Дневник после смерти

Смерть.

«18.06.20**»

Наконец-то наступило лето, но на улице лил дождь, словно осенью.

Настроения не было. Вечером, около шести часов, я собралась и вышла на улицу. Дойдя до трассы, остановилась у пешеходного перехода. Светофор зажёг зелёный сигнал, и, не слыша ни звука приближающихся машин, я шагнула вперёд.

И вдруг — одно мгновение…

Резкий визг тормозов пронзил воздух. Мир будто сжался в точку. А затем — падение.

Моя голова… Она раскалывалась от боли — такой, что хотелось разбить её обо что угодно, лишь бы прекратить мучение. Всё тело сковало, дыхание сбилось. Паника. Судороги. Я то мерзла, дрожа от леденящего холода, то задыхалась в жарком липком поту. Смех сменялся плачем, крик — глухой тишиной. Я была похожа на змею, которая извивается в конвульсиях, но не может сдвинуться с места.

Мысли… Я теряла их, как песок сквозь пальцы. Я теряла себя. Что со мной было? Ничего… И всё сразу.

Я услышала звук тормозов. А потом — упала.

Новый мир.

«2 июня, 1 года»

Я открыла глаза. Сколько прошло времени? Не знаю. Но первое, что промелькнуло в голове — я попала в аварию. Последнее воспоминание: светофор, дорога, визг тормозов... Если я очнулась, значит, всё хорошо? Меня спасли? Конечно спасли. Иначе меня бы здесь не было.

Я лежала, не решаясь подняться — голова раскалывалась. Но что-то было странно. Это точно не больничная койка. Когда зрение прояснилось, я увидела… светло-голубое небо, украшенное пушистыми облаками.

Мой разум застыл в ступоре. Я что, до сих пор лежу на трассе? Нет, невозможно! Если бы я осталась на дороге, меня бы уже десять раз переехали.

Собравшись с силами, я поднялась.

Вокруг простиралось цветущее поле, а под ногами была не асфальтовая трасса, а узкая лесная тропинка. Рядом росло большое раскидистое дерево, а неподалёку слышалось мягкое журчание воды — где-то рядом была речка. Я подняла взгляд и увидела… горы.

И вот это окончательно меня сбило с толку. Поле — ещё ладно, но горы? Откуда они здесь?

Начав рассуждать, я выдвинула абсурдную, но первую пришедшую в голову версию:

*Водитель сбил меня, подумал, что я мертва, и, чтобы скрыть улики, вывез тело в глухое место и выбросил. Вот только…*

…Вот только откуда здесь горы? Я жила в месте, где их отродясь не было. Неужели водитель так испугался, что увёз меня аж в другую страну? Но тогда почему я не проснулась по пути? Абсурд! Я даже усмехнулась от этой глупой мысли.

И всё же… Где я?

Здесь было по-летнему тепло и удивительно приятно. Ветерок ласково трогал кожу. Странно было только одно: совсем недавно, казалось, шёл холодный дождь, а теперь — ясное небо. И эти облака… Они выглядели слишком идеально, будто все были на одном уровне, как нарисованные.

Но мне было не до созерцания. Нужно было срочно найти свои вещи, особенно телефон, чтобы позвонить родителям. Только где их искать? Если предположить, что водитель забрал их по дороге, то шансов найти что-то почти нет. Но я упрямо держалась за свою версию, что меня просто бросили здесь. Почему я не проснулась во время перевозки? Возможно, у меня сотрясение или что-то похуже. Хотя… Стоп. Я только что встала на ноги и… ничего не болело. Ни переломов, ни ушибов, кроме головной боли. Что за бред?

И тут я заметила ещё одну странность. Одежда.

На мне была не привычная одежда, а что-то неожиданное: широкие белые шорты до колен на резинке и лёгкий белый топик на тонких лямках. Пижама? Нет. Скорее, простая деревенская летняя одежда. Напомнило костюмчики из старых фильмов про XIX век — только вместо длинной рубашки топ.

Я даже хмыкнула:

— Ну, выглядит как обычная деревенская одежда. И вполне симпатичная. Можно было бы так бегать у бабушки во дворе или купаться в речке. — И, усмехнувшись, добавила: — Впрочем, в такой ситуации и голой можно остаться, никто бы не осудил.

И всё же… Зачем водителю нужно было меня переодевать, да ещё в такой странный фасон? Где он вообще такое откопал? Музей одежды ограбил?

Мои размышления прервал звонкий звук велосипедного звоночка, доносящийся сзади. Я обернулась и увидела девочку, едущую по дорожке на светло-зелёном велосипеде с корзиночкой. Она улыбалась, глядя прямо на меня.

*Неужели эта улыбка мне? И звонок тоже для меня?*— пронеслось у меня в голове.

Я сразу решила воспользоваться шансом: мне срочно нужна была помощь и ответы. Я шагнула ближе к дороге, чтобы окликнуть её, но девочка сама подъехала ко мне, остановила велосипед и, соскочив с него, встала рядом.

—Долго лежала?— спросила она тихим, нежным, будто сонным голосом.

Её вопрос застал меня врасплох. Но сейчас было не до странностей — мне нужно было объяснить ситуацию.

— И-извините... я... я попала в аварию... — начала я, запинаясь и чувствуя, как дрожит голос. — Не могли бы вы одолжить мне телефон? И сказать, что это за место? Город? Посёлок? Или деревня?..

Я ожидала тревоги, сочувствия, может, хотя бы удивления. Но вместо этого — искренняя улыбка. И вдруг она засмеялась — звонко, от души. Этот смех совсем не вписывался в серьёзность моего положения.

Я напряглась. Конечно, в такой ситуации можно выглядеть странно, и человек может неправильно тебя понять. Но мне нужно было не терять шанс на помощь.

— Послушай... Я понимаю, как это звучит, но... — начала я объяснять, но девочка вдруг перебила меня:

—Ох... как же ты меня рассмешила! — сказала она, весело покачиваясь с пятки на носок и пряча руки за спину. —Конечно, я знаю, что ты попала в катастрофу. Но теперь-то зачем об этом вспоминать?

От её слов у меня внутри всё сжалось. Смешок сменился непонятным холодом. Она знает? Но почему тогда говорит таким… странным тоном?

Я оглянулась по сторонам. Никаких домов, машин, людей — никого. Только эта девочка. Единственный человек, который мог мне помочь.

Но что за чушь она несёт? «Зачем вспоминать?» Да, если бы я была мертва, тогда, возможно, и не стоило бы… Но я живая! Я дышу, вижу, чувствую голод и жажду! Значит я всё ещё обладательница своего тела.

—Что ты имеешь в виду? — спросила я, натянуто улыбнувшись, пытаясь придать голосу дружелюбия, хоть внутри всё бурлило.

Девочка теперь смотрела на меня иначе. Без шуток. Без смеха. С каким-то лёгким сожалением, как взрослый смотрит на ребёнка, который не может сложить простой пазл.

—А зачем мне объяснять, если ты уже сама всё сказала? — ответила она загадочно.

—Если я всё сказала, то повтори, какой ответ я дала! — Я чувствовала, как во мне нарастает раздражение. Мне не нужны загадки, мне нужны ответы. Люди. Телефон. Вода. Еда. Что угодно, кроме этой игры в слова!

Девочка вздохнула, и её голос стал мягким, почти ласковым:

—Ты умерла. Обрела смерть. Вот твой ответ. Устраивает?

Я замерла.

—Это полный бред! — вырвалось у меня. — Не вешай мне лапшу на уши! Лучше скажи, где ближайший посёлок. Или проводи меня туда. — Голос задрожал. Я чувствовала, как силы покидают меня. И мне было уже всё равно, что она говорит. Пусть смеётся, пусть думает, что я сумасшедшая. Главное — найти помощь.

Девочка немного наклонила голову и, задумчиво потерев подбородок тонкими пальцами — совсем как взрослые делают, когда размышляют, — наконец, произнесла:

—Хорошо. Я помогу тебе.

—*Прекрасно. А то мои ноги вот-вот отвалятся…* — устало выдохнула я.

Она махнула рукой, приглашая сесть на багажник. Велосипед выглядел хрупким и лёгким, я боялась, что мы рухнем вместе с ним. Но стоило девочке нажать на педали, как он плавно и легко понёс нас по дорожке. Ни скрипа, ни раскачивания. Будто мы плыли по воздуху.

Мы ехали долго. И всё это время — в тишине. Но странное дело: стоило мне оказаться на этом маленьком зелёном чуде техники, как голод и жажда, которые буквально сводили меня с ума, вдруг ослабли. И мне даже стало легче дышать.

А когда тело немного отдохнуло, голова снова вернулась к тому, что не давало покоя. Эти слова. Эти странные, сумасшедшие слова. Они сидели внутри, как заноза.

«Ты умерла. Обрела смерть.»

Как сложная тема по школьному предмету, которую не понимаешь, но от которой невозможно отмахнуться. И чем больше ты о ней думаешь — тем глубже она въедается в мысли.

—Послушай— обратилась я к ней. — Почему ты сказала, что я умерла? Вот же я — сижу, дышу, хочу есть и пить. Если бы я умерла, разве всё это бы ощущала?

Девочка слегка повернула ко мне голову, изогнула брови, словно удивляясь моему вопросу, но почти сразу снова уставилась на дорогу.

—А с чего ты взяла, что после смерти чувства пропадают?— спросила она спокойно.

—Ну как же!— возмутилась я. —Когда человек умирает, тело прощается с душой. Так ведь? А значит, пропадают и все ощущения. Ведь запах мы чувствуем носом, видим глазами, слышим ушами, касаемся мира кожей, а вкус ощущаем языком. Без тела нет чувств, это же логично!

—А кто тебе сказал, что с уходом тела исчезают глаза, уши, язык и кожа?— в её голосе слышалась лёгкая насмешка.

—Но мы же не знаем, какой облик принимает душа...— растерянно возразила я. —Тем более душа нематериальна. А разве нематериальное может ощущать материальное?

—Конечно может! — без колебаний ответила девочка. —Возьми, к примеру, ветер. Он нематериален — просто поток воздуха. Но ты его чувствуешь, особенно когда он резкий и сильный. Или солнце. Его лучи — просто свет далёкой звезды. Но стоит им коснуться твоей кожи — и вот тебе загар. А прикроешься зонтом — кожа под ним останется светлой. Ты сама сказала: душа нематериальна. Но с чего ты решила, что она не умеет чувствовать? Может, не голод или жажду, не тепло и не холод... Но боль, страдание, счастье — душа ощущает очень даже остро.

*Кажется, девочка вообще не знает физику. На минуточку, ветер это не просто воздушный поток, а поток неких молекул. А солнечные лучи—это поток протонов.* — подумала я, критически щурясь.

Конечно я не была физиком, но я точно знаю, что мир состоит из мельчайших частиц, пускай и таких загадочных. И в тот момент я поняла, что девочка не видит разницу между душой и ветром, между голодом и тоской, чувством радости и осязания.

Она на мгновение замолчала, а затем добавила, и в голосе её послышалась мягкость:

—Если бы люди, желающие смерти, понимали, что чувства не исчезают вместе с жизнью... Думаю, они бы задумались. Ведь особой разницы между смертью и жизнью нет.

—Получается, — сказала я разочарованно, —что даже после смерти мы не найдём покоя? Обнадёживающе.

—А кто сказал, что покой — это привилегия смерти? — спросила девочка, и голос её потеплел. —Покой можно обрести и при жизни. Но знаешь, в чём проблема? Люди слишком глупы и ленивы. Они только ищут оправдания: мол, сделать всех счастливыми невозможно. Одному нравится одно, а другой это ненавидит. Люди сами создают себе преграды. Они сами портят свою жизнь. Они усложняют всё, что можно и нельзя. Вот, например, деньги. Их ведь придумали люди, и они же сделали деньги источником своих бед.

Девочка нахмурилась и добавила жёстче:

—Люди — злые, противоречивые существа. Они никогда не хотели жить дружно. Но знаешь, что их губит сильнее всего? Поиски смысла. Они ищут смысл в смерти, в жизни, в поступках, в словах. Они жаждут ответов. Но... настоящего, единственно верного ответа не существует.

Она замолчала на мгновение, а потом заговорила мягче:

— Покой... Покой прост. Он ближе, чем кажется. Ты ведь знаешь его. Каждый раз, когда засыпаешь. Сон — это покой. Ты просто существуешь, никуда не спешишь. Если сон хороший — ты счастлив. Вот и всё. Но сейчас мы с тобой делаем то же, что и люди: пытаемся найти смысл. А значит... снова совершаем их ошибку.

Она попыталась повернуться ко мне, и её глаза стали странно серьёзными:

—Но одно ты должна знать. Там, откуда ты, твоё тело уже попрощалось с душой. Ты умерла. Это факт. Остальное расскажу потом.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

—Но... как так? — выдохнула я, и голос сорвался. — Если я умерла, где же всё то, чего я боялась? Испытания, которые должны определить, куда мне — в рай или в ад?

—Испытания? — девочка усмехнулась. —Экзамены... Всё это — человеческая выдумка. Люди живут в мире проверок. Они никогда никому не верят на слово. Сначала — школа. Одиннадцать лет ты из кожи вон лезешь, чтобы получить знания. И что потом? Экзамен. Ты можешь быть хоть гением, но без экзамена — никто. Работа? То же самое. Ты делаешь проект, вкладываешь душу, создаёшь что-то настоящее… А потом — отчёт. Для того, кто даже не вникнет в твою задумку.

Она фыркнула с горькой иронией:

—Вот так же и со смертью. Люди решили, что после неё обязательно будет экзамен — последнее испытание. И только после него — награда или наказание. Но... а что, если ты страдал всю жизнь? Был несчастен, одинок, измучен. И вот умираешь. И что? Вместо покоя — ещё один экзамен? А в конце тебе скажут: „Извини, но ты и рая не достоин“. Это... это было бы слишком жестоко.

Она немного помолчала, а потом спросила с лёгким вызовом:

—А ты сама? Как думаешь… где ты сейчас? В раю или в аду?

—Не знаю!— выпалила я раздражённо. —На земле, наверное. Вокруг всё — как на земле. Эти зелёные горы, эти цветущие поля, огромное дерево… Всё такое же, как в мире живых. Потому я и думаю, что ты... врёшь.

Девочка усмехнулась. Но не злобно — скорее с оттенком какой-то тихой, тёплой усталости

И... хоть я только что назвала её лгуньей… Я не услышала в её словах ни капли фальши. Ни единой фальшивой ноты. (Пускай её домыслы на счёт чувств и не верны.)

А ведь ложь я слышала всегда. От родителей, от друзей, от учителей, от прохожих. Каждый день, в каждом взгляде, в каждом обещании.

Но рядом с ней… Словно сама идея лжи теряла смысл. И если она врала… То была самым искусным мастером лжи из всех, кого я когда-либо встречала.

И тут... меня коснулась рука лёгкого ветра. И я вспыхнула от радости.

*Если я умерла* — подумала я, — *то не значит ли это, что теперь наступит счастье? Что я наконец-то обрела свободу от всего, чем нагружали меня люди?*

Свободу...

Не притворяться, что мне хорошо.

Не врать и не оправдывать это ложью ради ближних.

Не работать над телом и душой, как над вечно неисправным механизмом.

Не изображать чрезмерную доброту, наивность и покой, которых во мне никогда не было.

Это было... счастье. Но... ведь не было никаких гарантий, что здесь, где бы я ни находилась, нет своих правил. Я пока их не знала. Но... девочка сказала, что она расскажет и объяснит.

И знаете... я просто взяла и приняла. Приняла, что умерла. Даже не удостоверилась, правда ли это. Просто... поверила. И не жалела. Может, пожалею потом. Но не сейчас.

Потому что когда я ушла из дома, чтобы просто погулять... мне было слишком плохо. Так плохо, что любая новая дорога казалась лучше старой. И вот я еду по этой незнакомой дороге, под ярким солнцем... и мне спокойно. Спокойно от одной мысли, что все те проблемы, которые давили меня раньше... остались там, позади.

Пока мы ехали, я всё больше рассматривала свою молчаливую спутницу.

Она была примерно моего роста — невысокая. Волосы цвета тёплого шатена — короткие, по плечи, перевязанные голубой лентой. На голове — большая соломенная садовая шляпа. Наверное, чтобы спрятаться от солнца — широкие поля надёжно укрывали её лицо от знойных лучей.

На ней было простое платьице светло-оливкового цвета с длинными белыми рукавами. Когда она остановилась, и я встретилась с ней взглядом, меня поразили её глаза — тёмно-голубые, глубокие, как вечернее небо. Мелкие реснички, светлые брови, слегка прикрытые неровной чёлкой… И губы — пухлые, нежные, такие, что можно было смотреть на них часами, любуясь их естественной красотой.

Её маленькие ушки выглядывали из-под заправленных за них прядей. А нос… Маленький. Ровный. Идеальный. От неё веяло свежестью — тонким запахом мяты.

Я опустила взгляд вниз: белые чулочки, аккуратные туфельки на ремешке. Совсем не практичная обувь для езды на велосипеде, но... удивительно подходящая к её образу.

И... смотря на неё... слушая её... Мне вдруг показалось, что в ней есть что-то... знакомое. Постой. Что?

*Нет, нет! Как вообще такая глупая мысль могла прийти мне в голову?!* — я чуть не рассмеялась над собой.

Она... Она была слишком... красивая. Совсем не такая, как я.

Она... — идеальная.

А я… уродина.

Я всегда так о себе думала. По меркам своего времени я была... нет, не человеком. Свиньёй. Тучной, некрасивой. Я ненавидела своё отражение. Я гнобила себя. Я закапывала себя в землю, не давая ни шанса.

И теперь... Теперь я такой останусь. Навечно.

Что ж... Теперь не о чем горевать.

Мы ехали долго. Сначала по широкой дороге, но постепенно путь сузился до небольшой тропинки. Наконец, мы остановились у подножия горы.

В нескольких метрах от нас стоял покосившийся небольшой домик — но вовсе не он поразил меня. Я подняла голову... и замерла.

Высоко над нами парило что-то... что-то похожее на дом. Но когда оно стало опускаться, я поняла, что ошиблась. И это было настолько удивительно, что мне не хватало слов, чтобы описать увиденное.

— Летающий подъёмник! — воскликнула я и едва не перевернула велосипед, пытаясь слезть с него. — Это же… это же чудо!

— Угадала, — с лёгкой усмешкой сказала девочка. — Это подъёмник.

— Кто придумал такую гениальную вещь?! Как вы его построили? И… и сколько он может поднять?

