Дневник непроизвольной памяти
Глава 1
Дневник непроивзольной памяти
Глава I . Судьбоносные случайности
Глава II . Вторник ноября 2056
Глава III . Что было с Каталиной?
Глава IV . Среда ноября 2056
Глава V . О времени
Глава VI. Четверг ноября 2056
Глава VI . О себе
Глава VII. Пятница декабря 2056
Глава VIII. Виноградники
Глава I X. Всё ещё пятница 2056
Глава X. Фонд
Глава X I. Суббота декабря 2056
+7 987 930 7457
ms.smirnova@mail.uk
г. Москва
Глава I . Судьбоносные случайности
…сколько совпадений, сколько случайностей необходимы для рождения того, что называют любовью или дружбой....
Альбер Камю
Я не очень любила подходить к зеркалам. Нет, не так. Я их вообще не любила. А, впрочем, честнее: в них я старалась никогда не смотреть, поскольку боялась увидеть там либо того, кем быть совсем не хочу, либо того, кем хочу быть, но не могу. Я шарахалась от зеркал в театрах, убегала от отражения в витринах магазинов. Так, мне казалось, я помогаю себе не разбавлять реальность меланхолией очередных разочарований.
Конечно, полезно смотреться в себя, вопреки сложившемуся видеть возможное и становиться тем, о ком другие пока ещё не догадываются. Приятно отдаваться безграничной фантазии, противопоставлять её реальности, ограниченной сделанным прежде выбором. Да-да, последствия выбора — страшная вещь, но многие ли задумываются об этом, принимая очередное решение? Тот, кого мы видим в зеркале решает, что съесть на завтрак, с кем создать семью, кем стать и куда поехать. Одно из таких решений однажды неожиданно становится роковым, навсегда необратимо обрекая на безысходность.
Универсальное руководство по выбору ответствует, гарантий не выдают, обмену и возврату выбранное не подлежит, поэтому все мы и каждый в отдельности, живя, играет в азартные игры, рискует стать жертвой собственных поступков или уже ей и является, просто упорно не признаёт это, любуясь собственным отражением. Такие мысли я пропускала через себя, доедая резиновые сырники в кофейне и рассматривая через панорамное окно мелькавших в утреннем тумане прохожих.
Календарь показывал среду. Нескончаемые дожди туманного Альбиона вконец опротивели, город стал казаться слишком назойлив, а назойливость — несносна. Я с нетерпением ждала завершения рабочий недели и предстоящего отпуска, стоически проживая будние дни в состоянии полной боевой готовности. Ещё только девять утра, а я уже успела встретиться с владельцем арт-галереи, в которой после моего возвращения из отпуска будет проходить благотворительный аукцион, а к полудню должна быть на другом конце Лондона и принимать гостей из Солсбери, которые желают оставить ещё на одном предстоящем аукционе антиквариата сумму, равную половине годовой прибыли с дивидендов швейцарской шоколадной фабрики.
Бесконечные мероприятия вскружат голову любому, даже самому работоспособному экстраверту. К вечеру, бывает, забываешь имена и фамилии, путаешь данные, но утром организм осознаёт необходимость применения в дальнейшем полученной информации, и всё восстанавливается в памяти. Однако, чем ближе к отпуску, тем сложнее сконцентрироваться, так, например, придавшись минутной лености, я не заметила, как пропустила звонок от бизнес-ассистента.
Его звали Джон. Он был принят на работу юношей, совсем без опыта работы, в тот период, когда я привыкала ко всему новому. Только переехала в столицу Великобритании из России, заняв вскоре должность главы департамента продаж крупного аукционного дома. Я нуждалась в человеке, систематизирующим бесконечный поток встреч и обеспечивающим тотальный контроль текучих дел. Помимо деловых отношений у нас сложился полезный друг для друга межличностный обмен: Джон как потомственный англичанин совестливо и прямодушно объяснял отношение жителей в этой стране к главным жизненным инвестициям — деньгам и времени. Я, имея статус амбициозной иностранки с большим трудовым стажем, занималась наставничеством, раздавала советы, как дипломатично избегать неурядиц с коллегами и взращивать в себе качества лидера. Джон был исполнителен и искренне верил в безоблачность грядущего, что меня очень умиляло. Должности подобного рода иногда становятся похожими на должность няньки для состоявшихся, успешных и нередко избалованных руководителей. Не причисляя себя к последним, я, тем не менее, иногда злоупотребляла его исполнительностью и поручала дела личного характера, в которых моё персональное участие миру было глубоко безразлично. Например, ассистент ездил забирать вещи из химчистки или отвозил машину на техосмотр. В общем, это был тот человек, присутствие которого значительно облегчало жизнь.
— Доброе утро, Джон. Какие планы?
— Привет! Я уже в офисе. Звонили с The Art Newspaper. Хотят интервью. Завтра. Время с 13 до 15? Если не хочешь, можем встретиться после отпуска. — меня также умиляло, как ловко Джон оперировал временем и планами. Он, кажется, внушил себе, что эффективность работы зависит от быстроты составления рабочего графика. Поспешность не раз выручала, но я опасалась, что она может привести однажды к досадной опрометчивости.
— Готова завтра. Ведь как говорят русские, не откладывай на завтра то, что можно съесть сегодня.
— Хотя и недальновидно, но в нашем случае правильно. Говорят, скоро сменится руководство, будет не лучшее время интервьюироваться.
— Где ты набираешься такой дряни ещё до обеда?
— Издержки отсутствия отдельного кабинета. — надо отметить, у англичан действительно своеобразный юмор. Он такой же, каким кажется человеческому глазу предмет в тумане, неотчётливо-двусмысленный. Мои попытки научиться шутить подобным образом оставались безуспешными, я всегда проигрывала Джону в тонкости шуток. Безоговорочную победу он одерживал тогда, когда прибегал к самоиронии. Умение смеяться над собой культивировалось в англичанах веками, оно считается одним из главных человеческих достоинств. Впрочем, притча о том, что юмор в принципе родился от брачного союза горя и радости, что, встретившись в лесу не узнали друг друга, обращает внимание каждого из нас на тот факт, что маску смеха часто надевают тогда, когда хотят скрыть печаль, как скрывают за безумием, например, мудрость, а за ничтожным — великое.
Джон также напомнил, что продолжительность сегодняшнего рабочего дня будет значительно увеличена — вечером грядёт очередная благотворительная пирушка: — Я выслал список приглашённых на вечер. С некоторыми нужно будет обсудить их участие на аукционе после отпуска. В списке выделены зелёным.
Суть нашей работы была не настолько мажорной, как могла бы показаться и, конечно, казалась многим со стороны. Я относилась к группе людей, не лишённой тонкого вкуса и предприимчивости, и благодаря этому задавала вектор развития современных тенденций на рынке предметов искусства. Работа была напряжённой и временами беспокойной. Хотя мне было несколько проще, чем многим другим, работающим в этой области, поскольку я не искала нечто новое и перспективное, не пыталась заставить публику понять или полюбить то, что казалось ей непонятным. Я занималась продажей предметов, которые представляли собой безусловную ценность, поскольку несли в себе историю периодов прошлого, то есть продавала антиквариат. Предметы старины не всегда находили восторженный отклик каждого в обществе, но если кто-то заполучал нечто редкое и старинное, то определённо чувствовал некий престиж и избранность, такова природа людей. Вся сложность заключалась в том, чтобы найти правильного человека, которому предложить предмет, ну, или иначе, правильный предмет предложить подходящему человеку. Если бы меня спросили, в чём секрет достижения нужного результата, я бы ответила — улыбаться большую часть времени. Описание работы вписывалось в триптих: «ищи», «дружи» и «льсти». Присутствие на вечеринках интеллектуальной богемы считалось обязанностью, посещение галерей, магазинов в районах, где обитали биржевики и иностранцы, было равносильно повинности.
Существовала также в работе одна функция, при выполнении которой меня каждый раз мучили угрызения совести. Были времена, когда сначала мы долго искали нужного человека, а потом осуществляли ему продажу лота по завышенной стоимости, то есть мы искали для аукциона подставную фигуру и продавая ему тот или иной предмет по заранее обговорённой цене таким образом устанавливали цену на другие произведения и работы этого ряда. После каждой такой продажи я долго мыла со стиральным порошком руки, хотела очиститься, но кроме как ссадин и боли ничего такая стрика тела не приносила. В эти моменты мне жизненно необходимо было раскаяние, а потом в глазах других — оправдание, но это было невозможно, поскольку никто не считал содеянное преступлением. Мир жил по этим правилам давно без меня и продолжит так жить после.
Именно сегодня вечером я должна буду запустить механизм, в очередной раз заставившейся меня потом мучиться в приступах сожаления о содеянном. Из выделенных в списке людей зелёным цветом мне предстоит найти того, кто готов поучаствовать в спекуляциях. Я шла в сотый раз на сделку с совестью: — Принято, Джон, обязательно пообщаюсь с ними. Извини, у меня вторая линия.
— Доброе утро! Купила босоножки для прогулки по розовым закатам? — раздался в трубку голос человека, который был моим мужем уже на протяжении трёх лет. Наше знакомство с Сэмом оказалось сущей случайностью, а женитьба — олицетворением спонтанности.
Наверное, бывает два вида брака: «счастливый» и «никакой». К «счастливому» относят тот, что построен на любви и не имеет сослагательного наклонения — это не узы, которые часто оказываются эквивалентом слова «наручники», а процесс, движение, взаимодействие. Это такой союз, в котором двое заботятся друг о друге, делают это добровольно и не думают сморкаться в первое подставленное под голову плечо, описывая возмутительные качества партнёра. Надо отметить, ни воздыханиями, ни кляузами исправить их не удастся. Брак «никакой» — это все прочие виды отношений, в том числе построенные на денежных составляющих.
Наш союз относился к первой категории. Я любила своего мужа без сослагательных наклонений, хотя, конечно, мы были разными. Как и все на планете. Но различия переносятся легче, когда принимаются исключительно как данность. Впрочем, в наших отношениях было куда более серьезное препятствие, чем несходство. Мы паталогические были влюблены в то, чем занимались: Сэм давно и безумно фанател от биржи, я нередко билась в конвульсиях успеха от результатов на работе. Регулярным и привычным было не видеться — примерно половина каждого месяца приходилась на мои или его командировки. Отпуска закономерно проводили вместе. Наши отношения казались другим парадоксальными, однако на самом деле всё было не так плохо: мы не успевали устать друг от друга, всегда находились в ожидании встреч. Сэм шутил, что наше знакомство было столь сумасбродным, сколь и последующая совместная жизнь. А потом добавлял: «мы так редко остаёмся по-настоящему вдвоём, что, вероятно, счастливы лишь оттого, что друг друга не знаем». Мне нравилась мысль, что незнание в большей мере заставляет любить. Неосведомленность манит и притягивает, заставляет любопытствовать, а кристальная прозрачность приводит к скуке и предсказуемости. Иногда под пеленой незнания скрывается то, что при пытливом поиске истины напрочь разрушит отношения и чувства, но мне и нравилось и было удобно думать, что в существующем между нами незнании нет ничего разрушительного.
Сейчас Сэм снова был в очередной командировке, где-то в Нидерландах, прямиком оттуда он должен мчаться в пятницу на Лазурный берег Франции, где наконец совершится наше недельное воссоединение. Обычно распланированное заранее редко менялось. Годы жизни в Лондоне заставили убедиться в том, что жизнью руководит бессердечный часовой. Но всё же часы иногда давали сбой — планы менялись, исключением оказалась как раз предстоящая поездка.
— Кейт, послушай, тут такое дело… Ведь ты совсем не заметишь, если я приеду на день позже? Акции резко пошли вниз, и я боюсь, мы не уладим всё до пятницы.
Я расстроилась, и это было сложно не услышать на том конце провода: — Могу спросить, почему именно сейчас?
— Можешь, но лучше не стоит. Возможно, попавшие в газеты фото руководителя на яхте с любовницей сказались на положении компании в глазах потенциальных покупателей. Но это предположительно.
— Удивительно, ты знаешь, как закрыть сделку за день на миллионы долларов, планируя стратегию покупки, но не можешь догадаться, что генеральный директор поедет на яхте с любовницей, когда ты продаешь его акции. — я просто рассуждала вслух от безысходности. Это не был укор. Иногда элементарные вещи начинают казаться абсурдными. Например, вот такие, как сейчас: у человека бешеные деньги и потенциально крупные сделки, как можно давать волю животным инстинктам…
— В этом вся горечь и прелесть моей работы. — Сэм знал, что ему не за что извиняться, и случись у меня что-то подобное, ему бы пришлось терпеть и мириться, как делала это сейчас я.
— Скажи честно, это ведь действительно один день?
— Давай остановимся на двух, чтобы я не выглядел перед тобой обманщиком, приземлись самолёт в понедельник?
— Понедельник?! Сэм, это уже три! Хорошо, считай я уже придумала себе развлечение.
— Целую тебя. Созвонимся.
Его величество случай создаёт невообразимые жизненные перемены. Я столько раз составляла планы, а оказывалось, что всё может перекроить случайность.
Три с половиной года назад я оказалась на благотворительном вечере, акцент которого делался на поддержке работ молодых художников со всего мира. Я вовсе не должна была и не хотела туда ехать. Попытки выцепить гениев среди массы начинающих художников закончились ещё в те времена, когда я только делала первые шаги в области искусства. Начинала с того, что занималась поиском картин для выставок. Работать с некоторыми художниками было невыносимо, а с кураторами ещё более тяжело, поскольку и та и другая когорта претендовала на уникальность и исключительность, но чаще всего отличалась лишь взбалмошностью и капризностью. После повышения, которое, к счастью, случилось очень быстро, я занималась искусством в более романтическом смысле слова: продавала оцененные временем и публикой предметы состоятельным людям. И, по правде говоря, забыла о том, как изнурительны поиски талантов среди кучи бестолковых предложений себя продать. Покупателями теперь были либо те, кто воспитал в себе чувство прекрасного уже после того, как приобрёл деньги и успел скупить кучу безделушек, либо те, кому любовь к красоте и роскоши была передана генетически. Первая категория людей сначала покупала лишь потому, что сам акт покупки чего-то редкого и дорогого заставлял их чувствовать уверенность и успех, отсутствовавший ранее. Потом, они осознавали, что на самом деле коллекционирование – это искусство в искусстве, а не власть над потреблением, и начинали прежде анализировать и изучать, и уже потом покупать, то есть жест в виде передачи денег или чека или банковской карточки был символом осмысленности и подтверждением гарантии качества покупаемого предмета. Другая же половина покупателей, это отпрыски потомственно-благородных семей, они были искушёнными, знающими, с рождения привыкшими владеть тем, что другие могут потреблять только визуально. С этой категорией людей я любила работать особенно.
Благотворительный вечер проводился в зале одного из московских театров. Привела меня туда ничего не предвещающая рутинная встреча с покупателем в офисе оценщика. Мой клиент был азиатом, до умопомрачения влюблён во всё, что происходило в период существования Древней Руси, коллекционировал предметы старины, связанные со славянской культурой, пытался выучить даже не русский, а древнерусский, и отлично понимал, что этот язык отличается от старославянского, то есть языка, пришедшего с части, находящейся географически ближе к Византии. Он объехал то, что раньше называли Русь – Киев, Новгород, Минск, и теперь в Москву приехал специально, чтобы совершить покупку, предполагаемая стоимость которой состояла больше пятидесяти тысяч долларов. Я выслушала массу историй о трудоёмких поисках картин однажды понравившейся коллекции, о разоблачении посредников, выдающих фальшивки за оригинал. Теперь, под самый вечер, мой клиент стоял передо мной будучи абсолютно счастливым, поскольку завтра сможет приобрести в собственность всё так понравившееся, и заодно звал на выставку, где будут выставлены в числе прочих картины его сына: — Он только делает первые шаги. Поедем с нами! Ему будет приятно, а мне — вдвойне.
Хотела ли я? — Нет. Могла ли? — Это было очевидно: пустой офис, вольность долгих разговоров и эмоциональные реплики лишь убеждали клиента в предрасположенности к нему, а также в наличии у меня свободного времени на вечер. Приблизительно зная, что можно там лицезреть, я вспомнила часто используемые ранее клише, по типу: "В этом есть что-то неординарное", "Думаю, с опытом придёт больше ясности", однако на этот раз поездка, казалось бы, с предопределённым сюжетом, подготовила для меня встречу, на которую не было заготовлено никаких клише.
Мы приехали около восьми вечера. Гости бродили по залу. Был открыт уже не первый ящик шампанского, художники успели перенервничать, фотографы отсняли лучшие кадры. Обстановка была более, чем приятной, я даже увидела пару знакомых, успела обменяться любезностями и потерять в толпе завтрашнего покупателя. Совсем неожиданно ко мне подошёл мужчина: русый, зеленоглазый, где-то на голову выше меня. Я всегда обращала внимание на рост, умеренная разница в росте была одним из многочисленных, и очень важным компонентом, обеспечивающим комфортное общение. Одет он был в синий костюм по фигуре, который стройнил настолько, что, кажется, делал выше, чем он был на самом деле. Тонкие губы отражали едва уловимую усмешку. Правильный, ровный нос придавал внешности вид аристократа. Такую форму носа я отмечала как достоинство и редкую находку.
— Сэм Кедвордт. Непростительное безрассудство официантов — шампанское. – он решительно подал бокал и не ожидая от меня реакции стал говорить дальше, хотя я успела буркнуть что-то типо: — Спасибо, мы знакомы?
— Я могу сказать, что вас нигде и никогда не видел, иначе мы бы точно были знакомы. — он заговорил приятным глубоким баритоном. Меня удивил тон речи, в нём сочетались спокойная уверенность, вежливая невозмутимость и безупречная размеренность. Я в ту же секунду взяла на себя роль покорного слушателя.
Сэм сразу признался: — Я вообще не частый посетитель выставок. Оттого успел уже заскучать.
— Что сподвигло прийти? — я спросила, так быстро, будто мы играли на скорость в викторину. А он, словно вечно знал, что я буду спрашивать и отвечал уже в который раз, не дослушивая вопросов до конца:
— Просьба товарища. Он покупает картины молодых художников, чтобы потом выставлять в галерее в Лондоне. Идея сделать что-то наподобие международной точки развития молодых талантов. — я, тем временем, жадно вглядывалась в черты лица и успела убедиться, что первое впечатление о тонком носе было очень кстати. Нос и впрямь был хорош, да и внешность действительно благородна. Если опустить описание его внешности до примитивизма и пошлости, можно сказать, что это был мужчина породистый настолько, насколько может быть породиста хорошая лошадь для высококлассных скачек. Я всматривалась в нечто притягательное, отличное от привычной обыденности. Осознав это, я позволила себе беспричинно и бессовестно улыбаться: — Где же сам товарищ? — был уже третий глоток шампанского, пузырники разносили по крови углекислоту, я быстро хмелела и мне начиналось нравится, что я не только вижу красивую картинку, но и отпускаю внутри будничное напряжение.
— В Лондоне. — даже отрывистые фразы у этого Кедвордта звучали весьма содержательно. Ему удавалось вкладывать в них смысловую нагрузку, свойственную сложным предложениям. Он говорил так образно и содержательно, и я готова была поспорить, что этот человек занимался актёрским мастерством или по профессии телеведущий.
— В Лондоне… — я повторила нарочно, хотела попробовать заговорить в свойственном ему стиле, в его темпе, но вышла ерунда. Поэтому снова задала вопрос, чтобы слушать: — Значит, вы из Лондона?
— Да. Здесь только на пару дней. И это мероприятие пришлось на мой приезд, — он обвёл рукой, в которой держал бокал, по залу, и тогда помимо статики я увидела движение, оно гармонично следовало за речью: неспешный и галантный – таким он решительно врезался в мою память, — я должен был найти одну художницу, купить картину, договориться о том, что она будет выставлена у Дейва, моего приятеля, но придя сюда, узнал, что в последний момент она отказалась от участия. Миссия провалилась. — шаг назад был приглашением пройтись по залу.
Сэм был непохож на других, непохож не на что, что могло бы его описать. Передо мной был тот редкий персонаж, который мог сочетать и мужественность, и такт, и учтивость, не скатившись в дешёвое донжуанство. Природа не наградила меня даром обольстительницы, я никогда не привлекала внимание мужчин, несущих в себе романтические начала, в которые, как мне кажется, отчаянно влюбляются женщины, и которых конечно же ждала я сама. Поэтому встретить нечто подобное такому вот Кедвордту для меня было равносильно выигрышу в рулетку.
Даже в гуле чужих голосов я отчётливо слышала его голос. С каждой последующей минутой знакомства тем вечером, мной овладевал страх, что я расстроюсь. Вдруг увлёкшая меня гармоничность окажется приторной? Я распробую нелюбимые приправы у понравившегося блюда или это страх художника, который нарисовал что-то на бумаге, и держа карандаш, чтобы дополнить рисунок парой деталей, быть может, чётче выразить тень, боится, что чрезмерные старания испортят неплохой результат труда.
Мне также показалось странным, что за всё время нашего разговора, Сэм так и не удосужился поинтересоваться той, к которой сам подошёл, то есть мной. Он даже не спросил имени. Последующий вопрос также задал на отдаленную от моей личности тему: — Как вы думайте, какую из выставленных картин, я мог бы отсюда увезти?
— Почему вы спрашивайте меня? Ведь человек, которому вы везете картину, явно хорошо разбирается в искусстве. Мой выбор может быть совсем не кстати? — наверное, тогда меня обидело отсутствие ко мне любопытства. Нетрезвый поток размышлений заставил блуждать по туннелям собственных домыслов, однако Сэм в одночасье лаконично прервал их:
— Вы сделаете вполне достойный выбор. А картину я бы предпочёл увезти для себя. Повешу в доме, пусть станет символом встречи. Договорились?
Чувство любви или влюбленности делает людей сильными, и оно же делает уязвимыми и ранимыми. Вероятно, оттого ссоры между влюбленными случаются чаще ссор между соседями. Рецепт благополучия в умении не дать себе волю в результате надуманных обид исчертить партнёра порезами, от которых, как правило, образуются шрамы. После сделанного Сэмом заявления, я стала чуть бодрее, настолько, что положила начало следующей встречи и, возможно, изменила ход дальнейшей жизни обоих:
— Если вы ещё не уезжайте завтра, то приезжайте в офис, я подготовлю картину, которую вы увезете с собой. Раз вы называйте это символом, то он не может быть выбран в суете среди мало знакомых произведений. – я дала визитку и прекратила на этом общение, ушла, что называется, почти по-английски. Когда я была уже далеко за пределами зала, меня начало лихорадить. К тому времени он наверняка уже прочёл имя на оставленной визитки, узнал должность, я, охваченная и любопытством, и страхом, начала выдумывать, какие у него могут быть со мной ассоциации. В голову лезли свойственные всем влюбившимся взбалмошные мысли...
***
На следующий день случившаяся с Сэмом встреча убедила меня в возникшей к нему симпатии. Я не была влюбчива, но влюблённость чувство всё же определённо приятное. Оно привносит в жизнь ощущение праздника. Некоторым свойственна постоянная жажда праздника, мне достаточно было приятной восторженности и встревоженности, в те моменты, когда судьба давала возможность это испытать.
Реалии жизни парадоксально иногда уводят из-под носа тех, кто, кажется, чрезвычайно подходит под выдуманный идеал. С этим я давно научилась мириться и не возводила данность в трагедию. Во время встречи с Сэмом я старалась не думать о неизбежности скорого расставания в связи с его отъездом в Лондон. Неизбежное всё равно бы не избежало. Я хорошо запомнила, как Сэм зашёл в офис, одетый в тонкий кашемировый свитер серого цвета и мягкие шерстяные брюки на пару тонов темнее, он шёл в сопровождении непокорности, величия, невозмутимости и успеха. Он казался разносчиком вируса, которым хотелось заболеть. Встреча была короткой, он забрал подаренную мной картину и тем же вечером улетел домой. Дальше были месяцы общения на расстоянии, позднее, короткие поездки друг к другу, ну и наконец ощущение, что мы втянулись друг в друга, признание сущности нашего состояния — любви.
Однажды, разговаривая достаточно долго о том, что может быть в ближайшем будущем, мы неожиданно пришли к выводу, что дальше должно случиться нечто закономерное — замужество. Как таковой свадьбы не было. Обряды, клятвы, церемониалы никогда не были ни для Сэма, ни для меня способом подтверждения верности или гарантией долгосрочного счастья. Они всегда оставляют в памяти яркий след, становятся многообещающим символом, но бездействуют, отказываясь спасать любовь от разрушения, если вдруг таковому нужно случиться. К тому же, мне предстояло встретиться со многими другими яркими событиями в жизни, которые таил в себе переезд в новую страну. Я оказалась совсем в неизвестном мире, хотя с любимым, но всё же малознакомым мне человеком. В Великобритании всё брало начало от Сэма: он рассказывал о том, что обычно англичане едят утром, куда выносят мусор и где лучше парковать машину, как они относятся к политике и на что больше всего жалуются. Он был проводником всего другого, и это ещё больше привязало меня к нему.
***
Перед тем, как отправиться в отпуск по ту сторону Ла Манша, одной, но с надеждой на скорый приезд Сэма, я заехала в галерею к тому самому Дейву — владельцу галереи, в которую Сэм должен был привести картину. Дейв косвенно сыграл ключевую роль в истории нашего знакомства, а со дня моего переезда в Лондон, стал ещё и моим приятелем и любимым собеседником. У нас были очевидно объединяющие интересы: Дейв, как и я, всю жизнь воспитывал в себе разборчивость между ширпотребом и качеством, обожал искусство, в душе ненавидел его коммерциализацию, но работал в этой сфере именно ради прибыли. Надо отметить, он делал то, за что я старалась не браться. Дейв с горящими глазами постоянно искал новые имена в мире изобразительного искусства, продавал картины молодых ещё не особо популярных художников различным коллекционерам. Главной задачей ставил поиски таких работ, которые отличаются структурированностью, фактурностью, неповторимостью, которые можно было преподнести вкусно и заставить съесть даже если не голоден. Заставить потреблять, то есть тратить деньги на посещение выставок, на покупку самих работ или даже на их реплики. Дейв говорил, что талант и мастерство воспитываются, но нужна усидчивость, а этого ему как раз и не хватает, а я думала, что талант и мастерство — качества исключительно врожденные, оттого даже никогда не пыталась научиться ни рисовать, ни петь, ни танцевать. Да и вообще катастрофически боялась сцены. Манящий для кого-то свет софитов был для меня словно свет с того света в конце жизненного пути.
При всей материальной настроенности, мы могли часами рассуждать о том, что станет настоящим шедевром эпохи и будет ещё долго помниться следующими поколениями, а какое полотно, пусть даже стоящее сейчас немалых денег, однажды нещадно сгниёт в гараже. Иногда споры заканчивались углублением в философию, и вообще мы приходили к тому, что бросим к чёрту бизнес и уедем жить к морю. Дейв пророчил мне прежде материнство, а я ему просто счастья. Впрочем, последнее он находил регулярно с периодичностью в пару месяцев.
Поскольку первые дни отпуска мне предстояло провести в одиночестве, я решила разбавить предстоящие скитания в чужой стране погружением в неслучившееся. Я захотела выполнить долг Сэма и привести для Дейва картину того самого автора, который в день нашего знакомства не появился на выставке молодых художников в театре. Об этой ситуации больше никто особо не вспоминал, разве что Дейв как-то упомянул, что художником- невидимкой была девушка, обучавшаяся ранее в Париже, а позже проводящая бОльшую часть времени на Юге Франции, куда я и направлялась.
— Кейт, ты приехала! Как же я люблю, когда в моменты занятости или спешки люди находят для меня время. Наверное, это доказывает, что я хороший друг. — я застала Дейва, только что вернувшегося из путешествия по фьордам Норвегии.
— Рада тебя видеть. Но не обольщайся, я как раз сейчас особо не спешу. Разве что на самолёт.
— Ах, точно, долгожданная встреча с мужем на море!
— Сэм будет позже — наконец, я нашла в захламлённой галереи, где присесть.
— Черт, плохо. Хочешь выпить? — он не сильно удивился услышанным новостям, потому что слишком хорошо понимал наш формат жизни и тем более отношение Сэма к работе.
— Да, давай. Только что-нибудь нехолодное. Сэм прилетит в понедельник, — а потом для верности поправила, — скорее всего в понедельник…
— Ну, тем лучше, отдохнёшь от всех и вся. — чем-то нехолодным оказался виски из холодильника, разбавленный теплой содовой — небывалая мерзость. Я сделала глоток и корчась от жгучести спирта решила немедленно вернуться к разговору о главном.
— Именно об этом я и хотела с тобой поговорить.
— Вот так! Зреет что-то интересное? — Дейв был очень лёгкий на подъем, даже когда критически важно было оставаться на месте, он отовсюду ждал приглашений и редко отказывался, когда они поступали.
— Пока я буду три дня совсем одна в южной части Франции, хочу заняться просмотром работ интересных авторов – это раз. А два, хочу найти именно ту художницу, за картиной которой ты отправил однажды Сэма. — Дейв слегка даже осунулся, когда услышал, что моё предложение не является направленным ему приглашением к активности.
— Вот как… Да это прошло больше пяти лет… — было видно, что сейчас ему приходится доставать информацию из далёких воспоминаний прошлого. Он, наконец, тоже нашёл, где присесть и, мотая перед носом бокалом виски, совершал над собой невероятное усилие, чтобы сосредоточиться и начать говорить о том, что давно уже забыл: — Признаться, не знаю, где она сейчас. Это художница — ветер. Она пишет невероятной лёгкости сюжеты, ну, так было по крайней мере. И такой же неуловимый образ жизни ведёт сама. — Дэйв хлебнул виски, а я, осознав, что держу такую же гадость в руках, решила не пытать судьбу и отставила стакан в сторону.
— Ты говорил, что она живёт и работает на Юге Франции. Это было, конечно, давно. Но, может, за пару лет ничего не изменилось?
— Работа совсем не даёт тебе покоя. Ты вспомнила то, что обычно зовётся скелетом в шкафу.
— Мне будет приятно сделать что-нибудь полезное. Я не думаю, что встреча с ней и покупка её картины станет транзакцией невероятной сложности. В конце концов, мне интересно, за чьей работой ты направил того, кто вместо картины привез в Лондон меня.
— Ты коварна, Кейт. Я, знаешь ли, возвращался к ней дважды. Первый раз, когда увидел её в академии искусств. Картины были яркими, но в то же время слишком понятными. Такими бывают обычно обложки гламурных журналов. А вот второй раз я увиделся с ней через несколько лет, и тогда мне показалось, что она пишет совсем иначе: легко, точно, а, главное, ты не совсем понимаешь, что она хотела сказать, и поэтому начинаешь думать. Я бы хотел себе такое. Что же, позвоню приятелю. — Дейв позвонил и разговор затянулся минут на двадцать. Лимит моего времени на встречу подходил к концу. Я встала, подошла к двери, показывая жестом, что самолет в случае моей задержки сможет улететь без меня. Эсперанто был плох, Дейв подумал, что я хочу ещё выпить и указал мне на стоящий на столе виски.
— Дейв, ты сумасшедший, хватить трепаться. Я опоздаю! — шипела я в злости. Слова сработали, через пару минут разговор по телефону был закончен.
— Ты, как обычно, в спешке. Не могу же я звонить людям, как ты, словно у тебя разговор по таксофону, — у Дейва был невероятный дар подмечать свойственные людям черты, делая это всегда некстати, — Зовут её Каталина. Три дня назад был заказ, она расписывала уличные стены в Марселе. Вероятно, опять же, по слухам, двинулась в сторону Ниццы к своим приятелям, и вроде, у неё там живут родители. Её работы могут быть в небольшой студии, там же в Ницце. Адрес я напишу тебе позже.
— Хорошо, Дейв. Жду адреса, пойду. — я открыла дверь и пулей направилась в аэропорт. В спину мне словно выстрел вылетела реплика: — Прошу тебя, научись отдыхать на отдыхе!
***
Сэм отвечал за всю организационную часть отпуска: билеты, транспорт, проживание. Я лишь по факту узнавала о том, что он приготовил.
— До места вашего расположения минут двадцать езды. Район замечательный, усадьба отличная — это историческое владение. Погода прекрасная, в ближайшее время дождей не ожидается. Мистер Кедвордт сказал, что машина может понадобиться в любой момент. — пока мы ехали из аэропорта в направлении арендованной на предстоящую неделю виллу, я вместо того, чтобы поддержать разговор с навязчивым водителем, который, кажется, напрашивался ещё и на роль экскурсовода, и отвлечься от мысли, что в предстоящим всё многообещающе замечательное предстоит испытать одной, стала вспоминать, как однажды ответила себе на вопрос, почему путешествия так сильно в себя влюбляют. Даже самые непродолжительные и в какие-нибудь трущобы.
Поменяв несколько раз страну на страну, я поняла, что прелесть путешествий в отсутствии постоянства. Ценишь то, что определенно знаешь закончится, как, в конце концов, хочешь того, что запрещают. Первое время жизнь в Англии была путешествием — всё нравилось, я даже думала, что нашла наконец место, где могу ощущать каждодневное счастье, но вскоре вместо счастья начала ощущать наполненность дней рутиной. Я больше не знакомящаяся, а ознакомленная. Англия теперь не место, куда я возвращаюсь по желанию, а место, определённое данностью. Я потеряла светлое ощущение благополучия, завязла как в какой-то трясине. Захотелось вырваться туда, где я буду непризнанной и вопрошающей, живущей вне порядка, поскольку таковой ещё не успел установиться, а может быть, и не нужен вовсе. Короткие и непродолжительные путешествия позволяли снять спазм ломоты от вынужденной привязанности к одному месту, создавали эффект приволья. Этот отпуск, помимо того, что он был просто отпуском, и за один только этот факт рассматривался как нечто приятное, имел для меня сакрально-истинное значение, он очередной раз дарил кажущееся ощущение свободы.
Испытываемое в одиночку удовольствие равносильно наслаждению, получаемому от одного из семи грехов — чревоугодию. Поначалу кажется, что у тебя есть силы проглотить все вкусности, запивая их вином, оно усиливает эйфорию, приходит ещё и чувство приятного опьянения, но в какой-то момент к горлу, как раскалённая магма к кратеру вулкана, подступает тошнота. Наполненный яствами желудок, превращается в тяжёлый камень, лежащий прямо посередине тела, а вино, ускоряя процесс брожения всего съеденного, превращает кишечник в мусоропроводные трубы. Так, равно или поздно, неразделённое удовольствие превращается из вожделенной услады в сладкую муку, а потом — в непрекращающуюся агонию. Эти ужасы приходится испытать, чтобы понять, что наслаждение создано, чтобы им делиться, прожорливость на услады, в сущности, тошнотворна.
К счастью, смаковать горькие муки одиночества долго мне не пришлось. Сообщение от Дейва: "Кейт, с прилётом! Поезжай в галерею по адресу 40 ruedeFrance, 060000. Там могут быть картины Каталины. Хорошего отдыха." Так я нашла себе развлечение — поиски Каталины, адрес галереи позволял также попасть туда, где наверняка не будет скучно.
Мы действительно очень быстро добрались до виллы. Она оказалась самым заурядным жильем состоятельного туриста в ценовой категории от пяти тысяч долларов за сутки. Находилась близко к морю, а в остальном ничем не отличалась и ничем не уступала двум десяткам других таких же домов, раскинутых на побережье. Такие виллы быстро перестают удивлять после непродолжительного пребывания — приедаются отсутствием чего-то особенного — всё слишком хорошо и до безобразия понятно.
Убранства гостиной подло лишали игривого южного настроения. Посередине стоял огромный диван, обитый плотным бархатом бордово-кровавого цвета. Он был таким объёмным, что, казалось, в него положили тонну пушистых волокон. Дубовый стол, также располагавшейся посередине комнаты, напоминал своей громоздкостью и размерами усыпальницу. Его словно только что вынесли из королевских палат. Можно представить, как за столом сидят камергер, маршал, герцог, граф и разыграть с ними государственные переговоры, важничая будто и сам обладатель придворной должности Франции дореволюционных времён. Летнему солнечному свету внутрь не давал пролиться пышный декор большого окна: плотные шторы с воланами почти в тон дивана были задёрнуты и закрыли собой вид на море и пляж. Декорированный лепниной потолок представлял собой растянутую по всей площади гостиной огромную картину, обрамлённую позолоченной плетённой сильно выступающей, скорее даже, свисающей с потолка рамкой. На картине был изображён византийский орнамент — лавровый венок, который во времена куда более древние символизировал победу Христа над смертью, также его подносили полководцам-победителем. Здесь же, в этой комнате, он пафосно принудительно падал на плечи тому, кто просто оказывался внутри, не неся никакого сакрального смысла. Архитектурный ансамбль главной комнаты виллы был насквозь пронизан помпезностью, что только убеждало меня в том, что в этом доме всё донельзя соответствует вкусу моего супруга.
Больше, чем заселиться в пустое, холодное, отравленное бессмыслицей жилье, мне хотелось окунуться в море. Прикоснувшись однажды, солёные воды дарят ощущение, запоминающееся на всю жизнь, потом его ни с чем нельзя перепутать. Мне оно было знакомо с детства, с того глубокого детства, когда имеешь полное право ходить без плавок по пляжу. Капли воды, падающие с мокрых волос, моментально высыхают на лбу под палящим солнцем, не успев докатиться до губ. Кожу стягивает от соли, а потом начинает чуть-чуть пощипывать. Кажется, что море, обернув в соли, захватило в свою власть, хотя на самом деле в отличие от многих других явлений в природе, оно никогда не завладевает. Всё, что касается моря —это всегда подлинный, исключительный глоток свободы, и если говорят, что воды забрали в свои пучины, то это лишь только потому, что человек не совладал со свободой.
Спустя пару часов, так и не осмотрев полностью виллу, но вдоволь накупавшись, я неслась на оставленном водителем джипе по побережью в направлении указанного Дейвом адреса. Галереи в Ницце располагаются едва ли ни на каждой улице. В них может находиться две-три более-менее достойные картины или же дюжина абсолютной безвкусицы. Эта галерея была расположена в глубине петляющих улочек Старого города. Чтобы найти её, нужно было повилять по тесным дорожкам, ведущим в сторону, противоположенную от роскоши отелей вдоль набережной.
Когда я наконец добралась, то увидела перед собой абсолютно неприметную матовую белую дверь, пустые витрины и скромная надпись с незатейливым названием «appartements d'art», то есть «квартира искусства». Кажется, галерея была закрыта на сегодня или насовсем. Я отчаянно постучала в дверь — бесполезно. То ли расстроенная от того, что придётся заниматься вопросом завтра, то ли от осознания неизбежности холодного одиночества по возращении на виллу, мной овладело уныние. Город тем временем постепенно начинал окунаться в вечернюю жизнь. Люди заполняли столики варьете, аперитив становился всё актуальнее, я решила пройтись вдоль по улочкам в надежде, может быть, присесть где-нибудь, а может, просто убедиться в том, что пора возвращаться домой.
— Эй, кто какого чёрта, кто это тут поставил? — отчётливо услышав русскую речь, я повернулась и увидела молодого человека, голова торчала из красного кабриолета, стоящего прямо посередине улицы. Вспомнив, что мой автомобиль, припаркован как раз в зоне нынешней активности, я стала возвращаться обратно. К кабриолету уже стянулись официанты с соседнего ресторана, по интонации собравшейся толпы я поняла, что они чем-то недовольны.
— Если вы о впередистоящей машине, то я уезжаю. — как только я сравнялась с кабриолетом, решила не отказывать себе в удовольствии ответить на русском.
Дверь автомобиля тут же открылась, вышел молодой человек, явно пораженный, то ли моей надменно произнесённой фразой, то ли тем, что я сказала её, по-видимому, на хорошо знакомом ему языке.
— Я переставлю, ничего страшного. Просто привычка каждый вечер ставить в одно место, которое обычно не занимают. Александр. — он протянул пожать руку. В то же мгновение я поняла, что это местный завсегдатай, который может подсказать, когда работает наверняка знакомая ему «квартира искусства». Я решила сменить гнев на милость и тоже протянула руку.
— Кейт. Приятно. Извините, я тут первый раз. Я вообще во-о-н туда… — и показала ему на дверь закрытой галереи.
— А-а-а-а, вы художник? — произнёс он на спад.
— Не совсем, но в этой сфере…
— От неё осталось одно название. Все ваши разъехались и рисунки забрали с собой, возможно, часть конечно и осталась, но выставок там точно нет. Так что не думаю, что есть смысл тратить на неё время.
— Меня не выставки интересуют, а конкретный автор работ. — мой случайный знакомый относился к искусству, по всей видимости, холодно, а эта галерея была ему знакома, очевидно, исключительно по территориальному признаку, так как находится рядом с местом его работы, каким-нибудь из ресторанчиков, в котором он либо промоутер, либо креативный директор.
— Давайте-ка я поставлю машину в другое место, а вы зайдете к нам на коктейль и расскажите, кого ищите. — он и не думал, что я откажусь, в миг прыгнул в машину и вскоре вернулся.
— Пойдемте, вы из России?
— Родилась, вот уже почти как три года переехала в Лондон. До этого жила во Франции, но на севере. — мы сели за столик, нас тут же обслужили, принесли ледяной графин воды, какие-то фруктовые канопе и два огненных «Апероль-Шприц» в пивном бокале, разукрашенном сини-зелёными разводами. Видимо, ресторанчик любил удивить гостей эксцентричностью подачи. После непродолжительной беседы предположения подтвердились, Александр оказался арт-директором заведения, где мы теперь с ним беседовали.
— Так кто именно нужен?
— Каталина. - сказала я, будучи уверенной, что в ответ он только пожмёт плечами, однако парень оказался находчивее и доброжелательнее, чем показалось сначала.
— Дождись девяти. Кто-нибудь из художников частенько приходит сюда. Наверняка они знают.
Надежда, что кто-нибудь ответит мне, где искать девушку в городе по имени Каталина, которая пишет картины, была очень наивной, но я решила дождаться девяти. Внутреннее «я» ворчало мне, что это маркетинговый ход изворотливого продажника — заставить клиента задержаться в кабаке и заплатить за очередной коктейль. Но я стойко сопротивлялась внутреннему голосу.
В ресторане было кучно, маленькие столики, странная музыка, почти всё отделано тёмным холодным деревом. Как только Александр меня покинул, я решила пересесть за барную стойку. Сидеть за столиком в таком оживленном месте одной мне показалось чудаковато. Новым собеседником стал бармен, который поделился историей о том, что ресторан был архипопулярный среди художников, по крайне мере, пока существовала местная галерея под названием «квартира искусства». О былой популярности говорили встречающиеся на стенах картины самого разного стиля и качества. Одни авторы приносили сюда работы, чтобы таким образом прорекламироваться, а другие отдавали работы бескорыстно, просто потому, что им льстило пить среди своих картин.
Сейчас публика представляла собой бессвязную смесь туристов, большинство из которых в темноте и не замечали окружающие их арт-объекты. С каждой минутой становилось все теснее и душнее. Около часа я просидела в гордом одиночестве, бармен, развлекающий меня ранее, ближе к девяти не то что поговорить, моргнуть не успевал от количества поступавших заказов. Однако в некоторой степени я получала удовольствие: без телефонов, планов, обязательств и вообще в другой стране абсолютно одной, ощущать себя было непривычно. Как только я начала втягиваться в прелесть малопонятного состояния, кто-то перебил негу, ударив по плечу и тут же плюхнувшись на соседний стул у барной стойки. Это была юная девушка, короткостриженая, с острыми скулами, раскосыми глазами. Она наклонилась ко мне и сказала: — Ваш заказ выполнен! — видимо, я засиделась в духоте и потеряла быстроту реакции. Я не поняла, о каком заказе шла речь, но переспрашивать было по-дурацки, поэтому я просто выбрала формулу шаблонной вежливости: — Добрый вечер. Кто вы? Мы знакомы?
— Каталина. Мне сказали, ты что-то хотела найти в галереи. Быть может, даже меня. — она звонко расхохоталась и стала пристально смотреть куда-то в область моей переносицы широко раскрытыми глазами, которые очень подчёркивали достаточно широкие брови дугообразной формы.
Пришлось поверить, что ожидания порой заканчиваются вот так волшебно — желаемой встречей. С местного арт-директора все подозрения в меркантильности были тут же сняты.
Каталина напоминала подростка неопределенного пола: в ней сочетались очевидно женские черты, и так же можно было представить, что из неё вышел бы неплохой, хотя и смазливый мальчик. Я не знала, сколько ей лет, возможно, по логике вещей, около 25, может быть, уже 30. Иногда моложавость сохраняется вплоть до зрелого возраста. Получается человек вне времени, особенно, если позволяет себе эксцентричность и инфантильность, свойственную юношеству.
Каталина была как будто бы неухоженная, то есть складывалось впечатление, что уход за собой включал исключительно душ с мылом. Она была худой, но это не та худоба, которую приходится добиваться усиленными тренировками и постоянным поддержанием диеты. Скорее, это малоприятная скитальческая сухощавость. Мне казалось, её жизнь была полна мытарств и беспорядочного течения, в Каталине отсутствовала манерность, при этом во внешности было что-то редкое, самобытное, что-то, что в единственном экземпляре заложила в неё природа и что нельзя воссоздать и наверняка получится плохо повторить. Это отличие выделяло её из толпы, делало непохожей на других, но вот в чём оно заключалось, разгадать было сложно. Это своеобразие было почти неуловимым: оно показывалось и тут же скрывалось среди неприметных черт.
Было также трудно сказать, каким был цвет её волос. Если я скажу, что тёмно-русым, это будет неправда. Её волосы были темными, русыми и выгоревшими, редко, а может быть никогда к ним не прикасалась рука парикмахера. Цвет волос точно передавал образ её жизни. Я уверена, что она часто пребывала на свежем воздухе, солнечные лучи падая как вздумается, выжигали клочки волос и делали их содержащими весь спектр русого.
Я, наконец, решила представиться:
— Меня зовут Кейт. Искала тебя, чтобы взять пару работ для галереи Дейва, который из Лондона.
Каталина, по-видимому, никогда не отказывала себе в удовольствии оставаться собой, она сразу же дала понять, что будет до конца и во всём честной — ничего не придумывать и ни за что не лгать: — О нет, Дейв… — она произнесла не то, чтобы с презрением, но с чувством опустошенности, словно открываешь подарок, коробка которого подходит под прообраз желаемого, а вот её наполнение оказывается прямо ему противоположенным. Разъяснять исступление Каталина не стала, зато предприимчиво подбросила идею: — Если будешь виски, закажи два.
Я поняла, что о нашем общем знакомом девушка помнит хорошо, даже не пришлось предоставлять никакой дополнительной информации, а ещё поняла, что меня ждёт какая-то невероятно интересная история. Тут же заказала уже окончательно изморившемуся к тому времени бармену два виски со льдом. Стаканы подлетели молниеносно, спустя пару минут знакомства мы оказались в том самом положении, когда всё располагало к разговору, случайное собутыльничество вообще особая разновидность неподдельной беседы.
Каталина в свойственной ей раскрепощенной манере рассказала, почему Дейв не лучшая отправная точка знакомства: — Дейв странный парень. Знаю его ещё с тех пор, когда он приезжал в академию, где я училась, посмотреть работы молодых авторов. Меня особо не выделял. Но однажды объявился, лет пять назад. Что-то вдруг ему понравилось. Начал уверять, что я талант, хотел сделать так, чтобы ко мне пришла слава. Я понимала, что, если пойду предлагаемым им путём, то создам себе массу ограничений. В какой-то момент мы всё-таки договорились о выставке в Москве. Но я потом передумала. — она замолчала и, глотая холодный виски, стала рассматривать людей по сторонам. Потом Каталина неожиданно приблизилась к уху и завершила монолог: — Я не то, что он хочет. Скажи, я не его формат. — осушив стакан до дна, она двинулась прочь от барной стойки в толпу. Мне молнией ударила мысль, что такая встреча как брошенный на полпути чемодан. Швырнув пятьдесят евро на стойку, я бросилась за моей новой знакомой. Народу в ресторане стало настолько много, что приходилось с трудом проталкиваться, чтобы пройти. Поэтому уже через пару секунд я поймала в толпе глазами Каталину и вскоре уверено шла за ней дыша прямо в спину. Она, видимо, почувствовала, обернулась, и подала головой знак, чтобы я шла за ней по направлению к выходу.
Мы вышли, был поздний летний вечер, за пределами душного заведения дышать было проще и приятнее. Кажется, я даже стала лучше соображать, поэтому поспешила то ли оправдаться, то ли извиниться, поскольку мне казалось, что я сама того не желая, обидела девушку, заставив вспомнить малоприятное из прошлого: — Дейв мой приятель. Сейчас я сама предложила тебя найти. Если всё так, то могу сказать, что и не видела ни тебя ни картины, тем более, галерея закрыта... – я мямлила себе под нос, и Каталине, кажется, было это совсем неинтересно, поэтому она резко прекратила мой невнятный поток мыслей, задав вопрос: — Ты пишешь?
— Нет, я не пишу. Продаю всякую всячину на аукционе. Обычно предметы старины.
— То есть не тратишься на рекламу. — Каталина присела на бордюр, я последовала за ней. Мимика была живой, выразительной, свободной, брови очень подчёркивали эмоции. Она двигалась так, словно ничего не весит.
— Я действительно плохо умею продавать то, в чём не уверена. А в старом уверена. — я была искренне удивлена, как точно Каталина подметила особенность того, чем я занимаюсь.
— Никогда не связывалась с аукционами, можешь говорить, что угодно. А Дейв чем сейчас занимается? – когда она сама вдруг вернулась к разговору о Дейве, в ней всё равно не было и намёка на напряжение.
