Обложка ДНК Страсти. Эффект измены.

ДНК Страсти. Эффект измены.

Виктория Роа

0% прочитано
Стандартный
Виктория Роа

ДНК Страсти. Эффект измены.

Глава 21. "Кода: я скучаю"

Я сидела в кресле, откинув голову на мягкую спинку, и скучала по собственному мужу. Не по нашему браку, не по семейным ужинам и даже не по той жизни, которую мы когда-то так самоуверенно считали незыблемой. По мужчине. По своему мужчине, чёрт бы его побрал. По тяжести его сильного тела, под которым я когда-то с таким удовольствием забывала обо всех своих научных степенях, профессиональных рекомендациях и правилах приличия.По его рукам, тёплым, пальцам, которые умели быть удивительно нежными и совершенно бессовестными одновременно. По колючей щетине на его подбородке, по тёмным волнистым волосам, в которые я любила зарываться пальцами, когда он целовал меня так, что между поцелуями приходилось буквально выпрашивать воздух.

Господи, как же я скучала по его запаху… По терпкой свежести одеколона, смешанной с теплом кожи, по едва уловимому аромату кофе на его губах, по совершенно родному запаху мужчины, когда он выходил из ванной с мокрыми волосами, полотенцем на бёдрах и этой своей наглой улыбкой, прекрасно понимая, что я уже не способна сосредоточиться ни на одной строчке открытой книги... Я медленно провела языком по пересохшим губам и нежностью вспомнила его голос. Низкий, бархатистый по утрам, чуть хриплый после сна. Голос, который мог произнести обыкновенное «Вик, иди сюда»... А потом эти руки обхватывали мою талию, притягивали ближе, и он утыкался лицом мне в шею, шептал что-нибудь совершенно непристойное, а я смеялась, называла его бессовестным развратником и с удовольствием позволяла продолжать.

Как же я хочу снова почувствовать его губы. Не какого-нибудь другого мужчины. Не случайного прикосновения, от которого захватывает дух на несколько минут. Его. Я хочу его всего с морщинками возле глаз, со щетиной, с упрямством, с этой его нелепой привычкой целовать меня в плечо. Я бы отдала сейчас всё за одну ночь рядом с ним. Даже без секса, представляешь? Хотя кого я, к чёрту, обманываю… Я бы целовала его до утра...

Я опустила взгляд на обручальное кольцо и вдруг почувствовала, как сладкая, мучительная тоска оборачивается чем-то гораздо более страшным. В памяти всплыл тот проклятый паб. Полумрак, запах виски, чужие разговоры, музыка, которая совершенно некстати продолжала играть, пока мы с Алексеем методично уничтожали друг друга. Я помнила, как он сидел напротив, как смотрел на меня, как произносил слова, от которых хотелось сорвать с пальца кольцо и швырнуть ему в лицо. «Ты мертва внутри, Вик». Господи, если бы ты знал, насколько живой я была в ту минуту! Насколько отчаянно хотела закричать, заплакать, схватить тебя за воротник рубашки и заставить вспомнить, как ещё совсем недавно ты держал меня в этих самых руках, целовал, любил, шептал, что я единственная женщина, которая тебе нужна.

Но вместо этого я сидела с прямой спиной, отвечала жестокостью на жестокость, ранила тебя словами, которые сама же потом прокручивала в голове сотни раз, и с каждым новым ударом всё сильнее убеждала себя, что должна выдержать. Не показать, как сильно ты меня ломаешь. Не дать тебе увидеть, что я всё ещё принадлежу тебе какой-то совершенно беззащитной частью себя, которую никакая измена, никакая гордость и никакая профессиональная выдержка так и не смогли вырвать из моего тела. Ах, любимый… Если бы можно было вернуть тот вечер. Господи, всего один-единственный вечер! Я бы не стала спорить. Не стала бы изображать женщину, которой больше нечего терять. Я бы подошла к тебе, прямо там, на глазах у всех, опустилась бы перед тобой на колени и прижалась лицом к твоим рукам.

И плевать, кто бы на нас смотрел. Я бы обняла тебя за талию, уткнулась лицом в твою рубашку, вдохнула этот родной запах и умоляла: «Пожалуйста, остановись. Не надо больше. Я не хочу с тобой воевать. Не хочу, чтобы мы стали чужими. Прости меня за мои слова, за мою жестокость, за то, что я тоже пыталась сделать тебе больно. Только не говори, что больше не любишь. Не говори, что между нами ничего не осталось». И, наверное, если бы ты хоть на секунду прикоснулся к моим волосам, я разрыдалась бы так, как никогда не позволяла себе плакать при тебе. Потому что мне не нужны были победа, последнее слово или доказательства собственной правоты. Мне нужен был ты. Даже тогда. Особенно тогда. И как же страшно было сейчас понимать, что мы оба имели возможность протянуть друг другу руки, но предпочли сжимать кулаки.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как под веками собирается горячая влага, и попыталась представить, что Алексей сейчас находится рядом. Просто стоит за моим креслом, наклоняется, убирает волосы с лица и привычно касается губами виска. «Вик, ну что ты?» Господи… От одной мысли о его нежности у меня болезненно сжалось горло. Я вдруг поняла, насколько сильно скучаю не только по близости, но и по той удивительной свободе, которую испытывала рядом с ним. Я могла быть смешной, вредной, капризной, совершенно неприличной. Могла посреди ночи забраться на него, поцеловать в сонную щёку и прошептать: «а давай займёмся чем-нибудь интересным?» И он, не открывая глаз, неизменно ворчал, что его жена окончательно совратилась, после чего обхватывал меня руками и переворачивал под себя с довольным рычанием, что я начинала смеяться ещё до первого поцелуя.

А теперь… Теперь я не помнила, когда в последний раз просыпалась счастливой. Когда меня обнимали не потому, что хотели утешить, соблазнить или удержать, а просто потому, что не представляли другого способа проснуться рядом с любимой женщиной. Где же ты? Где мой наглый, невыносимый, до безумия любимый супруг? Я ведь так хочу к тебе. Хочу зарыться носом в твою шею, почувствовать твою ладонь между лопатками, услышать, как ты сонно вздыхаешь, когда я прижимаюсь слишком близко. Хочу, чтобы ты снова называл меня своей. Я беззвучно рассмеялась сквозь слёзы, и от этого жалкого, совершенно несчастного смешка сердце сжалось ещё сильнее. Самое мучительное заключалось в том, что я всё ещё любила его.