— Сколько угодно. — Она посмотрела на меня с лёгким удивлением. — Почему ты так поражена?

— Просто... просто до сих пор думала, что ты обманываешь меня насчёт смерти. Но, увидев это... — я огляделась с восторгом, — теперь у меня больше нет сомнений. В нашем мире такого ещё не придумали. У вас здесь много таких подъёмников? И куда они поднимаются?

— По-разному. Этот подъёмник работает как лифт: скажешь, на какой уровень горы, — туда и доставит. Когда-то здесь их не было, и подниматься по горам жителям было трудно. Тогда наш король издал указ: если найдётся душа, способная решить эту проблему, она получит награду.

— И что, кто-то нашёлся?

— Да. Спустя время к королю пришёл мальчишка. В руках у него были чертежи летающего подъёмника. Король был поражён и приказал немедленно начать строительство. И когда первые подъёмники заработали, их стали ставить и в других местах.

— А что стало с этим мальчиком? — спросила я, затаив дыхание.

— Он отказался от награды. Но королю стало жаль терять такого юного гения, поэтому он предложил ему остаться при дворе. С тех пор этот мальчик — наш главный изобретатель. Теперь все остальные изобретатели уважают его за ту самую первую идею. Ведь благодаря ему мы однажды создадим не только подъёмники, но и летающие машины… может быть, даже дома. И всё это — без топлива, без газа.

Я слушала её, широко раскрыв глаза. Всё это казалось сказкой. И… всё же.

— Подожди… — Я нахмурилась. — У вас есть король? Значит, у вас есть страны? Города?

— Конечно. И даже планеты. Мы живём на планете Земля, как и вы. У нас есть страны, государства. И у каждого государства — свои короли и подданные.

— Но... если у вас есть короли, значит, есть власть, есть подчинённые. Тогда что — здесь тоже есть войны? Борьба за престол, зависть, жадность? Это же... ужасно. Какая же это смерть, если и после неё нужно воевать?

— Нет. — Она посмотрела на меня спокойно. — С чего ты взяла? У нас нет такого слова — «война».

— Как это нет?

— А зачем? — Она улыбнулась. — Все короли дружны между собой. Им просто не из-за чего ссориться. У нас все равны, потому что каждый находится там, где хочет быть.

— Но… разве такое возможно? Люди всегда хотят быть главнее других. Богаче, сильнее...

— Люди. — Она выделила это слово. — Но это не жизнь. Попадая сюда, души понимают, как всё обстоит на самом деле. Никто не хочет вечно лежать на мягком диване — это быстро наскучивает. И никто не жаждет командовать, потому что… управлять душами — тоже скучно.

— И все… все меняются? — Я всё ещё не могла поверить.

— Да. Даже самый ленивый человек, попав сюда, на третий день идёт работать в поле. Не потому что обязан, а потому что… хочет. Потому что здесь это — часть существования. Здесь никто не гонится за деньгами, властью или славой. Здесь каждый делает то, что хочет.

— Нет… — Я покачала головой, упрямо не веря в её слова. — Неужели ни разу… ни разу не было кого-то… плохого?

— Конечно были. Но... такие души становятся свиньями. Или коровами.

— Что?! — Я вздрогнула. — И… что дальше? Они остаются животными… навсегда?

— Нет. Коров отдают на ферму. А свиней откармливают… — Она сделала короткую паузу. — И подают на стол.

— Ч-что?! — Я отшатнулась. — Но… а души?! Что же с ними?

— Этого никто не знает. Даже короли. Даже мудрейшие.

Мы зашли в подъёмник. Девочка вежливо обратилась к нему:

— Пожалуйста, подними нас на участок В6.

Подъёмник мягко качнулся и начал подниматься.

— И что… — голос у меня дрожал. — Вы едите животных… зная, что это может быть чья-то душа? Это же… это же ужасно. Кто вообще создал ваш мир?.. Дьявол?

Девочка посмотрела на меня чуть задумчиво.

— Хочешь услышать историю о создании нашего мира?

— Конечно хочу! Мне нужно знать, куда я попала!

— Нет. — Она покачала головой. — Но… не сейчас. Я не умею рассказывать эту историю. Ты услышишь её потом.

— Почему потом? — я сжала губы. — Ты ведь знаешь, да? Или… не хочешь сказать?

— Просто… — она посмотрела на меня чуть пристальнее, — я не хочу исказить её.

Я замолчала.

Возможно, она и правда не знала всей истории. А может, боялась, что расскажет её как-то… неправильно. Не хотела показаться глупой. Или... ввести меня в заблуждение.

Но… она ведь сказала: «Ты услышишь её потом».

А если не от неё, то от кого-то другого.

Может быть, от самого создателя этого мира. Или от того мальчика — гения. Или от кого-то ещё, кто знает всё.

И всё же…

Мы поднимались выше и выше, и я смотрела в прозрачное стекло подъёмника на залитые солнцем поля внизу.

Мне всё ещё было не по себе. Идеальный мир, где все равны. Где нет войн. Но... где едят свинину из... бывших душ.

Как они могут так спокойно… не видеть в этом чего-то... неправильного? Они что, никогда не слышали про каннибализм?

Если мне подадут мясо... Я... точно... не притронусь к нему. Как бы я ни была голодна.

— Кстати, — снова заговорила девочка, — в нашем мире нет денег. Учти это.

— Что? И денег нет? — удивилась я.

— Да. Поэтому и нет войн. Я же сказала: ссориться не из-за чего.

— Но ведь деньги — не единственная причина войн! — возразила я, всплеснув руками. — Войны, сражения, революции, забастовки… Они бывают из-за плохого правительства, из-за веры — у одних одна, у других противоположная. А если говорить о странах, там причины ещё масштабнее: борьба за территории, ресурсы… У кого-то еды больше, у кого-то меньше, а иногда её вовсе нет. Да и торговля играла огромную роль в нашей истории… — Я тяжело вздохнула. — В общем, всё сложно.

— Ваш мир и наш — полные противоположности, антонимы, как вы говорите, — спокойно ответила девочка. — Я уже сказала: у нас нет главных и второстепенных. Нет денег. И нет веры.

— Как это… нет веры? — растерялась я.

— Вера у нас одна: мы все живём на одной планете. Мы все — души. У нас одна и та же еда. И мы будем жить вечно. Вот и всё. Наш мир создан для счастья, покоя и равновесия. Без войн. Без разделений. Без глупых иллюзий.

Она говорила ровно, просто… но её слова звучали, как удары.

— Ты сказала, что деньги — не единственная причина войн. Хорошо. Мы разобрали веру. Теперь — про правительство. У вас правительство — это совокупность органов власти, главный исполнительный и распорядительный орган страны. Верно?

— Да, — кивнула я.

— У нас почти так же. — Девочка улыбнулась уголком губ. — Есть король или королева. Но они — не наши правители. Они — наши друзья. У них нет власти над нами. Их роль — помогать, если захотят. Или попросить о помощи, если им самим нужно. И при этом и мы, и они всегда можем отказаться.

— Разве так бывает?.. — недоверчиво спросила я.

— Бывает. Вот, например, — продолжила она, — королю нужны пироги для бала. Он обращается к душам, которые любят печь. Если кто-то захочет — испечёт, просто потому что ему это нравится. А принести пирог на бал — ещё интереснее. Можно потанцевать, повеселиться. И за это — просто услышать «спасибо». Никаких обязательств. Никаких долгов.

— Но… — я нахмурилась, — если никто ничего не обязан, как же работает ваш мир?

— Просто. У нас нет управляющих, потому что никто не хочет вредить другим. А если бы захотел — ты знаешь, что бы с ним стало. — Она прищурилась. — Здесь каждый может жить так же хорошо, как король. И знаешь почему?

— Почему? — выдохнула я.

— Потому что у нас нет денег.

Она выдержала паузу, а потом с каким-то почти холодным пылом продолжила:

— В вашем мире за всё берут эти грязные бумажки. За помощь, за вещи. За право жить под крышей. За воду. За еду. Вы… — она пристально посмотрела на меня, — платите просто за то, чтобы жить. Разве это не отвратительно?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Вы из кожи вон лезете ради этих бумажек. Вы учитесь почти половину жизни, чтобы понять, как их получать. А оставшуюся половину — тратите на то, чтобы их добыть. И зачем? Чтобы просто выживать? Это… — она помолчала, — это глупо.

— Но… деньги… — начала я, но она перебила:

— Деньги — это порождение вашей безумной жадности и лени. Вы придумали их, чтобы заставить себя работать. Не ради дела. Не ради радости. А ради… выживания.

Я сжала губы, чувствуя, как горячая волна несогласия поднимается внутри. Но девочка не остановилась:

— Платить за хлеб. Платить за то, чтобы ваш ребёнок учился. Платить за то, чтобы вас доставили из одной точки в другую. Всё — за деньги. А если не заплатишь — умрёшь. Холодно, голодно и в одиночестве. Вы что, действительно всё делаете только ради них? Ради этих… бумажек?

Она склонила голову набок, изучая меня.

— Деньги — вот что зло. Они делают вас слепыми. Из-за них вы убиваете друг друга. Из-за них вы уничтожаете свою планету. И, что самое страшное… — её голос стал тише, — из-за них вы убиваете самих себя.

Я ощутила, как у меня пересохло в горле.

— Я вижу, ты хочешь возразить, — продолжила она. — Ты, наверное, скажешь: «Если убрать деньги, начнётся хаос — голод, безработица. Люди просто не будут знать, что делать».

Она усмехнулась:

— И ты будешь права. Но не потому, что деньги нужны. А потому, что без них вы действительно… не знаете, что делать. Деньги стали вашим наркотиком. Вы понимаете, что они вас губят, но не можете отказаться. Потому что, пока не знаете как обойтись без них.

Я почувствовала, как сердце застучало быстрее.

— У нас нет денег. Но нет и голода. Нет болезней. Нет бедности. Нет боли. И поэтому здесь каждый может делать то, что любит. Если надоест одно — займётся другим. Здесь всегда есть что-то новое. И главное — всегда есть для кого это делать.

— Но… — я пыталась найти слабину в её рассуждениях, — а что насчёт торговли? Ведь она тоже важна.

— Есть у нас и торговля. — Она улыбнулась, но в её глазах сверкнуло что-то холодное. — Только души продают вещи просто так. Знаешь, что здесь самая дорогая оплата? Улыбка. И слова благодарности. Нам нравится создавать. Дарить. Нравится видеть радость на лицах других.

— Но… — я запнулась, — если всё бесплатно, зачем тогда что-то создавать?

— А зачем требовать что-то взамен, если тебе и так достанется всё, что нужно? — спокойно ответила девочка. — У вас когда-то был бартер. Но это был тот же замкнутый круг ада. А у нас…

Она немного помолчала, глядя вдаль.

— Ты говорила про территории. Про войны за землю. — Она перевела на меня взгляд. — А что такое территория? Просто участок земли. Захотел посадить что-то — попросил короля, он покажет подходящее поле. Нет полей в своей стране — другой король поделится. Просто так. Потому что… почему бы и нет? И безвозмездно.

— А еда? — спросила я. — Если кто-то не захочет её выращивать?

— Еды у нас всегда хватает. Потому что никто не выращивает её ради прибыли. А выращивают… просто ради удовольствия, просто потому что вкусно. У нас нет богатых и бедных. Нет денег — значит, дом, вода, работа — всё бесплатно. Захотел одно — получил. Захотел другое — получил. Надоело — отдал тому, кому нужно. Всё просто.

Она замолчала.

И я вдруг почувствовала, как холодок пробежал у меня по коже.

— Ваш мир… — прошептала я, — полностью противоположен нашему.

*Он построен не на логике, а на каком-то чуде. Иначе непонятно как этот мир вообще функционирует и как работают межличностные отношения.*—скептически подумала я.

— Да, — ответила она ровно. — И именно поэтому у нас всё хорошо.

Она сделала шаг вперёд, чуть склонив голову и глядя мне прямо в глаза:

— Если бы вы не были такими ленивыми. Эгоистичными. Злыми. И… глупыми. Вы могли бы жить так же. Но вы — жалкие существа. Вы придумали себе только одно.

— Что?.. — прошептала я.

— Смерть.

Её голос был спокоен. Без эмоций. Но от него меня пробрало до мурашек.

Сначала я разозлилась. Её высокомерие. Этот холодный, равнодушный тон. Её презрение к нашему миру, к людям. Как будто она — бог, а мы — ничтожество.

Но к концу…

К концу её речи я вдруг… задумалась.

Может в чём-то она и права?

Люди. Разумные существа. Или?..

Или мы просто… космический мусор, который тешит себя иллюзиями гениальности?

Просто животные с шизофренией.

Пока чудо-лифт поднимал нас всё выше, мы успели неплохо поговорить, а я — даже больше: полюбоваться красотой высоких, изумрудно-зелёных гор.

Я никогда раньше не видела гор. Только на старых фотографиях, когда дедушка показывал их — гордые, могучие, с его родины. Но сейчас… сейчас они были передо мной — живые. Настоящие. Такие свежие, такие ровные… Я смотрела и не могла оторваться. Я влюбилась.

Самое удивительное — несмотря на долгий подъём, дышалось легко. Совсем не так, как рассказывал дедушка: «Когда с непривычки поднимаешься в горы, то начинается кружиться голова, тошнить и труднее дышать — кислородное голодание». Но здесь воздух был лёгким и чистым, как после грозы.

Мы ехали долго. Очень долго — так казалось мне. Но жалеть об этом было глупо. Вид за окном был как кино — только лучше.

А потом мы поднялись выше облаков.

Небо за стеклом стало чистым, глубоким, уже отливающим синевой — вечер подкрадывался незаметно. Меня это сначала напугало. Я невольно прижалась к стенке кабины, сердце забилось быстрее. Слишком высоко. Слишком пусто вокруг — ни земли, ни опоры. Только облака под ногами.

Я стояла так несколько минут, пока не почувствовала на себе взгляд девочки. Она смотрела с лёгкой улыбкой — тёплой, понимающей. И в её глазах было простое: «Всё в порядке».

Я выдохнула. Если она улыбается — значит, так и должно быть. Конечно, для неё это привычно — наверняка ездила на этом лифте тысячи раз. А я… Я впервые.

И всё же меня смущало другое. Не высота. Нет, высоты я не боялась. Меня сбивало с толку, что горы казались… обычными. Я была уверена, что они не выше облаков. Но мы здесь. Выше их.

Когда страх немного отступил, я облокотилась на опору и посмотрела на солнце. Теперь я могла смотреть прямо, не щурясь и не отводя взгляда. Оно не жгло глаза — только согревало. И в тот момент…

…На душе было так спокойно.

Мы ехали ещё немного. А потом — резкий поворот. Лифт мягко свернул влево… и остановился.

Я оглянулась.

Мы стояли на огромном выступе горы. Это была не вершина — я видела, что она ещё выше. Вокруг нас плавали облака, нежно окрашенные закатным светом. Солнце висело низко, купая всё вокруг в золотисто-розовых красках. А вдали, сквозь лёгкую дымку, виднелись другие горы. И на них — такие же зелёные, цветущие выступы. Красота. Да и только.

Мы вышли из кабины, выкатив вместе с собой велосипед.

И как только наши ноги коснулись земли…

…Лифт с рёвом сорвался вниз, исчезая в облачном море.

Я осмотрелась. Выступ был огромен, словно ровно подстриженное поле.

Первое, что бросилось в глаза, — это большая плантация виноградников. Они напомнили мне фотографии из Испании, которые я когда-то видела. Но снова возник вопрос: как на такой высоте может расти виноград? Об этом я узнала позже.

Вторым, что привлекло внимание, был огромный дуб с красивыми качелями, что покачивались на ветру, приглашая присесть.

А третьим — большой, трёхэтажный, белокаменный дом с красной черепичной крышей. У дома была небольшая терраса, на которую мы и закатили велосипед.

— Ну вот, пожалуй, и всё. Можешь заходить, — сказала девочка, открывая передо мной дверь.

— Спасибо, — поблагодарила я её за всё. Мне казалось, что сейчас она пригласит меня на чашку чая, а потом мы попрощаемся.

— Ты здесь живёшь? — спросила я.

— Да. И теперь будешь жить и ты.

— Я?.. — Я удивлённо замерла. — Как это?

На лице девочки появилась та самая ухмылка — как будто она говорила глазами: "Ну какое же ты недалёкое, но забавное существо."

— У нас есть правило, — начала она объяснять. — Если в наш город, посёлок или деревню приходит душа, мы обязаны её приютить — хотя бы на какое-то время. Потом многие уходят — кто из любопытства, кто от скуки. Но ты как хочешь. Мне кажется, ты не захочешь уходить. Здесь хорошо. Город совсем рядом, замок короля — тоже близко, а наш посёлок очень дружелюбный. Ну, проходи.

С мягким жестом она пригласила меня внутрь.

Я вошла. И замерла на пороге, оглядывая дом.

Белоснежный снаружи, он был таким же чистым и светлым изнутри. Просторная гостиная дышала уютом.

Слева от входа виднелась кухня: небольшой уголок с белыми навесными шкафчиками, плитой, духовкой, раковиной и аккуратными нижними шкафами.

Справа было большое окно. Рядом с ним стояли три старых кресла и невысокий круглый столик. На столике — красивый чайный сервиз.

Дом выглядел новым. Новый пол, новые стены, новая кухня... И только старые кресла и ковёр в гостиной казались чужими. Но странным образом они не портили картину — наоборот, добавляли тепла. Они напомнили мне бабушкины вещи — те, с которыми невозможно расстаться. Вещи, которые хранят воспоминания.

Я села в одно из кресел. Оно было мягким и удивительно удобным.

Тем временем девочка принесла из кухни кипяток и разлила его в две кружки. Чай оказался чёрным, с сухофруктами и лепестками цветов. Такой вкусный… А ведь при жизни я пила в основном зелёный чай. Да и то — из пакетиков, наспех, чтобы просто залить кипятком голодный желудок. Тогда у меня не было времени наслаждаться вкусом. Я пила чай, чтобы жить. Чтобы учиться. Чтобы работать. Ради бумаги. Ради денег. Ради никому не нужного аттестата.

Девочка почувствовала мой голод и принесла красивые пряники. Я съела их мгновенно. И с неполным животом почувствовала… удовлетворение.

Пока мы пили чай и болтали, я рассматривала сервиз. Он был старый, но явно обновлённый.

— Я сама его перекрасила, — сказала девочка, заметив мой взгляд. — И чайник, и кружки. Хотелось сделать их… своими.

На моей кружке цвела ромашка. А на её — яркая красная роза.