— Так же. Время от времени занимается пополнением коллекции галереи. — я больше не хотела о нём говорить, но Каталина настойчиво продолжала: — Он ничего не делает просто так. Под видом шефствующего облекает на рабство. Хотя ведь именно так, в рабстве, живёт сейчас добрая половина известных художников? Художник не правит балом, руководят всем такие, как Дейв, решая, что будет продано сегодня так, словно грамм картины равен по стоимости грамму золота, или того больше, решает также, что будет вылёживаться до лучших времён, которые, может быть, не настанут никогда или настанут тогда, когда автор будет где-то вне пределов этой планеты. Он даже на эту выставку не мог отправить меня бескорыстно. Сказал, что там приедет его друг из Лондона, вроде за картиной. Ну и намекнул, что, если я бы с ним познакомилась — было бы здорово. Тогда-то я окончательно отказалась. А потом он пропал. Или я пропала.
— Он хотел тебя познакомить с Сэмом. — я сказала это про себя, но позже поняла, что произнесла вслух.
— Какая разница! Всё это какое-то жульничество. — Каталина посмотрела мне прямо в лицо, а я тем временем думала, как точно она описывает то, с чем, как сказала мне, старается не сталкиваться. Быть может, потому что непричастна к этому, оттого так свободна в суждениях.
Либо чтобы разбавить мою меланхолию, либо самой было нечем заняться, но Каталина решила провести экскурсию по закрытой галереи. Она взяла у кого-то из своих знакомых, заскочивших в судьбоносный ресторан, ключи, и мы вскоре оказались в забытой всеми точке города.
Галерея только носила название «квартира», на самом деле была обычным выставочным залом, в котором на тот момент ещё оставались картины. Не все художники забрали свои работы, а часть из оставшихся — результат интеллектуальной деятельности неизвестных авторов, следовательно, им никогда не обрести статус найденышей.
Каталина рассказала, как раньше здесь было весело. Художники, фотографы и просто любители искусства приходили в галерею в любое время года, в любое время дня и ночи. Это был ежедневный фестиваль на Лазурном берегу. Владел ею местный филантроп, упивавшийся мыслью о поддержке искусства. Галерея была местом прокрастинации потерявших вдохновение. Долго бесконечным праздникам души и тела просуществовать не удалось, хозяин впал в депрессию, вызванную, по мнению Каталины, переутомленностью. Но упомянув также, что наркотики и алкоголь были неотъемлемой провизией злачного местечка, думаю, причина депрессии кроется в наркотической зависимости, хотя сейчас это не имеет никакого значения. Благие намерения ранее любимого всеми виновника вечного торжества, лечившегося теперь в реабилитационном центре, были вскоре многими забыты. Толстый слой пыли покрыл всё помещение, картины с рамками и без, в рассохшихся деревянных багетах были разбросаны повсюду. Хаотично стояли стулья и небольшие столики, которые, по всей видимости, раньше соединялись и становились бесконечным фуршетным столом. От празднеств и времён жизни тут оставались гвозди на стенах и красные ленты, извивающиеся на полу змеей. Сейчас всё это лишь печально напоминало о чьем-то былом чествовании. Можно было потянуть за оторванную деревяшку и достать подлинник какого-нибудь художника, который, возможно, ранее продавался бы долларов за четыреста-пятьсот, а может и того больше.
На потолке через одну горели тусклые лампочки, воздух был спёртым, пахло старой типографской краской и залежавшимися ватманами. Высокие окна в пол с забранными наверх жалюзи делали комнату просторной и холодной. Так как уже давно стемнело, сложно было скрыться от собственного отражения в окнах, оно настойчиво мелькало на фоне ненужного хлама. Пока Каталина безжалостно рушила одиночество и спокойствие запылившихся вещей, я села на один из пластмассовых стульев спиной прямо к окну, поскольку избегала собственной тени также, как и своего отражения в зеркале.
Я постаралась сделать так, что скованность отпустила, но такое бывает редко. Обычно, чтобы чувствовать себя с кем бы то ни было раскрепощённо, мне приходится долго ждать. Люди, открытые, незажатые, свободные с первых встреч, всегда вызывали не то, чтобы зависть, но очевидное желание подражать. Я пыталась, но подражание удавалось с трудом — это походило на лицедейство, и вскоре я переставала напыщенно строить из себя доброохотную львицу, возвращаясь к свойственной скованности. Очередная попытка стать расслабленной совершалась на этом пластмассовом стуле. Внутри велась бессмысленно-непримиримая борьба. Я хотела показаться раскрепощённой, свободной, но выработанные с годами привычки оставаться собранной и достаточно закрытой, вросшие в меня, как мощные корни дерева в землю, не давали желаниям одержать победу.
Результаты вечных непрекращающихся битв, к которым, я кажется, уже привыкла, становились очевидны в те моменты, когда я принимала какие-либо важные решения. Я всегда колебалась — это шёл процесс борьбы, потом я ослабевала — это истекающим кровью на пол падало желание, потом, делала над собой усилие, переступала через желание, хотя в тот момент оно ещё подавало признаки жизни, но уже еле двигалось, и, наконец, я шла дальше, а за мной следовал эскорт одержавших победу привычек.
Вдруг шум от поисков перестал, Каталина вытерла тыльной стороной ладони лоб от пота и бросила: — Вроде нашлось что-то. — она одним движением развернула серый длинный рулон, лицо отразило нечто похожее на улыбку. Она закутала себя холстом, плотно прижав к телу руки. Я в очередной раз проигравшая привычному встала со стула в надежде, что так будет комфортнее, но Каталина выдала: — Нет, вернись, где сидела. — я села.
— Ты знаешь, что такое «непроизвольная память»? — я не имела об этом ни малейшего понятия. Отрицательно покачала головой. Быть уверенной в себе мне помогал многократный повтор одних и тех же действий, а также перепроверка по нескольку раз информации. В те моменты, когда я чего-то не знала, я старалась сохранять молчание. Не потому что боялась опозориться или показаться глупой, а потому словно по взмаху волшебной палочки сразу превращалась в мямлю и конфузливую барышню.
Тем временем Каталина ходила туда-сюда по комнате, всё также закутанная в холст. Складывалось впечатление, что она обмоталась грязным банным полотенцем. Но даже в таком виде оставалась в тысячу раз увереннее меня.
— А про травмы? – она стала ехидно улыбаться, словно почувствовала, что ей удаётся совсем сбить меня с толку.
— С человеком случаются иногда травмы? — я боязливо выдавила под натиском взгляда затейливой собеседницы.
— Именно! Но не иногда. Травмы — всё случившееся. Они откладываются в бессознательном. Ты и не обращаешь внимание, как прошлое руководит твоим настоящим, а, значит, и будущем, — Каталина вжалась в холст и в запой продолжала рассказывать: — Ничего на самом деле не забывается. Если думаешь, что забывается, то бессознательное в этот момент лишь гомерически подсмеивается, поскольку живёт в виде непроизвольной памяти, и ни за что от тебя никуда не денется. Не выгонишь! — в этот момент она села на стул напротив, облокотилась на его спинку, приспустила холст ниже груди и раскрепощённо продолжила: — Когда я веду кистью — это бессознательное. Я проецирую прожитое в виде форм, образов, в цвете, не концентрируюсь на сюжете. Бессознательное доносится только спустя определённые периоды времени. Только спустя время возможно познакомиться по-настоящему с тем, что когда-либо чувствовал. — она опустила руки и бросила холст на пол.
На картине были изображены люди, машины, дома. Ни у одной из фигур не было контуров — всё плыло. Люди шли по широкой дороге, там же ехали машины — все как будто бы пересекали город насквозь, пешеходные дорожки, тротуары оставались пустыми. Всё на картине сосуществовало друг с другом вне правил. Как такого сюжета действительно не было. Это был набор символов. Фиолетова-красная цветовая гамма передавала неестественную пасмурность погоды.
Я пристально смотрела в пол до тех пор, пока Каталина не наступив ногой прямо на холст, с силой отшвырнула его в сторону. Я опешила, подняла глаза, а на пол тем временем упал другой холст: — Это тоже память. — работа была ещё более мрачной. Темный фон. Беспросветно черный. На нём цветы. Это были полевые цветы: насыщенные, естественные, не знающие пафоса прилавков цветочных магазинов. Они произрастали из неоткуда. Находились посередине словно взрыв. Вопреки оттенкам, от картины веяло свежестью и живостью.
— Я назвала её «девственность». Если научить себя ждать, то можно познакомиться не просто с привычными и понятными эмоциями, а с чем-то бОльшим. Можно почувствовать, как врасплох застаёт что-то непонятное, неконкретное и непривычное, оно заставляет чувствовать дискомфорт, словно ты сильно похудевший надел старую рубашку, в которой придётся идти на свидание. Это не любовь и не ненависть — это что-то пограничное. Это нельзя ни упорядочить ни хроногрофировать, потому что оно неподатливо. Среди людей это никак не называется, поэтому они не придают этому значения. Я часто задумываюсь о том, чему ещё не придумали название. Или может быть о том, что таких названий иметь никогда и не будет. Человечество живёт столько веков, а всё ещё пользуется ограниченным набором категорий для описания собственных чувств… Спектр ощущений, кажется, намного больше этого набора. И если бы мы были с ним лучше знакомы, отношения стали бы от этого только понятнее… — она также небрежно откинула вторую работу в сторону к первому полотну и расслабившись забросила назад голову.
Я прервала тишину: — Мне нравится. Обе.
Каталина встала, подошла к груде наваленного мусора, и раскидав его в стороны, достала целую бутылку бурбона: — А я думала, что здесь ничего полезного уже не найти! — сделав пару глотков, она поставила бутылку мне под ноги, глазами сделала приглашение выпить и продолжила:
— В основе первой картины травма восьмилетней давности. Всё произошло в то время, когда я уехала из Парижа. В Париже училась на художника, но не закончила. Люди, которые меня там окружали при воспроизведении спустя время вышли вот такими, какие они изображены — размытыми. Я действительно не могла понять их. Не могла определиться: плохие ли они, добрые, нужны мне или нет. Всё было так, будто на незастывшую на бумаге краску капнули водой. Впрочем, так и случилось. Разорение отца было не просто каплей — ведром воды, вылитым на мою голову, а, следовательно, на творчество. Ты когда-нибудь переезжала? — Каталина вдруг вырвала находившуюся к тому времени в моих руках бутылку.
— Глобально дважды.
— Куда?
— Из России во Францию, потом снова Россия, потом — Англия.
— А я уезжала из Парижа в другие города: Тулон, Ницца, снова Тулон, Марсель.
— Как разорение отца повлияло на твои работы?
— Если коротко, я не стала заниматься ничем, что могло бы принести деньги. Сначала они были в излишестве, а потом как-то хватало на всё, и всё. Я не захотела оставаться учиться в Париже и смотреть, как после каждого судебного заседания члены семьи рвут на себе волосы. Как они смотрят в ожидании чуда на заблокированные счета. Бросила всё и уехала. — она так замахала руками, будто возрастная испанка рассказывает соседке за бокалом сангрии, как её дочь выбрала себе в женихи парня с дурной репутацией. В том же духе она продолжила: — Ах, да, ещё какое- то время решила покататься по Лос-Анжелесу. Попала в жуткую компашку. Они выдавали себя за творческую элиту, хотя на самом деле только прикрывали этим слабости. Все глупости легко оправдывались творческим началом. Можно было не винить себя за то, что позволил лишнего или чего-то не сделал. Но я проснулась однажды и начала себя жалеть, что очередной день встречаю только ближе к полудню, и тот на жёстком диване в заблёванном холе. Жалела, что нахожусь в городе, где не знаю, как называется кофейня за углом, покуда просто не знаю, на какой улице нахожусь. По обыкновению, чтобы не доводить себя до состояния исповеди, надо было продолжать искать очередную тусовку. Но я поняла, что карусель пора останавливать. Один день должен стать самым тяжёлым в жизни, чтобы сотни других стали легче. Так родилась вторая картина. Вот эта — с цветами. — Каталина тем временем давно курила и безжалостно стряхивала пепел на полотно. Он словно снег рассыпался по зелёным стеблям цветов. Она, кажется, ждала, чтобы он вдруг вспыхнул и загорелся, или хотела его просто прожечь в каком-нибудь месте, но ничего не получилось. — И вот я собрала вещи, и словно не знавшая греховных утех, вернулась во Францию. Вернулась за девственностью — она так хохотала, что и меня заразила смехом. А потом пришла моя очередь отвечать: — Отчего вернулась ты?
— Разница между нашими историями в целом-то лишь только в том, что я знала всего две кофейни в городе и, кажется, три улицы: где жила, где работала и где периодически ходила в магазин. Там тоже были люди, выдающие себя за элиту. И этим они многое себе оправдывали, например, безжалостную дотошливость или… — вдруг наш единственный источник света — пара небольших лампочек на потолке, начали попеременно мигать, и вскоре совсем погасли. Я тут же схватила сумку и включила на телефоне фонарик, Каталина снова засмеялась: — Кажется, всё окончательно накрылось. Тут никто ни за что не платит. Мы взяли всё, что могли…
Это показалось мне знаком — хватит сумасшедшего вечера, пора возвращаться на виллу. Воспользовавшись случаем, я предложила:
— Уже поздно. Я только сегодня прилетела. Надо бы возвращаться. Ты можешь переночевать у меня. — последнее пришло мне в голову, когда я увидела, что моя собеседница хорошо поднабралась и с трудом поднимается с корточек.
Глава II . Вторник ноября 2056
Недалеко от Лондона, в пригороде, располагается элитный пансионат для престарелых. Он считается одним из лучших во всей Англии. Простирается среди просторных загородных полей, территория составляет больше 10 гектар. Внешне, а также с учётом внутренних убранств, больше напоминает созданный первоклассными архитекторами и дизайнерами фешенебельный отель, чем дом престарелых в привычном понимании.
Главный корпус представляет собой огромное трёхэтажное здание, похожее на Лондонскую национальную галерею, только без купола на верхушке. На каждом этаже располагается несколько двух- или трёхкомнатных квартир, в каждой из которых проживает только один постоялец.
Пансионат может похвастаться роскошным садом, тянущимся по всей территории. Сад разбит в соответствии со всеми правилами английского ландшафтного дизайна: пруд, заселённый кувшинками, аккуратно постриженные лужайки, беседки для five-o’clock tea со скамейками из кованых ажурных элементов, многочисленные мощённые дорожки для прогулок, обрамлённые цветниками, в которых растения искусно подобраны друг к другу по цветовой гамме, при этом с безусловно доминирующим зелёным оттенком.
Романтика и гармония сада была закована во множество квадратов. Прочерченные словно по линейке дорожки создавали прямоугольники, в каждом из которых располагались небольшие белые отштукатуренные домики, отделанные тёмным деревом, обязательно с дымовой трубой-обманкой, выдавленной на главном фасаде. Архитекторы хотели приблизить внешний вид небольших домиков к тем, что строились во времена эпохи династии Тюдоров, создавая тем самым атмосферу средневековой английской деревни. Домики не были ни больше ни просторнее квартир в главном здании, скорее, в них было даже немного теснее. Но некоторые постояльцы принципиально не хотели расставаться с мыслью о том, что они больше не живут в собственном доме, окруженном милыми сердцу деталями, поэтому выбирали жизнь в небольшом прямоугольнике, а вход в дом окружали собственным палисадником, где с удовольствием возились по мере сил.
Все растения в саду пансионата были подобраны с учётом климатических особенностей страны. Умелые садовники и талантливые цветоводы делали всё, чтобы территория почти круглогодично сохраняла облик цветущего сада. Весной активно начинали цвести сначала тюльпаны и гиацинты, затем распускались ирисы и молочая, а ближе к лету всё завершалось пробуждением декоративных злаков. При этом треть всех растений в саду составляли лиственные и хвойные породы густых деревьев, поэтому почти всегда создавался эффект заполненности пространства зеленью. В жаркую погоду под листьями могучих деревьев можно было спрятаться от солнца и не промокнуть до нитки, если лондонский дождь вдруг застал во время моциона или за сплетнями на лавочке. До поздней осени работники только и делали, что бесконечно прищипывали, постригали и прыскали заигравший с весны ансамбль цветов и зелени.
Постояльцы а пансионате были люди весьма обеспеченные. Месяц проживания стоил больше тысячи фунтов стерлингов. Причины поступления были такие же разные, как и причины, по которым дети обычно оказываются в детских домах: от кого-то отказывались, кто-то вынужден ввиду неотвратимых жизненных обстоятельств стареть в полном одиночестве, и так можно перечислять бесчленное множество самых разнообразных вариантов развития сценариев, которые носят универсальное название — «человеческая судьба».
За здоровьем проживающих следили регулярно, оказывалась высококачественная медицинская помощь. Профилактические процедуры обязательно были включены в ежедневное расписание, ежемесячно проводились всякого рода диспансеризации. Но главное, в пансионате была основана целая кафедра, специализирующая на выявлении возрастных деменций. Возглавил её доктор медицинских наук, один из лучших психотерапевтов Великобритании еврейского происхождения — профессор Савва Вильнер. Пятнадцать лет назад он защитил докторскую по теме «методики улучшения памяти в пожилом возрасте», а на протяжении последних десяти лет следил за снижением когнитивных функций стариков вместе с другими врачами разнообразных профилей. Можно сказать, что пансионат, а точнее, его жильцы, стали основой кафедры, исследующей нейродегенеративные заболевания.
Проживали тут как совсем здоровые люди, так и те, кто страдал тяжелой стадией деменции — большинство из них неспособны были выполнять повседневные действия. Некоторые болели рядом других заболеваний, и деменция рассматривалась лишь как сопутствующая. Это болезни Паркинсона или прогрессирующий надъеденный паралич, известный иначе как болезнь Бейля, страдающие ей могли вместо сока налить в стакан керосин или вместо соли положить в суп сахар. Для нуждающихся в помощи персонал пансионата представлял собой универсальных круглосуточных официантов.
Важным для кафедры считалось первичное выявление признаков возрастных деменций и возможность их последующего предупреждения. Это направление работы Савва любил особенно. Каждый год к профессору Вильнеру поступали на практику молодые интерны, которые как раз занимались и этим. Выявить признаки деменции им предстояло методом, который разработал и на протяжении нескольких лет кропотливо внедрял в практику мистер Вильнер.
С виду метод казался очень простым, для проживающих оставался и вовсе незаметным. Интерны, то есть молодые практикующие врачи, каждого из которых Савва отбирал для кафедры лично, должны были вести постоянный диалог с проживающими. Прогулки на свежем воздухе, непринуждённые разговоры за завтраком, обедом, ужином позволяли лучше тестов в душных больничных палатах и прочих анализов выявить такие факторы как: время удерживания новой информации, языковые проблемы в виде подбора слов, колебания настроения — то есть всё то, что является признаком ранней стадии деменции или проводит к выводу, что человек потенциально склонен к таким заболеваниям.
Интернов было немного, пять человек. Этого было достаточно, чтобы выполнять поставленную задачу. Сам пансионат также был рассчитан на небольшое количество постояльцев — вместимость составляла человек тридцать. Чётко молодых практикантов ни к кому не прикрепляли. Можно было вести диалог со всеми, с кем пожелает душа, но в обязательном порядке с теми, кто обратился к практиканту сам.
Интерны вели диалог и записывали истории пациентов после разговоров с ними. Профессор Вильнер называл то, что доктора обычно называют «историей болезни» — просто историей. Также в пансионате никого из пребывающих мистер Вильнер специально не называл пациентами, насколько бы больны они не были. Такой термин был исключен из врачебной лексики на кафедре. Все жители были просто друзья —профессор был убежден, что, исключая из употребления слова, связанные с болезнью, возможно обеспечивать профилактику здорового состояния организма. Если же начать именовать постояльцев пациентами или, чего хуже, больными, то вскоре они такими и станут. По его мнению, если постоялец проходит лечение, а его называют «больным», то таким образом лишают шанса пойти на поправку. Эта идея брала начало из теории разбитых окон, которая обращает внимание на необходимость сокращения совершения мелких проступков, являющихся нарушением закона. Поскольку именно незначительные, оставшиеся при этом безнаказанными проступки, провоцируют людей на более тяжкие преступные деяния. Иначе, если разбитое окно оставить в доме не застеклённым, то проходящие мимо будут думать, что это уже не жилой дом, а рухлядь, в котором никто не за что не отвечает, а значит, делать там можно всё, что угодно, и уже тем более разбить ещё одно окно.
Мистер Вильнер считал, что, называв человека однажды «пациентом» или «больным» — люди, включая, главным образом, врачей разбивают окно, совершают маленький проступок, лишают человека возможности избавиться от недуга. А потом они совершают преступление, в тот момент, когда «больной» или «пациент» начинает жить в соответствии с предъявленными к нему ожиданиями. Он вообще считал слова одним из самых коварных видов оружия. В своих многочисленных монографиях он предлагал застеклять окна следующим образом: «Хочешь быть здоровым — забудь, что существуют болезни».
Среди постояльцев на втором этаже главного корпуса в просторной двухкомнатной квартире проживала восьмидесятичетырёхлетняя Кейт Кедвордт. Причина её пребывания в пансионате была самой распространённой среди прочих: для того, чтобы жить, ей нужна была забота. Забота требует от близких времени и денег. Последних было предостаточно, а вот со временем у единственного сына мисс Кедвордрт были проблемы. Поэтому теперь уже четвёртый год она живёт в пансионате размеренной жизнью, каждый день исправно читает по пять-десять страниц выписанных журналов об искусстве. Хотя весь мир в 2056 году и перешёл уже на электронные версии и печатной продукции почти не осталась, мисс Кедвордт пренебрегает миром информационных технологий и предпочитает бумажные журналы или вовсе газеты, она почти даже отказалась от использования мобильного телефона, опять же отдав предпочтение исключительно живому общению. Периодически её приезжают проведать художники, с которыми за время работы завязались дружеские отношения, они рассказывают о новых выставках и привозят показать свои работы, поскольку смотреть их по фотографиям она тоже не любит. Мисс Кедвордт обожает рассказывать истории о том, с какими талантами сводила её судьба и безумно гордится, что с некоторыми из них ей удалось сохранить на редкость тёплые отношения.
Буквально вчера у неё появился новый друг, Грег — один из пяти интернов. Знакомство было ненамеренным. У Грега был первый день практики, он прогуливался по территории, чтобы освоиться, разглядывал тех, с кем предстоит находиться ещё очень долго, поскольку практика длилась минимум год. Вдруг Грег заметил, что у выхода из ресторана застряла инвалидная коляска, зацепилась колесом за порог прямо в проходе, вставшая с неё старушка громко бранилась, будучи не в силах сдвинуть кресло на колёсах с места. Грег тут же подошёл и ловко помог справиться с проблемой. Так он познакомился с Кейт Кедвордт, которая оказалась очень общительной, сразу засыпала Грега жалобами. Жаловалась на то, что ей дали почти что автомобиль, она в общем-то неплохо ходит сама, но ведь сад такой огромный, что добраться пешком из одного места в другое занимает кучу времени. О ней, конечно, позаботились, но толком не объяснили правил использования чудо-техники. Жаловалась, как несколько раз уже чуть ли не свалилась с коляски. Нажав однажды какую-то кнопку, она носилась по всей комнате от стены к стене на скорости 10 километров в час, и едва не убилась, пока не нашла другую кнопку, чтобы остановить этот аттракцион. Разговор мисс Кедвордт и Грега в первый день знакомства продолжался до глубокой ночи. Грег внимательно слушал до тех пора, пока старушка не начала путать слова в предложениях, настолько утомилась рассказами.
В последние дни осени мисс Кедвордт после обеда пристрастилась к прогулкам к пруду. Она стаскивала ломти хлеба, а порой целые багеты из ресторана и отправлялась наблюдать за белоснежными лебедями. Там она старалась оставаться как можно дольше, иногда задерживаясь настолько, что, либо опаздывала на полдник, либо не приходила на него вовсе. Наступивший ноябрь с каждым опавшим листком пожелтевших деревьев, дрейфуя под ноги, намекал на скорую наготу природы, оттого ей казалось, что каждый относительно тёплый день осени — последний тёплый день в году. Следовательно, стоит использовать любую возможность выбраться из стен помещений, пока в них не заставляла оставаться зимняя угрюмость.
Зиму мисс Кедвордт не переносила. Она всегда плохо себя чувствовала в этот период, практически не выходила из комнаты и говорила, что теперь зима — это наказание, которое придумала людям природа. Грегу она уже успела поведать, что последнюю настоящую зиму видела больше пятидесяти лет назад, как раз, когда уезжала из Москвы в Лондон, примерно году в 2006. Лицо тогда ещё цеплял мороз, щипал кожу и будто снимал ороговевшие клетки. Под ногами скрипел плотный снег, прилипал к ботинкам, делал подошву сплошь белой. С неба падали не какие-то там редкие крупицы цвета свинца, а непрерывно парили воздушные хлопья самых разных узоров. Они танцевали до тех пора, пока летели откуда-то из бесконечности, мерцали, светились, переливались, искрились и ложились на землю так, как ложится на белую постель, вот-вот принесенную с мороза уставший ребёнок.
Теперь температура на Земле всегда была слишком высокой, зим в мире, кажется, больше не было, середина XXI века оставила землю без снега. Единственное, что оставалось неизменным в период зимних месяцев — голые скорёженные сучья деревьев, которые пугали всех свои видом и ждали первых цветений не меньше, чем сами люди. Хотя это и не предвещало ничего хорошо, но все радовались тому, что теперь цвести теперь всё начинало гораздо раньше, то есть уже в марте деревья стояли почти зелёные.
На следующий день после первой встречи с мисс Кедвордт, Грег увиделся с постоялицей у её любимого пруда. Сразу подошел поздороваться и начал интересоваться здоровьем. Но мисс Кедвордт такие вопросы не любила, ответила дерзостью:
— В моем возрасте спрашивать о здоровье, всё равно что голодному давать нюхать копченые свиные рёбрышки.
— Простите, мисс Кедвордт, я не хотел. Тогда, может быть, расскажите, что дальше было с Каталиной?
Глава III . Что было с Каталиной?
Прощанья вовсе не было. Было – исчезновение.
М. Цветаева
В восемь лет меня сбила машина. Помню, как мячик, асфальт и небо сошлись в калейдоскоп, потом резкий хлопок, холод земли и тишина. Недалеко от дома, где я провела всё своё детство, располагалась детская площадка. По соображениям, вероятно, некомпетентных архитекторов или бестолковых дорожников, довольно оживленное шоссе оказалось буквально одним целым с детской игровой площадкой. Родители оберегали детей от возможных происшествий всеми силами — прежде всего, не спускали с них глаз, но чаще детей, на дорогу вылетали мячики, бадминтонные воланчики и прочие игрушки. Однажды мяч нашей дворовой команды оказался выброшенным чьим-то щедрым пинком к шоссе.
Я заигралась, ринулась ему вдогонку, пока бежала, он уже успел перелететь шоссе, и я ринулась через дорогу, совсем не заметив в сепии пасмурного дня, как мчался серебристый минивэн. Как потом выяснилось, водитель увидел меня достаточно рано, сразу вжал педаль тормоза в пол, но тормозной путь из-за скользкой дороги оказался слишком длинным, чтобы предупредить аварию. Водитель вывернул руль, выскочил на встречную полосу, в общем, делал всё, чтобы только не налететь на меня, но всё равно задел. Я отлетела примерно метра на четыре и упала навзничь на обочину без сознания.
Всё, что происходило дальше, пролетело сквозь. Предполагаю, что случившееся скорректировало планы моего окружения на ближайшие сутки, именно столько я пролежала в коме. От самого долгого в моей жизни сна нет никаких ощущений и воспоминаний — это просто вывалившийся из жизни промежуток времени между звуком свистящих тормозных холодок до глаз матери и отца в больничной палате.
О коме я рассказала лишь однажды — Сэму. Помню, спустилась ночь, и как обычно происходит, склонила к откровениям. Мне захотелось воззвать к жалости или, скорее даже, почувствовать его соучастие в своём прошлом. Бывает, когда сильно любишь, хочешь, чтобы не только настоящее и будущее, но и прошлое стало общим. Оттого рассказываешь взахлёб истории, как можно более правдоподобно, чтобы другой видел это будто перед носом, а если чего-то не получается пересказать, просто сожалеешь от безысходности, что не встретились раньше. Моя первая попытка оказалась единственный, за исключением, конечно, вот этой — второй. Тогда я почувствовала то, что чувствуют люди, которые берут себе в партнёры людей не своей масти. Получается диалог повара и инженера, дальтоника и колориста. У каждого своё и за ним теряется общее, что для диалога необходимо.
В ту ночь я снова попала аварию. Мне было восемь. Я побежала за мячиком, он перекатился на другую сторону дороги, и я побежала за ним, не увидела серебряный минивэн, он коснулся меня, и я упала навзничь на обочину. Дальше я как будто бы отстранилась от собственного тела и стала наблюдать: вот машина протащилась на тормозах ещё метров пятнадцать после того, как задела ребёнка. Скорёженное лицо водителя напугало меня больше, чем картинка, как собственное тело подпрыгнуло над капотом. Водитель остановился на обочине, в сторону которой вывернул руль, вышел и опешивши стал носиться туда-сюда, к ребёнку, то есть ко мне, сбежались люди, сосед Сашка, с которым мы играли в одной дворовой команде, стоял разинув рот на противоположенной стороне дороге и закрывал лицо руками. Тогда же, во сне, я увидела, как он ударил мяч, за которым я неосознанно рванула. Через некоторое время безумие среди людей остановила подлетевшая с мигалками машина скорой помощи, тело положили на каталку, засунули в машину и увезли.
Что происходило в машине скорой, я не увидела. Зато перед глазами появился отец. Он нёсся сквозь пробки к первой городской больнице, куда, впрочем, я отчего-то понимала, также направляется машина скорой. Отец старается глубже дышать, но у него не получается, видно, что дыхание перехватывает и он начинает непроизвольно кашлять. Оттого он открывает окна и развязывает сдавливающий шею галстук.
Дальше я перестаю видеть то, что происходит с отцом и переношусь в зал какого-то аэропорта. Туда-сюда в панике от стойки к стойки бегает женщина и просит достать «чёртов билет». Я не знаю, кто это, но судя по тому, что я понимаю временную параллельность происходящих событий, начинаю гадать. Смотря на историю своей жизни как на панорамную картинку, я использую удивительную функцию, наверное, она могла бы пригодиться, если бы существовала в реальности, я приближаю силуэт женщины, но всё равно не могу понять, кто это. Раньше я её нигде не встречала. Вдруг волшебная функция перестаёт действовать, всё структурируется, и я будто обычный зритель в кинозале только вместо того, чтобы смотреть на экран, наблюдаю за всём вживую откуда-то сверху.
—Мне срочно нужен билет! Я застряла чёрт знает где, вы не видите в каком я положении? — я продолжаю смотреть на женщину. Она беременна. Большой круглый живот огурцом торчит из-под разлетающейся красной кофты.
Женщину встречают сочувствующим взглядом сотрудники аэропорта, разводят руками и просят отправиться в зал ожидания, поскольку все места на рейс до Барселоны заняты. Она кричит что-то типо: «Вы потом нигде работу найти не сможете!» и «Я вообще не понимаю, почему нельзя предусмотреть резерв на случай неотложности!», но отказ окончателен. Женщина отправляется в зал ожидания бизнес-класса, я наблюдаю общую фоновую картинку зала ожидания аэропорта: люди шастают туда-сюда с чемоданами, скрученные фигуры дремлют на жёстких стульях, повесив на грудь голову, люди путаются в стойках регистрации. Так происходит очень долго, мне становится скучно. Вдруг всё снова фокусируется на деталях. Я слышу шаги сотрудницы авиакомпании. Она забегает в зал ожидания и подходит к беременной даме:
— Мисс Эрран, только что в срочном порядке вернули билет одного пассажира! Вы можете лететь.
Эта незнакомая мне мисс Эрран не стала одаривать весталку снисходительным взглядом, а тут же поднялась с кресла и походкой триумфатора, неспешно двинулась в сторону стойки регистрации, поддерживая левый бок рукой, видимо, живот носить было тяжело.
Она демонстративно швырнула паспорт, принципиально отвела взгляд в сторону от сотрудника, регистрирующего её на рейс, и стала ждать посадочного. Ей распечатали талон и направили в нужную зону: — Мисс Эрран, место 23 Б. Стойка вылета 21.
— Черт, в эконом классе и ещё почти в хвосте! Я потом напишу о вашей компании… —она возмущалась.
Дальше, словно на телевизоре, переключили канал: перед глазами предстал отец, он шёл по коридору поликлиники, белый халат развивался от быстрого шага, он приближался к двери с табличкой «Палата 2» и как только схватил за ручку, чтобы открыть, кто-то снова щёлкнул кнопку пульта. Теперь в самолет заходили люди — в узком проходе Боинга толкалась и мисс Эрран. Всем своим видом, пока стояла в очереди, она показывала, как ненавидит запихивающих на верхние полки ручную кладь пассажиров. Как ей невыносимо смотреть на зевак, перепутавших цифры в посадочном, что теперь судорожно тормошат других пассажиров, чтобы поменяться. Было видно, что мисс Эрран выше этой суеты, что она отрешена от житейской суматохи и презирает суету, хлопочущих по мелочам людей, которые лишают себя грациозности жестов. Стоически перетерпев очередь и добравшись до хвоста самолёта, она вольготно разместилась на месте 23Б.
К тому времени у иллюминатора, то есть на места 26А, уже сидел пассажир — её сосед на ближайшие пару часов. Это был мужчина средних лет. Он быстрым взглядом окинул подсевшую к нему мисс Эрран и понял по выражению, что она чем-то недовольна. То ли, потому что на самом деле джентльмен, то ли, потому что выпячивающий живот намекал на необходимость снисходительного отношения, он вежливо предложил:
— Может, хотите к окну?
Мисс Эрран, очевидно, не поняла по-русски, сконфузившись, нахмурив брови, она пронзила незнакомца высокомерным взглядом, и отрицательно покачала головой. Мужчина понял, что его не поняли и начал активно жестикулировать, указывая на своё место рукой. Мисс Эрран чуть приподнялась, достала из заднего кармана посадочный талон и сунула в нос мужчине. Тот только ещё шире заулыбался и стал почти что кричать:
— Хир, хир, ю! — он привлёк внимание многих в салоне своими воплями, но искренне этого не замечая, продолжал развлекать публику тыкая пальцем поочерёдно то на своё сиденье то чуть ли ни в мисс Эрран.
Теперь она, наконец, поняла предложение соседа. Мягко и певучи на мелодичном французском мисс Эрран сказала уже подошедшей к тому времени стюардессе: — Je suis d'accord. — стюардесса перевела пассажиру, что его предложение принято, и те поменялись местами. Как только мисс Эрран пересела к иллюминатору, она уставилась в него до самого взлёта, так и не поблагодарив услужливого соседа за обеспеченный комфорт. А он немного даже опечалился от того, что она предпочла общаться с ним исключительно через посредников и лишила слов благодарности. Как только самолёт оторвался в небо, мисс Эрран надела маску для сна и окунулась в приятную дремоту.
Через некоторые время после того, как самолёт уже находился непродолжительное время в воздухе, по всему салону раздался протяжный, тугой сигнал, кнопка «пристегните ремни» засверкала на датчиках едко-оранжевым. Характерный звук разбудил мисс Эрран, она, не снимая маски, нащупала ремень и застегнула под животом. Однако звук не прекращался, тогда она нехотя стянула маску и сделала над собой усилие, чтобы открыть слипшиеся глаза. Капитан воздушного судна к тому времени предупреждал пассажиров о том, чтобы те неукоснительно следовали инструкциям, которые были озвучены перед взлётом, а также сказал, что будет необходимо совершить экстренную посадку.
Тут мисс Эрран посмотрела на своего соседа будто бы вышло недоразумение, в котором он виноват, но тому было теперь не до неё. Он зажмурился, вжался в кресло и сплел между собой средний и указательный пальцы, выставив вверх руки.
Тем временем я наблюдала, как люди вели себя в самолете и понемногу приходила в ужас: парень и девушка держались через проход за руки, молодая девушка в начале салона скрючилась буквой зю и почти что подлезла всем телом под впередистоящее кресло. Женщина лет тридцати где-то в середине салона целовала ребенка в голову и закрывала ему руками уши, большинство, кажется, молились.
Через некоторое время в салоне начало белеть — произошло задымление. Снова характерный сигнал «внимание», и над креслами выпали оранжевые маски. Люди стали жадно хватать их, словно, если они не сделают этого, то в ту же секунду погибнут. Я сама начала задыхаться от страха, но маски по правилам того сна мне не полагалось. Мисс Эрран надела маску одной из последних в салоне, она делала это медленно, и даже тогда не потеряла в движениях грации, хотя безусловно пребывала в состоянии рассеянности.
Дальше картинку сменили. Я смотрела, как водитель, что пару минут назад бегал по дороге, где произошло происшествие, сидел напротив полицейского в кабинете и, качаясь на стуле словно впал в состояние транса, пытался отвечать на вопросы. Его попросили нарисовать на бумаге что-то вроде движения автомобиля по дороге, но вместо линий у него получались штрихи. Кажется, он был почти невменяем. Полицейские переглядывались, на их лице виднелось лёгкое замешательство — возможно, они хотели бы и сами прекратить, но долг службы вынуждал продолжать нечто похожее на экзекуцию.
Вскоре я подумала: неплохо было бы посмотреть, что происходит в кабине лётчиков. В миг я оказалась среди пилотов. Они сосредоточенно нажимали кнопки панели управления, двигали рычажки и по нескольку раз что-то повторяли в микрофон. Их белые рубашки были насквозь мокрые от пота, оттого плотно прилипли к телу. Всё, что я поняла, это то, что они перешли на ручное управление. У правого пилота пот стекал в глаза в три ручья. Он взглядом хищника смотрел на навигатор и в этот момент произнёс, что с первого раза шасси выпустить не удалось. Потом крепко вцепился в какой-то из рычагов, так, что вены резко выступили наружу, и стал опускать его вниз. Мне показалась, что сейчас он закипит также, как закипает чайник, достигнув ста градусов по Цельсию. Чтобы избавить себя от зрелища, где от решительных действий зависят судьбы тех, кто во всём остался сейчас бессилен, я сильно моргнула и визуально вернулась в салон к пассажирам.
Там меня ещё раз охватил страх. Спустя двадцати минут непонятной болтанки даже самые стойкие начали терять самообладание. Молившиеся уже испытывали, кажется, религиозную экзальтацию, нервно трясущиеся дёргались словно в припадках эпилепсии, стоял какой-то гул, который складывался из монотонно повторяемых фраз на различных языках. Только несколько человек сидело спокойно, но это было показное спокойстве. Если всматриваться в закрытые веки таких пассажиров, то можно было увидеть, как в них пульсируют мышцы. Глазные нервы так часто и очевидно сокращались, что спокойствием такое состояние назвать было нельзя.
Я снова нашла глазами мисс Эрран. Она держалась за низ живота, глаза широко раскрыла и практически не моргала. Выражение лица отражало явный испуг. К ней подошла стюардесса, через головы еще двух пассажиров, она пыталась заставить дышать мисс Эрран спокойно через маску и не сбивать дыхание. Обещала, что самолет вот-вот сядет, а скорая уже будет ждать у трапа. Мисс Эрран будто не слышала, тело закостенело в одной позе, она ни на что не реагировала. Её сосед теперь вжимался в переднее кресло ногами и закрыв голову обеими руками, наперебой стюардессе бурчал что-то невнятное, поддерживая звуки неприятного и тревожного гула в салоне.
Вскоре стюардессе пришлось отвлечься от Мисс Эрран и отправиться в переднюю часть салона успокаивать пожилую даму. Совсем обезумев, она в нарушение предписанных требований вскочила с места и начала открывать верхние багажные полки с визгами: «Сейчас и документы к чертям сгорят». Её поведение натолкнуло других пассажиров на мысль о том, что было бы неплохо достать хотя бы самое необходимое и держать в руках, но здравый разум брал пока над большинством вверх.
Через некоторые время самолёт коснулся земли и стал жадно проглатывать огни посадочной полосы несясь по асфальту. От бешеной скорости пассажиров стаскивало к впереди стоявшим креслам. Но именно в тот момент на лице многих я заметила облегчение. Незнакомые друг с другом попутчики, как только самолёт стал замедлять на земле скорость, окинули друг друга обнадеживающим взглядом. Люди разжимали пальцы. Осознание, что они спаслись будто, проливало на их лица свет. Лишь немногие остались держать напряжение. Посадка самолёта в аварийной ситуации никогда ещё не гарантировала спасение жизни. Ужас ещё не закончился, в коне концов, так нельзя было утверждать, поскольку не было известно, что за чертовщина вообще приключилась.
Один из пассажиров, я услышала его фразу, потому что он сидел прямо позади мисс Эрран, сказал супруге, которая крепко держала его за руку: — Если сейчас топливо не грохнет, может, еще поживем. — и они снова вжались в кресло, закрыв глаза.
Даже мне, присутствовавшей где-то сверху, начало представляться, как тела вот-вот станут корчиться в языках пламени. К счастью всех присутствующих, топливо не грохнуло. Немедленно после остановки авиалайнера, пассажиров начали выпускать из основного выхода, а также открыли запасные двери. Мисс Эрран вынесли на руках двое стюардов. Кажется, теперь она мучалась в схватках. Вскоре я потеряла её в толпе, и в целом стало плохо видеть происходящее, словно резко упало зрение. А потом картинку сменили, и я увидела сидящих в палате мать и отца. Я видела их как будто бы их портреты на фоне белой стены. Что-то подсказывало, что они сидят напротив больничной койки в палате. Я попробовала изменить ракурс — ничего не получилось.
— Если бы ты улетел, я бы уже с ума сошла тут одна. — мать пересохшим горлом хрипела отцу.
— Мне позвонили по дороге в аэропорт. Я сразу вернулся...
Тут в голове сошлось, что отец должен был оказаться на месте мисс Эрран, рейс Москва — Барселона, место 23Б. Тем временем внутри всё начало пульсировать, по венам пустили тёплую жидкость, я ощутила прилив и, кажется, даже услышала звук похожий на тот, который раздаётся в российских квартирах поздней осенью, когда включают отопление — вода по трубам бродит, бурлит, булькает. Так происходило с моим телом. Потом огромный поток чего-то яркого пронесся мимо и вызвал ощущение тошноты, словно меня долго кружили на карусели. Потом все успокоилось, но в горле осталось странное ощущение. Потом я услышала детский крик, ребёнок подавал первые признаки жизни. Где-то далеко от себя увидела, как руки врача в хирургических перчатках поднимают младенца в крови к верху. Крики мучавшейся в схватках матери наперекор крику младенца оглушали меня и заставляли жмуриться. Я слышала их чётче и чётче, они становились протяжение и громче с каждой секундой и, наконец, я услышала их так громко, будто и мать и младенец кричали мне поочерёдно в уши, оттого я открыла глаза и увидела в больничной палате сидевших на фоне белой стены напротив кровати мать и отца. Крик перестал, но в левое ухо теперь пищал какой-то аппарат…
Я проснулась от этого пищащего звука, но, к счастью, на этот раз всё оказалось лишь дурным сном. За окном было прохладное летнее утро, если прислушаться, можно было услышать, как на берегу плещутся волны. Порывы ветра заносили в комнату через едва открытое окно свежий морской воздух. Согласно одному из ритуалов, плохие сны смывают холодной водой, я решила выполнить его и окунуться в утреннее море, пока оно ещё не стало совсем тёплым.
Я вышла на пустынный пляж и стала смотреть, как восходящее солнце скользило лучами по водной глади. Оттенки синего смешивались, набегали друг на друга, поверхность моря сверкала словно только что ограненный бриллиант. Солнце излучало яркий свет, но не тот, что заставляет щуриться. Обычно такой удаётся застать только в определённые минуты южного раннего утреннего рассвета. Он создан для тех, кто не поленится встать раньше обычного. Потом солнце начинает посекундно разогреваться, как сковородка на газу, и безжалостно печёт кожу намедни обгоревших туристов.
На самом деле ничего никто не знает о море. Кто-то создал этот искусственный пруд, у которого сидим сейчас мы с вами, а природа создала целую водную стихию — таинственную, непостижимую, будто бы потустороннюю. Жизнь под водой для нас невозможна, и, по сути, она нам невидима, но богата и разнообразна не меньше жизни на суше. Чего только стоят морские бури, штормы, чередование приливов и отливов — не создано ещё правил, объясняющих однозначно всех этих явлений. И проживая столько лет на земле мы всё равно ещё ничего достоверно об этом не знаем. Так возможно ли отедельному человеку, проживая всего несколько десятков отведённых ему лет, что-либо знать о своём будущем? Ведь и оно тоже строится по правилам и законам, только не поддающимся изучению.
Мне вспомнилось, как восемь лет назад я бежала из Парижа, поглощённая жутким страхом. 2008 год, мир, охваченный экономическим кризисом, заставлял всех и каждого ходить по тонкой и скользкой грани действительности, злободневный гротеск, пугающая фантасмагория, вопиющий произвол царствовал в мире бизнеса. Никто не брезговал использовать самые коварные способы и инструменты, чтобы остаться наплаву. Это время было удобно для тех, кто, как я, любит вкус больших денег и искушается на предложения, обещавшие пополнение личных счетов. Обычно союз аморального заказчика и неприхотливого исполнителя с горящими глазами рождает нечто гадко-плодотворное. Именно таким было сотрудничество, вынудившим меня в конечном счёте покинуть столицу Франции.
Я работала в компании, оказывающей консалтинговые услуги. Одним из проектов было консультирование винодельческого дома. Руководство сменилось и осознавая, что дела оставляют желать лучшего, обратилось к нам за полноценным анализом происходящего с целью разработки эффективных рекомендаций, способствовавших дальнейшему развитию бизнеса. За время тщательного исследования положения компании я уличила работников винного дома в разработанной ими коррупционной схеме: вино элитной марки разбавляли виноградным соком, сахаром, водой или просто креплёными недорогими напитками. Скорее, вся причина ухудшения состояния компании была именно в этом. Когда руководство в кабинетах хваталось за голову и расстёгивало плотные белые воротники видя, что продукция становится всё хуже и хуже, а прибыль падает, на плантациях и в цехах разгорались нешуточные страсти, за счёт которых сотрудники обогащали свои карманы. Я не стала рассказывать руководству о происходящем. Ведь для конкурентов информация подобного рода была сродни брошенной кости с остатком жира оголодавшей собаки. Сразу после того, как работа над проектом закончилась и мы предоставили руководству искажённые результаты работы, я продала информацию о том, что творится на самом деле в винном доме, действующим с 1936 года, за очень большую сумму одному из его конкурентов. Тот обещал, что использует материалы в качестве аргумента для покупки марки за небольшие деньги. Но обещание не сдержал и передал информацию в СМИ либо напрямую в органы. В результате, в тот момент, когда я только начала наслаждаться полученной прибылью, газеты запестрили заголовками об обмане потребителей крупнейшими производителями вина Франции. На руководителя было заведено уголовное дело по статье мошенничество. Я едва ни рухнула от страха, осознавшись, что своими руками передала информацию, которая стала основанием для возбуждения уголовного дела. История набирала немыслимые обороты, и я приняла решение вернуться в свою страну. Каждый шорох тогда в томительной тишине вызывал испуг, я оставалась лишь с правом на надежду, что меня минует расправа тех, кого я жутко подставила.
По возвращении в Москву сразу после непродолжительного промежутка времени, я снова начала заниматься делами. Подалась искать богатых клиентов для покупки различных изысканных безделушек. Страшные последствия от моих проделок чудом миновали, но ничему не научили: бесконечная суета, переполненная почта, постоянные звонки, сопровождающие жадную падкость на деньги. Я опять оказалась во власти коварно поглощающих интересов, не совсем справедливых решений и опять же неочевидных результатов.
***
Вспомнив хронологию событий ужасающего меня до сих пор прошлого, я поспешила на виллу, поднялась на террасу завтракать. Однако решила, что невежливо начинать без гостьи, и как только хотела встать из-за стола, услышала, что кто-то с разбега плюхнулся в бассейн.
— Эй, доброе утро! — Каталина кричала из бассейна наслаждаясь тем, как лежит
поплавком на спине и смотрит упрямо на теперь уже выжигающие сетчатку лучи солнца.
— Доброе, как спалось?
— Чудесно! Сейчас поднимусь. Думаю, тебе одной не очень приятно встречать новый день. — и в этом она была абсолютно права.
Пока Каталина добиралась до столика, где уже был накрыт завтрак, мне позвонил Сэм. Я не стала рассказывать ему о вечерних приключениях, а коротко подытожила, что без него скучно и я жду его с нетерпением, в чем, собственно, не обманывала.
Каталина, совершенно мокрая, уселась напротив. Кажется, после бассейна она не вытерлась полотенцем, вода с тела ручьями стекала на пол террасы, скатерть с её стороны была вскоре абсолютно сырой. Утром она показалась мне ещё более активной и непосредственной, чем вечером. Намазывая шоколадную пасту на едва остывший круассан, кроша по всему столу отваливавшимися пластинками слоёного теста, она спросила: — Ну что, какие у тебя планы? Будешь сидеть во дворце, пока не приедет принц? — вопрос показался мне приправленным иронией.
— С чего ты взяла? Конечно, нет. Поскольку тебя я нашла, в остальное время планировала проехаться по набережной, поглазеть окрестности…
— Отлично, возьмешь меня. — выкинула Каталина с набитым ртом, жадно запивая кофе. Я же оцепенело глотала прохладный апельсиновый сок, понимая, что взбалмошная девчонка принимает за меня безапелляционные решения. А я, признаюсь честно, и рада этому. Если докапываться до своих самых искренних желаний, которые вечно, как я уже говорила, проигрывают привычкам, то, надо признаться, я хотела бы сорваться с места, как шляпа срывается у пассажиров машин с открытым верхом от скорости. В любой день, в любое время, в любых условиях. Сейчас возможность осуществлять желания будто бы предстали передо мной в образе сидящей напротив девушки, возраст которой я всё ещё не знала.
