Дневник Первого

Пролог

«Обалдеть», — только и пронеслось в голове у Артура, когда он ощупал свои клыки. Он очнулся на кровати в тесно обставленной комнатушке, в которую сквозь большое, не до конца прикрытое плотными зелёными занавесками окно пробирались первые солнечные лучи. В воздухе стоял очень приятный и ни на что не похожий запах. Обычно благовония вызывают мгновенные ассоциации с какими-то уже известными и успевшими понравиться вещами, но по отношению к этому аромату в голове не вырисовывалось ни одного хотя бы отдаленно походящего образа. Артур без труда нашёл то, что столь сладко для него пахло — стакан с красной жидкостью. Простой студент, а именно так с уверенностью мог описать себя молодой человек буквально четверть суток назад, растерянно усмехнулся мгновенно возникшей догадке о том, что перед ним не просто красная водичка и даже не томатный сок. Размышления прервал вернувшийся хозяин квартиры, судя по ощутимо уменьшившейся тревожности, которой было преисполнено его круглое лицо до звонка, разговор прошёл успешно.

— Сейчас к нам прибежит Света, и решим, что будем делать дальше, — сообщил Макс, присев на стул возле своего друга. — Ты пей, а не смотри.

— Можно было догадаться, что она тоже вампир, — сказал Артур и взял в руки стакан. Его одновременно мучили жажда и голод, но вопрос, откуда у Макса появилось так много крови, помешал сразу прикончить эту жгучую парочку. «Лабораторию ограбил», — успокоил себя Артур и сделал первый глоток, за ним тут же последовал второй, а потом и третий. — И что, мне теперь придётся прятаться от солнца? Спать в гробу? Я не смогу приходить на вписки без приглашения?

— Нет, ничего из этого. И, кстати, при Свете, да и вообще при наших, слова «вампир» не говори.

— Я даже предположить не мог, что ты славянофил, и больше предпочитаешь, исконно русское «упырь», — усмехнулся Артур. Ему пришла идея наградить своего друга этой кличкой, но он быстро от неё отказался. Если «вампир» благодаря современной поп-культуре и Сумеркам, в частности, ещё как-то применимо к пареньку с торчащими в стороны волосами и вечной расслабленной улыбкой, даже несмотря на то, что Макс и не имел достаточно пафоса ни во внешности, ни в характере, то «упырь» не вязался с ним никаким боком. Упырями Артуру представлялись восставшие трупы со всеми присущими их положению физиологическими особенностями: трупными пятнами, вздувшимся телом, пожелтевшими белками глаз и так далее.

— Тоже такое себе, — весело поморщился Макс. — Просто пойми, у нас это слово считается ругательным, да и всякие упыри да вурдалаки тоже не приветствуются.

— И как же вы... то есть мы, называемся?

— Никак. Если тебе надо назвать кого-то из наших, так и скажи «наши», тебя кто угодно поймёт.

— А если мне надо будет описать кого-то из «наших» кому-то «не нашему»?

— Зачем это? Люди не обрадуются, если узнают, что им приходится терпеть слабость, только потому что тебе жрать приспичило. Так что, всё о наших только между нашими или только с теми, кто скоро ими станет. — Конец фразы заинтересовал Артура, ему уже хотелось расспросить подробнее, но его товарищ, как будто предугадав это желание, добавил: — Но таких людей не будет, потому что ещё одну каплю слюны единорога нам никто не даст.

Первая глава

В Майами лучше быть жаворонком, чем совой. По утрам в этом городе было находиться особенно приятно: солнце уже освещало просторные пока тихие улицы, но ещё не успело их достаточно прогреть. Многим жителям отеля этот факт был известен, поэтому в девять утра большая их часть либо собирала пляжные сумки, либо уже спешила окунуться в тёплые волны (а, может быть, всё дело было в том, что час завтрака, входящего в горячие путевки, начинался в восемь). Обитатели двадцать седьмого номера отличались от других постояльцев. Молодой парень с выкрашенными в фиолетовый и красный цвет волосами, подчеркивающими и без того смазливое лицо, с которым самое то заниматься косплеем персонажей японских мультфильмов, бодрствовал уже не первый час. Он сидел за столом и что-то рассматривал на экране ноутбука. Тем же самым, смотря на другой монитор, занималась, устроившаяся рядом девушка, выглядящая, хоть и не столь кричаще, как её сосед, но не менее необычно. Ноги постоялицы прикрывали свободные камуфляжные брюки, они логично продолжали образ, который создавал короткий даже для мужчины ежик тёмных волос, но не вязались в умах обывателей с розовой майкой, прикрывавшей грудь, о которой мечтает каждая поклонница модных журналов.

Артур не переставал удивляться тому, как славно у историков получилось смоделировать электронную версию музея. Бродить по нему — то же, что проходить добротно сделанную игру, глаз радовала и графика, и дизайн, не хватало только атмосферной музыки. Одним из экспонатов была старая рукописная книга, потертые желтые страницы обрамляла простая кожаная обложка без каких-либо излишеств. Описание сообщало посетителям сайта, что перед ними проекция польской рукописи, написанной примерно в конце пятнадцатого века, дневника Первого. Две гиперссылки предлагали ознакомиться с его текстом, Артур по очереди открыл обе, одна была оригиналом, вторая — переводом на английский.

— Блин, — вырвалось у парня, который уже успел обрадоваться находке. — Доминика, может, ты знаешь, почему я стал по-человечески учить английский только сейчас?

— Потому что, мы переехали в Америку? — ответила вопросом на вопрос девушка, не отводя взгляда розовых глаз от экрана.

— Логично. Ты застала Первого?

— Да, но я не думаю, что расскажу тебе о нём больше, чем Света.

— Мы с ней о нём не говорили, было слишком много более насущных проблем, — улыбнулся Артур.

Несмотря на то, что с обращения молодого человека прошло чуть больше месяца, у него до сих пор не укладывалось в голове, что за плечами его знакомых прошлое длиною в несколько человеческих жизней. Макс-раздолбай, знающий особенности всех сортов травы не производил впечатление человека, прожившего сто лет. То же самое можно было сказать и о сияющей жизнерадостной улыбкой Свете, выглядящей как только-только вступившая во взрослую жизнь первая красавица школы. В её поведении невозможно было углядеть какого-либо высокомерия или самолюбования, хотя такие черты скорее всего должны были выступить в характере той, что лично наблюдала, как окончились пять веков.

— Первый, похоже, легендарная личность. Кем он был? Жив ли он сейчас?

— Да кем он только не был. Сейчас, погоди секунду, — Доминика дочитала последний абзац статьи об особенностях этики США и только потом продолжила: — Если Первый и жив, то за всё это время он никак не давал о себе знать.

— Очень жаль, было бы интересно с ним пообщаться, особенно, если учесть, что дневник я смогу прочитать только через пару лет, с моим-то английским.

— Мне кажется, что ты себя принижаешь, у тебя не такой уж плохой уровень. К тому же, если что я рядом, мне несложно что-то помочь перевести.

— Ты просто чудо, — сказал Артур и вышел из режима симуляции, кликнув по гиперссылке. — Можешь мне ответить на один вопрос, прежде чем я начну читать? У Первого были какие-нибудь особенности типа заикания или, может, шрама в форме молнии?

— Нет, — прозвучало с недоумевающей усмешкой. — А что?

— Да просто интересно как можно больше узнать, что представляла из себя такая одиозная личность.

— Ну, он выглядел довольно обычно. Худой, светловолосый, не самый высокий, но и повыше Джона будет. Со скулами, не такими приметными, как у Влада, но всё равно запоминающимися, возможно, потому что раньше мало кто из простых людей мог такой чертой похвастаться.

— Кстати, я до сих пор не могу поверить, что человек может так сильно измениться.

— Ты о чём?

— Да я про Влада. Я не раз слышал, что ещё в Англии дворянские заморочки от него не отлипли, прошло не больше тридцати лет, а у меня первое впечатление — типичный работяга с купчаги.

— Он в России достаточно тяжёлый период для себя переживал. Мы со Светой не привыкли на него как-то давить, да и неправильно это. Слушай, я хотела за кофе спуститься, может, составишь мне компанию?

— Давай, — пожал плечами Артур, кинув взгляд на правый нижний угол экрана, где красовались цифры 9:20. — Как раз туристы должны были разойтись уже.

— Кстати, мне очень приятно, что ты так увлёкся нашей историей. Просто я смотрю на тебя и понимаю, ради чего была вместе с теми, кто в прошлом веке создавал кружок, — Доминика отыскала на столе свою банковскую карточку.

— О, расскажи подробнее.

— Сейчас, — историк ткнула пальцем сначала на «i», потом на «n», благодаря чему полностью переименовала Влада в Мартина, убрала телефон в карман, и подошла к товарищу, позволив ему закрыть номер.

20-31 мая

20 мая

Первая страница нового дневника и жизнь с чистого листа! Наконец-то. Больше никаких сектантских книжек, никаких ритуалов, никаких испытаний, никаких криков, никаких смертей и никаких новых проклятий. НИ-КА-КИХ. Только я, полумаска, лютня и шляпа. Может быть, моё решение было не самым взвешенным, но зато я могу быть уверен, что теперь не буду видеть в своих снах новые кошмары. Давно не ощущал такой радости, нужно было спасти себя раньше.

Спустя полдня пути сумел попросить остановиться проезжавшую мимо повозку. Мужик сказал, что к следующей ночи доберемся до деревни. Побеги я на своих других, то оказался б там раньше, но я совсем не понимаю, зачем нужно торопиться, если за тридцать с лишним лет мое тело никак не изменилось. Теперь я смогу наконец рассмотреть те виды, которые мы с Сэмом пропустили, потому что все они сливались в единую разноцветную кляксу.

Итак, такого поворота событий ничто не предвещало. Я подбирал песню, которую недавно услышал (так и не доподбирал), а Сэм читал колдовскую книжку, которую позавчера выменял у нашего нового знакомого. В какой-то момент он попросил меня подойти, я выполнил его просьбу, книга была открыта на описании снятия венца безбрачия. Ритуал заключался в том, чтобы окропить лицо проклятого человека кровью так, чтобы капли обязательно попали на глаза, зубы и брови, а потом сказать какую-то белиберду. Сэм попросил меня это сделать и протянул мне флягу с его кровью, но я отказался. Вот чего ради? В чем смех раз за разом просить меня о каких-то действиях, уже заранее зная, что я не стану этого делать? Последнее время мне начинает казаться, что он не издевается, а реально плевал на себя. Проводить всю эту туфту над другими, когда не веришь в успех ни одной из начатых затей, вечно твердить о том, что мы не должны оставлять свидетелей, а потом желать подвергнуть опасности самого себя — вот он чуткий и проницательный ум проверенного годами знахаря. На мой отказ Сэм принялся говорить всякие грубости, очевидно, что он шутил, и самой правильной реакцией было бы пошутить в ответ, однако настроения дурачиться совсем не было. Не так давно Сэм наживую резал только что проклятого человека, я поил его кроличьей кровью, и мы смотрели, как его органы насыщались цветом, еще через пару дней мне пришлось убить охотника, потому что тот увидел Сэма вонзившего зубы в белку. Этому дураку хоть бы хны: «убили — забыли, другого выбора не было», — но другой выбор был. Каждый раз, когда мы делали зло, у нас была возможность поступить иначе, просто никто из нас не захотел остановиться хотя бы на пару мгновений, чтобы её увидеть. Такие рассуждения неприятны, но правда остаётся правдой, независимо от того хотят её принимать или предпочитают игнорировать. Мы сами выбрали пути убийц, неважно ради чего. Ради пропитания, ради безопасности, ради врачевания, ради того, чтобы докопаться до истины, ради освобождения, ради... я могу выдумать сотню другую причин, но ни одна не сможет оправдать того, кто отобрал жизнь у другого человека. А в нашем случае — у других людей. Вместо того, чтобы раскаяться, мы сделали это снова, и снова... Судя по всему, из нас двоих подобные мысли мучают только меня. Я молча выслушал хохмы Сэма и вернулся к своему делу, он спросил, что со мной, я не стал врать и сказал, что тревожно мне за то, что мы делали на этой неделе. Естественно, в ответ я услышал оправдания. Меня даже больше взбесили не его слова, а то, насколько спокойно он их произносит, как будто это такая-же обыденность, как и солнце, встающее по утрам. Мы рассорились, он собирался уйти скорее всего в направлении питейной, но я остановил его и высказал все, чем я испачкал не один предыдущий дневник. Сказал и про бессердечность, и про лицемерие, и про высокомерие, сделать это оказалось куда легче, чем я представлял. Что странно, так это то, что Сэм не перебил меня, не стал перечислять мои пороки в ответ, даже оправдываться не стал. Он просто спросил, что я хочу делать дальше, а я ответил, что не хочу впредь иметь с ним общих дел. Это был наш последний разговор. Мы поделили деньги и слюну единорогов, а потом Сэм ушел, оставив меня думать, в какое место мне отправиться завтра (сегодня).

Так долго жили как братья, а в итоге пришло все к этому... Я надеюсь только, что когда-нибудь он поймет. Быть может это случится, когда его колба со слюной навсегда опустеет, и он не сможет обрекать других на несчастья, возможно, тогда он сможет оглянуться и увидеть все, что мы натворили.

23 мая

Вот и остался я с деньгами, которых хватит только на кружку вина. Дай Бог, чтобы мне удалось отбить. Публика здесь невероятная. Слишком много из заработанного я потратил на празднование такой удачи, но ничего страшного, отобьюсь, потому что завтра меня пожелали услышать снова.

25 мая

Рано я радовался. Вчера во время моей игры один из пьяниц начал предъявлять мне претензии по поводу маски. Коротко, он хотел, чтобы я ее снял, а я отказывал, из-за чего эта жирная мразь на меня набросилась. Если бы не успел убежать, то лютне пришли б кранты. Не понимаю, куда теперь направляюсь. Из таверны я рванул к лесу, бежал, как ошпаренный, и теперь немного заблудился. Вроде как нашлась достаточно широкая тропа, главное — не прийти по ней обра (прим.: слово так и не было закончено, кончик последней буквы чрезмерно длинный, тянется кверху, почти перечеркивая собой верхнюю строку)

31 мая

Вышел из леса в какую-то деревню, сижу под солнцем, напившись воды, и отдыхаю. Последнюю запись не дописал, потому что услышал крики и захотел помочь. Я побежал на звук, увидел повозку, бандюг, которые угрожали троим мужчинам... Господи, я такой дурак! Нужно было затаиться и что-то придумать, но нет, решил возомнить себя героем и кинуться на грабителя, который приставил нож к горлу одного из этих путешествующих бедолаг. Мы повалились на землю, я успел разбить ему нос, какой-то из его дружков воткнул мне нож в спину и вскрикнул, после чего нас разняли. А дальше истории не выйдет, потому что как всегда бывает, когда я попадаю в какое-то дерьмо: я потерял сознание. Эти сукины дети забрали всё: деньги, шляпу, маску, — даже крестик срезали. Но это пустое, настоящее чудо в том, что я, хоть грязный и нищий, хоть и сижу прямо на земле весь облитый колодезной водой, хоть и похож сейчас больше на какого-то отшельника, нежели на менестреля, но всё-таки живой. У этих бандитов было достаточно причин усерднее позаботиться о моей смерти, не было бы ничего удивительного, пожелай они меня четвертовать или что-то вроде. Для них я возник из воздуха, из моих ран не шла кровь, да и клыки наверняка приметил кто-то из них. Забавно, но, наверное, от расправы меня спасла именно слабость, ибо как можно считать страшной демонической сущностью того, кто практически сразу после начала боя грохнулся в обморок?

Очнулся я со следами от ножа на шее, животе, напоминала о себе и дыра в спине. Прав был Сэм, когда говорил, что слюна мне понадобится до того, как я доберусь до ближайшего единорожьего леса. Склянка с ней валялась неподалеку, к счастью, у меня получилось дотянуться. До сих пор не могу поверить. Они не проткнули мне легкие, склянка не разбилась, я очнулся раньше, чем меня с другими жертвами нашли дикие животные в конце концов! Думается, что это знак свыше. Знак того, что мне дали шанс искупить все свои грехи. Оправдываю я его пока неважно. Но какое действие правильно? Я не могу не пить кровь, я пробовал, но к чему это привело. Эти запахи, которые стали преследовать меня после проклятья, которые ждут меня везде, где есть хоть одно живое существо, они сводят с ума, с ними невозможно бороться. Я не раз убедился, что они забирают все человеческое в том, кто пытается их игнорировать, и таким образом черпают свою силу, чтобы в определенный момент превратить осмелившегося им противиться в зверя. Смог бы самый честный праведник выдержать подобное испытание или также как я заклеймил бы себя убийцей? Несколько лет проведенных в монастыре не научили меня тому, как можно выиграть войну с искушениями. Единственное, что я могу — не пить кровь людей, заменять ее той, что течет в жилах животных, раззадоривать этим человеческие запахи, сопротивляться им и утешать себя тем, что я совершаю меньший грех, чем мог бы. И самое паршивое здесь, что даже не считайся питие животной крови злом, я бы все равно остался грешником, и фляжка одного из тех мертвых путешественников, которую я наполнил его кровью — одно из наиболее невинных тому подтверждений. Ладно, лучше не думать об этом. Моя лютня осталась со мной, похоже, что бандиты пошли в другую сторону, позволив ей дождаться своего хозяина. А раз у музыканта есть инструмент, то и деньги лишь дело времени.

1-10 июня

1 июня

Хорошо, что проклятые не болеют, а то сейчас я был бы сам не свой от жара. Денег удалось собрать совсем мало, попроситься к кому-то на ночь не получилось вообще. С одной вдовой вроде разговор налаживался, да все обернулось страхом и криками, когда она заметила мои зубы. Думал, ладно, посплю на улице, ничего страшного, погода вроде нормальная, подремал немножко и вскоре очнулся оттого, что дождь начался. С самого утра сушу одежду, но облака на небе ее сухости совсем не способствуют. Этого бы не случилось, будь сейчас со мной Сэм, у нас были бы сейчас деньги, потому что он бы не допустил такой глупости с бандитами, да и бродячих лекарей в дом пускают с большей охотой, особенно учитывая, как он умеет себя преподнести. Как-то грустно даже осознавать подобное.

Подошли люди, спросили откуда я, представились как торговцы. Рассказал им про разбойников, стал расспрашивать, как ребята собираются защищаться, в итоге так хорошо поговорили, что мне просто так сапоги подарили. Что ж, я рад, больше мне не придется стирать свои ступни о землю. Также я узнал, что относительно близко от деревни стоит большой город, по словам мужиков около пяти дней пути, сказали, что дорога будет безопасной, один повеселил, выдав что-то вроде: «этих чертей вороватых возле нашей тропы не видели с того дня, как я усы стал растить», — а у него усы переходят в бороду, которая почти до живота доросла. Еще немного подожду, пока одежда подсохнет, куплю в церкви самый дешевый крестик, а потом можно и выдвигаться.

4 июня

Жизнь моя налаживается. Познакомился с хозяйкой таверны, рассказал ей полуправдивую историю своей жизни. Она долго не хотела верить в то, что мне двадцать пять, но тем паче, потому что мне кажется, что пустила меня к себе эта добрая женщина только из жалости. Её зовут Марила, на вид ей лет тридцать, может, больше, но спрашивать будет невежливо. Нужно новую шляпу купить и как-то добыть маску. В этом месте мне хотелось бы задержаться: Кельце большой, шумный, много неместных, отчего я не кажусь белой вороной, да и, если вчера моя новая знакомая была честна, а не отдала управление своей речью во власть алкоголя, у меня есть крыша над головой.

Потратил все деньги на шляпу. Она очень добротная, куда лучше прежней, к ней не пристает пыль, а самое главное — то, как она сидит! Как влитая, я думаю даже, что теперь смогу бегать, не снимая перед этим шляпы, вот настолько она мне подходит. Признаю, это любовь не с первого взгляда, первая моя мысль была: «вот что-то вроде этой надо найти, но не темное», — ну а как иначе, шляпа яркой должна быть, чтоб сразу в глаза бросалась и одним своим видом призывала положить в нее денег, вот как украденная красная. На самом деле ерунда это все, восхитительная шляпа, я б женился на ней, будь оно возможно.

Шляпа оправдала все ожидания, притягивает деньги, как надо, такими темпами я скоро новый крестик куплю. Марила попросила с ней в таверну пойти, в принципе почему бы и нет, спать мне не много надо, если не напьюсь, буду завтра с самого утра играть. Кстати, она сказала, что у неё подруга шьет хорошо, и вызвалась попросить её новую маску для меня смастерить. Ну разве не отлично? А я ещё сомневался насчет своих способностей к путешествиям в одиночку, второй день в городе, и уже дела в гору. Мне всего-то нужно было время, чтобы привыкнуть к новой жизни.

5 июня

Как-то неправильно всё. Начну с того, что вчера я нажрался. По просьбе Марилы я сходил за лютней, а потом сходу выучил то, что здешним мужикам нравится. Это было достаточно интересно, никогда раньше не подбирал песни так скоро, да еще и при куче людей, которым нужно еще доказать, что с музыкой я на ты. Тео бы мной гордился, вслух бы, конечно, сказал, что с такой практикой в моём успехе нет ничего сверхъестественного, но такой уж он человек, из тех, что если и похвалит, то только за спиной. Все заработанные деньги отдал Мариле, это честно. И по поводу неё, я подозреваю, что ночью меня непросто так споили. Предположение достаточно нескромное, но тем не менее. Она уже несколько лет как вдова, ей нравится, как я выгляжу (ну или я неправильно понял ее реакцию на мое желание носить маску, а ее комментарий по поводу отсутствия в моей жизни любимой женщины был просто проявлением сочувствия), она просто так помогает мне, утром она меня накормила, да в конце концов это с ее подачи мы спим в одной постели, хоть и под предлогом... Как можно быть таким идиотом! Она могла дать мне комнату, сейчас не то время, чтобы не нашлось ни одной свободной. Забавно, наверняка, в глазах Марилы я дурень, который не может понять даже очевидные намеки. Не уверен по поводу того, что с этим знанием делать, хочется, чтобы оказалось, что ситуация ещё более нелепая, и в таверне на самом деле не нашлось пустой кровати.

6 июня

Новая песня всем понравилась, но материально это никак не отразилось. Советовался с местными по поводу того, что делать с Марилой, ничего дельного не услышал. Если Сэм в таких ситуациях всегда говорил игнорировать, играть, что ни о чем не подозреваю, то этим лишь бы поулюлюкать. Опасаюсь, что пустил в народ слух, который разрастется и дойдет до своей причины, будет очень некрасиво по отношению к ней, даже более некрасиво, чем притворяться слепцом. Многие сказали, что раз я так пекусь о том, чтобы не обидеть Марилу, нужно сделать, как она хочет и дело с концом. Забавно, что это самое рациональное действие, ведь она понимает, что я бродяга, рано или поздно уеду, и мы никогда больше не свидимся, это бы ни к чему не обязывало ни одного из нас, но... Я не хочу. Несмотря на то, что она привлекательна и меня не смущает ее возраст (тем более, что на самом деле я старше), несмотря на то, что мне приятно находиться в ее обществе, я не хочу, потому что никаких чувств к ней не питаю. Вообще мне кажется, что проклятье отнимает у человека способность иметь какие-то подобные чувства. Да, можно предположить, что дело совсем не в проклятье, и просто я был рожден человеком с душевным изъяном, которому судьба не уготовила познания любви и понимания ее природы, ведь до той злосчастной охоты мне также не хотелось оберегать ни одну знакомую девушку и привносить мир к ее ногам. Но с другой стороны Сэм тоже никого не любил с того времени, как у него появились клыки, хотя он также говорил, что никого не любит с тех пор, как дочку его соседа выдали замуж за кузнеца с соседней деревни, так что в принципе это тоже ничего не значит. Жаль, что я не могу все это сказать Мариле, точнее могу, но что-то мне подсказывает, что она не поймет. Как Марила проснется, пойдем к ее подруге просить о маске. Пробуду тут, наверное, максимум три дня, посетителям таверны я быстро надоем, а во фляжке кончается кровь, учитывая, что где-то... ничего себе, чуть меньше недели я не пью людей, а их запахи уже стали ярче и назойливее. Нужно будет рассчитать, насколько хватит того, что осталось, потому что я боюсь, что, как только животная кровь подойдет к концу, хранить над собой контроль будет очень сложной задачей.

9 июня

Познакомился с потрясающим человеком, а ещё этот засранец смотрит, что я пишу. (прим.: почерк меняется, круглые аккуратные буквы уступают место угловатым и немного криво соединенным, новый текст начинается с зачириканного слова, скорее всего обращения к хозяину дневника)

***, я желаю тебе повзрослеть и перестать заниматься всякой фигней, серьезно, это даже не полевые заметки, и еще успехов тебе в творчестве, чтоб денег много давали.

Искренне Владислав.

В общем такой у меня попутчик. Он сейчас спит, а я выпил зайца и спрятал его тушу. Обидно, что мясо просто так пропадает, наверное, лучше попозже вернусь за ним, думаю, у меня получится разделать тушку так, что непонятно будет, отчего ушастый подох. С Владеком стало путешествовать куда веселее, я снова убедился, что не способен быть одиночкой, как бы не пытался себя этому научить. Знакомство наше произошло самым что ни на есть случайным образом: он помог мне встать, когда я поскользнулся, и после этого стал расспрашивать, зачем я ношу маску. Кстати, не могу похвалить Марилину подругу также как мастера, сотворившего мою шляпу, но маску она сделала хорошую. Я стал рассказывать Владеку одну из тех баек, которыми я всегда открещиваюсь от подобных вопросов, на этот раз решил использовать ту, что про поседевшие брови. Он мне с понимающим видом покивал, а когда наш разговор уже успел сменить не одну тему, этот щегол маску резко стянул. Что мне понравилось, так это то, что после этого действия не последовало никаких вопросов о настоящей причине прятанья лица. Мои россказни так понравились Владеку, что он сразу же захотел посмотреть своими глазами на другие уголки Польши. Не понимаю этого решения. Мне кажется, я имею моральное право судить в такой ситуации, у нас с этим человеком достаточно похожие судьбы, и факт того, что мы почти тезки добавляет нашей встрече иронии. Он, как и я потомственный охотник, у него очень славная семья, живые родители, младшие брат с сестрой, никто из них не голодает. На кой черт как-то менять подобную жизнь? Он не понимает, что я скитаюсь вынужденно, меняя шляпу на парик, а парик на капюшон, одну маску на другую, как и имена, которыми представляюсь. Если бы у меня была возможность, я бы многое отдал, чтобы в тот злосчастный день отговорить батюшку идти вглубь леса и не познать этих постоянных пряток. И если бы еще знать наверняка, ради чего все эти старания, попытки Сэма найти способ избавиться от проклятья ничего не дали, но, если нам выпала такая возможность, не будет ли это равносильно мгновенной смерти? Не возьмет ли время свое, причём, сполна, отомстив за все те годы, которые мы шли против природы? Я не уверен, что у меня хватит духу это проверить.

Перечитал и понял, что, как часто бывает, перешёл на грустное, хотя начал с хороших вещей. Но никогда не поздно развернуться обратно, из хороших вещей можно выделить то, что путь до следующего города немаленький, и меня еще долгое время не будут мучить соблазны: во Владеке течет Сэмова кровь. Чего еще? Получилось заработать достаточно денег, не так много, чтобы вновь носить золотой крестик, но, чтобы поменять одежку и купить карту хватило, а на оставшиеся смогу прожить несколько дней в новом городе, если снова не напорюсь на разбойников. Перед уездом написал для Марилы песню, объяснения между нами так и не произошло, когда я сказал, что мы прощаемся надолго, она расстроилась. На самом деле, меня это тоже несколько опечалило... ну вот опять. Нельзя давать волю меланхолии.

10 июня

Сегодня говорили с Владеком о моих дневниках. Так странно с кем-то обсуждать эту тему, к тому же она не самая интересная. Я имею тягу к тому, чтобы делать какие-то записи, наверное, с того времени как батюшка обучил меня грамоте. И мне следует признаться, что подобная страсть повлияла на развращение моей души. Не я был инициатором свершенных нами с Сэмом преступлений (что нисколько не делает меня лучше), но у этого утверждения есть исключение, а именно: воровство бумаги. Возможно, мне удастся настроить себя на то, что этот дневник будет последним, но пока я не знаю, как это лучше организовать. Есть подозрение, что всё произойдёт как с выпивкой, каждый раз, когда даю себе обещание, не превышать норму, непременно его нарушаю. Жаль, что с писаниной не сработает тот способ, который значительно уменьшил постоянное желание забыться в бутылке. Когда я только начинал делать записи о своей жизни, Сэм подозревал в моём занятии неискренность и какой-то злой умысел. Но он был близок к правде также, как я к небесным светилам. Дело в том, что я убежден, что люди созданы существами, нуждающимися в своем подобии. Наихудшая реакция на творчество — отсутствие какой-либо реакции, любое мало-мальски значимое событие оставляет человеку в придачу с опытом и эмоциями желание разнести о себе славу, отсюда берут свое начало все разболтанные секреты, и по той же причине самым лучшим собеседником считается тот, кто умеет слушать. Любой из нас хочет, чтобы рядом был некто, внимающий всему, что мы скажем. Когда-то таким существом был Гром… До сих пор через раз, когда вижу собак, чувство, как будто изнутри что-то пробирает. Мой новый слушатель подобен фениксу: сгорает, чтобы вновь со мной встретиться в новом обличии. Бумага не даёт никакого отклика, она не может внимательно заглядывать говорящему в рот, на какие-то фразы начинать вилять хвостом, а на какие-то неодобрительно скулить, иной человек сказал бы, что в этом её недостаток, но мне приятнее воображать, что именно так выглядит полное и безусловное принятие. Я не готов делиться многими вещами, которые посещают мою голову, и я стараюсь не говорить о чем-то, что кажется мне важным или интересным, потому что, как правило, это оборачивается расстройством, из-за столкновения с безразличием со стороны собеседников. И как с подобными волнениями можно удовлетворять свою потребность высказаться? Я нашёл покой в этих записях. Не сказал бы, что мои действия продиктованы неискренностью, я уверен, у Сэма было, что сказать о моих слабых сторонах, и нет ничего плохого в его молчании.

Я сейчас с такой любовью задумался обо всём этом, что уже начинаю сомневаться, не зря ли ввязался в спор. Владек считает, что дневник — это, во-первых, бессмысленно, а во-вторых, опасно. И если первое утверждение просто неправда, то над вторым я не раз думал. И не я один, Сэм поначалу боялся, что я потеряю свои записи, что их кто-то найдет, и наше проклятье перестанет быть тайной. Его страхи были пустыми, но тогда я решил пойти на поводу: целый год я писал о нас, как о двух сестрах, называя проклятье боязнью крыс, чтобы успокоить Сэма и доказать, что я не могу потерять дневник ни при каких обстоятельствах. Было весело, а еще тот дневник был единственным, отрывки из которого я читал вслух, ибо зачинатель сия действа нашел такой способ шифровки забавным и ему было интересно слушать получавшиеся бредни. Но это все прошлая жизнь, где мою спину было кому прикрыть, сейчас же, когда я один (безусловно, один, Владек и любой другой из тех, кого я встречу, убьют меня, не колеблясь, если им станет известно о проклятии)... даже не знаю. Дневник я в любом случае попробую какое-то время не вести, потому что меня взяли на слабо. (прим.: следующие листы исписаны стихами на самые разные мотивы, в этой версии они отсутствуют, так как опыт показал, что менять язык поэзии — дело совершенно неблагодарное. На этих страницах почерк постепенно теряет свою каллиграфичность и становится более размашистым, обратные изменения и возвращение прежней аккуратности происходят спустя несколько описаний повседневности. Помимо слов песен несколько раз встречались зарисовки птиц, Первый явно не умел работать с тенями, но линии были ровными и плавными. Каждое стихотворение датировалось, как и самые непримечательные рисунки.)

10-22 сентября

10 сентября

Как же я рад, что этот день настал. Хочется рассказать, что происходило всё это время, но я боюсь, что у меня не хватит терпения, да и, когда я смотрю на стихи, в памяти сразу всплывают все обстоятельства, при которых они были созданы. С Владиславом наши дороги разошлись, потому что он встретил девушку, на которой захотел жениться. В принципе ничто не мешало вернуться к моей привычке сразу после нашего прощания, но уговор есть уговор, да и жалко было сдаваться, когда оставалось потерпеть всего пару недель. Возлюбленная Владека — красивая тихая девушка, и, наверное, это все, что о ней можно сказать. Многим этих качеств уже достаточно, так что мне остаётся только порадоваться за товарища, да и кто я такой, чтобы судить о том, о чем совсем не имею представления.

Сейчас нахожусь в том самом городе, где когда-то открылось, что существует способ передать проклятье. Событие поистине знаменательное. Как там говорится? Благими намерениями вымощена дорога в ад. Мы очень долго пытались взять верх над своей новой сущностью, и каждый раз один из нас не выдерживал. После победы соблазны ослабевали примерно на неделю, как будто им нужно было время, чтобы отпраздновать свой триумф, а потом всё начиналось заново. В какой-то момент Сэм предложил очень спорную идею того, как можно выбраться из этого порочного круга. Мы пошли на осознанное убийство, чтобы потом никогда больше не убивать, чтобы пить кровь рабов, которые не смогут выдать нашей тайны. Чья эта была ошибка? Автора книги, Сэма, который неправильно понял несколько слов, или Девдана, который неправильно их сказал? Обещанного богатства мы так и не получили. Я оправдывал себя тем, что мы избавим мир от плохого человека, но с таким рвением судить, нужно было начинать с себя.

Интересно, что стало с тем дворянчиком? Я бы на его месте уехал, куда подальше, чтобы третья встреча с людьми, которые мне так насолили (и это мягко сказано...), ни в коем случае не состоялась. Она бы и без того не произошла, но дворянчику об этом знать неоткуда. Можно поинтересоваться, конечно, да только, даже если бы я успокоился по поводу того, что выглядели бы такие распросы странно, я даже имени этого мужчины не помню. Или… Забавно, вроде он тёзка Владислава, по крайней мере точно что-то похожее.

Надеюсь, что в здешнем лесу до сих пор водятся единороги. Я уже сравнительно долгое время обхожусь без их слюны, но, когда она была под рукой, жилось как-то спокойнее.

Весь день искал единорогов, ушел так глубоко в лес, что придется здесь переночевать. По-дурацки получилось: только сегодня добрался до поселения, договорился с одним дедом, чтобы он меня переночевать впустил в обмен на дичь, а это все оказалось бессмысленным. Единорогов я сумел найти, набрал целую фляжку слюны, теперь не в чем переносить кровь, нужно будет озаботиться покупкой второй фляжки. Животные эти, одним словом, восхитительные. Они никак не поменялись с того времени, когда я их видел в последний раз: все белые, с чистой шерстью, с идеальной мягкой густой гривой, в которой не найти не то, что колтунов, в ней просто нет ни одного узелка, как будто кто-то каждый день по нескольку раз расчесывает эти волосы гребнем с самыми мелкими и частыми зубьями. Морды у единорогов одинаковые, неотличимые одна от другой, у всех одни и те же ярко-розовые глаза, этот цвет как будто выбрал художник, который рисовал очень редкий безумно красивый закат, и почему-то решил, что будет лучше его еще приукрасить, взяв не самую подходящую краску, а такую, чтобы каждый проходя мимо картины, сразу невольно обращал внимание на эти розовые разводы, чтобы даже одноглазый калека, для которого, что зеленый, что красный — одно, не имел никакой возможности усомниться, что на этой картине небо приобрело неповторимый, никем невиданный раньше окрас. Я это все так описываю, потому что сейчас, когда мне выпала возможность заняться настоящим созерцанием этих зверей, я заметил, что в этих глазах необычен не только цвет. В них, наверное, можно смотреть часами, все переживания и душевные метания при этом занятии исчезают, будто их и не было, пропадает всякое напряжение, не чувствуется ни восхищения, ни ощущения переполняющего счастья. Это нечто полностью уникальное, ошибкой будет сравнивать это с успокоением при наблюдении за костром или текущей рекой, скорее это чувство похоже на то, что приходит, когда после долгого насыщенного дня наконец-то ложишься в мягкую постель с чистым бельем, когда единственная мысль — это радость человека, который целый день хотел спать и наконец исполнил своё желание. Наверное, это в какой-то мере опасно тем, что действительно завораживает, но, продолжая аналогию со сном, когда я решил отвести взгляд, я не был тем, кого неожиданно разбудили, или соней, очнувшимся после обеда и заставляющем себя перестать валяться, чтобы встать на ноги и начать новый день. Нет, когда я захотел посмотреть в сторону, я был подобен счастливчику, которому повезло открыть глаза именно тогда, когда его существо получило ровно столько отдыха, сколько ему надобно, ни секундой больше, и не секундой меньше.

11 сентября

(прим.: Почти всю страницу занимает песня о самом смышленом охотнике, который был тощ и высок, а любой зверь сам шел к нему в силок. Она имеет множество помарок, что-то перечеркнуто, за некоторыми словами следует знак вопроса, взятый в скобки, а за некоторыми — другое созвучное слово, меняющее смысл всего предложения).

Я кажусь сам себе таким глупым, когда не могу вспомнить слова собственной песни. Я почти уверен, что тот вариант, который я отдал Владеку отличается, и точно могу сказать, что он был лучше. До этих разъездов я в последний раз по-человечески охотился, наверное, когда учил этому Сэма. Очень многое было позабыто за это время, Владек даже сначала не поверил в то, что я всю юность проходил с луком на перевес. Меткость моя совсем никудышная стала, но восстанавливать ее было достаточно приятным занятием. Меня тогда охватила такая ностальгия по нашим с батюшкой прогулкам, я как будто заново все это пережил: также радовался, когда у меня спустя кучу провалов наконец вышло кого-то подстрелить, также возмущался, когда Владек успевал раньше меня пустить стрелу в зверя, которого мы одновременно приметили. И меня очень удивило то, что я не почувствовал никакой горечи... Как здесь лучше сказать? Я не хочу, чтобы это звучало цинично, если бы у меня была возможность не допустить родительской смерти, я бы ее использовал. Но неужели это правильно: мрачнеть каждый раз, когда в моей голове всплывает что-то радостное из моментов, которые связаны с семьей, и, в последствии, сторониться этих воспоминаний, чтобы сохранять свое душевное равновесие? Мне так не кажется, и если бы я был родителем, мне бы хотелось, чтобы мои дети носили обо мне светлую память, чтобы она вдохновляла их в какие-то периоды жизни, я бы ни в коем случае не пожелал, чтобы они грустили из-за моего ухода, потому что он неизбежен (проклятье ставит это под вопрос, но всё же, если бы его не было). В общем, я хотел написать, что у меня зажила эта рана, чтобы её залечить потребовалось два десятка лет, но время справилось, народная мудрость гласит правду.

Целый день провёл в лесу, из него час точно я потратил на единорогов, несмотря на то что мне уже было от них ничего не нужно. Затем охотился с луком, который сделал и подарил мне Владислав в качестве дружеского жеста. Я весь день на это потратил, домой пришел довольный как кот, а хозяин еще довольнее был, оттого что столько еды в доме появилось. Завтра буду расспрашивать людей, где мне раздобыть фляжку, еще хорошо бы новый мешок достать, а то этот никуда не годиться, город не самый маленький, так что проблем возникнуть не должно.

12 сентября

Случилось то, чего я очень не хотел: я встретился с другим проклятым. Я играл на улице, желающих послушать набралось прилично, воскресенье же, и вдруг среди толпы вижу я зубастого паренька. Я доиграл песню до конца, поклонился, стали люди подходить, бросать мне в шляпу монеты, и паренек этот подходит, денег мне кинул, как все остальные, развернулся, сделал несколько шагов и остановился, решил ждать, видимо, когда толпа разойдется. Стоит он, ждет, и смотрит на меня пристально, а я на него тоже пристально смотрю, потому что убедился, что к чему. Я сначала думал, ну мало ли, почему у него такие зубы, я столько реалистичного вранья выдумал по поводу своих клыков, может, в его случае какая-то из моих историй — самая, что ни на есть, реальность. А как незнакомец подошел ко мне, так я и понял, что от него не пахнет. Наверное, не случилось бы ничего страшного, если бы наша беседа всё-таки состоялась. Тем более, я этого человека не помню, вполне вероятно, что он из тех, кого Сэм уже успел обратить в одиночку. Возможно, получилось бы узнать что-то по поводу того, как он сейчас живет, но я просто струсил. Если я тоже участвовал в ритуале над встреченным парнем, то, я боюсь, что меня бы охватил стыд, от которого я бы вмиг превратился в соляной столб и сразу же рассыпался. На самом деле, я бы просто не нашелся, что сказать, и это было бы еще более глупо и неловко, чем то, что произошло в итоге. Пока ещё рано, когда-нибудь я извинюсь, а они когда-нибудь меня простят, некуда торопиться (будет забавно, если, например, завтра проклятье исчезнет по той же неведанной причине, по которой появилось, и я за секунду стану своего возраста, каждый раз себе это говорю, когда бездельничаю, и каждый раз отрекаюсь от этих слов). Это всё когда-нибудь, а сегодня я позволил людям без лишней спешки наполнить мою шляпу деньгами, а затем громко сказал: «Подождите! Это еще не все! Спасибо за ваши деньги, за ваши аплодисменты, для таких прекрасных людей мне бы хотелось сделать нечто большее, чем просто спеть песни». Ну и объявил, что покажу им диковинку, которой меня научил один старик, приехавший с востока, наплел, что и шляпу мне этот старик подарил, что теперь, когда я говорю определенные слова, всякий, кто её надевает, появляется в Индии. Затем произнес то самое «заклинание», которое нужно читать перед жертвоприношением человека, ради привлечения богатства, и побежал. Тот проклятый тоже рванулся, но я бегаю побольше него. Городские меня теперь считают либо везунчиком, либо посланником дьявола, и мне даже неважно, к какому варианту склоняется большинство, главное, чтобы все они думали, что я сейчас в Индии.

16 сентября

Сегодня заходил в монастырь, который полностью изменил мою жизнь. Наверное, по своей значимости для моей судьбы он наиболее близок к проклятию. Здесь меня крестили, и здесь я прожил несколько лет, здесь я изучил латынь, здесь впервые будучи проклятым обрёл смирение, которое, правда, потом не раз терял. А ещё, именно в этих стенах я познакомился с Сэмом. После произошедшего, инквизиция должна была придать святыню огню, но либо до её ушей никто не донёс о дьявольской мессе, либо всё отстроили точь-в-точь, как было раньше. Ни одного знакомого лица я не увидел. Может быть, с кем-то из тех, кого я заметил сегодня, мы всё-таки когда-то виделись, и я просто не узнал этих людей, из-за того, как их поменяли годы. Так много времени прошло, так много всего случилось, я подумал об этом во время исповеди и замер с открытым ртом. Легче на душе не стало, наоборот заново прогнал всё через себя и погрустнел. Сэма я так и не убедил в неправильности нашего пути, просто взял и оставил его губить самого себя. Я сегодня посмотрел на прошлое как будто чужими глазами, и понял, что поступил совсем нечестно, и что друг из меня после такого никудышный. Батюшка сказал, что я не должен брать на себя чужие грехи, что спасти человека невозможно, если он сам этого спасения не ищет, но... Я же не искал способ снова стать нормальным, пока этим не занялся Сэм. Я даже не думал о том, что это возможно как-то исправить. Я не мог встать на тропу поиска избавления, потому что не мог углядеть развилки, пока Сэм мне на нее не указал. Мне должно было сделать то же самое, и я пытался, и, наверное, приложи я достаточно усилий, у меня бы получилось, но вместо этого я решил сдаться. Да и дело же совершенно не в грехах и не в спасении! Как братья связаны общим детством, и порядками, которые привил им отец, так и нас Сэмом объединила наша беда. И, несмотря на нашу полную внешнюю противоположность, спотыкающуюся лишь о рост и клыки, несмотря на отсутствие внутренней схожести во многих моментах, мы в конце концов действительно побратались, стали друг для друга теми людьми, которые всегда придут друг другу на помощь, что бы не лежало на другой чаше весов. Так бы я мог написать, пожалуй, даже в начале мая, если бы попытался закрыть глаза на свои обиды и задуматься о чём-то подобном. Понимаю, что поздно уже метаться, но одновременно кошки на душе скребутся, да так, что у меня совершенно нет представлений, куда от них деваться.