Не воспоминание, не прежнюю версию моего супруга, не мужчину, которого придумала себе за годы брака. Я любила настоящего. Со всеми его ошибками, слабостями, гордостью и чудовищными поступками, которых не собиралась оправдывать. Любила настолько, что временами ненавидела собственное сердце за эту преданность. И знаешь, любовь моя, что самое страшное? Я ведь не уверена, что смогла бы сказать тебе всё это в лицо. Если бы ты сейчас вошёл в эту дверь, я, наверное, снова поправила бы очки, выпрямила спину и спросила каким-нибудь чужим голосом, зачем ты приехал. А потом ещё одну ночь лежала бы одна, прижимая к себе твою старую футболку, которую так и не смогла выбросить, и тихо сходила с ума от того, что снова не позволила тебе себя обнять.

Я осторожно сняла очки, промокнула влажные уголки глаз и глубоко вдохнула. За стеклом кто-то рассмеялся, послышался голос Кима, обсуждавшего возвращение в эфир, а я ещё несколько секунд смотрела на своё обручальное кольцо. Прости меня, любимый. Не за то, что мне было больно. Не за то, что я не смогла простить. А за то, что мы оба так отчаянно хотели быть услышанными и ни один из нас не сумел вовремя замолчать, чтобы услышать другого. Господи... Если бы ты только знал, как сильно я по тебе скучаю. Как хочу тебя. Как люблю. И как страшно мне снова протянуть к тебе руки.

Красный огонёк камеры вспыхнул как раз в тот момент, когда я окончательно справилась с влагой в глазах. Я успела надеть очки, поправить волосы и даже одарить звукорежиссёра вполне приветливой улыбкой, хотя внутри всё ещё было так больно, словно кто-то только что вывернул наизнанку моё сердце. Господи, какая ирония. Ещё несколько минут назад я мысленно умоляла собственного мужа обнять меня, вспоминала его губы, запах кожи, наши ночи и всерьёз размышляла, не отдать ли половину состояния за возможность хоть на минуту вернуться в тот проклятый паб. А теперь мне предстояло изображать уверенную, благополучную женщину, которой совершенно нечего скрывать от любознательной общественности. Ну что ж, Виктория Александровна. Очки на месте, помада не размазана, голос не дрожит. Осталось только убедить собственное сердце прекратить вести себя как безутешная идиотка. Хотя бы на ближайшие сорок минут.

- Дорогие друзья, мы снова в эфире! - Валерий Ким приветливо улыбнулся в камеру и чуть подался к микрофону. После перерыва он выглядел необычайно собранным, а его планшет теперь лежал под таким углом, что я могла видеть лишь верхнюю часть экрана. - Продолжаем беседу с Викторией Александровной Добровольской. Сегодня мы уже многое узнали о центре «Пандора», благотворительных программах и сотрудничестве с «Монако Компани». Но, согласитесь, за каждым успешным проектом всегда стоят живые люди. Со своими чувствами, страхами, слабостями. И мне хотелось бы посвятить заключительную часть нашего разговора именно этому.

Он повернулся ко мне с мягкой, располагающей улыбкой, которой, подозреваю, удавалось убедить собеседников поделиться чем-нибудь гораздо более личным, чем они первоначально собирались.

- Виктория Александровна, вы не возражаете, если теперь мы поговорим не столько о профессиональных достижениях, сколько о вас самой? - С удовольствием, Валерий, - ответила я, устраиваясь удобнее. - Только предупреждаю: если вы собираетесь спрашивать о моих недостатках, боюсь, оставшегося эфирного времени нам катастрофически не хватит.

Он рассмеялся, но на этот раз не стал поддерживать шутку. Вместо этого чуть наклонил голову, будто собирался задать особенно деликатный вопрос.

- Тогда начнём с того, что волнует, пожалуй, каждого человека. Чего вы боитесь, Виктория Александровна?

Я невольно улыбнулась. Ну надо же, Ким. И снова знакомая формулировка. Вы ведь спрашивали об этом Лёшу. Только тогда не предполагали, насколько опасно бывает заглядывать человеку под кожу, правда?

- Многого, дорогой. Как и любой нормальный человек. Боюсь не успеть помочь тому, кто действительно нуждается в помощи. Боюсь однажды совершить профессиональную ошибку, последствия которой окажутся слишком тяжёлыми. Иногда боюсь за близких, за людей, которых люблю. Но знаете, что пугает меня больше всего? - Я немного помедлила, задумчиво проводя большим пальцем по обручальному кольцу. - Возможность однажды перестать чувствовать. Привыкнуть к чужой боли настолько, что она перестанет вызывать во мне что-либо, кроме профессионального интереса. Мне кажется, для человека моей профессии это было бы настоящей катастрофой. - Интересный ответ, - Валерий медленно кивнул, внимательно изучая моё лицо. - Особенно учитывая, что ваш супруг в этой студии тоже говорил о страхе потерять самое дорогое.

Что-то холодное и неприятное шевельнулось у меня под рёбрами. Я прекрасно помнила тот фрагмент интервью. Помнила, как слушала голос Алексея, как злилась на его публичную откровенность и как отчаянно хотелось, чтобы хотя бы половину сказанного он произнёс мне лично.

- Страх потерять близкого человека совершенно естественен, Валерий, - ответила я спокойно. - И мне приятно, что Алексей Николаевич не считает подобные чувства чем-то постыдным. Мужчинам вообще слишком долго внушали, будто признание в страхе автоматически лишает их мужественности. Удивительная глупость, если задуматься. - А вы боитесь потерять мужа?

Ким задал вопрос ласково, с таким выражением искреннего участия, что я на мгновение даже залюбовалась его исполнительским мастерством. Ах, Валерий… Какой красивый переход. От профессиональных страхов к моей супружеской постели всего за две реплики. Браво, дорогой. Станиславский бы прослезился.

- Разумеется, - ответила я без колебаний. - Я вообще не встречала людей, которым было бы совершенно безразлично, сохранятся ли отношения с теми, кого они любят. Но, полагаю, вы хотите спросить не совсем об этом? - Почему вы так решили? - Валерий слегка приподнял брови. Мой прямой ответ, кажется, на секунду сбил его с привычного ритма. - Потому что о страхе потери можно говорить довольно долго, Валерий. Например, о том, как он влияет на поведение человека, заставляет контролировать партнёра, искать подтверждения любви, провоцировать конфликты. Но вы, насколько я понимаю, интересуетесь не психологическим механизмом, а состоянием конкретного брака. Моего. - Я мягко улыбнулась. - Я права?