— Тебе же не сложно? Вернешься к вечеру, я дам номер одного местного, он покажет пару хороших работ художников, посидите в баре. Я обещала быть край завтра в полдень в Монако. Есть несколько типов гонок: один для богатых, а другой для тех, кто любит экстрим. У нас заезды для тех, кто любит экстрим. — образ жизни вольной птицы, который я предполагала, ведёт Каталина, она подтверждала каждым предложением.
— Без проблем. Доедем прямо до Монако. Только для начала окунёмся в море.
Я ещё раз хотела попробовать смыть сон, поскольку утренняя попытка не позволила выпроводить его из головы. Приснившееся осталось заполнять действительность происходящего, стало неотъемлемой частью сегодняшнего. Помимо того, что сон заставлял меня вспомнить то, что я очень хотела бы забыть, меня мучил вопрос о том, почему также снилась женщина, которую я никак не могла узнать.
В своей жизни мне довелось встречаться с одной дамой по фамилии Эрран, её звали Эйн. Она владела почти половиной пакета акций крупного ювелирного завода во Франции.
Помимо того, что в угоду собственным интересам и в нарушение установленных правил, я выдавала интересующимся лицам информацию, я также параллельно занималась сводничеством людей из разных сфер, которые желали приобрести друг у друга акции, доли и всё, что только можно было продать. Окружение в то время позволяло получать самые свежие новости в области экономики, бизнеса, использовать знания, недоступные в массах, в свою пользу. Я связывалась с предпринимателями из разных стран, областей, сладко рассказывала о том, какие есть варианты и перспективы, кто и чего желает в настоящее время, и затем получала большой процент со сделок познакомившихся, если таковые состоялись.
Секрет успеха ведения бизнеса по большей части заключался в умении выстраивать долгосрочную и дальновидную стратегию. Таким секретом обладал один мой знакомый, владелец банка каких-то аттракционов и модельного агентства, теперь он желал покорить мир золотодобывающей промышленности. Мистер Крэфорд пообещал мне, что, если я уговорю кого-то из акционеров ювелирного завода во Франции продать свою долю, мне будет ссужен процент со сделки. Воодушевившись большими цифрами, я подняла всех на уши, но никто не желал со мной связываться. Я уже думала забросить поиски, но отправившись в ту же самую Ниццу на Лазурный берег в краткосрочный отпуск встретилась с местной представительницей бомонда, можно сказать, владелицей светского салона. Это была эпатажная, яркая, ни в чем себе не отказывающая женщина средних лет, она радушно приняла меня в круг своих друзей и в ходе разговора похвасталась, что ей принадлежит доля завода, которая, к сожалению, является совсем недоходной. Это была невероятная удача, поскольку ей принадлежала доля завода по производству ювелирных украшений. Я тут же связалась с Крэфордом. К моему ещё бОльшему счастью, он был знаком с мисс Эрран. Мир бизнеса и больших денег на самом деле не такой страшный, если в него войти, он очень плотный, тесный, переплетённый, в нём нельзя потеряться, поскольку теряться негде, все друг друга знают, плотность населения так высока, что все дышат друг другу в спину. Но если ты наделаешь глупостей, то нужно понимать, что падение с Олимпа чревато серьёзными последствиями, не имеющими никаких гарантий на возможность реабилитации. Мистер Керфорд знал мисс Эрран заочно, как жену успешного предпринимателя, но о том, что она владела каким бы то ни было бизнесом, он осведомлён не был. В тот период она была в процессе развода, остро нуждалась в деньгах, так что дело оставалось за малым: встретиться с мисс Эрран и разрекламировать ей отличную сделку. Так и случилось, мы увиделись перед её отлётом в Париж. Я пришла и представила Крэфорда как её спасителя. Сделка состоялась, мы провели по случаю покупки вечер в роскошном отеле, снятым на деньги вечно смеющейся мисс Эрран и потом навсегда распрощались.
Эрран – самая обычная французская фамилия, может быть, во сне просто вспылила в памяти, поскольку я находилась в том же месте, где и познакомилась с Эйн. Никаких совпадений с самолётами и моим детством конечно же быть тогда не могло. Но держать в себе сон было невыносимо. Он как будто бы вызывал тошноту. Захотелось поговорить, если и не о самом сне, то хотя бы о чём-то, косвенно с ним связанным. Во снах обычно видят то, чего желают либо то, чего боятся. Я ко всему прочему боюсь автомобилей и самолётов. Не только потому что однажды уже попала из-за машины в ситуацию, в которой чуть не лишилась жизни. Просто эти механические создания губят жизни людей слишком несправедливо и быстро, и мне не хотелось бы закончить жизнь, став очередной жертвой куска железа. Всё, сделанное из металла, приваренное друг к другу и прикрученное на шурупы, вызывало недоверие. Я знала, что Каталина не боится ни машин, ни самолётов, тем более не боится зеркал, о чём мне в большинстве случаев вообще всегда стоило молчать, поскольку этот факт превращался для всех, кто узнавал о нём, в самую немыслимую фобию, о которой они когда-либо слышали.
И всё же я не могла продолжать молчать и жевать себя, поэтому спросила: — Чего ты боишься?
— Не люблю этот вопрос. Нет однозначного ответа. — Каталина была невозмутима.
— Ответь неоднозначно.
— Нельзя назвать конкретных вещей. Почему-то ещё в детстве я поняла, что страхи не созданы для того, чтобы мы трусами сидели запертыми в комнате. Это мы их выдумали, чтобы оправдаться за предрассудки. — в завершении короткой речи она растянулась на песке, показывая всем видом, что больше не хочет философствовать.
— И самолётов ты не боишься?
— Ты серьёзно? — она встала с песка и снова войдя во вчерашний образ испанской матёрой женщины, понизив тембр, добавила: — Это же самый дурацкий страх!
— Самый популярный!
— Самый бесплодный!
— Самый непреодолимый! — я отбивалась, как могла.
— Ладно. Но я вообще-то чуть не умерла однажды в самолёте, пока ещё не родилась. — Каталина сказала это так, как будто похвасталась. Я слушала шум моря, он перекликался с беззаботным криком детей и ещё более беззаботным криком чаек, теплый ветер раздувал на мне хлопковую рубашку пузырём, и я чувствовала, как меня обдаёт теплом, но не снаружи — изнутри. Уж чего-чего, а способности предвидеть будущее или видеть прошлое у меня совсем не было. Я даже не знала, какой кофе хочу до тех пор, пока уже не начинала его пить. А тут какая-то мистика. Мне снился точь-в-точь такой же сюжет, что, по-видимому, случился с моей собеседницей. Я старалась оставаться разумом холодной настолько, насколько это было возможно в условиях, как мне казалось, температуры плавления органов внутри и старалась не показывать, что мне стало не по себе. Я спросила: — Что произошло?
— Маман беременная летела в Испанию. Они там жили с отцом. Самолёт совершил аварийную посадку. Я родилась на три недели раньше положенного срока. Такие уж, эти стрессы.
Я успокаивала себя и думала: «Сон — неудачный коктейль произошедшего в наших судьбах», и затем спросила: — И ты не боишься снова попасть в такой ужас?
— Такие вещи я воспринимаю ровно также, как войну между африканскими племенами, веке в X. Или также, как смерть девушки в средние века от решения святой инквизиции, что назвала её ведьмой и приговорила к казни через повешение. — она посмотрела на меня и решила пояснить примеры: — Понимаешь, каждое мгновение повторяется, по нескольку раз, тысяч, миллионов, миллиардов раз, бесконечно. Но повторения неодинаковы, поскольку у них есть всевозможные формы. Появляющиеся в мире вещи — это проявление новых форм повторений. Самолёты, машины, химическое оружие, что там ещё придумали —всё это формы жизни. — потом она добавила: — И смерти. Мы боимся того, что за ними, а не того, что они с нами делают.
Сразу после того, как я услышала, как легко Каталина относится к пережитой пусть и в утробе, катастрофе, мне показалось, что она относится к жизни в целом совсем беспечно.
— Дай я спрошу тебя кое-что, и ты поймешь, что я имею в виду под страхом?
— Попробуй. — Каталина как почувствовала, что меня обескуражили её ответы.
— Ты боишься потерять то, что сейчас имеешь?
Я понимала, что она имеет в виду: виллу, бассейн, фарфоровый чайник, скатерти из плотного шёлка и живые розы в вазе из богемного стекла — бутафория завтрака. Я сказала: — Мне кажется, это совсем другая история…
— Нет, не другая. Ты боишься, что жизнь непредсказуема, день полон неожиданностей, и что всё может быть — это сбивает тебя с толку, поскольку ты боишься, как что-то окажется вне твоего контроля и приведёт, о ужас, к финалу! — она была в тот момент очень артистична. Настолько чётко расставляла на словах акценты, словно репетировала эту речь. — Бум, и завтра ты перепутаешь снотворное с ядом, бум, и вечерняя порция рыбы станет последним приёмом пищи, поскольку кость застрянет поперёк горла и не даст больше вздохнуть. Это и есть формы. И есть ещё бесконечное множество форм, а будет ещё больше! Так что не боишься ты самолётов. Ты боишься остаться без того, что так тешит самолюбие. — складывалось ощущение, что она преследовала цель напугать меня. Я встала с песка, чтобы чувствовать себя в более собранном положении:
— Над этим стоит подумать… — солнце находилось точно в зените. Оно начало жечь кожу, и я хотела было возвращаться на виллу, но Каталина капризно растянулась на песке и даже не думала двигаться с места:
— Ну, так что. Как ты там говорила: «Ответь неоднозначно!» — она закрыла глаза и принялась слушать.
Я отвечала словно доведённая до точки кипения, произнося абсолютную ложь: — Нет. Не боюсь. Никогда не задумывалась всерьез о ценности денег. —вдруг я остановилась и решила ответить если и не совсем правду, то хотя бы что-то близкое к ней. Так нагло лгать было неприлично. Материальная составляющая — очень важная часть моего существования, и борьба привычек с желаниями не могла быть закончена только лишь потому, что я находилась в вечном страхе потерять ту опору и прочность, которую, как мне казалось, создавали деньги. Тогда я начала говорить почти правду: — Они хороший инструмент. И, чёрт, без этой самой отвертки многое невозможно сделать. Обычно проблему видят в их отсутствии, но даже не думают, какая проблема кроется в них самих, они доступны и тем коварны. Стоит поднимать табличку, предупреждающую об опасности, когда речь идёт о деньгах. Ибо они затягивают так же, как зыбучие пески в пустыни. Это только малая часть их недостатков. Я имею этому наглядное подтверждение, ведь я продаю дорогие вещи, если ты ещё помнишь…, и я всегда спрашиваю, стоят ли они того на самом деле…
Доведя до признания, Каталина словно почувствовала себя счастливее. Она довольная открыла глаза: — Чтобы освободить из зыбучих песков хотя бы одну ногу, нужно приложить силу в 100 тысяч ньютонов. То есть примерно столько, сколько требуется одному человеку, чтобы поднять автомобиль в воздух. Ты говорила о том, что меняла страну на страну — это были попытки освободиться?
— Они были так давно, что я уже не помню их причин. — я снова нагло лгала.
— Возьми на заметку на будущее. Хороший способ положить начало полному освобождению.
Я попыталась сделать ещё одну попытку вычислить возраст, но всё-таки поняла, что это невозможно сделать точно. На вид я не могла дать Каталане и больше семнадцати, но ей должно быть гораздо больше. Я спросила: — Сколько тебе лет?
— Двадцать шесть. — она повернула голову и пристально посмотрела в глаза. Теперь я точно могла сказать, что её внешность совсем не соответствует возрасту.
***
Перед тем, как ехать по указанному Каталиной адресу в Монако, мы заехали к местному художнику. Забрали какую-то сумку, заодно договорились, что намедни я смогу приехать посмотреть собранные им работы детально — в студии оказалось пара интересных полотен. Выехали мы в сторону Монако значительно позже запланированного. Времени было уже часов шесть вечера. Солнце медленно опускалось, чтобы целовать море, а меня, сверкая кроваво-оранжевым шаром в лобовом стекле, безжалостно ослепляло. Каталина рассказала, что родилась в Аликанте, портовом городе на Юге Испании. Потом в связи со стремительным развитием компании отца, семья переехала в Париж. Я хотя и не любила теперь говорить о том, что несколько лет назад заполняло все мои мысли, всё же не отказала себе в возможности полюбопытствовать:
— А почему компания отца разорилась?
Каталина, чтобы сосредоточиться даже выключила игравшую по радио «wind of the change»: — После того, как уехала из Парижа, я решила поехать автостопом до Юга Германии, чтобы попасть на фестиваль. У меня не было билетов, но я всё равно поехала. Познакомилась в поезде с одним парнем. Он сказал, что пара человек отказались от билета и предложил мне за полцены. У меня и половины не было, чтобы ему заплатить. Тогда он сказал, что даст билет, если я прикинусь его девушкой, — тут Каталина засмеялась так, будто она всегда мечтала о такой авантюре, а когда она случилась, ей показалось это сущим пустяком и девичьей взбалмошностью, — так вот, я согласилась и попала на концерт. Правда парень потом оказался жутким сектантом. Весь следующий вечер слушала про его секту. А почему разорилась компания отца... Он также остался без денег, но те парни, которым он доверился, и ещё люди, которых эти парни заманили в секту, оказались предателями. Они обещали ему на концерт, но он на него не попал.
Нас вдруг обогнал грузовик, обклеенный забавными рекламными постерами с названием Le Cigare Volant, что в переводе означает «летающая сигарета», при этом я удивилась метафоричности Каталины и не могла скрыть на лице восхищения от присутствия порой в этом мире незаурядности вещей и людей. Меня восхищало как однажды всё приходит в состояние каких-то аномалий, люди вокруг выводят необычные и казалось бы противоестественные правила, а предметы — материальный мир приобретает необычный вид. Словно наступает творческий беспорядок, видна изнанка созидания. Ощущая какой-то неожиданный духовный подъем, я продолжала расспрашивать: — Это он тебе рассказал?
— Он всегда держал меня подальше от всего, что происходило на работе. Во время банкротства я собирала слухи. Невозможно было знать, как обстоят дела на самом деле. Приходили какие-то люди, вечные звонки, повестки, письма и никакого спокойствия.
— А как мама терпела такое?
— Они как раз с тех пор в разводе. Матери казалось, а может и вправду так было, что он уделял семье недостаточно времени. И что именно его неудачи в бизнесе, привнёсшие в семью окончательную неразбериху, разрушили напрочь их отношения.
Сейчас она живет на побережье Франции. — потом Каталина отвернулась в окно и словно лишившийся после обеда мороженого ребенок, дулась непонятно на что. Было непривычно видеть её, ранее бойкую и смелую, такой уязвлённой историями далёкого прошлого. — На акции проданного завода сразу после развода купила себе на побережье во Франции дом. Полученные от оставленных акций деньги создали для неё бесконечную автономию, вот её раздолье и удовольствие. Счастливая, что независима, ничем не связанная с «неудачником».
Картинка сошлась. Эйн Эрран – мать Каталины. Я была до жути напугана причастностью своих действий к судьбе этой семьи. Даже выкатившийся мячик моей дворовой команды, если верить сну, и тот, привёл к тому, что в самолёте полетела вместо отца беременная Эйн, потом моя случайная встреча с ней на побережье, да и Сэм — мой муж, чуть было не стал частью истории Каталины. Всё это было страшно забавно.
Если признать, что сходства только лишь забавные, то можно почувствовать, словно играешь в Бога. Делая выбор, ты меняешь не только свою историю, но и историю других, любое изменение порождает линейный ряд других изменений. Центра нет, есть целая сеть, где каждый её участник попеременно становится центром. Те, кто чаще что-либо меняют создают для других другие условия, которые вынуждают их тоже меняться. Если же видеть в историях только страх, то начинает казаться, будто ты марионетка. Тот, кто дёрнул за нитку — кукловод, и ты совершаешь уже совсем другие действия. Видимо, кто-то дёрнул за нитку, и я рванула к мячу, а потом кто-то дёрнул ещё раз, и я ответила этой Эрран, и ещё раз, и ещё… Кукол я не люблю, в них безжизненность и безволие. Красивые и податливые, с такими героями начинают играть дети, а потом хотят, чтобы их окружение стало таким же.
Тем временем Каталина продолжила рассказ:
— Было время жуткого кризиса. Никто друг с другом почти не разговаривал. Разве что через адвокатов. Мама совсем не хотела мириться со статусом человека, находящегося в семейной лодке, терпящей крушение. Для неё важно было уйти с деньгами, поскольку возвращаться ни с чем в свою семью, то есть к родителям, ей не позволяла гордость. При этом она даже не думала, что есть какие-то другие меры вещей.
— Какие, например?
— Что составляет основу твоего брака?
— Любовь. – я ответила, как мне казалось, очень честно, хотя и очень общо и примитивно. Каталина подметила последнее:
— Если я начну тебя спрашивать, что такое любовь, то в итоге мы придём к тому, что в основе твоего брака лежит нечто совсем иное. Мои родители тоже говорили, что в основе лежит любовь. И для каждого любовь была чем-то своим. Наверное, у них не было время на то, чтобы вместе или даже порознь подумать, что за ней скрывается. В разводе оба упрекали друг друга и никогда не признавали случившееся следствием собственных заблуждений. — Каталина словоохотливо продолжила размышлять, и в этом размышлении я поняла её вопрос, заданный мне на пляже. В стремлении к земным богатствам она видела нашей сходство с её матерью: — Если говорить о деньгах, которые выбирают люди как надежное подспорье успешного брака или жизни в принципе, то они самая рыхлая из всех почв. Во-первых, отличаются непостоянством: сегодня есть, завтра нет, во-вторых, не помогают стерпеть нестерпимое. Рано или поздно становиться невыносимо. Это был хороший пример плохо выбранной для строительства почвы.
— И тем не менее деньги продолжают быть самой популярной причиной выбора.
— Их привлекательность бесконечно будет льстить мечтателям, пока они наконец не станут жертвой соблазнов.
Я решилась на вопрос, ответ на который, как воткнутый в спину нож: — Ты думаешь, если бы тогда твоя мать не продала акции и не получила деньги…
Каталина перебила, мне даже не пришлось договаривать: — Нет, вряд ли. Отец получил в управление часть семейного бизнеса матери. Его подставили, это тоже сыграло свою роль. Мол, нельзя доверить ни семью ни дело, переходящее из поколения в поколение. Моральный долг остаться всегда вместе не рассматривался как нечто существенное.
— Что же было делом поколения?
— Виноделие. С 1936 года.
От осознания содеянного собственными руками непроизвольного разрушения стало мутнеть перед глазами. Нет, такого не бывает. Кто-то словно принёс плёнку с документальным фильмом, где рассказывается о последствиях поступков. Меня принудили смотреть и слушать. Это было хуже того, если бы расплата наступила в виде чего-то несвязанного напрямую с участниками прошлого времени. При этом было такое ощущение, словно за преступления, совершённые мной, на моих глазах совершают казнь над другим. Было ощущение, словно кто-то задохнулся от твоих рук, хотя ты его даже не касался. Было ощущение, словно на мне надеты перчатки, которые все видят белыми, но на самом деле они пропитаны кровью. Я хотела остановить самобичевание, перевязать артерию, из которой потоком хлынула желчь правды. К тому же, чем больше Каталина говорила о матери и теперь об отце, которых я, несомненно, знала и в жизни которых сыграла не самую последнюю роль, тем сложнее мне было управлять автомобилем.
Я постаралась сосредоточиться на дороге, фоном послушать что-то менее личное, остыть от жара, в который меня бросило из-за этих безумных совпадений. Я проглотила скопившиеся во рту густые слюни и спросила вполголоса: — А ты почему решила писать?
— Хотя я и выбрала академию художеств только потому, что думала, что это один из самых лёгких путей достичь успеха, оказалось, это один из самых сложных путей. Но потом я поняла, что на этом пути мне не нужен успех. Он вторичен или его вообще может не должно быть, чтобы он не отвлекал меня от ремесла. — я быстро окинула Каталину взглядом и тут же мысленно сделала себе комплимент, ведь для успешной беседы важно просто найти подходящий вопрос. Она, закинув ногу на ногу, растянулась в кресле и стала рассуждать. На лице снова читалось мальчишеское озорство: — Именно этим путём я возрастила в себе то, что обычно в человеке с возрастом принято подавлять: иррациональность, инфантильность, эмоциональность. Чем он старше, тем сильнее другим она кажется не нормой, и иногда его даже пытаются отругать, мол, ты же взрослый. В этом мире важно быть занятым. Вопросы симпатии к выбранной деятельности и смысла действий встают на второй план, а порой и вовсе не ставятся, — Каталина ещё больше вжалась в спинку кресла, голос стал мягче и певучее, — у богатых людей в Греции профессия всегда была связана с творчеством, а рутина и однотипность — удел рабов. Конечно, этому есть объяснение: богатый мог позволить себе какое-то время не работать, а бедняк, ну, просто бы не выжил либо сильно рискнул, займись он чем-нибудь подневольным. Мне остро было необходимо что-то подневольное. Кажется, где-то вне картин и кисти меня бы подавляли — навязывали свои категории. А тут я говорю. При этом я не навязываю. Это просто картины. Можно закрыть глаза, отвернуться и не смотреть, если не нравится. Я свободна — она потянулась и добавила, расплываясь в улыбке: — Максимально.
— Извини, что спрашиваю. Можешь не отвечать, но всё же, ты когда-нибудь зарабатывала на картинах?
— Да, было дело. Даже очень неплохо. Однажды я приехала в небольшой городок на побережье Франции и там мне поступил заказ от одной зажиточной дамы. Она открывала свой ресторан и захотела неординарное меню, неординарный интерьер. Так вот, коронные блюда, которые они подают, приготовленные по особым рецептам, стали объектом заказа. Я написала картины этих блюд, создала меню. Писала, как будет выглядеть конфи из гусиных ножек и заварная горка на кувшинке — неплохой кстати десерт. Было очень необычно. Заплатили столько, что мне показалось это нечестно большой суммой. Такие интересные заказы случаются до сих пор, но не всегда.
Чрезмерная свобода и осмысленная любовь к работе, до неприличия неподкупная честность Каталины могли бы стать для других образцом для подражания, и в то же время поводом для признания собственной слабохарактерности и безволия. Она жила в соответствии с тем, что говорила и была счастливой от того, что могла следовать сказанному. Осознанность каждого совершаемого ею действия пугала ясностью и определённостью. Она звучала убедительно даже для тех, кто, может быть, исповедовал совсем другие ценности.
— Надо бы заправиться, иначе встанем где-нибудь посреди дороги.
Я свернула на ближайшей заправке и пошла оплачивать бензин. Повод покинуть машину позволил мне также перевести дыхание и попробовать отвлечься от полученной информации. Когда я вернулась к машине, Каталины не было. Пришлось отъехать от заправочной колонки, поскольку уже скопилась приличная очередь из автомобилей. Прошло минут пять, как я ждала Каталину на заправочной станции — никто не вышел.
Тогда я спросила у работников, не видели ли они девушку, никто ничего не видел. Туалета на заправке, где я думала её искать, вовсе не оказалось.
Я пробегала туда-сюда, оббежала несколько раз заправочную станцию. Прошло в итоге около часа, как вдруг я поняла, что она сбежала. Только вот почему, ответить я не могла.
Перед тем как уехать с заправки, я решила проверить багажник, чтобы до конца убедиться в побеге. Происходящее меня удивило: Каталина оставила сумку с картинами, которые мы забирали перед отъездом.
Быть может, она не забрала их, поскольку решила оставить мне на память либо даже, может быть, оставила для галереи Дейва, что совсем было бы бессмыслицей. Меня эта сумка сбила с толку, я разуверилась в своём решении ехать в сторону дома, но и стоять на заправке не имело никакого смысла. Единственное, что пришло в голову — доехать до адреса, по которому мы и направились. Я решила поставить точку в этой странной истории и рванула в сторону Монако.
***
Уже через полчаса я оказалась на месте. Улицы были настолько узкими, что добраться до финальной точки возможно было только пешком. По указанному адресу я пришла к зданию, на котором висела табличка «Ремонт автомобилей». Я стала заглядывать в окна, но открыть дверь не решилась, в итоге меня увидел какой-то парень внутри и высунувшись из форточки спросил:
— Pourquoi tu ne vas pas? — я плохо могла говорить по-французски, поэтому решила сразу предупредить:
— Говорю только на английском!
Он ухмыльнулся, нырнул в комнату и стал с кем-то громко разговаривать. Через пару минут дверь открыла девушка, сделала полшага на крыльцо и заговорила со мной на английском:
— Вам, мисс, нужно особое приглашение? Так проходите, мы Вас ждём. — она облокотилась на дверь и жеманно пригласила пройти внутрь.
Это был обычный магазин, размером в несколько квадратных метров, на стенах висели шины, колеса, рули, фары. Пахло в помещении так, как пахнет обычно в машине, которая только что выезжает с автомойки. У меня этот запах всегда вызвал тошноту, поэтому я подумала, что было бы неплохо не задерживаться здесь долго. Девушка, что сделала мне приглашение зайти, стояла теперь строго за спиной и, по-видимому, ждала, когда я обращусь за консультацией. Я протянула фотографию с адресом и спросила: — Я же правильно пришла?
— Поскольку у вас нет в адресе номера квартиры, то можно сказать, что и к нам. А вообще, так вам скажет любой, кто проживает по адресу 8, Мартир де ла Резистанс. – парень, что кричал мне из окна, стоял за прилавком и заметно огорчился, почуяв, что я не потенциальный покупатель.
Я решила подбодрить молодого человека: — Извините, не могли бы вы мне подобрать освежитель в машину и, кажется, - я в жизни ничего не покупала для машины, даже не знала, какие аксессуары существуют, поэтому ляпнула первое, что пришло в голову, — и ещё огнетушитель.
Парень посмотрел на девушку в недоумении, а та перевела ему на французский то, что он, кажется, и так понял. Он встал со стула и усердно приступил к выполнению заказа. Я же представилась и решилась наконец спросить то, зачем пришла: — Меня зовут Кейт. А вы Каталину знайте? Я везла её по этому адресу.
Девушка тоже представилась: — Шайла. Вы везли сюда… — наверное, она усомнилась в том, что правильно меня поняла, поэтому стала повторять мои слова, я прояснила: — Ну да, везла сюда девушку. А потом она сбежала.
Шайла убедившись, что всё услышала правильно, сразу же обратилась к молодому человеку. Тот, ещё больше придя в недоумение, спросил на ломанном английском: — А вам какой запах нравится? – и тут же ответил: — Девушек с таким именем я не знаю.
— Ну а гонки вы проводите, – и уточнила, — для тех, кто любит экстрим? — тут, кажется, я окончательно в глазах этих двоих предстала ненормальной, они переглянулись и оба помотали отрицательно головой.
— Может быть, вам нужно подняться выше... Квартира 31. Там что-то подобное может быть. — посоветовавшись между собой, они предложили мне вариант.
Я поднялась на третий этаж, постучалась в квартиру 31. Первое время никто не открывал, но после настойчивого звонка, дверь наконец открыла женщина лет сорока в кислотно-жёлтом костюме, обтягивающим на животе складки. Она напомнила мне гусеницу. Как только она открыла дверь, громко наперебой звучавшей в квартире музыке крикнула: — Заходите! – и тут же рванула обратно в комнату. Я ни на минуту не сомневалась, что точно пришла не по адресу, но из положения незваной гостьи нужно было как-то выходить:
— Мэм, я спросить.
Женщина повернулась назад, продолжая при этом делать упражнения с гантелями. Собранный на макушке пучок волос почти уже полностью упал на лоб, а пот просачивался сквозь эластичную широкую повязку на голове. Раскинув руки с гантелями в стороны и установив ноги на ширине плеч, она замерла и начала говорить:
— Стоимость одного занятия 90 евро, если удобно, можно платить в долларах. Первое занятие 50 евро. Советую сразу купить абонемент – десять занятий обойдутся в 500 евро, то есть каждое занятие будет по стоимости первого. Кроссовки можно взять в аренду, душ есть. В занятия включены услуги по контролю питания. Каким образом осуществляется контроль, мы обговорим заранее. Обычно клиенты любят, когда с ними пожестче. – тут она опустила руки, сделала пару шагов мне навстречу и просканировав от головы до пят спросила: — А вы сколько хотите скинуть?
— Я ищу одну девушку. Каталина? Может быть, вы её знайте?
— Конечно знаю. А что вы хотите?
Признаться, я задала вопрос, чтобы только поскорее услышать отрицательный ответ и уйти, но всё оказалось, как обычно, не так, как я ожидала.
— Она оставила у меня свои картины в машине.
— Вместо того, чтобы выполнять нормальные заказы, она опять занимается ерундой. Ей скоро за фитнес заплатить нечем будет. — женщина с грохотом бросила гантели на пол и пошла вытереться полотенцем, поскольку пот почти что затекал в рот. Она сделала тише музыку, рявкнула на кого-то, кто, видимо, был в квартире, что спинку надо держать равнее и снова вышла к дверям: — Ну, давайте картины, я передам ей, у неё занятие на следующей неделе.
Меня всё больше шокировало происходящее, было ощущение, что меня разыгрывают. Я решила уточнить: — А это тогда, получается, у вас гонки должны быть?
Женщина засмеялась и даже схватилась за складки на животе: — Пресс болит смеяться. Какие гонки — одно название! Гонки в этом городе, дорогая, один раз в год. Всё остальное — забавы.
— Как у Каталины фамилия?
— Ах, вы сомневайтесь, что мы говорим об одной и той же девушке, – дама оказалась очень находчивой, — что ж, фамилии я не знаю. Но и чужие проблемы мне не нужны. Поэтому если у вас хоть малейшее сомнение в том, что это не та Каталина, лучше вам прийти в среду на следующей неделе и поговорить с ней лично. Я крайней быть не хочу — дверь плавно начала закрываться, и я решила в последний момент до конца прояснить ситуацию. Получилось так, словно я её умоляю: — Может, вы можете мне сказать возраст или описать быстренько?
— Быстренько: лет 40, весит килограмм 80, жрёт раз по шесть в день, а на сайте знакомств выставляет фотографию десятилетней давности, нагло обманывая подписчиков. — она через маленькую щёлку стала пристально выжидать моей реакции. Мне захотелось рассмеяться от произошедшего курьеза, но мысль о том, что изначально кажущимся мне ошибочным адрес, таковым и оказался, заставил сдержаться. Я поблагодарила неизвестную и спустилась к продавцам в магазин.
— Нет, там тоже не знают. — на столе уже стоял пакет с собранным заказом.
— Вы так и не сказали, какой вам запах нравится. Положил «свежесть морского бриза».
Я выложила за покупку 40 евро и под сочувствующий взгляд молодой пары отправилась обратно.
Кажется, Каталина специально затеяла эту поездку, чтобы неожиданно улизнуть. За такую придумку я ни капли на неё не обижалась, наверное, я составляла ей не лучшую компанию, учитывая то, что она не и знала, каких ужасных подлянок я наделала и ей и её семье. Хотя мне и казалось, что полагающегося по правилам приличия прощания, я заслужила, но и этот факт не мог заставить меня быть в обиде – я ехала за картинами, я их получила, а с ней я и вовсе могла не встречаться, и лучше бы не встречалась. Эта встреча, как и расставание — нелепая случайность, глухой удар прошлого, в конце концов, кривое зеркало, поучительно отражающее деяния давно минувших дней.
***
На следующий день я проснулась почти что к вечеру, поскольку из Монако на виллу вернулась уже ближе к утру. Рейс Сэма прилетал только через сутки. Настроение снова было слегка подавленное, поэтому самое время открыть кальвадос, а вместе с ним и оставленную в машине Каталиной сумку. На вид могло показаться, что это чехол для сноуборда. Но я знала, что внутри – свёрнутые холсты. Каталина не объяснила мне, зачем мы забирали работы. В сумке оказалось четыре картины.
Первая была снова в тёмных оттенках. Фон плоский, плотный, грязно-зелёный, а на нём лёгкими масками филигранно прорисована фигура женщины: шея, грудь, бёдра, икры волнообразно сосуществовали в гармонии. Она словно точёная статуэтка сидела за столиком, поджав одну ногу под себя, а другой уверенно оперевшись в пол. Она смотрела в небольшое зеркало, стоящее впереди, но вместо своего отражения видела тяжелый, пожелтевший, беззубый череп. Он единственный было написан чётко, можно даже сказать с завидной тщательностью, остальные составляющие композиции были словно недорисованными набросками.
Я положила на диван полотно и отошла назад. Кальвадос дал в голову быстрее, чем ожидалось, видимо, из-за духоты, и я почувствовала, что неплохо было бы прилечь. Досмотреть можно с Сэмом, ведь и так слишком много времени и сил отняла у меня сумасбродная художница. Вероятно, от ветра с мансарды, край картины вдруг согнулся, сзади полотна был текст:
Если человек одинок, он заводит себе животное, если человек одинок и богат, он заводит себе животное, которое склонен баловать. Мужчины знакомятся с женщинами, потворствуют их самодурству и получают наслаждение. В таких отношениях они любят не женщину, любят лишь сделанный в неё вклад.
Выбирая максимально простых, не слишком самобытных, с горящим глазами, безудержно шепчущих в уши трогательные прилагательные к слову «любовь» — мнимо кажется, словно такие женщины дают силы. Хотя на самом деле не дают ничего.
Написано было недурно, очень актуально и смело. Хотя эта характеристика и не подходила ко всем отношениям, такие всё же встречались часто. Возможно, женщина на картине, а точнее, фигура, выдающая себя за женщину, и не видела в зеркале черепа, он мог быть виден лишь автору и зрителю и олицетворял собой её обреченность на собственную недальновидность. Эта мысль была близка к той, что однажды я прогоняла в голове сидя за завтраком. Некоторые, смотря в зеркало, видят нечто более привлекательное, чем есть на самом деле. Я подумала, что с удовольствием обсудила бы эту мысль с Каталиной, но такой возможности она мне не предоставила.
Решила взять второй сверток. На картине была изображена девочка, лет пяти. Лицо выглядело очень неестественно, словно оно срисовывалось с дурацкой куклы, оттого выглядело пугающе. При этом глаза были очень живые, в них можно было прочитать удивление, смешанное с детским разочарование. Такое обычно замечается в глазах детей, которые узнают, что Деда Мороза не существует или что, феи на самом деле никогда не приходили забирать их молочные зубы. Девочка стояла в пространстве, наполненном геометрическими фигурами. Они сплетались между собой и вызывали, если в них всматриваться, лёгкое головокружение. Будто весь мир, кроме одного персонажа — испуганной девочки лет пяти, был разложен на сотни примитивных форм. Фигуры были разного цвета, размеров, толщины линий — они были словно взрыв, разрушение устойчивости, разочарование от ожиданий. С обратной стороны снова текст:
"Когда ты маленький, ты честный. У тебя нелепый пенал и ты стесняешься его, а вместе с тем стесняешься себя, потому что чувствуешь себя виноватым в покупке дурацкого пенала. Потом ты выходишь на улицу, тебя тащит назад набитый донельзя рюкзак, а ты плетешься из последних сил в расстёгнутой куртке в холод и на лице отпечаток свежей злости. Смяв покрепче в кулак шапку, думаешь, будто выглядишь как взрослый, хотя когда вырастишь поймешь, взрослые выглядят иначе.
У них заведено не демонстрировать злость, принят маскарад безразличия и вымышленного счастья. Злость или стыд не выражается на лицах, но живёт и разъедает изнутри. От этого, ты потом станешь замечать, у них появляются морщины, они перестают расти и даже становятся ниже ростом, некоторые ещё немного горбатятся. От ветра они, наоборот, застегивают пальто и непременно перевязывают горло шарфом, который долго поправляют перед зеркалом до выхода.
Они скажут тебе, что всё надо доводить до конца, и дурацкое домашнее задание каждого предмета – священный ритуал. Когда тебе надоест его делать, ты это признаешь и оставишь недописанным сочинение со сломанным карандашом поверх тетради. Взрослые никогда не ломают нарочно карандаши от усталости. Они будут терпеть до последнего, нервно перекидывать его с пальца на палец и не признаются в том, что пора съесть любимую шоколадку. Им по-другому нельзя, точнее, они так сами решили. И вместо того, чтобы сломать карандаш, они предпочитают ломать себе жизни.
Я дочитала и присела переосмыслить. Без текста одних образов ей было недостаточно. Непроизвольная память, которую она использовала как технику для написания сюжетов, была очень интересным подходом. Она действительно заставляла ломать построенные внутри себя самого стены, лезть в архивы своих историй, где уже давно всё покрыто пылью, от которой можно было задохнуться. На языке выступил привкус горечи и плесени, настолько далеко я зашла в своих ощущениях. Может быть, мне никогда и не было стыдно за купленный пенал в детстве, но я точно знала, что десятки карандашей, которые хотелось сломать, так и оставила не сломанными. Но не сломала ли я тем самым что-то более важное…
— Мисс Кедвтордт, к Вам пришли. Представились из полиции. — зашёл дворецкий и сбил меня с толку новостью. Последнюю фразу я не то, чтобы не расслышала, просто мне очень хотелось, чтобы она звучала как-то иначе, и на правах иностранки (хотя у него был блестящий английский) я переспросила:
— Откуда пришли?
— Из полиции. – поступил безапелляционный ответ.
— Я сейчас подойду.
Дворецкий вышел, я немедля, свернула полотна, заснула их в сумку, застегнув бросила её под кровать. Перед выходом от нервов добавила в стакан кальвадос.
***
Двое мужчин среднего возраста сидели за огромным столом в гостиной. Один был одет в чёрную полицейскую форму, другой был в штатской одежде. Ни единой мысли в голове о том, что здесь делают эти двое, у меня не было. Я поздоровалась и присела напротив. Тот, что был без формы, выглядел оробевшим, круглые очки совершенно неудачно ему подобранные, и толстый портфель, который он бережно держал на коленках, делали его похожим на работника лаборатории. Мужчина в форме был, наоборот, излишне уверен в себе: как только я присела, он тут же ткнул в нос удостоверение и начал диалог:
— Мисс Кедворд – тут он косо посмотрел на своего коллегу, и тот сразу начал шариться в портфеле. — Я майор Шервуд, это господин Вьен. Приносим извинения за беспокойство. Пожалуйста, будьте готовы ответить на несколько вопросов.
Вьен стал молча выкладывать на стол фотографии, а майор продолжил:
— Нам поступил запрос — пропала девушка. Нам нужно будет задать вам вопросы, чтобы предпринять дальнейшие действия, связанные с её поиском. Посмотрите на снимки, вы кого-нибудь из этих троих знаете?
Я опустила глаза и стала присматриваться к фотографиям. На одной из них узнала Каталину. Я показала пальцем на снимок и спросила:
— Вы сейчас будете про неё говорить?
— Каталина Акселл Эрран. Последнее место, где её видели – шоссе М6098, недалеко у заправки в районе Вьей Виль. Видели её последний раз с Вами…
Я потеряла контроль, как будто какое-то из полушарий отключили, едва могла говорить. Полицейские это почувствовали, и майор остановил допрос, тут же появился дворецкий и принёс воды. Дальше слабо помню, как о чём-то говорили между собой полицейские, их что-то спрашивал дворецкий. Только через пару минут туман рассеялся и несмотря на то, что был выпит почти весь стакан воды, когда я начала говорить, во рту жутко сохло:
— Стоит начать с того, что я познакомилась с Каталиной, когда приехала на отдых. Это случилось буквально сорок восемь часов назад. Так получилось, что она остановилась у меня на ночь. Утром попросила отвезти к друзьям на гонки. Мы заехали по дороге на заправку, и там она пропала. Я решила, что она передумала ехать со мной. Я всё равно доехала до Монако, куда должна была отвезти её. По имевшемуся у меня адресу я никого не нашла. В ночи вернулась обратно на виллу. Потом я саму себя перебила: — Скажите, вы уверены, что она именно пропала?
— Мисс Кедвордт, запрос только поступил.
Вьен, что сидел всё время почти неподвижно, вдруг томным голосом с сильным французским акцентом начал рассказывать:
— Дело в том, что нам поступила информация от матери – Каталина не выходит на связь больше суток, и от того, с кем у мадмуазель Эрран была назначена встреча…
Второй полицейский перебил и без того застенчивого Вьена:
— Вы поехали в Монако уже без Каталины. Расскажите, зачем вы хотели её там найти?
— Я остановилась на том, что мы заехали на заправку?
— Итак, вы заехали на заправку, когда Каталина попросила вас отвезти её к своим друзьям? — вопросы, звучавшие из уст этого майора, казалось, намеренно путали во времени. Он безжалостно расставляли акценты на определенные слова, оттого менялась хронология событий. Я чувствовала, что с трудом ориентируюсь в последовательности происходившего от оказываемого психологического давления, теряюсь под уловками бесчувственного жандарма. Я посмотрела на беспомощно сидящего Вьена, своей никудышностью, он вызывал у меня чувство жалости. Чтобы не выглядеть также, я собралась с силами и стала давать жандарму отпор:
— Нет, я уже сказала, она попросила утром, а заехали мы на заправку, когда уже ехали в Монако. Как только оплатила бак, я вернулась, и Каталины уже не было в машине.
— Мисс Кедвордт, когда Вы вышли из машины, Вы утверждайте, что не увидели в автомобиле вашу подругу. Какие были Ваши действия?
— Я удивилась. Спросила сотрудников, потом подождала минут сорок. Она будто канула в воду. Я уехала, когда увидела, что… – тут я остановилась, я не хотела говорить им про картины, поэтому быстро придумала: — …когда увидела, что даже туалета на заправке нет, то есть ей и прятаться негде.
— Вы поссорились?
— Нет, мы не ссорились.
— Вы приехали покупать картины?
— Откуда вы знаете?
— Один из владельцев ресторана на улице ру де Франсе сказал, что вы приехали покупать её картины.
— Да, всё так.
—Вы знали, что вы ехали с Каталиной…? – полицейский замолчал, чтобы я продолжила.
— …на гонки. Вот адрес. – я показала адрес в телефоне – полицейский даже не обратил на него внимание, зато Вьен взял телефон и начал внимательно сверять с тем, что было написано на бумажках. Тут он вдруг заговорил снова:
— Мисс Кедворд, скорее, скачки. Её утром ждали на ипподроме…
Я второй раз за короткий промежуток времени была шокирована. Дурнота от осознания собственной беспечности в миг превратилась в приступообразную боль между ребер. Заездами и гонками, оказывается, оказались лошадиные скачки в то время, как я думала о гонках на каких-нибудь полусломанных машинах.
В этот момент майор продолжил:
— Вернёмся к главному, мисс Кедвордт, вы так и не ответили: Вы поехали в Монако уже без Каталины. Расскажите, зачем хотели её найти, раз подумали, что она не хочет с вами больше ехать?
Точно я не могла сформулировать, зачем всё-таки отправилась в Монако, когда поняла, что она якобы сбежала. Я знала, что рассуждать и откровенничать не самое удачное время, но толком ничего не получалось выдавить — одна мысль сменяла другую, словно машины на широкополосной трассе они мчались наперегонки, создавая бессмысленный и раздражающий шум, довести до кульминации ни один из зарождающихся в голове ответов не удавалось. Кажется, полицейский это почувствовал:
— Мисс Кедвордт, вы вообще понимали, куда ехали?
— Признаться, я имела в виду другие гонки, я не уточнила. Приехала к какому-то магазину для автомобилистов. Оказывается, там её никто не знает. Вероятно, и не должен был знать.
Тут майор Шервуд смягчил тон, видя мою совершенную растерянность, но вопросами продолжал мучить:
— После встречи с Каталиной в ресторане вы поехали на виллу, где мы находимся сейчас?
— Да, предложила переночевать.
Расспрос, кажется, длился бесконечность. С каждым последующим вопросом, я всё более и более сокращала ответы, в конечном итоге сведя их до «да» или «нет».
Час мук был закончен рядом провокационных вопросов о том, часто ли я принимаю незнакомцев и где спала Каталина. Понимая, что больше, чем я сказала, они не услышат, допрос прекратили, предварительно взяв подписку о невыезде.
Когда полицейские ушли, я свалилась на диван без сил. Казалось, что меня поглощает невидимая сила и сопротивляться ей невозможно. Пришло осознание, что, если сейчас случится что-нибудь криминальное, я стану первой и главной подозреваемой. Очень хотелось бы, чтобы вдруг завтра Каталина вернулась и сказала, что всех нас разыгрывает.
Я не сказала полицейским про оставленные картины, потому что интуитивно понимала: чтобы ни случилось, они к происшествию никакого отношения не имеют. Я не хотела бы, чтобы куча каких-то совсем незнакомых людей под поводом следственных действий копались в её личных вещах, к которым она относилась по-особенному трепетно.
Глава IV . Среда ноября 2056
Среди постояльцев в пансионате проживало не мало ярких, известных, неординарных личностей. Друг с другом они знакомились не только тут, бывало, некоторые знали друг друга ещё с молодости. Так, например, здесь проживал дирижёр королевского колледжа музыки, а в соседней квартире, на третьем этаже, жила скрипачка лондонского симфонического оркестра, в прошлом — его однокурсница.
В отдельном домике жил один из лучших спортивных врачей-реабилитологов своего времени мистер Уокер. Он был женат дважды, и ни в одном из браков не родились дети. Развод состоялся и в первом и во втором случае лишь потому, что ему изменили женщины. В возрасте 70-ти лет он встретился с одной достаточно молодой девушкой лет тридцати, и стал женат трижды. Молодая жена убедила мистера Уокера в том, что любви покоряется абсолютно всё, а дата рождения нужна только для того, чтобы отмечать дни рождения. В течении трёх лет после свадьбы мистер Уокер стал не заботливым мужем и трепетным попечителем для молодой супруги. Однако девушке вскоре наскучило быть опекаемой, тогда она всеми правдами и неправдами убедила врачей, что у мистера Уокера что-то не так с головой, сделалась жертвой, что не может спать, когда её любимый супруг в ночи вспоминает давно умерших родственников и зовёт так и не родившихся детей, хотя сам мистер Уокер, конечно, на утро ничего этого не помнит (вероятно, потому что помнить попросту нечего). Наконец, после борьбы длинною в полгода она одержала победу, был достигнут новый статус жены-попечительницы. И в качестве награды за свои усилия, она сделала себе подарок, отправила возлюбленного в дом престарелых. Щедрость души расчётливой плутовки позволила мистеру Уокеру встречать старость в лучшем пансионате Англии, вспоминая слова «любви покоряется всё».
В связи с отвратительным стечением обстоятельств в пансионате оказалась семидесятилетняя архитекторша мисс Пасс. Всю жизнь она занималась декорацией самых лучших отелей Европы к различным праздникам, а также украшением всех главных зданий Лондона к рождественским каникулам. Она была дизайнером личных праздников самых искушённых миллиардеров.
Два года назад её семья отдыхала на частной двадцати трёхметровой прогулочной яхте близ греческих островов. В ночи из-за взрыва горючего на судне случился пожар. Пламя было настолько сильное, что из пятнадцати человек, находившихся на палубе, спастись удалось только троим. Мисс Пасс была одной из них. В роковую минуту она находилась на верхней палубе, считая звёзды и пытаясь спастись от бессонницы. Когда прогремел взрыв, буквально в эту же секунду её скинул в воду кто-то, находившейся рядом. Оказавшись выброшенной за борт в ночное холодное море, мисс Пасс долго смотрела как языки пламени пожирают оставшихся на нижней палубе деревянной посудины дочь, внуков и мужа. Оставшись без семьи, она приобрела заболевание, именуемое деперсонализацией — таковы последствия перенесённого стресса. Жить самостоятельно она стала не в состоянии. Периодически возникающая неспособность вспомнить такую информацию, как имя, место проживания, год рождения, частые ощущения остановки времени делали её почти недееспособной и подвергали каждодневной опасности. Так судьба привела её в пансионат на первый этаж главного здания в просторную квартиру, весь интерьер которой был выполнен исключительно в жёлто-бежевых тонах. Всё, что касалось тематики воды, то есть любые оттенки синего или голубого, вызывали у неё отстранённость от собственного тела, которая могла продолжаться от двух часов до суток.
Боксёр Вилл Калвер, несмотря на две перенесённые черепно-мозговые травмы в молодости, проживавший по соседству с вышеупомянутой мисс Пасс, был абсолютным примером психически здорового человека. Увидев по своим соседям, к чему приводит старость, он начал тренировать память. Каждый вечер выучивал по десять слов на французском и днём обязательно пытался повторить их по 2-3 раза. Для этого он выискивал молодых практикантов и вступал с ними в беседы, главной сутью которых было несколько раз употребить выученные слова. Нередко он вступал в уже начавшиеся диалоги постояльцев с практикантами. Так, на этот раз он перебил историю, которую рассказывала Грегу мисс Кедвордт:
— Acceptez-vous les cartes de crédit? — Вилл произнёс выученную фразу и остался собой доволен.
Мисс Кедвордт не отказала в удовольствии ответить по-русски — Ах, шарлатан! Пришёл, чтобы забрать меня поучаствовать в своих махинациях. Ну, пошли, мосьё!
В пансионате Вилл носил прозвище «крупье». Он, будучи в курсе всех основных знаковых спортивных соревнований, принимал с постояльцев ставки на футбол, теннис, скачки, бокс. В назначенное время собирал желающих в холле, все вместе смотрели соревнования, а после начиналось самое интересное — Вилл раздавал собранные деньги тем, кто угадал победителя. Нередко после таких собраний у участников подскакивало давление и те проклинали Вилла за его авантюры. Мисс Кедвордт обычно в таких мероприятиях участия не принимала, но в этот раз отчего-то соблазнилась на очередное предложение Вилла сделать ставку. Отдала 800 евро безо всякой аналитики за понравившегося ей боксёра, правда при условии, что Вилл сам будет комментировать для неё весь матч. Грега мисс Кедвордт покинула в сопровождении Вилла Калвера и в предвкушении исхода азартной ставки.
