Для тебя бессмертный III

Глава 1

Холод. Белый, отполированный до тошнотворного блеска мрамор жжет босые ступни.

В ноздри бьет резкий, химический запах. Не привычная веронская кислятина из уличных канав, а чистый озон. И пепел. Тяжелый, удушливый запах сожженных костей.

Глаза медленно открываются. Слишком светло. Золотые колонны уходят в неестественно синее, безупречное небо. Архитектура вокруг кричит о безвкусном, избыточном пафосе, от которого сводит зубы.

Олимп.

Осознание приходит лениво, растягиваясь тягучей патокой. Сон. Очередная дурная шутка перегруженного тысячелетиями мозга. Но острая мраморная крошка впивается в кожу вполне реально, пульсирующей болью доказывая, что галлюцинация пугающе качественная.

Дикий, надрывный рев разрывает идиллическую тишину.

Взгляд неспешно поворачивается на звук.

Мчится. Гора перекатывающихся мускулов, густо покрытая мертвенно-бледным пеплом. Ядовито-красная татуировка рассекает лысый череп. Глаза навыкате, полные первобытного, тупого бешенства. В руках на толстых цепях крутятся широкие зазубренные клинки, оставляя в воздухе шипящие огненные шлейфы.

Кратос. Убийца пантеонов, ходячий сгусток перекачанного тестостерона и непроработанных детских травм.

Спартанец орет. Что-то про месть, про кровь, про великую битву. Слюна брызжет из перекошенного рта, грязными каплями падая на идеальный белый пол.

Губы кривятся в откровенной, широкой зевоте. Ладонь лениво прикрывает рот.

— Слишком громко для дешевой галлюцинации, — голос звучит хрипло, гася чужую истерику ледяным презрением. — И слишком лысо. Компенсируешь размер кинжалов криком?

Спартанец задыхается от наглости. Огонь на клинках вспыхивает ярче. Прыжок. Цепи звенят, раскаленная сталь со свистом рассекает воздух, метя точно в шею.

Никаких красивых блоков. Никакого благородного парирования.

Тело просто падает вниз, пропуская огненную смерть в волосе от макушки. Жесткий, резкий перекат по мрамору. Лезвия с грохотом врубаются в пол, высекая фонтан каменных брызг.

Подняться сбоку. Быстрее, чем успеет развернуться эта неповоротливая гора пепельного мяса.

Удар кованым носком сапога. Не в грудь. Под коленную чашечку.

Сустав мерзко хрустит. Спартанец рычит, теряя равновесие, заваливаясь на одно колено. Пальцы левой руки жестко впиваются в красную татуировку на затылке, рывком опуская лысую башку еще ниже. Правое колено с чудовищной силой летит навстречу.

Встреча кости с костью.

Звук ломающегося божественного черепа разносится по Олимпу влажным, гулким эхом. Кровь — густая, горячая, пахнущая медью — брызжет на лицо, заливает глаза. Хватка разжимается. Гора мускулов тяжелым мешком валится на пол. Мышцы жалко дергаются в предсмертной агонии.

Взгляд скользит по трупу. Разочарование горчит на языке. Скучно. Слишком быстро. Подошва брезгливо вытирается о красную спартанскую юбку.

Шаг через мертвое тело. Впереди огромные золотые двери. За ними ждет остальной цирк.

Створки поддаются с тихим звоном. Пиршественный зал. Амфоры, нектар, шелка. И трое идиотов в тогах. Аполлон сверкает идеальной укладкой. Гермес переминается на крылатых сандалиях. Арес пучит глаза, нервно сжимая рукоять гладиуса.

Запах сладких благовоний вызывает тошноту.

Аполлон открывает идеальный рот для пафосной речи. Не ждать. Атаковать первым.

Рывок вперед. Стол с фруктами с грохотом летит в сторону Ареса, сбивая бога войны с ног. Гермес бросается наперерез. Слишком быстро для смертного. Но здесь нет смертных.

Рука выхватывает из ближайшей ниши тяжелый бронзовый кувшин с вином. Короткий замах. Удар наотмашь. Не по голове — по ногам. Бронза сминает крылатую сандалию, в кашу дробит лодыжку. Быстроногий вестник по-собачьи воет, кубарем летя по скользкому полу.

Аполлон успевает вскинуть лук. Дистанция сокращается в три долгих прыжка. Лук ломается о выставленное колено. Пальцы жестко ложатся на гладкое лицо бога солнца. Большие пальцы с силой, без капли сомнения, вдавливаются в сияющие золотистые глаза.

Влажный хлопок. Вопль, от которого лопаются хрустальные кубки на столах. Золотая кровь брызжет сквозь пальцы, обжигая кожу приторной сладостью. Тело слепого бога отбрасывается в сторону.

Арес успевает подняться из-под завалов стола. Замахивается мечом. Резкий уход в слепую зону. Подсечка. Арес тяжело рушится на спину, со свистом выбивая воздух из легких. Тяжелый сапог опускается прямо на пах, скрытый тонкой тканью. Влажный хруст. Сдавленный хрип. Лезвие вырванного из ослабевших рук гладиуса плавно, методично входит в горло пускающего пузыри божества.

Три трупа. Меньше минуты. Дыхание абсолютно ровное. Только липкая золотая сукровица стягивает кожу на руках.

Звон доспехов. В зал величественно вплывает Афина. Эгида сверкает, копье идеально сбалансировано. Глаза полны ледяной, вековой мудрости. Начинается лекция. О хаосе, о космическом порядке, о глупости дерзких нарушителей покоя. Слова текут патокой, убаюкивая, отвлекая внимание. Попытка взять тактикой.

Взгляд скучающе скользит по разгромленному залу. На полу валяется обломок древка от копья Ареса. Заостренный, неровный край.

Носок сапога незаметно поддевает деревяшку, подкидывая в воздух. Пальцы привычно смыкаются на шершавом дереве. Речь богини достигает кульминации.

Короткий, резкий, лишенный всякого изящества замах.

Обломок летит с устрашающей скоростью. Хруст. Дерево пробивает идеальную белую шею прямо под обрезом шлема. Мудрость булькает. Безупречные губы изрыгают поток крови. Богиня тяжело падает на колени, судорожно хватаясь за торчащую из горла деревяшку.

Шаг вперед. Взгляд сверху вниз.

— Много слов. Мало дела. Посредственная стратегия.

Сапог лениво упирается в грудь, толкая бьющееся в конвульсиях тело в лужу чужой крови.

Выход на широкую террасу. Ветер приятно холодит разгоряченное лицо. Пальцы брезгливо вытираются о шелковую портьеру. В густой тени колонны — едва заметное движение. Запах сырой могильной земли и тлена.

Аид. Старый знакомый.

Никаких мечей. Обоюдный, усталый кивок.

— Ремонт здесь отвратительный, — слова срываются с губ вместе с выдохом. — Слишком много золота. Режет глаза.

Аид хмыкает, поправляя черную тогу. Флегматично пожимает плечами. Милая, тихая беседа двух существ, давно постигших истинную цену вечности. Обсуждение погоды. Жалобы на перенаселение Тартара. Приятно встретить единственное адекватное лицо в этом кричащем цирке уродов. Владыка мертвых не пытается остановить резню, лишь растворяется в тенях, уступая дорогу.

Возврат в длинные коридоры. Воздух резко тяжелеет. Вонь гнилых водорослей, йода и морской соли бьет по обонянию.

Посейдон. Преграждает путь, потрясая огромным гудящим трезубцем. Начинает нести пафосную чушь про мощь глубин. Затем следует ошибка. Фатальная, непоправимая ошибка. В попытке задеть за живое, морской владыка бросает грязную фразу.

Оскорбление матери. Слово «шлюха» гулким эхом бьется о мраморные своды.

Скука испаряется мгновенно. Внутри вспыхивает ледяная, арктическая ярость. Мир сужается до одной пульсирующей точки.

Рывок. Посейдон вскидывает трезубец, ударяя древком о пол. Плотная стена воды бьет в грудь, сбивая с ног. Быстрое, жесткое скольжение по мокрому мрамору. Кувырок. Дистанция разорвана. Прыжок.

Пальцы намертво впиваются в густую, мокрую бороду бога. Резкий рывок вниз и на себя. Лоб с жутким хрустом врезается в чужую переносицу. Дезориентация. Левое колено с размаху дробит ребра. Хруст костей под влажной плотью звучит как идеальная симфония.

Начинается садистское, показательное уничтожение. Удары становятся медленнее. Болезненнее. Разорванная кожа. Сломанные суставы. Посейдон падает, захлебываясь собственной кровью. Голые руки смыкаются на мокрой шее. Мышцы вздуваются от напряжения. Сухожилия трещат.

Тяжелый, влажный хруст позвонков. Голова с мерзким чавканьем отрывается от туловища. Пальцы разжимаются, брезгливо роняя кусок мяса на пол. Ладонь перехватывает тяжелый трезубец из остывающих пальцев. Древко приятно вибрирует скрытой мощью.

Широкая, уходящая в небо лестница к главному трону. Воздух становится совсем жидким. Электричество покалывает кожу мелкими иглами. Предвкушение хорошей драки, без которой вечность становится пресной.

Вершина Олимпа. Зевс. Мечет молнии, небеса раскалываются от грома. Разряд бьет прямо в широкую грудь. Запах собственной паленой кожи и кипящей крови. Рана мгновенно затягивается с тошнотворным шипением. В горле рождается хриплый, издевательский смех. Нордический прищур ловит черные тени в грозовых облаках. Знакомый, резкий кар воронов. Хугин и Мунин. Одноглазый Всеотец внимательно смотрит из своего Асгарда. Спектакль получает идеального зрителя.

Трезубец балансируется в руке. Центр тяжести идеален. Короткий разбег. Бросок.

Золотое древко со свистом рассекает ионизированный воздух. Зевс не успевает даже поднять руку. Три лезвия с жутким хрустом пробивают широкую грудь, намертво пригвождая Громовержца к спинке его же вычурного трона.

Тишина. Только влажные, сипящие хрипы умирающего бога и шелест вороньих крыльев в вышине. Стоять над поверженным царем Олимпа, тяжело втягивая носом запах озона и крови. Задумчивый, долгий взгляд в грозовое небо. Густая слюна собирается во рту. Смачный, полный презрения плевок падает прямо на застывшее лицо Зевса. Точка.

Пространство плывет. Раскаленный античный мрамор теряет форму, стекая в липкую, серую темноту.

Запах озона и горящей божественной плоти резко обрывается. В ноздри бьет тяжелый, густой дух реальности. Затхлый аромат жженого воска. Кислые нотки пролитого с вечера вина. Едкий запах собственного холодного пота.

Глаза открываются.

Никакого слепящего олимпийского неба. Только тяжелый бархатный балдахин кровати в покоях Палаццо делла Раджоне. Полумрак. Влажные простыни мерзко липнут к спине.

Пальцы судорожно сжимаются, ища гладкое, гудящее мощью древко отнятого у Посейдона трезубца. Находят лишь скомканный шелк.

Грудная клетка тяжело вздымается. Выдох со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Фантомное ощущение абсолютного, всесокрушающего могущества медленно растворяется в утренней прохладе каменного замка.

Сны стали слишком пафосными. Слишком много кричащего золота, слишком много дешевой театральности. Идеальная метафора гниющего мироздания, где даже выдуманные боги ведут себя как истеричные портовые шлюхи.

Губы кривятся в презрительной усмешке. Зевс. Кратос. Какая чушь.

Густая слюна собирается во рту. Плевок летит прямо на каменный пол.

Сбросить мокрое одеяло. Босые ступни касаются ледяных плит. Этот холод — настоящий. Отрезвляющий. Больше никаких галлюцинаций.

Подойти к медному тазу. Вода за ночь остыла до ломоты в костях. Зачерпнуть полные ладони. Плеснуть в лицо. Ледяные капли стекают по широкой груди, впитываясь в плотную ткань нижних штанов. Смыть остатки античного бреда.

Взгляд в массивное венецианское зеркало. Оттуда смотрит не пафосный небожитель, а хищник. Голубые глаза горят холодным, прагматичным огнем. Волосы растрепаны. На шее ровно бьется жилка.

Идеальное, не тронутое веками тело. Тысячелетнее проклятие, завернутое в безупречную физиологическую оболочку.

За открытым стрельчатым окном занимается рассвет. Небо над Ломбардией наливается цветом свежей артериальной юшки.

Прислушаться. Никакого утреннего благовеста. Никакого перезвона.

Тишина.

Леонардо постарался на славу. Все святые языки вырваны с корнем из городских колоколен и отправлены в плавильные печи. Верона лишилась голоса, но обрела зубы. Бронзовые, огнедышащие зубы, готовые рвать миланскую плоть.

Натянуть свежую рубаху. Плотный лен приятно царапает кожу. Поверх — простой, потертый кожаный колет. Никакой расшитой золотом епископской сутаны. Сегодня не будет лицемерных месс и проповедей о смирении. Сегодня день цифр, крови и логистики.

Тяжелые сапоги. Знакомый скрип жесткой кожи. Широкий ремень с засапожным ножом. Надежность стали всегда лучше любых молитв.

Дверь в покои тихо скрипит.

На пороге вырастает массивная фигура Штарка. Немец выглядит так, словно не спал неделю. Под глазами черные провалы. Квадратная челюсть намертво сжата. На широких плечах лежит густой слой уличной пыли.

Короткий, понимающий кивок вместо приветствия.

— Караван готов, — голос генерала звучит как скрежет ржавой пилы. — Тридцать укрепленных телег. Рессоры скрипят, оси прогибаются. Золото тяжелое. Патриции выли всю ночь, но отдали всё. Лореданы попытались утаить сундук с фамильным серебром.

Взгляд ледяных глаз сверлит немца.

— И?

— Сундук уже в телеге. Глава семьи в пыточной. Без ногтей на правой руке.

Широкая, искренняя усмешка. Идеально. Старый добрый немецкий порядок.

— Оставь графа висеть на дыбе до обеда. Пусть поразмыслит о смертном грехе стяжательства. Потом отпусти. Страх должен ходить по улицам на двух ногах и рассказывать соседям, как невыносимо больно лгать Святой Церкви.

Штарк деревянно кивает. В его глазах плещется жуткая смесь собачьей преданности и животного ужаса.

Подойти к дубовому столу. Налить в серебряный кубок вина. Обычного, кислого тосканского. Глушить спирт с самого утра — дурной тон даже для бессмертного.

Крупный глоток. Горло приятно обжигает кислотой.

— Когда выступаете?

— Через час. Гвардия в оцеплении. Двести лучших, проверенных бойцов. Пойдем по старой римской дороге на север. Прямиком к ледникам.

В груди шевелится холодное, расчетливое удовлетворение.

Первый транш. Плата за страх. Дракон получит свою десятину. Огромная крылатая тварь будет спать на веронском золоте, гарантируя, что ни одна армия в здравом уме не посмеет подойти к городским стенам на выстрел пушки. Абсолютная, безупречная круговая порука.

— Я поеду с вами до предгорий.

Бросить пустой кубок на стол. Звон серебра о дерево в утренней тишине.

— Нужно проконтролировать передачу лично. Аргент — существо древнее, капризное. И чертовски жадное. Если эта перекормленная ящерица унюхает, что мы недовесили пару унций, Верона сгорит дотла быстрее, чем сухая соломенная крыша.

Выход из покоев.

Широкие, властные шаги гулким эхом отдаются под сводами Палаццо. Стражники у дверей синхронно вытягиваются в струну. Тяжелые алебарды застывают по стойке смирно.

Запах замка. Старый влажный камень, качественное оружейное масло, пчелиный воск.

Спуск во внутренний двор.

Здесь кипит напряженная работа. Тяжеловозы нервно бьют копытами, чуя дальнюю дорогу. Возницы зло матерятся вполголоса. Сундуки надежно накрыты плотным просмоленным брезентом. Никто не должен видеть, какое колоссальное количество богатства покидает город.

Но все всё знают. Слухи в средневековье разлетаются быстрее легочной чумы. Верона парализована ужасом перед своим новым владыкой.

Подойти к первой телеге. Откинуть край воняющего дегтем брезента.

Массивная крышка сундука откинута. Внутри тускло, маняще мерцают золотые флорины. Толстые цепи. Тяжелые инкрустированные кубки. Переплавленная роскошь старых семейств, вырванная с кровью.

Пальцы медленно зарываются в прохладный металл.

Никакого душевного трепета. Только холодный, голый прагматизм. Золото — это не цель. Это просто инструмент. Отличная смазка для ржавых шестеренок большой войны.

Обернуться к замершему позади Штарку.

— Что с письмом для Императора?

— Гонец ушел еще на рассвете. Фридрих получит весть о готовых пушках через два дня. Начнет немедленно стягивать войска к Милану.

Идеально.

Пешки пришли в движение. Миланские гвельфы и Империя скоро сцепятся в смертельной схватке. Чужая кровь щедро зальет Ломбардию. А Верона будет стоять в стороне, продавая обеим сторонам черный порох и чистые бинты по тройной цене.

Взгляд скользит в дальний темный угол двора. Там, где тени сплетаются плотнее всего.

Едва заметное движение. Запах гашиша и старой крови перебивает вонь конского навоза. Ассасин появляется из ниоткуда, словно выткавшись из утреннего тумана. Старец Горы замирает в пяти шагах. Голова почтительно опущена.

— Говори.

Голос убийцы сухой и бесцветный, как песок сирийской пустыни.

— Совет Десяти в Венеции понес невосполнимую утрату, Владыка. Трое старейшин не проснулись. Диагноз лучших лекарей Республики — остановка сердца от ночных излишеств. Яд сработал безупречно. Никакой пены. Никаких судорог. Никто ничего не заподозрил.

Короткий, удовлетворенный кивок.

Флакон с цианидом окупился сполна. Венеция обезглавлена на самый критический срок. Пока слепые дожи будут делить кресла и грызть друг другу глотки за власть в Совете, хваленый венецианский флот останется мирно гнить в доках. Никаких ударов в спину.

— Отличная работа. Передай братьям в лагуне — пусть залягут на дно. Слушать. Запоминать. Искать тех идиотов, кто попытается занять пустые места слишком быстро и нагло.

Тень растворяется в утренней дымке так же бесшумно, как и появилась.

Идеальный, отлаженный механизм. Не задает лишних вопросов. Не требует дополнительных выплат. Только слепая, фанатичная вера в нового, бессмертного пророка.

Взгляд на утреннее небо.

Никаких грозовых туч. Никаких мифических воронов. Только чистое, холодное, равнодушное солнце.

Реальность всегда лучше любых, даже самых эпичных снов. В реальности можно потрогать результат руками. Можно почувствовать липкий запах чужого страха. Можно пересчитать звонкие монеты.

Черный жеребец Танатос уже оседлан. Конюх держит мокрые поводья дрожащими руками, боясь поднять глаза.

Вскочить в седло. Знакомый скрип натянутой кожи. Приятная тяжесть меча на левом бедре.

Взгляд поверх толпы закованных в сталь гвардейцев.

— Выдвигаемся.

Тяжелая колонна медленно, с натужным скрежетом трогается с места. Железные ободья колес высекают искры из брусчатки.

Выезд за монументальные городские ворота.

Свежий, колючий ветер бьет в лицо. Сладковатый запах полыни мешается с вонью конского пота.

Впереди — Альпы. Острые, белые клыки на горизонте, вонзающиеся в синеву неба. Там ждет ненасытный Дракон.

Губы снова растягиваются в кривой, циничной ухмылке.

Античные боги мертвы. Остались только чудовища. И самое опасное из них прямо сейчас уверенно сжимает поводья.

Глава 2

Плотная, серая грязь хлюпает под тяжелыми подковами с мерзким, чавкающим звуком. Дорога на север, пробитая еще римскими легионами, давно превратилась в разбитую, обледенелую колею. Острый, пронзительный ветер спускается с альпийских ледников, неся с собой запах сырого камня, прелой хвои и надвигающегося ночного заморозка. В долинах Ломбардии сейчас тепло, но здесь, на подступах к перевалу, природа диктует свои суровые, вымораживающие правила.

Скрип. Непрерывный, монотонный, сводящий челюсти скрежет несмазанных деревянных осей. Тридцать тяжелых телег, доверху груженных золотом, серебром и драгоценностями, медленно ползут вверх по склону. Тяжеловозы хрипят, из их широких ноздрей вырываются густые клубы пара, тут же оседающие инеем на кожаных ремнях сбруи. Запах конского пота — едкий, кислый, животный — намертво въелся в морозный воздух.

Взгляд холодных голубых глаз скользит по колонне. Двести отборных гвардейцев. Лучшие псы Штарка. В Вероне они выглядели грозно в своих новеньких штампованных кирасах, пугая горожан надменными лицами. Здесь, на фоне равнодушных, упирающихся в небо скал, это просто куски хрупкого, замерзающего мяса. Пальцы солдат посинели, судорожно сжимая древки алебард и ложа тяжелых аркебуз. Зубы выстукивают жалкую дробь. Страх. Животный, первобытный ужас перед горами сочится из каждой поры. Люди не знают, куда именно идут, но инстинкты визжат, умоляя повернуть назад.

Губы растягиваются в презрительной, кривой усмешке. Смертная плоть. Невероятно жалкий, бракованный материал. Достаточно слегка понизить температуру, убрать горячую похлебку и мягкую постель, как вся человеческая спесь мгновенно испаряется, оставляя лишь дрожащий комок нервов.

Пальцы в кожаных перчатках привычно поглаживают жесткую гриву вороного жеребца Танатоса. Собственное тело работает с пугающей, идеальной эффективностью. Новая кожа, запеченная в пламени Серебряного Дракона, игнорирует пронизывающий ветер. Легкие ровно качают ледяной воздух. Никакой усталости. Никакой боли в суставах. Только звенящая, математическая ясность ума.

Большая игра запущена. Шестеренки провернулись, с хрустом перемалывая старые устои.

Прямо сейчас, пока ободранные колеса месят грязь, Фридрих Гогенштауфен уже должен стягивать свои закованные в сталь полки к стенам Милана. Старый имперский лис наверняка потирает руки, предвкушая скорую победу. Чертежи Леонардо жгут карманы. Медные стволы, отлитые из переплавленных святых колоколов, скоро выплюнут первый сноп огня. Ядра с оглушительным грохотом врежутся в древнюю кладку, разрывая плоть гвельфов в кровавые ошметки.

Дым. Крики. Воющая от ужаса толпа. Запах сгоревшего пороха и жареного человеческого мяса.

В груди разливается теплое, тягучее удовлетворение. Идеальная геометрия хаоса. Империя и Милан радостно захлебнутся кровью друг друга, даже не подозревая, кто именно держит в руках невидимые нити. Кукловод всегда остается в тени.

Ладонь лениво ложится на кожаную седельную сумку, где тихо позвякивает серебряная фляга с чистым ректификатом. Глоток «Северного Духа» сейчас пришелся бы кстати, но разум требует кристальной трезвости. Впереди ждет сделка. Самая масштабная, самая безумная коррупционная схема в истории этого гнилого мира. Выплата дани крылатому хтоническому монстру.

От воспоминаний о драконьем дыхании фантомный жар пробегает вдоль позвоночника. Секунда абсолютного распада. Боль, превышающая любой мыслимый порог. И возрождение из пепла. Чешуйка Аргента, спрятанная во внутреннем кармане колета, слегка пульсирует, словно отвечая на близость своего хозяина. Радиация древней магии.

— Владыка.

Глухой, сорванный голос вырывает из размышлений. Рядом ровняет шаг конь Штарка. Генерал выглядит скверно. Лицо приобрело землистый, серый оттенок, квадратная челюсть стиснута до скрипа эмали. Под глазами залегли глубокие, черные тени.

— Лошади выдыхаются, — Штарк кивает на тяжело дышащих першеронов, тащащих первую телегу. — Уклон становится круче. Грязь подмерзает, копыта скользят. Еще пара лье, и повозки встанут намертво. Прикажете разбить лагерь? Разжечь костры?

Взгляд холодных, как альпийский лед, глаз впивается в лицо генерала.

— Лагерь? Костры? Теплый эль и сказки на ночь, Ганс?

Тон звучит ровно, но от слов веет такой могильной стужей, что Штарк невольно втягивает голову в плечи.

— Мы не на загородной прогулке. Этот металл должен оказаться в пасти ледника до заката. Если лошади не могут тянуть... значит, впрягай людей. У тебя двести крепких, откормленных на веронских харчах ублюдков. Пусть толкают. Пусть ломают спины, рвут жилы, харкают кровью на камни, но телеги не должны останавливаться.

Генерал судорожно сглатывает. Во взгляде читается робкая попытка возразить, сослаться на усталость, на падающий боевой дух. Но один вид абсолютно спокойного, нечеловечески неподвижного лица в седле вороного жеребца затыкает любые оправдания еще до их рождения.

— Будет исполнено.

Штарк разворачивает коня и галопом несется вдоль колонны, хрипло раздавая приказы. Спустя минуту раздаются свистящие удары плетей, отборный немецкий мат и сдавленные стоны солдат, вынужденных наваливаться плечами на грязные, обледенелые борта повозок. Темп немного возрастает.

Людишки. Жалкие, ленивые механизмы. Работают только из-под палки. Страх — единственное топливо, способное заставить биомассу двигаться быстрее.

Ущелье сужается. Отвесные скалы нависают по бокам мрачными, давящими сводами. Солнечный свет сюда почти не проникает. Глубокие тени сплетаются в густую, липкую паутину. Тишина становится неестественной, звонкой. Замолкают даже птицы. Только хруст льда, скрип дерева и тяжелое, рваное дыхание двуногих тягловых животных.

Внутренний радар, отточенный тысячелетиями выживания в самых грязных мясорубках истории, внезапно подает тихий, тревожный сигнал. Кожа на затылке едва заметно стягивается. Запах.

Среди ароматов пота, конского навоза и мокрого камня пробивается чужеродная нотка.

Кислое оружейное масло. Застарелый пот, не смываемый неделями. Ржавчина. Запах дешевых наемников. Засада.

Голова не поворачивается. Ни один мускул на лице не дрожит. Взгляд продолжает лениво скользить по серой скале впереди. Правая рука, расслабленно лежавшая на луке седла, мягко, абсолютно бесшумно сползает к рукояти тяжелого бастарда. Пальцы ласково обхватывают обмотанную кожей сталь.

Резкий, рвущий тишину щелчок тетивы с правого склона.

Звук, который невозможно спутать ни с чем. Арбалетный болт.

Время послушно замедляется, превращаясь в густой, прозрачный кисель. Вот толстая, короткая стрела с железным оперением выныривает из-за камня. Летит, хищно вращаясь в воздухе, метя точно в шею. Слишком близко для уклонения. Слишком хорошая, профессиональная позиция.

Легкий, едва заметный поворот корпуса. Подставить менее уязвимую точку.

Свист.

Глухой, влажный, чавкающий удар.

Болт с хрустом пробивает кожаный колет, разрывает плотную льняную рубаху и глубоко, по самое оперение, входит в левое плечо. Острие со скрежетом чиркает по ключице, застревая в мышцах.

Толчок от попадания такой силы, что обычного человека выбило бы из седла. Тело лишь слегка откидывается назад, амортизируя кинетическую энергию.

Никакого крика. Никакой гримасы боли.

Голубые глаза медленно опускаются на торчащее из плеча окровавленное древко. Кровь теплая, красная, быстро пропитывает ткань.

— Грязно работают. Даже яд на наконечник не намазали. Дилетанты.

Слова звучат тихо, почти разочарованно.

Следом за первым выстрелом ущелье взрывается многоголосым воем. Из-за валунов, из расщелин, из скрытых снегом укрытий сыплются фигуры в грязных лохмотьях, ржавых кольчугах и с блестящими тесаками в руках. Горные бароны? Остатки недорезанных псов Эццелино? Да какая к черту разница. Просто куски мяса, решившие, что золото плохо лежит.

— К бою! — рев Штарка перекрывает шум оползня.

Гвардейцы, еще секунду назад готовые рухнуть от усталости, мгновенно преображаются. Страх перед начальством и смертью впрыскивает в кровь щедрую порцию адреналина. Алебарды опускаются, формируя стального ежа вокруг телег.

Звон выхваченного из ножен бастарда поет кровожадную песню.

Пора размять ноги.

Легкое касание шпорами боков Танатоса. Жеребец вздыбливается, сминая тяжелыми копытами первого бросившегося наперерез оборванца с копьем. Череп хрустит под подковами.

Соскользнуть с седла прямо в гущу врагов.

Боль в пробитом плече пульсирует, но это правильная, бодрящая боль. Острая приправа к пресному дню.

Левая рука, пронзенная болтом, небрежно перехватывает торчащее древко и с резким хрустом обламывает стрелу, оставляя наконечник внутри. Некогда извлекать. Регенерация уже начала горячую, зудящую работу, сжимая края раны вокруг куска железа.

Правая рука с длинным клинком начинает кровавую жатву.

Движения плавные, тягучие, экономные. Никаких широких, красивых замахов. Только короткие, убийственно точные выпады.

Шаг вперед. Лезвие с шипением вспарывает глотку бородатому амбалу с топором. Горячий, красный фонтан бьет в лицо, пачкая бледную кожу.

Разворот. Удар гардой прямо в лицо следующему нападающему. Нос вминается внутрь черепа.

Грохот раскатывается по ущелью, закладывая уши. Это веронская гвардия дает первый, дружный залп из аркебуз.

Воздух мгновенно заволакивает густым, едким сизым дымом пороха. Запах серы перебивает вонь крови. Свинец насквозь прошивает тела нападающих, отрывая конечности, разворачивая грудные клетки в жуткие кровавые розы. Крики боли многократно усиливаются эхом скал.

Оружие нового века диктует свои правила.

В дыму мелькает силуэт с коротким мечом. Наемник пытается ударить исподтишка, метя под ребра.

Уход с линии атаки. Слишком предсказуемо.

Бросить бастард. В такой тесноте длинный клинок лишь мешает. Пальцы молниеносно выхватывают засапожный нож.

