в веселой шапочке с помпоном, скучал рядом, у входя за металлический барьерчик.

Не признав в идущей к пристани парочке пассажиров, дядька стал закрывать вход.

– Месье!

Вера отчаянно замахала рукой и рванулась к причалу.

Гоша успел подумать, что жест получился очень «парижский» и, скорее всего, впуская их за барьерчик, улыбающийся матрос был уверен, что они – типичная парижская парочка, чуть не опоздавшая на последний рейс.

Сена, бурля и пенясь, вырывалась из-под кормы батобюса, а справа и слева уже начиналась парижская ночная жизнь. Безлюдные полчаса назад, набережные наполнялись людьми и огнями, где-то танцевали, кто-то уединялся вдвоем на парапете, у самой воды.

«Удивительный город! – подумал Гоша. – В нем даже в толпе у каждого остается свое пространство свободы».

Заканчивался их последний день в Париже. Один из тех, которые Гоша возьмет с собой в вечность.

День под веселым тегом:

#Месье!

Глава 17

Ночь – время тишины и сосредоточенности, время строгих мыслей, спокойствия на сердце и порядка в голове, время, когда решаются проблемы, казавшиеся днем неразрешимыми, когда легко находятся нужные слова, верные решения и точные ответы.

Ночь все расставляет по местам, замыкает логические цепочки, собирает разбросанные пазлы в единую картину – и мир сразу становится понятным и прозрачным, как море после шторма.

День – это хаос, суета и спешка.

Но почему-то люди привыкли делать все самые важные дела и принимать все самые важные решения именно днем.

Насколько совершенней был бы мир, насколько меньше было бы в нем глупостей, мерзостей, просчетов, преступлений и заблуждений, если бы с самого его основания люди работали только по ночам!

Если правда, что ночная работа вредит здоровью, значит, чего-то, все-таки, не учел Создатель, потому что если это полезно для головы и для души, значит, должно быть полезно и для тела. Теперь, когда отпала необходимость заботиться о здоровье, Шкуль работал исключительно по ночам – и убедился в том, что его ночная производительность намного выше.

Ночь только начиналась.

Стихли привычные звуки жизнедеятельности большого города, в мире стало темно и тихо, лишь изредка за окном – звук проезжающей машины, да в комнате – свет маленького ночничка, мощенки которого едва хватало, чтобы осветить клавиатуру ноутбука.

Шкуль очень любил эту атмосферу ночного уюта.

Казалось, она сама, эта атмосфера, без какого бы то ни было шкулевского вмешательства, каждую ночь создавала чудо – переносила его, шкулевскую личность, его жизнь, его «прекрасные черты» с биологического носителя на цифровой.

И каждую ночь, как средневековый алхимик, создававший золото из своих алхимических элементов, Шкуль постепенно создавал сам себя из этих, бегущих по монитору колонок и строчек, написанных на каком-то загадочном языке – смеси английского с азбукой Морзе.

Откуда-то из темной глубины комнаты телефон запищал смс-кой.

Гоша протянул руку в темноту за своей спиной, нашарил его, прочитал: «Шкульчик, приезжай, пожалуйста, как можно быстрее, или я погиб. Роже Облер».

Он уже успел забыть про этого Облера.

За окном – мрачно, холодно, злой мартовский ветер, грязная снежно-водяная каша под ногами.

В комнате – уютный свет ночника и монитор ноутбука, на котором на непонятном для непосвященных, похожем на старинный шифр языке, он выписывал собственный пропуск в вечность.

Шкуль набрал номер такси.

«Какая глупость! – думал он, пока за окном мелькали девятиэтажные коробки городских окраин – советское наследство, оставленное на память столице независимой Латвии.

Дурацкая ситуация. Дурацкий, невнятный и нелепый текст. Терять одну из драгоценных, уже немногих оставшихся мне ночей и ехать к почти незнакомому и, мягко говоря, очень странному человеку. Зачем?».

И тут же понял, зачем.

Как раз из-за нелепого текста сообщения, который говорил о душевном смятении его автора.

В первый момент Шкуль, скорее, интуитивно почувствовал: у Фламеля случилось что-то действительно серьезное, и он – единственный, к кому может обратиться несчастный средневековый алхимик, заблудившийся в XXI веке (вот что бывает, когда «опережаешь свое время» – все равно не догоняешь чужое!).

Не факт, что он сможет помочь, не факт, что Фламель вообще не раздувает из мухи слона, но отмахнуться от человека, просящего о помощи, который сам неделю назад предлагал спасти ему жизнь, было бы как-то... невежливо.

Через пятнадцать минут такси остановилось на площади – перед «кирпичом» в начале улицы Тиргоню, в ста метрах от «Колонны».

Он дождался, пока из темных недр «ресепшена» вышла заспанная девушка-портье, сообщил ей цель своего визита и стал подниматься по знакомой уже крутой лестнице.

Шкуль приоткрыл дверь номера и осторожно заглянул внутрь.

Старик, заложив руки в карманы, бегал из угла в угол комнаты, зачем-то подбежал к окну и долго пытался высмотреть что-то в его темноте. Наконец, он повернулся, увидел Гошу и с радостным воплем и поднятыми руками бросился к нему, как утопающий – к спасательному кругу, сразу же захлебнувшись словами.

Из этого словоизвержения, длившегося несколько минут, Гоша понял немногое, но главное: полиция узнала про Фламелевский фальшивый паспорт и про его настоящее имя и требует, чтобы он поделился с ней эликсиром, в противном случае ему угрожает гибель.

– Тебе – гибель?!

Гоше пришлось задать несколько наводящих вопросов, а алхимику – немного успокоиться, восстановить способность соображать и слегка поднапрячь память – и тогда, наконец, выяснилось, что Роже Облер – это «красивое русское имя», потому что у старика, оказывается, российское гражданство.

А под гибелью имелась ввиду выдача властям России и депортация из Латвии. С последующей – эту логическую цепочку Гоша завершил уже сам – уголовкой в России.

Еще примерно час ушел на выяснение подробностей.

– Кто конкретно приходил?

– Не знаю. Этот господин сказал, что из полиции.

– То есть, это был один человек?

– Да.

– Он представился, показал удостоверение?

– Эээ... Кажется, нет.

– А как он выглядел?

Фламель задумался.

– Не помню... Никак... У него будто нет лица... Только улыбка плохая... Гадкая улыбка.

– А возраст?

– Примерно как у тебя...

– В таком случае, он не из полиции, во всяком случае, действует он наверняка в своих собственных интересах.

– Но он все про меня знает! И про российское гражданство, и про эликсир тоже!

– А он у тебя есть?

– Да, в Риге – одна из моих лабораторий, он и про нее уже знает!

– Тогда дай ему какой-нибудь... грудной эликсир, он все равно не сможет проверить раньше чем через лет 50...

– Нет, он поймет... Я не умею обманывать...

«Надо же! – удивился Шкуль. – Средневековый алхимик, живущий по кодексу чести».

Он вдруг представил его с профессорской бородкой, в пенсне и «бабочке» и подумал, что в таком виде он был бы, пожалуй, похож на Вощинского.

– Ну, тогда дай ему то, что он просит! – Гоша пожал плечами. – В конце-концов, ведь не в первый раз – ты, кажется, рассказывал про какого-то сира... как его... Карумарзи?

– Крамуази... Нет, это невозможно...

– Хм... Гоша задумался. Потом вдруг сменил тему:

– Слушай, а почему - Россия?

– Так вышло... Глупость какая-то – старик вдруг явно застеснялся. – Как-то мне приснилась Перренелль... Моя жена. В первый раз за... все это время... Ну, ты понимаешь.

Мы встретились на каком-то большом поле – ни конца, ни края. Как мы на нем оказались – бог весть... Просто и я, и она – мы почему-то встретились на очень большом поле.

А вокруг – зеленая трава, высокая, почти до колен, и белые ромашки на ней, и облака белые, легкие над полем.

И – аист кружится над нами.

Я спрашиваю:

– Где ты была все это время?

А она говорит:

– Кода меры.

– «Кода меры»? Что это?

– Россия.

Я удивился: Россия? Как ты там оказалась?

Но она молчит. Только улыбается – и молчит.

А потом сказала: «Никому не говори, что видел меня». Повернулась – и пошла по полю, не оборачиваясь, пока не скрылась за горизонтом.