18 сентября

Вчера нашел первый дом Сэма. Там сейчас живет семья: мама, отец и дочка. Девочке лет десять, наверное, родители ее простые, оба в поле работают. Люди хорошие, поговорили с ними, как обычно это бывает, они мне про свою жизнь рассказали, я про свою, засиделся у них допоздна и остался переночевать. Дом почти не поменялся, мебель, естественно, новая стоит, но, например, кровать со столом находятся в тех же местах, где стояли, когда я здесь жил. Уже который день не могу избавиться от меланхолии. После того, как новые хозяева погасили свет и пошли спать, она стала по-настоящему жрать меня. Решил заглянуть своим переживаниям в лицо, как-то обмануть себя, создать иллюзию того, что я не убегаю от неприятных мыслей, а сам иду им навстречу. Стал бродить по ближайшим лесным окрестностям. Сколько раз я охотился здесь, чтобы хоть как-то отблагодарить Сэма за то, что он позволяет у него жить, не счесть! С каждой тропкой связан какой-то день, я иду, и образы рисуются перед глазами, помогая мне понять, как потом можно выбираться назад. Моя стратегия победы над меланхолией с треском провалилась, а отступать уже поздно, доведу это блуждание по памятным местам до конца, раз уж начал. Осталось совсем немного пройти, чтобы увидеть пруд. Я так переживал, когда подумал, что примерно в этих местах лишился единственного друга, а теперь сам от него отказался. Понятно, что тогда мы оба были другими, но, если предположить, что похожая ситуация произошла бы в настоящем, была бы другой моя реакция? Определённо да, начну с простого, я бы нисколько не удивился тому, что от Сэма не исходит душка, который источает эта удивительная, другая, но не отличающаяся ничем кроме запаха кровь. Что же с дырами по всему телу… Нет, наверное, точно также бы испугался и расстроился. Сэм почти всегда убивал или проклинал плохих людей, и он это делал не из желания выгоды, если бы у нас что-то получилось, мы бы больше никогда не лишили жизни тех, кому не повезло оказаться рядом в то время, когда соблазны одерживают верх над разумом. Его побуждения были благими, он просто отчаялся, и не нашёл помощи, которую должен был дать я. Короче, если двадцать лет назад я был поражён тому, что произошло, если не сразу понял, что Сэм тоже стал проклятым, если это всё притупило волнение, то, случись такое сейчас, я бы наверное беспокоился, как никогда. Мало было бы того, что он может погибнуть, так ещё и я никак не исправился, и проклятие не снято, что как роспись в том, что столько жертв были напрасными.

Ох, это явно не те мысли, которые должны быть у того, кто совсем недавно понял, что лучше бороться с меланхолией избеганием, а не наскоком. Лучше направить себя на что-то весёлое, а ещё лучше — смешное. Мне думается, выйдет очень забавно, если сегодня я найду колдуна. Выйду к пруду, а у этого ублюдка там хижина построена, он мне с улыбкой от уха до уха навстречу идёт, и говорит такой: «Ну что, наскучило тебе проклятым по миру шататься?», — потом в ладоши хлопает и невидимым становится вместе с домом, а у меня клыки исчезают и в жилах собственная кровь появляется. Мы, значит, старались как не в себя, Сэм индийскому научился, один ритуал, другой, а надо было просто в ладоши хлопнуть. Но скорее всего получится, как тогда, когда мы навещали этот пруд после проклятия Сэма, или как тогда, когда я пришёл к тому месту, где сам перестал быть человеком: я не найду ничего необычного.

22 сентября

Никогда еще небеса не были ко мне так милостивы! Это как кинуть кости десять раз подряд, и все десять раз получить желанную цифру, как ловить рыбу и вытащить на крючке кошелек, который обронил какой-то богач еще во времена своей молодости, а ныне имеющий четверых правнуков, как... неважно. В общем, добрался я до Берутува, думаю, хорошо бы на таверне сэкономить, мне в последнее время так везёт на людей, никто не отказывает в ночлеге в обмен на дичь, охотиться мне нравится, тем более и так, и так это делать приходится. В нескольких домах мне либо не открыли, либо хозяев не было. В одном дед стал нотацию читать, он меня безумно разозлил, мне казалось, что, когда я начну писать, выдам трактат об этом старике, но сейчас мне всё равно. Выслушав, что такому юнцу как я надо родителям помогать, а не с лютней по городам шататься, я постучался в ещё один дом. Мне открыла молодая девушка. От нее невероятно вкусно пахло, а потом к этому запаху примешался еще один, и из-за него я уже стал чуть ли не пьянеть, настолько он был приятным, никогда ничего подобного не чувствовал. Даже до того момента, как с запахом произошло такое странное изменение, я понимал, что в этом доме остаться не смогу, слишком страшно сломаться, слишком пугали меня нарисованные воображением варианты того, что может произойти. Нужно было быстро сообразить ложь о цели моего визита. Я начал рассказывать, что я пою, на лютне играю, что очень хочу, чтобы она меня послушала и оценила, сколько мои умения стоят, я еще, пока это говорил, запнуться пару раз успел. Девушку это насмешило, она попросила меня пройти, чтобы и ее молодой человек послушал. Захожу в дом, и кого я вижу? Я вижу Сэма! У меня и без того тогда перехватило дыхание от удивления, а в тот же миг ещё и запах от девушки резко усилился, отчего мне даже поплохело. Не так себе я нашу встречу представлял, точнее, я на неё вообще не надеялся. Очень давно не замечал, чтобы мне был дан шанс всё исправить, я никак не могу этому нарадоваться.

Сэм с Лялей собирался пойти на площадь, он обещал помочь своей подруге прилавок поставить, и в общем они ушли, как планировали, а мне сказали чувствовать себя как дома. Вообще мне не терпится расспросить Сэма о том, как его жизнь складывалась всё это время, чем он сейчас занимается, что это за Ляля в конце концов, да много о чем. Но сам он настоял на том, чтобы сначала я отдохнул с дороги, и пообещал вернуться, как только разберётся с делом. Я не то чтобы устал, но поваляться на мягкой постели после спанья то в лесу, то на полу, одно из приятнейших ощущений. Немного переживаю из-за Ляли, но ведь Сэм будет рядом с ней, да и рядом со мной тоже, если у меня начнет сносить голову, я успею ему об этом сказать. Если честно, сейчас я так не хочу просчитывать все эти "а что может случиться", "а если", я слишком рад, и не только из-за успокоения совести, а уже только оттого, что встретил этого простофилю, и теперь я без всяких сомнений могу признать, что скучал по нему.

23 сентября - 14 октября

23 сентября

Вот и закончились мои путешествия, в этом месте я планирую оставаться долго. Город, как мне сначала и показалось, не из больших, наверное, через несколько дней смогу в нем спокойно ориентироваться. Я вышел прогуляться, и даже успел почти потеряться. «Почти», потому что... наверное, лучше начать с начала.

Вчера, когда Сэм вернулся, я первым делом спросил, зачем он Лялю прячет. Он меня не понял, а я подумал, что влюбленность ему рассудок конкретно поела, ибо как можно надеяться таким образом разыграть человека, у которого нюх как у охотничьей собаки. Я ему пояснять не стал ни про это, ни про то, что я почувствовал, как это благоухание приближается ещё до того, как он зашёл в дом, просто встал и стал искать ту, из-за кого я ощущаю себя таким расслабленным, словно неожиданно осознал себя во сне. Какого было мое удивление, когда я понял, что все это время я чувствовал запах Сэма! Просто вчера был день открытий какой-то. Мы так и не пришли к выводу, почему так произошло. Он сказал, что на его памяти запах менялся только у Ляли. У неё тоже с этим довольно загадочная история. В Ляле течет моя кровь, и Сэм это чувствовал с первого дня их знакомства, пока в какой-то момент к этому запаху не примешался еще один, более сильный, приятный. По описанию это напомнило мне то, что почувствовал я, когда зашел в дом. Сэм сказал, что его иногда чуть ли не с ума сводят соблазны, и что он даже опасается, что сорвался бы, не будь того первоначального, отталкивающего запаха. И это при том, что Сэм в отличие от меня пьет людей, он смог убедить нескольких горожан в том, что очень грамотен в кровопусканиях, и они реально предпочли его местному лекарю. Можно их понять, здешний врачеватель — человек, каких редко встретишь… Я немного свернул с темы.

Что же повлияло на запахи? Мысль Сэма о том, что у Ляли произошли некие неизвестные изменения в крови, с чем мы раньше никогда не сталкивались, оказалась неверной. Будь оно так, я бы тоже учуял что-то странное, а для меня Ляля просто пахнет как человек с моей кровью, несколько сильнее, чем большинство людей, но это нормально, тем более что по опыту у мастеров своего дела запах всегда ярко выражен. Скорее изменения произошли не в Ляле, а в Сэме, от этого и он чувствует, что-то из ряда вон, и я его чую, да так, что до меня это доносится, когда я на площади стою. Таинственное это проклятие, мы вроде выяснили какие-то законы, по которым оно существует, а вроде Сэм делал всё то же, что и раньше, ничего нового не ел, ничем не мазался, себя ритуалам не подвергал, да и нечему пахнуть, своей крови у него не появилось, а чужую в телах проклятых мы почему-то не чувствуем. Может, он выяснил что-то важное касательно избавления и сам этого не понял, ну, или просто мне не рассказал? Надо будет поделиться с ним этой догадкой, и той, что это может быть признаком какой-то болячки. Хотя вторая мысль его, наверное, уже посещала. Кстати, меланхолия кушала меня зря: Сэм сам недавно осознал ужас наших деяний. Не знаю, что на него повлияло, с Лялей он, естественно, воспоминаниями о таких вещах не делился. Могут ли одни только чувства к женщине сделать человека, переставшего видеть проблему в том, что он идёт на смертоубийства? Пока выходит, что да. И видно, что это именно то самое. Мы вчера забылись за разговором, захмелели. Так, когда Ляля пришла, Сэм очень долго и, главное, искренне извинялся за то, что ее не встретил, не помог, хотя такой договоренности не было, и никакой обиды — тоже. Написал и самому смешно: «Сэм извиняется». Ну что за глупость? Буду это читать, когда дневник закончу, и не поверю. А так оно и было.

Непривычно ходить без маски, периодически ловлю себя на том, что поднимаю руку, чтобы поправить фантомный предмет. Завтра пойдем охотиться, сегодня думали с Сэмом, как набрать крови во фляжки так, чтобы его подруга не заметила. Касательно Ляли хотелось бы написать несколько слов. Будем честны, это не та дама, портрет которой кто-то будет носить у себя за пазухой, фигура у неё костлявая, черты лица острые, и, тем не менее, мало кто обвинит Сэма в дурновкусии. Ляля преображается в движении, её мимика, интонации, жестикуляция, — можно потратить целый день, слушая, как эта девушка что-то рассказывает, и не пожалеть об этом. Она кажется очень живой в сравнении с другими. Немного странно звучит, но это самое подходящее слово. Я часто примечал у молодых женщин одну общую черту: они занимают в разговорах позицию слушательниц, пытаются подобрать темы, которые будут угодны их собеседнику, всегда стараются узнать чужое мнение прежде, чем выскажут свое, теряются, когда беседа касается чего-то, что относится исключительно к их персоне, в такие моменты их речь становится быстрее, громче, как будто это единственный шанс показать, что они — нечто большее, чем может показаться, что в них есть что-то помимо желания нравиться. Так вот, Ляля вообще не такая. Она не прикрывает рот рукой, когда смеется, она свободно может сказать, что ей какой-то человек не нравится, и все равно для неё, что прежде того же самого человека в самых лучших словах описал Сэм, она не пытается сесть в неудобную, но подчеркивающую достоинства позу, смотрит в глаза, а не в пол. Прочти я эти строки, написанные чужой рукой, возможно, решил бы, что такое поведение раздражает, но я сам наблюдал за этой женщиной, и могу без доли лукавства заявить, что никого, кто была бы притягательнее, не знаю. В общем, я всей душой рад за Сэма, рад за Лялю, безумно благодарен ей, она сделала то, чего я сделать не смог: избавила моего друга от, пожалуй, единственного страшного присущего ему порока.

24 сентября

С утра мы, как и собирались, выбрались на охоту. Я напоминал Сэму, как правильно целиться, Лялю учил с нуля. С добычей получилось не ахти, но зато мы интересно провели время, пусть и с некоторыми сложностями. Сэм в конце концов сказал, что стрельба это не его и ушёл в глубь чащи, руками словил двух зайцев, и заодно наполнил нам фляги. Ляле же удалось подстрелить куропатку, она была очень довольна собой, но только пока мы не пошли вытаскивать стрелу. Вид мёртвой птицы разжалобил её и насовсем отвратил от моего промысла. Потом эти двое ушли продавать Лялино рукоделие, а я остался выбирать и репетировать песни, которые потом исполнил в трактире. Выступление было душевным, мне сказали, что музыканты в этом городе явление редкое, но, как можно догадаться по большой сумме заработанного, ожидаемое и любимое. На известных песнях мне подпевала Ляля, у нее красивый высокий голос, если бы она захотела, то скорее всего смогла бы им зарабатывать. Но сама Ляля так не считает, она высказала мне очень много хвалебных слов, по дороге домой, и уверена, что до меня ей расти и расти. Мне бы очень хотелось её переубедить, её данные намного лучше, чем мои, когда я только начинал, у меня есть подозрение, что занимайся она вокалом также долго, это был бы голос, который Польша ещё никогда не слышала.

Замечательный день был, я чувствую, что смогу уснуть, не волнуясь ни о проклятии, ни о том, что оно повлекло за собой. Мне просто хочется, чтобы жизнь продолжала идти также, как идёт сейчас, всё казалось настолько же спокойным и размеренным только в период, когда я жил у Сэма до наступления его проклятия. Я очень хочу, чтобы на этот раз все было по-другому, чтобы не случилось ни одного настолько же сильного потрясения, словами не передать, как сильно.

25 сентября

Снова ходили с ребятами в лес, я поставил путеводные метки, так что смогу в будущем сориентироваться в одиночку на охоте. Пошли в сторону противоположенную той, куда мы повернули вчера, через пару часов ходьбы добрались до утеса, под которым пролегает речка. Вода тёмная, быстрая, не разглядеть ничего, батюшка бы сказал, что где-где, а в такой реке точно Водниковы угодья. И, тем не менее, жуткие ассоциации впечатления совсем не портят, место невероятно красивое. С уступа открывается большой обзор: можно без страха наблюдать за живностью, которая где-то далеко, на другой стороне, утоляет жажду, можно просто насладиться видом золотой осени, на самом утесе деревьев не растёт, а те, что напротив, бросают тень в противоположенную сторону, давая солнцу осветить всё это разнообразие красок. Мы пробыли там до самого вечера. Ляля расспрашивала про наши путешествия, было немного страшно оступиться и сказать что-то, расходящееся с тем, что она уже слышала, но по спокойствию Сэма я сообразил, что с легендой он в этот раз решил не мудрить, и не ошибся.

Я больше узнал о Ляле, понял, почему она жила дома одна. Матушка её померла в родах, также как и Сэмова, а отца несколько лет назад сгубила война. Ответственность за девушку взял на себя давний друг семьи и бурмистр города, увы, но в конце лета и этот добрый человек ушёл из жизни. Ляля потеряла не просто близкого человека, но и того, кто оберегал её от опасностей, одной из которых был мужчина, давно подбивающей к ней клинья. Я мало понял в том, что представляет из себя навязчивый ухажёр, запомнил, что зовут его Зефирин, и что он явно не привык слышать отказы, чего только стоит сломанный им дверной засов. Кошмарно, что мужчину пытался поставить на место один лишь Лех, дед из соседнего дома, тот самый, с коим я сначала не поладил. Сэм встретил Лялю в трактире, когда та просила подругу из купеческой семьи взять её с собой в путешествие до Кракова, но позже в этом отпала необходимость, потому что через несколько дней Зефирин покинул город. Уже в личном разговоре Сэм мне рассказал, что вымазался всякими травами, дождался ночи и влез к нахалу в окно, разыграл из себя невесть кого и запугал навязчивого жениха до такой степени, что никто о причинах его отъезда и не догадывается. Поделом этому Зефирину так-то, с ним пытались говорить по-человечески, но он на это наплевал, стал немногим лучше тех, кто воровал девок и потом в качестве шлюх под других подкладывал.

Я сегодня также снова предложил Ляле в следующий раз выступить вместе в трактире, и, неожиданно, в этот раз идея пришлась ей по нраву. Всю дорогу домой мы распевали песни. Ляля уговаривала Сэма к нам присоединиться, сначала по-хорошему, потом подтрунивая над ним за стеснение, а я разными способами пытался убедить её оставить эту затею, ибо у меня было побольше времени усвоить, что заставить Сэма прилюдно заниматься чем-то, в чём у него нет уверенности — бесполезно.

29 сентября

Дни идут так спокойно и размерено, что я даже не знаю, какие из тех маленьких событий, которые их составляют, стоят описания. Ляля выиграла в нашем несерьезном споре, поразительно и невероятно, но ей все-таки удалось упросить Сэма заняться пением. Могу поздравить Лялю, умение влиять на человека, для которого существует только его мнение и неправильное — большая редкость, но я не уверен, что оно стоит моей головной боли. Существует два типа людей, которые не умеют петь, одни тихие настолько, что услышать, о чём они пытаются поведать, можно только стоя к ним вплотную, а вторые — очень громкие, напряженные и не попадающие не в одну ноту. К сожалению, Сэм

(прим. пер.: текст обрывается и меняет ориентацию на горизонтальную, авторский почерк сменяется кривыми крупными округлыми буквами, первое слово полностью заштриховано, невозможно разобрать каким оно было.)

___, что делаешь?

так интереснее

(прим. пер.: авторский почерк вернулся)

Ну, хорошо, давай будет по-твоему. Я описываю свою жизнь.

У меня было много времени этому научиться, да и я бы не сказал, что пишу быстро.

(прим.: нижнюю строчку венчает несколько каракуль, похожих на те, которые получаются в результате расписывания ручки, вероятно, с их помощью скрыли какой-то текст. Несмотря на избыток остававшегося места, дневник продолжается со следующей страницы, где ориентация текста меняется обратно на книжную).

Ляля быстро поняла, что вести со мной переписку — не такой интересный способ провести досуг, как могло показаться, и это хорошо, есть намного более рациональные методы для развития своего письма и чтения. К вечеру у меня получилось разучить с Сэмом одну застольную песню, она не очень сложная, и мне легко одновременно играть ее на лютне и следить за голосом... ха, Сэма теперь можно называть моим учеником, а меня наставником, это забавно.

Пишу я как певец, у которого за плечами большой опыт, множество дней тренировок в одиночестве, ни одно выступление на улице или в питейной, как певец, который достиг такого уровня мастерства, что выше расти просто некуда, как певец, который, чтобы не сойти с ума от утраченного смысла жизни, берет к себе учеников и надеется, что когда-нибудь, усвоив все мои знания и премудрости, впитав в себя и горький, и приятный опыт бардовской жизни, один из них сможет превзойти мастерство своего наставника и приумножить его славу. Так вот, ныне ситуация с послушниками у меня не самая лучшая... Ладно, это все шутки, мне над собой еще расти и расти. А Сэм молодец, он, конечно, несколько раз да сфальшивит, несмотря на то что песню мы мучили целый день, но было видно, что он старался и прислушивался к моим правкам.

30 сентября

Гуляли с Сэмом по городу, увидели, как Лех с корзиной грибов возвращается. Если мы когда-нибудь до сегодняшнего дня и ходили вместе по грибы, то я этого не помню, никогда не было особенного смысла, к тому же проклятье убирает у человека потребность в пище. И всё-таки, когда Сэм предложил последовать примеру Леха, я согласился. Я почти привык к его запаху, хотя поначалу он очень отвлекал, было ощущение, как будто меня заново прокляли, тогда при встрече с человеком моей крови точно также осознанность понижалась, и было столь же тяжело перенаправить внимание на что-то другое. Очень здорово, что в этот раз к моей слабости Сэм отнёсся с пониманием, а не превратил в повод для шуток, без них, конечно, тоже не обходится, но они совершенно беззубые. Настораживает, что сам Сэм ничего не чувствует. Он сместил ракурс, с которого я смотрю на эту ситуацию, предположив, что проблемы не у него, а у меня. Да, пожалуй, можно и так сказать, неудобства же терплю я, а не он, но это софистика. Сэм неправ, для него запах Ляли ни с того ни с сего поменялся, и мне кажется, что более вероятно, что что-то пошло... ну вот почему не так? Всех остальных людей он чувствует как обычно, ничего в них странного не появилось. Я снова запутался, также как и днём. Мы по итогу пришли к тому, что без еще одного проклятого этот вопрос не решить. Честно, когда Сэм это сказал, мне не по себе стало, благо он быстро добавил к своим словам, что жизнь у нас предполагает быть долгой, и мы успеем, скорее всего, не раз, случайно встретить кого-то из тех, кто уже таким является.

Ещё я поспрашивал по поводу его планов на Лялю, собирается ли он рассказывать ей о проклятии. Вместо ответа на мой вопрос, Сэм принялся разглагольствовать о том, что не все считают проклятье проклятьем. Мы с ним не постарели, мы не разу не заболели за эти двадцать лет, раны заживают на нас как на собаках, а со слюной единорогов и вовсе исчезают на глазах — мы можем быть бессмертными, если не будем сильно глупить. Сэм сказал, что пока мы не общались, он успел проклясть (нужно придумать другое слово) несколько людей, которые, как ему кажется, хотели такой жизни. Он спрашивал их о страхе перед старостью, о желании завести семью, оценивал их эмпатию, я понимаю, почему был выбран такой подход, но мне он совсем не нравится. Поступки Сэма могли бы иметь хотя бы иллюзию благородства, если бы вопросы задавались прямо: «Ты согласен в первую очередь замечать в человеке запах его крови? Ты согласен в первые несколько дней посвящать всего себя борьбой с соблазнами, предотвращению убийств, которые ты можешь совершить? Ты согласен всю жизнь либо сидеть в ежовых рукавицах, постоянно осуждая себя за желание людской крови, как это делаю я, либо выкручиваться гаданиями да кровопусканием, как это делает Сэм, либо доводить себя до состояния животного воздержанием, чтобы в конечном итоге не выдержать и всё равно убить? Ты согласен вечно скитаться и скрывать свою сущность? Ради такой земной жизни ты готов отказаться от вечной и блаженной загробной?». И это я умолчал о парочке менее значимых неприятностей: невозможности бегать при других людях, и вонь от большинства из них, если будущему проклятому повезло родиться с Сэмовой кровью, хотя этот пункт всё же позже начинаешь воспринимать скорее, как плюс, чем минус: гораздо меньше соблазнов. Я спросил, рассыпались ли люди в благодарностях, после того как дело было сделано, на что Сэм не ответил однозначно и сказал, что об ощущениях таких проклятых (ну не кажется мне подходящим слово «одаренных») нужно спрашивать спустя месяц, а лучше — несколько лет. Он им даже ничего не подсказал с высоты своего опыта, и в этом у него тоже с совестью всё в порядке: «Ну, а зачем, если существуют люди, которые действительно считают наше проклятье даром, пускай переживают его в полной мере, также как мы», — я упростил, но суть такова. Я сказал Сэму, что если он таким расчетливым образом хочет узнать, может ли человек иначе воспринимать то, что случилось с нами, нужно выждать лет десять как минимум, и это его расстроило.

Всё, что сочетает в себе одновременно Лялю и наше проклятие — для Сэма очень большая мозоль. Он сам понимает, что даже если выяснится, что кто-то мечтает о нашей участи, то это ничего не скажет нам о той, чей взгляд на жизнь во многом необычен. Лучше всего рассказать всё Ляле и исходить уже из её мнения, а до этого даже не рассматривать такую возможность. Мне при любом раскладе кажется плохой идеей проклинать Лялю, но у меня не получилось найти в себе силы, чтобы даже заикнуться об этом Сэму, также как и у него их не хватает на то, чтобы в ближайшее время раскрыть правду. Это тоже паршиво, нет смысла оттягивать неизбежное, так Сэм привыкнет к жизни, где у него под боком любимая женщина, и в случае неприятия с её стороны или, возможно, даже злобы и обиды, всё может обернуться трагедией. С другой стороны, он прав в том, что какой бы хорошей девушкой не была Ляля, мы не так много знаем о ней, чтобы сознаваться в подобных вещах, такой шаг может кончиться очень плачевно и для нас, и для тех, кого мы прокляли. Наверное, можно считать, что нам удалось прийти к единому мнению, главное — поймать момент, в который мы сможем обойти обе описанные проблемы.

Я ещё при первой встрече после нашей ссоры сказал Сэму, что не хочу ничего знать ни про ритуалы, ни про любые другие опыты, которые происходили, пока мы не общались. Сегодня так уж получилось, что тема коснулась их, да и нужно было как-то уйти подальше от грустных дум о Лялиной судьбе. Я поспрашивал по этому поводу, и мне открылось несколько интересных моментов. Во-первых, единороги могут быть жестокими. Сэм проклял с рождения слепую девушку, к ней не вернулось зрение, также как к юродивым не возвращалось понимание. Была надежда, что недуг можно исправить при помощи слюны, но на тот момент фляжка была почти опустевшей. Они не успели зайти глубоко в лес, когда к девушке вышли единороги. Сэм держался на расстоянии и наблюдал, пока не увидел, что эти животные собираются проткнуть его невольной помощнице глаза. Он думал, что зверей отпугнёт одно лишь его приближение, но на этот раз единороги почему-то не кинулись в рассыпную, а наоборот перегородили дорогу. Девушка очнулась спустя несколько дней и уже зрячая, на место её прежних глаз встали новые, ярко-розовые. Это не поддаётся никакому объяснению, но так можно сказать обо всём, что связано с проклятием. Во-вторых, тот ритуал по снятию венца безбрачия убивает проклятых, если использовать смешанную кровь. Это иронично, ведь Сэм, несмотря на то что провёл его не на себе, всё равно вскоре обрёл взаимную любовь. Его тоже моё наблюдение позабавило, он пошутил, что венцы наложил на нас тот дворянчик, которому не повезло стать третьим проклятым, и что мне тоже надо срочно снимать с себя эту гадость.

Домой мы пришли только к вечеру, грибники из нас совсем никудышные, даже корзинки не набрали, но я рад, потому что нам обоим нужна была эта беседа.

4 октября

Вчера наконец спели в трактире вместе с Лялей. С ней было намного комфортнее выступать, чем одному, хотя до вчерашнего дня я думал, что будет совсем наоборот. Публике наш дуэт пришелся по нраву, это очень хорошо, потому что мне бы хотелось как-нибудь повторить этот опыт. Ляле очень понравилось находиться в центре внимания, я сильно растерялся, когда она с восторженными глазами стала меня благодарить за то, что подал идею, даже засмущался, ведь моя заслуга не настолько большая, чтобы слышать столько тёплых слов в свой адрес. Потом мы втроем обмывали наш дебют, пьянка вышла довольно спокойной, иной человек назвал бы ее скучной, но мне такие посиделки по душе: без драк, без глупых историй. Ну как, единственная глупость, которая с нами свершилась — мы чуть не уснули за тем же столом, где начали пить. К счастью, трактир держит мужик широкой души, он всех нас растряс, и мы поковыляли к дому, спотыкаясь об собственные ноги. Сейчас Сэм ушёл к Леху за рассолом, чтобы как-то облегчить нашу головную боль. Я уже не вижу смысла давать себе обещание не напиваться, все равно нарушу его.

7 октября

Сегодня читали по ролям. Сэм вчера кучу времени провёл у какого-то дворянчика, и тот решил выразить свою благодарность книгой. Вечером дня, который был полностью посвящён опохмелению, мы увидели валяющегося на дороге мужчину, который не мог встать. Ляля настояла на том, что надо ему помочь. Бедолага был ужасно пьян, мы проводили его до трактира и дали денег, которых хватило на оплату ночевки в комнате. Всю дорогу незнакомец жаловался на свою жизнь, рассказал, что женщина, за которой он ухлестывал, предпочла другого, в последствии мужчина так и не женился, работе отдался, двадцать лет отпахал, чтобы его просто прогнали на улицу. Работал он лекарем, а выгнан был за то, что не смог вылечить своего господина. Сэм сказал, что, судя по пьяным россказням, лечил-то бедняга, как положено, да только простые методы врачевания заразу, подхваченную дворянчиком, никогда не брали. Я в этом мало смыслю, но сложные методы Сэма сработали, да так хорошо, что мы аж целую книгу получили. Причём, произведение очень занимательное — роман, такое редко встретишь. В нём рассказывается про путешествующего по Польше борца с чудовищами. Ляля постоянно раздражалась тому, что я очень легко читаю, шутливо обвиняла меня в колдовстве и угрожала сдать инквизиции. Пришлось рассказать ей, каким образом простой сын охотника оказался столь подкованным в деле, совсем несоответствующем его статусу. Я вообще не люблю эту историю, она внушает мне сожаление по поводу того, что я мог жить совершенно иначе, будь мой дед хоть чуточку хитрее. Я не питаю к нему дурных чувств из-за его неправильной веры, тем более, что сам был в ней воспитан. Мне даже не обидно, что по его воле мне дали имя, славящее одного из еретических богов, ведь я смог найти христианское, которое отличается всего на одну букву. Единственное, что испортило моё мнение о деде — это то, что он не смог скрыть своей инаковости. Мне не понаслышке известно, насколько нелегко постоянно держать в секрете, кто ты есть, но ведь у меня получается справляться, он тоже мог постараться, пусть не для себя, допустим, его не волновал титул, но ради своих детей. Тогда бы тетя Кая осталась жива, и батюшка был бы куда счастливее, да и сам дед дольше бы пожил. Случись оно иначе, мы никогда бы не охотились в том лесу, и никогда бы не нарвались на медведя, матушка никогда бы не знала таких сильных переживаний, что свели её в могилу, я никогда бы не был проклят, и никогда бы не убил Грома… а ещё, никто бы не помог Сэму спастись от чертовщины в том монастыре. Пожалуйста, попробуй сосредоточиться на этой мысли.

8 октября

Умер Лех. Я был на него так зол при нашей первой встрече, а сейчас даже немного грустно. Он был хорошим соседом, обычный добрый старик, который, как и все люди его возраста считает, что знает обо всем лучше любого, кто ему встретиться, и что имеет право учить жизни кого угодно. Эту черту даже минусом назвать сложно, ей каждый второй, если не первый дед обладает. Сходил в церковь, поставил свечку за него, за батюшку с матушкой, за Каю с дедом, хотя первую знаю только по рассказам, а второго почти не помню. Никак не могу перестать себя жалеть, из-за неудачных попыток как-то перенаправить свои мысли. Грусть переходит в ненависть, и по итогу я занимаюсь самобичеванием. Владек говорил, что, когда его забирает подобное состояние, он отдаётся делу и вскоре быстро отходит, а «не закапывался в писанину», как это делаю я. Что ж, попробовать стоит.

13 октября

Несколько дней провёл в лесу, наловил дичи, не чувствовал ни одного людского запаха, кроме Сэмова, ощущаю себя прекрасно. По возвращению к ребятам я был рад уже от того, что увидел знакомые лица и наконец ощутил тепло печки. Ляля возмущалась, что я ушел так надолго, не подумав о нашем дуэте, сказала, что они успели прочесть половину книги. Сэм рассказал, что завтра уедет в другой город, чтобы посмотреть, что за хворь напала на сестру дворянской женушки. Пока меня не было, тот самый дворянчик несколько раз посылал за своим спасителем, чтобы предложить стать врачевателем при его доме. Сэм сообщил, где его можно найти, но отказался переезжать на новое место. Я посоветовал ему ещё раз обдумать такую возможность, он бы наверняка смог перевезти Лялю с собой, жили бы в красоте, не имея проблем ни с чем, что можно достать за деньги, у Ляли бы всегда были нитки, которые ей нужны, у Сэма травы, дворянская библиотека. Но он не разделил моих фантазий: ему не нравится мысль находиться целыми днями в доме, словно пес привязанный к конуре, чтобы мигом прибежать к хозяину после его чиха (это чрезмерно патетичное сравнение не моё), не нравится идея покидать Лялин дом, да и дворянчик ему не импонирует так сильно, чтобы видеть его лицо каждый день. Что ж, Сэм, ты упустил потрясающий шанс, который простым смертным, коим не повезло родиться в бедности, даётся раз в жизни, да и то одному из сотен, молодец. Завтра будем с Лялей провожать его в дорогу, почти не переживаю за него, Сэм очень давно не проигрывал битвы с соблазнами, так что на дворянских слуг не кинется, а то, как он справляется с разбойниками составило добрую половину моих кошмаров.

14 октября

Сэм уехал, и я чувствую себя глупо, оттого что сей факт беспокоит меня больше, чем Лялю. После проводов мы с ней позанимались делами: она кроила мех для шубы, я подбирал мелодию, которую напевал Филип-трактирщик, завтра пойду переписывать слова, буду с Лялей их разучивать. Кстати, в довольно нелепую ситуацию попал. Сэм сказал, что пошёл прощаться с Филипом, а я же по запаху чувствую, что он не к трактиру направился. Стал потом узнавать, расспрашивать, оказалось, что в городе два человека с таким именем, один — трактирщик, а другой — плотник. Мы со вторым даже здоровались, он нам денег занял на выпивку, их отдавать надо, а я вообще этого момента не помню.

Сегодня дошли до речки. Ляле очень нравится это место, она рассказывала, как сидела с подругой на том самом уступе, болтая ногами над несущейся внизу водой, и планировала побег из города. У подруги через несколько дней должна была состояться свадьба, сорвать её девушка так и не решилась: не пришла к назначенному времени, — хотя Ляля была готова, ждала её, вещи подготовила. Я делился тем, что меня волнует, преподнося это как разного рода нелепицы и несуразицы. Конечно же, речь идет о проклятии. Первый вопрос, который возник у Ляли, был о том, сохранили ли те, кого я описываю, человеческий разум. Ведь сохранили? Мы с Сэмом поняли свои ошибки, мы одумались, в нашей жизни больше нет той жестокости, что отравляла наши души. Наши дни почти не отличаются от тех, что проживают обычные люди, и я радуюсь каждый раз, когда задумываюсь об этом. Ляле я просто ответил, мол, да, сохранили. Она тогда стала задираться, спрашивать, почему я подаю ей такую интересную историю как страшилку для малых детей, почему не говорю, как проклятые использовали свой, как она сказала, дар бессмертия, стали ли они правителями или непобедимыми войнами, почему я не говорю, на ком они женились, были ли их дети тоже бессмертными. Её реакция была для меня неожиданной, я не смог найти, что ответить, и попытался закрыть тему, сказав, что всего остального мне не было поведано. Частично, это правда, ведь я отказался от возможности поговорить с человеком, над которым мы провели ритуал. Возможно, именно он женился и узнал, передалось ли проклятие его отпрыскам. Забавно, что Ляля также спросила, что бы сделал я, сложись со мной такая напасть. В реальности я уверовал и крестился, это, наверное, единственная вещь, на которую проклятье повлияло непосредственно прямо, а не косвенно. Ляля сказала, что она бы пошла к королю и представила ему себя, как самое сильное оружие, которое он когда-либо сможет заполучить. В представлениях Ляли, король бы не выдал её тайн инквизиции, и она бы по его поручениям отправлялась в другие страны, выигрывала войны, которые так и не успели начаться, а в перерывах между ними жила в замке и беседовала со служанками. Решение столь же интересное, сколько кровожадное, странно, что среди всех любителей озолотиться за чужой счёт, выживших после ритуала, не нашлось никого, кто бы им воспользовался. Ляля оправдывала себя тем, что пустила бы такие способности на благо Польши, и не понимала, чем это не способ искупить те злодеяния, которые она могла бы сделать по неосторожности. Я так и не объяснил ей своего видения, из-за того, что начался дождь, и мы поспешили домой. В очередной раз я убедился, что не подменяю понятий, и что проклятье — это проклятье, а никакой не дар, кто бы что не говорил. Морось быстро переросла в сильный ливень, а я не мог бежать как нормальный человек. Я соврал Ляле, что забыл свою фляжку, и попросил её не ждать меня, пообещав потом догнать. Полностью измок, шляпа была как тряпка, но я только что проверил ее, и вроде всё в порядке, она немного подсохла и всё-таки обрела подобие своих прежних очертаний. Что по-настоящему пострадало в этой битве с природой, так это сапоги: они её не пережили. Не знаю в чём завтра пойду к сапожнику, и хватит ли имеющихся денег, хорошо хоть, что сейчас не зима.

17-24 октября

17 октября

Ляля всё-таки заболела. У неё только-только спал жар, она уснула совсем недавно, при том мучилась с самого утра, было очень больно на это смотреть. Сэм говорил, какие травы нужны и что с ними делать в случае чего, но я и, когда помогал ему, плохо их различал, а теперь вовсе всё забыл. Не представляя, каким образом я отберу пять нужных пучков из того вороха, что был в нашем распоряжении, я решил, что мне необходима помощь знатока в этом деле, и пошёл к местному врачевателю. На новые сапоги денег пока нет, уже третий день хожу в больших вязанных носках, которые Ляле не удалось сбыть, в них и отправился. С Лёликом я до сегодняшнего дня ни разу не виделся, Сэм питает к нему неприязнь, как почти ко всем другим лекарям, и, как я понял, она взаимная. В тех словах, что я слышал об этом человеке, было много правды. Лёлик действительно необычно низок, он, пожалуй, будет одного роста с большинством юношей, у которых ещё не успел прорезаться голос, выглядит хилым (фраза Сэма "такой-же дрыщавый как ты" — это ещё преуменьшение), плохо выговаривает букву «р». Со мной он сначала держался дружелюбно, ко как понял, кому нужна помощь, стал крутить носом, мол, раз с ней такой способный лекарь живёт, пускай сам и прогоняет болезни своей, как он выразился, вертихвостки. Я его и так, и сяк просил, чуть ли в ножки ему не кланялся, убеждал, что никаких денег из-за нас у него не убыло, что люди больше доверяют тому, кого дольше знают, что к Сэму вообще с болезнями никто не обращается, мазям его не доверяют... тьфу, аж противно стало. Зато Лёлику мои речи пришлись по душе, он носки мои подметил, с лицом великого гуру бросил ласковое: "Ну ничего страшного, твой друг ещё научится, он же молодой, неопытный", — и соизволил проследовать за мной. Увидев Лялино состояние, он сказал, что те травы, которые наказал использовать Сэм, совсем не подходят, нужно кровопускание, мне даже слова против не дал вставить. Я думал, что с ума сойду, когда Лёлик сделал разрез. Тело было словно чужое, я понял, что дело дрянь, когда поймал себя на том, как представляю свои зубы, вонзающиеся в эту руку вслед за лекарской бритвой. Я сразу вышел на улицу под насмешку о якобы моей боязни крови. Кстати, среди проклятых вполне может быть кто-то, носящий в себе такой страх. Господи, какой ужас! Это же получается, что мы в самом прямом смысле сделали обыденностью чей-то кошмар.

Так впечатлился сложившимся в голове картинам, что не могу уснуть. Несколько раз обежал город, устал, но всё зря было. Всё равно нахожусь в сознании, только теперь с ноющими ногами. Я так и не написал всего, что хотел. Лёлик приготовил отвар, сказал, когда он остынет, нужно в миску ещё одну травку кинуть, вручил мне всё прямо в руки и ушёл. Вскоре Лялю начала бить дрожь, она жаловалась, что ей одновременно и холодно, и жарко, стала бредить. Ей привиделось какое-то жуткое существо в тени, которую отбрасывала свеча, моим словам о том, что там ничего нет, Ляля не поверила, долго поражалась, как можно быть таким невнимательным. Потом она, плача, умоляла своё видение уйти и никого не трогать, я погасил свет, надеясь, что с исчезновением тени, видение уйдёт, но это нисколько не помогло. Я очень долго успокаивал Лялю, сидел возле кровати, говорил, что всё будет хорошо, а сам так боялся сорваться, что выхлестал фляжку целиком. Она сильно сжимала мою руку, как будто я собирался вырваться или уйти, убеждала, что нам нужно дождаться её отца, уверяла, что он скоро придет, что войны не будет, притом, что я никак не возражал, и даже напротив подыгрывал всему сказанному. После отвара Ляля продолжала бредить, я даже заволновался, но, чуть-чуть подождав, увидел, что всё произошло, как обещал Лёлик. Она уснула, бормоча что-то себе под нос, я надеюсь, что жар пропал насовсем, и не вернется к завтрашнему утру. Словами не передать, как я не хочу, чтобы сегодняшний вечер повторился, без проклятия я бы может и придумал, как успокоить Лялю. А вот так, когда у неё не до конца зажил надрез, и мне приходится сидеть столь близко с её рукой в руке, когда для меня всё происходящее — одно сплошное безумное испытание, у меня способность соображать вся уходит на то, чтобы сохранять контроль над происходящим.

18 октября

Без сапог жить плохо. Носки собирают в себя всё подряд: мелкие камни, воду из лужи, грязь. Если ходить только до Филипа, который трактирщик, и Лёлика, ощущения ещё терпимы, а вот беготня по лесу в такой обувке — удовольствие не из приятных. Я и ногу себе проткнул, и носок порвал, и всё только из-за того, что набегу проглядел камень. А сколько раз я сегодня просто сжимал зубы от боли по той же самой причине, не счесть! И главное, придётся снова так охотиться, ибо пока Ляля поправится, кровь во фляжке кончится. Вообще жалко, что те, с кем я мог бы договориться, мне помочь никак не могут. Не хочу этого делать, но, наверное, стоит вечером зайти в трактир, людей поспрашивать, может кто-то в пьяных чувствах да проникнется и одолжит мне несколько гривен. Ляля чувствует себя лучше, у нее сильная слабость, быстро начинает болеть голова, если она пытается на чём-то сосредоточиться, но зато самые страшные вчерашние проблемы отступили. Сегодня сготовил для неё суп, и это стоит запечатления, потому что я не могу вспомнить, когда в последний раз что-то готовил. Поучил слова песни, они никак не хотят запоминаться, хотя прошло уже... четвертый день уже проходит, а я до сих пор путаюсь.

19 октября

С завтрашнего дня буду ходить как нормальный человек, а не босяк. Моя задумка сработала, хотя могла оборваться до того, как её попробовали воплотить в реальность. По приходу в трактир я столкнулся с Филипом-плотником. В отличии от Филипа-трактирщика, этот человек ко мне относится просто как к другу своего приятеля. Видимо, Филипу захотелось такое положение дел исправить, он пригласил меня выпить, я напомнил ему, что мне пить в такие времена вообще не дело, и я ещё за прошлый раз денег не отдал. Он отмахнулся от этого, мол, ему не в тягость заплатить за меня, лучше бы на сапожника денег дал. Сидим, пьем, он меня начинает жизни учить, говорит, что не тем, чем надо, я занимаюсь. Почему? А потому что он, видите ли, тоже, когда молодым был, чуть со сказителями не ушел песни петь да в тавернах ночевать (как будто что-то плохое), но его отец остановил, и поэтому сейчас в жизни у него всё хорошо, а меня по его словам некому было остановить и на правильную дорогу казать. Это было смешно и неприятно одновременно. Во-первых мне больше лет, во-вторых у меня больше, так называемой, народной мудрости, я сталкивался с большим количеством ситуаций и людей, чем он, хотя бы потому что не был привязан к одному городу, ну и в-последних я совсем недавно вывернул на самый правильный путь, который только может быть в моей ситуации. Мне не то, чтобы было легко прийти к тому, как я живу сейчас, и при этом простой плотник будет считать, что мне могут помочь его наставления по поводу того, как надо жить. Простой плотник, который прожил всю жизнь в доме своего отца и не высовывал носа дальше соседней деревни, который вёл обычную жизнь, который не грешил, потому что у него даже не было выбора, я не имею ввиду, что имей он возможность, он бы обязательно её использовал, но нет никакой заслуги в том, чтобы удержать в ножнах оружие, которым не умеешь пользоваться. После потрясающей истории о своем неудовлетворенном певческом желании Филип сообщил мне, что ему кажется, что он достиг того возраста и мастерства, когда ему не помешало бы взять себе подмастерье. Я понял его намек не сразу, он прямо так и не сказал, вместо этого продолжил разглагольствовать про мою неправильность, использовал фразочки вроде «сам посуди», «неужели ты не понимаешь», «ты же знаешь в глубине души»... Меня от этой душной тирады спас другой Филип, он услышал наш разговор, и стал осуждать своего тезку, за то, что тот хочет меня отвадить радовать трактирных постояльцев. Филип-плотник ему сказал, что мне жизнь этот трактир загубит, что я впроголодь живу из-за того, что не работаю нормально, что мне даже на ноги надеть нечего. Трактирщик это послушал и одолжил мне денег, хотя, когда я просил, он сказал, что у него свободных вообще нет. Я его поблагодарил, пообещал, что заявлюсь к нему с лютней, как только разберусь с проблемами.