Когда мы допили чай, девочка повела меня на верхний этаж. Мы поднялись по красивой спиральной лестнице и зашли в первую комнату.

Она была небольшой — для одного человека. Но уютной.

Справа у стены стояла мягкая, аккуратно заправленная кровать. У изножья — большое окно с широким подоконником. На подоконнике лежал плед, подушки, и среди них — плюшевый мишка. Что-то в нём было родное. Тёплое.

Посреди комнаты лежал белый ковёр. А на нём — небольшой столик с блокнотом, тетрадями, альбомом, ручками и карандашами.

В одном углу высился широкий книжный шкаф, полки которого ломились от книг. А в другом, словно спрятавшись, стоял мольберт. Рядом с ним висел навесной шкафчик со стеклом — за ним виднелись кисти и краски.

Над кроватью висел маленький ночник в форме тюльпана.

— Вау… Какая красивая комната! — выдохнула я.

— Да, неплохая, — согласилась девочка. — Хотя для меня слишком светлая. Я больше люблю тёмные тона. Мне нравятся комнаты в старинных замках — мрачные, холодные, но с атмосферой, которая ощущается с порога. Я обожаю готику и барокко. У вас в мире были такие стили. У нас они тоже есть — теперь все ваши стили собрались здесь в одном времени. Вот, например, замок нашего короля… Он как раз построен в стиле барокко. Или готики. Сама не могу определиться. Но он прекрасен. Ты сама его увидишь. А пока… эта комната для тебя. Надеюсь, она будет тебе по душе. Если захочешь, потом добавим что-нибудь новое.

Я слушала её. Слушала, как она рассказывала, как долго искала для меня мебель. Как выбирала книги, которые могли бы мне понравиться.

Я присела на кровать. Она была мягкая. Очень мягкая.

Я легла.

Подушка оказалась такой уютной и тёплой…

И прежде чем я успела подумать — я провалилась в сон.

С того дня я больше ничего не помню.

Дом старушки Мисс Кимберли Кларксон

«3 июня 1 года»

Проснулась я утром следующего дня.

Комнату наполняла прохладная свежесть, но, несмотря на это, я чувствовала себя отдохнувшей. Раньше мои ночи были полны тревог, редких параличей и гнетущих мыслей, а теперь — я выспалась по-настоящему. Настроение было замечательным.

Я подошла к окну, открыла его и вдохнула чудесный аромат полевых цветов, который запомнился мне с первого мгновения, как я оказалась здесь. Где-то рядом звучало нежное пение незнакомой птицы, унося меня в мир умиротворения. И всё же я снова усомнилась: "а действительно ли я умерла?" Ведь голод, который я ощущала, казался слишком реальным.

Спускаться вниз в пижаме было неловко, но взгляд упал на стул — там лежала аккуратно сложенная одежда. Возможно, это подарок той доброй девочки. Я взяла платье в руки: ткань была мягкой и приятной на ощупь.

Я решила примерить обновку, хотя платье казалось слишком маленьким. Но, к моему удивлению, оно село идеально. В отражении зеркала я увидела девочку в амарантовом платье чуть ниже колен, с короткими белыми рукавами и высоким горлышком. На плечиках красовались милые пуговки в виде грибочков. Белые чулочки и коричневые туфельки дополняли образ.

Сон растрепал мои русые волосы, и, порывшись в выдвижном ящике столика, я нашла расчёску, заколки и резинки. Немного времени —и длинные, прямые, свободные хвосты аккуратно легли на плечи, а непослушные пряди были закреплены маленькими заколками.

Я снова встала перед зеркалом. И… замерла.

Передо мной стояла не та, кого я привыкла видеть. Не жалкая, ненавидимая мной оболочка, не «жирное животное», как я сама себя называла. Не та, чьё тело было объектом унижений и насмешек. Не «неспособные руки», как говорила мать, не «улитка на пробежке», как смеялся учитель физкультуры. Всё это исчезло.

Теперь я видела красивую, худенькую, миниатюрную девочку. Её глубокие карие глаза, словно стеклянные бусины, светились мягкостью. Ровные брови, нежная улыбка на пухленьких губах, румяные щёчки с ямочками — всё было совершенным. Тонкая шея, аккуратные руки, стройные ноги — и чистые, мягкие волосы, уложенные в аккуратные хвостики.

Это была я.

Я. И я была прекрасна.

Слёзы потекли по щекам — но теперь это были слёзы счастья. Я впервые почувствовала себя красивой. Такой лёгкой и свободной, как никогда раньше.

И этой радостью хотелось поделиться. Немедленно.

Я сорвалась с места, выбежала из комнаты и, сбегая по спиральной лестнице, крепко обняла того, кто оказался на моём пути.

—Боже мой, как я счастлива! — закричала я, не в силах сдержать восторг. — Я просто не могу в это поверить!

—Прекрати меня обнимать! Я же упаду! — прервала меня девочка, пытаясь устоять на ногах и при этом не уронить поднос с водой.

По её просьбе я отпустила её, но не могла скрыть улыбку.

—Доброе утро! Как спалось?

—Чудесно! Благодарю за такой шикарный наряд! Я просто в восторге! Я ведь даже не узнаю себя в зеркале! Это прекрасно!— взволнованно тараторила я.

—Охой, кто это там проснулся? Какой звонкий, детский, радостный голосок... — раздался старческий женский голос.

Я посмотрела в сторону кресла. Там сидела пожилая женщина в светло-розовом платье, с вязанием в руках. Спицы мелькали в её пальцах с невероятной скоростью. Седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а глаза... закрыты.

*Неужели она слепая?*— удивилась я, но её ловкость меня поразила. Лицо старушки было добрым, хоть и покрытым морщинками, а уголки губ едва заметно тянулись в улыбку.

—Доброе утро, — неуверенно поздоровалась я.

—Доброе, доброе. Ну как тебе спалось на новом месте, деточка? Не замёрзла? У нас тут по утрам прохладно, — заметила она, подняв голову в мою сторону, будто пытаясь разглядеть меня.

—Нет, не замёрзла, спасибо, — ответила я.

—Хорошо, что не замёрзла, а то я переживала, что из-за нашего климата тебе будет неуютно. Мы ведь в горах: то жарко, то холодно. По утрам стужа, днём припекает, а вечером — самая идеальная погода для прогулок. Ничего, освоишься.

Я села в соседнее кресло.

—Ну а как тебе платьице? Подошло по размеру и вкусу?

—Оно мне ужасно понравилось! Но я думала, что мне его одолжила она... — я посмотрела на девочку, которая в это время расставляла тарелки с яичницей, беконом и салатом. Внезапно я осознала, что до сих пор не знаю её имени.

Но старушка будто поняла, кого я имею в виду, и ответила вместо неё:

—О нет, нет. Это не платье Леночки. Оно было заказано специально для тебя у одного моего хорошего знакомого, который занимается пошивом нарядов. В нашем городе он очень известен, да и не только здесь. Его платья носят молодые дамы в других странах. Если говорить на вашем языке, у него свой бизнес. Он шьёт не только такие лёгкие и удобные наряды, но и роскошные бальные платья, строгие мужские костюмы... О, у него столько идей! Именно за это я его и люблю — у него особый взгляд на моду.

—Подождите, то есть вы знали, что я... — я не успела договорить.

—Приятного аппетита,— вдруг сказала девочка, которую, как я теперь поняла, зовут Лена. Она разлила кипяток в кружки и села в третье кресло.

Я с жадностью уставилась на тарелку: горячая яичница с беконом, свежие овощи, а на краю — тост, намазанный малиновым вареньем.

Не теряя ни минуты, я схватила вилку и хлеб. Как давно я не ела чего-то настолько вкусного! Как давно не позволяла себе хлеб, сладкое, жареное... Вспоминались те омерзительные порошки, безвкусные салаты, холодные каши. Я голодала годами, боясь набрать «лишнее», надеясь похудеть, но ничего не менялось. Я пила витамины, изнуряла себя тренировками, но тело не поддавалось.

Но сегодня, когда я увидела себя в зеркале, всё изменилось. Я наконец стала той, кем должна была быть.

Теперь я сидела за столом с незнакомыми мне людьми — или, как они себя называют, "душами" — и ела. Но впервые за долгое время чувствовала себя счастливой.

Этот тёплый, хрустящий тост, эта сладкая нотка варенья, эта сытная яичница... Это было моё спасение.

Мы сидели в тесном кругу. Я смотрела на этих двух замечательных женщин, чувствуя уют, которого не испытывала уже очень давно.

После завтрака Лена собрала грязную посуду и отнесла её в раковину. Старушка сделала глоток чая и вернулась к вязанию. Девочка молча вымыла тарелки, затем вернулась к нам и задумчиво уставилась в окно.

Я снова посмотрела на узор на своей кружке. Ромашка.

У Лены снова роза, а у старушки — мята.

—Кстати, меня Аня зовут... — сказала я, прерывая молчание. —А вас?

—Охо-хо, — добродушно засмеялась старушка. —Как тебя зовут, я прекрасно знаю. Анечка — хорошее имя. Меня зовут Кимберли Кларксон. Можешь звать меня мисс Кларксон, а я тебя буду называть Анечкой. Согласна?

—Конечно! — улыбнулась я.

Затем я повернулась к девочке:

—А тебя, насколько я поняла, зовут Лена?

Она спокойно взглянула на меня:

—Да. Только прошу — не нужно никаких вежливых обращений. Просто Лена.

—Да, да, конечно...

—Не слушай её,— усмехнулась мисс Кларксон. —Ей просто не нравится, когда её называют Леночкой. Говорит, что это излишняя сентиментальность. Хотя, по-моему, это простая вежливость.

—Это чрезмерное проявление симпатии. — буркнула Лена, скрестив руки.

Вдруг я заметила, что на окне что-то зашевелилось.

Я присмотрелась — красивая, грациозная рыжая кошка только-только проснулась от ярких лучей солнца. Она лениво потянулась, зевнула и повернула крохотную мордочку в мою сторону.

— А это ваша кошка? — поинтересовалась я у мисс Кларксон.

— О, да. Это Ребекка. Ласковая, умная, но старая и такая же слепая, как я. Мы с ней знакомы с самого детства.

— Получается, вы попали в этот мир вместе?!

— Почему "попали"? — усмехнулась старушка. — Мы родились в этом прекрасном мире. Наша семья жила на один склон ниже, в старом доме. Я до сих пор помню, как бегала по горам и запускала воздушного змея... Как же давно это было.

— Но сейчас вы выглядите как бабушка. В этом мире тоже есть время?

— Время есть везде, дорогая моя. Даже если пройдёшь миллионы других вселенных, от него не убежишь. Вечность — это тоже время. Можно сбежать от смерти в определённый срок, но не от времени. Я родилась в этом мире тысячу четыреста пятьдесят восемь лет назад. Согласись, я очень старая. Но выгляжу не на столько, верно?

Я задумалась, внимательно посмотрела на бабушку и честно ответила:

— Вы выглядите на шестьдесят восемь лет. Моей бабушке было столько.

— Верно! А знаешь, почему? — её улыбка стала загадочной. — Всё дело в том, что я сама захотела стать старушкой.

Я удивлённо вскинула брови, а мисс Кларксон продолжила:

— В нашем мире тоже есть возраст, и ты будешь расти и меняться. Но, когда полностью проживёшь свою жизнь, сможешь возвращаться в любое своё тело, в любой возраст. Сейчас тебе тринадцать, а в твоём мире ты должна была прожить до восьмидесяти трёх. Значит, после этого срока ты поймёшь, как менять своё тело. Я прожила ровно сто лет, а потом вернулась в детство. Но спустя долгие годы мне наскучила юность, и я решила стать старушкой — сидеть в кресле и вязать.

Она с улыбкой наклонилась к своим спицам, затем снова подняла голову.

— Думаю, ты видела наши виноградники. И, наверное, тебя мучил вопрос: как виноград растёт в горах? Почему здесь нет снега, а всё цветёт?

Я подтвердила.

— Дело в том, что у нас растения могут расти там, где этого пожелает душа. Виноград, к примеру, бывает не только горным — есть ещё подводный и даже подземный. Наша семья — виноделы. Мы вывели особый сорт, который подходит для любого вида вина: горького, сладкого, полусладкого… Даже тех сортов, которых, возможно, нет в твоём мире. Конечно, у нас есть и обычный виноград — из него делают изюм и сладости. Есть подводный, но он популярен только за границей. А подземный напоминает вашу свёклу.

Она вздохнула, словно вспомнив что-то далёкое.

— Я выросла среди виноградников и, когда покинула родительский дом, пересадила лозы сюда. Мои родители уехали за границу, давно не видела их... — её голос на миг стал грустным, но потом она снова улыбнулась. — Я продолжала дело семьи, но, когда выбрала старческое тело, мне стало тяжело работать. Спутника я так и не нашла, детей не завела…

— Пока что! — весело добавила она и рассмеялась.

Я улыбнулась.

— А потом я встретила Леночку. Она искала место, где сможет существовать. Была совсем маленькой девочкой, и я не смогла её отпустить. Сначала ей просто нравился виноград, но потом она влюбилась в виноделие. Мы начали экспериментировать — делать вино не только из винограда, но и из других фруктов и ягод. Так у нас появились сады с яблонями, грушами, сливами, малиной, клубникой… Наше вино даже королю нравится! Леночка лично относит ему бутылки на балы, а потом танцует там до самого утра.

Старушка снова взялась за вязание, полностью погрузившись в свою работу.

Лена встала из-за стола, подошла к вешалке, сняла соломенную шляпу, надела её и вышла из дома.

После рассказов мисс Кларксон мне ужасно захотелось попробовать тот самый виноград — и не только его. Я мечтала о клубнике, малине, апельсинах… О всём сразу. Я уже подумывала пойти нарвать себе ягод, но Лена вернулась раньше, чем я успела осуществить свою задумку. В руках у неё была полная корзинка винограда.

Как только она его так быстро собрала?

— Можно попробовать? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет, — безапелляционно ответила она. — Сама иди и собирай… Хотя нет! Виноград собирать тебе не позволю. Потом, как-нибудь.

С этими словами Лена спрятала корзинку. Я вздохнула, разочарованная неудачной попыткой, и направилась к Ребекке, решив скоротать время с кошкой.

К вечеру, после долгих разговоров с мисс Кларксон, Лена объявила, что пора готовить ужин. Ей ничего не пришло в голову, кроме черничных кексов.

— Давай я помогу! — предложила я.

Но стоило мне это сказать, как мисс Кларксон вдруг о чём-то вспомнила.

— Леночка, будь добра, загляни в ящик в моей тумбочке, — попросила она.

Лена ушла и вскоре вернулась, держа в руках два вязаных фартука — один бордового цвета, другой фиолетового.

— Это ещё один подарок от моего друга-швеи, — объяснила старушка. — Он так обрадовался, узнав, что у нас появится ещё одна душа, что решил сделать вам с Леночкой по фартуку. Видимо, он знал, что ты тоже будешь любить готовить.

— Как мило с его стороны! — сказала я. — Нам как раз пригодятся фартуки.

Правда, они ещё не знали, что я совершенно не умею готовить… Хотя, кажется, эти души знали обо мне больше, чем я сама.

Мы принялись печь кексы, и, как и следовало ожидать, я крупно напортачила с тестом. Лене пришлось переделывать его, но зато начинка у меня получилась на удивление хорошей. В итоге мы испекли самые аппетитные кексы, которые я когда-либо видела.

Поужинав, мы с мисс Кларксон отправились на веранду подышать свежим воздухом перед сном. Лена осталась дома — чем-то занималась, пока мы с бабушкой продолжали болтать.

Мне понравилась мисс Кларксон. Добрая старушка с интересными рассказами о путешествиях, балах и жизни, с интеллектуальными шутками, которые, к своему удивлению, я понимала. С её мягкой улыбкой и выражением лица, будто бы она всё видит и любуется моими глазами и волосами.

Я рассказывала о своей никчёмной, сухой, скучной жизни, но мисс Кларксон каждый раз предлагала мне взглянуть на всё иначе.

Например, я делилась чем-то возмутительным, ужасным, тем, что не давало мне покоя ни днём, ни ночью, а старушка, выслушав, спокойно говорила:

— Ну, дорогуша, а если… — и рассказывала о чём-то таком, о чём я даже не задумывалась, размышляя об этой ситуации.

Мы проговорили недолго. Вскоре мисс Кларксон заметно устала, а я и не заметила, как она уснула.

Я продолжала сидеть на ступеньках веранды, глядя в чистое, тёмно-синее небо, где, окружённая своими верными подданными-звёздами, властвовала величественная луна. Вокруг стояла тишина, лишь кузнечики, как и у нас, устраивали ночные концерты.

Я бы и не узнала, что мисс Кларксон уснула, если бы не Лена. Подойдя, она тихо сказала, что старушке пора лечь в постель.

Мы разбудили её и проводили в спальню, пожелав спокойной ночи.

Я уже собиралась уйти к себе в комнату, но Лена вдруг спросила, не хочу ли я принять ванну. Я сразу же согласилась.

Как оказалось, ванна стояла прямо в саду, под открытым небом, среди цветущих цветов. Эта идея приятно удивила меня, но тут же возник вопрос: *а как же они моются зимой?*

— Когда холодно, мы принимаем душ в доме, — спокойно ответила Лена.

Мы нагрели воду и наполнили ванну. Скинув с себя полотенце, я погрузилась в тёплую воду и несколько минут просто наслаждалась этим вечером — ароматом цветов, свежестью воздуха и мягким запахом мыла.

После меня ванну приняла Лена, а я тем временем, закутавшись в полотенце, сидела на ступеньках веранды, позволяя ветру высушить мои волосы, и молча любовалась звёздами.

Когда мы обе закончили, вылили воду и привели всё в порядок, стало совсем темно. Лена дала мне свечу. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.

Зайдя к себе, я села за столик, открыла дневник и записала впечатления о прожитых днях — о чудесном саде, о доме мисс Кларксон, о загадочном мире, в который я попала. После этого я задула свечу и легла спать.

Боб и пара лучших платьев

«10 июня 1 года»

Прошла ровно неделя. Я по-прежнему жила вместе со старушкой мисс Кимберли Кларксон и девочкой моего возраста — Леной.

Свободное время я проводила в своей комнате: заполняла дневник, сидела на подоконнике, наблюдая за восходами и закатами, рисовала что-то невнятное в альбоме, всё время украдкой поглядывая на угол, где стоял мольберт, краски и чистые листы бумаги. Мне хотелось однажды выйти на улицу и попробовать нарисовать пейзаж или, может быть, портрет Лены.

