Дмитрий Меховецкий
Пролог
Колокольный звон раздавался по округе. Город гудел, десятки торжественно одетых горожан спешили в Якиманскую церковь. Петров день отмечали с размахом. После Смуты жители Можайска ценили праздничные дни. Прошло то время, когда городу грозили постоянные набеги разбойных казаков или приступа поляков. Шесть лет назад ополчение окончательно изгнало Гонсевского из Кремля, а собранный Земский Собор избрал царем Михаила Романова. Новый государь славился своей набожностью и не запятнал себя во время тех событий. Впрочем большинство жителей не придавало этому значения – наступивший мир и спокойствие радовали их сердца неизмеримо больше. Конечно, на дорогах вокруг города орудовали разбойники, а татарские разъезды изредка добирались до близлежащих к Можайску деревень, но сам город был в относительной безопасности.
Сам город только начинал приходить в себя после бедствий, свалившихся на него буквально за десять лет. Бывший ранее крупным городом почти в сотню дворов, за время Смуты Можайск потерял больше половины населения. Город занимал и разбойный Хлопок, и мятежный Болотников, и Лжедмитрий II. Сюда бежал разгромленный Шуйский из-под Клушина, а после разгрома поляков в Москве, отступавшие отряды еще раз прошли через Можайск, отыгравшись на оставшихся еще в городе жителях за свое поражение.
Впрочем постепенно город приходил в себя. Торг оживал, возвращался черный люд, а присланные из Москвы ремесленники в спешке старались привести укрепления Можайска в порядок – ведь именно этот город стал по сути единственной преградой на пути к столице молодого царя.
На широкой, заполненной людьми и возами улице, выделялся мужчина. Средних лет, но одетый не в русский кафтан, а в яркий красный жупан. Богато украшенный пояс и притороченная сабля показывали обывателю, что перед ним польский шляхтич. Периодически мужчина ловил на себе тяжелые взгляды можайцев, помнивших время оккупации, и не забывавшими, куда была вывезена главная городская святыня. Впрочем эти взгляды мало интересовали спешащего дворянина. Пройдя вдоль по улице, он прошел через крепостные ворота и свернул в посадские переулки. Подойдя к одному из свежепостроенных подворий, он громко постучал в деревянную калитку.
- Кого там нелегкая принесла? – громко спросил низкий голос из-за тына.
- Открывай, пся крев, хозяин вернулся.
Внутри загремел засов, и через пару минут мужчина, бывший в прошлом шляхтичем герба Пнейня, уже был внутри. Судьба Влодзимежа Меховецкого была столь удивительна, что в пору было писать рыцарский роман.
Будучи третьим сыном, он не надеялся наследовать своему отцу и готовился отправиться в Империю, чтобы наняться в войско князя, или, если Фортуна будет благосклонна к нему, самого императора. Но все повернулось иначе. Старший брат Влодзимежа, Миколай, собирал отряд для Лжедмитрия II и даже стал гетманом. В этот регимент и вступил молодой шляхтич. Пройдя вместе с отрядами самозванца по смоленским лесам, полям Среднерусской равнины и осев на время в Тушине, Меховецкий-младший превратился в опытного воина, а седельные сумки приятно оттягивали трофеи. Влодзимеж уже мечтал о том, как он вернется в Мазовию и поступит в крылатые гусары и даже низложение брата паном Рожинским не смутило его. Но судьба повернула иначе.
Зайдя на двор, шляхтич огляделся по сторонам. Строители еще продолжали трудиться, хотя было видно, что работы в главном доме уже практически окончены. Иван Грыба, единственный приличный ремесленник в Можайске, вчера прислал балясины, которые спешно устанавливали подмастерья. Пройдя сквозь главные сени, от стен которых еще приятно пахло смолой, Влодзимеж поднялся в хозяйские горницы, еле слышно ругаясь от непривычного ему устройства. Была бы его воля, тут уже возвышался бы привычный ему по жизни в Польше дом, но тут родственники жены встали насмерть.
Жена была той причиной, почему Меховицкий остался в Русском царстве. Исполняя поручение пана гетмана, еще во времена Смуты, он прибыл в Можайск, где и встретил ее.
Бродившая по городскому торгу девушка поразила шляхтича до глубины души. Статная, в потрепанном, но красивом сарафане, она разительно выделялась из окружающих горожан. Походка, поведение – все выдавало в ней дворянку. Влодзимеж понял, что пропал. Упросив коменданта Можайска дать ему вакацию, шляхтич галопом помчался к подворью, на которое указал один из жолнежей. Толком не зная, что делать, он проторчал у ворот с полчаса, лишь изредка переглядываясь с угрюмым холопом, охранявшим вход. Поняв, что стоять он может еще долго, а результата не будет, Влодзимеж направился к местному старосте. Тот нехотя объяснил шляхтичу, что девушка, так понравившаяся тому, была дочерью поместного дворянина Никифорова. Его поместье находилось в паре верст от Можайска, но за время Смуты было разорено, а сам дворянин попал в плен под Болховым. От его сына же не было вестей уже много месяцев. Оставшаяся одна девушка приняла решение переехать в Можайск, оставив родной дом и поселилась в подворье, некогда принадлежавшем какому-то купцу.
Всю следующую неделю Меховецкий подъезжал к подворью дворянской дочери, не зная как начать разговор. Помог случай. В один из дней, он увидел, как несколько сраженных хмелем жолнежей истово ругались у калитки, требуя у хозяев впустить их и обслужить славное польское воинство, а в противном случае обещая спалить подворье. Пришпорив коня, Влодзимеж ринулся на выручку. Так он и познакомился с Екатериной.
Каждый день он бывал у нее в доме, каждый день видел ее, и все больше сомневался, стоит ли возвращаться в войско тушинского царя.
В горнице было непривычно светло. Машинально перекрестившись на икону, Влодзимеж прошел в следующую комнату, которая была его кабинетом. На стене висела трофейная татарская сабля, добытая им в прошлом году на засечной черте. Первый его трофей, как русского воина.
События развивались стремительно. Русские дворяне и черный люд, собрав ополчение, гнали поляков из занятых ими городов и крепостей. Гетман Рожинский уже перестал слать гонцов, требуя от шляхтича вернуться. Стало не до того. Узнав о бегстве Гонсевского, коменданта Кремля, из Москвы, Влодзимеж сделал свой выбор и предложил Екатерине стать его женой. Переговоры о сватовстве велись со старостой и через пару дней все было решено. Бывший шляхтич герба Пнейня Влодзимеж стал русским дворянином Владимиром, сохранив впрочем свою фамилию. Вернувшийся из ополчения Сергей Никифоров, брат жены, узнав о свадьбе был в ярости и требовал от Меховецкого убираться в Польшу, однако староста и местный батюшка встали на сторону поляка, указывая на соблюдение всех канонов. Сергей был вынужден уступить.
Наконец, Владимир дошел до своей цели – небольшой горенки, в углу которой стояла кровать, на которой спал его сын – Дмитрий. Мальчик родился когда дворянин еще был на засечной черте, куда его отправили через пару месяцев после присяги Михаилу Федоровичу. Честно отслужив положенное, Меховецкий вернулся в Можайск. Сыну было уже шесть лет, и отец размышлял, какое образование дать своему сыну. Задумавшись, он не сразу понял, что колокольный звон, разливающийся по городу стих, а вместо него тревожно загудел набат.
Из размышлений его вывел окрик одного из рабочих.
- Владимир Жигимонтович, поляки!
Очнувшись, Меховецкий выбежал во двор. К городу подходила армия королевича Владислава.
Молодой Дмитрий, только притворявшийся спящим, услышав, что отец вышел из комнаты, привстал со своей кровати и неожиданно прошептал:
- Что тут, черт возьми, происходит?
Глава 1.
Раздел I.
- И таким образом, в ходе строительных работ, было обнаружено несколько наконечников от стрел, вероятно выпущенных во время Можайского сражения в 1618 году…
Я сидел на очередном заседании в Можайском архитектурном комитете и скучал. Нет, не поймите неправильно – история моя страсть, и если есть время, то я всегда с радостью займу его чтением историографии или посещением Исторического музея. Но сейчас никакого желания не было. Говоривший археолог из местного краеведческого музея говорил быстро, скорее тараторил. Ситуация обыкновенная для наших городов. Строители разрыли котлован под новое здание и наткнулись на что-то историческое. В обычной ситуации они бы выкинули находки в ближайший отвал, а вернее, и просто не обратили бы на них внимания, но случилось, что на открытии объекта присутствовал губернатор. Михаил Егорович, узнав о находке, срочно вызвал директора Можайского музея, тот вызвал археологов и пошло дальше. Собственно и я из областного правления попал в эту цепочку.
- … За сезон работ нами также обнаружен возможный центр управления польским войском…
Сегодня археологи представляют результаты своей работы. Хотят показать, что место историческое и получить гранты на раскопки. И смотря на главного подрядчика, Сергея Вадимовича, сидящего рядом со мной, я даже склонен их поддержать. Почему это решаю я? Собственно, меня зовут Дмитрий Ольшевский, мне 32 года. Сразу после окончания юридического факультета, меня пригласили на работу в администрацию. Сначала стажером, потом повысили до заместителя главы департамента, а сейчас я советник губернатора в сфере культурной политики. И одна из моих задач – решать такие вопросы. Почему назначили меня? Возможно, потому что я говорю на латыни. Не знаю, почему решил указать это в резюме и тем более не знаю, сыграло ли это какую-то роль, но в глубине души хочется верить.
- … Господа, если мы продолжим строительство в этом районе, то рискуем упустить шанс лучше изучить историю нашего района и конкретной Можайской битвы! – заканчивает археолог и садится.
В этот момент поднимается дородный Сергей Вадимович, и берет слово:
- Друзья, поймите меня правильно, но как мы можем рисковать инвестиционной привлекательностью города! – делает паузу и продолжает, - мы столько работали над этим проектом, привлекали лучших специалистов, и тут…
Он обрывается, но все ясно и так. Деньги, вложенные в строительство действительно большие. Особенно для района.
- Позвольте, господа! – перебивает Иосиф Сергеевич, директор музея, - Речь идет не о деньгах, а об истории!
- Прошу Вас поставить спор на паузу – вмешиваюсь я, - предлагаю объявить перерыв на полчаса и вернуться к дискуссии чуть позже
Нужно позвонить в приемную губернатора и узнать, нет ли тут подводных камней. Да и чувствую я себя странно, хочется постоять на свежем воздухе и перевести дух. Встав, я направился к выходу. Не обернулся, но слышу как спорящие стороны разошлись в разные части комнаты. Ну и ладно, тоже полезно.
Воздуха сильно не хватает, как будто в сауне. Вот и дверь. Дотрагиваюсь до дверной ручки, и резко падаю.
***
Все тянет. Не болит, а именно тянет. Я не знаю, какие ощущения испытывают разбойники, которых пытают на дыбе, но если такие, то не представляю как можно хранить секреты. Тянутся, кстати, не только мои конечности, а и время. Не представляю, сколько я уже здесь. День, два или месяц? Последнее, что я запомнил, это чувство пустоты. Вот, я касаюсь ручки и она, как портал, меня переносит. Почему переносит? Потому что тело не мое.
Это удивительное открытие я сделал недавно. Очнувшись, я понял, что нахожусь явно не в больнице. Деревянный потолок, нештукатуреный потолок, запах смолы и каких-то трав. Первой мыслью было, что неугомонный музейный директор решил зачем-то отвезти меня в здание вверенного ему заведения. Но немного поразмыслив, пришел к выводу, что это не может быть музей. Об этом говорило отсутствие освещения, коммуникаций, хотя бы банальной проводки на стенах. А кричало – присутствие странных людей.
Когда я очнулся, то увидел рядом со мной пожилую женщину в льняном сарафане, тихо вяжущую что-то в углу комнаты. Увидев, что я открыл глаза, она быстро заговорила:
- Дмитрий Владимирович очнулися, очнулися, уж не ждали уже, вот барыня рада будет-то! – последние фразы она договаривала уже на выходе из комнаты.
Оставшись в одиночестве, я наконец смог осмотреть себя. Что меня побудило? Возможно то, что моего отца не звали Владимиром. Приподняв голову и посмотрев на себя, я и сделал «удивительное открытие». Как вы поняли, тело было не мое. Худые маленькие руки, бледная кожа. Еще не осознавая всего этого, я рухнул в забытье.
Впрочем времени на осознание у меня было достаточно. Следующие дни превратились в один длинный день. В мою комнату приходили разные люди, видимо слуги. Меня периодически кормили какой-то кашей и поили чем-то напоминающим мятный сбор, а рядом со мной сидела все та же старушка, иногда певшая заунывные песни. Хуже всего было чувство неопределенности. Я не понимал где я, в моем ли времени или хотя бы мире? Ответа на эти вопросы не было.
Вскоре я начал пытаться говорить с моей сиделкой. К моему удивлению, это получалось достаточно легко. Да, это был не мой голос, но он транслировал мои мысли, так что относительно быстро я принял этот факт, и сославшись на то, что ничего не помню, стал задавать вопросы. Из разговоров с Авдотьей, так звали эту женщину, узнал, что нахожусь в городе Можайске в 7127 году от Сотворения, а сам я Дмитрий Владимирович, сын поместного дворянина Владимира Меховицкого и его прекрасной жены, барышни Екатерины Васильевны. Говоря о моем новом отце, Авдотья непритворно кривилась. Мне почему-то стало искренне обидно, но я решил не показывать этого – видимо какие-то рефлексы остались в теле этого мальчика. Кстати, интересно отчего у этой женщины такая реакция? Обидел он ее чем-то что ли?
Итак, все еще лежа и стоически воспринимая тяготу в конечностях я делаю следующие выводы. Это не мое время, как минимум, и я, как бы это не было смешно – попаданец. Что же, не худший вариант. Первой моей мыслью было, что директор музея все же продавил свой градостроительный план и Можайск стал центром русского киберпанка. Обошлось. Я в теле мальчика, лет пяти-шести от роду и рожден в благородном сословии. Это не худшие стартовые позиции. Хотя, что я могу? Всю жизнь я получал только классическое гуманитарное образование – история, юриспруденция, основы управления. Если я правильно рассчитал даты, то сейчас на дворе самое начало правления Романовых, в лучшем случае. В худшем через пару лет наступит Смута, а это не лучшее время для проявления гуманитарных талантов. Физика и химия никогда не были моими сильными сторонами – а зря, за пару чертежей я бы сейчас отдал многое. Согласился бы даже на учебник средней школы. Но этого не было, и вряд ли будет.
Мои размышления прервала вошедшая молодая женщина. Безумно красивая, но уставшая, она подошла ко мне и нежно спросила:
- Как ты, сынок?
От ее голоса, да и просто от вида, мне стало спокойно и хорошо. Внутренний рефлекс подсказывает, что это моя мать. Та самая добрая боярышня Екатерина Васильевна.
- Лучше, матушка – ответил я, невольно сорвавшимся голосом.
- Мы все переживали, когда ты без памяти упал. Уж думала, что батюшке твоему говорить.
- А что произошло? – с надеждой спросил я, в надежде узнать еще крупицы информации.
- Нянька сказывает, что ты игрался на дворе с соседскими мальчишками, да в моменте рухнул на землю. Мы сразу позвали за знахаркой, так она только руки разводила, - было видно, что говорит она это с трудом, видимо те дни, пока я лежал без памяти дались ей тяжело. Вдруг, неожиданно для самого себя я обнял ее и расплакался.
- Ну-ну, будет тебе плакать, - взяла себя в руки женщина, - скоро тятя твой приезжает, недоволен будет, коли сын его плачет. Приходи в себя да выходи скорее, Петров день подходит, на торгу снова леденцы продавать будут.
Сказав это, она аккуратно положила меня обратно на кровать, поцеловала в лоб и направилась к выходу. Уже стоя в проеме, боярышня обернулась и добавила:
- Если перестанешь лежебокствовать, то сходим на торг вместе!
От этой новости мне невольно захотелось прийти в себя как можно скорее.
***
Прошло уже достаточно времени, как я попал в это время. С того разговора с матерью прошла почти неделя, которую я не потратил зря. Не без труда, но я стал заставлять себя вставать, и на ватных ногах гулять хотя бы по своей горнице, как мою комнату называла Авдотья. На мой вопрос о причинах такого наименования женщина удивленно ответила: - Дык, горница же она над клетью, выше то бишь. Как иначе то называть?
Не поняв до конца, издевается ли моя сиделка, я продолжил изучать свой новый мир. Мое тело начинало меня слушаться, хотя подозреваю, что дело было исключительно в физических различиях. Мозг Дмитрия Ольшевского привык отдавать команды взрослому телу, отсюда и проблемы. Надеюсь пройдет. На вторую неделю я уже вовсю изучал двор дома, где мы жили. Он был огорожен деревянным забором, а внутри, помимо здания где жили мы с мамой (ее комната была соседней), находились еще два – первое по-видимому было баней, а во втором жила часть прислуги, в том числе и Авдотья. За тын (как называла Авдотья изгородь) меня не выпускали, а самому не очень-то и хотелось. В самом дворе шла стройка – рабочие заканчивали украшать наш дом, а также рубили сруб под еще одно здание. По понятным причинам мне никогда раньше не приходилось наблюдать за строительством дома во времена Древней Руси, так что смотрел я за этим с неподдельным интересом.
Наше подворье находилось в посаде, то есть в части города за крепостной стеной. Кстати о крепости – она была и выглядела значительно. До моего времени можайский кремль не сохранился, так что я удовлетворял свое любопытство, наблюдая за крепостью с небольшой горы строительных материалов. Крепость выглядела грозно, но в нескольких местах были видны новые заплатки на стенах. Кстати, именно по ним я и определил, что Смутное время уже завершилось. Рабочие ползали по крепостным стенам, то тут, то там подправляя их.