Ляля закончила дышать над картошкой и попросила меня рассказать ей страшных баек вроде той про проклятых. Я подумал-подумал и решил, а почему бы мне опять не обратиться к собственным воспоминаниям. Заменил нас с Сэмом на двух сестер, сказал, что к этим несуществующим девушкам попал в руки эликсир, который лечит от всех возможных болячек, а потом оказалось, что он действует только на определённую группу людей. Рассказал, как эти сестры в погоне за желанием полностью познать найденную диковинку забыли о сострадании к ближнему, как лишили здорового человека пальца, чтобы проверить сможет ли их волшебная вещица присоединить его обратно. Ляля назвала моих героинь маньячками и сказала, что ей на сегодня страшилок достаточно. Мы поговорили про Сэмовы книги с ритуалами, он, оказывается, многим из прочитанного делился с ней. Кстати, так странно получилось. Его запах постепенно слабел со дня его уезда, а через несколько дней и вовсе пропал, я был по началу рад, но сегодня мне пришла в голову мысль, что, когда я его чувствовал, было лучше. Во-первых, несмотря на свою вездесущность и всеприсутствие, запах все-таки приятный, был одним из поводов для радости, да, я к нему более менее привык, но так всегда с хорошими вещами, не ценишь их, пока не лишишься, а во-вторых он забирал на себя то внимание, которое у меня сейчас приковано к крови Ляли. Мне с каждым днем всё сложнее с ним справляться, постоянно приходится себя контролировать, моя фляжка, наверное, никогда так быстро не опустошалась, как в последние несколько дней. У Лялиной болезни есть один плюс, она держит дистанцию, из-за того, что боится меня заразить, и это очень-очень хорошо. Успокаиваю себя тем, что эти трудности временные, нужно просто перетерпеть до возвращения Сэма.

24 октября

Пытались вчера объяснить Филипу, что Ляля не до конца окрепла, и лучше подождать несколько дней, но его такой расклад не устраивал: в трактире сейчас много гостей, и те, кто ещё не уехал, сделают это со дня на день, мало кто хочет отмечать Собор всех святых вдали от дома. Ляля была тише, чем обычно, нам повезло, что люди не отсюда, сидели к нам ближе других, и лишь благодаря этому смогли её услышать и выразить своё одобрение деньгами. Заработать вышло ощутимо больше обычного, но не малая часть из этого так и не покинула трактир, она ушла на возвращение долгов и вино. Ляля очень милая, когда выпьет, она сама по себе довольно открытый и жизнерадостный человек, но преображение ее смеха после первой кружки — это то, что нужно услышать. Наверное, я правда невнимательный, если не заметил этого в нашу первую попойку. И она ещё умудряется в таком состоянии себя стесняться... я только сейчас понял, насколько стеснение для неё нетипично, не могу вспомнить ни одной ситуации, когда Ляля бы проявила его будучи трезвой. Никогда прежде не встречал людей с такой особенностью. Наше прекрасное времяпрепровождение, которое с Лялиной стороны заключалось в смехе над любой глупостью, что я произнесу, а с моей — наслаждением иллюзией того, что я умею шутить, прервало какое-то хамло. Он подошел к нашему столу и, сразив меня вонью из своего рта, провякал: "Ну что, парниша, твой дружок уехал и оставил тебя за этой шлюшкой приглядывать? Я её одолжу ненадолго?". Ляля сказала, что, если он ее тронет, домой ему придётся возвращаться без пары зубов. Я сначала подумал: "Как здорово, Ляля драться умеет, я не знал", — а потом взглянул на неё, на этого типа, и осознал, что драться-то придётся мне. Ха, если бы я мог ещё что-то против него поставить. Этот выродок проигнорировал выпад в свою сторону и повторил вопрос, который я не буду опять цитировать. Ну, тут каждое слово можно оспорить, также как с Филипом-плотником. Во-первых, Ляля не шлюха, во-вторых, не собака, чтобы за ней кто-то присматривал в том смысле, который он в это слово вкладывал, в-третьих не вещь, чтобы ее одалживать и, наконец, в-последних, я б ему даже шляпы не дал поносить. Таким существам объяснять простые истины бессмысленно, поэтому мой ответ уместился в одно слово: "Нет". Выродку этого уже хватило, чтобы посчитать себя глубоко оскорблённым, он выдал что-то на подобии: "Ты че мне грубишь? Я не твоя подруженция, я грубость терпеть не собираюсь". Ляля его вновь спровоцировала, сказав, что нам плевать, чего он там собирается терпеть. После такого, я бы огрёб в любом случае, так что тоже высказал пару ласковых. Мужик поднял меня за ворот, и дальше я ничего не помню. Судя по тому, что больше всего болит и разбитой губе, эта тварь по мне лбом приложилась. Ляля спит ещё, кажется, с ней всё в порядке, деньги на месте, и то хорошо, а голова заживет, случай не первый, и вряд ли последний.

Ляля сказала, что тот, кто к нам вчера подошёл, — один из прихвостней её непутёвого ухажёра, ну, того, который так напугался Сэма, что уехал из города. Я перед тем, как бахнуться в обморок, успел по носу дать тому ублюдку, он меня толкнул в ответ. Ляля удивилась тому, что я от этого вырубился, пришлось объяснить, что дело было не в ударе, а в волнении и у меня попеременные успехи с тем, чтобы это контролировать. Её слова меня, конечно, обрадовали. Чтобы я и кому-то по носу, да ещё до крови? "Да никогда в жизни, вы меня вообще видели?", — сказал бы я ещё утром. После битвы злодыханного хамла и костлявого певуна, окончившейся, на мой скромный взгляд, вполне достойным поражением последнего, к ситуации кто-то привлёк внимание. Из знакомых вмешались оба Филипа и, неожиданно, Лёлек: он запустил в того мужчину кружку, не попал, правда. Я думаю, этот вечер мы все нескоро забудем.

28 октября - 13 ноября

28 октября

Пытаюсь придумать задание для Ляли, но в голову совсем ничего не лезет. Я не хочу, чтобы она делала что-то, из-за чего её могут высмеять, или что-то, что может её расстроить, да и полезных дел, которые мне было бы лень сделать самому, у меня тоже сейчас нет. Столкнулся я со столь тяжёлой задачей, потому что выиграл спор. Мы забивались на то, как скоро приедет Сэм. Точнее, я просто сказал, что есть у меня предчувствие, что наша встреча произойдет раньше праздника, а Ляля назвала его неверным и предложила заключить пари. С моей стороны было не очень честно на него соглашаться, так как я говорил не наугад, а ориентировался на запах, и это, пожалуй, ещё одна причина аннулировать спор.

Сэм приехал в полдень. У меня не получилось подгадать так, чтобы поймать его на въезде, мы вышли навстречу несколько позже, но это не помешало мне сойти в Лялиных глазах за человека с потрясающей интуицией. Она теперь подтрунивает меня настойчивыми советами зарабатывать деньги предсказаниями, и, на самом деле, из такого умения можно было бы слепить какой-нибудь фокус. Поиск человека с завязанными глазами — банально, это первая мысль, которая приходит в голову, и она не представляет из себя совершенно ничего интересного, у меня есть другая. Мы с Сэмом давным-давно обсуждали возможность проведения фокуса, который заключался бы в следующем: я протягиваю человеку колоду карт, прошу его их перемешать, достать одну карту и положить на стол, когда я отвернусь, после этого Сэм должен подбежать, увидеть ранг и масть карты, а затем сообщить мне. Подглядывать должен именно Сэм, потому что он лучше ориентируется во всей той мешанине, которую мы видим при беге. Конечно, цифры он разглядеть не может, но мне кажется, что этот навык тренируем, и при желании и должном усилии такое в принципе возможно. Главная проблема данного фокуса в другом — мы так и не придумали, каким образом я узнаю, какая за моей спиной карта. Была идея с запиской, чтобы дать Сэму время ее написать, я бы мог нести какую-нибудь отсебятину, под соусом того, что я «наколдовываю себе» указание на карту, затем я бы достал записку из мешка. Не промахнуться бумажкой на бегу очень сложно, потому эту идею было решено отложить в долгий ящик. Теперь стало возможным осуществить упрощенную версию такого фокуса, я бы смог его выполнить с завязанными глазами. Упрощение состоит в том, что называется только масть карты, узнавал бы я ее, ориентируясь на местонахождение Сэма. Мы бы договорились, что, если он видит червы, то бежит от стола налево, а если крести — направо. Можно было бы достать коллекционные карты, у которых одноцветные масти смотрятся более контрастно, чтобы глазам было проще, наверняка такие кто-нибудь делает. Прекрасная задумка, обязательно расскажу о ней Сэму. Ему, кстати было очень приятно, что я подгадал время приезда, Ляля чуть ли не запрыгнула на него, когда побежала обниматься.

Хворь дворяночки оказалась оспой, пришлось сильно постараться, чтобы изгнать заразу, и, к счастью, его труд был не напрасен, хоть болезнь и оставила свой характерный след. Сэм жил в отдельной хорошо обставленной комнате, ему слуги простыни меняли, кушанья разные три раза на дню приносили. Он не дал однозначной оценки такой жизни, отозвался о ней просто как о непривычной и в какой-то мере неловкой. Хозяйка дома к нему относилась благосклонно, даже подарила ему платье после того, как в одном из их разговоров выяснилось, что у него есть спутница жизни. Дворяночка из платья выросла, у неё сыновья подрастают, и донашивать такую красоту некому. Оно очень приятное на ощупь, наверное, из бархата, над грудью справа, должно быть, раньше были пришиты драгоценные камушки, там ткань в нескольких местах немного светлее, думаю, выглядело потрясающе, не больше, не меньше, особенно, если это были какие-нибудь алмазы. Но и с отпоротыми украшениями всё равно смотрится замечательно, Ляля раздумывает, какой вышивкой будет закрывать отличающиеся участки, ей размер прекрасно подошел, единственное, подразумевалось, что подол должен касаться пола, а на Ляле он едва доходит до начала ступней. Для нас это даже скорее плюс, нежели минус, чай не важные персоны, слуг не имеем, полы каждый день вычищать не можем и по городу передвигаемся на своих двоих. Что касается моих надежд относительно приезда Сэма — они оправдались, я как в первые дни схожу с ума от этого странного запаха, а при сосредоточении на нём чуть ли не полностью теряю понимание происходящего вокруг меня. Страхи по поводу соблазнов испить Лялиной крови испарились, денег на жизнь более, чем хватает, я преуспеваю в своем деле, хотя в начале лета мок под дождем раненный и ограбленный. Для полного счастья не хватает избавления от проклятья и любви всей жизни, но тогда бы я, наверное, мгновенно помер от радости.

29 октября

Много сегодня говорили с Сэмом. Я раскрыл ему, что Ляля сильно преувеличила мои заслуги в той драке, естественно, Сэму это было и без меня понятно, но он отметил, что я молодец. По его мнению, то, что я хоть какое-то время продержался можно назвать улучшением, но я совершенно с ним не согласен, ведь я терял сознание не во всех опасных ситуациях. В самых волнительных моментах моей жизни я был в себе, будь иначе, мы бы оба сейчас не дышали. Сэм стал объяснять мне какие-то свои догадки, но я так и не понял, какую закономерность ему удалось углядеть. Мы посмеялись над Лёлеком, Сэм собирается к нему заглянуть, посмотреть, чего нового ему может рассказать этот умудренный опытом целитель. Про фокус поговорили, он оценил мои выдумки, но мы отложили идею в долгий ящик. Больший интерес в этом разговоре представляет то, что я узнал от Сэма.

Начну с того, что он прикарманил у дворяночки книгу. Воровать у человека, проявившего к тебе гостеприимство, подарившего приятнейшее на ощупь платье, бумагу, которую Сэм мне вчера вручил со словами "на радость твоей графомании", у человека, заплатившего больше, чем ты обычно получаешь — поступок не только неблагодарный, но ещё и глупый, можно было просто попросить отдать насовсем или одолжить то, что тебе так сильно приглянулось. Я уверен, вылеченная дама не стала бы отказывать. Эта сворованная книга мистического содержания, на моей памяти вторая, в которой упоминается обряд с использованием единорожьей слюны. Обещается излечение от всех болезней и притяжение удачи, порядок действий выглядит достаточно безобидно: нужно смешать слюну с луком, пролитыми над ним слезами, папоротником, а потом обмазаться полученной жижей и произнести нужные слова. Учитывая, что другой, казалось бы, тоже мирный обряд (ну а что, потерпеть немного как смешанная кровь жжется — небольшая цена за невесту) убил человека, мне это совсем не нравится. Сэм сказал, что это может быть нашем спасением, мол, раз, единственный известный нам раньше ритуал с упоминанием слюны, обещая дать силу духа и власть, превратил людей в таких же, как и мы, что, как он считает, соответствует описанию, то и этот, обещая очистить от болезней, может избавить от проклятья. Хорошо хотя бы, что он понимает, что проверять правильность его догадки на здешних горожанах не следует.

Ещё Сэм рассказал, что встретился в путешествии с другим проклятым. Абсурдно называть конкретно этого человека проклятым, нужно другое слово. Бессмертного? Это будет не совсем правдой. Кровопийцу? Будет путаница с головорезами. Клыкастого? Но ведь, если такой человек лишится клыков, его природа всё равно останется прежней. Пускай будет Знающего, пока мне в голову не придёт название лучше. В общем, Знающий стал таким в начале лета, благодаря нему стало известно, что убить может только смешанная кровь, а отдельно моя или отдельно Сэмова на это неспособны. До становления тем, кем он сейчас является, был ворьем, ему безумно повезло с этой встречей, потому что его возлюбленная нуждалась в срочной лекарской помощи. Когда Сэма привели к больной, он увидел исхудавшую женщину, скулящую от боли, на стуле возле кровати валялась тряпка с кровью, которую бедняжка теряла при кашле. Исправить такое не смог бы ни один врачеватель в мире. Они втроем посоветовались, и решили сделать женщину... Нет, не Знающей, это слово совсем не подходит, нужно придумать другое. Короче, через несколько дней над ней провели ритуал. Страх смерти обладал над будущей обращенной такой властью, что она согласилась, зная обо всех последствиях. Сэм сказал, что я буду бесчеловечным, если назову его поступок неправильным. А я даже не знаю, будь я на месте того проклятого, я бы не смог дать умереть тому, кто мне дорог, я это точно знаю. Я почти уверен, что провёл бы ритуал, если бы меня об этом попросил умирающий товарищ, а тем более возлюбленная, провёл бы, хотя не поменял бы мнения о том, что проклятие несет зло, провёл бы, потому что не нашёл бы в себе сил допустить смерть, когда могу сохранить жизнь. И осознание этого пугает, также как возможность встать перед подобным выбором. Возможно, у нас с Сэмом есть во взгляде на эту ситуацию несколько совпадений, потому что вместо того, чтобы стремиться обрекать на судьбу проклятой Лялю, он больше горит тем, чтобы найти способ снять этот бич с нас. Он признался, что долгая разлука поставила в его мыслях всё на свои места, и он понял, что девушки лучше Ляли ему не найти. Хочет жениться весной, будет деньги копить на свадьбу, верит, что к этому времени мы уже будем самыми обычными людьми. Представления о наступлении такого будущего, кормят мой эгоизм, как ничто прежде. Очевидно, что будет большой, нереальной удачей, если мы преуспеем в этом деле без жертв, что скорее всего мы вернёмся к тому, от чего я бежал, но... что станет, когда у нас получится? Всех нас учили, что на чужом несчастье счастья не построить, но я каждый раз забываю об этом, как подумаю, что мы можем больше не быть проклятыми.

Целый день представляю, какой бы могла быть наша жизнь. Серьёзно, когда мы с Лялей пели, когда я играл на лютне и пытался что-то сочинить (казалось, что смогу таким образом отвлечься, но ничего подобного), когда я вышел прогуляться, когда играл с ребятами в кости по возвращению, всё время моя мысленная цепочка замыкалась вопросом: "Что станет, если мы избавимся от проклятья?". Я бы точно купил дом в этом городе, мне здесь нравится, тихо, размеренно, люди в большинстве своем приятные, с трактирщиком я на короткой ноге. Раз в год, летом, я бы отправлялся в путешествие, чтобы вспомнить, как прекрасна моя Родина и вновь посмотреть на её большие и маленькие уголки. В один из таких уездов мне бы встретилась дама сердца, и я бы перевёз её сюда. По праздникам мы бы навещали её родню, она бы подружилась с Лялей, и в то время, как девушки занимаются своими девичьими делами, я с Сэмом шёл бы в трактир, просил бы Филипа плеснуть пива за так по старой дружбе и вспоминал былые времена. Такие встречи всегда бы заканчивались моими благодарностями Сэму, потому что он не опустил руки и добился нашего освобождения, а Сэм бы, в свою очередь, гордо их принимал, шутливо упрекая меня за опасения, куда ж без этого. Наверное, я бы не хотел всю свою жизнь выпрашивать деньги, играя для разного рода пьяниц, скорее всего мне бы это наскучило, и я бы попробовал найти какого-нибудь богатея, желающего обучить своих отпрысков музыкальному искусству. Потом, скопив состояние, мы бы с женой завели и своих детей. По правде говоря, я никогда не испытывал особой горечи по поводу того, что проклятье лишило меня возможности воспитать свое продолжение. Но мне кажется, что, видь я, когда смотрю в зеркало, что черты моего лица грубеют и приобретают большую мужественность, замечай я, как с каждым годом, отношение других ко мне меняется, что в их глазах с течением времени я выгляжу всё более серьёзным и ответственным человеком, будь оно так, у меня бы появилось желание растить сыновей или дочерей. Оно у всех появляется, просто у кого-то это происходит позднее. У моих детей была бы замечательная жизнь, ни один родитель не знает столько интересных историй, сколько знаю их я, и ни один родитель не будет также хорошо понимать насколько обидно бывает слышать: "твои годы молодые, ещё поймешь, что я прав", — от какого-нибудь остолопа (который ещё и младше тебя на два десятка лет). Я бы учил их жить по совести, чтобы они никогда не допустили моих ошибок, поддержал бы в любом начинании, которое им приглянется, научил бы охотиться и попросил бы Сэма показать им, как делают самые простые мази с отварами, да и сам бы посмотрел, ведь, несмотря на свою неинтересность, это умение полезно для обычного человека. Всё стало бы правильным, таким, как должно, исчезли бы навязчивые запахи, борьба с такими сильными соблазнами, которые есть сейчас, осталась бы в прошлом, у меня были бы обычные страхи, которые свойственны каждому, и с которыми можно справиться, и такими же простыми стали мои искушения. Воплотись описанное в жизнь, у меня бы не стояло сейчас дилеммы: причинять вред другим людям ради столь желанной мечты или навсегда забыть о ней. Хотя такого выбора нет и сейчас, всё уже решил Сэм. Я хочу написать, что не могу на него повлиять, но ведь, на самом деле, это не так, я бы мог его переубедить, если бы постарался. В то же время, когда я обсуждал подобное со священнослужителем, он сказал, что мне не следует корить себя за чужое зло, и я сейчас даже готов с ним согласиться, но... Я же не «не могу» переубедить Сэма, я не хочу этого делать, я хочу, чтобы он сделал то, что собирается, и чтобы его действия привели к тому, чего мы желаем. Я ничем не лучше, и даже в разговоре с самим собой, когда я могу обелить себя, закрыв глаза на любые моральные прегрешения, я не нахожу оправдания ни своей слабости, ни своему эгоизму.

2 ноября

Вот и прошли День всех святых с Задушками. Мы раздали нуждающимся хлебцы, с подачи Сэма заглянули к Лёлеку и ему тоже вручили. Он не понял, что над ним иронизируют, пригласил зайти в гости через несколько дней. Сходили на кладбище, навестили Лялиного батюшку, прибрались у него. Мы закончили с этим делом довольно скоро и большую часть времени, проведенного там, общались, толком ничего не делая. Ляля рассказывала, каким отец был при жизни, и я могу сделать только один вывод: ей несказанно повезло с ним. Это был человек спокойного нрава, который всегда действовал по справедливости, почти никогда не повышал голоса, прислушивался к своим близким. Именно он вложил в Лялину голову мысль о том, что её мнение важно, и, мне кажется, что в этом и есть весь секрет присущей ей обворожительной непосредственности. В отличие от отца Сэма, Лялин батюшка пытался жениться во второй раз, но в последний момент семья невесты дала заднюю, передумала, и свадьбу пришлось отменить. Не могу сказать было ли это к лучшему, с одной стороны у Ляли не появилась помощница в быту, а с другой — мало ли как могли построиться её отношения с мачехой. Вон, Сэм с родным отцом так и не смог найти общий язык. Тот лупил его за малейшую провинность, в общем, считал любую ошибку причиной для тумаков. Сэм даже сейчас ни одного хорошего слова об этом человеке сказать не может.

Я смотрю на свои прошлые записи, сопоставляю с тем, что чувствовал сегодня, и мою душу травят сомнения. Я хочу лишить себя той вещи, за которую готовы заплатить любую цену, ненавидимые церковью алхимики — бессмертия. Что, если мне не будет прощения, после всего, что я совершил? Я не понимаю, что большее зло: то, что я делаю из-за проклятия, или то, что я могу сделать, чтобы от него избавиться. Мне очень давно хочется увидеть какую-то подсказку, любой знак, но ничего подобного либо не происходило, либо я слепой и всё это время не могу разглядеть то, что находится у меня под носом. Я стараюсь быть внимательным, я всё время пытаюсь осмыслить не является ли какая-то вещь Его проведением. Сэм устал разбираться в том, что должно, что нет, через несколько лет после того, как очнулся проклятым, и стал делать, что хочет, а я всё бьюсь и бьюсь над этим, но никакого озарения на меня так и не снизошло. Нужно ли продолжать? Вопрос открыт уже много лет, и я всё ещё не чувствую в себе уверенности, чтобы дать на него ответ.

6 ноября

Рефлексия так ни к чему и не привела. Разговор со священником мне ничем не помог, это, пожалуй, было самым бесполезным действием за все эти дни. Он сказал не грешить. Чудесно, хороший совет, я так делал, и к чему это привело? К тому, что по моей вине оборвалась жизнь сначала Грома, а потом Руфина, это убийство положило начало целой череды смертей, произошедших из-за меня, и прошло не так много времени с того момента, как мне удалось её закончить. Я даже больше скажу, несмотря на то, как дорого мне обошёлся провал первого испытания своей воли, я попробовал не пить кровь ещё раз. Я прислушивался к своему разуму больше двух дней, после действовал по наитию, меня хватило на пять суток, а потом я вонзил зубы в Сэма. Для меня до сих пор загадка, почему в том состоянии, я посчитал, что это хорошая идея. Мне представляется полотно полное ярких красок, цветов, различающихся в самых малых оттенках, шедевр созданный самым гениальным живописцем, которого знавал свет, и ребенок, который, не понимая всего ужаса своего поступка, проводит несколько раз рукам по ещё не высохшему маслу, примерно то же самое случилось со мной на пятый день голода, я больше не видел предметов, которые можно разложить на детали, только их размазанные очертания, по которым тяжело было определить, где кончается одна вещь и начинается другая. Малейший шорох забирал меня всего, требовал мгновенного отклика, казалось, что произойдет нечто страшное, если я не прекращу все свои дела и не брошусь выяснять, что за звук был мною услышан. Самое пугающее изменение произошло в обонянии, мои соблазны как будто посчитали, что моё решение жить праведно — вызов, приглашение к некой схватке, которая не может закончиться ничьей. И, как это бывает в легендах, на такое сражение были брошены все мыслимые силы: я чувствовал, что запахи исходят отовсюду, куда бы я не повернулся, мне казалось, что невидимые руки хватают меня за волосы, пальцы и одежду, чтобы притащить к одному из источников, распространившегося вокруг благовония. В определенный момент этот мнимый зов стал непреодолимо сильным, и мои клыки оказались в человеке, который был меньше всего годен для такой участи. Возможно, это было осознанным поступком, сделанным, чтобы обмануть свои соблазны, возможно, что такой исход событий произошёл на их поводу, и это было ошибкой, вызванной полной спутанностью моего мироощущения, я не помню своих тогдашних рассуждений. Сэм этому поступку рассмеялся, назвал меня дурачком и вручил мне в руки свою флягу. Я выпил её содержимое полностью, совершенно не замечая вони чуждой мне крови. Я боюсь снова так рисковать.

Помимо священника я советовался с Лялей. Из-за того, что нельзя полностью ей объяснит ситуацию, мнение вышло неоднозначным. Она сказала, что лучше принести малую жертву, чтобы избежать большой, но при этом её мысли насчёт бессмертия и проклятья никак не поменялись с того времени, как я впервые ей об этом поведал под видом байки, то есть она бы не стала от него отказываться и использовала бы его преимущества ради создания своего благополучия. Если отбросить все представления о добре и зле и взглянуть на Лялины рассуждения чисто с прагматической точки зрения, то на первый взгляд они звучат здраво. С другой стороны, если думать о будущем, которое случится через несколько столетий, а, может быть, даже и тысячелетий, мне всё равно воздастся, и мучения мои будут нескончаемыми.

Мне всё более верным кажется, что мысль о том, что, разложив свои сомнения по полочкам, я разберусь с ними, была не самой лучшей, я наоборот ещё больше в них закопался. Эта проблема далёкая, не нужно над ней сейчас биться, к тому же сегодня был очень приятный день, незачем его зазря портить. Мы с Сэмом зашли к Лёлику, и попросили его поделиться своей "мудростью", он, как только понял цель нашего визита, сразу выпрямился, посерьёзнел, такой чудак, я не могу. Сэм на каждое его слово важно кивал и, слыша любое утверждение, говорил: "Ого, а я не знал", — периодически он заменял эту фразу разными вариациями, но всё равно притворства в интонациях было тяжело не заметить. Но Лёлик смог! В один момент он опешил и пораженно произнёс: "Как же ты людей лечишь, раз ничего не знаешь?", — на что Сэм ему ответил: "Ну ничего, какие мои годы, ещё научусь". Не знаю, что происходило в голове у Лёлика, но он просто согласился с этой фразой, причем его голос стал более добрым, я бы сказал, опекающим. Спустя какое-то время я заскучал и предложил Сэму пойти домой, но он отказался, потому что надеялся заболтать нашего наставника по лечебному делу и прикарманить несколько трав. Ну и, я ушёл один, а Сэм до сих пор, так скажем, забалтывает.

Мы очень мило поговорили с Лялей, но это омрачается тем, что я чувствую сильное напряжение, когда она сидит рядом, а всё из-за недавнего случая, казалось бы, мелочь, но она совсем выбила меня из колеи. Ляля показывала мне почти доделанную птицу, которую она вышила на платье, чтобы прикрыть его изъяны, ей хотелось обратить моё внимание на то, как отличается ткань, в которой выполнено оперение, и она взяла меня за руку, как бы желая ее направить. У меня в голове развернулась целая буря, благо я укусил себя за внутреннюю сторону щеки и быстро вернул самоконтроль. Почему меня тяготят какие-то отвлеченные и неактуальные вопросы, в то время как я переживаю, что что-то пойдёт не так почти при любом соприкосновении с Лялей? Лучше потратить усилия, чтобы придумать, как исправить эту ситуацию. Тем более, что Ляля сказала, что скорее всего до конца дня закончит с платьем, и, как только это случится, она снимет с меня мерки для шубы.

Боль помогает приходить в себя и прогонять неправильные желания. Буду так себя сдерживать, пока не свыкнусь. Надеюсь, что у меня получится, иначе лучше уехать и не подвергать Лялю опасности, ибо я не знаю, как ей обосновать, что она ни с того, ни с сего стала для меня неприкасаемой. Мне очень не хочется, чтобы до такого дошло, я дал себе время до весны, если ничего не поменяется, и мне не станет легче, я не вижу другого выхода. Сэм со мной согласился, он меня приободрил, напомнил, что мой возможный отъезд не означает конец нашей дружбы. Он вообще сегодня разрешил многие из моих переживаний. Я убедился, что при всех своих стараниях не смог бы повлиять на него, иначе можно сказать, что я расписался в своей лени, слабости и ещё каких-нибудь пороках, но я очень устал от подобного хода мыслей. Я не ответственен за все грехи в этом мире, так почему я должен винить себя за то, что сделает Сэм? Нет на то истинной причины. Мы поговорили о моих мыслях о бессмертии, его очень удивило, что я перестал закрывать глаза на хорошие стороны, которое несёт проклятье, он меня успокоил, указав на то, что, даже если способ вернуться к нормальной жизни станет для нас известен (причем, неизвестно, существует ли он вообще), меня никто не заставляет сразу им воспользоваться. И да, и нет, такой поступок будет означать, что я продолжу жить во грехе, когда у меня есть возможность этого не делать. Лицемерно и подло пытаться обойти данный факт. Но мне всё равно стало легче, Сэм умеет говорить так, что с ним соглашаешься. Я ведь и сам знал, что переживаю из-за абстракции, в настоящее время это же именно, что абстракция. Надо было сразу поделиться с ним, с тех пор как мы рассорились и примирились, я не разу этого не делал. А ведь в этом нет ничего постыдного, это такая же просьба в помощи, как любая другая, к тому же ни в одном другом человеке я бы не нашёл столько же понимания.

11 ноября

Зима всегда была не самым простым временем, но с появлением проклятья я прочувствовал это ещё ярче. В мехах бегать ужасно жарко, а без них каждая остановка воспринимается, как маленький подвиг, охотиться тяжко, потому что лес готовится к своему самому длинному в году сну. Самое обидное, что с этим ничего нельзя сделать, мы так и не придумали способа обойти эту напасть. Человек достиг больших успехов в своём взаимодействии с природой: телеги освобождают нас от того, что приходиться тащить поклажу на своём горбу, лошади берут на себя её вес, почти любой зверь будет быстрее нас, но с помощью лука и стрел, мы выигрываем в схватке за пропитание, побеждая противника издалека, когда он даже не успел нас заметить, у нас нет крыльев, но мы придумали верёвку и так наловчились с ней обращаться, что можем взобраться на любое дерево. Не знаю, какими гениями были люди, создавшие вещи, что нас окружают, может быть, пади проклятие на их головы, они бы и решили проблему с зимней охотой.

Сегодня уточнял у Филипа по поводу выступления, собирался уходить уже, а меня девушка хватает за руку и говорит: "Ай да позолоти ручку, а я тебе будущее твое раскрою, от ошибок уберегу, дорогою верной направлю". Я смотрю, она в обносках каких-то, босая, молодая, ей лет пятнадцать, наверное, по-своему красивая. Она явно чужестранка: смуглая, черновласая, говорит бегло, иногда в речи не наши слова проскальзывают, ну и имя у неё в конце концов чужое — Бахт. Жаль, я не спросил о её Родине, это же вполне может быть Индия, мог бы узнать, как Девдан поживает. Конечно, я согласился на гадание. Мы сели за стол, она достала необычные карты с разукрашенной в синий рубашкой, и сказала мне вытянуть три. На первой был изображен священник, она должна показывать прошлое. Бахт сказала, что это значит, что жизнь у меня была умиротворенная, и что я познакомился с сильным, как она выразилась, безопасным, но холодным эмоционально человеком. Потом она перевернула карту "настоящего", и я увидел мужчину в чёрных одеждах возле могильной плиты. Бахт сказала, что тяжело у меня на душе, что я сейчас переживаю какую-то потерю. Последняя карта несла в себе изображение голубя с письмом в клюве, сказительница моей судьбы сразу заулыбалась и произнесла: "Полюбит тебя кто-то скоро". Не то, чтобы я верил, но в прошлое-то она попала, и на душе мне действительно сейчас тяжко. Не хочу, чтобы её предсказание сбывалось, мне хватает нынешних беспокойств за глаза и за уши, а если это ещё будет взаимно, это же вообще бед не оберёшься, а если у неё будет моя кровь, причем такая же как у Ляли... хуже придумать невозможно. Я не выдержу того, с чем сейчас справляется Сэм, я понимаю, что буду себя корить и если обращу её в одну из нас, и, если не сделаю этого. Сэм, кстати, в последние дни совсем себя не жалеет, постоянно что-то варит, смешивает и настаивает, и каждый раз после охоты мы помногу времени продолжаем ходить по лесу, чтобы что-то собрать. Он собирается продолжить продавать зимой свои лекарства, и сейчас запасается. Обычное дело? Только не для Сэма, он всегда ленился возиться осенью со всеми этими заготовками. Его деятельный разум всегда в это время впадал в спячку и прекрасно себя чувствовал, живя на ту мелочь, какую он брал с больных крестьян. А теперь, когда эту светлую голову посетила идея женитьбы, всё изменилось. Он стал более набожным, в нем проснулась совсем чуждая ему сентиментальность, я вижу это, кода мы поём и он оказывается нашим слушателем, у него исчезло желание напиваться, как и наплевательство к своей судьбе, намёки на которое углядывались в последние весенние месяцы. Новые черты встали в противовес его порокам, в случае с Сэмом любовь сотворила с ним замечательные перемены, но мои недостатки иные, мне подобные чувства окончательно уберут почву из-под ног.

13 ноября

Исполняем мы вчера Oczy zielone, следом планировалась новая песня про Филипа, на которой Сэм должен был пойти по столикам с моей шляпой. Я ещё как мы вошли приметил среди сплошных знакомых лиц Бахт вместе с несколькими женщинами, её землячками: то же вытянутое лицо, густые брови и медная кожа. Так вот, на Przez te oczy zielone oszalałem эти умницы-красавицы поднимаются со своих мест, чтобы выпрашивать у посетителей деньги. Наши деньги! Если бы не я с Лялей, людей пришло бы гораздо меньше, там и так людей способных дать пару грошей по пальцам можно пересчитать, а с этими попрошайками мы вообще почти ничего не заработали. У Бахт ещё хватило наглости подойти и попросить пару монет, чтобы наши прекрасные голоса (спасибо на этом, конечно), как можно дольше всех радовали, хотела нам удачу приворожить. Я не успел ответить на вопрос о своей недовольной мине, меня опередила Ляля. Бахт расстроилась, обвинила нас в бессердечности, сказала, что её народ вынужден скитаться, чтобы искупить свои грехи, что они выживают, как могут, и для нас эти деньги не так важны. Ляля ответила, что-то вроде: «С таким поведением, вам шлындам, ещё долго придётся отмаливаться», — и они с Сэмом демонстративно ушли, а я не смог справиться со своим сочувствием и извинился. Понятно, что проще сразу Бахт в руки высыпать всё, что ко мне в шляпу попало, чем игнорировать подобное, но ведь этим паломницам правда не приходится выбирать. Сегодня на улице буду играть, авось встречу кого, кто поленился дойти до трактира или просто питейные заведения не переносит. Жаль, никто из ребят со мною пойти не сможет: у Сэма склянки, Ляля с шубами зашивается, — не получится на ходу играть, ну да ничего страшного.

У меня появился шанс научиться играть на турецкой скрипке. Вообще, я неправильно говорю об этой вещице, абсурдно, равно что я бы описал лютню, как скрипку, для которой не нужен смычок. К несчастью, правильное название вылетело у меня из головы, хоть мне и сказали его несколько раз. Звук у этого инструмента приглушённый, гнусавый, при этом такие черты совершенно не портят его выразительности. Наверняка это чудо мастерской мысли было создано специально для того, чтобы на нём играли то, что я услышал сегодня: мелодии, которые одним махом поменяли все мои представления о красивой музыке и гармонии, — у нас так точно никто не сочиняет.

Пытаясь заработать, я случайно встретил Филипа-плотника. Мы поговорили, он поделился тем, что нашёл себе подмастерье, ну точнее, попытался вызвать у меня сожаление об упущенной возможности, такое впечатление сложилось. Его ученик неместный, из того народа паломников, ромов, как они себя зовут. Филип этого парня нахваливал с большим воодушевлением, говорит, и учится быстро, и рассказать может много толкового, и знает, как со старшими обращаться. Полагаю, он пытался своего ученика мне в пример поставить, я, конечно, всё понимаю… Да что таить, разозлила меня эта беседа очень скоро, и я поспешил найти предлог, чтобы скорее её закончить. Не в самом благонамеренном настроении я пошёл туда, где дорога между богатыми домами и площадью сворачивает на соседнюю улицу. Мне всегда казалось, что это место будет хорошо для игры: там более-менее тихо, да и люди бывают нередко, — похоже, что в этом мнении я не одинок. Уже в пути я услышал неведанный мне раньше звук турецкой скрипки, его дополняли приглушённые удары в неровном ритме, у меня было ощущение, что, если я задержусь, чтобы послушать всю эту красоту, то непременно впаду в транс или что-то вроде. Единственным слушателем играющих ромов, помимо меня, был молодой мужчина, руку которого пристально разглядывала одна из женщин, появившаяся вчера в трактире в компании Бахт. Зрелище было занимательным, а потому я решил пособить ребятам, и заодно сыскать себе в городе ещё немного известности: я побежал по домам, чтобы рассказать, что нас посетили артисты. Спустя какое-то время напротив ромов организовалось небольшое сборище. Я чуть-чуть подождал и, как ни в чём не бывало стал подходить к людям, протягивать им шляпу и просить помочь музыкантам. Денег набралось в разы больше, чем обычно, а взгляд той, что забрала у меня вчера всех, кто способен на музыку отдать хоть какую-то монету, был просто неописуемым. Когда выступление закончилось, и горожане разошлись, я подошёл к товарищам по призванию и отдал им их выручку, немного из всего полученного добра прикарманил, хоть как-то вчерашнее отбил. Меня поблагодарили, дали подержать скрипку, я попробовал сыграть, но из-под моих рук вышел только режущий уши скрежет. Также, мне стало известно, что за грех ромовский народ хочет отмолить: их родные земли были порабощены турками, захватчики заставили принять пленных новую веру. Потребовалось сказать очень много пустых слов, перед тем как осмелиться попросить обучить меня обращаться с прекрасным чужеземным инструментом. Конечный ответ меня скорее обрадовал, нежели расстроил, ромы сказали, что прикосновение к подобному искусству дело не для лишних глаз, а среди них чужаков не любят. Я предложил в плату помощь мясом и шкурами, что подкупило моих новых знакомых, они пообещали поговорить со своим "бара", этим словом у них зовётся кто-то на подобии старшого в деревне. Ребята на новости и принесённые деньги отреагировали по-разному, но оба пожелали мне удачи. Сэм за меня порадовался, причём так искренне, небусь заметил, как меня воодушевила вся эта затея. Так странно, мне не будет никакой пользы оттого, что я научусь перебирать струны на ещё одном инструменте, больше, чем с лютней я не заработаю, новым шагом в моих духовных поисках это умение не станет, ни на какие вопросы не ответит, но все равно никак не могу нарадоваться, представляя, что дело выгорело. Вот, кто не разделил моего восторга, так это Ляля, она посоветовала быть осторожнее и держаться от Бахт подальше. Абсолютно непонятное заявление, ибо красть у меня нечего, а другого смысла делать мне плохо у неё нет, да и к тому же моим наставником будет не Бахт, а Кхамало. На просьбу разъяснить, что имелось ввиду, в ответ прозвучало лишь: «Ты слышал, что я сказала». Скорее всего вчерашнюю ситуацию не может отпустить, надеюсь, со временем всё само уляжется.

16 - 22 ноября

16 ноября

Не заходят ко мне ромы что-то, напрягает меня это, ведь не так сложно дойти до меня и сказать: "Так получилось, что наш бара категорически против". В эти дни помогал ребятам: охотился, вырезал выкройки из шкур, даже торговал. Последнее было той ещё историей, на наше прошение выйти поговорить отреагировали почти все дворянчики, видно, Сэм обрёл славу в их среде, благодаря последней поездке. Мы убеждали их купить всякие мази да микстурки, одного из богатеев Сэм смог заверить в том, что у него есть бутылёк, позволяющий человеку, сделавшему из него пару глотков, не болеть в течение нескольких месяцев. Я поздно догадался, что никакого чудного защитного средства от хворей у моего товарища нет, мне жаль этого обманутого покупателя, но моей вины в его печали нет: меня подставили. Возвращаясь домой, я спросил у Сэма, что будем делать, если обман раскроется, после этого не прошло и нескольких минут, как к нам подошёл Лёлик. Невероятно любезным голосом он произнёс: "Парни, слушайте, а правда было бы здорово создать такой препарат, который бы позволял человеку бороться с любой заразой. У меня в принципе есть наработка, как думаете, что в ней?". Я никак не пойму, как у Лёлика получается быть таким, какой он есть, мне кажется, для этого нужен особый талант. Сэм сказал ему, что расскажет свою готовую наработку, взамен на... не представляю, как лекари сами не путаются в своих названиях, взамен на какие-то травы в общем. Лёлик сразу обрадовался, мы дошли до его дома, он собрал сушеный букетик и вручил нам. Сэм важно покивал, забрал у Лёлика маску наставника и сказал: "Практическим методом, стало понято, что врождённое уродство, от которого страдаю я и мой друг, имеет и обратную сторону монеты, об эти удлиненные зубы слюна очищается, поэтому при её сглатывании мы не переносим внутрь себя грязь, мешающую телу выигрывать сражение против болезней, и даже больше, в сочетании с хлебом и вином, нашей слюной можно чудесным образом воздействовать на других людей, помогая им защититься от недугов". Лёлик сначала разозлился, но поверил после нескольких аргументов, записал метод приготовления чудодейственного зелья, и даже попросил нас продать ему ингредиентов. Сэм наотрез отказался, после чего мы ушли. Смеялись, как сумасшедшие, брать деньги за слюни, да ещё и жадничать их, что может быть глупее? Самое забавное, что лжи было сказано меньше, чем правды, ведь проклятье действительно спасает от болезней, и основные компоненты для того, чтобы "наградить" им человека были названы. Наверное, нужно как-то извиниться перед Лёликом, а то он обидится ещё, и кто меня тогда будет так сильно веселить? Никто, и понимание этого факта ещё больше убеждает меня, что для того, чтобы вести себя подобно Лёлику, нужно быть человеком уникальным. Я бы сказал, что он как Тео, но в другую сторону. Сейчас, пожалуй, загляну к Филипу, который плотник, узнаю у него, где ромы живут.