А я остался стоять и смотрел, как она все уменьшается...

И – все. Больше никогда не снилась. Я с тех пор часто вспоминаю этот сон.

А когда мне потребовался паспорт, я решил – пусть будет Россия. Наверное, интуитивно выбрал название, которое будит воспоминания.

Впрочем, у меня не один паспорт.

Шкулю вдруг стало жалко этого нелепого, смешного, заблудившегося во времени человека, потратившего бо́льшую часть своей «основной» жизни на создание машины времени, создавшего ее, «поехавшего» на ней – и вдруг вспомнившего, что не предусмотрел возможности остановки и возврата и теперь вынужденного ехать и ехать, только в одну сторону.

Он «едет» в одном ритме с «нормальными людьми», но намного дольше их, слишком велика разница между начальной точкой его путешествия и тем, что сейчас видно в окне, и со временем все труднее привыкать и приспосабливаться.

Бесконечное путешествие в один конец!..

Странная мысль вдруг пришла ему в голову: какой период мировой истории, сколько ее событий способна вместить в себя психика человека, являвшегося свидетелем всех этих событий? И не этим ли обусловлена «нормальная» продолжительность человеческой жизни?

Вот Фламель живет уже почти 700 лет, пока еще не сошел с ума, хотя, определенные проблемы уже очевидны. А ведь подумать только – он был современником Жанны д'Арк, Коперника, кардинала Ришелье, Галилея, Робеспьера, Наполеона, при нем случились открытие Америки, открытие закона всемирного тяготения, теория естественного отбора Дарвина, теория относительности Эйнштейна!..

Какая пропасть между миром, существовавшим на момент его «смерти» и миром сегодняшним! И что, в связи с этим, должен испытывать он, когда вспоминает свое детство, своих родителей, свое путешествие в Испанию?..

Говорят, даже в 70 лет уже трудно вспоминать себя в детстве, настолько изменилась жизнь за эти годы – что же тогда чувствует человек, «отматывающий» свою память на 700 лет?

– Тогда просто пошли его! – произнес Шкуль неожиданно повеселевшим голосом.

– Кого? Куда? – не понял Фламель.

– Этого, который требует эликсир. Туда, куда у вас, средневековых французов, принято посылать в таких случаях!

И, заметив, как вытягивается на глазах физиономия несчастного Николя, заговорил уже серьезно:

– Что у него на тебя есть? Алхимия, эликсир бессмертия, подземная лаборатория? Да его в психбольницу отправят, как только он заговорит об этом! Фальшивый паспорт? Ну так смени его вместе с именем, смени гостиницу – и исчезни!

– Но это же невозможно! – Фламель даже руками замахал – ведь он уже в восемь утра будет здесь!

Шкуль внимательно посмотрел на него:

– А твои «запасные» паспорта?..

– Здесь... Там... В лаборатории.

– Значит, нужно это сделать до восьми. Собирайся!

Старый алхимик лихорадочно забегал по номеру в поисках своей одежды, что-то бормоча и периодически покряхтывая. С примерно равными промежутками времени и часто из самых неожиданных уголков комнаты извлекал он брюки, рубашку, свитер, носки...

Наконец, собрав полный комплект, начал переодеваться.

Шкуль вглядывался в темноту за окном.

Мощности фонарей хватало лишь на то, чтобы ярко освещать брусчатку улицы – и она блестела в окружающем мраке, как Млечный Путь в небе. Сомкнутый ряд темных фасадов почти не отражал падающий на них свет и напоминал угрюмую крепостную стену, на которой тускло поблескивали темные бойницы окон.

Прямо напротив, в пяти-шести метрах слабо светилось окно – там, судя по интерьеру, был офис и где-то в его недрах, возможно, над одним из столов, был оставлен дежурный ночничок.

Дальше, уже выше уровня фонарей, быстро удалялся в темноту и растворялся в ней архипелаг черепичных крыш и выходивших на них кое-где световых окон.

Над крышами и по сторонам был уже мрак абсолютный – видимо, подсвечивать ночью высотные доминанты столицы молодая латвийская республика еще не могла себе позволить.

Ночная улица была пуста, тиха и напоминала одну из иллюстраций к сборнику сказок Андерсена – книжке, которую в детстве читала ему бабушка. Падающий снег, может, уже последний в этом году, а, значит, и в его жизни, подчеркивал сказочность картинки и делал ее гармонию совершенной.

«Все закольцовывается – подумал Шкуль, вспомнив маленький сквер своего детства. – Все закольцовывается»...

«Мальчик, подожди!»...

Нет, все-таки, больше этот пейзаж за окном напоминал детскую игру в картинках под названием: «Найди отличия».

Какое-то движение, совсем незаметное, в нем за это время произошло – Гоша, скорее, почувствовал, чем увидел это. Беспокойным взглядом он начал внимательно сканировать пейзаж – мозг получил сигнал о нарушении в гармоничности картины мира – и мозг должен был «найти отличие» и восстановить гармонию.

Наконец, он нашел отличие: из левого нижнего угла картинки почти через всю ширину улицы шла длинная косая тень, заканчивавшаяся как раз напротив «его» окна. Словно подтверждая правильность этого наблюдения, тень в тот самый момент, как была обнаружена, сдвинулась с места, отделилась от стены и оказалась человеческой фигурой.

Фигура, похоже, не спешила домой, несмотря на глубоко не прогулочное время и, судя по всему, уже долгое пребывание на воздухе – пританцовывая от холода, она прогуливалась взад-вперед по пустой улице, иногда сливаясь с темной стеной напротив, а затем, выходя из тени, снова переходила на эту сторону.

– Николя! – позвал Шкуль, не отрывая глаз от окна.

Приятель подковылял к окну на одной ноге, одновременно пытаясь вторую просунуть в брючину.

– Посмотри!

Фламель проследил его взгляд, застыл на секунду, всматриваясь в темноту – и крикнул с ликованием и ужасом:

– Это он!

– Что ж, – сказал Шкуль. – Этого следовало ожидать. Теперь ты понимаешь, как он узнал про твою лабораторию?

– Да, он за мной следил...

– Вот именно. И, скорее всего, не один день.

– Но что же теперь делать?! – простонал Фламель, продолжая стоять в наполовину одетых брюках.

– Снимай штаны! – скомандовал Шкуль.

– Что?

– Выхода нет, мне придется идти одному – меня он не знает. Во всяком случае, будем надеяться, что не знает. Давай ключи, или что там у тебя – и рассказывай, где и что искать.

После секундного сомнения Фламель полез под воротник рубашки, снял с шеи связку ключей на длинном шелковом шнурке и протянул Шкулю.

Гоша дал ему свой мобильный для связи, наспех объяснил, как им пользоваться. У него самого оставался еще один телефон.

– А как же мы потом выйдем из отеля? – Спросил старик, когда приятель уже уходил.

– Через световое окно на крыше – усмехнулся Гоша. Давай, будем решать проблемы по мере их возникновения. Вполне возможно, что он видел меня, когда я заходил в отель, но делать нечего. Главное, что тебе нужно усвоить: что бы не случилось – оставайся в номере и жди меня!

Глава 18

Валерина надежда на то, что хотя бы первые сорок минут ночи удастся провести в тепле, прожила ровно сто метров, которые он шел к кафе – уже снаружи он убедился в том, что столики у обоих окон заняты.

Ну, что ж... Мороз был не сильный, градусов пять, но к концу ночи, если придется проторчать здесь всю ночь или, хотя бы половину, он будет казаться двадцатиградусным.

Выхода нет – придется стоять здесь столько, сколько нужно. Завтра он станет обладателем такого сокровища, которого нет и никогда не будет ни у одного олигарха, короля, шейха! Ради этого можно померзнуть.

Ради этого можно даже землю жрать!

Через пол-часа на улице стали закрываться все заведения. Через сорок минут улица стала совершенно безлюдной и тихой. Поэтому он сначала услышал шаги человека, а затем увидел его самого.

Ниша, в которой была утоплена дверь в кафе и из которой он вел наблюдение, оставалась в глубокой тени, поэтому он остался незамеченным для человека, прошедшего всего в нескольких метрх от него и зашедшего в «Колонну».

Зато Мардун отлично рассмотрел его!