Так, сидя на своем месте, я услышал шум около въездных ворот. Старый дядька Антипий, спешно снимал держащую их перекладину и во двор въехали двое всадников. Один был одет в яркий зеленых костюм с поблескивающим поясом, на котором висела сабля. Второй же чуть менее броско, зато с копьем и луком, висевшим за спиной. На встречу всадникам из дома вышла матушка. Издали не было видно ее лица, но кажется, что она была рада.
- Дмитрий, иди сюда! – крикнула она, увидев меня, - Отец приехал!
С приездом отца размеренная жизнь изменилась. Владимир Жигимонтович, как звали его слуги, круто взялся за мое воспитание. Подумав, что моя болезнь была следствием излишней лени, он принялся взращивать во мне юного спартанца – хорошо, что поймать лису батюшке в голову не пришло. Мой день начинался с закаливания (где он брал летом холодную воду осталось для меня загадкой), после чего был скромный завтрак. Еда была относительно простой, но сытной. Далее днем я был предоставлен сам себе, потому что отец куда-то уезжал. Как я понял, договаривался со строителями о новых заказах, а пару раз ездил в наше поместье. Для меня изначально это было шоком. Из истории я помнил, что поместные дворяне, к коим по всей видимости причислялись и мы, должны были жить в своих поместьях, обрабатывать землю, а по призыву собираться и служить государю. На мой робкий вопрос матери, почему мы не следуем этому обычаю, она отвечала:
- Батюшка твой из похода вернувшись, привез много трофеев, на них и строимся, и снедаем. А что в поместье, так тати лесные не извелись исчо.
По вечерам же, приглашенный из местного монастыря монах садился учить меня грамоте. Не то чтобы я не умел этого в своей жизни – но местные правила орфографии повергали меня в ужас. Благо, по малолетству занятия шли недолго и не слишком усердно, но я с ужасом думал, что будет когда я повзрослею. Впрочем, я наконец понял причину низкого уровня грамотности в допетровской Руси. Учится по священным книгам не проблема, но когда буквы совпадают с цифрами, задача становится нетривиальной.
Вскоре наступил обещанный матушкой Петров день. Уже с утра пономарь на местной колокольне активно призывал всех на службу. Пошли и мы с родителями. Отстояв заутреню (кстати, первый раз меня взяли с собой в церковь), мы с матерью пошли исследовать рынок на предмет обещанных леденцов, а отец сослался на занятость и обещал присоединиться к нам уже на подворье.
Уже где-то в полдень мы вернулись домой. Изнуренный, но довольный (детские желания часто брали надо мной верх), я воспользовался отсутствием батюшки и рухнул спать. Вы пробовали вставать в шесть утра и стоять долгую службу? Не осуждайте. Уснуть, впрочем, мне не удалось.
Через недолгое время в комнату вошел отец. Притворившись спящим, я надеялся услышать что-то новое, однако реальность была несколько иной. Напряженным голосом Антипий, который обычно исполнял функции привратника, крикнул из коридора отцу:
- Владимир Жигимонтович, поляки!
Батюшка спешно вышел из комнаты, а я, оставшись в одиночестве, сел на кровать и прошептал:
- Что тут, черт возьми, просходит? Выяснил же, что Смутное время закончилось.
Глава 2
Дородный мужчина в пластинчатом доспехе стоял на стене небольшого острога. Князь Борис Лыков, бывший в Смуту членом печально известной Семибоярщины, смотрел на разгорающееся внизу сражение. Владислав, уже подходивший в прошлом году почти вплотную к Можайску, снова разворачивал свое войско, желая непременно взять сегодня город. Да, прошлой зимой поляки не решились штурмовать крепость, узнав о готовности гарнизона оборонятся, что стоило им многих солдат, умерших от холода при отходе на зимние квартиры. Однако сегодня все было иначе и должно было решиться многое. Можайск был ключом к Москве, первой и последней крупной крепостью перед столицей. Многоопытный боярин, участник многих ратей, герой битвы на Медвежьем Броде, сомневался, что шансов у королевича нет.
Русские войска были размещены по всей округе, не зная точно, в каком месте поляки нанесут свой удар. Поэтому сегодня рассчитывать было можно только на свои силы. Сзади послышались шаги. Обернувшись, Лыков увидел двух воинов, идущих друг за другом. Первым был его племянник, Алексей, исполнявший при нем должность личного порученца. Второго ратника Борис Михайлович не знал. Да и одет незнакомый воин был странно – вполне типичная для русских кольчуга была опоясана широким поясом, к которому была приторочена карабела. Князь хотел было спросить его, но первым заговорил Алексей.
- Князь, гонец от Волынского, из Можайска! – громко представил он своего спутника.
Волынский был осадным воеводой в городе и именно он командовал основным гарнизоном, поставленным в Можайском кремле. Сам же Лыков находился с отрядом в небольшом остроге, чуть поодаль и должен был прийти на выручку горожанам, или по крайней мере, оттянуть часть сил. Выслушав своего подчиненного, князь кивнул:
- Что говорит Федор Васильевич? – и еще раз оглянувшись на поле брани, уточнил – Можайск готов биться?
- Светлый пан воевода, - с сильным польским акцентом начал воин, нисколько не смущаясь своему польскому говору, - передает что регименты собраны и когда я направлялся к тебе храброе воинство уже выдвигалось из ворот.
В обычное бы время Лыков урезонил бы зарвавшегося осадного воеводу, ведь по праву местничества Лыковы-Оболенские не шли ни в какое сравнение с Волынскими. А принять план битвы означало по сути признать себя подчиненным. Но, еще раз выглянув за острожную стену и увидев, что Григорий Валуев, второй воевода, отходит все ближе и ближе к воротам укреплений, князь решил, что время для спора будет после.
- Как твое имя? – спросил он у гонца.
- Владимир Меховицкий, шляхтич герб…, - осекшись, тут он исправился, - из детей боярских.
Еще раз удившись странному ратнику, Лыков приказал:
- Мчись в Можайск и прикажи воеводе выдвигаться к нам на выручку, не пустим ляха к посадам.
Услышав последнюю фразу, Меховицкий поклонился и направился к одной из небольших башенок, где был спуск вниз. Дождавшись, когда шляхтич выйдет, Лыков перекрестился и тихо проговорил:
- Чудны дела твои, Господи, - и уже громко добавил, - Леша, собирай поместников, выйдем, поможем нашим.
Началось Можайское сражение.
***
Тревожный шум набата продолжал нарастать. Поняв, что сидя в горнице информации у меня не прибавиться, я направился к лестнице, намереваясь выйти во двор и там понять, что за поляки и что вообще происходит. Едва спустившись, сразу врезался в матушку.
— Вот ты где, Митька, олух несчастный! – срывающимся голосом прокричала она на удивленного меня, - Быстрее, сюда.
Сказав это, она потащила меня во двор. Там было достаточно людно. Рабочие, занятые на стройке спешно собирали свои инструменты, а Антипий уже стоял у открытых ворот, ожидая нас.
- Не отходи ни на шаг, - сказала мне мать тоном, не терпящим споров.
Весь город пришел в движение. Со всех окрестных дворов тянулись потоки людей в сторону крепости, сопровождаемые гулким звуком набата. Каждый стремился быстрее войти в ворота, под защиту стен. Надо сказать, что сильной паники не было. Как сказал бы неродившийся еще Александр Суворов – каждый знал свой маневр. То ли Смута научила людей, то ли близкая граница…? Времени на размышление особо не было.
Наше подворье располагалось достаточно близко к стенам, так что уже через полчаса мы были внутри. Крепостные службы спешно кипятили воду на стенах, ратники выстраивались в колонны на торгу. Видимо готовившись к вылазке. Так, стоп. А нас кто будет защищать? Мы же под вашу защиту шли. Ладно, надеюсь воевода понимает, что он делает.
Горожане, ушедшие за стены, времени не теряли. Оставшиеся в крепости мужчины получали у ратников оружие, а женщин и детей отделили в отдельную группу. Подошедший к нам священник зычным голосом объявил:
- Дитяток в храм Божий, даст целы будут.
Услышав это, меня и остальных стоявших в толпе детей отделили от остальных и повели в церковь, где я с родителями утром был на службе. Я и не против, дурных в пять лет стоять на стенах нет.
Через пару минут мы вошли в храм. Собор был достаточно красивым, и это кажется было первое каменное здание, которое я увидел с момента попадания в это время. Впрочем, красота зданий меня в тот момент не сильно заботила – крепость его стен и пожарная безопасность была важнее. Своего пожарного надзора тут нет, но надеюсь выдержат.
В своей той, оставшейся далеко в будущем, жизни я ни разу не был на войне. Армию я благополучно избежал, учась в университете, а моя работа не особо способствовала поездкам по горячим точкам. Поэтому мне было действительно страшно. Чтобы как-то отвлечься от этого, я стал размышлять, что все-таки происходит вокруг.
Точный год, несмотря на все мои усилия, выяснить мне так и не удалось. Монах, учивший меня основам грамоты, не знал другой даты, кроме «от Сотворения». Однако кое-что все же узнать удалось. На утренней службе священник упоминал Царя Михаила Федоровича. Значит – Смута кончилась и на русском престоле уже Романовы. Точнее, первый из них. Это значит, что сейчас как минимум уже 1614 год. И если поляки подошли так близко к Москве, то вероятно, Русское царство еще в фиговом состоянии. Из этого делаю вывод…что надо было лучше слушать археолога на том злосчастном Можайском архитектурном комитете. Потому что он рассказывал как раз про Можайскую битву. Что же, если я все правильно помню, то волноваться особо не о чем, и поляки Можайск не возьмут. Успокоив себя, не заметил, как уснул.
***
Городские колокола радостно звонили. Победившие русские ратники входили в город. Впереди колонны ехал еще не старый мужчина, в запыленных доспехах. «Князь Лыков едет», - перешептывались в толпе. Можайцы встречали защитников. В ходе сражения войска Владислава практически смяли передовой отряд стрельцов, но подоспевшая подмога от Лыкова и можайский гарнизон заставили ляхов сначала отступить, а потом и вовсе снять лагерь и уйти от города. Все это я узнал из разговора какого-то ратника, рассказывавшего подробности сражения священнику, укрывшему нас.
Переждав на всякий случай еще день под защитой кремля, люди постепенно возвращались в свои дома. Обычно, перед осадой все посады сжигались, чтобы у врага не было древесины для строительства осадных укреплений и лестниц, да и добычу было жалко отдавать. Такой вот «не доставайся же ты никому» по-древнерусски. Но в этот раз обошлось. Уже на следующий день жизнь почти вошла в нормальное русло. Однако отца я стал видеть еще реже. Как я понял, войско поляков недалеко ушло, и теоретическая опасность присутствовала, поэтому в можайский гарнизон влились и бывшие в городе дети боярские, патрулировавшие окрестности. Однако, как заверял меня Лешка, «его тятя точно сказал, ушел лях и теперь Пожарский гоняет его по лесам». Да, у меня появился первый друг. Такой же пятилетний мальчишка, как я.
Мы познакомились в церкви. Проснувшись через пару часов, попытался пройтись по храму, но строгий служитель церкви, подозрительно напоминавший Никиту Михалкова, угрожающе потряс посохом, так что я счел за лучшее вернуться к остальным детям. Посидев между ребят, послушав дальние раскаты пищальных залпов, мне стало скучно. Как и еще нескольким ребятам. Вот и завязался диалог. Надо сказать, что мне было сложно. Потому что Леша все же был вполне обыкновенным мальчишкой. Впрочем, сладилось. И вот мы уже пару недель как проводим время вместе. Это умом я понимаю, что бегать по двору с палкой так себе затея в плане интеллектуального развития, а организм-то детский.
В целом мой распорядок поменялся не особо. С утра – та же процедура закаливания, днем детские игры, а вечером – уроки грамматики. К последним, к слову, прибавились разговоры с отцом. Участвовав в недавней битве на равных с остальными, он даже получил легкое ранение. Если вмятина размером с мою, детскую, ладонь на его шлеме можно считать таковой. Не знаю, что сподвигло обыкновенно молчаливого отца, но с момента нашего возвращения домой, он стал постепенно мне рассказывать о разном. В один из вечеров я спросил у него:
- Батюшка, а кем был твой отец?
Вообще этот вопрос мучал меня давно. Слишком отличался Владимир Жигимонтович от всех остальных мужчин в Можайске. Всегда гладко выбритый, в ярких жупанах – он выгодно выделялся из достаточно угрюмой толпы. В семье не было даже намека на Домострой, и матушка спокойно могла спорить с отцом, правда в основном о хозяйстве. Да и говорил он с сильным акцентом, постоянно вставляя «пся крев», думая, что я не слышу (еще бы я не пользовался преимуществами своего возраста, залезая во все возможные щели и подслушивая все, что мог). Когда я первый раз его увидел, то не обратил на все эти детали внимания. Но посидев в крепости во время битвы и походив с Лешкой по округе – теперь меня отпускали, пусть мать и требовала не уходить дальше улицы от подворья, разница резко бросалась в глаза. Да, возможно мальчику, бывшему до меня Дмитрием, уже рассказывали о причинах такой разницы, но я надеялся списать на свою болезнь и малолетство. Посмотрев на меня, отец медленно сказал:
- Мой отец, и твой дед, был прекрасным воином, - немного помолчав продолжил, - истинным шляхтичем, дворянином если по-московитски. Таким, как в тех историях, которые ты так любишь слушать каждый вечер. И живет он далеко, даже не знаю, как он сейчас.
- А где это, там?
- В Польше, сыне, - он задумчиво посмотрел куда-то в сторону, не обратив внимание, как мои глаза, вероятно, стали больше, чем положено, - я и сам оттуда родом.
- Поэтому на тебя так смотрят? – сам того не ожидая, наивным голосом уточнил.
- Как? – удивился он, - А, ты про это. Не знаю, почему ты это заметил. Но да, я ведь не отсюда. Там, где я учился держать саблю, на любого из наших соседей смотрели бы также.
- А как же ты дрался с поляками, когда они пришли? – аккуратно поинтересовался я.
- Так, как должен драться мужчина, чьей семье угрожает опасность, - он сглотнул и продолжил, - пойми, ты еще мал, но придет время и тебе встать на защиту родного маетка, своей жены, ребенка. И тогда тебе не будет дела, польские ли это регименты, имперские или простые соседи. Ну ладно, поздно уже. Иди в свою горницу.
Последнее было сказано так, что спорить было бессмысленно. Поклонившись, я вышел и медленно пошел к лестнице, стараясь не сильно скрипеть ступенями. Поворот был конечно интересный. Но объяснявший многое. Как иначе могут смотреть на него соседи и слуги, если единственный способ, как поляк мог очутиться в Русском царстве XVII века это прийти с армией. Удивительно, что наш дом еще не сожгли. Но как только я лег на свою кровать, все мысли ушли и я мирно уснул.
***
Время текло размерено. Прошло уже несколько месяцев с момента Можайской битвы. Осень уже давно сменила лето. Вот уже несколько дней непрерывно лил дождь, а ночи становились все холоднее и холоднее.
С утра в город пришла весть об отступлении поляков из-под Москвы. Оказывается, не взяв Можайск, Владислав решил, что он и так будет его, если падет столица и пошел на штурм Белого города, который был отбит. Я изначально помнил, что королевич никогда не станет царем фактически, а не по титулу, поэтому особо не волновался. Что нельзя было сказать о матери, Алексее и слугах. Переживал, и если да то за кого, отец, я так и не понял.
Новость о победе привез молодой всадник. Влетев на двор ранним утром, он изрядно напугал работавших там слуг. Кстати о них. После окончания строительных работ на нашем подворье количество их возросло. Если в момент моего попадания сюда я видел только свою сиделку, Авдотью (бывшую одновременно кухаркой и выполнявшей разную работу по дому) и престарелого Антипия, который оказался ее мужем, то в конце лета появился еще и Петр, или Петька, как его называла мать. Этот парень был старше меня лет на десять и попал в полное подчинение к Авдотье, которая гоняла его по всем мелким поручениям. Принести воды – Петька, наколоть дрова – тоже он. Вот и открывать ворота гостю направили юношу. Была еще и дворовая девка, но ее имени я не запомнил.
Спрыгнув с коня, мужчина уверенно направился к дому. С моей наблюдательной позиции, которой, после окончания строительства стала выступающая из одной избы балка на уровне между первым и вторым этажом, было сложно разглядеть лицо. Одет он был как обычный поместный дворянин (научился различать за полгода), но ничего кроме этого сказать было нельзя.
- Барин пожаловали, - раздался крик.
Глава 3
Примечание.
На этом этапе важно дать контекст мира, в которым живет Дмитрий Меховецкий. На момент второй главы идет 1618 год – Можайская битва. Этот год, как и предшествующие ему были тяжелыми для Московского царства.
В 1612 году Второе ополчение выбило поляков из Москвы. Ополченцы, собравшие под своими знаменами практически все сословия, встали перед непростым выбором. Главной проблемой была неопределенность – после смерти последнего представителя династии Рюриковичей, Федора Иоанновича, не осталось потомков прямой царской ветви. Престол получали представители разных родов московской аристократии (Годуновы, Шуйские) и самозванцы, приглашались представители западных царствующих домов.
Наиболее тяжелый период начался после смерти Бориса Годунова. Занявший престол Лжедмитрий (выдававший себя за сына Ивана IV), активно способствовал обогащению шляхты и продвигал польские интересы. Столь активная политика привела к бунту в Москве и свержению самозванца. Царем стал Василий Шуйский – представитель старой аристократии, дальний родственник Рюриковичей. Однако и он не смог долго занимать престол. Активное недовольство других боярских родов, конфликты внутри семьи и военные неудачи, а главное кризис легитимности привели к тому, что Шуйский был лишен венца и отправлен в Польшу. Пришедшие к власти боярские лидеры – «Семибоярщина», призвали Владислава.
