Дневники архимага

Пролог. Габриэлю опять отказали.

Удостоверившись, что Габриэль проснулся, старик принялся снимать со своего лица кожу.

Делал он это неторопливо, словно не в первый раз: стягивал лоскуты с морщинистого лба, со щёк и бросал их под ноги. Габриэль таращился на него, будучи скорее удивлённым, нежели напуганным, а потом сел.

— Дедушка, — изумлённым шёпотом позвал он, — вам нужна помощь?

Старик не ответил. Кожа лежала под его ногами и теперь была больше похожа на капустные листья. В последнюю очередь старик снял с себя бороду, которая вдруг показалась искусственной, и когда Габриэль снова посмотрел на него, то увидел, что перед ним стоит не старик, а он сам — пятнадцатилетний юноша: черноглазый, тонкий, с белой косицей, перекинутой через плечо. Двойник улыбнулся немного косой и оттого нагловатой улыбкой, поднял руку и помахал, но не кистью, а только пальцами.

А потом Габриэль проснулся.

Очередной глупый сон, навеянный чтением «Легенд об архимаге». Книжка с изображением старца соскользнула с колен, и Габриэль нырнул за ней под скамью. Вылезая обратно, он ударился затылком и зашипел.

Молитвенный зал гудел приглушёнными голосами. В храме сегодня было много народа. В два раза больше, чем Габриэль привык. Утренняя служба закончилась, и ему было очень обидно, что он всё пропустил.

Он не выспался. У отца ночью случился приступ: он задыхался, кашляя кровью, и Габриэль не отходил от него до прибытия лекаря. Приступ миновал, но руки Габриэля до сих пор были неловкими и дрожали.

Прихожане неторопливо покидали скамьи, и проход между ними постепенно пустел.

— Тебя убаюкала служба? — обратился к Габриэлю спокойный, ласковый голос.

Габриэль виновато кивнул, а потом спохватился и поздоровался, но та, кто с ним заговорила, его не услышала. Она уходила: белоснежная россыпь волос покачивалась в такт шагам, шлейф длинных одежд скользил за ней, как туман.

Прихожане перед ней расступились.

Это была Тиоланта — жрица Далагондского храма. Габриэль любил её мелодичный голос, любил, когда она звучно читала из Святой Книги и, особенно, когда она пела. Но сегодня он всё проспал.

Бросив взгляд на алтарь, где стояла статуя Богини в окружении змей, Габриэль пошёл следом.

Он знал, что за ним наблюдают, оттого старательно прятал лицо в тени чёрного капюшона. Таким, как он, не было места в Тэо.

Посетители храма полагали, что знают, для чего этот юноша каждую неделю приходит в храм и о чём беседует с Тиолантой; пялились вслед, кривя скорбные рожи, кивали на его руки, которые не мерцали, как у всех нормальных волшебников. Раньше Габриэль носил перчатки, чтобы скрыть свою обездаренность, а потом понял, что это бессмысленно. Все и так знали, что сын известного на весь мир алхимика Габриэль Ра́ймон Манри́оль родился без способностей к волшебству.

Габриэля пропустили без очереди. Он не задерживался надолго, не благодарил, не поднимал глаз. В храме его узнавали и проявляли к нему снисходительность.

Габриэль прошёл в приёмный зал, остановился в центре нарисованного на полу солнца и хрупкими руками снял капюшон. Его холодное, строгое и чистое лицо озарил фиолетовый свет факелов, на этом лице вспыхнули глаза: блестящие, чёрные, не имеющие зрачков и всяческого выражения, обрамлённые белыми перьями длинных ресниц. Он поклонился и принялся излагать просьбу, наивно веря, что, если он подберёт правильные слова, Богиня услышит его и поможет.

Тиоланта слушала молча. Она смотрела на свои сложенные на коленях руки, сидя в большом кресле, расположенном на постаменте. Прекрасная, как божество, и такая же далёкая. Она не могла найти в себе силы поднять взгляд на этого хрупкого и сильного мальчика. Змеи, лежащие у её ног, не двигались, будто скорбя вместе с ней.

Изложив просьбу, Габриэль склонил голову и сложил руки на груди, ожидая ответ.

— Раймона исцелить невозможно.

Голос жрицы звучал ласково и печально. Выражение лица не-волшебника не поменялось.

Он не злился на Тиоланту. В груди была только горечь: просьба оказалась недостаточно искренней, вера — некрепкой.

Сам виноват. Ещё и службу проспал.

— Мне очень жаль, Габриэль, — продолжала Тиоланта. — Искренне жаль. Ты приходишь сюда каждую неделю вот уже почти год и даже после стольких отказов не теряешь надежды. Я даже не знаю, что меня трогает больше: твоё упрямство или то, что ты просишь не для себя.

— Моего отца скоро не станет, если ему не помочь. Он сделал для этого мира больше, чем кто-либо. Если бы не он, Чёрная Кобра давно бы установила свои порядки, — глядя в пол, говорил Габриэль. — Почему он должен страдать от того, что помогает вам, мне и всем тем волшебникам, что ходят по улицам? Целому миру, который ничего не сделал для него взамен?

Закончив, он вскинул голову, и Тиоланта, не выдержав его взгляда, ненадолго сомкнула веки.

— Любое убийство, даже убийство тёмного мага, — зло. А болезнь Раймона — очищение. Богиня не отворачивается от него, но посылает страдания, чтобы через него Раймон искупил грех.

Лицо юноши выражало лишь мраморную неподвижность, и только где-то в глубинах внимательных глаз взрывались и умирали звёзды. Он сощурился, резко шагнул вперёд, и змеи, сидящие ближе к нему, заволновались.

— Тёмные маги заслужили смерть. Мой отец — нет.

— Ты прав.

Габриэль резко замолк. Поменялся ли свет в зале или солнце заглянуло в окно, но глаза его вдруг сделались блестящими.

— Мир несправедлив, — тихим голосом продолжала жрица. — Я бы пожертвовала всеми силами, если бы существовал хоть один шанс исцелить его. Но шансов нет. Искупление за грех убийства — не болезнь, которую можно вылечить.

Габриэль всё ещё молчал. Всё ещё думал, что отказ жрицы — это следствие его собственной слабой веры, наказание за сон на службе, за дерзкий язык и колючий нрав.

— Я приду на следующую службу, — прозвучало хрипло и глухо.

Не дожидаясь ответа, Габриэль накинул на голову капюшон и покинул зал.

ЧАСТЬ 1. Глава 1. Габриэль нарушает правила: этот шар ему не принадлежит.

До изгнания оставалось десять дней. Габриэль зачеркнул один, и осталось девять.

Руки не светились. Габриэль был рождён без дара. Редкое, кстати, явление: обычно не-волшебники рождались с недоразвитыми зачатками сил, которые со временем можно было развить, а таких, как он, изгоняли. И не в далёкие земли, как можно было подумать, а в другой мир.

Впрочем, не самое худшее.

Ещё четыреста лет назад, до открытия порталов на Материк, подобных Габриэлю казнили. Не от жестокости — ради безопасности Тэо. Как только не-волшебник вступал в рассвет юности и его энергия начинала резонировать с миром, Тэо ощущал на себе обездаренного, как гнойник, и пытался его ликвидировать. В местности, где жил не-волшебник, начинали происходить природные катастрофы — непрекращающиеся дожди, землетрясения, пожары, — и так продолжалось до тех пор, пока он не погибал, часто унося с собой множество жизней.

Почему это происходило, никто не знал. Люди считали, что в мире, где каждый человек рождается с какой-то способностью, не иметь таковых — аномалия, которой природа мира противится.

Габриэля ждала обычная жизнь: медицинский вуз и вступительные экзамены.

Над Долиной медленно поднималось солнце. Золотистые дома мерцали в его лучах, мозаика крыш расстилалась вдаль и вширь по равнине и пёстрым ковром упиралась в стену гор, у подножия которых можно было разглядеть маленький клочок моря. Оно сливалось с линией горизонта, и издалека невозможно было разобрать, где заканчивается вода и начинается небо.

Мимо дома пронеслась электричка на монорельсе, бросив блик на страницы «Легенд об архимаге».

Габриэль знал её наизусть. «Легенды» рассказывали о таинственном волшебнике, который жил в Башне Полумесяца, дружил с птицей Фениксом и практиковал науку, которая спасла жизни тысячам слабодарным, ведь, по легендам, именно архимаг нашёл способ развивать слабые от природы дары.

Габриэль взял с подоконника книгу и поставил на полку.

Такому, как он, не помог бы никакой архимаг. Только во снах, в тех самых, где архимаг приходил к нему, не-волшебник мог почувствовать себя полноценным.

Где-то в глубине дома заорала сигнализация.

Когда Габриэль спустился в лабораторию, отец как раз выключал её.

В лаборатории царил полумрак, и едва уловимый химический запах тревожил горло. Габриэль ненавидел его. Этот запах съел лёгкие отца, а Габриэля дразнил, заставляя чихать и кашлять.

Потолок здесь казался ниже, а дневной свет редко захаживал в гости: плотные тяжёлые шторы стояли на страже, и только тонкие лучики дрожали на полках с мензурками и склянками, наполненными таинственным содержимым. Лаборатория освещалась факелами, зажатыми драконьими лапами подставок. Они вспыхивали и гасли от хлопков в ладоши. На длинных столах громоздились причудливые конструкции колб, измерительных приборов и трубок. Шкафы с книгами таинственно молчали в тёмном углу.

Отец суетился возле приборов. Он приложил ладонь к специальной панели на стене, и от его пальцев по стене расползлись лучи, а магический узор принял очертания белой лилии. Сигнализация смолкла, и стало тихо.

Раймон поднял глаза, встретился взглядом с застывшим в дверях сыном и не смог удержать улыбки.

— Прости. Залил панель реагентом, — сказал он. — Никакие маги на нас не напали.

— Будь осторожнее.

Габриэль прошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

Раймон Мартин Манриоль, гений алхимии, сутки напролёт проводил в лаборатории. Он был высок, худощав и приятен лицом. Строгость его лицу придавали прямые брови, тонкая переносица и оправа тонких прямоугольных очков, словно намеренно сконструированных для взгляда поверх стёкол. Он был ещё молод, однако кожа вокруг его глаз и губ была зацелована морщинками, что появляются у людей, которые часто щурятся или смеются.

Раймон смеялся.

Даже когда лекари сказали, что он больше никогда не сможет дышать без вспомогательных трубок, которые тянулись от его носа и исчезали где-то под складками длинных одежд.

— Теперь магов будем вычислять в два раза быстрее. Их руки будут светиться красным, представляешь? Да, мера временная, но лучше, чем ничего. Я работаю над основным проектом, ты меня знаешь.

Раймон говорил, одновременно колдуя над колбами. Движения его были лёгкими, а голос — живым и бодрым.

— А ещё… — Раймон подцепил длинными пальцами в перчатках колбу, поднёс её к очкам, вглядываясь в мутноватую жидкость, — они будут частично лишаться сил…

Он перелил жидкость из колбы в небольшой котелок, затем поднял глаза на Габриэля, и его взгляд блеснул профессиональным азартом.

— …так что «шумелки» будут работать в два раза эффективнее, — подытожил он и подмигнул.

Габриэль привычно поправил какой-то кран, по которому бежала светящаяся жидкость, и поправил:

— Свето-шумовые блокаторы энергетической связи тёмной энергии и человека.

— Повтори-ка ещё раз, я не запомнил.

— Ты сам их так назвал!

— Вот именно. И, если я говорю, что это «шумелки», никто не вправе меня поправлять.

В этой пахнущей химикатами полутёмной комнате можно было не думать об изгнании, о трубках у носа отца и об очередном отказе жрицы. Стоило отцу за чем-то потянуться, Габриэль оказывался быстрее и подавал нужный порошок или колбу, поправлял краны и записывал показатели. Лишь когда Раймон использовал свой алхимический дар, Габриэль молча стоял в стороне.

Мягкий голубой свет соскользнул с кончиков пальцев Раймона, и в воздухе возникла надпись на языке древнего волшебства. Магические символы озарили лабораторию приглушённым светом. Габриэль ощутил покалывание на коже лица и рук, словно волшебство коснулось его, сообщив о своём величественном присутствии, прежде чем опуститься в пузырящуюся жидкость. В лаборатории сделалось сумрачно. Бок котелка покрыл иней.

— Кларк сбежал в Кобру, — сказал отец. Блики на очках скрывали его глаза. — Его искали неделю, весть пришла сегодня утром.

— Кларк? — изобразив кривую улыбку, хмыкнул Габриэль. — Этот придурок?

Это был сын друга крёстного, слабодарный юноша, который кичился тем, что его богатый папаша купил ему на Материке особняк и местечко в престижном вузе.

— Не удивлён, у него были такие замашки, — продолжал Габриэль. — Он постоянно нарушал правила: заговаривал с обездаренными незнакомцами, брал предметы у них из рук. В последний раз, когда мы виделись, он рассказывал, что вместе с одним обездаренным выпивал в баре.

Отец накрыл котёл крышкой и поднял глаза.

— Не вздумай.

Голос его прозвучал непривычно резко, и Габриэль удивился:

— Ябедничать или выпивать?

— Нарушать правила.

Отец взял котелок и понёс его к холодильнику.

— Среди обездаренных незнакомцев часто встречаются вербовщики.

Габриэль едва удержался от того, чтобы не закатить глаза.

— Помню, помню. Я не собираюсь отправляться в Чёрную Кобру. И уж тем более — проходить ритуал и становиться магом. Хотя… — Габриэль намеренно выдержал паузу, наслаждаясь строгим выражением лица Раймона. — Мне бы подошла роль злодея.

Раймон захлопнул дверь холодильника, взгляд его сделался мягче.

— Иди уже, злодей. Я закончу тут сам. Не забудь позавтракать и переодеться. Сегодня купим на рынке фонарики.

— А что, — Габриэль замер на пороге, задержав руку на ручке двери, — сегодня ночь Белого Альвиона?

Отец рассмеялся.

— Доброе утро. Давно заглядывал в календарь?

Габриэль постарался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла натянутой.

— Смотрю каждый день, только красный маркер с отсчётом перечеркнул все праздники.

***

Когда Габриэль вернулся в комнату, его взгляд снова упал на календарь. Дни были зачёркнуты, и десять пустых квадратиков выглядели как издевательство.

Изгнанничество не подразумевало полную изоляцию от родного мира. Габриэль мог гостить дома разрешённый законом срок — две недели. Именно столько времени Тэо мог терпеть на своей земле достигшего шестнадцати лет не-волшебника. В самых сокровенных мечтах Габриэль представлял, что отец уедет на Материк вместе с ним и они навсегда останутся там и будут жить долго и счастливо, но воздушные замки рушились и давили обломками.

Отец был смертельно болен.

Его устройство для защиты Тэо от распространения скверны было не завершено.

Раймон нужен был здесь, в Тэо, а Габриэль был лишь мальчиком, чья обездаренность бросала тень на гениальность отца.

Последние несколько лет Раймон работал над особым устройством, которое должно было сдержать распространение скверны, что распространялась от Чёрной Кобры, а пока теовцы довольствовались «шумелками» — датчиками, которые могли засечь и временно лишить мага, вышедшего за пределы своей территории, его сил. Пойманные подвергались наказанию по закону. Габриэль не хотел вникать, что это за закон.

Он знал только, что Чёрная Кобра и прилегающие к ней территории были настолько пропитаны тёмной энергией и скоплением не-волшебников, что защита Тэо ослабевала и естественный процесс уничтожения обездаренных там отсутствовал. Кобра была раной на теле мира, и с каждым годом эта рана росла, захватывая новые территории. В лесу появлялись духи, чьё существование раньше было возможно лишь во тьме, а растительность поражалась грибком, о существовании которого ещё сотню лет назад ничего не знали. Процесс был необратим, и его непрерывность грозила превратить Тэо в подобие Топей.

Именно потому, что Чёрная Кобра давала обездаренному право существовать в Тэо одновременно с шансом овладеть магией, туда часто сбегали обездаренные юнцы.

Габриэль знал, что скажет отец: жрецам сила даётся по благословению, волшебникам — изнутри, а тьма… тьма даётся всякому, кто позовёт. Именно это и было в ней самым опасным — не могущество, а доступность. Она не спрашивала, есть ли у тебя дар. Она пронизывала мир как воздух и сама по себе не представляла угрозы: как раскалённые угли костра, как мышеловка, как ядовитый гриб: не тронешь — не спровоцируешь. Она соблазняла, ласковая и послушная, выполняла мелкие поручения и вызывала зависимость, а долг взимала не сразу, но со временем сводила с ума и сжигала хозяина изнутри.

Габриэля с детства учили, что тёмная магия — это плохо.

Он снова посмотрел на календарь. Крохотное напоминание о Ночи Белого Альвиона было закрыто красным штрихом.

Никакие праздники, даже те, что радовали Габриэля в детстве, не могли вновь заставить его почувствовать себя беззаботным ребёнком, которым он был до того, как узнал о болезни отца, поэтому он не собирался думать о прилёте какого-то легендарного духа, а устроился на подоконнике с книгой-самоучителем телепортации.

Не имея собственного дара, не-волшебник изучал все известные науке виды волшебства. Он знал секреты заговоров и умел воспроизводить тройные формулы левитации, легко отличал цикуту от дягиля, знал, как приготовить лекарство из мухомора и сколько хвостиков ящериц складывать в мешочки-обереги от тёмных сил. Но какой в этом смысл, если не-волшебник не мог призвать силой мысли даже сияние дара? Ему предстояло поступление в вуз, где профессорам не было дела до алхимических формул.

Когда волшебник использовал свою силу, с кончиков его пальцев срывался свет. Упругий и плотный, он застывал в воздухе, удерживая нужную форму. Не имея возможности лицезреть своё волшебство, Габриэль изобрёл тренировочные перчатки. К их кончикам пальцев были пришиты лазеры, благодаря которым можно было частично разглядеть рисунок. Из-за того, что луч исчезал слишком быстро и глаз не успевал уловить полное изображение, рисовать формулы приходилось ещё быстрее. Ловкости рук Габриэля могли бы завидовать даже архиволшебники вроде его отца, но Габриэль никогда никому не показывал, что он умеет, потому что близкие не хвалили его, а расстраивались.

Знакомые лучи подсветили пылинки и оставили след на стене. Габриэль нарисовал руну света, потом руну телепортации. Он отрабатывал все формулы, которые находил. Не имея предрасположенности к определённому дару, Габриэль любил представлять себя то телепатом, то травником.

Одиночество заставило Габриэля знать больше, чем знал любой его сверстник. Он прятался от реальности в книги, а те дразнили его историями о сильных волшебниках, каким Габриэлю не суждено было стать. Ещё этот противный Хорькинс всё время нудил отцу:

— А если Габриэлю взбредёт в голову стать тёмным магом? Тёмную энергию стоит лишь подманить, она и явится. Соблазн-то велик.

Этот нервный клерк с дурацким акцентом — Хорькинс, смуглый южанин, помощник и друг отца, а ещё, какого-то дьявола, крёстный самого Габриэля.

Габриэль тогда сорвался на него, наорал, обозвал павлином, показал неприличный жест и ушёл к себе в комнату.

После этого Хорькинс прикинулся очень больным и несчастным, выпросил у Раймона выходные и улетел в тёплые края, откуда был родом.

Раймон не наказал Габриэля.

Габриэль не чувствовал себя виноватым.

Искусственные лучи выписывали на стене узоры сложных печатей, свет вспыхивал и тут же гас, руны таяли, едва успев явить облик, но глаз не-волшебника успевал поймать их хитросплетения и даже вычислить в них ошибки.

Покончив с занятиями, Габриэль снова уселся на подоконник. Под окном, весело болтая, прошла группа юношей в мантиях Академии Высших Искусств. Габриэль знал их по именам. До десяти лет он играл с ними во дворе. Детство — прекрасное время, когда не важны статус и наличие дара.

«Расточители и бездельники, — думал Габриэль, глядя на них сверху вниз из окна. — Они прожигают свои дары на улицах, играя в догонялки и мяч. Вряд ли хоть один из них может исполнить формулу, что я легко и изящно рисую руками, скованными неудобными перчатками».

В вечер, ставший последним вечером их дружбы, Габриэль встретился с друзьями под раскидистой старой ивой, корни которой высоко поднимались из-под земли и были такими толстыми, что на них можно было сидеть, как на лавочке. Крона была такой плотной, что не пропускала ни дождь, ни свет солнца.

Габриэль молчал, пока друзья обсуждали уроки и размахивали руками, соревнуясь, кто быстрее с помощью волшебства поднимет в воздух булыжник. Дошла очередь до Габриэля, и он продемонстрировал им ловкость рук. С кончиков его пальцев не сорвалось ни искры, и магический свет не застыл в воздухе плотным узором. Габриэль думал, что друзья оценят талант, но мальчики стали смеяться и говорить, что скоро Габриэля отправят на Материк и он будет ходить в глупые материковские школы и учить азбуку, потому что на большее он не способен. Габриэль ударил самого дерзкого книгой и разбил ему до крови висок. Лицо мальчика исказила гримаса боли, а потом он громко заплакал. Все убежали. С тех пор мальчишки обходили Габриэля стороной, и даже спустя много лет, увидев Габриэля издали, с ним не здоровались. Габриэль знал, что они его не тронут, потому что они знали его отца.

Из мыслей не-волшебника вызволил Раймон. Он интересовался, почему Габриэль до сих пор не одет, ведь они должны были идти на рынок.

— Забыл. Прости.

Ответ: «Я и не собирался» отца бы расстроил.

***

«Фокусник и крестьянин, торговец и шут, стригись до плеч — не должно простому мирянину посягать на почтительный статус.

Фамильярщик и рукодельник, талисманщик и пахарь! Спасающий жизни волшебник! Всякий, кто помогает людям! Позволь волосам твоим или лентам, что заменяют волосы, опуститься ниже ключиц.

Лекарь, учёный и жрец — с благородной гордостью носите ниспадающие до поясницы локоны! Дочери и сыновья, чьи родители лечат, познают и просветляют, чтите родителей своих длинными волосами, да пребудет с вами благодать Света!» — говорилось в священном писании.