Похож, похож на описанного портье ночного гостя Фламеля, хотя, на это описание похожа, наверное, треть мужчин такого же возраста. Может, просто припозднившийся постоялец.

Часа через полтора он стал замерзать.

Больше невозможно было оставаться на месте, в своей нише. Притопывая и прихлопывая, Мардун переходил с одной стороны улицы на другую, от одной стены к другой, сливаясь с ними на одну-две минуты и снова пускаясь в обратный путь. Вот когда он посочувствовал профессиональным «топтунам» и понял, что для этой, как всегда считалось в Конторе, «черной» работы необходима, как минимум, специальная физическая подготовка!

Вернувшись в очередной раз в свою нишу, он вспомнил про окна, за которыми тоже следовало наблюдать и поднял голову, собираясь вычислить те, что ему нужны.

Ч-черт! Как же он не подумал об этом раньше!

Вычислять было нечего – на всем фасаде здания горели лишь два фламелевских окна! В одном из них – правом – отчетливо был виден силуэт человека («отличная мишень» – мелькнула мысль). Но узнать один раз увиденного человека по его силуэту было для Мардуна так же просто, как «увидеть» никогда не виденного человека по его голосу. В окно номера Фламеля смотрел мужик, зашедший в отель час назад! И, конечно, сто пудов – он заметил его «пляски» прямо посреди улицы, перед окнами. От этой мысли Мардуну сразу стало жарко.

«Ну и мудак же ты, Валера!».

Вернулся в свою нишу.

Так-так-так, спокойно.

Итак, первое. Это тот самый ночной гость, о котором говорила портье.

Второе. Он приехал на помощь Фламелю.

Третье. Он точно заметил слежку.

Четвертое. Они с Фламелем теперь – одна команда.

Ну, что ж... Извини, приятель, но ты сам на это пошел. Теперь у тебя будет возможность встретиться с Сержем и поболтать с ним о том, какая я сволочь.

Мардун сунул руку в карман брюк и нащупал авторучку. C виду – обычная маленькая шариковая ручка, можно даже использовать по прямому назначению. Но стоит нажать на колпачок – вместо пишущего стержня появится шприц.

Он заказал эту милую безделушку у одного умельца два года назад и с тех пор никогда не расставался с ней.

Что они могут предпринять теперь, когда понимают, что не смогут незаметно выйти из отеля? Первый вариант – выйти вместе и пойти в разные стороны. Один отвлекает на себя Мардуна, другой исчезает.

Валера не успел просчитать остальные варианты, потому что в этот момент ночной гость алхимика вышел из отеля, осмотрелся и пошел налево, в сторону Домского собора. Мардун постоял несколько секунд, давая ему возможность отойти и заодно проверяя, не выйдет ли Фламель следом. «Ночной гость» дошел уже до конца улицы, но больше никто не вышел из отеля.

«Ну, хоть в этом повезло!» – подумал Мардун и, стараясь не выходить на освещенные участки, двинулся за ним.

Он понимал, что, скорее всего, был замечен из окна и идентифицирован, если не приятелем Фламеля, то самим Фламелем. Но сейчас нужно было успокоить «ночного гостя»», убедить его, что за ним нет слежки – пусть думает, что Мардун остался сторожить Фламеля.

Нужно было притвориться вурдалаком, не отбрасывающим тени – и Мардун бежал, прижимаясь к стенам домов, как тень отца Гамлета, держа максимально возможную дистанцию, а на открытых пространствах отпускал «объект» еще дальше и затем стремительно, за несколько секунд преодолевал площадь, едва не бороздя носом брусчатку.

Приятель Фламеля шел быстро, постоянно оглядываясь, но, кажется, пока не заметил слежки.

Через несколько минут он понял, что «ночной гость» направляется к Пороховой Башне.

Замысел «сладкой парочки» стал очевиден: этот, второй, считает, что я его не узнаю – и вправду, откуда мне его знать? – и что он поэтому сможет выйти из отеля, не привлекая моего внимания. Он пошел в лабораторию за чем-то, необходимым Фламелю, может быть, как раз за эликсиром, а алхимик теперь ждет его в номере. Потом они оба смоются.

«Стоп, а как же его паспорт?» – возразил Мардун сам себе.

«А что паспорт – тут же нашел он ответ. Паспорт – не проблема, сделал один – сделает и другой».

Довести» его до Башни, у самой двери догнать и... Там, за дверью наверняка можно будет спрятать труп так, что его не скоро еще найдут!

Шкуль шел быстро, постоянно оглядываясь, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что идет с повернутой назад головой.

Усмехнулся: «Как в прошлое».

Лжеполицейского не было видно и он уже готов был поверить в то, что тот остался у «Колонны» сторожить Фламеля. Но, сворачивая с Домской площади на Смилшу и обернувшись в очередной раз, он поднял взгляд выше, помещая в него все пространство площади – и снова, как из окна отеля, заметил пляшущую по припорошенной снегом брусчатке – темное на белом! – тень, многократно удлиненную и причудливо размноженную задним светом фонарей.

Многоголовый дракон преследовал его!

Тут же вспомнилось, конечно: «Чудище обло... И лаяй».

«Наверняка «лаяй», наверняка, хоть пока и молчит!» – Шкулю вдруг стало весело: какое замечательное приключение напоследок!

Он быстро шел, почти бежал по Смилшу, больше не оглядываясь – только прислушиваясь, не приближаются ли шаги сзади... Идти к Башне теперь было нельзя, нужно было выходить на какую-нибудь большую улицу и... надеяться. На случайного прохожего, на удачу, на Бога...

Дойдя до Трокшню и прошептав: «Господи, помоги!», он побежал – и тут же услышал топающие шаги за спиной.

Прятки кончились – теперь противники играли в открытую!

Не добежав до Торна йела, Шкуль бросился налево, по Трокшню.

Прошло секунды три, прежде чем он услышал, как сбитый с толку этим маневром преследователь заскользил на повороте, резко меняя курс.

«Метров пятнадцать» – подумал он совершенно отстраненно, словно это было не расстояние, отделявшее его от смерти, а длина забора на чьем-нибудь дачном участке.

«Господи, помоги!» – повторил он, прибавляя из последних сил.

Эхо от грохота шагов бегущих металось, как биллиардный шар, между булыжной мостовой, старой городской стеной с регулярным рядом глухих стрельчатых арок, тянущейся справа и какими-то бесконечными церковными складами – слева. Эхо дробилось, как барабанный бой и гремело, как артиллерийская канонада над их головами в этом узком – метра три, прямом – ни свернуть, ни остановиться – коридоре, уходившем, казалось, в бесконечность.

Обезумевшая собственная тень под залпами фонарей дробилась на множество теней, которые, пропадая и возникая снова, кружились вокруг хозяина в какой-то потусторонней пляске смерти, в дикой пантомиме кривлялись со стен.

Торжественно и равнодушно падал снег – на брусчатку, на бегущих по улице людей, на их пляшущие тени...

Под Шведскую арку – и снова налево, по Торна. Кажется, лжеполицейский совсем не знает город – сзади то и дело доносятся звуки его разъезжающихся на поворотах шагов и злобная брань.

«Лаяй, лаяй!» – злорадно подумал Гоша.

Он уже начал задыхаться и чувствовал, что тот, сзади постепенно настигает.

Последний поворот – и финишная стометровка по Екаба.

«Господи, помоги!» – в третий раз повторил он, выбегая на широкую Кришьяна Вальдемара и оглядываясь на ходу в поисках хоть одной живой души.

Со стороны моста к нему неторопливо, по-хозяйски играя проблесковыми огнями, будто ключами от города, шла патрульная машина.

Шкуль бросился к ней – и услышал, что его преследователь продолжает бежать за ним.

«Не видит полицию» – понял он и уже почти задохнувшись, сделал последний рывок, выбежал на мостовую, пробежал еще навстречу своим спасителям и, раскинув в стороны руки, встал перед самой машиной, как демонстрант на китайской площади Тяньаньмэнь перед колонной танков на известной фотографии.

– Помогите, этот человек меня преследует!

Повернулся, ища глазами преследователя, но увидел только его спину, быстро удаляющуюся обратно по Екаба...

Началась суматоха.

Полицейский, крикнув что-то по-латышски в рацию и вытаскивая на ходу пистолет, бросился за убегающим человеком. Тут же откуда-то со стороны старого города послышались звуки сирены, потом еще одной...