Владислав Ваза был сыном Сигизмунда III, короля Речи Посполитой. И отец, и безусловно талантливый Владислав понимали, что ресурсы Московского царства, более централизованного и управляемого чем их государство, позволит им защитить и укрепить свое положение среди магнатов и рядовой шляхты. Поэтому династия Ваза прилагала все возможные усилия для получения престола в Москве. Тем более, различные частные инициативы польской шляхты подобного рода были предприняты еще в начале Смуты (Лжедмитрий I и клан Мнишек).
Боярские роды, вероятно, надеялись, что неопытный королевич будет вынужден опираться на них во время своего правления, а значит, способствовать их личному и родовому богатству. Однако населения Московского царства не приняли нового государя. Католик, а тем более поляк, он не спешил приезжать на коронацию и требовал подчинения. В результате этого и его легитимность была крайне низка, ограничиваясь по сути титулом, признаваемым в самой Речи Посполитой.
Общая усталость от Смуты, бесчинства интервентов и общее желание спокойной жизни, побудили общество встать на защиту государства. Ополчение со второго раза освободило Москву.
Возвращаясь в начало – ключевым вопросом, вставшим перед лидерами Второго ополчения и Земского Собора, собранного в Москве, была личность нового государя. Он должен был стать родоначальником новой династии и не допустить дальнейшей Смуты, сплотить государство и подготовиться к новым походам поляков (а также шведов, крымских татар и всех, кто был вокруг).
В 1613 году на московский престол был избран Михаил Федорович – тихий, даже немного робкий 16-летний юноша. Почему он? Не участвовавший в Смуте, из древнего рода, неамбициозный, он был во многом фигурой компромиссов. Что, вероятно, и требовалось государству.
Какой след Смута оставила на российском обществе? Разорение городов, замершая торговля, территориальные потери – и безусловная озлобленность населения. Говорить о росте национализма нельзя (поскольку сама нация еще не сложилась), но к иностранцам стали относиться с большей неприязнью, а полякам просто стало опасно появляться в землях Московского царства. Множество семей остались без отцов, а поместное сословие, комплектовавшее войско, было обезглавлено. Государство только постепенно приходило в себя и накапливало силы, которые использует Петр I для своих преобразований.
И деталь - в предыдущие главы внесены несколько косметических изменений, поэтому если есть время и желание - перечитайте.
***
- Сергей Васильевич, что же вы, холопа бы послали вперед, мы бы баньку изготовить велели, - причитала Авдотья, семенившая за мужчиной.
- Я только из войска, сама знаешь, - раздраженно отмахнулся от женщины ратник, заходя в дом, - побили ляхов под Москвой, да не всех успели. Вон один даже тут схоронился. Где он, карга?
- Ирод ентот? С матушкой Екатериной Васильевной в поместье третьего дня уехали, - тараторила Авдотья, - со дня на день должны воротиться.
- И куда их черти понесли, войско только прошло. Или на своих, лях, надеется?
Последнее я услышал приглушенно, потому что мой дядя – а это был именно он, уже успел зайти в главный дом. До сегодняшнего дня я слышал только обрывистые рассказы о нем. Любимый и единственный сын моего деда, брат матери, он был любимцем всего дома, кроме разве что моего отца. Монах, приходивший учить меня грамоте, несколько раз ставил мне его в пример.
Задумавшись, я не сразу услышал, как вышедшая во двор Авдотья позвала меня.
- Негодник, а ну быстро в дом, - увидев меня крикнула женщина, - дядька твой вернулся.
Решив не испытывать судьбу, я спрыгнул с балки и пошел за ней.
В доме все гудело. Несмотря на то, что слуг было немного, казалось все они были тут. Авдотья, не успев войти, легонько дала подзатыльник молодой девке, медленно, по ее мнению, подающей блюда на стол. Сергея не было нигде видно, только со второго этажа терема раздавались приглушенные голоса мужчин. Я только успел пройти к накрытому столу, как на лестнице послышались тяжелые шаги. Из-за угла вышел высокий бородатый мужчина (а бритых, кроме отца, я тут и не видел), в простой длинной рубахе и штанах. Наверное, так хотел бы выглядеть Роман Юнеман. Будь он тут, точно бы подражал. И почему он не тут? Долго размышлять об этом у меня не вышло, поскольку дядя, пройдя через всю комнату, занял свое место во главе стола. Авдотья, стоявшая рядом, подтолкнула меня, и я сел рядом.
- Ну что, Димитрий, давно тебя не видал – начал дядя, - подрос смотрю! Экий ты, весь в батю.
- Здравствуйте, дядя, - тихо ответил я.
- Что ты от меня, как от ладана? – увидев мою нерешительность продолжил Сергей, - наш ты, вижу, никифоровский, хоть и… - сделав паузу, продолжил, - тятя рад был бы. Сказывала мне Авдотья, какой ты озорной. И с палкой носишься, и бегаешь яко. Так и не сказать, что лежебокой лежал.
- Прихворнул я тогда, дядя.
- Какой дядя? Тьфу, - скривился он, - говор какой чудный, нагутарил тут лях своего, дада я твой. Авдотья, - обращаясь к ней Сергей повернулся, - не следишь ты за ним. Еще немного и по-ляшски начнет гово’рить. Но да Бог с тобой.
Тут в комнату вошел Петька, еле держа в руках объемный мешок. Такой я уже видел у отца, когда он собирался в дорогу.
- Дада, а что это? – рискнул я задать вопрос.
— Это, Митька, снятое с бою. Побили мы дружков, а какой бой без добычи? – взяв у Петьки, облегченного во всех смыслах, мешок и достав из него небольшой сверток он продолжил, — вот, держи. Это добрый клинок, немецкой работы. Да, мал, а и ты не богатырь ищо.
Поблагодарив, я принял из его рук подарок. Это определенно был кинжал, причем достаточно тяжелый для моего нового тела. Первое оружие, полученное мною в новом мире. Догадываюсь, что и не последнее. В том, старом мире, я никогда не любил его. Всегда сторонился любых отношений с ним. Получалось, конечно, не всегда. Губернатор наш был большим любителем охоты, и брал меня с собой на правах младшего товарища – отказаться было нельзя, не поняли бы. В нашей элите это обязательная часть досуга. До государственной службы смеялся над «Особенностями национальной охоты» - поступив на нее перестал. И теперь, попав в XVI век, хочешь не хочешь, а нужно полюбить. И оружие, и охоту, а лучше все вместе. Я неплохо помню курс университетской истории, на котором профессор твердила нам– человек без оружия до Нового Времени – не человек. Так что придеться привыкнуть – не скажу же дьяку разрядного приказа, что считаю себе пацифистом, сразу спустят пинком по сословной лестнице. Задумавшись об этом, я молча рассматривал кинжал в моих руках, когда тишину прервал Сергей.
- Смотри, не может налюбоваться, воин растет, - с плохо скрываемой гордостью сказал дядя, - настоящий Никифоров! Ладно, ратник, иди, нам еще с нянькой твоей поговорить надобно. Будем снедать, позовет девка.
Встав из-за стола и поклонившись, я вышел из комнаты и пошел по направлению к лестнице. Пристроившись около нее за углом, так чтобы не было видно из-за стола, приготовился слушать, что расскажет мой дядя. Было бы глупо упускать такую возможность добыть информацию о дяде – все же рассказы «Никиты Михалкова» — это интересно, но не объективно.
- Ну садись, Дуня, рассказывай, как тут Катька, как хозяйство, - начал Сергей.
- Ой, Сергей Васильевич, плохо нам. Барышня Екатерина Васильевна старается конечно, но этот лях проклятущий все по-своему велит. Вот, ту седьмицу, барыня приказала полотен белых заказать у Иваны, в посаде у Никольский ворот. Я и удивлась, ведь кто ведает, зачем полотна переводить, ведь копейки все, - переведя дух женщина продолжила, - дык, лях этот казал, что в их Ляхостане (прим. историческое наименование Польши в Московском царстве) так все дворяне да дети боярские спят. Дык, я ей поперва перечить стала, ведь как, а он мне плетей дал. Я место свое блюду, так за барские причуды ключнице отвечать.
- Дела творятся, - отстраненно вздохнул дядя, - а гости кто был? Ляхи не приезжали сюды, не требовали чего?
- Чего не было, того не было, Сергей Васильич.
- А может он сам отлучался куда, по делам али еще?
- Почитай дык каждую седьмицу в поместье мотается, сказывает, что в маетке ейном беспорядок вельми.
- Ясно, - вздохнул Сергей и продолжил, - а Дмитрий как? Не дает ли ему веры латинянской? Учит ли?
- Почитай каждую заутреню с ним ходит, да после как Ирод водой обливает. Говорит, что в…, - тут она запнулась, вспоминая, - в гимнациях ихних так дух обучают! Сергей Васильич, а не колдовство ли сие, не ведовство? Может, батюшке Ефимию сказать?
- Дура ты, Дуня. Правильно это. Как воина доброго делать ляхи славно ведают, - отрезал дядя, - пусть они и ироды, да и славное в них есть. Эх, Катька, не успел я тогда. Ведь знал же, знал, что ляхи в город войдут, да не доглядел. Ведь чувствовал, что
- А вы надолго к нам?
- Не розумею, - ответил он, - но мыслю что сестру дождусь, да и поеду в поместье. Сватаюсь к дочери Калинова, младшей которая. У них поместье за рекой, испоместились прошлой весной. Хороший муж ее отец, сговорились с ним еще на Ходынском, когда ляха теснили. Пора уже.
- Добро, господине. Хоть тятя ваш на небесах радостен буде, а то все ляхи да ляхи.
- Ладно тебе, цыц. Устал я, пойду париться. Как закончу снедать будем, пока не остыло. И это, пошли кого к соседям, не каждый год домой заявляюсь.
- Сергей Василич, а это, маеток евойный, что за чудо?
- Карга ты, Дуня, - уже через плечо ответил дядя, - поместье так они зовут, у себя в Польше.
Поняв, что разговор окончен, я, стараясь сильно не шуметь, поднялся по лестнице в горницу. Надо сказать, что она меня жутко раздражала, но выбора у меня не было. Когда я только пришел на руководящую должность в администрации, то старался избегать времени в кабинете. Это грандиозное помещение, декорированное в стиле а-ля актовый зал в доме культуры: дорого, золотисто и очень контрастирующе с видом за окном (любым из десяти в пол, на выбор). Посреди стоял массивный стол, покрытый зеленым сукном, а пол был застелен красным, видавших минимум трех генсеков ковром. Кстати о нем – несколько раз пытался сдать его в местный музей, как историческую ценность, но даже они, выставляющие у себя чудо под названием «самовар-кальян», вежливо указали, что не могут принять столь ценную вещь – проще говоря попросили не использовать учреждение культуры как склад ненужных вещей. Михаил Егорович, давая мне кабинет, был очень горд, говоря что для молодых и перспективных ему ничего не жалко. В общем, этот заповедник 1980 года я старался посещать как можно реже, что вполне удавалось мне в силу специфики моей деятельности в области. Но сейчас, отдал бы за этот кабинет многое. И за стопку бумаги. И за стеллаж со школьными учебниками. Однако, имеем что имеем, а именно кинжал.
В горнице я сразу сел на лавку и стал осматривать приобретение. Короткий, с небольшой гардой, без ножен, он поражал своей простотой и изяществом. Холодная сталь, видимо не спасшая своего предыдущего хозяина, теперь была моей. На самом деле подарок дяди был оригинален – не то чтобы детям не давали оружие, нет, тут без небольшого ножа мальчик редко появлялся, но такой кинжал пятилетнему ребенку? Не надеется ли дорогой Сергей Васильевич, что дите случайно упадет на него, раз четырнадцать? Но ладно, это паранойя. А если не паранойя, то будем осторожными. Интересно, а лях ли я для него?
Отложив кинжал, я прилег на скамью. Что я имею? Мне пять лет, у меня кинжал и отец, которого не любят в собственной семье. И возможно не любят и меня. Не представляю как утолить свой информационный голод – постоянно хочется новой информации о мире, который для людей здесь – обыденность. Они используют слова, значение которых для меня неясно, говорят о людях, которых я не знаю. И вопрос задать нельзя, не поймут, и интересно очень. Да и важно. Книг никаких не добыть, слишком дорого, а в представлении местных, абсолютно не нужные траты. Печатных изданий немного, а переписанные в основном церковные. Библия в доме есть и ладно. Хотя у отца стоит спросить исподволь, ведь если в Польше родился, то точно знаком с печатным станком. Кстати о Библии - с ней отдельная история. Не представляю как, но у отца Ефимия получается втолковывать мне священное писание. Этот батюшка, с невероятно знакомыми глазами, категорически не признает моего «не разумею», а с упорством, достойным лучшего применения, просит заново перечитывать и пересказывать. И еще раз, на всякий случай. Изучаем мы в основном грамоту, но иногда узнаю новые библейские сюжеты. Хоть что-то на пустом месте.
Весь день я провалялся в горнице. Пока отца не было, никто не мучал меня закаливанием, а разговаривать было не с кем. Лешка уехал с родителями в поместье, все же в городе жили немногие поместные дворяне. Все свободное время (не только сейчас) я старался как можно больше вспомнить. Записывать негде, но хотя бы тренировать память – и это слава Богу. Сумел сориентироваться во времени – на дворе стоял поздний 1618 год. Поляки от Можайска отошли еще летом, а осенью были окончательно биты около Москвы. Следующая война с ними будет только через десять лет, а значит можно пока об этом не думать. Вопрос более важный – что я могу сделать в этом мире? И более сложный, конечно. Думая об этом полгода назад, когда я только попал в тело Дмитрия, было сложно – хотелось просто не исчезнуть. Сейчас появилось время. Что я умею? Хорошо образован, особенно для этой эпохи, знаю английский (совершенно не важно) и латынь (очень важно), а значит в любом случае не пропаду. Грамотных людей на Руси не очень много. На знаниях последующих четырехсот лет я безусловно один из наиболее грамотных юристов – но с самим правом у нас тут не очень. Примерно помню, что случится потом и знаю, что случилось уже. Однако что мне дает это знание?
С одной стороны, хочется, чтобы у себя было хорошо. Развивать науки, искусства. Но кто я? Поместный дворянин? Сын польского интервента, предавшего своих из-за любви. Красивая история, но вряд ли она мне поможет. Нет, прямо мне никто этого не говорит. Но вот дядя, и кинжал подарил, и сам вроде хорошо общается, но смотрит так, как будто не понимает, кто я. Чужой среди своих, не иначе. В любом случае, должно очень повезти, чтобы я смог пройти все сословные и национальные преграды на пути к реализации своих идей. Европа? Возможно. Всегда можно сказать, что поляк, поймут. Но, вот, не был патриотом раньше. А сейчас что-то не дает однозначно сделать выбор. Может гормоны, тело пятилетнего ребенка все-таки. Размышляя, сам не заметил, как уснул.
Проснулся я уже вечером. За узким проемом в стене, которое я про себя именовал окном, было темно, а других активных источников освещения в моей горнице не было. Присев на скамье, начал слушать. Снизу доносились голоса нескольких мужчин. В одном из них я узнал голос Сергея Васильевича, еще два распознать не смог. Видимо, Авдотья выполнила пожелание дяди и собрала соседей, таких же поместных дворян. А про меня забыли, наверное. Хотя, это даже к лучшему – можно услышать много интересного, информационный голод также имеет мало общего с мифической «теткой», как и его физиологический аналог.
Аккуратно пройдя комнату отца, служивший ему небольшим кабинетом, я спустился по лестнице и занял свою дневную позицию, прямо за углом.
- Сереж, ну и славная сеча была тогда, - не скрывая гордости, видимо за себя и товарищей, пьяно сказал один из гостей, - как тогда Ходкевич шел, да не пустили за Арабат. На смерть стояли, такую стойкость да в Клушине…
- Сам знаешь, - прервал его дядя, - как в Клушине было. Если бы Шуйский, собака, не отвел бы наряд, побили бы мы...
- От бати вестей не было? – уточнил тихим голосом третий, до этого момента молчавший мужчина.
- Да какое там, - вздохнул дядя, - а лях этот, все говорит, что знать не знает где он там, в его Ляхостане. Говорит, коль роду незнатного, то и зарубить могли. А так авось выкуп ждет, да и весть передать никак не можно. Сам Романов в плену сидит, патриарх который, куда там дело до поместного.
После этой фразы голоса в комнате стихли. Выглянув чуть дальше за дверь, я понял, что обнаружен.
- Дядя, не сплю я уже, - самым виноватым из доступных мне голосов сказал я, - проснулся и слышу, гутарят в клети, думаю схожу посмотрю.
- Да вижу, Митька, - ответил Сергей, - ну садись рядом, послушаешь долею о рассказах наших ратных. Мы же все тут ляхов били, да не раз, полезно тебе, - на этих словах двое сидящих рядом мужчины ухмыльнулись в бороды, как один.
- Сергий, представишь нас своему Митьке Ляховичу?
- Да какой он тебе Ляхович, - стукнул дядя кулаком по столу, - наш он, можайский, Никифоров. А то что Катька, то ее беда. Кровь наша!
- Брось Сергий, сам знаешь, взял он ее, а она грех его, да умножает каждый день. И Владимир ее, околдовал что ли, черт латинский. Взять его, да в воду с концами!
- Ты, Микита, знай место. Сам на торжке не пляшу, а сам знаешь, староста его оправдал да сам крест целовал перед царевым дьяком.
- Где оправдал там и заново судить надобно. Лях он и лях, им и будет во веки.