Пора бы уже спать, но я никак не могу перестать напевать. Кабак Кемане — надо запомнить это слово, иначе получится нелепейшее явление: музыкант, который сам не знает на чём играет. Мне повезло, сегодня Филип работал со своим подмастерьем, я смог его застать. Это высокий смуглый кареглазый парень, убирающий свои чёрные как сажа волосы в хвост, доходящий ему до локтя. Как я позже догадался, для ромов подобные прически явление нередкое. Филипов ученик проводил меня до трактира, сказал подождать, а сам ушёл наверх к комнатам. Вскоре он вышел вместе с морщинистым мужчиной, поседевшие в нескольких местах тёмные кудри которого переходили в густую бороду, тоже носящую на себе прикосновения старости. Это Бара, человек, которого слушаются все ромы, хотя никакой реальной власти у него нет, он никак не может наказать за неповиновение своей воле, да и не должен этого делать. Его главенство не дано кем-то свыше, не избрано, оно возникло само собой, появилось естественно, природно, также как волчью стаю рано или поздно возглавляет сильнейший из этих животных, вожак. Только у ромов в цене не способность побеждать в грызнях, а мудрость. Бара сказал мне, что Кхамало ещё не вернулся и предложил пока познакомиться друг с другом. Я попробовал сблизиться на той почве, что долго был тоже своего рода скиталецем, описал свои путешествия, в который раз забыл, что в моей жизни произошло слишком много событий для молодого человека. Мои россказни пришлись старцу по душе, мы смогли обсудить с ним, какие разные люди бывают, как иногда злоба берёт на тех, кто отказывает в помощи, в общем трудности нашей бездомной жизни. Он напомнил мне, что я обещал им пособить тушами, ещё сказал, что слышал моё пение и ему понравилось. Вроде много раз хвалили по этому поводу, а всё равно каждый раз одинаково приятно. Потом появилась Бахт, хотевшая посмотреть, что происходит. При Баре она вела себя более скромно, почти ничего не говорила. Я пытался втянуть её в разговор, но Бара вечно вклинивал свой голос раньше, чем Бахт успевала открыть рот, и потом тема становилась уже совсем не к месту. Дождавшись скрипача (Как бы его было назвать правильно? Кеманист?), мы сразу поднялись к ним в комнату. Для пространства, ограниченного четырьмя стенами было довольно людно, наверное, даже тесновато. Я как будто оказался в одной большой семье, там было несколько детей, они общались со всеми присутствующими женщинами и мужчинами так, что было непонятно, кто кому кем приходится. Поначалу было немного неуютно от того, что я ярко чувствовал насколько лишним являюсь для всей собравшейся компании, до меня доносились чужие диалоги, польскую речь было невозможно разобрать, не только из-за того, что в неё вкрапливались иноземные слова, а ещё из-за того, что почти все ромы любители тараторить, мешал шум, и мне казалось, что мы со своей игрой тоже мешаем. Меня сильно подбадривала реакция Кхамало на мои "успехи" в обращении с кабак кемане, он улыбался и говорил, что начинал точно также. В какой-то момент ко мне подбежала девочка, спросила про мои зубы, я на ходу придумал легенду о том, что это подарок от одного великого польского охотника, решившего меня наградить, как способного в его промысле человека. Малышка убежала в другой конец комнаты, а потом я услышал, как она пересказывает кому-то эту историю. Кхамало я, как и Баре, соврал, что это врожденная болезнь, и это не породило новых вопросов. У меня только-только начало что-то получаться, как я увидел, что за окном уже почти совсем стемнело. Я попрощался со знакомыми в очень теплых чувствах, остальные вроде тоже отнеслись к моему появлению благожелательно. Хочется верить, что следующие встречи пройдут в таких же настроениях. День выдался замечательным, я чувствую полное умиротворение. Может быть, моё счастье в том, чтобы стремиться стать человеком-капеллой?

17 ноября

Возвращаясь с утренней охоты, столкнулся с Бахт. Мы поделили добычу, она сказала, что моя вчерашняя история так понравилась Розе, её племяннице, что та теперь мечтает выйти замуж непременно за охотника, чтобы он стал самым лучшим, и у него были такие же клыки как у меня. Я предложил как-нибудь отправить девочку со мной в лес, раз она заинтересовалась этой темой, но Бахт отказалась, пояснив, что это неженское занятие, и у них так непринято. У нас тоже непринято, конечно, но, в самом деле, разве умение прокормить себя может как-то помешать хранить очаг, рожать детей и так далее. Вообще эта ситуация позволила мне вспомнить один разговор с Сэмом на похожую тему. Он произошёл, когда стало очевидным, что старение совсем не затронуло наших тел, тогда же появилось предположение, что так будет всегда и для нас смерти не существует. Сэм рассуждал следующим образом: при бессмертном муже женщине незачем рожать ребёнка, если только она не делает этого, чтобы удовлетворить свою природную потребность в материнстве. Отказ от роли родительницы освобождает для женщины много времени, и это даёт ей потенциал овладеть каким-либо мастерством и добиться в нём успеха, а если речь идёт не исключительно о бессмертии, а о нашем проклятии, то выбор может пасть совершенно на любой навык, потому что у женщины появляется способность к самозащите, отпадают переживания о пище и впереди не маячит старости, так что, например, при желании какая-нибудь особенная энтузиастка вполне могла бы стать способной ковальщицей. Я не имею такого прагматичного взгляда на жизнь, каким обладает Сэм, для него было бы пустым звуком, начни я рассказывать свои мысли: про чувственное значение ребенка для пары, про божественное предписание, — а потому я решил сыграть по его правилам и сказал, что ведение быта и потребность в украшательстве не дадут женщине достичь того успеха, которого мог бы добиться мужчина на ее месте. Я знаю, что проклятье меняет человеческие нужды и самосознание, и произойди такой диалог между нами сейчас, я бы обратил внимание на что-нибудь другое, но тогда я обратился к первому, что пришло в голову, потому что надеялся на более ли менее интересную дискуссию. Забавно, что мои надежды не оправдались, так как Сэм быстро сменил тему пришёл к выводу, что проклятым людям незачем жениться, женщине — потому что в своём новом обличье она способна сама добывать себе ресурсы, также как и избежать любой опасности, просто сбежав, завидев приближающуюся угрозу, а мужчине — потому что у него отпала надобность в детях, а все остальное даруемое браком либо можно получить иным способом, либо представляет из себя прихоть, без которой можно обойтись. Понятно, что Сэм рос без матери и рассуждал о вещах, о которых имеет смутное представление, нет ничего удивительного в том, что его мнение поменялось, когда он влюбился.

Кстати, по поводу влюбленностей. Предсказание Бахт не сбылось. Может быть, я просто не замечаю, может быть, не прошло достаточно времени, а может быть произошла ошибка в трактовке, и гадание показало мою игру на кабак кемане. Хотя нет, Бахт говорила, что та карта означает какую-либо хорошую весть, сообщение о событии, а не само событие. Не сходится. Я сказал сегодня об этом Бахт, на что она только пожала плечами и указала ждать, мол, обычно всё, что она пророчит, всегда случается. По возвращению домой я узнал, что Сэм ушёл осматривать Войцехову дочку, мучающуюся от жара. Мы остались с Лялей один на один, она спросила, почему мы стали меньше общаться. Ну и вот как в такой ситуации не солгать? Ответить что-то нужно, а правда... Как бы она звучала? Ляля, ты прекрасный человек, очень светлая, добрая девушка, хорошая подруга, раскрывающая в моем ближайшем друге всё лучшее, что в нём есть. Я даже при всем желании не смог бы держать на тебя зла будь на это причина, тем более что сейчас никаких причин нет. Просто пойми, твой запах заставляет меня переживать настолько сильно, что эти чувства могут сравниться только с теми, что были вызваны откровением о своём проклятии давным-давно. Не спрашивай подробностей, не пытайся разобраться, это очень долгая история, в которой я сам многого не понимаю. Важно лишь одно: когда я стою рядом с тобой, я будто полностью себя теряю. В присутствии Сэма я ещё как-то чувствую себя разумным, подвластным самому себе, но, как только он уходит, это ощущение слабеет до невозможного. Я смотрю на твоё лицо, а взгляд мой сползает к шее, мысли мои наполняют страшные образы, мне отвратительно оттого, что моя голова способна рождать таких чудищ, пожалуйста, не проси меня пересказать эти ведения. Когда я никак не могу отвлечься от запаха твоей крови, все человеческое во мне будто уходит на второй план, освобождая место глупой, слишком падкой на свои желания животной сущности. Я знаю, что с моей стороны эгоистично подвергать тебя опасности, что я не должен жить с вами, и я уеду. Дай мне только немного времени свыкнуться с этой участью, я слишком отчётливо помню, каково жить одиноким в своем горе. Сэм останется с тобой, я не могу предугадать позволит ли судьба нам снова встретиться, и представление такого будущего пугает меня немногим меньше, чем то, что происходит в настоящем.

По совести нужно было так и ответить. Хотя я не уверен, тайна-то наша общая с Сэмом, сомневаюсь, что правильно принимать решение о её раскрытии без его участия. Получается, в любом случае обхожусь с кем-то некрасиво. Я сказал Ляле, что слишком увлёкся сначала охотничьим делом, потом ромами, и совсем перестал замечать всё остальное, что, если и избегал проводить время с ней, то без умысла. Благо она меня сразу поняла. Ляля рассказала, что после появления ромов в городе, несколько людей жаловалось на пропажу вещей, она считает, что это неспроста, и посоветовала мне держаться от новых знакомых подальше, назвав их коварными, живущими за чужой счёт бездельниками. Мне такой взгляд кажется неправильным, ромы получили деньги просто так лишь однажды, во всех остальных случаях они заработали их гаданиями и музыкой. У них мудрый, открытый к новому лидер, с которым приятно разговаривать, они сдержали своё слово по поводу обучения, да и вообще, пока нет доказательств, что в исчезновении каких-то предметов виновны именно ромы, обвинения в их сторону — это не больше, чем слухи и сплетни.

22 ноября

Моя голова болит, меня тошнит, хотя я успел очистить желудок дважды. Не могу сказать точно стоило того так сильно напиваться или всё-таки нет, потому что воспоминания мои как будто закрыты запотевшей рамой. Вчера я в очередной раз пришёл к ромам играть, а Кхамало сообщил мне, что никаких уроков он давать не будет, потому что у них праздник. Одна женщина из их табора разродилась, подарив племени сына. Несколько десятков человек, все относятся к разным семьям, и всё равно каждый воспринял эту радость как свою собственную. Бара предложил мне остаться, было интересно посмотреть на празднество, потому я, не раздумывая, согласился. Мы с Кхамало разделывали последние из принесенных мною туш, когда пришёл ученик Филипа-плотника, Чандер. Мой наставник отошёл вместе с ним, желая выслушать новость, пока они разговаривали, я закончил с мясом и стал искать глазами Бахт. Она готовила вместе с остальными женщинами, в момент когда я подошёл к ней поболтать, какой-то мужчина позади меня сразу вскочил со своего места. Я бы не предал этому значения, если бы периодически не замечал, что в другие мои приходы, он также на меня пялится. Он не подошёл, просто стоял и продолжал смотреть. Ростом на голову выше меня, в глаза бросаются рыжие, отличные по своему цвету от бровей, волосы, полностью закрывающие уши. Я видел этого человека раньше, он мало двигался, а если у него возникала нужда добраться до какого-нибудь места, под его рукой всегда была опора. Бахт тоже поняла, что за нами наблюдают, и прямым текстом прогнала меня, сказав, чтобы… Обычно бывает, что не помню событий, уже после того, как нахрюкался, а сейчас в придачу из головы вылетело то, что было до. Бахт стоит передо мной, смотрит своими лисьими карими глазами в мои, я пытаюсь держаться к ней ближе, потому что только её запах из всего табора для меня отталкивающий. Я рассказываю ей, как мы с Сэмом ворвались в женский монастырь, чтобы вывести оттуда на ночь приятельницу и напоить её вином, а она меня прервала и сказала… Она сказала, что нам лучше поговорить позже, потому что я нервирую её жениха. Кошмар! Такой красивой деве, с великолепной грацией, пластикой, низким и оттого выделяющимся красивейшим гголосом придётся связать свою жизнь с ничем невыдающимся мужчиной, славным лишь заслугами отца (и не факт, что своего собственного, учитывая его огненную шевелюру). Стерпится, слюбится, конечно, но я представить не могу за какие качества ей можно уцепиться. Они с Манушем должны были пожениться ещё год назад, но незадолго до свадьбы, жених попал под лошадь, из-за чего долгое время он вообще не мог шевелить ногами. Его родители посчитали это событие знаковым, сигнализирующим, что брак обречет их ребёнка на несчастья, семья Бахт чудом уговорила их не рубить с плеча и подумать ещё. Необязательно, что Мануш до конца выздоровеет, а так как единственное, чего хорошего, я смог о нём услышать, это подвиги в охоте да драках, всё по-настоящему печально.

Эти рассуждения рассеяли некоторую туманность в моей памяти, но лучше, наверное, писать по порядку, может быть чего ещё всплывёт. Видя, что я внёс в предстоящие застолье весь возможный с моей стороны вклад я попытался вклиниться в разговор Чандера и Кхамало. Последний сказал мне, что они обсуждают вещи, о которых имеют какие-то представления только ромы, и мне эта беседа будет совершенна неинтересна и непонятна. Его перебил Чандер, сказав что-то на их языке, Кхамало кивнул, подозвал меня ближе и наклонился к моему уху. Такая неожиданная близость потребовала у меня определенных усилий, чтобы держать себя в руках, мне пришлось попросить его повторить сказанное, потому что я совсем ничего не смог разобрать из-за недостатка внимания к услышанному. Как же я в такие моменты завидую Сэму, отвращение к чужой крови быстро становится привычным и незаметным, но вот соблазны, которые порождает "своя" с каждым днем только набирают сил. Как оказалось, Филип-плотник, узнав о празднике, и о том, что его подмастерью скорее всего не будет позволено напиваться, предложил заглянуть вечером к нему на вино. Я предполагаю, что Филип либо принадлежит к числу тех людей, которые позволяют алкоголю проникать в свое тело только при наличии какого-либо повода, и ему так хотелось выпить, что он решил примазаться к чужому, либо у него случилась какая-то серьезная ссора со своими собутыльниками, раз пришлось хвататься за молодняк. Ребятам предложение показалось очень заманчивым, ведь, что удивительно, им никогда в жизни не доводилось пробовать вина. Они хотели, чтобы я к концу вечера изобразил, что пьян до нестояния, на что они бы вызвались проводить меня, получив убедительную причину выйти из-за стола. В момент обсуждения всей этой затеи подошла Бахт, она извинилась за то, что грубо прогнала меня, а потом на ромовском обратилась то ли к Кхамало, то ли к Чандеру. Они долго все втроем что-то выясняли, и закончилось всё тем, что Бахт взяли в винную долю. Я подумал и решил, что при таком раскладе, тоже бы не отказался продолжить пьянку уже у Филипа, условился, что буду разыгрывать сцену, только если тоже буду потом в деле. На том и договорились. Потом меня поймал Бара, я у него осторожно поинтересовался о дальнейших планах их табора, почему они не желают купить дом и где-нибудь осесть, не все же из них зарабатывают уличной игрой, да и нельзя на этом заработать столько денег, чтобы хватало на всю их ораву. Бара ответил, что пока они не нашли подходящего места, и что по весне он обещал встретиться в Кракове с другим ромовским табором, и эти слова он никак не может забрать назад. Также он дал мне представление о каждом из присутствующих, но, признаться честно, уже вчера достижения и пороки его сородичей смешались в моих мыслях в кашу, из которой невозможно что-то вычленить. Ромы несильно отличаются от нас, у них также почитается верность своим традициям и родным, альтруизм, сила, порицается слабость, пустословие, вспыльчивость... в общем их мораль близка полякам, единственное, что мне кажется, что они достаточно терпимы ко лжи, если только она не происходит внутри табора. Я не считаю это правильным, но мне было бы очень на руку перенять этот момент и поверить, ибо не врать не могу никому кроме Сэма, а совесть грызёт.

Застолье оставило у меня двоякое впечатление, мужчины сидели за одной стороной стола, женщины за другой, разговоры велись на ромовском языке, по просьбе Бары тосты произносились на польском, но далеко не все. Были очень вкусные блюда, не знаю выдумали их ромы сами или переняли от турков, да и какая разница, я за свою жизнь много чего перепробовал, и меня сложно удивить пищей, но у них получилось. Например, там была тарелка, наполненная какой-то мешаниной из жаренного мяса и овощей. Мы с родителями готовили нечто подобное, когда годы выдавались плохими: брали всё, что в доме найти можно, и перемешивали между собой, чтобы сытнее было. Если у нас это было вынужденной мерой, то у ромов так и задумывалось, вкус шикарный, несмотря на то что острая еда мне никогда не нравилась. Или тот кубик, который мне протянул Бара незаметно от остальных, нечто обсыпанное сахаром и приятно таящее во рту. Запивалось всё это дело штучкой под названием ракы. Это турецкий алкоголь, который сам по себе прозрачный, но белеет от воды, Бара сказал мне не увлекаться, предупредив, что я опьянею намного раньше, чем от вина, да там этого особенно не получилось бы, потому что наливали по чуть-чуть и потом разбавляли. Я услышал много новых песен, посмотрел на их танцы, выглядело завораживающе красиво. Практически все застольные разговоры мне были недоступны, я быстро с этим смирился, пока в какой-то момент Бара не начал подсказывать мне значения некоторых слов. Я даже увлекся попытками догадаться, что имеет ввиду тот или иной ром, но по достаточно красноречивому взгляду Кхамало понял, что втягиваться в происходящее начал зря.

Ушли мы легко, с этим проблем не возникло. На улице встретили Бахт, она успокаивала парней, мол, никто и не заметит их отсутствия, а те пытались выдумать убедительную причину по поводу того, почему им пришлось пропадать непонятно где всю ночь. Это выглядело довольно странно, потому что мы в наших с Сэмом затеями привыкли сначала думать, а потом делать. Хотя, может, в их возрасте с нами тоже такие нелепицы приключались, а уже иначе соображающий я просто не могу вспомнить. Филип нашему с ребятами приходу не обрадовался, он рассчитывал только на двоих гостей. Чандеру удалось его уболтать, и на столе появилась вторая бутылка вина. В основном я общался с Бахт, мне запомнился её рассказ про мальчика, шедшего ночью через кладбище. Точнее, не сам рассказ, баек про мертвецов я много слыхал, все пугались, но никого восставшие трупы так и не задушили, опасаться нужно живых. Мне скорее запало в душу то, как она передавала эту историю, всё происходящее она описывала невероятно красочно, будто рисуя словом, не каждый менестрель так может владеть словом. Вино Бахт понравилось, я тоже выпил, совсем немного. Ну, во всяком случае я помню, что выпил не много, хотя, учитывая, как сильно мне сейчас плохо, подозреваю, что память меня обманывает. Вообще всё становится логично, если учитывать, что к Филипу я уже пришёл пьяный из-за ракы. Ещё и вкус у вина был, пожалуй, слишком кислый, короче говоря, ближе к худшему из того, что мне доводилось пробовать. Бахт говорила, что я зря называю клыки болезнью, что они символизируют мою силу духа. Мне стало смешно от этого, она обиженно сказала, что Бара не посадил бы подле себя слабого человека, и что она еще не слышала, чтобы ганжу вообще пускали на их торжество. У меня не оставалось иного варианта, кроме как поблагодарить её, но я до сих пор продолжаю находить такое замечание забавным. Я не борец и никогда им не был. Можно было бы взять слюну, чтоб сразу лечить ей раны, и отправиться по Польше нести благодатный огонь, навязывать свою мораль и порядки, даже у меня не хватает воображения, чтобы представить себя в такой роли. О какой силе духа может идти речь, если и в своей тихой бытовухе я почти никогда не вижу смысла стоять на своем и что-то доказывать, пускай в некоторых случаях это стоило бы сделать, вот как с Сэмом. К счастью, он пришёл к осознанию ужаса наших поступков сам. Я сказал Бахт, что был очень впечатлен её танцем, и это чистая правда, было видно, что ей нравится то, что она делает, что она наслаждается вниманием, и её безумно красит сосредоточенность. Позже мы коснулись разных историй из жизни, она проболталась, что привирает в гаданиях. Мне не удалось вывести её на чистую воду до конца, Бахт уперто говорила, что что-то она всё-таки видит.

Филип в какой-то момент, мурлыкая себе под нос песню о тихих ночах ушёл спать, Чандер вскоре последовал за ним. Мы остались играть в карты с Кхамало, речь зашла о суженом Бахт. Она описывала свои переживания по этому поводу, обычный страх перед неизвестностью, ничего дурного в сторону Мануша не прозвучало. Кхамало положил руки на стол и уткнулся в них носом, заверив, что он всё слушает и вернётся в игру, как только даст глазам немного отдохнуть. Вскоре в комнате зазвучал приглушенный свист — наш третий игрок засопел. Я помню, что собирался его разбудить и проводить до кровати, но так этого и не сделал. Мы ещё выпили, я стал рассказывать Бахт про последнюю прочитанную книгу, декламировал ей стихи Тео. Не могу уловить момент, когда её голова оказалась на моём плече, и мы перешли от литературы к каким-то откровениям. Мне было очень приятно сидеть с ней таким образом, я не чувствовал страха, то и дело забывал, что её кровь имеет запах, противостояние соблазнам ушло, словно его никогда и не было, сплошной покой. Я знаю, что она хотела меня поцеловать, и сейчас мне кажется, что её предсказание было способом продемонстрировать свою симпатию. Бахт что-то остановило, внутреннее понимание неправильности происходящего, оттого что родители вверили ее судьбу другому мужчине или боязнь того, что кто-то из её земляков может проснуться и увидеть, а может всё сразу, тем не менее ее губы коснулись моей щеки. А мои её. Я гладил её по голове, проводя пальцами сквозь густые волосы, смотрел в глаза, и это приводило меня в то же самое умиротворение, что было с единорогами. Я бы не сказал, что мне хотелось большего, что меня расстраивает её замужество по какой-то другой причине, отличной от той, что она заслуживает лучшего, чем Мануш. Моё сердце не билось чаще, не было внутри бабочек, я не чувствовал, как это описывают, переполняющего счастья, которое невозможно удержать внутри себя и необходимо выплеснуть. Но это было очень приятно, и я забыл в тот момент, что проклят, не осознавал, что настанет новый день, и от воспоминаний об этом мне всё также тепло. Я поражаюсь себе, что не смог вспомнить такого по пробуждению. Бахт так и проснулась у меня на плече, практически одновременно со мной. Кхамало с Чандером ещё видели сны, а я принёс нам воды. Слова, чтобы завести беседу у меня не подбирались, Бахт тоже не спешила этого сделать. Мы дошли до трактира молча. Когда я сказал: "До встречи, ещё свидимся", — она улыбнулась и согласилась со мной, так что, наверное, всё в порядке. Сейчас попью ещё воды и на охоту. К ромам сегодня не буду заглядывать, думаю, их тела сейчас переживают ощущения не многим лучше тех, что испытываю я.

23 - 30 ноября

23 ноября

Вернулся с охоты. Сэм с Лялей готовят, думаю, поесть и отправиться к ромам. Рассказал Сэму о позавчерашнем, он был удивлён, ему казалось, что я не люблю говорить о своём опыте... скажем так, общения с женщинами. Ну, и раз вскрылось, что говорю я об этом спокойно (Мне вообще сложно вообразить, что должен быть за такой предмет разговора, который я не мог бы обсудить с этим человеком), просто рассказывать было нечего. Сэм не был бы Сэмом, если бы не начал подтрунивать меня на той почве. Довольно быстро шутки сменились вопросами, мол, как так вышло? Почему? Я даже растерялся тогда, ответил, что не знаю, потому что. В моей деревне все молодые девушки были заняты, к тому же я был довольно болезненным ребёнком, и когда стал юношей стремился наверстать всё, что успел упустить в охотничьем деле, интерес к нему полностью поглотил меня. Потом в шестнадцать на меня обрушилось проклятье, за ним монастырь. Да я вообще раньше был очень нелюдимым человеком. В то время, как мои знакомые могли увидеть кого-то на улице, подумать, что это классный тип, подойти и познакомиться, а спустя час сидеть в питейной, зная большинство важных моментов жизни друг друга, я не то, что стеснялся, я даже не помню, чтобы у меня возникали мысли вроде таких: «Хм, интересно, а чем живёт этот человек?». На самом деле, сейчас особенно ничего не поменялось, я плохо представляю, с какими думами просыпаются и ложатся спать, к примеру, жители этого города, и что между ними происходит. Я стал ближе к ромам из-за кабака кемане, и изначально только он меня интересовал, с Владеком мы подружились, потому что он хотел этого и брал на себя ведущую роль в беседе, больше спрашивая и дополняя мои ответы фразами по типу «А у меня...», «А я...», остальные знакомства произошли либо вынуждено, потому что мне было что-то нужно (в отличии от кабака кемане действительно нужно, например, ночлег), ну, и ещё через Сэма. Вот с ним, кстати, было иначе, и это немудрено, за два года проведенных в монастыре, я наконец-то увидел своего ровесника, честно, мне очень хотелось, чтобы он ко мне подошёл, и мне было по-настоящему интересно, почему я вижу его впервые, и появится ли он в храме снова. Что ж, не появился, впрочем, и я пришёл туда снова лишь в этом году.

Вернусь к девушкам. Возникает закономерный вопрос, что мешало что-то устроить после монастыря? Во-первых, описанное мною отсутствие интереса касается и девушек, я обращал внимание на красоту многих из них, но она никогда не занимала мои мысли долго, во-вторых любые чувства, которые у меня могли бы возникнуть, омрачило бы проклятье, я сочувствую Сэму в том, что он стоит перед выбором проклинать (даровать бессмертие и, как она сама считает, силу за небольшую плату) Лялю или нет, что он не знает признаваться ли ей в том, кто он есть, я не знаю, отравляет ли ему душу недомолвка между ними, я уверен, что меня бы это терзало, к тому же эту дрянь могут унаследовать дети. Ещё с недавних пор добавилась довольно странная причина не искать каких-либо любовных чувств. Я давно не пишу о том, что Сэм пахнет, и совсем не из-за того, что что-то поменялось или мне всё равно. Совершенно нет, на это невозможно не обращать внимания. Из любой точки города, когда охочусь, а он остаётся спать, если мне не посчастливилось оказаться в толпе и меня манит буквально каждый человек, и держать в себя в узде на грани невозможного, я чувствую его запах и он перекрывает всё остальное. Мои записи быстро стали бы копиями друг друга, если бы я упоминал об этом. И мне в какой-то мере стыдно фиксировать определённые вещи, даже зная, что всё написанное мною, будет уничтожено, и ни один глаз, кроме тех, что принадлежат мне, не встретится с буквами, что лежат на этой бумаге. Я считаю вполне возможной следующую ситуацию. Допустим, появилась у меня дама сердца, мы проводим с ней время, я собираюсь ей сказать: «твои глаза, как алмаза», — останавливаю себя, пытаюсь придумать, что-то более оригинальное, а вместо прекрасных, достойных дамы сравнений, я мысленно говорю: «Как бы мне хотелось сейчас обнюхать Сэма». Смешно, ей Богу. Безусловно, такие думы лучше, чем: «Только бы не наброситься на неё, держи себя в руках, подумай о чем-нибудь другом», — но мне кажется, что подобные глупости, убили бы всю романтику. Хотя позавчера они не на что не повлияли, но я и не влюблён в Бахт, чтобы рассуждать на основе этого случая, как бы я себя вёл с девушкой, к которой неровно дышу. В этом было очень тяжело убедить Сэма, он сказал, что у меня в голове романтизированный образ любви, и что из-за этого я жду невозможного, не желая замечать того, что творится у меня под носом. Я спросил его, раз ему всё так очевидно, почему, имея связи с множеством женщин, он говорит, что любил лишь Лялю и Лизу, соседскую дочку. Он ответил, что это другое, я сказал, что у нас с Бахт тоже другое, и спор закончился. Я немного жалею о том, что так сделал, потому что понял, что у меня нет никаких догадок, почему со всеми кроме Ляли у него другое, и как он это определяет. Было бы очень интересно узнать, но когда снова появится возможность спросить об этом так, чтобы это было к месту, я, наверное, уже не вспомню о своём желании.

Сэм ещё сказал, что раз меня так волнует проклятие, я бы мог связать свою жизнь с уже проклятой. Я на это засмеялся, хотя мне вообще не было весело, я им в глаза не могу смотреть после того, что мы сделали. Он, как ни в чём не бывало, напомнил мне, что есть ещё люди, которых проклял только он, и среди них есть женщины. Я отшутился, что две свадьбы за год будет многовато. Сэм же начал расписывать, как бы это было здорово, придумал, что я бы мог жить неподалёку в доме Леха, у Ляли бы подруга появилась. Чудесно звучит, прямо сплошная сказка, только она бы продолжилась до первого и, наверное, последнего моего срыва. Мы вновь подняли обсуждение вычитанного им ритуала с папоротником. Сэм сказал, что нам нечего бояться, потому что мы в любой момент сможем передумать и вернуть всё, как было, попросив провести над нами обряд кого-то из уже проклятых, хотя бы ту парочку бандюг, которой он помог месяц назад. Этот вопрос лучше оставить до весны, путешествовать в поисках других клыкастых в такие морозы — не самая лучшая идея.

26 ноября

Прихожу к ромам, тяну дверь на себя, а она на засов заперта. Стучусь — нет ответа, думаю, странно, у них всегда кто-то да остаётся, чистоту навести аль еду приготовить. Спрашиваю, всё ли в порядке, и уже собираюсь к Филипу идти поинтересоваться, не проморгал ли я их уезд, так как на улице мне тоже никто не повстречался. Дверь открывает Бара, не здоровается, смотрит мне через плечо в пустой коридор, и только после этого приглашает зайти. Не посчитав нужным внести в мой разум какое-то понимание произошедшего, старик сказал, что ромам нужна моя помощь. По его словам вышло ужасное недоразумение: Андрей, беседуя с одной из романок, подарил её дочери кольцо, а вечером затребовал его обратно, к тому времени подарок девочка успела потерять, как следствие, возвращать нечего. Сейчас у женщины большой синяк на лице, с утра Андрей пытался с ромами потолковать, но те побоялись его настроя и не открыли. Я согласился помочь, и хотел побольше узнать о произошедшем, но Бара перебил меня словами благодарности, пожелал удачи и попрощался. Только когда я остался один за дверью, я осознал, что не заметил, как за время разговора мы успели дойти обратно до коридора. Я спросил у трактирщика, где живёт Андрей, по его насмехающейся улыбке можно было сразу догадаться, что меня ждёт.

Когда я добрался до нужного дома, мне открыл человек, которого я знаю не понаслышке. Это он оскорбил Лялю и начал драку в трактире, Зефиринов дружок. Как ни странно, Андрей встретил меня спокойно, сказал проходить в прихожую, меня это дружелюбие насторожило, и я настоял, чтобы мы продолжили общаться на пороге. Говорить ему всё, как есть, я не захотел, спросил, зачем он ищет встречи с ромами. После вскрытия моего товарищества с этими чужеземцами, на лице Андрея мигом образовалась раздраженная гримаса, которую он быстро скрыл за ухмылкой. Не обошлось без упоминания обстоятельств нашей прошлой встречи, я пропустил мимо ушей его колкости и ещё раз задал свой вопрос. В его виденье он шёл домой, его остановила романка с ребенком, утверждавшая, что видит, как его судьба сложится в дальнейшем. Андрея это заинтересовало, он не пожалел нескольких медяков, чтобы послушать, что ещё скажет гадалка, в это же время ромовская девочка игралась с его поясом. Кстати, пояс этот вещица довольно занятная, не знаю, чьей страны эта традиция, у нас такой сделал бы лишь человек с очень сумасбродным мышлением. Он представляет собой туго сплетенные между собой верёвки разных цветов, в нескольких местах выбивающиеся из общего сплетения, и вот эти торчащие концы увенчаны перьями. Предполагаю, что за верёвками скрывается кожаная часть, мне слабо представляется, как иначе можно удобно носить на себе такой предмет, признаться, я бы хотел приобрести нечто похожее, штука яркая, приметная, интересующая зевак, в общем самое то для менестреля. Андрей не обращал внимания на то, как гадалкина дочка перебирает цветные пёрышки, дослушал рассказ, пошёл дальше, глядит, а с его руки кольцо пропало. Серебренное с высеченной на внутренней стороне надписью: "Спаси и сохрани", — с моих пальцев бы спадало, это кольцо ему вручил паломник в благодарность за спасение жизни. Андрей попросил передать ромам, что, если в ближайшие дни, пропажа к нему не вернётся, он к бурмистру пойдёт, а там уже и остальные горожане его поддержат, ибо не он первый после такой встречи что-то теряет. Неприятно признавать, но я больше верю Андрею.

Поделился своими переживаниями с ребятами, они сказали, что предупреждали меня. Ляля посоветовала, пока бурмистр ничего не знает, выпросить у ромов инструмент или уговорить их смастерить ещё один такой же, мол, основам я уже обучен, к остальному и сам смогу прийти. Сэм ей начал объяснять, что дело не только в этом, и в конце концов сместил всё на Бахт. Ляля тогда сразу принялась меня убеждать, что это всё не то, что мне нужно. Прозвучала одна занятная фраза, что-то вроде: "Они столь сильно гордятся своей египетской кровью, что своим для них ты станешь, только если выльешь всю свою и заберёшь с каждого рома понемногу, и то они ещё будут думать после этого". Грустно такое слышать, да и кровь ли главное в этой жизни? Была во мне раньше дворянская кровь, и что же помогло это мне или нашему роду? А как её не стало, я разве ж грамоту всю забыл, в лице поменялся, приобрёл в речь больше просторечий чем было? Или, может, Сэм, став проклятым, забыл, как нужно лечить? Нет. Да чего я об этом беспокоюсь вообще. Прогонят ромов и по делом им, нечего воровать, к ним в городе все по-доброму относились, а они… Расстроил меня сегодняшний день, больше не на ромов злюсь, а на себя, потому что все факты на руках, а я всячески пытаюсь закрыть на них глаза.

29 ноября

Последние несколько дней ходил с Сэмом по дворянчикам. Он продавал снадобья да кровь богатеям пускал, а я тащил шубы и рекомендовал их купить. Кстати, у дворянчика, который разнёс славу о своём спасителе появился новый придворный лекарь, да только тот не устраивает его чем-то, и у Сэма до сих пор есть шанс выбиться в люди, работать на вроде бы порядочного человека, в хорошем доме. Самому Сэму эта идея всё ещё не нравится, дворянчик ему не угодил, но внятно сказать, чем именно, он не может. Говорит, что высокородные все "какие-то неправильные", хотя, на мой взгляд, обычные достойные люди, причём, доброжелательно к нему настроенные. Благо сейчас Сэм понимает, что не соглашаться на такое предложение опрометчиво, и что так будет гораздо лучше не только ему, но и Ляле. Всё равно решиться никак не может, про меня спрашивает, про проклятие, я пообещал, что поеду весной искать проклятых и опробую ритуал — он не поверил, сказал, что даже если у меня хватит стремления долго вести поиски, то потом не хватит духу свершить обряд. Мы договорились до того, что он выждет зиму, а там и я как раз решу буду ли уезжать, и он как-то переварит перемены, которые на него обрушатся.

Ситуация с ромами разрешилась сама собой. Пришли вчера домой, Ляля сказала, что Бахт заходила, просила встречи со мной. Честно, сначала не хотел идти, а потом подумал, что лицемерно поступаю, сам не без греха в конце концов, и брат мой названный под полой держит совсем нечестно полученную книгу, да и необязательно, что именно Бахт крала что-то. По дороге к месту встречи услышал звон чего-то металлического о камень, повернул голову, никого не увидел. Зато недалеко от своих ног обнаружил кольцо. Серебряное, с гравировкой на тыльной стороне, великоватое для любого из моих пальцев кроме первых. Подкинули? Ну это же так глупо! С Бахт об этом я говорить не стал. Вместо этого поведал ей, как мы с Сэмом книги воровали, надеясь, что она откроется мне в ответ. С чего я вообще приписал поступок одной воровки всему народу? Из-за слухов? Пожалуй, но молва разная гуляет, если ко всей прислушиваться, можно и в себе другого человека открыть. Спросил у Бахт, зачем хотела меня видеть, сказала, соскучилась. Поговорили, кто чем живет, что у кого происходит. Жених её ведёт себя как обычно, стало быть, Чандер с Кхамало действительно не проснулись раньше нас. Хотел обмолвиться о постоянных взглядах, которые она с того дня кидает в мою сторону, когда я прихожу к Кхамало учиться, как-то предостеречь её, если я заметил, то и другие могут. Ромы не поймут всё-таки, да и надумать могут поверх правды с три короба, что потом и объяснить ничего не выйдет. Хотел узнать, что она думает обо всём этом, сказать что-нибудь такое, чтобы она порадовалась. Однако я не решился, мы распрощались, и я отправился к Андрею. Он был так благодарен мне за находку кольца, аж за драку извинился.

Сегодня будем праздновать Анджейки. Я было думал, что наша с Сэмом маленькая традиция прервется из-за того, что мы теперь живём не одни, но Ляля сегодня на ночь уйдёт гадать с местными девицами. Они совсем юные, парочку из них можно спокойно детьми называть. Ляля с ними от этого и не общалась, раньше я думал, что ей неинтересно, а сейчас мне кажется, что она просто боялась навязаться или показаться какой-то неправильной, потому что приглашение было встречено ею с радостью. У меня тоже на душе хорошо, сегодня с Сэмом покушаем на славу, но ему это пока неизвестно. Я весь лес, наверное, сегодня обошёл, единорога мне во второй раз не повстречалось, но барсука найти удалось. Я даже филина смог сегодня поймать! Мне пришлось ради него возвращаться домой за фляжкой, чтобы противная, но так любимая Сэмом филинова кровь не смешалась с барсучьей. Потом я уговорил Лёлика придержать это добро у себя вместе с тушками, потому что хотелось быть уверенным, что я преподнесу плоды столь успешной охоты неожиданно. Лёлик согласился помочь в обмен на лапы филина. Не припомню, чтобы Сэм когда-нибудь нуждался в них для своих лечебных дел, похоже на алхимию. Скорее бы пришла ночь, без запаха Ляли да с вином в крови барсука, я прямо сидеть не могу спокойно, оттого что не могу дождаться.

30 ноября

Как только Ляля ушла, Сэм скомандовал собираться и бежать за барсуком, мол, время ещё есть, если поторопимся, успеем до того, как стемнеет. Я попросил его сначала зайти к Лёлику за луком, мне успешно удавалось уходить от ответа на вопрос, что вообще мой лук у него делает, мы долго спорили о том, нужно ли такое приспособление для охоты, и за выяснением того, кто прав (было очень сложно отстаивать очевидно неверную позицию), дошли, куда надо. Лёлик отдал всё, как обещал, потом отозвал меня в сторону и сказал, что держать кровь во фляге плохая идея и, какое бы дело я не замыслил, мне больше пригодилась бы свежая. Я поблагодарил его за совет и поспешил уйти. А ещё я не могу делать вид, что ничего не произошло и описывать события по порядку, как бы мне хотелось.

Как это вообще работает? Как себя вести теперь? Мы шли по лесу, она спрашивает, что мне снилось. У меня в эту ночь, как раз был занятный сон, будто я во дворе своего дома с Громом, мимо прошёл человек в пёстрых одеждах, явно артист какой-то. Мужчина схватил мою лейку и убежал, Гром рванулся за ним. Я принялся догонять их, бежал абсолютно нормально, даже, наверное, медленнее, чем до проклятия, во сне я принимал это, как должное. Остановившись, я увидел Сэма, вонзившего клыки в того незнакомца. Вокруг него Гром скакал, ластился, хотя людей не из моей семьи он боялся. Сэм допил артиста, погладил Грома, улыбнулся мне, а я смотрел и думал: "Сейчас и нас сожрут", — после этого проснулся. Я не знал, как мне это описать Ляле, и соврал, что провёл ночь без снов. Она сказала многозначительное: "Понятно", — и мы пошли дальше. Я ищу взглядом какую-нибудь добычу, молчим, и вдруг слышу: "А мне сегодня ты снился". Мне показалось, что в кустах кто-то шевельнулся, чутье подсказывало, что так и есть, я сразу лук приготовил и параллельно кинул, мол, здорово. На тропинку выбежал заяц, я пустил в него стрелу, Ляля тем временем восторженно сообщила, что не ожидала такого ответа. Я этому значения не придал, пошёл к замертво упавшему животному, по просьбе пообещал ничего не рассказывать, сделал глубокий вдох носом, чтобы запах заячьей крови хотя немного перебил благоухание, исходящее от Ляли. Мы пошли дальше, я рассуждал вслух, зачем Лёлику понадобились лапы филина. В этот момент Ляля, наверное, поняла, что её намёк остался проигнорированным, и решила действовать более открыто. Она мне сказала, мол, поклянись, что никому не расскажешь о том, что я сейчас скажу. Я подумал, что она убила кого-то или что-то вроде того, попытался выяснить, что произошло, она повторила свою просьбу, я всё-таки поклялся, и что же оказывается? Что Ляля долгое время (прим.: подчеркнуто) в меня влюблена. Я слов не могу подобрать, чтобы выразить, насколько мне дурно от этой новости. Сейчас сижу в трактире, ничего не выпиваю и не жую, просто за пустым столом. В доме ребят мне находится совсем не хочется, они думают, что я занимаюсь вместе с Кхамало. И даже как-то... меня бы это не так сильно волновало, признайся мне, кто угодно другая, я всё равно собирался уезжать по весне. Мне за Сэма обидно, я бы даже сказал больно. Получается, с начала октября, если не раньше, не знаю, что там вкладывала Ляля в "спустя несколько дней после нашего знакомства", ну, точно не меньше месяца его обманывали. Сама Ляля сказала, что она до сегодняшнего дня не могла понять точно, что она чувствует, что к Сэму она относится хорошо (ещё бы) и уважает его, но со мной всё по-другому. Что по-другому? Как по-другому? Я не сделал и не сделаю в будущем не то, что больше, даже такое же количество добра, которое совершил для неё Сэм. Она даже думала, что я намеренно её игнорирую, чтобы подавить свои чувства, и я не сказал бы, что хорошо справился с тем, чтобы исправить такую видимость, мы не стали намного больше взаимодействовать. Так почему же Ляля рвётся в сторону этого странного "по-другому"? Почему, когда она настолько обожаема, что человек с каменными принципами и здоровенным эгоизмом перекраивает свои мнения, лишь бы ей было лучше, она всё равно смотрит в сторону? Да ещё и в мою! Я не знаю, как дать знать об этом Сэму. Я поклялся и меня прямо-таки душит чувство вины. Разумом осознаю, что никак симпатии Ляли не поспособствовал, что общался с ней, как со всеми, да и даже не будь она возлюбленной Сэма, у меня были весомые причины не оказывать ей знаки внимания и не добиваться её благосклонности, я к этому руки не прикладывал. А всё равно стыдно, хочется извиниться перед товарищем, не представляю, как говорить с ним буду, когда мы встретимся, хоть и рассудил для себя сто раз, что не виноват. У нас же планы были, мы решили ночью, что напишем для других проклятых книгу с подсказками. Мы обсуждали, надо ли ритуал обращения описывать, так и не решили окончательно. С Бахт я обещал его познакомить, кебак кемане после моих россказней ему стало интересно в руках подержать. А теперь что? Буду пытаться рассказать ему увертками, а дело это будет нелегкое, ибо Сэм ужасно читает намеки (хотя теперь правильнее писать, что мы оба в этом никудышны). Он, как назло, был уже дома, когда мы с Лялей вернулись с охоты. Удивился, что я второй раз в лес отправился ещё и с такой компанией. А как же он потом удивится... просто какой-то кошмар.

1 - 13 декабря

1 декабря

Сегодня Сэм поленился вставать и идти со мной за кровью, но пообещал сделать это завтра. Весь день и до сих пор думаю, какие слова мне следует подобрать, так ничего и не посчитал подходящим. Ещё и у Ляли в голову вбито, что раз я ей привиделся в эти проклятые Анджейки, значит, сама судьба за наш союз, а от судьбы, как говорится, не уйдёшь. Прокручиваю наш разговор в мыслях, прокручиваю, и меня прям вымораживает. В храм сходил, сказали, что нет греха за мной, ведь то же самое вчера рассудил, но от подтверждения со стороны стало спокойнее. Вытаскивать надо Сэма. Ляля не такой хороший человек, как он говорит, ей нужно было отпустить его, как только она поняла, что что-то не то, тогда бы и он пережил это гораздо проще, и я бы не сомневался, что у моей подруги есть совесть. Она даже сейчас обращается с ним, будто бы всё в порядке. Вот будь я другим человеком, предай я Сэма, ради неё, то что? Как бы это для него выглядело? Он целуется с девушкой, которую собирается взять в жёны, а через час узнает, что она любит другого практически с тех пор, как он появился в их доме. Лялины поступки ну никак не дают Сэму в ней усомниться. Даже если я дословно перескажу наш с ней диалог, он мне просто не поверит.