Рывок навстречу. Левая рука, игнорируя торчащий в плече обломок стрелы, намертво перехватывает запястье врага. Правая с ножом бьет снизу вверх. Прямо в пах. Жестко. До самой рукояти.

Ублюдок захлебывается собственным криком, глаза лезут на лоб. Клинок проворачивается в податливом мясе, превращая внутренности в фарш, и тут же рывком идет вверх, вспарывая живот до самого желудка. Вываливающиеся сизые кишки с влажным шлепком падают прямо на окровавленный снег.

Тело еще не успевает осесть, как пальцы крепко хватают за воротник ржавой кольчуги, разворачивая и используя как живой, теплый щит.

Глухой стук. Два арбалетных болта впиваются в спину дергающегося трупа, предназначенные для стоящего за ним.

Циничная ухмылка трогает губы. Мертвецы всегда приносят больше пользы, чем живые. Не спорят, не трусят и отлично ловят стрелы.

Резко толкнуть труп-щит прямо на двоих опешивших арбалетчиков. Те падают под тяжестью мертвого товарища. Прыжок сверху. Кованый сапог с хрустом ломает кадык первому. Нож плавно, почти нежно входит в глазницу второму, пробивая мозг.

Бойня стихает так же быстро, как и началась. Запах пороха, дерьма и свежей крови висит плотным туманом.

Снег вокруг телег щедро перекрашен в багровый цвет. Гвардейцы Штарка деловито, методично добивают стонущих раненых, вонзая мизерикордии в щели брони. Никаких пленных. Кормить лишние рты в горах никто не собирается.

Штарк подходит, вытирая окровавленный клинок о плащ какого-то мертвеца. Взгляд генерала цепляется за торчащий из левого плеча обломок арбалетного болта. Ткань колета пропитана кровью, но кровотечение уже остановилось.

— Владыка. Вы ранены. Прикажете позвать лекаря?

Смешок. Сухой, царапающий горло.

— Лекаря? Чтобы ковырялся своими грязными пинцетами в мясе и читал молитвы? Обойдусь.

Пальцы правой руки жестко обхватывают торчащий деревянный огрызок. Глубокий вдох.

Резкий, безжалостный рывок.

Железный наконечник с противным скрежетом выходит из мышечной ткани, выдирая за собой кусок плоти и сгустки свернувшейся крови. Темная юшка снова толчком брызжет из открытой раны.

Бросить окровавленный болт под ноги генералу.

— Прижги. Порохом. Быстрее.

Штарк не задает вопросов. Дисциплина берет верх над шоком. Из подсумка выхватывается пороховница, щедро сыплется черный, зернистый порох прямо в зияющую, пульсирующую рану.

Запах селитры бьет в ноздри.

— Огонь.

Генерал чиркает кремнем. Искра падает на порох.

Вспышка. Яркая, ослепительная.

Запах горелого мяса бьет по обонянию тяжелой кувалдой. Мышцы рефлекторно сокращаются от резкой, пронзительной боли, но лицо остается высеченным из камня. Ни звука. Взгляд равнодушно наблюдает, как обугливаются края раны, запечатывая поврежденные сосуды. Идеальная, грубая дезинфекция. Спустя пару часов регенерация полностью сожрет ожог, выплюнув обугленную корку и стянув кожу без единого шрама.

— Отличная работа, Ганс. А теперь... найди мне их главаря. Эта засада была слишком хорошо организована для простых горных разбойников. Точно знали, сколько телег, какой маршрут и кто охраняет. Кто-то в Вероне проявил непростительную разговорчивость.

Глаза хищника сужаются, сканируя поле боя. Крысы в родном городе. Какая пошлая, предсказуемая классика.

Осталось лишь выяснить имя, а потом Верона умоется кровью так, что воды Адидже станут красными до самого Адриатического моря. Пора заняться мясной дипломатией.

Ветер постепенно сдувает сизый пороховой дым, обнажая неприглядную, мясную изнанку короткой горной стычки.

Резня окончена. Ущелье наполнено влажным хрипом умирающих и деловитым хрустом — гвардейцы Штарка методично, без лишних эмоций добивают раненых наемников мизерикордиями. Сталь с тихим скрежетом входит в смотровые щели шлемов и сочленения доспехов.

Вонь пробитых кишок и вываленного на мороз дерьма намертво перебивает запах хвои.

Тяжелые сапоги хрустят по красному, пропитанному горячей кровью снегу. Шаг. Еще шаг.

У ног валяется крупный кусок мяса в неплохой миланской бригантине. Командир засады. Позвоночник перебит ударом тяжелого приклада, ноги безжизненно вытянуты под неестественным углом. Изо рта непрерывно пузырится розовая пена.

Присесть на корточки, игнорируя натекшую лужу крови. Взгляд холодных, безразличных глаз впивается в искаженное мукой лицо.

— Хорошая засада. Скверное исполнение.

Голос звучит тихо, почти ласково.

Наемник скалит желтые зубы, пытаясь выплюнуть кровавый сгусток в лицо. Слюна не долетает, жалко падая на кожаный колет.

— Пошел... в ад... церковная... сука.

Губы растягиваются в искренней, понимающей усмешке. Столько пафоса на пороге вечной пустоты. Люди так отчаянно хотят умереть красиво, но всегда умирают в грязи и собственных нечистотах.

Снимать перчатку с правой руки — одно удовольствие. Холодный горный воздух приятно холодит голую кожу.

Никаких раскаленных щипцов, дыбы или испанских сапог. Пыточные инструменты — костыли для бездарностей. Истинная боль скрывается на кончиках пальцев.

Ладонь плавно опускается к рваной, открытой ране на боку командира. Пальцы медленно, без суеты погружаются прямо в горячее, пульсирующее мясо. Нащупать скользкий край сломанного ребра.

Жестко, безжалостно надавить.

Истошный, нечеловеческий визг рвет горную тишину, заглушая стоны остальных раненых. Тело наемника выгибается жуткой дугой, глаза закатываются, обнажая влажные белки.

Пальцы внутри чужого тела делают короткий, проворачивающийся жест.

Визг срывается на булькающий сип.

— Имя. Кто слил маршрут?

— А-а-а-хх... Дом... Донати... — слова вываливаются вместе с кровавой пеной и обрывками рассудка. — Вчера... ночью... золото... птица прилетела... Верона... патриции...

Пальцы брезгливо покидают распоротую плоть. Кровавые ошметки капают на белый снег.

Значит, недорезанная аристократия Вероны решила сыграть ва-банк. Скинулись на лучшую горную падаль, чтобы перехватить казну на пути к ледникам и разом обнулить власть нового Епископа. Дерзко. Глупо. И смертельно.

Взгляд умирающего наемника внезапно фокусируется на левом плече. Там, где всего пару минут назад зияла глубокая дыра от арбалетного болта, обильно присыпанная горящим порохом.

Обугленная, черная корка начинает с сухим треском лопаться. Куски мертвой плоти осыпаются вниз, обнажая абсолютно новую, бледно-розовую, девственно чистую кожу. Ни шрама. Ни единого следа. Регенерация бессмертного организма безжалостно пожирает любые увечья.

Зрачки командира расширяются до предела, вбирая в себя первобытный, хтонический ужас. Боль отступает перед лицом невозможного, ломающего все законы мироздания факта.

— Ты... не человек... дьявол... — хрипит он, пытаясь отползти на одних руках.

— Я — твое лучшее оправдание на Страшном Суде. Скажешь апостолу Петру, что шансов не было.

Лезвие засапожного ножа мелькает в морозном воздухе стремительной серебряной вспышкой. Плавное, выверенное тысячелетиями движение. Острая сталь чертит глубокую, красную улыбку от уха до уха.

Теплый фонтан заливает снег, смывая остатки чужого страха. Тело дергается в последний раз и обмякает навсегда.

Подняться в полный рост. Вытереть окровавленный клинок о чистый участок плаща мертвеца. Нож с тихим щелчком возвращается в ножны.

Обернуться.

Штарк стоит в десяти шагах, опираясь на двуручник. Ветеран видел достаточно смертей, но сейчас его лицо бледнее альпийских вершин. Он тоже видел, как затягивается рана. Видел, и благоразумно решил сделать вид, что ослеп. Идеальный генерал.

— Грузите трупы в ущелье. Соберите болты, порох экономить, — голос звучит ровно, холодно, как лязг затвора. — До ледника рукой подать.

Подойти к вороному жеребцу. Танатос нервно прядает ушами, косясь на кровь.

— Ганс.

— Да, Владыка?

— Дом Донати и их друзья из Городского Совета. Запомни это имя. Когда мы вернемся в Верону, я хочу, чтобы улицы пахли жареным мясом. Мы устроим им такую ночь длинных ножей, что Римская Империя покажется детским утренником.

Ухмылка хищника, предвкушающего долгую, кровавую охоту, обнажает ровные белые зубы.

— Но сначала — накормим Дракона. Выдвигаемся!

Ветер воет. Снег под ногами обращается в ледяную пыль. Кони встают, роняют пену. Чуют зверя. Дальше скотина не пойдет.

Взгляд на Штарка. Воевода посинел от стужи, пальцы побелели на луке седла.

— Распрягайте. Потянут люди.

Десяток ратников молча впрягаются в лямки. Жилы трещат, подошвы скользят по льду, оставляя кровавый след. Телеги с мерзким скрипом ползут к черному зеву пещеры.

Вход обдает жаром, как из горна. Под ногами хрустит пепел, сменяясь гладким камнем. Воины замирают, объятые страхом.

Жесткий кивок.

Телеги кренятся. Золотой поток с грохотом рушится на черные плиты. Златники, кубки, разорванные гривны растекаются сияющей лужей.

В глубине рождается гул. Земля дрожит. Серебряный холм шевелится. Во тьме вспыхивают два ока.

Аргент.

Ратники падают ниц. Штарк вжимается в стену. Смертные узрели древнюю силу.

Шаг вперед. Прямо к злату. Взгляд встречается с драконьей бездной. Никаких поклонов.

— Первый взнос, Змей. Треть от всего, чем торгуют в Вероне.

Огромная морда опускается. Жар палит волосы. Аргент втягивает запах сокровищ. Урчание сотрясает своды.

— Мало... — голос звучит прямо в голове. — Но для начала сойдет. Смертные стали богаче.

Ухмылка.

— Они стали трусливее. Эту трусость легко обратить в монету. Золото будет течь рекой, пока твое имя бережет город. Тебе даже не придется вставать.

Драконьи очи сужаются.

— А где то, что жжет нутро? Местная вода пресная.

Взмах рукой. Штарк подкатывает дубовую бочку. Кованый мысок пробивает днище. В жаркую пещеру врывается резкий дух хмельного зелья.

Из-за пазухи появляется фляга.

— За уговор.

Глоток обжигает нутро. Дракон опускает морду. Язык слизывает влагу вместе с щепками. Из ноздрей вырывается дым.

Аргент поднимает голову. С лязгом серебряная чешуя отрывается от груди. Грохот падения сотрясает пол. Камень под ней плавится.

— Знак Завета, — рокочет в мозгу. — Покажи им, чей ты пастух, Мертвец.

Подойти к раскаленной стали. Гладкий край греет ладони. Лучший довод для послов.

Разворот.

— Грузите дар на телегу, воевода. Уходим.

Ледяной ветер бьет в спину. Спуск идет быстро. Пустые телеги громыхают на ухабах.

У подножия гор из сугроба бесшумно вырастает серая тень. Ассасин.

Шаг навстречу, оставляя стражу позади.

— Говори.

Голос Старца Горы шелестит, как сухая трава:

— Рим пришел в движение. Папа в ярости из-за снятых колоколов. В Верону едет легат. С ним две сотни наемников и право судить за ересь.

Холодная улыбка. Святые отцы решили показать зубы.

— Что кесарь?

— Фридрих получил порох. Осада Милана началась. Пушки бьют по стенам, враги в панике.

— Добро. Пусть братья следят за легатом. Травить не надо. Слишком легкая смерть для посланника Рима.

Тень растворяется в метели так же бесшумно, как и появилась.

Ночной лагерь. Костер с шипением жрет ветки. Пахнет дымом и жареным мясом.

Штарк сидит напротив, глядя в огонь. Руки еще подрагивают.

— Воевода.

Взгляд немца отрывается от пламени.

— Рим шлет догляд. Легат и две сотни швейцарских псов. Хотят знать судьбу колоколов.

Штарк мрачнеет, берется за рукоять меча.

— Прикажешь перебить на перевале? Скажем — разбойники.

— Нет. Пусть дойдут. Пусть увидят кузни, новые латы рати и пустые колокольни. Встретим по закону гостеприимства. Выстави пушки на площади. Заряди мелкой сечкой.

Лицо воеводы вытягивается.

— Против папского легата в сердце города? Это война с Церковью.

Взгляд поднимается к черному небу.

— Церковь — это я. И если Рим не согласен, Рим придется сжечь.

Глава 3

Солнце еще не успело выкатиться из-за горизонта, и город тонул в сизых, стылых сумерках. Тяжелые кованые ворота Сан-Зено разверзлись бесшумно — Ганс не жалел масла, чтобы сталь не смела скрипеть в присутствии хозяина. Гвардейцы в начищенных кирасах застыли вдоль стен живыми изваяниями.

Ни единого звука, кроме мерного хруста копыт Танатоса по брусчатке и надсадного визга перегруженных телег.

Взгляд голубых глаз скользнул по пустым колокольням. Черные провалы окон собора походили на глазницы черепа. Тишина давила на уши сильнее, чем грохот лавины в Альпах. Город лишился языка, лишился молитв, и этот страх перед немотой пропитал сам воздух, смешиваясь с запахом гари от мануфактур Леонардо.

На луке седла покоился сверток из грубой мешковины. Сквозь ткань пробивалось едва уловимое тепло. Чешуя Дракона. Древнее серебро, пульсирующее хтонической мощью, — лучший пропуск в вечность и лучший засов для городских ворот.

Тень мелькнула на крыше слева. Едва заметное движение серой ткани. Затем справа. Ассасины Старца Горы заняли позиции. Город был взят в невидимые клещи.

— В Палаццо, — голос прозвучал сухо, разрезая застоявшийся воздух.

Штарк, ехавший чуть позади, лишь молча кивнул. Лицо воеводы в предрассветном свете казалось вырубленным из серого гранита.

Подвалы Палаццо делла Раджоне встретили привычной вонью: сырость, застарелая моча и сладковатый, липкий дух несвежей крови.

Граф Донати висел на цепях, едва касаясь носками сапог залитого жижей пола. Бывший красавец, любимец веронских дам и интриган первой величины теперь походил на выпотрошенную тушу, брошенную мясником на полпути. Рубаха превратилась в бурые лохмотья, правая рука безвольно висела — суставы вывернуты Гансом с немецкой педантичностью.

— Оставьте нас.

Дверь пыточной захлопнулась, отсекая лязг стали гвардейцев.

Взять низкую скамью, сесть напротив дергающегося тела. Наклониться вперед, вглядываясь в заплывшие глаза патриция. Никакой злости. Только усталое, холодное любопытство хищника.

— Ты послал птицу, Донати. Решил, что горная падаль справится там, где спасовал Рим.

Граф захрипел, выплевывая сгусток темной юшки.

— Легат... — просипел он, едва шевеля разбитыми губами. — Ты... не жилец, Крид. Он везет... шифр. Золото тамплиеров... под собором. Рим заберет свое.

Пальцы медленно, почти ласково коснулись раздробленого плеча графа. Донати взвыл, выгибаясь дугой. Короткий, техничный нажим в открытую рану.

— Золото тамплиеров? Какая пошлая, затасканная легенда. Но если легат везет шифр, значит, легат везет ключ от моего нового сундука.

Подняться. Выхватить мизерикордию. Узкое лезвие скользнуло в глазницу графа быстро и милосердно, прерывая жалкое существование дома Донати.

Вытереть сталь о чистый лоскут чужой рубахи.

— Ганс! Прибери здесь. И подготовь список всех, кто ужинал с графом последнюю неделю.

Литейный двор встретил жаром преисподней.

Печи ревели, выплевывая снопы искр под закопченный свод. Леонардо, с всклокоченной бородой и безумным блеском в глазах, носился между формами. В центре двора на тяжелых лафетах застыли две бронзовые бестии. Медные глотки пушек смотрели в пустоту с немым обещанием конца.

— Владыка! Глядите! — инженер хлопнул ладонью по горячему металлу. — Бронза Сан-Дзено. Чистейшая! Я отлил их тонкими, но укрепил стальными обручами. Картечь превратит любого швейцарца в решето на трехстах шагах.

Пальцы скользнули по литью. Металл еще хранил тепло молитв, которые в него когда-то вкладывали.

— Леонардо. Мне нужен подарок для легата. Шкатулка. Механическая, изящная. Помнишь чертежи из Александрии, что я тебе давал? Пружинный механизм, скрытый игломет. Чтобы открылась только в нужный момент.

Инженер замер, хищно прищурившись. Творческий зуд мгновенно пересилил усталость.

— Сделаю. За два дня сделаю. Вскроет ладонь так, что он и перекреститься не успеет.

— Добро. Медь должна служить делу, а не немому Богу.

Ночь над Вероной окрасилась в багрянец.

Сидеть на балконе Палаццо, потягивая «Северный Дух» из серебряного кубка. Жидкость жжет горло, проясняя мысли. Внизу, в лабиринте узких улиц, то и дело вспыхивали факелы. Слышались короткие, захлебывающиеся крики и тяжелые удары топоров в дубовые двери.

Гвардия Штарка работала чисто.

Старая знать, верившая в незыблемость своих гербов, умирала в постелях, не успев осознать, что время их касты вышло. Город переваривал сам себя, избавляясь от шлака перед приходом великой бури.

Из тени лимонных деревьев внизу отделилась серая фигура. Старец Горы поднялся на балкон бесшумно, словно дым.

— Говори.

— Легат пересек Адидже, — шелест голоса Тени едва перекрывал шум ветра. — С ним три сотни швейцарских пик. Идут плотно. В Вероне их ждут. У легата на груди — печать Ордена. Он знает, кто ты, Владыка. Он называет тебя «Блудным сыном бездны».

Смешок сорвался с губ вместе с паром.

— Блудный сын? Как трогательно.

Взгляд устремился на горизонт, где уже угадывался блеск вражеских пик. Рим прислал не простого священника. Рим прислал того, кто помнит. Но память — это слабость. А пушки Леонардо, заряженные мелкой сечкой, — это неоспоримый факт.

— Пусть приходят. Накройте стол на площади. Выставьте лучшее вино. Капкан должен пахнуть медом, чтобы крыса вошла в него с улыбкой.

Завтра Верона увидит свою новую Церковь. И эта Церковь будет пахнуть порохом.

Утро в Вероне пахло холодной медью и ожиданием грозы.

Площадь перед собором Сан-Зено вычистили до блеска. Брусчатка, еще вчера залитая кровью сторонников Донати, теперь сверкала под первыми лучами солнца. Посередине, прямо перед входом в храм, стоял длинный дубовый стол, уставленный серебром и тонким венецианским стеклом.

Безупречное "гостеприимство".

Вдоль фасадов замерла Веронская гвардия. Штампованные кирасы мюнхенского типа отражали свет так ярко, что глазам становилось больно. Леонардо превзошел себя — стальные нагрудники сидели на бойцах как вторая кожа, превращая людей в однообразных, лишенных жалости кукол.

За декоративными трибунами, задрапированными тяжелым алым бархатом, угадывались массивные очертания. Пушки. Две бронзовые бестии, заряженные картечью из рубленого гвоздя и колокольной крошки. Медные глотки молчали, но воздух вокруг них дрожал от скрытого напряжения.

Шаги по мраморным ступеням Палаццо звучали сухо и властно.

Черный бархат епископской сутаны мягко касался сапог. На груди — массивное распятие, внутри которого покоился крошечный контейнер с ядом. Ирония, возведенная в абсолют. На пальце — массивный перстень-печать, а в широком рукаве — механическая шкатулка Леонардо. Пружина взведена, игла смазана соком боли.

На горизонте показалась пыль.

Мерный, тяжелый топот трех сотен кованых сапог. Швейцарцы шли плотным каре, выставив длинные пики — стальной лес, ощетинившийся против города. В центре, под пурпурным балдахином, ехал легат. Конь под ним был белым, как совесть праведника, а лицо самого посланника — бледным и неподвижным, словно вырезанным из слоновой кости.

Взгляд голубых глаз сфокусировался на фигуре в седле. Память мгновенно подкинула образ из глубокого прошлого. Те же тонкие ноздри, тот же фанатичный блеск глубоко посаженных глаз. Потомок тех, кто сжигал библиотеки и резал инакомыслящих во имя придуманного рая.

Счет к этому роду тянулся веками.

— Встречай гостей, Ганс. Но пальцы с фитилей не убирать.

Штарк, стоящий за спиной, лишь коротко хрустнул костяшками кулаков.

Легат спешился у самого края площади. Швейцарцы замерли, ударив древками пик в камень. Гулкий звук прокатился по немым улицам, отражаясь от пустых колоколен.

Посланник Рима двинулся вперед один. Его шаги были медленными, размеренными. В руках он сжимал свиток с тяжелой сургучной печатью.

— Виктор Крид, — голос легата был высоким, вибрирующим от подавленного гнева. — Викарий, забывший о Боге. Рим требует ответа. Где святые колокола? Где золото общины? И чьим именем ты правишь в этих стенах?

Улыбка хищника, ленивая и сытая, тронула губы.

Спуститься по ступеням навстречу. Руки спрятаны в широких рукавах.

— Колокола? Они поют новую песню, брат мой. Более громкую и доходчивую для ушей неверных. А золото... золото ушло на укрепление веры.

Остановиться в двух шагах. Запах ладана, исходящий от легата, мешался с едким духом оружейного масла от пушек.

— Садись за стол. В Вероне ценят гостеприимство. Выпьем за здоровье Иннокентия. Вино сегодня отменное. С привкусом старых тайн.

Легат не шелохнулся. Его взгляд упал на сверток, лежащий на краю стола. Мешковина чуть приоткрылась, обнажая край чешуи Аргента. Серебро пульсировало, и воздух вокруг него ощутимо вибрировал.

Лицо посланника Рима исказилось. В глазах вспыхнул узнаваемый, древний ужас.

— Ты... — прошептал он, отступая на полшага. — Ты заключил союз с Пожирателем. Ты и вправду Блудный сын бездны.

— Я инженер систем, легат. И сейчас я настраиваю этот мир под себя.

Достать из рукава шкатулку. Изящная работа, покрытая тонкой резьбой. Подать ее вперед, на открытой ладони.

— Дар Риму. Ключ к тому, что ты ищешь. Открой. Там — истина, которую не найти в ваших пыльных свитках.

Легат замер. Жадность и долг вступили в схватку в его фанатичной голове. Пальцы в расшитых перчатках медленно потянулись к крышке.

Штарк за спиной едва заметно подался вперед. Пушкари на трибунах сжали фитили.

Капкан защелкнулся. Крышка откидывается с сухим щелчком.

Тугая пружина распрямляется. Стальная игла, щедро напоенная ядом, вылетает из паза. Острие глубоко впивается в ладонь легата, пробивая тонкую кожу перчатки.

Священник не успевает вскрикнуть. Лишь удивленно моргает, глядя на выступившую темную каплю.

— Что это... — хрипит посланник Рима, роняя шкатулку на брусчатку.

— Конец старого мира. Он всегда приходит без стука.

Рука взлетает вверх. Пальцы властно сжимаются в кулак.

— Огонь!

Оглушительный грохот рвет барабанные перепонки.

Две медные пушки изрыгают слепящее пламя. Ржавые гвозди, рубленая сталь и обломки колоколов с визгом несутся над площадью.

Плотный строй наемников мгновенно превращается в кровавую кашу. Первые ряды просто исчезают. Багровый туман виснет в утреннем воздухе. Куски разорванной плоти, оторванные конечности и обломки копий впечатываются в древние стены базилики.

Истошные вопли боли рвут небо пополам.

Легат хватается за горло. Лицо стремительно синеет. Вены на висках вздуваются черными жгутами. Яд работает безупречно. Дыхание останавливается намертво. Священник широко открывает рот в немом, отчаянном крике.

Шагнуть вплотную к задыхающемуся послу. Взять со стола нетронутый серебряный кубок.

— Папа ждет ответа? — холодный шепот в самое ухо умирающего. — Передай ему, что здесь больше не верят в чудеса. Здесь верят в медь, сталь и порох.

Легат тяжело рушится лицом на стол. Красное вино смешивается с его кровью, пропитывая сукно багровыми пятнами.

На площади кипит грязная бойня.

Рать Штарка врубается в оглохших, покалеченных швейцарцев. Тяжелые мечи со скрежетом рубят шлемы. Алебарды вспарывают кольчуги. Кованые сапоги давят упавших. Никакого милосердия. Только сухая, кровавая жатва.

Стоять на ступенях. Глубоко вдыхать едкий запах пороховой гари и железный дух свежей крови.

— Воевода! — голос летит над площадью, перекрывая звон стали. — Трупы сбросить в реку! Пусть плывут к морю. А эту падаль прибить к дверям собора с его же грамотой. Железными гвоздями. Намертво.

Штарк молча кивает, стряхивая кровь с клинка.

Рим только что потерял зубы в Ломбардии. Капкан захлопнулся идеально.

Площадь быстро пустеет. Кровь смывают ледяной водой из колодцев.

Подняться обратно в покои. На дубовом столе ждет распечатанное письмо. Воск сломан. Печать с черным орлом.

Вести от кесаря.

Фридрих пишет коротко. Милан пал. Стены пробиты веронским порохом. Враги бегут на юг. Император требует еще зелья и новых медных труб. Платит чистым серебром и землями.

Усмешка кривит губы. Империя увязла в войне, намертво погрязнув в паутину поставок из Вероны.

Бросить пергамент в огонь очага. Пламя жадно пожирает слова правителя.

Верона стала сердцем мира. Черным, бьющимся сердцем, перекачивающим золото и смерть. Город будет спать спокойно под крылом Змея и под жерлами пушек.

Но останавливаться рано.

Налить в кубок вина. Густого, без капли яда.

Впереди Венеция. Слепые дожи слишком долго сидят на своих мешках с пряностями. Пора пустить им кровь и забрать море. Большая игра только начинается.

Тяжесть золота лечит любые душевные хвори. Звон монет слаще церковных хоров.

Пухлые пальцы зарылись в сундук. Флорины. Дукаты. Взвесил на ладони, потер гладкие чеканные края. Желтый металл тускло мерцал в свете восковых свечей.

Латеранский дворец спал. Но владыке Святого престола было не до сна. Казна требовала постоянного счета.

Отпил из серебряного кубка. Сладкое кипрское вино. Густое, словно кровь жертвенного агнца.

Власть стоила дорого. Наемники просили плату, кардиналы ждали щедрых даров. А тот дерзкий выскочка на севере... Веронский пастырь. Прислал тьму отступных. Сумма несметная. Но жадность жарко шептала: там есть еще. Много больше.

Легат уже шел в северные земли. Свита из крепких копий быстро напомнит зарвавшемуся волку, чья длань правит паствой. Снять колокола? Неслыханная дерзость. За такое предают анафеме.

Но если отступник заплатит вдвое... Божий гнев можно немного отложить. Торговля прощением — самое прибыльное ремесло на земле.

Сквозняк шевельнул пламя свечи. Тени на гобеленах пустились в дикий пляс.

Стало зябко. Потянул на плечи тяжелую, подбитую горностаем мантию.

В ноздри ударил странный дух. Не ладан. Не мирра. Сладковатый, приторный запах. Горький миндаль?

Сердце внезапно пропустило удар. Глухой, болезненный толчок в груди.

Поднял глаза от сундука.

В углу опочивальни, где свет тонул во мраке, стояла фигура. Серая ткань сливалась с камнем. Ни звука шагов. Ни скрипа половиц. Стража за дубовой дверью молчала.

Рот открылся для властного крика. Стража должна ворваться, растерзать наглеца на куски.

Но из горла вырвался лишь сиплый, жалкий хрип.

Воздух вдруг стал густым. Вдохнуть не вышло. Грудь сдавило невидимым железным обручем.

Серый человек сделал бесшумный шаг вперед. Лицо скрывал капюшон. В руках не было ни кинжала, ни удавки. Оружие здесь больше не требовалось.

— Верона шлет поклон, — прошелестел тихий, бесстрастный голос.

Говор восточный, гортанный. Хашашин. Убийца Старца Горы.

Взгляд судорожно упал на серебряный кубок.

Сладкое вино. Привкус миндаля.

Отрава.

Внутренности скрутила ледяная судорога. Золотая монета выпала из ослабевших пальцев. Покатилась по мозаичному полу с мерзким, насмешливым звоном.

Рука попыталась ухватиться за край стола. Ноги предательски подкосились. Тучное тело грузно осело на ковер.

Страх. Древний, звериный ужас затопил разум. Где ангелы-хранители? Где небесная защита? Почему своды молчали, когда владыку травили, словно подвальную крысу?

Тень склонилась над бьющимся в смертной муке телом.

— Наместников много. Владыка — один. Твоя паства теперь принадлежит ему.

Темнота стремительно сжала кольцо. Жуткая боль разорвала грудь изнутри. Последнее, что увидели меркнущие глаза — как серая фигура растворяется в ночном воздухе.

Тихий вздох. Сердце остановилось намертво.

Наместник лежал в луже пролитого вина, а мертвые пальцы все еще пытались намертво сжать ускользающее золото.

Пепел падал на золотых орлов Священной Римской Империи. Гордый Милан лежал в руинах. Стены, долгие годы неприступные для осадных башен и тяжелых камнеметов, обвалились рваными глыбами. В воздухе висел густой, кислый смрад сгоревшего зелья и паленой человеческой плоти. Вороги бежали, бросая знамена в кровавую грязь, щедро растоптанную подковами имперской конницы. Великая победа пахла серой и смертью.