Он усмехнулся, явно довольный тем, что ему удалось подвести разговор к нужной теме без необходимости самому произносить неприятные слова.

- Признаюсь, да. Ваши отношения с Алексеем Николаевичем всегда вызывали определённый общественный интерес. Успешный предприниматель, известный специалист по семейной психологии… Со стороны вы казались практически идеальной парой. - Практически? - Я заинтересованно склонила голову, заставив его на секунду замешкаться. - Какая досадная оговорка, Валерий. .

Он рассмеялся, однако продолжил с неожиданной для меня настойчивостью:

- Но идеальных браков, как вы сами неоднократно говорили, не существует. И ваш, судя по некоторым публичным обстоятельствам, тоже переживает непростой период. - Вы сейчас говорите о нашем браке или о впечатлении, которое он производит на окружающих? - Я чуть выпрямилась. - А разве это не связано? - Иногда. Но далеко не всегда, дорогой. Люди могут выглядеть совершенно счастливыми и ненавидеть друг друга за закрытыми дверями. А могут переживать серьёзный кризис, продолжая любить. Внешние обстоятельства далеко не всегда дают достаточно информации для достоверного вывода.

Валерий согласно кивнул, но я заметила, как он подвинул планшет ближе. Кажется, мы наконец добрались до той части, ради которой он так старательно сохранял профессиональное обаяние на протяжении предыдущих двух часов.

- Хорошо. Тогда позволю себе вопрос несколько прямее. Ваш супруг здесь, в этой студии, был необычайно откровенен. Он говорил о сожалениях, ошибках, страхе потерять важного человека. На протяжении нашего разговора неоднократно возвращался к вам. Как вы считаете, Виктория Александровна, насколько искренними были его признания?

Я медленно перевела взгляд с планшета на лицо ведущего. Это был вполне допустимый вопрос, особенно для человека моей профессии. Но меня неприятно кольнуло то особенное удовольствие, с которым Валерий произнёс слова «необычайно откровенен». Словно вспоминал не разговор с живым человеком, а удачную охоту, во время которой добыча сама забрела в расставленную ловушку.

- Валерий, - произнесла я мягко, - вы ведь понимаете, насколько странно просить одного человека оценивать искренность другого исключительно по телевизионной записи? - Но вы же его жена, - заметил он с улыбкой. - Именно. Поэтому я знаю, насколько многогранным бывает мой супруг. И насколько опасно пытаться свести его чувства к нескольким удачно смонтированным фрагментам. - Вы считаете, что мы исказили его слова? - Ким чуть заметно напрягся. - Я этого не говорила, дорогой. - Я позволила себе небольшую паузу, с интересом наблюдая за ним. - Это вы сейчас предложили подобную трактовку. Почему?

Он рассмеялся, но слишком поспешно.

- Просто уточняю. - И совершенно правильно делаете. Я тоже люблю уточнять. Особенно когда речь заходит о людях, которые мне дороги.

Валерий на мгновение опустил взгляд к планшету. Я заметила, как он провёл пальцем по экрану, проверяя следующую формулировку. Вот так, милый. Аккуратнее. Мы с вами ведь пока разговариваем совершенно доброжелательно.

- А не кажется ли вам, - продолжил он, снова подняв глаза, - что ваш супруг выбрал довольно необычный способ публично говорить о своих сожалениях? Некоторые зрители восприняли его признания как попытку заслужить прощение не непосредственно у вас, а через общественное сочувствие.

Сердце неприятно дёрнулось. Вот теперь он попал туда, куда целился. Потому что я сама думала об этом. Злилась, господи, как же я злилась на Алексея за то, что ему оказалось проще говорить о любви перед камерами, чем прийти ко мне и произнести всё это лично. Я сама обвиняла его мысленно в трусости, в попытке спрятаться за красивыми словами, за чужими взглядами, за сочувствием совершенно посторонних людей. И сейчас Ким с поразительной точностью вытащил наружу то, что я так тщательно прятала даже от самой себя.

Молодец, Валерий. Вопрос хороший. Почти безупречный. Только вот интонация у вас мерзкая.

- Знаете, Валерий, - ответила я после небольшой паузы, - публичное признание действительно не заменяет личного разговора. Особенно когда речь касается близких отношений. Но я бы не стала автоматически приписывать человеку желание манипулировать общественным сочувствием лишь потому, что он решился открыто говорить о собственных переживаниях. - А если он сделал это намеренно? - Тогда вам следовало бы располагать соответствующими основаниями, прежде чем предлагать такую версию аудитории. - Я ведь не утверждаю. Я спрашиваю. - Валерий чуть поджал губы. - Разумеется, дорогой. И я отвечаю. - Я улыбнулась, чувствуя, как внутри начинает медленно подниматься раздражение. - Просто вопрос, содержащий предположение о чужих намерениях, не перестаёт быть предположением оттого, что в конце стоит вопросительный знак.

За стеклом звукорежиссёр чуть поднял голову. Валерий тоже заметил движение и на долю секунды отвёл взгляд, но быстро вернулся к разговору.

- Допустим. Тогда спрошу иначе. Вы считаете Алексея Добровольского человеком, способным признавать собственные ошибки?

Я почувствовала, как ногти медленно впиваются в ладонь. Осторожно, Вика. Очень осторожно.

- Безусловно, - ответила я. - Иначе мне было бы довольно трудно прожить с ним столько лет. Алексей бывает упрямым, резким, временами чрезмерно требовательным. Но он далеко не тот человек, который совершенно неспособен увидеть последствия собственных решений. - И всё-таки некоторые решения вашего супруга привели к весьма болезненным последствиям для вашей семьи, не так ли?

Я посмотрела на него внимательнее. Впервые за всё интервью мне совершенно не захотелось улыбаться. Валерий же, напротив, чуть оживился. Он почувствовал изменение. Мою короткую паузу, напряжение в плечах, то, как пальцы невольно сомкнулись на подлокотнике. И, кажется, решил, что наконец подобрал правильный ключ. Ах, дорогой. Не перепутайте дверь с клеткой. Иногда за ней сидит вовсе не испуганная женщина.