Встретился сегодня с Бахт, назвал её хорошей предсказательницей. Фраза прошла мимо её ушей, она начала расспрашивать, что у меня случилось. Я бы сказал, что у меня всё на лице написано (хоть маску снова начинай носить), но Бахт не умеет читать. Подавив своё раздражение, я сказал ей всё, как есть, не упоминая ребят. Она пыталась разобраться, что-то посоветовать, и мне было так неуютно, ведь я не мог сказать правду, да и опасался говорить лишние подробности. Сейчас понимаю, что Бахт хотелось мне помочь, и это правда мило с её стороны. Я попросил её погадать для меня, ведь если в прошлый раз всё совпало, то и сегодня должно было получиться правдиво. На самом деле, надеялся, что карты всё покажут хорошо, и я отпущу ситуацию. Бахт встала в позу, сказала, что для своих они не гадают. Я убеждал её, что я не свой, она не соглашалась. В итоге просто стал канючить, подразумевая, что это шутка, но Бахт видимо юмора не увидела, моё нытье её разжалобило, и она всё-таки согласилась.

Первой картой была вдова, что значило, что всё скоро кончится. Следом, на столе появилось изображение двух мужчин, сосредоточившихся на игре в карты, судя по антуражу они сидели в трактире, на столе также присутствовало две кружки эля. Никогда бы не подумал, что так можно нарисовать потерю. Бахт сказала, что если я буду осторожен, есть шанс избежать напророченного горя. Проблема в том, что я и без того осторожен, причём давно. На третьей карте оказалась танцующая пара, я уж обрадовался, но сразу притих, ибо истолковывать её надо было как предательство. Можно ли сказать, что Сэм предаст Лялю, если решит её покинуть? А, что если... (прим.: продолжение зачирикано) да нет, он должен мне поверить, а даже если нет, я могу показать всё, что здесь написано, он читает медленно, много времени потратит, но я думаю, что, если понадобится, я смогу его убедить. Потом я увидел на одной карте колыбель, а на следующей — молодую девушку на лавке: ребёнок и возлюбленная. Последняя по мнению карт должна со мной остаться, когда всё наладится, а ребёнок означает то, что я приобрету. Всё это складывается совсем не в ту картину, героем которой я хочу быть. На оставшихся двух картах были уже знакомые мне священник и письмо. Бахт радостно произнесла: "Вот видишь, немного подождёшь и всё успокоится, нужно лишь чуть-чуть потерпеть", — однако её слова никак не вязались с другими картами. Тревожно мне, боюсь, что ещё кто-то обратит на моё волнение внимание, и мы проблем не оберёмся. Я ж, пока меня не спросили, и не думал, что выгляжу как-то странно. К моему столу идёт Филип, выгонит, наверное.

2 декабря

Сэм сдержал своё обещание. Выяснилось, что дела обстоят также, как я предполагал: он сказал, что убил бы Лялиного любовника, а как бы поступил с ней понятия не имеет. Честно, струсил говорить что-то ещё на эту тему. Ну а в конце концов, если так подумать, я уеду, Ляля перебесится, и у них всё в порядке станется. Если Сэм думает так, как я предполагаю, то скорее всего, даже, узнав правду, он простит её, и они будут жить, как жили. То есть, если я ему расскажу, это ничего не поменяет, кроме того, что он расстроится. Снова обсуждали книгу для проклятых, Сэм говорит, что на этом можно хорошо поднять денег. Эта мысль достойна встать среди самых циничных из всех, что была когда-либо мной услышана из уст Сэма. Он предложил назвать себя колдунами и объявить, что вскоре проклятье погубит каждого из них, оставив бестелесной сущностью бродить по земле, а потом заверить их, что мы можем это предотвратить, сняв проклятье за небольшую сумму гривен. Таким образом, мы могли бы проверить и тот ритуал, что он вычитал, и набрать с миру по нитке на безбедную жизнь. Мерзко такое представлять, эти люди и так много от нас натерпелись. Сэм оправдался тем, что всем потом станет ясно, что это безобидная шутка (смотря к чему приведёт ритуал), ну а деньги мы получим не за просто так, а за все переданные им знания. Я воспринимаю это иначе, если мы напишем книгу, то преподнесём её не как товар, а как самое малое, чем мы можем искупить свой поступок перед теми, кто пострадал из-за нас. Так будет правильно, и, если мы так и сделаем, возможно, что нас простят, а нам это нужно. Даже если закрыть глаза на моральную сторону вопроса, сдаётся мне, что Сэм тоже не желает иметь нестареющих врагов, которых не берёт ни одна зараза. Завтра займусь обложкой, может быть, успею сшить страницы.

Впервые после пропажи Андреева кольца держал в руках кабак кемане. Спросил у Кхамало, смогут ли ромы меня взять с собой в Краков, он ответил, что лично он ничего против не имеет, но конечное решение будет за Барой. Филип в последние дни всё интересовался, когда я выступать соберусь. Мы с Лялей вместе поём, я даже не знал, что сказать ему. Сегодня вспомнил об этом и подумал, что мне ж и лучше, чтобы она на меня обиделась на самом-то деле. Предложил Кхамало выйти к пьяницам и подзаработать — согласился. Партии у меня были не ахти какие, ну я их и выдумал за один вечер. Мелодий у нас было мало, как сочетать скрипку с голосом не могу придумать, мне кажется, что они подавляют друг друга, зато как кемане звучит с лютней мне пришлось по душе. Кхамало сказал, что вышло больше денег, чем обычно. Не понял, доволен ли он с точки зрения творчества, я бы очень хотел как-нибудь ещё раз подобным образом сыграться. Домой я явился заполночь, когда ребята уже спали.

6 декабря

Последние несколько дней появляюсь дома, только чтобы поспать. Ходили с Сэмом кровопускание проводить, потом опять предлагали дворянчикам товары, хотя делали это не так давно. Естественно, не продали ничего. Потом он меня посылал по разным мелким поручениям вроде "попроси у этого", "разведай у того". Сейчас дома сижу, потому что на улице такая вьюга, что страшно нос высунуть. Я хочу верить, что до завтра она успокоится, потому что иначе я останусь без крови. Ляля постоянно улыбается, когда меня видит, а прямо сейчас, когда она готовит и беседует с Сэмом, я вижу, как её взгляд то и дело падает на меня, у неё получается более незаметно чем у Бахт. Надо с ней как-то поговорить. Я понял, что не могу грубить Ляле и отвращать её от себя. Лучше попробовать честно узнать, что она собирается с этим делать, и как-то её направить.

7 декабря

Завтра пойду на улицу, даже если погода останется всё такой же ужасной. Я не чувствую, что помираю с голоду, у меня не расплывается картинка перед глазами, мне не сложнее говорить, чем обычно, пытает меня сейчас другое — запах Ляли. Сэм облегчил мне положение, сказав, что я подхватил какую-то заразу, и ко мне лучше не подходить. Я выпил Сэмовой крови, которая осталась с последнего кровопускания, и это вообще не помогло, лишь сделало хуже, тело как будто захотело компенсировать вкус этой дряни. Ну а чем его можно компенсировать в доме, в котором есть только один человек, несущий в себе кровь? Ненавижу себя за это. Сэм провёл со мной весь день, только благодаря нему у меня получалось, пускай ненадолго, но отвлекаться. Мы сделали обложку и начали сшивать книгу, он просил научить его играть какой-нибудь романс. Услышав такую просьбу, я первым делом поинтересовался, не шутит ли он. Я не раз предлагал Сэму научиться играть на лютне, мне всегда было интересно посмотреть, какой из меня учитель, а ещё я хотел научиться жонглировать, и, если бы я пел и перебрасывал ножи, когда мне кто-нибудь подыгрывает, это смотрелось бы эффектно. Но Сэму подобные вещи никогда не были интересно, и я думаю, что его отношение не поменялось, и это был ещё один способ переключить моё внимание. И да, мне понравилось, даже несмотря на то, что Сэм совсем забыл ту пору, когда его учили вокалу, и пришлось попросить его сосредоточиться на инструменте и вообще обойтись без пения. Что касается самой игры, у него определенно есть талант, для первого раза он очень хорошо справился. Романс вообще не получался, но он и не должен звучать из-под рук человека, никогда раньше лютни в них не державшего. Попробую сшивать листы, пока не захочу спать, я чувствую, что, когда ничего не делаю, мной полностью овладевают эти страшные животные позывы, а такого им позволять я никак не могу.

8 декабря

Метель никак не успокоится, но идти охотиться мне не пришлось, это сделал Сэм, пока я спал. Он весь замёрз, а снегу набрал полные сапоги. Мне приятно, но лучше бы я сам сходил, всё-таки это больше моя проблема, мне за неё и огребать. Начал делать записи в книгу. Я вот думаю, когда выяснилось, что существует аж два ритуала, позволяющих передать проклятье, мы сразу предположили, что и сами являемся жертвами чьего-то эгоистического умысла. Только мы никогда специально не искали человека, сотворившего это. Мне кажется, что он (прим. пер.: приписано сверху "или она") знает больше нас, что этому человеку известно, как исправить содеянное. С другой стороны, не имеет смысла размышлять об этом, колдун ли виновник появления проклятья или такая же жертва обстоятельств, за время наших путешествий мы никого не встретили. Тем не менее, мысль, что где-то есть человек, который может сказать, что и как делать, обнадеживающая, она даёт ощущение, что рано или поздно станет возможно поговорить с ним и всё исправить. Проклятые нами люди скорее всего считают, что мы сможем дать им ответы на те вопросы, которыми сами задаёмся. Прям как я сейчас думаю о том, кто проклял нас с Сэмом. Как будто только прибывшие иноземцы спрашивают аборигенов о стране, не понимая, что говорят с такими же чужаками, пришедшими несколько раньше.

Очень жду, когда погода успокоится, и я смогу дойти до ромов. Вчерашний день убедил меня, что уезжать необходимо, компания из знакомых людей поможет быстрее принять новые порядки, а это не будет легко, ибо я уже привык и к городу, и к дому. Бара скорее всего согласится, всё-таки я ни разу не обманул их доверия, да и лишним ртом быть я не собираюсь, наоборот, у меня руки, ноги на месте, я много чего умею. В общем, поживём увидим, карты сказали, что всё должно быть хорошо, лучше им верить, в конце концов, что ещё остаётся.

13 декабря

Сложный сегодня был день. Ничего не сделал, но морально измотан. Я пришёл домой с утренней охоты, и у нас с Лялей завязался разговор. Она показала мне записку, с помощью которой Сэм дал знать, что за ним с утра пораньше пришла одна богатая персона и вызвала к себе. Всё бы ничего, обыденность и бытовуха, если бы не запах. Я чувствовал, что Сэм где-то неподалёку, где-то в доме. Ляля, тем временем, принялась меня расспрашивать о делах насущных. Её возмущало, что я постоянно прикладываюсь к фляжке, благо я смог сослаться на несуществующее обезвоживание, которое породила несуществующая болезнь. Я понимал, что это мой шанс, и было бы просто нечестно им не воспользоваться. Спросил Лялю, получилось ли у неё разобраться в себе, ответила, что да. Я уж успокоился, но какой там. Она вернула мне мой вопрос, я напомнил, что выразился однозначно ещё в лесу. Меня поняли неправильно, стали звучать слова о том, что Сэм такое событие переживёт, рано или поздно простит нас, что любовь о жертвенности, и что она возвращает сполна данные ей жертвы. Я попытался повернуть в другую сторону ход её повествования, сказав, что можно пожертвовать её заинтересованностью мной ради того, что она питает к Сэму, на что вновь услышал разговоры о судьбе и о том, что такие знаки не могут быть случайностью. Знаю, что мои переживания глупы, ведь без моей воли ничего не произойдёт, но судьба изворотлива, и её посланиям я привык верить. Знаки, на которые указала Бахт клонят к тому же исходу, что мне описывала Ляля. Вижу только одно событие, которое может поспособствовать подобному, и это внушает тревогу. Видя моё нежелание принимать её правоту, Ляля взяла меня за руку и спросила поменялось ли у меня внутри что-то. Да, поменялось, мне стало ужасно страшно. В этот момент дверь резко распахнулась — Сэм выбежал. После его поступка я «вспомнил», что меня дожидаются ромы, и также ушёл.

Я увидел Сэма неподалёку от дома, он попросил дойти до трактира и не проронил по дороге ни слова. Мы взяли две бутылки вина, после чего всё также молча дошли до леса. Сэма в отличии от меня вообще не смущал холод, он расстелил на земле шубу, уселся на неё и стал пить. Мне хотелось как-то завязать разговор, объяснить, что я не мог рассказать всё раньше, но в этом не было надобности. Сэм сказал, что последние дни читал мои записи, я не обижаюсь, так даже лучше, потому что я бы не смог озвучить ему всё, что написал. Успокоил, что не злится на меня, наоборот, признался, что сегодня убедился, что я всегда буду на его стороне. Так и есть, но его выбор я не понимаю. Сэм не хочет терять Лялю, собирается использовать любой шанс, чтобы вернуть всё в прежнее русло. Я пытался на него повлиять, но, ожидаемо, за слова о том, что он встретит кого-то ещё, я был обвинён в бесчувственности и укорён в неопытности. Ясное дело, что ему плохо, что он впервые за двадцать с лишним лет почувствовал нечто подобное, но раз первая любовь прошла, то и вторая уйдёт, а Ляля, как это не грустно, может вновь свой глаз на кого-то другого положить, и необязательно, что этот кто-то будет достаточно порядочным, чтобы указать Сэму на происходящее. Может, он всё заново обдумает, когда эмоции приутихнут? В конце концов сегодня для него было явно не то время, чтобы разом отказаться от планов, которыми он так долго горел. Я написал, что в трактире мы взяли две бутылки, Сэм постоянно указывал пить с ним, похоже, я со своими окоченевшими пальцами делал это недостаточно быстро, так как пригубил меньше половины. Надеюсь, оставшееся хоть как-то облегчило Сэмову участь, он допился до состояния нестояния, и до дома я его чуть ли не тащил.

Завтра попробую к кому-нибудь напроситься пожить до уезда. Собираюсь покинуть город после Рождества, Ляле лишний раз глаза мозолить не буду, да и мне спокойнее будет. В любом случае отсюда бы пришлось уехать рано или поздно, так что всё в порядке. Хотелось бы, чтобы Сэм одумался и отправился со мной, возможно, хотя бы месяц разлуки с Лялей и смена обстановки хорошо бы на него повлияли. Надо завтра дождаться, чего гадать, всё равно не узнаю, как будущее сложится.

(прим.: записи на следующем листе невозможно разобрать из-за больших зелёно-коричневых пятен с двух сторон)

18 декабря - 6 января

18 декабря

Добрая стопка бумаги, время, потраченное на то, чтобы написать несколько предыдущих дней, время, чтобы вытащить испорченные страницы и вшить новые, которые вообще-то нужны для книги — всё это кануло в Лёликов сироп. И вроде мне не должно быть обидно, потому что в конце концов этот дневник поглотит огонь, а раз всё написанное должно исчезнуть, то почему бы ему не сделать это раньше? А всё равно досадно, и с Лёликом контактировать вообще не хочется. Есть что-то в том, чтобы выбрать несколько дней, на которые не запланировано никаких дел, сесть где-нибудь в тихом месте с собственноручно исписанной бумагой и читать, что произошло за год или за два, сделать выводы, ещё раз усвоить преподанные жизнью уроки, а потом сжечь всё это, веря, что плохие воспоминания забудутся и исчезнут, также как и упоминания о них. Наверное, прелесть сия мероприятия в том, что оно очень личное, символичное, с флёром какой-то магии, который Лёлик испортил своей криворукостью. Я живу у него шестой день, мне приходится иногда помогать ему с делами. Сейчас я спокоен относительно безопасности Ляли, мы стали меньше взаимодействовать с Сэмом, за это время виделись всего дважды — и, наверное, это все изменения, которые повлёк за собой переезд. Сэм попросил, чтобы я зарекся говорить о Ляле и об отношениях как таковых. Если не бросать идею переубедить его, придётся выдумать что-то изощренное.

Я поговорил с Барой, ромы согласны взять меня с собой в дорогу до столицы. Кхамало пообещал, что мы за эту поездку сделаем второй кабак кемане, мне ещё раз представили всех ромов, но я думаю, что это лишне, и раньше путешествия я не смогу запомнить ни имен каждого из них, ни того, что, кого и с кем связывает. Бахт сильно осчастливило известие о том, что я еду с табором. Она такая хорошая, очаровательная, это единственный человек, которому я более ли менее рассказываю, что у меня происходит. Да, есть ещё Сэм, но у него самого сейчас дела намного хуже, и до недавнего времени он нередко говорил, что ему будет жаль, если я уеду. Он не сможет дать ответа на мои жалобы, как и я не смогу сказать ничего дельного на волнующие его сейчас переживания. Я думаю отложить денег и купить Бахт что-то такое, что бы показывало, что я ценю то, что она делает, но сомневаюсь получится ли у неё убедительно соврать жениху об обстоятельствах появления подарка. С другой стороны, если он очень-очень подозрительный, и Бахт откажется принимать что-то из моих рук, я могу отдать вещь, которую я куплю, Сэму, и он вручит её Ляле, да или в конце концов продам, не в этом городе, так в другом.

26 декабря

Помог бродячим артистам, чей певец и рассказчик схватил заразу на горло. Чтобы хорошо выступить, мы репетировали несколько дней подряд. Я чуть не проложил себе путь прямиком в бутылку. Плохо, что эти ребята не могут актерствовать без выпивки, мне кажется, лицедейское ремесло как раз и заключается в том, чтобы убедить других, что ты веришь, что ты совсем другой человек, будучи трезвым и неюродивым. Хотя, может быть, я чего-то не понимаю? В таком случае хорошо, что я не связал свою жизнь с пьесами. Я бы просто не выжил. Мы беспробудно пили неделю. Может быть, больше, но не намного, я ни разу не выходил на охоту за это время: пил по чуть-чуть из того, что в фляжке оставалось, Сэм заходил, делился тем, что у него было. Этот неожиданный запой не прошёл даром, потому что артисты рассказали, что встретили на своём пути Тео. Пожаловались, что он обругал их таланты, наговорили на него, мол, не умеет ничего и больше выпендривается. Бедняга Тео со своей палки свалился, отделался переломом ноги, а «звёзды» так и не растерял. До сих пор трюки показывает, и до сих пор путешествует в одиночестве, новую лютню так и не раздобыл, теперь на дудке играет, не знаю, успешно ли, артистам он отказался это демонстрировать. Удивительный человек, что не говори, таким и должен быть король уличных искусств, я очень рад, что с ним жизнь плохо не обошлась.

Сэма новости о Тео тоже обрадовали, у него вообще хорошее настроение в последнее время. Как-то отвернуть его от Ляли у меня не вышло, возможно, это и не нужно, Сэм делился, что между ними всё изменилось. Не знаю, насколько это близко к правде, но я предостерёг его всеми возможными способами. Я очень благодарен Сэму за то, что он заговорил о моём скором уезде. Я и правда думал об этом событии, как о чем-то, что навсегда разведет наши дороги в разные стороны, и это было по-настоящему глупо. Найдём ли мы способ снять проклятие, будет ли оно передано Ляле, в любом случае ничего не помешает мне вновь приехать сюда через год или несколько. Я в дороге не пропаду, за Сэма я полностью спокоен, в этом городе ему ничего не грозит. Со временем и у Ляли всё точно-преточно остынет, и я стану увереннее в самоконтроле, так что, пожалуй, всем только и лучше от этого. Честно, у меня как камень с души слетел. Я, на самом деле, благодаря этой ситуации заметил, что нередко подобным образом себя накручиваю. Каждый раз, как начинаю о чем-то думать, нахожу в предмете мыслей что-то плохое, и пошло-поехало. Можно попробовать специально обращать внимание на плюсы. Вот, например, у меня убита Лёликом не одна страница, исписанная моими причитаниями о его странностях, придирках и любви ворчать что-то себе под нос. Да, хорошо, что я больше не боюсь вонзиться зубами в Лялю, но это такой себе плюс, потому что я вспоминаю об этом страхе и мыслю уже в этом направлении, а оно абсолютно безрадостное. Ха, я провалился на первой же попытке, потому что найти ещё плюсов в соседстве с Лёликом, хоть убей, не могу.

(прим.: между следующих страниц вложен испачканный чернилами лист без каких-либо пояснений. Он отличается от остальных, исписанных карандашом, почерк на нём явно не принадлежит Первому, он угловатый и более крупный)

Наша плоть сама знает, что ей нужно, чтобы правильно работать, и иногда, если вопрос касается жизни и смерти, она может вообще не захотеть интересоваться мнением души или разума. Не стоит считать желания тела исключительно искушениями, с которыми надо бороться. Если ты положишь руку на горячий котёл, ты тут же отдёрнешь её. Если я кину в тебя песок, ты закроешь лицо. Ты совершишь эти действия, не задумываясь, потому что за тебя уже всё решила плоть. То, что мы кидаемся на людей в жажде крови, является таким же механизмом выживания. О нём позже, а сейчас я хочу рассказать об одной мирной реакции тела. Представим, что мы на бегу хватаем простого человека за руку. Итогом такого действия будет оторванная рука. Всё меняется, когда мы хватаем за руку другого проклятого. Так же, как в случае с песком, ладонь сама тянется прикрыть глаза, так и здесь ноги сначала бегут за тем, кто тянет, а потом уже происходит осознание происходящего. В случае остановки одного из бегунов, второй сделает то же самое, даже если хотел оторвать своему провожатому руку. В этом явлении есть ещё один занятный момент. Мой брат бегает быстрее меня и, тем не менее, когда он тянет меня за собой, я не отстаю от него на десять шагов, как в моменты, когда мы соревновались, дистанция между нами сокращается до шага. При этом такой бег не заставляет меня чувствовать той усталости, которая проявляет себя после того, как поднимешь что-то, что тебе не по силам. Моему телу не кажется, что произошло что-то особенное, после того, как я двигался в десять раз быстрее, чем привык. Я не могу сказать, почему так происходит, этим летом я выяснил, что это поведение свойственно всем проклятым. То есть это не ритуал Золотого тельца, который поддавался исключительно нам с братом. Недавно обращённые люди, ещё не научившиеся справляться с новыми повадками своих ног, спокойно бежали, если я их вёл. Я также знаю, что это явления безвредно, потому что за много лет такого бега на большие расстояния последствия никак не дали о себе знать.

Теперь, что касается пития крови. Известно, что наше тело делает всё возможное, чтобы выжить. Однако, наши возможности не безграничны, и, будучи неспособным добраться до столь необходимой для жизни жидкости, проклятый погибает спустя две недели при идеальных условиях. Под идеальными условиями я подразуме...

5 января

Ничего не происходило, я старался обращать внимание только на хорошие вещи, которые происходят в моей жизни, работал, охотился и лучше бы так оно и шло своим чередом. Бахт заболела, она настолько ослабла, что не может стоять на ногах, жалуется на боли по всему телу. Я как узнал, перепугался, сразу за Сэмом побежал. По нашему возвращению, над ней уже какая-то ромовская повитуха хлопотала, заставила дышать над чем-то горько пахнущем. Я потом сел к Бахт сказал ей, мол, сейчас Сэм поймёт, что с тобой, придумает, как лечиться, он в этом деле лучший. На меня балбес, который жених её, пялится, как дикая собака, не понимающая кидаться ей на прохожего или не рисковать. Ну а что я? У этого обиженного тоже страшная болячка была, он её пережил, вот и подошёл бы к своей будущей жене, напомнил об этом факте, успокоил. Но он этого не сделал. Ну, хромаешь ты, жалеешь себя так сильно, что не можешь приковылять ни к Сэму, ни к Лёлику, ну доверяешь ты полуслепой бабке-коновалке — хорошо, я многое могу понять. Но как можно быть настолько никчемным, чтобы не проявить никакого сочувствия к женщине, с которой ты собираешься играть свадьбу, растить детей, у меня это в голове не укладывается. Его эмоции проснулись, только когда я, видите ли, позволил себе проявить сочувствие к подруге. Сэм сварил какую-то штуку, дал мази из той, что нам не удалось продать дворянчикам, и сказал, что это обязательно поможет. Когда мы вышли, он признался, что никогда с таким не сталкивался, и не уверен, что такая зараза в принципе может быть вылечена. Он также обмолвился, что в любой момент может одолжить у Филипа мел, а вино с хлебом найти дело быстрое, и мне стоит только попросить. Не хочется к такому прибегать, уж кому-кому, а Бахт проклятие счастливо жить не даст. Она говорила, что ромам изгнание из табора страше смерти. Если я попрошу Сэма о помощи, ей в любом случае придётся уйти либо сразу же, либо со временем. Я не хочу дать болезни сгубить Бахт, но почему мое желание здесь вообще должно что-то значить? Это дилемма, которая сильно на меня давит. Человек не создан для того, чтобы решать, когда и кому из его племени умирать. С такой ношей справляются судьи, короли, но никак не охотничьи сыновья. Мы с Сэмом взвалили на себя её сами, когда начали проверять ритуалы на разбойниках и сводниках, и мы не выдержали, перейдя на обычных пьянчуг, не замечая, что стали точно такими же, пытаясь бутылкой заглушить бормотание и без того спящей совести. Но это решения об убийствах, тут же мы можем спасти жизнь. Я повидал много людей, услышав истории которых, какой-нибудь мудрый старец глубокомысленно произнёс бы: "Есть вещи страшнее смерти". Я согласен с этими словами, но вещи страшнее творятся по ту сторону нашего мира. А в земной жизни всё решаемо, всё можно исправить, кроме смерти. И да простят меня святые мира сего, но я не хочу стоять в стороне, не дав Бахт выбора, даже зная, что её согласие принесёт на нашу порочную землю ещё больше зла.

6 января

Очередной день, когда я получил по лицу. Не жалуюсь, потому что начинать драку самому было бы низко, несмотря на то, какой Мануш гад. Когда я пришёл к ромам, первым человеком, который меня заметил, был именно он. Я, стараясь не подавать виду, подошёл к Баре. Отъезд он откладывать не собирается, ответил, что выдвигаемся послезавтра ранним утром. Потом я сел подле Бахт, она спросила, чем я живу, я — как она себя чувствует. Всё выглядит очень страшно: у неё пропал голос, глаза слезятся, жар… Мне до сих пор не по себе, не уверен, что ждать было правильным выбором, но стараюсь всё-таки не жалеть о том, что уже сделано, и доверять Сэму. Я наклонился ближе к Бахт и прошептал, что могу её вылечить и дать возможность жить вечно. Она улыбнулась и сказала, что я веду себя как мальчик, ведь никто не может жить вечно. Я рассказал ей очень многое, и когда я спросил, хочет ли она принять ту же учесть, ни согласия, ни отказа не прозвучало. Так переживал, даже не заметил, как Бахт уснула, одному Богу известно запомнила ли она хоть что-нибудь из сказанного мною. Недалеко от выхода из комнаты меня остановил Мануш, он что-то грубо сказал на ромовском, жестикулируя одной рукой. Услышав, что я не слова не понял, Мануш спустил рукав, показал мне кулак и спросил: "Хорошо, а это ты понимаешь?". Он добился немного не того эффекта, которого хотел — мне стало смешно, раздраженный и одновременно весёлый я ответил, что не собираюсь драться с калекой. Силы этому инвалиду не занимать, приложился ко мне, будь здоров, я бы упал, если бы в нескольких шагах позади не оказалось стены. Долго торжествовать у ревнивца не получилось, триумф на его лице быстро сменился испугом, он кричал что-то на своём языке, показывал пальцем. Я понял причину такого поведения только по дороге к Сэму: губу разбил, — я не видел, но, наверное, это было очень заметно, притом крови не шло, из-за чего Мануш и напугался.

Сэм сказал, что я дурак, раз стал провоцировать, и теперь неизвестно насколько сильно на меня обиделись ромы, чтобы позволить после такого за ними следовать. Ляля, наоборот, одобрила мои действия, и согласилась, что Мануш человек непорядочный. По поводу неё, всё время, что я провёл в доме ребят, Ляля сидела возле Сэма, и у меня не было почти никаких проблем с самоконтролем. Мы хорошо с ней поговорили, вспомнили старое, все вели себя так непринужденно, как будто после Анджейков ничего не произошло. Сэм объяснил мне, что появление жара — хороший знак, и что больше настораживало его отсутствие, так что скорее всего со дня на день болезнь уйдёт. Как бы моё поспешное раскрытие не обернулось чем-то ужасным. Если Бахт всё помнит, если её слишком напугает подобное известие, могут пойти слухи, и тогда проблемы будут не только у меня, но и у Сэма, не говоря уж про других проклятых, подобные новости в одном городе не задерживаются... Я вспомнил! Мы же так и не закончим книгу. Я в последнее время совсем не занимался тренировкой письма чернилами, Сэм, думаю, тоже, а теперь мы и вовсе разъедемся. Можно договориться с ним, кто про что будет писать, а при встрече сшить всё вместе и как-то, я не знаю, с горем пополам обвести потом это дело. За год у нас много страниц наберётся, но это не беда, да и интересно будет посмотреть, как мы сформулировали разные моменты, ничего не обсуждая друг с другом.

7 января - ???

7 января

Посетили с Сэмом ромов, точнее, его пустили, а меня Бара отвёл поговорить в коридор. "Я понимаю, вы оба парни молодые, с горячей кровью (он ещё никогда так сильно не заблуждался), ты ещё и натура творческая, сам у себя на уме, но бывают ситуации, когда лучше уступить, Бахт девушка несвободная...", — бы-бы, ды-ды и так далее, вот что он мне сказал. Я покивал, обдумывая, как буду красть Бахт, и где мы будем проводить ритуал, если это будет необходимо. В реальность меня вернул голос Бары: "...мне не нужны подстрекатели в дороге, я не могу позволить тебе быть гостем табора, пока ты не попросишь прощения перед Манушем". То есть, он меня ударил, перед этим угрожая, а я ещё извиняться должен, подстрекателя они нашли. Мне пришлось сделать, как попросили, очень уж хотелось поехать с ромами. Иронично, что Мануш теперь меня опасается, в глаза не смотрел, промычал, что между нами мир, а у самого взгляд к моему зажившему ушибу прикован. От такого зрелища мне даже перестало быть обидно от признания несуществующей вины перед тем, кто этого не заслуживает. Сэм сказал, что Бахт стало лучше, голос к ней до сих пор не вернулся, но жар немного спал, говорит, поправится скорее всего. После этого он отправился смотреть, что за напасть случилась с одним из дворянчиков, а я потопал домой собираться. Лёлик очень недоволен тем, что его покидают, он столько предлогов выдумал, чтобы я остался, а, как понял, что ни один из них не сработает, потребовал, чтоб я деньги ему выплатил за все дни, пока живу у него. Я в отказ, по такой логике, и он мне должен платить за всё принесённое мною мясо, которое он пожрал, да и, раз такая пьянка, за травы, которые я для него параллельно с охотой искал, мне бы тоже хотелось гривны увидеть. Тогда он потребовал выметаться, я ответил, что дособираю вещи и уйду, Лёлик ещё несколько раз сказал уходить сейчас же, и, когда понял, что его не слушают, ушёл за бурмистром. Вот пускай бурмистр Лёлику по голове настучит за то, что его просто так дёргают, меня-то здесь не будет к их приходу. Переночую у Ляли с Сэмом сегодня, целых два повода есть: Рождество и мой отъезд. Ради такого можно даже сделать исключение и второй раз за год барсука выследить. И у Ляли узнаю, чего бы она хотела покушать, я же на подарок для Бахт так и не скопил, но, чтобы устроить маленькое застолье, сумма у меня имеется.

Не могу уснуть. Лёлик сопит, а по мне холодный пот катится. Я дошёл до Ляли, дальше, словно дыра в памяти. Очнулся оттого, что меня Сэм трясёт, на мои вопросы, только борматал пойдём-пойдём, потом за собой поволок и из дома выкинул в прямом смысле. Крикнул убираться, чтоб больше глаза его меня не видели. Мысли самые страшные, верить им не желаю, а других предположений о том, что случилось нет. Весь как на иголках к Лёлику пришёл, уже ночь на дворе наступила. Услышав от Лёлика, что мои проблемы его не волнуют, я его уговаривать не стал, кивнул и побрёл к трактиру. Он почему-то в последний момент передумал, и вот я здесь. Благо я пришёл на самый конец Лёликовых еженощных потягиваний, он почти сразу лёг спать. Я пытался направить мысли на то, что не нужно терзать себя, на то, что пока ничего неизвестно, но совершенно не получается. Не представляю как ночь пережить.

8 января

Проснулся очень поздно, пропустил отъезд ромов, из Лёлика клещами вытянул, что те просили передать, чтобы на восток двигался. Сейчас сижу на крыльце, потому что Блейзу понадобилось кровь пустить. Чувствую себя таким разбитым, что даже соблазны надо мной сжалились и дали передышку… (прим.: следующие зачириканный текст невозможно разобрать)

Реву уже не знаю сколько и не могу остановиться. Если так продолжится, верно, задохнусь. Ком в горле никуда не ушёл, ужасно холодно, хотя я взял второе одеяло. Все руки искусаны в желании не разбудить Лёлика. Страшно не то, что писать, вслух говорить страшно. С Сэмом не виделся. Ну а что я ему скажу, как я в глаза ему могу смотреть после такого? Я даже в зеркало, в свои глаза — не могу.

???

Не могу помогать Лёлику, вышел за порог и слёзы сразу ручьём. Пью вторую кружку вина — не лучше. Нескончаемо все внутренности сжимаются, но никак не могут схлопнуться. Не хочу всю жизнь быть Лёликовым подмастерьем, не хочу петь, ничего не хочу. В церкви стыдно появляться, такое нельзя отмолить. У меня есть одна мысль по поводу своей будущей судьбы. Для меня нет котла, мой ад здесь и сейчас: бесконечный, бессмертный, без чертей, которым можно хоть как-то противиться, наоборот, Лёлик стал ко мне добрее, Филип бесплатно налил, никто не бьёт и не хамит, и при этом мне ни разу не было так плохо. И каждый день я буду просыпаться, зная, что испытываю это щемящее чувство в груди и этот ком, мешающий дышать... Ожидаемый конец для того, кто не смог справиться проклятием. Ну вот, я снова плачу, в третий раз за день, сколько можно. И главное, что поделом, всё заслужено, и, наверное даже меньше, чем заслужено.

???

Я так устал. Дни тянутся очень долго, будто специально, спать не получается, сегодня проспал час. Но мне и не хочется, просто это единственный способ ничего не ощущать. Алкоголь больше не помогает, я последние деньги отдал за бутылку, после первого глотка вырвало. Мне не отчего уставать, от меня никто ничего не требует, я ничего и не делаю, при этом сил никаких нет. Может быть, я заболел, потому что много пил, если так — хорошо, потому что пить я больше не буду. Узнал, что Сэм провёл сегодня поминки, уверен, ему ещё паршивее, боюсь представлять, что у него на душе сейчас творится. Я его предал, двадцать с лишним лет нашей дружбы я предал своим безволием. Я даже не уверен, что не повинен в его проклятии, если это так, я порушил его жизнь дважды. Как можно быть такой тварью? Как ты умудряешься жить, не замечая, что у тебя руки в крови? Какой ещё тебе нужен знак, чтобы мир смог вздохнуть спокойно?

(прим.: следующий лист неровно вшит среди остальных страниц)

Сэм, я знаю, что ты не примешь моих извинений, я и не достоин этого. У меня очень болит душа за тебя, я всеми силами старался такого не допустить, я всегда был очень осторожен. Это меня совсем не оправдывает, наверное, я мог предположить, что так произойдёт, но за день до этого всё было нормально. А тогда она поцеловала меня, и я как будто перестал владеть своим телом, один импульс и всё, у меня даже времени не было, чтобы хоть что-то подумать и как-то остановить себя, я клянусь. Тебе сейчас, наверное, никакие слова в мире не дадут успокоения, но со временем придёт смирение, как у меня со смертью родителей. Прости, наверное, это всё-таки другое, и я не понимаю, прости, пожалуйста, мне безумно жаль. Я уеду сегодня, чтобы случайно на глаза тебе не попасться. Вообще я собирался не оправдываться, от этого легче никому не станет. Мне хотелось поблагодарить тебя, потому что мы больше не встретимся и другой возможности это сделать у меня не будет. Ты был тем, кому я рассказал о проклятии, и ты принял это, именно из-за тебя я увидел, что для меня осталось место вне стен монастыря с простыми людьми, из-за тебя я научился жить с этим. Я всем, что во мне есть, надеюсь, что тебе встретиться кто-то, кто поможет тебе жить после того, что я натворил.

(прим.:. на обороте приписка, выполненная угловатым, близким к печатному почерку)

Я забуду сказать тебе это в лицо. Никогда так больше не делай, даже думать о таком не смей. Мы сегодня оба в этой речке чуть не подохли! Мы так много сделали, чтобы не умереть проклятыми, и всё могло оказаться зря. Я прощаю тебе это, прощаю тебе Лялю, и Бог твой всё тебе прощает, только не надо больше класть на себя руки. Если в твою дурную голову снова придёт такая потрясающая идея, я очень тебя прошу, скажи мне об этом.

11 часов. Ушёл за кровью, скоро вернусь.

6 часов. Ушёл к Ванде, в подбитой фляге кровь, в новой валерьяновый раствор, выпей, если начнёшь переживать. Не знаю, когда приду, точно раньше ночи.

18 января - 2 февраля

18 января

Сэм был безумно рад, когда увидел, что я проснулся, но эта радость быстро померкла. Он как будто на несколько лет постарел, говорит тихо медленно, словно каждое слово взвешивает. Я до сих пор не знаю, какое поведение с моей стороны было бы правильным. Сэм сказал, чтобы я не просил у него утешения, потому что он сам морально опустошён, но я бы даже в мыслях не посмел. Говорит, что нам надо найти новое занятие, чтобы ничто не напоминало о прошлом, и окунуться в него с головой, а ещё завтра отправимся на юг к ближайшей деревне. Я забыл у Лёлика дневник и чуть нас обоих не подставил. Снова. Я такого ему наговорил перед тем как, топиться, чуть ли не любовную тираду составил, правда, и обругал за сироп пролитый, за то, что не спит всю ночь, как нормальные люди, а просыпается, чтоб помахать своими маленькими ручками и снова улечься. Филипа-плотника обхамил, трактирщика благодарил, как мать родную. Вот помер бы как матушка, а у Сэма проблемы бы были, не будь Лёлик таким честным человеком: он ни страницы не прочитал. Так гадко внутри оттого, что случилось, телу тоже несладко. Дышать нормально не получается, голова чувствуется такой тяжёлой, а ещё дом этот давит безумно. Ляля мертва, я чуть сам себя не загубил.

Я засыпал полностью разбитый, просыпался грустный до одури, в полудреме непонимающий причины такого настроения, а потом вспоминался всё в деталях. И так снова и снова. Я пытаюсь, я мечтаю поверить Сэму, что все эти переживания успокоятся, и время возвратит нам хотя бы тот покой, который был прежде. Раньше у меня не было даже такой надежды. Дни и ночи состояли из борьбы с желанием плакать, если мне выпадала возможность побыть одному, слезы не шли, если я находился в обществе, наоборот, подступали, ну а если я давал слабину, это выливалось в какой-то бред, неостанавливающуюся истерику, не дающую никакого облегчения, лишь ещё больше опустошающую. Во время одной из таких истерик, мне в голову пришла идея, которая должна была стать последней. Ужасает, что она совсем не пугала, она казалась естественной и, как ни странно, воодушевляющей, меня радовало, что вскоре всё прекратится. Хотя, радовало, наверное, не самое правильное слово, скорее мне стало никак. Чувствовать себя никак — прекрасно, если до этого несколько дней подряд было невыносимо плохо. У меня будто развязались руки, я уже написал, что много высказал знакомым, я даже хотел рассказать про проклятие, меня остановило только то, что это может навредить Сэму. Я делал всё, не задумываясь, полагаясь на интуицию, был как медведь, который ведомый природой, направляется в спячку. Задаётся ли медведь вопросом, зачем он это делает? Почему нужно так, а не иначе? Я спросил себя, только когда начал задыхаться с камнем на шее. Мой испуг длился недолго, я быстро потерял сознание. Были какие-то обрывистые видения, как обычные сны, я видел людей из своего детства, прихожан монастыря, лица которых, как я думал, давно стерлись из моей памяти.

Я бы решил, что смерть подобралась ко мне не так близко, как кажется, если бы не поведение Сэма. Я вижу, что он пытается подбирать слова, что у него подрагивают пальцы на левой руке, что он придаёт голосу несвойственный тон, очень... мягкий, хотя я уверен, что он на меня всё ещё зол. Сэм бы не стал так со мной церемониться в другой ситуации при таких обстоятельствах, и слова о том, что мы чуть не умерли, не были преувеличением. Я не знаю, как его за это благодарить, и, не хочу этого признавать, но не чувствую переполненности благодарностью. Пожалуйста, пусть он будет прав, и всё действительно пройдёт. Я не наберусь опять такой слепой смелости, и в другой раз пойму, что попал в ловушку: неизвестно насколько длинная земная жизнь со страданиями, рвущимися непонятно откуда, или бесконечная загробная, наполненная болью и пытками.

22 января

Добрались до деревни. Ни в один дом нас не пустили, пришлось снять комнату в таверне. Соблазны до сих пор ослабшие, будь они неладны. Сэм предлагает заняться творчеством, рисованием или скульптурой. Я не против, мне одинаково не хочется ничего делать. Проблема в том, что это дорого, долго и не факт, что окупится. Мне повезло в своё время подружиться с лютнистом, но сколько времени у нас уйдёт на то, чтобы найти мастера, сколько он попросит за уроки, как этим зарабатывать деньги, как сделать так, чтобы у тебя заказал портрет какой-нибудь дворянчик — слишком много вопросов и мороки для дела, которым никто не горит. Сэм сказал, что я бы тоже мог что-нибудь предложить, и что деньги сейчас не так важны. Я ему объяснил, что мне всё равно, что делать, и, если он хочет рисовать, я поддержу. Он, по-моему, обиделся и ушёл пить. Я не знаю, что с собой делать, мне кажется, увлечённость чем-то это не та вещь, которую возможно вызывать, когда человек того пожелает. Да и я о чём не подумаю, у меня мысли приходят то к Ляле, то к Бахт. Я даже не знаю выздоровела ли она, и, почему-то, подозреваю, что так и не узнаю.

В который раз поражаюсь своему телу. Проблемы с дыханием почти прошли, петь бы я не решился, но, если бы я был о вокале ни слухом, ни духом, наверное, даже и не заметил проблемы. Хозяин у этой таверны какой-то недружелюбный, с очень пронзительным взглядом. Я понимаю, что его могут напрягать маска, шляпа, за которой невидно волос, зубы в конце концов, но я же всегда стараюсь как-то смягчить положение, если вижу, что кого-то это напрягает. Сейчас не вышло, видно, мужик из тех, кто, видя, что перед ним пресмыкаются, только рад самоутверждаться. Я боюсь, как бы у нас проблем из-за него не возникло. А что с этого страха? Погода оставляет желать лучшего, Сэм сказал, что выдвинемся, как на улице станет спокойнее. Бойся тавернщика, не бойся, ничего тут не сделать. Мне думается, что раз у меня такое равнодушное состояние, можно попробовать сделать что-то полезное. Сэм просил не играть при нём от слова совсем, так что денег я не заработаю, лучше займусь книгой для проклятых. В хорошие люди меня такой поступок не запишет, но это может остановить людей от тех зверств, что когда-то мы сотворили.