Ещё в писании говорилось, что любого, у кого длина волос будет ниже, чем у Богини, разрешается закидать камнями. В настоящее время камнями, конечно, никто не кидался, но, если волосы незнакомца превышали определённую длину, на него глядели с осуждением.

Ниже лопаток, но не ниже талии. Волосы Габриэля были вровень с последним ребром. Хрупкая грань между уважением и позором зависела от ловкости парикмахерских ножниц.

На рынке было много народа, всё было украшено к празднику.

— С прилётом Белого Альвиона! Да пребудет с вами благословение духов! — то и дело слышались голоса.

Габриэль не спрятал длину волос, как это делал обычно, и прохожие перед ним расступались — было принято уступать дорогу тем, чья причёска длиннее твоей. Но вслед те же, кто склонял головы, жалостливо морщили рожи. Габриэль сунул не мерцающие волшебством руки в карманы.

Раньше слёзы сами приливали к глазам, но в последние месяцы чужая жалость вызывала только бессильную злобу. Габриэль смотрел на флаг на верхушке торговой палатки. Его яростно трепал ветер, будто пытался разодрать в клочья. Флаг дрожал, рвался, как крыло раненой птицы, хотел улететь, но не мог, накрепко привязанный к древку. Глядя на него, Габриэль чувствовал понимание.

Толпа душила. Нервировала. Толкала в плечи. Рябила пёстрыми платьями, головными уборами и цветастыми статусными ленточками. Шут в красной тунике и в широких полосатых штанах жонглировал сырыми яйцами. В фонтане купались воробьи. Красивая девушка играла на арфе и пела, её слушали, а когда она закончила, обсыпали цветочными лепестками. Нити флажков тянулись над столиками с безделушками и цеплялись за балконы, выходящие на рыночную площадь. На балконах стояли и разговаривали, пили чай и читали книги. Из открытых окон тянулись запахи чужих обедов. Рынок пах рыбой и восточными духами, сырым мясом и шоколадом.

Габриэль держал отца за рукав крепко, как в детстве, боясь потерять его и оказаться затоптанным и погребённым под сырыми яйцами и лепестками.

— Жди, — приказал отец, пробираясь к киоску со сладостями.

Габриэль тут же потерял его из виду и почувствовал, как под рёбрами разливается холодок. Он заметался, наткнулся на полную женщину — та что-то грозно ему сказала. Наступил на ногу купцу, зацепился рукавом за стенд с украшениями и едва не опрокинул его на себя. В волосах Габриэля путались лепестки, которыми обсыпали певицу, он поскользнулся на сыром яйце, в сумку с продуктами попал флажок от гирлянды. Косица отца мелькнула у киоска со сладостями. Их разделяла толпа, до отца было не добраться.

Внезапно Габриэля подхватила под локоть чья-то рука и потащила в сторону от толпы.

— Сюда. Здесь тише.

Не привыкший, что к нему может прикасаться кто-то кроме отца, не-волшебник от удивления позволил себя вести. Незнакомец проводил его в тень палатки с бумажными фонарями, где Габриэль почувствовал себя лучше. Придя в себя, он резко дёрнулся, вырываясь, хотя незнакомец и не пытался насильно его удержать.

— Не смей меня трогать!

И только потом обернулся на случайного спутника. Это был не маг, не разбойник и не бездомный. Всего лишь юноша. Примерно того же возраста, что и Габриэль. Одетый в чистый, пусть и немного странный плащ бурого цвета. У него были волнистые каштановые волосы чуть ниже плеч, большие карие глаза, спокойные, как небо на закате, и пахло от него не пылью и потом, а мёдом и немного костром, как обычно может пахнуть от человека, который стоял к огню слишком близко, и его одежда впитала дым.

— Извини.

Юноша отступил на шаг, давая ему пространство, и примирительно поднял ладони. Габриэль собирался на него наорать, но взгляд случайно упал на его руки.

Они не светились.

Совсем.

Этот юноша, как и Габриэль, был обездарен. Его тоже ожидало изгнание, а может, он уже прошёл обряд, а в Тэо приехал навестить родственников. Гнев схлынул, как морская пена, разбившаяся о прибрежные скалы. Габриэль впервые видел обездаренного так близко, и поэтому на миг забыл о предостережениях отца.

— Увидел, как тебя чуть не затоптали прохожие. Нелепая вышла бы смерть, согласись?

Незнакомец глядел с насмешливой теплотой, от которой у Габриэля почему-то перехватило дыхание. Так смотрят на тех, с кем очень долго знакомы, но не-волшебник готов был поклясться, что они видятся в первый раз.

Габриэль с трудом оторвал взгляд от его рук — неприлично так долго пялиться на чужой недостаток. Рынок всё ещё гудел звуками, пахло специями и сырой рыбой, но теперь казалось, что всё это далеко, и Габриэля никто не толкал. Он тоже не стал прятать руки в карманы.

— Я не просил о помощи.

— Какой же я негодяй! Без спросу влез и помог.

Не-волшебник бросил взгляд на очередь, что выстроилась за сладостями. Отец был далеко и не видел их. А если бы видел, наверняка бы не одобрил, хотя Габриэлю до смерти хотелось спросить: как там, в другом мире? Тяжело ли было адаптироваться? Получилось ли найти общие темы для разговоров с людьми, не знающими о существовании тёмных и светлых энергий?

— Ты уже изгнан? — спросил Габриэль.

Лепестки ресниц юноши дрогнули, скрыв тенью взгляд. Помолчав, он сказал:

— Можно и так сказать.

Габриэль снова бросил взгляд на отца. Он понимал, что нужно немедленно уходить, что этот юноша может оказаться учеником Чёрной Кобры, вербовщиком-агитатором, но он не сдвинулся с места. Любопытство было сильнее.

— Каково это? — спросил он шёпотом, будто боялся, что отец услышит его через поток людей.

В этот раз юноша молчал перед ответом чуть дольше.

— Меняются декорации, а спектакль один и тот же, — сказал он. — Со временем ко всему привыкаешь и просто ждёшь.

— Чего?

Габриэль спросил и в тот же миг понял, что не хочет слышать ответ: слишком уж тихо прозвучали слова юноши. В конце концов, у каждого свои раны. Благо, на этот вопрос юноша не ответил.

— Мне нельзя с тобой говорить, — сказал Габриэль, и эта фраза, в отличие от «не общаюсь с незнакомцами», прозвучала без резкости.

Юноша проследил за его взглядом и понимающе кивнул.

— Мне тоже, — он сунул руку за пазуху и вынул оттуда какой-то золотой шар размером с большое яблоко. — Вот, возьми. Там… это твоё.

От неожиданности Габриэль машинально сжал шар, всунутый ему прямо в руку, — литой, тяжёлый и непонятный, — а юноша, не прощаясь, уже уходил прочь сквозь толпу.

Габриэль посмотрел на шар, на юношу, снова на шар и снова на юношу.

— Стой! — и рванулся за ним.

Путь ему преградил прохожий.

Габриэль выругался, вильнул в сторону и снова пустился за юношей, слыша вслед поток брани от чуть не сбитого им мужчины. Возле прилавка со свежезамороженной рыбой он всё-таки успел ухватить юношу за накидку, и тот ойкнул, явно не ожидая от Габриэля такой настойчивости.

— Это не моё! Забирай обратно!

Он попытался вернуть юноше странный шар, но тот спрятал руки за спину.

Они стояли посреди улицы, и прохожие ворчали, обходя их.

— Как это — «не твоё»? Гляди, там написано: «Габриэль Манриоль», — юноша кивком указал на шар, заставив Габриэля повернуть его другим боком. — Вот тут! Да вот же, ты погляди! Нет-нет, поверни. Да не сюда, а вот здесь!..

Габриэль крутил его и так и этак и не сразу понял, что его обманули.

Юноша растворился в толпе, будто его и не было, а Габриэль чувствовал себя полным идиотом, стоя посреди площади с непонятной штукой в руках. Он держал шар, понятия не имея, что делать: выбросить его, сунуть в карман или снова попытаться догнать незнакомца и вытрясти из него объяснения.

«Откуда он знает моё имя?» — пришла запоздалая мысль, и Габриэль ощутил холодок на спине.

Люди огибали его, как вода в реке огибает лежащий камень.

Мало того, что этот незнакомец хватал его за локоть и говорил загадками, так ещё и имя его назвал. Как он вообще догадался? Неужели Габриэль из-за отца стал настолько известным?

Из-за этого мерзавца все три правила были нарушены: Габриэль заговорил с незнакомцем, взял предмет из его рук да ещё и пошёл за ним. Впрочем, насчёт последнего было спорно: незнакомец никуда Габриэля не звал.

Не зная, что делать с шаром, не-волшебник сунул его в карман.

Глава 2. Он вылупился из шара и заговорил.

Празднование прилёта Белого Альвиона сорвалось.

Ближе к вечеру отцу стало плохо, и они никуда не пошли.

Это было настолько предсказуемо, что Габриэль почти не расстроился. Он и не помнил, когда последний раз праздновал эту ночь вместе с отцом.

Лунный свет лился в окна, рисуя на ковре серебряные прямоугольники. Габриэль шёл по ним, стараясь не наступать на тени, пока вдруг все светлые прямоугольники не исчезли, словно кто-то выключил небо. В коридор хлынула темнота, и сциндапсусы на стенах стали похожи на паутину. Держа бумажный фонарик в руках, Габриэль остановился возле окна. Небо было глубоким и чёрным, звёзды куда-то исчезли, даже их тихий звон смолк. Во всех домах и на улице погас свет. Сквозь закрытые ставни просачивался запах гари: землю Долины покрывали бутоны пышных костров.

Костры мерцали вдоль тропинок и у беседок, на вершинах холмов и на просторах равнин, возле домов и вдоль берега узкой речушки, заполняя Долину и превращаясь в мерцающие точки на горизонте. Вблизи можно было разглядеть рядом с кострами людей и палатки.

— Смотри. — Габриэль почувствовал прикосновение к плечу. Это была Тина. — Вон он. Летит.

Она говорила шёпотом, склонив голову к его виску, и Габриэль чувствовал, как её волосы касаются его щеки.

Зеленоглазая и румяная, с золотыми кудрями, вечно убранными под голубую косынку. Она работала у них поварихой и, видимо, её знаменитая запеканка так приворожила алхимика, что спустя два года они поженились. Она была ласкова к Габриэлю, хотя тому часто казалось, что Тина больше любит своего ленивого и пушистого кота по кличке Ло.

Они оба замерли у окна, и люди замерли возле костров с бумажными фонарями в руках.

Тина тоже держала в руках фонарик.

— Выйдем на улицу? — предложила Тина, но Габриэль покачал головой.

Ему хотелось бежать за отцом, но тот спал после приступа, и потому не-волшебник не чувствовал магии праздника.

В чёрном небе появилась одинокая точка. Она приближалась, и свет становился ярче. Небо окрасилось сначала в фиолетовый, потом в пурпурный, потом стало прохладно-розовым. Тьма ночи постепенно сменялась сумерками, размывая границу между миром смертных и миром духов.

Тина распахнула окно, и ветер принёс в коридор запах гари и свежести. Альвион летел в вышине, укрывая землю тенью гигантских крыльев. Они двигались величественно и медленно, и каждый взмах сопровождался звуком, похожим на вздох.

Его вытянутую звериную морду покрывала мягкая белая шерсть, а пару витиеватых рогов обвивали цветущие лозы — издалека сложно было их рассмотреть, но Габриэль видел духа на иллюстрациях, поэтому запросто смог представить, как светятся кончики его рогов и как лиловые глаза с вытянутыми зрачками бесстрастно смотрят на суету под ним. Гигантские крылья плавно рассекали воздух, а тонкие хвосты изящно двигались, тревожа звёзды. У Альвиона не было лап, и казалось, он не летит, а плывёт над миром, неся на крыльях тайну его создания.

— Почему он не подлетит ближе?

Тина отвечала привычно мягко и ласково:

— Он же не хочет всех напугать.

— Это же дух, который помогал Богине создавать Тэо. Он добрый. Зачем его бояться?

— Но ты посмотри, какой он большой! Давай, загадай желание.

Мир вокруг был зыбким и призрачным. Габриэль ненадолго зажмурился, а потом и выпустил фонарь в небо. Следом за ним полетели сотни других. Множество мерцающих точек поднималось всё выше, а дух плыл, величественный и недосягаемый.

— Духи нас слышат, — произнесла над ухом Тина. — Добрых снов.

Ещё раз посмотрев на Альвиона, Габриэль побрёл к спальне отца. Коридор вновь заполнился светом: прямоугольники под ногами переливались фиолетовым, синим и серебряным, а с улицы раздавались радостные возгласы и смех.

Габриэль собрался тихо приоткрыть дверь, но внезапно услышал голос крёстного. Странно, что он не остался праздновать Ночь Белого Альвиона с семьёй. Значит, всё-таки развёлся и приехал сюда зализывать раны.

Не-волшебник приоткрыл дверь спальни.

На фоне серой стены Хорькинс в своём пёстром наряде выглядел как сувенир. Он рисовал себе под левым глазом голубую метку в виде спирали, пальцы сверкали кольцами, а статусную ленту, которую он носил вместо длинных волос, украшала вышивка золотом. Но сегодня он был совсем не в форме. Сидя на полу у кровати Раймона, он о чём-то рассказывал, время от времени прикладываясь к горлышку бутылки с вином.

«Подстреленный павлин», — подумал он и поморщился: непривычно было видеть громкого и болтливого Хорькинса таким жалким.

Когда Хорькинс поднялся, и, пошатываясь, направился к выходу, Габриэль спрятался за шторой. Он не умел утешать, а для шуток момент был неподходящий.

Как только шаги крёстного затихли в глубине дома, Габриэль зашёл к отцу и сел на пол возле его кровати, на то же место, где недавно сидел Хорькинс.

В спальне было темно, плотные шторы не пропускали свет с улицы. Отец выглядел усталым, как и всегда после приступов. Распущенные волосы падали на лицо неровными секущимися штрихами, трубки от носа тянулись за спину к кислородному аппарату. Без очков он выглядел непривычно и слишком молодо.

— Если хочешь, пойдём жечь костёр. Праздник в самом разгаре, — предложил он.

Габриэль посмотрел на кучи лекарств на столе и на тумбочке, на механизм, стоящий возле кровати, и покачал головой.

Он помог отцу надеть кислородную маску, нажал на кнопку и сел на пол возле его кровати.

Сколько ночей они провели вот так?.. За гудением механизма и шипением маски? Габриэль придерживал её, положив руку поверх тонкой жилистой руки. Он был готов сидеть так всю ночь, погружённый в мысли, слушая тревожные звуки аппарата и вдыхая горький запах лекарств.

Не-волшебник долго не подозревал о его болезни. Всё началось с безобидного ингалятора, который никого не встревожил — все знали, что Раймон с детства страдает астмой. Раньше ингалятор время от времени выглядывал из нагрудного кармана его платья, а потом стал появляться то в спальне на тумбочке, то на лабораторном столе. Раймон стал чрезмерно беспокоиться о том, как бы не забыть его сначала в длительную поездку, потом в поход до ближайшей торговой лавки. В каждой сумке лежал запасной. И в каждом комплекте одежды. Однажды кто-то из прислуги обнаружил целое ведро использованных баллонов, и тогда домочадцы забили тревогу.

На смену ингалятору пришёл рюкзак с канюлями, и это выглядело серьёзнее. Затем в комнате появилось небольшое устройство с пластиковой полупрозрачной маской. Потом ещё одно, с лекарственной жидкостью, пары которой нужно было вдыхать в определённое время. К устройствам добавились частые визиты в лекарню и вызов лекарей на дом. Но ещё до рюкзака с трубками, с появлением первых кровавых пятен на платке, Габриэль знал, что отец очень болен. Хотя пару лет назад всё не казалось таким серьёзным. Просто кашель, обострение детской астмы от экспериментов в лаборатории. Просто кашель, что может быть безобиднее?

Раймон сам выключил аппарат и повесил маску на спинку кровати.

— Прости, — начал он, но Габриэль перебил:

— Не нужно.

Не дав ему договорить, Габриэль продолжил:

— И если ты про изгнание, тоже молчи. Я знаю, что меня никто не бросает. Изгнание — не отказ от меня, а способ защитить от гнева Тэо. После обряда мы будем ездить друг к другу в гости. Я стану хирургом, женюсь, заведу детей и буду привозить их тебе на выходные.

Слово в слово он повторял то, что когда-то говорил ему отец. Так было легче. Лицо Раймона смягчилось. Он не стал ничего добавлять, не стал отчитывать за скандал на рынке, не стал второй раз извиняться за то, что не в состоянии пойти жечь костёр.

Пожелав отцу добрых снов, Габриэль вернулся к себе.

Окно в спальне было открыто, в комнате одновременно свежо от ночи и душно от гари. Небо тускнело, Альвион улетал.

Габриэль достал из-под подушки подаренный незнакомцем шар. Он так и не разобрался, что это за диковинка, и не решился говорить об этом отцу. Шар не был похож на игрушку — слишком тяжёлый, — но и не походил на магический артефакт. От него не исходило никакой энергии — даже будучи не-волшебником, Габриэль чувствовал силу заряженных предметов. Смешно и глупо: шар был настолько обычным, что от одного вида его бросало в дрожь.

Кто знает, вдруг тот чокнутый с рынка и правда был адептом из Чёрной Кобры. Изгнанникам после обряда выдавали жетон — удостоверение об изгнанничестве с гравировкой печати храма. Габриэль не помнил, чтобы видел его на юноше, и, по правде говоря, не особо его высматривал.

Сам незнакомец не походил на ученика Кобры. Он не выглядел отчаявшимся или обозлённым. От него исходила аура светлой печали, спокойствия и тепла, да и, не кривя душой, внешне он тоже был очень хорош. Последнее, конечно, не являлось аргументом «против» того, что он кобровец, но не отметить этого Габриэль бы не смог.

Габриэль не был настолько наивен, чтобы слепо верить в безгрешность облика, но он ни разу не слышал, чтобы вербовщики подсовывали жертвам золотые шары. Обычно это были записки, амулеты или зачарованные камни. Габриэль, как сын главы лиги по борьбе с тёмными магами, одним из первых узнавал о подобном.

Не-волшебник оставил шар на кровати и зажёг благовония на небольшом алтаре. Через девять… нет, уже восемь дней ему исполнится шестнадцать лет. Через восемь дней его увезут далеко от дома, он будет приезжать в гости и наблюдать, как с каждым годом ухудшается здоровье отца, пока однажды вместо приветственных объятий не упадёт на камень возле его могилы.

Альвион давно улетел. Долина дышала кострами — люди всё ещё веселились; обрывок моря вдалеке сливался с небом. Габриэль подошёл к окну и распахнул ставни, вскарабкался на подоконник, встал, держась за оконную раму, чтобы лучше видеть и костры, и посеребрённую лунным светом морскую гладь, и рощу, поднимающуюся по горе Кобры, и пурпурный, затухающий горизонт. Ветер тут же растрепал его волосы и согнал тревогу, как пыль.

В прозрачном воздухе плыли звёзды. По ночам они спускались с неба — прохладные и упругие сгустки света. В сказаниях говорилось, что звёзды — это души умерших и нерождённых. Звёзды редко давались в руки. Они были очень капризными, пели тонкими голосами, и их пение напоминало перекатывание звонких хрустальных осколков; звёзды исчезали к утру, а ближе к вечеру рождались заново. Они не спускались к земле, висели в воздухе или путались в кронах деревьев, сидели на них, как светлячки, пели о небе, о мире духов и о ветре, что трепал ветви. На Материке даже звёзды были другие — недосягаемые и холодные, как Белый Альвион.

«Я хочу исцелить отца любой ценой, даже если мне придётся для этого ступить на дорогу тьмы», — мысленно повторил Габриэль загаданное желание.

Он закрыл глаза и, стоя так, замер, поставляя лицо ласковым пальцам ветра. Скажи он желание вслух, родные его бы прикончили, а, если бы узнали, что Габриэль уже играл с тьмой, его бы вовсе отдали в храм на перевоспитание.

Это день, когда он сорвался на Хорькинса. Тогда всё не закончилось ругательством и неприличным жестом. Влетев в свою комнату, Габриэль ударил по стене кулаком, и вокруг него возник чёрный дым, который клубился, готовый слушать приказ. Воздух наполнился запахом смерти и сырой земли. Габриэль не испугался, он просто смотрел на него, и пожар в сердце медленно гас. Это был первый раз, когда он случайно призвал тёмную энергию.

Все остальные разы были намеренными.

Отец уверял, что тёмная энергия является исключительно разрушающей силой и не способна принести пользу.

— Но если представить, что болезнь — это враг, — спорил с ним Габриэль, — можно ли применить тёмную технику, чтобы её уничтожить?

— Даже не смей о таком меня спрашивать, — строго сказал отец.

А потом его сковал приступ кашля, и Габриэль поклялся себе больше никогда не заводить подобные разговоры.

Стоя на подоконнике, Габриэль сосредоточился на мыслях об изгнании, о болезни отца, и на кончике его пальца заклубился чёрный дымок. Не-волшебник играл с ним, перекатывая между пальцами, а потом за его спиной раздался странный хруст.

Не-волшебник обернулся и увидел, что шар, оставленный им на одеялах, дрожит, будто что-то изнутри него рвётся наружу. Габриэль слез с подоконника и подошёл к кровати. Он застыл, увидев на шаре скол, от которого по всему корпусу, как мелкая паутина, расползлись трещины. Кто-то или что-то пыталось пробраться наружу.

Твёрдая, как изначально казалось, оболочка раскололась прямо у него на глазах, точно яичная скорлупа. В шаре лежало что-то белое и гладкое, и оно шевелилось.

На всякий случай Габриэль вооружился ботинком. Из дырки в шаре показалась змеиная голова.

Чёрные глазки смотрели в разные стороны. Милая мордочка была больше похожа на плюшевую игрушку.

— Пип!

Змей издал совсем не змеиный звук. Габриэль так и замер с ботинком в руках, и на секунду ему захотелось ударить себя этим ботинком по лицу, чтобы убедиться, не сон ли это.