Поняв, что обстановка начинает накаляться, я соскользнул со скамьи и быстро сбежал по лестнице вверх. Спор в клети и не собирался утихать, но доносился все тише. Дела. По уровню правовой культуры недалеко ушла Русь, только год тому назад, тьфу, пару столетий вперед видел, как одного парня из муниципалитета также уволить требовали. Без суда, просто потому что не вышел лицом. Только в этот момент я понял, как тяжело отцу. В миг сменить сытую (или хотя бы гордую!) жизнь шляхтича на общее осуждение и жизнь вокруг людей, только ждущих повода его изгнать. И суд, о котором так кричал Микита, кто бы он ни был. Мое тело, тело ребенка, бурно отреагировало на услышанное – начинало потрясывать, а слезы сами текли из глаз. Приложив огромные усилия, я насколько мог быстро добрался до своей скамьи, и постарался уснуть.
***
- Витайче, Сергий, - услышал я сквозь сон голос отца, - прости что так, не поздоровался, к Димитру быстрее шел.
- Ничего, Владимир, и тебе не хворать. Спит еще?
- Как видишь. Давно в Можайске?
- Да третьего дня, - тихо ответил дядя, - ехал от Лыкова. Догнали до Вязьмы вашего брата…
- Говорил тебе, не мои они, - прошипел Владимир, - распятие целовал на том. Такой же поместный шляхтич.
- Тьфу ты, - ответил Сергей, - я вот о чем гутарить хотел. Полудень соберусь и поеду в Никифорово, добре что ты хозяйство приглядел, да мое оно, отчее. В Разрядном приказе дали грамоту. Про сестринское приданное помню, - предупредительно заметил он, — деньгу вышлю, как словились.
- Згода.
- Ты слушай. Микита, по Никольской двор чей, обиду ищо таит, что Катьку ты увел, да все подбивает старосту след сызнова ученить, Михей мужик тертый, да и камень вода трет, - и тише добавил, - мне то и ладно, сам знаешь, будь моя воля заряжал бы тебя в пищаль на прясле, да Катьку жалко. Дура, но любит тебя, да Митьку вашего. Так что стерегись, лях.
После этих слов послышались шаги.
- Благо тебе, Сергий, - уже вслед удалявшимся шагам сказал отец.
Глава 4
Раздел II.
Глава 4.
Поля раскинулись по обе стороны от вытоптанной многими дороги. Солнце уже поднялось над горизонтом и работавшие на них крестьяне раз в пару минут устало глядели вдаль. По пути двигались трое всадников.
Что-то потянуло на лиричный лад, что в целом не удивительно – мы с отцом и Йосефом, рано, еще до заутрени, выехали из Можайска и направились в сторону Никифоровки. Где она расположена и долго ли ехать я не имел никакого представления, но отец несколько раз уточнял, что должны быть к закату. Я и не жалуюсь.
Уже восемь лет я нахожусь в теле Дмитрия, за это время к многому привык и многое принял. В том числе и тот неспешный, а порой медленный ритм, с которым текла жизнь. Не знаю, может в Москве, или хотя бы в Нижнем жизнь идет быстрее – но мы имеем то, что имеем. Хотя если честно в моем прошлом времени ситуация была во многом схожа.
За те восемь лет, что я был в этом времени, многое изменилось, а многое осталось таким же. Где-то через два года после событий Можайской битвы моим образованием наконец-то занялись достаточно основательно. Батюшка из местной, Якиманской, церкви, все также ходил ко мне, но круг его обязанностей стал шире: теперь помимо грамоты и священного писания, он преподавал мне историю и добродетели. И если второе я активно пропускал мимо ушей, то история мне была очень интересна - еще в университете, сидя на занятиях по русской истории, мне крайне не хватало литературы. Советские ученые сделали многое – сохранили те тексты, что были известные, отыскали те, которые известны не были, но все равно – литературы было чрезвычайно, до крайности недостаточно. Удивительно, но в архиве среднего европейского города документов XVII века было больше, чем во всей Руси. Здесь я наконец смог исполнить свое желание. Отец Ефимий, увидев мое стремление к постижению наук, охотно брал меня в монастырскую библиотеку, с условием, что буду пересказывать ему прочитанное после. Было у меня подозрение, что святой отец и сам не осилил и половины из тех сорока-пятидесяти томов, которые были в распоряжении местных церковных властей, и мое желание было ему как нельзя кстати.
Так или иначе, освоив к 8 годам в совершенстве грамоту, к 12 я уже знал любую из монастырских книг практически наизусть. Ладно, не наизусть конечно, но суть помнил отменно. Окружавшие меня знакомые и домочадцы, видя мое рвение только качали головами и перешептывались, мол, грамотей растет. Один отец, слушая мой новый рассказ о прочитанном, закручивал кончик своих усов (это был его личный компромисс с необходимостью иметь какую-то растительность на лице – на бороду он категорически не соглашался) и ухмылялся: успехи в науках его интересовали мало. В представлениях Владимира Жигимонтовича главным умением для юного шляхтича было мастерское владение оружием, а вовсе не освоение библиотеки. Хотя точно знаю – к нему несколько раз приходили от настоятеля Якиманского монастыря и просили отдать меня в церковную школу, обещали даже направить обучаться в семинарию. В эти моменты я тихо радовался совпадению моих с отцом взглядов на церковную карьеру. Отец твердил:
- Маеток первому сыну, второму клобук!
Кроме успехов научных, меня, как любого молодого дворянина обучали сражаться: сабельный бой, верховая езда, стрельба из лука – он все свободное время посвящал мне. Лично посадил на коня (не страшно, губернатор в свое время открывал ипподром, поэтому у всего ближнего круга вместо ночного хоккея были ночные скачки), лично стоял со мной в спарринге на саблях (страшно, потому как что такое учебная сабля польскому шляхтичу в детстве не рассказывали). Несмотря на все мои попытки отлинять, к своим нынешним 14 годам, я вполне мог постоять за себя. Перед такими же 14-летними, конечно. В поединках с отцом чаще проигрывал, но на учениях, организованных новым можайским воеводой Волконским держался крепким середняком. И языки – помимо выученного мною еще в юношестве латинского, за 8 лет я научился прекрасно говорить по-польски. В доме разговаривали, конечно, в основном на русском, но если отец стремился сохранить какую-то деталь в тайне от дворовых, то переходил на родной для себя язык, благо мать за то время, пока была замужем, также неплохо им овладела.
- Димитр, смотри внимательнее, сейчас въезжаем в перелесок, - отвлек меня от размышлений отец, - на прошлой неделе Иван Кириллович говорил, что збойники были. Проедем быстрее, а там уж и прямой тракт.
Что же, дураков нет. Тем более, если Иван Кириллович сказал. Это был лучший, и наверное, единственный друг отца в Можайске. С тех пор как шляхтич обосновался в Можайске, он так и не смог стать для местных своим. Привыкли со временем, но смотрели косо. Хотя для города, ставшего ему родным, он сделал больше, чем большинство из местных, диабетического вида, дворян. Прежде всего наверное потому, что он сам тут жил. Подавляющее большинство поместников не изменяли обычаям – и большую часть времени проводили в своих деревнях. Это было вполне естественно, ведь хозяйство само себя вести не в состоянии, а доверять управление местным старостам было не принято. А отец, имея свой надел чисто юридически (после свадьбы ему была выделена часть поместья моего деда), фактически не мог управлять им – это была территория дяди, который не собирался пускать никого в управление, тем более ляха. Отправлял малую часть дохода и за это спасибо. А жить бывший шляхтич привык в городе, как сам говорил мне. Так что Владимир Жигимонтович большую часть времени проводил в Можайском кремле, помогая воеводе в руководстве гарнизоном в качестве негласного заместителя – всем было удобно: угрюмый и отстраненный поляк, практически не общавшийся ни с кем из соседей, не будет прикрывать недочеты, а кроме того получал занятие и какое-никакое денежное жалованье. На службе он и познакомился с поместным дворянином Иваном Кирилловичем Белорецким. Жилистый, крепкий мужчина, бывший сотник Тушинского вора, карьера для которого в поместном войске была навсегда закрыта. Слишком много взаимных обид у него было с первыми его людьми. Получив после Смуты, как и многие, амнистию, он долго скитался по пограничным крепостям, пока не осел в Можайске. Его поместье было на смоленской земле, так что о возвращении речи и не шло, а новое изменнику, пусть и прощенному, давать в Разрядном приказе не спешили. Хотя, в этом году вроде должны провести ревизию книг, так что может и повезет. Да и отцу пора бы получить свой маеток, а то уже денег, присылаемых Сергеем с каждым годом все меньше. Это - деньги - собственно и было целью поездки в Никифоровку. Получив около месяца назад полагавшийся ему платеж, Владимир Жигимонтович, обычно флегматичный, был раздражен до глубины души. Будущий смотр был все ближе, а присланны= денег с трудом хватило бы на вооружение одного ратника – а у него был и сын, который через пару лет должен был присоединиться. Вот и решил отец, не бывавший в Никифоровке почти пять лет, выехать и посмотреть, все ли в порядке в его владениях. В былые годы, когда он выезжал куда-то в дальнее путешествие, к примеру в то же поместье, мать ехала с ним, вместе присоединяясь к торговому или военному обозу. Но всю последнюю неделю ей сильно не здоровилось, и Екатерина Васильевна осталась в Можайске. А мы, чтобы не терять время, решили ехать напрямик, ограничившись обществом друг друга.
- Пан Влодзимеж, вы уже бывали в этих лесах? – аккуратно спросил Йозеф.
- Да, не раз сквозь ездил, - лениво ответил отец, - и с братом еще, и уже после, когда Лыков гребнем чистил леса, три или четыре года тому назад.
- Зря мы, все-таки, пан Влодзимеж, - не унимался спутник, - поехали бы через, - он запнулся, пытаясь выговорить незнакомое для него слово, - Оуспенское, там люднее, да и люд тот спокойнее.
- Тихо, Йозеф, - отрезал Владимир, - проедем, тут всего пути пара часов.
Йозеф появился в моей жизни три года назад. Отец, придя со службы на пару часов позднее, уже когда колокола церквей затихли после вечерней службы, привел его с собой. Было ему около пятидесяти лет, щуплый, как будто бы серый. Неприметность была, вероятно, его главной чертой. Будь я правильным попаданцем, уже формировал бы из него свою тайную службу. К сожалению, таких навыков у меня не было. А жаль, стал бы Ушаковым Михаила Федоровича. Или Лаврентием. Кому что ближе, хех.
Немного согревшись с холода, сходив в баню (сопротивляясь, но я не видел никого, кто мог бы противостоять Авдотье), Йозеф рассказал, что с ним случилось. Родившись в Кракове, сын цехового мастера, мужчина не смог, или не захотел, продолжать семейное дело и нанялся в один из отрядов, собиравшихся в Польше. Помотавшись по полям европейских войн, регимент направился в Московское царство. 1610 год, самый разгар Смуты. Будучи полковым писарем, Йозеф прошел путь до Кремля, где вместе с остатками отряда Гонсевского капитулировал Второму ополчению. Попав в русский плен, парень быстро нашел в себе талант к языкам и вскоре стал помогать московским дьякам переводить пленным, а тем писать письма в Польшу. Через пару лет его в награду освободили из плена и предложили идти на все четыре стороны, но лучше туда, где ближе Варшава. Дойти Йозефу удалось до Можайска, где он и встретил отца. Два поляка, сведенные судьбой в столь далеком русском городе, они быстро нашли общие точки, и вскоре он переехал в наше подворье, где стал исполнять роль личного помощника отца - где-то между привычным ему писарем и оруженосцем. Мне же пожилой поляк помогал все с теми же языками - владея польским и латынью, он давал мне так необходимую практику. Все же язык отца, за время жизни в Можайске изрядно наполнился новыми словами, так что скорее напоминал уже смесь восточно-славянских языков, чем польский.
Так, в раздумьях, негласно согласившись молчать, мы проехали около часа по лесу, как вдруг из-за съезда куда-то в чащу, раздался свист.
- Димитр, саблю, - вскричал отец, и резко развернув коня, галопом направился к источнику звука. Первый бой? Ой, не хотелось бы. Но на учениях в Можайской крепости мне твердо объяснили, что говорить с тётями бессмысленно. Чертыхаясь про себя, я поскакал за шляхтичем.
За поворотом мы увидели нескольких людей, одетых в поношенные армяки. Тати, они, черт их дери. Кровь в венах начала пульсировать с удвоенной силой. Те, впрочем, не меньше нашего были удивлены нашему появлению. Оторвавшись от обыскивание сумок путника, лежащего за поворотом, те спешно понеслись в сторону леса. Поняв, что догнать не выйдет, отец остановил коня и спрыгнул на землю. Наблюдая за этим на небольшом отдалении, я осторожно повел поводья, намереваясь остановить коня.
- Кто вы, пан? – спросил у еле дышащего на земле человека отец.
- Василий, - тихо ответил лежащий на земле мужчина.
Было видно, что сил у него немного и было практически чудом, что он еще говорил. Соскочив с коня и подойдя ближе, я оглядел его. Голова была разбита, вероятно кистенем. Видел я тут эти свинцовые шарики, в можайском разбойном приказе – оружие, тепло любимое татями. Мужчина лежал почти неподвижно, а руки пытались достать что-то из внутреннего кармана видавшего виды кафтана.
- Лежите, вам нельзя двигаться, - произнес я, - мы постараемся вам помочь.
- Да все, отрок, - тихо ответил Василий, - все я, к Богородице иду. Хоть на земле родной, и то радость.
- Полно вам, тут рядом деревня, - присел на корточки отец, - сейчас довезем до ближайшего жилища.
- Ты слушай сюда, - не обращая внимания на слова отца продолжил старик, - тут в кафтане у меня грамотка, передай ее в Можайск. Пусть знают. Из далека я ехал, да вот, не сумел.
Выйдя из оцепенения, я присел рядом и протянул руки к голове, думая, хоть как-то остановить кровотечение, но было поздно. Василий вздохнул, и из последних сил все же достал грамоту. Протянув ее отцу, он испустил вздох.
- Димитр, пойдем, - хмуро сказал Владимир, - Йозеф, где тебя черти носят? Скачем из всех сил в Никифорово, там разберемся.
Йозеф, испуганно ожидавший нас за поворотом, выехал к нам.
- Быстрее, паны, в здешних лесах удивительно многолюдно, как на краковском рынке.
Постояв еще с пару секунд, я запрыгнул на коня. Не умею я принимать смерть, как принимают ее здесь. И наверное не научусь. Стоя те секунды над стариком, твердил себе, что это страшный сон. Мирные годы, детская, не тронутая насилием, психика – все это не способствовало моему осознанию, что на дворе XVII век. Можайская жизнь, тихая и размеренная, чтение книг в здании монастыря, как будто успокоили меня, убедили меня в том, что это время – такое же, как мое. Может, тут нет тех привычных вещей, сопровождавших меня там, в будущем, но суть, смысл жизни все тот же. Я, конечно, знал, что время, в котором я сейчас живу, жестокое, а человеческая жизнь стоит практически ничего. Знал, но не осознавал. Пора бы.
Сдержав слезы, вырывавшиеся изнутри меня, подгоняемый страхом, что те тати, убившие этого Василия, рядом, я вскочил на коня и мы помчались прочь из этого леса. Единственной моей целью была деревня. Моему телу, да и мне, требовался отдых.
***
Я не знаю, сколько прошло времени, но с того момента, как мы покинули несчастливый съезд, мы делали только одно – гнали лошадей, и даже выйдя из леса на простор полей, мы не сбавили скорость. Так что когда солнце начало клониться к закату, наша группа уже въезжала в небольшую деревню, в которой насчитывалось не более 6-7 домов.
На первый взгляд сложно было сказать, насколько богаты были местные жители, но глядя на сломанные тыны, думаю что не слишком. Хотя может местные жители полагали их ненужными. Кто знает.
Наконец мы остановились у одного из домов, не отличавшегося абсолютно ничем. Разве что, был чуть больше соседних и в отличии от них, был окружен добротным забором, похожим на тот, который был в нашем доме в Можайске. Отец, ловко выпрыгнув из седла, подошел к воротам и громко крикнул:
- Дворня, открывайте ворота, пся крев!
- А кого принес черт? Ляхам тут приюта нема, - послышалось изнутри, - иди отсюда, пока мужиков не собрали да не припомнили как вашего брата по лесам гоняли.
- Я де-вь-ер, - медленно проговорил отец, - вашего барина, холоп. Открывай!
- А, деверь. Ну проезжай, коль не шутишь, - уже отчетливее произнес мужчина, снимая балку, запиравшую ворота, - стойте на дворе, покуда я Сергея Васильича отыщу.
Оказавшись внутри двора, у меня наконец появилось время успокоиться. Спрыгнув с лошади, я отдал ее все тому же мужчине, который не хотел открывать нам ворота, и присел на крыльцо. Сердце все еще бешено колотилось, а руки, до этого крепко сжимавшие поводья, задрожали. Из глаз сами собой полились слезы.
- Владимир Жигимонтович, не ожидали увидеть вас, - услышал я рядом женский голос, - ой! а что с мальчонкой случилось?
- Витайче, Аграфена Михайловна, в пути встретились с збойниками - ответил отец, и прерывая начавшую охать женщину, продолжил – в бой вступить не успели, сами разбежались. Да шляхтича какого-то на дороге уже приложили, вот Димитр впервые на яви увидел.
- Ой, Митька, - еще сильнее заволновалась женщина, - племянник! А ну шельмы, быстро проводите его в дом и дайте отдохнуть! Да чтобы без шуток ваших!
Следуя указаниям хозяйки, два молодых парня, выбежавших из главного дома, взяли меня под руки и повели внутрь – я не сопротивлялся, да и не хотел, откровенно говоря. Меня довели до небольшой горницы, служившей видимо для таких гостей, и я, даже не сняв дорожную одежду и растянувшись на лавке, уснул.