- Валерий, - произнесла я, сохраняя ровный голос, - последствия человеческих ошибок действительно могут быть болезненными. Но я хотела бы уточнить: вы задаёте вопрос о психологических механизмах семейного кризиса или предлагаете мне публично оценить поступки собственного мужа? - А почему бы не совместить? - Ким чуть улыбнулся. - Потому что, дорогой, это совершенно разные вещи, - ответила я, чуть наклонившись к микрофону. - В первом случае мы можем провести содержательную беседу, которая действительно окажется полезной вашим зрителям. Во втором вы предлагаете превратить личную жизнь конкретного человека в материал для публичного обсуждения, причём без его непосредственного участия. - Но Алексей Николаевич сам согласился говорить об этом в нашей студии. - О собственных чувствах, Валерий. О своих. - Я чуть подчеркнула последнее слово, наблюдая, как он выпрямился. - И теперь вы предлагаете мне продолжить разговор, который мой супруг завершил, на основании того, что его откровенность якобы даёт вам право требовать дополнительных объяснений от меня?

Ким откинулся на спинку кресла, неторопливо разгладил манжету рубашки и посмотрел на меня с выражением человека, которому пришлось объяснять очевидное чрезвычайно несговорчивой женщине. В его улыбке ещё оставалось достаточно любезности, чтобы разговор выглядел приличным, но я уже замечала раздражение, прятавшееся в уголках губ. Ах, Валерий, дорогой. Как же неприятно, должно быть, когда приглашённая гостья вместо ожидаемых слёз, смущения и семейных разоблачений начинает интересоваться качеством ваших вопросов. Я чуть поправила очки и устроилась удобнее, хотя под безупречно застёгнутым красным жакетом сердце колотилось так сильно, что мне хотелось прижать к груди ладонь.

- Виктория Александровна, вы несколько утрируете, - произнёс он с мягкой укоризной, перебирая пальцами ручку. - Журналистика предполагает право задавать неудобные вопросы. Особенно когда речь идёт о публичных людях. - О, безусловно, Валерий! - Я улыбнулась, позволив себе чуть насмешливо приподнять брови. - Более того, я обожаю неудобные вопросы. Иногда они способны доставить человеку совершенно особенное удовольствие. Правда, при одном условии.

Ким заинтересованно склонил голову. Кажется, слово «удовольствие» продолжало оказывать на него удивительно предсказуемое воздействие.

- При каком же? - уточнил он, подавшись ближе к микрофону. - Если задающий их мужчина понимает, что делает, - ласково ответила я, наблюдая, как в его глазах мелькнуло понимание. - И способен выдержать последствия собственной инициативы.

За стеклом звукорежиссёр едва заметно улыбнулся. Валерий тоже усмехнулся, однако почти сразу выпрямился, словно решил, что пришло время напомнить мне, кому принадлежит эта студия.

- В таком случае вы прекрасно понимаете мою позицию, - заключил он, довольно прищурившись. - Ваш супруг добровольно пришёл ко мне на интервью. Сам заговорил о своих сожалениях, страхах, семейных отношениях. Разве не естественно, что теперь аудитория хочет услышать продолжение этой истории?

Я медленно повернула голову. Вот ведь как интересно. Всего минуту назад речь шла о профессиональном праве задавать вопросы. А теперь, оказывается, Лёша уже стал персонажем какой-то истории с обязательным продолжением. Господи, Валерий, может, вам ещё сценарий написать? С изменой, крупными планами заплаканной супруги и особенно драматичным музыкальным сопровождением?

- Продолжение какой именно истории, дорогой? - уточнила я, осторожно ставя стакан на стол. - Рассказа о развитии «Добровольский Inc»? О благотворительных программах? Или той части интервью, в которой Алексей Николаевич позволил себе признаться, что тоже является живым человеком?

Ким усмехнулся, однако в улыбке уже ощущалась лёгкая натянутость.

- Вы прекрасно понимаете, о чём я спрашиваю, Виктория Александровна. - Боюсь, именно поэтому и уточняю, - ответила я, чуть склонив голову. - Видите ли, Валерий, когда человек говорит о собственных чувствах, он вовсе не обязуется предоставлять журналисту бессрочную подписку на свою личную жизнь. Или в вашей студии вместе с согласием на запись подписывают что-нибудь ещё? Разрешение на последующее эмоциональное вскрытие, например?

Ким рассмеялся, но смех получился коротким. Он взглянул на планшет, провёл пальцем по экрану и снова посмотрел на меня.

- Вы выбираете довольно резкие выражения. - Правда? - Я изобразила искреннее удивление. - А мне казалось, мы обсуждаем право на неудобные вопросы. Неужели оно распространяется исключительно на обладателя микрофона с вашей стороны стола?

Валерий на несколько секунд замолчал. Я заметила, как кончик его ручки замер над блокнотом. До этого момента он с заметным удовольствием пытался проникнуть под мою кожу, но, кажется, ещё не привык к тому, что собеседница способна различать даже те движения, которыми он выдавал собственное нетерпение.

- Хорошо, - произнёс он наконец, чуть понизив голос. - Тогда позвольте спросить совершенно прямо. Вы считаете, что ваш супруг был искренен, когда говорил о страхе вас потерять? Или это всё-таки была попытка публично добиться вашего сочувствия?

Вот теперь меня словно полоснули чем-то острым изнутри. Перед глазами мгновенно возник Алексей. Не тот уверенный руководитель, которого привыкли видеть сотрудники, а мой супруг... усталый, с осунувшимся лицом, тёмными кругами под глазами и таким страшным выражением беспомощности, что я иногда не могла вспоминать его без желания немедленно разрыдаться... Господи, любимый… Если бы ты только знал, как невыносимо мне сейчас хочется услышать этот голос. Хочу, чтобы ты наклонился ко мне, коснулся губами виска и сказал что-нибудь совершенно обыкновенное. «Поехали домой...».

Я крепче сжала пальцы на подлокотнике, а Валерий, разумеется, заметил мою короткую паузу и решил продолжить.

- Согласитесь, Виктория Александровна, - произнёс он уже увереннее, - довольно удобно признаваться в любви перед многотысячной аудиторией. Особенно если женщина, которой адресованы эти признания, не может ответить тебе в тот же момент. Никакого риска услышать отказ. Никакой необходимости смотреть ей в глаза. Только сочувствие зрителей и красивые слова.

Я медленно вдохнула. Ах ты ж сукин сын. Самое отвратительное заключалось в том, что он произнёс вслух именно то, о чём я сама размышляла бесчисленное количество раз. Сколько ночей я провела, ненавидя Алексея за эту его публичную исповедь? Сколько раз мысленно спрашивала, почему ему проще рассказать всей стране о том, что он меня любит, чем прийти ко мне, обнять и сказать это лично? И сейчас этот аккуратно причёсанный мужчина с дорогими часами и профессионально поставленным голосом взял мою собственную боль, осторожно завернул её в красивую журналистскую формулировку и предложил публично подтвердить.