Белый змей неторопливо выползал наружу — маленький, не больше метра в длину. Он полз по кровати, ощупывая язычком смятые одеяла. Талисманы, развешенные на стенах, завибрировали и засветились.

Комната Габриэля была оснащена лучшей защитой, за которую отвечал отец, и, если бы змей представлял хотя бы незначительную угрозу, его бы разорвало на куски прежде, чем он успел выбраться из шара, но талисманы лишь отметили его потустороннее происхождение и погасли. Внутри осколков шара Габриэль увидел сложенный лист бумаги. Он медленно опустил ботинок и вытащил записку.

«Это твой фамильяр. Я в тебя верю».

Глава 3. Затворник вышел из дома!

Вера Габриэля в талисманы отца была безусловной. Если они не увидели в змее опасность, то и Габриэль перестал ждать подвох.

И записка, и осколки шара сами собой исчезли, не оставив следа.

Габриэль уселся на пол возле кровати. Змей полез под смятое одеяло, углубляя норку; его хвост торчал оттуда, как белый шнур, за который хотелось дёрнуть. Не-волшебник видел похожих змей в храме. Такие духи прислуживали высшим жрецам и магам, оттого и тех, и других в народе называли Змееносцами. Чем больше змей находилось в подчинении у Змееносца, тем больше у него было сил. К жрецам змеи тянулись сами, маг получал змей только после заключения контракта с тёмными силами; каждый змей давал жрецу или магу один случайный дар.

Но Габриэль не был ни тем, ни другим, и оттого всё казалось ещё более необычным. Змей выполз из-под одеяла и пополз к Габриэлю знакомиться.

— Ладно, ладно, — Габриэль потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями, — ты дух. Я понял, я не дурак.

— Пип, — тут же ответил змей.

— И ты вылупился из шара, который всучил мне…

— Пип.

— Он откуда-то знает моё имя…

— Пип.

— Не перебивай!

Габриэль поднялся с кровати, прошёл по комнате из стороны в сторону. Змей следил за ним, покачивался, показывал язычок и выглядел так, будто жил в этой комнате ещё до рождения Габриэля, и кровать эта принадлежала ему.

Не-волшебник сел за стол, потом встал, снова прошёл до окна и остановился, опершись о подоконник.

— Это какой-то бред, — сделал вывод он. — Я завтра же разыщу его и потребую объяснений.

— Пип! — воинственно согласился змей.

Габриэль обернулся на звук, а потом неожиданно для себя рассмеялся.

— Пип, — зачем-то повторил он. — Именно так я ему и скажу.

***

Ночью, пока Габриэль спал, маленький проворный дух навёл в комнате свой порядок. Перед сном Габриэль запер его в ванной, но змей каким-то неведомым образом выбрался, и утром вставая с кровати, Габриэль наступил босой ногой в кучу фантиков от конфет. Пол в спальне напоминал место побоища, только вместо павшей армии на нём лежали носки, ореховые скорлупки, письменные перья, баранки и комки пыли, похожие на дохлых мышей. Белый змей деловито нёс в пасти блестящий фантик. Увидев, что Габриэль проснулся, он издал вежливый «пип». Фантик выпал, змей тут же его поднял и положил Габриэлю под ноги, как подношение.

Сам змей выглядел так, будто его использовали вместо швабры.

Габриэль потерял дар речи.

Оставив фантик, змей пополз под шкаф, недолго чем-то шуршал и выполз с пыльным клубком белых волос. Его он тоже положил в кучу «сокровищ». Фантики блестели на солнце, как драгоценности. В миске на тумбочке таяли развёрнутые конфеты — под каждой образовалась шоколадная лужица.

Обычно в комнате Габриэля всегда был идеальный порядок. Кроме чтения, его часто можно было застать за уборкой. Он до блеска начищал окна и подоконник, несколько раз в день протирал книжные полки от пыли, подметал, чистил уборную, раскладывал статуэтки на столе и злился, если кто-то нарушал порядок предметов или сдвигал вещи. Габриэль замечал каждую мелочь и тут же пытался исправить. Его комната была единственной в доме, где Тина никогда не убиралась.

Когда шок отступил, Габриэль закричал:

— Ты что натворил?!

Он резко спустил ноги с кровати. Змей издал свой фирменный «пип» и выронил из пасти письменное перо.

— Эй!

Габриэль рухнул на пол и попытался поймать змея, но тот уполз под шкаф и пискнул оттуда.

— Отдай!

Габриэль сунул руку под шкаф. Их борьба продолжалась недолго. Змей несколько раз бойко, но беззубо укусил пытавшуюся схватить его руку. Габриэль вытащил его за хвост.

— Где перо? Куда ты его дел?

Змей показал язычок. Габриэль отпустил его и ещё раз ощупал пол под шкафом. Так ничего и не найдя, раздражённо вздохнул.

Это было самое странное утро в его жизни.

Змей был похож на забытый под диваном грязный носок, и Габриэль отметил для себя, что под шкафом тоже следует иногда убираться. Он набрал в ванну немного тёплой воды и пустил туда змея, а сам сел рядом, сложив руки на бортик. Змей плавал и ловил собственный хвост.

Дом Манриолей просыпался. Снова завыла сирена, в этот раз Габриэль даже не отреагировал. Послышались шаги, сирена смолкла, мимо комнаты прошли слуги, кто-то постучал, приглашая Габриэля на завтрак. Тот не ответил. Змей плескался в ванной и играл с пеной.

— Мы с тобой сегодня пойдём на рынок искать твоего хозяина, — вполголоса говорил Габриэль. — Потому что я не знаю, как объяснить случившееся отцу.

Габриэль помолчал, наблюдая, как змей пытается проглотить облачко пены.

— Он болеет, ты понимаешь? — почти шёпотом продолжил он. — Если он увидит тебя… я не знаю. Лучше не надо.

Змей в воде затих, поднял голову и посмотрел на Габриэля такими умными глазками, что на мгновение не-волшебнику показалось, будто его и вправду услышали.

— Ладно, вылезай. И не вздумай меня намочить.

С этими словами Габриэль вытащил змея из ванной и завернул его в полотенце.

***

Габриэль редко гулял один. В свои неполные шестнадцать лет он проводил всё время за книгами и покидал дом только тогда, когда ему нужно было съездить в храм или когда Тина посылала его за продуктами, поэтому сегодня, отправляясь на поиски незнакомца, он испытывал неясную тревогу. Змей был с ним, сидел у него под одеждой, чудо, какой послушный, Габриэль даже не ожидал.

Габриэль спускался с холма навстречу жёлтым крышам Долины и отводил взгляд от прохожих — каждый норовил поприветствовать сына Манриоля кивком или спрашивал, как себя чувствует его отец, а затем обязательно желал тому здоровья. Если бы эти пожелания хоть чем-нибудь помогали, Габриэль останавливался бы и выслушивал каждое, делая вид, что тронут заботой, складывал руки на груди, кланялся до земли и целовал её. Вот только пустые слова лишь сотрясали воздух, поэтому Габриэль даже не оборачивался.

Рынок встретил его тишиной.

Не было ни девушки с арфой, ни сувенирных палаток, ни шутов, жонглирующих сырыми яйцами. Мостовая была засыпана конфетти и уличным мусором.

Праздник Ночи Альвиона закончился. О вчерашней ярмарке напоминали только флажки, всё ещё висящие над опустевшей рыночной площадью. Неизменные прилавки с продуктами только готовились встречать покупателей. Торговец рыбой раскладывал замораживающие талисманы на своих сверкающих льдом чанах.

— Простите, — Габриэль обратился к нему, — вы не видели юношу? Коричневый плащ-накидка, волнистые волосы ниже плеч, глаза карие, обездарен?

— Не видел, — не отрываясь от талисманов, сказал продавец. — Либо покупай, либо не задерживай покупателей.

Габриэль расспрашивал и других, но поиски не увенчались успехом. Обойдя рынок, он отправился обходить жилые районы, и с каждым «нет» надежда всё больше гасла.

Под конец дня Габриэль купил бумагу и написал объявления о найденном змее с просьбой связаться по личному номеру амулета — на всякий случай он указал запасной, тот, которым давно не пользовался.

Подумав об амулете, он поморщился. Наверняка отец уже сто раз пытался связаться с ним, а амулет Габриэля в этот день, как назло, остался дома.

***

С закатом солнца Габриэль вернулся домой.

— Где ты был целый день? — Тина встретила его у дверей, сняла с него верхнюю накидку и повесила её на крючок. — Сказал, что вернёшься к обеду, а сам?

— Да ладно тебе, — послышался голос отца из кухни. — Затворник вышел из дома! Ему памятник нужно поставить, а ты ругаешь. Но амулет мог бы взять. Ты же знаешь, я не стал бы строчить каждые пять минут.

Габриэль помыл руки и прошёл на кухню. Это была одна из двух кухонь их дома, та, что поменьше. Она встретила запахом супа и котлет. На подоконнике за персиковыми шторами прятались комнатные растения Тины, за которые часто влетало её любимому нахальному рыжему коту по кличке Ло. На варочной панели закипал чайник. Где-то в глубине дома Габриэль услышал, как напевает Хорькинс. Обычно раздражающий звук показался Габриэлю родным.

Все семейные ужины проходили здесь, а гостевой зал с большим столом и камином обычно оставался пустым и холодным.

— Садись, — распорядилась Тина, уже накладывая Габриэлю картошку. — Давай угадаю: амулет опять валяется на столе?

— На кровати.

Отец оторвался от газеты и выразительно поднял брови.

— Какое важное уточнение.

Очки были спущены на кончик носа. На столе возле его тарелки с ужином сидели две новые фарфоровые уточки — пополнение его коллекции.

Взглянув на них, Габриэль усмехнулся.

Маленькие и жёлтые, они продавались в каждой лавке с безделушками. Уточка-рыболов, уточка-лекарь, уточка-таролог… но любимой была, конечно, уточка-алхимик — в звёздной мантии и с колбой на клюве. Все они хранились на его рабочем столе возле папок с важными документами. Раймон был достаточно взрослым, чтобы позволить себе коллекционировать всякую дребедень. О том, что это дребедень, он заявлял с преувеличенной гордостью.

«Новичками» оказались уточка-воин с мечом под крылом и уточка-учёный в круглых очках и с книжкой.

— Ты нанял новых работников и даже не предупредил меня? — спросил Габриэль.

Раймон, оторвавшись от чтения, улыбнулся. Стёкла очков отразили огонёк лампы, мерцающей на столе.

— В отличие от тебя, они хотя бы не собирают фантики возле кровати. Твои конфеты растаяли. Я их выбросил.

Габриэль хотел было возмутиться и сказать, что он никогда не устраивал беспорядка и вовсе не понимает, о каких фантиках идёт речь, но потом внезапно вспомнил, что змей, который всё ещё прятался у него под одеждой, сегодня утром собрал целую гору «сокровищ». Почувствовав, как к щекам прилил жар, Габриэль уткнулся в тарелку.

Немного позже на кухню пришёл Хорькинс, принеся с собой запах бумаг и вина. Его роскошный наряд на фоне скромной кухни Манриолей выглядел неуместным, но сам Хорькинс выглядел бодрее, чем вчера, однако, взглянув на тёмные круги у него под глазами, Габриэль удержался от язвительного замечания.

— Вот он, явился, — сказал Хорькинс, садясь напротив Габриэля за стол. Тина тут же подала ему тарелку супа. — Мог бы хотя бы предупредить, что задержишься. Или на улице снесли все будки для связи? Отец волновался.

— Виноват.

Габриэль принялся за еду.

За ужином шли привычные разговоры: о ценах, о лаборатории, о новых поставках жидкости для устройств, выслеживающих магов, о котлетах, которые пережарились.

Когда на время повисла пауза, Габриэль кашлянул, привлекая внимание, а потом спросил, обращаясь сразу ко всем:

— Где-то в Долине живёт молодой господин. Мой ровесник. Коричневая накидка, волосы чуть ниже плеч, карие глаза. Обездарен, — Габриэль повторил слово в слово всё то, что говорил каждому встречному. — Никто его, случайно, не видел?

За столом повисла тишина.

Тина беззвучно опустила ложку в тарелку, Хорькинс поперхнулся, а Раймон поднял глаза и посмотрел на сына без привычной улыбки.

— Ты что, разговаривал с обездаренным?

— Нет! — соврал Габриэль и почувствовал, как кожа лица снова горит. Он быстро облизнул пересохшие губы и затараторил: — То есть да. Вчера на рынке я видел одного господина. Он сказал, что уже прошёл обряд изгнания, а я спросил, каково оно. Я ведь тоже скоро уеду! Мне хотелось узнать что-то из первых уст. Не из репортажа, не от взрослых, кто был давно изгнан, а от ровесника! У меня ведь нет знакомых не-волшебников. Те, кого вы называете «безопасными», либо в два раза старше, либо такие маленькие, что и говорить не умеют! Он не из Кобры! Он не сказал ни слова о тёмной магии. Он спас меня от толпы, где все меня затолкали, когда папа ушёл за пахлавой!

— Раймон! — ахнула Тина, перебив эту пылкую речь. — Тебе нельзя сладкое! Ты что, ел пахлаву?

Раймон, ещё секунду назад смотревший на Габриэля, перевёл взгляд на Тину, и выражение его лица стало почти мальчишечьим:

— Нет. Да. Чуть-чуть! — выпалил он, а потом быстро взглянул на Габриэля, мол, «сладости обсудим позже», и спросил: — Тот молодой господин… он ничего тебе не давал?

— Он не давал мне пригласительный в Кобру, — сказал Габриэль. — Не давал талисманы, записи и координаты. Отец. Я знаю правила. Если бы я заподозрил, что что-то не так, я бы сразу ушёл.

Габриэль помолчал ещё немного, а потом повторил свой вопрос:

— Так вы его видели?..

Глава 4. Неудачный поход за книжкой: Ворона и Лысый против Принцессы.

После ужина Габриэль устроился на подоконнике, между рамой и горшком герани, с книгой-пособием для волшебника с даром контактёра: «Классификация фамильяров. Способы договора с духами».

Контактёрами называли волшебников, чей дар состоял в умении общаться с духами. Нередко контактёры становились фамильярщиками: к человеку этой профессии можно было обратиться с просьбой завести духа-помощника.

Змей ползал, заглядывая в каждый угол в поисках своих драгоценностей, но все они были выброшены. Змей не отчаялся и начал собирать новую коллекцию. Он выдвинул нижний ящик комода и принялся рыться в аккуратно сложенном белье в поисках подходящей пары носков.

«Фамильяр — дух-помощник волшебника, — читал Габриэль. — Фамильяры в отличие от свободного духа их привязываюся к человеку и не могут существовать без него. Каждый фамильяр выполняет определённую функцию: коты оберегают волшебника от стороннего магического воздействия, вороны…»

Габриэль быстро пробежался взглядом по тексту, пытаясь найти что-то о змеях, перелистнул страницу, другую, но так ничего и не нашёл.

«Как договориться с духом о временном сотрудничестве».

«Какой фамильяр поможет выследить нечисть».

«Ритуалы для новичков».

И ничего, совсем ничего о змеях!

Габриэль захлопнул книгу.

— Эй, Пип, — окликнул Габриэль змея, который с гордым видом тащил под кровать уже третий носок.

Змей выронил его из пасти и тут же откликнулся:

— Пип!

— Тут в книге говорится, что хозяин может дать имя своему фамильяру. Я не знаю, как тебя звал твой прежний хозяин, но, пока ты со мной, будешь отзываться на Чака. Понял?

Змей не ответил. Он поднял носок и унёс его под шкаф; спрятав его там, пополз обратно. Габриэль спрыгнул с подоконника, обогнал змея и плюхнулся на ковёр, подперев ящик комода спиной.

— Всё, охота окончена. Я не для того стирал носки, чтобы ты строил из них гнездо. И те, что ты украл, я всё равно заберу.

Чак издал возмущённый писк, и Габриэль вздохнул.

— Пожалуй, нужно будет купить тебе какую-нибудь игрушку…

Он с трудом выгреб носки из-под шкафа. Отложив их в сторону, Габриэль открыл книгу и ткнул пальцем в описание классификаций духов. Чак посмотрел, куда указывал Габриэль, будто и правда во всём этом разбирался.

— Вот. Видишь? Кошки, вороны, крысы, мотыльки… а змей нет. Змеи есть только у жрецов и магов, но это… это другое. Ты не похож на них. Змеи жрецов все в рунах, я видел.

Чак посмотрел на текст с вниманием, и от этого сосредоточенного выражения на змеиной мордочке уголки губ Габриэля дрогнули.

— Может быть, тот ненормальный был твоим хозяином и от тебя отказался?.. — спросил Габриэль сам себя. — И теперь ты крутишься возле меня, потому что думаешь, что я — это он?

Чак издал привычное «пип», и Габриэль чуть слышно хмыкнул, прислонился затылком к комоду и запрокинул голову. Под потолком качались подвешенные на нити бумажные журавлики.

На ощупь Габриэль взял с комода свой амулет и вошёл с него во всемирную сеть, но все облачные архивы, имеющиеся в свободном доступе, не давали никакой информации, а те, что выглядели полезными, требовали печать-пароль. Габриэль погасил проекцию экрана и отложил амулет.

— Я не знаю, что с тобой делать, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Если бы я только мог попасть в место, где хоть что-то смогу прочитать о тебе…

Габриэль насмешливо начертил в воздухе формулу телепортации, и из кончиков пальцев брызнул свет. Он застыл в воздухе, сохраняя форму магического рисунка — объёмный, прохладный, упругий, — и, набрав яркость, ослепил своего творца.

В ту же секунду Габриэль оказался в странном полутёмном помещении.

Перемещение произошло так быстро и неожиданно, что Габриэль ничего не почувствовал. Он плюхнулся на пятую точку и несколько минут сидел, пока глаза привыкали к полумраку. С четырёх сторон его обступали высокие стеллажи с книгами; запах бумаги и пыли щекотал ноздри. Белый хвост змеёныша скрылся под одним из стеллажей. Чака не смутила внезапная телепортация.

Габриэль взглянул на руки. Он привык видеть свет лампочек, но то странное свечение не шло с ним ни в какое сравнение. Это было невозможно, неправильно, ведь такого не должно быть у не-волшебников, но оно вспыхнуло точно так же, как у отца. Зачем-то Габриэль снова попытался исполнить формулу, но руки тряслись так, что у него ничего не вышло.

Он встал, отряхнулся от пыли и, подняв голову, позабыл обо всём.

«Всё о фамильярах-змеях», — гласила табличка над стеллажом. Буквы были написаны старинным витиеватым шрифтом, который Габриэль прочитал не с первого раза. На полках теснились книги — потрёпанные, старые и относительно новые, в глянцевых ярких обложках, запертые на замки и посаженные в клетки, будто преступники, огромные — Габриэлю по пояс, и крохотные — с ладонь. Не-волшебник забыл, как дышать, поперхнулся воздухом и закашлялся.

На одной из полок стояла пыльная лампа. Габриэль разобрался, как она включается, схватил первую попавшуюся книгу и вскрикнул. Обложка обожгла пальцы, точно раскалённая сковорода. Это было какое-то защитное заклинание. Кожа покраснела, как от ожога, и Габриэль подул на ладони. Книга упала на открытом развороте, где слева был текст, а справа — изображение змеи, очень похожей на Чака.

«Как призвать подзывную змею. Пособие для тёмных контактёров», — гласил заголовок.

Габриэль тотчас забыл обо всём.

Он снова попытался схватить книгу, но та опять обожглась, поэтому Габриэль встал на четвереньки и принялся читать. Страницы, хвала Богине, не жглись.

В книге говорилось о том, чего Габриэль никогда не слышал даже от отца.

Подзывная змея.

Оказалось, такой дух мог наделить любого не-волшебника одним даром. Это не защищало обездаренного от природных катастроф и не отменяло изгнание, но позволяло почувствовать, каково это — быть волшебником. Такие же змеи были у жрецов и магов, но они сами выбирали себе хозяина. Подзывного змея для обычного человека можно было получить только с помощью фамильярщика, работающего на тёмных магов.

Книга предупреждала, что призыв змеи наказуем по закону Тэо, так как обладание таким фамильяром может разжечь в не-волшебнике желание обрести силы и подтолкнуть его пойти в Кобру. И теперь Габриэль понял, почему в его книге и в сети не говорилось о подзывных змеях.

Теперь всё стало на свои места: Чак обладал даром телепортации, а Габриэль, исполняя формулу, подумал о библиотеке, посвящённой фамильярам-змеям. Так его мысли и энергия змея привели его в это место — чуть ли не единственное в мире, где было то, что ему нужно.

«Мы прибегаем к услугам фамильярщиков, чтобы соблазнить изгнанника и показать ему прелести волшебства. Это увеличивает шанс на то, что однажды, вкусив Искусство, не-волшебник захочет колдовать без вспомогательного элемента».

От текста исходило что-то дурное. Габриэль не мог сказать, что именно, но чем дольше он читал, тем сильнее ему хотелось захлопнуть книгу.

Но получить ответы было важнее.

Габриэль сунул руки в рукава и вновь попытался взять книгу. Пальцы кололо, но эта боль оказалась терпимой. Он сел в кресло и провалился сквозь буквы в реальность иных миров, змей и тайн тёмной магии — быстрее, чем произошла телепортация.

«…счастлив тот человек, что продал душу Топям в обмен на покорных слуг. Чем сильнее новоизбранный маг, тем больше даров он получит».

«Силён тот маг, у кого есть змея. Силён тот изгнанник, у кого есть змея, ибо змея приведёт его в Кобру и, пройдя ритуал, изгнанник не будет изгнан, так как обретёт свою Силу и получит слуг. Жалок тот жрец, кому змеи достались за творение блага в ущерб себе. Велик тот маг, кто принёс в жертву любовь».

Габриэль вставал, хватал с полки книги, пролистывал, выхватывал информацию и ставил на место. Разум блуждал где-то за ровными рядами букв, тело же изнемогало от усталости. Время словно замедлилось. Габриэль был уверен, что не покинет этого места, где бы оно ни находилось, пока не прикоснётся к каждой книге, не прочтёт из каждой хотя бы несколько строк. За какую бы книгу он ни брался, в каждой звучал тон пропаганды, восхваление магов и унижение всего остального.