***
- Сергий, витайче, - сказал Владимир Жигимонтович, увидя хозяина Никифорова.
- И ты здравствуй, Владимир, - ответил Сергей, явно не ожидавший увидеть своего деверя, - мне Аграфена сказала, что на вас напали. Что произошло? Опять тати повылезали?
- Нас Матерь Божья миловала, - ответил отец, - напали на одинокого човека, а мы уж поздно подъехали, не успели. Правда, вот, грамоту он просил передать в Можайск, посмотри что там, я так и не розумлю как по-вашему читать.
Приняв грамоту из рук отца, дядя легким движением снял сургучную печать, и раскрыл небольшой свиток. Быстро пробежавшись по нему глазами, Сергей присел на крыльцо. Как будто не веря в происходящее, он несколько раз перечитал небольшую грамоту. Наконец подняв глаза, Сергей Васильевич произнес:
- Владимир, нам надо срочно ехать к воеводе. Как можно скорее.
***
В Никифорово мы пробыли совсем недолго – чуть больше суток. Проснувшись только с утра (подозреваю, что меня отрубило из-за стресса), и только успев слегка перекусить, пришел Йозеф и передал слова отца, который просил меня быть готовым выезжать ближе к полудню. Сам отец, по словам слуг, с самого утра объезжал владения в поместье вместе с дядей, выясняя причины постепенного уменьшения выплат.
Владимира Жигимонтовича я увидел через пару часов, раздраженно спорящего с дядей.
- Сергий, - чуть ли не кричал он, не замечая меня, тихо стоящего в углу, - это просто обман, ты понимаешь?
- Тише, лях. Не обман это. За хозяйством я смотреть стал, а значит и доля моя выше.
- А что мы обговаривали…
- А то, что мы обговаривали, о том крест я не целовал.
- Я пойду к князю Волконскому, Сергий.
- Выезжаем сегодня, и по поводу грамотки с ним погутарить надобно, и по поводу этого заодно, - тут он обернулся, и увидя своего племянника, сказал – а, Митька, вот ты где. Собран ужо?
- Да, дада.
- Ну и ладно…Аграфена, прикажи вынести снедь, мы сейчас же выезжаем в Можайск! – крикнул он в сторону дома, - а наш вопрос, Владимир, - сказал уже обращаясь к отцу, - решит Петр Андреевич, как первый царский воевода.
- Пусть так и будет.
Уже вскоре, группа всадников выехала из ворот дома и помчалась на восход – к Можайску. Помимо дяди к нам присоединился и один из его холопов – молчаливый дядька неопределенного возраста, зато определенно видавший многое. Йозеф откровенно сторонился нового попутчика, а отец казалось просто не обращал внимания.
Для своего пути мы выбрали дорогу, пролегавшую вдоль Москвы-реки. Она была много оживленнее первой, и то и дело нам по пути встречались купеческие караваны. С кем-то Сергей Васильевич обменивался приветствиями, но практически все просто двигались параллельно, не обращая на нас внимания.
Первую часть пути мы ехали молча, но около переправы через Можайку со мной поравнялся дядя.
- Что, Митька, не успели мы с тобой разговоры поговорить, пока в поместье то были, - начал он, - мне твой батька рассказывал, что ты в науках шибок?
- Так, дядя, - ответил я, не понимая откуда вопрос.
- Ты вот слухай, а рясу надеть не хочешь? – продолжил он, - и в люди выбьешься, и мир посмотреть сможешь. Вон, дружок у меня есть, так он о семинарии разговор поведет в епархии...
- Науки есть не токмо священные, а и мирские, - спокойно прервал его я, - да и куда мне – батюшка против будет, ежели его единственный сын в священники уйдет. Кто род-то вести будет?
- Ну, слово отца священно, Митька, прав ты. А токмо знай, захочешь, на твоей стороне буду. Вот и своему бы, коль захотел, не запретил.
Разговор явно не был закончен, но мы вплотную подъехали к парому, на который грузился купеческий обоз. Посмотрев на меня взглядом, указывающим, что разговор еще далеко не окончен, Сергей ударил шпорами коня и поехал к паромщику, надеясь договориться о переправе нашей группы этим плоскодонным чудом инженерии.
Так, но вообще это было чем-то интересным. Сын родился у дяди пару лет назад, помню, шум тогда стоял такой, что отец, не желая участвовать в празднестве, по своим причинам, заперся у себя в кабинете. Когда я к нему поднялся, он задумчиво рассматривал какие-то бумаги, на одной из которых я увидел странный герб. Заметив меня, он убрал их в сундук и посмотрел мне в глаза.
- Димитр, ты этого не видел, - начал встревоженным голосом по-польски Владимир Жигимонтович, - придет время, и я расскажу тебе об этом. И они станут твоими. А сейчас – тиша.
- Да, отец, - только и смог произнести я.
Снизу послышались пьяные крики друзей Сергия:
- Поместному дворянину Алексею Сергеевичу Никифорову – слава! Воин расти будет, на славу батьке!
Отец поморщился.
- Иди вниз, Дмитр, - показывая своим видом, что разговор окончен сказал он, - и помни о том, что сказал.
Как по мне, но и Бог бы с этим. Родился у меня кузен, ну и ладно. А нет, и дядя, и отец, придают этому свое, интересное и непонятное значение.
Из размышлений меня вывел Сергей Васильевич, призывающе машущий рукой. Поняв, что о пароме уговорено, я ускорился. До Можайска оставалось не более получаса.
***
Несмотря на сумерки, Петр Андреевич Волконский все еще был в воеводском доме. Рюрикович, происходивший из древнейшего рода, сейчас он мало был похож на знатного аристократа. Одетый в не заправленную длинную рубаху и тканые штаны, он сидел за массивным деревянным столом и в очередной, уже несчетный, раз за этот день беззвучно ругался. Он, героический воин, сидевший во время Смуты воеводой на западной границе царства и многократно бившийся и с поляком, и с татарином, уже почитай, седьмицу, был занят только подготовкой грамоты. Московские дьяки, чернильные души, решили разрядные книжки потрясти. Нет, дело ты нужное, но дьяков этих, раз, два и обчелся. Вот и приходиться самому Петру Андреевичу вычитывать списки можайских поместных дворян. Да и не поручить, а то забудут указать кого, а разбираться с обиженными дворянами снова ему.
Неожиданно дверь его комнаты открылась.
- Воевода, прибыл Владимир Меховецкий со товарищи.
А вот и не к ночи упомянутый лях. Нет, спору нет, вояка знатный, да и сотник толковый. Только вот, нелюдимый весь. Да и в баню с ним не сходишь, братники не поймут – а как такому человеку дела, интереснее команды над гарнизонной сотней доверить? Зато денег не берет с можайских, и то ладно.
- Зови его в сени, там покумекаем.
А вот что он делает тут? Ведь, два дня тому как сам давал ему к родным съездить, за Можайку. Хотя какие там родные? Тем интереснее.
Через несколько минут князь Волконский уже спускался в сени. Там его ждали двое, сам Меховецкий и какой-то поместный дворянин. Оба явно только с дороги, пыль ровным слоем лежала на их плащах. Кто же этот второй?
- Боярин, слово и дело государево, - вдруг кинулся на колени спутник поляка.
Глава 5
Глава 5.
Распрощавшись с отцом, я вместе с Даниилом (так звали нашего пятого спутника) и Йозефом направился в сторону подворья. В отличии от батюшки с дядей, на нашем пути не было закрытых кремлевских ворот, так что добрались мы достаточно скоро. Подъехав к воротам, я несколько раз постучал в них эфесом сабли. Не сразу, но в конечном счете послышалось кряхтение Антипы, и звук балки, вытаскиваемой со своего места.
- Дмитрий Владимирич, - удивленно смотрел сквозь темноту дворовый, - ужо возверталися? Не ждали вас раньше седьмицы.
- Антипий, со мной гость, - сказал я, жестом показав на Даниила, - определи в дворовую, пусть выспится – дорога была дальняя. Это спутник дядин.
- А чего дворянина-то в дворовую, а? Не будет после ругаться бранно на бедного Антипу?
- Это холоп Сергея Васильича, дурак старый, - выручил меня Йозеф, - его и на сено можно.
- А чего и Сергей Васильич пожаловали?
- Позже будут, с отцом дела в кремль уехали решать.
- Со всем пониманием, Дмитрий Владимирович, - ответил Антипий, и добавил под нос, - важные какие, скорые, неужто утра нельзя дождаться.
Разместив Даниила и пожелав спокойной ночи Йозефу, который занимал одну из небольших построек на дворе, я вошел в дом. Несмотря на поздний час, мать еще не спала, а вместе с Авдотьей сидела в клети и рукодельничала. Надо сказать, что в любом другом доме я бы удивился этой картине – все же на дворе уже было около восьми вечера (точнее сказать было сложно, по причине банального отсутствия часов в моем распоряжении/доме/мире), а ложились тут рано. Исключением из правил был я, часто засиживавшийся в монастырской библиотеке с любезно одолженными у отца Ефимия свечами (тяга к знаниям у которого судя по всему перевешивала и бережливость к вверенному имуществу, и собственную грамотность). Но видимо матери не спалось. Последнее время она постоянно хворала, не могла уснуть и часто, думая что я не слышу, жаловалась своей Авдотье, что «чело болит так, что мочи никакой». Заметив меня, женщины прервали свой диалог и замерли в удивлении.
- Митька? – удивленно посмотрела мама, - чего ты тут делаешь? Вы же с отцом уехали? С ним что-то случилось?
- Нет, матушка, все в порядке, - ответил я, заметив заодно, как Авдотья старалась безуспешно скрыть сначала надежду, а после и разочарование от услышанного, - долгая история, но мы должны были вернуться. Отец с дядей пошли в кремль, там какие-то бумаги.
- А, вот как оно, - встрепенулась женщина, - добро. Дядя с вами из Никифорово приехал? – и не дождавшись моего ответа продолжила мысль, - видать, бумаги и правда важные. Неужто с разрядом такие проблемы?
- Не ведаю, матушка. Там с нами холопей дяди, я Антипе указал его в дворовой разместить.
- То верно, Митя. Ладно, ступай в горницу, а я уж отца буду дожидаться. Коль в Можайске уж, так и скоро будет. Дунька, помоги Митьке, а то сам намается, пока одежу снимет.
- Хороший хозяин, - по-старчески тараторила Авдотья, - будет справным поместным, вот Василь Иваныч обрадовался бы. Да Бог даст, и обрадуется ищо.
Эх, вот всем хорошо мое время. Но будьте людьми, дайте хоть немного наедине побыть. Впрочем, сопротивляться было бессмысленно – я уже точно знал, что будет так, как сказала мать. Пробовал сопротивляться раньше, но результат всегда был един. Подождав внизу, пока Авдотья приберет пряжу, я поднялся наверх.
***
В комнате тускло горела лучина, что впрочем не мешало мужчине, сидевшему за небольшим столом, скоро выводить строчки на желтой, не очень высокого качества, бумаге. Перо скрипело, выводя все новые и новые символы. Это продолжалось уже почти полчаса.
Писать, освещая все этим чертовым способом просто невозможно, подумал мужчина. Сколько бы мехов этой далекой страны, ставшей ему в последние годы такой близкой, пожалуй даже излишне близкой, он бы отдал за хорошую свечу, купленную у черноголовых в Риге. Да он согласился бы и на маленькую церковную, хоть бы из местной Якиманской церкви. Однако никакого выбора у него не было, а бумагу следовало закончить. Вокруг было тихо. Абсолютная тишина пронизывала все вокруг, вызывая параноидальный страх перед любым шорохом. Но вот, письмо было закончено. Отложив его в сторону, мужчина встал с большого сундука и открыл его. Из-под вороха различной рухляди, в основном московитской одежды, да нескольких чехлов для пистолей, он достал толстую кожаную папку. Скоро он закончит свою работу. Наконец, он сможет вернуться в милую его сердцу Силезию, где получит то, что давно заслужил – спокойную и сытую жизнь, ферму в пару сотен югеров, да пару отъевшихся коров. Может даже жениться. А что? Он будет завидным женихом, и возраст тут не помеха – какая красавица откажется от такого хозяйства? И плевать, что Европу уже десяток лет сотрясает эти пороховые взрывы – ну есть ли разница, какому кнезду нести подношения, даже если он пастор? Но сначала – закончить работу.
Это у высоколобых профессоров magnum opus занимает десятилетия – ему хватило и пары лет. И не важно, что его труд не возьмет Болонский университет, его труд нужнее и важнее любого трактата по философии. Оторвавшись от своих размышлений: «расслабился ты, братец», он убрал в папку бумаги, с которыми недавно работал. Приулегшись на скамью, мужчина прикрыл глаза.
А может, действительно написать что-то философское? Ведь два magnum opus всяко лучше одного? Или к черту, и все же ферма? Не замечая, как время продолжало свое течение, мужчина постепенно уснул.
***
- Встать, - крикнул на повалившегося на пол мужчину воевода, - ты хоть понимаешь, щенок, какие слова ты произнес?
- Как есть понимаю, князь, - лепетал валявшийся в ногах, - как есть все расскажу, хоть на дыбу тащите, все бумаги есть, все послухи есть, князь.
- Бумаги? А ну, Фимка, подними его на ноги.
Дюжий детина, стоявший у входа в резиденцию, одним движением вернул просителя в вертикальное положение.
- Что за бумаги у тебя? Сказывай, тебе минуту даю – дальше на дыбу пойдешь, мне не досуг. Владимир, только для тебя слушаю его, а не сразу на съезжую – сказал Волконский, обращаясь уже к своему сотнику.
- Воевода, я Сережка Никифоров, холоп царский, бью тебе челом…
- Нормально говори, коль в ночи пришел, - грубо прервал его воевода, - что царю до твоего «слова и дела»?
- Воевода, вину ведаю за сотником твоим, Владимиром Жигимонтовичем, что с ляхами, братьями своими, он за спиной твоей водился, да письма им слал. А как прознал, что отец мой из полона ляхского вертался, так и пришиб его в Поганом лесу, да грамоту его себе забрал. Мой холоп, Данилка, эту грамоту у него забрал, да мне передал, свой долг священный по ряду исполняя, - с этими словами Сергей протянул воеводе раскрытую грамоту, - послухами моими будут Микитка Никольский, да Яшка Ярыжник, они те видели, как злодей бахвалился перед щенком своим, да с ляхами в ночи гутарил.
Взяв грамоту, Волконский пару минут водил глазами по тексту, а после приказал детине:
- Фимка, бери ляха, да в подклет его. Дюже думать надобно, как поступать с ним. Владимир, коль не отбрехаешься от этого, то не видать тебе живота, а яко и Ляхостана своего, - и уже выходя из сеней кинул через плечо, - а я ведь тебе, сучий сын, поместье в разряд отписал, думал, как за службы награждать. А ты…
- Петр Андреевич, - осмелев, окрикнул Волконского Сергей, - там еще его щенок участвовал, да лях прикормленный. Вместе в том лесу несчастном были, да меня живота лишить хотели, коли не смотрел за ними бы!
- Молчать, охолотень. На суде кумекать будешь, - сказал воевода и вышел из сеней.
Владимир Жигимонтович стоял не шелохнувшись – за все время, пока выдвигалось обвинение, на лице опального сотника не дрогнул не единый мускул. В тот момент, когда Фимка подошел к нему, он неожиданно сказал:
- Поклеп это, Сергий. Не делается так у шляхтичей. Сам пойду, - бросил он уже подошедшему детине.
- Вы, благородный, куды направились? – обратился Фимка к собиравшемуся выйти из резиденции Сергею и твердым голосом произнес, - каждый, кто крикнет «слово и дело», тот в холодной сидеть будет до того, как суд не свершиться, да поклеп отвергнут не будет. Тебя не сказано в подклеть вести, так что стрельцов жди – придут, да отведут под замок, пока судом не решим.
***
- Митька, проснись, - кто-то очень сильно теребил меня за рукав, - Митька, ну же, там Екатерина Васильевна тебя зовет…
Эх, даже на Руси не дают выспаться человеку. Ведь весь день в пути вчера, должна же матушка совесть иметь!
- …Митька, там кремлевские стрельцы пришли, - не унимался голос, - крамолу везде ищут…
Вот ведь, традиции. Я, конечно, знал, что утренний обыск у нас практика давняя, но не предполагал, что настолько. Стоп. А что вообще за крамолу можно искать у нас?
Внезапная мысль заставила меня буквально вскочить с лавки.
- А теперь еще раз, - сказал я Петьке, который все это время и был моим импровизированным мучителем, - что стрельцы делают на подворье?
- Так говорю же, как петухи прокричали, так служивые люди из кремля пришли, да давай гутарить. Мол батюшка ваш царю изменил да с ляхами сговорился, чтобы Можайск пожечь.
- Небылицы какие… Петька, иди матери скажи, что сейчас буду, - прервал его я, и подождав, пока парень выйдет из горницы, присел и задумался.
Надо что-то придумать. Отец явно попал под замок, но вряд ли за измену – даже самые ярые его ненавистники признавали, что обрусел бывший шляхтич, и за свой новый город не раз в рати ходил – я лично помню и как после Можайской битвы отец несколько месяцев ходил раненным, и как после засечной черты привозил он седельные сумки, полные трофеев. Нет, когда изменяют, так не ратятся. Не любили его в городе, это да. Все делал не так, как привыкли: и жену в доме не держал, и платье европейское носил, и жил не так, как должен был поместный дворянин, да и взяток с местных не имал, лют до службы был да договориться с ним о послаблении умельца не нашлось. Но обвинять воеводского сотника в измене – для этого надобно иметь железные доказательства. Или такие связи…В любом случае, делать какие-то выводы на основании слов дворового было неправильно – нужно было спускаться и разбираться на месте.
