Дневник Винор
Глава 66
Эйлинг, Нижний Эйлинг, Дадрат (в интерлюдии). Шестое – двенадцатое число месяца Долгих Ночей, 671 год.
Лорд-канцлер Эдмунд Харкорт, стоя у высокого, украшенного резьбой и позолотой стола в Малом зале Совета Эльсмора, вот уже сорок минут говорил о том, почему ничего нельзя делать, и говорил так мягко, так плавно, с такими округлыми, бархатистыми, успокаивающими интонациями, что Кэндисетт, сидевшая в углу на жёстком стуле для секретарей, несколько раз ловила себя на том, что почти поверила.
– …Таким образом, милостивые государи, – завершал он, оглядывая зал тусклыми, мягкими, влажными глазами, – не следует поддаваться панике. Мы получили сведения, которые, насколько можно судить, добыты тайным путём, из источников, чья надёжность не подтверждена, у иностранной державы, чьи интересы, при всём уважении, нельзя считать вполне бескорыстными. Это письмо, Л. Я. или П. Л., оно может быть подделкой, может быть дезинформацией, может быть частным мнением частного лица. Транпальс, как вам известно, никогда не принимает решений на основании шпионских донесений.
– Верно, – проворчал генерал Эдвин Моргрейв, начальник Генерального штаба, массивный, красный, седоусый, в мундире с тремя рядами орденов, с такой короткой шеей, что голова его, казалось, росла прямо из плеч. – А на основании чего принимает?
– Простите?
– Я спрашиваю: на основании чего мы принимаем решения? Если не на донесениях, то на чём? На вере в то, что всё будет хорошо?
– На законах, генерал. На традиции. На здравом смысле.
– Здравый смысл, – сказал Моргрейв, – в нашем деле иногда стоит дорого. Я, милостивые государи, тридцать лет в армии, и ни разу не слышал, чтобы враг предупреждал о нападении заранее. Но слышал, как после поражения говорили: «Мы получали сигналы».
В зале послышался глухой, неодобрительный гул. Адмирал Томас Эшбери, сухой, жилистый, обветренный старик с медно-красным лицом и белыми баками, закашлялся, пряча улыбку в платок. Министр финансов Альфред Лэнгли, маленький, лысенький, суетливый, нервно перелистывал бумаги, будто искал в них оправдание. Эдгар Нэш, застывший у двери, сохранял на лице то особенное бесстрастное выражение, какое вырабатывается у людей, знающих, что хозяин слушает.
А на хозяйском месте, у огромного камина, в низком кресле, укутанная в чёрную шаль, неподвижная, как кукла, сидела Мариэнна Дюркон. Она вязала. Спицы мелькали, мерно, равнодушно, и серый шерстяной шарф, свисавший с её колен до пола, казалось, рос сам собой.
– Господин лорд-канцлер, – произнесла она негромко, не поднимая головы. – Вы закончили?
– Почти, ваше величество.
– Тогда позвольте предложить господину Вейнрайту ответить.
Артур Вейнрайт поднялся из дальнего конца стола. В огромном сером сюртуке, с лысой головой, круглыми очками и неизменной стопкой бумаг под мышкой, он выглядел рядом с Моргрейвом как воробей возле тяжёлой лошади. Кот Баланс, свернувшийся на соседнем стуле, лениво приоткрыл один жёлтый глаз.
– Ваше величество. Милостивые государи. – Контролёр заговорил ровно, тихо, скрипуче, без всякой интонации. – Я не буду обсуждать донесения. Я буду обсуждать ведомости.
Он положил на стол первую папку.
– Ведомость номер четыре тысячи четыреста семнадцать. Поставка армейских сапог за пять лет. Закуплено сто сорок тысяч пар у товарищества «Лукьянов и К.». Цена за пару тридцать два шиллинга. Рыночная стоимость такой же пары в Эйлинге двадцать один. Разница в одиннадцать шиллингов на пару, итого один миллион пятьсот сорок тысяч шиллингов, то есть около семидесяти семи тысяч грюго. Это, при желании, можно назвать наценкой на качество.
– Что в этом дурного? – спросил Лэнгли.
– Ничего. – Вейнрайт слегка наклонил голову. – Если бы сапоги соответствовали качеству. Я провёл проверку на складе в Кастельморе. Вскрыл, наугад, пятьдесят ящиков. В тридцати одном подмётки оказались сделаны из прессованного картона, пропитанного дёгтем. Это, как вы понимаете, хорошо выглядит и очень быстро размокает.
В зале повисла тишина. Генерал Моргрейв медленно побагровел.
– Картонные подмётки? – переспросил он тихо.
– Тридцать один из пятидесяти. Шестьдесят два процента. – Контролёр открыл вторую папку. – Ведомость номер четыре тысячи четыреста двадцать. Винтовки системы «Хардинг-669». Закуплено сорок тысяч штук у того же товарищества. Две тысячи отобраны для испытательной стрельбы. Из них у трёхсот шестидесяти двух при стрельбе боевыми патронами разрывало ствол. Не пугайтесь, это только девять процентов.
– Это невозможно, – хрипло сказал адмирал Эшбери.
– Это записано, адмирал. – Вейнрайт слегка поклонился. – Ведомость номер четыре тысячи четыреста двадцать пять. Лошади. Урианские. Двенадцать тысяч голов. По нашим сведениям, закуплены по тройной цене, поскольку ханы Тэмиритов получали за каждую голову двадцать грюго, а в ведомость записано шестьдесят. Разница оседает в карманах нескольких господ, которых я, с позволения вашего величества, пока не буду называть.
– Назовите, – сказала Королева-Мать.
– Лорд-канцлер Харкорт подписывал каждую из ведомостей.
Эдмунд Харкорт замер. Румяное, гладкое, добродушное лицо его на мгновение исказилось, как у человека, которому на ногу наступили, но он тут же, мучительно, натянуто улыбнулся:
– Я подписывал не читая, господин контролёр. Это формальность. Я всегда подписываю не читая.
– Знаю. – Вейнрайт слегка кивнул. – Это самая честная фраза, которую я слышал в этом зале за последние пятнадцать лет. Она, кстати, не освобождает от ответственности, но смягчает приговор.
Моргрейв медленно, очень медленно поднялся из-за стола, тяжёлый, багровый, с побелевшими костяшками пальцев.
– Господа, – прохрипел он. – Я требую немедленной ревизии. Всех арсеналов. Всех складов. Всех контрактов. Всех, понимаете? И я хочу видеть этого… «Лукьянова и К.» в кандалах.
– Лукьянов, – вставил Вейнрайт, – это Синистер Кроун. Через подставное лицо.
– Лорд-мэр Гиорде?
– Он самый.
В зале возникла такая тишина, что слышно было, как за окном, в тумане, пробили часы на башне. Мариэнна Дюркон, не прекращая вязать, ровно, скрипуче, произнесла:
– Артур, вы нас пугаете.
– Это мой долг, ваше величество.
– Тогда исполняйте его дальше. – Королева-Мать подняла наконец голову, и в её серо-стальных глазах, ясных, холодных, острых, как иглы, отразился свет камина. – Господа. Мы услышали достаточно. Я назначаю господина Вейнрайта Генеральным ревизором воинских поставок, с правом доступа в любой арсенал и любой склад без предупреждения. Все контракты с «Лукьяновым и К.» приостанавливаются. Лорд-канцлер, вы, пока идёт ревизия, продолжаете подписывать бумаги, но теперь читаете их. Генерал Моргрейв, вы начнёте проверку армейских запасов. Адмирал Эшбери, вы отправите два быстроходных крейсера к побережью Вёндери. Не для боя. Для наблюдения. Господин Лэнгли, вы найдёте деньги.
– Откуда, ваше величество? – пискнул министр финансов.
– Оттуда, где они лежат. – Мариэнна слегка улыбнулась. – Вы же финансист. Это ваша профессия.
– А если Беломорье?.. – начал Харкорт.
– Если Беломорье, – ровно сказала Королева-Мать, – то лучше, чтобы наши солдаты были в сапогах. Заседание закрыто.
– Они не поверили, – сказал Хаттар-Неф, когда они вышли в гулкий, холодный, пахнущий воском и сыростью коридор.
– Они поверили в сапоги, – поправил Вейнрайт. – Это начало.
– Но в вторжение…
– В вторжение они поверят, когда оно начнётся. Это свойство власти. – Контролёр поправил очки. – Номер Семнадцать, не огорчайтесь. Я за сорок лет службы научился одному: сначала нужно заставить чиновников поверить в картонные подмётки. Потом они уже сами достроят остальное.
– Остальное?
– Всё, что обычно происходит после картонных подмёток. – Он слегка улыбнулся. – Это называется «логика ведомостей».
Верховный Водомер Метреатора слабо, нервно засмеялся.
Донесение пришло в «Серебряный лебедь», гостиницу на площади Леопольда Вейна, где разместили посольство, на следующее утро, и пришло, как это всегда бывает с важными известиями, не вовремя.
Кэндисетт ещё спала. Накануне она вернулась из Гиорде поздно, после бессонных суток в «Тихих Липах», после допросов, объяснений, телеграмм, усталых, хриплых разговоров с Эшкрофт и Лэйтоном, и, свалившись на огромную мягкую кровать в номере с видом на заснеженную площадь, уснула, не раздеваясь, поверх покрывала. Разбудил её не стук в дверь, а странный, глухой, прерывистый звук, доносившийся откуда-то снизу, из гостиной, как будто кто-то там, за стеной, тихо, монотонно, давясь, плакал.
Она накинула шаль и вышла.
В большой гостиной на втором этаже, с камином, диванами и длинным столом, на котором остывал нетронутый завтрак, стояли все члены посольства. Хаттар-Неф, в измятом белом хитоне, с растрёпанной бородой, сидел на диване, держа в трясущихся руках длинный свиток с метреаторскими печатями, и по его лицу, сморщенному, красному, мокрому, текли слёзы. Тар-Сенмут, прижимавший к груди огромный потрёпанный фолиант, неподвижно стоял у окна, как столб. Леонид Парфеньев, круглый, румяный, возбуждённый, с блестящими глазами и блокнотом, метался между ними, поминутно что-то записывая. А у камина, прямая, неподвижная, с каменным лицом, стояла Амара Тэшет.
– Что случилось? – спросила Кэнди.
– Донесение, – сказал Леонид. – Из Дадрата. Через Лавриоло. Очень, очень интересное. Господин Водомер, позвольте, я прочту, вам, кажется, трудно…
– Нет, – хрипло сказал Хаттар-Неф. – Я сам.
Он поднёс свиток к глазам, дрожащими пальцами развернул его до конца, откашлялся и, запинаясь, на метреаторском, а потом, по-транпальсски, начал читать:
– «Совет Мер Метреатора, заседая на двадцать восьмое число месяца Первых Заморозков, после трёх дней прений, большинством девяти голосов против трёх постановил следующее. Первое. Принять план Великого Переноса. Второе. Заложить новую столицу государства в экваториальной и субэкваториальной областях Лумарры, на правом берегу реки Эллис'ар, на холмах, именуемых Хатор. Название столицы: Ур-Нирена, что значит "Мать дождей". Третье. Переселить в течение двадцати пяти лет не менее трёх миллионов жителей Дадрата и прилегающих областей, а также перенести в новую столицу органы управления, Палату Меры, Хранилище свитков, Суд Меры, армейские управления и торговые дома. Четвёртое. Сохранить Дадрат под именем "Старых Ступеней" как место малых поселений, не более пятисот тысяч жителей, и добывающих предприятий: соляных копей, медных рудников, разработок бирюзы, нитрата, битумного камня. Пятое. Государыня Аэтра Ирмерет объявляет, что остаётся в Дадрате, у Источника, пока в нём остаётся вода, и покинет его последней».
Хаттар-Неф замолчал. Свиток дрожал в его руках.
– Новая столица, – прошептал Тар-Сенмут. – Ур-Нирена.
– «Мать дождей», – повторил Леонид с лихорадочным блеском в глазах. – Какая красота! Вы понимаете, что это значит? Три миллиона человек, двадцать пять лет, строительство целого города с нуля, железные дороги, порты, плотины, школы! Деньги! Займы! Поставки! У Мансура сейчас, наверное, лопнет от радости сердце!
– Леонид, – тихо сказала Амара.
– Простите. – Он осёкся. – Я увлёкся.
– А Хранилище? – хрипло проговорил Тар-Сенмут, поворачиваясь к столу. – «Хранилище свитков». Пятьдесят тысяч свитков. Тростниковая бумага. Она пахнет только тогда, когда ей хорошо. Они собираются её перевозить?
– Двадцать пять лет, господин Хранитель.
– Она не перенесёт дороги! – Старик вдруг, к общему изумлению, сорвался на крик. – Не в сундуках! Не по жаре! Не по сырости! Она сгниёт за год! Это… это… варварство!
Он замолчал. Лицо его, длинное, сухое, жёлтое, перекосилось, и по морщинистой щеке, нерешительно, медленно, как будто не веря, что ей разрешили, скатилась слеза.
– Простите, – прошептал он. – Я не хотел.
– Не извиняйтесь, – сказал Хаттар-Неф, и голос его, до этого дрожащий, вдруг стал ровным, глубоким, торжественным. – Я тоже. Я сорок лет считал воду. Я вырос на этих ступенях. Я знаю наизусть каждую колонку, каждый желоб, каждый колодец. Там мой отец, мой дед, мой прадед. Там мой Источник. – Он сглотнул. – Но, господа, я знаю и другое. Я знаю цифры. Через два года Источник пересохнет. Не через пять, не через десять. Через два. Мы все это понимали. Но никто не решался сказать.
– Теперь сказали, – тихо произнесла Кэндисетт.
– Да. – Верховный Водомер кивнул. – Сказала она. Аэтра. Своей рукой. – Он поднял свиток. – Здесь приписка. Лично ей. Для госпожи Тэшет.
Амара не двинулась.
– Читайте, – сказала она.
Хаттар-Неф, помедлив, развернул отдельный маленький листок, пришитый к концу свитка красной ниткой.
– «Внучка. Я знаю, что ты услышала. Не печалься. Это не конец. Это начало. Я не сказала им, что поеду последней потому, что хочу умереть у воды. Я сказала потому, что не умею иначе. Ты теперь посол Метреатора в Транпальсе. Твоё место там, где можно сделать больше. Не возвращайся, пока я не позову. Кольцо на твоей руке. Не снимай. Помни, что Рука, это не только та, что держит. Это ещё и та, что отпускает. Твоя бабушка».
Амара стояла неподвижно. Потом, очень медленно, подняла левую руку, на указательном пальце которой тускло блестело золотое кольцо с двумя змеями, и, не отрываясь, долго смотрела на него.
– Она не позовёт, – сказала она хрипло.
– Что?
– Она не позовёт. – Девушка слегка пожала плечами. – Она старая. Она не любит звать.
– Тогда вернитесь сами.
– Когда?
– Когда будет нужно. – Кэнди подошла и осторожно коснулась её локтя. – Вы же не думаете, что она запретила навсегда.
– Она не говорила «запретила». – Амара вздохнула, глубоко, прерывисто, как человек, долго сдерживавший дыхание. – Она просила.
– Это сильнее.
– Знаю.
ИНТЕРЛЮДИЯ
Дадрат. Зал Двенадцати Чаш. Двадцать восьмое число месяца Первых Заморозков. Третий день прений.
Это были самые долгие прения за шестьдесят лет правления Аэтры Ирмерет.
Зал Двенадцати Чаш, обычно полутёмный, холодный, гулкий, в тот вечер был освещён так ярко, как никогда: по приказу Аэтры в нём зажгли все лампы, свечи и факелы, какие нашлись во дворце, и в этом непривычном, золотистом, дрожащем свете лица двенадцати глав Домов, сидевших вокруг длинного стола из тёмного дерева, казались странно открытыми, беззащитными, как лица людей, у которых отобрали привычную тень.
Они спорили три дня. С утра до ночи, не расходясь. Подавали им простую еду на подносах, воды давали вдвое больше нормы, и к концу второго дня Кэндисетт, если бы она там была, наверное, заметила, что люди за столом перестали кричать и заговорили тише, почти по-человечески.
– Я не против переноса как такового, – говорил старик из Дома Каа, сухой, жёлтый, трясущийся, восьмидесяти лет, держась за край стола обеими руками. – Я против того, чтобы бросить Дадрат. Я здесь родился. Мой отец похоронен на Вершине. Мои дети…
– Ваши дети, господин Каа, – негромко возразила Сенмет Нирет, хозяйка плантаций, огромная, румяная, в тёмно-красном платье, с гулким контральто, который она, впрочем, сегодня намеренно приглушала, – умрут от жажды, если останутся. Мне очень жаль. Но я двадцать лет выращиваю хемуи там, где дождь идёт девять месяцев в году, и знаю: земля Лумарры способна прокормить и напоить в десять раз больше людей, чем вся эта пустыня.
– Вы хотите заработать на строительстве!
– Конечно. – Сенмет слегка усмехнулась. – Я не лицемерка. Дом Нирет вложит в Ур-Нирену полмиллиона мер и тысячу двести работников. Мы получим землю, дороги и первый выбор площадей. Это, знаете ли, называется честной торговлей. Но это не значит, что я не права.
– Она права, – раздался с другого конца стола глухой, ровный голос. – Хотя бы в одном.
Все обернулись. Говорил Хаттар-Неф, который, хотя и находился в Эйлинге, как оказалось, оставил в Совете доверенное лицо: сухого, длинного, сутулого помощника с невыразительным лицом по имени Менкеу Тэр. Бывший прыщавый весовщик, отбывавший «возвращение неровности», стоял у стены, держа в руках толстую папку с таблицами, и говорил так, как говорят люди, привыкшие к тому, что их не слушают.
– Господин Верховный Водомер просил передать, что по его расчётам запас воды в Источнике, при нынешней норме, иссякнет к началу месяца Первой Капели шестьсот семьдесят третьего года. Это через четырнадцать месяцев. Глубинный горизонт, из которого качает госпожа Дэнёу, питает Лахерн и Борсу. Дальнейшее бурение приведёт к иссушению оазисов. Единственный выход, рассредоточение населения.
– Это его мнение, – проскрипел Каа.
– Это цифры, – ответил Менкеу Тэр. – У меня их шестьсот две страницы.
В зале повисла тишина. Аэтра, сидевшая во главе стола, в простом тёмно-красном платье, с седой косой, уложенной короной, и нетронутой пиалой кислого молока перед собой, не двигалась. Она слушала молча, не вмешиваясь, как слушала все три дня, и только изредка, когда кто-нибудь говорил что-то особенно глупое, слегка шевелила пальцами на подлокотнике.
– Государыня, – вдруг негромко произнёс чей-то голос от дверей.
Все повернулись.
В проёме, опираясь на высокий посох, обвитый красными лентами, стоял невысокий, жилистый, очень тёмный, почти чёрный старик с густой седой копной волос, перехваченных обручем из змеиной кожи, и тонкими белыми шрамами-узорами на лице. Овиро Хэй. За ним, плотной, неподвижной группой, стояли ещё семеро тэммаров, мужчин и женщин в накидках из шкур, молчаливых, суровых, с лицами, как вырезанными из старого дерева.
– Мы пришли, – сказал знахарь. – Нас не звали. Но мы слышали.
– Вас не звали, – подтвердил Каа, поджав губы, – потому что это дело Домов.
– Это дело земли, – ответил Овиро Хэй. – А земля, о которой вы говорите, называется Хатор. Мы называем её Хатор-Лумма, «Дом Духов». Там наши предки. Там наши источники. Там, на холмах, сорок деревень, которые стоят с тех пор, как вас не было.
– Мы заплатим…
– Не нужно платить. – Знахарь слегка наклонил голову. – Нужно спросить.
Наступила пауза. Двенадцать глав Домов смотрели на него с таким выражением, с каким смотрят на говорящую мебель, но Аэтра, до этого неподвижная, медленно, неторопливо, подняла голову.
– Спрашиваю, – сказала она.
– Простите?
– Спрашиваю. – Она слегка склонилась вперёд. – Овиро Хэй, знахарь тэммаров. Вы слышали предложение. Новая столица на холмах Хатор. Что вы ответите?
– Что холмы священны, государыня.
– Вы согласны отдать их?
– Нет. – Он не колебался. – Но мы согласны уступить. Часть. Правый берег. Склоны, обращённые к реке. Не вершины. Не Первый Источник. Не священные рощи. Не деревни.
– Сколько?
– Треть.
– Это мало, – вмешалась Сенмет Нирет. – Для столицы на три миллиона нужно…
– Нужно, – негромко, но так, что она осеклась, сказала Аэтра, – столько, сколько дадут. Остальное мы достроим вверх. Или в стороны. Или не достроим. Но не возьмём то, что не отдано.
– Государыня, это нелепо! Мы не можем уступать каждому лесному колдуну…
– Он не колдун, Сенмет. – Аэтра чуть повернула голову. – Он хозяин. Я только что это поняла.
В зале поднялся гул. Старик из Дома Каа что-то сердито бормотал себе в бороду. Другие, переглядываясь, шептались. Овиро Хэй стоял неподвижно, опираясь на посох, и на его тёмном, морщинистом лице не отражалось ничего.
– Я ставлю на голосование, – сказала Аэтра, поднимаясь. – Предложение первое: принять план Великого Переноса при условии, что столица будет построена на правом берегу, на землях, добровольно уступленных тэммарами. Предложение второе: Дадрат сохранить как Старые Ступени. Предложение третье: я остаюсь.
– Остаётесь? – повторил Каа.
– У Источника. – Старуха слегка усмехнулась. – Пока в нём есть вода. А потом, когда все уйдут, погашу огонь.
– Какой огонь? – не понял кто-то.
– Тот, что горит на башне. Я его сорок лет не гасила.
Голосование заняло шесть минут. Девять рук поднялись «за». Три «против». В том числе, к удивлению Кэндисетт, если бы она была там, рука Сенмет Нирет, которая, как потом объяснила, «не терпит, когда решают без прибыли».
Когда зал опустел и последний из глав Домов, ворча, вышел за дверь, Аэтра Ирмерет осталась одна. Она долго сидела неподвижно, глядя на двенадцать бронзовых чаш, подвешенных вдоль стен, потом, неторопливо, с хрустом в коленях, поднялась, взяла со стола нетронутую пиалу с молоком, подошла к широкому окну, за которым, в темноте, под огромным, бархатно-чёрным небом, лежал Дадрат, и выпила её залпом, одним глотком.
– Хорошо, – сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. – Теперь начинается.
Нижний Эйлинг лежал в юго-восточной части столицы, за Старым Мостом, там, где река Эйвон делает широкую петлю, и в тот вечер, шестого числа месяца Долгих Ночей, под мелким, косым, пронизывающим снегом, он казался Амаре Тэшет самым странным городом, какой она когда-либо видела.
Узкие, кривые, мощёные булыжником улочки, спускавшиеся к воде, были заполнены людьми и запахами. Здесь жили ксораканцы, переселившиеся в Эйлинг двадцать, тридцать, пятьдесят лет назад и ставшие частью города, не растворившись в нём. Высокие, тонкие, смуглые мужчины в тёплых шерстяных накидках поверх ярких рубах, женщины в длинных платьях, в пёстрых тюрбанах, с огромными корзинами на головах, ребятишки с блестящими глазами, носившиеся между ног прохожих и выкрикивавшие что-то на гортанном, певучем наречии. Из дверей лавок вырывались облака пара и густые, сытные, острые ароматы: жареный корень мбола, тушёные бобы с красным перцем, лепёшки из проса, пряная рыба в банановых листьях. Над булыжной мостовой, на натянутых между домами верёвках, висели фонарики из цветной бумаги, и в их тёплом, подрагивающем свете снежинки казались золотыми.
– Тёплый Ряд, – сказал сержант Овуру Ньямба, шагавший рядом с Амарой с таким видом, словно показывал гостье личную коллекцию. – Мы так называем. Потому что в самую лютую зиму здесь все лавки открыты, а из окон пахнет едой. У нас говорят: «Кто живёт в Тёплом Ряду, тот никогда не замёрзнет, потому что его греет сосед».
– Это красиво.
– Это неудобно. – Он слегка усмехнулся. – Соседи слишком много знают.
Она, сама не зная почему, улыбнулась.
Они шли уже минут двадцать. Эшкрофт, оставшаяся в Гиорде допрашивать Воса, отправила сержанта обратно в Эйлинг с донесением, и по дороге он, как человек воспитанный, предложил Амаре показать город. «Раз уж вы посол», – пояснил он. Она сначала хотела отказаться, но потом подумала, что, может быть, это единственное, что стоит сделать в такой вечер: пойти туда, где громко, тесно, пахнет едой, и никто не спрашивает, как ты себя чувствуешь.
– Мама, – сказал Ньямба, останавливаясь перед низкой, почерневшей от времени деревянной дверью, над которой висел жестяной фонарь с нарисованным солнцем. – Я привёл гостью.
Дверь распахнулась.
На пороге, подбоченясь, стояла крупная, статная, пожилая женщина в пёстром платье и огромном тюрбане цвета охры, с широким, добродушным, светлым лицом, круглыми щеками и такими живыми, быстрыми, смеющимися чёрными глазами, что, увидев её, Амара сразу, безотчётно, почувствовала себя дома.
– Овуру! – воскликнула женщина густым, певучим, раскатистым голосом, который, как показалось Амаре, был бы слышен и на другом берегу реки. – Ты опять пришёл без предупреждения! Я же говорила: я не готова! У меня только козье рагу, жареные бананы, рис с тыквой и пирог с мёдом! Откуда я возьму хороший ужин?
– Мама, – слабо сказал сержант, – это посол Метреатора.
– Посол! – Женщина всплеснула руками. – Святая… то есть Двуединая милость! Входите, входите, девочка, замёрзнешь! Меня зовут Мбийо, это значит «Та, что кормит»! Я всех кормлю! Даже тех, кого не хочу!
Амара шагнула в тёплое, тесное, тёмное помещение, пропитанное запахами корицы, жареного лука и дыма, и сразу, как будто налетев на мягкую стену, оказалась в объятиях. Огромных, пахнущих мёдом, мукой и пряностями.
– Худая, – сказала Мбийо, отстраняясь и оглядывая её критическим взглядом. – Совсем тощая. Овуру, она ест?
– Я не знаю, мама.
– Конечно, не знаешь, ты же мужчина. Садись, девочка. – Она ловко подтолкнула Амару к длинному деревянному столу, на котором уже стояли глиняные миски. – Будешь есть. Всё. Иначе я обижусь.
Следующий час Амара запомнила смутно, но с невероятной тёплой ясностью, как запоминают дни, когда ничего не нужно было решать. Её кормили. Сначала острой похлёбкой из тыквы и бобов, потом рагу из козлятины с жареными бананами, потом рисом, потом чем-то сладким и липким, потом ещё и ещё. Вокруг стола, как стайка птиц, шумели, хохотали, пихались локтями, перекрикивались десятки людей: сёстры Ньямбы, три, крупные, румяные, смешливые, его дядя, сухой, длинный, с лысиной и трубкой, двоюродные братья, соседки, прибежавшие «на минутку», двое слепых стариков, игравших на деревянных трещотках, и целая орда ребятишек, которые, едва увидев гостью, окружили её плотным кольцом и принялись разглядывать с неприкрытым, бесцеремонным любопытством.
– Это правда, что у вас меч? – спросил маленький, лет шести, в огромном свитере.
– Правда.
– А можно потрогать?
– Нет.
– А если очень-очень попросить?
– Нет.
– А если у тебя есть сестра?
– Нет.
– Ну и ладно, – философски сказал мальчик. – Тогда расскажи, как ты убивала людей.
– Тапо! – ахнула Мбийо. – Как тебе не стыдно!
– Я не убивала, – сказала Амара.
– Убивала, – заметила одна из сестёр сержанта, толстая, весёлая, с огромным родимым пятном на щеке. – Овуру рассказывал. Говорил, ты в лечебнице одному руку отрубила. Одним ударом. Как топором.
В комнате на секунду стало тихо. Амара, застывшая с ложкой в руке, почувствовала, как внутри что-то ледяное медленно поднимается к горлу.
– Это не хвастовство, – сказала она наконец, тихо, без выражения. – Это был плохой день.
– Знаю, – ответила сестра. – Овуру ещё сказал, что ты потом плакала.
– Я не плакала.
– Нет. – Сержант Ньямба, сидевший напротив, поднял глаза. – Плакала. В коридоре. Я видел. Вы с мисс Винор сидели на полу. Она вас обняла. Я отвернулся.
Амара молчала. Потом, к собственному изумлению, не смогла сдержать слабой, кривой, беспомощной улыбки.
– Это, наверное, было заметно.
– Очень, – сказала Мбийо мягко. Она подошла, села рядом, положила большую, тёплую, жёсткую ладонь ей на руку. – Девочка, я скажу тебе то, что говорю всем, кто приходит ко мне такой. В моей стране, на Ксоракане, у нас говорят: «Тот, кто убил и не плачет, уже не человек. А тот, кто убил и плачет, ещё может вернуться».
– Вернуться куда?
– Не знаю. – Женщина пожала плечами. – К себе. К людям. К детям. К чему-нибудь тёплому. – Она слегка улыбнулась. – Главное, не жди, пока это само придёт. Приходи туда, где тебя кормят.
Амара не нашла, что ответить. Горло сжалось, глаза защипало. Она опустила голову, и в тёплой, шумной, тесной комнате, среди запахов тушёного мяса и корицы, под детский смех и стук трещоток, вдруг, впервые за много месяцев, подумала, что, возможно, у людей, не знающих ни Мер, ни Домов, ни ступеней, есть какой-то свой способ быть живыми. Простой. Чуть лишний. Но работающий.
– Спасибо, – сказала она хрипло.
– Не за что. Ешь. – Мбийо подвинула ей миску. – Потом споёшь.
– Я не умею.
– Все умеют. Просто не знают об этом.
Позднее, около одиннадцати вечера, когда снег на улице прекратился, а над Нижним Эйлингом прояснилось и высыпали мелкие, острые, колючие звёзды, Амара и сержант Ньямба вышли на узкий мосток над Эйвоном. Они стояли, облокотившись на обледенелые перила, и молча смотрели, как внизу, в чёрной воде, дрожали золотые отражения бумажных фонариков.
– Спасибо, – сказала она.
– За что?
– За то, что привели. – Она слегка пожала плечами. – Я не знаю, зачем вы это сделали. Но это было… хорошо.
– Мне тоже. – Он помолчал. – Я привёл вас не потому, что вы посол.
– Знаю.
– А потому, что вы выглядели одинокой.
– Это заметно?
– Мне, – сказал Ньямба негромко, – заметно. Я, знаете ли, сам такой. Родился в Эйлинге, а лицо у меня не эйлингское. Всю жизнь чувствую, что стою на мосту. Ни там, ни здесь.
– И как вы с этим справляетесь?
– Хожу домой. – Он слабо улыбнулся. – Там много соседей. Они не дают одиночеству укорениться.
Амара долго смотрела на воду. Потом, медленно, повернулась и посмотрела на него. Высокий, плечистый, чуть сутулый, с грустными тёмными глазами, разбитой губой и аккуратной бородкой, он стоял рядом, не пытаясь ничего объяснить, не требуя, не прося, и в его молчании было нечто, чего она не встречала ни среди Дочерей Меры, ни среди дворцовой знати: простое, спокойное, не требующее награды присутствие.
– Овуру, – сказала она.
– Да?
– Научите меня ходить домой.
Он не ответил. Только слегка кивнул, и они стояли так, ещё долго, плечом к плечу, на узком, холодном, залитом звёздным светом мостке, пока где-то далеко, на башне Святого Бранда, не пробило двенадцать.
[1] Малый зал Совета (Эльсмор) – зал заседаний Совета Регентства. Уточнение: расположен на втором этаже дворца; резной дубовый стол, камин, портреты предков короля; Королева-Мать сидит у камина и вяжет.
[2] Эдвин Моргрейв – начальник Генерального штаба Транпальса. Уточнение: шестьдесят лет; тридцать лет в армии; требует немедленной ревизии арсеналов и ареста поставщиков.
[3] Томас Эшбери – адмирал Королевского флота. Уточнение: шестьдесят пять лет; по поручению Королевы-Матери отправляет два быстроходных крейсера к побережью Вёндери.
[4] Альфред Лэнгли – министр финансов. Уточнение: пятьдесят лет; низенький, лысый; ему поручено «найти деньги там, где они лежат».
[5] Ведомость № 4417 (сапоги) – документ о закупке армейских сапог. Уточнение: сто сорок тысяч пар по тридцать два шиллинга при рыночной цене двадцать один; подмётки в тридцати одном из пятидесяти проверенных ящиков сделаны из прессованного картона.
[6] Винтовка «Хардинг-669» – армейская винтовка Транпальса. Уточнение: из двух тысяч испытанных у трёхсот шестидесяти двух разорвало ствол; поставщик «Лукьянов и К.».
[7] «Лукьянов и К.» – подставное товарищество. Уточнение: по данным Вейнрайта, бенефициар Синистер Кроун; поставляет оружие и сапоги Транпальсу и Беломорью одновременно.
[8] Генеральный ревизор воинских поставок – новая должность Артура Вейнрайта. Уточнение: учреждена Королевой-Матерью; даёт право проверять любой арсенал и склад без предупреждения.
[9] «Серебряный лебедь» – гостиница на площади Леопольда Вейна. Уточнение: двухэтажное здание с видом на заснеженную площадь; в нём остановилось посольство Метреатора.
[10] Площадь Леопольда Вейна – центральная площадь Эйлинга. Уточнение: названа в честь строителя городских мостов; в центре бронзовый памятник; зимой на ней устраивают каток.
[11] План Великого Переноса – решение Совета Мер Метреатора от 28 Первых Заморозков 671 года. Уточнение: девять голосов «за», три «против»; предусматривает строительство новой столицы, переселение трёх миллионов человек в течение двадцати пяти лет и сохранение Дадрата как «Старых Ступеней».
[12] Ур-Нирена – название новой столицы Метреатора. Уточнение: «Мать дождей»; закладывается на правом берегу Эллис'ара, на холмах Хатор в Лумарре; климат экваториальный, осадки девять месяцев в году.
[13] Старые Ступени – новое название Дадрата после Переноса. Уточнение: население не более пятисот тысяч человек; добывающие предприятия: соляные копи, медные рудники, разработки бирюзы, нитрата и битумного камня.
[14] Холмы Хатор (Хатор-Лумма) – место закладки Ур-Нирены. Уточнение: у тэммаров «Дом Духов»; священные рощи и Первый Источник остаются неприкосновенными; тэммары уступили около трети правобережных склонов.
[15] Овиро Хэй (на Совете) – знахарь тэммаров. Уточнение: пришёл без приглашения с семью старейшинами; заявил: «Это дело земли»; добился ограничения области застройки.
[16] Менкеу Тэр (помощник Водомера) – бывший весовщик, отбывающий «возвращение неровности». Уточнение: двадцать два года; на Совете представлял шестьсот две страницы расчётов Хаттар-Нефа.
[17] Дом Нирет и Ур-Нирена – участие в строительстве. Уточнение: Сенмет Нирет объявила о вкладе полумиллиона мер и тысячи двухсот работников; голосовала против, «потому что не терпит решений без прибыли».
[18] Старик из Дома Каа – глава Дома, один из самых пожилых членов Совета. Уточнение: восемьдесят лет; возражал против оставления Дадрата, заявив, что «родился здесь, и отец похоронен на Вершине».
[19] Огонь Башни Аэтры – неугасимый огонь на вершине Дворца Каменного Источника. Уточнение: горит сорок лет; Аэтра пообещала погасить его последней.
[20] Нижний Эйлинг (Тёплый Ряд) – ксораканский квартал столицы. Уточнение: за Старым Мостом на реке Эйвон; название связано с поговоркой «кто живёт в Тёплом Ряду, того греет сосед».
[21] Мбийо Ньямба – мать сержанта Овуру Ньямбы. Уточнение: шестьдесят лет; «Та, что кормит»; владеет лавкой-харчевней в Тёплом Ряду; воспитала семерых детей и двенадцать приёмных.
[22] Мбола – корень, используемый ксораканцами в пищу. Уточнение: напоминает картофель, но слаще; жарится, тушится или толкётся в кашу.
[23] Амара Тэшет (посол) – новая должность дочери Меры. Уточнение: назначена Аэтрой послом Метреатора в Транпальсе; «не возвращаться, пока бабушка не позовёт».
Глава 67
Графство Вёндери, деревня Вирва и Брод Серой Выдры. Восемнадцатое – двадцать первое число месяца Долгих Ночей, 671 год.
В деревне Вирве накануне Ночи Весов делали ледяные чаши.
Это был древний, не записанный ни в одном храмовом уставе, вёндерийский обычай, о происхождении которого вирвийцы, когда их спрашивали, обычно отвечали, что «всегда так было», и добавляли, что тот, кто хочет знать больше, пусть сам придумает. За три дня до солнцестояния, когда ударяли первые настоящие морозы и река Вирва, медленная, чёрная, густая, подёргивалась по краям тонкой хрустальной коркой, в каждом дворе вынимали из кладовых две одинаковые глиняные чаши, наполняли их водой, выносили на порог и оставляли на ночь, и к утру в каждой оказывался ледяной слиток с гладкой, выпуклой, чуть мутной шапкой. Две чаши, как две чаши Весов. Одна для того, что было, другая для того, что будет. И в Ночь Весов, в самую длинную, чёрную, глухую ночь года, хозяйка выносила на крыльцо маленькую лампу и смотрела, какая из ледяных шапок протает быстрее и что при этом случится с глиной: треснет ли, помутнеет ли, лопнет или останется целой.
– Это называется «читать лёд», – объясняла вдова Ингрид, хозяйка таверны «Рыжая Выдра», огромная, румяная, добродушная женщина лет пятидесяти с толстой рыжей косой, уложенной вокруг головы, и такими сильными, красными, мокрыми руками, что ими можно было бы без труда придушить небольшого быка. – Если левая чаша тает первой, значит, прошлое отпустит. Если правая, значит, будущее придёт раньше, чем ждёшь. А если треснут обе…
– То что? – спросил лейтенант Кордиус Пран, сидевший у печки в общем зале и осторожно пробовавший ложкой горячую овсяную кашу с копчёной бараниной.
– То лучше не спрашивайте, лейтенантик, – с лёгкой, чуть смущённой усмешкой ответила Ингрид. – Я вам скажу честно: в позапрошлую Ночь Весов у нас треснули обе чаши. Во всех домах. А наутро в деревне умерли шестеро стариков и бродячий шарманщик. Совпадение, конечно. Но я с тех пор не люблю этого обычая.
– И всё равно делаете?
– А как не делать? – Ингрид пожала плечами. – Не сделаешь, значит, сам себе беду накличешь. А так хоть знаешь, к чему готовиться.
Её дочь, Ёрдис, четырнадцатилетняя белобрысая девочка с тонкой косичкой и серьёзными серыми глазами, стоявшая у окна с глиняной чашей в руках, вдруг, не оборачиваясь, тихо сказала:
– Господин лейтенант, у вас в Транпальсе тоже так делают?
– Нет.
– А как?
– Мы ставим весы. Маленькие. И кладём на них что-нибудь. Зёрнышко, пёрышко, камешек. Смотрим, какая чаша перетянет.
– А если не перетянет?
– Тогда стоят ровно.
– Это красиво, – задумчиво сказала Ёрдис. – Но не страшно.
– А ваше страшно?
– Конечно. – Она слегка улыбнулась. – В этом весь смысл.
Из-за её спины, из тёмного угла у лестницы, раздалось тихое, прерывистое, виноватое покашливание, и Кордиус, не оборачиваясь, понял, кто это: рядовой Алмо, красный как рак, с огромной корзиной соломы в руках, стоял, переминаясь, и явно собирался сказать что-то очень важное, но не мог решиться.
– Алмо, – сказал он. – Если вы хотите помочь госпоже Ингрид с чашами, идите. Я не против.
– Я не… – пролепетал рядовой. – То есть… Спасибо, господин лейтенант. – Он сделал шаг к Ёрдис, споткнулся о порог, едва не уронил корзину, пробормотал «простите» неизвестно кому и, багровый до ушей, поспешно ретировался.
Ёрдис, не отворачиваясь от окна, слегка, одним уголком губ, улыбнулась.
Деревня Вирва стояла на плоском, пологом берегу одноимённой реки, и река эта, узкая, быстрая, чёрная, с тёмными, подмытыми берегами, поросшими ольхой и ивой, была границей. Не государственной, потому что настоящая граница проходила двумя верстами севернее, по хребту Серых Холмов, а сторожевой: именно здесь, у Брода Серой Выдры, в двух верстах от деревни, заканчивался последний разъезд транпальсских патрулей, и за ним, на другом берегу, в густом, тёмном, молчаливом ельнике, начиналась беломорская земля.
Капитан Дерфель, высокий, сухой, чуть сутулый человек сорока лет с вечно усталым лицом, красными глазами и привычкой грызть кончик карандаша, расположил свой отряд в самой деревне: две роты по сто двадцать человек, шесть орудий, тридцать лошадей. Солдаты стояли по домам. Спали на печах, ели то, что давали хозяйки, и вирвийцы, поначалу настороженные, через неделю привыкли к ним так, как привыкают к бродячим кошкам: ворчали, но подкармливали.
– Ферц говорит, что земля стучит, – сказал сержант Тавиш, сидя на крыльце «Рыжей Выдры» с неизменной трубкой в зубах и разглядывая затянутое низкой серой пеленой небо. – Уже третью ночь подряд.
– Что значит «стучит»? – спросил Кордиус, выходя с кружкой горячего глинтвейна.
– Он говорит, что слышит. Если приложить ухо к земле, как к двери, можно различить. Будто кто-то ходит. Много людей, в ногу. Далеко.
– Это обычные патрули.
– Он говорит, что не патрули. – Тавиш выпустил кольцо дыма. – Он говорит, что так ходит армия.
Ферц, проводник, худой, обветренный, жилистый вёндериец лет шестидесяти с бесцветными глазами и привычкой разговаривать так тихо, что к нему приходилось наклоняться, сидел в стороне, на перевёрнутой бочке, и чистил охотничий нож. Услышав свою фамилию, он поднял голову.
– Не армия, – сказал он негромко. – Не одна. Много. Как лес идёт.
– Откуда вы знаете?
– Я охотник. – Ферц пожал плечами. – Когда в лесу зверь идёт, земля говорит по-одному. Когда стадо, по-другому. Когда много стад сразу, снова по-другому. Это сейчас по-четвёртому.
– И что это значит?
– Что на той стороне, лейтенант, – тихо ответил Ферц, – давно не охотятся.
В ночь на двадцать первое, в самую длинную ночь года, над Вирвой не светила ни одна луна.
Небо затянуло плотными, тяжёлыми, чёрными облаками, низкими, как потолок склепа, и ветер, дувший с севера, нёс запах снега, дыма и далёкой, холодной, чужой земли. Все двери были заперты, окна занавешены, и на каждом пороге, на каждом крыльце, в свете крохотных ламп, стояли две глиняные чаши с оплывающими ледяными шапками. Люди сидели по домам, у печей, молча, не смея громко разговаривать, потому что в Ночь Весов, как говорили вирвийцы, мир слушает.
Кордиус Пран не спал. Он сидел за столом в маленькой комнатке на втором этаже таверны, при свете единственной свечи, и перечитывал в десятый раз то, что написал три дня назад: «Кэнди. Пишу, зная, что не отправлю…» Он не знал, что она вернулась в Гиорде. Он не знал, что её сестра родила сына, что умер печатник, что Донварта вытащили из лечебницы. Он знал только то, что рассказал ему Рогозин во время последней встречи на мосту: «Ваша девочка, лейтенант, в Метреаторе. Далеко. Хорошо, что далеко».
Свеча оплыла. За окном, в глухой черноте, где-то очень далеко, на самом пределе слуха, послышался слабый, тонкий, протяжный звук. Не крик, не выстрел, а что-то среднее, похожее на вой.
Он замер.
Звук повторился. Ближе. Громче. И в нём, как в расползающейся ткани, вдруг проступили отдельные, различимые, человеческие голоса.
– Ферц! – закричал он, вскакивая. – Тавиш!
Через минуту вся таверна проснулась. Хлопали двери, топали сапоги, кто-то ругался, кто-то звал лошадей. Ёрдис, босая, в одной рубашке, выскочила из-за печи с ледяной чашей в руках, и ни слова не говоря, показала ему: шапка льда на чаше, та, что должна была таять последней, треснула пополам, по самой середине, длинной, чёрной, зигзагообразной трещиной.
– Оба, – прошептала она. – Оба треснули.
Они вышли к Броду Серой Выдры за пятнадцать минут до полуночи.
Двадцать человек, с карабинами наизготовку, с ручными фонарями, в тёмных шинелях, молча, по узкой тропе вдоль обледенелого берега, мимо чёрных, склонившихся над водой ив. Кордиус шёл первым, чуть позади Ферца, который, ступая как кошка, ни разу не хрустнул веткой. Тавиш замыкал колонну, с трубкой в зубах, спокойный, как всегда. Рядом с лейтенантом, дрожа и озираясь, шагал рядовой Алмо, крепко сжимавший в обеих руках винтовку так, будто она могла выпрыгнуть.
– Слышите? – прошептал он.
– Тише.
– Это… это люди…
– Знаю.
Брод Серой Выдры представлял собой широкую мелководную полосу, где река, растекаясь на три рукава, шла по каменистому дну, и в обычное время её можно было перейти, не замочив колен. Теперь, в свете луны, выглянувшей на миг из разрыва между облаками, они увидели то, что заставило даже Тавиша вынуть изо рта трубку.
Река была полна людей.
Они брели по пояс в чёрной, ледяной воде, молча, цепляясь друг за друга, десятки, нет, сотни темных фигур, в рваных серых шинелях, без шапок, без оружия, без сапог. Босые, синие от холода, с трясущимися губами, они шли медленно, спотыкаясь на скользких камнях, поддерживая тех, кто падал, и многие несли на руках, на спинах, за плечами то, что казалось в темноте обыкновенными мешками, но на самом деле было людьми, обессилевшими, ослабевшими, теряющими сознание.
– Не стрелять! – хрипло крикнул Кордиус, когда из строя кто-то щёлкнул затвором. – Это не атака!
– Дезертиры, – прошептал Ферц.
– Что?
– Дезертиры, лейтенант. Беломорцы. Они бегут.
Первый из них достиг берега. Совсем юный, лет восемнадцати, белобрысый, веснушчатый, с огромными ввалившимися глазами и посиневшим от холода лицом. Он упал на колени, прямо в мокрую гальку, поднял руки ладонями вперёд и, захлёбываясь, выкрикнул по-беломорски два слова, которые Кордиус, благодаря шести месяцам общения с Рогозиным, понял без перевода:
– Помогите! Не стреляйте!
К двум часам ночи на тесном берегу, у костра, разведённого из сухих веток, сидело, лежало, стояло, дрожало больше сотни человек.
Солдаты Дерфеля, перепуганные, растерянные, срывали с себя шинели и укутывали беглецов, поили горячим чаем, который кто-то принёс в огромных медных чайниках, растирали окоченевшие ноги, перевязывали порезанные о камни ступни. Ингрид, примчавшаяся из таверны с двумя огромными кастрюлями каши, молча, без единого слова, раздавала миски, и слёзы катились по её красному, мокрому лицу. Ёрдис, босая, закутанная в чужую шинель, держала на коленях голову совсем юного мальчика с трясущимися губами, и тот, не глядя на неё, бессмысленно повторял одно и то же слово: «Домой… домой… домой…»
– Господин лейтенант, – раздался рядом тихий, прерывистый голос.
Кордиус обернулся. Перед ним, опираясь на плечо товарища, стоял высокий, сухой, жилистый беломорец лет тридцати с рыжей, слипшейся от воды бородой, обмороженным лицом и обветренными, потрескавшимися, окровавленными ногами. В глазах его, светлых, серых, измученных, стояло какое-то странное, твёрдое, суровое спокойствие.
– Агап Лукин, – сказал он по-транпальсски, ломано, но понятно. – Старший унтер. Третий стрелковый корпус. Просим… убежище.
– Сколько вас?
– Сто сорок. Было двести. Шестьдесят не дошли. Остались на том берегу.
– Почему?
– Они… – Агап Лукин сглотнул. – Сначала мы бежали группами. По десять. По двадцать. Ночью. Через лес. Но потом нас стали искать. А сегодня, в самую длинную ночь, мы решили идти все вместе. Чтобы сразу. Чтобы они не успели.
– Но они успели.
– Они, – тихо сказал беломорец, – всегда успевают.
Позади него, в темноте, у самой воды, раздался глухой, тревожный окрик на беломорском языке, потом другой, потом чей-то хриплый, надсадный крик. Все замерли.
– Это погоня, – прошептал Агап.
– Далеко?
– Версты две. Но быстро. На лошадях.
– Сколько?
– Не знаю. Рота. Может, две.
Кордиус повернулся к Тавишу, которого, как всегда, будто не заботило ничего на свете.
– Сержант, поднимайте людей. Занимать позицию на берегу. Все, кто может держать винтовку.
– Есть.
– Алмо, бегом за капитаном Дерфелем. Пусть поднимает деревню.
– Есть! – Рядовой сорвался с места, проскакал мимо костра и тут же, споткнувшись о чью-то вытянутую ногу, шлёпнулся в грязь. – Простите!
– Беги, дурак, – беззлобно проворчал Тавиш.
Беломорцы появились на другом берегу через сорок минут.
Сначала это были только огни: цепочка факелов, поплывшая по тёмной опушке ельника, как нитка светящихся бусин. Потом топот. Потом лязг оружия, ржание лошадей, отрывистые команды. А потом, из чёрной стены леса, на открытый берег выехали верховые. Двадцать, тридцать, пятьдесят, в тёмно-зелёных мундирах, в высоких меховых шапках, с обнажёнными саблями, и во главе их, на вороном жеребце, прямой, подтянутый, надменный, ехал молодой офицер с тонкими усиками и злым, красивым, мальчишески-жестоким лицом.
Он остановил коня у самой воды, поднял руку, и вся колонна замерла.
– Господа! – крикнул он по-транпальсски, звонко, чисто, с лёгким акцентом. – Я поручик Сильвестр Дроздов, Третий стрелковый корпус Его Величества! Требую немедленной выдачи беглых солдат! По договору о выдаче дезертиров от шестьсот сорок седьмого года!
– Какой договор? – хрипло спросил Кордиус, выходя к воде.
– Транпальсско-беломорский, господин лейтенант! Каждая сторона обязана возвращать дезертиров другой! Это закон!
– Я не знаю такого закона!
– Тогда вам нужно лучше знать законы собственной страны! – Дроздов слегка улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то такое неприятное, мёртвое, неживое, что у Кордиуса по спине пробежал холодок. – Позвольте объяснить. Эти люди нарушили присягу. Они бежали с поля боя. Они предатели. И по законам Беломорья подлежат расстрелу.
– Расстрелу?
– Конечно. Это единственное наказание.
Кордиус молчал. За его спиной, на берегу, стояли в мёртвой тишине сто сорок человек, босых, измученных, замёрзших, и ни один из них не шевелился. Только Агап Лукин, стоявший в трёх шагах, прошептал, не открывая рта:
– Не отдавайте.
– Я не собираюсь.
– Тогда стреляйте. Всё равно умирать.
– Я не буду стрелять.
– Тогда… – беломорец замолчал.
В этот момент от группы беломорских всадников отделился один. Невысокий, плотный, в штатском тёмном плаще, без шапки, на гнедой кобыле, он неторопливо подъехал к самой воде, остановился и, сняв перчатку, поднял руку в знак мирных намерений.
– Лейтенант Пран! – крикнул он негромко, спокойно, без всякой интонации. – Можно переговорить?
Это был Анатолий Рогозин.
Он спешился, прошёл несколько шагов по каменистой отмели, перешёл, ни слова не говоря, на транпальсскую сторону, ступая по колено в ледяной воде, и остановился перед Кордиусом, мокрый, красный, с совершенно спокойным лицом.
– Здравствуйте, – сказал он. – Давно не виделись.
– Анатолий.
– Прошу прощения за ситуацию. – Он слегка наклонил голову. – Я, как вы понимаете, не просил. Это не моя часть. Командует поручик Дроздов. Он, надо заметить, очень исполнительный юноша. И очень плохо понимает, что такое политика.
– Вы пришли помешать ему?
– Я пришёл сказать вам, что у вас есть примерно семь минут. – Рогозин понизил голос. – Это не мой приказ. Я просто знаю.
– Что значит «семь минут»?
– Что после этого поручик получит подтверждение из штаба. Корпус приведён в полную готовность. Приказ о возвращении дезертиров подписан лично генералом Святославом Косым. Если вы не отдадите, они будут стрелять. Не потому, что хотят. А потому, что им разрешили.
– Они стреляют в безоружных?
– В предателей. – Рогозин слегка пожал плечами. – Так, во всяком случае, будет сказано в донесении.
– Вы это допустите?
– Я? – Он горько усмехнулся. – Я здесь по другой причине. Я приехал сказать вам: уводите их. Сейчас. Тихо. Через деревню, в тыл. Пока ещё можно.
– А они?
– Они останутся на берегу. – Рогозин помолчал. – Но это уже, лейтенант, не ваше дело.
Кордиус стоял неподвижно. Несколько секунд, которые показались ему вечностью, он смотрел в светлые, спокойные, усталые глаза Анатолия Рогозина, и в них не было ни лжи, ни угрозы, а только странная, глубокая, почти болезненная искренность.
– Вы знаете, что я не уйду, – сказал он наконец.
– Знаю.
– Тогда зачем пришли?
– Чтобы сказать, – тихо ответил Рогозин, – что я пытался.
Всё произошло в считаные секунды.
Дроздов, видимо, получил свой приказ. Он поднял руку, коротко, хлёстко, и сразу, как удар по ледяному стеклу, над рекой разнёсся чистый, звонкий, жестокий звук трубы. Всадники, которые только что стояли в неподвижном строю, развернулись, рассыпались по берегу, и с обнажённых сабель, с карабинов, с пистолетов, сорвалась первая, неровная, грохочущая, рваная волна выстрелов.
Пули ударили в воду, в камни, в тела.
Кордиус упал на землю, закрывая голову руками, и услышал, как над ним, с шипением и свистом, проносятся десятки свинцовых оводов. Рядом кто-то закричал, высоко, по-бабьи, тонко. Кто-то, захлёбываясь, хрипел. Кто-то звал мать. А из реки, где ещё оставались последние беглецы, те, что не успели выбраться, поднялся вой, дикий, нечеловеческий, такой страшный, что у Кордиуса, привыкшего ко всему, перехватило дыхание.
– Огонь! – закричал Тавиш. – Отвечать! Огонь!
Залп транпальсских карабинов хлестнул по противоположному берегу. Двое всадников, взмахнув руками, вылетели из сёдел. Лошади, ржа, шарахнулись в стороны. Над рекой повисла густая, едкая, пороховая вонь.
– Стойте! – Это закричал Рогозин. – Не стреляйте! Это недоразумение!
Но его уже никто не слышал.
Кордиус вскочил, бросился вперёд, к воде, туда, где, цепляясь за скользкие камни, пытались выбраться на берег последние беглецы. Двое молодых, совсем мальчишек, тащили на себе третьего, обмякшего, с простреленной ногой, оставляя в чёрной воде длинный, расползающийся красный след. Позади них из реки вынырнул ещё один, схватился за камень, дёрнулся, застыл и медленно, как во сне, сполз обратно, лицом вниз.
– Помоги! – закричал кто-то. – Помоги, брат!
Он нырнул в ледяную воду, по пояс, по грудь, схватил за шиворот первого попавшегося, потащил, и в этот момент рядом, с плеском, с хлюпаньем, появился ещё кто-то, огромный, нескладный, красный, с вытаращенными глазами и перекошенным от ужаса лицом.
– Господин лейтенант! – прохрипел Алмо. – Я… я помогу!
– Назад, дурак!
– Я не могу, там мальчик!
Он, не слушая, бросился дальше, в самую гущу, по колено в воде, и Кордиус успел заметить, как он, неловкий, неуклюжий, добрался до худенького, белобрысого, лет шестнадцати, парня, застрявшего между двумя валунами с вывихнутой ногой, схватил его на руки, как ребёнка, и, пошатываясь, потащил к берегу. А потом из темноты, с беломорской стороны, прогремел одиночный, чёткий, сухой выстрел.
Алмо вскрикнул. Не громко, а как-то удивлённо, по-детски, как кричат от внезапного укола. Он остановился, посмотрел вниз на свою ногу, выше колена, где на мокрой штанине стремительно расплывалось тёмное пятно, потом на мальчика у себя на руках, потом на Кордиуса, и пробормотал:
– Простите…
– Алмо!
– Я не… я донёс, господин лейтенант. Я донёс. Он живой.
Он упал. Не вперёд, а как-то набок, вместе с мальчиком, и они оба, обнявшись, ушли под воду.
Кордиус не помнил, как оказался рядом. Не помнил, как схватил их обоих, как волок на берег, как бил кулаком в живот мальчишке, пока тот не выплюнул воду. Он помнил только, как Алмо, лёжа на камнях, посиневший, мокрый, дрожащий, смотрел на него огромными светлыми глазами и шептал:
– Я хорошо?.. Я хорошо сделал?..
– Хорошо, – сказал Кордиус, зажимая ладонью рану, из которой била кровь. – Очень хорошо. Молчи.
– Я письмо… – Рядовой судорожно вдохнул. – Письмо матери. Ульяны. Оно в кармане. Если что…
– Ничего не будет.
– …Пусть… ей отдадут…
– Алмо!
– Я… не хотел… убивать…
– Знаю.
– Простите…
– Молчи, дурак. Молчи.
На берегу, над ними, стоял Тавиш. Тихий, спокойный, с трубкой в зубах, но в его глазах, обычно ленивых и насмешливых, застыло то странное, пустое, страшное выражение, какое бывает у человека, который слишком давно воюет и вдруг понял, что война только начинается.
– Лейтенант, – сказал он негромко. – Отходить надо.
– Я не уйду.
– Там пушки.
Кордиус поднял голову.
На другом берегу, в просвете между деревьями, медленно, тяжело, вытягивая за собой длинные чёрные тени, выкатывались орудия. Три, четыре, шесть. Лошади ржали, расчёты суетились, и над рекой, над кровавой водой, над трупами, лежавшими на отмели, вставали, как огромные чёрные цветы, первые клубы дыма.
– Они стреляют? – спросил он.
– Пока нет. Но будут.
– Почему они остановились?
– Не знаю. Может, у них приказ не начинать. А может, они хотят, чтобы мы начали.
– Мы?
– Да. – Тавиш слегка усмехнулся. – Говорят, у нас есть, чем.
К рассвету всё затихло.
Беломорцы ушли так же внезапно, как появились: подобрав раненых, собрав убитых, оставив на берегу только лужи крови и несколько брошенных сабель. Река, чёрная, тяжёлая, ледяная, текла так же медленно, как и час назад, как будто ничего не случилось. Над деревней поднималось бледное, неохотное, промёрзшее солнце, и в первых лучах его на перекладине моста, соединявшего берега, Кордиус увидел то, что заставило его остановиться.
На мосту висели люди.
Девять. На длинных пеньковых верёвках, перекинутых через перила, босые, в рваных серых шинелях, с вывернутыми головами, и на груди у каждого, на куске холщовой тряпки, привязанной проволокой, чёрными, неровными, торопливо написанными буквами по-беломорски было выведено одно слово: «ПРЕДАТЕЛЬ».
– Они вернулись ночью, – сказал рядом Ферц, не поднимая головы. – Пока вы были у воды. Нашли тех, кто не успел переплыть. Девятерых. Прямо там, в кустах.
– Это…
– Это сообщение.
Кордиус долго стоял, не двигаясь. За его спиной, на берегу, ещё дымился костёр. Солдаты Дерфеля, угрюмые, молчаливые, закутанные в шинели, срезали верёвки, снимали тела, укладывали на траву, закрывали лица. Ингрид, стоя на коленях, судорожно, молча, неумело, перебирала волосы одному, совсем мальчишке, и что-то шептала.
– Господин лейтенант, – раздался за спиной тихий, ровный, очень спокойный голос.
Он обернулся.
Перед ним, в тёмном штатском плаще, с мокрыми до колен брюками, стоял Анатолий Рогозин. Лицо у него было серое, усталое, постаревшее на десять лет.
– Я остался, – сказал он. – Не поехал. Меня сочтут перебежчиком.
– Вас расстреляют.
– Возможно. – Он слабо усмехнулся. – Но мне, видите ли, надоело. Я сорок лет жил с ощущением, что рано или поздно придётся выбрать. А потом оказывается, что выбора нет. Есть только момент, когда ты это осознаёшь.
– Что вы хотите?
– Убежища. – Рогозин поднял на него глаза. – И разговора с вашим начальством. Я знаю то, чего вы не знаете. Про «Яблоневый сад». Про корпуса. Про сроки. Про человека, который стрелял в Кроуна.
– Вы знаете, кто это?
– Нет. – Он покачал головой. – Но знаю, кто его послал. И почему мой полковник так взбешён.
Кордиус молча смотрел на него. Потом, неожиданно для самого себя, протянул руку.
– Добро пожаловать, – сказал он.
Рогозин пожал её. Рукопожатие вышло коротким, сухим, ледяным.
Алмо умер к вечеру двадцать первого числа.
Не от раны: Исунга Мбаре, срочно вызванная телеграммой из Гиорде, примчалась в Вирву на санях, в шубе, с огромной сумкой, и, осмотрев рядового, сказала, что рана не смертельна. Он умер от переохлаждения. От долгого, медленного, неумолимого холода, в который ушёл, когда лежал на камнях с простреленной ногой, пока Кордиус тащил других.
Он лежал на широкой деревянной кровати в маленькой комнатке на втором этаже «Рыжей Выдры», укрытый тремя одеялами, с мокрым от пота лицом и закрытыми глазами. Рядом, на стуле, сидела Ёрдис. Босая, в чужой шинели, с распущенными белыми волосами, она держала его за руку, молча, не плача, и смотрела на его лицо, широкое, красное, наивное, совсем детское, как на что-то очень хрупкое, что можно не удержать.
– Он спрашивал, хорошо ли он сделал, – сказала она тихо.
– Да.
– Я сказала, что очень хорошо.
– Правильно.
– Он улыбнулся. – Девочка слегка пожала плечами. – И попросил показать ему ледяную чашу.
Кордиус промолчал.
– Я принесла. – Ёрдис кивнула на подоконник. – Видите? Она растаяла. Обе. Совсем. Остались только лужицы.
Он подошёл. На подоконнике, в слабом свете догорающей свечи, стояли две глиняные чаши, и в каждой на дне поблёскивала тонкая, чистая, прозрачная плёнка воды.
– Это хорошо? – спросил он.
– Не знаю. – Девочка слабо улыбнулась. – Мама говорит, это значит, что ни прошлое, ни будущее не удержались. Остались просто… мы.
– Это неплохо.
– Вы так думаете?
– Я не знаю. – Кордиус опустился на край кровати и, неловко, осторожно, как делают люди, никогда не умевшие, положил ладонь на лоб рядового. Лоб был ледяной. – Но надеюсь.
Алмо открыл глаза.
Тихо, медленно, будто просыпаясь от долгого сна. Светлые, большие, мутные, они сначала не видели ничего, а потом остановились на Ёрдис.
– Ёрдис, – прошептал он.
– Да.
– Ты… здесь.
– Конечно.
– Я хотел… цветы… – Он замолчал, судорожно вдохнул. – Летом… полевые… принести…
– Принесёшь.
– Нет. – Он слабо улыбнулся. – Не успею.
– Ты успеешь.
– Ты хорошая… – Голос его оборвался. Потом, совсем тихо, почти неслышно, он произнёс то, что Кордиус запомнил на всю жизнь: – Господин лейтенант… я… письмо… отдайте… Он… он был хороший мальчик…
– Кто?
– Тот… в Нижних Брёвнах…
Он закрыл глаза. Дыхание его стало ровным, редким, как у спящего ребёнка. Потом, через минуту, остановилось. Ёрдис, не выпуская его руки, не двигаясь, сидела и смотрела на широкое, красное, спокойное лицо, и по её щекам, не останавливаясь, текли слёзы.
– Он ведь не умел плавать, – прошептала она. – Я знаю. Он мне говорил. Он… всё равно полез.
Кордиус не ответил. Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном, над Вирвой, над рекой, над мёртвым мостом, медленно угасал короткий зимний день, и в густых, лиловых сумерках, где-то далеко, на севере, за Серыми Холмами, виднелись маленькие красные огоньки. Не костры. Не факелы. Что-то другое.
– Лейтенант, – раздался за спиной негромкий голос Тавиша, неслышно вошедшего в комнату. – Телеграмма. Из Эйлинга. От Королевы-Матери.
– Читайте.
– «Приказ: стойте на месте. Не начинайте. Подкрепления идут». – Сержант помолчал. – И приписка рукой самой.
– Какая?
– «Мальчик хорошо сделал. Скажите, что мы знаем».
Кордиус долго стоял, не оборачиваясь. Потом, медленно, как человек, у которого что-то оборвалось, достал из внутреннего кармана шинели маленький, тёплый, серебряный шип, висевший на цепочке, и крепко, до боли, сжал его в кулаке.
– Лязг возобновился, – сказал он тихо.
– Что?
– Земля. – Он повернулся. – Ферц говорил: стучит. А теперь…
Он замолчал. Из-за стены, из соседней комнаты, донёсся тонкий, надтреснутый, детский плач. Ёрдис, наконец, заплакала. А ещё дальше, в таверне, внизу, кто-то запел.
Хрипло, неловко, на два голоса. Старую, простую вёндерийскую песню про двух пастухов, которые встретились на мосту и не узнали друг друга. Пели Ингрид и Агап Лукин, беломорский унтер, сидевший за столом, закутанный в одеяло, с кружкой горячего глинтвейна в обмороженных руках. Он не знал слов. Он просто подтягивал мотив. Но мотив, как известно, не знает границ.
[1] Ледяные чаши (вёндерийский обычай) – ритуал накануне Ночи Весов. Уточнение: две глиняные чаши с водой выносят на порог; считается, что левая показывает «то, что было», правая «то, что будет»; по таянию определяют год.
[2] «Читать лёд» – вёндерийское выражение. Уточнение: означает предсказание по таянию и трещинам в ледяных чашах; считается дурным знаком, если трескаются обе.
[3] «Рыжая Выдра» – таверна в Вирве. Уточнение: двухэтажное здание на берегу реки; хозяйка вдова Ингрид; название связано с вёндерийским поверьем, что рыжая выдра приносит счастье рыбакам.
[4] Ёрдис – дочь вдовы Ингрид. Уточнение: четырнадцать лет; белобрысая, с серыми глазами; предмет ухаживаний рядового Алмо.
[5] Брод Серой Выдры – пограничный брод на реке Вирве. Уточнение: расположен в двух верстах от деревни; ширина около сорока саженей; на берегах растут ольха и ива.
[6] Серые Холмы – гряда на границе Вёндери и Беломорья. Уточнение: по хребту проходит официальная граница; склоны покрыты ельником.
[7] Агап Лукин – старший унтер Третьего стрелкового корпуса Беломорья. Уточнение: тридцать лет; рыжая борода; возглавил побег ста сорока человек через Брод Серой Выдры.
[8] Сильвестр Дроздов – поручик Третьего стрелкового корпуса. Уточнение: двадцать пять лет; тонкие усики; командовал расправой над дезертирами; известен жестокостью.
[9] Договор о выдаче дезертиров 647 года – соглашение между Транпальсом и Беломорьем. Уточнение: фактически не применялся более двадцати лет; Дроздов сослался на него как на повод для стрельбы.
[10] Святослав Косой – генерал, командующий Третьим стрелковым корпусом. Уточнение: пятьдесят пять лет; лично подписал приказ о возвращении дезертиров; известен прозвищем «Косой» из-за близорукости.
[11] Девять повешенных на мосту – расправа над не успевшими бежать. Уточнение: на каждом табличка «ПРЕДАТЕЛЬ»; казнены в ночь на 21 Долгих Ночей; тела сняты солдатами Дерфеля.
[12] Анатолий Рогозин (переход) – бывший помощник полковника Вереша. Уточнение: остался на транпальсской стороне после расправы; просит убежища; готов дать показания о «Яблоневом саде».
[13] Смерть рядового Алмо – гибель в ночь на 21 Долгих Ночей. Уточнение: ранен в бедро; умер от переохлаждения; последние слова связаны с письмом матери убитого в Нижних Брёвнах беломорского юноши.
[14] Письмо Ульяны Берёзовой – письмо матери убитого мальчика. Уточнение: хранилось у Алмо в кармане; после смерти передано лейтенанту Прану.
[15] Телеграмма Королевы-Матери – приказ в ночь на 21 Долгих Ночей. Уточнение: «Стойте на месте. Не начинайте. Подкрепления идут»; приписка: «Мальчик хорошо сделал. Скажите, что мы знаем».
[16] Шип Кордиуса – серебряный шип из шкатулки Вилларио. Уточнение: Кордиус носит его на цепочке под рубашкой; «тёплый, не знаю почему».
[17] «Песня двух пастухов» – вёндерийская народная песня. Уточнение: рассказывает о двух пастухах, не узнавших друг друга на мосту; исполняется на два голоса; мотив известен и в Беломорье.
Глава 68
Гиорде. Двадцать второе – двадцать пятое число месяца Долгих Ночей, 671 год.
Подвал на улице Ансельма Корвина отмыли за три дня, но запах остался.
Он стоял в воздухе плотно, как туман в низине: к чернилам, горячему свинцу и бумажной пыли примешивалось что-то железистое, сладковатое, чужое, и сколько ни скребли доски щёлоком, сколько ни проветривали, сколько ни жгли можжевеловые веточки в жестяных кадильницах, этот запах не уходил, только прятался глубже, в щели пола, в трещины стен, в самую суть дерева. Мара Дэллоуэй вошла в мастерскую в то утро, двадцать второго числа, впервые после похорон, и первое, что она сделала, это остановилась на пороге и закрыла глаза.
– Если хочешь, я могу сам, – тихо сказал Тибо Фэрлан, стоявший у неё за плечом с керосиновой лампой. – Ты подожди наверху.
– Нет.
– Но…
– Нет, Тибо. – Она открыла глаза. – Он учил меня не бояться станка. Даже когда станок хочет тебя убить. Особенно тогда.
Она шагнула вперёд.
«Старая Клэр» стояла на своём месте, в центре подвала, огромная, чёрная, чугунная, с массивным рычагом, длинным плоским столом и тяжёлой прессовой плитой, и выглядела так, будто ничего не произошло. Чистая. Начищенная. Бесстрастная. Только в самом углу станины, на тёмном металле, осталось пятно, ржавое, расплывчатое, не поддавшееся ни щёлоку, ни песку, и в том, как оно лежало, было что-то такое непристойно будничное, что Мара не смогла на него смотреть.
Рядом, у наборной кассы, прямо на полу, свернувшись клубком, дремала рыжая коза. Эксперт жила в подвале с той самой ночи, отказываясь выходить даже на прогулку, и Исунга Мбаре, посмотрев на неё, сказала только: «Не трогайте. Ей так легче».
– Папа говорил, – произнесла Мара, подходя к станку и кладя ладонь на холодный чугун, – что когда не знаешь, с чего начать, начни с угла.
– С какого угла?
– С любого. – Она нервно усмехнулась. – У станка четыре. Он всегда говорил: «Не бей в лоб, дочка, бей по углу». Я думала, это про драки. Про то, как надо сопротивляться хулиганам. А теперь…
Она замолчала.
– Что? – тихо спросил Тибо.
– Он мне это сказал в тот день, когда нас закрывали на «санитарную обработку». Помнишь? Ты тогда ещё не приехал. Он стоял вот здесь, у станка, и повторил: «Если что, Мара, не бей в лоб, бей по углу». Я решила, что он шутит. – Голос её дрогнул. – А он… он, кажется, не шутил.
Она опустилась на колени перед станиной. Правый нижний угол, самый тёмный, самый неудобный, куда никогда не попадал свет. Провела пальцем по шву между чугунной плитой и деревянным основанием. Постучала. Звук был глухой. Потом, дальше, снова постучала, и звук изменился: пустой, гулкий, бочкообразный.
– Тибо, – прошептала она. – Монтировку.
Через пять минут тяжёлая чугунная накладка, закрывавшая нижний угол станины и считавшаяся, по всеобщему убеждению, частью конструкции, с протяжным скрежетом подалась. Под ней, в узкой, выбитой в камне нише, обёрнутый в промасленную холстину и перевязанный бечёвкой, лежал плоский, тяжёлый, холодный предмет, размером с хороший поднос.
Это была печатная форма.
Мара медленно развернула ткань. Под ней, в металлической раме, плотно стянутой клиньями, поблёскивали ровные, строго выстроенные ряды свинцовых литер. Целая страница, набранная шрифтом «Антиква-12», зеркально, как положено, справа налево, и в самом верху, там, где должен быть заголовок, она прочла, перевернув в уме, слова, от которых у неё задрожали пальцы:
ИЗВЛЕЧЕНИЯ. ЛИСТ ВТОРОЙ. Товарищество «Лукьянов и К.»: кто владеет.
– Он успел, – прошептала она. – Он… в ту ночь… он набрал. До того, как они пришли.
Рядом, в той же нише, лежала сложенная вдвое записка, исписанная рукой отца, круглым, ровным, чуть стариковским почерком.
«Мара. Если ты это читаешь, значит, нашла. Значит, умная. Печатай. Не жди разрешения. Не спрашивай Лэйтона, Лэйтон скажет: нельзя. Все скажут: нельзя. Ты скажи: можно. Тираж пять тысяч. Бумагу возьми у Ренвика, он должен мне за пять лет. И не плачь над станком, он ржавеет от слёз. Твой отец. P. S. Козу накорми».
Она долго сидела на корточках, не двигаясь, прижимая записку к груди. Потом, очень медленно, подняла глаза на Тибо, который, красный, растерянный, стоял рядом, не зная, куда девать руки.
– Он знал, – сказала она. – Он знал, что они придут. И спрятал.
– Мара…
– Он даже козу вспомнил.
И вдруг, странно, неожиданно, нелепо, она засмеялась. Тихо, хрипло, с надрывом, и этот смех, перемежавшийся всхлипами, был страшнее любого плача. Тибо, не выдержав, опустился рядом и обнял её, неловко, по-мальчишески, ткнувшись носом в её растрёпанные волосы.
– Всё хорошо, – шептал он. – Всё хорошо.
– Ничего не хорошо. – Мара вытерла лицо рукавом. – Но надо печатать.
Они печатали всю ночь.
Это был, как говорили потом в Гиорде, самый странный тираж в истории города. В подвале на улице Ансельма Корвина, где ещё пахло железом и щёлоком, при свете десятка керосиновых ламп, собралось человек сорок: студенты Высшей школы, грузчики с Эшморской пристани, ксораканские женщины из клиники Исунги, безногий унтер Кормилец, сидевший на своей тележке у стопки бумаги и считавший листы вслух, как в казарме, Радош Бялик, раскладывавший свежие оттиски на верёвках сушиться, маленький Омари Куиру, подносивший воду, и Мвамба, огромный, невозмутимый, стоявший у рычага «Старой Клэр» и, по молчаливому уговору, делавший то, что в обычной типографии делали двое: поднимал плиту, придавливал, отпускал, снова поднимал, с мерным, глухим, чугунным стуком.
– Раз, – говорил он. – Два. Раз. Два.
И каждый раз, когда плита опускалась на форму, в подвале, на мгновение, повисала тишина, а потом, из-под пресса, выползал на стол чистый, влажный, пахнущий краской лист.
Мара стояла у кассы и держала в руках первый оттиск.
Он был совершенно обыкновенным: серая бумага, чёрные строки, ровные поля. Заголовок, как в первом листке, как в тех, что они печатали весной, по реестрам. А под ним, мелким, сухим, канцелярским шрифтом, фамилии. Лукьянов и компания. Основатели: С. Кроун, лорд-мэр Гиорде, пятьдесят один процент. П. Л., проживающий в Красноземске, двадцать пять процентов. Л. В., проживающий в Гиорде, отель «Бельмонт», десять процентов. Прочие, не названные, четырнадцать. Дата учреждения: третье число месяца Золотой Нивы шестьсот шестьдесят второго года. Оборот за девять лет: четырнадцать миллионов грюго. Основные заказчики: военное ведомство Транпальса, военное ведомство Беломорья, торговый дом «Хальдерн и сыновья».
И в самом низу, мелко, почти незаметно, приписка:
«Печатал Г. Дэллоуэй. Ночью. Пусть будет тихо».
– Он добавил, – прошептала Мара. – «Пусть будет тихо».
– Это значит? – спросил Радош, осторожно разглаживая лист.
– Не знаю. Может, шутка. Может, завещание. – Она слегка прикусила губу. – Он любил, когда слова звучали двояко.
Омари, стоявший рядом и разглядывавший оттиск с тем напряжённым вниманием, с каким дети рассматривают непонятную картинку, тихо произнёс:
– Госпожа Мара, а это правда? Что наш лорд-мэр…
– Правда.
– Он воровал?
– Он продавал оружие и тем, и другим. Одновременно.
– А это можно?
– Нельзя, – сказала Мара. – Поэтому мы печатаем.
Кормилец, до этого молча считавший листы, вдруг поднял голову, посмотрел на неё долгим, тяжёлым, прищуренным взглядом и неожиданно, хрипло, торжественно произнёс:
– Девочка, знаешь, что мне сказал на прошлой неделе доктор Эндрик? Перед смертью? Он сказал: «Кормилец, если я умру, не позволяй им замолчать».
– Эндрик Лидо?
– Да. – Унтер положил аккордеон на колени. – Я не позволил. Ни тогда, ни теперь. – Он слегка кивнул на «Старую Клэр». – И твой отец тоже. Так что печатай. Мы тебя прикроем.
К рассвету было готово пять тысяч двести листов.
Допрос Аларика Воса начался в седьмом участке на следующее утро и закончился, едва начавшись, потому что подследственный отказался говорить.
Он сидел на деревянном стуле посреди голой, выбеленной комнаты с зарешёченным окном и единственным столом, с правой культёй, перебинтованной чистой холстиной и подвешенной на косынке, с бледным, спокойным, будничным лицом и такими светлыми, пустыми, равнодушными глазами, что Эшкрофт, шагавшая вокруг него, как хищная птица вокруг добычи, в какой-то момент поймала себя на мысли, что разговаривает с табуреткой.
– Аларик Вос, – сказала она в сотый раз. – Пятьдесят лет. Бывший сержант Пятой Урианской. Уволен в запас в шестьсот шестьдесят первом. Работал охранником на судоверфи «Корабельни Кроун». Потом начальником личной охраны лорда-мэра. Женат не был. Детей нет. Единственный родственник, сестра в Ашвальде, умерла три года назад. Вы всё это подтверждаете?
Он молчал.
– Вы подтверждаете, что в ночь на двадцать восьмое число месяца Первых Заморозков вы лично руководили нападением на типографию Дэллоуэя?
Он молчал.
– Вы подтверждаете, что получили приказ от Синистера Кроуна?
Тишина.
– Вы подтверждаете, что у вас есть заказчик в Красноземске?
Он слегка, едва заметно, наклонил голову набок, как человек, прислушивающийся к далёкому звуку, но так и не произнёс ни слова.
В углу, на низком табурете, сидела Исунга Мбаре с раскрытым саквояжем на коленях. Она осматривала Воса дважды в день, меняла повязки и, каждый раз, закончив, поднимала на инспектора усталые, красные глаза и молча качала головой. «Он не болен, – говорил этот взгляд. – Он просто ушёл».
– Хорошо, – сказала Эшкрофт, садясь напротив и скрещивая руки на груди. – Тогда я скажу вам то, что вы, возможно, не знаете. Вчера вечером Донварт Кроун отказался от наследства. Все активы Кроунов перешли Контрольной палате. А сегодня утром, в шесть часов, на улицах Гиорде появились пять тысяч листков, отпечатанных на станке Дэллоуэя. С списком владельцев «Лукьянова и К.». С вашим именем в сносках. С именем вашего хозяина.
Вос не пошевелился.
– Как вы думаете, что с вами сделают те, кому вы служили? Когда узнают, что вы в наших руках?
Молчание.
– Они вас убьют. Не потому, что вы скажете. А потому, что вы можете сказать.
Вос поднял глаза. Медленно, лениво, как человек, у которого впервые за долгое время появился повод что-то заметить, он посмотрел на инспектора, потом на врача, потом на окно, и в его бледном лице, пустом, мясницком, мелькнуло нечто, отдалённо напоминавшее усмешку.
– Мисс Винор здесь? – спросил он тихо.
Эшкрофт и Исунга переглянулись.
– Нет.
– Позовите.
– Зачем?
– Я скажу ей.
– Вы можете сказать мне.
– Нет. – Он слегка покачал головой. – Это не вам. Это ей.
Кэндисетт пришла через двадцать минут, запыхавшись, в накинутом на плечи пальто, с красными от бессонницы глазами и такой бледностью, что Эшкрофт, увидев её, молча, без слов, придвинула второй стул. Она села. Вос смотрел на неё долго, молча, как смотрят на человека, о котором думали много дней.
– Вы пришли, – сказал он.
– Вы просили.
– Да. – Он помолчал. – Печатник просил передать.
– Вы уже говорили.
– Не всё. – Вос слегка пошевелил пальцами левой руки, лежавшей на колене. – Он сказал не мне. Он сказал это в лицо молодому. Тому, с гладким. Когда тот держал рычаг. Он сказал: «Передайте девочке Винор: по углу». А молодой не понял. И я не понял. Но запомнил.
Кэндисетт замерла.
– По углу, – повторила она.
– Да. Это всё.
– Вы… вы это знали? Всё это время?
– Не знал. Не понимал. – Он слегка поморщился. – Я человек простой. Я не думаю. Я исполняю. Но когда привели сюда, и когда сегодня утром пришёл ваш торговец газетами, тот, старый, в берете, и сказал, что на улице раздают листки с печатных форм Дэллоуэя… Я подумал: наверное, это оно.
– Господин Вос, – ровно сказала Эшкрофт, – вы понимаете, что вы только что сообщили нам доказательство?
– Понимаю.
– Почему?
– Потому что устал. – Он слабо улыбнулся, и эта улыбка, пустая, спокойная, показалась Кэндисетт страшнее любого оскала. – Не от вас. От них. Они мне двадцать лет платили. Тихо. Ни разу не поблагодарили. А печатник… – Он помолчал. – Он умирал, и всё равно сказал «передайте». Не «простите». Не «будьте прокляты». А «передайте». Я такого раньше не встречал.
Он закрыл глаза.
– Это всё. Больше не будет. Вы, госпожа Эшкрофт, умная. Вы поймёте остальное.
– Что именно?
– Что я не расскажу, кто приказал. Не потому, что боюсь. А потому, что не знаю. – Он слегка наклонил голову. – Я никогда не знал. Мне приказывали сверху вниз. Через двоих. Через троих. Я только исполнял.
Больше он не произнёс ни слова.