23 января

Наверное, это никогда не закончится. До сих пор проблемы со сном. Я спустился вниз из нашей самой дешёвой чердачной комнатушки, чтобы попить. Тавернщик (даже имя его забыл) болтал с каким-то мужиком, из их разговора я узнал, что какого-то парня по имени Август нашли с исполосованным горлом. Я попросил налить мне вина, они продолжили разговаривать, причитали, что воров развелось, а потом проскользнула фраза о том, что Сэм покойному в кости проиграл. Когда я вернулся в комнату, я поинтересовался у него по поводу этого случая, он пожал плечами, сказал, что не выдержал и вернулся к своему занятию — чтению того, что я успел добавить в книгу вчера. Я переспросил его, и лучше бы мне было придержать язык за зубами. Сэм вспыхнул мгновенно: начал орать, оправдываться, тыкать меня носом в смерть Ляли, как будто он защищался от обвинений. Я попробовал хотя бы чуть-чуть его образумить, донести, что не хотел и не собирался его критиковать, но это только распалило в нём злобу. Прозвучало, что я никогда ничего не хотел и не собирался, что из-за меня он лишён возможности жить по-человечески, из-за меня он начал убивать людей, которым поклялся помогать, что после этого я "бессовестно переобулся в святейшего святошу и просто взял и ушёл, зная, что" сам он не достанет слюну единорогов, которая точно связана с проклятием. Я стал оправдываться, он меня перекричал, принялся вопрошать за что ему это всё, что он всегда всё делал, как должно, что в отличии от отца не попрекал больных, и вообще был ко всем добр, даже к "непонятной демонической твари" (мне) проникся сочувствием.

Вот вновь обида разъедает. И главное, что зазря, он прав, я виноват, очень виноват перед ним. Но я не знаю, что с этим сделать, я не знаю, почему все мои старания, вся моя борьба с соблазнами, почему это всё оказалось бессмысленным, почему на нём появилось проклятье, на мне. Злость Сэма праведная, но я никогда, не одним своим действием, ни одним своим помыслом не желал ему плохого. Я перебил Сэма, только когда почувствовал приближающиеся в нашу сторону множество запахов. Он хмыкнул, мол, действительно, "твои любимые попы пришли по наши души" и сел в центре комнаты, скрестив ноги. Я запер дверь, скинул всё, что успел, в мешок. К нам стали ломиться, какой-то грубый голос скомандывал двум мужикам на улице нас подождать. Сэм издевательски спросил, куда я собираюсь, самый угодный Богу поступок, который мы можем совершить сейчас — сдаться. Я так обалдел от этого заявления, что даже замахнулся на него, он успел перехватить мою руку, и в этот же миг дверь слетела с петель. К нам пожаловало человек восемь не меньше. Верно, Сэму это вернуло рассудок и у него не возникло идеи оттолкнуть меня, когда я потащил его к окну. Мы успели убежать, оставив в деревне очередную легенду и кошелёк. Я не услышал претензий по поводу пропажи денег, напротив, Сэм извинился. Сказал, что ему такая жизнь осточертела, и нам нужно в ближайшем городе попробовать вычитанный им осенью ритуал, авось, что-то и прояснится. В который раз сказал, что мы уже так запачкались, что вечности не хватит, чтоб отмыться, а потому мне нечего переживать о том, что может не получиться. Скорее всего он слукавил и сам в это не верит, уж слишком безжалостно так рассуждать.

28 января

Сегодня был странный день. Мы наконец-то добрались до города, в путешествии нашем не случилось ничего необычного, пусть оно и было тяжким. Погода беснуется, снега по колено, нос мерзнет, глазам неприятно от летящих в них снежинок, а деваться от всего этого зимнего бушевания некуда. Зато такие неудобства помогают на какое-то время забыть, как я сломал судьбу не одному человеку. Сэм общался со мной как обычно, когда мы добрались до трактира, он приготовил какой-то раствор, который должен решить мои проблемы со сном. Мы обсудили разные занятия, так ни к чему и не пришли, написание книги для других проклятых занятием не считается, потому что оно конечно, в нём нельзя совершенствоваться. К тому же, Сэму хотелось начать чему-то учиться с нуля вместе, чтобы был дух соперничества. Может быть, судьбе надоело видеть сплошные разговоры без действий, и она решила нас подтолкнуть, потому что неожиданно новое дело нашло нас само.

Здешние жители не прониклись ни нашими грустными минами, ни историей о братьях-сиротах, которым негде ночевать, трактирщик сказал, что все комнаты заняты, свободная появится только завтра, и он не пустит нас в неё за так. Я пошёл по улицам играть, Сэм — искать людей, которым нужно вылечиться или пустить кровь. Желание петь мне и без Сэмовой просьбы давно отшибло, но люди любят живой голос и готовы его наградить деньгами. Я выл разные минорные баллады, любые, которые только мог вспомнить. В одной углядел такие параллели со своей жизнью, расчувствовался, как мальчишка. Иду я такой, руки мёрзнут, струны дребезжат, голос дрожит, я пытаюсь не наесться снега, глаза мокрые, и вдруг меня окликнул прохожий. Незнакомец представился Юлеком, он был одет в шубу, от одного вида которой уже становилось тепло, руки его прятали варежки, расшитые витиеватым диковинным узором, при взгляде на лицо первыми внимание привлекают выраженные острые скулы и аккуратная, очень красивая борода, и конечно же запах, вкусный и очень сильный запах, который было очень тяжело игнорировать. Одним словом, дворянчик. Юлек поинтересовался, работал ли я когда-нибудь плакальщиком, я удивился и спросил: "А что, если работал?". Он на меня внимательно посмотрел, обрадовался, объяснил, что я непременно нужен ему прямо сегодня и прям здесь и сейчас. Я ему начал Сэма рекомендовать, рассказывать про его лекарское мастерство. Юлеку это всё было неинтересно, он сказал только: «Брат твой, говоришь? А зубы у него такие же как у тебя?», — и после моего кивка потребовал скорее привести его.

После того, как я сбегал за Сэмом, дворянчик спешно повёл нас в свои хоромы, дал одежду, чтоб переоделись, сказал, что хороним его дядю Толика. Я спешно придумал лестную похоронную песню для мужчины, о котором Юлек смог отозваться только как об иногда хорошо шутящем человеке, отвратительно играющем в карты. Пока я выдумывал похвальбы, которые точно бы не прошли мимо усопшего, Сэм пытался выспросить у меня, что ему надо делать. А что тут посоветуешь? Я видел только мастериц оплакивания, не мастеров.

Юлек представил нас другим скорбящим как людей, которые вместе с ним присматривали за стариком в его последние годы жизни. Сказать, что мы вызвали интерес — ничего не сказать, прошлась волна шушуканий, но мне не удалось выцепить ни одного слова, которое помогло бы мне представить какую-то общую картину обсуждения. Я со своими стихами, как мне показалось, угадал, и Сэм справился, его даже успокаивало несколько гостей, которые уже и сами успели расчувствоваться. После похоронной процессии нас посадили за стол, мы на ходу сочиняли какие-то интересные беседы с дядей Толиком, причем настолько убедительные, что Юлек, после того как захмелел, поверил в свою собственную ложь. Про зубы интересовались, мы поведали им одну из множества придуманных нами легенд. После застолья нам даже спальни предоставили, лёгким манёвром решив нашу проблему с местом для ночёвки. Это самое настоящее везение, и оно очень верно выбило меня из колеи, я несколько раз за сегодня почувствовал себя безгорестным человеком.

29 января

Юлек гад и подонок, меня охватило такое негодование, которое не смог бы в полной мере описать даже самый искусный оратор. Он обманул нас, вот так просто взял и обесценил своё слово, чтобы оставить в своём кармане несколько паршивых гривен. Скупой платит дважды: когда нас грубо растолкали и чуть ли не за шиворот потащили к выходу, Сэм вырвался и схватил всё, что плохо лежало. В нашем мешке появились три книги, два кольца и бутылка портвейна. Мы решили её открыть, как только доберёмся до города. Я понимаю неправильность своего злорадства по поводу этой маленькой мести, Юлек бы и так получил по заслугам, незачем было пачкаться, тем не менее, у меня возникла шальная мысль. Что, если Сэм прав? Что, если нам менять что-то уже поздно? Из-за нас умерло много людей, но те убийства, которые были совершены осознано, в большинстве своём избавили нашу землю от грабителей и душегубов. Да, мы согрешили, но мы спасли этим не одну жизнь, мы делились деньгами с бедными, это не относится к Сэму, но я всегда по возможности принимал участие в богослужениях, постился, старался не пить кровь вовсе, полтора года не пил людской крови, только животную, меня не одолевала ни похоть, ни даже зависть. И всё равно этого было недостаточно, мой голод усиливался, борьба с желанием плоти становилась сложнее и сложнее, и это привело к тому, к чему привело. Мне даже посоветоваться было не с кем, причем то же самое происходит до сих пор. Бог осуждает самоубийц, но ведь если бы я пришёл в церковь с рассказом о своём проклятии, я бы всё равно, что подписал себе смертный приговор. Сэм показал мне, что происходит с проклятыми, не пьющими крови: они ломаются, становятся безумцами, бросающимися на всё, что видят, они не способны говорить, показывать знаки, кажется, что в них не осталось ничего кроме голода. Те, кого мы пытались вылечить с помощью слюны, успокаивались, но они были совершенно пустыми, живыми статуями, умирающими от нехватки крови, когда еда лежала от них в одном шаге. Так что мне надо было сделать? Действительно сдаться церкви и умереть в пытках? Стать умалишенным? Бог не посылает испытаний, с которыми человек не может справиться, получается, что Ляля умерла от моей слабости. Я могу навсегда потерять голос, сточить все карандаши, которые могут попасть в мои руки, без конца повторяя, как я не желал её убивать, как я старался не поддаться соблазнам, но это не отменит того, что я не покинул её раньше, что не повёл себя грубо, прекратив любое общение, потому что моё желание не обидеть её было сильнее чем стремление обезопасить, и в том моя вина, моё второе предательство. Я обелял себя выше, не замечая очевидного, я начал свой «праведный путь», своё «искупление» с того, что бросил названного брата в беде. Быть может, все эти несчастья, что обрушились на наши головы, быть может, то, что мы так и не нашли лекарства от проклятия, быть может, всё это вызвано тем, что мы даже не пробовали жить правильно?

2 февраля

Мои идеи Сэму пришлись не по нраву, мы наконец остановились в городе, сегодня будем проверять ритуал. Вроде и жутко, а вроде займусь чем-нибудь и уже всё равно. Понять не могу, что со мной, несколько дней назад казалось, будто воздух вдохнули, а сейчас ничего не ощущаю кроме равнодушия. Голова такая пустая, что, думается, войди в комнату инквизитор и объяви меня одержимым, я бы и не подумал отложить в сторону карандаш. Зато у Сэма вроде состояние улучшилось, он даже снова стал улыбаться. Мы начали читать Путешествие Габриэля, одну из украденных книг. Она красивая, практически новая, с множеством иллюстраций, стоит, наверное, кучу денег. Её автор описал свой жизненный опыт занятий торговым делом за пределами Польши. Не чувствую того же восхищения, что и Сэм, но признаю — Габриэль пишет мастерски. Он очень доходчиво описывает чужие верования, обычаи, отмечает, какие схожи с нашими, а какие возможно понять, только на время забыв обо всём, чему тебя научили на Родине. Книга вообще о Китае, но мы пока застряли на начале, где Габриэль рассказывает, что его поездке предшествовало. Про русских написал, он отметил, что язычников у них не больше, чем у нас, однако посвятил их верованию большую часть текста. И конечно, конечно рассказы о ложных богах не могли не напомнить Сэму тему для насмешек, которая не поднималась очень давно. Надо было менять имя при крещении на совершенно отличное, привык бы рано или поздно. С другой стороны, сейчас эти шутки не так обидны как десять лет назад, пускай Сэм развлекается, ему это необходимо.

3 - 13 февраля

3 февраля

Я так больше не могу, просто не могу. Жить не хочется, рука трясётся так, что я поражаюсь, как вообще могу разобрать, что пишу, от вина только хуже стало, вот только-только успокоилась истерика. Не знаю, нужно ли брать ещё, чтобы совсем забыться и, может, уснуть, боюсь, что не получится, и всё по новой начнётся. Если вчера мои эмоции как будто забрали и куда-то спрятали, прихватив с собой тех ужасных воспоминаний, что долгое время создавали мои сны, то это убийство как будто нашло всё затаенное и швырнуло мне в рожу. Почему мы не отпустили его? Почему? Потому что он вор? Будто мы никогда не крали, мы ничуть не заслуживаем жизни больше него. Почему другого вора Сэм отпустил, почему помог ему, прокляв его подругу? Чем этот человек хуже? Мы даже не узнали ничего о нём. Я прикрываю глаза и вижу это напуганное лицо, я отгоняю образ, но его заменяет другой: кричащий на меня Сэм, совершенно не похожий на себя из-за переполняющего его гнева. И мысли не слушаются, не перенаправляются, никуда от этого не деться, хотя бы Лялю не видел напуганной и после не видел её тела, иначе бы точно совсем рехнулся. Я никогда так остро не чувствовал всю чудовищность прошлого. Тот парень, которого мы словно лишили души, тот дворянчик с побирушкой, мало того, что мы их прокляли, они едва не задохнулись от смешанной крови, тот дед… да что касается этого дворянина, мы вообще изначально собирались его убить, желая озолотиться! Кому вершить суд над ворами, но точно не нам, мы куда хуже. Здесь не может быть оправданий, мы его прокляли, использовали, чтобы узнать, что ритуал не работает, это было уже слишком большим наказанием, даже если пытаться рисовать из себя вершителей закона.

Я понять не могу, просто не могу, не получается. Сэму так претит наше проклятье, он с детства видел, как людям страшно терять других людей, и он помогает им, облегчает их боль, спасает от смерти, прямо сейчас он ушёл смотреть, что стряслось с каким-то стражником. Как это может сочетаться с тем, что с нашей подачи проклято с десяток человек? Что он прирезал того, кого можно было оставить жить? Как он может не переживать обо всём этом, а при ссоре говорить о каких-то врачебных клятвах? Как кто-то вообще может не переживать о таком, о том, что сотворил целое кладбище? Столько проклятых, неизвестно сумевших ли справиться со своим крестом, это уже кошмарно, а сколько людей мы погубили, варьируя ритуал со слюной, ища ответы на совершенно нестоящие того вопросы, разбираясь с видами крови, с необходимостью каких-то органов, сколько людей мы погубили, не справившись со своей животной природой. Я вспомнил все эти злодеяния, они предстали передо мной так ярко, будто в моей жизни ничего более не было. Можно перестать быть лжецом, перестать быть праведником, невозможно перестать быть убийцей и никакое оправдание не будет подходящим для убийства, тем более убийства более слабого, связанного. Я не знаю, что делать, мир не получает от меня ничего хорошего, всё моё существование завязано на убийстве некогда себе подобных, я заслуживаю всего того, что последовало бы после... Что было бы, если Сэм бы дал мне умереть. Только такой исход был бы в отношении меня справедлив, я не достоин не Сэмова прощения, не прощения кем-угодно, не, тем более, спасения. Попробую напиться до бессознанки, потому что осознавать всё это отвратительно, а жить в мире с теми, кто получает удовольствие, пытая других, с мошенниками, братоубийцами, сводниками, ворами детей, и при этом больше всего ненавидеть, больше всех остальных людей презирать себя — просто невыносимо.

4 февраля

Опять в лесу, опять неготовые к этому, без огнива, вина, не успевшие переодеться, попавшие под маленький ленивый снегопад. А всё почему? Потому что моя ненависть не имеет смысла, я распыляюсь без толку. В пьяном бреду бросился на тавернщика, даже не понимая этого, повезло, что Сэм в нужную минуту рядом оказался. Я ужасно себя повёл и после, не знаю, чьей вины в этом больше: алкоголя или моего обычного безволия. На меня тогда вновь напала истерика, Сэм требовал прекратить, потом вопрошал, что же со мной, а я даже не мог заставить себя объясниться. Не представляю, как у него терпения хватило дать мне свою шубу и вернуть меня хоть к какой-то разумности. Он сел напротив, попросил, чтобы я посмотрел на него, ему пришлось рявкнуть, чтобы я послушался. У Сэма лицо было доброе-предоброе тогда, у меня аж дыхание от неожиданности перехватило. Он попросил повторить то, что он скажет. «Всё будет хорошо, у нас получится всё исправить», — бездумно произнёс я, выполнив просьбу, и тут же возразил, что воскресить убитых невозможно. Мы стали это обсуждать, и я заметил, что успокоился, только когда Сэм попросил вернуть ему шубу.

Так всё погано выходит. Из-за меня мы без нормального ночлега остались, в лесу на мой вой кто угодно мог прийти, не факт, что я бы в том состоянии сообразил, что надо делать, — сплошные проблемы. Я сказал Сэму, что он в беду из-за меня попадёт, и лучше наши дороги вновь в разные стороны развести. Он со мной не согласился, но и возражать не стал, сказал только, что к этому разговору лучше вернуться, когда доберёмся до какого-нибудь поселения. Если он согласится с моей идеей, я, наверное, в монастырь уйду. Жизнь там, конечно, не сахар, но простая, предсказуемая. Да, день будет спланирован за меня, да, делать придётся всё согласно воле старшего по чину, но я много лет прожил, слушаясь только себя и Сэма, и ни к чему хорошему это не привело, а так от меня будет хоть какая-то польза.

7 февраля

Мир тесен, в очередной раз судьба мне об этом напомнила: во-первых, мы встретили Владека, во-вторых, в деревне каждый хоть раз да упомянет какого-то проклятого, который недавно при всех кинулся на человека. Расскажу сперва про Владека. Женитьба его сильно изменила, это уже явно не тот человек, который ни с того, ни с сего, бросится в путешествие с едва знакомым менестрелем, пожертвовав тёплыми отношениями с родными. Кстати, семья его простила сразу, как узнала о помолвке, родители полюбили Аню после первого же знакомства и приняли, как родную. А вот у Владека с тёщей и, в особенности, с тестем не сложилось. Я догадываюсь, почему, Владек он такой же как Сэм, всегда лучше всех всё знает, старики подобное не любят. Недавно ему пришло письмо от матушки, она пожаловалась на плохое здоровье и попросила его с женой переехать домой в Кельце. Лучше было, конечно, дождаться, когда Аня родит, а не тащить её в другой город на сносях, в остальном предложение хорошее: Владек по сестрёнкам соскучился, и супруге его с девицами полегче будет, и старикам лучше, когда единственный сын рядом.

Сэм с ребятами был очень дружелюбным, посоветовал им, как лекарь, всё, что мог, пообещал ночью выписать основные лекарства от детских болячек. Мне кажется, что сегодня у меня ближе всего к истине получилось представить себя на его месте, и у меня сердце кровью обливается оттого насколько это больно. Я и раньше не назвал бы никого настолько же сильного духом, но сейчас, задумавшись об этом, я не могу не поражаться. У Сэма рассказ чужого человека не вызвал зависти, лишь желание помочь, и хоть встреча его расстроила, он это скрыл. Со мной наедине Сэм своих переживаний не обсуждает, оно и понятно, учитывая, моё недавнее поведение и, что ему предшествовало, он боится. Я предлагал Сэму завтра бежать в соседнюю деревню в одиночестве, убеждал, что не пропаду, что отправлюсь с ребятами в Кельце, но он почему-то попросил меня остаться. Пообещал, что мы больше никого не обратим и никого не убьём, что ему жаль, что всё получалось так, как получалось, и ему хочется, чтобы мы оба могли чувствовать себя спокойно. Он в своей обычной манере добавил, что, если на грабителей нарвёмся, и я останусь без помощи, когда меня один из бандюг смертельно заденет, я не должен обижаться, ведь он будет бояться случайно убить нападающего. Но шутки не меняют того, что Сэм меня понял.

Что же касается другого проклятого. Нам повезло увидеть Владека в лесу, когда он охотился. Он в мою связь с произошедшим в деревне не поверил, наоборот, предупредил, что люди могут всякое подумать, сказал при входе в таверну клыки шубой прикрыть. Несколько дней назад, в деревне был проездом мужчина по имени Дариуш. Он снял себе комнату, со всеми был добр, пил вино, играл в кости, мужик как мужик. Пошла молва, что на следующее утро, тавернщик, войдя в зал, увидел этого Дариуша пьющего одного из местных пьяниц, побежал останавливать, а убийца так и растворился в воздухе, словно его и не было. Я по внешнему описанию долго не мог вспомнить, кто же это мог быть такой, а потом Сэм объяснил, что, если имя настоящее, то это скорее всего кузнец, которого он проклял, пока мы не общались. Они познакомились, когда Сэм искал людей, нуждающихся в кровопускании. Дариуш на тот момент мучился от воспаления в ухе и в благодарность за спасение от боли устроил своему спасителю ночлег. В отличие от других ритуалов этот не был экспериментом, Сэм сказал, что в тот раз им руководило только желание сделать человека счастливее. В одной из бесед, из тех, что с земляками заводить боишься, а перед незнакомым путником раскрываешься, потому что не ждёшь второй встречи, Дариуш пожаловался, что который день при попытках уснуть, он осознаёт свою смертность, и горько ему от этих дум так сильно, что сон бывает ночью не приходит. Сэм тогда и рассказал ему о своей особенности и предложил стать таким же, а Дариуш, недолго думая, согласился. Со слов Сэма этот мужчина не очень широкого кругозора, зато приятный в разговоре и мастер в своём ремесле. Завтра побежим к его деревне, она не очень далеко.

Давящее чувство никуда не уходит. Мы много разговаривали с Сэмом, будучи в дороге, охотились, читали, и в эти моменты казалось, что всё не так ужасно. Но моё ощущение спокойствия было иллюзией, ширмой, которая прикрывала ту яму, в которую я падал, когда оставался один. Я не представляю, вижу только один вариант — ждать, либо пока я не привыкну, либо, пока собственные эмоции вновь решат меня покинуть.

11 февраля

Догадка Сэма подтвердились, нам удалось найти Дауриша. Это человек чуть пониже нас, в его внешности сложно что-то выделить, если, конечно, не заострять внимания на клыках и отсутствии телесной растительности кроме волос и бровей, но это детали, принесённые проклятием. У него совершенно незапоминающееся лицо, нет ни одной черты, за которую можно было бы зацепиться. Пожалуй, единственное, что я могу отметить: если бы мне нужно было попросить кого-то о помощи, то из толпы проходящих мимо меня незнакомцев я бы наверняка вытянул Дариуша.

Встреча произошла в очень хороших настроениях. Бывало, что за время дороги меня захватывали переживания, но усилием воли я более-менее быстро от них избавлялся. В пути мы оставили позади немало страниц Путешествия Габриэля, думаю, перескажу основные моменты, если не начнёт в сон клонить. В общем, стоя перед дверью Дариушева дома, я чувствовал себя относительно спокойно, Сэма же визит к старому знакомому очень воодушевил, несложно понять почему. Люди реагировали на нас по-разному, кто с пренебрежением из-за видимости молодого возраста, кто с интересом, кто с опасением, но я очень давно не замечал, чтобы кто-то пытался нам угодить. Точнее, правильнее будет сказать не "нам", а Сэму, Дариуш ловил каждое его слово. Ладно, конечно, на самом деле причина радости Сэма шире обычного человеческого тщеславия. С Дариушем очень легко общаться, он любит высказывать своё мнение, при том делает это непосредственно и без какого-либо намёка на агрессию. Иногда в своих суждениях этот человек приходит к ложным выводам, но тем не менее цепочка, которая к ним привела не лишена смысла. Например, когда Дариуш спросил про маску, я сказал, что так как я живу долго, мне не хочется, чтобы кто-то из старых знакомых случайно вспомнил моё лицо и понял, что я не старею. На мои слова, он верно подметил, что скорее бы вспомнил путника в маске, потому что редко увидишь кого-то в таком аксессуаре. Мы вели довольно непринуждённые беседы, меня расстроил один момент, но в нём только моя вина. Когда настала моя очередь представляться, я о чём-то задумался и на автомате назвался не своим именем, хотя сегодня в этом не было надобности. Теперь уж исправляться как-то неудобно, но, что ж поделать. Кто ещё мог попасть в такую ситуацию, как не отпетый лжец?

Также Дариуш сказал, что для него Сэм не пахнет, также как и я. Когда-то мы думали, что третий проклятый внесёт в это дело больше ясности, однако никакого объяснения этому явлению у меня до сих пор нет. Можно было раньше понять, что дело во мне. Да, люди часто не чувствуют собственный запах, но это исключено, когда пахнет так, что перекрывает всё остальное, Сэм бы заметил. Быть может, это связано с тем, что и его, и моё обращение прошло по-особенному, но, если с запахом я ожидал какого-то прояснения, то скинуть тень с этих событий я давно не надеюсь.

О Путешествии Габриэля. Китайцы — странный народ, что снаружи, что внутри. Они сплошь черноволосые, низкорослые, глаза их узкие, среди них много дисциплинированных людей, они ответственно подходят к любому аспекту своей жизни, в том числе к здоровью. Сэму очень понравилось, что в Китае распространено мнение, что проще не дать болезни появиться, чем потом её лечить, это заставило его резко начать восхищаться китайцами, хотя после главы о речи и письменности он долго на них плевался. Я пока к этой стране отношусь нормально, но язык меня тоже привёл в некоторое недоумение. Тут дело вот в чём, во-первых, одно и то же слово у китайцев может обозначать разные вещи в зависимости от интонации, с которой оно сказано, во-вторых, если у нас слова записываются с помощью комбинаций разных знаков, то у них для каждого слова придуман отдельный знак. В мире существует столько всего, столько слов, причём, какие-то вещи ещё и называют по-разному. Сэм имел проблемы с обучением грамоте, я — нет, но полагаю, что, будь я китайцем, всё бы оказалось иначе. Пишут китайцы, кстати, сверху вниз, а не слева направо, это ещё я могу понять, к этому, наверное, даже можно за относительно недолгое время привыкнуть, но использовать вместо букв иероглифы... Зачем? Как они могут их все удержать в голове? Сколько они этому учатся? Автор книги не смог ответить на этот вопрос так же как и мы.

12 февраля

Сэм описывает в книге ритуалы, а я сижу и думаю, как мы к такому пришли. Эту тему завёл Дариуш. С самого начала было видно, что он говорит не о том, о чем хотел бы, все его реверансы о том делали ли мы когда-нибудь вещи, о которых ныне сожалеем, много ли мы нажили врагов и прочее-прочее, он сделал только ради того, чтобы сообщить нам, что имел честь познакомиться с обращенным нами дворянчиком. Я был прав, его зовут Влад, а побирушку — Света. Сэм любит посравнивать дворян с простым людом, говорить, что совесть у нас многим чище, но вот ему прекрасный контрпример. Влад взял и забрал к себе в поместье бедную девушку, не женился, как мы предполагали, а просто проникся сочувствием и сделал её жизнь лучше. Нас эти двое до сих пор помнят, даже о мести разговоры велись. Мы поставили их в то же положение, в котором когда-то были сами. Если с Владом это было не намерено, и он ушёл, не дав нам возможности что-то ему объяснить, то со Светой у нас нет никаких оправданий, мы оставили её, как только выяснили, что ритуал её не погубил. Ладно бы на этом всё кончилось, так на их долю ещё выпали опыты со смешанной кровью. Сэм тогда обрадовался, мы же надеялись только Влада встретить, а тут «так удобно, женщина и мужчина, моя и твоя кровь». Нет ничего необычного в том, что их волнуют эти воспоминания спустя десять лет.

Дариуш рассказал, что Света, как и я, не смогла в первые дни справиться с соблазнами и ушла отмаливать свои грехи в монастырь. Моё пребывание там окончилось трагедией, её — знакомством с дворянином, решившим стать её покровителем. Тем не менее, моя жизнь в святых стенах была вполне сносной, в то время как ей пришлось там столкнуться с отвратительными людьми и намного более жесткими порядками. Тамошние богослужители позволяли себе распускать руки, позволяли себе в речи вольности, могли поставить голыми коленями на горох за нарушение правил. Дариуш считает, что Свете бы не пришлось это пережить, расскажи мы, что из себя представляет проклятье, как будто он сам не знает, что соблазны толкают на убийство в любом случае. Он также спрашивал для чего было обращать тех, кто этого не просил. Я и сам до конца не могу ответить на этот вопрос. Некоторые цели мне искренне понятны, такие, как желание узнать, что станет с проклятым, если не поить его кровью, как проверка ритуалов, которые могли дать нам избавление. Для чего нужно было узнавать свойства смешанной крови? Такой в природе не встретишь. Да, впоследствии это спасло Сэму жизнь, когда ритуал сделал чужую кровь в его жилах смешанной, и очень хорошо, что проклятие посчитало этот случай исключением и позволило порезам кровоточить. Но ведь мы не брали расчёта на будущее, когда поили этой дрянью Влада со Светой, наш поступок был продиктован не больше, чем интересом, прихотью. Хотя… Кажется, тогда ещё у нас оставалась вера в то, что избавление можно выстрадать. Дариушу Сэм ответил, что нами двигала жажда знать больше, а желающих добровольно нам в этом помочь было не так много. Сказано жёстко, но зато очень точно.

Выслушав итоги наших экспериментов, Дариуш воскликнул, что нам следует показать другим проклятым, что всё было не напрасно. Возможно, будь это на самом деле так, мы же не узнали ни способа справиться с жаждой, ни избавления от своего бремени. Наш инициативный друг вызвался организовать нам встречу с другими проклятыми. Это было бы хорошим поводом вручить людям книгу, которую мы пишем, но, учитывая, что нас будет трое, а других проклятых в пять, а может и в десять раз больше, затея слишком рискованная. Сэм был со мной солидарен, но он допустил ошибку, сказав, что теоретически такое можно попробовать. Дариуш, услышав это, так загорелся своей идеей, что тут же бросился собираться, сказал, что за два месяца всех найдёт и попросил нас присмотреть за домом, завтра утром он отправится в путь. Мы заниматься отговорами не стали: какое-то время не беспокоиться о крыше над головой предложение заманчивое, да и оббежать Польшу за такой короткий срок, попутно выискивая людей — безумие. Так что, попросим Дариуша по возвращению передать книгу Владу и на этом всё кончится.

13 февраля

Страшно мне. Кто знает, кого найдёт Дариуш, но мне известно, кого он приведёт наверняка — Влада. Сэм сказал, что, если даже он меня догнать до сих пор не может, то бояться нам нечего, ведь у нас есть беспроигрышный вариант побега в любой момент. Да, пожалуй, проблема в том, что опасность может пожаловать и во время нашего сна. Сэма и эта напасть не беспокоит, я даже могу предположить, как он себе такую ситуацию представляет. Когда от заката прошло больше времени, чем осталось до рассвета, порог дома пересекают Влад и Света. Это выпадает на ночь, в которую я получил почётное право занять своей тушкой кровать, а Сэм расположился на полу. Злопыхатели, не замечая моего названного брата, направляются к постели, я, видя десятый сон, даже не подозреваю, что совершенно беззащитен перед людьми, которым когда-то являлся мучителем. Каковы их намерения? Вряд ли мне позволят умереть во сне, мало в этом мести — дать человеку кончину, которой он даже и не заметит. Свяжут и будут пытать? Разбудят и потребуют сразиться? Я так и не узнаю этого, потому что проснусь от громкого извечного «Что ты меня лапаешь?!», вызванного неосторожным ели уловимым прикосновением сапога одного из наших гостей к Сэмову… я не знаю, пальцу? Да к чему угодно, не суть важно. Чудно и очень вероятно. Плохой сон Сэма не раз играл нам на руку, ещё несколько сорванных попыток ограбления, и число случаев, когда от его недуга станется польза, и я напишу, что это стоило всех тех дней, начавшихся с того, что я нарекался виновником всех смертных грехов из-за малейшей неосторожности. Другое дело, что Влад может явиться, когда мы будем сильно пьяны, например, да и вообще выждать какой угодно другой подходящий момент, сыграть на нашей неподготовленности. Ему должно хватить ума, чтобы что-то такое придумать, всё-таки наш ровесник, дворянин, глупо такого человека недооценивать. Тем более, мстить он желает не один, падчерица этого Влада, как стало известно, выросла в молодую женщину, проклятие не отняло у неё этой возможности. Я к тому, что Свету мы можем спокойно не узнать, допустим, приедет в деревню купец с семьей, а с ним она, почему нет, деньги позволяют, и дальше пиши пропало. Обязательно завтра поделюсь этими соображениями с Сэмом.

Сегодняшний день прошёл, можно сказать, без происшествий. Дариуш ушёл рано утром, позабыв или не пожелав прощаться с деревенскими, скорее первое, потому что на изгоя он не похож. Как только дух хозяина дома простыл, мы принялись выяснять, кто переместится на его постель, за этим делом спать перехотелось. Обсуждали, к чему может привести в худшем случае вся эта затея с собранием. Вижу мало хороших перспектив, Сэм сказал, что это могло бы быть возможностью поделиться опытом, и при большой удаче приблизиться к разгадке того, что можно сделать с проклятьем. Сомневаюсь, учитывая, что по большей части полученное сборище будет состоять из бандюг и пьяниц, они нас даже слушать не будут, какой там, что-то предлагать. Ещё Сэм сказал, что мои проблемы с самоконтролем существуют из-за того, что я переусердствую с тем, чтобы избегать вещей, которые могут повлечь за собой срыв. Мол, из-за своего ремесла он видит кровь так часто, что её вид и запах стали для него привычны, а потому он бы в любом состоянии не набросился на того несчастного тавернщика. Очень удобно так говорить, когда почти все люди несут в себе мою кровь, также как заявлять, что я боюсь смотреть страхам в лицо, когда не рискуешь потерять сознание и вообще ни на что не смотреть. Тем не менее, я поверил Сэму, что это может помочь, и согласился пойти с ним предлагать лечебную помощь местным.

Деревня будет побольше моей, я насчитал четырнадцать домов, к тому же в ней стоит церковь. Люди, как люди, от многих из них пахнет слабо, что подтверждает старую теорию. Лекаря здесь отродясь не жило, потому многие поверили в Сэмовы познания о болезнях и согласились на кровопускание, чтобы их предотвратить. Я не сорвался, но это не отменяет того, что каждый надрез был делом очень нервным. Особенно, когда мы были в доме у одного из местных охотников. Он сначала Сэмовы способности принижал, когда тот сказал, что не может вылечить ухо, которое ещё на войне повредили, а когда ему кровь пустили, принялся мой вид комментировать. Вот очень редко бывает, что жалею о том, что не ответил ничего, а тут прям досадно, что словесную перепалку в любом случае не вытянул бы, потому что эта зараза самая пахучая в деревне. Сказать-то было что, он живёт один на окраине деревне и в хибаре у него пыли больше, чем в жилище Дариуша. Но что я, мужик семьи не нашёл, дышит грязью, лук у него далеко не самый лучший, а это о чём говорит, что он к своему возрасту добротного делать не научился, ну что такому остаётся, кроме как на молодняке отыгрываться.

Познав здешний люд, мы вернулись домой и начали читать раздел про китайскую философию, Сэм озвучивал строки о том, что китайцы принимают одновременно три разных учения, а я перерисовывал символы, которые нужно начертить на полу для проведения ритуала с единорожьей слюной. Автор книги скорее всего сам не до конца в них разобрался, потому что дальше мы заметили, что он говорит только про одно учение. В Китае верят, что сначала весь мир представлял собой хаос, после в нём выделилось две силы, одна — свет, а другая — тьма. Из этих сил первый человек, вылупившийся из вселенского яйца, сотворил небо и землю, которые отодвигал друг от друга, пока не умер. Его глаза стали солнцем и луной, другие составляющие его тела обернулись ветром, громом, реками, травой и так далее. Люди же — трупные черви, обитавшие на его останках. Сэм это долго не мог произнести, так уж его насмешило представление китайцев о своём возникновении.

14 - 19 февраля

14 февраля

В КИТАЕ ЕСТЬ БЕССМЕРТНЫЕ

Есть большая вероятность, что это другие проклятые, и что они знают больше, чем мы. Проводимые нами ритуалы родом из Индии, но те же самые индусы привезли в Китай буддизм, так что это скорее наоборот подкрепляет наши догадки. Необязательно, что человек, который сделал это с нами, китаец, он может быть кем угодно, и где угодно. Но! Если всё, как я думаю, то эти люди, которые познакомились с сущностью проклятия раньше нас, которые, возможно, сотворили его по своему желанию, наверняка, также знают, как его снять. Как только нас осенило, Сэм импульсивно подорвался собирать вещи. Меня самого тянет отправиться и проверить правильность наших размышлений сию же секунду, но мы дали обещание через два месяца находиться в этой деревне. Что бы из себя не представляли бессмертные в Китае, они находятся там давно, и оттого, что мы двинемся туда немного позже, вряд ли что-то изменится. Мысли о собрании теперь пугают не так сильно, они как будто встали в тень перед страхом неизвестных стран. Книга дала нам небольшое представление о том, чего ожидать, но в ней нельзя описать всё. Я не знаю ни одного языка помимо польского, Сэм немного знает индийское письмо. Как мы попросимся на ночлег, как заработаем денег, в конце концов как мы вообще спросим кого-то в Китае, не встречал ли он людей с зубами как у нас? Мы прочитали, что язык узнаётся сам собой, и рано или поздно происходит понимание речи, звучащей вокруг. Верится в это слабо, ибо я не до конца понимаю, как это работает, оттого слова автора не смогли меня успокоить.

Возможно ли нам будет пить кровь китайцев? Отличается ли она? Может сложиться очень удачно, что это будет невозможно, тогда получится обойтись животными и никому не навредить. А что касается единорогов? Они есть там? Мне кажется, что должны быть, потому что они тоже определенно имеют отношение к проклятию. Их слюна заживляет раны на телах проклятых, но не обычных людей, от них не пахнет, а стало быть, в них не течет крови, мы никогда не слышали историй, в которых они встречались другим путникам. Точнее нет, Дариуш видел единорогов, но это только подтверждает то, что я написал. У меня возникла очень странная мысль: что, если эти животные — обычные лошади, над которыми провели ритуал. Очевидно, тот, который с вином и хлебом, хотя… нет, в нём ясно говорилось о том, что необходимо убить человека, чей уровень богатства ты желаешь, никто бы не стал использовать для этого лошадь. Или нет, по такой логике, никто бы также не стал проводить ритуал над побирушкой. И версия о том, что это проклятые лошади ближе к правде, потому что мы имеем бескровных зверей, которые умудряются уже минимум десять лет не показываться на глаза охотникам, лесничим, бандитам, купцам и прочим, животных с волшебными глазами, которые способны отличить проклятых от остальных людей. Было бы очень интересно выяснить, как всё на самом деле, можно, как потеплеет, выделить неделю и попробовать понаблюдать за единорогами.

15 февраля

Чувствую себя гадом, который всем недоволен, ещё и боль в мышцах в обнимку с практически полным бессилием. Сэм всё-таки придумал нам занятие, и да, с моей стороны противиться было некрасиво, ведь я действительно сам ничего не предложил, а прошлые его идеи мы даже не пробовали. Фехтование само по себе не несёт ничего плохого, вещь, правда, бесполезная с нашими способностями, но осваивать это искусство было интересно. Паршивые результаты меня не особо смущают, не могу вспомнить, чтобы бросал учёбу после первых ошибок, я понимаю, что они нормальны, когда всё ново. Да, неприятно, что у Сэма в таком же положении получается очевидно лучше, но это не главное, я готов попытаться его обогнать. Мне не нравится, что единственным подходящим учителем для этого дела оказался Леон. Кто такой Леон? Живущий в одиночестве наёмник, который несколько лет назад переоделся в охотника, чтобы нести деревне какую-то пользу. Я зря его лук обругал, для человека с таким прошлым, вещь сделана хорошо, и это, пожалуй единственный комплимент, который приходит мне на ум в отношении Леона. За день мнение Сэма о нём поменялось от «он мне тоже не нравится, но нам от него нужны знания, а не доброжелательность» до «этот мужик не так прост, как кажется» с планами разобраться, что скрывается за этой кривой рожей. Подозреваю, что ничего необычного, мы людей подобного склада встречаем далеко не в первые. Наставник из Леона тоже не лучший, из тех, что от метода кнута и пряника, берут только кнут, из тех, кто дело своё знает, но не замечает, что совершенно не умеет выбирать слова для того, чтобы свою мысль понятно донести, по крайней мере с первого раза у него это не особо выходит.

16 февраля

Так погано себя чувствую. Тело болит, все страшные воспоминания проявили себя так ярко, как будто я пережил их заново, осознание кошмаров этого мира и того, что я отношусь к тем людям, которые в нём виновны, разъедает, хочется просто заползти в какую-то яму и сдохнуть. Сегодня в деревню приехал Леонов товарищ, передал ему весть от дочери, что ребёнка крестить собираются. Сэм остался Леона слушать, у них ещё с утра завязался интересующий обоих разговор о Дариуше, а я домой пошёл. По пути увидел побирушку, маленькую, почти девочку, худющую. Меня очень поразили глаза её, никогда таких не видел, настолько грустные, словно повидали все беды, которые уже произошли, и все, что произойдут потом. Причём, они у неё ещё большие, голубые, не как у Сэма, а гораздо темнее, почти синие. Я с этой девушкой заговорил, узнал, что её Ирмой зовут, еды ей принёс. Пока искал чего съестного у людей попросить можно, узнал, что никто такой девушки раньше не видел. Расспросил её, как к такой жизни пришла и узнал вот что.

У Ирмы жизнь с самого начала не задалась. Её родители — алкоголики, ухудшало этот недостаток то, что горячительные напитки у них вызывали не умиротворение и развязность, а желание приложиться по чему-нибудь кулаками и устроить громкую сцену. Во время очередного пьяного дебоша Ирма сбежала из дома, ноги привели девочку в церковь. Там ей вызвался помочь один из попов, накормил, садины обработал, спать уложил, а потом надругался над ней. Со временем, видимо, эту сволочь стали в чём-то подозревать, из-за чего он засуетился, внушил Ирме такой стыд за произошедшее, что сейчас, когда она приобрела какое никакое осознание и понимание, она отзывается об этой твари беззлобно, только оправдывается. Позже, с помощью обмана и угроз этот поп заставил и так настрадавшегося ребёнка уйти из деревни, небось надеялся, что Ирму волки сожрут, но получилось по-другому. В лесу моя новая знакомая нарвалась на бандитов, из-за которых потом оказалась в борделе, из которого потом сбежала, спрятавшись в готовящейся отправляться повозке.

Не первая ужасная история, которую я слышу, но почему-то эта уж очень сильно меня зацепила. Безумно девчонку жалко, за её спиной сплошное насилие и предательства. Говорят, что Бог не даёт непосильных испытаний, что за самой тёмной ночью следует рассвет, а за жизнь нужно бороться, и она есть высшее благо. И всё действительно так, Ирма преодолела все беды, и сегодня нашлись добрые люди, готовые впустить её в свой дом и помочь, те самые, что дали мне еду. И всё же у меня остаётся вопрос, который продолжает аналогию: что толку от взошедшего солнца, если оно освещает выжженную землю? Ни одно из земных благ не будет равноценно тем страданиям, которые обрушились на этого маленького человека. Самое страшное, что никакой справедливости на этой земле не наступит, так почему же пребывание на ней должно быть ценно, почему за него нужно держаться, когда здесь чудовища творят зло, оставаясь безнаказанными, а самые светлые люди умирают в агонии, преданные своими учениками? В этом мире слишком много жестокости. Сначала одни ублюдки воруют девок, затем другие ублюдки их насилуют, а потом я и Сэм убиваем и тех, и других, хотя сами перед этим прокляли девочку, не зная, выживет она после ритуала или нет. И, если в отношении Светы, мы могли бы поступить лучше тем, что просто не вмешались бы в её жизнь, то как было бы правильно действовать, видя, что творят сводники, я не знаю. Когда мы их убивали, нами действовали не одни благие намерения, на этих людях мы проверили многие ритуалы, Сэм многое узнал о человеческом теле, изучая их останки. Однако, если не придавать значения мотивам и посмотреть только на деяния, были ли они столь плохи? Эти мрази не успокоились бы, страже на происходящее было плевать, и, сейчас я верю, что, если бы их не остановили мы, этого бы не сделал никто. Утверждать, что Бог желал, чтобы мы тогда прошли мимо, могут только бессовестные твари вроде того священника, который вместо того, чтобы исполнять своё назначение, неся людям всё самое доброе, вместо того, чтобы любить ближнего своего и подавать другим пример, сначала дал надежду ребёнку, а потом его оприходовал. Есть люди, которые навсегда останутся слепы, Сэм был прав, не во всём, но во многом, иногда убийства необходимы. Это очень неприятно признавать, и очень хочется вычеркнуть из памяти момент озарения, который обнажил столько насилия и грязи, потому что кажется, что каждый тем или иным образом приложил к этому руку. Это очень больно понимать, так больно, что жить не хочется. И к сожалению, смерть моя ничего не изменит, а жизнь ничего не поменяла.