***
На следующий день интерн застал её за завтраком в ресторане, в полном одиночестве. Она отстранённо сидела в углу, не притронувшись ни к овсянке, ни к ананасам, ни к её любимому фраппе. Грег увидев это, поспешил сесть напротив:
— Мисс Кедвордт, доброе утро. Как вчерашняя ставка? Вы выиграли?
— Доброе утро, Грег. Ставка печальна. Я продула… Запала на красавица, а он, оказалось, совсем никуда не годен.
— Вы расстроились?
— Грег, я тебя хочу попросить. Зови меня просто Катерина. Мы же не в Букингемском дворце, а в простом пансионате… Хотя и стоит здесь проживание, примерно столько, сколько стоило бы во дворце — надо заметить, с возрастом к мисс Кедвордт пришла тонкость английского юмора. И в умении посмеяться над собой она не уступила бы теперь ни одному английскому аристократу.
Грег восхищался её остроумием и в ответ на пожелание называть Катерина утвердительно помотал головой. Часто в пансионате говорили "собеседники сдружились". В пожилом возрасте, как и совсем в юном, люди склоны быстро привязываться. Это происходит потому, что именно в эти периоды всё происходящее люди воспринимает с особым трепетом. Часто постояльцы искали глазами по территории своих друзей — молодых практикантов, а когда встречали, с нетерпением жаждали рассказать истории, которые, может быть, в ночи вспоминали специально, чтобы поделиться днём. Если практиканты уезжали, то постояльцы долго еще не могли мысленно их отпустить. Поэтому мистер Вильнер старался следить за тем, чтобы в коллективе было как можно меньше перемен.
Профессор Вильнер сравнивал место, где он работает, с детским садом, в самом добром смысле этого слова. Он говорил, что здесь важен уход, поддержка, такая же, как и малым детям. Однако он также отмечал, какой бы хорошей забота не была, она будет омрачаться тем фактом, что осуществляется за людьми, познавшими привлекательность и соблазн самостоятельности. Поэтому пожилые часто с трудом признают любую степень вынужденной беспомощности. Именно поэтому к капризам стариков следует относиться терпимее и снисходительнее, чем к капризам детей.
Мисс Кедвордт на себе испытала то, что с той или иной регулярностью испытывали здесь постояльцы, она привязалась к собеседнику, находиться одной было для неё теперь скучным. Она нашла в Греге внимательного слушателя, любопытного и чуткого. Прошло всего два дня как они познакомились, а она уже успела наговорить ему, что было важно, ценно, дорого, говорила и о болезненном, и о неуютном. Катерина никогда не испытывала недостатка в общении, всегда говорила много и занятно, но самое главное оставляла при себе, не считала нужным делится чем-то сокровенным. А теперь захотела изрыгнуть то, что так долго ждало своего часа быть пересказанным.
— Сегодня день смерти моего мужа. Хотелось бы, чтобы он был рядом, хотя бы в старости. Может быть, сейчас было бы самое время узнать друг друга получше и признаться в том, какие мы разные. Раньше я этого не говорила, но сейчас признаюсь, я слишком много времени, будучи за ним замужем, провела без него. Взять даже тот вечер, о котором я рассказывала вам вчера, помните?
Грег встрепенулся: — Конечно. Когда ушла полиция и вы остались одна…
Глава V . О времени
Время – это лишь последовательность наших мыслей.
Н. Карамзин
В разговорах с полицейскими я пропустила южный закат, не увидев, как оттенки розового, бледно-рыжего, рыже-желтого и насыщенно-оранжевого, раскинувшись по небу, окунули город в золотистость предзакатного света. Все южные точки огромной планеты объединяет то, что ночь спускается в этих местах почти мгновенно, едва незаметно человеческому глазу. Море только начинает будто бы остывать в розовеющим закатном пламени, а через пару минут уже становится ледяной бездной в беспросветной тьме.
Когда я вышла на балкон, было почти темно. О том, что недавно c городом попрощалось солнце, напоминали торчащие из воды по всей линии горизонта обугленные языки закатного пламени. Удивительно, но именно они обезображивают нежность закатного неба, появляются из самой толщи воды, готовые устроить будто бы гибельный пожар, но вскоре всегда исчезают, словно испепеляют сами себя. Уже через пару минут я смотрела теперь будто и не море вовсе, а на отвесный обрыв в пропасть, и, если бы не редкие, урчащие где-то вдали волны, что пеной прокатывались по сплошной черноте, я бы продолжала думать, что смотрю в пустоту.
День, ночь, раннее утро — за последние сутки я не ощущала временных границ. Всё было сплошной чередой сменяющих друг друга безумств. Единственное, что было различимо: либо наличие, либо отсутствие желания лечь спать. Я заснула, как только на город опустилась ночь, а проснулась
в 5-20 утра с первыми лучами солнца, что беззаботно висело над легкой дымкой плывущих облаков, и кокетливо отдалялось от прозрачной водной глади воды в самый зенит.
В голове, как только проснулась, стал звучать голос Каталины. Им повторялись произнесённые ею ранее фразы, звучали как рваные обрывки, вырванные из контекста, лишённые смысла. Они тошнотворно крутились, заглушая собственные мысли, а следом подступала какая-то боль совершенно непонятной этиологии. Так, голос и боль циркулировали по кругу. Я не знала, что болит, но знала, почему: утром пришла уверенность, что Каталина пропала насовсем. Её слова, пусть и звучащие обрывками, имели теперь особое значение. Такое, какое полагается придавать словам тех, кто больше никогда не сможет нам ничего рассказать.
Чтобы развеяться, я отправилась прогуляться. Во время прогулки приняла решение сесть в первый попавшейся автобус и поехать в неизвестном направлении. Это была своеобразная игра, добровольно позволяющая всякого рода случайностям, не встречая никаких сопротивлений, царствовать здесь и сейчас.
В автобусе, который я выбрала, было много народу. Кто-то направлялся на пляж, кто-то на работу, пассажиры стояли друг к другу вплотную. Я протолкнулась и села на единственно свободное место напротив молодой мамы с ребёнком. Я знала о городе ровно столько, сколько знал о нём тыкающий в грязное стекло автобуса мальчик лет пяти. Он жадно облизывал пальцы, потом уверенно и неосмысленно водил ими по контурам мельтешащих за окном зданий, не успевая ни одно обвести полностью. Как только руки высыхали и мокрые полосы оставлять было невозможно, он снова принимался слюнявить пальцы и затем в очередной раз приступал к развлечению. Сначала мне показалось омерзительным то, что он делает, тошнота подступила к горлу, как только я представила, сколько бактерий скопилось на руках. Я перевела взгляд на его мать, которая с удовольствием и умилением наблюдала за проделками сына, одобрительно водила по спутанным на его голове волосам. Тогда я решила оставить снобизм и вовлечённо стала наблюдать за тем, как от давно минувших зданий остаются лишь линии, волны и чёрточки. Вскоре мать прервала малыша, оторвав его руку от стекла, уверенно вложила её в свою ладонь и потащила ребёнка по направлению к выходу. Я проехала ещё несколько остановок одна, изучая оставшиеся от шкодливых проделок мальчугана линии. Вскоре из автобуса вышла почти половина пассажиров, с каждой последующей остановкой народу становилось всё меньше, я почувствовала простор и холод. Подступающая пустота общественного транспорта вынудила меня прекратить путешествие, и я вышла на ближайшей остановке, очутившись напротив небольшой церкви.
Религия давно перестала занимать в моей жизни хоть какое-нибудь место. Ритуальные обряды казались шаблонами, лишенными святости, а религия —средством самоутешения. Она никак не ассоциировалась с духовностью, чистотой и сознательностью тех, кто её исповедовал. Например, в стране, где я выросла, православное христианство было принято насильно по политическим и военным мотивам, и прижилось. Хотя очень неоднозначно и не в полной мере. Часто можно было встретить людей, причисляющих себя к верующим православным христианам, но при этом плюющих через левое плечо или стучащих по голове якобы спасаясь от сглаза. Они сами того не зная совершают языческие обряды, хотя их же религия отвергает всякое иное идолопоклонство. Люди не задумываются о том, как греховно сосуществуют между исключающими друг друга сверхсилами. Пусть и неосознанно, но пренебрегая продиктованными ранее правилами, религию обрекли на существование в современном мире в иной форме. Набожность в людях при этом пропала, с ней испарилась святость в храмах, колокола пустозвонят. Человек считает достаточным записать своё имя в священные книги, и тем самым получить для себя Бога, который даровал бы ему жизнь, не обременённую запретами, правилами, оставлял возможность быть свободным, прощая заранее слабости, лишь потому что у человека нет времени каяться. Индульгенции теперь не предлагаются церковью, верующий сам определяет себе цену, которую платит за отпущение грехов: это может быть редкий воскресный поход в церковь или же щедрое однократное подаяние.
Мне было это непонятным, я чувствовала, что не хочу быть причастной к тому, что так сильно запутано. Однако всё это не умаляет любви к церквям, храмам и соборам. Чем отдалённее от людных мест они находились, тем больше манили зайти. Церквушка, напротив которой я простояла, кажется, минут 10, показалась мне очень уютной. Открыв тяжелую деревянную дверь, носом тут же пришлось вдохнуть плотный воздух, наполненный запахами благовоний. Намедни была служба — всё стояло окутанное молочным туманом, его словно можно было зачерпнуть руками. Все почти разошлись, только пара заблудших туристов и несколько служителей церкви, приводящие в порядок убранства храма, давали о себе знать изредка доносившимися пронзительными и резкими звуками. На скамейках, ближе к алтарю, поодаль друг от друга остались сидеть несколько прихожан. Я примкнула к созданной ими благодатной тишине, присела на скамейку и стала пялиться вглубь алтаря.
Окна церкви представляли собой сюжетные витражи, естественного солнечного света здесь не было, однако жёлтые части витражей мерцали словно янтарь, создавая особый эффект солнечного освещения. Елейное масло и мирра, царившие в воздухе, своей стойкостью и терпкостью, кажется, уже через пару минут нахождения в храме пропитали волосы и одежду. Я сидела окуренная вязкими ароматами, и через какое-то время они подействовали на меня усыпляюще. Я окунулась в приятную дремоту. Возможно, даже могла бы совсем заснуть, если бы не мужчина, подсевший ко мне настолько близко, что расстояние между нами составляло, кажется, сантиметра два. Сидя продолжительное время неподвижно я начала замерзать, а теперь на контрасте почувствовала, как от него веет теплом. Учитывая тот факт, что все другие скамейки в церкви продолжали оставаться свободными, можно было предположить, что он хочет со мной познакомиться. Сначала покосив на него глаза, а потом чуть отодвинувшись и полностью повернувши голову, я увидела перед собой пожилого мужчину. Он сидел, положив руки на колени и закрыв глаза, выпрямившийся, как натянутая струна. Седая иссиня-белая борода доставала до груди, редкие волосы на голове были аккуратно зачёсаны назад. Высокий лоб, тонкие губы и длинные ресницы приковывали взгляд, делая внешность благородной, а выражение лица одухотворённым. Почему-то он внушал мне доверие. Я не стала дальше отодвигаться.
Мы просидели так минут десять, как вдруг он спросил: — Как думаете, нас тут слышат? — от неожиданности я слегка вздрогнула, при этом голос, которым заговорил незнакомец, показался мне очень моложавым для такого возраста.
Я ещё раз внимательно взглянула на вступившего в диалог мужчину. Лицо было наполнено энергией: чистой, мощной, неистощимой. Он сохранил моложавость голоса, пылкость взгляда, лёгкость движений. А к выступившей на лице седине и к вялости кожи, он относился как к неизбежности безжалостного течения времени. То, что тело намекало на приближающуюся старость, никак не могло быть препятствием к вечным открытиям, а главное, я была уверена, он был из тех людей, кто никогда бы не указал на возраст как аргумент своей правоты. Единственной правотой, самым сильным аргументом, он наверняка считал честность с самим собой. Я думала так, поскольку всегда была убеждена, что природная красота любит честность, и берёт начало из непорочности. Поэтому те, кто избегает лжи, кажутся особенно привлекательными. Он же был, скорее, красив, значит точно отказывался от обманов. И я решила от них отказаться в ответе на его неожиданный вопрос: — Может и слышат, но не разговаривают.
Наконец он тоже бросил на меня взгляд, свёл к переносице седые брови и ответил: — Ошибаетесь. Разговаривают. Постоянно. —и сразу отвернулся, продолжив рассматривать распятого впереди Иисуса. Потолок у алтаря был отштукатурен и окрашен голубой краской так, словно это был небольшой кусочек неба, по которому плывут редкие облака. Создавался эффект некой арки, которая и представляет собой Царствие небесное. Смотреть на такой светлый алтарь было очень легко и по-особому приятно. Поскольку как-то так сложилось, что я для себя предопределила с первой секунды встречи, что доверяю этому человеку, решила поддержать диалог:
— С чего вы взяли?
— Порой он разговаривает с нами так долго, что я даже удивляюсь, откуда столько терпения…
— У кого это?
— О, у каждого он свой… — незнакомец поднял правую руку и указал ею куда-то в область купола. Я непроизвольно посмотрела на потолок церкви. Диалог словно был склеен из обрывков мыслей и чем дальше продолжался, тем сильнее вводил в заблуждение. Я стала думать, как бы попрощаться, чтобы не заполнять и без того тяжёлую голову двусмыслицей. Вдруг незнакомец повернулся ко мне всем корпусом и стал рассуждать: — Проблема вообще не в религии. Каждая религия про одно и то же. Про то, чтобы мы не сжили друг друга со свету. Будь я мусульманин из Алжира, или оставайся, как сейчас, французом-католиком — это всё ничего не меняет. Религия даёт перечень хороших заповедей, но направление, где будут применимы эти заповеди выбирают по внутреннему голосу. То есть в ходе непрерывного диалога. Чтобы его вести, можно и не ходить никуда вовсе, он существует, покуда существует нечто называемое жизнью. Но многие почему-то обрекают себя на сознательную глухоту.
Теперь, когда его мыли облекались в более отчётливую форуму, когда начал просматриваться контур беседы, я напряглась. Мне сложно было рассуждать уверенно о чём бы то ни было, чего я наверняка не знала. Как и я говорила, религия, внутренние подсказки, относимая сюда же интуиция и прочие категории, не имеющие однозначных определений, вызывали у меня лишь неуверенность, делая совершенно неинтересной собеседницей в диалогах о подобном.
Стоит заметить, что за время прогулки я только и делала, что фантазировала, как бы здорово вернуться в Париж, не общаться ни с каким Кроуфдордом, не заниматься сводничеством, не участвовать в склоках. Я представляла также, как еду в машине с заправленным баком, и Каталина никуда не пропадает. Мне эта картинка льстила, я успокаивалась, когда включала воображение. А тут меня словно спрашивали формулы квантовой физики, я в поисках ответной реплики смотрела на витражи, словно там подсказка, но ничего не находила, и всё это только вызывало раздражение. В силу уважения к возрасту собеседника, я решила поддержать диалог, переведя его в более конкретное русло, постаралась как можно более вежливо спросить: — Вы проповедник?
— Нет, архитектор.
— Замечательная профессия, всегда занимаетесь созиданием.
— Не только.
Я удивилась такому ответу: — Я чего-то не знаю об архитекторах?
— Вероятно. Чтобы построить или создать, а архитекторов рассматривают обычно, в качестве тех, кто строит и создаёт, на самом деле часто приходиться для начала разрушить. Этакое созидательное разрушение.
От слова «разрушение» у меня побежали на перегонки по телу мурашки. Глаза сами собой сомкнулись в краткосрочной конвульсии гнева. Я выдавила: — Такое бывает только в архитектуре. И то не всегда. А после разрушений, пришедших в жизнь, она становится больше похоже на существование в гетто.
Мужчина решил подыграть моей скорби и сделал такое выражение, словно почувствовал запах горелого, а потом снова заглянул в глаза: — Созидательное разрушение — явление не только архитектуры, но и судеб. Чтобы в этом убедиться, стоит лишь пересказать историю в обратном порядке. — Он встал и направившись к выходу добавил: — И, знайте, в гетто бывает лучше, чем во дворцах…
***
После того, как неординарный собеседник меня покинул, так и не попрощавшись, я не стала засиживаться в одиночестве и отправилась домой на виллу. В аэропорт встречать Сэма не поехала, он приехал только к ночи уже осведомленный о случившемся. Днём я звонила адвокату, наперёд зная, что тот сам перезвонит Сэму, ко всему прочему своего большому другу, и всё расскажет. Я сделала это специально, чтобы избавить себя от очередного пересказа трёх прожитых дней. Искренне пытаясь не произвести впечатление отчаявшейся, не омрачать встречу, я старалась скрыть читающуюся на лице усталость, напряжённость и страх, но актёрская игра удавалась отвратительно. Не знаю, что там понарассказывал моему суженному наш общий друг-адвокат, но Сэм с первых минут, даже толком не заглянув мне в глаза, был уверен в необходимости прибегнуть к утешениям, поэтому чуть ли ни с порога словно с листа зачитал:
— Ничего страшного не случилось! За пару дней всё придёт в норму, всё образумится. Произошедшее, к слову, конечно, результат твоей беспечности. Не нужно было связываться с проходимцами. — тут он наконец решил меня обнять.
Бывает такое время, когда человек начинает сильно нравится. Никто не знает, что происходит, просто вдруг он становится необыкновенно привлекателен. То ли солнце встаёт в такую фазу по отношению к звёздам, то ли меняются внутренние проекции. У меня было обратное. Мне вдруг стала омерзительна рассудительность и причёсанность Сэма. Его хладнокровие, спокойстве с примесью нравоучений вызвали едва ли ни рвотный рефлекс. За последние дни неприятности разного рода и те не вызывали такого отвращения. Я закрыла глаза и отвернулась, чтобы не ляпнуть что-нибудь резкое.
В будни я выкрадывала время, чтобы побыть одной, искала уединённые столики в ресторанах или просто тишину, где можно спастись от внимания, общения, соприкосновений, в которых, мне кажется, я теряла себя. Но, оказывается, я убегала от того, чего на самом деле не существовало. Не было никакой потери себя. Потерять себя невозможно. Природа создала человека одного и обрекла на самого себя на всю жизнь. Просто явственнее ощущение себя происходит в моменты острой приступообразной боли, которая, подступая, берёт за глотку, заставляет услышать и почувствовать, как функционируют органы, или течёт кровь, или пульсирует вена на веке. В такие моменты создающее шум окружение само по себе становится приглушенным фоном либо вовсе исчезает.
Если бы мы познакомились с Сэмом, начиная с сюжета, который произошёл только что, я бы всё ещё была не замужем. Я терпеть не могла вызубренные «соболезную» на похоронах или «горько» на свадьбе, от них нет никакого толку, они давно уже потеряли сакральный смысл, и существуют лишь потому, что в мире существуют бесчувственные, слепо отдающие дань заведённым правилам, люди. Я не желала слышать ничего подобного от тех, кого впускала в жизнь. Особенно, когда необходимо было выпутаться из липкой паутины безумия. Не принимать формализм Сэма близко к сердцу я не могла, в итоге собралась с мыслями и решила попробовать поделиться тем, что мучало меня едва ли ни с того момента, как я оказалась во Франции:
— Пожалуйста, послушай меня. Эта девушка никакой не проходимец. Для начала, она действительно талантлива. Я не могу и не хочу верить в то, что могло произойти что-то ужасное. Если я расскажу тебе о том, какими невообразимым образом оказались перепутаны наши судьбы, ты подумаешь, что это фантастика. — я прервала воодушевлённый полёт мыслей, замолчала и стала смотреть на Сэма. Он был похож на огромную непоколебимую гору с заснеженной верхушкой, сидел на отвратительном бархатном диване в гостиной, словно на троне, расстегнул пиджак, обвил шею руками и продолжил слушать так, будто всё ещё общался с коллегами из Нидерландов. Тут я специально ляпнула, перейдя с умоляющего писка на самодовольный тон: — Можешь считать меня полной дурой, но Каталина оставила в машине сумку с картинами, и я не сказала об этом полицейским. И не собираюсь этого делать ни при каких условиях!
Слова, что у меня остались картины, были услышаны чётче всего остального и стали поводом для очередного нравоучения:
— Кейт, надо быть во всеоружии. Тебе надо сотрудничать с полицией, а не самовольно распоряжаешься вещами, которые могут быть так важны в этой истории. Ты понимаешь? Сколько там времени в Лондоне? Хочу позвонить ещё раз адвокату. Мне не нравится, что ты распоряжаешься чужими вещами.
Сэм уже через минуту разговаривал по телефону. Я ответила почти криком:
— Это не просто ситуация, в которой я имею возможные проблемы с законом, это личностная трагедия, то есть нечто большее, чем просто катастрофа… — но ответа не последовало, хотя, может быть, я этого вовсе не говорила.
***
— Кейт, вставай, сколько можно спать! — Сэм ходил туда-сюда по комнате со свежевыжатым апельсиновым соком. — Ну, ты чего? Неужели мы сегодня весь день пробудем дома?!
Я продрала глаза и будучи ослепленной ярким солнечным светом поняла, что уже полдень. Я забралась под одеяло и попыталась прислушаться к происходящему. Но медитация не удалась, Сэм сбросил одеяло и стал ещё громче и бодрее кричать: — Кейт, вставай! Пойдем завтракать!
— Сколько времени?
— Полдень. Ты совсем день с ночью перепутала. Я без тебя не ел. А зачем ты надела мои часы? Всё утро не могу их найти…
Я посмотрела на руку и обнаружила, что на мне были часы Сэма. Кажется, я надела их, чтобы не оставлять в гостиной, когда Сэм по приезде тут же снял их с руки. Не знаю, зачем, но мне вдруг захотелось: — Можно тебя попросить?
Сэм почти догадался: — Хочешь часы?
— Да.
— Вставай – купим.
— Нет, эти. — он изрядно удивился, но, вероятно, моё положение за последние дни было сродни положению простудившегося в семье ребенка: ему делали снисхождения в ответ на капризы, а не ругали. Сэм поступил именно так, как поступил бы любящий родитель, он пожал плечами и сказал: — Забирай… — я обрадовалась и, наконец, слезла с постели.
После завтрака мы беззаботно купались в бассейне, и мне даже показалось, что ничего ужасного не случилось — как будто выпила целебный эликсир, что растворил в небытие дурные мысли. Любые дни, которые не несут в себе отличительных черт среди прочих таких же дней имеют свойство быть забытыми. У человека ежедневно происходят незначительные изменения в пульсе, замедление или ускорение, но он этого не ощущает. До тех пор, пока отклонение от среднего ритма не достигнет значительного уровня. Также хорошее среди хорошего и плохое среди плохого едва различимо и с трудом вспоминаемо спустя время. Тот день определённо был бы забыт, если бы ни одна странная вещь.
Дворецкий вдруг перебил наш безудержный смех: — Мисс Кедвордт, мистер Кедвордт, к 6-ти часам Вас хотели бы пригласить в ресторан Pixes. Звонила семья Браун. — он опустил глаза в пол и стал ждать ответа. Воцарилась тишина, меня, что называется, застали врасплох, я не была готова ни к каким приглашениям, тем более, от людей с абсолютно неизвестной фамилией, да и Сэм тоже был сбит с толку, но не настолько, чтобы долго держать паузу:
— Да, отлично, спасибо. Передай, что мы будем, и пусть машина будет готова к 5-30. Я поведу сам. — кажется, сейчас было принято решение о моём участии в предстоящем мероприятии без учёта моего мнения. Я захотела прояснить:
— Кто такие Браун, и почему они звонят нам в отпуске?
— Я не сказал, хотя стоило предупредить. Это очень состоятельный инвестор из Германии. Мы познакомились недавно. Большую часть времени он с семьей проводит в Ницце. У господина Брауна в коллекции картины Мунка. А ещё, кажется, это он купил на аукционе бриллиантовый череп Херста. — Сэм пытался меня заинтересовать, но с каждым словом возрастал не интерес, а возмущение, которое я старалась скрыть. Основным пожеланием на эту неделю было отсутствие каких бы то ни было встреч, пусть даже они сулили мне головокружительный карьерный рост. Но перед отпуском я не выдвинула никаких условий, а поскольку пожелания не обговаривались, предъявлять претензии и обижаться было нельзя, в конце концов, никто не обязан читать мысли другого. Осталось лишь выяснить, было это приглашение со стороны семьи Кроуфордт, или Сэм пригласил их сам, а им только предложил выбрать время и день. Это было необходимо для понимания, есть ли шанс отказаться. Я хотела задать этот вопрос как можно менее прямо, чтобы Сэм не подумал, что я упрекаю его за намерения поддерживать нужные связи, и наш диалог не превратился бы в выяснение отношений.
— А почему мы собираемся сегодня? – включать женскую хитрость у меня получалось не всегда, но я старалась практиковаться, ведь многие семьянины утверждают, это позволяет избежать бессмысленных споров, а главное, сохранить нервные клетки.
— Я сказал, в какие даты мы во Франции, и что с удовольствием ждём приглашения. Видимо, могут сегодня. – я получила нужный ответ, не задавая вопроса прямо, кажется, навыки семейной дипломатии оттачивались и улучшались, но становились ли от этого острее чувства, большой вопрос. Возможно, умение быть дипломатом — это холодный хирургический нож, который насквозь пронзает теплоту чувств семейной пары, буквально вырезая из отношений пусть порой и разрушительный, но очень важный компонент —искренние эмоции.
Тогда же я поняла, что нет никакого эликсира, избавляющего от реальности, а если и есть, то это обычное обезболивающее. Ни в какой ресторан идти не хотелось, поэтому я решила использовать проверенный трюк — перевести часы на час назад. Я уже проделывала подобное в Лондоне, когда также хотела избежать грядущей на вечер встречи. Перевела его наручные часы, подкрутила стрелки часов в гостиной. Когда подошло время, и Сэм начал собираться, я обратила его внимание, что, кажется, механизм дал сбой и мы не успеваем, намекнув на то, что опаздывать некрасиво, поэтому есть смысл остаться дома. Он слегка сконфузился, долго сетовал на наручные механические часы и ворчал, как бы не обиделись приглашающие, а я приходила в восхищение от успешного завершения своей миссии и мысленно аплодировала себе. Однако в тот раз речь шла о приглашении на вечер, в котором мы не были единственными участниками. Идти туда мы должны были только ради того, чтобы Сэм мог задать вопрос какому-то предпринимателю и детализировать прогноз роста акций, но на этот раз ситуация была несколько другой. Опоздать на ужин с семьей Браун или вовсе не прийти на него — это подобно тому, что прогулять экзамен. Без последствий не обойдётся. Но я почему-то подумала, что такое развитие событий придаёт перчинку редким проделкам, и решилась на игры со временем.
Когда я вышла из бассейна, было около трех дня, я перевела стрелки на недавно подаренных Сэмом часов на час назад и отправилась снова в бассейн.
Сэм как почувствовал — Когда будем собираться? – меня ни капли не напугал вопрос, я вошла в азарт: — Ещё полно времени! Через час будем собираться.
Тут он прыгнул в бассейн и начал плавать от одной его стороны к другой. Обычно Сэм так делает в качестве разминки, когда только начинает водные процедуры. Я удивилась, как после часа игры в мяч у Сэма оставались силы ещё на целый заплыв.
— Ты думаешь уморить себя в этом бассейне? – чтобы совсем не вызвать подозрений, я специально акцентировала внимание: — Часы, что ты подарил мне сегодня, оставляю на лежаке на твоей футболке. Следи за временем!
— Прыгай, и давай на перегонки! — Сэм приучал меня к спортивной активности, поэтому я должна была проплывать пару километров перед тем, как позволить себе растянуться на лежаке. Второй раз за день устраивать марафоны не было никакого желания, но пришлось составить компанию. Да и не было выбора, как делать всё, чтобы только Сэм забылся во времени и потом винил бы себя за недисциплинированность.
Не знаю, сколько прошло точно времени, мы снова играли в волейбол и снова ударились в безудержный хохот. Вдруг на горизонте мелькнул дворецкий. По всем моим подсчётам он должен прийти и уведомить нас, что следует отправляться в Pixes, то есть наступила долгожданная развязка, но что-то пошло совсем иначе:
— Мисс Кедвордт, мистер Кедвордт… - я обернулась довольная, но взволнованная, стала ждать, хотя на самом деле ждать не пришлось, и всё произошло в момент: — К 6-ти часам Вас хотели бы пригласить в ресторан Pixes. Звонила семья Браун. – снова наступила долгая пауза, я, кажется, лихорадочно забултыхалась в воде, стала искать ногами дно, но не нашла, ринулась к лестнице, а Сэм тем временем совсем поверг меня в шок:
— Отлично, спасибо. Передай, что мы будем, и пусть машина будет готова к 5-30. Я поведу сам.
Дворецкий удалился, а я к тому времени уже выскочила из воды и подбежала к часам. Стрелки показывали снова три.
Осмотревшись вокруг, я сконцентрировалась и начала анализировать ситуацию. Сэм что-то мне рассказывал, но я настолько была сосредоточена на себе, что его речь превратилась в бессвязный непрекращающейся набор слов. Я решила осмотреть себя так, как терапевт осматривает пациента на предмет выявления у него симптомов простуды или прочих расстройств. Я наскоро произнесла своё имя, дату рождения, сегодняшнюю дату, ещё раз осмотрелась вокруг, снова прислушалась — Сэм всё ещё рассказывал что-то, барахтаясь в бассейне. Кроме его голоса никаких посторонних голосов и шумов не было, сердце билось ровно. Я снова обратила внимание на часы— они показывали всё сообразно логике, было 16-00, то есть на самом деле 17-00, и через тридцать минут мы должны ехать в ресторан.
Сэм наконец вылез из воды и окончательно заставил верить в сумасшествие:
— Когда будем собираться?
— Ты уверен, что хочешь идти? Я, кажется, перегрелась…
— Да, ты как-то побледнела… Ты не спросила меня, кто эти люди.
— Полагаю, богатые инвесторы? – я смотрела в одну точку и думала о том, что было бы неплохо сейчас пообщаться с тем, кто не являлся участниками прожитого мною дважды сюжета. Иначе среди тех, кто не видел в происходящем ничего особенного, я выглядела рехнувшейся.
— Да. Круг моего общения, как видишь, не слишком разнообразен. Но тебе также Браун мог бы быть интересен…
Зная наперёд, что будет говорить Сэм, я решила воспользоваться редкой возможностью с точностью до нельзя предугадать слова собеседника, и перебила: — Он коллекционер и любит аукционы?
Сэм теперь восхищался моей находчивостью: — Именно! Стал бы я разве звать тебя на встречу с теми, с кем тебе будет неинтересно? — сказанное, облеченное в другую последовательность слов, не отличалось от услышанного мною ранее — это была всё та же реклама, целью которой было вызывать у меня интерес к предстоящей встречи. На этот раз я решила быть честной:
— Сэм, плохо себя чувствую. Семья Браун не обидеться, если ты придёшь один?
— Насколько нормально ходить одному на ужин, когда мы отдыхаем вместе?
— Насколько нормально предлагать встретиться людям в те редкие дни, которые ты проводишь вместе с любимым человеком?
На этом мы решили, что я остаюсь дома, а Сэм идёт с Браунами один. Я с одной стороны, была искренне рада, что никто потом не будет жалеть о несостоявшейся встречи и сгорать со стыда, встретившись с этим семейством где-то случайно, а с другой стороны, было страшно, что произошло нечто паранормальное, и самое страшное, что рассказать о случившемся было некому. Если бы я начала признаваться в том, что со мной случаются всякого рода бесноватые странности, то история с пропавшей Каталиной могла бы обернуться совсем против меня. Ближайшее время я провела бы в ответах на вопросы психологов, психиатров, в тестах на детекторах лжи и в комнатах допроса с полицейскими. Одна только мысль об этом была мне несносна.
Поздним вечером на вилле меня пленила тишина. Только теперь она была не благодатной, как в храме, а отравляющей. Сэм всё ещё вёл светские беседы где-то в Pixes – лучшем ресторане Франции с морскими закусками на берегу Лазурного берега, а я сидела на огромном диване в гостиной с босыми ногами на холодном полу кажется около двух часов. Всё это время хотела решиться и досмотреть картины Каталины, но так и не добралась до сумки. Слишком много было путаницы, перед глазами вспышками мелькало прошлое, искрился фейерверк фантазий, злорадно смеялось настоящее. Единственное, что было статично — это лишь воспоминание о последовательности событий дня встречи с Каталиной до момента её пропажи. Этот сюжет я могла восстановиться в мельчайших деталях. Я слышала плеск воды в бассейне, куда она нырнула перед завтраком, слышала шелест пластинок теста свежего круассана. Всё было настолько красочно и живо, что пугало своей реалистичностью. Вскоре меня неожиданно начало клонить в сон. Я убрала ноги с холодного пола, мне стало значительно теплее, и я задремала.
***
— Мадмуазель, Ваш завтрак — в комнату вошел дворецкий. Я открыла глаза и увидела аккуратно расставленные на мерцающим серебряном подносе круассаны, кофе, омлет. Дверь из гостиной во внутренний двор была открыта, оттуда шёл тусклый свет. Солнце не светило, воды в бассейне вроде как не было.
— Вам принести плед? Ещё не совсем тепло, особенно по утрам.
— Да, пожалуйста. — тело замерзло, я скорее принялась пить кофе. Хлебнув горячего, на контрасте поняла, что воздух и правда прохладный. Определённо не летний.
Дворецкий принес белый махровый плед, я обмоталась и глянула на часы, время было восемь утра. Спала я всего вроде немало, но чувствовала себя разбитой, голова трещала.
— Мадмуазель, встреча с мисс Эрран по её вопросу запланирована в ресторане недалеко от аэропорта. Она будет ждать вас в час дня. Ещё какие-то пожелания будут?
— Простите, а не могли бы вы произнести ещё раз?
Дворецкий стал повторять медленнее: — Встреча с Мисс Эрран…
— Не то. Как вы сказали сначала?
Его брови взлетели чуть ли не до лысины, хотя удивление он охотно старался скрыть. Со второго раза чуть тише и с опаской действительно начал сначала: — Мадмуазель…
— Достаточно. Можете идти.
Произошло то, что произошло недавно – сбой. Паниковать – значит выставлять себя на посмешище, привлекать ненужное внимание. Я была спокойна хотя бы оттого, что проснулась в том же месте, где, точно помню, заснула — это уже вселяло уверенность, что я могу контролировать происходящее и отдаю себе отчёт в действиях. За действия окружения, я, конечно, отвечать не торопилась. Мне казалась, что всё случавшееся второй день, можно принять за розыгрыш. Но вряд ли моя персона достойна актёрской игры и вообще каких бы то ни было усилий большого количества других людей.
Произнесённое всё тем же дворецким «мадмуазель» означало, что я не замужем. Это предстояло ещё проверить. Спокойно позавтракав, я начала прохаживаться по гостиной и отчетливо разглядела, что происходит за открытой дверью, ведущий на улицу: в бассейне не было воды, за окном вообще не было насыщенной зелени, тяжеловатые сиренево-синие краски пролились по низко висящему небу. Меня этот факт совсем привёл в смятение и убедил, что происходящее — далеко не розыгрыш. Я направилась в спальню. Там факт не замужества подтвердился. Только мои вещи были разбросаны по всей комнате. Надо заметить, что я стала раскладывать всё по местам, искать всему постоянное расположение в квартире только тогда, когда стала жить вместе с Сэмом. Одной из его многочисленных привычек была упорядоченность, к чему бы он при прикасался, это приобретало своё место и статичность. Совместный быт как притяжение магнитов с северным и южным полюсами. Между людьми начинает действовать некая сила, заставляя друг с другом взаимодействовать, приближаться друг к другу и по итогу становиться словно единым целом и даже друг на друга похожими. Поэтому следует внимательно выбирать тех, с кем делишь своё пространство, ведь перенимается и нечто отрицательное. Находясь в комнате, где царил хаос, я будто почувствовала, насколько другой была раньше.
Потом я подошла к зеркалу и заметила, что кожа стала более упругой, взгляд был легче, от меня словно веяло свежестью. Прохаживаясь по спальне, я чувствовала лёгкость: походка была девчачьей, руки как будто бы тоньше и изысканнее. Я всегда надеялась поймать момент старения, и это ещё одна причина, по которой я старалась избегать зеркал. Каждодневное смотрение в себя вызывает эффект привыкания. Заметить, как время коварно исподтишка крадёт молодость, отравляя день ото дня морщинами, повисшей кожей, впалыми глазами, легкой сединой, раздавшимся носом возможно только видев себя через долгие промежутки времени. Это коварная уловка действительности, когда кажется, что сегодня ты всё ещё тот, что и десять лет назад. Обман действительности существует для того, чтобы люди не впадали в отчаяние от осознания, отравляющего красоту и свежесть дряхления. И, к сожалению, даже упорное избегание зеркал не спасло меня от слепоты к собственному увяданию. Надежды, что старение чудом минует, оказались несбывшимися наивными женскими чаяниями. Но теперь визуально я праздновала омоложение.
Только в голове мысли тучно лежали бременем. От нервов мурашки бегали по всему телу, а конечности – пальцы ног и рук всё никак не могли согреться. Висевший на стене календарь показывал середину февраля 2008 года. Я словно надышавшись токсичными испарениями лежала на кровати и пыталась прийти в себя, но это было невозможно, я однозначно было в себе, только не в том промежутке времени. Так, я просмотрела в потолок почти до самой встречи, пока не зашёл дворецкий и не сказал, что пора спускаться и ехать. Перед тем как выйти, я небрежно забрала волосы в пучок, желая похвастаться гладкой поверхностью щёк, макияж я и не думала накладывать, настолько была уверена в своей привлекательности.
Придя к заключению, что скорее всего, время нещадно выбросило меня назад, в прошлый период жизни, я уже не ощущала своего сумасшествия, а старалась искать в происходящем хоть какую-то закономерность, выглядеть как можно более собраннее. У водителя в машине я спросила: — Уже февраль. Как думаете, весна в этом году придёт раньше обычного? — я хотела сверить данные с календарём, пребывала в надежде, что он назовёт текущий год.
— Да, мэм. Десятилетие обещает закончиться аномалиями. — судя по ответу, можно быть почти уверенной, что на дворе действительно 2008 год. Момент, который подтвердил мои предположения и развеял закравшиеся сомнения наступил окончательно тогда, когда я увидела худощавую женщину средних лет в гипюровом платье цвета словной кости – мисс Эрран. Каталина была на неё более, чем похожа, а сама мисс Эрран, в свою очередь, была вылитой копией той женщины, что снилась мне в ту ночь, когда я заново пережила аварию.
В разговоре Эйн держалась непринужденно. Так ведут себя люди, которые с самого начала разговора умеют не придавать значения тому, что не знакомы. Это особое умение требует балансировать на грани между наивной открытостью и воспитанной доброжелательностью. Обычно разговоры с такими людьми отличаются продуктивностью, продолжительностью, перетекают из темы в тему, неохотно и вынужденно заканчиваются. Мы просидели за чашкой кофе около двух часов, а я и не заметила, как пролетело время. Также я ощущала себя, когда впервые разговаривала с Каталиной. Они обе обладали магической притягательностью, способной вовлечь настолько, что течение реального времени искажалось. Я была жадной на сопричастность к жизни и той и другой. Эйн восемь лет назад была для меня не человеком, она была источником прибыли. Я не заметила тогда, ни того, как её красно-багровая помада на тонких губах подчёркивала выразительность мимики нижней части лица, не заметила, как изыскано она перекидывала то одну то другую ногу и вечно сидела в закрытой позе, видимо, всё же слегка стеснялась, хотя создавала впечатление открытой и беспечно общительной баламутки. Теперь я не пыталась заполучить долгожданное «да» на предложение продать акции. Я расспрашивала Эйн без устали обо всём, что только приходило в голову, и ближе ко второму часу разговора знала почти всё, что случилось за последние пару лет в семье Эрран, некоторые из событий знала в мельчайших подробностях. После того, как этой же историей Каталина поделилась со мной в машине, она звучала несколько иначе, я как будто бы видела её трёхмерно, становилась сама частью событий происходящего.
— Мой муж банкрот. В самом полном смысле слова. Это отвратительно.
— Он банкрот, а вы ещё уходите от него. Ему, наверное, совсем тяжело. — я попыталась воплотить в диалоге желание Каталины обратить внимание Эйн на другие категории вещей, кроме денег.
— Тяжело было нам всё это время. Бесконечное стремление к наживе ведёт к бедствию, дорогая.
Большинство поверхностных людей сказали бы, что мисс Эрран — баловень судьбы, что она родилась под счастливой звездой, но на самом деле только внешняя сторона её жизни могла бы вызвать зависть. В условиях наличия всего материального, пребывая в состоянии абсолютной ненуждаемости, ей нужно было созидать духовное. Но вечные внешние препятствия, да и одно только её окружение, не давало воплотиться желаемому. От этого в самой сути её судьбы таилось нечто печальное и отчасти трагичное. Возможно, поэтому она так громко разговаривала, что бы перебить голос внутреннего разочарования и так раскатисто смеялась, чтобы не было сил потом плакать. Она была из тех женщин, кто не станет выбирать «любовь» или «материальное благо» – она решительно схватиться за обе стороны, наперёд зная, что достойна этого.
И надо сказать, прикладывала Эйн для этого не мало усилий: пыталась лавировать между счастливым супружеством и одиночеством в вечных командировках мужа, злословием со стороны родителей и поиском у них поддержки, пыталась воспитывать дочь, которая неохотно поддавалась её влиянию, в выходные словно прирождённая актриса разыгрывала спектакли счастливой жены и матери на глазах у участников светских раутов, а когда все расходились, падала дома на кровать, сраженная после не раута, а раунда в нокаут. Реальность, действительная жизнь и едкое сегодня не терпят тех, кто пытается их игнорировать. Человек может обмануть других, на время забыться, но никогда ещё не было в его силах обмануть то, в чём он существует.
Мисс Эрран была полна укоров в отношении своего супруга. Считала, что осталась одиноким строителем крепости, в которой никто не нуждался. Ей хотелось семьи в полном смысле слова, а не номинальную ячейку общества. Ей, казалось, а возможно, это вправду так и было, что все усилия, занимающие массу времени, требующие сил и мудрости, остаются напрасными. Вопреки едва ли ни ежедневным поражениям она продолжала бороться. Просто, к счастью, эта борьба имела место в условиях высокого качества жизни: она сопоставляла факты сидя на виллах в тени виноградной лозы, думала о безысходности и покинутости всеми дыша бризами ночного моря на приотельном частном пляже и выветривала утренние остатки вечерней мигрени, вызванной очередной перепалкой с мужем, рассекая на кабриолете пригородные трассы южных городков Европы.
— Никто же не мог предположить, что мой муж станет голодранцем, а я буду расхлёбывать эту мерзость… — Эйн не упускала возможности выпустить яд в отношении супруга, подпортить ему очередной раз репутацию и заодно воззвать меня к снисходительности и может быть даже немного жалости к себе, которой ей явно не доставало.
Мисс Эрран приходилось пропускать светские встречи в связи с необходимостью встречаться с адвокатами, а целью частых встреч с ними было желание получить с развода то возможное и невозможное, что причиталось ей как супруге успешного бизнесмена. Однако коварное разорение лишило мисс Эрран почти всего, что она могла бы получить, не случись банкротства. Это вводило её в неистовое отчаяние. Она сидела оскорблённой в глазах всего общества, даже тех, кто вовсе и не догадывался о её существовании.
Я поняла тогда, насколько сильным было желание мисс Эрран покинуть лодку, терпящую бедствие. Но сделать это было не так просто. Она не хотела просто нырнуть в открытое море и в чём есть плыть до ближайшего берега. Она хотела в свойственной ей элегантной манере достойно ступить на сушу, забрав при этом всё, что полагается таким, как она, убеждённым в своей исключительности, благородности и добропорядочности. Надо отметить, она действительно была той, за кого себя выдавала. И я согласна, что не заслуживала того, чтобы оставаться и без семьи, и без денег…
— Где же Ваш Крэфорд, дорогая? Сейчас совсем нет денег. Адвокаты жрут немыслимые суммы. Да и времени на всё нет. Суд за судом, суд за судом. — как и полагалось приличной женщине, Эйн наняла нескольких адвокатов, чтобы успешно разрешить начатый бракоразводный процесс, но сделать они ничего толком не могли, а вот денег брали столько, сколько полагается всем юристам обеспеченных людей — много.
— Эйн, поверьте мне, Вам не нужно спешить ничего продавать. — теперь я была её тормозными колодками. Я перечила самой себе, обещала привезти Крэфорда и договориться о сделке, а сама уже второй час сидела с ней один на один умоляла одуматься. Это было нелепо, но энтузиазм неожиданно охвативший меня, позволял примерить несвойственную себе же роль.
Эйн с трудом понимала, что со мной вдруг произошло: — Кейт, вы безумная. Я вам рассказала столько жизненного, а вы всё непробиваемы на снисхождение ко мне. Я пришла, чтобы встретиться с Крэфордом. — она оставалась настойчивой и кажется даже упрямой. Воззвать эту женщину к другому образу мыслей – всё равно что пытаться танк заставить летать. Теперь я понимала наверняка, что вопрос развода решён окончательно. Но я контрольный раз попыталась: — Мисс Эрран, может, сейчас и вправду не лучшее время для развода, ведь это только период жизни?— к тому же я понимала, что в этой ситуации, взяться Крэфорду не откуда, следовательно, нужно было объяснить его отсутствие: — И Крэфорд, он… он прилетает только через пару дней, у него там что-то в банке случилось, пришлось остаться. — последнее я прошипела.
— Кейт, я уже приняла решение. Без вас или с вами я бы всё равно продала эти бумажки. — и наконец Эйн чуть смягчила тон и снова обратилась за помощью: —А не могли бы вы посоветовать мне нормального адвоката? Эти какие-то бестолковые. Хочу ещё раз уточнить, есть ли у меня шанс забрать имущество. Да и к тому же, как выяснилось, на моего пока ещё мужа могут вообще завести уголовное дело!
Я обессилила: — Конечно Эйн. Только нужно спросить, готовы ли они…
— Знаете, я сейчас лечу в Париж. Возвращаюсь обратно совсем скоро, может, мы ещё встретимся. — так наш разговор закончился. Несмотря на кажущееся отсутствие барьеров, близость была нарочитой. Мисс Эрран не подпустила меня ближе, чем полагалось для первой встречи. Она встала из-за столика, томно поправила поля шляпы, надела солнечные очки, лишив меня последнего шанса увидеть истинные эмоции, и попрощалась широко улыбнувшись, но оставив горький след разочарования.
***
Со дня нашей встречи не прошло и двух дней, как Мисс Эрран позвонила мне и пригласила встретиться в компании её друзей. Я охотно согласилась, тем более что два дня пребывания на вилле в полном одиночестве прошли мучительно. Я каждую минуту предавалась панике и отчаянию. Видите ли, находиться в прошлом, зная наперёд будущее, значит явно быть нежеланным гостем, которому нечего делать там, откуда тебя уже вышвырнули. У всего свой порядок и свои заведённые правила, с которыми ты вроде бы знаком, но они не желают больше тебе подчиняться. Ещё одна встреча с мисс Эрран должна была так или иначе прояснить мои перспективы пребывания в прошлом.
— Милая, как же я рада тебя снова видеть! Проходи. Поскольку ты из России, у вас говорят, что язык доведёт до куда надо. Так вот наш Ричард Крэфорд — виновник торжества и спонсор мероприятия. — я встретилась с Крэфордом глаза в глаза. Совсем не ожидая его увидеть, я искупалась в холодном поту. Стояла и смотрела на него в упор, он казался, точнее, он был отвратительным, таким ужасным, каким кажется на очной ставке жертве насильник. Его манера речи, жестикуляция напыщенного денди тут же опротивели. Прожорливый, чрезмерно лощённый щегол хорошо знакомый с конъюктурой рынка, положением дел в стране, только что с удовольствием воспользовался неосведомленностью Эйн, её взбалмошностью и чрезмерной эмоциональностью, чтобы привнести в свой кошелёк очередные шуршащие купюры. Восемь лет назад он пользовался и моим стремлением к наживе, чтобы только я принесла ему в зубах добычу за жалкую подачку, за потроха. В глазах мелькало, как в ночи я звонила кому-то, проворачивая эти делишки, как засыпала в постели с мыслями об этом, как казалось тогда, предприимчивом мужчине. Мне стало жаль тех минут, я почувствовала, как отдала столько сил за то, что не стоило и движения мизинцем. Постаралась вспомнить, на что потратила тогда проценты со сделки, но так и не удалось назвать ничего существенного, без чего я не могла бы прожить. Крэфорд тоже смотрел и улыбался, злорадно, натянуто, самодовольно, белые зубы блестели также, как жирный лоб.
Восемь лет назад встреча по поводу удачной сделки также состоялась в элитном отеле в самом центре Ниццы. Был снят двухэтажный номер, который также, как и сейчас, превратился в пристанище светских тусовщиков — это был закрытый клуб, домашний салон, что угодно, но не отель для проживания. Воздух пропитался испарением алкогольных коктейлей, закусками и свежеспелыми фруктами. Тогда всё оплатила счастливая Эрран, теперь на всё раскошелился довольный Крэфорд.