Я всегда восхищалась художниками, способными передать красоту природы и людей. Особенно мне нравились портретисты и мастера пейзажей, но сама я умела рисовать лишь небольшие натюрморты, которые казались мне безжизненными и скучными. Наверное, потому что я сама их рисовала.

При жизни я несколько раз пыталась заниматься искусством — даже ходила в художественную школу, но так и не смогла найти общий язык с изображением животных и природы. Они у меня не получались, и в конце концов я забросила рисование.

Но позже, спустя время, я снова взяла в руки карандаш и начала изучать анатомию человека, основы композиции, принципы создания пейзажей. В какие-то моменты мне даже нравились мои натюрморты, но я понимала: срисовывая чужие работы, невозможно научиться создавать свои. Именно поэтому я перестала ценить натюрморты — они казались мне чем-то бессмысленным.

Зато я влюбилась в портреты. Особенно в те, что изображали людей в разных сюжетах — с живыми эмоциями, со своими историями, запечатлёнными на холсте. Мне казалось, что есть "просто человек"— обычное, скучное существо, зацикленное на себе и своей жалкой жизни. А есть "портрет человека"— нечто совершенно иное. В них было что-то глубокое, почти божественное, что-то по-настоящему прекрасное.

Возможно, свою роль сыграли идеалы красоты прошлых веков: женщины с мягкими округлыми формами, с румяными щеками, сияющей кожей, выразительными глазами и тёплыми улыбками. Я понимала, какой ужас царил в моде тех времён, особенно для девушек, но мне всё равно нравились портреты.

Пейзажи тоже были мне близки. Больше всего я любила старые замки, туманные леса, залитые светом закаты и бескрайние зелёные поля.

Я не умела рисовать, но теперь, когда я умерла, это уже не имело значения. Если я захочу, я буду рисовать.

Но это будет потом.

За эту неделю я успела познакомиться с еще одной душой по имени Боб. Это тот самый швея, о котором рассказывала мисс Кларксон, и тот, кто пошил мне платье.

Однажды он заглянул к нам в гости и принес два новых наряда — оба невероятно красивые. Одно платье было двухцветным: ярко-жёлтым с плавным переходом в нежный персиковый оттенок, словно лучи солнца на рассвете. Другое оказалось более домашним — бледно-бежевое, украшенное тонкими кружевами, лёгкое и уютное.

И наряды, и сам Боб мне сразу понравились. Он оказался высоким, аккуратным и, как я заметила, очень трудолюбивым. В нашем городе, который назывался "Тарлим", его любили и уважали. Он шьёт одежду на заказ, и его платья всегда получаются красивыми, удобными и по-настоящему изысканными.

Боб жил в самом городе, в своей мастерской, но часто поднимался в горы — то доставить заказ, то просто заглянуть к знакомым на чашку чая. В тот день, когда он пришел к нам, я сразу поняла, что он обожает рассказывать новости. Он приносил с собой газеты, зачитывал из них свежие статьи и тут же начинал комментировать.

Он пробыл у нас до самого вечера, и время пролетело незаметно. Мы смеялись, слушая его истории, угощали его клубничным печеньем и тёплым чаем.

Внешне Боб выглядел вполне обычно: тёмные волосы, аккуратно уложенные, одежда всегда в порядке. Но его главной гордостью были усы. Он признался, что никогда в своём существование с ними не расстанется, ведь это его "изюминка"! Я не могла не согласиться — его тёмные глаза идеально сочетались с этими ухоженными усами, придавая ему вид благородного и немного загадочного.

Мисс Кларксон, Лена и я отлично провели время в его обществе.

Боб мне понравился как мастер, но как душу я пока не успела его разглядеть. Надеюсь, у меня ещё будет возможность узнать его получше.

На этой же неделе мисс Кларксон и Лена рассказали мне об одном их общем знакомом — и, что забавно, отзывались они о нём совершенно по-разному…

Случилось это так:

Мы сидели в гостиной — Лена, мисс Кларксон и я уютно устроились в креслах, а Боб расположился на стуле. Чай был горячий, вечер — приятный, а Боб, как и полагалось, взялся за рассказы.

— Так вот, — продолжал он, оживлённо размахивая руками. — Отдал я заказ своей кузине, объяснил, где живёт эта женщина с детьми, и отправил её в путь. Девка у меня любит прогулки, в доме долго не усидит — всё её на улицу тянет. Ну, я проводил её до самой двери, помахал рукой, оборачиваюсь… а там Юрка несётся по улице как сумасшедший, сломя голову, всех кто на его пути стоит—отталкивает и главное кричит: "Дорогу!", "Отойди не видишь что я спешу!", "Да, что ж ты под ноги, слепой не смотришь!" И бежит на меня. "Все."—думаю—"Сейчас снесет меня вместе с дверью моей лавки." Вот с такой скоростью нёсся этот леший!

— А кто такой Юрка? — перебила я, заинтригованная.

Боб вдруг замер, вскинул брови и с видом невероятного изумления переспросил:

—Юрка? Кто такой? Да ладно! Вы ей ещё не рассказывали про этого безумца?

Он бросил на Лену и мисс Кларксон такой взгляд, будто обвинял их в величайшем упущении.

— Ох, ну вы даёте! Это же смех рыжий на ножках! И вы ни слова про него?! Вот это да… — Боб уже было собрался рассмеяться, но Лена внезапно перебила его с явным раздражением:

— И не собирались! Надеялись, что ей не посчастливится с ним встретиться.

В её голосе было столько неприязни, что я невольно удивилась.

— Это же ходячее бедствие, — продолжила Лена с явным возмущением. — Носится как ненормальный по горам, по лесам, по городу, по деревне… да даже в королевском замке от него не спасёшься! У него вечно какие-то безумные выходки. То у него беда, то у него еда, то идея, то похмелье… Ужас! Напьётся — не знает, куда себя деть. Но хуже всего, когда он трезв! Вот тогда начинается настоящий кошмар.

Она раздражённо вздохнула, скрестив руки на груди.

— А выгляди-ит он! — протянула она. — Голова вечно грязная, кудри как пламя — аж глаза режет! Нет, я ничего не имею против рыжего цвета волос или веснушек, но неужели так сложно вымыть голову? Вода у него есть, что мешает выглядеть хоть чуточку приличнее?

Я уже начинала представлять себе Юрку, но Лена не остановилась:

—И лицо! Всегда перекошено от улыбки, уши торчат в стороны. А одежда — только курам на смех! Да, у нас тут короли до сих пор по замкам живут, да, у нас старые машины в моде, да, не везде есть эти ваши телефоны двадцать первого века… Но это не повод ходить в столетней рубахе и драных штанах!

Она закатила глаза.

— Хорошо хоть в лаптях не бегает…

Я уже собиралась спросить, что же он из себя представляет, кроме внешности, но Лена опередила меня:

— А сам он! Как только замечу его издалека — молюсь, чтобы не подошёл. Но нет! Именно ко мне и подойдёт!

Она передразнила его, кривя губы:

—"Доброе утро! Как ваше настроение? Чем планируете заниматься?" — вроде всё нормально, но потом начинается что-то ужасное. Эти его идеи, эта его непонятная речь, эта его интонация… Я просто перестаю понимать, что он несёт!

Лена тяжело выдохнула и покачала головой:

— В общем, избегай его, Аня. Это не тот собеседник, с кем стоит заводить беседы.

Мисс Кларксон хихикнула.

— Соглашусь частично — сказала она. — Внешне он, конечно, поражает каждую собаку, что уж говорить о душах. Его речь… да, временами совершенно неразборчива. А шутки? О, дьявол бы не разобрал, от чего он смеётся!

Она усмехнулась, глядя в окно, словно вспоминая что-то забавное.

— Но вот как молодая душа… Он весьма позитивный. Всегда улыбается, всегда здоровается.

—Странный тип, одним словом— резюмировал Боб, сжав губы. —Не советую вам с ним связываться, Анна.

Он вернулся к своему рассказу, но я уже не слушала.

*"Странный тип", говорите…* — подумала я, сдерживая улыбку.

*Но, если честно, после всего, что я услышала, он заинтересовал меня больше, чем все вы.*

Что-то в тоне Лены меня пугало. Она отзывалась о Юрке так, будто говорила о чем-то грязном, неприятном. Это настораживало. В отличие от неё, мисс Кларксон была спокойнее: да, выглядел он ужасно, да, говорит сбивчиво, но зато культурный. Не слишком похоже на сумасшедшего.

А ещё эта фраза — «молодая душа»… Она заставляла задуматься. Значит, ему не больше двадцати? Почему-то я поймала себя на том, что жду нашей встречи.

С того дня, третьего июня, мы с Леной занялись садовыми делами. Она терпеливо учила меня бережно собирать виноград, но к другим растениям пока не подпускала. Мы часто делали перерывы: катались на качелях, забирались на дуб и, как дети, оттуда разглядывали другие выступы, где жили души.

А вечером, после прогулок, мы возвращались в дом и принимались за выпечку. Под руководством Лены я всё лучше справлялась с тестом, начинками, научилась следить за временем, чтобы ничего не подгорело.

Так и шли дни. Мне было на удивление легко и весело. Здесь, в этом странном мире, жизнь оказалась куда интереснее, чем когда-то там.

Юрка — создатель мира Эльмпримьян

«12 июня 1 года»

Сегодня я сделаю крайне интересную запись. Ведь вчера я наконец-то удовлетворила своё желание — узнала, кто же такой этот Юрка.

Ох, пишу на эмоциях, потому что просто нет слов! Всё случилось совсем недавно, всего два часа назад, но пишу «вчера», потому что, если верить часам, уже наступил следующий день.

Ровно полночь, а я сижу за столом, при свете свечи, и записываю этот день в дневник. Боюсь включить лампу — Лена снова узнает, что я пишу допоздна. Не знаю как, но в прошлый раз, когда я решила вместо свечи зажечь свет, Лена тут же появилась в комнате и живо уложила меня в кровать: "Нечего ночью делами заниматься! Вечность впереди, успеешь ещё написать."

Она не понимает. Я пишу ночью не потому, что у меня нет времени. А потому, что ночью какая-то особая атмосфера — и в такие моменты хочется писать, писать и ещё раз писать. Поэтому я снова зажигаю свечу.

А теперь — к главному.

Сегодня это случилось. Случилось то, чего я ждала с самого первого момента, как только услышала это имя — "Юрка". Всё подробно опишу. Расскажу здесь и сейчас.

Сегодня я встала рано утром. Тихо спустилась вниз по лестнице, чтобы выпить чаю и что-нибудь закусить. Я очень надеялась, что все ещё спят, но, не обнаружив уличных ботинок и соломенной шляпы Лены, поняла, что она уже не спит и занимается чем-то на улице.

Иногда я её просто не понимаю. Что можно делать на улице в четыре часа утра? Как у неё только хватает сил, чтобы поднять себя в такую рань? Встречный вопрос — а как я сама смогла встать так рано?

Но это проще объяснить... Я наконец-то собралась с духом и решила попробовать нарисовать пейзаж с натуры. Поэтому встала так рано, чтобы достать мольберт, приготовить краски, принести кисточки, палитру и воду. На всё это уйдёт достаточно времени, так что, когда я закончу подготовку, будет уже шесть утра.

Пока размышляла, куда поставить мольберт, чтобы на картине были хорошо видны горы и небо, сидела в гостиной за кухонным столом, пила чай и закусывала печеньем, которое нашла в шкафчике.

Утро было таким же прекрасным, как и всегда. Из-за раннего часа на улице стояла свежесть, даже прохлада, но именно такая погода мне по душе.

Я достала всё необходимое: мольберт, краски, кисти, принесла воды, поставила стульчик и захватила с собой кофту, чтобы не замёрзнуть. Всё, теперь можно было рисовать.

Первую половину утра я рисовала: сначала небо и облака, потом горы, затем лужайку и дерево. Картина получалась... честно говоря, не очень, как я и предполагала.

Солнце стало немного выше, стало теплее, но туман всё ещё оставался на своём месте и продолжал мне позировать.

Я спокойно стояла и рисовала, когда вдруг услышала странные звуки — то ли крики, то ли вопли. В следующий момент кто-то подбежал ко мне и крепко-крепко обнял, так что я едва не выронила кисти и палитру.

— Мужчина, что вы делаете?! — с трудом выдавила я, пытаясь не задохнуться в его объятиях.

Незнакомец тут же отпустил меня, резко отступил и уставился своими огромными, ярко-голубыми глазами. Казалось, он смотрел не на человека, а на нечто страшное и непредсказуемое.

— Как?! Мужчина?! — воскликнул он, хватаясь за растрёпанные рыжие волосы. — Лена, ты что же, не узнаёшь своего лучшего друга Юрку?! У тебя случилась амнезия?! О горе, горе нам! Какое несчастье! Наша милая, старая, добрая Лена позабыла нас всех!

— Извините, но я не Лена, — отрезала я.

*Юрка?.. Это и есть тот самый Юрка? Рыжий, странный, эмоциональный? Да, сомнений не оставалось.*

Парень прищурился, внимательно меня разглядывая.

— И правда… Не похожа! У Лены волосы короче, взгляд позлее, да и глаза другие. Ох, горе мне, горе! Спутал чужеземку с нашей родной Леной! Как же так?! Совсем зрение меня подводит… — Он резко сгорбился, опустил руки и выглядел так, будто вот-вот расплачется.

— Да, я не Лена. Меня зовут Анна. А вы… Вы тот самый Юрка, про которого все говорят? — спросила я с любопытством.

Парень мгновенно оживился. Выпрямился, широко улыбнулся и с гордостью посмотрел на меня.

— Да! Вы не ошиблись! Я тот самый, единственный и неповторимый Юрка! — торжественно заявил он, задрав подбородок. — А что именно про меня говорят?

— Что вы первый из всех первых сумасшедших этого города, — ответила я, немного робея.

— Оу, дайте угадаю… Это Лена вам рассказала?

— Да. Наверное, вам неприятно такое слышать, но, несмотря на это, я очень ждала нашей встречи.

— Зачем же?

— Вы мне показались интересным. Я здесь не так давно и хочу получше узнать всех вокруг. Мне нравятся люди с тёплым, сумасшедшим, ярким вайбом, и, как мне кажется, вы именно такой. До этого мне казалось, что здесь все скучные и однообразные. Хотя, если взглянуть на вас, души здесь у всех разные, но всё равно чего-то не хватает… А если коротко — мне просто было любопытно, как вы выглядите и что говорите.

Юрка внимательно посмотрел на меня, потом улыбнулся.

— Вы непростая девушка, — протянул он. — Я это вижу и слышу. Ещё никто так не ждал встречи со мной. Обычно все надеются, что я исчезну и больше никогда не появлюсь. А вы… вы загорелись желанием увидеть меня, просто услышав о моих выходках? Да ещё и после того, как узнали, как ко мне относятся? Скажу честно, я поражён.

— И я тоже, — призналась я. — Честно говоря, я думала, что вы полный идиот. Сумасшедший, безрассудный, совершенно больной на голову. Но теперь, глядя на вас, не понимаю, почему о вас так говорят.

— Потому что в этом мире каждый является тем, кем хочет быть, — загадочно ответил Юрка.

Я задумчиво отвернулась и посмотрела на свою картину.

Парень подошёл ближе к мольберту, уткнулся носом в пейзаж, потом отстранился и стёр с носа краску пальцем.

— Зачем вы это сделали?! — возмутилась я, оглядев картину. — Я с шести часов утра рисую!

Юрка невозмутимо взглянул на меня.

— Но тебе ведь всё равно не нравится твой пейзаж, верно?

— Да, не нравится, — призналась я. — Я не умею рисовать ни пейзажи, ни портреты, ни натюрморты… Ни-че-го.

— Так зачем тогда рисуешь?

— Думала, что после смерти у меня получится. Но, как оказалось, ошиблась.

— Нет, ты умеешь, — серьёзно ответил он. — Твой пейзаж выглядит очень правдоподобно. Просто тебе он никогда не будет нравиться, даже если его признают лучшим среди лучших. Так бывает, особенно у творческих личностей.

— Но что же мне делать? Пейзаж мне не нравится! Может, отложить это и пойти помогать Лене в саду?

Юрка внимательно осмотрел картину, затем посмотрел на меня. В его взгляде читался ум, хитрость и… доброта. Казалось, он что-то искал.

— Дай-ка. — Он протянул руку за палитрой.

Я без раздумий отдала её.

Лёгким движением пальца Юрка собрал с палитры немного бело-серой краски и начал тыкать на картину, прямо в то место, где был нарисован луг. Затем взял белую краску и поверх уже нарисованного облака добавил ещё одно, только поменьше. Потом смешал чёрный с белым, нарисовал облаку мордочку, добавил рога и копыта, получив коричневый цвет из смеси красного и зелёного.

— Это баран? — наивно, скорее в шутку, спросила я.

— Да, самый настоящий баран, — ответил Юрка, улыбаясь.

— Нет, на настоящего не похож.

— Зато на нарисованного! Только не хватает самого главного. — Он выдавил немного белой краски себе на длинный ноготь и пририсовал барану глаза и широкую улыбку. — Вот теперь похож! Даже на самого настоящего.

— Мх-мх, — отрицательно хмыкнула я. — Где же это видано, чтобы бараны так улыбались? Да ещё и такой глупой, натянутой улыбкой!

— Вот те раз! Ещё как видано! Ты живёшь в горах и ни разу баранов не видела?! Они же постоянно здесь ходят.

— Видела, они иногда пасутся на соседней горе. Но вряд ли кто-то из них так улыбается. Они вообще-то не умеют.

— Как это?! Ещё как умеют, и именно вот так!

Я здесь часто бываю. Вот бегу однажды по горам, вижу — Ангелина, наша животноводка, идёт со стадом баранов. Ну, я решил притормозить, посмотреть, понаблюдать. Люблю за всеми следить. Лежу себе в траве, смотрю, как Ангелина устроилась на лугу и читает книгу. "Скучно", — подумал я.

И вдруг, чувствую — кто-то в мои ноги упирается. Вскочил, смотрю — баран. Да ещё и смотрит на меня, как полицейские в городе.

— Чего тебе, душа неупокоенная? — спрашиваю его.

А он мне в ответ:

— Того же, чего и тебе.

И как улыбнётся — вот точно так же, как я сейчас нарисовал!

Я сначала сам удивился — никогда не видел, чтобы бараны так улыбались. А оказалось, что ещё как могут!

— Баран тебе что-то ответил? Но они же не умеют разговаривать! — недоверчиво переспросила я.

— Ну, этот вот умел.

— Может, тебе показалось?

— Да нет, не показалось! Он меня потом ещё рогами боднул и как заорёт: "Проваливай отсюда, бездарь пьяный! А то на рога насажу, как шашлык, и сжарю тебя на лучах солнца!"

—А ты говоришь, что не разговаривают…

— Ужас. А чего хотел этот баран?

— Оказалось, что я его смотровую площадку занял. Представляешь, он говорит, что каждый раз, когда приходит пастись в горы, идёт сюда и наблюдает, как пастушка заклинания разучивает. Говорит, что рано или поздно сам научится колдовать, захватит трон в нашем королевстве, а потом ещё и мир, и галактики! Представляешь? Я долго не мог в это поверить. Встречались мы ещё пару-тройку раз, я всё спрашивал его, расспрашивал… а потом до меня дошло! Ой-ой!! Да это же баран наш мир захватить задумал! Караул! Наше королевство в опасности! И в один момент понял: кто, если не я, спасёт наше королевство?! Побежал сначала к полицейскому, рассказываю ему всё, факты предъявляю. А он… послал меня! Сказал, что бред несу, что это сплошной обман и вредительство. Я махнул на него рукой. Думаю: "От жалкого полицейского ополчения не добьёшься." Пришлось идти к королю. А король тоже слушать ничего не захотел. Но, в отличие от остальных, хоть не послал. Сказал: "Ты, Юрка, молодец, что всегда на стороже, всегда на нашей стороне. Но какой баран с горы королевство-то захватит? Я, конечно, благодарен тебе за заботу, но повода для тревоги нет. Всё будет хорошо." Я и ушёл. Но я не сдамся! Я обещаю вам всем: защищу любимую родину от злых волшебных баранов! Ни один баран через наше королевство не перепрыгнет! Это я гарантирую!

Я смотрела на Юрку и старалась не засмеяться. Всё-таки душа за родину переживает, боится. Вот что значит патриотизм — даже при такой маленькой угрозе, как волшебный баран, он готов всей силой навалиться и победить.

Не хотелось сбивать его боевой дух, но в говорящих баранов я пока не поверю.

Я смотрела на картину.

— Всё равно, лучше картина так и не стала.

— Потому что на ней нет солнца! Ты только посмотри! Облака есть, туман есть, свет от солнца есть, а самого солнца нет. Вот как так?

Кажется, Юрка решил срочно исправить, по его мнению, это недоразумение.

Он положил палитру, схватил тюбики с жёлтой и оранжевой краской, выдавил их на руки, размазал краску по всему лицу, а потом, взяв картину, приложил к ней свою физиономию. Всё произошло так быстро, что я даже не успела его остановить.

— Что ты сделал?!

— Сделал солнце! — радостно прокричал Юрка, сияя от восторга. — Смотри! Теперь у тебя на картине есть улыбающееся солнце!

Он снова взял жёлтую краску и пальцем пририсовал «солнцу» лучики.

— Неплохо, — высокомерно ответила я, пытаясь изобразить из себя художественного критика. Было интересно, что этот чудак ещё придумает с моей бедной картиной.

— А теперь...!

Юрка перевернул палитру обратной стороной, выдавил туда оранжевую и капельку красной краски, а затем — раз! — влепил мне её прямо в лицо.

— Давай! Прижимайся!

Я не стала спорить, не стала кричать или возмущаться, просто приложилась к картине рядом с Юркиным солнцем.

— А теперь не подсматривай.

Я послушно закрыла глаза. Мне было интересно, как же выглядит моё солнце… или, может, это вовсе не солнце, а луна? В любом случае уже поздно что-то исправлять.

— Всё! Можешь открывать!

Я посмотрела на картину. В левом углу красовались два отпечатанных, улыбающихся, непонятных лица.

Солнце Юрки было чудным и перекошенным — местами сложно было понять, что именно отпечаталось: то ли нос, то ли губы, то ли брови. Но когда я пригляделась, то заметила, как удивительно передались его веснушки. Казалось, они и не могли так отпечататься, но вот же они — разбросаны по «солнечному» лицу.

Моё солнце получилось весёлым и удивлённым, будто в момент отпечатка я смеялась. В отличие от Юркиного, в моём всё было чётко: вот нос, вот губы, вот закрытые глаза с длинными ресницами. Одним словом, вышло забавно и даже немного символично.

Юрка тоже был доволен тем, что мне понравилось такое «искусство». Ну, а потом понеслась…

Парень рассказывал такие удивительные истории, что у меня волосы вставали дыбом. Такие смешные, что я падала в траву, хваталась за живот и не могла отсмеяться. Такие страшные, что замирала на самых напряжённых моментах, боясь сбить дыхание и пропустить счастливый финал. Такие странные, что, наверное, несколько ночей буду размышлять над услышанным, вместо того чтобы спать.

А пока он рассказывал, мы рисовали. Рисовали всем, что попадалось под руку: пальцами, кисточками, носами, локтями, волосами, травинками, цветами.

Так из скучного, неудачного пейзажа родился сказочный мир "Эльмпримьян". Здесь солнце выглядит как два улыбающихся человеческих лица. Бараны водят хороводы вокруг костра, похожего на синие одуванчики, и улыбаются «той самой» улыбкой. Горы — это мохнатые отпечатки чей-то головы. (Ну само собой понятно чей) А Юрка и Аня, в виде разноцветных отпечатков пальцев, весело бегают и катаются на баранах.

Вот как-то так.

— Ну что, Юрка знает толк в искусстве? — игриво спросил он, довольно ухмыляясь.

— Знает, — признала я. — Картина теперь совсем другая. Не просто пейзаж, а сплошной сюрреализм. Нет, ты, конечно, гений, но и скучные портреты, пейзажи, натюрморты тоже хороши… Просто не в моём исполнении.

— Зато теперь ты знаешь, что "в твоём" исполнении хороши именно такие картины, — он подчёркнуто выделил слово, схватил травинку, сунул её в рот и плюхнулся в траву. Потом, ухватив кончик моего светло-зелёного платья, пригласил полежать рядом.

Я легла, уставившись в небо, где уже зажигались первые звёзды.

— Ну что, какие у тебя теперь планы? — ненавязчиво спросила я.

— Буду думать, как защитить королевство от злого волшебного барана. У меня уже есть пара идей. — Юрка сказал это так серьёзно, что я почти поверила, будто судьба королевства и правда под угрозой.

— А кроме спасения мира?

— Ну… Из ближайшего: выпить двадцать кружек пива, наведаться в подвалы Лены и попробовать их знаменитое вино, потом погулять по морю, пригласить на свидание русалку, с ней выпить ещё бочку вина, но уже не из вашего подвала, потом встретиться с придворным магом и обсудить того барана… А ещё, возможно, украсть мешок конфет из кондитерской и слопать их в каком-нибудь укромном месте.

— У тебя, конечно, планы грандиозные, — фыркнула я. — А у меня… повесить нашу картину в своей комнате.

— Вот это правильно! — оживился он. — Повесь на стену и каждому говори:"Это окно в сказочный мир Эльмпримьян".

(Кстати, это дурацкое название придумал он. У меня бы фантазии на такое не хватило, да и язык бы сломала.)

— Так и сделаю, — кивнула я, понимая, что пора прощаться. — Слушай… А мы ещё увидимся?

— Конечно! — хохотнул он. —Я постоянно буду появляться во время твоего существования в этом мире. Ты ещё успеешь устать от меня и превратится в других. Будешь говорить:"Юрка, отстань", "Юрка, уйди"

— Сомневаюсь — улыбнулась я, поднимаясь с травы.

Я начала складывать кисти, краски, собирать мольберт. Каким-то чудом ухитрилась унести всё в руках и направилась к дому.

— До встречи, Юрка. Я рада, что наконец познакомилась с тобой.—крикнула на последок я.

— И я рад… Но, как я сказал, ты ещё не раз пожалеешь об этом!

— Не пожалею.

Юрка широко улыбнулся. Мы разошлись. Когда я уходила, он всё ещё лежал в траве, будто провожая меня взглядом. Мне кажется, он до сих пор там, смотрит в небо, а потом бросает взгляд на свет из моего окна.

Картину я повесила и долго любовалась ею. В этот момент в комнату зашла Лена. Увидев, как я вся измазалась в краске, тут же отправила меня в ванную. Я рассказала ей о встрече с Юркой, но она явно была недовольна. А когда я поведала о его планах, она аж подпрыгнула и куда-то побежала, забыв обо всём.

*Наверное, за подвал боится.*

*Юрка-алкоголик явно не в её списке желанных гостей.*

*Может, дверь заколотит? Или замок повесит?*

Кстати, теперь меня интересует вопрос… Где же находится этот подвал с тем самым знаменитым вином? Но это я выясню позже. А пока заполняю дневник воспоминаниями о замечательном дне. Только сейчас осознаю: в этом мире есть магия! Говорящий баран — возможно, бред, но волшебница-животноводка? Вполне реально. Да и Юрка упомянул придворного мага… Интересно, Лена умеет колдовать?

А вдруг вино семьи Кларксон знаменито не просто так, а потому что оно волшебное?

Интересно, а я бы смогла научиться магии?

Столько вопросов, столько мыслей, но один ответ я сегодня точно получила: "Юрка — действительно сумасшедший алкоголик… но при этом весёлый гений."

Здесь алкоголь, кажется, не делает из душ деградантов. Юрка хоть и пьёт, но не теряет ума, наоборот — он остаётся адекватным и нормальным, даже под градусом. А его выходки объясняются его характером. Вот и весь секрет.

Я написала мало, можно было бы расписать каждую из его историй… но время у меня — вечность, а силы — не бесконечность

Я запомню всё.

А на сегодня — всё. Пора спать.

*Сладких снов, мой дневник. Скоро встретимся снова.*

Avis aurea aeterna

«20 июня 1 года»

Несколько дней ничего не происходило. Было скучновато. Мы с Леной выполняли ежедневные задания, а потом отдыхали и беседовали с мисс Кларксон. Но вчера, наконец, случилось кое-что необычное.

С самого утра разразилась гроза. Дождь лил как из ведра, молнии вспыхивали в небе, а гром гремел, будто раскатывал гигантские камни. Мне не хотелось вставать. Так уютно лежать в постели и смотреть в окно.

Я всегда любила грозу, но в этом мире она казалась ещё прекраснее. Как будто молнии здесь ярче, чем в том мире. Красивее. Волшебнее. Хотелось просто лежать и слушать стучание дождя.

Но стояла какая-то странная тишина, и это меня насторожило. Весь дом будто вымер — словно с приходом грозы все попрятались в укромные места, стараясь даже не дышать.

Я натянула подаренное Бобом бледно-бежевое платье с кружевами и поспешила вниз. Спустившись, увидела любопытную картину:

На столе стояла клетка. Внутри, забившись в угол, сидела какая-то незнакомая птица. Она дрожала и тревожно ёрзала, будто пытаясь стать меньше. А напротив, в кресле, замерла Ребекка. Её шерсть была слегка взъерошена, а хвост подёргивался — кошка напряжённо прислушивалась, улавливая малейшее движение птицы.

Ребекка не видела её, но чувствовала. Чувствовала страх, слышала беспокойные взмахи крыльев.

Она плавно поднялась, затем одним стремительным прыжком оказалась на столе. Птица заволновалась ещё больше, начала метаться в клетке, но от этого лишь сильнее выдавала себя. А Ребекка ждала. Она знала, что жертве некуда деться. Что бы она ни делала, как бы ни суетилась — если клетка откроется, всё решится в один миг.

И вот в какой-то момент кошка будто бы устала от этих бесполезных попыток. Она слегка наклонилась вперёд, приглушённо фыркнула, и в её движении сквозило что-то насмешливое.

"Ты жалкая летучая мышь с клювом и перьями. Всего лишь мясо для такой хищницы, как я. Не хочу больше слушать твои жалкие попытки спастись. Прощай."

Кошка молниеносно набросилась на клетку и, просунув лапу между серебряными прутьями, попыталась зацепить птицу когтями. Пленница отчаянно забилась в угол, хлопая крыльями, но не могла скрыться от бесшумного хищника. Я не позволила.

Бросившись вперёд, я схватила клетку и рывком убрала её подальше от острых когтей.

Но Ребекка оказалась не только ловкой и грациозной, но ещё и упрямой.

Спрыгнув со стола, она тут же устремилась ко мне, словно тень, бесшумно и настойчиво. Я сделала шаг назад — она рванула вперёд, целясь в клетку.

Она хотела, чтобы я оступилась. Потеряла равновесие. Упала, прижав клетку к себе — и тогда бы шансы птицы выжить стремительно сократились.

Мне пришлось пригнуться, уворачиваясь от её острых когтей, и заслонить клетку спиной.

*Если побегу, она бросится за мной. Если не успею добраться до комнаты и захлопнуть дверь, она загонит меня в угол — и тогда уже я окажусь в ловушке.*

Нужно было придумать что-то быстро.

Благо, на мои крики, отчаянные вопли птицы и скрежет когтей кошки по полу наконец прибежали мисс Кларксон и Лена.

Мисс Кларксон без лишних слов подхватила Ребекку на руки, а я воспользовалась моментом и юркнула в туалетную комнату, спрятав там клетку с птицей.

— Что здесь произошло? — удивлённо спросила старушка, поглаживая теперь уже умиротворённую кошку. — Анечка, что это за птица и почему она в клетке?

— Не знаю, мисс Кларксон, — я всё ещё пыталась отдышаться. — Я просто спустилась вниз и увидела это. Клетка, Ребекка… Она хотела наброситься на птицу, а я попыталась её остановить. В итоге сама чуть не стала её мишенью.

— Какой ужас! Ребекка, ну зачем же ты так напугала бедное создание? — мягко пожурила кошку мисс Кларксон.

— Не ругайте Ребекку, мисс Кларксон, — с язвительной ноткой вставила Лена, снимая с себя мокрый дождевик. — Она абсолютно права.

Старушка подняла голову.

— Леночка, может, ты объяснишь, что происходит? Откуда у нас в доме эта Божья птичка?

— Птичка?! Божья?! — Лена фыркнула. — Да эта крылатая чертовка уже несколько месяцев обносит наш виноградник! Сначала она просто прилетала, садилась на деревья и пела красивые песенки, — продолжила Лена. — Ну, думаю, ладно, пусть будет. А потом начала устраивать наглые налёты на сад! Объедает ягоды, разбрасывает недоеденные фрукты по всему двору! Я пыталась её прогнать, но ей всё равно. Видимо, решила, что наш сад — её личный ресторан. Сегодня утром, во время ливня, я пошла проверить виноградник. А эта нахалка там сидит! Представляете? Стоит на ветке, виноград трескает, мокрая насквозь, но улетать даже не думает! Видимо, так объелась, что застряла. Вот я её и поймала. Нашла старую клетку, закрыла в ней воришку и специально оставила рядом с Ребеккой. Думала, кошка быстро разберётся. Но нет! — Лена метнула в мою сторону осуждающий взгляд. — Ты помешала благоразумной кошке вершить справедливый суд!

Мы с мисс Кларксон переглянулись.

— Леночка, это ужасно.

— И кровожадно, — добавила я, покачав головой.

— Ну а что, хотите, чтобы эта тварь съела весь урожай? — возмутилась Лена. — Вы хотя бы знаете, что это за птица?

Я снова покачала головой.

Лена недовольно фыркнула, прошла в туалетную комнату и выпустила пленницу.

Птица взмахнула своими большими золотыми крыльями и, не раздумывая, перелетела ко мне на плечо. Тут же раздалась мелодия — знакомая, чарующая, громкая, но в то же время удивительно спокойная. Я сразу узнала её: это была та самая песня, которую я слышала в своё первое утро в этом мире.

Казалось, своим пением она благодарила спасителей и одновременно проклинала обидчиков. Глядя на Лену, можно было подумать, что мелодия сводит её с ума — она резко зажала уши руками, а её лицо скривилось от раздражения.

Ребекка тоже не выдержала. Спрыгнув с рук мисс Кларксон, кошка бросилась вперёд, пытаясь схватить птицу прямо с моего плеча. Но не достала.

— Мяуууу! Хщшшш... — зашипела она, распушив шерсть.

Птица спокойно завершила свою песню, затем легко вспорхнула и уселась на верхний кухонный шкаф, откуда с любопытством наблюдала за нами. Там она, похоже, чувствовала себя в полной безопасности.

— Какая прекрасная певица эта птица, — отметила мисс Кларксон.

— Да уж… — недовольно протянула Лена, убирая руки от ушей. — Эта птица называется "Avis aurea aeterna", но обычные души зовут её просто "Aureum". В Вечной книге про неё есть миф.

Она уселась на стул и принялась рассказывать:

— Когда-то давно, когда Бог и Дьявол наконец-то закончили свои споры и наступило *Великое перемирие*, создание нашего мира уже шло полным ходом. Бог строил его по своим законам, но Дьяволу стало скучно смотреть, как рождается чистый и правильный мир, в котором не было даже намёка на его участие.

И вот он решил немного пошалить.

Украл у Солнца луч, сжал его в комок и бросил вниз, прямо на Землю.

Яркий сгусток летел, пронизывая пространство, но Бог заметил его и остановил.

— Что?! Зачем ты это сделал?!— воскликнул Дьявол.

— А затем, что если бы он ударился о землю, то прожёг бы дыру!— ответил Бог.

— Ну и пусть! Мы же договорились делать мир вместе? А пока я вижу только тошнотворно зелёные деревья, синие, как моя пятка, океаны и бурую, как дерьмо, землю! Давай оставим воронку, и она станет порталом в мой котёл… Или, нет! Пусть в ней бурлит яркая горячая жижа, в которой будут сгорать все, кто подойдёт слишком близко! Как тебе?

— Нет. Такого не будет.

Бог задумался, а затем взял этот комок света и придал ему форму: голова, шея, туловище, крылья, хвост. Из двух чёрных звёзд он сделал глаза, из сухих веток — лапы, а когти выточил из самого твёрдого камня.

Когда скульптура была готова, Бог опустил её на землю, и та ожила, превратившись в птицу.

— Что, опять твоя хорошенькая животинка? — с усмешкой спросил Дьявол.

— Подожди немного.

Дьявол стал наблюдать.

Вот летит птица. Вдруг — хвать! — схватила козла, одним взмахом крыла подпалила его и проглотила целиком, даже косточек не оставила. Полетела дальше.

На её пути оказался охотник. Тот прицелился, выстрелил, ранив её в крыло. Но птица вдруг закричала…

Так громко, так пронзительно, что охотник затрясся, а потом — раз! — и рассыпался. Ноги, руки, голова — всё разлетелось в стороны.

— Ну что, тебя это устроит?— спросил Бог.