Нет, дорогой. Это моя боль. Моя. И даже если я сама порой готова придушить собственного мужа за всё, что он натворил, это ещё не означает, что я позволю вам пользоваться моими чувствами как реквизитом.

- Валерий, - произнесла я удивительно спокойно, хотя внутри всё горело, - скажите, а вы сами когда-нибудь просили прощения у любимого человека? - Конечно. Думаю, каждый из нас хотя бы раз оказывался в подобной ситуации. - Он слегка удивился неожиданному повороту и усмехнулся. - И всегда делали это правильно? - поинтересовалась я с мягкой улыбкой, наблюдая, как он машинально коснулся подбородка. - Подбирали идеальные слова, выбирали подходящий момент, сохраняли необходимую степень искренности? Никогда не терялись, не трусили, не говорили лишнего? - Разумеется, нет. Но ведь мы сейчас говорим не обо мне. - Ким чуть повёл плечом, будто отмахиваясь от слишком личного вопроса. - Какая жалость, - вздохнула я, не скрывая лёгкого разочарования. - А ведь мне уже стало интересно, насколько безупречно вы справляетесь с человеческими чувствами за пределами собственной студии.

За стеклом кто-то тихо хмыкнул. Валерий бросил туда короткий взгляд и снова повернулся ко мне.

- Виктория Александровна, давайте не будем уходить от темы, - произнёс он заметно суше. - Я спросил об искренности вашего супруга. - А я пытаюсь понять, на основании чего вы предлагаете усомниться в ней, - отозвалась я, чуть подавшись к микрофону. - Вы утверждаете, что публичное признание удобно, потому что позволяет избежать непосредственного разговора. Прекрасно. Такое действительно возможно. Но ведь столь же возможно, что человек оказался настолько растерян, настолько напуган собственными чувствами и последствиями своих поступков, что впервые сумел произнести их именно здесь. Вы согласны? - Теоретически да, - нехотя признал он, покручивая ручку. - Тогда почему из двух возможных объяснений вы предлагаете зрителям исключительно то, которое выставляет Алексея Николаевича расчётливым манипулятором? - Я лишь предлагаю вам прокомментировать его поведение. - Улыбка Валерия сделалась тоньше. - Нет, дорогой. - Я улыбнулась ещё ласковее. - Вы предлагаете мне выбрать между любовью моего мужа и подозрением в его неискренности. Причём подозрение сформулировали настолько подробно, что, кажется, уже самостоятельно в него поверили.

Ким помолчал, затем слегка откинулся назад. Его взгляд стал внимательнее, холоднее. Я почти физически почувствовала, как он меняет тактику. Больше никаких попыток очаровать. Теперь Валерий собирался давить.

- Хорошо. Допустим, он был искренен, - произнёс он, подчёркнуто спокойно. - Но искренность ведь не делает человека невиновным, Виктория Александровна? Ваш супруг мог сожалеть о собственных поступках, но от этого сами поступки никуда не исчезают.

Я почувствовала, как пальцы непроизвольно сжались.

- Не делает, - согласилась я, сохраняя приветливость. - И мне чрезвычайно приятно, что мы наконец добрались до мысли, которую я неоднократно высказывала ещё в первой части интервью. Любовь не освобождает от ответственности. Раскаяние не гарантирует прощения. А человеческие ошибки не становятся менее болезненными исключительно потому, что виновный умеет красиво говорить. - Но тогда почему вы продолжаете так настойчиво защищать мужа? - Ким подался вперёд, и его глаза блеснули. - Вы ведь сами признаёте, что он причинил вам боль.

А вот это уже интересно. Я медленно провела языком по пересохшей нижней губе, чувствуя, как раздражение приобретает сладковатый привкус.

- Валерий, - произнесла я мягко,- а вам никогда не приходило в голову, что женщина может одновременно любить человека и не одобрять его поступки? - Разумеется, - кивнул он, но тут же добавил с неприятной настойчивостью: - Однако со стороны возникает впечатление, что вы пытаетесь защитить его даже от заслуженного осуждения.

Я замерла. Всего на мгновение. Заслуженного? Господи, как же мне захотелось сейчас подойти к этому человеку, взять его за воротник безупречной рубашки и доходчиво объяснить, что именно происходит с женщиной, когда чужой мужчина начинает рассуждать о заслуженном наказании её мужа! И совершенно некстати вспомнился Александр Александрович. «А может, всё-таки сломаем твоему Киму ноги?» Я едва не рассмеялась. Ах, Монако… Боюсь, мне придётся принести вам самые искренние извинения. Кажется, ваше предложение было не таким уж безумным. Впрочем, нет. Вы всё-таки чрезвычайно темпераментный мужчина, а я цивилизованная женщина с двумя высшими образованиями и удивительно крепкими нервами. По крайней мере, именно так написано в моей биографии. Поэтому попробуем сначала словами.

Я разжала пальцы, обнаружив на ладони четыре болезненные отметины от ногтей, и вновь улыбнулась ведущему.

- Простите, Валерий, а кто именно определяет степень заслуженности этого осуждения?- поинтересовалась я. - Вы? Ваши зрители? Или, возможно, редактор, составлявший вопросы для сегодняшнего выпуска?

Ким слегка нахмурился. Кажется, перспектива обсуждать собственные полномочия ему совершенно не понравилась.

- Общество вправе оценивать поступки публичных людей, - ответил он, выпрямляясь и принимая вид человека, вынужденного произносить прописные истины. - Конечно, дорогой. Но вы ведь сейчас говорите не об общественной оценке конкретного поступка. Вы предлагаете мне согласиться с тем, что мой муж заслуживает публичного осуждения, а затем, подозреваю, собираетесь уточнить, достаточно ли сурово я лично его наказала. - Я чуть склонила голову, рассматривая Валерия поверх оправы. - Скажите, а для полного удовлетворения вашего профессионального любопытства мне необходимо назвать сумму моральной компенсации? Или достаточно сообщить, сколько ночей мы с Алексеем провели в разных спальнях? - Виктория Александровна, я не прошу подобных подробностей. - Валерий резко втянул воздух, хотя почти сразу заставил себя улыбнуться. - Пока не просите, - согласилась я с совершенно невинным видом. - Но, судя по направлению нашей беседы, осталось недолго.