В одну минуту средневековая декорация с мирно падающим на нее вневременным снегом превратилась в сцену из современного боевика.

За продолжением погони Шкуль следил уже по работающей в полицейской машине рации, постепенно приходя в себя на заднем сиденьи. Так он и не встретился со своим преследователем лицом к лицу – в полицейском участке их допрашивали порознь.

– Подпишите и можете идти домой. – Полицейский подвинул ему протокол. Шкуль расписался, встал, застегиваясь.

– Спасибо вам. – Сказал негромко.

– Пожалуйста. – Офицер помолчал. – А ваш преследователь – непростая штучка – продолжил он неожиданно, как будто ему не терпелось удивить Гошу этой новостью.

Шкуль остановился на пол-пути к двери, посмотрел выжидательно.

– Похоже, русский дипломат – охотно сообщил полицейский.

Выдержал паузу – и добавил:

– C замашками уголовника.

Он положил на стол, на то место, за которым только что сидел Шкуль, какой-то предмет.

Шкуль глянул – шариковая ручка.

Он вернулся, сел, взял предмет в руки, покрутил. Ручка действительно была очень изящной и необычной, он никогда не видел таких в продаже: маленькая – ее можно было спрятать в ладони, в форме не то торпеды, не то сигары, выполненная, пожалуй, в стиле «модерн».

Но сейчас Шкуль думал не об этой ручке, а о паспорте на имя Роже Облера, который наверняка должны были найти у лжеполицейского.

Но о нем офицер, видимо, говорить с ним не собирался.

Как этот охотник за эликсиром жизни объяснил – или объяснит – наличие у него чужого паспорта? Расскажет правду? Во-первых, в нее никто не поверит, во-вторых, тогда придется рассказывать правду и о себе. Впрочем, о нем, похоже, уже и так все известно.

Одно ясно: в крайнем случае – утром, а возможно, уже через час-два полиция будет знать и про фальшивый паспорт, и, скорее всего, про то, кто такой Роже Облер. А значит, Фламелю нужно срочно исчезнуть из «Колонны» с новым паспортом.

Нужно было торопиться.

– Изящная авторучка!

– Осторожнее! – офицер забрал ручку, нажал на что-то. Пишущий стержень спрятался, вместо него из отверстия выползла небольшая, тонкая как паутина, игла.

Гоша с интересом наблюдал за этими превращениями.

– Наверняка яд – полицейский взглядом показал на иглу, – хотя, конечно, последнее слово скажет наука.

Он едва заметно усмехнулся на слове “наука”. Шкуль подумал, что, наверное, все полицейские относятся к экспертам-криминалистам так же, как строевые военные – к штабным.

Полицейский положил ручку на то же место, посмотрел на Шкуля, потом на ручку, потом снова на Шкуля:

– Такая не оставит никакого следа на теле. Хорошо, что он вас не догнал, правда?

Глава 19

Карл VI... Сир Крамуази... Да и сам Фламель, если бы умер в год своей «официальной» смерти.

Всего... – Гоша задумался, подсчитывая. Не больше десяти рукопожатий от меня, по «системе Эйдельмана».

А ведь это – шестьсот лет!

Так подумал Шкуль, оказавшись в лаборатории Николя Фламеля под Башней.

В полиции Гоше любезно предложили подвезти его до дома, но Гоша торопился не домой – не просить же их подвезти его до лаборатории Фламеля! – и от приглашения вежливо уклонился. До Башни он доехал на такси, теперь уже без приключений.

Поискав глазами, нашел в стене, рядом с Башней, дверцу. Оглянулся по сторонам, словно профессиональный взломщик, достал Фламелевскую связку ключей – дверь открылась легко, словно в собственную квартиру.

Если бы Валера Мардун оказался за той самой, неприметной железной дверцей с табличкой «высокое напряжение», которая так будоражила его воображение, он, скорее всего, был бы сильно разочарован, потому что убедился в том, что табличка не врет.

Он сразу оказался бы зажатым в узкой, меньше метра шириной, каменной коробке, начал спускаться вниз от двери по бетонной лестнице, стараясь не задевать плечами и не испачкать о стены свое кашемировое парижское пальто, и, спустившись, оказался перед скучной, типовой железной решеткой с навесным замком и еще одной табличкой с «молнией». За решеткой – стандартная электрощитовая: шкафы с кабелем, щитки, рубильники, характерное гудение...

А где же подземные бункеры?

Но Валере Мардуну в этот момент уже было не до Башни, не до двери, не до Фламеля и даже не до эликсира бессмертия.

Валера находился сейчас в том положении, которое, как раз, больше всего не любил и которого больше всего боялся в жизни.

В положении «человека за бортом».

Он сидел в полицейском участке, как бомж в «обезьяннике», а полицейские куда-то звонили и с кем-то говорили – о нем, как о неодушевленном предмете. И очень большие начальники в этот момент вскакивали среди ночи, разбуженные телефонными звонками и решали, что с ним теперь делать.

Прямо в трусах и шлепанцах!

Потому что, с одной стороны, его действия следовало квалифицировать как покушение на убийство – уголовное преступление.

С другой стороны – у него был дипломатический статус.

– Да, а что делать с паспортом российского гражданина с французским именем, найденном у него вместе с отравленной ручкой-шприцем?

– А как он сам объясняет, откуда у него этот паспорт?

– Он ничего не объясняет. Молчит.

– А кто этот человек, владелец паспорта, удалось выяснить?

– Судя по имени, это тот самый, пропавший без вести в недавней авиакатастрофе под Парижем, помните...

– М-дааа...

– Вот и я говорю!..

– Так он – гражданин России?

– Да, как и этот... отравитель.

– Тогда давайте просто передадим паспорт в российское посольство вместе с этим... дипломатом. Пусть они сами разбираются.

– О кей, отличная идея!

Очень много хлопот было в эту ночь у латвийской полиции!

И в российском посольстве, на улице Антонияс, уже тоже начинался переполох.

Вздрагивал и вскакивал от неожиданного звонка дремавший дежурный. Будил начальника.

Начальник будил секретарей посольства.

И так, по цепочке – до посла.

На русском и латышском языках звучали слова: «передача», «депортация», «нарушение дипломатического статуса»...

– Да, а что делать с паспортом? Он фальшивый, такого гражданина России нет, мы выяснили.

– А как он сам объясняет, откуда у него этот паспорт?

– Он говорит о каких-то государственных интересах.

– Что значит – «О каких-то?!».

– Виноват, о государственных интересах.

– То-то же. Так что за государственные интересы?

– Что этот владелец паспорта владеет важным государственным секретом. И он, то есть, Мардун, пытался этот секрет добыть.

– Ох, еееееее...!

– Вот и я говорю...

– Что ж, его теперь снова в Париж возвращать?

– Я думаю, погулял – и будет. В Москву, на Лубянку – пусть там и расскажет о государственной тайне.

– Ну что ж, добро!

Очень хлопотной была эта ночь в российском посольстве в Латвии!

А второй секретарь посольства России во Франции, Валерий Мардун, сидел в это время, как пойманный беспризорник, в маленькой комнатке полицейского участка города Риги, с охранником у двери, совершенно поникший.

И мысленно прощался с Парижем.

Кому было лучше чем ему знать, что таких вещей Контора на прощает.

А серьезные дяди в это время решали его судьбу.

Хотя, что там было решать...

И неприметную дверь в крепостной стене, рядом с Пороховой башней, открыл не Валера, который еще час назад всеми фибрами души стремился попасть за нее, чтобы получить бессмертие, а Гоша Шкуль, который стремился не в подземелье, а в вечность.

И Гоша, еще два часа назад даже не знавший о существовании этой двери, теперь уже знал все – и про дверь, и про бункеры. Точнее, про один бункер – тот, в котором находилась лаборатория.

Так часто случается в жизни, потому что жизнь – штука несправедливая!

Глава 20

Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь – и тут же услужливо зажглась лампочка на стене, под самым потолком. Света ее хватало как раз, чтобы спускаясь, не пропустить ни одной ступеньки.

Спустившись по лестнице, Гоша подошел к левой стене и стал считать крайние перед решеткой кирпичи, от самого нижнего – вверх. Кирпичи были старинные, побольше современного стандарта. Нужный ряд оказался намного выше досягаемости вытянутой руки человека – разве что, человек этот был ростом хотя бы метра два.