Но сначала – документы. Те, которые отец держал всегда у себя, не вынося из своего кабинета. Оставшись в одиночестве, я стремительно вошел в отцовскую горницу и открыл сундук. Вот они. Времени вчитываться не было, потом разберемся с ними. Ничего лучше не придумав, я положил их прямо за икону, в красном углу. Надеюсь, стрельцам не хватит цинизма посмотреть еще и там.
Быстро одевшись, я сбежал по ступеням вниз, слыша все нарастающий шум.
На первом этаже моим глазам предстала картина полного разгрома. Стрельцы, одетые в кафтаны из красного сукна, методично потрошили сундуки, которые мы, с недавних пор, использовали как скамейки в столовой. Хранился в них, как по мне, абсолютный хлам, но домочадцы не разделяли моей убежденности – и сейчас все содержимое оказывалось на полу. Екатерина Васильевна билась в истерике, пытаясь убрать все вынутое назад, то и дело натыкаясь на стрельца, не пускавшего ее и произносившему одно и тоже: «не положено».
Дела. Похоже всерьез за отца-то взялись, раз краснокафтанники пришли. В моем прошлом времени я думал, что это было стандартное обмундирование стрелецкого войска, но попав в XVII век понял, что ошибался. Каждый день, патрулируя улицы или неся гарнизонную службу, стрельцы носили серые или бледно-коричневые кафтаны – выкрашенное сукно было дорогим и использовалось в особо торжественных случаях, или в тех, где требовалось произвести впечатление. Видимо воевода совсем осерчал на отца, раз стращать решил.
- Митя, Митенька! – прямо в лицо кричала подбежавшая ко мне мать, - ну сделай что-нибудь, молю тебя! Отца твоего ироды эти в кремле держат, говорят что крамолу затеял. Митенька, я не верю, скажи, что это не так, что поклеп все, Митя? – вдруг оглянувшись и увидя, как стрелец полез в следующий сундук, она отпрянула и рванула на него, - уйди, поганый! Уйдите из дома моего!
- Екатерина Васильевна, - попытался успокоить ее один из стрельцов, - ну служба наша такая. Нам воевода наказал, вот мы и выполняем.
Однако мать и не собиралась успокаиваться. Налетев на ближайшего из стрельцов, она вцепилась ему в лицо. Парень, видно, не хотевший применять силу к дворянке, старался аккуратно высвободиться из острых объятий, но у служивого это явно не получалось.
- Нефед, Савва, ну что же вы стоите то, мать вашу!
Только после этих слов ситуация пришла в движения. Два стрельца со всей возможной аккуратностью разняли Екатерину Васильевну с ее жертвой и оттащили в сторону.
- Яшка, где там ключница была? Пущай сюда идет, да свою барыню успокоит, пока не пришиб ее кто! А ты парень, кто будешь?
- Я Дмитрий Меховецкий, сын доброго дворянина Владимира Меховецкого.
- А, добро, тезки значит. Ну по тебе указаний не давали, сиди ищо, сын честного дворянина, - последнее было произнесено с явным сарказмом, - Как нужно будет, на суд воеводский вызовут.
- Я хотел бы знать, в чем обвиняют моего отца! – прямо спросил я.
- А на что тебе? Неужто не знаешь?
- Ума не приложу, как и за что это лучших людей русских в подземелье имать.
- Эх, а говорят грамотей растет. Да какой он русский, так, лях-перекрест, вот и весь сказ, - ухмыльнувшись, увидя как я начинаю свирепеть, он продолжил, - батьку твоего по «слово и делу» взяли, сказали мол, Василя Никифорова живота лишил да крамолу учинил, куда же без нее.
- А кто это «слово и дело» выкрикнул?
- Так знамо кто, сын покойника. Говорит, мол, послухи есть, да письмо какое.
- Сын? Сергей который? Деда что ли убил, говорит?
- А може и Сергий, а може и не Сергий, я только с утра в караулы встал, разуметь не разумею, - дал он понять, что разговор окончен, - робяты, нашли ляха этого?
- Нет, десятник. Он как нас на дворе увидал, так лихо по заборам полез, будто вьюноша какой.
- Не добре то, но сыщется, куда денется! Отправишь Ивану Седому грамотку, пусть дозоры городские оповестит. Не должен супостат выйти. Ладно, робяты, горницы уже осмотрели?
- Как есть осмотрели, десятник, нема там ничего, сабелька правда красивая…
- Цыц, Яшка. Выдвигаемся в кремль, только зря время тратили.
- Дмитрий Власьевич, а на усадьбе будет осматривать чего?
- Яшка, кому сказал! – погрозил кулаком десятник, - тебе лишь бы чего урвать! Шиш, тем паче там людская, не хозяйские.
- А комнату ляха ейного?
- Какого ляха? А, ты про это, - сотник подумал пару минут, - надобно, конечно. Савва, сходи глянь туды, авось что увидишь. Давай только шибче, с утра на ногах из-за ляхов да ляховичей.
Через пару минут стрелец вернулся.
- Нет там не шиша, Дмитрий Власьич, - и про себя добавил, - нашли дурака по людским лазить, ни приходу ни интересу.
- Тогда тронулись. Смотри у меня, - погрозил мне старший над стрельцами, - смирно веди себя, а то сразу к отцу.
- А можно к нему? – спросил я.
- Да ты сдурел, кто ж сам в подземелье полезет!
- Ну, не в подземелье, встретиться с ним?
- А, вот что ты, - десятник подумал, - дело то святое, батюшку увидать, да не ведаю, позволят ли. Ты знаешь, приходи в кремль к утру, да воеводу испроси. Ничто позволит. Ну, пора нам.
Стрелецкий отряд выезжал из ворот усадьбы. Со стороны крыльца, откуда я наблюдал за этим, было даже слегка торжественно. Впрочем, в моей голове была лишь одна мысль – что делать?
***
- Проходи! – пригласил Сергея стрелец, стоявший на карауле у воеводской горницы.
Поместный дворянин осмотрелся. Да, внушительно! По правой от входа стене были расставлены лавки, слева возвышались полные книг шкафы (коллекция, наверное, на тыщу рублев, как пить дать), у небольшого окна находился массивный письменный стол, за котором и сидел Петр Андреевич Волконский, прозванный Глазуном.
- Здрав буде, князь!
- И тебе того же, - буркнул воевода, - проверили судные мужи слова твои. Что же, должен сказать, что не ожидал я такого от Владимира. Такой сотник, представить не можешь. Эх, и даже этот изменник.
- Нет повода для горя, княже, - ответил ему Никифоров, - главное, что злодея изловили, да измену его вовремя пресекли. А то, ишь, Можайск жечь да до Ляхостана хотел…
- Лжешь, мерзавец, - сквозь зубы процедил сидевший на на лавке Иван Кириллович, - и самое ужасное, сам о том ведаешь. Судные мужи даже тела отца твоего не отыскали! А уж о крамоле то? На послуха опираешься, не по справедливости сие!
- Да и мудрено? Оно почитай три дня там лежало, да и поворот точный указать не можно. А Микитка указал, что мимо проезжал и приметил, как на двор к ляху братья его, черта, заезжали.
- Знаю я цену слова твоего Микитки. Весь Можайск о сем знает!
- Слова сии слышу от предателя, Ивашка. Я стоял на Ходынке, а где был ты?
- Тихо, - резко прервал воевода, - два мужа, а как бабы на базаре ругань ведете. Я не для этого вас сюда позвал.
Находившиеся в комнате дворяне утихли.
- Слухайте меня сюда, - уже спокойным голосом начал воевода, - мне государь-батюшка, Бог ему в помощь и долгие лета, за службу долгую да верную, желает в наместничество дать городок поболее Можайска, - тут князь сделал небольшую паузу, - сам Новгород Великий. Шепнули дружки в Москве. И измена в моем городе, да еще и ближнего сотника ни к чему – знаете, что милость переменчива, и не видать мне наместничества как собаке мяса. А я уже не вьюноша давно. Понимаете, к чему клоню?
- Как есть понимаем, - ответил Сергий, - что ты хочешь от нас?
- Ты, Никифоров, «слово и дело» кричал, да в убийстве отца винил Меховецкого. Так это, кажешь на суде, что напраслину навел, да не специально, а по неведению. Мол, так был разбит горем, что не разобравшись ко мне его потащил. Я тебе, взамен, отпишу чего хочешь – если наглеть не станешь.
- А разве ж мы, княже, без понимания? В разряде похлопотал бы, а нам бедным и это к нашей бедности, - быстро ответил Сергий, не скрывая удовлетворения.
- А с Владимиром что? Отпустишь, воевода? – спросил Белорецкий.
- Нет, Иван Кириллович, предателя отпустить не можно. Я о себе пекусь, да Русь не забываю. Но и наказывать шибко не будем – негласно в Сибирь отправим, там такие воины справные надобны шибко. Ну как, погутаришь с дружкой своим, чтобы согласился? – Волконский поспешил добавить, - а тебе, взамен, яко и Сергию землицы прибавиться? Договор?
- Не по-людски это, от семьи отрывать доброго дворянина, - тихо ответил Белорецкий, - ведь нет вины его точной, сам о том ведаешь.
- Да кто же отрывает-то? Время дадим, я даже подъемных от себя? Ну никак нельзя шанс на такое наместничество упускать, сам о том ведаешь, не хуже моего, Иван.
- Будь по-твоему, княже, поговорю я с ним, - закончил разговор Белорецкий.
- Сроку тебе до завтра, более не могу – если не уладишь с ним это, то лихой суд проведу, быстрый, дабы в Москве о том ведомо не стало. Мне моя шапка дороже любой.
Глава 6
Глава 6.
Вокруг царил хаос: вещи из сундуков были вытащены и разбросаны вокруг, отцовский стол был полностью завален разного рода бумагами, до которых стрельцам не было дела, а обыкновенно висевшая на стене сабля лежала на одной из скамьей, достанная из ножен. Глядя на эту картину, создавалось ощущение, что служивые хотели не найти документы или свидетельства крамолы, а доставить хлопоты тем, кто будет убирать их следы после. В этой ситуации оптимизм я испытывал только в связи с тем, что красный угол не тронули – хоть что-то. Потому как и без этого проблем хватало.
Мать, которую Авдотья под руки увела в нижнюю комнату (до верхней она дойти не могла), уже несколько часов лежала без чувств. Я подходил к ней, пытался поговорить, но все без толку – Екатерина Васильевна лежала неподвижно, лишь изредка постанывая.
Для меня взаимные чувства родителей всегда были удивительны. Он, гордый шляхтич, несколько лет ходивший с отрядом интервентом (что можно прочитать, как шайка грабителей), привык брать все: и что лежит плохо, и что лежит хорошо – эти же правила, думаю, распространялись и на женщин, вряд ли было иначе – и без памяти влюбляется в простую дворянку, встреченную им на улице небольшого городка, донельзя похожем на те, которые он грабил буквально вчера. И мало того, что влюбляется – не задумываясь жертвует всем, что у него было, всей родовой честью и гордостью, оставаясь с ней. За все 8 лет, которые я успел провести в теле Дмитрия, Меховецкий-старший никогда не был до конца доволен жизнью в Можайске – все его счастье было в ней. Останется ли он в городе, в царстве, если матери не будет – у меня нет ответа на этот вопрос. С другой стороны Екатерина Васильевна – из славного, но незнатного рода, идет на конфликт со всеми: братом, соседями, властями – лишь бы быть с ним. Если мне когда-нибудь, в любом из времен, суждено влюбиться, то иначе чем родители я не хочу.
Родители – да, наверное именно так. Когда я только попал в XVII век, то отчаянно искал хоть что-то, могущее держать меня на плаву в новом времени. Мои реальные родители остались в далеком будущем, и я не представлял, увижу ли я их снова. Меховецкие заменили мне их, чуть более чем полностью. Мое детское тело, то ли рефлекторно, то ли в поисках утешения тянулось к ним – а Владимир Жигимонтович и Екатерина Васильевна отвечали мне заботой и искренней любовью. Но понял я это только сейчас – когда мать лежала больная, не в силах даже подняться самостоятельно в горницу, а отец сидел в подземелье Можайского кремля. Столько проблем, а мне хотя бы немного удачи. Времени на рефлексию сейчас точно нет – разберусь позже, если останется возможность, и надеюсь, что будет она не в «холодной». А сейчас нужно наконец действовать.
Аккуратно достав из-за икон тугую связку листов, я разложил их на одной из скамей. Что это? Первым взял в руки слегка потрепанный лист, чуть шире стандартного для меня бумажного формата. Вверху расположен герб – белый орел на красном фоне, ниже текст, похоже латынь: «Hoc testimonium certifies quod Vladimir Mekhovetsky, filius Sigismund Mekhovetsky, pertinet ad gloriosum nate praedium de tunicam armis Pnin». Следующий лист как капля воды поход на предыдущий – только вместо имени отца стоит мое. Выходит, что отец и не думал отказываться от своего дворянского титула в Польше, да и на меня еще грамотку сделал – предусмотрительно, конечно. Впрочем, это меня не обрадовало - стремясь отыскать ответы, я получил только больше вопросов. Неужели Владимир Жигимонтович и правда предал свою новую родину? Или все это просто мера предосторожности?
Во всяком случае, я, как юрист, могу его понять. Дело в том, что прав у населения в Московском царстве было не так чтобы много. Конечно, как и во всей Средневековой Европе, права были у целых сословий – дворяне могли просить за службу наделы, священнослужители практически не платили податей, а крестьяне…ну, раньше могли переходить по Юрьеву дню, а сейчас могли попробовать уйти от своего помещика и побегать пять лет по лесам, после чего спокойно селились в другом месте. Право собственности было очень ограничено и распространялось в основном на вотчины и де-факто на черный, посадский, люд. Но тут уже все зависело от царя – его слово и было последним, высшим, законом на Руси. Царь мог пожаловать что угодно – кроме разве что рода – но мог и отнять все.
В этом была разительная разница с Речью Посполитой, с ее liberium veto, дворянской вольницей и правами, закрепленными в писаных законах. Конечно, именно такое положение вещей и привело в итоге к тому, что используя на свою абсолютную власть и опираясь на поддержку церкви русские цари успешно заняли принадлежавшее ранее Польше место гегемона в Восточной Европе, но все же любому человеку хочется, чтобы хоть какие-то его права защищались – собственность, свобода, жизнь.
Видимо держа в уме все это, отец и оставил себе запасной вариант, не обрубая корней, даже на меня грамоту выправил (еще бы понять, как ему это удалось). Впрочем, документы, стянув их обратно, я вернул на место – местные русские дворяне вряд ли бы спокойно приняли такую предусмотрительность одного из местных воинских начальников, каковым и был Меховецкий-старший, по крайней мере до вчерашнего дня.
Его нужно было вытаскивать, причем как можно скорее. Мне нужны ответы на вопросы, нужна информация, нужна опора во все еще малознакомом и таком опасном для четырнадцатилетнего подростка мире, в конце концов я просто любил человека, ставшего для меня родным отцом. Но чтобы все это сделать мне нужно попасть к воеводе – причем чем раньше, тем больше у меня шансов.
- Дмитрий Владимирович, - вывел меня из раздумий женский крик, - там матушка ваша в себя пришла, дурно ей. Скорее идите!
***
- Ну здраво будьте, Владимир Жигимонтович, - услышал раздававшийся из открывшегося люка притворно радушный голос сидевший в углу дворянин, - или к вам надлежит обращаться witajche, ясновельможный пан?
- Здравствуйте, - огрызнулся на незнакомца поляк, - кто вы такой?
- Зачем же так грубо, сотник? – продолжал мужчина, - я к вам с добром, так и вы ко мне яко. Я Сергей Матвеев, дьяк царский, вот из дозора возвращаюсь. Царь-батюшка повелел о 1618 годе догляд по землям своим ученить, как опосля Смуты царство его живет. Вот и я еду, ответ держать.
- И что же вы забыли тут, мой дроги?
- Чего потребно, того и шукаю.
- Вы говорите по-польски?
- Помотало меня, Владимир Жигимонтович, и по окраинам, и в Ляхостане побывал, и в Цезарии был. Много чего видел. Как стольный град из пепла возвращался видал.
- И все же, - повторил Меховецкий вопрос, что вам угодно?
- Да вот Петр Андреевич просил вас проведать, - ответил Матвеев, - не хочет он вас костоломам приказным отдавать, его понять можно. Хочет Глазун узнать, что же вы в крамолу ударились, да тестя родного в лесной чаще живота лишили.
- Не я то был…
- Знамо не вы, - примирительно сказал дьяк, - так позволите, сотник, вопросы вам всякие позадавать? Не только о смертоубийстве этом, а о жизни более. Интересны вы мне, коли честно говорить. Поспрашивал я конечно у Петра Андреевича, да толку – ему ли дворянином интересоваться, а Белорецкий молчит аки тварь морская.
- Позволяю.
- Ну и славно, - начал Матвеев, - вы пошто на Руси после Смуты остались? Лихой шляхтич, брат самого Меховецкого, виселица не дождалась его, плачет, рода доброго? Чего в Ляхостан не вернулись?
- Коханья моя здесь, - пропустил мимо ушей замечание о брате Владимир, - ради нее и остался, и православную веру воспринял. Да и сын родился – привязан я к Можайску.
- Веру православную восприняли? Ой-ли?
- Истинно так. Пост держал, молитвы читал, все по чину.
- Будет так. А что же вы поместье-то себе не получили? Ударили бы челом, все по обычаю, дал бы вам царь-батюшка, многие лета, землицы вам какой, да поехали бы туда, жить, да добра наживать…Что в Можайской крепости сели то? Дворянину ли от земли носом вертеть? Ну на смотры бы являлись, холопей боевых завели, да вам ли не мечтать о том? Вы же шляхтич…
- Не привык я челом никому бить.