Как только Эйн отвлеклась на горячую встречу очередного гостя, он грубо схватил меня за руку и выпалил: — Не знаю, что ты хотела провернуть раз начала тянуть со встречей с мисс Эрран, но в любом случае я рад, что ты познакомилась с Эйн, теперь можешь хотя бы бесплатно погулять на вечеринке. На это ты заработала. — он продолжал сверкать глазами, конечно же от счастья, что получил желаемое и одновременно от пренебрежения ко мне. Блеск в глазах от удовольствия и от злости у таких, как он, неразличим, как и улыбка от смеха или злорадства. В ту же секунду, пока я сверкала в злостном блеске глаз одиозного Крэфорда, мисс Эрран воодушевлённо подхватила меня под руку и потащила вглубь комнат. Я намеревалась спросить, где она нашла Крэфорда, но у мисс Эйн был план потомить меня в ожидании. Мы шли по украшенным прозрачными мерцающими изнутри шарами комнатам, она развешивала гостям поклоны, а те делали ответный па, она неустанно махала рукой и продолжала тащить меня за собой. Наконец, мы остановились, и мисс Эрран сказала: — Кейт, сюрпризы не заканчиваются. Конец февраля мы всегда встречаем фееричными вечеринками. Акции не единственный повод. Сегодня день рождение моей дочери. Я хочу вас познакомить.
Я поставила выданный мне ещё на входе бокал с шампанским на стол, дыхание сперло, словно все пузырьки проглоченного напитка разом встали в горле. Той неожиданности, которую я ждала все дни, суждено было случится сейчас: — Она тут? — единственное, что я выдавила.
— Да, конечно. На веранде. – мы стояли на входе на веранду. Там я во второй раз встретилась с Каталиной впервые.
— Нам сегодня исполняется восемнадцать. Каталина, это Кейт. Надеюсь, вы подружитесь. Кейт очень замечательная девушка, она живёт и работает в Париже в крупном анти… — Эйн забыла название, но решила тут же придумать: — антикризисном холдинге, я же права, я верно запомнила, дорогая? — мисс Эрран смеялась, словно вся эта вечеринка в честь её номинации на Оскар, а день рождение дочери — это только параллельно случившееся и очень приятное событие.
Каталина тем временем смотрела на меня совсем юношеским взглядом, в котором конечно же отсутствовало всё то, что можно было прочитать восьмью годами позднее. Я словно смотрела на ранее глубоководную реку, ставшую теперь высохшей. Черты лица были овальными, не вычерченными, мягкими, наполненными подростковой припухлостью. При этом во внешности была одна уловка: длинные, неестественно чёрные волосы вытягивали силуэт и делали образ в целом женственнее, а соответственно, немного взрослее. Оттого можно было прибавить ей года два, то есть смело дать двадцать.
Эйн забавляло в тот вечер абсолютно всё: висящие шары на потолке, пирамиды из бокалов шампанского, громкая музыка, угодливые улыбки гостей. Она чувствовала себя полноправной хозяйкой вечера. Если она сказала бы повесить свою фотографию во весь рост прямо сейчас в самом центре зала — желание было исполнено бы сиюминутно и все бросились аплодировать спонтанно возникшей идеи. Такая власть придавала ей силы, и, кажется, отвлекала от историй семейных баталий и собственной грусти, прикипевший к чему-то, чем дают 21 грамм, словно ржавчина. Чем больше она знакомила людей в этот вечер, тем счастливее становилась и тем звонче раздавался смех. Она думала также, что этим делает счастливее Каталину. Не знаю, нужны ли Каталине были такого рода вечеринки, но мне казалось, даже если и были нужны – это только внушённое желание. Мне показалось, что на самом деле она бы с удовольствием встретила день рождения как-нибудь иначе.
Наша вторая встреча была сбивчива, сумбурна, с нарушением временной последовательности. Каталина лишь казалась: краткой, слегка необузданной и абсолютно бесхитростной. Откуда-то взялся испуганный взгляд, робость жестов, скованность мимики, всё противоположенное ей же самой в будущем. Всё то, что я обычно приписывала себе.
Каталина наивно, но искренне улыбалась, наслаждалась знаками внимания, но при этом не знала, как преподнести другим своё обаяние, обыграть девичью привлекательность. Она бессмысленно пыталась повторить поведение матери, ухватиться за женственность её образа и примерить его на себя, но как только пыталась это сделать, тут же теряла гармонию. В те минуты, что мы стояли друг напротив друга, я понимала, что в этом окружении она определённо чувствовала дискомфорт, но даже не догадывалась, что причина этого чувства кроется в навязанном ей образе жизни и напрасном повторении чуждого облика.
Мне не было смысла что-либо говорить. Шум и рокот перебивали возможность услышать, да и вопросы задавались тут не для того, чтобы получить на них ответ, а что бы соблюсти приличие. Здесь было далеко всё равно на то, чем я занимаюсь и откуда прилетела. Я согласилась на статус Кейт из какого-то там антикризисного холдинга. Я даже не была уверена, что Каталина, постоянно вертевшаяся во все стороны, услышала, как меня зовут. Это было шапочное знакомство, от которого никому не было пользы, я лишь захотела вернуться на виллу, чтобы лечь спать. Вечеринка напоминала бред сумасшедшего, на которую попал душевно больной: я хочу кричать, но мой крик лишь удушливый хрип парализованного. Ради приличия я ещё немного потопталась среди приглашённых, но постепенно двигалась по направлению к выходу. Кажется, мисс Эрран больше и не подошла бы ко мне, поскольку увлеклась вновь пришедшей партией гостей. До двери оставалось шагов двадцать, как меня дёрнула за рукав блузки Каталина:
— Не поможешь попытать судьбу? — она показала мне две конфеты в ладошке: — Выбирай любую и читай.
Я на автомате среагировала и выбрала левую, она развернула фантик, запихнула себе в рот конфету, сморщилась, поскольку в ней был ликёр и с набитыми ртом засмеялась: — Надо спеть wind of the change. Пойдём!
— Я не очень хорошо пою! — я кричала, из-за громкой музыки едва было возможно разговаривать, но Каталина и не пыталась услышать, буквально через несколько секунд мы оказались почти что в центре гостиной. Мне срочно надо было придумать отговорку, я не хотела становится участником этой взбалмошной игры. Продолжала бормотать: — И вообще, я очень хотела бы уже пойти, мне…
Каталина встала в позу упрямого ребёнка и сказала: — Вот как относятся к именинницам гости, — тут же она развернула вторую конфету и показала мне: — «прокатиться на мотоцикле», а это оставим за мной. Идём петь!
Меняются черты, меняется тон, упругость кожи и осознанность взгляда, но не меняется что-то такое, что вкладывает природа, делая нас отличными друг от друга в корни, что потом мы зовём у других — свойственность. Данная с кровью харизма, настойчивость и убедительность — вот что я должна была разглядеть в Каталине во время встречи в баре годами позднее, но не могла, поскольку ещё не конца понимала всей сути происходящего. Так, словно доказывая формулу от противного, я могла сказать, что благодаря этой свойственности Каталина казалась мне похожей на саму себя. Сейчас, как и тогда, я проигрывала напору, снова вязла в словах, поскольку не успевала за её действиями, переполненными и преисполненными неведомой энергией.
Вскоре музыка, игравшая тогда из колонок, стихла, и я спела wind of the change. Микрофон старалась держать как можно дальше, петь как можно тише, глаза зажмурила, кулаки сжала, ногтями впивалась в ладошки. Пока пела, не только понимала, что позорюсь, но и вспоминала, как под эту же песню в машине Каталина станет рассказывать о печальных последствиях развода родителей, а потом, как я выйду оплатить бензин и выдохнуть от осознания собственного бесчинства, и спустя минуты она пропадёт в никуда. Благо позор закончился раньше, чем я предполагала, версия песни оказалась неполной. Я отделалась, что называется, малой кровью.
Каталина тем временем стояла напротив небольшой сцены, под которую я желала бы провалиться. Она пребывала в восторге от того, что гость чувствует себя неуютно, тем более перед публикой от придуманной игры на торжестве, виновником которого она и является. На лице нарисовалось состояние абсолютного счастья. Это капризный ребёнок, которому всё было позволено, в том числе издеваться над взрослыми, состоявшимися и малознакомыми людьми. Конечно, эти игры не имели ничего общество с целью унизить или обидеть, просто фривольный стиль жизни, ощущение доступности получения любых удовольствий требовали чего-то эксцентричного для полной удовлетворённости.
— Ну что, поехали? — как только всё закончилось, я как пьяная спустилась в зал, тем временем меня уже тащили к выходу.
— Куда?!
— Ну, ты же хотела уйти. Кажется, второе задание делает возможным реализацию желания.
Признаться, я и не подумала, что конфета с историей про мотоцикл могла иметь продолжение. Я думала, это лишь отвлекающий манёвр, чтобы только заставить меня петь: — Как ты уйдешь со своего праздника?
— Посмотри, здесь уже все забыли зачем собрались. — я оглянулась вокруг и увидела, что Каталина права. Гостей теперь, а скорее всего, и вообще не очень заботила повестка мероприятия, а о том, что пару минут назад я сгорала от стыда, они и думать забыли, а может быть, никто даже меня и не слушал. Каждый нашёл себе пару или компанию, а тот, кто остался один, остался не вынужденно, а по своему выбору. Возможно, потому что алкоголь и прочие одурманивающие, что с высокой долей вероятности присутствовало в помещении, были привлекательнее предложенного им окружения.
Я не спрашивала, где можно взять мотоцикл, есть ли у неё права, я даже не думала, что этот вздор может быть сродни самоубийству. Я слишком хотела уехать, поэтому доверилась происходящему. А мотоцикл появился и вправду из неоткуда. Мы вышли из отеля, сели на припаркованного у отела Харлея и поехали. Присутствие Каталины, пусть и в другом возрасте, и в другом образе, заставили меня на секунду разувериться в том, что она могла пропасть. Мне больше нравилось то, что происходит сейчас, нежели то, что происходит там, откуда я вернулась, где меня мучают полицейские и адвокаты. Это был очень опасный, и в то же время спасительный обман. Если человек мог бы возвращать себе близких, даже, может быть, рискуя реальностью, и нарушая упорядоченность жизни других, а таких, скорее всего, нашлось бы не мало, мир бы свихнулся.
Через достаточно короткий промежуток времени мы уже были у виллы. Как только я слезла с мотоцикла, поняла, что лицо обветрело от сильного потока встречного ветра. Неслись мы со скоростью, явно превышающей положенную по правилам дорожного движения. В какой-то момент времени я подумала, что давать ей уехать — значит, возможно, опять подвергнуть опасности, путь был не близкий, особенно, если ехать, не нарушая правил. Но у меня не было никаких оснований её задерживать, кроме как нездоровых и непонятных никому домыслов.
— Ты тут живёшь? – вдруг Каталина спросила. Похоже, она не собиралась сразу уезжать, однако сидела на заведенном мотоцикле сгруппировавшись так, будто вот-вот рванёт с места.
— Да, если хочешь, можешь прийти в гости завтра или в любой другой день… — я понятия не имела, что будет на самом деле завтра, но приглашала смело и уверенно.
— Можно как-нибудь. Вообще, завтра мы едем на гонки. Поэтому, если ещё не уедешь в Париж, жди. – меня удивило, что она запомнила, откуда я. Вероятно, вывод о том, что она невнимательно слушала знакомящую нас Эайн, был неверен.. А упоминание Каталины о гонках теперь играло совсем другими оттенками. Возможно, потому что я знала, о чём идёт речь.
Тут её тело приняло более расслабленную позу, она разогнулась и упёрлась ногами в асфальт. Я спросила её то, что слышала от самой Каталины, когда мы сидели за завтраком: — Это же гонки для тех, кто любит экстрим? — я смеялась, поскольку знала, что говорю не своими словами.
Каталина тоже засмеялась, но совсем по-другому поводу: — Ловко придумала. Вот уж не знала, как их характеризовать. Все думают, что я говорю про машины. Но это не так. Это особый вид соревнований, где лошади запряжены в коляски. Ну, поэтому я не называю это скачками. А путать людей мне нравится. — Потом она словно невзначай добавила: —Я, кстати, пишу картины. Можешь посмотреть как-нибудь, когда я буду в Париже. — Каталина робко сделала мне предложение, и явно ждала от меня заинтересованности. Я, конечно, дала то, что она хотела: — Отлично. А что ты пишешь?
Она стала охотно рассказывать: — Да пока всякую всячину. Ничего конкретного. Обычно к нам приходят натурщицы, натурщики, но мне сложно даётся передача человеческого тела. Думаю, заняться пейзажем. — я слушала и удивлялась, какие пустые слова исходят из уст этой девушки. Она рассуждает отвлечёнными от самой себя категориями стен академии, но никак не собственными ощущениями. Тогда ей нечего было сказать, кроме как пустых, кажущихся правильными фраз, вложенных в юношескую голову.
Те, кто окружали Каталину в то время, отличались тем, что интересовались всем только ради приличия. Наверное, где-то на подсознательном уровне она это чувствовала и оттого не говорила о том, что на самом деле думала. Я же хорошо подходила на роль того, с кем можно было поделиться мыслями. Мы были едва знакомы, нас ничего не связывало, я держалась особняком в этой толпе приветливых лиц и не стремилась установить рекорд в количестве и качестве сделанных комплементов, как, впрочем, и не стремилась их получить. Да и теперь она наконец могла говорить спокойно, потому что её не вынуждала всё время отвлекаться очередь, выстроившая для поцелуев приветствия и очередной фотографии.
— Обязательно увидимся в Париже. Посмотрю на твои пейзажи. — я произнесла с лёгкостью, ведь всегда просто говорить о том, что не случится.
— До какой-нибудь из встреч! – я и глазом не успела моргнуть, как она дала газу и тут же скрылась в темноте. Также нелепо и наскоро, как и подошла. Почему-то я тогда вспомнила, что так и не поздравила её. Чтобы хоть как-то искупить вину, самой себе сказала: — С Днём Рождения!
Когда дошла до спальни и подошла к кровати, увидела спящего Сэма — впервые за долгое время меня посетило внутреннее спокойствие. Словно после долгих дней странствия возвращается в то место, где тебя ждали: застелили чистую постель, поставили рядом тапочки и положили пару чистых полотенец. И ты наверняка знаешь - утром тебя обязательно разбудят. Если сегодня был бы мой день рождения — это был бы лучший подарок.
Глава
VI
. Четверг ноября 2056
— Грег, мисс Кедвордт, какие люди! — мистер Вильмар подошёл к столику, где уже второй час Катерина рассказывала Грегу очередную историю. С того момента, как интерн приступил к выполнению обязанностей, то есть уже на протяжении трёх дней, по разным причинам, профессор всё не мог с ним увидеться.
— Здравствуйте, доктор Вильмар. — мы, пожалуй, засиделись за завтраком, я поеду подышу — мисс Кедворд остановила свой рассказ и тут же покинула ресторан.
— Ну, какие дела, Грег? — Савва Вильнер всегда нёс за собой радость. Он был невероятно энергичен, излучал счастье, улыбался широко, ослепляя белизной зубов, его глаза, и без того не очень большие, были похожи на две чёрточки, поскольку почти всегда были натянуты от улыбки. Шаг его был тверд, голос громок, жесты решительны. Таким он сидел теперь напротив молодого доктора и улыбался в ожидании слушать впечатления о практике.
— Мистер Вильнер, все замечательно. Но я бы хотел кое-что спросить…
— Да Грег, спрашивай!
— Мистер Вильнер, один мой новый друг, точнее, в общем, мисс Кедвордт, та, что сейчас сидела со мной, она рассказывает мне третий день истории и, кажется, именно сегодняшняя, она немного... — Грег не знал, какой медицинский термин было бы правильно использовать, он боялся заранее произнести слово, которое бы означало неверный диагноз, поэтому решил сказать по-обывательски, — кажется сегодня Мисс Кедвордт говорит немного неправдоподобно.
— Вот как… — мистер Вильнер стал жёсткую чёрную чесать бороду, а потом снял очки и прямо перевалился по ту сторону стола, приблизившись к Грегу: — В чем же ее неправдоподобие?
— Кажется, она путается во времени.
— Путается по времени? — Вильнер нарочно повторял слова Грега, чтобы тот слышал то, что произносил и отдавал себе в этом отчёт. Практиканта такой подход заставлял только ещё больше смущаться:
— Да, просто, мисс Кедоврдт утверждает, что у неё случайно получилось вернуться во времени назад. Я пока не понимаю, мистер Вильмар…
Перед тем, как допустить интернов к практике, Вильнер проговорил с каждым, что будет требовать профессионализма, внимательности, а главное, следует с особым трепетом относится не только к тому, что практиканты выслушали, но и к тому, что сами произнесли. Он убедил их в том, что от них зависит результат, предопределяющий дальнейшую судьбу, пусть даже пожилого человека. Грег, кажется, перенервничал от серьезного давления настолько, что сейчас не мог толком с первого раза объяснить суть проблемы. Профессор это понял и решил быть помягче с взволнованным практикантом:
— Хорошо, что сказал. Грег, расскажи мне подробнее. Не стесняйся. — профессор вернулся на свою сторону стола, оставиви таким образом Грегу пространство.
Грег начал с простого: — Катерина Кедвордт, 84 года. — и это было единственное, что он произнес уверенно за весь диалог с доктором.
Теперь Вильнер сам себе повторил — Катерина Кедвордт… — потом снов надев очки, бодро стал рассказывать, — она здесь больше трёх лет. Её привез сын. Очень интересная личность. Долго проработала в аукционном доме, потом у неё был свой бизнес. Не без интереса знакомился с её богатой биографией. Впрочем, и семья у неё тоже богатая. Ей стало тяжело находиться постоянно одной, а сын в разъездах. Мужа давно нет. — Вильнер обладал исключительной памятью в отношении всех постояльцев. Он помнил порой даже их день рождения, не говоря уже о том, что прекрасно знал болезни и предрассудки.
Грег искренне не мог понять, отчего некоторые люди находятся далеко от дома и вообще вне дома, когда у них живы близкие. Почему сюда попадают те, у кого есть дети и внуки и ещё куча всяких родственников, и отчего в старости находятся среди таких же без брошенных или ещё более несчастных, чем они сами, в ожидании выходных для встречи, словно находятся в местах лишениях свободы. Ему казалось это как-то несправедливо.
— Почему нельзя было просто нанять сиделку? — Грег спросил со всей детской непосредственностью, которая только могла быть в его уже недетском возрасте
— Если бы я это спрашивал у каждого, кто привозит сюда своих родителей или родственников, я бы, вероятно, стал проповедником. Так что же, говоришь, рассказывает тебе небылицы?
— Кажется так, док. — тут Вильмер почувствовал, что ему удалось снять напряжение и вывести Грега на продуктивный разговор: — В одной из её последних историй, во – первых, есть некое временное несоответствие, то есть мисс Кедвордт проживала определённые события, но потом возвращалась в прошлое и проживала их снова, только несколько иначе. А во-вторых, и это самое странное, она отдавала себе отчёт ещё тогда, что происходящее не может быть на самом деле. Она и сейчас это тоже понимает, но рассказывает так, как будто это всё же она пережила.
Доктор Вильмар слега удивился. На протяжении всего времени пребывания Мисс Кедвордт в пансионате он оставался в восторге от результатов её обследования. Всегда только разводил руками, радуясь, что в таком возрасте у неё нет никаких серьезных заболеваний, за исключением тех, что считается возрастной нормой: что-то типо гипертонии, слегка повышенного сахара ну и конечно же варикоза.
Грег тем временем мешал уже давно остывший кофе, что оставила мисс Кедвордт и размышлял: — А может быть, она путает хронологию событий, может быть, она забыла, что рассказывала мне в первый день…
Профессор Вильмар тоже озадачился, но в итоге собрался с мыслями и дал распоряжение: — Наблюдай ещё. И я сам с ней постараюсь пообщаться.
***
Профессор, как и обещал, нашёл время для Катерины Кедвордт. Тем же вечером он зашёл к ней в гости: постучался, приоткрыл дверь, дошёл до спальни и улыбаясь встал в проходе. Старушка тем временем расчесывала серебряные редкие пряди сидя перед большим туалетным столиком из красного дерева. Услышав, как щелкнула приоткрывшаяся дверь, она моложаво запрокинула назад голову с заведенными кверху глазами:
— Ах мистер Вильмар! Вы сегодня меня преследуйте. Ну, проходите.
— Не помешал? – Катерина, переведя взгляд обратно в зеркало на собственное отражение стала собирать с расчески осыпавшиеся волосы. Она начала диалог: — Знаете, сколько не смотрю в зеркало, всё не могу признаться в своих годах… Мне кажется, что я совсем та же, что и пятьдесят лет назад, только почему-то мне пририсовали слишком много морщин. — потом не разделяя одной мысли от другой, врасплох спросила Вильмара: — А вы не знаете, сколько волосков должно выпадать, чтобы считаться дневной нормой?
Мистер Вильмар не раздумывая отдуплился: — В среднем около ста.
Катерина посмотрела на расчёску и в недоумении произнесла: — Значит, у меня меньше нормы. — Отложив расчёску на столик, она подошла к панорамному окну размером почти что во всю спальню, вид из которого открывался на кафельные дорожки, ведущие к любимому ею пруду: — Погода испортилась. Многие тут жалуются, что перед тем, как испортится погоде, у них ломит ноги. А у меня нет. Помню разве что сорок лет тому назад, когда сломала ногу, она часто ныла на дождь. Потом прошло. Весёлое было время. Мы поехали в Египет на аукцион. Все наши остались вечером в отеле, а я решила сходить на раскопки, ну там и навернулись... – она не смеялась, но слегка ухмыльнулась собственному сумасбродству.
Доктор Вильмар решил заодно потренировать память мисс Кедвордт:
— Это было ровно сорок лет назад?
— Да, конечно. — Кейт даже обиделась на такой вопрос. И будто бы в подтверждение своих воспоминаний продолжила: — А вот семнадцать лет назад, когда Сэм еще был с нами, мы решили в осень выкорчевать сливу в саду. — теперь она спросила доктора словно с проверкой: — Знаете же, что осенью этого не делают?
— Могу предположить.
— Вот-вот. Лучше сначала выкорчевать в начале лета, а потом до весны залить селитрой и закупорить отверстие пробкой. Весной же можно налить туда горючее и поджечь. Но мы выкорчевали это всё осенью. Знаете почему? — доктор стоял, нервно поправляя очки и ощущая себя студентом. Тем временем мисс Кедвтордт уверенно продолжала, проигнорировав собственный вопрос: — Мы подумали, что сначала она должна отпустить сама листья, нам не будет так больно ранить дерево с признаками хотя и полудохлой жизни. А вообще ее всю пожрала тля... два года боролись.
— Что ж. Увы, там, где плоды, там и паразиты. Мисс Кедводрт, если у вас будут какие-то пожелания или жалобы на проживание, я рад выслушать. Может быть, хотите куда -то в город или…
Катерина перебила Вильмара: — Эти роботы, что с утра раздают таблетки и помогают с тем, чтобы смыть за собой… надоел этот металлический звон по полу. В 2056 году уже можно придумать что-то бесшумное. — Кейт вылепила не в укор, а в целом как бы размышляя о недостатках технократического общества.
Наступила неловкая пауза и мисс Кедвордт посмотрела исподтишка на зашедшего к ней гостя в ожидании дальнейшей реакции. Мистер Вильмар поплотнее прижал очки к переносице и наконец ответил:
— Я передам. Ещё что-нибудь?
— Да нет, мистер Вильмар. Больше ничего.
Доктору ничего более не оставалось, как принять на настоящий момент ясность ума мисс Кедвордт за данность и попрощаться:
— Хорошо. Тогда до свидания. Если что, вы всегда знаете, где меня найти.
В спину доктору мисс Кедвордт пробормотала: — Да, а вы меня уж тем более.
По дороге в кабинет у Вильмара перед глазами мелькали признаки возможных заболеваний. Проходящего навстречу робота профессор попросил найти Грега и зайти к нему в кабинет. Уже через двадцать минут просьба была исполнена:
— Я только что от мисс Кедвордт. Грег, скажи мне, какие виды памяти ты знаешь? — доктор любил держать своих коллег в тонусе, задавая неожиданно вопросы или спрашивая значения всякого рода медицинских терминов. Ему казалось, это тренирует профессионализм и позволяет не зазнаться.
— Кратковременная, долгосрочная, также есть непроизвольная… — Вильмар обрадовался правильному ответу, слегка тряхнул головой от удовольствия и, остановив на этом Грега, теребя бороду, стал размышлять: — Скажи, когда у твоего друга начинаются воспоминания?
— Она вспоминает почти всегда, когда мы с ней разговариваем.
— Что такого особенного спровоцировало мисс Кедвордт на рассказ о том, что она вернулась назад во времени?
— Большое количество времени занимает воспоминание мисс Кедвордт об одном из своих отпусков. В этом отпуске она встретила Каталину — художницу, которая загадочно исчезла. Я думаю, её исчезновение сказалось на состоянии мисс Кедвордт. Ведь самым невообразимым образом их судьбы оказались переплетены.
Профессор Вильмар разошёлся в улыбке, кажется, он нашёл зацепку и мог теперь озвучить домыслы, которые пришли к нему только что: — Знакомься, Грег, возможно, феномен флэшбек. Красочность образов мисс Кедоврдт, её детальность описания и насыщенно эмоциональное состояние может быть связано с тем, что она переживает прошлый опыт или отельные его элементы как будто бы сейчас, и скорее всего такие воспоминания связанны с психологической травмой в прошлом.
Грег встрепенулся: — То есть, это всё-таки что-то не то…
Вильмар долго чесал бороду и, наконец, вынес решение: — Не дави на неё. Пусть вспоминает сама. Тебе лишь нужно до конца убедиться в том, что мисс Кедвордт не пытается тебя обмануть, заставляя поверить в сказки. Быть может, она тоже проводит тест, можем ли мы отличить больной разум от здорового. Продолжай, Грег.
***
Одним из любимых развлечений постояльцев были игры в карты. Речь шла не о карточных играх в классическом понимании. Суть этой игры заключалась в том, что в огромном холле собиралось как можно больше людей. Вызывался ведущий, обычно им была мисс Пасс, который брад колоду с картами, где были написаны названия историй, которые следовало бы рассказать тому, кто её вытянет. Чаще всего играли в четверг. Присоединиться и поучаствовать мог любой желающий. Интерны тоже участвовали, но исключительно в качестве слушателей. Поскольку именно в этих историях можно было увидеть какие-нибудь особенности, например, как забывались имена или точные даты. При обнаружении такого факта, практиканты немедленно записывали это в историю постояльца.
Грег присутствовал на таком собрании впервые. Он сидел в первом ряду и в предвкушении наблюдал за происходящим. Первой карту вытащила сама мисс Пасс и громко озвучила «история с работы». Тут же она начала рассказывать:
— Однажды почти перед Рождеством в нашем офисе что-то чертовски ужасное произошло с охраной. Пропускная система обычно работала как часы, но тут ничего не срабатывало и пройти мог, кто угодно. Охрана совсем потеряла контроль над происходящим.
Я об этом не знала. Пахала как проклятая, телефон буквально закипал в руках. Я забегаю с какой-то встречи в офис, поднимаюсь в свой кабинет, а там, представляете, в кресле развалился какой-то посторонний. Я думаю, не уж то это мой новый босс, а потом смотрю на него и понимаю, нет, ну какой босс — это какой-то сумасшедший! Но надо отметить, держался он неплохо.
Я его спрашиваю: — Кто вы?
Он отвечает: — Мне нужен главный.
Я ему: — Какой главный?
Он твердит мне: — Главный, кто отвечает за это безобразие на Таунсквер.
Тут я решила, что это представитель муниципальной власти. Ну а что, вполне мог за него сойти! Тогда я говорю ему гордо: — Ну, я отвечала за рождественские украшения на Таунсквер!
И вы представляете, тут он так возбудился. Наговорил мне целую кучу гадостей, мол, как вообще жёлтое с зелёным можно сочетать, и ёлка, видите ли, с каждым годом все меньше и меньше, будто он измерял её сантиметром. Я чуть сердечный приступ не схватила, благо скоро пришла охрана и увела этого проходимца!
Ну и пока мне не сказали, что такое случилось внизу на входе, я искренне верила, что власти в кой-то веке перестали быть довольны моей работой.
Старики ожили после истории, кто-то хохотал до слёз, кто-то широко поднял брови, другие перешёптывались в недоумении, что такое вообще возможно.
Следующим был мистер Уокер. Тот, что после двух неудачных браков сошёлся с молодой женщиной, отправившей его в пансионат. Он взял карту, трясущимися руками приблизил к носу, всё равно не разглядел написанного и тогда принялся доставать очки. Мисс Пасс решила ускорить процедуру, она подошла к Уокеру, отобрала карточку и громко вслух зачитала: «История, перевернувшая жизнь».
Уокер не сразу понял, что от него требуют, и в растерянности стал смотреть на окружающих. Тогда мисс Пасс снова озвучила ещё громче: — «История, перевернувшая жизнь» — и тут же раздражённо в ожидании уставилась на Уокера.
Вдруг из толпы раздался голос Катерины Кедвордт: — Эй, отстань от Уокера, дай ему подумать! Дай-ка я кое-что расскажу. Хорошая карта. Мне нравится.
Всё внимание тут же сосредоточилось на мисс Кедвордт. Мисс Пасс довольная и восхищенная смелостью своей подруги села и, подмяв под себя огромную подушку, принялась слушать.
Глава VI . О себе
Великие психологи так и не могли понять,
где кончается гениальность и начинается безумие.
С. Дали
Я открыла глаза и почувствовала, как лучи палящего солнца сквозь панорамные стёкла спальни плавили моё тело — был самый пик жары. Солнце находилось в зените. Из сада доносился шум. Я списала его на работу садовников. Встала с кровати и пошла принимать холодный душ, чтобы сбить температуру нагревшегося тела. Но перед тем, как выйти за пределы комнаты я начала осмотр рук, затем груди, ног. Они стали, как мне теперь точно было понятно, старыми. Теперь я как будто бы явственнее ощутила свой возраст. Мой наружный слой казался мне приспущенным воздушным шариком. Я подошла к зеркалу, долго морщилась, гримасничала, натягивала под уши рот, но ничего не спасало — изнашивание было очевидно. Ответить на вопрос о том, было ли случившее следствием больного воображения или снова сон, я не могла. Я стеклянным взглядом уставилась на кожу и безучастно смотрела на неё как на объедки праздничного стола. Я перестала разглядывать себя только тогда, когда услышала, как во дворе раздаётся звонкий смех целой толпы. Я вышла на балкон и увидела, как человек семь толпились в саду на газоне, среди них — Сэм. Я представления не имела, кто это мог быть, поскольку мы никого не ждали. Приведя себя в порядок, спустилась вниз и увидела среди гостей Дейва, адвоката из Лондона господина Лейка, остальных не знала.
Сэм, увидев меня, замешкался, чтобы не выдать курьёза в связи с моей неосведомленностью о случившемся визите, он постарался, не потеряв самообладания наскоро представить всех гостей. Двое из них оказались коллегами мистера Лейка, а двое других – местные художники – приятели Дэйва, которых он успел подобрать по дороге из аэропорта к нам. Я должна была по сценарию Сэма быстро войти в роль услужливой хозяйки и обрадоваться подъехавшей группе поддержки. Но я не стала подыгрывать Сэму, после знакомства недоумения в моём взгляде меньше не стало, я так и не могла взять в толк, что за публика собралась в саду нашей виллы без моего ведома и какова цель их визита. Сэм, видимо, почувствовал, что моё замешательство может плохо сказаться на атмосфере встречи, и тут же отвёл в сторону: — Дорогая, ты себя хорошо чувствуешь?
Контраст между нами становился с каждым днём всё очевиднее: Сэм жил реальной жизнью, был здоров ментально и физически, находился в естественном течении жизни, я же была в пограничном состоянии — уже случившееся и всё ещё происходящее не увязывались с привычной реальностью, моя периодическая отстранённость создавала ощущение пропасти, размежевания всего сущего на до и после. Я будто выпадала в мир ультразвуков и ультрафиолетовых излучений, недоступных человеческому восприятию, и при этом должна сочетать его с миром действительности. Но и действительность была такой, будто таила в себе потенциальную угрозу.
— Почему ты меня не предупредил?
— Они ненадолго. Я устал отвечать на звонки, поскольку все хотят тебя поддержать. Потерпи немного.
Есть такая категория друзей, товарищи по несчастью, им положено оказываться рядом в трудную минуту, в такой момент важно проявить к ним должное уважение и поделиться историей случившихся происшествий, и в ответ невежливо отказывать в проявлении к тебе чувства жалости. Да, именно жалости. В этом обществе никто не делил жалость и сострадание. А разница между ними колоссальная. Жалость показать легче она маска, такая же, что рисует себе клоун или любой другой шут, сострадание — чувство, глубокое, это сопереживание и перед тем, как дойти до него, нужно быть хоть как-то причастным к подобному. Здесь речи о сопереживании не шло. У всех семерых наготове были маски жалости. Выглядело это примерно так: ты должен думать, что защищен, находишься в окружении могущественных птиц с сильными крыльями, а на самом деле ты в окружении тех, кто клюёт тебя в больное место.
Мое желание не видеть тех, кто готов был лишь жалеть, конечно же не учитывалось. Манеры должного, правила приличия были на авансцене, под ненавязчивым глаголом "потерпеть" Сэм конечно же имел в виду то, чтобы мои капризы не становились поперек заведенных в обществе правил.
— Кейт, ужасное событие. Просто ужасное! Не могу поверить, что такое случилось. Мне прорезали душу ножом. — Дейв первым подался в раскаяния.
Я поняла, что если не взять ситуацию в свои руки, то придётся выслушать ещё десятки подобных сожалений о том, как эти люди будут тонуть в море скорби о пропаже того, кого либо они вообще не знали, либо знали едва. Приличие казалось неприлично вульгарным. Тогда я решилась на короткое, но содержательное обращение в адрес пришедших:
— Дорогие гости, я очень рада, что вы приехали! — все немного опешили, особенно те, кто меня не знал. Вид был у них такой, словно на похоронах речь стал толкать сам умерший. Все замерли в естественных позах в любопытном ожидании продолжения: — Я знаю, что случившееся – сложный и запутанный процесс, который всё ещё не разрешился, но я не хочу сказать, что меня пугает потенциальный статус подозреваемой. Меня также не пугает, что пока на неопределённое время я не могу покинуть эту страну и даже этот город. Собственно, всё действительно в порядке, за исключением, может быть, того, что всё случилось неожиданно и в то время, когда мы хотели отдохнуть. Я могу сказать с уверенностью, что отдых не задался, — я посмотрела на Сэма, который стоял среди всех остолбеневших наиболее испуганным. Я специально улыбнулась Сэму, чтобы дать понять, что не собираюсь просить их уйти. Но улыбки было мало, он не изменился в положении тела, тогда я убедительно продолжила: — Я прошу вас по возможности не заострять внимания на случившемся и провести с нами время так, словно ничего не случилось. Возможно, совместными усилиями мы сделаем отдых лучше. — именно в этот момент у большей половины присутствующих, что называется, отлегло. Дэйв обронил: — Ну и правильно! Сэм облегченно разжался.
Дворецкий начал подносить аперитивы, все расслабились и загалдели, ко мне подошёл адвокат Лейк со своим молодым помощником. Как и полагается всем юристам несмотря на атмосферу, располагающую к отдыху, они были собраны и серьёзны. Говорили всегда так, словно завтра случится апокалипсис и, не реши мы вопрос с какой-нибудь бумажкой, никто не выживет. Такие люди вносили в жизнь упорядоченность и сокращали разгильдяйство на планете, но такой подход всегда вводил меня в уныние и заставлял настораживаться до такой степени, что через пару минут разговора с ними я начинала чувствовать, как мой пресс превращается в камень.
— Кейт, ты готова поехать в Париж? Сегодня.
— Что, в Париж?
Лейк взял меня за плечи и стал словно успокаивать: — Нам надо быть в Париже. Я договорился. Оттуда, если всё будет хорошо, то есть всё будет хорошо, через день вернёшься в Лондон.
— Какой Париж? А подписка о невыезде?
К разговору присоединился Сэм, теперь он обнял меня за шею, и я наконец начала понимать, что происходит: — Смотри, ты сейчас летишь в Париж, там встречаешься сначала с мисс Эрран, поскольку ей ты очень нужна, потом с полицейскими, где подтверждаешь, что к сумке не прикасалась. А мы пока заедем в местный участок, уладим всё тут и сразу же летим к тебе.
— Её на-шли? – я произнесла по слогам.
— Обычная наркоманка. Пока её будут искать по всем дырам, сто лет может пройти. А расхлёбывать, если не отмахнуться сейчас, придётся ещё долго. Вот вчера, например, видели в Париже. Тот мужчина, к которому вы заезжали – местный дилер. Так что сумочка пойдет как вещественное доказательство, Кейт. – Лейк аккуратно резал меня без ножа своим монотонно-механическим басом. Ему было только за радость, что наконец наступила развязка, а значит, можно будет вскоре очередное дело засунуть в папку «архив» и дальше рубить деньги с клиентов.
Я отправилась в спальню сразу после того, как выслушала эти новости. Мне уже был куплен билет в Париж, а на следующий рейс для Сэма и Лейка. К завтрашнему обеду мы должны разрешить все дела и вернуться в Лондон. Сэм пришёл в спальню, стал смотреть, как я собираю вещи и капал в стакан с водой успокоительные. Хотя на самом деле брызгал ядом, произнося что-то вроде: — Ты должна быть благодарна, что тебя не остановили по дороге с этой сумкой. Там как раз и лежали наркотики. Вполне себе может быть, что следы порошка, или какой там гадостью они занимаются, остались внутри этого чехла. Я же говорил, что эта девочка — проходимец. – теперь было позволено говорить всё, что вздумается. Защищать в этом обществе наркоманку очередной моветон, а тем более наркоманку, которая чуть не подставила меня. Сэм чувствовал раздолье, никто не мог возражать. Так обычно ведут себя люди, которые долго отчаянно доказывали свою одарённость, а когда наконец стали признанными, то чтобы насладиться недополученным ранее сполна, при любом удобном случае подчёркивали значимость и приобретённый в обществе вес то перебивая, то долго размышляя не давая другим высказаться: — И, пожалуйста, скажи мне, где эта сумка. Я всё облазил. Сам чёрт не разберёт, куда ты её запрятала. — я будто была зрителем театра абсурда. История с наркотиками звучала для меня менее правдоподобно, чем вчерашняя встреча с мисс Эрран в ресторане, а потом в отеле знакомство с Каталиной.
— Объясни мне, что от меня хочет мисс Эрран?
— Тебе нужно просто рассказать ей правду. Что ты встретила Каталину, и что эта девочка талантлива. И что ты будешь сотрудничать с полицией, чтобы её найти. Потом в участке ты подтвердишь свои показания, и мы вместе уедем. Это всё. Ничего необычного или плохого.
Конечно, ничего необычного. Мне нужно было просто встретиться с мисс Эрран, сказать ей, что я случайно встретилась с её дочерью, что она сбежала от меня, но при этом вселить надежду и уверенность, что всё будет обязательно хорошо, что она найдётся, а потом пойти в полицию и сказать, мол, вот вам доказательства, я почти поймала наркодилера, что сбежал у меня из под носа.
Всё так, как было принято в кругу этих людей. Я попросила Сэма спуститься к гостям, а сама достала сумку из-под кровати, хорошенько проверила на предмет наличия посторонних предметов, кроме картин ничего не нашла. Это позволило мне со спокойной душой отдавать её в руки Сэму и Лейку. Как-то иначе сопротивляться придуманным этой командой планам было бесполезно. Также я вынула два закрученных холста, засунула в чемодан и только потом спустилась в гостиную, швырнула сумку прямо у огромного стола на светлый ковёр, чтобы Сэм наверняка нашёл столь желаемое всеми вещественное доказательство.
Во дворе Дейв и один из его товарищей, которого я видела один раз в жизни и второй раз за день, разглядывая какой-то журнал, обсуждали прошедшую недавно выставку в музее современного искусства в Нью Йорке. Завсегдатаи главных мировых событий в мире выставок не отказали себе в удовольствии слетать в Америку, и теперь долго мусолили тему прошедшего, но очень важного события.
Я подошла, взяла журнал и хотела полистать, чтобы лаконично присоединиться к беседе. На обложке была изображена девушка, полагаю, художница, один из авторов работ, представленных на выставке в Нью Йорке. Не понимаю, почему именно её персона была помещена на обложку, но выглядела она отвратительно, как пропитый бомж. Если это и был ход показать, что одежда, как вино, может быть прекрасна благодаря выдержки, а также отдать дань несовершенству, то явно идея провалилась. Девушка в протёртых штанах, ранее, видимо, вельветовых, майке из подкладки старых коктейльных платьев и в стоптанных жёлтых кедах, теперь больше похожих на домашние тапочки, выглядела дурно. Обложка не вызвала у меня никакого желания листать журнал дальше, и я решила не ждать, когда мне подвернётся случай вступить в интеллектуальную дискуссию, а тут же поделилась возмущением:
— Не понимаю, почему все так любят погружаться на социальное дно от любопытства? Это выглядит вульгарно. Посмотри, ведь она явно имеет кучу денег, так отчего же выбирает себе образ жизни конченного маргинала?
— Это самоирония, Кейт. Театральный посыл к бедности, наслаждение упадком при нахождении на Олимпе. По-настоящему насладиться бедностью можно только в одном случае, если ты богат и играешь в бедного. Если же ты не имеешь денег, то бедность страшна и не может быть поводом для смеха. Смеяться можно разве что от безысходности. — Дейв принадлежал к той категории людей, которая никогда не знала бедности, не знала из поколение в поколение. Судьба предопределила ему роль мецената, поскольку меценатом был его отец, дед и прадед. Однако Дейв хорошо понимал, где грань между состоятельностью и нуждой, насколько различен образ жизни и мысли людей по ту и другую сторону. Дейв однажды объяснил мне, что не раз видел, как попадая на другой полюс, в мир больших денег и славы, жизнь некоторых не становится лучше, она становится просто другой. И неоднократно практика показывала, что нечто существующее в новом мире словно перекрывает краны, откуда прежде в изобилии текло благородство и добро, в том числе зарождается забывчивость быть благодарным. Поэтому настоящую дружбу он заводил исключительно с равными по статусу, то есть теми, кто состоятельность воспринимает как нечто данное судьбой. Например, с Сэмом.
Вдруг в диалог вступил один из товарищей Дейва. Потягивая через трубочку коктейль и пытаясь раскурить сигару, юноша размышлял: — А, по-моему, всё куда менее прозаично. Это повод сказать о том, что идеально отполированное скучно. Роскошь придаётся этакому разоблачению, на ней появляются трещинки. Хотите сказать, крокодиловый пиджак не стареет?
— Кейт, это Симон. — тут Дейв засмеялся, и чтобы объяснить причину иступлённого смеха, он стал рассказывать: — Ну, на самом деле его зовут иначе, но в общем-то он Симон в том смысле, который нас интересует. Открой 29 страницу, там фотографии его работ. Ведь это журнал о той самой выставке в Нью Йорке. Симон получил массу положительных отзывов. Так что теперь картины будут расходиться не за 30 евро, а за гораздо большие суммы. — Тут Дейв вырвал из рук молодого художника наконец раскуренную им сигару и стал затягиваться. Этим жестом, как и многими другими, он показывал свою власть над теми, кого протежировал. Симон наверняка был одним из тех, на кого Дейв сейчас делал большие ставки.
Я открыла станицу 29 и увидела абсолютно бессмысленную абстракцию. В описании к картине акцент делался на том, что автор перед тем, как подойти к холсту, детально продумывает, какие оттенки будут наноситься. Смысл работ в том, что используемый цвет отличается от миллионов других, при этом также было написано, что и сюжет имеет очень глубинное значение. Поэтому автор советует смотреть на полотна не менее 3 минут, поскольку именно такое время нужно для того, чтобы осмысленно прочитать одну страницу непростого по содержанию произведения, к чему видимо приравнивался сюжет на холсте Симона. Не сомневаюсь, что с такой подачей через пару лет, если парню не надоест параллельно заниматься раскуриванием сигарет для Дейва его картину продадут какому-нибудь долларовому миллионеру, вместе с красивой историей о том, насколько неординарен его создатель. Наверняка это будет что-то из серии, что Симон – Диоген из бочки XXI века, нерасточителен и скромен, но при этом духовно неиссякаемо богат. И поэтому его сюжеты сродни отгадкам тайн древних цивилизаций, заточённые в десятки бесформенных ярких фигур, которые несомненно удастся разгадать только спустя года, и только тогда, когда эта картина будет находится именно в стенах вашего дома.
Я не могу сказать, что хорошо разбиралась в прогнозировании будущих тенденций и сразу видела работы достойные внимания, но где-то на интуитивном уровне могу сказать, что мне она не понравилась. Слишком просто, краски выглядели не по-особенному, а по-детски кричаще. Тем, кто трепетно относится к сетчатке своего глаза, такой колорит бы явно пришёлся не по вкусу. Ну а сакрального смысла, разгадка которого будет длиться не менее трёх минут, я найти не смогла. Возможно, нужно было посоветовать смотреть не менее 10, думаю, именно это время нужно для того, чтобы призвать работу головного мозга к творческому процессу воссоздать в картине смысл.
Я перевела взгляд на моего нового знакомого. Мне казалось, в нём сидело неистовое желание заполучить славу, и если бы ему сказали, что нужно писать только чёрно-белые картинки, то наверняка он согласился на это также охотно, как и согласился на пестроту абстрактных сюжетов с претензией на наличие в них смысловой нагрузки.
— А где вы учились, Симон?
Молодому человеку понравилось, что к его персоне проявлен интерес, и он, полностью откинувшись на кресло-качалке, начал: — Вообще в Америке.
Тут же Дейв сделал ремарку: — Да, это определённо американская школа.
— Я учился в Америке, но работать всегда мечтал в Европе. Долгое время я занимался в Лос-Анжелесе абстракционизмом, кубизмом, изучал его, искал при этом что-то своё в этом направлении. И нашёл его только сейчас, спустя 5 лет, да в абстракционизме, но прежде всего в цвете.
— Кстати, знаешь, Кейт, это школа Каталины. Они одного возраста, и оба пересекались. Ведь, верно, Дейв, вы пересекались с Каталиной Эрран?
— Да. В США. Непродолжительное время в одной компании. Она также неожиданно исчезла в прошлый раз.
— Полагаю, не настолько, что дело дошло до полиции. — я отбросила в сторону журнал и стала вспоминать, как Каталина рассказывала про компашку, сборище, выдающее себя за собрание особых талантов. Наверное, этот парень как раз птица того полёта: — Так что, Симон, она вправду употребляла наркотики? — я знаю, эта публика не любила, когда подобные вопросы звучали так явно, это был дурной тон, ты как будто оскорблял кого-то, хотя на самом деле говорил только правду. Симон прекрасно знал правила ведения светских бесед и, услышав мой откровенный вопрос, вжался в кресло и стал придумывать тот ответ, который полагается в таком случае давать в высшем обществе. И он дал его: — Бывает творческим людям не просто справиться со свалившимся на них талантом.
Дейв остался доволен ответом, но при этом дополнил: — Но Симон наверняка не знает, ведь это было совсем давно, правда?
— Да, давно. И мы больше никогда не виделись. К своему удивлению, я никогда кстати не видел её работ.
— Не видели работ… Так зачем же вы тогда говорите, что она талантлива?
Симон стал смотреть на Дейва словно в ожидании спасательного круга, он хорошо справился с красотой ответа, но не с логикой, и Дейв, конечно, вынужден был выступать в защиту: — Кейт, всё было очень давно. Все искали себя. — он заёрзал в кресле, и чтобы сосредоточиться сел на самый его край. — Я видел её работы, разве этого недостаточно, чтобы все поверили, что она была достойна внимания как автор? Симону я рассказывал, а он верит мне на слово.
— Мисс Кедвордт, Каталина никогда не рассказывала о том, что делает или хочет делать. Все понимали, она словно приблудная. Кажется, занималась граффити. Думаю, ей даже было с нами некомфортно. Многие стремились к тому, чтобы найти кого-то, прославиться, она нет.
Тут подошёл дворецкий и сказал, что мне пора отправляться в аэропорт, я решилась на ещё один вопрос:
— И вы никогда не задавали вопроса, почему она не хочет славы?
Дейв совсем опустил корпус на колени, поскольку понимал, что в случае, если давать честные ответы на вопросы, то они будут отражать истинное положение дел. Поскольку Каталина не принимала предложений, шедших в противоречие с её собственными убеждениями, она вечно оставалась вне игрового поля. Неправда, что она не хотела славы, скорее, она не хотела платить ту цену, которую ей за неё предлагали. А Дейв был одним из тех, кто не смог предложить ничего, кроме как стандартных условий, на которые она не могла согласиться. Поэтому продолжила слоняться в поисках свободных стен для самовыражения.
Представленный мне Симон вместо того, чтобы дать ответ на вопрос, опустил глаза на газон и выдавил на лице то ли сожаление то ли даже отчаяние. Это были как раз те эмоции, которое мне хотелось видеть сейчас от большинства людей, занимающимся вопросами поисков Каталины и вообще хоть как-то с ней знакомых. Я ещё раз внимательно окинула взглядом всех присутствующих, почувствовала, как окружающие от стыда слегка ударились в краску, и, довольная от увиденного, распрощалась с собеседниками и с виллой в целом.
***
Пока такси везло меня от аэропорта Парижа до ресторана маршрутом вдоль хорошо знакомых мест на встречу с мисс Эрран, я думала, как выросла из этого города. Удивительно, но я возвращалась в него так, как возвращаются в деревню после долгого отсутствия ради жизни в больших городах-муравейниках однажды её покинувшие. Внутри приходит ощущение, что ранее, место, где кипела жизнь, место хоть сколько-нибудь значимое в прошлом теперь изжило себя и представляет собой нечто игрушечное и до боли понятное. Так, город, ранее казавшийся мне сумасшедшим, не покоряемым, не перед чем или не перед кем непреклонным, донельзя искушённым и вовеки бессмертным, теперь был для меня уютным, упорядоченным местом на планете.