Следуя инструкции Фламеля, он встал на поперечину решетки внизу, поднявшись, таким образом, еще сантиметров на двадцать – и теперь без труда достал до нужного кирпича.

Подумал, что старику, который заметно ниже ростом, даже с этой поперечины приходится, наверное, тянуться изо всех сил.

Надавил – и легко «утопил» кирпич в стене. Как учил приятель-алхимик, продолжал нажимать пальцами, не давая пружинящему кирпичу вернуться на место.

Ничего не произошло.

Подождав пару секунд, он, отчаявшись, отпустил кирпич, но еще за мгновение до того в недрах стены что-то еле слышно щелкнуло.

Кладка – от пола и выше – дрогнула, обозначив на стене, напротив Шкуля, две вертикальные линии, ломающиеся по границам кирпичей и соединенные сверху –

несколькими рядами ниже «кнопки» – прямой линией горизонтального шва. Затем часть кладки, находящаяся внутри этой ломаной линии – как будто, кто-то, стоявший за ней, потянул ее на себя и вынул из стены – медленно уехала внутрь, оставив в стене пролом, как от снаряда, заполненный чернотой.

Гоша спрыгнул с поперечины решетки, достал фонарик и шагнул в пролом.

С той стороны стены, в шаге от нее, шла еще одна лестница – снова вниз.

Едва он стал спускаться по ней, за спиной послышался нарастающий шум, «спрятавшаяся», как оказалось, слева «вынутая» часть кладки, поехала обратно и с грохотом захлопнулась за Гошей.

«Как ворота склепа» – подумал он.

Вторая лестница была деревянной, такой же узкой, но намного длиннее первой, чернота впереди «съедала» ее вместе со светом фонарика.

И здесь уже – ни намека на электричество.

Наконец, луч фонарика «достал» до площадки внизу. Лестница заканчивалась земляным полом.

Напротив – кирпичная стена, в ней – выщербленная и потемневшая деревянная дверь.

Шкуль снова полез за ключами, выбрал из связки самый большой – железный, тяжелый, с большой «бородой».

Открыл дверь и, не входя, направил в дверной проем луч фонарика.

Такой же земляной пол, покрытый досками. Пространство перед дверью, кажется, пусто. Дальше, почти посередине комнаты, – что-то, похожее на огромный шкаф, упирающийся в потолок.

«Печь!» – догадался Шкуль.

Еще дальше, за печью и вдоль стен – неясные очертания какой-то мебели. Низкий, как крышка гроба, потолок.

Он шагнул внутрь: «Добро пожаловать в средневековье!».

Пошарил фонариком по стенам – вдоль них стояла еще одна «стена», внутренняя – плотный, без промежутков, ряд шкафов, который лишь в двух местах «разрывался» другими предметами мебели: слева от входной двери – письменным столом, и в левом дальнем углу, у противоположной стены – по-видимому, еще одной печью, открытой и маленькой, напоминавщей современную газовую плиту.

На некоторых шкафах стояли свечи, все – напоминающие кавказские рога для вина, на изящных подставках. Гоша достал фламелевское «огниво» – так старик называл зажигалку, обошел комнату по периметру и зажег их все.

Света было явно недостаточно – в понимании современного человека, привыкшего к коммунальному комфорту. Но, видимо, именно такой свет, туманный и слабый, подчеркивал атмосферу алхимического таинства.

Шкуль спрятал фонарик.

На столе, что стоял слева от двери, была сложена стопка книг, таких же древних, как их хозяин.

Он открыл ящик под столешницей.

Сразу увидел несколько паспортов с разными гербами. Бегло просмотрел каждый, выбрал один, который просил Фламель, и спрятал его во внутренний карман куртки.

Нужно было торопиться, но он не мог так сразу уйти из этого «музея» и рискнул осмотреться в нем еще немного.

Посередине комнаты, как колонна, подпирала потолок действительно настоящая кирпичная печь, но, кажется, не совсем обычная. Куда выходил дым из нее, было не

понятно.

Справа от печи стоял огромный прямоугольный стол – вроде тех, что продаются в магазинах антиквариата.

Неподалеку, будто небрежно отодвинутое, когда с него вставали, стояло кресло, и еще два таких же стояли рядом со столами.

Вся мебель в комнате была старинной, наверное, XIX века, но кресла были просто античные!

Подлокотники их повторяли форму колоннад, дугообразно спускавшихся по обе стороны парадного крыльца какого-нибудь дворца, с «перилами» и «балясинами». В форме таких же «балясин» сделаны были и ножки. Высокая, гнутая, резная по верхнему краю, спинка напоминала силуэт дамы на балу, с туго перехваченной поясом талией.

«Которого же Людовика а ля эти кресла?» – подумал Гоша.

Посреди комнаты, на большом столе и в шкафах – тех, в дверцах которых были стеклянные окошки, открывавшие содержимое, – стояло еще множество предметов разной величины, неизвестного назначения:

Нечто среднее между прядильным станком и самогонным аппаратом;

Нечто, похожее на кормушку для птиц, но из металлических прутьев, сферической формы, с черепом внутри и висящее на тяжелой цепи;

Нечто, похожее на уличную водоразборную колонку, но без рычага и со старинной кастрюлей сверху;

Нечто, похожее на керосиновую лампу, но со стеклянным змеевиком под «фонарем»;

Карты неизвестных материков, во множестве сваленные на большом столе;

Скелет неизвестного животного;

Сосуды, которые можно было назвать колбами, если бы они не были чугунными и размером с чан;

Масса сосудов поменьше – причудливых форм, глиняных, стеклянных и металлических;

Масса неизвестных скобяных изделий на стенах.

Все это было потемневшее от времени, дерево – потрескавшееся, стекло в сосудах – закопченное и мутное.

Впрочем, среди всего этого богатства попадались и привычные, современные предметы: стаканы, тарелки, ложки-вилки, стеклянные пробирки и колбы...

Такие же, как были в школе, на уроках химии, лабораторные весы.

Шкуль смотрел на это логово средневековья, как ребенок в цирке смотрит на появление зайца из кармана фокусника.

Многие из этих вещей наверняка – ровесники Фламеля, какие-то, может, и старше него.

Ведь им 600 – 700 лет!

Юрский период!

Один из великих то ли математиков, то ли бизнесменов, как-то пошутил: «Величины, нам недоступные, равны между собой».

Имелось в виду, что если, например, один продавец предлагает вам дом за миллион долларов, второй – такой же дом за пол-миллиона, а у вас в кармане – только сто долларов, то для вас эти суммы одинаково недоступны.

То есть, в данном случае, $1000000 = $500000.

Точно так же времена XIV-XV веков были, в представлении Шкуля, так же далеки (во всех смыслах) от него, как какой-нибудь Юрский период.

Но, с другой стороны...

Историк Натан Эйдельман, изучавший пушкинское время, любил повторять, что Пушкин находится всего в двух рукопожатиях от него. То есть, его, Эйдельмана, учитель, имел честь пожимать руку сыну Пушкина. Ну, а сам Эйдельман, разумеется, не раз обменивался рукопожатием со своим учителем.

Так что, по «системе Эйдельмана», Гошу отделяет от этого – он обвел глазами лабораторию – времени не более десяти рукопожатий!

«Всего десять человек между нами»!

Он представил себе очередь из десяти человек – сколько времени идет такая очередь?

Десять минут? Пятнадцать?

Наверное, как раз столько, сколько каждый день уходит у Фламеля на дорогу от отеля до лаборатории.

Рукой подать.

Его поразила как сама эта мысль, так и то, почему раньше она не приходила ему в голову.

Если бы это был музей средневековья – другое дело. Музей сохраняет масштаб времени – психологический барьер, отделяющий зрителя от экспонатов. Он – своего рода, кунсткамера, собрание курьезных древностей, «игра в средневековье».

Музей – это понарошку.

Но то, что окружало сейчас Гошу, не было музеем. Все это было живое, действующее, всамделишное, происходящее здесь и сейчас. Вот что вызывало настоящий когнитивный диссонанс!

Гоше жаль было уходить отсюда, но теперь было уже точно пора!

Он включил фонарик и обошел шкафы, гася свечи.

Поднявшись по «длинной» лестнице и оказавшись перед стеной «с секретом», он посветил фонариком в правом углу, нашел кнопку, о которой говорил Фламель, нажал на нее – и сразу сделал пару шагов назад, чтобы не быть «спущенным с лестницы» обратно вниз отъезжающей частью стены.

Выйдя на улицу, позвонил ожидавшему в «Колонне» другу.

Фламель ответил не сразу, видно, разбирался с кнопками «адской машины», оставленной ему Шкульчиком.

Услышав голос друга, страшно обрадовался.

– У тебя все в порядке?

– Да, да! А ты где? Ты был в лаборатории?

– Да, иду обратно. Сдавай номер и выходи на улицу, встретимся у входа.

– Да, да, конечно! – радостно завопил Фламель.

Гоша дал отбой.

Через пять минут Роже Облер сдал девушке-портье ключ от своего номера, вышел из отеля «Колонна» – и умер. Осталось только имя – в списке постояльцев отеля, в регистрационной ведомости компании «Air France», да в паспорте, невесть как оказавшемся у совсем другого человека и валявшемся теперь где-то в латвийской полиции.

Еще через пять минут подошедший Шкуль вручил Фламелю его новый паспорт – и в этот момент Россия потеряла одного из своих граждан.

В то же время, количество граждан Франции увеличилось на одного человека.

Нового гражданина звали Сильвен Пюжоль.

– Тебе лучше не ехать сразу, а исчезнуть хотя бы на несколько дней. Есть такое место, кроме Башни?

– Есть... – Фламель тяжко вздохнул.

– Если хочешь, можешь пожить у меня...

– Спасибо большое, Шкульчик, но я и так отнял у тебя слишком много времени. Башня – не единственное место в Риге, где я могу спрятаться. Что-что, а уж прятаться я за свою жизнь научился!

– Через дня три выезжай из Латвии автобусом. Хотя бы до Вильнюса. А уже оттуда – можно самолетом. Надеюсь, они не будут заявлять тебя в международный розыск.

– О, Господи!

– Как тебя можно найти?

Шкуль протянул ему свой блокнот и ручку. Фламель записал что-то. Гоша мельком глянул – «Маленький городок в центре Европы». И адрес электронной почты.

Улыбнулся:

– Еще пообщаемся!..

Ему показалось, что алхимик хочет еще что-то сказать – он сомневался, переминаясь с ноги на ногу.

Наконец, решился.

– А ты не передумал?

Гоша понял.

– Нет.

– Это не поздно... в любое время. Подумай еще.

– Ладно... – Гоша махнул рукой.

Пока ехал в такси домой, вдруг подумал, что в последнее время ритм его жизни стал совершенно бешеным, каждый день в ней происходят какие-то невероятные события! Эликсир бессмертия, дружба со средневековым алхимиком, спасение от загадочного убийцы... Сегодня вот – эта лаборатория.

«Просто как в романе Дюма живу»!

А началось все с того самого дня, когда он узнал диагноз! Что-то, все-таки, это должно значить. Какой-то сигнал Мироздания.

Или просто оно торопится за этот коротенький отрезок «после» компенсировать всю будничность и предсказуемость его жизни «до»?

Но тогда – зачем?

Ведь Мироздание не делает «лишних движений» – ненужных или случайных вещей. Оно лишь дает оценку принятых решений. Сигнализирует об ошибках. Принял неверное решение – и все в жизни пойдет не так. Неправильно.

Что же теперь сообщает ему Мироздание?

Щелчок замка оставил за спиной ночное Зазеркалье.

Дверь своего дома – граница между двумя мирами. Внешним – огромным, полным неожиданностей и опасностей. И внутренним – маленьким и привычным, который называется Дом.

Ночь незаметно переходит в раннее утро – любимое время суток.

На улицах еще нет ни людей, ни машин – и если слушать внимательно и долго, можно услышать тишину.

Теперь Шкуль слушал тишину каждое утро.

Тишина бывала двух видов – «закрытая» и «открытая».

Закрытая – это та, которую называют гробовой. Это глухая, «потусторонняя» тишина, тишина замкнутого пространства – запертой комнаты, склепа, гроба.

Тишина, изолирующая от внешнего мира.

Она не слышна.

По сути, она – продолжение ночной тишины.

Открытая тишина – живая, она дышит.

Это тишина летнего утра, когда за открытым окном слышно дыхание города. Не звуки, а именно дыхание – словно глубокий вздох спящего человека перед пробуждением.

Или шум далекого дождя.

Или – прибоя.

Открытую тишину может нарушать только пение птиц, но оно – не в счет, потому что не мешает воспринимать тишину как тишину.

Ее можно слушать. Как музыку.

Постепенно эта тишина наполняется конкретными звуками – шуршанием шин, гудками, людскими голосами...

И – растворяется в них.

Наступает «настоящее» утро.

Глава 21

«Вадим!

Извини, что приходится прощаться с тобой письмом, а не лично – поверь, на то есть свои причины и они не имеют отношения к тебе – только к тому способу ухода, который я выбрал.

Да и о прощании можно говорить лишь условно – мы с тобой и дальше сможем общаться, благодаря сам знаешь чему:) Надеюсь, скоро и надеюсь, ты убедишься в том, что это будет абсолютно полноценное общение. Во всяком случае, у меня получилось все, что задумывалось и именно так, как задумывалось, чем я, признаюсь, горжусь.

Я сделал 2 диска с программой. Я оставил их в своей квартире, в ящике компьютерного стола. Откроешь его и увидишь 2 пакета. Один из них, тот, что без всяких надписей, твой. В нем диск с программой и инструкцией. Я постарался сделать пользовательский интерфейс максимально простым и интуитивно понятным, потому что оба пользователя программы – ужасные чайники:) Причем, тот, второй – еще хуже тебя:)

На втором пакете наклеена бумажка с контактами. Очень прошу тебя связаться с этим человеком и передать ему пакет – только обязательно лично! Считай это моей последней просьбой, так что, выполни ее, пожалуйста!

Что касается дальнейшей судьбы программы и ее распространения, делать ли ее «достоянием широкой общественности» – оставляю это на твое усмотрение. В своем пакете ты найдешь коды и полную запись программы – можешь поступить с ними, как сочтешь нужным.

Не прощаюсь.

Твой Шкульчик».

Письмо в простом белом конверте – без рисунка, без марки, без почтового штемпеля.

Очевидно, отправитель сам бросил его в ящик.

Вощинский набрал номер, замер. Долгие гудки, как многоточие. От тревоги к безнадежности.

Когда мы разговаривали в последний раз?

Позавчера...

Типичный двор в «спальном районе» советской застройки. Коробки девятиэтажек, мусорные баки, клумбы с цветочками...

Вощинский бывал здесь так часто, что любая новая деталь сразу цепляла глаз.

Тем более – связка разноцветных, ярких воздушных шаров на сером фоне кирпича и бетона, привязанная к «мусорке». Разноцветное облако – не меньше десятка шариков! Смешно и трогательно. Настоящий перфоманс!

Гоше бы понравилось.

Звонок. Одновременно дань вежливости – вдруг, хозяин дома? – и последняя надежда на то, что действительно дома...

Никого.

Вадим вытащил из портфеля связку общих – своих и Шкуля – ключей. Жорж дал ему ключи от своей квартиры три года назад, после гибели жены:

– Пусть у тебя будут. На всякий случай.

Два поворота – первая дверь, два поворота – вторая.

Он зашел в прихожую. Закрыл дверь. Замер.

И поежился от тишины, которую всегда считал главным достоинством Гошиной квартиры.

Ботинки можно было уже не снимать, но он, все-таки, снял и надел свои «именные», как называл их сам Гоша, шлепанцы – те, что всегда стояли у двери на случай его прихода.

Подумал, что так – правильно.

Открыл ящик компьютерного стола и сразу увидел два заклеенных больших, белых конверта из плотной бумаги – в такие иногда упаковывают бандероли на почте.

Лежат с краю, отдельно. Не перепутаешь.

На одном – наклейка с надписью от руки, но вполне разборчиво.

На другом – ничего.

Вощинский вытащил оба, осторожно, стараясь не тронуть остального содержания ящика, закрыл его. Свой пакет не глядя, сунул в портфель. Прочитал надпись на наклейке второго, нахмурился: какой-то маленький городок где-то, в центре Европы.

То ли Германия, то ли Чехия, то ли Польша...

Положил в портфель и его.

Задумался.

Как врач, он не мог принять такого способа ухода. Но по-человечески вынужден был признать, что Гоша ушел красиво. Перехитрил болезнь. «Сыграл на опережение». Главное – никаких похорон, проводов, сцен, слез...

И никаких мучений.

Просто исчез.

Вадим обвел взглядом комнату, словно прощаясь с ней, прошел в кухню, сел за стол, на свое обычное место, где ему был знаком каждый узор в фактуре дерева.

Впервые – в одиночестве.

Нужно было идти, но что-то удерживало. Какая-то недосказанность. Незавершенность. Как будто, он не сделал еще чего-то, самого главного.

Прежде чем уйти, подошел к окну.

Прямо перед ним поднимались в небо разноцветные шарики!

Он посмотрел вниз – перед мусорным контейнером суетился с метлой дворник в ярко-желтом жилете, который, видимо, и отпустил шарики в свободный полет – на «мусорке» их уже не было.

Вадим распахнул окно – до них можно было достать рукой!

Один за другим они запутывались в ветках деревьев, лопались и повисали на них бессильными цветными тряпочками.

И все же один – белый шар – «прорвался»!

Проскочил в прорехи в листве, увернулся от хищных, колючих веток – и улетел в голубое небо.

Вадим еще постоял у окна, провожая его взглядом, улыбаясь.Потом вышел из квартиры и тихо-тихо, чтобы не щелкнул замок, прикрыл за собой дверь.

Будто боялся разбудить спящего.

Глава 22

Фламель узнал его – это был тот самый человек, с которым он видел Шкульчика тогда, в «Queens».

Доктор.

Странный: передал пакет и даже в дом отказался зайти, сразу откланялся. А ведь сам признался, что приехал специально, только для того, чтобы передать лично, как просил Шкульчик.

В этот предвечерний час весь город прятался по домам, мороженицам и пивным от почти сорокаградусной жары – и доктор уходил по совершенно безлюдной улице, булыжник которой, казалось вот-вот расплавится от немилосердного солнца.

В своем светло-сером костюме с выглядывающим уголком красного, в горошек платочка, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и – что самое поразительное – красной, под цвет платка, «бабочкой» на шее, он был похож на...

– Профессор Беднарски! – невольно вырвалось у Фламеля.

Беднарски был знаменитым профессором математики, когда-то жившим в их городке. Он читал лекции в университете. Три раза в неделю он садился на поезд утром, проезжал 40 километров до большого университетского города, читал лекцию и вечером возвращался назад.

О переезде в университетский город профессор Беднарски не желал слушать.

В любую погоду он носил костюм с накрахмаленной сорочкой и «бабочкой».

Зимой на это надевалось еще пальто.

Пенсне не снималось с носа никогда.

В городке его считали большим оригиналом и – гордились.

Профессор Беднарски был последним человеком, похожим на шкульчиковского доктора, из всех, кого когда-либо знал Николя Фламель.

Это было около ста лет назад...

Доктор шел по направлению к вокзалу.

Фламель смотрел на его донкихотскую фигуру, пока она не скрылась за зданием городской ратуши.

Глава 23

Диск дразнил, как конверт с письмом, которого давно ждал.

Да он, собственно, и был письмом, только электронным, как теперь говорят.

Подумать только – сколько технических революций произошло, пока он живет!

Продукты этих революций осваивались им с трудом. Например, он долго считал, что электроника и электричество – это одно и то же. А вот теперь оказывается, что не совсем – ведь не бывает электрических писем.

Фламель никогда не получал писем – ни бумажных, ни электронных.

C трудом освоив интернет, он завел себе электронную почту. На нее некому было писать и ему с нее – некому, но наличие почтового ящика давало повод помечтать. И через месяц он-таки, получил письмо!

Он не сразу разобрался с тем, как оно «открывается», но, в конце-концов, справился.

Администрация почтового сервера вежливо-официально сообщала, что его почтовый ящик аннулируется, поскольку не использовался в течение 30-ти дней.

Набравшись, таким образом, опыта, он открыл два почтовых ящика на разных серверах и стал отправлять письма с одного на другой.

Сам себе.

И вот, наконец, неделю назад на один из них пришло письмо, на этот раз – «настоящее»!

Неизвестный человек сообщал, что должен передать ему пакет от Шкуля и непременно – лично. Потому что Шкуль так просил. Фламель понял, что Шкуль – это Шкульчик и что его больше нет. «Шкульчик, Шкульчик, зачем ты отказался от моего эликсира?»...

Николя вспомнил их последнюю встречу – его новый друг провожал его на автовокзале. Фламель предпринял последнюю попытку убедить его, но тот только засмеялся:

– Зачем мне твой эликсир – я сделаю свой собственный, персональный. Он будет во всех отношениях лучше. Во-первых, мое бессмертие не будет тяготить меня, как твое – тебя. Во-вторых, я всегда буду у тебя «под рукой». Запустил программу – вот он, я. Надоел – выключил.

Так что, не грусти – еще пообщаемся!

По правде говоря, он мало что понял из Гошиной речи. Как это – включил-выключил?..

– Как пообщаемся – ведь тебя же больше не будет?!

Но Шкульчик не ответил – только снова засмеялся.

В пакете на самом деле оказался диск.

Фламель устоял и не стал смотреть его немедленно – он привык общаться со Шкульчиком по ночам. В конце-концов, за недолгое время их знакомства ночные разговоры уже успели стать традицией – пусть так остается и дальше.

И он стал ждать ночи, как ребенок – обещанного похода в Диснейленд.

Смаковать...

Было уже заполночь, когда он вставил диск в дисковод – и увидел на экране улыбающегося Шкульчика.

– Шкульчик! – cказал он и улыбнулся по-детски счастливой улыбкой. Но изображение оставалось неподвижным.

Фламель догадался, что это – фотография, но не успел растеряться, потому что заметил под изображением два сильно вытянутых овала. На левом было написано: «Инструкция», на правом – «А поговорить?».

Он страшно обрадовался и, не раздумывая, нажал на правый.

Вздрогнул, услышав знакомый, ироничный голос.

– Я так и знал! Ну что ж, раз тебе некогда читать инструкцию, мне самому придется инструктировать тебя.

На экране был действительно Шкульчик, как живой, и он говорил!

– Шкульчик! – снова произнес Фламель восхищенно.

– А ты думал! – насмешливо отозвался Шкульчик.

Он находился в какой-то комнате, похоже, в своей квартире.

– Погоди, не суетись, – сказал он уже серьезно. – Чтобы мы могли нормально беседовать, тебе нужно авторизоваться. А то, через три минуты сработает блокировка.

– Зачем мне авторизовываться? Ты же видишь – это я!

– Николя!.. – Произнес Гоша укоризненно. – Я – это просто программа. Не теряй времени, делай, что говорю, а то, потом, боюсь, ты не осилишь инструкцию по разблокировке.

– Хорошо, хорошо... Что нужно делать?

– Видишь, в правом верхнем углу экрана зеленый прямоугольничек «Авторизация»? Жми на него!

Фламель нашел, кликнул. Открылось окно, вверху которого было написано: «Введите секретное слово».

Ниже была строчка с курсором для ввода слова.

– Что за слово? – растерянно произнес он. – Я не знаю секретного слова!

– Знаешь, знаешь! – Оставшийся «за кадром» Шкульчик снова перешел на свой привычный тон. – Вспомни наш первый ночной разговор в «Колонне» – что больше всего тебе нравится в твоем маленьком городке?

– Что?.. Нравится? – Первым делом, Фламель, как обычно, растерялся.

И вдруг просиял:

– Колокол!

– Пиши! – торжественно приказал Гошин голос.

Алхимик ввел в текстовую строку слово «Колокол» и нажал «ОК». На экране появилась надпись: «Вы успешно авторизовались. Приятного общения!».

Снова возник улыбающийся Шкульчик.

– Ну вот, другое дело!

– Как здорово, что мы можем продолжать видеться! – сказал Фламель.

– Я же тебе говорил, а ты не верил!

– Я и сейчас не верю! – пробормотал обалдевший алхимик.

– Ты все еще хочешь подарить кому-нибудь бессмертие? Все еще ищешь подходящую кандидатуру?

– Нет, больше не ищу... – вздохнул Фламель. Впрочем, если кто-нибудь найдется сам...

– Я тут подумал недавно... незадолго до... ухода: а зачем это было нужно?.. Тебе?

Алхимик задумался.

– Я и сам часто об этом думаю. Зачем это было нужно нам всем... Тогда?.. Тысячи алхимиков по всей Европе искали философский камень. – Он усмехнулся: – как «тысячи маленьких обезьянок». Кто-то добивался богатства и бессмертия... Кто-то просто потому, что это было... как это сейчас говорят? – в тренде... Но я... Нет, мною двигала страсть совсем иного рода. Я искал истину.

– Ого! – не удержался Шкуль.

– Да, да, не смейся. Это была страсть к поиску истины, страсть исследователя, та же, что движет учеными и философами. Сначала мне надо было расшифровать книгу – на это ушло больше двадцати лет жизни. Когда я расшифровал ее и в моих руках оказался рецепт философского камня... Разве я мог остановиться и не проверить его истинность? Ведь никто до меня этого не делал!.. Вот...

А теперь я несу этот крест, как Сизиф – свой камень.

– То есть, твое бессмертие – результат несчастного случая? Грустные дела! – констатировал Шкуль. – Подорвался на мине истины.

– Что ты говоришь?

– Я говорю – истина оказалась коварной. Хотя, на самом деле, все и должно было случиться именно так.

– Ты думаешь?

– Да. Я думаю, это был приговор, вынесенный тебе Богом. Приговор к вечной жизни за то, что ты променял бессмертие души на бессмертие тела. Потому что бессмертие души – выше. Жизнь – духовная жизнь – не кончается со смертью. Умершие не исчезают бесследно, души их продожают жить. Иначе, придется согласиться с тем, что все, чем жил человек, вся его «земная» духовная жизнь, исчезает вместе с его телом. А значит, не имела смысла. А если мы согласны с тем, что человека создал Бог, то разве может так быть, чтобы Бог создавал то, что не имеет смысла?.. В конце-концов, духовная жизнь людей – это и есть мировая история. И это – самый главный аргумент в пользу бессмертия души. Жаль, конечно, что для того, чтобы подтвердить или опровергнуть эту гепотезу, нужно сначала умереть.

– Шкульчик, а ты там... ну, там... уже это... подтвердил?

– Ты все еще не можешь понять! – Шкуль грустно улыбнулся. – Я – это то, что ты видишь на мониторе. Только компьютерная программа. Запись меня. В которой собрана вся информация обо мне до моей смерти. Понимаешь – до!

– Понимаю – вздохнул Фламель.

Помолчал – и добавил:

– Грустно...

– Но, честно говоря, – продолжал умерший Шкуль, – я думаю, что принцип, по которому Создатель сохраняет души там – он поднял глаза – похож на то, что сделал я. Бог точно так же программирует всех. Хотя, технология программирования у него, возможно, другая.

– Знаешь, что самое ужасное? – произнес Фламель после долгой паузы. – То, что у меня нет будущего... Вечная жизнь – без будущего!

– У тебя нет будущего... – повторил Шкуль, словно под гипнозом. – Скажи, Николя, ты правда хотел бы умереть?

Вопрос, видимо, застал врасплох Фламеля. Он молчал – может, опять искал истину. В своей душе.

– Я не знаю – произнес он, наконец.

– Вот видишь... Ты тяготишься своим бессмертием, твое сердце устало биться, как ты сам говорил, но при этом, ты одержим идеей «осчастливить» бессмертием еще кого-нибудь. А теперь выясняется, что неизвестно, что тяготит тебя больше – бессмертие или смерть. Если бы она тебе предстояла.

– Ты прав – глухо отозвался алхимик. – Как всегда.

– А насчет будущего... Что ты понимаешь под будущим? Карьеру? Женитьбу, создание семьи?

Фламель вдруг отчеканил – как цитату из «Книги иудея Авраама»:

– То, чему можно радоваться и удивляться каждый день!

– Хорошо излагаешь! – похвалил Гоша. – Только знаешь, в разные времена людей радовали и удивляли разные вещи. Часто – совершенно противоположные. Во времена античности, например, люди верили в загробную жизнь и ждали перехода в нее. Как сейчас ждут отпуска. И чем ближе было окончание их земной жизни, тем бо́льшую радость они испытывали от скорого перехода в лучший мир. А кроме того, посмотри, например, как по-разному воспринимается будущее в каждом возрасте. В начале жизни человек живет будущим. Ребенок часто повторяет: «Когда я вырасту», «Когда я стану взрослым». В юности – мечтает сделать карьеру, найти хорошую работу или бизнес, заработать денег. Чем ближе к концу жизни, тем меньше становится планов на будущее, а сами планы – скромнее. Тем меньше в жизни можно изменить и исправить. Все главное в ней уже случилось. Мысли о будущем могут радовать в двадцать лет, но не в восемьдесят, потому что в восемьдесят и будущего уже нет.

Шкуль хитро улыбнулся:

– Но так как период твоей жизни определить трудно, более того, он, как мне кажется, никогда не меняется, то и с будущим у тебя не так плохо!

Фламель, наконец, решился:

– Скажи, Шкульчик, а умирать страшно?

Но вдруг изображение Шкуля исчезло с экрана монитора, экран погас, на его черном фоне, в центре появился ярко-красный крест, наподобие дорожного знака, а под ним – надпись:

«Некорректный вопрос. Информация отсутствует. Восстановление сеанса – через 30 секунд».

И в центре экрана пошел отсчет секунд – как на электронном табло.

Затем опять появился Шкульчик в своей комнате.

– Что это было? – спросил Фламель.

– А что случилось?

– У меня погас экран на тридцать секунд.

– Значит, ты опять спросил о чем-то, на что я не могу ответить. Скорее всего, что-нибудь о смерти, да? Никак не можешь привыкнуть к тому, что я писал программу до своей смерти.

– И правда... Извини.

– Почему тебя так интересует смерть? Ведь тебе она уже не... предстоит.

– Людей всегда интересует неизвестное...

– Знаешь, какой-то древний мудрец, кажется, из греков, сказал: «Странно, что людей пугает то, что их не будет, но не пугает то, что их не было».

– Да, этого грека звали Эпикур...

Они говорили еще долго – не только о смерти.

Фламель рассказывал про свой маленький городок где-то в центре Европы – всего-то меньше 10000 жителей, которые почти все знают друг друга и раскланиваются при встрече.

Про патриархальные, как и сто лет назад, нравы городка, про чудесные пейзажи – вокруг, на все четыре стороны, горы и альпийские луга, про развалины средневекового замка, окруженного старым парком, про церковь и ратушу...

Он рассказывал обо всем этом с восторгом и любовью, и чем дольше он говорил, тем отчетливее понимал Шкуль, что речь идет о самом обычном провинциальном европейском городке – маленьком, чистеньком...

Каких тысячи.

Но – колокольный звон!..

Но – средневековый замок!..

Но – все, как и сто лет назад!..

Гоша рассказал – популярно, на уровне средневекового алхимика – как программировал себя и как работает программа.Чтобы Николя больше не задавал ему глупых вопросов о смерти.

– Видишь, - сказал он напоследок, – я предупреждал, что мое бессмертие будет лучше твоего. Твое бессмертие – это бесконечная дорога через века, а мое – дорога в вечность!

Фламель кивнул. Он, честно говоря, так и не понял, в чем разница, но возражать не стал.

За разговорами кончалась ночь.

– Погоди! – вдруг, будто о чем-то вспомнив, закричал алхимик. Он схватил ноутбук и бросился к окну. Поставил ноутбук на подоконник.

– Погоди!.. Сейчас... Слушай.

В тишине прошло, наверное, пол-минуты.

Фламелю очень хотелось, чтобы его друг наконец-то услышал это, он ведь помнил, что Шкульчик на экране – всего лишь компьютерная программа...

Он не подумал о том, что если программа способна воспринимать звук человеческого голоса, значит, она «слышит» и любые другие звуки.

Ведь он был «чайником»...

Шкуль услышал.

Сначала – три редких удара, похожих на звяканье дверного колокольчика.

Потом – пауза.

И, наконец, еще шесть ударов – тяжелых, медленных и грозных, как грозовые облака, проплыли над спящим городком.

Как будто звонил сам Бог!