Дьявол покривился.

— Ну… пойдёт. Лучше бы яму с жижей сделал, но ладно…

Лена хмыкнула и скрестила руки.

— В общем, эта птичка далеко не такая прелесть, как кажется.

— Ну, не скажи, — запротестовала мисс Кларксон, усаживаясь в кресло. — Не забывай, что про эту птицу есть ещё один миф.

Она сложила руки на коленях и продолжила:

— В нём говорится, что эта птица обрела разум и превратилась в душу, но, поскольку её отцом был Дьявол, её нигде не принимали. Души верили, что она приносит несчастья, что её крик сжигает всё вокруг, что она способна проглотить душу за один укус. Её гнали отовсюду, называли порождением злых духов. Но однажды один пастух нашёл её плачущей под дверью. Он не испугался, а приютил её, накормил. Птица была поражена: почему он не гонит её, как все остальные? Тогда она решила показать ему свою истинную сущность. Ночью она утащила его скот, разгромила дом, а затем, встретив пастуха в поле, призналась во всём. Но пастух не разгневался. Он лишь посмотрел на неё с сочувствием и сказал:

"Ты не злодейка. Ты просто одинока."

И тогда сердце птицы запылало ярко-красным огнём, и одним взмахом крыла она вернула пастуху всё, что отняла. После этого она улетела. На следующее утро пастух встретил прекрасную даму и влюбился. Позже они поженились, и эта душа стала самым счастливым в мире.

— Конечно, в книге это описано красивее, но суть такова: она не злодейка, а просто голодное и одинокое существо.

— Не знаю… Всё это мифы. А то, что она жрёт виноград, — факт! — фыркнула Лена.

— Ой, да хватит тебе! — не выдержала я. — Ты серьёзно? Ты готова была скормить её кошке просто из-за того, что она ест виноград?

— Послушай, Аня, — Лена скрестила руки на груди, — это кровожадная птица. Она оставит нас без всего! Конечно, я хотела от неё избавиться. Она не просто ест виноград, она поглощает всё, что видит.

— Лена, но это же неправильно! Ты ведь не такая чёрствая. Давай оставим её. Я найду, чем её кормить.

Лена тяжело вздохнула, закатила глаза и махнула рукой:

— Делай что хочешь. Только учти, я не хочу её видеть. И тем более слышать. Если она снова запоёт, я за себя не отвечаю… Смотри, без клюва или языка останется.

Она произнесла это глубоким, почти угрожающим голосом.

Я кивнула, но ощущение, что сделала что-то не так, не покидало меня. Лена быстро ушла, оставив после себя неприятный осадок.

— Охо-хо… — вздохнула мисс Кларксон, покачав головой. — Анечка, не переживай, милая. Лена не со зла так говорит. Я её давно знаю. Она добрая, хорошая девочка, но… бывает, что из неё прорываются такие жестокие слова и поступки, будто бы что-то внутри терзает её душу. Она и сама от этого страдает, но не может с собой ничего поделать.

Старушка на секунду замолчала.

— Думаю, чтобы Лена стала по-настоящему свободной, ей нужен кто-то, кто сможет добраться до её сердца и убрать этот маленький, но тяжёлый камень. Тогда оно вспыхнет, загорится ярко-красным пламенем.

Я внимательно слушала.

— Наверное, все эти птицы не могут стать счастливыми, пока их сердца отягощены таким грузом… — продолжила она. — Каждой из них нужен кто-то, кто поможет избавиться от него. А у вас? В вашем мире такое бывает?

— Бывает, — тихо ответила я. — Ещё как бывает. Только таких блуждающих птиц много, а тех, кто мог бы помочь, почти нет.

Мисс Кларксон тяжело вздохнула.

— Это ужасно… Когда кто-то не может помочь себе сам, а рядом нет никого, кто бы смог… — Она подняла на меня голову, выражая понимание и какое-то сочувствие.

Но через мгновение перевела разговор в другое русло:

— Ну, так что будем делать с птицей? Ребекке она явно не по душе, боюсь, кошка снова попытается на неё напасть.

— Я заберу её к себе в комнату, — твёрдо сказала я. — Там она будет в безопасности. И от кошки, и от Лены.

Мисс Кларксон дала своё согласие, и я отправилась ловить птицу. К счастью, Aureum поняла, что от меня угрозы можно не ждать, и добровольно залетела в клетку.

Я отнесла её в свою комнату, поставила на подоконник и включила ночник-тюльпан. Чёрные, как дёготь, тучи покрыли весь небосвод, и в комнате стало темно, словно глубокой ночью.

*Ночник можно было и не включать…* — подумала я, глядя на птицу. Она вся сияла и искрилась, словно огромная свеча.

— Нет, ты не какая-то там *Avis aurea aeterna*, ты самая настоящая Жар-птица.

— Ауррррр… ми… я… — ответила мне птица, покачав головой.

— Ну, как хочешь.

Я сделала паузу. Всё смотрела на это удивительное существо — большое, яркое, переливающееся золотым светом. Её тёмные, почти чёрные глаза тоже изучали меня, внимательно, вдумчиво.

— Хочешь, я тебе книгу почитаю? — спросила я.

— Ур… Ур… — Aureum оживилась и распушила перья на шее, показывая, что идея ей нравится.

Я подошла к шкафу, где лежали принесённые Леной книги, и начала перебирать их. Полистала одну, другую… Что бы выбрать, чтобы и ей понравилось?

Наконец, взгляд наткнулся на книгу "Солнце с небом — одно целое".

— Отлично.

Я пододвинула стул ближе к окну, села и начала читать вслух.

Книга оказалась удивительной — простой, доброй, но наполненной смыслом. Это была сказка о дружбе, о том, как два разных существа могут сначала враждовать, но затем понять друг друга.

Я читала, а Aureum внимательно слушала, время от времени слегка взмахивая крыльями.

Когда я закончила, она молчала. Её перья мерцали, а в глазах отражался свет ночника.

— Ну, как тебе?

Птица тихо тряхнула крыльями и издала короткий звук, похожий на мягкий переливистый звон.

Я улыбнулась.

По взгляду птицы было видно, что ей тоже понравилось. К концу рассказа её желудок начал активно возмущаться.

*Наверное, она проголодалась...*

Спустившись вниз и накинув дождевик, я выбежала с корзинкой к виноградникам. Нарвала несколько кисточек и поспешила обратно. Мисс Кларксон по-прежнему сидела в кресле и гладила Реббеку, а Лена так и не появлялась, поэтому мне без проблем удалось пронести в свою комнату корзину с виноградом и оставшимся в шкафу кексом с абрикосом. Aureum такое угощение явно понравилось. Она быстро съела ягоды, аккуратно поклевала кекс и, довольная, уснула.

Мне же захотелось сделать пару её набросков в альбоме. Я уселась у окна, вытащила карандаш и, любуясь её сияющим силуэтом, попыталась перенести это волшебство на бумагу. Она была потрясающая. Её перья мерцали, переливаясь, словно золотые купола храмов на солнце. Как будто действительно оторвали кусочек солнца и бросили его на землю. Я вспомнила, как когда-то делала сообщение по химии про золото. Тогда узнала, что золото хранится не только в земле — существует теория, что оно прилетело к нам из космоса. Может, и эти кусочки золота когда-то должны были превратиться в таких вот птиц? Не знаю. В тот момент меня больше заботило то, чтобы побыстрее закончить сообщение и заняться другими уроками. В итоге мне поставили четвёрку, и я вскоре забыла об этом.

Я бы закончила свой рассказ, но мне кажется, что после того, как я случайно уснула, произошло кое-что странное.

Прошло, наверное, полчаса или час. Я проснулась от ослепительно яркого света — как будто солнце не просто встало, а заглянуло ко мне в окно и внимательно рассматривало. Лениво протерев глаза, я не сразу поверила увиденному.

На подоконнике стояла открытая, пустая клетка. А рядом, прямо на краю открытого окна, сидела женщина в золотом платье с длинными, струящимися рукавами. На её голове была странная золотая шляпа, напоминающая купол старинной лампы.

Она смотрела на бушующую грозу, на ярко-зелёные горы вдалеке и тихо пела. Я приподнялась на локтях и ещё раз протёрла глаза, но видение не исчезло. Птицы больше не было. Была только эта странная, поющая женщина.

*Перевоплощение?*

Эта мысль первой пронеслась у меня в голове. Из-за её сияющей одежды и мелодичного голоса мне казалось, что передо мной та самая Aureum. Мне хотелось рассмотреть её поближе — увидеть её лицо, уловить выражение. Но я боялась пошевелиться. Один неловкий звук — и она исчезнет, снова обратится в птицу, а вместе с ней исчезнет и вся эта магия.

Поэтому я просто сидела на своём месте, слушала её пение и боялась моргнуть. Всё казалось ненастоящим.

Стоило протянуть руку, и всё могло вернуться в привычную реальность: птица в клетке, темнота, тишина, внезапная вспышка молнии с раскатом грома… и опять тишина.

Наверное, вскоре я бы снова заснула, если бы в комнату не ворвалась Лена — с длинным, острым, металлическим мечом в руках.

Женщина вздрогнула и резко обернулась. В её глазах мелькнул страх — будто всё это время она ждала, что это произойдёт. Будто боялась. И вот, то, чего она боялась, пришло за ней.

— Ну что, Avis aurea aeterna? Долго ты меня ждала? — Лена говорила низким, холодным голосом, направляя меч на женщину.

— Нет… — мягко, почти неслышно ответила та. — Я надеялась, что ты меня простишь.

— Ты прекрасно знаешь, чем это закончится.

— Конечно знаю. Но неужели ты не можешь меня отпустить? Что заставляет тебя быть такой? Ведь это я — дочь дьявола, не ты…

— Ты плохо меня знаешь. И уже не узнаешь.

Лена бросилась в атаку.

Женщина метнулась по комнате, но, кажется, ничем не могла ответить на удары. Лена старалась нанести точный выпад, но то ли промахивалась, то ли что-то невидимое мешало её мечу достичь цели. Будто в последнюю секунду между ними вставала невидимая стена или возникала какая-то сила, отталкивающая металл.

Я вскочила с места.

Я понимала, что рискую, но если не остановить их, кто-то пострадает. Я схватила Лену за рукав — но мои пальцы прошли сквозь её тело, словно через туман. Я попыталась схватить её за запястье, но снова промахнулась и случайно схватилась за лезвие меча. Острая сталь прорезала кожу, и из ладони хлынула кровь. Я отдёрнула руку, но никто даже не заметил. Лена и женщина продолжали борьбу, как будто меня тут вовсе не было.

И тут я закричала. Не от боли, а от ужаса — от осознания, что меня никто не слышит и не видит.

Женщина вдруг остановилась. Она заметила меня. В мгновение ока она оказалась рядом, схватила меня за плечи и усадила на кровать.

Но сражение продолжилось.

Я снова закричала — но теперь Лене. Она замерла, будто окаменев. Из её руки выпал меч.

Женщина не упустила этого момента. Она встала за спиной застывшей Лены. Её губы вытянулись, превратившись в клюв, и из горла вырвался поток яркого пламени.

Огонь охватил Лену. Она не кричала. Не сопротивлялась. Просто стояла неподвижно, пока пламя не поглотило её.

Я не могла двинуться.

Я не могла закричать.

Я просто смотрела.

Когда всё закончилось, женщина закрыла рот, и тот снова стал человеческим.

В комнате повисла тишина. Только угольки на обугленном полу тлели, догорая в последние минуты.

Я была напугана.

Из моей раны по-прежнему текла тёплая кровь, а голос дрожал от страха.

— Чт...о пр...оизошло? — запинаясь, прошептала я. — Что случилось?..

Я бросила взгляд на высокую фигуру, стоящую в темноте напротив меня.

— А что-то произошло? — спокойно спросила женщина, как будто ничего не случилось.

— Что ты сделала с Леной?! Что это было?!

— С какой Леной? О чём ты, деточка?

Голос её оставался ровным, безмятежным. Она подошла ближе, опустилась передо мной на колени и осторожно взяла мою руку в свои.

— Той, которую ты только что сожгла, — отчётливо произнесла я, чувствуя, как по спине пробегает холод.

Она молчала, медленно поглаживая мою ладонь.

— Кто ты такая? — Я смотрела ей в глаза, ища ответ. — Ты та самая птица?.. Что здесь произошло?

Но она будто не слышала меня.

Продолжая нежно гладить мою руку, незнакомка трижды дунула на рану.

Я дёрнула ладонь назад, всматриваясь в неё — кровь исчезла. Кожа была чистой, без малейшего следа пореза.

*Она залечила меня?..*

— Кто вы?.. — На этот раз в моём голосе больше не было злости — только осторожность и слабая благодарность.

Я не знала, чего ждать от этой женщины.

Она только что сожгла живую душу. Если она почувствует опасность с моей стороны… неужели она сделает то же самое со мной?

— Ты же меня знаешь, — мягко сказала она. — *Avis aurea aeterna*. Я та самая птица, которую ты спасла.

— Значит, я правильно догадалась… — Я глотнула сухой воздух. — А что случилось с Леной?

Женщина спокойно посмотрела на меня.

— С какой Леной? Дитя божественное, о ком ты?

Я молча указала на кучку пепла на полу. Она ещё светилась странными синими искрами и источала жуткое зловоние.

— Если ты про *A lamia*, то он сгорел. Это проклятое, несчастное существо, которое искало удовлетворение, но нашло только разочарование… и погибель от собственной злобы.

— *Как погибель?* — В груди зародился ледяной ком. — Но… мы же уже мертвы!

— Не все, моя дорогая. Не все.

— Значит… — Я сглотнула. — Это не последний этап нашего существования?

Она ничего не ответила.

— Я тоже могу умереть? — Голос мой сорвался.

Страх пронзил меня. Я вдруг снова поняла, насколько страшно умирать. Неужели это снова повторится?..

Я смотрела на женщину, а она — на медленно оседающий пепел своего врага. В её взгляде читалась абсолютная власть. И это пугало меня ещё больше.

Буквально десять минут назад она сама была напугана.

Она бежала от угрозы, надеясь лишь на одно — как можно скорее оказаться подальше. Она даже не верила, что сможет выжить, не говоря уже о победе. А теперь — вот она стоит, невозмутимая, наблюдая за догорающим прахом своего соперника.

Что её спасло?

Или мне только показалось, что она была в отчаянии? Может, у неё с самого начала была беспроигрышная стратегия?

— Так что произошло? Что случилось? Ответь мне, пожалуйста!

Женщина некоторое время молчала, словно подбирая слова.

— Мне сложно тебе всё объяснить… Да и смысла в этом нет, — наконец ответила она. — Ты спасла меня. И утром, и сейчас. Спасибо.

Она сделала шаг ко мне, её глаза ярко светились в темноте.

— Я могла подвергнуться страшным пыткам и в конце концов исчезнуть. Ты не представляешь, как я тебе благодарна. Я и подумать не могла, что ты поможешь мне…

Женщина улыбнулась и взглянула на мою руку.

— Я рада, что смогла сделать тебе приятно.

— Ах, да… Спасибо большое… — пробормотала я, снова оглядывая ладонь, на которой больше не было ни капли крови.

— Пожалуйста, — тепло ответила она. — Я бы не простила себе, если бы тот, кто меня спас, пострадал из-за меня. Ты в порядке?

— Да… но...

— Вот и хорошо. Значит, я больше не заперта здесь.

Она схватилась за подол своего золотого платья, подбежала к открытому окну и… выпрыгнула.

В воздухе её тело сверкнуло, сжалось в стремительный силуэт — и через мгновение в ночи замелькали золотые крылья.

— Постойте! — закричала я. — Постойте!..

Но было уже поздно. Она улетела.

Что было дальше, я не помню. Возможно, я плакала из-за смерти Лены. Возможно, из-за осознания того, что я не вечна, что во мне по-прежнему течёт эта проклятая кровь. А может, просто убиралась в комнате, сметая остатки кошмара.

А может… Может, я выпрыгнула в окно, обратилась в птицу и теперь летаю над горами в поисках воды и еды.

Но одно я знаю точно — утром я проснулась в той же комнате.

Всё было на своих местах.

Сначала я решила, что всё это было взаправду. Голова немного болела, а на руке, казалось, остался тонкий след… Но когда я вскочила с кровати, даже не одевшись, и побежала вниз, чтобы рассказать обо всём мисс Кларксон, меня встретила Лена.

Она была невредима, держа в руках поднос с завтраком.

— Что случилось? Куда ты так спешишь?

Я застыла.

Ещё минуту назад я была уверена, что всё происходящее было реальным. Но стоило мне увидеть Лену — целую, невредимую, — как во мне закралось сомнение.

— Я… Лена?! — едва выдохнула я. — С тобой всё в порядке?..

— Конечно. А что-то должно было случиться?

— Да… ты же… ты же…

Я сбивалась, не в силах подобрать слова.

В книгах и фильмах подобное бывало — персонаж умирает, а через несколько страниц он снова жив. Тогда это не вызывало у меня удивления. Но сейчас…

Я собственными глазами видела, как её плоть сгорала. А теперь она стоит передо мной, как ни в чём не бывало.

Я не стала скрывать правду.

Когда за завтраком к нам присоединилась мисс Кларксон, я рассказала всё — от начала до конца.

Они внимательно слушали, не перебивая.

А потом… обе громко рассмеялись.

— У тебя слишком бурная фантазия, — улыбнулась мисс Кларксон. — И очень реалистичные сны.

— А птица? — спросила я, нахмурившись. — Где она?

— Рано утром я зашла к тебе в комнату и выпустила её на волю, — пояснила Лена.

Оказалось, *ничего* из этого не происходило. Мне просто всё *приснилось.* Я вздохнула с облегчением. Лена цела. Птица свободна.

Но даже зная это… дрожь от увиденного всё равно не проходила.

Будни в горах.

«25 июня 1 года»

Сегодня был просто хороший день. Ничего необычного или примечательного. Мне просто захотелось занести записи об этом дне в дневник.

Как обычно, мы с Леной закончили огородные работы к полудню. Собрали несколько корзин винограда, полили овощи и два молодых деревца, которым срочно требовалась влага. После этого немного прибрались на кухне и вывели мисс Кларксон с Ребеккой подышать свежим воздухом в белоснежную беседку. Старушка радовалась прекрасной погоде, а кошка молча нежилась на солнце, лежа на траве и помахивая пушистым хвостом.

Мы не остались сидеть в беседке с мисс Кларксон и Ребеккой, неспешно попивая чай. В нас было ещё достаточно энергии, чтобы бегать и лазать по дереву. Поэтому мы отложили обычные посиделки и забрались на наш воображаемый волшебный корабль — тот самый, что плывёт по облакам в поисках небесных сокровищ и летающих островов, населённых неандертальцами.