Когда я только приехала в Париж впервые в жизни, я боялась его, как вышедший первый раз на охоту дикого зверя юноша. Поначалу был страх потерять цель, потеряться самому, переоценить силы и разбиться об острые торчащие углы собственных амбиций, но теперь ничего этого не было: я словно вывеянная скульптором статуя из холодного мрамора неподвижно созерцала окружение, зная себе цену. Хотя мало кто знает, как и мало кто догадывается, что чаще всего знающие себе цену стали таковыми, потому что уже заплатили сполна, как камень не становится в одночасье вечным шедевром, а терпит для начала удары скульптора, так и человек не становится лучше прочих, не испытав удары судьбы. Позади было очень много случившегося, и я позволила себе представить, насколько бы иначе могла сложиться моя жизнь, вернись я сюда заново, сейчас, с историей пережитого в этом же городе. Только представьте, у вас есть попытка заново отправится в путешествие в то место, где вы однажды уже были, обнуляется всё, только не опыт. Это против природы, конечно, против социальных законов, это полная несправедливость по отношению к окружающим, это как допинг участвующего в соревнованиях или же связь с чёрной магий, сделка с дьяволом, это что-то запредельное, но если бы вдруг было такое возможно, то, чтобы тогда вы делали? Я, например, знала однозначно, этот город не такой страшный, как кажется сперва. Но о том, чтобы я могла изменить, возвратись сюда заново, я не имела ни малейшего представления. Если признаться, я даже теперь не жалела о содеянном, быть может, потому что по-другому было и нельзя.
Неизменным для меня также оставалось то, что город напоминал музей под открытым небом. Выглядывая из окна машины, я ворочила головой, находясь в плену его красоты и грации, нерушимой и неизменной, он воплощение статики. Здесь хотелось влюбляться, балагурить, не спать ночами корчась в припадках творчества, иметь столько денег, сколько необходимо, чтобы скупить всё то, на что упал взгляд манящих витрин, и при этом не было никакого желания соблюдать графики, рано вставать и рано ложиться. Круассан и кофе должны быть поздними, ближе к обеду, чтобы разогнать сонливую лень в середине дня. А лучше завтракать прямо перед тем, как выходить на улицу, когда город уже окунётся в сумерки, когда на Эйфелевой затанцуют огни подсветки. Выходить, чтобы пройтись мимо набережной, целоваться на мосту Сен-Мишель и на других соседних, долго смотреть с мостов на проплывающие внизу кораблики, а потом озябнуть, свернуть на узкую шумную улицу в один и без того переполненных посетителями ресторанчиков, и плотно прижав локти к телу, чтобы не ударить случайно других теперь, уже своих соседей, пить до утра, обсуждая самые невероятные идеи. Но всего этого я всё также не умела. Усвоенный и привычный образ жизни и романтика Парижа навсегда оставались прямыми параллельными.
Зайдя в ресторан, я назвала фамилию «Эрран». Мне указали на столик, где спиной сидел мужчина, судя по посеребрённым волосам, в годах. Ничем особенным от других клиентов в строгих пиджаках со скучным сочетанием рубашек и галстуков он не отличался. Я переспросила хостес, на тот ли столик мне указали, она с уверенностью произнесла: — Да, мистер Эрран ждёт Вас. Я сразу же впала в замешательство. Если бы я совсем тронулась умом, то явно не оказалась бы в ресторане, где меня ждали, но вместо Эйн тут был отец Каталины — это казалось безумием. Звонить кому-то и рассказывать о случившемся, значит снова подвергать себя риску быть принятой за сумасшедшую. Отступать было некуда. Я прошла в зал и стояла почти перед столиком, люди обходили со всех сторон, ёрзали по мне, касались и тут же извинялись за то, что касались, посетители и официанты явно хотели, чтобы я наконец уже села.
Последний раз я видела мистера Эррана лет 9 назад, то есть буквально за несколько месяцев до того, как прочитала новость в газете о заведённом на него уголовном деле. До столика оставалась пара шагов. Мистер Эрран сидел, опустив вниз голову, но каждую секунду мог поднять глаза и тогда увидел бы меня в состоянии абсолютного замешательства. Прежде, чем заговорить, я хотела посмотреть в лицо, хотела, может быть, поймать эмоцию, которую он испытывает. Через пару секунд он поднял глаза и какое-то время рассматривал меня, как обычно рассматривают безделушки на ярмарках на предмет практической применимости. Потом молчаливую встречу глазами прервал, учтиво привстав и пригласив сесть напротив. Я молча приняла приглашение и села на стул, желая прямо сейчас провалиться на нём под землю.
— Рад встречи, хотя повод печальный. Сегодня был очередной тяжелый день. — начал он. Я хотела сказать «соболезную», но потом вспомнила, что ненавижу это слово. Хотела начать говорить, что мне не хочется ехать в полицию, но и тут я себя остановила, а про то, что вообще ожидала увидеться с мисс Эрран упомнила ещё раз только про себя. Решила упорно молчать. Мистер Эрран тем временем продолжал: — Вот и всё. Мошенничество. Я, признаться, за двадцать пять лет своего опыта управления первый раз встречаюсь по такому поводу. Теряюсь. — мистер Эрран подозвал официанта и начал с ним что-то обсуждать. Я тем временем чувствовала, как не могу сглотнуть слюну. Всё передавило внутри, словно органы резко увеличились раза в два. Кажется, он говорил не о Каталине, а о том самом времени, когда его карьера терпела крах, о том, когда я своим стремлением к наживе спровоцировала уголовное разбирательство в отношении бывшего клиента. То, чего я так боялась, случилось сейчас, то, от чего я убежала, застало врасплох. Страх тогда хватил меня не только потому что я могла быть также привлечена к расследованию, я также боялась возможной встречи с мистером Эрраном. Сделать пакость тайно и делать это улыбаясь в глаза — разные состояния подлости. Для того, чтобы улыбаться пакостничая, я была слишком робкой. Поэтому любила тайные, закулисные игры, поскольку там можно было отсиживаться, отмалчиваться и отнекиваться. Очная ставка с жертвой моего преступления для таких робких как я была испытанием, заставляла тело нервно содрогаться в такт секундной стрелки на часах. Мы находились друг на против друга уже пару минут, но я всё ещё не произнесла ни слова.
Мистер Эрран тем временем закончил с официантом и достал толстую папку, надел очки и водя пальцем по какому-то документу в файле говорил: — Самое страшное, что мне очень понравились ваши предложения. Я даже подумал, что всё не так плохо, как кажется. Или я снова наивный идиот, и верю в хорошее. — он поднял глаза, посмотрел на меня, и, ещё больше пригнувшись к бумагам, но при этом продолжая смотреть в глаза, стал будто бы шептать, — Ведь вы не смогли разгадать хитрых схем этого винного наводнения. — он выпрямился, перевёл взгляд на бумаги, стал перелистывать страницу за страницей и вдруг сказал: — У вас красивое имя — Ка-те-ри-на. — произнеся его медленно и раздельно, затем спросил: — Знаете, что оно обозначает?
Раскалённая магма двигалась по всему телу, от кончиков пяток к макушке. Я, признаться, никогда не интересовалась значением своего имени. Не испытывала к нему особого нетерпения, но и отвращения не испытывала, то есть была нейтральна, принимала за данность и уж точно никогда не интересовалась его этимологией. Однако значение где-то всё же слышала, и заставила себя повторить: — Значение «чистая», кажется, греческое.
Мистер Эрран улыбнулся: — Абсолютно, верно. Безупречная, ясная. Мою дочь зовут также, только, можно так сказать, на другой лад, — в этот момент я дернула бровью и почувствовала сокращение мышцы по всему лицу. Имя Каталина и Катерина действительно значили одно и то же, но я это осознала только после того, как мистер Эрран произнёс его немного иначе, точнее это был первый раз, когда я услышала его как — Катерина. В России меня звали — Катя или Екатерина, а во Франции и в Лондоне — Кейт. Других вариантов никогда не рассматривалось. От очередного тождества пересохло во рту. Вода, я осушила почти стакан, что стоял на столе, не помогала избавиться от сухости. На языке вязло и горчило. — Восемнадцать лет назад мы ещё жили в Испании. Дочь родилась немного раньше запланированного в связи со стечением обстоятельств. Мы не успели обсудить, как хотим назвать ребёнка, но, когда девочка уже родилась, я пришёл к мысли, что нужно назвать её как-то так, чтобы имя не оставило ей ни малейшего шанса по жизни в чём-то себя запятнать. Чтобы в свой адрес она всегда слышала обращение, напоминающее ей о долге быть безупречной. На испаноязычный манер вышло — Каталина. Вы тоже, Катерина, слышите это напоминание в своей адрес, вам повезло. — мистер Эрран стал словно легче, когда заговорил о дочери. Он казался мне образцовым, любящим отцом. Любил дочь так, как любят порядочные мужчины, воспитанные джентльмены, сильные мира сего. Они готовы вкладывать в чадо всё, что у них есть и готовы отдать всё, случись чего не доброе. Львом стерегут логово, они единственные добытчики для своих птенцов. В ответ почти ничего не требуют, даже усталость, накопленная от работы, на детей не распространяется, дети, наоборот, источник силы, повод, чтобы открылось второе дыхание.
Но всё-таки одна вещь таким отцам была нужна, это своеобразная неизбежная плата детей, родившихся у таких родителей — ребёнком хотят гордиться, на него всегда возлагают надежды. В семье ставится цель, чтобы именно их птенец стал вожаком стаи. Успех детей в таком случае рассматривается как закономерное продолжение успеха самих мужчин. И если к ребёнку успех не приходит, и он остаётся посредственным птенчиком, то отцы воспринимают это как собственную неудачу. Есть у такой категории отцов и ещё одна особенность, они никогда не отпускают от себя чадо, даже если те давно уже не нуждаются ни в какой опеке, ибо ребёнок— это то, без чего невозможно чувствовать столь необходимое им абсолютное покровительство. Мистер Эрран только что подтвердил эти выводы. Он рассказал, как вложил в имя требование, и каждый раз, когда произносил его, тем самым ждал, чтобы она была тем, кем он желал её видеть, хотя с виду это могло казаться только лишь мягким пожеланием светлого будущего от любящего отца единственной дочери.
Мистер Эрран вскоре быстро переключился и возбуждённо продолжал: — Катерина, только представьте, мы недавно закончили с вами работу, я строил совершенно другие планы, верил в перемены… А спустя каких-то пару месяцев такая информация словно на голову свалилась. Оказывается, эти полудохлые сотрудники каждый день совершают махинации. Я оказался в секте, которая дурила меня. В одиночку бороться с уже сформировавшейся преступной группировкой почти невозможно. Полагаю, когда о намерениях навести порядки кто-то из этой секты узнал, чтобы подставить меня, рассказали о том, что делали сами. Пришла экспертиза: повышенное количество сахара, — он копался в бумагах и словно закипал, — виноградный сок, креплёные дешёвые вина — всё это найдено в бочках, где я думал готовится один из лучших продуктов Франции! Всё конфисковали. — я не могла слушать этот пересказ, который выглядел так, будто мистер Эрран низвергая слова тем временем сыплет мне на открытую рваную рану соль, не хотела мучиться в припадках боли, пришло ощущение, что я вот-вот потеряю сознание. Я сделала на собой очередное усилие и выдавила: — Чем могу помочь? — при этом сидела словно не за столом, а в темнице и ждала, когда за мной придёт палач и уведет на эшафот гибели.
— Вы как абсолютно нейтральный в этой всей истории человек должны, нет, вы просто обязаны помочь! Дать показания. Я попрошу вас быть свидетелем на моей стороне. Ведь вы провели в компании почти полгода, вы сможете рассказать, что схемы были хорошо замаскированы, чтобы распознать их. Вся эта история оставалась тайной за семью замками. — его глаза были похожи на две чёрные космические планеты, он выпучил их и стал смотреть на меня в ожидании реакции. Бежать было некуда, всё, что было передо мной это только два святящихся глаза, в которые я вынуждена была испугано смотреть. Он продолжил: — Я расскажу вам. Все эти участки отдал мне отец моей жены, бездарь, алкоголик и жигало. Я ради этой разукрашенной на словах перспективы оставил свой бизнес в Испании, свой безупречный, не запятнанный ничем, с идеальной репутационной историей! Переехал во Францию с мыслями, что если я выступаю под старейшим брендом винного дома, то дела будут идти куда лучше и легче. А когда понял положение дел, то схватился за голову, обезумев от ужаса. — он покраснел и стал протирать лоб, блестящий от пота, салфеткой.
— Мистер Эрран, простите меня за такой вопрос, но я хотела бы…
— Да, я знаю, вы хотите спросить, не хочет ли моя жена вступиться за меня и помочь, — он был словно экзальтированный, — моя супруга далеко не бедная женщина. У неё всё было ещё до брака. Но это было не у неё самой, а у её семьи. Как выясняется сейчас, её отец по уши влип. В настоящее время он не может позволить себе заплатить и копейки. А меня тоже подставил! Всё имущество в нашей семье записано на меня, на него наложены аресты. Сейчас мы с ней почти в разводе. — теперь он теребил в руках плотную салфетку, а как договорил, нервно швырнул в тарелку.
— Почти?
— Идут суды. Она наивно полагает, что сможет забрать имущество. Нанимает кучу адвокатов, которые только забирают у меня время, а ей промывают мозги, трясут с неё за услуги деньги, хотя платит она из моего кармана. — мистеру Эррану не было жалко денег, которые тратила на адвокатов Эйн, но то, что она спускала их на бессмысленную борьбу со своим собственным мужем, это явно вызывало у него отвращение.
Все, за что переживал мистер Эрран – это вопросы, построенные на вроде бы понятных, но так до конца и неизученных математически-экономических законах, и разрушались эти достижения по тем же законам. Всё, что связано с материальным благом, имеет некую цикличность. Вавилон должен пасть, иначе это не великое царство. На самом деле краху подвергались вещи, которые несли для него самого куда более разрушительную силу, он остался без семьи. Хотя он и не придавал ей первостепенного значения, самим фактом своего существования она придавала ему силы, незаметными глазу и нескончаемыми маленькими подвигами его жены, странными путями и совсем не сообразно представлениям об идеале, но она старалась быть фундаментом его достижений. Он ещё не понимал, что у тех, у кого семьи совсем не было, кажется, всегда слабее иммунитет. Они дольше болели, сложнее выздоравливали и, увы, быстрее умирали. Я набрала воздуха и спросила: — Простите, что еще раз спрашиваю, но почему именно сейчас? — я хотела понять, в чём причину развода видит мистер Эрран.
— Все давно шло не так, как обоим бы хотелось. Вы думаете, это не подходящий момент. А я так не думаю. Самое время! — он говорил словно вместо этого хотел бы сказать: "Так ей и надо!", — если и заводить уголовное дело, то вот вам пример растраты в особо крупном размере. — у него невольно слетело с губ и спустя секунду он будто опомнился, судорожно начал поправлять на голове густую шевелюру, орошённую сединой. Ему стало стыдно, что он позволил себе укор в отношении супруги в присутствии малознакомого человека. Мистер Эрран, будь у него такая возможность, забрал бы слова назад, заткнул бы мне уши, чтобы я этого не слышала, но произнесённое равносильно отрубленному. Он ждал моей реакции и явно грыз себя внутри за то, что позволил взять эмоциям над собой власть. Думаю, он любил Эйн, но слишком поздно было говорить о любви, которая крылась теперь глубоко под обидами, взаимными претензиями и укорами. Мистер Эрран может и был способен усадить за стол переговоров самых неуязвимых и несокрушимых мира сего, но над собственной супругой не имел такой власти, возможно, потому что не хотел отношения с семьей строить по правилам бизнес моделей. Я молчала, а его угнетала тишина. Тогда он вернулся к самой сути разговора: — Что ж, значит, вы мне поможете?
Надежда меняет людей, она делает их сильнее, в том смысле, что позволяет идти дальше с верой, но она делает человека доверчивым, поэтому склоняет к более частым разочарованиям, ведь именно доверие становится часто первопричиной разочарований. Мистер Эрран сидел поникшим. Я на секунду представила, что расскажу, как с ним разыграет злую шутку грядущее. Воображение буйно разыгралось: вот мистер Эрран узнаёт, что я спровоцировала его супругу продать акции и та, получив достаточно денег, выпорхнула от него с ощущением полной независимости. Узнаёт, что дочь вместо того, чтобы стать известным художником будет расписывать уличные стены Марселя, контактировать с наркодилерами, а потом полиция Парижа её объявит в розыск. Вот мистер Эрран встаёт из-за стола, говорит, что я сумасшедшая, вызывает охрану, и меня вышвыривают с позором за шиворот. Он на секунду стал для меня богом грома Перуном, что восстанавливает равновесие и справедливость в обществе, метая молнии в повинных. Вскоре я заставила себя сильно моргнуть и прекратила баталию, вернувшись в реальность.
В дверях ресторана тем временем показалась фигура. Силуэт, обёрнутый в лёгкое платье цвета пурпурной лилии, поднимался по лестнице. Зашла Каталина и ветром просквозила к тому месту, где некоторое время назад я услышала, что меня здесь ждёт её отец. Я смотрела так сосредоточено, что тот момент остался в памяти, как на деревянных дощечках остаются выжженные узоры— от этого не избавиться.
Каталина поднималась к столикам в сопровождении официантки, нога ступала на следующую ступеньку и из-под длинного шёлкового плиссированного платья выглядывал серебристый носик замшевых туфель, коричневая лакированная сумка, перекинутая через плечо, моталась сзади и перетягивала длинную копну чёрных как ночь волос. Буквально через пару секунд мы встретились глазами. Она смотрела так, как обычно прохожие смотрят на других прохожих: безучастно, холодно и иногда высокомерно. Для неё моё существование не имело никакого значения. Я же смотрела на неё так, как должен был смотреть человек, который оказался к судьбе другого сопричастным почти во всём. Сначала меня парализовало, я не двигалась, тело не слушалось, и возможно в глазах читалось что-то вроде шока. Когда паралич отпустил, глаза стали бегать от одной точки к другой, теперь охватил приступ паники. Я думала, что сердце выпрыгнет от волнения на белоснежную тарелку.
Мистер Эрран тем временем принялся нежно обнимать дочь, будто расцвёл и позабыл обо всём том малоприятном в нашем диалоге несколько минут назад. Он осмотрел Каталину как драгоценный камень. Она кружилась, доставляя восхищённому отцу визуальное наслаждение, хвастаясь нарядом. Он оценил каждую деталь: линии необычного фасона, хороший крой, изысканность простой, но дорогой ткани, остроконечные плечи платья. После долгих приветствий она села за стол, который к тому времени уже был полон угощений. Отвлекаясь за время диалога на разговор с официантом, он, оказывается, заказывал блюда для Каталины, и теперь с удовольствием комментировал: — Мидии в сырном соусе из голубой плесени, дорадо в соусе с трюфелями, конечно же бёф бургиньон. — Каталина смотрела на стол, скользила глазами от одной тарелки к другой, потом смотрела на отца, который тем временем заканчивал перечисления: — Ну, и, если ты совсем захочешь набить живот — картошка фри. — они засмеялись так звонко, что смех словно раздавался в моей голове.
Наконец мистер Эрран обратил на меня внимание и представил: — Каталина, а это Катерина, знакомая. — он явно не хотел говорить о том, что встречается здесь по работе. Как и говорила Каталина, от своей работы он держал дочь так далеко, как только было возможно.
— Простите, я раньше времени. Не хотела мешать вам. Мы уже виделись однажды.
— Вот как. Катерина оказывается ближе ко мне, чем я мог бы предположить. — мистер Эрран очень насторожился, а я поняла, что нужно сделать всё, чтобы он не узнал, кто стал источником нашего знакомства.
— Просто увлекаюсь искусством и знаю, что Каталина обучается в академии искусств Парижа. Верно же, Каталина?
Она снова была похожа на мисс Эрран, не просто чертами лица, она была похожа тем, что, как и её мать была обличена в дорогостоящие одежды, подобранные по цвету, фактуре, стилю. Такой схожести требовали заведённые правила тех мест, которые они обе посещали. Если присмотреться, то Каталина словно носила маску неподходящую под размер лица. Если быть внимательным, то можно увидеть, как из-под маски выглядывало что-то прямо противоположенное выбранному ей образу. Я вспомнила, как она сама в разговоре упомянула сравнение, которое сейчас очень ей подходило: она сильно похудевшая надела старую рубашку и заставляла себя в ней идти на свидание. Ей было неудобно в том, что она носила, неудобно там, где она сидела и неудобно от того, что слушала. Мне это чувство хорошо знакомо, я испытывала его почти всегда, поэтому уже привыкла, но она к отсутствию комфорта ещё привыкнуть не успела. Если бы обстоятельства сложились для Каталины как-то иначе, то есть она осталась бы в среде, в которой находилась сейчас, то всё, чем она только училась сейчас стало бы привычками, вросли бы в нутро, а желания не были бы в себе распознаны или навсегда оставлены в сокровенных уголках фантазий.
Каталина смущалась. Она пребывала в неведении, как управлять своей мимикой, куда смотреть глазами, насколько широко улыбаться, как наклонять голову, она пыталась собрать конструктор, но детали упрямо не подходили друг к другу. Она смотрела на блюда на столе, продолжала улыбаться, так и не решившись сразу ответить мне. Мистер Эрран замер в восхищении и ожидании от того, что будет рассказывать Каталина. Он хотел, чтобы она вела светские беседы, которые обычно ведут женщины в его обществе, чтобы она отличалась находчивостью, остроумием, блестящими познаниями в разных областях, хотел от неё того, чтобы она была женщиной-мечтой с аристократическими предпочтениями и изысканным вкусом, вечно в облаке дорогого парфюма, обличённая в лучшие ткани. Этакая современная принцесса. При этом не только природа не позволяла ей это сделать, возраст, неопытность в настоящее время не могли позволить осуществить родительские замыслы. Попытки закачивались несуразицей, но и Эйн и мистер Эрран не хотели этого видеть, поэтому оставляли этот момент незамеченным. Наконец Каталина предприняла попытку начать диалог:
— Мне сейчас звонил один известный коллекционер. Дейв из Лондона. Он на выставке в Академии отметил мои работы как необычные. Сказал, что на следующий год, может быть, пригласит выставиться. — Впервые Дейв познакомился с Каталиной на выставке в академии, но слово «необычный» в среде таких, как он (об этом я конечно, судила с позиции себя, жившей в будущем) на самом деле означает лишь то, что работы действительно непохожи на другие, в них есть какие-то зачатки возможных перспектив, но сможет ли этот зачаток быть самостоятельным растением, приживётся ли он в почве и не погибнет ли от первых заморозков, было большим вопросом, на который никто не мог дать однозначный ответ. Надо понимать, что в этом слове совсем нет гарантий того, что картины будут иметь успех. Через год, когда Каталина покинет Париж, когда перетерпит испытания странствования и станет писать совсем иначе, вот тогда Дейв безо всяких рассуждений пригласит её на выставку, но подразумевая конечно отказ Каталины от обретённой свободы. Всё было так понятно и знакомо, что я чувствовала себя словно дьявол, предрекающий горькую правду. К тому же, я боялась, что мистер Эрран начнёт спрашивать о том, кто именно нас познакомил, тогда однозначно что-то демоническое и вправду разразило бы меня. Словно хмель дала в голову, я осмелела и зачем-то ляпнула: — Я знаю Дейва!
Мистер Эрран удивился: — Катерина, так вы всерьёз увлекайтесь искусством?
— Бывает. Хожу по выставкам в свободное от работы время. Особенно, когда бываю в Лондоне. — я сказала это с какой-то несвойственной мне злостью.
Тут мистер Эрран не упустил возможности превознести дочь: — Каталине с детства нравилось рисовать. Я хотел было отправить её в британскую школу дизайна, но она настояла остаться в Париже и теперь учится в Академии изящных искусств на художника.
— Здесь больше поводов для вдохновения. — добавила Каталина. Она снова говорила так, будто цитировала заученные фразы, услышанные где-то в стенах университетских аудиторий. В словах не было ни эмоций, ни собственных мыслей. Всё, что она говорила, не было ни прожито, ни понято. Такое бывает, когда видишь, как предложения аккуратно выстроены в соответствии с правилами грамматики, но сам текст остаётся пустым и вопреки правилам представляет собой набор слов. Эта безжизненность была катализатором моей злости. Я решила говорить с ней так, как она говорила со мной в галереи: коварно задавать вопросы, ставить в неудобное положение и наслаждаться замешательством собеседника:
— Я где - то слышала, что есть такая техника написания картин как непроизвольная память. Ты что-нибудь знаешь об этом? — я задала вопрос, который был однажды задан мне.
Каталина отрицательно покачала головой, а я в усладе продолжала:
— Хорошо, попробую рассказать. Всё, что случилось, называется травмами, хотим мы этого или нет, даже если очень хотим забыть, они откладываются в глубине сознания. Художник пишет через длительный промежуток времени о том, что однажды случилось с ним. Чтобы писать не обязательно вдохновляться тем, что тебя окружает здесь и сейчас, скорее всё зависит от твоего внимательного отношения к прожитому. — у меня свело внутри живота всё, что только могло свести. Я думала, что больше не смогу говорить, но откуда-то ещё брались бесовские силы: — Не всегда стоит концентрироваться на сюжете. И, знаешь, говорят, можно писать в итоге о том, что находится между привычными и понятными категориями. Можно таким образом сильно цеплять зрителя, преподнося ему нечто совсем новое. Ведь, согласись, спектр чувств в отношениях гораздо шире того, о котором знают сейчас люди?
Каталина лишь улыбнулась. Так, как ее учили — ради приличия. Она тихо ответила: — Можно попробовать.
Мистер Эрран понял, что Каталина не справится с достойным ответом, поэтому решил вступиться:
— Что ж, Катерина. Очень интересно. Но, кто из художников, по-вашему, так пишет? Вероятно, Каталине было бы полезно познакомиться с ними.
— Я не знаю. Такое просто есть. Быть может так еще писать никто и не пробовал. «Вдруг Каталина станет первой», —я сказала об этом как будто бы окончательно выпрыснула яд. А мистер Эрран, только услышав звук, что его дочь может где-то стать первой, расплылся в улыбке.
Я больше не могла там находится. Выпитая вода, казалось, бурлила в желудке и готова была выйти обратно, запахи еды только могли ускорить это процесс. Я ещё раз внимательно посмотрела на Каталину, которая лишь ухмылялась, смотря куда-то в салфетки, поскольку для неё всё, о чём я говорю, были тогда не более, чем выдумки или просто мудрёные фразы очередной салонной болтологии. Чтобы больше не мучиться, я извинилась, сказала, что не могу задерживаться и поспешила выйти на улицу. Начинал накрапывать дождь, с каждой каплей желание сесть в такси возрастало всё больше. Я поймала свободное и назвала адрес полицейского участка, решив во что бы то ни стало, вопреки этой сбивчивости времени, следовать согласно установленного плана.
***
В полицейском участке всё было более, чем похоже на суровую реальность. Я зашла в кабинет, где сидело несколько служащих. Услышав мою фамилию, один из них соскочил с места, взял ключи с полки, видимо от другого кабинета, и попросил следовать за ним по коридору. По дороге распорядился, чтобы подошёл переводчик, поскольку по-английски он почти не говорил, а я и не была готова воспринимать серьезный разговор на языке, который толком не знала.
После долгих блужданий по серым коридорам мы зашли, наконец, в просторный кабинет. Полицейский пригласил присесть за большой деревянный стол, сам уселся в чёрное кожаное кресло и стал стучать карандашом по столу, нагнетая обстановку. Он был моложе меня лет на 10, то есть ему было около 27. Мне кажется, он и сам нервничал от происходящего, но охотно старался это скрыть, напрягал мышцы лица, от этого скулы расходились в стороны, и лицо забавно приобретало форму трапеции. Через пару минут вошла женщина – переводчик. Она села напротив меня, доброжелательно улыбнулась, кивнула полицейскому, что готова, и они тут же начали синхронно говорить:
— Мисс Кедворт, мы просим прощение за совсем незапланированную поездку. Меня зовут Тим Бессон. Я помощник прокурора.
Тут полицейский резко остановился и сказал:
— Извините, я хотел бы проверить у вас документы. — я дала паспорт, он посмотрел на фотографию в паспорте, потом на меня, повторил это дважды, что-то чиркнул на бумажке и тут же продолжил:
— Каталина Акселл Эрран познакомилась с вами в баре. Остановилась переночевать у вас на съемной вилле. К вечеру вы отправились в сторону Монако. Перед поездкой в другой город вы поехали к её знакомому, где забрали сумку. Вы двигались по трассе M069. Остановившись на заправке в районе Вей Вилль. Вы пошли оплачивать бак, а вернувшись, не обнаружили в машине вашу новую знакомую. — это тошнотворная история произносилась на английском и ещё на французском, последовательно женским и мужским голосами, она казалась надоедливой, скучной, бесконечной. Подобные истории случаются ежедневно, но именно эта стала сюжетом, который повторяли так частно, что я его начинала ненавидеть. Полицейский замолчал, и они с переводчиком стали ждать моей реакции:
— Всё так. — буркнула я раздражённо.
Два голоса снова синхронно продолжили: — После того, как в машине вы Каталину не обнаружили, вы стали ждать, но спустя некоторое время поехали по известному вам адресу в Монако. Никого, кто мог бы знать о Каталине что-то, вы не нашли, тогда вернулись на виллу близ Ниццы. — дальше он произнёс максимально медленно и очень чётко: — Сумка с картинами осталась в машине. После случившегося между вами, Каталиной и вашими общими знакомыми, не было установлено никаких связей. — Они снова стали ждать реакции:
— Да, всё так. Только сумку я забрала домой.
Видимо, полицейскому что-то не понравилось в моей последней фразе, он как-то странно дёрнул губами, но вскоре уверенно продолжил: —Распишитесь вот тут. Вам озвучен короткий протокол прошлой встречи с полицией.
Только я принялась ставить подпись, как в дверь раздался стук. Вошёл Сэм, за ним и адвокат Лейк. Их самолёт только что приземлился в Париже, и они сразу направились в участок, для гарантированно благоприятного исхода придуманного ими плана. Лейк стал сразу разговаривать на французском, атмосфера при этом стала менее официальной. Сэм вцепился в мою руку и стал сжимать её так сильно, словно хотел забрать всё моё напряжение. После непродолжительного разговора Лейка с полицейским, мне продолжили задавать противные вопросы, но отвечать на них не пришлось — Лейк подал знак, чтобы я молчала. Он сам реагировал на каждый вопрос. Я и рта не успевала открыть, как на стол уже прилетали какие-то подтверждения, справки. А ещё тогда я узнала о себе много нового, то есть в буквальном смысле поняла проработанную логику Лейка в этом деле. Он делал всё возможное и невозможное, чтобы не допустить ни малейшего подозрения, что я могу быть причастна к таким грязным делам, как наркотики. Он делал из меня сущего ангела, растерянного туриста и, если бы только было возможно, сказал бы, что я вообще не знаю никакой Каталины. Но увы, работать приходилось с тем, что есть.
— Мисс Кедвордт, почему вы не рассказали полицейским, когда они пришли, что у вас осталась сумка?
Лейк отбивался: — Было состояние шока. Случился стресс. Вот документы. Эти же справки мы уже отдали в отделение полиции Ниццы.
— И всё-таки, мисс Кедвордт, вы забылись? – полицейский всё же переспрашивал некоторые вопросы ожидая именно моего ответа. В силу его молодости и очевидно неопытности ведения допросов, ему было достаточно, чтобы я сказала хоть что-то, хотя бы даже кивнула в подтверждение слов адвоката.
— Да. Забылась. – ответила я. Лейк в момент моих коротких ответов очень нервничал. Он буквально давил на меня взглядом и, кажется, пытался послать импульсы, чтобы я отвечала на вопросы как можно убедительнее.
— Мисс Кедвордт, ну а сумку Вы открывали?
Лейк снова опередил: — Мисс Кедвордт только сегодня утром о ней вспомнила. Мы отвезли сумку в участок. Вот документы осмотра.
Полицейский охотно принимал документы и всё больше выпрямлял спину с каждой поданной бумажкой, продолжая при этом уточнять:
— Мисс Кедвордт, а как же вы вспомнили о сумке?
Теперь я оказалась первой: — Я же сказала, я забрала её домой из машины.
Лейку ответ не понравился, и он не постеснялся исправить: — … споткнулась у стола, задев сумку.
Полицейский поверил, или сделал вид, что поверил Лейку: — Надеюсь, вы не ушиблись. — Наконец он перетасовал все документы, сложил в папку и словно делая торжественное заявление обратился ко мне: — Что ж, сейчас я ещё раз покажу вам фотографии, и вы должны будете подтвердить, знакомы ли вам кто-либо из этих людей.
Он разложил фотографии, среди которых я увидела лица мужчины, к которому мы заезжали в галерею: — Вот этот. К нему мы заехали.
— Хорошо, мисс Кедвордт. Что же, у меня вопросов больше нет. Благодарим вас за сотрудничество и
Я перебила: — Скажите, вам что-нибудь известно, куда она бежала?
— По имеющимся у нас данным Каталина вышла из машины, направилась вдоль трассы и стала ловить машину, чтобы доехать до вокзала. Одному из остановившихся водителей она предложила довезти её за наркотики. Лететь самолётом с такими веществами она не могла. Следовательно, ей нужен был наземный транспорт. Доехавши до вокзала Ниццы, она купила билет на поезд до Парижа с пересадкой в Марселе. В Марселе её ждали, чтобы забрать товар. Дальше она отправилась согласно расписания поезда в Париж. Когда мы начали расследование, то получили сведения, указывающие на распространение наркотических средств. Тот мужчина, на которого вы как раз и указали на фотографии, оказался наркодиллером. Он, узнав о количестве найденных на него доказательств, охотно пошёл на сотрудничество. Рассказал, что Каталина была его частым гостем и помогала в распространении наркотических средств. Бежала от вас она исполнять свой долг, а теперь бегает от нас.
Поверить тому, что мне рассказали было нельзя. Эта несусветная глупость, бессмыслица. Она слишком многому стоически противостояла, чтобы так просто поддаваться заурядным соблазнам. Трезвый взгляд, умение видеть скрытый смысл в простых вещах тем более не позволили бы ей обратиться к наркотикам. Мне захотелось спорить: — Она сбежала с заправки, но откуда она знала, что мы будем останавливаться? А если бы мы ехали без остановок? Как бы она попала в Марсель? Она всегда занималась гонками, с юношества, туда-то она и ехала на этот раз! А ещё, что это вообще за глупости, предлагать наркотики неизвестному водителю? Да так ни один отъявленный бандит не сделает! И вообще, почему это вы всё решили, что в сумке были наркотики? Лейк, какого чёрта?! — я чувствовала, как Сэм вцепился в мою руку со всей силой и вдавливая в неё свои пальцы просил таким образом замолчать. Лейк после того, как услышал своё имя, сделал лишь ещё более каменным лицо. Молодой полицейский смотрел отстранённо в окно и снова постукивал по столу карандашом, переводчица давно ничего не переводила и впустую хлопала глазами. Я словно глотала пыль, она оседала в лёгких и затрудняла дыхание. Пыль витала в воздухе не оттого, что в кабинете было грязно, пыль была оттого, что люди, присутствовавшие здесь, пускали её друг другу в глаза. Избегая правды, они закидывали друг друга бумажками, которые помогали принимать за истину удобные друг другу компромиссы. Здесь от расследования, ото всех этих процессуальных форм оставались только здания и звания, а если бы дело дошло до правосудия, то оно бы не вершилось, а было подвешено на крючок как мешок с царившей здесь пылью. И под мешок подставили бы того, чье имя было достигнуто в ходе компромиссов. Ему бы высыпали грязную пыль на голову, чтобы он прямо тут задохнулся в грязи, разведённой этими болванами. Я находилась словно в припадках лихорадки. Никогда ещё более я не чувствовала такой разъедающей меня злости: — Переведи им, слышишь! Пусть ответят мне, с чего это ехали мы в другую сторону! Почему Каталина сама не просила меня остановиться машину? Это же записано в протоколе. — я обращалась словно к глухим. Сэм единственный тогда, кто пошёл со мной на диалог, и то лишь от того, что устал сжимать мою руку:
— Ты не знаешь, о ком говоришь. Ты вообще видела её пару часов в своей жизни. Как ты можешь делать выводы, когда тут столько документов и фактов! — под документами и фактами, видимо, имелись в виду липовые справки о том, что я находилась всё это время в состоянии шока, действительно могла забыть о сумке и прочая ерунда, о которой я узнала только в кабинете перед помощником прокурора.
Я встала и вышла в коридор, попросив никого не идти за мной, поскольку смотреть в их лица было невыносимо. Когда вышла, бросилась прочь от дверей кабинета, в конце коридора рассмотрела фигуру сидящей на полу женщины. Она облокотилась на стену и задрала к верху голову. Судя по волосам и тонкости кистей рук (руки лежали на полу словно плети) это была Эйн Эрран. Я стала приближаться и увидела лицо — абсолютно белое, бледноту подчёркивал элегантный лимонно-жёлтый костюм, который смотрелся скорее глупо, чем красиво. Он мерцал ярким пятном будучи накинутым на лишённый жизни скелет. Скорее всего, у Эйн сильно поднялось давление, поскольку на лбу вылезли вена, учитывая её худощавость, это выглядело отвратительно.
Мне казалось правильным подойти, но я не знала, будет ли от этого смысл, потому что, вероятнее всего, мисс Эрран была не в себе. Какая-то женщина, видимо, сотрудница следственного отдела проходила мимо и, увидев на полу почти что труп, начала предлагать помощь. Мисс Эрран таращилась в потолок и не реагировала ни на какие внешние раздражители, тогда я вмешалась в спасательную операцию: решительно двинулась навстречу и присев к Эйн сказала женщине: — Спасибо, не надо. Я с ней.
Эйн оставалась неподвижна телом, но глаза опустила на меня, слегка разжав губы, почти не шевеля ими просипела: — Вы… наконец то… — то ли она плакала слишком долго, то ли давно не разговаривала, густые слюни разошлись по рту и засохли белой пеной. Глазные яблоки словно впали, зрачки были настолько расширены, что стали похожими на две большие космические черные планеты, белки пожелтели.
— Я не знала, что так случится. – я сказала первое, что пришло в голову. Было глупо, бессмысленно, но честно. Не сказать ничего, казалось, противоестественно, но заставить себя найти слова было нереально. Встреча случилась в самый паршивый момент, мы столкнулись лоб в лоб, когда для меня всё было непонятно, для мисс Эрран – бессмысленно.
Не знаю, сколько мы просидели в коридоре. Я тогда нашла точку в стене напротив и тупо в неё уставилась, а мисс Эрран выбрала пятно на потолке. Мы слушали шарканье чьих-то шагов, покашливание за дверьми кабинетов, назойливый электрический звук мерцающих лампочек и потеряли счёт времени. Плакать нам было нечем, поскольку слёзы обычно текут, когда внутри что-то есть, пусть даже очень болезненное, а у нас была такая пустота, что слезам взяться было неоткуда. Из пустого ведра невозможно вылить воду. Неизвестно, сколько бы мы ещё просидели, но нарушили наш покой вышедшие из кабинета Сэм с адвокатом Лейком.
— Мисс Эрран, добрый день. Кейт, пойдём, нам можно идти. — сказал Сэм холодно и формально, в свойственном ему, но абсолютно неуместном в тот момент деловом стиле. Я взглянула в глаза Лейка, который стоял чуть позади Сэма и одобрительно качал головой. Сэм поднял меня за руку и стал тянуть по направлению к выходу, Лейк же нагнулся к Эйн, чтобы помочь встать, но та не поддалась. Тело обездвижено продолжало сидеть на холодном полу. Тогда я вырвалась из объятий Сэма и снова подсела к Эйн, положив на колени голову. Она была вся очень холодной.
От той женщины, с которой мы пили на побережье кофе перед её вылетом в Париж всего пару дней назад в моём прошлом, не осталось и следа. Если бы я не слышала, как звонко она может смеяться и как ловко знакомит друг с другом людей, я бы ни в жизни не поверила, что всё это про сегодняшнюю Эйн — обескровленную, бесстрастную, оцепенелую глыбу льда. Через пару секунд я увидела помощника прокурора Тима Бессона и следовавшего за ним мистера Эррана. Их фигуры приближались к нам с другого конца коридора. Тим показал всем своим видом, чтобы мы немедленно убирались из полицейского участка, тогда Сэм лихорадочно стал тормошить меня, тянуть за руку, чтобы только я поднялась и ушла в противоположенном направлении от полицейского. В итоге я встала, и пока меня вели к выходу, покуда было возможно, я пятилась назад то на мистера Эррана, то на Эйн и понимала несправедливость выпавшей им участи.
Я не знаю, что из случившегося в том дне правда, а что страшная придумка моего воображения. Ведь я даже не спросила, ждала ли меня мисс Эрран в ресторане, а меня не спросили, с кем я встретилась там. Правдой было лишь то, что дело замяли, меня вернули в Лондон. В остальном у каждого была своя правда. Для Сэма она состояла в том, что Каталина — взбалмошная девчонка, для полицейских — одна из сотен наркоманок, зарабатывающих себе на жизнь распространением этой дряни, для мистера и мисс Эрран, я не знаю, возможно — болью оставшихся лет жизни. Для меня Каталина осталась трагедией, но в то же время, если верить тому, что сказал мне однажды неизвестный в церкви, есть некое разрушительное созидание. Чем-то подобным была для меня Каталина.
***
По возвращении в Лондон с первых дней меня ждал нескончаемый поток информации. Сэм снова ушёл с головой в работу и обещал найти на меня время к концу недели, чтобы прогуляться по Риджентс-парк и проветрить голову от случившихся с нами историй. На электронную почту за время отсутствия пришло сто восемьдесят сообщений и около сорока голосовых было оставлено на автоответчик. Джон, как я и предполагала, сходил с ума и едва ли ни каждый час проклинал меня за то, что всё это время была вне зоны доступа.
После долгого отсутствия первое появление в офисе вызвало всеобщее возбуждение. Пока я добиралась до кабинета, как обычно, раз двадцать поприветствовала знакомых, малознакомых и вовсе незнакомых людей. Некоторые исподтишка разворачивались в кресле на сто восемьдесят градусов и провожали пытливым взглядом, другие открыто таращились в лицо, словно меня вели закованную в наручники, самые смелые и активные успели ляпнуть: «Кейт, какие ужасы мне рассказывали, что вообще с тобой там случилось!», «Мне сказали, что тебе подкинули наркотики в машину?», «Кейт, а сколько ты заплатила залог, чтобы выпустили?»
Я не знаю, какие пересказчики искажали информацию и откуда вообще о моём контакте с полицией доносились слухи, но я решила не придавать никаким репликам никакого значения. Наверное, среди ходивших версий было и то, что меня признали виновной и просто выпустили условно-досрочно. Абсурду нужно дружить с бессмыслицей, я же старалась оставаться в стороне и от того и от другого, войти в поток дел и структурировать мысли, тем более что теперь я очевиднее стала видеть те вещи, в которых есть смысл и вычислять те, в которых его и не стоит искать, вот что было для меня главной задачей.
В 9- 20 в офис зашёл Джон и сразу начал театральное представление: закатив глаза и расставив в стороны руки, он встал прямо на пороге дверей кабинета и нарочито начал своё обращение:
— Кейт, ты даже не представляешь, как без тебя невыносимо. Сколько же у нас с тобой дел накопилось! — Тут он закрыл дверь и сразу перешёл на шёпот: — А какие тут слухи про тебя ходят… — Пытаясь заранее оградить себя от того, что я могу думать, что он их разносчик, Джон поспешил оправдаться: — Вообще, хорошо, что мне сразу позвонил Лейк — адвокат вашей семьи и всё рассказал. Кажется, я остался тут единственный в здравом уме в отношении этой истории, ну, то есть я знаю правду. А эти… что они только не молят. Бери кофе, как обычно.
Наверное, я не смогла скрыть ухмылки, которую вызвала у меня стратегия Джона тонко намекнуть на свои положительные стороны. Я смотрела на него словно на оправдывавшегося ребёнка. Мне было его жаль, я сочувствовала его страху заполучить от меня оплеуху, если бы вдруг я разозлилась от навалившихся пересудов, но в то же время, создание образа единственно порядочного среди стервятника прочих скверных выглядело как дешёвая постановка, захотелось тут же его выпроводить, и я бы сделала это, если была бы в себе более уверенной и, возможно, хотя бы чуть-чуть скандальной.
— Спасибо, Джон. Я уже слышала вопросы и понимаю, о чем речь. Наша тактика – не комментировать.
— Конечно. Я так и делал. Думаю, если захочешь, сама потом расскажешь. Ну а сейчас я просто так счастлив, и у нас столько дел, что говорить будет некогда. Итак, давай начнём! - он открыл ежедневник, ноутбук и начал перечислять мне список предстоящих планов – я снова оказалась в эпицентре сумасшествия, но что-то было иначе: прежде всего, от перечисляемых им событий веяло холодом, бессмысленностью, и вообще, они были как будто бы дальше, чем им полагалось быть, то есть они не в моём ежедневнике, не в моих мыслях, и, может быть, не в моей жизни. Мне кажется, я слушала Джона с видом такой безучастности, что будь в кабинете кто-то ещё кроме меня и него, этот человек подумал бы, что я ушла в состояние транса.
С той поры как я вернулась из судьбоносного отпуска, я стала чаще задумываться о том, какие принимаю решения, думала о последствиях, кропотливо разбирала, что руководит моими желаниям и желаниями моего окружения. Пыталась искать в действиях не только логику, но и истину. Меня не столько интересовало следствие, сколько первопричина, я реже обижалась, потому что больше времени тратила на понимание мотивов других людей.
Удивительно, но время как будто бы замедлило ход, чувствовала я оттого больше и чётче: явственнее ощущала холод и теплоту, необходимость и её отсутствие, важность или же бессмысленность происходящего. Даже воздух казался мне таким ощутимым, словно я могла различить все содержащиеся в нём минералы и вещества. Меньше стало суеты и бессмысленных решений, точнее, она была, но не во мне, а оставалась вне меня. Оттого, кажется, стало меньше лишних событий. Я никуда не торопилась, если что-то желаемое не происходило сразу, я отпускала, и, если это было необходимо потом, оно обязательно случалось. От этого не стало меньше чудес, просто они приходили по собственному желанию, а не на вопли слёзных призывов, оттого оставались на подольше.
Я постоянно пыталась узнать, где Каталина, но прошло несколько месяцев, потом несколько лет, никакой информации так и не поступило. Я хотела бы узнать, где она из любопытства, но боялась услышать нечто такое, что не даст мне права думать о ней как о ком-то, кто всё же существует в том мире. Со временем больше мне нравилось не получать никакой информации, нравилось оставлять мысль о том, что её не стало, неподтверждённой. От этого я становилась спокойнее и часто произносила себе: где бы они ни была, она со всем справится, и куда лучше, чем я могу предположить.
Однажды спустя года два я попросила скорректировать Джона план рабочей недели с учётом собственных желаний. В воскресенье самолёт приземлился в Париже. Было назначено две встречи. Одна с владельцем галереи Xippas, другая — с профессором университета факультета, где училась Каталина. Мне пришло в голову передать одну из картин, которые я забрала тайком ото всех в галерею, а другую - отдать в фонд национальной высшей школы изящных искусств. Каталина не покрыла себя неувядаемой славой, но это не значит, что сделать это невозможно. Я искала всякий повод если не вернуть её, то не позволить оставаться просто забытой. Чтобы она не осталась молчаливо только в памяти тех немногих, кто о ней помнит, нужно было, чтобы её работы видели, что бы имя было на слуху у других, чтобы его произносили как можно чаще.
Картины, которые я несла теперь показать де Верлею, надо заметить, я не украла тогда в Ницце, как это могло бы показаться. Я оставила их себе на память. Я совсем даже не видела, что забирала из сумки. Для меня оказалось сюрпризом увидеть, что одной из случайно взятых мной картин была та, которую я уже смотрела перед приходом полиции — девочка с геометрическими фигурами, другая оказалась для меня новой. На ней было изображено море. Во весь холст было нарисовано только море. С первого взгляда показалось, что картина очень простая, но потом я всмотрелась, как переданы рефлексы света, как тщательно прописаны набегающие одна на другую волны, как золотыми нитями рассеиваются по небу лучи солнца, а потом пронизывают водную рябь, и мне стало думаться иначе. Она умело расставляла световые оттенки, избегала буйства красок, а цветовые контрасты подбирала так трепетно, что сочетания цветов либо удивляли своеобразием, либо потрясли точностью передачи действительного. Это картина была словно фотографией ещё не проснувшегося от долгой ночи моря. Соприкосновение воды с горизонтом казалось особенно мягким, широкая гамма дымчатых и молочных оттенков делали воду почти прозрачной и невесомой, оттого вся картина была лёгкой, и если бы висела где-нибудь на светлых обоях, то так сразу могла бы остаться не замеченной.
Первым делом я поспешила на встречу с профессором, поскольку она была более сложной и волнительной. Даниел де Верлей, с которым мне предстояло встретиться, преподавал в университете, где два года проучилась Каталина, историю живописи и академический рисунок. Он происходил из семьи потомственных французских аристократов, всю жизнь посвятил изучению культурологии и живописи. Его семья сохраняла ту редкую и приятную клановость, которая позволяет ещё сохранить испаряющийся дух аристократизма в современном мире. В наше время ввиду отсутствия всяких сословных границ можно родившись в достойных условиях, остаться нищим, и родившись нищим, обеспечить достойный уровень жизни на несколько поколений вперёд. Все смешались и ценность воспитания, образования, происхождения стала пустым звуком. Ничего не стесняет, и никто не стесняется, доступность давно сделала немодным запрет.
Такие профессора, как де Верлей, часто вращаются в стенах лучших университетов мира, этот человек отличался ещё и тем, что возглавлял фонд наследия музея национальной школы, а следовательно, пользовался особым уважением. Он занимал должность вполне заслуженно, поскольку обладал редким чувством прекрасного, без труда мог различить ерунду от работ, подающих надежды. Именно за это качество особо ценили де Верлея, ведь это умение не присваивается как звание и не приходит со статусом или очередной победой. Мне всегда казалось такое умение особым даром, элитарной чертой. Человек, который грамотно использовал его, в частности, как это и делал де Верлей, обычно слыл в глазах созидателей творческих начал доверенным лицом и справедливым критиком.
Картины, что были у меня в сумке, Каталина писала после того, как бросила университет. Основы художественного рисунка заложили в ней на первых курсах обучения в школе искусств. Следовательно, работы будут оценены профессором с академической точки зрения. Я была уверена, что они превосходны, но, тем не менее, мне жадно хотелось подтверждения со стороны человека с репутацией. Исключительно моему мнению без чьего-нибудь подтверждения как будто бы не хватало веса. К тому же, если картины Де Верлею не понравятся, вряд ли он возьмёт их в музей, как мне бы хотелось.
— Я хочу Вам показать картины вашей бывшей студентки. Может быть, вы помните, Каталина Эрран. Она проучилась, где – то около двух лет, но потом ушла из университета по ряду причин.
— Не скажу, что помнил её всегда, но когда звонили и просили встречи с вами, то мне сказали, о ком пойдёт речь. Я поднапряг извилины и действительно вспомнил, что такая у нас была — речь достаточно пожилого профессора (ему было ближе к 80) отличалась рассудительностью и последовательностью. Он был вдумчив, внимателен к деталям и ни в коем случае не категоричен, хотя любое принимаемое им решение чаще носило абсолютно окончательный характер. На нём был костюм-тройка, который облегал всё тело не оттого, что таким полагался фасон, просто де Верлей был слишком тучным, оттого тяжело и жёстко дышал.
— Вы помните что-нибудь о ней? — слишком велика была вероятность, что из потока студентов, посещавших лекции на первом курсе, Каталину он не запомнил, но я спросила, как бы на всякий случай, мне было жутко интересно узнать о ней что-то новое.
— Признаться, да. Юная леди была дерзка, находчива, отличалась живостью ума. Я признаться, не знал, что она так и не доучилась. Думаю, обычно такие хорошо кончают и неплохо ценятся. Но, видите ли, не всегда всё происходит согласно классическому варианту сюжетной линии.
— Вы правы. Пару лет назад она бесследно исчезла. У меня остались картины, и я здесь для того, чтобы передать вам понравившуюся в фонд университета, — профессор не то, чтобы пришёл в ужас, но заметно помрачнел. С возрастом, эмоции на лице читаются сложнее, но больше отражаются в глазах. Его иссиня-голубые глаза будто помутнели на долю секунды, уголки глаз слегка дрогнули. Мне было трудно выдавать нарратив, и я продолжила не останавливаясь, — если бы не стечение обстоятельств, вы правы, у неё всё бы сложилось иначе. Я тут, потому что хочу, чтобы её картины находились в месте, которое Каталина выбрала сознательно и которое стало началом творческого пути. Вот и вся просьба.
Я достала картины из сумки и положила на стол.
— Я не знал… А вы кто ей будете?
— Мы вместе работали – я произнесла первое, что пришло в голову. Мне показалось, это самое правдивое, что я могла сиюсекундно придумать.
Профессор долго рассматривал картины. Он медленно водил глазами сверху до низу по полотнам, словно читал древнеегипетский папирус, потом бросал взгляд на сюжет в целом, после отходил и уже издали рассматривал работы. Я не перебивала. Смотрела не него и переживала. Жевала себя так, словно это мои полотна, и от одобрения де Верлея зависит вся моя карьера. Сквозь сип и свист легких, я слышала, как он бормотал на родном французском что-то типо «Charmant» или «Bah dis-donc!», но я боялась, что мне лишь слышится, поэтому терпеливо предвкушала предстоящий диалог и долгожданную рецензию.
—Я бы взял эту. В ней какая-то особая эстетика. – профессор остановился на картине с девочкой и положил её поверх полотна с изображением моря. Напряжение после слов как рукой сняло.
— Мистер де Верлей, спасибо. Это очень важная оценка – кажется, я утонула в радости, будто получила лучший комплемент в жизни.
— Даже не знал, что она так пишет. Студенты приходят ещё совсем юными. Некоторые попадают в стены университета ввиду собственного заблуждения. Другие же, потому что и вправду талантливы. Попытки и время расставляют всё по местам. Так приходит в любой профессии. В настоящее время поиск дарований осложняется их падкостью на славу. Молодые художники словно голодные охотники находятся в вечной погоне за спросом. Есть конечно и исключительные самородки, которых я и стараюсь искать, но чаще под натиском тех, кто успешно продает себя за спрос, самородков правильнее называть не исключительными, а исключенными. Вы понимайте меня, Катерина? – он будто дочитал часть лекции и хотел расшифровки собственных мыслей.
Я перевела слова профессора, как поняла, но с другой стороны, просто произнесла то, что сама находила точным и правдивым: —Вы хотите сказать, что Каталина будучи талантливой могла не добиться славы, потому что отказалась бы себя продавать? — эта мысль, возможно, произнесённая, другими словами, действительно посещала меня, но я никогда ещё не произносила её уверенно, и в слух, и кому-либо. Поэтому после сказанного мне будто пустили куда-то в область шеи легкий электрический разряд.
— Решаясь идти особой дорогой, не надо бояться остаться на этой дороге одному. Я не могу верифицировать истинность того, кем Каталина могла бы стать.
Современность этого времени — политическая демократия и капиталистическая экономика, безграничная свобода и противопоставление себя всему сущему. Считается, если художник пишет в духе этого времени, то он понимает зрителя и удовлетворяет его спрос. Но я хочу спросить, что такое публика? И я же готов ответить. Публика представляет собой тех, кому можно вменить представление о профессионализме, красоте и академичности. Как вода точит камень, долго и постепенно, так определённые люди вытачивают у публики вкус. Так, маленькими порциями научили непонятное воспринимать как понятное. Публика, может, и не хочет в картинах противопоставления всему сущему или капиталистической экономике, может быть, она хочет простых и понятных пейзажей, но её убеждают, что набросанные на стену пятна, претендующих по форме на цветы, это то, через что может быть выражено время, в котором она живёт.
И самое ужасное в том, что различие между дерзкой подделкой и громогласной правдой по отношению к настоящему времени очень сложно различить. Даже мне, опытному критику, человеку, выросшему и воспитанному на изобразительном искусстве, привыкшему к художественному восприятию.
В наш век искусство потеряло аутентичность. Сейчас это слово лепят где ни попадя, всюду, что хоть чуть-чуть отлично от очень привычного, но на самом деле, оно означает «почерк», «авторство», «подачу» — де Верлей говорил о том, о чём думала я, когда увидела его. Осознавая свою принадлежность к благородному роду, где воспитание зиждилось на латинской максиме ad augusta per angusta, он в то же время разочаровался, что в настоящий период времени такая принадлежность к роду аристократов всё же потеряла значимость, а вскоре и вовсе канет в лету как привилегии виконтов, баронов, графов и королей. Он перевел дыхание и снова обратил моё внимание на стол, где лежали картины, — перед нами то, что не было отравлено запросами современности, это создавалось по законам природы автора, внутренним порывам, то есть может быть аутентично. В каждом самостоятельном случае между зрителем и автором будет формироваться особая связь — понизив тон, замедлив темп речи, он медленно закончил мысль, — этой связью оно ценно, оно запоминаемо, оно интересно.
Я стал бы говорить теперь о творчестве как о настоящем явлении только в том случае, если оно породило эту самую связь. А не чтобы оно было для всех, но со всеми бессвязным.
Я, конечно, обещаю вам разместить картину в музее при национальной школе, но и у меня будет к вам просьба, не пытайтесь сделать работы лучше, чем они уже есть. Вы можете и не добиться желаемой популярности, а вот автор уже добился, чего желал.
— Мой друг Дейв, он владелец одной частной галереи, предлагал Каталине выставку, сотрудничество, но она отказалась. Позже она говорила мне, что не хочет работать на заказ. Эти картины она оставила в багажнике машины, я забрала их. — ни с того ни с сего, не знаю, зачем я призналась, наверное, наличие секретов только давили на моё и без того тяжёлое внутреннее состояние, мне надо было кому-то высказаться. Снова тот день стоял у меня перед глазами, черты лица де Верлея расплылись, затуманили реальность вываливающиеся из глаз крокодильи слёзы.
Мистеру де Верлею было всё равно, где я взяла картины, он лишь уверенно заканчивал свои мысли: — Знаете, если произведение столько стоит - значит оно обладает качеством быть проданным, но это не означает, что оно обладает хотя бы одним признаком, характеризующим его как произведение искусства.
— Что же тогда вы бы сделали с картинами в моём случае? – я смотрела на разложенные на столе холсты и, кажется, сама того не осознавая, спросила совета.
— Оставьте их тому, кто не даст картинам цену как товару среди прочих. А ещё, я думаю, что цель их создания не сопоставима с целями, которые преследуйте вы. Остановите гонку за увековеченьем.
С мистером де Варлеем я больше с тех пор не встречалась, и никогда не видела картину, которую он забрал в день нашей первой и единственной встречи. Не подворачивалось удачного случая заглянуть в Париж в национальную школу, в тот самый музей. Я слепо доверилась его прямолинейности, поверила в добропорядочность, у меня почему-то не возникает никаких сомнений в том, что он выполнил обещание и она сейчас находится в стенах музея университета
А в галерею после встречи я приняла решение не ехать: не хотела рекламировать качественность работы, придумывать привлекательную посмертную историю её автора для посетителей, чтобы точно взывать интерес у публики. К тому же, возможно и вправду Каталина бы моё поведение не одобрила.
Глава VII . Пятница декабря 2056
Пока мисс Кедвордт говорила, солнце ушло за горизонт, в холле запахло выпечкой, поскольку в ресторане давно начали подавать ужин. Никто из слушателей не покинул холла, пока мисс Кедвордт не закончила. Она покорила публику красноречием. А когда перестала говорить, раздались короткие, вялые аплодисменты. Не от того, конечно, что история не понравилась, просто слушатели боялись совсем растрогать мисс Кедвордт, она и так сидела потерянная, обессиленная от того, сколько сил потратила, чтобы вспомнить всё в мельчайших подробностях.
Грег сидел напротив, всматривался в мисс Кедвордт, а потом отвёл взгляд и поймал в толпе прислонившего к стене косяку профессора Вильмара. Он стоял напряжённый, смотрел сквозь стекла очков на публику и шевелил в раздумьях скулами. Грег не знал, то ли идти к мисс Кедвордт, то ли броситься к Вильмару. Но в скором времени решение было принято само собой, мисс Кедвордт оказалась занята, к ней подошёл один из постояльцев, тот самый бывший дирижёр лондонского оркестра:
— Когда один человек может удержать внимание зрителей, как и целый оркестр — это большая редкость, Кейт. — он тихо похлопал ей по плечу и влился в толпу собравшихся ужинать.
Сразу после мисс Пасс подскочила к коляске и со словами: — Какая замечательная ты выдумщица, Кейт! — увезла мисс Кедвордт со всеми на ужин.
Грег же отправился к Вильнару и воодушевлённый от того, что стал свидетелем неправдоподобных рассказов вместе с профессором стал спрашивать:
— Док, вы слышали, вы слышали, что это было?!
Вильнар был спокоен, не двигал глазами и смотрел куда-то туда, где уже давно не было публики: — Это абортивный вариант флешбека, Грег. Мисс Кедоврдт ориентируется в собственной личности, хорошо воспринимает при этом окружение. После того, как она заканчивает рассказ, она всё помнит, при этом каждая из историй объединена общей тематикой, и все они имеют разную продолжительность во времени. Грег, ты молодец.
Практикант несмотря на полученную похвалу слегка расстроился: — Что ж, это всё? Вы сказали, что у неё всегда всё было в порядке, а тут она на весь пансионат рассказывает такую фантастику. Как же так?
Мистер Вильмар наконец перевёл глаза на практиканта и посмотрел на него так, будто оценил его находчивость и неравнодушие: — А это уже другой вопрос, Грег. Что-то спровоцировало мисс Кедвордт на такие истории. Разрешаю тебе в этом разобраться.
— Но как? — юноша словно издал звук отчаяния.
— Самое сложное в этой истории понять, что из рассказанного действительно имело место быть, а что лишь плод фантазий, настигнувший неожиданно для всех нас. Что напомнило ей о существовании пропавшей девушки? Были ли дальше случаи, которых не могло существовать в реальности? Вот в чём тебе предстоит разобраться, если у тебя получается возвращать мисс Кеддворд к воспоминаниям. — профессор нагрузил Грега вопросам и оставил переваривать мысли одного.
***
На следующий день календарь уже показывал декабрь. В начале первого зимнего месяца редкое лондонское солнце вышло из-за туч и подарило городу очередной солнечный, хотя и прохладный день. Для мисс Кедвордт это означало путешествие к пруду. Набрав в коляску батоны хлеба, она поехала любимым маршрутом по мощённым аллеям. Посередине дороги вдруг остановилась и начала разворачиваться в обратную сторону, Грег, проходивший недалеко от аллеи, увидел происходящее и решил поспешить навстречу:
— Мисс Кедвордт, мисс Кедвордт, добрый день!
— О, Грег, привет. Что же ты орешь как на аукционе при продаже последнего лота. Сколько раз тебе говорила, зови по имени — она ворчала и уверенно жала на кнопку пульта на коляске, теперь уже двигалась в обратную сторону. Грегу пришлось едва ли не трусцой следовать за коляской:
— Вы возвращайтесь? Погода же прекрасная!
— Да нет, что ты, я плед забыла.
— Так давайте я принесу, Мисс Кедвордт.
— Ну, где тут ваши роботы? Шаркают металлическими ногами, когда не попадя, зато, когда надо – не дождешься!
Один из роботов как раз двигался по соседней аллее, Грег увидел его и побежал прямо по газону: — Эй, 202, принеси плед для Катерины Кедвордт. Она будет у озера.
Вся система обслуживания в пансионате была автоматизирована. Роботы никого не раздражали ни безответственностью, ни медлительностью, выполняли едва ли ни любой каприз постояльцев, который последним лишь стоило чётко обозначить. Вчера, например, в час ночи один робот выполнил прихоть постояльца и отыскал на кухне фисташковое мороженное с шоколадной крошкой. А всего пару дней назад другой робот нашёл под лавкой, коих в огромном парке в несколько гектар десятки, трость и тут же доставил в нужную комнату. Потерявшим трость оказался мистер Лу. Он родился в Японии, но потом мигрировал в Англию. Всю жизнь провёл в офисах, проектах и совсем не заметил, как обретя всё, не обрёл главного, из-за отсутствия чего и коротал время среди чужих стариков. За помощью в поисках трости он не обратился. Никто из осведомлённых о случившемся всё утро не может понять, как самому постояльцу с жутким варикозом удалось добраться без трости до комнаты, это событие стало самой обсуждаемой темой текущего дня среди жителей пансионата. Однако, мисс Кедвордт принципиально никогда в таких обсуждениях не участвовала. Грегу ещё в первый день встречи она призналась, как рада, что коляска позволяет ей быстро улизнуть от тем, которые в начавшемся разговоре становятся абсолютно неинтересны.
Катерина, увидев, что Грег позаботился и почти решил её проблему, не сбавляя скорости снова развернулась в сторону своего первоначального движения, и Грегу теперь снова пришлось бежать трусцой в обратную сторону.
Чтобы выполнить просьбу доктора Вильмара и взывать мисс Кедвтордт к воспоминаниям, Грегу ничего другого не пришло в голову, как начать диалог с актуальных новостей пансионата:
— Как вам история с поиском фисташкового мороженного с шоколадной крошкой?
— Чепуха! Заказал бы лучше мороженое с дор-блю. Этот кусок железа не справился бы с таким заданием, готова поспорить! — Грег понял, что очень соскучился по ироничным и колючим комментариям своей собеседницы.
— А вы любите дор-блю?
— Есть такие блюда, которые лучше заставить себя любить как можно позднее. Дор-блю как раз среди таких. Я очень любила пармезан, но местный нутрициолог сказал, что он слишком жесткий для зубов и желудка. Хорошо, что не рекомендовал есть только аппенцеллер. Хотя я и люблю деликатесы, но на запах тухлой мойвы во рту всё никак не развратилась.
— Какие ваши любимые блюда?
— Знаешь Грег, хоть мне, говорят, и нельзя ничего сладкого, чтобы контролировать сахар, но мне так хотелось бы лакричный парфе. Но это ещё не всё, он должен быть со сгущёнкой. Я в Эльзасе в одной из таверн ела такое постоянно, только вместо сгущёнки там был ягодный соус. Когда мне хотелось смертельную дозу глюкозы мы шли вечером в таверну и брали приторный десерт с бутылкой сахарного пассито из сортов боско и верментино... Тот ягодный соус разбавлял пряности вина и лакрицы кислинкой – вишня, смородина и гранатовые зерна щекотали рот и буквально впивались в язык. Сейчас мне совсем нельзя вина, а тем более, какое здесь пассито... Но если представить карамельность вкуса этого креплёного напитка, то вполне можно манкировать грех парой ложечек сгущенки…
Грег только сглотнул слюну после давнишнего обеда и почувствовал в глотке вкус выпрыгивающего желудочного сока. Когда они добрались до озера, к этому времени робот 202 отлично сработал, принеся плед для Кейт. Она укрыла ноги и стала кидать лебедям хлеб, а Грег тем временем решил идти ва-банк:
— Почему вы вчера всем рассказали продолжение того, что рассказывали только мне?
— Ах, ты обиделся, что не стал единственным слушателем?
— Нет, но я думал, вы не всем рассказываете свои истории.
— Так они всё равно не поверили. Слишком в ней много волшебного. А в доброе волшебство люди верят неохотно. А другие ещё, наверное, сочли меня за тех самых, немного поехавших, что тут живут. Знайте, Грег, прошло много лет. Очень много. Раньше не было времени вернуться и вспомнить всё так чётко, как можно сделать это сейчас. И спустя время чувства ощущаются лучше, потому что проходят эмоции, обиды и всякая прочая ерунда. Остаётся только то, что действительно имеет значение. Рассказывать полезно не для других, рассказывать полезно для себя.
Грега восхищали реплики мисс Кедворд, даваемые с завидной быстротой и точностью. Несмотря на то, что он безоговорочно доверял Вильмару, его версия с флэшбэками казалась ему сейчас ошибкой. Единственное, чем Грег мог помочь себе, что разобраться в происходящем, это спрашивать: — А что вы делали в Эльзасе?
— Что я делала в Эльзасе… Грег, давайте сыграем?
—Во что?
— «В люблю - не люблю». Знаете такую игру?
Грег признался: — Кажется, в этом пансионате все живут играми. И какие же на этот раз правила?
Мисс Кедвордт ухмыльнулась: — А что делать, когда ты старый? Детская коляска мало чем отличается от той, к которой приковывает возраст. Люди становятся капризными и хотят играть. Всё просто, спросите меня про Эльзас так, чтобы я ответила вам про него что-нибудь в контексте «люблю» или «не люблю». Тогда я расскажу вам ещё одну историю.
Грег долго ничего не мог придумать, и наконец выдавил: — Вы любите тот, лакричный парфе из Эльзаса?
Катерина засмеялась так, что даже перестала кидать хлеб лебедям. Она встала с коляски и сказала: — Хочу прогуляться, Грег. Пойдем вдоль пруда. Вы совсем не умеете задавать вопросов. Но за то, что напоминайте мне Джона, моего ассистента, о котором я рассказывала в самом начале, буду с вами до конца честной.
Глава
VIII
. Виноградники
Нет смолы крепче, чем сургуч бутылки с шампанским, чтобы связать людей.
Оноре де Бальзак
По возвращении в Лондон я словно вынашивала мысль о том, что аукцион и всё ему сопутствующее стоит оставить. Но поводов для решительных перемен не было, к том же вскоре родился сын. Одной из главных причин, почему нельзя было изменить всё сразу кардинально было стремление и необходимость поддерживать престиж успешной работающей и счастливой семьи, создавать эффект, который мог быть разрушен в случае какой-нибудь из перемен, ведь любые перемены обещают неизвестность, куда входит и лучшее и худшее.
Менять можно всё и в любое время, только нужно при этом соблюдать правило: не оглядываться по сторонам и не пятиться назад. Любая перемена, если даже не улучшит жизнь, в конце концов, улучшит его автора, сделав сильнее, храбрее и самостоятельнее. Если каждый шаг сопоставлять с тем, что от тебя ждут, если заставлять себя выкидывать ногу тогда, когда выкидывают все в шеренге, в которой почему-то ты однажды оказался, то едва будет возможно сдвинуться с места. Общественное мнение - трясина, в которую попадают слабовольные, слабохарактерные и нерешительные. Те, кому мнение чьего-то рта дороже ощущения собственного авторства, не проживают жизнь, а сосуществуют в ней, приспосабливаются, так или иначе пресмыкаются. История всегда продолжение, и я не обнуляла того, что была тем самым приспособленцем. Но имитировать жизнь, выдавать за неё существование, вынужденное выдавать за сделанное по доброй воле, было больше невозможно.
Чудо всё-таки случилось, переломный момент настал. Однажды на аукционе ко мне подошёл сомелье, работающий в районе Эльзаса на виноградниках. Он спросил меня: — Один хороший человек продаёт двадцать с лишним гектаров в престижном винодельческом районе Эльзаса. Ежегодно можно производить более ста тысяч бутылок вина. Цена очень хорошая, была бы выгодная сделка, нет какого-нибудь толкового покупателя? Хочу, чтобы виноградники попали, что называется, в добрые руки.
— А слишком много надо понимать в этом деле, чтобы купить? – я спросила с мыслью о том, чтобы понимать, насколько осведомленного о виноделии клиента искать.
— Хочешь, приезжай, ко мне в Эльзас. Заодно заедем на участок и попробуешь ароматный гeвюpцтаминер. Этот сорт как раз там выращивается.
Поездка в долину Эльзасских виноградников состоялась в один из выходных дней. Это был вызов себе. Я приехала заранее догадываясь, что куплю их. Ехала в поезде и говорила себе, что наступило время вина для искупления вины.
В тех, кто занимался виноделием, и в места конечно же, я сразу влюбилась. Тогда я впервые за свою жизнь приняла быстрое и твёрдое решение, не оставляя никаких сомнений. Я купила эти двадцать пяти гектар виноградников на северо-востоке Франции. С тех пор можно сказать, полюбила профессию. Хотя профессией это никогда не считалось – Сэм рассматривал виноградники исключительно как баловство и средство отвлечься от работы в аукционном доме. Ему также не нравились частые поездки во Францию. Его бесило, что я бросила варево в сливках общества, хожу теперь на плантациях с рабочими, копаюсь в земле, изучая геологические особенности почвы, а к зиме и вовсе не нахожу себе места от мысли, что не смогу уберечь кустарники от весенних почвенных заморозков. Постепенно осознав, что несколько дел одновременно делать невозможно, я почти переехала во Францию.
Уезжая к виноградникам, я, как ни странно, отдыхала, хотя работали мы много. Ранним утром любила выходить из деревянного домика, накинув куртку на пару размеров больше, любила заправлять в резиновые сапоги хлопковые штаны, ступать на нетронутую колёсами машины землю. Я пробиралась вглубь виноградных зарослей, смотрела, как на больших листьях словно на надводных листьях в пруду распустившаяся нимфея, лежит утренняя роса. Наблюдала, как тонкие ветки кустов горбатятся под плотными гроздями винограда. Я видела, как крепчает лоза, увеличивая при этом количество усиков, как она становится такой крепкой, что никакой ветер теперь не сможет их потревожить. Есть такое исконно-французское слово «terroir», которое означает совокупность почвенно-климатических факторов местности. Ценители вина используют термин «вкус терруара», когда говорят о таких оттенках продукта, которые придаёт ему непосредственно почва. Так вот тогда я впервые почувствовала, как бы свой «вкус терруара». Я была такой живой и настоящей, пылкой и сильной – всё это дала мне та земля. Наверное, я вместе с неспелыми виноградинками под ласковым французским солнцем в каком-то смысле тоже созревала.
Порой на плантациях стояли такие туманы, что видимость составляла расстояние не дальше вытянутой руки. Тогда словно по молочным лабиринтам я ходила по узким тропинкам между виноградников, и чтобы случайно не сшибить виноградную гроздь, скользила пальцами по кустам, и как будто бы трогала саму жизнь. Листья были влажные, тёрлись друг о друга, качались и шелестели в направлении потоков ветра, шелестели ему в ритм. Когда, наконец, я выбредала, то смотрела на чумазые от пыли и дождя руки и чувствовала, что делаю наконец что-то целесообразное.
Я думала, что нашла то, с чем останусь до последних лет жизни, но, оказалось, это всего лишь жизненный этап. И прощаться с этим жизненным этапом оказалось куда сложнее. Так, вывелась жизненная формула: хочешь проверить, любишь ли, попробуй попрощаться.
Однажды днём раздался телефонный звонок, ко всей неожиданности я услышала голос мисс Эрран на том конце провода. Несмотря на то, что прошло восемь с лишним лет после нашей встречи на холодном полу в сером коридоре отделения жандармерии, я узнала её голос почти с первых слов. Разве что с возрастом он стал на тон выше и как бы немного сипловат, словно сорваны связки: — Катерина, я звоню по одному очень важному делу. Видите ли, незамысловато, но фатально мы стали с вами вновь связаны. Возможно, вы не знаете, но я должна вам рассказать. Вы приобрели виноградники, которые принадлежали ранее моему отцу. — Почуяв приближающиеся хитросплетения с семейством Эрран, я поскорее хотела убедиться, что на этот раз вышло недоразумение, и нас определённо ничего не связывает.
— Эйн, я покупала участок через своих знакомых, я изучила историю этих мест. И мне неизвестно, что там фигурировала фамилия вашего отца, не вышло ли какой-нибудь ошибки? – на самом деле после сказанного я сама начала сомневаться, ведь у отца мисс Эрран наверняка другая фамилия.
— Никакой ошибки. Вы купили у того, кто ранее купил у отца. Он распродавал давно имущество. Таким образом получилось, что человек десять стали обладателями небольших участков, вы в их числе. Но все они ранее принадлежали одному винному дому, выпускались под одной маркой и по уникальным рецептам. Отец использовал особый способ производства вин таких сортов как гевюрцтраминер, рислинг, токай-пино серый. Получался очень редкий продукт. Продавалась только земля, рецепт не переходил вместе с участком, конечный продукт сейчас потерял все те особые свойства, которым обладал раньше. Я хочу восстановить ту систему производства. И я хочу собрать все виноградники снова. Поверьте, тот способ значительно отличается от того, что вы используйте сейчас…
Мисс Эрран не знала о том, что я знакома с её супругом, мистер Эрран не знал, что я знакома с мисс Эрран. Оба стали словно мишенью моего бессмысленного выстрела в жизни, оба были ранены выпущенной мной пулей. Эти мысли не давали мне покоя, они оставались тайной, секретом, который я держала только в себе самой. Это было сложно, и когда кто-то из участников прошлого появлялся в моей жизни, становилось невыносимо. Я захотела увидеть мисс Эрран и пригласила Эйн на винодельню. Она охотно согласилась, через неделю мы встретились на винодельне.
Передо мной предстала всё та же худощавая, безупречно стильная, олицетворяющая собой роскошь и дороговизну, женщина. Однако след отчаяния от событий случившегося пропитал мисс Эрран насквозь, она словно вымокла в печали как промокает лист бумаги от разлившихся на неё чернил, никогда более не возвращая себе белизны. Скорбь лежала теперь всегда где-то в сумке, омрачая образ. Она была преисполнена тихой печали, но мужественно каждый шаг направляла на то, чтобы преодолеть щемящую тоску. Оттого движения были лишены прежней ловкости и быстроты, они стали медлительными, словно ей недоставало энергии. В глазах появилось больше серьезности и задумчивости, но не такой, которая приходит с возрастом и добавляет солидности, это была философичная угрюмость — следствие вынужденных страданий. Мы прошлись с ней по всем двадцати гектарам, я спросила, чем она занимается и как обстоят дела с мистером Эрраном, она со всей откровенностью поделилась:
— Мы не смогли пережить это отдельно. Чтобы не сойти с ума я начала заниматься делами отца. Он примерно в то же время разводился со своей второй женой. Она хотела после развода половину имущества, так что я с головой окунулась в судебные тяжбы. Как только всё наладилось, мы стали разбираться в его бизнесе. Как раз тогда отец рассказал, чем наш винодельческий дом отличался от десятков других, рассказал о рецептах, особых технологиях производства. Он был неудачной фигурой для наследования такого имущества. Зависимость, которую постоянно мы пытались скрыть, сказалась на бизнесе. Ещё поначалу он половину распродал. Всё время находился в долгах. Потом как почувствовал вину за содеянное, но выполнить долг уже не представилось возможным. Он скончался у меня на руках — сердечный приступ. Одно мгновение, и я ещё раз осиротела.
Последнюю попытку узнать, где находится Каталина я предприняла года три назад, никакой информации мне так и не дали. Я спросила: — И её так и не нашли? —задержав дыхание, я стала ждать словно приговора. Мисс Эрран уверенно гуляла по зарослям виноградников и цепляясь руками за сучки, не меняя тона от пересказанного, ответила вопросом на вопрос:
— Вы же тогда отдали сумку?
— Да, но там ничего не было! Я проверила.
— В тот же день, как вы появились в полицейском участке Парижа и подтвердили свои показания, Каталину объявили в розыск как преступницу. То есть поиски, о которых я думала, прекратились, Кейт. — я чувствовала себя снова виновницей скорби. Смотрела на профиль мисс Эрран и заметила, что она не меняет цвет помады. Её губы были всё также багрово-красными. Десять с лишним лет назад помада лежала на идеально гладкой, словно отштукатуренной проворности молодых губ, а теперь словно окрашивала пергамент. Виднелись трещинки, достаточно глубокие и частые. Такой насыщенный цвет теперь только подчёркивал морщины и делал мисс Эрран ещё на несколько лет старше.
Эйн было чуть за шестьдесят, её мужу и того больше, мне странно было представить, как они решаются браться за такие масштабные планы. Винодельческий бизнес для получения результатов требует времени, и процессы тут никак не ускорить. За кажущейся романтикой стоят годы кропотливого труда, утомительной физической и умственной работы. Каждый год выходило не так много продукции, я только начинала налаживать производство, поскольку, когда я купила участок на нём была масса проблем: то вредители, то в прошлом году высаженные саженцы теперь без признаков жизни, то корневая система у куста недостаточна развита и перегруз урожаем куста может не дать ему даже перезимовать, то вообще бочки гниют. Отдавать в одночасье то, к чему я прикипела всем сердцем, я, конечно, не хотела. Мы долго ещё шли молча, мисс Эрран начала говорить первой:
— Отец завещал мне всё имущество. Чувствовал вину и за то, что произошло с нами с Акселлом. Перед тем, как оставить нас, попросил меня помнить о семейных традициях. А традиции семьи, ну, вы сами понимайте…
— Тут очень много проблем… — я попыталась тогда начать мисс Эрран отговаривать, но она меня решительно остановила:
— Последнее слово будет за вами, Катерина. Я не могу вас заставить, но, если вы заинтересованы в реализации озвученных идей, пойдёте на встречу. — мисс Эрран стояла на ветру, жутко худая, плотное хлопковое платье песчаного цвета колыхалось на ней, как колышется сохнувшая на верёвке простынь. Печальная, словно позади неё холщовый мешок скорби, она смотрела на меня в упор глазами цвета аквамарина. От них, словно двух блестящих зелёных точек, расползались как трещины на разбитом бокале во все стороны морщины. Я в очередной раз была ею очарована, и всё никак не могла понять, как можно быть настолько преисполненной грацией, изящностью и достоинством. Конечно, я не могла не разделить задуманных ею идей. Чем больше бы встречала она на своём пути сопротивлений, тем сложнее бы ей было достичь цели — вернуть или даже заново построить то, что сейчас пребывало в состоянии разрухи. Я не смела становиться препятствием, а ещё я очень эгоистично придумала, чтобы только остаться с мисс Эрран и может быть попытаться стать на неё хоть чуточку похожей:
— Хочу попросить. Можете ли вы оставить меня тут. Обещаю приложить все усилия и помочь, чем смогу. Номинальный факт принадлежности собственности меня в целом вообще не интересует.
— Вы удивитесь, Катерина, когда я расскажу о том, какие здесь были секреты производства! Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что же за невежа я была, – так Мисс Эрран опосредованно приняла моё предложение, — Всю юность прожила рядом с виноградниками в Эльзасе, а поинтересоваться всем эти ремеслом так и не удосужилась. Нам нужно будет собирать грозди немного в другое время – позднее. Увеличим длительность ферментации сусла, и ещё, нам нужно заказать бочки из американского дуба — в них меньше дубильных веществ. Поверьте, вино станет само по себе более сладким. Я пробовала бутылочку того производства, — она посмотрела на стеллажи с вином урожая прошлого года и немного даже расстроилась, — поверьте, это совсем другой вкус!
С поры той встречи мы на пятнадцать лет стали настоящими бизнес-партнерами. Пока Эйн действительно стала довольна продукцией, которую мы получили, прошло больше пяти лет с начала перемен. Как сейчас помню этот 2037 год. Мы открыли бутылку прошлогоднего урожая и мисс Эрран, сделав небольшой глоток, воскликнула: — Как будто я добралась до Олимпа! Вина действительно стали слаще. Мы собирали виноград уже тогда, когда ягоды висели сморщенными, поражённые благородным плесневым грибком. А бочки из американского дуба, плотные, тяжёлые, обычно используемые для выдержки бурбона, передавали соку характерный ванильный аромат. Мы приглашали лучших сомелье, постоянно пробовали вина из других районов Франции и других стран, участвовали в конкурсах – постоянно искали совершенства и не уставали от этих поисков призрачного. Между нами завязалась крепкая дружба, а разница в возрасте в более, чем восемнадцать лет, оставалась неощутимой.
Кажется, хмель в то время была у меня в крови, образ жизни, казавшейся ранее карнавальной ветошью, теперь имел для меня упорядоченность и стойкость формы. Я словно могла ощущать фактуру каждого дня. Сэм стал часто приезжать, а потом, когда нашёл в мистере Эрране занимательного собеседника, тоже наконец оставил Лондон. Часто вечерами и закономерно в праздники в одной из местных таверн мы пропускали по рюмочке абсента. Обычно мы растягивали зелёную жгучую жидкость надолго, но, бывало, забывались в удовольствии, и на утро ругали зеленую фею за подаренную головную боль.
В один такой занимательный вечер мистер Эрран рассказал, что пережил после потери бизнеса. Уголовное дело закрыли за недостатком доказательств, и после развода до момента пропажи Каталины он жил в абсолютном изгнании в небольшой деревушке на побережье Испании в доме старого друга. В тот период занялся восстановлением своей родословной и выяснил, что происходит родом от потомка одного из знатнейших испанских родов графа Луи де Набронн, который был генералом-адъютантом Наполеона I и перед войной 1812 года совершил загадочный приезд в Вильну, где, тем временем, находился и российский император Александр I. С тех пор мы в шутку стали называть мистера Эррана графом Набронн. Он хотя и сильно стеснялся, но осознавая такую принадлежность воодушевился на изучение истории. Уж очень его беспокоило, что за таинственный приезд совершил его потомок перед таким знаковым в истории наших стран событием. Самовосприятие человека — вещь коварная, иногда оно может в корни изменить его жизнь. В тот момент моё самовосприятие тоже положило начало коренным переменам, включая внешние.
Пришла идея сделать какой-нибудь особенный парфюм для себя. Такой, чтобы запах, полностью олицетворяющий меня оставался ещё долго там, где меня уже давно не было. Чтобы он был единственный в своём роде и был сразу отличим от сотен миллионов других на планете. Мисс Эрран нашла одного парфюмера. У него была удивительная методика создания индивидуальных ароматов. Он проговорил со мной, кажется, целую ночь. Спрашивал о том, что ярче всего я запомнила в жизни или о том, какие из моих фантазий ещё не реализовались, много спрашивал о детстве и о том, что пронесла из детства сквозь года, а что оставила там навсегда. Просил описать саму себя, рассказать ему, какой я вижу себя в глазах других и какой хотела бы быть для других. Удивительно, даже тогда я описала почти двух разных людей.
В конце нашего разговора сказала: — Хочу пахнуть так, как пахнет в церкви: например, церковным ладаном — отожествлять гармонию и нести уют, или хочу пахнуть пряными индийскими специями: сандаловым деревом, чёрным перцем, хочу оставлять шлейф лёгкого папируса и сладкой амбры.
Он подобрал мне аромат, состоящий всего из трёх компонентов. Одним из них был ветивер, хотя я и не называла его в числе тех, что хотела бы носить, я согласилась, он должен быть среди прочих.
Иногда я отожествляла себя с ветивером, особенно в то время. Это запах мужественности, смелости и сопротивления. Если женщина использует парфюм с нотками ветивера, значит, она точно может постоять за себя. Когда я переставала играть в соответствии с выдуманными кем-то правилами, когда я открыто заявляла, что не люблю то, что любить было принято, я была ветивером. Это растение пускает свои корни в землю и спасает склоны берегов от разрушения, растение имело важное значение для крестьян во времена земледелия, оно защищало почву от эрозии, сохраняя в себе влагу. Сквозь его заросли в почву не могли проникнуть тяжелые металлы. Ветивер использовался также торговцами-путешественниками, поскольку запах отгонял вредных и опасных насекомых. Когда я говорила «нет», когда я говорила правду, когда требовала её от других, я спасала себя и своё окружение от паразитов, впрыскивающих в жизнь разрушительные яды — я была ветивером. Этот аромат, который вдыхали как что-то колкое, неоднозначное, тяжеловато-дымное, одних он вынуждал отворачиваться, а других нестерпимо кривиться, но терпеть.
Ещё в то время я коротко постриглась. Помню, однажды утром зашла в спальню мисс Эрран с ножницами на подносе и попросила обрезать до той длинны, которая, как ей кажется, мне бы пошла. Она удивилась невероятно, а потом призналась, что всю жизнь хотела отрезать чью-нибудь длинную косу. Я была рада, что исполнила её мечту.
Сидя перед зеркалом в ожидании новой причёски, я размышляла: — Знаете, раньше я не решалась, боялась, думала, что короткие волосы мне не пойдут, что буду чувствовать себя ещё более неуверенно. Это было также страшно, как самолёт или машина. — мисс Эрран тогда передёрнуло. А я и забыла историю о том, что Каталина появилась на свет после перенесённого жуткого стресса её матерью. Я тогда прикусила язык от злости почти до крови, так было неудобно, но в то же время узнала, что по поводу случившегося думает сама Эйн.
— Я однажды попала в такую болтанку… Это, конечно, потом вспоминается с неким чувством победы над концом, но тогда, в самолёте, ни у кого и мысли не было о победе или о том, что есть что-то кроме конца. Как раз до того дня я боялась самолётов, а потом перестала. Когда страх подходит так близко, что остаётся только единственный вариант смотреть ему прямо глаза, то уже не боишься. Есть адреналин, сумасшествие, истерика, ужас, но не страх. Страх существует до того, как случается нечто страшное.
Я сделала ещё один шаг на пути к собственным переменам, я поставила в спальне огромное зеркало и сняла с окон и шторы и карниз, чтобы совсем не было соблазнов закрыться. Везде где бы не жила, снимала теперь шторы, я в упор хотела смотреть на своё отражение, видеть его как можно чаще, наблюдать за собой. И страх и вправду словно растворился. Он стал вымыслом. Если я была злой, я смотрела на себя и принимала в себе злость, я видела также счастье, оно отражалось в моих глазах, выглядит оно, конечно, очень любопытно — мерцает, переливается делает нас красивее, видела разочарование — оно, как убывающая луна, всегда одиноко висит внутри и обременяет на скуку. А ещё, я думаю, что опять же Каталина была права, когда говорила о том, что мы всё существующее в мире лишь формы жизни, а боимся мы потерять нечто кроющееся за ними. Когда я перестала бросаться за наживой, когда перестала судорожно подсчитывать доходы и видеть смысл и конец в получении бОлших денег, оказывается, не так страшно стало с чем бы то ни было встретиться. Я стала легче, живее, осмысленнее, острее на язык и при этом добрее к язвительности окружающих. Я, кажется, уяснила главное: в жизни надо больше шутить. Возможно, потому что моя жизнь и была пронизанная насквозь ирония.
Мистер Эрран рассказал мисс Эрран, что мы пересекались. В то время мы много разговаривали, обо всём, за исключением тайны, которую я так и не выдала. А в остальном, между нашими семьями почти не было секретов, мой сын воспринимал мисс Эрран так, как и воспринимал двух своих бабушек: она его баловала, а он бесконечно с ней проказничал. Пожалуй, было ещё кое-что, негласное правило — Каталина. Она не могла быть предметом диалога. Никто и никогда не позволял себе перейти молча установленную границу, как бы того не хотелось. Мистер Эрран и мисс Эрран знали, их дочь — бестия свободы. Если трагедии нужно было случиться, то она случилась, и сожалеть о неизбежности было напрасно, с этим нужно было научиться жить.
За время работы на виноградниках мы все облегчили себе участь, не зря же говорят, что вино облегчает страдания. В религиозной, мифологической перспективе вино воспринимается как положительное начало — сиюминутное избавление от несчастий. Но в чистом виде, оно всегда яд. Когда в античности афиняне собирали вино, то в неразбавленном виде они называли его снадобьем, поскольку использовали в медицинских целях, и также называли его ядом, так как употребление этого напитка в чистом виде делает человека безрассудным и безумным. Неразбавленное вино жадно пили только скифы, но от них и пошло малоприятное сравнение «пьёт, как скиф». Культурное питие означало, что вино всегда разбавляли в пропорциях с водой. При этом пропорция никогда не случайна, смешение воды и вина в древности происходило через специальный большой сосуд. Пропорции могли варьироваться от трёх частей воды на одну часть вина, или от трех к двум частям, либо от пяти к трём. Перед тем, как начать пир, устанавливались правила, в котором и выбирали, в какой пропорции будет разбавлен напиток. Мы установили, кажется, одну треть, то есть в нашем случае мы пили каждые три дня, а один давали себе передохнуть. Мы были действительно хозяевами своей жизни, вечно пиршествующими, никем непобедимыми.
Правила нашего пира однажды были нарушены. Я была бы очень примитивна, если сказала бы, что всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Но других слов подобрать трудно, чтобы описать случившееся после смерти сначала мистера Эррана, а через год и мисс Эрран. Виноградники унаследовала родная сестра мисс Эрран. Она была чуть старше меня, то есть ей к тому времени было около 70. Она получила их в соответствии с правилами наследования имущества. Мисс Эрран про неё почти ничего не рассказывала, однажды она просто как из-под земли выросла. Позвонила, не представилась как зовут, сказала только, что придёт завтра и назначила в одностороннем порядке удобное ей время. Кажется, она заочно меня ненавидела.
Так, у нас случился один раз диалог, единственный и последний:
— Катерина, я вам не Эйн. Со мной мягкотелые разговоры и заманчивые предложения не прокатят. Это семейный бизнес, а когда в него вмешиваются третьи лица, тем более, которые однажды уже принесли в семью трагедию, это плохо кончится. Я всё хотела вас спросить после того, как вы загубили Каталину, какого чёрта вам понадобились и виноградники?
Она совсем не брала в толк того, что происходило на плантациях, как и в истории жизни её сестры. Своё заявление она сделала ультимативно, не оставляя мне никаких прав его оспорить, поэтому я не стала вступать в дискуссии. Я даже не знала, как обратиться к этой особе по имени. Семейные разборки всегда казались самым бессмысленным времяпрепровождением — я просто заставила себя прикусить язык. Будучи не многословной, сократила время нахождения скандальной наследницы в кабинете, а уже через пару дней навсегда покинула Эльзас, вернувшись с семьей в Лондон.
Мне не было жаль оставлять виноградники, поскольку то, что было в них самым ценным, то есть совместная работа с семьей Эрран, была уже невозможна. Я жалела только о том, что как раз к тому времени придумала и заказала оригинальные сосуды, в которых планировалась продаваться продукция. Вино мы хотели продавать не в обычных бутылках, а в посуде, изготовленной по-особому изготовленной, над ней долго и кропотливо работали гончары и дизайнеры. Сосуды имели форму корабля, на палубе которого располагалась мачта — она была горлышком. Так, мы думали привлечь ещё больше внимания и получить дополнительные награды на конкурсах. Получилось, конечно, символично, на созданных мной кораблях, уплыть суждено было мне же.
Глава
I
X. Всё ещё пятница
Грег и мисс обошли озеро, кажется, раз десять и наконец вернулись к тому месту, где стояла коляска, заполненная батонами.
Вдруг к мисс Кедвордт подошёл робот 202 и сказал: — Катерина Кедвордт, завтра в 14-00 приедет Рон, он будет с гостьей. — робот выдал информацию и остановился словно вкопанный в землю в ожидании дальнейших указаний. Катерина поблагодарила машину и отправила его от себя подальше.
— Как можно наслаждаться этим отвратительным стальным басом, этой безжизненной исполнительностью, бессердечной упорядоченностью! Если роботы исправно выполняют любые приказы, то, значит, они могут также исправно по чьей-нибудь воле меня прибить. А что, подойдут и скажут таким же тоном, как только что объявлял прибытие завтра дорогих мне людей, что, мол, сейчас совершится акт насилия. Какая ему разница… — мисс Кедвордт уселась обратно в коляску и продолжила бросать хлеб.
— Мне нравится ваше возмущение. Оно оправдано, мисс Кедвордт. Очень оправдано. Но так могут не все.
— Что же вам мешает возмущаться, юноша?
Грег уселся рядом с коляской, прямо на холодную землю и попытался сформулировать: — Как и всем другим: дурацкие правила и страхи.
Катерина засмеялась звонко и раскатисто. От того, что было прохладно и площадь оставался открытой, смех разнёсся ещё на несколько километров по территории. Катерина не останавливая приступ выдавила: — Ай нет, всё же я ещё кое-что не поборола…
Грег тут же поспешил спросить: — Что?!
— Пиявок! Боюсь их.
Тут интерн со всей врачебной педантичностью и серьезностью поведал ей о пользе «гирудотерапии», то есть сеанса с пиявками при варикозном застое, который, у неё, несомненно, был. Убедить отправиться мисс Кедвордт на эксперимент помогли не сухие медицинские эксперименты, а простой шкодливый подкуп, Грег пообещал мисс Кедвордт лакричный парфе, и даже со сгущенкой.
— Нет, Грег, и не пытайтесь меня заставить отдаться кольчатым!
Накинутый белый халат вопреки всем наименованиям «друзья» и прочим человечностям заставляет следовать заповедям «не навреди», но Грег подумал, пусть обещание будет словом не врача, а мужчины. Никто кроме мисс Кедвордт, его самого и поваров, которым утром будет сделан заказ приготовить после завтрака лакричный парфе со сгущёнкой, ничего не узнает.
— Мисс Кедвордт, хотя здесь и сделают всё, что вы хотите, но не всё, что вам нельзя. А я гарантирую вам и пользу, и удовольствие.
— Грег, с таким умением быть по-наивному приятным ты бы мог иметь успех в продаже предметов искусства! — так мисс Кедвордт поддалась обаянию Грега и своим соблазнам из воспоминаний и приняла приглашение посетить пиявок.
Грег же от надвигающейся прохлады предложил мисс Кедвордт отправиться ближе к главному зданию, а по дороге не переставал выспрашивать: — А вы после виноградников картин больше не продавали?
Глава X. Фонд
Искусство – могучее средство исправления чужого несовершенства.
Т.Драйзер
В Лондоне Дейв поставил на поток продюсирование молодых художников. Многие только мечтали ему показаться. При его студии была открыта школа для совсем юных художников, приходили учиться ребята в возрасте от семи до семнадцати лет. Однажды, когда в очередной раз я зашла в студию, я словно вспыхнула идеей спонсировать обучение художников в лучших престижных университетах мира на факультете искусства.
— Кейт, у нас денег нет на такие планы! Где ты будешь их искать? – вопрошал Дейв, как только я поделилась с ним мыслями.
— Ты чуть меньше и чуть реже будешь закупать в студию шампанское «Кристалл» – это стремление было не остановиться никакими препятствиями. После того, как я отдала кругленькую сумму за виноградники, а потом передала их семье Эрран по фиктивному договору купли-продажи, а потом ещё в течение пятнадцати лет особо никого дохода не имела, я понимала, что это не лучшее время для благотворительности. Но сильным мотивом было также, например, и то, что существуют десятки сотен людей, которые не могут закончить желаемое, как однажды не смогла это сделать Каталина. Наши с Дейвом имена, связи Сэма были хорошим подспорьем для начала. Мы достаточно быстро собрали начальный капитал и начали работать. Снова не знаю, считать ли это профессией… Наверное, нет. Сэм называл меня теперь «административным руководителем», а я снова не думала о статусе. Факт оказания ежедневной помощи затмевал всё. И больше всего я любила то, что Сэм и Дейв были рядом, мы остались втроём, никого лишнего и чужого. Как говорится, если на собрании присутствует больше трёх участников, это уже сборище подлых заговорщиков. У нас было идеальное трио: Сэм, мой супруг, наконец, полюбивший искусство, ну или хотя бы переставший зевать во время бесконечных просмотров работ, Дейв, искушённый и познавший в жизни все прелести властителя, и теперь испивающий чащу бескорыстия и отрабатывающий карму во благо человечеству и я, вечный двигатель перемен и неутомимый инициатор.
Мы специально не нанимали сотрудников, в том числе, чтобы не платить им зарплат. Мы отдавали почти все деньги, которые к нам поступали. Ещё я очень любила то, что наконец смогла общаться с людьми совсем честно, я никого не просила перекупать работы за цену, которой они не стоили, не обещала, что однажды вернусь с обратной связью, чтобы только выглядеть вежливо. Я поступала, по совести, рассчитывала только на чутьё и никому не дарила пустых надежд и лживых улыбок.