Тяжелый шаг в кованых сапогах по битому кирпичу. Латная рукавица с благоговением легла на остывающее медное жерло пушки. Толстая бронза, искусно отлитая веронскими мастерами, еще хранила жгучий жар недавнего боя. Рядом громоздились пустые бочонки из-под черного порошка и рассыпанная по камням железная сечка. Невиданная прежде мощь сломала вековые законы войны. Хваленая рыцарская доблесть и крепкие щиты оказались бесполезным мусором перед слепым, оглушительным пламенем.

Кесарь Запада молча смотрел на пробитую твердыню, принимая горькую правду. Настоящая власть больше не ковалась в германских кузнях и не даровалась лицемерным благословением Рима. Истинный престол силы возвышался сейчас в Вероне. Северный пастырь, приславший огненные трубы, держал Империю за горло крепче стального капкана. Платить за чудесное оружие приходилось отборным серебром, уступать угодья, даровать вольные грамоты. Жадность облаченного в сутану дельца не знала пределов, но результат наглядно дымился впереди и стоил каждой потраченной монеты.

Взгляд суровых ястребиных глаз скользнул по развалинам. Вдали ратники деловито добивали стонущих миланцев, над пепелищем собиралось воронье. Нужно немедленно слать свежих гонцов в Ломбардию. Требовать больше пороха, скупать новые пушки, пока остальные короли не постигли суть изменившегося мироздания. Веронский владыка пугает больше самой преисподней, но крепкий союз с чудовищем — верный путь к мировому господству, когда небеса окончательно оглохли к молитвам.

Стук деревянных киянок гулко разносился над речными водами. Каменная пыль оседала на дорогих сукнах, въедалась в меха. Возведение великой королевской часовни не замирало ни на миг. Тяжелые колеса надсадно скрипели, волоча наверх неподъемные гранитные блоки. Пот градом катился по лицам трудящихся, мускулистые спины блестели на осеннем солнце.

Подошел к свежей кладке. Провел голой ладонью по шершавому тесаному шву. Холодный камень вселял глубокую уверенность в незыблемости божественного замысла.

Терновый венец, выкупленный за баснословное серебро у византийцев, ждал достойного ларца. Высокие стрельчатые арки стремительно тянулись к серому небу, готовясь принять витражные стекла.

— Добро сработано, мастер, — голос прозвучал ровно и властно. — Своды выдержат вес?

— Выдержат, государь, — зодчий низко поклонился, пряча уставшие глаза. — Камень ложится ровно. Раствор замешан на яичном желтке и чистой совести. К весне подведем под крышу.

Удовлетворенный кивок послужил знаком для казначея. Золотые монеты щедро посыпались в мозолистые ладони мастера. Труд во славу небес требовал безотлагательной и щедрой платы.

Спуск по узкой винтовой лестнице вел в крипту, в холодную тишину молельни. Мирская суета осталась за тяжелыми дубовыми дверями. Строгий пост длился седьмую седмицу. Плоть истончилась, черты лица пугающе заострились. Рубцы от плети на спине непрерывно саднили, напоминая о бренности земного существования.

Опустился на колени перед простым алтарем. Стертые плиты обожгли холодом. Запах густого ладана причудливо мешался с едким духом запекшейся крови. Грубая власяница жестоко впивалась в тело под синим бархатным плащом, богато расшитым золотыми лилиями.

Слова покаяния зашелестели на пересохших губах. Молитва текла непрерывным, монотонным потоком. Впереди покоился прозрачный хрустальный ковчег. Острые шипы венца прятались за надежной преградой. Золотая корона покорно лежала рядом на скамье, забытая перед ликом вечности.

Внезапный лязг железных петель разорвал священную тишину.

Гулкие шаги многократно отразились от низких сводов. Тяжелые сапоги стучали по плитам пугающе быстро, откровенно сбиваясь на бег.

Повернул голову. Глаза вспыхнули ледяным гневом. Нарушить уединение в часы покаяния — тяжкое преступление.

К алтарю спешил верховный канцлер. Лицо сановника казалось белее мела, дыхание сбилось в сиплый хрип. Следом вооруженная стража грубо волокла человека в изодранной францисканской рясе. Лицо монаха покрывала серая гарь, на растрескавшихся губах пузырилась кровь. Несчастный бился в хватке стражников, хрипло бормоча жуткие проклятия.

Канцлер тяжело упал ниц.

— Прости, государь. Гонец прибыл из Вечного Города и от стен Милана. Принесенные вести страшат пуще чумы. Первобытное зло вырвалось из преисподней.

Медленно встал с колен. Шерсть власяницы вновь резанула по свежим ранам, но на лице не дрогнул ни единый мускул. Взмахом руки велел страже отпустить пленника. Монах рухнул на гранит, судорожно целуя подол королевского плаща.

— Говори, брат. Какая скорбь заставила забыть почтение к святому месту?

— Милан пал, государь! — голос гонца отчаянно задрожал, срываясь на рыдания. — Твердыня обратилась в пепел! Войска проклятого кесаря Фридриха не стали рубить лес для осадных башен. Не стали рыть подкопы. Император привел под высокие стены медных бестий!

Монах закашлялся, выплевывая на чистый гранит сгусток сажи и сукровицы. Страх в расширенных глазах граничил с полным безумием.

— Изрыгающие слепящее пламя трубы метали железные шары! Камень дробился в пыль. Небо над Ломбардией почернело от вонючего дыма. Демонический огонь отказывался гаснуть от воды. Лип к доспехам, прожигал до костей! Конница пошла на вылазку... и была сметена в одно мгновение. Оторванные конские головы, куски тел... Все втоптано в черную гарь!

Канцлер трясущимися руками поспешно протянул запечатанный тубус.

— Богомерзкие орудия созданы в Вероне. Местный пастырь окончательно отвратился от света. Город превращен в коптящую кузню сатаны. Древние колокола сорваны со звонниц, переплавлены в медные пасти.

Забрал пергамент. Жестко сломал сургучную печать с гербом понтифика. Паническое донесение тайных соглядатаев пестрело кривыми, торопливыми строками.

Посланный Римом легат жестоко умерщвлен прямо на паперти главного собора. Две сотни наемных копий разорваны в клочья железным дождем. Изломанный труп легата прибит к дубовым вратам коваными гвоздями.

Но худшее таилось в самом конце послания.

— Рим обезглавлен, — слова прозвучали под сводами крипты глухо, подобно могильному кому земли. — Наместник Петра найден мертвым в Латеранском дворце. Лицо почернело, тело скрутило судорогой. Золотая чаша смердела горькой отравой. Святой Престол пуст. Кардиналы в ужасе бегут из Вечного Города.

Тишина стала невероятно тяжелой. Благостный дым кадила больше не приносил успокоения. В ушах явственно слышался треск горящих заживо людей.

Верона. Некогда славный город обратился в гниющую язву. Епископ открыто бросил вызов небесам. Владыка пугающей мощи, способный безнаказанно стирать в порошок древние твердыни и травить наместников Бога. Слухи о серебряном драконе, охраняющем покой веронского отступника, больше не казались пьяными бреднями. Зрела огромная угроза.

Шагнул вплотную к алтарю. Пальцы крепко сжали хрусталь ковчега. В душе стремительно разгорался ревущий пожар праведного гнева. Тьма искусно использовала жадность кесаря Фридриха, бесперебойно поставляя медную смерть в обмен на власть и серебро. Гордая Империя стала послушным псом веронского чудовища.

— Созвать маршалов, — приказ ударил по ушам присутствующих ледяным бичом. — Поднять по боевой тревоге могущественных баронов Нормандии, Тулузы и Шампани. Созвать магистров святых рыцарских орденов.

Корона медленно водрузилась на голову. Тяжесть золота властно призывала к действиям. Трусливое падение Рима вынуждало искать карающий меч в другом месте.

Зал великого совета быстро наполнился оглушительным лязгом кавалеристских шпор. Бряцание тяжелых кольчуг и хриплое дыхание суровых полководцев вытеснили дворцовую тишину.

Широким жестом развернул на дубовом столе подробную карту. Указательный палец тяжело опустился на север Италии, властно сминая старый пергамент.

— Верона.

Слово прозвучало подобно удару молота по наковальне. Никакого смирения. Полное отсутствие евангельской кротости. Маска вершителя судеб плотно легла на лицо.

Подробный рассказ об ужасах разрушенного Милана и отравлении понтифика обрушился на собравшихся ледяным водопадом. Возмущенные крики сотрясли витражи. Звон выхватываемых из ножен фамильных мечей слился в кровожадную песню.

— Дадим ли мы ломбардской гадине плодить скверну?! — взревел герцог Бургундский, покрытый шрамами ветеран. Кулак в латной рукавице с грохотом обрушился на столешницу. — Мои рыцари готовы выступать! Соберем тяжелую конницу, перейдем Альпы и раздавим еретиков копытами дестриэ!

— Истину глаголешь! — сурово поддержал Великий магистр ордена Храма. Глаза храмовника горели фанатичным огнем. — Выжжем заразу! Господь узнает своих!

Коннетабль мрачно покачал головой. Старый воин пережил достаточно битв, чтобы не бросаться грудью на неведомое колдовство.

— Римская наемная стража уже попыталась, — веско бросил коннетабль, обводя баронов тяжелым взглядом. — Двести крепких мужей разорвало в клочья. Железный дождь не щадит ни праведников, ни грешников. Медные трубы бьют на сотни шагов. Пока рыцари доскачут до городских ворот, от них останется лишь кровавая каша. Храбрость бесполезна против слепого огня.

Спор стремительно накалился. Ругательства мешались с молитвами. Зал грозил превратиться в поле битвы до всякого похода.

Холодный жест поднятой руки мгновенно погасил бурю. Корона не терпела раздоров. Горячий боевой пыл следовало остудить трезвым расчетом.

— Коннетабль прав, — голос зазвучал негромко, но каждое слово намертво впечатывалось в разум слушателей. — Бросать верную конницу на медные глотки — верх скудоумия. Враг хитер. Значит, мы станем хитрее.

Обвел взглядом затихших полководцев.

— Отдаю приказ. Немедленно собрать лучших кузнецов и хитроумных литейщиков со всего королевства. Тайно разослать самых искусных лазутчиков в ломбардские земли.

Оперся двумя руками о край стола, нависая над расстеленной картой.

— Выведать точный рецепт черного зелья. Купить за баснословное золото. Украсть под покровом ночи. Вырвать страшную тайну вместе с живыми языками веронских мастеров! Собрать серебро по всем богатым монастырям. Обложить вольные торговые города двойной податью. Плавить столовые приборы и тяжелые церковные кресты.

Выпрямился, расправляя плечи.

— Мы создадим свои орудия. Больше и страшнее. Предстоит жестокая война не за пограничные земли. Предстоит битва за право смотреть в ясные небеса. Схватка живой плоти с бездушным дымящимся железом.

Подошел к распахнутому стрельчатому окну. Резкий порыв ветра с мутных речных вод принес запах надвигающейся долгой осени. Следовало любой ценой сберечь хрупкий мир. Наглухо оградить родные земли от чадящей скверны.

— Кесарь Фридрих ответит за союз с воплощенной тьмой, — слова падали тяжело, как гранитные блоки при строительстве часовни. — Верона будет стерта с лица земли. Разобрана по кирпичу. А отравленная земля густо засыпана солью.

Лучшая французская сталь напряженно готовилась встретиться с веронской медью. Грядет небывалая буря. И в этой грядущей сече в сердцах праведников не останется ни капли пощады.

Глава 4

Серый рассвет полз над изрытым полем за городскими стенами. Голая земля покрыта глубокими рытвинами и свежей гарью. Утро выдалось стылым. Ледяной ветер гнал пожухлую листву, но не мог разогнать густой, кислый дым. Запах жженой селитры и самородной серы намертво въелся в сукно плаща, перебивая даже вонь конского навоза из конюшен.

Впереди громоздилась новая медная пасть. Ствол отлили вдвое толще прежнего. Огромная колода дубового лафета врыта глубоко в мерзлую землю, надежно укреплена толстыми деревянными клиньями.

Шагнул ближе. Сапоги захрустели по битому кирпичу и застывшей грязи.

Леонардо суетился вокруг орудия. Борода мастера всклокочена, лицо черно от копоти, глаза горят безумным огнем созидателя. В руках дымился длинный пал с намотанным тлеющим фитилем.

— Заряжено! — хриплый крик инженера разорвал утреннюю тишину. — Двойная мерка черного зелья. Ядро из чистого чугуна. Пыж забит намертво.

Жесткий кивок. Отдал короткий приказ.

— Огонь.

Мастер ткнул тлеющим фитилем в запальное отверстие.

Резкая вспышка ослепила глаза. Земля содрогнулась от чудовищного удара, словно под ногами проснулся вулкан. Оглушительный грохот ударил по ушам, едва не разорвав перепонки. Густое серое облако мгновенно скрыло орудие из виду, забивая ноздри едкой, удушливой гарью.

Вдалеке, шагах в трехстах, с жутким треском разлетелся в щепки старый дубовый сруб, выставленный вместо мишени. Тяжелое чугунное ядро прошило толстые бревна насквозь, оставив зияющую, неровную дыру, и покатилось дальше, взрывая мерзлую землю.

Сила невиданная. Дьявольская. Но радости не было.

Ветер медленно уносил пороховую гарь. Очертания пушки проступили сквозь сизый туман.

Леонардо бросился к раскаленному стволу и вдруг замер как вкопанный. Истошный стон вырвался из глотки мастера. Пальцы вцепились в грязную бороду, яростно выдирая седые волосы.

Подошел вплотную. Жар от металла бил в лицо кузнечным горном. Натянул толстую кожаную рукавицу. Провел рукой по гладкому, еще дымящемуся боку орудия.

От самого запала вниз змеилась кривая, черная борозда.

Трещина.

Медь не выдержала ярости двойного заряда. Еще один выстрел — и ствол разлетится на тысячу острых осколков, выкашивая собственных пушкарей вернее вражеских арбалетчиков.

— Как же так... — бормотал зодчий, едва не плача от обиды. — Сплав чистый. Олова в меру. Стенки в два пальца толщиной! Я сам следил за плавкой!

Холодный, прагматичный взгляд скользнул по испорченному литью. Никакой злости. Лишь сухой расчет и голая логика.

— Мало меди. Слишком много олова. Сплав получился хрупким.

Постучал кованым носком сапога по массивному дубовому лафету.

— Трубу нужно стянуть. Куй толстые железные обручи. Насаживай на горячую бронзу. Пусть остывают и сжимают ствол намертво. Как бондарь стягивает бочку. Тогда металл не порвет изнутри.

Леонардо судорожно закивал, доставая из-за пазухи кусок угля и принимаясь лихорадочно чертить новые расчеты прямо на светлой доске лафета.

Снял рукавицу. Подставил голую ладонь ледяному ветру, остужая кожу.

Пушки хороши для разрушения каменных стен. Отлично бьют картечью по плотному строю пеших воинов, идущих ровным шагом. Но в этой разрушительной мощи крылась смертельная уязвимость.

Обернулся к разнесенной в щепки мишени.

— Сколько времени нужно, чтобы остудить ствол, прочистить нутро мокрым банником, засыпать новое зелье, забить пыж и закатить ядро?

Мастер нахмурился, размазывая сажу по высокому лбу.

— Долго, Владыка. Пока дым рассеется, пока ствол остынет... Иначе зелье вспыхнет прямо в руках, оторвет кисти по самые локти. Отче наш прочитать раз десять успеешь, не меньше.

Усмешка вышла кривой, лишенной всякого веселья.

— Десять молитв. За это время конный клин франков в тяжелой стальной броне проскачет все поле. Сомнут орудия. Затопчут пушкарей копытами в кровавое месиво. Рубленые гвозди и чугун хороши один раз, для первого удара. Дальше начнется ближняя резня, в которой наши люди лягут под тяжелыми мечами рыцарей.

Зодчий помрачнел. Горькая правда колола глаза сильнее порохового дыма. Новое оружие оказалось слишком медлительным для маневренного боя в открытом поле.

— Нам нужна другая машина.

Слова падали тяжело, как могильные камни.

— Не для разрушения замков. Для кровавой жатвы. Чтобы била без остановки. Чтобы выкашивала всадников быстрее, чем они успеют опустить забрала.

Леонардо растерянно развел руками, выронив уголь в грязь.

— Пушка так не сможет. Медь расплавится, растечется лужей. Никакие обручи не спасут.

Жестко оборвал бесполезные причитания.

— Значит, сделаем не из меди. Вернемся к крепкому дереву и воловьим сухожилиям. Но заставим их двигаться с нечеловеческой быстротой.

В памяти всплыли пыльные, истлевшие свитки Александрийской библиотеки. Древние чертежи хитроумных эллинов. Забытые в веках механизмы, идеально подходящие для новой, жестокой эпохи. Полибол. Древний самострел, способный выпускать тяжелые стрелы одну за другой.

— Идем в мастерскую, зодчий. Будем чертить тяжелый арбалет. Но не простой. Возьмешь кованые зубчатые колеса, как на водяной мельнице.

Повернулся спиной к остывающему стволу. Ветер усиливался, неся с альпийских гор дыхание близкой, суровой зимы. Предстояло много бессонных ночей. Обычные тисовые луки слишком слабы против прочной брони. А конница баронов уже наверняка точит мечи и седлает коней.

Воздух в палате зодчего стоял густой. Пахло прогорклым лампадным маслом, влажной древесной стружкой и каленым железом. Вдоль закопченных каменных стен громоздились стопки исписанного пергамента и куски пчелиного воска. Сквозь мутную слюду узких окон с трудом пробивался серый свет холодного осеннего дня.

Сбросил тяжелое суконное корзно на грязную дощатую лавку. Шагнул к широкому дубовому столу, занимавшему половину тесной каморки. Смахнул на пол пустые братины, огрызки черствого хлеба и обрезки дубленой кожи. Развернул огромный чистый лист желтоватой звериной шкуры. Взял кусок мягкого рисовального угля.

Леонардо подошел следом. Мастер тяжело и хрипло дышал после быстрой ходьбы. Лицо покрывала густая сажа, седая борода торчала неопрятными клочьями.

— Франкская конница пойдет в атаку плотным клином, — голос прозвучал глухо под низкими сводами. — Закованы в отменную сталь от макушки до конских копыт. Прикрыты щитами. Медные трубы успеют плюнуть огнем один, от силы два раза, прежде чем всадники преодолеют поле. Дальше начнется ближняя сеча. Орудия не спасут от быстрого натиска.

— Медные трубы можно поставить в длинный ряд! — горячо возразил зодчий, яростно почесывая закопченную щеку. — Десять, двадцать широких пастей! Дадут залп разом... Снесут половину войска!

— И превратятся в раскаленные бесполезные колоды до самого конца битвы. А врагов тьма. Требуется непрерывный железный ливень. Смерть, не знающая усталости, не просящая пощады и не требующая долгой засыпки черного зелья.

Уголь с мерзким хрустом прошелся по шершавому пергаменту. Появилась длинная, жирная черта. Крепкая основа.

— Обычный станковый самострел бьет сильно. Тяжелая стрела пробивает латы на триста шагов. Но натянуть тугую тетиву из воловьих жил — долгий труд. Двое дюжих мужей крутят лебедку, тратят драгоценное время.

— Иначе никак, Владыка! — всплеснул мозолистыми руками Леонардо. — Сила удара требует соразмерной силы натяжения. Упругость дерева не обмануть человеческими хотениями.

— Значит, заставим колеса и рычаги работать быстрее человеческих рук.

Уголь нарисовал широкое массивное основание. По бокам добавились два огромных колеса с зубьями. Линии ложились быстро и уверенно.

— Вспомни древние свитки эллинов. Мы возьмем тяжелый станковый самострел. Вытешем ложе из крепкого ясеня. По бокам пустим непрерывную железную цепь.

Острие угля набросало переплетенные звенья, охватывающие колеса.

— Одно кованое колесо впереди, другое позади. На цепи закрепим толстые железные когти.

Зодчий низко нахмурился, вглядываясь в рождающийся чертеж. Глаза лихорадочно забегали по черным угольным линиям.

— Железные когти... — пробормотал мастер. — Они намертво зацепят тетиву?

— Верно. Крутишь ворот, цепь безостановочно ползет, тетива натягивается с огромной силой.

— Но как же пустить стрелу?! — Леонардо едва не лег на стол. — Замкнутая цепь не отпустит тетиву просто так! Выломает дуги лука с корнем!

Усмешка криво легла на губы. Острие угля ткнуло в заднее колесо на чертеже.

— Здесь кроется главная хитрость. Заднее колесо имеет ровную форму, но направляющее ложе под ним резко уходит вниз. Когда тянущий коготь доходит до самого края, цепь неизбежно соскальзывает ниже. Коготь проваливается в пустоту. Тетива мгновенно освобождается и бьет вперед.

Леонардо громко охнул. Грязные пальцы задрожали. Взгляд метнулся от пергамента к невозмутимому лицу.

— Вращаешь ворот... Коготь тянет, доходит до края, проваливается... удар! — шептал зодчий. — Цепь идет дальше, и следующий коготь снова цепляет расслабленную тетиву! Без малейшей остановки!

— Без единой остановки. Покуда у крутящего хватает сил в руках, а у снасти не треснет станина.

Взял новый кусок мягкого угля. Нарисовал над ложем высокий, сужающийся книзу короб.

— Натянуть тугую тетиву вовремя — лишь половина дела. Заложить тяжелую стрелу в паз — тоже долгий ручной труд. Мы поставим сверху деревянную клеть. Загрузим туда ровно два десятка кованых железных кольев.

— Они свалятся скопом! — снова возразил зодчий. — Застрянут в узком пазу! Намертво переломают устройство при первом же спуске!

— Не упадут. На самом дне короба поставим хитрую вертушку. Широкий деревянный вал с одной глубокой выемкой аккурат под размер одной стрелы. Вал свяжем крепким ремнем с главным нижним воротом.

Угольные линии сплетались в пугающий узор. На столе рождалось небывалое оружие.

— Слушай счет, мастер. Ворот делает один полный оборот. Цепь тянет тетиву. Связанный ремнем вал проворачивается ровно на одно деление. Выемка забирает из верхнего короба ровно одну стрелу и роняет прямо в направляющий желоб. Точно перед натянутой, звенящей тетивой. Коготь доходит до края и проваливается. Звучит глухой удар. Вал делает новый оборот. Из короба падает следующая стрела. И так двадцать раз подряд.

В душной палате повисла тяжелая тишина. Слышалось лишь сбивчивое дыхание зодчего да завывание осеннего ветра за слюдяными окнами. Леонардо смотрел на готовый чертеж, словно узрел лик самого дьявола.

— Это вмиг сожрет любую тяжелую конницу, — благоговейно прошептал мастер. — Один дюжий человек безостановочно крутит рукоять. Двадцать тяжелых кованых стрел вылетят одна за другой. Быстрее, чем перепуганное сердце сделает двадцать ударов. Никаких лишних человеческих рук. Непрерывный смертоносный ливень.

Отошел от стола. Подошел к закопченной полке. Налил из пузатого глиняного кувшина кислого тосканского вина в деревянную чашу. Отпил долгий, медленный глоток. Вино отлично смывало противную угольную пыль из пересохшего горла.

— Высокомерные рыцари слепо полагаются на толстую стальную броню и быстрый натиск, — слова прозвучали с ледяным спокойствием. — Искренне верят, что успеют проскочить гиблое поле, покуда наши пушкари чистят стволы. А встретят стену летящего граненого железа.

Поставил пустую чашу на дубовый бочонок.

— Стрелы нужно ковать совершенно особые. Не легкие срезни для охоты на кабана. Нужны граненые стальные колья, толщиной в два пальца. Способные легко пробить два слоя клепаной кольчуги и нагрудный панцирь навылет. Наконечники калить в кипящем масле. Оперение делать из тонкой меди. Обычное гусиное перо неизбежно сломается в тесном подающем коробе.

Зодчий лихорадочно водил испачканным сажей пальцем по угольным линиям.

— Тетива! — внезапно вскрикнул Леонардо. — Обычные скрученные воловьи жилы перетрутся от такой скорой работы в мгновение ока! Лопнут на пятом выстреле! Слишком сильное трение о железные тянущие когти.

— Сплети тетиву из чистого заморского шелка, — ответ прозвучал сухо и предельно расчетливо. — Шелк крепок, как хорошая сталь. Плотно пропитай нити горячим пчелиным воском и растопленным животным жиром, дабы уберечь от сырости. Сделай толщиной в большой палец. Выдержит любую нагрузку.

— Колеса с зубьями... Нужно отливать из пушечной бронзы. Или ковать из самого доброго, очищенного железа, — бормотал зодчий. — Обычное кричное железо быстро сточится в труху. Зубья выкрошатся после первого десятка спусков. Нагрузка на ось ляжет поистине неимоверная. Одно криво сваренное звено цепи — и орудие разлетится в щепки, калеча стоящих рядом.

— Бери самых лучших кузнецов Вероны. Бери лучшее очищенное железо из богатых имперских обозов, что прислал кесарь. Раздувай горны жарче преисподней. Не спи. Не ешь. Но через три дня мне нужна первая собранная снасть. Полностью готовая к бою.

Подошел к окну. Внизу, на мощеном дворе Палаццо, мерно вышагивала гвардия. Закованные в одинаковую сталь люди казались мелкими серыми муравьями на фоне надвигающейся мировой бури.

— Франкские правители чрезмерно горды. Кесарь ослеплен жадностью. Римские владыки глупы. Никто в целом свете не ждет подобного подвоха. Старые законы честной сечи окончательно мертвы. Настало суровое время править кровавым балом безжалостным устройствам.

Повернулся к замершему над столом мастеру. Лицо не выражало ни единой эмоции.

— Работай, зодчий. Вытеши короб ровно на два десятка стрел. Поставь тяжелую станину на крепкие колеса от крестьянской телеги, дабы стража могла быстро поворачивать жерло в сторону наступающего врага.

— Сделаю, — глухо отозвался Леонардо. — Это будет воистину страшное творение. Истинный убийца благородных господ.

— В пекло пустые разговоры о благородстве. Требуется высокая гора изрешеченных трупов и победа любой ценой.

Вышел из душной, пропахшей маслом палаты. Дверь тяжело захлопнулась, отсекая шум.

Жар литейного двора бил в лицо раскаленной кувалдой. Воздух дрожал от невыносимого зноя плавильных печей. Оглушительный звон тяжелых молотов по наковальням глушил любые мысли. Кузница работала без сна и отдыха, превратившись в преддверие преисподней.

Ступил под закопченные каменные своды. Едкий дым горящего угля мгновенно выел слезу. Запах пота, каленого железа и кипящего сала стоял такой густой, что хоть топором руби.

Подошел к широкому верстаку, сколоченному из почерневших дубовых плах. В самом сердце двора рождалось невиданное чудовище.

Десяток дюжих молотобойцев, блестя от пота, яростно выковывали зубчатые колеса из лучшей миланской стали. Искры летели во все стороны колючим дождем. Зодчий бегал между наковальнями. Леонардо размахивал испачканным пергаментом и хрипло кричал, стараясь перекрыть грохот металла.

— Ровнее бей! Зуб к зубу должен ложиться впритирку! — ревел мастер, тыкая пальцем в светящееся жаром колесо. — Одно кривое звено на цепи — и всю снасть разорвет в клочья! Поубивает нас всех!

Остановился рядом с мастером. Взгляд холодно скользнул по разложенным частям.

Мощное ложе из мореного ясеня уже вытесали. Дерево щедро пропитали кипящей смолой для крепости. По бокам ложа тяжело блестела толстая железная цепь. Кованые когти хищно топорщились в стороны, ожидая добычу.

— Как идет сборка, зодчий? — голос прозвучал властно, легко прорезаясь сквозь лязг.

Леонардо вздрогнул, обернулся и низко поклонился, утирая лоб грязной ветошью.

— Работаем, Владыка. Ночи не спим. Колеса почти сковали. Цепь склепали на совесть. Каждое звено проверяли на разрыв двумя дюжими волами. Выдержала проклятая.

Провел ладонью по гладкому дереву направляющего желоба. Ощутил твердую уверенность в правильности пути.

— Что с тетивой? Шелковые нити сплели?

— Сплели, — кивнул зодчий, указывая на длинный чан в углу двора. Оттуда густо тянуло растопленным пчелиным воском и бараньим жиром. — Вывариваем в сале и воске. Толщиной аккурат в большой палец, как велено. Плотная, словно железный прут. Ни одна сырость не возьмет, не растянется.

Шагнул к отдельной наковальне. Худой, жилистый подмастерье калил в котле с кипящим маслом тяжелые стрелы. Короткие, граненые стальные колья. Толщиной в два пальца, с острым, синеватым от закалки жалом. Смертоносные гостинцы для закованной в латы конницы.

Взял одну остывшую стрелу. Тяжесть приятно легла в ладонь. На заднем конце тускло блестело оперение из тонкой листовой меди, намертво приклепанное к древку.

— Доброе жало, — слова упали сухо и одобрительно. — Такое пробьет рыцарскую кирасу и выйдет через спину вместе с кусками хребта. Сколько сковали?

— Две сотни, Владыка, — почтительно ответил кузнец, не смея поднять уставших глаз. — Калим без устали день и ночь.

Вернулся к собираемой снасти.

Двое крепких мужей водрузили на верх ложа высокий сужающийся деревянный короб. Внутри короба уже стоял выточенный вал с одной глубокой выемкой. Ременная тяга из толстой воловьей кожи туго связывала вал с нижним главным воротом.

— Смазывай колеса и оси густым салом, — отдал строгий приказ, разглядывая хищный оскал железных зубьев. — Цепь должна ходить плавно, без единой заминки и лишнего трения.

Зодчий подошел ближе, поглаживая деревянный бок короба с неким извращенным благоговением.

— Жуткое творение получилось, — прошептал Леонардо. — На вид — огромное лесное насекомое. Железный богомол, готовый жрать людскую плоть.

— Этот зверь сохранит городу жизнь и власть, — отрезал жестко. — Собирай устройство до конца. Ставь дуги, натягивай шелковую тетиву. Загружай стрелы в клеть. Пора проверить, как эта тварь умеет кусаться.

Кузнецы бросили тяжелые молоты. Началась окончательная сборка.