17 февраля

Стало получше со вчерашнего, сейчас сижу и скучаю. Пополнять справочник для проклятых настроения нет, к лютне я давно не прикасаюсь, идея напиться не прельщает, а больше делать-то и нечего. Утро началось с того, что успевший протрезветь Сэм вернулся в наше пристанище, чтобы сообщить о намерении его покинуть. Благо, ненадолго, Леон не настолько сильно смог вскружить ему голову. Этот мужик со своим другом поехал в город на крестины, и Сэм вызвался отправиться с ними, чтобы продать книги, украденные у Юлека. Путешествие Габриэля мы решили оставить, пока не дойдём до последней страницы. Я бы с удовольствием сейчас провёл за ним время, но уговор таков, что эту книгу мы читаем исключительно вместе. В этот раз мне было беспокойно провожать Сэма. Я уже писал, что опасаться из-за Влада бессмысленно, потому что мы ничего не можем сделать, чтобы быть готовыми к его нападению. Даже если бы Сэм остался, то всё равно не был бы в безопасности, как, пожалуй, и я сам. Однако с утра мысли мои были более эмоциональные, нежели разумными, и оно на самом деле к лучшему. В порыве волнения и я попросил у Сэма прощения за то, что отвернулся от него весной, да и вообще за всё. В тот момент мне показалось, что исчезла последняя чёрная кошка, пробежавшая между нами. Я почти физически ощущал, как нам обоим стало легче.

Сегодня в храм ходил, поговорил с одним из местных церковников, подобными разговорами нужно уставшую от простых увеселений знать развлекать. Я ему подробно описал похищенных женщин, которых мы встречали, объяснил, что они оказались в чужом городе, что возможность в монастырь уйти и вообще выбраться из такой ситуации есть не всегда, что многим из них деваться было некуда. Священник ответил мне многословно, но вся суть умещается в одну цитату: «Они сами выбрали умереть во грехе, ещё и других людей на этот грех совращают, не будет этим душам покоя в мире, пока они не услышат Бога». Я повторил тот момент, что женщин похитили, но это ни на что не повлияло. Моему собеседнику было всё равно, он как будто не слышал меня, всё талдычил одно и то же, мне это надоело, и я ушёл. Однажды мы были с Сэмом в таверне одной большой деревни, и к нам подсела за стол одна такая девица. Из разговора вышло, что она уже пятый день ходит с пустым брюхом, и я к чему веду-то, у неё был выбор: ждать голодной смерти, воровать или делать то, что она делала. В принципе это из той же истории, что и: пей кровь или сдохни. Так-то нет разницы хорошие те девки, которым мы помогли, или плохие, не по этому вопросу я пришёл в церковь совета просить. Меня волновали похитители, а точнее то, что мы их убили. Имели ли мы на это право, видя, что стража никак не реагирует? Если бы закон обратил на сводников свой взор, их бы всё равно казнили, почему же тогда наш поступок плох? Ничего по делу я так и не услышал. Можно будет попробовать завтра поговорить с другими служителями, может, получится к какому-нибудь из них навязаться и получить доступ к церковным рукописям, это было бы вообще отлично.

Ещё вечером Ирму навестил. Вроде как всё хорошо, когда я зашёл, хозяйка дома учила её хлеб печь. Опекуны Ирмы сейчас — крестьянская семья, дружелюбный беззубо шутящий мужик по имени Оскар, его жена Зоя и маленький ребёнок, который ещё не успел научиться ходить. Я обязательно ещё раз к ним загляну, но пока ничего плохого я об этих людях не слышал, да и Ирма мне не подала никаких знаков, а Зоя вела себя с девочкой очень доброжелательно.

Время за записями скоротал, спать захотелось. Так странно это, одному ложиться, когда за стеной нет никого, и запаха ни одного. Не сказать, что мне боязно, но, если именно сегодня по мою тушку придёт месть, станет ясно, что у судьбы злое чувство юмора, ведь моя последняя запись, считай, последние слова в большинстве своём будет посвящена одному то ли глупому, то ли глухому священнику.

18 февраля

Проснулся живой и здоровый, в деревне ничего нового. За ночь запах Сэма пропал, к сожалению, мне ничего не остаётся, кроме как верить в то, что его повозка успела уехать достаточно далеко. Поговорил после службы с Ирмой, всё правда в порядке, пообещал завтра начать учить её читать. Сам сегодня много литературы осилил, почти не уделил времени фехтовальным упражнениям, а зря, потому что Сэм о них точно не забудет, и по его приезду я в этом занятии очень отстану. Мне всё-таки удалось при разговоре с другим, не вчерашним церковником, добиться того, что он позволил мне взять домой почитать книги из их архива.

У меня после прочитанного за сегодня всё вертится в голове одна мысль, а я её никак поймать и обозначить не могу. Так по-дурацки это, ведь обычно как, если, не знаешь, что сказать, значит, и говорить нечего, молчи. Но ведь есть же! Я освежил в памяти труды, с которыми познакомился очень давно. Тогда, двадцать лет назад, мне ничего подобного в голову не приходило. Высшее счастье для человека есть уединение с бесконечно любящим его Богом. Когда праведный человек становится по-настоящему счастливым? Когда происходит его воссоединение с создателем? После смерти. Парадоксально, но при развитии такого рассуждения, выясняется, что убийца, отправивший свою жертву на небеса, может быть человеком ещё более близким к христианскому идеалу, чем любой, кто следует заповедям. Как солдат, заканчивающий жизнь своего сослуживца, чтобы тот не попал в плен к врагу и не познал ещё более страшных мук, так и убийца завершает путь другого человека, тем самым прерывая его страдания ценою своей вечной, другой жизни. И это не мой пессимистичный после пережитого горя взгляд, наша жизнь подаётся, как страдания, как бесконечный круг испытаний. Так неужели тот, кто позволяет своему ближнему выйти из этого круга, покинуть его бессмертной душе грязную по своей сути плоть, не проявляет этим поступком своей любви к ближнему?

Я сформулировал, я перечитал, и я не вижу противоречия. Но в таком случае, я не понимаю, что же я упустил, если, взяв христианские каноны, я смог сложить их таким образом, чтобы они оправдывали самый страшный грех. Я прочитал не все тексты, которые мне дали, и, наверное, стоит посоветоваться с людьми более знающими, да только я опасаюсь, что в моем интересе к этой теме справедливо углядят нечто личное.

19 февраля

А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.

Не убий. И не убеги, не схвати руку бьющего, не попробуй убедить перестать, а обрати к нему и другую, смирись и умри. Я спрашивал, батюшка сказал, что, узрев в ответ на свои действия принятие и терпение вместо гнева и желания мести, обидчик будет пристыжен и не только не нанесет второго удара, хотя бы он был лютее всякого зверя, но и за первый будет крайне обвинять себя. Может, злодей и будет обвинять себя, но руки его смирение не остановит. Нас не остановило, и не одного ублюдка не остановило. Быть может, что я пишу это оттого, что моя вера недостаточна сильна, и мудрости за прожитые годы я набрался меньше, чем должен был, но я за свою жизнь ещё не встречал человека, который бы не боялся смерти и не знал никого, кто бы не был грустен, потеряв дорогого человека (а отчего грусть, если разлука с ближнем временная)? Никто не верит всецело в то, что после смерти он окажется у райских врат, никто полностью не верит во всепрощение, все, кого мы убили, боялись, все хотели сохранить свою жизнь, и я осмелюсь думать, что того же хотели люди, которые были умерщвлены не нами. И, быть может, что кто-то, цепляясь за жизнь вспомнил этот завет. Вспомнил эти лживые, несправедливые слова, поверил в них, возможно, что не всецело, но настолько, насколько позволило ему его естество, и в итоге остался беспомощен. Какова была последняя мысль перед смертью у такого человека? Смирение или ужас от осознания обмана? Ведь обидчик нанёс второй удар и третий, и, скорее всего, в итоге не получил по заслугам. Я не вижу справедливости. Почему Бог до сих пор не наслал на нас какую-то болезнь, которая всех погубит? Бог дал, Бог взял. Но что он даёт? Он не влияет на жизнь, потому что дал человеку свободу воли. Самый грешный грешник будет страдать также сильно, как и самый праведный праведник. Единственное отличие в том, кто и куда попадёт после смерти, и то у плохого человека есть шанс на покаяние. В чём же справедливость? И где здесь любовь к своим созданиям? Я не знаю.

Я очень долго выращивал в себе понимание, способность прощать любое зло, и тем самым всё дальше уводил себя от того момента, когда бы смог простить сам себя. Пить кровь неправильно, но давным-давно я лукавил, когда отрицал указанную Сэмом закономерность. Отказ от людской крови, полный голод, или поглощение только крови животной, усиливает запахи и сопутствующие им соблазны. Если бы я принял в себе эту потребность и, как Сэм, пил ту кровь, что люди позволяли ему выпускать из себя, разве не совершил бы я меньшее зло? Можно бесконечно пытаться преодолеть собственные страсти, а когда не выходит, терзать себя обвинениями в недостаточном усердии, не допуская мысли о том, что иногда дать отпор невозможно. Также можно проявлять смирение, когда тебя избивают. Мне надоело, в последний раз я слишком сильно на этом обжегся, и, если тем самым, я отрекся от своей вечной жизни, значит, так тому и быть. Я не хочу более испытывать себя ценой чужих жизней. Душа нуждается в страданиях, через них она очищается, но после всех ударов судьбы я остаюсь проклят, и я безумно устал от этой необходимости страдать. Если меня постигнет кара, и я умру, она будет справедливой, и в какой-то степени я даже хочу, чтобы она свершилась. Но даже преступникам приносят перед казнью желанную еду, и, пока я жив, мне бы хотелось прочувствовать, что представляет собой на вкус блюдо, которое называют спокойствием.

27 февраля - 11 марта

27 февраля

Наконец-то почувствовал Сэмов запах. Меня охватила такая сильная радость, что просившийся сон, верно, напугался её. По крайней мере часть обещания сдержана: Путешествие Габриэля я не трогал, — с фехтованием картина погрустнее, по правде говоря, я выделил ему время только в последние несколько дней, но на то есть причины, Сэм меня поймёт.

На следующий день после того, как я в очередной (и верю, что в последний) раз решил начать новую жизнь, я отправился на охоту, на честную, с луком и стрелами. Я знаю несколько историй о юношах, которые впервые надолго покинув родной дом, стали позволять себе вольности, нарушали все запреты старших, даже оправданные, некоторые из них действовали столь безрассудно, что доходило до смешного. Никогда бы не подумал, что у меня есть с ними что-то общее. Мне удалось выследить и застрелить оленя, он был моей первой едой за день, и тогда я позволил себе не останавливаться, когда почувствую насыщение. Честное слово, я пил пока кровь не начала стекать в глотку, и даже тогда я остановился не сразу. Никто не сможет передать, насколько прекрасно я себя почувствовал в тот момент. А насколько потрясающим было моё самоощущение после! Особенно, когда я вернулся в деревню. Запахи, навязчивые, подобные безвкусной громадной брошке на изысканном костюме, вдруг стали не более, чем одной из множества одинаковых бусин в браслете какой-нибудь знатной дамы, одной из многих составляющих мира. Как жаль, что я открыл для себя это только сейчас.

До переосмысления веры я всё время пытался заполнить большую часть дня пустыми беседами, прячась от размышлений, мне подумалось, что с подобным бегством я далеко не уеду. В лесу говорить не с кем, я был предоставлен сам себе, мой разум не путал алкоголь. И, несмотря на то что в первый день подобный опыт меня сильно опечалил и выбил из колеи, на четвёртый мне стало намного лучше, чем было, я проговорил свои ошибки, и, пожалуй, что это помогло мне принять всё произошедшее. Несколько раз хорошие воспоминания об осени не отдавали болью, несколько раз, но ведь раньше все они были солью, которую сыпят на раны. С охоты я вернулся, как будто с отмытой душой. Ни одна исповедь не имела такого эффекта, если я изгнал из себя музыканта, то охотником мне, наверное, суждено умереть.

В лесу сейчас очень красиво. Он словно оживает, наполняется звуками, потому что первые птицы с зимовки прилетели, где-то снега оттаяли оттаяли, где-то ручьи побежали. Я вчера со скуки корабликов из дерева навырезал, сегодня выцепил Ирму и потащил их на воду пускать. Делали с ней ставки, какой быстрее к пруду приплывёт. С одним то ли я напортачил, то ли ещё что, он достойно держался на своём месте, дошёл до поворота и ни с того ни с сего перевернулся. Мы его догонять принялись, перепрыгивая через сугробы да канавы, я не то, чтобы акробат, да и при Ирме не разбежаться, в итоге так и вступил маленький парусник в большую воду вверх тормашками. Меня этот день как весной заразил, я даже вновь почувствовал себя хорошим собеседником. Ирма она девочка скромная, смеётся почти беззвучно, отвечает односложно обычно, а сегодня у меня даже разговорить её получилось. Ничего подобного не чувствовал с того дня, как… всё равно расстраиваюсь, когда задумываюсь, в каких словах лучше писать о том, что случилось. С того дня, как мы покинули Берутув.

1 марта

Был бы девчонкой, ревел бы сейчас от счастья, на деле же еле дышу от сдерживаемого смеха. Просыпаюсь, запах близко-близко, Сэм спит на импровизированном матрасе, к которому с его уезда никто не притрагивался. Зачем он ночью решил продолжать путь? Почему меня не разбудил? Я бы уступил, когда такой случай. Будь это другой человек, я бы решил, что неожиданному гостю приятнее спать на полу нежели в постели. Выхожу на улицу умыться, холодная вода заставляет глаза разлепиться и возвращает рассудок, в этот момент я понимаю, что рядом со мной есть ещё какой-то запах. Смотрю в его сторону и вижу лошадь. Белую! Я так долго смеялся, если соседи проходили мимо, точно решили, что пришибленный. Сэм всё-таки достал её, даже сквозь лес провёл. Прискакал, блин, правда, ему для полноты образа надо было всё-таки коня достать, а не кабылу, Его Кровожадность сэр Самуил Второй. Он же наверняка на ней добрался, Леон видать научил. Заметно, что лошадь подбирал, и правда на единорога похожа, только бежевое пятно над носом немного вид портит. Но она всё равно красавица, скорее всего на неё все деньги с книг ушли, по крайней мере вещей Сэма я не нашёл. Зато обнаружил мешок с сеном на дневнике. Намёк сообразил, зверюгу нашу покормил, сейчас гарцует довольная возле забора. Интересно, много ли соседей её заметить успело, нам же перед ними как-то объясниться надо будет, когда мы лошадь обратим. Наверное, обдумаю это уже не в доме. Мне хотелось проверить одну свою догадку насчёт единорогов, лучше с ней закончить, пока Сэм спит.

Слишком много информации для одного дня. И я знаю с чего мне хочется начать, что из этого важнее прочего, но боюсь, что после такого все остальные наблюдения будут казаться блеклыми, неказистыми и недостойными упоминания. Так что, напишу по хронологии.

Я взял из дома два пучка сена, один из которых позже смочил в крови. Хотя у единорогов нет клыков, отсутствие запаха и другие черты, отмеченные мной раньше, наводят на мысли о схожести природы этих животных и проклятия. Если в этом и есть доля правды, то общее у нас с единорогами точно не питие крови, промоченное сено они даже не воспринимали, как что-то съедобное. Поняв свою неправоту, я скормил зверям всё оставшееся, а они, в благодарность начали меня облизывать, как преданные собаки. Не знаю, свойственно ли такое поведение лошадям, если да, то я не завидую конюхам. Не лекарскому помощнику и частому гостю питейных говорить о брезгливости, но всё же сегодня днём она дала о себе знать. Вытираясь от коньих нежностей, я случайно прошёлся по собственным зубам. Безусловно, такая оплошность помогла выяснить насколько велика моя гадливость, одно дело мазать их слюни на раны, другое — имитировать поцелуи в дёсны. Однако, я заметил нечто, что заставило меня нанести на клыки слюну уже специально. Она как-то действует на рассудок, я бы сравнил этот эффект с опьянением, но это будет неправильно, потому что кроме расслабленности и мнимой радости у этих состояний друг с другом нет ничего общего. Я видел всё чётко, запахи не путались, звуки не ощущались приглушенными, и при этом мне как будто не хотелось знать, что происходит вокруг. Всё перестало иметь какое-то значение, и это безразличие рождало не удрученность (как было при пропавших эмоциях), а покой. Действие слюны продолжалось, наверное, несколько часов, но, когда моё сознание стало прежним, мне показалось, что прошёл целый день.

Придя домой, я понял, что Юлек лишился определенно нерядовых книг в своей коллекции, ибо будь оно так, у нас бы не появилось вдобавок к кобыле пара мечей и новый мешок, причём, деньги ещё остались. Мои волнения по поводу того, что меня перефехтуют были напрасны, в пути Леона интересовали исключительно попойки, отчего по приезду в город Сэму наскучило общество нашего вояки, и он стремился, как можно быстрее решить торговые дела и отправиться домой. Все эти хлопоты над лошадью, то есть, над Бусинкой, прошли зазря. Сэм не хочет проводить над ней ритуал, а, когда мы отправимся в Китай, она будет для нас обузой. Я попробовал бы разобраться, почему у моего товарища столь странные приоритеты, почему проверить ритуал на одной лошади, которую он для этого и купил, неожиданно стало проблемой. Попробовал бы, но я и так слишком долго тянул перед тем, как написать то, что по-настоящему важно.

Когда Сэм в компании одной только Бусинки возвращался в деревню, на него напали. Это сделал один человек, и это была проклятая. По описанию дама очень приметная, облаченная в грубую кожаную куртку, брюки, немного ниже нас ростом, короткостриженая, с плохо выраженными женскими чертами фигуры. Как сказал Сэм, лишь миловидное лицо мешает уверенно сказать, что перед тобой мужчина. Я эту особу помнить не должен, она заявила, что её прокляли в конце августа, меня больше удивляет, что её забыл Сэм. Женщина каким-то образом меч сумела достать, причём ещё дерётся им, будь здоров, Сэм потратил всю единорожью слюну, что взял с собой, на то, чтобы вылечить порезы. Ему очень повезло, что молодые проклятые не такие быстрые. Несмотря на то, что судя по всему, бой предполагался смертельным, когда Сэм одержал верх, он не прикончил напавшую, а связал её лямками от мешка. Я сказал, что это может статься более жестоким деянием, он же отмахнулся, мол, дело происходило на дороге, кто-нибудь поедет и подберет её, тот же Леон. Напрягает меня это, тропа соединяет только деревню и город, эта проклятая найдёт нас на раз два, а может поступить ещё умнее и сначала отыскать Дариуша, заручиться его поддержкой, а там и до знакомства со Светой и Владом недалеко, и вот мы имеем трёх человек, желающих нам смерти, которые действуют сообща. Я понимаю доверие Сэма к кузнецу, оставившему нам дом, но я совершенно не вижу причин, из-за которых мы посчитали разумным полагаться на его интеллект. Этого мужика обманут на раз два, и он спокойно может нам навредить, сам не понимая этого. Мне кажется, лучше убираться в Китай как можно раньше, я бы сделал это хоть завтра, Сэм же предлагает сначала дождаться приезда Дариуша. Его вариант плох, потому что идея с уездом основана на том, что я не хочу проверять придёт наш приятель один или с компанией. Мы сумели договориться на том, что останемся, пока не будут заметны какие-то успехи в фехтовании, но не дольше, чем ещё пару недель.

3 марта

Первая ночь без кошмаров за последние несколько лет. Скорее всего дело в слюне единорогов, потому что вчера ничего другого из ряда вон не происходило. Мы возобновили тренировки, я понял, что без ворчания Леона они даются мне куда проще. Сэм сказал, что соревноваться будем на другом уровне, хват мне исправил, стало куда удобнее. Ещё продолжили читать книгу о Китае, у их «святых» есть практика, которая заключается в том, что человек должен какое-то время не думать. Умение не думать — звучит как смешной и сомнительный повод для гордости, но только пока не попытаешься сделать это сам. Сэм долго шутил, что у меня должно с лёгкостью получиться, а потом, когда мы уже какое-то время сидели и пытались увидеть, как наши мысли умеют молчать, он резко вскочил с радостными воплями о своём успехе. Сэм так и не понял, почему я ржал громче Бусинки. Лошадь, кстати, замечательная, она мало того, что покладистая, так ещё и учёная. Она умеет повторять свист, немелодично, конечно, да и на сложные ритмы не реагирует, но всё равно впечатляет.

Вчера я рассказал Сэму об эксперименте со слюной единорогов, и вечером мы его повторили. Какое-то время мы молча сидели, облокотившись на стену. Дом Дариуша вдруг стал красивым в своей пустоте и бедности. Я очень долго занимался чем-то пустым на подобии изучения рубцов на столе, сгнивших половиц или тусклых пятен на окне. Я был похож на лекаря, который, видя очень сложную, и оттого ужасающую простых людей болячку, проникается не сочувствием, не омерзением, а интересом. От разглядывания интерьера меня отвлёк Сэм, дёрнул за рукав и сказал, мол, спой. Я сначала подумал, что ослышался, оказалось, нет, я ему начал объяснять, что не распет, больше этим не занимаюсь и ничего хорошего не выйдет, он ответил, мол, тогда тем более. Естественно, правда была на моей стороне, уверен, что вызванная слюной чрезмерная расслабленность также внесла свой вклад в то, что вышло паршиво, не только невыразительно, но ещё и тихо. Сэм довольный, как я не знаю кто, произнёс только: "Как шесть лет назад". Возможно, правильно на такие вещи обижаться, всё-таки и выглядит как издевательство, и шесть лет назад он мне все уши прожужжал, что музыка это не моё, но мне не было обидно тогда и не обидно сейчас. Я, наоборот, перенял его улыбку, потому что слишком уж хорошо жилось шесть лет назад. В то время я убедил Сэма закончить с ритуалами, и мы забыли о магических книгах, пусть не навсегда, как я тогда думал, но на целый год, денег у нас было достаточно, даже встречи с какими-то неприятными людьми, от которых приходилось защищаться, я могу пересчитать на пальцах. В тот же период своей жизни я познакомился с Тео Ловцом звёзд, и благодаря нему впервые взял в руки лютню. Талантливейший человек, как сейчас помню эту встречу.

Не могу сказать в каком городе это происходило, в каком-то столь же большом, что и Краков, мы бродили по улицам в надежде найти какое-то приключение, как вдруг Сэм обратил моё внимание, что с соседней улицы доносится музыка. Мы пришли глазеть на происходящее одни из самых первых. Я, прежде не понимающий Сэма в его завороженном взгляде, обращённом на практически любого менестреля, встречавшегося на нашем пути, неожиданно проникся. Возможно, на это повлияло то, что увиденный нами лютнист выступал, не сидя среди лбов разной степени пропитости, а стоя на перекладине, державшейся всего на одной опоре, прибитой по середине. Я думаю, что такой трюк посеял в моём разуме зерно сомнения, но не был главной причиной переосмысления отношения к музыке, потому что Тео не раз подтверждал свой талант в самых разных обстановках. Позже, он сам к нам подошёл, чтобы спросить о зубах и моём капюшоне. Нас настолько очаровала загадочность и непохожесть этого человека ни на одного, встреченного нами раньше, что мы путешествовали в его компании на протяжении полугода. И пускай Тео был далеко неидеальным, не веровал, раздражался на людей, которые начинают диалог с вопроса «Как у тебя дела», до смешного беспокоился о сетчатом мешке с какими-то белыми ягодами, который всегда таскал на плечах, и иногда говорил во сне, никто не был нашим компаньоном дольше, чем он. Не уверен, изменили ли что-то в мировоззрении Тео эти путешествия, но на нас это повлияло очень сильно, и на меня, не знавшего ничего кроме охоты и богословия, и на Сэма, буквально заразившегося непосредственностью и хитростью нашего уже старого друга. Он появился из неоткуда, показал, как достать лучший номер в таверне, при любом случае навязывался в актерские постановки, и тянул за собой нас, учился фокусам, фыркал при виде сгорбленных спин, потому что сам был пластичным, как кот, говорил о чём угодно, кроме бытовухи, а потом также неожиданно ушёл из нашей жизни, оставшись помогать недавно встреченному художнику, делавшему фрески для особняка одного дворянчика. Следующим человеком в нашей жизни, стоящим какого-то упоминания, стал Девдан. Наше вращение в лицедейских кругах помогло нам убедить богатого купца в том, что мы имеем индийские корни и очень хотим узнать как можно больше о родных обычаях. Вылилось это в перевод давно носимой с собой индийской книги, что повлекло за собой череду новых ритуалов… Не хочу дальше развивать эту тему, не хочу, чтобы она пятнала собой приятные воспоминания и слишком душевный разговор, который их поднял.

9 марта

Какие же двоякие эмоции от возвращения в реальность. По-другому и не назвать, вся неделя прошла как в тумане. Мы набрали столько слюны, сколько могли набрать, и до сегодняшнего дня, не было времени, когда наше восприятие не находилось под покрывалом чудес этой субстанции. Успел пройти целый день без успокоительной пелены, а жизнь продолжает казаться какой-то неправильной. Заведено, что за удовольствия приходится расплачиваться, за каждой пьянкой следует похмелье, но в нашем случае произошло иначе, потому что мы уплатили свою цену двадцать с лишним лет назад.

Задумка была в том, чтобы показать Сэму, как опьяненный слюной единорогов человек видит лес, я не думал, что наше погружение в грёзы затянется так надолго. Всё началось с того, что Сэм предложил выследить какого-то зверя. Нами двигал сугубо спортивный интерес, и такой сложной охоты на моём веку ещё не было. Кого мы хотели поймать? Я забыл ещё в тот день, мы перекинулись парой фраз, а потом поняли, что не знаем на какой запах идём. Выбрав новую добычу, мы пошли в другой край леса, где обнаружили сову. Мы с ней заметили друг друга одновременно и без лишних реверансов установили немую договоренность о разграничении территорий. Так и играли в гляделки, пока Сэм не предложил перестать провоцировать птицу нарушать нейтралитет и пойти своей дорогой. Как раз тогда возникла идея использовать единорожью слюну, пока она не кончится.

В первый день мы заблудились в трёх соснах, так и не вернувшись домой. Во второй — забыли о том, что перед сном не могли найти обратный путь и ушли ещё глубже в глушь. Так бы мы и блуждали, если бы Сэм не вспомнил, что Бусинка не кормлена, она, кстати, в тот день так и осталась голодной, потому что в деревне мы появились затемно и сразу легли спать. По пробуждению стало понятно, что в лес лучше с таким рассудком не соваться, тем более нам было, чем заняться. Например, выпендриваться, что мы теперь не абы кто, а, между прочем, обладатели прекрасной здоровой лошади, Сэм лишь ради этого объездил на ней все тропинки в деревне. Леон заходил уведомить о своём приезде, с ним не очень хороший разговор вышел. Сэм ему стал рассказывать про китайское искусство боя, наш гость без особого интереса выслушал, и пренебрежительно посоветовал не тратить на это время. Мы голосами умудренных жизненным опытом старцев по очереди принялись его переубеждать в обратном, Леон ничего на наши слова не ответил, заместо спросив, почему мы такие заторможенные. На этой почве они поцапались с Сэмом, критической фразой стала: "Если бы ты не был таким валенком, может быть, и мстить бы не пришлось", — Леона она очень разозлила, он наговорил нам гадостей и ушёл. Потом неоправданно долго эту ссору обмусоливали. На самом деле, этого наёмника можно понять, его действительно слишком жестко приструнили. Он рассказал Сэму, что раньше жил в другой деревне, на границе страны, и в войска его направило желание наказать врагов, что лишили жизни его жену. В день конфликта мы восприняли произошедшее черство, перетерли кости Леону, уснули и по пробуждению даже не вспоминали о случившемся.

Не уверен, что мы поступаем разумно, перенимая опыт китайцев, всё-таки у нас иное оружие, и их техники под него не заточены, но они вызывают много интереса. Мы начали их осваивать с большой уверенностью в своём успехе, ведь, как выяснилось раннее, в восточных учениях главное — не думать. Было весело упрекать друг друга во время промашек, мол, сколько можно ум к этому делу прикладывать, сказано же, не думай. На волне этого хорошего настроения мы полностью дописали книгу. Уже трезвые, мы обсудили напавшую на Сэма женщину, и пришли к выводу, что несмотря на всю нашу ловкость и хитрость, не сможем защититься, если на нас нападёт нескольких человек, которые умеют обращаться с оружием. Сэм сказал, что нужно использовать наше преимущество в знании ритуалов, тот убийственный со смешанной кровью, действует мгновенно, и именно он может подарить нам возможность убежать, если всё пойдёт плохо. Также нужно набрать слюны, ей вообще хорошо запастись впрок, мало ли какие единороги будут за пределами Польши, да и остаётся загадкой водятся ли они в других лесах вообще. Уезд из дома Дариуша отложился на срок, пока мы не дочитаем книгу о Китае. Конечно, мы здесь можем пробыть и полгода, и несколько лет, всё зависит от усердия нашего приятеля в поиске проклятых, я тоже не хочу опять привыкать к ночевкам в лесу и решать вопрос того, куда податься, но страх побеждает лень. А Сэм… Я не понимаю, его размышления о смешанной крови указывают, что он осознаёт всю опасность нашего положения здесь. Или просто действует по принципу, что лучше перебдеть, чем недобдеть? С другой стороны, как много проклятых выжило, как много из них осмелится нанести по нам удар, и как много из них встрется с Дариушем? Возможно, что неправ здесь я, и страшит меня событие, вероятность которого равна тому, что меня раздавит камень, упавший с небес. Как бы да, неплохо иметь при себе смешанную кровь и иногда проверять не летит ли в тебя чего сверху, но поможет это в одном случае из тысяч.

11 марта

У кого проблемы из-за ссоры, которой можно было избежать? Правильно, у нас с Сэмом, собственно, событие не новое. Конфликт с Леоном аукнулся тем, что по деревне пошли слухи, что мы порчу на людей наводим и ещё каким-то злым колдунством занимаемся. Узнал я это по пути на службу, когда ко мне подбежала Ирма поздороваться, а следом за ней Зоя подходит спрашивает: «Слышал, что Леон говорит?». Я ей ответил, что не слышал, она сразу говорит, мол, ничего-ничего, а как у тебя с братом дела, чего он не с тобой сейчас. Я сказал, что нормально дела, как раньше уважаю и ценю брата своего, что дома он сидит, (потому что уже не первый год через раз ходит на службы), потому что ногу растянул, когда травы в лесу собирал. Зоя мне покивала и уже в лоб вопрос задала: «А вы про магию книги не читали?». Не знаю, получилось ли у меня её успокоить. Сэм ушёл сейчас по деревне прогуляться, какие-то слухи об этой ситуации развеять. На мои просьбы добиться примирения с Леоном, он бросил, что, если о нас ещё какая молва пойдёт, один наёмник зубов лишится. Великолепно! Я попробую его переубедить по возвращению, но сдаётся мне, что толку от этого мало выйдет.

Сегодня священник пересказывал историю Авраама и Исаака. Позже я поинтересовался у него, почему человек, почти убив родного сына, свершил правильный поступок, на что услышал, что Авраам праведник, потому что делал то, что Бог ему велит. Этот короткий разговор заставил меня задуматься. Мысль, которая пришла мне в голову, всегда лежала на поверхности и не была тайной за семью печатями, но почему-то я ей очень удивился. Церковь говорит о том, что надо жить не в стремлении вершить хорошие поступки, а в старании исполнить божественную волю. Именно поэтому я буду грешен, если вдруг решу раньше прервать страданья праведника на земле и дать ему проход на небеса, потому что указ гласит не убий. Я нахожусь в растерянности, потому что в Библии не сказано, как нужно жить, если на тебя свалилось проклятье. Верить в лучшее? Морить себя голодом, словно нищий, который из последних сил просит милостыню, не позволяя себе воровать? Я видел, что происходит с непьющими кровь проклятыми, мы специально нашли праведника, он точно был лучше меня, но он всё-таки погиб спустя две недели, чуда не случилось. Беды в своей жизни я считал наказанием, но, если Бог не помог простому человеку, который просил его об этом, который от бреда, вызванного голодовкой, не мог выговаривать слова, и всё равно не переставал молиться, если его просьбы отвергли, то с чего бы будут услышаны мои. Я думал, что когда сформулирую это, то испугаюсь, но нет. За свою жизнь я не раз получал помощь, и, если её оказывал не Бог, а Сэм, священники, неравнодушные незнакомцы, то это не делает её хуже, а, наоборот, показывает, что мир не так зол, как мне порой кажется.

12 - 23 марта

12 марта

Жуткая ночь была, на грани краха всего. Привело к такому исходу то, что, как я и предполагал, Сэм не захотел искать примирения с Леоном. Мне подумалось, что будет хорошей идеей, если с нашим врагом попробую поговорить я. Леон с порога подтвердил мои мысли о том, что конкретно на меня особой злобы нет. Я ему втолковал, что Сэм переборщил с выражениями, а я виноват, что не вмешался, и мы оба сожалеем о произошедшем. В ответ я услышал, что инцидент будет исчерпан только после того, как мы опрокинем по кружке другой. Пили мы ракы, точно такой же стоял на столе у Бары на празднестве. Как я понял, в этой деревне останавливался другой табор, мальчишку оттуда схватили за руку на краже Леоновых денег. Причем, схватили конкретно, бедолаге грозило стать одноруким за свою выходку, но ромы сумели всё загладить, отделавшись едой и алкоголем. Пил я, не ожидая подвоха, быстро захмелел за разговорами о бытовухе, а потом не смог выйти из-за стола в момент, когда беседа пошла в не в ту сторону, в какую бы хотелось.

Леон шатался по дому, слушая мои рассказы про Владека, подкидывал и ловил нож, показанный мне, как подарок сослуживца. Вдруг, совершенно не попав в тему, он произнёс: "Мне ничерта не верится, что простой человек мог родиться с такими зубами, и в то, что их унаследовало сразу два брата — тоже". Я в своих эмоциях не сдержался, у меня рожа была, наверное, та ещё. Мой захмелевший разум родил гениальный в своей дурости план, как перехитрить Леона. Я решил признать, что он раскрыл нашу ложь, и стал нести ахинею про нашего общего несуществующего отца-язычника, в культе которого принято натачивать детям клыки. Сам себе яму выкопал, на самом деле. Леон мне поверил мгновенно, и тени сомнения не отразилось в его глазах, схватившись за новую информацию, мой собутыльник перешёл к другой линии обвинений. Сказал, что грехи надобно выстрадать, и, что были бы мы с Сэмом честны в своих побуждениях прийти к Богу, то лишили бы себя атрибута ереси, не мешкая. Также Леон упомянул, что его предки, как он выразился: «Все силы положили на то, чтобы вылечить страну от этой варварской мерзости", — он бравировал, что у него в крови дар вычислять язычников, пытался взять меня на слабо, так или иначе намекая, что может помочь мне избавиться от нехристианских клыков, и всё время не переставал махать свои грёбаным ножом. В голове у Леона звучала догма «Возлюби ближнего своего», не иначе. Мой настоящий батюшка действительно был язычником, но он был добр и справедлив, и ни один человек не погиб от его действий. И всё равно в умах многих он грешен больше, чем мародёр и душегуб, который чуть меня не прикончил.

Ночью я допустил вторую ошибку, когда соврал, что зубов вырвать не могу, потому что на них наложено заклятье, и если будут уничтожены они, умру и я. Леон мои слова трактовал как: «Я на самом деле язычник», — он резко схватил меня за шкирку, всё ещё держа в другой руке нож. Это было очень страшно, я и так чувствовал себя неважно, и так картинка перед глазами подплывала, а тут ещё и земля из-под ног ушла, я в воздухе своими двоими перебираю и понимаю, что всё — кранты, мне никак не убежать. Без понятия, почему Леон медлил, не думаю, что он мялся, подозреваю, что он садист и просто хотел момент растянуть. Хотя, может быть, что мне произошедшее показалось очень долгим из-за охватившего меня ужаса и на самом деле вопрос моей жизни решился за несколько мгновений. Сложно сказать, что моё спасение — чудо, оно произошло закономерно и логично, хоть и было вызвано совершенно иррационально. Я не пытался хитрить, и не было в моём действии показательности, я без разбору лепетал все молитвы, которые приходили мне в голову, и Леон, не сказав ни слова, разжал руку.

Домой я пришёл относительно недавно, когда Сэм уже проснулся. Так стыдно перед ним, я ж не стал говорить, куда отправился, соврал, что на охоту ушёл и заблудился. Он поверил, даже посочувствовал, за водой отправился, хотя сегодня моя очередь. Вот решил какого-то хрена, что лучше всё знаю, думал, что в любом случае хуже не сделаю, а теперь Леон не стой ноги встанет, и нас вся деревня язычниками сочтет. С другой стороны, ничего кроме клыков у него в качестве доказательств нет, Сэм позаботился о том, что многие знают о нашей с Леоном ссоре, меня не раз в храме видели, и я, как оказалось, не зря Сашиком представился, то есть вообще не подкопаться. Вообще, нет смысла гадать, надо поспать, а потом уж смотреть во что ночь вылилась.

13 марта

Пытаюсь понять какой петух клюнул Сэма в голову, пока успехи неважные. Вчера он ни с того ни с сего решил помириться с Леоном, сегодня они общаются как приятели. Если бы я спросил у Сэма напрямую о причинах таких перемен, он бы не понял моего вопроса и указал на то, что именно этого я хотел практически с того момента, как они поссорились. И да, это будет правдой, и, несмотря на всю ублюдочность Леона, лучше плохой мир, чем добрая ссора, всё верно, меня скорее напрягает максимальная неестественность происходящего. Гордость — это то, чем Сэм пренебрегал в исключительных случаях, только когда видел в этом очень большую выгоду, в сочетании с тем, с каким упрямством он обычно стоит на первом принятом решении, ни о каком желании дружбы с Леоном не может быть и речи. В то же время второй участник сложившейся нелепицы не менее горд, и, чтобы так панибратски общаться с обидчиком, как это происходит сейчас, тот должен был ползать у него в ногах. Ну и, конечно, мне банально неприятно, что Сэм именно что водится с человеком, который вчера меня почти убил. Правильно было бы рассказать ему, что произошло, признаться во лжи, возможно, уберечь от того, что готовит Леон, и таким образом распрощаться с этой проблемой и забыть о ней. К сожалению, в моей жизни с самого начала мало что делалось правильно, и сейчас мне так стыдно за своё поведение, что я понятия не имею, как завязать подобный разговор.

15 марта

Исчезли слухи о том, какие мы страшные колдуны, сегодня Зоя заходила извиняться, позвала вечером в гости. Я всё-таки полюбопытствовал у Сэма, что же за озарение изменило его мнение о Леоне, он только добродушно пожал плечами, признал, что они сделали друг другу соразмерное зло, и можно успокоиться и забыть об обидах, потому что мужик интересный и не самый глупый. Мой внутренний голос в тот момент просто завопил: «Что ты несёшь?!». Я ожидал, что услышу план, объяснения, ради чего всё затеяно, но нет «просто Леон интересный, зачем враждовать с ним». В такие моменты в историях обычно говорят, мол, я сначала подумал, что мой друг болен, я так не напишу, потому что мы не можем заболеть. Из-за того, что Сэм замышляет нечто, что намерен от меня скрывать, у меня почти не осталось решимости рассказывать ему о том, как повёл себя Леон. К тому же Сэм проводит с этой мордой слишком много времени, и даже сейчас находится у неё в дома, да и раскрывать ложь, извиняться уже поздно.

18 марта

Намекаю, говорю между строк больше, чем строчу в этой тетради и всё без толку. Сэм ни черта не понимает, а я так и не раскусил его замысла, потому что сильной расположенности к Леону явно нет, иначе у меня бы уже уши вяли от этого имени, и одновременно то, сколько времени эти двое проводят вместе, говорит об обратном. Но что я о том, в чём пытаюсь разобраться не первый день, всё равно ни к чему не приду, лучше о чём-то хорошем. Например, Зоя неспроста говорила, что Ирма полностью освоилась в деревне, я сам заметил, что она стала более разговорчивой, уже не стесняется подходить ко мне, задаёт вопросы, держится более свободно, чем раньше. Она несколько раз заглядывала к нам домой, слушала как мы с Сэмом читаем. В Путешествии Габриэля мы всё никак не можем преодолеть главу с боевыми искусствами, в фехтовании пытаемся изобразить что-то похожее на то, что описано в книге, без взгляда со стороны сложно оценить, как получается. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что в бою наши выкрутасы будут бесполезны, но Сэм пошёл в сомнительных занятиях ещё дальше, и я сейчас не про цацканье с Леоном. У него появилось предположение, что, раз мы бегаем быстрее любого зверя, если наши ноги способны на столь быстрые движения, возможно, что такой же потенциал скрывают в себе и другие части тела. С позавчерашнего дня он при любой возможности махает руками: когда мы разговариваем, когда убираемся, когда возвращаемся с охоты, — я уже даже устал подтрунивать над ним по этому поводу. Эти манипуляции могут к чему-то и привести, потому что наши глаза в конце концов научились двигаться так быстро, чтобы различать, что мы видим, когда бежим, другое дело, что это произошло постепенно и само собой. А вообще я в последнее время сам занимаюсь столь же бесполезными вещами: безуспешно пытаюсь выдрессировать Бусинку ржать оче желэны. Я просто поражаюсь тому, что едва не забыл написать о самом прелестном досуге, который встречал в своей жизни, учить лошадь музыке очень весело. Наша красавица никак не может оседлать пунктирный ритм, зато она делает успехи в запоминании, теперь Бусинка может повторить не три ноты, а пять. Не представляю, как я соединю всё, что мы разучили, в единую песню, но это и не главное, тут важен сам процесс. Чувствую, в будущем, когда придётся прощаться со столь прелестной ученицей, буду грустить по этому поводу не меньше Сэма.