Была масса заявок, признаюсь, не все мы даже успевали просматривать. За Дейвом обычно оставалось решающее слово, он выносил вердикт после просмотра работ и диалога с кандидатами. Иногда я брала на себя такую ответственность и принимала решение, кому мы вынуждены отказать, а кто войдёт в стены университетов с оплаченными счетами. Когда мы выбирали кого-то вместе, то бесконечные споры могли закончиться под утро.
Помню, время было часов 12 ночи, мы с Дейвом начинали мечтать о сне, но учебный год скоро должен был начаться, поэтому пришлось терпеть. Троим сразу же отказали, двух других отложили в сторону, ещё одну начали обсуждать. Писала девушка из Роттердама. Тема всех представленных картин морская, в сопроводительном письме указание на то, что очень любит старинные корабли и вообще живя на море не может не переносить всей его красоты на полотна. Ей почти 30.
В фонде действовало правило, мы оплачивали обучение людям не старше 30. Это правило действовало постольку, поскольку было решено, что это предельный возраст, когда человек может что-то кардинально менять. Сэм и Дейв хотели установить планку в 25, поскольку делали ставку исключительно на молодых и горящих художников, а с моим мнением, что и в 40 можно всё поменять были категорически не согласны. Мне сказали, что такие перемены и рассмотрение заявок возрастного поколения — это что-то из области фантастики и абсурда, поэтому я приняла условие, за которое проголосовало большинство с перевесом в один голос — предельный возраст 30.
— Ну, Дейв, взгляни. Как тебе?
Дейв внимательно полистал присланные наброски карандашом, потом пару примеров небольших картин маслом, потом работы, выполненные постелью, наконец, выдавил: — Неплохо. Откуда она?
— Нидерланды. Роттердам.
— Опять эти Нидерланды. Там, похоже, открылось новое месторождение гениев. Можем принять. У нас мало, кто хорошо выполняет сейчас пейзажи. — тот год и вправду был каким-то особенно тяжёлым, чем ближе к середине века, тем страннее были работы. Все хотели писать об урбанизации, ругать перенаселение, искусственно выращенные продукты. Присылали не художественные работы для галереи, а кричащие плакаты для забастовок. Проблемы экологии заполонили головы людей, журналы и новости, твердящие об ужасах глобального потепления словно руководили кистью художника и его мыслями.
В знак протеста обществу производства художники присылали заявки, где просили отправить их в те уголки планеты, которые остались ещё не заселёнными человеком. Просили фонд оплатить такие поездки. Каких только аргументов не писали, чтобы только их отправили. Говорили, что так можно зародить новый жанр, что это поменяет образ мысли человечества. Какие только фантазёры, эти жаждущие нового таланты! А в сюжетах девушки из Роттердама всё было свежо, понятно, чётко, а главное, вне социальной тематики, будто это писал человек из тех самых отдалённых мест, куда обычно просили купить билет. Мне показалось, что за работами не то, чтобы какой-то дар или талант, но определённо какое-то своё видение и мышление вне потока артистов.
Мы назначили автору встречу. Приехала девушка, выглядела она значительно старше указанного возраста. Не то чтобы старше, в смысле старее, но определённо была не свежа. Хотя встреча и была назначена только со мной, Дейв не отказал себе в удовольствии поучаствовать в диалоге, наверное, его смутил неопрятный внешний вид девушки, он словно почуял что-то неладное. Остался в кабинете и, растянувшись на диване, начал мучать гостью:
— Итак, в анкете вы указали, что родились в Роттердаме и вам сейчас 29 лет?
— Да. Мне 29. Я из Роттердама. — кандидата на получение гранта звали Элизабет. Немногословная, немного зажатая, не от стеснения, а, видимо, от какого-то внутреннего конфликта, она пыталась внимательно вслушиваться в вопросы и отвечать если и не полно, то хотя бы просто точно. Я не хотела, чтобы Дейв давил на неё вопросами в связи с закравшимися у него подозрениями, фонд — это не полицейский участок, где нужно было выцедить показания. Здесь нужно быть сочувствующим, сострадающим и внимательным, а не тщеславным с указанием на властолюбие. Чтобы избежать проявления последнего по отношению к девушке, я решила взять инициативу в свои руки и продолжила задавать вопросы, которые считала нужными:
— Расскажите, как давно вы пишите? Где учились? — надо отметить, что я исключала из диалога с кандидатами такие вопросы как: «какие у вас планы на будущее?» - планы могут быть одни, а вот ситуации совсем другие, также я никогда не спрашивала: «почему мы должны выбрать именно вас?» - если ты когда-то принимаешь решение выбирать, то сам должен знать ответ на этот вопрос, никто не должен тебя ни в чём убеждать, иначе будешь выбрать того, кто лучше умеет льстить. Ну, и конечно я никогда не задавала вопросов по типу: «Почему вы выбрали факультет искусства?» - на этот вопрос давно мне ответил де Верлей, одни выбирают, потому что действительно талантливы, а другие, потому что просто ошиблись.
Элизабет вытягивала рукава дешёвого вязанного свитера и кусая губы начала говорить: — Я нигде особо не училась. Работала в небольшой галерее, продавала картины, точнее, фальшивки. — услышав слово фальшивки Дейв скривился, он ненавидел это слово, по его мнению, оно использовалось только теми, кто ничего не смыслит в искусстве, он считал, что в отношении картин может быть использовано только два слова — подлинник и копия. К счастью, Элизабет сидела к Дейву спиной и не увидела, какое вызывала раздражение, поэтому размеренно продолжала: — Ну, и потом вечерами я мыла полы в одной школе, там моя подруга учила детей, я приходила уже поздно, а она засиживалась за картинами до ночи. Я сначала помогала с красками, потом сама пристрастилась. — речь девушки была отрывистой, достаточно несвязанной, словно скомканной, но мне нравилось, что она при всём этом оставалась образцово правдивой. — Пишу, получается, года два…
— Чем же вы всю жизнь занимались? — Дейву кандидат на грант теперь после личной встречи явно не импонировала. Он залез на диван с ногами и спрашивал её, не скрывая явного отвращения.
— Пила, лечилась в реабилитационном центре. — она произнесла эти два действия словно через непродолжительную паузу, мне же после каждого произнесённого слова сводило на лице мышцы. Можно было подумать, что её слишком прямые и предельно честные ответы значат то, что ей всё равно на результат собеседования, но на самом деле это не так. Бывает, что иначе, кроме как честно, невозможно. В этой правде не скрывалось безразличие и бесстрашие, в правде было желание избежать очередных самообманов и призрачных надежд. Дейв, тем временем, совсем почувствовал вольность по отношению к бедолаге:
— Вы алкоголичка?
— Нет, наркоманка. В прошлом. — я помню, как после этих слов я отодвинулась в кресле от стола, в глазах был тот сюжет, когда я сидела на встрече с помощником прокурора в Париже, там был ещё Сэм и адвокат Лейк. И все они также, как сейчас Дейв, обладая сведениями о проблемах с наркотиками, чувствовали ничем не ограниченную власть над зависимым, они получали моральное право смотреть осуждающе, с презрением, необоснованно с высока, но тем только падали в моих глазах ниже самих зависимых. Дейв подтвердил вспыхнувшую надменность, задав вопрос:
— А разве наркомания может остаться в прошлом?
Тогда Элизабет повернулась к Дейву, который ранее был для неё просто голосом из-за спины и ответила:
— Конечно нет. Лишь, потому что если что-то из прошлого не остаётся в настоящем как назидание, то может быть снова совершена ошибка.
— Хватит! — я тогда рявкнула. Не смогла слушать этот диалог. Решила остановить перебранку. Перешла к сути: — Элизабет, мы приняли решение оплатить вам обучение в академии искусств Парижа. Я буду рада помочь вам, если у вас будут какие-то вопросы.
— Спасибо. Чёрт, я никогда не была в Париже. Там совсем муравейник, да?
Дейв сморщился от этого вопроса, встал с дивана и уселся ко мне на стол прямо перед гостьей: — Когда вы подавали заявку, указывая, что хотите жить и учиться в Париже, вы не задавали этот вопрос себе?
— Я вообще в это не верила. А заявку отправили за меня.
— За вас? — мне стало жутко интересно, кто же стоит в истоках творческого пути далеко не юной девушки, но Дейв тогда явно сорвался и спугнул и без того неуверенную в себе Элизабет. Он встал и вскрикнул: — Кейт, у нас не организация помощи зависимым!
Элизабет поняла, что лучше удалиться, уйти подальше от немилости Дейва. Она робко встала со стула, подошла к двери и перед самым уходом сказала: — Одних искусство доводит до реабилитационного центра, а меня оно оттуда вытащило. Вот такие чудеса.
За этой особой я закрепила Рона, он следил за её успехами в университете, несколько раз ездил вместе с ней в Роттердам, путешествовал по миру во все муравейники: Лондон, Париж, Нью Йорк, Барселона, Москва, Пекин, в том числе в Роттердам, в школу, где её учили писать. Элизабет очень сильно изменилась, она словно переродилась и возросла до самой для себя неведомого уровня. Дейв презирал её прошлое, говорил, что лучше бы не оставался тогда на первой встречи, чтобы не портить представление о той девушке, которую знает теперь.
При всех её достоинствах она яркий пример, и лишь одна из многих, кто сейчас радует нас своим успехом. Такие результаты работ заставляли нас быть ещё более внимательными в поисках. Когда ищешь что-то особенное, ненужно сразу отсекать то, что кажется не подходит, нужно отпустить брезгливость и тщеславие и заставлять себя становиться провидцем. Это всё приходило с опытом.
Мне часто казалось, что я не довожу дел до конца, даже виноградники оказались брошенными на полпути к покорению задуманных вершин. А занимаясь фондом, меня каждый день посещало чувство завершенности. И лишь после того, как Дейва, а потом Сэма не стало, я опустила руки. Стало слишком сложно руководить процессами, меня постоянно выбивало из рабочей колеи. Какая-то мерехлюндия порой вставала где-то посредине глотки, и я ходила весь день от одной стены к другой как будто меня заперли в одноместной камере. Кажется, и Рон, мой сын и ещё куча нанятых им же в то время малоизвестных людей – новых сотрудников начали проводить какие-то мошеннические операции. То вдруг ни с того ни с сего исчезал потенциальный инвестор, то в списках, зачисленных в университет за счёт оплаты фонда студентов, появлялись имена, которые я в помине никогда не слышала. Вскоре я отошла от дел, не хотела быть сопричастной к воровству и предательству. Рону сказала, что просто больше не могу физически справляться с делами. Сил на работу возможно и хватило бы, а вот на разборки за справедливость уже нет.
Так я без дела в саду у дома провела ещё 13 лет. Лучше бы совершила преступление и отмотала срок в тюрьме, чем каждый вечер смотрела на одних и тех же соседей, выгуливающих собак, а утром поливала пионы. Они меня совсем не радовали. Когда я их поливала, совсем одна, вспоминала мисс Эрран, Сэма, мистера Эррана, мысленно шла по кустарникам виноградников, и всё время будто слышала их голоса, а в ответ им заставляла себя молчать. Потому что если бы стала с ними разговаривать, то оказалась бы здесь ещё раньше.
Глава X
I
. Суббота декабря 2056
На Лондон спустилась ночь. Холодные пласты воздуха опускались на ещё не остывшую от хорошо прогретой летним солнцем землю и нагоняли туман. Аллеи пансионата скромно подсвечивали уличные фонари, Грег и мисс Кедвордт сидели на лавочке прямо перед самым входом в главное здание. Мисс Кедвордт давно не ложилась спать рано. Сон настигал её, как правило, часам к двум ночи, только тогда она шла в кровать. Так, ночь казалась значительно короче и не нужно было томиться в ожидании сна. Её окна во всём главном корпусе гасли последними. В них же первых загорался свет, она раньше других шла на завтрак, чтобы спокойно читать газеты и не брать на себя грех участия в сплетнях. Иногда, встречая дорогой кого-нибудь из соседей, она брала их в ресторан в качестве компаньонов, сразу предупреждая, что темы для утренних бесед выбирает она.
— Эй, робот 202, хочу, чтобы завтра принесли обед в квартиру, будут гости. — сказала мисс Кедвордт роботу, проезжавшему мимо. Тот учтиво хлопнул железными глазами, показал надпись, что распоряжение принято и будет взято в исполнение завтра и тут же удалился.
— Кого вы ждёте? — поинтересовался Грег, заметив, что мисс Кедвордт с особым трепетом пытается обустроить завтрашний день.
— Рона. Приедет после выставки, захватит кого-нибудь новомодного развеивать мои старомодные взгляды на живопись. Что ж, тогда до завтра, Грег. Специально не буду много есть утром, чтобы не стошнило на сеансе с пиявками. Да и надо чтобы лакричный парфе точно влез целиком. Завтра в 10 увидимся в холле.
Она отправилась к себе, а Грег пошёл заполнять дневник истории мисс Кедвордт. Когда стал записывать услышанное, то ему эта встреча напомнила ту, что случилась пару дней назад, то есть в самый первый день знакомства. Истории были настоящими, живыми, Катерина помнила всё до мельчайших подробностей, и время приобрело наконец упорядоченность.
***
Утром следующего дня Грег, как и обещал, был в холле главного корпуса ровно в 10, чтобы ехать на сеанс, а после есть десерт. Однако мисс Кедвордт к назначенному времени его не ждала. Тогда он поднялся на второй этаж и стал стучать в квартиру, но после продолжительного стука, дверь никто не открыл.
— А, Грег! А мисс Кедвордт ещё не выходила сегодня. Может, проспала. – ляпнула проходившая мимо мисс Пасс. Тогда Грег решился без спроса открыть дверь и зайти.
По прошествии нескольких секунд он оказался внутри просторной квартиры с высокими потолками. В комнате было очень светло несмотря на то, что погода была пасмурная. Сохранить в комнате приятный глазу свет удавалось благодаря незанавешенным окнам и светлым оттенкам в квартире. Стены были цвета топленого молока, потолок — абсолютно белым, в середине потолка располагалось множество небольших прозрачных хрустальных люстр конусообразной формы, что, свисая были похожи на ледяные сталактиты. Они переливались желтым, голубым, серым, словно заманивая в самый центр зала.
Дойдя почти до середины гостиной, Грег увидел огромные светлые шкафы. Они тянулись вдоль стен, занимая все пространство от пола до потолка. Профессор предупреждал, что постояльцы иногда приглашают в гости, отказываться не стоит, хотя бы потому что можно увидеть нечто похожее на музей. Грег чувствовал себя так, словно попал в дорогой отель, но при этом никакой нарочитой роскоши и пошлой броскости, всё изыскано, аккуратно и гармонично.
Кухня была как бы частью гостиной, её отделяла от главной комнаты лишь небольшая арка, расписанная греческими орнаментами. Посередине стоял овальный стол, поверхность которого блестела словно только что отполированная дверь автомобиля в салоне. Стол был предназначен на восемь персон. Стулья представляли собой самые обычные деревянные табуретки, даже не были выкрашены в какой-нибудь экзотический цвет. Грег вспомнил, как в один из дней их общения Катерина поделилась мыслью: «Не очень люблю гостей. За последние тринадцать лет жизни одной совсем их разлюбила. Втянулась в одиночество, оно поистине привлекательно, особенно для осознанных. Но, главное, почувствовать, когда начнёшь от самого себя задыхаться, тогда нужно тут же с ним порвать. А что касается секрета, как выпроводить гостей, так вот тебе совет: хочешь, чтобы гости побыстрее ушли, сделай так, чтобы им было неудобно сидеть». Грег невольно замотал головой, пребывая в восторге от находчивости мисс Кедвордт. Ведь в гостиной кроме красивого потолка и шкафов ничего не было, а на кухне стояли табуретки, на которых Грег больше тридцати минут бы и не высидел. Следовательно, никто из постояльцев точно не жаловал гостить у мисс Кедвордт.
Почти крадучись он дошёл до дверей спальни, сердце всё сильнее билось, поскольку он боялся, что его вот-вот заподозрят в нарушении всех установленных правил приличия. Он набрал воздуха и постучался, никто не ответил. Тогда со словами "я захожу" он открыл дверь и увидел, что мисс Кедвордт спит.
Спальня была такой же огромной, как и гостиная. В ней было только самое необходимое, ничего лишнего. Стояло огромное кресло напротив зеркального столика, небольшой диванчик и широченная кровать, которая по размерам подходила на мощный плот для сплава. Главным украшением комнаты были конечно же картины. Именно поэтому, вероятно, мисс Кедвордт не захламляла комнату, чтобы ничего не отвлекало от гармонично развешанных работ. Грегу показалось будто он в необычной галерее, где зачем-то стоит кровать. Ощущение, что он в спальне, напрочь отсутствовало.
Наконец он подошёл к кровати, чтобы разбудить мисс Кедвордт, но блёклость кожи, особенно на фоне иссиня-белой постели бросилась Грегу в глаза. Он судорожно схватил мисс Кедвордт за руку — она была ледяной. Испугавшись и растерявшись, он стал щупать пульс на шее и только лишь спустя секунд десять после судорожных движений понял — всё бесполезно. Катерина Кедвордт лежала без дыхания. Грег выбежал в коридор и что есть мочи крикнул: — Кто-нибудь, сюда!
Робот 211 и 223 мигом заехали в спальню. Инфракрасные лучи высветились потоками из груди робота 211 на лежащую на кровати мисс Кедвордт. Комнату залило красно-жёлтыми потоками света. Методы экстренного обследования благодаря развитой техники занимали не более тридцати секунд. Робот мог почти мгновенно выдать комплексные показатели, такие как температура тела, пульс, дыхание и кровяное давление. После экспресс-анализа, робот 211 словно пилой по стали прорезал: — Биологическая смерть. Температура тела тридцать градусов при температуре окружающего воздуха восемнадцать градусов. Катерина Кедвордт мертва. Смерть наступила около шести часов назад. — Грег подошёл ближе и увидел, как руки мисс Кедвордт начали покрывать трупные пятна, тогда он сам как будто бы ещё раз убедился, что наступил конец.
Дальше процедура была обычной: к комнате никого не подпускали, у входа дежурил робот, который контролировал тех, кто входит и выходит. Это было необходимо во избежание лишнего стресса для постояльцев. В пансионате старались как можно тише провести процедуру передачи тела родственникам или сразу увезти на захоронение. В культуру пребывания была вплетена что-то на подобие обычая: об умерших больше, чем один день, не говорят, а также стараются не говорить о причинах смерти. Профессор Вильмар считал эту меру необходимой для психологического здоровья постояльцев. Однако это правило упорно нарушалось, поскольку за время пребывания многие постояльцы находили единомышленников, друзей, и потом с трудом расставались с мыслью о том, что их не стало. К тому же, когда люди сбиваются в стаи, события жизни одного живого существа этой стаи не может быть не замечено или проигнорировано другими – таковы закономерные процессы координированного поведения, или иначе, тесных коммуникаций.
Когда в дверях появился Савва Вильмар, тело Катерины уже было перенесено в специальную капсулу, чтобы отвести в морг. Морг был самым отделённым и маленьким зданием во всём пансионате. Его специально сделали почти незаметным. Он прятался под ветками могучего дуба и гигантской секвойи, стоял отдельно ото всего, покрытый плотной непроницаемой зеленью, поодаль ото всех прогулочных аллей. Многие из постояльцев и знать не хотели, где он находится. Врачи и практиканты, и уже тем более роботы, всегда о нём молчали.
Профессор попросил открыть капсулу, осмотрел тело и велел немедленно увозить:
— Грег, ну, как ты? — молодой практикант впервые видел то, что для других здесь случалось с той или иной периодичностью. Ему было ещё сложно привыкнуть не только к тому, что такое случается в принципе, а к тому, что такое может случиться вдруг.
— Мистер Вильнер, я в порядке. — он обманывал заикаясь.
Мистер Вильнер положил на плечо Грега руку и постарался успокоить, но вскоре понял, что лучше сразу попытаться выработать иммунитет к подобным событиям, раз уж Грег решился работать в таких специфичных местах. Поэтому в рабочем режиме продолжил: — Сегодня должен приехать сын мисс Кедвордт. Я пойду в морг, как только проведут детальное сканирование и установят причину смерти, нужно будет подготовить необходимые документы. Заполнишь их, отправишь во все необходимые инстанции, а также передашь Рону, её сыну, вроде так его имя.
— Док, – протяжно зашипел Грег, – она вчера мне опять рассказывала про прошлое. И всё было по-настоящему.
Вильнер снял очки и подошёл к голому окну: — Я никогда не понимал, почему она попросила снять шторы… Даже отблеск уличных фонарей в окно, что наверняка мешал спать, не вынудил её поменять решение.
— Это борьба со страхом. То есть, это для того, чтобы его больше никогда не было. Если хочешь перестать бояться, нужно с этим встретиться.
— Страх считают психическим расстройством. И я раньше так считал. Но потом понял, что и сам имею страхи, то есть значит и у меня есть психические расстройства. Так что же получается, одни больные лечат других?
Грег качал головой в разные стороны и пытался рассуждать: — Если бы я начал рассказывать всё, что происходило со мной в прошлом не в соответствии с хронологией, а в обратной последовательности, вы сочли бы меня за ненормального? Мистер Вильнер, как я должен закончить дневник?
Мистер Вильмар направился в сторону выхода, на пару секунд задержал взгляд на Греге и постарался ответить: — Память и дана для того, чтобы вернуться в прошлое. Если бы ты решил в ней изменить последовательность событий… Нет, Грег, я бы не стал считать тебя ненормальным. В конце концов, может быть, неправды вообще не существует… — профессор был уверен, Грег слишком близко к сердцу принял не только случившееся, но и рассказанное, поэтому решил лучше его оставить.
Как только мистер Вильнер вышел из комнаты и робот закрыл за ним дверь, шум перестал. Грег остался один. Чтобы не смотреть на пустую кровать, он перевёл взгляд на окно. Постояльцы шли по своим делам: кто-то выходил с завтрака, кто-то шёл с процедур, а кто-то просто слонялся по аллеям без дела. В отдалении можно было разглядеть, как в пруду плавали лебеди. Сегодня, казалось, их движения были медленнее обычного. Грег слышал обрывки фраз мисс Кедвордт, как она слышала однажды обрывки фраз Каталины. Он пытался либо сделать так, чтобы не слышать ничего либо услышать хоть что-то внятное, но ничего не получалось. Будто сломанную рацию вживили в голову.
Вскоре без стука вошёл робот 223. Не обращая внимание на Грега он заправил кровать и тут же удалился. Теперь в комнате была идеальная чистота. На прикроватной тумбочке стояла фотография сорокалетней давности: мисс Кедвордт, её муж Сэм и их сын Рон. Во взгляде Катерины было нечто особенно доброе и открытое, короткие волосы делали её черты выразительными и живыми, мистер Кедвордт тоже отличался привлекательностью. Пропорции лица кажется, были подобраны друг к другу безупречно, тонкость губ, носа, нарисованная словно чёрной гуашью форма проницательных глаз делали его образцом мужской красоты, но за изяществом образа скрывался явно сложный, неподатливый характер, Сэм был сосредоточен и серьезен, отчасти даже безжизненен настолько, насколько безжизненными обычно кажутся «знаменитые люди» на портретах времён Ренессанса. Такими портретами потом украшали интерьеры роскошных залов, и тем самым совсем лишали их уюта. Поскольку добавляли в залы грустную нарядность и холод, леденящий руки.
В комнату вскоре снова въехал робот. Из тела серебряной машины вылезали пучки света: слабожёлтые лучи сканировали все предметы, находящиеся вокруг, и показывали, что находится внутри. Это была функция рентгена, встроенная в автоматизированную систему машин, только без радиоактивного гамма-излучения. Обычно роботы использовали её в том случае, когда нужно было быстро найти тот или иной предмет, сейчас робот сканировал то, что лежало в огромных шкафах. Спокойствие, которое на секунду удалось поймать Грегу, было нарушено, он разозлилася и щурясь от света, подошёл к роботу вплотную: — Эй, чего тебе надо?!
Робот убрал излучение и металлическим голом ответил: — Одежда. Хлопок. Размер 42. Брюки и кофта. Закрытые руки и ноги. Тапочки. Размер 36. Всё для мисс Кедвордт.
— Эй, слышишь, заткнись! – Грега раздражало, что робот перечислял вещи, в которых будет похоронена мисс Кедвордт так, словно делает заказ в кафе быстрого питания.
Робот тут же заморгал алюминиевыми глазами в ожидании следующей команды. Грег возмутился настолько, что прилив гнева заставил его на время потерять контроль. Он потрогал машину за то место, откуда шли ранее излучения и, поднеся голову к теперь уже закрытой дырке, проорал: — Я сам!
Робот сделал два шага назад, инстинкт самосохранения был заложен в нейронные сети металлических помощников. Грег настойчиво ещё раз приблизился к нему вплотную и чуть тише, но всё же криком твердил: — Я сам найду вещи, слышишь! И перестань сюда ходить! — робот оставался стоять без движения. Металлические глаза, закрывались и открывались за минуту ровно двадцать раз. Когда они были открыты, то можно было видеть полые белые токи, которые якобы должны были напоминать глаза, но напоминали лишь о бессердечности железных существ.
Молодой доктор, очевидно, позволил себе лишнего. Во-первых, у него нет никакого права так разговаривать с кем бы то ни было в пансионате, а во-вторых, и что самое главное, во время прохождения всякого рода инструктажей при приёме на практику было строго настрого приказано разговаривать с автоматизированной системой спокойным голосом в размеренном темпе. Искусственный интеллект как саморазвивающееся начало ещё до конца не изучен, многие из прибывших автоматизированных помощников находятся в экспериментальном режиме, поэтому во избежание эксцессов требуется придерживаться категоричных правил. К тому же, робот выполняет только чёткие функции. Никакие «иди отсюда» или «да пошёл ты» не срабатывают. Такие приказы не воспринимаются, машина лишь пучит алюминиевые глаза и не двигается с места. Команды должны иметь цель, только тогда можно говорить о продуктивной работе механизма. В этом и есть главное отличие вновь создаваемой техники от человеческого мозга — человек может позволить себе делать что-либо без претензии на конечный результат, тут всё иначе: не будет результата, не будет действий. Именно поэтому разработчики утверждали, что такие машины не смогут рисовать, сочинять музыку или писать стихи – они лишены творческого начала, поскольку не понимают, зачем делать то, из чего непонятно что получится и что не имеет никакого гарантированного предназначения. И это ещё одна причина, по которой Катерина Кедвордт не воспринимала роботов как нечто нужное обществу. Прокрутив недавний инструктаж в голове Грег вернул человечный тон голосу: — 211, ты можешь идти выполнять другие команды, я найду сам все необходимые вещи и в течение часа принесу в морг.
Робот подал светящийся знак, что команда выполнена и тут же развернулся на сто восемьдесят градусов по направлению к выходу, покинув квартиру.
Грег открыл шкаф и стал искать свободную хлопковую рубашку. Платки, пончо, куча плащей и свитеров — ничего подходящего. Наконец, в огромном шкафу, больше напоминающем гардеробную, Грег нашёл отсек с рубашками. Он начал поочередно смотреть каждую. Перебирая второй десяток рубашек, он вдруг почувствовал специфический запах ветивера, потом в нос ударила нотка сладкого апельсина, словно кто-то прямо над головой чистил сицилийский цитрус, было и ещё что-то, но познаний в области запахов было недостаточно, чтобы наверняка идентифицировать компонент. Он понял, скорее всего, пахнет теми духами, о которых ещё вчера ему рассказывала мисс Кедвордт. Запах такой же, как и она: непонятный, противоречивый и переменчивый, мягкий, но в то же время жёсткий, то чувствуется уверенность такая, как есть у огромных тысячелетних деревьев, то соблазняет южный цитрус, вот-вот готовя на авантюру. «Парфюмер оказался хорош» — подумал Грег. «А впрочем, это всё, потому что мисс Кедвордт умело передавала свои ощущения».
Вскоре он выбрал самую белую рубашку из всех, что только были в шкафу. Такую белую, какой бывает морская пена приливающих волн. Потом открыл отсек с костюмами. Пиджаки были развешаны также по цветовой гамме от светлого к тёмному. Он сразу обратился к тёмным и среди них нашёл самый чёрный. Снял брюки, которые буквально заскользили в руках, поскольку были сшиты из тонкого, очень скользкого, струящегося шёлка.
Дальше Грег приступил к поиску обуви. Он открыл полку с десятками туфель, ботинок, сапог, кроссовок. На секунду Грегу стало отчего-то неловко. Он понял, что безнравственно так хозяйничать в чужих вещах, оттого схватил первое, на что упал его взгляд — чёрные лакированные лофферы, и тут же закрыл двери шкафов. Грег хотел было сложить образ вместе, но потом сморщился и подумал, что это кощунственно. И чтобы больше не винить себя за инициативность, быстро покинул квартиру, направившись в самое отдалённое здание пансионата. Грег встретил мистера Вильнера по дороге. Увидев своего подопечного с женской одеждой в руках, доктор смутился:
— Грег, ты чего здесь делаешь?
— Мистер Вильмар, я к мисс Кедвордт. Вещи. — Грег снова невнятно отвечал на вопросы, но теперь уже не от собственной неуверенности, а от пережитого стресса, который делал его сегодня ко всему уязвимым.
— Ты должен подготавливать документы, а не выполнять чужую работу. Этим занимаются роботы. Я как раз к тебе… – тут у Вильмара зазвонил телефон и он стал разглядывать экран в раздумьях, пока он колебался между «брать» и «не брать» , Вильмар как будто бы между прочим произнёс: — Пиши – генерализованный атеросклероз. – после этих слов Вильмар взял трубку и стал разговаривать о каком-то пациенте по поводу анализов. Грега так и подмывало выспросить, не нашли ли чего-нибудь у мисс Кедвордт ещё, пара минут показались Грегу вечностью. Не успел Вильмар убрать телефон от уха, как Грег вцепился в него вопросами:
— Док, а почему это произошло именно ночью? Какие у неё были склонности к этому? Про память что-нибудь выяснили?
Вильмар с трудом перестроился с одного разговора ну другой и выдохнув ответил: — Простыми словами и без лишних вопросов: человеческий организм та ещё умная машина, но у всего есть срок годности. Восемьдесят четырые — это не малый срок, поэтому смерть наступила как логическое завершение хронологии событий. Мисс Кедвордт в общем-то была в добром здравии до последних дней. А вот ответить тебе про её истории, Грег, я, к сожалению, точно не смогу.
Мистеру Вильмару снова начали звонить, он взглянул на телефон и на этот раз был решительнее, тут же взял трубку и договорил Грегу скороговоркой: — Встреча с сыном в три часа в квартире.
В то время, как все занимались своими делами, Грег как прокажённый был завязан на уже неживую мисс Кедвордт: он вписывал её фамилию, дату рождения и причину смерти в дюжину различных строк в электронном справочнике. Рассылал информацию в различные ведомства. И в завершении всех рутинных действий, которыми, как оказывается, точно заканчивается жизненный цикл живого существа, именуемого человек, он прикрепил в электронной картотеки фотографию и отправил в архив историю, или иначе, историю болезни.
***
Наступило три часа. Грег с флэшкой и маленьким ламинированным свидетельством о смерти направился в квартиру мисс Кедвордт для встречи с Роном. Он пришёл первым и стал ждать. Через пару минут раздались шаги, в комнату вошли двое. Мистер Вильмар — бодрый, собранный и обходительный, и молодой человек лет тридцати в светлом шерстяном костюме-тройке, гладко выбрит, строен, элегантен, темно-русые волосы были плотно зачёсаны назад и уложены с помощью воска. Он был похож на того мужчину, что был изображён на фотографии с мисс Кедвордт, то есть на своего отца. Особенно их роднила строгость взгляда и галантная выдержанность, и, надо отметить, к сожалению, какая-то безжизненность образа. Он протянул руку Грегу, тот тихо буркнул: — Сочувствую. — Рон ответил коротким кивком головы, поправляя при этом пуговицу пиджака.
— Рон, большинство вещей упакованы. Но нужно ещё время. Ты решительно всё забираешь? — спрашивал профессор, Рон тем временем водил глазами по комнате так, словно хочет купить апартаменты. Вскоре его взгляд остановился на голом окне, и он спросил: — А что, шторы тоже упаковали?
Вильмар удивлённо посмотрел на Грега и стал объяснять: — Видишь ли, когда мисс Кедвордт приехала, то первой её просьбой было снять всё с окон, даже…, даже… — он забыл название убранства комнаты и начал нервно теребить очки, а ещё он был раздосадован, что Рон, приезжая к матери почти каждую неделю, не обратил внимание, что она жила в комнате без штор.
Грег понял, что Вильмар не может вспомнить слово и поддержал его: — … даже карниз. Она просила снять не только шторы, но и карниз. Она давно уже так делает.
Рон взглянула на Грега так, будто первый раз его видит, видимо, он так погрузился в размышления о вещах, что забыл с кем знакомился минуту назад. Увидев прислонённый к стене длинный зонт из красного дерева, молодой человек взял его, оперся на него всем телом, расстегнул пуговицу пиджака, которую, впрочем, недавно зачем-то застегивал, и словно со сцены в театре заговорил:
— Я, пожалуй, заберу шкатулку – там украшения, подаренные моим отцом, и заберу, пожалуй, семейные фотографии. Прочие вещи и домашняя утварь мне не нужны. — пристально смотревшим на него докторам выбранная им манера поведения казалась чрезмерно чванливой. Почувствовав, что он делает что-то не так, Рон сделал над собой усилие и постарался настроиться на подобающий лад. Для этого он прошёл в спальню, пригласив пройти за собой оцепеневших докторов, присел на единственный в квартире диван и начал медленнее обычного и менее театрально:
— Когда я отвозил сюда мать, мы договорились, что она забирает самое необходимое, чтобы потом не пришлось перетаскивать всё обратно. — Рон уставился в пол и зонтом, который отлично подходил под цвет его обуви, задумчиво царапал поверхность паркета, он будто сам перед собой оправдывался: — Все же понимали, что такой возраст, и мы всегда оставались друг с другом честными. Я приезжал каждую неделю, исправно, и понимал, что однажды могу приехать чтобы только… — он замолчал, густо выдохнул, и в комнате, несмотря на поднявшийся на улице ветер, как будто бы стало душнее.
Грег смотрел на Рона, как на английского щёголя, он хотел от него хотя бы чуть-чуть жалости, но, видимо, проблемы с актёрской игрой передались от мисс Кедвордт её сыну генетически. Мистер Вильмар тем временем с нетерпением ждал, когда монолог закончится. По опыту встреч с родственниками он знал, что диалоги в память об усопших превращаются либо в сеанс психоанализа, либо это как минимум полчаса страдальческих слёз. В общем, у кого как, но это никогда не бывает быстро. Мистер Вильмар по нескольку раз в год встречался с близкими только что умерших и совершал с ними небольшую панихиду. Со временем он стал менее восприимчив ко всякого рода признаниям, сожалениям и покаяниям. Вместе с этим он также стал профессиональным слушателем и почти что психотерапевтом скорой помощи. Теперь он наверняка знал, как, когда и что лучше сказать, он мог помочь страдающим, если не прийти в чувство, то хотя бы перестать заниматься самобичеванием. Поймав небольшую паузу, стараясь смотреть Рону в глаза, которые тот давно опустил, профессор сказал:
— Тебя никто не винит. И никто не ждёт от тебя разочарований на показ, Рон. Настоящее огорчение может выглядеть очень по-разному. Думаю лучше, если ты побудешь один, и потом Грег или роботы выполнят любую твою просьбу. — Вильмар уже собрался кивнуть Грегу, чтобы он шёл за ним на выход, оставив Рона одного, но мистер Кедвордт наигранно покашлял в кулак, встал с кресла, вытянулся струной, снова оперся на зонтик и теперь застегнул пуговицу пиджака:
— Я в принципе всё. Я сказал: шкатулка, фотографии – он показал на прикроватную тумбочку зонтиком, потом поднял задумчиво к верху глаза, будто пытался что-то вспомнить: — Да, пожалуй ещё кое-что. — он окинул комнату взглядом и понял, что забыл главное, стал ходить от одной картины к другой. В это время мистер Вильмар из любопытства анализировал, что могли бы означать действия Рона в отношении пуговицы на пиджаке – это истеричное или дурная привычка?
— Я знаю, что некоторые оставляют вашему пансионату что-либо, в благодарность за внимательное отношение и безукоризненно прекрасный уход, — Рон подошёл к картине на стене прямо над кроватью и стал разглядывать, потом повернулся к другой стене и снова стал разглядывать, — Ах, вот это Уорхл. У матушки был отменный вкус. Она за версту чуяла, какие работы у артистов лучшие. Я оставлю вам, как раз вот эту, ещё вон ту. А вот те маленькие — это наброски Веласкеса, я заберу точно. Да, и все остальные я непременно заберу. Поверьте, это очень хорошо и сильно дорого. Я попрошу запаковать. — так мистер Кедвордт оставил пансионату две картины – ту, что висела прямо над кроватью и ещё одну небольшую, того самого Уорхла.
— Да, мистер Кедвордт, у вашей матери было здесь много предметов, все они наверняка стоят очень дорого. Подумайте, может, вы хотите забрать и их тоже? —напомнил ещё раз профессор.
— Вы сейчас про кораблики? Отменные кораблики. — Рон показал зонтом на зеркальный столик, Грег посмотрел в ту сторону, куда указал Рон и увидел кораблик, расписанный в греческом стиле. Точно такие же стояли по всей квартире, они так гармонично вписывались в интерьер, что были почти не заметны. Первый признак того, что предмет нашёл своё место в доме —это то, что он не бросается в глаза, он смотрится как бы единое целое с окружающей его обстановкой, стоит только убрать его, кажется, всё страдает от разделенности. Эти кораблики располагаясь по всей квартире, явно нашли свои места. Грег понял, что это как раз и есть, те самые сосуды — символ периода вечного пиршества, в которые планировалась разливать на продажу наконец безупречную продукцию, полученную на виноградниках.
— У нас дома стоят такие. Больше 50 штук. Это когда матушка занималась виноделием, придумала формы новых бутылок. Я, правда, к сожалению, не знаю, почему она забрала из Эльзаса их все… — наконец Рон решил закончить встречу: — Можем прощаться? — доктор Вильмар тем временем стоял в гостиной, вцепившись в дверную ручку, готовый наконец покинуть обитель. Но Рон словно передумал прощаться, вышел в центр зала, встал прямо посреди потолка со свисающими сталактитами и спросил: — Скажите, какова судьба этого жилья?
Мистер Вильмар не знал точного ответа, то есть пока никакой информации о том, что с квартирой будет дальше не было. Он сам задумался, почесал бороду и ответил честно: — Вероятно, приедет новый постоялец… Но сначала следует всё убрать.
Робот 214, находясь сегодня весь день у входа в квартиру на дежурстве, и параллельно занимаясь теперь упаковкой картин, удручая всех присутствующих своим железным бряцанием, услышал, что мистер Вильмар не может дать точного ответа и холодным басом заговорил: — Квартира будет отремонтирована и подготовлена к заселению новых постояльцев через неделю.
— Вы заселяете тех, кто стоит на очереди? — Рон теперь уже обращался к роботу.
Вильмар сделал знак роботу молчать и сам признался: — Тех, кто гарантировано может оплатить. — И как бы поймав нужный момент, профессор заодно напомнил: — Рон, думаю, вам надо объяснить ещё гостьи, что мисс Кедвордт сегодня нас покинула. Она ждёт в холле и как-то нехорошо, если… — наконец Грег понял, куда всё время спешил мистер Вильмар.
Рон тем временем поставил зонт на то место, откуда взял. Он хотел было что-то сделать с пуговицей пиджака, но вместо этого решил теребить галстук: — Как вы знаете, я занимаюсь делами фонда. Матушка основала его давно. Суть заключается в том, что мы оплачиваем обучение художников в университетах по всему миру, — тут Рон особо акцентировал внимание: — конечно же талантливых художников. В Роттердаме основана прекрасная школа искусств для подростков. Я лично ездил и видел, как там обучают детей основам живописи. По итогу выходят мастера, готовые к покорению сердец капризных галеристов. Одна девушка, которая ранее обучалась по гранту нашего фонда, попросила об услуге разместить сотрудницу в каком-нибудь уютном местечке. Мысль о том, что в пансионатах, куда ей предлагают, отвратительно, не дают ей покоя, но и оставаться одной в Роттердаме нет никакого смысла. Я свозил её на выставку в Лондон, привёз показать, каким бывают пансионаты и хотел, чтобы она познакомилась с мисс Кедвордт. — Рон прошёл на кухню, сел на высокую табуретку за стол и схватился за голову: — Как по-глупому будет выглядеть, если я скажу ей, что прямо перед самой встречей она ушла из жизни… — Потом он долго ёрзал на табуретке, но вскоре вскочил, и сказал: — В общем, вот что, пожалуй, не стоит никого травмировать. Скажем, что это её квартира. Скажем, что для неё всё подготовили. Не хочу ничего рассказывать. Вы объясните это. — он подлетел к Грегу и ткнул ему пальцем в грудь: — Вы расскажите ей, что это был сюрприз. — он пытался держаться, но истеричный крик побороть не удавалось: — Мы будем знать с вами, что это план, а она пусть думает, что сюрприз. Пойдёмте, Вильмар… — он схватил под руку профессора и вышел из квартиры, Грег остался один. Тем временем робот почти упаковал картины, которые забирал с собой мистер Кедвордт.
***
Никто не дал никаких распоряжений интерну в отношении новой постоялицы, что было дальше на втором этаже главного здания Грег не знает. После того, как он вышел из комнаты, он вообще старался не смотреть ни на главное здание пансионата ни на пруд. Истеричный приказ Рона остался только эмоцией, за которой не последовало никакой необходимости что-либо предпринимать, по крайней мере интерну.
Всю следующую неделю Грег неприкаянно слонялся по мощённым дорожкам пансионата, одиноко сидел в кабинете и решительно ничем не мог себя занять. Он ни с кем не установил диалога, дневник практики с историями оставался предательски пуст. Да и писать не хотелось, стол казался слишком неудобным, стул холодным, чтобы долго сидеть, часы на стене чересчур громко отбивали секунды и мешали сосредоточиться, свет был противным, а голова жутко тяжёлой.
Грег хотел было сделать несколько попыток и поговорить с кем-нибудь, надеялся таким образом, может быть, вместе с разговорами выпустить щемящую боль и заполнить гнетущую его пустоту, но не стал, заранее понял — диалоги обречены. Он добровольно смирился с тем, что на время дал себе обед молчания. И несмотря на то, что это было достаточно трудно и непривычно, такое нововведение в жизнь понемногу начало ему нравится. Ощущение, что он остался один на один со своей тенью, чувство обезоруженности и наполненности всего какой-то неразберихой и неурядицей было выносить легче, чем пустые диалоги, где нужно было создавать эффект заинтересованности и лживо улыбаться в предвкушении следующих предложений собеседника. Из двух зол он предпочёл, как часто и бывает, наименьшее. Теперь даже когда Грег просто здоровался, он не совершал движений лицом, не пытался улыбнуться, потому что от такой улыбки у него теперь сводило скулы, словно он переел сладкого.
Постояльцы в пансионате случившееся с мисс Кедвордт обсуждали недолго, всего пару дней. Поскольку она не участвовала в пересудах, не была ведущей в играх четверга, не распространяла свежие сплетни о тех, кто жил пососедству, никто не почувствовал особых перемен в жизни, следовательно, отсутствие прошло бесследно. Разве что мисс Пасс ходила грустнее обычного. И, чтобы избавиться от одиночества, развеять тоску, она решила первой наведаться к тому, кто заехал на неделе в квартиру мисс Кедвордт. Посещение закончилось всеобщим переполохом. В квартире мисс Пасс хватил приступ деперсонализации, она потеряла ощущение времени, забыла, как её зовут, начала громко рыдать и рухнула в судорогах на пол. Персонал, интерны, зеваки и даже роботы — все собрались в холле главного корпуса, предвкушая дальнейшее развитие событий. Но ничего слишком интересного и захватывающего не произошло, мисс Пасс оказали первую помощь и тут же увезли к себе в дом.
Грег хотя и не толпился со всеми в холле, тоже не остался безучастен, наблюдал за происходящим сидя на лавочке перед входом в главный корпус. Как только все стихло, Грег решился подняться на второй этаж в квартиру. Ему показалось странным, что мисс Пасс вдруг хватил приступ, ведь если в квартире мисс Кедвордт не было ни голубых ни синих оттенков, то откуда взяться симптомам? Неужели, новая постоялица решилась на перемены. Да и к тому же, интересно было узнать, сохранил ли Рон своё решение поместить гостью на место матери.
Неторопливым шагом он подходил к квартире, в голове ещё раз непроизвольно проигралась картинка, когда неделю назад Грег долго стоял у дверей и ждал реакции на стук. Подойдя к двери, он словно прижался к ней вплотную, стал прислушиваться и только спустя время решился. Стараясь отогнать от себя все предчувствия и догадки, он занёс руку над головой и отрывисто стукнул два раза. Через несколько секунд за дверью послышался шорох, а ещё через секунду на пороге появилась пожилая женщина невысокого роста, возраст было угадать сложно, может быть ей было восемьдесят, может, девяносто, но выглядела значительно хуже мисс Кедвордт. Морщины словно скомканный пакет свисали с кожи, волосы аккуратно были собраны в пучок, очки в тёмной роговой оправе почти во всё лицо смотрелись забавно. Женщина поздоровалась и широко улыбаясь тут же пригласила Грега войти.
Грег принял предложение. Ступил в комнату и сразу стал оглядываться, по первому впечатлению, совсем ничего не поменялось. Тут же представился: — Я интерн. Меня зовут Грег. Вы, возможно, ещё не знаете, но тут таких пять, мы можем помочь в любых вопросах, если вам что-то нужно или…
— Апчхи! Чёрт, как же мне надоела эта вонь! — старушка совсем не обращала внимание на рассказ Грега, подошла к окну и распахнула его настежь: — Скажите, может вы знаете, что это за колкий запах? — спросила она, сморкаясь в платок.
Практикант попытался принюхаться, и спустя пару секунд понял, что это ветивер. Действительно, во всей квартире стоял характерный запах, он, похоже, пропитал всё, что находилось в комнате: — Это ветивер, кажется… — Грег признался.
— Да уж... — расстроилась женщина, — откуда бы ему тут взяться... У меня на него чешется нос. — она продолжая мучиться в приступах насморка и махнув рукой, пригласила Грега пройти в спальню: — Кто живёт в таких пансионатах, а? Они всю жизнь работали на свою старость?
Он не знал, как ответить, поэтому решил отвечать так, как ему рассказывал профессор: — В общем-то здесь живут разные люди. И предприниматели, и спортсмены, и музыканты. Вам здесь будет нескучно, поверьте.
Она сняла очки, краем простыни стала протирать стёкла, тем временем размышляла: —Это я поняла, скучно точно не будет. Чего только стоило сегодняшнее знакомство!
Грег, собственно, и пришёл для того, чтобы понять, что у мисс Кедвордт в квартире вызвало такую реакцию мисс Пасс. Он хотел это обсудить, но вдруг стало неудобно, что он не знает, как обратиться по имени к постояльцу. Ничего не оставалось, как решиться на постыдный вопрос: — Простите, я какой-то болван. Я зашёл, чтобы узнать, всё ли в порядке после того, как случился приступ у гостьи… Но ваше имя, я…
Старушка тем временем усердно протирала очки, затем надела их и встала прямо перед Грегом, улыбалась смущавшемуся юноши, а затем в спокойном темпе, но с каким-то свойственным напором продолжила: — Ах, что вы, не волнуйтесь! Эта мисс Пасс напугалась сама не поняла чего, сначала её смутили стоящие в гостиной кораблики… — тут она сама удивилась: — нет, ну меня тоже смутило 50 амфор в виде кораблей, зачем тут этот флот? А потом она совсем отчаялась при виде работы. — Старушка посмотрела на Грега и обнадеживающе постучала по плечу: — Но думаю, с ней будет всё в порядке. Так вы говорите, к вам можно по любому вопросу обращаться, так понимаю?
— Да, конечно.
Она кивнула головой в сторону картины над кроватью и спросила: — Где это вы её достали?
— Ах, это… это бывшая постоялица оставила на память. — в это время он подошёл к картине и ознакомился с работой. На светлой стене красовалось большое полотно, где было изображено море в светлых тонах. Грегу стало понятно, почему мисс Пасс хватила деперсонализация.
Он посмотрел внимательно на работу, затем обернулся и уточнил: — Это после этого мисс Пасс забилась в судорогах?
— Скажу вам, я тоже, когда увидела, чуть было в них не забилась. — старушка стала ходить по комнате и с эмоциями, сопровождая монолог жестикуляцией говорила: — Совсем неожиданно обнаружить в каком-то там пансионате полотно пятидесятилетней давности. Нет, его определённо никто не мог купить, да кому оно надо…
Грег в смятении приблизился к холсту так близко, насколько только было возможно. Слушая фоном, что новая постоялица пребывает в возмущении, он прищурился и в углу прочитал выцветшую, еле проглядывавшуюся подпись: «Каталина». Он обернулся и словно обезумевши выкрикнул: — Где же вы были всё это время?!
Каталина стояла совершенно свободной. Свободной ото всех человеческих страхов, предрассудков, хитросплетений и страстей. Она словно из неоткуда пришла в этот мир, прожила в нём, словно в каких-то невидимых всем материях, при этом неосознанно оставляя след и делая вклад в нечто, именуемой правдой. Она была вне правил и порядков. Широко расставив в стороны руки, она ответила Грегу: — Думаю, нужно начать с того времени, когда мне рассказали о существовании техники «непроизвольная память» …
+7 987 930 7457
ms . smirnova @ mail . uk
г. Москва
Спасибо за чтение
Вернуться к книге