«Вечер Долгих Свечей» в Гиорде отмечали двадцать четвёртого числа месяца Долгих Ночей, на третий день после солнцестояния, когда самая тёмная ночь уже прошла, но свет ещё не вернулся.
Обычай этот был древний, любимый, шумный и совершенно не религиозный, как с удовольствием подчёркивали сами гиордцы, предпочитавшие считать его просто «хорошим поводом». С утра в каждом доме, в каждой лавке, в каждой мастерской лепили, отливали, выковывали свечи: восковые, сальные, медные, глиняные, жестяные, самые маленькие, толщиной с мизинец, самые огромные, с полено, украшенные лентами, бумажными цветами, золотой фольгой. К сумеркам их выставляли на подоконники, на ступени, на карнизы, на подоконники чердачных окон, и город, ещё час назад серый, мрачный, промёрзший, превращался в бесконечное мерцающее море маленьких золотых огней, а на Площади Трёх Мостов, перед Ратушей, лорд-мэр, по давней традиции, зажигал «Свечу Города»: огромную, в рост человека, толстую, как столб, восковую колонну, которую три месяца отливали в мастерской Дома Ренвика.
В тот вечер на площади собралось тысяч двадцать.
Люди стояли плотно, плечом к плечу, закутанные в тёплые плащи, шали, тулупы, с зажжёнными свечками в руках, и над ними, в морозном, зеленоватом, звёздном небе, поднимался густой, слоистый, золотистый туман дыхания. Пахло воском, дымом, мёрзлой шерстью и горячим глинтвейном, который разносили в дымящихся медных кувшинах торговки, и в этой плотной, тёплой, шумной, пёстрой толпе то и дело, как искры, перебегали из рук в руки, от человека к человеку, маленькие серые листки.
– Читали? – шептали в одном месте.
– «Лукьянов и К.»? Читал. Вот гады.
– Говорят, это от самого печатника. Дэллоуэя.
– Не может быть. Он же умер.
– А оттиск остался.
Кэндисетт стояла на ступенях Ратуши, у самой колонны, рядом с Эшкрофт, Амарой Тэшет и сержантом Ньямбой. Они приехали с Эйлингским ночным поездом, в сопровождении Артура Вейнрайта, и теперь, укутанные в плащи, молча наблюдали за площадью. Вейнрайт, ещё более крошечный и серый, чем обычно, в огромном чёрном пальто, стоял чуть позади, с котом Балансом на плече, с неизменной стопкой бумаг под мышкой, и выглядел так, как будто он случайно забрёл сюда, ожидая найти склад.
– Вы уверены, что это разумно? – негромко спросила Кэнди.
– Нет, – ответил контролёр. – Но других вариантов нет. У меня на руках Королевское повеление за подписью Мариэнны Дюркон и печатью Регентства. Приказ о задержании лорд-мэра Синистера Кроуна по обвинению в злоупотреблении властью, подлоге, незаконном лишении свободы и пособничестве в убийстве. Подлинный. Юридически безупречный. Но, милая моя, на улице стоят сорок вооружённых городских стражников, преданных лично ему.
– И что вы собираетесь делать?
– Читать.
– Что?
– Приказ. Вслух. Перед людьми. Это, как правило, помогает.
В этот момент в толпе пронёсся шёпот, и на площадь, со стороны Ратушной улицы, медленно, величаво, под бой литавр и звон колокольчиков, въехала открытая, украшенная золотыми лентами карета. В ней, в тёмном парадном сюртуке с орденской лентой, румяный, самодовольный, невозмутимый, откинувшись на подушки, сидел Синистер Кроун.
Он, по-видимому, ничего не знал.
Или знал, но не хотел показывать. Лицо его, круглое, лоснящееся, хранило привычное выражение сытого, добродушного достоинства, и, выходя из кареты, он поправил орденскую ленту, оглядел толпу тёплым, влажным, любящим взглядом и поднял обе руки, как будто благословлял всех сразу.
– Граждане Гиорде! – воскликнул он звучным, бархатным, хорошо поставленным голосом. – Дорогие друзья! В эту ночь, когда свет побеждает тьму, когда…
– «Лукьянов и К.»! – крикнул кто-то из толпы. – Пятьдесят один процент!
Синистер запнулся.
– Простите?
– Пятьдесят один! – повторил голос, хриплый, неуверенный, но чёткий. – У вас! Читайте!
Над площадью, там, где мгновение назад стоял сплошной гул, повисла странная, нарастающая тишина, и в этой тишине, как круги по воде, расходились шелест бумаги и шёпот. Люди разворачивали листки. Люди читали. Десятки, сотни, тысячи людей, в молчании, при свете свечей, склонив головы, читали.
– Это провокация, – сказал Синистер, и в голосе его впервые появилась сухая, металлическая нотка. – Подделка. Злонамеренная клевета.
– Это не подделка, – произнёс негромкий, ровный, скрипучий голос.
Артур Вейнрайт вышел вперёд. Он шёл медленно, мелкими шагами, как ходят очень старые или очень осторожные люди, и толпа, замечая его, расступалась, как перед странным, невиданным зверем. Серый кот, сидевший у него на плече, оглядывал площадь жёлтыми, равнодушными глазами.
– Я Артур Вейнрайт, – сказал он, останавливаясь у подножия ступеней. – Генеральный ревизор воинских поставок. Королевский контролёр. У меня в руках приказ.
– Вы не имеете права! – взвизгнул Синистер. – Я лорд-мэр! Я избранное лицо!
– Вы избранное лицо, – согласился Вейнрайт, разворачивая бумагу. – Поэтому я читаю вслух. «Мы, Мариэнна, милостью Двуединого Королева-Мать, Председатель Совета Регентства Транпальса, повелеваем…»
– Стража! – рявкнул Синистер, вскидывая руку. – Взять его!
Сорок человек в тёмных куртках с серебряными пуговицами, стоявшие цепочкой у ступеней, дёрнулись, как по команде, но не двинулись. Они переглянулись. Кто-то опустил глаза. Кто-то, слегка побледнев, посмотрел на толпу, на тысячи освещённых свечами лиц, на листки в руках, на высокого рыжеватого сержанта с разбитой губой и жилистую девушку с изогнутым мечом, стоявших на ступенях рядом с контролёром.
– Стража! – повторил Синистер. – Это приказ!
– «…повелеваем задержать Синистера Кроуна, лорд-мэра Гиорде, – продолжал Вейнрайт ровным, не повышающимся голосом, – по обвинению в злоупотреблении властью, подлоге документов, незаконном лишении свободы Донварта Кроуна, пособничестве в убийстве Гидеона Дэллоуэя, а также в заключении тайных соглашений с иностранной державой во вред интересам Королевства…»
– Ложь! – закричал Синистер. – Это ложь!
И вдруг, в самой гуще толпы, на высоком, скрипучем, нелепом, пронзительном голосе, который, как показалось Кэндисетт, отдавался эхом от каждой стены, прозвучало:
– Подписывай, Ормсби. Не то пожалеешь.
Площадь замерла.
– Тридцать дней. До Ночи Весов. После неё бумаги потеряют силу. Тихо, господа. Тихо.
Толпа расступилась. Из неё, как кораблик из волн, медленно выплыла огромная каталка на высоких колёсах, которую катил высокий, сухой, сутулый старик в тёмном пальто, и на каталке, закутанная в чёрную шаль, неподвижная, как изваяние, сидела Лукреция Кроун. У неё на коленях, накрытая платком, стояла клетка. Платок был сброшен. Попугай Герцог, красноглазый, серый, взъерошенный, смотрел на лорд-мэра круглым жёлтым глазом и, как показалось всем, с лёгким, едва заметным презрением.
– Синни, – сказала Лукреция Кроун негромко, но так, что слышно было и в последних рядах. – Ты слышишь, как говорит птица? Это твой голос. Не мой. Не Гиди. Твой.
– Мама, – хрипло, почти шёпотом, сказал Синистер.
– Я не твоя мать. Я твоя тётка. – Старуха слегка склонила голову. – Но я тебя растила. Двадцать лет. После того, как умерла твоя матушка. Я кормила тебя, учила тебя читать, закрывала глаза, когда ты воровал варенье. А ты… – Голос её дрогнул. – Ты запер Донни в доме для умалишённых. Ты вкалывал ему опий. Ты, милый мой, чудовище.
– Я хотел его защитить!
– От чего?
– От… от самого себя! – Синистер вдруг, страшно, неожиданно, сорвался на крик. – Он был дурак! Мальчишка! Он отдал всё! Всё, что мы строили сорок лет! Всё, что Гиди оставил!
– Он оставил, – ровно сказала Лукреция, – чтобы ты не смог украсть.
Тишина на площади стала невыносимой.
Ещё секунду Синистер стоял неподвижно, красный, потный, с выпученными глазами, и вдруг, одним резким, неожиданным, почти судорожным движением, выхватил из-под полы сюртука небольшой, блестящий, никелированный пистолет.
– Назад! – закричал он. – Все назад!
Раздался пронзительный женский визг. Толпа качнулась, подалась, люди отпрянули, роняя свечи, и в этом хаосе, в плеске пламени, в давке, в криках, Синистер, дико озираясь, вскинул оружие и, не целясь, не раздумывая, не видя ничего, кроме бледного, спокойного, худого лица в трёх шагах от каталки, выстрелил.
Не в Вейнрайта. Не в Эшкрофт. Не в Лукрецию.
В Донварта.
Он стоял за спиной бабки, высокий, нескладный, с флейтой в руке, в наспех накинутом пальто, ещё слабый, серый, шатающийся после лечебницы. Он не успел даже вскрикнуть. Он только увидел чёрный глаз дула, нацеленный ему в лицо, и застыл, как кролик перед змеёй.
И тогда Мортимер Фейн шагнул вперёд.
Не как слуга. Как человек. Прямо, не торопясь, закрыв хозяина собственной спиной, как закрывают ребёнка от падающей ветки. Пуля ударила его в грудь, чуть ниже ключицы, с коротким, влажным, чавкающим звуком, который, как показалось Кэндисетт, слышали все. Старик качнулся. Брызнуло алое. Он удивлённо посмотрел вниз, на своё чёрное пальто, где быстро расползалось тёмное пятно, потом на Донварта, потом на Лукрецию, и сказал совершенно спокойно, как говорят о погоде:
– Прошу прощения, госпожа. Я, кажется, испачкал.
Он опустился на колени, на брусчатку. Не упал, а именно опустился, медленно, с достоинством, так, как садятся отдохнуть после долгой работы. Из уголка рта потекла тонкая красная струйка.
– Мортимер! – закричала Лукреция, и от этого крика, высокого, хриплого, по-звериному отчаянного, у многих в толпе, как потом рассказывали, подкосились ноги. – Мортимер!
– Я здесь, госпожа. – Он слегка улыбнулся. – Двадцать шесть лет. Я никогда не… не отходил.
Он повалился набок. Кровь, густая, чёрная в свете свечей, потекла по булыжнику к ногам Донварта, который, белый как бумага, стоял на коленях рядом, держа старика за голову и повторяя беззвучно одно и то же слово: «Нет. Нет. Нет».
– Исунга! – закричала Кэндисетт. – Исунга!
Врач-ксораканка, бежавшая сквозь толпу с саквояжем, упала рядом с раненым, разорвала пальто, рубашку, приложила пальцы к шее. Её лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло. Она подняла глаза на Лукрецию, покачала головой, едва заметно, коротко.
– Нет, – сказала старуха. – Нет, нет, нет…
– Госпожа Кроун, – тихо сказала Исунга, – пуля в лёгком. Я не могу…
– Он мой! – крикнула Лукреция. – Он моего мужа служил! Он моего сына растил! Не смейте!
– Простите. – Исунга опустила голову. – Простите.
Мортимер Фейн открыл глаза. Мутные, светлые, затуманенные, они остановились на Донварте.
– Господин… Донварт…
– Я здесь, Мортимер. Я здесь.
– Отец… ваш… сказал… – Он закашлялся, на губах выступила розовая пена. – Сказал… «Не позволяй… им… молчать»…
– Не позволю.
– Хорошо. – Он слегка улыбнулся. – И флейту… поиграйте… мне… Я… очень… люблю…
Донварт, не помня себя, поднёс к губам флейту, которую всё это время сжимал в руке, и заиграл. Дрожа, захлёбываясь, срываясь на фальшивых нотах, в звенящей тишине площади, под тысячами замерших свечей, медленно, неумело, из последних сил, он заиграл «Серебряную лодочку».
Мортимер Фейн слушал, улыбаясь. Дыхание его становилось всё реже, глубже, тише, и на последней ноте, когда флейта сорвалась на хрип, он выдохнул один раз, спокойно, как выдыхают, ложась спать, и застыл.
Площадь стояла неподвижно. Тысячи людей, двадцать, может быть, больше. Молча. Ни крика, ни шороха. Только где-то на самом краю, во втором ряду, кто-то тихо, прерывисто, по-детски всхлипывал, и этот звук, жалкий, одинокий, нелепый, был громче любой музыки.
А потом, откуда-то слева, прозвучал негромкий, хриплый, чёткий голос. Кормилец, безногий унтер на тележке, стоял в первом ряду и держал над головой зажжённую свечу.
– За Мортимера Фейна! – сказал он. – Двадцать шесть лет служил. Ни разу не отошёл!
И сотни, тысячи свечей поднялись над площадью. Одна за другой, как огромная, ровная, мерцающая золотая волна.
Синистер Кроун, застывший с пистолетом в руке, медленно, как человек, внезапно проснувшийся, поднял глаза, посмотрел на толпу, на каменные лица, на тысячи огней, на мёртвого старика у ног Донварта, и в его глазах, мутных, выпученных, застыл ужас. Не страх наказания. Ужас человека, увидевшего своё лицо.
– Я не хотел, – прошептал он. – Я… в мальчика… не в него…
Никто не ответил.
Первым двинулся Бенет Олдрич, стоявший в двух шагах, в потёртом тулупе и огромной фуражке. Он не вынул револьвер и не вытащил ложку. Он просто, спокойно, неторопливо, шагнул вперёд, взял Синистера за запястье, чуть вывернул, так, что пистолет, звякнув, упал на булыжник, и сказал негромко, почти ласково:
– Господин лорд-мэр, я в Пятой Урианской служил. Там с такими, как вы, было принято разговаривать вежливо. – Он помолчал. – Но вы, кажется, к этому не готовы.
Двое городских стражников, стоявших ближе всех, молча подошли, и один из них, пожилой, седой, одноглазый, не глядя в лицо Синистеру, взял его под локоть.
– Пойдёмте, господин, – сказал он глухо. – Хватит.
В ту ночь Кэндисетт долго не могла уснуть.
Она вернулась домой в третьем часу, когда площадь, наконец, опустела, свечи догорели, а тело Мортимера Фейна, положенное на носилки и накрытое чёрным сукном, отвезли в храм на улице Фэрнинга. Там хранитель Роберт Эйлмер, не говоря ни слова, провёл над ним церемонию Трёх Лент, и в бронзовую чашу, наполненную дождевой водой, опустили белую, чёрную и серую ленты. Лукреция Кроун, сидевшая у изголовья, не плакала. Она только держала мёртвого за руку и повторяла тихо, на одной ноте, как молитву: «Двадцать шесть лет. Ни разу не отошёл».
На кухне горела единственная свеча. За столом, закутавшись в шаль, сидела Урлина Винор. Она не спала. Перед ней стоял остывший чай, и на стене, у печи, рядом с рядами аккуратных чёрточек, было видно свежее углём нарисованное число.
– Триста пятьдесят три, – сказала она негромко, не поворачивая головы.
– Мама…
– Не говори. – Урлина слегка махнула рукой. – Знаю. Видела. Бенет рассказал. – Она помолчала. – Я сегодня очень хотела пить.
Кэндисетт замерла.
– Не воду, – уточнила мать. – Другое. Знаешь, как бывает, когда мир вдруг оказывается слишком острым? Когда хочется чего-нибудь тёплого, горького, чтобы притупить. Я стояла на площади, смотрела, как умирает этот старик, и думала: «Сейчас пойду в таверну». Всего на минуту.
– И?
– Не пошла. – Она слегка улыбнулась. – Потому что Исунга стояла рядом. Она просто взяла меня за руку и сказала: «Триста пятьдесят три». Я ничего не ответила. Но стояла. До конца.
Кэнди опустилась на соседний стул, обняла мать за плечи.
– Ты молодец.
– Нет. Просто упрямая. – Урлина вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Знаешь, что я подумала, когда он умер? Я подумала: «Двадцать лет я ненавидела Кроунов. А теперь один из них умер за другого. Ради мальчика. Ради слуги. Как это вообще возможно?»
– Не знаю.
– И я не знаю. – Урлина покачала головой. – Но, кажется, мир устроен сложнее, чем я думала. И, наверное, мне надо перестать пытаться его упростить.
Она встала, подошла к окну, раздвинула занавеску. За стеклом, в чёрной зимней ночи, на подоконниках домов напротив, мерцали маленькие золотые огоньки. Свечи Долгих Свечей догорали одна за другой, и на улице, над снегом, лежали длинные дрожащие тени.
– Красиво, – сказала она.
– Да.
– Гидельбоуз бы сказал, что это дёшево. – Урлина слегка усмехнулась. – Он любил золото.
– А ты?
– Я любила музыку. – Она повернулась. – Знаешь, я сегодня подумала: может быть, мне пора открыть его письмо.
Кэндисетт молчала.
– Ещё не сейчас. Но скоро. – Урлина слегка коснулась её щеки. – Спи. Завтра будет трудный день.
Утром в седьмом участке нашли Воса.
Эшкрофт, вошедшая в камеру в половине седьмого с кружкой горячего чая для арестованного, сначала не поняла, что видит. Он лежал на нарах, на спине, с открытыми глазами, спокойный, чистый, аккуратный, с перебинтованной культёй, подвешенной на косынке. Только лицо у него было странно серое, а на левой руке, свесившейся с нар, расплывалась лужа, тёмная, густая, уже подсохшая по краям.
Кружка выпала у неё из пальцев.
– Овуру! – крикнула она хрипло. – Сюда! Быстро!
Сержант Ньямба, вбежавший через секунду, остановился на пороге, и с его губ сорвалось слово, которое, как потом признавался, он не произносил с детства.
– Кровь, – сказал он. – Сколько крови.
Исунга, вызванная немедленно, осмотрела тело, молча, быстро, с профессиональной безжалостностью. Потом выпрямилась, посмотрела на инспектора, и на лице её, обычно непроницаемом, мелькнуло что-то странное, напряжённое, злое.
– Он вскрыл повязку, – сказала она. – На культе. Зубами. Разорвал бинты, сорвал швы, открыл артерию. Это, в принципе, можно сделать. Если очень хотеть.
– Самоубийство?
– Возможно.
– Или?
– Или ему помогли. – Врач слегка пожала плечами. – У него на левой руке следы. Здесь, на запястье. Как будто держали. Но я не уверена. Он мог сам. Мог не сам. У меня нет доказательств.
– Охрана?
– Дежурил один патрульный. Говорит, не отходил. Не слышал ничего. – Эшкрофт закусила губу. – Дверь была заперта. Окно зарешёчено. Ключ у дежурного.
Они стояли над телом, молча. Потом Овуру Ньямба, вдруг, негромко, прерывисто, сказал:
– Госпожа инспектор. Там, на стене.
Все повернулись.
На белёной стене у изголовья нар, на высоте человеческого роста, в слабом утреннем свете, тёмными, неровными, торопливыми мазками было выведено одно слово. Кровью. Тем, что осталось от правой руки.
ТИХО
– Он написал, – прошептала Эшкрофт. – Перед смертью.
– Или это написали за него.
– Или так. – Инспектор медленно, как человек, у которого внутри что-то оборвалось, достала блокнот и вывела на чистой странице: «Вос. Умер до допроса. Свидетелей нет. Сообщение на стене. Подпись: чужая?» Потом подчеркнула дважды и тихо добавила: – Это уже второй раз.
– Что?
– Второй раз за два месяца, когда мне пишут на стене то, что я и так знаю. – Она подняла глаза. – Овуру, найдите мне торговца вчерашним днём. Немедленно.
[1] «Не бей в лоб, бей по углу» – присказка Гидеона Дэллоуэя. Уточнение: переносно означает «действуй не напрямую»; на деле указывала на тайник в нижнем правом углу станины «Старой Клэр».
[2] Печатная форма (Лист второй) – набранная и стянутая клиньями рама с текстом. Уточнение: содержит перечень владельцев «Лукьянов и К.»; в нижнем правом углу станины хранилась в промасленной холстине.
[3] «Лукьянов и К.» (владельцы) – данные листа второго. Уточнение: С. Кроун 51 %, П. Л. (Красноземск) 25 %, Л. В. (Гиорде, отель «Бельмонт») 10 %, прочие 14 %; основан 3 Золотой Нивы 662 года; оборот за девять лет четырнадцать миллионов грюго.
[4] Л. В. – инициалы Ласло Вереша. Уточнение: указывает, что полковник беломорской разведки владеет десятью процентами товарищества, поставляющего оружие обеим сторонам.
[5] Печатный тираж № 2 – пять тысяч двести листков. Уточнение: отпечатан за ночь на 22 Долгих Ночей; на тираж ушла бумага Ренвика, который задолжал Дэллоуэю за пять лет; работали около сорока человек.
[6] Запись Дэллоуэя в нише – записка Гидеона. Уточнение: «Печатай. Не жди разрешения… Козу накорми»; написана до нападения.
[7] Аларик Вос (допрос) – бывший сержант Пятой Урианской. Уточнение: молчал, пока не потребовал Кэндисетт; передал слова Дэллоуэя «по углу»; сказал, что «не знает, кто приказал», поскольку «приказы шли через двоих-троих».
[8] Смерть Воса – обнаружена утром 25 Долгих Ночей. Уточнение: вскрыл зубами повязку на культе; на запястье левой руки следы «как будто держали»; на стене кровью выведено «ТИХО»; причина смерти неясна.
[9] Вечер Долгих Свечей – праздник Гиорде на третий день после солнцестояния. Уточнение: в каждом доме выставляют свечи на подоконники; на Площади Трёх Мостов лорд-мэр зажигает «Свечу Города», отлитую в мастерской Дома Ренвика; праздник не религиозный, «просто повод».
[10] Площадь Трёх Мостов – центральная площадь Гиорде перед Ратушей. Уточнение: три моста через Эшморскую протоку сходятся к площади; вмещает до двадцати пяти тысяч человек.
[11] Королевское повеление № 1 – приказ Мариэнны Дюркон о задержании Синистера Кроуна. Уточнение: подписано Председателем Совета Регентства; зачитано Вейнрайтом вслух перед толпой.
[12] Городская стража Гиорде – сорок вооружённых людей, подчинявшихся лорд-мэру. Уточнение: отказались задержать Вейнрайта; один из них, пожилой одноглазый, лично увёл Синистера.
[13] Мортимер Фейн (смерть) – дворецкий Кроунов. Уточнение: пятьдесят восемь лет; закрыл собой Донварта от выстрела Синистера Кроуна; пуля попала в грудь; последние слова: «Двадцать шесть лет я не отходил»; Донварт сыграл ему «Серебряную лодочку».
[14] Арест Синистера Кроуна – задержание на Площади Трёх Мостов. Уточнение: пытался застрелить Донварта; Бенет Олдрич обезоружил его; сказал: «Я хотел в мальчика, не в него».
[15] Лукреция Кроун (обвинение) – бабка Донварта. Уточнение: двадцать лет растила Синистера после смерти его матери; на площади сказала: «Я не твоя мать. Я твоя тётка. Но я тебя растила».
[16] Триста пятьдесят три – число дней трезвости Урлины Винор. Уточнение: запись на стене у печи; Урлина сообщила дочери, что «хотела пить, но не пошла».
Глава 69
Эйлинг, Брайтенфельс (в интерлюдии). Двадцать шестое – тридцатое число месяца Долгих Ночей, 671 год.
Анатолий Рогозин вошёл в Малый зал Совета Эльсмора двадцать седьмого числа, в одиннадцатом часу утра, в сопровождении двух гвардейцев с примкнутыми штыками, и первое, что он сделал, это вежливо, без тени вызова, поклонился пустому креслу короля.
Он был в простом сером костюме, который ему одолжили в гарнизоне Нижнего Орвальта, слегка тесном в плечах и коротком в рукавах, с мокрой от снега шапкой в руках и совершенно спокойным лицом. Ему было лет сорок пять. Невысокий, плотный, чуть лысеющий, с тёмными, внимательными, очень усталыми глазами и аккуратной русой бородкой, он напоминал не шпиона и не офицера, а скорее честного провинциального нотариуса, пришедшего сообщить неприятные новости о наследстве.
– Господа, – сказал он на безупречном транпальсском, с чуть заметным, мягким северным акцентом. – Позвольте представиться. Анатолий Рогозин. Подполковник Беломорского генерального штаба, бывший адъютант полковника Ласло Вереша. Я пришёл по доброй воле. Прошу рассматривать меня не как пленного и не как перебежчика, а как свидетеля.
– Свидетеля чего? – спросил генерал Моргрейв, багровый, огромный, подавшийся вперёд, как медведь перед прыжком.
– Преступления, которое ещё не совершено.
В зале стало очень тихо.
За длинным столом, покрытым тёмным сукном, сидели те же люди, что и неделю назад: лорд-канцлер Харкорт, бледный, осунувшийся, с растрёпанными бакенбардами, адмирал Эшбери, министр финансов Лэнгли, Эдгар Нэш с блокнотом, Артур Вейнрайт, прижимавший к груди бумаги, с котом на соседнем стуле, и в низком кресле у камина, укутанная в чёрную шаль, с неизменным вязанием на коленях, Мариэнна Дюркон. Рядом с ней, на краешке стула, положив руки на колени, сидел Верховный Водомер Хаттар-Неф, а позади него, у стены, переминался с ноги на ногу Леонид Парфеньев, который, как выяснилось, был единственным в Эйлинге человеком, умеющим синхронно переводить с беломорского на метреаторский.
– Говорите, подполковник, – сказала Королева-Мать, не поднимая глаз от спиц. – Мы слушаем.
Рогозин говорил два часа.
Это был рассказ, в котором не было ни одного лишнего слова, ни одной эмоции, ни одного жеста. Он излагал факты так, как излагают показания: ровно, чётко, с датами и цифрами, и по мере того как он говорил, лица сидевших вокруг становились всё более серыми, закрытыми, каменными.
Операция «Яблоневый сад» была задумана ещё в шестьсот шестьдесят восьмом году, после того как Совет Тихого приказа пришёл к выводу, что Беломорье, при всей своей мощи, не может победить Конкордат в открытой войне. Нужно было ослабить противника изнутри. Для этого, во-первых, разделить его: использовать борьбу за преемство Грандмейстера. Во-вторых, лишить Транпальс возможности вмешаться: парализовать правительство через коррупцию, склоки и саботаж снабжения. В-третьих, нанести внезапный удар с двух направлений, на западе через Вёндери и на юге через Горзибис.
– «Яблоки», – сказал Рогозин, – не оружие. Это люди. Девятьсот тысяч человек, призванных за последние три года по специальному указу государя, под предлогом «обучения резервов». Они уже в казармах. Уже в лагерях. Сейчас они проходят «окучивание».
– Что? – переспросил Харкорт.
– Так называется курс подготовки. Обучение стрельбе, строевой, зимнему маршу. Бегу в сапогах. – Подполковник слегка усмехнулся. – Кстати, о сапогах. Вам, вероятно, интересно будет узнать, что каждый беломорский солдат получает три пары. А транпальсский, как мне стало известно, одну. И то, с картонными подмётками.
Моргрейв издал глухой, звериный звук.
– «Захваченные дирижабли», – продолжал Рогозин. – Вот это, пожалуй, главное. Мне известно, что в Конкордате существует партия, так называемые Южные Князья, во главе с князем Готфридом фон Хоэнфельсом. Они считают, что молодой князь Райнер фон Эльбинг слишком воинственен и слишком близок к военным. В случае смерти Грандмейстера они намерены выдвинуть собственного кандидата. Для этого им нужна поддержка извне. Мы, то есть Тихий приказ, предложили им сделку: Беломорье признаёт Хоэнфельса законным Грандмейстером. Взамен Хоэнфельс «потеряет» в ходе учений на границе шесть воздушных кораблей. Они опустятся на нашу территорию, экипажи сдадутся, а мы, по недоразумению, оставим себе и людей, и корабли.
– Шесть дирижаблей, – сказал адмирал Эшбери тихо. – Это пятая часть флота.
– Да. – Рогозин кивнул. – Они будут использованы для бомбардировки Нижнего Орвальта в первый день войны. Это, как вы понимаете, психологический удар. Первое, что видят люди, внезапно, с неба.
В зале повисла такая тишина, что слышно было, как за окном, в ледяном тумане, где-то далеко, тихо, мерно бьют часы.
– А убийство Кроуна? – спросила Королева-Мать.
– Это отдельная история. – Рогозин помолчал. – Мой полковник, Ласло Вереш, считал, что Гидельбоуз Кроун, при всех его недостатках, необходим. Он контролировал арсеналы, чиновников, поставки. Вереш хотел использовать его до последнего дня, а потом, в нужный момент, просто убрать. Но в Красноземске решили иначе. Государь не доверяет Верешу. Не потому, что тот ненадёжен. А потому, что слишком умён. И Приказ Тихих Дел, то есть Прокл Лыков, получил распоряжение действовать в обход.
– Распоряжение от самого царя? – спросил Харкорт.
– Не знаю. – Рогозин покачал головой. – Может быть, от царя. Может быть, от Лыкова. Но результат тот же. Нанят профессионал. Человек из беломорских рекрутов, по кличке «Тихий». Не связанный с Верешем. Не знакомый ни с Кроуном, ни с Гиорде. Он приехал, выполнил приказ и исчез.
– Куда?
– В Казай. Под защиту султана. – Он слегка наклонил голову. – Это мы знаем из донесений Тихого приказа. Но подробностей у меня нет.
– А полковник Вереш? – спросил Вейнрайт. – Где он сейчас?
– В Гиорде. В отеле «Бельмонт». В номере на втором этаже, с видом на реку. Пишет рапорты. – Рогозин слегка улыбнулся. – Он очень зол. Не на вас, господа. На Красноземск. Он всю жизнь считал себя главным человеком в этой игре. А теперь выясняется, что его просто не спросили.
– Он может заговорить?
– Не знаю. – Подполковник помедлил. – Он человек очень умный. Очень циничный. Но у него есть одна слабость: он не терпит, когда им пользуются, не уведомив.
– Это можно использовать? – спросила Мариэнна.
– Если очень аккуратно. – Рогозин слегка кивнул. – Но только если ему дать то, чего он хочет.
– Чего?
– Гарантий.
Моргрейв, до этого молчавший, тяжело поднялся, опираясь на кулаки.
– Господин подполковник, – сказал он хрипло. – Я тридцать лет воюю. И ни разу не слышал, чтобы шпион, да ещё высокого ранга, добровольно выкладывал всё, что знает. Что вам нужно? Деньги? Должность? Убежище?
– Ничего, генерал.
– Не верю.
– Это ваше право. – Рогозин не изменился в лице. – Позвольте объяснить. Мне сорок пять лет. Я двадцать два года служу государям. Я участвовал в десятках операций. Подкупал, шантажировал, убивал. Каждый раз говорил себе, что это ради Беломорья. Что это необходимо. Что другого пути нет. А потом, в ночь на Брод Серой Выдры, я увидел, как поручик Дроздов расстреливает безоружных людей, которые просто хотели вернуться домой. И понял, что «Беломорье», это не те, кто приказывает. Это те, кто стоит босиком в ледяной воде.
Он замолчал.
– Я не прошу прощения, – сказал он тихо. – Не заслуживаю. Я прошу только одного: чтобы вы сделали то, чего не сделали мы. Остановили.
Королева-Мать медленно подняла голову. Её серо-стальные глаза, ясные, холодные, не мигая, смотрели на беломорца.
– Подполковник Рогозин, – произнесла она. – Вы поступаете в распоряжение господина Вейнрайта. Вы получите охрану, жильё и пищу. Не как пленный. Как свидетель. А если ваши сведения подтвердятся, как консультант.
– Благодарю, ваше величество.
– Не благодарите. – Она слегка улыбнулась. – Вы мне сейчас очень дорого обошлись. Придётся ещё много вязать.
– Они тебе поверят? – спросил Леонид Парфеньев, выходя вместе с Хаттар-Нефом в гулкий коридор.
– Не мне. Сапогам. – Рогозин слабо усмехнулся. – Вчерашний день, как говорят, всегда убедительнее завтрашнего.
– Вы читали «Вчерашнюю»?
– Меня угощали. Старик в сером берете. Он сказал, что я пришёл «ровно вовремя».
– Господин Пелль, – с готовностью подтвердил Леонид. – Я с ним познакомился вчера. Он мне предсказал, что я женюсь.
– На ком?
– Не сказал. – Леонид вздохнул. – Сказал только, что «это будет тихо».
Хаттар-Неф, шедший рядом с ними, тихо, как человек, который давно ждал случая, кашлянул.
– Господа, – сказал он. – Я бы хотел поговорить с вами о воде.
– О какой воде?
– О той, что течёт под Эйлингом. – Верховный Водомер слегка смущённо потёр бороду. – Номер Три пригласил меня сегодня вечером в паб. «Три Угря». На Бэллс-Гейт. Сказал, что там подают отличный эль и что мы могли бы наконец, вдвоём, сравнить таблицы.
– В паб? – переспросил Рогозин, и на его серьёзном лице впервые мелькнуло что-то похожее на живое, человеческое удивление.
– Он сказал, что это традиция. – Хаттар-Неф слегка пожал плечами. – Я не уверен, что понимаю. Но очень хочу попробовать.
Паб «Три Угря» стоял на самом краю Рыбного рынка Бэллс-Гейт, в узком, кривом, пропахшем рыбой, дымом и мокрой пенькой переулке, и по виду ничем не отличался от десятков таких же заведений, разбросанных по портовым кварталам Эйлинга: низкое, закопчённое, бревенчатое строение с ржавой вывеской, на которой три тощих, извивающихся угря, выведенных чёрной краской, танцевали вокруг кружки с пеной. Внутри, под низким, прокопчённым потолком, при свете чадящих жировых ламп, за длинными липкими столами сидели грузчики, рыбаки, матросы, торговцы, и в густом, тёплом, сытном воздухе, пахнущем элем, жареной треской и печёным луком, гудел, перекатывался и смеялся тот особенный, непринуждённый, весёлый шум, который бывает только в местах, где никто никого не знает и всем всё равно.
Артур Вейнрайт сидел в самом дальнем углу, за маленьким круглым столиком у печки, в своём огромном сером сюртуке, с кружкой тёмного эля в руке и совершенно невозмутимым лицом. Кот Баланс, свернувшийся клубком у него на коленях, лениво щурился на огонь.
– Вы пришли, – сказал контролёр, поднимая голову.
– Конечно, – ответил Хаттар-Неф, неловко садясь на жёсткий табурет, положив рядом длинный кожаный тубус и с опаской озираясь. – Это… здесь шумно.
– Это хорошо. Здесь никто не слушает. – Вейнрайт подвинул ему кружку. – Эль. Попробуйте. Только осторожно. Он крепче, чем выглядит.
Верховный Водомер Метреатора понюхал, поморщился, осторожно отхлебнул и вдруг, неожиданно, выпучил глаза.
– Как… горько, – сказал он.
– Хмель. Он у нас, в Эйлинге, очень хороший.
– А потом… – Хаттар-Неф сглотнул. – Потом сладко.
– Это солод. – Вейнрайт слегка улыбнулся. – Хорошая вещь. Как таблицы. Сначала кажется, что ничего не понятно, потом начинает нравиться.
Они сидели молча несколько минут, пили, разглядывали друг друга. Два старика, один высокий, сутулый, с огромной бородой, другой маленький, лысый, в очках, и в этой неловкой, мирной, странной тишине было что-то такое трогательное, почти детское, что Кэндисетт, которая пришла с Амарой и Леонидом и теперь сидела за соседним столиком, не могла отвести глаз.
– Ну что же, – сказал наконец Вейнрайт, раскрывая свою папку. – Начнём. Колонка сорок два.
– Колонка сорок два. – Хаттар-Неф торжественно достал из тубуса свиток. – Нижний Источник. Выдача сверх нормы. Шестьсот мер ежемесячно. С шестьсот шестьдесят второго года.
– С первого числа месяца Золотой Нивы.
– Нет. – Верховный Водомер слегка поднял палец. – С третьего. Я проверял. Первого и второго числа выдача была нормальной. Он, видимо, начал с запозданием.
– Он?
– Нетемет. Но не нынешний. Нетемет Старший. Отец. – Хаттар-Неф опустил глаза. – Он был честным человеком. Но в тот год у него умерла жена. Он, видимо, не выдержал.
– Это в протоколах не указано.
– Это не в протоколах. – Верховный Водомер слабо улыбнулся. – Это в моей памяти.
Вейнрайт долго, молча, смотрел на него. Потом, не торопясь, закрыл папку.
– Номер Семнадцать, – сказал он. – Знаете, что я понял за последние три недели?
– Что?
– Что таблицы, это не цифры. – Контролёр слегка поправил очки. – Это люди, которые решили, что их можно спрятать в цифры. И которые, к сожалению, ошиблись.
– Вы это сейчас придумали?
– Нет. – Вейнрайт слегка усмехнулся. – Кот придумал.
Баланс, услышав своё имя, приоткрыл один жёлтый глаз, посмотрел на Хаттар-Нефа и, медленно, торжественно, перебрался на колени метреаторцу.
– Он вас принял, – сухо заметил Вейнрайт. – Это серьёзно.
Хаттар-Неф замер.
– Что мне делать?
– Не двигайтесь. И гладьте. Только нежно.
Верховный Водомер, дрожа, осторожно положил ладонь на серую шерсть, и кот, мурлыкнув, потёрся головой о его пальцы. Над столиком, в плотном, душном, пропитанном эльным паром воздухе, повисла странная тишина. А потом, вдруг, все вокруг, грузчики, рыбаки, матросы, бросив разговоры, повернули головы и посмотрели на странного бородатого старика в белом балахоне, у которого на коленях лежал кот.
– Господа, – громко сказал рыжий, красный, пузатый хозяин «Трёх Угрей», стоявший за стойкой с кружкой в руке. – Это Верховный Водомер Метреатора! Он сегодня гость! Всем по кружке за мой счёт!
В пабе поднялся такой рёв, что задрожали стёкла.
Хаттар-Неф, красный, растерянный, испуганный, смотрел на Вейнрайта, который, не изменив выражения лица, поднял свою кружку, чокнулся с ним и произнёс тихо, с лёгкой, едва заметной улыбкой:
– Номер Семнадцать, добро пожаловать в Эйлинг.
ИНТЕРЛЮДИЯ
Брайтенфельс. Холм Великих Весов. Покои Грандмейстера. Двадцать восьмое число месяца Долгих Ночей. Три часа до рассвета.
Грандмейстер Ансгар Шестой умирал так же, как жил: аккуратно.
Он лежал на узкой жёсткой кровати под простым белым покрывалом, в небольшой, голой, холодной комнате с единственным окном, выходившим на тёмный, спящий город. Ни золота, ни бархата, ни тяжёлых портьер. Только стол с кувшином воды, стул, масляная лампа и на стене, над изголовьем, маленький серебряный знак в виде двух чаш на коромысле. Он велел убрать всё лишнее ещё неделю назад.
Возле кровати, на низком табурете, сидел отец Бенедикт. Он не молился. Не плакал. Он просто держал в своих пухлых тёплых руках худую, сухую, жилистую ладонь старика и, шевеля губами, считал удары пульса.
– Сколько? – спросил Ансгар слабым, ровным, привычно спокойным голосом.
– Сорок два, ваше святейшество. И нитевидный.
– Это мало.
– Это мало.
– Значит, скоро. – Грандмейстер слегка улыбнулся. – Знаете, отец, что самое странное? Мне не страшно. Я всю жизнь думал, что в такой момент должно быть страшно. А оказывается, просто… тихо.
– Тишина, – сказал Бенедикт, – хороший знак.
– Возможно. – Старик помолчал. – Письмо.
– Какое?
– То, что я написал в прошлом месяце. О преемнике.
– Оно у меня. Запечатанное.
– Я хочу, чтобы вы его сожгли.
Отец Бенедикт замер.
– Простите?
– Сожгите. – Голос Ансгара не дрогнул. – Я передумал.
– Но вы назвали…
– Назвал. Райнера. – Грандмейстер слегка поморщился. – Он умный. Честолюбивый. Сильный. Но, отец, я понял одну вещь. Если я назову его, Хоэнфельс и Южные Князья объявят выбор незаконным. Начнётся раскол. А раскол, это то, чего ждут беломорцы.
– А если не назвать?
– Тогда Совет Князей выберет сам. – Ансгар закрыл глаза. – Это будет долго. Шумно. Некрасиво. Но, по крайней мере, никто не скажет, что преемника навязал мёртвый.
– Они выберут Хоэнфельса.
– Возможно. – Старик слабо кивнул. – Но он не дурак. И когда увидит, чем рискует, может и передумать.
– Рискуете, ваше святейшество, всем.
– Знаю. – Грандмейстер открыл глаза. Светлые, почти бесцветные, они смотрели в потолок, и в них, впервые за много лет, не было ни холодного внимания, ни терпеливой воли, только странная, глубокая, детская усталость. – Но, видите ли, отец… я всю жизнь считал, что хорошим государем может быть только тот, кто умеет ждать. А теперь думаю: может быть, хороший государь это тот, кто умеет вовремя уйти.
Бенедикт не ответил. По его круглым румяным щекам медленно, одна за другой, катились слёзы.
– Не плачьте, – сказал Ансгар. – Это неуместно. – Он помолчал. – Скажите мне одну вещь. Честно. Вы верите, что Двуединый нас видит?
– Не знаю, ваше святейшество.
– И я не знаю. – Старик слабо улыбнулся. – Но очень хочется, чтобы кто-нибудь видел. Даже если нам не понравится, что он увидит.
Он замолчал. Дыхание его стало реже, ровнее. В комнате, где пахло воском, лекарствами и холодным камнем, стояла такая тишина, что слышно было, как тикают маленькие карманные часы на столике.
– Отец, – прошептал он вдруг, почти неслышно.
– Да, ваше святейшество?
– Левая рука… Она больше не дрожит.
Бенедикт опустил глаза. Действительно: худая, сухая, жёлтая кисть, лежавшая на покрывале, была совершенно неподвижна.
– Не дрожит, – сказал он.
– Хорошо. – Грандмейстер слабо кивнул. – Значит, всё.
Он умер через двадцать минут, на рассвете, когда в узком окне, над крышами Брайтенфельса, начало медленно, неохотно, сереть небо. Отец Бенедикт долго сидел неподвижно, не выпуская мёртвой руки. Потом осторожно положил её на покрывало, достал из-за пазухи запечатанный конверт, поднёс к свече и, не читая, держал, пока бумага не почернела и не рассыпалась пеплом.
В ту же секунду на Соборе Двух Чаш ударил колокол. Один раз. Низкий, глубокий, густой, словно огромный камень упал в воду. Потом второй. Потом третий. И так сорок раз, по числу лет правления, над Брайтенфельсом, над площадью, над спящими улицами, над воздушными кораблями, дремавшими у причальных мачт, над потушенными фонарями и закрытыми ставнями, плыл этот медленный, мерный, неумолимый звон.
Князь Райнер фон Эльбинг, разбуженный им, сел на постели, прислушался и, не говоря ни слова, потянулся за мундиром. В это же время в южном предместье, в роскошной, тёмной, закрытой вилле, князь Готфрид фон Хоэнфельс, в шёлковом халате, у камина, перечитывал письмо с красной печатью, на котором рукой Лыкова, мелко, аккуратно, было выведено: «Яблоки поспели».
А на самом краю города, на лётном поле Хохберг, у причальной мачты, где стоял новенький, серебристый, ещё не крещёный воздушный корабль «Адельхайд», капитан Гизела Хохмут, услышав колокол, сняла с губ чёрную трубку и негромко сказала экипажу:
– Господа, готовьтесь. Мы, кажется, остаёмся без хозяина.
[1] Анатолий Рогозин (показания) – подполковник Беломорского генерального штаба. Уточнение: сорок пять лет; бывший адъютант Вереша; дал Совету Регентства двухчасовые показания о «Яблоневом саде»; поступил в распоряжение Вейнрайта как свидетель и консультант.
[2] «Окучивание» – беломорский термин для курса подготовки призывников. Уточнение: включает стрельбу, строевую, зимний марш; каждый солдат получает три пары сапог.
[3] Южные Князья (Конкордат) – партия, выступающая против Райнера фон Эльбинга. Уточнение: возглавляет князь Готфрид фон Хоэнфельс; стремится стать преемником Грандмейстера; согласно показаниям Рогозина, готов «потерять» шесть воздушных кораблей в обмен на признание Беломорья.
[4] Готфрид фон Хоэнфельс – князь юга Конкордата. Уточнение: пятьдесят восемь лет; владеет виллой в южном предместье Брайтенфельса; получил от Лыкова письмо «Яблоки поспели».
[5] Шесть воздушных кораблей – обещанная Беломорью плата. Уточнение: должны «заблудиться» на границе во время учений и «сдаться»; предполагается их использование для бомбардировки Нижнего Орвальта в первый день войны.
[6] Ласло Вереш (позиция) – полковник Беломорской разведки. Уточнение: по показаниям Рогозина, «не терпит, когда им пользуются, не уведомив»; находится в отеле «Бельмонт» в Гиорде; может быть склонён к сотрудничеству при гарантиях.
[7] Тихий (кличка убийцы) – профессиональный исполнитель приказа Тихого приказа. Уточнение: по показаниям Рогозина, не связан с Верешем; скрывается в Казае.
[8] «Три Угря» – паб на Бэллс-Гейт в Эйлинге. Уточнение: бревенчатое закопчённое здание на краю Рыбного рынка; вывеска с тремя угрями, танцующими вокруг кружки; хозяин угостил посетителей за свой счёт в честь «Верховного Водомера».
[9] Бэллс-Гейт – рыбный рынок и квартал Эйлинга. Уточнение: расположен у реки Эйвон; известен ранним открытием и запахом, который «слышно за три улицы».
[10] Колонка сорок два (уточнение) – по словам Хаттар-Нефа, незаконная выдача началась не с 1-го, а с 3 Золотой Нивы 662 года, после смерти жены Нетемета Старшего.
[11] Смерть Грандмейстера Ансгара VI – 28 Долгих Ночей 671 года, на рассвете. Уточнение: правил тридцать два года; последняя воля: сжечь письмо о преемнике; колокол Собора Двух Чаш прозвонил сорок раз.
[12] Собор Двух Чаш (Брайтенфельс) – главный храм Конкордата. Уточнение: колокол звонит по числу лет правления.
[13] Райнер фон Эльбинг (пробуждение) – молодой князь, кандидат. Уточнение: тридцать четыре года; командует Воздушной академией; услышав колокол, потянулся за мундиром.
[14] «Адельхайд» (после смерти Грандмейстера) – воздушный корабль капитана Хохмут. Уточнение: стоит у причальной мачты Хохберга; капитан объявила экипажу о «безвластии».
Глава 70
Вирва, графство Вёндери. Второе – третье число месяца Белых Вьюг, 672 год.
Двенадцатая лента вяжется на двенадцатый день после смерти, и вяжет её не священник, не хранитель, не родственник по крови, а тот, кто последним слышал голос покойного.
Так, по крайней мере, считалось в Вёндери, где обычай этот, как все обычаи приграничья, возник не из учения, а из необходимости. Когда на кладбищах не хватало места, а в семьях не хватало мужчин, люди придумали способ делать так, чтобы мёртвых помнили все: соседи, сослуживцы, прохожие, которым достался когда-то случайный взгляд или слово. Первые одиннадцать лент повязывали в первые одиннадцать дней, по одной в сутки, на ветви священного дерева, в Вирве это была огромная старая ольха на краю деревенского кладбища. А двенадцатую, особую, серую, оставляли на самое последнее, когда тело давно лежало в земле, и скорбь, как говорили старики, успевала остыть настолько, чтобы её можно было назвать вслух.
Кэндисетт приехала в Вирву второго числа месяца Белых Вьюг, на закате, в санях, которые в Нижнем Орвальте ей выделил капитан Дерфель, и вид у неё был такой измученный, замёрзший и оглушённый, что вдова Ингрид, вышедшая навстречу с фонарём, не сказала ни слова, а просто, молча, как берут на руки ребёнка, втащила её в тёплую таверну и усадила у печи.
– Вам надо поесть, – сказала она потом, когда Кэнди, уже сняв пальто, сидела над миской овсяной каши и не могла проглотить ни ложки. – Вы три дня не ели. Я по лицу вижу.
– Мне не хочется.
– Хотеть не нужно. Нужно есть. – Ингрид положила ей на тарелку ломоть копчёной баранины и кусок ржаного хлеба. – Лейтенант сказал, что вы приедете. Он очень ждал. Ходит по двору, как заведённый. С утра. Проверял, приехали ли сани.
– Где он?
– На кладбище. Он там сидит со вчерашнего дня. – Вдова слегка вздохнула. – Хорошо, что вы здесь. Он, по-моему, совсем перестал говорить.
Кладбище в Вирве лежало на пологом холме за деревней, над излучиной реки, и в сумеречном свете, при тихом, медленном, крупном снеге, оно казалось не кладбищем, а странным, торжественным, тихим садом. Низкие каменные плиты, наполовину занесённые белым, выстраивались ровными рядами, и на каждой, как маленькие флаги, трепетали на ветру серые, чёрные, белые полоски ткани. Посреди холма, раскинув голые чёрные ветви, как огромные руки, стояла ольха. Она вся, от корней до верхушки, была увешана лентами. Сотни, тысячи, густо, плотно, так что издали дерево напоминало причудливую, развевающуюся на ветру серую шаль.
Кордиус Пран сидел на нижней ветви, прислонившись спиной к стволу, в тёмной шинели, без шапки, с запорошенными снегом волосами. Он не двигался. Смотрел вниз, на свежий земляной холмик с простой деревянной дощечкой, на которой было выжжено единственное слово: «АЛМО». Ни фамилии, ни звания, ни дат. Потому что, как выяснилось, никто в отряде не знал, как его звали по-настоящему.
Она остановилась в десяти шагах. Ноги вдруг отказались идти.
Он поднял голову.
Они смотрели друг на друга долго, молча, через снег, через тишину, через четыре с половиной месяца разлуки, и Кэндисетт поразилась тому, как он изменился. Похудел, потемнел, возмужал. В красивом, правильном, чуть хищном лице, которое она запомнила улыбающимся в тот последний вечер на набережной, появились резкие складки, а в светлых глазах, обычно ясных и спокойных, залегла такая глубокая, ровная, замороженная усталость, какую она видела только у стариков, много переживших.
– Ты приехала, – сказал он хрипло.
– Да.
– Я не думал, что… – Он замолчал. – Я писал, но не отправил.
– Я знаю. Я читала. Ты писал тринадцать раз. Мне передала Эшкрофт. Они нашли письма в твоей казарме.
– Они не имели права.
– Они были правы. – Она шагнула вперёд. – Мне надо было знать.
Кордиус молчал. Потом спрыгнул с ветви, тяжело, неуклюже, провалившись по колено в снег, и остановился в двух шагах. Она увидела, как у него дрожат руки.
– Я не уберёг его, – сказал он.
– Знаю.
– Он был совсем мальчик. Он тащил парня, а я, я должен был…
– Ты не мог.
– Мог! – Голос его сорвался. – Я был там. Я видел. Я должен был прыгнуть сразу. А я стоял. Пять секунд. Может, шесть. Я считал. И он… он утонул.
– Он не утонул. – Кэндисетт, не думая, взяла его за руку, ледяную, жёсткую, дрожащую. – Он замёрз. И он донёс. Он донёс мальчика. Он живой, Кордиус. Тот мальчик. Его зовут Фёдор Грачёв. Он лежит в госпитале в Нижнем Орвальте, и он сказал врачам, что его спас «большой, красный, неловкий, который всё время говорил "простите"».
Кордиус закрыл глаза.
– Он говорил «простите» даже пулям, – прошептал он.
– Знаю.
– Он перед смертью просил отдать письмо. Матери того, беломорского. Из Нижних Брёвен.
– Я привезла её.
Он замер.
– Кого?
– Ульяну Берёзову. – Кэнди слегка улыбнулась сквозь слёзы. – Она ждёт в таверне. С самого утра. Рогозин всё устроил. Охранная грамота, пропуск через границу, полный нейтралитет. Она сказала, что хочет присутствовать на Двенадцатой ленте.
– Беломорка?
– Мать.
Он долго, молча, смотрел на неё. Потом, вдруг, неожиданно, как человек, у которого лопнула струна, шагнул вперёд, обнял её, так сильно, до хруста в рёбрах, уткнувшись лицом в её плечо, и она почувствовала, как всё его большое, жёсткое, окаменевшее тело вздрогнуло.
Он не плакал. Он просто дышал. Тяжело, прерывисто, судорожно, как человек, всплывающий из-под воды, и Кэндисетт, обнимая его, гладила по спине, по затылку, по мокрым от снега волосам и шептала бессвязно: «Тише. Тише. Я здесь».
– Я скучал, – сказал он наконец, глухо, в плечо.
– Я тоже.
– Не так, как ты думаешь. – Он слегка отстранился. – Я ходил по деревне, смотрел на людей и думал: «Она бы это записала». Про Ингрид, про лёд, про Ферца. Ты бы нашла слова.
– Я не умею.
– Умеешь. – Он слабо улыбнулся. – Ты их находишь, даже когда их нет.
Они стояли под голой, увешанной лентами ольхой, в медленном, тихом снегопаде, и он вдруг, неловко, как мальчишка, полез за пазуху, достал что-то маленькое, тёплое и протянул ей на ладони.
Серебряный шип.
– Я ношу его с августа, – сказал он. – Ты оставила. На вокзале. Помнишь?
– Помню.
– Я хотел вернуть, когда ты приедешь.
– Не надо. – Она закрыла его пальцы своими. – Он твой. Он, по-моему, всегда принадлежал тому, кто его носит. Отец, наверное, так и хотел.
– А что внутри?
– Внутри письмо. И латунная пластина. Но мы это уже прочли.
– Я не про то. – Кордиус слегка покачал головой. – Я про то, что он тёплый. Всегда тёплый. Даже когда мороз. Исунга сказала, что это просто медный сплав. Хорошо проводит тепло. А я думаю…
– Что?
– Что он помнит руки, которые его делали. – Он слегка усмехнулся. – Звучит глупо.
– Нет, – сказала Кэндисетт. – Не глупо.
Двенадцатую ленту вязали на следующий день, на рассвете.
На кладбище собралось человек шестьдесят. Почти вся деревня: Ингрид и Ёрдис, сутулый, молчаливый Ферц, три десятка солдат Дерфеля, угрюмые, небритые, в серых шинелях, с обнажёнными головами. Капитан Дерфель, как обычно, грыз кончик карандаша, но на этот раз, кажется, не замечал. Старик-хранитель храма Двуединого в Вирве, Брэнн Олвин, маленький, горбатый, сухонький, как гриб, с огромной бородой и такими светлыми, пронзительными глазами, что ему никто не решался возражать, стоял у ольхи с серой лентой в руках. А чуть поодаль, на самом краю толпы, опираясь на палку, одна, прямая, в чёрном платке и тёмной шубе, стояла невысокая, сухая, жилистая женщина лет пятидесяти пяти с бледным, суровым, строгим лицом.
Ульяна Берёзова.
Она не плакала. Не говорила. Только стояла неподвижно, смотрела на могилу и сжимала в руке, обтянутой тонкой кожаной перчаткой, маленький, потёртый, грязный, смятый конверт.
– Госпожа Берёзова, – тихо сказала Кэнди, подходя к ней. – Я переведу.
– Не нужно. – Женщина слегка повернула голову. Голос у неё был низкий, ровный, хрипловатый, с мягким, певучим акцентом. – Я понимаю. Я училась. Давно. В Липовце, в женской гимназии.
– Простите.
– Не за что. – Ульяна помолчала. – Скажите мне, девочка, этот мальчик, который здесь лежит… Он был добрый?
– Очень.
– Это он убил моего сына?
Кэндисетт замерла.
– Он… да. В бою. Он стрелял. Не хотел, но…
– Знаю. – Ульяна слегка кивнула. – Он написал. «Я не хотел. Простите». Я прочла. Сорок раз. – Она сжала конверт. – Я никого не винила. Ни его, ни ваших, ни наших. Я просто хотела знать, что тот, кто это сделал, тоже понимает, что сделал.
– Понимал.
– Вижу. – Женщина снова повернулась к могиле. – Он умер, спасая мальчика. Беломорского. Мне рассказали.
– Да.
– Значит, он вернул. – Она слегка улыбнулась, едва заметно, одним краешком губ. – Не то, что взял. Но что-то.
Они стояли рядом, молча, под падающим снегом, и когда старый хранитель Брэнн Олвин поднял серую ленту и негромко, глуховато, произнёс: «Кто слышал его последним?» никто не двинулся.
Кордиус открыл рот, но не смог издать ни звука.
– Я, – сказал кто-то сзади.
Все обернулись.
В нескольких шагах, босая, в чужой шинели, с распущенными белыми волосами и красными, опухшими от слёз глазами, стояла четырнадцатилетняя Ёрдис.
– Он сказал мне, – прошептала она. – «Ты хорошая». Последнее, что он сказал. Я слышала. Я держала его за руку.
– Подойди, дитя, – мягко сказал хранитель.
Она шла медленно, как во сне, босыми ногами по снегу, и все молчали. Подошла, взяла из рук старика серую ленту, обвела взглядом деревья, людей, могилу, и вдруг, неожиданно, обернулась к Ульяне Берёзовой.
– Госпожа, – сказала она по-беломорски, ломано, едва выговаривая. – Вы тоже. Вы тоже слышали. В письме. Он писал вам.
Ульяна не двинулась. Только глаза её, строгие, серые, сухие, медленно наполнились влагой.
– Я не здешняя, – сказала она хрипло.
– Это неважно. – Ёрдис протянула ей ленту. – Он написал вам последнее. «Простите». Значит, вы тоже слышали. Вяжите вместе.
Наступила тишина.
Потом, очень медленно, женщина в чёрном платке шагнула вперёд, взяла конец ленты, и они вдвоём, девочка и мать убитого, неловко, дрожащими руками, вместе повязали серую полоску на ветку голой ольхи.
– Мера с ним, – прошептала Ёрдис.
– Мера с ним, – сказала Ульяна Берёзова.
Хранитель Брэнн Олвин поднял руки.
– Двенадцать лент, – произнёс он негромко. – Одиннадцать за дни. Двенадцатая за того, кто остался. Теперь он завершён. Идите с миром.
Люди расходились молча. Кордиус, стоявший у могилы, не двигался. Рядом, на корточках, Кэндисетт молча, неторопливо, достала из кармана горсть песка, того самого, из Лахерна, и осторожно, по щепотке, высыпала на свежий холмик.
– Что это? – спросил он.
– Песок. Из оазиса. Мне подарила женщина, которая верит в Руку. – Она слегка улыбнулась. – Сказала: «Чтобы помнить, откуда начинается вода».
– Он бы удивился.
– Он бы сказал «простите».
– Да, – Кордиус почти улыбнулся. – Обязательно.
Они вернулись в таверну к полудню.
Деревня гудела тихим, сдержанным, поминальным гулом. В общем зале, у огромной печи, за длинными столами, сидели вперемешку вирвийцы, солдаты, беломорские дезертиры, и Ингрид, раскрасневшаяся, взъерошенная, метавшаяся между кухней и столами с огромными дымящимися кастрюлями, кричала на всех сразу: «Ешьте! Все! Это поминки, а не собрание!» Ульяна Берёзова сидела в углу, прямая, неподвижная, с миской похлёбки перед собой, и рядом с ней, на низком табурете, сжимая в руках кружку, примостился худой, обмороженный, бледный парень лет девятнадцати, которого Кэндисетт видела впервые: Фёдор Грачёв, тот самый, спасённый. Он, едва держась на ногах, с перевязанной ногой, добрался до таверны на костылях, и, как рассказали потом, сразу, ни слова не говоря, подошёл к женщине в чёрном платке и опустился перед ней на колени.
– Мать, – сказал он. – Я за вашего… Я не знал…
– Встань, – сказала Ульяна. – Нельзя.
– Он мне… жизнь…
– Я знаю. – Она положила ладонь ему на голову. – Ты, сынок, хороший. Живи. Это единственное, что остаётся.
Кэнди, не выдержав, отвернулась. Она вышла на крыльцо, подышать, и там, на ступеньках, в густых, лиловых сумерках, увидела Рогозина. Он стоял, привалившись плечом к столбу, в тёмном, не по росту пальто, держа в руке кружку, и смотрел на улицу.
– Вы здесь, – сказала она.
– Пришлось. – Он слабо усмехнулся. – Мне нельзя в Эйлинг. Там слишком много людей, которым не понравится моё лицо. А здесь только двести дезертиров, которым я очень не нравлюсь. Это, знаете, даже уютно.
– Вы нужны Вейнрайту.
– Нужен. Но не сейчас. – Он помолчал. – Скажите, мисс Винор, вы когда-нибудь думали о том, что человек может быть виноват и невиновен одновременно?
– Часто.
– Вот и я. – Рогозин отхлебнул. – Знаете, что мне сказала сегодня эта женщина? Ульяна. Я привёз её три недели назад, письмо вручал. Она налила мне чаю. А сегодня, на рассвете, когда мы ехали сюда в санях, вдруг спросила: «Вы, Анатолий, тоже убивали?» Я сказал: «Да». Она: «Много?» Я: «Не считал». Она кивнула и больше не говорила до самой Вирвы.
– А потом?
– А потом, у моста, она положила мне руку на плечо и сказала: «Не считайте. Лучше просто живите дальше, чтобы больше не пришлось».
– Мудрая женщина.
– Нет. – Он покачал головой. – Усталая. Это разные вещи. Мудрые не знают, что делать. А усталые знают, но не хотят.
Они постояли молча. Над деревней, над мокрыми крышами, над чёрной рекой плыли низкие, тяжёлые, фиолетовые тучи, и где-то далеко на севере, за Серыми Холмами, на самом краю неба, едва-едва проступали красноватые огоньки.
– Они не гаснут, – сказал Рогозин.
– Кто?
– Те огни. – Он кивнул на север. – Это не костры. Это лагеря. Все эти недели, каждую ночь, их становится больше. Сегодня насчитали сто сорок два. Позавчера сто тридцать один.
– А «Яблоневый сад»?
– По плану, весна шестьсот семьдесят третьего. Но мне, мисс Винор, начинает казаться, что они спешат.
– Почему?
– Потому что Грандмейстер умер. – Он повернул голову. – Вы слышали?
– В Гиорде говорили.
– Беломорье всегда ждало этого момента. Теперь, когда Конкордат расколот, у них есть окно. Короткое. Может, год. Может, меньше. А они, в отличие от нас, не любят откладывать.
Кэндисетт не ответила. За её спиной, в таверне, кто-то негромко, на два голоса, запел старую вёндерийскую песню про двух пастухов, которые встретились на мосту и не узнали друг друга. Пели, кажется, Ингрид и Агап Лукин.
– Идите, – сказал Рогозин. – Вас, по-моему, ждут.
Она обернулась. В дверях, привалившись к косяку, стоял Кордиус. Он смотрел на неё, не двигаясь, не улыбаясь, и в его взгляде, прямом, тёмном, тяжёлом, было столько нежности, боли и тихой, упрямой, мужской неуклюжести, что у неё перехватило горло.
Он поднялся по крутой лестнице на второй этаж первым, и она шла за ним молча, ощущая каждую ступеньку, каждую скрипучую доску, каждый удар собственного сердца. Комната оказалась маленькой, тёплой, пахнущей сосной, дымом и мылом, с узкой кроватью под толстым вязаным одеялом, столом у окна и маленькой железной печкой, в которой потрескивали берёзовые поленья. За окном, в синих сумерках, тихо, медленно падал снег.
Он закрыл дверь. Постоял спиной к ней, с опущенной головой. Потом повернулся.
– Кэнди, – сказал он хрипло. – Если ты не хочешь…
– Замолчи.
– Я просто…
– Кордиус. – Она шагнула к нему. – Я четыре месяца и десять дней думала об этом. В Дадрате, на корабле, в степи, на похоронах. Я видела, как умирают люди. Я держала на руках мальчика, которого чуть не растоптали. Я смотрела, как отрубают руку человеку, который убивал печатника. И каждый раз, когда мне было страшнее всего, я говорила себе: «Он там. Он жив. Он ждёт».
– Я ждал.
– Тогда не говори ничего.
Она подняла руки, дотронулась до его лица, холодного, шершавого, колючего от щетины, провела пальцами по бровям, по скулам, по сжатым, сухим губам. Он стоял неподвижно, как человек, боящийся спугнуть что-то хрупкое, и только дыхание его, частое, горячее, неровное, выдавало, чего ему стоило не двигаться.
А потом он поцеловал её.
Не так, как тогда, в отеле «Три якоря», осторожно, пробно, спрашивая разрешения. Иначе. Жадно, горько, отчаянно, как целуют человека после долгой разлуки или перед скорым расставанием. Она ответила, обхватив его шею руками, прижимаясь всем телом, чувствуя, как под жёстким сукном шинели колотится его сердце, и, расстёгивая пуговицы, одну за другой, дрожащими пальцами, думала только об одном: «Живой. Тёплый. Здесь».
Они не говорили. Не нужно было. В неярком свете печки, в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров и далёким пением внизу, они узнавали друг друга заново: его шрам на левом плече, которого она раньше не видела, её серебряный свисток на цепочке, мозоль на его ладони от приклада, родинка на её шее, холод его кожи, жар её губ. Он был нетерпелив и нежен, неловок и очень осторожен, и каждый раз, когда ей казалось, что он вот-вот потеряет голову, он останавливался, смотрел ей в глаза и шептал: «Скажи, если больно». И она, улыбаясь сквозь слёзы, шептала в ответ: «Не останавливайся».
Позже, много позже, когда за окном совсем стемнело, а в печке остались лишь тлеющие угли, они лежали на узкой кровати, укрытые одним одеялом, прижавшись друг к другу, и она слушала, как он дышит: ровно, глубоко, спокойно, как не дышал, наверное, уже много недель.
– О чём ты думаешь? – спросил он.
– Ни о чём.
– Это редкость.
– Да. – Она улыбнулась в темноте. – Хорошее чувство.
– А я думаю, что хочу, чтобы эта ночь не кончалась.
– Она кончится.
– Знаю. – Он поцеловал её в висок. – Но хотя бы подольше.
За стеной, в соседней комнате, кто-то тихо, по-детски, всхлипнул. Ёрдис. Она, как оказалось, ночевала там с матерью.
– Ей плохо, – прошептала Кэнди.
– Да.
– Надо бы…
– Не надо. – Он покачал головой. – Ингрид с ней. Это то, что она должна пережить сама.
Они лежали молча, и в этой тишине, тёплой, густой, как мёд, Кэндисетт вдруг подумала о том, что в мире, где так много боли, любовь, наверное, самое непрактичное, неэффективное и необходимое из всех человеческих изобретений.
А потом, где-то около полуночи, она проснулась.
Не от звука. От тишины.
Она лежала с открытыми глазами и прислушивалась, пытаясь понять, что не так. И вдруг поняла. Не лаяли собаки. Ни одна. В деревне, где их было не меньше пятидесяти и которые обычно перекликались до утра, на реке, у моста, у каждой калитки, стояла абсолютная, мёртвая, безжизненная тишина.
– Кордиус, – прошептала она.
– Я не сплю.
Он лежал рядом, неподвижный, напряжённый, с открытыми глазами, и по тому, как он держал дыхание, она поняла: он слушает.
– Ферц, – сказал он тихо.
– Что?
– Он говорил: когда земля перестанет стучать, значит, они пришли.
– Перестала?
– Да. – Кордиус медленно, осторожно, не шевелясь, приподнялся на локте. – Три минуты назад. Я заметил. Весь последний месяц она гудела, как пчелиный улей. А сейчас…
Он замолчал. За окном, в густом, чёрном, безлунном небе, медленно падали редкие, крупные хлопья снега. Ни ветра. Ни шороха. Ни скрипа ставни. Только где-то очень далеко, за рекой, за Серыми Холмами, за невидимой границей, на самом пределе слуха, послышался слабый, дрожащий, неровный звук.
Не стук. Не лязг. Не выстрел.
Что-то вроде огромного, медленного, глубокого вдоха.
– Они готовятся, – прошептал Кордиус.
– К чему?
– Не знаю. – Он повернулся к ней, и в слабом свете тлеющих углей она увидела его лицо, бледное, сосредоточенное, спокойное. – Но, Кэнди, если сейчас что-нибудь случится, ты должна мне пообещать одно.
– Что?
– Ты вернёшься в Гиорде. Немедленно. Не дожидаясь меня.
– Нет.
– Кэнди.
– Нет. – Она положила ладонь ему на грудь, на горячую кожу, под которой гулко, ровно билось сердце. – Я уже один раз возвращалась, не дождавшись. Больше не буду.
Он долго молчал. Потом, вздохнув, обнял её, прижал к себе, и они лежали так, в тишине, в темноте, пока над Вирвой, над рекой, над белыми холмами, над спящими, ничего не подозревающими людьми, медленно, неумолимо, как огромная тёмная волна, надвигалась самая странная, самая тихая и самая страшная ночь их жизни.
[1] Двенадцатая лента – вёндерийский обряд поминовения на двенадцатый день после смерти. Уточнение: одиннадцать лент вяжутся в первые одиннадцать дней на ветви священной ольхи; двенадцатую вяжет тот, кто последним слышал голос покойного.
[2] Ольха Вирвы – священное дерево на деревенском кладбище. Уточнение: возраст около четырёхсот лет; сплошь увешана траурными лентами; считается, что «ольха помнит всех».
[3] Брэнн Олвин – хранитель храма Двуединого в Вирве. Уточнение: семьдесят лет; маленький, горбатый, с огромной бородой; ведёт обряд Двенадцатой ленты.
[4] Дощечка «АЛМО» – надгробие рядового. Уточнение: настоящая фамилия и звание неизвестны: Алмо числился в отряде только под прозвищем; на дощечке только имя.
[5] Ульяна Берёзова (на похоронах) – мать убитого беломорского юноши. Уточнение: пятьдесят пять лет; училась в женской гимназии в Липовце; приехала по охранной грамоте, организованной Рогозиным; повязала Двенадцатую ленту вместе с Ёрдис.
[6] Фёдор Грачёв – беломорский дезертир, спасённый Алмо. Уточнение: девятнадцать лет; лечился в госпитале Нижнего Орвальта; подошёл на костылях к Ульяне Берёзовой и опустился на колени.
[7] Серебряный шип (возвращение) – подарок Вилларио Винора. Уточнение: Кордиус вернул Кэндисетт; она отказалась принять, сказав, что «он принадлежит тому, кто его носит».
[8] Песок из Лахерна – талисман, подаренный Аддассой бат-Хирам. Уточнение: Кэндисетт высыпала щепотку на могилу Алмо; «чтобы помнить, откуда начинается вода».
[9] Анатолий Рогозин (в Вирве) – беломорский консультант. Уточнение: находится под охраной среди дезертиров; наблюдает за северными лагерями; отметил рост числа костров с 131 до 142 за двое суток.
[10] Лагеря на севере – наблюдаемые красноватые огни за Серыми Холмами. Уточнение: по подсчётам Рогозина, число лагерей растёт; признак ускорения подготовки.
[11] Ночь без собак (Вирва) – явление 3 Белых Вьюг. Уточнение: в деревне разом замолкли около пятидесяти собак; перестала «стучать» земля; слышен «вдох» со стороны границы.
[12] Месяц Белых Вьюг – первый месяц транпальсского календаря. Уточнение: соответствует нашему январю; начало года, 672-го.
Глава 71
Вирва. Ночь на третье число месяца Белых Вьюг, 672 год.
Вдох длился шесть минут, и все шесть минут Кэндисетт лежала не двигаясь, прижавшись щекой к тёплому плечу Кордиуса, и слушала, как деревня, привыкшая за месяц к скрипу полозьев, лаю собак и бормотанию часовых, медленно, нехотя, превращается в огромное прислушивающееся ухо.
Потом по лестнице загрохотали сапоги.
Не солдатские, подбитые железом, а мягкие, охотничьи, из лосиной кожи, ступавшие так бесшумно, что стук в дверь, короткий, три раза, с паузой, раздался прежде, чем кто-либо успел сообразить, что на втором этаже таверны оказался чужой. Кордиус был на ногах раньше, чем она открыла глаза. Он натянул штаны, сунул босые ноги в сапоги, схватил со стула пистолет и, не одеваясь выше пояса, отодвинул засов.
На пороге стоял Ферц.
Старый проводник был весь белый. Не от страха, а от снега: брови, борода, плечи, шапка, кожаная куртка, всё покрылось тонкой ледяной коркой, похожей на глазурь, и когда он, тяжело дыша, шагнул в комнату, на пол посыпались хрупкие, блестящие осколки. Бесцветные глаза его, всегда спокойные, смотрели прямо, и в них не было ни паники, ни спешки, а только ровная, глубокая, почти ласковая ясность человека, который наконец дождался того, чего ждал.
– Идут, – сказал он.
– Сколько?
– Не считал. Много. Конные впереди, по Лланскому берегу, вдоль озера. Пешие по реке, по льду, под метелью. Пушки на санях, четыре, может, шесть. Я видел огни на Каэр-Малдуне, там у них наблюдатель. – Он перевёл дыхание. – Они не прячутся, лейтенант. Они хотят, чтобы мы знали.
– Почему?
– Потому что в такую ночь никто не стреляет без разрешения. – Ферц слегка улыбнулся одними губами. – А они, видите ли, получили разрешение.
Кордиус обернулся. Кэндисетт уже сидела на кровати, прижимая к груди одеяло, и в слабом свете тлеющих углей лицо у неё было серое, расширившиеся глаза казались почти чёрными.
– Одевайся, – сказал он. – Вниз, к Ингрид. Там подвал, каменный, глубокий.
– Нет.
– Кэнди…
– Я не буду сидеть в подвале. – Голос у неё дрожал, но слова выходили твёрдые, как отлитые. – Там будут раненые. Мне нужны руки. Я не умею стрелять, но умею перевязывать. Меня научила Исунга.
Он хотел возразить. Она увидела это по тому, как напряглись желваки на скулах. Но он только вздохнул, коротко, зло, и, шагнув к столу, достал из ящика второй пистолет, маленький, потёртый, с рукоятью из тёмного ореха.
– Возьми.
– Я…
– Возьми. Целься в живот, не в голову. В голову не попадёшь, а живот шире. – Он вложил оружие ей в ладонь, захлопнул пальцы. – Взводишь вот так. Нажимаешь вот так. Отдача будет сильная. Не бойся её.
– А если…
– Если придётся, придётся. – Он поцеловал её в лоб, резко, жёстко, как ставят печать. – Я вернусь.
– Не обещай.
– Не буду, – сказал Кордиус и вышел.
Капитан Дерфель разложил карту на длинном дубовом столе общего зала, среди пустых кружек, остатков поминальной каши и миски с недоеденной бараниной, и вся таверна «Рыжая Выдра», ещё два часа назад наполненная тихим, сонным, вдовьим гулом, превратилась в штаб. У печи, ссутулившись, с кружкой горячего вина в красных руках, дремал Тавиш, но дремал он, как отметила Кэнди, одним глазом, и этот глаз ни разу не отрывался от двери. У окна, привалившись плечом к косяку, с карабином на ремне, стоял Агап Лукин, босой, как всегда, потому что после ледяной реки ноги у него так и не зажили, и в рыжей слипшейся бороде его застряли хлопья снега. В углу, поджав губы, неподвижно, как манекен, сидел Анатолий Рогозин, в чужом пальто, с обнажённой головой, и в тусклом свете лампы лицо его казалось выточенным из серой кости.
– Значит, так, – сказал Дерфель, грызя кончик карандаша. – У нас двести тридцать два штыка, шесть орудий, из которых три без прицелов, и сто сорок беломорцев, не имеющих ни оружия, ни сапог. У них, судя по донесению господина Ферца, около пятисот. Две роты пехоты, сотня тэмиритской конницы и артиллерийская батарея. Командует, – он поднял глаза на Рогозина, – кто?
– Поручик Дроздов. – Рогозин не пошевелился. – Он вернулся из Березани с личным приказом генерала Косого. Не отступать, не вести переговоров, вернуть дезертиров и дать урок. Конницей командует нойон Бату-Гэрэл, человек, который за деньги сожжёт собственную юрту.
– Урок? – переспросил Тавиш. – Какой?
– Деревню. – Подполковник слегка пожал плечами. – Они сожгут Вирву. Не потому, что нужно. А чтобы показать, что бывает с теми, кто принимает беглецов.
В комнате повисла тишина. Из кухни донёсся глухой стук: Ингрид, не прекращая работать, ставила на огонь всё, что было в доме, огромные котлы воды, и даже сквозь стену можно было различить, как она ругается вполголоса, на старом вёндерийском наречии, перемежая слова, которых Кэндисетт не понимала, с теми, которые понимались без перевода.
– Что у нас есть? – спросил Дерфель. – Рогозин, вы бывший начальник штаба Вереша. Как бы вы поступили на их месте?
– Я бы ударил с трёх сторон. – Рогозин подошёл к карте, взял карандаш. – Вот Брод. Здесь пехота, потому что другого пути нет. Вот северная дорога, по ней орудия на санях, они разнесут церковь… то есть храм, как главное здание. А вот это, – он провёл линию, – озеро Ллин-Ардуэн. Оно замёрзло, лёд крепкий. Тэмириты пройдут по нему сотней и ударят в тыл, пока вы заняты у реки.
– Озеро держит коней?
– Почти везде.
– Почти? – Это сказал Ферц, стоявший у двери.
– Простите, – повернулся к нему Рогозин. – Вы знаете озеро лучше.
– Я на нём родился. – Старый охотник слегка склонил голову. – Есть Ключ. На восточном берегу, у каменистой косы. Там под льдом бьёт родник. Лёд толщиной в ладонь, снизу горячий. Весной в нём тонут коровы. Днём его видно, ночью нет.
В комнате стало очень тихо.
– Вы хотите, – медленно произнёс Дерфель, – провести их через него?
– Хочу. – Ферц пожал плечами. – Больше нечем.
– Это самоубийство.
– Я стар, капитан. – Он слегка улыбнулся. – Мне хочется умереть с пользой.
– Нет, – сказал Кордиус, входивший в этот момент, с карабином, патронташем и туго затянутым ремнём. – Я пойду с вами.
– Не надо, лейтенант. – Ферц покачал головой. – Вы нужны на мосту. А мне хватит пятерых. Из тех, что босиком. Они лёгкие.
Агап Лукин, не оборачиваясь от окна, глухо сказал по-беломорски несколько слов, и пятеро молчаливых, худых, обмороженных людей, сидевших вдоль стены, поднялись, как один. Старший из них, совсем мальчик, лет восемнадцати, с веснушками и сломанным передним зубом, шагнул вперёд.
– Дядя Ферц, – сказал он на странном, ломаном, смешанном языке. – Мы пойдём. Мы лёгкие.
– Хорошие ребята, – сказал Ферц. – Идёмте.
Он у двери остановился. Повернулся, окинул комнату долгим, спокойным взглядом: лица, свечи, карту на столе, чашки, оставленные людьми, ушедшими спать, и в его бесцветных глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на нежность.
– Господин лейтенант, – сказал он тихо. – Земля не стучит. Вы заметили?
– Заметил.
– Она никогда не стучит, когда уже пришли. – Старик слегка кивнул. – Запомните. Пригодится.
Он вышел. Через минуту за окном, в белой кипящей мгле, три раза коротко мигнул фонарь, и всё стихло.
Метель началась в три часа, и с первых же порывов, обрушившихся на крыши Вирвы, как удары огромной мокрой простыни, стало ясно, что самые чёрные расчёты Рогозина оказались оптимистичными. Белая мгла закрутилась над рекой, над мостом, над узкими, забитыми снегом улочками, и ничего не стало видно на десять шагов. Ветер выл в трубах, хлопал ставнями, срывал с крыш солому, и в этом вое, сквозь него, из него, из самой гущи снежной круговерти, откуда-то с севера, донёсся первый тяжёлый удар.
Потом второй. Потом третий.
Орудия.
Кэндисетт, стоявшая у кухонного окна с тазом горячей воды, увидела вспышку, жёлтую, плоскую, расплывчатую в метели, как свет сквозь мокрую простыню, и мгновением позже над деревней, с низким, нарастающим, воющим звуком, пронеслось что-то огромное. Потом земля содрогнулась. Со стены посыпалась штукатурка. С полки, звеня, слетели миски.
– Они бьют по храму, – сказал за её спиной тихий голос.
Она обернулась. Ингрид стояла посреди кухни, огромная, красная, с растрёпанной рыжей косой, с половником в одной руке и тяжёлой чугунной крышкой в другой, и на её лице, обычно круглом и добродушном, не осталось ни капли мягкости.
– Он не горит? – спросила Кэнди.
– Горит. – Ингрид слегка кивнула на окно. – Видишь зарево? Башню разнесли. Старик Брэнн успел вывести стариков и детей в подвал, но сам вернулся. За книгами. За реестрами. Они там, в храме, все, кто родился в Вирве за двести лет. Если сгорят, никто не узнает, что мы вообще были.
– Он погибнет!
– Не погибнет. – Вдова усмехнулась жёстко, одним углом рта. – Он упрямый, как мул. Я его знаю шестьдесят лет. Он обещал, что умрёт не раньше, чем я.
Дверь в кухню распахнулась, ударившись о стену, и в неё, шатаясь, ввалился человек. Огромный, закопчённый, без шапки, с обожжёнными бровями и кровью, стекавшей по виску. Он нёс на руках другого, меньшего, безвольно свисающего, и, увидев Ингрид, прохрипел:
– Хозяйка! Куда?
– На стол! – рявкнула она. – Живо!
Следующий час Кэндисетт запомнила как нескончаемый, оглушающий, красный, раскалённый туман. Раненые шли потоком. Их несли на руках, на плечах, волокли на шинелях, на дверях, на ставнях, снятых с окон, и каждого нужно было положить, осмотреть, перетянуть, зажать, остановить кровь, сказать что-нибудь, и она делала всё это, не думая, не чувствуя, как заведённая, разрывая на ленты простыни, накладывая повязки, подставляя ладони под чьи-то горячие, липкие, выпадающие внутренности. Один солдат, совсем юный, с оторванной по локоть рукой, смотрел на неё остановившимися глазами и повторял тихо, монотонно: «Мама, мама, мама». Другой, пожилой, усатый, с развороченным плечом, ругался так страшно и вдохновенно, что Ингрид, пробегая мимо, одобрительно кивнула. Третий молчал. Просто лежал, глядя в потолок, и только когда она склонилась над ним, шепнул: «Пить».
– Не дам, – сказала она. – В живот попало.
– Пожалуйста.
– Не могу.
– Тогда… скажите… – Он закрыл глаза. – Скажите, что было не страшно.
– Не страшно, – сказала Кэндисетт.
– Спасибо, – прошептал солдат. И не открыл глаз.
Ёрдис возникала рядом то с ведром воды, то с мотком бинтов, то с огромным медным чайником, и каждый раз, пробегая, не поднимала головы, не говорила ни слова. Босая, в чужой шинели, с косой, растрёпавшейся по спине, она двигалась ловко, быстро, молча, как маленькая, упрямая, неумолимая машина. Только раз, на секунду, остановилась возле Кэнди, схватила её за рукав и спросила шёпотом:
– А Алмо хотел бы, чтобы я так?
– Как?
– Помогала.
– Да, – сказала Кэндисетт. – Хотел бы.
Девочка кивнула и убежала за водой.
Он вошёл через заднюю дверь.
Кэнди не услышала, как скрипнул засов. В кухне стоял такой грохот, топот и крик, что звук потонул, как капля в бочке. Она стояла спиной к двери, на коленях у стола, и накладывала жгут на бедро раненому артиллеристу, когда почувствовала на затылке холодное дуновение. Обернулась.
В дверном проёме, на фоне белой метели, стоял человек. Не высокий, но очень широкий, в овчинном тулупе, обвешанном патронташами, в огромной чёрной папахе, надвинутой на брови, с плоским смуглым лицом, раскосыми прищуренными глазами, редкой чёрной бородёнкой и таким спокойным, будничным, равнодушным видом, словно он зашёл купить хлеба. В правой руке он держал кривую саблю, и по лезвию её, медленно, неторопливо, стекала тёмная густая капля.
Тэмирит.
Кэнди не успела вскрикнуть. Он шагнул внутрь, сбил ногой стол с миской, и по полу покатились бинты, и вдруг, одним коротким, почти ленивым движением, взмахнул саблей. Артиллерист, лежавший у её колен, не издав ни звука, только чуть дёрнувшись, выгнул шею, и из горла у него, плеснув на фартук, на пол, на руки Кэндисетт, хлынула алая кровь. Он захрипел. Глаза его, остановившиеся, удивлённо смотрели ей в лицо.
Она не помнила, как достала пистолет.
Просто он вдруг оказался в руке, тёплый, тяжёлый, чужой, и палец сам лёг на спуск. Тэмирит, широко улыбаясь, шагнул ближе, поднимая саблю, и она увидела его зубы: жёлтые, ровные, мелкие. И в этот момент чётко, ясно, спокойно, как будто кто-то негромко сказал ей в самое ухо, вспомнила слова Кордиуса: «Целься в живот».
Она нажала.
Отдача ударила в запястье с такой силой, что пистолет едва не вырвало из руки. Грохот оглушил, комната на мгновение исчезла в белом дыму. А когда дым рассеялся, тэмирит стоял всё так же, на ногах, с поднятой саблей, с недоумённым выражением на плоском лице. Потом медленно, как человек, внезапно устающий, опустил взгляд на свой живот. В овчине, чуть ниже ремня, появилась небольшая тёмная дырка, и из неё, пузырясь, вытекала чёрная жидкость.
– Ай, – сказал он удивлённо по-беломорски.
И упал на колени. Сабля со звоном покатилась по полу. Он поднял на неё глаза, и в них, узких, тёмных, спокойных, она вдруг увидела то, чего не ждала: страх. Простой, детский, человеческий страх, как у мальчишки, который понял, что игра закончилась.
– Мама, – прошептал он. По-тэмиритски, наверное, потому что слово было другим, но она поняла.
– Нет, – сказала она. – Нет, нет…
Он упал лицом в пол. Из-под него, расползаясь по доскам, потекла тёмная, дымящаяся лужа. Кэндисетт стояла над ним, с пистолетом в вытянутой руке, и не могла пошевелиться, не могла вдохнуть, не могла ничего понять, кроме того, что в двух шагах от неё лежит человек, который только что смеялся, и что это сделала она.
Сзади на неё налетели сильные руки.
– Хватит, хватит, девочка. – Ингрид, отбросив половник, схватила её за плечи, повернула к себе, обхватила, прижала к необъятной груди, пахнущей дымом, мукой и потом. – Всё. Всё. Ты молодец. Ты сделала правильно.
– Я его убила.
– Да.
– Я не хотела.
– Знаю. – Вдова гладила её по голове жёсткой, тёплой ладонью. – Никто не хочет. Но ты выжила. А он нет. Вот и всё, что нужно знать.
– Но он… он сказал…
– Что?
– «Мама».
– Они все так говорят, – тихо, спокойно сказала Ингрид. – И наши. И чужие. Это единственное слово, которое помнят в конце.
В дверь, шумно, с грохотом, ворвались двое: Ёрдис и седой, красный, закопчённый, хромающий старик в обгоревшей рясе с огромной, потрёпанной, обмотанной ремнями книгой в руках.
– Мама! – закричала девочка. – Вся конница на озере! Ферц! Ферц их ведёт!
Ферц вёл их так, как водят детей через болото: тихо, терпеливо, не торопясь.
Он шёл впереди, с горящим фонарём в вытянутой руке, и свет этого фонаря, жёлтый, трепещущий, зыбкий, плыл над плотной белой стеной метели, как болотный огонёк. За ним, на расстоянии двадцати шагов, растянувшись цепью по гладкому, чёрному, гулкому льду Ллин-Ардуэна, шла сотня всадников нойона Бату-Гэрэла. Лошади, нервно фыркая, ступали осторожно, с хрустом, и всадники, закутанные в тулупы, с обнажёнными саблями, молча, не переговариваясь, смотрели на маленький, ровный огонёк впереди.
Он знал, что делает.
Старый охотник, шестьдесят лет ходивший по этому озеру, чувствовал лёд ступнями, как слепой чувствует пальцами лицо. Он знал, где он гулкий и где глухой, где тонкий и где толстый, где скользкий и где вязкий. Слева, за каменистой косой, под ровной серой пеленой снега, скрывался Ключ: широкая овальная полынья шириной в сто шагов, затянутая плёнкой льда толщиной в ладонь. Днём там чернела вода. Ночью, в метель, это место ничем не отличалось от остального озера.
– Господин! – крикнул ему вслед кто-то из тэмиритов. – Далеко ещё?
– Близко! – отозвался Ферц, не оборачиваясь. – Видите огни? Там деревня!
Они не видели огней. Они видели только его фонарь. И шли.
Четверо беломорских дезертиров, шедших рядом с Ферцем, давно отстали. Он отправил их в сторону, ещё у входа, велел лечь за косой и ждать. Остался один. Фонарь в руке был лёгкий, медный, с закопчённым стеклом, и в его неровном свете Ферц, уже чувствовавший ногами тонкую, звенящую, живую плёнку под снегом, вдруг вспомнил, как в детстве, мальчишкой, лет десяти, пришёл сюда с отцом ловить подлёдную рыбу, и отец, огромный, бородатый, добрый, показал ему именно это место: «Видишь, сынок? Здесь не ходи. Здесь озеро дышит».
– Дышит, – сказал он вслух.
Подошвы его легли на последний, самый звонкий, самый хрупкий участок. Лёд под ним слегка прогнулся. Ферц остановился, поставил фонарь на снег, медленно, не спеша, выпрямился и повернулся к преследователям.
– Господа, – сказал он негромко. – Я не из ваших.
Первый всадник, ехавший шагах в тридцати, на огромном вороном жеребце, в тяжёлой меховой шапке, удивлённо натянул поводья.
– Что?
– Я здешний. – Ферц улыбнулся. – И, знаете, мы тут всегда говорили: кто идёт за огнём, тот приходит туда, куда огонь хочет.
Он пнул фонарь.
Тот, подпрыгнув, упал на лёд, разбился, и пламя, вырвавшееся из лопнувшего стекла, охватило масляную лужу. В ту же секунду под ногами Ферца, под ногами первых рядов тэмиритской конницы, с ужасающим, оглушительным, протяжным звоном лопнул лёд.
Это не было похоже на обычное провалившееся ледяное поле. Это был взрыв, тяжёлый, глубокий, подводный, когда огромная плита, вся целиком, раскололась на десяток кусков и ушла вниз, увлекая за собой людей, лошадей, оружие. Лошади закричали. Дико, пронзительно, по-человечески. Всадники, взмахнув руками, ныряли в чёрную, дымящуюся, обжигающую воду, и вслед за первым рядом, напирая сзади, не успевая остановиться, в полынью сыпались второй, третий, четвёртый.
Ферц ушёл первым. Он не сопротивлялся. Просто сложил руки на груди, как складывают, ложась спать, и вода, чёрная и тёплая, потому что снизу бил горячий родник, мягко обняла его со всех сторон. Последнее, что он увидел, было небо, огромное, белое, метельное, и на нём, высоко-высоко, маленькое жёлтое пятнышко. Не звезда. Огонёк далёкого окна в Вирве.
Он подумал: «Земля не стучит».
И закрыл глаза.
На мосту было страшнее.
Кордиус не мог потом вспомнить, сколько это длилось. Час. Два. Вечность. Каменный мост, шириной шагов в десять, перекинутый через чёрную, парящую, незамёрзшую в стремнине реку, был забит людьми так плотно, что нельзя было упасть. Они лезли друг на друга, падали, поднимались, кричали, стреляли в упор, били прикладами, ножами, кулаками, зубами, и всё это тонуло в слепящей белой мгле, в свисте пуль, в грохоте орудий, в пороховой вони, смешанной с запахом мокрой шерсти и крови. Метель била в глаза. Снег залеплял лица. Невозможно было отличить своих от чужих, и только по форме выстрелов, по звуку голосов, по гортанным выкрикам на двух языках можно было угадать, кто перед тобой.
Тавиш стрелял, как на плацу. Ровно, спокойно, не торопясь. Прицеливался, нажимал, перезаряжал, снова прицеливался. Трубка в зубах давно погасла, но он, кажется, этого не замечал. Рядом, на коленях за перевёрнутой телегой, Агап Лукин, босой, с окровавленной бородой, вскидывал карабин, и каждый раз, нажимая на спуск, шептал что-то по-беломорски, не то молитву, не то проклятие. Позади них, за второй баррикадой, сложенной из бочек и ящиков, дезертиры, те, что получили оружие из запасов Дерфеля, стреляли вслепую, но стреляли.
– Лейтенант! – закричал Тавиш. – Слева!
Кордиус обернулся. Из белой стены, с обнажённой саблей, на коне, который не знал страха, вылетел молодой человек в тёмно-зелёном мундире, с развевающимся шарфом и таким ясным, красивым, мальчишески-жестоким лицом, что Кордиус, несмотря на всё, узнал его мгновенно.
– Предатели! – закричал Сильвестр Дроздов, привставая в стременах. – Всех! Всех до единого!
Он врезался в баррикаду, как таран. Конь, вздыбившись, ударил копытами по ящикам, ящики разлетелись, двое дезертиров упали, и Дроздов, перегнувшись, рубанул наотмашь. Клинок вошёл в плечо Агапа Лукина с глухим, хрустящим звуком. Тот вскрикнул. Покачнулся. Но не упал, а, вцепившись в уздечку, повис на ней всем весом, и конь, захрапев, шарахнулся в сторону.
– Не стрелять! – закричал кто-то. – Свои!
Кордиус выстрелил. Промазал. Передёрнул затвор. Выстрелил снова. Пуля ударила в луку седла. Дроздов, оскалившись, развернул коня и, взмахнув саблей над головой, нацелил её прямо на лейтенанта.
– Транпальсская падаль!
Он не успел ударить.
Из-за перевёрнутой телеги, не торопясь, вышел человек в тёмном пальто. Невысокий, плотный, с русой бородкой и усталым лицом. Он держал в обеих руках тяжёлый армейский карабин, и вид у него был такой спокойный, деловитый, будничный, словно он собирался не стрелять, а чинить забор. Дроздов, увидев его, замер.
– Анатолий Фёдорович? – произнёс он вдруг по-беломорски, растерянно, как мальчик, встретивший учителя. – Вы… что вы…
– Здравствуйте, Сильвестр, – сказал Рогозин.
– Вы с ними?
– Да.
– Но… почему?
– Потому что вы, Сильвестр, – ровно ответил подполковник, – расстреляли безоружных людей. А я, как оказалось, не могу этого терпеть.
– Это приказ!
– Знаю. – Рогозин слегка кивнул. – Я тоже когда-то исполнял приказы.
Он нажал на спуск.
Выстрел грянул близко, тупо, звонко. Дроздов дёрнулся в седле, как от удара кнута, и посмотрел вниз, на грудь, на аккуратную, маленькую, чёрную дырку в зелёном сукне. Потом поднял глаза на Рогозина. На его красивом, мальчишеском лице не было ни ненависти, ни боли, а только огромное, детское, искреннее удивление.
– Это неправильно, – сказал он.
И сполз с седла, мягко, как мешок, под копыта своего коня. Конь, всхрапнув, поднялся на дыбы и, не оглядываясь, рванул прочь, по мосту, назад, в метель.
Наступила странная, нелепая, страшная пауза. На мосту, на несколько секунд, как будто по команде, прекратилась стрельба. Беломорцы, наступавшие цепью, остановились. Они стояли, неподвижные, одинаковые, в мокрых серых шинелях, с винтовками наперевес, и смотрели на мёртвого офицера, лежавшего в снегу лицом вверх, с остановившимися светлыми глазами.
– Братцы! – вдруг закричал Агап Лукин, поднимаясь на колени, зажимая рукой плечо, из-под пальцев которого стекала кровь. – Братцы, не стреляйте! Мы свои! Мы домой хотим!
– Домой! – подхватил кто-то из дезертиров.
– Мы не предатели! Мы просто хотим жить!
Они кричали на два языка, перебивая друг друга, срываясь, захлёбываясь, и в этих криках, хриплых, ломающихся, отчаянных, не было ни политики, ни вражды. Только голод, холод и усталость. Беломорские солдаты, стоявшие цепью, переглядывались. Один опустил винтовку. Другой отвёл глаза. Третий, пожилой, усатый, с лицом измождённого крестьянина, вдруг, неожиданно, сорвал с головы шапку, бросил в снег и сел прямо на мосту, как человек, у которого кончились силы.
– Не буду, – сказал он глухо.
– Что? – не понял кто-то рядом.
– Не буду. Хватит.
– Это измена!
– Да хоть что.
Цепь дрогнула. Медленно, неловко, как стадо, в котором внезапно потеряли вожака, солдаты начали отступать. Сначала по одному, потом по двое, по трое, потом толпой, растворяясь в белой мгле. Орудия на северной дороге ударили в последний раз, наугад, и умолкли.
И вот тогда, на самом краю слуха, откуда-то с холма за деревней, донёсся долгий, протяжный, скрипучий, ломающийся звук. Кордиус обернулся.
В бледном, мутном, предрассветном сумраке, над крышами, над дымом, над тёмной ледяной рекой, медленно, величественно, как мачта тонущего корабля, наклонялась огромная старая ольха. Её голые чёрные ветви, увешанные тысячами лент, вспыхнули разом, как огромные факелы: снаряд, пущенный последним залпом, ударил в ствол у самого основания, и огонь, пробежав по сухим тряпицам, взметнулся к небу. Ленты горели белыми, серыми, чёрными искрами, срывались с веток, плыли по ветру, как пепельные бабочки, и над Вирвой, над озером, над мёртвым мостом вставал медленный, торжественный, нечеловеческий огненный снег.
– Алмо, – тихо сказал Кордиус.
– Что? – не понял Тавиш.
– Его лента. Она там.
– Знаю. – Сержант вынул изо рта погасшую трубку, сунул в карман. – Она не пропадёт. Она теперь везде.
Дерево рухнуло. Не с грохотом, а с тяжёлым, мягким, вздыхающим шорохом, и посреди кладбища, на холме, осталась только огромная груда золы, из которой, как огненные нити, вилась к небу тонкая красная струйка дыма.
К рассвету всё стихло.
Метель ушла так же внезапно, как пришла, и над Вирвой, над рекой, над белыми, чистыми, невинными полями встало низкое, красноватое, бессильное солнце. Деревня, обугленная, изрытая, дымящаяся, лежала в мёртвой тишине, и по улицам, между развалинами, ходили люди с носилками. Считали.
Тридцать один солдат Дерфеля. Девятнадцать вирвийцев, из них четверо детей. Четырнадцать беломорских дезертиров. Девяносто шесть беломорцев и тэмиритов, не считая тех, кого унесла река. Капитан Дерфель, раненный в бедро, сидел на крыльце «Рыжей Выдры», грыз карандаш и, не отрываясь, смотрел на огромное чёрное пятно, на месте которого вчера стоял храм Двуединого. Старика Брэнна Олвина вынесли из пожара на руках: он лежал на нём, обнимая книги, ничком, с обожжённой спиной, и когда Исунга Мбаре, примчавшаяся из Гиорде на санях в шесть утра, перевернула его, оказалось, что он жив.
– Хранитель, – сказала она тихо. – Вы меня слышите?
– Двести… сорок… лет… – прошептал он. – Сохранил…
– Всё сохранили.
– Хорошо… – Он слабо улыбнулся. – Теперь можно… поспать…
Ферца нашли к полудню.
Не в озере, а на берегу, у самого края льда, на мелководье, куда его вынесло течением родника. Он лежал на спине, с широко раскрытыми, спокойными, бесцветными глазами и таким умиротворённым, почти счастливым лицом, что у Кордиуса, увидевшего его, перехватило горло. Руки были сложены на груди. В бороде, в бровях, на ресницах уже намёрзли тонкие прозрачные иголочки. А на лице, у самого рта, замерла еле заметная, лёгкая, как тень, улыбка.
– Он ушёл не сразу, – сказал мальчик с веснушками и сломанным зубом, один из тех, кого Ферц отослал в начале. Он стоял рядом, держа в руках шапку, и дрожал. – Мы лежали за косой. Видели. Он стоял в воде по пояс, держался за обломок льдины и… кажется, пел.
– Что?
– Не знаю. Что-то тихое. Как… как колыбельную.
Кордиус молчал. Он стоял у тела, не двигаясь, не говоря ни слова, и в его светлых, усталых, больших глазах отражалось бледное небо.
– Он был лучшим проводником в графстве, – произнёс наконец Тавиш. – Я с ним тридцать лет воевал. Он ни разу не ошибся.
– Он и сейчас не ошибся.
– Нет. – Сержант слегка покачал головой. – Это да.
Кэндисетт нашли в кухне.
Она сидела на полу, прямо на кровавых досках, поджав ноги, прислонившись спиной к стене, и смотрела на свои руки. Они были красные до локтей, засохшие, чужие, и пальцы, слипшиеся от крови, не слушались, когда она пыталась их сжать. На коленях лежал маленький ореховый пистолет с пустым барабаном.
Кордиус опустился рядом, молча, и осторожно, как берут раненого зверька, взял её за запястье.
– Всё кончилось, – сказал он.
– Нет.
– Кончилось.
– Я его убила.
– Знаю.
– Он сказал «мама».
– Знаю. – Он прижал её к себе, неловко, тяжело, как человек, который сам не знает, на что он годится. – Кэнди, послушай. То, что ты сделала, это не…
– Не говори.
– Но…
– Просто не говори. – Она, не глядя, нащупала его руку. – Просто сиди.
Он сидел. Долго. В тишине, нарушаемой только далёким, глухим, мерным стуком топора, которым кто-то в соседнем дворе рубил доски для гробов, и тихим шорохом метлы: Ёрдис, босая, в залитой кровью шинели, молча, упорно, ровно, подметала пол.
– Ты не одна, – сказал он наконец.
– Знаю.
– Мы все…
– Знаю, Кордиус. – Она слегка повернула голову, и на её измазанном, бледном лице мелькнуло что-то странное, горькое, взрослое. – Я просто думаю. О том, что до этой ночи я считала: кого-то убить значит стать другой. А теперь понимаю: нет. Остаёшься той же. Только знаешь про себя больше.
Он не ответил. Только крепче обнял её, так, что стало слышно, как стучит его сердце, ровно, глубоко, спокойно.
В дверь, постучав костяшками, просунулась голова капитана Дерфеля. Бледная, небритая, с запавшими глазами.
– Лейтенант, – сказал он тихо. – Простите. Вам… срочное.
– Что?
– Телеграфист из Нижнего Орвальта. Две вещи. Первая из Эйлинга. – Дерфель замялся. – Грандмейстер умер. Двадцать восьмого. Совет Князей назначил выборы на первое число месяца Первой Капели.
– А вторая?
– Из Красноземска. Через Березань. Курьер взят на границе. – Капитан сглотнул. – Письмо генерала Косого к Дроздову. Датировано вчерашним числом. Он писал: «Начинайте раньше срока. Не ждите весны. Упредите Конкордат до избрания нового Грандмейстера».
В кухне стало очень тихо.
– Раньше срока, – повторил Кордиус.
– Да.
– Когда?
– Не указано. – Дерфель слегка поморщился. – Но, лейтенант, если они посылают поручиков с батареями в январе, то весна, кажется, уже наступила.
[1] Каэр-Малдун – руины древней крепости на холме над Вирвой. Уточнение: название вёндерийское, «крепость на круглом холме»; беломорцы использовали её как наблюдательный пункт.
[2] Озеро Ллин-Ардуэн – озеро к востоку от Вирвы. Уточнение: «озеро высоких берегов»; под восточной косой бьёт тёплый родник, из-за которого лёд там всегда тонок; вёндерийцы называют это место «Дыханием».
[3] Ферц (смерть) – проводник отряда Дерфеля. Уточнение: шестьдесят лет; увёл сотню тэмиритской конницы на тонкий лёд и ушёл под воду вместе с ними; последние слова: «Земля не стучит, когда уже пришли».
[4] Нойон Бату-Гэрэл – командир тэмиритской наёмной сотни. Уточнение: сорок лет; по слухам, «сожжёт собственную юрту за хорошие деньги»; погиб в озере.
[5] Тэмириты – наёмники урианских ханов. Уточнение: служат всем, кто платит; в беломорской армии выполняют роль лёгкой конницы.
[6] Поручик Сильвестр Дроздов (смерть) – командир карательного отряда. Уточнение: двадцать пять лет; застрелен Рогозиным на каменном мосту; последние слова: «Это неправильно».
[7] Выстрел Рогозина – решающий момент боя. Уточнение: бывший начальник штаба Вереша застрелил поручика в упор; после этого беломорская пехота прекратила наступление; часть солдат бросила оружие.
[8] Первое убийство Кэндисетт – смерть тэмирита на кухне таверны. Уточнение: выстрел из ореховой рукояти пистолета Кордиуса попал в живот; погибший произнёс слово на тэмиритском, означающее «мама».
[9] Храм Двуединого в Вирве (разрушение) – попадание снарядов. Уточнение: колокольня разрушена, внутреннее убранство выгорело; хранитель Брэнн Олвин спас приходские реестры (двести сорок лет рождений и смертей).
[10] Гибель вирвийской ольхи – последний залп беломорской батареи. Уточнение: снаряд ударил в основание ствола; сгорели несколько тысяч траурных лент, в том числе лента Алмо.
[11] Потери – итоги боя. Уточнение: тридцать один солдат Дерфеля, девятнадцать жителей (четверо детей), четырнадцать дезертиров; у нападавших девяносто шесть убитых, не считая утонувших.
[12] Письмо Косого к Дроздову – перехваченное на границе. Уточнение: «Начинайте раньше срока. Не ждите весны. Упредите Конкордат до избрания нового Грандмейстера»; датировано 2 Белых Вьюг.
[13] Выборы Грандмейстера – назначены на 1 Первой Капели. Уточнение: Совет Князей Конкордата; кандидаты: Райнер фон Эльбинг и Готфрид фон Хоэнфельс.
[14] Березань – беломорский город у границы. Уточнение: штаб Третьего стрелкового корпуса; население около сорока тысяч.
Глава 72
Двенадцать протоколов и один попугай
Гиорде. Подвал седьмого участка. Ночь на четвёртое число месяца Белых Вьюг, 672 год.
Составлено инспектором Теодорой Эшкрофт, Эйлингская полиция, Отдел сложных дел. Протоколы вёл сержант Овуру Ньямба. Пометки на полях сделаны рукой инспектора.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА
Допрашиваются двенадцать человек. Ни один не является подозреваемым в убийстве Гидельбоуза Кроуна. Все присутствовали на вечере 27 Золотой Нивы или находились в связи с событиями вокруг него. Цель: установить, кто сообщил покойному о приходе убийцы, и почему он не принял мер.
Вопрос у всех один. Ответы разные. Я не требую согласия между ними. Меня интересуют места, где они расходятся.
Допросы идут без перерыва, с девяти вечера до рассвета. Комната: подвал, четыре на шесть шагов, стол, два стула, керосиновая лампа. Я сижу к стене. Свидетель к двери. Так им спокойнее: можно уйти.
В углу, на третьем стуле, молча, не вмешиваясь, присутствует мисс Кэндисетт Винор. Она просила. Я разрешила.
ДОПРОС ПЕРВЫЙ. Люсиль Бренар, гардеробщица Гиордского оперного театра, 52 года.
Эшкрофт: Вы были в гардеробе в вечер двадцать седьмого?
Бренар: С шести часов, господин инспектор. Как всегда. Принимаю пальто, выдаю номерки. Пальто лорд-мэра, пальто господина Гидельбоуза, его матушки, плед. Всё как всегда.
Эшкрофт: Вы видели господина Гидельбоуза?
Бренар: Конечно. Он пришёл в семь пятнадцать. Один. То есть с дворецким, но я не считаю дворецких. Он был в чёрном пальто. С серебряной пряжкой.
Эшкрофт: Не в сером?
Бренар: В сером? Нет, не в сером. В чёрном. Я хорошо помню, потому что у него сзади на воротнике торчала нитка. Я хотела отщипнуть, но постеснялась.
Эшкрофт: Нитка какого цвета?
Бренар: Белая.
Эшкрофт: Ньямба, запишите: «Пальто чёрное, нитка белая».
Бренар: А почему вы спрашиваете?
Эшкрофт: Потому что тринадцать свидетелей показали, что пальто было серое.
Бренар: Они ошибаются. Серое было у дворецкого.
Пометка на полях: У дворецкого пальто было чёрное. Это подтверждено вдовой Фейна. Свидетельница не лжёт. Она помнит то, что видела. Вопрос: что видели остальные тринадцать?
ДОПРОС ВТОРОЙ. Тадеуш Моравец, билетёр, 61 год.
Эшкрофт: Вы стояли у входа в партер?
Моравец: Всю жизнь. Тридцать лет стою на одном месте. Знаете, что я заметил? Люди не смотрят на билетёров. Они смотрят сквозь нас, как через стекло. Я могу простоять пять часов, и никто не вспомнит моего лица.
Эшкрофт: Это помогает вам наблюдать?
Моравец: Очень. Я видел всё. Например, место двенадцать. Во втором ряду. Оно пустовало.
Эшкрофт: Кто купил на него билет?
Моравец: Не знаю. Но кто-то пришёл. В последнюю минуту. Вошёл, посмотрел на билет, постоял и ушёл.
Эшкрофт: Какой он был?
Моравец: Высокий.
Эшкрофт: Худой?
Моравец: Да. Или нет. Не помню. Знаете, он был, как бы сказать, не то чтобы высокий. Скорее, он занимал много места. Но это не значит, что он был крупный.
Эшкрофт: Это значит что?
Моравец: Что он не помещался. Не в проходе. В этом вечере.
Пометка на полях: Он говорит так, как говорят люди, видевшие то, чего видеть не могли. Билет двенадцатого места принадлежал серому человеку, умершему на пристани за двадцать шесть дней до спектакля. Мёртвый не мог прийти. А кто-то пришёл. Либо второй билет, либо второй человек, либо Моравец видит двенадцатое место не там, где оно стоит.
ДОПРОС ТРЕТИЙ. Атэллио Берзани, директор Гиордского оперного театра, 47 лет, горзибец по рождению.
Берзани (вскакивая): Синьора инспектор! Позвольте мне сразу заявить: театр не имеет никакого отношения! Никакого! Мы, художники, люди тонкие, чувствительные, мы не убиваем!
Эшкрофт: Сядьте, господин Берзани.
Берзани (садясь): Конечно. Простите. Нервы. Вы знаете, в тот вечер у меня была премьера. Или не премьера, но почти. Я сидел в директорской ложе, пил воду, я не пью вина перед спектаклем, и вдруг, в самом конце, этот выстрел. Я подумал: «Хлопушка перестаралась».
Эшкрофт: Хлопушка стреляет всегда одинаково?
Берзани: Всегда! Пятнадцать лет! Двадцать пять грамм пороха, не больше, не меньше. Это моё изобретение. Я горжусь. Публика не любит неожиданностей. Она любит повторение.
Эшкрофт: В тот вечер хлопушку заряжал кто-то другой?
Берзани (после паузы): Нет. Всегда Леопольд. Пиротехник. Но… синьора, я, кажется, вспоминаю, что в тот вечер хлопушка прозвучала на секунду раньше обычного.
Эшкрофт: На сколько?
Берзани: На такт. Один такт. Я это заметил, потому что дирижёр, старый Гюнтер, всегда ждёт, пока барабан отыграет, а потом взмахивает палочкой, и тогда хлопушка. А в тот вечер барабан не доиграл. Как будто… как будто кто-то нажал рано.
Эшкрофт: Или как будто кто-то знал, что нужно успеть.
Берзани: Вы хотите сказать…
Эшкрофт: Я хочу сказать, что мы допрашиваем Леопольда следующим.
Пометка на полях: Один такт. Это не случайность. Хлопушка была сыграна раньше, чтобы выстрел убийцы совпал с шумом. Кто нажал рано? Либо пиротехник, либо тот, кто стоял рядом с ним.
ДОПРОС ЧЕТВЁРТЫЙ. Леопольд Мюльнер, пиротехник театра, 44 года.
Эшкрофт: Вы заряжали хлопушку?
Мюльнер: Как всегда. Двадцать пять граммов.
Эшкрофт: Вы нажали раньше?
Мюльнер: Я? Нет.
Эшкрофт: Господин Берзани утверждает, что раньше.
Мюльнер: Значит, я нажал раньше.
Эшкрофт: Это не ответ.
Мюльнер: Я не помню. Я вообще плохо помню тот вечер. Знаете, как бывает? Просыпаешься утром и понимаешь, что накануне пил, а что пил, не помнишь.
Эшкрофт: Вы пили?
Мюльнер: Нет. Я не пью. Но кто-то угостил меня чаем.
Эшкрофт: Кто?
Мюльнер: Высокий господин. В тёмном плаще. Очень вежливый. Перед вторым актом подошёл ко мне за кулисами и сказал: «Господин Мюльнер, вы не могли бы нажимать чуть пораньше, на такт? Это для эффекта. Господин директор просил».
Эшкрофт: Вы поверили?
Мюльнер: Почему нет? Директор часто просит. А он дал мне пятьдесят грюго. За беспокойство.
Эшкрофт: Опишите его.
Мюльнер: Не могу. Я не смотрел на лицо. Я смотрел на деньги.
Пометка на полях: Он не мог смотреть на лицо. Лицо у «скрипача» ничем не примечательное. Это не просьба убийцы. Это его мастерство: быть человеком, которого не запоминают. Но откуда он знал порядок спектакля и имя пиротехника? Кто-то ему подсказал.
ДОПРОС ПЯТЫЙ. Альберт Крейцер, вторая скрипка, 39 лет.
Эшкрофт: Вы нашлись.
Крейцер: Я никуда не терялся, господин инспектор. Я спал.
Эшкрофт: Три дня.
Крейцер: Мне сказали, это от переутомления. А я думаю, что от чая.
Эшкрофт: Вы помните человека, который вас заменил?
Крейцер: Помню. Господин Ванден. Из Зальцбаха. Очень приятный. Он сказал, что от Мартелло. Мартелло, знаете, мой учитель. Он умер семь лет назад.
Эшкрофт: Вы не удивились?
Крейцер: Удивился. Но подумал: «Какая трогательная ложь».
Эшкрофт: Он вам понравился?
Крейцер (после долгой паузы): Знаете, он играл как человек, который потерял что-то очень хорошее. Не как профессионал. Как тот, кто знает, что музыка всё, что ему осталось.
Эшкрофт: Это грустно.
Крейцер: Это правда. Я бы хотел услышать, как он играет Альрейха. Целиком. Но, боюсь, он уже не вернётся.
Пометка на полях: Все, кто с ним встречался, начинают его жалеть. Это его оружие. Не пистолет, а обаяние тишины. Следует помнить, чтобы не поддаться.
ДОПРОС ШЕСТОЙ. Ибон Этчаурен, торговец серебром, 54 года, ярвиец.
Эшкрофт: Вы снова.
Этчаурен: Госпожа инспектор, поймите меня правильно: я не убийца! Я дал на чай человеку со скрипкой! Это ничего не значит!
Эшкрофт: Это значит, что на пятом допросе все утверждают, что он им понравился.
Этчаурен: Мне он не понравился! Мне он показался странным. Знаете, в Ярве у нас есть такая поговорка: «Тот, кто молчит слишком хорошо, либо слеп, либо виновен». Он молчал слишком хорошо.
Эшкрофт: Вы кому-нибудь рассказывали о нём?
Этчаурен: Никому!.. То есть… Одному человеку. В гостинице. Господину Гидельбоузу Кроуну.
Тишина.
Эшкрофт: Когда?
Этчаурен: Двадцать шестого. За день до. Он пригласил меня на ужин. Не в театре, а у себя, в Корвенгарте. Сказал, что хочет поговорить о серебре. А потом, за десертом, спросил, не встречал ли я в последнее время людей из Беломорья. Я сказал: «На вокзале в Сирине видел скрипача. Высокий, сухой, светлоглазый. Дал ему монету». Он очень внимательно слушал. Потом сказал: «Спасибо. Это именно то, что я хотел знать».
Эшкрофт: Он не удивился?
Этчаурен: Он… улыбнулся. Как человек, который получил заказанный подарок.
Пометка на полях: Первая нить. За день до убийства Гидельбоуз пригласил Этчаурена с одной целью: услышать описание. Он ждал подтверждения. Значит, он уже знал, что скрипач едет. Вопрос: откуда?
ДОПРОС СЕДЬМОЙ. Пантелеймон ибн Харит, посредник Республик, 58 лет.
Эшкрофт: Благодарю, что пришли, господин ибн Харит.
Ибн Харит: Я всегда прихожу, госпожа инспектор. Это моя профессия: приходить туда, где нужен свидетель, и уходить, прежде чем меня заметят.
Эшкрофт: Вы организовали приглашение мисс Винор в Метреатор.
Ибн Харит: Двору Аэтры. Я посредник. Я только передал.
Эшкрофт: Но первым с этой идеей к вам пришёл Гидельбоуз Кроун.
Ибн Харит (не меняясь в лице): Это правда.
Эшкрофт: Зачем?
Ибн Харит: Он хотел отправить мисс Винор и госпожу Дэнёу в безопасное место. Я не знал, что опасность заключалась в его собственной смерти. Но, вспоминая, думаю, что догадывался.
Эшкрофт: Он сказал вам что-нибудь?
Ибн Харит: Одну фразу. Я записал, потому что у нас, намхадийцев, принято записывать слова клиентов. «Господин ибн Харит, песок помнит дольше камня. Но иногда нужно вовремя убрать камень, чтобы песок не засыпал детей».
Эшкрофт: Вы поняли?
Ибн Харит: Нет. Я записал.
Пометка на полях: Вторая нить. Гидельбоуз не просто знал. Он действовал. Он убирал людей из города заранее. Следовательно, он планировал не только свою смерть, но и то, что будет после.
ДОПРОС ВОСЬМОЙ. Господин Пелль, торговец вчерашним днём, возраст неизвестен.
Эшкрофт: Господин Пелль, вас допрашивать трудно, потому что вы не отвечаете на вопросы о завтра.
Пелль: Я не продаю завтра, госпожа инспектор. Это не моё.
Эшкрофт: Вы продаёте вчера.
Пелль: Именно. Спрашивайте, что у вас вчера случилось.
Эшкрофт: Двадцать шестого числа месяца Золотой Нивы. Ночью. Кто был в квартире инспектора Крейна?
Пелль: Трое. Один живой. Двое… ну, как бы выразиться… в процессе.
Эшкрофт: Сержант Ньямба, записывайте. Продолжайте.
Пелль: Первый вошёл в одиннадцать. Высокий, широкий в плечах, с седой бородкой. С ним ещё пятеро. Они привели инспектора из участка, как гостя. Он шёл охотно. Не знал, что это в последний раз. В ванной они его… убедили. Не буду описывать. Это неэстетично. К двум часам ночи ушли.
Эшкрофт: А потом?
Пелль: В три пришёл старик. В чёрном пальто. С тростью. Он знал, куда идти. Открыл ключом. Постоял в передней, прислушался, вошёл в спальню. Достал из шкафа свёрток, завёрнутый в одеяло. Отнёс на подоконник в гостиной. Потом пошёл на камин, снял серебряную табакерку, сунул в карман, не открывая. Постоял в ванной минуту. Перекрестил… то есть, простите, привычка… поклонился покойнику. Вышел. Тихо.
Эшкрофт: Это был Мортимер Фейн?
Пелль: Я не называю имён, госпожа инспектор. Я называю поступки.
Эшкрофт: А карабин?
Пелль: Его он оставил. На подоконнике. Для следующего гостя.
Эшкрофт: Для убийцы Гидельбоуза.
Пелль: Для человека, которому нужен был именно этот карабин. Слышите разницу?
Пометка на полях: Он видит. Откуда, я не спрашиваю. Фейн оставил оружие нарочно. Значит, Кроун знал не только день, но и способ. Он сам выбрал орудие. Номер четыре тысячи четыреста семнадцать, из седьмого участка. Почему именно оно? Потому что то же ружьё убило Эндрика Лидо. Он хотел, чтобы следствие нашло связь между старым преступлением и новым.
ДОПРОС ДЕВЯТЫЙ. Фелтон Крауч, управляющий Эйлингским залоговым банком, 56 лет.
Эшкрофт: Мистер Крауч, вас привезли из Эйлинга под охраной. Вы знаете почему?
Крауч: Знаю. И готов дать показания. Всё, что угодно. Только скажите, что не расстреляют.
Эшкрофт: Вас не расстреляют. Вас осудят.
Крауч: Это лучше.
Эшкрофт: Вы служили информатором Гидельбоуза Кроуна.
Крауч: Девять лет. За это я получал по сто пятьдесят грюго в месяц. И ещё мне разрешали брать комиссию с «особых заказов».
Эшкрофт: Вы передавали сообщения Красноземску?
Крауч (бледнея): Откуда…
Эшкрофт: Отвечайте.
Крауч: Да. В июле. Господин Кроун передал мне запечатанный конверт, адресованный в Красноземск, на имя «П. Л.». Сказал: «Фелтон, отправь через ваш депозитный канал. Особый. Через Каллиополь». Я отправил.
Эшкрофт: Вы читали?
Крауч: Я никогда не читаю чужих писем.
Эшкрофт: Мистер Крауч.
Крауч: Я прочёл. Вскрыл над паром и запечатал снова.
Эшкрофт: Что там было?
Крауч (после долгой паузы): Три предложения. «Вы хотите убрать меня. Сделайте это сами. Двадцать седьмого, на вечере в театре. Взамен моя семья остаётся нетронутой, а мой сын получает всё».
В подвале стало очень тихо. Лампа, мигнув, выровняла пламя. Мисс Винор, сидевшая в углу, не пошевелилась, но Эшкрофт, поймав боковым зрением её лицо, увидела, как оно изменилось.
Эшкрофт: Ответ пришёл?
Крауч: Через восемь дней. Через Каллиополь. В том же конверте. Я снова вскрыл. Там была одна строчка: «Принято. Музыкант придёт со скрипкой».
Эшкрофт: Вы передали ответ?
Крауч: Лично. В руки. В Корвенгарте, ночью.
Эшкрофт: Он что-нибудь сказал?
Крауч: Он прочитал, улыбнулся и сказал: «Спасибо, Фелтон. Это именно то, чего я ждал. Теперь вы свободны». А потом добавил: «Отправляйтесь в Эйлинг и ничего не делайте. До конца».
Эшкрофт: Вы выполнили?
Крауч: Я жив, госпожа инспектор. Значит, да.
Пометка на полях: ВОТ ОН. Это не «кто сообщил». Это «кто начал». Гидельбоуз Кроун сам написал в Красноземск и предложил собственную смерть на выгодных условиях. Он заказал свою казнь. Мы думали, что искали предателя. Мы искали автора.
ДОПРОС ДЕСЯТЫЙ. Лукреция Кроун, 78 лет.
Лукреция: Милая, я пришла не для допроса. Я пришла посмотреть вам в лицо.
Эшкрофт: Я готова.
Лукреция: Вы расстроены.
Эшкрофт: Я стыжусь. Я два месяца искала врага, а он оказался…
Лукреция: Моим сыном.
Эшкрофт: Да.
Лукреция: Он не был врагом. Он был стратегом. – (молчание) – Знаете, что он сказал мне за обедом, за три недели до смерти? «Мама, я нашёл способ отдать долг». Я спросила: «Какой?» Он сказал: «Заплатить сразу».
Эшкрофт: Вы знали?
Лукреция: Я догадывалась. Не детали. Я мать. Мать всегда догадывается и не хочет знать.
Эшкрофт: Он вам сказал, зачем?
Лукреция: Нет. Но я думаю, что понимаю. Его тяготили две вещи. Первая: то, что он сделал. Всю жизнь. Вторая: то, что он собирался сделать. Он узнал про «Яблоневый сад». Не от Вереша. От Крауча. И понял, что стал не просто торговцем. Стал заводчиком войны. А потом посмотрел на Донни. И решил, что единственный способ сломать механизм, это сломать его изнутри.
Эшкрофт: Умерев.
Лукреция: Да. Чтобы Донни, оставшись наследником, отказался от имущества. Чтобы оно перешло палате. Чтобы Красноземск потерял деньги. – Старуха слегка усмехнулась. – Он знал, что Донни откажется. Он знал, что Синистер попытается помешать. Он знал, что Мортимер заслонит мальчика. Он всё знал, инспектор. Кроме одного.
Эшкрофт: Чего?
Лукреция: Что мне будет без него так тихо.
Пометка на полях: У неё сухие глаза. Но руки, лежащие на вязании, не двигаются. Она не вяжет. Это впервые.
ДОПРОС ОДИННАДЦАТЫЙ. Донварт Кроун, 32 года.
Эшкрофт: Мистер Кроун, я должна задать вам вопрос, который вам не понравится.
Донварт: Я готов.
Эшкрофт: Вы знали?
Донварт: Нет. – (пауза) – Да. – (пауза) – Не знаю.
Эшкрофт: Можно точнее?
Донварт: Я подслушал отца и полковника Вереша в июле. Они говорили о том, что отец устроил приглашение Метреатора для мисс Винор и госпожи Дэнёу. Я решил, что он хочет их убрать. А потом, в театре, увидел, как он смотрит на оркестр. И подумал: «Он что-то знает». Я хотел встать. Крикнуть. Что угодно. Но он, не оборачиваясь, положил руку мне на колено. Сжал. И я остался сидеть.
Эшкрофт: Это было до выстрела?
Донварт: За минуту. Он сжал так, как сжимал в детстве, когда не хотел, чтобы я говорил. И шепнул: «Донни. Ни слова». Это была не просьба. Это было… прощание.
Эшкрофт: Вы остались сидеть.
Донварт: Я стыжусь этого каждый день.
Эшкрофт: Не нужно.
Донварт: Нужно. Потому что тогда он умер. Потому что я его не остановил. – (молчание) – Но потом я вспомнил, что в тот день он сказал мне ещё одну фразу. Не вслух. Я слышал её раньше, давно, в детстве, когда он учил меня плавать. Он держал меня за живот, а я боялся отпустить борт. И он сказал: «Донни, иногда нужно отпустить, чтобы поплыть».
Эшкрофт: Вы поплыли.
Донварт: Теперь да.
Пометка на полях: Он не лжёт. Но он ещё не знает, чем стал. Через год поймёт.
ДОПРОС ДВЕНАДЦАТЫЙ. Кэндисетт Винор, 19 лет.
Эшкрофт: Вы присутствовали на всех допросах. Теперь ваша очередь.
Винор: Я готова.
Эшкрофт: Он поднял палец. Вы видели. Что вы думаете?
Винор: Что он смотрел на меня.
Эшкрофт: Объясните.
Винор: В последнюю минуту, до выстрела, он посмотрел вниз. Не на оркестр. На партер. Во второй ряд. На меня. На секунду. Я тогда не поняла. Подумала, он смотрит на пустое двенадцатое место. Но теперь понимаю.
Эшкрофт: Что?
Винор: Он проверял, что я жива. Что я сижу. Что я не пошла с ним. – (пауза) – Он знал, что я смотрю. И хотел, чтобы я запомнила.
Эшкрофт: Что?
Винор: Что он не боялся.
Эшкрофт: А слова? «Не он. Не тот, кого вы думаете»?
Винор: Теперь я думаю, что он говорил о себе. – (молчание) – «Не он». То есть, не Вереш. Не Синистер. Не убийца. «Не тот, кого вы думаете», то есть не тот, кого вы считаете злодеем. Он сам выбрал, как умереть. Он хотел, чтобы я не ненавидела никого.
Эшкрофт: А вы?
Винор: Я не знаю. Я всё ещё ненавижу его немного. За то, что он убил моего отца. – (пауза) – Но, кажется, перестаю.
Пометка на полях: Она единственная из двенадцати, кто не оправдывается. Это либо глупость, либо взрослость. Склоняюсь ко второму.
ПРОТОКОЛ ТРИНАДЦАТЫЙ. Герцог, серый попугай, возраст около 12 лет.
Допрос проведён на рассвете. Присутствовали: инспектор Эшкрофт, сержант Ньямба, мисс Винор, госпожа Лукреция Кроун (в качестве владелицы).
Эшкрофт: Герцог. Скажи что-нибудь.
Герцог (молчит).
Лукреция: Он не любит, когда приказывают. Скажите: пожалуйста.
Эшкрофт: Герцог. Пожалуйста.
Герцог (хрипло, голосом Мортимера Фейна): Госпожа инспектор. Если вы слышите это, значит, я умер. Не горюйте. Мне семьдесят лет, и я выполнил то, что обещал.
В подвале стало очень тихо. Лукреция Кроун побледнела.
Герцог (тем же голосом): Господин Гидельбоуз велел мне записать это на птицу. Он сказал: «Мортимер, бумагу найдут, перехватят, подделают. А птица запоминает. И её, кроме жены, никто не станет слушать». Вот. Я пересказываю то, что должен.
Эшкрофт (очень тихо): Продолжай.
Герцог: «Первое. Я заказал убийство. Это моё решение. Никого не обвиняйте. Второе. Скрипача зовут Ярош. Он не злодей. Его мать в деревне. Сделайте так, чтобы ей дали вольную. Это единственное, о чём я прошу. Третье. Донни не должен знать. Пока не отречётся. Четвёртое. Девочке Винор передайте, что я просил прощения у её матери, но не просил разрешения. Пятое. Лукреция. Мама. Простите. Я не мог иначе».
Лукреция (шёпотом): Гиди…
Герцог (голосом Гидельбоуза, глубоким, хриплым, тяжёлым): Донни. Ни слова.
И, после паузы, тише, уже не копируя ничей голос, обычным птичьим, скрипучим, жалобным писком:
Герцог: Яблоки… в сентябре…
Пометка на полях: Больше он ничего не сказал. Лукреция Кроун вынесла клетку на улицу, на рассвет, и долго стояла с ней в руках. Потом вернулась, села на стул и сказала: «Он хотел, чтобы вы услышали это не от людей. Люди врут. Птицы повторяют».
Вывод инспектора: Дело закрыто. В том смысле, что я больше не ищу, кто сообщил. Но открыто в другом: по обвинению в подстрекательстве и организации убийства при участии Лыкова, Красноземск. Достаточно доказательств для передачи дела в Совет Регентства. Донварту Кроуну рекомендую не сообщать подробности до весны.
P. S. Отдельно. За пять недель расследования я пришла к выводу, что Гидельбоуз Кроун умел одно: манипулировать людьми так, чтобы они считали собственные решения своими. Это делает его опасным. Но мёртвого человека опасаться поздно. Остаётся только ему восхищаться. Против воли. Тихо.
Т. Э.
[1] Люсиль Бренар – гардеробщица театра. Уточнение: пятьдесят два года; помнит одежду точнее, чем лица; единственная свидетельница, назвавшая пальто Гидельбоуза чёрным.
[2] Тадеуш Моравец – билетёр. Уточнение: шестьдесят один год; тридцать лет стоит на одном месте; утверждает, что «люди смотрят сквозь билетёров, как через стекло».
[3] Атэллио Берзани – директор Гиордского оперного театра. Уточнение: сорок семь лет; горзибец по рождению; изобретатель стандартной «двадцатипятиграммовой хлопушки»; обожает повторение.
[4] Леопольд Мюльнер – пиротехник театра. Уточнение: сорок четыре года; получил от «высокого господина» пятьдесят грюго за то, чтобы «нажать на такт раньше».
[5] «На такт раньше» – деталь, раскрывающая сговор. Уточнение: хлопушка прозвучала до окончания барабанного проигрыша; выстрел убийцы совпал с шумом.
[6] Ибон Этчаурен (ужин в Корвенгарте) – торговец серебром. Уточнение: 26 Золотой Нивы Гидельбоуз пригласил его на ужин и выслушал описание скрипача; «улыбнулся, как человек, получивший заказанный подарок».
[7] Пантелеймон ибн Харит (запись) – посредник Республик. Уточнение: записывает слова клиентов; фраза Кроуна: «Песок помнит дольше камня. Но иногда нужно вовремя убрать камень, чтобы песок не засыпал детей».
[8] Господин Пелль (показания) – торговец вчерашним днём. Уточнение: рассказал о ночи на 26 Золотой Нивы: убийство Крейна людьми Воса, затем визит Мортимера Фейна, который унёс табакерку и оставил карабин на подоконнике.
[9] Табакерка Крейна – серебряная вещь с двойным дном. Уточнение: подарок за «содействие при проверках»; Мортимер Фейн унёс её по приказу хозяина; позднее передал Лукреции Кроун; внутри список взяток.
[10] Карабин № 4417 – орудие убийства Эндрика Лидо и Гидельбоуза Кроуна. Уточнение: оставлен Фейном на подоконнике Крейна «для следующего гостя»; выбран потому, что связывает два преступления.
[11] Фелтон Крауч (показания) – управляющий Эйлингским залоговым банком. Уточнение: пятьдесят шесть лет; девять лет информатор Кроуна; передал письмо Кроуна в Красноземск и ответ «Принято. Музыкант придёт со скрипкой».
[12] Письмо Гидельбоуза Лыкову (июль) – предложение сделки. Уточнение: «Вы хотите убрать меня. Сделайте сами. 27-го, на вечере в театре. Взамен моя семья нетронута, сын получает всё»; отправлено через каллиопольский депозитный канал.
[13] Лукреция Кроун (показания) – мать Гидельбоуза. Уточнение: «Он не был врагом. Он был стратегом»; догадывалась, но не хотела знать; сказала: «Мне было без него так тихо».
[14] Донварт Кроун (показания) – сын. Уточнение: отец за минуту до выстрела сжал ему колено и шепнул «Донни. Ни слова»; Донварт остался сидеть.
[15] Допрос № 12: Кэндисетт Винор – вывод. Уточнение: она считает, что «не он, не тот, кого вы думаете» означало «не злодей»; Гидельбоуз просил её не ненавидеть.
[16] Протокол № 13 (Герцог) – запись, сделанная по поручению Гидельбоуза. Уточнение: Мортимер Фейн по приказу хозяина «записал» на попугая пять пунктов завещательного обращения, в числе которых просьба о вольной для матери Яроша.
[17] «Ярош» – упомянутое имя убийцы. Уточнение: впервые названо вслух в Транпальсе; в тексте не указана фамилия.
Глава 73
Корвенгарт, оранжерея. Шестое число месяца Белых Вьюг, 672 год.
Оранжерею Лукреции Кроун строили в шестьсот двадцать восьмом году, по Ярвинскому образцу, как говорили в семье, хотя ни один из Кроунов во Ярве никогда не бывал: огромный стеклянный шатёр на чугунных рёбрах, с куполом, высоким, как собор, и системой труб, по которым зимой, из подвальной котельной, шёл горячий пар. Внутри, среди густой, влажной, пахнущей землёй и цветами зелени, росли лимонные, апельсиновые, мандариновые деревья в огромных кадках, растянулись по стенам ползучие розы, свисали с потолка корзины с орхидеями, и по узким дорожкам, выложенным белой плиткой, невозможно было пройти и пяти шагов, не задев веткой чьё-нибудь лицо.
В этот пасмурный вечер, когда за стеклянными стенами стоял сизый холодный сумрак и по куполу шуршал редкий мокрый снег, в оранжерее было так тепло, так влажно и так странно тихо, что Кэндисетт, вошедшая за Эшкрофт, на секунду остановилась и закрыла глаза. Пахло апельсиновым цветом. Не фруктами, а именно цветами, сладким, густым, головокружительным запахом, который, как ей казалось, давно исчез из мира.
– Здесь всегда так, – сказал тихий голос.
Лукреция Кроун сидела в своей каталке у большого круглого стола, накрытого белой скатертью, посреди зарослей лимонов, и перед ней стоял чайник, шесть фарфоровых чашек, блюдо с имбирным печеньем и необычная ваза, до краёв полная яблок. Зелёные, красные, жёлтые, глянцевые, холодные, они лежали горкой, и этот натюрморт среди тропической зелени выглядел так нелепо, что Кэнди невольно улыбнулась.
– Это для него, – пояснила старуха, перехватив её взгляд. – Он любит яблоки. Вернее, любит над ними иронизировать.
– Кто?
– Тот, кого вы ждёте. – Лукреция слегка наклонила голову. – Присаживайтесь. Он придёт в семь. Он всегда приходит ровно.
Полковник Ласло Вереш вошёл в оранжерею без пяти семь, и первое, что поразило Кэндисетт, было то, насколько он не похож на человека, которого она себе представляла.
Она видела его мельком, в театре, в ложе дипломатического корпуса, в штатском сюртуке, с полупоклоном и тонкой улыбкой, и этого, как выяснилось, было совершенно недостаточно. Он оказался ниже, чем помнилось, лет пятидесяти, худощавый, подвижный, смуглый, с узким, породистым, умным лицом, высоким лбом, аккуратно подстриженными чёрными усами с проседью и такими живыми, тёмными, насмешливыми глазами, что, глядя в них, невольно хотелось ответить шуткой. Одет он был в простой тёмно-серый костюм, без орденов, без значков, без каких-либо признаков военной службы, и держал в руках не шляпу и не трость, а корзинку.
– Госпожа Кроун, – сказал он с лёгким поклоном. Голос у него был мягкий, приятный, чуть хрипловатый, с певучим хоронским выговором, который делал каждое слово слегка неторопливым, как будто он перекатывал его на языке. – Я принёс подарок. Если позволите.
– Яблоки? – спросила Лукреция.
– Яблоки. – Он улыбнулся. – Я подумал: раз уж попугай обо мне столько говорит, мне следует принести ему подношение.
Он поставил корзинку на стол, откинул салфетку. Внутри лежали десять румяных, крупных, пахнущих медовой кислинкой яблок, каждое завёрнуто в отдельный листок тонкой цветной бумаги.
– Из Хорона, – пояснил он. – С родины. Наши сорта. «Белый налив» называется. Они вызревают в сентябре.
В оранжерее повисла пауза. Эшкрофт, до этого молча сидевшая на плетёном стуле, скрестив руки на груди, слегка приподняла бровь. Вейнрайт, пристроившийся у края стола, с котом на коленях и неизменной стопкой бумаг, неподвижно смотрел на гостя поверх очков. Донварт, стоявший чуть поодаль, в тёмном костюме, бледный, настороженный, не двигался.
– Господин полковник, – сказала Лукреция. – Вы очень любезны.
– Я не любезен. Я вежлив. – Вереш прошёл к столу, сел на предложенный стул, снял перчатки. – Это разные вещи. Любезность идёт от желания понравиться. Вежливость от уважения к чужому времени. Я не желаю нравиться никому из присутствующих. Но время ваше, госпожа Кроун, уважаю.
– Так же, как уважали время моего сына?
Он замер. На секунду. Совсем на секунду. Тонкие чёрные брови чуть дрогнули, и в узком лице, в глазах, мелькнуло что-то быстрое, острое, злое.
– Простите?
– Вы знали, что он умрёт?
– Нет. – Вереш не отвёл взгляд. – И это, признаюсь, меня оскорбило.
– Оскорбило?
– Да. – Он слегка поморщился. – Знаете, госпожа Кроун, я тридцать лет занимаюсь тем, что знаю людей. Я знал вашего сына. Мы встречались шестнадцать раз за последние четыре года. Я знал, что он пьёт по утрам только воду, что не выносит запаха жареного лука, что боится высоты и очень любит дочерей, которых у него не было. И я не знал, что он собирается покончить с собой. – Он помолчал. – Это называется профессиональным провалом.
– Вы считаете это провалом? – негромко спросила Эшкрофт.
– А вы нет? – Вереш повернулся к ней. – Инспектор, я читал ваши записки. Очень толковые. Вы, кажется, поняли то, чего не понял я: что он сам заказал убийство. Узнаю подчерк. Изящно. Но я, господа, пятнадцать лет делал вид, что управляю им. А он, как выяснилось, управлял мной. Это больно.
– Вы рады, что он умер? – спросила Кэнди.
Полковник перевёл на неё взгляд. Долгий, внимательный, почти нежный.
– Мисс Винор, – сказал он. – Вы очень на него похожи. Не лицом. Манерой задавать вопросы. Он тоже никогда не спрашивал «почему». Только «что».
– Вы не ответили.
– Нет. – Он слегка качнул головой. – Я не рад. Он был единственным честным мошенником, которого я знал. А это, поверьте, редкость.
Они пили чай. Это было странно, нелепо, почти смешно: пять человек, из которых двое, по сути, враги, а один недавно пытался убить собственного племянника, сидели в огромной стеклянной оранжерее среди апельсиновых цветов и, как на светском приёме, передавали друг другу имбирное печенье. Вереш рассказывал забавную историю про то, как однажды в Хороне, в молодости, ловил на удочку щуку, а поймал почтальона. Лукреция смеялась сухо, коротко, одним уголком рта. Вейнрайт слушал, не отрываясь от бумаг. Донварт молчал. А Кэндисетт не могла отделаться от странного, неприятного чувства, что она присутствует на репетиции спектакля, в котором все знают текст, кроме неё.
Когда чайник опустел, Вереш поставил чашку на блюдце, вытер усы салфеткой и, не меняя интонации, произнёс:
– Итак, господа. Вы хотели поговорить.
– Хотели, – подтвердил Вейнрайт.
– Давайте без увёрток. – Полковник слегка наклонился вперёд. – Я знаю, что ваш Рогозин в Эйлинге. Знаю, что он рассказал. Знаю, что в Вирве была резня. Знаю, что Дроздов мёртв. Кстати, спасибо. Он был идиот.
– Вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, что мне надоело. – Вереш откинулся на спинку стула. – Господа, давайте по порядку. Во-первых, да, я работаю на Беломорье. Это моя профессия, моя страна, моя родина. Я не стыжусь. Во-вторых, я не одобряю то, что делает Красноземск. Не потому, что не люблю войну. А потому, что не люблю глупость.
– Объясните, – сказал Вейнрайт.
– «Яблоневый сад» задуман как блицкриг. – Он произнёс слово почти без акцента. – Шесть дней на Вёндери. Потом Транпальс падает. Потом Конкордат, парализованный междоусобицей, соглашается на мир. Красиво. Но этот план рассчитан на то, что противник слаб, разобщён и глуп. А вы, господа, как я вижу, не слабы и не глупы. Вы вскрываете нарывы, печатаете листки, расстреливаете сапоги.
– Мы ничего не расстреливаем, – сухо заметил Вейнрайт.
– Это метафора. – Он слегка улыбнулся. – Теперь мне нужно знать: что вы можете предложить?
– Предложить? – переспросила Эшкрофт.
– Мне. Я пришёл не слушать, а договариваться.
Тишина.
– Вы хотите стать перебежчиком, – медленно проговорила Кэндисетт.
– Нет. – Вереш покачал головой. – Это вульгарно. Я хочу стать… как это называется у вас? Консультантом. С постоянным окладом и охранной грамотой.
– За что?
– За то, что я знаю. – Он поднял палец. – Первое: настоящую дату нападения. Не весна шестьсот семьдесят третьего. Раньше.
– Когда?
– Это будет второй пункт. Сначала гарантии.
– Каких гарантий вы хотите? – спросил Вейнрайт.
– Что меня не выдадут Красноземску. Ни при каких обстоятельствах. Что моя семья, жена Ярина и две дочери, Мирела и Дарья, живущие в Березани, будут переправлены сюда. И что после войны, если она будет, мне дадут возможность исчезнуть.
– Не очень много.
– Достаточно. – Он пожал плечами. – Я привык довольствоваться малым.
Вейнрайт долго, молча, смотрел на него, шевеля губами, как человек, подсчитывающий цифры.
– Господин полковник, – сказал он наконец. – У нас в Контрольной палате есть правило: мы не заключаем сделок с теми, кто торгует оружием.
– Знаю.
– Тем не менее вы торговали.
– Конечно. – Вереш слегка наклонил голову. – Десять процентов «Лукьянова и К.». Это был мой личный вклад. Идея Кроуна. Он сказал: «Ласло, вы человек практичный, вложитесь, чтобы не думали, что вы только слушаете». Я вложился.
– И теперь?
– Теперь дарю вам. – Он достал из внутреннего кармана сложенный лист плотной бумаги, положил на стол и разгладил ладонью. – Дарственная. На десять процентов. Передаётся Контрольной палате безвозмездно. Заверена беломорским консулом в Ренхейме. Подлинная. Это, господа, мой первый взнос.
В оранжерее стало так тихо, что слышно было, как в трубах бежит пар.
Вейнрайт взял бумагу, осторожно, двумя пальцами, поднёс к очкам, прочитал. Потом передал Эшкрофт. Та прочитала. Передала Кэндисетт.
– Это значит, – прошептала Кэнди, – что палата теперь владеет шестидесятью одним процентом.
– И контрольным пакетом, – сказал Вейнрайт. – Теперь «Лукьянов и К.» принадлежит нам. Мы можем расторгнуть все контракты.
– Именно. – Вереш улыбнулся. – Красноземск лишится канала поставок. Беломорье перестанет получать сапоги и винтовки через Горзибис. Они, конечно, найдут другой путь. Но это займёт полгода.
– Зачем вы это делаете? – спросила Кэндисетт.
Он посмотрел на неё долго, молча.
– Потому что меня, мисс Винор, не спросили, – сказал он тихо. – Я всю жизнь считал себя игроком. А оказался фигурой. Теперь хочу сыграть по-своему.
– Теперь второй пункт, – сказал Вереш.
Он достал из той же корзинки с яблоками, из-под слоя цветной бумаги, сложенную вчетверо карту. Развернул на столе, придавил по углам чашками. Это была подробнейшая, чёткая, с красными пометками и синими стрелками карта графства Вёндери, с обозначенными дорогами, бродами, мостами, лагерями.
– Вот, – сказал он. – Видите точку? Нижний Орвальт. Ваш главный гарнизон. Здесь у вас, по моим сведениям, два полка. Недоукомплектованных. Вот Верхний Орвальт, склады. Вот Вирва. Они прорываются вдоль реки, потому что она мелкая, а лёд крепкий. Основной удар не здесь.
– А где? – спросила Эшкрофт.
– Вот. – Он ткнул пальцем в точку на самом севере. – Перевал Хольвен. Горный проход. Вы там поставили заставу в шестьдесят человек. Потому что считали, что зимой через него не пройти. Они пройдут. У них есть то, что вы не учли.
– Что?
– Лыжи. – Вереш слегка улыбнулся. – Тысяча двести человек на лыжах. Егеря. Они научились ходить по снегу в Хороне, в детстве. Они спустятся с перевала за ночь, обойдут Нижний Орвальт с севера и перережут железную дорогу. Одновременно удар по реке. Вы окажетесь в мешке.
– Когда? – спросил Вейнрайт.
Полковник помолчал. Помял в пальцах салфетку.
– Третье число месяца Первой Капели. Через шестьдесят дней.
– Это же…
– Да. – Он кивнул. – До выборов Грандмейстера. Они хотят успеть. Пока Конкордат не выбрал нового, пока он не назначил командование, пока не собрал флот. Хоэнфельс обещал не двигаться. А Райнер фон Эльбинг, молодой, горячий, не успеет. Красноземск рассчитывает на то, что Конкордат будет занят собственными делами.
– Шестьдесят дней, – повторил Вейнрайт.
– Меньше. – Вереш посмотрел на календарь, висевший на стеклянной стене оранжереи. – Пятьдесят семь.
В тишине слышалось только, как за стеклами шуршит мокрый снег.
– Господа, – сказал полковник. – Вы можете мне не верить. Я не прошу. Но проверьте. У вас есть Рогозин. Спросите его про Хольвен. Про лыжников. Про егерей.
– Мы проверим, – сказал Вейнрайт.
– Хорошо. – Вереш поднялся. – Тогда последний пункт.
– Какой?
– Личный. – Он повернулся к Кэндисетт. – Мисс Винор. Вы, кажется, интересовались скрипачом.
Она замерла.
– Откуда вы знаете?
– Я многое знаю. – Он слабо усмехнулся. – Его зовут Ярош Кудрин. Тридцать девять лет. Крепостной из Сухой Берёзы, Липовецкий повет. Рекрутирован в семнадцать, служил в егерях, потом исчез. Три года работал на разных хозяев. Профессионал высшей пробы. Я его никогда не встречал. Но читал характеристики. – Он помолчал. – Если хотите знать, почему он согласился убить вашего Кроуна, спросите, где его мать.
– Где?
– В деревне. Работает на барщине. Одна. Её зовут Агафья. – Вереш слегка наклонил голову. – Ей обещали вольную. Для всей деревни. Двести четырнадцать душ. Если бы он вернулся.
– Он не вернулся.
– Знаю. – Полковник пожал плечами. – Поэтому вольная не подписана.
В оранжерее, среди белых цветов апельсина, повисла тяжёлая, вязкая, странная тишина.
– Господин полковник, – сказала Кэнди, и голос её был ровен. – Зачем вы мне это говорите?
– Потому что вы можете что-то сделать. – Вереш надел перчатки. – Я не знаю что. Но у вас есть странная способность находить людей, которых никто не ищет. А этот человек, думаю, очень хочет быть найденным.
Он поклонился, неторопливо, изящно, по-старомодному, взял корзинку, вынул из неё одно яблоко, красное, глянцевое, положил на скатерть перед Лукрецией Кроун.
– На память, – сказал он. – От человека, который проиграл.
– Вы не проиграли, – тихо сказала старуха.
– Нет? – Он слегка улыбнулся. – Тогда что?
– Вы выбрали.
Вереш посмотрел на неё долго. Потом, неожиданно, как человек, которому сказали что-то очень важное, коротко, сухо, но совершенно искренне засмеялся.
– Госпожа Кроун, – сказал он. – Вы лучший противник, которого я знал. Жаль, что мы не встретились двадцать лет назад.
Он ушёл. Они слышали, как стучат по плитке его каблуки, как открывается и закрывается стеклянная дверь, как затихают шаги. А потом, откуда-то из угла, из-под зелёной шали, накрывавшей клетку, раздался хриплый, весёлый, скрипучий голос:
– Из любви к нулям на счету.
– Герцог! – одёрнула Лукреция.
– Конечно, понимаю.
– Тихо.
– Тихо, – сказал попугай, подумал и добавил совсем другим, мягким, чуть вопросительным тоном: – Яблоки?
Они сидели молча, глядя на оставленную корзинку.
– Я ему верю, – сказала наконец Эшкрофт.
– Я тоже, – кивнул Вейнрайт. – И это меня пугает.
– Почему?
– Потому что люди, которым хочется верить, обычно врут лучше всех.
– Но карту проверить можно, – сказала Кэнди.
– Можно. – Контролёр поправил очки. – Завтра же. Я отправлю телеграмму Моргрейву. Пусть пошлёт разведку на Хольвен. Если там лыжи…
– То мы успеем.
– То у нас будет пятьдесят шесть дней, а не пятьдесят семь. – Он слегка усмехнулся. – Это, милая, называется оптимизмом ревизора.
Донварт, молчавший весь вечер, вдруг шагнул вперёд. Бледный, худой, высокий, он стоял, держа в руке флейту, и смотрел на яблоко на скатерти.
– Он сказал: «Агафья», – произнёс он негромко.
– Да.
– Это имя. Беломорское. Мне знакомо. Где-то слышал.
– Агафья Бялик, – сказала Кэндисетт. – Сестра Радоша. Арестована в Красноземске.
– Нет. – Донварт покачал головой. – Не она. Другая. Отец упоминал. В письме.
– В каком?
– В том, что оставил мне. – Он замялся. – Я не открывал. Оно запечатано. Но Лукреция сказала… бабушка, вы же говорили…
– Говорила. – Старуха поправила плед на коленях. – Письмо ждёт, пока ты не будешь готов, Донни.
– Я готов.
Все повернулись к нему. Он стоял прямо, неподвижно, и в его красных, воспалённых, уставших глазах, под тусклым светом оранжерейных ламп, было что-то новое, твёрдое, осознанное.
– Принесите, – сказал он.
Лукреция, не сводя с него глаз, кивнула. Мортимера Фейна больше не было, и за конвертом в Корвенгарте пришлось отправлять экономку, молчаливую, старую, сухопарую женщину по имени Аделина Брассар, которая, вернувшись через четверть часа, молча положила на стол плотный кремовый конверт с чёрной сургучной печатью в виде вороны.
Донварт взял его. Постоял, взвешивая в руке. Потом, не торопясь, надорвал край.
Внутри лежал один-единственный лист, исписанный тяжёлым, ровным, торопливым почерком.
«Донни.
Если ты это читаешь, значит, ты отказался. Хорошо. Я знал, что ты это сделаешь. Не потому, что ты хороший, а потому, что ты мой сын, а мы, Кроуны, всегда выбираем самое невыгодное.
Я не буду просить прощения. Ты не простишь, и правильно. Скажу другое. Всю жизнь я считал, что мир делится на тех, кто платит, и тех, кому платят. Я платил. Много. Но ни разу не заплатил за то, что действительно имело цену.
Теперь плачу.
Три просьбы. Первая: найди женщину по имени Агафья Кудрина, Сухая Берёза, Липовецкий повет, Беломорье. Она мать человека, который придёт. Я знаю, что он не злодей. Сделай так, чтобы она получила вольную. Деньги найдёшь в ячейке № 417, Эйлингский залоговый банк. Пароль: «Сова».
Вторая: не мсти. Месть это просто долг, перенесённый на другого.
Третья: играй. Не для людей. Для себя. Я слышал, как ты играл в день, когда я лежал больной, ты думал, что я сплю. Это было лучшее, что я слышал.
Твой отец.
P. S. Попугая не обижай. Он умнее нас обоих».
Донварт долго стоял с письмом в руках. Потом, медленно, как человек, у которого подкосились ноги, опустился на плетёный стул, и по его щекам, не останавливаясь, потекли слёзы.
– Он знал, – прошептал он. – Знал, что я буду играть.
– Знал, – тихо сказала Лукреция.
– Ячейка четыреста семнадцать, – произнёс Вейнрайт. – Та самая. Где лежал «Реестр особых заказов».
– Он оставил там деньги, – сказала Кэнди. – На вольную.
– Для женщины, которую никогда не видел. – Эшкрофт слегка поморщилась. – Господа, мне кажется, нам придётся пересмотреть то, что мы думали о покойном.
– Мы думали о нём плохо, – сказала Лукреция, – и были правы. Но, видимо, не только.
Она протянула руку, взяла со стола яблоко, оставленное Верешем, обтёрла его о край пледа и, не торопясь, откусила.
– Кислое, – сказала она. – Хорошее.
За стеклянной стеной, в густеющем сумраке, медленно, торжественно, падал снег. Первый настоящий, крупный, пушистый, то есть беломорский... то есть просто зимний снег. Он ложился на купол оранжереи, на дорожки, на голые деревья парка, и в тепле, среди белых цветов апельсина, под тёплым паровым дыханием труб, вдруг показалось Кэндисетт, что весь мир, огромный, страшный, грохочущий, на мгновение затаил дыхание.
Только в углу, под шалью, тихонько, на одной ноте, насвистывал попугай.
«Серебряную лодочку».
[1] Оранжерея Корвенгарта – стеклянная теплица, построенная в 628 году. Уточнение: чугунный каркас, купол высотой с храм, паровое отопление; в ней растут лимоны, апельсины и орхидеи; любимое место Лукреции Кроун.
[2] Ласло Вереш (внешность) – полковник беломорской разведки. Уточнение: пятьдесят лет; худощавый, смуглый, с проседью в усах; хоронский выговор: Хорон – западное порубежье Беломорья, населённое потомками степных переселенцев.
[3] Хорон – область Беломорья на западе. Уточнение: известна яблоками «белый налив», охотой на щуку и лыжными егерскими полками.
[4] Яблоки «белый налив» – хоронский сорт. Уточнение: вызревают в сентябре; шифр «Яблоки поспеют в сентябре» связан с этим фактом.
[5] Дарственная Вереша – передача десяти процентов «Лукьянова и К.». Уточнение: заверена беломорским консулом в Ренхейме; теперь Контрольная палата владеет шестьюдесятью одним процентом товарищества.
[6] Ярина, Мирела, Дарья – жена и дочери Вереша. Уточнение: живут в Березани; требуется перевезти их в Эйлинг.
[7] Перевал Хольвен – горный проход на севере Вёндери. Уточнение: заставу из шестидесяти человек предполагается смять тысячей двумястами егерями на лыжах.
[8] Лыжные егеря Хорона – беломорские горные стрелки. Уточнение: ходят по снегу с детства; в «Яблоневом саде» предназначены для обхода Нижнего Орвальта.
[9] Новая дата нападения – 3 Первой Капели 672 года. Уточнение: через пятьдесят семь дней от 6 Белых Вьюг; совпадает с периодом перед выборами Грандмейстера.
[10] Ярош Кудрин (имя) – убийца Гидельбоуза. Уточнение: тридцать девять лет; егерь, затем наёмник; мать Агафья Кудрина осталась в Сухой Берёзе.
[11] Агафья Кудрина – мать Яроша. Уточнение: сорок один год (по другой версии, около шестидесяти); работает на барщине в деревне Сухая Берёза; вольная обещана, но не подписана.
[12] Письмо Гидельбоуза Донварту – третье письмо покойного. Уточнение: просит помочь матери убийцы; деньги в ячейке № 417 Эйлингского залогового банка, пароль «Сова»; завершается словами «Играй. Не для людей. Для себя».
[13] Аделина Брассар – экономка Корвенгарта. Уточнение: шестьдесят пять лет; молчалива; принесла конверт по просьбе Донварта.
[14] Ячейка № 417 – сейф в Эйлингском залоговом банке. Уточнение: ранее в ней хранился «Реестр особых заказов»; теперь содержит деньги для вольной Агафьи Кудриной.
ЭПИЗОД 6: Яблоневый сад. Глава 74
Эйлинг. Седьмое – двенадцатое число месяца Белых Вьюг, 672 год.
Карту, которую Ласло Вереш оставил на столе в оранжерее под ломтём яблока, проверяли три дня, и к вечеру девятого числа в Эйлинге не нашлось ни одного человека, причастного к этому делу, который бы не пожелал, чтобы она оказалась подделкой.
Телеграмма с Хольвена пришла в Малый зал Совета в восьмом часу вечера, и читал её вслух Эдгар Нэш, бледный, подтянутый, с карандашом за ухом, голосом человека, много лет приучавшего себя ничему не удивляться.
– «Эдвину Моргрейву, начальнику Генерального штаба, – прочёл он. – Разведка подтверждает. На северном склоне Хольвена, в двух вёрстах от заставы, найдены лыжные следы. Широкие, сорок пар в ряд, свежие, не старше шести суток. На беломорской стороне, в лесу над ущельем Мор-Эйнион, обнаружен склад: шестьсот пар лыж, белые плащи, мешки с сухарями. Склад охраняют двое. Курят. Подпись: Кэрадок».
– Кэрадок, – повторил Моргрейв, стоявший у камина с таким видом, словно его ударили по затылку. – Это кто?
– Охотница, ваше превосходительство, – сказал Нэш. – Из хольвенских. Мы наняли её, как проводника для разведки. Двадцать два года. Дочь старого Руэридда Кэрадока, того, что водил наши роты по перевалу при покойном короле.
– Девушка?
– Кажется, лучшая лыжница в графстве.
Генерал медленно, тяжело опустился в кресло. Румяное, багровое лицо его побелело, и в наступившей тишине было слышно, как у него в горле что-то хрипнуло, будто он собирался проглотить собственные усы.
– Значит, не обман, – сказал он.
– Не обман, – отозвался с дальнего конца стола Артур Вейнрайт, не поднимая глаз от бумаг. – Это, генерал, называется «подтверждённая гипотеза». Редкость в военном деле.
– Вы не смеётесь надо мной?
– Я всегда смеюсь, когда мне страшно, – сухо ответил контролёр. – Просто вы не замечаете.
Королева-Мать Мариэнна Дюркон, не прерывая вязания, подняла голову.
– Эдвин, – сказала она. – Сколько у нас людей на перевале?
– Шестьдесят, ваше величество. Застава в Дин-Хольвене. Старая крепость, стены в два человеческих роста, два орудия, на которые не поставишь ни одного снаряда: мы их держим для торжественных салютов.
– А сколько нужно?
– Если Вереш не лжёт, и тысяча двести лыжников, то нужен батальон. Хороший. Горный. С сапёрами и пулемётами.
– Пулемётов у нас нет, – тихо заметил Лэнгли, министр финансов.
– Тогда с картечницами.
– И те две.
– Тогда с лопатами! – рявкнул Моргрейв. – Но с людьми, которые умеют стоять на склоне!
Мариэнна слегка улыбнулась уголком рта.
– Значит, нам нужен тот, кто умеет. – Она отложила вязание. – Эдгар, пошлите за полковником Кардью. Скажите, что я прошу его приехать. Лично. Сегодня же.
Эдвин Кардью приехал в Эльсмор в одиннадцатом часу ночи, прямо с вокзала, не снимая дорожной шинели, с огромным вещмешком за спиной и обмороженными скулами, и вид у него был такой, что лакеи, встречавшие его у парадных дверей, попятились.
Это был человек лет пятидесяти пяти, маленький, плотный, кривоногий, с огромной седой копной волос, нависшей над низким лбом, красным, как печёный окорок, лицом и такими светлыми, невозмутимыми, чуть насмешливыми глазами, какие бывают у людей, полжизни проведших в горах и привыкших к тому, что любое небо рано или поздно проясняется. Начальник Первого горного батальона, ветеран Хольвена, Ханадемской кампании и трёх осад, он имел репутацию человека, который никогда не повышает голоса и никогда не отступает. Вторая, менее известная часть репутации гласила, что он с равным увлечением коллекционирует бабочек и крепкие выражения.
– Ваше величество, – сказал он с порога, не снимая шапки, потому что забыл. – Простите, не успел переодеться. Ехал сорок часов. В вагоне пахло квашеной капустой.
– Ничего, полковник, – ответила Королева-Мать. – У нас здесь пахнет шерстью. Садитесь.
– Постою. Я привык.
Он выслушал доклад, глядя в потолок, жуя что-то невидимое и изредка подёргивая плечами. Потом подошёл к столу, окинул взглядом карту Вереша, провёл по ней огромным мозолистым пальцем и негромко, как говорят сами с собой, произнёс:
– Они пойдут по Мор-Эйниону.
– Почему? – спросил Моргрейв.
– Потому что другого пути нет. – Кардью ткнул пальцем в точку севернее Дин-Хольвена. – Вот здесь, в семи верстах от крепости, ущелье. Шириной в триста шагов. С обоих сторон скалы. На дне снег, глубокий, плотный, как мука. В декабре там проходили охотники. Лыжников, в шеренгу по сорок, пройдёт сколько угодно. Выйдут к рассвету на седловину, спустятся к Дин-Хольвену, перережут дорогу на Нижний Орвальт. – Он слегка оскалился. – Умно. Только они не знают одного.
– Чего?
– Что у ущелья есть правая стенка. Называется «Карниз». – Он поднял голову. – Знаете, как? «Спящая корова». Потому что в весеннее тепло с неё сходит снег. Я видел, как он сходил. В шестьдесят третьем. Накрыло шесть мулов и погонщика, которого потом три дня искали.
В зале стало очень тихо.
– Вы хотите сказать, – медленно проговорил Вейнрайт, – что можно сбросить на них лавину?
– Я хочу сказать, что можно попробовать. – Кардью почесал за ухом. – Для этого нужны два пуда пороха, шесть добровольцев и господь… то есть Равновесие знает сколько удачи. И человек, который дёрнет шнур, когда они все будут внизу. – Он помолчал. – Он, скорее всего, не вернётся.
– Почему?
– Потому что шнур огневой, полковник. Горит двадцать секунд. А «Корова» стоит над самым ущельем. Оттуда не уйти.
Мариэнна Дюркон слегка наклонила голову.
– Вы нашли человека?
– Не нашёл. Но найду.
– Нет, – негромко сказал кто-то у двери.
Все обернулись.
В проёме, прямой, подтянутый, в простом тёмном костюме, но с таким выражением лица, какое бывает у людей, внезапно принявших давно назревавшее решение, стоял Анатолий Рогозин.
– Простите, ваше величество, – сказал он. – Меня задержали в коридоре. Я слышал.
– Подполковник, – сухо сказал Моргрейв, – вам здесь не место.
– Верно. – Рогозин слегка поклонился. – Но у меня, генерал, есть то, чего нет у вас. Я говорю на их языке. Не только по-беломорски, а на их, егерском. С хоронским выговором. Знаю сигналы, свист, знаки, пароль. «Яблоки поспели» и ещё одиннадцать фраз. Если кто-то и сумеет подойти к ним близко, не вызывая тревоги, то это я.
– Вы предлагаете…
– Я предлагаю, – ровно сказал он, – не искать добровольца.
Наступила тишина. Королева-Мать, не изменив выражения лица, долго, молча, смотрела на него серо-стальными, ясными, холодными глазами. Потом сказала:
– Подполковник. Вы понимаете, что это почти наверняка смерть?
– Понимаю.
– Вы хотите искупления?
– Нет. – Он покачал головой. – Искупление удел тех, кто верит, что им можно что-то простить. Я не верю. Я просто считаю, что на мне должок.
– Перед кем?
– Перед девятью повешенными на мосту. – Рогозин слабо улыбнулся. – Они, знаете ли, были босиком.
Мариэнна не ответила. Только слегка кивнула, медленно, как кивают на похоронах, и, взяв со стола вязание, не глядя, нашарила спицы.
Первый горный батальон грузился на северном вокзале Святого Бранда в пять утра десятого числа, в густом, мокром, пахнущем дымом и дёгтем тумане, и зрелище это Кэндисетт запомнила надолго.
Четыреста человек в серо-голубых шинелях и меховых шапках стояли строем вдоль платформы, плечом к плечу, молчаливые, спокойные, словно высеченные из того камня, в котором им предстояло воевать. У каждого за плечами лежали лыжи, длинные, узкие, окованные железом, а в руках не винтовки, а длинные палки с острыми наконечниками. Шеренги тянулись на две сотни шагов, и в серых утренних сумерках дыхание людей поднималось над ними плотным белым облаком. Рядом, на путях, под присмотром озабоченных артиллеристов, на платформы грузили картечницы, ящики с патронами и странные, приземистые, обмотанные рогожей предметы, которые, как с тяжёлым вздохом пояснил высокий сухопарый сапёрный майор Аэдан Гриффит, были «двенадцатью пудами добрых намерений».
– Они не взорвутся? – спросила Кэнди, осторожно отступая.
– Если вы их не поцелуете, – ответил майор. У него было длинное, лошадиное, добродушное лицо, густые рыжие брови и такой мягкий, певучий, горский выговор, что каждое слово казалось колыбельной. – Они, знаете ли, очень чувствительные. Любят, когда с ними обращаются нежно.
Рядом с ним, на ящике, привалившись плечом к колесу платформы, сидел Рогозин. Он был в простой серой шинели без знаков различия, в меховой шапке, надвинутой на брови, и с таким спокойным, будничным лицом, словно ехал не на войну, а в командировку. Рядом лежал небольшой кожаный саквояж.
– Анатолий, – сказала Кэндисетт, подойдя.
– Мисс Винор. – Он слегка улыбнулся. – Вы пришли проводить?
– Да.
– Это очень мило. – Рогозин поднялся. – Но, право, не стоило. На вокзале такой холод.
– Вы уверены, что хотите?
– Уверен. – Он помолчал. – Знаете, на что похожа смерть, мисс Винор? На долгую-долгую дорогу, в конце которой тебя ждёт тёплый дом. А я, видимо, всю жизнь шёл не в ту сторону.
– А если вы ошибаетесь?
– Тогда я ошибусь последним. – Он слегка наклонил голову. – Это, по-моему, лучше, чем первым.
Он достал из внутреннего кармана шинели сложенный вчетверо лист и протянул ей.
– Что это?
– Письмо. Для Радоша Бялика. – Рогозин не отвёл глаз. – Прошу передать лично. Не раньше, чем через месяц.
– Зачем?
– Там написано то, что ему нужно знать. И то, что мне нужно сказать.
– Вы можете сказать сами.
– Могу. – Он слабо улыбнулся. – Но если я вернусь, то скажу. А если нет, пусть будет бумага. Бумага, по-моему, самая честная вещь на свете. Она не умеет лгать, только быть неправильно прочитанной.
Кэнди взяла письмо. Бумага была лёгкая, шероховатая, с слабым запахом табака и казённой чернильницы.
– Я передам, – сказала она.
– Спасибо. – Он протянул руку. – Прощайте, мисс Винор.
– До свидания.
– Нет. – Он слегка покачал головой. – У нас говорят: «Прощай» для тех, кто уходит. «До свидания» для тех, кто остаётся. Я, кажется, ухожу.
Он пожал ей руку, коротко, сухо, как жмут руку незнакомому человеку, и пошёл вдоль поезда, неторопливо, прямо, ровным шагом, не оглядываясь, пока его серая спина не растворилась в тумане.
– Вы не слушаете, – сказал Овуру Ньямба.
Амара Тэшет, сидевшая на низком деревянном табурете в тесной, жаркой, пропахшей корицей кухне Мбийо, вздрогнула и подняла глаза. Ей показалось, что она слышит себя со стороны, будто голос сержанта, гулкий, мягкий, чуть хрипловатый, доносится из соседней комнаты.
– Слушаю, – сказала она.
– Я спросил, как у вас с шестой.
– С какой шестой?
– С шестой ступенью в Дадрате. – Он слегка улыбнулся. – Я почти полчаса объясняю, как у нас в Тёплом Ряду праздновали Праздник Первого Дождя, а вы смотрите в чашку.
– Простите.
– Ничего. – Он аккуратно подвинул к ней миску с жареными бананами. – Вы устали?
– Не знаю. – Она задумчиво повертела ложку. – Мне кажется, я разучилась.
– Чему?
– Не думать. – Она слегка пожала плечами. – В Дадрате я всегда знала, что делать. Стоять у Врат. Держать меч. Исполнять приказ. А теперь у меня три приказа сразу, и все противоречат. Быть послом. Защищать Кэндисетт. Ждать бабушку.
– А чего хотите вы?
Она помолчала.
– Не знаю, – сказала она наконец. – Никто не спрашивал.
– Я спрашиваю.
Он сидел напротив, большой, плечистый, спокойный, с разбитой губой, которая за месяц почти зажила, оставив тонкий светлый шрам, и тёмные его глаза смотрели прямо, без нажима, без любопытства, с тем терпеливым вниманием, с каким слушают чужую тишину. Из соседней комнаты доносился смех сестёр, стук посуды и мерное, гулкое пение Мбийо, которая, как всегда, готовила на сорок человек.
– Я хочу… – начала Амара и осеклась.
– Что?
– Хочу узнать, как это, когда ничего не нужно делать. – Она подняла на него глаза. – Просто сидеть на кухне. Есть бананы. Слушать, как соседи ругаются. Чувствовать, что завтра никто не придёт с приказом.
– Это называется «Тёплый Ряд».
– Знаю. Но я не умею.
– Научитесь. – Овуру слегка наклонился вперёд. – У нас, ксораканцев, есть поговорка: «Человек, который не умеет ничего не делать, не умеет и жить». Моя бабушка говорила. Она семьдесят лет ни разу не торопилась.
– И?
– Дожила до девяноста пяти. – Он усмехнулся. – Я, кстати, пошёл в неё. Люблю сидеть.
Она неожиданно, к собственному удивлению, засмеялась. Коротко, хрипловато, по-детски, и смех этот, лёгкий, непривычный, будто рассыпал на столе горсть мелких звонких монет.
– Овуру, – сказала она, вытирая глаза. – Вы странный человек.
– Мне говорили.
– Нет, правда. Вы полицейский. Вы видели, как люди умирают. Вы стреляли, дрались, ловили убийц. А сидите здесь, ковыряете бананы и рассказываете про праздники.
– Это и есть самое главное. – Он серьёзно посмотрел на неё. – Если ты не помнишь, ради чего ловишь убийц, то и ловить незачем.
– Ради чего вы ловите?
– Ради таких вечеров. – Он слегка повёл рукой, указывая на кухню, на табуреты, на дымящиеся миски. – Чтобы кто-нибудь мог сидеть и говорить ерунду.
Мбийо, возникшая в дверях с огромным подносом, остановилась, посмотрела на них обоих долгим, острым, насмешливым взглядом, поставила поднос на стол и, неторопливо, торжественно, сказала:
– Дети мои, если вы собираетесь пожениться, делайте это не в постный день. У нас на Ксоракане не принято.
Овуру поперхнулся бананом. Амара застыла с ложкой во рту.
– Мама! – прохрипел сержант.
– Что «мама»? Я просто констатирую. – Женщина невозмутимо принялась расставлять тарелки. – Я старая, мне позволено. И, между прочим, девочка мне нравится. Худая, но с характером.
– Мбийо, – сказала Амара тихо, не поднимая глаз. – Я посол.
– Вот и прекрасно. – Мбийо кивнула. – Послы тоже едят. Налегайте, милая.
В тот же вечер, десятого числа, около девяти часов, Кэндисетт сидела в гостиной «Серебряного лебедя», у камина, с бокалом горячего вина и письмом в руках, которое ждала три недели, и, в который уже раз, перечитывала короткие строки.
«Кэнди. Я получил твою телеграмму в Дадрате. Мы нашли воду. Много. Но она, как и говорил знахарь, не бесплатна. Колодец в Лахерне ушёл ещё на две сажени. Борса замолчала. Аэтра сказала: «Не бурить дальше». Я сказал: «Нельзя перестать». Она сказала: «Можно перестать, пока не поздно». Я спорил полчаса. Потом она поставила передо мной кружку. Воды. Простой. И сказала: «Ты можешь выпить, и ничего не изменится. Или налить в землю, и она, может быть, вернёт». Я налил.
Теперь мы собираем росу. Знаешь, как? Сеть из тонких медных нитей, в семь рядов, на высоких жердях, на ветру. Каждое утро на неё оседает до сорока мер на каждые сто шагов. Мало. Но хватает, чтобы начать. Латрин говорит: «Мы будем медленно превращаться в паука». Я смеюсь. Она — нет.
Ур-Нирена. Хатор. Закладка первого камня была вчера. Я там был. Там дождь, тепло и очень много лягушек. Тэммары пели что-то про землю. Овиро Хэй, знахарь, подарил мне чашку из красной глины. Сказал: «Для воды. Когда будет». Я не знаю, зачем он это сделал. Но я её берегу.
Сигрун отправила телеграмму отцу. Тот ответил: «Приглашаю вас обоих в Ульвхейм на весну». Я не знаю, что это значит. Сигрун говорит: «Это значит, что он хочет посмотреть на человека, который отнимает у меня время».
Береги себя. Передай Маре, что мы с ней в одной лодке. И что я очень сочувствую. Т.
Она сложила письмо, провела пальцем по краю и тихо, почти неслышно, сказала:
– Они живы.
– Кто? – раздался за её спиной мягкий голос.
Кэнди обернулась. В дверях, со стопкой бумаг и неизменным котом на плече, стоял Артур Вейнрайт.
– Все, – сказала она. – Латрин. Тибо. Сигрун.
– Это хорошо.
– Да.
– А вы? – Контролёр медленно подошёл, сел в кресло напротив. – Вы выглядите так, словно проглотили собственную тень.
– Я хочу поехать.
– Куда?
– В Шамахари. – Она подняла глаза. – К султану. К человеку, который играет «Янтарный полдень».
Вейнрайт не изменился в лице.
– Вы знаете, что говорите?
– Знаю.
– Это Казай. Закон гостеприимства. Он не выдаст.
– Я не прошу выдавать. – Кэнди слегка покачала головой. – Я хочу поговорить. Один раз. Лично.
– Зачем?
– Затем, что Гидельбоуз просил. – Она вынула из кармана сложенный вчетверо лист. – Он писал Донварту: «Сделайте так, чтобы его матери дали вольную». Я не знаю, как Ярош отнесётся. Но я хочу, чтобы он узнал. От меня.
– Вы считаете, что ему это важно?
– Я считаю, что это единственное, ради чего он вообще живёт.
Вейнрайт долго, молча, смотрел на неё. Кот Баланс, дремавший на его плече, приоткрыл один жёлтый глаз.
– Хорошо, – сказал контролёр наконец. – Только не одна.
– С Амарой.
– С госпожой Тэшет. Она посол Метреатора. В Казае такой титул вызывает уважение. – Он поправил очки. – И я дам вам письмо. Для Хасана-аль-Джавада. Лично от Контрольной палаты. С предложением о постоянном обмене таблицами.
– Он обрадуется?
– Он человек, который каждый вечер сжигает собственные записи. – Вейнрайт слегка усмехнулся. – Думаю, ему понравится идея сохранить чужие.
В коридоре, у двери, вдруг раздался грохот, чьи-то торопливые шаги, и в гостиную, красный, взъерошенный, запыхавшийся, влетел Леонид Парфеньев.
– Господа! – закричал он. – Кэндисетт! Вы не поверите! Только что пришла телеграмма из Каллиополя! Мансур Диамантидис! Он просит передать… – Секретарь выхватил из кармана клочок бумаги, поднёс к глазам. – «Приглашаю мисс Винор остановиться по дороге в Шамахари в моём доме. Пароход «Хаттор» отходит из Лавриоло двадцатого. Капитан Каллимах обещает петь реже».
Кэнди невольно рассмеялась.
– Откуда он знает?
– Он всегда всё знает. – Леонид шумно сел на стул. – Он даже, кажется, знает, что вы ещё не решили.
– Я решила.
– Тогда он знает, что вы решили до того, как решили. – Секретарь вздохнул. – Это, знаете, очень утомительно. Работать с человеком, который всегда на два хода впереди.
Вейнрайт, не поднимая головы, слегка, едва заметно, улыбнулся.
ИНТЕРЛЮДИЯ
Красноземск. Государев кабинет. Ночь на двенадцатое число месяца Белых Вьюг.
Стапан Гюркоф получил донесение из Гиорде в два часа ночи, и после этого уснуть уже не смог.
Это была короткая записка, написанная тонким, уверенным почерком, на дорогой бумаге с вензелем Тихого приказа, и принёс её не Лыков, а сын Лыкова, молодой, румяный, полнотелый человек по имени Прохор, который, передавая конверт, испуганно, как кролик, смотрел на царя. Стапан прочитал дважды, потом положил на стол и долго сидел неподвижно, глядя на красное пятно далёкого пожара в чёрном окне.
«Государь. Докладываю. Полковник Вереш вчера, 6-го, встречался в Корвенгарте с представителями Контрольной палаты Транпальса. Передал сведения об «Яблоневом саде». Дату. Маршрут. Передал также десять процентов «Лукьянова». Измена установлена. Рекомендую немедленные меры. П. Л.»
– Меры, – сказал Стапан вслух.
Прохор, застывший у двери, переступил с ноги на ногу.
– Что желаете, государь?
– Ничего. – Царь поднялся. – Пошли за дочерью.
– За… государыней-царевной?
– За Анфисой. Пусть придёт. Скажи, что я не сплю.
Через четверть часа в дверях, босая, в длинной ночной рубашке, с растрёпанными тёмными косичками и огромными, перепуганными серыми глазами, появилась девочка девяти лет. Она остановилась на пороге, прижимая к груди плюшевого зайца без одного уха, и осторожно, как заходят в клетку к большому, незнакомому зверю, спросила:
– Папа, ты плачешь?
– Нет.
– Но у тебя глаза красные.
– Это от лампы.
– Лампа не красная.
Он вдруг, неожиданно, тихо засмеялся. Подошёл, присел перед ней на корточки, огромный, тяжёлый, бородатый, в измятом домашнем кафтане, и взял её холодные ладошки в свои большие тёплые руки.
– Анфиса, – сказал он. – Скажи мне честно. Ты помнишь, как мы ходили на реку?
– Когда?
– Летом. В прошлом году. Ты кормила уток. И одна утка, самая большая, укусила тебя за палец.
– Помню. – Девочка слегка нахмурилась. – Она была злая.
– А ты не заплакала.
– Нет. Я решила, что она просто голодная.
– Вот. – Стапан помолчал. – Скажи, ты всегда так думаешь? Что все злые, просто потому, что голодные?
– Не знаю. – Анфиса задумалась. – Дядя Прокл говорит, что нет. Что есть люди, которые просто злые.
– А ты как считаешь?
– Я считаю, что дядя Прокл никогда не кормил уток.
Царь Беломорья закрыл глаза. Лицо его, широкое, суровое, обросшее чёрной бородой, на мгновение дрогнуло, и по нему, медленно, не торопясь, прошла судорога, какая бывает у человека, пытающегося удержать в себе что-то огромное.
– Папа, – тихо сказала девочка. – Ты едешь на войну?
– Не знаю.
– Если поедешь, возьми меня.
– Нельзя.
– Тогда оставь мне железный крестик.
Он молчал долго. Потом поднялся, подошёл к столу, достал из внутреннего кармана кафтана маленькое потемневшее разомкнутое кольцо на тонкой цепочке, подержал на ладони, как взвешивают птицу.
– Это не крестик, – сказал он. – Это не завершено.
– Что?
– Кольцо. Видишь? Оно не замкнуто. – Он повернул его к лампе. – Мой дед сказал: «Если замкнёшь, перестанешь расти». Я не замыкаю. Но, Анфиса, может быть, мне пора.
– Не надо.
– Почему?
– Потому что я не хочу, чтобы ты перестал расти. – Она подошла, обняла его за колено. – Я хочу, чтобы ты был папой.
Стапан опустил руку на её макушку. Тёмные, мягкие, пахнущие молоком волосы заскользили между пальцами. За окном, над Красноземском, над чёрной рекой, над тысячами спящих крыш, медленно, торжественно, плыл дым. А в кабинете, при свете единственной лампы, огромный человек гладил по голове маленькую девочку и думал о том, что где-то в Березани, в Хороне, в степи, в лесах, девятьсот тысяч сыновей, каждый чей-то, ждут его слова.
Он не произнёс его. Ни в тот вечер, ни на следующий. Но на утро, когда Лыков вошёл с новой папкой, царь, не поднимая головы от бумаг, ровно сказал:
– Прокл. Вереша не трогать.
– Государь?
– Пусть живёт. Ему, кажется, надоело.
– Но измена…
– Измена это когда ты предаёшь тех, кто тебе верит. – Стапан поднял глаза. – А он, по-моему, просто перестал верить.
Лыков замер. Маленькие колючие глазки его на мгновение сузились.
– Это приказ?
– Это просьба. – Царь слегка улыбнулся одним уголком рта. – Пока.
[1] Хольвенская застава (Дин-Хольвен) – старая крепость на седловине перевала. Уточнение: стены в два человеческих роста, два салютных орудия, гарнизон шестьдесят человек; название горское, «крепость на Хольвене».
[2] Мор-Эйнион – ущелье на беломорской стороне перевала. Уточнение: «Большое ущелье»; в декабре использовалось охотниками; по нему предполагается идти лыжным егерям.
[3] Эдвин Кардью – полковник, командир Первого горного батальона. Уточнение: пятьдесят пять лет; маленький, плотный, кривоногий; коллекционирует бабочек и «выражения»; никогда не повышает голоса.
[4] Морвенна Кэрадок – хольвенская охотница-лыжница. Уточнение: двадцать два года; дочь проводника Руэридда Кэрадока; обнаружила склад в Мор-Эйнионе; «лучшая лыжница графства».
[5] Аэдан Гриффит – майор-сапёр. Уточнение: сорок пять лет; рыжие брови, горский выговор; называет заряды «добрыми намерениями».
[6] «Спящая корова» (Карниз) – правая стенка ущелья. Уточнение: с неё весной сходят лавины; в 663 году накрыла шестерых мулов и погонщика.
[7] Огневой шнур – горючий запал. Уточнение: горит около двадцати секунд; поджигающий не успевает уйти.
[8] Рогозин (решение) – подполковник-перебежчик. Уточнение: вызвался сам; отдал письмо для Радоша Бялика с просьбой передать не раньше чем через месяц.
[9] Письмо Теодоры Эшкрофт и Тибо – донесение Тибо Фэрлана из Дадрата. Уточнение: Латрин прекратила бурение, в Дадрате собирают росу медными сетями; заложен первый камень Ур-Нирены, Овиро Хэй подарил Тибо чашу из красной глины.
[10] Роса из сетей – новый способ добычи воды. Уточнение: семь рядов медных нитей на жердях; до сорока мер на сто шагов за утро.
[11] Праздник Первого Дождя (ксораканский) – зимний праздник Тёплого Ряда. Уточнение: отмечается, когда на Ксоракане наступает сезон дождей; в Эйлинге его справляют в первой декаде Белых Вьюг с обильным угощением.
[12] Мбийо (сватовство) – мать сержанта Ньямбы. Уточнение: в шутку сказала молодым «не женитесь в постный день»; Амара ответила: «Я посол».
[13] Приглашение Диамантидиса – телеграмма из Каллиополя. Уточнение: архонт предложил Кэндисетт остановиться в его доме по дороге в Шамахари; «Хаттор» отходит из Лавриоло 20 числа.
[14] Прохор Лыков – сын главы Тихого приказа. Уточнение: двадцать четыре года; принёс царю донесение об измене Вереша.
[15] Решение Стапана не трогать Вереша – приказ по Тихому приказу. Уточнение: «Он перестал верить»; воспринято Лыковым как слабость.
Глава 75
Река Эллис'ар и Шамахари. Двадцать пятое число месяца Белых Вьюг – шестое число месяца Глухих Льдов, 672 год.
Река Эллис'ар в верхнем течении была совсем не такой, какой она запомнилась Кэндисетт по Лумарре: не жёлтая, широкая, ленивая, обросшая плантациями и тростниковыми протоками, а тёмная, стремительная, зелёно-прозрачная, зажатая между красными отвесными скалами, на которых, как на лестнице, лепились к кручам белые деревни с плоскими крышами и круглыми зелёными куполами. Казайский пароход «Зарнигар», небольшой, пузатый, окрашенный в густой синий цвет, с высокой изогнутой трубой и носом в форме раскрытой книги, поднимался против течения три недели, пыхтел на каждом повороте, останавливался у каждой пристани, и за это время Кэнди успела изучить его до последней заклёпки.
Капитан Бахтияр Кул-Мурад, сухой, поджарый, чернобородый человек лет шестидесяти, в высоком белом колпаке и тёмно-синем кафтане с серебряными пуговицами, вёл судовой журнал с такой тщательностью, что на всю команду, двадцать три человека, у него были заведены отдельные страницы.
– Записываю всё, – объяснил он Кэндисетт на второй день плавания, когда она, любопытствуя, заглянула в его каюту. Он сидел за узким столом при свете масляной лампы, с тростниковым пером, и аккуратно выводил строки на вощёной дощечке. – Кто что съел. Кто с кем поссорился. Кто на что посмотрел. Не из любопытства. Из долга.
– Перед кем?
– Перед Единым Свидетелем. – Он поднял тёмные, спокойные глаза. – Он, как вы знаете, не судит. Он только читает. Если ему нечего читать, это значит, что мир прошёл мимо.
– А вы читаете эти записи потом?
– Нет. Сжигаю. На закате. – Бахтияр слегка улыбнулся. – Это, знаете, самое приятное. Написать честно. А потом отпустить.
Амара, сидевшая на кормовой скамье с неизменным мечом на коленях, подняла голову.
– А если запись неверная?
– Тем лучше. – Капитан пожал плечами. – Неверная запись исчезает так же, как верная. В огне все равны.
Она долго молчала. Потом, не отрывая взгляда от проплывающих мимо скал, тихо сказала:
– У нас бы это назвали ересью.
– У вас, дочь Меры, всё называют ересью, что не взвешивается. – Бахтияр засмеялся, коротко, сухо. – Но я не обижаюсь. У нас тоже есть что-то в этом роде.
Шамахари они увидели на рассвете двадцать четвёртого дня пути.
Город выплыл из тумана не сразу: сначала, на самом краю неба, показалась тонкая, лёгкая, розовато-золотая линия, потом она раздвоилась, разделилась на десятки куполов, минаретов… то есть башен, острых, стройных, ажурных, как будто выточенных из слоновой кости. Они поднимались из утренней дымки ярусами, один над другим, и каждый, как заметила Кэнди, был увенчан небольшим куполом в форме раскрытой книги. Дома под ними, красно-терракотовые, с резными галереями и плоскими крышами, спускались к реке широкими уступами, а между ними, в узких, извилистых, залитых синей тенью улицах, поднимались вверх тонкие струйки дыма.
– Сто сорок Домов Записи, – сказал Бахтияр Кул-Мурад, останавливаясь рядом. – Столько нет нигде. В каждом квартале по три. Вечером вы услышите.
– Что?
– Тишину. – Он слегка улыбнулся. – Это единственный город, в котором в час заката перестают говорить. Все. Одновременно. Сто тысяч человек садятся писать. И на десять минут над улицами нет ни единого звука.
Она услышала.
В тот же вечер, расположившись в гостевом доме Береговой стражи, большом, прохладном, увитом виноградом здании на набережной, она вышла на галерею второго этажа и увидела, как медленно, торжественно, гасли огни, как стихали голоса, как торговцы запирали лавки, женщины уходили со ступеней, дети смолкали на полуслове, и вдоль всей набережной, на балконах, в окнах, на крышах, зажигались одинокие свечи. Люди сидели, склонившись над маленькими столиками, на коленях, на подоконниках, на камнях, и скрип перьев, нестройный, тихий, шелестящий, как дождь по листве, разливался над рекой.
Потом, одно за другим, начали вспыхивать маленькие огни. Это сжигали записанное. Тысячи крошечных красных искр, поднимавшихся в сумерки и тут же гаснувших, как светлячки.
– Красиво, – прошептала Кэндисетт.
– Страшно, – сказала Амара, стоявшая рядом. – Они жгут свою жизнь. Каждый день. И не жалеют.
– Они не жгут. Они отпускают.
– Это одно и то же.
– Нет. – Кэнди покачала головой. – Жечь, это когда не хочешь, чтобы осталось. А отпускать, когда хочешь, чтобы осталось не в бумаге.
Амара долго молчала. Потом, слегка, едва заметно, усмехнулась.
– Вы всё время находите слова, которых я не знаю.
– Это потому, что вы воин. А я переводчица.
– Это, наверное, трудная профессия.
– Нет. – Кэндисетт улыбнулась. – Она просто означает, что вы всегда слышите, как звучит то, чего не договорили.
Хасан-аль-Джавад принял их на следующий день в Саду Записанного.
Это было место, о котором в Шамахари говорили шёпотом и с восхищением: огромный тенистый парк в центре города, окружённый высокой белой стеной, внутри которого, среди платанов, кипарисов и гранатовых деревьев, не было ни одной скамьи, ни одной беседки, ни одной дорожки. Только трава. Мягкая, густая, зелёная даже зимой, потому что под ней, как объяснил им провожатый, молодой, тонкий, застенчивый секретарь по имени Дильшад, текли тёплые подземные ключи. Посередине сада, под огромным старым платаном, чей ствол в обхвате мог бы заслонить конную повозку, на травяном ковре сидел человек. Простой, худой, жилистый, в тёмно-синем халате и высоком белом колпаке, с острой седеющей бородкой и такими внимательными, насмешливыми, чуть печальными глазами, что у Кэнди невольно возникло ощущение, будто на неё смотрит старый друг.
– Мисс Винор, – сказал султан, не вставая. – Госпожа посол. Как я рад. Присаживайтесь. Только не на камень, а на траву. Здесь камней нет.
Они опустились на мягкую зелёную поверхность. Дильшад поставил перед ними поднос с чаем, медовыми лепёшками и сушёными фигами. Где-то в вышине платана перекликались птицы, а над садом, над белой стеной, над красными крышами, медленно скользило бледное зимнее солнце.
– Я получил письмо, – сказал Хасан-аль-Джавад. – От госпожи Аэтры. Через вашего секретаря. Очень интересное. Она предлагает союз.
– Не союз, – поправила Амара. – Соглашение о воде.
– Это почти одно и то же. – Султан слегка улыбнулся. – Я прочёл дважды. Потом сжёг. Мне нравится её стиль. Она пишет так, будто ей нечего скрывать. Это, как правило, означает, что скрывает всё.
– Вы будете отвечать?
– Конечно. – Он взял чашку. – Но не сегодня. Сегодня у вас, как я понимаю, другая цель.
Кэндисетт помолчала.
– Вы знаете, зачем мы приехали.
– Знаю. – Хасан поставил чашку. – Вы хотите увидеть человека со скрипкой.
– Да.
– Зачем?
– Передать письмо.
– Какое?
– От покойного. – Она достала из кармана сложенный вчетверо лист. – Не от Гидельбоуза. От его слов. Он оставил их попугаю. А тот, к сожалению, не мог приехать.
Султан замер на секунду. Потом, медленно, как человек, услышавший давно забытую мелодию, откинулся на спинку, прикрыл глаза и негромко рассмеялся.
– Попугай, – сказал он. – Единый Свидетель, это лучший способ завещания, который я слышал. Никто не подделает. Никто не прочтёт без позволения. Никто не сожжёт.
– Вы не обидитесь, если я…
– Нет. – Он открыл глаза. – Я скажу вам одну вещь. Я не отдам его. Но и не запрещу говорить. Он в саду. Дальняя аллея, за гранатами. Играет каждое утро. Я не спрашиваю. Вы, мисс Винор, можете подойти.
– Одна?
– Как хотите. – Хасан-аль-Джавад слегка кивнул Амаре. – Но госпожа посол, думаю, не будет спорить, что в этот раз лучше без клинка.
Амара не двинулась. Только, чуть помедлив, медленно, очень медленно, отстегнула меч от пояса, положила его на траву рядом и посмотрела на султана долгим, тяжёлым, спокойным взглядом.
– Для него, – сказала она, – мне и не нужно.
Он сидел на земле, под гранатовым деревом, спиной к стволу, с маленькой потёртой скрипкой на плече, и когда они подошли, не обернулся, не прервал игры. Играл он тихо, медленно, чуть неровно, и звуки поднимались над травой и таяли в зимнем воздухе, как дыхание.
«Янтарный полдень».
Кэндисетт остановилась в десяти шагах. Амара встала чуть позади, неподвижная, прямая, с пустыми руками. Минуту, две, три они стояли и слушали, и когда он дошёл до шестнадцатого такта и, как всегда, чуть сбился, ошибся, чуть улыбнулся самому себе одним уголком рта, Кэнди вдруг почувствовала, как у неё сжимается горло.
Он опустил смычок.
– Вы пришли, – сказал он, не оборачиваясь.
– Да.
– Я знал. Султан сказал.
– Что именно?
– Что приедет девушка с глазами, как у отца. – Ярош слегка повернул голову. Гладкое, серое, ничем не примечательное лицо его было спокойно, а светлые, почти прозрачные глаза смотрели на неё с тем выражением, какое бывает у людей, ожидающих приговора. – Я думал, вы отомстите.
– Я не умею.
– Умеете. – Он слабо усмехнулся. – Просто не хотите.
Она шагнула ближе. Опустилась на траву, прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки, и, не торопясь, развернула письмо.
– Я прочту, – сказала она.
– Не надо.
– Надо.
– Это ему? – Ярош качнул головой. – Мёртвому? Он не услышит.
– Это вам.
Он не ответил. Отложил скрипку на колени, сложил руки, и она, глубоко вздохнув, начала читать вслух, по-транпальсски, потом по-беломорски, не торопясь, ровным, чуть дрожащим голосом, как читала когда-то в детстве молитвы… то есть уроки, которые задавала мать.
– «Первое. Я заказал убийство. Это моё решение. Никого не обвиняйте. Второе. Скрипача зовут Ярош. Он не злодей. Его мать в деревне. Сделайте так, чтобы ей дали вольную. Это единственное, о чём я прошу».
Она остановилась.
Ярош сидел неподвижно. Только пальцы, лежащие на гладком дереве скрипки, медленно, как будто сами по себе, сжались.
– Продолжайте, – сказал он хрипло.
– «Третье. Донни не должен знать. Пока не отречётся. Четвёртое. Девочке Винор передайте, что я просил прощения у её матери, но не просил разрешения. Пятое. Лукреция. Мама. Простите. Я не мог иначе».
Тишина.
Над садом, на самой вершине платана, пронзительно, жалобно, как ребёнок, закричала птица.
– Он знал, – сказал Ярош наконец. – Моё имя.
– Знал.
– Откуда?
– Из письма Лыкова. Через банкира. – Кэнди помолчала. – Он выбрал вас. Не вас, конкретно. Но когда узнал, что придёте вы… он навёл справки. И нашёл вашу мать.
– Мою мать, – повторил он. – Агафью.
– Её зовут Агафья Кудрина. Ей около пятидесяти пяти лет. Она живёт в Сухой Берёзе. – Кэнди остановилась. – Жила. Два месяца назад её деревня получила вольную.
Он поднял на неё глаза.
В них, обычно пустых, спокойных, прозрачных, как зимнее небо, что-то дрогнуло. Что-то огромное, медленное, необъятное, как лёд на реке, готовый тронуться. Он не двигался. Не дышал.
– Вольную, – сказал он. – Государь…
– Не государь. – Кэндисетт покачала головой. – Деньги. Которые оставил Гидельбоуз Кроун. Они лежали в банковской ячейке номер четыреста семнадцать, в Эйлинге. Его сын, Донварт, передал их Мансуру Диамантидису, архонту Каллиополя. Тот, через казайского торговца, Бахтияра… не капитана, другого, однофамильца… выкупил у помещика Ордынцева деревню. Со всеми землями. Двести четырнадцать душ. За шестьдесят восемь тысяч грюго. Это было в конце месяца Первых Заморозков. Подписано двенадцатого. Вольные грамоты разосланы. Ваша мать получила свою в числе первых.
Ярош не пошевелился. Он смотрел на неё, и по его лицу, гладкому, серому, ничем не примечательному, вдруг, медленно, неторопливо, как слёзы по оконному стеклу, потекла влага. Он не плакал. Не всхлипывал. Просто сидел, а слёзы текли по щекам, по подбородку, по жёстким, неподвижным губам, капали на скрипку, на траву, на сжатые пальцы.
– Это… – сказал он наконец, хрипло, едва слышно. – Это обман.
– Нет.
– Он убил… я его убил. Как он мог?
– Он не просил вас. – Кэнди подалась вперёд. – Он заказал. Это разные вещи. Он понимал, что вы только исполнитель. И он сделал то, что мог. Заплатил за тех, кого считал ответственным.
– Я не просил вольной.
– Знаю.
– Я просил только, чтобы они не умерли… – Он осёкся. – Чтобы она не умерла.
– Она не умерла.
– Вы видели?
– Нет. – Кэндисетт слегка улыбнулась сквозь собственные слёзы. – Но мне написали. Радош Бялик, мой друг. Он беломорец. У него остались знакомые в Липовце. Письмо пришло три недели назад. Она в Сухой Берёзе. Здорова. Работает в своём огороде, потому что земля теперь её. Каждый вечер выходит на крыльцо и смотрит на дорогу. Ждёт.
– Меня?
– Не знаю. – Она покачала головой. – Но, думаю, кого-то.
Ярош закрыл лицо ладонями. Плечи его, сухие, острые, задрожали мелкой, частой дрожью. Он не издал ни звука. Только дышал, глубоко, судорожно, как человек, всплывающий из-под воды. А потом, неожиданно, он засмеялся. Тихо, хрипло, беззвучно, раскачиваясь из стороны в сторону, и этот смех, странный, надрывный, нечеловеческий, был страшнее любого плача.
– Я убил его, – повторял он сквозь смех. – Убил. А он… купил… Господи… то есть Единый Свидетель… какая же это нелепость…
Амара Тэшет, стоявшая в нескольких шагах, не двигалась. Лицо её, обычно жёсткое, замкнутое, оставалось неподвижным, но в жёлтых, кошачьих глазах, при свете зимнего солнца, медленно, как росинка на травинке, набухала слеза.
– Я хотела вас убить, – сказала она негромко.
Ярош поднял голову. Сквозь мокрые ресницы он посмотрел на неё долго, спокойно.
– Знаю, – ответил он.
– Я бы убила.
– Знаю.
– Но теперь, – она слегка покачала головой, – не могу. Не потому что простила. А потому что не знаю, как.
– Это, – тихо сказал он, – единственное честное чувство.
Они молчали. Над садом, над белой стеной, над красными крышами Шамахари падали с платанов медленные жёлтые листья. Где-то далеко, на башне Дома Записи, ударил маленький, тонкий колокол. Один раз. Потом второй.
– Мне пора на закат, – сказал Ярош. – Писать.
– Что вы напишете?
– Не знаю. – Он слабо улыбнулся. – Никогда не знаю, пока не сяду. Но, думаю, сегодня… – Он помолчал. – Сегодня первая запись, в которой не будет слов «я виноват».
– А что будет?
– «Мама».
Кэндисетт, не удержавшись, протянула руку и осторожно, едва касаясь, дотронулась до его локтя. Он не отдёрнулся. Только слегка, судорожно, вздохнул.
– Я хочу попросить, – сказал он тихо.
– Что?
– Скрипку. – Он провёл пальцем по гладкому лаку. – Она не моя. Её продал мне господин Кардо в Лавриоло. Хороший человек. Он сказал: «Играйте Альрейха, он прощает». Я хочу вернуть. Но не знаю как. Вернёте?
– Верну.
– И скажите ему: «Прощает». – Он слегка улыбнулся. – Это правда.
Вечером, перед закатом, когда над Шамахари поднялся тот самый звенящий, торжественный, прозрачный сумрак, они стояли втроём на высокой каменной террасе Дома Записи, у самой воды.
Ярош сидел чуть в стороне, на корточках, с маленьким столиком перед собой, с тростниковым пером и чистым листом. Он писал медленно, неумело, как пишут люди, давно отвыкшие, и каждые несколько секунд останавливался, закусывал губу, смотрел на реку. Внизу, под террасой, на тёмной зелёной воде, плыли огоньки: тысячи маленьких бумажных лодочек со свечами, которые горожане по обычаю спускали в этот час вместе со сожжённой записью. Они покачивались, дрожали, расходились широким веером, и казалось, что сама река освещена изнутри.
– Это красиво, – сказала Амара.
– Это называется «Отпущенные», – ответил султан Хасан-аль-Джавад, неслышно подошедший сзади и теперь стоявший рядом с ними, в тёмном халате, с неизменной тетрадью под мышкой. – Каждый вечер, в течение тысячи лет. Мы не молимся. Не просим. Просто отпускаем.
– И не жалеете?
– Жалеем. – Он слегка улыбнулся. – Но запись, в конце концов, всего лишь запись. Живёт только тот, кто её написал.
Ярош закончил. Он поднял лист, перечитал, шевеля губами, потом, не торопясь, свернул в тонкую трубочку, подержал в руках, как держат раненую птицу, и поднёс к пламени свечи.
Бумага вспыхнула.
Ярко, жарко, быстро, и в красноватом отблеске на гладком, ничем не примечательном лице проступили такие резкие, живые, страдающие черты, что Кэнди невольно отвела взгляд. Он бросил пылающий лист в воду. Тот упал, зашипел, поплыл, как маленькая красная звезда, и через секунду исчез.
– Что вы написали? – спросила она тихо.
– Не скажу.
– Почему?
– Потому что тогда запись перестанет быть отпущенной. – Он повернулся к ней, и на его лице, красном от огня, мокром от слёз, вдруг мелькнула слабая, чуть детская улыбка. – Но вам, мисс Винор, скажу одну вещь.
– Какую?
– Я слышал, что вы играете.
– Играю.
– Тогда однажды, когда всё кончится, сыграйте «Янтарный полдень». Целиком. Не торопясь. Не ошибаясь. – Он помолчал. – Если вы ошибётесь в шестнадцатом такте, не страшно. Он прощает.
– Я помню.
– Хорошо. – Он слегка кивнул. – Тогда мне будет приятно думать, что где-то, в каком-нибудь доме, кто-то играет эту музыку без чувства вины.
Он встал, отряхнул колени, поклонился султану, потом Амаре, потом Кэндисетт, коротко, неловко, по-казайски, и пошёл по террасе, неторопливо, прямо, чуть сутулясь, вниз по каменной лестнице, в сгущающиеся сумерки.
– Куда он? – спросила Амара.
– К реке, – ответил Хасан. – Посидеть. Это у него вошло в привычку. Он сидит там до полуночи.
– И не уйдёт?
– Нет. – Султан слегка покачал головой. – Ему некуда. Дом у него теперь здесь. А там, – он кивнул на север, – ждёт женщина, которая, может быть, и прощает, но ещё не знает, что простила. Пусть пока подождёт.
Он помолчал. Потом, неожиданно, мягко, как человек, который давно хотел сказать и не решался, добавил:
– Мисс Винор, я хочу вам кое-что подарить.
Он вынул из-за пазухи небольшую тетрадь в тёмно-красном кожаном переплёте, протянул ей.
– Что это?
– Моя запись. За день вашего приезда. – Султан слабо улыбнулся. – Первая, которую я не сжёг.
– Почему?
– Потому что в ней сказано то, чего не должно исчезнуть. – Он тихо добавил: – Я написал: «Девушка пришла за убийцей и принесла ему мать. Такое случается раз в жизни. Единый Свидетель, я счастлив, что это увидел».
Кэндисетт взяла тетрадь двумя руками. Она была тёплая, будто только что лежала на солнце.
– Спасибо, – прошептала она.
– Не благодарите. – Султан поклонился. – Просто, когда будете в Транпальсе, расскажите им, что в мире есть место, где люди сжигают всё, кроме того, что стоит помнить.
Обратный путь занял двадцать семь дней.
Они плыли вниз по течению, быстро, на том же «Зарнигаре», потом на «Хаттор», потом на другом, не названном Кэнди пароходе, и каждую ночь, лёжа в тесной каюте с тетрадью султана под подушкой, она думала о том, как странно устроен мир: человек, убивший отца её друга, оказался первым, кого она не смогла возненавидеть. Не потому, что простила. А потому что поняла, как он устал.
В Каллиополе, у причала, их встретил сияющий, красный, шумный Леонид Парфеньев с огромной корзиной апельсинов и записной книжкой, в которой, как он тут же объявил, значилось «семнадцать важнейших известий». Первое было:
– Господа! Война началась!
– Что? – не поверила Кэнди.
– Вчера. – Он понизил голос, хотя вокруг никто не слушал. – В Вёндери. Третьего числа месяца Первой Капели, на рассвете. Беломорские войска перешли границу в нескольких местах. Орвальт обстрелян. Лыжники на Хольвене. Все газеты в Каллиополе вышли с чёрной каймой.
Амара Тэшет, стоявшая рядом, побледнела.
– А Кордиус?
– Я не знаю, – честно сказал Леонид. – У меня только телеграмма. «Бои идут». Больше ничего.
Кэндисетт молчала. Мимо, по причалу, шумела пёстрая, равнодушная толпа. Кричали торговцы, звенели колокола, где-то играл на лютне старик, а над всем этим, над синим морем, над белыми куполами, над золотой башней с циферблатом, сияло яркое, безоблачное, ослепительное небо.
– Мы едем в Эйлинг, – сказала она. – Немедленно.
– Но пароход…
– Любой. Самый быстрый.
– Это будет дорого.
– Мне всё равно. – Она подняла глаза. – У меня в сумке скрипка господина Кардо, письмо Радошу и тетрадь, в которой написано, что мир ещё можно любить. Я не хочу везти это в мёртвый город.
Леонид, помолчав, торопливо кивнул и бросился к ближайшему агенту.
[1] «Зарнигар» – казайский пароход. Уточнение: синий, с носом в форме раскрытой книги; идёт по Эллис'ару от Сеннет-Атара до Шамахари; название «золотая птица».
[2] Бахтияр Кул-Мурад – капитан «Зарнигара». Уточнение: шестьдесят лет; ведёт подробный судовой журнал, который сжигает на закате; «в огне все записи равны».
[3] Сад Записанного – парк в центре Шамахари. Уточнение: нет ни скамей, ни дорожек, только трава над тёплыми подземными ключами; здесь султан принимает близких гостей.
[4] Дильшад – секретарь султана. Уточнение: двадцать два года; застенчивый, тонкий; встречал гостей в Шамахари.
[5] Час Тишины (Шамахари) – ежедневный обряд. Уточнение: на закате сто тысяч жителей замолкают на десять минут и записывают день; потом записи сжигаются.
[6] «Отпущенные» – бумажные лодочки со свечами. Уточнение: горожане спускают их по реке после сожжения записей; обычай насчитывает около тысячи лет.
[7] Ярош Кудрин (узнаёт о вольной) – встреча в Саду Записанного. Уточнение: узнал, что деревня Сухая Берёза выкуплена на деньги Гидельбоуза Кроуна; рассмеялся и заплакал одновременно.
[8] Выкуп Сухой Берёзы – сделка Мансура Диамантидиса. Уточнение: шестьдесят восемь тысяч грюго; помещик Ордынцев продал землю и людей через казайского торговца; вольные грамоты подписаны 12 Первых Заморозков.
[9] Письмо Радоша Бялика – известие о матери Яроша. Уточнение: Агафья Кудрина здорова, обрабатывает собственный огород; каждый вечер выходит на крыльцо.
[10] Скрипка Кардо – инструмент убийцы. Уточнение: Ярош просит вернуть господину Деметрио Кардо с просьбой передать «Прощает».
[11] Тетрадь султана – подарок Кэндисетт. Уточнение: запись Хасана-аль-Джавада в красном кожаном переплёте, единственная несожжённая; в ней сказано: «Девушка пришла за убийцей и принесла ему мать».
[12] Война (начало) – вторжение Беломорья в Вёндери. Уточнение: 3 Первой Капели 672 года на рассвете; артиллерийский обстрел Нижнего Орвальта, прорыв лыжных егерей через Хольвен; в Каллиополе газеты вышли с чёрной каймой.
[13] Месяц Глухих Льдов – второй месяц транпальсского календаря. Уточнение: соответствует нашему февралю.
Глава 76
Хольвенский перевал, Дин-Хольвен и Нижний Орвальт. Ночь на третье и третье число месяца Первой Капели, 672 год.
В последнюю ночь перед войной над Хольвеном шёл тихий, редкий, невесомый снег, и Кордиус Пран, лёжа на заиндевелых досках бойницы Дин-Хольвена, слушал землю.
Он не умел так, как Ферц. Не различал, где скребут мыши, а где скрипят шаги, где ветер, а где дыхание тысячи человек. Но он помнил слова старого проводника, сказанные в последнюю ночь, и теперь, прижавшись щекой к ледяному камню, старательно, как ученик, повторял про себя: «Когда земля перестанет стучать, значит, они пришли». Земля молчала. Давно, с вечера, молчала так плотно, что даже ветер, казалось, стихал, не смея ей мешать.
Дин-Хольвен, горная крепость в два ряда стен, стоял на седловине перевала, на высоте в две тысячи саженей, и в лунном свете, неярком, зеленоватом, процеженном сквозь тонкую пелену облаков, выглядел как огромный древний зверь, заснувший на гребне. Серые валуны стен, обросшие инеем, чёрные бойницы, четыре приземистые башни, над которыми, едва шевелясь на ветру, висели полотнища транпальсского флага. Внутри, в тесных каменных казармах, дремали четыреста человек Первого горного батальона. Солдаты спали одетыми, в сапогах, с винтовками в обнимку, потому что холод стоял такой, что дыхание замерзало на усах.
– Лейтенант, – раздался за спиной тихий голос.
Он обернулся. По узкому ледяному карнизу, неслышно ступая в мягких меховых унтах, к нему подошла невысокая, худая, гибкая фигура в белом маскировочном плаще с капюшоном. Из-под капюшона на него смотрели два огромных, тёмных, почти чёрных глаза на смуглом, обветренном лице с острым носом и упрямым подбородком.
– Морвенна, – сказал он.
– Они на Мор-Эйнионе. – Девушка опустилась рядом на корточки. – Я видела огни. Не факелы. Маленькие, как свечки. Тысячи. Идут цепочкой по дну, один за другим.
– Далеко?
– Версты четыре. К рассвету выйдут к седловине.
– Время?
– Полтора часа. Может, два.
Она говорила тихо, ровно, без суеты, на странном, мягком, певучем наречии горцев, которое Кордиус выучил за последнюю неделю настолько, чтобы понимать половину. Морвенна Кэрадок, двадцатидвухлетняя хольвенская охотница, дочь легендарного Руэридда, лучшая лыжница графства, пришла в Дин-Хольвен неделю назад, привела с собой шестерых таких же молчаливых, жилистых, загорелых ребят, и с тех пор, не снимая лыж, провела в разведке сутки, лежала на снегу по шесть часов, видела то, чего не видел никто. Тавиш, увидев её в первый раз, молча вынул трубку изо рта и сказал: «Вот это человек».
– Ферц говорил: когда земля перестанет стучать… – начал Кордиус.
– Знаю, – перебила она. – Мой дед тоже так говорил. Только у нас говорили по-другому. «Когда горы затаят дыхание».
– И что тогда?
– Тогда, лейтенант, им лучше не мешать. – Она слегка улыбнулась. – Они потом так выдыхают, что не поздоровится никому.
Полковник Эдвин Кардью, с чашкой горячего чая в красной руке и совершенно невозмутимым лицом, стоял в штабной комнате Дин-Хольвена, перед огромной картой, прибитой гвоздями к закопчённой стене, и в который раз, неторопливо, мерно, как проповедь, повторял:
– Итак, господа. План такой.
Вокруг него, на лавках, на ящиках, на бочках, расположились все, кто принимал участие в замысле: майор Аэдан Гриффит, сапёр, с рыжими бровями, торчащими, как две щётки; сержант Тавиш, с неизменной погасшей трубкой в зубах; Кордиус; Морвенна, сидевшая на краю подоконника, поджав ноги; два хмурых артиллерийских капитана; и, чуть в стороне, у самого печного бока, в серой шинели без знаков различия, с обнажённой головой и совершенно спокойным лицом, Анатолий Рогозин.
– Они выйдут из ущелья вот здесь, – продолжал Кардью, ткнув пальцем в карту. – Тысяча двести человек, на лыжах, в белых плащах. Идти будут гуськом, плотно, потому что ширина прохода не позволяет иначе. Впереди разведка, пятьдесят человек. Затем основная колонна. Затем обоз. На рассвете, примерно в пять сорок, они достигнут середины ущелья. И вот тогда…
– «Спящая корова», – сказал Гриффит.
– Совершенно верно. – Полковник слегка поморщился. – Два пуда пороха, заложенные в трёх шурфах на гребне. Огневой шнур, двадцать секунд. Достаточно, чтобы сорвать с гребня снежную шапку. Остальное сделает гора.
– А если не сорвётся? – спросил один из капитанов.
– Тогда, – сухо ответил Кардью, – мы попробуем что-нибудь другое. Например, умереть красиво.
– А если сорвётся преждевременно?
– Тогда, капитан, мы убьём собственных разведчиков. И будем искать новых.
– Это не утешает.
– Я и не утешаю.
В комнате стало тихо. Только за окном, в густой, звенящей темноте, мерно, как далёкое сердце, гудел ветер.
– Кто будет зажигать? – спросил Тавиш негромко.
– Я, – сказал Рогозин.
Все повернулись к нему. Он сидел неподвижно, положив руки на колени, и в тусклом свете керосиновой лампы лицо его, усталое, спокойное, чуть осунувшееся, казалось вырезанным из старого дерева.
– Господин подполковник, – сказал Кардью. – Это не обязательно.
– Обязательно. – Рогозин слегка улыбнулся. – Я единственный, кто сможет подойти к разведке, не вызывая выстрела. Я знаю пароль. Знаю сигналы. Могу сказать то, что им нужно услышать.
– Что?
– «Яблоки поспели». – Он слегка наклонил голову. – Это у них означает «путь свободен».
– И они поверят?
– Не знаю. – Рогозин пожал плечами. – Но, думаю, да. Они, как и мы все, очень хотят верить.
– А потом?
– Потом я пойду на гребень. – Он перевёл взгляд на карту. – Здесь. К «Корове». Заложу шнур. Подожгу. И, пока он горит, буду стоять и смотреть. Это, говорят, красиво.
– Вы не успеете уйти.
– Не планирую.
Кордиус, не выдержав, шагнул вперёд.
– Анатолий, это самоубийство.
– Это работа. – Рогозин поднял на него глаза. – Лейтенант, вы знаете, сколько людей я отправил на смерть за двадцать два года? Не считая. Я никогда не стоял рядом. Никогда не видел их лиц. А теперь, на старости лет, мне захотелось постоять.
– Но зачем именно вам?
– Потому что я знаю, как они думают, – тихо сказал подполковник. – И потому что хочу понять, как они умирают.
Тишина повисла плотная, вязкая, как смола. Морвенна Кэрадок, сидевшая на подоконнике, молча слезла, подошла к Рогозину и, не говоря ни слова, положила ему на колени маленький тряпичный мешочек, перевязанный красной ниткой.
– Что это?
– Горсть земли с Хольвена. – Она слегка пожала плечами. – У нас так делают. Когда человек идёт на гору, ему дают землю. Чтобы вернулась домой.
Рогозин осторожно взял мешочек, подержал на ладони, словно взвешивал.
– Спасибо, – сказал он. – Я постараюсь.
– Не надо стараться. – Девушка серьёзно посмотрела на него. – Просто возьмите.
В четыре часа утра небо над перевалом стало цвета разбавленных чернил.
Они вышли из крепости небольшими группами, по трое, по четверо, как призраки, бесшумно, на лыжах, и растворились в темноте. Кордиус остался на стене. Рядом с ним, привалившись плечом к зубцу, стоял Тавиш, спокойный, как всегда, и когда на востоке, за чёрной зубчатой линией гор, проступила тонкая, бледно-розовая полоса, он вынул из кармана кисет, набил трубку и, не зажигая, взял в зубы.
– Страшно? – спросил Кордиус.
– Нет. – Сержант слегка усмехнулся. – Мне давно не страшно. Мне просто неудобно.
– Почему?
– Потому что я не люблю, когда умирают другие вместо меня. – Тавиш посмотрел на лейтенанта. – Это очень вежливо с его стороны. Но неуютно.
– Он выбрал сам.
– Знаю. – Сержант кивнул. – Они все выбирают сами. А потом мы живём с этим.
Где-то далеко, на дне ущелья, в густой тени, послышался слабый свист. Короткий, высокий, чистый, как птичий. Потом ответ: ещё один, ниже, протяжнее. Потом третий.
– Это они, – прошептал Кордиус.
– Слышу.
– Они переговариваются.
– Это не они. – Тавиш слегка качнул головой. – Это Рогозин.
Анатолий Рогозин подошёл к головному дозору Хорона на рассвете, в двадцать минут шестого, когда небо над ущельем стало тускло-серебристым, а снег под ногами заскрипел, как стекло.
Он шёл не таясь, прямо по середине узкого прохода, один, в белом егерском плаще, с лыжами за плечом, и издали, в предрассветной мгле, его можно было принять за любого из тысячи, идущих позади. Только когда он приблизился на сто шагов, из-за огромного валуна, шагах в двадцати слева, послышался резкий, негромкий, настороженный окрик:
– Кто идёт?
– Яблоки поспели, – ответил Рогозин ровным голосом по-беломорски, с лёгким хоронским выговором.
Молчание. Потом из тени вышел человек. Высокий, плечистый, в белом плаще, с обмотанным шарфом лицом, с винтовкой, свисавшей с плеча, и таким грозным, настороженным видом, что даже издали было ясно: он готов стрелять.
– Пароль неполный, – сказал он. – Полагается дополнение.
– Они поспели в сентябре. – Рогозин остановился. – Но собирать будем сегодня.
– Откуда ты?
– Из штаба. От полковника Косого.
– Имя?
– Подполковник Анатолий Рогозин. Бывший адъютант Вереша.
В ущелье повисла такая тишина, что слышно было, как где-то в вышине, на скале, осыпается снег. Часовой молчал. Потом, очень медленно, снял шарф с лица.
Это был молодой, лет двадцати пяти, парень с рыжими усами, веснушчатым носом и широко расставленными серыми глазами.
– Вас, – сказал он, – все ищут.
– Знаю.
– Говорят, вы предатель.
– Говорят.
– Но вы здесь.
– Да. – Рогозин слегка улыбнулся. – Это, по-моему, лучшее доказательство.
– Чего?
– Что я не боюсь.
Парень долго, молча, смотрел на него. Потом, неожиданно, сказал тихо:
– Господин подполковник. Мы знаем про Брод. Про расстрел. Про девятерых на мосту. Нам рассказали. Беглые.
– И что вы думаете?
– Что это было нехорошо. – Парень сглотнул. – Мы с Тимкой… он мой друг… мы подумали: «А если и нас так?» Поэтому пошли. Но не хотим стрелять в безоружных.
– Вы не будете.
– Правда?
– Правда. – Рогозин шагнул ближе. – Скажите, сколько вас?
– Тысяча двести.
– Все идут сюда?
– Все.
– Передайте по цепочке, – негромко, спокойно, как отдают самый обыденный приказ, сказал Рогозин. – Полковник просит остановиться. На привал. Здесь, в самой широкой части. Всем. Чай. Сухари. Полчаса. Ждём подтверждения.
– А если офицеры…
– Скажите, что приказ штабной. – Он слегка улыбнулся. – Кто спросит, пусть спросит меня.
Парень секунду колебался. Потом, не отдавая чести, не задавая больше вопросов, повернулся и, приложив ко рту ладонь, коротко, высоко, протяжно свистнул.
Свист побежал по ущелью. Один за другим откликались голоса, перекликались, передавая приказ вдоль цепочки: «Привал! Привал! Остановиться! Чай!» И шорох лыж, до этого мерный, нескончаемый, как дыхание огромного зверя, вдруг стих. Сотни, тысячи людей, закутанных в белое, остановились на дне глубокого, залитого предрассветным сумраком ущелья, воткнули палки в снег, поснимали рукавицы, достали сухари, фляги, кружки. Над белой лентой, растянувшейся на две версты, потянулся тонкий, дрожащий, голубоватый дымок первых костерков.
– Спасибо, – сказал Рогозин.
– Не за что. – Парень слегка наклонил голову. – Господин подполковник, а вы с нами?
– Нет.
– А куда?
– Наверх. – Он кивнул в сторону правой стены, над которой, нависая огромной белой шапкой, тянулся гребень «Спящей коровы». – Проверить кое-что.
– Одному?
– Да.
– Хорошо. – Парень вдруг, неожиданно, улыбнулся, открыто, по-детски. – Пусть Двуединый вас хранит.
– Вас тоже, – тихо сказал Рогозин.
Он повернулся и пошёл. Не оглядываясь. Через час, измученный, обмороженный, весь в снегу, он выбрался на гребень, где в трёх шурфах, заложенных ночью сапёрами, лежали два пуда пороха, обёрнутые мешковиной и перевязанные бечёвкой. Он сел рядом. Достал из кармана кисет, коробок, свернул папиросу, закурил, неторопливо, с видимым удовольствием.
Внизу, в ущелье, четыре тысячи… нет, тысяча двести человек пили чай.
Он смотрел на них долго. На белые плащи. На дым. На людей, которые смеялись, ругались, передавали друг другу кружки, и в этом бледном, зыбком, снежном рассвете они казались ему не врагами, а просто очень замёрзшими детьми. Он думал о многом. О жене, умершей давно, от горячки, в Березани. О сыне, которого убили в Ханадемской кампании в двадцать два года. О Вереше, который однажды сказал ему: «Анатолий, вы единственный человек, которому я доверяю, потому что вы никогда не лжёте в мелочах». О мосту. О девяти. О женщине в чёрном платке, которая сказала ему: «Не считайте. Просто живите».
– Я не умею, – произнёс он вслух.
Сигарета догорела. Он бросил окурок в снег, достал из кармана небольшой кожаный мешочек, поднёс к лицу, вдохнул запах хольвенской земли: сухой, холодный, чуть сладковатый. Потом спрятал обратно. Взял в руки огневой шнур. Серый, толстый, пахнущий дёгтем и серой.
– Прости, – сказал он тихо, глядя на тысячу двести человек внизу. – Но ты, по-моему, должен был дойти.
Он чиркнул спичкой.
Двадцать секунд, как оказалось, длятся очень долго.
Он стоял на гребне, на самом краю, босой ногой на ледяной корке, и огонь, жёлтый, трепещущий, бежал по шнуру вниз, в чёрную, засыпанную снегом нору. Внизу, в ущелье, кто-то поднял голову. Заметил. Закричал. Один голос. Потом другой. Потом сразу сотни.
Раздался первый выстрел.
Пуля ударила в камень рядом с его головой, осыпав лицо ледяными осколками. Второй. Третий. Он не двигался. Стоял, прямой, неподвижный, с руками, опущенными вдоль тела, и смотрел вниз, на тысячи запрокинутых белых лиц. Четвёртая пуля ударила в плечо, толкнула, как ладонь. Пятая в бок. Шестая в грудь, и от неё стало вдруг очень тихо, очень спокойно, как будто кто-то выключил звук.
Он сел. Прислонился спиной к валуну. Посмотрел вниз, на свою шинель, на тёмное, растекающееся пятно, и вдруг, неожиданно, тихо засмеялся.
– Яблоки, – прошептал он. – Поспели.
Шнур догорел.
Сначала не произошло ничего. Он даже успел подумать: «Осечка». Потом, откуда-то из самой глубины скалы, из-под ног, из-под снега, из-под ночи, раздался глухой, мягкий, нарастающий звук, похожий на вздох очень большого животного. Земля дрогнула. Затем под ногами, всё так же беззвучно, поплыл вниз огромный белый пласт.
Он видел, как это начиналось. Как у кромки гребня появилась тонкая, чёрная, ровная трещина, длинная, как нитка, бегущая вдоль всей стены. Как она расширилась, раздвинулась, превратилась в тёмную, чёрную щель. Как вся огромная снежная шапка, висевшая над ущельем тысячу лет, медленно, величественно, почти нежно, оторвалась от скалы и, набирая скорость, поползла вниз, к людям.
Они закричали.
Высоко, пронзительно, по-птичьи, тысячи голосов сразу. Бросились бежать. Падали, ползли, тянулись друг к другу, толкались на лыжах, которые вдруг стали бесполезны, как деревянные гири. Но белая стена, огромная, как гора, двигалась неторопливо, беспощадно, не обращая внимания на их крики, и через несколько секунд всё ущелье, от стены до стены, на версту в длину, превратилось в кипящий, ревущий, клубящийся белый поток, из которого, как из бурлящей воды, высовывались руки, палки, обломки лыж.
А потом всё стихло.
Рогозин сидел на краю гребня, прислонившись к валуну, с глазами, широко раскрытыми, и смотрел на огромную, ровную, покрытую свежим снегом долину, на месте которой минуту назад была колонна. Теперь не было ничего. Только белая, гладкая, чуть вздымающаяся от внутренней дрожи простыня.
– Я видел, – сказал он вслух, тихо, ни к кому не обращаясь.
Он улыбнулся. Не горько, не торжествующе, а просто, как улыбаются люди, закончившие трудную работу.
Потом в глазах у него потемнело. Он ещё успел подумать: «Тихо». И уронил голову на грудь.
Тавиш нашёл его через два часа.
Сержант поднялся на гребень по обледенелой тропе, один, без лыж, тяжело, с трудом, проваливаясь по колено в рыхлый снег, и когда увидел сидящего у валуна человека, в серой шинели, с опущенной головой и плотно сжатыми губами, сначала решил, что он спит. Остановился. Постоял. Потом, медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю, опустился на колени, дотронулся до плеча.
Плечо было холодное, твёрдое, и от прикосновения тело не качнулось, а осталось сидеть, как каменное.
– Господин подполковник, – сказал Тавиш негромко.
Тишина.
– Анатолий Фёдорович.
Снова тишина. Ветер, налетев с вершины, растрепал седеющие русые волосы и мягко, ласково, уронил на лицо горсть снега. Тавиш долго смотрел на спокойное, чуть улыбающееся лицо мёртвого человека. Потом, не торопясь, снял с головы шапку.
– Спасибо, – сказал он хрипло. – От тех, кто жив.
Он поднял глаза. Внизу, на дне ущелья, на километры вокруг, лежал плотный, ровный, голубоватый снег. И в нём, как огоньки, как рассыпанные бусины, мерцали десятки чёрных точек: люди выбирались. Те, кого не накрыло. Те, кто остался на краях. Они ползли, кашляли, звали друг друга, разгребали руками сугробы, и в их тихих, слабых, надломленных голосах не было ни ненависти, ни злобы, а только страх и усталость.
– Идите сюда, – негромко сказал Тавиш. – Тут тоже живые.
Он не знал, кому говорит. Может, ветру. Может, своим. Может, мёртвому.
Из кармана шинели Рогозина, из-под расстёгнутого борта, выглядывал уголок сложенной бумаги. Сержант помедлил. Потом осторожно потянул. Это было короткое письмо, написанное мелким ровным почерком на оборотной стороне казённого бланка.
«Радош.
Я знаю, что ты меня не простишь. И не должен. Но я хочу сказать две вещи.
Первая: твоя сестра Агафья Бялик жива. Её не казнили. Её перевели из Красноземска в женский дом в Березани, по просьбе Вереша. Он ещё может что-то. Я не знаю, как. Но в начале месяца Глухих Льдов её отпустят. Адрес: деревня Малые Берёзы, дом вдовы Ульяны. Это та женщина, которой Алмо писал. Я её уговорил. Ульяна согласилась принять. Не из жалости, а потому, что одиноко.
Вторая: я не прошу прощения. Просто хочу, чтобы ты знал: я много лет делал то, о чём не стоит говорить. Но когда ты, на кухне у Исунги, поправил Омари, сказав «прощай» и «до свидания», я подумал: «Вот человек, который знает цену слову». Не забывай слов.
Твой А. Р.»
Тавиш прочитал дважды. Потом, не торопясь, сложил письмо, убрал обратно за пазуху мёртвому и тихо, почти неслышно, сказал:
– Не пропадёт.
В тот же час, в сорока верстах к югу, над Нижним Орвальтом, поднялся первый столб чёрного дыма.
Город, ещё вчера мирный, сонный, пахнущий печами и свежим хлебом, превратился в ад за двадцать минут. Беломорская артиллерия, подтянутая за ночь к южному берегу реки Вирвы, ударила по нему из тридцати стволов сразу, и первые снаряды, пробив крыши, обрушили на вокзал, казармы, склады и ратушу огненный, визжащий, оглушительный град. Горели дома. Рушились стены. По улицам, мимо разбитых витрин, мимо опрокинутых телег, мимо детей, не понимающих, куда бежать, неслись, обезумев, кони без всадников и люди без шапок.
Над городом, в низком сером небе, плыли шесть огромных, серебристых, с чёрными крестами… нет, с чёрно-белыми флагами Конкордата, дирижаблей. Они шли медленно, величаво, как киты, и никто внизу, в первые минуты, не понимал, что они делают. А потом из-под них, из открытых люков, посыпались на крыши маленькие, чёрные, блестящие предметы.
Капитан Дерфель, стоявший на балконе ратуши, грызя кончик карандаша, смотрел на них, не двигаясь. Потом, очень медленно, достал из кармана записную книжку, раскрыл, написал карандашом одну строчку и подчеркнул её двумя линиями.
«Они не лгали. Это Хоэнфельс».
А в двенадцати верстах к востоку, в расположении Третьего стрелкового корпуса Беломорья, генерал Святослав Косой, сидя за столом в брезентовой палатке, держал в руке чашку горячего чая и слушал донесения адъютанта.
– Ваше превосходительство, – докладывал тот, бледный, растерянный, с мокрым от пота лицом. – Отряд на Хольвене… исчез.
– Как исчез?
– Не отвечает. Ни сигналов, ни ракет. Разведка сообщает… лавина.
Косой медленно поставил чашку на стол.
– Сколько?
– По предварительным данным… почти все.
Он молчал долго. Потом, глядя прямо перед собой, ровно, без выражения, произнёс:
– Передайте в Красноземск. План меняется.
– Какой?
– Любой. – Он поднялся. – Мы не будем ждать лыжников. Всё остальное по расписанию.
[1] Дин-Хольвен – крепость на Хольвенском перевале. Уточнение: высота две тысячи саженей; четыре башни, два ряда стен; гарнизон батальона в четыреста человек; название горское, «крепость на Хольвене».
[2] Морвенна Кэрадок (подарок) – хольвенская охотница. Уточнение: подарила Рогозину мешочек с землёй Хольвена; обычай: «Идущему на гору дают горсть земли, чтобы вернулся домой».
[3] «Яблоки поспели» (пароль) – беломорский егерский сигнал «путь свободен». Уточнение: использован Рогозиным для остановки колонны в Мор-Эйнионе.
[4] Привал в Мор-Эйнионе – остановка беломорских егерей на дне ущелья. Уточнение: колонна из тысячи двухсот человек остановилась на двадцать минут для чая; по подсчёту Кардью, это создало «идеальную мишень».
[5] Рогозин (смерть) – подполковник беломорского штаба. Уточнение: сорок пять лет; зажёг огневой шнур на гребне «Спящей коровы»; был смертельно ранен шестью выстрелами, но успел увидеть лавину; последние слова: «Яблоки поспели».
[6] Лавина в Мор-Эйнионе – обрушение снега с «Корабля». Уточнение: два пуда пороха сорвали снежную шапку; погибло около восьмисот егерей, остальные ранены или контужены.
[7] Письмо Рогозина Радошу Бялику – найдено Тавишем. Уточнение: сообщает, что Агафья Бялик жива, переведена из Красноземска в Березань и будет отпущена в Глухих Льдах; приют в Малых Берёзах у Ульяны Берёзовой.
[8] Малые Берёзы – деревня на беломорской стороне. Уточнение: дом вдовы Ульяны Берёзовой; принимает освобождённую Агафью Бялик.
[9] Бомбардировка Нижнего Орвальта – начало войны. Уточнение: 3 Первой Капели 672 года; артиллерия тридцати стволов с южного берега Вирвы и шесть дирижаблей Конкордата, переданных Хоэнфельсом Беломорью.
[10] Шесть дирижаблей Хоэнфельса – воздушный флот предателей. Уточнение: «потерянные» на учениях корабли использованы для бомбардировки; подтверждение показаний Рогозина и Вереша.
[11] Капитан Дерфель (запись) – записная книжка. Уточнение: «Они не лгали. Это Хоэнфельс».
[12] Святослав Косой (решение) – генерал Третьего корпуса. Уточнение: узнав об уничтожении колонны, приказал «не ждать лыжников» и вести остальные части по расписанию.
Глава 77
Нижний Орвальт. Третье – девятое число месяца Первой Капели, 672 год.
Сорок вёрст по ночным горам на лыжах Кордиус Пран запомнил как нескончаемую цепочку мелких унижений, из которых самым тяжёлым была необходимость молчать.
Он вёл за собой сто двадцать человек. Лучших, как заверил полковник Кардью, из тех, кто мог стоять на склоне, не падая, и падать на склоне, не умирая: молчаливых, жилистых хольвенцев и несколько городских, которых никто не решался оставить в крепости, потому что без них Первый горный батальон лишился бы своих лучших стрелков. Шли они цепью, гуськом, по узкой, обледенелой, плохо различимой тропе, которую Морвенна Кэрадок, шагавшая впереди, находила, казалось, одним носом, и когда над перевалом, там, где остались позади Дин-Хольвен, гребень «Спящей коровы» и серая шинель человека, зажигавшего шнур, в ночи глухо, мягко, тяжело, как огромный вздох, прокатился гул обвала, никто не обернулся.
– Не смотри, – негромко сказала Морвенна, не поворачивая головы. – Он просил.
– Он ничего не просил.
– Просил. Молча. – Она слегка пожала плечами. – У нас так говорят: «Тот, кто идёт на гору, просит не провожать».
Сзади, сипло, с видимым трудом переставляя огромные ноги, кряхтел сержант Тавиш, которому горные лыжи казались личным оскорблением.
– Господин лейтенант, – прохрипел он. – Скажите мне одну вещь. Честно.
– Говорите.
– Мне пятьдесят три года. Я двадцать восемь лет в армии. Меня учили стрелять, строить мосты, драться в рукопашную, вязать узлы и играть на гармошке. Меня никто, никогда, ни разу не учил ходить на этих дощечках. Объясните, как они вообще изобретены. Кто-то, видимо, решил, что человек недостаточно страдает пешком.
– Это изобретение хольвенцев, – сказала Морвенна. – Они три тысячи лет ходят.
– Значит, три тысячи лет страдают.
– Нет. – Девушка слегка улыбнулась в темноте. – Просто вы не умеете. Вы держите тело, как мешок. А нужно как воду.
– Как что?
– Как воду. Течь. – Она слегка повела плечами. – Не сопротивляйтесь склону. Идите вместе с ним.
– Я двадцать восемь лет сопротивляюсь всему, – буркнул Тавиш. – Это входит в профессию.
Кордиус молчал. Он шагал, не чувствуя ног, в ритме, который Морвенна задала с первых вёрст, и смотрел на её узкую белую спину, на вздрагивающую при каждом шаге косу, на мелькающие впереди в лунном свете кончики лыж, и думал о том, что мир сузился до четырёх вещей: дыхание, холод, шаг, тишина. Всё остальное, письмо, шип на груди, смех Кэнди в комнатке на втором этаже таверны, лицо Алмо, Ферц, Рогозин, как будто осталось за гребнем, отрезанное ледяной стеной. Это было, как ни странно, почти приятно.
К рассвету четвёртого числа они вышли на южный склон.
Перед ними, внизу, в долине, где две недели назад мирно дымили трубы Нижнего Орвальта, поднимался в серое небо столб чёрного дыма, плотный, тяжёлый, широкий у основания, как ствол огромного дуба, а над ним, медленно, величественно, как киты в мутной воде, плыли шесть серебристых веретён.
– Вот они, – сказал Тавиш. – Хоэнфельсовы.
– Красивые, – задумчиво произнесла Морвенна. – Жаль.
– Что жаль?
– Что их придётся убивать.
Нижний Орвальт был старым вёндерийским городом, не большим и не маленьким, примерно на тридцать тысяч жителей, раскинувшимся по обоим берегам реки Вирвы на двух холмах, Пен-Кэрис и Тэргуэн, соединённых каменным мостом Бран-Ир. Он славился шерстяной ярмаркой в месяце Тяжёлых Колосьев, пивоваренным заводом Мэдока ап Гриффита, чьё тёмное, густое, горьковатое пиво «Брэхт» знали на всём севере Транпальса, и рынком Лланвэйр, где даже в самые голодные годы торговали копчёной бараниной, овсяными лепёшками, сыром с травами и такими пирогами с ягнёнком, что, по уверению старожилов, на них мог бы поставить печать сам Двуединый.
К полудню четвёртого числа от него остались дымящиеся руины.
Они вошли в город с востока, по Кожевенной улице, и первое, что Кордиус услышал, был звук. Не грохот орудий, который, оказывается, можно привыкнуть не слышать, а тонкий, высокий, ровный, пронзительный вой, как будто тысяча чайников одновременно вскипела на тысяче печей. Он шёл от людей. Не от одного, не от десятка. От сотен. Женщины, дети, старики сидели прямо на мостовой, у развалин, привалившись спинами к обгорелым стенам, и выли. Не плакали. Не причитали. А именно выли, глухо, протяжно, как воют собаки на луну, потому что слова у них закончились.
– Господин лейтенант! – раздалось сбоку.
К нему, расталкивая толпу, бежал, шатаясь, закопчённый человек в разорванном мундире с одним эполетом. Капитан Дерфель.
Он выглядел ужасно. Серый, исхудавший, небритый, с воспалёнными, красными, как у кролика, глазами, он за двое суток словно прожил пять лет. Но, увидев Кордиуса, неожиданно, нелепо, по-мальчишески улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло столько облегчения, что у лейтенанта сжалось горло.
– Вы дошли, – сказал он. – Я не верил.
– Мы шли быстро.
– Это я вижу. – Дерфель, не отрывая от него взгляда, схватил за руку, стиснул так, что хрустнули пальцы. – Сколько с вами?
– Сто двадцать.
– Мало.
– Но хорошие. – Кордиус кивнул на Морвенну, стоявшую позади. – Охотники. Ни одного промаха за двадцать вёрст.
– Это хорошо. – Капитан слегка пошатнулся, ухватился за плечо лейтенанта. – У меня, понимаете… восемьдесят человек. Из двух рот. Остальные… – Он замолчал. – Они бомбили три часа. Прямо по ратуше. Мэр жив, только оглох. А вот полковник Лэнгдон…
– Что с ним?
– Нет полковника. – Дерфель слегка улыбнулся и повторил тихо, почти беззвучно: – Нет.
Он потащил его по улице, огибая воронки, обугленные балки, лошадиные туши, и Кордиус, шагая следом, старательно не смотрел под ноги. Не потому, что боялся. А потому что знал: если посмотрит, то увидит, и тогда уже не сможет не видеть.
Штаб расположился в подвале пивоваренного завода Мэдока ап Гриффита.
Это было единственное в городе помещение, которое выдерживало прямое попадание: огромный, низкий, сводчатый, вырубленный в скале погреб, где в прохладной, влажной, пахнущей хмелем и солодом тьме ровными рядами стояли дубовые бочки высотой в человеческий рост. В проходах между ними, на столах, составленных из бочечных днищ, лежали карты, телеграфные ленты, чашки с недопитым чаем, а в дальнем углу, за наспех растянутой простынёй, на соломе, при свете керосиновой лампы, стонали раненые.
Над ними склонилась высокая сухая женщина в тёмном халате, с чёрной кожаной сумкой через плечо.
– Исунга? – прошептал Кордиус.
Она не обернулась. Только слегка, едва заметно, повела плечом, словно отгоняя муху.
– Вы опоздали, лейтенант, – сказала она ровно. – На три часа.
– Мы шли через горы.
– Знаю. Но у меня здесь, – она кивнула на соломенные тюфяки, – тридцать один человек, которым нужен хирург. Я одна.
– Когда вы приехали?
– Вчера. С санитарным поездом из Гиорде. Нас пустили до Верхнего Орвальта. Дальше шли пешком. – Исунга наконец повернулась, и он увидел её лицо: усталое, серое, с глубокими тенями под глазами, но спокойное, как всегда. – Со мной двенадцать человек. Мвамба. Кисана. Омари. Двое студентов. Ингрид и Ёрдис.
– Они здесь?
– Все. – Она слегка кивнула. – Ингрид отказалась уезжать. Сказала: «Я вирвийка, а не беженка».
Он оглянулся. В дальнем конце погреба, у огромного чана, в котором кипела вода для перевязок, стояли две фигуры: огромная, румяная женщина с рыжей косой и худенькая белобрысая девочка в чужой, не по росту, шинели. Ингрид, засучив рукава, помешивала что-то в котле, не выпуская изо рта длинную ругательную тираду, которую Кордиус мог оценить исключительно по ритму. Ёрдис, босая, с повязкой на голове и ссадиной на щеке, молча, сосредоточенно, наматывала бинты. Увидев лейтенанта, она на мгновение замерла, потом, совсем по-взрослому, сдержанно, наклонила голову.
– Живая, – прошептал он.
– Они все живы, – сказала Исунга. – Пока.
Первая бомба на его глазах упала в середине дня.
Он стоял на крыше элеватора, самого высокого здания на правом берегу, приземистой, угловатой, пахнущей зерном и мышами каменной башни, вместе с Дерфелем, Тавишем, Морвенной и Агапом Лукиным, левая рука которого висела на перевязи. Они смотрели на небо. Оно было густое, тяжёлое, молочно-серое, и в нём, выше облаков, там, где пропадали звуки, шли дирижабли.
– Видите? – сказал Лукин, показывая здоровой рукой. – Они снижаются.
– Зачем?
– Чтобы целиться.
Он оказался прав. Один из серебристых китов, огромный, длинный, с аккуратно выведенной на борту надписью «ВАЛЬТРАУД», медленно, лениво, как плывущая рыба, нырнул под облака. Он шёл на высоте, наверное, в триста саженей, и в бинокль Кордиус отчётливо разглядел подвесную гондолу с круглыми иллюминаторами, тонкие винты по бокам и открытый грузовой люк, из которого, как чёрные капли, одна за другой посыпались вниз маленькие блестящие предметы.
– Ложись! – закричал Тавиш.
Он упал лицом на гравий. Мир сузился до звука: сначала нарастающий свист, протяжный, женский, как будто кто-то пронзительно звал кого-то по имени; потом удар, глухой, ватный, от которого дрогнула крыша; потом второй, третий, четвёртый, и следом оглушительный, ослепительный, раздирающий грохот, от которого заложило уши. Он ощутил, как по спине, по затылку, по рукам, по ногам, как град, посыпались мелкие осколки кирпича. Рядом кто-то закричал. Потом, откуда-то издалека, словно из-под воды, донёсся тонкий, надрывный, почти человеческий вопль лошади.
Когда он поднял голову, над городом, над рекой, над мостом Бран-Ир, расползались три чёрных столба дыма.
– Они попали в рынок, – сказал Дерфель.
– Там люди.
– Были.
– Мы должны их сбить, – сказал Кордиус. – Любой ценой.
– Чем? – капитан слегка поморщился. – Винтовкой? Они на высоте. У нас два десятка картечниц, которые на такую высоту не добивают, и ни одного орудия, которое можно поднять вертикально.
– Нужно что-то другое.
– Что?
Он не ответил. Стоял, вглядываясь в серебристое брюхо уходящего «Вальтрауд», на котором в бледном дневном свете, как на дешёвой афише, поблёскивала нарисованная краской надпись, и в голове у него, медленно, нехотя, начала складываться странная, нелепая, почти безумная мысль.
– Дерфель, – сказал он. – У вас в городе есть театр?
– Что?
– Театр. Или ярмарка. Или кто-нибудь, кто запускает ракеты.
Каддока ап Могана нашли в подвале старой ратуши, в окружении бочек с порохом, и вид у него был такой, что Тавиш, увидев его первым, молча вынул трубку изо рта и перекрестился… то есть, привычным жестом коснулся пальцами лба и груди в знак дуалистической почтительности.
Это был крошечный, сухонький, сморщенный старичок лет семидесяти, глухой, как стена, с огромными торчащими ушами, густыми седыми бровями, нависавшими над бледными, как у вареной рыбы, глазами, и красным, обожжённым лицом, на котором не осталось ни одного волоска. Он сидел на перевёрнутой бочке, обложенный ящиками с блестящими, свежевыкрашенными картонными цилиндрами, и методично, не торопясь, по одному, набивал их чем-то серым.
– Каддок! – закричал Дерфель ему прямо в ухо.
– А? – старик поднял голову.
– Мы хотим, чтобы вы сделали ракеты!
– Фейерверки? – оживился ап Могган. – Конечно, конечно! К празднику? К Ночи Весов? Я как раз готовлю! Видите, «Огни Тэргуэн»! В прошлом году на ярмарке за два пенса… то есть, за двенадцать шиллингов… у меня купили сорок штук!
– Не фейерверки! – заорал капитан. – Боевые!
– Что? – Старик приложил к уху ладонь. – Повторите!
– Боевые!
– Боевые? – Ап Могган задумчиво поскрёб подбородок. – А зачем?
– Чтобы сбить дирижабли!
Старый пиротехник замер. Поднял голову. Лицо его, красное, морщинистое, лишённое каких-либо признаков эмоций, медленно, неторопливо, расплылось в такой счастливой, такой детской улыбке, что Кордиус, наблюдавший за этим, на секунду забыл, где находится.
– Вы хотите, – сказал Каддок, – чтобы я сделал красивые огни? Для настоящего дела?
– Да.
– Двадцать лет, – сказал старик с глубоким чувством, – двадцать лет никто не просил у меня ничего серьёзного. Только «подешевле», «поярче» и «чтобы не пахло». А теперь вы просите убить дирижабль! – Он вскочил с бочки, и оказалось, что он едва достаёт Дерфелю до плеча. – Это же искусство! Это воплощение мечты! Послушайте, господа… сколько у меня времени?
– До завтра.
– Невозможно! – воскликнул Каддок. – Мне нужно три дня. Но, с другой стороны, – он на секунду задумался, – у меня есть сорок готовых «Огней Тэргуэн». Корпус тот же. Начинка другая. Если добавить вот сюда… – Он схватил со стола картонный цилиндр, потряс. – Нужен только горючий состав. Нефтяной. И острый наконечник. Есть у вас нефть?
– В Верхнем Орвальте, – сказал Тавиш, – склад. Цистерны для паровозов.
– Принесите, – кивнул старик. – И пару кузнецов. И… – он слегка наклонил голову, – молодого человека, который умеет целиться. У меня глаза уже не те.
Кордиус шагнул вперёд.
– Я умею.
– Вы?
– Я стрелял по тарелочкам в гарнизонной школе. – Он слегка улыбнулся. – Первое место. Правда, они были не летающими.
– Все тарелочки летают, – с серьёзным видом возразил ап Могган. – Просто не все вовремя.
Первый «Огонь Тэргуэн» они пустили ночью пятого числа.
Площадку оборудовали на крыше элеватора. Двадцать самодельных пусковых жёлобов из железных труб, прикреплённых к деревянным рамам, нацеленных в зенит, и вокруг них, плотной, молчаливой, напряжённой группой, стояли артиллеристы, хольвенские стрелки, дезертиры Агапа Лукина и сам Каддок ап Моган, который, несмотря на протесты, настоял на том, чтобы лично зажигать запалы. Небо над Нижним Орвальтом, чёрное, звёздное, холодное, было ясным как стекло. Внизу, за рекой, в далёком мерцании беломорских костров виднелись неподвижные фигуры часовых, и над всем этим, на высоте в пятьсот саженей, неторопливо, как огромная рыба, плыл «Вальтрауд».
– Он идёт на второй заход, – прошептал Тавиш. – Ждёт рассвета. Хочет видеть цель.
– Пусть видит. – Кордиус не отрывал глаз от серебристого брюха. – Каддок, готовы?
– Всегда готов, – отозвался старик, обмакнув фитиль в горящий уголь.
– По моей команде.
– Раз.
– Два.
– Три!
Он опустил руку.
Двадцать фитилей вспыхнули одновременно, и ночь на мгновение стала яркой, как день. Из жёлобов, с оглушительным шипением, с воем, с огненными хвостами, рванулись в небо двадцать пылающих стрел. Они шли ровно, красиво, медленно набирая высоту, оставляя на чёрном небе длинные дрожащие полосы, и по мере подъёма хвосты их разгорались, разгорались, пока не превратились в тонкие огненные нити, протянувшиеся от земли до самого дирижабля.
Первые три прошли мимо. Четвёртая задела оболочку, соскользнула, взорвалась в стороне ослепительным золотым цветком. Пятая ударила в корму. Шестая, седьмая, восьмая вонзились в серебристое брюхо, как копья, и на мгновение ничего не произошло. Дирижабль плыл по-прежнему, величественно, равнодушно. Потом на борту, в районе гондолы, вспыхнуло красное пятно. Оно ширилось, росло, набухало, и вдруг, одним мощным, бесшумным, ослепительным рывком, вся передняя часть огромного серебристого тела вывернулась наружу.
Раздался грохот.
Не как от бомбы. Глубже. Протяжнее. Как будто само небо лопнуло и осыпалось огненным дождём. «Вальтрауд» не упал сразу. Он повис на мгновение, объятый алым и жёлтым пламенем, с чёрным, вздымающимся, ползущим вверх столбом дыма, потом нос его медленно, торжественно, как тонущий корабль, наклонился, и вся огромная горящая туша, перекручиваясь, роняя пылающие обломки, потянулась вниз, к городу.
– Мама, – прошептал кто-то рядом.
Кордиус не мог отвести глаз. Он видел, как из люков гондолы, крошечные, как муравьи, сыпались вниз люди. С горящей одеждой. С раскинутыми руками. Он видел, как один, совсем близко, почти на уровне крыши, не кричал, не двигался, только, раскинув руки, медленно, красиво, как птица, падал вниз, глядя прямо на него.
– Бог мой, – сказал Тавиш. – Дуалистический, но всё же.
Дирижабль упал на вокзал. На огромную, закопчённую, застеклённую крышу вокзала, и всё, что было под ней, поезда, склады, цистерны с нефтью, взорвалось одновременно, с таким чудовищным, раскатистым, оглушительным грохотом, что даже на крыше элеватора, в версте от места падения, люди попадали на колени. Небо над Нижним Орвальтом вспыхнуло оранжевым, как зарево заката. Над городом поднялся огромный чёрный гриб.
– Получилось, – прошептал Каддок ап Моган.
Старик стоял на краю крыши, раскинув руки, залитый багровым светом, с лицом, на котором застыло выражение чистого, детского восторга.
– Красиво… – сказал он негромко, не слыша собственного голоса. – Какая красота…
Кордиус отвернулся. Он не мог. Внутри что-то медленно, холодно, равнодушно, поворачивалось, как огромный каменный жёрнов. Они только что убили сто двадцать человек. Экипаж, ничего не знавший ни о Хоэнфельсе, ни о «Яблоневом саде», ни о Гидельбоузе Кроуне. Просто людей. Которые, наверное, пели у себя в гондоле дайбриктские песенки и думали о завтрашнем жалованье.
– Лейтенант, – тихо сказала Морвенна, подойдя сзади. – Вы дрожите.
– Знаю.
– Это нормально.
– Нет. – Он покачал головой. – Это не должно быть нормально.
Она долго молчала. Потом, медленно, осторожно, как человек, привыкший обращаться с раненым зверем, положила ему на плечо узкую, тёплую, твёрдую ладонь.
– Вы правы, – сказала она. – Не должно. Но иначе нельзя.
Остальные пять дирижаблей ушли на рассвете.
Они не вернулись ни в тот день, ни на следующий. Беломорское командование, видимо, решило, что потеря одного корабля стоит осторожности. Но на земле война продолжалась с прежней яростью. С шестого по восьмое число Кордиус не спал. Он командовал, стрелял, перетаскивал раненых, взрывал мосты, разматывал колючую проволоку, пытался согреть окоченевших солдат горячим чаем и одним махом, не раздумывая, выбросил за борт всё, что осталось от прежних представлений о том, как должна выглядеть война. На ней оказалось очень много грязи, запаха, ругани, нелепых смертей, и очень мало героизма.
Седьмого, ночью, беломорцы перешли реку.
Не по мосту Бран-Ир, который сапёры Гриффита взорвали ещё вечером, а вброд, чуть ниже по течению, у старой мельницы, в тумане, по пояс в ледяной воде, молчаливыми колоннами, как призраки. Кордиус встретил их у мельницы с восемьюдесятью людьми. Всё случилось быстро. Туман, шорох воды, чей-то гортанный окрик, потом выстрел, потом сразу сотни выстрелов, и в красных вспышках, на фоне серой стены, замелькали фигуры, крики, лязг штыков.
Он дрался, как научили, не думая. Выстрел, затвор, удар прикладом. Кто-то схватил его за горло. Он ударил локтем, повернулся, увидел мальчишеское, широкоскулое, веснушчатое лицо, перекошенное от ужаса, и вонзил штык под рёбра. Мальчишка судорожно вздохнул, с недоумением посмотрел на него, на его руки, на собственный живот, и сказал по-беломорски, совсем тихо, почти шёпотом:
– Мама…
Он умер у него на руках.
Кордиус долго стоял, не двигаясь, глядя на мёртвое лицо. Потом аккуратно опустил тело на землю, снял с шеи у мальчишки маленький деревянный оберег на шнурке, зачем-то положил себе в карман и, не оборачиваясь, пошёл дальше, туда, где в тумане мелькали штыки и кричали люди.
К утру беломорцев отбросили. Потери были тяжёлые: сорок три человека убитыми, шестьдесят ранеными. Среди них Агап Лукин, получивший штыком в бедро, но продолжавший, как рассказывали, стрелять лёжа и громко ругаться по-беломорски, в то время как Исунга Мбаре, стоя на коленях рядом, спокойно зашивала ему ногу и приговаривала: «Не дёргайтесь, господин унтер, я не люблю, когда мне мешают работать».
Телеграмма пришла девятого числа, около шести утра.
Он получил её на крыше ратуши, единственного здания в центре Нижнего Орвальта, где ещё работал телеграфный аппарат, подключённый к последней живой линии на Гиорде. Принёс её молоденький, испуганный, перемазанный сажей телеграфист в слишком большой фуражке, который, отдавая бумажку, всё время оглядывался на небо, словно ожидал, что оттуда вот-вот что-нибудь свалится.
– Господин лейтенант, срочное. Из Каллиополя. Через Лавриоло. Почти не дошла.
Кордиус развернул клочок, пахнущий дымом и копотью.
«ПРАН ЛЕЙТЕНАНТУ НИЖНИЙ ОРВАЛЬТ ТЧК ВОЗВРАЩАЮСЬ ТЧК ЖДИ ТЧК КЭНДИСЕТТ»
Он прочитал. Потом ещё раз. Потом долго, молча, смотрел на три слова: «возвращаюсь», «жди», «Кэндисетт». Они плыли в утреннем свете, как тёплые золотые рыбки, и ему вдруг, неожиданно, показалось, что вокруг стало очень тихо.
– Плохие новости? – спросил Тавиш.
Сержант сидел рядом, на корточках, привалившись спиной к парапету, с кружкой горячего чая, который кто-то раздобыл невесть где, и с впервые за долгие дни зажжённой трубкой. Лицо у него было серое, небритое, усталое, но спокойное. Он поглядывал на лейтенанта одним глазом.
– Нет, – сказал Кордиус.
– А что?
– Она возвращается.
– Кто?
– Кэнди.
Тавиш помолчал. Потом осторожно, чтобы не расплескать, поставил кружку на камень, вынул изо рта трубку и, глядя прямо перед собой, с той особенной, невозмутимой, чуть насмешливой интонацией, которая, как догадывался Кордиус, была его способом проявлять нежность, сказал:
– Ну вот. Видите? А вы боялись.
– Я не боялся.
– Боялись. Я по лицу вижу. Три недели ходите, как человек, который потерял что-то и боится спросить где.
– Я не…
– Господин лейтенант. – Сержант слегка усмехнулся. – Мне пятьдесят три года. Я видел, как мужчины любят. Они все ходят одинаково. Как будто несут в руках чашку, которую нельзя расплескать.
Кордиус засмеялся. Тихо, коротко, неожиданно. Это был его первый смех за много дней, и от этого звука, неуверенного, ломкого, как у мальчишки, Тавиш, не отрываясь от трубки, слегка прищурил один глаз.
– Хорошо, – сказал он. – Давно я не слышал.
– Что?
– Как вы смеётесь.
Над крышей, над парапетом, над мокрой от росы, дымящейся, лежащей в развалинах долиной, вставало солнце. Красное, огромное, бессильное, оно медленно поднималось из-за далёких холмов, окрашивая облака в розовые и золотые тона, и в его косых лучах река Вирва, ещё серая, ещё сонная, вдруг вспыхнула ярким, сверкающим серебром. Далеко, на севере, за линией беломорских костров, виднелись заснеженные вершины Хольвена, белые, чистые, нетронутые, как будто ничего не случилось.
– Красиво, – сказал Кордиус.
– Да.
– Я хочу, чтобы она это видела.
– Увидит. – Тавиш затянулся. – Когда всё кончится.
– Вы думаете, оно кончится?
– Всё когда-нибудь кончается. – Сержант посмотрел на него. – Только не всегда так, как хочется. Но вы, лейтенант, держитесь. Вы мне нравитесь. Без вас я бы, пожалуй, сдох от скуки.
Кордиус встал. Подошёл к парапету, опёрся руками о шероховатый, холодный камень, глубоко вдохнул запах дыма, сырости и далёкого весеннего ветра. Он держал в руке телеграмму, сложенную вчетверо, и в этот момент, как ему потом казалось, думал не о войне, не о Беломорье, не о мёртвых мальчишках и сбитых дирижаблях, а о том, что завтра, может быть, послезавтра, она войдёт в дверь, и скажет что-нибудь нелепое, например: «Ты похудел». И он ответит: «Ты тоже».
– Сержант, – сказал он, не оборачиваясь. – Когда она приедет, вы будете у нас шафером.
– Что?
– На свадьбе. – Он слегка улыбнулся. – Если она, конечно, согласится.
– Господин лейтенант…
– Я серьёзно.
Тавиш медленно, осторожно, как человек, внезапно ощутивший пустоту под ногами, вынул изо рта трубку.
– Я не умею быть шафером.
– Научитесь.
– Мне пятьдесят три года.
– Это, по-моему, лучший возраст, чтобы научиться.
Сержант слабо, неуверенно, улыбнулся. Потом, помедлив, открыл рот, чтобы ответить.
Он так и не ответил.
В это мгновение с севера, из-за облачной гряды, на которую никто не смотрел, потому что все привыкли смотреть выше, раздался очень тонкий, высокий, певучий звук. Он нарастал. Рос. Превращался в свист. Кордиус успел заметить, как у Тавиша на лице медленно, как на проявляющейся фотографии, проступило выражение недоумения, потом ужаса. Он успел повернуть голову. И увидел.
Прямо над ними, в сером небе, из облаков, низко, на сотню саженей, беззвучно, как призрак, выплывал шестой дирижабль. Не серебристый, а чёрный, маслянисто-блестящий, без опознавательных знаков, как огромная капля нефти. Из его брюха падало что-то маленькое, круглое, тёмное.
«Это не «Вальтрауд», – подумал он. – Другой».
Больше он ничего не успел подумать.
Бомба ударила в парапет в четырёх шагах от него.
Не с грохотом. Грохот пришёл позже. Сначала просто всё стало белым. Ослепительным, плотным, как вата, и в этой белизне не было ни звука, ни боли, ни страха, только странное, лёгкое, почти приятное ощущение, будто его подняли на руки. Он чувствовал, как отделяется от земли. Как плывёт. Как что-то горячее, мокрое, тяжёлое выплёскивается из него, на плечи, на грудь, на руки, на камни. Он видел, на краю, где-то очень далеко, лицо Тавиша, рот, раскрытый в беззвучном крике, глаза, огромные, как у ребёнка. Видел небо. Розовое, золотое. Видел ослепительное утреннее солнце, и подумал, совершенно ясно, с удивительным облегчением: «Она это увидит».
А потом темнота.
Тавиш не сразу понял, что произошло.
Он лежал на спине, засыпанный обломками, с лицом, залитым чем-то тёплым, липким, пахнущим железом, с звоном в ушах, который не проходил, и смотрел в небо. Небо было розовое. Над ним, медленно, лениво, как огромная чёрная рыба, уплывал на северо-запад чужой дирижабль, не торопясь, не заботясь о том, что оставляет за собой.
Он сел. Голова гудела. Правая рука, кажется, не слушалась. Он потряс ею, и из рукава посыпались кирпичные крошки. Огляделся.
Крыша ратуши, где мгновение назад стоял парапет, превратилась в рваную чёрную дыру, из которой, как из пасти, шёл густой дым. По камням, по щебню, по осколкам черепицы, повсюду, растекалась кровь. Много. Алая, ещё тёплая. Она стекала тонкими струйками по трещинам, собиралась лужицами, и в ближайшей из них, в трёх шагах, лежало то, что осталось от человека.
Тавиш не хотел смотреть. Но посмотрел.
Тело лежало на спине, раскинув руки. Серая шинель, разорванная от горла до пояса. Грудь вскрыта, рёбра торчали наружу, как обломки лодочных шпангоутов, а из развороченного живота, дымясь, вываливались внутренности. Левая рука, оторванная выше локтя, валялась в стороне, сжимая в кулаке что-то белое: клочок бумаги.
Головы не было.
Вместо шеи на плечах чернело ровное, будто срезанное, багровое месиво, из которого всё ещё, пульсируя, текла кровь. Голову, как выяснилось через час, нашли на соседней крыше, в сорока шагах: лицом вверх, с открытыми светлыми глазами, на которых, как ни странно, застыло спокойное, почти радостное, удивлённое выражение. Словно человек в последний момент увидел что-то очень красивое.
– Нет, – прошептал Тавиш.
Он пополз. Не помня как. Рывками, на локтях, на коленях, волоча за собой раненую руку, и добрался до тела, и опустился рядом, и долго, бессмысленно, как будто это могло что-то изменить, пытался закрыть руками разорванную грудь. Кровь была горячая. Липкая. Она заливала ему пальцы, рукава, колени, и ему вдруг показалось, что это не кровь, а вода, что он тонет в ней, что нужно просто дышать глубже.
– Господин лейтенант, – сказал он хрипло. – Кордиус. Парень. Вставай.
Тишина.
– Вставай. Ты же обещал. Свадьба. Я шафер.
Тишина.
– Я не умею, но научусь.
Кто-то схватил его за плечи. Он обернулся. Над ним, бледная, испуганная, растрёпанная, стояла Морвенна Кэрадок. Она ничего не говорила. Просто смотрела, и по её смуглым щекам, как по стеклу, текли слёзы.
– Не смотрите, – сказала она тихо. – Пожалуйста.
– Я уже.
– Знаю.
Она опустилась рядом, молча, не произнося ни слова, и осторожно, нежно, как будто он был живым, расстегнула окровавленный воротник шинели. На шее, под тем, что осталось, на тонкой цепочке, поблёскивал в красном месиве маленький серебряный шип.
Морвенна долго смотрела на него. Потом, дрожащими пальцами, высвободила из крови, из лоскутов, из разорванной ткани и, закрыв ладонью, протянула сержанту.
– Он тёплый, – прошептал Тавиш.
– Я знаю.
– Почему?
– Не знаю. – Девушка, шмыгнув носом, сжала его пальцы своими. – Может, он просто помнит.
Над ратушей, над Нижним Орвальтом, над мёртвой рекой поднималось ослепительное, равнодушное, безжалостное утреннее солнце. На соседней крыше, на камнях, лежала в луже крови отлетевшая голова с широко раскрытыми, светлыми, тёплыми глазами. И в её неподвижном, спокойном лице, как ни странно, не было ни ужаса, ни боли. Только слабое, едва заметное, ровное выражение человека, которому только что сказали что-то очень хорошее.
[1] Нижний Орвальт – город в графстве Вёндери на реке Вирве. Уточнение: около тридцати тысяч жителей; холмы Пен-Кэрис и Тэргуэн соединены мостом Бран-Ир; знаменит шерстяной ярмаркой, тёмным пивом «Брэхт» и рынком Лланвэйр.
[2] Мост Бран-Ир – каменный мост через Вирву. Уточнение: название вёндерийское, «мост Вороны»; взорван сапёрами Гриффита вечером 6 Первой Капели.
[3] Мэдок ап Гриффит – владелец пивоваренного завода. Уточнение: подвал завода стал штабом; приставка «ап» в вёндерийских именах означает «сын».
[4] «Вальтрауд» – дирижабль, переданный Хоэнфельсом. Уточнение: сбит самодельными ракетами 5 Первой Капели; упал на вокзал; экипаж сто двадцать человек погиб.
[5] Каддок ап Моган – пиротехник Нижнего Орвальта. Уточнение: семьдесят лет; глухой; создатель «Огней Тэргуэн»; при виде горящего дирижабля воскликнул: «Какая красота».
[6] «Огни Тэргуэн» – праздничные ракеты. Уточнение: картонные цилиндры, ярмарочный фейерверк; переделаны в боевые с нефтяной начинкой и железным наконечником.
[7] Морвенна Кэрадок (на войне) – хольвенская охотница. Уточнение: провела отряд сорок вёрст на лыжах за ночь; осталась при Дерфеле в качестве проводника и разведчицы.
[8] Деревянный оберег убитого мальчика – предмет, взятый Кордиусом. Уточнение: нашёл на шее юного беломорца, убитого штыком у мельницы; после смерти Кордиуса найден в кармане.
[9] Телеграмма Кэндисетт – последнее сообщение Кордиусу. Уточнение: «Возвращаюсь. Жди»; передана из Каллиополя через Лавриоло; получена утром 9 Первой Капели.
[10] Смерть Кордиуса Прана – 9 Первой Капели 672 года, около шести утра. Уточнение: убит прямым попаданием авиабомбы с чёрного дирижабля без опознавательных знаков; голова оторвана взрывной волной и найдена на соседней крыше; серебряный шип на цепочке уцелел и был тёплым.
[11] Чёрный дирижабль – шестой корабль, не из шестёрки Хоэнфельса. Уточнение: без опознавательных знаков; происхождение неизвестно; Тавиш видел его впервые.
[12] Последние слова Кордиуса – «Когда она приедет, вы будете у нас шафером». Уточнение: сказано Тавишу за минуту до смерти; сержант не успел ответить.
Глава 78
«Адельхайд», Брайтенфельс, Эйлинг, Гиорде. Девятое – шестнадцатое число месяца Первой Капели, 672 год.
Капитан Гизела Хохмут взяла их на борт в Лавриоло, у причальной мачты воздушной гавани Каза-Альта, на закате восьмого числа, и первое, что она сказала, было:
– Я слышала, что вам нужно быстро.
– Очень, – ответила Кэндисетт.
– Я могу быстро. Но не обещаю, что вам понравится.
«Адельхайд» изменился. Исчезла роскошь первого полёта: бархатные кресла, хрустальные графины, стюарды в белых перчатках. Пассажирский салон переоборудовали в военно-транспортный, и теперь вдоль стен, на жёстких деревянных скамьях, сидели угрюмые люди в серо-зелёных мундирах Конкордата, с винтовками между колен, и пахло в нём не дорогим табаком, а ружейным маслом, мокрой кожей и страхом. В хвосте, на подвесных койках, спали раненые. Капитан, высокая, жилистая, с чёрной трубкой в зубах, проводила их в крошечную штурманскую рубку, где вместо кресел стояли два ящика из-под патронов.
– Простите за условия, – сказала она. – Мы теперь возим то, что нужно. Не то, что красиво.
– Что случилось? – спросила Амара Тэшет, прислонившись к переборке с неизменным мечом на поясе.
– Много. – Хохмут выпустила облако сизого дыма. – Первого числа в Брайтенфельсе собрался Совет Князей. Три дня они кричали друг на друга. Хоэнфельс обещал, что мир сохранится, если выберут его. Райнер фон Эльбинг предъявил документы: письмо Лыкова, перехваченное нашими людьми, где прямо написано про «шесть кораблей». Сначала никто не поверил. Потом шестого числа пришла телеграмма из Нижнего Орвальта.
– Про бомбардировку?
– Про шесть дирижаблей, которые бомбили город. Под беломорскими флагами. Со знаками Конкордата на оболочках. – Она слегка скривилась. – Это перевесило. Хоэнфельса арестовали прямо в зале заседаний, его же гвардейцы. Он пытался бежать через окно. Сломал ногу.
– А Райнер?
– Избран. Двадцать два голоса из тридцати одного. – Хохмут посмотрела в иллюминатор, за которым, в густеющих сумерках, плыли огни Лавриоло. – Самый молодой Грандмейстер за триста лет. Тридцать четыре года. Я его знаю. Он, как бы сказать, честный человек. А это опасно.
– Почему?
– Потому что честные люди иногда не умеют вовремя остановиться. – Капитан слегка улыбнулась, и в улыбке этой, сухой, обветренной, мелькнула неожиданная печаль. – Мой отец был таким. Умер молодым.
Леонид Парфеньев, примостившийся на втором ящике с блокнотом на коленях, поднял голову.
– А что с остальными дирижаблями? С пятью?
– Три в Красноземске, – негромко ответила Хохмут. – Один сбили над Вёндери. Вчера, ракетами. Какой-то пиротехник. А шестой…
– Шестой?
– Не знаю. – Она поморщилась. – Есть слух, что в Нижнем Орвальте видели ещё один. Чёрный. Без знаков. Но у нас таких нет.
В рубке повисла тишина. Только за тонкой переборкой слышно было, как гудят, урчат, перекатываются огромные винты, да глухо, мерно, стучит в потолок что-то металлическое.
– Кэндисетт, – тихо сказала Амара. – Вы побледнели.
– Нет.
– Побледнели.
– Это просто… высота. – Она сглотнула. – Я не привыкла.
Но она знала, что это не высота. Это был холодный, плотный, вязкий комок страха, который появился где-то под ложечкой в тот миг, когда капитан произнесла слово «Орвальт», и который с тех пор не рассасывался, а только рос, расползаясь по груди, по рукам, по горлу.
Он жив, – твердила она себе, глядя в чёрный иллюминатор. – Тавиш там. Дерфель там. Он не один. Он умный. Он осторожный.
Он мне обещал.
Но он не обещал. Он сказал: «Если сейчас что-нибудь случится, ты должна пообещать одно». А она отказалась. И теперь, в который уже раз, прокручивая в голове ту ночь в Вирве, комнатку под крышей, тишину без собак, его тёплую ладонь у неё на затылке, она думала только об одном: «Мне нужно было согласиться».
Брайтенфельс встретил их ранним утром, в густом, чёрном, едком дыму.
Он стоял не над городом, а в нём. Над крышами, над шпилями, над Площадью Благословенных Весов поднимались десятки столбов, от которых небо окрасилось в грязно-бурый цвет, и ветер, налетавший с севера, швырял в лицо хлопья копоти. Улицы, ещё три месяца назад чистые, ухоженные, образцово немые, были забиты людьми, повозками, телегами, толпами, в которых невозможно было отличить солдата от чиновника, беженца от грабителя. На каждом углу кричали газетчики, размахивая листками с чёрной каймой. У вокзалов выстраивались очереди, безмолвные, тяжёлые, с узлами. Над Холмом Великих Весов, где ещё недавно покоился в своей спартанской спальне Ансгар Шестой, висело огромное, необычное, чёрное полотнище.
– Это траур? – спросила Кэнди.
– Это Райнер, – ответил Леонид. – Он объявил, что Конкордат в состоянии войны с Беломорьем. Сегодня утром. Вот что написано.
Он протянул ей смятую газету. Заголовок, напечатанный огромными, чёрными, жирными литерами, гласил: «ГРАНДМЕЙСТЕР РАЙНЕР ОБЪЯВИЛ: ЩИТ ПОДНЯТ».
– Вы удивлены? – спросил знакомый голос.
Она обернулась. На лётном поле Хохберга, в двух шагах от трапа, в светло-сером дорожном пальто, с аккуратными золотистыми бакенбардами и совершенно осунувшимся лицом, стоял Йогусс Хальдерн. За его спиной, неподвижный, сухой, вечно кислый, как лимонная корка, переминался с ноги на ногу поверенный Лоренц.
– Йогусс, – сказала она.
– Я ждал вас. – Он слегка поклонился. – Лоренц узнал от капитана, что вы будете сегодня.
– Откуда?
– Телеграмма. – Он слабо улыбнулся. – Мне передали, что вы возвращаетесь. Вчера. Я не поверил. Но приехал.
Он замолчал. Потом, медленно, неловко, как человек, который долго готовился, но так и не нашёл нужных слов, шагнул вперёд и, не говоря ни слова, обнял её.
– Что случилось? – прошептала она ему в плечо.
– Ничего. – Он слегка отстранился. – Ничего пока не случилось.
– Вы что-то знаете.
– Я знаю только то, что мне передали. – Йогусс отвёл глаза. – Что в Нижнем Орвальте большие потери. Что город горит. Что… – Он замялся. – Кэнди, я не хочу говорить того, чего не знаю.
– Пожалуйста.
– Мне ничего не известно о Кордиусе. – Он смотрел ей прямо в лицо, и в светлых, добрых, усталых глазах было столько тревоги, что она невольно отшатнулась. – Ничего. Ни хорошего, ни плохого. Но я хочу, чтобы вы знали: если что-то случилось, я рядом. Что бы это ни было.
Она долго молчала. Потом, медленно, осторожно, кивнула.
– Хорошо.
– Вы едете в Эйлинг?
– Сегодня.
– Я провожу вас на вокзал. – Он взял её саквояж. – У меня, кстати, есть новости. Хорошие. Триэлла пишет, что Ригольт начал улыбаться. Говорит, в день рождения Бранда, то есть вашего… нет, не Бранда, простите… – Он сбился. – В общем, улыбается. Ему три месяца.
– Он, наверное, красивый.
– Он на вас похож. – Йогусс слабо улыбнулся. – Хотя Триэлла утверждает, что на отца. Но я не уверен, что она шутит.
Поезд пришёл на Северный вокзал Святого Бранда четырнадцатого числа, в сумерках, под мелким, колючим, слякотным дождём.
Кэндисетт вышла на платформу, держа в одной руке саквояж, в другой скрипку Кардо, завёрнутую в платок, и сразу, как только ступила на мокрый асфальт, почувствовала, что что-то не так. Не потому, что платформа была слишком пуста. Не потому, что в воздухе, обычно сыром и сером, пахло гарью. А потому, что на дальнем краю, под фонарём, на низкой табуретке, сидел тощий старик в сером берете, с подносом газет на коленях, и когда она проходила мимо, он не окликнул её привычным «Вчерашняя! Позавчерашняя!», а только поднял голову и посмотрел на неё долгим, тихим, ясным взглядом. Без улыбки. Без подмигивания.
– Господин Пелль, – сказала она.
– Барышня.
– Вы… не торгуете?
– Сегодня нет. – Старик слегка покачал головой. – Сегодня день, когда вчерашнее лучше не продавать.
– Что значит?
– Это значит, что вас ждут. – Он осторожно, как будто боялся разбить, указал подбородком на конец платформы. – Там. У газетного киоска. Человек.
Она посмотрела.
Под навесом, у закрытого киоска, в тёмном пальто и мокрой шляпе, высокий, худой, чуть сутулый, с футляром под мышкой стоял Донварт Кроун.
Он не двигался. Он смотрел на неё издали, не пытаясь подойти, и лицо у него было такое, какого она никогда не видела: белое, застывшее, с широко открытыми глазами, в которых, как в тёмных колодцах, плескалось что-то огромное, мучительное, тихое.
Она поняла.
Сразу, без слов, без объяснений, всей кожей, всеми нервами, как понимают, когда из комнаты внезапно вынесли мебель. Она остановилась. Саквояж выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на мокрый асфальт. Скрипка осталась в руках. Мир вокруг, платформа, дождь, фонари, голоса, сжался до размеров булавочной головки, и в этой точке, очень далёкой, очень отчётливой, горело только одно: лицо человека, который шёл к ней.
– Нет, – сказала она.
– Кэнди…
– Нет.
– Мисс Винор…
– Не говорите. – Она подняла руку. – Не нужно.
– Я должен.
– Нет.
– Это нужно, чтобы вы услышали от человека, а не от газеты. – Он остановился в двух шагах, и голос его, всегда негромкий, дрожал, но не срывался. – Лейтенант Кордиус Пран погиб девятого числа, в шесть утра, при бомбардировке Нижнего Орвальта.
Она не пошевелилась.
– Прямое попадание авиационной бомбы в крышу ратуши. Мгновенно. Он не страдал.
– Вы лжёте.
– Нет.
– Вы… вы не видели.
– Нет. Но видел Тавиш. Он прислал телеграмму Исунге, и она сообщила мне вчера. – Донварт сделал шаг. – Я ждал здесь с утра. Я не знал, с каким поездом вы приедете.
Она всё ещё не двигалась. Платок на скрипке развернулся, зацепился за пуговицу пальто, и на мокрый асфальт упало что-то длинное, чёрное.
Смычок.
Он звякнул о камни, подскочил, и скользнул к ногам Донварта. Тот осторожно нагнулся, поднял, обтёр рукавом и протянул ей, как протягивают стакан воды человеку, внезапно упавшему в обморок.
– Возьмите.
Она взяла. Пальцы её, холодные, жёсткие, непослушные, стиснули дерево так, что побелели костяшки.
– Где он? – спросила она.
– В Гиорде. Его привезли вчера. – Донварт помолчал. – Тавиш сопровождает. С двумя солдатами. И… Исунга велела передать, что гроб лучше не открывать.
– Почему?
– Потому что… – Он запнулся, и она увидела, как у него дёрнулся кадык. – Потому что она так сказала.
– Он… что?
– Мисс Винор.
– Что с ним?
– Я не могу.
– Донварт! – Голос её сорвался на крик, и несколько человек на платформе обернулись. – Что с ним?
Он не ответил. Только, не отводя глаз, очень медленно, осторожно, взял её руку, которой она сжимала смычок, накрыл своей ладонью, и от этого прикосновения, тёплого, живого, осторожного, у неё внутри что-то, державшееся последние недели на одном упрямстве, хрустнуло и сломалось.
Она не закричала. Ноги подогнулись, она опустилась на колени, прямо на мокрый асфальт, и, не выпуская смычка, не отрывая взгляда от его лица, сказала тихо, почти шёпотом, как ребёнок, который не хочет, чтобы услышали взрослые:
– Он обещал.
– Знаю.
– Он сказал: «Я вернусь».
– Знаю.
– Нет, он не сказал. Он сказал: «Не буду обещать». – Её губы искривились. – Я думала, это значит, что всё будет хорошо.
Донварт опустился рядом. Прямо в лужу, на колени, в своё лучшее тёмное пальто, и осторожно, робко, как человек, не уверенный, что имеет право, обнял её за плечи. Она не оттолкнула. Прижалась лбом к его мокрому воротнику, и на секунду, на одну только секунду, всё замолкло: гул вокзала, стук колёс, шипение пара.
А потом она закричала.
Это был не крик. Звук, который издавало что-то раненое, огромное, полуживое, звук, в котором не было ни слов, ни мыслей, ни имени, только невыносимая, чистая, звериная боль. Она кричала, уткнувшись в его плечо, не отпуская смычок, и по платформе, под низким чёрным сводом, под дождём, метались эхом её рыдания, и люди, торопившиеся мимо, замедляли шаг, оглядывались и торопливо отводили глаза.
Амара Тэшет, подошедшая сзади, молча, с каменным лицом, опустилась рядом и положила руку ей на спину, тяжёлую, надёжную, горячую.
– Я здесь, – сказала она хрипло. – Я никуда не уйду.
Старик в сером берете, сидевший на табуретке под фонарём, медленно, торжественно снял шапку и, не говоря ни слова, склонил голову.
Похороны назначили на шестнадцатое число, на Холме Лент, над Нижним Ашмером.
Это был простой военный обряд, без оркестра, без почётного караула, без речей. По уставу полагалось шесть человек в парадных мундирах и трубач, но на всём пути от вокзала до холма, по обеим сторонам улиц, стояли люди. Тысячи. Грузчики с Эшморской пристани, ксораканские женщины в ярких платках, студенты Высшей школы, торговки, лавочники, печатники, безногие ветераны, дети, старики. Они не кричали и не плакали. Они просто стояли и снимали шапки, когда мимо, на простой артиллерийской повозке, влекомой двумя серыми конями, проезжал длинный дощатый ящик, накрытый транпальсским флагом.
Кэндисетт шла за ним.
Она не помнила, как оделась. Не помнила, как вышла из дома. Мать, Урлина, бледная, прямая, в чёрном платье, с седыми волосами, убранными под тёмную косынку, шла рядом, держа её под локоть, и время от времени, не поворачивая головы, шептала на ухо: «Шаг. Ещё шаг. Дыши». Рядом, по другую руку, в чёрном сюртуке, молча, с опущенной головой, шагал Донварт. Он нёс футляр с флейтой. Не знал, куда деть руки.
Позади тянулась длинная, нестройная колонна: Триэлла, бледная, исхудавшая, с Ригольтом на руках, закутанным в белое одеяльце; Дильтер, без единой слезинки на лице, с огромным жестяным паровозом, зажатым под мышкой; Бенет Олдрич в парадной форме, с медалью за Хольвенский перевал и в безупречно вычищенной фуражке; Мара Дэллоуэй, прямая, застывшая, в чёрных очках; Тибо Фэрлан, ссутулившийся, красноглазый; Радош Бялик; Исунга Мбаре, Мвамба, Кисана, Омари; Эшкрофт, высокая, худая, в безупречно чистом мундире с серебряными нашивками; Овуру Ньямба; и, в самом конце, в кресле-каталке, которую катил седой одноглазый старик в тёмном пальто, укутанная в чёрную шаль, Лукреция Кроун с серой птицей на коленях.
Во главе колонны, в двух шагах от повозки, прихрамывая, шёл сержант Тавиш.
Он был страшно изменён. Не то чтобы постарел, а как будто что-то вынули изнутри: осунулся, потемнел, поседел за неделю на целую голову, и в обычно ленивых, насмешливых глазах стояло пустое, мёртвое выражение, как в окнах нежилого дома. На груди, на шинели, висела новая, пока ещё не привычная медаль. В руке он держал трубку, ту самую, неизменную, которую мог не зажигать месяцами. Сейчас она была зажжена. Он не курил. Просто держал, и тонкая серая струйка дыма, поднимаясь, тянулась за ним, как нитка.
На холме, у самой вершины, где на ветвях старой берёзы трепетали сотни траурных лент, их ждал хранитель Роберт Эйлмер. Высокий, сухой, в белом балахоне с чёрным поясом, он стоял у вырытой могилы, держа в руках бронзовую чашу с водой, и перед ним, на деревянном столике, лежали три ленты: белая, чёрная и серая.
Повозку остановили. Шесть солдат, неловко, неуклюже, с красными от холода руками, сняли ящик, поставили рядом с могилой.
– Господин хранитель, – тихо сказала Исунга, подойдя. – Я… прошу вас. Гроб открывать нельзя.
– Я знаю, – негромко ответил Эйлмер.
– Мне нужно, – произнёс чей-то голос.
Все обернулись.
Кэндисетт стояла у гроба, прямая, бледная, неподвижная, с опущенными руками. Лицо у неё было белое, как бумага, без слёз, без выражения, только в глазах, огромных, тёмных, сухих, горел странный, лихорадочный, нехороший огонь.
– Мне нужно, – повторила она.
– Мисс Винор, – сказала Исунга. – Нельзя.
– Почему?
– Потому что… – Врач замолчала. Лицо её, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло. – Потому что вы это запомните. Навсегда. И никогда не сможете забыть.
– Мне всё равно.
– Вам не всё равно.
– Исунга. – Голос её, тихий, ровный, холодный, не дрогнул. – Я должна знать, что это он.
Врач долго, молча, смотрела на неё. Потом, неожиданно, очень медленно, кивнула.
– Руки, – сказала она. – Только руки. Я их… подготовила. Остальное не покажу.
Она подошла к гробу, сама, одна, не позволив никому помочь, осторожно приподняла боковую доску, на дюйм, на два, и отогнула белое полотно. Кэндисетт увидела.
Не лицо. Лица не было. Только плечо в чистой белой рубашке, левое, неповреждённое, и ниже, на груди, сложенные крест-накрест руки. Правая, целая. Широкая, жилистая, с мозолью от приклада на указательном пальце, с тонким белым шрамом через тыльную сторону ладони, оставленным в детстве осколком стекла. Она знала этот шрам. Она целовала его. Левая рука, оторванная выше локтя, была аккуратно, бережно, как будто живая, прикреплена к плечу чёрной ниткой.
В неподвижных, холодных пальцах правой руки лежал небольшой листок, сложенный вчетверо, пожелтевший, обугленный по краям.
Кэнди протянула руку. Дотронулась. Пальцы его были твёрдые, как дерево. Ледяные.
– Хорошо, – сказала она.
– Что? – прошептала Урлина.
– Это он. – Она убрала руку. – Это он, мама.
Исунга Мбаре опустила доску. Хранитель Эйлмер поднял бронзовую чашу.
– Равновесие, – начал он негромко, – не требует, чтобы чаши были равны. Оно требует, чтобы их увидели. Я смотрю на эту воду и вижу человека, который прожил двадцать семь лет, и, как мне сказали, умер, улыбаясь.
Он взял белую ленту, опустил в чашу. Вода посветлела, как молоко. Взял чёрную. Тёмные струйки потекли по воде. Взял серую.
– Серая лента, – сказал хранитель, – за то, что осталось недоделанным. У лейтенанта Прана, мне передали, остались обещания. Кто-нибудь знает, какие?
В тишине, нарушаемой только шелестом лент на ветру и далёким криком вороны, раздался хриплый, надломленный голос:
– Свадьба.
Все повернулись. Сержант Тавиш, неподвижный, прямой, с зажжённой трубкой в руке, стоял у самого гроба, не поднимая головы.
– Он сказал: «Вы будете шафером», – произнёс он тихо. – За минуту. Я не успел ответить.
Наступила тишина.
– Я бы согласился, – сказал Тавиш. – Я не умею. Но научился бы.
Кэндисетт закрыла глаза. По её щекам, не останавливаясь, потекли слёзы. Не громкие, не бурные, а тихие, ровные, бесконечные, как вода из подтаявшего льда. Она стояла, и ей казалось, что внутри неё что-то медленно, с огромным трудом, начинает таять, и что это больно так, как не было больно никогда.
– Последнее, что он сказал, – продолжал сержант, и голос его, всегда ровный, надломился, – это про вас, мисс Винор. Он получил вашу телеграмму. Прочитал. Улыбнулся. Сказал: «Она возвращается». Я ответил: «Вот видите». Он засмеялся. Вот так. Тихо. А потом…
Он не договорил.
Мара Дэллоуэй, стоявшая в нескольких шагах, закусила губу. Тибо, не выдержав, всхлипнул. Бенет Олдрич отвернулся, и огромные его усы дрожали. Урлина, не отрываясь, смотрела на дочь, и в её жёстких, старых глазах стояло такое сострадание, такая горькая, суровая, материнская боль, что Кэнди, встретившись с её взглядом, невольно вздрогнула.
– Он ждал, – прошептала она.
– Да.
– Он обещал.
– Он не обещал, – тихо сказал Тавиш. – Он сказал, что не будет. Но, мисс Винор, мы ведь с вами знаем: когда человек говорит «не буду обещать», он обещает больше всех.
Хранитель Эйлмер опустил серую ленту в чашу. Вода стала цвета сумерек. Шестеро солдат, молча, неуклюже, опустили гроб в могилу. Кормилец, безногий унтер, сидевший на своей тележке у самого края, заиграл на аккордеоне ту самую старую, простую, надрывную печатничью песню без слов.
Кэндисетт стояла, пока не закончили. Не двигалась. Не говорила. Потом, когда землю уже засыпали и на свежем холмике воткнули простую дощечку с единственным словом «КОРДИУС», она медленно, как во сне, расстегнула на воротнике пуговицу, достала из-под платья маленький серебряный свисток на цепочке и положила его на землю у самой дощечки.
– Ашт, – прошептала она.
И, не оборачиваясь, пошла вниз по склону.
В ту ночь Тавиш пришёл к ней сам.
Она сидела на подоконнике своей комнаты, под самой крышей, в темноте, без свечи, и смотрела в окно, где над Гиорде, над мокрыми черепичными кровлями, над трубами и колокольнями, висела бледная, мутная, холодная Дамерто. Дом спал. Из-за стены доносилось тихое, мерное сопение Дильтера. Внизу, на кухне, шептались Урлина с Триэллой.
В дверь осторожно постучали.
– Войдите.
Тавиш вошёл не сразу. Постоял на пороге, ссутулившись, с шапкой в руках, как человек, не знающий, имеет ли он право. Потом шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь и остановился в тени.
– Простите, – сказал он тихо. – Я знаю, что поздно.
– Ничего.
– Я принёс.
Он протянул ей что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу. Она не взяла сразу. Потом, помедлив, осторожно, двумя пальцами, развернула.
Шип.
Серебряный, тонкий, чуть потёртый, на потемневшей от времени цепочке. Тот самый, что когда-то лежал в шкатулке Вилларио Винора, что хранил письмо, латунную пластину «417» и пароль «Сова», что висел под рубашкой у Кордиуса в Вирве, в Дин-Хольвене, на мосту Бран-Ир, на крыше ратуши. Он был чистый, вымытый, без единого следа крови, но когда она сомкнула на нём пальцы, то вздрогнула.
Он был тёплый.
– Не понимаю, – прошептала она. – Он же… его принесли с мороза.
– Я знаю.
– Почему он тёплый?
– Не знаю, мисс Винор. – Тавиш слегка пожал плечами. – Я видел, как его нашли. Он лежал в… в том, что осталось. Весь в крови. А когда Морвенна его вынула, он был горячий, как угль. И с тех пор всё время. Я носил его в кармане. Пять дней. Он ни разу не остыл.
Она сжала шип в ладони. Он грел, мягко, ровно, как будто внутри бился маленький, живой огонёк.
– Это глупо, – сказала она.
– Что?
– Что мне от этого легче.
– Нет. – Сержант покачал головой. – Это не глупо. Это единственное, что можно взять.
Он помолчал. Потом, неловко, не поднимая глаз, добавил:
– Он вас очень любил. Не знаю, говорил ли.
– Говорил.
– Это хорошо. – Тавиш слегка кивнул. – Потому что я за пятьдесят три года ни разу не видел, чтобы человек так смотрел на письмо. Он перечитывал его по десять раз в день. Носил на груди. Когда мы на крыше сидели, перед тем, как… – Он осёкся. – Он как раз читал вашу телеграмму. Улыбался. Я никогда не видел, чтобы он так улыбался.
Она закрыла лицо ладонями.
– Спасибо, – прошептала она. – За то, что… были с ним.
– Это он со мной был, – сказал Тавиш. – Двадцать два месяца. Единственный офицер, который не заставлял меня чистить сапоги.
Она вдруг, неожиданно, нелепо, сквозь слёзы, засмеялась.
– Он так делал?
– Нет. – Сержант слабо улыбнулся. – Это я пошутил. Но, знаете, он действительно ни разу не заставил.
Он ушёл. Тихо, не прощаясь, как уходят люди, оставляющие после себя не тишину, а пустоту. Она сидела, прижав шип к груди, и долго, молча, смотрела на луну. В конце концов подбородок её опустился, веки сомкнулись, и она заснула, прямо на подоконнике, закутавшись в шаль, с тёплым серебряным шипом в ладони.
Внизу, на улице, у калитки, стоял человек.
Высокий, худой, в тёмном пальто. Он стоял там уже давно, не двигаясь, подняв голову к тёмному окну на втором этаже, и когда в нём погас слабый свет, не ушёл. Достал из-под мышки футляр, вынул из него флейту, осторожно поднёс к губам и, едва слышно, так, что звук не мог разбудить спящих, но мог долететь до открытой форточки, заиграл.
Он играл не для людей. Для неё. И для того, кого уже нельзя было разбудить. «Серебряную лодочку». Тихо, медленно, чисто, без единой ошибки, как играют те, кому уже нечего терять.
Мелодия поднялась над крышами, над трубами, над мокрой, чёрной, спящей улицей, и растаяла в холодном весеннем воздухе.
[1] Совет Князей (1–6 Первой Капели) – выборы Грандмейстера. Уточнение: Райнер фон Эльбинг избран 22 голосами из 31; Готфрид фон Хоэнфельс арестован прямо в зале и сломал ногу при попытке бегства.
[2] Райнер фон Эльбинг (Грандмейстер) – новый глава Дайбриктского Конкордата. Уточнение: тридцать четыре года; самый молодой глава за триста лет; 10 Первой Капели объявил войну Беломорью.
[3] «ЩИТ ПОДНЯТ» – заголовок брайтенфельсских газет 10 Первой Капели. Уточнение: объявление мобилизации и состояния войны.
[4] «Адельхайд» (военный перевод) – дирижабль капитана Хохмут. Уточнение: пассажирский салон переоборудован под транспорт для войск и раненых.
[5] Йогусс Хальдерн (встреча) – муж Триэллы. Уточнение: встречал Кэндисетт на лётном поле Хохберга; прервал торговлю с Беломорьем; сообщил об улыбке Ригольта.
[6] Господин Пелль (молчание) – торговец вчерашним днём. Уточнение: в день приезда Кэндисетт отказался продавать газеты, сказав: «Сегодня день, когда вчерашнее лучше не продавать».
[7] Сообщение о смерти – объявление Донварта Кроуна на Северном вокзале. Уточнение: сообщено лично; Донварт ждал на платформе с утра 14 числа; Исунга запретила открывать гроб.
[8] Холм Лент (Нижний Ашмер) – кладбище на холме. Уточнение: на старой берёзе висят сотни траурных лент; здесь хоронят военных.
[9] Похороны Кордиуса Прана – 16 Первой Капели 672 года. Уточнение: гроб закрытый; Исунга показала Кэндисетт только руки; по обычаю, серую ленту опустили в чашу за «обещания, оставшиеся недоделанными».
[10] Шрам на правой руке – особая примета Кордиуса. Уточнение: тонкий белый шрам через тыльную сторону ладони, оставленный в детстве осколком стекла; опознан Кэндисетт.
[11] Тавиш (речь) – слова сержанта на похоронах. Уточнение: рассказал о последних словах Кордиуса: «Вы будете у нас шафером».
[12] Свисток на могиле – дар Донварта, возвращённый. Уточнение: Кэндисетт положила серебряный «ашт» на могилу Кордиуса.
[13] Шип (после смерти) – серебряная подвеска Вилларио Винора. Уточнение: возвращён Кэндисетт Тавишем; остаётся тёплым без видимых причин.
[14] Флейта Донварта у калитки – ночное исполнение «Серебряной лодочки». Уточнение: сыграно в ночь после похорон под окном Кэндисетт; она уснула, не услышав.
Глава 79
Гиорде и Корвенгарт. Двадцатое число месяца Первой Капели – десятое число месяца Зелёного Листа, 672 год.
Через две недели после похорон в Гиорде пришли вирвийцы.
Они появились на вокзале в сумерках восьмого числа, нестройной, молчаливой колонной в сотню человек, закутанные в чужие пальто, шали, одеяла, с узлами и детьми на руках, и впереди, прямая, как корабельная мачта, с рыжей косой, уложенной вокруг головы, и огромной эмалированной кастрюлей в руках, шла вдова Ингрид. Рядом, босая, несмотря на холод, с распущенными белыми волосами и плотно сжатыми губами, ступала Ёрдис. За ними тянулись остальные: сутулые охотники с пустыми, потерянными глазами, женщины с младенцами, три беломорских дезертира, оставшиеся без оружия, и, замыкая шествие, на костылях, с рукой на перевязи, бледный, обросший, но живой, хромал старший унтер Агап Лукин.
– Мы с юга, – сказала Ингрид, ставя кастрюлю на платформу перед удивлённым дежурным по станции. – Из Вирвы. А город у вас какой? Приличный?
– Гиорде… – растерянно пробормотал дежурный.
– Гиорде, – повторила она. – Значит, будем жить.
Они разместились где придётся: в клинике «Рука помощи», в церковных притворах, в подвале Дома Ренвика, на сеновалах за городом. Ингрид, не дожидаясь приглашений, захватила пустовавшую кухню при храме на улице Фэрнинга, объявила её «Рыжей Выдрой, вторым изданием» и в первую же ночь накормила двести сорок человек овсяной кашей с копчёной бараниной, которую, как выяснилось, варила одна, ни на секунду не отходя от плиты и выкрикивая в пространство распоряжения на языке, который Кэндисетт, пришедшая помочь, поняла примерно на треть.
– Госпожа Винор, – сказала Ингрид, на секунду выпрямившись и вытирая красное лицо рукавом. – Вы выглядите хуже, чем я.
– Спасибо.
– Это не комплимент. – Вдова слегка прищурилась. – Идите домой и поешьте. Я пришлю Ёрдис с миской.
– Не нужно.
– Нужно. – Ингрид сунула ей в руки огромный ломоть ржаного хлеба. – Он тоже просил бы. Не про хлеб. Про то, что надо жить. Мне это Алмо говорил. Он считал, что любое горе лечится едой.
Кэнди откусила. Хлеб был тёплый, душистый, с хрустящей коркой, и на секунду, всего на секунду, ей показалось, что она чувствует вкус.
Весь апрель прошёл, как сон под водой.
Она вставала, умывалась, одевалась, спускалась на кухню, ела то, что ставили перед ней, и шла в клинику, где помогала Исунге Мбаре перевязывать раненых, которых теперь везли из Вёндери в Гиорде каждый день. Работала молча. Руки делали привычную работу, бинты, жгуты, швы, слова утешения, которые она произносила по-ксоракански, по-беломорски, по-транпальсски, а где-то в глубине, под всем этим, лежало что-то тяжёлое, холодное, неподвижное, как камень на дне колодца.
Спала она плохо. Просыпалась среди ночи от собственного крика, потная, дрожащая, с мокрым лицом, и долго лежала, глядя в потолок. Ей снилось не то, что можно было ожидать. Не взрыв. Не кровь. А тихая комната под крышей, сосновый запах, узкая кровать и его голос: «Если сейчас что-нибудь случится, ты должна пообещать одно». И её собственный ответ: «Нет».
Урлина, сидевшая рядом на кухне по ночам, ничего не говорила. Просто ставила перед ней кружку горячего молока, садилась напротив и молча, терпеливо, как умела только она, ждала, пока дочь выпьет. Четыреста пятьдесят три дня. Она больше не зачёркивала чёрточки на стене, а просто рисовала новые, ровные, как зубы расчёски.
Донварт приходил каждый вечер.
Никто не приглашал его. Он просто появлялся, около восьми, в тёмном пальто, с футляром под мышкой, останавливался у калитки и стоял, пока кто-нибудь не выходил. Чаще всего это была Урлина. Она открывала дверь, осматривала его с ног до головы критическим материнским взглядом, говорила: «Опять не ели» и пропускала внутрь. Он ужинал на кухне, неловко, торопливо, роняя ложки, потом играл для Дильтера, который, как оказалось, обожал флейту и мог слушать «Серебряную лодочку» часами, и только потом, когда мальчик засыпал у него на коленях, поднимался на второй этаж.
Он ничего не говорил. Не утешал. Не спрашивал. Садился на пол у двери, спиной к стене, доставал флейту и играл. Вполголоса. Для неё. Мелодии, которые она не знала: вёндерийские, горзибские, метреаторские, придуманные им самим. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, смотрела в окно и слушала.
Потом, в один из вечеров, в конце месяца, она спросила:
– Зачем вы это делаете?
Он опустил флейту.
– Что?
– Приходите. Каждый день.
– Не знаю. – Он слегка пожал плечами. – Я… не умею говорить. Но умею быть.
– Это тяжело?
– Нет. – Донварт слабо улыбнулся. – Это единственное, что я за всю жизнь делал легко.
Она долго молчала.
– Я не люблю вас, – сказала она наконец.
– Знаю.
– И не знаю, смогу ли.
– Знаю.
– Тогда зачем?
– Я не прошу любви. – Он поднял на неё глаза: светлые, серые, усталые, чуть воспалённые, но на удивление прямые. – Я просто хочу быть рядом. Если вам нужно, чтобы кто-то сидел на полу и играл. Или не играл. Или ушёл.
– Не уходите.
– Не уйду.
Она слезла с подоконника. Подошла. Села рядом, на пол, спиной к стене, плечом к плечу, так близко, что слышала его дыхание, тёплое, ровное, чуть неровное. Он не шевельнулся. Только пальцы, сжимавшие флейту, слегка дрогнули.
– Знаете, – сказала она тихо, – я не плакала с самых похорон.
– Я знаю.
– Это странно. Я думала, будет по-другому.
– Это не странно. – Он помолчал. – Когда умер отец, я не плакал три недели. Потом пошёл на кладбище, сел на могилу и просидел всю ночь. И знаете, что я сказал?
– Что?
– «Не могу». Просто так. Вслух. Минут сорок повторял. «Не могу, не могу, не могу». А потом заплакал.
– И помогло?
– Нет. – Он слегка усмехнулся. – Но стало, как бы это сказать, честнее.
Она положила голову ему на плечо. Не потому, что хотела. Не потому, что решила. Просто тело, уставшее держаться, само осело, нашло опору. Он замер, как человек, на плечо которому села птица. Секунду, две, три. Потом, очень медленно, осторожно, едва касаясь, обнял её, и они сидели так, в темноте, на полу, пока свеча не догорела.
Оранжерея Корвенгарта в середине месяца Зелёного Листа цвела так, как не цвела, по словам садовника, пятнадцать лет.
Лимоны, апельсины, мандарины, миртовые кусты, жасмин, гардении, огромные белые лилии, привезённые когда-то из Горзибиса, всё, что веками выращивали в тепле и влаге, взорвалось одновременно, как будто деревья почуяли, что мир стоит на краю, и решили напоследок показать, на что способны. Густой, сладкий, головокружительный запах цветов стоял под стеклянным куполом плотной, почти осязаемой стеной. Паровые трубы, по которым зимой гнали кипяток, весной молчали, но в оранжерее всё равно было тепло и влажно, как в летнем лесу после дождя.
Донварт привёз её сюда в субботу, в сумерках, в наёмной коляске, и по дороге они почти не разговаривали.
– Бабушка просила, – сказал он, помогая ей выйти. – Она сказала: «Приведи девочку. Ей нужно подышать».
– Она знает?
– Что?
– Что вы… что мы…
– Она всё знает. – Донварт слабо улыбнулся. – Вчера сказала: «Донни, не бойся. Я старая, но не глупая».
Лукреции в оранжерее не было. На столе, под лимонным деревом, ждал чайник, два бокала, тарелка с холодным мясом и корзинка с хлебом. Стеклянные стены, ещё светившиеся последними лиловыми отблесками заката, отражали тёмные силуэты деревьев, и в этом полумраке, в запахе жасмина и нагретой земли, было что-то нереальное, как во сне.
Они поужинали молча. Он налил ей вина. Она выпила, потом ещё. Вино было лёгкое, золотистое, с лёгким привкусом мёда, и после третьего бокала напряжение в плечах, которое сидело так долго, что она перестала замечать, вдруг начало ослабевать.
– Вы красивая, – сказал он неожиданно.
– Не надо.
– Я не лгу.
– Знаю. – Она поставила бокал. – Именно поэтому не надо.
Он не обиделся. Только слегка склонил голову и замолчал.
Потом она встала. Подошла к нему. Он сидел на плетёном стуле, не двигаясь, и смотрел на неё снизу вверх, с такой смесью надежды и испуга, что она на мгновение остановилась.
– Донварт.
– Да.
– Я не хочу, чтобы вы думали, что это… ради вас.
– Я не думаю.
– Это ради меня. – Она сглотнула. – Я хочу почувствовать, что я ещё живая.
– Я понимаю.
– Правда?
– Правда. – Он поднялся. – Это, кажется, единственное, что я по-настоящему понимаю.
Она положила ладони ему на грудь. Сквозь тонкую ткань рубашки, под рёбрами, стучало сердце: быстро, неровно, как у пойманной птицы. Он стоял неподвижно, прямой, высокий, чуть сутулый, и она видела, как у него на шее, над воротником, пульсирует жилка.
– Вы боитесь, – прошептала она.
– Да.
– Чего?
– Что сделаю что-нибудь не так.
– Это неважно.
– Для меня важно.
Она поднялась на цыпочки, чуть притянула его за воротник и поцеловала.
Не так, как целовалась с Кордиусом, жадно, отчаянно, по-голодному, как будто завтра не наступит. Иначе. Медленно, осторожно, пробуя, как пробуют воду в незнакомой реке. Его губы, мягкие, тёплые, чуть шершавые от ветра, дрожали. Он не отвечал. Потом вдруг, слабо, неуверенно, вздохнул, и этот вздох, тихий, беззащитный, рассыпался в ней, как горсть золотых искр.
Он ответил.
Сначала робко, потом всё увереннее, и руки его, до этого висевшие вдоль тела, медленно поднялись, обхватили её за талию, прижали. Она почувствовала, как под тканью платья его пальцы, длинные, чуткие, музыкальные, осторожно, будто боясь разбить, скользят по её спине. Это было так нежно, так бережно, так непохоже на всё, что она знала, что у неё защипало в глазах.
– Не плачьте, – прошептал он.
– Я не плачу.
– Плачете.
– Это не от грусти.
– Тогда можно.
Он расстегнул пуговицы на её платье. Медленно, одну за другой, неловко, дрожащими пальцами, и каждый раз, когда ткань расходилась, останавливался, смотрел ей в лицо, спрашивая взглядом. Она не отвечала. Только слегка кивала. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам. Под ним оказалась тонкая белая сорочка, и сквозь неё, при слабом лиловом свете, проступали очертания груди, мягкой линии бёдер, тёмных ореолов.
– Господи, – выдохнул он. – То есть… Двуединый… какая вы…
– Тихо.
– Простите.
– Не надо извиняться. – Она улыбнулась. – Просто будьте здесь.
Она расстегнула его рубашку. Под ней, на груди, на плечах, на животе, оказалась неожиданно гладкая, светлая, чуть бледная кожа, в тонких розовых полосах, там, где когда-то был псориаз. Он дёрнулся, слегка отстранился, как человек, привыкший скрывать.
– Вы не обязаны…
– Донварт. – Она положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. – Я видела вещи страшнее. Это красиво.
– Правда?
– Правда.
Она наклонилась и осторожно, едва касаясь, поцеловала розовую линию на его ключице. Он судорожно вздохнул. Руки его запутались в её волосах, потянули, и она почувствовала, как внизу живота, где последние месяцы жила только тупая, ледяная пустота, вдруг шевельнулось что-то горячее, тягучее, живое.
Он опустил её на расстеленный на траве плед. Не толкая, не торопясь, как опускают на воду хрупкую лодку. Над ними качались ветви лимонного дерева, усыпанные белыми цветами, и от тёплого, сладкого, влажного воздуха кружилась голова. Он склонился над ней. Целовал губы, шею, плечи. Она закрыла глаза. Руки её скользили по его спине, по лопаткам, по рёбрам, по ровным, чуть напряжённым мышцам живота, а он, не отрываясь, спускался ниже, к груди, и когда его губы, горячие, влажные, коснулись соска, она прогнулась, вскрикнула, впилась пальцами в его плечи.
– Больно? – прошептал он.
– Нет. – Она улыбнулась сквозь слёзы. – Ещё.
Он повторил. Медленно, внимательно, как ученик, старательно разучивающий трудную пьесу, и каждый её вздох, каждый стон, каждый судорожный вдох отзывались в нём, как нота. Она чувствовала это. Чувствовала, как он слушает её тело, учится ему, запоминает. Руки его, те самые, что умели извлекать из деревянной дудки целый мир, теперь касались её так же: тонко, чутко, не торопясь. Они скользили по бокам, по бёдрам, раздвигали колени, и когда пальцы, осторожные, тёплые, чуть дрожащие, коснулись самого сокровенного, мокрого, горячего, готового, она выгнулась так, что в голове вспыхнули белые звёзды.
– Донварт, – выдохнула она. – Пожалуйста.
– Да?
– Сейчас.
Он вошёл в неё медленно, осторожно, со сдавленным стоном, и на мгновение они замерли, глядя друг другу в глаза. В его лице, обычно бледном и напряжённом, не осталось ни страха, ни неловкости, а только огромная, болезненная нежность, от которой у неё перехватило дыхание. Она обхватила его ногами, притянула глубже. Он вздрогнул, уткнулся лицом в её шею и прошептал что-то неразборчивое, бессвязное, похожее на молитву, которой в этом мире не существовало.
Они двигались вместе. Не быстро, не яростно, а ровно, мерно, в том самом ритме, в каком играют «Серебряную лодочку»: плавно, чуть качаясь, как по тёмной воде. Он целовал её лицо, веки, виски, ловил губами слёзы, а она, запрокинув голову, смотрела в тёмное стекло купола, где отражались лимонные ветви, белые цветы и две неясные, переплетённые тени. В какой-то момент ритм ускорился. Дыхание стало рваным, горячим. Её пальцы вцепились в его волосы, ногти оставили на плечах тонкие красные полосы, и где-то в глубине живота, медленно, неотвратимо, поднималась огромная тёплая волна, которая наконец, со стоном, с криком, с судорогой, с ослепительной вспышкой, захлестнула её целиком.
Он последовал за ней через несколько секунд, с хриплым, сдавленным выдохом, уткнувшись лбом в её плечо.
Потом они долго лежали неподвижно, переплетясь руками и ногами, дыша в унисон, слушая, как под стеклянным куполом шелестит ночной ветер и пахнет жасмином. Он гладил её по волосам, она — его по спине. Ни слов, ни обещаний, ни имён.
– Я не заменю его, – сказал он наконец, очень тихо.
– Знаю.
– Я не хочу.
– Знаю.
– Я просто… буду.
– Это достаточно.
Она повернула голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось мягким, юным, почти мальчишеским, и она вдруг поняла, что вот этот человек, которого полгода назад она считала жалким, испуганным, сломленным сыном тирана, сейчас лежит рядом и смотрит на неё так, как не смотрел на неё никто, кроме двоих. Одного, которого больше не было. И другого, чей портрет стоял на полке в мастерской, запылённый, улыбающийся, с бородой и ювелирной лупой.
– Спасибо, – прошептала она.
– За что?
– За то, что было не страшно.
Он улыбнулся. Неловко, по-детски, и она, потянувшись, поцеловала эту улыбку.
Во второй раз это случилось через неделю, в мае, в дождь, на втором этаже дома Винор.
Урлина, Триэлла и Дильтер уехали на три дня к тёте Агате Бромли в Эйлинг, вместе с Ригольтом, чьё присутствие, как объяснила Триэлла, было необходимо для «укрепления семейных связей». Бенет Олдрич, оставленный охранять дом, дремал внизу, в кухне, в обнимку с револьвером, и храпел так громко, что дрожали стёкла. Над Гиорде шёл крупный, тёплый, ровный ливень, барабанивший по крышам, булькавший в водосточных трубах, и в комнате под самой крышей, где Кэндисетт провела большую часть жизни, пахло мокрой черепицей и сиренью.
Донварт пришёл в девять. Мокрый насквозь, без шляпы, с растрёпанными волосами, он стоял на пороге, держа в руках букет сирени, и вода стекала с него на половицы.
– Простите, – сказал он. – Я не нашёл зонт.
– Заходите. – Она втянула его внутрь, закрыла дверь. – Вы простудитесь.
– Я принёс цветы.
– Вижу.
Он смотрел на неё. Она стояла в одной сорочке, босая, с распущенными волосами, и в свете единственной свечи, горевшей на столе, кожа её казалась тёплой, золотистой, почти прозрачной. Он тяжело сглотнул.
– Кэнди…
– Не говорите.
Она сняла с него мокрое пальто, потом рубашку, потом, медленно, глядя в глаза, расстегнула ремень. Он стоял неподвижно, дыша часто, прерывисто. Только пальцы, сжимавшие стебли сирени, дрожали, и лепестки, один за другим, падали на пол.
– Откуда у вас эта сирень? – спросила она, чуть улыбаясь.
– В саду. – Он смущённо потёр шею. – У бабушки. Она сказала: «Возьми. Девочки любят».
– Она права.
Она взяла букет, положила на стол, потом, не отпуская его руки, подвела к кровати. Старая железная кровать под низким скошенным потолком скрипнула, когда они опустились на неё. Свеча на столе колебалась, отбрасывая на стены дрожащие золотые тени. Дождь барабанил по крыше всё сильнее, как будто сам мир хотел заглушить любые звуки.
Во второй раз всё было иначе. Увереннее. Он больше не спрашивал разрешения, не останавливался, чтобы заглянуть в лицо. Он знал теперь, как она дышит, когда ей хорошо, как вздрагивает, когда он касается внутренней стороны бедра, как выгибается, когда губы находят чувствительное место за ухом. Он изучал её, как изучают инструмент: сначала в теории, потом на практике, и каждый новый звук, каждый вздох, каждая судорога наполняли его тихой, ликующей, почти детской радостью.
Она сама удивилась тому, как смело двигалась. Как садилась на него верхом, откидывала волосы, водила ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как под кожей перекатываются жёсткие, напряжённые мышцы. Как, прижавшись, шептала ему на ухо бессвязные, горячие, бесстыдные слова, от которых он краснел и дёргался. Как смеялась, когда он, не выдержав, схватил её за бёдра и перевернул, прижал к матрасу, нависнув сверху, с горящими глазами и всклокоченными волосами.
– Вы дикарка, – сказал он, задыхаясь.
– Вы научили.
– Я?
– Да. – Она притянула его к себе. – Вы разрешили.
Он вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула, прогнулась, вцепилась в железные прутья изголовья. Он двигался быстро, жадно, по-мужски, без прежней осторожности, и в каждом толчке, в каждом хриплом выдохе слышалось то, чего она ждала: не нежность, не жалость, а чистое, простое, животное желание, подтверждавшее, что она жива, что её хотят, что она ещё что-то значит. Она отвечала ему тем же. Закинула ноги ему на спину, двигалась навстречу, кусала губы, чтобы не закричать на весь дом, но не выдержала, и в тот момент, когда по телу прокатилась первая сладкая судорога, крикнула, громко, протяжно, не думая ни о соседях, ни о спящем внизу Олдриче.
Он замер, упёрся руками в матрас, дрожа всем телом, и с низким, сдавленным стоном излился в неё, закрыв глаза, откинув голову.
Они лежали рядом, мокрые, обессиленные, смеющиеся, и дождь за окном понемногу утихал.
– Олдрич, наверное, проснулся, – сказал Донварт, тяжело дыша.
– Наверное.
– Он нас слышал.
– Вполне.
– Это… неловко.
– Нет, – Кэндисетт засмеялась, уткнувшись ему в плечо. – Он в Пятой Урианской служил. Там, по слухам, и не такое слышали.
Он тоже засмеялся. Громко, свободно, по-настоящему, и от этого смеха, живого, тёплого, рассыпчатого, у неё внутри что-то окончательно оттаяло.
Потом они заснули. Прямо так, на сбитых простынях, в обнимку, с цветами, раздавленными под боком. А на рассвете, когда над Гиорде вставало бледное, умытое дождём солнце, она проснулась первая, и несколько минут, не двигаясь, смотрела на его спящее лицо: спокойное, мягкое, с лёгкой улыбкой в уголках губ.
Ты не он, – подумала она. – И не должен быть.
Но ты здесь.
Она осторожно, чтобы не разбудить, провела пальцем по его щеке. Он что-то пробормотал во сне, повернулся, прижал её к себе. Она закрыла глаза и позволила себе просто лежать.
Исунга Мбаре сказала это десятого числа месяца Зелёного Листа, в клинике, за закрытой дверью, при свете лампы, тихо, спокойно, без предисловий.
– Вы беременны.
Кэндисетт, сидевшая на жёсткой кушетке, обернув вокруг плеч серую шаль, не пошевелилась. Только слегка наклонила голову, как человек, которому сообщили, что на улице идёт дождь.
– Давно?
– Около четырёх месяцев. – Исунга сняла перчатки, вытерла руки о полотенце. – Я заподозрила ещё в апреле, когда вы падали в обморок над ведром с бинтами. Теперь уверена.
– Четыре месяца, – повторила Кэнди.
– Да.
– Это значит…
– Это значит, – ровно сказала врач, – что отцом не может быть господин Кроун. Простите, но вы лежали с ним всего дважды, а срок гораздо больше.
Тишина.
– Значит, Кордиус, – прошептала Кэндисетт.
– Судя по датам, да. Ночь в Вирве. Третье число месяца Белых Вьюг. – Исунга слегка пожала плечами. – Почему вы не сказали раньше?
– Я не знала.
– Не знали или не хотели знать?
Она молчала. Потом, медленно, осторожно, как человек, боящийся порвать что-то тонкое, положила ладонь на живот. Он был ещё плоский, мягкий, почти неотличимый от прежнего. Но под пальцами что-то, едва ощутимое, как слабый-слабый толчок, дрогнуло.
– Он живой, – сказала она тихо.
– Да.
– Он… шевелится.
– Это рано. Но, возможно. – Врач слегка улыбнулась. – У вас в семье, кажется, рожают рано.
Кэнди засмеялась. Вдруг, неожиданно, сквозь подступающие слёзы, по-детски, всхлипывая и давясь, и смех этот, нервный, дрожащий, захлёбывающийся, постепенно перешёл в плач, горький, облегчающий, наконец-то настоящий, и Исунга, не говоря ни слова, подошла, села рядом, обняла её, и они сидели так долго, молча, пока лампа не начала коптить.
– Что мне делать? – спросила Кэнди наконец.
– Это решать вам. – Исунга осторожно отстранилась. – Вы можете оставить. Можете… не оставлять. Я не стану уговаривать ни в ту, ни в другую сторону.
– А если оставлю?
– Тогда родится ребёнок. Через пять месяцев. – Врач слегка наклонила голову. – И у него будет мать, бабушка, тётя, дядя, прадед, который при жизни был ювелиром, и, возможно, – она слегка помедлила, – ещё один человек, который захочет быть рядом.
– Вы говорите о Донварте.
– Я говорю о том, кто сидел у вашего порога три недели, пока вы не открыли. – Исунга слегка пожала плечами. – Он не требует. Не спрашивает. Это редкое качество в мужчине. Не стоит им разбрасываться.
– Он не знает.
– Тогда скажите.
– Он уйдёт.
– Может быть. – Врач посмотрела на неё долгим, ясным, непроницаемым взглядом. – А может быть, нет. Но вы никогда не узнаете, пока не попробуете.
Кэндисетт опустила глаза. В руке, в сжатой ладони, поблёскивал тёплый серебряный шип на тонкой цепочке.
– Я ношу его ребёнка, – сказала она тихо. – Это значит, что часть Кордиуса осталась.
– Да.
– Это значит, что я не могу просто… перестать помнить.
– Нет. – Исунга покачала головой. – Но и не должны.
Они молчали. За окном, в густых вечерних сумерках, над Смолянкой, над Гиорде, над всей весенней, дымящейся, раненой страной, расходились тучи, и в разрыве между ними, низко над горизонтом, проступала узкая, золотая, тёплая полоса заката.
– Я скажу ему, – произнесла Кэндисетт.
– Когда?
– Сегодня.
– Хорошо. – Врач поднялась. – Тогда идите. И, мисс Винор.
– Да?
– Если он уйдёт, приходите ко мне. Я сварю чай. А если останется, – Исунга слегка улыбнулась, – приходите тоже. Расскажете.
Сноски к главе 79
[1] Вирвийцы в Гиорде – беженцы из Вирвы. Уточнение: около ста человек прибыло 8 Зелёного Листа; приют нашли в клинике «Рука помощи», храмовых притворах и Доме Ренвика; Ингрид открыла «Рыжую Выдру, второе издание» на кухне храма.
[2] Агап Лукин (в Гиорде) – беломорский дезертир. Уточнение: старший унтер; ранен в бедро при обороне Нижнего Орвальта; прибыл с беженцами на костылях.
[3] Четыреста пятьдесят три – число дней трезвости Урлины Винор. Уточнение: рассчитано от начала отсчёта; чёрточки на стене у печи.
[4] Оранжерея Корвенгарта (цветение) – весенний расцвет в 672 году. Уточнение: лимоны, апельсины, мандарины, жасмин, гардении, лилии; садовник утверждал, что подобного не было пятнадцать лет.
[5] Первая близость Кэндисетт и Донварта – 17 Зелёного Листа 672 года. Уточнение: оранжерея Корвенгарта, ночью; Лукреция Кроун заранее устроила, чтобы «девочка подышала».
[6] Следы псориаза на теле Донварта – тонкие розовые линии на груди и ключице. Уточнение: остатки болезни после лечения Исунги Мбаре; он стеснялся их.
[7] Вторая близость – 24 Зелёного Листа 672 года. Уточнение: второй этаж дома Винор, в дождь; семья уехала в Эйлинг к тётке Агате Бромли; Бенет Олдрич спал на кухне.
[8] Сирень из сада Лукреции – подарок Донварта. Уточнение: букет принёс по совету бабушки, «девочки любят».
[9] Беременность Кэндисетт – диагноз Исунги Мбаре. Уточнение: срок около четырёх месяцев; отцом является Кордиус Пран (ночь на 3 Белых Вьюг в Вирве); о беременности Кэндисетт не знала; Донварту не сказано.
[10] Агата Бромли – тётка Винор из Эйлинга (см. главу 23). Уточнение: Урлина, Триэлла, Дильтер и Ригольт уехали к ней на три дня.
[11] Зелёный Лист (месяц) – пятый месяц транпальсского календаря. Уточнение: соответствует нашему маю; время цветения сирени и первых гроз.
ЭПИЗОД 7: Любовь и война. Глава 80
Корвенгарт, Гиорде. Тридцатое число месяца Зелёного Листа – третье число месяца Высокого Солнца, 672 год.
Донварт Кроун узнал о ребёнке на кухне Корвенгарта, между пятой и шестой ложкой овсяной каши, и первой его реакцией было то, что он поперхнулся.
Не драматично, не картинно, а так, как давятся люди, которым в самый неподходящий момент сообщают вещь настолько огромную, что она не помещается в горло. Он закашлялся, ухватился за край стола, побагровел, и Кэндисетт, сидевшая напротив с кружкой остывшего чая, вскочила, обежала стол и принялась колотить его кулаком по спине, как колотят подавившихся стариков в трактирах.
– Дышите, – говорила она. – Дышите, пожалуйста. Я не хотела так.
– Я… – хрипел он. – Не… бейте… сильнее…
– Простите.
– Нет… нет… всё… в порядке.
Он отдышался. Взял стакан воды, выпил залпом, поставил на стол, провёл ладонью по лицу, оставив на скуле красное пятно, и долго, молча, смотрел на неё поверх сложенных рук серыми, воспалёнными от бессонницы глазами. На кухне было тихо. За окном, над тёмным парком Корвенгарта, над мокрыми липами, висел узкий жёлтый серп Дамерто, и в его неверном свете огромные медные кастрюли на стене отсвечивали, как щиты забытого войска.
– Четыре месяца, – повторил он негромко.
– Да.
– Значит, Кордиус.
– Да.
– Значит… – Он замолчал, подбирая слова. – Значит, у него остался ребёнок.
– Да.
– Это хорошо.
Она не ответила. Только, не отводя от него глаз, медленно опустилась на стул, сложила руки на коленях и ждала, и по тому, как у неё слегка дрожали пальцы, он понял, что она ждёт приговора.
– Кэнди, – сказал он. – Вы думаете, я уйду?
– Я не знаю.
– Не уйду.
– Не обещайте.
– Я не обещаю. – Он слегка наклонился вперёд. – Я констатирую. Знаете, как мой отец отвечал, когда его спрашивали, придёт ли он на какую-нибудь скучную встречу? Он говорил: «Я не обещаю, я приеду». Это разные вещи. Обещание можно нарушить. А приехать или не приехать, это просто факт.
– Вы так говорите, потому что вам жалко меня.
– Нет. – Он покачал головой. – Мне вас не жалко. Мне вас… – Он замялся, подыскивая слово, и вдруг, неожиданно, смущённо улыбнулся. – Знаете, у меня никогда не получалось признаваться. Я, кажется, всю жизнь просто играл на флейте и надеялся, что понятно.
Она слабо, чуть хрипло засмеялась.
– Было понятно, – сказала она. – С Ночи Весов.
– Правда?
– Вы тогда сыграли «Серебряную лодочку» на похоронах отца. И я подумала: «Вот человек, который умеет не говорить». Это очень редкое качество.
– А теперь?
– А теперь, – сказала Кэндисетт, – мне хочется, чтобы вы заговорили.
Он помолчал. Потом, очень медленно, словно боясь расплескать, поднялся, обошёл стол, опустился перед ней на одно колено, на выложенный плиткой пол, и осторожно, едва касаясь, положил обе ладони ей на живот.
– Привет, – сказал он негромко, не ей, а тому, что внутри.
Она замерла.
– Я Донварт, – продолжал он серьёзно, как говорят с очень маленькими существами или очень важными незнакомцами. – Я не твой отец. Твой отец был лучше меня: он умел стрелять, не боялся высоты и ни разу в жизни не падал с лошади. Я падаю часто. Но я умею играть. И, если ты позволишь, буду играть тебе по вечерам. Хорошо?
Она закрыла лицо ладонями.
– Не плачьте, – сказал он, не убирая рук. – Вы же знаете, что это нервничает ребёнок. Он чувствует.
– Он не…
– Чувствует. Исунга сказала.
– Вы с ней разговаривали?
– Вчера. – Донварт слегка покраснел. – Я знал. Она не сказала, но я… догадался. Вы стали есть овсянку. Вы, которая её ненавидит.
Кэнди вдруг, не удержавшись, расхохоталась, громко, с всхлипом, сквозь слёзы, и он, глядя на неё снизу вверх, неловко, по-мальчишески улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что у неё внутри что-то окончательно разжалось.
– Вы дурак, – сказала она, вытирая лицо.
– Знаю.
– Но очень хороший.
– Это, кажется, одно и то же.
В библиотеке Корвенгарта, огромной сводчатой зале с тёмными дубовыми шкафами до потолка, был камин. Широкий, глубокий, обложенный чёрным мрамором, с коваными решётками в виде воронов, и перед ним, на толстом шерстяном ковре, ещё хранившем запахи трубочного табака и старых книг, стояло низкое кожаное кресло, в котором, по преданию, любил сидеть Гидельбоуз Кроун.
Над камином, в тяжёлой позолоченной раме, висел его портрет.
Он смотрел оттуда спокойно, тяжело, чуть брезгливо, как смотрят на людей, о которых давно всё знают: массивный, седеющий, в чёрном сюртуке с серебряной звездой, с большими руками, сложенными на набалдашнике трости. Живописец, видимо, был искусный и неумолимый: он не польстил заказчику ни в чём, и от этого лицо на портрете казалось ещё более живым.
– Он смотрит, – сказала Кэндисетт, останавливаясь на пороге.
– Всегда смотрит. – Донварт снял с плеча футляр с флейтой, поставил на стол. – Я привык.
– Мне неловко.
– Мне тоже.
– Можно… – Она замялась. – Можно его чем-нибудь накрыть?
Он, не раздумывая, снял со спинки кресла тёмно-синюю шерстяную шаль, подошёл к камину, встал на цыпочки и ловким движением набросил её на раму. Портрет скрылся. В библиотеке сразу стало как будто теплее, свободнее, и Кэнди, не удержавшись, фыркнула.
– Что? – спросил он.
– Вы только что накрыли отца шалью.
– Бабушкиной. Она будет рада. – Донварт слегка поклонился воображаемому зрителю. – Папа, прости. Но ты, по-моему, не откажешься дать сыну полчаса.
Он вернулся к ней. Остановился в двух шагах, всё ещё неловкий, всё ещё робеющий, но уже с другим выражением лица: упрямым, горячим, чуть насмешливым, каким она не видела его раньше.
– Вы уверены? – спросил он. – Ребёнок…
– Исунга сказала, можно. – Она улыбнулась. – Она вообще сказала, что полезно. «Для кровообращения».
– Она так сказала?
– Дословно.
– Значит, это почти лекарство.
– Почти.
Он засмеялся. Потом, не говоря больше ни слова, шагнул вперёд, обхватил её лицо ладонями и поцеловал.
Это был уже не тот осторожный, пробующий поцелуй из оранжереи. В нём была жадность человека, которому разрешили, и благодарность человека, который не ждал, что разрешат. Она ответила тем же, обхватила его за шею, прижалась, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки его сердце колотится в такт её собственному, и в какой-то момент, не отрываясь от его губ, засмеялась, и он засмеялся тоже, и они стояли так, смеясь и целуясь, в полутёмной библиотеке, перед камином, в котором тлели последние угли.
Он расстегнул на ней платье. Не торопясь, пуговица за пуговицей, но не так, как тогда: теперь он не останавливался, не спрашивал взглядом, а просто смотрел на неё с таким откровенным, жадным, почти голодным обожанием, что у неё слегка подгибались колени. Платье упало. Под ним оказалась тонкая сорочка, и сквозь неё, при красноватом свете углей, проступала округлившаяся линия живота, полные тяжёлые груди с потемневшими сосками, мягкие бёдра.
– Двуединый милостивый, – выдохнул он. – Вы стали…
– Что? Толстой?
– Прекраснее.
– Это беременность.
– Это вы.
Он опустился на колени. Прижался щекой к её животу, горячему, твёрдому, чуть выпуклому, и замер, как будто слушал. Она запустила пальцы в его волосы. Потом, неожиданно, тихо, как человек, решившийся на дерзость, он поцеловал её чуть ниже пупка. Ещё раз. Ещё. Спускаясь ниже, медленно, настойчиво, пока она не вздрогнула и не вцепилась ему в плечи.
– Донварт…
– Тише.
– Мы… в библиотеке.
– Знаю. – Он поднял голову, и в глазах его, обычно мягких, светлых, мелькнул шальной, почти мальчишеский огонёк. – Бабушка говорит, что в библиотеках обычно происходит самое интересное.
– Вы читали?
– Я решил проверить.
Он стянул с неё сорочку, и она осталась стоять перед ним обнажённая, в слабом красноватом свете, не стыдясь, не прикрываясь, чуть приподняв подбородок, и он смотрел на неё долго, молча, как смотрят на редкую, драгоценную, ещё не изученную вещь. Потом осторожно, бережно, как опускают на воду птицу, подвёл её к креслу Гидельбоуза Кроуна, усадил, развёл колени и, глядя прямо в глаза, прошептал:
– Скажите, если не понравится.
– Понравится.
– Всё равно скажите.
Она откинула голову на спинку кресла. Старая кожа, потёртая, тёплая, пахла табаком и немного лавандой. Его губы, его язык, его пальцы, те самые, что умели извлекать из деревянной дудки целую Вселенную, скользили по ней так же: внимательно, вдумчиво, не торопясь, находя то, что ей нужно, прежде чем она успевала это осознать. Она сжимала подлокотники, кусала губы, чтобы не закричать, но он, словно чувствуя, чуть замедлял ритм, и тогда она всхлипывала, откидывала голову, выгибалась, и чем сильнее она терялась, тем увереннее становились его движения. Горячая волна поднималась откуда-то из глубины, из самого центра тела, нарастала, накатывала, ударила, прокатилась по животу, по груди, по горлу, и она закричала, коротко, хрипло, зажав рот кулаком, вцепившись другой рукой ему в волосы.
– Тише, – прошептал он, не отрываясь. – Бабушка спит.
– Она… не спит… она слышит…
– Вот и прекрасно.
Он поднялся, сбросил рубашку, брюки, остался перед ней обнажённый, тяжело дыша, с красным лицом и растрёпанными волосами, и она, глядя на него из кресла, затуманенными, счастливыми глазами, вдруг заметила, что он краснеет не только лицом.
– Что? – спросила она.
– Ничего.
– Донварт.
– Я… – Он замялся. – Я должен вас предупредить.
– О чём?
– О… масштабах. – Он отвёл взгляд. – Я однажды измерил. Линейкой Исунги. Она оставила на столе, а я был один, а когда меня мучает любопытство, я… В общем. Два с половиной вершка.
– Что?
– Два с половиной. – Он безнадёжно махнул рукой. – Это немного. Я знаю. Я не хотел вас разочаровать.
Она посмотрела на него. Очень внимательно. Потом посмотрела на то, о чём шла речь. Потом, не удержавшись, фыркнула.
– Донварт.
– Да?
– Вы волновались из-за этого весь месяц?
– Три, – честно признался он.
– Иди сюда. – Она протянула руки. – Дурак.
Он шагнул, и она, притянув его к себе, обняла за бёдра, прижалась лицом к животу, к твёрдой, горячей, трепещущей коже. Потом, не поднимая глаз, чуть улыбаясь, сказала:
– Знаете, что мне говорила в детстве мама о флейте?
– Что?
– Что дело не в длине. А в том, умеет ли человек играть.
– Это про флейту.
– Это про всё. – Она подняла лицо. – И, между нами, вы играете лучше всех, кого я знаю.
Он выдохнул. Протяжно, прерывисто, с каким-то облегчением, как человек, сбросивший с плеч огромный мешок, и в этом выдохе она услышала не стыд, а благодарность. Она потянулась к нему. Дотронулась губами. Он вздрогнул. Руки его вцепились в спинку кресла, и из горла вырвался стон, сдавленный, хриплый, почти испуганный.
– Кэнди… Кэнди, я…
– Тише.
– Я сейчас…
– Нет. – Она отстранилась, чуть улыбаясь. – Подожди.
Она встала, взяла его за руку, подвела к ковру перед камином, опустила на колени и, толкнув в грудь, уложила на спину. Он подчинился, послушно, растерянно, глядя на неё снизу вверх огромными, тёмными, остекленевшими глазами. Она склонилась над ним, и тяжёлые волосы упали ему на лицо, как занавес. Она двигалась медленно, плавно, осторожно, зная, что ей нельзя резко, и в каждом её движении, в каждом дыхании, в каждом касании было что-то праздничное и отчаянное, как у людей, танцующих на краю обрыва.
Потом он перевернул её, бережно, на бок, прижался сзади, обхватил рукой, и они двигались вместе, мерно, тихо, в такт треску угольков, и она чувствовала его дыхание у себя на шее, горячее, влажное, и слышала шёпот, бессвязный, нелепый, нежный, из которого выхватывала отдельные слова: «Моя». «Не отпущу». «Спасибо». «Не бойся».
Когда они затихли, оба обессиленные, мокрые, переплетённые, на ковре перед угасающим камином, в красноватой полутьме, под шалью, закрывающей портрет, она вдруг тихо засмеялась.
– Что? – спросил он, не открывая глаз.
– Мне кажется, он смотрит сквозь шаль.
– Кто?
– Ваш отец.
– Пусть. – Донварт слегка улыбнулся. – Он, наверное, одобряет. Он всегда любил, когда я делал что-нибудь неожиданное.
Кремовый торт испекла Урлина Винор.
Он предназначался для полугодовалого юбилея Ригольта, который отмечали второго числа месяца Высокого Солнца в тесном кругу: Урлина, Триэлла с младенцем, Дильтер, Бенет Олдрич, Исунга, Мвамба с Кисаной и, как стало привычным, Донварт. Торт получился огромный, трёхъярусный, пропитанный вишнёвым ликёром, облитый такой плотной, жирной, воздушной сливочной глазурью, что Дильтер, увидев его, замер на пороге кухни, раскрыв рот, и произнёс единственное слово: «Собор».
Поели его не весь. Ёрдис и Ингрид, прибежавшие из храмовой кухни, унесли добрую треть к вирвийцам. Исунга съела свой кусок с тем сосредоточенным, чуть мрачным лицом, с каким она делала всё. Мвамба сказал, что у него в Ксоракане был дед, который пёк подобное, и тут же потерял нить рассказа, потому что торт оказался вкуснее воспоминаний. А остатки, пышные, белоснежные, с тремя вишнями на вершине, убрали в кладовку, под тяжёлую крышку, «до утра».
Но ночью, около двух часов, Кэндисетт проснулась с мучительным, непреодолимым, совершенно необъяснимым желанием сливок.
Она спустилась на кухню босиком, в одной сорочке, при свете свечи, зашла в кладовку, подняла крышку, и в этот момент услышала за спиной тихие, осторожные, красться шаги.
– Это я, – шепнул Донварт.
Он стоял в дверях в одних подштанниках, с растрёпанными волосами и виноватой улыбкой. Он ночевал в этот день у них: Урлина, посмотрев на него вечером долгим, оценивающим, суровым взглядом, сказала: «Остаётесь. На диване. Не шуметь». Диван, естественно, пустовал.
– Вы голодны? – спросила она.
– Нет. – Он слегка пожал плечами. – Я услышал, как вы спускаетесь.
– Вы всегда слышите.
– Это слух музыканта.
Она, не удержавшись, коротко, тихо рассмеялась и, взяв с полки ложку, подцепила кусок белоснежной, воздушной, тягучей массы. Положила в рот, закрыла глаза, блаженно вздохнула.
– Что? – прошептал Донварт, подходя ближе.
– Лучше, чем в первый раз.
– Дайте.
Она подала ложку. Он попробовал. Помолчал. Потом, неожиданно, лукаво прищурившись, сказал:
– А если…
– Что?
– Нет, ничего.
– Донварт.
– Это глупо.
– Говорите.
Он не ответил. Только, не отрывая от неё глаз, молча, медленно, как человек, внезапно принявший очень смелое и очень нелепое решение, запустил руку в кастрюлю, зачерпнул пригоршню сливочного крема и, глядя на неё с вызывающим, смущённым, торжествующим видом, провёл ладонью по самому себе.
Кэнди застыла. Потом, не веря глазам, перевела взгляд на его лицо, красное, как закат, на его пальцы, перепачканные белой глазурью, на то, что находилось пониже, густо покрытое кремом и выглядевшее в этом свете, надо признать, куда внушительнее, чем при обычном освещении.
– Вы… – Она закусила губу. – Вы что делаете?
– Эксперимент.
– Какой?
– Бабушка говорит, что любое блюдо можно улучшить подачей. – Он серьёзно, торжественно приподнял брови. – Я решил проверить.
Она засмеялась. Громко, неудержимо, схватившись за стол, по щекам потекли слёзы, и ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы не разбудить весь дом. Он смотрел на неё, смущённо, по-детски, растерянно, и по лицу его блуждала неуверенная улыбка.
– Не смейтесь, – прошептал он. – Я нервничаю.
– Простите… Простите… – Она, вытирая глаза, опустилась на колени прямо на холодный кафельный пол. – Господи… То есть Двуединый… Я больше не могу…
– Кэнди…
– Молчите.
Она взяла его двумя руками. Он вздрогнул, судорожно втянул воздух, откинул голову, упёрся спиной в край стола. Крем был прохладный, сладкий, сливочный, с лёгким привкусом вишни и ликёра, а под ним горячая, живая, дрожащая кожа. Она провела языком медленно, снизу вверх, смакуя вкус и его реакцию: сдавленный стон, судорогу, дрогнувшие колени. Потом взяла в рот, глубоко, осторожно, сколько могла, глядя на него снизу вверх тёмными, смеющимися, затуманенными глазами. Он смотрел на неё сверху, и в его лице, искажённом, красном, мокром, не осталось ни капли смущения: только жадная, ошеломлённая, почти благоговейная страсть.
– Кэнди, – хрипел он. – Кэнди… я не… я не выдержу…
Она, не отпуская, чуть качнула головой, мол, терпи. Он вцепился обеими руками в край стола, так, что побелели костяшки, и стол жалобно скрипнул. В кастрюле, на полке, что-то звякнуло. Свеча дрогнула, пламя нервно заметалось.
И в этот момент, со скрипом, ровно в тот самый миг, когда он уже готов был сдаться, дверь кухни распахнулась.
На пороге, с горящей свечой в одной руке и закутанным в одеяльце Ригольтом в другой, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и сонным лицом стояла Триэлла Хальдерн. Позади неё, огромный, как шкаф, в одних кальсонах, с кремнёвым револьвером в правой руке и ложкой в левой, возвышался Бенет Олдрич.
Наступила тишина.
Секунд пять никто не двигался. Свеча в руке Триэллы медленно, словно в замедленном сне, чуть качнулась, и золотой круг света плавно перетёк с пола на стол, на кастрюлю, на две обнажённые фигуры: одну на коленях, другую прижатую к столешнице, с лицом цвета варёной свёклы.
– Я слышала шум, – произнесла Триэлла голосом, лишённым какой-либо интонации.
– Это… – начала Кэнди, не вставая с колен, и поняла, что рот у неё всё ещё в креме.
– Торт, – закончил за неё Олдрич. Он стоял по стойке «смирно», глядя прямо перед собой в стену над головой Донварта, как положено вежливому часовому, внезапно обнаружившему, что охраняемый объект занят. – Охранял.
– Мистер Олдрич, – хрипло, судорожно, почти шёпотом выдавил Донварт. – Я могу… объяснить.
– Не нужно, сударь.
– Но…
– Я служил в Пятой Урианской. – Старик чуть приподнял подбородок. – Там объяснений не требовали. Только чтобы дверь запирали.
– Бенет, – сказала Триэлла, медленно моргнув. – Вы можете опустить револьвер.
– Так точно. – Он опустил. – Прошу прощения. Рефлекс.
– А ложку?
– Это… – Олдрич с недоумением посмотрел на свою левую руку. – Для кремации.
– Для чего?
– Простите. – Он покраснел. – Для кремового… отряда. Я хотел сказать: резерв.
Ригольт, всё это время мирно сопевший у матери на руках, вдруг широко открыл серые, ещё не умевшие фокусироваться глаза, посмотрел в потолок, на огонёк свечи, и издал в ночной тишине кухни громкий, торжествующий, звонкий звук, нечто среднее между смехом и икотой.
– Он смеётся, – сказала Триэлла.
– Он ещё не умеет, – прошептала Кэнди, наконец отпрянув и натягивая сорочку на колени.
– Он научится. – Старшая сестра слегка наклонила голову и вдруг, неожиданно, чуть заметно, дрогнула уголком рта. – Знаешь, Кэнди, я всё думала, как бы тебя утешить. Что сказать. А теперь вижу, что мама была права.
– В чём?
– Что у тебя, оказывается, прекрасный аппетит.
В углу кухни, у двери в кладовку, что-то с грохотом упало. Все обернулись. На пороге стояла Урлина Винор, в чёрном халате, с распущенными седыми волосами, с зажатой в руке скалкой и таким спокойным, непроницаемым лицом, словно она только что наблюдала за приготовлением пасхи… то есть, за обычным ночным делом.
– Что здесь происходит? – спросила она.
Молчание.
– Бенет, – ровно сказала она. – Опять с ложкой.
– Так точно, Урла.
– Триэлла, дай мне ребёнка. Он замёрзнет.
– Да, мама.
– Кэндисетт, встань. Пол холодный.
– Да, мама.
– Господин Кроун. – Урлина повернула голову и посмотрела на Донварта долгим, тяжёлым, чуть насмешливым взглядом. – Вы, кажется, хотели чаю.
– Я… э… да…
– Тогда оденьтесь. Чай подают приличным людям. – Она шагнула к плите. – А потом, будьте любезны, объясните мне, как вы собираетесь жениться на моей дочери. Потому что, – она обернулась, и в старых жёстких глазах, в свете свечи, мелькнула такая искорка, что Кэнди едва не расплакалась от смеха, – если вы думаете, что я позволю вам продолжать в том же духе без обряда, то вы плохо знаете вдову Винор.
Донварт, красный, как вишня на торте, торопливо подтянул сползающие подштанники и отвесил поклон, настолько глубокий, что едва не ударился лбом о край стола.
– Госпожа Винор, – сказал он твёрдо, хотя голос у него дрожал. – Я как раз собирался.
– Правда?
– Завтра. На рассвете. В оранжерее.
– Вот как. – Урлина слегка приподняла бровь. – Любопытно. А крем?
– Что крем?
– Вы собираетесь его есть или нет?
– Я… – Он растерянно посмотрел на свои руки. – Э… нет. Я собирался… нет.
– Тогда вымойте. – Она решительно протянула ему полотенце. – И помогите мне нарезать хлеб. У нас ещё три часа до рассвета, а Бенет, как обычно, не выспался.
Олдрич, всё ещё стоявший по стойке «смирно», торжественно, как во сне, отдал честь, развернулся налево кругом и с достоинством, не оборачиваясь, вышел из кухни, унося с собой ложку и револьвер. В коридоре послышался глухой удар: старик налетел на что-то, вероятно, на дверной косяк, и тихо, почти беззвучно, выругался.
Ригольт на руках у бабушки засмеялся второй раз.
Предложение Донварт сделал в шесть утра, в оранжерее, под лимонным деревом, на коленях, в мокрых от росы брюках, и сделал его так неумело, так нелепо и так искренне, что потом, вспоминая, Кэндисетт каждый раз начинала улыбаться.
Он не спал. Это было видно по лицу: серому, осунувшемуся, с красными, ввалившимися глазами. Он приехал в Корвенгарт ночью, на наёмной коляске, ворвался в спальню Лукреции Кроун, разбудил её в три часа ночи и, судя по всему, провёл около часа в напряжённом, мучительном разговоре, после которого старуха, кутаясь в плед, сказала только: «Ну наконец-то». Потом он, не раздеваясь, сел у окна, дождался рассвета и, заметив, что вокруг уже светло, помчался в Гиорде.
Она ждала его на скамейке у фонтана, закутанная в шаль, с тёплой кружкой в руках. Над стеклянным куполом, над плотной листвой, над цветущими лимонами поднималось розовое, золотое, безоблачное утро. В воздухе, сладком, густом, влажном, жужжали первые пчёлы.
– Кэнди, – сказал он, останавливаясь в двух шагах. – Я хочу вам что-то сказать.
– Говорите.
– Только не перебивайте. Я долго репетировал.
– Не буду.
Он глубоко вдохнул. Выпрямился. Откашлялся. Сложил руки перед собой, как школьник, отвечающий урок.
– Кэндисетт Винор, – начал он торжественно. – Я не богат. У меня нет ни денег, ни дома, ни фамилии, которой можно гордиться. Я отказался от всего, что мне оставил отец. Я живу у бабушки, ем её хлеб и играю на флейте в оркестре Гиордского театра, где мне платят сорок грюго в месяц. Это очень мало. Я не умею стрелять, не умею воевать, не умею даже толком защитить себя. Но…
Он замолчал. Лоб покрылся испариной.
– Но? – подсказала она.
– Но я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж.
Тишина. Над фонтаном, в тёплом золотистом воздухе, лениво кружилась пчела.
– Это всё? – спросила она.
– Нет. – Он слегка качнул головой. – Я… забыл. Вернее, придумал более красивую речь, но она вылетела.
– Тогда скажите, что помните.
Он помолчал. Потом, опустившись на одно колено прямо в мокрую от росы траву, глядя ей прямо в глаза, тихо, очень просто, без пафоса, сказал:
– Я не заменю его. Я никогда не буду им. Но я хочу быть тем, кто останется. Хочу, чтобы ребёнок, когда родится, знал, что у него был отец, который его любил, и что есть человек, который будет любить так же. Хочу сидеть у вашей кровати, когда вам будет плохо, и играть, когда вам будет хорошо. Хочу, чтобы вы, когда вспоминаете Кордиуса, не чувствовали вины. Потому что вам нечего стыдиться. Вы любили. И любите. Я это знаю. И не прошу вас перестать.
Она не двигалась. Только пальцы, сжимавшие кружку, чуть-чуть дрогнули.
– Я не прошу ответа сегодня, – продолжал он. – Я подожду. Хоть год. Хоть два. Я просто хочу, чтобы вы знали, что есть тот, кто ждёт.
Он достал из кармана небольшую бархатную коробочку, открыл. Внутри, на подушечке из белого атласа, лежало кольцо. Простое, узкое, из тёмного, чуть тусклого серебра, без камней, без узоров. Только на внутренней стороне ободка мелкими, ровными буквами было выгравировано два слова: «Не молчи».
– Мастер Ренвик сделал, – сказал Донварт. – Из моего детского свистка. Того, что подарил отец. Вы его положили на могилу Кордиуса. Я нашёл. Мне Тавиш разрешил. Подумал: пусть будет что-то общее.
– Вы забрали свисток с его могилы?
– Нет. – Он поспешно покачал головой. – Я взял только цепочку. Свисток остался. А кольцо… из другого серебра. Из пуговиц от отцовского сюртука. Тех, что остались после… – Он замялся. – Не важно. Я хотел, чтобы в нём было что-то его. И что-то моё. И чтобы оно говорило то, что я не умею.
Она смотрела на кольцо. На слова. «Не молчи». Потом, медленно, подняла глаза.
– Вы правда не умеете говорить? – спросила она.
– Не очень.
– А вы знаете, что только что сказали самое длинное и самое красивое признание, которое мне доводилось слышать?
– Правда?
– Правда.
– Тогда… – Он замер. – Это да?
Она отставила кружку. Встала. Подошла. Опустилась перед ним на колени, прямо на мокрую траву, взяла его лицо в ладони, и, глядя в серые, испуганные, полные надежды глаза, сказала тихо, ясно, без тени сомнения:
– Да.
Он выдохнул. Закрыл глаза. По щекам потекли слёзы, и он, не вытирая, не отворачиваясь, не прячась, просто смеялся и плакал одновременно, как смеются и плачут дети, которым подарили то, о чём не смели мечтать.
– Я думал, вы откажетесь, – прошептал он.
– Я тоже так думала.
– Что изменилось?
– Ничего. – Она слегка улыбнулась, и по её лицу тоже потекли слёзы. – Просто поняла, что не хочу больше бояться.
Он надел на её палец кольцо. Оно сидело плотно, чуть прохладное, и в нём, она почувствовала это сразу, сквозь серебро, сквозь холод металла, тоже жило что-то тёплое. Как в шипе. Как в свистке. Как в руках людей, которые умеют любить, не спрашивая.
Они поцеловались. Нежно, тихо, неторопливо, под лимонным деревом, в золотом свете утра, среди цветов, пчёл и белых лепестков, падавших на плечи.
– Бабушка ждёт, – сказал Донварт наконец, отстраняясь.
– Где?
– За вашей спиной.
Кэнди обернулась. У входа в оранжерею, в своей огромной кресле-каталке на высоких колёсах, закутанная в чёрную шаль, с серой птицей на коленях, сидела Лукреция Кроун, и лицо её, обычно жёсткое, сухое, каменное, впервые за все эти месяцы дрожало от смеха.
– Ну, – сказала она. – Что вы стоите? Целуйтесь дальше. Мне восемьдесят, я многое видела. – Она подняла палец. – Но, дети мои, только не на мокрой траве. Простудитесь. Особенно ты, Донни. У тебя и без того лёгкие слабые.
– Бабушка…
– Идите к тёплому камню. Там есть скамейка. – Лукреция слегка склонила голову. – А я, пожалуй, закажу мастеру Ренвику второе кольцо. Для Кэнди. Чтобы подходило к тому, что ты ей подарил.
– У нас есть кольцо, – сказала Кэндисетт.
– Не то. – Старуха, прищурившись, смотрела на неё. – Для того, кто растёт у тебя внутри. Маленькое. Серебряное. Хочу, чтобы оно висело над его колыбелью. Как колокольчик.
В этот момент Герцог, молчавший всё утро, вдруг встрепенулся, развернул крылья и, набрав воздуха, торжественно, на всю оранжерею, голосом Гидельбоуза Кроуна произнёс:
– Донни. Ни слова.
Все замерли.
Потом старуха, широко, ясно, по-настоящему, засмеялась. А вслед за ней, не в силах удержаться, засмеялись молодые, и смех их, живой, звонкий, раскатистый, поплыл под стеклянным куполом, сквозь цветущие лимонные ветви, сквозь лёгкий розовый туман, сквозь нескончаемую, равнодушную, прекрасную весну.
[1] Признание Кэндисетт – вечер 30 Зелёного Листа 672 года. Уточнение: она сообщила Донварту о беременности на кухне Корвенгарта; он поперхнулся овсянкой; затем опустился на колено и поздоровался с нерождённым ребёнком.
[2] Библиотека Корвенгарта (камин) – чёрный мраморный камин с коваными воронами. Уточнение: над ним висит портрет Гидельбоуза Кроуна; Донварт накрыл его бабушкиной тёмно-синей шалью.
[3] «Два с половиной вершка» – признание Донварта. Уточнение: вершок равен примерно четырём с половиной сантиметрам; измерял линейкой Исунги Мбаре «из любопытства»; Кэндисетт ответила: «Дело не в длине, а в том, умеет ли человек играть».
[4] Полугодовалый юбилей Ригольта – праздник 2 Высокого Солнца 672 года. Уточнение: в кругу семьи Винор; торт готовила Урлина; Дильтер назвал его «собором».
[5] Кремовая глазурь – центр нижеописанной ночной сцены. Уточнение: торт трёхъярусный, пропитан вишнёвым ликёром; остаток хранился в кладовке «до утра».
[6] Бенет Олдрич (ложка) – старик-часовой. Уточнение: ночью вышел на шум с револьвером в правой руке и ложкой в левой; извинился фразой «Рефлекс».
[7] Урлина Винор (замечание) – мать. Уточнение: заявила, что не потерпит продолжения «без обряда», и потребовала от Донварта объяснений.
[8] Предложение руки – 3 Высокого Солнца на рассвете в оранжерее. Уточнение: Донварт встал на колено в мокрой траве; кольцо изготовил мастер Теодор Ренвик из серебряных пуговиц сюртука Гидельбоуза; на внутренней стороне выгравировано «Не молчи».
[9] Кольцо «Не молчи» – обручальное. Уточнение: сделано из пуговиц отцовского сюртука и цепочки детского свистка Донварта; Кэндисетт приняла его.
[10] Лукреция Кроун (благословение) – бабушка. Уточнение: сказала «Наконец-то»; заказала мастеру Ренвику второе кольцо для будущего ребёнка, «чтобы висело над колыбелью, как колокольчик».
[11] Работа Донварта в театре – второй флейтист оркестра. Уточнение: оклад сорок грюго в месяц; принят директором Атэллио Берзани.
[12] Герцог (реплика) – попугай. Уточнение: в разгар сцены предложения воспроизвёл голос Гидельбоуза: «Донни. Ни слова».
Глава 81
Эйлинг, Гиорде, Нижний Орвальт, Дайбрикт. Четвёртое – двадцатое число месяца Высокого Солнца, 672 год.
Грандмейстер Райнер фон Эльбинг прибыл в Эйлинг двенадцатого числа на борту «Адельхайда», и первое, что он сделал, ступив на причал Северного вокзала Святого Бранда, это не поклонился встречающим, не произнёс торжественной речи, а, к неописуемому изумлению почётного караула, снял форменную фуражку и, выразительно поведя носом, громко спросил:
– Простите, а здесь всегда так пахнет рыбой?
Он был молод. Это бросалось в глаза сразу: высокий, стройный, чуть сутулый, с густыми тёмными волосами, небрежно зачёсанными назад, острыми скулами, тонким носом и такими живыми, горящими, нетерпеливыми глазами, что рядом с ним даже самые бодрые из встречавших министров казались сонными. Ему было тридцать четыре года. На нём была простая тёмно-синяя форма воздушного флота, без знаков Грандмейстера, без цепей, без орденов, только на левом лацкане, почти незаметно, блестела маленькая серебряная эмблема в виде двух чаш на коромысле.
– Ваше святейшество, – сказал, выступая вперёд, лорд-канцлер Харкорт, багровый от волнения. – Рады приветствовать вас в Эйлинге.
– Взаимно. – Райнер протянул ему руку, коротко, крепко, по-солдатски. – Только без «святейшества». Я не люблю. Зовите «Грандмейстер» или просто «Райнер». Я не самый святой человек в Конкордате.
– Но…
– Это просьба. – Он улыбнулся, и в этой улыбке, быстрой, открытой, чуть озорной, мелькнуло что-то мальчишеское. – У нас, кстати, мало времени. Где Королева-Мать?
– В Эльсморе, ваше…
– Райнер.
– Э-э… Райнер.
– Идёмте. – Грандмейстер решительно двинулся вперёд. – Я хочу успеть до обеда. И, пожалуйста, пусть кто-нибудь разберётся с запахом.
Мариэнна Дюркон приняла его в малой гостиной Эльсмора, у камина, с неизменным вязанием на коленях, и первые десять минут они молчали.
Это была странная, густая, почти осязаемая пауза, во время которой Райнер стоял посреди комнаты, заложив руки за спину, и внимательно, откровенно, без тени смущения рассматривал старуху в чёрной шали, а она, не поднимая головы, продолжала вязать, ровно, мерно, как вязала, наверное, шестьдесят лет. Рядом, у окна, неподвижные, как статуи, сидели Артур Вейнрайт с котом на коленях и Хаттар-Неф, смиренно сложивший длинные руки на бороде. У двери, переминаясь, ждал Эдгар Нэш.
– Ваше величество, – сказал наконец Райнер. – Я хочу, чтобы вы знали: я приехал не за союзом.
– Вот как? – Мариэнна не подняла глаз.
– Я приехал, чтобы попросить прощения.
Спицы замерли.
– За что? – спросила Королева-Мать.
– За Хоэнфельса. – Он сглотнул. – За шесть дирижаблей. За Нижний Орвальт. За то, что мы, Конкордат, допустили, чтобы наши корабли убивали ваших детей. Я знаю, что не я отдавал приказ. Но я теперь Грандмейстер, а значит, за всё отвечаю.
– Вы очень молоды, – тихо сказала старуха.
– Знаю.
– Молодым свойственно брать на себя то, что им не принадлежит.
– Возможно. – Райнер слегка наклонил голову. – Но мой предшественник, ваше величество, умер, не сказав ничего. Просто сжёг письмо. Я не хочу так. Я хочу сказать вслух: нам стыдно.
Мариэнна подняла голову. Серо-стальные глаза её, ясные, холодные, острые, остановились на его лице и долго, внимательно, изучающе, смотрели в упор.
– Вы честный человек, – сказала она наконец.
– Мне говорили, что это опасно.
– Это очень опасно. – Старуха слегка улыбнулась. – Но другого у нас всё равно нет. Садитесь, Грандмейстер. У нас много работы.
Они говорили шесть часов. Договор, подписанный на закате в Малом зале Совета, при свечах, в присутствии лишь десяти человек, был краток: Транпальс и Дайбриктский Конкордат объявляли о военном союзе; обязывались совместно вести войну против Беломорского великоцарства до полного освобождения Вёндери; обменивались офицерами связи, разведкой и воздушными патрулями; открывали друг другу порты, дороги и склады. Подписи поставили Райнер, Мариэнна и лорд-канцлер Харкорт, который, к общему изумлению, впервые в жизни прочитал документ перед тем, как подписать.
– Один пункт, – сказал Райнер, ставя перо. – Мне нужно, чтобы вы знали. Я не умею воевать так, как привыкли ваши генералы.
– А как вы умеете? – спросил Моргрейв, сидевший напротив.
– Быстро. – Грандмейстер слегка пожал плечами. – У меня есть воздушный флот. Двадцать четыре корабля. И два миллиона человек, которых можно призвать за три месяца. Но у меня нет терпения. Я не люблю осады. Не люблю затяжных боёв. Я люблю, когда всё решается за неделю.
– Это опасно, – заметил Эшбери.
– Знаю. – Райнер улыбнулся. – Но, видите ли, адмирал, я думаю, что чем дольше длится война, тем больше людей она ест. А я хотел бы, чтобы она закончилась прежде, чем у нас закончатся дети.
В зале повисла тишина.
– Господин Райнер, – негромко произнёс Артур Вейнрайт, не поднимая глаз от бумаг. – Позвольте заметить: это самая разумная фраза, которую я слышал за последние тридцать лет.
– Это не фраза, – сказал Грандмейстер. – Это просто… расчёт. Мне отец говорил: «Райнер, цифры не врут. Врут люди, которые не умеют считать».
– Мудрый человек.
– Нет. – Райнер слабо усмехнулся. – Купец. Торговал сукном в Вайсбрунне. Но считал лучше многих министров.
В тот же вечер, четырнадцатого числа, в Нижнем Эйлинге, в тесной, жаркой, пропахшей корицей и жареным луком кухне Мбийо Ньямбы, происходило событие, которое никто из присутствовавших не мог бы назвать запланированным.
Амара Тэшет стояла посреди комнаты в чужом, не по росту, ярком платье цвета охры, с распущенными чёрными волосами, в которые вплели красные ленты, и с таким напряжённым, растерянным, бледным лицом, что даже шумные сёстры Овуру, обычно не умолкавшие ни на минуту, смотрели на неё молча. Рядом, в праздничном тёмном сюртуке, красный, потный, неловкий, переминался с ноги на ногу сам сержант Ньямба. Вокруг толпились человек сорок: родственники, соседи, друзья, дети, слепые старики с деревянными трещотками, и в центре этого шумного, пёстрого, пахнущего пряностями круга, в тюрбане цвета охры, с огромным деревянным половником в руке, стояла Мбийо.
– Итак! – провозгласила она густым, раскатистым голосом, от которого вздрогнули стёкла. – Мы собрались здесь, дети мои, чтобы увидеть, как моя вздорная дочь… то есть, простите, мой вздорный сын… то есть…
– Мама, – слабо сказал Овуру.
– Что «мама»? Я нервничаю! – Мбийо замахала половником. – Короче! Овуру Ньямба, ты хочешь взять в жёны эту девушку?
– Хочу.
– А ты, Амара Тэшет, внучка… – Она осеклась, перехватив предупреждающий взгляд девушки. – Простите, привычка. Ты, дочь Меры, хочешь взять в мужья этого болвана?
Амара не ответила сразу. Стояла, прямая, неподвижная, с каменным лицом, и только пальцы, сжимавшие край платья, чуть заметно, дрожали.
– Я не умею, – сказала она наконец.
– Чего?
– Быть замужем.
– Никто не умеет, – отозвалась Мбийо. – Учатся по ходу.
– А если выйдет плохо?
– Тогда научитесь исправлять.
– А если… – Амара замялась. – Если мне придётся уехать? Бабушка, то есть Аэтра, может позвать. Метреатор…
– Тогда поедем вместе, – сказал Овуру.
Все повернулись к нему. Он стоял, крупный, сутулый, с неловко опущенными руками, и смотрел на неё прямо, не мигая, и в его тёмных, спокойных глазах не было ни тени сомнения.
– Я полицейский, – продолжал он негромко. – Мне нужна работа. В Метреаторе, говорят, строят новую столицу. Там понадобятся люди, которые умеют ловить воров. Я научусь пить дождь.
– Это нелепо, – сказала Амара.
– Знаю. – Он слабо улыбнулся. – Но, по-моему, любовь вообще нелепая вещь.
– Вы сказали «любовь»?
– Да.
– Вслух?
– Да.
– При матери?
– Мама, – сказал Овуру, не оборачиваясь, – закройте уши.
– Не закрою! – воскликнула Мбийо. – Я жду этого двадцать семь лет!
В кухне поднялся шум, хохот, возгласы. Амара стояла неподвижно. Потом, очень медленно, с видимым усилием, подняла на него глаза, жёлтые, кошачьи, влажные от слёз, и произнесла по-метреаторски одно слово, короткое, гортанное, похожее на выдох:
– Ашт.
– Что это значит?
– «То, что зовёт». – Она улыбнулась. – Когда я была маленькой, бабушка, то есть Нефрет, сказала, что если встретишь человека, к которому хочется прийти, не думая, значит, он твой ашт.
– А я?
– Ты, – сказала Амара, – единственный, к кому я пришла, не думая.
Он шагнул вперёд. Взял её руки, большие, мозолистые, жёсткие, в свои, и они стояли так, не двигаясь, пока Мбийо, не выдержав, не стукнула половником по столу так, что подскочили миски.
– Всё! Хватит! Целуйтесь, пока я не передумала!
Они поцеловались. Неловко, сухо, как люди, не привыкшие ни к первому, ни ко второму. Потом, смущённо засмеявшись, отпрянули друг от друга. Вокруг завопили, захлопали, застучали трещотки, и ребятишки, прорвав кольцо взрослых, повисли у Амары на подоле. Маленький Тапо, тот самый, что когда-то требовал рассказов про убийства, влез на табуретку и, надув щёки, торжественно, на всю кухню, объявил:
– Теперь у меня есть тётя, которая умеет убивать!
– Тапо! – ахнула Мбийо.
– Что? Это же здорово!
– Это не здорово!
– Это очень здорово, – негромко, спокойно сказала Амара, присев перед мальчиком. – Но знаешь, что ещё здорово?
– Что?
– Что я больше не хочу. – Она слегка улыбнулась. – Это сложнее.
Нижний Орвальт пал семнадцатого числа.
Не в одночасье, не в громе и дыму, а так, как умирают старые, тяжело больные люди: постепенно, с долгим, мучительным прощанием, оставляя за собой всё меньше и меньше живых. Беломорцы подтянули резервы, шесть свежих полков, три батареи тяжёлых мортир, два эскадрона тэмиритов, и на рассвете двенадцатого числа начали штурм с трёх сторон одновременно. Капитан Дерфель, раненный в бедро и уже пятые сутки не вылезавший из подвала пивоваренного завода Мэдока ап Гриффита, держался столько, сколько мог. Потом отдал последний приказ.
– Отходим, – сказал он, глядя на карту, на которую ему уже не хватало сил смотреть. – К реке Ардвэн. За мостом Бран-Ир уже ничего не осталось. Только мы.
– Господин капитан, – хрипло возразил молодой лейтенант, заменивший погибшего Кордиуса. – Вы не дойдёте.
– Знаю. – Дерфель слегка улыбнулся, вынул изо рта изжёванный карандаш, внимательно, как будто видел его впервые, осмотрел и сунул обратно. – Поэтому я останусь.
– Но…
– Сержант Тавиш. – Он повернул голову. – Вы поведёте отряд. Раненых вперёд. Исунгу Мбаре, всех её людей, вирвийцев, детей. Остальные за ними. Я прикрою.
– Я не оставлю вас, господин капитан.
– Это приказ.
– Знаю. – Тавиш вынул трубку изо рта. – И нарушу.
– Сержант…
– Я нарушаю приказы, когда они глупы. – Тавиш кивнул на карту. – Вас здесь убьют. А я не люблю, когда убивают тех, кто мне нравится.
Дерфель молчал долго. Потом, нехотя, как человек, проигравший спор, достал из кармана записную книжку, вырвал страницу, быстро нацарапал несколько строк и протянул сержанту.
– Тогда возьмите. Передайте в штаб. И… – Он помедлил. – Скажите госпоже Винор: он не страдал. Я там был. Видел. Не успел.
– Я скажу.
– Хорошо. – Капитан слегка кивнул. – Идите.
Тавиш ушёл. Шагая по подвалу между бочками, он увидел в дальнем углу, у кипящего чана, высокую фигуру в тёмном халате. Исунга Мбаре, не оборачиваясь, продолжала наматывать бинты, и только когда он остановился рядом, тихо, ровным голосом сказала:
– Мы готовы.
– Сколько?
– Сто двадцать раненых. Все, кто может идти. Остальных… – Она не договорила. – Я останусь.
– Нет.
– Сержант.
– Нет, госпожа. – Тавиш посмотрел ей прямо в лицо. – Вы идёте со мной. Все. Это не обсуждается.
– У меня пациенты.
– Они поедут на подводах. Я нашёл шесть.
– А те, кто…
– Те, кто не может, – сказал он ровно, – останутся с капитаном. Он обещал. И сделает то, что должен.
Она долго, молча, смотрела на него. Потом, неожиданно, как человек, который слишком много видел, чтобы спорить, кивнула.
– Хорошо.
– Спасибо.
– Не за что. – Исунга сняла халат, аккуратно сложила, положила на стол. – Скажите только одно. Что с мисс Винор?
– Не знаю. – Он слегка помрачнел. – Но, думаю, она справится.
– Она беременна.
– Знаю.
– Это усложняет.
– Не обязательно. – Тавиш слабо усмехнулся. – Мне кажется, что-то внутри неё сильнее самого страшного. Я это видел на похоронах. Она даже не пошатнулась.
– Это только кажется. – Исунга слегка прищурилась. – Но, возможно, вы правы.
Они вышли в ночь. Колонна растянулась на версту: подводы с ранеными, женщины с детьми, дезертиры в серых шинелях, вирвийцы с узлами, хольвенские охотники в белых плащах, измученные солдаты Первого горного батальона. Позади, в горящем городе, ещё стреляли. Там, на берегу, над разрушенным мостом Бран-Ир, остался капитан Дерфель с сорока добровольцами. Говорили, что он продержался до рассвета, что его последним приказом было «Не жалеть патронов», что уже умирая, он вынул изо рта карандаш и, не торопясь, аккуратно, как человек, закончивший трудную работу, положил на камень рядом.
Тавиш узнал об этом через три дня.
Он не сказал ничего. Только, сидя на пне у дороги под мелким, тёплым дождём, достал из кармана кисет, набил трубку, закурил и долго, молча, смотрел на горизонт, где, за горами, за реками, за дымом, ещё горел когда-то мирный, пахнущий хлебом Нижний Орвальт.
– Хорошие вы были люди, – сказал он наконец вслух, ни к кому. – Все. И Рогозин, и Ферц, и Алмо, и лейтенант, и капитан. Жалко, что я такой живучий.
Эйлингский «Серебряный лебедь» стоял в то лето на самом краю тревоги, как человек, балансирующий над пропастью: внизу, на площади Леопольда Вейна, торговали, смеялись, играли на шарманках, а на верхних этажах, в тесных номерах, не гасли лампы.
Кэндисетт и Донварт приехали туда восемнадцатого числа: он как сопровождающий, она как переводчица при Совете Регентства. Леонид Парфеньев, встретивший их в холле, шумно, суетливо, красный от волнения, сразу объявил, что заказал для них «лучший номер на четвёртом этаже, с видом на реку, с ванной, с камином и, – он понизил голос, – с очень толстыми стенами».
– Почему «толстыми»? – спросила Кэнди.
– Потому что в соседнем живёт Хаттар-Неф, – невозмутимо ответил секретарь. – Он по ночам переписывается с Вейнрайтом и очень любит читать вслух. Громко. Я не хотел вас беспокоить.
– Спасибо, Леонид.
– Всегда пожалуйста. – Он слегка поклонился и, помедлив, добавил: – Кстати, поздравляю. С помолвкой. Я слышал.
– Откуда?
– Все слышали. – Леонид слегка поморщился. – Вайнрайт сказал: «Они не умеют молчать, но, по крайней мере, не врут». Это высшая похвала.
Номер оказался тёплый, просторный, светлый, с высокими окнами на Эйвон, мягкой большой кроватью под бархатным балдахином, камином, в котором потрескивали берёзовые поленья, и огромной ванной в соседней комнате, из глубокой медной утробы которой, при повороте крана, шла настоящая горячая вода.
– Горячая, – прошептал Донварт, пробуя её рукой. – Настоящая. В гостинице.
– В Метреаторе такого нет, – сказала Кэндисетт.
– Я бы сейчас не отказался от Метреатора. – Он слабо улыбнулся. – Там, по крайней мере, не бомбят.
Она подошла сзади, обняла его за пояс, прижалась щекой к лопаткам, и они постояли так несколько секунд, не двигаясь, слушая, как журчит вода.
– Давайте помоемся вместе, – сказала она.
– Вместе?
– Вы стесняетесь?
– Нет… – Он замялся. – Просто… ванна небольшая.
– Мы поместимся.
Они поместились. Не без труда, не без смеха, с расплёсканной водой, с нечаянными ушибами локтей, и в итоге оказались так тесно прижаты друг к другу в тёплом, пахнущем лавандой пару, что Кэндисетт, откинувшись спиной к его груди, чувствовала каждое биение его сердца. Он мыл ей плечи, шею, спину, осторожно, медленно, и пальцы его, скользкие от мыла, двигались по её коже так же чутко, как по клапанам флейты. Она закрыла глаза. Вода обнимала их, как мягкая ладонь. Его руки опустились ниже, на живот, на тугую, округлую, чуть напряжённую выпуклость, и там замерли, нежно, благоговейно, как будто слушали.
– Шевелится, – прошептал он.
– Это вы его разбудили.
– Извините, малыш. – Донварт чуть склонился к её уху. – Ты спи.
– Он не спит. Он слушает.
– Тогда пусть слушает.
Она повернулась в тесной воде, обвила его шею руками и поцеловала, глубоко, жадно, долго, чувствуя, как вода выплёскивается через край, как скользят по её спине его мокрые ладони, как он, всё ещё чуть смущённый, всё ещё неловкий, но уже безоглядно доверчивый, подаётся навстречу. Она опустилась ниже, села ему на колени. Он вздрогнул, судорожно втянул воздух, и вода вокруг них заходила ходуном. Она двигалась медленно, плавно, глядя ему в лицо, видя, как закрываются его глаза, как приоткрываются губы, как напрягается шея. Потом он обхватил её за талию, приподнял, и они двигались вместе, в такт бьющейся о края ванны воде, и тяжёлые капли срывались с её волос, стекали по его груди, по плечам, по рукам.
Она кончила первой, тихо, всхлипнув, вцепившись ногтями ему в плечи, а он, через несколько секунд, с хриплым, измученным вздохом, уткнулся лицом в её мокрую шею. Они сидели, переплетясь, тяжело дыша, пока вода не остыла.
– Это называется «закреплением успеха», – сказала Кэнди, вытираясь полотенцем.
– Чьим?
– Моим. – Она усмехнулась. – Я, кажется, становлюсь похотливой.
– Мне нравится.
– Правда?
– Очень. – Он слегка покраснел. – Я никогда не думал, что можно так… хотеть. Я всю жизнь считал, что это что-то постыдное. А теперь… – Он замялся.
– Что?
– Теперь думаю, что постыдно как раз не хотеть.
Она засмеялась, швырнула в него мокрым полотенцем, и он, смеясь, поймал её на лету, прижал к себе, и они, мокрые, голые, хохочущие, повалились на широкую кровать под бархатным балдахином, и огонь в камине, потрескивая, бросал на стены танцующие красные тени.
Позже, много позже, лёжа на смятых простынях, в тихой, тёплой, влажной темноте, она долго молчала, глядя в потолок. Потом спросила:
– Вам не страшно?
– Чего?
– Войны.
– Нет. – Он повернул голову. – Страшно. Но не так, как раньше. Раньше я боялся, что умру, не успев ничего сделать. А теперь… – Он положил ладонь ей на живот. – Теперь я боюсь, что не успею сделать достаточно.
– Вы уже сделали.
– Что?
– Отказались от наследства. Спасли меня на вокзале. Играете. Любите. – Она слабо улыбнулась. – Это не мало.
– Это слишком мало.
– Для кого?
– Для войны. – Он слегка нахмурился. – Она всё съедает, Кэнди. Вы же видели. Нижний Орвальт. Тридцать тысяч человек. За неделю. И это только начало.
Она молчала.
– Вейнрайт говорит, что к осени у нас будет сто тысяч под ружьём, – сказал он тихо. – У них двести. У Конкордата миллион. Это, если сложить, получается… – Он помолчал. – Я не умею считать такие числа.
– Я тоже.
– И не хочу учиться.
– Не нужно. – Она повернулась к нему, прижалась всем телом, уткнулась лбом в его плечо. – Мы просто будем делать то, что можем. Каждый день. Одну вещь.
– Какую?
– Любить. Играть. Печатать. Лечить. – Она слегка улыбнулась в темноте. – Это, знаете, тоже оружие.
– Слабое.
– Зато не кончается.
Он обнял её. Они лежали так, переплетённые, в тишине, нарушаемой только тихим потрескиванием дров и мерным шумом воды в медных трубах. Где-то за окном, внизу, на площади, играла шарманка, неторопливо, нестройно, ту самую старую вёндерийскую песню про двух пастухов, которые встретились на мосту и не узнали друг друга.
– Вы знаете, что это? – прошептал он.
– Знаю.
– Спеть?
– Нет. – Она слегка покачала головой. – Лучше сыграйте.
Он встал. Нашёл в темноте футляр, достал флейту, сел на край кровати, голый, чуть сутулый, с растрёпанными волосами, и поднёс инструмент к губам. Мелодия, тихая, чистая, прозрачная, поплыла по комнате, смешиваясь с шарманкой за окном, с шорохом огня, с дыханием двоих людей, которым ещё предстояло многое пережить.
Она слушала, закрыв глаза.
Он играл так, как не играл, наверное, никогда. Не для людей. Не для мёртвых. Для живых.
[1] Райнер фон Эльбинг (в Эйлинге) – Грандмейстер Конкордата. Уточнение: тридцать четыре года; прибыл 12 Высокого Солнца на «Адельхайде»; просил отказаться от титула «святейшество»; попросил прощения за действия Хоэнфельса.
[2] Союз Транпальса и Конкордата – договор 12 Высокого Солнца 672 года. Уточнение: подписан Райнером, Мариэнной Дюркон и лорд-канцлером Харкортом при десяти свидетелях; предусматривает совместную войну против Беломорья до освобождения Вёндери.
[3] Замечание Райнера о детях – «Хочу, чтобы война закончилась прежде, чем у нас закончатся дети». Уточнение: произвело впечатление на Вейнрайта.
[4] Помолвка Амары и Овуру – кухня Мбийо Ньямбы, 14 Высокого Солнца. Уточнение: присутствовало около сорока человек; Овуру признался в любви вслух и сказал, что поедет за ней в Метреатор; Амара ответила словом «ашт».
[5] Тапо – младший племянник Овуру. Уточнение: мальчик шести лет; назвал Амару «тётей, которая умеет убивать»; она ответила: «Я больше не хочу».
[6] Падение Нижнего Орвальта – 17 Высокого Солнца 672 года. Уточнение: беломорцы начали штурм 12 числа с трёх сторон; оборону держали до 17; отход к реке Ардвэн.
[7] Река Ардвэн – река в Вёндери, новая линия обороны. Уточнение: название вёндерийское, «высокая вода»; протекает южнее Вирвы.
[8] Смерть капитана Дерфеля – ночь на 18 Высокого Солнца. Уточнение: остался прикрывать отход с сорока добровольцами; последним приказом было «Не жалеть патронов»; карандаш положил на камень рядом с собой.
[9] Колонна беженцев и раненых – отход из Нижнего Орвальта. Уточнение: около четырёх тысяч человек; шесть подвод с ранеными; ведёт сержант Тавиш с Исунгой Мбаре.
[10] Последняя записка Дерфеля – передана Тавишем. Уточнение: «Скажите госпоже Винор: он не страдал. Я там был. Видел».
[11] Номер в «Серебряном лебеде» – четвёртый этаж с видом на Эйвон. Уточнение: заказан Леонидом Парфеньевым; «очень толстые стены»; соседний номер занимает Хаттар-Неф.
[12] Ванна (сцена) – 18 Высокого Солнца. Уточнение: медная, с горячей водой; Кэндисетт и Донварт вымылись вместе; Донварт признался, что «постыдно как раз не хотеть».
[13] Флейта в ночном Эйлинге – игра Донварта после близости. Уточнение: «для живых»; на площади в это время играла шарманка вёндерийскую песню о двух пастухах.
[14] Месяц Высокого Солнца – шестой месяц транпальсского календаря. Уточнение: соответствует нашему июню.
Глава 82
Двойная ведомость
Календарь ста двух дней. Корвенгарт, Эйлинг, Гиорде, фронт на реке Ардвэн. С двадцатого числа месяца Высокого Солнца по второе число месяца Осенней Росы, 672 год.
Хроника составлена по двум источникам, которые не должны были пересекаться. Левая колонна: личный дневник Кэндисетт Винор, тетрадь в синей обложке. Правая колонна: сводки Генерального штаба Транпальса, составленные Эдвином Моргрейвом и просмотренные Артуром Вейнрайтом. Примечание Вейнрайта на полях: «Две колонки не должны сходиться. Но сходятся».
ДЕНЬ 1. 20 Высокого Солнца.
Дневник К. В.: Сегодня мы поженились.
Это было не торжественно. В храме на улице Фэрнинга, при двенадцати свидетелях, хранитель Роберт Эйлмер поставил на стол две чаши с водой: в одной вода из колодца Корвенгарта, в другой из Эшморской протоки. «Одна для того, что было, другая для того, что будет, – сказал он. – Вы выливаете их в третью. Если вода не смешается, брак расторгается. Но, насколько я знаю, она никогда не отказывала». Мы вылили. Вода смешалась. Донварт разрыдался. Я нет. Мне стало вдруг очень спокойно.
Мама сказала: «Он хороший». Это самое длинное из её благословений.
Ночью, в той самой комнате под крышей, на узкой кровати, мы не спали. Я не помню, сколько раз. Донварт утверждает, что семь, но он, по-моему, считает по-флейтистски, каждый такт за раз.
Сводка: Фронт на реке Ардвэн. Бой у Лланфэра. Участвовало 4 000 человек с обеих сторон. Потери: 310.
ДЕНЬ 3. 22 Высокого Солнца.
Дневник: Он называет меня «жена». Нелепо, смешно, нежно. Я каждый раз вздрагиваю.
Сегодня утром, в оранжерее, пока Лукреция пила чай у фонтана, он поймал меня между лимонными кадками, прижал к стеклу и поцеловал так, что у меня подкосились колени. Я сказала: «Бабушка». Он ответил: «Бабушка слепая». «Нет». «Тогда пусть смотрит».
Мы вернулись через сорок минут. Лукреция, не глядя, подвинула мне тарелку с пирогом. «Ешьте, милая. Вы бледная». Я покраснела до корней волос. Она улыбнулась в чашку.
Сводка: Бой у Керниддина. Участвовало 5 500 человек. Потери: 620.
ДЕНЬ 7. 26 Высокого Солнца.
Дневник: Мы в Эйлинге. Донварт играет на открытии нового госпиталя. Тибо приехал из Дадрата с письмом от Латрин: «Ур-Нирена растёт. Лягушки в восторге. Привет потомку».
Ночью, в «Серебряном лебеде», я поняла, что беременность делает меня совершенно другим существом. Я хочу его всегда. В любое время. В любом месте. Мне стыдно и не стыдно. Он дрожит, когда я прикасаюсь. Я сказала: «Не бойтесь». Он ответил: «Я не боюсь. Я просто не верю».
Леонид, встретив нас утром в холле, посмотрел на мои круги под глазами и деликатно кашлянул: «Господин Хаттар-Неф просил передать, что стены, оказывается, не такие толстые, как я утверждал». Мы сделали вид, что не поняли.
Сводка: Бой у переправы Кэр-Малн. Участвовало 8 000. Потери: 1 140.
ДЕНЬ 12. 1 Золотой Нивы.
Дневник: Изобрели игру. Называется «Лодочка». Донварт сидит на стуле, я сажусь сверху, лицом к нему, и мы качаемся, как в колыбели. Ритм «Серебряной лодочки». Он напевает вполголоса, а я стараюсь не смеяться. У нас получается три куплета, потом я перестаю слышать мелодию.
Исунга говорит, что у меня прекрасные показатели. «Так бывает, – объяснила она. – Тело знает, что нужно жить». Не стала уточнять, как именно.
Сводка: Бой у Лланфэра, второй. Участвовало 12 000. Потери: 2 400.
ДЕНЬ 18. 7 Золотой Нивы.
Дневник: Сегодня в библиотеке Корвенгарта я привязала его шарфом к ножке стола. Шутя. Он сказал «ой». Потом сказал «ага». Потом, когда я села на него и принялась медленно, очень медленно, не торопясь двигаться, вообще перестал говорить слова. Шарф, как выяснилось, был надёжный. Он порвал его только на последнем, самом громком.
Лукреция, проезжая мимо в коридоре, ровным голосом произнесла: «Шарфы, детки, надо выбирать шёлковые. Шерстяные не выдерживают». И покатила дальше.
Сводка: Конкордат вводит в бой воздушный флот. Первый налёт на Березань. Бомбардировщиков 14. Участвовало 18 000 на земле. Потери: 3 800.
ДЕНЬ 24. 13 Золотой Нивы.
Дневник: Он принёс мне вишни. Купил на рынке у Ингрид. Мы сидели на крыльце, ели, косточки бросали в траву. Потом он вытер мне губы большим пальцем, поднёс этот палец ко рту и облизнул. Я не сдержалась. Затащила его в кладовку. На мешок с мукой.
Мука, как выяснилось, обладает свойством облачка. Мы вышли оттуда белые, как привидения. Дильтер, увидев нас, сказал: «Вы похожи на статуи». Урлина, не поднимая головы от шитья, добавила: «На мраморные».
Сводка: Бой у реки Эйр. Участвовало 24 000. Потери: 5 100. Захвачено орудий: 30.
ДЕНЬ 31. 20 Золотой Нивы.
Дневник: Мы ссорились. Первый раз. Из-за ерунды. Я сказала, что он слишком осторожен. Он сказал, что я слишком безрассудна. Я заплакала. Он заплакал. Мы поцеловались. Потом не помню, как оказались на полу, сорвав друг с друга всё, что можно сорвать. Это было не нежно. Это было как драка. С кусанием, царапинами, хриплыми вскриками. Я оставила ему на плече синяк. Он мне на бедре.
Утром мы оба хромали. Исунга, посмотрев на нас, ровно заметила: «Надеюсь, вы понимаете, что у вас, госпожа Хальдерн… то есть Кроун… ребёнок». Мы сказали, что понимаем. Она сказала: «Верю. Но проверю».
Сводка: Бой у Тэргуэна. Участвовало 31 000. Потери: 7 200. Взят в плен генерал беломорского корпуса Аристарх Зарецкий.
ДЕНЬ 40. 29 Золотой Нивы.
Дневник: Сегодня шевельнулся. Не просто толкнулся. Повернулся целиком, как рыбка. Донварт приложил ухо и сказал, что слышит. Ничего он не слышит. Но лицо у него такое, что я не стала возражать.
Вечером мы лежали на крыше, смотрели на звёзды. Он сказал: «Если мальчик, назовём Кордиус». Я долго молчала. Потом спросила: «Вы хотите?» «Да». «Почему?» «Потому что имя не должно умереть. А я… – Он запнулся. – Я, наверное, должен ему это. За то, что живу». Мы оба заплакали. Звёзд было невероятно много.
Сводка: Бой у Лланвэйра. Участвовало 38 000. Потери: 9 400. Беломорцы применили газ.
ДЕНЬ 45. 4 Тяжёлых Колосьев.
Дневник: Он проснулся ночью и сказал: «Я хочу тебя». Я сказала: «Я сплю». Он сказал: «Тогда я буду очень тихо». Я не помню, что было дальше. Помню, что проснулась утром с улыбкой на лице, и он тоже.
Мара приехала в гости. Пришла с коробкой литер: «Для малыша». Мы напечатали на старой «Клэр» первое, что пришло в голову: «КОРДИУС И ДОНВАРТ». Потом решили, что звучит как название оперы. Отложили.
Сводка: Бой у Дин-Ардвэна. Участвовало 45 000. Потери: 11 000. Разрушена плотина Брэнн-Лас.
ДЕНЬ 52. 11 Тяжёлых Колосьев.
Дневник: Живот стал такой, что мы с Донвартом изобретаем новые позы. Он называет это «инженерной задачей». Сегодня мы решили её на подоконнике. Он стоял сзади, а я упиралась в раму. За окном шёл дождь, внизу, во дворе, Ингрид кормила вирвийцев, все смотрели вверх. Потом Ёрдис сказала: «Мама, они опять». Ингрид ответила: «Не смотри». И задёрнула занавеску.
Я думаю, что весь квартал знает. Но в мире, где столько смерти, никто не осуждает тех, кто решил жить.
Сводка: Бой у реки Эйр, второй. Участвовало 52 000. Потери: 14 300. Применены дирижабли с обеих сторон: сбито 7.
ДЕНЬ 60. 19 Тяжёлых Колосьев.
Дневник: Приехал Тавиш. Худой, седой, с новой морщиной через лоб. Привёз мне записку Дерфеля. Прочла. Не могла говорить. Донварт увёл его на кухню, налил чаю, и они час сидели молча. Потом Тавиш сказал: «Вы, господин, мне нравитесь». Донварт ответил: «Вы мне тоже». Это, кажется, самое длинное признание в истории мужской дружбы.
Ночью я не могла уснуть. Донварт обнял меня и спросил: «Хотите, расскажу, как Тавиш назвал меня на кухне?» «Как?» «Шаферс». «Что?» «Он сказал: если в семье будет свадьба, он согласен быть шафером. У Кордиуса не получилось, но у нас, может быть, получится». Я повернулась. Поцеловала его. Это была самая долгая ночь за все эти недели.
Сводка: Бой у Эрленбаха (Дайбрикт). Беломорцы вторглись в Конкордат. Участвовало 61 000. Потери: 18 700.
ДЕНЬ 68. 27 Тяжёлых Колосьев.
Дневник: Он нашёл способ целовать меня так, чтобы я теряла рассудок. Начинает с запястья. Потом локоть. Потом плечо. Потом ключица. Он называет это «хроматической гаммой». Я называю это пыткой.
Сегодня после «гаммы» я схватила его за волосы и сказала: «Хватит играть. Играй уже». Он засмеялся, как мальчишка, и сыграл. Не на флейте.
Мы слышали, как в соседнем номере что-то упало. Потом голос Леонида: «Господин Хаттар-Неф, это просто мебель». И голос Хаттар-Нефа: «Мебель, милейший, не кричит».
Сводка: Бой у Вальденберга (Дайбрикт). Участвовало 70 000. Потери: 22 000. Грандмейстер лично возглавил атаку воздушного флота.
ДЕНЬ 75. 3 Осенней Росы… то есть 4 Осенней Росы.
Примечание составителя: В дневнике указаны два числа, поскольку в этот день, по-видимому, Кэндисетт пропустила запись и потом исправила.
Дневник: Он нервничает. Говорит, что я вот-вот рожу. Исунга успокаивает: «Ещё месяц». Но я знаю его: он ходит вокруг меня, как вокруг хрустальной вазы, и я не могу удержаться, чтобы не дразнить.
Сегодня я встала утром голая, с распущенными волосами, и пошла по дому, как лунатик. Он поймал меня в коридоре и, красный, дрожащий, с закрытыми глазами, понёс обратно в спальню. «Донварт». «Да?» «Я не больна». «Вы беременны». «Это не одно и то же». Он вздохнул. Потом открыл глаза, посмотрел на меня и сказал: «Вы невероятно красивы. И я невероятно боюсь. И ещё сильнее хочу».
Мы нашли способ. Осторожный. Медленный. Бесконечно нежный. Не то чтобы мне этого хотелось. Но потом, когда он, дрожа, вышел из меня и осторожно поцеловал живот, я поняла, что дело не в способе.
Сводка: Бой у Эрленбаха, второй. Участвовало 84 000. Потери: 28 000. Беломорцы отброшены. Взято 6 дирижаблей.
ДЕНЬ 84. 12 Осенней Росы.
Дневник: Мы больше не можем без свидетелей. Это шутка. Донварт говорит, что всю жизнь считал себя робким. А теперь, оказывается, он, как говорит Олдрич, «в этом деле сильнее многих». Лукреция добавила: «В отца».
Сегодня мы пытались заняться любовью в экипаже. Он слишком высокий. Ударился головой о потолок. Я смеялась так, что потеряла равновесие и упала на пол. Кучер, старый Брассар, невозмутимо остановил лошадей, выждал две минуты и снова поехал. Потом сказал: «Господа, прошу прощения. Мост». Мы лежали на дне кареты, красные, взъерошенные, и не могли дышать от хохота.
Сводка: Бой у реки Ардвэн, третий. Участвовало 92 000. Потери: 33 000.
ДЕНЬ 91. 19 Осенней Росы.
Дневник: Каннелер пришёл.
Не сам. Прислал письмо Дильтеру. «Дорогой Дильтер. Мы скучаем. Юные Щиты идут на фронт. Двенадцать тысяч мальчиков. Мы будем вспоминать о тебе». Дильтер прочитал, молча, положил письмо на стол и сказал: «Я не поеду». Мама сказала: «Конечно». Он сказал: «Они умрут». Мама сказала: «Да». Он помолчал. «Мне их жалко». Мама промолчала.
Ночью я пошла к нему. Он сидел на кровати с игрушечным паровозом на коленях. «Кэнди, а если мы им напишем? Скажем, что не надо ехать?» «Они не послушают». «Почему?» «Потому что им объяснили, что нужно умереть красиво». Он заплакал. Я обняла его. Мы просидели час.
Потом, вернувшись в спальню, я не смогла уснуть. Донварт, не говоря ни слова, лёг рядом, обнял, и мы лежали так до утра, без всякого желания, просто двое людей, которые держатся друг за друга.
Сводка: Бой у Эрленбаха, третий. Юные Щиты (Конкордат) введены в бой: 12 000 мальчиков в возрасте 14–17 лет. Участвовало 110 000. Потери: 41 000, из них Щитов 9 000.
ДЕНЬ 98. 26 Осенней Росы.
Дневник: Мара прислала новый листок. На нём список. Двенадцать тысяч имён, напечатанных мелким шрифтом на одной странице. «Юные Щиты. Погибшие». Мы с Тибо читали вслух. Каждое имя. Три часа. Хотели остановиться, но не смогли. Донварт играл между именами, тихо, чтобы не мешать.
Потом он положил флейту, взял меня за руку и сказал: «Я хочу сказать то, что никогда не говорил». «Что?» «Что после войны мы уедем». «Куда?» «Туда, где нет ни Щитов, ни дирижаблей, ни Кроунов. Куда-нибудь, где растёт хлеб и пахнет дождём. В Ур-Нирену». Я засмеялась. «Вы же ненавидите дождь». «Нет. Просто никогда не пробовал».
Мы оба знали, что не поедем. Но было приятно придумывать.
Сводка: Фронт стабилизируется на линии Ардвэн, Эйр, Вальденберг. С обеих сторон сосредоточено более 200 000 человек. Потери за сто дней: суммарно около 180 000. Генерал Моргрейв: «Это только начало».
ДЕНЬ 102. 30 Осенней Росы.
Дневник: Сегодня утром у меня отошли воды.
Я стояла на кухне, помешивала овсянку, и вдруг что-то горячее потекло по ногам. Урлина подняла голову. Посмотрела. Сказала: «Начинается». И уронила ложку.
Донварт был в театре. Репетировал. Я послала Дильтера. Он бежал так, что потерял башмак. Донварт ворвался в кухню с растрёпанными волосами и флейтой в руках. Остановился. Посмотрел на меня. Побелел. Сказал: «Я… сейчас… не… Что делать?»
Я сказала: «Подайте мне стул».
Он подал. Руки у него тряслись так, что стул ударился о стол. Я села. Схватила его за запястье. Сказала: «Сыграйте».
«Что?»
«Серебряную лодочку. Тихо. Пока я дышу».
Он поднёс флейту к губам. Руки не слушались. Первые ноты сорвались. Он остановился, сглотнул, начал снова. И заиграл. Ровно, чисто, нежно, как играют те, кому нельзя ошибаться. Я закрыла глаза. Схватка прошла. Потом пришла следующая. Он продолжал играть. Урлина молча ставила на плиту воду. Триэлла, схватив Ригольта, бежала за Исунгой. Олдрич, красный, как рак, стоял у двери по стойке «смирно» и повторял: «Всё под контролем. Всё под контролем».
Я не знаю, сколько это длилось. Помню только, что в какой-то момент мелодия слилась с моим дыханием, с болью, с биением сердца, с мерным шумом дождя, который, оказывается, начался за окном, и что я подумала: «Вот оно. Это и есть то, о чём они говорили. Равновесие».
Дальше пусто.
Сводка: На рассвете 30 Осенней Росы на реке Ардвэн началось крупнейшее сражение года. Беломорцы бросили в бой 140 000 человек. Транпальс и Конкордат 130 000. Артиллерийская подготовка длилась шесть часов. К полудню на поле лежало более 50 000 тел. К вечеру бой не закончился. Генерал Моргрейв, подписывая сводку, добавил: «Он только начинается».
Приписка Вейнрайта на полях: «Две колонки. Одна растёт, другая растёт. Не знаю, какая страшнее».
[1] Венчание Кэндисетт и Донварта – 20 Высокого Солнца 672 года. Уточнение: обряд Двух Чаш в храме на улице Фэрнинга; хранитель Роберт Эйлмер; вода из колодца Корвенгарта и Эшморской протоки сливается в третью чашу.
[2] Обряд Двух Чаш – дуалистический свадебный обряд. Уточнение: две чаши воды выливаются в третью; считается, что «если не смешается, брак расторгается»; на практике смешивается всегда.
[3] Ур-Нирена (письмо Латрин) – привет Кэндисетт. Уточнение: «Лягушки в восторге. Привет потомку».
[4] Шарф шерстяной – замечание Лукреции Кроун. Уточнение: «Шарфы, детки, надо выбирать шёлковые».
[5] Кладовка с мукой – эпизод 13 Золотой Нивы. Уточнение: Кэндисетт и Донварт вышли «белые, как привидения»; Урлина назвала их «мраморными».
[6] Первое шевеление ребёнка – 29 Золотой Нивы. Уточнение: Донварт предложил имя Кордиус, если мальчик; Кэндисетт согласилась.
[7] Литеры «КОРДИУС И ДОНВАРТ» – набор Мары Дэллоуэй. Уточнение: сочтён «похожим на название оперы» и отложен.
[8] Старый Брассар – кучер Корвенгарта. Уточнение: невозмутимо остановил карету на две минуты во время сцены в экипаже.
[9] Письмо Каннелера Дильтеру – 19 Осенней Росы. Уточнение: «Юные Щиты идут на фронт; двенадцать тысяч мальчиков»; Дильтер решил не ехать.
[10] Двенадцать тысяч имён – листок «Тихой печати». Уточнение: Мара Дэллоуэй напечатала список погибших Юных Щитов; читали вслух три часа.
[11] Сражение 30 Осенней Росы (Ардвэн) – крупнейший бой 672 года. Уточнение: беломорцев 140 000, союзников 130 000; к полудню на поле погибло более пятидесяти тысяч; бой не закончен.
[12] Начало родов Кэндисетт – утро 30 Осенней Росы. Уточнение: воды отошли на кухне; Донварт играл «Серебряную лодочку» во время схваток; Исунга Мбаре вызвана.
[13] Потери за сто дней – общая цифра. Уточнение: около 180 000 убитых и раненых с обеих сторон; генерал Моргрейв: «Это только начало».
Глава 83
Гиорде, Корвенгарт и река Ардвэн. Двадцать пятое – тридцатое число месяца Осенней Росы, 672 год.
К концу девятого месяца Кэндисетт Кроун стала ходить по дому так, как ходят корабли в узкой гавани: осторожно, медленно, всей массой, с таким видом, словно сейчас заденет стену и стене придётся извиняться. Живот у неё был огромный, тугой, чуть откинутый вперёд, и когда она стояла, опираясь рукой на косяк, дыша ровно и глубоко, Урлина, наблюдавшая за ней с кухонного порога, каждый раз многозначительно поджимала губы и говорила что-нибудь вроде: «У твоей бабки Мэйры был такой же. Родился Вилларио. Вес десять фунтов».
– Десять? – ужасалась Триэлла.
– Вместе с характером, – отвечала мать. – Характер весит больше всего.
Эти последние дни перед родами были странными. Не тревожными и не радостными, а какими-то зыбкими, вязкими, как мёд в тёплой ложке. Дом жил на два ритма сразу. Один ритм, дневной, был суетливым: Ингрид из храмовой кухни присылала пироги и ругательные записки, Ёрдис приходила с вёдрами воды и вопросами, Дильтер собирал для будущих «племянников» жестяной паровоз с вагонами в виде корабликов, а Бенет Олдрич ходил по комнатам с невозмутимым видом человека, обороняющего крепость, и время от времени возглашал: «Периметр чист!» Другой ритм, ночной, был тихим, тёплым, жадным и принадлежал только двоим.
Двадцать пятого числа, поздно вечером, Донварт вернулся из театра, где отыграл оперетту «Вдова и три жениха», ту самую, и застал жену на втором этаже, у окна, в одной сорочке, с распущенными волосами, с расчёской в руке и таким сосредоточенным, чуть насмешливым выражением лица, что он остановился на пороге, не донеся до стола футляр с флейтой.
– Вы не спите, – сказал он.
– Не могу. – Она не обернулась. – Они ворочаются. Кажется, спорят.
– Кто?
– Не знаю. Я всё время думаю, что там… – Она положила ладонь на живот, – что там кто-то слишком активный для одного.
– Это он, – сказал Донварт. – Кордиус. Или она. Исунга сказала, что они очень разные.
– Они?
– Я оговорился. – Он смутился, поставил футляр на стол. – Хочу сказать: ребёнок. Он, по-моему, уже репетирует.
Она наконец повернулась. В свете единственной свечи кожа её, смуглая, чуть влажная, казалась золотой, а в расстёгнутом вороте сорочки виднелась тяжёлая полная грудь, налитая и блестящая. Глаза у неё были затуманенные, голодные, чёрные.
– Иди сюда, – сказала она.
– Кэнди, Исунга говорила…
– Что можно, если осторожно. Я помню. – Она слегка улыбнулась. – Иди. Я осторожная.
Он подошёл. Она взяла его за галстук, медленно, не торопясь, вытянула из-под воротника, бросила на пол. Потом принялась расстёгивать жилет. Пальцы у неё слегка дрожали, но не от слабости, а от нетерпения, и когда он, не удержавшись, поцеловал её в висок, она тихо, хрипло, выдохнула и прошептала в самое ухо:
– Я хочу тебя с шести утра.
– С утра?
– С того момента, как проснулась. Ты ушёл, а я лежала и думала: «Слишком долго». Он, – она слегка надавила ладонью на живот, – он меня сводит с ума. Я всё время… горячая. Исунга говорит, что это нормально. Но я не знаю, как это выдержать.
– Я могу помочь, – сказал он серьёзно.
– Я надеюсь.
Он опустился перед ней на колени. Так же неторопливо, с тем благоговейным вниманием, которое в нём пробуждали её живот и её тело, поцеловал её ниже пупка, в тугую блестящую кожу, потом осторожно, едва касаясь, ещё ниже, и она вздрогнула, вцепилась пальцами ему в волосы. Он стянул с неё сорочку. Она осталась перед ним, огромная, тяжёлая, прекрасная, с тёмными припухшими сосками и мягкой тяжестью бёдер, и он смотрел на неё с таким упоённым, жадным, почти молитвенным обожанием, что у неё подкосились колени.
– Ложитесь, – сказал он негромко.
Он уложил её на бок, на край широкой кровати, подложил под живот подушку, под спину вторую, и сам лёг сзади, прижавшись всем телом. Она чувствовала на затылке его горячее дыхание, на бедре твёрдую, напряжённую, настойчивую плоть, и, не выдержав, подалась назад, навстречу. Он вошёл медленно, осторожно, с глухим стоном, и она, закусив губу, закрыла глаза: тёплая, густая, сладкая волна прошла по всему телу, от живота до горла. Он двигался нежно, размеренно, глубоко, одной рукой поддерживая её живот, другой лаская грудь, и каждое его движение, каждое касание, каждый хриплый шёпот откликались в ней так, что она сама не узнавала своих стонов.
– Сильнее, – прошептала она.
– Нельзя.
– Донварт…
– Нельзя, – повторил он, но голос у него был такой сорванный, такой измученный, что она, не удержавшись, засмеялась, и смех этот, вибрируя, передался ему, и он, не выдержав, чуть ускорил ритм. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы у неё в глазах вспыхнули белые искры.
Она кончила тихо, протяжно, с долгим, тонким, дрожащим вскриком, вцепившись зубами в подушку. Он застыл, прижался лбом к её лопатке, и она почувствовала, как его тело сводит судорога, горячая, долгая, тяжёлая. Потом они лежали, не двигаясь, в красноватом полумраке, и живот под его ладонью, огромный, твёрдый, тёплый, вдруг шевельнулся.
– Они недовольны, – прошептал он.
– Что?
– Он. Или она. Кто-то только что пнул мне в ладонь.
– Это протест.
– Против чего?
– Против того, что мама слишком шумит. – Она счастливо, лениво зевнула. – Скажи им, что я стараюсь.
– Они знают, – сказал Донварт серьёзно. – Они, по-моему, просто завидуют.
Двадцать седьмого они уехали в Корвенгарт: Лукреция потребовала. «Чтобы рожала в доме, где есть горячая вода и хороший воздух», заявила она. Вечером, после ужина, пока бабушка дремала в оранжерее под присмотром Герцога, а прислуга убирала со стола, они поднялись в библиотеку.
Портрет Гидельбоуза всё так же скрывала синяя шаль. Огонь в камине трещал. Кэндисетт, закутанная в просторный бархатный халат, прошла по ковру, остановилась у кресла, в котором когда-то сидел отец её мужа, и, положив руку на спинку, вдруг, неожиданно, лукаво, сказала:
– Я хочу сидеть на нём.
– На ком? – не понял Донварт.
– На кресле.
– Ах. – Он слегка покраснел. – Это можно устроить.
Он усадил её. Развязал пояс халата, распахнул, и красноватый свет камина лёг на её тело золотыми полосами. Потом опустился на колени, и она, откинувшись на спинку, закинув ноги ему на плечи, смотрела на потолок, на тени от каминной решётки, на то, как мерцают в тёмных дубовых балках золотые искры, и слушала, как он дышит. Его губы, его язык, его пальцы были неутомимы, и она, едва сдерживая стоны, чувствовала, как нарастает в ней знакомая, густая, горячая волна. Потом он поднялся, осторожно помог ей встать, развернул лицом к креслу, поставил на колени на мягкое сиденье, и, придерживая за бёдра, вошёл сзади. Она упёрлась ладонями в спинку. Живот свободно свисал, тяжёлый и тёплый. Он двигался медленно, глубоко, с мягким, влажным, ритмичным звуком, который отдавался в тишине библиотеки, как стук в дверь.
– Громче, – шептала она, – пожалуйста… я хочу слышать…
Он не выдержал. Заговорил, хрипло, бессвязно, лихорадочно: «Моя… Моя жена… Господи… то есть… Двуединый… Какая ты… Какая…» Слова путались, ломались, сбивались, а она, кусая губы, насаживалась на него всё глубже, всё яростнее, пока комната не поплыла перед глазами. Когда её накрыло, она закричала, громко, протяжно, на весь дом, и тут же, со стороны камина, из тёмной клетки, накрытой платком, раздался хриплый, торжественный, раскатистый голос:
– Донни. Ни слова.
Они застыли.
– Герцог, – выдохнул Донварт. – Он тут.
– Я вижу, – простонала Кэнди, не поднимая головы. – Он… не вовремя.
– Он никогда не вовремя.
– Накрой его.
– Он накрыт.
– Тогда накрой ещё раз.
Они, не в силах сдержаться, расхохотались, теряя равновесие, цепляясь за спинку кресла, смеясь так, что у Кэнди заболел живот, и он, всё ещё в ней, трясся от хохота, прижавшись лбом к её плечу. Потом, всё же, закончили. Быстро, горячо, судорожно, с последним хриплым выдохом, и она, обессиленная, мокрая, опустилась в кресло, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и блестящими глазами.
– Знаете, что мне сказала Лукреция? – проговорила она, отдышавшись.
– Что?
– Что кресло было любимым у Гидельбоуза. Он в нём читал донесения.
– Вот как.
– И что, по её мнению, он бы одобрил.
– Он?
– Он любил, когда вещи использовали по назначению. – Она слабо засмеялась. – Это называется «доходность».
Исунга Мбаре приехала в Корвенгарт двадцать девятого утром, с огромной кожаной сумкой и с лицом человека, внезапно получившего неприятную математическую задачу. Осмотр длился минут двадцать. Она трижды измерила окружность живота, ощупала, вслушалась в него длинной деревянной ушной трубкой, перекладывая её с места на место, молча хмурилась, шевелила губами и в конце концов, не говоря ни слова, подняла глаза и посмотрела на потолок.
– Что? – прошептала Кэнди.
– Я слышу сердцебиение.
– Хорошо?
– Очень. – Врач снова склонилась, снова приложила трубку. – Раз-два. Раз-два. Быстро. Сто шестьдесят в минуту. Но… – Она сдвинула трубку чуть ниже, правее. – Здесь тоже.
– Что «тоже»?
– Сердцебиение. Другое. Раз-два-три. Раз-два-три. Сто сорок.
Тишина.
Донварт, стоявший у окна, медленно, как человек, у которого внезапно закружилась голова, повернулся.
– То есть…
– Их двое, – сказала Исунга ровно. – Я должна была догадаться раньше. Живот слишком большой. Вы слишком быстро набирали вес. Я думала, что это жидкость. Но нет.
– Двое, – повторил Донварт.
– Два ребёнка.
– Два.
– Двойня.
– Двойня, – прошептал он, и лицо у него стало серым. – Это… это значит…
– Это значит, что вам лучше сесть.
Он сел. Не на стул, а прямо на пол, спиной к стене, с широко раскрытыми глазами. Секунд десять он молчал. Потом, очень тихо, как человек, обнаруживший в кармане неожиданное сокровище, произнёс:
– У меня будет двое.
– Да.
– Одновременно.
– Если Равновесие позволит.
– Я… – Он замолчал. Потом, неожиданно, захохотал. Громко, взахлёб, как мальчишка, схватившись за живот, и по щекам у него потекли слёзы. – Двое! Двое! Бабушка!
Он вскочил, как был, босой, в расстёгнутой рубашке, и выбежал из комнаты. Через минуту из оранжереи, оттуда, где под лимонными деревьями дремала в кресле Лукреция Кроун, донёсся его срывающийся крик: «Бабушка! Их двое!» За ним раздался сухой, звонкий, удивлённо-торжествующий голос: «Что? Донни, повтори!» Потом хлопнула дверь, и всё стихло.
Кэнди, лежавшая на кушетке, посмотрела на Исунгу.
– Вы уверены?
– Абсолютно.
– Почему вы не сказали раньше?
– Потому что вы ели овсянку. – Врач слегка улыбнулась. – И были счастливы. Я не хотела пугать.
– Я не испугана.
– Нет?
– Нет. – Кэндисетт, чуть улыбаясь, положила ладонь на живот. – Мне просто… очень странно. Как будто кто-то сказал: «У тебя в доме два комнаты». А я думала, что одна.
– Они подрастут.
– Да.
– И будут шуметь.
– Надеюсь.
Битва на Ардвэне началась на рассвете тридцатого числа, и началась она так, как начинаются настоящие катастрофы: тихо.
Тавиш стоял на колокольне разрушенного храма в деревне Лланфэр, на левом берегу реки, в сером, мокром, предутреннем сумраке, и смотрел на другой берег. Туман лежал над водой густой молочной пеленой, и сквозь него, как сквозь занавес, не просвечивало ничего. Только мерцали тусклые огоньки сторожевых костров, да изредка, откуда-то с севера, доносился отдалённый стук колёс по булыжнику: подвозили боеприпасы.
– Слышите? – спросил хриплый голос рядом.
Он обернулся. На узком карнизе, привалившись плечом к каменному столбу, с закутанной в тряпки раненой ногой, стоял Агап Лукин. Старший унтер, ещё три месяца назад беглец, теперь командовал целым батальоном вирвийских и беломорских дезертиров, получивших от транпальсского командования оружие и право драться против бывших командиров. Лицо у него осунулось, потемнело, и в рыжей бороде, слипшейся от сырости, проглядывала новая седина.
– Что? – спросил Тавиш.
– Не стучат.
– Кто?
– Колёса. – Агап слегка наклонил голову. – Минуту назад стучали. Теперь молчат. Это значит, что пушки уже на месте.
– Сколько?
– Не знаю. – Лукин сощурился. – Я видел вчера колонну на Керниддинской дороге. Версты три. Тяжёлые мортиры на санях, по восемь лошадей. Шестьдесят стволов. Не меньше.
– Против нас двадцать два орудия.
– Конкордат подтянул пятьдесят.
– Это против ста двадцати, если считать с их полевыми.
– Считайте как хотите. – Агап слабо усмехнулся. – Умирать будем без калькулятора.
Тавиш не ответил. Достал трубку, сунул в зубы, не зажигая. Внизу, в траншеях, вырытых за последние две недели вдоль всего берега, в сыром, холодном, пахнущем глиной и мочой полумраке, шевелились тысячи людей. Они ели холодную кашу из котелков, ругались вполголоса, зашивали порванные шинели, прятали за пазухи письма и талисманы, и по всему фронту, от Лланфэра до Тревор-Деи, протянувшемуся на сорок вёрст, стоял тот глухой, ровный, почти домашний гул, какой бывает в лагерях перед боем: люди пытаются не думать, и от этого думают громче.
– Сержант, – сказал Агап вдруг, не поворачивая головы. – Скажите мне одну вещь. Честно.
– Говорите.
– Вы боитесь?
– Нет. – Тавиш слегка пожал плечами. – Мне пятьдесят три. Я двадцать девять лет в армии. Я давно перестал бояться. Мне просто… неудобно.
– Почему?
– Потому что я не люблю, когда нужно быть героем. – Он вынул трубку. – Герои, обычно, мёртвые.
– А я думал, вы шутите.
– Я никогда не шучу, – сказал Тавиш. – Это моя слабость.
Агап тихо засмеялся. Потом осёкся. Откуда-то из-за реки, из тумана, из глубины, раздался глухой, тяжёлый, протяжный, нарастающий звук, как удар огромного барабана. Потом второй. Третий. Потом сразу десятки. Потом сотни. Небо над северным берегом вспыхнуло оранжевым, и по тучам побежали отсветы, как по воде.
– Началось, – сказал Тавиш.
Артиллерийская подготовка длилась шесть часов.
Это было не то, что можно назвать звуком. Это было состояние мира. Земля дрожала, как живая, вздрагивала, ходила ходуном под ногами, и в траншеях, где люди прижимались друг к другу, закрыв головы руками, воздух был так плотен, так густо насыщен грохотом, что казался вязким. Снаряды рвались повсюду. Они выбрасывали вверх огромные столбы чёрной земли, разрывали бруствер, засыпали ходы, рвали на куски людей, лошадей, телеги. Рядом с Тавишем, в соседнем окопе, молодой хольвенский стрелок, совсем мальчишка, лет девятнадцати, сидел, прислонившись к стенке, и смотрел перед собой с таким спокойным, ясным, внимательным выражением лица, что сержант сначала решил: всё в порядке. Потом заметил: голова у парня откинута, а глаза остекленели. В груди торчал осколок размером с ладонь.
– Санитары! – закричал кто-то.
Санитаров не было. Исунга Мбаре осталась в Гиорде. Её люди, Мвамба, Кисана, Омари, работали в тыловом госпитале в двадцати вёрстах отсюда. Здесь, на линии, были только фельдшера с сумками и неисчислимые тюки с бинтами, которых не хватало.
К десяти утра на правом берегу начали двигаться серые массы.
Беломорская пехота шла плотными колоннами, густо, как на параде, с развёрнутыми знамёнами, под барабанный бой, по размокшему полю, заваленному телами, и в бинокль, глядя из окна колокольни, Тавиш мог различить даже лица: бледные, бородатые, ровные, одинаковые, как у кукол. Они шли, не пригибаясь. Шли в полный рост. Они не торопились.
– Что они делают? – прошептал Агап. – Это же самоубийство.
– Это приказ.
– Чей?
– Косого. – Сержант опустил бинокль. – Генерал считает, что беломорские солдаты, не боятся пуль, а боятся только офицеров.
– Это глупо.
– Это работает.
– Пока.
Грянули картечницы. Двадцать шесть стволов, расставленных по берегу, ударили одновременно, раскалёнными струями свинца разрезая колонны на красные ломти. Первые ряды рухнули, как скошенная трава. Вторые, шагнув через них, продолжали идти. Третьи тоже. Они падали и вставали, ползли, хрипели, цеплялись за шинели товарищей. А сзади, на холме, как стена, надвигались новые колонны. И снова, и снова, и снова, и вся река, мелкая, мутная, неглубокая, через несколько минут стала цвета ржавчины.
– Это не бой, – прошептал кто-то из дезертиров. – Это бойня.
– Для них да, – хрипло сказал Лукин. – Для нас, пока что, нет.
– Что значит «пока что»?
– Значит, скоро они пойдут вброд и дойдут до окопов. – Агап поправил ремень карабина. – А там будет другое.
Он оказался прав.
К полудню, потеряв, по самым скромным подсчётам, двадцать тысяч человек, беломорцы форсировали Ардвэн в трёх местах. Они выползли на левый берег, мокрые, чёрные, залитые кровью и грязью, и бросились в штыки. Началось то, что в военных хрониках называется «рукопашной свалкой», а в человеческом языке не имеет названия. Люди дрались сапёрными лопатками, ножами, кулаками, зубами. Они хватали друг друга за горло, выдавливали глаза, рвали рты, топтали упавших. В одной из траншей Тавиш увидел человека, сидевшего верхом на другом и методично, не торопясь, вбивавшего ему в лицо камень. Тот, что лежал, давно не двигался, но верхний продолжал бить, и лицо внизу превратилось в красную, хлюпающую массу. Потом верхний поднял голову. Это был молодой, русый, широкоскулый беломорец. Он посмотрел на Тавиша пустыми голубыми глазами и вдруг, совершенно спокойно, как человек, наконец закончивший работу, спросил по-транпальсски, с трудом выговаривая слова: «Можно… домой?»
Тавиш застрелил его. Не потому, что хотел, а потому, что иначе тот встал бы и пошёл дальше.
Первая схватка у Кэндисетт началась в одиннадцать утра, в оранжерее Корвенгарта, посреди чаепития.
Она сидела за круглым столом под лимонным деревом, разламывала ложкой кусок яблочного пирога и слушала, как Лукреция Кроун рассказывает какую-то длинную, неприличную историю про бывшего градоначальника и его трёх жён, когда вдруг, откуда-то из самой глубины тела, вспыхнула ослепительная, острая, раздирающая боль. Она вскрикнула. Уронила ложку. Вцепилась в край стола.
– Что? – спросила Лукреция.
– Не… не знаю…
– Донни! – рявкнула старуха так, что Герцог на жёрдочке подпрыгнул. – Донни! Бегом сюда!
Он примчался через минуту, белый, как простыня, с флейтой в руке.
– Начинается?
– Не знаю…
– Начинается, – сказала Лукреция. – Я такое узнаю по лицу. Донни, беги за Исунгой. Но не туда, она в клинике. Лети.
– Я не успею.
– Тогда пошли Брассара.
Дальнейшее Кэндисетт запомнила клочками. Как её подхватили под руки, повели в дом, по широким, гулким, холодным коридорам, мимо портретов и гобеленов. Как уложили на огромную кровать в бывшей спальне Гидельбоуза, среди тяжёлых бархатных занавесей и позолоченных рам. Как Урлина, примчавшаяся из Гиорде в закрытой коляске, растрёпанная, красная, с огромной корзиной полотенец, сказала: «Всё будет хорошо. У нас в роду рожают легко». Как Триэлла, бледная, сосредоточенная, молча держала её за руку. Как где-то далеко, за стенами, кто-то громко ругался, и это, кажется, был Бенет Олдрич, у которого на пороге потребовали «убрать оружие».
Исунга появилась в два часа. Вошла, не говоря ни слова, не здороваясь, засучила рукава, вымыла руки, склонилась, быстрым, уверенным движением осмотрела. Потом выпрямилась и ровным голосом сказала:
– Раскрытие шесть пальцев. Скоро.
– Это… – выдохнула Кэнди. – Хорошо?
– Это отлично.
– А потом?
– Потом будет труднее. – Врач слегка улыбнулась. – Но я здесь.
Она не уходила. Часы тянулись, как смола. Схватки накатывали волнами, одна сильнее другой, и каждая заканчивалась не облегчением, а коротким мучительным ожиданием следующей. Кэнди кричала. Потом перестала кричать. Потом снова кричала. Время потеряло смысл. Окно, затянутое бархатной шторой, пропускало тусклый свет, который к вечеру стал красноватым. Донварт сидел на краю кровати, держа её за руку, и всё это время играл. Негромко, без остановки, чуть хрипло, «Серебряную лодочку». Когда флейта срывалась, он переводил дух, откашливался и начинал снова. В какой-то момент, около шести вечера, у него из носа пошла кровь: от напряжения. Он вытер её рукавом и продолжал.
– Хватит, – прохрипела Кэнди.
– Нет.
– Тебе плохо…
– Мне хорошо. – Он слабо улыбнулся. – Я играю для них. Они слушают.
В это время на реке Ардвэн Агап Лукин шёл в последнюю атаку.
К пяти часам вечера левый берег был потерян в двух местах. Беломорцы, ценой тридцати тысяч жизней, прорвали фронт у Кэр-Мална и теперь, как грязная волна, захлёстывали позиции дайбриктских стрелков. Транпальсский командующий, генерал Моргрейв, бледный, мокрый, измученный, стоял в штабе в подвале разрушенной ратуши и диктовал телеграфисту приказ: «Всем частям отойти к Тревор-Деи. Прикрыть мосты». Но отходить было не на чем. Мосты, взорванные сапёрами майора Гриффита утром, лежали на дне. Оставался только один, каменный, старинный, в двух верстах южнее Лланфэра: мост Дин-Каллу.
– Он должен держаться, – сказал Моргрейв. – Любой ценой. Пока не переправятся раненые. Кто там?
– Дезертиры, ваше превосходительство, – ответил адъютант. – Батальон Лукина. Триста человек. Остатки.
– Прикажите им держаться.
– Они… – Адъютант замялся. – Они уже держатся. Четыре часа.
Мост Дин-Каллу, узкий, горбатый, с низкими каменными парапетами, был заполнен людьми, как переполненная кишка. С юга, по нему, толкаясь, плача, волоча носилки, медленно текла бесконечная людская река: раненые, санитары, беженцы из окрестных деревень, женщины с детьми, старики, телеги, повозки, одинокие лошади. С севера на них медленно, неумолимо, как огромный каток, надвигалась серая стена беломорских штыков. Между ними, поперёк моста, на узком пятачке, стояло триста человек.
Они стояли тесно, плечом к плечу, молча, как стоят на похоронах. Босые, без шапок, в рваных серых шинелях, с карабинами, у которых оставалось по два-три патрона. Впереди, опираясь на ржавый штык вместо костыля, с обнажённой головой и окровавленной бородой, стоял Агап Лукин.
– Ребята, – сказал он по-беломорски, негромко, хрипло, обернувшись к строю. – Помните, зачем мы пошли?
– Домой, – откликнулся кто-то.
– Правильно. – Он слабо улыбнулся. – Теперь вы идёте домой. Только не туда, куда думали. – Он кивнул на южный берег. – Туда, откуда нет возврата. Не бойтесь. Это не страшно.
– А вы?
– Я останусь. – Агап пожал плечами. – Мне ногу прострелили. Всё равно идти не смогу.
– Мы вас не бросим.
– Бросите. – Он слегка нахмурился. – Это приказ.
– Вы нам не командир.
– Вот и хорошо. – Агап вдруг, неожиданно, засмеялся. – Тогда не приказ. Просьба.
Первые ряды беломорцев подошли на сотню шагов. Выстрелили. Залп, нестройный, торопливый, ударил по мосту. Упали несколько человек. Агап, не оборачиваясь, поднял руку.
– По моей команде, – сказал он. – Не стрелять. Ждать.
– Почему? – прошептал кто-то.
– Потому что у них там, – он указал подбородком, – тоже люди.
Они подошли на пятьдесят шагов. Двадцать. Десять. Агап шагнул вперёд. Бросил на камни карабин. Поднял пустые руки над головой. И громко, чётко, во весь голос, на языке, который знали и те, и другие, закричал:
– Братцы! Не стреляйте! Я Агап Лукин, старший унтер Третьего стрелкового! Я свой!
Колонна замедлила шаг. В первых рядах кто-то опустил винтовку.
– Мы не хотим вас убивать! – продолжал Агап. – Мы просто хотим, чтобы вы остановились! Вы видите, что там, за мостом? Женщины! Дети! Раненые! Они ничего вам не сделали!
– Предатель! – раздался пронзительный крик из задних рядов. Это был какой-то молодой офицер, на гнедой лошади, в белом шарфе. – Расстрелять!
Щёлкнул выстрел. Агап дёрнулся, схватился за живот, согнулся. Между пальцев, густо, тёмно, потекла кровь. Но он не упал. Выпрямился. Посмотрел на лошадь, на офицера, на серые ряды. И тихо, совсем тихо, но так, что услышали все, сказал:
– Вот так. Видите? Это он. Не я. Я просто хочу домой.
Тишина.
– Простите, – прошептал вдруг один из беломорских солдат, молодой, рыжий, с веснушками. Он бросил винтовку. – Я не буду.
– И я, – сказал второй.
– И я.
Но офицер на гнедой лошади, не растерявшись, выхватил пистолет и выстрелил в рыжего. Тот упал лицом вниз. Тогда по рядам прошла судорога. Кто-то закричал. Кто-то поднял винтовку. Началось. Агап, державшийся из последних сил, развернулся к своим и прохрипел:
– Жгите.
Дезертиры, стоявшие на мосту, дали последний залп. Он был коротким, злым, прицельным, и офицер на гнедой лошади, вскинув руки, сполз на землю. Потом в беломорских рядах началось смятение. Сзади напирали. Передние отступали. Кто-то из офицеров, срывая голос, орал: «Вперёд!» А на мосту, посреди узкого пятачка, залитого кровью, стоял, всё ещё стоял Агап Лукин, с распоротым животом, белый как мел, и улыбался.
– Домой, – сказал он.
Его убили штыком. Двое сразу, один в грудь, другой в спину, и он упал на колени, потом лицом вниз, на камни, раскинув руки, как человек, обнимающий что-то очень большое. Остальные, оставшиеся двести сорок, дрались до последнего, пока не закончились патроны, а потом ещё штыками, ножами, ногтями. Мост Дин-Каллу держался сорок минут. За это время через него переправилось, по подсчётам штаба, около трёх тысяч раненых, шесть тысяч беженцев и двадцать две подводы с гражданскими. Когда последняя телега скрылась за поворотом, сапёры майора Гриффита подожгли заряд. Мост поднялся в воздух, разломился на три части и ушёл в чёрную воду вместе с телами тех, кто на нём лежал.
Первый ребёнок родился в четыре часа семнадцать минут утра.
Они ждали его почти пятнадцать часов. К ночи Кэндисетт перестала узнавать голоса. Она лежала на мокрых простынях, с лицом, красным и опухшим, с растрёпанными, прилипшими ко лбу волосами, и только изредка, на самом пределе сознания, слышала то далёкую, ровную, нежную музыку флейты, то хриплый, уверенный, спокойный голос Исунги: «Тужьтесь. Ещё. Не спешите. Дышите». А потом всё замолкло. И вдруг, где-то на самом краю слуха, раздался тонкий, высокий, пронзительный, возмущённый крик.
– Мальчик, – сказала Исунга и подняла на руках что-то красное, мокрое, скользкое, дрожащее. – Здоровый. Сильный. Кричит так, что слышно в соседней комнате.
Урлина, стоявшая рядом, закрыла лицо ладонями. Триэлла судорожно всхлипнула. Донварт, всё ещё сжимавший флейту, не двигался. Он смотрел на крошечное существо, не отрываясь, с таким выражением, которое Кэнди запомнила на всю жизнь: не радость, не страх, а какое-то безмерное, благоговейное, детское изумление.
– Он… такой… маленький… – прошептал он.
– Подожди, – сказала Исунга. – Не отвлекайтесь. Есть второй.
– Что?
– Не расслабляйтесь, госпожа Кроун. – Она снова склонилась. – Второй уже идёт.
Второй ребёнок родился в четыре часа сорок минут, и родился совсем иначе: тихо, без крика, как будто боялся нарушить покой. Исунга подняла его, обтёрла, перевернула, слегка шлёпнула по спинке, и в комнате, в самой густой, напряжённой тишине, на несколько ужасных секунд повисло безмолвие. Потом девочка, маленькая, тёмноволосая, со сморщенным личиком, раскрыла рот и, как будто в раздумье, тихонько, нерешительно, пискнула.
– Девочка, – сказала Исунга и слабо улыбнулась. – Вялая, как полагается. Но живая.
Кэнди откинулась на подушки. Всё тело её дрожало. В груди, там, где последние девять месяцев сидел ледяной ком, вдруг растаяло что-то огромное, горячее, тяжёлое, и она заплакала. Беззвучно, не вытирая слёз. Исунга положила ей на грудь обоих, тёплых, влажных, пахнущих молоком и кровью, и она, не веря, осторожно, как касаются хрупких яиц, провела пальцем по крошечной ладошке. Ладошка, горячая и цепкая, обхватила палец.
– Привет, – прошептала Кэндисетт.
Донварт опустился рядом, на колени, у самой кровати. Он тоже плакал. Не стесняясь, не вытирая, смеясь и плача одновременно, и его большая, длинная, музыкальная рука осторожно, не смея прикоснуться, повисла над крошечными головками.
– Можно? – спросил он.
– Нужно.
Он положил палец на мягкий, тёплый, едва прикрытый светлым пушком затылок мальчика. Тот, не открывая глаз, слегка повернул голову, ткнулся носом ему в ладонь, и из его крошечной груди вырвался тонкий довольный звук, нечто среднее между вздохом и мурлыканьем.
– Он узнал, – прошептал Донварт.
– Конечно.
– Что они будут носить?
– Фамилию?
– Нет. – Он слегка покачал головой. – Имена.
Она долго, молча, смотрела на два маленьких, красных, сморщенных лица. Потом тихо, очень тихо, сказала:
– Мальчика назовём Орвэль.
– Как… Орвальт?
– Да. Город, где он… – Она не договорила. – Где всё кончилось. Пусть он начнёт с него.
– А второе?
– Кордиан. – Она слегка улыбнулась сквозь слёзы. – Орвэль Кордиан. Чтобы звучало иначе, но чтобы он знал.
– А девочка?
– Вирвэна.
– Вирва?
– Деревня. Где мы… – Она замолчала. – Где было хорошо. Вирвэна Урла. Чтобы мама не обиделась.
Урлина Винор, стоявшая у изголовья, медленно, торжественно, повернулась к дочери, и в её жёстком, обветренном, суровом лице, в сухих, выцветших глазах впервые за всё время мелькнуло что-то мягкое, влажное, беззащитное.
– Не обижусь, – сказала она хрипло. – Только пусть не пьёт.
– Мама!
– Я шучу. – Урлина слабо улыбнулась. – Хотя нет. Не шучу.
В этот момент, в тишине, нарушаемой только мерным дыханием трёх человек и тонким писком детей, в коридоре, за дверью, послышался негромкий, чуть надтреснутый, торжественный бой. Напольные часы Корвенгарта, до этого безмолвные, начали бить. Один раз. Два. Три. Четыре. Пять. Они били долго, мерно, и Донварт, считавший невольно, нахмурился.
– Должно быть пять, – сказал он. – Утро.
Часы продолжали бить. Шесть. Семь. Восемь. Урлина слегка наклонила голову. Девять. Десять. Исунга замерла с полотенцем в руках. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.
– Они идут дальше, – прошептала Триэлла.
Пятнадцать. Шестнадцать.
Семнадцать.
Часы замолчали.
Секунду в комнате стояла полная тишина. Потом, где-то далеко, сквозь окно, сквозь толстые стены, донёсся другой, тоньше, звонче, переливчатее звон: часы на Ратуше Гиорде, которые, как известно, показывали верное время, ударили тоже. Семнадцать раз. А следом за ними, за гулким гулом, откуда-то издалека, с улицы, послышался тихий, ясный, чуть насмешливый голос:
– Вчерашняя! Позавчерашняя! Свежих не держим!
– Господин Пелль, – прошептала Кэндисетт, улыбаясь. – Он тоже пришёл.
– Откуда он узнал? – спросил Донварт.
– Он торгует вчерашним днём. – Она слабо рассмеялась. – А вчера, как известно, мы уже родили.
В этот же час, на реке Ардвэн, над измятым, чёрным, залитым кровью полем, вставало холодное, тусклое, безразличное солнце. Тавиш, сидя на камнях в развалинах колокольни, с перебинтованной рукой, с лицом, в котором не осталось ничего, кроме усталости, смотрел на гладкую, красную воду. Пятьдесят три тысячи мёртвых, по предварительному подсчёту штаба, лежали вдоль реки на протяжении сорока вёрст. Они лежали друг на друге, раскинув руки, прижавшись лицами, и бледные, мокрые, застывшие, были так похожи, что невозможно было сказать, кто свой, кто чужой.
Рядом присел Морвенна Кэрадок, молча, не глядя, с перемотанной головой и огромными тёмными глазами.
– Мы удержались, – сказала она.
– Да.
– Это хорошо?
– Не знаю. – Тавиш посмотрел на неё. – Мы потеряли Агапа.
– Знаю.
– И почти всех его людей.
– Знаю.
– А завтра придут новые. – Он вынул трубку, сунул в зубы. – И послезавтра. И так будет, пока у них не закончатся люди или у нас.
– Что вы думаете?
– Что у них не закончатся. – Он слабо усмехнулся. – У них, знаете, девятьсот тысяч «яблок».
Морвенна не ответила. Потом, помолчав, спросила:
– Что вам снилось сегодня?
– Ничего. Я не спал.
– А если бы спали?
Сержант задумался.
– Свадьба, – сказал он наконец. – Лейтенанта. Он стоит в мундире, смеётся. А я рядом. В шляпе. С цветком в петлице. И думаю: «Какая нелепая шляпа».
– Вы будете шафером.
– Кому?
– Не знаю. – Она слегка улыбнулась. – Кому-нибудь.
Он засмеялся. Первый раз за три недели. Тихо, хрипло, надтреснуто, но по-настоящему.
А в далёком Корвенгарте, под высокой стеклянной крышей, где солнце, пробиваясь сквозь цветущие лимоны, падало золотыми пятнами на тёплые каменные плиты, две маленькие, красные, сморщенные, живые новости лежали на груди у матери и тихо, сонно, мерно дышали.
[1] Вечер в Корвенгарте (25 Осенней Росы) – сцена на втором этаже дома Винор. Уточнение: Донварт сыграл в театре «Вдову и трёх женихов»; Кэндисетт, на девятом месяце, потребовала близости; Исунга ранее разрешила «осторожность».
[2] Кресло Гидельбоуза – кожаное кресло в библиотеке Корвенгарта. Уточнение: использовалось Гидельбоузом для чтения донесений; по словам Лукреции, «любил, когда вещи использовали по назначению».
[3] Реплика Герцога в библиотеке – «Донни. Ни слова». Уточнение: произнесена в разгар близости; повторена в разных ситуациях.
[4] Двойня (диагноз) – обнаружена 29 Осенней Росы. Уточнение: Исунга Мбаре с помощью ушной трубки различила два сердцебиения: сто шестьдесят и сто сорок; Донварт отреагировал смехом и бегом к бабушке.
[5] Битва на Ардвэне (30 Осенней Росы) – крупнейшее сражение года. Уточнение: артподготовка длилась шесть часов; беломорцы потеряли около тридцати тысяч человек при форсировании; общее число погибших к утру 1 Первых Заморозков свыше пятидесяти трёх тысяч.
[6] Мост Дин-Каллу – каменный горбатый мост в двух верстах южнее Лланфэра. Уточнение: держали батальон Агапа Лукина около сорока минут; через него переправились около трёх тысяч раненых и шести тысяч беженцев; взорван сапёрами Гриффита.
[7] Агап Лукин (смерть) – беломорский дезертир, командир батальона. Уточнение: убит штыками на мосту Дин-Каллу; последние слова: «Домой».
[8] Лланфэр, Кэр-Малн, Тревор-Деи – пункты линии Ардвэн. Уточнение: названия вёндерийские; фронт протянулся на сорок вёрст.
[9] Рождение Орвэля – 4 часа 17 минут утра 1 Первых Заморозков. Уточнение: мальчик, здоровый, громкий; полное имя Орвэль Кордиан Кроун.
[10] Рождение Вирвэны – 4 часа 40 минут. Уточнение: девочка, тихая; полное имя Вирвэна Урла Кроун.
[11] Семнадцать ударов – странное явление в Корвенгарте и Гиорде. Уточнение: часы Корвенгарта и Ратуши ударили по семнадцать раз после рождения близнецов; господин Пелль на улице выкрикнул свой привычный зов.
[12] Исунга Мбаре (роды) – акушер. Уточнение: приняла роды в Корвенгарте; сказала: «Вялая, как полагается. Но живая».
Глава 84
Гиорде. Десятое число месяца Первых Заморозков – двадцать пятое число месяца Долгих Ночей, 672 год.
Через шесть недель после родов Исунга Мбаре осмотрела Кэндисетт, сняла перчатки, вымыла руки в тазу, вытерла, аккуратно сложила полотенце, подняла на неё бесстрастные, внимательные глаза и сказала:
– Можно.
– Что можно? – спросила Кэнди, делая вид, что не понимает.
– Всё. – Врач слегка наклонила голову. – Но осторожно. И не сразу. И, пожалуйста, не при детях.
– Исунга!
– Я не шучу. Я даю медицинское заключение. – Она взяла сумку. – Хотя, откровенно говоря, судя по тому, как вы себя ведёте последние две недели, думаю, что вы ждали не заключения, а разрешения.
– Мы не…
– Госпожа Кроун, вы третий раз за неделю придумываете повод остаться в спальне наедине с мужем. – Исунга сухо улыбнулась. – Ваша мать мне докладывает.
Кэнди закрыла лицо ладонями. Сквозь пальцы доносился приглушённый, почти беззвучный, судорожный смех.
– Идите, – добавила врач. – Только возьмите Ригольта в няньки. Он единственный, кому можно доверить двойню.
Это были странные, тёплые, насыщенные недели, в которые дом Винор жил, как огромный, шумный, неповоротливый улей, где всё вращалось вокруг двух маленьких существ.
Орвэль оказался тихим, вдумчивым, чуть хмурым младенцем с жидкими светлыми волосами и такими серыми, тяжёлыми, внимательными глазами, что Урлина, взглянув на него в первый раз, ахнула: «Отцовские». Он почти не плакал. Просто лежал и смотрел. Не на людей, а на источники света: на лампу, на окно, на пламя в камине, и когда Донварт играл ему, поворачивал голову и замирал, как человек, слушающий важный разговор.
Вирвэна, наоборот, была шумной, бойкой, красной, с тёмными вихрами и маленькими цепкими кулачками, которыми она бесцеремонно хватала всё, до чего могла дотянуться: пальцы, пуговицы, ленты, волосы Дильтера, ухо Бенета Олдрича. Кричала она так, что на втором этаже дрожали стёкла, а в трактире напротив, как уверяли, у посетителей скисало пиво. Исунга сказала, что это здоровая энергия. Урлина, переглянувшись с Триэллой, сказала: «Вся в Вилларио».
Ночами они не спали. Кормили, пеленали, укачивали, перебирались из спальни в детскую и обратно, и Кэнди, шатаясь от усталости, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами, ходила по дому, как привидение, натыкаясь на углы. Донварт делил с ней вахты. Он научился пеленать за четыре дня. Научился различать, когда плачет Орвэль, а когда Вирвэна, за неделю. А за две научился засыпать стоя, с младенцем на руках, и просыпаться, едва малыш вздрагивал. Однажды ночью, в конце первого месяца, она застала его в детской, у колыбели, в одних подштанниках, с флейтой в одной руке и с Вирвэной в другой. Он играл, качая девочку, и по его лицу, мокрому от слёз, катились такие крупные, ясные, тихие капли, что она замерла на пороге.
– Что случилось? – прошептала она.
– Ничего. – Он слабо улыбнулся. – Она заснула. На третьем такте. Я даже не доиграл.
– Это хорошо.
– Это самое лучшее, что со мной случалось. – Он осторожно положил дочь в колыбель. – Я стою здесь и думаю: «Как это возможно? Как можно быть настолько счастливым и настолько напуганным одновременно?»
– Это и называется «быть родителем».
– А вы?
– Я тоже. – Она подошла, прижалась лбом к его плечу. – Но я стараюсь не думать.
Он обнял её. И они стояли так, у колыбелей, посреди детской, пахнущей молоком и ромашкой, и впервые за шесть недель Кэнди почувствовала, как под тяжестью усталости, страха, горя, тоски шевельнулось что-то горячее, живое, давно забытое. Она подняла голову. Он смотрел на неё, и в его потемневших, воспалённых глазах она увидела то же самое.
– Идёмте, – сказала она.
Спальню на втором этаже, под самой крышей, они заперли на засов, и Кэндисетт, прислонившись спиной к двери, с шумом выдохнула.
– Мы как воры, – прошептала она.
– Мы и есть воры. – Донварт слегка улыбнулся. – Крадём время.
– Это ужасно.
– Это прекрасно.
Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони, и она, не говоря ни слова, потянулась к его губам. Это был не тот осторожный, нежный поцелуй, что раньше. Тут было шесть недель голода, бессонницы, страха, любви, молока, пелёнок и усталости, и всё это разом, в один миг, прорвало плотину. Он целовал её жадно, грубо, неистово, как будто хотел выпить, она отвечала тем же, запустив пальцы в его волосы, прикусывая его губы, сжимая бёдрами. Они не добрались до кровати. Он прижал её к двери, в темноте, ощупью, рванул на ней ночную рубашку так, что затрещали швы, и она, смеясь, хрипя, царапаясь, разорвала на нём рубашку, пуговицы градом посыпались по полу.
– Тише, – шептала она. – Дети…
– Они спят.
– Мама…
– Она тоже.
– Бенет…
– Он глухой.
Он поднял её на руки. Не бережно, как раньше, а резко, по-хозяйски, подхватив под бёдра, и она, обвив его ногами, почувствовала, как его пальцы, жёсткие, жадные, впиваются в её кожу. Он понёс её к кровати, бросил на сбитые простыни, навис сверху. В полумраке, при слабом свете звёзд, проникавшем в окно, его лицо, красное, влажное, чуть искажённое, показалось ей почти незнакомым, и от этой незнакомости в животе у неё вспыхнуло что-то горячее, стыдное, сладкое.
– Скажи, – хрипло потребовал он.
– Что?
– Что ты хочешь.
– Тебя.
– Как?
– Всего. – Она выгнулась. – Сейчас.
Он вошёл в неё одним резким, глубоким, полным движением, и она, откинув голову, коротко, хрипло закричала, тут же зажав себе рот ладонью. Он замер, дрожа, сжав зубы, пережидая. Потом начал двигаться. Быстро, жёстко, без прежней осторожности, и она встречала каждое движение, вцепившись ногтями в его спину, прикусывая его плечо, чтобы не кричать. Время потеряло смысл. Кровать скрипела. Железные прутья изголовья ходили ходуном, и где-то внизу, в кухне, отчётливо слышался звон посуды. Кэнди, на секунду придя в себя, застонала: «Тише…» Но он только сильнее сжал её бёдра, и в его хриплом, срывающемся шёпоте она разобрала слова, от которых по спине побежали мурашки: «Моя. Вся. Никому. Никогда».
Она перевернула его. Села сверху, упёрлась ладонями ему в грудь, двигалась медленно, плавно, сжимая мышцы, глядя ему в лицо. Он смотрел на неё снизу вверх, с приоткрытым ртом, закатывая глаза, и с каждым её движением на его лбу, на висках проступал пот. Она наклонилась, поцеловала его, глубоко, с языком, чувствуя, как он дрожит. Потом резко ускорилась. Он застонал, вцепился ей в бёдра. Она кончила первой, с долгим, протяжным, звенящим вскриком, и в то же мгновение он, рывком приподнявшись, обхватил её за талию, прижал к себе, и с хриплым, сдавленным, долгим выдохом излился в неё.
Они лежали, как рухнувшие стены, тяжело дыша.
– Я не могу пошевелиться, – прошептал Донварт.
– И я.
– Это опасно.
– Почему?
– Потому что через двадцать минут Вирвэна проснётся.
– Значит, у нас двадцать минут.
– Целых двадцать? – Он слабо улыбнулся. – Тогда мы успеем ещё раз.
– Донварт!
– Что? Я музыкант. Мы умеем играть на повторе.
Она засмеялась, уткнувшись ему в плечо, и в этом смехе, тихом, измученном, счастливом, растворились все недели, все слёзы, все кровавые сводки с фронта, которые, как она знала, лежали стопкой на кухонном столе. Они не вспоминали о них. Не потому, что забыли. Просто знали: война никуда не денется. А это, вот это, горячее, мокрое, живое, заслуживает быть прожито целиком.
Налёт на Гиорде начался в Вечер Долгих Свечей, в семь часов вечера, когда над городом, как обычно, пели колокола.
Гиорде, только что оправившийся от первого ужаса войны, словно решил назло всему миру отметить праздник так, как никогда прежде. С утра, в каждом доме, в каждой лавке, на каждом подоконнике, зажигали свечи. Не сотни, а десятки тысяч. Восковые, сальные, медные, жестяные, самодельные и купленные, толстые, как полено, и тонкие, как мизинец. К сумеркам весь город сиял, как огромная золотая корона, а на Площади Трёх Мостов, перед Ратушей, под бой литавр и звон колокольчиков, лорд-мэр, новый, назначенный Королевой-Матерью, старый, седой, глуховатый судья Холкомб, торжественно зажигал «Свечу Города».
Мара Дэллоуэй, стоявшая у станка «Старая Клэр» в подвале на улице Ансельма Корвина, вдруг подняла голову.
– Тихо, – сказала она.
– Что? – не понял Тибо Фэрлан, вернувшийся из Дадрата и теперь помогавший ей набирать листки.
– Слышите?
Он прислушался. Сначала ничего. Потом, откуда-то с севера, очень далёкое, глухое, нарастающее, раздалось мерное, низкое, густое гудение. Как будто над крышами пролетал огромный шмель.
– Дирижабль, – сказал Тибо.
– Не наш.
– Откуда вы знаете?
– У наших другой звук. – Мара уже бежала к лестнице. – Этот… этот тяжелее.
Он оказался чёрным.
Огромный, маслянисто-блестящий, без опознавательных знаков, длиной шагов в триста, он шёл над Гиорде на высоте не больше четырёхсот саженей, неторопливо, лениво, как гигантская нефтяная капля, и свет тысяч свечей, пробивавшийся снизу, золотил его брюхо, выхватывая из тьмы то заклёпку, то тросы, то открытые люки.
Первую бомбу он сбросил на Смолянку.
Вспышка была красно-жёлтая, плоская, с низким раскатистым взрывом, от которого в окнах повсюду посыпались стёкла. Столб огня поднялся над крышей клиники «Рука помощи», и вслед за ним, один за другим, с коротким воем, посыпались другие. Вторая упала на склад. Третья на ксораканский рынок. Четвёртая, пятая, шестая. Огонь, чёрный дым и пыль поднялись над кварталом, и в одно мгновение тысячи свечей на подоконниках, таких мирных, праздничных, золотых, превратились в тысячи ориентиров.
– Они целятся на свет! – закричала кто-то на улице. – Тушите свечи!
– Нет, – возразил другой голос. – Они всё равно знают, где мы!
Люди выбегали из домов. Метались. Кричали. Падали. Над площадью, где лорд-мэр Холкомб, бледный, открыв рот, застыл со свечой в руке, пронёсся огненный вихрь: бомба ударила в колокольню храма на улице Фэрнинга, и огромный бронзовый колокол, сорвавшись, рухнул вниз, раздавив шесть человек у входа. Старый хранитель Роберт Эйлмер, в белом балахоне, с обгоревшей бородой, стоял на ступенях, подняв руки, и что-то кричал, но слов не было слышно.
В подвале клиники, под рухнувшими перекрытиями, в густой пыльной темноте, кашляя и задыхаясь, шевелились люди. Исунга Мбаре, засыпанная штукатуркой, с кровью на лбу, поднималась на колени, нащупывая в темноте сумку.
– Мвамба! – закричала она. – Мвамба!
– Здесь, – раздался хриплый голос.
– Сколько?
– Не знаю. – Он тяжело дышал. – Стены рухнули. Кисана жива. Омари тоже. Радош…
– Что Радош?
– Нет. – Мвамба замолчал. – Радош не успел.
На соседней улице, в обугленном доме на углу, в груде горящих брёвен, на деревянной тележке, придавленный балкой, лежал безногий унтер Кормилец. Он был жив. В темноте, среди огня, он что-то бормотал, и когда к нему подбежал, закрывая лицо мокрым платком, Бенет Олдрич, разглядел на его грязном, обожжённом лице странную, спокойную улыбку.
– Унтер! – закричал старик. – Держитесь! Я вас вытащу!
– Бенет, – прошептал Кормилец. – Не надо.
– Что вы…
– Балка. – Он слабо кивнул вниз. – На грудь. Ребра. Я чувствую. Нечем дышать.
– Я сейчас!
– Не… – Кормилец схватил его за руку, обожжённой, кровавой, неожиданно сильной рукой. – Слушайте. Аккордеон. Он там, на тележке. Возьмите.
– Хорошо.
– Сыграйте.
– Я не умею.
– Тогда пусть он сам. – Унтер слегка улыбнулся. – Он знает.
Олдрич не помнил, как оказался на коленях, как схватил аккордеон, прижал к груди. Кормилец лежал, закрыв глаза, слегка шевеля губами. Огонь подбирался ближе. Горячий воздух обжигал лицо. Над улицей, над красным, ревущим пламенем, медленно, торжественно, плыл чёрный дирижабль.
– Господин унтер, – сказал Олдрич, и голос его, привыкший к командам, дрожал, как у мальчишки. – Скажите что-нибудь.
– Всё нормально. – Кормилец с трудом открыл глаза. – Мне… Эндрик снился. Говорил: пора.
– Он вас звал?
– Нет. – Унтер слегка улыбнулся. – Он просто стоял. С Мэйбел. Там тихо.
Он закрыл глаза. Дыхание его стало реже, ровнее. Потом остановилось.
Старик, не двигаясь, сидел на коленях в огне, прижимая к груди аккордеон. Он не плакал. Он только сидел и смотрел, как догорает красная тележка, и в какой-то момент, не думая, нажал на клавиши. Звук вышел глухой, надтреснутый, нестройный. Но, странное дело, из ломаных, неуверенных аккордов вдруг, как из мутной воды, всплыла мелодия: простая, хриплая, надрывная печатничья песня без слов. Он играл её, не зная нот, не умея, не понимая, откуда берутся движения пальцев, пока огонь не добрался до подошв сапог и сосед, огромный Мвамба, не вытащил его на улицу за шиворот.
Мара успела.
Они с Тибо добежали до улицы Ансельма Корвина, когда над крышей типографии уже поднималось зарево. Огонь ещё не добрался до подвала. Там, у станка, в красной полутьме, на полу сидели, прижавшись друг к другу, три фигуры: огромная рыжая коза, худенький, бледный мальчик лет двенадцати, чумазый, босой, со ссадиной на лбу, и маленькая девочка, годика четырёх, закутанная в рваную шаль.
– Откуда они? – прошептал Тибо.
– Соседи. – Мара опустилась на колени. – Мальчик Эмрис, девочка Лиа. Родители умерли в прошлом месяце, они жили на чердаке.
– Что они здесь делают?
– Прячутся. – Она протянула руку. – Эмрис. Иди ко мне.
– Тётя Мара, – пролепетал мальчик. – Там… там такой шум…
– Знаю.
– Это конец света?
– Нет. – Она сглотнула. – Это просто… очень плохой вечер.
– Он закончится?
– Конечно.
Она взяла девочку на руки. Тибо подхватил мальчика. Они выбежали на улицу, и Мара, не оглядываясь, на бегу, крикнула: «Эксперт! Фас!» Коза, до этого стоявшая неподвижно, как каменная, вдруг, неожиданно, рванулась следом, огромными прыжками, и через минуту они уже были на площади, в кольце людей, где Ингрид с Ёрдис и вирвийцами выкрикивали имена, а Ловцы Огня, самодельный отряд тушителей из студентов и грузчиков, поливали из вёдер горящие крыши.
– Мара! – закричала Ингрид, увидев её. – Живая!
– Живая!
– А типография?
– Горит.
– Что с ней?
– Не знаю. – Мара обернулась. Над крышей улицы Ансельма Корвина, над чёрными, дымящимися стропилами, поднимался столб яркого, жёлтого огня. В нём, как в раскалённой печи, исчезало всё: свинцовые литеры, бумага, кассы, станок «Старая Клэр», на котором её отец печатал листки о Кроунах, на котором она сама три года училась ставить точку. – Всё.
– Нет, – прошептала Ёрдис, стоявшая рядом.
– Да.
– А что… что вы будете делать?
– Печатать. – Мара слегка пожала плечами. – У нас остались буквы в голове.
Над городом гудел чёрный дирижабль.
Гизела Хохмут увидела его в десять минут девятого.
«Адельхайд» возвращался из Эйлинга после выгрузки раненых, шёл на высоте в тысячу саженей, и капитан, стоя у штурвала с неизменной чёрной трубкой в зубах, первой заметила зарево над Гиорде.
– Огонь на юге, – сказала она штурману. – Много.
– Это Гиорде, капитан, – ответил тот, молодой, вихрастый, перепуганный. – Там… там что-то горит.
– Это не «что-то», это город. – Хохмут выпустила облачко дыма. – Идём туда.
– Но у нас, – штурман сглотнул, – у нас груз. Тридцать раненых. Нам нельзя.
– Можно. – Она слегка пожала плечами. – У нас два пулемёта и сорок пудов зажигательных ракет. Каддок ап Моган, когда подарил, сказал: «Для красоты». Давайте посмотрим на красоту.
Через двадцать минут они были над городом. С высоты Гиорде выглядел как огромная раскалённая сковорода, на которой дрожали мириады маленьких золотых искорок: свечи на подоконниках. А над ним, неторопливо, почти лениво, плыла чёрная туша без флагов, без огней, без названия. Он оставлял за собой широкую огненную полосу. Бомбы падали на кварталы, как семена, и каждая оставляла красный цветок.
– Он не наш, – прошептал штурман.
– И не беломорский. – Хохмут сощурилась. – Видите? Нет номера. Нет эмблемы. Это что-то частное.
– Чьё?
– Не знаю. – Она слегка усмехнулась. – Но я знаю, чего оно заслуживает.
Она вынула трубку изо рта.
– Господа, – сказала она в переговорную трубу. – Это капитан. Я собираюсь таранить. Тем, кто хочет уйти, выдаём парашюты. Они, правда, хуже, чем у птиц, но лучше, чем ничего. Раненых спустите на шлюпке к крыше госпиталя на Холме Лент. Остальные за мной.
В рубке стало очень тихо.
– Капитан, – негромко сказал штурман. – Вы это серьёзно?
– Я всегда серьёзна. – Хохмут повернула голову. – Знаете, Эрих, мой отец был воздушным разведчиком. Он умер в сорок. Я тогда решила: умру в сорок пять. Мне сорок шесть. Я задержалась.
– Это нелепо.
– Это изящно. – Она слегка улыбнулась. – Вы не находите?
Он, бледный, дрожащий, молча, отдал честь.
«Адельхайд» развернулся. Медленно, величаво, как огромный серебристый кит, он пошёл на сближение. Чёрный дирижабль заметил его слишком поздно. Из его гондолы вспыхнули выстрелы, нестройные, торопливые, пулемётные очереди прошили серебристую оболочку, и из дыр, свистя, потёк газ. «Адельхайд» качнулся, но продолжал идти. Он не стрелял. Не уклонялся. Только шёл прямо, неуклонно, с упрямой, ровной, почти нежной уверенностью.
– Капитан! – закричал штурман. – Они уходят вверх!
– Пусть. – Хохмут поправила штурвал. – Мы догоним.
Она не догнала. Вернее, не догнала сама. За секунду до столкновения «Адельхайд», объятый пламенем, потерявший половину оболочки, всё ещё послушный, как хорошая лошадь, рванулся вперёд и, чиркнув по черному боку противника, вонзил в него острый нос, как копьё в брюхо чудовища. Раздался глухой, раздирающий, нескончаемый треск. Оба корабля, сцепившись, повисли на мгновение над городом, объятые одним огромным красным облаком. Потом чёрный, не выдержав, вспыхнул изнутри ослепительным белым огнём. Взрыв был такой силы, что в радиусе трёх вёрст вылетели стёкла. Ударная волна опрокинула людей на площади. Над Гиорде встал огненный гриб, красный, высокий, с чёрными прожилками, и из него, медленно вращаясь, начали падать горящие обломки.
Они упали на реку Эшморскую, в самое широкое место, у моста Бран-Ир… нет, у моста Трёх Лун, и вода, закипев, на секунду поднялась стеной.
Через полчаса на берегу нашли обгоревшую фуражку с серебряным якорем и обломок чёрной трубки.
В Корвенгарте в эту ночь никто не спал.
Лукреция Кроун сидела в кресле у окна в большой гостиной с тремя огромными свечами на столе и смотрела на далёкое багровое зарево над городом. Рядом, на коленях, свернувшись в пледе, дремал огромный рыжий кот. На жёрдочке, нахохлившись, молчал Герцог. Урлина и Триэлла, примчавшиеся с детьми из дома Винор, сидели рядом, молча, сжав руки. Дильтер, босой, в пижаме, прижимал к груди жестяной паровоз. Бенет Олдрич, покрытый сажей, с обгоревшими усами, стоял у двери с револьвером и ложкой, несокрушимый и красный.
Кэндисетт качала детей. По одному на каждой руке. Орвэль спал, нахмурившись. Вирвэна, вопреки обыкновению, не плакала, а смотрела в потолок огромными тёмными глазами, и в этих глазах, чёрных, любопытных, как будто отражались далёкие огненные сполохи.
– Они не боятся, – прошептала Кэнди.
– Они не знают, чего бояться, – ответила Лукреция.
– А мы?
– Мы знаем. – Старуха слегка повернула голову. – Это называется «взрослость».
Дверь тихо отворилась. На пороге, чёрный от копоти, с обожжённой рукой, с флейтой за поясом и с таким лицом, как будто за один вечер постарел на десять лет, стоял Донварт.
– Донни! – вскрикнула Лукреция.
– Живой, – хрипло сказал он. – Просто устал.
– Откуда ты?
– Из города. – Он подошёл, опустился на колени перед Кэндисетт, положил ладонь на крошечные головки. – Я помогал вытаскивать людей из развалин. Смолянка… – Он замолчал. – Там много погибло.
– Исунга?
– Жива. – Он слабо улыбнулся. – Ранена в плечо. Но жива. Мвамба тоже. Омари. Радош… – Голос его дрогнул. – Радош нет.
– Нет.
– Он был в подвале. Когда обрушились стены. Он… он, по свидетельству Омари, учил детей. Беломорскому. Перед самым налётом.
Кэндисетт, не двигаясь, закрыла глаза.
– Кормильца тоже, – продолжал Донварт. – Он умер на руках у Олдрича. Улыбался.
Старик у двери, не поворачивая головы, слегка, едва заметно, кивнул.
– Мара? – спросила Кэнди.
– Жива. Типография сгорела. «Старая Клэр» сгорела. Но она… – Он вздохнул. – Она сказала, что напечатает листок завтра. На обороте старой афиши. Поставит буквы из кассы, которые уцелели.
– Что она напишет?
– Список. – Донварт слабо улыбнулся. – «Погибли в Вечер Долгих Свечей». Она сказала: «Нельзя, чтобы они остались без имён».
Он положил голову ей на колени. Не плакал. Просто лежал, уткнувшись лицом в мягкий, тёплый, пахнущий молоком и детьми шерстяной плед, и она гладила его по волосам, по затылку, по обожжённой шее. Над городом всё ещё полыхало, и над далёким чёрным небом, на самом краю горизонта, стояла кровавая, огромная, безмолвная луна.
– Гизела Хохмут, – сказал он глухо. – Капитан. Она протаранила.
– Знаю.
– Она спасла город.
– Знаю.
– Её даже не успели поблагодарить.
– Ей не нужно. – Кэнди слегка наклонилась, коснулась губами его лба. – Она, наверное, улыбалась.
– Откуда вы знаете?
– Потому что она сказала: «Это изящно». – Кэндисетт слабо улыбнулась сквозь слёзы. – Я слышала, когда она говорила с Лоренцом на лётном поле. Она любила красивые вещи.
За окном, над чёрным парком Корвенгарта, прокатился долгий, далёкий, тяжёлый, гулкий звук. Не взрыв. Колокол. Единственный уцелевший колокол Гиорде бил над сожжённым городом, мерно, торжественно, как делал это в течение тысячи лет: один удар в минуту. Никто не считал, сколько раз. Но когда на рассвете, наконец, над зарёй поднялось тусклое солнце, на крыльце храма на улице Фэрнинга, среди обугленных развалин, сидел хранитель Роберт Эйлмер, держа в руках верёвку от колокола, и по его старому, морщинистому лицу текли беззвучные, бесконечные слёзы.
[1] Разрешение Исунги – шесть недель после родов. Уточнение: врач «выдала медицинское заключение» о том, что близость возможна «осторожно и не при детях»; сообщила, что мать Кэндисетт жаловалась на её поведение.
[2] Орвэль (характер) – один из близнецов. Уточнение: тихий, хмурый, светловолосый; серые «отцовские» глаза; любит смотреть на свет; прислушивается к флейте.
[3] Вирвэна (характер) – вторая близнец. Уточнение: шумная, бойкая, тёмные вихры; кричит «так, что скисает пиво в трактире напротив»; «вся в Вилларио».
[4] Ночная сцена в детской – Донварт укачивает дочь. Уточнение: девочка заснула на третьем такте; он плакал от счастья и страха.
[5] Налёт на Гиорде – вечер 24 Долгих Ночей 672 года, Вечер Долгих Свечей. Уточнение: чёрный дирижабль без опознавательных знаков шёл на высоте четырёхсот саженей; свечи на подоконниках стали ориентирами; бомбардировке подвергнуты Смолянка, ксораканский рынок, храм на улице Фэрнинга.
[6] Смерть Радоша Бялика – погиб в подвале клиники при обрушении стен. Уточнение: учил детей беломорскому языку перед налётом; сестра Агафья Бялик к тому времени находилась в Малых Берёзах.
[7] Смерть Кормильца – безногий унтер. Уточнение: придавлен балкой в горящем доме; умер на руках у Олдрича, улыбаясь; просил сыграть на аккордеоне; перед смертью видел во сне Эндрика Лидо и Мэйбел.
[8] Судья Холкомб (лорд-мэр) – новый лорд-мэр Гиорде. Уточнение: назначен Королевой-Матерью после ареста Синистера Кроуна; присутствовал на церемонии зажжения «Свечи Города».
[9] Гибель «Адельхайда» – подвиг капитана Гизелы Хохмут. Уточнение: таранила чёрный дирижабль над Гиорде; оба корабля взорвались; обломки упали в Эшморскую протоку; найдены обгоревшая фуражка и обломок чёрной трубки; последние слова: «Это изящно».
[10] Чёрный дирижабль (происхождение) – неизвестно. Уточнение: без знаков и номеров; предположительно частный, оплаченный Тихим приказом; был замечен в Нижнем Орвальте утром 9 Первой Капели.
[11] Типография «Дэллоуэй и дочь» (гибель) – сожжена налётом. Уточнение: «Старая Клэр» уничтожена; Мара пообещала печатать на оборотах афиш; списки погибших выходят на следующий день.
[12] Эмрис и Лиа – дети-сироты, спасённые Марой. Уточнение: мальчик двенадцати лет, девочка четырёх; жили на чердаке рядом с типографией; родители умерли в прошлом месяце.
[13] «Ловцы Огня» – самодельный отряд пожарных. Уточнение: студенты Высшей школы и грузчики; тушили крыши вёдрами в Вечер Долгих Свечей.
[14] Колокол храма на улице Фэрнинга – уцелевший колокол. Уточнение: бил всю ночь по одному разу в минуту; хранитель Эйлмер сидел у верёвки на рассвете.
Глава 85
Дадрат, Ур-Нирена, Гиорде. Двадцать шестое число месяца Долгих Ночей – шестнадцатое число месяца Белых Вьюг, 673 год.
Письмо из Метреатора пришло в Гиорде в самый тёмный день зимы, и принёс его не почтальон, а необычайно худой, высокий, почерневший от солнца и пыли человек в широком белом плаще, который, дойдя до порога дома Винор, остановился, стряхнул с плеч снег, откашлялся и торжественно произнёс:
– Здравствуйте. Я ищу госпожу Кроун. Кэндисетт. Мне сказали, что она живёт здесь.
– Это я, – сказала Кэнди, выглянув из-за двери с Вирвэной на руках.
– Вы? – Он посмотрел на неё, на ребёнка, снова на неё, и в его тёмных, раскосых, внимательных глазах мелькнуло что-то растерянное. – Простите. Я воображал вас… иначе.
– Как?
– Выше. – Он слегка наклонил голову. – Мне говорили, что вы подпёрли Дадрат.
– Я просто отдала меру ребёнку.
– Это одно и то же. – Он осторожно, двумя руками, достал из-под плаща тяжёлый запечатанный футляр из красной кожи и протянул ей. – Письмо от госпожи Аэтры. Лично в руки. Я везу его сорок один день. Через Лавриоло, Горзибис, Дайбрикт, Эйлинг. Я Нефер-Сенмут, гонец Палаты Меры. Если позволите, мне хотелось бы воды. Двух мер. Нет, трёх. Я устал.
– Входите, – сказала Кэнди. – Воды у нас сколько угодно. У нас, видите ли, снег.
Он вошёл. Остановился в прихожей, оглядел тёмные стены, нарядный потолок с лепными розетками, жестяной паровоз на полу, Бенета Олдрича, спавшего в кресле с револьвером на коленях, и вдруг, неожиданно, тихо, смущённо сказал:
– У вас очень тепло.
– Да.
– Это странно. – Он поёжился. – У нас тоже тепло. Но по-другому. У нас жар. А у вас… уют.
Кэндисетт улыбнулась. Усадила его за кухонный стол, налила горячего молока с мёдом, поставила перед ним миску овсянки и огромный ломоть ржаного хлеба. Он ел молча, медленно, торжественно, закрыв глаза, и когда Урлина Винор, пришедшая с кухни, поставила рядом вторую миску, он едва слышно прошептал: «Это лучшая вода в мире».
Письмо Кэнди прочитала ночью, в детской, при свете единственной свечи, пока близнецы спали. Оно было написано на плотной тростниковой бумаге мелким, ровным, чуть угловатым почерком, и каждое слово в нём, как ей показалось, шло от человека, который долго искал нужное и в итоге нашёл самое простое.
«Госпожа Кроун.
Пишу вам не как государыня, а как бабушка. Хотя, возможно, это одно и то же.
Вы, как я слышала, родили двоих. Я не умею поздравлять. Но хочу сказать: у меня тоже двое. Был один, теперь вторая. Дочь, которую я потеряла. И внучка, которую нашла. Они, как вы знаете, не заменяют друг друга. Они просто стоят рядом.
Дадрат живёт. Я не скажу «хорошо». Скажу «живёт». Вода из скважины Ур-Хемет идёт слабо, но ровно. Роса с медных сетей даёт нам ещё тысячу мер в сутки. Люди стали терпеливее. Или усталее. Я не различаю.
Ур-Нирена растёт. Хатор, как и обещал знахарь, не обиделся. Тэммары выделили нам холм. Я приезжала туда три раза. Там лягушки, дожди и странный запах земли. Первый дом построили мастера из Нир-Аттара. Второй дом Палата Меры. Третий… – она слегка запнулась, – третий для вас.
Если захотите приехать, вам всегда найдётся комната с окном на реку. И две колыбели.
У нас в Метреаторе говорят: «Ашт зовёт того, кто слышит». Вы услышали. Не потому, что умеете. А потому что не боитесь.
Амара пишет часто. Она вышла замуж. За вашего полицейского, того, что с разбитой губой. Мне сказали, что он хороший. Я не спрашивала. Но, госпожа Кроун, если вы увидите его раньше меня, передайте, что я жду. Она сказала, что он «умеет ничего не делать». Я не знала, что это достоинство.
Чаша наверху пуста. Я каждый вечер поднимаюсь и смотрю. Мне кажется, что если я перестану, она вернётся. Поэтому смотрю.
Не отвечайте скоро. Вы, наверное, очень заняты. Но когда будете готовы, приезжайте. Даже если вы приедете не за этим, а просто спрятать детей.
Аэтра Ирмерет».
Кэндисетт долго сидела над письмом. Потом, осторожно, чтобы не разбудить, подошла к колыбели, склонилась, посмотрела на два маленьких спящих лица. Орвэль, нахмурившись, во сне что-то обдумывал. Вирвэна сжимала кулачок.
– Бабушка зовёт, – прошептала Кэнди. – Далеко. Там тепло и очень много лягушек.
Девочка не шевельнулась. Но, как показалось Кэндисетт, уголки маленького рта слегка, едва заметно, дрогнули.
Ур-Нирена в этот месяц лежала в дожде.
Не в том плотном, шумном, знойном, как в Лумарре, а в тёплом, ровном, густом, пахнущем землёй и листвой, который шёл уже вторую неделю без перерыва. Над холмами Хатор висела серо-зелёная пелена. Внизу, под склонами, неторопливо, лениво, текла жёлтая, широкая, разлившаяся Эллис'ар, а на правом берегу, среди заросших папоротником оврагов, между священными рощами тэммаров и красными скалами, разворачивалась огромная, шумная, наполовину нарисованная, наполовину построенная картина будущего города.
Основание было заложено в начале осени. Теперь, спустя три месяца, на холмах стояло около двух тысяч домов. Не каменных, не глинобитных, а странных, лёгких, на сваях, с широкими плоскими крышами и открытыми галереями, спроектированных по эскизам Латрин Дэнёу и воплощённых мастерами из Нир-Аттара. Они были непохожи на дадратские: светлые, воздушные, обращённые к реке. Между ними, вдоль террас, тянулись узкие каналы, по которым струилась дождевая вода, собиравшаяся в огромные медные баки, и в этих баках, как в зеркалах, отражались зелёное небо и серебристые лица.
Аэтра Ирмерет приехала в Ур-Нирену на праздник первой свадьбы.
Она ехала сорок два дня: сначала на повозке по степи, потом по железной дороге до Ашкурры, потом на пароходе по Эллис'ару. Перенесла дорогу молча, не жалуясь, в простом тёмно-красном платье, с седой косой, уложенной короной, и когда, наконец, её носилки, колыхаясь, поднялись на вершину холма Хатор-Эна, где на плоской площадке под огромным деревом хемуи ждала разноцветная толпа, она, не спрашивая помощи, сама вышла и остановилась, глядя на поле.
Здесь, под открытым небом, под мелким тёплым дождём, под зелёными зонтами, огромным кругом сидели около трёх тысяч человек. Метреаторцы, тэммары, ксораканцы, шимгарцы, борсийцы, намхадийцы, казайцы, горзибианцы. Все, кто в эти месяцы застрял, прижился, оказался у Эллис'ара. В центре круга, на возвышении из красной глины, стояла высокая, смуглая, статная молодая женщина в белом платье, подпоясанном широким кожаным ремнём, с распущенными чёрными волосами и красной лентой на запястье. Рядом с ней, огромный, плечистый, добродушный, в тёмном сюртуке, красный, потный, неловко переминался с ноги на ногу сержант Овуру Ньямба.
– Бабушка! – закричала Амара и, нарушив все церемонии, бросилась вперёд.
Аэтра успела только раскинуть руки. Внучка налетела на неё, обняла так, что у старухи хрустнули кости, и они стояли, прижавшись друг к другу, под дождём, не двигаясь, пока где-то в толпе кто-то громко, растроганно, не высморкался.
– Ты худая, – сказала Аэтра хрипло.
– Это от счастья.
– Это от лягушек. – Старуха слегка отстранилась и, прищурившись, оглядела её с ног до головы. – Что вы с ней сделали? Она улыбается.
– Мама говорит, что это заразно, – ответил Овуру. – Она начала с меня.
– Вы, значит, тот самый полицейский.
– Тот самый.
– Тот, что «умеет ничего не делать».
– Это моё главное достижение. – Он поклонился. – Ваше величество.
– Не «ваше величество». – Аэтра слегка поморщилась. – Бабушка. Дальше привыкнете.
Он замер. Потом, неожиданно, расплылся в такой широкой, радостной, детской улыбке, что у старухи дрогнули губы.
Церемония была простой. Хранитель Ур-Нирены, высокий, сухой, худой метреаторский старик по имени Сенмет-Ра, подвёл их к круглому каменному бассейну, в который стекала по желобам дождевая вода, и сказал: «Здесь не вода Источника. Не вода реки. Это вода неба. Она ничья. Пейте её вместе, и вы будете равны». Они зачерпнули ладонями. Выпили. Потом, по обычаю тэммаров, Овиро Хэй, знахарь, подошёл и, не говоря ни слова, надел на каждого венок из красных листьев хемуи. Старик был так же тёмен, суров и морщинист, но в его глазах, глубоко посаженных, внимательных, под тонким серебряным обручем из змеиной кожи, горел весёлый огонёк.
– Земля довольна, – сказал он по-метреаторски. – Я слушал.
– Что она говорит? – спросила Амара.
– Что давно не слышала смеха. – Он слегка поклонился. – Идите. Жить.
Потом был пир. Огромный, шумный, под навесами из листьев, на длинных столах, застланных красными циновками, при свете сотен масляных ламп. Подавали жареную рыбу в банановых листьях, пряные лепёшки, тушёного козлёнка, кислое молоко, медовые плоды ата, горячие бобы, и вино, настоящее, из Горзибиса, привезённое в бочонках капитаном Каллимахом, который, красный, пузатый, торжествующий, стоял на столе и пел. Пел он ту самую неприличную песню про вдову, трёх рыбаков и бочонок масла, и вся огромная толпа подпевала, не зная слов.
В самом конце стола, у края навеса, под дождём, разложив на коленях огромную карту, сидела маленькая, сухая, растрёпанная старуха в кожаном фартуке. Латрин Дэнёу, не поднимая головы, рисовала что-то карандашом.
– Что вы чертите? – спросила Аэтра, подсев рядом.
– Новую систему подачи. – Латрин не обернулась. – Каналы в Ур-Нирене не справляются. Дождей слишком много. Вода стоит. Надо отводить. Я думаю, можно сделать так, чтобы излишки шли обратно в Эллис'ар через подземные туннели. Это, правда, дорого.
– Деньги найдутся.
– Не сомневаюсь. – Латрин наконец подняла глаза, и в её выцветших, пронзительных зрачках мелькнула знакомая искорка. – Вы, государыня, как всегда, всё знаете.
– Не всё. – Аэтра слегка улыбнулась. – Я не знаю, как вы умудряетесь жить без сна.
– Это просто. – Изобретательница пожала плечами. – Я не пью.
– А вино?
– Это не питьё. – Латрин взяла кружку, понюхала. – Это химический раствор.
Они засмеялись. Тихо, по-старчески, и в этом смехе, сухом, трескучем, как щелчок сучка в костре, не было ничего, кроме усталой нежности.
Тибо Фэрлан, пьяный в стельку, красный, как рак, на другом конце стола обнимал Сигрун Хольмвик, которая сидела неподвижно, прямая, с невозмутимым лицом, но, как заметила Аэтра, не отстранялась. Оба были в венках. Тибо что-то объяснял стоявшему рядом Ниммеру Сетху, размахивая руками, и из его бессвязной, горячей, бурной речи можно было разобрать только отдельные слова: «Клапан», «давление», «Ульвхейм», «свадьба».
– Что он говорит? – спросила Аэтра.
– Что женится, – ответила Латрин.
– На северянке?
– На ней.
– Когда?
– Весной. – Латрин слабо улыбнулась. – Он сам не знает, как это произошло. Сигрун спросила: «Вы собираетесь на мне жениться или так и будете танцевать?» Он ответил: «Да». Она сказала: «Тогда ладно».
– Удивительно.
– Нет. – Изобретательница покачала головой. – Они просто устали ждать, пока другие решат.
Позже, глубокой ночью, когда последние гости разошлись, а дождь стих до тонкой, едва слышной мороси, Амара и Овуру остались одни.
Им отвели дом на склоне холма: небольшой, на сваях, с широкой верандой, обращённой на реку, и одной-единственной комнатой с широкой кроватью под москитной сеткой. Внутри, на столе, горела маленькая масляная лампа. Они стояли друг против друга, в венках, мокрые, смущённые, усталые, не зная, что делать с руками.
– Это странно, – сказала Амара.
– Что?
– Что мы одни.
– Это нормально.
– Я знаю. – Она слегка пожала плечами. – Но я привыкла, что вокруг всегда кто-то. Меч. Сотница. Строй. Теперь никого.
– Есть я.
– Да.
– И… – Он замялся. – Мне тоже немного неловко.
– Правда?
– Я никогда не был женат.
– Я тоже.
– Мне говорили, что это… – Он покраснел. – Что нужно что-то делать.
– Что?
– Не знаю. Мама сказала: «Всё получится, само».
Амара, не удержавшись, засмеялась. Тихо, хрипловато, и этот смех, непривычный, живой, разрядил напряжение, как удар по струне. Она шагнула вперёд, взяла его за руки, подвела к кровати.
– Тогда, – сказала она, – попробуем само.
Они не сразу решились. Сначала просто сидели рядом, молча, глядя на лампу. Потом он осторожно, как берут птицу, взял её руку и поцеловал ладонь. Потом запястье. Потом, неловко, едва касаясь, висок. Она вздрогнула. В её жёлтых кошачьих глазах, расширенных, потемневших, он прочёл не страх, а любопытство.
– Я не умею, – прошептала она.
– Я тоже.
– Это ужасно.
– Нет. – Он слабо улыбнулся. – Это начало.
Она расстегнула его сюртук. Пуговица за пуговицей, медленно, как будто боялась ошибиться. Он помог ей снять платье. Под ним оказалась тонкая белая рубашка, и сквозь ткань проступали рельефные, сильные мышцы, шрамы, один длинный, поперёк рёбер, другой на плече. Он коснулся их кончиками пальцев.
– Больно было?
– Не помню. – Она слабо улыбнулась. – Это было давно. До тебя.
– А это?
– Это Тэмират. Нож. Я была совсем девчонкой.
– А это?
– Не спрашивай.
Он не спросил. Просто, наклонившись, поцеловал каждый шрам. Тихо, нежно, серьёзно, как целуют руки старой женщины. Она закрыла глаза. Из груди её вырвался долгий, дрожащий вздох, и когда он, подняв голову, посмотрел ей в лицо, то увидел, что по щекам, не останавливаясь, текут слёзы.
– Что? – испугался он.
– Ничего. – Она засмеялась, всхлипывая. – Я не знала, что так бывает.
– Как?
– Тепло.
Дальше всё произошло просто и странно, как прилив. Без суеты, без спешки, без той отчаянной жадности, что бывает у голодных. Они учились. Он вёл её ладонь, она его. Он шептал на ксораканском что-то мягкое, певучее, чего она не понимала, но чувствовала кожей. Она отвечала по-метреаторски, коротко, гортанно. Их голоса сплетались в темноте, как две нитки. Когда он вошёл в неё, медленно, осторожно, не отрывая взгляда, она слегка вскрикнула, но не от боли, а от удивления, и, обхватив его за плечи, прошептала по-транпальсски, смешно коверкая слова:
– Не уходи.
– Не уйду.
– Обещаешь?
– Я не обещаю, – сказал он. – Я констатирую.
Она засмеялась. И он тоже. И они двигались, смеясь, не торопясь, под тихий шорох дождя по крыше, под стрекот ночных цикад, под далёкий протяжный крик какой-то птицы, и в какой-то момент, на самом гребне волны, Амара запрокинула голову, выгнулась, и из её горла вырвался долгий, высокий, ликующий звук, не крик и не песня, а что-то среднее, как зов.
– Ашт, – выдохнула она.
– Что?
– «То, что зовёт».
– Я здесь.
– Знаю. – Она прижала его к себе. – Теперь да.
В Гиорде зима выдалась тихой.
Тихой, как бывает тихо после бури, когда ветер уже не воет, но стены ещё дрожат. Город залечивал раны. На Смолянке из развалин расчищали улицы, на пустырях на месте сгоревших домов вырастали временные бараки, храм на улице Фэрнинга, лишённый колокольни, служил приютом, а в бывшем подвале типографии Дэллоуэя, на оборотах афиш, на старой серой бумаге, Мара печатала листок за листком. Не на «Старой Клэр». На маленьком, ручном, купленном у соседа станке. Она называла его «Малышка».
– Тираж двести, – говорила она. – Но каждый читают по сорок раз.
– Зачем? – спрашивал Тибо, привезённый Латрин из Дадрата по просьбе Вейнрайта и временно живший у неё.
– Затем, что пока читают, не забывают.
Кэндисетт приходила к ней по средам, привозила близнецов в больших корзинах, и они, пока Мара набирала литеры, лежали рядом на тёплом одеяле, глядели на потолок и размахивали кулачками. Вирвэна однажды ухватила зубами свинцовую «Т», которую Мара уронила, и долго, торжественно, с серьёзным видом, грызла её, как погремушку. Орвэль наблюдал. Когда девочка, наконец, отдала литеру, он аккуратно, двумя пальцами, взял её, положил на живот и замер, как будто решал сложную задачу.
– Он будет печатником, – сказала Мара.
– Или флейтистом, – ответила Кэнди.
– Это одно и то же.
– Почему?
– Потому что и тот, и другой расставляют слова так, чтобы их слышали.
Они засмеялись. Над станком, над мокрыми от сырости стенами подвала, плыл запах свинца, клея и свежей краски. Где-то наверху, на улице, дворник сгребал снег.
Шестнадцатого числа месяца Белых Вьюг, в первую годовщину тех дней, когда в Вирве молчали собаки, Донварт вернулся домой поздно.
Он вошёл тихо, чтобы не разбудить детей, повесил пальто на гвоздь, поставил в угол футляр с флейтой и, не зажигая света, прошёл на кухню. Там, у печи, в полутьме, закутавшись в шаль, на табурете сидела Кэндисетт. Она не спала. Перед ней на столе стояла чашка остывшего чая, и в слабом красном отсвете углей лицо её, бледное, усталое, чуть осунувшееся, казалось выточенным из старого воска.
– Вы не спите, – сказал он.
– Не могу.
– Дети?
– Спят. – Она слегка улыбнулась. – Вирвэна три раза просыпалась. Орвэль ни разу. Он вообще, по-моему, не умеет просыпаться. Он просто открывает глаза и начинает думать.
Он подошёл. Присел рядом на корточки, взял её руку, холодную, шершавую, пахнущую молоком и мылом, поднёс к губам. Она не отняла.
– Сегодня год, – сказала она тихо.
– Знаю.
– Год назад он ещё был жив.
– Знаю.
– Мы… – Она запнулась. – Мы спали в комнате над таверной. Там была тишина. Без собак. Я проснулась в полночь, и мне было так страшно, что я не могла дышать. А он лежал рядом и говорил: «Я здесь».
– Я знаю.
– Нет. – Она покачала головой. – Вы не знаете. Вы там не были.
Он помолчал. Потом тихо, очень спокойно, сказал:
– Вы правы. Не был. Но я знаю другое.
– Что?
– Что он вас любил. – Донварт поднял на неё глаза: светлые, серые, усталые, чуть воспалённые, но на удивление ясные. – Я видел его письма. Тавиш показывал. Он писал вам тринадцать раз. Ни разу не отправил. Но каждый раз писал одно и то же. «Я скучаю. Не так, как ты думаешь». Он не умел говорить. Я тоже. Поэтому, наверное, мы так хорошо друг друга понимаем.
– Вы его не знали.
– Нет. – Он слегка улыбнулся. – Но я его люблю. Не как соперника. Как человека, который доверил мне то, что любил сам.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам, и она не вытирала. Он подвинулся ближе, обнял её, и она, уткнувшись лицом ему в плечо, прижалась всем телом, как прижимаются к печке в мороз.
– Я думала, что предала его, – прошептала она.
– Нет.
– Я любила другого.
– Нет. – Он гладил её по спине. – Вы любили того же. Только в другой форме. Любовь не делится, Кэнди. Она растёт.
– Это красиво.
– Это Исунга сказала. – Он слабо усмехнулся. – Я просто запомнил.
Она засмеялась сквозь слёзы. Потом, неожиданно, встала, взяла его за руку и повела за собой к лестнице. Он не спрашивал. Они поднялись на второй этаж, в ту самую спальню под крышей, закрыли дверь, и она, прижавшись к нему спиной, прошептала:
– Хочу.
– Сейчас?
– Всегда.
Они раздевали друг друга медленно, не торопясь, с тихой, глубокой, почти торжественной нежностью, как будто совершали обряд. В окно сыпался мелкий снег. Свеча на столе горела ровным золотым пламенем. Он лёг рядом, привлёк её к себе, и она положила голову ему на грудь, слушая, как бьётся сердце. Потом они любили друг друга. Не в спешке, не в жадной горячности первых недель, а долго, нежно, мучительно медленно, как два человека, знающих друг о друге всё и всё равно открывающих что-то новое. Он целовал её шею, плечи, ключицы, груди, чуть набухшие от молока, живот с тонкими серебристыми следами, бёдра. Она отвечала тем же. И когда, наконец, они соединились, и она, откинув голову, запустила пальцы ему в волосы, а он, не отрывая взгляда, прошептал: «Я здесь», слёзы, смешавшиеся с потом, побежали по её лицу ровной светлой струйкой.
Потом они лежали, переплетённые, укрытые одним одеялом, в тишине, нарушаемой только дыханием и тихим постукиванием снега по стеклу.
– Знаешь, что я решила? – сказала она.
– Что?
– Мы поедем.
– Куда?
– В Ур-Нирену. – Она повернулась, посмотрела на него в полумраке. – После войны. Когда будет можно. Аэтра приглашает. Там дождь. Там лягушки. Там нет ни Щитов, ни дирижаблей.
– Вы же знаете, что это невозможно.
– Знаю.
– Но?
– Но приятно придумывать. – Она улыбнулась. – Ты сам говорил.
Он засмеялся. Притянул её к себе, поцеловал в макушку, и она закрыла глаза. А за окном, над Гиорде, над рассыпанными золотыми огоньками свечей на подоконниках, над тёмными, чёрными, израненными крышами, шёл медленный, густой, торжественный снег, засыпавший улицы, развалины, мосты, кладбища, и на самом дальнем краю неба, едва заметно, мерцала звезда.
[1] Нефер-Сенмут – гонец Палаты Меры. Уточнение: добирался до Гиорде сорок один день; привёз письмо Аэтры; потребовал «три меры воды» и назвал овсянку «лучшей водой в мире».
[2] Письмо Аэтры Кэндисетт – личное послание. Уточнение: приглашает в Ур-Нирену; «третий дом для вас»; упоминает, что Амара вышла за Овуру Ньямбу; Чаша на вершине Дадрата пуста.
[3] Ур-Нирена (рост) – новая столица Метреатора. Уточнение: к зиме 673 года застроено около двух тысяч домов на сваях; каналы и медные баки для дождевой воды; проект Латрин Дэнёу.
[4] Хатор-Эна – центральный холм Ур-Нирены. Уточнение: место первой свадьбы; на вершине растёт огромное дерево хемуи; название тэммарское.
[5] Свадьба Амары и Овуру – первая свадьба в Ур-Нирене. Уточнение: около трёх тысяч гостей разных народов; обряд: выпить дождевую воду из каменного бассейна; Овиро Хэй надел венки из листьев хемуи.
[6] Сенмет-Ра – хранитель Ур-Нирены. Уточнение: старик; произнёс: «Это вода неба, она ничья. Пейте вместе, и вы будете равны».
[7] Помолвка Тибо и Сигрун – объявлена на пиру. Уточнение: свадьба назначена на весну; Сигрун сказала: «Вы собираетесь на мне жениться или так и будете танцевать?»
[8] Первая ночь Амары и Овуру – сцена в доме на склоне холма. Уточнение: оба впервые в браке; Амара показала шрамы; слово «ашт».
[9] «Малышка» – ручной печатный станок Мары Дэллоуэй. Уточнение: куплен у соседа взамен сгоревшей «Старой Клэр»; тираж двести листков.
[10] Литера «Т» в руках Орвэля – эпизод в подвале. Уточнение: Вирвэна грызла свинцовую букву; Орвэль аккуратно положил её себе на живот; Мара сказала: «Он будет печатником».
[11] 16 Белых Вьюг 673 года – годовщина «Ночи без собак» в Вирве. Уточнение: Донварт и Кэндисетт разговаривали о Кордиусе; он сказал: «Любовь не делится, она растёт».
[12] Решение ехать в Ур-Нирену – мечта Кэндисетт. Уточнение: «после войны, когда будет можно»; оба знают, что невозможно.
Глава 86
Река Эйр, Тревор-Деи, Корвенгарт. Второе – двенадцатое число месяца Первой Капели, 673 год.
Яблоневый сад расцвёл на третье число месяца Первой Капели, на рассвете, с таким грохотом, что в Гиорде, за девяносто вёрст от фронта, задребезжали стёкла в шкафах.
Ночью второго числа в Корвенгарте праздновали день рождения Лукреции Кроун. Ей исполнилось восемьдесят один, она сидела во главе длинного стола в столовой, в чёрном бархатном платье с кружевным воротником, и командовала всеми сразу: Мортимера Фейна, которого можно было бы отправить за вином, не стало, поэтому за вином ходила Аделина Брассар, а потом Донварт, а потом оба вместе, потому что старуха требовала именно «то, красное, пятьсот пятидесятого года, из дальнего угла, с паутиной».
– Бабушка, – сказал Донварт, вернувшись с пыльной бутылкой. – Паутина там, возможно, старше вас.
– Не дерзи. – Лукреция протянула руку. – Дай сюда. Гиди хранил его для особого случая. Сказал: «Мама, откроем, когда будет что праздновать». Я думала, никогда не откроем.
– А теперь?
– А теперь у нас двое правнуков, которые спят наверху, и невестка, которая выглядит, как весна. – Она слегка кивнула на Кэндисетт. – Хороший повод.
Кэнди, сидевшая напротив, слегка покраснела. Она в тот вечер надела зелёное шёлковое платье, то самое, которое Донварт подарил ей на полугодовалый юбилей близнецов, с низким вырезом и узкой талией, и под его пристальным, откровенно голодным взглядом чувствовала себя так, будто вместо ужина её подали на блюде.
– Не смотрите так, – прошептала она, наклонившись к нему, когда старуха отвлеклась на тост.
– Как?
– Как волк на овцу.
– Я не волк. – Он слегка улыбнулся, и в этой улыбке, быстрой, низкой, было что-то новое, чего раньше не было: уверенность. – Я бык.
– Что?
– Бабушка вчера сказала. «Донни, ты стал как бык. Рогами в дверь, и всё». – Он понизил голос. – Это комплимент.
– Это предупреждение.
– Возможно, – согласился он. – Но, по-моему, вам нравится.
Она не ответила. Только, не отводя взгляда, медленно, нарочито, провела языком по краю бокала. Он вздрогнул. Пальцы его, сжимавшие вилку, побелели.
– Дети спят, – шепнула она. – Урлина с ними. Бабушка уже начала клевать носом. У нас, кажется, есть полчаса.
– Где?
– Там, откуда вы принесли вино.
Винный погреб Корвенгарта лежал на глубине двадцати ступеней под кухонным крылом, и это было, пожалуй, самое тихое место во всём поместье: низкий сводчатый подвал, облицованный серым камнем, с длинными рядами дубовых бочек и пыльных бутылочных стеллажей, где пахло холодной землёй, плесенью, дубом и густым, тёмным, чуть сладковатым запахом выдержанного вина. Единственная свеча, которую Донварт поставил на бочку у входа, бросала на каменные стены тусклые золотые пятна, и в этом дрожащем свете её лицо, чуть пьяное, раскрасневшееся, с блестящими, потемневшими глазами, казалось ему незнакомым и бесконечно желанным.
Он не стал ничего говорить. Просто шагнул вперёд, схватил её за талию, развернул, прижал спиной к огромной бочке, так, что она ахнула, и впился в её рот поцелуем таким голодным, таким тяжёлым, что у неё подкосились колени. Она вцепилась ему в плечи, в волосы, прикусила его губу. Он зарычал, приглушённо, низко, как рычит крупное животное, и она почувствовала, как это рычание отзывается у неё в животе, в бёдрах, в груди.
– Донварт…
– Молчи.
– Шёлк…
– К чёрту шёлк.
Он рванул платье. Ткань затрещала, сползла с плеч, и она осталась в тонкой сорочке, в чулках, в туфельках, в свете свечи, с высоко вздымающейся грудью, и он смотрел на неё мгновение, не двигаясь, с таким выражением, от которого у неё по коже побежали мурашки. Потом одним движением, легко, словно она ничего не весила, подхватил её под бёдра, приподнял и усадил на край бочки, и широко, резко, раздвинул ей колени.
– Вот так, – хрипло сказал он.
– Ты…
– Тихо.
Он опустился на колени. Не медленно, не бережно, как в первые месяцы, а быстро, жадно, зарывшись лицом между её бёдрами, и она, откинувшись на тёмную, холодную, пахнущую дубом стенку бочки, вскрикнула и вцепилась пальцами ему в волосы. Язык его, горячий, влажный, настойчивый, не знал усталости. Он ласкал её так, как играют на флейте в быстром пассаже: без пауз, без ошибок, находя нужные места мгновенно, нажимая, отпуская, снова нажимая, и она чувствовала, как подкатывает, как нарастает, как её тело само подаётся навстречу, выгибаясь, дрожа.
– Громче, – шептал он, не отрываясь. – Пусть слышит весь подвал.
– Там… никого…
– Вот и хорошо.
Она кончила резко, с протяжным, глухим, рвущимся стоном, ударившись затылком о доски, и он, не дав ей отдышаться, поднялся, расстегнул брюки, схватил её за бёдра, подтянул к самому краю бочки и вошёл одним тяжёлым, мощным, полным толчком, так, что она закричала. Не от боли. От изумления. Он замер на секунду, прижавшись лбом к её лбу, тяжело дыша, и в серых глазах, обычно мягких, светлых, мелькнул тот самый шальной, звериный огонёк.
– Держись, – сказал он.
– За что?
– За меня.
Она обхватила его ногами, вцепилась ногтями в плечи. Он двигался так, как не двигался раньше: размашисто, ритмично, глубоко, с шлепком, с хрипом, с глухим, ритмичным стуком бочки о стену, и каждый толчок отдавался в ней огромной тёплой волной. Тяжёлые капли пота стекали по его вискам, по шее, по груди. Свеча на бочке плясала. Вокруг, в сумраке, дрожали бутылки на полках, и одна из них, старая, пыльная, не выдержав, сорвалась и разбилась о каменный пол, брызнув тёмным красным вином.
– Это пятьсот пятидесятого, – выдохнула она.
– К чёрту.
– Бабушка… убьёт…
– Пусть убьёт.
Он поднял её на руки, не выходя из неё, развернулся, прижал лицом к бочке, ладонями к дубовой крышке, и вошёл сзади, жёстко, резко, держа за бёдра, как держат норовистую кобылу, и она, прикусив собственное запястье, чтобы не завизжать, подавалась назад, навстречу, вся, до последней клетки, до последнего вздоха. Он шептал ей в затылок, срывающимся, хриплым, низким голосом, такое, что у неё горели уши. Она ему отвечала. Что-то бессвязное, горячее, бесстыдное. Они были как два зверя, внезапно сорвавшихся с цепи, и в этой жадной, мокрой, грубой, торжествующей схватке было что-то настолько правильное, настолько здоровое, что ни о каком стыде не могло быть речи.
Второй раз она кончила, когда он, вцепившись ей в волосы, запрокинул её голову и впился зубами в шею. Он последовал за ней через несколько секунд, с низким, рокочущим, долгим стоном, вдавившись в неё до упора, дрожа всем телом.
Они стояли, не двигаясь, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, мокрые, растрёпанные, перепачканные вином. С потолка, с огромной паутины, лениво, мягко, спланировал серый пушистый комочек.
– Ты разбил мне платье, – сказала она наконец.
– Куплю новое.
– Ты разбил бутылку пятьсот пятидесятого года.
– Налью другую.
– Ты…
– Я что?
– Ты невозможный. – Она слабо засмеялась. – Это называется «разгул».
– Это называется «весна».
Он поднял с пола уцелевшую бутылку, откупорил зубами, глотнул, протянул ей. Вино было тёмное, густое, терпкое. Она пила жадно, и тонкая красная струйка стекала по подбородку, по шее, по груди. Он наклонился и слизнул её.
– Теперь пахнем вином, – сказала она.
– Это улика.
– Бабушка не заметит.
– Она всё замечает. – Он ухмыльнулся. – Но, по-моему, она будет рада.
Они поднялись из погреба в двенадцатом часу. Лукреция сидела за столом одна, с огромной чашкой кофе и недоеденным куском торта, и, не поворачивая головы, ровно, ледяным тоном, произнесла:
– Вы разбили пятьсот пятидесятый.
– Бабушка… – начал Донварт.
– Я слышала. Через два этажа. – Старуха подняла глаза, и в них, под седыми бровями, мелькнуло что-то странное: не гнев, а какое-то сухое, лукавое торжество. – Гиди бы тоже разбил. В молодости. Он, видишь ли, был не только скупердяй. Он был и хулиган.
– Бабушка!
– Идите спать. – Она махнула рукой. – И, Донни. Потише. А то Герцог всё запоминает.
Попугай, дремавший на жёрдочке, приоткрыл красный глаз, чуть повернул голову и вдруг, на всю комнату, с торжественным, глубоким, раскатистым выражением, голосом Кэндисетт, выкрикнул:
– Громче… Пусть слышит весь подвал!
Тишина.
– Господи… – прошептала Кэндисетт, закрывая лицо руками. – То есть… Двуединый.
Лукреция Кроун, до сих пор невозмутимая, вдруг, неожиданно, не выдержав, расхохоталась. Громко, до слёз, колотя ладонью по подлокотнику каталки, так, что чашка с кофе подпрыгнула, а попугай, довольный, расправил крылья и повторил на все лады, с разными интонациями, пять раз подряд: «Громче! Громче! Громче!»
Яблоневый сад распустился на рассвете.
Ровно в пять часов утра третьего числа, когда над рекой Эйр, над двумя берегами и сорока вёрстами окопов, ещё лежал мутный, сероватый, пахнущий дымом и сырой землёй туман, из-за беломорских линий поднялась в небо одна-единственная ракета. Зелёная. Она взвилась свечой, разорвалась тонким цветком и, медленно оседая, осветила лица тысяч людей, выглянувших из траншей. Потом, на одну секунду, во всём мире воцарилась мёртвая тишина.
Потом рявкнули четыреста стволов.
Сержант Тавиш в это время сидел в блиндаже над Тревор-Деи с кружкой горячего чая, с погасшей трубкой в зубах, и когда раздался первый залп, он не вздрогнул. Только медленно, спокойно, поставил кружку на стол, снял со стены каску и сказал:
– Начинается.
– Господин сержант, – прохрипел молодой хольвенский стрелок, вбежавший в блиндаж с побелевшим лицом. – Они идут!
– Конечно. Они всегда идут.
– Но… но там что-то другое. – Парень судорожно сглотнул. – Жёлтое. Над землёй. Низко. Как туман. Только… только оно движется против ветра.
Тавиш поднялся. Вышел из блиндажа в окоп, поднял к глазам бинокль, и в жидкой утренней мгле увидел то, чего не видел ещё никто на этой войне. Над беломорскими позициями, от земли до высоты человеческого роста, медленно, тягуче, неспешно, как густая жёлто-зелёная сметана, полз по нейтральной полосе плотный, клубящийся туман. Он стелился в ложбинах, перетекал через канавы, заливал воронки, и там, где он проходил, трава, кусты, колючая проволока мгновенно меняли цвет, чернели, скручивались.
– Газ, – сказал Тавиш.
– Что?
– Это газ. – Он опустил бинокль. – Видел один раз, в Ханадеме. Хлор. Дышать им нельзя. Тряпки. Мочите тряпки. Мочой. Быстро!
– Мочой?
– Если нет воды! – рявкнул сержант. – Вашу мать… то есть, быстрее! Пока он не дошёл!
В окопах поднялась суета. Люди срывали с шей шарфы, рвали на полосы рубахи, мочили всем, чем придётся, прижимали к лицам. Кто-то, не успев, судорожно хватал ртом воздух. Первое жёлтое облако накатило на Тревор-Деи через четыре минуты. Оно вползло в траншеи, как живое существо, тихо, неумолимо, и люди, не успевшие закрыться, начали падать. Сначала кашляли. Потом хрипели. Потом, вцепившись руками в горло, бились на дне окопа, задыхались, пускали розовую пену, и их глаза, налитые кровью, вылезали из орбит. Кожа на лицах покрывалась пузырями. Они кричали, но звука не было, только булькающий, свистящий хрип.
Тавиш, прижав к лицу тряпку, пробирался по окопу, хватал за шиворот тех, кто бился в судорогах, и тащил наверх, на ветер.
– Не дышите! – орал он. – Не дышите!
– Господин сержант! – закричал кто-то. – Там… там огонь!
Он поднял голову.
Из жёлтой мглы, прямо на окопы, медленно, как призраки, выходили фигуры. Огромные, нечеловеческие, в мокрых от воды балахонах, в противогазах из кожи и стекла, с гигантскими ранцами за спиной и толстыми шлангами в руках. Они шли шагом, ровно, не торопясь, и из шлангов, с оглушительным рёвом, вылетали в воздух длинные, толстые, оранжевые струи огня.
Огнемётчики.
Первая струя ударила по брустверу. Дерево, мешки с песком, колючая проволока вспыхнули мгновенно. Вторая хлестнула в траншею. Люди, оказавшиеся на пути, не успели даже закричать. Они превратились в живые факелы, метались, катались по земле, хватали друг друга, и в тесном дыму, в вони горящего мяса, в рёве пламени стоял такой вой, что у Тавиша, привыкшего ко многому, на секунду потемнело в глазах.
– Назад! – крикнул он. – К второй линии!
Они отступали. Оставляя за собой горящие, дымящиеся тела, обугленные лица с чёрными провалами глаз. Морвенна Кэрадок, бежавшая рядом, вскинула карабин, прицелилась и выстрелила. Огнемётчик, шедший справа, взмахнул руками, и ранец его, пробитый пулей, взорвался. Огромный огненный шар охватил несколько человек, и из него, как из пасти печи, медленно, торжественно, вылетел чёрный, дымящийся шлем.
– Хорошо, – сказала Морвенна ровным голосом. – Ещё.
Она стреляла так, как не стреляет, наверное, никто в мире: спокойно, методично, по одному выстрелу на каждого, выбирая цели. Её тёмные глаза не мигали. Лицо, чуть запачканное сажей, не выражало ничего. Когда Тавиш, остановившись, посмотрел на неё, ему на секунду показалось, что перед ним не человек, а какая-то древняя, холодная, нечеловеческая сила.
– Вы хорошо стреляете, – сказал он.
– Я охочусь, – ответила она, не оборачиваясь. – Не на людей. Но принцип тот же.
К полудню третьего числа потери на реке Эйр составили, по предварительным подсчётам штаба, сорок две тысячи человек.
Беломорцы, ценой огромных жертв, прорвали первую линию в трёх местах. Они захватили Тревор-Деи, Кэр-Малн и Пен-Аэрон, но дальше продвинуться не смогли: встретили вторую линию, где, в глубоких бетонных траншеях, вооружённые картечницами и тяжёлыми мортирами, стояли дайбриктские гренадеры. Начались встречные атаки. Бой за каждую траншею, за каждую воронку, за каждый метр развороченной земли. Люди дрались сапёрными лопатками, зубами, ножами. Один дайбриктский сержант, потеряв винтовку, прыгнул на беломорского офицера и голыми руками выдавил ему глаза.
На северном фланге в бой вступили ярвийцы.
Они пришли в ночь на третье, три тысячи человек, под командой высокого, сухого, чернобородого человека по имени Мартикорена, и никто не ожидал их появления. Ярва, не воевавшая двести лет, считала нейтралитет своим богатством. Но в Эгурре, в Великом Хранилище, король Ортуно III из Дома Аррате, пересчитывая в который раз серебряные слитки, вдруг заметил двенадцать лишних. «Оттуда они и взялись, – сказал он министру Гараю. – Из чужого горя. Верните». И велел собрать добровольцев.
Ярвийцы вышли на поле боя в чёрных суконных плащах, в круглых шапках с серебряными кокардами, с винтовками, на штыках которых блестели серебряные наконечники, и шли без боевого клича, молча, ровным, тяжёлым строем, как идут люди, давно решившие, что другого выхода нет. Они ударили беломорцам во фланг у деревни Каэр-Талан. Удар был настолько неожиданным, что три полка, готовившиеся к атаке, дрогнули и побежали. Мартикорена, стоя на пригорке, глядя в бинокль, негромко, ровным голосом произнёс: «Преследовать до реки». А затем, не меняя интонации: «Пленных не брать».
Ярвийцы выполнили оба приказа.
На второй день, четвёртого, пришли херкеганские горцы.
Двенадцать тысяч человек, в мохнатых бурках, в высоких папахах, с длинными кривыми кинжалами за поясами и старинными ружьями, украшенными серебряной вязью, спустились с гор Каэр-Талан, как лавина, на лохматых, коротконогих, неутомимых лошадках. Их вёл седой, плечистый, красный от ветра и вина человек по имени Вардан, нахарар из рода Мелик-Аргуни, двоюродный брат самого Херкегана. Он, как рассказывали, узнал о войне из газеты, которую ему на торжественном пиру прочитал вслух слепой поэт, и тут же поднялся, поставил кубок и сказал: «Вот и всё. Кончаем пир. Пора идти».
Они не знали устава. Не умели ходить строем. Не слушали приказов. Но в рукопашной, в траншеях, в тесных окопах, где не развернуться ни пушке, ни пулемёту, они были неотразимы. Горцы врывались в траншеи с воем, с хохотом, с песнями, рубили, резали, душили, и там, где они проходили, оставались груды изуродованных тел. Один из них, совсем молодой, лет семнадцати, с едва пробивающимся пушком над губой, застрял в колючей проволоке. Беломорцы, вылезшие из блиндажа, окружили его, и он, не пытаясь освободиться, достал кинжал, посмотрел на них, улыбнулся и перерезал себе горло.
– Они ненормальные, – хрипло сказал беломорский офицер, наблюдавший за этим из окопа.
– Нет, – ответил его сосед, пожилой, усатый, с лицом измождённого крестьянина. – Они просто знают, ради чего.
– А мы?
Усатый промолчал.
Каддок ап Моган умер на рассвете пятого числа.
Он сидел на вершине холма за деревней Пен-Аэрон, в окружении четырёх тысяч картонных цилиндров, аккуратно уложенных в самодельные деревянные пусковые рамы, и с видом человека, наконец дорвавшегося до заветной мечты, раскладывал запальные шнуры. Старик не спал двое суток. Лицо его, красное, сморщенное, обожжённое, с седыми бровями, торчавшими, как щётки, светилось таким счастьем, что ординарец, молодой солдат с перебинтованной головой, не решался заговорить.
– Господин ап Моган, – прокричал он наконец, склонившись к уху. – Генерал Моргрейв просит вас поторопиться!
– Что?
– Генерал просит!
– Не торопитесь! – возмутился старик. – Красота не терпит спешки!
– Но… газ!
– Что газ?
– Они пустили новое облако! Оно идёт на Тревор-Деи! Нужно развеять!
– Вот! – Каддок торжествующе поднял палец. – Вот для чего я это сделал! «Огненный Занавес»! Четыре тысячи ракет! Они взлетят одновременно, создадут столб горячего воздуха! Он поднимет газ вверх! А я, – он ткнул себя в грудь, – я это придумал!
– Это… опасно?
– Конечно! – Старик расплылся в улыбке. – Красота всегда опасна!
Он взял в руки тлеющий уголь, и ординарец, бледный, дрожащий, отступил на шаг.
– Господин ап Моган, – сказал он. – А вы не хотите отойти?
– Куда?
– Подальше. Мало ли что.
– Мальчик, – проговорил старик ласково, не оборачиваясь. – Знаешь, что я понял за семьдесят три года? Что самое красивое в мире всегда рядом с тем, что тебя убивает. И что лучше смотреть вблизи.
Он поднёс уголь к первому шнуру.
Огонь побежал по земле, веером, во все стороны, как множество змеек, к четырём тысячам пусковых рам. На секунду на холме стало совсем тихо. Каддок, стоя посреди огненных нитей, раскинул руки, задрал голову и торжественно, на весь склон, прокричал что-то неразборчивое, радостное, высокое, похожее на песню.
Потом начался «Огненный Занавес».
Четыре тысячи ракет взлетели одновременно, с таким оглушительным, нескончаемым, рвущимся рёвом, что земля качнулась. Небо над Пен-Аэроном превратилось в огромный сплошной золотой купол. Раскалённый воздух, поднимаясь, создал мощный восходящий поток, который подхватил, смял и поднял вверх жёлтое облако, нависшее над фронтом, и оно, разорванное, обожжённое, медленно, огромными клочьями, потянулось к облакам.
А внизу, на холме, в центре этого огненного ада, стоял маленький, сухой старик с раскинутыми руками.
Он не успел отойти. Первая же партия ракет, сорвавшись с рамы, ударила в соседнюю, та в третью, и по холму, от края до края, прокатилась цепная реакция. Взрыв был такой силы, что слышали в Гиорде. Над Пен-Аэроном поднялся огромный огненный шар, багрово-золотой, с тонкими чёрными прожилками, в самом центре которого, на мгновение, можно было различить крошечную, раскинувшую руки фигурку.
Потом всё исчезло.
Ординарец, отброшенный волной на сотню шагов, лежал на спине, оглохший, со звоном в ушах, с засыпанными песком глазами. Когда он сумел приподняться, на месте холма он увидел огромную чёрную дымящуюся воронку. Ни людей, ни ракет, ни рам. Только на краю, у самой кромки, дымился один-единственный предмет. Старая, закопчённая, вырезанная из ольхи трубка, из тех, что делают в Лланфэре.
Он подполз, поднял её.
– Красиво, – прошептал он, не слыша собственного голоса. – Какая красота.
Исунга Мбаре в эти дни не спала вообще.
Полевой госпиталь, развёрнутый в бывшей мельнице у деревни Каэр-Талан, в двенадцати верстах от линии огня, принимал по четыре тысячи раненых в сутки. Раненые лежали на соломе в сарае, в амбаре, в школе, под открытым небом, на каменных плитах двора, в канавах вдоль дороги. Их приносили на носилках, на дверях, на шинелях, на спинах товарищей, и каждый нёс на себе следы того, на что способен человек, когда ему дают оружие и говорят, что это необходимо.
Она оперировала на кухонном столе, в чёрном от крови фартуке, засучив рукава до плеч, с лицом, на котором не оставалось ничего, кроме спокойной, сосредоточенной, ледяной ярости. Рядом, в такой же окровавленной рубахе, молчаливый, огромный, стоял Мвамба, держа пациента за плечи. Справа, у котла с кипящей водой, суетилась Кисана, подавая инструменты. А слева, у самой двери, молоденький, тоненький, смуглый Омари Куиру, которого, как и Тибо, никогда не отпускали на «настоящую» работу, теперь, в синем халате, с закатанными рукавами, мыл бинты в огромном корыте.
– Следующий, – сказала Исунга.
Принесли молодого дайбриктского гренадера, лет девятнадцати, с лицом, залитым кровью, с оторванной по локоть правой рукой и развороченным бедром. Он был в сознании. Смотрел на неё огромными голубыми глазами и повторял, быстро-быстро, по-дайбриктски: «Мама, мама, мама».
– Жгут, – сказала Исунга.
– Есть.
– Пила.
Мвамба подал. Омари отвернулся. Звук был сухой, хрустящий, как будто кто-то перегрызал толстый сук. Парень закричал, высоко, надрывно, по-детски, и Кисана, склонившись над ним, запела тихо, по-ксоракански, колыбельную, перебирая его потные волосы. Через две минуты крик оборвался. Лицо гренадера, мертвенно-белое, осунувшееся, ушло в беспамятство.
– Живой? – спросил Мвамба.
– Пока.
– Будет жить?
– Не знаю. – Исунга вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже красную полосу. – Следующий.
Они работали так до вечера. Руки, ноги, пальцы, глаза, животы, лица, всё превращалось в бесконечную, однообразную, мучительную последовательность, из которой выпадали, как мелькающие картинки, отдельные детали: мальчик с обожжённым лицом, у которого вместо кожи висели лохмотья; усатый горец, держащий в руках собственные кишки и вежливо просивший не торопиться; беломорский пленный с отрубленным пальцем, плакавший от стыда, что его перевязывают враги.
К вечеру четвёртого числа, около шести, над мельницей раздался тонкий, высокий, свистящий звук.
– Ложись! – закричал кто-то.
Исунга не пошевелилась. Она стояла над столом, зашивая рану на плече раненого горца, и даже не подняла головы.
– Исунга! – рявкнул Мвамба, бросаясь к ней.
– Не мешайте.
– Это шрапнель!
– Мне нужно закончить шов.
Он схватил её за плечи, повалил на пол, закрыл собой. Через секунду над мельницей что-то ослепительно, оглушительно разорвалось. Стены дрогнули, крыша осела, и сквозь расползающуюся в воздухе пыль, штукатурку, дым донёсся один высокий, тонкий, пронзительный крик.
Когда Мвамба поднялся, он увидел его.
Омари Куиру лежал у двери, на спине, раскинув руки, с широко открытыми глазами. Он был без сознания, но, кажется, ещё жив. В груди у него, чуть ниже ключицы, торчал осколок стальной шрапнели размером с ладонь. Вокруг, на синем халате, быстро расползалось тёмное пятно.
– Омари! – закричала Кисана.
Исунга подползла первой. Руки её, обычно твёрдые, на мгновение дрогнули. Она приложила пальцы к шее. Потом приподняла веко. Потом, медленно, очень медленно, выпрямилась.
– Нет, – сказал Мвамба.
– Он был ещё…
– Нет.
– Он не успел… – Исунга замолчала. Лицо её, бледное, залитое чужой кровью, не изменилось. Только в ровных, спокойных глазах, ненадолго, как рябь на воде, мелькнуло что-то страшное, беззащитное. – Ему было девятнадцать.
– Я знаю.
– Он прожил на свете двадцать лет в Эйлинге, потом полгода в Гиорде, потом вот это. – Она сглотнула. – Он хотел стать лекарем. Я обещала ему рекомендацию.
– Исунга.
– Не мешайте. – Она встала. – У меня пациенты.
Она вернулась к столу, где её ждал горец с недошитой раной, взяла иглу, вдела нитку и продолжила работать. Руки не дрожали. Лицо оставалось каменным. И только Кисана, сидевшая на корточках рядом с телом Омари, заметила, что по этой каменной щеке, не останавливаясь, одна за другой, катятся ровные, тихие, очень чистые слёзы.
Тавиш потерял руку в ночь на седьмое.
Это произошло так обыденно, так просто, что он не сразу понял, что случилось. Они сидели в воронке, в километре за линией, вчетвером: он, Морвенна, молодой хольвенец с перевязанной щекой и пожилой дайбриктский унтер, и ждали, когда стихнет обстрел. Было холодно. Шёл мелкий ледяной дождь. Морвенна, расчёсывая пальцами косу, что-то тихо напевала на хольвенском языке, и Тавиш, привалившись спиной к земляной стенке, наслаждался первой за двое суток паузой.
– О чём песня? – спросил он.
– О медведе. – Она слабо улыбнулась. – Который решил жениться.
– Удачно?
– Не очень. – Она слегка пожала плечами. – Невеста оказалась ёлкой.
Он хмыкнул. И в этот момент, где-то справа, над самым краем воронки, прозвучал короткий, глухой, ватный хлопок. Раздался звук: не взрыв, а какой-то влажный, чавкающий удар, как будто в мокрый песок швырнули тяжёлый булыжник. Тавиш почувствовал сильный толчок в левое плечо, не болезненный, а скорее настойчивый, как будто кто-то хотел привлечь его внимание. Он повернул голову. Хотел сказать: «Что?» Но слов не нашёл.
Левой руки не было.
Она не отлетела. Не оторвалась красиво, как в рассказах. Просто исчезла, ниже плеча, превратившись в обрывок рваного мяса, торчавший из разодранного рукава, и из него, быстро, толчками, густой, тёмной, горячей струёй била кровь. Он смотрел на неё, и в голове было пусто, как в пустой бочке.
– Сержант! – закричала Морвенна.
– А? – ответил он.
– Рука!
– Что рука?
– Нет руки!
– Это бывает, – сказал Тавиш и вдруг, как-то нелепо, удивлённо, заморгал. – Подожди. Я хотел… что-то сказать.
– Молчите!
Она вцепилась ему в плечо, рванула рукав, накинула жгут из ремня, затянула так, что у него потемнело в глазах. Кровь перестала бить, потекла тонкой струйкой. Он откинул голову, посмотрел в тёмное, мокрое небо, по которому ползли рваные облака, и вдруг, неожиданно для самого себя, тихо, хрипло рассмеялся.
– Что? – испуганно спросила Морвенна.
– Шафер, – сказал он.
– Что?
– Я хотел сказать. Одной рукой удобнее. – Он слабо улыбнулся. – Кольцо носить. Не потеряешь.
– Вы бредите.
– Нет. – Он закрыл глаза. – Я просто вспомнил. Лейтенант. Он говорил: «Научитесь». Вот, учусь.
Его несли на носилках, шесть километров по размокшей дороге, мимо горящей мельницы, мимо трупов, мимо разбитых повозок, и, когда его, бледного, обескровленного, положили на стол Исунги Мбаре, она, не поднимая глаз, ровным голосом сказала:
– Сержант Тавиш. Вы вовремя.
– Всегда вовремя, – прохрипел он. – Это единственное, что я умею.
– Заткнитесь и дышите.
– Слушаюсь.
Она отпилила культю чуть выше локтя. Зашила. Он почти не кричал. Только, когда пила скрипнула по кости, слегка приподнялся и прошептал: «Не любите вы меня, госпожа Мбаре». Она не ответила. Но, закончив, положила ладонь ему на лоб и несколько секунд, молча, не двигаясь, держала.
К исходу двенадцатого числа на реке Эйр, по уточнённым данным штаба, погибло сто восемнадцать тысяч человек.
Беломорцы так и не смогли прорвать вторую линию. Они отошли на исходные рубежи, оставив на поле двенадцать тысяч орудий, три тысячи повозок и тела тех, кого не успели вынести. Союзники потеряли сорок одну тысячу. Но потеряли они и кое-что другое, чего не отразили сводки. Тревор-Деи, Кэр-Малн и Пен-Аэрон исчезли с лица земли. На месте деревень остались только воронки и дымящиеся остовы. Река Эйр, всегда прозрачная, голубая, течёт теперь грязно-красной, и местные, переселившиеся на юг, говорят, что её не пьют даже козы.
В Гиорде, в оранжерее Корвенгарта, Кэндисетт, склонившись над телеграфной лентой, читала последние сводки. Рядом, на низком стуле, сидел Донварт, и когда она, дочитав, подняла на него глаза, он без слов взял её за руку.
– Сто восемнадцать, – сказала она.
– Знаю.
– Это больше, чем жителей в Гиорде.
– Да.
– А завтра… – Она не договорила.
– Завтра будет новый день. – Он слегка сжал её пальцы. – Но сегодня он закончился.
Она положила голову ему на плечо. Над стеклянным куполом, над цветущими лимонами, шёл тёплый, мелкий, весенний дождь. Он постукивал по крыше так тихо, так мирно, что можно было забыть: где-то далеко, на востоке, в красной реке плывут тела.
– Донварт, – прошептала она.
– Да?
– Мне страшно.
– Знаю.
– Я не хочу… не хочу, чтобы это стало привычкой.
– Не станет.
– Откуда вы знаете?
– Потому что вы плачете. – Он осторожно провёл ладонью по её щеке. – Те, кто привыкают, не плачут.
Она закрыла глаза. И он, не сказав больше ни слова, обнял её, прижал к себе, и они сидели так, очень долго, в тёплой, влажной, пахнущей жасмином и дождём тишине.
[1] Погреб Корвенгарта (сцена) – ночь на 3 Первой Капели 673 года. Уточнение: Кэндисетт и Донварт нашли уединение в винном погребе; разбита бутылка вина 550 года; Лукреция заметила на следующее утро: «Гиди бы тоже разбил».
[2] Реплика Герцога – попугай записал голос Кэндисетт: «Громче… Пусть слышит весь подвал» и повторил пять раз подряд.
[3] «Яблоневый сад» (начало) – настоящее наступление Беломорья. Уточнение: 3 Первой Капели 673 года в пять утра; зелёная ракета; четыреста стволов артиллерии; применён хлор и огнемёты.
[4] Газ (хлор) – новое оружие. Уточнение: жёлто-зелёное облако движется вдоль земли; Тавиш рекомендовал мочить тряпки, «если нет воды, то мочой».
[5] Огнемётчики – беломорские штурмовые части. Уточнение: ранцы с горючей смесью, длинные шланги, кожаные противогазы; прорвали первую линию у Тревор-Деи.
[6] Мартикорена – командир ярвийских добровольцев. Уточнение: три тысячи человек; чёрные суконные плащи, серебряные наконечники штыков; приказ: «Преследовать до реки. Пленных не брать».
[7] Король Ортуно III (решение) – правитель Ярвы. Уточнение: заметив двенадцать «лишних» серебряных слитков, велел собрать добровольцев; ярвийцы вступили в бой впервые за двести лет.
[8] Вардан – нахарар из рода Мелик-Аргуни. Уточнение: двоюродный брат Херкегана; привёл двенадцать тысяч горцев; узнал о войне из газеты, прочитанной слепым поэтом.
[9] Херкеганские горцы – добровольцы. Уточнение: мохнатые бурки, высокие папахи, кривые кинжалы, украшенные серебром ружья; в рукопашной неотразимы; юноша перерезал себе горло, запутавшись в проволоке.
[10] Каддок ап Моган (смерть) – пиротехник. Уточнение: 5 Первой Капели; запустил «Огненный Занавес» из четырёх тысяч ракет, развеявший газовое облако; сгорел во взрыве; осталась только трубка, найденная ординарцем.
[11] «Огненный Занавес» – изобретение Каддока. Уточнение: четыре тысячи ракет создали восходящий поток горячего воздуха, поднявший газ вверх; спас Тревор-Деи ценой жизни изобретателя.
[12] Полевой госпиталь в Каэр-Талане – бывшая мельница. Уточнение: принимает до четырёх тысяч раненых в сутки; хирург Исунга Мбаре работает на кухонном столе.
[13] Омари Куиру (смерть) – ксораканский помощник. Уточнение: девятнадцать лет; убит шрапнелью на мельнице 4 Первой Капели; мечтал стать лекарем; Исунга продолжила операцию.
[14] Тавиш (ранение) – сержант. Уточнение: потерял левую руку ниже плеча в ночь на 7 Первой Капели; сказал: «Одной рукой удобнее носить кольцо, не потеряешь».
[15] Потери на Эйре – итоги операции. Уточнение: 118 000 убитых с обеих сторон; союзники потеряли 41 000; уничтожены деревни Тревор-Деи, Кэр-Малн, Пен-Аэрон; река красная от крови.
Глава 87
Эйлинг, Красноземск (в интерлюдии), Лавриоло. Четырнадцатое – двадцать пятое число месяца Первой Капели, 673 год.
Поезд Гиорде, Эйлинг, из двенадцати вагонов, шёл так медленно, что Кэндисетт успела пересчитать все пуговицы на бархатной обивке купе, потом ещё раз, потом заключила, что их двадцать четыре, а двадцать пятая оторвана, и тут же заподозрила, что, возможно, оторвала её сама.
– Что вы делаете? – спросил Донварт.
Он сидел напротив, у окна, в чёрном концертном костюме, с огромным кожаным футляром, который он поставил на сиденье рядом, как ставят дорогого гостя. Остальные пассажиры, а их в вагоне первого класса почти не было: пожилой дайбриктский купец, дремавший в углу, и две монашки… то есть две сестры Весов в серых платьях, шептавшиеся над раскрытой книгой, не обращали на них ни малейшего внимания.
– Считаю, – ответила Кэнди.
– Что?
– Пуговицы.
– Зачем?
– Чтобы не думать.
– О чём?
– О том, что у нас впереди три часа. – Она посмотрела на него ровным, чуть насмешливым взглядом, от которого у него кровь прилила к лицу. – Три часа в тесном купе.
– Кэнди.
– Что?
– Здесь люди.
– Спят.
– Те двое нет.
Она медленно, очень медленно повернула голову. Сёстры Весов, не поднимая глаз от книги, переговаривались шёпотом, и Кэндисетт, прислушавшись, поймала несколько слов: «…в Вальденберге потеряли шесть полков…» «…говорят, ужас…» «…нужно молиться за мальчиков…»
– Хорошо, – вздохнула она. – Потерплю.
Он замер. Потом, не говоря ни слова, поднялся, взял со стола маленькую бутылочку лимонада, протянул ей и, наклонившись, прошептал в самое ухо:
– Через час они сойдут в Ашвальде. Я узнавал.
– Вы узнавали?
– По расписанию. – Он слегка улыбнулся. – Билеты у них до Ашвальда. Остальное время мы одни.
– Вы проверяли билеты?
– Я смотрел, как они их показывали.
Она, не выдержав, расхохоталась, прикрыв рот ладонью. Сёстры на секунду подняли головы, строго посмотрели на неё, и она, красная, с мокрыми от смеха глазами, принялась делать вид, что разглядывает пейзаж. За окном, в низком сером небе, плыли облака, над ровными зелёными полями поднимались дымки, на лугах паслись чёрно-белые коровы, и во всём этом мирном, сонном, аккуратном ландшафте не было ни следа войны.
В Ашвальде сёстры сошли. Донварт проводил их до двери, вежливо поклонился, помог вынести узлы и, вернувшись в купе, неторопливо, спокойно, не оборачиваясь, закрыл дверь на щеколду. Потом задёрнул занавески. Потом повернул ключ.
– Теперь, – сказал он, поворачиваясь.
Она сидела на диванчике, раскинув руки на спинке, закинув ногу на ногу, и в тусклом золотистом свете, процеженном сквозь бархатные шторы, лицо её, смуглое, чуть влажное, с блестящими потемневшими глазами и чуть приоткрытым ртом, было таким откровенно голодным, что он замер.
– Что? – спросила она.
– Вы… – Он сглотнул. – Вы красивая.
– Я знаю. – Она медленно, лениво улыбнулась. – Идите сюда.
Он подошёл. Остановился в шаге. Она, не поднимаясь, протянула руку, взяла его за галстук, дёрнула вниз, потянула к себе и поцеловала так, что у него подкосились колени. Он упёрся рукой в стену над её головой. Поезд качнулся, застучал на стыках, и в этом мерном, ритмичном, убаюкивающем стуке было что-то настолько правильное, что она, не отрываясь от его губ, засмеялась.
– Что? – прошептал он.
– Музыка.
– Какая?
– Колёса. Они задают ритм.
Он хмыкнул. Рывком опустился на диванчик, схватил её за бёдра, посадил к себе на колени лицом к себе, и она, обхватив его шею, прижалась всем телом. Юбка, широкая, шёлковая, взметнулась вокруг них, как парус, и когда его ладони, горячие, жадные, скользнули под неё, по гладким бёдрам, по кружевным подвязкам, она резко, судорожно выдохнула.
– Тихо, – прошептал он, не отрываясь от её шеи.
– Сам тихо.
– Я бык.
– Вот и веди себя как бык.
Он зарычал. Низко, хрипло, гортанно, и одним движением, не расстёгивая, рванул кружевные панталоны. Она ахнула. Пальцы его, жёсткие, уверенные, нашли то, что искали, и она, откинув голову, закусила губу. Поезд качнулся. Он вошёл в неё сразу, до упора, в такт толчку, и из её горла вырвался хриплый, сдавленный крик, который она тут же заглушила, впившись зубами ему в плечо.
Они двигались вместе, в ритме колёс: раз-два, раз-два, раз-два. Он держал её за талию, насаживая на себя так, что она вскрикивала при каждом толчке. Диванчик скрипел. Багаж над головой, чемоданы, шляпные коробки, плетёная корзина, мерно подпрыгивал. Она обхватила его ногами, вцепилась в волосы, и когда он, на очередном стыке рельсов, подбросил её особенно высоко, она кончила с долгим, протяжным, рвущимся стоном, закатив глаза.
– Громче, – шептал он, не останавливаясь. – Пусть слышит весь вагон.
– Там… никого…
– Купец.
– Спит.
– Не спит. – Он хрипло рассмеялся. – Он, по-моему, слушает.
Она засмеялась тоже, захлёбываясь, всхлипывая, не в силах остановиться, и в этот момент поезд, подходя к станции, дал протяжный гудок, и сквозь щель в занавеске мелькнул перрон, фонарь, носильщик с тележкой. Донварт, не замедляя ритма, прижал её к себе, и она, уткнувшись лицом ему в шею, шептала что-то бессвязное, горячее, безумное.
Кончили они вместе, одновременно, в самый момент, когда колёса прогрохотали по стрелкам. Он, зарычав, вдавил её в себя, замер. Она, вскрикнув, обмякла.
Купец, дремавший в соседнем отделении за тонкой перегородкой, шумно, тяжело вздохнул, повернулся на другой бок и, не открывая глаз, пробормотал по-дайбриктски: «Молодёжь… Двуединый милосердный…»
Эйлинг в последние дни Первой Капели был похож на огромное, беспокойно спящее животное, которое каждую минуту вздрагивает, поворачивается, бормочет, но ни за что не хочет проснуться.
Шла весна. В парках цвёл миндаль, на набережной Эйвона продавали первые нарциссы, и по узким, мокрым, дымным улицам, как вода в половодье, текли толпы людей: солдаты в отпуске, раненые на костылях, беженцы из Вёндери с узлами, дайбриктские офицеры в серо-зелёных мундирах, ярвийские добровольцы в чёрных плащах, херкеганские горцы в мохнатых папахах, метреаторские инженеры в белых балахонах, ксораканские женщины в ярких платках. Они говорили на десятке языков, торговались, ссорились, пели, и над всем этим пёстрым, шумным, пахнущим рыбой, дымом и мокрой шерстью городом висел непрерывный гул, как будто миллион пчёл жужжал в одном улье.
– Господи, – сказал Леонид Парфеньев, встречая их на вокзале Святого Бранда, красный, взъерошенный, с огромным блокнотом под мышкой. – То есть, Двуединый, наконец-то! Я вас жду с утра! У нас сегодня заседание Союзного совета! Пришли все! Даже Ярва, представьте! И Херкеганат! И Горзибис! И Сноркатер!
– А Казай? – спросила Кэнди.
– Прислал наблюдателя. – Он понизил голос. – Господин Дильшад. Тот самый, секретарь султана. Он сидит в углу и пишет. Все его боятся.
– Почему?
– Потому что он всё записывает. – Леонид слегка вздрогнул. – Я думаю, это неприлично.
Донварт, стоявший рядом с футляром под мышкой, чуть улыбнулся.
– Он сжигает записи на закате, – сказал он. – Так что можно не бояться.
– Вы уверены?
– Нет. – Донварт пожал плечами. – Но мне нравится в это верить.
Малый зал Совета Эльсмора в тот день был набит до отказа.
Длинный стол, покрытый тёмно-зелёным сукном, расставленный в форме подковы, едва вмещал делегатов. С одной стороны, по традиции, сидела транпальсская сторона: Королева-Мать в чёрной шали, с неизменным вязанием, лорд-канцлер Харкорт, красный, нервный, но дочитавший наконец до конца все бумаги, генерал Моргрейв, постаревший за год на десять лет, адмирал Эшбери, министр финансов Лэнгли. Напротив, в простом тёмно-синем мундире без орденов, склонив голову набок и глядя на всех с живым, горячим вниманием, расположился Грандмейстер Райнер фон Эльбинг. Рядом с ним сидел князь Рейнхольд Альтенштайн и новый маршал воздушного флота, сухой, жилистый, седой Теофраст Лаутербах, сменивший погибшего фон Ортенау.
С левой стороны подковы разместились союзники. Высокий, чернобородый, молчаливый Эчегарай, посол Ярвы, в строгом чёрном сюртуке, смотрел прямо перед собой и ничего не записывал. Рядом, в мохнатой папахе, которую никто не решался попросить снять, дымил огромной трубкой херкеганский нахарар Вардан, ловивший на себе почтительные, осторожные взгляды остальных. Круглолицый, румяный, лысый, с огромными усами, Сальваторе Мелиссарис, Первый консул Горзибиса, в светлом полотняном костюме, оживлённо переговаривался с худым, смуглым, элегантным Беренгером Каррези, вторым консулом. Хят Эйнар Скьёльд из Сноркатера, седой, суровый, в тёмно-синем платье с серебряной фибулой, сидел неподвижно, как древний камень. А в самом конце, на низком стуле, почти не замечаемый, перебирая тростниковое перо, молчал секретарь казайского султана Дильшад.
Особняком, у окна, расположились метреаторцы: Хаттар-Неф с неизменной бородой и тубусом на коленях, а рядом Тар-Сенмут, у которого на плече, как всегда, мирно спал серый кот.
– Господа, – сказала Мариэнна Дюркон, не поднимая головы от вязания. – Благодарю, что приехали. Мы собрались, чтобы решить, будем ли мы воевать вместе или умирать порознь.
– Лаконично, – заметил Райнер.
– Я стара. Мне не до красноречия. – Старуха слегка улыбнулась. – У нас четыре вопроса. Первый: деньги. Второй: люди. Третий: оружие. Четвёртый: смысл. Артур, вы начнёте.
Артур Вейнрайт поднялся со своего места в дальнем конце. Крошечный, серый, в вечно слишком широком сюртуке, с лысой головой, огромными очками и неизменным котом на плече, он выглядел рядом с огромными сановниками как воробей среди орлов.
– Милостивые государи, – сказал он ровным, скрипучим голосом. – Я представлю вам цифры.
Он положил на стол папку.
– Беломорье вложило в войну за восемнадцать месяцев сорок два миллиона грюго. Это в семь раз больше годового бюджета Транпальса. У них под ружьём сегодня около восьмисот тысяч человек, из них триста восемьдесят на нашем фронте. Они производят ежедневно двести тысяч патронов, девять тысяч снарядов и пятьдесят пулемётов. Их промышленность работает без выходных. Они уже сейчас испытывают нехватку продовольствия, но, – он слегка поднял палец, – готовы терпеть ещё два года.
– А мы? – спросил Эшбери.
– Мы терпим меньше.
– Это не ответ.
– Это арифметика. – Вейнрайт поправил очки. – Союзники суммарно располагают миллионом двумястами тысяч человек. Производят, при полном напряжении, на тридцать процентов меньше. Но у нас есть то, чего нет у Беломорья.
– Что?
– Время. – Он слегка наклонил голову. – Если мы продержимся ещё четыре года, они разорятся. Их царь не может бесконечно призывать крестьян: они перестанут сеять. Начнётся голод. А голод, милостивые государи, это единственное оружие, против которого бессильны даже дирижабли.
– Четыре года, – повторил хят Эйнар Скьёльд. – Это много.
– Это мало, – возразил Вейнрайт. – Если мы будем делать то, что делали до сих пор. Но если мы объединим производство, закупки, транспорт, снабжение, тогда это возможно.
– Что вы предлагаете? – спросил Райнер.
– Лигу.
– Какую?
– Союзную. – Вейнрайт посмотрел на Королеву-Мать, и та едва заметно кивнула. – Лигу Равных Чаш.
Они говорили шесть часов. Кэндисетт, сидевшая в углу как переводчица, перевела столько слов, что к вечеру у неё пересохло в горле. Её основной задачей было связывать два фронта: херкеганского нахарара, говорившего на гортанном, певучем наречии, которого никто не понимал, и всех остальных. Вардан отвечал на вопросы коротко, ёмко, со вкусом, то и дело вставляя в речь поговорки, которые она переводила приблизительно: «Если соседу горит дом, не спрашивай, кто его поджёг. Бери ведро».
Были споры. Яростные, горячие, с криками, с ударами кулаков по столу. Эчегарай, посол Ярвы, молча слушавший три часа, внезапно поднялся и сказал по-транпальсски, с лёгким ярвийским, выговором: «Король Ортуно просит передать: серебро не стреляет. Но он готов отдать четыре тысячи пудов на Лигу. Условие одно: после войны каждая монета должна быть возвращена». Хят Эйнар Скьёльд хмуро заметил, что Сноркатер готов поставить столько терважа, сколько нужно для дирижаблей, но потребует, чтобы часть выручки шла на лечение шахтёров Сирина. Мелиссарис, красный, потный, добродушно хохоча, заявил, что Горзибис, как всегда, будет торговать со всеми, но поскольку беломорцы потопили три горзибских корабля в Изумрудном океане, он, консул, лично готов отказаться от этого принципа.
– Вы это серьёзно? – спросил Райнер.
– Грандмейстер, – сказал Мелиссарис, и впервые за всё время его круглое, румяное, добродушное лицо стало жёстким. – Я республиканец. Но у меня тоже есть сердце. Три корабля. Девяносто человек. Моряки. Среди них мой племянник.
– Мне очень жаль.
– Не надо. – Консул махнул рукой. – Нужно только, чтобы они не погибли напрасно.
Хаттар-Неф, молчавший почти всё заседание, наконец, откашлялся.
– Метреатор, – сказал он, – не воюет. Мы не можем: у нас нет ни армии, ни привычки. Но мы можем помочь. Водой.
– Водой? – не понял Моргрейв.
– В Вёндери, на фронте, нет колодцев. Раненые умирают от жажды. Мы предлагаем отправить две сотни инженеров и сто двадцать машин для бурения скважин. Латрин Дэнёу разработала переносные установки. Они дают до двухсот мер в час. – Он помолчал. – И ещё: мы можем научить ваших людей собирать росу. Медные сети. На фронте ночи холодные.
Над столом повисла тишина.
– Это ценно, – сказал Райнер. – Очень ценно.
– Благодарю. – Хаттар-Неф слегка склонил бороду. – Для нас это самое естественное. Мы всю жизнь считаем воду.
Дильшад, секретарь султана, до этого безмолвный, вдруг поднял голову.
– Его Присутствие, – произнёс он негромко, тонким, чуть застенчивым голосом, – просит передать, что Казай не вступает в Лигу. Но продаёт зерно по ценам прошлого года. Всем. Без различия. – Он помолчал. – И ещё, он велел сказать: «Единый Свидетель записал всех присутствующих. Я просил его быть снисходительным».
В зале раздался смешок. Райнер, не выдержав, расхохотался вслух, и этот смех, звонкий, мальчишеский, живой, разрядил напряжение, как удар по струне.
Лига Равных Чаш была провозглашена в девять часов вечера в присутствии всех делегатов. Подписи поставили одиннадцать человек. Последним был Эчегарай: он аккуратно, чётко вывел своё имя, посмотрел на чернила, высохшие на бумаге, и тихо, почти неслышно, произнёс по-ярвийски что-то короткое, похожее на пословицу. Кэнди перевела шёпотом: «Серебро, брошенное в колодец, вернётся водой».
– Красиво, – сказал Райнер.
– Не очень, – возразил Эчегарай. – Но верно.
Потом был скромный ужин, на котором собравшиеся, наконец, разбились на маленькие группы и заговорили не о делах. Ласло Вереш, до сих пор незаметно сидевший в углу в тёмном штатском костюме и пивший чай из тонкой фарфоровой чашки, подошёл к Райнеру, поклонился и с вежливой, чуть иронической улыбкой произнёс:
– Грандмейстер, позвольте представиться. Ласло Вереш. Бывший полковник Беломорского генерального штаба. Теперь консультант.
– Я слышал о вас, – сказал Райнер. – Много интересного.
– Надеюсь, не только дурного.
– Всякого. – Грандмейстер слегка наклонил голову. – Вы хотели что-то сказать?
– Одну вещь. – Вереш понизил голос. – О царе.
– О Стапане?
– Да. – Полковник помолчал. – Вы, наверное, думаете, что он чудовище. Но это не так. Он не чудовище. Он человек, запутавшийся. Он, как мне кажется, начал войну не из желания, а из страха. Страха, что если не он, то его убьёт собственная знать.
– Это оправдание?
– Нет. Объяснение. – Вереш слегка пожал плечами. – Но я говорю вам вот что. Если вы будете воевать с ним, как с чудовищем, то он станет им. А если как с человеком, то у вас, возможно, будет шанс закончить войну раньше, чем закончатся дети.
Райнер долго, молча, смотрел на него. Потом коротко, как жмут руку, кивнул.
– Я запомню, – сказал он.
ИНТЕРЛЮДИЯ
Красноземск. Государев кабинет. Двадцать третье число месяца Первой Капели. Глубокая ночь.
Стапан Гюркоф читал донесения при свете одной лампы.
Это были не те короткие, аккуратные записки, которые приносил когда-то Лыков, а толстые, растрёпанные, пахнущие дымом и порохом пачки полевых рапортов, и он перебирал их медленно, по одному, подолгу задерживаясь на каждой строке. Рядом, на полу, лежала шкура белого медведя, подаренная ему на тридцатилетие хольвенскими… то есть, сноркатерскими охотниками, и он сидел, поджав ноги, на ней, как делал в детстве, когда нужно было подумать.
Лыков стоял у стола. Лысая голова его блестела в свете лампы, маленькие глазки ничего не выражали, а толстое румяное лицо хранило привычное выражение мирной, безмятежной доброты.
– Государь, – сказал он негромко. – Вы не спали вторые сутки.
– Не спал.
– Врач рекомендует отдых.
– Врач, – ответил Стапан, не поднимая головы, – никогда не командовал девятьюстами тысячами человек.
– Сегодня уже миллионом двумястами.
– Спасибо, что напомнил.
Он взял новый лист. Прочитал. Побледнел. Положил на стол. Потом, очень медленно, не торопясь, взял второй, третий, и каждый раз, прочитав, откладывал в сторону с таким видом, словно трогал что-то горячее.
– Прокл, – сказал он наконец.
– Слушаю.
– Что это?
– Рапорты с Эйра. – Лыков слегка наклонил голову. – Потери в операции «Яблоневый сад» за двенадцать дней. Сто восемнадцать тысяч, государь. Из них наших, семьдесят семь.
– Семьдесят семь тысяч.
– Да.
– И газ.
– Применён. По приказу генерала Косого.
– Я не отдавал такого приказа.
– Он считал, что вы одобрите.
– Я не одобряю.
– Тогда, – произнёс Лыков ровно, – он превысил полномочия.
Стапан встал. Огромный, тяжёлый, сутулый, он прошёл по кабинету, остановился у окна, за которым в густой, чёрной, беззвёздной ночи, далеко внизу, мерцали огни Красноземска. Постоял. Потом, не оборачиваясь, спросил:
– Что с ним будет?
– С генералом? – Лыков слегка приподнял брови. – Я полагаю, государь, ничего. Он ведь побеждает.
– Он убивает.
– Это одно и то же.
– Нет. – Стапан повернулся. – Не одно. Знаешь, Прокл, что мне рассказал вчера дьяк с границы? Беломорский пленный, молодой парень, у которого вся рота задохнулась. Он сказал: «Я думал, государь отец родной. А он, выходит, как барин: не жалеет». Мне, представь, стало… неудобно.
– Неудобно? – Лыков чуть склонил голову набок. – Государь, это не ваше слово.
– Не моё. – Царь горько усмехнулся. – Но теперь, кажется, моё.
Он подошёл к столу, взял со стопки последний лист, мелко исписанный круглым, детским почерком. «Папа. Я слышала, что в Вёндери очень холодно. Миша говорит, что там все солдаты мёрзнут. Папа, пошли им тёплые носки. У меня есть три пары. Анфиса».
– Девять лет, – сказал он негромко. – А понимает больше министров.
– Дети всегда понимают проще.
– Или честнее.
Лыков молчал. Стапан долго держал письмо в руках, потом, не торопясь, сложил, спрятал во внутренний карман кафтана и, подняв голову, спокойно, глядя главе Тихого приказа прямо в глаза, сказал:
– Прокл. Прекратить применение газа. С сегодняшнего дня.
– Государь, это снизит эффективность…
– Знаю.
– Это замедлит продвижение…
– Знаю.
– Это, возможно, продлит войну.
– Возможно. – Стапан слегка кивнул. – Но я, знаешь, подумал: если мы выиграем так, то и жить после этого придётся с этим. А я… – Он слегка помедлил. – Я не уверен, что хочу.
– Государь. – Голос Лыкова оставался ровным, но в нём, как тонкая трещина, прошло что-то незнакомое. – Это слабость.
– Может быть. – Стапан слабо усмехнулся. – Но давно я не чувствовал себя таким сильным.
Он вернулся к столу, сел, взял чистый лист и, обмакнув перо, написал короткий приказ. Подписал. Протянул Лыкову. Тот взял, прочитал, положил в папку и поклонился. Не низко, не почтительно, а как кланяются люди, молчаливо отмечающие для себя дату.
– Будет исполнено, – сказал он.
– Спасибо.
– Государь, – добавил Лыков, уже у двери, не оборачиваясь, – генерал Косой, если узнает, будет недоволен.
– Пусть.
– Он имеет влияние в армии.
– Знаю. – Царь слегка пожал плечами. – Поэтому и не спрашиваю, одобрит ли.
Дверь закрылась. Стапан остался один. Он подошёл к окну, положил ладони на подоконник, посмотрел на ночной город, на огни, на чёрную полосу реки. И тихо, так, что слышал только он сам, произнёс, как говорят люди, впервые за долгое время решившиеся на что-то по-настоящему:
– Анфиса. Я постараюсь.
После заседания Кэндисетт и Донварт вернулись в «Серебряный лебедь» поздно, около полуночи. Номер, четыреста второй, на четвёртом этаже, тот самый, с камином и ванной, ждал их, как старый друг. Леонид Парфеньев, провожавший до дверей, понизил голос и торжественно сообщил:
– Господин Хаттар-Неф переехал. В другой номер. На другом этаже.
– Почему? – удивилась Кэнди.
– Он сказал, что ему нужно «тихое место для таблиц». – Леонид деликатно кашлянул. – Я не уточнял.
Донварт, красный, как свёкла, закрыл за ним дверь.
– Он переехал из-за нас, – прошептал он.
– Из-за тебя, – поправила она, и в её тёмных глазах блеснул шальной огонёк.
– Почему?
– Ты шумишь.
– Я?
– Ты рычишь.
– Я не рычу.
– Рычишь. Как бык.
Он не ответил. Только очень медленно, не отрывая от неё взгляда, снял пиджак, галстук, жилет, рубашку, бросил всё на стул и остался стоять посреди комнаты, обнажённый до пояса, с растрёпанными волосами, широкими плечами, на которых, к её удивлению, за год заметно прибавилось мышц. Ежедневные упражнения с флейтой, как шутливо объяснил он, дают выносливость лёгких и сильные руки.
– Хочешь, покажу? – спросил он.
– Что?
– Как рычит бык.
Она не успела ответить. Он шагнул, схватил её, одним движением поднял на руки и, пройдя через комнату, швырнул на широкую кровать под бархатным балдахином. Она ахнула, засмеялась, упала на спину, и он навалился сверху, тяжёлый, горячий, пахнущий потом и мылом.
– Ты стала красивее, – прошептал он ей в шею.
– Это материнство.
– Это ты. – Он стянул с неё платье, чулки, бельё, всё, что мешало, и она осталась перед ним нагая, смуглая, золотистая в свете камина. – Господи… то есть Двуединый… Как я тебя хочу.
– Покажи.
– Показываю.
Он не стал тратить время. Не целовал, не ласкал, не нежничал. Развёл её колени, вошёл одним мощным, резким, полным толчком, и она, выгнувшись, закричала, не сдерживаясь, на весь номер. Он зарычал, низко, хрипло, по-звериному, вдавливаясь в неё, и начал двигаться: быстро, глубоко, мощно, с таким напором, что тяжёлая кровать ходила ходуном, ударяясь изголовьем о стену. Она цеплялась ногтями за его спину, за плечи, за простыни. Её стоны, громкие, хриплые, сбивчивые, смешивались с его рыком, и в тесной, душной, горячей комнате стоял такой гул, что казалось, будто здесь одновременно сражаются два войска.
– Ещё, – хрипела она. – Ещё… сильнее… не останавливайся…
– Не остановлюсь.
– Да… так… ещё…
Он перевернул её, поставил на колени, на четвереньки, обхватил за бёдра, ударил ладонью по ягодице, так, что хлопок отозвался по всему номеру, и вошёл сзади, до самого упора. Она уткнулась лицом в подушку, закричала, замычала, заскулила. Он держал её крепко, двигался глубоко, размашисто, дыша хрипло, шумно, как загнанный конь. В какой-то момент она вскинула голову, запрокинула, и он, склонившись, укусил её в плечо. Не больно, но ощутимо. И она, взвыв, кончила, содрогаясь всем телом, судорожно сжимаясь вокруг него.
– Ещё, – прошептала она, обессиленная, мокрая. – Ещё раз.
– Сейчас?
– Сейчас.
Он вышел, перевернул её на спину, поднял её ноги себе на плечи, вошёл снова. Теперь он смотрел ей в лицо. Не отводя глаз, не закрывая. Видел, как расширяются зрачки, как приоткрывается рот, как на лбу выступает пот. Видел, как, при каждом толчке, на её лице меняется выражение: от изумления к восторгу, от восторга к безумию. Она тоже смотрела на него. Серые глаза, обычно мягкие, светлые, теперь горели жадным, тёмным, торжествующим огнём. Она протянула руки, обхватила его лицо ладонями, притянула, поцеловала глубоко, влажно, жадно.
– Люблю, – выдохнула она ему в губы.
– Повтори.
– Люблю. – Она всхлипнула. – Тебя. Тебя. Тебя.
Он кончил с долгим, раскатистым, хриплым стоном, вдавившись в неё до упора. Она следом, всхлипнув, обхватив его ногами, прижав к себе так, словно хотела впитать.
Они лежали рядом на сбитых простынях, потные, измученные, с растрёпанными волосами, глядя в потолок. В камине догорали дрова. Свеча на столе оплыла. Где-то за стеной, этажом ниже, кто-то с грохотом уронил что-то тяжёлое, потом приглушённый голос произнёс: «Это просто мебель».
– Леонид, – прошептал Донварт.
– Он, кажется, дежурит в коридоре.
– Это нечестно.
– Это забота. – Она улыбнулась. – Он хочет, чтобы нас никто не потревожил.
– Нас уже все знают.
– И хорошо. – Она повернула голову. – Пусть знают, что в мире, где столько смерти, есть кто-то, кто просто хочет жить.
Он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал ладонь. Потом тихо, спокойно, как произносят заветное:
– Это не просто хочет. Это живёт.
Лавриоло в двадцатых числах Первой Капели встретил Мелиссариса и Каррези вечерним, мягким, тёплым дождём.
Первый консул Сальваторе Мелиссарис возвращался домой так, как возвращаются люди, выполнившие трудную, но необходимую работу: усталым, но довольным. Поезд из Эйлинга шёл через Брайтенфельс и Аврельские горы. Он спал. Рядом, в мягком кресле, бодрый, подтянутый, с острыми чёрными усиками и умными карими глазами, сидел Беренгер Каррези, второй консул, которого, по слухам, в молодости знали как лучшего дуэлянта Республики.
– Вы очень странно молчите, – сказал Каррези, наконец, не выдержав.
– Я думаю.
– О чём?
– О племяннике. – Сальваторе потёр усы. – Ему было двадцать три. Он только что женился. Они хотели назвать дочь Арианной.
– Мне жаль.
– Знаю. – Мелиссарис посмотрел в окно, за которым в сумерках проплывали огоньки деревень. – Я всё думаю. Я, как республиканец, всю жизнь учил: нельзя воевать, торгуя. А теперь выясняется, что нельзя торговать, не воюя.
– Мы вступили в Лигу.
– Да. Но что мы можем?
– Не знаю. – Беренгер слегка улыбнулся. – Нам нужно сделать то, что умеем: превратить войну в бизнес.
– Это цинизм.
– Это прагматизм. – Он пожал плечами. – Если мы будем продавать оружие только Лиге, а не Беломорью, это уже что-то.
– А если нас перестанут любить?
– Нас никогда не любили. – Каррези слегка усмехнулся. – Нас терпят. Это разные вещи.
Сальваторе молчал. Потом, не отрывая глаз от окна, тихо произнёс:
– Знаете, что я понял?
– Что?
– Что в Лавриоло каждый год праздник Тяжёлых Гроздьев. Помните? Когда всё прощают, а потом забывают. Я всегда думал, что это глупо. А теперь думаю: может, и хорошо? Может, нужен такой день, чтобы люди могли простить.
– Беломорцев?
– Всех. – Он слабо улыбнулся. – Даже себя.
[1] Сцена в купе (Гиорде, Эйлинг) – поездка 14 Первой Капели. Уточнение: Кэндисетт и Донварт воспользовались отсутствием посторонних после станции Ашвальд; купец в соседнем отделении «слушал»; произнёс: «Молодёжь… Двуединый милосердный».
[2] Союзный совет в Эльсморе – заседание 15 Первой Капели 673 года. Уточнение: присутствовали делегации Транпальса, Конкордата, Ярвы, Херкеганата, Горзибиса, Сноркатера, Метреатора; наблюдатель Казая; провозглашена Лига Равных Чаш.
[3] Теофраст Лаутербах – маршал воздушного флота Конкордата. Уточнение: преемник фон Ортенау; суров, сух, седой.
[4] Эчегарай – посол Ярвы. Уточнение: чернобородый, молчаливый; заявил: «Серебро, брошенное в колодец, вернётся водой»; предложил четыре тысячи пудов серебра с условием возврата.
[5] Беренгер Каррези – второй консул Горзибиса. Уточнение: подтянутый, с острыми усиками; в молодости слыл лучшим дуэлянтом Республики; сторонник превращения войны в «прагматичный бизнес Лиги».
[6] Лига Равных Чаш – военно-политический союз. Уточнение: подписали одиннадцать делегатов; цель: объединить производство, закупки, транспорт и снабжение; условия: Ярва даёт серебро, Сноркатер терваж, Метреатор водяные установки, Казай зерно по ценам прошлого года.
[7] Водяные установки Латрин Дэнёу – переносные буровые машины. Уточнение: дают до двухсот мер в час; Метреатор отправляет двести инженеров и сто двадцать машин; предлагается обучить собирать росу медными сетями.
[8] Три корабля Горзибиса – потеря консула Мелиссариса. Уточнение: потоплены беломорскими подлодками… то есть, корсарами, в Изумрудном океане; девяносто человек; среди погибших племянник Мелиссариса, женатый два месяца.
[9] Ласло Вереш (разговор с Райнером) – консультант. Уточнение: предупредил, что Стапан Гюркоф «человек, запутавшийся», а не чудовище; советовал воевать «не с чудовищем, а с человеком».
[10] Приказ Стапана о прекращении газа – 23 Первой Капели 673 года. Уточнение: подписан после доклада о потерях в сто восемнадцать тысяч; Стапан сказал Лыкову: «Если мы выиграем так, то жить с этим придётся мне»; генерал Косой не был поставлен в известность.
[11] Письмо Анфисы о носках – девятилетняя дочь царя. Уточнение: просит отправить солдатам тёплые носки; сказала, что у неё есть три пары.
[12] Хаттар-Неф (переезд) – посол Метреатора. Уточнение: съехал из соседнего номера «в тихое место для таблиц»; Леонид Парфеньев деликатно дежурил в коридоре.
[13] «Серебряный лебедь» (номер 402) – четвёртый этаж. Уточнение: постоянный номер Кэндисетт и Донварта; кровать с бархатным балдахином.
[14] Месяц Первой Капели – третий месяц транпальсского календаря. Уточнение: соответствует нашему марту.
Глава 88
Гиорде. Двадцать шестое число месяца Первой Капели – десятое число месяца Зелёного Листа, 673 год.
Синистера Кроуна повесили на заре двадцать восьмого числа, во дворе гиордской тюрьмы, и Донварт на казнь не пошёл.
Он стоял в этот час в оранжерее Корвенгарта, у большого окна, смотрел на розовеющее небо и держал в руках флейту, которую так и не поднёс к губам. Лукреция сидела рядом в своей каталке, закутанная в плед, с попугаем на коленях, и тоже молчала. Они ждали. Не его смерти. Известия о ней. Он, в сущности, был последним, кто остался от того мира, где хозяином жизни был Гидельбоуз Кроун: толстый, румяный, скорбный, улыбчивый человек, любивший плакать за ужином и вызывавший нотариусов в полночь.
– Расскажи, как он выглядел, – сказала Лукреция.
– Кто?
– Синни. Когда ты видел его в последний раз.
– В тюрьме. Две недели назад. – Донварт слегка поморщился. – Он похудел. Борода отросла. Сидел на койке и читал Своды Весов.
– Он всегда читал, когда боялся.
– Спросил, как вы.
– Что ты ответил?
– Что вы здоровы. И что вы не придёте.
– Правильно. – Старуха слегка наклонила голову. – Я его вырастила. Я его не прощу. И не приду. Но, Донни, скажи мне честно. Ты хотел?
– Чего?
– Чтобы он умер.
Донварт долго молчал.
– Нет, – сказал он наконец. – Я хотел, чтобы он перестал. Но это, видимо, одно и то же.
В дверь оранжереи постучали. Вошёл старый одноглазый стражник из городской тюрьмы, в плаще, с мокрой от дождя шапкой в руках, и, остановившись на пороге, коротко, глухо, сказал:
– Исполнено, госпожа.
– Как?
– Хорошо. – Он помолчал. – Спокойно. Он просил передать… вам…
– Что?
– Что я… что он не хотел. – Стражник прокашлялся. – Про мальчика. Про Донварта. Он сказал: «Передайте тётушке, что я… в ту секунду… хотел промахнуться».
Лукреция, не меняясь в лице, медленно, очень медленно, протянула руку и накрыла ладонью клетку с попугаем.
– Спасибо, – сказала она. – Идите.
Стражник поклонился и вышел. Герцог, дремавший под платком, вдруг приоткрыл красный глаз и негромко, мягким, чуть вопросительным голосом, которым Синистер когда-то читал вслух сказки маленькому Донни, произнёс:
– Тётушка…
Старуха закрыла глаза. По её каменной, высохшей щеке, медленно, нехотя, скатилась одна-единственная слеза.
– Хватит, – сказала она сухо. – Хватит, Герцог.
Он замолчал.
Тавиш вернулся в Гиорде первого числа месяца Зелёного Листа, на санитарном поезде, с одной рукой, с повязкой на пустом рукаве и с такой аккуратной, ровной, внимательной походкой, как будто боялся потерять и вторую.
Его встретили на вокзале все: Урлина, Кэндисетт, Донварт, Триэлла, Бенет Олдрич, Мара, Тибо, Эшкрофт, Овуру Ньямба, вернувшийся из Ур-Нирены по делам, и даже маленький Дильтер, вымахавший за год на полголовы. Сержант стоял на платформе, прямой, худой, посеревший, и с недоверчивым, смущённым видом оглядывал собравшихся.
– Вы что, все пришли? – спросил он.
– Все, – ответила Кэнди.
– Зачем?
– Потому что вы вернулись.
– Я не вернулся. – Он слегка нахмурился. – Меня привезли.
– Это то же самое.
– Нет. – Тавиш вынул изо рта трубку. – Но спасибо.
Урлина Винор, стоявшая впереди, прямая, строгая, в чёрном платье, подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла. Он застыл. Потом, неловко, одной рукой, осторожно похлопал её по спине.
– Мэм, – прохрипел он. – У меня одна рука.
– Знаю. – Она отстранилась. – Другой вам хватит. Вы будете жить в моём доме.
– Я не…
– Это не обсуждается. – Урлина поправила платок. – Комната на втором этаже. Рядом с Дильтером. Он любит истории про войну.
– Я не люблю рассказывать.
– Тогда будете слушать. – Она слегка улыбнулась. – Он у нас вообще очень разговорчивый.
Дильтер, стоявший рядом, смущённо переступил с ноги на ногу, протянул руку и сказал по-взрослому, серьёзно:
– Сержант Тавиш. Я Дильтер Винор. Я слышал о вас от Кэнди. Вы шафер.
– Был шафером, – поправил Тавиш. – У меня не вышло.
– Выйдет, – сказал мальчик. – У нас в семье всё получается. Просто не сразу.
Тавиш посмотрел на него долгим взглядом. Потом, неожиданно, нелепо, тихо рассмеялся. Первый раз за много недель.
Мара Дэллоуэй и Тибо Фэрлан расстались в тот же вечер, на крыльце типографии, в сумерках, под мелким тёплым дождём.
Это произошло не со скандалом, не с криком, не с хлопаньем дверьми, а так, как расстаются люди, давно знающие, что рано или поздно придётся: тихо, глухо, почти нежно. Он вернулся из Дадрата в конце зимы, с письмами от Латрин, с новыми чертежами, с огромными, горячими, мальчишескими идеями. Они снова стали встречаться: на кухне Ингрид, на ступенях храма, на крыше. Он приносил ей цветы. Она приносила ему литеры. Они смеялись. Целовались. Однажды чуть не оказались в постели, но Мара, красная, растрёпанная, остановила его в последний момент: «Я не могу. Не сейчас». Он понял. Ничего не сказал.
– Я уезжаю, – сказал он теперь, стоя на крыльце, держа в руках футляр с чертежами.
– Куда?
– Обратно. В Ур-Нирену. Латрин просит.
– Знаю.
– И Сигрун…
– Знаю. – Мара слабо улыбнулась. – Она тебя ждёт.
– Не жду, – поправил он. – Не так, как ты думаешь. Но она… она единственная, кто не требует объяснений.
– А я требую?
– Нет. – Он покачал головой. – Ты просто хочешь, чтобы всё было правдой.
– Это плохо?
– Это прекрасно. – Он помолчал. – Но, Мара, понимаешь, я не умею так. Я инженер. Я привык, что вещи либо работают, либо нет. А с тобой… всё одновременно и работает, и нет.
– Это называется «жизнь».
– Да. – Он слабо улыбнулся. – Я пока не научился.
Она протянула руку, поправила ему очки, которые, как всегда, съехали на кончик носа.
– Ты хороший, Тибо, – сказала она. – Не забывай.
– А ты?
– Что я?
– Не забудешь меня?
– Не смогу. – Она засмеялась. – Ты единственный, кто в моём подвале уронил на пол «Весы поступков».
– Это была случайность!
– Конечно. – Она кивнула. – Вот поэтому и не забуду.
Он обнял её, коротко, неловко, по-мальчишески, ткнувшись носом в её плечо. Потом, не оглядываясь, ушёл вниз по улице, под дождём, ссутулившийся, с футляром под мышкой. Мара смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и вдруг, неожиданно, тихо, без всякой причины, расплакалась. Не от горя. От чего-то другого, светлого, невнятного, как бывает после долгой болезни.
На пороге появилась рыжая коза с огромными жёлтыми глазами и положила ей на колени голову.
– Эксперт, – прошептала Мара. – Ты тоже?
Коза, не двигаясь, чуть слышно мекнула.
Домой Кэндисетт возвращалась поздно, часто в полночь, с усталыми глазами, с пятнами крови на фартуке, с запахом карболки в волосах.
Клиника «Рука помощи», разрушенная в Вечер Долгих Свечей, отстроилась за полгода, обросла новыми флигелями и превратилась в огромный, вечно переполненный, шумный, пахнущий кровью, йодом и вареной капустой госпиталь. Кисана, вернувшаяся с фронта после гибели Омари, управляла им железной рукой. Мвамба, огромный, молчаливый, ходил по палатам, неся на плечах то одного, то другого. Исунга Мбаре приезжала раз в две недели, на сутки, оперировала без остановки, потом уезжала обратно, и в эти дни в госпитале стояла такая звенящая, вымершая тишина, какая бывает перед грозой.
Кэнди работала там с утра до вечера. Она перевязывала, кормила, писала письма под диктовку, переводила для беломорских раненых, которых привозили всё больше, держала за руку умирающих. Она не плакала. Не уставала. Просто делала то, что должна. И только ночью, возвращаясь домой, к тёплому дому, к двум спящим малышам, к мужу, который ждал её на кухне с кружкой горячего молока, позволяла себе дрожать.
– Было тяжело? – спрашивал он.
– Да.
– Расскажи.
– Нет.
– Тогда пойдём.
Он брал её за руку, поднимался с ней на второй этаж, в ту самую спальню под крышей, где они прожили год, и закрывал дверь. Она не сопротивлялась. Знала: это единственное, что помогает.
Он раздевал её медленно. Снимал фартук, платье, пропахшее кровью, бельё, и, пока она стояла, закрыв глаза, мыл её с головы до ног тёплой водой из тазика, губкой, которую Исунга называла «успокаивающей». Он мыл ей плечи, руки, спину, живот, грудь, бёдра, и в каждом касании было не желание, а что-то другое, бережное, благоговейное, будто он смывал с неё чужую боль. Она стояла, слегка покачиваясь, с мокрыми ресницами. А потом, когда он заканчивал, она открывала глаза, и в них, на самом дне, вспыхивал тот самый жадный, горячий, живой огонёк.
– Теперь, – говорила она.
– Что?
– Живи.
Он понимал. Подхватывал её, укладывал на кровать, нависал сверху, и всё, что она накопила за день, ужас, тоска, бессилие, вся эта ледяная глыба внутри, под его руками, его губами, его телом, таяла, превращаясь в жар. Они любили друг друга грубо, жадно, исступлённо, как будто пытались доказать себе и миру: «Мы ещё живы». Он держал её запястья над головой, прижимал к матрасу, входил резко, глубоко, с низким, рокочущим стоном, и она, кусая губы, билась под ним, выгибалась, впивалась в его спину, оставляя красные полосы. Кровать скрипела. Пружины стонали. Где-то внизу, на кухне, раздавался звон падающей посуды, и густой, раскатистый голос Бенета Олдрича возглашал: «Это не мы! Это стихия!»
– Громче, – шептал Донварт.
– Не могу…
– Можешь.
– Дети…
– Спят.
– Тавиш…
– Он оглох на левое ухо.
Она засмеялась, захлёбываясь стонами, и он, воспользовавшись, одним движением перевернул её на живот, поднял бёдра, вошёл сзади, жестко, со шлепком, и она закричала в подушку. Он держал её за волосы, чуть оттягивая голову назад, и двигался так, как двигаются только очень голодные, очень сильные, очень влюблённые люди. Она кончала раз за разом, без остановки, и в промежутках между судорогами, задыхаясь, шептала бессвязно: «Не уходи… не уходи… ещё…»
Когда они, наконец, затихали, обессиленные, в пропитанной потом постели, под тихий шорох дождя за окном, она лежала, положив голову ему на грудь, и слушала, как бьётся его сердце, ровно, глубоко, чуть замедленно.
– Знаешь, – говорила она тихо, – иногда мне кажется, что я не заслуживаю этого.
– Чего?
– Тебя. Счастья. – Она слегка пожимала плечами. – Когда вокруг столько горя.
– Это не награда.
– А что?
– Это… – Он задумывался. – Это как вода. Тот, кто хочет пить, пьёт. Не потому, что заслужил. Просто потому, что жив.
Она молчала. Потом, неожиданно, с лёгким смешком, шептала:
– Ты стал философом.
– Это Исунга. Она заразительная.
– Мне она говорит то же самое.
– Вот видишь.
Они засыпали. Он, как всегда, первым, с тихим, мерным, довольным посапыванием. Она, глядя на его спящее лицо, думала, что в мире, где всё рушится, существуют вещи, которые остаются, как узкий жёлтый огонёк свечи, горящий в самой тёмной комнате.
Не все, однако, были так счастливы.
Лукреция Кроун, которой по ночам всё чаще не спалось, сидела в своей спальне в Корвенгарте, перед маленьким зеркалом, и вглядывалась в собственное отражение. Лицо, высохшее, морщинистое, жёсткое, как печёное яблоко. Белоснежные волосы. Острые, ясные, серо-стальные глаза, в которых не было ни тени старческой слепоты.
– Ты, Лукреция, стала красивой, – сказала она вслух.
– Что? – спросил Герцог, дремавший на жёрдочке.
– Я говорю с собой.
– Ты говоришь с попугаем.
– Это одно и то же.
– Нет, – возразил попугай голосом Гидельбоуза. – Я умнее.
Она рассмеялась. Тихо, надтреснуто, по-старушечьи. Потом протянула руку и осторожно погладила серые перья.
– Я скучаю по нему, – сказала она.
– По кому?
– По Гиди. Не по тому, каким он был. По тому, каким мог стать.
– Он стал.
– Что?
– Хорошим. – Герцог склонил голову набок. – В конце.
Лукреция долго молчала. Потом тихо, шёпотом, как будто боялась спугнуть что-то хрупкое, произнесла:
– Да. Стал.
Она подвинула кресло к окну, откинула тяжёлую портьеру. За стеклом, над чёрным парком, висела огромная жёлтая Кунга. Где-то далеко, в Гиорде, часы на Ратуше ударили один раз: полночь. Или, как знали все в городе, час. Они, как и прежде, били, когда хотели.
– Пора, – сказала старуха. – Донни спит. Кэнди спит. Дети спят. Я могу позволить себе.
– Что?
– Подумать о том, что будет, когда я уйду.
– Что?
– Не знаю. – Она слабо улыбнулась. – Но я хочу, чтобы это было тепло.
Эшкрофт появилась в доме Винор в десятых числах Зелёного Листа, поздно вечером, без предупреждения. Она вошла, как входят, наверное, привидения: бесшумно, прямая, высокая, худая, в мужском пальто, мокром от дождя, с бледным, замкнутым лицом, с серыми глазами, в которых, как в тёмных озёрах, ничего не читалось.
– Кэндисетт, – сказала она. – Мне нужно с вами поговорить.
– Конечно. – Кэнди отложила шитьё. – Садитесь.
– Не здесь.
Они вышли в сад. Дождь стих, и над мокрыми яблонями, обсыпанными бело-розовым цветом, висел густой, влажный, пахнущий землёй и мёдом воздух. Эшкрофт остановилась у калитки, достала из кармана блокнот, свинцовый карандаш, повертела его в пальцах, убрала обратно.
– Вы знаете, что Вереш в Эйлинге? – спросила она.
– Да.
– Он консультирует Вейнрайта. Каждый день. Мы встречаемся.
– Вы?
– По делам. – Эшкрофт слегка нахмурилась. – Он, как вы знаете, очень умный человек. Очень циничный. Очень… – Она замолчала.
– Что?
– Не знаю. – Она резко отвернулась. – Я не умею. Я никогда не… Это называется… я не знаю, как это называется.
Кэндисетт молчала. Потом, очень мягко, чуть улыбаясь, произнесла:
– Вы влюбились.
– Нет.
– Да.
– Это невозможно. – Эшкрофт упрямо мотнула головой. – Он беломорский шпион. Я полицейский.
– Бывший шпион.
– Это неважно.
– Вы же сами говорили, что не верите в совпадения.
– Это не совпадение! – Она вспыхнула. – Это… нелепость.
– Это бывает. – Кэнди положила ладонь ей на плечо. – Знаете, что мне сказала Исунга, когда я призналась, что люблю Донварта? Она сказала: «Любить, это не значит быть правой. Это значит быть рядом».
– А если он… – Эшкрофт запнулась. – Если он тоже?
– Тогда, – сказала Кэндисетт, – вам придётся научиться пить чай в оранжерее.
– Что?
– Это шутка. Из личного опыта.
Эшкрофт слабо, неуверенно, улыбнулась. Потом, не говоря больше ни слова, достала из кармана конверт, запечатанный красным воском.
– Это от него, – сказала она. – Записка. Он просил передать лично. Вам.
– Мне?
– Он считает, что вы можете понять.
Кэнди вскрыла. Внутри лежал один листок, исписанный тонким, ровным, чуть наклонным почерком.
«Мисс Кроун. Пишу вам не как враг и не как друг. Как человек, который долго был среди теней и вдруг увидел свет. Вы знаете, о ком. Передайте ей, что я не хочу быть ни спасителем, ни расчётом. Хочу просто слушать, как она говорит. Об убийцах, о картах, о попугаях. Это самое интересное, что со мной случалось. Л. В.»
Она подняла глаза. Эшкрофт стояла у калитки, неподвижная, ссутулившаяся, с таким растерянным, беззащитным лицом, какого Кэндисетт никогда у неё не видела.
– Что он пишет? – спросила инспектор.
– Что слушает.
– Это всё?
– Это много.
Эшкрофт молчала. Потом, медленно, словно боясь разбить, взяла письмо, сложила вчетверо, спрятала в карман, прижала ладонью.
– Я не знаю, что делать, – сказала она тихо.
– Ничего не делайте. – Кэнди слегка улыбнулась. – Ждите.
– Чего?
– Пока он придёт с яблоками.
Эшкрофт вдруг, неожиданно, звонко, по-мальчишески, рассмеялась, закрыв лицо рукой. И в этом смехе, живом, молодом, нелепом, Кэндисетт услышала то, что слышала только у самых счастливых людей: страх, перемешанный с надеждой.
Ночью десятого числа месяца Зелёного Листа, в третьем часу, на втором этаже дома Винор раздался звонкий, пронзительный, торжествующий крик:
– Тише!
Это кричала не Урлина и не Триэлла. Это кричал, высунувшись из окна в одной сорочке, Бенет Олдрич, с револьвером в левой руке и ложкой в правой.
– Всё в порядке, – добавил он, понизив голос. – Это не вторжение. Это… любовь.
– Бенет! – раздался из соседнего окна сдавленный голос Триэллы. – Закройте окно!
– Слушаюсь.
– И уберите ложку!
– Не могу.
– Почему?
– Это боевая награда.
Окно захлопнулось. На улице, под жёлтым светом фонаря, на мокрой брусчатке, стояла тощая фигура в сером берете с подносом газет на коленях. Торговец вчерашним днём поднял голову, вежливо приподнял шапку и, обращаясь к тёмному окну на втором этаже, негромко, весело, произнёс:
– Вчера, милейшие, было замечательно. Сегодня, надеюсь, тоже.
Окно, за которым только что стихали ночные звуки, открылось. Из него высунулась растрёпанная, смеющаяся, красная голова Кэндисетт.
– Господин Пелль! – крикнула она. – Вы подслушиваете!
– Я не подслушиваю. Я наблюдаю за прошлым.
– Оно ещё не прошло!
– Через минуту пройдёт. – Он слегка поклонился. – Всего доброго.
Окно захлопнулось. Пелль постоял, прислушиваясь. Потом, неторопливо, с лёгким хрустом в коленях, поднялся, взял поднос и пошёл вдоль улицы, мимо спящих домов, мимо потухших фонарей. Над Гиорде, над крышами, над садами, над белым цветущим яблоневым морем, поднималась огромная, розовая, весенняя заря. На самом краю неба, там, где небо и земля сливаются в тонкую золотую нить, мерцала первая яркая звезда.
В далёком Красноземске, в тёмном кабинете государева дворца, человек, не спавший вторую неделю, стоял у окна, смотрел на ту же звезду и тихо, одними губами, произносил имя дочери.
А над рекой Эйр, над красным, разорённым, мёртвым полем, в низкой утренней мгле, по узкой дороге, медленно, тяжело, как тени, шли новые колонны. Беломорские резервисты. Двести тысяч. Они не пели. Не разговаривали. Только шагали, молчаливо, ровно, в ногу.
Лето ещё не началось.
[1] Казнь Синистера Кроуна – рассвет 28 Первой Капели 673 года. Уточнение: повешен во дворе гиордской тюрьмы за пособничество в убийстве, подлог и злоупотребление властью; последние слова, переданные Лукреции: «В ту секунду хотел промахнуться».
[2] Свои Весов – религиозный текст дуалистов. Уточнение: Синистер читал его в камере; «читал, когда боялся».
[3] Попугай (голос Синистера) – Герцог произнёс «Тётушка…» голосом казнённого. Уточнение: Лукреция велела замолчать.
[4] Возвращение Тавиша – 1 Зелёного Листа 673 года. Уточнение: прибыл санитарным поездом с одной рукой; Урлина Винор решила, что он будет жить в её доме рядом с Дильтером.
[5] Дильтер Винор – младший брат Кэндисетт. Уточнение: около одиннадцати лет; «вымахал на полголовы»; интересуется историями про войну; сказал Тавишу: «У нас в семье всё получается. Просто не сразу».
[6] Расставание Мары и Тибо – 1 Зелёного Листа, на крыльце типографии. Уточнение: Тибо вернулся в Ур-Нирену; сказал: «С тобой всё одновременно и работает, и нет»; Мара не сдержала слёз; коза Эксперт положила ей голову на колени.
[7] Госпиталь «Рука помощи» (восстановленный) – после налёта отстроен. Уточнение: управляет Кисана; Мвамба носит раненых; Исунга приезжает раз в две недели на сутки.
[8] Ритуал Донварта – омовение после смены Кэндисетт. Уточнение: «успокаивающая губка» от Исунги; они любили друг друга грубо и исступлённо, «как будто пытались доказать себе и миру: мы ещё живы».
[9] Бенет Олдрич (ночной возглас) – старик. Уточнение: на крик из спальни ответил «Это не мы! Это стихия!»; позднее «Всё в порядке. Это любовь»; ложку назвал «боевой наградой».
[10] Лукреция Кроун (ночная беседа) – разговор с попугаем. Уточнение: Герцог сказал голосом Гидельбоуза: «Он стал хорошим. В конце»; Лукреция: «Я хочу, чтобы это было тепло».
[11] Эшкрофт и Вереш – возникающее чувство. Уточнение: Эшкрофт призналась Кэндисетт, что не знает, что делать; Вереш прислал записку: «Хочу просто слушать, как она говорит».
[12] Записка Л. В. – письмо Вереша. Уточнение: «Не хочу быть ни спасителем, ни расчётом»; «самое интересное, что со мной случалось».
[13] Господин Пелль (реплика) – торговец вчерашним днём. Уточнение: «Я не подслушиваю. Я наблюдаю за прошлым»; появляется в важных местах.
[14] Новая колонна на Эйре – двести тысяч беломорских резервистов. Уточнение: молчаливое выдвижение на рассвете 10 Зелёного Листа; «Лето ещё не началось».
[15] Месяц Зелёного Листа – пятый месяц транпальсского календаря. Уточнение: соответствует нашему маю.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