22 марта

(прим.: первые записи, датированные этим числом невозможно разобрать, из-за множества каракулей и зачеркиваний, они написаны нетипично размашисто и занимают много бумажного пространства, в то время как уже разборчивому идущему далее тексту присущи все особенности, которое имело письмо Первого)

Мы проснулись, умылись, покормили Бусинку, отстояли службу, оба подметили, что вино стало лучше прежнего, сразу сошлись на том, что на такой алкоголь стоит потратиться. Ирма попросила пройтись с ней по лесу, ещё раз рассказать про птиц. Сэм составил нам компанию, но почти сразу отделился, чтобы уйти охотиться. Прогулка продолжалась недолго, мы пошли в южную часть леса, где обнаружили поляну с подснежниками. Ирма их собрала и поспешила домой, а я встретился с Сэмом, попил, и мы с его идеи набрали единорожей слюны. Рогатые лошади появились почти сразу, мы набрали их добра впрок и уже дома смазали зубы. По очереди почитали друг другу вслух, узнали о чайной церемонии. Оказывается, китайцы, когда собираются вместе, не устраивают попойку, а кидают в кипяток какие-то травы, а потом пьют из маленьких мисок получившуюся ещё горячую жижу. Этот сироп они в принципе каждый день лакают, считают, что из-за него живётся дольше. Мы обсудили это открытие, так и не выяснили, на какое лекарство может быть похож по вкусу этот их чай. Как действие слюны начало уменьшаться, вышли во двор тренироваться. Размялись, привязали Бусинку, взяли мечи, на которые не так давно перешли после палок. Сэм спросил не страшусь ли я драться в полную силу, будучи человеком, который обрел гармонию в равнодушии, я ляпнул что-то вроде: "а сам не боишься". Не помню, под каким пафосным соусом я подал эту простую фразу, не суть важно, мои слова были восприняты с юмором. Мы держались наравне, ситуация особо не менялась какое-то время и после того, как Сэм попросил его раззадорить, мы подшучивали друг на другом, обзывались китайцами. Потом он начал одерживать верх, я перешёл в защитную позицию, начал пятиться в сторону дома, у меня очень хорошо получалось отбиваться, но я никак не мог выйти из положения, которое рано или поздно заставило бы меня упереться спиной в стену. В нескольких шагах от дворовой скамьи я пропустил обманный манёвр, не успел среагировать и выставить защиту. Благодаря этой оплошности, я успел отпрыгнуть до того момента, как меч рассек воздух, занявший моё недавнее место. Это произошло настолько быстро, что движение лезвия мог бы разглядеть только проклятый, Сэму удалось добиться того, ради чего он столь долго махал руками. После такой атаки он выронил меч, у него дергались губы, он быстро вернул над собой контроль, протянул мне ладонь, чтобы помочь встать и попросил открыть вина. После первой залпом осушенной кружки и только после неё, сказал, что сделал это не специально. После ещё пары кружек пожаловался, что устал, что каждый день думает о Ляле, посетовал, что Леон подливает масла в огонь. Как именно происходит "подливание масла в огонь" я не узнал, когда я хотел уточнить, Сэм меня перебил, чтобы заметить, что я в его горе не виноват, очень настойчиво попросил ему не возражать. После фразы: "Нечего меня жалеть", — рассказывал про тысячелистник, который выкрал ещё у Лёлика, перед сном сказал, что не будь мы прокляты, то молиться стоило бы не Богу, а этой траве. Я пошатался по дому, вина осталось не так много, замарал дневник, а потом измазал зубы слюной.

Я смог написать всё это без эмоций. Это достойно похвалы, молодец. Поведение Сэма в течение дня склоняет к тому, что его удар был непреднамеренным. Было бы очень здорово в это поверить, но у меня не получается, и "поведение после" указывает на то, что я прав. Почему сейчас? Почему не раньше? Почему соврал? Почему не добил, если хотел? Если только потому, что не смог, то какого черта я до сих пор здесь? На кой черт, остался с ним пить, как будто жизнь не показала мне, чем заканчивается распивание алкоголя с тем, кто хочет тебя убить? Мне даже вещи собирать необязательно, взять пояс с фляжками и достаточно. К утру сон возьмет своё, но это нестрашно, останусь в лесу, там же потом наберу слюны. Очень хочется смеяться и плакать, но абсолютная нетрезвость рассудка разрешает мне лишь легкую усмешку. Слюны мы набрали дохрена с утра, две фляжки, зачем спрашивается её набирать? Затем, что Сэма к себе не подпускают единороги, а у него больше врагов, чем у меня. Ужасно же. Я говорю вам не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую. Как на совести такой тряпки вообще могут быть осознанные убийства? Очевидно, что нужно сделать. Но я не могу, и эту глупость буду оправдывать незнанием того, что мне делать, так же всегда происходит, верно?

23 марта

Кельце ближе Кракова, я точно там найду Владека, а вот отыщу ли я ромов остаётся загадкой. Тем не менее, к Кракову я склоняюсь больше. У Владека семья, скоро появится ребёнок, в Кельце мало постоянных жителей, не факт, что я найду там учеников, да и к лютне у меня отношение до сих пор прохладное. У ромов меня смущают воровство, Мануш и неизвестность по поводу того, как ко мне отнесутся люди из другого табора. Последнее ещё ладно, им будет выгодно моё присутствие, я хорошо смогу решать их конфликты с горожанами, просто потому что я поляк и вызываю больше доверия. В Кельце я как нормальный человек долго жить не смогу, привыкну к городу, к соседям, и ко мне привыкнут. С ромами, конечно, всё то же самое будет, но с ними хотя бы к оседлой жизни точно не привяжешься, да и уверен, что в их общине придётся работать как не в себя, чтобы свою полезность доказать, то есть заскучать не успею, мысли сплошь о делах будут. Не знаю, есть ли нужда в письме, по-моему и так всё как на ладони. Опять окажусь предателем, но ведь мой уход будет не страшнее того, что чуть не сделал Сэм, ему самому и лучше, я не буду маячить перед глазами, напоминать о Ляле, как он и хотел, у него останется книга, деньги, вся слюна. Ещё лук со стрелами, ну, нестрашно, если приспичит пострелять, Владек поможет новый смастерить. Или ромы... Надо скорее решить, потому что я настроен распрощаться либо сейчас, либо никогда. И да, это тот ещё номер, оправдываться каким-то влиянием Леона, а на следующий день идти с ним охотиться. Самое страшное, что не хватает ни зла, ни решимости. Когда слюна только коснулась зубов, хотя бы сомнения все испарились, но вот прошло не так много времени, а я уже чувствую, как возвращаются эти глупые вопросы: "А как же Китай?", "Как ты собираешься снять проклятье?", "Ты себя накручиваешь, что если всё действительно вышло случайно?" и ещё много всего. Лучше ещё раз смазать зубы, выйти из деревни, а думать куда направиться уже в лесу.

24 марта - 11 апреля

24 марта

Если Бог даёт мне какие-то знаки, то я даже не знаю, что и думать об их значении. Видать, что пожил достаточно и хватит с меня. Никуда не ушёл, да даже если б снова решился, путь мой был бы короткий. Здоровье хуже, чем когда-либо, бегаю так, как будто впервые столкнулся с проклятьем, голова трещит, душно. Что делают люди после того, как брат пытается их убить, а панацея оборачивается ядом? Понятия не имею, спрашивать не у кого, чувство, будто в собственный силок угодил. Вчера я взял этой чертовой слюны слишком много, да что уж, у меня во рту этой дряни было наравне с собственной слюной. Со слов Сэма я всё время находился в сознании, но в воспоминаниях дыра с того момента, как поставил фляжку на стол. Я пришёл в себя там же, где и был, когда писал последнюю запись, на столе я увидел дневник, который должен был находиться в мешке, рядом сидел Сэм. Он плакал, наверное, даже правильнее сказать, рыдал, для меня это было шоком, так как по пробуждению я решил, что задремал, не заметил его возвращения, из дневника стало известно о моих планах, и вот во что всё это вылилось. Меня Сэмово поведение разжалобило, я и сказал, что останусь, оправдываться начал, он же посмотрел на меня будто я зверь какой-то диковинный, и бросился с объятиями, потом рассказал, что случилось на самом деле. Больше часа я просидел на стуле, смотря в одну точку, со "стеклянными, мертвыми" глазами, не реагируя ни на звуки, ни на боль. Успевшее стать забытым ощущение хвори пришло ко мне не сразу, оно сильно пугает, потому что неясно, когда пройдёт эта зараза и пройдёт ли вообще. Благо после того, как я поспал, мне перестало становиться хуже, правда, и лучше — тоже.

Деревня опустела на одного человека, по легенде его разорвал медведь. Странно, но я ничего по этому поводу не чувствую, несмотря на то, что какие-то другие вещи у меня продолжают вызывать эмоции. Можно было бы пожать плечами, сказать, что зуб за зуб и око за око, мне и должно быть плевать, но с другими подонками всё происходило по-другому. Сэм намекнул, что, если бы я его не обманывал, всей бы этой истории не случилось. Если уж искать виновных, то не будь он сам таким напыщенным индюком, что до ссоры с Леоном, что после распития ракы, всё тоже было бы нормально. Когда Сэм пришёл к ныне покойному мириться, тот, захмелевший, вновь задвинул телегу про язычников, как будто ему невдомек было, что не все вокруг имеют такое большое терпение как у меня. Они поругались, Леон пригрозил, что всем растрезвонит, какие мы плохие еретики, ну и, Сэм его тоже припугнул. Он его укусил. "Убиваем свидетелей", "Забираем с собой животные туши, маскируем места укусов", "Давай убьём ту дворянскую морду, он обязательно как-то оплошается, люди будут искать проклятых и выйдут на нас", нигде не жмёт, сначала говорить подобное, а потом рассказывать про проклятье первому встречному-поперечному? И не только про проклятье, он Леону чуть ли не всю биографию свою выложил, тот, небось был уверен, что ему доверяют, вплоть до того момента, как его жизнь прервалась. Не знаю правда это или перекидывание ответственности, прозвучало, что Леон неоднократно бросал фразы о том, что с моей смертью, все страдания Сэма закончатся, что гложет его не сколько потеря любимой, а чувство несправедливости. Сам он сказал, что так не считает, и «дал шанс этим высказываниям» только из-за действия слюны. Удобно на неё всё сваливать, ничего не скажешь, даже комментировать это не хочу. Домой идти тоже не хочу, входить в чужое положение не хочу, деревня эта осточертела, церковники здешние раздражают больше всех, стоял один утром возле колодца вещал о милосердии друг к другу, а сам бы как Леон поступил, если б узнал, что едят те, кто с ним соседствуют. От души всё задрало, и по иронии судьбы, помирать вообще нет никакого настроя, вот именно не то, что страшно, как всегда было, а просто мысль претит.

25 марта

Тоскливо, хочется лезть на стену от отчаяния. Самочувствие не улучшается, только голова болеть меньше стала, и то, не сама по себе. Сэм заварил каких-то трав, сказал, что они помогут, так и произошло. Вместо того, чтобы просто сказать "спасибо", я съехидничал, что он меня отравит, Сэм на это скрысился и ответил, что скорее выпьет из меня всю кровь. Черт возьми, я не совру, если скажу, что понимаю его. И даже больше, если бы это покушение произошло зимой, мне кажется, что я бы не только сразу бы принял этот случай, но вполне возможно, что даже бы не отпрыгнул.

Сегодня заходила Ирма, она высказала Сэму сочувствие по поводу кончины Леона. Он отвечал ей с невероятно выразительной миной, его бы в любую мистерию с руками и ногами оторвали. А если говорить серьёзно, всё это выглядело безумно жутко. Сэму успела поверить вся деревня и я, человек, который сопровождает его не один год. Звучит не очень реалистично, но наверняка, несмотря на укус, их с Леоном общение было, как минимум, приятным, иначе бы кто-то по поведению наёмника что-нибудь бы да заподозрил, да и он сам в таком случае не позволил бы себе давать какие-то советы столь опасному обидчику (если они, конечно, не являются ещё одной выдумкой). Я всё веду к тому, что сейчас не так уж сильно отличаюсь от того, кто вчера лёг в могилу, а, если учитывать, что у меня на руках карты гораздо хуже тех, что были у Леона, прогнозы мне видятся совсем неутешительные. Какие у меня есть варианты? На какой из планов не взглянешь, увидишь игру с подкидыванием монеты. Как мириться, чтобы быть уверенным в своей безопасности, я не представляю, убежать, то есть уйти далеко я не смогу. От деревни я, пока носом не начну клевать, уберусь на то расстояние, которое проклятый за день оббежит. Вот мне и остаётся, что смотреть, орёл мне выпадет или решка, переменятся ли мысли у Сэма или нет. А, ну и, как я упомянул, можно посильнее монету запулить, смотреть разозлит товарища мой уход или он будет принят. У меня к азартным играм никогда душа не лежала, ещё и хворь эта. Что мне ещё остаётся? Молиться? Помогай это, в тавернах и было бы только и разговоров о том, чтобы не садиться кидать кости с монахами.

31 марта

Я научил Бусинку ржать пунктиром!!! Как же жалко, что это зрелище невозможно запечатлеть для потомков, потому что это, пожалуй, вершина моего педагогического искусства. Ученица никак не хочет различать ноты, так что об оче желене можно забыть, но мне вообще не досадно, ибо молва о её музыкальных успехах и без того пойдёт. Я поспешил поделиться своей радостью со всеми, и мне уже днём стало смешно от происходящего действа, когда я посмотрел на Сэма и представил, что у меня такая же переисполненная гордостью рожа. Кстати, я общаюсь с ним на удивление спокойно, это не отменяет описанных раньше опасений, однако я не видел с его стороны каких-то заискиваний, и мне кажется, что ситуация замялась сама собой, а не по какому-то выверенному плану. Также вчера Сэм "невзначай" заговорил о ромах, поведал, что ему Леон немножко рассказал, что они из себя представляют. Сообщил, что их общины очень закрытые для других народностей, что между собой они постоянно на родном языке болтают, постоянно обвешивают честных людей, и подытожил всё тем, что мне попалась из них хулиганка, а на самом деле ромы все ненормальные, из-за того, что и капли вина в рот не возьмут. Причем, всю информацию он подавал так, словно что-то из перечисленного должно быть для меня открытием. Ещё он периодически размышляет вслух, какими будут китайские города, как на нас (прим.: подчеркнуто) будут смотреть местные. Ну, я тоже думаю, что внимание мы бы там привлекали, не уверен, что на востоке помимо Габриэля были ещё поляки, а такие своеобразные — тем более. Занятно над этим размышлять, но Сэмов настрой на путешествие я совершенно не разделяю, хотя интуиция подсказывает, что и в Польше меня ничего хорошего не ждёт. Вообще, о каком Китае может идти речь, если заново бегать я так и не научился и каких-то успехов с этим не наблюдается, никуда не делся противный жар, который не валит с ног, но делает жизнь ощутимо хуже.

За прошедшие несколько дней ничего особенного не сделал. Оскар расспрашивал меня по поводу разъездов, я в подробностях расписал, почему в этом мало хорошего. Чего ещё? Молился, не потому что существа, волю которых Бог подчинить не хочет, то бишь люди перестали быть главным злом, а потому что это успокаивает. Тут не предугадать поможет или нет, в конце концов я ведь отпрыгнул именно от того удара, который не смог бы заблокировать, не зная, чего избегаю, сделав выбор совершенно наобум, разве ж нельзя назвать это проведением. Я полагаю, что всё-таки можно. Кстати, Сэм вчера вспомнил, что их связывало с девушкой, которая на него напала, а спустя несколько дней была спасена Леоном. Мне кажется, дело не сколько в проклятии, сколько в том, что он этой Еве разных надежд дал, а потом оставил, не объяснившись. Ещё я заметил, что мы живём у Дариуша полтора месяца, а никаких других обидчиков из проклятых у нас и не было, то бишь напрасно я так их страшился.

3 апреля

Это был хороший день. Я заново научился бегать, полностью выздоровел. У Сэма в планах выдвигаться после того, как закончится Пасха. Сегодня выменивали у всех деревенских фляжки, чтобы наполнить их единорожей слюной, в дороге всякое может случиться лишним не будет. Сэм планирует ехать через Русь вместе с Бусинкой, и, несмотря на то что всё во мне тянется сопроводить его в этом нелёгком путешествии, мой друг пройдёт этот путь один. Хворь не увела страх за собой, он никуда не делся, я стал хуже спать, я не чувствую себя спокойно. Да, таким образом я теряю шанс разгадать секрет проклятья, но ничего не мешает мне прийти в Китай позже. Отыскать Сэма будет делом несложным, поспрашивать: «Вы не видели человека с зубами как у меня?», — а дальше по запаху. Язык будет одному сложно учить, но время терпит, рано или поздно ко мне должно прийти понимание. Вопрос нашего разъезда я ещё не поднимал, думаю, что сделаю это, как соберём вещи. Я, наверное, всё-таки побегу в Краков, надеюсь, что смогу там найти ромов или хотя бы узнаю какую-то молву о них. Если всё удастся, как раз будет какая-то языковая практика, может быть, дальше у них та же дорога, что и у меня лежит, а там уже и чувства у всех улягутся. Так же это должно происходить? Или, что мне сделать? Если ты хочешь не доброты, а покорности, то вот он я, стою обращённый к тебе с душой на распашку. За всё время моего проклятья мне в руки не попалось ни одного священного текста, не встретилось ни одного паломника или юродивого, которые могли бы указать, в какую сторону двигаться. Я не беру на себя смелости говорить, что был всё время внимателен, возможно, я достаточно глуп, чтобы быть слепым к твоим знакам, но какое усилие от меня требуется, чтобы исправить это? Прошу, направь меня, я в полной растерянности.

10 апреля

Смотрю на свои прошлые записи и понимаю, что надо было просто правильно попросить! Не сплю не оттого, что боюсь не проснуться, а потому что слишком взбудоражен. Первая весенняя гроза именно сегодня, причём, тучи начали появляться, когда на Бусинку был положен мешок. Моё желание остаться неожиданно было встречено Сэмом без каких-либо упрёков, по началу он возразил, но потом, когда я смог честно и полностью высказаться, согласился, что так будет лучше для всех. Сэм долго не хотел забирать все фляги, хотя, зачем мне какую-то оставлять, я-то новую достал бы, а его в Китае могло ждать всё что угодно. Мы очень поздно вышли, по-хорошему нужно с утра выдвигаться, а мы стояли у крыльца только к обеду. Ещё больше времени потеряли, прощаясь. Сэм всё обещал, что отыщет меня, как только прижучит колдуна, наславшего на нас проклятье, а я убеждал его, что мы и сами не заметим, как время пролетит. Как договорили, решили проверить все ли вещи собраны, обрыскали весь дом, ища рубаху, которая лежала на дне мешка, потом выяснилось, что за этими поисками оставили нож на подоконнике. С горем-пополам всё нужное нашли, Сэм завязал плащ, отметил, что небо хмурится, ещё раз спросил не передумал ли я отправиться с ним, после чего забрался на Бусинку и уехал. Прошло достаточно времени, прежде чем с неба упали первые капли. Признаться, я довольно быстро расстроился и пожалел о своём решении, и, несмотря на то, что к своим эмоциям я был готов и ожидал их, мне пришлось приложить усилия, чтобы думать о чём-то кроме того, что распрощались мы не так, как следовало, не в то время и не при тех обстоятельствах. А потом дождь за окном перешёл в ливень, какой редко встретишь, я увидел, как на небе несколько раз сверкнула молния.

Благо, Сэм решил не играться с судьбой, я почувствовал по запаху, что он развернул лошадь и побежал навстречу. В какой-то момент я стал следовать не на запах, а на крик и ржач, мне пришлось сменить бег на ходьбу, потому что часть леса, в которую я вступил, горела. Я прошёл несколько шагов и почувствовал, что запах замер, на мой оклик ответ последовал не сразу. Проблема была в том, что Бусинка напугалась языков пламени и совершенно не слушалась, замерла, как вкопанная, а перед этим всадника своего скинула. Сэм её тянул на себя, ни в какую, я ему крикнул, мол, дождь пожар быстро потушит, лучше переждать. Так и поступили, домой пришли затемно.

Мне кажется, что вот он, тот самый знак, слишком много совпадений. Буквально всё указывало либо на то, что мне также надобно отправиться в Китай, либо, более похожее на правду, что Сэм ещё нужен в Польше. Вот она, та самая направляющая рука, что была так нужна мне. И если понимание её явления пришло ко мне не сразу, если я смог облачить свои мысли в слова, только сев за дневник, то душа моя успокоилась, уже когда я увидел Сэма в лесу. Не знаю, что последует дальше, но я безумно рад тому, что был замечен, у меня прям вернулась вера в то, что мы ещё можем сделать что-то хорошее со своей жизнью. Честно, ничего подобного не было очень давно, и я обещаю, что сделаю всё от меня зависящее, чтобы доказать, что эти надежды не пустые.

11 апреля

Сегодняшний день начался с того, что к нам заглянул Оскар. Он расспрашивал по поводу сорвавшейся Сэмовой поездки, интересовался, как долго мы пробудем в деревне, слово за слово, и нас просят отвезти Ирму в город, сосватать её с сыном Зоиной сестры. Дали мы своё согласие, но с оговоркой, что точного времени отъезда пока не знаем. Стали сидеть думать, как поступим. Сэм сказал, что в деревне дел нет, обживаться здесь смысла не имеет, а потому и нечего кота за хвост тянуть: надо выдвигаться сегодня, отвезти девочку, в затем двигаться в Китай. Мне его размышления было нечем крыть, да и я подумал, что будет лучше сменить место, а всё плохое, что здесь случилось, здесь и оставить. Половина вещей у нас уже была собрана, я закинул в мешок свою одежду, повесил на шею маску, на одно плече — колчан, на другое — лютню, уже было идти до Ирмы собирались, как вдруг услышали с улицы лошадей.

Дариуш приехал на запряженной телеге, нагруженной разными кузнечными материалами, в одеждах явно ему не по карману. Естественно, его появление поменяло нам все планы, уж слишком взыграло любопытство, чтобы оставить нашего приятеля без расспросов, тем более что он ещё и подогрел наш интерес, сказав, что всё-таки встретил на своём пути проклятых. За относительно короткое время своего отсутствие Дариуш успел оббегать всю Польшу. Как мы и предполагали, первым делом он навестил своих старых знакомых — Влада и Свету, но он не сказал им о нашем местонахождении, а назначил встречу по прошествии Пасхи недалеко от того города, куда мы повезём Ирму. Вместе с ними туда отправится ещё одна девушка, которую дворянский оккультист также решил приютить под своим крылом, — Юля, та, что прозрела из-за единорогов. То же самое предложение Дариуш сделал и другим проклятым, которых он смог найти. Их было не много, не больше десяти человек, кто-то отказывался разговаривать, кто-то сомневался в самой идее, но шестеро пообещали явиться. Во-первых везению не хватающего с неба звёзд кузнеца можно только позавидовать, сначала он, боясь смерти, готовый отдать за избавление от неё цену, слишком высокую для кого-угодно другого, встречает Сэма, потом, наугад в беглом темпе посещает разные уголки Польши и находит аж десятерых проклятых, которых ещё и умудряется убедить собраться в одном месте ради достаточно сомнительной цели. Во-вторых, почти всем членам сложившейся компании есть за что точить на нас зубы, и двое против… Сэма Ева чуть не убила, а мои обмороки проявляют себя непредсказуемо, к тому же против нас будет дворянчик и наёмник, которые очевидно в фехтовании понимают куда больше. В общем, ещё одно подтверждение тому, что видеться с другими проклятыми нам не стоит, несмотря на все убеждения Дариуша в том, что встреча предполагается безоружной. Тем не менее, и судьбу Ирмы я на самотёк оставлять не хочу. Мне слабо верится в слова Сэма о том, что город достаточно большой, чтобы остаться в нём незамеченными, но, раз уж я решил отринуть страх и доверять знакам, то разве не будет правильно поступить так, как хочет Дариуш? Я не уверен. Мы договорились завтра запрячь телегу, если всё пройдёт гладко, прибудем в город. Всех недоброжелателей одновременно мы не встретим, шанс убежать у нас будет. Да, возможно мы таким образом раскроем миру наше проклятье, хотя, если другие проклятые сейчас живы и в добром здравии, у них должно хватить ума не нападать прилюдно, так что у нас даже есть шанс сделать всё дело, не рискуя потерять жизней.

Ещё я всё хотел написать об этом, но чувствовал, что не успокоюсь, пока не разложу по полочкам всю затею Дариуша. Он проезжал Краков, сказал, что застал там ромовскую свадьбу. С первого взгляда ромки воспринимаются на одно лицо, к тому же Дариуш не самый талантливый рассказчик, а потому невесту с его слов было определить тяжело, но известно, что новоиспеченный муж рыжий. В празднующей толпе не было ни одного рыжего рома, а я не слышал ни об одном рыжем роме кроме Мануша. Семья не смогла бы отыскать для своего калеки новую невесту в столь короткий срок, в их культуре это тоже не очень порядочно, а значит, что Бахт жива, что она выздоровела! И ещё, как сказал Дариуш, счастлива. Сомневаюсь, что Мануш вдруг стал лучшим человеком или сделал нечто, что обнажило его скрытые хорошие черты, которые проглядел я. Свадьбу с таким посильно сделать счастливой только из неоткуда свалившейся любви. Наверное, оно и к лучшему, потому что избежать замужества на Мануше Бахт могла бы лишь с его смертью, а, как показывает ситуация с лошадью, её бы, случись подобное, могли совсем затравить. Несправедливо это всё на самом деле, но всё же новость меня обрадовала, и мне окончательно перестало быть обидно, что из-за своего безрассудства я не отправился в Краков.

12 - 15 апреля

12 апреля

Ирма волнуется из-за предстоящего знакомства, я не знаю, что ей советовать. Чувствую, что должен её как-то успокоить, а у самого голова кругом идёт. По пробуждению набрали с Сэмом единорожьей слюны во все имеющиеся фляжки, попили и в путь выдвинулись. Бусинка, как всегда, умничка, не испугалась приведённой Дариушем кобылы, и не задирала её, та, в свою очередь вела себя соответствующе выходице из дворянской конюшни. Мы с Ирмой устроились в заду повозки, на разноцветных коврах, закупленных для Влада. Девчушка страшится предстоящего знакомства, и, что плохо, она боится понравиться. И вот что мне теперь? Я не могу назвать никого навскидку, кто её у себя держать будет — ромы не будут, в Китай я её взять не могу. Точнее, как не могу, никто мне не запрещает, но двигаться нам придётся куда медленнее, а это будет нам совсем не на руку, причём, мы пока даже не знаем, будет у нас хвост или нет. Кстати, по поводу него, я ещё вчера думал как-то зафиксировать проклятых, которых мы ждём, потому что надо понять, кого ещё опасаться кроме Влада и Светы.

Первым в голову приходит Витольд. Мы обратили его лет семь назад что ли в какой-то деревне. Тогда нами обоими завладела идея, что мы получим избавление, проведя наш первый ритуал наоборот. Нам требовался ещё один проклятый, а Сэм давно хотел поставить точку в наших спорах о том, даёт ли проклятье вечную молодость, потому выбор пал на ветерана, в одиночестве доживающего свои дни. Мы две недели держали его связанным, хозяйничали в его доме, а потом ещё стало ясно, что всё это было зря. Пока я пытался спасти Сэма от смешанной крови, которой наполнил его жилы ритуал, помолодевший Витольд исчез и до недавнего времени о нём ничего не было слышно, впрочем, то же самое можно сказать и о других проклятых. Мне кажется, что это третий по опасности человек после Влада и Евы, не из тех, что может похвастаться большим умом, но достаточно разумный, чтобы выжить в войне.

Ещё из тех людей что я видел, Дариуш назвал Йону и Дзерслава. У обоих есть причины желать нам смерти. Йону мы обратили вскоре после Витольда, потому что Сэм предположил, что ритуал повёл себя неправильно, из-за того, что его я проводил не с ним, как было всегда. Нами была выбрана старая женщина, потому что её никто бы не хватился, в плане добровольности наше общение мало чем отличалось от прошлого опыта. За две недели Йона тоже помолодела, но ритуал попросту не сработал, не произошло ничего, также как и в последующие разы. Дзерслав же стал проклятым, наверное, года два назад, не помню, точно тогда, когда нам уже стал известен ритуал с единорожьей слюной. Дело было в лесу, я в тот день изловчился крота поймать, стоял рядом с Сэмом пил, он мне что-то рассказывал, прервался, чтобы сказать, что недалеко человеческий запах, а потом меня чуть не подстрелили. Оставить охотника в живых было слишком опасно, мы прокляли его и заодно уточнили прикидки Сэма по поводу того, как скоро мы сходим с ума без крови. Дзерслав голодал почти неделю, будучи развязанным, он сразу же кинулся на пробегающего мимо зайца, мы же — куда подальше. Мне неизвестно, насколько меткий стрелок Дзерслав, после Евы я не могу быть спокоен и насчёт Йоны.

Осталось спросить Сэма о тех людях, которых он проклял в одиночку. Что-то мне подсказывает, что этот разговор придётся отложить, ибо Дариуш достал из-под ковра бутылку вина.

Что-то не так. Дариуш нашёл очень хорошее вино, из-за которого меня вскоре убаюкала наша повозка. Я продремал до привала и, наверное, лежал бы так и дальше, не растолкай меня Сэм. Мы вместе ушли охотиться, я рассказал ему свои размышления по поводу дальнейшей судьбы Ирмы, он сказал, что мы и так решили рисковать ради неё, и при возможности нам всё равно придётся покидать город не бегом из-за Бусинки. Он сам указал, что не будет против, если Ирма поедет с нами в Китай, а потом вдруг спросил о моих чувствах к ней. Это был странный вопрос, так как эту тему мы обсуждали, и мой ответ можно было легко предвидеть. Так уж вышло, что у нас обоих родители были близки по возрасту, и несмотря на то, что за человеком был отец Сэма, он не дал ни одного повода, чтобы обвинить его в нелюбви к супруге. В общем к моменту нашего знакомства мы совпали в том, что не можем глядеть таким образом на совсем юных девиц, что не видим себя среди тех, кто желает воспитывать человека подле себя. Ирма же непросто маленькая, но ещё и запуганая, собственно, примерно подобное я и высказал. Потом Сэм ошарашил меня во второй раз, спросив, злился ли я на Лялю. Я растерялся, начал оправдываться за прошлое, Сэм меня пресёк, и я уже сказал как есть: только когда она предала его. Он поблагодарил меня, сказал, что ему нужно было это услышать, и, видя, что Сэм не хочет больше давать никаких объяснений, я не стал о них просить, хоть и хотел.

Будучи несколько раздосадованным, я забыл спросить Сэма о тех, кого он напроклинал, и понял это, когда мы уже вернулись к повозке. Не могу выцепить нечто конкретное, но что-то точно поменялось в худшую сторону. Выглядит так будто я себя дурачу, ибо по нескольким понятным причинам раньше тоже всё было непрекрасно, но, если утром человек себя ведёт как вчера, а днём — иначе, это же не может быть без причины. Проблема в том, что в качестве этой самой причины я не могу назвать ни один свой сегодняшний поступок. Может быть, я уже просто схожу с ума, потому что Сэм всё также со мной разговаривает, не игнорирует меня, грубит как и раньше в пределах шутки, и то не больше обычного. Спрошу завтра прямо.

13 апреля

Хочется написать про Сэма, про проклятых, о которых он мне рассказал, пока я его слова хорошо помню, но меня так злят рассуждения Дариуша, что я не могу не высказаться хотя бы здесь. "Спустя много лет эти люди будут тебе благодарны, ведь ты избавил их от самого большого страха, избавил их от смерти, ты передал им дар божий", "Ну да, он толкает на убийства, но это испытание, чистилище, на пути в рай, где у нас не будет ни болезней, ни врагов", — для кузнеца сказано очень хорошо, аплодирую. Ничего нам это проклятье хорошего в жизни не принесло, называть его даром — богохульство; воспринимать его как нечто сродни испытанию — глупость, о которую я успел очень сильно обжечься; нарекать тех, кого мы им запятнали, неблагодарными — бездушие. Ничего хорошего оно не дало и лично мне. Когда проклятье проявило себя, я лишился семьи, два года я провёл в монастыре, после чего он сгорел, столько же прожил с Сэмом под одной крышей, прежде чем проклятье коснулось и его, а ещё с Лялей… Господи, как же это ужасно.

Мои мысли о том, что с Сэмом что-то произошло подтвердились, его моё замечание смутило, но не разозлило, а, даже можно сказать, наоборот. Он сказал, что моей вины в его расстройстве нет, и сослался на неприятно ударившее в голову вино. Потом мы заговорили о проклятых. Из тех, кого я никогда не видел, помимо Юли, которая слишком молода, чтобы представлять опасность, мы можем нарваться в городе на того самого вора, встреченного Сэмом осенью, обращенную по его просьбе подругу и некого Альбина, которого Дариуш своими силами вызволил из каземат. Несмотря на всю беспринципность наших деяний, одна договорённость всё-таки существовала: мы не трогали детей. После моего ухода Сэм проклял восьмилетнего мальчика, какого-то карманника, хотел проверить, как это работает на детях. Зачем? Он не смог ответить, сказал, что у него очень смазанные воспоминания о лете и всё оно кажется одной беспрерывной пьянкой. У меня даже слов подобрать не получается, чтобы описать насколько я жалею о том, что ушёл тогда, и о том, что случилось после. Мы же шли к тому, чтобы оставить попытки бороться, чтобы наконец успокоиться и примириться с нашим положением. Может, и не уготовано для таких как я покоя? Ведь я думал так с самого начала, и не просто так назвал проклятьем то, что с нами случилось.

14 апреля

Буквально только что случилось. Сидим, выпиваем, говорим о Зоиной сестре, о семье этой, вдруг замечаю, что Сэм уже какое-то время мне за плечо напряженно смотрит. Я оборачиваюсь — нет ничего, поинтересовался у него, мол, на что засмотрелся, так он вскочил, выпалил, что ему плохо, что хочет выйти воздухом подышать. Я Сэма пытался было остановить, что плохо понять хотя бы, он отмахнулся, крикнул, чтоб его одного оставили и чуть ли не бегом к лестнице отправился. Истеричка недоделанная! Нет, я всё понимаю, и что писать так не должен, и что виноват перед ним, но наше пребывание в городе пока прошло слишком гладко, чтобы его запороть. Мы чудом в таверну заселились, никому на глаза не попавшись, нам повезло у здешних постояльцев крови набрать обоих видов, сегодня бы отоспались, из комнаты носа не показывая, завтра бы быстро к Ирме заскочили, узнали её решение, лошадь забрали и ушли восвояси. Благо у Сэма представление о том, в каком положении мы здесь находимся, хоть немного совпадает с моим, и разгуливать он решил неподалёку. Что сегодня было? Как солнце начало садиться, мы добрались до города. Попрощались с Дариушем, познакомились с людьми, которым Ирму сватаем. Люди неплохие, сынку у них лет пятнадцать, никакого отторжения он у меня не вызвал. Посидели мы в гостях чутка, Бусинку новым знакомым доверили, прошли пару кварталов и нашли таверну. Ещё в пути обговорил с Сэмом, что в бою против многих проклятых мы явно проигрываем, он напомнил о ритуале, который летом открыл. Озаботились этим, даже не покидая своего укрытия, смогли две новые фляги купить, из-за чего не пришлось освобождать под смешанную кровь уже имеющиеся. Сэм травы развёл, я потом ими на руке написал нужные слова. Они в принципе мне и без того запомнились, но я их впервые неправильно расслышал, для уверенности всё-таки верный вариант зафиксировал. Сдаётся мне, что не мы одни такие умные, смешанная кровь такая болючая, что может помочь и без ритуала. Схожу-ка я лучше... а нет, сам уже обратно пошёл.

Это никуда не годится. Вот они, знаки в которые я никак не мог поверить? Вот оно наше предназначение? Искупить содеянное зло смертью? Ну, да, конечно! Ведь, что для такого как я ещё может быть добром? Наверное, я просто пьян. Всё время просто преувеличиваю, а потом случаются непоправимые вещи.

Сэм встретил пару других проклятых: вора и его исцеленную обращением сердечную подругу, — он смог завести с ними достаточно мирную и в какой-то степени доверительную беседу. Узнал я об этом, после того как столкнулся с Сэмом в дверному проёме, и был судорожно затащен обратно в комнату. Хотя бы относительно этого он удосужился объяснить, что происходит. От Марцека с Бертой стало известно, что в рядах других проклятых отношение к нам разнится, и обо мне судачат нечто странное. Сэм сказал, что меня обвинили в колдовстве, приписали умение подчинять чужую волю, следование ереси. Он разделил моё удивление по поводу того, что слухи сработали только в мою сторону, но с предположением, что Марцек просто побоялся его обидеть, категорически не согласился. В общем теперь дела обстоят так, что Сэм пытается узнать ещё какие-то мнения по поводу нас и Дариушевой затеи, а я якобы ещё днём отправился обратно в деревню, он также заверил, что держит ситуацию под контролем, и я могу спать спокойно. Вот мне интересно, он так говорит, потому что сам бы дрых спокойно? Он не может точно знать, как к нему относятся эти люди, Берта выйдет на улицу воздухом подышать, а вернётся, например, с тем же Владом. Поспи тут. Ах да, ещё мы поругались из-за последней бутылки. Я никак не могу её осушить, когда вина осталось меньше половины, оно как будто перестало кончаться. Или меня так мутит, что я помню, что пил, хотя на самом деле такого не было. Вообще я хотел написать, что надо было уступить, не стоило оно того. (прим.: последние несколько строчек залиты вином)

15 апреля

«Я знаю, что я делаю, я понимаю весь риск, но я чувствую, что если не приду, то никогда не найду покоя. Выжди полчаса, забери Бусинку и отправляйся на юг, встретимся там», — сказал Сэм и ушёл. Он закончил сидеть с Марцеком и Бертой, когда я уже вырубился. Утром же попросил помолиться за него и пожаловался на странные виденья, признался, что вчера его напугали именно они. Ни с чем подобным ни один из нас раньше не сталкивался, ни один из проклятых нами не говорил о появившихся после обращения бесплотных голосах или приходящих неуловимых демонах. К сожалению, мои старания не помогли Сэму избавиться от злых сущностей, хоть ему и стало легче. Потом он заявил о своей гениальной идее явиться на собрание к Дариушу, оно планировалось на поляне к востоку от города. Сэм был настроен очень решительно, убеждал меня, что таким образом сможет прогнать виденья, и мои указания на то, что ему, возможно, придётся пустить в дело смешанную кровь, из-за чего в итоге ситуация только усугубится, никаких сомнений в нём не вызвали.

Прошло немного времени, судя по запаху они только-только вышли из города. Мне понятно, почему Сэм не согласился на то, чтобы я его хотя бы подстраховал, но его мнение не совсем истинно. Если меня заметят, я смогу обыграть всё так, чтобы легенда не разрушилась. Что же касается обмороков, я давно с ними не сталкивался, но они всегда проявляли себя достаточно хаотично, так что это ничего не значит. У меня есть одна идея по их поводу, мне немного страшно к ней прибегать, но я же не собираюсь сейчас перебарщивать, к тому же, если что-то пойдёт не так… Да с чего вдруг? Все наши опыты с единорожей слюной кроме последнего проходили удачно. Что ещё можно сделать? Идеально было бы продумать всё заранее, но у меня слишком мало времени. Слюна вроде действует без сюрпризов, отлично. Надо взять с собой лук и одну флягу перевесить на пояс. А что мне это, если, когда я явлюсь, будет слишком поздно, и Сэм будет не в состоянии убежать со мной? Если же всё будет в порядке, он обидится. Стоп! Некогда строить догадки. Видит Бог, я всегда хотел как лучше.

Последняя глава

— И это всё? На самом интересном месте? Мне кажется, это нечестно, Доминика. Куда ты дела описание первого собрания, признавайся, — с дурацкой грозной миной сказал Артур.

— Сожгла вместе со вторым томом, — поддержала тон друга историк. — На самом деле это последняя запись.

— То есть на первое собрание они всё-таки не пришли?

— Нет. Дело обстояло так, что сначала мы встретили Сэма…

— В смысле «мы»? — перебил Артур. — Ты там тоже была что ли?

— Да, — как ни в чём не бывало сказала Доминика. — По-моему я единственная одновременно имею розовые глаза и дружу с Владом.

— Точно! Тупой вопрос, получается, ты та самая Юля, которую Сэм обратил? Получается, — спросил парень и тут же сам ответил на свой вопрос. — Тогда можешь, как очевидица, рассказать, что там было? И извини, что перебил, когда ты именно это и собиралась сделать.

— Да, и ты всё правильно додумал, — согласилась Доминика, перестав смеяться. — Сэм пришёл вместе с Марцеком и Бертой. Насколько мне известно, им удалось заверить его, что все настроены мирно, и, возможно, они и сами были в этом уверены, потому что о готовящейся мести знали только Влад, Света, Ева и Витольд.

— То есть Ева тоже пришла? Дариуш не сказал, что она тоже будет, или Первый просто не написал об этом?

— Мы познакомились с ней буквально в то же утро, в которое состоялось собрание, так что ни то, ни другое. Что касается того, что не сказал Дариуш, ну, Джон, он до последнего не собирался признаваться, что ни Первый, ни Сэм на эту встречу приходить не планировали.

— Ну здорово, что всё-таки пришли, а то сейчас Джон может бы с нами и не сидел, если учесть какие настроения были у остальных.

— Это навряд ли. На тот момент Влад и Света имели большое преимущество в опыте, а они всегда были настроены к Джону очень снисходительно. Все претензии и вопросы полились на Сэма, на то, что он пришёл один. Он пытался, что-то объяснить, оправдаться, но потом уже сам пошёл в наступление, когда увидел, что Витольд принёс меч.

— Дебил, он бы ещё катапульту приволок, — вырвалось у Артура. — Договаривались же без оружия приходить, да и зачем нашим оружие?

— Влад так же сказал. Мы, как и Сэм, принесли во фляжках смешанную кровь, то же самое сделал и Витольд, но по какой-то, до сих пор неясной ни одному из нас причине, он решил притащить ещё и меч. Однако, из-за его неразумности, мы в итоге расставили все точки над и. Витольд начал выпендриваться, вытащил свой меч, стал им размахивать, и в этот же миг появился Первый. Всех это напрягло, потому что после рассказов Джона гуляло мнение, что Первый сам выбрал быть обращенным, а Сэма использовал как рабочую пару рук.

— А с чего Джон так решил-то? По дневнику видно, что он тогда догадливостью не блистал, но это как-то… слишком надуманно.

— Смотри, Джон вообще относился к этим двоим максимально доверчиво и доброжелательно, просто до него все были уверены, что первым в этой парочке был Сэм. Когда наши общие предположения сменились, Света даже предлагала попробовать всё это дело проверить и, возможно, переманить Сэма на нашу сторону, чтобы заставить Первого открыть, как нам тогда казалось, правду. Но на собрании, нам быстро пришлось начать в этом сомневаться. Когда Первый появился, Сэм сразу рявкнул что-то вроде: «Я же велел тебе…», что именно мы узнали позже из дневника, но тогда такая неизвестность только добавила напряжения. Влад в тот момент отобрал у Витольда меч и по просьбе Сэма передал его Берте. На какое-то время в воздухе повисло молчание. Света была той, кто начал хоть какое-то подобие диалога, она спросила, зачем нужно было обращать людей, которые этого не хотели. Сэм как будто бы её не услышал, потом ещё стал озираться, словно увидел что-то, чего не заметили остальные, за него сказал Первый. Он говорил о стремлении узнать избавление от проклятья, и, сейчас может показаться странным, но в то время слова о том, что смешанная кровь могла помочь через страдания очистить душу, звучали вполне убедительно. Следующий вопрос был о том, к чему пришли эти поиски, Первый не стал утаивать вычитанную китайскую легенду, но в неё уже поверили не все.

— Наверняка одним из них был Витольд. Кстати, что с ним сейчас?

— Да, и он тоже. Витольд погиб при Инквизиции вместе со своей женой Йоной.

— Блин, неловко вышло, — смутился Артур. — Ладно, что дальше было?

— Да в общем-то, дальше как раз-таки Витольд крикнул то, что вертелось на языке у Влада, что Первый пудрит нам всем мозги. Тот ему стал возражать, но Витольд не унимался, и тогда уже с ним вступил в перепалку Сэм. Никто не слушал попытки Джона навести какой-то порядок, и только Влад смог положить конец перебрасыванию помоями. Он ещё раз уточнил у Первого историю появления проклятия, в которую никто не верил, ещё раз спросил о ритуалах и дал полностью рассказать всё, что им известно о Китае, и относится к делу. А затем…

— Напал. К этому вроде всё идёт, судя по антуражу беседы.

— Именно так. У Первого реакция оказалась быстрее, он схватил Сэма за руку, и они оба сорвались с места в сторону леса. Погоня была короткой, мы довольно скоро потеряли их след. Как вдруг услышали крик «Не трогай меня», это был голос Сэма, потом, почти сразу мы почуяли смешанную кровь. Ты скорее всего её запаха не знаешь, он довольно едкий и сильный, так что мы быстро нашли его источник. В небольшой лужице лежал дневник и другие вещи, которые взял с собой Первый, Сэма же нам найти так и не удалось.