- А, рокошанин? – и не дожидаясь ответа продолжил, - знал я вашего брата. Гордые, все хотите своим трудом и за славу ратную? Тяжко вам в наших-то порядках видать?
- Не жалуюсь, дьяк.
- Ну мы то люди маленькие, все в приказах под боярами думскими ходим, не чета вашим обычаям. И все же, между нами, тяжело ведь было?
- Моя семья для меня значит более, чем порядки.
- Значит все же тяжко…А не ждали ли вы в Можайске прихода королевича вашего, Владислава?
- Мне Вазы и в Речи Посполитой не нужны были, а тут и тем более.
- Рокошанин все же, ясно. Впрочем, два шакала быстрее общий язык найдут, не находите? Но Бог с ними, с тварями. Владимир Жигимонтович, а тесть то вам чем не угоден был?
- Да не лишал я живота его! – воскрикнул шляхтич, - да и не видел ни разу.
- Тише, ясновельможный пан, тише, - твердым голосом остановил его Матвеев, - а ведомо ли вам, что в грамотке той, которую вы у Никифорова нашли, писано?
- Не розумею, как вашу вязь читать.
- Нашу, значит…Но все же, сказано там, что освободили поместного дворянина Никифорова по прошению некоего старосты Меховецкого, шляхтича герба Пнейня. Ваш ведь герб-то, а Владимир Жигимонтович?
- Герб-то мой, но не ведомо мне о родственниках, как с братом ушел, так и новостей мазовских не узнавал, - ответил поляк.
- Что вы не больно-то удивлены, что родственник ваш живой. Думал весть вам принесу светлую, а вы вот, ясновельможный пан, все и без чернильной души знаете, - сделав паузу дьяк продолжил, - вот что я вам скажу. Сегодня к вам Иван Кириллович пожалует, вы уж выслушайте его, сделайте милость. Уговаривать я вас не стану, а он может. О вас ведь заботиться.
- Что ему за разговор ко мне такой, что сам дьяк из столицы меня увещевать пришел?
- Вас уговаривать – увольте, сказал же. Мне до предателей дела нет, только вот Петр Андреевич меня дюже просил. Но скажу одно – на вашем месте, Владимир Сигизмундович, я бы не раздумывал не минуты. Впрочем, если вы не цените ваш живот, подумайте о сыне – его, спаси Господь, трогать никто не будет, вины на нем по малолетству никакой, но и мирной жизни с таким отцом ему не будет в Можайске. Люди русские добры, но и мера терпения есть у всего. А на новом-то месте, сподручнее как-то? Прощайте пан, полагаю что видеть вас снова мне не придется, - и задумавшись, спросил, - а про служку вашего, Йозефа, ничего вам не ведомо?
- Нет, дьяк. Что с ним?
- Да ништо, ништо.
Люк закрылся и Владимир остался в одиночестве. Действительно, что же он не вернулся в родную Мазовию? И возможности же были! Черт его побрал вызваться тогда первым в Можайск – сидел бы он сейчас в своем доме, в окружении прекрасной жены и растущего сына да пил бы прекрасное рейнское, а не в холодном каменном мешке слушал язвительного дьяка. Впрочем, знал почему – Екатерина. И не встретил он бы ее тогда, и она ни за что не покинула бы родной Можайск, не променяв ни за какие богатства пусть и скромную, но привычную жизнь жены поместного дворянина на службе русского царя. Да и великих богатств Меховецкий не скопил – все что у него было потратил на строительство нового подворья в этом, злом для него, городе. Ради жены он бился, не ради этого молодого царя, ради нее шел на татар и на острие атаки вламывался в строй бывших соотечественников восемь лет назад.
Удивительно, что он еще не на дыбе, хотя еще не вечер… Или уже ночь? За время, прошедшее с момента его заточения, шляхтич уже отчаялся понять, что произошло, да и сколько его, времени прошло? Еще и Матвеев этот – что ему дело до него? И что ему хочет сказать Иван Кириллович? Новое место? Знатный муж, его единственный друг в далеком от родных пашен Московском царстве, они сошлись в своем одиночестве. Русские дворяне, свободно ходившие меж двух лагерей во время Смуты, не принимали его, несмотря на то, что Белорецкий был по крайней мере честен. Присягнувший еще при живом Годунове Дмитрию Ивановичу, он не предавал его, и даже после пушечного залпа остался верен уже его имени, а после и Лжедмитрию II. С войском этого перебежчика, князя Трубецкого, Иван Кириллович прошел все – от Тушинского лагеря и до Замоскворечья. Истинно веривший в чудесное спасения сына Грозного, он понял, что ошибался только когда власть в войске взял Заруцкий. Быть может продолжал верить и сейчас – этого Владимир Меховецкий не знал. По крайней мере узнав, что именно его, Меховецкого, брат, был одним из ближних людей Лжедмитрия II, Иван Кириллович постоянно выпытывал, природный ли был царь? Владимир ничего не отвечал на это – ему самому ничего известно не было, а спросить брата уже вряд ли было возможно.
- Владимир, как ты? – послышался сверху голос.
- Иван, ты?
- Я, друже, я, - уже спускаясь по приставной лестнице отвечал Белорецкий, - Волконский разрешил к тебе.
- Знаю уже, приходил дьяк царский.
- А, пролез вперед меня, змей чернильный! Так как ты тут? Не помятый вроде, не дался заплечникам? – сказав это Белорецкий крепко обнял шляхтича.
- Нет, Иван, не нужен им я. Ты прости, мне сейчас не до радости. Что за разговор до меня у тебя?
- Проболтался языкастый, - скривился тот, - ты слушай. Петр Андреевич ряд тебе предлагает. Ценит он тебя, да крамола дело серьезное, сам знаешь. Тем паче известно тебе, что о тебе люд гутарит на торге.
- Разумеется.
- Ты не перебивай, за тебя волнуюсь. Так вот, наши то стрельцы слова о тебе плохого не кажут, но вот поместный брат вряд ли тебе довериться сможет. Не докажут вину твою, так сами живота лишат при случае. Да и докажут, Глазун говорил, что судные мужи набрали против тебя всякого, - сделав паузу, он продолжил, - я им не верю, сам с тобой на рубеже стоял, видел как ты, брат, лют в сече за веру православную – но суд этого не видывал, да и если бы видывал, ты все одно для них чужак.
- Скажи, Иван, - прервал его Владимир, - за что они так? Я службу честно несу, по призывам хожу, против дворянства ни слова ни сказал, всем приют давал, коли надобность была? Вон, Александр Хнитский, со мной в отряде был, так ему и поместье дали, и на братины зовут. Чем я так не угоден?
- Сашка Ляховец теперича, - поправил друга дворянин, - он обычаи наши принял, челом ударил, да и в истории любовные не влезал. Екатерина, жена твоя, завидной невестой была – многие местные дворяне свататься думали, как ворога выбьют. Вернулись со второго ополчения, а тут ты! Они и озлобились. Мол, били ляха, да он с другой стороны пришел. Да и Сергий дюже зол был, как узнал, все живота лишать тебя собирался, пока Катька с ним не погутарила – после успокоился, да все одно злобу держал. Вот и весь сказ…
- Амур жесток, Иван.
- Кто? А, не суть то. Ты слушай дальше. Стрельцы значится, за тебя просить готовы, да и казаки городовые с пушкарями, а все одно не выпросят. А Волконскому спокойно надобно воеводство довести, ему вскоре на новое место ехать, ой хлебное скажу тебе. Вот и предложил он тебе дело. Когда Пожарский Москву отбил, многих наши в полон взяли, да предложили, что ежели кто желает из ляхов службу править за Царя Михаила Федоровича, то пусть крест целуют, да за Урал-камень путь держат. Там и со своими ратиться не надо, и золота много, а местным воеводам помощь добрая.
- Много уехало? – удивленно спросил Владимир.
- Да достаточно. Вот и предлагает тебе князь Андрей к ним направиться. Обещал на первое время дать, да в сборах не торопить. Екатерину свою с собой возьмешь, сына уму научишь. А как время придет да позабудется все, вернешься и заживешь – богато и спокойно.
- Катерина хворая, не доедет, - покачал головой Владимир.
- Так не торопит вас никто. Сергий скажет, что обознался, суда не случится…
- Мерзавец.
- Мерзавец, - согласился Иван, - согласен ты, Владимир? Нет у тебя времени долго думы думать.
- А если откажусь?
- Суд будет. Скорый да жестокий. Не моя воля, - развел плечами Белорецкий, - срок тебе день, и тот уже кончается.
- Сына могу увидеть?
- Спрошу, Владимир. Коль разрешат, думаю примчится сюда Дмитрий.
- С Богом, Иван.
***
В комнате было душно и грязно. Последствия утреннего обыска были столь же явственными, сколь наверху. По полу были разбросаны вещи, стол, перевернутый стрельцами, пытавшимися разнять дворянку и своего товарища, так и лежал на боку, чуть отодвинутый от скамьи, где лежала Екатерина Васильевна. Она была одета в длинное приталенное платье, сочетавшее в себе черты русского и польского платья – любил Меховецкий свою жену, не скупился, любой каприз оплачивал не глядя, денег давал даже на сложные заказы портнихам – а она любила мужа, все старалась тоску его по родным краям скрасить, пусть и такими мелочами.
- Сыне, подойди сюда, - тихо сказала мне мать, - видеть тебя хочу.
- Что болит? – спросил, подойдя я.
- Ништо болит, сыне, - прошептала она, - отхожу я. Видать, время мое настало. Пора мне.
Во мне все похолодело. Еще вчера, хоть и уставшая, но твердо стоящая на ногах женщина, сейчас она лежала и не могла пошевелиться. Мать была бледной, голос ее тихим – ей явно нужна была помощь, та, которую в этом времени я не мог оказать. Что с ней? Я не знал – но это могло быть что угодно, от сердечного приступа до чего-то более серьезного.
- Митя, нет сил моих, совсем угасаю. Не спорь со мной! - заметив, что я собираюсь ей возразить, добавила она, - отец твой, Митя, слушай его, он худого не скажет. Священника позвала, Дуня?
- К отцу Ефимию послала, - из-за моей спины ответила Авдотья.
- Хоть чистой душой отойду…
- Стоять.
Я лихорадочно думал. Нет, потерять мать я был не готов, совершенно. За последние пару дней я пережил слишком много – и так легко прощаться с ней не входило в мои планы. Да, она была плоха, но за меня же все знания, которые копило человечество. И я просто не позволю сдаться – ни ей, ни себе.
- Авдотья, зови Антипу да несите ее в горницу. И пусть девки приберут тут все, - и через пару секунд добавил, - платье с нее сними, дабы дышать можно было. И Петьку с попом, как будут, не пускай в горницу, сразу ко мне! Поняла?
Оглянувшись на дворянку, которая лишь слабо произнесла: «хозяин, пусть решает», она помчалась выполнять указания.
Я вышел на улицу. Там, несмотря на зашедшее солнце, еще было достаточно тепло. Во дворе никого не было – вся дворня была внутри, помогая хозяйке. В этот момент сквозь открытые ворота закрывать которые после стрельцов не было времени, я заметил две фигуры – отца Ефимия и Петьку, спешащих к матери. «Ни минуты отдыха» - промелькула у меня мысль.
- Здравствуй, Дмитрий, - немного отдышавшись произнес священник, - что с матушкой твоею?
- Благословите, батюшка, - подождав, пока тот осенит меня знаменем, продолжил – Отец Ефимий, у меня к вам просьба – ведаете ли вы кого, кто хвори посмотреть может?
- Горю своему помочь хочешь? Ведомо мне то чувство. Ты думаешь, Господь еще не оставил ее?
- Отче, оставьте богословие, - прервал его я, - если есть хоть шанс, то выгрызу его.
- Грех за Господа решать…
- Я спросил вас знахаря, но не совета!
- Не почтительно сие, но раз ты просишь, - подумав с пару секунд, отец Ефимий повернулся к Петьке, - малец, беги в мучную слободу, да испроси в крайнем доме Машку. Скажешь, что барыне плохо, да я прошу. Не откажет.
- Бегом!
Получив новые указания, юноша выбежал на улицу.
- Отец Ефимий, вы простите, но к ней я вас не пущу сейчас.
- Мысли мне ведомы твои, сын Божий. Не хочешь мать воли последней лишать, да причастия святого принять? Грешно сие, Димитрий. Но тебе это и без меня ведомо. Знай только, что грех твой будет.
- Мой, святой отец.
- Помоги тебе Господь. Позволь только здесь остаться, коли Господь не сподобиться ей жизнь оставить.
- Оставайтесь, святой отец, - сухо ответил я и сказал, - спасибо.
- Ништо, Димитрий.
Мы вместе сели на ступени крыльца. На улице становилось все темнее и холоднее, а ветер все пронизывающе. Идти внутрь не хотелось. Неужели хоть немного удачи мне так и не получить? Я не себе прошу – матери. Святое дело. Никогда до этого момента я не молился – даже стоя на утренней службе в церкви, я просто повторял слова за батюшкой, не особо думая об их смысле, но в этот момент мне было все равно на предрассудки. Я молился про себя, истово, стесняясь своих чувств. Молился так, как наверное ни молился никто.
- Ништо, Димитрий, поможет тебе Господь. Он верных сынов своих в беде не оставит, - тихо произнес отец Ефимий.
Сколько прошло? Час, два? Где же этот Петька? По улице двигалась повозка, скрипя и грохоча на каждом ухабе. Неожиданно, она повернула в наш двор. В ней сидел юноша, и вероятно знахарка, а вот правил? Кто это?
- Дмитрий, здрав буде! – крикнул мне Иван Кириллович, - Увидел я Петьку твоего, глаза испуганные, весь в слезах. Заплутал в мучной слободе, найти знахарку пытаясь. Вот и довез я их.
- Беги в дом, там в горнице женщина…
- Ведомо мне, попробую сделать все, что в руках моих, а там… - сказав это, она подняла глаза наверх.
- Дмитрий, доверься ей, дело она свое знает, - остановил меня подошедший отцовский друг, - у меня к тебе свой разговор есть. Отец твой видеть тебя хочет, я у воеводы испросил, пустит он тебя сегодня. Едешь?
- Вы посмотрите за матерью?
- Посмотрю, Дмитрий. Будь сильным, ты же дворянин. Доверься мне, я сделаю все, что нужно.
- Езжай, сын Божий, я буду рядом.
Очень не хотелось мне уезжать сейчас, но выбор был невелик. Иван Кириллович человек слова, точно сделает все, что в силах человеческих, а там, в крепости, отец. И я ему нужен.
- Иван Кириллович, я прошу вас, сделайте, - произнес я уже сидя в седле, - и там в людской холоп дяди, к стрельцам вышел, а с тех пор там и сидит.
- Понял тебя, прослежу. Езжай!
***
Двор воеводского дворца был наполнен людьми – городовые стрельцы, казаки, даже обычно державшиеся отдельно пушкари, а в центре людского моря стоял высокий мужчина, в пыльной одежде. Отец! Увидев его, я быстро соскочил с коня и побежал на встречу, расталкивая стоявших вокруг служивых. Заметив меня, он пошел ко мне на встречу.
- Димитр, наконец! Ты в порядке, Димитр! – радостным голосом говорил он, обнимая меня, - ты не представляешь, как я рад тебя видеть, сын.
- Я тоже, отец, я тоже.
- Слышал уже о матери. Молодец, я тобой горжусь. Все верно сделал.
- Спасибо, - скромно ответил я, - но как ты тут? Тебя же держали в подземелье, Иван Кириллович говорил…
- Все так, сынок. Я принял предложение воеводы, как узнал, что с Катериной.
- Какое?
- Все потом, сейчас давай быстрее на подворье, там и поговорим, - сказав это, отец повернулся к стоящим за нами людям и крикнул, - спасибо вам, служивые! Даст Бог еще свидимся!
Ничего не понимаю. Мы куда-то уезжаем? Ладно, нужно всего лишь подождать до дома, ничего больше.
Сев на коней, мы выехали из резиденции воеводы и направились домой.
Приезд отца вызвал шок – вся дворня забегала с удвоенной силой, отец Ефимий, все еще сидевший на крыльце перекрестил шляхтича, а Белорецкий, утомленный, но радостный, вышел из дома.
- Владимир, как ты здесь? Согласился ужо?
- Да, принял я ряд. Как она?
- Машка чудесница, а не девушка. Лучше Катерине, уснула токмо. Сказала, что верно все сделали, одежу сняв – дышать ей легче стало.
- Я к ней!
- Не нужно к ней, Владимир, - и отвечая на незаданный вопрос добавил, - знахарка так велела, будет с ней целую ночь рядом.
- Згода, хоть так. Но ей точно лучше?
- Крест целую на том.
- Пусть так. Дмитрий! – позвал он меня, - пошли за мной.
- Владимир, погоди минуту, - остановил его Белорецкий, - я тут подумал, с тобой я поеду. Нечего мне в Можайске делать, а вместе-то сподручнее как-то.
- Спасибо тебе, Иван. Но подумай, это же далеко, зачем тебе?
- Я все решил, друже. Не переубедишь.
Вслед за отцом, я прошел в баню, стоявшую около главного дома на дворе. В помещении пахло мятой и еще парой неизвестных мне трав, было тихо и темно. Чиркнув огнивом, отец зажег лучину, стоявшую в железном держателе.
- Дмитрий, садись сюда, нужно поговорить, - дождавшись, пока я сяду напротив, он продолжил, - мне нужно будет уехать. Далеко – за Уральские горы. Это единственный выход.
- Зачем, отец? – вот куда, а в Сибирь мне не хотелось совершенно, - а мать?
- Я подожду, как она поправиться, тогда и поедем. Думаю, по зимним льду с обозом пойдем. Ты с нами не едешь?
- Почему? Я не брошу вас!