Толстые рога самострела, склеенные из дерева и кости, с натужным скрипом встали в пазы. Крепкие мужи, обильно обливаясь потом, натянули проваренную шелковую тетиву. Звон тугого заморского шелка прозвучал высокой, смертоносной нотой.

Загрузили кованые колья в верхний короб. Ровно двадцать штук. Стрелы легли плотно, медное оперение тускло блеснуло во мраке.

Снасть была готова. Уродливая, дышащая скрытой яростью. Смерть, поставленная на скрипучие колеса от крестьянской телеги. Оставалось лишь вывести махину на свет и пустить первую кровь.

Выкатили махину во внутренний каменный двор Палаццо. Скрип тележных колес гулом отдался от высоких стен. Хмурое осеннее небо низко нависло над мостовой. Холодный ветер гонял по двору жухлые листья и мелкую пыль, трепал плащи застывшей в отдалении стражи.

Встали у дальней стены гвардейцы. Притащили мишени. Вбили глубоко в промерзлую землю толстые дубовые щиты, густо обитые сыромятной кожей. Поверх щитов навесили старые трофейные латы, туго набитые сырой соломой. Настоящая тяжелая броня, в какую рядятся франкские и германские бароны перед сечей.

Смертоносная снасть хищно ощетинилась толстыми клееными рогами. Шелкова тетива, щедро пропитанная воском, туго натянута. В верхнем коробе глухо позвякивали медью двадцать тяжелых граненых кольев.

Леонардо подошел к вороту. Руки зодчего дрожали от нетерпения и затаенного страха. Глаза блестели безумным восторгом творца, породившего настоящего демона из дерева и стали.

— Начинай, мастер, — приказ прозвучал коротко, сухо, без лишних эмоций.

Зодчий крепко ухватился мозолистыми ладонями за кованую рукоять главного вала. Налег всем весом, упираясь сапогами в брусчатку.

Механизм ожил.

Раздался громкий лязг железных зубьев. Цепь со скрежетом поползла по кованым колесам. Толстый железный коготь мерно потянул сплетенный из заморского шелка канат назад, сгибая могучие дуги тяжелого самострела. Дерево натужно застонало, готовое выплеснуть накопленную ярость.

Связанный ремнем деревянный барабан провернулся с сухим щелчком. Глубокая выемка захватила из клети одну стрелу. Тяжелый железный кол с глухим стуком упал в направляющее ложе, встав аккурат перед звенящей тетивой.

Коготь дошел до края станины. Соскользнул в пустоту.

Звук удара напоминал короткий раскат грома. Вощеный шелк хлестнул по воздуху. Глаз едва успел заметить серую тень, мелькнувшую над двором.

Оглушительный треск разорвал тишину. Стальной граненый наконечник с легкостью прошил толстый миланский нагрудник, пробил слой сырой соломы, пронзил дубовый щит насквозь и наполовину ушел в каменную кладку стены. Высек сноп искр из камня.

Леонардо не остановился. Рукоять пошла на второй оборот. Быстрее. Яростнее.

Лязг. Щелчок вала. Падение стрелы. Срыв когтя. Удар!

Вторая стрела со свистом вонзилась рядом с первой, вспарывая клепаную кольчугу словно ветхую тряпицу. Солома брызнула из пробитой брони, подобно желтой крови.

Ворот закрутился безостановочно. Зодчий вошел в раж, превратившись в бездушный придаток смертоносного колеса.

Удары слились в единый, несмолкающий рокочущий гул. Железный ливень обрушился на мишени. Махина работала безупречно. Вал исправно выдавал порции кованой смерти, когти поочередно тянули и бросали тетиву. Никакой задержки. Никакой долгой засыпки черного зелья и чистки стволов мокрыми банниками.

Весь запас верхнего короба выплеснулся наружу за время нескольких глубоких вдохов. Двадцать тяжелых стальных кольев преодолели расстояние быстрее, чем застывшая в ужасе стража успела осенить себя крестным знамением.

Щелкнул пустой вал. Тетива гулко хлопнула вхолостую.

Леонардо отпустил рукоять, тяжело оседая на камни, жадно хватая ртом холодный осенний воздух. Пот катился по лицу мастера градом, смывая въевшуюся кузнечную сажу. Грязные пальцы дрожали от пережитого напряжения.

Во дворе повисла мертвая, звенящая тишина. В воздухе медленно оседало густое облако пыли, перерубленной соломы и мелкой каменной крошки.

Подошел к измочаленным мишеням. Ступал неспешно, впитывая результаты жестокого труда.

От крепких дубовых щитов осталась лишь жалкая, щедро расщепленная труха. Толстые доски разлетелись в щепки. Трофейные латы превратились в рваное железное решето, непригодное даже для переплавки на гвозди. Ни один живой человек, закованный в самую лучшую и дорогую броню, не пережил бы подобной встречи. Франкский рыцарский клин попросту перестал бы существовать, захлебнувшись в собственной крови на первых десятках шагов, так и не достав мечей.

Провел ладонью по пробитому, искореженному железу нагрудника. Острые края рваной раны в металле приятно холодили кожу. Точный расчет оправдал себя сполна.

Хищная, сытая усмешка тронула губы. Капкан для надменных правителей обрел по-настоящему стальные, неотвратимые челюсти. Древнее знание, умноженное на веронское железо, принесло страшные плоды.

Повернулся к гвардии. Воины стояли бледные, намертво сжимая алебарды, не смея отвести взгляд от разрушенных мишеней.

— Зовите Штарка, — голос прозвучал властно, легко разрезая застоявшуюся тишину. — Пусть воевода немедленно отберет самых крепких и понятливых мужей. Леонардо научит их обращаться с этими махинами. Крутить ворот предстоит быстро и без устали.

Шагнул обратно к дымящемуся от чудовищного напряжения самострелу. Похлопал по гладкому деревянному коробу, словно по холке породистого боевого жеребца.

— Делай еще, зодчий, — холодный приказ упал на плечи тяжело дышащего мастера. — Пять десятков таких машин. Ставьте на телеги. Куйте тысячи граненых стрел. Днем и ночью. Зима будет кровавой, а по весне этот железный ливень смоет старые порядки с лица земли.

Глава 5

Сырая земля чавкала под тысячами пар грубых лаптей. Осень дышала ледяным ветром, срывая последние пожухлые листья с одиноких дубов. Поле за городскими стенами пестрело серым сукном, грязной овчиной и дырявыми дерюгами. Собрался весь черный люд веронских предместий. Пахари, кузнецы, мельники, нищие калеки. Толпа гудела, словно растревоженный пчелиный рой.

Воздух пах кислым потом, немытым телом и мокрой глиной. Надвигались долгие зимние холода. Амбары стояли полупустыми. Десятину подчистую выгребли сборщики старого графа, остатки сожрала церковная подать. Впереди маячил лишь голодный мор.

В центре моря хмурых лиц стояла простая крестьянская телега. Колеса глубоко увязли в вязкой жиже. Доски кузова насквозь пропитались навозом и прелой соломой. Никакого золотого амвона. Никаких расшитых бархатом балдахинов.

Взошел на скрипучий настил. Тяжелые кованые сапоги глухо стукнули по дереву.

Гул толпы мгновенно стих. Тысячи глаз устремились на возвышающуюся фигуру. Крестьяне ждали привычных угроз, требований новой дани или слащавых проповедей о великом загробном терпении.

Окинул взглядом изможденные лица. Впалые щеки, сгорбленные спины, узловатые, стертые до кровавых мозолей руки.

— Слышите ветер? — голос раскатился над стылым полем мощным набатом. Звук ударил в грудь каждого стоящего внизу. — Ветер несет запах гари и близкой смерти!

Толпа вздрогнула. В первых рядах бабы испуганно прижали к груди сопливых младенцев.

— Сотни лет господа в шелках пили кровь, подобно жирным пиявкам. Бароны забирали лучшее зерно. Епископы требовали последнюю медную монету на постройку пустых дворцов. А взамен давали лишь пустые слова!

Сжал кулак, воздевая руку к свинцовому небу.

— Молитвы не наполнят пустые желудки! Молитвы не остановят рыцарское копье! Римские владыки жиреют на золотых престолах, пока черный люд мрет в грязных канавах!

Ропот пробежал по рядам. Слова падали страшно, неслыханно дерзко. За подобные речи инквизиторы тащили на костер без суда. Но липкий страх смешивался с просыпающейся яростью. Слишком долго копилась горькая обида.

— Милан сожжен! — продолжил чеканить слова, вбивая голую правду прямо в души. — Кесарь Фридрих рыщет по ломбардским землям голодным волком. Франкские короли точат мечи, готовясь перейти горы. Скоро чужие кони растопчут веронские нивы. Чужие клинки вырежут стариков, а девок угонят в полон!

Спустился на одно колено, опираясь руками о грязный борт телеги. Наклонился к самым лицам замерших слушателей.

— Склоните головы под топоры, уповая на милость небес? Или возьмете судьбу в крепкие руки?

Молчание стало невыносимо тяжелым, звенящим. Глаза пахарей зажглись мрачным, недобрым огнем.

— Верона больше не платит дань Риму! — голос взлетел к облакам, разрезая холодный воздух. — Верона кует новый щит! Крепкий щит из железа и огня. Но пушки молчат без верных рук. Мечи не рубят сами по себе.

Выпрямился во весь рост. Распахнул черный плащ, подставляя грудь ледяному ветру.

— Даю выбор! Сбросьте ярмо покорных овец! Станьте стальными волками! Каждому, кто возьмет в руки длинную пику, будет выдан сытный хлеб! Каждая семья получит защиту за крепкими каменными стенами!

Толпа жадно ловила каждое слово. Надежда прорастала сквозь толщу векового отчаяния.

— В пекло старых господ! В пекло лживых святош! Стройте новый порядок. Порядок, где правит труд, сталь и братство. Где каждый смерд становится непреодолимой преградой для чужой конницы.

Сделал короткую паузу, позволяя речам проникнуть в самую кровь. Дыхание тысяч людей слилось в один тяжелый, звериный гул.

— Кто готов терпеть плети и голодать — пусть уходит! Дорога открыта. Но кто желает драться за родной очаг, за теплый каравай, за право называться свободным мужем — пусть встанет под знамена Вероны!

Бросил на землю перед телегой старый, сломанный деревянный крест. Символ старой, беспомощной веры, утонувшей в жадности прелатов.

— Небеса глухи! Земля принадлежит сильным! Выбирайте!

Первым шагнул вперед седой кузнец огромного роста. Лицо перечеркнуто старым глубоким шрамом. Молча рухнул на колени прямо в стылую грязь. Следом упал молодой пахарь. Затем еще один.

Волна исступления прокатилась по полю. Люди падали ниц, словно подрубленные топором деревья. Слезы текли по грязным лицам. Отчаяние переплавлялось в слепую, сокрушительную веру. Веру в живого пастыря, обещающего не туманный рай за облаками, а кусок хлеба и стальной клинок прямо здесь, на твердой земле.

Зазвучали дикие, истошные крики. Клятвы верности мешались с рыданиями. Толпа окончательно обезумела, заразившись фанатичным пламенем. Проповедь достигла цели. Вязкая глина впитывала слезы и рождала новую, беспощадную рать.

Старики рвали на груди ветхие рубахи. Бабы тянули вверх худые руки, крича охрипшими голосами. Пламя вспыхнуло в забитых душах, начисто выжигая страх перед адским пеклом и господским кнутом.

Поднял руку. Площадь мгновенно оцепенела, ловя малейший жест.

— Свобода стоит дорого! — слова падали тяжело, намертво врезаясь в память. — Огонь в печах требует угля. Новые панцири требуют железа. Великая рать требует жертв.

Спрыгнул с телеги прямо в жидкую грязь. Сапоги чавкнули, глубоко погружаясь в жижу. Пошел сквозь густую толпу. Люди почтительно расступались, образуя узкий коридор, благоговейно опуская головы.

— Старые идолы рухнули. Золото больше не течет в бездонные мошны римских кардиналов. Золото отныне служит защите очагов! Несите скрытое! Отдавайте медные гроши, припрятанные на черный день! Отдавайте серебро! Металл переплавится в броню, дабы уберечь сыновей от вражеских стрел!

Остановился перед сухонькой старухой. Женщина трясущимися скрюченными пальцами стянула с шеи тонкий потускневший крестик на суровой нитке. Единственная ценность, бережно хранимая всю долгую, полную лишений жизнь.

Протянула с искренней мольбой во взоре.

Принял дар. Сжал тусклый металл в кулаке. Поднял высоко над головой, показывая замершей толпе.

— Истинная жертва! Во имя спасения Вероны!

Пример подействовал с пугающей силой. Безумие захлестнуло предместье с новой силой. Вперед ринулись ремесленники, землекопы, подмастерья. Прямо в грязь под ноги полетели мятые медные солиды, обломанные серебряные гривны, потускневшие венчальные кольца. Кожевник сорвал с пояса тяжелую пряжку. Мельник бросил толстую медную цепь.

Гора металла стремительно росла. Бедняки добровольно отдавали последнее. Жертвовали не ради спасения души в загробном царстве, а ради кованого щита, обещающего жизнь.

— Крепкие мужи! — голос вновь перекрыл восторженный гвалт. — Вставайте в ряды! Кузни не должны остыть! Поля не должны зарасти сорняком! Отцы заменят сыновей у горна! Бабы встанут за плуг вместо мужей! А сильные руки возьмут древки новых копий!

Рев одобрения сотряс низкие свинцовые облака.

Молодые парни выходили из толпы, расправляя широкие плечи. Глаза горели диким, первобытным огнем. Вчерашние бесправные смерды прямо сейчас превращались в безжалостных воителей, готовых рвать вражеские глотки голыми зубами по одному кивку пастыря.

Штарк выступил из-за телеги. Воевода хмуро оглядел бурлящее людское море. Железный порядок ветерана столкнулся с неудержимым первобытным хаосом.

— Забирай людей, воевода. Разбивай на десятки. Ставь в строй. Завтра начнется долгое ученье. Вилы сменить на тяжелые пики. Выбить дурь, вколотить послушание.

Штарк молча кивнул, обнажая длинный меч. Сталь хищно блеснула. Ветераны гвардии двинулись в толпу, грубо расталкивая новобранцев, сгоняя добровольцев в плотные кучи. Ругань мешалась с глухими ударами алебард по сутулым спинам.

Началась ковка стального монолита.

Повозки с собранным металлом тяжело покатились в сторону городских ворот. Колеса натужно скрипели под невиданным грузом крестьянских надежд. Каждое брошенное в грязь кольцо, каждая мятая монета ложились в прочный фундамент грядущей империи.

Остался стоять посреди пустеющего поля. Холодный ветер трепал полы бархатного корзна. На губах играла жесткая, сытая усмешка.

Паства слепа. Паства непрестанно требует твердой руки и понятной цели. Рим столетиями кормил народ сказками о небесном граде, забывая о насущном. Достаточно было бросить кусок реального хлеба и указать на осязаемого врага, чтобы обрести рать, страшнее любой наемной орды.

Взгляд скользнул по удаляющимся фигурам новобранцев. Оборванцы, обутые в худые лапти. Суконные рубахи зияют дырами. Грязь намертво въелась в грубые лица. Но в глазах полыхает страшный пожар.

Гвардейцы работали споро. Древки гуляли по плечам непонятливых.

— Равняй ряд! — рычал седой десятник, выбивая дух из рослого пахаря сильным тычком в живот. — Пику держать крепче! Не бабу за сиську держишь!

Пахарь согнулся пополам, хрипло кашляя. Выпрямился, утирая кровь с разбитой губы. Во взоре не читалось злобы на мучителя. Лишь тупая, слепая покорность новому божеству, даровавшему смысл жалкому существованию.

Кривые толпы постепенно обретали четкие очертания квадратов. Топот тысяч ног неумело пытался слиться в единый, рокочущий лад.

Смерть закованной в сталь коннице рождалась прямо в грязи, под моросящим ледяным дождем. Тяжелая пехота. Непреодолимый лес длинных копий. Плотно сомкнутые ряды, не ведающие животного страха.

Развернулся. Зашагал обратно к крепостным стенам. Огромные кованые ворота медленно отворялись, покорно впуская хозяина.

Предстояло много работы. Кузни ревели, выплевывая новые клинки и граненые стрелы для скорострельных машин Леонардо. Медные трубы остывали, ожидая свежих порций порохового зелья.

Но грядущая битва выигрывалась не только на кровавых полях, но и в тихих, обитых резным деревом покоях.

Смерть римского понтифика открыла небывалые врата возможностей. Святой Престол пустовал. Кардиналы метались в дикой панике, словно крысы на тонущей галере. Идеальное время для безжалостного удара в самое сердце старой веры.

Шаги гулко отдавались под сводами длинных коридоров Палаццо. Стража замирала каменными изваяниями.

Требовалось посадить на пустующий трон нужного человека. Покорную марионетку, послушно дергающуюся на прочных золотых нитях веронской казны.

Впереди ждали долгие раздумья, шифрованные письма и тайные встречи во мраке ночи. Большая игра требовала предельно точных ходов. А пока за окнами, в холодном поле, сотни глоток истошно ревели новые боевые клятвы, вознося имя правителя Вероны несравнимо выше забытых небесных святых.

Тяжелые дубовые двери глухо захлопнулись, начисто отсекая рев грязного двора. Тепло жарко натопленного очага приятно ударило в озябшее лицо. Стянул промокшее суконное корзно, небрежно бросил на крышку окованного железом сундука. Сапоги оставили на чистом каменном полу грязные, мокрые следы.

Подошел к окну.

Внизу, под косыми секущими струями осеннего ливня, месили рыжую глину тысячи лаптей. Квадраты пешего строя медленно обретали нерушимую твердость. Пики длиной в два человеческих роста тяжело кренились под порывами ветра, но гвардейцы не знали пощады. Древки алебард в руках ветеранов мерно опускались на крестьянские спины. Удар по коленям — строй обязан стоять монолитом. Смерды падали в лужи, харкали кровью, но упрямо поднимались, крепко сжимая оружие.

Новая рать рождалась в муках, боли и непролазной слякоти. Смерды учились держать длинные копья ровно, не разрывая сомкнутых рядов. Ледяная вода текла за шивороты, но никто не смел покинуть строй.

Фанатизм, влитый в уши недавней проповедью на грязной телеге, жег сердца жарче любого костра. Вчерашние нищие искренне поверили в земного избавителя, даровавшего хлеб и сталь. Слепая, истовая вера оказалась крепче господского кнута. И эта обретенная вера пугала куда сильнее пороховых машин Леонардо.

Отвернулся от мутной слюды. Огонь в широкой печи жадно жрал сухие поленья, разбрасывая багровые отсветы по каменным стенам.

Шагнул к столу. Налил горячего сбитня из медного кувшина в глиняную братину. Отпил мелкими, неторопливыми глотками. Пряное варево с медом и травами обожгло нутро, прогоняя стылую сырость.

Опустился в кресло, обитое потертой воловьей кожей. Взял пухлый пергаментный свиток. Сургучная печать давно сломана. Внутри таились имена тех, кто нынче суетливо делил власть в Вечном Городе. Пурпурные мантии, золотые кресты, бездонная человеческая алчность.

Развернул пергамент. Желтоватая кожа тихо хрустнула. Взгляд побежал по строкам, выведенным рукой верного соглядатая из южных земель.

Гордые римские роды вцепились друг другу в глотки. Семейство Колонна жаждет свежей крови семейства Орсини. Орсини точат длинные кинжалы на Савелли. Святой Престол пустует, покуда хищники рвут на куски богатую добычу.

Выбирать сильного и родовитого волка гибельно. Сильный волк быстро вспомнит о былой гордости и немедленно призовет крестовый поход на непокорный север Италии. Требовался жирный, безвольный боров. Трус, любящий сладкую похлебку несравнимо больше небесных кущ.

Купить наместника Бога за презренный металл. Откровенная, злая насмешка над веками церковного владычества. Тысячелетиями прелаты продавали прощение грехов за звонкую монету. Пришел черед купить самих прелатов оптом. Вместе с мнимой святостью, крестами и древними соборами.

Палец скользнул по списку. Остановился на одном имени. Кардинал Лотарио. Епископ из южной епархии. Тучен телом, крайне слаб духом. Держит обширный двор, безмерно погряз в блуде, должен флорентийским менялам целое состояние.

Идеальная кукла для прочных нитей. Лотарио не станет брезгливо спрашивать, откуда взялось богатство. Кардинал попросту откроет жадную пасть.

Сквозняк шевельнул пламя высоких восковых свечей. Воздух в теплых покоях неуловимо потянул горьким миндалем и старой кровью.

Поднял глаза от свитка.

В темном углу, возле тканого гобелена, бесшумно соткалась серая фигура. Старец Горы явился словно дух мщения, не издав ни единого звука.

— Курия в великом смятении, — прошелестел тихий, совершенно безжизненный голос. Слова падали, подобно сухому песку. — Смерть наместника посеяла жуткую смуту. Кардиналы прячутся за крепкими дверями дворца, панически боясь яда в каждой подносимой чаше.

— Страх — доброе семя, — холодная усмешка искривила губы. — Из сильного страха вырастает полная покорность. Но животный страх нужно щедро полить серебром. Кто имеет наибольший вес среди этой своры?

— Кардинал Лотарио имеет много тяжких долгов и крайне мало чести, — бесстрастно ответил ассасин, не меняя позы. — Остальные слишком горды, дабы слушать чужака. Лотарио же слушает лишь спасительный звон монет.

— Значит, наденем тиару на эту свинью, — задумчиво произнес вслух, откидываясь на высокую спинку кресла. — Лотарио продаст ключи от Рая без лишних торгов. На престол взойдет марионетка, и каждое слово папской буллы будет продиктовано из Вероны. Сколько золота потребуется для дела?

— Три тяжело груженые телеги. Чистое золото и полновесные венецианские дукаты. Придется щедро купить голоса еще дюжины кардиналов. Подкупить дворцовую стражу. Нанять продажных писцов для верного счета при тайном голосовании.

— Забирай четыре, — жестко отрезал, обрывая торг. Свернул пергамент, отбросил на край дубового стола. — Осечки быть не должно. Верона дает самую высокую цену за пустующий престол. Но если кардинал возьмет богатство и нагло предаст...

— Предавший потеряет голову несравнимо быстрее, чем успеет дочитать короткую молитву, — шелест серой ткани в темноте прозвучал неумолимым приговором. — Братство проследит за каждой отданной монетой. Никакой жалости к отступникам. Золото всегда надежнее кинжала, но кинжал всегда готов поправить оплошность.

Встал с кресла. Заложил руки за спину, мерно зашагал по теплой комнате. Дрова в очаге с громким треском переломились, выбрасывая сноп ярких искр.

— Золото уйдет нынешней, самой темной ночью. Надежными тайными тропами, в обход крупных застав. Возьмешь сотню лучших панцирных пешцев для непрерывной охраны обоза. На телеги положите крепкие бочонки с соленой морской рыбой. Монеты спрячьте на самом дне, под слоем тузлука. Ни одна таможня по дороге не должна проведать о бесценном грузе.

Серая фигура чуть склонила укрытую глубоким капюшоном голову.

— А если кто из чужих дозоров прознает?

— Оставляйте позади лишь выжженную землю и изувеченные немые трупы. Никаких живых свидетелей. Телеги должны беспрепятственно дойти до Вечного Города. Золото обязано лечь в глубокие сундуки Лотарио до самого начала выборов. Когда конклав наглухо запрется в базилике, наш должник уже должен крепко держать остальных на коротком поводке.

Подошел вплотную к убийце. Взглянул в темный, пугающий провал капюшона.

— Рим веками высокомерно диктовал непреклонную волю великим королям и кесарям. Отныне Святой Престол станет послушной дворовой девкой Вероны. Купленный Папа покорно благословит новые медные пушки. Папа немедленно отлучит от церкви франков и кесаря Фридриха, как только те осмелятся поднять на нас обнаженный меч. Чужая вера станет самым страшным и разящим орудием.

— Да будет так, Владыка. Воля — закон.

Тень начала плавно растворяться в густом полумраке угла.

— Постой, — окликнул тихо, но властно. — Старший сын убитого графа Донати. Щенок благополучно скрывается в Венеции. Мутит воду, нанимает портовых головорезов, шлет слезные письма баронам. Устрани. Тихо, без лишней пролитой крови. Пусть выглядит как скоротечная дурная хворь.

— Утонет в мутных водах лагуны по пьяному делу, — эхом отозвался пустой угол. Старец Горы исчез окончательно, не оставив после себя ни единого следа, словно дурное наваждение.

Вернулся к окну. Дождь снаружи значительно усилился, нещадно смывая с вытоптанной брусчатки налипшую грязь.

Рать стояла насмерть, не смея нарушить плотный прямоугольник под ледяными потоками воды. Штарк безжалостно ковал из бесправных мужиков непробиваемую сталь. Леонардо фанатично вытачивал смертоносные зубья для небывалых машин на литейном дворе. Каждое звено огромной цепи занимало отведенное место.

А далеко на юге, за заснеженными перевалами, в Вечном Городе скоро взойдет на высокий престол купленный с потрохами наместник небес. Капкан медленно, но совершенно неотвратимо захлопывался на горле старого мира.

Верона превратилась в неприступную скалу, о которую неизбежно разобьются имперские амбиции кесаря и слепая рыцарская ярость франков. Оружие ковалось на всех фронтах разом. Золото разило ничуть не хуже граненой стрелы.

Налил в глиняную чашу еще немного горячего варева. Поднял братину, коротко салютуя мрачному, плачущему осеннему небу.

Тяжелые кованые цепи наглухо стянули дубовые врата Латеранской базилики. Железный ключ дважды со скрежетом провернулся в массивном замке. Стража снаружи с глухим стуком опустила засовы на кованые копья. Высшие иерархи Церкви оказались заперты в каменной утробе храма, намертво отрезанные от суетного мира.

Воздух под высокими расписными сводами быстро стал невыносимо тяжелым и спертым. Запах сотен горящих восковых свечей причудливо смешался с кислым духом пота, удушливым ароматом ладана и запахом затаенного страха. Дни тянулись мучительно долго. Скудная пища доставлялась через узкое зарешеченное оконце. Гордые владыки давились черствым ячменным хлебом и тепловатой затхлой водой. Невыносимая духота сводила с ума.

Громкие, яростные споры не утихали ни светлым днем, ни темной ночью. Знатные и древние роды остервенело рвали ускользающую власть на куски.

— Римская курия требует сильной руки! — голос кардинала Орсини гремел под сводами, многократно отражаясь от древних фресок. Старец грозно потрясал сухим, костлявым кулаком, сверкая впалыми глазами. — Кесарь Фридрих жжет славный Милан! На севере, в Вероне, засел кровавый отступник! Змей свил гнездо в горах, а Церковь покорно молчит, уподобившись трусливой девке! Выбирайте сильного пастыря, способного поднять карающий меч веры!

— Смири гордыню, Орсини! — гневно парировал глава рода Колонна. Худое лицо аскета исказила злая, презрительная гримаса. — Речи гордецов пахнут самородной серой и ведут прямиком в адское пекло! Сильная рука Орсини приведет престол к великой войне, коей подлунный мир не видывал! Надобно искать союза с франками, надобно слать послов к кесарю, искать мира, а не бряцать ржавым железом перед медными веронскими трубами!

— Искать мира с еретиками?! — взревел тулузский епископ, преданный дому Орсини, брызгая слюной от ярости. Пурпурная мантия грозила разорваться на широкой груди. — В Вероне жестоко убит легат! Святая кровь мученика вопиет об отмщении! Требуется немедленно созвать крестовый поход! Поднять баронов Иль-де-Франса! Собрать святые ордена и выжечь ломбардскую скверну дотла!

— На какие шиши прикажешь собирать поход, скудоумный глупец?! — огрызнулся сторонник Колонна, багровея от натуги. — Казна пуста! Наемные швейцарцы просят чистого серебра и полновесного золота, а не длинных святых молитв! Кесарь перекрыл дороги, франки медлят, страшась неведомого оружия! Поход обернется верной гибелью!

Словесная битва набирала обороты. Звонкие пощечины то и дело разбавляли густой гул возмущенных голосов. Вцепившись в бороды, епископы забывали о христианском смирении.

В самом дальнем, мрачном углу базилики, вдали от яростных криков, сидел кардинал Лотарио. Тучное, обрюзгшее тело тяжело утопало в складках багровой мантии. Короткие толстые пальцы нервно, без малейшей остановки перебирали длинные четки из гладкого полированного нефрита. Едкий пот градом катился по лицу, обильно заливая тройной подбородок. Лотарио тяжело и часто дышал, поразительно походя на выброшенную на берег огромную рыбину.

Тучный прелат справедливо слыл великим грешником и отъявленным трусом. Флорентийские ростовщики громко грозились пустить епископа по миру за колоссальные карточные долги. Лотарио обожал обильные сытные пиры, податливых портовых девок и крепкий сон на лебяжьих перинах. Золотая тиара наместника пугала толстяка до дурноты. Высокий престол неизбежно сулил скорый, мучительный яд в серебряном кубке от проигравших соперников.

Но три коротких дня назад в роскошные покои Лотарио неслышно проскользнула серая, безликая тень. Незнакомец принес чудесное избавление. Четыре тяжелые крестьянские телеги, груженные чистым серебром и венецианским золотом, тайно растворились в глубоких подвалах прелата.

Крупные долги оказались мгновенно уплачены. Дубовые сундуки затрещали от сказочного богатства. Взамен требовалась сущая малость. Покорно взойти на высокий престол и безропотно скреплять тяжелыми свинцовыми печатями пергаменты, присланные из укрытой холодными туманами Вероны.

Золото сделало грязную работу несравнимо быстрее и надежнее самых истовых молитв. Глухой ночью, покуда гордые Орсини и упрямые Колонна истошно грызлись у мраморного алтаря, доверенные служки Лотарио бесшумно сновали между спящими прелатами.

Тяжелые, туго набитые кошели мягко ложились в широкие рукава темных сутан. Давние денежные долги мелких епархий внезапно прощались. Щедрые обещания теплых приходов, тучных земель и богатых лесных аббатств лились полноводной рекой. Три десятка драгоценных голосов оказались скуплены на корню. Веронское серебро намертво сковало чужую волю, превратив почтенных старцев в послушных купленных псов.

— Выберем Колонна, и Церковь пойдет по миру с протянутой рукой, униженно кланяясь еретикам! — продолжал надрываться прелат из Неаполя.

— Выберем Орсини, и Рим сгорит дотла в огне веронских пушек! — вторила противоположная сторона.

Наступил решающий, неотвратимый час. Старший диакон звонко ударил в серебряный колоколец. Перебранка под сводами мгновенно стихла. Святые отцы послушно потянулись к центральному возвышению.

Началась подача исписанных грамот.

Молодые писцы торопливо раздали чистые куски выделанного пергамента. Сухой скрип гусиных перьев наполнил гулкую тишину базилики. Кардиналы с первобытной подозрительностью скрывали написанные слова, бросая колючие, враждебные взгляды на соседей. Грамоты сворачивались тугими трубками и намертво запечатывались горячей каплей красного воска.

Большая золотая чаша для святого причастия служила урной. Высшие саны подходили ровным строем, по одному. Глухой стук падающих пергаментов отдавался в напряженных душах. Старец Орсини высокомерно задрал острый нос, абсолютно уверенный в грядущей безоговорочной победе. Глава рода Колонна презрительно щурил блеклые глаза, заранее предвкушая сладкий триумф.

Лотарио поднялся с жесткого деревянного кресла с великим трудом. Толстые колени откровенно дрожали, напрочь отказываясь выдерживать огромный вес и липкий, пробирающий до костей страх. Приблизился к алтарю.

Опустил грамоту на дно золотой чаши. Пальцы предательски затряслись. В памяти живо всплыл холодный шелест голоса ночного ассасина. Назад пути не существовало. Впереди маячил либо светящийся престол, либо тугая шелковая удавка в грязном римском переулке.

Чаша наполнилась до краев. Старший диакон торжественно вознес золотой сосуд над седой головой, беззвучно прося благословения безмолвных небес. Затем медленно, с показным почтением высыпал тугие свитки на безупречно белую скатерть алтаря. Начался долгий, мучительный счет.

Сломалась первая сургучная печать.

— Колонна! — гулко возвестил диакон.

Вторая печать сухо хрустнула под тонкими старческими пальцами.

— Орсини!

Толпа затаила дыхание. Вековые заклятые враги шли вровень. Развернутые свитки ровно ложились в две одинаковые стопки. Знатные роды предельно напряженно следили за сухими губами читающего, готовые в любой миг взорваться негодующими криками.

Диакон развернул следующий кусок пергамента. Сильно нахмурил густые кустистые брови. Потер уставшие глаза, откровенно отказываясь верить написанному слову.

— Лотарио...

В недрах базилики повисла тяжелая, недоуменная тишина.

— Видно, старец совсем ослеп от печного дыма! — презрительно усмехнулся кардинал Колонна, приняв услышанное имя за глупую ошибку. — Читай яснее! Какое имя начертано?!

Диакон надломил следующую красную печать. Лицо чтеца вытянулось от глубокого изумления.

— Лотарио!

Голос старца заметно дрогнул. Сухие, покрытые пигментными пятнами руки поспешно, судорожно развернули еще три грамоты подряд.

— Лотарио! Лотарио! Кардинал Лотарио!

Тихий, испуганный шепот стремительно пронесся по рядам в пурпурных мантиях. Глубокое изумление мгновенно перерастало в неприкрытый, дикий ужас. Орсини смертельно побледнел, тяжело схватившись за больное сердце. Колонна остервенело сжал кулаки до хруста суставов, делая угрожающий шаг к мраморному алтарю.

— Грязный подлог! — истошно взревел Орсини. — Какая паршивая овца продала священный голос за спиной Святой Матери-Церкви?!

— Лотарио! — громовым эхом разносилось под высокими расписными сводами, наглухо перекрывая бессильные вопли гордецов.

Имя толстого, невоздержанного в еде блудника било собравшихся владык хлестче пастушьего кнута. Стопка свитков со странным, совершенно неожиданным именем стремительно росла с пугающей быстротой. Веронское заморское серебро работало безупречно, без единой осечки. Купленные епископы трусливо прятали глаза, усердно разглядывая каменные узоры пола, но честно отрабатывали полученные звенящие кошели. Тайное золото оказалось несравнимо весомее громких угроз знатных древних фамилий.

Счет окончательно завершился. Старший диакон бессильно, словно сломанная кукла, опустил руки. Последний пустой пергамент сиротливо выпал из ослабевших, дрожащих пальцев на белую льняную ткань.

— Подавляющее большинство отдано кардиналу Лотарио. Воля небес свершилась и обжалованию не подлежит.

Мертвая, звенящая, пугающая тишина плотным саваном накрыла Латеранскую базилику. Ни единая живая душа не смела вымолвить слова поперек оглашенного итога. Величайшие изощренные умы курии, коварные многоопытные интриганы оказались предельно ловко и безжалостно обведены вокруг пальца. Жалкая тучная тварь, служившая постоянным поводом для злых насмешек всего Вечного Города, грубо вырвала пастуший посох прямо из-под носа свирепых волков.

Сотни полных жгучей ненависти и глубокого непонимания взоров скрестились на темном, удаленном углу храма.

Лотарио сидел ни жив ни мертв. Багровое лоснящееся лицо покрылось мертвенной бледностью. Влажные губы жалко тряслись. Тучный прелат судорожно глотал спертый воздух.

Старший диакон подошел вплотную к креслу. Поклонился низко, смиренно согнув спину до самого холодного каменного пола.

— Принимаешь ли тяжкое бремя великой власти, брат? Каким именем назовешься пред паствой и Господом?

Колени жалобно хрустнули, когда Лотарио поднялся во весь огромный рост. Окинул тяжелым взглядом поверженных, растоптанных врагов. Орсини смотрел с обжигающей ненавистью. Колонна брезгливо и злобно кривил тонкие губы. Но ни единый голос не посмел громко перечить свершившемуся нерушимому закону.

Толстяк горделиво расправил покатые плечи. Липкий животный страх медленно, неохотно отступал, уступая место совершенно новому, дурманящему, пьянящему чувству безграничной власти над душами.

— Принимаю сию великую ношу, — голос Лотарио окреп, наливаясь невиданной доселе, фальшивой, но громогласной властностью. — Нарекаю имя Иннокентий. В знак кристальной чистоты помыслов и великого грядущего обновления святой матери-Церкви.

— Слава милостивому наместнику! — елейным, дрожащим от восторга голосом выкрикнул подкупленный тулузский епископ, первым падая на колени перед новым владыкой.

Остальные прелаты, давясь собственной желчью, нехотя последовали спасительному примеру. Густой белый дым радостно повалил из узкой медной трубы над покатой крышей Латеранской базилики. Огромная толпа оборванных мирян на просторной площади истошно взревела. Тяжелые колокола ударили в оглушительный набат, радостно разнося благую весть по уголкам Вечного Города.

Новый всемогущий владыка грузно, с наслаждением опустился на резной, сияющий золотом высокий трон. Проворные служки суетливо накинули на пухлые потные плечи невероятно тяжелую пурпурную мантию, богато подбитую белоснежным северным горностаем. Кардиналы, бессильно скрипя зубами и пряча лютую злобу в глазах, выстроились в длинную очередь, покорно потянувшись целовать расшитую драгоценными камнями туфлю новоявленного понтифика.

Иннокентий милостиво и благосклонно протягивал ногу для унизительного поцелуя, старательно пряча торжествующую, злую ухмылку в складках жира на лице. План далекого кукловода сработал без малейшего изъяна. Величайший Святой Престол оказался банально и грубо куплен, подобно куску лежалой говядины на грязном портовом рынке.

Церковь благополучно обрела совершенно новую голову. Голову на редкость глупую, безмерно жадную, но намертво и предельно крепко посаженную на стальной веронский крюк. Истинная, ничем не прикрытая власть отныне измерялась исключительно весом пороха и звоном золота.

Глава 6

Ступени вели глубоко под землю, к самым водам быстрой реки. Каменные своды густо поросли склизким зеленым мхом. Воздух тяжело пах речной тиной, гнилой древесиной и холодной сыростью. Пламя одинокого факела вырывало из густого мрака массивные дубовые сваи, уходящие прямо в черную, неспокойную воду. Здесь, в тайном лодочном сарае, глубоко под крепкими стенами Палаццо, вершились дела, скрытые от чужих завистливых глаз.

Мерный плеск весел нарушил подвальную тишину. Из темноты вынырнула узкая длинная лодка. Днище мягко ткнулось в деревянный настил причала. Гвардейцы Штарка молча закрепили смоленые канаты за железные кольца.

С лодки тяжело сошел человек. Широкие плечи обтянуты потертой, просоленной морскими ветрами кожаной курткой. На поясе висел длинный кривой тесак в потертых ножнах. Лицо гостя пересекал уродливый багровый шрам, скрывающий пустую глазницу. Оставшийся глаз смотрел дико, настороженно и предельно зло. Предводитель далматинских морских волков, чье имя заставляло бледнеть купцов от Рагузы до самой Византии.

Шагнул навстречу гостю из густой тени. Тяжелые кованые сапоги гулко ударили по доскам причала.

Далматинец инстинктивно схватился за рукоять тесака, но Штарк, возникший за спиной пирата, мгновенно приставил к горлу морского разбойника острие обнаженного меча.

— Оставь сталь в ножнах, капитан, — слова прозвучали сухо и властно, перекрывая шум речной воды. — Приглашал не для глупой резни. Приглашал для великого, прибыльного торга.

Пират хрипло усмехнулся, убирая руку от оружия. Единственный глаз жадно блеснул в неровном свете факела.

— Твои люди выдернули меня прямо из портового кабака, завязали глаза и везли в брюхе грязной лоханки целую ночь, — говор разбойника изобиловал грубыми портовыми ругательствами и чужим акцентом. — Надеюсь, торг стоит потраченного времени. Мои корабли ждут добычи, а не пустых разговоров в сырой яме.

Кивнул Штарку. Воевода убрал меч, шагнул к огромному дубовому сундуку, стоявшему у стены. Тяжелая крышка откинулась с громким, протяжным скрипом.

Пламя факела многократно отразилось в гладких, безупречно ровных гранях уложенных рядком серебряных слитков. Чистейшее, отборное серебро. Без малейшей примеси дешевой меди или олова. Рядом тускло мерцали тяжелые кожаные кошели, туго набитые полновесным золотом.

Капитан корсаров шумно сглотнул. Дикая ярость на лице мгновенно сменилась первобытной, ничем не прикрытой алчностью. Морской волк шагнул к сундуку, словно завороженный. Заскорузлые пальцы благоговейно коснулись холодного металла. Взвесил на ладони золотую монету, жадно попробовал чеканный край на крепкий зуб.

— Чистая чеканка, — прохрипел далматинец, не в силах оторвать взгляд от сказочного богатства. — Такого выкупа хватит, дабы купить целое герцогство со всеми потрохами. Какова цена этой красоты? Кого требуется отправить на корм рыбам?

— Требуется отправить на дно слепую Венецианскую республику, — ответ упал тяжело, словно могильный камень. — Вся торговая кровь Светлейшей должна вытечь сквозь пробитые борта. Ни одна венецианская галера не должна спокойно дойти до портов. Ни один тюк драгоценного шелка, ни одна бочка заморских пряностей не должны попасть в алчные руки сенаторов.

Разбойник оторвался от сундука. Лицо исказила кривая, издевательская усмешка.

— Венеция? — пират сплюнул на влажные доски причала. — Сенаторы владеют великим флотом! Сотни боевых галер, тысячи лучших арбалетчиков! Сторожевые корабли дожа стерегут морские пути пуще зеницы ока! Бросать легкие корсарские шхуны на тяжелые венецианские галеры — верная смерть. Твое серебро пойдет на дно вместе с моими пробитыми черепами матросами.

Подошел вплотную к капитану. Взгляд голубых глаз намертво пригвоздил разбойника к месту, начисто лишая воли к сопротивлению.

— Слепые дожи слишком долго сидели на мешках с золотом, свято веря в незыблемость своих боевых кораблей, — голос зазвучал тише, но гораздо страшнее. — Венецианские галеры неповоротливы. Гружены дорогим товаром под самую завязку. Твоим шхунам не придется сходиться в ближнем абордажном бою.

Далматинец непонимающе нахмурил густые брови.

— Как же пустить галеру на дно, не скрестив мечи на палубе?

Штарк выкатил из мрака небольшой, крепко сбитый бочонок. Осторожно, словно величайшую драгоценность, поставил перед пиратом. Дерево покрывали густые подтеки черной, пахучей смолы.

— Внутри не ром и не соленая треска, — указал на бочонок рукой. — Внутри веронское зелье. Горючая смерть. Смесь селитры, самородной серы и черного масла. Прикажи плотникам сколотить легкие метательные машины на палубах шхун. Бейте глиняными горшками с этим зельем издалека. Огонь невозможно потушить водой. Пламя мгновенно сожрет просмоленные канаты, паруса и деревянные борта.

Разбойник недоверчиво пнул бочонок носком грязного сапога.

— Горит пуще византийского огня? — в единственном глазу мелькнуло мрачное любопытство.

— Горит так, что плавит железные корабельные гвозди, — подтвердил жестко. — Венецианский флот сгорит дотла, превратившись в огромный погребальный костер посреди моря. Купцы лишатся товара. Казна республики опустеет в считанные седмицы. Дож останется без звонкой монеты на ведение войны.

Отступил на шаг, давая пирату время осмыслить услышанное.

— Половина серебра в сундуке — плата за первый месяц кровавой работы. Вторая половина ждет в Вероне. Плюс, вы забираете себе все захваченное золото с тонущих кораблей. Жгите шелк, топите зерно, но режьте венецианские жилы без малейшей пощады. Никаких пленных. Морская пучина должна поглотить свидетелей.

Далматинец вновь посмотрел на мерцающее в свете факела богатство. Жадность окончательно победила остатки осторожности и страха перед могуществом слепой республики.

— Добро, — прохрипел морской волк, протягивая широкую, мозолистую ладонь. — Корсары любят теплое серебро и жаркие костры на воде. Светлейшая умоется горькими слезами. Море покраснеет от купеческой крови.

Крепко пожал протянутую руку. Ладонь пирата оказалась шершавой, словно кора старого дуба. Сделка скрепилась.

— Грузите серебро и зелье в лодку, — бросил приказ Штарку. — И отвезите гостя обратно к устью реки. Капитан торопится творить великие дела.

Морской разбойник скрылся во мраке подземелья, увозя с собой погибель для гордой владычицы морей. Первый, самый страшный и сокрушительный удар по Венеции был нанесен. Торговые пути, веками питавшие республику, в скором времени превратятся в непреодолимую пылающую преграду.

Покинул сырой подвал. Поднялся по крутым каменным ступеням в теплые покои Палаццо. За окнами занимался бледный, холодный рассвет. Впереди ждало не менее важное дело. Следовало поджечь не только воду, но и саму землю под ногами непокорных соседей.

Осенний ветер безжалостно гнал пожухлую листву по грязной рыночной площади Падуи. Небо хмурилось тяжелыми свинцовыми тучами, обещая скорый, ледяной ливень. Местный люд плотной, серой толпой топтался у старого городского колодца, жадно ловя каждое оброненное слово стоящего на деревянном срубе человека.

Проповедник кутался в дырявую, изодранную в клочья суконную рясу. Грязь густо покрывала худые, изможденные щеки бывшего крестьянина, но голос вестника звучал подобно весеннему, очищающему грому.

— Откройте слепые глаза, братья! — кричал веронец, потрясая сухими кулаками над головами собравшихся падуанцев. — Посмотрите на собственные мозолистые руки! Посмотрите на впалые животы ваших голодных детей! Вы трудитесь от темна до темна, до кровавого пота спины гнете! А что взамен?!

Толпа глухо, недобро заворчала. Бедняки, ремесленники, нищие подмастерья и разоренные непосильными податями смерды жадно впитывали мятежные речи.

— Взамен местные патриции сдирают последнюю овечью шкуру! — надрывался проповедник, указывая худым пальцем в сторону возвышающегося на холме богатого каменного дворца наместника. — Господа жрут сладких перепелов и пьют заморские вина! Спят на лебяжьих перинах! А вас гонят кнутами на бойню, стоит лишь соседнему барону поссориться из-за межи!

Женщины в толпе заголосили, вспоминая сыновей и мужей, сгинувших в бесконечных стычках знатных родов. Мужики мрачно сжимали кулаки.

— Небеса покинули Рим! — слова падали тяжело, намертво врезаясь в воспаленные умы. — Папский престол прогнил насквозь! Епископы продают прощение грехов за звонкую монету, забыв о милосердии! Но на севере взошла новая, истинная заря! В Вероне правит справедливый пастырь!

Толпа замерла, боясь пропустить весть о чудесном спасении.

— Веронский владыка не требует пустых молитв! Верона дает стальной щит и сытный хлеб каждому, кто готов драться за родной очаг! Там больше нет бесправных смердов и всевластных господ! Там куют новый мир, где правит честный труд и братство крепкого железа!

Послышался звон кольчуг и тяжелый топот кованых сапог. На площадь спешно выбежал десяток городской стражи. Копья угрожающе накренились. Вперед вырвался тучный начальник дозора в начищенной до блеска кирасе. Лицо стражника побагровело от ярости.

— Заткни глотку, еретик! — взревел начальник, выхватывая короткий меч. — Хватайте смутьяна! Тащите в темницу! Завтра же вздернем на виселице за подстрекательство к бунту!

Стражники грубо рванули вперед, жестоко расталкивая бедняков древками тяжелых копий. Но привычного слепого повиновения не последовало. Брошенные в благодатную почву семена фанатичной веры мгновенно дали кровавые всходы.

Дюжий кузнец в прожженном кожаном фартуке намертво перехватил древко ударившего его стражника. Резко дернул на себя, вырывая копье из слабых рук. Тяжелый кулак с хрустом опустился на покрытое шлемом лицо воина.

— Не тронь святого человека, песья кровь! — истошно завопил кузнец, замахиваясь отнятым копьем.

Площадь взорвалась диким, первобытным воплем. Котел народного гнева, копившийся долгими десятилетиями нищеты и бесправия, сорвало с петель.

Бедняки бросились на опешивших стражников. В ход пошли тяжелые дубины, кривые мясницкие ножи, спрятанные за пазухой серпы и просто голые, покрытые мозолями руки. Закованные в железо воины пытались отбиваться, отчаянно рубя мечами, но людское море мгновенно поглотило жалкий десяток.

Кровь брызнула на грязную брусчатку. Начальник дозора страшно захрипел, получив удар тяжелыми крестьянскими вилами прямо в незащищенное горло. Тучное тело рухнуло в лужу, судорожно дергая закованными в латы ногами.

Толпа, опьяненная первой пролитой кровью угнетателей, окончательно обезумела. Проповедник стоял на срубе колодца, воздев руки к свинцовому небу, словно дирижируя кровавым оркестром.

— Сбросьте ярмо! — голос вестника перекрывал предсмертные вопли стражи. — Жгите дворцы кровопийц! Забирайте награбленное! А после — уходите на север! Верона примет каждого свободного мужа в свои стальные ряды!

Клич разнесся по узким кривым улочкам Падуи. Народный бунт вспыхнул мгновенно и неотвратимо, подобно сухой соломе, брошенной в кузнечный горн. Толпы разъяренных простолюдинов с ревом устремились к богатым кварталам патрициев.

Полетели выломанные из мостовой булыжники. Дубовые двери знатных домов затрещали под ударами тяжелых топоров. Вскоре в серое небо взвились первые клубы густого черного дыма. Пламя жадно пожирало роскошные усадьбы, резную мебель, дорогие шелка и вековые долговые книги.

Смерды беспощадно вытаскивали насмерть перепуганных господ за волосы прямо на грязные улицы. Никакой пощады к недавним мучителям не предвиделось. Старые обиды смывались обильными реками горячей крови.

Подобные пожары полыхали в этот час в Мантуе, Виченце и прочих сопредельных землях. Всюду верные вестники поднимали народ на жестокую, бескомпромиссную борьбу. Старая знать в панике бежала, бросая насиженные гнезда, спасая жалкие жизни. Дряхлый, прогнивший порядок рушился на глазах, погребая под обломками столетия несправедливости.

Стоял на высоком открытом балконе Палаццо в Вероне. Холодный ветер трепал полы тяжелого черного плаща.

На горизонте, там, где пролегали чужие границы, отчетливо виднелось багровое, тревожное зарево бесчисленных пожаров. Зараза слепой, всесокрушающей веры исправно делала свое дело.

Крепостные ворота Вероны стояли широко распахнутыми. По пыльным трактам к городу непрерывным, бесконечным потоком тянулись длинные вереницы людей. Беженцы, беглые крепостные, восставшие ремесленники, дезертиры из разбитых гарнизонов. Искалеченные, голодные, оборванные, но свято верящие в нового живого кумира.

Верные ветераны Штарка встречали пребывающие толпы прямо у ворот. Сортировали людской поток. Стариков и женщин отправляли на бескрайние поля и в ревущие жаром кузни. Крепких молодых парней немедленно строили в ровные ряды, всучив в руки тяжелые длинные пики.

Огромная, непобедимая армия росла с каждым часом. Человеческого материала для грандиозных завоеваний теперь хватало с избытком.

Усмехнулся, глядя на полыхающий горизонт. Дипломатия кинжала, золота и фанатичного слова оказалась страшнее любых закованных в броню рыцарских армий. Венеция слепла от морских пожаров и теряла серебро. Соседи захлебывались в крови народных бунтов.

Густой туман полз по узким каналам Светлейшей. Мутная вода тихо плескалась о каменные ступени дворцов. Запах гниющих водорослей намертво въелся в кирпичную кладку, перебивая даже терпкий аромат восточных курений.

В просторных покоях горели высокие толстые свечи. Старый патриций Морозини, член могущественного Совета Десяти, мерил шагами дорогой персидский ковер. Лицо сенатора избороздили глубокие морщины. Тонкие губы плотно сжаты от бессильного гнева. На столе из черного дерева громоздились стопки донесений. Каждое письмо пахло дымом и близким разорением.

— Торговля мертва! — кричал Морозини, яростно потрясая кулаком. Собеседник, знатный патриций в богатом бархатном камзоле, мрачно смотрел в открытое окно. — Далматинские пираты жгут торговые галеры прямо на выходе из лагуны! Сундуки с шелком и заморскими пряностями идут на дно! Республика теряет золото с каждым ударом колокола!

— Верона перекрыла горные перевалы, — глухо отозвался гость, не оборачиваясь. — Смерды бунтуют в Падуе и Виченце. Крестьянские вилы поднялись против законных господ. Нас берут в стальные клещи. Нужно немедленно собирать флот. Нужно нанимать вольные конные отряды на твердой земле.

— Флот! — злобно выплюнул Морозини. — Верфи требуют свежего дерева и смолы, а пути по суше наглухо отрезаны! Но слова твои полны смысла. Завтра на Совете потребую выделить серебро из тайной казны. Наймем германские отряды. Зальем ломбардские поля кровью веронских выскочек.

Гость молча кивнул, плотнее кутаясь в теплый плащ. Попрощался сухим поклоном и покинул покои. Тяжелые дубовые двери закрылись. Охрана снаружи привычно лязгнула алебардами.

Морозини остался один. Тяжело опустился в кресло. Руки мелко дрожали от пережитого напряжения. Подошел к столу. Налил сладкой мальвазии в тонкий кубок муранского стекла. Вино рубиновым светом блеснуло в пламени свечей. Сделал долгий, жадный глоток, пытаясь унять колотящееся сердце.

Вкус показался на редкость странным. Привычная сладость сменилась резкой, вяжущей горечью. Запахло толченым миндалем.

Горло мгновенно сдавило невидимым железным обручем. Кубок выпал из ослабевших пальцев, звонко разбившись о каменный пол. Красная лужа стала медленно расползаться по узорам персидского ковра.

Патриций страшно захрипел, хватаясь обеими руками за ворот расшитой рубахи. Ноги предательски подкосились. Старик грузно рухнул на колени. Воздух напрочь отказывался идти в легкие. Внутренности скрутила ледяная, безжалостная судорога.

Из густой тени за бархатной портьерой бесшумно выступила фигура. Серый плащ полностью сливался с полумраком комнаты. На лице убийцы не дрогнул ни единый мускул. Никакого оружия в руках. Смерть покоилась на дне разбитого кубка.

Тень плавно приблизилась к бьющемуся в агонии сенатору.

— Светлейшая слепнет, — прошелестел тихий, совершенно безжизненный голос. Говор выдавал чужака с востока. — Совет Десяти прогневал пастыря. Война закончена до начала сечи.

Серый человек положил на резной стол небольшой кусок плотного пергамента. Острием кинжала жестко пригвоздил послание к дереву.

Морозини дернулся в последний раз. Глаза широко раскрылись в застывшем ужасе. Дыхание окончательно оборвалось. Самый ярый сторонник войны с Вероной испустил дух в защищенной спальне, окруженный верной стражей.

Убийца неспешно подошел к распахнутому окну. Скользнул на каменный карниз. Внизу плескалась темная вода лагуны. Мгновение спустя покои опустели. Остался лишь труп да терпкий запах горького миндаля.

Утро принесло в Палаццо Дукале дикий, животный страх.

Зал Совета Десяти встретил прибывших сенаторов пугающей пустотой. Сразу три резных кресла с высокими спинками остались незанятыми. Морозини отравлен. Старый Контарини найден в постели с тонкой шелковой удавкой на морщинистой шее. Третий патриций бесследно исчез по дороге в сенат, оставив после себя лишь окровавленный плащ на мостовой.

На столе перед побледневшим дожем лежали три одинаковых пергамента. Буквы выведены чужой кровью. Текст гласил о тайных сношениях убитых сенаторов с сарацинскими купцами в обход строгих церковных запретов. Грязная тайна, способная погубить знатные роды вернее любого яда.

— Нас режут как слепых котят! — сорвался на визг один из патрициев, нервно озираясь по сторонам. — Стража подкуплена! Яд в вине, удавки в спальнях! Веронский дьявол просунул когти в самое сердце Светлейшей!

Дож с силой ударил золотым жезлом по столешнице, призывая к тишине. Рука правителя откровенно тряслась.

— Паника — удел простолюдинов! — голос дожа предательски дрогнул. — Республика дышит. В казне хватает золота. Немедленно отправим послов на твердую землю. Наймем германские вольные отряды. Кондотьеры любят звонкую монету. Стальная конница защитит рубежи и утопит бунты в крови.

Сенаторы угрюмо закивали. Страх сковал волю, но алчность и желание сохранить накопленные богатства толкали на крайние меры. Золото казалось единственным надежным щитом от невидимой угрозы.

Узкие быстрые лодки покинули лагуну тем же вечером. Посланники везли сундуки, доверху набитые отборными дукатами. Наемные клинки ждали своего часа на бескрайних равнинах Ломбардии.

Костры ярко горели в широком поле. Лагерь наемников гудел сотнями грубых голосов. Пахло жареным бычьим мясом, кислым пивом, конским потом и немытыми телами. Вольные копья гуляли, ожидая прибыльной войны.

В центре лагеря стоял огромный шатер, сшитый из пестрых шелков. Внутри, развалившись на походном стуле, сидел предводитель отряда. Швабский барон фон Вальдек. Огромный, заросший густой рыжей бородой детина. Широкое лицо покрывали рубцы от сабельных ударов. Глаза смотрели нагло и предельно расчетливо.

Перед бароном переминался посланник венецианского дожа. Хрупкий, изнеженный юноша в дорогих одеждах выглядел жалко на фоне закованных в сталь головорезов.

Посланник открыл кожаный кошель. Высыпал на стол горсть блестящих дукатов. Монеты радостно зазвенели.

— Светлейшая платит щедро, барон, — голос юноши подрагивал. — Дож просит защиты. Крестьянская чернь бунтует в Падуе. Веронские отряды угрожают границам. Конница должна раздавить мятежников и встать щитом на пути еретиков. Пять тысяч дукатов задатка. И столько же по окончании дела.

Рыжий шваб лениво ковырнул золотую монету грязным пальцем.

— Пять тысяч, — усмехнулся наемник, обнажая желтые пеньки зубов. — Негусто за войну с веронским дьяволом. Говорят, новые пушки плюются огнем, а пехота не знает страха. Конница переломает ноги о такие пики.

— Светлейшая добавит еще тысячу! — поспешно выкрикнул венецианец, утирая пот с бледного лба.

Полог шатра внезапно распахнулся. Резкий порыв холодного ночного ветра задул половину свечей.

Тяжело шагнул Штарк. Закованный в глухую темную сталь веронский воевода казался ожившей скалой. За спиной замерли четверо гвардейцев с тяжелыми алебардами. Лица скрывали опущенные забрала.

Венецианский посол пискнул от животного ужаса, пятясь к стенке шатра. Барон мгновенно подобрался, рука привычно легла на рукоять меча.

— Кто такие? — рыкнул наемник, сверля незваных гостей тяжелым взглядом. — В лагерь чужаки без спроса не ходят.

Штарк молча подошел к столу. Не обращая внимания на дрожащего посланника, сбросил на доски два туго набитых мешка из грубой дерюги. Горловины развязались.

Золотые слитки с глухим стуком вывалились наружу. Тяжелые, полновесные бруски чистого имперского золота. Богатство, способное ослепить любого смертного.

— Пятнадцать тысяч, — бросил Штарк. Голос лязгнул холодным железом. — От имени пастыря Вероны.

Глаза фон Вальдека округлились. Рыжая борода затряслась от частого дыхания. Наемник буквально прикипел взглядом к золотой горе. Венецианские дукаты мгновенно потускнели и показались жалкими медными грошами на фоне прибывшего богатства.

— Чего просит Верона за такую гору? — хрипло спросил шваб, облизывая пересохшие губы. — Перебить сенат? Штурмовать неприступную лагуну?

Штарк отрицательно качнул закованной в сталь головой.

— Верона платит за бездействие. Разворачивай знамена, барон. Иди грабить богатые усадьбы патрициев на материке. Забирай вино, жги посевы, режь скот. Светлейшая республика должна истечь кровью и захлебнуться в ужасе. Венецианские рубежи останутся голыми. А золото — лишь первый взнос за твою понятливость.

Посланник дожа отчаянно заверещал, бросаясь к столу.

— Гнусное предательство! Барон! Светлейшая дала слово...

Договорить юноша не успел. Выбор наемного клинка всегда до крайности прост. Широкий меч фон Вальдека со свистом покинул ножны. Короткий, безжалостный взмах. Голова венецианского посланника с мокрым хрустом отделилась от плеч. Обезглавленное тело рухнуло на ковер, обильно заливая шелк горячей кровью.

Барон небрежно вытер окровавленный клинок о плащ убитого. Сгреб золотые слитки в могучие объятия.

— Вольные копья чтут монету больше пустых слов, — оскалился шваб, пряча меч в ножны. — Завтра же поутру от венецианских владений на твердой земле останется лишь дымящийся пепел.

Штарк коротко кивнул. Развернулся на каблуках кованых сапог и покинул шатер так же бесшумно, как и появился. Золотые цепи сковали наемную конницу намертво.

План методичного удушения республики работал без единого сбоя. Пираты жгли корабли. Крестьяне резали патрициев. Наемники грабили бывших нанимателей. Сенат трясся от липкого страха в запертых покоях.

Пришел черед выбить из рук Светлейшей последний, самый страшный козырь. Гордость дожей. Неприступный корабельный Арсенал обязан обратиться в сизый пепел.

Глава 7

Глухая, безлунная ночь плотно укрыла соленые воды лагуны. Густой, стылый туман полз по темным каналам, надежно скрывая очертания высоких кирпичных стен великого Арсенала. Гордость морской республики, самое сердце купеческой мощи, беспечно спало под охраной тяжелых кованых решеток и бдительных дозоров.

Узкие просмоленные лодки бесшумно скользили по глади, словно призраки забытых утопленников. Весла, туго обмотанные мягкой ветошью, не издавали ни малейшего всплеска, бережно рассекая черную воду.

Лодки мягко ткнулись носами в скользкие, густо поросшие зеленой тиной каменные ступени заднего причала. Крепкие веревки проворными змеями полетели вверх, намертво цепляясь коваными крюками за неровные зубцы крепостной стены.

Тени безмолвно полезли по отвесной кирпичной кладке. Обутые в мягкую телячью кожу ноги не оставляли следов, не роняли мелкого щебня, легко находя невидимые опоры.

Наверху мерно вышагивал дозорный, зябко кутаясь в теплый шерстяной плащ. Тяжелая алебарда тускло поблескивала в слабом, неровном свете одинокого настенного факела.

Свистнул тугой арбалетный спуск. Короткая, тяжелая граненая стрела с влажным хрустом вошла стражнику точно под стальной шлем, пробивая шею навылет. Тело обмякло, готовое с грохотом рухнуть на гулкие камни, но сильные руки мгновенно подхватили мертвеца, бережно опуская во мрак. Ни единого лишнего звука. Лишь тихий предсмертный хрип, мигом потонувший в мерном шуме набегающей волны.

Путь внутрь верфей оказался полностью открыт.

Спуск по крутой внутренней лестнице занял считанные мгновения. Огромные сухие доки поражали небывалым размахом. Десятки строящихся боевых галер невероятными громадами возвышались на толстых деревянных стапелях. Воздух тяжело пах свежеструганой сосной, кипящей смолой, пеньковыми канатами и соленой рыбой. Завтра новые корабли должны были сойти на воду, дабы защитить торговые пути Светлейшей.

Этому утру не суждено было настать.

Резкий взмах руки отдал немой, непререкаемый приказ.

Люди Штарка споро принялись за страшную, кропотливую работу. Тяжелые дубовые бочонки бесшумно перекочевали из лодок прямо под самые днища недостроенных судов. Деревянные крышки со скрипом открылись. Черный порошок густо посыпался на стружку и сухие доски. Сверху щедро полилось вонючее земляное масло и густая горючая смола, источая едкий, удушливый смрад.

Дорожки из чистой селитры длинными змеями потянулись от каждого корабля к единому центру.

Второй дозор вышел из-за угла совершенно внезапно. Трое стражников с горящими факелами лениво брели вдоль длинного ряда галер, лениво переругиваясь. Колеблющийся свет выхватил из плотного мрака копошащиеся под килями серые фигуры.

— Стоять! Назовись! — истошно заорал старший, судорожно выхватывая короткий меч.

Ответом послужил сухой щелчок тетивы. Граненое жало пробило кольчугу крикуна, намертво пригвоздив легкие. Двое других ринулись в атаку, занося клинки, но изогнутые ножи убийц Старца Горы сработали несравнимо быстрее. Горячая кровь щедро окропила сухие доски стапелей.

Времени больше не оставалось. Поднятый шум неизбежно разбудит спящий гарнизон, заперев незваных гостей в каменном мешке Арсенала.

Чиркнуло кресало по кремню. Искры ярким снопом брызнули на концы длинных промасленных фитилей. Змейки проворно побежали к заложенным под корабли бочонкам, весело шипя и источая едкий серный дым.

Мгновенный отход. Тени молниеносно покинули верфи, соскользнув по натянутым веревкам обратно в качающиеся лодки. Весла яростно ударили по воде, спешно уводя черные скорлупки прочь во спасительный, густой туман.

Спустя сотню ударов сердца ночь разорвалась на тысячу кровавых кусков.

Чудовищный, оглушительный грохот потряс лагуну до самого илистого дна. Ослепительная вспышка багрового пламени превратила тьму в нестерпимо яркий день. Ударная волна с жутким воем пронеслась над водой, играючи срывая тяжелую черепицу с близлежащих крыш и с хрустом выбивая слюдяные окна в роскошных дворцах патрициев.

Стоял на носу быстро удаляющейся лодки, властно скрестив руки на груди. Ледяной морской ветер грубо трепал волосы и полы плаща.

Медленно обернулся.

Над великим Арсеналом поднимался исполинский, ревущий столб яростного огня. Черное зелье сработало безотказно. Пламя пожирало сухую сосну, просмоленные канаты и сложенные паруса с неистовой, демонической яростью. Горели необъятные запасы строевого леса, с огромным трудом привезенные с дальних гор. Пылали склады с готовым кованым оружием. Низкое небо над городом окрасилось в страшный, кроваво-красный цвет, возвещая начало конца.

Огромные боевые галеры с треском ломались пополам, объятые неукротимым пожаром, и с оглушительным грохотом рушились на камни, заживо погребая под пылающими обломками суетящихся, вопящих от невыносимого ужаса стражников. Тяжелые колокола многочисленных церквей ударили в беспорядочный, панический набат, будя спящий город.

Несокрушимая гордость владычицы морей обращалась в сизый, дурно пахнущий пепел прямо на глазах. Вместе с боевыми кораблями дотла сгорало само величие слепой торговой республики. Непобедимый флот полностью уничтожен. Знаменитые верфи разрушены. Морская торговля мертва.

Впереди ждал неотвратимый голод. Самый верный, беспощадный и дешевый союзник в любой затяжной войне.

Спустя три долгих седмицы город на воде окончательно погрузился в зловонную, безнадежную пучину отчаяния.

Далматинские морские разбойники намертво перерезали торговые пути, безжалостно топя купеческие суда прямо на выходе из спасительной лагуны. Наемные германские отряды дотла сожгли богатые житницы на твердой земле. Арсенал лежал в черных, непрестанно дымящихся руинах. Накопленное веками золото стремительно потеряло всякую цену, ибо купить съестное стало попросту негде.

Костлявая рука голода намертво сжала дряблое горло Светлейшей.

Узкие кривые улочки наполнились жутким, тошнотворным смрадом разлагающихся тел. Мертвецов попросту некому было хоронить, окоченевшие трупы сбрасывали прямо в гниющие, зацветшие каналы. Исхудавшие до выпирающих костей горожане бесцельно бродили серыми тенями, безумными впалыми глазами выискивая обглоданные рыбьи кости, гнилую капусту или дохлых крыс.

На просторной мощеной площади перед главным собором Святого Марка собралась огромная, яростно ревущая от голодной боли толпа. Ремесленники, портовые грузчики, изможденные ткачи и стеклодувы. Лица почернели от копоти и горя, губы потрескались в кровь. В мозолистых руках крепко сжимались плотницкие топоры, тяжелые кузнечные кувалды, заржавевшие корабельные тесаки и просто массивные булыжники, с корнем вывороченные из древней мостовой.

В бурлящей гуще народа искусно и незаметно работали верные лазутчики. Одетые в такие же грязные, смердящие лохмотья, неприметные посланцы Вероны яростно разжигали пламя лютого бунта, умело направляя звериную, слепую злобу толпы в нужное, гибельное русло.

— Дож прячет белую муку в глубоких дворцовых подвалах! — истошно надрывался хриплый голос из самой середины людского моря. — Знатные патриции жрут жареное мясо, покуда грудные дети дохнут на грязных камнях! Совет Десяти продал славный город дьяволу за звонкую монету!

Ослепленная невыносимыми муками чернь взревела, подобно исполинскому раненому чудовищу. Тысячи пересохших глоток слились в единый, страшный, бьющий по ушам вопль, требующий немедленного, кровавого возмездия.

Вперед полетел тяжелый булыжник, с веселым звоном разбив красивый цветной витраж Палаццо Дукале. За первым камнем последовал второй, десятый, сотый.

Дворцовая стража, измученная скудным прогорклым пайком и долгой невыплатой законного жалования, откровенно дрогнула. Выставленные вперед длинные пики бессильно опустились. Закованные в железо воины трусливо попятились к резным мраморным вратам, панически страшась быть заживо разорванными на мелкие куски обезумевшим людским морем.

— На приступ! Смерть зажравшимся псам! — заорал верный запевала, первым безрассудно бросаясь к широким мраморным ступеням.

Толпа неудержимым, всесокрушающим потоком хлынула вперед. Кованые ворота жалобно затрещали под градом пудовых ударов кувалд и топоров. Крепкое вековое дерево поддалось с оглушительным, радостным треском. Мятежники дикой ордой ворвались во внутренний двор великолепного дворца, играючи сметая жидкую цепь сломленной охраны.

Густая кровь обильно полилась по белоснежным мраморным ступеням. Завязалась короткая, отвратительная, безжалостная резня. Голодные, доведенные до скотского состояния смерды рвали закованных в латы солдат голыми руками, выкалывая глаза кривыми гвоздями и перегрызая беззащитные глотки крепкими зубами.

Шаг по разоренным, щедро залитым свежей кровью дворцовым залам не замедлялся. Вокруг смыкалось кольцо тяжеловооруженной личной гвардии. Забрала угрожающе опущены. Широкие мечи обнажены и жаждут новой жатвы. Бунтующая толпа в благоговейном, животном ужасе расступалась перед закованными в темную сталь великанами, нутром признавая истинную, первобытную силу, пришедшую править этим миром.

Изящные древние статуи разбиты в мелкие дребезги. Бесценные шелковые гобелены сорваны со стен и безжалостно втоптаны в кровавую грязь. Резные сундуки с казной грубо взломаны. Смерды жадно пожирали найденные скудные припасы прямо на заплеванном полу, давясь сырым соленым мясом и заплесневелыми сухими лепешками, заливая луженые глотки дорогим вином из разграбленных подвалов патрициев.

Взгляд холодно, оцениюще скользил по творящемуся первозданному хаосу. Расставленный капкан захлопнулся безупречно, без малейшего изъяна. Великий город с упоением пожирал сам себя, избавляя веронские войска от необходимости штурмовать неприступные стены и лить собственную кровь.

Из дальних, богато украшенных золотом покоев донесся истошный, нечеловеческий, полный предсмертной муки вопль.

Ускорил шаг. Могучим пинком кованого сапога распахнул тяжелые дубовые створки зала Большого Совета.

Великолепное помещение превратилось в гнусную бойню. Знатные патриции в изорванных, испачканных нечистотами бархатных одеждах болтались в пеньковых петлях, наспех перекинутых через массивные бронзовые люстры. Седых сенаторов с улюлюканьем забивали насмерть тяжелыми серебряными подсвечниками и дубовыми ножками изломанных кресел.

В самом центре огромного зала, вплотную прижатый к расписной стене обезумевшей от запаха крови чернью, стоял седой правитель Светлейшей. Роскошная парчовая мантия порвана в жалкие клочья. Золотая шапка дожа сиротливо валялась в углу, безнадежно растоптанная грязными башмаками портовых грузчиков. По бледному, перекошенному от животного ужаса лицу ручьями текли горькие слезы вперемешку с густой кровью из глубоко рассеченного лба.

Старик судорожно сжимал в трясущихся старческих руках драгоценный кинжал с рубином в рукояти, тщетно пытаясь отогнать неумолимо наступающую толпу.

— Пощады! — хрипел правитель, надрывая сорванный голос. — Отдам ключи от тайной казны! Золото, жемчуга, византийский шелк! Берите всё, неразумные! Оставьте малую жизнь!

— Золотом пустое брюхо не набьешь, старая жирная крыса! — дико взревел огромный, перемазанный сажей портовый грузчик, вооруженный тяжелым корабельным тесаком. — Возвращай жизни умерших с голоду малых детей!

Грузчик сделал резкий, неумелый, но страшный выпад. Ржавый тесак с мерзким хрустом вонзился в худенькое плечо правителя, пробивая ключицу. Старик тонко, по-женски закричал от невыносимой боли, роняя бесполезный кинжал на скользкий мрамор.

Остальная толпа с радостным рыком бросилась вперед, подобно стае одичавших голодных псов, дорвавшихся до трепещущего парного мяса.

Высокие мраморные своды огласились жуткими, рвущими рассудок звуками разрываемой заживо плоти, влажным чавканьем тупых ударов и диким, первобытным рычанием торжествующей черни. Великого правителя разрывали на части голыми руками живьем. Оторванные конечности, куски окровавленной парчи и горячие брызги крови разлетались в разные стороны. Народное безумие достигло высшей, кипящей точки.

Остановился у порога, молча и предельно внимательно наблюдая за страшной, закономерной развязкой. На лице не дрогнул ни единый мускул. Судьба слепой, высокомерной республики свершилась руками собственных измученных граждан, доведенных до скотского состояния искусным, математически точным удушением извне.

Некогда грозная, недосягаемая владычица морей превратилась в смердящий, залитый кровью собственных правителей склеп. Гордыня патрициев закономерно обернулась растерзанными кусками мяса на дорогом мраморном полу.

Холодная, жестокая усмешка сытого хищника тронула губы. Впереди ждал следующий, заключительный, самый важный шаг. Требовалось вывести на равнины стальную рать, продемонстрировать выжившим разрушительную мощь медных труб и заставить жалкие остатки сломленного сената униженно умолять о пощаде на коленях, посадив на опустевший трон послушную, безвольную куклу на прочных веронских нитях.

Но сегодня на костях старого мира балом правила смерть, щедро и досыта напоив древний город горечью абсолютного поражения.

Резкий ветер гнал по мерзлой земле колючую снежную крупку. Поле под стенами Вероны почернело от несметной рати. Недавние смерды, грязные пахари да нищие ремесленники преобразились до неузнаваемости.

Выехал на вороном жеребце перед строем. Кованые копыта звонко били по ледяной корке грязи. Взгляд требовательно скользил по ровным прямоугольникам пеших баталий. Ни единого кривого ряда. Ни одной опущенной головы.

Над полем нависала жуткая тишина. Слышался лишь тоскливый свист непогоды в тысячах стальных наконечников. Лес длинных ясеневых пик угрожающе ощетинился, ожидая приказа.

Штарк гарцевал рядом, с трудом сдерживая горячего скакуна. Лицо воеводы, скрытое наполовину опущенным забралом, не выражало усталости. Лишь суровую гордость за выкованную в кратчайшие сроки стальную мощь.

— Смерды забыли дух навоза, — голос воеводы лязгнул холодным железом. — Вчерашний сброд научился держать шаг. Плети выбили дурь, животный страх вколотил покорность. Пехота готова встретить рыцарскую конницу.

Одобрительный кивок послужил ответом. Труд проделан поистине дьявольский. Жесткая воля вылепила из податливой глины несокрушимую скалу.

Чуть поодаль, на деревянных настилах, чернели отлитые заново пушки. Медные пасти стали вдвое толще, надежно стянутые раскаленными обручами во избежание разрывов. Рядом громоздились пузатые бочонки с черным зельем и чугунные ядра. Пушкари стояли по строгой стойке, держа наготове тлеющие палы.

На левом крыле выстроились десятки самострельных махин Леонардо. Уродливые устройства покоились на тележных колесах. Зубчатые шестерни густо смазаны бараньим салом, проваренные в воске шелковые тетивы натянуты до звенящего предела. Верхние короба набиты гранеными стальными кольями. Истинные убийцы благородных господ. Смерть, не ведающая усталости и промаха.

Поднял руку в латной рукавице.

— Покажи выучку, воевода!

Штарк мгновенно выхватил длинный меч, высоко поднимая лезвие над головой.

— Пики к бою! — громовой рев раскатился над стылой равниной.

Тысячи крепких мозолистых рук взметнулись в слаженном порыве. Толстые древки сухо ударили о подставленные кожаные перевязи. Первые три ряда воинов как один опустились на правое колено, намертво упирая тупые концы копий в промерзлую землю. Задние ряды плавно положили ясеневые колья на плечи впереди стоящих.

Слитный лязг клинков больно ударил по ушам. Бескрайнее поле превратилось в абсолютно непроходимую колючую чащу. Закованный в латы конный клин неминуемо захлебнется горячей кровью, напоровшись на подобную преграду. Лошади с распоротыми животами заживо погребут знатных седоков.

Спешился. Сапоги хрустнули по льду. Подошел вплотную к крайнему копьеносцу в первом ряду.

Глубокий шрам уродливо пересекал щеку молодого парня. Суконная рубаха под клепаной курткой застирана до откровенных дыр. Но хватка на толстом дереве оставалась поистине мертвой, узловатые пальцы побелели от дикого напряжения.

— Страшишься грядущей сечи? — вопрос прозвучал негромко, но долетел до каждого воина поблизости.

— Никак нет, Владыка! — рявкнул бывший пахарь, не смея отвести горящий взгляд от серого горизонта. — Радостно отдадим жизни за сытный хлеб и новую светлую долю! Смерть врагам Вероны!

Жесткая усмешка тронула губы. Старая церковь столетиями обещала туманные райские кущи, неизменно требуя полного смирения перед господской плетью. Новая власть дала кусок жареного мяса, вложила в мозолистые ладони железо и велела проливать чужую кровь. Выбор черни оказался страшен в простоте. Оружие отковано и неумолимо жаждало пустить первую кровь.

Вернулся в теплые покои Палаццо. Жаркий огонь весело гудел в широком каменном очаге, начисто прогоняя сырость.

Молчаливые слуги бесшумно распахнули дубовые двери. В богато убранное помещение робко, словно побитые дворовые псы, вползли жалкие сгорбленные тени.

Остатки венецианского сената. Немногие счастливцы, избежавшие пеньковой петли на фонарном столбе во время бунта. Некогда невероятно гордые владыки морей нынче представляли собой тошнотворное зрелище.

Дорогие бархатные мантии висели испачканными засохшей кровью лохмотьями. Исхудавшие лица густо покрывала многодневная щетина. Глаза затравленно бегали по сторонам, глубоко вжимаясь в глазницы от первобытного страха. Резкий запах застарелого пота и нечистот бесцеремонно ворвался в натопленный зал.

Спесивые послы торопливо посрывали помятые шапки. Рухнули на колени прямо у порога.

Не смея поднять взоров, знатные мужи медленно поползли по гладким мраморным плитам. Колени жалобно стучали по холодному камню.

Опустился в кресло с искусно резной спинкой. Тяжело положил руки на полированные подлокотники. С ледяным равнодушием наблюдал за великим унижением.

Далеко впереди полз худой старик, бывший верховный казначей поверженной Светлейшей. Трясущиеся руки судорожно прижимали к костлявой груди небольшой деревянный ларец, обитый потускневшим серебром.

Дополз до нижних ступеней возвышения. Покорно склонил седую голову до носков сапог, шумно и хрипло дыша.

— Великой пощады просим, светлый пастырь, — заскулил сломленный старик, униженно глотая горькие слезы. Голос постоянно прерывался надрывным кашлем. — Светлейшая пала. Голодный народ впал в безумие, прекрасные дворцы сожжены, амбары вычищены до последнего зернышка. Великий дож растерзан толпой на куски. Власть сената навсегда втоптана в кровавую грязь.

Никакого сочувствия. Ни единой капли жалости. Лишь безмерное презрение к слабакам, не сумевшим удержать окровавленные вожжи правления.

— Открывай, — приказ ударил по ушам хлестче сыромятного кнута.

Непослушные пальцы ломая ногти откинули крышку ларца. На потертой красной подушечке сиротливо покоились тяжелые ключи от главных городских ворот и массивная золотая печать разрушенной республики. Последние символы полной сдачи.

— Просите взять под крепкую опеку сиротливую паству? — слова падали тяжело, словно методичные удары молота по наковальне. — Торговая республика соизволила прозреть лишь стоя обеими ногами на краю смрадной могилы.

— Принимаем любые, самые жесткие условия! — истерично выкрикнул другой патриций, отчаянно размазывая кровь по впалым щекам. — Даруйте обозы с зерном! Пришлите обученную стражу усмирить чернь! Отдадим уцелевший флот! Отдадим торговые пошлины! Гордая Венеция навеки станет самой верной рабой!

Сбоку неслышно подошел Штарк. Воевода брезгливо пнул ползающего патриция кованым сапогом прямо в худые ребра. Сенатор жалобно охнул, жалко сжался в дрожащий комок, тихо поскуливая.

— Бесправная раба обязана четко знать отведенное место, — голос прозвучал обманчиво тихо, но мгновенно заполнил каждый угол зала, заставляя старцев цепенеть от ужаса. — Прежней вольной Венеции больше не существует на картах. Совет распускается навсегда. Выбирать нового дожа отныне предстоит по одному лишь веронскому хотению. На опустевший трон сядет тот пес, на кого укажет перст.

Взгляд холодно скользнул по жалкой кучке рыдающих стариков. Выбрал самого пугливого, трусливо вжимающего голову в плечи, с бегающими поросячьими глазками и мелко трясущимся подбородком.

— Встань.

Указанный патриций вздрогнул всем телом. Неуклюже поднялся с ободранных колен, изо всех сил пряча глаза в пол.

— Имя?

— Бадоер... солнцеликий владыка, — еле слышно пролепетал новоявленный правитель, судорожно сглатывая ком в горле.

— Отныне Бадоер — новый полновластный дож покорной Венеции. Завтра же поутру подпишешь сургучной печатью грамоту о безоговорочной передаче верфей, тайных складов и торговых кораблей под жесткую руку Вероны. Любой медный грош дохода от заморской торговли пойдет прямиком в казну.

Бадоер преданно закивал, всецело готовый согласиться на продажу души дьяволу.

— Сгоревшие верфи Арсенала отстроить заново в кратчайшие сроки! — продолжил чеканить условия. — Работать без устали днем и ночью. Голодных мастеровых щедро накормить похлебкой и намертво приковать цепями к стапелям! Будете непрерывно строить новые корабли. Огромный флот для будущих походов на далекие берега.

Старый седой казначей осмелился на мгновение поднять голову.

— Где же взять столько строевого леса и горючей смолы, милостивый Владыка? Окрестные горы давно пусты, а городская казна вычерпана до сухого дна.

— Золото найдете, — губы хищно, злобно искривились. — Беспощадно трясите жирных купцов. За бесценок продавайте богатые родовые земли. Занимайте серебро у флорентийских ростовщиков под залог собственных жизней. Если к весне не построите новый флот — самолично повешу каждого выжившего сенатора на высоких столбах посреди главной площади на радость голодному воронью.

Властным жестом велел гвардейцам убрать жалкое смердящее отребье прочь с глаз.

Штарк шагнул вперед, грубо схватил старого казначея за шиворот, рывком ставя на непослушные ноги. Солдаты без единого лишнего слова погнали сломленных патрициев к выходу сильными пинками и тычками тупых концов алебард. Хныканье вскоре окончательно стихло за массивными дверями.

Встал с кресла. Неспешно подошел к огромной карте Италии, разложенной на дубовом столе. Уверенные пальцы тяжело легли на раскрашенные северные земли.

Венеция пала на колени, истекая дурной кровью и покорно отдавая последнее спрятанное золото. Гордый Милан давным-давно обращен в дымящийся пепел. Мелкие торговые города охвачены огнем верных проповедей и добровольно просятся под защиту стальных веронских пик. Весь север полуострова окончательно скован неразрывной стальной цепью.

Римский наместник — банально купленная марионетка, полностью готовая по первому слову наложить церковное отлучение на любого возможного врага.

Взгляд медленно скользнул дальше по расстеленному пергаменту. За непреодолимые заснеженные горы Альп. Туда, где беспечно собирали рыцарские силы надменные франкские короли и ослепленный собственной алчностью германский кесарь.

Дряхлый, погрязший в пороках мир еще даже не догадывался, какая всесокрушающая буря зародилась в холодных предгорьях Италии. Жаркие кузни работали без малейшей передышки, изрыгая горы оружия. Широкие поля рождали нескончаемую, слепую рать. Свирепая, ничем не сдерживаемая вера толкала десятки тысяч людей прямо на верную смерть ради единого кивка земного божества.

Забрал тяжелый серебряный кубок с горячим пряным вином. Сделал долгий, медленный глоток, жадно впитывая терпкий вкус грядущей большой крови и звенящего железа. Великая война за богатые земли подлунного мира только-только начиналась. И ни малейшей пощады в грядущей титанической сече не предвиделось абсолютно никому.

Глава 8

Жаровни испускали густой, тягучий дым. Запах жженой мирры, сладкого сандала и тяжелого мускуса намертво вытеснил холодный дух каменных стен. Опочивальня тонула в глубоком полумраке. Пламя высоких восковых свечей лениво дрожало от малейшего сквозняка. Причудливые золотые блики плясали на невероятно широком ложе.

Постель устилали драгоценные шелка, с великим трудом привезенные из Константинополя. Мягкие лебяжьи перины сулили долгое блаженное забвение. Железная хватка беспощадной войны осталась далеко за крепкими дубовыми дверями. Непрерывный, режущий слух звон кузнечных молотов сменился тихим девичьим дыханием.

Рука властно легла на чеканную чашу. Кипрская мальвазия плескалась у краев. Густое, темно-рубиновое вино манило сладким ароматом.

Сделал долгий, медленный глоток. Хмельная теплота мгновенно разлилась по жилам. Липкая усталость от бесконечных военных походов отступала. Напиток пах жарким южным солнцем и созревшей виноградной лозой. Идеальное зелье для утоления жажды после долгой кровавой жатвы.

На измятых бордовых простынях возлежали истинные живые сокровища. Прекраснейшие девы покоренного Средиземноморья. Сицилийка привлекала взор кожей цвета темного, тягучего меда. Смоляные, непокорные густые кудри разметались по подушкам. Девушка двигалась с грацией сытой пантеры, излучая первобытную плотскую страсть.

Рядом покорно покоилась гибкая гречанка с далеких островов. Белоснежная, словно искусно высеченная из чистого мрамора статуя. Тонкие, аристократичные черты лица. Огромные, полные затаенной печали глаза. Длинные золотистые волосы щедро рассыпаны по красному бархату.

Чуть поодаль сидела смуглая дочь жаркой пустыни. Мавританка лениво перебирала тонкие струны деревянной лютни. Черные, подведенные сурьмой глаза напоминали бездонные омуты. Взгляд сулил верную погибель неосторожному путнику.

Красавицы ластились, подобно послушным диким зверям. Тонкие, унизанные золотыми браслетами руки нежно гладили широкую грудь. Пальцы бережно скользили по старым белым рубцам от вражеских мечей. Горячие, влажные губы покрывали частыми, обжигающими поцелуями шею и напряженные мускулистые плечи.

Старые господа окончательно забыты. Стерты из девичьей памяти родные далекие берега. Существовала лишь душная, насквозь пропахшая любовным потом опочивальня. Царила безграничная, сводящая с ума страсть.

Откинулся на вышитые золотыми нитями шелковые валики. Жесткие пальцы зарылись в густые, пахнущие розовым маслом волосы сицилийки. Голос зазвучал низко, бархатисто, уверенно разрезая звенящую тишину покоев.

С губ плавно полилась древняя, замысловатая арабская вязь. Мавританские стихи звучали подобно тайным заклинаниям пустынных колдунов. Песнь восхваляла безудержные плотские радости. Горевала о быстротечном человеческом времени. Слова повествовали о нежных губах, дарующих вечную жизнь в одном кратком вдохе. И о незримой смерти, неизменно стоящей за плечом бравого воина.

Девы замерли. Завороженно слушали непонятную, но невероятно красивую речь. Точный смысл ускользал. Но безупречный ритм и скрытая страсть в голосе заставляли юные сердца биться гораздо быстрее.

Гречанка грациозно приподнялась на локтях. Жадно приоткрыла рот, ловя произнесенный звук.

— О чем поет дивная вязь, великий владыка? — тихо прошептала дева, боясь разрушить хрупкое очарование. Робко коснулась небритой щеки кончиками теплых пальцев. — Звучит словно шум теплого ветра в густых ветвях оливковых деревьев.

— О прахе на ветру, — ответ прозвучал на редкость спокойно. Губы тронула легкая хмельная усмешка. — Земная власть ничего не стоит. Лишь крепкое вино в серебряном кубке и нестерпимый жар девичьего тела имеют истинную цену. Пейте радость полными глотками, не оставляя ни капли. Покуда кровь горяча, а дыхание ровно.

Мавританка аккуратно отложила лютню в сторону. Плавно, по-кошачьи подползла ближе. Тесно прижалась упругой, смуглой грудью к боку.

— Слова седого мудреца, а не сурового полководца, — мягко проворковала дочь пустыни. — Сарацинские эмиры часто читают подобные стихи. Упиваются сладким бездельем в прохладных тенистых садах Кордовы.

— Эмиры непозволительно изнежены, — голос пропитался ледяным, убийственным презрением. — Сидят на мягких персидских коврах, слушают пустые сказки. А заклятые враги точат кривые сабли. Истинная, обжигающая страсть куется лишь в жарком горниле жестокой войны. Жизнь неимоверно, пугающе коротка. Требуется непременно успеть выпить кубок наслаждений до дна. Прежде чем костлявая рука намертво схватит за горло.

Отставил пустую чашу на резной деревянный столик. Тяжелое золото с глухим стуком ударилось о столешницу. Взгляд потемнел, стремительно наливаясь первобытным, абсолютно безудержным желанием.

Привлек сицилийку. Горячее, податливое женское тело послушно выгнулось навстречу. Влажные, пахнущие виноградом губы жадно впились в приоткрытый рот. Грубо смяли нежный девичий шепот.

Поцелуй отдавал терпким сладким вином. Жгучей южной пряностью. Сжигающим изнутри неистовым огнем. Широкие ладони властно, не ведая стыда скользнули по крутым изгибам бедер. Безжалостно скомкали тончайший заморский шелк. Девушка прерывисто застонала, без остатка отдаваясь всепоглощающему порыву.

Гречанка плавно скользнула следом. Покрыла напряженную спину и плечи частыми, обжигающими поцелуями. Мавританка тесно прижалась сбоку. Длинные волосы невыносимо щекотали разгоряченную кожу.

Холодный, привыкший к жестокому счету разум окончательно утонул в ревущем водовороте слепого наслаждения. Разврат начисто стер строгие границы времени. Забыты имена отравленных кардиналов. Стерты из памяти искаженные мукой лица растерзанных патрициев. Остался лишь дикий, животный ритм неудержимого соития.

Сплетенные тела слились в тугой, совершенно неразрывный узел. Жаркие, душащие объятия. Сбитое, хриплое дыхание. Искусанные в кровь влажные губы. Неукротимая похоть выжигала накопленные силы без малейшего остатка.

Кровь яростно кипела, ударяя в виски тяжелым кузнечным молотом. Наслаждение вплотную граничило с невыносимой, сводящей с ума сладостной болью. Окружающий мир сузился до размеров широкой постели. Гладкая кожа, стоны, запах разгоряченной плоти слились в единую симфонию порока.

Сицилийка отчаянно билась в железных руках, словно пойманная райская птица. Истошно запрокидывала голову, рассыпая смоляные кудри по белоснежным перинам. Звонкий, высокий вскрик острым кинжалом разорвал густой полумрак покоев. Обессиленное, покрытое испариной тело обмякло. Губы тяжело и судорожно ловили спасительный воздух.

Но пощады на ложе не предвиделось. Повернулся к трепещущей в ожидании гречанке. Беломраморная, безупречно гладкая кожа мгновенно вспыхнула ярким пунцовым румянцем под властными ладонями. Новая, еще более сокрушительная волна страсти накрыла широкую постель с головой.

Движения стали жестче, требовательнее. Светловолосая дева отвечала неистовым жаром, впиваясь тонкими пальцами в плечи. Сплетенные ноги, скользящие по шелку тела. Каждое прикосновение высекало искры чистого удовольствия. Тихие стоны перешли в откровенные крики наслаждения.

Мавританка не осталась в стороне. Смуглые руки умело ласкали, подогревая кипящую кровь. Губы находили чувствительные места, даруя немыслимую усладу. Тройной союз плоти превратил ночь в бесконечный праздник порока. Никаких запретов. Никакой христианской морали. Лишь древние, языческие инстинкты, вырвавшиеся на долгожданную свободу.

Соитие продолжалось невероятно долго, до полного, абсолютного изнеможения. Покуда измученное сердце не начало отчаянно пропускать глухие удары. Перед глазами поплыл густой, пульсирующий красный туман. Каждое резкое движение, каждый глубокий вздох наполнялись животной силой, требующей немедленного, бурного выхода. Выход последовал, оглушительный, выжигающий разум дотла.

Тяжело рухнул на измятые, совершенно мокрые от пота шелка. Широкая грудь высоко вздымалась, жадно и хрипло хватая пропитанный благовониями воздух. Сил не осталось даже пошевелить уставшей рукой. Полное, всепоглощающее, невероятно блаженное опустошение. Истинная, сладкая смерть и немедленное, пьянящее новое рождение.

Мавританка бесшумно поднялась с ложа. Грациозно, покачивая крутыми бедрами, ступая босыми ногами по ворсистому ковру, подошла к золотому кувшину. Наполнила кубок до краев. Бережно, с истинным почтением поднесла к пересохшим губам.

Холодное вино спасительной влагой омыло саднящее горло. Жизнь медленно, неохотно возвращалась в измотанное до предела тело. Сладкий сок виноградной лозы смывал горечь усталости, наполняя жилы новым теплом.

— Владыка поистине ненасытен, словно голодный лев в песках бескрайней пустыни, — ласково проворковала мавританка. Бережно вытерла капли пролитого рубинового вина с небритого подбородка краем тонкого покрывала. — Ни один великий эмир не ведает подобной неукротимой ярости на любовном ложе. Сила пугает и завораживает одновременно.

Сицилийка, немного придя в себя, тесно прижалась горячей, влажной щекой к плечу. Тонкими пальцами нежно перебирала слипшиеся от пота волосы.

— Верона страшит, — робко прошептала дева, не смея поднять опущенных глаз. — За высокими стрельчатыми окнами непрестанно стучат тяжелые топоры и заунывно воют кузнечные горны. Смерды истово молятся на грязных площадях, принося жуткие, кровавые клятвы неведомому божеству. Город похож на огромную, вечно голодную утробу. Готовую пожрать крещеный мир без остатка.

— Верона прямо сейчас кует совершенно новый мир, — пальцы нежно, но властно легли на тонкую девичью шею. Быстрое, перепуганное биение жилки под бархатистой кожей ощущалось предельно ясно. — Старый, дряхлый порядок окончательно прогнил. Римские святоши нагло лгут доверчивой пастве. Жадные бароны беспощадно грабят простой люд. Настало суровое время стального, непоколебимого закона и новой веры.

Гречанка придвинулась ближе, обнимая за пояс.

— Кровь льется рекой, — голос светловолосой девы дрожал. — Ходят слухи о растерзанных правителях и сожженных дотла городах. Страшно подумать, какова цена грядущего величия.

Глубоко вдохнул сладкий дым жженой мирры. Взгляд вновь обрел былую, ледяную ясность и абсолютно холодную, пугающую расчетливость.

— Цена всегда измеряется жизнями слабых, — слова прозвучали жестко, не терпя возражений. — Строитель великой империи, проливающий моря чужой крови, обладает священным, неоспоримым правом получать лучшие, наисладчайшие дары. Виноградники дадут лучшее крепкое вино. Глубокие рудники дадут чистейшее золото. Дальние острова покорно пришлют прекраснейших, горячих дев.

Вновь привлек разомлевших, источающих мускусный аромат страсти красавиц на измятые лебяжьи перины. Хмельная усталость медленно отступала, уступая место возрождающемуся пламени. Ночь в покоях Палаццо обещала быть невероятно долгой и полной безудержного сладострастия.

Необузданный разврат расцветал пышным, ярким цветом. Пускал глубокие, неистребимые корни в самом сердце рождающейся жестокой империи. Покуда жаркие кузни непрерывно ковали разящее железо, а хитрые проповедники отравляли слабые умы черни фанатичным словом, владыка нового мира с безмерным упоением черпал жизненные силы из бездонного колодца плотских утех. Ничто не могло остановить вечный танец разрушения и страсти.

Сбросил тяжелое бархатное покрывало. Горячие девичьи тела сонно вздохнули, лишившись тепла. Ночная мгла неохотно сдавала позиции бледному утреннему свету. Опочивальня полнилась духом выпитого вина, розового масла и блуда. Страсть минувшей ночи оставила приятную истому.

Ступни коснулись холодного камня. Накинул просторный плащ из темного генуэзского бархата. Туго завязал шелковый пояс. Бесшумно шагнул к стрельчатым дверям.

Массивные створки поддались с тихим скрипом. Резкий холод ломбардской осени ударил в лицо. Хмельной дурман выветрился без остатка.

Внизу раскинулась пробуждающаяся Верона. Торговый город окончательно превратился в ревущую строительную яму. Рассветные лучи робко золотили черепичные крыши палаццо. Узкие улицы уже гудели.

Взор скользнул за крепостные стены. Там, где раньше паслись отары, нынче зияли глубокие рвы. Тысячи испачканных глиной батраков возводили новые твердыни.

Сотни скрипучих телег тянулись к городским вратам. Тягловые волы хрипло мычали под ударами длинных бичей. Едкая каменная пыль стояла столбом. Кипящая работа не останавливалась ни на вздох.

Рождающемуся царству отчаянно требовались мощеные тракты. Старые римские дороги безнадежно заросли бурьяном. Торговые обозы и тяжелые пушки вязли в грязи.

Жесткий приказ исполнялся беспрекословно. Вытесанный гранит ровно ложился к граниту. Широкие каменные пути неотвратимо тянулись на юг, к Болонье, и на восток, к поверженной Венеции. Новые кровеносные жилы обязаны бесперебойно питать живое государство.

Бурные воды реки Адидже послушно отступали. Чугунные бабы с оглушительным грохотом вбивали просмоленные дубовые сваи в илистое дно. Возводились могучие каменные быки для новых переправ. Старые хлипкие мосты безжалостно сносились. Рождался нерушимый порядок.

В полумраке покоев послышались робкие шаги.

Властно сжал каменные перила открытого балкона. Холодный гранит приятно остужал разгоряченную плоть.

— Говори, камерленго, — бросил в стылый утренний воздух, не оборачиваясь.

На свет робко выступил верный хранитель казны. Худое лицо сановника казалось серым от недосыпа. В узловатых руках покоился пухлый пергаментный свиток. Сургучные печати изломаны.

— Стройка кипит, государь, — голос казначея дрожал от трепета. — Каменоломни работают безостановочно. Новые стены растут на глазах. Дозорные башни укреплены двойным слоем тесаного камня. Выдержат любой удар франкских пороков.

— Что с дорогами? Осенняя распутица не должна остановить обозы с зерном и сухим зельем.

— Мостим на совесть. Батраки трудятся за жидкую похлебку и кусок хлеба. Совершенно не ропщут. Истово славят дарованную тяжелую работу.

Усмешка тронула губы. Славить каторжный труд могли лишь потерявшие разум безумцы. Разосланные по деревням вестники отработали выданное серебро сполна.

— Старые кресты горят?

— Полыхают до небес! — сановник согнул спину еще ниже. — В нищих кварталах возведены новые алтари. Сложены из грубого дикого камня. Одурманенная чернь добровольно несет туда первую кровь забитого скота. Жрецы тайного братства читают пламенные речи на площадях. Обещают вечную славу тем, кто безропотно сложит голову за Верону.

— Слепая вера держит крепче стальных кандалов. Пусть молятся новому пастырю, дарующему сытость и карающему ворогов огнем. Жгучая клятва надежно выжжет мысль о бунте.

Повернулся к замершему собеседнику. Резкий порыв ветра распахнул плащ, бесстыдно обнажая старые рубцы на груди.

— Сгоревшие верфи Светлейшей отстроены? Флот не терпит долгих отлагательств.

— Невольники трудятся денно и нощно, — торопливо затараторил камерленго, сверяясь с пергаментом. — Выжившие корабелы прикованы к стапелям цепями. Заложены три десятка боевых галер. Дубовые палубы укреплены толстым брусом. Способны нести пушки мастера Леонардо. Смола беспрерывно кипит в котлах. Строевой лес рубится в ущельях исправно.

— Что с торговыми заставами на востоке и юге? Рать просит серебра.

— Верные купцы шлют благие вести. Корсары надежно стерегут морские пути. Берут тяжелую пошлину со всякого чужого судна. В подвалы Палаццо полноводным потоком льется византийское золото, сарацинские дирхемы и дукаты. Заморские пряности, квасцы и тонкий шелк отныне продаются пугливым соседям втридорога. Торг зажат в непробиваемый кулак.

— Человеческая жадность всегда берет верх над страхом. Соседи неизбежно станут платить лихую цену за право сладко есть и спать. На вырученное чужое серебро кузнецы выкуют больше пик и отольют больше пушек. Замкнутый круг, сулящий скорую власть над миром.

Вновь отвернулся к каменным перилам.

Внизу, на мощеной пьяцце перед дворцом, собиралась людская толпа. Грязные ремесленники, пополаны, оборванные калеки. Впалые глаза горели неистовым огнем.

Толпа затянула монотонные, пробирающие до костей песнопения. Дикие напевы будили в душах древнее нутро. Звук нарастал, превращаясь в рев грядущей бури.

Серые жрецы исступленно воздевали руки к свинцовому небу.

Люди слаженным порывом падали на колени прямо в стылую грязь. В исступлении рвали на груди ветхие рубахи. Завывали, прославляя имя великого пророка, даровавшего истинный свет. Каждый стоящий внизу был готов пойти на смерть по одному властному кивку.

Тайное братство пустило ядовитые корни в души простолюдинов. Старые высокомерные синьоры проиграли битву подчистую.

Коротким жестом отпустил замершего казначея. Сановник торопливо попятился к дверям, судорожно прижимая к груди грамоты.

Вдоволь надышавшись холодным воздухом, шагнул обратно в теплый полумрак покоев. Массивные створки плотно захлопнулись, отсекая жуткие напевы и стук топоров.

Сквозняк донес терпкий дух розового масла и пролитого вина.

На широком ложе сладко потянулась сицилийка. Девушка небрежно сбросила измятый шелк, бесстыдно обнажая крутые изгибы стройного тела. Черные глаза томно блеснули в полутьме.

— Утро слишком холодно для суровых дел, господин, — хрипло, призывно промурлыкала дева. Ласково похлопала изящной ладонью по согретым теплом перинам. — Вернись подле нас.

Рядом тихо заворочалась беломраморная гречанка, раскинув золотистые волосы по красным подушкам. Мавританка плавно приподнялась, загадочно улыбаясь и демонстрируя безупречную смуглую кожу.

Сбросил бархатный плащ прямо на застеленный ковром пол.

Жесткий холодный расчет вновь покорно уступил место обжигающей плотской страсти. Бесконечные чертежи, донесения соглядатаев и возведение твердынь вполне могли подождать.

Кровавая жатва одурманенной черни и покорность купленных прелатов надежно ковали нерушимый стальной порядок. Владыка нового мира имел полное право упиваться сладкими плодами триумфа.

Шагнул к изнывающим от нетерпения девам.

Гречанка грациозно потянулась за золотым кувшином. Наполнила чеканный кубок до краев. Густое вино плеснуло на белую кожу.

— Говорят, владыка, твои кондотьеры не знают жалости, — шепнула светловолосая красавица, подавая чашу. Взгляд манил неистовым желанием. — Льют чужую кровь, словно простую воду. Испей сладкой лозы. Минувшая ночь выпила все силы. Надобно вернуть жар.

Забрал чашу. Осушил в три долгих глотка. Сладкая мальвазия вновь обожгла нутро. Тяжелое золото полетело на ковер.

— Жалость — удел слабых, — бросил жестко, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Кровь питает землю, дабы взошли крепкие всходы новой державы.

Сицилийка прильнула сбоку. Горячие губы обжигающе коснулись старого рубца на плече. Пальцы жадно скользнули вниз.

— На пьяцце страшно воют, — голос смуглой девы прерывался от сбившегося дыхания. — Грязные батраки готовы резать глотки друг другу. Глаза горят безумием. Подобная клятва пугает пуще острых мечей.

Властно привлек дрожащую красавицу ближе. Грубо смял податливую, разгоряченную плоть. Девушка коротко, сладостно выдохнула.

— Острый меч разит лишь бренное тело, — слова прозвучали глухо, теряясь в густых девичьих волосах. — Слепая вера намертво подчиняет бессмертную душу. Чернь более не принадлежит себе. Их жизни отныне служат великому замыслу. Пусть воют. Вой означает безоговорочную покорность.

Мавританка гибкой змеей скользнула по шелковым простыням. Тонкие пальцы умело, с неистовой страстью прошлись по напряженным мускулам груди, спускаясь все ниже.

— И мы — твои всходы, мой господин? — проворковала дочь пустыни, лукаво сверкнув подведенными сурьмой глазами. Грудь тяжело вздымалась в предвкушении. — Замысел требует кровавых жертв на алтаре. А широкое ложе требует жаркой дани. Не заставляй нас томиться, покуда солнце поднимается в зенит.

— Вы — сладкое вино, что позволяет забыть о вкусе пепла на губах, — жестокая усмешка искривила губы. — Дань будет выплачена сполна.

Жаркие, ненасытные объятия мгновенно сомкнулись. Разум вновь погрузился в ревущий, всепоглощающий котел животного блуда. Лоно бесстыдных утех принимало пастыря в свои горячие недра. Забвение от тяжкого бремени власти наступало незамедлительно.

Ковка могучего государства требовала не только железной воли, но и безудержного, сжигающего огня. На широком ложе огня хватало с огромным избытком. Тяжелый мужской стон смешался со звоном золотых браслетов и девичьими криками. Наступило время дикого, языческого торжества плоти.

Глава 9

Огромный тронный зал Палаццо гудел. Высокие каменные своды тонули в сизом, густом дыму. Жарко пылали необъятные очаги, жадно пожирая целые дубовые стволы. Воздух полнился тяжелым ароматом жареного мяса, восточных пряностей, пролитого хмельного эля и дорогого мускуса.

Длинные дубовые столы ломились под тяжестью серебряных блюд. Запеченные целиком дикие вепри скалили мертвые клыки. Фазаны покоились в собственном ярком оперении. Горы сладких южных фиг, истекающих соком гранатов и медовых фиников манили взор.

Кованые сапоги гулко ударили по мраморным плитам порога. Гвалт мгновенно оборвался. Загремели отодвигаемые скамьи. Сотни луженых глоток слились в едином, оглушительном приветственном реве.

Прошел меж затихших рядов. Взошел на возвышение. Медленно опустился на резной трон, богато обитый кроваво-красным бархатом. Властно сжал широкие деревянные подлокотники.

Штарк, закованный в темную сталь, тяжело ударил древком алебарды о камень. Звон раскатился по затихшему залу.

— Послы южных земель! — рыкнул воевода, обводя собравшихся суровым взором. — Падайте ниц перед повелителем!

Вперед робко, словно пугливые овцы, выступили чужеземцы. Некогда невероятно спесивые синьоры, надменные патриции и богатейшие островные купцы. Нынче знатные мужи смиренно ползли на коленях, низко склоняя непокрытые головы и глотая пыль. Страх перед стальными веронскими легионами начисто выжег былую гордыню.

Первым приблизился седой посол Сицилии. Иссохшие, унизанные перстнями пальцы дрожали, протягивая свернутые пергаментные грамоты.

— Сицилия бьет челом, великий Владыка, — прошамкал старик, не смея поднять глаз. — Корона молит о милости. Просит принять скромные дары в знак нерушимой, вечной покорности.

Слуги посла торопливо откинули крышки кованых сундуков. Зал озарился ослепительным, холодным блеском. Тяжелые золотые слитки, россыпи крупного жемчуга, великолепные драгоценные камни. Богатство, способное купить целое королевство.

— Металл холоден, а жемчуг не согреет стылой ночью, — слова упали тяжело, словно могильные камни. Равнодушный взгляд скользнул по сокровищам. — Казна Вероны полна. Кузни безостановочно льют пушки. Чем еще порадуют далекие теплые берега?

Сицилиец судорожно сглотнул. Торопливо взмахнул рукой.

Дворцовая стража грубо вытолкнула вперед стайку девушек. Зазвенели тонкие серебряные цепи на изящных щиколотках.

По залу пронесся тихий, восхищенный шепот. Девы ослепляли первозданной, дикой красотой. Смуглая, поцелованная жарким солнцем кожа. Смоляные, непокорные кудри. Полупрозрачные, тончайшие заморские шелка едва скрывали крутые бедра и высокую, трепещущую грудь. Черные, подведенные сурьмой глаза смотрели с первобытным испугом, но таили жгучий, неистовый огонь.

— Лучшие танцовщицы юга, Владыка, — пролепетал посол. — Не познавшие мужской ласки девственницы. Отобраны среди сотен самых прекрасных дочерей острова.

Следом выступил тучный посланник с Кипра. Купец тяжело пыхтел, кланяясь до самого пола. Пот градом катился по жирным щекам.

— Кипр дарит самое ценное, повелитель! — выкрикнул толстяк. — Греческие розы!

Новая вереница пленниц предстала перед троном. Светлокожие, грациозные, словно искусно высеченные из драгоценного паросского мрамора. Золотистые косы падали ниже колен. Тонкие, аристократичные черты лица. Во взорах читалась обреченная покорность и затаенная, жгучая страсть.

Спустился с возвышения. Тяжелый шаг эхом отдавался в напряженной тишине. Подошел вплотную к сбившимся в кучу красавицам.

Запах девичьего страха причудливо мешался с ароматами экзотических масел, сладкого жасмина и мускуса. Юные тела мелко дрожали под пристальным, безжалостно раздевающим взглядом. Трепет пробирал дев до самых костей.

Протянул руку. Жесткие пальцы властно взяли за подбородок одну из сицилиек. Заставил поднять лицо. Черные глаза расширились. Губы приоткрылись в немом вскрике. Девушка дышала часто, загнанно, словно пойманная молодая лань.

— Горячая кровь, — голос зазвучал глухо, выдавая стремительно пробуждающуюся похоть. — Добрый дар. Забрал.

Опустил ладонь на обнаженное плечо стоящей рядом гречанки. Бархатистая кожа мгновенно вспыхнула пунцовым румянцем под грубым прикосновением. Дева покорно опустила густые ресницы, трепеща от ужаса и невольного, пугающего желания.

— Отведите дань в покои, — короткий приказ заставил стражу немедленно действовать.

Девушек торопливо увели прочь. Звон серебряных цепей медленно стих в темных коридорах Палаццо.

Развернулся к притихшему залу. Поднял тяжелую золотую братину, до краев наполненную красным вином.

— Пируйте! — громовой клич разорвал тишину. — Пейте за славу Вероны!

Зал взорвался неистовым ревом. Музыканты дико ударили в барабаны и заиграли на деревянных рожках. Вино полилось полноводной рекой. Кубки звонко стукались друг о друга. Хмельной угар стремительно захватывал застолье.

Пиршество набирало обороты. Сочное мясо исчезало с блюд. Сладкая мальвазия дурманила головы суровых ратников. Хохот, крики, звон драгоценной посуды слились в единую вакханалию.

Наблюдал за безумием с высоты трона. Кровь яростно пульсировала в висках. Горячее ожидание неминуемой плотской услады жгло нутро каленым железом. Опустошил братину. Тяжелое золото со стуком опустилось на деревянный подлокотник.

Поднялся. Окинул бушующий зал ледяным взором. Развернулся и быстро зашагал к дальним покоям. Стража почтительно расступалась, низко склоняя головы.

Тяжелые дубовые двери спальни глухо захлопнулись, надежно отсекая шум пира. Полумрак покоев встретил густым ароматом благовоний. Высокие свечи отбрасывали золотистые блики на широкое ложе.

Пленницы жались в углу, подобно испуганной стайке диковинных птиц. Тонкие шелка едва прикрывали наготу. Звон браслетов выдавал дрожь.

Сбросил бархатный охабень. Тяжелая ткань мягко легла на ковер. Расстегнул кожаный пояс с кинжалом.

Шагнул к девушкам. Взгляд горел первобытным, ничем не сдерживаемым огнем.

Гречанка робко выступила вперед. Тонкие пальцы неумело, дрожа коснулись завязок на рубахе. Светловолосая дева пыталась угодить, покорно исполняя предназначение.

Резко привлек красавицу к груди. Хрупкое тело жалобно пискнуло, оказавшись в стальных объятиях. Влажные, податливые губы жадно ответили на грубый поцелуй. Вкус сладкого вина смешался со вкусом девичьих слез и неистовой страсти.

Сицилийки не отставали. Смуглые руки обвились вокруг шеи. Горячие ладони скользнули по обнаженной груди, лаская старые боевые рубцы. Заморская дань оказалась щедрой и невероятно горячей.

Толкнул дев на широкие лебяжьи перины. Шелковые простыни зашуршали, принимая разгоряченные тела.

Разврат вспыхнул мгновенно, подобно сухой соломе от поднесенного факела. Одежды безжалостно срывались, обнажая безупречные изгибы. Белоснежный мрамор греческой кожи переплетался с темной бронзой сицилиек.

Жаркие поцелуи покрывали каждый дюйм трепещущей плоти. Стоны наполнили покои, заглушая потрескивание свечей. Девичьи ногти впивались в спину, оставляя кровавые полумесяцы.

Первобытная похоть выжигала разум дотла. Никакой пощады на любовном ложе. Лишь грубая, всепоглощающая животная страсть, сметающая любые преграды.

Сицилийка истошно запрокинула голову, кусая губы в кровь. Смуглое тело выгнулось тугой дугой, содрогаясь от невыносимого наслаждения. Смоляные волосы разметались по подушкам. Дикий, гортанный крик разорвал тишину, возвещая о пике плотской услады.

Не давая передышки, переключился на гречанку. Светловолосая дева стонала, податливо отвечая на каждое движение. Хрупкие руки безвольно упали на простыни. Дыхание сбилось в частый, прерывистый хрип.

Пляска страсти не знала остановок. Вино пилось прямо из золотых кувшинов, щедро проливаясь на разгоряченные тела. Липкий сладкий сок слизывался языками, смешиваясь с соленым потом.

Ночь превратилась в бесконечный, одурманивающий круговорот. Усталость напрочь отступила перед лицом всесильного желания. Кровь кипела, ударяя в виски тяжелым молотом.

Тела сплетались в немыслимые, порочные узлы. Жар девичьих лон даровал забвение от тяжких государственных дум. Ковка империи требовала отдыха, и этот отдых свершался прямо здесь, на измятых заморских шелках.

Долгие часы безудержного блуда выжали силы без остатка. Пульс бешено колотился в горле, грозя разорвать жилы. Сердце пропускало удары, захлебываясь в экстазе.

Очередной, немыслимый по силе спазм наслаждения пронзил тело. Зрение померкло, застилаемое красной пеленой. Полное, безоговорочное изнеможение обрушилось тяжелой гранитной плитой.

Тяжело рухнул на перины. Грудная клетка высоко вздымалась, жадно хватая спертый, пропитанный сексом воздух. Мышцы мелко дрожали от пережитого напряжения. Наступила блаженная, сродни маленькой смерти, пустота.

Девы лежали рядом, раскинув руки. Тяжело дышали, не в силах пошевелиться. Смуглая сицилийка тихо, счастливо всхлипывала, уткнувшись мокрым лицом в подушку. Гречанка провалилась в глубокий, спасительный сон, едва смежив веки.

Дань теплого моря уплачена сполна. Лучшие красавицы Средиземноморья достойно разделили огромное ложе, доведя до потери пульса.

Огромный кубок с остатками мальвазии тускло блестел на полу. Опочивальня погрузилась в тяжелую, тягучую тишину. За окнами Верона продолжала ковать оружие, покуда ее повелитель черпал жизненные силы из самого древнего и сладостного источника в подлунном мире. Завтра ждали новые дела, новые покорные послы и новые кровавые жертвы на алтаре рождающейся империи. Но до рассвета царил лишь абсолютный, безраздельный гедонизм.

Сон неохотно отпустил разум. Теплые девичьи руки соскользнули с широкой груди. Осторожно поднялся с лебяжьих перин, дабы не тревожить уставших наложниц. Опочивальня дышала густым ароматом блуда и пролитой мальвазии.

Накинул грубое суконное корзно поверх льняной рубахи. Холодный камень обжег босые ступни. Обулся в мягкие кожаные поршни. Шагнул в темный зев потайного хода за тяжелым гобеленом.

Узкая винтовая лестница вела глубоко во чрево земли. Воздух стремительно леденел. Запах сладкой мирры сменился густым духом сырой плесени и застоявшейся воды. Факел в руке чадил, выхватывая из мрака замшелые кирпичные своды древних римских катакомб. В нишах тускло белели древние, истлевшие черепа давно забытых мучеников.

Вдали натужно ухал мерный барабанный бой. Звук пробирал до самых костей. Пробуждал забытые, первобытные инстинкты.

Тайный ход вывел на широкий балкон под сводом исполинской пещеры. Внизу бушевало море огня. Тысячи зажженных лучин и сальных свечей коптили камни. Подземелье вместило великое множество людей.

Ремесленники, нищие калеки, вчерашние пахари. Лица искажены неистовым пугающим экстазом. Глаза горят лихорадочным безумным блеском. Толпа раскачивалась в едином рваном ритме, вторя гулким ударам огромного барабана, обтянутого человеческой кожей.

В центре возвышался грубый нетесаный гранитный валун. Вокруг алтаря валялись растоптанные в щепки деревянные распятия. Символы былой веры безжалостно смешаны с грязью.

На валуне стоял седой жрец в изодранной власянице. Худые, покрытые струпьями руки воздеты к сводам. Голос старца срывался на истошный визг.

— Старые боги глухи! — надрывался вестник, брызгая слюной. — Римские прелаты жиреют, покуда паства мрет от глада! Епископы продают райские ключи за звонкую монету! Небеса плюют на стоны пополанов!

Толпа ответила яростным согласным ревом.

— Настало время истинного Владыки! — продолжил вещатель, потрясая костлявым кулаком. — Пастырь дарует железо и хлеб! Кует несокрушимый щит Вероны! Воля Владыки — единственный непреложный закон! Гнев Владыки — очищающий огонь! Готовы пролить кровь во славу новой державы?!