«Каждая змея — это часть души человека, его заблудший дар, который не смог воплотиться вместе с носителем».

Габриэль поморщился, представив, что его собственный дар при рождении отделился от него и теперь пребывает где-то в мире духов в облике змея, а может, пресмыкается перед магом или жрецом, или его призвал фамильярщик и заставил служить какому-нибудь богатому снобу.

В помещении не было ни часов, ни окон, чтобы определить, сколько времени Габриэль здесь находится. Только книги, стеллажи, кресло и лампа. Габриэлю казалось, что прошло несколько минут. Когда он поднялся с кресла, чтобы поставить очередную книгу на полку, голова закружилась, и он рухнул обратно. Ломота в шее и плечах вернула его в реальность. Сколько времени он здесь провёл?..

Ко всему прочему Габриэль допустил ужасную мысль, что отец, скорее всего, был прав: тот юноша на рынке подсунул Габриэлю билет в Чёрную Кобру — подзывную змею, — чтобы Габриэль почувствовал, каково это — иметь силы волшебника.

От этой мысли стало не по себе. Габриэль посмотрел на пыльного Чака, что выполз из-под стеллажа, и почувствовал отвращение. Это был чужой дар, обернувшийся змеем и навязанный ему незнакомцем.

Видя, что хозяин собирается уходить, змей заполз под его одежду и устроился там, высунув голову из воротника Габриэля. Пыльный и глупый. Габриэль вздохнул. Ну разве на него можно было сердиться?.. В конце концов, дух был не виноват.

Габриэль обёрнутым рукавом взял книгу и поставил её на полку, но в последний момент рука дрогнула и замерла. Он воровато огляделся и спрятал книгу во внутренний карман одеяния.

Нужно было уходить. Габриэль мог применить формулу и переместиться обратно, но в крови взыграло юношеское любопытство, и не-волшебнику захотелось узнать, где он находится. Не то чтобы он не догадывался — ему хотелось взглянуть на место, о котором он столько слышал.

Тихонечко. Одним глазком.

Габриэль отыскал дверь и выглянул в коридор.

Навстречу ему не вылетели привидения, и воздух пах не смертью, а тушёной капустой. Пол устилал бордовый ковёр, на стенах висели изящные держатели факелов, которые оплетали искусно сделанные чёрные кобры. По обе стороны коридора находились тяжёлые резные двери, пронумерованные табличками с объёмными цифрами, как в общежитии.

Габриэль вышел, прикрыв за собой дверь, и обернулся, чтобы взглянуть на неё. Взгляд упал на табличку:

«Библиотека».

Такая обыденность для столь ужасного, судя по бесконечным рассказам, места. Габриэль даже слегка удивился.

Буквы были витиеватые, написанные на старинный манер, а рядом с дверью висела цепь — выключатель света, с гравировкой известной фирмы.

Руки горели. Не-волшебник взглянул на них и испугался, увидев ожоги и раны на ладонях. Вместе с пониманием того, что случилось, пришла жгучая боль. Он так увлёкся, что, хватая книги одну за другой, не заметил, как сжёг ладони. Пальцы едва шевелились, и теперь обратная телепортация была под вопросом.

— Эй, ты! — раздался голос неподалёку.

Габриэль обернулся и увидел выглядывающего из-за одной из дверей подростка. Он был похож на встрёпанную ворону — желтоглазый и черноволосый. Бледный и такой веснушчатый, будто забрызганный хной. На его плечах висело большое и кое-как подшитое тёмное платье с красными вставками по бокам, а на шее болтался мешочек-амулет. Воронам нравятся безделушки, наверное, поэтому вдобавок к амулету юноша носил пирсинг: два колечка в хряще уха и полумесяц в брови. Особенно ярко смотрелся камень на гвоздике в крыле носа: он застыл, как маленькая капелька крови, которая не стекала.

Следом за Вороной из-за двери высунулся ещё один парень: рыжий, на вид чуть старше. Его щёки покрывали прыщи, нос был картошкой, а кудри выглядели как парик или как шапка — до того нечёсанные и свалявшиеся. В отличие от Вороны, платье Рыжему было по размеру. На его груди сияла вышитая золотыми нитками кобра.

— Ты кто? Мы тебя здесь не видели, — сказал Рыжий.

Страх улетучился. Это были всего лишь обездаренные подростки. Отбросы общества, отчаявшиеся мальчишки, пришедшие в Кобру в надежде, что хоть где-то смогут обрести силы.

— Ты новенький? — спросил Ворона.

Двери стали приоткрываться, ещё несколько мальчишек выглянули из комнат. На всех были надеты одинаковые платья с красными вставками, и у пары-тройки ребят на груди были вышиты кобры. Кто-то шептался, кто-то звал соседей, будто появление Габриэля было каким-то важным событием.

— Оглох? — спросил Рыжий.

— А может, без языка, — предположил Ворона.

Он вышел вперёд, обошёл Габриэля, оглядывая его с ног до головы, и, конечно, не оставил без внимания длину его волос.

— Уж не принц ли снизошёл до рабов? — Ворона шутливо поклонился Габриэлю, согнувшись пополам.

— Смотрите, к нам принц пожаловал! — зашуршал коридор.

Габриэль не успел опомниться, как его замкнули в кольцо.

Несколько мальчиков разом отвесили издевательские поклоны. Началась бессмысленная суета, и Габриэль почувствовал себя товаром, выставленным на витрине лавки с диковинками. Рыжий толкнул Ворону вперёд. Габриэль успел заметить, как тот подобрался, и спина его напряглась. В проёме двери показался ещё один кобровец — долговязый, безбровый, лысый, с серым лицом. Взгляд его светлых глаз казался таким тяжёлым, что даже Габриэлю неприятно было смотреть.

При его появлении Ворона ещё сильнее стушевался и сунул руки в карманы, выпятил грудь, будто пытаясь казаться выше, и заявил:

— На Манриоля похож.

Кобровцы опять зашептались. Кто-то кого-то пихнул локтем под рёбра, кто-то попросил не толкаться.

— Раймон Манриоль? — спросил мальчик справа.

— Нет, его сын. Как его там… Ты ведь он?

Он поднял взгляд, а потом покосился на соседей по комнате, будто ожидая их одобрения или поддержки, но те молчали и, не отводя глаз, наблюдали за ним. Габриэль выдержал паузу, достаточную для того, чтобы Ворона снова покосился на соседей и неловко переступил с ноги на ногу, а потом не-волшебник присвистнул:

— Ты из гнезда, что ли, выпал?

Он сам чуть не вздрогнул, когда коридор грянул хохотом.

Ворона не ответил на колкость: он захлопал ресницами, похожими на паучьи лапки, и замер с открытым ртом. Его веснушчатое лицо покраснело, и щёки стали похожи на битые яблоки. Губы Лысого едва заметно дрогнули — то ли в презрении, то ли в улыбке.

— Какая разница, чей я сын, — продолжал Габриэль, — мои родители хотя бы не каркают.

Коридор вновь грянул, и не-волшебник понял, что, кажется, не просто описал образ кобровца случайным словом, а дал ему кличку, которую все одобрили. Белки глаз Вороны сделались красными.

— Придурок! — заорал он и бросился с кулаками на Габриэля.

Удар пришёлся в грудь, прямо туда, где лежала украденная книга. Её обложка была очень плотной, и удара Габриэль не почувствовал, лишь по инерции сделал шажок назад. А вот Ворона вскрикнул и зашипел, потряс рукой и попытался распрямить скованные болью пальцы. Кобровцы не знали, что у Габриэля была припрятана книга, и то, как легко тот выдержал удар, произвело впечатление.

— Август, ты руку себе не сломал?

— Да какой же он Август? Это Ворона!

— Ха-ха, да куда тебе драться с такими птичьими лапами!

Над Вороной потешались даже его соседи по комнате.

— А я всё думал, на кого похож! — смеялся Рыжий. — Собираешь всякую дребедень, вешаешь на стену блестяшки, и кровать твоя выглядит как гнездо. И правда Ворона!

На глаза Вороны, которого, как выяснилось, звали Августом, навернулись злые слёзы.

— Рот закрой, а то я тебе челюсть сломаю!

— Это своей-то лапкой?

Эти двое уже собирались сцепиться, и кобровцы затаили дыхание, предвкушая драку, но Лысый внезапно шагнул вперёд, отпихнув Ворону к стене.

— Умолкли, — внезапно приказал он, поднимая ладонь.

Смех разом стих. Кобровец был не просто лысым — у него не было ни ресниц, ни бровей, а глаза были мутные, будто окна в заброшенном доме.

— Ты чья будешь, принцесса? — обратился главарь к не-волшебнику.

Эта кличка не дала того же эффекта, что кличка Августа. Как оказалось, в этой компании поставить себя не представляло особой сложности. Все молчали, ожидая, что сделает Габриэль: продолжит паясничать или струсит.

Лысый был выше него на целую голову и на пару лет старше. Он наверняка владел какими-то запрещёнными техниками. Причём, судя по поведению остальных, он был кем-то вроде главы этой шайки. От таких можно было получить либо информацию, либо по шее.

Благо, Габриэлю ничего не пришлось отвечать на «принцессу», Лысый сам продолжил разговор:

— Куришь?

Вопрос-ловушка — Габриэль сразу это просёк, поэтому ответил:

— Только когда угощают.

Скажи он «да», Лысый мог рассмеяться: «Ну вот сам и угощай»; а если «нет», то его бы вынудили выкурить какую-нибудь местную дрянь на смех публики.

Губы Лысого растянулись в улыбке. Он издал что-то вроде «Ха!», прислонился спиной к стене и сунул руки в карманы. Посмотрел на Габриэля сверху вниз и сплюнул прямо на пол.

— Так принцессы нынче не паиньки?

Габриэль в свою очередь тоже постарался выглядеть расслабленным. Он смотрел на Лысого, как на жука, ползущего по стене, с таким видом, будто размышлял: дать ему добраться до верха или прихлопнуть. Но за всем этим показным равнодушием тлела тревога, и Габриэль ни на миг не переставал прокручивать в голове варианты побега.

— Принцессы дома сидят, а не шляются по Башням запретной магии. Встретишь принцессу — передавай привет, — сказал Габриэль.

Лысый вновь издал своё «Ха!», а улыбка сделалась шире, став почти что кошачьей. Кобровцы вновь зашептались, но главарь больше не делал им замечания, лишь свысока наблюдал и наслаждался спектаклем. Из перешёптываний Габриэль услышал, что его зовут Шалари.

Когда гул усилился, Шалари с ленцой махнул на мальчишек и наклонился, уперев руки в колени, уставился на Габриэля этими своими бесцветными глазами так, будто хотел вытащить из него всю душу, препарировать её и обследовать.

— Кто тебя привёл?

Габриэль не понял вопроса.

— Сюда так просто не попадают, — продолжал Шалари. — Кобра защищена магическим полем, пройти сквозь него невозможно, и лес кишит всякой дрянью. Наши люди сопровождают гостей. Вот я и спрашиваю: кто?

Для главаря Шалари держался достойно. Он объяснял с терпеливой сдержанностью, когда другие на его месте давно скатились бы до подколов.

— Вроде, я здесь один, — сказал Габриэль. — Или ты видишь здесь кого-то ещё?

— Телепортировался, — это был не вопрос.

Шалари не стал развивать эту тему или ударяться в паясничество. Телепортацией можно было всё объяснить: вербовщики иногда подсовывали обездаренным специальные талисманы. Шалари кивнул куда-то вниз:

— Где руки обжёг?

— Отцу помогал.

— Значит, и правда Манриоль?

— Какая разница?

— И правда. Раз ты здесь — разницы никакой.

Кобровцы внезапно засуетились, и Шалари отвлёкся, посмотрев в конец коридора. Его светлые глаза сузились, а срачки уменьшились до маковых зёрен.

К ним подходил мужчина. Шелест его одежд тонул в густой тишине. Габриэль вдруг понял, что стоит один посреди коридора, а остальные, даже лысый главарь, прильнули к стене. Свет факелов выхватил золотых змей, вышитых на тёмно-синем подоле его наряда. Змеи извивались, пытались сползти вниз, но пояс удерживал их за хвосты.

— Добрый вечер, профессор Квилл! — грянул нестройный хор голосов ещё до того, как маг приблизился к ним.

Услышав это имя, Габриэль сощурился и сглотнул; кадык дёрнулся, ресницы дрогнули, отбросив на щёки тени. Рядом с ним стоял не очередной сбежавший в башню тьмы не-волшебник — это был сам глава Чёрной Кобры, первый маг во всей истории магов, слухи о жестокости которого ходили по миру задолго до рождения Габриэля.

Сэликен Квилл.

Главный враг Раймона.

— Шалари, — обратился Сэликен к лысому главарю. Голос мага был спокоен, как вода в глубоком озере. — Кто он?

Шалари вежливо поклонился.

— Габриэль Манриоль, профессор. Сын… того самого.

Сэликен внимательно посмотрел на Габриэля и кивнул.

Габриэль видел Сэликена всего пару раз в сети. Не потому, что изображения были недоступны, — он просто не интересовался. Образ мага в его голове был всегда один и тот же и распространялся на всех: иссохший, обозлённый на мир человек с измученным бессмертием взглядом, с тонкой синюшной кожей и обязательно в чёрном плаще с капюшоном. Но Сэликен больше походил на хранителя музея, чем на главу Чёрной Кобры. Именно такая ассоциация возникала при взгляде на его мягкие черты: светлые кудрявые волосы, зачёсанные к затылку, плавный изгиб бровей, губы, сложенные в полуулыбке. Ему было между тридцатью и сорока, и пахло от него не могилами и сырым мясом, а чаем и пылью книг.

— Значит, Габриэль, — наконец обратился к Габриэлю Сэликен. — Красивое имя, тебе очень подходит.

Волосы мага не доходили даже до плеч, и статусной ленты на лбу повязано не было, но от каждого жеста и слова исходила уверенная, не кричащая власть. Этот человек бросал вызов даже такому ничтожному правилу мира.

— Ход к башне охраняют мощные заклятия и ловушки, без проводника сюда не войти. Кто тебя привёл?

— Добрый вечер, господин маг, — вместо ответа прошелестел Габриэль, но не поклонился.

По правилам этикета первым кланялся незнакомцу тот, чьи волосы или статусная лента короче. По статусу, Сэликен, несомненно, считался выше, и первым поклон должен был сделать Габриэль, но не-волшебник не собирался угодничать только потому что Сэликен решил бросить вызов всем правилам и остриг волосы по плечи.

Кобровцы вновь зашептались.

— Тихо.

Сэликен выставил ладонь, призывая их к тишине. Маг повернулся к Шалари:

— Говори.

— Молодой господин телепортировался сюда, — с поклоном ответил тот. — Предполагаю, что с помощью нашего талисмана.

— Достаточно, — перебил Сэликен и перевёл взгляд на Габриэля. — Надеюсь, они тебя не обидели? Следуй за мной.

Габриэль и Сэликен спустились по винтовой лестнице, освещённой факелами, и оказались в другом коридоре. За узкими незастеклёнными окнами плыл седой и мутный туман. Его щупальца заползали в коридор, стелились по ковру и оплетали дверные ручки на противоположной стороне. Габриэль проходил сквозь щупальца, разрывая их, а за его спиной они снова срастались. Габриэль задержался, чтобы разглядеть змею, обвивающую настенную подставку для факела, но та вдруг шевельнулась и открыла глаза. Габриэль плотнее укутался в мантию и ускорил шаг.

Сэликен открыл большую старинную дверь и пропустил Габриэля вперёд. Едва переступив порог, не-волшебник тут же увидел огромное окно. Оно располагалось напротив широкого, заваленного свитками стола, и занимало всю стену. За стеклом стоял плотный туман, равнодушный к хрупкому отражению гостя — длинноволосого мотылька, пойманного в клетку массивных шкафов и выцветших портретов в помпезных рамах. Старый камин молчал, из его жерла тянуло холодом. В небольшом закутке притаилась кровать, аккуратно застеленная и одинокая. Она пряталась от всего мира за плотной тёмно-зелёной шторой; в чёрном проёме за ней с трудом угадывались силуэты подушек и раскрытой книги. Габриэль вгляделся в полумрак и увидел за шторой руку скелета. Рука ему помахала.

Дверь закрылась с мягким хлопком.

— Располагайся, милый.

Габриэль бросил ещё один взгляд на штору. То, что «помахало» ему, оказалось тенью ловца снов, качнувшегося от сквозняка. По комнате разлился горьковатый аромат чая. Сэликен поставил чашки на стол и сам сел в одно из двух кресел с бронзовыми вставками, повторяющими завитки на рамах портретов.

Габриэль не сделал попытки сесть.

— Я случайно нарушил ваш покой. Прошу прощения, но мне нужно идти.

Сердце билось где-то в горле. Перед глазами уже возник образ отца: мягкий, усталый, с выбивающейся из тонкой косицы прядью. Наверное, он уже перевернул всю Долину, разыскивая пропавшего сына.

Единственное, что удерживало Габриэля от позорного бегства, — страх, что маги ополчатся против отца, как несколько лет назад, когда Раймон едва выжил в битве.

Габриэль ожидал, что Сэликен в лучшем случае скажет что-нибудь неприятное или преградит ему путь, но маг взял с подноса чашку, сделал глоток и кивком указал на дверь.

— Всего доброго.

Габриэль, сам того не ожидая, бросил быстрый взгляд на дверь, будто та могла его укусить. Дверь была чуточку приоткрыта. В коридоре царил полумрак, кобровцы разошлись по комнатам. Сэликен улыбнулся уголками губ.

— Все вы оказываетесь здесь «случайно», — сказал он, ставя чашку на стол. — Кто-то уходит, кто-то остаётся. Личный выбор каждого, знаешь ли. Ты сделал свой, когда заглянул.

А потом он вдруг протянул руку ладонью вверх.

— А ну давай-ка её сюда, воришка.

Речь шла о книге, которую Габриэль припрятал под одеждой. Через ткань заклятье не жгло, и не-волшебник успел о ней позабыть.

Он завернул руку в рукав и покорно вытащил книгу из внутреннего кармана. Сэликен взял её, не боясь обжечься, усмехнулся и покачал головой.

— «Подзывные змеи». А говоришь, что случайно. Знаешь, как здесь наказывают за воровство? — Сэликен испытующе замолчал, а затем протянул книгу обратно. — Никак. Возьми. Она твоя. Больше не обожжёт, заклятие снято.

Габриэль спрятал руки за спину, но от взгляда Сэликена не ускользнули кровавые корки на его воспалённых ладонях. Маг покачал головой, будто перед ним стоял ребёнок, разбивший коленку.

— Ещё и руки себе обжёг. А взглянуть на ранку ты мне, конечно же, не позволишь.

Книгу он положил на край стола.

— Так откуда у тебя талисман телепортации? Подобрал на улице? Дали наши? Знаешь, милый, если ты будешь молчать, у нас не получится разговора.

— Я не хочу разговаривать, — наконец произнёс Габриэль. — Я хочу домой.

— Так кто тебя держит? — Сэликен негромко рассмеялся и снова кивнул на дверь. — Либо иди, либо садись пить чай. Впрочем, если тебе хочется помолчать, давай помолчим.

В комнате стало тихо. Сэликен уже не смотрел на Габриэля, он медленно пил чай из своей чашки, и тишина в комнате стала душной. Габриэль пошевелил пальцами; корки на ладонях потрескались, из них засочилась кровь. Формула могла сработать не так, как нужно. Было бы желательно хотя бы размочить кожу перед телепортацией.

— Мазь от ожогов в нижнем ящике стола, — сказал Сэликен, не ожидая ответа. Помолчав ещё немного, он продолжил. — Твой отец ведь не знает, где ты. Он постоянно занят работой и не замечает, как сильно ты по нему скучаешь.

Габриэль резко вскинул голову: слова мага ударили точно в цель.

— Вы не имеете права! — с жаром выпалил он. — Вы ничего не знаете!

— Не знаю, — с понимающей улыбкой согласился Сэликен. — Но смею предположить: ты пришёл сюда не по его просьбе. Раймон Манриоль не стал бы делать из единственного сына шпиона, — Сэликен кивнул на книгу, всё ещё лежащую на краю стола. — Она тебе интересна?

Не проверяя, кивнул Габриэль или нет, он продолжал:

— Подзывные змеи, конечно, дают обездаренному волшебнику силу, но не в том виде, в каком бы хотелось. У тебя может быть сколько угодно змей с различными дарами, но это тебя не защитит от изгнания. Тэо всё равно будет реагировать на тебя как на не-волшебника. Ты ведь знаешь, кто такие подзывные змеи? Это дары людей, которые каким-то образом не сумели соединиться с хозяином и так и остались на свободе. Каждая подзывная змея — чужая сила. В древности обездаренных вовсе казнили, так что эта сила ещё и на крови. Фамильярщики принудительно заставляют чужие дары работать на не-волшебников. А магов эти выбирают по собственной воле.

— Знаю.

— Уже прочитал? — Сэликен наконец поднял на него взгляд, в котором легко можно было прочитать одобрение, и продолжил, но уже тише. — Твой отец очень болен. Ты искал здесь подзывных змей с даром целительства? Даже если ты выпросишь у отца подзывную змею, тебе понадобятся знания, как использовать дар. В нашей библиотеке…

— Не нужна мне ваша библиотека! — перебил его Габриэль. — Не нужно мне этого говорить! Вы не заставите меня стать вашим учеником!

Видя, как Габриэль отступил назад и всем телом подался к двери, Сэликен не сдвинулся с места, а лишь беззлобно рассмеялся.

— Так где же я тебя заставляю, милый?

Габриэль шагнул к двери, выскочил в коридор и только там смог перевести дыхание, однако слова о целительстве прочно засели в его голове.

Он взмахнул воспалёнными руками, и искры, сорвавшись с них, выписали неровный изгиб формулы. Пространство вокруг не-волшебника завертелось, и земля ушла из-под ног.

Глава 5. Я ненавижу тебя за то, что ты умираешь.

От перемещения затошнило. В ушах раздался звон, и пространство выплюнуло Габриэля на ковёр в его комнате. Бумажные журавлики под потолком тревожно зашуршали, змей спрятался под шкафом. Габриэль лежал лицом вниз, вдыхал запах пыли с мягкого ворса и слушал удары сердца, которые казались ему шагами, приближающимися к двери.

Змей что-то верещал и тянул беззубой пастью край одежды хозяина, пытаясь его поднять, а боль в горящих ладонях постепенно возвращала Габриэля в реальность. К двери действительно кто-то шёл. Слух уловил стук каблуков отца, шарканье тапочек Хорькинса, почти беззвучную поступь Тины и нестройное топанье слуг. Габриэль успел подняться и поправить одежду, а потом домочадцы ворвались в его комнату. Первым был отец, следом за ним — Хорькинс с недопитым бокалом вина, Тина в кухонном фартуке и со следами муки на щеках. За их спинами толпились остальные: лекарь, садовник и домработница, которых Габриэль не помнил по именам.

Отец был бледен и одет в парадные одеяния. Холодные блики на стёклах очков скрывали взгляд, но по тому, как на его скулах играли желваки, Габриэлю несложно было догадаться, что последует за этим молчанием. Раймон никогда не кричал, вот только одного его взгляда было достаточно, чтобы Габриэлю захотелось вырыть себе могилу. Как и следовало ожидать, ругани не последовало, роль строгого родителя уже несколько лет успешно исполнял крёстный.

— И куда ты лазил посреди ночи, паршивец? Это ж как надо было умудриться — никому не сказать и улизнуть! А если бы шею себе свернул? Кто бы тебя лечил? Отец? Его самого бы кто вылечил!

Хорькинс заметил открытое окно и решил, что Габриэль куда-то сбегал, воспользовавшись им и деревом, что росло возле дома. Габриэль не стал ничего отрицать — «побег из окна с помощью дерева» звучало не так плохо, как «случайное открытие дара и телепортация в Чёрную Кобру».

— Ты совсем не думаешь. Как ты будешь жить, когда останешься один? Это произойдёт не через пять лет, не через год, — распалялся Хорькинс. — Ты будешь жить в общежитии через неделю! Так же будешь вылезать в окно и шляться, пока тебя не выдворят из университета?

— Нет. Возьму пример со взрослых и сопьюсь в погребе начальника, — огрызнулся Габриэль.

Хорькинс покраснел от гнева и крепче сжал бокал с вином. Его рука поднялась и погладила по затылку не-волшебника. Волосы вздыбились. Габриэль ощетинился, но промолчал.

— Хватит, — прозвучал голос Тины. Она не сводила тревожного взгляда с рук Габриэля. — Ты упал?

Он спрятал руки в карманы, а потом, подумав, как, должно быть, глупо это выглядело со стороны, вновь позволил им ровно свисать вдоль туловища. Всё равно уже все видели его покрытые кровавой коркой ладони.

— Не упал. Соскользнул со ствола и ободрался об кору, — сказал Габриэль.

Не хватало ещё, чтобы Тина начала искать на его теле другие синяки и ушибы. Она могла увидеть его руки вблизи и догадаться, что это не ссадины. Габриэль всё ещё не смел поднять взгляд на отца, и только когда стало почти тихо — Хорькинс глотал вино, Тина сказала, что принесёт что-нибудь для перевязки, и удалилась, — прозвучал его голос:

— Где ты был.

Вместо вопроса прозвучал приговор, пригвоздивший не-волшебника к полу. Габриэль поднял голову и выдержал его взгляд, только ресницы чуть дрогнули, скрывая бурю в глазах.

На отце была парадная форма, очки украшала серебряная цепочка, волосы были собраны в гладкий высокий хвост, а две пряди вдоль скул подчёркивали худобу щёк и усталость.

— Выйдите.

Не нужно было повторять дважды — слуги ушли, растворившись в зелёном мире сциндапсусов, в запахе домашнего пирога и в отсветах фонарей на стенах.

Раймон прошёл в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его скрещённые на груди руки были расслаблены, но одновременно казались не-волшебнику крепостью, сквозь стены которой ему ни за что не пробиться.

— Ты искал того господина.

У Габриэля не было слов. Согласие повлекло бы за собой множество новых вопросов, а отрицание — разоблачение лжи.

— Зачем.

Когда отец говорил таким тоном, Габриэлю хотелось сделаться меньше — стать тенью, пылинкой, чем угодно, лишь бы не быть собой. Он смотрел в ковёр под ногами, будто искал там спасение, но вопрос висел над ним гильотиной, и лезвие уже холодило шею. Душная тишина комнаты стискивала грудь, давила на виски, заполняла лёгкие свинцом. Отцу нельзя было нервничать. Если бы сейчас его схватил приступ — из-за него, из-за его молчания, из-за всего этого, — Габриэль никогда бы себе не простил. Он шмыгнул носом, выдохнул через рот — тихо, как будто и дыхание могло быть в чём-то виновато. Он не сразу заметил, как сильно его трясёт. Он держал лицо перед адептами Кобры и перед Сэликеном, когда тот, улыбаясь, снимал охранное заклятие и протягивал ему книгу обратно, будто ничего не произошло, а теперь ужас пережитого выходил наружу мелкой противной дрожью.

Книга так и осталась на столе Сэликена.

Габриэль надеялся, что волосы, падающие на лицо, хорошо скрывают его выражение, и молился, чтобы отец не заметил.

Но Раймон всегда замечал.

— Приводи себя в порядок и иди ужинать.

Послышался шорох одежды, скрип двери, шаги в коридоре. Габриэль не отрывал взгляда от пола, пока шаги не перестали быть слышны. Только потом он поднял голову и по-детски протёр глаза.

Стоя под холодным душем, он ни о чём не думал. Шорох капель вытеснил собой мир, оставив лишь запах мыла и темноту под сомкнутыми веками. Чак играл с мокрой мочалкой. После душа Габриэль обработал ожоги принесённой Тиной мазью и наложил повязку.

Он принял решение ещё до того, как первая слеза впиталась в ковёр.

Он должен был сказать правду.

Отец заслуживает её знать.

Не-волшебник остановился у закрытой двери его спальни, поднял руку, чтобы постучать, но не решился. Прислушался: тихо. Тогда он приоткрыл дверь и заглянул в щёлку, впуская внутрь жёлтый свет коридора.

Спит?

Габриэль вошёл и тихо прикрыл за собой дверь. На всякий случай сдвинул щеколду, бесшумно приблизился к кровати и опустился на пол у изголовья.

Раймон лежал на приподнятой подушке — лекари запрещали ему спать без неё. Лекари ему много чего запрещали, но Раймон нарушал всё, кроме правильного положения подушки для сна.

Зрение привыкло к темноте, и Габриэль смог разглядеть очертания профиля и открытые моргающие глаза, которые едва-едва отражали свет фонаря за окном. Кислородная маска висела на спинке кровати. Ощущая свою причастность к его состоянию, Габриэль опустил лоб на сложенные на кровати руки, а когда Раймон вздохнул и положил ладонь на его затылок, замер и подавил вздох, чтобы рука не исчезла.

— Иди ужинать.

В голосе Раймона уже не было прежней стали, скорее он напоминал приглушённое ворчание грома в уходящих за горизонт тучах.

Габриэль много раз слышал, как он ругается. С Хорькинсом, с советниками — как кричит, а после срывается на кашель, как сердито шуршит свитками, как его шаги становятся тяжелее, будто сам воздух вокруг наливается свинцом. Старый кот Тины Ло трусливо убегал во двор, птицы, облюбовавшие кормушку возле окна, разлетались в стороны, прислуга пряталась по комнатам, затаив дыхание, — а Габриэль просто слушал музыку в своей комнате, будто это его не касалось. Он мог остановить этот ураган одним своим появлением. Мог выйти, встать напротив отца — и Раймон запнулся бы, тяжело дыша, и больше не смог разжечь в себе огонь гнева. Но Габриэль не выходил. Если отец кричал, значит, у него действительно был важный повод, а тот, кто навлёк на себя его гнев, это заслужил.

Рука отца ещё какое-то время лежала на его затылке, а потом отец взъерошил ему волосы и убрал руку. Габриэль выдохнул, вдруг поймав себя на том, что всё это время боялся сделать глубокий вдох.

— Не реви.

— Лекарствами пахнешь.

— Извини, что не цветами.

Габриэль издал не то смешок, не то всхлип, и отодвинулся от кровати ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза были сухие.

— Ну и зачем ты его искал? — тише спросил Раймон.

Габриэль опустил ресницы. Вопрос повис в тишине между ними, и не-волшебник не сразу набрался смелости, чтобы ответить:

— Тот молодой господин подсунул мне подзывного змея. Я искал его, чтобы вернуть.

Сказав это, Габриэль вновь задержал дыхание. Комкая в пальцах край одеяла, он ждал приговора.

— Подзывной змей? Откуда ты о них знаешь?

Книги о подзывных змеях были запрещены: они хранились в тайных архивах и выдавались только по специальной лицензии. Габриэль прочитал это в Башне и сейчас понял, что этим ответом поймал себя на крючок. Он вскинул голову и вместо защиты вдруг перешёл в нападение:

— Я по-твоему, глупый? Я слышал, как ты обсуждал с Хорькинсом нелегальных фамильярщиков, а потом он рассказал о подзывных змеях мне. Исключительно в образовательных целях! Давно. Не спрашивай. Он не помнит. Он был пьян. С бутылкой видится чаще, чем со своей женой.

Габриэль резко отодвинулся, и чёрные глаза его отразили свет ночника.

— Он не из Кобры, — продолжал он, уже переключаясь на того незнакомца. — Он не похож на тех, кто из Кобры. У него взгляд был другой. У всех кобровцев глаза мутные, ты замечал? Нет, не сами глаза, а манера смотреть — будто бы сквозь стекло. А он смотрел так… не знаю. Перестань качать головой, я ничего не выдумываю!

— Я не говорил, что ты выдумываешь.

Раймон приподнялся на локтях и потянулся к ночнику. Габриэль встал и направился к двери.

— Пойдём.

Не дожидаясь отца, он пошёл к своей комнате и нетерпеливо сглотнул, услышав шаги позади.

Габриэль обернулся. Раймон снова стоял на пороге его спальни, но теперь уже не выглядел таким грозным. Его волосы мягко струились вдоль щёк, чуть волнистые от косицы, с секущимися кончиками. Без очков взгляд его был не острым, а просто усталым, будто вместе с очками Раймон снял с себя и личину гения-харизматика, в которой блистал в лучах мировой славы. Вместо парадных одежд на нём было длинное ночное платье.

— Когда мы ходили на рынок и ты отошёл к палатке со сладостями, — рассказывал Габриэль, — меня толкали в толпе, а потом ко мне подошёл незнакомец и увёл в сторону. Мы немного поговорили, а потом он сунул мне в руку какой-то золотой шар! Я отвлёкся и, когда обернулся, его рядом уже не было. Потом ты сказал, что пора домой, и я побоялся сказать о шаре. А вечером из него вылупилась змея!

Габриэль перевёл дыхание. Его губы были слегка приоткрыты, глаза распахнуты, подбородок вздёрнут. Не отрывая глаз, он смотрел на отца.

— Змея, — повторил Раймон. — Вылупилась из золотого шара. Где шар?

— Исчез.

Габриэль хотел продолжить рассказывать о том, как искал незнакомца весь следующий день, как случайно телепортировался в Кобру, но вдруг понял, как это звучит со стороны, и когда отец заговорил снова, Габриэлю захотелось провалиться сквозь пол в подвал и затеряться среди картошки.

— То есть незнакомец вручил тебе золотой шар, а потом исчез. Ты принёс шар домой, из него вылупилась змея, и шар тоже исчез.

Не-волшебника обожгла волна стыда, лицо загорелось, а ладони под повязками сделались влажными и холодными.

— Его… зовут Чак, — сказал он, чтобы что-то сказать, а потом посмотрел на отца.

Раймон смотрел в окно. В свете уличного фонаря он показался Габриэлю старше. Отец не сердился, но его выражение лица было Габриэлю знакомо. Оно появлялось всякий раз после приступов, что случались в присутствии Габриэля, признания собственной немощи и отказа сходить куда-нибудь вместе, после невыполненного обещания по причине болезни и иногда просто так, когда Раймон задерживал взгляд на сыне во время завтрака, на совместной прогулке или в лаборатории.

Вот только сегодня ничего не предвещало погружения в это чувство вины.

— Я покажу его.

Габриэль обернулся в комнату и негромко позвал:

— Чак? Ко мне…

Из окна подул ветер. В воцарившейся тишине Габриэль услышал печальный вздох.

— Чак, выйди! Я разрешаю. Он не обидит.

Змей не показывался. Ему было велено прятаться от чужих глаз. Габриэль заглянул под кровать, в шкаф, в ванную. Змей исчез, словно его не было. Словно он прыгнул в открытое окно и улетел к звёздам. Габриэль поглядел на отца. Его русые волосы спокойно стекали по плечам, придавали остроту скулам, а глаза казались ещё темнее. В белом свете луны Раймон походил на призрака.

— Габриэль, — расстроенно позвал он.

— Он существует! — воскликнул Габриэль, чувствуя, что начинает кричать и оправдываться. — Видишь? — он указал на кучу мусора в углу. — Его собрал змей. И те фантики, что ты выбросил! — Габриэль топнул ногой. — И конфеты растаяли! Я не стал бы их так оставлять! Это Чак! Чаку нравится всё блестящее…

— Габриэль…

Габриэль замер посреди комнаты. Глупый, взъерошенный, с мокрыми волосами. Его обняли, и прикосновение было болезненным. Виноватым.

— Ты переживаешь из-за изгнания, — Раймон шептал где-то сверху, и его дыхание грело макушку, а его тёплая ладонь легла на спину Габриэля. — И я тоже. Я думаю об этом каждый день, ты даже представить себе не можешь, как много и часто я думаю. Но ни ты, ни я не можем это исправить. Изгнание никогда не станет причиной нашей разлуки. Я нашёл для тебя хорошее место. Тебе обязательно станет легче, как только ты побываешь там. Мы будем видеться, обещаю.

Габриэль сам не понял, что всхлипнул, но впервые за всё время этот звук не вызвал у него желания убежать. Он закрыл глаза и вдруг понял, как ужасно устал. Как всё болит, как тепло от прикосновений и как холодно там, где нет чужих рук. Тепло окутало его целиком, объятия сделались крепче, перед глазами закружилась сонная карусель, и Габриэль впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности.

— Прости, я был слишком занят работой, я часто кажусь отстранённым от тебя, потому что кое-что никогда не смогу исправить.

Сам того не зная, Раймон разбил эту хрупкую тишину. Габриэль напрягся, отстранился и сделал шаг назад.

— Не можешь исправить?

Голос отразился от стен, и Раймон увидел собственное отражение в непроницаемо-чёрных зерцалах. Габриэль смотрел на него долго, словно впервые разглядел черты отца сквозь то полотно звёзд, что видел всё это время.

— Не сможешь, — повторил он, и голос сорвался на хриплый смешок. — Но ты мог. Мог меньше времени проводить в лаборатории, чаще открывать окна, ложиться спать ночью, а не с рассветом, брать выходные, уезжать за город, чаще обследоваться. Хотя бы ради меня. Ты мог. Всё. Исправить! Когда у тебя ещё было время… — он вдруг рассмеялся. Тихо и горько. — Но ты не сделал ничего. И теперь умираешь, а я на это смотрю. И ненавижу тебя за это.

Комнату озарила молния.

По крайней мере, Габриэлю так показалось. Или хотелось, чтобы молния и правда сверкнула.

Чтоб убила его прямо на месте.

Чтобы там, где он стоит, остался чёрный выжженный след.

Отец молча вышел, дверь осталась слегка приоткрытой. Коридор был тёмен и пуст.

Глава 6. Убийца.

Всё утро Габриэль метался по комнате. Комната была небольшая, и пространство сужал высокий громоздкий шкаф, что стоял возле двери в ванную. На тот угол вечно падала тень — в детстве Габриэль боялся этого места и перед сном ставил возле шкафа ночник.

Он так и не уснул этой ночью и не вышел из комнаты к завтраку. Слово «прости» теперь казалось маленьким камнем, брошенным в бездонную пропасть, и его было недостаточно, чтобы её зарыть или построить мост. Хуже всего, Габриэль не отказывался от своих слов и действительно сказал то, что думал, только прозвучало это вчера совсем не так, как могло бы.

«Я тебя ненавижу».

«Я ненавижу твои поступки, твою безответственность по отношению к собственному здоровью и снисходительное обращение ко мне, будто я глупый ребёнок».

А получилось «тебя».

На старый амулет связи не пришло ни одного сообщения. Габриэль немного беспокоился, что отец заметит расклеенные листовки с его номером, но Раймон обычно передвигался с личным водителем и редко обращал внимание на объявления, да и старый номер Габриэля он, скорее всего, забыл, так что не-волшебник старался об этом не думать.

Габриэль взялся за справочник по целительству и уставился в текст, не читая. Буквы плыли, выстраивались в длинные коридоры, по обеим сторонам которых висели факелы в держателях в виде когтистых лап, лежал красный ковёр и стояли одинаковые двери, подписанные магическими знаками. Габриэль вдруг подумал, что Чёрная Кобра выглядит не так ужасно, как о ней говорят домочадцы, — обычная академия с общежитием, памятник старинной архитектуры, готический дворец, который, если бы не маги, сейчас мог бы стать популярным музеем.

Об истории Башни Габриэлю было известно немного. Когда-то это здание было тюрьмой, потом некий богач выкупил её и превратил в академию. Со временем Кобра обросла пристройками, и от «башни» осталось только название. До того как там появились маги, в её стенах проживали сотни учеников, а на территории, что с высоты птичьего полёта выглядела как полумесяц, располагался небольшой городок.

Первым магом стал Сэликен. Почему-то его, в отличие от других магов, по живым картинам показывали очень редко, и только после встречи Габриэль мог предположить почему.

Сэликен не выглядел воплощением жестокости. Голос его был спокойным, взгляд мягким, улыбка сдержанной. Учитель начальных классов, хранитель музея, архивариус — вот что мог подумать о нём не знающий его человек. Лига борьбы с тёмными магами беспокоилась об уязвимости молодого поколения и не пускала в эфир умеющего расположить к себе монстра. Маги, с кем показывали записи переговоров, выглядели совсем не так. В глазах их можно было увидеть презрение и скуку бессмертия, они разговаривали сквозь стену, возведённую вокруг своей пустой оболочки. Сэликен казался открытым, и эта открытость защищала его легче любой брони.

В книге «Легенды об архимаге» говорилось, что Сэликен похитил текст ритуала и впоследствии приложил руку к тому, чтобы избавиться от архимага и его тела, что он разработал множество техник, одна из которых стала открытием врат в Топи.

Мысли опять разбежались, и Габриэлю пришлось приложить усилие, чтобы вернуться к справочнику. Главу о болезнях лёгких он знал наизусть, как и всё, что касалось здоровья отца. На стенах комнаты сушились травы, которые следовало заваривать при кашле и воспалении, в его комнате хранилась запасная аптечка с лекарствами — Габриэль следил за их сроком годности и при необходимости заменял. Если бы его спросили, кем он хочет стать, когда вырастет, Габриэль без сомнения ответил бы, что лекарем. Только его никто не спрашивал. Обездаренных никогда не спрашивали о таких вещах.

Без сомнения, он мог бы обучиться обычному врачеванию на Материке, но там, по сравнению с Тэо, медицина была совершенно не развита и ничем не могла облегчить болезнь отца, оттого нынешнее изучение справочника для людей с дарами и обучение в материковом вузе по бесполезности были равны.

Забинтованной рукой Габриэль кое-как перевернул страницу. Следующая глава рассказывала об исцелении магических ожогов. От иронии не-волшебник едва не рассмеялся. Чак любопытно приблизился и тронул страницу языком.

— Думаешь, стоит попробовать? — спросил Габриэль и помолчал, как если бы змей мог ему ответить. — Ну давай, великий целитель, исцели следствие собственной глупости.

С преувеличенной серьёзностью Габриэль выпрямился и закрыл глаза, сосредоточился на заклинании и создал в воображении между ладонями голубой шар концентрированной чистой энергии. Он представил, как этот шар залечивает повреждённую кожу, и на несколько секунд ему действительно показалось, что за сомкнутыми веками мерцает какой-то свет, но, когда он открыл глаза, никакого волшебства, разумеется, не было, а ладони под бинтами всё ещё жгло. Он не расстроился и не стал проверять очевидное.

— Здоровья не прибавилось, а вот насчёт глупости промолчу, — с едва заметным смешком сказал сам себе Габриэль.

Но вымученное веселье растаяло быстрее предрассветной зари, когда в памяти вновь всплыл прошедший вечер и собственные слова. Габриэль глубоко вздохнул, отложил книгу и уставился в стену напротив. Взгляд бездумно заскользил по развешенным пучкам трав; Габриэль отметил, что пора бы уже их снять и расфасовать по контейнерам.

Будь он целителем, он бы точно сделал открытие, перевернул бы всё представление науки об исцеляющих формулах. Но знания без практики в его случае ничего дать не могли. Не просканировав пациента с помощью дара, невозможно было заниматься его лечением, и всё, что мог сделать Габриэль, — это собирать травы, следить за лекарствами и, в идеальной версии себя, за языком.

Жаль, что болезнь нельзя было вылечить с помощью тёмной энергии.

Габриэль опустил взгляд на руки: чёрный туман обвил его запястья, заклубился в ладонях — прохладный, плотный. В комнате сразу запахло свежей могилой. Габриэль вспомнил разговор с отцом, когда он спрашивал, можно ли с помощью тёмной энергии уничтожить болезнь, если направить тьму на «плохие» клетки. Отец разозлился, а вопрос так и остался открытым.

Чёрные щупальца тумана скользнули под бинты и защекотали кожу ладоней. Габриэль представил, как тьма пожирает обожжённую плоть. Прохлада сменилась покалыванием, а потом жжением. Змей заволновался, встал в боевую стойку и издал громкий высокий звук. Жжение стало невыносимым. Не выдержав, не-волшебник зашипел, прогнал тьму и принялся разматывать бинты.

Как только он стянул последний слой, то застыл, обнаружив, что на ткани остались корочки, а кожа ладоней была… абсолютно чистой.

Габриэль снял оставшийся бинт и отложил в сторону, осмотрел руку так, будто она ему не принадлежала, провёл кончиком пальца по линии жизни и моргнул. Точно так же он снял бинт с правой руки, и она тоже оказалась чистой.

— Я не спятил, — сказал он вслух, чтобы что-то сказать.

— Пип, — тут же ответил змей.

Габриэль таращился на свои руки. Он был обездарен, так что техникой целителя он точно не мог себя исцелить. Получается, дело было в тёмной энергии?

Сердце зашлось от ужаса и восторга.

Значило ли всё это, что он совершил открытие? Что исцелил себя тем, что всегда считалось не предназначенным для лечения?

— Пип, пип! — беспокоился змей.

Он лез к рукам, к книге, помял страницу, и Габриэль ссадил его на пол. Змей всё равно беспокоился и ползал внизу, пытаясь залезть обратно.

— Отстань!

Габриэль слез с подоконника и отпихнул змея ногой. Чак обиделся, больно укусил его за лодыжку и уполз под кровать. Выругавшись, Габриэль принялся растирать место укуса, но мысли его блуждали уже далеко.

Он должен был немедленно проверить своё открытие.

Конечно, он не собирался ранить себя, чтобы проверить, сможет ли тем же способом залечить царапину, поэтому отправился к подопытному, который точно ему не откажет.

У Тины был старый кот по кличке Ло — бело-рыжий, кусачий и невероятно пушистый, с вечно свалявшимися комками шерсти, которые приходилось выстригать. Один глаз у него давно ослеп, кости и почки одолевали старческие хвори, а дышал он хрипло и тяжело. Выражением морды Ло напоминал мудреца с печальными густыми бровями. Он не любил никого, кроме Тины, и Габриэля неизменно кусал за пятки: караулил за углом, неожиданно выскакивал и набрасывался. Лишь к старости кот немного подобрел и позволял себя погладить, но всё равно шипел и кусался, стоило почесать его за ушком. Габриэль не любил кота, но и неприязни к нему не питал — относился как к постояльцу их дома и иногда угощал кусочками рыбы из-за стола.

Габриэль нашёл Ло на его любимом месте — в коридоре на подоконнике под свисающими локонами комнатного плюща. Кот задёргал ухом, когда Габриэль сел рядом. Сонно посмотрел на него, дёрнул кончиком хвоста и отвернулся. Габриэль погладил его. Кот снова задёргал ухом, затем выгнулся, зевнул во всю желтозубую пасть и облизал бледный нос.

— Я попробую тебя вылечить, а ты за это не будешь драть когти об мою дверь. Договорились?

Так и не дождавшись ответа, Габриэль обратился к тёмной энергии и направил её на кота. Ло задёргал хвостом, встал, собираясь уходить, но Габриэль взял его на руки и погладил, чтобы успокоить. Кот издал низкое урчание и задёргался. Хвост нервно двигался туда-сюда.

— Тихо.

Придерживая кота, Габриэль сконцентрировал тьму и направил её внутрь его недовольной толстой кошачьей туши. Кот забился в руках не-волшебника и зашипел, дёрнулся, пытаясь укусить руку. Бормоча что-то злое и одновременно успокаивающее, Габриэль ущипнул Ло за шкирку, одновременно представляя, как тьма разрушает камни в почках, уничтожает воспаление в суставах и молочное бельмо на глазу. Кот орал, царапался, вырывался, даже парализующий щипок за шкирку едва помогал его удержать, а потом Ло внезапно затрясся, стал жёстким, и Габриэль положил его на подоконник, решив, что процесс пошёл и болезнь уходит из тела. Но когда кот забился в судороге, и изо рта пошла кровавая пена, не-волшебник похолодел.

Он не мог отвести взгляд до тех пор, пока всё не стихло, а потом попятился и чуть не упал. По телу пробежала мелкая дрожь.

Как только оцепенение спало, Габриэль рванул к своей комнате, с грохотом захлопнул за собой дверь, опустился на пол и разрыдался.

***

О том, что случилось, Габриэль так никому и не сказал.

Он слышал, как кто-то из слуг обнаружил умершего кота, как позвали Тину. Её плачущий голос за дверью звучал как пытка, от которой разрывалось сердце.

Габриэль не вышел её утешить.

Потом всё стихло, дом был полон шагов и голосов.

Из-за смерти Ло привычный режим дома нарушился. Вместо семейного обеда были похороны, и никто не пытался выманить Габриэля из его норы. Отец, приехавший к ужину, застал Тину очень расстроенной, так что и вечером к Габриэлю никто не заходил.

За окном уже стемнело, но не-волшебник не спешил включать свет. Он сидел на кровати, когда вдруг услышал мягкую вибрацию амулета связи, ту самую, которую не слышал несколько лет. На его старый номер, который он указал в объявлении о змее, пришло сообщение. Габриэль подорвался с кровати, достал амулет из ящика стола и поднёс к глазам.

Тусклый экран едва горел синим светом, на его фоне плыли буквы, стилизованные под старину:

«Не балуйся с тёмной энергией. Она подчиняется только мастеру!»

А чуть ниже был написан текст на неизвестном Габриэлю языке. Он пробежался по нему взглядом, и чужие слова вошли в его память и закрепились в ней, будто всегда там были, а вместе с ними в голову вошло осознание, что этот текст — клятва ученика Кобры, которую необходимо произнести вслух в стенах Башни, чтобы вступить в их ряды.

Габриэль сжал амулет и тряхнул головой, пытаясь выгнать из головы то, что ему не принадлежит, но было поздно. Чем сильнее он сопротивлялся, тем громче звучала клятва. В панике Габриэль удалил сообщение и из «входящих», и из «недавно удалённых», и только потом подумал, что, наверное, поспешил, ведь у него не осталось никаких доказательств произошедшего.

Когда в дверь постучали, Габриэль чуть не выронил амулет. Он сунул его в ящик стола и оглянулся на дверь.

— Открыто.

Раймон открыл дверь, но не вошёл. Он стоял, прислонившись плечом к косяку. В своём длинном чёрном пальто, с волосами, завязанными в тугой высокий хвост, он выглядел далёким и непривычным. Габриэль нахохлился, увидев его. Вчерашний разговор встал комом поперёк горла.

— Хорькинс сказал, ты сегодня не выходил из комнаты, — сказал Раймон и поправил очки, и блики стёкол скрыли его взгляд. — Ты что-нибудь ел?

Вопрос прозвучал так просто и буднично, что Габриэль не знал, как ответить после вчерашней ссоры. Раймон вздохнул, прошёл в комнату и снял пальто, бросил его на спинку стула. Габриэль лишь посторонился, давая ему пространство.

— Завтра идём в храм вместе, — сказал он, садясь на идеально застеленную кровать. — Обряд изгнания. Помнишь?

— Уже?

Габриэль помнил. Начиная с прошлого года он зачёркивал дни в календаре, помнил дату, ту, что наступала в жизни каждого обездаренного за неделю до шестнадцатилетия. Не проходило ни дня, чтобы Габриэль не думал об изгнании, об этом дне, но почему-то именно сегодня он об этом забыл, и новость, вопреки всему, была неожиданной.

— И дедушка нас уже ждёт, — продолжал Раймон.

Габриэль кивнул.

Дедушка Мартин работал хранителем портала на Материк. Он давал наставления обездаренным и провожал их в другой мир, где по ту сторону портала обездаренного встречали проводники.

Всего порталов на Материк было семь, и все они были нерукотворными. Род Манриолей был известен в Тэо не только благодаря лаборатории Раймона. Напротив, Раймону стало легче продвигать изобретения благодаря известности его семьи. Ещё много лет назад пра-пра-прадедушка Габриэля — Аарон — обнаружил портал, ведущий в мир не-волшебников. О том, как этот портал открыли, мнения расходились. Часть теовцев считала, порталы открыл предок Манриолей Аарон, а архимага не существовало. Другие уверяли, что Аарон был знаком с архимагом. Третьи полагали, что Аарон и есть архимаг.

Габриэль поморщился, не желая развивать эту тему.

— Мне уже выделили комнату в общежитии? — спросил Габриэль.

— Ты не будешь жить в общежитии. Я купил для тебя квартиру прямо возле университета. Постарайся не провалить вступительные, чтобы мне не пришлось за тебя краснеть.

Габриэль кивнул. Они оба знали, что с экзаменами проблем не возникнет. С шести лет Габриэль обучался на дому лучшими учителями, которые преподавали материковые предметы, а помимо этого Габриэль самостоятельно изучал науки волшебников и мог применять теорию к не-волшебным вещам.

— Помни о правилах, — сказал отец, опять-таки для порядка. — Ни слова о Тэо, ни слова о волшебниках и дарах. Ты родился в Лондоне, твой отец — химик, мать — домработница, ты окончил частную школу и всегда хотел стать врачом.

Габриэль снова кивнул. Их легенда почти не отличалась от правды. В этот раз отец не стал напоминать о наказании, которое бывает за то, что изгнанник открывает Материку правду о существовании Тэо.

— Прости меня, — произнёс Габриэль невпопад.

Раймон сперва ничего не ответил, но его взгляд стал мягче.

— Я знаю, что ты не со зла, — сказал он и потрепал сына по волосам.

От тепла хотелось зажмуриться, Габриэль подался вперёд, но рука исчезла, унеся с собой тепло, и не-волшебник вновь почувствовал себя маленьким. Ему вдруг отчаянно захотелось снова попытаться рассказать о змее, о сообщении, что пришло на амулет, о том, что на самом деле случилось с котом, как он боится долгой разлуки и что он готов пойти в Чёрную Кобру, если это поможет исцелить отца.

Но он знал, что отца это только расстроит.

И ничего не сказал.

Глава 7. Могила, которой не должно было быть, и сумасшедший старик.

Мысль о Чёрной Кобре вместе со словами клятвы крепко засела в голове Габриэля, равно как и слова Сэликена о целительстве. Он должен был уйти в другой мир, заселиться в квартиру, сдать экзамены, но как можно было об этом думать, если тёмная энергия вылечила ладони?

«Я хочу исцелить отца любой ценой, даже если мне придётся для этого ступить на дорогу тьмы».

Так иронично сейчас звучало это желание. Габриэль загадал его, запуская фонарик в Ночь Белого Альвиона, а теперь оно обещало… нет. Обещают что-то хорошее, а это желание угрожало сбыться.

Храм встретил песнопениями и запахом благовоний, только в этот раз Габриэль не ощутил привычный покой. Прихожане оглядывались на него и замирали, уступали дорогу и кланялись, как было принято кланяться тому, кто пришёл на обряд изгнания.

Габриэль был одет в традиционное голубое платье, расшитое серебряным морозом защитных рун. Широкий пояс подчёркивал изящество юношеской фигуры, плащ-накидка невесомо обнимал хрупкие плечи тёмно-синими крыльями, по которым струился мягкий шёлк белых волос.

Габриэль шёл, низко опустив голову. Воротник кололся, сапоги жали, на затылке была неудобная заколка, которая стягивала волосы у корней. Если бы не сопровождающий его отец, Габриэль развернулся бы ещё на пороге. Его злило, что люди превратили обряд изгнания в лицемерный спектакль, выставляя чью-то трагедию как повод принарядиться и создать видимость праздника. Он чувствовал себя нелепым и неуклюжим и ждал только окончания церемонии.

Они с отцом сели в первом ряду, и только здесь Габриэль позволил себе немного расслабиться.

Алтарь украшала статуя длинноволосой молодой женщины, чьё лицо закрывала вуаль. Её хрупкую фигуру опутывали цветущие лозы, на голове сверкал драгоценностями изящный венец, а у ног вились змеи. Хвосты поднимались вверх, превращаясь в подсвечники, с которых плакали красным воском тонкие свечи. Их кровавые слёзы убирали с пола после окончания службы. Тень Богини была нарисована чёрной краской прямо на полу. За спиной статуи возвышался витраж — огромный, от пола до самого свода. Феникс, раскинувший крылья на этом полотне света, был собран из тысяч стеклянных осколков — янтарных, шафрановых, багряных и золотисто-рыжих, как пожар, застывший в стекле. Его перья струились вниз по стене оплавленными лучами и ложились персиковыми полосами на мраморные локоны статуи, стекали по складкам её одежд, вспыхивали на серебряном венце и красным отблеском застывали на полу, растягиваясь до самых скамей. И только на тени Богини не лежали блики огненной птицы — зачарованная краска не принимала свет.

Габриэль врос в сидение и замер, не поднимая ресниц.

Обряд изгнания делился на три этапа. Сегодня Габриэля ждали первые два: служба, а после — благословение, проходящее в закрытой от прихожан части храма.

Тиоланта читала проповедь, потом пел хор жрецов, и после всех посетителей храма угощали священными плодами — кусочками очищенных от кожуры яблок, которые, по легендам, любила птица-феникс.

Где-то на середине службы Габриэль поднял взгляд на отца. Тонкий профиль Раймона обрисовывал по контуру солнечный свет, стёкла очков, спущенных на кончик носа, отражали огоньки свечей; трубки, тянущиеся от носа к ушам, казались совсем незаметными. Габриэль не знал, о чём тот думает, но ему вдруг захотелось накрыть руки отца, лежащие на коленях, ладонью, но он лишь смял ткань своего рукава и отвёл взгляд.

После службы Тиоланта сама подошла к Габриэлю.

— Готов? — мягко улыбнулась она.

Ничего не отвечая, Габриэль встал и пошёл за ней.

Они пришли в маленький зал, скрытый от глаз прихожан. Тиоланта не утешала и не давала наставлений: Габриэль и без неё знал, как вести себя в другом мире.

Она доверяла Раймону. Отец никогда не произносил это вслух, но они были друзьями и работали вместе уже несколько лет. Устройство, которое должно было защитить мир от влияния Кобры, находилось в самом сердце Тэо — в источнике его магии. Туда имели допуск только духи и высшие жрецы, и только благодаря Тиоланте Раймон мог туда попасть. Как выглядит главный труд отца, Габриэль знал лишь по чертежам — красивым, запутанным, похожим на расписной ковёр.

В полумраке, прорезанном фиолетовым пламенем, Тиоланта походила на статую богини, сошедшую с алтаря. Её белоснежные волосы покрывал голубой капюшон, а глаза были подобны сапфирам: они становились то тёмно-синими, то голубыми в зависимости от освещения, и на них невозможно было не смотреть. Она была как луна — холодная, недосягаемая, — и рядом с ней мир казался ещё грязнее. Ей было семьсот лет, и она никого не любила — откуда ей было знать, каково это, как гнетущ может быть страх потери?

Габриэль застыл в центре начертанной звезды, отдаваясь ходу обряда. Жрица покрыла его вуалью, прочла молитву на языке древней магии, зажгла благовония и трижды обвела дымом его склонённую голову. Потом повесила ему на шею жетон с именной гравировкой. От металла шло тепло благословения. Жетон был обязательным документом каждого изгнанника. Обездаренные часто попадали в руки смотрителей: те служили Лиге и выискивали всех, кто имел дело с Коброй. Обычно туда шли не-волшебники, и когда такой становился учеником академии, его жетон гас: благословение покидало его.

— Ты готов, — сказала Тиоланта, когда обряд кончился. — Осталось лишь совершить переход.

Она сняла с головы Габриэля вуаль и взяла его за руки. Жрецам позволялось то, что другим было не положено: касаться чужой ладони. Считалось, что жрец — это и отец, и мать, и старший брат, и близкий друг; тот, кого не нужно стыдиться и кому можно доверить ладонь.

— Ничего не бойся, — она улыбнулась.

Её холодное лицо так и осталось холодным, но улыбка сделала его слегка мягче.

— Я не боюсь, — ответил не-волшебник.

— Я знаю. Ты очень смелый.

На службах её голос звучал иначе, а сейчас в нём было что-то забытое и родное.

Габриэль опустил ресницы.

Он не помнил маму. Отец говорил, что Диана умерла, когда Габриэль был младенцем. Он видел её портрет, видел запись, где она кружилась в свадебном танце, но не помнил её живой — не мог даже вообразить. Он не мог вообразить матерью никого — даже добрую Тину. «Мама» была для него мифом, как архимаг или феникс, существом из легенд.

Тиоланта подержала его руки в своих и медленно отпустила.

Они сели на небольшой диванчик. Его обивка была холодной и неудобной. Сапоги по-прежнему жали, и заколка на затылке была тугой. Габриэль вздохнул — и от тесного воротника, и от мысли, что скоро придётся уйти: впервые он говорил с Тиолантой не как прихожанин со жрицей, а как со старой знакомой, в полумраке зала, под запах ритуальных благовоний.

— Я пыталась его исцелить, — тихо сказала Тиоланта, и Габриэль не сразу понял, что жрица заговорила о его отце.

Габриэлю показалось, что она оправдывается, и он поднял на Тиоланту удивлённый взгляд. Тиоланта смотрела куда-то в сторону.

— Я предприняла множество попыток: и снадобья, и ритуалы, но сама Богиня не позволила это сделать. Поверь — будь моя воля, он давно был бы здоров.

Значит, жрица и правда пыталась, и у неё ничего не вышло, а он ходил к ней каждую неделю, напоминая своим присутствием её неудачу.

— Вот как, — сказал Габриэль вместо того, чтобы вновь вспылить: «Если его не может исцелить Богиня, то пускай его исцелит её Тень!»

Он не успел додумать — жрица заговорила снова:

— Ты думал о том, чтобы уйти в Кобру?

Тиоланта вгляделась в него, стараясь поймать на лжи, но лицо Габриэля осталось непроницаемым.

— Не станете же вы спрашивать изгнанника о таком. Кто из нас не думал об этом хотя бы раз?

Тиоланта помолчала, затем кивнула.

— Мудро. Ты прав. Думать о таком — не то же самое, что решиться.

***

Весь вечер Габриэль перепроверял вещи, которые подготовил ещё месяц назад. Змей то и дело вытаскивал из чемоданов носки, таблетки и всякую мелочь, а Габриэлю приходилось их отнимать.

Габриэль отказался от проводов — застолья и прогулки, парка или похода в театр. В дне, который люди называли «праздником изгнания», Габриэль видел только лицемерие. Когда открылись порталы в безопасный мир, люди действительно видели в изгнании повод для радости, ведь до этого таких, как Габриэль, убивали. Но с тех пор минуло много лет, Габриэль вырос в мире, где изгнание давно перестало быть праздником. Попрощавшись со слугами, Тиной и Хорькинсом, Габриэль уехал вместе с отцом.

Дальше было гудение мотора и трепещущая занавеска, ясное небо, свет, сменяющийся тенью, и дорожные бутерброды. Небо сменило цвет с голубого на закатно-бордовый. Габриэль задремал и проснулся под конец поездки с фарфоровой уточкой-алхимиком на груди.

— Бэкки смотрела, как ты спишь.

Габриэль сонно потянулся.

— Ты дал ей имя?

— Она сама мне его сказала.

Благо во время поездки отец не стал в сотый раз рассказывать историю о порталах, иначе Габриэль точно бы не знал, куда себя деть. К чему знать историю, которая никогда в жизни не пригодится?

Они ехали к дедушке в деревню, неподалёку от которой и находился портал.

В детстве он любил здесь гостить. Тогда отец ещё не болел, бабушка была жива, а будущее казалось чем-то далёким и необязательным. Тогда можно было носиться босиком по тропе, слушать, как мычат коровы, дёргать сорняки с грядок и убегать в лес за черникой. У Габриэля был тайник под половицей, куда он складывал красивые камушки, и домик в кустах. Бабушка любила сидеть в кресле-качалке перед камином и вышивать крестиком, рассказывая Габриэлю истории из священных писаний. Дедушка часто беседовал с Габриэлем на крыльце и говорил о легендах об архимаге. Именно благодаря дедушке Габриэль влюбился в эту историю.

Из-за плохой дороги водитель высадил их на окраине, дальше они шли пешком.

Идя по знакомой тропе вслед за отцом, Габриэль ловил себя на мысли, что в деревне почти ничего не осталось из того, что до сих пор берегла его память. Вдоль тропы стояли другие дома, а те, что были знакомы, выглядели старыми развалинами. Колодцу, который в детстве выглядел как сказочный терем, не хватало досок на крыше. Детей, носившихся по улицам, он не знал.

Раймон даже в своих обычных одеждах — в сером платье с капюшоном, без фамильного герба на груди, — всё равно выделялся на фоне местных. Габриэль засмотрелся на него и споткнулся.

— Осторожнее, — бросил отец.

Так они шли, держа в руках скромные пожитки не-волшебника. Габриэль взял основную часть вещей на себя не только потому, что хотел помочь отцу, а потому что в одном из чемоданов был Чак, и Габриэль не мог сказать, в каком точно, хотя чувствовал какой-то сгусток энергии в сумке с нижним бельём.

Дедушка работал во дворе. Он строил забор — высокий, с острыми металлическими зубьями. Там, где раньше зеленел огород, теперь громоздился хлам. Дедушка вогнал штырь в землю одним движением, и её комья брызнули в стороны. Вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу грязи, и удовлетворённо выдохнул.

Седой, лохматый, в грязной тунике, подвязанной красным поясом, и в закатанных до колен штанах он походил на отшельника. Косматая борода скрывала пол-лица. Никто бы не догадался, какие крепкие мускулы прячутся под этой невзрачной одеждой. В молодости Мартин служил в боевом отряде. Он дрался с магами врукопашную и, даже будучи в почтенном возрасте, оставался крепким и сильным.

Мартин обладал даром прорицания. Когда-то от него ничего нельзя было скрыть, но под старость лет его дар повредил рассудок.

С прорицателями такое бывало довольно часто. Эти люди видели будущее в различных вариациях событий, и, если одни ветки реальности были безобидными, то другие могли вогнать в ужас, и не каждому удавалось справиться. Это было всё равно что каждый день переживать войну, только не на самом деле, а внутри своей головы. А дедушка Мартин пережил битву при Кобре, и никто, кроме него, не мог знать, сколько ужасных исходов он видел ещё до её начала.

Раймон нахмурился, бросил чемодан и пошёл к нему.

— Что это, что ты делаешь?

Во дворе не осталось привычной зелени. По периметру дома была выкопана глубокая канава, больше напоминающая ров, а за домом была гора из земли выше крыши.

Увидев гостей, Мартин отбросил инструменты в сторону и большими шагами направился к ним, крича:

— Предатель! Как ты посмел явиться сюда?! Ты мне не сын — пошёл прочь!

Он надвигался, перешагивая комья земли, косматые волосы трепал ветер, и Габриэль невольно попятился. Раймон вздохнул.

— Что ты делаешь? — повторил он вопрос.

Старик остановился. Ноздри раздувались, в растрёпанной бороде застряли былинки, а чёрные глаза были как ядовитые ягоды.

— Раймон, сынок, он всё ещё с тобой, этот предатель!

— Тихо. Я с сыном.

Переведя дыхание, Мартин вдруг улыбнулся и посмотрел на Габриэля, который заставил себя сделать шаг вперёд.

— Здравствуй. Подрос, скоро будешь выше отца.

Он широким жестом обвёл двор, будто без этого гости могли не заметить изменения.

— Я должен защитить архимага, — говорил Мартин, ведя гостей узкой неудобной тропой, обходя завалы из хлама. — Волхвы окружили его Башню и собираются покарать за богохульство. А кто в самом деле безумен? Они, ну, конечно, они! Архимаг не сделал им ничего плохого.

Раймон устало сомкнул веки и какое-то время молчал, пока мелкие морщинки рисовали на его лице озабоченность. Габриэль на всякий случай поддержал отца за локоть, чтобы тот не споткнулся. Дедушка говорил о книге с легендами. В одном из сюжетов архимаг развивал дары слабодарных, а волхвы, считающие, что слабодарные — это отмеченные Богиней люди для жертвоприношений, считали архимага богохульником и однажды напали на Полумесяц.

— Это сюжет из «Легенд об архимаге», — сказал он негромко.

Старик замедлил шаг, потом вовсе остановился. Лицо его на миг сделалось очень потерянным.

— Правда?..

Сколько Габриэль помнил, дедушка всегда был со странностями: часто витал в облаках, мог позвонить среди ночи и начать рассказывать, что солнце сейчас упадёт на Тэо или что в его дом пытаются пробраться призраки.

— Дар тебе показал не будущее, а напомнил одну из прочитанных тобою легенд, — терпеливо повторил Раймон.

— Ты прав, — пробормотал Мартин и взлохматил волосы у себя на затылке. — Мы не в Полумесяце. Но у меня всё равно такое чувство, будто я должен его защитить. Или что-то ему сказать. Или сделать…

Раймон бросил сумку во дворе, обнял его за плечи и повёл к крыльцу, незаметно кивнув Габриэлю.

На кухне пахло пряностями и чем-то сладким. Дедушка накрывал на стол и больше ничего не говорил про магов. Отец отправил Габриэля мыть руки. За обедом дедушка принялся рассказывать о видениях. Теперь он напоминал не отшельника, а старого шилла. Говоря, он заглядывал то в глаза сына, то в глаза внука, и от его взгляда по коже пробегали мурашки. Габриэлю вспомнились их вечера на крыльце, когда дедушка пугал его всякими историями. Габриэль любил и боялся смотреть ему в глаза, хихикал от страха и удовольствия, а дедушка начинал рычать, изображая какого-нибудь зверя, и лез щекотаться.

— Я увидел, как волхвы окружают Полумесяц, а архимаг стоит на балконе, молчит, смотрит вдаль… — рассказывал старик. — Я пытался спасти его и ставил забор вокруг дома. Ты думаешь, это глупо?

Раймон вздохнул и мягко напомнил ему, что они в Тэльзе, в их маленьком деревенском доме, а не в давно не существующей академии.

— После обряда изгнания ты переедешь ко мне, — сказал Раймон. — Даже не спорь.

— А портал? Кто будет приглядывать? Кусты кто подстрижёт? Кто проследит, чтобы природа оставалась природой и рядом ничего не построили?

— Попрошу Хорькинса. В такие крайности ты ещё не впадал.

Дедушке нездоровилось. После завтрака он и отец ушли в комнату и долго о чём-то беседовали, а Габриэль остался предоставленным самому себе. Голос отца звучал устало, голос дедушки — взволнованно и возбуждённо:

— Он там один, совсем один. Он хочет домой. Он разбил своё сердце, разорвал связи, насыпал пепел горечи сожалений в стеклянную банку…

Голос старика Мартина ломался, он всхлипывал, подвывал, это звучало жалко и одновременно жутко. Габриэль сидел на кухне и смотрел в стену, а после не выдержал. Выскочил во двор, бродил по нему до заката, гонял Чака по траве, пока змей не устал, — и только когда в окне кухни мелькнул силуэт отца, решился вернуться.

Габриэль заварил чай себе и отцу и уселся напротив.

— Уснул, — сказал отец.

— Как он?

Раймон повёл плечом и сделал глоток.

— Он расстроен, — сказал он, не поясняя.

Габриэль и без этого знал, что дедушка впадал в подобные состояния, когда в жизни случалось что-то грустное, что он не мог изменить: болезнь сына, изгнание внука.

— Заберу его домой. Ему нужно побыть с семьёй эти дни и отдохнуть.

Габриэль хотел сказать «тебе тоже», но, зная отца, сдержался. Раймон не любил жалость. Вместо этого Габриэль попытался перевести разговор в более мягкое русло:

— Я слышал, как он рассказывал тебе, что архимаг изобрёл ритуал, и его за это возненавидели. Я тоже читал об этом. Ритуал обнаружили среди записей уже после того, как он исчез. Говорят, нашедший ритуал опробовал его на себе и стал первым магом. А первый маг — это Сэликен. — Габриэль задумчиво посмотрел в окно. — Пап… а Сэликен… что он сделал, кроме похищения ритуала?

— Сэликен?.. — глухо повторил отец.

На миг в глазах отца блеснула сталь, та, что осталась от прежнего бойца. А потом Габриэль присмотрелся и понял: это всего лишь отсвет заката.

— Ритуал сам по себе довольно жесток. Но Сэликен настолько ушёл во тьму, что открыл врата в Топи, чтобы бросать туда всех, кто ему неугоден.

Немного подумав, он зачем-то добавил:

— Внешность обманчива.

Габриэль вспомнил, как выглядел Сэликен. Молодой мужчина в длинных одеждах с вышитыми змеями на подоле. С этим лукавым взглядом и золотистыми кудрями, зачёсанными назад, совсем не похожий на пропитанное тьмой чудовище.

— Скольких он убил?

— Достаточно, — Раймон крепче сжал чашку. — Эндельсон Юн, генерал противомагового отряда. Он пытался вывести из Кобрового городка пленных, людей, которые пришли за своими сбежавшими в Кобру детьми. Эндельсон погиб сам, пленные тоже. Сэликен спустил их в самую бездну.

Габриэль представил: сотни людей падают в чёрную яму, болота Топей смыкаются над ними. Какое-то время они с отцом молчали, потом Габриэль снова заговорил:

— То устройство, над которым ты работаешь, сможет закрыть те врата?

Раймон покачал головой.

— К сожалению, нет. Но оно усилит защиту Тэо, и скверна Башни не сможет больше расползаться. Маги не смогут покинуть территорию Кобры. Надеюсь, они там вымрут.

Габриэль глянул на отца. На его тонкий профиль и бледную кожу; трубки, что тянулись от носа, были похожи на змей, но даже с ними Габриэль слышал нездоровый свист его дыхания. «А ты успеешь?» — хотел спросить Габриэль и испугался вопроса.

Он встал, сделав вид, что ему нужно срочно ополоснуть чашку.

— Вечером будет прохладно, — сказал Габриэль под шум воды. — Если не передумал идти на кладбище, оденься теплее.

И Раймон засмеялся. Его лёгкий смех разогнал мрак недавнего разговора.

— Надену шапку и шарф. Всем, кто меня спросит, почему так утеплился в мае, буду говорить, что у меня строгий сын.

***

Старые ворота кладбища оплетал плющ. Тропы петляли между могил, памятники были старыми и замшелыми. Вечер был светел, несмотря на то, что солнце уже утонуло за вершинами гор. Рвать высокую траву оказалось непросто: она пустила корни так глубоко, словно хотела оплести гробы, передать мертвецам объятья, что уже не могут подарить им живые. Для Габриэля и Раймона поход на кладбище и уборка на могиле Дианы в день приезда в деревню стали чем-то вроде семейной традиции.

Габриэль тянул сорняк изо всех сил, но он выскользнул и ободрал ему руки.

— Надень перчатки, — сказал отец.

Габриэль облизнул раненую ладонь. Горечь травы сковала язык.

— Ты что! Ядовитые! — изобразив ужас, пошутил отец.

Габриэль напомнил ему, что хорошо разбирается в травах, и демонстративно лизнул царапину.

— Грязные, — уже без шуток сказал отец.

С этим Габриэль согласился.

Застывшее лицо женщины смотрело с портрета на камне. У ног Раймона уже лежал стог оборванных сорняков. Габриэль боролся с пучком травы, и пока трава одерживала победу. Раймон им не мешал.

Обычно у могилы они оба молчали. Легко было угадать мысли Раймона. Габриэль же не думал ни о чём. Он не знал этой женщины и вполне счастливо рос без неё. Но чужая боль нашёптывала грусть — светлую, как закатное небо. Пока они убирались на могиле, стемнело. Остался последний сорняк, с которым так и не справился Габриэль. Раймон отстранил сына, вырвал пучок травы вместе с корнем, подхватил остальные сорняки в охапку и понёс за ворота кладбища. Габриэль остался стоять напротив молчаливого портрета очень молодой женщины. Её звали Диана.

Какая она была?

Габриэль никогда не спрашивал. Наверное, добрая. Умная. Хозяйственная. О покойниках всегда хорошо говорят. А ещё лучше говорят о покойниках, которых любили. Габриэль подобрал оставшиеся сорняки и собрался идти за отцом, но вдруг заметил поодаль от могилы матери ещё одну. Безымянный камушек, почти утонувший в земле. Габриэль уже видел его — только верхушку — и думал, что это обычный камень, каких полно возле гор. Но в этом году от проливных дождей почва осела, и камень показался Габриэлю похожим на могильный. Отложив сорняки, Габриэль принялся разрывать землю вокруг, а затем приспособил для этого найденную неподалёку палку. Чем глубже он копал, тем понятнее становилось, что это действительно чьё-то надгробие.

На нём не было ни имени, ни портрета, только силуэт младенца, смутно узнаваемый на растрескавшейся поверхности.

За спиной послышался шелест шагов.

— Кто здесь похоронен? — спросил Габриэль.

Раймон остановился. Не дождавшись ответа, Габриэль обернулся и растерялся, потому что никогда до этого не видел на лице отца такого выражения. Его словно разоблачили в чём-то, в чём он не был готов сознаться. А когда Раймон улыбнулся и попытался принять непринуждённый вид, догадки Габриэля лишь подтвердились. Отец молчал, не решаясь или не зная, что говорить.

— Ладно, — сказал Габриэль.

Конечно, в этом «ладно» не было согласия принять неизвестность. В нём была лишь отсрочка. Семя вопроса уже проникло в голову и успело пустить корни. Габриэль снова посмотрел на отца и во взгляде его увидел выжженную пустыню.

— Здесь… твой брат.

Раймон смотрел сквозь могилу. Габриэль пытался увидеть в его глазах картинки минувших лет, но Раймон опустил голову, и очки скрывали глаза белёсыми отблесками.

— Так бывает, — продолжал он, — младенцы иногда умирают. Все умирают. У всех свой час.

— Он умер до или после смерти мамы?

— После.

Габриэль зачем-то кивнул. Ему показалось, что отец винит себя в его смерти. Ведь если этот ребёнок умер после смерти Дианы, Раймон до сих пор мог думать, что это он не справился. Не уберёг. И в то же время сквозь сочувствие проступила обида — за столько лет отец ни разу не упомянул, что Габриэль не единственный его сын!

— А кто из нас старше?

— Он.

— Как его звали?

— Как и тебя.

— У него был дар?

Раймон не ответил.

— Так был или нет?

Поняв, что молчание не уведёт от ответа, отец произнёс:

— Был.

Габриэль надолго замолк. Траву качал ветер. Габриэль думал о том, что там под землёй спит младенец, который мог бы стать сильным волшебником, и это ему следовало жить, а такому, как Габриэль, вечно спать, погребённым под безымянным надгробием.

«Лучше бы умер я, а не он», — хотел сказать он, но вместо этого коснулся грязного камня, потом встал, отряхнул колени и сказал, не глядя на отца:

— Пойдём домой.

***

Посреди ночи Габриэль проснулся от странного шума. Ему показалось, что кто-то кричит. Сонный, он вбежал в спальню, где спали отец и дедушка, и тут же задохнулся от едкого запаха гари. Горели свечи, бросая на стены страшные тени. За окном царила непроглядная тьма. Дедушка метался по комнате, отмахиваясь от невидимых врагов зажжённым букетом полыни, и гневно бранился. В него, безумного и взлохмаченного, словно вселился злой дух, который смотрел через его глаза и насыщал измученное безумием сознание нереальными образами. Отец сидел в постели и заходился страшным, разрывающим лёгкие кашлем. Габриэль едва разглядел его среди дыма. Тело вздрагивало так болезненно, что рвалось сердце. Растрёпанный, белый. Увидев Габриэля, он распахнул глаза, белые растрескавшиеся губы искривились в попытке что-то сказать, а может, это была судорога. Пляшущие тени и боль обезобразили его лицо, кашель с хрипом вырывался из горла, вдох был похожим на свист. Дым вокруг был душный, густой, как при пожаре.

— Не бойся, я сейчас его выгоню, он не будет тебя душить! — кричал Мартин.

Горящие травы сверкнули прямо над головой Раймона. Кашляя, он пригнулся.

Габриэль смотрел на это и не мог пошевелиться. В ушах звенело. Потом он услышал собственный крик, как будто со стороны, и обнаружил, что уже бежит, что пальцы вцепились в полынь, что трава пахнет горько и дымно, а дедушка вырывается, и его борода щекочет Габриэлю лицо.

— Хватит, остановись!

Он принялся вырывать из его рук полынь, потом схватил за локоть, потащил прочь из комнаты под захлёбывающийся кашель отца, но со стариком, прошедшим не одну битву, сладить было не так просто.

— Хватит его душить, поганец! Давай выйдем и посмотрим, кто кого!

— Ему плохо от дыма! Отойди, здесь никого нет!

— Я знаю, что он внутри!

Габриэль почти вис на нём, пытаясь вывести его из комнаты, а старик сжал его плечо и отцепил от себя. Тени неистово плясали на стенах. Раймон попытался что-то сказать, но ещё сильнее закашлялся. Свеча опрокинулась с подоконника и захлебнулась собственным воском.

У Габриэля потемнело в глазах. Вне себя от гнева и ужаса, он схватил стул и ударил им дедушку по спине.

Старик покачнулся. Полынь выпала из его рук и, коснувшись пола, потухла. Затем он медленно повернулся к Габриэлю.

Его руки тряслись, стул валялся рядом, на лопатке старика Мартина поверх белой рубашки проступало пятно. На какой-то миг Габриэлю показалось, что дедушка сейчас бросится, но Мартин, постояв, молча покинул комнату.

Раймон уже не кашлял. Он сидел бледный, не утирая кровь с губ; её капли уже впитались в пододеяльник. Дыхание было хриплым.

— Эль, ты что творишь? — прошептал он.

Габриэль облизнул губы, растрескавшиеся и сухие; в голове звенело. Ему казалось, кошмар не ушёл, а затаился где-то за окном — прикинулся кустарником, скребущимся о карниз, и только и ждёт, чтобы вернуться.

— Ты… и сам видел…

Габриэль сел на кровать к отцу, прижался к нему, слушая тяжёлые удары сердца в груди. Потом опомнился, отстранился, встал, открыл все окна, но казалось, этого недостаточно. Трясущимися руками он потянул отца за одежду.

— Пойдём… пойдём ко мне… у меня не душно… ты не должен этим дышать… прошу… пойдём…

Он молил так отчаянно, что Раймону пришлось подчиниться. Они вместе поднялись, Габриэль взял переносной кислородный аппарат, другой рукой поддерживал отца, хотя тот в этом не нуждался, и повёл его в свою комнату. Там он уложил отца в постель и подключил к аппарату с лекарственным паром. Руки не слушались. Отец перехватил маску и откинулся на подушку.

— Проверь его, — сделав несколько вдохов, сказал Раймон и, поймав на себе тревожный взгляд, чуть тише добавил: — Со мной всё в порядке.

Габриэль не верил. Он не хотел уходить, хотел остаться возле отца, если понадобится, провести здесь всю ночь не смыкая глаз, но перед глазами всё ещё стояло то пятно, что выступило на дедушкиной рубашке. Габриэль кивнул и положил на тумбочку амулет связи, а сам тихо вышел.

Дедушки в доме не было, и Габриэль вышел на улицу. Сердце успокоилось, когда Габриэль увидел дедушку на крыльце. Он стоял без рубашки, спина его была забинтована. Мартин, как бывший воин, умел перевязывать раны, свои и чужие. Должно быть, ножка стула содрала ему кожу. Тело старика было крепким, кожу покрывали старые шрамы. Он смотрел вдаль и курил.

— Сильно?

Собственный голос Габриэлю показался хриплым и неуклюжим. Он не знал, какой реакции ожидать, поэтому нерешительно замер, готовый в любой момент заскочить обратно в дом и даже захлопнуть дверь.

— Ловко, — сказал старик.

Когда он обернулся, Габриэль успокоился: он не злится. Возможно, даже благодарен за то, что внук не позволил навредить сыну. Но когда Мартин довёл мысль до конца, Габриэль снова напрягся, ведь «ловко» было вовсе не об ударе стулом.

— Ловко ты его прячешь.

— Кого? — спросил Габриэль, чувствуя, как всё холодеет внутри.

Он уже знал ответ, но хотел услышать что-то другое.

— Чака, — старик неожиданно хмыкнул над именем змея. — Твоё желание — твоя ответственность.

На память пришло желание, которое Габриэль загадал в Ночь Альвиона.

— Но ведь змей появился у меня до того, как я его загадал, — сказал Габриэль.

Скрывать змея от прорицателя было бы глупо. Дедушка путал видения и реальность, но часто оказывался прав. К тому же Габриэль так устал носить всё в себе, что ему больше не хотелось скрываться.

— Какая разница? — удивился старик. — Ты хотел этого задолго до запуска фонарика, просто в тот миг сформулировал мысль словами. Но Богиня тебя услышала раньше. Знаешь ли, иногда прилёт духа — это просто прилёт духа. Не обязательно ждать чего-то весь год, чтобы можно было что-нибудь пожелать в особенный день. В жизни это так не работает.

После приступа безумия старик Мартин выглядел слишком спокойным, даже немного задумчивым, и, не желая упускать возможности ещё что-нибудь узнать, Габриэль спросил:

— Ты знаешь, кем был тот незнакомец с рынка?

Если уж дедушка знал про змея, то и про незнакомца с рынка тоже, скорее всего, знал.

— Мгм.

За ответом ничего не последовало, и Габриэль понял, что дедушка не будет ничего ему объяснять. Обычно, когда старик Мартин хотел что-то рассказать, он рассказывал это сразу, а когда не хотел, никакими разговорами нельзя было вытащить из него даже слово.

Мартин докурил, бросил окурок на ступеньку и придавил босой пяткой. Потом посмотрел не на Габриэля, а куда-то за его плечо — туда, где темнела дорога к порталу.

— Сам на эту дорожку ступил, — сказал он. — Теперь жди.

Глава 8. ФИНАЛ ПЕРВОЙ ЧАСТИ. Габриэль — предатель. Долгожданная встреча.

Завтрак прошёл спокойно. Дедушка больше не метался по комнатам с дымящейся полынью — он сидел напротив, подперев щёку кулаком, и рассказывал всякие истории из своей молодости. Раймон был слегка бледен, но тень ночи уже сползла с его плеч: он приглушённо смеялся, очки съезжали на кончик носа, и ему приходилось поправлять их, чтобы они не упали в тарелку.

После завтрака Раймон и Габриэль пошли к порталу — не для изгнания, а чтобы Габриэль посмотрел в лицо своему главному страху.

Крутая тропа, протоптанная тысячами изгнанников, вела в гору, к пещере, где находился портал. Изнутри она освещалась голубыми кристаллами, издали похожими на цветы. Они росли из серых стен, прокладывая путь к уходящему вглубь тоннелю, из которого лучился потусторонний свет. Шаг вперёд — и этот свет унесёт в чужой мир, где чужие люди, язык, законы, где не будет полутёмной фиолетовой лаборатории и срывающегося на кашель голоса.

— Вот он.

Внутри каменной арки дрожало энергетическое поле. Цвета растекались, как акварель на мокрой бумаге: лиловый подползал к синему, синий — к фиолетовому, и глаза отдыхали, следя за этим медленным бесконечным движением.

Пещера дышала холодом в лицо и затылок. Габриэль провёл пальцами по рунам на скале — шершавым, как драконья чешуя, — но не смог разобрать ни знака: язык древней магии вился под подушечками пальцев чужим, неподатливым узором.

— Видишь? Совсем не страшный.

Голос Раймона прозвучал приглушённо, его рука легла на плечо Габриэля.

— Почему здесь всё кажется таким… диким? — спросил не-волшебник. — Порталу пять сотен лет, сюда постоянно приходят люди, но никто не построил даже ступенек для удобного спуска.

Отсветы портала ласкали его лицо, находили отклик в чёрных глазах, и эти холодные переливы шли Габриэлю больше, чем солнечные лучи.

— Потому что здесь находится природная аномалия, а такие места нужно беречь, чтобы сохранить их силу, — сказал Раймон. — Глянь вот сюда.

Габриэль посмотрел, куда указывал отец, и увидел капли, покрывающие стены пещеры. Они не стекали, а карабкались вверх, текли по потолку, а потом капали на землю. Там они собирались в маленькие ручейки, которые текли обратно к стенам.

— Видишь полумесяц над аркой портала? — заговорил отец. — Это один из семи символов. Всего порталов семь, и каждый отмечен своим. Первым связь символов и порталов обнаружил…

— Хватит! — резко перебил его Габриэль, и, испугавшись эха, наполнившего пещеру, добавил немного тише: — Не надо. Я уже слышал это сто раз.

Раймон послушно замолчал. Если бы он только знал, что Габриэль мало что знал о порталах…

Ему не нанимали учителя порталоведения — это было бы странно для семьи, чьё имя ассоциируется с порталами. Габриэль врал отцу, что о порталах ему рассказывал дедушка, а дедушке — что отец. Пока ложь работала, Габриэль обещал себе, что, как только привыкнет к жизни на Материке и мысли перестанут его тревожить, он обязательно узнает их историю, а пока… пока ему просто хотелось смотреть на этот фиолетовый свет.

Всё внутри не-волшебника не просто сопротивлялось переходу, а противилось самой сути изгнания. Миру, где медицина отстала на несколько столетий, где вместо магической энергии используют электричество, где знания о материи, пространстве и времени сводятся к плоским законам физики. Даже стараясь изо всех сил, Габриэль не мог представить себя студентом, который не выплёскивает гнев и боль через контроль тёмной энергии, а смеётся в коридоре с однокурсниками и пьёт разбавленный кофе из автомата.

Габриэля интересовали целительство и мифология, практическая магия и алхимия, создание различных амулетов и талисманов.

Собирая сумки в дорогу, Габриэль сложил туда все имеющиеся у него артефакты: зачарованные гирлянды от мелких духов-пакостников, подвеску с речным камнем от сглаза, браслет из красной нити для притяжения удачи, ловец снов, отгоняющий кошмары. Все эти вещи на Материке были бесполезными — другой мир подчинялся другим Богам, и амулеты, имеющие связь с Богиней Тэо, теряли там свои силы.

Но Габриэль всё равно собирал их, отгоняя воспоминание о том, что тёмная энергия исцелила его ладони. Он убеждал себя, что просто не может бросить старые вещи: каждый амулет зачаровывался либо хорошим знакомым отца, либо самим отцом, и они были дороги ему как память, но в то же время в самой тёмной глубине его души что-то смеялось и называло Габриэля наивным.

Благодаря змею он обрёл дар телепортации, а значит, мог беспрепятственно переместиться куда угодно, взять то, что нужно: ответы, знания, мастерство, и так же беспрепятственно уйти.

К чему была эта мысль? Габриэль знал ответ, но предпочитал его не озвучивать.

***

Они не обсуждали ни дедушку, ни изгнание, ни того младенца, а по дороге домой строили планы, как отметить шестнадцатилетие Габриэля. Не-волшебник слушал отца вполуха, а в голове крутился последний разговор с дедушкой.

Мартин говорил, что Габриэль ещё увидится с тем юношей с рынка, и теперь не-волшебник думал, что они встретятся на Материке. Но, вопреки всему, Габриэль иногда оглядывался по сторонам, будто кого-то ждал.

День накануне шестнадцатилетия Габриэля они провели чудесно.

Раймон позвал его купаться. Был конец мая, вода ещё не прогрелась, но дни стояли жаркие, поэтому он безжалостно столкнул Габриэля с пирса. Тот забарахтался, вылез мокрый и ошалелый. До этого момента Габриэль даже не знал о том, что умеет плавать. Позднее они ловили рыбу и там же испекли её на костре: процесс её приготовления Габриэль пропустил, сказав, что рыбьи внутренности восторга у него не вызывают, а тошнота — это не то, что он хотел бы чувствовать сегодня вечером. Запускать «блинчики» он тоже не умел, а когда научился, то так увлёкся, что не заметил виноватое выражение отца и его тихое:

— Совсем домашний…

Габриэль не хотел, чтобы этот день подходил к концу.

Вечер подкрался тёплым шелестом листьев и пурпурным закатом. Раймон ушёл домой, а Габриэль сказал, что ему нужно пройтись и подумать. Столько всего навалилось за эти дни: он узнал о мёртвом брате, об ухудшении состояния дедушки, и приступ отца никак не хотел исчезать из памяти.

Решение, созревшее ещё несколько дней назад, теперь казалось ему предательством, хотя в день смерти Ло Габриэль видел в нём единственное спасение. Тогда Габриэль прорыдал в комнате несколько часов, потом, совсем обессиленный, пусто смотрел на ладони, которые совсем недавно исторгали из трещин кровь.

«Не балуйся с тёмной энергией. Она подчиняется только мастеру!»

Не укор — предупреждение. Тёмная сила могла одновременно и лечить, и ранить, а обучали её контролю только в месте, которое Габриэль, до определённого момента, считал земным филиалом Топей.

Пока отец думал, что Габриэль готовится к изгнанию, тот скупал защитные амулеты, прятал их под подкладку чемоданов, запасался травами для заклинаний и повторял клятву ученика Башни, хотя в этом не было необходимости — слова крепко засели в памяти уже после первого прочтения. Он не собирался проходить ритуал, ему нужны были только знания, которые направили бы тьму на исцеление, чтобы потом, вернувшись, вместо всех оправданий и жалких «прости» выжечь то, что изводило Раймона все эти годы. Чем быстрее, тем лучше, главное, заставить магов поверить, что сын Манриоля хочет стать таким, как они.

Габриэль достал амулет и быстро набрал сообщение Хорькинсу с просьбой приехать. Во-первых, после той ночи он не хотел надолго оставлять отца наедине с дедушкой; во-вторых, понимал, что после того, что он сделает, отцу понадобится поддержка.

Он шёл по затихающей улице. В окнах домов уже горел свет, со дворов слышался лай собак. Пустая дорога упиралась в закат, а воздух пах вечерней прохладой и травами — терпкий, сладкий, он вносил ясность в мысли, и, вдыхая его, Габриэль думал, что в жизни всё очень легко и просто.

Заворачивая на узкую тропу, ведущую к дому дедушки, Габриэль явственно ощутил, как чей-то внимательный взгляд скользнул сквозь сумерки по его фигуре. Сделав вид, что не заметил, Габриэль двигался дальше и не позволил себе остановиться, даже когда услышал хруст валежника за спиной. Животных Габриэль не боялся — мог ударить тёмной энергией, а вот людям не доверял: человек мог наслать тьму в ответ или же напасть первым. Шагая, он всё же незаметно оглянулся, сделав вид, что залюбовался луной, но скосил взгляд, и сердце его кольнуло.

Возле ивы, прислонившись плечом к стволу, стоял уже знакомый Габриэлю юноша с рынка. Одет он был так же — в бурую накидку, а глаза его в темноте слегка светились, а может, так отражался рыжеватый свет уличных фонарей. Чутьё подсказывало: если Габриэль сейчас себя выдаст, юноша убежит, поэтому окликать его, оборачиваться и уж тем более подходить было рискованно. И тогда Габриэль, не давая себе промедления, чтобы не усомниться, исполнил формулу телепортации и возник прямо у юноши за спиной.

Тот замер, а потом обернулся.

— Эффектно, — произнёс он. — Я думал, что спрятался лучше.

Его фигуру покрывал плащ-накидка, похожий на сложенные за спиной крылья, овал лица обрамляли крупные кольца кудрей, рассыпающихся в лёгкой небрежности. В больших карих глазах не промелькнуло ни удивления, ни испуга.

— Зачем ты следишь за мной?

От юноши пахло костром и мёдом, этот запах был ненавязчивый, а тёплый и какой-то уютный.

— Зачем так грубо? Может, просто любуюсь.

Юноша неловко улыбнулся и зыркнул куда-то в сторону, потому Габриэль сразу понял: он не ожидал, что его заметят, и хотел сбежать. На всякий случай Габриэль встал так, чтобы перегородить ему путь.

— Люди не любуются другими людьми, прячась за деревом.

— А с чего ты взял, что я человек?

— Ну, не павлин же!

— Спасибо. А то мне все говорят, что похож.

В крови вскипело раздражение. Габриэль резко подался вперёд и толкнул незнакомца в грудь. Толчок вышел не очень сильный, но он заставил юношу сделать неловкий шажок назад.

— Дома будешь шутить, — сказал Габриэль. — Ты шпионил, не отпирайся.

Они стояли под тенью ивы, солнце уже опустилось за горизонт, Габриэлю что-то писал отец, но он не торопился читать сообщение. Всё внимание его было сосредоточено на этом несуразном подростке, который всучил ему подзывную змею и следил за ним, как маньяк. Как долго? Он знал, где живёт Габриэль? Он специально поехал в ту же деревню или просто так удачно совпало?

— Говори, — потребовал не-волшебник, и в голосе зазвучала сталь, с которой отец отчитывал подчинённых, — зачем ты дал мне змею? И с какой целью следишь? Только попробуй сказать, что этого не было, — я тебя к этому дереву привяжу и буду держать, пока ты мне всё не расскажешь.

— Если попробуешь привязать меня к дереву, я буду кричать и сопротивляться, а может, и укушу, — заявил юноша, но тут же стушевался и замолчал.

Наверное, понял, что терпеть его шутки здесь и впрямь не намерены. Он заправил за ухо прядь волос и болезненно поморщился. Налетевший ветер стёр улыбку с его лица, и голос зазвучал тише:

— Мне нужно было выполнить данное кое-кому обещание.

Он глянул куда-то в сторону, где лес тянулся чёрной стеной, но взгляд прошёл насквозь. Габриэль знал это выражение: так смотрят люди, погружённые в воспоминания.

— Не «кое-кому», — прозвучало как покаяние. — Архимагу.

— Герою из сказки?

Габриэль недоумённо моргнул. Весь праведный гнев улетучился, оставив его один на один с этим случайно брошенным словом.

Юноша взглянул на него и рассмеялся. Его лицу вновь вернулась нарочитая беззаботность. Какое-то время он разглядывал Габриэля, будто действительно любовался. Смех стих, разлившись в карих глазах отсветами уличных фонарей.

— В мире, где каждый год по небу пролетает гигантский дух, ты называешь сказкой учёного? Ха… ха-ха… ладно, не осуждаю. Люди любят выдумывать сказки. Даже Феникса изображают как подобие божества. Но кто знает, может, в действительности он выглядел как лохматая курица и нёс золотые яйца?

— Заткнись, — Габриэлю вновь захотелось его толкнуть или же потрясти за плечи, чтобы та возникшая на пару секунд серьёзность снова вернулась к его собеседнику. — Откуда ты? Чьё поручение выполняешь? Квилла Сэликена? Росса Коула? Лангрет Ленуа? Ты думаешь, я не знаю этих тварей по именам?

Юноша выслушал имена тёмных магов со спокойным лицом и не дрогнул, даже когда рука Габриэля вцепилась в его руку чуть выше локтя.

— Я не имею отношения к ним, — сказал он, когда Габриэль замолчал. — Ты услышал ответ: я выполняю обещание, данное главе Полумесяца. Я поклялся во всём ему помогать, поддерживать и быть рядом. Меня попросили дать тебе змея — я дал. И я здесь не для того, чтобы навредить. Если бы я хотел это сделать, ты бы даже не понял, что я стою у тебя за спиной.

— Это угроза?

— Факт.

Юноша уже не смеялся, но и той растерянности во взгляде не было. Перед Габриэлем возникло третье, что-то, что пока не поддавалось его пониманию. Оно смотрело сквозь глаза незнакомца всполохами костров и дышало чем-то далёким, древним, отчего Габриэль медленно разжал пальцы и убрал руку с его руки. Вопрос «кто ты?» вновь оцарапал горло, но так и не слетел с кончика языка.

— Думаешь, что открыл что-то новое? Что до тебя не было людей, которые считали, что тёмную энергию можно перенаправить в целительство или ещё в какое-нибудь добро? Были, я лично знал. Вот только теперь они либо в Кобре, либо мертвы.

Голос этого существа звучал уверенно, даже жёстко, и Габриэль ощущал каждой клеточкой кожи, что подростка, которого он хватал за руки и толкал, здесь больше нет. А с тем, кто скрывался за его невинным обличием, Габриэль встретиться был не готов.

— Тьму невозможно обратить в благо, — заключил юноша.

— Тогда почему добром можно навредить?

Юноша замолчал. Губы его дрогнули, но слова так и не оформились в звук.

— Твой архимаг, — продолжал Габриэль, — который нашёл равновесие между светом и тьмой. Тоже один из «тех прочих»? И он тоже мёртв? Или в Кобре? Есть у меня подозрение, что нет, раз ты с таким рвением исполняешь данное ему обещание.

Он усмехнулся и добавил:

— Конечно, при условии, что архимаг не легенда, а ты не псих.

Юноша не обиделся. Наоборот, его взгляд смягчился, и Габриэль снова увидел несуразного подростка с рыночной площади.

— Давай остановимся на павлине? — предложил он, и Габриэлю захотелось закатить глаза.

По легендам он знал только одно существо, которое общалось с архимагом, но и оно было выдуманным, как и всё, что касалось легенд. По крайней мере, так было принято думать.

— Ты Феникс?

В траве затрещал сверчок. На губах незнакомца затеплилась улыбка, которая окончательно стёрла пугающий образ, что минуту назад проступал сквозь юношеские черты. Его взгляд сделался мягким, почти что пугающе-нежным.

— А сам-то как думаешь?

Он какое-то время разглядывал Габриэля, чуть склонив голову на бок, а потом отступил, собираясь уходить. Каштановые волосы трепал ветер. Сумерки сгладили черты лица, и незнакомец в них выглядел совсем юным. Свет уличных фонарей разлился медовой гладью по его одежде, которая, казалось, слегка мерцала, словно кто-то просыпал на неё блёстки.

— Не спрашивай меня ни о чём, всё равно не смогу ответить, а если попытаюсь, лишусь языка или превращусь в кучку пепла прямо у тебя на глазах, — жалкое будет зрелище, — он отступил в темноту, сложил руки на груди и вежливо поклонился. — Береги себя, Эль.

Габриэль, хотевший его окликнуть, ошеломлённо замер, когда с уст юноши сорвалось это обращение, сказанное почти шёпотом.

Никто, кроме отца, не смел называть Габриэля так.

Габриэль хотел крикнуть, что незнакомец не имеет права так его называть, но не смог вымолвить ни слова, а юноша уже уходил. Его бурую накидку поглотили сумерки, и в этот раз

Габриэль не стал пытаться его догнать.

***

Габриэль вернулся к ужину, но отца не было за общим столом. Он чувствовал себя плохо и остался в комнате.

Завтра Габриэлю должно было исполниться шестнадцать.

Ужин проходил в неловкой тишине, нарушаемой лишь звоном столовых приборов о тарелки.

Последнее «Эль» всё ещё крутилось в голове, и он не мог думать о том, что за сущность скрывалась под невинным человеческим обликом.

Феникс? Даже если предположить, что он действительно существует, что ему понадобилось от обездаренного подростка?

— Ну, — наконец нарушил молчание Мартин, — видел своего незнакомца?

— Видел, — глухо сказал Габриэль, про себя отмечая, что от дедушки ничего не скроешь, — вопросов меньше не стало.

Слова юноши лишь подтвердили то, о чём думал Габриэль всё это время. Если архимаг смог управлять светом и тьмой одновременно, значит, и Габриэль сможет найти во тьме то, что необходимо для исцеления, — не просто так юноша замолчал, когда Габриэль упомянул, что добром можно навредить. А если так, то и тьма способна творить благо.

Он со звоном отложил ложку, отодвинул тарелку так, что суп выплеснулся на стол, и его прорвало:

— Я не смогу жить на Материке. Да какой из меня врач?! Я умру от скуки на первой же лекции. Я видел эти учебники! Медицина Материка настолько отсталая, что у нас в школах на уроках оказания первой помощи делают то, что у них проходят на старших курсах. Чему я там научусь? Втыкать иголки в чужие задницы? С этим может справиться и ребёнок. Лечить инфаркт? Но зачем лечить то, что можно предотвратить? Если перенастроить поляризацию энергии пациента и изъять холестериновые скопления из его сосудов через третью сердечную руническую формацию, то об инфаркте можно будет вообще забыть! Да я просто не выдержу там, понимаешь? Но и в Кобру я не могу… мне нужно, но я не могу… Отец не для того борется с тёмными магами, чтобы я его предал.

Вывалив всё это, Габриэль замолчал, подвинул к себе тарелку и стал есть, пережёвывая ужин так, будто это он виноват во всех его бедах. Мартин медленно повернулся к нему, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Вот теперь я узнаю своего внука. А то я думал, ты до последнего будешь молча дожидаться изгнания.

Он помолчал. На кухне стало тихо и душно.

— Никто и не говорит о предательстве. Ты же не собираешься становиться магом.

Вещь была настолько очевидной, что Габриэль глухо буркнул:

— Нет. И в изгнание я не собирался. Я уже всё решил.

Он произнёс это вслух, зная, что от прорицателя ничего не скроешь. Особенно теперь, когда тот знал и о незнакомце, и о змее.

— Почему ты меня покрываешь? — тихо спросил Габриэль. — Ты должен меня отговаривать.

— От чего? — удивился старик. — От того, что ты собираешься вылечить отца?

— Ты — отец главы лиги по борьбе с тёмными магами. Ты должен дать мне подзатыльник, наорать и запереть дома.

Габриэль снова взялся за ложку, но есть не смог. Сжал её и вновь отложил.

— И что это поменяет? Ты передумаешь и станешь примерным мальчиком? Не ври хотя бы себе. Я знаю, на что ты способен. Но и на что ты не способен, я тоже знаю.

Габриэль хотел сказать что-то в своё оправдание, но промолчал. Дедушка не осуждал его и не отговаривал.

— Хорькинс приедет утром. Я уйду на рассвете.

— Я не трону твоего отца. То, что ты видел… это было не тем, о чём ты подумал.

Габриэль взглянул на дедушку. Снова какая-то тайна?

Он слишком устал, чтобы разбираться.

Позже он робко заглянул к отцу в спальню. В комнате было свежо. Габриэль огляделся, стараясь запечатлеть в памяти каждый сантиметр комнаты: деревянный подоконник в трещинках, тонкую занавеску, столик возле кровати, саму кровать и раскладушку, на которой спал дедушка. На столике стояла алюминиевая кружка с дымящимся травяным отваром. Раймон причёсывался, готовясь ко сну. Габриэль сел рядом, и пружины кровати закачались.

— Богохульствуешь, — сказал Габриэль.

Раймон нашарил ножницы в одном из ящичков прикроватного столика, собрал волосы в хвост и срезал концы.

— Теперь не дотягиваешь и до учителя сельской школы.

— Отрастут. Всё равно секлись.

Он обернулся. Распущенные волосы с изломами от косицы подчеркнули остроту скул, и Габриэль в очередной раз отметил в его лице собственные черты.

— Тот младенец… — начал отец и кашлянул, но не так, как кашлял от болезни. — Заснул и не проснулся.

Габриэль поморщился. Он и не вспоминал о том мёртвом ребёнке.

— Так не должно было быть, — сказал Габриэль тихо. — У него был дар. Не ему лежать в той могиле.

Он сомкнул веки, спрятался в их темноте, загородившись мыслями от внимательно взирающих на него серых глаз, но очнулся, ощутив прикосновение к кончику своего носа. Открыл глаза и увидел глаза напротив. Серые, как замёрзшее озеро.

— Не наличие дара решает, кому жить, а кому нет. Будь у тебя дар, я не любил бы тебя сильнее, потому что вряд ли это возможно.

— Я оборвал династию Манриолей.

— Неправда.

— Правда. Мои потомки не родятся волшебниками.

Выражение лица Раймона изменилось. Он отстранился, отвернулся к окну. Помолчал.

— Не знал, как тебе сказать.

Почему-то Габриэль испугался. Почему-то подумал, что отец скажет, что ему осталось жить пару дней, но то, что сказал Раймон, Габриэль не ожидал услышать.

— Тина… беременна, — отец замолк, глядя куда-то сквозь половицы, словно посчитал свои слова предательством. Габриэль выпрямился.

— Мальчик? Девочка?

— Не знаю. Пока неизвестно. Не знаю, как вышло.

— У меня есть предположение…

Раймон взглянул на сына и вдруг засмеялся. Габриэль тоже начал смеяться. Смущённо и глупо. Они повалились на кровать, перебросились подушкой и почти одновременно затихли. Глядя на отца в сером свете комнаты, где так легко дышалось, Габриэль вдруг заметил следы болезненности на его лице, усталые морщинки, что тенью пали на носогубных складках, между бровей и под глазами. Габриэль не помнил, когда появилась каждая из них: вот эта — от смеха, вот эта — от прищура над колбами, а эта, глубокая, между бровей, — наверное, от Хорькинса. По ним легко было прочитать, каким был человек. Много ли улыбался, часто ли хмурился. Морщинки Раймона придавали его лицу свет и печаль.

«Как много новых морщинок появится за время моего отсутствия? — подумалось Габриэлю. — И, главное, какую эмоцию они увековечат?»

Он приблизился, положил одну руку отцу на грудь, вторую на спину, чтобы запомнить, как стучит его сердце. Отец спросил, что он делает, и Габриэлю пришлось притвориться, что это объятия.

— Ложись спать.

Любого другого на месте Габриэля обжёг бы лёд его голоса. Но Раймон скрывал льдом смущение, битый хрусталь, который всякий раз царапал осколками. Габриэль отсел, сдвинул волосы, упавшие на глаза, к затылку. Сейчас своей нежностью ему не хотелось тревожить раны.

— Я просто хотел сказать… — Габриэль опустил голову, с трудом формулируя чувства в осмысленное предложение. — Когда мы расстанемся, каждый мой шаг будет совершён ради тебя. Даже если мне придётся шагнуть в пропасть.

Он вышел из комнаты, чтобы не видеть выражение его лица. Он успел запечатлеть его образ в памяти и теперь понесёт его сквозь время к цели.