Он раздражённо усмехнулся и отложил ручку на стол. Теперь в его движениях появилось что-то нервное, рубленое. Улыбка держалась исключительно благодаря многолетней профессиональной привычке.

- Вы прекрасно умеете превращать неудобные вопросы в шутку, - заметил он с лёгким упрёком. - Но ведь нельзя постоянно прятаться за иронией. - Разумеется, нельзя, - согласилась я. - Поэтому давайте поговорим совершенно серьёзно. Вы утверждаете, что Алексей Николаевич заслуживает осуждения. Хорошо. Допустим, некоторые его поступки действительно достойны критики. Но объясните мне, каким образом это даёт вам право публично определять ценность его личности? - Никто не ставит под сомнение ценность личности вашего супруга. - Правда? - Я чуть подалась вперёд, чувствуя, как голос становится мягче, хотя внутри уже бушевал настоящий пожар. - А буквально несколько минут назад вы противопоставили его деловые достижения семейным неудачам. Предложили рассматривать кризис нашего брака как показательную характеристику человека. Теперь говорите о заслуженном осуждении. Скажите, Валерий, в какой именно момент обсуждение конкретных поступков превратилось в оценку моего мужа целиком?

Он нахмурился, явно пытаясь восстановить последовательность собственных высказываний.

- Вы неверно интерпретируете мои слова. - Возможно, - удивительно легко согласилась я, чем окончательно сбила его с толку. - Тогда помогите мне. Что именно вы хотели сказать?

Ким замешкался, потянулся к стакану воды и сделал небольшой глоток. По тому, как долго он держал стакан у губ, я поняла, что ему требуется несколько дополнительных секунд.

- Я хотел сказать, что успех в бизнесе не гарантирует человеку моральной безупречности,- объяснил он наконец, осторожно возвращая стакан на стол. - Совершенно верно, - одобрительно кивнула я. - А моральное несовершенство не отменяет профессиональных достижений. Получается, мы с вами полностью согласны. Тогда зачем вы вообще противопоставляли одно другому?

Валерий молчал. Я тоже не спешила.

- Виктория Александровна, - произнёс он наконец, немного раздражённо поправляя микрофон, - мне кажется, вы слишком остро реагируете на любые замечания в адрес Алексея Николаевича.

Я медленно подняла голову. Что, простите?

- Слишком остро? - переспросила я, позволив себе небольшую, ласковую улыбку. - Да. Вы ведь профессиональный психолог. Должны понимать, насколько важно сохранять объективность, даже когда речь идёт о близком человеке.

Вот теперь я действительно почувствовала, как внутри что-то срывается с цепи. Не потому, что он усомнился в моей профессиональной объективности. Господи, мало ли самоуверенных идиотов встречается на жизненном пути! Но Ким совершенно сознательно пытался заставить меня выбирать между двумя частями собственной личности: женщиной, которая любит мужа, и специалистом, который обязан сохранять беспристрастность. Я сняла очки. Аккуратно сложила дужки, положила оправу возле стакана и несколько секунд смотрела на ведущего, ощущая, как горячая волна гнева поднимается от груди к горлу. Лёша всегда узнавал этот взгляд. Господи, любимый, ты ведь даже называл его «последним предупреждением». Мне до отчаяния захотелось почувствовать его ладони на плечах. Услышать этот низкий, немного насмешливый голос: «Вик, ну хватит. Оставь этого бедолагу...».

- Валерий, дорогой, - произнесла я тихо, - вы сейчас пытаетесь воспользоваться моей профессией, чтобы объяснить, как именно мне следует относиться к собственному мужу? - Я лишь напоминаю, что психолог должен уметь отделять личные чувства от объективной оценки. - А журналист должен уметь отделять факты от собственных интерпретаций. Видите, как замечательно? У каждого из нас существуют профессиональные обязанности. Только почему-то вы считаете допустимым напоминать мне о моих, а когда я интересуюсь вашими, начинаете испытывать определённый дискомфорт. - Я не испытываю дискомфорта, Виктория Александровна. - Ким слегка поджал губы. - Правда? - Я удивлённо приподняла брови. - Тогда позвольте маленькое профессиональное наблюдение. За последние пять минут вы трижды изменили формулировку собственного вопроса, дважды попытались объяснить мне, что я чувствую, и один раз напомнили о необходимости объективности. Причём исключительно после того, как я попросила вас обосновать ваши предположения. Не находите подобную последовательность любопытной?

Он замолчал.

И вот здесь я впервые заметила, как изменилось выражение его лица. Валерий больше не рассматривал меня как женщину, которую можно разговорить, заставить смутиться или подвести к неожиданной исповеди. Теперь он смотрел на меня настороженно. Почти зло. И это почему-то доставило мне совершенно неприличное удовлетворение. Ну что, Ким? Неприятно, когда тебя начинают препарировать? Особенно если препарируемый ещё и прекрасно понимает, что происходит?

- И всё-таки, - Ким осторожно наклонился вперёд, явно заметив изменение в моём лице,- если женщина продолжает любить мужчину, причинившего ей боль, разве это не означает, что она внутренне уже готова его простить?

Боже мой. На этот раз мне захотелось не ударить Валерия. Мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Громко, некрасиво, совершенно истерически. Потому что этот человек, только что напоминавший мне о профессиональной объективности, теперь пытался объяснить психологу, как должна работать женская любовь.

- Виктория Александровна, вам не кажется, что вы защищаете человека, который сам не сумел защитить ваш брак? Вы ведь сами специалист по семейным отношениям, - продолжил он уже с откровенной настойчивостью. - Не возникает ли здесь определённого противоречия? Женщина, которая помогает другим сохранять браки, не смогла уберечь собственный от кризиса. А мужчина, сумевший построить успешную компанию, не сумел сохранить доверие собственной жены. Разве это не показатель того, что за красивой публичной картинкой скрывается совсем другая реальность?

В этот момент совершенно отчётливо поняла: ещё одно слово и я действительно встану из кресла. Не стану задавать вопросы. Не буду рассуждать о профессиональной этике. Просто подойду к этому самодовольному ублюдку и вцеплюсь ему в горло голыми руками. Саша, дорогой… Как же я теперь понимаю ваш темперамент. Господи, да я даже готова признать, что сегодня вы проявили удивительную сдержанность, ограничившись предложением переломать ему ноги. Я втянула воздух сквозь стиснутые зубы и вдруг услышала в памяти Алексея. «Вик, не кипятись. Ты же у меня умная женщина». И сердце неожиданно кольнуло совсем другой болью. Я расправила плечи.

- Валерий, - произнесла я с неожиданной мягкостью, - скажите, пожалуйста, вы женаты?

Он моргнул. После всего сказанного мой вопрос явно оказался для него совершенно неожиданным.

- Да, - ответил он осторожно, чуть выпрямляясь. - Но я не совсем понимаю… - О, ничего страшного, дорогой. Сейчас поймёте. - Я чуть склонила голову и с искренним интересом продолжила: - Вы счастливы в браке?

Ким нахмурился.

- Виктория Александровна, моя личная жизнь не имеет отношения к нашему разговору. - Правда? - Я приподняла брови, позволив себе маленькую улыбку. - Какая удивительная избирательность. Значит, моя личная жизнь имеет, а ваша нет? - Но ведь сегодня гостья вы. - Он коротко рассмеялся, явно стараясь вернуть привычную непринуждённость. - Разумеется. Поэтому я вовсе не собираюсь требовать от вас признаний. Мне лишь хотелось понять одну вещь. Если однажды в вашей семье возникнет серьёзный кризис, это автоматически сделает вас плохим журналистом?

Ким замолчал, затем неохотно покачал головой.

- Нет, конечно. - А если ваша супруга перестанет вам доверять, это будет означать, что все ваши предыдущие профессиональные достижения утратили ценность?

Он нахмурился ещё сильнее.

- Нет. Но я ведь не… - Именно, дорогой, - мягко остановила его я. - Не означает. И точно так же семейные ошибки Алексея Николаевича не обесценивают того, что он создал за годы своей работы. - И ещё, Валерий, - продолжила я, позволив улыбке исчезнуть. - Вы только что сказали, будто я не сумела уберечь собственный брак. Скажите, вы действительно считаете, что сохранность отношений исключительная ответственность женщины? - Нет, разумеется! - Он резко поднял голову. - Тогда почему ответственность за кризис нашей семьи вы только что возложили на меня? - Я не возлагал ответственность, - произнёс он после небольшой паузы. - Я лишь отметил противоречие между вашей профессией и происходящим в личной жизни. - Ах, вот оно что. - Я понимающе кивнула, хотя внутри меня всё ещё трясло от ярости. - Значит, по вашей логике, кардиолог не имеет права пережить инфаркт, потому что прекрасно знает, как устроено сердце? А онколог обязан быть застрахован от рака исключительно в силу своей профессиональной компетенции?

За стеклом кто-то тихо выдохнул. Ким смотрел на меня, не скрывая раздражения.

- Это совершенно разные вещи, Виктория Александровна. - Разные, - согласилась я. - Но принцип вашего рассуждения одинаков. Вы предлагаете оценивать профессионализм человека по тому, удалось ли ему избежать личной трагедии. Хотя прекрасно понимаете, что знание механизмов человеческого поведения не делает человека неуязвимым перед болью, ревностью и предательством.

Я на секунду замолчала, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. Предательством… Господи, Лёша...Любовь моя. Даже сейчас это слово режет меня изнутри.

- И, знаете, Валерий, - продолжила я чуть тише, - я могу сколько угодно объяснять пациентам, как восстанавливается доверие. Могу рассказывать о последствиях измены, о необходимости честности, о границах и эмоциональной ответственности. Но это вовсе не означает, что, оказавшись на месте женщины, которой причинили боль, я автоматически перестану эту боль чувствовать.

Ким внимательно смотрел на меня. Кажется, в нём снова проснулся охотник.

- То есть вы признаёте, что ваши профессиональные знания не помогли вам сохранить брак? - Я признаю, что любовь нельзя сохранить в одиночку, дорогой, - ответила я, глядя ему прямо в глаза. - И что ни один диплом не способен заставить другого человека поступать правильно. Но, признаться, меня удивляет другое. - Виктория Александровна, я ведь опираюсь на публично доступную информацию. - Какую именно? - уточнила я, чуть подавшись вперёд.

Он моргнул.

- Интервью вашего супруга, его собственные признания… - Прекрасно. Тогда давайте отделим то, что Алексей Николаевич действительно сказал, от того, что вы из его слов заключили. - Я улыбнулась, наблюдая, как он машинально потянулся к планшету. - Мой супруг говорил, что боится потерять самое дорогое. Верно? - Да, - ответил Ким, уже несколько осторожнее. - Говорил о сожалениях и собственных ошибках? - Да. - Признался, что наша семья занимает чрезвычайно важное место в его жизни? - Совершенно верно. - Замечательно. А теперь скажите, где именно он подтвердил, что использовал публичную исповедь ради получения моего прощения?

- Я не утверждал этого наверняка, - произнёс он наконец. - Разумеется. Вы лишь предложили такую возможность. - Я мягко улыбнулась.- Тогда на основании каких фактов?

Он раздражённо выдохнул. Я видела, как Валерий медленно проводит языком по пересохшим губам, как пытается сохранить прежнюю улыбку и как всё меньше эта улыбка напоминает искреннюю. Ну что, дорогой? Теперь вы понимаете, насколько неприятно бывает оказаться под пристальным вниманием человека, который прекрасно знает, что именно ищет? Ким смотрел на меня с настороженным вниманием. И впервые за всё интервью я позволила себе говорить о муже без привычной защиты.

- Алексей Николаевич не идеален, - произнесла я тише. - И никогда не был. Он бывает жесток в словах, упрям до совершенно неприличного состояния, способен довести меня до бешенства одной-единственной фразой. Иногда мне хочется схватить его за плечи и как следует встряхнуть. Иногда послать к чёртовой матери вместе со всеми его принципами и великолепными деловыми решениями. - Я невольно улыбнулась. - Но он также человек, который годами работал до изнеможения, - продолжила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. - Который создавал проекты, помогал людям, поддерживал мои начинания. Который способен быть невероятно внимательным, нежным, заботливым. Который умеет любить. Да, Валерий. Представьте себе. Даже человек, совершивший ужасную ошибку, способен любить.

Ким молчал, а я вдруг поняла, что больше не хочу подбирать слова ради его комфорта.

- И знаете, что меня особенно возмущает? - спросила я, немного подавшись вперёд. - Вы сегодня несколько раз предложили мне оценить искренность его признаний, степень раскаяния, право на прощение. Но ни разу не поинтересовались, насколько тяжело человеку было произнести всё это публично. Вас интересовало, можно ли усомниться в его чувствах. Можно ли представить его слова манипуляцией. Можно ли использовать семейный кризис как доказательство человеческой несостоятельности. А ведь перед вами сидел живой мужчина, Валерий. Не персонаж вашего шоу. Не удачная тема для анонса. Мой муж.

Господи, до чего же страшно оказалось произнести это слово вслух. Ведь Алексей всё ещё был моим мужем. Несмотря на восемь месяцев боли, расстояния, чужих поцелуев и совершенно безумных решений и я всё ещё оставалась его супругой. Не потому, что обязана была его прощать, нет, а потому, что до сих пор любила этого невозможного мужчину так сильно, что временами хотелось вырвать собственное сердце и оставить где-нибудь подальше от его проклятых карих глаз.

- Виктория Александровна, - осторожно произнёс Ким, впервые за долгое время отказавшись от своей привычной напористости, - я понимаю, что эта тема для вас болезненна… - Нет, Валерий, - мягко остановила его я. - Вы понимаете, что тема болезненна. Это несколько другое. Чтобы действительно понять человека, необходимо хотя бы на некоторое время перестать думать о том, насколько интересным получится выпуск.

Он замолчал. Я видела, как его пальцы медленно сжались на краю планшета.

- Понимаете, дорогой, - продолжила я, - когда мой супруг говорил здесь о своих страхах, он не становился менее достойным человеком. Он просто позволил себе быть уязвимым. И я считаю, что для мужчины, привыкшего держать под контролем огромную компанию, собственные эмоции и обстоятельства жизни, подобная откровенность требовала немалого мужества. - Я сделала короткую паузу. - А вот использовать эту уязвимость как повод для очередного удара… -Я чуть склонила голову, рассматривая Валерия. - Признаться, мне кажется, для этого особенного мужества не требуется.

За стеклом кто-то медленно опустил глаза. Ким сидел неподвижно. И впервые мне совершенно не хотелось наслаждаться его растерянностью. Потому что вся эта злость, весь мой гнев, всё отчаянное желание защитить Алексея вдруг обернулись одной совершенно простой и невыносимой мыслью. Любовь моя...Я ведь так по тебе скучаю. Я медленно вдохнула, стараясь справиться с предательским дрожанием в груди.

- И ещё кое-что, Валерий, - произнесла я, возвращая голосу прежнюю твёрдость. - Я не прошу вас любить моего супруга. Не прошу оправдывать его поступки или соглашаться с каждым его решением. Это совершенно необязательно. Но я считаю, что человек, который решился открыто рассказать о собственных слабостях, заслуживает хотя бы элементарного уважения. И уж точно не обязан становиться удобной мишенью исключительно потому, что однажды позволил вам увидеть свою боль.

Ким несколько секунд смотрел на меня, затем медленно кивнул.

- Должен признать, Виктория Александровна, вы умеете защищать близких.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и мне вдруг стало жаль этого человека. Почти. Потому что Валерий Ким действительно обладал талантом. Он умел слушать, замечать детали, находить болезненные места. Именно поэтому меня так бесили его попытки превращать человеческие чувства в красивый материал для очередного выпуска. Ведь могли же мы прекрасно поговорить о «Пандоре», о благотворительных проектах, о том, как сложно людям сохранять любовь и доверие. Могли бы даже поспорить. Я бы получила удовольствие, вы - хороший выпуск, а зрители - несколько полезных мыслей. Но вам непременно захотелось выяснить, насколько глубоко можно запустить пальцы в чужую рану, прежде чем человек закричит.

Я неторопливо взяла стакан воды и сделала небольшой глоток, чувствуя, как постепенно отступает напряжение в плечах. На языке остался лёгкий привкус горечи, и я вдруг подумала, что именно так, наверное, и ощущается наша с Алексеем любовь. Слишком много боли, слишком много гордости, слишком много слов, которые невозможно забрать обратно. И всё-таки где-то под всей этой горечью продолжала жить совершенно безрассудная нежность. Ким посмотрел на часы, затем повернулся к камере, возвращая лицу привычную профессиональную улыбку.

- Что ж, дорогие друзья, сегодня у нас получился действительно необычный разговор, - произнёс он, чуть подавшись к микрофону. -Виктория Александровна Добровольская продемонстрировала не только глубокие профессиональные знания, но и удивительную способность отстаивать собственную позицию. Пожалуй, нам всем есть над чем задуматься.

Я чуть улыбнулась.

- Виктория Александровна, благодарю вас за откровенность, - продолжил Валерий, повернувшись ко мне уже с заметно более искренним выражением лица. - Несмотря на некоторые разногласия, думаю, наша беседа оказалась чрезвычайно содержательной. - Безусловно, Валерий, - ответила я, позволяя себе маленькую, усталую улыбку. - Я вообще считаю, что самые полезные разговоры далеко не всегда бывают приятными. Иногда человеку необходимо испытать определённый дискомфорт, чтобы наконец обратить внимание на собственные привычки.

Он тихо рассмеялся и именно в этот момент, наблюдая за тем, как Валерий собирается произнести заключительные слова, я вдруг почувствовала нечто совершенно неожиданное. Не удовлетворение и даже не злость. Тоску. Такую сильную, такую безжалостную, что на секунду стало трудно дышать. Перед глазами снова возник его образ. Тёмные волосы, чуть усталые глаза, знакомая улыбка. Его ладонь на моей талии. Губы возле уха. Низкий, чуть хриплый голос, которым он когда-то шептал моё имя так, словно оно было самым прекрасным словом на свете. Я поняла, что всё это время, защищая его перед Кимом, я на самом деле отчаянно хотела сделать только одно. Обнять собственного мужа. Уткнуться лицом ему в грудь. Вдохнуть его запах. И сказать, что я больше не могу так сильно по нему скучать. Я медленно вдохнула.

- Валерий… - негромко произнесла я, прежде чем он успел завершить эфир.

Ким повернулся ко мне, и я заметила, как в его взгляде мелькнуло удивление.

- Да, Виктория Александровна? - спросил он уже без прежней настороженности.

Я осторожно провела большим пальцем по кольцу, затем подняла глаза.

- Скажите, дорогой… Вы позволите мне воспользоваться вашим эфиром ещё буквально на пару минут? - Я попыталась улыбнуться, но губы вдруг предательски дрогнули. - Мне хотелось бы обратиться к одному человеку. Очень важному для меня...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге