Дневник воина

Страница 1

На дворе стояло лето 1440 года от Рождества Христова.

Забыл представиться: меня зовут Александр, из простой крестьянской семьи. Было мне тогда тринадцать лет. Отец мой, как и мать, тоже крестьяне, всю жизнь на земле. Летом работы невпроворот — с малых лет к ней и приучен.

Живём мы в небольшой деревушке под Псковом, вёрст за двадцать от каменного детинца, наверное. Соседей у нас немного, несколько дворов всего. В одном из них — она. Анастасия. Настя.

Она на два года старше меня, а для крестьянской девушки — необыкновенно красивая. Такая, что дух захватывает.

Часто мы вместе в поле работаем. То сено косим, то рожь серпами жнём. Руки у меня от работы налились, спина крепкая — для тринадцати лет я, наверное, силён. После трудов мы с Настей подолгу сиживали на завалинке или у ручья. Я в неё влюблён был, как только мальчишка может быть влюблён. И жизни без неё не мыслил.

Мечтали мы много. О том, как вырвемся отсюда, как увидим Псков великий, а может, и Новгород, про который старики рассказывают. Но мечты мечтами, а работа работой. Я старался ей помогать, где мог. Считал, что девушке тяжелее: спина гнётся, пальцы от серпа в кровь стираются.

Когда урожай собирали и скирдовали, мы с Настей возвращались к своим дворам. Матери там уже стряпали, отцы чинили сбрую — зимой тоже работа найдётся.

В тот вечер шли мы по тропинке, и Настя вдруг спросила:

— Неужели мы всю жизнь так и проработаем? Всю жизнь здесь, в этой глуши?

Голос у неё был печальный.

Я, чтобы её развеселить, бойко ответил:

— Конечно нет! Вот погоди, подрасту — уйду в Псков, в дружину встану. А там, глядишь, выслужусь, может, и в воеводы выбьюсь. Землю мне пожалуют, почёт. Я тогда за тобой вернусь и заберу тебя отсюда!

Настя только вздохнула:

— Мечтать-то мы горазды. А сбудется ли? Мы ж крестьяне, Александр. Простые смерды.

— Не такие уж и простые, — ответил я. — Мы люди вольные, землю свою пашем, ничей мы. До нас тут ни боярам, ни князьям дела особого нет. Немцы, вон, западнее воюют, а до Орды нам далеко. Так что не всё худо.

— Может, и прав ты, — улыбнулась она.

— То-то же! Не вешай нос. Давай корзинку твою донесу.

Настя улыбнулась светлее, протянула мне корзину с остатками хлеба и полевыми цветами.

Проводил я её до самого двора. Пожелали друг другу спокойной ночи. Она вдруг обняла меня быстро, по-сестрински, и убежала в избу.

А я стоял, смотрел на закрывшуюся дверь, и сердце колотилось так, будто я не корзину нёс, а мешок с зерном вёрст десять.

Потом пошёл к себе, лёг на лавку и долго ещё смотрел в темноту, слушая, как за стенкой сопят родители и посапывает во сне младшая сестрёнка.

И думал о ней. О Насте.

Страница 2

На улице ещё было темно. Проснулся я от криков и конского ржания — за стенами творилось неладное. Родителей в избе не было, видно, выскочили на шум. Я боялся даже высунуться наружу. Схватил грабли и забился в угол, пытаясь хоть что-то разобрать в этом гаме.

Вдруг среди чужих голосов я различил отца. Кто-то грубо, с матерщиной, чего-то от него требовал. Мать кричала что было сил.

Сжав волю в кулак, я выбежал на улицу с граблями наперевес.

Двор был полон всадников. Сборщики — их было немного, но вооружены все до зубов — уже спешились и сгоняли наших мужиков в кучу. Там стояли и молодые парни, и мужики постарше, все наши, деревенские.

Один из сборщиков, рослый, в хорошем шеломе, наседал на отца:

— Сказано тебе, смерд: идешь в посоху! От сохи по два человека выставить велено. Не перечь!

— Куда ж я пойду? — отец разводил руками. — Мне уж сорок лет, а вы на двадцать пять лет забираете! Я семью свою больше не увижу! Пошто вы нас?

Мать вырывалась от державших её солдат, заливалась слезами. Женщин отделили, не подпускали к мужьям и сыновьям. Там же, среди баб и девок, я увидел Настю. Она плакала и умоляла не трогать её отца.

— Тебя никто не спрашивает! — рявкнул сборщик. — Либо сам идёшь, либо силой потащим! Не мы набираем — князь велит!

— Да что ж ты, бес, делаешь?! Есть в тебе что-то человеческое?!

Сборщик, не дослушав, с размаху ударил отца кулаком. Отец рухнул наземь, и острый меч упёрся ему в горло.

— Молчи, смерд! Не ты первый, не ты последний. Служить — так всем миром.

Я стоял позади этого верзилы. Не думая ни секунды, изо всех сил огрел его граблями по затылку.

Шелом я, конечно, не пробил, но удар вышел знатный — сборщик покачнулся, едва не упал, выронил меч. Среди его товарищей грохнул смех:

— Всеволод, ты наш грозный воин! От мальца граблями огребли! А ещё с мечом ходишь!

Всеволод побагровел от злости, убрал меч в ножны, развернулся и с ходу влепил мне затрещину. Я отлетел в пыль, в глазах потемнело. Он подскочил, схватил за волосы, притянул к своему лицу и прошипел:

— Сдохнуть хочешь, щенок?! Отвечай, ну!

Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Тогда он пнул меня ногой в бок.

— Забираем этого! — указал на меня Всеволод. — Коли отец старый, пусть сын за соху отдувается.

Меня, как куль, швырнули в телегу, куда уже грузили других мужиков. Женщин так и не подпустили попрощаться. Я видел сквозь слёзы, как мать рвётся к нам, как Настя закрывает лицо руками, как родные люди становятся всё меньше и меньше, пока повозка не выехала за околицу.

Раньше я мечтал о подвигах и славной жизни. Теперь я мечтал только об одном — снова увидеть их.

Страница 3

Очнулся я от тряски. Телега, в которую меня бросили вместе с другими мужиками, тащилась по ухабистой дороге. Вокруг — лес, пыль, чужие спины. Никто не разговаривал. Каждый думал о своём: о доме, о бабах, что остались без кормильцев, о детях, которых, может, больше не увидят.

Я думал о Насте.

Как она стояла там, среди баб, зажимая рот руками. Как смотрела на меня, пока телега не скрылась за поворотом.

Сколько мы ехали — не помню. Время словно остановилось. Помню только, что под вечер нас вкатили в ворота какого-то стана. Город? Лагерь? Я не разбирал. В нос ударила такая вонь, что меня едва не вывернуло.

Пахло конским навозом, дымом, прелой соломой и... чем-то сладковатым, тошнотворным. Я потом понял — так пахнут раненые, а может, и мёртвые, если долго лежат без призора.

Город казался грязным, словно гнил изнутри. Всюду костры, вокруг них сидели ободранные, усталые люди в кольчугах и без. Где-то лязгал металл — кузницы работали даже в сумерках. Лошади ржали, переругивались мужики, кто-то стонал в стороне, под навесом.

«И сюда я мечтал приехать?» — подумал я. — «Это не слава. Это помойка».

Нас выгрузили, как дрова. Кто-то сразу упал на землю — ноги не держали. Кто-то начал озираться, искать знакомых. А я стоял и смотрел на этот ад, не веря своим глазам.

— Эй, ты! — окликнули меня.

Я обернулся. Ко мне подходил Всеволод — тот самый, что ударил отца, что пнул меня, что приказывал меня забрать. Сейчас он выглядел усталым, но мерзкая усмешка всё ещё кривила его губы.

— Пошли за мной, — бросил он.

— Куда? — спросил я, не двигаясь с места. — Я ничего не понимаю. Меня взяли не в военный лагерь?

— В него, — кивнул Всеволод. — Но эти, — он махнул рукой на остальных мужиков, которых уже строили в какую-то колонну, — будут обучаться по-другому. Не как ты.

— А в чём отличие?

Он остановился, повернулся ко мне и ухмыльнулся во весь рот:

— Видишь ли... ты будешь воевать в первых рядах. В авангарде, как у нас говорят. Считай, что тебе повезло. Элита. Каждый мальчишка об этом мечтает, верно?

У меня похолодело внутри. Что-то в его голосе было не так.

— Там будут обучать лучше? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Лучше-лучше, — кивнул Всеволод. — Прими мои поздравления.

И тут во мне что-то оборвалось. Вся боль, вся злость, весь ужас этого дня выплеснулись наружу. Я шагнул к нему и, глядя прямо в глаза, процедил сквозь зубы:

— Не думай, что ты делаешь мне одолжение. Я научусь владеть мечом и убью тебя. Ты пожалеешь, что сунул свой длинный нос куда не стоило.

Всеволод замер. Улыбка сползла с его лица. Он смотрел на меня так, будто увидел перед собой не мальчишку, а взбесившегося пса. А потом — быстрее, чем я успел моргнуть — он схватил меня за шкирку, прижал спиной к стене ближайшего сарая и приставил к горлу кинжал.

Лезвие было холодным. Острым. Я чувствовал его кожей.

— Ты что, идиот? — прошипел Всеволод мне в лицо. — Я не делаю тебе одолжение. Я отправляю тебя на смерть. В первых рядах выживает один из десяти. Если повезёт. А тебе, щенок, не повезёт. Ты понял?

Я молчал, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

— И ещё, — добавил он тихо, почти ласково. — Насчёт твоего возраста я знаю. Ты младше четырнадцати? Конечно младше. Кому скажешь — убью тебя. А потом каждого в твоей деревне. Мамку твою, сестрёнку, и ту девку, на которую ты пялился. Всех. Понял?

Я кивнул, насколько позволяло лезвие.

— Вот и умница. — Он убрал кинжал, отступил на шаг и снова ухмыльнулся. — Не будь глупым. Тебе не гарантировано выживание даже в лагере. Тренировки тут злые. А если до битвы с немцами дойдёт — уж тем более. Так что иди, пока я добрый.

— Я могу идти? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Иди. — Всеволод махнул рукой в сторону шатров. — К сотнику ступай. Скажешь, от меня. Он знает.

Я пошёл, стараясь не оглядываться. Ноги дрожали, но я сжимал кулаки и заставлял себя идти прямо.

Лагерь жил своей жизнью. Вокруг сновали люди — кто с охапкой дров, кто с ведром воды, кто тащил на плече мешок с овсом для лошадей. У костров сидели ратники, чинили порванные кольчуги, точили мечи, перевязывали раны. Кто-то смеялся, кто-то матерился, кто-то просто сидел и смотрел в огонь пустыми глазами.

Я брел между шатрами, пока не наткнулся на поляну, где шло обучение.

Там, на утоптанной до каменной твёрдости земле, десятка два парней и мужиков махали деревянными мечами. Кричали, потели, падали, вставали и снова махали. Десятник, здоровенный детина с перебитым носом, орал так, что уши закладывало:

— Выше щит! Ноги шире! Ты не бабу обнимаешь, ты воевать пришёл! Живее, живее!

Я засмотрелся, и тут меня окликнули:

— Эй, ты! Новенький? Откуда?

Передо мной стоял мужик в простой рубахе, но с серьёзным лицом и цепкими глазами. Сотник, догадался я.

— От Всеволода, — выдохнул я. — Велел к вам.

Сотник оглядел меня с ног до головы и сплюнул:

— Мал ещё. Сколько лет?

— Четырнадцать, — соврал я, вспомнив угрозу Всеволода. — Почти пятнадцать.

— Ну-ну. — Сотник не поверил, но спорить не стал. — Ладно. Вон, становись к остальным. Сейчас проверим, на что годишься.

Он подвёл меня к куче деревянного оружия, сунул в руки меч и лёгкий щит:

— Держи. Щит — это жизнь. Прикроешься — выживешь. Забудешь — труп. Понял?

Я кивнул, хотя ничего не понял.

— Федька! — рявкнул сотник. — Подь сюда, разомни паренька!

Из толпы вышел весёлый парень лет двадцати, с рыжей бородкой и хитрым прищуром. Он крутил в руке деревянный меч, как игрушку, и улыбался во весь рот.

— О, свежатинка! — обрадовался он. — Давно не разминался с новичками. Ну, давай, малой, покажи, что умеешь.

Я встал в стойку, как учил меня когда-то старый охотник в деревне. Ноги на ширине плеч, меч в правой, щит в левой. Федька оглядел меня и расхохотался:

— Ты что, плуг собрался пахать? Расслабься! Ты не на поле, тут враг не ждать будет, пока ты ноги переставишь!

Вокруг начали собираться зеваки. Кто-то уже ржал, кто-то делал ставки. Я сжал зубы.

— Ну, давай, — сказал Федька. — Ударь меня.

Я бросился.

Целился в голову, вложил всю силу. Но Федька даже не сдвинулся с места — он просто чуть ушёл в сторону, и мой меч просвистел в пустоте. А в следующую секунду я почувствовал страшный удар по затылку.

В глазах потемнело.

Я упал лицом в грязь, не успев даже выставить руки. В ушах звенело, а где-то далеко, словно сквозь воду, доносился гогот:

— Ха! Один удар — и готов! Слабак!

— Федька, ты его не убил случаем?

— Да живой он, живой. Вставай, деревенщина!

Я попытался встать, но ноги не слушались. Грязь забилась в рот, в нос, в глаза. Меня тошнило, голова гудела, как церковный колокол.

— Ну чего разлёгся? — Федька подошёл, протянул руку. — Вставай. Тут не на сеновале. Научишься, если жить хочешь.

Я ухватился за его руку, поднялся на ноги. Мир качался, перед глазами плыло.

— Ничего, — сказал Федька уже без смеха. — Первый удар все так пропускают. Главное — встать. А дальше сам решишь: сдохнуть или научиться.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл.

Вечером меня определили в шатёр, где уже лежало человек десять таких же новобранцев. Воняло потом, сыростью и прелой соломой. Кто-то храпел, кто-то кашлял, кто-то тихо плакал, уткнувшись в рукав.

Рядом со мной оказался паренёк чуть постарше, с такими же испуганными глазами.

— Ты откуда? — спросил он шёпотом.

— Из-под Пскова, — ответил я.

— А я из-под Гдова. Тоже забрали. Отца в посоху, а меня с ним. Сказали, мало мужиков, всех гребут.

Мы помолчали.

— Страшно? — спросил он.

— Страшно, — признался я.

— Ничего, — сказал мужик напротив, ворочаясь на соломе. — Привыкнете. Тут главное — не высовывайся, слушай десятника да спину прикрывай. А не прикроешь — сам виноват.

Я лежал на соломе, смотрел в темноту шатра и думал о доме. О матери, о Насте, о том, как мы сидели на завалинке и мечтали о лучшей жизни. Вот она, лучшая жизнь. В грязи, под храп чужих мужиков, с гудящей головой и пустотой в душе.

Раньше я мечтал о подвигах и славе. Теперь я мечтал только об одном — выжить.

Выжить и вернуться.

А может, и отомстить.

Страница 4

Очнулся я в шатре. Парень, что лежал рядом, казалось, ждал, пока я приду в себя. На вид он был крепок: широкие плечи, высокий рост, статная походка.

— Очнулся? — окликнул меня громкий и напористый голос. Очень уж он был похож на командирский — такой уверенный.

— Очнулся, — ответил я с сомнением, потирая затылок.

Он сел напротив и стал наблюдать за мной. Один лишь взгляд в его глаза — и я почувствовал огромное доверие. Даже объяснить не мог, почему мне захотелось относиться к нему как к другу.

— А вы… кто? — неуверенно промямлил я, пытаясь сидя удержать равновесие. Голова сильно кружилась от любого резкого движения.

— Зовут меня Владимир. В Пскове нахожусь временно: жду отца из похода. А отец мой воевода, оставил меня здесь обучаться навыкам командирства и тактики. Правда, этим бездарям самим бы поучиться — ничего нового я тут так и не узнал. Ну, а ты? Я видел твой бой — очень впечатляющий, особенно замах. Правда, необдуманный. Как ты вообще попал в авангард?

— Ах, это… ну… — мычал я, не зная, что ответить. — Я попросился в элиту! А навыкам меча только начинаю… обучаться, вот.

Мои слова звучали слишком нелепо, поэтому меня не удивило, что Владимир раскусил обман.

— Малец, слушай. Может, ты и найдёшь много дураков в этом месте, но я к ним не отношусь! Авангард — это никакая не элита, а скорее расходный материал. И берут сюда в основном провинившихся либо опытных бойцов. Колись давай, кому дорогу перешёл. Возможно, я смогу тебе помочь, — басистым голосом сказал Владимир. Мне даже как-то не по себе стало, мурашки по телу пробежали.

В горле встал комок. Я растерялся и не смог ничего ответить, лёгкая дрожь накрыла всё тело. Владимир сидел напротив, пронзая взглядом, а я всё так же молчал, не в силах выдавить из себя хотя бы слово.

— Ну… Как знаешь. Хочешь помирать — царство тебе небесное, — разочарованно бросил он и пошёл к выходу из лекарского шатра.

Как я уже говорил ранее, он вызвал у меня необъяснимое огромное доверие.

— Стой! Виноват, стойте! — быстро опомнившись, окликнул я. — Его имя — Всеволод. Это он, он забрал меня от семьи! — очень возбуждённо говорил я. — И ещё от… от девушки, которая очень мне нравится. — уже спокойнее добавил я.

— Я понял, о ком ты говоришь. Не тому человеку ты дорогу перешёл. Так, ладно. Я подумаю, что можно сделать. Думаю, сперва я хочу услышать о той девушке. Расскажи мне о ней.

— Зачем?

— Затем, что когда ты говорил про родителей, был взволнован и кричал почти на весь шатёр, а когда заговорил о ней — успокоился.

Я понял замысел Владимира и, кажется, не ошибся. Он действительно был хороший человек и думал, как мне помочь. Владимир был встревожен, узнав о Всеволоде, однако пытался скрыть от меня свои переживания.

— Она живёт рядом с моим домом и невероятно красива, — спокойно сказал я, уткнув взгляд вниз, пытаясь представить образ Насти.

— Ну… знаешь ли, красота — она на вкус каждого. Вдруг ты пухленьких любишь или беззубых?

— Что вы! Нет! У неё потрясающие длинные волосы, роскошные глаза цвета неба с длинными ресницами, а ещё у неё прекрасная бархатная кожа, словно у младенца! Когда она на меня смотрит, я немею, будто меня связали цепями двести человек и не дают пошевелиться. Ростом она невысокая и стройная, не пухленькая — я бы носил её на руках всю жизнь! — восторженно говорил я, мечтая о встрече с ней. — А тут этот заявился и забрал меня! Он забрал у меня всё! Мою семью! Девушку моей мечты! Я не умру и расправлюсь с ним! Чего бы мне это ни стоило!

— Оу… Да ты влюблён. Девушка, знать, и правда хороша. Может, мне самому на ней жениться? — подшучивал надо мной Владимир. — Ладно… Шутки шутками, но задам тебе один вопрос. Ты готов держать ответ за каждое своё слово, как и положено мужчине? Действительно ли ты хочешь во что бы то ни стало вернуть своих родных и близких? — уже максимально серьёзно спросил Владимир, пытаясь понять мой характер и мужество.

— Во что бы то ни стало, да, именно так! — решительно ответил я, сжимая руку в кулак.

— Хорошо! Сегодня ты отдыхаешь, а с завтрашнего дня мы начинаем упорные тренировки владения мечом. Хоть раз не выполнишь то, что я от тебя требую, — мы прощаемся. Будешь ныть — мы прощаемся. Первая твоя цель — выжить. Вряд ли твои близкие обрадуются трупу. Всеволода не достать ни тебе, ни мне. Сначала ты станешь воином! А что делать потом — время покажет! — сказал Владимир и, даже не дожидаясь моего ответа, покинул шатёр.

Я ждал завтрашнего дня с нетерпением. Владимир осчастливил меня, подарив надежду.

Страница 5

Утром, едва раскрыв глаза, я вскочил и начал взглядом искать Владимира, но его нигде не было. Надел своё снаряжение и пошёл на приём пищи. Кормили здесь, к слову, так себе — даже для меня, крестьянина. После еды по расписанию были групповые тренировки. Нас уже построили и повели, но по пути старший группы вдруг взял меня за плечо и отвёл в сторону.

Мы пришли на небольшую поляну, утоптанную до земли. Посередине стоял Владимир в тренировочном снаряжении, с деревянным мечом в руке. Второй меч валялся у его ног. Вид у него был серьёзный, даже суровый.

— Бери меч! — скомандовал он, кивнув на лежащее оружие.

Я рванулся вперёд, но едва протянул руку, как Владимир своим мечом хлестнул меня по пальцам.

— Ай! Больно! — вскрикнул я, отдёргивая руку.

— Ха-ха! Если ты даже меч поднять не можешь, как собираешься в бою выживать? Больно? Сходи, пожалуйся маме. Извини, забыл: ты же не можешь вернуться!

Внутри у меня всё закипело. «Сейчас ты поплатишься за свои слова», — подумал я. Рванулся снова, схватил меч, едва удержав равновесие, и с ходу рубанул сверху, вложив всю злость.

Владимир легко отбил мой удар вправо, мгновенно ответил резким ударом сверху по моему мечу, выбив его из рук, и с разворота врезал мне по спине плашмя.

Удар был такой силы, что я рухнул лицом в грязь и минут пять пролежал, держась за спину и пытаясь вдохнуть. Владимир молча стоял рядом и наблюдал.

Наконец я поднялся, потирая ушибленное место.

— Что дальше? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Не передумал? Как видишь, это больно.

— Помню, батя в детстве меня веткой по заднице лупил — вот это было больно. А это так, массаж.

Владимир громко расхохотался:

— Ха-ха-ха! Малец, а ты молодец! Ну бери меч, продолжим.

На этот раз я взял оружие без подвоха и встал, ожидая указаний.

— Встань в стойку.

Я поставил ноги на ширине плеч, взял меч двумя руками на уровне пояса, остриём вперёд. Именно так я представлял себе правильную стойку.

Владимир тут же показал, как я ошибался. Быстрым движением он ткнул меня мечом в живот. Я согнулся, хватая ртом воздух, а он завёл свой меч мне за ногу, дёрнул — и я полетел на землю, затылком встретившись с твёрдой почвой. Напоследок он ещё и по груди приложил плашмя.

— В такую стойку только самоубийца встанет! — прогремел его бас, пока я пытался прийти в себя. — Всё туловище открыто! А ноги зачем растопырил?! По яйцам захотел получить? И меч двумя руками не держат! Он одноручный! Вторая рука нужна, чтобы щит держать или контратаковать! Долго ещё валяться будешь?

— Встаю! — крикнул я, поднимаясь и сжимая меч.

— Запоминай! Фехтовальщик стоит полубоком, остриё меча всегда смотрит на врага. В защитной стойке меч держишь вертикально, чтобы парировать удар и сразу ответить. Понял? Пробуем ещё раз!

Я встал, как он велел.

— Хорошо. Теперь защищайся.

Владимир начал наносить удары — не слишком быстрые, чтобы я успевал реагировать. То сверху, то сбоку, то укол. Сначала я справлялся легко, но он постепенно ускорялся. Некоторые удары всё же достигали цели, другие я с трудом отбивал. Когда тренировка закончилась, я взмок и едва дышал, но чувствовал, что сдвинулся с места.

— На сегодня хватит, — сказал Владимир. — Упражняться будем каждый день, пока не добьёшься хоть каких-то успехов. Пока один раз в день, после завтрака и до обеда. А там посмотрим.

Он развернулся и пошёл прочь, но на ходу бросил:

— И не забудь здесь всё убрать.

Я оглянулся: мечи валяются, земля взрыта. Ну хоть что-то, а не просто уйти.

Несмотря на синяки, которые уже наливались по всему телу, тренировка мне понравилась. Впервые за долгое время я чувствовал, что двигаюсь к цели. И с нетерпением ждал завтрашнего утра.

Страница 6

Неделя тренировок с Владимиром пролетела как один день. Точнее, как один бесконечный день, полный боли, пота и синяков. Каждое утро начиналось одинаково: завтрак, потом поляна, деревянный меч в руке и Владимир напротив.

— Щит выше! Ноги гнишь! Ты не на базаре, тебя сейчас убьют!

Он не щадил меня. Ни разу. После каждой тренировки я едва доползал до шатра, падал на солому и засыпал мгновенно. А наутро просыпался с мыслью: «Ещё один день. Я стал чуть сильнее».

Синяки действительно не сходили. Но мне это нравилось. Каждый синяк был доказательством того, что я учусь.

Вот только в лагере меня не любили.

Все, кто был здесь, — а их набралось несколько десятков, — ходили на общие тренировки. Там десятники гоняли толпу, учили строиться, бить копьём, держать строй. А я каждый день уходил в сторону, к Владимиру. И это бесило многих.

Особенно — детей из богатых семей. Их тут было четверо или пятеро, сыновья бояр и купцов. Они держались вместе, громко разговаривали, носили хорошую одежду и смотрели на таких, как я, свысока. Для них я был смердом, который вдруг получил то, чего они не заслужили, — личного наставника.

На обедах я всегда садился в стороне. Никто не подходил, и я был рад этому. Мне не нужны были ни друзья, ни враги. Только цель.

Но однажды ко мне подсели.

— Привет!

Я поднял голову. Рядом плюхнулся пухлый паренёк, которого я раньше почти не замечал. Круглое лицо, курносый нос, глаза быстрые и любопытные.

— Слышал, ты с Владимиром занимаешься? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Классно! Меня, кстати, Алёшей зовут. А ты Александр, да? Я знаю, слышал.

Я молча жевал хлеб.

— Это же здорово, что Владимир тебя тренирует, — продолжал он, не смущаясь моего молчания. — Он вообще из важных. Сын воеводы. В боях был, его тут все уважают. А некоторые и боятся. Так что ты под защитой, можно сказать.

— Защитой? — переспросил я, наконец отвлекаясь от еды.

— Ну да. Пока ты с ним, никто тебя не тронет. — Алёша понизил голос и оглянулся. — А то тут некоторые… — Он кивнул в сторону стола, где сидели богатенькие. — Они к слабым цепляются. А ты вон какой тощий. Я подумал… ну, предупредить.

Я посмотрел на него. Он явно хотел подружиться. Искал защиты? Или просто был добрым дураком? Мне было всё равно.

— Слушай, — сказал я, отодвигая миску. — Не знаю, зачем ты мне это рассказываешь. Мне не нужна ничья защита. У меня свои цели, и плевать я хотел на всех, кто здесь есть. Думаю, нам больше не о чем говорить.

Я встал и пошёл на тренировку. Но краем глаза заметил, как обиженно вытянулось его лицо. На секунду кольнуло что-то в груди. Совесть? Я отогнал это чувство. У меня нет времени на жалость.

На тренировке я сразу спросил Владимира:

— Сегодня опять оборона?

— Нет, — ответил он, убирая меч. — Сегодня выходной. Мне нужно отлучиться по делам.

— В смысле? — я даже опешил. — А я?

— Отдыхай, — пожал плечами Владимир. — С кем-нибудь познакомься. Потренируйся сам. Я вернусь к вечеру.

И ушёл. Я остался один на поляне с деревянным мечом в руке.

Самому заниматься было скучно. Помахал немного, покрутил меч, как учил Владимир, но без него это было не то. Решил прогуляться по лагерю, разведать, где что находится. Меч взял с собой — на всякий случай.

Лагерь жил своей жизнью. У костров сидели ратники, чинили снаряжение, переругивались. Где-то звенела наковальня — кузнецы работали без отдыха. Лошади ржали в загоне. Воняло конским навозом, дымом и ещё чем-то кислым.

Я бродил между шатрами, пока не услышал смех.

Звук доносился из-за старых повозок. Я сунулся туда и увидел Алёшу. Он стоял, прижатый спиной к колесу, а перед ним — двое. Те самые, из богатых. Одного я запомнил — высокий, с наглой рожей, его вроде Данилой звали. Второй, пониже, тупо ухмылялся, переминаясь с ноги на ногу.

У Алёши во рту был кляп — какая-то тряпка, замотанная верёвкой. Он мычал, пытался вырваться, но двое держали его за руки.

— Что, хрюшка, захрюкать хочешь? — ржал Данила. — Ну давай, похрюкай нам!

Он ткнул Алёшу в живот. Тот согнулся, захрипел.

Я замер. Не знал, что делать.

Данила поднял голову и заметил меня.

— А ты чего уставился?! — крикнул он. — На месте хрюшки оказаться хочешь?

Я молчал. Алёша сквозь слёзы смотрел на меня. В его взгляде была мольба.

— Не хочу, — ответил я тихо. — Я просто мимо шёл.

И пошёл дальше.

Сзади раздался смех, потом звуки ударов, приглушённые стоны. Я шёл, сжимая меч так, что побелели костяшки. Внутри всё кипело. Но я ничего не мог сделать. Их двое. А я только защиту учил. И потом — какое мне дело до этого Алёши? Я его даже не знаю.

Я шёл и слушал, как за спиной бьют человека. И не обернулся.

Весь день меня мутило. Я пытался заниматься, но меч валился из рук. Пытался есть — кусок в горло не лез. В голове стояли глаза Алёши. Как он смотрел на меня. Как ждал помощи.

На ужин я пришёл поздно. Народу было немного. Я взял миску с кашей и сел в углу. И тут рядом плюхнулся Алёша.

Лицо у него было опухшее, под глазом синяк, губа разбита. Но смотрел он не больно, а зло.

— Почему? — спросил он тихо.

Я молчал.

— Почему ты не помог? — голос его дрогнул. — Я же к тебе по-хорошему. Предупредить хотел. А ты… ты просто ушёл!

— А должен был? — буркнул я, не глядя на него.

— Тебе никто не помогал? — вдруг спросил он. — Никогда? Ты всегда сам?

Я поднял голову. Встретился с ним взглядом.

— Я думал, ты не такой, как они, — сказал Алёша. — Думал, ты лучше. Раз с Владимиром занимаешься. Раз тебя Всеволод забрал — про тебя уже говорят, знаешь? Все знают, что ты на сборщика с граблями попёр. Думал, ты смелый. А ты…

— А я что? — рявкнул я, вскакивая. — Я тебе не нянька! Проваливай!

Я крикнул громко. Слишком громко. На нас обернулись. В том числе те двое — Данила и Олег. Они сидели за своим столом и ухмылялись.

Алёша встал, посмотрел на меня с такой обидой, что у меня внутри всё перевернулось. Но я не сказал ни слова. Он ушёл.

А я остался. И чувствовал себя последней сволочью.

После ужина я побрёл в свой шатёр. Темнота уже сгустилась, между шатрами горели редкие костры, но мой путь лежал через тёмный проход между старыми повозками. И там меня ждали.

— Стоять.

Я остановился. Из темноты вышли двое — Данила и Олег.

— Слышали мы, как ты с хрюшкой разговаривал, — осклабился Данила. — Значит, братаешься с ним?

— Ни с кем я не братаюсь, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А чего за одним столом сидите? Выясняете отношения?

— Сказал ему, скажу и вам. Плевать мне на всех. И на него, и на вас.

Данила переглянулся с Олегом. Олег тупо захихикал.

— Слышал, Олег? Ему на нас плевать. А мы, между прочим, твои командиры. — Данила шагнул ближе. — Мы здесь главные. А ты — смерд, которого даже в посоху по ошибке взяли. Так что на колени, и, может, мы тебя сегодня бить не будем.

Я сжал меч. Тот самый, деревянный, тренировочный. Другого у меня не было.

— На колени, я сказал! — рявкнул Данила.

Олег вытащил из-за пояса палку — потолще моей, увесистую.

Я стоял и лихорадочно соображал. Если встану на колени — они меня всё равно изобьют. И унизят. Если нет — изобьют тоже, но хоть не унизят. А может, получится отбиться?

Владимир учил меня защищаться. Но двое против одного, да ещё с палками…

Я сделал шаг назад, прижимаясь спиной к повозке.

— Трусишь? — усмехнулся Данила. — Правильно. Бойся.

Они шагнули ко мне.

Страница 7

— Вы мне не командиры. Вы только учитесь командовать, и неизвестно ещё, где. Небось сами не хотите в авангард идти, а я слышал: командиры в бою первыми идут.

Я говорил, а сам пятился назад, стараясь, чтобы голос не дрожал. Рука сама собой легла на рукоять меча. Деревянного, тренировочного — другого у меня не было.

— Это не меняет сути! — заорал Данила, и слюна брызнула изо рта. — Мы выше чином и выше сословием! Последний раз повторяю: на колени!

— Что ж, тогда мне стоит обсудить это с тем, кому я действительно подчиняюсь. Я расскажу Владимиру про этот разговор. И если он подтвердит ваши слова… что ж, в следующий раз вы добьётесь послушания.

Я сделал ещё шаг назад. Ещё один. Между нами уже было шагов пять, и я лихорадочно соображал, куда бежать, если они бросятся.

— Давай уже начистим морду этому холопу! — взвизгнул Олег и замахнулся дубиной.

Я выхватил меч. Сердце колотилось где-то в горле. Олег был здоровенный, дубина у него тяжёлая — если достанет, мало не покажется.

— Ты что творишь?! — Данила осадил товарища. — С мечом на нас вздумал? Уверяю тебя, это не останется без внимания. Пошли, Олежа, ему и так воздастся.

Они развернулись и пошли прочь. Олег, бросив на меня злобный взгляд, поплёлся за старшим.

Я выдохнул. Меня трясло.

Но легче не стало. Я нажил себе врагов. Двух сразу. А я ведь меньше всего хотел конфликтов. Мне надо выжить, научиться, вернуться домой. А теперь эти двое будут за мной охотиться.

Может, попробовать сгладить? Извиниться? Объяснить, что я не со зла?

Глупая мысль. Но я так устал от этого страха, от этого постоянного напряжения, что решил — будь что будет. Догнать и поговорить.

Я побежал в темноту, туда, где скрылись их спины.

Минуты через три я нагнал их в тёмном проулке между шатрами. И замер.

Они уже нашли новую жертву. Как всегда, это был Алёша.

Он стоял на коленях, прижатый спиной к мокрому шатру. Лицо у него было всё в крови, один глаз заплыл так, что не открыть. Одежда изорвана, висела клочьями. Он дрожал.

— Слушайте! — крикнул я, подбегая. — Я не хочу вражды! Моя выходка — от испуга. Прошу прощения.

Данила медленно повернулся. Его лицо расплылось в мерзкой ухмылке.

— Прощения? Хорошо. Проси на коленях.

Я сглотнул. Колени будто сами подогнулись, но я заставил себя стоять прямо.

— Я попросил прощения, — сказал я тихо. — А не унижения.

— Ладно, — неожиданно легко согласился Данила. — Хочешь мира? Будет тебе мир.

— Правда?! — вырвалось у меня. Я даже шагнул вперёд от радости.

— Не спеши. — Данила пнул Алёшу ногой, и тот кулем покатился по земле, остановившись у моих ног. — Хочешь мира — докажи, что ты с нами. Избей его. Он нам враг.

Я посмотрел вниз. Алёша лежал, скорчившись, и даже не пытался встать. Только смотрел на меня одним уцелевшим глазом. В этом взгляде было столько боли и страха, что у меня внутри всё перевернулось.

— Чего тянешь? — наседал Данила. — Не твои ли слова были, что тебе на него плевать? Докажи — и можешь считать нас друзьями. А не докажешь — сам знаешь, кто ты для нас.

— Прошу… — прошептал Алёша. — Не надо…

Я медленно вытащил меч. Деревянный, лёгкий, но если ударить со всей силы — можно и кость сломать. Алёша зажмурился.

Данила с Олегом ждали. Ухмылялись.

Я смотрел на Алёшу. Вспомнил, как он подошёл ко мне в первый раз. Как хотел подружиться. Как предупреждал про этих двоих. Как смотрел на меня, когда я прошёл мимо, пока его избивали.

А ведь я прошёл. Я тогда не помог.

И сейчас у меня есть выбор. Снова пройти мимо — и стать одним из них. Или…

Я опустил меч.

— Да пошли вы к чёрту! — крикнул я, и голос мой сорвался на хрип. — Издеваться над беззащитным — это вы умеете. Ничтожества!

Олег взревел и бросился на меня раньше, чем Данила успел его остановить. Дубина со свистом рассекла воздух.

Я даже не думал. Тело сработало само — как на тренировках с Владимиром. Шаг в сторону, уход с линии удара, и дубина просвистела в пустоте. А я уже разворачивался, вкладывая в удар всю злость, весь страх, всю ненависть, что копилась во мне с того

самого дня, как меня забрали из дома.

Меч встретился с затылком Олега с глухим звуком, от которого у меня самого заныли зубы.

Что-то хрустнуло. Не кость — мой меч. Деревянное лезвие треснуло и развалилось, в руке осталась только рукоять с острым обломком. Но Олег уже падал лицом в грязь и не шевелился.

Я перешагнул через него и рванул к Даниле.

Он не успел даже закричать. Я схватил его за волосы, дёрнул вниз и трижды — раз, два, три! — ударил рукоятью по лицу. Что-то хрустнуло — нос. Брызнула тёплая кровь мне на руку. Данила взвизгнул, вырвался и, зажимая лицо, побежал в темноту.

Олег остался лежать.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. Она дрожала. Весь я дрожал. Во рту было горько, в ушах стучала кровь.

Потом подошёл к Алёше. Он всё ещё лежал, скорчившись, закрыв голову руками.

— Живой? — спросил я. Голос хрипел, будто я час кричал.

Алёша осторожно убрал руки, посмотрел на меня. В его глазах было что-то… благоговение? Страх? Я не разобрал.

— Живой… — просипел он.

Он попытался встать и сразу осел. Ноги не держали.

— Держись за меня, — сказал я, подхватывая его под мышки. — Опирайся.

Алёша был тяжёлый. Мы шли медленно, он спотыкался, чуть не падал, но я держал. Всю дорогу до лекарского шатра я нёс на себе его вес, и только когда сдал с рук на руки лекарю, позволил себе выдохнуть.

— Кто его так? — спросил лекарь, глядя на Алёшино лицо.

— Я, — сказал я. И, поправившись: — Не я. Это другие. Я его принёс.

Лекарь хмыкнул и махнул рукой — иди, мол.

Я вышел в темноту и побрёл к своему шатру. Ноги сами несли. В голове было пусто.

Только когда я лёг на солому и закрыл глаза, меня накрыло.

Я только что избил двоих. Одного — может, сильно. Меч сломал. Кровь… Я видел кровь на своей руке. Чужую кровь.

Меня затрясло. Я зажмурился, но перед глазами всё равно стояло лицо Олега, падающего в грязь. И лицо Данилы, когда я бил его рукоятью. И взгляд Алёши — тот самый, когда он понял, что я не трону его, а вступлюсь.

Я не знал, что теперь будет. Завтра Данила пожалуется отцу. Или сотнику. Или ещё кому-нибудь. Меня могут наказать. Выпороть. Выгнать. А может, и убить.

Но сквозь этот страх, сквозь дрожь и пустоту в голове, пробивалось что-то ещё. Тёплое. Светлое.

Я не прошёл мимо.

В первый раз за всё время — я не прошёл мимо.

Я заснул с этой мыслью. И, кажется, впервые за много дней спал спокойно.

Страница 8

Посреди ночи меня разбудили грубые руки. Стражников было двое — они рванули меня с соломы, нацепили тяжёлые кандалы и поволокли куда-то в темноту. Ноги едва касались земли.

Привели к шатру, где горел яркий свет. Внутри стояли: Данила, Олег, наш сотник и незнакомый дядька в дорогих одеждах — шуба соболья, шапка высокая, пальцы в перстнях.

— Этот? — спросил дядька, кивнув на меня.

— Да, батюшка, это он! — Данила ткнул в меня пальцем, и на лице его застыло торжество.

— И как этот червяк одолел вас двоих? — Дядька — видимо, отец Данилы — глянул на сына с таким презрением, что тот аж съёжился. Потом перевёл взгляд на меня. — Ну, а ты? Место своё забыл, смерд?

— Не я затеял драку, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я только защищался.

Дядька коротко кивнул стражникам. Те мгновенно оказались сзади, и тяжёлый сапог ударил мне под колено. Я рухнул на землю, больно ударившись коленями о мёрзлую грязь.

— Я Панкрат, — процедил он, нависая надо мной. — Отец Данилы. Твоё поведение недопустимо! — Он резко повернулся к сотнику. — Этого щенка необходимо наказать!

Сотник, обычно суровый, сейчас выглядел растерянным. Он переминался с ноги на ногу и явно не знал, как угодить важному гостю.

— Разумеется, Панкрат Семёнович, — закивал он. — А какое наказание вы предлагаете?

Панкрат усмехнулся и посмотрел на меня, как на дохлую мышь.

— Ну... если у него голова слетит с плеч, я буду вполне доволен.

У меня сердце ухнуло в пятки. Я смотрел в землю и видел только грязь, в которую сейчас, может быть, прольётся моя кровь.

— Что? Отрубить голову? За драку? — Сотник даже попятился. — Панкрат Семёнович, драка в военном лагере — дело обычное, особенно для мужиков. Он, безусловно, забылся, поднял руку на вашего сына, но рубить за это голову... не по закону это.

— Закон? — взвился Панкрат. — Я тебе покажу закон! Он простолюдин! Смерд! Поднял руку на моего сына! Какой-то червяк посмел тронуть боярскую кровь!

— Вы безусловно большой человек, — сотник говорил тихо, но твёрдо, — но мы не можем в наше время бессмысленно отнимать жизни. Он часть войска. Если последует нападение, каждая жизнь будет на счету. Вы же знаете, Улу-Мухаммед хан не унимается — набеги, разорения. Если и Псков останется без защитников, нас всех ждёт одна участь. Нельзя нам разбрасываться жизнями.

Я слушал и не верил ушам. Монголы? Я думал, они давно ушли. Выходит, всё ещё воюют?

Панкрат помолчал, сверля сотника взглядом. Тот выдержал, хоть и побледнел.

— Хорошо, — процедил наконец Панкрат. — Убедил. Пусть ему зададут порку плетью. Десять ударов. Это моё последнее слово. На меньшее не соглашусь!

— Слушаюсь, господин, — сотник выдохнул и махнул стражникам: уводите.

Меня поволокли обратно. Всю ночь я не спал — лежал и смотрел в темноту, слушая, как стучит сердце. Десять ударов... Это больно, это страшно, но это не смерть. Я выдержу.

Утром, едва взошло солнце, весь лагерь согнали на площадь. Сотник объявил показательное наказание — чтобы другим неповадно было поднимать руку на вышестоящих.

Меня привязали к столбу. Руки задрали вверх, стянув запястья сыромятным ремнём. Рубаху сорвали, и холодный утренний воздух обжёг спину.

В толпе я увидел Владимира. Он стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было непроницаемо. Рядом — Алёша, бледный, с заплывшим глазом, смотрел на меня с ужасом. А в первом ряду, ухмыляясь, замерли Данила и Олег. У Олега голова была перевязана, но на лице сияло предвкушение.

Палач — здоровый мужик с короткой толстой плетью — встал сбоку.

— Зачитываю приговор! — гаркнул сотник. — За неподчинение и рукоприкладство по отношению к людям высшего сословия — десять ударов плетью!

Первый удар.

Плеть свистнула в воздухе и впилась в спину. Я не сдержал крика. Казалось, по спине полоснули раскалённым железом. Кожа лопнула, брызнуло горячим.

Второй удар — я закусил губу, но слёзы брызнули сами. Третий — мир сузился до боли, до этого чудовищного свиста и удара. Четвёртый, пятый... Я сбился со счёта. В глазах темнело.

В перерывах я слышал, как перешёптывается толпа. Кто-то ахал, кто-то, кажется, смеялся. Но я не видел. Я только чувствовал, как спина превращается в кровавое месиво.

— ...восемь, девять, десять! — отсчитал палач.

Ремни ослабли, и я рухнул лицом в грязь. Лежал и не мог пошевелиться. Каждое движение отдавалось дикой болью в разорванной спине.

Толпа разошлась. Запахло едой — завтрак. А я остался лежать у столба, вжимаясь щекой в холодную землю. Из глаз текли слёзы — от боли, от обиды, от бессильной злости.

Не знаю, сколько я так пролежал. Может, час, может, два. Наконец, нашёл в себе силы подняться. Рубаха присохла к ранам, и когда я натягивал её, чуть не взвыл.

Но я пошёл на тренировку.

Владимир уже стоял на поляне. Меч в руке, лицо каменное. Он даже не взглянул на меня.

Я молча взял деревянный меч и встал в стойку. Спина горела, каждый вдох отдавался болью.

Владимир бросился в атаку без предупреждения.

Удар сверху — я еле подставил меч, и от боли в спине потемнело в глазах. Следующий удар сбоку — пропустил. Меч Владимира врезался мне в бок, и я упал.

— Вставай, — сказал он.

Я встал. Новый удар — снова падение.

— Вставай.

Я поднялся, стиснув зубы. Удар — и я опять в грязи. Владимир методично бил по моим ранам, по свежим рубцам, по всему, что болело. Я не мог ни защититься, ни ответить — боль сковывала движения.

— Вставай.

В какой-то момент во мне что-то перемкнуло. Когда я снова оказался на земле, вместо того чтобы застонать, я взбесился. Злость поднялась изнутри, горячая, слепая. Я вскочил и сам бросился на Владимира, нанося удар за ударом.

Бесполезно. Он парировал всё, а потом его меч снова врезался мне в спину, прямо по ране. Я закричал и упал.

Пытался встать — не смог. Ноги не держали. Я лежал, уткнувшись лицом в траву, и тяжело дышал. Спина горела огнём, в глазах плыло.

Изрядно меня избив, когда я уже не смог стоять на ногах, Владимир всё же нарушил молчание...

Страница 9

— Я тебя учу для того, чтобы ты своих избивал?! — рявкнул Владимир так, что у меня в ушах зазвенело.

Я молчал. Медленно, опираясь на руки, поднялся. Колени дрожали, спина горела огнём, лицо заливала кровь — тёплая, липкая, солёная на вкус.

Владимир не стал ждать. Он снова бросился в атаку. Меч свистел в воздухе, и каждый удар приходился по ранам, по свежим рубцам. Он хотел сломить меня. Хотел, чтобы я сдался, упал и не вставал.

Но я не сдавался.

Я падал снова и снова. Вставал. Падал. Опять вставал. Мир качался, в глазах темнело, но я поднимался — назло ему, назло себе, назло всему.

После очередного удара мой меч вылетел из рук и откатился куда-то в траву. Владимир пнул его в сторону. Я остался безоружным, но всё равно шагнул к нему, сжав кулаки. Глупо, конечно. Но внутри горело что-то, что не позволяло отступить.

Владимир устал от моего упрямства. Он ударил мечом в лицо — плашмя, но силы не пожалел.

Я рухнул на землю и больше не мог подняться. Кровь заливала глаза, во рту было солоно, в ушах шумело, как в бурной реке.

— Хочешь, чтобы я тебе руку сломал? — Голос Владимира доносился будто издалека. — Тогда ты вообще никогда не сможешь держать меч!

— Не я... — прохрипел я, сплёвывая кровь на траву. — Не я начал эту драку...

— Я не об этом спрашиваю! — Владимир навис надо мной, загораживая солнце. — Ты не имел права поднимать руку на «своего»! Я не для того тебя учу!

— А для чего? — выкрикнул я, пытаясь приподняться на локтях. Голос сорвался на хрип. — Ты знаешь, кто мой враг — Всеволод! Он для вас не «свой»?

Владимир вдруг выдохнул. Шумно, тяжело, будто сбрасывая груз. И голос его стал тише:

— Когда мы наедине, можешь обращаться ко мне на «ты». — Он помолчал. — Ты не понял. Я учу тебя не для того, чтобы ты убил Всеволода. А для того, чтобы ты мог противостоять таким, как он. Чтобы ты к семье вернулся!

Я кое-как сел, держась за бок. Каждое движение отдавалось болью, но внутри было хуже — там саднило от его слов.

— Они такие же, — сказал я тихо. — Думают, что им всё дозволено.

— Ах, ты решил им показать, что это не так? — Владимир покачал головой. Взгляд у него был усталый. — Я больше не буду тебя тренировать.

Он развернулся и пошёл прочь.

— Они издевались над мальчишкой! — крикнул я ему в спину. Голос сорвался, но я не мог молчать. — Постоянно били, обзывали, унижали! Он лежал у них в ногах, а они... Я не хотел их избивать, они сами набросились!

Владимир остановился. Замер на мгновение, потом медленно обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ладно, — сказал он после паузы. — В любом случае ты сегодня не в силах продолжать. Пошли.

Он не подал руки. Просто ждал, пока я, шатаясь, поднимусь. И повёл к лекарскому шатру.

У входа сдал меня кому-то внутри и ушёл, даже не попрощавшись.

Я вошёл, рухнул на лавку лицом вниз и провалился в темноту.

Очнулся от того, что кто-то легко касается моей спины. Повернул голову и увидел девушку.

Русые волосы выбивались из-под платка, падали на лоб тонкими прядками. Глаза — серые, с зеленоватым отливом — смотрели сосредоточенно. Нос чуть вздёрнутый, с горбинкой, на щеках россыпь веснушек — не яркая, а так, будто солнце поцеловало и забыло. Губы полноватые, нижняя прикушена от усердия.

Красивая? Не то слово. Но и не писаная красавица — просто такая... живая. Тёплая.

Она водила прохладными пальцами по моей спине, и боль понемногу отступала.

— Очнулся, боец? — спросила она, заметив мой взгляд. В голосе слышалась улыбка.

— Я только коленки поцарапал, всё хорошо, — выдавил я из себя. — А вы что, ангел?

Девушка захихикала, прикрывая рот ладошкой.

— Видимо, хорошо тебя приложили, раз ангелов видишь. Как звать-то тебя, боец?

— Александр.

— Красивое имя. Княжеское.

— Ага, — буркнул я. — Князь я, князь. Просто переоделся в лохмотья, чтобы народ не смущать.

Дуня замерла на секунду, а потом расхохоталась. Звонко, заливисто, запрокинув голову.

— Ой, не могу! — отсмеявшись, вытерла она глаза. — Князь он! В лохмотья переоделся! А чего тогда тебя так отделали, княже? Не признали свои?

— Не признали, — улыбнулся я в лавку. — Говорят, бороды нет, не похож.

Она снова фыркнула, но тут же посерьёзнела:

— Ладно, князь, лежи смирно. Сейчас мазь наложу. Владимир велел тебя долечить, так что не дёргайся.

— А долго мне тут лежать? — спросил я.

— Пока не скажу, что можно вставать. — Голос у неё стал строже. — И без разрешения из шатра не выходить. Так что даже не думай.

— Но у меня там друг... Алёшка. Его те двое, Данила с Олегом, обижают. Если я не приду...

Она вздохнула. Помолчала, продолжая втирать мазь.

— Ладно, — сказала вдруг. — Схожу сама, проведаю твоего Алёшку. Скажу, что ты жив и скоро вернёшься. А ты лежи. И не вздумай вставать, понял?

— Понял. Спасибо, Дуня.

Она закончила с мазью, вытерла руки о тряпицу.

— Поворачивайся теперь, лицо обработаю.

Я перевернулся и сел. Дуня села напротив и принялась смазывать ссадины на моём лице. Теперь я мог разглядеть её как следует. Те же веснушки, тот же вздёрнутый нос. Только глаза сейчас были серьёзные, внимательные.

— Спасибо вам, — сказал я тихо.

— Не за что, — буркнула она, но щёки её чуть порозовели.

Помолчали. Я смотрел на неё и чувствовал, как отступает куда-то боль. Рядом с ней было спокойно.

— А сам-то ты какого роду? — спросила она вдруг. — Боярский сын, поди?

Я усмехнулся. Горько так.

— Крестьянин я, — сказал я. — Из-под Пскова. Вам, наверное, к таким прикасаться противно?

Дуня замерла. Кисть её с тряпицей остановилась. Она медленно подняла на меня глаза, и я увидел, как в них что-то меняется.

— Что ты сказал? — спросила она тихо.

— Я... — начал было я, но она уже вскочила.

— Ты думаешь, если я тут с тобой сижу, раны твои мою, так мне дело есть до того, кто ты по роду? — Голос её дрогнул. — Да мне все равны! И бояре, и смерды, и свои, и чужие! Я людей лечу, а не звания!

— Дуня, я не хотел...

— А не хотел — так и не говори такого больше! — Глаза её заблестели. Она отвернулась, и я увидел, как вздрагивают её плечи.

— Дуня... простите... — прошептал я.

Она не ответила. Выбежала из шатра.

Я остался один. Чувствовал себя последней скотиной. Зачем я это ляпнул? Она же добрая, она помогла, а я...

Провалился в сон.

Страница 10

Проснулся я с тяжёлым сердцем. Обида Дуни не давала покоя — стояла перед глазами, как живая: её взгляд, дрогнувшие губы, то, как она отвернулась и выбежала. Чувствовал я себя последней скотиной. Надо было что-то делать.

С трудом поднялся с лавки — тело ныло, но раны уже не горели огнём. Дунина мазь делала своё дело. Я нашёл её у входа в лекарский шатёр. Она сидела на чурбаке, задумчиво глядя куда-то в темноту, и теребила край платка. Услышав шаги, обернулась — лицо стало настороженным, будто ждала удара.

— Прости, — выпалил я, не дав ей сказать ни слова. Остановился в двух шагах, не решаясь подойти ближе. — Я не хотел тебя обидеть. Совсем не хотел. Ты... ты правда добрая, а я ляпнул, не подумав. Прости, а?

Дуня молчала, глядя куда-то в сторону. У меня внутри всё оборвалось.

— Дуня... — позвал я тихо.

Она вздохнула, потом кивнула на место рядом с собой. Я осторожно присел на край чурбака, боясь сделать лишнее движение.

— Я тоже из крестьянской семьи, — сказала она негромко. — И я никогда, слышишь, никогда не делила людей на сословия. Для меня все равны.

— Я понял, — кивнул я. — Ты не такая, как все. Ты... — я запнулся, подбирая слово, — ты светлая.

Она подняла на меня глаза, и в них что-то дрогнуло.

— Светлая? — переспросила с усмешкой.

— Ну да. — Я чувствовал, что говорю не то, но остановиться не мог. — Когда ты рядом, мне спокойно. Даже когда больно. Даже когда обидно. Ты как... как луч солнца после дождя.

Дуня смотрела на меня удивлённо, и вдруг её губы дрогнули в улыбке. Сначала робко, а потом шире — светло, открыто, и у меня будто камень с души свалился.

— Ты странный, Александр, — сказала она.

— А ты красивая, — вырвалось у меня.

Она замерла, и щёки её вспыхнули румянцем. Я и сам покраснел до корней волос.

— Что? Я... я не то хотел... то есть...

Дуня рассмеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову. Смех у неё был такой тёплый, что я невольно заулыбался в ответ.

— Ой, не могу! — отсмеявшись, она вытерла глаза. — Ты такой забавный, Александр. То "светлая", то "красивая"... Ты всегда такой?

— Какой? — не понял я.

— Искренний. — Она посмотрела на меня внимательно. — Говоришь, что думаешь. Не притворяешься.

Я пожал плечами.

— А зачем притворяться? Я дома всегда так. С отцом, с матерью... с Настей.

— С Настей? — переспросила Дуня, и в глазах её мелькнуло любопытство.

Я смешался.

— Это... это девушка одна. У нас в деревне. — Я отвернулся. — Она... она очень хорошая. Я её...

— Любишь? — тихо спросила Дуня.

Я кивнул, не в силах сказать это вслух.

Дуня помолчала, потом тронула меня за рукав.

— Расскажи о ней.

— Ну... — Я задумался, как описать Настю словами. — Она красивая. Очень. Волосы длинные, русые, глаза синие, как небо. И добрая. Мы с ней с детства вместе росли, в поле работали, мечтали... — Я вздохнул. — А потом меня забрали. И теперь не знаю, увижу ли её когда-нибудь.

— Увидишь, — сказала Дуня твёрдо. — Ты сильный. Я вижу.

Я поднял на неё глаза.

— Правда?

— Правда. — Она улыбнулась. — Только глупый иногда. Но это лечится.

Я рассмеялся — легко, свободно, как давно не смеялся.

— Дуня, а ты? — спросил я. — У тебя есть кто-то?

Она отвела взгляд.

— Было. Давно. В другой жизни. — Помолчала. — Я из крестьянской семьи, нас у родителей трое — я, брат и сестра. Тяжело им было. Я решила сама себя в люди выбить. Пошла к знахарке в ученье, потом сюда попала, к войску. Лечу вот вас, убогих.

— Ты не жалеешь? — спросил я.

— О чём?

— Что ушла? Что дома нет?

Дуня задумалась.

— Скучаю, — призналась она тихо. — Очень. По маме, по отцу, по брату с сестрой. По запаху сена, по утреннему туману, по тому, как коровы мычат на заре. — Она вздохнула. — Но если б я осталась, то ничего бы не изменила. А здесь я нужна. Здесь я могу помогать. И это... это греет.

Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается тепло. Такая хрупкая, а сколько силы. Сколько света.

— Дуня, — сказал я. — Ты — чудо.

Она снова покраснела, но на этот раз не отвела взгляд.

— А ты — дурак, — сказала она, но в голосе её была такая нежность, что у меня сердце зашлось. — Ладно, тебе спать пора. Завтра посмотрю, может, отпущу пораньше.

— Правда? — обрадовался я.

— Правда-правда. А теперь иди, боец. Завтра увидимся.

Я встал, но не уходил.

— Дуня... А можно я вечером опять приду? Ну, просто поговорить?

Она улыбнулась — и от этой улыбки стало светло, будто солнце выглянуло.

— Приходи. Мне тоже... с тобой хорошо.

Я шёл к себе и чувствовал, что внутри что-то изменилось. Что-то тёплое, светлое поселилось там, где раньше была только боль и злость.

Вечером я снова зашёл к Дуне. Мы сидели на том же чурбаке, смотрели на звёзды и говорили. Обо всём. О доме, о мечтах, о страхах. Я рассказал ей про отца, про мать, про то, как мечтал стать воином, а попал в авангард. Она слушала, не перебивая, и в её глазах было столько тепла, что я готов был говорить всю ночь.

— Дуня, — сказал я, когда она уже собралась уходить. — Спасибо тебе.

— За что? — удивилась она.

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и легонько тронула меня за плечо.

— И будь осторожен. Ладно? Обещай.

— Обещаю.

Утром Дуня осмотрела меня, снова намазала раны пахучей мазью и, строго наказав быть осторожнее, отпустила.

— Смотри мне, — погрозила она пальцем. — Чтобы без глупостей.

— Обещаю, — улыбнулся я.

И со всех ног бросился к Владимиру. Тот встретил меня хмурым взглядом, но спорить не стал — тренировка продолжилась. В этот раз он решил оттачивать атакующие и контратакующие приёмы.

Месяц пролетел как один день. Мы занимались каждый день, и постепенно я начал показывать успехи. Иногда мне даже удавалось задеть Владимира — не сильно, но сам факт грел душу.

— Ты быстро осваиваешь технику, — сказал он однажды, вытирая пот со лба. — Но в физическом плане сильно отстаёшь. Это придёт с возрастом, но в реальном бою твой шанс — техника. С завтрашнего дня перейдём на стальные мечи с тупым лезвием.

— Хорошо, — кивнул я, но тут же вспомнил: — Владимир, а что делать с Данилой и Олегом? Они опять нарываются.

— Я могу с ними разобраться, — предложил он.

— Нет. Я сам.

— А после отправишься на плаху или виселицу? — усмехнулся он.

— Ты сам сказал, что ты тут временно. Когда уедешь — что тогда? Я должен научиться сам.

Владимир посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул:

— Тут ты прав. Ладно, разбирайся сам. И знай: я на твоей стороне. И прости меня за тот раз.

— Что было, то было, — махнул я рукой. — Я уже забыл. Спасибо тебе.

Вечер опустился на лагерь быстро, как всегда. Мы с Алёшей возвращались после ужина, обсуждая прошедший день. Алёшка всё ещё побаивался ходить один, так что я провожал его до шатра.

— Спасибо, что провожаешь, — сказал он, когда мы подошли к тёмному проулку между старыми повозками.

— Да не за что, — начал я, и тут из темноты выступили две фигуры.

Данила и Олег.

— Ну здравствуй, смерд, — осклабился Данила. — Давно не виделись.

Я вздохнул. Похоже, этот разговор был неизбежен.

В голове пронеслось: Дуня, Владимир, Настя... Я обещал им вернуться.

Страница 11

Они вышли из темноты с таким видом, будто им только что надел пожаловали — довольно ухмылялись, предвкушая забаву. Алёша испуганно вжался мне в спину, и я спиной чувствовал, как он дрожит.

— Привет! — чуть ли не подпрыгивая от радости, воскликнул Данила. — Рад вас видеть! Ты можешь идти, а хрюшка остаётся!

Я промолчал. Только смотрел ему в глаза. Данила шагнул к Алёше, но я даже не сдвинулся с места, загораживая проход.

— Я что-то непонятное сказал? — Голос его стал жёстче, но я чувствовал за этой грубостью страх. Я видел это в том, как он отводил взгляд, как нервно облизывал губы. Данила боялся меня. И это придавало мне сил.

Он подошёл вплотную, зашипел в ухо, обдавая горячим дыханием:

— Лучше отойди, сам себе хуже делаешь.

Я молчал. Просто стоял и смотрел. В голове стучало: «Не отвечай, просто не отвечай. Ты обещал Дуне. Ты обещал Владимиру. Ты должен вернуться».

Данила перевёл взгляд на мой пустой пояс — меча не было. И я увидел, как страх в его глазах сменяется наглой уверенностью.

— Хочешь, чтобы мы вас обоих здесь положили? — пригрозил он, оглядываясь на Олега.

Я повернул голову к Алёше и тихо сказал:

— Беги.

Тот мгновенно сорвался с места и скрылся в темноте. Я слышал только удаляющийся топот его ног. Данила хотел броситься вдогонку, но я шагнул вперёд, преграждая дорогу. Он аж взвился от злости, лицо перекосило.

— Ну всё, выскочка, ты меня достал!

Кулак врезался мне в скулу. В глазах вспыхнули искры, я пошатнулся, но устоял. Во рту стало солоно. Я не ответил. Только вытер губу и снова посмотрел на него.

Данила замер, выжидая. В его глазах мелькнуло недоумение. Потом он понял, что ответного удара не будет, обрадовался и вошёл во вкус. Посыпались удары — один за другим. В челюсть, в нос, в ухо. Я не кричал. Не закрывался. Не звал на помощь.

Только считал про себя: «Раз. Два. Три. Четыре. Ещё немного. Потерпи. Это не больнее, чем было. Это пройдёт. Главное — не отвечать. Главное — живым остаться».

Данила разошёлся не на шутку. Он дышал тяжело, с хрипом, и с каждым ударом выдыхал ругательства. Очередной удар пришёлся куда-то в челюсть, и он вдруг взвыл — видно, повредил руку о мою голову.

— Чёрт! — зашипел он, тряся кистью. — Чтоб тебя... В следующий раз, когда ты меня остановишь, в моих руках будет палка или дубина. Не советую больше защищать поросят.

Он развернулся и ушёл в темноту. Олег, который всё это время стоял в стороне и тупо наблюдал, потрусил за ним.

Я остался один.

Стоял, покачиваясь, и смотрел им вслед. Потом медленно, очень медленно побрёл в лагерь. Каждый шаг отдавался болью во всём теле, но внутри было странное спокойствие. Я выдержал. Я не сломался.

Алёша ждал меня у первого же костра. Он сидел на корточках, обхватив голову руками, и вздрагивал. Увидел меня — и ахнул. Вскочил, подбежал.

— Сволочи! — выдохнул он, разглядывая моё лицо. — Ты их избил?

— Нет, — ответил я, и голос мой прозвучал глухо из-за разбитых губ.

— Но почему?! Ты же мог! Я видел, как ты с Владимиром тренируешься! Ты бы их обоих...

— А ты как думаешь? — перебил я. — В прошлый раз меня выпороли. В этот раз голову снимут. Или повесят. Им только повод дай.

Алёша замолчал. Опустил глаза.

— Нам теперь всегда это терпеть? — спросил он тихо.

— Нет.

Он вскинул на меня глаза.

— Ты что-то задумал?

— Нет, — покачал я головой и тут же поморщился от боли. — Они здесь не навсегда. Их куда-нибудь отправят — будем надеяться, что скоро. А если нет... — Я помолчал. — Если нет, то буду просто стоять. Каждый раз. Пока им не надоест.

— Но они же тебя убьют!

— Не убьют. Им нужна забава, а не труп. Труп — это уже ответственность.

Алёша смотрел на меня с удивлением и чем-то похожим на восхищение.

— Ты стал другим, — сказал он.

— Каким?

— Старше, что ли. Раньше бы ты в драку полез.

— Раньше я глупый был, — усмехнулся я. — А теперь у меня есть ради чего жить.

Мы помолчали. Где-то в лагере перекликались стражи, трещал костёр, пахло дымом и ночной сыростью.

— Слушай, Алёша, — сказал я, усаживаясь на бревно рядом с костром. — А откуда ты вообще грамоту знаешь? Ты ж вроде не из поповских?

Алёша сел рядом, помялся.

— У нас в деревне дьячок был. Старенький уже. У него книг немного, но он всех, кто хотел, учил. Бесплатно. Говорил: «Грамота — это свет, а светом надо делиться». Я и ходил к нему три зимы подряд. Читать выучился, писать похуже — с бумагой трудно было.

— А чего ты сюда попал? — спросил я. — Тоже забрали?

Он вздохнул.

— Отца забрали. А я с ним увязался. Сказал, что помощником буду. Писарь, мол, пригодится. Ну и взяли. — Он усмехнулся горько. — А какой из меня писарь, если писать почти не на чем и не для кого?

— А книги? — спросил я. — Ты читал какие-нибудь?

— Было дело. — В глазах его зажёгся огонёк. — Псалтырь читал, жития святых. Ещё «Александрию» — про Александра Македонского. Слышал про такого?

— Нет, — признался я.

— О, это великий полководец был! Он весь мир завоевать хотел. Я тебе потом расскажу, если хочешь.

— Хочу, — кивнул я. — И про него, и вообще. Научи меня.

Алёша улыбнулся — впервые за этот вечер светло и открыто.

— Научу. Обещаю.

Мы сидели у костра, смотрели на огонь, и мне вдруг стало спокойно. Боль никуда не делась, но теперь она была не врагом, а напоминанием — я жив. Я выдержал. И завтра будет новый день.

Страница 12

Осень вступила в свои права рано и зло. Холода пробирали до костей, ветер гулял между шатрами, задувал под одежду. Кормили всё хуже — похлёбка жидкая, хлеба в обрез. В лагере то и дело кто-то заболевал, а иные и помирали — тихо, без шума, просто не просыпались по утрам.

Я держался. Тренировки с Владимиром теперь шли дважды в день, и я ещё успевал на групповые занятия. Алёша учил меня грамоте — читать, писать, рассказывал про историю Руси. Книг и летописей здесь было мало, но даже то немногое давалось мне с трудом. Буквы прыгали перед глазами, строки путались, но я упрямо сидел вечерами при тусклом свете лучины и повторял снова и снова.

Данила с Олегом не оставляли нас в покое. Они подкарауливали почти каждый вечер. Им, конечно, хотелось добраться до Алёши, но я каждый раз вставал между ними. Молча, безоружный, просто закрывая собой друга. Они избивали меня снова и снова. Я падал, вставал, снова падал. И каждый раз думал: «Это не больнее, чем в прошлый раз. Я выдержу».

Алёша переживал страшно. Иногда, когда мы сидели у костра после очередной стычки, он смотрел на мои синяки и молчал. А потом тихо говорил:

— Прости меня.

— За что? — удивлялся я.

— За то, что ты из-за меня...

— Я не из-за тебя, — перебивал я. — Я из-за себя. Я так решил.

Он вздыхал и качал головой. А потом мы снова занимались грамотой.

Я не хотел заводить здесь друзей. Но с Алёшей как-то само собой получилось.

В тот день с утра моросило. Холодная противная изморозь пробирала до нитки, и тренировка давалась тяжело. Мы с Владимиром отрабатывали удары, когда к нему подбежал гонец.

— Весточка, — протянул он свиток.

Владимир взял, развернул, начал читать. И вдруг лицо его переменилось. Краска схлынула, руки опустились, свиток выпал в грязь. Он медленно осел на колени, уронил голову.

Я подошёл ближе. Осторожно поднял свиток, развернул. Буквы прыгали перед глазами, но я уже немного умел читать, хоть и по слогам.

«...Отец твой, воевода, бился с татарами и выжил. Но на обратном пути... люди князя московского...»

Дальше я не смог. В глазах потемнело. Я перечитал ещё раз, вдумываясь в каждое слово. Люди князя московского добили его отряд. Всех до одного.

Я опустился рядом с Владимиром на колени. Посмотрел на него. По щекам его катились слёзы, но лицо было каменным.

— Владимир... — тихо позвал я.

Он молчал.

— Ты самый сильный из всех, кого я знаю, — сказал я. — Держись.

Он поднял голову, посмотрел на меня. Глаза его горели такой злобой, что мне стало страшно.

— Я уничтожу их всех, — произнёс он глухо. — Всех.

— Кого?

— Князя московского. Его людей. Всех, кто причастен.

— Владимир, ты сам учил меня не поднимать руку на своих.

Он вскочил, резко, будто пружина.

— Своих?! Оглянись! — Он обвёл рукой лагерь, лес, небо. — Вся Русь раздроблена! Междоусобицы с десятого века! А ты говоришь — «своих»? Нет у нас своих. Есть только чужие, которые ждут момента, чтобы всадить нож в спину.

— Но татары...

— А что татары? — перебил он. — Татары — враг понятный. Они пришли, грабят, уходят. А свои... свои хуже.

Я растерянно молчал. Таким я его ещё не видел.

— Владимир, а ты сам где сейчас? На Новгородской земле. Значит, Новгород твой союзник?

Он усмехнулся горько.

— Союзник? На время.

— Тогда, может, нужно объединить всех и вместе бить татар? — выпалил я. — Чтобы не было этих междоусобиц?

Владимир посмотрел на меня долгим взглядом. Потом покачал головой.

— Ты наивный, малец. За власть тут сын отцу глотку готов перерезать. Их не объединить. Никогда.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль. Я ждал.

— Я пойду к Новгороду, — сказал он наконец. — Предложу им своё войско. Помогу ударить по Москве.

У меня сердце упало.

— Возьми меня с собой! — вырвалось у меня.

Он обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое — впервые за этот разговор.

— Ну уж нет, малец. Твою жизнь я губить не стану. Возвращайся к родителям. Защищай их. Ты неплохо научился, успехи у тебя есть. Продолжай заниматься — станешь хорошим воином.

— Но...

— Нет, — отрезал он. — И не спорь.

Я стоял, сжимая кулаки. В горле стоял ком.

— Когда уходишь? — спросил я.

— Скоро. Дня через два-три. Соберу людей.

Мы помолчали. Холодный ветер шевелил траву, где-то вдали кричали птицы.

— Я приду проститься, — сказал я.

— Приходи. — Он положил руку мне на плечо, сжал. — Ты хороший парень, Александр. Не пропадай.

Он развернулся и ушёл, оставив меня одного под серым осенним небом.

Страница 13

Владимир меня разочаровал. Не тем, что уходил, а тем, как легко меня отодвинул. Его слова — «возвращайся к родителям» — звучали в голове снова и снова, и с каждым разом становилось горше. Будто я для него был лишь случайным учеником, с которым можно поиграть в войну, а когда пришло настоящее дело — забыть.

Всю неделю он занимался сборами. Два-три дня растянулись на семь — нужно было найти людей, припасы, договориться с теми, кто согласился идти с ним. Я его почти не видел, а если и встречал, он смотрел сквозь меня. Словно меня и не было.

Я перестал ходить на наши тренировочные поляны. Без него заниматься не имело смысла. Ходил только на общие занятия, где десятники гоняли нас в строю, и каждый вечер валился с ног. Но внутри всё равно оставалась пустота.

Алёша заметил.

— Ты какой-то сам не свой, — сказал он однажды, когда мы сидели у костра.

— Всё нормально.

— Не ври. Я же вижу. Владимир уходит, да?

Я кивнул.

— И ты из-за этого?

— Не только. — Я помолчал. — Просто… он для меня много значил. А теперь… будто я пустое место.

Алёша вздохнул.

— Может, ему самому тяжело. Потерять отца… это не шутка.

— Знаю. Но всё равно обидно.

После общих тренировок я стал заниматься сам. Не фехтованием — без Владимира это было бессмысленно. Я просто укреплял тело: приседал, отжимался, таскал брёвна, пока руки не начинали дрожать. Чтобы устать так, чтобы не думать. Чтобы засыпать сразу.

Жизнь в лагере тем временем становилась хуже. Как только Владимир перестал обращать на меня внимание, дворянские дети, которые раньше держались поодаль, начали подбираться ближе. Теперь нас с Алёшей задевали не только Данила с Олегом, но и другие.

— Все эти «барины» меня уже достали! — выпалил я как-то вечером, когда мы шли с ужина. Внутри копилась злость, готовая выплеснуться.

— Но это дворяне, — осторожно заметил Алёша.

— А какая разница?

— Бояре — это высшее сословие, а дворяне могут состоять у них на службе. У них разные права.

— Плевать я хотел на все эти сословия!

— На что это ты там плевать хотел?

Мы обернулись. Из темноты, как всегда неожиданно, выступили двое — Данила и Олег. У Олега на поясе висела дубинка, у Данилы — пустые руки, но ухмылка, как всегда, мерзкая.

— Вот чёрт, только вас не хватало! — вырвалось у меня.

Данила опешил. Видимо, не привык, чтобы смерды так с ним разговаривали. А меня понесло. Вся злость, вся обида на Владимира, на лагерь, на свою беспомощность — всё выплеснулось наружу.

Я шагнул к нему вплотную. Смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Хорошо, подчиняюсь вашей воле. Повторяю: плевать я хотел на тебя, на твоих дружков, на твоего папочку. Мне противен весь ваш род! Понял?

Данила побелел. В глазах его метались страх и ярость. Он не знал, что делать — то ли ударить, то ли позвать подмогу.

— Алёша, ты ещё тут? — бросил я, не оборачиваясь.

Тот метнулся в темноту и исчез.

— Как ты смеешь такое говорить?! — заорал Данила, но голос его дрогнул.

— Я говорю это, глядя тебе в глаза, — ответил я спокойно. — А не прячась за папину спину. Ты просто трус.

Это была последняя капля. Данила взревел и бросился на меня.

Я не собирался отвечать. Только защищался — прикрывал голову руками, уворачивался, падал и снова вставал. Но он был вне себя. Кулаки молотили по лицу, по голове, по корпусу. Я упал, попытался подняться — и тут же получил ногой в бок. Снова попытался — новый удар.

— Ничтожество! — орал Данила, нависая надо мной. — Я заберу у тебя всё! Я убью тебя!

Я снова рванулся вверх, и тут в глазах вспыхнуло — он ударил чем-то тяжёлым. Кажется, дубинкой, что была у Олега. Или палкой. Я уже не видел. Только темнота.

Очнулся я не сразу. Голова гудела, как церковный колокол. В глазах всё плыло, передо мной колыхались какие-то размытые пятна. Я не мог понять, где я, кто я, что со мной.

Пытался открыть глаза — веки будто свинцом налиты. Снова провалился в темноту.

Потом были обрывки. Чьи-то руки, осторожно касающиеся лица. Чей-то голос, тихий и тревожный. Знакомый голос. Но кто это — я не мог вспомнить.

В себя я пришёл наконец от запаха. Пахло травами, сушёными кореньями и ещё чем-то знакомым — кажется, так пахло в том шатре, где меня уже лечили. Я разлепил глаза.

Надо мной был знакомый полог. Лекарский шатёр.

— Очнулся?

Я повернул голову — и увидел Дуню. Она сидела рядом на лавке, в руках держала глиняную кружку. Лицо у неё было уставшее, но при виде меня на нём появилась улыбка.

— Как самочувствие? — спросила она.

— Готов к атаке в первом ряду, — прохрипел я и тут же застонал — голова отозвалась резкой болью.

— Значит, на поправку идёшь. — Дуня поставила кружку, упёрла руки в боки. — В этот раз раньше не отпущу. Будешь здесь столько, сколько я скажу. Понял?

— Рад тебя видеть, ангел, — улыбнулся я, стараясь скрыть боль. — Надеюсь, ты не против, если я отлежусь до вечера, а потом пойду?

— Никуда ты не пойдёшь, — отрезала она. — И даже не спорь.

— Хорошо, хорошо, — примирительно поднял я руки. — Только не кричи. Голова и так раскалывается.

Дуня вздохнула, села рядом, и вдруг ласково положила ладонь мне на лоб. Рука у неё была прохладная и мягкая. Я замер.

— Я принесу тебе отвар, — сказала она тихо. — Отдыхай.

Она встала и пошла к столу со склянками. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разливается тепло. Всё болело, но рядом с ней боль отступала.

— Дуня, — окликнул я, когда она уже взяла кружку.

Она обернулась.

— Может... ты просто побудешь рядом? — выпалил я и тут же смутился. Щёки защипало. — То есть... я хотел сказать...

Она смотрела на меня молча, и я не понимал, что в её глазах.

— Извини, — буркнул я, отворачиваясь. — Забудь. Отвар — это хорошо. Я подожду.

Дуня постояла ещё мгновение, потом подошла, села на край лавки. Рядом.

— Я побуду, — сказала она просто. — Отвар потом.

И мы сидели молча. Я закрыл глаза, чувствуя её тепло рядом. В голове всё ещё пульсировала боль, но теперь это было неважно.

Я не понимал, что со мной происходит. Почему её присутствие так действует. Почему хочется, чтобы она не уходила. Раньше я думал только о Насте, а теперь... теперь в сердце поселилось что-то ещё. Что-то тёплое и пугающее одновременно.

— Спи, — тихо сказала Дуня. — Я здесь.

И я уснул.

Страница 14

Когда я вновь пришёл в себя, отвар уже стоял рядом на лавке — глиняная кружка, тёплая ещё. Я выпил залпом, не чувствуя вкуса. И правда, боль стала понемногу отступать, превращаясь в тупое нытьё, с которым можно было жить.

Я сел, огляделся. В шатре никого. Решил встать и прогуляться, но только откинул одеяло и понял: я абсолютно голый. Даже исподнего нет. Одежды не было нигде — ни на лавке, ни на кольях у входа.

Я закутался обратно и стал ждать Дуню. Минуты тянулись бесконечно. Я прислушивался к шагам, к голосам снаружи, но она всё не шла.

Спустя, навскидку, часа два — я уже начал думать, что она забыла про меня, — полог шатра откинулся, и вошла Дуня. В руках у неё была очередная кружка с тем самым отваром.

— Как себя чувствуешь? — спросила она, подходя ближе.

— Младенцем, — усмехнулся я, натягивая одеяло до подбородка. — Таким же голым.

Дуня тихонько захихикала, прикрывая рот ладошкой.

— Может, подскажешь, где моя одежда?

— Подскажу. Она у меня.

— Ну, хорошо хоть не отобрали. Верни мне её.

— Нет.

Я опешил.

— В смысле «нет»?

— Видишь ли, — Дуня присела на край лавки, поставила кружку рядом, — я не хочу, чтобы ты сбежал. А без одежды ты вряд ли на это решишься.

— Я просто хотел прогуляться! Свежим воздухом подышать. Я не люблю одиночество.

— Гулять тебе нельзя, — отрезала она. — Нужно отдыхать.

— Да я уже устал отдыхать! Со мной всё хорошо!

Я сам не заметил, как повысил голос. Дуня посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло что-то холодное.

— Не разговаривай со мной в таком тоне, — сказала она тихо. — Ты мне не командир.

Я осекся. И правда, чего я раскричался? Она же заботится, а я...

— Извини, — выдохнул я. — Слушай, я обещаю, что не сбегу. Просто хочу подышать, и всё. Буду здесь столько, сколько скажешь. А если будешь чаще приходить, так я вообще тут жить останусь.

Дуня смотрела на меня долго, несколько минут, не отрывая взгляда. Глаза у неё были такие... я не мог подобрать слова. Тёплые, что ли. И от этого взгляда у меня внутри всё переворачивалось.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я принесу твою одежду. Но если обманешь — разочаруешь меня навсегда. Понял?

— Даю слово. Не обману.

Она ушла и вскоре вернулась с моей одеждой — чистой, между прочим, даже заплатки на рубахе заштопаны. Положила на лавку и... осталась стоять.

Я ждал, когда она выйдет. Но она не выходила.

— Мне нужно одеться, — намекнул я.

— Одевайся.

Я покосился на неё. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела с лёгкой усмешкой.

— Ты не могла бы выйти?

— А, стеснительный значит? — улыбнулась она во весь рот.

Я не выдержал и рассмеялся. Дуня тоже засмеялась, и от этого смеха в шатре будто светлее стало.

— Может, хватит надо мной издеваться? — сквозь смех выдавил я.

— Ладно, так и быть, выйду. — Она направилась к выходу, но у самого полога обернулась: — Буду ждать тебя снаружи. Сегодня я сопровождаю тебя на прогулке.

Я оделся быстро, как никогда. Выскочил из шатра — Дуня стояла, прислонившись к деревянному столбу, и смотрела куда-то вдаль. Увидела меня, улыбнулась, и мы пошли.

Гуляли долго. Говорили без умолку — обо всём. О лагере, о людях, о том, какие травы она собирает, как лечит раненых. Я рассказывал про Владимира, про тренировки, про Алёшу. Она слушала, кивала, иногда смеялась. И с каждым её смехом мне становилось теплее.

Я не заметил, как мы подошли близко к казармам, где я жил. И тут я увидел их.

Данила и Олег. Шли своей обычной походкой, как ни в чём не бывало. О чём-то переговаривались, подходили к разным людям, о чём-то расспрашивали. Я проследил взглядом — они подошли к одному мужику, тот покачал головой, они пошли дальше. Ищут кого-то?

А потом я увидел Алёшу. Он сидел у костра, и лицо у него было побитое. Свежий синяк под глазом, губа разбита. Пока я лежал в отключке, они и до него добрались.

Дуня заметила, как я изменился в лице.

— Думаю, нам пора возвращаться, — сказала она тихо. — На сегодня хватит.

— Думаю, ты права.

Я смотрел на Данилу и Олега, и внутри всё кипело. Но я обещал Дуне. Я не мог сорваться.

Мы вернулись в шатёр. Дуня проводила меня до лавки, и я лёг. Было уже поздно, за пологом темнело.

— Спи, — сказала она. — Завтра приду с отваром.

Я кивнул и закрыл глаза. Долго ворочался, думал о Даниле, о его расспросах, об Алёше. Но усталость взяла своё.

Проснулся я от того, что кто-то тронул меня за плечо. Открыл глаза — передо мной было лицо Дуни. Она стояла надо мной с кружкой в руках, как обычно. Но что-то было не так.

Синяк. На её лице, под левым глазом, расплывался свежий синяк.

— Что случилось?! — я сел рывком, забыв про боль.

Она молча поставила кружку на лавку и направилась к выходу.

— Дуня!

Я вскочил, догнал её у самого полога, схватил за руку. Она остановилась, но не обернулась.

— Ответь мне, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Кто это сделал?

Она молчала. А у меня внутри всё закипало.

Страница 15

— О чём ты? — спросил я, всё ещё держа её за руку.

— О синяке. Откуда он у тебя?

Дуня наконец обернулась, но глаз не подняла.

— Забыл, кем я тружусь? В темноте запнулась. — Голос её звучал уверенно, но я чувствовал — врёт.

— Точно всё хорошо?

— Да, точно. — Она подняла глаза и улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Ты такой заботливый.

— Есть чему у тебя поучиться, — ответил я, и на этот раз улыбнулся искренне.

Она расслабилась, и мы вернулись в шатёр. Дуня усадила меня на лавку, протянула свежий отвар.

— Как твоё состояние? — спросила она уже обычным своим голосом.

— Гораздо лучше. Если честно, не понимаю, зачем я до сих пор здесь лежу.

Она присела рядом, чуть склонила голову, и в глазах её заплясали знакомые смешинки.

— А может, я просто не хочу тебя отпускать?

Сердце ёкнуло. Я постарался не выдать смущения.

— Тогда я могу остаться здесь навсегда.

Она тихо засмеялась, и я залюбовался ею. Даже синяк под глазом не портил её — делал какой-то... родной, что ли.

— Мне пора, — сказала Дуня, поднимаясь. — Увидимся на вечернем осмотре.

— Жду не дождусь, — вырвалось у меня.

Она уже выходила, а я сидел и думал только о том, как быстрее наступил вечер.

Я чувствовал себя здоровым. Сидеть без дела было невмоготу. Решил немного позаниматься — побегать, размять мышцы. Вышел из шатра, сделал круг по лагерю, потом ещё. Мысли путались.

Мне так хорошо с Дуней. Но она может отвлечь от цели. Я не должен здесь задерживаться. Домой хочется. К Насте. К родителям.

Я прибавил шаг, словно пытаясь убежать от этих мыслей. Потом отжимался, приседал, пока мышцы не заныли. К вечеру вернулся в шатёр и только тогда понял, что от меня разит потом, как от загнанной лошади.

Нужно было помыться. Таз нашёлся быстро, а вот воды в шатре не было — надо идти к речке. Километра два, не меньше. Но время ещё есть, вечер только начинался.

Я взял таз и зашагал прочь из лагеря.

По дороге начало темнеть. Я залюбовался звёздами, что одна за другой зажигались на небе, и думал о Насте. Где она сейчас? Что делает? Может, тоже смотрит на небо и вспоминает меня? Хорошо бы...

Крик оборвал мои мысли.

Я замер. Крик доносился со стороны леса — резкий, приглушённый, будто кто-то зажимал рот кричащему.

Сердце заколотилось. Страх шептал: «Иди мимо, не лезь». Но ноги уже сами повернули в ту сторону.

Я двинулся осторожно, стараясь ступать бесшумно. В лесу было темно, хоть глаз выколи. Я потерял направление, шёл почти наугад, пока снова не услышал голоса.

— Я же тебя предупреждал! — грубый голос, а следом несколько хлёстких ударов.

Я замер за кустом, вглядываясь в темноту. Силуэты — двое, и кто-то третий на земле.

— Нужно её в этот раз наказать посильнее, раз не понимает с первого раза, — сказал второй.

Голос показался знакомым. Я всмотрелся и узнал Олега по дубине, которая торчала из-за спины. А второй...

— Я тоже так думаю! — сказал второй, и я понял — Данила.

Он наклонился к девушке, которая сидела на земле, прижатая к дереву. Олег держал ей рот. Данила рванул сарафан.

— Может, ты мне поможешь? — бросил он Олегу. — Эта тварь завизжит, мне неудобно.

— Тут лес, её никто не услышит, — ответил тот.

— Ну ладно.

Данила убрал руку от её рта и вцепился в одежду двумя руками.

— Пожалуйста! Не надо! — закричала девушка, и этот крик оборвал мне сердце.

Дуня.

Я не помню, как вылетел из кустов. Только что стоял — и уже лечу, сжимая таз в руке. Со всего разбега врезался в Олега, и мы оба покатились по земле. Эффект неожиданности сработал — он даже не понял, что случилось.

Я вскочил первым. Не давая ему опомниться, со всей силы ударил ногой в лицо. Голова Олега мотнулась, он затих.

Я вырвал из его руки дубину и шагнул к Даниле.

Тот попятился, выставив руки.

— Не трогай меня! Об этом узна...

Дубина встретилась с его головой раньше, чем он договорил. Звук был глухой, страшный. Данила рухнул, как мешок.

Сзади зашуршало — Олег пытался подняться. Я развернулся, ушёл с линии, и с разворота врезал дубиной ему по ноге. Он взвыл и снова упал.

Я отбросил дубину, навалился на Олега и начал бить кулаками. В лицо, в голову, куда придётся. Всё, что копилось месяцами — страх, унижения, боль, обида за Алёшу, за Дуню, за себя — выплеснулось в этих ударах.

Олег обмяк. Я отполз, тяжело дыша. Руки дрожали, в глазах темнело.

Сзади застонал Данила. Он сидел, привалившись к дереву, и смотрел на меня с ненавистью.

— Тебе конец, — прохрипел он, сплёвывая кровь. — Об этом узнает мой отец. Он тебя...

Я медленно поднялся и шагнул к нему.

— Никто не узнает, — сказал я тихо. — Ты сейчас сдохнешь.

Он сжался, заслоняясь руками. А я стоял над ним, сжимая кулаки, и не знал — смогу ли остановиться.

Страница 16

Я подошёл к дубине, поднял её и шагнул к Даниле, чтобы добить. Но неожиданно ко мне подбежала Дуня и вцепилась в руку.

— Не делай этого! — умоляла она.

— Что значит — не делай? Они хотели изнасиловать тебя!

— Это на их совести. Им за это воздастся.

— Ты права, воздастся. Прямо сейчас.

Дуня не отпускала, заслоняла собой дорогу.

— Не будь как они. Ты лучше.

— У меня нет выбора, — выдохнул я. — Ты слышала, что он сказал? Его отец...

— Пощади! — завопил Данила, бухаясь на колени. — Я никому не скажу! Клянусь!

— Поверь ему! — Дуня смотрела мне в глаза. — Ты не должен брать на себя такой грех.

— Он просто спасает свою шкуру. Неужели ты не понимаешь?

— Тебя не переубедить?

— Нет.

Данила рыдал в голос, размазывая слёзы и кровь по лицу. Дуня вдруг обхватила его руками, прикрывая собой.

— Тогда тебе придётся убить и меня!

Я замер. Смотрел на неё и не верил своим глазам. Она защищает того, кто минуту назад рвал на ней одежду?

Дубина выпала из рук. Я отшвырнул её ногой и только тогда Дуня отпустила Данилу.

Я шагнул к нему, схватил за горло, приподнял:

— Если ты хоть кому-то расскажешь, что здесь было, — прошипел я ему в лицо, — больше ничто тебя не спасёт. Ни отец, ни твои боярские грамоты. Понял?

Он закивал, хрипя.

Я отбросил его на землю и, не оглядываясь, пошёл прочь из леса.

В медицинском шатре я лихорадочно собирал свои пожитки. Оставаться здесь дольше нельзя. Дуня вбежала следом.

— Что ты делаешь?

Я молча запихивал рубаху в мешок.

— Ну же, ответь мне!

— Я здоров. Не вижу смысла тут оставаться.

— Мы договаривались, что ты пробудешь здесь столько, сколько я скажу!

— Я слишком много делаю так, как хочешь ты. С меня хватит.

— Ты хочешь стать убийцей?

— А это тут при чём?

— Ты злишься из-за того, что случилось в лесу. Я понимаю...

— Да! — Я обернулся к ней. — Эти подонки собирались тебя изнасиловать! Их можно было там прикончить, и никто бы не узнал!

— Мы бы знали. — Она подошла ближе. — Ты бы смог спать спокойно после того, что сделал?

— Видимо, теперь мы вместе будем спать спокойно. Навсегда! — Я затянул мешок. — Все разговоры бессмысленны. Ты добрая, но наивная. Эти ублюдки не пожалели бы ни тебя, ни меня.

— Мы не такие, как они!

— Да, не такие. Но и не одинаковые. Ты пошла против меня. Я не хочу тебя видеть. Прощай.

Я выскочил из шатра и зашагал в сторону лагеря.

Не прошёл и двадцати шагов — Дуня догнала меня, встала напротив, загородила дорогу. А потом вдруг обвила руками мою шею и поцеловала.

Весь мир исчез. Лес, лагерь, опасность — всё растворилось. Я обнял её в ответ, прижимая к себе, и целовал, целовал, забыв дышать.

Она отстранилась, заглянула в глаза.

— Прости меня. Я не хочу, чтобы ты уходил.

Злость ушла. Растаяла без следа.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Я останусь. Но обещай, что никогда не пойдёшь против меня.

— Не пойду. — Она покачала головой. — Но не обещаю, что буду согласна со всеми твоими решениями.

— А что касается их... — Я помолчал. — Будь что будет.

— Согласна.

— Но если они ещё раз попытаются тебя обидеть, их никто не спасёт.

Дуня улыбнулась — светло, открыто, глядя мне прямо в глаза.

— Почему ты улыбаешься? — не понял я.

— Ты что, влюбился в меня?

Я опешил, потом возмутился:

— Стоп! Поцеловала меня ты! Значит, это ты влюбилась!

— Ну, не я же бросилась безоружной на твоих обидчиков, — кокетливо отозвалась она. — А я тебя просто отблагодарила.

И, хихикнув, направилась обратно к шатру.

Я бросился догонять.

— То есть это была просто благодарность? Ничего большего?

Дуня молчала, поправляя мою лежанку.

— Ложись! — скомандовала она.

— Сначала ответь на мой...

— Ложись, я сказала!

Настроение упало. Я молча послушался и лёг. Дуня села рядом, долго смотрела на меня, а потом снова поцеловала.

— Наверное, ты прав, — прошептала она, и голос её дрожал. — Я что-то к тебе чувствую.

— Я тоже. — Я взял её за руку. — Останься сегодня со мной. Не хочу скучать по тебе.

Она улыбнулась сквозь слёзы, которые вдруг блеснули на ресницах.

— Хорошо. Только схожу переоденусь.

Она вернулась быстро, скользнула под одеяло, прижалась ко мне. И это была лучшая ночь за всё время, что я провёл здесь. Тепло, покой, и рядом — самая дорогая девушка на свете.

Утро наступило слишком быстро.

В шатёр ворвались стражники. Я не успел ничего понять — на голову натянули мешок, руки заломили, заковали в кандалы. Рядом слышался приглушённый вскрик Дуни.

— Вы что творите?! — заорал я, но удар под дых оборвал крик.

Страница 17

Я не понимал куда меня тащат. Спустя какое-то время мне сняли мешок, и кандалы, и бросили в темницу. Дуни рядом не было, куда её отправили мне было неизвестно. Следующие несколько дней я провёл там, за это время меня никто не посетил. Я сбился со счёту, не знал сколько дней прошло. Наконец, снова пришли стражники, вновь надели на меня кандалы, и куда-то повели. Меня привели в какие-то хоромы. По центру — длинный стол, за которым сидели четверо. Посадник — грузный мужчина с седой бородой, рядом с ним княжеский наместник в дорогом кафтане, двое сотских в простой, но добротной одежде. Сбоку за отдельным столиком дьяк с гусиным пером и бумагой. Меня поставили на колени перед столом. Кандалы лязгнули.

— Встать! — рявкнул пристав. — Перед судом Господы на коленях не стоят!

- Но вы ведь сами поставили меня на колени. – Ворчал я, поднимаясь на ноги

Следом привели Данилу и Олега. Оба перевязанные, у Олега голова замотана тряпицей, Данила хромал. Следом вошёл Панкрат — его шуба, его взгляд, от которого у меня внутри всё похолодело. Чуть позже я так же заметил, что Дуня, Алёшка и Владимир тоже здесь, это меня немного успокаивало.

— Садитесь, — кивнул посадник. — Дьяк, читай обвинение.

Дьяк зашелестел бумагой:

— Обвиняется Александр, крестьянский сын, в нападении на детей боярских Данилу и Олега, нанесении тяжких телесных повреждений, а также в покушении на убийство. Потерпевшие — Данила и Олег. Истец — боярин Панкрат. Приглашённая свидетельница — Евдокия, Алёшка, Владимир, Сотник.

Я обернулся к Дуне. Она стояла бледная, но глаза горели.

Я не знал правил суда, и не понимал как вообще должен себя вести.

— Это ложь! — вырвалось у меня.

— Молчать, пока не спросят! — прикрикнул посадник. — Слово истцу.

Панкрат поднялся, одёрнул шубу.

— Этот выродок, — он ткнул в меня пальцем, — напал на моего сына и его друга в лесу. Избил их, хотел убить! Мой сын едва жив! — Он указал на Данилу. — Вы видели, в каком он состоянии! Я требую казни. Повесить его, и дело с концом!

Данила шагнул вперёд, картинно держась за бок.

— Мы с Олегом прогуливались вечером. Вдруг этот, — он кивнул на меня, — выскочил из кустов с дубиной и набросился на нас. Мы даже не поняли за что! Я упал, он меня бил, пока сознание не потерял. А эта, — он покосился на Дуню, — стояла рядом и смотрела. Потом они убежали.

— Врёшь! — крикнул я. — Вы сами напали! Вы Дуню...

— Молчать! — рявкнул посадник. — Твоё слово будет.

— Но они...

— Сказано — молчать!

Я сжал кулаки. Рядом слышалось тяжёлое дыхание Дуни.

— Свидетель есть? — спросил наместник.

— Вот, — Панкрат вытолкнул вперёд перепуганного мужика. — Он видел, как этот убегал.

Мужик замялся, закивал.

— Видел, господин, видел. Бежал, как ошпаренный. В крови весь, страшный.

- Он всё врёт! Не было там никого, я впервые его вижу! – Не вынося их вранья кричал я.

- Ну расскажи свою версию. – обратился ко мне посадник.

- Я услышал крик, пошёл на него. Увидел этих двоих, и Дуню. Они одежду на ней рвали! Я бросился на них, да, избил! Но по-другому нельзя было! А ещё они главные задиры в лагере. Еду у слабых отбирают, избивают, Алёшку можете спросить!

Посадник переглянулся с сотскими.

— Где этот Алёша?

— Я здесь! — раздался тонкий голос от входа.

Алёша протолкался сквозь стражников. Лицо его было в синяках, но глаза горели.

— Я расскажу, как всё было на самом деле! — выпалил он. — Данила с Олегом полгода избивали нас с Александром. Однажды он дал им отпор, и тогда Данила так же пожаловался батеньке. Тогда его выпороли, у него шрамы по всей спине остались, и с тех пор он их не трогал. А они всё время задирались и били нас, чувствуя свою безнаказанность. Я не знаю всей истории, но, уверяю вас, должно было произойти что-то веское что бы Александр напал на них. Вы должны ему поверить

В горнице повисла тишина.

— Ты понимаешь, что говоришь? — нахмурился посадник.

— Понимаю. И клянусь, что говорю правду.

Панкрат побагровел.

— Это ложь! Подослали! Сговорились!

— А ты заткнись, боярин, — вдруг резко сказал один из сотских. — Дай людям сказать.

— Свидетельница, — обратился посадник к Дуне. — Что скажешь?

Дуня шагнула вперёд. Голос её дрожал, но говорила она твёрдо:

— Всё правда. Я пошла в лес за травами. Данила и Олег напали на меня, повалили на землю, рвали одежду. Я кричала, звала на помощь. Если бы не Александр... — Она всхлипнула, но сдержалась. — Если бы не он, они бы меня изнасиловали. А потом, наверное, убили бы, чтобы не рассказывала. Они и за день до этого выследили меня, спрашивали - как до Александра добраться, я не сказала, а они меня за это по лицу.

Меня разрывало изнутри от злобы, руки сжались в кулаки. – Так значит тот синяк, это их рук дело, Дуня обманула меня, но почему? Конечно, что б я не тронул их, почему же ещё, нужно было убить их – размышлял я.

Она подняла голову и посмотрела прямо на Данилу.

— Ты — трус и насильник. И ты ответишь за это перед Богом. Я смог разглядеть лицо Дуни, оно было в садинах, но почему? Кто это сделал?

Данила побелел. Панкрат рванулся вперёд, но стража его удержала. Я чуть было сам не бросился на Панкрата, но цепи мне помешали и ещё, раз лязгнули, напомнив о себе.

- Выходит двое молодца, хотели надругаться над девушкой, а парнишка заступился за неё, и вы просите его повесить, я всё правильно понимаю, Панкрат? – говорил один из сотских, который похоже был на моей стороне.

- Я уже ответил вам! Они все жалкие лгуны, как вы можете доверять этим смердам! Этой грязи! Боярское слово привыше, смердских заговоров!

- Перед судом все равны!

— вдруг раздался голос от двери.

Все обернулись.

На пороге стоял Владимир.

— Я — сын воеводы Семёна Владимир. — Он шагнул в горницу. — Я знаю Александра полгода. Тренировал его. И подтверждаю: он ни разу не ударил первым. Ни разу. А Данила и Олег — задиры, которые только и делали, что избивали слабых. Можем ли мы с вами судить защитника? В годы когда брат поднимает меч на брата, когда наша священная Русь нуждается в таких защитниках, семьи, друзей, Родины. — Он перевёл взгляд на Данилу. — А теперь ещё и это.

— Ты... ты лжёшь! — заверещал Данила. — Вы все сговорились!

— Молчать! — рявкнул посадник так, что у меня в ушах зазвенело. — Дьяк, всё записал?

— Всё до слова, господин.

Посадник повернулся к сотским и наместнику. Они зашептались.

— Выйдите все, — приказал он. — Кроме подсудимого и стражи. Будем совещаться.

Панкрата вывели почти силой. Данила и Олег попятились к выходу.

Я остался один.

Через долгих полчаса двери отворились. Судьи вернулись на свои места.

— Александр, крестьянский сын, — начал посадник. — Суд Господы, выслушав свидетелей и рассмотрев дело, постановляет...

Страница 18

— Александр, крестьянский сын, — начал посадник. — Суд Господы, выслушав свидетелей и рассмотрев дело, постановляет.

В горнице стало тихо, даже дышать боялись.

— Александра в покушении на убийство признать невиновным, ибо действовал он, защищая девицу от насильников. Однако суд не может игнорировать тот факт, что обвиняемый избил людей, которые выше его чином и являются будущими командирами. Посему назначается наказание: три удара плетью.

Я выдохнул. Три удара — это не смерть, не каторга, не ссылка. Даже легче, чем в прошлый раз. Я взглянул на Дуню — она была бледна, но в глазах её светилась радость. Такая тихая, испуганная радость, которая говорит: «Ты будешь жив, ты останешься со мной».

Но вдруг из угла раздался голос:

— Протестую!

Я обернулся. Из тени выступил Всеволод.

— Вы хотите отпустить этого бунтаря, назначив ему такое лёгкое наказание? — спросил он, и голос его сочился ядом.

— Выдержали бы вы три удара плетью? — холодно осведомился один из сотских.

— Речь не обо мне, — смешался Всеволод. — Но вы упускаете важное. Я согласен — лишать жизни его не за что. Но проучить нужно. Однажды, когда я исполнял свой священный долг перед Отечеством, этот мальчишка огрел меня вилами по голове. — Он ткнул в меня пальцем. — Я собирал посоху, а он посмел поднять руку на государева человека!

«Вилами… — мелькнуло у меня. — Граблями же было. Но ему виднее, как ложь красивее звучит».

— И что вы предлагаете? — устало спросил посадник.

— Через месяц в Пскове будет турнир в честь мирного договора с Литвой. — Всеволод расправил плечи. — Вот пусть там и выступит. Не на жизнь, а на потеху. Убить не убьют, а синяков наставит, народ повеселит, да и опыта в настоящем бою наберётся. — Он усмехнулся. — Или вы боитесь, что мальчишка опозорится перед всем городом?

Судьи зашептались. Я перевёл взгляд на Владимира — тот стоял мрачнее тучи. На Дуню — она побледнела ещё сильнее. На Алёшку — он сжимал кулаки.

А я вдруг почувствовал азарт. Турнир! Настоящий бой, пусть и не смертельный. Возможность показать, чему научился.

Судьи совещались недолго.

— Удары плетью отменяются, — объявил посадник. — Но обвиняемый обязан участвовать в турнире, который состоится через месяц в Пскове в честь заключения мира с Великим княжеством Литовским. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Всеволод довольно кивнул и первым покинул горницу.

Народ повалил к выходу. Я поймал взгляд Дуни — она стояла, прижав руки к груди, и смотрела так, будто я уже одной ногой в могиле.

— Спасибо, что вступился, — сказал я Владимиру, когда мы встретились у дверей. — Думаю, это лучший приговор, на который я мог рассчитывать. Кстати, я думал, ты уже покинул Псков.

Владимир посмотрел на меня тяжело.

— Ты по-прежнему дурак.

— Почему опять?

— Всеволод что-то задумал. — Владимир понизил голос. — Если бы он хотел тебе добра, не стал бы перечить суду. Ему нужен этот турнир. Не для твоего опыта — для чего-то другого.

— Что ж, теперь это только мой бой, — ответил я. — А тебя ждёт твой. Спасибо тебе за всё. Мне очень повезло, что я встретил тебя здесь.

Владимир положил руку мне на плечо, сжал.

— Готовься. Днём и ночью готовься. — Он помолчал. — Я тоже рад нашему знакомству. Бог даст — свидимся.

Я понял: это прощание.

Он ушёл, не оглядываясь. А я смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разрастается тревога.

Мы втроём — я, Дуня и Алёша — побрели к лекарскому шатру. Дуня шла молча, вцепившись в мою руку, будто боялась, что я исчезну.

— Ну, что дальше? — сказал я, пытаясь разрядить тишину. — Кажется, я только что сильно усложнил вашу жизнь.

— Уж не сильнее, чем я тебе, — тихо ответил Алёша.

— Ты для меня важнее жизни, — вдруг выдохнула Дуня.

Она остановилась, повернулась ко мне и бросилась на шею, обвив руками так крепко, будто хотела вплавить меня в себя.

— Тише, родная, тише… — прошептал я, гладя её по спине. — Со мной ничего не случится. Мы уже многое пережили, и этот турнир переживём.

Её трясло. Всю. Она уткнулась лицом мне в плечо и дрожала, не в силах произнести ни слова. Я чувствовал, как по моей рубахе растекаются её слёзы.

Мы стояли так, обнявшись, и я забыл обо всём — о суде, о Всеволоде, о турнире. Только она. Только её тепло. Только её дыхание.

— Думаю, нам нельзя здесь оставаться, — осторожно кашлянул Алёша. — Нужно идти в лагерь.

— Он прав, — сказал я, отстраняясь, но не отпуская Дуню. Я взял её лицо в ладони, заглянул в глаза — красные, заплаканные, но такие родные. — Нам нужно идти. Но я вернусь, слышишь?! Я вернусь, чего бы мне это ни стоило. Обещаю. Верь мне!

Я поцеловал её.

Этот поцелуй был лучше всех, что были раньше. Мы вложили в него всё: любовь, страх, надежду, ярость, нежность. Всё, что копилось месяцами. Всё, что не могли сказать словами.

Когда я оторвался, она смотрела на меня — и в глазах её уже не было слёз. Только вера.

Я разжал руки, повернулся и пошёл.

Не оглядываясь.

Страница 19

Я снова приступил к тренировкам. День за днём — одно и то же. Но мне предстоял бой один на один, а этому меня никто не учил. Владимир ушёл, и я остался сам. Прошло уже две недели, а я не чувствовал никакого прогресса. Совсем.

Ещё я скучал по Дуне. Дико. До ломоты в груди. Но я наотрез запретил себе к ней ходить. Нельзя отвлекаться. Нельзя снова впутывать её в свои дела.

К моему удивлению, Данила с Олегом успокоились и отстали. Хоть какая-то польза от всей этой истории.

Время тянулось медленно, но чем ближе подходил день турнира, тем страшнее мне становилось. Я просыпался по ночам в холодном поту, представляя, как выхожу на поле, а там — здоровенный детина с топором. Или, хуже того, Данила с Олегом, жаждущие крови.

Оставалась всего неделя.

Однажды на общей тренировке я заметил Федьку. Того самого, кто в первый же день отправил меня мордой в грязь, а потом подал руку и сказал: «Главное — встать».

— Наставник! — крикнул я, перекрывая шум. — Можно мне устроить показательный бой с Федькой? А то задолжал я ему — он меня тогда лицом в землю положил, надо бы поквитаться!

Все засмеялись. Наставник, здоровый детина с перебитым носом, усмехнулся и махнул рукой:

— А почему нет? Давай, Федька, проучи мальца.

Мы взяли деревянные мечи и лёгкие щиты, встали друг напротив друга. Федька крутил меч в руке, как и тогда, с лёгкой ухмылкой. Только теперь в его глазах не было насмешки — скорее любопытство.

Он пошёл в атаку первым, но медленно, словно пробуя. Первые два удара я принял на щит, третий парировал мечом. А потом, не раздумывая, резко ударил сверху по его клинку. Меч Федьки вылетел из руки. Я шагнул вперёд и ткнул его обухом в грудь — не сильно, скорее обозначая удар.

Вокруг загудели. Кто-то присвистнул. Федька замер, глядя на меня с удивлением.

— Неплохо, малец, — признал он, поднимая меч. — Но я только размялся.

Вторая атака была уже настоящей. Удары посыпались быстро и жёстко, я едва успевал ставить щит. Федька работал на скорости, и я заметил, что он почти не пользуется щитом — просто держит его на руке, и тот только мешает.

Когда он занёс меч для удара сверху, я упал на одно колено, поднял щит над головой и одновременно ткнул остриём меча ему в живот. Точно в солнечное сплетение.

Федька выдохнул со свистом и согнулся. Я рванул вперёд, чтобы добить, но он вдруг кувыркнулся вперёд, оказался у меня за спиной, ударил под колено, а потом подсечкой опрокинул на землю. Я грохнулся на спину, меч вылетел из руки. Попытался ударить ребром щита — Федька легко увернулся и приставил остриё к моему горлу.

— Опять ты, — выдохнул я, глядя в небо.

— Ты хорошо сражался, малец, — Федька протянул руку и помог встать. — Правда, хорошо.

— Недостаточно, — буркнул я, отряхиваясь.

— Не вини себя. У тебя опыта нет, а я в реальном бою был. — Он хлопнул меня по плечу. — Не останавливайся. Хочешь, можем отдельно потренироваться?

— Конечно. Думаю, это бы мне помогло.

Остаток недели мы с Федькой занимались каждый день. Он не объяснял, как Владимир, не ставил технику, не рассказывал тактику. Мы просто дрались. Снова и снова. Я падал, вставал, падал опять. Но с каждым днём держался дольше.

А потом наступил тот самый день.

Утром меня трясло. Я места себе не находил, крутился на лавке, не мог проглотить ни куска. Алёшка сидел рядом с таким кислым лицом, будто уже мысленно меня хоронил.

— Алёшка! — не выдержал я. — Мне и так тошно, а ты ещё с этой грустной рожей передо мной ходишь!

Он вздрогнул, опустил глаза.

— Прости… я волнуюсь. Ты же мой единственный друг.

Слова задели за живое. Я подошёл, положил руку ему на плечо.

— Это ты меня прости. Ты тоже мой единственный друг. Но пожалуйста, взбодрись. Мне нужна твоя поддержка.

— Конечно! — Алёшка попытался улыбнуться, но вышло кривовато.

Нас собрали в поле. Народу собралось — тьма! Простые горожане, купцы, бояре в дорогих шубах, знатные дамы в ярких платках. Для высших лиц поставили трибуну под навесом, украшенную расшитой тканью. Гул стоял такой, что закладывало уши.

Распорядитель турнира — важный дядька с длинным посохом — вышел на середину и начал зачитывать приветственную речь. Я не вслушивался, смотрел на других участников. Честно говоря, страшных среди них не было. Обычные мужики, некоторые постарше, некоторые помоложе. Никто не выглядел непобедимым.

Первым соревнованием были поединки на мечах и топорах. Каждый выбирал оружие по душе, обязательно со щитом. Я заметил, что мечи хоть и стальные, но не заточены — лезвия тупые, безопасные. Значит, убивать никого не будут. От этой мысли стало легче дышать.

Я посмотрел первый бой. Потом второй. Мужики бились старательно, но без особой хитрости. Кто сильнее и быстрее — тот и побеждал.

Я начал успокаиваться. Может, не так всё и страшно?

— Александр! — выкрикнул распорядитель. — Выходи!

Сердце рухнуло в пятки, потом подскочило к горлу. Руки задрожали. Под шлемом стало жарко, как в печи. Я сжал кулаки, заставил себя сделать шаг, потом ещё один.

Подошёл к столу с оружием, выбрал меч по руке и щит. Встал на указанное место, чувствуя, как тысячи глаз впиваются в меня.

Распорядитель развернул свиток и громко объявил:

— Противник …

Страница 20

Распорядитель развернул свиток и громко объявил:

— Противник — Степан, псковский кузнец!

Я мельком глянул на стол с оружием — Степан к нему не подходил. Значит, вышел со своим. «Наверное, я просто слишком нервничаю», — подумал я, но на душе стало тревожно.

Мы поприветствовали друг друга, и бой начался.

Я не спешил бросаться в атаку, держа щит и меч наготове. Мы ходили кругами, присматриваясь. Первым пошёл Степан. Удары его были размашистыми, но он не показался мне мастером фехтования. Я грамотно отражал атаки: два удара щитом, один парировал мечом. И вдруг, после очередного выпада, он неожиданно ударил меня щитом прямо в голову.

Я упал. Из носа хлынула кровь, публика загудела. Перекатившись, я едва успел уйти от его меча, направленного в меня. Вскочил на ноги — теперь атаковать решил я.

Первый выпад он отразил мечом и снова попытался достать щитом, но я был готов и увернулся. Промахнувшись, Степан потерял равновесие, и подсечкой я сбил его с ног.

Теперь на земле лежал он. Я чуть не бросился добивать, но вспомнил урок Федьки — это могла быть ловушка. Я не спешил. Когда соперник поднимался на одно колено, я сделал замах, он закрылся щитом, а я с разворота зашёл ему за спину и вложил всю силу в удар.

Степан вскрикнул от боли.

Казалось, я начинаю побеждать. Но он, несмотря на боль, поднялся и, прихрамывая, двинулся на меня. Стойка его изменилась: щит он выставил вперёд, а меч держал над ним, остриём в мою сторону. С таким я ещё не встречался.

Он бросился в атаку колющим ударом, щит отвёл назад. Я заблокировал удар щитом, но он тут же ударил своим щитом в мой, пробил защиту и снова кольнул — в живот. Я успел подставить клинок, меч скользнул, но задел бедро.

Появилась рана, потекла кровь. Резаная рана на ноге жгла огнём.

— Но как?! — вырвалось у меня. — Мечи же не заточены! Откуда кровь?

Меня охватила паника. А Степан уже наносил рубящий удар. Я едва увернулся и отбежал. Не успел перевести дух — он снова набросился. Удар за ударом. Я отчаянно защищался, но щит под градом ударов затрещал и рассыпался в щепки.

Пришлось отбросить остатки. Я остался с одним мечом, сильно хромал, рана не давала покоя. Но и Степан выдыхался — я видел, как тяжело он дышит. Постоянные атаки вымотали его.

Пора переходить в наступление.

Я обрушил на него серию ударов. Пять, шесть — он отступал, отбиваясь. Но в очередной раз, рубанув, он попал щитом мне по руке, да так, что я выронил меч. Заметив это, он размахнулся и ударил прямо в голову. Я отклонился назад, но лезвие достало до груди.

Жгучая боль. Длинная резаная рана. Я прижал её ладонью и упал на колени.

Часть публики ахнула, часть восторженно завопила, требуя моей смерти. Распорядитель растерянно оглянулся на трибуну — оттуда махнули: продолжать.

Я не мог сдержать слёз. Было невыносимо больно.

Степан возвышался надо мной, готовясь нанести последний удар. В голове пронеслась вся жизнь. Но он почему-то медлил — то ли наслаждался овациями, то ли переводил дух.

Я нашёл в себе силы выпрямиться, сидя на коленях, поднял глаза к небу.

«Я пытался», — подумал я, принимая последние секунды…

Страница 21

«Я пытался», — подумал я, глядя в небо, которое вдруг стало таким далёким, таким чужим.

Мысли метались, как загнанные звери. Дуня. Её лицо, залитое слезами. Алёшка, сжимающий кулаки. Мать… Отец… Настя с её синими глазами, как небо над деревней. Я так и не сказал им столько слов. Не попрощался. Не объяснил.

«Простите меня…»

Я бросил взгляд на трибуну и увидел там Всеволода. Он сидел, откинувшись на лавку, в компании Панкрата. На лице его застыла мерзкая, самодовольная ухмылка. Он даже не скрывал удовольствия. Панкрат рядом кивал, одобрительно похлопывая его по плечу.

«Добился своего, ублюдок. Не своими руками, но добился».

Степан подошёл ко мне. Я видел его сапоги, грязные, в пыли. Он остановился, взял рукоять меча двумя руками, остриём вниз. Готовился нанести последний удар — в шею, наверное, или в сердце. Чтобы быстро.

— Прости, парень, — тихо сказал он. Голос его звучал глухо, виновато. — Я не хочу тебя убивать, но слишком много платят.

Я поднял глаза. Он смотрел на меня не как на врага — как на жертву. И почему-то злости на него я не чувствовал. Он был таким же, как я. Простой мужик, которого наняли, заплатили. И теперь он должен сделать то, за что получил деньги.

Я перевёл взгляд на трибуну. Дуня. Она не сидела на месте — стояла, прижавшись к ограждению, и горько плакала, уткнувшись в плечо Алёшки. Он и сам был в ужасе: лицо белое, глаза выпрыгивают из орбит, губы шевелятся — молится, наверное. Или проклинает меня за глупость.

«Нет!»

Словно молнией ударило. Я не умру. Не здесь. Не сейчас. Я обещал ей.

Я перекатился в тот самый миг, когда Степан наносил удар. Меч с хрустом вонзился в землю там, где только что была моя голова. Я рванул к своему мечу, сжимая рукоять так, что побелели костяшки.

— У нас в деревне говорят, — выдохнул я, поднимаясь, — не играй со своей добычей.

Степан удивлённо вскинул брови. Видно, думал, что я уже сдался. Он спокойно двинулся в мою сторону — неторопливо, уверенно. Как охотник, который знает, что зверь ранен и не уйдёт.

Он снова обрушился на меня размашистыми ударами. Первый я заблокировал, второй — едва успел уклонится. Потом он снова направил щит в меня, попытался ударить плашмя. Я снова увернулся.

«Любимая комбинация?» — мелькнуло в голове. Два удара, потом щит, потом снова меч. Он повторялся. И с каждым разом удары теряли силу. Степан выдыхался.

Следующую атаку он начал замахом сверху. Я встретил удар мечом, и вдруг, не думая, сделал то, чему учил меня Владимир: обводящим движением прижал его меч к земле. Его лицо оказалось рядом — потное, красное, глаза злые.

Я ударил головой.

Лоб встретился с его переносицей. Степан зарычал, пошатнулся, потерял равновесие. Я не ждал, пока он придёт в себя. Размахнулся и что было дури ударил мечом по его колену — плашмя, со всей силой.

Степан рухнул на землю с диким криком, пополз к своему мечу. Я видел, как он тянет руку, как пальцы уже касаются рукояти. Не думая, занёс меч над головой и ударил, как топором, по локтю.

Крик. Страшный, нечеловеческий. Хруст, который я почувствовал не ушами — всем телом. Рука согнулась под неестественным углом.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на то, что сделал. Внутри всё перевернулось. Тошнота подкатила к горлу. Это не победа. Это… это было что-то другое. Грязное. Неправильное.

Распорядитель поднял руку, останавливая бой, и объявил меня победителем.

Публика взорвалась. Кто-то кричал от восторга, кто-то — от ужаса. Моё имя выкрикивали с разных сторон, но я его почти не слышал. В ушах стоял тот крик. И хруст.

Я посмотрел на трибуну. Мерзкая улыбка исчезла с лица Всеволода. Он сидел, вцепившись в подлокотник, побелевший от ярости. Панкрат что-то шептал ему на ухо, но тот не слушал. Глаза его были прикованы ко мне, и в них горела такая ненависть, что у меня похолодело внутри.

Перевёл взгляд на Дуню. Она стояла, прижав ладони к лицу, и плакала. Но я видел — за этими слезами было облегчение. Она жива. Я жив. Пока.

Я ушёл к остальным бойцам, прижимая ладонь к ране на груди. Когда волнение улеглось, боль стала невыносимой. Каждый вдох отдавался жжением, рубаха прилипла к телу.

После четвёртого боя распорядитель объявил, что на сегодня турнир завершён. Следующий раунд — завтра.

Вечером нас — бойцов — отправили в баню.

Внутри было душно, жарко, пахло берёзовым веником и потом. Мужики хлестали друг друга, смеялись, травили байки. Кто-то уже забыл сегодняшние бои, кто-то, наоборот, хвастался ударами.

Я сидел в углу, в стороне от всех, и смотрел на свою кровь, которая смешивалась с водой. Смывал её, но она всё выступала. Где-то глубоко внутри всё ещё звучал тот хруст. И крик.

В парилку я не пошёл. Боялся, что от жары рана откроется снова. Или что не выдержу и выбегу. Или что они увидят в моих глазах то, что я пытался спрятать.

Когда вышел, накинув рубаху, меня уже ждала Дуня. Она стояла у крыльца, кутаясь в платок, и смотрела на меня так, будто я мог исчезнуть в любой момент.

Молча взяла за руку и повела в лекарский шатёр.

Там она раздела меня до пояса, снова промыла рану холодной водой. Я шипел сквозь зубы, но терпел. Её пальцы дрожали, когда она накладывала мазь, но движения были ловкими, привычными.

— Ты хорошо сражался, — тихо сказала она, не поднимая глаз.

— Спасибо. Только вот ошибок много, раз позволяю себя резать.

— Но это нечестно! — Голос её вдруг сорвался. Она отбросила тряпицу, посмотрела на меня. Глаза блестели. — Почему его меч был острым? Я видела, как он полоснул тебя. Я думала… я боялась, что могу потерять тебя!

Она прикрыла рот ладонью, но слёзы уже текли по щекам.

— А ты как думаешь? — усмехнулся я горько. — Дело рук Всеволода и Панкрата.

— Не уходи. — Дуня схватила меня за рукав, вцепилась так, что побелели пальцы. — Давай сбежим. Прямо сейчас. Я всё брошу, пойду за тобой куда скажешь. Только…

— Бежать некуда, — перебил я. — Нас выследят, догонят. И тогда уже никто нам никогда не поможет. Я не могу рисковать тобой.

— Но они тебя убьют! — Глаза её расширились, в них плескался ужас. — Ты же видел его лицо! Они не остановятся! Завтра, послезавтра, но они… они…

— Они могут только попытаться, — сказал я и даже сумел улыбнуться. Криво, вымученно, но она, кажется, поверила.

— Я люблю тебя. — Слова вырвались у неё, как выдох, как крик, который она сдерживала слишком долго. — Я не перенесу, если тебя убьют. Слышишь? Не перенесу!

Я замер.

Она сказала это. Сказала так просто, так отчаянно, что у меня внутри всё перевернулось. Дуня стояла передо мной, мокрая от слёз, с растрёпанными волосами, с этой своей бесконечной верой и любовью. А я…

Я не мог ответить тем же.

Дуня мне дорога. И, наверное, я влюблён в неё. Но как я могу сказать эти слова, когда в сердце до сих пор живёт Настя? Когда я сам не знаю, что чувствую? Сказать сейчас — значит обмануть. Обмануть её. Обмануть себя.

Но в груди всё сжалось. Она действительно меня любит. И готова на всё — даже на бегство, на жизнь в лесах, на смерть, если понадобится.

— Милая, — я обнял её, и она прижалась ко мне, вздрагивая всем телом. — Не плачь. Я выживу. Слышишь? Пока я дышу, я буду сражаться. Им меня не сломить. Не падай духом и ты. Мне нужна твоя вера. Твои молитвы. Просто верь, что я вернусь. Хорошо?

Она кивнула, уткнувшись лицом мне в плечо. Я гладил её по спине и чувствовал, как дрожь постепенно уходит.

Мы стояли так долго. Я почти забыл о боли. Забыл о том, что завтра снова выходить на поле. О том, что Всеволод смотрит на меня с ненавистью. О том, что я сломал человеку руку.

Я поцеловал Дуню. И в этом поцелуе было всё: страх, надежда, любовь, которую я пока не смел назвать.

Она отстранилась, заглянула в глаза. В её взгляде уже не было слёз — только вера.

— Возвращайся, — сказала она. — Ты обещал.

— Я всегда возвращаюсь, — улыбнулся я.

Вышел в ночь. Над лагерем висели звёзды, холодные, далёкие. Я посмотрел на свои руки. На них была кровь. Чужая. И своя.

«Я стал тем, кем не хотел быть», — подумал я. «Но другого пути не было».

Завтра будет новый бой.

Страница 22

И вот, новый день — новый бой. Нас осталось четверо.

Утром, когда я вышел из шатра, руки ещё дрожали. Не от страха — от того, что вчерашняя рана ныла, а сломанная рука Степана стояла перед глазами. Я сжимал и разжимал пальцы, заставляя себя успокоиться.

На поле собралось ещё больше народу, чем вчера. Трибуны ломились. Среди знати я снова увидел Всеволода — он сидел, откинувшись на лавку, и, кажется, даже не смотрел в мою сторону. Делал вид, что ему всё равно.

Распорядитель произносил торжественную речь, но я не вслушивался. Из того, что удалось разобрать, понял только: сегодня снова будут бои на мечах и топорах.

Первый бой был не мой. Я всматривался в схватку, стараясь запомнить каждое движение. Двое мужиков — один с мечом, другой с топором — кружили по полю, нанося и отбивая удары. Ничего особенного. Грубая сила, мало хитрости. «Если он будет моим противником, я справлюсь».

Бой закончился, распорядитель объявил победителя. И тут назвали моё имя.

Я вышел к столу с оружием. Взял щит и меч — привычное, надёжное. Соперник тоже подошёл к столу. Это меня удивило. Вчера Степан пришёл со своим, а этот выбирал здесь. Значит, никакого подвоха? Я покосился на трибуну, на Всеволода. Тот даже не шевельнулся.

Мой противник был худощав, жилист, с цепкими глазами. Вчера я его не видел в деле — тогда, после своего боя, я сразу ушёл. Он выбрал топорик и щит.

Мы встали друг напротив друга.

— Начинайте! — крикнул распорядитель.

Я держал щит выше обычного — помнил, как Степан достал меня вчера. Противник пошёл в атаку сразу, без раскачки. Удар, второй — оба пришлись в щит. Я не отвечал, ждал, присматривался. Не хотел получать новые раны.

Он сделал ложный замах, я закрылся — и тут же получил удар щитом по руке. Кисть дёрнулась, щит ушёл в сторону, и я оказался открыт слева.

Топор дотянулся мне в бок.

Я ждал, что лезвие войдёт в тело, что сейчас хлынет кровь, что я упаду и не встану. Но топор не вонзился — только ударил плашмя, с такой силой, что перехватило дыхание.

«Не заточен», — мелькнуло в голове, и я едва не рассмеялся от облегчения.

Боль была адской, но я отступил на шаг, поднимая щит. Противник наседал, и теперь я встречал его удары мечом. Он рубил сверху — я принял удар на щит. Топор со звоном скользнул вниз и застрял в моём щите, глубоко войдя в дерево.

Я не стал вытаскивать. Вместо этого резко крутанул щит — и топор вылетел из рук противника.

Он остался с одним щитом.

Теперь я пошёл в наступление. Удар сбоку — он принял на щит. Второй — сверху, так, чтобы он не видел моего следующего движения. Он поднял щит, закрывая голову, и я увидел его ноги — широко расставленные, неустойчивые.

Я ударил своим щитом ему по ногам, и он рухнул.

Не теряя ни секунды, я наступил ногой на его руку, прижав щит к земле. Мечом ткнул в землю у самого его лица — глухо, с силой, чтобы он понял. А лезвие приставил к горлу.

— Стой! — крикнул распорядитель. — Победитель — Александр!

Противник выдохнул и обмяк. Я убрал ногу, протянул руку. Он посмотрел на меня удивлённо, но принял помощь.

— Хорошо бился, — сказал я.

— Ты быстрее, — ответил он, отряхиваясь. — И хитрее.

Мы разошлись. Я посмотрел на трибуну — Всеволод сидел с каменным лицом. Дуня же, которую я нашёл глазами в толпе, улыбалась. Сквозь слёзы, но улыбалась.

Остаток дня прошёл без событий. Я провёл его с Алёшкой. Мы сидели у костра, и он всё говорил, говорил, говорил — подбадривал, убеждал, что я сильный, что я справлюсь. Я слушал вполуха, смотрел на огонь и думал о завтрашнем дне.

На следующее утро мы снова собрались в поле. Народу было ещё больше, чем вчера. Трибуны ломились, даже на земле стояли, поднимаясь на цыпочки, чтобы увидеть. В воздухе пахло праздником, возбуждением.

Распорядитель вышел на середину, развернул свиток. Голос его гремел над полем:

— А ныне — финал турнира! Бой за главную награду в двести динариев!

Я напрягся, сердце заколотилось.

— И будет бой сей — конным! На копьях!

У меня похолодело внутри.

Конный бой. На копьях. Я никогда не сидел в седле с копьём. Да вообще с копьём — только на земле, и то редко. Владимир учил меня мечу, а не этому.

Нам вручили копья. Я взял своё — длинное, тяжёлое, неудобное. Наконечник был тупым, в виде кулака. «Хоть убивать не будут», — подумал я, но легче не стало.

Мой противник — здоровый мужик, которого я видел вчера в бою — уже взобрался на коня и ускакал на другой конец поля. Я подошёл к своему коню. Лошадь была гнедой, с беспокойными глазами. Она переступала с ноги на ногу, косилась на меня.

Я попытался вскочить в седло — и чуть не упал. С копьём в одной руке это было невозможно. Я попробовал ещё раз — лошадь шарахнулась, копьё едва не выпало. Публика загудела. Кто-то смеялся, кто-то свистел.

Распорядитель что-то сказал стражнику, и тот подбежал ко мне.

— Давай сюда, — он забрал копьё. — Забирайся. Быстро.

Я ухватился за седло, поставил ногу в стремя, подтянулся. Наконец оказался в седле, но сидел как куль с мукой — неуклюже, неуверенно.

Стражник протянул мне копьё.

— Ты управлять-то умеешь? — спросил он, глядя на меня с сомнением.

— Нет, — признался я.

Он вздохнул, но быстро, скороговоркой, начал объяснять:

— Поводья в одной руке, копьё — в другой. Крепче держись, не то выбьют. Погнала — бей лошадь пятками. Поворачиваешь — тяни поводья в ту сторону. Остановить — тяни на себя, но вниз, понял? Вверх дёрнешь — встанет на дыбы. Всё?

— Всё, — выдавил я, хотя в голове уже всё перемешалось.

— На старт! — крикнул распорядитель.

Я вцепился в поводья, пытаясь унять дрожь в руках.

— Внимание!

Сердце колотилось где-то в горле.

— Бой!

Я что было дури пнул лошадь пятками. Она рванула с места так, что я едва не вылетел. Копьё болталось в руке, я пытался направить его вперёд, но оно ходило ходуном. Противник летел на меня, копьё наизготовку.

Я даже не понял, как разминулись. Моё копьё ушло куда-то в сторону, его — пролетело мимо. Потому что я в тот самый миг чуть не свалился с лошади, инстинктивно наклонившись вперёд.

Публика загудела — кто-то смеялся, кто-то возмущался. Я выпрямился, насколько мог, попытался поймать равновесие.

— Второй круг! — раздалось с трибун.

Мы развернулись. Я наклонился вперёд, прижался к лошадиной шее — и вдруг понял, что так легче. Лошадь бежала ровно, я почти не трясся. Копьё я держал слишком близко к наконечнику — по-другому не получалось, не хватало сил.

Мы снова сблизились. Я попытался вытянуть копьё, но противник легко увернулся и даже не стал бить. Только посмотрел на меня — с сожалением, что ли?

— Третий круг! — азартно крикнул распорядитель.

Я собрал остатки сил. Взял копьё дальше, насколько мог. Лошадь подо мной шла ровно, я почти привык к её ходу.

Мы поскакали навстречу друг другу. Я выставил копьё, целясь противнику в грудь. Он — тоже.

Удар.

Я попал. И он попал.

Его копьё врезалось мне в грудь с такой силой, что я услышал, как трещат рёбра. Свой удар я даже не почувствовал — только увидел, как его копьё разлетается в щепки, а меня выбрасывает из седла.

Я летел в пустоту, и в голове была только одна мысль: «Небо такое большое».

Земля встретила меня жёстко, выбив остатки воздуха из лёгких. Я пытался вздохнуть — не мог. Грудь сдавило железом, нагрудник вмялся внутрь. В плечо впился осколок копья, и оттуда растекалась горячая, липкая боль.

В ушах звенело. Я видел небо — оно заливалось багровым, темнело на глазах. Края зрения расплывались, мир сужался до маленького светлого пятна.

Кто-то кричал. Дуня. Она бежала ко мне, её лицо было близко-близко, губы шевелились, но я не слышал ни слова. Только видел её глаза — полные ужаса.

«Я обещал вернуться», — подумал я. И провалился в темноту.

Страница 23

Я очнулся в знакомой избе. До боли знакомой — низкий потолок, прокопчённые брёвна, запах дыма и сушёных трав. За стенами выл ветер, такой сильный, что, казалось, вот-вот сорвёт крышу.

«Неужели… дома?»

Сердце заколотилось. Я попытался встать, и тут же резкая боль пронзила правое плечо, отдалась в груди, в рёбрах. Я зашипел, опускаясь обратно.

«Значит, это был не сон».

Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как под повязкой ноет рана. От меня разило потом и какой-то травяной горечью — должно быть, мазью. Рубаха была чистая, но тело ломило, будто меня перекатывали в бочке.

— Мам! Пап! — позвал я, но голос прозвучал глухо, слабо. Никто не отозвался.

Я всё же нашёл в себе силы подняться. Стиснул зубы, придерживая руку, и сел. Голова закружилась, в глазах потемнело, но я удержался.

В избе было пусто. Печь ещё не остыла, на столе стояла кружка с отваром. Всё как раньше — лавки, божница в углу, лампада теплится перед иконой. Но что-то было не так. Тишина. Слишком гулкая, слишком пустая.

Я накинул кафтан, что висел у двери, и вышел на улицу.

Свет солнца ударил в глаза так, что я зажмурился. Когда открыл, передо мной лежала белая, слепящая равнина. Снег — по колено, нет, выше. На крышах сугробы, сосульки свисают с карнизов.

«Зима? Но ведь… я помню ноябрь. Снега ещё не было. Сколько же я пролежал?»

Я обернулся на свой дом. Из трубы вился дымок — значит, недавно топили. Но куда все подевались?

Холод пробирал до костей. Кафтан был тонкий, а ветер ледяной. Я поёжился и перевёл взгляд на соседний дом. Тот самый, где жила Настя. Из его трубы тоже шёл дым.

Ноги сами понесли меня к знакомой двери.

Я постучал. Сначала тихо, потом громче. Никто не открывал. Стучал снова, уже кулаком — больно, но я не чувствовал.

— Да куда же все подевались?! — вырвалось у меня.

И вдруг за дверью послышались шаги.

— Кто там? — голос дрогнул, но я узнаю его из тысячи.

Сердце ухнуло в пятки, потом подскочило к горлу. Я открыл рот — и не смог вымолвить ни слова.

— Кто там?! — повторила она, уже тревожнее.

— Александр, — выдавил я.

Дверь распахнулась.

Она бросилась ко мне, обхватила руками, прижалась. Я вскрикнул — плечо пронзило болью. Настя отшатнулась, испуганно глядя на меня.

— Прости! Я так рада тебя видеть. Мы думали, ты не выживешь.

Я стоял и смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Волосы её растрепал ветер, они летели по сторонам, как в тот последний раз, когда меня увозили. Сарафан сидел на ней красиво, подчёркивая тонкую талию. А глаза… глаза стали ещё голубее. Или мне просто казалось?

Меня колотило. То ли от холода, то ли от того, что она стояла передо мной живая, настоящая.

— Ты дрожишь, — сказала Настя. — Проходи скорее.

Я шагнул через порог, и тепло ударило в лицо. В доме пахло хлебом и сушёными яблоками.

— Ты чего молчишь? — спросила она, заглядывая мне в лицо. — С тобой всё хорошо?

— Я… — голос сел. — Я не знаю, что сказать.

— Как ты?

— Со мной всё хорошо, — выдохнул я и даже усмехнулся. — Воняю только.

— Я чувствую, — рассмеялась Настя, и этот смех был таким родным, что у меня защипало глаза.

— Как я здесь оказался?

— Ты что, никого не видел? Когда очнулся?

— Минут пятнадцать назад. В избе никого нет.

— Наверное, они куда-то ушли. Может, дрова заготавливают или к празднику готовятся.

— К какому празднику?

— Ты разве не знаешь? — удивилась она. — Хотя откуда… Завтра Никола Зимний.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что?! Я целый месяц пролежал?

— Да. Та девушка, что приехала с тобой, почти не отходила от тебя. Всё лечила, перевязывала.

— Дуня? — вырвалось у меня. — Она здесь?

— Здесь. — Настя помолчала, опустила глаза. — Александр… есть плохая новость. Жаль, что именно я должна её сказать.

У меня похолодело внутри.

— Сестрёнка твоя… она умерла. Ещё до того, как ты вернулся. Ещё до того, как эта девушка приехала. Болезнь. У нас ведь лекаря нет.

Я стоял, глядя в пол, и не мог вздохнуть. В ушах зашумело, перед глазами поплыло. Маленькая, смешная, с вечно взлохмаченными волосами… Я обещал ей, что вернусь, привезу гостинец. А она…

— С родителями всё хорошо? — спросил я, едва шевеля губами.

— Да, они в здравии. Сейчас, наверное, с отцом моим управляются по хозяйству.

Я кивнул. Молчал, не в силах поднять голову.

— Спасибо, Настенька, — сказал наконец. — Я пойду, дождусь их дома.

— Хорошо. — Она шагнула ко мне, обняла осторожно, не касаясь больного плеча. — Я рада, что ты вернулся.

Я вышел на мороз, и холод обжёг лицо. Шёл к своему дому, проваливаясь в снег, и в голове было пусто. Только одна мысль: «Сестрёнки больше нет. А я даже не попрощался».

В избе я подбросил дров в печь, сел на лавку. Время тянулось бесконечно. За окном метель разыгралась не на шутку, завывала, стучала ставнями. Я смотрел на огонь и ждал.

Прошёл час. Другой. Стемнело. Я уже не мог сидеть на месте — встал, заходил по избе, прислушиваясь. Никого.

Страх закрался в душу. Что, если с ними что-то случилось? Что, если они попали в метель?

Я накинул кафтан, подпоясался и вышел. Ветер ударил в лицо, бросил горсть снега, ослепил. Ни чего не видно. Кругом белая пелена, и только силуэты домов маячат в темноте.

Я сделал шаг, другой, проваливаясь в сугроб. Где-то там, в метели, должны быть они. Я должен их найти.

Я не знал, куда идти, но ноги сами несли меня вперёд. Туда, где завывал ветер, где, может быть, сейчас бредут отец, мать, Дуня…

Я сжал кулаки и шагнул в белую мглу.

Страница 24

Пройдя несколько домов, я услышал брань. Кто-то громко ругался, я пытался разглядеть силуэты в темноте. Приближаясь, узнал голос отца. Я ускорил шаг, хотя ноги вязли в снегу, тело слушалось плохо, и я шёл, слегка припадая на больное плечо.

В темноте показались три силуэта. Они тоже заметили меня, замерли на мгновение — видно, напугал их своим видом. Подойдя ближе, я разглядел лица: сани застряли в сугробе, и отец, выбиваясь из сил, крыл всё на свете отборной бранью.

— Сашенька! — мать вскрикнула так, что у меня сердце дрогнуло.

Она бросилась ко мне, спотыкаясь, проваливаясь в снег, и прежде, чем я успел опомниться, обхватила руками, прижалась, зацеловала. Плечо отозвалось болью, но я терпел. Моя родная мамочка… Я словно не видел её целую вечность. И ни за что на свете я бы её сейчас оттолкнул.

Батя тоже подскочил, и я оказался в его медвежьих объятиях. Скулы свело, в глазах защипало.

— Я тоже рад вас видеть, — выдавил я, когда они немного отступили. — Что стряслось?

— Да вот, — отец махнул рукой на сани, — застряли, никак не вытащим. Уже час пыхтим.

— Ну, так может, разгрузить их, вытащить, а потом снова загрузить? — предложил я. — Я бы помог толкнуть, но, кажется, не в силах.

Родители переглянулись.

— Вот ты, простофиля, Пётр! — накинулась мать на отца. — Мы тут уже час спины рвём, а ты не мог догадаться разгрузить повозку?!

— Не бузи, Марья, сейчас исправим, — проворчал отец, но в голосе его слышалась усмешка.

Я невольно улыбнулся, глядя на их перебранку, и тут перевёл взгляд на сани.

Возле них стояла Дуня.

Она смотрела на меня, и в глазах её застыло что-то — не то испуг, не то надежда. Я рванул к ней, забыв про боль, про усталость. Она шагнула навстречу, и я обнял её изо всех сил, прижимая к себе здоровой рукой. Дуня обхватила меня за шею, прильнула, и я чувствовал, как дрожит она, как бьётся её сердце.

Она потянулась поцеловать меня, но я мягко отстранился.

— Не при родителях же, — шепнул я.

На самом деле в голове мелькнуло другое: «А Настя?»

Дуня на миг сникла, но быстро взяла себя в руки, только руки не разжала, продолжала держаться за меня.

Отец уже начал разгружать сани, мать помогала. Оборачиваясь, она крикнула:

— А ну быстро домой! Ишь что удумал, в одном кафтане на морозе! Как закончим — сразу придём.

Я оценил: до избы всего два дома. Кивнул и побрёл обратно, Дуня пошла рядом.

В избе она сразу занялась отваром. Я опустился на лавку, глядя, как она хлопочет у печи, и не знал, с чего начать.

— Дуня, расскажи, как мы тут оказались?

Она села рядом, повернулась ко мне, заглянула в глаза.

— Что последнее помнишь?

Я задумался. В голове всплывали обрывки, как сломанное зеркало.

— Поединок. Кони. Копьё… Я на земле, передо мной ты. Всё.

— Именно тогда ты и потерял сознание, — голос её дрогнул. — Мне хотелось зарыдать, но я не могла. Я пыталась снять с тебя нагрудник — он перекрыл тебе дыхание. Вся трибуна замерла. Сашка, понимаешь, копьё твоего соперника не должно было треснуть! Это всё проделки Всеволода! — она вдруг сорвалась на крик, слёзы брызнули из глаз. — Он стоял и ухмылялся, пока ты умирал!

— Тише, тише, — я обнял её, прижал к себе, гладя по спине, — уже всё позади. Всё позади. Что дальше было?

— Распорядитель объявил победу твоего соперника и хотел закончить турнир. Но вдруг вмешался тот посадник, который был на суде. Он возмущался, орал… В итоге распорядителя отправили под суд. Победу не признали, награды лишили. — Она вытерла щёки, перевела дух. — А потом посадник распорядился даровать тебе свободу и отправить домой. Я попросила поехать с тобой — без лекаря ты бы не выжил. Он замялся сначала, но потом, посоветовавшись с тем сотским, что на суде за тебя вступался, разрешил.

— А Алёшка? — спросил я.

Дуня покачала головой.

— Значит, он там?

— Да.

— Чёрт… Ему без меня там туго.

— Не думаю, — ответила она. — Кажется, весь ваш авангард под особый надзор взяли. Это последнее, что я слышала о лагере.

— Спасибо, родная. — Я посмотрел ей в глаза. — Без тебя я был бы мёртв.

Она вновь потянулась ко мне за поцелуем, и я на мгновение замешкался, а потом добавил:

— Как и моя сестрёнка.

Дуня замерла, опустила взгляд.

— Прости, — тихо сказала она. — Мы прибыли не вовремя. Её уже похоронили. Первые дни твои родители ходили мрачнее тучи.

— Кстати, — спросил я, чтобы перевести разговор, — а где ты живёшь?

— Здесь и живу.

— Правда? — я оглядел избу. И без того тесную.

— В тесноте, да не в обиде, — улыбнулась она. — Я на печи сплю, с твоей мамой. Батька с краю, а тебя на лавку у печи определили. Перегреваться тебе с твоими ранами нельзя.

— Понимаю.

В избу вошли родители. Отец сразу подбросил дров в печь, их лица были красные от мороза.

— Ну, давайте что ли сбитень пить? — пригласила мать, ставя на стол миски. — Он самый, — улыбнулась мать. — С мёдом, с травами.

Я согрелся горячим, пахучим напитком, умял пару лепёшек, напечённых накануне, и почувствовал, как по телу разливается тепло.

Была суббота — банный день. Отец, допив сбитень, пошёл топить баню. Через пару часов она была готова.

— Ну что, сынок, — сказал он, заходя в избу, — мы первыми, а девочки потом?

— Ему нельзя нагревать рану, — возразила Дуня.

— Я аккуратно, — сказал я, поднимаясь. — От меня на всю избу воняет. Я должен помыться.

— Но без парилки! — приказала Дуня.

— Обещаю.

Мы с отцом вышли в сени, разделись и зашли в жарко натопленную баню. Пар стоял столбом, пахло берёзовым веником. Я присел на нижний полок, осторожно мочал тело, стараясь не задеть повязку.

— Ну что, сынок, — отец хлестнул себя веником, покосился на меня. — Невесту себе уже присмотрел? Не рановато ли?

Я помолчал, потом спросил:

— Батя, а как там Настя?

Отец переменился в лице. Веник замер в руке.

— А разве ты и Дуня… не вместе?

— Не знаю, — вырвалось у меня. — Я думал, что да. А сегодня видел Настю, и все чувства вернулись.

Отец вздохнул, тяжело опустился на лавку напротив.

— Не живи мечтами, сынок. Дуня — отличная девушка. Она за твою жизнь сражалась, как могла. Ты ей должен — как настоящий мужчина должен оберегать её до конца своих дней.

— Я всё понимаю, — голос мой дрогнул, — но не могу я просто взять и забыть Настю! Я с самого детства её люблю!

— Другому обещана твоя Настя! — рявкнул отец. — Свадьба скоро!

Внутри всё сжалось, сердце заколотилось где-то в горле. Этот удар больнее, чем от копья, чем от всех ран сразу.

Я торопливо облился водой, вытерся, накинул рубаху и, не слушая окриков отца, выскочил в холод.

— Саня! Сашка, стой! — кричал он вслед, но я уже бежал к Настиному дому, проваливаясь в снег, задыхаясь, ничего не видя перед собой.

Страница 25

Я подбежал к соседскому дому и начал стучать в дверь — громко, отчаянно, не чувствуя холода.

Открыла мать Насти, Василиса Никитична. Увидев меня, всплеснула руками:

— Сашка, очнулся! Слава тебе, Господи! А мы уж думали…

— Здравствуйте, — перебил я, сам не узнавая своего голоса. — Позовите, пожалуйста, Настю. Очень срочно.

— Заходи, милый, заходи, чего на морозе-то стоять.

Я переступил порог, и меня обдало теплом, запахом пирогов, кислой капусты, сушёных трав. Настя вышла из-за перегородки, вытирая руки о передник. Увидела меня — и в глазах её мелькнуло что-то, чего я не мог разобрать. Радость? Тревога? Жалость?

— Что случилось? — спросила она, и голос её прозвучал настороженно.

— Можем выйти? Разговор нужен.

Она помедлила, глядя на мать. Та кивнула.

— Мам, мы немного прогуляемся, возле дома.

Мы вышли. Мороз обжёг лицо, но мне было всё равно. Я шёл рядом с ней, чувствуя, как колотится сердце. Снег скрипел под ногами, где-то лаяла собака, из труб валил дым. Обычный вечер. А у меня внутри всё кипело.

— Ну так что ты хотел? — спросила Настя, когда мы отошли от дома.

— Тебе не холодно? — вырвалось у меня, и я тут же мысленно выругал себя.

— Серьёзно? — Она остановилась, глядя на меня с недоумением. — Ты вытащил меня из избы на мороз, чтобы спросить, не холодно ли мне?

— Я просто скучал по тебе, — сказал я, глядя на звёзды, которые казались такими же далёкими, как и наша прежняя жизнь. — Когда я был там, часто смотрел на небо. Вспоминал, как мы с тобой мечтали. О городах, о другой жизни…

Она вздохнула, тоже подняла голову.

— Действительно. Как будто прошла целая вечность. А ведь всего полгода. — Она посмотрела на меня. — Ты изменился. Повзрослел. И взгляд стал… жёстче, что ли.

— Пришлось увидеть пару жутких вещей.

— Кстати, — голос её дрогнул, — а моего батьку ты там не видел?

— Нет. Меня забрали в авангард, а его, скорее всего, в другое место. — Я заметил, как она побледнела. — Волнуешься?

— Есть немного. Но он присылал весточку, что всё хорошо. Дай бог, вернётся.

— Дай бог.

Мы помолчали. Ветер шевелил снег на крышах, где-то вдалеке запели — кто-то уже начинал колядовать.

— Ладно, — Настя запахнула платок. — Если это всё, что ты хотел сказать, я пойду. Холодно. И мать заждалась.

«Сейчас или никогда».

— Постой. — Я схватил её за руку, но тут же отпустил, испугавшись, что сжал слишком сильно. — Настя, не делай этого.

Она обернулась, в глазах застыл вопрос.

— Чего не делать? Домой не идти?

— Я о твоей свадьбе. — Голос мой сорвался, но я заставил себя говорить. — Не выходи за него. Прошу тебя. Я люблю тебя. Всегда любил. Каждый раз, когда я падал, когда меня били, когда думал, что не встану — я вспоминал тебя. Ты помогала мне выжить.

Она замерла. Снежинки таяли на её ресницах, губы приоткрылись в удивлении.

— А как же Дуня? — спросила она тихо.

Мне стало стыдно. Словно кто-то ледяной рукой сжал сердце.

— Дуня… — я сглотнул. — Дуня мне очень помогла. Если бы не она, я бы умер. Но в моём сердце всегда была только ты. Только ты, Настя.

Она долго молчала. Потом медленно покачала головой.

— Мне больно это слышать. — Голос её дрогнул. — Прости. Я тоже тебя люблю.

На миг я поверил, что всё изменится. Но она продолжила:

— Люблю я тебя как брата. Как друга. Я обещана другому. Если тебя это успокоит… свадьбу мы отложили, хотим батьку моего дождаться. Не раньше весны.

— Я не верю своим ушам! — вырвалось у меня. — А все наши разговоры, мечты уехать — это всё пустое?

— Мечты на то и мечты, — тихо сказала она. — Какие-то сбываются, какие-то — нет. Извини, Саша.

Она протянула руки, чтобы обнять. Я отшатнулся, будто от удара.

— Желаю тебе счастья. — Голос мой прозвучал глухо. — Но на этом всё. Нашей дружбе конец.

Я развернулся и пошёл прочь. Не оглядывался. Не мог. За спиной она окликнула меня раз, другой, но я только прибавил шагу.

Снег скрипел под ногами, ветер бросал в лицо колючую крупу, а в голове стучало одно: «Я люблю тебя как брата. Как брата».

Во дворе я схватил колун. Поставил первое полено на чурбак, размахнулся — и резкая боль в плече пронзила всё тело. Я выронил топор, зашипел, прижимая руку. Злость никуда не ушла, но делать было нечего.

Я перевёл дух и шагнул в избу.

В избе горько плакала Дуня. Мать сидела рядом, обнимала её за плечи, что-то шептала успокаивающее. Увидев меня, Дуня закрыла лицо руками и отвернулась.

— Что случилось? — спросил я, не понимая.

Отец шагнул ко мне и отвесил подзатыльник — не сильно, но со всей отцовской досадой.

— Балбес! — рявкнул он. — Она всё слышала.

У меня похолодело внутри.

Страница 26

— Мам, пап, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нам нужно с Дуней поговорить. Мы немного прогуляемся.

— Ну вот ещё, — возразила мать. — Уже нагулялся за сегодня. Мы с отцом скотину проверим, а вы здесь говорите.

Они вышли, и сразу стало тихо. Только трещала лучина, да за окном выл ветер.

Я опустился на колени перед Дуней, взял её за руку. Она была холодная и не сопротивлялась, но и не отвечала.

— Прости меня, родная.

Дуня резко отдёрнула руку.

— Как ты мог со мной так поступить? — Голос её дрожал, срывался. — Ты ведь знаешь о моих чувствах, а сам при первой же возможности побежал к ней!

— Я говорил тебе про неё, — сказал я. — Ты знала, что я к ней испытываю.

— Знала. — Она вытерла щёки, но слёзы всё равно текли. — Я, наивная дурочка, думала, что ты меня полюбил. А я для тебя была лишь способом отвлечься!

— Это не так. Ты мне очень дорога.

— Нет! — Она посмотрела на меня с такой болью, что у меня сердце разрывалось. — Как ты ей там сказал? «Но в моём сердце была только ты»?

— Как ты узнала?

— Я слышала ваш разговор с отцом в бане. — Она отвернулась. — Думала, ты от злости из дома убежал, пошла за тобой, надеялась успокоить. А ты… Ты ей признавался. При мне.

— Я не знаю, что сказать. — Я снова взял её за руки, чувствуя, как она дрожит. — Я виноват перед тобой. Но я готов быть с тобой.

Дуня вырвала руки.

— Мне не нужны такие одолжения! — Глаза её горели, хоть и были полны слёз. — Сегодня я ещё переночую, а завтра отправлюсь обратно в лагерь. Здесь меня больше ничего не держит.

— Не делай этого, прошу! — Я чувствовал, как паника сжимает горло. — Я ошибся, Дуня. Но я не хочу тебя терять.

— Оставь меня. — Она отодвинулась в угол и больше не сказала ни слова.

Вернулись родители. Я перехватил мать, шепнул ей:

— Мам, сделай что-нибудь. Я не переживу, если и её потеряю.

Мать бросила на меня строгий взгляд, но промолчала. Подошла к Дуне, села рядом, обняла. Я лёг на свою скамью, укрылся овчиной и долго смотрел в потолок, слушая, как мать что-то тихо говорит Дуне, а та всхлипывает в ответ.

Сам не заметил, как уснул.

Утром меня разбудила мать.

— Я уговорила её остаться на праздник, — сказала она, поправляя платок. — А дальше всё от тебя зависит. И запомни: сегодня нельзя грустить и ругаться. Святки — время для радости. Упустишь девку сейчас — не вернёшь её никогда.

Я кивнул. Оделся, подпоясался и вышел из дому.

Ноги сами понесли меня к лесу.

Там, среди высоких сосен, привалившись спиной к стволу, я наконец позволил себе закричать. Не словами — просто рвать глотку, выплёскивая всю боль, всю злость, всё отчаяние, что копилось во мне с той самой ночи, когда меня забрали из дома. Кричал, пока в груди не засвистело, пока не закружилась голова.

Эхо разносило мой крик по лесу, пугало птиц. Я бил кулаком по снегу, пока боль в плече не напомнила — хватит. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на заснеженные ветви, на редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака. На инее, что искрился на коре, словно кто-то рассыпал серебро.

«Сегодня нельзя грустить. Сегодня праздник», — сказал я себе. — «Ты должен её вернуть. Или ты не воин, а тряпка».

Я умылся снегом — щипало, но голова прояснилась. Привёл себя в порядок, отряхнул кафтан и побрёл обратно к деревне.

Дома уже пахло пирогами. Мать хлопотала у печи, отец наряжался в чистую рубаху. Дуня возилась с тестом на лавке, помогая матери — руки её были в муке, щека испачкана. Увидев меня, она отвела взгляд, но не ушла, только принялась месить тесто ещё усерднее.

Страница 27

— Мам, давай я тоже помогу.

Я запустил руки в тесто и, едва коснувшись, громко вскрикнул, схватившись за плечо. Должен признать — притворялся. Но боль на самом деле была, просто я её переборщил.

— Давай я проверю рану, — сказала Дуня, отрываясь от стола.

Она подошла, начала расстёгивать ворот моей рубахи. Когда её пальцы коснулись шеи, я резко наклонился и поцеловал её. Она отстранилась, но не сразу — я почувствовал это. На долю мгновения она замерла, и этого было достаточно, чтобы понять: надежда ещё есть.

— Пойдём на улицу, — скомандовала она, отводя взгляд.

Родители едва сдерживали смех. Я пожал плечами, накинул кафтан и вышел следом.

— Ну и что это было?! — Дуня упёрла руки в боки, стараясь говорить строго, но голос её подрагивал.

— Помни, сегодня нельзя ругаться и грустить, — напомнил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Она глубоко вздохнула, шумно выдохнула.

— Ругаться не буду. Но на вопрос ты не ответил.

— Я поцеловал свою любимую.

— Вчера ты меня целовать не хотел, — голос её дрогнул, и я увидел, как в глазах защипали слёзы. — И любимой называл другую.

— У меня разум был затуманен. Я только очнулся, ещё не пришёл в себя. — Я искал слова, но чувствовал, как они звучат жалко. — Я ошибся, Дуня. Я понял это, когда ты сказала, что уходишь. Я… я не могу без тебя.

— Это ничего не меняет. — Она отвернулась, глядя на деревню, где уже собирался народ. — Из уважения к твоей маме я останусь на праздник. А завтра вернусь в лагерь.

Она сделала шаг к дому, но я окликнул:

— Тогда я с тобой.

Дуня обернулась.

— Зачем? — Она посмотрела мне в глаза, и я не выдержал.

— Мне нужна ты.

— Я не верю тебе.

— А я докажу. В лагере.

— Всеволод или Панкрат тебя прикончат, — сказала она, но голос её уже не был таким твёрдым.

— Я убью их, или умру, но буду с тобой.

— Прекрати, — выдохнула она. — Я не срываюсь на крик только из-за праздника. Между нами всё кончено. Теперь ты мне тоже не нужен.

Она развернулась и ушла в дом, плотно притворив за собой дверь.

Я стоял, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. «Неужели я этого хотел? Я даже не знаю, от кого эти слова больнее — от Дуни или от Насти».

Деревня готовилась к празднику. В воздухе пахло дымом, пирогами, хвоей. Из окон тянулся пар, люди выходили на крыльцо, наряженные, с румяными лицами. Дети с визгом носились по сугробам, старухи поправляли платки, мужики выкатывали бочки с брагой. Кто-то уже затягивал колядку, и её подхватывали соседи.

Я брёл не глядя, не зная, куда себя деть. Домой сейчас не мог — там Дуня, мать, этот разговор. Просто шёл, проваливаясь в снег, пока шум не вывел меня из оцепенения. Ярмарка. Прямо на околице разложили лотки, торговали кто чем: лентами, деревянными игрушками, леденцами, баранками. Народ толпился, смеялся, торговался.

Я остановился, разглядывая товар. Глаза упали на пряники — большие, узорчатые, с медовой глазурью. Один был вырезан в виде птицы, с расправленными крыльями, словно летит. Я смотрел на него и почему-то думал о Дуне. Как она пришла в лагерь, как лечила меня, как плакала, когда я очнулся. Как стояла на трибуне, зажимая рот руками. Как бросилась ко мне на поле.

— Дядя Гриша! — узнал я торговца. Это был наш сосед, Григорий Степанович. — Дай бесплатно.

Он вытаращил глаза.

— С какого перепугу? Ты что, с сосны упал?

— Тогда в долг. У меня ни шиша нет.

— Сегодня в долг не дают, — нахмурился он. — Плохая примета.

— Это для девушки, — выпалил я. — Если я её сегодня потеряю, то не верну уже никогда. Так мама сказала.

Григорий Степанович помолчал, глядя на меня. Потом смягчился, усмехнулся в усы.

— Ладно, держи. Дело молодое. А она хоть красавица?

— Самая красивая, — ответил я, не задумываясь.

Он протянул мне пряник — ту самую птицу.

— Спасибо, дядя Гриша, век не забуду.

Я сжал подарок в здоровой руке и припустил обратно.

В деревне уже вовсю гуляли. У кого-то из соседей вынесли столы прямо во двор, накрытые скатертями, на них горшки с кашей, пироги, брага. Ряженые в вывороченных тулупах, с рогами и масками ходили от двора ко двору, собирая угощение. Дети звенели колокольчиками, девушки гадали, бросая через голову валенки.

Я искал Дуню глазами, пробираясь сквозь толпу. Увидел отца, мать — они стояли у нашего крыльца с кружками, раскрасневшиеся, весёлые. Мать кивнула куда-то в сторону.

Я повернулся и увидел её.

Дуня стояла у колодца, глядя на суету, и на лице её застыла печаль, не праздничная, своя. Платок сбился, волосы выбились прядями. Она не заметила меня.

Я подошёл, остановился рядом. Она не обернулась.

— Дуня…

— Я не хочу ссориться, Александр, — сказала она тихо.

— Я не за этим. — Я протянул руку с пряником. — Это тебе.

Она взглянула, и в глазах её что-то дрогнуло.

— Птица… — прошептала она.

— Я видел — она как будто летит, — сказал я. — Ты для меня такая. Ты прилетела, спасла меня, а я… Дуня, я дурак. Прости меня.

Она взяла пряник, разглядывая узоры. Молчала долго. Потом подняла глаза.

— Ты правда пойдёшь со мной в лагерь?

— Правда.

— И убьёшь Всеволода?

— Если придётся.

— А Настя?

Я посмотрел на неё и наконец сказал то, что понял только сейчас, на этой ярмарке, среди смеха и песен:

— Настя — это моя память о доме. А ты — моя жизнь. Я не хочу жить без тебя.

Дуня смотрела, не отрываясь. Потом её губы дрогнули в улыбке — первой улыбке за этот долгий день.

— Глупый, — сказала она. — Пряник в такой день дарят, когда женятся.

— А мы поженимся, — вырвалось у меня. — Вот увидишь.

Она тихо рассмеялась и, поколебавшись, взяла меня за руку.

— Хорошо. Я остаюсь. Но если ты ещё раз…

— Не будет, — перебил я. — Клянусь.

Мы стояли, глядя друг на друга, а вокруг всё шумело, пело, плясало. Кто-то затянул колядку, и её подхватили со всех сторон. Мать, проходя мимо, шепнула мне на ухо:

— Молодец, Санька.

И улыбнулась.

Страница 28

Неожиданно кто-то легонько похлопал меня по плечу. Я обернулся — это была Настя.

— Можно тебя на пару минут? — промолвила она тихо.

Я посмотрел на Дуню. Та одобрительно кивнула, но в глазах её мелькнула тень подозрения.

— Конечно.

Мы отошли к плетню, подальше от гуляющих. Снег скрипел под ногами, где-то рядом играли дети, но я слышал только своё сердце.

— Я тут подумала… — Настя теребила край платка, не поднимая глаз. — Ты мне действительно очень дорог. Тот, кому я обещана, живёт в другой деревне. Помолвку я разорвать не могу, это не в моей воле. Но если ты подождёшь… дашь мне ещё времени… я разорву её, когда мы вновь встретимся с ним.

«Она серьёзно?!»

Внутри всё взбурлило. В груди разгорался огонь, на языке вертелись слова, которые лучше не произносить. Я сжал кулаки, стиснул зубы. «Нельзя ругаться. Сегодня нельзя. Это праздник».

Я стоял, наверное, с минуту — как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова. Снежинки таяли на лице, холод немного отрезвлял. Я посмотрел на Дуню. Она стояла у колодца, смотрела на нас, но не сводила глаз именно с меня — с тревогой, с надеждой, с болью, которую я сам ей причинил.

Я глубоко вздохнул, шумно выдохнул.

— Знаешь… ещё вчера я за эти слова был готов умереть. Готов был всё разрушить. Но сегодня… сегодня всё иначе. — Я обернулся и позвал: — Дуня! Можно тебя?

Она подошла медленно, с достоинством, которое я в ней раньше не замечал. Настя смотрела на неё с недоумением.

— Я хочу вас познакомить. Дуня, это Настя — моя подруга с детства. Настя, это Дуня — моя… — я запнулся на мгновение, чувствуя, как кровь приливает к щекам, — моя возлюбленная.

Дуня резко взглянула на меня. В глазах её вспыхнуло что-то — удивление, радость, гордость. Она улыбнулась, и улыбка эта была искренней, светлой.

— Очень приятно, — сказала она, глядя на Настю.

— И мне… приятно, — ответила Настя, но в голосе её я не мог разобрать — то ли удивление, то ли досада, то ли облегчение.

— Я пойду, пожалуй, — тихо сказала Настя и сделала шаг в сторону.

— Родная, можно мне ещё минутку? — попросил я Дуню.

— Ой, да хоть две, — она махнула рукой и улыбнулась так, что у меня на душе потеплело.

Я догнал Настю.

— Что с тобой? — спросила она, останавливаясь.

— Ты мне вчера в любви признавался, — голос её дрогнул. — Потом послал на все четыре стороны. А теперь… отвергаешь.

— Послушай, — я взял себя в руки, стараясь говорить спокойно. — Прости за мои слова. У меня земля из-под ног ушла, когда ты сказала, что любишь как брата. Я не думал, что так бывает больно. Но давай будем честны. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Ты не любишь меня. Не так, как нужно. Я не тот, кто тебе нужен.

Настя опустила глаза, молчала.

— Но… — начала она.

— Не надо, — перебил я мягко. — Мы оба знаем, что это правда. Если ты не против… давай останемся друзьями. Я тоже люблю тебя. Как человека. Как самого близкого человека из детства.

— Я не против, — прошептала она. — Можно, я тебя обниму?

— Конечно.

Мы обнялись. Я чувствовал, как она дрожит, и понял, что она плачет.

— Почему ты плачешь? — спросил я. — Нельзя грустить! Сегодня праздник.

— Это слёзы радости, — всхлипнула она. — Я и так не знала, увидимся ли мы снова. А тут ты ещё объявил, что нашей дружбе конец. Мне было страшно, Саша. Очень страшно.

— Всё хорошо, — я погладил её по спине, как когда-то в детстве утешал. — Всё хорошо. Я рядом.

Мы отстранились. Настя улыбнулась сквозь слёзы.

— Иди к Дуне. Она уже заждалась.

Я кивнул и вернулся.

Дуня сидела на скамье у колодца, смотрела на меня, и на лице её играла непроизвольная улыбка — та самая, от которой у меня сердце замирало.

Я сел рядом. Она толкнула меня локтем в бок.

— И что это сейчас было?

— Но ты ведь не запрещала мне с ней дружить! — выпалил я, чувствуя, как паника сжимает горло.

— Дружить не запрещала. — Дуня скрестила руки на груди, но глаза смеялись. — А вот обниматься — разрешения не спрашивал.

У меня всё оборвалось внутри. Неужели я снова всё испортил? Только что наладилось, только что она улыбнулась, только…

— Расслабься, — расхохоталась она. — Я шучу!

Она смеялась так звонко, так свободно, что я не выдержал. Подхватил её на руки — она оказалась лёгкой, как пёрышко — и, не удержав равновесия, повалился с ней в сугроб.

Дуня завизжала, отбиваясь, но тут же захохотала снова. Снег облепил наши лица, волосы, одежду. Мы лежали, глядя друг на друга, и я чувствовал, что сейчас, в эту минуту, я счастлив. По-настоящему.

— Пообещай мне одну вещь, — сказала она, утирая лицо рукавом.

— Какую?

— Пожалуйста, никогда меня не обманывай, — тихо, серьёзно сказала она. — Что бы ни случилось. Даже если будет больно. Говори правду.

Я посмотрел в её глаза — серые, с зеленоватым отливом, в которых теперь не было ни слёз, ни боли, только свет.

— Обещаю.

Я поцеловал её — нежно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами.

А впереди была зима.

Долгая, снежная, полная надежд и тревог. Но сейчас, в этот миг, мы были вместе. И этого было достаточно.

Страница 29

На дворе уже стоял февраль 1441 года. За эти месяцы ничего особо не случилось. Моя рана зажила, плечо перестало болеть, только иногда ныло на погоду. Мы занимались обычными крестьянскими делами. Я выточил себе деревянный меч, поставил чучело и продолжал упражняться, как мог, как умел.

На душе было тревожно. Будто что-то должно случиться. Из оружия у нас был только топор, и я заточил его как можно лучше.

Оттепель началась рано. На улице ещё лежал снег, но для февраля было необычно тепло, местами он проседал, превращаясь в кашу.

Вечером я снова упражнялся возле чучела, которое поставил напротив дома. Мимо шёл Григорий Степанович.

— Здравствуйте, Григорий Степанович. Как ваши дела? Какие новости?

— Здравствуй, Александр. Да чёрт его знает, — он почесал затылок. — Говорят, снова война надвигается.

— Как?! — сердце ёкнуло. — Кто с кем?

— Кто, кто. Москва с Новгородом, а псковичи вроде как на стороне Москвы.

У меня в голове пронеслось: на стороне Москвы — Алёшка, на стороне Новгорода — Владимир. Я метнулся в избу, как ужаленный, начал лихорадочно собирать пожитки. В доме была только Дуня.

— Что с тобой? Куда ты собрался?

— Я возвращаюсь в лагерь, — бросил я, хватая рубаху. — Передай родителям.

— Ты из ума выжил?!

— Война! Москва против Новгорода! Алёшка против Владимира! — голос сорвался, руки тряслись, всё валилось из рук.

— Я тебя никуда не отпущу, — твёрдо сказала Дуня, перекрывая мне дорогу.

— Сейчас не время! Там мои друзья!

— А здесь я, здесь родители, да даже Настя, в конце концов!

— Я должен им как-то помешать! — выкрикнул я.

— Но как? — Она подошла ближе, глядя в глаза. — Ты можешь только встать в один ряд с псковичами. А если в бою встретишь Владимира — что тогда? Зарубишь его?

Слова ударили меня, как обухом по голове. Я опустился на скамью, чувствуя, как уходит куда-то сила.

— И что мне делать? — спросил я, глядя сквозь неё.

— Останься. Будем ждать вестей. Нам не под силу вытащить Алёшку или Владимира, не под силу остановить войну. Мы можем только молиться.

— Ты права, — голос мой был глухим. — Я ничего не могу. Как же я ничтожен.

— Не говори так, — она села рядом, взяла за руку. — Это не правда.

— А как по-другому? Если я ничего не могу?

— Два князя ничего не могут, чтобы оставить это, — тихо сказала она. — А ты — один человек. И ты уже спас меня. И Алёшку. Этого не отнять.

Я сжал её ладонь и не ответил.

Мы жили дальше. Война обходила нас стороной. Наступил апрель, снег сошёл, земля подсохла. Мы начали обрабатывать поля, готовясь к сезону. Все работали в поле — отец, мать, Дуня, я. Солнце пригревало, пахло сырой землёй и прошлогодней листвой.

И вдруг кто-то крикнул:

— Солдаты идут!

Я выпрямился, сжимая топор, который теперь носил всегда. Вгляделся вдаль. Небольшой отряд — человек восемь — приближался к деревне пешком, без лошадей. Сердце заколотилось.

— Уходите, — приказал я, не оборачиваясь. — Быстро домой.

— Давай с нами! — крикнула Дуня.

— Не спорь! Бегом! — голос мой прозвучал жёстко, по-командирски. Я помнил тот раз, когда солдаты пришли в деревню в первый раз.

Никто не стал перечить. Остались только мужики — кто с вилами, кто с граблями, кто с лопатами.

Я всматривался в приближающиеся фигуры. Они шли медленно, пошатываясь. Раненые.

— Кажись, свои, — бросил я и побежал навстречу.

— Стой! — крикнул отец, но я уже не слушал.

Я узнал их, когда приблизился. Алёшка — бледный, шатается, держится за бок. Федька. Данила с окровавленной рукой. Олег — целый, только ссадины на лице. И ещё несколько незнакомых ратников.

— Алёшка! — подхватил я друга под плечо, чувствуя, как он тяжело опирается на меня. — Идём, идём, сейчас…

Остальные тоже остановились возле нашей избы.

— Дуня! — закричал я, подходя к дому. — Дуня, выходи!

Она выбежала на крыльцо, и в глазах её мелькнул ужас.

— Алёшка ранен, — выдохнул я.

— Быстро в дом, чистой воды, чистых тряпок, мои мази, всё неси! — она уже взяла себя в руки, голос стал деловым, твёрдым. Я затащил Алёшку в избу, помог раздеться, подал всё, что она просила, и вышел.

На улице стояли мужики, раненые, крестьяне. В воздухе висело напряжение.

— Что случилось? — спросил я, обводя всех взглядом. — Кто расскажет?

Из толпы вышел Данила. Лицо бледное.

— Нас отправили в разведку, — начал он. — Меня назначили…

Он не успел договорить.

Я ударил. Со всей силы, в челюсть. Данила рухнул в грязь, не успев даже вскрикнуть. Я стоял над ним, сжимая кулаки, и чувствовал, как дрожит рука. У него была резаная рана на правой руке и, кажется, рана от стрелы в плече. «Почти как у меня когда-то», — мелькнуло в голове. — «Только меня тогда чуть не убили».

Олег выхватил меч и шагнул вперёд. Я выставил топор.

— Давай! — заорал я. — Зарублю к чертям собачьим!

Но между нами встал Федька.

— Хватит, — сказал он спокойно.

— Что значит «хватит»? — Я обернулся к крестьянам, которые столпились у забора, и почувствовал их поддержку. — За время, что я был в лагере, эти двое издевались надо мной и над Алёшкой, который сейчас там, в избе, кровью истекает! Меня из-за них плетьми били! Они хотели изнасиловать Дуню! Отдали меня под суд! Отправили на турнир, где меня чуть не убили! Ну что, мужики, устроим суд над боярами?!

Крестьяне зашумели, зашептались. Кто-то крикнул: «Да!» Я слышал возбуждённые голоса.

— А что? — продолжал я, чувствуя, как во мне поднимается горячая волна. — Почему нет? Староста, ты посадником будешь! Сотских найдём! Вот только с дьяком проблемы — писать-то мы не умеем!

— Хватит, Александр, — снова повторил Федька, и в голосе его прозвучала сталь.

Я обернулся к нему.

— С того времени многое изменилось, — сказал он, глядя мне в глаза. — И не все поддержат твоё рвение.

Он кивнул в сторону солдат, которых я не знал. Те стояли, положив руки на рукояти мечей, готовые к бою. Сам Федька держал руку на поясе, у кинжала, не обнажая, но давая понять, что сейчас он не на моей стороне.

Страница 30

— Думаешь, справитесь? Нас больше, — сказал я, подходя вплотную к Федьке.

— Подумай о другом! — голос его оставался спокойным. — Хочешь, чтобы кто-то пострадал?

«Чёрт, а он прав. Но будет ли у меня момент лучше, чем сейчас?»

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит. С одной стороны — многомесячная боль, унижения, кровь. С другой — Федька прав. Если начнётся драка, пострадают не только они. Пострадают мои. Дуня, мать, отец, мужики, которые никогда в руках оружия не держали. Я представил их лица, испуганные, искажённые болью, и что-то во мне переломилось.

— Мы можем избежать кровопролития, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отдай мне этих двоих.

— Не сегодня, братец. — Федька взялся за рукоять меча.

Я смотрел ему прямо в глаза. Сейчас он казался мне врагом. Но в его взгляде я не видел ни страха, ни ненависти. Только спокойную решимость.

— Пусти, — бросил я и шагнул к Олегу с Данилой.

— Я же сказал — нет. — Федька положил ладонь мне на грудь, останавливая.

— Да не трону я их! — вырвалось у меня, и я отшвырнул топор в сторону.

Он убрал руку, и я прошёл к тем, кого ненавидел больше всего на свете.

Данила стоял бледный, прижимая раненую руку. Олег хмурился, сжимая меч. Я остановился напротив них, чувствуя, как тяжело дышит грудь.

— Ещё недавно вы моей смерти хотели, — сказал я, глядя им в глаза. — А сегодня спасаете шкуры в моём доме. Что ж… сегодня живите. Но ещё раз вы посмеете оскорбить, унизить или хоть пальцем тронуть меня или моих близких — клянусь, вас ничто не спасёт.

— Я понимаю твою злость, — тихо сказал Данила. — Мы благодарны тебе и твоей деревне. Обещаю, такого больше не повторится. Мир?

Он протянул мне руку.

Я смотрел на неё и не верил. В его словах не было лжи — по крайней мере, мне так казалось. На мгновение я даже подумал пожать её. Но что-то внутри не позволило.

Я ударил по его ладони с тыльной стороны.

— Убери. Я вас никогда не прощу. — Я перевёл дыхание. — Жаль, что сейчас Алёшка ранен, а не один из вас.

Он опустил руку, но не ответил. Я отвернулся.

— Ладно. Рассказывай, что стряслось.

— Из нас сформировали отряд разведки, — начал Данила. — Наткнулись на другой отряд. Ну… бой мы проиграли.

— А я не удивлён. Командир ведь ты?

— Я.

— Так скажи мне, командир, — я вложил в слова всю горечь, — почему не ты на месте Алёшки?

— Нас было больше, — голос его дрогнул. — Четверо оттуда не вышли. Я тоже ранен.

— Далеко отсюда вы дрались?

— Не особо. Часа три шли.

— Ты что, идиот?! — сорвался я.

— Я знаю, ты злишься, но не переходи границы! — возмутился Данила.

— А если они вас отследят?! — Я шагнул к нему. — Ты хотя бы заметал следы?!

Он замялся, опустил глаза. И этого было достаточно.

— Ну конечно же нет, — выдохнул я.

— А что мне было делать? — голос его стал тише. — Если бы мы не дошли сюда вовремя, Алёшка бы сгинул.

«Тоже верно», — подумал я, и злость начала отпускать.

— Будем дежурить. Патрулировать. — Я уже принимал решение. — Не думаю, что они просто так вас отпустили.

Я обернулся к крестьянам, которые всё ещё стояли у забора, напряжённые, с вилами и топорами.

— Мужики! — крикнул я. — Прячьте баб, прячьте детей. Сами вооружайтесь, чем сможете. Вилы, топоры — всё, чем врага можно зарубить.

Они засуетились, зашептались. Кто-то побежал к своему двору, кто-то замешкался, глядя на меня с надеждой и страхом. Староста, седой мужик с морщинистым лицом, перекрестился и пошёл к своей избе, тяжело опираясь на палку. Молодой парень, сосед, схватил вилы и встал у забора, лицо его было бледно, но он не убежал. Другие потянулись за ним.

Я смотрел на них и понимал: бойцы из них никакие. Да и я сам, по правде, в настоящем бою не бывал. Только турнир.

Я вошёл в избу. Дуня уже закончила с Алёшкой — тот спал, укрытый овчиной, лицо бледное, но дышит ровно.

— Ну как он?

— Жить будет. Рана не глубокая, но крови потерял много. Думаю, время на выздоровление понадобится.

— Славно. — Я взял с лавки Алёшкин меч, вытащил из ножен. Лезвие было слабо заточено, почти тупое. «Это не оружие, а железяка, — мелькнуло в голове. — Но и с ним я сделаю больше, чем с голыми руками». — Я возьму его.

— Что случилось? — Дуня подошла ближе. — Опять эти двое?

— Нет. — Я посмотрел ей в глаза. — В этот раз не они. Но я боюсь, на деревню могут напасть. Тебе нужно уходить в Псков.

— Я никуда без тебя не пойду! — Голос её стал твёрдым.

— Так будет безопаснее. — Я взял её за руку. — Я не переживу, если с тобой что-то случится.

— В Пскове со мной тоже может многое случиться. — Она покачала головой. — И из лагеря меня к тебе больше не отпустят, если я туда приду.

Я молчал. Она была права. Если она уйдёт сейчас — мы можем больше не увидеться. Если останется — ей будет грозить опасность. Я не знал, что делать.

— Ладно, — выдохнул я наконец. — Оставайся. Но если будет бой — спрячешься в погребе вместе с родителями.

— Но…

— Никаких «но»! — перебил я. — Либо так, либо ты уходишь в Псков.

— Хорошо, — тихо ответила она.

— Помоги остальным раны перевязать.

Я вышел на крыльцо. Дуня вышла следом и подошла к Даниле, который сидел на лавке у стены, держась за плечо.

— Прости меня, — едва слышно шепнул он ей.

Она не ответила, молча принялась осматривать рану.

Я подошёл к Федьке.

— И что будем делать?

— Да бес его знает, — пожал он плечами.

— Сколько их?

— Точно не знаю. Думаю, примерно как нас — двенадцать.

— Новгородцы?

— Не похоже. Они перекрикивались — я ни слова не понял.

— Может, просто не расслышал?

— У меня слух отличный. Нашу речь я бы узнал.

— Тогда кто это мог быть?

— Ливонцы, — вмешался Данила.

— Кто это такие? — не понял я.

— Ты не знаешь? — удивился Данила. — Ливонский орден. Немцы. С запада. Вечно лезут на наши земли.

Я перевёл взгляд на Федьку. Тот кивнул, подтверждая.

— Если они были на наших землях, — я переваривал услышанное, — и если это разведчики…

— То они ищут слабые места и готовят нападение, — подхватил Федька. — Плохи наши дела.

Я оглядел деревню, своих, чужих, раненых, вооружённых мужиков, которые ждали, что я скажу. В груди что-то затвердело.

— Значит, будем готовиться, — сказал я твёрдо.