— Внимание! Внимание! — восторженно кричала Лена выдуманному экипажу, ловко взбираясь на самую макушку дерева. — К нам надвигается воздушный шторм! Дамы, берегите причёски и впечатлительные глаза, а господа — своих дам и шляпы! Нам будет нелегко!

— Капитан! На горизонте что-то виднеется! — крикнула я Лене, чтобы её немного затормозить и успеть догнать.

— Где?!

— Да вон! — я указала пальцем в случайную сторону. — Вон, смотрите!

— Ах, да! Вижу! О боже! Это же он! Молодец, старший помощник! — Лена на секунду приостановилась, сделав вид, что разглядывает указанное место, а затем снова двинулась к вершине. — Дамы и господа! Сейчас вы увидите самый таинственный остров — «Aeris Crystal», который был потерян несколько тысяч лет назад и найден сейчас нашим старшим помощником! Смотрите! Но чтобы до него добраться, нужно сначала победить бурю! Да поможет нам небо!

Девочка уселась на ветку, делая вид, что крутит штурвал. Вскоре я добралась до неё.

— Капитан! Разве штурвалом управляют сидя?

— Да. По крайней мере, там, откуда я родом, около штурвала стоит огромное кресло — его называют капитанским троном. А руль расположен так, чтобы им было удобно управлять сидя. У вас разве не так?

— Нет. У нас кораблём управляют стоя. Площадку, где размещён штурвал, называют капитанским мостиком. Раньше на нём, кроме штурвала, ничего и не было, конечно, не считая капитана с помощником. А теперь на современных кораблях стоят целые навигационные приборы. Они помогают кораблю держать курс и в любой момент определять своё местоположение, чтобы не потеряться.

— Как у вас всё сложно.

— А у вас? Как выглядели корабли в твоём мире?

— Неважно. Точнее, я не помню. Забыла. Да и какая теперь разница, какие корабли были там? Важно, на каком корабле мы находимся сейчас.

— Ну как так? Ты не помнишь, как выглядит корабль? Как же ты тогда его представляешь? Как можно играть в капитана, даже не зная, как выглядит свой собственный корабль?

— Я помню, но… по частям. Соединяю их в голове, и получается единая картинка. Только некоторые переходы от одной части к другой — смазанные. Как будто их и нет. Я просто не знаю, как корабли были устроены внутри, а додумать самой… почему-то не получается. Вот идёшь, идёшь и — раз! — попадаешь в другую часть корабля.

— Понятно… Ты просто не знаешь, как они выглядели. Так зачем же ты меня пугала? Я уж подумала, что воспоминания о старом мире со временем исчезают.

— Нет. Конечно, нет.

Мы вернулись к игре. Сначала мы с Леной вместе управляли кораблём с помощью двух штурвалов, потом у нас порвался парус, и мне пришлось лезть зашивать его прямо во время шторма, затем мы потеряли бочки с ромом и сундук с сокровищами, которые так усердно искали несколько лет. Капитан меня успокаивал и говорил, что если мы доберёмся до острова живыми, то найдём сокровищ в пять раз больше, чем было в том сундуке. Пройдя через все испытания, мы смогли пережить воздушный шторм и благополучно причалили к парящему в небе острову «Aeris Crystal». Все были довольны, а капитан с помощником отправились качаться на качелях.

— М-да... Как же им повезло, — сказала я, глядя в небо и покачиваясь на качелях.

— Почему?

— Они нашли затерянный остров, сокровища, а главное — смогли пережить страшный шторм и добраться до своей цели.

— Неплохой сценарий, да?— раскачивая меня всё сильнее, спросила девочка.

— Ага. Интересно, что их ждёт потом?

— Наверное, они исследуют остров вместе со всеми, кто прибыл на корабле.

— А потом?

— Решат рассказать всему миру, какую находку обнаружили. Но когда они вернутся и капитан захочет всем рассказать, помощник остановит его.

— Почему?

— Потому что помощник влюбится в этот волшебный, одинокий остров. Он не захочет, чтобы из рая сделали проходной двор для туристов. Станет уговаривать капитана молчать, но тот будет стоять на своём. Ведь капитан хочет войти в историю, сделать открытие, помочь учёным — например, найти новый фрукт или ресурсы. Сделать что-то полезное благодаря своей находке. Но помощник тоже просто так не сдастся. Он уговорит капитана съездить на остров ещё раз — сфотографировать его для доказательства, привезти что-нибудь необыкновенное, чтобы другие заинтересовались поисками. Капитан согласится. И когда они снова прибудут, помощник поведёт его гулять. Покажет, как хорошо иметь место, где только ты и твои хорошие мысли, где полно фруктов и красивых пейзажей, где нет тех, кто портит жизнь в большом обществе. Он откроет капитану глаза на этот остров, и тогда капитан не только перестанет хотеть о нём рассказывать, но и вовсе не захочет его покидать. Он тоже влюбится в остров и останется там на всю жизнь.

— А помощник?

— Помощник, наверное, тоже останется.

— Тогда его убьют.

— Почему?— удивилась Лена.

— Потому что он показал капитану, как хорошо на острове, когда никого нет. Помощник окажется лишним. Капитан захочет забрать весь остров себе и избавиться от него.

— А может, капитан влюбится не только в остров, но и в своего помощника. Ведь это он открыл ему глаза на новый мир.

— А разве капитан и помощник — не мужчины?

— Откуда я знаю, Аня? Может, капитан — мужчина, а помощник — женщина. Или наоборот. Разное бывает. Но история, наверное, будет именно такой.

— Классно. Им бы только совет да любовь, и полное уединение в маленьком, но счастливом мирке.

Когда я это сказала, мне почему-то вспомнилась история про Адама и Еву из Библии. Ведь если капитан и помощник — мужчина и женщина, и они любят друг друга, то, по сути, они создадут свой род на том острове, если не захотят уезжать. Не знаю, схоже это или нет, но история любви получилась бы неплохая.

— Лена, — обратилась я к девочке, решив сменить тему. К тому же меня давно интересовал этот вопрос, а подходящего момента всё не случалось. — А что это за книга, про которую вы говорили? «Вечная книга»? Это энциклопедия какая-то или сборник легенд и мифов?

— Не-е, ты что! «Вечная книга» — это книга, в которой написано про наш мир. Про его создание, про существ, что в нём обитают, про заклинания — и хорошие, и плохие, про магические артефакты, про законы... Всё-всё, что здесь есть и что будет.

— И кто же её написал?

— Никто точно не знает. Кто-то говорит, что её написали первые волшебники, пришедшие в наш мир. Кто-то — что сам Бог. А кто-то — что первые властители. Слишком много вариантов, чтобы сказать наверняка. Тем более, ни одно существо не читало эту книгу целиком, чтобы как следует всё проанализировать и понять, кто автор.

— Почему?

— Потому что книга поделена на несколько томов. На восемь, если я не ошибаюсь, но официально — семь.

— Что? Почему официально только семь?

— Потому что семь томов хранятся в семи королевствах. Королевство «Ignis», королевство «Caelum», королевство «Ventus», королевство «Humus», королевство «Aqua», королевство «Herba», королевство «Gelu». Всего на нашей планете семь королевств, но в каждом томе «Вечной книги» написано, что их восемь. Есть ещё королевство «Tenebrae Aeternae» — королевство вечной тьмы, где и должен храниться восьмой том. Но... его просто нет. Никогда не было. Сначала все думали, что это обман, потом успокоились и напридумывали легенд. Хотя важные существа всё равно его опасаются. В книге сказано, что рано или поздно это королевство заставит себя заметить, и именно от него придёт единственная угроза, с которой нам предстоит столкнуться. Но что это за угроза — не написано. Написано только, как её предотвратить. И не поверишь — как.

— Как?

— С помощью этой же книги. Якобы, если собрать все части «Вечной книги» и активировать её магическую силу, то этим колдовством можно остановить страшный апокалипсис, который принесёт в наш мир восьмое королевство вечной тьмы.

— Ого. И как ты думаешь, это всё правда?

— Не знаю, — пожала плечами Лена. — Как по мне, так это враньё. Понимаешь, у нас здесь — рай. Не жизнь и не ад, а самый настоящий рай. Здесь нет ничего, что может нас погубить, навредить нам, рассердить, заставить воевать, ссориться или ненавидеть друг друга. Этого просто нет. Так что же это за угроза такая?

— Не представляю. Может, какое-то оружие? Или страшный вирус?

— Но мы же бессмертны! Нас хоть на части разруби, хоть зарази самым страшным вирусом — мы ничего не почувствуем. У нас нет тела.

— Но что мы тогда?

— Души.

— А что такое души? Из чего мы состоим?

— Не знаю. Почему это тебя так волнует?

— Потому что я не понимаю! Я знаю, что такое человек. Он состоит из плоти, крови, сердца, печени, мозга, лёгких... Головы, туловища, рук, ног — вот из всего этого. А из чего состоит душа? Что это вообще такое?

— Душа — это и есть ты. Настоящая. Та, что не прячется под ложной личностью или маской. Это твоя любовь, твои мечты, твоё воображение, эмоции, надежды... Всё, что относится к тебе. И всё это складывается в одну общую картину. Вот это и есть душа.

— Тогда давай подумаем, что может быть опасным для души?

— Грехи. Опустошение. Но здесь этого просто не может быть.

— Исчезновение.

Девочка на минуту задумалась, а потом громко засмеялась.

— Ты как себе это представляешь?— захлёбываясь от хохота, спросила моя подруга.

— Никак. Просто был — и вот нет.

— Но это же бред! Объясни мне, что значит «исчезнуть»? Ты можешь представить, чтобы ты исчезла?

— Ну... не знаю... Может, я сижу в пустоте, а...

— Стоп-стоп-стоп!— запротестовала Лена. — Ты сидишь в пустоте — это не исчезновение.

— Почему?

— Потому что у тебя есть понятие «ты». Значит, ты — что-то есть. Ты что-то из себя представляешь. И пустота — это тоже не «ничего». Ты где-то есть, только там, где ты есть, ничего нет, кроме тебя. А ты сама по себе — что-то. Понимаешь? Поэтому сидеть в пустоте — не значит исчезнуть.

— Тогда я не представляю, как это — исчезнуть.

— Ну вот. Значит, и не задумывайся. Насчёт угрозы от королевства, которого нет, уже много-много лет ломает голову каждая душа. И эти раздумья, как видишь, ни к чему не приводят. Давай просто смиримся с тем, что в книге про наш мир есть такая легенда. А существует оно на самом деле или нет — нас сейчас не касается. Тем более не нам, маленьким девочкам, об этом думать. Правильно?

— Нет, неправильно! Надо же разобраться!

— Нет. Не надо. Аня, чего ты пытаешься добиться?

— Истины. Почему-то, когда я была живая, я постоянно всё бросала и забывала, чтобы жилось легче. Но теперь...

— Но теперь ты бросишь и забудешь, чтобы существовать было легче. М?

— Лена, почему ты пытаешься меня остановить?

— Да потому что... Вспомни, что я говорила тебе, когда ты только появилась в нашем мире. Искать смысл — значит совершать ошибку. Про это тоже написано в Вечной книге. Нам дан совершенный мир. Мир без боли и страданий, где каждый — тот, кем хочет быть, где все могут быть с теми, с кем хотят, делать что угодно и сколько угодно. Этот мир счастливый. И чтобы он оставался таким, чтобы мы не сбились с пути, нам подарили великую книгу, где про всё написано. Эту книгу разделили на части, и все договорились взять по одной. И если в мире возникнет проблема, нужно всего лишь снова собрать все части, устранить её — и существовать счастливо дальше.

— И все с этим согласны?

— Конечно! В нашем мире просто не может быть тех, кто не согласен. Иначе они... превращаются в животных, которых съедят.

— Но это значит, вас заставляют соглашаться! И...

— И что?! И что, Аня? Нами кто-то управляет? Даже если и так — какая разница? Нас всех всё устраивает! Волшебство, любовь, свобода, красота... Чего тебе не хватает? Тебе дано всё, чтобы быть счастливой, и ничего — чтобы быть несчастной. Что?! Что тебе ещё надо?!

Я видела, как Лена раздражена, и не стала продлевать спор. Скорее всего, она уже наслушалась подобных рассуждений и не хотела достраивать гипотезы, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Нет. Меня тоже всё устраивает. Я даже счастлива, что всё оказалось именно так. Просто... мне стало любопытно. Я очутилась в совершенно другом мире, думала, что здесь нет никаких тайн, и стала расспрашивать тебя — ты-то, вроде, всё знаешь. А оказалось, что нет.

— И ты не удовлетворена?

— Да.

Скрывать это от неё не имело смысла. Она и сама всё прекрасно понимала. Понимала, насколько я любопытна и бестактна.

Мы обе замолчали. Эта тишина мне не нравилась. Снова возникло ощущение, будто я сделала или сказала что-то не то, хотя всё было в порядке — и хмурое лицо Лены, скорее всего, было не из-за меня. Чтобы разбавить неловкую паузу, я решила предложить новую игру, которая вдруг пришла мне в голову.

Я слезла с качелей и плюхнулась на траву, заложив руки под голову.

— Что ты делаешь? — недоумённо спросила подруга.

— Ложись со мной! Я вспомнила одну игру. Она тебе точно понравится.

Девочка не стала спорить. Она легла рядом, положила руки на живот и устремила взгляд в небо — точно так же, как и я.

— И что это за игра?

— Хе... Когда я была маленькой, у нас во дворе дедушка сделал мне маленькие качели. Деревянная доска на верёвках. Чтобы я не упала, он приделал к ней ограждение из деревянных палок. Ох, как же я любила качаться! Особенно когда меня раскачивал отец. У нас был двухэтажный дом, и когда он толкал меня очень сильно, мне казалось: ещё мгновение — и я достану до самой верхушки крыши. А когда качалась одна, то постоянно придумывала игры. Вот, например, ты когда-нибудь оценивала птиц по тому, как они летают?

— Нет.

— А я — да. Сижу и кричу им: «Ласточка, молодец! А воробью нужно ещё поработать над манёврами! Чайка! Ну, на четвёрку сойдёт!» Но любимая моя игра была другая: сидеть на качелях и представлять всякие фигуры или даже целые сценарии из облаков. Бывает одно большое, сплошное облако, а в нём угадываются разные формы. Тогда можно вообразить что угодно. Когда я выросла, в качели уже не помещалась, но игру не забросила. Приезжала к бабушке в деревню, собирала троюродных сестёр, и мы шли на полянку. Расстилали покрывало и ложились. Правда, до этого мы ещё успевали потанцевать, сбегать в магазин за чипсами и съесть мороженое... А уж потом, когда устанем, лежим и играем — кто что увидит в облаках. Только день нужно подобрать... Бывают дни, когда облака совсем не фигуристые, и из них ничего не составить.

— А правила какие?

— Никаких правил! Просто лежишь, смотришь, придумываешь и говоришь. Не задумываясь!

— Ладно. Я попробую.

Игра началась. Я недолго думая выбрала первое попавшееся облако.

— Смотри! Мне кажется, вот это облако похоже на девушку, которая тянется рукой к цветку.

— М-м-м... Да, похоже. Но ты же сама сказала — нужно называть первое сравнение, которое придёт в голову. А я сейчас смотрю и мне уже кажется, что это на что-то другое похоже.

— Да?! И на что же?!

Не знаю почему, но эта девочка пробуждала во мне столько мыслей, столько эмоций — хотя сама чаще была холодна и безэмоциональна, а порой даже строга и жестока. Когда я случайно написала в дневнике, что она меня не интересует, а Юрка — личность более яркая и интересная... я лгала. С самой первой минуты интересовала меня она, и только она. Возбуждала моё юное, до этих пор замкнутое любопытство. Может быть, это она привела меня в этот мир? Может, она — Бог? Что я к ней чувствую? Любовь? Благодарность? Искреннюю дружбу? А чувствует ли она что-нибудь ко мне? Значу ли я для неё хоть что-то?

Для меня— да.

Она была тем, кто первым пришёл мне на помощь. Кто вдохнул в меня настоящую, живую жизнь — той самой жизни, которой мне так не хватало при жизни, но которая появилась после смерти. Как странно это звучит. Но это было так. Она показала мне этот замечательный, светлый и чистый мир, в котором нет ничего плохого, где все счастливы — и где счастлива я. И я надеюсь, что новые открытия не закончатся. Мы будем играть во все возможные игры, наряжаться и танцевать, гулять, готовить — всё, что только можно сделать. Потом мы влюбимся. Я верю в это. Теперь, когда я навсегда освобождена от оков своего уродливого тела, когда наконец могу показать настоящую себя, я верила, что кто-то по-настоящему полюбит меня — и я полюблю того, кто проявит ко мне это искреннее, самое доброе чувство. Мы будем веселиться все вместе. Это будет так.

Теперь, глядя в её тёмно-голубые, почти синие глаза, которые сливались с небом воедино, я была уверена во всём. Нас ждёт счастливое, вечное время.

— Аня-я-я... — протянула девочка. — Ты меня слы-ышишь?

— О! Да, да, я... я задумалась.

— Я говорю, что теперь это облако похоже на зверя с огромным клювом, лапками и — смотри, смотри! — ушами!

— Да... Теперь оно выглядит совсем по-другому. Странно. Ветра вроде нет, а облако так раздуло.

— Так это у нас, на горах, ветра нет. А в небе, где облака, он очень даже сильный! А внизу, у подножия, наверное, и вовсе штиль. В твоём мире было иначе, да?

— Нет, нет. Всё так же. Просто... это ощущалось.

— Отвыкай. В нашем мире всё иначе. Зато мы можем представить много фигур. — Девочка вновь устремила свой нежный, спокойный взгляд в небо, выискивая подходящее облако и тут же придумывая сравнение.

Удивительно. Как это милое, доброе, умиротворяющее личико могло предстать мне в том кошмаре с Aureum чем-то ужасным, страшным?

При одном воспоминании об том выражении лица по коже снова бежали мурашки. Или это только казалось? Что там было? Сначала — такое же расслабленное лицо Лены, самое обычное, без ярких эмоций. А потом... когда началась драка, её лицо превратилось во что-то страшное. Нет, это был уже не лик, а морда. Смесь собаки, кошки, змеи и птицы? Только не такой птицы, как Aureum, а другой — с тёмными крыльями. Ворона? А почему я сравниваю то лицо с собакой и кошкой? Из-за клыков? А змея тут при чём? Из-за глаз? Глаза... Вот их-то я и не помню. Вообще ничего не помню. Какая морда? Это всего лишь детское восприятие. Её лицо не менялось. Изменилось только выражение. В момент схватки глаза расширились, в них вспыхнул огонёк, она приоткрыла рот — и моя фантазия, наверное, дорисовала клыки, длинный острый язык и всё прочее. В конце концов, это был кошмарный сон. Моё воображение славно поработало, придумав и так красочно реализовав этот сценарий.

— Эх... Я снова задумалась. Не могу сосредоточиться на игре. Что со мной стало? Раньше я всегда с головой уходила в игру... — Тут-то я снова хотела придумать для облаков какую-нибудь красивую фигуру, но... — Кстати, Лена, ты говорила, что у вас тут семь королевств. А в каком мы сейчас находимся?

— Мы в Regnum Ventus — королевстве ветров. Или ветра, как удобнее.

“Королевство ветров? Как забавно. Наверное, здесь, как в книжках, ценят свободу.”

— А, кстати, давно хотела спросить, но всё не находила подходящего момента. Лена, а откуда ты родом?

— В смысле? Я появилась в этом мире так же, как и ты. Умерла в другом, родилась здесь.

— Ну да, это я знаю. Я спрашиваю про мир, в котором ты была до этого. Ведь, насколько я поняла, кроме моей вселенной существуют и другие? Значит, наши учёные верно предполагали о существовании иных миров? Просто я тут подумала — ты так много знаешь о моём мире. Может, мы с одной планеты, из одной вселенной?

— Нет. Отвечаю по порядку: о твоём мире я знаю из книг. О языке, истории, культуре. Кроме тебя, сюда попали и другие люди с твоей планеты, и многие стали писателями, чтобы познакомить остальных со своим миром. К тому же любое творчество, особенно творчество существ из иных миров, у нас очень ценится. Ты только представь, сколько в нашем мире существует разных книг, картин, идей, игр, музыки, танцев, костюмов, занятий! Они никогда не перестают появляться, ведь к нам попадают существа из всё новых и неизвестных вселенных! А ещё... — Лена на секунду замолчала, будто колеблясь, но потом продолжила с блеском в глазах: — Я раскрою тебе секрет. Он, может, сейчас не к месту, но очень хочет слететь с языка! На самом деле мы все разговариваем на разных языках!

— Что?!

— Да-да! Просто каждый слышит речь на своём языке! И пишем мы тоже на своём алфавите, но когда кто-то другой это читает, то видит текст на своём. Для тебя это что-то вроде переводчика, насколько я знаю. Но, как правило, перевод не всегда передаёт именно то, что написано, а лишь приблизительный смысл. Поэтому никто другой не сможет вжиться в твою книгу так, как ты сама, или понять твой рассказ до конца. Ну, кроме тех, кто изначально говорил на твоём языке. И то... мне кажется, даже имея один общий мозг, рот, язык, вы всё равно никогда не передадите друг другу истину, которую хотели донести. Это... немного грустно. К нам попадают существа с разных планет, из разных вселенных. Они выглядят иначе, живут иначе... У них даже есть то, что некоторым из нас представить невозможно. А мы об этом никогда не узнаем — потому что у нас, например, нет таких слов, нет таких представлений. Мы не можем представить то, чего ни разу не видели, но можем придумать то, чего никогда не было и не будет? Нет. Какой-то абсурд. Не хочу дальше об этом думать.

— Подожди, ты говоришь, что мы слышим речь на своём языке, но когда ты называешь какие-то названия, имена — я слышу другой язык. И пока ты не объяснишь, я не понимаю, о чём речь. Получается, существует что-то нейтральное?

— Ой, да! Совсем забыла об этом рассказать. Ты же знаешь, что в этом мире есть существа, которые родились здесь. У них тоже должен быть свой язык. Этот язык называется латынь. Именно на нём они и говорят. И на латинском же написана Вечная книга.

— Но мисс Кларксон родилась здесь, а я её полностью понимаю.

— Да, так и работает. Обычная речь переводится, но некоторые названия — имена, титулы, магические термины — если их произнести на этом языке, ты услышишь именно латынь, а не перевод.

— Хм... Латынь... Латинский язык... Подожди, но такой язык существует и в моём мире! На нём разговаривали в Древнем Риме. Его называют мёртвым языком, но это не значит, что он действительно язык мёртвых...

— Это странно. Не могли же люди узнать про загробный мир при жизни? Хотя, если подумать, человек — очень не простое существо. Но я так плохо о нём знаю...

— А может, это просто совпадение?

— Нет. Совпадения просто так не случаются. Но узнать правду мы пока не сможем.

Снова возникла тишина. Обычно люди раздражаются, когда среди оживлённой беседы внезапно наступает пауза — кому-то приходится заново возобновлять разговор, а новых тем под рукой не всегда оказывается. Но именно благодаря таким паузам я понимаю: оппонент не ответил на мой вопрос, ответ на который мне отчаянно нужен.

— Лена, так откуда ты?

— А ты откуда?

— Ну, ты же знаешь. Из мира людей.

— Знаю. Но мне это ничего не говорит. Расскажи сначала ты, а то я без понятия, как рассказывать о своей родине. К тому же, мне интересно узнать о вас больше, чем я знаю сейчас, а из первых уст это сделать гораздо проще, чем из книг, которые непонятно кем и как написаны.

— Ну... Это очень сложно. Наш мир полон тайнами, противоречивыми мыслями, переломными моментами, самыми разными людьми, животными, историями. О нём невозможно рассказать за час, день или даже месяц. Всё в нём переплетается: столько людей, столько войн, столько историй, связанных с этими войнами и землями, за которые они велись. Сложить цельную картину мира очень трудно, и я не знаю, как это сделать. Возможно, узнать всё сразу и по порядку просто невозможно. Книги, фильмы, точки зрения разных людей — философов, психологов, детей, взрослых, старых бабушек, школьные уроки, отец с газетой — вот что помогает постепенно сложить картину мира. И у каждого она складывается по-своему. Нет, Лена, скорее всего, ты сможешь узнать о нашем мире только через множество разных книг.

— Начни же хотя бы с чего-нибудь. Неужели я вообще ничего не узнаю? — девочка не молила; казалось, ей было плевать — лишь бы занять слух. Но я-то знала, что за равнодушным, спокойным лицом скрывалась масса эмоций и жажда узнать правду. Всё-таки она мастерица скрывать свои чувства — оттого мне, наверное, и чудились кошмары. Существо легче понять, когда его эмоции написаны на лице. А здесь — всё под прикрытием.

Я и сама когда-то была такой: скромной и сдержанной в присутствии чужих, всегда радуясь возможности наблюдать за другими, не афишируя себя. Но когда я встречала людей ещё более скрытных, чем я, у меня возникали проблемы. Мне было непонятно: нравится ли ему что-то или нет, испытывает ли он симпатию или отвращение. Действительно ли он спокоен или же сломлен и подавлен? Определить болезнь сложно, когда болит абсолютно всё и везде одинаково — тогда не разобрать, на какой орган обратить внимание в первую очередь. Так и с безэмоциональными людьми. Они не показывают чувств, иногда даже не говорят, нравится им что-то или нет. Но за каждой маской прячется лицо — и не важно, уродливое оно или до безумия красивое. Людям всё равно бывает и плохо, и хорошо, и больно, и приятно. Если они это прячут, это не значит, что у них этого нет.

Но у всех людей есть слабое место — они умеют говорить. И все их слова, даже кажущиеся необдуманными и спонтанными, проходят через мозг. А благодаря тому, что любое слово откуда-то исходит, можно сделать вывод, какой путь оно прошло. То есть, благодаря словам и фразам — даже если они не свои, даже если они тщательно обдуманы, чтобы создать ложное впечатление, — мы можем установить контакт с оппонентом и более-менее понять его истинную личность или хотя бы приблизиться к этой истине.

Почему же некоторые люди любят скрывать свою личность? Не потому, что они действительно малоэмоциональны, и не потому, что их настоящая личность слишком «поганая», чтобы выставлять её напоказ (хотя и такое в нашем мире есть). Чаще всего — это просто модно. Во все времена было модно казаться скрытным, сдержанным, скромным человеком, который не обременяет ближних своими проблемами, не афиширует своё, возможно, плачевное состояние и всегда держится в тонусе. Это правда, и к моему огромному счастью, я поняла это в довольно молодом возрасте. Люди просто склонны прогибаться под давлением постоянно меняющейся моды. И чем дальше, тем сложнее в этом разобраться.

Раньше, когда девушки одевались по последнему писку моды, какое-то время было популярно одно, потом этот период заканчивался, и в моду входило что-то другое. Теперь же, в XXI веке, стилей и трендов очень много. Кому-то по душе старая, депрессивная готика, кому-то — зов природы, свободы, книг, фильмов и личного комфорта, кому-то — громкая музыка азиатских исполнителей, кому-то — одинокая атмосфера японской культуры, кому-то — ностальгия по советским временам. И всё это модно. Всё сразу. В XXI веке хорошо только одно — люди стали более свободными.

Но теперь я не живу в XXI веке, не живу в России. Я вообще не живу. Поэтому больше нет смысла скрывать свои эмоции и чувства, которые мне так дороги. Хотя навык — проникать сквозь ложную маску безразличия — остался. Слова выдают. Поэтому если ты партизан — должен замолчать навсегда.

Я знаю, что Лене очень любопытно. Она хочет узнать о месте, где я жила. И нет, это не просто вежливость. Ей это нужно.

— Что ж... Я могу начать рассказывать. Но там столько всего. И помни, я умерла не в зрелом возрасте, а в тринадцать лет. Вряд ли я знаю обо всём на свете.

— Главное — начать. У нас впереди целая вечность, ты успеешь рассказать всё. Так что начинай.

Я улыбнулась. Мне стало так спокойно. Я могу хоть целую вечность лежать на этой зелёной, мягкой траве, глядеть в бесконечно-голубое небо, любоваться огромными белыми облаками и болтать с этой прекрасной девочкой. Больше ничего нет. Ни боли, ни страданий, ни переживаний, ни тревоги. Ни-че-го.

Жизнь — это ад. Где ещё можно страдать постоянно, и душевно, и физически? Только там. Онкобольные мучаются от смертельной болезни, душевнобольные — от вечных проблем, созданных в голове или наяву, обычные, здоровые люди — от мелких преград, которые им кажутся непреодолимыми, или от нехватки средств для счастья. Хотя, как по мне, это смешно... но им всё равно плохо. Люди страдают от самих себя, а убежать от себя можно только в мир иной.

Нет. Теперь я не буду страдать! Теперь я могу вечность валяться на траве, слушать пение незнакомых птиц, любоваться закатом и — как бы сказали в самой обычной сказке про принцесс — чувствовать свободный ветер в волосах.

— Ань, так ты хочешь рассказать про свой мир?

Да, хочу! Хочу, чтобы ты — и я сама — поняли, из какой греховной ямы я выбралась. Пусть все узнают о пороках людей! Но я не забуду рассказать и о прекрасных, светлых единицах, живших в нашем мире. Они действительно были, и об их подвигах стоит знать.

— Да. Расскажу. Но потом.

— Что? Почему? У нас прекрасная возможность поговорить о твоём мире.

— Хи... Я обязательно расскажу. Честное слово!

— Ладно, я подожду. Видимо, ты, как и я, не знаешь, с чего начать рассказ о большом, сложном мире. Это нормально. Я уже несколько лет думаю, как грамотнее рассказать о себе мисс Кларксон. Она тоже ждёт подробностей — кем я была, что за мир...

— Да...

Мы продолжали лежать и играть. Облака быстро меняли форму, поэтому игра получилась скоротечной. Чего мы только не навыдумывали — и всяких зверей, и инопланетян (Лена как-то по-другому их называла, но суть была та же).

В один момент одно облако стало очень похоже на часть туловища дракона — такое большое и острое. Интересно, а в этом мире есть драконы? Волшебство же присутствует. Как же без драконов?

— Лена, а у вас есть драконы?

— Кто?

— Драконы.— я указала пальцем на то самое облако.

— Драконы? Ты про огромных ящеров с большими крыльями, рогами и кучей острых зубов в пасти?

— Да.

— Pallor lacertis-dracones... Я что-то слышала про них. Кажется, они в этом мире есть, но это очень редкие существа.

— А ты когда-нибудь их видела?

Лена улыбнулась, немного приподнялась, игриво огляделась по сторонам и приблизилась ко мне. Я поняла — она хочет что-то нашептать на ухо.

— Если правда — и ты не расскажешь мисс Кларксон, а то она будет беспокоиться, — то я действительно видела дракона. И даже не одного. — она говорила шёпотом, будто верила, что мисс Кларксон сможет услышать нас из беседки. — Однажды рано утром, в начале лета, я вышла в сад полить деревья и срезать цветы для букета. Небо было нежно-розовым, а облака — не такими, как сегодня: высоко-слоистыми, маленькими, тоненькими. Из-за неба казалось, будто всё вокруг приобрело розовый оттенок, а на душе стало как-то мягче. Закончив с поливом, я услышала незнакомое рычание. Оно не было похоже ни на собачье, ни на кошачье, ни даже на львиное или медвежье. Оно было растянутым, устрашающе-возбудимым и доносилось откуда-то далеко — казалось, с самого неба. Я подняла голову и увидела, как высоко-высоко летит маленькая стая драконов. Прямо стая! Всего, кажется, четыре, но для нас, кто ни разу их не видел, это много. Точнее, это большая редкость.

Она замолчала на секунду, будто заново переживая тот миг, а потом продолжила ещё тише:

— Драконы существуют в нашем мире, и это давно не секрет. Но души специально вычеркнули их из истории и наложили запрет на разглашение этой тайны. По легендам из Вечной книги, драконы несут дурной знак. А раз они не живут в семи королевствах и никогда не жили, то считается, что их появление — вестник восьмого королевства. В какой период? Из-за чего они пролетают через все королевства? Для чего? Это никому не известно. Говорят, драконы служат царской семье, что правит в восьмом королевстве, и правители иногда посылают их пролететь над остальными, чтобы напомнить: королевство вечной тьмы никуда не делось и до сих пор существует. Только зачем? Для чего? Может, драконы — разведчики восьмого королевства? Мы ничего о них не знаем, но все верят: если увидел дракона — пора вспомнить, что такое страх. Или испытать его впервые.

Её шепот стал чуть громче, в нём послышались ноты восторга.

— Но в тот день, когда я их увидела, я поняла — они прекрасны! Они летели так плавно, так элегантно. Были отделены от всего, сами по себе. Эти взмахи крыльев, это рычание, ярко-красная окраска... Это завораживало. Я никогда не поверю, что драконы несут дурной знак.

Я слушала её, затаив дыхание. Закончив рассказ, она снова заговорила обычным голосом и посмотрела на меня, словно ожидая реакции.

— Ну, что скажешь?

— Я восхищена. Я тоже хочу увидеть дракона. И ещё — покататься на нём.

— Я тоже,— она снова перешла на шёпот. — Но драконы — опасные существа. Будем надеяться, что они либо станут добрыми, либо твоя мечта так и останется мечтой.

— Почему? Разве это не рай? Здесь же есть всё...

— Не надо, Аня. Зачем тебе драконы? Есть множество других существ, на которых можно полетать. А драконы...— Лена снова легла на траву, сложив руки за головой. — Драконы, конечно, волшебные. Но им нет нужды выходить во внешний мир. Это страшно и опасно. Я обещаю тебе — ты сможешь покататься и полетать, словно на драконе. Но... это будет другое существо.

— Правда? Буду ждать с нетерпением.

Лена еле заметно улыбнулась.

И закончился этот день уж слишком быстро. Мы играли во много разных игр и веселились до упаду. К вечеру к нам присоединилась даже мисс Кларксон. Игра была настольная, карточная, с полем и фишками. Старушка ничего не видела, однако так ловко управлялась со всеми принадлежностями! Ну, мы, конечно, ей подсказывали, какое значение имела та или иная вытянутая карточка. Правила игры это позволяли.

Перед ужином мы выходили с Леной в огород доделывать остальную часть работы. Когда это был сбор урожая, например ягод, а делать это я соглашалась только вечером, так как вокруг куста днём на солнышке кружили неизвестные мне насекомые, которые очень напоминали ос, но вместо ярко-жёлтой и чёрной окраски у букашек была переливающаяся зелёная попка с огромным шипом на конце, тремя парами лапок и чёрными сетчатыми глазами. Леночка сказала, что они очень-очень больно жалят, и с тех пор страх перед осами заменили эти насекомые.

В другой раз это был вечерний полив, обычно он проходил в слишком засушливые дни. Ну или, наконец, это были заготовки трав на зиму. Как на земле, мы срывали веточками растения, завязывали в веники и сушили на веранде. В остальном случае это была прополка, я её особенно не любила, но никогда не отказывалась.

Завершая работу, мы с Леной возвращались в дом, зажигали домашние лампы, так как солнце скрывалось за горизонтом, и приступали к нашей любимой части:

— С вами снова я! Шедевро-упомрочительный шеф-повар ресторана «Дом мисс Кларксон» — ЛеноИд и мой сногсшибательный су-шеф Аня-Луия.

Взяв в руки венчик, Лена представляла себя гастрономическим поваром на известной телепередаче.

— Сегодня мы будем готовить блинчики с шоколадом! — облизываясь, высыпала стакан муки я.

— И это будет не какой-то там arida subcinericius, а самый настоящий a palmarius!

— Что в переводе означает «шедевр», — улыбалась я в вымышленную камеру.

— Ой-хо-хо-хо-хо! — хлопала в ладоши старушка, сидя в кресле. — Я так обожаю запах шоколада. Леночка, ой, простите, шеф-повар ЛеноИд, а вы будете делать молочный шоколад?

— Ну разумеется! — создавая акцент мурлыкающего, похожего на французский, лада, произнесла девочка.

— Что? А почему только запах? — поинтересовалась я. — В шоколаде ведь вкусно всё.

— Надеюсь, что так, — складывая руки в замок и придерживая кошку, ответила Кимберли.

— У мисс Кларксон аллергия на шоколад, — пояснила Лена. — Она его не ест.

— Как жалко. Тогда я достану клубничного варенья! Не всё же мисс Кларксон есть блины впустую?

Старушка поддержала моё предложение.

Мы напекли блинов, сварили шоколад. Оказалось, что это довольно трудно. И я с большим удовольствием наелась до отвала. Обожаю блины с шоколадом! А кто их не любит? Теперь сижу в своей комнатке и пишу этот рассказ и могу сказать точно: здесь хорошо. Даже слишком.