- Это не вопрос, Димитр, - перешел на польский отец, - не хочу такую жизнь тебе. Пару лет назад, я написал отцу в Мазовию – он выписал тебе, как моему сыну, шляхетскую грамоту Речи Посполитой. Туда ты и поедешь.
- И что мне там делать без тебя, отец? Без матери?
- Учиться, жить в конце концов! Ты сам видишь, Димитр, я был честным воином, не брал ни гроша, но это не спасло меня. Это мой крест, за грехи мои, и мне его нести. Он не твой. Ты честного, хорошего рода, ты мой официальный сын – нет ни одного препятствия. Разговор окончен, я напишу тебе письмо. В Польшу поедешь вместе с Йозефом, с ним это было обговорено много раньше.
- Йозеф сбежал, когда пришли стрельцы.
- Он сделал как уговорено. Понимаю, Димитр, это все свалилось на тебя. Но я боюсь. Знаю, у тебя много вопросов. Мы их обсудим позже – а сейчас, иди к себе в горницу, да позови кого из прислуги. Мне нужно отдохнуть.
Я выходил из бани, не осознавая, что произошло. Но есть ли у меня выбор? Зависит ли от меня что-то? На эти вопросы у меня ответа не было, а думать не было сил. Польша, значит?
Глава 7
Раздел III.
Глава 7.
Примечание.
Большинство персонажей книги «Дмитрий Меховецкий» так или иначе имеют свои исторические аналоги. В ходе работы над книгой я стараюсь максимально точно соблюдать принцип историзма, но какие-то детали все равно необходимо изменить, относитесь к этому снисходительно.
Петр Андреевич Волконский «Глазун» - воевода можайский.
В период до и после Смуты занимал различные посты в системе управления Московского царства. На Земском Соборе его подпись была девяносто первой. С 1614 года последовательно занимал различные посты воевод в пограничных крепостях (с 1625 по 1628 в Можайске). Никакого наместничества в Новгороде не получал, умер на воеводстве в Пелыме.
Сергей Матвеев – дьяк посольского приказа.
Введен как отсылка на одного из виднейших деятелей эпохи Алексея Михайловича – Артамона Матвеева, который был его сыном. Сам дьяк занимал различные посты в Посольском приказе, так что в реальной истории сложно представить его «дозорным».
Пан Меховецкий – один из «авторов» Лжедмитрия II.
Действительный исторический персонаж. По одной из версий именно он отыскал будущего Лжедмитрия II в Могилеве и привел самозванцу около семисот шляхтичей в Стародуб. Был убит одним из атаманов во время похода.
***
- Дмитрий, скорее, не задерживайся!
Йозеф в очередной раз требовал ехать шибче. Выехав из Можайска неделю назад, как только дороги подмерзли и по ним можно было двигаться, не рисковав при этом застрять в грязи, за все время мы не сделали практически не единой остановки, за исключением сна.
Почти месяц все подворье гудело, как растревоженный улей. Оно и понятно – переезд и в будущем был сопряжен с неизбежным беспорядком, что уж говорить о XVII веке, тем более путь предстоял не близкий. Вещи, необходимые на новом месте, методично упаковывались в большие дорожные сундуки, заказанные в можайских слободах, а те, которые отец, как опытный путешественник, посчитал не нужными, складывались в одной из хозяйственных построек подворья.
Судьба подворья тоже была решена – его, за 15 рублей купил один из местных купцов, поднявшийся на зерновой торговле. Фрол Андреич даже согласился подождать зимы, пока все нынешние жильцы оставили бы дом – уж больно место выгодное было. Это в 1614, после Смуты, можно было без особых проблем купить землю около кремля, но после 12 лет относительного спокойствия город отстроился, разросся, разбогател – так что договор так и так был выгодным для торгового человека. Даже мать не сильно расстроилась, несмотря на то, что она до последнего момента надеялась, что все успокоиться и переезд можно будет отменить.
Екатерина Васильевна не хотела уезжать – узнав о сделке между воеводой и Меховецким она несколько часов кричала на отца (что само по себе было невообразимо для обыкновенно спокойной женщины), требуя все отменить и защитить свое честное имя, после чего объявила, что ее терпению пришел конец, и она завтра же примет постриг. Испугавшийся отец и бывший рядом Белорецкий стали было объяснять дворянке, что никакого выбора у них нет, и если Владимир Жигимонтович решит пойти наперекор воеводе, то ее угроза стать монахиней воплотиться практически мгновенно, но тут матери стало дурно. Пришедшая знахарка, выслушав сбивчивый рассказ отца, только развела руками и сказала, что если Екатерину Васильевну в такое волнение и дальше вгонять, то и постриг принимать будет некому, наказала ухаживать вельми и не тревожить по пустякам. Так что практически все сборы проходили без участия матери.
Через неделю после памятного разговора с отцом нас с ним вызвали к воеводе. Грузный мужчина, нисколько не походивший на ратного героя, князь Петр Андреевич сказал Меховецкому старшему:
- Ты, Владимир, послушай меня. Не знаю уж, есть ли на тебе грех какой, да разбирать сейчас не по времени. Коли сможешь, так прости, а коли нет, покумекай, поступил бы ты иначе, будь на моем месте?
- На вашем месте, князь, я бы ставил честь прежде корысти, - сухо ответил отец.
- Гордец, как весь ваш брат. Ну да и Господь с тобой, только мне моя рубаха к телу ближе. Еще и Ивашку Белорецкого с собой тянешь, себялюбец! О нем ты думал? – раскрасневшийся воевода и не думал останавливаться, - бабы, одно дело, всегда сердцем вместо разума мыслят, но воина доброго из города уводишь! Али известно тебе что?
- Князь, были бы мы в Речи Посполитой…
- А мы благо и не там, лях, - резко прервал его Волконский, - и спаси Господь от этого. Ишь, натуру свою показывать вздумал – ты говори, да не заговаривайся, мне не поздно тебя еще на дыбе подвесить, да мы слово свое держать приучены…Эх, прав был Матвеев, не чист ты душою, да исправит тебя Сибирь, там-то крамолу чинить не можно будет.
- И тайга там закон, и медведь прокурор, - произнес я себе под нос.
- Что ты там бормочешь, грамотей? – сурово посмотрел на меня воевода, - А, да все ли равно? Значит, меня слушай, Владимир. Слово я тебе дал, так что вот, - передал он несколько бумаг, переплетенных бечевой веревкой, - тут все подорожные и письмо из Сибирского приказа, которым тебе служение дают за Урал-камнем. Подъемные от меня – 5 рублев, тебе на подворье привезут, как в путь отправишься. Вон с глаз моих. Прощай, сотник.
Холодный пронизывающий ветер бил в лицо, не позволяя широко открывать глаза, щеки горели, а руки сводило судорогами – ехать было все тяжелее. Но несмотря на начинавшуюся снежную бурю, Йозеф и не думал делать привал. Этот седой поляк, будто бы не чувствовал холода, и лишь небольшой кашель свидетельствовал о том, что он был сделан не из железа.
- Димитр, - прокричал он по-польски, - до Вязьмы еще полдня пути. Оттуда нам надобно через кордон перевалить, а там и отдых будет, - не услышав моего ответа добавил, - знаю, что тяжело. Но иначе худо будет. Чем быстрее мы окажемся в землях доброго короля Сигизмунда, тем скорее будет привал. Не останавливайся!
Несгибаемый человек. Ранее незаметный, и казавшийся мне обычным, утомленным жизнью в чужой стране мужчиной и мечтающем только о достойной старости, Йозеф открывался мне с новой, неожиданной стороны.
Место встречи дал мне отец. За пару дней до моего запланированного отъезда он зашел ко мне в горницу и начал:
- Димитр, слушай меня внимательно, - протягивая мне знакомую папку по-польски сказал Владимир Жигимонтович, - эти грамоты свидетельствуют о том, что ты шляхтич – со всеми сословными привелеями. Они полностью официальны и законны, как я тебе говорил. Тут и моя, и твоя, - сделав паузу продолжил, - мне она вряд ли пригодиться. Помни – ты честный шляхтич по роду, не хуже никого. До Польши доберешься с Йозефом, с ним уговорено о сем. Как встретишь его, передай ему запечатанный пакет из твоей папки – это его письма и цена, которую он попросил за помощь.
- Понял тебя, отец, - и решив снова попытать удачу спросил, - а может я с вами все же? Я не знаю ни обычаев польских, ни…
- Все решено, Димитр, - прервал он, - мы обговаривали с тобой это. Ты не должен нести чужой грех. Ты шляхтич, и свои привилегии блюди, как и Бога в себе. Все детали тебе скажет Йозеф. И вот еще что, не забудь свою сброю.
- Хорошо, отец.
Я не сразу нашел Йозефа в искомом месте. Добравшись до небольшой церкви, одиноко возвышавшейся посреди заброшенного села, я сошел с коня. Верховая езда все еще давалась мне с трудом – уставшие руки, ноющая спина – нет, кавалерия — это точно не мое. Выехав из Можайска, я, подгоняемый тревогой и отцовским наставлением, не выпускал уздечку из рук все это время. Правильно ли я поступал, уезжая из ставшего мне родным Можайска, можно ли еще вернуться назад или вообще свернуть на северо-восток и направиться в Москву? Нет, я гнал от себя эти мысли прочь. Кто я в Москве? Назвался бы польским шляхтичем и моментально бы оказался в застенках. Нет, такого счастья мне не нужно было.
На пригорке у церкви я разглядел сидящего мужчину. Еще не старый, он, одетый в черную рясу, отдыхал, будто бы не обращая внимания на мороз, стоявший на улице. Йозеф? Не похож. Я соскочил с коня и подошел к мужчине.
- Благослови тебя Господь, путник, - обратился он ко мне, - давно по этому тракту люд не ездил.
- Кто вы?
- Я? Отец Сильвестр. А тебя как звать, путник?
- Дмитрий, святой отец. Что вы тут делаете, в такую погоду-то?
- Святой отец это там, - неопределенно махнув рукой в сторону Вязьмы ответил Сильвестр, - у ляхов. Ты оттуда, что ли, вьюноша?
- Нет, отче, - поправил я себя, - можайский я, сын поместного дворянина.
- А что же тогда? Да не моя та забота. Я себе обет дал, восстановить приход местный. Тут до Смуты батюшка мой служил – село было знатное, тридцать дворов почитай. Эх, молод я был тогда – вот и отправился в стольный град счастья себе искать – иконописцем стал, в Андрониковом монастыре был. Да пока иконы писал, да жизнью наслаждался, тати какие пришли, да разграбили село – батюшка в церкви заперся вместе с местными, да сожгли они себя. Как прознал я о том, сразу дал Господу обещание, что жизнь положу, да восстановлю дом его. Вот, почитай, десять лет как ходил, побирался по городам да весям, вот о прошлом годе домой вернулся. Думал, жизнь тут вернется, да люд какой – нет, грусть одна.
- Зачем же тогда церковь, отец Сильвестр, ежели пусто тут? – спросил я.
- Молод ты еще, отрок, не ведаешь того, что где церковь, там и жизнь идет. А слово, данное Богу нерушимо. Перезимую тут, а как снег сойдет, так и начну обет свой выполнять.
- Не боитесь, что не перезимуете?
- Все в руках Его, - задумчиво произнес священник, - а ты пошто один путь держишь?
- Отец в Можайск посылал из поместье, сброи какой прикупить, - соврал я, показывая на набитые седельные сумки, вот, возвращаюсь.
- А поместье-то какое?
- Никифоровка, недалеко от Успенского.
- А, знамо. Ты, отрок, скажи лучше, пошто человеку Божьему врешь? – не оставив мне возможности ответить добавил, - Впрочем, не мое то дело. Вижу, что ты добр сердцем, да вере православной не чужд. Помоги тебе Господь. Скажу тебе лишь, что не все то золото, что блестит, да не все то можно делать, что просто. Хорошего пути тебе, житель ольхового бора.
Ольховый бор? К чему это было сказано? Ольха? Ладно, времени думать про это уже не оставалось. Из дальнего дома, вероятно услышав звук голосов, вышел Йозеф. Он был одет в запыленный камзол, который явно не чистили уже много дней, на перевязи у него была приторочена сабля – на вид Йозефа нельзя было отличить от обыкновенного шляхтича.
- Дмитр, ты вовремя, - и обернувшись к Сильвестру произнес, - благословите нас, отче.
- Идите с миром, - произнес священник, перекрестив меня.
***
Наконец, сквозь метель стали видны очертания городских стен, свет от сигнальных башен которых растекался по округе. Это была Вязьма, последняя крупная крепость перед польской границей – за ней уже был кордон. Пурга усиливалась, и Йозеф принял решение ночевать здесь.
- Завтра через лес обойдем кордонную стражу, Димитр, - сказал он, - регименты тут не великие, все леса не охватят. Есть одна дорожка.
Мы стали устраиваться на ночлег. За неделю бешеной скачки это стало привычным занятием. Раньше, до попадания в это время, я никогда не ночевал в лесу – все школьные и студенческие походы прошли мимо меня – не было желания, а как начал работать уже не было и возможности. На первой нашей стоянке Йозеф, поняв, что я ни черта не умею, стал терпеливо мне объяснять, найдя во мне прилежного ученика – фразу «зачем мне это знать» я зарекся произносить, слишком много мне могла стоить моя лень. Так что, услышав его просьбу, я привязал свое транспортное средство к одному из деревьев и ушел собирать хворост, по возможности стараясь искать не шибко влажный.
Через полчаса костер был разожжен. Йозеф, обыкновенно сразу завалившийся спать, в этот момент казался мне странным – привычная меланхолия исчезла с его лица, сменившись, кажется, радостным предвкушением. Решив снова попытать удачу, я спросил:
- Откуда ты все это знаешь? Как зимовать, как через границу идти?
- Эх, парень, - сказал он, не первый раз слыша этот вопрос от меня, - понимаешь, много меня жизнь помотала. Я ведь не всегда был писарем в наемном регименте! Было время, когда и при варшавском дворе состоял…
- И какой он, двор короля Сигизмунда?
- Э, да какой ты любопытный, однако, - ухмыльнувшись, он продолжил, - ладно, расскажу тебе. Все равно, считай, завтра будем дома. Ты же, почитай, окромя Можайска-то и не видел ничего? Слушай. Речь Посполитая – огромная держава, в ней тысячи таких городов, как этот Можайск, и сотни городов больше. И самые крупные из них два славных города – Варшава и Краков. Твой отец, славный шляхтич, родом из-под Варшавы, а я – из-под Кракова. Вот и встретились мы с ним под Москвой. В самой Варшаве есть огромный замок, где живет король – и царь Московский там, настоящий.
- Царь? Он же в Кремле.
- Забыл, что твой отец рокошанин. Нет, он славный шляхтич и так бывает с каждым, что он заблуждается, но ты помни – московитские магнаты пригласили к себе на царство королевича Владислава – и он, только царь Московский. Как только эта страна очнеться от схизмы, так сразу и примет своего законного короля.
- Боюсь, - ответил я Йозефу, - что Россия станет католической сразу после того, как Польша воспримет идеи Лютера.
- Молчи, и больше не говори так, - хмуро сказал Йозеф, - я прощу, но не значит, что простят верные сыны Матери Нашей Святой Католической Церкви. На первый раз, понял малец?
- Да, - потирая лоб, болевший от щелбана произнес я.
- Ладно, нечего тут болтать, спать надобно.
Йозеф разбудил меня ни свет ни заря – солнце еще даже не думало показываться из-за горизонта. Поднявшись, и начав методично скрывать следы ночлега, как учил меня старший товарищ, я вдруг заметил двух всадников, приближавшихся к нам.
- Пан Йозеф, рад вас видеть, - начал один из них, - в вяземских лесах редко встретишь приличного собеседника. Получил ваше письмецо и сразу к вам.
- Не время, Александер. Мне и моему спутнику нужно в Смоленск, - ответил бывший оруженосец отца и показал на меня.
- Тогда, добрые паны, прошу быстрее собирать свои пожитки – вяземский воевода Черкасский сегодня днем едет смотреть дозоры на кордоне, но время еще есть. Славное дело контрабандистов опасно и без лишних рисков.
Быстро собравшись, мы уже час ехали по небольшой проселочной дороге, идущей сквозь густой лес. Несмотря на кажущуюся безлюдность, дорога была расчищена, поваленных деревьев, зачастую лежавших и на оживленных трактах не виднелось. Вдали показалась небольшая речка, текшая сквозь лес.
- Вон, панове, вам туда, - показал рукой все тот же разговорчивый контрабандист, - мы уж не пойдем, но если последуете дороге, то выйдете точь к польскому шляху на Смоленск.
- Робята, хватай их, - вдруг раздался крик.
Десятки выстрелов разорвали лесную тишину, а из-за деревьев высыпало множество ратников, вооруженных саблями.
- Ходу, ходу!
Ударив коня по бокам, я вслед за Йозефом выскочил на брод, соединявший два берега. Сзади все еще грохотали пороховые разрывы, одна из пуль, выпущенных стражниками пограничной заставы, просвистела прямо у щеки, только слегка опалив ее. Стараясь не замечать погони, мы пересекли брод и помчались по указанному одним из контрабандистов маршруту. Не знаю, сколько прошло времени – мы мчались и не оборачивались. Вдруг, Йозеф покачнулся и рухнул на землю. Остановившись, я подбежал к нему.
- Чертовы московиты, - пересохшими губами произнес Йозеф, - достали все-таки.
Из его бедра сочилась кровь – видимо была перебита артерия.
- Но им уже не получилось меня остановить…слушай сюда, парень. Возьми документы, которые я вез в сумке, и отвези их в Смоленск – отдашь смоленскому каштеляну, у него же получишь деньги – забирай себе, мне уже ни к чему. И слушай, сделай это, считай моей просьбой. Ище польска ни згнила, - произнеся это, Йозеф обмяк.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге