Дневник выжившего

День 1

Плита под спиной содрогнулась, издав сухой, крошащийся звук. Эйден замер, чувствуя, как по венам разливается холодный ужас — не перед собакой, а перед тоннами бетона, которые держались сейчас на честном слове.

Он сделал последний рывок. Пальцы, сбитые в кровь, вцепились в край козырька. Мышцы раненой руки вздулись, отзываясь острой режущей болью, но он вытянул себя наверх, буквально переваливаясь через парапет.

Снизу донеслось яростное, разочарованное рычание. Собака прыгнула, ударившись грудью о бетон, — достать его уже не могла.

Эйден лежал на животе, вдыхая ледяной, пропитанный пылью воздух. Перед глазами плыли серые круги. Он повернул голову. С высоты второго этажа город выглядел ещё мертвее. Туман внизу начал редеть, обнажая остовы сгоревших автобусов и бесконечные завалы мусора.

Но внимание Эйдена привлекло другое. В паре кварталов, там где должна была быть рыночная площадь, в небо поднимался тонкий, едва заметный столб сизого дыма.

Дым означал огонь. Огонь означал людей. А люди в этом городе были опаснее любой бешеной стаи.

Эйден сжал кулак, чувствуя, как намокшая от крови повязка стягивает кожу. Выбор был прост: либо сдохнуть здесь от жажды и заражения, либо идти туда, где жгут костры.

— Посмотрим, кто там такой смелый... — прошептал он, с трудом поднимаясь на ноги.

***

Спуск с козырька превратился в отдельный круг ада. Эйден нашёл пожарную лестницу, но она была настолько изъедена ржавчиной, что крошилась под пальцами. Каждый шаг отдавался в раненой руке резким, тягучим жаром. Повязка уже не просто намокла — она стала тяжёлой, холодной и липкой, намертво приклеившись к внутренней стороне куртки. При каждом движении локтем ткань отрывалась от кожи вместе с запёкшейся коркой, и Эйден шипел сквозь плотно сжатые зубы.

Когда ботинки наконец коснулись растрескавшегося асфальта, мир вокруг качнулся. Потеря крови и пустой желудок начали выставлять счёт. Во рту пересохло так, что язык казался куском дублёной кожи.

Эйден двинулся в сторону дыма, стараясь не выходить на середину улицы. Он шёл вдоль стен, пробираясь через груды мусора и битого стекла. Город здесь вонял иначе. К привычной бетонной пыли примешивался едкий, химический запах горящего пластика и застарелой мочи.

Пройдя два квартала, он замер у витрины заброшенного обувного магазина. Впереди, за углом, послышались голоса — грубые, хриплые, они резали тишину мёртвого города. Эйден опустился на одно колено, прижимаясь плечом к холодному бетону. Пальцы здоровой руки онемели от напряжения; правая, раненая, начала мелко подрагивать — первый признак воспаления.

Он осторожно выглянул из-за угла.

На площади перед старым рынком, в железной бочке, плясало грязное оранжевое пламя. Дым шёл густой и сизый — жгли мусор вперемешку с обломками мебели. Вокруг костра держались трое. Засаленные камуфляжные куртки, запах пота и немытых тел, ощутимый даже отсюда. Один из них, приземистый и широколобый, постоянно оглядывался, нервно сжимая старый обрез. Другой ковырял ломом в костре, выбивая искры.

Они не были спокойны. Они были напуганы. Глаза постоянно рыскали по тёмным провалам окон вокруг площади. Напуганный человек с оружием — самая непредсказуемая тварь в этом мире.

В центре лагеря, на поддоне, стояли две пятилитровые канистры. В тусклом свете пламени было видно, как внутри плещется мутная жидкость. Звук, с которым один из бандитов пнул канистру, отозвался в голове Эйдена физической болью.

— Говорю тебе, Змей, зря мы патроны на ту облезлую суку тратили, — пробасил широколобый, сплёвывая в огонь. — Надо было просто подождать.

— Заткнись, — огрызнулся тот, что был с ломом. — Ты видел её когти? Она бы нам глотки вскрыла, пока мы спим. Радуйся, что она убралась куда-то истекать кровью.

Эйден сглотнул горькую слюну. Значит, они подбили ту зверюгу, а он просто удачно подвернулся под раздачу. Теперь его рана была не просто травмой, а прямой уликой. Если они увидят повязку, поймут, что перед ними лёгкая добыча.

В бочке что-то варилось. Запах был тошнотворным — смесь старого жира и палёного. Желудок Эйдена скрутило спазмом, в глазах потемнело. Если он сейчас уйдёт, до следующего убежища не дойдёт. Силы кончались. Каждая минута ожидания сжигала остатки калорий.

Задние ворота крытого рынка были приоткрыты. За ними начинался лабиринт из пустых прилавков и ржавых крюков — единственный путь: зайти с тыла, подобраться к канистрам, пока они заняты своей бурдой, и исчезнуть раньше, чем Змей решит проверить периметр.

Он перехватил нож поудобнее, стараясь не думать о пульсирующей боли в предплечье. Ладонь скользила по рукояти от пота.

Один из бандитов встал и потянулся за флягой, стоявшей рядом с канистрами. У Эйдена было несколько секунд, пока тот будет откручивать крышку.

— Ну давай, Харт, не сдохни сейчас... — прошептал он, делая первый шаг в сторону ворот.

***

Внутри рынка стоял густой, осязаемый запах — смесь гниющего мяса, которое когда-то висело на этих крюках, и застоявшейся сырости. Эйден двигался как тень, но каждый шаг отдавался в повреждённой руке тупой изматывающей болью. Предплечье почти утратило чувствительность, превратившись в чужеродный придаток.

Он подобрался к ряду мясных отделов. Сквозь решётчатые перегородки был виден костёр. Бандиты сидели спиной, полностью поглощённые едой. Один громко чавкал, вытирая жирные руки о камуфляж.

Эйден вытянул здоровую руку. Пальцы коснулись холодного шершавого пластика канистры. Пять литров. Он осторожно потянул её на себя. Пластик едва слышно проскрежетал по бетону, и внутри раздался глухой, предательский булькающий звук.

Змей, тот что был с ломом, резко повернул голову. Его взгляд скользнул по тёмным проёмам рынка. Эйден замер, чувствуя, как по виску скатывается капля пота.

— Слышь, Змей... — начал широколобый, но тот вскинул руку, приказывая замолчать.

Именно тогда Эйден понял, что слышит этот звук уже несколько минут — просто не осознавал. Едва различимый скрежет когтей по бетону, доносившийся из глубины рынка, с того момента, как он только переступил порог. Тварь не ушла. Она шла за ним по запаху крови — и теперь стояла где-то там, среди ржавых весов, выжидая.

Эйден понял: он в ловушке. Спереди — обрез, сзади — клыки.

Собака издала короткий, утробный рык. Бандиты у костра вскочили. Змей вскинул обрез и выстрелил наугад в темноту.

Грохот в закрытом помещении ударил по барабанным перепонкам, превратив мир в беззвучное кино. В ушах поселился высокий, сверлящий звон. Зрение сузилось до яркого пятна дульного пламени.

Эйден схватил канистру здоровой рукой. Она рванула плечо вниз, заставляя согнуться. Он бросился вглубь рынка, прочь от света. Впереди мелькнули два жёлтых глаза — зверь прыгнул из темноты, целясь в горло.

Он не успел выхватить нож. Эйден просто выставил канистру перед собой. Тяжёлый пластик принял удар. Зверь влетел в него всей массой, сбивая с ног. Эйден рухнул на спину, и пять литров воды припечатали его к бетонному полу, вышибая воздух из лёгких. Он раскрыл рот в беззвучном крике, пытаясь вдохнуть, — в груди словно застрял раскалённый ком.

Собака отлетела в сторону, ошарашенная ударом о твёрдый пластик. В этот момент над головой Эйдена пронеслась вторая вспышка — бандиты палили во всё, что двигалось. Картечь ударила по кафельному прилавку, осыпав его лицо острой крошкой.

Эйден перекатился на бок, волоча за собой канистру. Правая рука дёрнулась от боли, повязка пропиталась горячим и липким. Он забился за старый железный сейф, слыша, как в ушах постепенно угасает звон, сменяясь хриплыми криками бандитов.

— Вон там! Тень! — орал широколобый. — Змей, не пускай её внутрь!

— Да срать на пса, канистру верни! — рычал Змей, подсвечивая проход фонариком. Луч плясал по стенам, приближаясь к убежищу Эйдена.

Эйден лежал, вжавшись в холодный металл. Канистра тянула руку, лёгкие горели, по лицу текла кровь из порезов. Он был загнан, истощён, ранен. Но вода была у него.

Нужно было уходить через служебный выход, пока фонарь не выхватил его из темноты.

***

Луч фонаря прорезал темноту всего в паре сантиметров над головой Эйдена, высветив слой жирной пыли и ржавые шляпки заклёпок на сейфе. В ушах ещё стоял тонкий, сверлящий писк, но сквозь него уже пробивался тяжёлый топот ботинок по кафелю.

— Слышь, Змей, тут кровь! Свежая! — выкрикнул широколобый где-то слева.

Эйден сжал зубы так, что челюсти заныли. Тело предавало его: след от распоротого плеча тянулся по полу тёмной блестящей полосой. Он нащупал за сейфом провал — старый сливной люк. Решётка давно сгнила, оставив рваное бетонное горло, из которого несло застоявшимися нечистотами и падалью.

Он сначала опустил вниз канистру, придерживая её за ручку дрожащими пальцами. Пластик мягко чавкнул, погрузившись в слизь на дне. Затем Эйден начал сползать сам. Края бетона цепляли куртку и царапали кожу, а когда повреждённое плечо коснулось стенки лаза, в глазах на мгновение потемнело.

Он рухнул в жижу на дне желоба. Холодная маслянистая субстанция мгновенно пропитала штаны и забилась под ногти. Это была не просто вода — концентрат городской гнили.

Сверху, прямо над люком, остановились бандиты.

— Ушёл, сука... — Змей сплюнул вниз. Луч фонаря ударил в дыру, но Эйден успел вжаться в нишу под перекрытием. — Смотри, тут люк. Лезем?

— В эту помойку? — широколобый брезгливо отшатнулся. — Там дерьма по колено, инфекцию поймаем быстрее, чем его найдём. Пошли, он там сам сдохнет.

Шаги затихли. Эйден выждал, пока сердце перестанет так неистово колотиться в рёбра. Воздух в коллекторе был густым и липким. Он нащупал канистру и потащил её перед собой, ползя на четвереньках по узкой бетонной трубе.

Через десять метров он выбрался в технический подвал. Здесь было душно. Его начало трясти — не от холода, а от лихорадочного жара, поднимавшегося изнутри. По лбу катился крупный солёный пот, щипля глаза. Эйден сел, прислонившись спиной к склизкой тёплой трубе, и трясущимися руками открутил крышку канистры.

Первый глоток был жадным. Ледяная вода ударила по пересохшему горлу и упала в пустой горячий желудок. Ощущение было такое, будто он проглотил комок мокрого снега. Желудок моментально отозвался резкой судорогой. Эйдена согнуло пополам; он прижал здоровую руку к животу, сдерживая рвотный позыв. Вода была спасением, но истощённое тело принимало её как врага.

Он посмотрел на повязку. В тусклом свете из вентиляции она казалась угольно-чёрной. От плеча исходил едва уловимый приторно-сладковатый запах. Запах гниения.

— Пиздец... — прохрипел он, закручивая крышку.

В темноте за ржавым бойлером что-то зашуршало. Сначала один звук, потом десятки. Мелкие когти скребли по металлу и бетону. Из темноты уставились сотни красных точек.

Крысы не бросились сразу. Они чуяли его слабость. Одна, самая крупная и облезлая, подбежала почти вплотную и принюхалась, водя розовым носом. Почуяла кровь и ту самую гниль, что шла от плеча. Тварь сделала пробный выпад, вцепившись зубами в край ботинка.

Эйден дёрнул ногой и замахнулся ножом, но движение вышло неуклюжим. Крысы не испугались — просто отбежали на полметра и замерли, выжидая, когда этот большой кусок мяса перестанет дёргаться. Они обступали его полукольцом, серым шевелящимся ковром.

Ему нужно было уходить немедленно. Если он потеряет сознание здесь, к утру от него останутся только обглоданные кости и пустая канистра.

***

Крысы не уходили. Они перебегали короткими рывками, сужая кольцо, скрежеща когтями по бетону. Когда одна из них прыгнула на колено, Эйден наотмашь ударил здоровой рукой. Тварь отлетела, пискнув, но на её место тут же выдвинулись две другие.

— Ну же... вставай, мешок с костями... — прохрипел он.

Собственный голос показался чужим, надтреснутым, словно из горла вылетал сухой песок. Он упёрся ладонью в склизкую трубу бойлера. Металл обжёг кожу холодом, но внутри у Эйдена всё полыхало. Он с трудом поднялся, прижимая канистру к бедру. Мир перед глазами качнулся, стены подвала поплыли грязными серыми пятнами, но он тряхнул головой, до боли закусив губу.

Он двинулся к выходу — узкой железной лестнице, ведущей к вентиляционному люку. Крысы сопровождали его шевелящимся ковром у самых подошв. Каждое движение правой руки прошивало тело вспышкой электрической боли — от плеча до пяток.

Выбравшись через люк, Эйден рухнул на асфальт переулка. Свежий воздух после смердящего коллектора ударил в лёгкие, вызвав приступ сухого надсадного кашля. Он перевернулся на бок, судорожно вдыхая пыль. Город погружался в сумерки. Тени становились длиннее, превращая руины в очертания затаившихся чудовищ.

Ему нужно было убежище. В конце переулка виднелся остов старого трамвайного вагона, застрявшего между стенами домов. Окна выбиты, обшивка изъедена ржавчиной, но тяжёлые двери-гармошки ещё висели на петлях.

Эйден потащил канистру туда, оставляя за собой прерывистый след в серой пыли. Каждый метр давался с боем. Колени подкашивались, ледяной пот заливал глаза, делая мир расплывчатым.

Забравшись внутрь вагона, он первым делом вцепился в рычаг двери. Металл был ледяным. Нашёл обломок арматуры и, преодолевая сопротивление заржавевших механизмов, вклинил его в паз. Железо рвало кожу на ладони, арматура скрежетала по пазам, но когда дверь наконец заклинило, он почувствовал мимолётное облегчение. Теперь, чтобы войти, нужно было либо выбивать стекло, либо греметь металлом на весь квартал.

Он сполз на пол, прислонившись спиной к жёсткому сиденью. Тело начало колотить — тот самый «внутренний холод»: зубы стучали, кожа покрылась пупырышками, хотя изнутри жгло.

Нужно было заняться плечом. Эйден дрожащими пальцами размотал повязку. Ткань намертво присохла к ране. Когда он рванул её, из горла вырвался приглушённый стон, перешедший в рычание. Рана выглядела скверно: края вздулись, кожа вокруг стала багрово-синей, из глубины сочилась мутная желтоватая сукровица.

— Тварь... — выдохнул он, глядя на свою руку.

Антибиотиков не было. Только остатки мутного спиртового раствора. Он плеснул воду на чистый лоскут ткани, смывая гной и грязь. Боль была тупой, пульсирующей. Потом — спирт. На этот раз он не кричал. Сил не было даже на звук. Лишь до хруста сжал челюсти, чувствуя, как по подбородку течёт горячая слюна.

Перевязав руку свежим обрывком, Эйден прижался лбом к разбитому стеклу окна. Голод грыз желудок, но при мысли о еде во рту появлялся металлический привкус интоксикации.

За окном окончательно стемнело. Где-то далеко, на окраине, что-то завыло — протяжно, тоскливо и бесконечно голодно.

— Ещё одну ночь... — прошептал он, кутаясь в грязную куртку. — Всего одну.

***

Тьма в вагоне была плотной, почти осязаемой. Единственным источником света служили тусклые звёзды, пробивавшиеся сквозь дыры в крыше и рваные края выбитых окон. Эйден сидел на полу, обхватив колени здоровой рукой. Канистра стояла рядом, прижатая к боку — последний оплот жизни в этом ржавом железном гробу.

Его всё ещё трясло. Зубы выбивали мелкую дробь, мышцы спины свело от постоянного напряжения. Лихорадка медленно, но верно выедала остатки сил. Чтобы не провалиться в забытьё, Эйден заставил себя думать.

Левая рука, сказал он себе. Что с ней? Бревно. Просто мёртвое бревно. Он осторожно пошевелил пальцами. Боль в плече тут же отозвалась резким электрическим разрядом, потемнело в глазах. Подкатив рукав, он увидел их в слабом свете звёзд: тонкие багровые нити, тянущиеся от раны вверх, к предплечью. Инфекция ползла к сердцу, выжигая вены изнутри. Без химии завтра он не поднимет даже нож.

Вода. Около четырёх литров — если он не расплескал в коллекторе. Богатство. Каждая капля теперь шанс разбавить яд в крови. Еда. Тут он невесело усмехнулся: в животе было холодно и гулко, как в заброшенном колодце. Нож. Со щербиной. Против бандитов — зубочистка, против одинокой твари — последний аргумент. Небогато.

Эйден прикрыл глаза. В темноте слух обострился. Он слышал, как ветер гуляет в пустых глазницах домов и как в паре метров от вагона что-то мелкое шуршит в сухой траве.

Этот мир не был тихим. Он просто перестал разговаривать с людьми.

Вспомнились бандиты у костра. Змей и его напарник. Они были напуганы не меньше него. Все выжившие теперь — как крысы в железном ведре: готовы грызть друг другу глотки за глоток воды, пока ведро медленно идёт ко дну. Никакой злобы, просто инстинкт. Чистый, грязный реализм.

— Завтра... — Эйден прислонился затылком к дребезжащему на ветру стеклу. — Завтра — клиника.

Он знал, что в паре километров к центру стоит старая районная больница. Место гиблое, облюбованное бандами и мародёрами, пропахшее не хлоркой, а тленом. Но другого пути нет. Либо он найдёт там антибиотики, либо к вечеру второго дня станет просто ещё одним куском гниющего мяса в этом трамвае.

Эйден подтянул куртку. Озноб не отпускал, но глаза начали слипаться. Сон сейчас был роскошью, за которую платили жизнью, — но тело просто начало отключаться, выбирая между обмороком и коротким отдыхом.

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в липкую темноту, был далёкий, едва различимый гул. Словно где-то за горизонтом всё ещё работало что-то огромное, механическое и абсолютно равнодушное. Или это просто кровь шумела в его воспалённом мозгу, имитируя признаки жизни там, где их уже не осталось.

— Живой... — была его последняя мысль. — Пока ещё живой.

День 2. Клиника

Он не сразу понял, что проснулся. Просто в какой-то момент потолок стал существовать — серый, в трещинах, с тёмным языком сырости в углу. Эйден лежал и смотрел на него. Тело существовало отдельно. Чужое. Бревно, которое сегодня опять придется тащить на себе.

Плечо болело. Это было первое по-настоящему живое ощущение — глубокое, пульсирующее, с тем приторным теплом под кожей, которое он уже научился узнавать и ненавидеть. Он осторожно согнул пальцы левой руки. Два средних едва дрогнули. Остальные — нет.

Стул под дверной ручкой не сдвинулся.

Эйден зажал канистру коленями и здоровой рукой открутил крышку. Три литра, может чуть меньше. Три глотка — маленьких, размеренных, таких, чтобы желудок не взбунтовался. Желудок принял молча. Четверо суток голода научили его не возражать.

За окном туман. Густой, белёсый, такой плотный, что соседний корпус больницы угадывался только тёмным прямоугольником. Где-то далеко, почти на пороге слышимости, тянулся тот самый низкий гул — Эйден поймал его краем сознания и тут же потерял, как теряешь слово которое крутится на языке. Утром он звучал иначе. Ровнее. Глубже, будто шёл не со стороны, а снизу, из-под земли.

Он встал. Убрал стул, накинул куртку, проверил нож. Вышел в коридор.

* * *

Туман принял его как родного.

Видимость — три метра, четыре от силы. Дальше белая стена, и в ней ничего. Эйден шёл по середине улицы, ориентируясь по обломкам бордюрного камня под ногами. Правило простое: бордюр тянется прямо — значит, и он тянется прямо. Сворачивает — сворачивает и он. Никакой самодеятельности в тумане, никаких срезанных углов.

Город молчал, но не пусто. В этой тишине что-то происходило — шорохи, которые обрывались раньше чем становились звуком, движение на краю зрения, которое исчезало когда он поворачивал голову. Лихорадка помогала — или мешала, Эйден уже не был уверен. Привкус меди во рту стал сильнее, мысли двигались медленнее чем хотелось бы, зато страх притупился до рабочего фона.

Ему казалось, что за спиной кто-то идёт.

Не звук. Просто ощущение чужого ритма, копирующего его собственный шаркающий темп. Он останавливался — ощущение тоже останавливалось. Дважды резко обернулся. Из-за тумана ничего не было видно

— Никого нет, — сказал он вслух.

Голос прозвучал незнакомо.

На перекрёстке пришлось огибать перевёрнутый троллейбус — тот лежал поперёк дороги, оплавленный, с распахнутыми дверями, и из одной двери свисало что-то, на что Эйден старался не смотреть. Он взял правее, перелез через груду мусора и снова вышел на асфальт.

Откуда-то слева донёсся металлический звук — короткий, как будто уронили что-то тяжёлое. Эйден замер. Прислушался. Тишина. Только гул, снова — ровный, нижний, похожий на работу огромного механизма глубоко под землёй. Он не стал об этом думать. Просто отметил и пошёл дальше.

Клиника выросла из тумана внезапно.

* * *

Серая бетонная глыба в пять этажей. Выбитые окна, почерневший фасад, красный крест над входом — облезший, покосившийся, но угадывающийся. Эйден остановился на другой стороне улицы и несколько минут просто смотрел.

Никакого дыма. Никаких верёвок между окнами. На крыльце — старые бурые пятна, давно вмёрзшие в бетон. На перилах висела скрученная проволока, но не растяжка — просто мусор. Он обошёл здание, проверил боковые входы. Один завален намертво. Второй — тёмный проём без двери.

Окно первого этажа было бы правильным решением. Год назад.

Эйден посмотрел на подоконник, прикинул высоту и почувствовал как левое плечо откликается на одну только эту мысль. Пошёл к парадному.

Тяжёлая дверь подалась со скрипом. Внутри пахнуло застоявшимся холодом, формалином и чем-то сладковато-гнилым — запахом, который он уже знал и предпочитал не идентифицировать. Никаких звуков. Никаких силуэтов.

Лестница. Каждая ступенька отдельно — поставить ногу, перенести вес, выдохнуть. На площадке второго этажа он остановился и прислонился к стене, ждя пока сердце перестанет колотиться в горло.

— Ты не сдохнешь на лестнице, Харт. Это было бы по-идиотски.

Он поднялся на второй этаж.

* * *

Коридор. Длинный, тёмный, заваленный перевёрнутыми каталками и медицинским мусором. Кто-то уже был здесь — давно, судя по пыли поверх разгрома. Эйден шёл вдоль стены, открывал каждую дверь, осматривал, шёл дальше. Пусто, пусто, пусто.

Пост медсестры в конце коридора — стойка, перевёрнутый стул, россыпь пожелтевших бумаг. Ящики выпотрошены подчистую. Он проверил каждый. Пустой блистер, скомканный бинт, ручка без стержня.

Глубже.

Дверь в торце не открывалась — подпёрта изнутри металлической стойкой. Эйден упёрся здоровым плечом и надавил. В правом боку хрустнуло неприятно, но дверь поехала. За ней — ещё один коридор, и запах здесь был сильнее. Он дышал через рот.

Процедурная. При ней кладовая — дверь нараспашку, замок сбит. Часть шкафов открыта и пуста. Но не все.

Закрытый шкаф не открывался — заперт. Эйден поднял с пола металлическую стойку, сунул в щель, навалился. Петли хрустнули, дверца пошла на излом и распахнулась с грохотом.

Внутри был порядок. Несколько рядов полок, коробки, флаконы, блистеры. Нетронутые. Кто-то не нашёл, или нашёл и не взял, или не успел.

В глазах поплыло. Эйден привалился к шкафу и начал читать этикетки — медленно, по буквам, потому что буквы не стояли на месте.

* * *

Звук пришёл сзади. Влажный короткий шорох — подошва по кафелю.

Эйден успел начать разворот. Удар пришёлся в правое плечо — не сильный, скорее толчок — но он потерял равновесие и рухнул боком, ударившись об угол шкафа. Флаконы посыпались на пол.

Он оказался на четвереньках, и прежде чем успел подняться, на спину навалился вес. Килограммов шестьдесят, не больше. Руки вцепились в куртку на плечах, и когда одна из них надавила на левое — в глазах полыхнула белая вспышка, и мир на секунду просто выключился.

Когда вернулся — лицо было прижато к холодному кафелю, в ухо хрипло дышали.

— Стой. Не дёргайся. — Голос надорванный, напуганный. Не агрессия — страх.

Они лежали так, наверное, полминуты. Оба тяжело дышали. Эйден чувствовал как дрожат руки того, кто его держит — мелко, неостановимо, как у человека который не спал несколько суток.

Потом тот чуть расслабился. Перенёс вес назад, на колени.

Эйден оттолкнулся здоровой рукой от пола и резко перекатился вправо. Острый предмет скользнул по шее, не прорезав ничего серьёзного. Они повалились на бок, сцепившись — и это нельзя было назвать дракой. Возня двух больных, обессиленных людей на скользком кафеле. Без техники, без силы. Просто два тела которые не давали друг другу подняться.

Эйден пропустил локоть в рёбра. Ткнул куда-то в лицо — то ли в нос, то ли в скулу, не разобрать. Его снова прижали к полу, лицом вниз, в лужу холодной жидкости воняющей хлором и гнилью. Ладонь уехала в сторону и нашарила край разбитого унитаза.

Пальцы сомкнулись на куске отколотого фарфора.

Он ударил назад и вверх — вслепую, из последних сил, вложив в движение всё что ещё оставалось. Что-то хрустнуло. Вес на спине стал другим — мягким, оседающим. Хватка разжалась.

Эйден перевернулся на спину и лежал, глядя в потолок. Рядом в темноте что-то хрипело — тихо, с перерывами, как будто с трудом вспоминало как это делается.

Он не смотрел в ту сторону.

Хрип стих. Он не считал сколько прошло времени.

* * *

Он вернулся к шкафу на четвереньках. Флаконы и блистеры рассыпались при падении, часть укатилась под стеллаж. Эйден сгрёб всё до чего дотянулся и начал разбирать.

Буквы не стояли на месте. Он знал что это лихорадка, знал что нужно сосредоточиться, но мозг работал как старый движок в мороз — с пропусками, через силу.

Бинты. Перекись — почти пустая. Что-то в ампулах — отложил не разобрав. Два блистера с таблетками.

Первый поднёс к свету из окна — далёкому, сквозь пыльное стекло, почти никакому. Белые таблетки, по десять в ряд. Буквы плыли, но он разобрал: «Амок...» — дальше слово загибалось за мятый угол. Амоксициллин. Он знал это слово. Из какой-то прошлой жизни где ещё были аптеки и врачи.

Второй блистер — без упаковки. Просто пластик с желтоватыми таблетками чуть крупнее. Никаких надписей.

Эйден сидел на полу и смотрел на оба блистера в своей ладони. Страх был физическим — сидел в груди холодным комком и не давал двигаться. Мозг гонял одни и те же мысли по кругу: а вдруг первый не тот, а вдруг второй лучше, а вдруг...

— Стоп, — сказал он вслух.

Убрал второй блистер в карман. Взял первый. Выдавил две таблетки на ладонь. Запил из канистры.

Горькие. Он проглотил и долго сидел прислушиваясь к себе. Ничего не происходило — ни облегчения, ни боли. Просто горечь на языке и тишина внутри.

Он собрал в куртку всё найденное, поднялся и покачнулся. Устоял. Нужно было найти место где запереться.

* * *

Ординаторская нашлась в конце коридора — табличка на двери сохранилась. Небольшая комната: стол, два стула, шкаф с распахнутыми дверцами. Окно высокое, узкое, выходящее во двор. На подоконнике нетронутый слой пыли.

Он закрыл дверь. Накинул щеколду. Подёргал — держит. Вклинил стул под ручку для верности.

Только уже опускаясь на пол он понял, что щеколда не встала до конца — что-то мешало в механизме, ржавая мелочь. Стул подпирал ручку, но если толкнуть с силой — уедет. Встать и переставить его не было сил. Совсем.

Эйден сел под окном, прислонившись спиной к стене. Поставил канистру рядом. Снял повязку и при свете из окна осмотрел рану — чуть лучше чем он ожидал, или просто глаза уже хуже видели. Промыл остатками перекиси. Зашипел. Перемотал свежим бинтом — одной рукой, зубами затянул узел. Криво, но держится.

Потом просто сидел.

Таблетки в желудке никак себя не проявляли. Мозг попытался снова запустить карусель — а вдруг не те, а вдруг... Эйден не дал ей раскрутиться. Выдохнул. Сделано. Что мог — сделал.

За окном туман начал редеть. Сквозь мутное стекло проступал больничный двор — перевёрнутая скамейка, голое дерево, чёрный провал подвального окна. Почти мирно, если не знать.

Тело начало отключаться послойно. Сначала ноги, потом руки, потом что-то в груди стало медленнее и тяжелее.

И тут в коридоре раздались шаги.

Тяжёлые. Шаркающие. Размеренные — такие, у которых есть время. Они шли по коридору, останавливались у каждой двери, двигались дальше. Методично.

Эйден смотрел на стул под ручкой.

Встать. Упереть как следует. Три секунды.

Тело не ответило.

Шаги остановились у его двери. Пауза — долгая, как вся эта проклятая жизнь. Потом тихо и почти вежливо кто-то нажал на ручку.

Эйден закрыл глаза. Он не знал от чего умрёт первым — от того что сейчас войдёт в эту дверь, от заражения крови которое уже несколько часов ползло к сердцу, или от таблеток которые может быть были совсем не тем чем он думал.

За дверью было тихо.

Ручка медленно вернулась на место. Шаги двинулись дальше — к следующей двери, к следующей комнате, к кому-то другому или к никому.

Эйден не открывал глаза ещё долго. Потом открыл. Потолок был серым. Канистра стояла рядом. Рука болела.

Всё было примерно так же, как раньше. Просто немного темнее.

Он закрыл глаза снова — и на этот раз уже не возвращался.

День 3

Сначала был потолок.

Серый, в трещинах, с тёмным пятном сырости в углу. Эйден смотрел на него и не двигался. Просто ждал, пока что-нибудь внутри не скажет ему, живой он или нет. Тело молчало. Потом в плече проснулась боль, и он понял: живой. Мёртвые не чувствуют боли. Это было бы слишком милосердно.

Он лежал на полу ординаторской в той же позе, в которой отключился. Канистра стояла у бока. Стул под дверной ручкой не сдвинулся ни на сантиметр. За окном было светло — не ярко, не солнечно, просто дневной свет, плоский и равнодушный. Судя по углу, перевалило за полдень.

Значит, проспал больше суток. Тело само решило, сколько ему нужно, и взяло своё без спроса.

Он попробовал сесть. Получилось — медленно, через локоть, но получилось. Левая рука отозвалась привычной глубокой болью, которая уже перестала быть новостью и стала просто фоном. Два средних пальца шевельнулись. Чуть лучше, чем вчера. Может быть.

Взял канистру, взвесил в ладони. Примерно два литра. Сделал два глотка, не больше. Достал блистер, выдавил таблетку на язык, запил одним маленьким глотком. Горечь привычно осела на корне языка.

Встать в полный рост оказалось отдельной историей. Ноги держали, но как-то неуверенно, словно сами удивлялись что их об этом попросили. Голод был уже не голодом в обычном смысле. Не урчание в животе, не желание съесть что-нибудь конкретное. Просто общее отупение. Замедление. Как будто кто-то убавил громкость у всего мира сразу.

Четверо суток без еды.

Эйден убрал стул, осторожно открыл дверь и выглянул в коридор. Пусто. Тихо. Сначала обыск. Потом уходить.

***

При дневном свете больница выглядела иначе. Не менее мёртвой, но по-другому. Без той давящей темноты, которая вчера превращала каждый дверной проём в угрозу. Просто разгромленный коридор: перевёрнутые каталки, рассыпанный медицинский мусор, пыль толщиной в палец на всём подряд.

Эйден работал методично. Открывал каждую дверь, осматривал, закрывал. Не торопился. Спешка стоила калорий, которых не было. Палата за палатой: пусто, пусто, пусто. Кто-то прошёлся здесь раньше него и взял всё что имело хоть какую-то ценность. Осталось то что не имело.

В одной из палат на кровати лежало одеяло. Истлевшее по краям, с бурыми пятнами — он не стал думать об их происхождении. Поднял, встряхнул. Не рассыпалось. Свернул и сунул под мышку. Ночи становились холоднее, а его куртка была рассчитана на другой мир.

Третий этаж дал чуть больше. Сюда, судя по всему, добирались реже. Лестница частично обвалилась, подняться можно было только по краю, держась за стену. В сестринской нашёл несколько упаковок перевязочного материала. Не стерильных уже, но целых. В соседнем кабинете — пустые шприцы в запаянной упаковке. Взял. Не знаешь пригодится или нет.

Банку он нашёл почти случайно.

В конце коридора третьего этажа была маленькая комнатушка без таблички. Продавленный диван, стол, электрочайник под слоем пыли. И за батареей, в щели между стеной и радиатором — жестяная банка без этикетки. Помятая с одного бока, тронутая ржавчиной по шву, но не вздутая. Эйден поднял её, потряс. Внутри что-то глухо плескалось. Понюхал крышку. Ничего явно тухлого.

Убрал в куртку, застегнул молнию.

Не здесь. Сначала выйти.

***

Он увидел их уже на выходе, когда спускался по лестнице первого этажа.

Следы в пыли. Чёткие, свежие — поверх вчерашнего слоя, который лежал нетронутым когда он входил. Кто-то прошёл здесь после него. Или пока он спал. Подошвы крупные, шаг широкий и ровный. Не крадущийся, не торопливый. Человек, который знал куда идёт.

Следы шли от входной двери по коридору — мимо лестницы на второй этаж, мимо его двери, дальше к торцу здания. Там был запасной выход во двор. Эйден медленно прошёл по этому маршруту, глядя под ноги. Остановился у своей двери. Следы здесь не прерывались, не топтались на месте. Просто шли мимо. Ровно мимо, без задержки.

Но он слышал, как проверяли ручку.

Либо это был другой человек — не тот, что проверял дверь, а кто-то прошедший позже. Либо тот же, и следы были намеренно ровными. Третий вариант он додумывать не стал. Мозг всё ещё работал медленно, и паранойя стоила столько же калорий, сколько и спешка.

Он вышел через парадный вход, остановился на крыльце и огляделся. Туман рассеялся. Город открылся в полную ширину, серый и неподвижный под белёсым небом. Никакого движения.

Только ощущение. То самое, из вчерашнего тумана. Что где-то за краем видимости кто-то смотрит. Спокойно, без спешки. С терпением, которого у Эйдена давно не было.

Он сошёл с крыльца и двинулся прочь.

***

Укрытие нашлось в соседнем дворе. Приямок подвального окна, прикрытый ржавым листом железа — достаточно широким, чтобы спрятаться от взглядов с улицы. Эйден сдвинул лист, спустился на три ступеньки, сел на холодный бетон и достал банку.

Вскрывать её ножом оказалось долго и неудобно. Лезвие скользило по жести, рука уставала быстро. Он делал маленькие насечки по кругу крышки, медленно, терпеливо, останавливался когда начинало темнеть в глазах. Минут через десять крышка поддалась — смялась внутрь, оставив зазубренный металлический край.

Фасоль. В томатном соусе, холодная, с кисловатым запахом жести.

Эйден смотрел на неё три секунды. Потом начал есть.

Маленькими порциями. Подцеплял несколько фасолин, пережёвывал, ждал. Желудок поначалу молчал, принимал покорно. Эйден добрался примерно до половины банки — и тело вдруг резко, без предупреждения решило что с него хватит. Его согнуло пополам, скрутило спазмом такой силы, что он едва удержался на ногах, упёршись здоровой рукой в стену приямка.

Он вывернулся на бетон. Постоял на четвереньках, тяжело дыша, глядя в землю. Потом медленно выпрямился.

Часть осталась внутри. Это уже что-то.

Он закрыл банку смятой крышкой — там ещё оставалось на один приём, может на два — и убрал в куртку. Сделал маленький глоток воды, прополоскал рот. Сплюнул. Сел обратно на ступеньку и некоторое время просто дышал, давая телу разобраться с тем, что в него попало.

Снаружи было тихо. Ветер гонял мусор по двору, где-то далеко скрипело что-то металлическое, ритмично и монотонно, как маятник давно остановившихся часов.

В голове чуть прояснилось. Совсем немного. Этого хватило, чтобы начать думать.

***

Он знал этот город. Не хорошо. Бывал наездами, по делам, которые теперь казались настолько далёкими, что скорее напоминали чужую биографию. Но кое-что в голове осталось. Общая сетка улиц. Несколько ориентиров.

Больница стояла на востоке района. Значит, сейчас он примерно здесь. Эйден нарисовал схему пальцем на пыльном бетоне приямка — грубо, без масштаба, просто чтобы мысли выстроились в линию, а не плавали кисельной массой.

Торговый комплекс. Он помнил его — большой, стеклянный, с парковкой на несколько сотен машин. На северо-западе, за широким проспектом. Супермаркет на первом этаже, склады при нём, разгрузочные доки с тыла. Если там что-то осталось — а там должно было что-то остаться, такие места не выгребаются до дна за несколько недель — то это была еда. Настоящая, в упаковках.

Проблема была в проспекте.

Широкий, открытый, простреливаемый с обеих сторон. Именно такие места любили те, кто хотел контролировать передвижение. Бандиты у костра были не одни в этом городе. Там где есть ресурсы, всегда есть те кто их охраняет. Или делает вид.

Обходной маршрут шёл через дворы. Длиннее примерно вдвое, дольше на день, может на полтора. Зато без открытых пространств. Прямой путь был быстрее, но это лотерея, в которой он уже дважды едва не проиграл.

Эйден провёл пальцем линию в обход — через дворы, через переулки, которые помнил смутно. Линия получилась кривой и неуверенной.

— В обход, — сказал он вслух. — Харт идёт в обход. Харт не самоубийца.

Он стёр схему ладонью и выглянул из приямка. Солнце, серое и почти белое, клонилось к западу. До темноты часа три, может четыре. Достаточно чтобы пройти первую часть маршрута и найти ночлег засветло.

Он выбрался из приямка и двинулся на северо-запад.

***

Человек появился в конце переулка. Просто вышел из-за угла и остановился.

Эйден тоже остановился. Они стояли друг напротив друга метрах в двадцати пяти, и несколько секунд никто не делал ничего.

Не бандит. Это Эйден понял сразу, по какому-то безошибочному чутью, которое вырабатывается быстро когда цена ошибки — жизнь. Бандиты держались иначе: шире, агрессивнее, с той особой развязностью которая маскирует страх. Этот стоял тихо. Руки вдоль тела, ничего в руках. Куртка не по сезону, ботинки разные — левый явно не его размера. Худой так, что скулы отбрасывали тени. Примерно его возраст, может чуть моложе.

Такой же. Просто выживший.

Эйден не потянулся к ножу. Незнакомец не сделал ни одного движения, которое можно было прочитать как угрозу. Они просто стояли и смотрели друг на друга через двадцать пять метров мёртвого переулка. В этом молчании было что-то почти невыносимое. Не враждебность, а узнавание. Как смотришься в кривое зеркало и видишь себя, но немного иначе.

Потом незнакомец медленно повернул голову, давая время на реакцию, и шагнул в боковой проулок. Через секунду его не было.

Эйден простоял на месте ещё минуты две. Слушал. Тишина была настоящей. Человек растворился в лабиринте дворов так легко, будто знал каждый закоулок наизусть.

Он запомнил направление. Не потому что собирался идти следом. Просто потому что в этом городе любая информация была ресурсом. Кто-то знал эти дворы лучше него. Кто-то выжил достаточно долго, чтобы их изучить.

Эйден двинулся дальше, держа руку поближе к ножу. Солнце садилось. Где-то далеко, почти на пороге слышимости, снова тянулся тот низкий ровный гул. Спокойный и бесконечный, как дыхание чего-то огромного, чему не было дела до людей, копошащихся на поверхности.

До темноты нужно было найти ночлег. Эйден прибавил шаг.

***

Ночлег нашелся в глубине квартала — бывшая щитовая во дворе-колодце. Тяжелая стальная дверь, которую заклинило в приоткрытом положении, оставив щель ровно в ладонь. Эйден протиснулся внутрь, чувствуя, как куртка цепляется за ржавый металл. Внутри пахло сухой пылью и горелой изоляцией. Идеально.

Он сел в углу, подальше от щели. Достал банку. Фасоль на дне заветрилась и потемнела, но сейчас она казалась ценнее золота. Он ел по одной, долго катая каждую во рту, заставляя желудок работать. В этот раз не вырвало. Просто внутри разлилась тяжелая, свинцовая сытость, от которой захотелось немедленно закрыть глаза.

Он стянул куртку и осмотрел плечо. В полумраке нити инфекции казались черными змеями. Опухоль не ушла, но жар стал тише. Лекарство грызло заразу внутри, пока он грыз фасоль. Паритет.

Эйден завернулся в больничное одеяло. Оно пахло чужой смертью и сыростью, но под ним было теплее, чем снаружи. Перед тем как провалиться в сон, он снова вспомнил того человека в переулке. Разные ботинки. Пустые руки. Взгляд, в котором не было ненависти — только усталость.

«Завтра, — подумал Эйден, сжимая рукоять ножа под одеялом. — Завтра будет проспект. Завтра будет еда».

Где-то наверху, над крышами колодца, ветер завыл в пустых окнах, как брошенная собака. Эйден не слышал. Он уже спал.

День 4.

Сначала был звук. Не гул, к которому он уже привык, а тонкий прерывистый свист ветра в щели заклинившей двери. Эйден открыл глаза. Снаружи, в узком проёме между дверью и косяком, брезжил серый рассвет — плоский, без теней, такой, который не обещает ничего хорошего и ничего плохого.

Он не пошевелился. Лежал и слушал. Сначала вдох — осторожный, прислушивающийся к лёгким. В груди хрипело, но резкой боли при вдохе не было. Хорошо. Потом плечо. Жар ушёл, оставив после себя липкую прохладу — не здоровую, а ту, что бывает после долгой температуры, когда не знаешь, кризис миновал или просто затаился до следующей ночи. Он осторожно согнул пальцы левой руки. Три пальца ответили. Повязка сухая. Уже лучше чем вчера — или просто тело перестало тратить силы на панику и начало молча делать своё дело.

Попытка встать заняла минут пять. Тело было как чужое — собранное из плохо подогнанных шарниров, каждый из которых двигался с задержкой. Колени дрожали мелкой изматывающей дробью. Эйден взял канистру, сделал два глотка. Тёплая, со вкусом пластика и чего-то химического, что давно стало нормой. Выдавил таблетку из блистера, проглотил. Горечь на языке больше не вызывала тошноты — просто ещё один знакомый привкус этого мира, как запах пыли или вкус страха.

Он протиснулся наружу через щель. Двор-колодец встретил мёртвой тишиной. Серое небо над головой было ровным, без единого просвета, как крышка гроба.

Проспект был где-то рядом. Он это чувствовал ещё до того как увидел — по особой пустоте воздуха, по тому как звуки стали чуть более открытыми, менее сдавленными стенами.

***

Он открылся внезапно, когда Эйден миновал арку последнего дома.

Восемь рядов пустого асфальта, уходящего за горизонт в обе стороны. Широкий, бесконечный, голый. Эйден вжался спиной в холодный бетон стены и несколько секунд просто стоял, не двигаясь, давая глазам и мозгу время обработать то, что видят.

Что-то было не так. Не в смысле опасности — опасность он научился чувствовать иначе, кожей и желудком. Что-то было не так в самой картине.

Он привык к хаосу. К тому как выглядит место, где люди исчезли внезапно и без порядка: брошенные машины, въехавшие друг в друга или в витрины, груды мусора, раздутые тела там, где их застала смерть, лужи от разбитых труб, давно испарившиеся и оставившие белёсые разводы на асфальте. К тому ощущению стихийного, неуправляемого конца, который не щадит ни вещей, ни людей, ни самого пространства.

Здесь было иначе.

Проспект был чист. Ни одного остова сожжённого авто. Ни одной груды тряпья, которая когда-то была человеком. Асфальт выглядел так, словно по нему не ездили очень долго, но при этом кто-то методично, аккуратно убрал с него всё лишнее. Не природа — природа так не убирает. Кто-то с техникой и временем.

Эйден сделал шаг на тротуар. Подошва хрустнула на мелком стекле так громко в этой тишине, что он инстинктивно присел, вскидывая нож. Никто не вышел. Никто не выстрелил. Только тысячи окон пустых многоэтажек смотрели на него сверху вниз — ровные ряды тёмных прямоугольников, пустые глазницы города, который умер стоя.

Он двинулся вперёд, прижимаясь к витринам магазинов первого этажа. Идти по открытому месту было физически больно — не в ногах, не в плече, а где-то глубже, в том месте, где живёт инстинкт. Каждый блик в разбитом стекле, каждая тень, мелькнувшая на балконе от ветра, заставляла его дёргаться и вжиматься в стену до боли в лопатках. Мышцы спины сводило от постоянного напряжения. Паранойя стала осязаемой — она висела над проспектом, как тяжёлый невидимый смог, и он дышал ею с каждым шагом.

В центре, прямо на разделительной полосе, стояла машина.

Одна. Тёмно-синий кроссовер, почти чёрный в этом сером свете. Без следов ржавчины. Колёса не спустили. Эйден остановился в десяти метрах и смотрел на неё долго, не двигаясь. В этом сером запыленном мире чистая машина смотрелась дико. Словно её только что выгнали из автосалона. Он видел своё отражение в полированном боку: сутулая тень в грязной куртке, лицо обтянуто серой кожей, левое плечо чуть выше правого от отёка.

Машина была чистой. На лобовом стекле ни пылинки, ни единого потёка от дождя, хотя дожди здесь шли. Он точно знал, что шли — он мёрз под ними в трамвайном вагоне четыре дня назад.

Боковая дверь была не заперта — он видел узкую тёмную щель по периметру. Внутри, на пассажирском сиденье, лежал термос. Обычный металлический термос с потёртой крышкой. Эйден сглотнул сухую слюну. Сердце колотилось о рёбра громче чем хотелось бы.

Ловушка. Слишком очевидная, слишком грубая для кого-то, кто сумел организовать патрули на чистом проспекте. Либо они проверяли его на отчаяние, либо — и это хуже — им было интересно посмотреть как именно он откажется. Как он думает. Как работает его голова.

— Нет, — прохрипел он. Собственный голос прозвучал надтреснуто, как будто горло разучилось производить звуки.

Он обошёл машину по широкой дуге, не сводя глаз с тёмных стёкол. Ему почудилось движение внутри — или просто отражение облаков в стекле. Он не стал разбираться. Просто прибавил шаг и не останавливался пока проспект не остался за спиной.

***

Звук пришёл издалека — низкий рокот мощного двигателя, ровный и уверенный, совсем не похожий на надсадный кашель тех убитых машин, которые он иногда слышал в первые дни.

Эйден не раздумывал. Нырнул под ближайший газетный киоск — ржавый железный ящик на ножках — в узкую щель между асфальтом и железным дном, заваленную слежавшейся прелой бумагой и чем-то липким, о природе которого лучше было не думать. Втиснулся, подтянул колени, замер. Дышал через нос, мелко, почти не дыша.

Через минуту по проспекту проехал джип. Чёрный, тяжёлый, без номерных знаков и каких-либо опознавательных отметин. Он двигался медленно, почти бесшумно для своего размера, плавно покачиваясь на рессорах — так едут люди, которым некуда торопиться, потому что всё вокруг уже их. Стёкла наглухо затонированы. Патруль прошёл в пяти метрах от киоска — Эйден видел протектор переднего колеса, видел как асфальт под ним чуть продавливается от веса, слышал ровный выдох двигателя.

Он лежал не шевелясь. Думал только об одном: не кашлянуть. В груди копился хрип, который накапливался там с утра, и прямо сейчас он был готов выбраться наружу в самый неподходящий момент. Эйден прижал запястье к губам и ждал.

Машина не остановилась. Проехала мимо кроссовера с термосом, даже не притормозив — они знали про него, это был их термос — и исчезла в сером пространстве за перекрёстком.

Они не искали его. Они проверяли периметр.

Эйден выполз из-под киоска. Встал, опёрся о стену, откашлялся — тихо, в рукав, зажав рот. Постоял, глядя туда, куда уехал джип. Потом повернулся и пошёл дальше. Торговый комплекс был уже близко — он видел его силуэт над крышами, огромный и тёмный.

***

Он возник из тумана к полудню. Огромный куб из стекла и бетона, занимающий целый квартал — такой большой, что Эйден несколько секунд просто стоял и смотрел, пытаясь охватить его взглядом целиком. Когда-то здесь горели тысячи огней, гремела музыка из динамиков над входом, пахло кофе из автоматов в холле и чем-то жареным с фуд-корта. Теперь это был склеп. Большой, стеклянный, холодный.

Стеклянные врата главного входа были разбиты — осколки давно убрало ветром или людьми. Тяжёлая стальная решётка опущена. Но внизу, у самого пола, одна секция была отогнута вверх — аккуратно, почти ровно. Края среза блестели свежим металлом. Кто-то потрудился совсем недавно.

Эйден лёг на живот, чувствуя холод асфальта через одежду, и пролез внутрь. Решётка прошлась по спине, зацепив куртку. Он встал, отряхнулся и огляделся.

ТЦ встретил его запахом затхлости и старой пыли — не агрессивным, не тошнотворным, просто запахом закрытого пространства, в котором давно не было живых людей. Свет падал через разбитый купол крыши где-то в центре здания, разрезая полумрак серыми столбами, в которых лениво кружилась пыль. Огромные эскалаторы застыли на полпути, как хребты доисторических чудовищ, которые успели окаменеть до того как добрались до верха.

Эйден медленно пошёл по периметру первого этажа, прижимаясь к витринам. Дорогие бутики с выбитыми стёклами, манекены в пыльных витринах, рассыпанные по полу вещи, которые когда-то стоили денег и теперь не стоили ничего. В одном из магазинов он остановился.

Огромное зеркало в золочёной раме — наверное, часть витринной композиции — стояло прямо у входа, целое, незатронутое. Оно отразило его целиком, с головы до ног.

Эйден не видел себя с первого дня.

Из зеркала смотрел незнакомый человек. Не старик — просто человек, из которого вынули всё лишнее и оставили только необходимое. Глубокие впадины на щеках, глаза провалились в глазницы и смотрят оттуда настороженно и устало. Жёсткая тёмная щетина на подбородке, которой уже можно было назвать бородой. Кожа землистого оттенка — не болезненного, а просто очень давно немытого. На лбу запеклась корка грязи и старой крови, которую он давно перестал замечать. Куртка висит мешком на похудевших плечах, левое чуть выше из-за повязки.

Он поднял здоровую руку и коснулся пальцем стекла. Просто чтобы убедиться что это он. Что это не кто-то другой, кто занял его тело пока он не смотрел.

Стекло было холодным и твёрдым.

Эйден опустил руку и пошёл дальше.

***

Фуд-корт встретил его запахом застоявшегося жира и чего-то сладковато-гнилого из тех ларьков, где когда-то жарили картошку. Десятки пластиковых столов перевёрнуты — некоторые сломаны, некоторые просто лежат на боку, как будто кто-то в спешке смёл их с пути. В дальнем углу грудой лежали манекены — голые, безрукие, сваленные один на другой в полумраке. В этом свете, с этого расстояния, они выглядели как тела. Эйден заставил себя подойти и убедиться что это пластик. Убедился. Пошёл дальше.

Супермаркет он нашёл по запаху. Не еды — гнили. Где-то в глубине холодильных секций давно протухло то, что не успели вывезти. Запах был старым, почти привычным — Эйден дышал через рот и шёл вперёд.

Полки были пусты. Не просто разграблены — методично очищены, полка за полкой, снизу доверху. Мародёры прошлись здесь как саранча в первые дни, сметая всё от консервов до спичек, от детского питания до корма для животных. Эйден брёл между пустых стеллажей, заглядывал под каждый поддон, в каждую щель. Голод ударил с новой силой, стены коридоров начали то сужаться, то расширяться в ритме пульса — верный признак что мозг начинает экономить на восприятии.

За дверью служебного входа раздался скрежет. Тихий, методичный, равномерный.

Эйден подошёл, сжимая нож, толкнул дверь. Внутри была маленькая каморка кладовщика. У стены, в луче бледного света из вентиляционной решётки, сидела крыса. Огромная, облезлая, с розовым голым хвостом. Она грызла пластиковый контейнер, пытаясь добраться до засохших остатков чего-то. Увидев человека, не убежала. Просто подняла на него красные глаза-бусинки и оскалилась, издав низкий шипящий звук.

Эйден попятился. Закрыл дверь. Постоял, прислонившись к ней спиной, ждя пока пройдёт острый спазм разочарования в желудке.

Он уже разворачивался, когда увидел это.

В самом конце зала, в том месте где когда-то был отдел детского питания, на совершенно пустой полке стоял картонный ящик. Плотно запечатанный скотчем, ровно посередине полки — аккуратно, как музейный экспонат на подставке. Вокруг него пыль лежала ровным слоем, но под ящиком пыли не было. Его поставили сюда недавно.

Эйден подошёл медленно, как подходят к чему-то, что может взорваться. Пальцы мелко дрожали — не от страха, от голода, от пяти дней пустоты внутри. Он полоснул ножом по скотчу.

Внутри были пластиковые контейнеры с защитными крышками. Галеты в вакуумной упаковке. Консервированная ветчина — маленькая банка, грамм триста. Плитка шоколада в фольге. Маленькая бутылка сока в картонной упаковке. Всё целое, всё в упаковках.

Он взял банку ветчины и посмотрел на дату. Перевернул. Посмотрел снова.

Месяц назад.

Мир вокруг него качнулся — не от голода, от этой даты. Месяц назад этого города уже не было — по крайней мере, того города который он знал. Заводы не работали. Цепочки поставок рассыпались в первые дни. Но эта банка была произведена месяц назад и доставлена сюда — на пустую полку разграбленного супермаркета в мёртвом городе.

Он не стал есть здесь. Схватил ящик, закинул под здоровую руку и двинулся к служебным выходам. Нужно было закрытое пространство. Место где он мог бы сидеть спиной к стене и видеть дверь.

***

Служебный коридор привёл его к стальной двери с надписью «Щитовая №4» — белые буквы на синей табличке, почти не выцветшие. Внутри тесно, сухо, пахнет озоном — почти как та щитовая, где он ночевал. Эйден запер дверь на тяжёлый засов, проверил его дважды, поставил у ног ящик и сел на пол, привалившись спиной к распределительному щиту.

Вскрыл банку ветчины. Первый кусок проглотил не жуя, просто затолкал в горло — рефлекс оказался сильнее разума. Желудок отозвался резкой болью, привычной уже, почти ожидаемой. Эйден замер, зажал рот рукой, дождался пока спазм утихнет, отсчитал до десяти. Выждал ещё. Потом продолжил — медленнее, маленькими кусками, с паузами. Жир обволакивал нёбо. Соль жгла язык. Это были самые яркие ощущения за последние дни — ярче боли, ярче страха.

Это была первая нормальная еда за пять дней.

Когда половина банки была пуста, он заставил себя остановиться. Закрыл банку, убрал обратно в ящик. Откинул голову назад, закрыл глаза. Просто дышал несколько минут, давая телу переварить то, что в него попало, не провоцируя его резкими движениями.

Потом открыл глаза.

В углу, под самым потолком, на тонком металлическом кронштейне висела камера. Не старая запылённая линза охранной системы торгового центра — те он видел на потолках в коридорах, мёртвые, покрытые паутиной. Эта была другой. Современный корпус, чистый объектив.

Светодиод моргнул красным. Один раз. Коротко. Как подмигивание.

И погас.

Эйден не двигался. Сидел с недоеденным куском шоколада в руке и смотрел на камеру. Гул за стенами ТЦ, который он давно перестал замечать — привык, как привыкают к шуму дождя — вдруг обрёл другую тональность. Не звук, а ритм. Ритм работы огромных насосов или вентиляторов, работающих с постоянной нагрузкой. И шёл он не со стороны улицы.

Он шёл из-под пола.

Эйден медленно опустил взгляд на бетонный пол под собой. Потом снова на камеру.

Сложил всё вместе — чистый проспект, патруль который не искал его, машина с термосом которую он не тронул, ящик с едой месячной свежести на пустой полке, камера с живым светодиодом в запертой щитовой.

Не находка. Награда.

Его покормили как ценного зверя в вольере. Проверили, прошёл ли он проспект, не соблазнился ли на приманку. И теперь от него ждали следующего хода. Кто-то сидел где-то — глубоко под ногами или далеко отсюда — и смотрел на него через этот маленький объектив. И ждал.

— Я вижу вас, — сказал он негромко, глядя прямо в камеру. — Я вижу.

Встал, собрал ящик. Вышел из щитовой в коридор. В глубине сектора за поворотом тихо пискнул электронный замок — один раз, коротко, как ответ.

Эйден не пошёл на звук. Просто сжал рукоять ножа и двинулся в другую сторону.

***

Он обошёл второй этаж до темноты.

Не потому что надеялся найти что-то ценное — просто хотел знать пространство. Где выходы, где тупики, где можно спрятаться если придётся. Профессиональная привычка выжившего: сначала карту, потом всё остальное. Большинство магазинов были разграблены подчистую или заперты на решётки, которые никуда не делись. В одном нашёл упавший стеллаж с остатками канцелярии — ручки, скрепки, степлер без скоб. Взял степлер. Тяжёлый, металлический, можно бросить если нужно отвлечь внимание.

Ночлег выбрал в подсобке за магазином спортивных товаров. Маленькая комната без окон, дверь металлическая, закрывается на засов изнутри. На полу осталось несколько свёрнутых туристических ковриков — тонких, из пенополиэтилена, но всё лучше голого бетона. Эйден проверил комнату на предмет второго выхода, щелей у пола, вентиляционных решёток. Всё в порядке. Засов надёжный.

Он поел ещё — немного, галету и половину плитки шоколада. Запил водой. Канистра была совсем лёгкой — граммов триста, не больше. Завтра вода становилась проблемой номер один.

Лёг на коврики, укрылся одеялом. Прислушался к зданию. Где-то далеко, в глубине ТЦ, что-то периодически щёлкало — может быть, металлические конструкции от перепадов температуры. Гул из-под пола здесь, на втором этаже, был тише, но не пропал — просто ушёл под порог восприятия, стал фоном.

Эйден смотрел в темноту над собой и думал о камере. О том кто сейчас смотрит на пустую щитовую. О том что подумали там, внизу или где они там сидят, когда он не подошёл к машине с термосом. Прошёл тест? Или только один из тестов? И сколько их ещё впереди?

Он не нашёл ответов. Просто в какой-то момент мысли стали медленнее, темнота — плотнее, и гул из-под пола превратился в ровный белый шум, под который неожиданно легко оказалось уснуть.

День 5

Он проснулся от жажды.

Не от звука, не от боли — просто в какой-то момент жажда стала громче сна и вытолкнула его наружу. Эйден открыл глаза. Темнота подсобки была абсолютной — ни щели света под дверью, ни звёзд в потолке. Глаза к темноте так и не привыкли. Эйден вслепую нащупал канистру, глотнул немного и завинтил крышку. Сегодня вода заканчивалась. Это был факт, с которым не поспоришь и не договоришься.

Он лежал ещё несколько минут, давая телу собраться. Плечо болело — терпимо, привычно, уже не так как в первые дни, когда каждый удар пульса был отдельным событием. Просто фон, который всегда с тобой. Левая рука двигалась лучше — он согнул все пять пальцев, медленно, до конца. Четыре из пяти дошли до ладони. Пятый — мизинец — застрял на полпути, но это уже прогресс по сравнению с тем бревном, которое висело у него вместо руки три дня назад.

Амоксициллин. Он достал блистер, поднёс к лицу в темноте — зачем, непонятно, всё равно не видно — и выдавил таблетку на язык. Проглотил всухую. В блистере оставалось ещё штук шесть, может семь. Ещё дня три, если по две в день. Он не знал, достаточно ли этого. Не знал, помогло ли уже или просто организм справился сам. Просто продолжал пить, потому что остановиться казалось хуже.

Встал, размял ноги, прислушался к зданию. Тишина. Где-то в глубине ТЦ ритмично щёлкало что-то металлическое — те же звуки что и ночью, термическое расширение конструкций или ветер в разбитых витринах, безопасное, фоновое. И гул. Конечно, гул — ровный, нижний, из-под бетонного пола, такой привычный теперь, что его отсутствие скорее насторожило бы больше чем присутствие.

Он съел последнюю галету из ящика. Запил остатком воды — почти всем, оставил совсем чуть-чуть на крайний случай. Собрал что было: нож, степлер, одеяло скатал и привязал к ящику. Проверил засов — всё так же, никто не пытался. Открыл дверь и вышел в коридор.

***

Он начал с подвала.

Лестницу нашёл там же где вчера заметил техническую зону — в хозяйственном коридоре за стеллажом с пустыми коробками. Стальная дверь без таблички, незаперта. За ней уходили вниз бетонные ступени без перил, уже знакомые по вчерашней разведке.

Технический уровень встретил его теплом и запахом металла. Аварийные светодиоды на потолке — тусклые, красноватые, но живые. Трубы вдоль стен. Электричество здесь работало, и это само по себе было странно и важно одновременно, но сейчас Эйдена интересовало другое.

Вода.

В любом здании такого размера должна была быть своя система водоснабжения — накопительные баки, насосы, резервные ёмкости.

Он шёл по коридору, читая таблички на трубах. Большинство облезли или покрылись конденсатом до нечитаемости. Но одна труба — толстая, в мягкой изоляции — шла вдоль стены и уводила за поворот. Эйден пошёл за ней.

За поворотом обнаружился небольшой технический зал. Насосная станция — два насоса на бетонных постаментах, оба мёртвые, не гудящие. Но рядом с ними стоял накопительный бак — пластиковый, кубометра на два, на металлической раме. Эйден подошёл, постучал по боку. Звук был плотным, живым.

Он нашёл кран внизу бака. Повернул. Ничего. Ещё раз, с усилием. Кран поддался со скрипом, и из него потекла вода — тонкой струйкой, затем полноценно, холодная, чистая на вид. Он подставил ладонь, понюхал. Ни хлорки, ни запаха гнили. Просто вода.

Эйден наполнил канистру до краёв. Выпил прямо из крана — долго, жадно, позволил себе эту роскошь — и выпрямился. В голове чуть прояснилось, как всегда бывает когда организм получает то, чего ему не хватало.

Потом он заметил стену.

Ту самую, в конце коридора. Слишком ровную, слишком чистую для старого здания. Он подошёл, постучал костяшками. Звук был другим — не глухим монолитом, а чуть более коротким, с лёгким эхом внутри. Пустота за ней или другое помещение — в любом случае там что-то было. Он приложил ладонь к бетону. Вибрация. Слабая, еле уловимая, но ритмичная. Гул шёл именно отсюда, из-за этой стены.

Эйден стоял перед ней долго. Потом развернулся и пошёл обратно. Не сейчас. Сначала наверх.

***

Он потратил утро на второй и третий этажи.

Методично, дверь за дверью, без спешки. В спортивном магазине на втором этаже нашёл то, что вчера не заметил второпях: в дальнем углу склада, под опрокинутым стеллажом, лежали несколько упаковок с энергетическими батончиками. Не все, но часть — нетронутые, в вакуумной фольге. Он пересчитал. Восемь штук. Взял все.

В аптечном киоске на третьем этаже — маленьком, с выбитой витриной и пустыми полками — нашёл за прилавком упавший ящик с медикаментами. Большинство разбиты или вскрыты, содержимое рассыпано. Но в углу ящика лежал запаянный пакет с бинтами и одна упаковка активированного угля. Взял. Уголь пригодится если желудок снова взбунтуется от непривычной еды.

К полудню у него было: полная канистра воды, восемь батончиков, остатки ящика с едой от наблюдателей, свежие бинты. Лучше чем вчера утром. Значительно лучше.

Он сидел в пустом кафе на третьем этаже — там сохранились стулья и несколько столиков, сдвинутых к окну — и ел батончик маленькими кусками, запивая водой, глядя вниз через грязное стекло на атриум.

Пока жевал, думал о стене в подвале. О том каким был звук когда он постучал. Слишком короткий, слишком звонкий для монолита. За ней было что-то — помещение, коридор, полость. Он чувствовал вибрацию через подошвы ботинок когда стоял рядом. Гул шёл именно оттуда, а не из насосной, не из труб. Там что-то работало. Что-то большое.

Он перебрал варианты методично, как перебирают инструменты. Бункер гражданской обороны — такие строили в советское время под крупными зданиями, торговыми центрами, заводами. Обычно несколько уровней, автономное питание, вентиляция. Именно такая вентиляция могла давать этот ровный низкочастотный гул. Логика сходилась. Слишком хорошо сходилась, и это его насторожило — когда всё слишком складно, обычно это потому что кто-то хочет чтобы ты пришёл именно к такому выводу.

Машина с термосом. Ящик с едой. Камера с красным светодиодом. Теперь стена в подвале, за которой гул.

Они оставляли следы намеренно. Хотели чтобы он нашёл. Хотели чтобы он понял.

Зачем — вот вопрос, на который у него пока не было ответа.

Место было плохим в смысле обороны — слишком открытое, стеклянные стены просматриваются насквозь. Но хорошим для наблюдения. Он видел весь атриум целиком. И фуд-корт внизу. И тёмный угол у бывшей кофейни, где...

Эйден прищурился.

В том углу что-то изменилось.

***

Он спустился на первый этаж не торопясь, держась у стены, избегая открытых пространств атриума. Дым он учуял раньше чем увидел огонь — едва уловимый, почти ничего, просто лёгкая горечь в воздухе которой утром не было.

В дальнем углу фуд-корта, там где раньше была кофейня с высокими барными стульями, горел маленький огонь. Совсем маленький — несколько щепок в жестяной банке, почти без дыма, умело сделанный так чтобы не привлекать внимания. У огня сидел человек.

Эйден остановился у края атриума, в тени, и смотрел на него секунд тридцать не двигаясь.

Первое что он увидел — ботинки. Разные. Левый чёрный, кожаный, правый коричневый, явно на размер больше, со шнурком перемотанным изолентой. Потом куртку — лёгкую, не по сезону, с чужого плеча. Потом лицо, повёрнутое в его сторону — худое, со впавшими скулами, тёмными кругами под глазами.

Они уже встречались.

Эйден узнал его по посадке — тот же тихий, экономный способ сидеть, тело как сжатая пружина, готовое среагировать но не торопящееся. Переулок три дня назад, двадцать пять метров тишины и взгляд в упор. Тот самый одиночка.

Человек смотрел на него спокойно. Не поднял руки, не потянулся к чему-то. Просто смотрел. Потом медленно, без лишних движений, сдвинулся на своём месте чуть в сторону. Жест был маленький и совершенно понятный.

Эйден подошёл и сел.

Огонь был крошечным, почти декоративным, но от него исходило настоящее тепло — живое, не такое как от батареи или обогревателя, а то особое тепло открытого огня которое действует на что-то глубокое и древнее внутри. Они сидели молча несколько минут. Эйден не торопился. Тот тоже. За пять дней молчание стало для него естественным состоянием, и он не чувствовал потребности его нарушать просто ради слов.

Потом одиночка подбросил в банку ещё одну щепку, и Эйден заметил что руки у него трясутся. Не сильно, едва уловимо — но трясутся. Голод или болезнь, или и то и другое.

***

Заговорил одиночка первым. Голос у него был низкий и хриплый, как у человека который давно не использовал его по назначению — слова выходили с небольшой задержкой, как будто каждое приходилось доставать из запасников.

— Ты из щитовой, — сказал он. Не вопрос.

— Да, — сказал Эйден.

Помолчали. Щепка в банке потрескивала.

— Давно здесь? — спросил Эйден.

— Третий день. — Одиночка смотрел на огонь. — Раньше не заходил. Патрули ходят по периметру снаружи, внутрь не лезут. Пока не лезут.

— Ты знаешь про них.

— Знаю. — Он не стал объяснять что именно. Просто сказал это так, что объяснений не требовалось.

Эйден подумал немного. Потом спросил про машину на проспекте.

Одиночка чуть качнул головой — не отрицание, скорее подтверждение того что уже знал.

— Три недели назад она стояла на Садовой. У торца жилого дома, прямо на тротуаре. Я тогда только начинал разбираться в районе, ещё не понимал что к чему. — Пауза. Он подбросил ещё щепку. — Потом она переехала ближе к центру. Потом сюда. Я её видел ещё в двух местах до этого, всегда одна, всегда чистая.

— Ты к ней подходил?

— Один раз. В самом начале. — Долгая пауза. — Больше не подхожу.

Эйден не стал спрашивать. По тону и так было понятно — ворошить это сейчас никто не будет.

— Ящик нашёл? — спросил одиночка.

Эйден не ответил сразу. Смотрел на огонь. Потом сказал:

— Нашёл.

— Я не трогаю такие вещи.

— Почему?

Одиночка помолчал. Долго. Эйден уже решил что ответа не будет, когда тот заговорил снова — медленно, как будто формулировал это для себя, а не для собеседника.

— Потому что еда не берётся из воздуха. Кто-то её туда положил. Значит, кто-то ждёт что ты её возьмёшь. Значит, тебе за это что-то придётся отдать. Я пока не знаю что. Но что-то придётся. — Он посмотрел на Эйдена коротко, без осуждения. — Ты взял?

— Взял.

— Ну, сказал одиночка. И больше ничего. Просто принял это как факт.

Они помолчали. Эйден вспомнил камеру в щитовой. Этот заросший тип понял правила игры раньше него. И без всяких красных диодов.

— Ты давно в городе? — спросил Эйден.

— С начала. — Одиночка подбросил последнюю щепку. С самого начала.

Больше он не сказал ничего. Имени не назвал. Эйден тоже не назвал своего. Это казалось правильным — имена из той жизни, а та жизнь кончилась.

Они помолчали ещё. Эйден смотрел на огонь и думал о том, что это первый нормальный разговор за пять дней. Не считая того что он сам себе говорил вполголоса в темноте, чтобы не забыть как это делается. Это не считается.

— Ты знаешь что под нами? — спросил он.

Одиночка не ответил сразу. Долго смотрел на огонь, потом поднял взгляд куда-то в пространство между ними.

— Знаю что там что-то есть. — Пауза. — Не знаю что именно.

— Гул слышал?

— С первого дня.

— И?

Одиночка чуть пожал плечами.

— Некоторые двери лучше не открывать пока не знаешь что за ними. Я пока не знаю.

Эйден кивнул. Это было именно то, что он сам говорил бы себе если бы мог думать чуть яснее последние дни.

***

Они провели вместе остаток дня.

Не вместе в смысле рядом — одиночка исчезал на час, появлялся снова, снова уходил. Он знал это здание лучше Эйдена, знал где можно ходить и где лучше не надо. Показал ему две вещи: выход через подвальный люк во двор с противоположной стороны от главного входа, и место на третьем этаже откуда через пролом в стене просматривался весь периметр снаружи. Без слов просто привёл, показал, ушёл обратно. Эйден запомнил.

Ближе к вечеру они снова оказались у догорающего огня в фуд-корте. Эйден достал из ящика банку ветчины, вскрыл, поставил между ними. Одиночка посмотрел на неё, потом на него. Потом взял галету из открытой пачки рядом — не из ящика, свою — и макнул в ветчину. Ели молча, по очереди, не считая порции.

Огонь догорел когда стемнело окончательно. Стало темно и заметно холоднее — ночи здесь, в этом огромном стеклянном пространстве, были промозглые, сырость поднималась снизу и оседала на металле.

— Там наверху подсобка, — сказал Эйден. — Засов есть.

Одиночка кивнул. Встал, подхватил свой тощий рюкзак.

Они поднялись на второй этаж молча. Эйден открыл засов, одиночка вошёл следом, огляделся, выбрал угол подальше от двери и лёг там прямо на пол, подложив рюкзак под голову. Без разговоров, без обсуждений — просто лёг и закрыл глаза.

Эйден лёг на свои коврики, накрылся одеялом. Засов закрыл изнутри.

Лежал и думал. О стене в подвале. О том что за ней. О камере которая моргнула красным и о том, знают ли те кто за ней сидит, что теперь их двое. Наверное знают. Наверное это тоже часть чего-то — двое лучше чем один, или хуже, или просто другая переменная в уравнении которое он пока не понимает целиком.

Рядом в темноте одиночка дышал ровно. Уснул быстро — так засыпают люди которые давно научились не тратить силы на тревогу. Просто закрыл глаза и отключился.

Эйден слушал гул из-под пола. Он звучал сейчас иначе — или просто казалось, что иначе. Что-то большое работало там, внизу, не зная и не интересуясь тем, что двое людей лежат на полу подсобки над ним. Это не был союз. Не было договора и не было доверия. Просто двое людей оказались в одном месте и не нашли причины быть в разных. Может завтра найдут. Может нет.

Пока — так.

Он закрыл глаза и уснул под ровный гул из-под земли.

День 6

Одиночка проснулся раньше него.

Эйден открыл глаза и первое что увидел — пустой угол. Рюкзак исчез. Он сел, рука сама потянулась к ножу, но засов на двери был открыт изнутри, аккуратно, без следов взлома. Просто ушёл. Рано, тихо, пока Эйден спал.

Он сидел на своих ковриках и смотрел на пустой угол дольше чем следовало. Потом встал.

Плечо с утра было тугим — не больным, просто тугим, как будто ткань внутри начала медленно стягиваться. При свете из щели под дверью рана на плече выглядела уже не такой багровой. Эйден наскоро перебинтовал её свежей марлей, затянув узел зубами, и закинул в рот очередную таблетку. В блистере осталось пять штук.

За дверью подсобки было тихо. Эйден прислушался, потом открыл засов и вышел в коридор. На полу у двери лежала полоска жести, выгнутая в форме стрелки. Указывала в сторону лестницы. Он постоял над ней секунду, поднял, осмотрел. Свежая, края ровные, кто-то её согнул специально.

Значит, не ушёл. Просто пошёл вперёд.

* * *

Одиночка сидел в насосной, прямо на бетонном полу перед той самой стеной. Спиной к Эйдену, лицом к бетону, и в руках у него была какая-то железка — Эйден не сразу разглядел что именно. Арматурный прут, короткий, сантиметров сорок. Он методично простукивал им стену снизу вверх, прикладывал ухо, слушал, двигался на шаг в сторону.

Эйден остановился в дверях и молча наблюдал минуты три.

— Левее, — сказал он наконец. — Там звук другой.

Одиночка не вздрогнул. Просто переместился левее и постучал. Послушал.

— Полметра, — сказал он. — Примерно полметра до пустоты.

— Ты с утра здесь?

— Угу.

Он продолжал простукивать. Эйден подошёл, присел рядом, приложил ладонь. Вибрация шла ровно, без пауз — не механический стук, что-то более глубокое, непрерывное. Как сердцебиение очень большого существа.

— Вход должен быть где-то, — он. Не как вопрос, просто констатировал. — Они же как-то туда заходят.

— Не отсюда.

— Нет. Не отсюда.

Они помолчали. Одиночка отложил прут и сел, прислонившись спиной к стене рядом с Эйденом. Это было немного странно — сидеть спиной к тому, за чем только что наблюдал. Но он сел именно так, и Эйден понял что это не беспечность. Просто одиночка уже решил для себя что стена пока не угроза, и тратить на неё спину — нормально.

Эйден смотрел на бетон перед собой. При ближайшем рассмотрении разница была заметнее — этот участок стены был залит чуть другим раствором, без характерной зернистости советского бетона. Свежее. Лет десять, может пятнадцать. Не вчера, но явно позже остального здания.

— Её заложили, — сказал он. — Там был проход, и его заложили.

Одиночка посмотрел на стену.

— Когда строили?

— Нет. Позже. Видишь шов? Он другой.

— Вижу. — Одиночка провёл пальцем по границе между старым и новым. — Значит был проход. Значит есть другой.

— Логично.

— Снаружи есть люк, — сказал одиночка. — Я видел его с третьего этажа. Во дворе за северным крылом, под железным листом. Я думал это просто канализация.

— А теперь не думаешь.

— Теперь не думаю.

***

Во двор за северным крылом они вышли через подвальный люк — тот самый выход который одиночка показал вчера. Небольшой двор-колодец, три стены глухих и одна с заколоченными окнами. Асфальт в трещинах, дохлое дерево в углу, скамейка без спинки.

Железный лист лежал у дальней стены, присыпанный мусором и листьями — но когда Эйден потрогал край, лист сдвинулся легко, без усилия, будто его сдвигали недавно и часто.

Под ним был люк. Квадратный, металлический, с откидной крышкой на петлях. Не ржавый. Петли смазаны.

Эйден и одиночка смотрели на него некоторое время.

— Ну, — сказал одиночка.

— Ну, — сказал Эйден.

Никто из них не полез первым сразу. Эйден огляделся по двору — окна заколочены, в небе ни движения, с проспекта этот двор не просматривался. Потом лёг на живот и заглянул в люк. Темнота и запах металла и чего-то ещё, знакомого, почти уловимого. Свежего воздуха. Отфильтрованного, не такого как снаружи, а чуть другого. Чище.

— Там вентиляция, — сказал он.

— Я слышу.

Действительно — из глубины шло едва уловимое движение воздуха, тёплого, ровного. Живая система.

Эйден встал, вытер руки о куртку.

— Не сейчас, — сказал он.

Одиночка посмотрел на него. Не удивлённо — скорее оценивающе.

— Почему?

— Потому что если мы туда лезем, мы должны знать как вылезать. А мы не знаем. — Он кивнул на люк. — И они знают что мы его нашли. Камеры не только в щитовой.

Одиночка ничего не сказал. Просто задвинул железный лист обратно. Аккуратно, как было.

* * *

День они провели на разведке.

Не вместе и не отдельно — как-то посередине. Расходились, сходились, одиночка знал про этот район такое, чего Эйден не знал и за месяц не узнал бы. Какие дворы проходные, какие тупики, где патруль делает петлю и сколько времени у тебя есть пока он не вернётся. Он объяснял скупо, без лишних слов, и только то о чём его спрашивали.

Незнакомец двигался по городу иначе. Не так как Эйден, который шёл от точки к точке, от укрытия к укрытию, реагируя на то что видит. Рэй шёл как будто у него была карта внутри головы, и он сверялся с ней на ходу. Поворачивал не потому что путь закрыт, а потому что знал заранее что тот закрыт. Останавливался, прислушивался в местах где Эйден не слышал ничего — и потом оказывалось что через минуту там проезжал патруль.

— Сколько их? — спросил Эйден.

— Джипов? Три. Может четыре. Расписание не меняется уже две недели.

— Ты следил за расписанием.

— Мне нечем было больше заняться, — сказал Рэй без иронии.

В какой-то момент Эйден спросил:

— Ты один был всё время?

Одиночка шёл чуть впереди, не оборачиваясь.

— Нет.

И больше ничего. Эйден не стал спрашивать дальше. Этот разговор был не для сегодня.

Во второй половине дня нашли кое-что ещё. В трансформаторной будке на краю двора — не в самой будке, она была заперта, а в нише под ней, прикрытой куском рубероида — стояли три пластиковые бутылки с водой и маленькая жестяная банка с крупой, заклеенная скотчем. Без записки, без знаков.

Одиночка смотрел на это долго.

— Не трогаю, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Эйден. — Я тоже.

Он не тронул. Хотя крупа была бы кстати — батончики заканчивались, и желудок уже начинал реагировать на их однообразие мелким, тихим раздражением. Он убрал рубероид на место и они пошли дальше.

Где-то к вечеру Рэй остановился посреди переулка и спросил не оборачиваясь:

— У тебя есть план?

Эйден подумал.

— Нет, — сказал он честно.

— У меня тоже нет. — он двинулся дальше. — Хорошо что мы договорились.

Эйден не сразу понял, шутка это или нет. Решил что не важно.

* * *

Вечером они снова были в фуд-корте.

Огонь одиночка разводил так же — несколько щепок в банке, почти без дыма. Эйден наблюдал как он это делает: экономно, без лишних движений, каждая щепка кладётся туда где будет гореть дольше всего. Навык выработанный не за один день.

Поели молча. Эйден доел последний батончик, почувствовал что это последний, и убрал обёртку в карман — рефлекторно, хотя смысла в этом уже давно никакого.

— Как тебя звать, — сказал одиночка. Без вопросительного знака.

Эйден посмотрел на него.

— Эйден.

Одиночка кивнул. Помешал угли в банке прутом.

— Рэй.

Вот и всё. Ни рукопожатия, ни кивка в ответ. Просто слово, брошенное в воздух, и воздух его принял.

Они ещё посидели у огня. Рэй что-то чинил в своём рюкзаке — зашивал лямку куском проволоки, аккуратно, с концентрацией человека которому больше нечем заняться прямо сейчас. Эйден смотрел на огонь и думал о люке. О том отфильтрованном воздухе из глубины. О том что кто-то построил эту систему, и кто-то её обслуживает, и кто-то сидит там и смотрит на него через камеру уже шестой день.

И ждёт чего-то.

Или ждёт когда он сам додумается. Что именно — вот в чём вопрос.

— Рэй, — сказал он.

— М.

— Ты сказал что один раз подходил к машине. В самом начале.

Рэй не ответил сразу. Продолжал возиться с проволокой.

— Да.

— Что там было?

Долгая пауза. Огонь потрескивал.

— Термос, — сказал Рэй. — Я открыл. Внутри был чай. Горячий.

Эйден молчал.

— Я выпил, — сказал Рэй. — Весь. Это было в первую неделю, я не соображал толком. — Он завязал проволоку узлом. — Потом три дня ничего. Я думал всё. Думал что отравили. — Пауза. — А потом нашёл еду. В подъезде, на подоконнике. Та же дата на упаковке.

— И ты понял.

— И я понял, — сказал Рэй.

Огонь догорал.

* * *

Ночью Эйден долго не мог уснуть.

Лежал на спине, слушал как Рэй дышит ровно в своём углу — тот умел отключаться быстро, как выключатель щёлкнул — и думал о чае. О горячем чае в термосе посреди мёртвого города. О том сколько всего это значит. ам, за периметром, был источник тепла. Горячий чай — значит, его налили недавно. Кто-то оставил банку в машине и ушёл, зная, что рано или поздно её заберут.

Рэй взял. Эйден не взял.

Интересно, думал он, что они думают об этой разнице.

Потом он думал о люке. О том что завтра или послезавтра они туда полезут, потому что деваться некуда, потому что стена в подвале это тупик а люк это путь, и рано или поздно любопытство или необходимость перевесят осторожность. Он просто хотел чтобы это было его решение. Не их.

Гул из-под пола не прекращался. Шесть ночей подряд — он уже не замечал его так как в первые дни, он стал частью фона, как запах пыли или холод бетона. Но сейчас, в темноте, когда думать было больше не о чем, он снова его слышал. Ровный, настойчивый, абсолютно равнодушный.

Что-то там работало. Работало давно и без остановок. И кто бы там ни сидел, у них было достаточно ресурсов чтобы поддерживать это шесть дней — а значит, намного дольше шести дней.

Эйден закрыл глаза.

Открыл снова.

Закрыл.

В какой-то момент темнота за веками стала такой же плотной как темнота в комнате, и он перестал их различать.

День 7

Рэй ушёл ещё до рассвета — Эйден слышал как он встаёт, слышал тихий скрежет засова, но не открыл глаза. Просто лежал и слушал как затихают шаги в коридоре. Потом снова тишина и гул снизу, ровный, как всегда.

Он пролежал ещё минут двадцать, ни о чём особо не думая. Просто потолок, просто тело, просто очередное утро в этом здании. На седьмой день что-то в нём перестало каждое утро удивляться что он ещё жив. Стало просто данностью. Проснулся — значит, поехали.

Поднялся, размотал повязку. Рана затягивалась — медленно, криво, с большим розовым рубцом по краю, но затягивалась. Он согнул левую руку в локте. Больно, но рука слушалась. Все пять пальцев доходили до ладони. Перемотал свежим бинтом, последним из запаса — надо было искать ещё.

Выдавил таблетку из блистера. Последняя.

Он повертел пустой блистер в пальцах и положил на пол рядом с собой. Курс кончился. Хватило или нет — узнает по ощущениям в ближайшие дни. Ничего не сделаешь.

Достал из ящика то что осталось. Половина банки ветчины, которую он берёг уже третий день, и один батончик — последний. Съел батончик сразу, не растягивая. Запил водой. Ветчину закрыл обратно.

Еда заканчивалась. Это нужно было решать сегодня.

***

Рэй нашёлся на наблюдательном посту — том самом проломе в стене на третьем этаже. Сидел на корточках, смотрел на улицу, в руках какая-то железка которую он крутил пальцами не глядя.

— Патруль был в шесть, — сказал он не оборачиваясь. — Раньше обычного на двадцать минут.

— Заметили нас?

— Нет. Просто ехали.

Эйден встал рядом, посмотрел вниз. Улица пустая, серая, обычная. Ничего.

— Еда кончается, — сказал он.

— Знаю. — Рэй наконец оглянулся. — Я вчера нашёл кое-что. Не брал — хотел сначала с тобой.

— Что?

— Аптека. Три квартала на север. Я туда не заходил, только снаружи смотрел. Витрина цела, замок сломан. Внутри темно, не видно.

Эйден подумал.

— Там могут быть люди.

— Могут или нет. — Рэй встал, сунул железку в карман. — Я не знаю. Поэтому и не пошёл один.

Это была, пожалуй, самая длинная фраза о себе которую Рэй сказал за всё время. Эйден не стал делать из этого выводов. Просто кивнул.

— Идём.

***

Три квартала на север оказались длиннее чем три квартала по прямой — Рэй повёл в обход, дворами, срезая там где знал что можно срезать. Они шли молча, Эйден чуть сзади, наблюдая как Рэй движется — этот его способ останавливаться на полшага раньше чем остановился бы любой другой человек, как будто он слышал что-то за секунду до того как это становилось слышимым.

Аптека стояла на углу. Небольшая, с зелёным крестом над входом — потёртым, но целым. Витрина действительно цела, что само по себе странно. Обычно первое что бьют — стёкла.

Они остановились напротив, в тени арки.

Минут пять просто смотрели. Никакого движения. Никакого дыма. Замок на двери сломан — дужка висит, дверь прикрыта но не заперта.

— Я первый, — сказал Эйден.

Рэй не возражал. Просто встал так, чтобы видеть и дверь и улицу одновременно.

Эйден пересёк улицу быстро, не останавливаясь. Толкнул дверь плечом, вошёл, прижался спиной к стене внутри. Темно. Воняет пылью и старым пластиком. Он переждал пока глаза привыкнут.

Полки вдоль стен — частично пустые, частично нет. Кто-то здесь был, взял часть, ушёл или не успел дочистить. На полу коробки, рассыпанные таблетки, бинты в упаковках. В углу за прилавком — перевёрнутый стул и пятно на полу, тёмное, старое. Эйден обошёл его стороной.

Он начал с полок методично, левой рукой придерживая себя за прилавок — правой выгребал. Бинты. Ещё бинты. Пустые упаковки. Что-то от давления, не нужно. Йод — маленький флакон, почти полный. Взял. Активированный уголь — взял. Потом нашёл то за чем шёл.

Блистер амоксициллина. Один. Потом ещё один, за ним — упаковка целая, нераспечатанная. Он убрал всё в куртку, застегнул молнию.

В дальнем углу за стеллажом с детским питанием — почти нетронутым, коробки стояли ровно — обнаружился небольшой холодильник. Выключенный конечно, давно. Он открыл дверцу. Внутри было несколько банок с детским пюре и две упаковки каких-то белковых батончиков. Батончики он взял не думая.

Вышел. Рэй стоял там же где он его оставил.

— Чисто, — сказал Эйден. — И есть кое-что.

Рэй посмотрел на его куртку — оттопыренную от содержимого — и коротко кивнул. Они двинулись обратно.

***

Обратно шли другим путём. Рэй молчал первые минут десять, потом сказал — просто в воздух, не оборачиваясь:

— Нас было трое. В начале.

Эйден не ответил. Просто шёл.

— Женщина и ещё один мужик. Мы нашлись случайно, в первую неделю. Держались вместе дней десять.

Пауза. Они перелезли через упавший забор. Рэй помог Эйдену с левой рукой, придержал, ничего не сказал об этом.

— Потом они нашли одну из тех закладок. Оба взяли. Я говорил не брать. — Он замолчал на несколько шагов. — Через два дня они пошли на звук. Сами. Я не пошёл.

— И?

— И всё, — сказал Рэй. — Я их больше не видел.

Эйден шёл и думал об этом. О том что Рэй знал правила игры не потому что был умнее или осторожнее. Просто он уже один раз посмотрел к чему это ведёт. Заплатил чужой ценой, но запомнил.

— Ты думаешь они живы? — спросил он.

Рэй пожал плечами. Не отрицание, не подтверждение. Просто — не знаю, и думать об этом не буду.

Больше про это не говорили.

***

К ТЦ вернулись около полудня. Рэй сразу ушёл куда-то по своим делам — у него всегда были какие-то дела, Эйден давно перестал спрашивать. Просто так устроен человек который выжил в одиночку несколько недель. Привычка к независимости не уходит от того что рядом появился кто-то ещё.

Эйден спустился в подвал.

Не к люку — просто посидеть у стены. Он делал это уже второй день, сам не зная зачем. Приходил, садился на пол, прикладывал ладонь к бетону. Слушал вибрацию. Думал.

Сегодня вибрация была чуть сильнее. Или ему казалось. Он сидел так минут двадцать, глаза закрыты, ладонь на стене, и пытался понять что именно изменилось. Ничего конкретного — просто ощущение что там, за бетоном, что-то стало чуть активнее. Как будто кто-то повернул регулятор на одно деление.

Потом из-за спины послышались шаги. Рэй.

— Я нашёл ещё одну камеру, — сказал он, садясь рядом. — На выходе из подвала. Маленькая, в углу под потолком. Я её раньше не замечал.

— Смотрит на лестницу?

— На лестницу и на дверь в насосную.

Они помолчали. За стеной гудело.

— Они знают что мы здесь каждый день, — сказал Эйден.

— Да, — сказал Рэй. — И что мы нашли люк. И что не полезли.

— Ждут.

— Ждут.

Эйден убрал ладонь от стены. Посмотрел на неё — ладонь как ладонь, грязная, с мозолями, со шрамом от арматуры на ребре. Ничего особенного.

— Рэй. Если мы полезем в люк — ты понимаешь что обратного пути может не быть.

— Понимаю.

— И?

Рэй долго молчал. Потом сказал:

— Снаружи тоже нет обратного пути. Там просто медленнее.

Эйден не нашёл что на это ответить. Потому что это было правдой.

***

Ели молча, как обычно. Рэй вскрыл один из батончиков из аптеки — оказались ореховые, приторно сладкие, но калорийные. Эйден доел остатки ветчины прямо из банки, не подогревая.

Огонь в жестяной банке горел ровно. Рэй подбрасывал щепки когда нужно, без лишних движений.

— Завтра сказал Эйден.

Рэй поднял взгляд.

— Завтра лезем. Утром, пока патруль не прошёл. Возьмём верёвку, я видел моток в хозяйственном на первом. Один остаётся наверху, второй спускается. Если через двадцать минут не подаёт знак — второй уходит.

— Кто спускается первым?

— Я — сказал Эйден.

Рэй смотрел на него. Потом на огонь. Потом снова на него.

— Почему ты?

— Потому что ты знаешь этот город. Если что-то пойдёт не так снаружи — ты выживешь. Я не знаю, выживу ли я.

Это прозвучало честнее чем он планировал. Рэй ничего не сказал — просто кивнул, один раз, медленно. Принял.

Они ещё посидели. Огонь догорел. Стало темнее и холоднее, и они поднялись наверх без слов, привычно, как делали уже несколько дней.

В подсобке Эйден лёг на коврики и уставился в потолок. Рэй устраивался в своём углу, слышно было как он возится, потом затих.

Завтра они лезут в люк. Решение принято. Эйден ждал что от этой мысли станет как-то иначе — страшнее, или наоборот легче. Но не стало никак. Просто ещё один факт в длинном списке фактов, с которыми надо что-то делать.

Гул из-под пола был как всегда. Ровный, глубокий, бесконечный.

Эйден закрыл глаза.

День 8

Рэй не спал. Эйден понял это ещё до того как открыл глаза — дыхание в углу было неровным, слишком частым для человека который спит. Он лежал и слушал его минуты три, потом сел.

— Давно не спишь?

— С четырёх, наверное.

За окном подсобки было ещё темно. Эйден не стал включать фонарь — просто сидел в темноте, давая глазам привыкнуть. Мысли были спокойными. Не потому что он перестал бояться — просто за ночь что-то устаканилось, улеглось на дно, и сейчас в голове было тихо и довольно пусто.

Сегодня они лезут в люк.

Он встал, размотал повязку при слабом свете из щели под дверью. Рана выглядела хорошо — по меркам того что у него было неделю назад, просто отлично. Розовый рубец, кожа вокруг нормального цвета, никакого жара. Он перемотал чистым бинтом, застегнул куртку.

— Ешь, — сказал Рэй и протянул ему батончик.

Они поели в темноте молча. Запили водой. Эйден собрал то что брал с собой: нож, фонарь, моток верёвки который они принесли вчера вечером из хозяйственного. Рэй взял свой нож и степлер — на всякий случай, как он объяснил, хотя оба понимали что степлер под землёй скорее всего бесполезен.

Патруль прошёл в шесть двадцать две — Рэй засёк по внутренним часам, которые работали у него точнее любого будильника. После патруля у них было около сорока минут.

— Идём, — сказал Эйден.

* * *

Дождь прошёл ночью. Двор был мокрым, лужи стояли в выбоинах асфальта, от дохлого дерева в углу тянуло прелым. Рассвет был серым и плоским, без намёка на солнце.

Рэй отодвинул железный лист. Тот сдвинулся легко — петли смазаны, Эйден снова отметил это, снова подумал о том сколько раз этот лист двигали до них. Крышка люка поднялась бесшумно.

Снизу шёл тёплый воздух. Не уличный — другой, чуть суховатый, с едва уловимым привкусом озона и чего-то ещё, металлического. Живая вентиляция. Эйден присел у края, посветил фонарём вниз. Скобы на внутренней стенке, железные, вбиты в бетон через равные промежутки. Метров пять вниз — пол, бетонный, ровный.

Он привязал верёвку к скобе внутри крышки — двойным узлом, потом ещё раз проверил. Дёрнул с силой. Держит.

— Сигнал каждые двадцать минут, — сказал он Рэю. — Три рывка — живой. Два — нужна помощь. Один — уходи.

— Понял.

— Если через двадцать минут нет сигнала — ждёшь ещё пять, потом уходишь.

— Не уйду.

— Рэй.

— Слышу тебя. — Тот взял верёвку в руки, намотал на ладонь. — Двадцать минут.

Эйден посмотрел на него секунду. Потом сел на край, нащупал ногой первую скобу и начал спускаться.

* * *

Скоб было двенадцать. Он считал автоматически, как считают ступени в темноте — не специально, просто мозг фиксировал.

С каждой скобой гул становился сильнее. Не громче — плотнее. Если наверху он ощущался как звук, то здесь, уже на середине спуска, он стал физическим. Давление в ушах, лёгкая вибрация в руках когда держишься за железо. Что-то большое работало совсем рядом.

Последняя скоба. Эйден прыгнул — невысоко, сантиметров тридцать — и приземлился на бетон. Выпрямился, прислушался.

Коридор. Узкий, метра полтора шириной, потолок низкий — он почти доставал макушкой. Вдоль стен трубы и кабели уложены аккуратно, стянуты хомутами, промаркированы — не так как в подвале ТЦ где всё было в хаосе, а как будто кто-то специально следил за порядком. Аварийные светодиоды вдоль потолка — красноватые, тусклые, их хватало чтобы видеть метров на десять вперёд без фонаря. Эйден выключил фонарь.

Он потянул верёвку три раза. Почувствовал три ответных рывка сверху — Рэй живой, Рэй держит.

Коридор уходил в обе стороны. Налево — темнее, ни одного светодиода, запах сырости. Направо — ровный красноватый свет тянулся в глубину, и гул чуть усиливался в ту сторону. Эйден пошёл направо.

Он шёл медленно, держась чуть правее центра — так чтобы в случае чего иметь пространство для манёвра и слева и справа. Считал шаги. На тридцатом коридор повернул — плавно, не под прямым углом, как будто следовал за каким-то подземным контуром. За поворотом стало чуть светлее — те же аварийные диоды, но чаще.

На сорок пятом шаге он увидел дверь.

* * *

Стальная. Не заперта — щель в сантиметр, из щели белый свет, настоящий, не аварийный. Эйден остановился перед ней и просто стоял минуты две. Слушал. За дверью тихо — никаких голосов, никакого движения. Только гул, ровный, непрерывный.

Он толкнул дверь.

Комната была небольшой — метров двадцать, может чуть больше. Стены крашеные, серые, потолок с встроенными панелями освещения, несколько не работали но остальных хватало. Чисто. Стол посередине, на столе монитор. Монитор работал.

Эйден не сразу понял что видит. Смотрел на экран и мозг не сразу собрал картинку из отдельных кусков — несколько окон, в каждом своя картинка, серая, зернистая.

Камеры.

Вот щитовая где он нашёл ящик с едой — пустая, свет выключен. Вот коридор подвала ТЦ — пыль, трубы, никого. Вот насосная — та самая, со стеной которую они простукивали. Вот двор с люком. В одном из окон — Рэй. Сидит у края, держит верёвку, смотрит вниз. Качество хорошее, лицо видно чётко.

И ещё одно окно. Маленькое, в правом нижнем углу экрана. В нём — этот коридор. И дверь этой комнаты. И Эйден в дверях, смотрящий на монитор.

Он смотрел на себя на экране. Маленький тёмный силуэт. Грязная куртка, левое плечо чуть выше правого. Он поднял руку — силуэт на экране поднял руку. Опустил — тот опустил.

В комнате больше никого не было.

Эйден вошёл. Огляделся — по стенам ещё несколько мониторов, выключенных, чёрных. Шкаф с закрытыми дверцами. Стул у стола. Он подошёл к столу.

На столе рядом с монитором лежала папка. Обычная картонная папка с тесёмками, потёртая по углам. Поверх неё — чистый лист бумаги и ручка. Шариковая, синяя, с колпачком.

На листе было написано от руки. Крупно, аккуратным почерком, без спешки: «Сядь. Читай. Не торопись».

Эйден стоял над этим довольно долго. Потом вернулся к верёвке, потянул — три рывка, пауза, три рывка. Живой, не уходи. Получил ответ. Сел на стул. Взял папку и развязал тесёмки.

* * *

Внутри было несколько листов — напечатанных, не рукопись. Шрифт простой, без заголовков, без логотипов. Просто текст.

Первый лист он прочитал дважды. Медленно, по абзацу.

Катастрофа случилась около двух лет назад. Не война. Не эпидемия. Инфраструктурный коллапс — цепная реакция в энергосистеме, начавшаяся в нескольких точках одновременно и прошедшая по всему остальному за восемьдесят часов. Отопление, вода, связь, транспорт. В таком порядке, примерно. Первые недели ещё держались запасы, ещё работали генераторы, ещё люди пытались организоваться. Потом кончилось топливо. Потом кончилась еда. Потом кончились люди которые умели договариваться.

Эйден перевернул лист.

Второй лист был про комплекс. Построен девять лет назад. Автономный — собственный генератор, запасы топлива на три года, оранжерея, медблок, производственные мощности. Рассчитан на сто двадцать человек при полной нагрузке. Сейчас внутри сто двенадцать.

Он остановился на этой цифре. Сто двенадцать. Просто люди где-то под ногами прямо сейчас.

Третий лист — про отбор. Здесь он читал особенно медленно.

Ресурсы конечны. Пространство ограничено. Каждый новый человек внутри — это нагрузка на систему. Поэтому критерии. Не профессия, не возраст, не физические данные — хотя всё это учитывается отдельно. Главный критерий: способность действовать рационально под давлением. Не поддаваться на очевидные приманки. Не терять голову в ситуации неопределённости.

Машина с термосом. Ящик с едой. Закладки у трансформаторных будок которые они с Рэем не взяли. Красный светодиод камеры.

Эйден отложил лист. Посмотрел на монитор — Рэй всё ещё держал верёвку. На другом экране — пустой коридор, пыльные трубы, никого.

Взял следующий лист.

Четвёртый лист был медицинским. Карантин двое суток — обязательно, без исключений. Стандартный осмотр, анализы. Перечень условий при которых во входе отказывают. Список был короткий, но конкретный. Туберкулёз открытой формы. Несколько других инфекционных болезней. Психоз. Зависимость от ряда веществ в активной стадии.

Он перечитал список дважды. Подумал об Игоре — человеке которого Рэй потерял, который кашлял. Не написал ничего, просто подумал.

Последний лист был самым коротким.

Один вопрос, напечатанный по центру листа: «Вы готовы войти?»

Ниже — два варианта с пустыми квадратами рядом: «Да» и «Нет». И место для подписи внизу.

Эйден положил лист на стол. Посмотрел на него. Взял ручку. Подержал в пальцах — шариковая, синяя, паста ещё не засохла, работает. Положил обратно.

Он сидел так минут десять. Смотрел на монитор, на Рэя который держал верёвку, на пустые коридоры на других экранах. Потом взял ручку снова.

Под вопросом, под двумя предложенными вариантами, он написал от руки — мелко, но чётко: «Хочу говорить с живым человеком. Не с листком бумаги».

Положил ручку. Встал. Оглянулся на комнату — монитор, стол, шкаф, серые стены. Потом пошёл к выходу.

* * *

Рэй увидел его ещё когда он поднимался — почувствовал движение верёвки, встал, подошёл к краю. Когда Эйден выбрался на поверхность, подал руку на последних скобах молча. Эйден вылез, сел на край люка. Колени немного дрожали.

— Сколько я был?

— Тридцать семь минут.

— Ты же сказал двадцать.

— Ждал тебя, — сказал Рэй просто.

Эйден не стал спорить. Рэй задвинул железный лист на место, аккуратно, как всегда. Они пошли обратно в ТЦ — медленно, Эйден чуть впереди, голова немного гудела то ли от низкого потолка то ли от того что слишком долго читал при тусклом свете.

В фуд-корте Рэй развёл огонь. Пока он возился со щепками, Эйден рассказывал — коротко, без деталей, только суть. Коридор. Комната. Мониторы. Папка.

Рэй слушал и не перебивал. Огонь, потрескивал.

— Сто двенадцать человек, — сказал он когда Эйден замолчал.

— Да.

— Два года.

— Примерно.

Рэй смотрел на огонь. Долго, без движения. Потом сказал:

— Я думал меньше. Думал — может год.

— Я тоже, — сказал Эйден.

Это была правда. Когда читал — тоже почувствовал что-то похожее. Два года — это другое. Это значит что где-то снаружи уже нет ничего что можно было бы вернуть. Не просто разрушено — уже проросло чем-то другим.

— Ты написал им что-то? — спросил Рэй.

— Написал.

— Что?

Эйден сказал. Рэй кивнул — один раз, медленно. Не оценивал, просто принял к сведению.

— Они ответят? — спросил он.

— Не знаю. Посмотрим.

Они поели — молча, как обычно. Батончики, вода. После огонь догорел и они поднялись наверх. В подсобке Рэй лёг в свой угол, Эйден на коврики. Засов закрыл изнутри.

Лежал и смотрел в потолок. Думал о комнате с мониторами. О том как выглядел сам на экране — тёмный силуэт в дверях, грязная куртка, поднятая рука. О ста двенадцати людях под бетоном. О двух годах.

Два года это много. За два года город успел стать именно таким — ржавым, заросшим, с бандитами у костров и мародёрами по больницам. За два года люди успели разделиться на тех кто выжил и тех кто нет, и забыть что между ними было что-то общее.

За два года комплекс успел стать чем-то отдельным от всего этого. Своим миром.

Гул из-под пола был как всегда. Ровный, привычный.

Рэй в своём углу дышал ровно. Уснул.

Эйден ещё лежал. Потом закрыл глаза.

За стеной в подвале что-то работало — спокойно, методично, без перерывов. Он засыпал под это.

День 9

Утром Эйден спустился в подвал один.

Рэй ещё спал — или делал вид, Эйден не стал разбираться. Просто взял фонарь, вышел тихо, спустился по лестнице в техническую зону. Остановился перед дверью в стене. Та стояла закрытой — так же как он её оставил вчера, щель в сантиметр, полоска белого света из-за неё.

Он сел на пол напротив. Прислонился спиной к трубам — холодные, вибрируют чуть. Гул здесь был плотным, почти осязаемым. Эйден сидел и смотрел на дверь, и ждал что она откроется, а она не открывалась.

Под потолком, в углу над дверью, висела камера. Та же что он заметил ещё в первый раз — маленькая, чистый объектив. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Это продолжалось долго.

— Я здесь, — сказал он наконец. Негромко, в потолок, туда где камера. — Читал вашу папку. Написал вам ответ. Жду.

Тишина. Гул.

— Если хотите поговорить — выходите. Если нет — скажите об этом тоже. Я не буду ломиться.

Ничего. Дверь стояла закрытой. Эйден просидел ещё минут сорок, потом поднялся и пошёл обратно.

* * *

Рэй уже не спал. Ел батончик, смотрел в стену.

— Ходил вниз?

— Да.

— Ну?

— Ничего.

Рэй кивнул. Дожевал, убрал обёртку.

Они вышли на разведку — привычный маршрут, те же дворы, те же переулки. Шли молча. Патруль прошёл по расписанию — Рэй проводил его взглядом, сверился со своими внутренними часами, ничего не сказал.

В одном из дворов была кошка. Живая, тощая, с драным ухом, сидела под перевёрнутой детской коляской и никуда не торопилась. Рэй остановился, присел на корточки. Протянул руку. Кошка потянулась, понюхала его пальцы, отступила обратно под коляску.

— Живёт здесь, — сказал Рэй.

— Похоже.

Они пошли дальше. Эйден потом думал о кошке ещё долго — просто так, без причины. Просто она там была. Живая.

К полудню вернулись в ТЦ. Поели. Эйден снова спустился в подвал — снова сел напротив двери, снова ждал. На этот раз молча. Просто сидел и смотрел на щель из-за которой шёл белый свет. Внутри явно было электричество, была вентиляция, и были люди. И они его видели — камера работала, он это знал точно.

Через полчаса он услышал звук.

Не из-за двери — сверху. Шаги в коридоре подвала, за спиной. Эйден встал, развернулся, рука на ноже.

В конце коридора, там где была лестница наверх, стоял человек.

* * *

Он не двигался. Просто стоял и смотрел — метрах в десяти, в красноватом свете аварийных диодов. Невысокий, лет пятидесяти, в чистой серой одежде. Руки опущены, ничего в руках. Очки.

Эйден не убрал руку с ножа.

Они стояли так несколько секунд. Потом человек медленно поднял обе руки — не вверх, просто раскрыл ладони в стороны. Смотри, ничего нет. Потом так же медленно опустил.

— Эйден, — сказал он. Негромко, спокойно.

— Вы знаете моё имя.

— Знаю. Вы написали его в анкете. — Пауза. — Меня зовут Волков. Андрей Волков.

Эйден смотрел на него. Руку с ножа не убирал.

— Вы один?

— Один.

— Откуда я знаю.

— Ниоткуда. — Волков не изменился в лице. — Вы можете проверить коридор за мной. Я подожду.

Эйден прикинул. Коридор за Волковым уходил к лестнице — узкий, светодиоды вдоль потолка, прятаться негде. Он не стал проверять.

— Как вы сюда вошли.

— Через другой люк. Их несколько в этом квартале. — Волков чуть пожал плечом. — Мы знаем этот район хорошо.

— Значит вы могли прийти раньше.

— Могли.

— Почему не пришли.

— Смотрели на вас. — Волков говорил ровно, без извинений. — Нам нужно было понять кто вы прежде чем выходить. Сейчас — поняли достаточно.

— Достаточно для чего.

— Для разговора.

Эйден убрал руку с ножа. Не потому что поверил — просто понял что держать там руку бесконечно бессмысленно.

— Там наверху ещё один человек, — сказал он. — Рэй. Он должен знать.

— Я знаю про Рэя.

— Он должен быть здесь.

Волков кивнул.

* * *

Рэй пришёл через несколько минут — Эйден поднялся, позвал, коротко объяснил. Рэй выслушал, взял нож, спустился следом. Встал в дверях насосной, посмотрел на Волкова. Волков посмотрел на него.

— Сядем, — сказал Эйден. Не потому что хотел удобства — просто стоять напряжённым треугольником в полутёмном подвале было глупо.

Они сели на пол у стены — все трое, примерно на одном уровне. Волков без колебаний, как будто сидеть на бетонном полу в подвале для него было нормой. Может и была.

— Вы наблюдали за нами с первого дня, — начал Эйден.

— С первого.

— Машина с термосом.

— Наша.

— Ящик с едой в супермаркете.

— Наш.

— Закладки.

— Наши.

— Мародёр в больнице, — сказал Эйден. — Тот с которым я дрался.

Волков помолчал. Не долго — секунды три — но это была другая пауза, не такая как в остальных ответах.

— Нет. Он не наш. Мы его знали — был в списках людей которых мы не могли брать, не по медицине, по другим причинам. Но мы его не посылали.

Эйден кивнул. Запомнил.

— Почему всё это, — спросил он. — Машина, закладки, наблюдение. Зачем такой театр. Могли просто выйти.

— Нет. — Волков снял очки, протёр стекло, надел. — Когда то мы выходили. Напрямую. Первые месяцы после коллапса — пытались помогать, брали людей, объясняли. — Он остановился. — Четверо наших погибли. Двое снаружи, двое уже внутри — люди которых мы взяли оказались не теми кем казались. После этого — только наблюдение. Только отбор. Только так.

Эйден смотрел на него.

— Значит вы обожглись.

— Да.

— И теперь проверяете термосами.

— Теперь смотрим как люди ведут себя когда думают что их никто не видит. — Волков говорил без защиты в голосе, просто объяснял. — Это лучший способ понять человека из всех которые я знаю.

Рэй у стены молчал. Эйден краем глаза видел что он слушает — внимательно, не пропускает ни слова.

— В вашей папке был список болезней, — сказал Эйден. — При которых не берёте.

— Да.

— Туберкулёз.

— В том числе.

Рэй пошевелился. Едва заметно — просто чуть изменил положение, но Эйден почувствовал что сейчас.

— Среди тех кто у вас внутри, — сказал Рэй. Голос был ровным, слишком ровным для того что за ним стояло. — Есть женщина. Примерно тридцать. Медик. Звали Саша.

Волков посмотрел на него. Не на Эйдена — на Рэя. Несколько секунд.

— Александра Новак, — сказал он. — Да. Она у нас.

Рэй не ответил ничего. Просто сидел. Эйден посмотрел на него — у того были закрыты глаза, и он не двигался, и только руки, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулаки, потом разжались, потом снова. Как будто он считал что-то про себя. Или просто пережидал.

Волков не торопил его. Просто ждал.

— Жива, — сказал наконец Рэй. Не вопрос.

— Жива. Работает в медблоке.

Рэй кивнул. Один раз, медленно. Открыл глаза. Посмотрел в стену перед собой — не на Волкова, не на Эйдена, просто в стену.

— С ней был мужчина, — сказал он через паузу. — Игорь.

— Знаю кто это.

— Он кашлял.

— Туберкулёз. Закрытая форма, но риск был высоким. В замкнутом пространстве при нашей плотности — мы не могли.

— Что с ним.

— Мы потеряли его три недели назад. Он ушёл на запад. Пока могли отслеживать — оставляли закладки. Потом потеряли.

Рэй молчал. Долго. Эйден не мешал.

— Он знал что она там? — спросил Рэй наконец. — Игорь. Он знал что Саша прошла, а он нет?

— Да, — сказал Волков. — Мы ему сказали.

— Зачем.

— Чтобы он знал что она в безопасности.

Рэй поднял взгляд на Волкова. Первый раз за весь разговор — прямо, в лицо.

— Это добрый поступок или жестокий — я так и не решил, — сказал он тихо.

Волков не ответил. Просто принял это.

* * *

— Что вы хотите от нас, — спросил Эйден.

— Войдите. Карантин двое суток — это не обсуждается, это для всех без исключений. Потом посмотрите как всё устроено. Поговорите с людьми. Не со мной — с людьми. Потом решайте.

— Если решим уйти.

— Уйдёте. Еда на неделю, информация о ситуации в других частях города насколько мы знаем. Вход добровольный.

— Выход?

— Тоже. Но мы просим предупредить лично меня. Не потому что удерживаем — хочу знать почему.

Эйден смотрел на него.

— Мне нужно подумать, — сказал он. — День, может два.

— Хорошо.

— Рэй?

Рэй смотрел в пол. Потом поднял голову.

— Я войду, — сказал он. — Когда ты решишь.

Это не было давлением. Просто факт — он уже знал, просто ждал Эйдена.

Волков встал, отряхнул одежду.

— Дверь будет открыта. Когда решите — просто войдите. Я буду знать.

Он пошёл к лестнице. На полпути остановился, не оборачиваясь.

— Тот мародёр в больнице. Вы знаете что с ним стало?

— Нет.

— Мы тоже. Я говорю это не чтобы вас успокоить. Просто — мы не всесильны. На случай если казалось иначе.

Он ушёл. Шаги затихли на лестнице.

* * *

Они ещё долго сидели в подвале. Рэй не вставал, смотрел в пол. Эйден не торопил.

Наверху что-то скрипнуло — ветер в атриуме, металл. Обычный звук.

— Ты ему веришь? — спросил Эйден.

Рэй думал долго.

— Насчёт Саши — да, — сказал он наконец. — Остальное — не знаю.

— Это честно.

— Ты?

— Частично. — Эйден встал, вытер руки о куртку. — Пошли наверх.

Они поели молча. Огонь в банке горел ровно — Рэй развёл механически, без обычной аккуратности, просто сунул щепки и поджёг. Ел тоже механически, не вкусом а движениями. Эйден смотрел на него и не говорил ничего.

В какой-то момент Рэй сказал:

— Игорь знал что она там. Что она прошла, а он нет.

— Да.

— И всё равно ушёл на запад. Один.

— Да.

Рэй уставился в огонь. Огонь потрескивал, догорал.

— Он бы не стал ждать у забора, — сказал Рэй тихо. — Игорь. Это не в его характере.

Эйден не знал Игоря. Не стал ничего говорить.

Они поднялись в подсобку. Рэй лёг, закрыл глаза. Эйден лежал и смотрел в потолок.

Думал о Волкове — о том как тот сидел на полу в подвале, на том же уровне что они, и говорил ровно. Без обещаний. Без давления. Просто объяснял и отвечал.

Думал о Рэе — о том как у него сжимались и разжимались кулаки когда Волков сказал что Саша жива. О том что Рэй уже принял решение, просто ждёт.

Думал о списке болезней в папке. О двух годах. О ста двенадцати людях под полом.

Гул шёл снизу. Ровный, непрерывный.

Эйден закрыл глаза.

Уснул не скоро.

День 10

Рэй спал.

Эйден лежал с открытыми глазами и слушал его дыхание — ровное, медленное, настоящий сон, не притворство. Удивительно. После вчерашнего он ожидал что Рэй будет лежать и смотреть в потолок всю ночь. Но тот уснул быстро — как будто узнав что Саша жива, отпустил что-то внутри. Как будто всё остальное стало просто задачами, а задачи он умел откладывать до утра.

Эйден встал тихо. Взял куртку, вышел.

В подсобке без Рэя было непривычно пусто. Три дня они спали в одной комнате, и теперь Эйден поймал себя на том что замечает это — тишину там где должно быть чужое дыхание. Странная штука.

Он спустился не в подвал — вышел через боковой выход во двор. Тот самый, где был люк. Сел на скамейку без спинки, вытянул ноги. Небо было серым, низким, пахло дождём который ещё не начался.

Думал.

Не о Волкове и не о папке — о себе. О том чего он хочет. Это было труднее всего остального, как ни странно. Восемь дней он хотел воды, еды, чтобы не умереть от заражения крови. Это было просто — тело само знало чего хочет. А теперь тело было более-менее в порядке, и простых ответов не осталось.

Он сидел долго. Над крышами где-то каркнула ворона — одна, хрипло, потом замолчала. Больше никаких звуков кроме ветра и далёкого скрипа где-то в глубине квартала.

В какой-то момент он понял что уже решил. Просто не формулировал пока.

* * *

Рэй уже не спал когда Эйден вернулся. Сидел, ел батончик, смотрел в стену.

— Где был?

— Во дворе. Думал.

— И?

Эйден сел напротив. Взял свой батончик, развернул.

— Я войду, — сказал он. — Не потому что верю им. Потому что снаружи я всё уже видел. — Он помолчал. — Хочу посмотреть что там внутри своими глазами. Потом буду знать.

Рэй кивнул. Не удивился — видно было что не удивился.

— Когда?

— Сегодня. Зачем тянуть.

Рэй встал, отряхнул куртку. Достал свой нож, посмотрел на него — привычным взглядом, проверочным — убрал обратно.

— Возьмём вещи?

— Возьмём что есть. Немного.

Они собрались быстро — не потому что много было брать, а потому что за десять дней научились не копаться. Нож. Фонарь. Канистра с водой, почти полная. Одеяло Эйден оставил — там будут другие. Рюкзак Рэя, тощий, с тем что он таскал всё это время.

Эйден оглянулся на подсобку перед тем как выйти. Туристические коврики на полу. Пятна от огня на бетоне. Засов на двери который он каждую ночь закрывал изнутри.

Вышел не оглядываясь больше.

* * *

В подвале было как всегда — красноватый свет диодов, гул, запах металла и озона. Дверь в стене стояла приоткрытой на сантиметр, полоска белого света из-за неё.

Эйден толкнул её.

Комната с мониторами. Стол, экраны — несколько работали, серые зернистые картинки с камер. Папка на столе. Он подошёл, взял последний лист — тот с вопросом. Нашёл свою надпись от руки под двумя вариантами. Взял ручку, поставил галочку рядом с «Да». Положил лист обратно.

Рэй стоял в дверях, смотрел на мониторы. Ни на что конкретное — просто смотрел.

— Готов? — спросил Эйден.

— Да.

Они пошли дальше по коридору — туда, куда Эйден в первый раз не доходил. За комнатой с мониторами коридор продолжался, поворачивал, разветвлялся. Эйден шёл медленно, светил фонарём там где аварийные диоды не справлялись. Рэй шёл сзади, тихо.

Метров через семьдесят коридор упирался в дверь. Большую, стальную, с круглым штурвальным запором — как на подводной лодке или в бомбоубежище. Рядом с ней на стене — маленькая панель, кнопка вызова, решётка переговорного устройства.

Эйден нажал кнопку.

Тишина. Потом — шорох статики, и голос. Не Волков — другой, молодой, немного хриплый.

— Кто?

— Эйден. И Рэй. Волков знает.

Пауза. Шорох. Потом щелчок — один, металлический, где-то в толще двери. Штурвал медленно повернулся сам — изнутри его кто-то крутил. Дверь отошла от косяка с тихим выдохом воздуха — давление выравнивалось.

За ней стоял парень лет двадцати пяти. Светлые волосы, усталые глаза, в руках ничего. Он смотрел на них без враждебности и без особой приветливости — просто смотрел.

— Оружие оставьте здесь, — сказал он. — Заберёте когда выйдете. Такое правило для всех на входе.

Эйден достал нож. Положил на полку рядом с дверью — там уже лежало несколько предметов, чьих-то. Рэй положил свой нож рядом.

— Карантинный блок прямо, — сказал парень. — Я провожу.

* * *

Свет был первым.

Не яркий — просто нормальный, белый, ровный. После десяти дней аварийных диодов и фонарей это было почти физически неприятно — глаза не успевали. Эйден щурился первые несколько минут.

Коридор был широким, метра три. Стены крашеные, светлые. Чисто — не стерильно, но чисто, без пыли и мусора. Вдоль стен трубы и кабели, но аккуратно, в кабель-каналах. Запах — спёртый немного, как бывает в закрытом помещении где живёт много людей, но не неприятный. Эйден не сразу понял что именно в нём не так. Потом понял: еда. Где-то готовили еду. Не консервы и не батончики — настоящую, горячую, с запахом лука и чего-то мясного.

Желудок отреагировал сам, без спроса.

По коридору шли люди — несколько человек, в разные стороны, по своим делам. Они смотрели на Эйдена и Рэя — коротко, без долгого разглядывания. Новые лица здесь, судя по всему, были не в новинку.

Один остановился — мужчина лет сорока, в рабочем комбинезоне с пятнами машинного масла.

— Снаружи? — спросил он.

— Да, — сказал Эйден.

— Давно там?

— Десять дней.

Мужчина кивнул — коротко, как кивают когда понимают о чём речь.

— Карантин пройдёте — приходите в мастерскую. Третий уровень, секция Д. Руки нужны.

Он пошёл дальше. Эйден смотрел ему вслед.

— Это нормально? — тихо спросил Рэй.

— Не знаю, — сказал Эйден так же тихо.

* * *

Карантинный блок был в конце коридора — несколько комнат за отдельной дверью, тоже запирающейся, но не штурвальной. Обычный засов. Парень который их вёл открыл, показал.

Две комнаты рядом. В каждой — две койки, стол, стул, вентиляция в потолке. Чисто. Матрасы. Одеяла. На столе в первой комнате стоял поднос — хлеб, какая-то каша в миске, кружка с чем-то горячим.

— Питание три раза в день, — сказал парень. — Врач придёт через час. Анализы, осмотр. Двое суток здесь, потом — если всё в порядке — выходите.

— Если не в порядке? — спросил Рэй.

— Зависит от чего, — сказал парень без лишних эмоций. — Врач объяснит.

Он ушёл. Дверь за ним не заперли — просто прикрыли.

Рэй сел на койку. Посмотрел на поднос с едой. Потом на Эйдена.

— Ешь, — сказал Эйден.

— А ты?

— И я.

Каша была гречневой — настоящей, не из пакетика, с солью и маслом. Эйден ел медленно, маленькими ложками, заставлял себя не торопиться. Хлеб был тяжёлым, плотным, домашней выпечки. Кружка — чай, чёрный, несладкий.

Они ели молча. Рэй доел первым, поставил миску, лёг на спину и закрыл глаза. Не спал — просто лежал.

Волков пришёл когда Эйден уже заканчивал.

Вошёл без стука — дверь была открыта — остановился в проёме. Посмотрел на Рэя, на Эйдена, на пустые миски на столе.

— Хорошо, — сказал он. Коротко, не развёрнуто. Просто — хорошо.

— Вы видели что я подписал, — сказал Эйден.

— Видел.

— Это не значит что я согласен с вашей системой.

— Я понял, — сказал Волков. — Вы можете не соглашаться. Это не условие входа.

— Тогда какое условие.

— Не вредить людям которые здесь. Всё.

Эйден смотрел на него.

— Это мало.

— Это достаточно, — сказал Волков. — Пока.

Он ушёл. Рэй, не открывая глаз, сказал:

— Он мне нравится.

— Серьёзно?

— Не врёт. Это редкость.

Эйден не стал спорить. Лёг на свою койку. Потолок был белым, ровным, без трещин. Непривычно.

* * *

Врач пришла через час — женщина лет тридцати пяти, деловая, без лишних разговоров. Осмотрела обоих, взяла кровь из пальца, посмотрела на плечо Эйдена — долго, внимательно, потрогала рубец.

— Амоксициллин? — спросила она.

— Да.

— Сколько дней?

— Около десяти. Последняя таблетка три дня назад.

— Повезло, — сказала она. Без интонации — просто факт. — Ещё немного и потеряли бы руку.

Она ушла, сказала что результаты утром. Если всё нормально — послезавтра они выйдут из карантина.

Рэй уснул быстро. Эйден лежал и слушал — непривычные звуки, другие. Не скрипы и не ветер в атриуме, а что-то приглушённое, живое. Голоса где-то далеко. Чьи-то шаги в коридоре. Один раз — смех, короткий, и сразу затих.

Смех. Эйден не слышал смеха десять дней.

Он лежал и думал о том что завтра они выйдут из этой комнаты и там будут люди. Много людей. Сто двенадцать человек которые два года живут под землёй и у которых есть план и есть смех и есть горячая гречка с маслом. И у которых есть Волков с его списком болезней и его отбором и его убеждением что это необходимо.

И где-то там Саша. Которую Рэй искал.

И где-то снаружи Игорь, которого потеряли три недели назад.

Эйден смотрел в белый потолок.

Гула не было. Вентиляция работала бесшумно — хорошая система. После десяти ночей под ровный гул из-под пола тишина была странной. Почти некомфортной.

Он закрыл глаза.

Открыл.

Закрыл снова.

В какой-то момент — уснул.

День 11

Дежурный ждал у двери.

Тот же парень что впустил их три дня назад. Светлые волосы, усталые глаза. Стоял в коридоре с листком в руке — ждал, не торопил.

— Жилой блок Б, комната восемнадцать. — Он протянул листок. — Временный статус. Не теряйте.

На листке: имена, номер комнаты, штамп. Рэй взял, убрал в карман. Эйден не стал.

— Пойдёте со мной. — Дежурный повернулся и пошёл.

Они пошли за ним.

* * *

Коридор был широкий — три метра, может чуть больше. Крашеные стены, светлые. Трубы вдоль потолка, кабели в жёлобах, прикрученных аккуратно, через равные промежутки. Каждые десять метров — диодный светильник. Ровный белый свет без мигания, без мёртвых зон.

Эйден шёл и слушал.

Гул. Не один — несколько, на разных частотах. Вентиляция, генератор где-то глубоко, что-то ритмичное механическое — молоток или пресс. Всё одновременно, наложившись. Не тишина. Живой звук.

Первый человек попался через двадцать метров. Мужчина лет сорока в рабочем комбинезоне — катил тележку с ящиками, смотрел под ноги. Поднял голову, скользнул взглядом по Эйдену и Рэю. Снова опустил. Не остановился.

Второй — женщина с мотком кабеля на плече, шла в другую сторону, быстро.

Третий и четвёртый — двое у стены. Один держал фонарик, другой лез в раскрытый распределительный щит. На полу — отвёртки, пассатижи, изолента. Без разговоров: один светит, другой работает.

Никто не смотрел по сторонам. Никто не стоял просто так.

Дежурный шёл ровно, ничего не объяснял. На первой развилке свернул направо. На второй — ещё раз. Коридор сузился. Труб стало больше, запах сменился — меньше еды, больше металла и машинного масла.

— Здесь мастерские, — сказал дежурный, не оборачиваясь. — Вам пока не нужно.

Снова повернул.

— Жилые блоки — этот коридор и параллельный. Столовая — прямо и налево, увидите знак. Медблок — на втором уровне, там указатели. На третий без сопровождения не ходите.

— Почему? — спросил Рэй.

— Технический уровень. Там работают. Мешать не нужно.

Рэй не стал спрашивать дальше.

* * *

Комната восемнадцать была в конце жилого коридора. Дежурный открыл её ключом — обычный ключ, советский, с круглой головкой — и передал Рэю.

— Второй сделаете в мастерской, скажите им. — Заглянул внутрь. — Матрасы свежие. Одеяла в шкафу.

Комната шесть на четыре. Две койки, стол, два стула, металлический шкаф. На стене крючки для одежды. Вентиляционная решётка над дверью. Один светильник в потолке, выключатель у входа. Чисто — не стерильно, просто без мусора и без пыли.

Дежурный ушёл.

Рэй встал посреди комнаты. Смотрел на койку. Потом на шкаф. Потом на стол.

Эйден подошёл к шкафу, открыл. Одеяла — два, сложены ровно. Сбоку — стопка одежды. Штаны, рубашки, флис. Чужое, ношеное, но чистое. Он перебрал руками — запах стирального порошка, чуть затхлый, складской.

— Одежда здесь, — сказал он.

Рэй подошёл. Взял флис — тёмно-серый, без дыр. Развернул, посмотрел на швы. Надел поверх своей рубашки. Застегнул.

Эйден взял штаны — плотные, с накладными карманами на бёдрах. Примерил на глаз, положил, взял размер больше. Рубашку тёмно-синюю. Больше ничего не взял.

Несколько минут они переодевались молча.

Рэй снял куртку — ту что нёс два года. Засаленный рукав, дыра на плече заштопана дважды, второй шов расходился. Положил на койку. Посмотрел на неё секунду. Отвернулся.

— Нормально, — сказал он, глядя на Эйдена.

— Нормально.

* * *

Душевые были в конце коридора — общие, четыре кабины. Деревянные перегородки, бетонный пол, решётка стока по центру. На полке у входа: кусок хозяйственного мыла, бутыль с жидким мылом, стопка полотенец — серых, вытертых, но чистых.

Эйден зашёл в крайнюю кабину. Повесил полотенце на крючок, разделся. Повернул кран.

Вода пошла холодная. Потом секунд через двадцать — горячая. Не кипяток. Горячая нормально.

Он встал под струю.

Давление было нормальное. Вода шла ровно. Он мылил волосы — пена шла серой, потом светлела. Мылил второй раз. Смывал. Мыл плечо осторожно — рубец под горячей водой тянуло, но терпимо.

Стоял дольше чем нужно.

Потом выключил, вышел. Вытерся. Оделся в чистое.

Ощущение было странным — не потому что хорошим. Просто непривычным. Два года он мылся из канистры над тазом или в ледяных ручьях. Тело помнило это и сейчас не понимало что происходит.

Рэй уже ждал в коридоре. Мокрые волосы, новый флис, руки в карманах.

— Столовая? — спросил он.

— Столовая.

* * *

Там было человек тридцать.

Длинные столы с лавками. Металлические подносы, эмалированные миски. На стене меловая доска: «Обед 12:00–13:30». Над ней часы — механические, идут. Было двадцать минут второго, обед заканчивался.

Эйден встал в очередь. Пятеро впереди. Женщина за раздачей черпала суп — без разговоров, ровно. Рядом другая накладывала кашу. Хлеб лежал стопкой, бери сам.

Он взял поднос. Суп — картошка, лук, что-то мясное. Каша гречневая с маслом. Хлеб два куска. Компот в кружке.

Сел. Рэй рядом.

Люди за столами ели и разговаривали вполголоса. Несколько человек посмотрели на Эйдена и Рэя — коротко, без задержки. Новые лица тут, судя по всему, не событие.

Эйден ел медленно.

Суп был солёный, горячий. Мясо жёсткое, но мясо. Каша с маслом. Компот кислый, сухофрукты разварились.

За три стола от них сидел Серёга из карантина — мужик с обожжённой рукой. Рядом его Тамара. Серёга говорил что-то женщине напротив, та кивала. Два дня прошло — уже разговаривал с людьми, уже нашёл кого-то.

Рэй доел суп. Взял хлеб, откусил.

— Мне надо в медблок, — сказал он.

Эйден посмотрел на его поднос — каша почти не тронута.

— Доешь.

Рэй поел ещё немного. Поставил ложку.

— Готов.

— Подожди. — Эйден доел свою кашу. Вытер руки полотенцем со стола. — Теперь идём.

* * *

Медблок был на втором уровне. Указатель у лестницы — белая табличка, синяя стрела. Лестница железная, узкая, ступени с резиновыми накладками. Перила холодные.

На втором уровне потолок ниже. Труб больше, свет чуть желтее. Запах — хлорка и резина.

Дверь в медблок была приоткрыта. За ней — маленький предбанник, потом коридор с тремя дверями. Из средней — голоса.

Рэй остановился.

Эйден встал у стены предбанника.

Из средней двери вышла женщина в медицинском халате поверх флиса. Лет тридцать — тридцать два. Короткие тёмные волосы. Резиновые перчатки в руке — снимала на ходу, смотрела вниз.

Подняла голову.

Остановилась.

Рэй стоял в двух метрах от неё и не двигался.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё.

Никто ничего не сказал.

Эйден смотрел на трубу над головой.

— Ты здесь, — сказал Рэй. Не вопрос.

— Здесь, — сказала она.

Голос ровный. Чуть хрипловатый.

Рэй кивнул. Медленно, один раз.

Она смотрела на него — на лицо, на куртку, на руки. Снова на лицо. Что-то в нём искала или проверяла.

— Ты похудел, — сказала она.

— Ты тоже.

Тишина. Секунд десять.

Она шагнула вперёд. Обняла — не крепко. Руки легли на его плечи, щека к щеке. Он поднял руки, положил ей на спину. Они стояли так секунд пять.

Потом она отступила. Убрала руки первой.

— Ты один пришёл?

— С Эйденом.

Она посмотрела на Эйдена.

— Привет.

— Привет, — сказал Эйден.

Снова пауза. Рэй смотрел на Сашу. Она смотрела на него. Оба молчали.

— Я работаю, — сказала она. — Вечером. Комната двенадцать, первый уровень.

— Приду.

Она кивнула. Надела перчатки. Пошла в другую дверь.

* * *

Они спустились обратно.

Рэй шёл молча. Эйден не спрашивал.

В жилом коридоре мимо прошёл мужик с ящиком проводов. Потом двое с инструментами, переговаривались на ходу. Жизнь шла — ровно.

У развилки Рэй остановился. Смотрел в пол.

— Она другая, — сказал он.

— Два года прошло.

— Я знаю сколько прошло. — Рэй поднял голову. — Я не про время. Я про то что она здесь живёт. Это её место. Не то что было раньше. Это вот.

Он кивнул на коридор.

Эйден смотрел на стену.

— Ты тоже другой, — сказал он.

Рэй подумал.

— Да, — сказал он.

Они пошли дальше.

* * *

Вечером Эйден лежал на койке и слушал бункер.

Рэй ушёл к Саше в двенадцатую комнату. Эйден остался один.

Вентиляция — ровный гул, без перебоев. Где-то далеко — голоса, не разобрать слова. Один раз за стеной кто-то уронил что-то металлическое, грохнуло, потом тишина. Шаги в коридоре — туда, обратно. Не патрульные. Просто кто-то ходит по своим делам.

Живые звуки.

Он лежал и смотрел в потолок. Потолок белый, ровный. Без трещин. Кто-то красил недавно — вон там, в углу, чуть подтекло.

Он думал о том, что видел за день. Люди с инструментами. Женщина с кабелем. Генератор на профилактике. Меловая доска с расписанием. Матрасы в шкафу, сложенные ровно.

Это не стихийное. Это держат руками каждый день.

Он не знал пока чьими руками и какой ценой. Но то что видел сегодня — это была рабочая система. Не красивая, не уютная, не добрая. Рабочая.

За стеной кто-то закашлял. Потом замолчал.

Эйден закрыл глаза.

* * *

Рэй вернулся около десяти.

Вошёл тихо. Включил свет над своей койкой — маленький, направленный. Разулся. Сел.

Эйден не спал, но не сказал ничего.

Рэй сидел и смотрел в пол минуты три. Потом лёг, не раздеваясь. Укрылся одеялом.

— Нормально? — спросил Эйден.

— Да.

Пауза.

— Она спросила про Игоря.

— И?

— Рассказал. Она помолчала. Сказала — жалко. — Рэй смотрел в потолок. — Больше ничего.

Эйден не ответил.

— Она здесь три смены в неделю работает, — продолжил Рэй. — Плюс дежурства. Говорит — лекарств мало, она учит людей базовому. Как перевязки, как инфекции определять. — Пауза. — Она нужна здесь. По-настоящему.

— Ты это как говоришь?

— Как говорю?

— Спокойно.

Рэй помолчал.

— Я шёл два года, — сказал он. — За это время придумал много чего. Как встретимся, что скажу. — Он повернулся на бок. — А она просто живёт. Работает. У неё есть жизнь здесь. Хорошо это или плохо — не знаю.

— Но ты дошёл, — сказал Эйден.

— Дошёл, — согласился Рэй.

Он выключил свет.

Темнота. Только полоска из-под двери.

— Ты рад что дошёл? — спросил Эйден.

Долгая пауза.

— Спроси завтра, — сказал Рэй.

Эйден не стал спрашивать завтра. Не потому что забыл.

* * *

Ночью он проснулся в темноте.

Не от звука — просто проснулся. Лежал с открытыми глазами. В коридоре — шаги. Медленные, ровные. Туда. Обратно. Туда. Один человек, патруль.

Он слушал.

Шаги были тихими — подошвы мягкие, специально. Человек не хотел будить людей за дверями. Это не охрана которая не думает. Это охрана которой объяснили ходить тихо.

Эйден смотрел в темноту.

Думал о том что видел за день. Не складывал в картину — просто держал в голове: генератор на профилактике, кабель в жёлобах, меловая доска с расписанием, полотенца стопкой, ключ советский с круглой головкой, халат поверх флиса, пять секунд объятий после двух лет.

Шаги прошли мимо. Удалились.

Рэй дышал ровно — спал.

Эйден закрыл глаза. Слушал вентиляцию. Уснул.

* * *

До того как вернулся Рэй, Эйден вышел в коридор.

Просто так. Не по делу.

Прошёлся до развилки и обратно. Потом до развилки и дальше — туда где раньше слышал молоток. Там был отсек с открытой дверью. Внутри — двое. Пожилой мужчина с бородой и парень лет двадцати. Стол с инструментами, тиски, на полу железо в кучах — трубы, уголки, обрезки листового металла.

Пожилой что-то гнул в тисках. Парень зачищал резьбу напильником. Оба не разговаривали.

Эйден остановился в дверях.

Пожилой поднял голову. Посмотрел.

— Новый? — спросил он.

— Да. Сегодня вышел из карантина.

— Понятно. — Пожилой вернулся к тискам. — Ищешь чего-то?

— Нет. Смотрю.

Пожилой хмыкнул — не враждебно, просто.

— Смотри. — Он налёг на рычаг тисков. Металл скрипнул. — Тут смотреть есть на что.

Парень с напильником покосился на Эйдена и снова к своей детали.

Эйден стоял минуты три. Смотрел как работают руки. Пожилой знал что делал — движения без лишних. Зажал, выгнул, проверил угол, зажал снова. Парень тоже без суеты — тянул напильник ровно, проверял пальцем.

Здесь умели работать.

— Давно вы здесь? — спросил Эйден.

— Я с первого месяца, — сказал пожилой. — Антон — полгода.

— С первого месяца — это сразу после?

— Сразу. — Пожилой отпустил рычаг. Взял деталь, осмотрел. — Я тут неподалёку жил. Волков открыл двери через три дня после того как всё началось. Я пришёл.

— Почему именно сюда?

Пожилой посмотрел на него. Не с раздражением — с чем-то похожим на удивление.

— А куда ещё, — сказал он. И положил деталь обратно в тиски.

Эйден кивнул. Пошёл обратно.

В коридоре было тихо. Где-то далеко — голоса. Он дошёл до своей комнаты, зашёл, лёг. Лежал и думал о пожилом мужике с бородой. О его руках. О том что он здесь с первого дня и всё ещё работает. И о том что он ответил на вопрос так, будто другого ответа не существует.

Может, и не существовало.

Эйден смотрел в потолок и не знал.

День 12

Подъём был в семь.

Не будильник — по коридору прошёл кто-то и постучал в каждую дверь два раза. Костяшками, коротко. Не громко.

Эйден уже не спал. Лежал и слушал как стук удаляется по коридору. Восемнадцатая комната была предпоследней — после неё ещё одна, потом тупик. Стук добрался до конца и затих.

Рэй повернулся на бок.

— Слышал.

— Слышал.

Они встали.

* * *

Умывальники были в том же конце коридора что и душевые. Четыре раковины, зеркало над ними — настоящее, стеклянное, не мутная металлическая пластина. Эйден стоял перед ним и смотрел на своё лицо.

Три дня в бункере уже что-то изменили. Или показалось. Круги под глазами те же, щетина та же. Но лицо не такое серое как было. Может свет другой.

Рядом стоял мужик которого он раньше не видел — лет тридцати пяти, рыжий, чистил зубы. Кивнул Эйдену в зеркало.

Эйден кивнул обратно.

Они умылись и пошли в столовую.

* * *

Завтрак был в семь тридцать.

Каша — овсяная, жидкая. Хлеб. Кружка чая. Эйден взял поднос, сел на то же место что вчера — с краю, спиной к стене, видно весь зал.

Людей было больше чем на обеде. Человек сорок, может сорок пять. Столовая была полная — гул голосов, звяканье ложек, запах каши и горячего хлеба. Кто-то смеялся в дальнем углу — коротко, потом снова разговор.

Эйден ел и смотрел.

За соседним столом трое мужиков обсуждали что-то технически — он слышал: насос, давление, прокладка, к пятнице успеем. Один чертил пальцем по столу схему, двое смотрели. Потом кто-то не согласился, ткнул пальцем в другое место схемы. Первый покачал головой.

У раздачи женщина с подносом разговаривала с раздатчицей — не про еду. Про кого-то третьего, кто вчера заболел. Раздатчица качала головой.

Дальний стол — там сидело человек шесть совсем молодых. Лет по восемнадцать — двадцать. Один что-то рассказывал вполголоса, остальные слушали. Эйден не слышал слов.

Рэй ел молча. Смотрел в свою кашу.

— Ты сегодня к ней? — спросил Эйден.

— Вечером. Она с утра работает.

— Понятно.

— Мы договорились что я похожу по бункеру. Посмотрю что и как. Она хочет показать сама — вечером.

Эйден кивнул.

— Ты со мной? — спросил Рэй.

— Нет. У меня своё.

Рэй не спросил что.

* * *

После завтрака Эйден пошёл в мастерскую.

Не за ключом — за ключом можно было позже. Просто пошёл туда где вчера видел пожилого с бородой и парня с напильником.

Дверь была открыта. Внутри — те же двое плюс ещё один, которого вчера не было. Сидел на ящике, разбирал какой-то механизм — клапан или кран, много мелких деталей на тряпке перед ним.

Пожилой поднял голову. Узнал.

— Вернулся.

— Ключ надо сделать, — сказал Эйден. — Дубликат от восемнадцатой.

— Дай оригинал.

Эйден передал ключ. Пожилой взял, посмотрел, положил на стол.

— Через час будет. Зайди.

— Хорошо.

Эйден не ушёл сразу. Зашёл внутрь, встал у стены. Третий мужик — тот что с клапаном — посмотрел на него вопросительно.

— Смотришь? — спросил пожилой. Без раздражения — просто спросил.

— Смотрю. Если не мешаю.

— Не мешаешь пока.

Пожилого звали Михалыч — он сам назвался через несколько минут, когда начал объяснять парню что-то про сварочный шов. Парня звали Антон, как Эйден запомнил вчера. Третьего — Степан, лет пятидесяти, жилистый, пальцы чёрные от масла насквозь.

Степан разобрал клапан до последней детали. Разложил на тряпке. Осмотрел каждую. Одну отложил отдельно — резиновая прокладка, треснутая по краю.

— Вот, — сказал он, не обращаясь ни к кому.

— Есть замена? — спросил Михалыч, не глядя.

— Посмотрю в запасах.

— Если нет — режь из листа.

— Из какого листа. — Степан повертел прокладку.

— Там же давление.

— Из технического. Он держит.

Степан хмыкнул — не согласие и не отказ. Убрал прокладку в карман, начал собирать клапан обратно.

Эйден смотрел на его руки. Степан собирал не глядя — пальцы сами находили детали, вкручивали, защёлкивали. Много раз делал.

— Ты кем был? — спросил Степан, не поднимая головы. Вопрос был к Эйдену.

— До?

— До.

Эйден подумал секунду.

— Армия. Потом разное.

Степан кивнул. Докрутил последнюю гайку.

— Руки прямые?

— Прямые.

— Тогда найдут куда поставить. — Он встал, взял клапан.

— Здесь всем находят.

Он ушёл куда-то в глубину мастерской.

Михалыч посмотрел на Эйдена.

— Через час, — напомнил он про ключ.

— Приду.

* * *

Эйден ходил по бункеру до обеда.

Первый уровень он уже знал — жилые блоки, столовая, мастерская, санузлы. Теперь смотрел на детали. На то что висит на стенах: знаки, таблички, схемы эвакуации. На то что стоит в нишах: ящики с инструментами, огнетушители, свёрнутые кабели запасные. На двери — какие заперты, какие нет, какие вообще без ручек снаружи.

Дверей без ручек снаружи было три. Все в дальнем конце первого уровня.

Он не подходил близко. Просто отметил.

На втором уровне было тише. Медблок, ещё несколько комнат — на дверях таблички: «Хранение», «Лаборатория», «Технический персонал». В конце коридора — дверь железная, заперта, без таблички.

Он остановился перед ней. Потрогал ручку. Заперто.

— Туда не надо.

Он обернулся. В коридоре стоял парень — не дежурный, другой. Лет двадцати пяти, короткий ёжик, руки в карманах.

— Почему? — спросил Эйден.

— Там архив. Волков не любит когда туда ходят.

— Архив чего?

Парень пожал плечом.

— Не знаю. Говорят — документы. До и после.

Эйден посмотрел на дверь. Потом на парня.

— Ладно, — сказал он.

Парень постоял ещё секунду и пошёл обратно. Эйден пошёл в другую сторону.

* * *

На обеде он снова сел с краю.

Рэй пришёл позже — минут через десять. Сел рядом, взял ложку.

— Ходил? — спросил Эйден.

— Ходил. — Рэй зачерпнул суп. — Тут больше чем кажется. Там дальше, за жилыми блоками — ещё целый отсек. Склад. Огромный.

— Видел?

— Через окошко в двери. Закрыто. Ящики до потолка.

— Ящики с чем?

— Не разобрал. Тёмно.

Эйден ел.

— И ещё — я нашёл зал, — сказал Рэй. — Большой, пустой. Там стулья сложены в углу. Может собрания проводят.

— Может.

Рэй помолчал. Доел первое.

— Эйден. Ты видел как люди ходят здесь?

— Видел.

— Они не смотрят друг другу в глаза. — Рэй говорил тихо. — Я полдня смотрел. Они вежливые, работают, не грубят. Но никто не смотрит в глаза. Привет — и дальше.

Эйден поставил кружку.

— Я тоже заметил, — сказал он.

— Это нормально?

— Не знаю. — Он взял хлеб. — Может устали. Два года в замкнутом пространстве.

— Может, — сказал Рэй. Но не так как соглашаются. Так как говорят — допустим.

* * *

После обеда Эйден зашёл в мастерскую за ключом.

Михалыч протянул его не говоря ничего. Эйден взял. Посмотрел — хорошая копия, заусенцев нет, зубцы ровные.

— Спасибо.

— Не за что. — Михалыч уже смотрел в свою схему. — Если что сломается в комнате — приходи. Или Антона пришли.

Эйден убрал ключ в карман.

— Михалыч. Вопрос.

— Ну.

— Три двери в конце первого уровня. Без ручек снаружи. Что там?

Михалыч поднял голову. Посмотрел на Эйдена. Без злобы — с чем-то оценивающим.

— Ты всё-таки ходил по бункеру.

— Ходил.

— Там изолятор, — сказал Михалыч. — Если кто-то нарушает — сидит там. Временно.

— Часто бывает?

— Редко. — Он вернулся к схеме. — Здесь стараются не нарушать.

— Почему стараются?

Михалыч не ответил сразу. Поправил что-то карандашом на схеме.

— Потому что понимают, — сказал он наконец. — Умные люди понимают что здесь по-другому нельзя.

— А неумные?

— Неумные быстро учатся.

Он не сказал это угрожающе. Просто факт. Эйден кивнул и вышел.

* * *

Вечером Рэй ушёл к Саше.

Эйден остался в комнате. Сел на койку, снял ботинки. Правый ботинок — подошва держалась на клее, он подклеивал ещё три недели назад, в заброшенном магазине автохимии. Держалось пока.

Он лежал и думал об изоляторе.

Три двери без ручек снаружи. Михалыч сказал — редко бывает. Может и редко. Но они есть. Кто-то строил бункер и думал что понадобится изолятор. Или Волков оборудовал потом.

Он думал о том что сказал Михалыч: здесь по-другому нельзя. Это правда. В закрытом пространстве со ста с лишним людьми и ограниченными ресурсами — нельзя иначе. Либо правила, либо хаос. Либо изолятор, либо нож в спину в коридоре.

Он понимал логику.

Он просто не знал ещё что именно здесь считается нарушением.

За стеной кто-то негромко разговаривал. Мужской голос, женский. Не слышно слов. Потом смех — короткий, тихий.

Эйден закрыл глаза.

Думал об архивной двери на втором уровне. О документах до и после. О том что парень с ёжиком пришёл откуда-то, встал в коридоре именно тогда когда Эйден трогал ручку. Случайно или нет.

Скорее всего нет.

Это не злило его. Просто нужно было понять как здесь устроено. Прежде чем делать что-то — нужно знать правила. Настоящие, не те что написаны на ламинированном плакате.

Рэй вернулся поздно — Эйден слышал как он входит, раздевается, ложится. Не говорил ничего. Дышал ровно. Уснул быстро.

Эйден лежал ещё долго.

Потом тоже уснул.

* * *

Ночью в коридоре что-то случилось.

Не драка — голоса. Два мужских, один высокий и быстрый, другой низкий, короткий. Эйден проснулся, лежал и слушал.

Слов не разобрать — только интонации. Высокий что-то доказывал, низкий не соглашался. Потом третий голос — ровный, без повышения. Что-то сказал. Высокий умолк сразу. Ещё несколько слов низкого, тоже тише. Потом шаги — несколько человек, удалялись.

Тишина.

Рэй не проснулся.

Эйден лежал и думал о третьем голосе. Ровном. Который остановил обоих одной фразой. Волков это был или кто-то другой — он не знал. Но голос был знакомый по интонации. Не угроза. Просто слово которое закрывает разговор.

Он повернулся на бок.

За стеной было тихо.

* * *

Утром — снова два стука в дверь. Снова семь, снова завтрак.

За завтраком Эйден смотрел на людей внимательнее чем вчера. Рэй был прав — глаза. Люди здоровались, разговаривали, передавали хлеб, кивали. Но взгляды были короткие. Никто не задерживался глазами дольше чем нужно.

Он видел такое раньше. В армии, в первый год. Когда люди живут плечом к плечу долго — начинают беречь пространство. Перестают смотреть друг на друга в упор. Это не страх. Это способ не сойти с ума в замкнутом пространстве.

Два года под землёй. Может и так.

Но была ещё одна причина для таких глаз. Он знал её тоже. Когда смотреть лишний раз себе дороже. Когда лучше не замечать.

Он пока не знал которое из двух здесь.

После завтрака к нему подошёл мужик из соседнего стола — тот что вчера чертил схему на столешнице. Лет сорока, жёсткие руки, короткая стрижка.

— Харт? — спросил он.

— Да.

— Меня зовут Денис. Я старший по первому уровню. — Он протянул руку. Эйден пожал. Крепкое. — Ты сегодня ходил по второму.

— Ходил.

— Архивная дверь.

— Дёрнул ручку, — сказал Эйден. — Заперто. Ушёл.

Денис смотрел на него без выражения.

— Хорошо, — сказал он. — Хочу объяснить сразу, без обид. Здесь есть места общие и есть места не для всех. Не потому что что-то прячут. Просто порядок. Ты новый, тебя никто не знает. Пройдёт время — всё будет иначе.

— Понятно, — сказал Эйден.

— Вопросы есть?

— Пока нет.

Денис кивнул. Ушёл.

Рэй сидел рядом и слышал всё.

— Слежка, — сказал он тихо.

— Система, — поправил Эйден. — Разница есть?

— Небольшая.

Эйден взял кружку.

— Пока небольшая, — согласился он.

* * *

День дотянулся до вечера без событий.

Эйден сходил в мастерскую ещё раз — не по делу. Антон учился варить. Михалыч стоял рядом и смотрел молча. Когда Антон поднял маску — Михалыч кивнул на шов, показал где плохо. Антон кивнул, опустил маску снова.

Эйден смотрел минут двадцать. Потом ушёл.

В жилом коридоре встретил Серёгу из карантина. Тот шёл с инструментами — отвёртка, моток изоленты, маленькие плоскогубцы.

— Взяли уже? — спросил Эйден.

— Взяли, — сказал Серёга. — Электрика нужна везде. — Он повертел отвёртку в руке. — Ты как?

— Нормально.

— Скучно пока?

— Пока смотрю.

Серёга кивнул.

— Скоро поставят куда-нибудь. — Он пошёл дальше. — Здесь долго без дела не держат.

Эйден смотрел ему в спину. Серёга шёл уверенно — знал уже куда идёт, знал какой коридор куда ведёт. За два дня вошёл.

Может это и правильно. Просто войти и работать. Не думать про архивные двери и про взгляды.

Может.

* * *

Рэй вернулся от Саши в половине одиннадцатого. Лёг. Молчал.

Эйден не спал.

— Она спрашивала про тебя, — сказал Рэй в темноте.

— Что спрашивала.

— Как ты. Что думаешь. — Пауза. — Я сказал что ты смотришь.

— И?

— Она сказала — правильно. — Рэй помолчал. — Она сказала: пусть смотрит, но осторожно.

— Осторожно это как.

— Не уточнил.

Эйден смотрел в потолок.

— Она знает что-то, — сказал он.

— Она два года здесь живёт. Конечно знает.

— Почему не сказала тебе напрямую.

— Может не хочет. Может не сейчас. — Рэй повернулся на бок. — Не дави. Дай время.

Эйден не ответил.

За стеной тишина. Вентиляция. Далёкий гул генератора.

Он лежал и думал что Саша сказала осторожно. Что это означало в её понимании. Что она видела за два года что научило её говорить такие слова.

Завтра надо было поговорить с ней самому.

День 13

Саша работала с восьми до двух.

Эйден знал это от Рэя. Пришёл в медблок в половине третьего — дверь была открыта, в предбаннике никого. Постучал в среднюю дверь.

— Войдите.

Внутри был кабинет — маленький, два на три метра. Стол, два стула, шкаф со стеклянными дверцами. За стёклами: бинты, флаконы, упаковки таблеток — всё плотно, без пустот, каждый сантиметр занят. На столе бумаги, открытая тетрадь, карандаш.

Саша сидела за столом. Смотрела на него.

— Рэй сказал ты придёшь, — сказала она.

— Не сегодня?

— Нет, сказал придёшь. — Она убрала тетрадь в сторону. — Садись.

Эйден сел. Второй стул был у стены — он придвинул его к столу.

Она смотрела на него без спешки. Он смотрел на неё.

Рэй говорил о Саше — не часто, но говорил. Эйден представлял её по-другому. Сейчас перед ним сидела женщина с коротко остриженными тёмными волосами, прямой спиной и руками сложенными на столе. Спокойная. Не та спокойность которая снаружи — та что внутри, когда человек давно всё решил для себя.

— Ты хотел спросить, — сказала она.

— Хотел.

— Спрашивай.

* * *

— Ты сказала Рэю — осторожно.

— Сказала.

— Что это значит.

Саша взяла карандаш. Покрутила в пальцах. Положила.

— Здесь хорошо кормят, — сказала она. — Тепло. Есть работа, есть медицина, есть какой-то порядок. Это правда. — Пауза. — Но здесь не задают лишних вопросов.

— Лишних — это каких.

— Про то как принимают решения. Про то куда идут ресурсы. Про то почему одному дали лишний паёк а другому нет. — Она смотрела ровно. — Не задают. И не потому что не думают. Просто выучили что лучше не надо.

— Кто выучил.

— Все. — Она чуть помолчала. — Я тоже.

Эйден смотрел на шкаф за её спиной. На упаковки.

— Ты два года здесь, — сказал он. — Ты видела что-то конкретное.

— Видела.

— Расскажи.

Она подняла глаза.

— Не сейчас, — сказала она. — Ты здесь три дня. Тебя никто не знает. Я не знаю ещё кто ты. Рэй знает. Но я — нет.

— Честно, — сказал Эйден.

— Да. — Она взяла карандаш снова. — Ходи, смотри. Сам увидишь. Раньше чем думаешь.

* * *

Он вышел из медблока в половине четвёртого.

Постоял на лестнице. Думал.

Саша не сказала ничего конкретного. Но то как она говорила — ровно, без страха, без истерики — это было хуже чем если бы она кричала. Люди которые кричат ещё не привыкли. Люди которые говорят ровно — уже приняли.

Он спустился на первый уровень.

* * *

У столовой стояли двое — Денис, старший по первому уровню, и незнакомый мужик в чёрной куртке. Разговаривали тихо. Когда Эйден проходил мимо — оба посмотрели. Денис кивнул. Мужик в чёрной куртке не кивнул — просто смотрел пока Эйден не прошёл.

Эйден не замедлился.

Прошёл дальше. За угол. Остановился.

Стоял секунд тридцать. Потом пошёл к мастерской.

В мастерской был только Антон — Михалыча не было. Антон зачищал какую-то деталь, поднял голову.

— Михалыч где? — спросил Эйден.

— На третьем уровне. Там с насосом что-то.

— Давно там?

— С утра.

Эйден взял со стола обрезок металлической трубки — просто так, посмотрел, положил обратно.

— Антон. Мужик в чёрной куртке. Кто такой?

Антон перестал зачищать.

— Где видел? — спросил он.

— У столовой.

Антон посмотрел на деталь в руках. Положил её.

— Это Гриша, — сказал он. — Он у Волкова. Что-то вроде... не знаю как назвать. Помощник. Следит за порядком.

— Охрана?

— Не совсем. — Антон взял деталь снова, но не начал работать. — Ходит, смотрит. Докладывает. — Он пожал плечом. — Лучше с ним не конфликтовать.

— Он агрессивный?

— Нет. Просто... лучше не надо. — Антон наконец вернулся к работе. — Так спокойнее.

Эйден кивнул.

— Спасибо.

— Я ничего не говорил, — сказал Антон. Негромко. Без улыбки.

* * *

На обед Рэй пришёл с Сашей.

Эйден увидел их в дверях столовой — они шли рядом, не касаясь. Разговаривали. Саша что-то говорила, Рэй слушал, кивал.

Они взяли подносы, сели напротив Эйдена.

— Привет, — сказала Саша.

— Привет.

Она ела аккуратно. Хлеб ломала на маленькие куски. Рэй ел как всегда — быстро, не смотря на еду.

— Ты был у меня сегодня, — сказала она. Не вопрос.

— Был.

— Поговорили?

— Поговорили.

Она кивнула. Взяла кружку.

За соседним столом кто-то засмеялся. Потом стало тише.

— Ты видел Гришу, — сказала Саша тихо.

Эйден посмотрел на неё.

— Откуда знаешь?

— Он сказал Денису. Денис сказал мне. — Она говорила ровно, в тарелку. — Здесь быстро всё передаётся.

— Это плохо — что он меня видел?

— Нет. Ты ничего не сделал. — Пауза. — Просто теперь знай что если смотришь на что-то — это замечают.

Рэй ел и молчал. Слушал.

Эйден взял хлеб.

— Здесь все друг за другом смотрят, — сказал он.

— Некоторые по привычке, — сказала Саша. — Некоторые потому что так попросили.

— Волков попросил.

Она не ответила. Это был ответ.

* * *

После обеда Рэй остался с Сашей — они пошли куда-то вдвоём. Эйден пошёл один.

Дошёл до конца жилого коридора. Там где три двери без ручек снаружи. Встал перед ними.

Двери были обычные — крашеные, серые. Без надписей. Замки врезные, хорошие, не советские. Кто-то менял.

Из-за средней двери доносился звук. Тихий. Эйден прислушался.

Дыхание. Чьё-то. Ровное, не спящее — человек сидел или лежал и дышал.

Эйден постоял. Потом отошёл.

Дошёл до лестницы, поднялся на второй уровень. Прошёл мимо архивной двери — не останавливаясь, не трогая. Просто шёл мимо.

Никто не вышел из-за угла.

Он спустился обратно.

* * *

Вечером в жилом коридоре было шумнее чем обычно. Несколько человек стояли у одной из комнат, разговаривали. Один смеялся — громко, откинув голову. Другой что-то рассказывал, жестикулируя.

Эйден остановился в стороне, облокотился о стену.

Смотрел.

Нормальные люди. Устали, отдыхают, смеются. Ничего в них не было страшного — ни в жестах, ни в голосах. Вот Серёга там, с краю — стоит, слушает, улыбается. Уже свой.

Это было настоящее. Не притворство.

И изолятор тоже был настоящим.

И Гриша в чёрной куртке.

И Антон который сказал — я ничего не говорил.

Он смотрел на смеющихся людей и думал: они знают про Гришу. Они знают про изолятор. Они знают что говорить лишнее не нужно. И при этом смеются — по-настоящему, не потому что надо.

Потому что всё остальное — тепло, еда, работа, живые люди рядом — это тоже настоящее.

Они выбрали. Или привыкли к выбору. Или забыли что был выбор.

Эйден отлип от стены и пошёл к своей комнате.

* * *

Рэй пришёл раньше чем обычно — в девять.

Сел на койку. Разулся. Молчал.

— Что? — спросил Эйден.

— Ничего. Просто устал.

Он лёг. Натянул одеяло.

— Эйден, — сказал он.

— Что.

— Она сказала мне кое-что. Сегодня. — Пауза. Долгая. — Три месяца назад здесь был мужик. Пришёл снаружи, как мы. Прожил недели две. Начал говорить людям что Волков неправильно распределяет еду — что кто-то получает больше, кто-то меньше. Собирал людей, разговаривал.

— И?

— Его посадили в изолятор. На неделю. Потом выпустили. Он больше ничего не говорил. — Рэй помолчал. — Саша сама видела как его вели.

Эйден смотрел в потолок.

— Неправильно распределяет? — спросил он. — Это правда было?

— Она не знает. Говорит — может и правда. Но доказать никто не мог. И после изолятора он не пытался.

Тишина.

— Вот тебе и осторожно, — сказал Рэй.

Эйден не ответил.

За стеной тихо. Вентиляция. Далёкий гул.

Он думал об изоляторе. О дыхании за средней дверью. О том что это был не архив и не склад. Там сидел человек. Сегодня. Прямо сейчас.

Он не знал кто. Не знал за что.

— Рэй.

— Что.

— Там сейчас кто-то сидит. В изоляторе. Я слышал сегодня.

Рэй не ответил сразу.

— Ты уверен? — спросил он.

— Уверен.

Долгое молчание.

— Ладно, — сказал Рэй наконец. Тихо.

— Ладно, — повторил Эйден.

Он закрыл глаза.

Спать не хотелось, но он заставил себя лежать тихо. Дышал ровно. Слушал бункер.

Бункер гудел как всегда. Ничего не изменилось.

* * *

Волков появился утром следующего дня — но это уже был четырнадцатый. А тринадцатый ещё не кончился.

До отбоя оставалось часа два. Эйден встал, оделся, вышел в коридор.

Коридор был почти пустой. Кто-то шёл далеко в другом конце — силуэт, потом за угол. Тишина.

Он дошёл до тупика. Три двери. Постоял перед средней.

Дыхания уже не было слышно. Тихо. Или человек спал, или Эйден ошибся утром.

Он не ошибся.

Постоял ещё. Потом пошёл обратно.

У лестницы он столкнулся с Денисом.

Денис шёл с кружкой, не торопился. Увидел Эйдена, кивнул.

— Не спишь, — сказал он. Не вопрос.

— Не спится.

— Первые дни всегда так. — Денис остановился. — Привыкнешь. Дней через десять будешь спать как убитый.

— Долго тут засыпал?

— Я сразу. — Денис отпил из кружки. — Я снаружи уже не мог. Полгода мотался, потом пришёл сюда. Лёг на нормальный матрас и вырубился на двенадцать часов.

— Откуда шёл?

— Из Новосибирска. Долго.

Эйден смотрел на него. Нормальный мужик. Усталый. Работает, держит порядок на уровне.

— Денис, — сказал он. — Изолятор.

Денис не изменился в лице. Только взял паузу — маленькую, на полсекунды.

— Что — изолятор.

— Там сейчас кто-то.

Денис посмотрел на него.

— Откуда знаешь.

— Слышал сегодня. Дышал кто-то.

Денис держал кружку двумя руками. Смотрел на Эйдена долго — не угрожающе, просто долго.

— Бывает, — сказал он наконец.

— За что?

— Не твоё дело, — сказал Денис. Ровно. Без злобы. — Правда не твоё. Ты здесь три дня. Ты не знаешь что было до тебя, что этот человек сделал, что было с теми кого он задел. — Он поставил кружку на подоконник коридора. — Я тебя понимаю. Ты пришёл снаружи, у тебя своя голова. Но здесь другие правила. Не хуже — другие.

— И ты с ними согласен.

— Я с ними живу, — сказал Денис. — Это не одно и то же. — Он взял кружку. — Иди спи. Завтра будет день.

Он пошёл по коридору. Эйден стоял и смотрел ему в спину.

Денис не оглянулся.

* * *

Эйден вернулся в комнату.

Рэй спал. Дышал ровно.

Эйден лёг. Смотрел в потолок.

Денис сказал: не хуже — другие. Он так думал или так говорил потому что выучил? Не понятно. Может и сам не знал.

Михалыч сказал: умные понимают что по-другому нельзя. Неумные быстро учатся. Он сказал это спокойно, как факт природы — вода течёт вниз, железо ржавеет, неумные учатся.

Саша сказала: осторожно.

Антон сказал: я ничего не говорил.

Три дня. Пять человек. И ни один не сказал — здесь плохо. И ни один не сказал — здесь хорошо. Говорили другое. Говорили: так устроено. Говорили: держись правил. Говорили: сам увидишь.

Он смотрел в белый потолок.

Думал о человеке за средней дверью. Дыхание было ровное. Не в панике, не в истерике. Просто дышал. Привык, может. Или просто ждал.

Эйден не знал что сделает с этим знанием. Пока — ничего. Три дня. Надо смотреть дальше.

Он закрыл глаза.

Вентиляция гудела.

Он уснул.

* * *

Но до этого — за час до того как лёг — было ещё кое-что.

Он стоял в душевой. Один, вода горячая, уже выключил. Вытирался. И услышал через стену — из соседней кабины — двое. Говорили тихо, но в замкнутом пространстве бетонной душевой звук шёл хорошо.

— ...говорю тебе, не лезь. Видел что с Костей стало.

— Костя сам виноват. Нечего было при всех.

— Он правду говорил.

— Может и правду. И что? Легче ему от этого?

Пауза. Шум воды.

— Я просто говорю что несправедливо.

— Тихо ты. — Шёпот стал острее. — Тихо. Здесь стены.

Больше не говорили.

Эйден стоял с полотенцем в руках. Слушал как они выключили воду. Как ушли.

Костя. Три месяца назад. Саша говорила про мужика который про паёк говорил. Видимо — Костя.

И он всё ещё здесь. Живёт в бункере. Молчит.

Эйден оделся и вышел.

В коридоре было пусто. Те двое уже разошлись.

Он шёл к комнате и думал: изолятор сработал. Не потому что человека сломали — может и не сломали. Просто остальные увидели. И решили что не стоит. И теперь говорят об этом шёпотом в душевой, оглядываясь на стены.

Это было аккуратно. Один пример — и все остальные сами.

Волков был умный.

Эйден зашёл в комнату, лёг. Рэй спал.

Вот теперь он закрыл глаза.

День 14

Волков появился после завтрака.

Эйден сидел в коридоре у мастерской — просто сидел на ящике, смотрел как Антон несёт детали. Волков шёл из дальнего конца. Один, без Гриши. Увидел Эйдена, кивнул — не приветственно, а как кивают когда нашли кого искали.

— Харт. Есть минута?

— Есть.

— Пойдём.

Он не сказал куда. Эйден встал и пошёл рядом.

* * *

Кабинет Волкова был на втором уровне. Не рядом с медблоком — в другом крыле. Дверь обычная, без таблички. Внутри: стол, три стула, шкаф с папками. Карта на стене — не географическая, схема бункера. Уровни, отсеки, трубопроводы. На столе — несколько листов, карандаш, кружка.

Никакого экрана. Никаких мониторов. Пока.

Волков сел за стол. Эйден сел напротив.

— Как первые дни? — спросил Волков.

— Нормально.

— Освоился?

— Смотрю пока.

Волков кивнул. Взял карандаш, покрутил, положил. Смотрел на Эйдена спокойно — не изучающе, не давяще. Просто смотрел.

— Ты ходил по бункеру, — сказал он. — Это хорошо. Я хочу чтобы ты знал что здесь как устроено.

— Денис уже объяснил кое-что.

— Денис объяснил правила. Я хочу объяснить смысл. — Волков взял один из листов. Не показал, просто держал. — Здесь сто восемнадцать человек. Из них двадцать три не могут работать в полную силу — возраст, болезни, травмы. Остальные работают. Каждый на своём месте.

— Сто восемнадцать, — повторил Эйден. — Говорили сто двенадцать.

— Пятеро пришли пока ты был в карантине. Один умер три недели назад — сердце. — Волков положил лист. — Цифры меняются.

— Понятно.

— Еды нам хватит на восемь месяцев при нынешнем расходе. Медикаментов — меньше. Топлива для генератора — на год с небольшим. — Волков говорил ровно, без паузы. — Снаружи есть склады которые мы не разведали. Есть маршруты которые опасны. Есть люди которые пытаются дойти до нас и не доходят.

Эйден слушал.

— Ты спросишь зачем я тебе это говорю, — сказал Волков.

— Спрошу.

— Потому что мне нужен человек который умеет делать то что ты умеешь. Снаружи. — Он откинулся на спинку стула. — Я не прошу тебя прямо сейчас. Я хочу чтобы ты понял контекст.

— Разведка, — сказал Эйден.

— В том числе. И не только.

— Что ещё.

Волков взял другой лист. На этот раз показал. Схема — маршруты, кресты, цифры.

— Люди идут к нам. Не все доходят. Некоторых мы можем встретить и провести. Некоторых — нет. — Он ткнул пальцем в крест на схеме. — Вот здесь три недели назад погибла группа из четырёх человек. Я знал что они идут. Не успели.

— Или не смогли.

— Или не смогли, — согласился Волков. Без защиты, просто согласился.

Эйден смотрел на схему.

— Я подумаю, — сказал он.

— Хорошо. — Волков убрал лист. — Времени не тороплю. Но долго не жди — работа не ждёт.

* * *

Эйден вышел из кабинета один.

Постоял в коридоре. Потом пошёл вниз.

Волков говорил правду — в этом Эйден был почти уверен. Цифры, маршруты, кресты на схеме. Это не выдумка. И нужда в человеке снаружи — тоже не выдумка. Михалыч прав: здесь руки нужны, здесь всех находят.

Вопрос был не в том правда ли это.

Вопрос был в том что ещё входит в «не только».

* * *

Рэй был в столовой — пил чай, читал что-то. Тетрадка, чужой почерк. Эйден сел рядом.

— Что читаешь?

— Саша дала. Медицинские протоколы. Говорит — учись, пригодится.

— Она тебя учит?

— Пытается. — Рэй перевернул страницу. — У меня руки прямые, говорит. Можно научить перевязки делать, швы накладывать. Он поднял глаза.

— Ты был у Волкова.

— Был. Откуда знаешь.

— Видел как вы шли. Из коридора.

— Предлагает работу. Снаружи.

Рэй закрыл тетрадку.

— Разведка?

— В том числе.

— Ты согласился?

— Сказал подумаю.

Рэй смотрел на него.

— Ты не хочешь, — сказал он.

— Я не знаю ещё чего хочу.

— Но что-то не так.

— Много чего не так. — Эйден взял его кружку, отпил, поставил обратно.

— Но конкретного пока нет. Только ощущения.

— Ощущениям иногда стоит доверять.

— Иногда.

Рэй открыл тетрадку снова. Смотрел в неё, но не читал.

— Эйден. Если ты откажешься — что будет?

— Не знаю.

— Волков сказал что-то?

— Нет. — Эйден встал. — Именно это и странно.

* * *

После обеда он нашёл Костю.

Не специально — просто увидел в жилом коридоре. Мужчина лет тридцати пяти, неприметный. Шёл с инструментами гаечный ключ, изолента. Работал, значит. Выпустили, вернули в строй.

Эйден пошёл рядом.

— Помочь? — спросил он, кивнув на инструменты.

Мужчина посмотрел на него. Быстро, оценивающе.

— Ты новый, — сказал он.

— Да. Эйден.

— Костя. — Он не остановился, шёл дальше. — Не надо помогать. Сам справлюсь.

— Ладно.

Эйден шёл рядом молча. Костя не попросил уйти.

Они дошли до развилки. Костя свернул к техническому отсеку, присел у щитка в стене. Открыл. Начал крутить что-то ключом.

— Ты слышал про меня, — сказал Костя. Не поднимая головы.

— Кое-что.

— Все слышали. — Костя затянул гайку. Проверил.

— Это было три месяца назад. Я больше не говорю на эти темы.

— Я не спрашиваю.

— Хорошо. — Он закрыл щиток. Встал. Посмотрел на Эйдена в упор первый раз за весь разговор.

— Тогда зачем идёшь рядом?

Эйден ответил честно.

— Хотел посмотреть на тебя.

Костя помолчал. Потом что-то в его лице изменилось — не улыбка, просто чуть отпустило.

— Посмотрел? — спросил он.

— Посмотрел.

— И что.

— Ничего, — сказал Эйден. — Нормальный человек.

Костя взял инструменты.

— Здесь все нормальные, — сказал он. Пошёл дальше.

Эйден стоял и смотрел ему в спину. Костя не оглянулся — так же как Денис вчера.

Здесь все нормальные. Это была не похвала и не насмешка. Просто факт. Нормальные люди сидят в изоляторе и потом молчат. Нормальные люди не смотрят в глаза. Нормальные люди говорят шёпотом в душевой.

Норма здесь была другая.

* * *

Вечером Эйден лежал на койке и думал о предложении Волкова.

Снаружи он умел. Два года снаружи. Знал как ходить, как прятаться, как читать следы и понимать опасность раньше чем она стала опасностью. Это было его.

Волков это знал. Поэтому позвал.

Работа снаружи означала выход из бункера. Означала воздух, движение, пространство. Означала что он не будет сидеть здесь и смотреть на людей которые не смотрят в глаза.

Но работа снаружи означала ещё что-то. Означала что он встроился. Что он — часть системы. Что следующий разговор с Волковым будет про другое задание. И ещё один — про следующее. И в какой-то момент он будет уже не снаружи а внутри — не в смысле бункера, а в смысле вот этого. Гриши, изолятора, Кости который молчит.

Рэй читал тетрадку с протоколами. Читал молча, иногда водил пальцем по строке.

— Рэй.

— Что.

— Ты здесь остаёшься.

Рэй поднял голову.

— Откуда ты знаешь.

— Вижу.

Рэй помолчал. Посмотрел на тетрадку.

— Саша здесь, — сказал он. — Это работа нужная. Людей много. — Пауза. — Может здесь и есть проблемы. Но снаружи хуже.

— Снаружи честнее, — сказал Эйден.

— Честнее — это не значит лучше.

Эйден не стал спорить.

— Я не говорю тебе уходить, — сказал Рэй. — Я говорю что понимаю если ты уйдёшь.

Эйден закрыл глаза.

Рэй кивнул. Снова уткнулся в тетрадку.

За стеной кто-то прошёл по коридору. Шаги ровные, не спешащие. Потом тишина.

Эйден лежал и слушал бункер.

* * *

Сон не шёл.

В половине одиннадцатого он встал, оделся и вышел.

Прошёл до столовой — пусто, свет приглушён, стулья перевёрнуты на столах. За стойкой раздачи никого. На меловой доске: «Завтрак 7:30».

Дальше — в сторону мастерских. Оттуда слышался звук. Не молоток — что-то тихое, монотонное. Он дошёл до двери.

Степан. Один, сидел над каким-то механизмом, чистил детали ветошью. Рядом керосиновая лампа — не включал основной свет.

— Не спишь? — сказал он, не глядя.

— Не спится. — Эйден зашёл, сел на ящик в стороне. — Не помешаю?

— Нет.

Степан чистил. Ветошь двигалась медленно, методично. Деталь за деталью на тряпку, потом в сторону.

— Ты всегда ночью работаешь? — спросил Эйден.

— Когда не спится.

— Часто?

— Бывает.

Они помолчали. Степан взял следующую деталь.

— Тебя Волков вызывал, — сказал он. Не вопрос.

— Вызывал.

— Предложение сделал?

— Да.

— Снаружи?

Эйден посмотрел на него.

— Ты знал?

— Не знал. Логика простая. — Степан положил деталь, взял другую. — Ты пришёл снаружи, выжил, не дурак. Он всегда ищет таких для снаружи.

— Ты ходил?

— Ходил. Первый год. — Пауза. — Потом колено. Теперь здесь.

— Что там, снаружи? Со стороны Волкова — что за работа?

Степан положил деталь. Потёр руки о ветошь. Посмотрел на Эйдена.

— Разное, — сказал он. — Склады разведывать, маршруты прокладывать. Встречать людей которые идут к нам. — Он помолчал. — И не встречать которых не надо.

— Это как.

— Волков сам скажет когда время придёт. — Степан взял ветошь снова. — Не моё рассказывать.

— Но ты это делал.

Степан не ответил сразу. Чистил деталь.

— Делал, — сказал он наконец. — Думал тогда что правильно. Сейчас не знаю.

— Почему не знаешь.

— Потому что сейчас сижу здесь и чищу железо, — сказал он. — И не думаю об этом. Так легче.

Он взял следующую деталь. Разговор закончился — Степан его закрыл, просто взяв деталь и начав чистить.

Эйден сидел ещё минут десять. Потом встал.

— Спокойной ночи.

— И тебе.

* * *

Он шёл обратно по коридору и думал о том что сказал Степан.

Не встречать которых не надо.

Это было конкретно. Это была не абстракция про ресурсы и дисциплину. Это значило что кто-то снаружи принимал решение — этих встречаем, этих нет. И люди которых не встречали — умирали. Не от пули. Просто шли и не находили дверь.

Волков говорил про это косвенно. Маршруты опасны. Не успели. Некоторых не можем.

Может и правда не могли. Может ресурсы, может безопасность, может логика которую Эйден пока не понимал.

А может — могли, но не хотели. Потому что не те параметры. Не тот возраст, не те навыки, не то здоровье.

Тот самый список из папки.

Эйден дошёл до комнаты. Лёг. Рэй спал.

Вентиляция. Гул.

Он лежал и смотрел в потолок. Думал о том что завтра надо ответить Волкову. Или послезавтра. Или тянуть пока не скажут — хватит тянуть.

Не встречать которых не надо.

Он пока не знал является ли это приговором системе или просто одной из сторон выживания которую он не хочет видеть. Два года снаружи он тоже принимал решения. Помочь или пройти мимо. Поделиться или не поделиться. Рэй пришёл к нему не потому что Эйден был добрый — просто совпало.

Разница была в масштабе и в системе. Когда один человек проходит мимо другого — это выбор. Когда система решает кого встречать — это политика.

Он закрыл глаза.

Надо было больше знать. Ещё не хватало.

День 15

Два стука в дверь. Семь утра.

Эйден уже не спал — лежал с открытыми глазами минут двадцать. Рэй повернулся на бок, зашуршал одеялом.

— Встаём, — сказал Эйден.

— Встаём.

Умывальник. Зеркало. Эйден попросил у Михалыча нож вчера — не дали, сказали есть одноразовые бритвы в каптёрке, спроси у Дениса. Он не спрашивал. Щетина ещё терпимая.

Рэй чистил зубы рядом, смотрел в своё отражение. Зубная щётка появилась у него вчера — Саша дала.

— Она тебя снабжает, — сказал Эйден.

— Я попросил.

— Я не упрекаю.

Рэй прополоскал рот, выплюнул.

— Она сказала — проси что нужно, не стесняйся. Здесь выдают по заявке. — Он вытер губы. — Надо написать список и отдать Денису.

— Список чего.

— Одежда, личные вещи. Зубная щётка, мыло, бритвы — вот это всё. Раз в месяц выдают.

— Кто выдаёт.

— Денис. Со склада.

Эйден посмотрел на своё отражение.

— Значит Денис знает у кого что есть.

Рэй помолчал.

— Наверное, — сказал он.

* * *

Завтрак. Та же каша, тот же хлеб, тот же чай.

Эйден ел и смотрел на доску. Сегодня под расписанием появилась новая запись мелом: «Собрание. 19:00. Общий зал.»

— Собрание, — сказал Рэй, тоже увидел.

— Вижу.

— Первый раз за то время что мы здесь.

— Или не первый. Мы не знаем как часто бывают.

Рэй допил чай, поставил кружку.

— Спрошу у Саши.

— Не надо, — сказал Эйден. — Придём и посмотрим.

* * *

До обеда Эйден работал в мастерской.

Михалыч взял его без разговоров — просто показал что делать. Нужно было зачистить заусенцы на партии металлических скоб, штук сорок. Напильник, тиски, скоба за скобой. Руки знали эту работу — не такую, но похожую. Через полчаса он нашёл ритм.

Михалыч работал рядом, не смотрел. Антон возился с генераторным кожухом в углу.

Степан не пришёл — Михалыч сказал коротко: на третьем, насос.

В мастерской было хорошо. Запах металла и масла, звук инструментов, никаких разговоров которые надо слушать. Просто работа.

Эйден зачищал скобы и думал о собрании.

Волков не вызывал его второй день — после того разговора, где предложил работу снаружи. Дал время. Или ждал что сам придёт. Собрание в семь вечера — может там и будет разговор. Может что-то другое.

— Михалыч, — сказал Эйден.

— Ну.

— Собрания часто бывают?

— Раз в месяц. Иногда реже.

— Про что обычно?

Михалыч не прекратил работу — продолжал, отвечал в сторону, не оборачиваясь.

— Ресурсы, планы, что сломалось, что починили. Волков говорит, люди слушают, иногда спрашивают.

— Спорят?

— Бывает. — Михалыч взял другую деталь. — Редко.

— Почему редко.

— Потому что спорить с Волковым — себе дороже. — Он сказал это без злобы, просто. — Не в том смысле что накажет. Просто у него всегда цифры. Спорить с цифрами тяжело.

Эйден обработал ещё три скобы.

— А если цифры неправильные? — спросил он.

Михалыч поставил деталь.

— Тогда докажи. — Он посмотрел на Эйдена. — Только сначала подумай хорошо. Потому что Волков умнее большинства из нас. Если цифры неправильные — скорее всего ты что-то не учёл.

— А если учёл?

Михалыч взял следующую деталь.

— Тогда говори при всех. На собрании. — Пауза. — Или молчи.

Разговор снова закрылся сам. Эйден взял следующую скобу.

* * *

В обед пришёл Гриша.

Сел за соседний стол, не рядом — через один. Ел суп. Не смотрел на Эйдена демонстративно, но Эйден чувствовал — краем. Периферийный взгляд, привычный.

Рэй пришёл позже, сел напротив Эйдена. Заметил Гришу — Эйден видел как Рэй скосил глаза. Ничего не сказал.

Они поели. Встали. Понесли подносы к раздаче.

У раздачи Гриша оказался рядом — тоже нёс поднос. Поставил. Кивнул Эйдену.

— Харт.

— Гриша.

Гриша чуть прищурился — Эйден знал его имя, значит спрашивал. Это было видно по лицу — не злость, просто отметил.

— На собрание придёшь? — спросил Гриша.

— Приду.

— Хорошо. — Гриша взял пустой поднос, убрал в стопку. — Новым полезно.

Он ушёл.

Рэй встал рядом.

— Зачем он это сказал? — тихо.

— Не знаю ещё, — сказал Эйден так же тихо.

* * *

После обеда Эйден нашёл общий зал.

Рэй говорил про него — большой, пустой, стулья в углу. Он зашёл один. Зал был метров двадцать в длину, двенадцать в ширину. Потолок высокий — три с половиной, может четыре. Пол бетонный, стены крашеные. Вентиляционные решётки крупные, гул здесь чуть громче.

Стулья стояли сложенными у дальней стены — штук восемьдесят. Значит расставляли перед собранием.

Он представил: восемьдесят стульев, сто с лишним человек, Волков стоит впереди. Говорит про цифры. Люди слушают.

Иногда спрашивают. Редко спорят.

Он постоял минуту. Потом вышел.

* * *

В пять вечера его нашёл Денис.

— Список составил? — спросил он.

— Какой список.

— Личные вещи. Выдача раз в месяц. Тебе и Кравцову.

— Кравцов сам составит. — Эйден подумал секунду. — Мне: бритва, мыло, запасные шнурки для ботинок. Всё.

Денис записал в блокнот.

— Одежда нужна?

— Пока есть.

— Добавить что-нибудь?

— Нет.

Денис закрыл блокнот. Но не ушёл. Стоял.

— Харт, — сказал он. — Ты с Волковым разговаривал про работу.

— Разговаривал.

— Решил что-нибудь?

— Думаю ещё.

— Долго думаешь.

— Привычка, — сказал Эйден.

Денис смотрел на него.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Думай. — И ушёл.

Эйден смотрел ему вслед. Второй человек сегодня который отметил что он медлит. Гриша на обеде, теперь Денис. Волков не вызывал сам — но через людей уже давил.

Аккуратно. Без слов напрямую.

* * *

В семь вечера зал был полный.

Стулья расставили рядами. Эйден сел в третий ряд с края. Рэй рядом. Саша нашла их уже когда всё началось — вошла, увидела, села с другого края от Рэя.

Волков стоял впереди. Без трибуны, просто стоял. Рядом — доска, написано мелом несколько строк цифр.

— Ресурсы, — начал он. — За прошедший месяц.

Он говорил ровно. Продовольствие: расход такой-то, остаток на столько-то месяцев, прогноз. Медикаменты: критические позиции — антибиотики, перевязочный материал, обезболивающее. Топливо: норма. Вода: насос на обслуживании, резервный бак на двое суток, к пятнице починим.

Люди слушали. Кто-то записывал. Кто-то просто смотрел на доску.

— Снаружи, — продолжил Волков. — За последний месяц двое пришли. Оба в карантине, оба здоровы, оба в строю — вы их видели. — Он сделал паузу. — Одна группа шла к нам, не дошла. Мы узнали поздно.

Тишина.

— Это проблема которую мы решаем. — Волков не объяснял дальше. — Вопросы?

Поднялась рука — мужчина в среднем ряду.

— Антибиотики. Критический уровень — это сколько?

— Два месяца при нынешнем расходе, — сказал Волков. — Саша скажет подробнее.

Саша встала. Объяснила коротко: амоксициллин почти закончился, есть ципрофлоксацин запас, назначают строго по показаниям. Если кто принимает самостоятельно — прекратить немедленно, сдать остатки в медблок.

Ещё вопрос — про насос. Степан встал, объяснил что к пятнице.

Ещё один — про смены. Кто-то считал что его смену урезали несправедливо. Денис ответил: расписание пересмотрят, подойди завтра.

Всё было деловое. Коротко, по делу, без эмоций.

Волков стоял и слушал вопросы. Отвечал сам или передавал другим. Не перебивал.

Эйден смотрел на людей. Лица — спокойные. Усталые, но спокойные. Не подавленные. Не испуганные.

Или очень привыкшие.

— Ещё? — спросил Волков.

Тишина.

— Всё. — Он взял с доски тряпку, стёр цифры. — Расходитесь.

Люди начали вставать. Негромкие разговоры, стулья двигаются, чьи-то шаги.

Рэй наклонился к Эйдену.

— Нормально, — сказал он тихо.

— Нормально, — согласился Эйден.

Он смотрел как Волков разговаривает с двумя людьми у доски. Спокойно, кивает, отвечает.

Всё было нормально. Это и беспокоило.

* * *

После собрания Саша задержала Эйдена в коридоре.

Рэй пошёл вперёд — она жестом показала ему иди, потом. Рэй пошёл.

Они остались у стены. Мимо проходили люди.

— Ты смотрел на собрании, — сказала она.

— Все смотрели.

— По-другому смотрел. — Она стояла прямо, руки в карманах халата. — Я ходила на эти собрания два года. Вижу разницу.

Эйден не стал отрицать.

— Это работает, — сказал он. — Система работает. Люди сыты, насос чинят, расписание пересматривают.

— Да.

— Тогда что не так.

Саша помолчала. Мимо прошли двое, она подождала.

— Никто не спросил про группу которая не дошла, — сказала она.

Эйден вспомнил. Волков сказал: одна группа шла, не дошла. Узнали поздно. Вопросов не было.

— Раньше спрашивали? — спросил он.

Раньше. Первый год. — Она смотрела в пол. — Потом перестали.

— Почему.

— Потому что ответ всегда один. Не успели. Ресурсов не хватило. Опасный маршрут. — Она подняла голову. — Может это правда. Каждый раз.

— Или нет.

— Или нет. — Она выдохнула. — Я не знаю. Я медик, у меня своё. Но я помню что раньше спрашивали.

Эйден смотрел на неё.

— Ты рада что Рэй пришёл? — спросил он.

Она чуть помолчала.

— Да, — сказала она. — Но я боюсь что он здесь застрянет так же как я.

— Это плохо?

Она не ответила. Пошла по коридору.

* * *

Эйден вернулся в комнату в половине десятого.

Рэй сидел на койке, читал тетрадку. Поднял глаза.

— Она что-то сказала?

— Кое-что. — Эйден снял куртку, повесил на крючок. — Про группу которая не дошла. Что раньше на собраниях спрашивали — теперь нет.

Рэй закрыл тетрадку.

— И ты думаешь — почему перестали? — спросил он.

— Думаю.

— Привыкли. Устали. Поняли, что ответ всегда один, — сказал Рэй, пожимая плечом. — Люди перестают задавать вопросы, когда ответ не меняется.

— Или когда боятся спрашивать, — добавил Эйден.

Рэй посмотрел на него и тихо сказал:

— Или когда...

Он лёг, натянул одеяло.

— Завтра Волков тебя вызовет, — сказал он. — Я так думаю.

— Может, — ответил Эйден.

— Ты решил?

— Нет.

Рэй не стал давить. Молчал.

Эйден разулся, лёг. Смотрел в потолок.

За стеной тихо. Вентиляция. Далёкий гул генератора — тот самый, которого уже почти не слышишь, привык.

Он закрыл глаза.

* * *

Не спалось.

Минут через двадцать он встал, вышел. Дошёл до умывальника, попил воды из-под крана. Вода была чуть хлорированная — привык уже.

В коридоре было тихо. Патрульный прошёл мимо — кивнул, пошёл дальше. Эйден прислонился к стене.

Думал о том что сказала Саша. Боюсь что он застрянет так же как я.

Она не сказала — уходите. Она не сказала — здесь плохо. Она сказала — застрянет. Это другое слово. Не попадёт в ловушку, не окажется в опасности. Застрянет. Как застревают в болоте — не потому что тянет вниз, а потому что каждый шаг кажется небольшим и терпимым пока не понимаешь что уже не вытащить ногу.

Два года она здесь. Работает. Нужна людям. Лечит.

И боится что Рэй сделает то же самое.

Эйден думал: может она права. Может это не плохо. Рэй умеет работать, умеет быть полезным. Здесь есть еда, есть тепло, есть Саша. Это не худший вариант из всех что бывают.

Снаружи Эйден видел худшие.

Патрульный прошёл обратно. Тот же ритм — туда, обратно, туда.

Эйден оттолкнулся от стены. Пошёл к комнате.

* * *

Рэй не спал.

Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок.

— Ты тоже, — сказал Эйден.

— Думаю.

— О чём.

— О том что хочу остаться. — Рэй не смотрел на него, смотрел в потолок. — И о том что не знаю правильно это или нет.

— Почему неправильно.

— Потому что ты уйдёшь. — Пауза. — Ты уйдёшь, Эйден. Я вижу.

Эйден сел на койку.

— Ещё не решил.

— Ты не уйдёшь прямо сейчас. Но уйдёшь. — Рэй повернул голову. — Это не упрёк. Просто говорю что вижу.

Эйден смотрел на стену напротив.

— Если останешься — смотри за Сашей, — сказал он.

— Она сама за собой смотрит.

— Знаю. Всё равно.

Рэй ничего не ответил. Снова смотрел в потолок.

Эйден лёг. Укрылся. Закрыл глаза.

В комнате было тихо. Рэй тоже молчал.

Эйден уснул быстрее чем думал.

День 16

Два стука. Семь утра.

Эйден встал. Рэй уже сидел на краю койки — видно не спал давно, волосы примятые с одной стороны, глаза сухие.

— Давно? — спросил Эйден.

— Часа в четыре проснулся.

— Лежал?

— Лежал.

Они умылись, оделись. Пошли завтракать.

* * *

В столовой было как всегда. Каша, хлеб, чай. Меловая доска — расписание, ничего нового. Эйден ел и смотрел на людей.

Серёга сидел с теми же двумя мужиками что и вчера. Уже своя компания. Смеялся над чем-то, жестикулировал. Две недели назад шёл по руинам бывшего города, сейчас смеётся за завтраком.

Адаптация — это быстро у некоторых.

Рэй ел медленно. Смотрел в тарелку.

— Ты сегодня к Саше? — спросил Эйден.

— После обеда. У неё с утра приём.

— Приём чего?

— Больных. — Рэй поднял глаза. — Она принимает каждый день. Очередь небольшая, но каждый день.

— Что за болезни?

— Разное. Хроника в основном. Два года в замкнутом помещении, плохое освещение, дефицит витаминов. У многих проблемы с суставами — она говорит, движения мало. — Рэй отпил чай. — Есть один мужик, у него лёгкие. Ещё снаружи получил, зимой. Она говорит — если антибиотики закончатся совсем, он не переживёт следующей осени.

Эйден подумал про антибиотики. Два месяца запаса — Саша говорила на собрании.

— Волков знает?

— Знает. Саша ему докладывает каждую неделю.

— И?

— Ищут, — сказал Рэй. — Есть аптека на севере, туда ещё не ходили — далеко, опасный маршрут. — Он поставил кружку. — Вот тебе и работа снаружи.

Эйден не ответил.

* * *

В девять его вызвал Волков.

Не сам — Гриша зашёл в мастерскую, где Эйден с утра снова чистил детали, и сказал коротко: Волков ждёт. Эйден отложил напильник, вытер руки, пошёл.

Кабинет. Та же схема на стене, та же кружка на столе. Волков сидел, читал что-то, поднял голову когда вошёл Эйден.

— Садись.

Эйден сел.

— Думал? — спросил Волков.

— Думал.

— И?

— Вопрос есть, — сказал Эйден.

Волков откинулся на спинку. Ждал.

— Ты сказал — разведка и не только. — Эйден смотрел на него прямо. — Что не только.

Волков взял карандаш. Положил.

— Отбор, — сказал он.

— Что за отбор.

— Люди идут к нам. Не всех можно взять. — Он встал, подошёл к схеме на стене. Ткнул в несколько точек. — Здесь, здесь и здесь — точки где мы их встречаем. Иногда приходит один человек, иногда группа. У нас есть критерии.

— Критерии — это список болезней из папки.

Волков посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь про папку.

— Я был в комнате с мониторами. Читал.

Волков помолчал секунду. Не разозлился.

— Да, — сказал он. — Список болезней. Возраст. Навыки. — Он вернулся к столу. — Мы не можем взять всех. Ресурсы считали — ты слышал на собрании. Если мы возьмём людей которые не могут работать и которых надо лечить — через полгода здесь не будет никого.

— Математика, — сказал Эйден.

— Математика, — подтвердил Волков. Без извинений.

— И что делает человек снаружи. Встречает их и говорит — ты можешь войти, ты нет?

— Грубо говоря — да.

Эйден смотрел на него.

— Ты видел людей снаружи, — сказал Волков. — Ты знаешь каково там. — Он сел. — Кто-то должен это делать. Если не ты — делает кто-то другой. Менее аккуратно.

— Или более, — сказал Эйден.

Волков не понял — или сделал вид.

— Я скажу тебе честно, — продолжил Волков. — Мне нужен человек который умеет думать. Который не будет гнать от двери всех кто не подходит под параметры — а поговорит, оценит, может найдёт то что я пропустил. Гриша делает это механически. Мне нужен другой взгляд.

Эйден молчал.

— Подумай ещё, — сказал Волков. — Но недолго. Мужчина с лёгкими умрёт без антибиотиков. Аптека в семи километрах на север. — Он взял лист, протянул. — Маршрут.

Эйден взял лист. Посмотрел. Схема, цифры, пометки.

— Это не давление, — сказал Волков. — Это факты.

— Я знаю разницу, — сказал Эйден.

Он встал. Положил лист обратно на стол.

— Оставь, — сказал Волков. — Посмотришь.

Эйден взял лист снова. Вышел.

* * *

В коридоре он остановился. Прислонился к стене. Держал лист в руке.

Маршрут был реальный — он видел такие схемы раньше, умел читать. Семь километров, три точки риска, обходной путь через промзону. Один человек, осторожно — часа три-четыре туда-обратно.

Он умел это делать. Глаза сами считали — выход, точки, возврат.

Это не давление. Это факты.

Волков был прав в этом. Человек умрёт без лекарств. Лекарства в семи километрах. Эйден мог принести.

Это была простая задача. Отдельная от всего остального.

Но от всего остального она не была отдельной.

Он сложил лист, убрал в карман куртки. Пошёл обратно в мастерскую.

* * *

Михалыч посмотрел на него когда он вошёл. На карман где лист.

— Волков, — сказал Михалыч. Не вопрос.

— Волков.

Михалыч кивнул. Не стал говорить ничего.

Эйден взял напильник. Сел. Взял скобу — там ещё оставались незачищенные.

Работал час молча. Антон пришёл, поздоровался, сел к своему. Михалыч что-то варил в углу — маска, запах горелого металла.

В мастерской было хорошо именно потому что здесь не надо было ничего решать. Скоба. Напильник. Заусенец. Следующая.

В какой-то момент Михалыч поднял маску.

— Харт. Сходи в каптёрку, скажи Денису — нужна электродная проволока, сорок метров. Запишет.

— Хорошо.

Он отложил скобу. Пошёл к Денису.

* * *

Каптёрка была в жилом коридоре. Маленькая комната, дверь всегда открыта. Денис сидел за столом, писал что-то.

— Проволока, сорок метров, — сказал Эйден. — От Михалыча.

Денис записал.

— Бритвы тебе выдам сейчас. — Он открыл ящик, достал маленький пакет, протянул. — Три штуки. В следующем месяце ещё.

— Спасибо.

— Мыло на следующей неделе завезут со склада. — Денис снова взял ручку. — Шнурки уже есть, подожди.

Он встал, открыл шкаф сзади. Перебрал что-то. Нашёл шнурки — чёрные, нормальной длины.

— Держи.

Эйден взял. Денис смотрел на него.

— Был у Волкова сегодня?

— Был.

— Он тебя не торопил?

— Торопил. По-своему.

Денис кивнул.

— Он умеет, — сказал он. — Без слова «торопись» — а давит. — Он сел обратно. — Ты думай. Но имей в виду — без дела тут долго не держат. Либо работаешь, либо уходишь. Третьего нет.

— Это он сказал?

— Это порядок, — сказал Денис. — Не он. Просто так работает.

Эйден убрал бритвы и шнурки в карман.

— Понятно, — сказал он.

— Вот и хорошо. — Денис снова взялся за бумаги. — Не обижайся. Просто говорю как есть.

* * *

После обеда Эйден нашёл Рэя.

Тот был в медблоке — помогал Саше с перевязкой, держал бинт. Эйден встал в дверях, подождал.

Саша заметила его, кивнула — подожди. Закончила с перевязкой, сказала пациенту что-то, тот встал и ушёл. Рэй вымыл руки над раковиной.

— Волков дал маршрут, — сказал Эйден.

Рэй вытер руки. Саша сложила инструменты, не поворачивалась.

— Куда? — спросил Рэй.

— Аптека на севере. Антибиотики.

Рэй смотрел на него.

— Ты пойдёшь?

— Не знаю. — Эйден смотрел на Сашу. — Он сказал про мужика с лёгкими.

Саша обернулась. Лицо спокойное.

— Мирон, — сказала она. — Да. Ему нужен амоксициллин. У нас осталось таблеток на три-четыре недели.

— Без него — что?

— Обострение. Пневмония. Летом может и выживет. Зимой — нет.

Эйден смотрел на неё.

— Ты знаешь что Волков использует это, — сказал он.

— Знаю, — сказала она. — Это не меняет того что Мирону нужны лекарства.

Рэй молчал. Смотрел в пол.

Эйден достал лист из кармана, развернул. Положил на стол между собой и Сашей.

— Маршрут правильный? — спросил он. — Ты знаешь эту аптеку?

Саша подошла, посмотрела на схему.

— Мы туда не ходили. Но точка — правильная. Там была большая сетевая аптека, склад при ней. Если не разграбили.

— Если разграбили — ничего не будет.

— Если разграбили — ничего не будет, — повторила она.

Эйден смотрел на схему. Потом сложил лист, убрал в карман.

— Я скажу завтра, — сказал он.

* * *

Вечером он сидел в мастерской с Михалычем.

Не работал — просто сидел. Михалыч что-то точил, не разговаривал.

Эйден достал лист. Разложил на свободном краю стола. Смотрел на маршрут.

Три точки риска. Первая — открытое пространство, перекрёсток, простреливается с двух углов. Обход есть — дворами, плюс двадцать минут. Вторая — мост, узкий, один выход. Можно обойти по льду если держит. Третья — здание рядом с аптекой, верхние этажи, если там кто-то — плохо.

Он всё это видел не первый раз. Снаружи таких маршрутов было сотни.

Михалыч скосил глаз на лист.

— Маршрут?

— Да.

— На север?

Эйден посмотрел на него.

— Откуда знаешь.

— Волков давно хотел аптеку. — Михалыч вернулся к точилу. — Гриша ходил дважды, оба раза не дошёл. Там в здании рядом кто-то жил, выгнать не смогли.

— Жил ещё?

— Не знаю. Последний раз Гриша ходил три месяца назад.

Эйден смотрел на схему. Третья точка риска.

— Михалыч. Гриша ходил один?

— С одним ещё. Молодой парень, Лёша. Он сейчас на втором уровне работает, склад.

— Они не вошли в здание?

— Не вошли. Там стреляли сверху. Ушли.

Эйден сложил лист.

— Эта информация была на схеме Волкова? — спросил он.

Михалыч помолчал.

— Не знаю что на схеме, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что. — Михалыч снова взялся за инструмент. — Осторожно там.

* * *

В комнате Рэй уже лежал. Читал тетрадку с протоколами — привычка.

Эйден сел, снял ботинки.

— Ты идёшь, — сказал Рэй. Не вопрос.

— Иду. Но не по той причине по которой хочет Волков.

— По какой?

— Потому что хочу посмотреть снаружи своими глазами. День на маршруте — увижу больше чем за месяц здесь.

Рэй закрыл тетрадку.

— Это не меняет того что ты работаешь на него.

— Нет, — согласился Эйден. — Не меняет.

Рэй помолчал.

— Когда скажешь ему?

— Завтра утром.

Рэй кивнул. Лёг, повернулся к стене.

Эйден лёг. Закрыл глаза.

На схеме Волкова третьей точки риска не было.

Он думал об этом пока не уснул.

* * *

Перед тем как лечь он вышел на минуту — в конец коридора, к изолятору.

Три двери. Тихо. Он прислушался.

Из средней — дыхание. Снова. Тот же человек или другой — не понять.

Он постоял. Потом постучал в дверь — один раз, негромко.

Тишина. Потом движение — кто-то встал, подошёл к двери изнутри.

— Кто? — тихо, мужской голос.

— Никто, — сказал Эйден. — Просто шёл мимо.

Пауза.

— Воды можешь принести? — голос сухой, хриплый.

Эйден посмотрел на дверь. Замок. Без ручки снаружи.

— Не могу открыть, — сказал он.

— Знаю. Есть щель снизу. Если кружку.

Эйден посмотрел — под дверью действительно была щель.

Он пошёл в умывальник. Взял кружку с полки, наполнил. Вернулся. Лёг на бетон, просунул кружку под дверь. Кружка дёрнулась — взяли с той стороны.

Звук глотков. Потом кружка вернулась обратно.

— Спасибо, — сказал голос.

Эйден встал. Поднял кружку.

— Давно сидишь? — спросил он.

— Четыре дня.

— За что?

Долгая пауза.

— Взял лишнюю банку со склада, — сказал голос. — Тушёнка. Голодный был.

Эйден стоял у двери.

— Ещё долго?

— Сказали неделю.

— Понял.

Он пошёл обратно. Поставил кружку на полку. Вернулся в комнату.

Рэй спал.

Эйден лёг. Лежал и смотрел в потолок.

Неделя изолятора за банку тушёнки. Волков говорил: ресурсы ограничены, дисциплина — единственное что держит. Математика.

Математика правильная. Если каждый начнёт брать сверх нормы — через месяц еды не будет ни у кого.

Эйден это понимал.

Он просто думал о том что человек за дверью был голодный. Просто голодный. И взял банку тушёнки.

На схеме Волкова третьей точки риска не было.

Эйден закрыл глаза.

День 17

Два стука. Семь утра.

Эйден уже сидел. Не спал с шести — лежал, смотрел в потолок, потом встал и сидел на краю койки.

Рэй поднялся, посмотрел на него.

— Давно сидишь?

— Час примерно.

Рэй не стал спрашивать зачем. Встал, взял полотенце, пошёл умываться.

Эйден взял ботинки. Сменил шнурки — те что дал Денис. Старые уже держались на одном узле. Завязал, потянул — нормально.

* * *

За завтраком он сказал Рэю:

— Скажу Волкову сегодня.

— Что скажешь.

— Что иду.

Рэй ел. Не смотрел.

— Когда выход?

— Не знаю ещё. Зависит от него.

— Ты один пойдёшь?

— Посмотрим что скажет.

Рэй поднял глаза.

— Если с Гришей — откажись. Гриша там уже дважды облажался.

— Знаю.

— Один лучше.

— Знаю, Рэй.

Рэй кивнул. Вернулся к каше.

* * *

Волков был в кабинете.

Эйден пришёл без вызова — просто постучал, зашёл. Волков смотрел в бумаги, поднял голову.

— Иду, — сказал Эйден. — Один. Без Гриши.

Волков смотрел на него секунду.

— Почему без Гриши.

— Он там дважды не прошёл. Я не знаю почему, но это факт. — Эйден стоял у двери, не садился. — Один быстрее и тише. Если там кто-то в здании — двое заметнее.

Волков помолчал. Взял карандаш.

— На схеме три точки риска, — сказал Эйден. — На твоей схеме их две. Третья — здание рядом с аптекой. Там стреляли сверху когда Гриша ходил.

Волков положил карандаш.

— Откуда знаешь.

— Мастерская — не самое тихое место.

Волков смотрел на него. Долго.

— Ты проверяешь информацию, — сказал он.

— Привычка.

— Хорошая привычка. — Волков встал. Подошёл к схеме на стене. Ткнул пальцем в точку рядом с аптекой. — Жилой дом, шестнадцать этажей. Три месяца назад там была небольшая группа — человек восемь, десять. Вооружены. Гриша не рискнул. — Он обернулся. — Могли уйти за три месяца. Могли остаться.

— Могли умереть, — сказал Эйден.

— Могли и умереть. — Волков вернулся к столу. — Поэтому ты один — это правильно. Выйдешь, оценишь на месте. Если здание активно — уходишь. Антибиотики нужны, но не ценой человека.

— Мирон подождёт?

— Мирон подождёт ещё две недели. — Волков сел. — Когда готов выйти?

— Завтра утром. Мне нужен день на подготовку.

— Что нужно?

— Одежда нормальная. Рюкзак. Аптечка простая — бинт, жгут, обезболивающее. Нож уже есть. — Эйден подумал секунду. — Карту этого района. Бумажную, не схему.

Волков кивнул. Записал.

— К вечеру будет всё. — Он посмотрел на Эйдена. — Связи нет — рации не работают дальше трёхсот метров, помехи. Ждём тебя через двое суток. Если не вернёшься через трое — идём искать.

— Не надо искать, — сказал Эйден. — Если через трое нет — значит нет.

Волков посмотрел на него.

— Хорошо, — сказал он тихо.

* * *

День Эйден потратил на подготовку.

Первым делом — к Денису за снаряжением. Тот выдал без лишних слов: куртка на синтепоне, плотная, без дыр, чужая. Штаны. Перчатки — одна пара тонких. Рюкзак — армейский, советский, литров на сорок, ремни потёртые но держат.

Эйден разложил всё на койке. Проверил швы на куртке — нормально. Проверил застёжки на рюкзаке — одна скрипит, но держит.

— Куда идёшь? — спросил Рэй. Он сидел и смотрел.

— На север. Аптека.

— Я помню. Далеко там?

— Семь километров. Туда-обратно четырнадцать плюс время на месте. Один день если без задержек.

— А с задержками?

— Два.

Рэй смотрел как Эйден проверяет снаряжение.

— Там здание было, — сказал он.

— Знаю.

— Волков сказал?

— Волков сказал. Михалыч тоже.

Рэй помолчал.

— Возьми мой нож тоже, — сказал он.

— У меня есть.

— Возьми второй. — Рэй достал, протянул. — Я здесь буду.

Эйден взял нож. Посмотрел на него. Рукоять тёмная, лезвие узкое — Рэй таскал его два года.

— Спасибо.

— Не теряй, — сказал Рэй.

* * *

После обеда Эйден нашёл Сашу.

Она была одна в кабинете — писала что-то в тетрадь. Подняла голову.

— Завтра иду, — сказал он.

— Знаю. Волков сказал.

Она встала, открыла шкаф. Достала бумажный пакет.

— Аптечка, — сказала она. — Не та что Волков даст. Своя. — Протянула. — Здесь: амоксициллин — четыре упаковки, это личный запас, не для Мирона. Если получишь рану с загрязнением — пьёшь сразу. Бинты, жгут, йод, обезболивающее — кеторол, сильный. Два шприца адреналина — если шок. Умеешь?

— Умею.

— Главное что нужно принести — амоксициллин и ципрофлоксацин. Всё остальное если найдёшь. — Она смотрела на него. — Упаковки с красной полосой на боку — это амоксициллин, тысяча миллиграмм. С синей — ципро.

— Понял.

— Ещё. — Она немного помолчала. — Там в аптеке могут быть люди. Не Волковские — свои, кто осел. Некоторые аптеки охраняют.

— Знаю.

— Тогда не геройствуй. Договорись если можно. Предложи что-нибудь взамен.

— Что я могу предложить.

— Информацию. Куда идти. Что в округе. Ты снаружи провёл два года — это ценно.

Эйден кивнул. Убрал пакет в рюкзак.

— Саша. Последний вопрос.

— Да.

— Человек в изоляторе. За банку тушёнки.

Она не изменилась в лице.

— Фёдор, — сказала она. — Сорок два года. Здесь полтора года.

— Это нормально — неделя за банку?

— По здешним правилам — да.

— По каким другим?

Она помолчала.

— По каким другим — он просто был голодный. — Она закрыла шкаф. — Норму срезали три недели назад. Всем срезали, Мирон много ест — лекарства так работают. Фёдор не выдержал.

— Ты говорила Волкову?

— Говорила. Он сказал — правило для всех. Иначе нельзя.

— Он прав.

— Он прав, — сказала она. — Я знаю.

Она смотрела на него.

— Ты всё равно дал ему воды, — сказала она.

Эйден не спросил откуда она знает. Здесь быстро передаётся — она сама говорила.

— Дал, — сказал он.

— Хорошо.

* * *

Вечером Эйден собрал рюкзак.

Методично. Тяжёлое вниз, лёгкое наверх. Аптечка Саши в боковой карман — быстрый доступ. Запасной нож в петлю на ремне. Фонарик — проверил батарейки, нормально. Канистра воды

Рэй смотрел.

— Еда? — спросил он.

— Волков дал. — Эйден показал пакет. — Сухари, тушёнка, шоколад. На двое суток.

— Тушёнка, — сказал Рэй тихо.

Эйден посмотрел на него. Рэй имел в виду Фёдора.

— Да, — сказал Эйден.

Он убрал пакет в рюкзак. Застегнул. Поставил у стены.

Сел на койку. Лёг. Смотрел в потолок.

Рэй читал тетрадку — или делал вид.

— Рэй.

— Что.

— Пока меня нет — смотри за Сашей.

— Ты уже говорил.

— Говорю снова.

Рэй не ответил. Перевернул страницу.

— И за изолятором, — добавил Эйден. — Если Фёдора выпустят — узнай как он. Ненавязчиво.

— Зачем.

— Хочу знать.

Рэй закрыл тетрадку.

— Ты уходишь завтра и уже думаешь что вернёшься, — сказал он. — Хороший знак.

— Или плохая привычка.

Рэй лёг. Выключил свет над койкой.

— Не теряй мой нож, — сказал он в темноте.

— Не потеряю.

Эйден закрыл глаза. За стеной тихо. Вентиляция. Гул.

Последнюю ночь в бункере он спал плохо — но спал.

* * *

Ещё днём, до ужина, он зашёл к изолятору.

Средняя дверь. Щель внизу.

— Фёдор, — сказал Эйден тихо.

Движение за дверью. Шаги, потом тихо.

— Слушаю.

— Завтра ухожу на маршрут. Вернусь через два дня. Тебя к тому времени должны выпустить.

Пауза.

— И что? — голос без интонации.

— Ничего. Просто сказал.

Фёдор помолчал.

— Ты зачем ходишь сюда? — спросил он.

Эйден подумал.

— Не знаю, — сказал он честно.

— Волков знает что ты ходишь?

— Наверное знает.

— И не останавливает.

— Нет.

Долгая пауза.

— Значит ему это не мешает, — сказал Фёдор. — Или нужно.

Эйден стоял у двери. Думал.

— Может, — сказал он.

— Ты новый, — сказал Фёдор. — Я вижу по тому как разговариваешь. Новые всегда ходят, смотрят, спрашивают. — Пауза. — Потом перестают.

— Почему перестают.

— Потому что привыкают. Или понимают что лучше не надо.

Эйден слышал это уже. Саша говорила похожее. Михалыч. Теперь Фёдор — из-за закрытой двери, после четырёх дней за банку тушёнки.

— Ты здесь полтора года, — сказал Эйден.

— Полтора.

— И берёшь тушёнку со склада.

— Один раз, — сказал Фёдор. Без защиты, просто. — Один раз за полтора года.

— Я знаю.

— Норму срезали. Я работаю на третьем уровне, физически. Каша по утрам и суп в обед — этого не хватает.

— Говорил Волкову?

— Говорил Денису. Денис сказал — все в одинаковых условиях, терпи. — Пауза. — Я и терпел. Потом не вытерпел.

Эйден сидел на корточках у двери.

— Когда выйдешь — приходи в мастерскую, — сказал он. — Михалычу руки нужны.

— Откуда ты знаешь что ему нужны.

— Он каждый день говорит что нужны.

Фёдор помолчал. Потом тихо:

— Ладно.

Эйден встал. Пошёл обратно.

* * *

Перед ужином он зашёл в мастерскую последний раз.

Михалыч собирался уходить — вешал инструменты на стену, аккуратно, каждый на своё место.

— Завтра ухожу, — сказал Эйден.

Михалыч кивнул, не обернулся. Повесил последнее.

— Про здание на третьей точке, — сказал Эйден. — Когда Гриша ходил — они стреляли сразу? Или только когда он подошёл к аптеке?

Михалыч обернулся. Подумал.

— Лёша говорил — только когда к аптеке подошли. До того здание молчало.

— Значит они охраняют аптеку.

— Выходит так.

Эйден кивнул. Это меняло картину — не враждебность ко всем, а охрана конкретного места. Можно попробовать договориться.

— Ещё вопрос. Лёша — он сейчас на складе?

— На складе.

— Мне бы поговорить.

Михалыч помолчал.

— Склад закрывается в восемь. Сейчас половина. Успеешь.

— Где склад точно?

— Второй уровень, правое крыло. Дверь с жёлтой полосой.

* * *

Лёша оказался молодым — лет двадцати двух, рыжий, веснушки. Смотрел на Эйдена настороженно.

— Михалыч сказал, — объяснил Эйден. — Я завтра иду на север. Та же аптека.

Лёша сразу напрягся.

— Они стреляли.

— Знаю. Ты близко подходил к зданию до того как к аптеке?

— Нет. Мы сразу к аптеке.

— Они видели вас раньше? До выстрелов — сигналили, кричали?

Лёша подумал.

— Кричали сверху. Сначала кричали — уходите. Мы не ушли, полезли в аптеку. Тогда выстрелили. — Он посмотрел на Эйдена. — Предупреждали.

Эйден кивнул.

— Сколько их было?

— Не видел. Голоса — два или три. Может больше.

— Оружие?

— Одиночные выстрелы. Не очередями. Может охотничье.

— Хорошо. — Эйден повернулся к выходу.

— Эй, — сказал Лёша.

Эйден обернулся.

— Там могут быть нормальные люди, — сказал Лёша. — Просто выживают. Гриша сразу полез — они не разобрались.

— Я разберусь, — сказал Эйден.

* * *

Ужин. Каша, хлеб, чай — как всегда.

Эйден ел и думал про аптеку. Про людей в здании. Если они охраняют её и готовы предупреждать — значит не бандиты, значит договор возможен. Саша говорила то же самое.

Что предложить взамен. Информацию — это Саша говорила. Ещё что. Он думал.

Волков говорил про ресурсы бункера. Еду, лекарства. Но Волков не уполномочивал его торговать ресурсами бункера.

Значит — только информация. Карта района как он её знает. Что где безопасно, что опасно. Для людей которые живут там уже несколько месяцев — это ценность.

Рэй сидел напротив, не разговаривал. Ел медленно.

— Там могут быть нормальные люди, — сказал Эйден вполголоса.

— В здании?

— Да. Охраняют аптеку. Предупреждали Гришу перед выстрелами.

Рэй жевал.

— Волков об этом знает?

— Знает что стреляли. Про предупреждение — может не знает. Гриша мог не сказать.

— Или сказал, — сказал Рэй, — а Волков не посчитал важным.

Эйден посмотрел на него.

— Да, — сказал он. — Может и так.

Они доели молча.

* * *

После ужина он вышел во двор.

Дворов в бункере не было — он имел в виду технический тупик в конце второго коридора первого уровня. Там стояли два ящика, труба в стене шумела — вентиляционный выход. Иногда он туда ходил просто постоять. Здесь было тише всего.

Он стоял и думал про завтра.

Семь километров. Три точки риска. Здание с людьми которые охраняют аптеку. Маршрут он знал наизусть — утром посмотрел ещё раз на бумажную карту которую принёс Волков, запомнил.

Аптека могла быть пустой — разграблена за два года. Могла быть полной но недоступной — если люди в здании не договорятся. Могла быть в идеале — зайти, взять, вернуться.

Три варианта. Он умел работать с тремя вариантами.

Труба в стене загудела громче, потом затихла.

Он думал: зачем он вообще идёт. Не про Мирона с лёгкими — это понятно, Мирону нужны лекарства. Про себя.

Потому что снаружи — его территория. Потому что внутри он уже пятый день ходит по коридорам и собирает по кускам картину которая ему не нравится. Снаружи — проще. Там опасность честная: либо дойдёшь либо нет. Здесь опасность другого рода и он пока не понял какого.

Ещё потому что хотел посмотреть на людей в здании. Те кто выжил снаружи два года и охраняет аптеку предупредительными выстрелами — это интересно. Это другая модель выживания. Не бункер, не Волков, не правила. Своя.

Он постоял ещё. Потом пошёл в комнату.

Рэй уже лежал. Тетрадку читал — последняя страница, видно.

Эйден лёг. Рюкзак у стены, собран, готов.

— Подъём в шесть, — сказал он.

— Разбужу, — сказал Рэй.

Свет над койкой. Выключил.

Темнота. Вентиляция. Гул.

Эйден закрыл глаза.

День 18

Рэй разбудил в шесть.

Одно касание плеча. Эйден открыл глаза — Рэй уже стоял, одетый, держал кружку с кипятком.

— Держи.

Эйден сел. Взял кружку. Чай — чёрный, без пакетика, просто кипяток с заваркой, Рэй где-то достал. Выпил стоя. Горячо, хорошо.

Оделся. Куртка — лёгкая, на случай если похолодает к вечеру. Проверил рюкзак — всё на месте. Нож на поясе, второй — Рэя — в боковом кармане рюкзака, под клапаном.

— Ешь, — сказал Рэй. На столе лежал хлеб и кусок сыра — твёрдого, жёлтого. Откуда сыр, Эйден не спросил.

Поел стоя. Хлеб, сыр. Запил остатками чая.

— Ладно, — сказал он.

Рэй стоял у двери. Смотрел.

— Через двое суток, — сказал Эйден.

— Знаю.

Они не обнимались. Рэй кивнул, Эйден кивнул. Эйден взял рюкзак, надел, вышел.

* * *

Гермодверь открыл дежурный — другой, не тот что впускал их десять дней назад. Молчаливый мужик лет тридцати, с фонариком. Провёл по коридору к выходу. Штурвал крутил сам, не предложил помочь.

Дверь открылась. Воздух ударил сразу — тёплый, сырой, с запахом прелой листвы и ржавчины. После двух недель бункерного воздуха это было резко.

Эйден вышел.

Дежурный закрыл за ним дверь — штурвал повернулся обратно, щелчок замка. Тишина.

Он стоял в тоннеле — метров десять бетонного коридора, потом решётка, за ней лестница наверх. Лестница была железная, влажная от конденсата. Поднялся. Решётку толкнул — открылась со скрипом.

Наружу.

* * *

Небо было серым. Не темно, не светло — ровный серый цвет без солнца. Шесть утра, август, рассвет уже был но жары ещё не было — прохладно, градусов восемнадцать.Он стоял на задворках какого-то промышленного квартала. Вокруг — бетонные заборы, ржавые ворота, трубы. Асфальт в трещинах, из трещин лезла трава — высокая, бурая, давно не кошеная. Следов не было. Никто здесь давно не ходил.

Эйден достал карту. Сориентировался — вот забор, вот угол здания, вот труба котельной на горизонте. Нашёл себя на карте. Повернулся лицом на север.

Убрал карту. Пошёл.

* * *

Первый километр — по промзоне. Здесь было легко: широкие проезды между корпусами, асфальт местами разбит — кое-где трава пробила его насквозь. Эйден шёл быстро, ровным шагом. Проверял углы взглядом, слушал.

Тихо. Ветер слабый, с запада. Из одного здания тянуло горелым — старым, давно потухшим. На крыше голубятня, птиц нет.

Он думал ни о чём конкретном. Просто шёл и смотрел. После двух недель в бункере всё снаружи было другим — не плохим, просто другим. Больше пространства. Небо над головой, хоть и серое. Запахи живые, настоящие.

На выходе из промзоны — первая точка риска.

Перекрёсток. Открытое место, простреливается с двух углов — с крыши ближнего здания и из проёма дальнего. Эйден встал у забора, смотрел минуту. Оба здания тёмные, окна без стёкол, на подоконниках сухие голубиные перья. Никого.

Он не пошёл через перекрёсток напрямую. Обошёл дворами — плюс двадцать минут, как и считал по карте. Вышел с другой стороны.

* * *

Жилые кварталы начались за перекрёстком.

Пятиэтажки, дворы, детские площадки. Краска на горках облезла, в песочницах выросла трава. Здесь было тихо иначе — не промышленная тишина, а жилая, которая не должна быть тихой. Эйден знал эту тишину. Два года её слышал.

Он шёл по центру улицы. Кто-то ходил здесь недавно — трава в одном месте примята, ветки на кусте у тропинки сломаны свежо. Один человек, шёл в том же направлении что Эйден, потом свернул во двор.

Эйден остановился у поворота. Заглянул в арку.

Двор. Детская горка. Лавочки. В дальнем углу — следы к подъезду, там же небольшая куча — дрова, сложены у стены. Свежие, кора не потемнела.

Кто-то живёт.

Эйден не пошёл во двор. Постоял, послушал. Тихо. Пошёл дальше.

Его это не касалось сейчас — люди в пятиэтажке жили своим, он шёл своим. Два года он так и делал: видел признаки жизни, оценивал угрозу, уходил или обходил. Здесь угрозы не было — дрова аккуратно сложены, следы спокойные, не патрульные.

Просто кто-то выжил в своём подъезде.

* * *

Второй километр. Третий.

Эйден шёл ровно, останавливался у каждого перекрёстка на тридцать секунд. Слушал, смотрел. Двигался.

На третьем километре нашёл воду — колонка во дворе. Нажал рычаг — пошла сразу, без усилий. Вода тёплая, с запахом ржавчины, но чистая. Наполнил канистру. Убрал в рюкзак.

Это было хорошо. Воды хватит на весь день.

Начал накрапывать дождь — мелкий, тёплый, почти незаметный. Эйден не остановился. Дождь при таком ветре — не проблема, просто неприятно.

* * *

Второй точкой риска был мост.

Узкий, пешеходный, метров шестьдесят. Перила с одной стороны сломаны. Под ним — канал, вода тёмная, стоячая. По берегам камыш, густой.

Он оценил мост. Шестьдесят метров открытого пространства, с обеих сторон обзор. Плохо. Но других вариантов не было — следующий мост в полутора километрах в обход, это лишнее время.

Он прошёл мост быстро — не бегом, но быстрым шагом, прижимаясь к той стороне где перила ещё стояли. Смотрел вперёд, краем — по сторонам. Шестьдесят метров, сорок, двадцать.

Перешёл.

Выдохнул. Встал у стены здания с той стороны. Постоял минуту. Никакого движения.

Пошёл дальше.

* * *

В четвёртом километре он нашёл магазин.

Продуктовый, маленький. Дверь выбита, внутри пахло сыростью и мышами. Эйден зашёл. Полки пустые — всё вынесено давно, два года назад наверное, в первые дни. На полу битое стекло, мусор, мышиные следы.

В подсобке — картонные ящики. Он перебрал. Ничего. Потом нашёл в углу: соль. Большой мешок, килограмм десять, мышами подгрызен снизу, часть рассыпана. Но большая часть — нормальная.

Соль — ценность. Он подумал. Взял небольшую часть — отсыпал в пакет из кармана, граммов триста. Остальное оставил — один не утащит, и не за этим шёл.

Вышел. Пошёл дальше.

* * *

Здание появилось в поле зрения через пятый километр.

Шестнадцатиэтажка. Серая, крупнопанельная. Стояла торцом к улице. Аптека была на первом этаже угловой пристройки — вывеска отвалилась, но зелёный крест на стене ещё читался, краска облупилась но форму держала.

Эйден остановился за углом соседнего дома. Триста метров до здания. Смотрел.

Окна шестнадцатиэтажки — большинство тёмные. На восьмом этаже одно окно забито фанерой. На двенадцатом — тряпка в проёме, тёмная. На четырнадцатом — стекло целое, и за ним что-то светлое. Занавеска, может.

Дым. Тонкий, почти прозрачный — шёл с крыши. Не из трубы — просто из вентиляционного люка. Кто-то топил внутри.

Живые. Несколько человек точно.

Эйден стоял и смотрел пятнадцать минут. Движения не было — ни внутри насколько видно, ни снаружи. Следы у входа в здание — несколько человек, туда-обратно, трава примята.

Он достал из рюкзака кусок белой ткани — взял из бункерного склада, Денис дал не спросив зачем. Привязал к концу ножен — не флаг, просто видно издалека что не прячется.

Вышел из-за угла. Пошёл к зданию открыто, по центру улицы. Не быстро, не медленно. Руки видны — правая на ремне рюкзака, левая свободно.

На сотне метров от здания остановился.

— Эй! — крикнул он. Громко, в сторону здания. — Я один. Иду за лекарствами. Хочу поговорить.

Тишина.

Он ждал.

* * *

Через три минуты в проёме двенадцатого этажа появился человек.

Мужик, силуэт. Смотрел вниз. В руках что-то длинное — ружьё.

— Один? — крикнул он.

— Один.

— Откуда?

— С юга. Живу там. — Эйден не стал говорить про бункер. — Нужен амоксициллин. Человек болеет.

Пауза. Мужик смотрел.

— Стой там, — сказал он. — Не двигайся.

Эйден стоял. Руки на виду.

Минут через пять из подъезда вышли двое. Мужчина лет сорока пяти — тот что кричал с этажа, спустился — и женщина, моложе, с топором в руке. Не агрессивно — просто держала.

Остановились в десяти метрах.

Мужик смотрел на Эйдена. Лицо обветренное, бородатое, глаза усталые.

— Что за человек болеет?

— Лёгкие. Антибиотик нужен.

— Аптека не твоя, — сказал мужик.

— Знаю. Поэтому разговариваю, не лезу.

Мужик смотрел ещё. Потом сказал женщине что-то тихо. Та не убрала топор, но опустила.

— Что предлагаешь? — спросил мужик.

— Информацию. Я два года снаружи. Знаю что где в округе. Что безопасно, что нет. Где люди, где нет. — Эйден смотрел на него прямо. — Вы здесь давно. Наверное есть вопросы.

Мужик молчал. Думал.

— Сколько лекарств? — спросил он.

— Сколько есть амоксициллина. И ципрофлоксацина если есть.

— Много хочешь.

— Человек умрёт, — сказал Эйден. — Не метафора. Буквально умрёт без антибиотиков до осени.

Мужик посмотрел на женщину. Та что-то сказала — тихо, Эйден не расслышал. Мужик кивнул.

— Зайди, — сказал он.

* * *

Внутри было прохладно — градусов двадцать, не жарко. Буржуйка в вестибюле не горела — август, не нужна. Дрова — аккуратная стопка у стены, про запас.

Их было пятеро. Мужик — Павел, назвался. Женщина — Нина, его жена. Ещё двое мужчин и подросток лет шестнадцати, худой, смотрел на Эйдена не отрываясь.

Эйден сел где показали — на ящик у стены. Снял рюкзак, оставил рядом.

— Два года держитесь? — спросил он.

— Держимся, — сказал Павел. — Нас больше было. Сейчас пятеро.

Эйден не стал спрашивать где остальные. Ответ понятен.

— Аптека ваша с самого начала?

— С третьего месяца. Сначала никому не нужна была, потом начали лезть. Мы закрыли. — Павел сидел напротив, ружьё прислонил к стене рядом. — Дважды отбивали. Потом перестали лезть.

— Что осталось в аптеке?

— Много чего. Мы не трогаем почти — меняем иногда на еду. Антибиотики есть, да. — Он смотрел на Эйдена. — Ты говорил про информацию.

— Говорил. Что хотите знать?

Павел переглянулся с Ниной.

— Есть люди к югу? Безопасные?

— Есть, — сказал Эйден. И начал говорить.

Он рассказывал час. Про кварталы которые проходил. Где безопасные дворы, где нет. Где вода — рабочие колонки. Где продовольствие ещё осталось — не всё выгребли в первые недели. Про группы людей которые видел за два года, кто где держится, кто агрессивен, кто нет.

Павел слушал внимательно. Иногда переспрашивал — конкретно, по делу. Нина записывала в тетрадку огрызком карандаша.

Подросток не шевелился, смотрел.

В конце Павел встал.

— Нина, — сказал он.

Она вышла. Вернулась через десять минут с картонной коробкой. Поставила перед Эйденом.

Он открыл. Упаковки — амоксициллин с красной полосой, двенадцать штук. Ципрофлоксацин с синей — восемь. Ещё что-то — метронидазол, ибупрофен, противогрибковое.

— Достаточно? — спросил Павел.

— Больше чем достаточно.

— Бери.

Эйден убрал коробку в рюкзак. Встал. Протянул руку.

Павел пожал.

— Соль есть? — спросил Эйден.

Павел чуть удивился.

— Есть.

— В магазине на четвёртом километре, к югу отсюда. Мешок в подсобке, килограмм семь — восемь. Мыши погрызли, но большая часть нормальная.

— Спасибо, — сказал Павел.

Эйден надел рюкзак. Пошёл к выходу. У двери обернулся.

Подросток всё ещё смотрел на него.

— Как тебя зовут? — спросил Эйден.

— Дима.

— Сколько лет?

— Семнадцать.

Эйден кивнул. Вышел.

* * *

На улице было теплее чем утром — дождь прошёл, воздух влажный, пахло мокрым асфальтом и листьями. Эйден снял куртку, убрал в рюкзак.

Рюкзак весил теперь больше — лекарства, вода, соль.

Он прошёл сто метров от здания. Остановился. Достал карту, сориентировался. Засветло ему надо было пройти километра четыре обратно — до ночёвки которую он наметил. Подвал в жилом доме на втором километре, он видел его утром — надёжный, сухой, с нормальной дверью.

Солнце не вышло — серое небо, влажно. Часа три светлого времени осталось.

Он убрал карту. Пошёл на юг.

* * *

Ночёвку он нашёл в темноте — фонариком, коротко, только чтобы осмотреть. Подвал был как он запомнил: металлическая дверь, засов изнутри, сухой пол, в углу — старые матрасы, три штуки, рухлядь но лежать можно.

Он закрыл засов. Снял рюкзак. Сел на матрас.

Есть не хотел — выпил воды, съел кусок сухаря. Хватит.

Выключил фонарик. Темнота. Тихо — только где-то капало с потолка, редко. Он лёг, подтянул колени.

Думал про Павла и Нину. Про Диму. Пятеро в шестнадцатиэтажке, два года. Аптека, дрова, тетрадка с записями. Живут.

Другая модель. Не бункер Волкова с его правилами и изолятором. Просто пятеро человек которые держатся вместе и охраняют то что нашли.

Он не знал лучше это или хуже. Просто другое.

Рюкзак лежал рядом. В нём — двадцать упаковок антибиотиков.

Завтра обратно.

Эйден закрыл глаза.

День 19

Проснулся сам. Темно ещё.

Лежал, слушал. За дверью подвала — ветер. Сильнее чем вчера, завывало в щели. Больше ничего.

Он встал. Тело затекло — матрас был старый, пружины в нескольких местах проваливались. Размял плечи, шею. Поел в темноте — сухарь, кусок тушёнки прямо из банки, холодной. Запил водой.

Рюкзак собран был ещё вчера. Проверил застёжки на ощупь. Нормально.

Подождал пока посветлеет — минут сорок сидел у двери, слушал. Ничего.

Когда в щели под дверью серый цвет сменил чёрный — открыл засов, вышел.

* * *

Ночью прошёл дождь. Асфальт мокрый, лужи. Его следы вчерашние размыло — только вмятины в грязи остались.

Ветер с севера, в лицо. Эйден застегнул куртку, поднял воротник.

Пошёл.

Маршрут обратный — те же точки, в обратном порядке. Мост, перекрёсток, промзона. Он шёл быстро. Под ногами хлюпало. Следы от вчерашнего почти не читались — только он сам знал где шёл.

Это было хорошо.

На первом километре — двор с дровами. Вчера не заходил. Сейчас остановился у арки.

Из подъезда шёл дым — труба самодельная, выведена в форточку, примотана проволокой. Топят. Утро, значит.

Движение в окне — тень за стеклом. Его заметили или нет, непонятно.

Он постоял. Потом пошёл дальше. Не его дело.

* * *

На мосту был ветер.

Сильный, боковой — с запада, со стороны канала. Перила с целой стороны мокрые, скользкие. Эйден шёл медленнее чем вчера, держался. Шестьдесят метров.

На середине моста остановился — не специально, просто нога поехала на мокром металле. Схватился за перила, удержался. Выровнялся, пошёл дальше.

Перешёл.

Встал у стены, отдышался. Сердце стучало чуть громче обычного. Он подождал пока успокоится.

Пошёл к перекрёстку.

* * *

На перекрёстке — первая остановка.

Вчера он обходил дворами. Сегодня тоже пошёл дворами — не потому что опасно, просто привычка не менять маршрут без причины. Одинаково туда и обратно — значит предсказуем. Предсказуемость снаружи убивает.

Прошёл через дворы. Вышел с другой стороны.

Промзона началась через квартал.

* * *

Здесь что-то было не так.

Он почувствовал это ещё на входе — не увидел, не услышал. Просто что-то изменилось по сравнению с вчера. Он остановился у первого корпуса. Стоял. Смотрел.

Следы. Свежие — по мокрому асфальту, чёткие. Несколько человек, шли с севера на юг. Широкий шаг, тяжёлые. Трое как минимум, может четверо.

Ушли в сторону — к ряду корпусов слева. Не к выходу из промзоны, а вглубь.

Эйден смотрел на следы. Потом на корпуса слева. Окна тёмные, пустые.

Он не пошёл к корпусам. Пошёл прямо — к выходу, быстро, вдоль правой стороны где стена давала прикрытие.

Метров через сто — звук. Голоса. Оттуда, от левых корпусов. Два голоса, мужских, неразборчиво.

Эйден не остановился. Шёл ровно. Голоса не приближались.

Выход из промзоны — ворота, открытые, заржавевшие. Он прошёл сквозь них не оборачиваясь.

Оглянулся только через двести метров.

Никого.

* * *

Дальше шёл по другой улице — параллельной той что вчера. На сто метров западнее. Медленнее, смотрел больше.

Те трое или четверо в промзоне — кто такие, непонятно. Может местные, которые здесь держатся. Может нет. Они не преследовали — или не заметили.

Он думал: бункер Волкова на этом маршруте. Кто-то чужой в промзоне рядом. Волков знает?

Скорее всего нет. Иначе бы сказал — или предупредил, или нарочно не сказал. Оба варианта возможны.

Он шёл и думал какой из вариантов хуже.

* * *

На пятом километре — маленький рынок.

Не настоящий — стихийный, несколько человек в пустом дворе. Эйден увидел их издалека — трое стояли у стены, что-то раскладывали на ящике. Менялись.

Он подошёл. Люди посмотрели — без агрессии, оценивающе.

На ящике: банки консервов, несколько, ржавые бока. Мотки проволоки. Зажигалки — штук пять. Обувь чья-то, не пара.

— Что есть? — спросил один из них. Женщина, лет сорока, замотана в несколько слоёв.

— Соль, — сказал Эйден. Достал пакет — те триста граммов из магазина.

Женщина посмотрела. Взяла, понюхала. Кивнула.

— Что хочешь?

— Зажигалку. Рабочую.

Она взяла одну, щёлкнула. Загорелась. Протянула.

Эйден взял. Отдал соль. Убрал зажигалку в карман куртки — свою он потерял ещё на втором дне снаружи, два года назад. В бункере не было нужды, теперь снова есть.

— Ты откуда? — спросила женщина. Не враждебно — просто.

— С юга.

— Там безопасно?

— В каком районе?

— Промзона, три улицы к северу от центра.

Эйден подумал.

— Там люди есть, — сказал он. — Несколько человек. Сегодня утром видел следы.

— Злые?

— Не знаю. Не встречался.

Женщина кивнула. Информацию приняла — просто кивнула, убрала в голову, пошла дальше.

— Ладно, — сказал он. — Удачи.

— И тебе.

Он пошёл дальше.

* * *

Вход в бункер — железная решётка в асфальте, в тупике за промышленным корпусом. Он нашёл её без карты — запомнил метки. Ящик у забора, труба сломанная, угол здания с облупившейся краской.

Спустился по лестнице. В тоннеле темно, фонарик.

Дошёл до двери. Постучал — три раза, пауза, ещё два. Условный сигнал, Волков объяснял.

Тишина. Потом — шорох, шаги, штурвал повернулся.

Дверь открылась. Дежурный — другой, незнакомый.

— Харт?

— Харт.

— Входи.

* * *

В бункере пахло едой. Горячим супом откуда-то. После двух дней улицы это было резко — не плохо, просто непривычно. Тепло.

Дежурный провёл его к Волкову.

Волков был в кабинете. Встал когда Эйден вошёл — жест неожиданный, он раньше не вставал.

— Вернулся, — сказал он.

— Вернулся. — Эйден снял рюкзак, поставил на стол. Расстегнул. Достал коробку с лекарствами. Поставил рядом.

Волков смотрел на коробку. Потом открыл, перебрал упаковки.

— Амоксициллин, двенадцать упаковок. Ципро, восемь. — Он поднял голову. — Это больше чем я рассчитывал.

— Там люди. Охраняли аптеку. Договорился.

— Как?

— Информацией. — Эйден сел, не дожидаясь приглашения. — Что в районе, где безопасно, где нет.

Волков смотрел на него.

— Ты рассказал про бункер?

— Нет. Про окрестности. Общая информация, никаких координат.

Волков кивнул. Взял одну упаковку, повертел.

— Сколько их там?

— Пятеро. Мирные. Аптеку охраняют — это их ресурс. Меняют на еду.

— Вооружены?

— Ружьё, одно точно. Топор. Может ещё что-то, не видел.

Волков положил упаковку обратно в коробку.

— Хорошо. — Он закрыл коробку. — Саше отнесём сейчас.

— Ещё кое-что, — сказал Эйден.

Волков ждал.

— В промзоне на маршруте — люди. Сегодня утром следы, свежие. Трое-четверо, тяжёлые. Шли вглубь промзоны. Голоса слышал.

— Когда точно?

— Часов восемь утра, плюс-минус.

Волков взял карандаш. Записал что-то.

— Они тебя видели?

— Не знаю. Голоса не приближались, не преследовали.

— Ладно. — Волков положил карандаш. — Это важно. Проверим.

Пауза.

— Ты хорошо сработал, — сказал Волков.

Эйден не ответил на это.

— Есть вопросы? — спросил Волков.

— Один. — Эйден смотрел на него. — Схема которую ты мне дал. На ней не было третьей точки риска — здания рядом с аптекой. Намеренно?

Волков не изменился в лице.

— Нет, — сказал он. — Просто Гриша не сообщил детально. Я не знал.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю.

Эйден смотрел на него ещё секунду. Потом встал, взял рюкзак.

— Всё, — сказал он.

* * *

Рэй нашёл его в коридоре.

Шёл навстречу — быстро, увидел, остановился.

— Вернулся.

— Вернулся.

Рэй смотрел на него — с ног до головы, быстро. Проверял.

Целый?

— Целый.

— Лекарства?

— Двадцать упаковок. У Волкова сейчас.

Рэй выдохнул. Медленно.

— Есть хочешь?

— Хочу.

— Пошли. Обед через десять минут.

Они пошли в столовую рядом. Рэй шёл чуть ближе обычного — почти плечом к плечу. Ничего не говорил.

* * *

Суп был горячий. Эйден ел быстро — не торопясь как обычно, а быстро. Тело требовало.

Рэй сидел напротив. Смотрел.

— Расскажешь? — спросил он.

— Потом. — Эйден доел суп, взял хлеб. — Вечером.

— Хорошо.

— Фёдора выпустили?

— Вчера вечером. — Рэй отпил чай. — Я видел как он выходил. Сам, своими ногами. В мастерскую сразу пошёл — к Михалычу.

— Хорошо.

Эйден доел. Откинулся. Посмотрел на потолок.

Белый, ровный. Без трещин.

Два дня снаружи — и снова это. Тепло, еда, потолок без дыр. Он сидел и думал что это хорошо и что это неправильно одновременно. Не логически неправильно — просто что-то в нём сопротивлялось тому что приходить сюда стало привычкой.

— Эйден, — сказал Рэй.

— Что.

— Ты когда вернулся — ты обрадовался?

Эйден подумал.

— Тепло хорошо, — сказал он.

— Это не ответ.

— Я знаю.

Рэй помолчал.

— Саша спрашивала про тебя утром, — сказал он. — Волновалась.

— Скажи ей — нормально.

— Сам скажи.

Эйден встал. Поставил поднос.

— Скажу вечером. — Он взял рюкзак. — Сейчас хочу помыться.

* * *

Душевая пустая — обед, все в столовой.

Он встал под горячую воду. Долго.

Смывал два дня. Запах мокрого асфальта, сырого подвала, чужого здания. Волосы отмывал дважды. Плечо не болело — рубец давно зарос, только тянет иногда после длинного перехода.

Стоял под водой и ни о чём не думал.

Потом думал всё-таки.

Про Павла который сказал: аптека не твоя. И не выгнал, и не выстрелил — поговорил. Про Диму семнадцати лет который смотрел не отрываясь. Про женщину на стихийном рынке которая взяла соль и кивнула информации про следы — просто кивнула, убрала в голову, пошла дальше.

Снаружи люди жили. По-разному, тяжело, но жили. Без Волкова, без его правил и его изолятора.

Это он уже знал до маршрута. Теперь снова видел своими глазами.

Выключил воду. Вытерся. Оделся.

* * *

Перед ужином зашёл в мастерскую.

Михалыч, Антон и Фёдор. Сидел на ящике в углу, зачищал деталь. Поднял голову когда вошёл Эйден.

Они посмотрели друг на друга.

— Вернулся, — сказал Фёдор.

— Вернулся.

— С лекарствами?

— С лекарствами.

Фёдор кивнул. Вернулся к детали.

Михалыч смотрел на Эйдена.

— Здание?

— Договорился. Там нормальные люди.

— Я знал что договоришься, — сказал Михалыч. — Гриша не умеет разговаривать. Ты умеешь.

Эйден не стал отвечать на это. Взял со стола деталь — просто так, посмотрел, положил.

— Завтра выйдешь? — спросил Михалыч. — Или отдыхаешь?

— Посмотрю как пойдёт.

Он вышел из мастерской.

* * *

Вечером после ужина он нашёл Сашу.

Она сидела в кабинете — разбирала коробку. Его коробку — ту что он принёс. Считала упаковки, записывала в тетрадку.

Подняла голову.

— Вернулся.

— Вернулся, — сказал Эйден третий раз за день. — Как Мирон?

— Держится. Амоксициллина ещё на неделю было — теперь на три месяца. — Она закрыла тетрадку. — Спасибо.

— Не мне. Павлу и Нине.

— Кто это?

— Люди в здании. Они дали.

Она смотрела на него.

— Волков говорит — там группа которую не смогли выселить.

— Они не агрессивные, — сказал Эйден. — Просто держат что нашли. Могли бы меняться с нами нормально.

— Волков знает?

— Я сказал что договорился. — Эйден помолчал. — Остальное его выводы.

Саша смотрела на коробку. Потом на него.

— Ты доволен? — спросила она.

— Чем?

— Маршрутом.

Эйден подумал.

— Да, — сказал он. — Только это не отвечает на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Тот который был с первого дня.

Она кивнула — медленно, понимая.

— Нет, — сказала она. — Не отвечает.

* * *

В комнате он сел на койку. Рэй рядом — рассказал про маршрут. Коротко, по делу. Промзона, мост, Павел с ружьём, Дима семнадцати лет, коробка с лекарствами. Рэй слушал, иногда кивал, не перебивал.

— И ты думаешь про них, — сказал Рэй когда Эйден замолчал.

— Про Диму — да.

— Почему.

— Семнадцать лет. Два года снаружи. В шестнадцатиэтажке с четырьмя взрослыми.

— Он выжил.

— Выжил.

Рэй помолчал.

— У Волкова таких нет, — сказал он. — Молодых.

— Есть. Антон в мастерской.

— Антон попал сюда с родителями, в первый месяц. — Рэй смотрел в потолок. — Это другое.

Эйден лёг. Смотрел туда же.

— Дима мог бы сюда, — сказал Рэй. — Если бы знал.

— Мог бы, — согласился Эйден.

— Но он не знает.

— Не знает.

— И ты не сказал им про бункер.

— Нет.

Рэй повернул голову.

— Почему?

Эйден думал.

— Потому что не знаю ещё, — сказал он, — хорошо это или нет — сюда попасть.

Рэй смотрел на него долго. Потом повернулся обратно к потолку.

— Понятно, — сказал он тихо.

Свет выключили. Темнота. Вентиляция.

Эйден закрыл глаза.

День 20

Два стука. Семь утра.

Эйден проснулся нормально — впервые за три дня. Тело отдохнуло. Рэй

уже сидел, тёр глаза.

— Выспался? — спросил Рэй.

— Да.

— Видно. — Рэй встал, потянулся. — Ты вчера уснул раньше меня.

Эйден не ответил. Надел ботинки, завязал. Встал.

* * *

За завтраком — каша, хлеб, чай — Волков сел рядом.

Не напротив, не через стол. Рядом. Поставил поднос, сел. Люди вокруг

посмотрели и вернулись к своему.

— Поел уже? — спросил Волков.

— Почти.

Волков взял ложку. Ел молча минуты три. Потом сказал:

— Я проверил промзону. Гриша ходил утром.

— И?

— Следы есть. Трое. Живут там уже давно судя по всему — там один

корпус обжитой, дым был. — Волков отломил хлеб. — Они не

агрессивные, Гриша понаблюдал со стороны. Занимаются своим.

— Хорошо.

— Не хорошо и не плохо, — сказал Волков. — Просто рядом. Надо

знать. — Он посмотрел на Эйдена. — Ты правильно сделал что сказал.

Эйден ел.

— Про людей в здании у аптеки, — продолжил Волков. — Ты говорил

— можно меняться.

— Говорил.

— Я думаю об этом. — Он отпил чай. — Они что хотят?

— Еду в первую очередь. Информацию. Безопасность.

— Безопасность мы дать не можем — это не в наших силах. Еда —

возможно. — Волков поставил кружку. — Ты готов снова туда сходить?

Поговорить уже предметно.

Эйден подумал.

— Готов. Не сразу — через несколько дней.

— Через несколько дней, — повторил Волков. Кивнул. — Договорились.

Он встал, взял поднос. Ушёл.

Рэй сидел напротив и смотрел на Эйдена.

— Он сел к тебе намеренно, — сказал Рэй тихо.

— Знаю.

— Зачем?

— Чтобы люди видели. — Эйден допил чай. — Что мы разговариваем нормально. Что я его человек.

Рэй помолчал.

— Ты его человек?

— Нет, — сказал Эйден.

* * *

После завтрака Волков вызвал его официально — через Гришу. Гриша

пришёл в мастерскую, где Эйден с утра снова работал, и сказал коротко:

кабинет, сейчас.

Эйден отложил напильник. Пошёл.

В кабинете Волков стоял у стола — не сидел. На столе была разложена

карта. Не схема — нормальная карта, бумажная, района. Эйден подошёл.

— Вот, — сказал Волков. Ткнул пальцем. — Сюда приходят люди. Точка

встречи — здесь, на этом перекрёстке. Мы их там встречаем, проводим.

Эйден смотрел на карту. Перекрёсток в двух километрах к востоку.

— Я хочу чтобы ты взял эту точку, — сказал Волков. — Постоянно.

Три раза в неделю, по три часа. Если кто-то приходит — разговариваешь,

оцениваешь, принимаешь решение.

— Какое решение.

— Брать или нет.

Эйден смотрел на карту.

— Сейчас это делает Гриша, — сказал он.

— Гриша делает механически. Ты видел — он не умеет разговаривать.

Пропускает людей которых не надо, не пускает тех кого надо. — Волков

убрал руку с карты. — Мне нужен человек который думает.

Это был тот же разговор что на четырнадцатый день. Слово в слово почти.

Только теперь конкретнее — карта, точка, три раза в неделю.

— Критерии те же? — спросил Эйден. — Список из папки?

— Список — ориентир. Ты смотришь сам, принимаешь решение.

— И если я скажу — этот человек не подходит?

— Значит не подходит.

— И что с ним происходит.

— Уходит, — сказал Волков просто.

— Куда уходит.

— Туда откуда пришёл. Снаружи. — Волков смотрел на него. — Эйден.

Снаружи — смерть. Ты сам это знаешь. Но у нас не бесконечные ресурсы.

Кто-то должен выбирать.

— Я знаю эту часть.

— Тогда?

— Я думаю про другую часть, — сказал Эйден.

— Какую.

— Про то что происходит когда я ошибаюсь. Когда говорю нет — а

человек был правильный. Или говорю да — а он не был.

Волков молчал.

— Ошибки будут, — сказал он наконец. — Это неизбежно. Важно чтобы

их было меньше чем у Гриши.

— Это низкая планка.

— Это реальная планка, — сказал Волков.

Эйден смотрел на карту. На точку перекрёстка.

— Мне надо подумать, — сказал он.

— Хорошо. — Волков свернул карту. — До завтра.

* * *

Эйден вышел. Дошёл до конца коридора, встал.

Думал.

Это было другое от маршрута. Маршрут — конкретная задача, конкретный

результат. Принести лекарства. Он принёс. Там была ясность.

Здесь не было ясности.

Три раза в неделю стоять на перекрёстке и смотреть на людей которые

пришли. Разговаривать. И говорить — ты войдёшь, ты нет. Ты будешь

жить, ты нет. Потому что у нас не хватает еды на всех.

Волков прав — кто-то должен это делать. Кто-то делает это прямо

сейчас, пока он стоит здесь. Гриша делает. Механически, без разговора.

И это действительно хуже.

Но принять это как свою работу — это уже другое.

Он постоял. Пошёл к мастерской.

* * *

Михалыч работал, не смотрел. Эйден сел на ящик. Взял деталь, зачистил

несколько штук молча.

Через двадцать минут Михалыч сказал, не поднимая головы:

— Волков предложил точку встречи.

Эйден не удивился что он знает.

— Предложил.

— Ты думаешь.

— Думаю.

Михалыч положил инструмент.

— Я скажу тебе кое-что, — сказал он. — Ты можешь делать это

по-другому. Не так как Гриша, не так как Волков хочет.

— Как?

— Ты умеешь разговаривать с людьми. — Михалыч смотрел на него. —

Аптека это показала. Ты можешь оценивать по-человечески, не по списку. И

иногда — не говорить нет тогда когда список говорит нет.

— Это нарушение.

— Это риск, — поправил Михалыч. — Маленький. Один лишний человек

— это не катастрофа. Волков сам сказал тебе что ты думаешь а не список

исполняешь.

— Он так сказал для того чтобы я согласился.

— Может, — сказал Михалыч. — Но слово было сказано. Ты можешь его

использовать.

Эйден смотрел на деталь в руках.

— Михалыч. Ты два года здесь. Ты видел как работала эта точка.

— Видел.

— Что там происходит с теми кого не пускают?

Михалыч долго молчал. Взял инструмент снова, но не начал работать.

— Уходят, — сказал он наконец. — Некоторые возвращаются через

несколько дней — другие. Похудевшие, обмороженные, отчаявшиеся. Тогда

иногда пускают — если ресурсы позволяют. — Пауза. — Некоторые не

возвращаются.

— Это значит умерли.

— Это значит неизвестно. — Михалыч начал работать. — Может ушли в

другое место. Может умерли.

— Ты сам как думаешь?

Михалыч не ответил. Работал.

* * *

Обед Эйден пропустил. Не специально — просто не хотелось идти в

столовую.

Сидел в мастерской до двух. Потом встал, пошёл на второй уровень.

Нашёл Сашу.

Она была в кабинете — принимала, у двери ждала женщина с перевязанной

рукой. Эйден встал в стороне. Подождал пока женщина вышла.

— Войди, — сказала Саша.

Он зашёл. Сел.

— Волков предложил точку встречи, — сказал он.

Она кивнула — не удивилась.

— Знаю. Он мне говорил вчера что планирует.

— И ты ничего не сказала.

— Не моё дело.

Эйден смотрел на неё.

— Саша. Ты два года здесь. Ты видела кого не пускали.

— Видела.

— Расскажи конкретно. Не в общих словах.

Она закрыла тетрадку. Отложила ручку.

— Год назад, — сказала она. — Пришла женщина с ребёнком. Мальчик,

лет восемь. Оба здоровые, но женщина — не рабочая специальность,

домохозяйка до всего этого. По списку не проходила. Гриша сказал нет.

— И?

— Они ушли. Через четыре дня пришли снова. Мальчик был с температурой

сорок. Я попросила Волкова — он разрешил, взяли. Мальчик выжил.

— А если бы не вернулись?

Саша смотрела на стол.

— Однажды не вернулись, — сказала она тихо. — Мужчина, лет

пятидесяти. Плотник, руки хорошие, но почки. Гриша сказал нет. Он ушёл.

Больше его никто не видел.

— Это ты знаешь точно?

— Я спрашивала потом у людей которые ходили на маршруты. Никто его не

встречал.

Эйден молчал.

— Я понимаю что ты думаешь, — сказала она. — Я сама два года это

думаю. Волков не злодей. Он считает. Просто иногда его счёт неправильный.

— Он человека считает ресурсом.

— Да.

— А ты?

Она посмотрела на него.

— Я медик, — сказала она. — Я считаю пациентами. Это тоже не совсем то.

Эйден встал.

— Если я возьму эту точку, — сказал он, — и буду делать это иначе

— ты поддержишь?

— Как — иначе?

— Не по списку. По человеку.

Она долго молчала.

— Поддержу, — сказала она. — Но тихо. Не вслух.

— Понял.

* * *

После разговора с Михалычем он пошёл к изолятору. Привычка уже.

Три двери. Тихо. Он прислушался — за средней ничего. Пусто. Фёдор

вышел три дня назад, нового никого не посадили.

Он постоял. Потом пошёл к лестнице на второй уровень.

Там, у архивной двери без таблички — тоже остановился. Тихо, заперто,

как всегда. Три недели он на неё смотрел и не знал что внутри. Документы

— так сказал тот парень с ёжиком. До и после.

Что именно до. Что именно после.

Он не стал трогать ручку. Просто стоял.

Шаги в коридоре — он обернулся. Никого. Прошли где-то дальше.

Он спустился обратно.

* * *

После обеда Фёдор нашёл его сам.

Эйден сидел в мастерской, Михалыч ушёл куда-то. Один — зачищал детали,

думал. Фёдор зашёл, встал у двери.

— Слышал что Волков предложил точку, — сказал он.

— Слышал — от кого?

— Денис говорил Степану. Я рядом был.

Здесь всё передавалось. Эйден это знал.

— Предложил, — подтвердил Эйден.

Фёдор подошёл. Сел на ящик напротив.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — произнёс он. — Ты можешь не

слушать.

— Говори.

— Я был на той точке один раз. Не как дежурный — как пришедший. До

того как меня сюда взяли. — Фёдор смотрел в пол. — Я пришёл первый

раз — там стоял Гриша. Посмотрел на меня, спросил про болезни, про

работу. Я сказал — здоровый, работал на заводе слесарем. Он кивнул и

пропустил. Быстро.

— Быстро это плохо?

— Быстро это — он не смотрел на меня. Он смотрел в список в голове.

— Фёдор поднял глаза. — Рядом со мной стоял мужик. Лет шестьдесят,

сутулый. Гриша его спросил — тот сказал что учитель. Гриша сказал нет.

— И всё?

— И всё. Мужик стоял и смотрел. Потом развернулся и ушёл. Молча. —

Фёдор помолчал. — Я зашёл внутрь и всё время думал про него. До сих

пор думаю.

— Учитель — не нужная специальность по списку.

— Я знаю. — Фёдор взял со стола обрезок металла, покрутил. — Но он

был живой человек. Который дошёл до двери.

Эйден смотрел на него.

— Ты банку тушёнки взял, — сказал он.

— Взял.

— И получил неделю изолятора.

— Получил.

— Ты думаешь что это несправедливо.

Фёдор положил обрезок.

— Думаю что правило правильное, — сказал он медленно. — И думаю

что мне было голодно. Оба думаю одновременно. — Пауза. — Вот и тебе

так будет. На точке. Правило правильное — и человек живой стоит.

Эйден не ответил.

— Я не говорю тебе что делать, — сказал Фёдор. Встал. — Просто

говорю что это не просто.

— Знаю.

Фёдор ушёл.

Эйден сидел и держал деталь в руках. Потом отложил. Взял следующую.

* * *

Ужин. Каша, хлеб, чай.

Эйден сидел и смотрел на меловую доску. Расписание, смены, время обеда.

Всё чётко, всё по порядку.

Он думал: Волков хорошо построил это. Серёга в два дня нашёл своё место.

Фёдор вышел из изолятора и пошёл в мастерскую. Мирон получит антибиотики

и, может, доживёт до следующего года. Вентиляция работает, насос починят

к пятнице, генератор на профилактике раз в три месяца.

Всё работает.

Учитель лет шестидесяти развернулся и ушёл молча.

Оба факта существовали одновременно. Фёдор это сформулировал точно.

Рэй сел рядом. Ел молча.

— Что? — спросил он через минуту.

— Ничего. Думаю.

— Вижу что думаешь. — Рэй взял хлеб. — Скажи.

— Фёдор говорил. Про мужика которого Гриша не пустил на точке.

Учитель, шестьдесят лет. Ушёл молча.

Рэй жевал.

— И ты думаешь что ты пустил бы.

— Думаю что смотрел бы на человека, — сказал Эйден. — Не на

специальность.

— А Волков?

— Волков смотрит на ресурс.

— Может учитель был ресурсом, — сказал Рэй. — Детей здесь нет —

но будут. Молодые есть.

Эйден посмотрел на него.

— Антон в мастерской, — сказал Рэй. — Он три класса пропустил пока

сюда шли. — Он поставил кружку. — Я не защищаю Волкова. Просто

говорю что учитель — это не так очевидно бесполезно.

Эйден кивнул.

— Вот именно, — сказал он.

* * *

Вечером он сказал Рэю.

Рэй слушал, не перебивал. Потом сидел и смотрел в пол минуты три.

— Ты возьмёшь, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Потому что иначе это будет делать Гриша.

— В том числе.

— И потому что ты думаешь что сможешь иначе.

— Думаю.

Рэй поднял голову.

— А если Волков не позволит иначе? Если заметит?

— Тогда разговор будет другой.

— Какой разговор.

— Не знаю ещё. — Эйден лёг. — Посмотрю по ситуации.

Рэй помолчал.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Точно?

— Рэй. — Эйден закрыл глаза. — Я в порядке.

Рэй лёг. Выключил свет.

Темнота. Вентиляция.

Эйден лежал и думал про плотника с почками которого никто больше не

встречал. Про мальчика восьми лет с температурой сорок. Про Диму в

шестнадцатиэтажке — семнадцать лет, живёт там сам.

Завтра он скажет Волкову да.

Эйден закрыл глаза и уснул.

День 21

Два стука. Семь утра.

Эйден встал сразу. Умылся, оделся. Рэй ещё лежал — открыл глаза, посмотрел.

— К Волкову?

— Сначала завтрак.

Рэй закрыл глаза снова. Эйден вышел.

* * *

Каша. Хлеб. Чай.

Гриша сидел через два стола. Ел, смотрел в тарелку. Эйден наблюдал за ним — краем, не в упор.

Лет тридцати. Короткая стрижка, лицо без особого выражения. Не злой, не добрый — просто никакой. Именно такие люди хорошо делают работу которую Волков ему дал. Без сомнений, без лишних вопросов. Список в голове, человек перед тобой — совпадает или нет.

Гриша поднял голову. Встретился взглядом с Эйденом. Не отвёл — просто посмотрел секунду и вернулся к тарелке.

Эйден доел. Встал. Пошёл к Волкову.

* * *

— Да, — сказал Эйден с порога.

Волков сидел за столом, читал что-то. Поднял голову.

— Хорошо. — Он отложил бумаги. — Садись.

Эйден сел.

— Условия, — сказал Волков. — Три дежурства в неделю. Понедельник, среда, пятница. С девяти до двенадцати. — Он взял листок. — Точка — перекрёсток Садовой и Промышленной, ты видел на карте. Там знак, красная полоса на заборе, справа от угла.

— Я один?

— Ты и Гриша. Гриша остаётся — он знает лица, знает кто приходил раньше. Ты принимаешь решение.

Эйден подумал. Гриша рядом — это не хорошо. Гриша будет смотреть, докладывать.

— Хорошо, — сказал он.

— Критерии. — Волков взял другой листок, протянул. — Ты знаешь список. Это не жёсткое правило — это ориентир. Ты смотришь, оцениваешь, говоришь своё мнение. Финальное слово за тобой.

Эйден взял листок. Тот самый список болезней и специальностей из папки. Он читал его уже перед тем как попал сюда.

— Финальное слово за мной, — повторил он. — Ты не будешь перепроверять?

— Буду видеть отчёт, — сказал Волков. — Имена, решения, коротко — почему. Ты записываешь, я читаю.

— Если моё решение тебе не понравится?

— Поговорим. — Волков смотрел на него ровно. — Ты не машина. Ошибки будут у обоих. Разговор — нормально.

— Ты уволишь меня с этой точки если я буду пропускать тех кого не должен.

— Я поговорю с тобой, — сказал Волков. — Не уволю сразу. Но если это станет системой — да, заменю.

Честный ответ. Эйден это оценил.

— Когда первое дежурство?

— Послезавтра. Среда.

— Хорошо.

Он встал. Волков смотрел на него.

— Эйден. — Пауза. — Я рад что ты остался.

Эйден не ответил на это. Вышел.

* * *

В коридоре его ждал Гриша.

Стоял у стены, руки в карманах. Видно — знал что Эйден у Волкова, ждал намеренно.

— Слышал, — сказал Гриша. Без предисловий.

— Что слышал.

— Что ты берёшь точку. Что решение за тобой.

— Так и есть.

Гриша смотрел на него. Без злобы — просто оценивал.

— Я там уже давно, — сказал он. — Я знаю всех кто приходил. Знаю кого брали, кого нет. Знаю почему.

— Хорошо. Это полезно.

— Я не говорю что это плохо — что ты берёшь, — сказал Гриша. Помолчал. — Просто хочу чтобы ты понимал. Это тяжело. Не потому что неприятно. А потому что потом помнишь лица.

Эйден смотрел на него.

— Ты помнишь? — спросил он.

— Помню.

— И?

Гриша пожал плечом.

— И ничего, — сказал он. — Помню и работаю. — Он отлип от стены. — Послезавтра в девять. Я там буду.

Ушёл.

Эйден стоял и смотрел ему в спину.

Гриша помнил лица. Это не вязалось с тем образом механического исполнителя который сложился за три недели. Или вязалось — по-другому. Помнит и продолжает. Каждый раз.

* * *

До среды оставался день.

Эйден решил потратить его на маршрут — не до аптеки, просто вокруг. Понять территорию к востоку от бункера, куда ведёт дорога к точке встречи.

Сказал Волкову. Тот кивнул — иди.

Вышел в десять. Один.

День был пасмурный, влажный. Градусов двадцать, не жарко. Эйден шёл быстро, дышал ровно.

Маршрут к точке встречи занял двадцать минут. Перекрёсток Садовой и Промышленной — он нашёл его по карте ещё дома, теперь смотрел живьём. Широкий перекрёсток, четыре угла. На одном — красная полоса на заборе, как говорил Волков. Забор железный, кирпичное здание за ним — бывший магазин, окна заколочены.

Он осмотрелся. Хорошее место — открытое, видно со всех сторон. Кто приходит — виден издалека. Кто стоит здесь — тоже.

Минус в том что и сам ты виден. Если кто-то захочет — засечь нетрудно.

Он прошёл перекрёсток насквозь. Пошёл дальше на восток — смотреть что там.

* * *

За перекрёстком начинался жилой квартал. Хрущёвки, дворы, деревья. Тихо — но не мёртво. Следы в одном дворе, свежие. Труба из окна третьего этажа в другом доме — топят. Верёвка между деревьями, бельё висит — застыло, деревянное, но значит кто-то стирал сегодня.

Живут.

Эйден шёл по центру улицы, не торопясь. Заглядывал во дворы. Не заходил — просто смотрел.

На третьем дворе от перекрёстка из подъезда вышел мужчина. Увидел Эйдена — остановился. Эйден остановился тоже. Они стояли метрах в тридцати и смотрели друг на друга.

Эйден поднял руку — ладонью вперёд. Мол — вижу тебя, без оружия.

Мужчина секунду постоял. Кивнул. Пошёл по своим делам — не спеша, не убегая.

Эйден пошёл дальше.

За четыре часа он обошёл весь квартал к востоку от точки встречи. Семь жилых очагов — люди которые держатся в своих подъездах и дворах. Никакой агрессии — один раз на него крикнули с балкона, он помахал и пошёл дальше, крики прекратились. Один раз перебежала кошка — рыжая, тощая, скрылась под машиной.

Живой район. Не бункер, не Волков — просто люди в своих норах.

Когда шёл обратно — думал: некоторые из них, может, приходили на ту точку. Слышали про бункер, пришли узнать. Встретили Гришу. Ушли.

* * *

Вернулся в бункер в три.

Денис у входа посмотрел на него.

— Ходил?

— Ходил. Смотрел район.

— Нормально?

— Нормально. Живут там люди.

Денис кивнул. Записал что-то в свой блокнот. Эйден не стал спрашивать что.

Пошёл в душ — смыл холод и уличный запах. Потом в мастерскую. Михалыч был, работал.

— Ходил на восток? — спросил Михалыч.

— Ходил.

— Там квартал — там раньше Волков пытался собирать людей. Листовки раскладывал, года полтора назад. Приходи, мол, к нам. — Михалыч снял деталь с тисков. — Человек десять пришло. Остальные не захотели.

— Почему не захотели?

— Кто знает. Привыкли к своему. Не доверяли. Или слышали что здесь правила строгие. — Он пожал плечом. — Люди разные.

— Листовки — значит Волков хотел больше людей.

— Тогда — да. Сейчас уже нет. Сейчас ресурсов нет на всех.

— А тогда были.

— Тогда было по-другому. — Михалыч взял другую деталь. — Первый год всегда по-другому. Думаешь что отстроишься, разведёшь огороды, выйдешь на поверхность. Потом понимаешь что нет.

Эйден слушал.

— Когда понял что нет — стал закрываться, — продолжил Михалыч. — Список, отбор, дисциплина. Не потому что злой. Потому что посчитал.

— Ты его оправдываешь.

— Я его понимаю, — поправил Михалыч. — Это разные вещи.

* * *

Ужин.

Рэй пришёл с Сашей. Они сели вместе — втроём. Саша ела молча, Рэй что-то рассказывал про перевязку которую делал утром сам, без неё. Она поправила его — где неправильно затянул, где нет.

Эйден слушал их и думал что Рэй здесь нашёл место. Не Волков дал — сам нашёл. Через Сашу, через медблок, через ту работу которую умеет. Это не плохо.

— Ты завтра на точку? — спросила Саша у Эйдена.

— Послезавтра. Среда.

— Я буду в медблоке. Если кого возьмёшь — сразу ко мне. Карантин три дня, осмотр.

— Хорошо.

Рэй смотрел на тарелку.

— Эйден. — Он не поднял голову. — Ты когда стоишь на точке — ты можешь взять больше одного человека?

— Могу. Если есть место.

— Есть место?

Эйден подумал про цифры Волкова. Сто восемнадцать человек, восемь месяцев еды.

— По одному — да. Сразу пятерых — нет.

Рэй кивнул. Съел ещё ложку.

— Хорошо, — сказал он тихо. Ни к кому конкретно.

* * *

В комнате Эйден лёг и смотрел в потолок.

Завтра — день до первого дежурства. Он уже видел точку, знал район. Знал что рядом будет Гриша со своим списком в голове.

Он думал про учителя которого Гриша не пустил. Про мужчину в дворе сегодня который поднял руку в ответ на его ладонь и пошёл по своим делам. Про Диму в шестнадцатиэтажке — семнадцать лет, живёт там уже два года.

На точку придут люди. Разные. Он не знал кто. Не знал сколько.

Он знал что будет смотреть на них — не на список.

Рэй лёг рядом, выключил свет.

— Не думай слишком, — сказал он в темноте.

— Не думаю.

— Думаешь. Слышно.

Эйден не стал спорить. Закрыл глаза.

Вентиляция. Тихий гул.

Он заставил себя думать про ничего — просто слушать. Гул, чужое дыхание за стеной, далёкий скрип где-то в трубах. Всё одно и то же каждую ночь.

Через какое-то время уснул.

* * *

Но до этого, ещё до ужина, был разговор с Денисом.

Эйден зашёл в каптёрку — просто спросить про запасные стельки, старые совсем сносились. Денис копался в шкафу, нашёл.

— Держи. — Протянул. — Размер какой?

— Сорок два.

— Эти подойдут. — Денис закрыл шкаф. Смотрел на Эйдена. — Слышал что завтра смотришь район.

— Сегодня уже посмотрел.

— Быстро. — Денис не с осуждением, просто. — Видел людей?

— Видел. Живут там. Семь очагов примерно.

Денис кивнул. Взял свой блокнот.

— Опишешь?

— Зачем.

— Запись. Волков ведёт карту кто где живёт в округе. — Денис держал ручку. — Ничего плохого — просто знать.

— Знать — чтобы что?

Денис помолчал.

— Знать что рядом. — Он опустил ручку. — Слушай, я понимаю как это звучит. Но Волков реально просто хочет карту. Не планирует никого трогать.

— Ты уверен?

— Я работаю больше года. — Денис смотрел прямо. — Он не нападал ни на кого. Никогда. Оборонялся — да. Но не нападал.

Эйден думал.

— Семь точек, — сказал он. — Я скажу улицы. Без подробностей — сколько людей, вооружены или нет.

Денис посмотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо. Давай улицы.

Эйден назвал. Денис записал. Блокнот закрыл.

— Спасибо, — сказал он.

Эйден взял стельки. Вышел.

Шёл по коридору и думал: он сказал улицы. Не людей, не детали. Но сказал. Волков теперь знает семь точек к востоку от бункера.

Может это ни к чему. Может Денис прав — просто карта.

Может нет.

* * *

Вечером после ужина он нашёл Фёдора.

Тот сидел в мастерской один — Михалыча уже не было. Зачищал детали, работал молча.

Эйден сел рядом.

— Фёдор. Ты сказал что помнишь того мужика которого Гриша не пустил.

— Помню.

— Учитель, шестьдесят лет.

— Да.

— Ты видел других? На точке — не тех кто вошёл, а тех кто ушёл.

Фёдор отложил напильник.

— Видел несколько раз. Я ходил туда — к перекрёстку — по другим делам. Случайно попадал. — Он смотрел на деталь в руках. — Один раз молодая пара. Гриша сказал нет — девушка беременная была, видно. Они постояли, ушли. Держались за руки.

Эйден ничего не сказал.

— Ещё раз — мужик средних лет, здоровый, крепкий. Гриша его спрашивал долго — тот нервничал, говорил сбивчиво. Гриша сказал нет. Мужик стоял, стоял — потом закричал. Не угрожал, просто кричал — за что, почему. Гриша стоял и молчал пока он кричал. Потом мужик развернулся и ушёл. — Фёдор взял напильник снова. — Это было тяжело смотреть.

— Почему Гриша сказал нет тому мужику?

— Не знаю. Не слышал. Может болезнь, может специальность. — Фёдор пожал плечом. — Может просто не понравился — нервничал.

Эйден сидел.

— Ты думаешь что я не должен брать эту точку, — сказал он.

— Нет, — сказал Фёдор. — Думаю что должен. Именно потому что Гриша делает вот так.

— Я могу делать не лучше.

— Можешь. — Фёдор работал. — Но я видел как ты разговариваешь. С людьми — по-другому. Не как Гриша.

Эйден встал.

— Откуда ты видел как я разговариваю?

— Бункер маленький, — сказал Фёдор. — Всё видно.

* * *

В комнате Рэй уже лежал.

Эйден зашёл тихо. Разулся, лёг.

— Не сплю, — сказал Рэй в темноте.

— Знаю.

— Как ты?

— Нормально.

Молчали.

— Завтра хочу сходить к Павлу, — сказал Эйден. — Поговорить про обмен. Волков просил.

— Один?

— Один.

— Он знает что ты идёшь?

— Завтра утром скажу.

Рэй помолчал.

— Эйден. Ты замечаешь что каждый раз когда идёшь снаружи — один?

— Замечаю.

— Это не случайно?

— Не случайно. Снаружи один лучше. Двое шумят.

— И то что внутри ты тоже один — по-другому один?

Эйден подумал.

— Не совсем один, — сказал он.

— Я понимаю, — сказал Рэй. Коротко, без продолжения.

Тишина. Вентиляция.

— Спи, — сказал Эйден.

— Сплю, — сказал Рэй.

Через какое-то время оба уснули.

День 22

Два стука. Семь утра.

Эйден встал сразу. Рэй открыл глаза, посмотрел.

— Сегодня точка?

— Сегодня. — Эйден надел ботинки. — В девять.

— Поешь нормально.

— Поем.

Рэй лёг обратно — ещё час у него был. Эйден вышел.

* * *

Завтрак он ел медленно. Каша горячая, хлеб, чай. Смотрел на меловую доску — расписание, всё как всегда. Ничего про точку встречи там не было. Это было личное дело — не для общей доски.

Гриша пришёл в восемь сорок. Встал у входа, кивнул Эйдену. На нём была та же чёрная куртка, шапка, рюкзак небольшой за плечами.

— Готов? — спросил он.

— Иду.

Эйден допил чай. Встал. Надел куртку.

* * *

Шли молча. Гриша знал дорогу — шёл чуть впереди, не быстро. Через тоннель, по лестнице, наружу.

Снег утром прошёл немного. Следов на улице не было — ни старых, ни новых. Свежий белый наст, тихо.

Двадцать минут до перекрёстка. Гриша не говорил ничего. Эйден тоже.

Перекрёсток. Красная полоса на заборе справа. Гриша встал у заборного угла — привычное место, видно. Эйден встал рядом.

— Обычно приходят через полчаса после нашего появления, — сказал Гриша. — Смотрят сначала. Потом подходят.

— Откуда смотрят?

— Оттуда. — Он кивнул на хрущёвку напротив. — С первых этажей. Или из той арки.

— Каждый раз разные люди или одни и те же?

— Разные. Иногда одни и те же — приходят по несколько раз, не решаются сразу.

Эйден смотрел на перекрёсток. Пустой, ветер слабый, серое небо.

— Сколько в среднем приходит за дежурство?

— Один-два. Иногда никого. Иногда трое-четверо сразу, группой.

— Что делаешь с группой?

— Разговариваю с каждым отдельно. — Гриша смотрел вперёд. — Чтобы не влияли друг на друга.

— Грамотно.

Гриша не ответил — принял как факт, не как похвалу.

* * *

В девять двадцать появился первый.

Мужчина. Шёл от хрущёвки — значит смотрел оттуда. Лет сорока пяти, средний рост, сутулый. Одет неряшливо, слоями. Шёл осторожно — не трусливо, просто не торопясь.

Эйден вышел вперёд — не к нему, просто шагнул от забора. Дал себя рассмотреть.

Мужчина подошёл. Остановился в трёх метрах.

— Это здесь? — спросил он. Голос хриплый. — Бункер?

— Здесь, — сказал Эйден. — Как зовут?

— Сергей.

— Один?

— Один. Жена умерла полгода назад. Детей нет.

Сказал это ровно. Не жалуясь — просто информация.

— Болезни есть?

— Гипертония. Таблетки пью — нашёл в аптеке, пока есть запас. — Он смотрел на Эйдена. — Я понимаю что это минус.

— Чем занимался до?

— Сварщик. Двадцать лет на заводе.

Эйден смотрел на него. Руки у мужика — большие, мозолистые. Стоит ровно, не шатается. Смотрит прямо.

— Подожди здесь минуту, — сказал Эйден.

Отошёл к Грише. Тот стоял в двух метрах, слышал всё.

— Гипертония — это в списке? — спросил Эйден тихо.

— Зависит от степени. Тяжёлая — нет. Лёгкая — можно.

— Как понять какая?

— Саша смотрит при осмотре.

Эйден вернулся к Сергею.

— Таблетки что принимаешь — название?

— Эналаприл. По одной в день.

— Давно гипертония?

— Лет десять. Контролируемая — пока таблетки есть.

Эйден смотрел на него ещё секунду.

— Берём тебя на осмотр, — сказал он. — Врач смотрит, принимает финальное решение по здоровью. Если врач говорит нет — нет. Если да — останешься.

Сергей выдохнул. Медленно.

— Понял, — сказал он.

Гриша стоял сзади и молчал.

* * *

Сергея Эйден отправил к бункеру — дал направление, сказал кто встретит. Гриша написал записку для дежурного — две строчки, имя, статус.

Когда Сергей ушёл, Гриша повернулся к Эйдену.

— Гипертония, — сказал он. — Я бы отказал.

— Сварщик нам нужен?

— Нужен. — Гриша помолчал. — Но если таблетки кончатся — Саше работа.

— Если таблетки кончатся — всем работа. У Мирона лёгкие без антибиотиков. — Эйден смотрел на перекрёсток. — Мы взяли Мирона.

Гриша не ответил. Встал обратно к забору.

* * *

В десять пришла женщина.

Одна, лет тридцати. Быстрым шагом, без оглядки — не смотрела со стороны, просто пришла прямо.

— Вы из бункера? — спросила сразу, ещё подходя.

— Да.

— Берёте людей?

— Берём. Смотря кого.

Она остановилась. Смотрела на него.

— Я с сыном. Ему двенадцать. — Голос ровный. — Мы здоровы. Я медсестра, пять лет в хирургии.

— Сын где?

— Там. — Она кивнула назад. — Я сначала хотела посмотреть.

— Умно.

— Сын — это проблема? — спросила она. Прямо, без обиняков.

Эйден подумал про список. Дети — не рабочая единица, только расход. Стандартная логика.

— Нет, — сказал он. — Иди за ним.

Она смотрела на него секунду — проверяла. Потом кивнула, пошла.

Эйден повернулся к Грише.

Гриша смотрел на него. Молчал.

— Медсестра с хирургией, — сказал Эйден. — Саше помощь нужна?

— Нужна, — сказал Гриша. Помолчал. — Ребёнок — лишний рот.

— Медсестра с пятью годами хирургии — лишние руки. — Эйден смотрел вперёд. — Считай как хочешь.

Гриша больше ничего не сказал.

* * *

Женщину звали Марина. Мальчика — Артём. Двенадцать лет, молчаливый, смотрел исподлобья. Рюкзак на плечах — большой, явно тяжёлый, нёс сам, не жаловался.

Эйден поговорил с ней коротко — хирургия, какие навыки, как давно снаружи. Год и четыре месяца. Жили в подвале поликлиники, она там же работала пока были пациенты. Потом пациенты кончились и запасы кончились.

— Артём в порядке? — спросил Эйден у неё тихо.

— В порядке. Он просто не разговаривает с чужими. — Она посмотрела на сына. — Год назад разговаривал. Потом перестал.

Эйден посмотрел на Артёма. Тот стоял и смотрел на перекрёсток — не на людей, на дорогу. Рюкзак не снял.

— Пойдёте вместе с Сергеем, — сказал Эйден. — Он знает куда.

Он нашёл Сергея — тот ждал в стороне, как и сказали. Познакомил. Сергей кивнул Марине, Марина кивнула обратно. Посмотрел на Артёма.

— Рюкзак дать? — спросил Сергей.

— Сам, — сказал Артём.

Первое слово за всё время.

Они пошли. Эйден смотрел им вслед — Сергей шёл рядом с Мариной, Артём на шаг сзади, рюкзак на плечах.

* * *

До двенадцати больше никто не пришёл.

Эйден и Гриша стояли у забора. Молчали. Ветер чуть усилился — не холодно, просто неприятно в лицо.

В половине двенадцатого Гриша сказал:

— Ты взял двоих и ребёнка.

— Взял.

— Я бы взял одного. Сварщика. Без гипертонии — отказал бы, с гипертонией — подумал. Медсестру без ребёнка — взял бы сразу. С ребёнком — нет.

— Знаю.

— Волков увидит в отчёте.

— Знаю, — повторил Эйден.

Гриша стоял. Смотрел на пустой перекрёсток.

— Я не говорю что ты ошибся, — сказал он.

— Я знаю что ты не говоришь.

— Просто — Волков спросит.

— Отвечу.

В двенадцать они ушли.

* * *

Обратно шли тоже молча. На подходе к бункеру Гриша сказал:

— Артём. Мальчик. Он нёс рюкзак сам.

— Нёс.

— Я видел. — Пауза. — Может вырасти нормальным человеком.

Эйден посмотрел на него.

— Именно, — сказал он.

Гриша кивнул. Зашёл в тоннель первым.

* * *

Волков ждал после обеда.

Эйден зашёл в кабинет, сел. Волков уже читал что-то — отчёт который Гриша написал, видно.

— Трое, — сказал Волков.

— Трое.

— Сергей — гипертония. Марина — медсестра. Артём — двенадцать лет.

— Всё верно.

Волков положил листок. Смотрел на Эйдена.

— Гипертония контролируемая, — сказал Эйден прежде чем Волков открыл рот. — Таблетки есть. Сварщик — нам нужен. Михалыч подтвердит.

— Таблетки кончатся.

— Найдём ещё. На маршрутах. — Эйден смотрел на него прямо. — Или нет — тогда Саша скажет что делать.

Волков помолчал.

— Медсестра, — сказал он.

— Пять лет хирургии. Саше нужна помощь. Сам слышал на собрании — она одна на сто восемнадцать человек.

— Сто двадцать один теперь.

— Сто двадцать один. — Эйден не отвёл взгляд. — Медсестра покроет себя и ребёнка трижды.

— Ребёнок, — сказал Волков. Тихо, не как упрёк. Просто назвал.

— Двенадцать лет. — Эйден помолчал. — Он нёс рюкзак сам. Не жаловался. Гриша видел.

Волков смотрел на листок.

— Ты не по списку, — сказал он.

— Ты сам сказал — список ориентир. Я смотрю на человека.

Долгая пауза. Волков взял карандаш. Написал что-то на листке.

— Хорошо, — сказал он. — Но в следующий раз — предупреждай меня. Не после, а до. Если видишь исключение — скажи сначала мне.

— Это замедляет процесс. Человек стоит и ждет.

— Знаю. — Волков положил карандаш. — Тогда бери. Но пиши подробный отчёт.

— Напишу.

— Всё.

Эйден встал. Пошёл к двери.

— Эйден, — сказал Волков.

Он обернулся.

— Мальчик. — Волков смотрел на него. — Хорошо что взял.

* * *

До обеда он зашёл к Саше — проверить как карантин.

Саша была в предбаннике, что-то писала. Подняла голову.

— Сергей — давление сто шестьдесят на сто, — сказала она сразу. — Это не лёгкая гипертония.

— Но таблетки помогают?

— Помогают. С эналаприлом будет держать норму. — Она сделала пометку. — Запас у него?

— Сказал — есть. Сколько — не спрашивал.

— Три месяца. — Она закрыла тетрадь. — Я уже спросила. Потом будем искать на маршрутах — эналаприл распространённый препарат, в любой аптеке должен быть.

— Значит берёте?

— Беру. — Она посмотрела на него. — Руки у него хорошие. Михалыч прав.

— Ты уже с Михалычем говорила?

— Михалыч сам пришёл. — Она чуть улыбнулась — первый раз за всё время что Эйден её знал. — Говорит: дайте мне сварщика, у меня шов на трубе лопнул.

— Это быстро.

— Михалыч не любит ждать.

Эйден кивнул. Повернулся идти.

— Артём, — сказала Саша.

Он остановился.

— Он сидит в карантинной комнате и смотрит в стену. Марина говорит не волноваться. Но я смотрела на него. — Пауза. — Он в порядке физически. Не в порядке по-другому.

— Год молчит, — сказал Эйден.

— Год молчит с чужими, — поправила Саша. — С матерью говорит. Я слышала через дверь — тихо, но говорит.

— Пройдёт.

— Может пройдёт, — сказала она. — Ему нужно время. И люди которые не давят.

— Здесь не будут давить.

Саша посмотрела на него. Что-то в её лице было — не согласие, не несогласие.

— Надеюсь, — сказала она.

* * *

Обед он ел рядом с Фёдором.

Тот пришёл в столовую один, сел с краю. Эйден сел рядом — без спроса, Фёдор не возражал.

— Слышал — взял троих сегодня, — сказал Фёдор.

— Слышал уже?

— Бункер маленький.

Эйден ел.

— И как? — спросил Фёдор.

— Нормально.

— Гриша не конфликтовал?

— Нет. Говорил что думал — я слушал. Решение моё.

Фёдор кивнул. Взял хлеб.

— Мальчик — это правильно, — сказал он. — Здесь давно не было детей.

— Антон.

— Антону двадцать два. Это не ребёнок. — Фёдор ел. — Здесь как-то стало... — он помолчал, — слишком взрослое. Все знают что делать, все работают. Это хорошо. Но что-то теряется.

Эйден смотрел на него.

— Что теряется?

— Не знаю как назвать. — Фёдор пожал плечом. — Просто — что-то.

Они доели молча.

* * *

После обеда Волков вызвал снова.

Эйден зашёл. Волков стоял у стены — не сидел, стоял и смотрел на схему бункера.

— Про Павла, — сказал он. — Ты говорил — пойдёшь завтра.

— Пойду.

— Я хочу предложить им конкретно. — Волков повернулся. — Еда — раз в две недели, двадцать порций сухого пайка. В обмен — доступ к аптеке по заявке. Не всё подряд — по списку который Саша составит.

— Они согласятся?

— Не знаю. Ты видел их. Как думаешь?

Эйден подумал про Павла. Про то как он сидел и слушал час информацию. Про Нину которая записывала.

— Павел — практичный человек, — сказал он. — Еда их интересует. Но они захотят гарантий что мы не придём за аптекой силой потом.

— Гарантии дам на словах.

— Слова они слышали, — сказал Эйден. — Лучше что-то конкретное. Первая поставка еды — до того как они отдадут что-то. Аванс.

Волков смотрел на него.

— Это риск.

— Небольшой. Двадцать порций — не критично. Зато они видят что мы платим первыми.

Волков помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Первая поставка авансом. — Он взял карандаш. — Возьмёшь с собой паёк завтра?

— Возьму.

— Денис соберёт.

* * *

Вечером Рэй вернулся от Саши поздно — почти в десять.

— Марина уже в медблоке, — сказал он с порога. — Саша в восторге. Говорит — знает хирургическую технику, хорошие руки.

— Хорошо.

— Артём сидит в карантинной комнате. Марина говорит не расстраиваться — он всегда так с новыми людьми.

— Пройдёт.

Рэй разулся, лёг.

— Сергей в мастерской уже был. — Он смотрел в потолок. — Михалыч его посмотрел, сказал: наш человек.

Эйден лежал и слушал.

— Ты как? — спросил Рэй.

— Нормально. Устал немного.

— От стояния снаружи?

— От разговоров.

Рэй усмехнулся — тихо, Эйден слышал по дыханию.

— Послезавтра снова?

— Послезавтра. Пятница.

— Отдохни завтра.

— Схожу к Павлу завтра. Насчёт обмена. — Эйден закрыл глаза. — Волков просил.

Рэй помолчал.

— Ты сегодня хорошо сделал, — сказал он. — Про мальчика.

Эйден не ответил.

— Я серьёзно, — сказал Рэй.

— Знаю что серьёзно, — сказал Эйден. — Спи.

Рэй замолчал. Через несколько минут дышал ровнее — засыпал.

Эйден лежал ещё. Думал про Артёма — двенадцать лет, рюкзак на плечах, первое слово: сам. Думал про Сергея который сказал про жену ровно, без надрыва. Думал про Гришу который на обратном пути сказал: может вырасти нормальным человеком — и сам же первый кивнул.

День был тяжёлый. Не физически — по-другому.

Он закрыл глаза, и через несколько минут уснул.

Глава 23

Два стука. Семь утра.

Эйден встал. Рэй уже сидел — читал тетрадку Саши. Стало привычкой.

— Сегодня к Павлу? — спросил Рэй.

— Сегодня.

— Возьмёшь паёк?

— Денис уже собрал.

Умылись, оделись. Пошли завтракать.

За завтраком к Эйдену подсел Гриша. Поставил поднос, сел напротив. Ел молча. Потом сказал:

— Волков хочет тебя видеть до того как пойдёшь к Павлу. На третьем сейчас, вернётся к девяти.

— Хорошо.

Гриша ел. Смотрел в тарелку.

— Отчёт по вчерашнему дежурству, — сказал он. — Волков прочитал. Сказал — нормально.

Гриша поднял голову.

— Я свой написал тоже. Отдельно. Что согласен с твоими решениями. Артём — правильно. Сергей — спорно, но оправдано.

Эйден смотрел на него.

— Ты написал что согласен.

— Написал.

Гриша встал.

— Просто чтобы ты знал.

Ушёл.

Волков вернулся в девять пятнадцать. Эйден ждал в коридоре.

— Заходи, — сказал Волков с ходу.

Зашли. Волков не сел — встал у стены. Эйден стоял.

— Хочу кое-что показать. Прежде чем пойдёшь к Павлу.

— Что.

— Пойдём.

Комната с мониторами была в конце второго уровня — та дверь без таблички. Волков открыл ключом. Маленькая комната. Четыре монитора, два работали. Серые зернистые картинки — камеры внешнего периметра. Угол улицы, забор, кусок дороги. Стул перед мониторами. Больше ничего.

— Садись, — сказал Волков.

Эйден сел.

— Левый экран. Камера на перекрёсток к северу. Не тот где ты дежуришь — другой.

Серая картинка. Перекрёсток. Пыль на асфальте. Угол здания. И — человек. Стоял у угла. Один. Куртка, шапка, рюкзак. Смотрел в сторону — не в камеру.

— Он там с восьми утра. Уже два часа.

— Почему он там?

— Ищет вход. Слышал про нас, ищет. Не знает точного места.

— Отправь кого-нибудь.

— Нет.

Эйден повернул голову.

— Почему.

— Я смотрел его час. — Волков говорил ровно. — Мужчина, лет шестидесяти. Идёт с трудом — нога или спина. Один. Рюкзак почти пустой. Нет ничего что говорит о специальности.

— Может плотник. Может учитель. Ты не знаешь.

— Не знаю. Но если доберётся до точки встречи — Гриша или ты скажете нет. Он старый, один, больной. По любым критериям — нет.

— Тогда зачем показываешь.

Волков не ответил сразу. Прошёл к стулу у стены, сел.

— Потому что хочу чтобы ты понимал всю работу. Не только точку встречи. Здесь — другое. Здесь мы видим людей снаружи и принимаем решение не выходить. Это тоже решение. Каждый день.

Эйден смотрел на экран. Мужчина не двигался. Стоял у угла, смотрел куда-то вдаль. Руки в карманах. Переступил с ноги на ногу.

— Ты хочешь чтобы я здесь тоже работал. На мониторах.

— Со временем — да. Сейчас просто смотри. Привыкай к тому что это существует.

— Сколько он ещё простоит?

— Не знаю. Устанет, уйдёт. Найдёт другое место. Или нет.

— Или умрёт на том углу.

— Или умрёт.

Эйден встал.

— Я пойду к Павлу.

— Иди. Подумай пока ходишь.

Эйден шёл и думал про мужика на мониторе. Лет шестидесяти. Нога или спина. Два часа под палящим солнцем или в душном мареве конца лета. Волков прав — если бы тот дошёл до точки встречи, Эйден сказал бы нет. Нет специальности, нет здоровья, возраст. Математика.

А теперь этот же человек просто исчезает с монитора. Не слышит даже нет — просто никто не выходит. Чище. Без разговора, без лица. В чём разница между нет на точке встречи и нет на мониторе. По результату — никакой. По форме — есть. На точке человек слышит ответ. На мониторе он не знает что его уже видели и уже решили.

Это хуже. Потому что человек думает что его ещё не нашли — и продолжает искать. Ещё час.

Павел открыл дверь быстро.

— Ты, — сказал он.

— С предложением.

— Заходи.

Внутри душно — лето стояло тяжёлое. Нина чинила куртку. Димы не было видно. Эйден снял рюкзак, достал паёк — двадцать пакетов, сухое, консервы, сахар. Поставил на стол.

— Аванс. Предложение: каждые две недели двадцать порций. В обмен — доступ к аптеке по списку нашего врача.

— Аванс сначала.

— Аванс сначала. Это уже ваше. Не зависит от того согласитесь или нет.

Павел переглянулся с Ниной. Нина отложила куртку.

— Зачем аванс?

— Чтобы видели — мы платим первыми.

Павел взял пакет, посмотрел. Гречка.

— Мы подумаем. Три дня.

— Три дня.

Эйден надел рюкзак. У двери остановился.

— Дима где?

— На двенадцатом. У него там место — смотрит.

Эйден кивнул. Вышел.

Обратно шёл медленно. Промзона. Тоннель. Дверь. Зашёл в комнату с мониторами — незаперта. Сел. Левый экран. Перекрёсток к северу. Пустой. Мужчины не было. Только пустая улица. Ушёл сам. Или нет.

Волков нашёл его там. Вошёл, сел на стул у стены без слов.

— Ушёл, — сказал Эйден. Не вопрос.

— В половине одиннадцатого. Дошёл до соседней улицы, сел. Потом встал, пошёл на запад.

— Живой.

— Живой.

Пауза.

— Как часто так бывает?

— Несколько раз в неделю. Иногда чаще.

— Ты каждый раз смотришь?

— Не всегда. Иногда Гриша. Иногда дежурный.

— Это тебе не тяжело.

— Тяжело, — сказал Волков. Без защиты. — Первый год было хуже. Сейчас привык.

— Это плохо — что привык.

Волков посмотрел на него.

— Может. Или это единственный способ работать.

Он встал.

— Павел согласился?

— Думает три дня.

— Хорошо.

Волков пошёл к двери.

— Думай быстрее. Здесь нет времени на долгие думы.

Вышел. Эйден остался. Смотрел на пустой угол ещё минут десять. Потом встал.

До обеда он зашёл в карантинный блок. Завтра Артём выходит — сегодня ещё там. Эйден постучал в дверь.

— Кто? — голос Марины.

— Харт. Который привёл вас.

Тишина. Потом щелчок — дверь приоткрылась. Марина посмотрела на него.

— Всё в порядке? — спросила она.

— Да. Хотел зайти.

Она открыла шире. Эйден зашёл. Артём сидел на койке. Рюкзак рядом — так и не убрал, держал при себе. Поднял голову когда вошёл Эйден.

Смотрели друг на друга.

— Как карантин? — спросил Эйден.

— Нормально, — сказала Марина.

Эйден смотрел на Артёма.

— Сам нормально? — спросил он у мальчика.

Артём помолчал. Потом кивнул. Один раз.

— Завтра выходишь.

Эйден стоял у двери.

— Там люди. Не давят. Просто живут.

Артём смотрел на него. Молчал.

— Ладно, — сказал Эйден. — Увидимся.

Он вышел. В коридоре остановился. Постоял. Потом пошёл в столовую — обед.

Обед. Рэй ждал.

— Как Павел?

— Думает три дня. Паёк взял.

— Что ещё?

— Волков показал комнату с мониторами. Камеры снаружи. Видят людей которые ищут бункер — и не выходят. Несколько раз в неделю.

Рэй перестал есть.

— Совсем не выходят?

— Совсем. Человек стоит на жаре, думает что не нашёл ещё. А его уже видели и уже решили.

Рэй смотрел в тарелку.

— На точке встречи человек получает ответ. На мониторе — тишину.

Эйден поставил кружку.

— Волков хочет чтобы я там работал.

Рэй поднял голову.

— Ты откажешься.

— Не от мониторов. От всего.

— Когда?

— Завтра.

После обеда — в медблок. Саша посмотрела на него — что-то увидела сразу.

— Мониторы, — сказал он.

— Знала что есть. Как часто — не знала.

— Несколько раз в неделю.

— Он показал специально.

— Да. Чтобы я привыкал. Чтобы это стало нормой.

Саша молчала.

— Ты знала что так бывает?

— Догадывалась. Не спрашивала.

Она подняла голову.

— Я здесь работаю. Мирон живёт. Артём завтра выходит. Марина уже рядом. Если думать про мониторы — не смогу работать.

— Это честно.

— Да.

Пауза.

— Ты уходишь.

— Завтра.

Она кивнула медленно. Как кивают когда уже знали.

— Рэй?

— Его выбор.

— Я не могу уйти.

Не оправдание — факт.

— Здесь люди которые без меня не выживут.

— Знаю.

— Скажи Рэю чтобы сам решил. Не за мной и не за тобой.

Вечером они с Рэем сидели в комнате. Рэй не читал. Просто сидел, смотрел в пол.

— Саша остаётся.

— Знаю.

— Она не просила остаться. И не просила уйти.

Рэй помолчал.

— Я два года шёл к ней. И теперь она здесь. И это — не то что я думал. Не плохо. Просто другое. Она другая. Я другой. Мы с ней нормально. Но то что было — не вернуть.

— Ничего не бывает то что было.

— Знаю.

Рэй встал, прошёл к стене.

— Я останусь.

Эйден смотрел на него.

— Уверен.

— Нет. Но Саше нужна здесь. И я ей нужен — может не как раньше, но нужен. И Артём. Я хочу посмотреть как он заговорит.

— Ты нашёл место.

— А ты не нашёл.

— Нет.

Рэй лёг. Молчали.

— Завтра скажешь Волкову?

— Да.

— Он отпустит?

— Посмотрим.

Рэй выключил свет.

— Эйден.

— Что.

— Я не провожаю тебя завтра. Не хочу.

— Не надо.

— Но если передумаешь — скажи.

— Не передумаю.

Долгое молчание. Вентиляция. Гул.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Эйден лежал с открытыми глазами. Думал про мужика на мониторе. Думал про Артёма — рюкзак на койке, один кивок в ответ. Думал про Фёдора с его банкой тушёнки, про плотника которого Гриша не пустил. Думал про Сашу которая не может уйти и про Рэя который остаётся. Думал про Гришу который написал в отчёте что согласен — и носит лица в голове.

Всё это правильно. Каждый по-своему.

Он закрыл глаза и уснул.

День 24

Два стука. Семь утра.

Эйден встал. Рэй уже сидел — смотрел в стену.

— Сегодня к Волкову?

— Сегодня.

Рэй кивнул. Больше не спросил ничего.

Завтрак Эйден ел один — Рэй пришёл позже, сел в другой конец зала. Не специально, просто так вышло. Эйден не позвал. Смотрел на меловую доску. Расписание, смены. Всё как всегда. После завтрака его нашёл Денис.

— Волков ждёт, — сказал он. — Кабинет.

— Знаю.

— Я не посыльный, — сказал Денис тихо. — Просто иду мимо, говорю.

— Понял.

Денис пошёл дальше. Эйден допил чай, встал.

В кабинете Волков стоял у стола — не сидел. На столе лежала та же карта, что при первом разговоре. Рядом листок с цифрами.

— Садись, — сказал Волков.

Эйден сел.

— Три дня прошло. — Волков взял листок. — Результаты твоего первого дежурства на точке. Марина уже работает в медблоке — Саша говорит хорошо. Сергей починил шов на третьем уровне, Михалыч доволен. Артём вышел из карантина, молчит, но молчит нормально. — Он положил листок. — Ты принял правильные решения.

— Хорошо.

— Но это не то, о чём я хотел говорить. — Волков сел. — Есть вопрос по Артёму.

Эйден смотрел на него.

— Мальчику двенадцать лет. — Волков говорил ровно, без спешки. — Марина работает три смены. Артём остаток времени — балласт. Я хочу поставить его на лёгкую работу. Раздача в столовой, уборка. Что-то посильное.

— Ему двенадцать.

— В двенадцать лет люди работали всегда. — Волков смотрел на него. — Это не наказание. Это включение в систему. Так ему же лучше — будет при деле, будет общаться.

— Ты уже говорил с Мариной?

— Говорил. Она согласна.

Эйден думал. Марина согласна — потому что у неё нет выбора. Она это понимает, Волков это понимает. Все понимают.

— Артём не разговаривает с людьми, — сказал Эйден.

— Начнёт. — Волков смотрел прямо. — Или нет. Но он должен работать.

— Год назад он разговаривал, — сказал Эйден. — До того как всё началось по-настоящему. Год назад он потерял что-то — и перестал. Ты хочешь поставить его на раздачу в столовой прямо сейчас.

— Я хочу, чтобы он стал частью системы. — Волков говорил без злобы. — Это поможет.

— Это поможет системе. — Эйден смотрел на него. — Мальчику — не знаю.

— Это одно и то же, — сказал Волков. — Когда человек нужен — ему лучше.

Эйден молчал.

— Ты не согласен, — сказал Волков. Констатация, не вопрос.

— Нет.

— Но это не твоё решение.

— Я знаю.

Тишина. Волков смотрел на него долго.

— Харт. — Голос стал чуть другим — не холоднее, просто точнее. — Я тебя уважаю. За то, что ты делаешь на точке. За аптеку, за маршрут. Но ты должен понять одну вещь. — Он сложил руки на столе. — Здесь каждый человек — ресурс. Это не жестокость. Это условие выживания. Когда ты принял Марину — ты принял медсестру. Артём шёл в комплекте. Медсестра отрабатывает себя и ребёнка — это нормально. Ребёнок должен тоже.

Эйден смотрел на него.

— Он человек, — сказал он. — Не ресурс.

— Все здесь люди, — сказал Волков. — И все ресурсы. Одно не отменяет другое. — Пауза. — Ты устал. Иди отдохни. Послезавтра дежурство.

Эйден встал. Пошёл к двери.

— Эйден.

Обернулся.

— Ты хороший, — сказал Волков. — Именно поэтому я хочу, чтобы ты понял. Не принял на веру — понял. Это займёт время.

Эйден вышел. В коридоре он остановился. Стоял у стены минуты три.

Волков сказал: ресурс. Не впервые. На первом разговоре — списки, критерии. На мониторах — математика. Теперь Артём. Каждый раз логично. Каждый раз правильно по своей логике. Каждый раз — человек за дверью, человек на экране, мальчик, который год не разговаривает — становится единицей в расчёте.

Эйден стоял и думал: может, Волков прав. Может, он сам слишком мягкий. Может, снаружи он видел хуже — видел, как люди умирают без всякой системы, просто так. Здесь хотя бы система. Хотя бы порядок. Он думал об этом честно. Давал себе время согласиться.

Не смог.

Нашёл Артёма в жилом коридоре. Мальчик сидел на полу у стены — просто сидел, колени к груди, рюкзак рядом. Смотрел в пол. Эйден подошёл, сел рядом. Тоже на пол, у той же стены. Молчали минуты две.

— Мать говорила тебе? — спросил Эйден. Про работу.

Артём не ответил.

— Я не заставляю, — сказал Эйден. — Просто спрашиваю.

Молчание.

— Рюкзак носишь всё время, — сказал Эйден. — Что там?

Артём посмотрел на него. Первый раз за разговор — посмотрел прямо.

— Вещи, — сказал он.

— Понятно.

Они сидели ещё.

— Тебя сюда не хотели брать сначала, — сказал Эйден. — Я настоял. Ты знаешь?

Артём смотрел на него.

— Не потому что мать попросила. Потому что ты нёс рюкзак сам. — Эйден смотрел в стену напротив. — Это важно — нести самому.

Артём молчал. Но рюкзак чуть придвинул к себе — машинально.

— Работать тебя заставят, — сказал Эйден. — Это здесь так устроено. Но ты делай как сам считаешь нужным. Рюкзак держи при себе.

Он встал. Артём смотрел на него снизу вверх.

— Вы уйдёте? — спросил он тихо.

Эйден посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь?

— Видно, — сказал Артём.

Эйден помолчал.

— Да, — сказал он. — Уйду.

— Один?

— Посмотрим.

Артём кивнул. Отвернулся обратно к полу.

Эйден пошёл по коридору. Рэй ждал в комнате. Лежал, но не спал — смотрел в потолок.

— Как Волков? — спросил он.

— Хочет поставить Артёма на работу. Марина уже согласилась.

Рэй закрыл глаза.

— Двенадцать лет.

— Двенадцать.

— Логично по-волковски.

— Да.

Рэй лежал.

— Ты решил, — сказал он. Не вопрос.

— Решил.

— Когда?

— Завтра утром.

Рэй открыл глаза. Смотрел в потолок.

— Я думал об этом весь день, — сказал он. — Пока тебя не было.

— И?

— Я ещё думаю. — Рэй помолчал. — Дай до утра.

— До утра.

Ночью Эйден лежал и слушал бункер. Вентиляция. Гул генератора — тот самый, которого уже почти не замечаешь. Чьи-то шаги в коридоре — ровные, патрульные. За стеной кто-то кашлянул. Живой звук. Сто двадцать один человек.

Он думал про Артёма, который спросил: вы уйдёте — и сам ответил: видно. Мальчик, который год не разговаривал, увидел то, что взрослые не говорили вслух. Думал про Волкова, который сказал: ты хороший, именно поэтому хочу, чтобы понял. Это не угроза и не манипуляция. Волков так думает. Он правда хочет. И в этом проблема — он не злодей. Он человек, который построил систему, которая работает, и убеждён, что иначе нельзя. Может, он прав. Может, снаружи хуже.

Эйден лежал и не спорил с этим. Он просто не мог здесь остаться. Это не аргумент — это факт.

Рэй дышал ровно — спал или делал вид. Эйден закрыл глаза и уснул.

Финал

Два стука. Семь утра.

Эйден уже сидел на краю койки — собранный рюкзак у ног. Встал ночью, собрал тихо, лёг обратно. Не спал больше. Рэй открыл глаза. Увидел рюкзак. Молчал минуту.

— Я иду с тобой, — сказал он.

Эйден посмотрел на него.

— Ты решил.

— Решил. — Рэй сел. — Саша здесь. Она в порядке. Ей не нужно, чтобы я за ней смотрел. Марина есть теперь. — Он смотрел на Эйдена. — А мне здесь нечего делать. Я не Михалыч. Я не Фёдор. Я — снаружи человек.

— Ты два года шёл к ней.

— Знаю. Дошёл. Она живая, работает, нужна людям. — Рэй встал. — Этого достаточно. Я могу уйти.

Эйден смотрел на него.

— Хорошо.

— Дай полчаса — соберусь.

— Есть полчаса.

Пока Рэй собирался, Эйден вышел в коридор. Бункер жил как всегда. Кто-то нёс инструменты к мастерской. Запах завтрака из столовой — каша, хлеб. Кто-то в дальнем конце разговаривал — голоса неразборчивые.

Он прошёл по жилому коридору до конца. До трёх дверей без ручек снаружи. Постоял. Тихо. Пусто. Фёдор вышел давно, нового никого не посадили. Он постоял. Потом пошёл к кабинету Волкова.

Волков был. Сидел, читал бумаги. Поднял голову. Увидел рюкзак. Не удивился.

— Садись, — сказал он.

— Стою. — Эйден остановился у двери. — Я ухожу.

— Из-за Артёма.

— Не только. — Эйден смотрел на него. — Мониторы. Изолятор. Точка встречи. Артём — последнее. Но не одно.

Волков отложил бумаги. Смотрел на Эйдена спокойно.

— Ты думал, что сможешь делать это по-другому, — сказал он. — Взял медсестру с ребёнком. Взял сварщика с гипертонией. Хотел доказать, что список — не закон.

— Хотел посмотреть.

— И что увидел?

— Что можно. — Эйден говорил ровно. — Можно делать по-другому — и система не рухнет. Но система не даёт делать по-другому долго. Она возвращает к своему. Артём — это возврат к своему.

Волков молчал.

— Ты не злодей, — сказал Эйден. — Я это понял. Ты делаешь то, что считаешь правильным. И оно работает. Здесь тепло, есть еда, люди живут. — Пауза. — Я просто не могу быть частью этого. Даже в мягкой версии.

Волков встал. Медленно, без спешки. Подошёл к вентиляционной решётке, стоял к Эйдену спиной.

— Снаружи хуже, — сказал он.

— Знаю.

— Ты это знаешь точно. Ты видел.

— Видел. — Эйден смотрел ему в спину. — Снаружи честнее. Это не то же самое, что лучше.

Волков обернулся.

— Кравцов?

— Со мной.

Волков кивнул. Подошёл к столу, открыл ящик. Достал листок. Протянул.

— Маршрут на выход. Северный тоннель, через него чище.

Эйден взял. Волков достал нож — складной, хороший. Положил на стол.

— Возьми.

— У меня есть.

— Возьми второй. — Волков смотрел на него. — Снаружи лишний нож не бывает.

Эйден взял нож. Убрал в рюкзак. Они смотрели друг на друга.

— Эйден. — Волков говорил ровно. — Ты хороший человек. Ты сделал бы хорошую работу здесь.

— Знаю, — сказал Эйден. — Именно поэтому ухожу.

В коридоре стоял Гриша. Смотрел на рюкзак.

— Уходишь.

— Ухожу.

— Я так думал, — сказал Гриша. — Когда ты начал спрашивать про мониторы.

— Почему сам не ушёл?

Гриша помолчал.

— Потому что кто-то должен, — сказал он. — Лучше я, чем кто-то хуже. — Он смотрел на Эйдена. — Ты так не думаешь.

— Нет.

— Знаю.

Он пошёл по коридору. Не попрощался — просто пошёл.

Михалыч в мастерской был один. Отложил инструмент, когда увидел рюкзак. Встал.

— Уходишь.

— Ухожу.

— Давно ждал. — Михалыч смотрел на него. — Не потому что хотел. Просто видел, что ты не такой. — Помолчал. — Фёдору скажи, что нормальный человек.

— Сам скажи.

— Скажу. Ты тоже скажи.

Эйден кивнул.

— В промзоне трое, — сказал Михалыч. — Один мой сосед. Я к ним ходил — Волков не знает. Нормальные люди. Если встретишь — обиды нет.

— Хорошо.

— Иди.

Саша была в кабинете. Увидела рюкзак и Рэя за спиной Эйдена. Посмотрела на обоих.

— Рэй тоже, — сказала она тихо.

— Тоже, — сказал Рэй.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Хорошо.

— Саша, — сказал Рэй.

— Я знаю, — сказала она. — Я знала, что ты не здешний человек. Просто надеялась.

— Я дошёл, — сказал Рэй. — Ты живая. Ты в порядке. Этого я хотел.

Она смотрела на него.

— Марина хорошая, — сказала она. — Мне не одиноко будет.

— Я знаю.

Они стояли. Эйден смотрел в сторону. Саша подошла к шкафу, достала два пакета.

— Аптечки. — Протянула каждому. — И вот. — Маленький листок. — Медпункт, тридцать километров к югу. Там может быть что-то нужное. Если пройдёте мимо — зайдите.

Эйден взял. Рэй взял.

— Эйден. — Саша смотрела на него. — Если найдёшь нормальное место — дай знать. Как — не знаю. Но дай знать.

— Дам.

Она обняла Рэя — крепко, по-настоящему. Он держал её несколько секунд. Потом она отступила. Эйдену пожала руку — не обняла, пожала, крепко.

— Идите.

У лестницы стоял Фёдор. Эйден не ожидал его здесь. Встали лицом к лицу.

— Уходишь, — сказал Фёдор.

— Ухожу.

Фёдор кивнул. Смотрел на Эйдена.

— Ты говорил Михалычу, чтобы сказал мне — нормальный человек.

— Говорил.

— Я слышал. — Фёдор помолчал. — Ты тоже.

Эйден кивнул. Пошёл дальше. У лестницы он обернулся. Фёдор стоял и смотрел им вслед. Потом кивнул — один раз, медленно. Эйден повернулся и пошёл вниз.

Дежурный у двери был незнакомый. Смотрел на двух человек с рюкзаками.

— Выход?

— Выход.

— Оба?

— Оба.

— Волков разрешил?

— Спроси у Волкова.

Дежурный помолчал. Открыл дверь. Тоннель. Лестница. Решётка. Эйден поднялся первым. Толкнул решётку. Наружу.

Утро. Серое небо, но не холодно — тепло ещё, август или начало сентября. Переулок за складским корпусом. Никого. Эйден достал карту. Сориентировался. Нашёл себя. Повернулся лицом на юг. Рэй вышел следом. Встал рядом.

— На юг? — спросил он.

— На юг. Медпункт.

— Потом?

— Посмотрим.

— Нормальный план.

Эйден убрал карту. Пошёл. Через двести метров остановился. Обернулся. Бункера не видно — переулок, корпус, бетонный забор. Постоял секунду. Пошёл дальше.

Рэй шёл рядом. Они не разговаривали — просто шли. Дорога была пустая, уходила вперёд между домами. Где-то в стороне каркнула птица — одна, хрипло, замолчала.

Эйден шёл и не оглядывался. Рэй шёл рядом.