К алтарю шагнул дюжий кузнец. Кожаный фартук густо испачкан сажей. В могучей руке блеснул кривой мясницкий нож. Мастеровой без малейшего колебания полоснул острым лезвием по широкой мозолистой ладони. Густая темная кровь обильно закапала на серый гранит.

— Клянусь разить ворогов! — истошно взревел простолюдин. — Не ведать пощады! Отринуть синьоров ради слова великого пророка!

Следом подошла исхудавшая баба. Прижала к худой груди верещащего младенца. Жрец безжалостно кольнул пухлую детскую ручку острием ритуального ножа. Капли чистой крови смешались с черной кровью кузнеца.

Однорукий калека, ветеран былых войн, радостно подставил здоровую длань под лезвие. Ринулись остальные. Подмастерья, батраки, оборванные нищие. Нож торопливо ходил по рукам.

Алтарь стремительно покрывался багровой дымящейся коркой. Жрец жадно собирал горячую кровь в тяжелую медную братину.

Безумие достигло кипящей точки. Пещера содрогалась от диких животных воплей. Рождалась страшная всесокрушающая сила. Слепая фанатичная рать, не ведающая капли сомнений.

Отбросил чадящий факел. Ступил на самый край балкона. Высокая фигура в темном корзно отчетливо обрисовалась на фоне густого мрака. Пламя тысяч лучин хищно отразилось в холодных немигающих глазах.

Седой жрец первым заметил силуэт под сводами. Братина едва не выпала из дрожащих старческих рук.

— Узрите! — завизжал вестник, падая на колени прямо в свежую лужу крови. — Пророк явился пастве!

Толпа мгновенно затихла. Мертвая звенящая тишина обрушилась на катакомбы. Лишь потрескивали сальные свечи да тихо капала вода с замшелых камней. Тысячи людей единым слаженным порывом рухнули ниц. Лбы глухо ударились о грязные плиты подземелья.

Голос прогремел под сводами, многократно усиленный каменным эхом.

— Старый мир гниет заживо. Церковные владыки кормили народ пустой ложью. Бароны безжалостно пили крестьянские соки. Кесарь собирает закованную в сталь конницу. Трусливые нобили прячутся за высокими стенами замков. Настал час великой жатвы!

Смерды, не смея поднять голов, заскулили от благоговейного ужаса.

— Пролитая ныне кровь скрепляет нерушимый завет. Нет более нищих ремесленников и бесправных пахарей. Есть лишь стальные псы новой державы! Карающие клинки, безжалостно выжигающие скверну! Сметите прежних господ! Разорвите глотки всякому усомнившемуся в правоте Вероны!

Толпа ответила оглушительным звериным воем. Фанатики в исступлении били окровавленными кулаками в груди. Рвали волосы. Клялись убивать, жечь и рубить во славу живого божества. Идеальное, абсолютно послушное оружие надежно выковано и щедро закалено горячей кровью.

Жестом приказал жрецу подняться на балкон. Старец торопливо заковылял по крутым каменным ступеням. Предстал пред правителем, низко опустив седую голову. Вонючий дух немытого тела и свежей крови жестоко ударил в ноздри.

— Паства жаждет сечи, Владыка, — прошамкал вестник, преданно заглядывая в глаза. — Батраки готовы голыми руками рвать рыцарские кольчуги. Ждут лишь единого приказа.

— Яд пустил глубокие корни, — холодно констатировал свершившийся факт. — Раздайте пастве спрятанное оружие. Доставайте из тайников короткие мечи и крепкие копья. Вилы оставьте в хлевах. Новая рать обязана колоть сталью.

Жрец судорожно кивнул, ловя каждое брошенное слово.

— Веди обезумевшую орду в соседние земли. Поднимайте крестьянские бунты в мантуанских владениях. Жгите богатые усадьбы нобилей. Пусть липкий ужас бежит далеко впереди веронских полков.

— Исполним в точности! — фанатично выдохнул старец. — Слово пророка — непреложный закон. Вся Ломбардия захлебнется в очистительном огне. Имя Вероны прогремит подобно грому небесному.

Развернулся и молча зашагал обратно в темноту потайного хода. Жуткие монотонные песнопения долго летели вослед, многократно отражаясь от сырых кирпичных стен.

Возвращение в опочивальню принесло желанный покой. Сбросил пропахшее гарью и кровью суконное корзно на пол. Тепло лебяжьих перин вновь приняло в жаркие объятия. Девы спали, совершенно не ведая о страшных делах, творящихся глубоко под землей.

Мавританка томно приоткрыла глаза. Сонный взор метнулся к массивной двери, затем скользнул по холодному, отстраненному лицу.

— Где пропадал повелитель в столь глухой час? — тихо прошептала смуглая красавица, ласково прижимаясь горячим бедром. — Ложе быстро остыло без законного хозяина.

— Спускался в преисподнюю, дабы проверить котлы, — губы тронула жестокая, циничная усмешка. Жесткие пальцы зарылись в черные девичьи кудри. — Котлы кипят исправно. Адское варево готово выплеснуться наружу и щедро залить окрестные земли.

— Речи звучат пугающе, словно предвестники великой бури, — дева зябко поежилась, сильнее прижимаясь к широкой груди. Тонкие руки обвили могучую шею. — Даруй забвение от тяжких мыслей. Сладкая страсть лечит любые тревоги вернее заморских снадобий.

Холодный разум полководца удовлетворенно отмечал безупречную работу созданного смертоносного механизма. Купленные за звонкое золото патриции обеспечат полную покорность захваченных городов. Тяжелые медные пушки и меткие арбалеты сокрушат хваленую рыцарскую конницу. Слепая фанатичная вера смердов станет надежным неисчерпаемым источником пушечного мяса.

А в перерывах между кровавыми великими завоеваниями всегда ждет сладкое кипрское вино и неистовые жаркие ласки. Лоно абсолютного порока надежно укрывало от суровой серой яви. Строительство империи требовало немыслимых сил, и силы исправно черпались из бездонного колодца блуда и абсолютной власти.

Привлек мавританку ближе. Жадный поцелуй смял полусонный шепот. От запаха крови и сырости катакомб необходимо срочно избавиться, растворив жуткие видения в ревущем пламени плотской услады. Ночь продолжалась, обещая новые сладострастные муки и новые победы на измятых шелках.

Глава 10

Сладкий дух розового масла и тяжелого мускуса безвозвратно развеялся, стоило лишь покинуть душные покои. Резкий, соленый морской ветер грубо ударил в лицо. Воздух наполнился едким, режущим обоняние смрадом кипящей древесной смолы, раскаленного дегтя и свежей сосновой стружки.

Широкий корабельный двор кипел, подобно огромному муравьиному разлому. Бывший венецианский Арсенал, недавно обращенный в пепел яростным пожаром, восстал из руин несравнимо более грозным и масштабным. Закопченные кирпичные стены надежно укрывали великую верфь от любопытных глаз.

Мерный, оглушительный стук тысяч плотницких топоров и тяжелых кувалд намертво заглушал крики кружащих над водой чаек. Выжженная земля густо покрылась толстым слоем опилок и щепы.

Вдоль глубоких каналов, на огромных деревянных стапелях, возвышались исполинские остовы новых боевых галей. Голые шпангоуты, словно ребра гигантских доисторических чудовищ, тянулись к свинцовому небу. Работа не замирала ни на единый краткий миг. Сотни полуголых, измазанных дегтем людей суетливо ползали по строящимся палубам и крутым бортам.

Ступил на свежие, еще пахнущие смолой доски причала. Тяжелые кованые сапоги глухо застучали по дереву.

Стража в темных латах немедленно расступилась, образуя широкий коридор. Закованные в железо воины бдительно следили за каждым движением подневольных работников. Выжившие мастера Светлейшей трудились бок о бок с согнанными батраками. Тяжелые железные цепи звонко лязгали на изможденных лодыжках корабелов, намертво приковывая к рабочим местам.

Шагнул к ближайшему стапелю. Огромный корабль почти обрел законченный вид. Широкая палуба надежно настлана, крутые борта густо проконопачены просмоленной пенькой.

Властно поднял руку в латной рукавице.

Дородный надсмотрщик с длинным сыромятным бичом торопливо подбежал, низко сгибая спину. Следом, гремя тяжелыми цепями, подошел главный корабельный мастер. Седой, сгорбленный старик. Лицо густо покрывала въевшаяся копоть, изрезанные глубокими морщинами руки дрожали от бесконечной, изнурительной усталости.

— Отвечай, зодчий, — приказ прозвучал сухо, наглухо перекрывая грохот кувалд. — Выдержит ли новое дерево тяжесть веронского железа?

Старый мастер затравленно сглотнул, бросая пугливый взгляд на надсмотрщика.

— Исполнено в точности по чертежам, великий государь, — хрипло прошамкал старик, указывая скрюченным пальцем на носовую часть галеи. — Положен двойной дубовый настил. Шпангоуты стянуты толстыми коваными полосами. Обычная палуба неизбежно проломилась бы под весом пушек, но сия твердыня выдержит даже самую сильную отдачу.

Подошел вплотную к борту. Внимательно, придирчиво осмотрел качество работы. Пазы пригнаны безупречно, без единого зазора. Дерево щедро пропитано горячим дегтем.

— Сколько галей сойдет на воду к исходу месяца?

— Десять тяжелых кораблей, солнцеликий, — торопливо доложил надсмотрщик, заискивающе заглядывая в глаза. — Рабы трудятся без сна. Ночью жжем огромные костры, дабы светло было рубить и пилить. Едва смола успевает остыть на днище, как закладываем новый киль.

Одобрительный, едва заметный кивок послужил ответом. Новая морская доктрина не терпела хрупких, легких суделец. Эпоха абордажных крюков и лучных перестрелок стремительно уходила в небытие.

Отныне владычицей морей становилась неповоротливая, невероятно тяжелая, но смертоносная плавучая крепость. Галея, несущая на носу огромные медные трубы мастера Леонардо. Огонь и чугунные ядра превратят вражеские флотилии в пылающие, тонущие щепки задолго до того, как чужие матросы успеют обнажить клинки.

— Усилить охрану Арсенала втрое, — жестко бросил подошедшему Штарку. Воевода безмолвно кивнул, опуская ладонь на рукоять меча. — Любой чужак, замеченный подле высоких стен, подлежит немедленной казни на месте. Секрет новых укрепленных палуб должен остаться тайной до первого морского боя.

Повернулся спиной к ревущим стапелям. Зашагал вдоль длинной каменной набережной.

Здесь, в защищенной глубокой гавани, покачивались на волнах пузатые купеческие нефы и быстроходные торговые когги. Торговля, зажатая в железный кулак новой империи, приносила поистине сказочные, неисчислимые плоды.

Навстречу спешно семенил тучный купец в дорогом, подбитом куницей бархатном плаще. Посланник гильдии торговцев, получившей исключительное право вести дела от имени Вероны. Купец радостно потирал пухлые ручки, предвкушая щедрую похвалу.

— Благие вести с теплого моря, повелитель! — елейным голосом запел торговец, низко кланяясь. — Три тяжелых нефа благополучно вернулись из далекой Византии и портов Леванта. Трюмы ломятся от немыслимых богатств!

— Сказывай подробно, торгаш. Не утаивай ни единого медного гроша.

Купец торопливо развернул длинный пергаментный свиток, густо исписанный ровными рядами цифр.

— Морские пути полностью очищены от чужих судов, — начал докладывать посланник, горделиво выпячивая грудь. — Корсары, нанятые за веронское серебро, топят генуэзские и пизанские галеры без малейшей пощады. Купцы из иных земель панически боятся выходить в открытые воды.

— Страх — лучший двигатель прибыльной торговли. Продолжай.

— Заложены три новые защищенные фактории на южных берегах и далеких островах! — купец возбужденно затряс свитком. — Выстроены крепкие каменные форты. Веронские гарнизоны надежно стерегут склады. Отныне вся заморская пряность, весь тончайший китайский шелк, лучшие благовония и драгоценные квасцы для окраски сукон проходят исключительно через наши заботливые руки.

Холодная, хищная усмешка тронула губы. Великий замысел безотказно работал подобно сложным часовым механизмам. Соседи оказались наглухо отрезаны от животворящих источников богатства.

— Какова цена для франков и германских баронов? — вопрос прозвучал глухо, сопровождаемый скрипом швартовых канатов.

— Втрое! — радостно взвизгнул купец, предвкушая звон монет. — Продаем соседям в три, а порой и в четыре раза дороже прежней цены! Франкские вельможи громко стонут, скрипят зубами, сыплют страшными проклятиями, но неизменно платят полновесным золотом. Жить без сладких пряностей и мягкого шелка благородные господа уже не в силах. Привычка к роскоши оказалась сильнее гордости.

Торговец суетливо махнул рукой слугам. Крепкие матросы с натугой притащили к ногам тяжелый кованый сундук. Крышка с лязгом откинулась.

Ослепительный блеск ударил по глазам. Сундук доверху наполняли золотые византийские солиды, сарацинские дирхемы, тяжелые серебряные слитки и россыпи драгоценных, искусно ограненных камней. Неиссякаемая, полноводная река богатства, питающая ненасытное сердце рождающейся державы.

— Золото немедленно отправить в глубокие подвалы Палаццо, — сурово распорядился, равнодушно скользнув взглядом по сокровищам. Богатство не имело самостоятельной ценности, служа лишь надежным инструментом для ковки абсолютной власти. — Половину отдать мастерам-оружейникам. Пусть куют больше прочных стальных кирас и льют пушки денно и нощно.

Купец послушно склонил голову, соглашаясь с непререкаемой волей.

— Восток полностью покорился новому торговому порядку, повелитель. Местные владыки покорно платят тяжелую пошлину за право просто выводить рыбацкие лодки из гаваней. Море отныне — внутреннее, безраздельное веронское озеро.

Взгляд устремился вдаль, за частокол высоких мачт, туда, где свинцовые воды сливались с хмурым осенним небом.

Смертоносная паутина сплетена безупречно. Железные сухопутные легионы, поддерживаемые безумной фанатичной чернью, надежно закрывали северные и западные границы. Неприступный, оснащенный пороховым зельем флот намертво сковывал морские пути. Церковь, возглавляемая купленным, безвольным понтификом, покорно благословляла любые зверства во славу новой державы. А неисчислимое золото текло рекой, обильно смазывая шестерни огромной, безжалостной государственной машины.

Глубоко вдохнул резкий морской ветер, смешанный со смрадом раскаленной смолы. Могущество ощущалось почти физически, наполняя жилы пьянящей, сокрушительной силой. Весь крещеный и некрещеный мир постепенно, но совершенно неотвратимо ложился под тяжелый кованый сапог.

Отвернулся от суетливой гавани. Зашагал обратно к ожидающим у ворот Арсенала лошадям.

Холодный, расчетливый разум государственного мужа вновь выполнил тяжелую дневную работу. Купцы наставлены, корабелы запуганы, золото надежно спрятано в казне. Пришел черед другой, не менее важной части жизни великого правителя.

Густой смрад кипящего дегтя и потной человеческой плоти на верфях невыносимо раздражал обоняние. Требовалось немедленно смыть липкую пыль строек и кислый запах страха подневольных рабов.

Впереди ждали теплые, выстланные гладким мрамором купальни. Дурманящий, густой дым сладких восточных благовоний. И, главное, ждали горячие, покорные тела лучших дев Средиземноморья, готовые дарить немыслимые, сводящие с ума плотские утехи до самого бледного рассвета. Абсолютная власть даровала священное, неоспоримое право на абсолютное, безграничное земное наслаждение. И это право предстояло использовать сполна, без малейшего остатка. Никакой жалости к врагам, никакой жалости к рабам, и никакой пощады на любовном ложе. Круговорот насилия и страсти продолжал свое вечное, неумолимое вращение.

Дубовые двери купален глухо затворились. Стук наглухо отсек грязный мир корабельных верфей. Пропитанный морской солью плащ, кованые сапоги и тяжелый пояс с кинжалом небрежно полетели на мозаичный пол.

Воздух просторных покоев полнился горячим паром. Дым восточных курений сизым облаком висел под расписными сводами. Сладкий сандал и терпкая мирра затуманивали рассудок вернее крепкого эля, заставляя кровь бежать по жилам быстрее.

Широкая мраморная чаша манила чистой водой. Поверхность густо усыпали свежие алые лепестки роз.

Ступил на гладкие ступени. Горячая вода ласково приняла тело. Живительное тепло жадно смывало въевшуюся копоть кузниц и липкую пыль строек. Туго натянутые мышцы начали медленно расслабляться.

Из молочного тумана бесшумно вынырнули три знакомых силуэта.

Гречанка приблизилась первой. Мокрые золотистые волосы падали на хрупкие плечи. Тонкие руки крепко сжимали пористую губку. Дева робко опустилась на колени у самого края бассейна. Принялась бережно омывать исполосованную старыми рубцами грудь.

Следом в воду скользнула мавританка. Смуглая кожа соблазнительно блестела в свете масляных светильников. Дочь пустыни держала серебряный кувшин, покрытый каплями ледяной испарины.

— Владыка утомлен, — бархатный шепот мавританки гулким эхом отразился от каменных стен. — Горячая вода смоет грязную пыль, а ледяное вино вернет жар в чресла.

Холодная рубиновая струя ударила из узкого горлышка. Сладкая мальвазия щедро полилась в подставленный кубок. Часть хмельной влаги брызнула на тугую девичью грудь, оставляя дразнящие багровые потеки.

Перехватил кувшин свободной рукой. Отбросил кубок в сторону. Звон золота бесследно утонул в плеске воды. Жадными глотками осушил половину сосуда прямо через край. Холодное кипрское вино обожгло горло, стремительно пробуждая дремлющую похоть.

Остатки мальвазии резким взмахом выплеснул на мавританку. Девушка призывно ахнула, запрокидывая голову. Капли красного вина дразняще стекали по шее, смешиваясь с прозрачной водой.

Властно привлек смуглую красавицу к себе. Горячие губы припали к влажной коже, слизывая хмельной нектар. Вкус терпкого вина и откровенного женского желания пьянил. Дева податливо выгнулась дугой, обвивая шею руками.

Вода в мраморной чаше забурлила. Сицилийка гибкой змеей подплыла со спины. Горячие ладони легли на напряженные плечи, длинные ногти слегка царапнули копейные шрамы.

— Государь зело суров к корабелам на верфях, — лукаво промурлыкала сицилийка, нежно покусывая мочку уха. — Грохот молотов страшит. Но здесь, в обители утех, дозволено забыть о железной плети. Здесь правят иные, древние законы плоти.

— Закон всегда один, — голос прозвучал глухо, прерываясь от нахлынувшего желания. Развернулся, грубо хватая дерзкую деву за талию и с силой прижимая к себе. — Власть безжалостно берет свое везде. На залитом кровью поле брани и на шелковом ложе.

Грубо смял искусанные губы сицилийки в требовательном поцелуе. Девушка сдавленно вскрикнула, но мгновенно ответила с неистовой животной страстью. Пальцы зарылись в мокрые смоляные кудри, намертво фиксируя запрокинутую голову.

Дурман благовоний окончательно выжег холодный рассудок. Купальня превратилась в истинное языческое капище, где безраздельно правили звериные инстинкты. Никаких мыслей о боевых галерах и римском престоле. Лишь разгоряченная плоть, громкий плеск воды и сводящие с ума стоны.

Гречанка покорно присоединилась к разнузданной пляске. Белоснежное гладкое тело тесно прижалось сбоку. Тонкие умелые пальцы скользнули под воду, безошибочно находя нужные места. Ласки заставляли кровь яростно кипеть в натянутых жилах.

Поднял сицилийку на руки, вынося из воды. Ступни оставили мокрые следы на камне. Уложил тяжело дышащую деву на широкую мраморную скамью, устланную персидскими коврами. Девушка раскинула руки, часто дыша, покорно ожидая сладостной участи.

Обрушился сверху всей тяжестью ратного тела. Соитие началось резко, совершенно без долгих прелюдий. Животная страсть вырвалась на свободу, сметая любые преграды стыдливости.

Надрывный стон сицилийки взлетел к расписным сводам, смешиваясь с густым паром. Смуглые ноги намертво обвили узкие бедра. Ногти до крови впились в широкую спину. Каждый сильный толчок отдавался в разуме первобытным языческим восторгом.

Мавританка и гречанка не остались в стороне. Сплетение трех женских тел и одного мужского превратилось в пульсирующий узел сплошного порока. Горячие губы безошибочно находили друг друга в густом тумане. Влажные ладони безостановочно скользили по разгоряченной коже, даруя немыслимую усладу.

Время окончательно потеряло значение. Часы слились в одно тягучее мгновение разврата. Вино пилось из серебряных горлышек, проливаясь на лица и груди. Прилипшие розовые лепестки украшали мокрые тела, словно кровавые узоры.

Похоть забытых императоров древности бледнела перед творящимся безумием. Никаких церковных запретов. Никакой пощады к изнемогающим наложницам. Лишь бесконечная скачка на краю ревущей бездны.

Гречанка билась в экстазе, срывая голос и кусая губы. Сицилийка хрипела в череде непрерывных вскриков. Мавританка извивалась дикой кошкой, умоляя продолжать жестче и неистовее.

Кульминация наступила неотвратимо, подобно удару грозовой молнии. Всепоглощающий спазм разорвал тело на пылающие куски. Запрокинул голову к сводам, издавая раскатистый звериный рык. Накопленные силы разом покинули дрожащие объятия.

Тяжело скатился с мокрой скамьи на раскиданные ковры. Грудная клетка ходила ходуном. Легкие жадно глотали насквозь пропитанный блудом воздух. Измученное сердце готово было проломить ребра.

Девы лежали вповалку, абсолютно без сил. Переплетенные влажные конечности, разметавшиеся волосы, часто вздымающиеся груди. Идеальная картина полного поражения перед лицом всесильного плотского желания.

Медленно принял сидячее положение. Подтянул наполовину опустевший кувшин. Допил остатки разбавленной водой мальвазии.

Голова тяжело гудела от вина, но разум поразительно прояснился. Сладострастный дурман начисто смыл ярость верфей и напряжение государственных дел. Тело гудело от расслабляющей усталости.

Мавританка с трудом приподняла тяжелую голову. Смуглое красивое лицо блестело от пота.

— Повелитель воистину подобен богу войны, — слабо прошептала дева, бессильно роняя голову обратно на мокрый ковер. — Ни один земной муж не способен выдержать столь долгой битвы на любовном ложе. Силы исчерпаны до каменистого дна.

Жесткая усмешка искривила губы.

— Сила черпается из окровавленной земли, — ответ отдался эхом от мрамора. — Покуда непокорная Верона без устали кует оружие и льет чужую кровь, источник мощи не иссякнет. Отдыхайте. Грядущая ночь неизбежно потребует новых жарких даров.

Тяжело поднялся на непослушные ноги. Схватил брошенный бархатный охабень. Накинул на мокрые, покрытые царапинами плечи.

Купальни безупречно исполнили исцеляющее предназначение. Грязная пыль смыта. Напряжение снято. Разум правителя вновь готов к холодному математическому расчету.

Впереди ждала новая масштабная задача. Золотая паутина торговых факторий требовала неусыпного внимания. Надлежало незамедлительно выслушать верных купцов, отдать жесткие приказы и сильнее затянуть удавку на шее алчных соседей.

Оставил изможденных дев набираться сил. Шагнул в прохладный тихий коридор Палаццо. Блуд — прекрасный слуга, но гибельный господин. Колеса государственной машины не имели права останавливаться ни на секунду. Окровавленные вожжи надлежало держать твердо, покуда весь дряхлый мир окончательно не падет на разбитые колени.

Прохладный воздух открытой галереи приятно остудил разгоряченную кожу. Влажный генуэзский бархат тяжелого охабня лип к плечам, храня дух мускуса и розового масла. Шаги по гладким мраморным плитам отдавались гулким эхом под расписными сводами.

Здесь, вдали от ревущих кузниц и смрадных верфей, царила обманчивая, звенящая тишина. Широкая терраса нависала над внутренним двором Палаццо. Внизу, у кованых ворот, уже дожидалась немногочисленная, но невероятно влиятельная делегация.

Тяжело опустился в резное кресло из мореного дуба. Слуга бесшумной тенью скользнул из-за колонны, почтительно ставя на малый столик серебряный кубок со свежей родниковой водой и блюдо с кислыми яблоками. Хмельной дурман требовалось окончательно выгнать из головы.

Коротким кивком приказал впустить просителей.

По мраморным ступеням суетливо, тяжело дыша, поднялся старшина купеческой гильдии. Тучный, облаченный в дорогие сукна мессер Уберто. За спиной торговца жались двое худых писцов, сгибаясь под тяжестью пухлых кожаных книг и свернутых карт.

Купец рухнул на колени, едва переступив порог террасы. Бархатная шапка слетела с лысеющей головы, покатившись по полу.

— Великий государь, — задыхаясь от быстрого шага и благоговейного страха, начал старшина. — Гильдия бьет челом. Принесли подробные списки новых мытных сборов и вести с дальних факторий.

— Встань, Уберто, — голос прозвучал сухо, по-военному чеканя слова. Взял кубок, делая глоток ледяной воды. — Сказывай кратко. Без пустых восхвалений и лишнего елея. Казна Вероны жаждет полновесного серебра, а не сладких речей.

Старшина кряхтя поднялся. Торопливо выхватил из рук писца потертую карту Средиземного моря, разворачивая пергамент прямо на столешнице. Толстый, унизанный золотыми перстнями палец заскользил по изрезанным береговым линиям.

— Воля государя исполнена в точности! — купец горделиво выпятил грудь. — Золотая паутина накрепко опутала южные моря. Возведены крепкие каменные подворья на Кипре, в Акре и Александрии. Повсюду стоят наши вооруженные гарнизоны. Отныне ни один тюк восточного шелка, ни одна мера индийского перца не уходит в земли франков или германцев без веронской свинцовой печати.

— Что с квасцами? — перебил жестко, впиваясь немигающим взглядом в потеющее лицо собеседника. — Без византийских квасцов суконщики Фландрии и Парижа не смогут красить ткани. Их ремесло встанет.

— Взяли под мертвую хватку! — радостно оскалился Уберто. — Выкупили права на все рудники у погрязших в долгах ромейских архонтов. Теперь красильный камень идет исключительно на веронские склады. Соседи громко воют, государь. Франкский король шлет гневные грамоты, требуя открыть свободный торг.

— Пусть воет. Голодный волк теряет рассудок и совершает ошибки. Какова нынче цена для иноземцев?

— Подняли мыт втрое против прежнего, как было велено, — старшина нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. — Нобили платят, скрипя зубами. Без пряностей гнилое мясо на их столах смердит, а без шелков их жены отказываются делить с ними ложе. Золото рекой течет в Палаццо. За минувшую седмицу чистой прибыли вышло сорок тысяч полновесных солидов.

Одобрительно кивнул. Цифры звучали убедительно. Экономическая удавка стягивалась на горле старого мира несравнимо туже стальной проволоки. Армии стоят дорого. Наемники требуют серебра каждый месяц. Лишив соседей звонкой монеты, Верона выигрывала грядущую великую войну еще до первого взмаха меча.

Но купец замялся. Глаза тревожно забегали по сторонам.

— Говори до конца, — приказ ударил хлестче плети. — Вижу, утаиваешь дурную весть.

Уберто побледнел, судорожно комкая край дорогого плаща.

— Генуэзцы, солнцеликий владыка. Гордые мореплаватели наотрез отказываются платить тройной мыт. Шлют тайные когги глухими ночными путями, в обход наших застав. Нанимают критских пиратов для охраны своих обозов. Вчера пришла весть — генуэзский неф с грузом мускатного ореха прорвался сквозь заслон далматинских корсаров у берегов Сицилии. Убили десяток наших наемников.

Медленно поставил серебряный кубок на стол. Взгляд заледенел. В воздухе отчетливо запахло близкой кровью.

— Одинокий неф прорвал морскую блокаду великой империи, — слова падали тяжело, размеренно, словно удары молота. — Жадные генуэзские торгаши осмелились бросить вызов. Если одна крыса безнаказанно прогрызет мешок с зерном, завтра прибежит целая стая.

Резко поднялся с кресла. Навис над трясущимся старшиной.

— Нанять больше корсаров. Удвоить плату морским разбойникам за каждую потопленную генуэзскую лоханку. Вывести из Арсенала десять новых боевых галей с медными трубами на носу.

— Но государь, — пискнул писец, стоящий за спиной старшины. — Вооруженные галеи стоят огромных кун! Жарко палить из пушек по торговым коггам — зело убыточное дело. Груз пойдет на дно вместе с кораблем! Мы лишимся богатой добычи!

— Мне не нужна их добыча! — рявкнул так, что писец в ужасе рухнул на колени, закрывая голову руками. — Мне нужен их животный страх! Топить каждый корабль, идущий без веронской печати. Топить без предупреждения. Пленных не брать. Капитанов вешать на собственных реях, дабы воронье клевало их пустые глазницы! Море должно стать красным от крови контрабандистов. Пусть обломки генуэзских нефов прибьет к их родным берегам в назидание остальным.

Старшина торопливо закивал, покрываясь липким потом.

— Исполним, владыка! Зальем море огнем. Ни одна щепка не проскользнет.

— Цену на пряности и квасцы для франков поднять еще вдвое, — безжалостно продолжил диктовать условия. — Желают воевать? Пусть попробуют собрать рать с пустыми сундуками. А все вырученное золото, до последнего ломаного дирхема, направить на два дела.

Загнул палец, глядя прямо в расширенные от страха глаза купца.

— Первое — в кузни и на верфи. Лить пушки, ковать стальные панцири, закупать селитру мешками. Арсенал не должен останавливаться ни на день.

Загнул второй палец.

— Второе — отдать золото жрецам нашего братства. Пусть щедро раздают хлеб оборванцам на торжищах. Пусть покупают глотки крикунов в соседних землях. Вера черни требует подпитки. Накормленный батрак, уверовавший в земного пророка, разорвет любого рыцаря голыми руками.

Уберто поклонился до самой земли.

— Мудрость государя безгранична. Золотая паутина превратится в стальной капкан. Гильдия не подведет. Купцы служат Вероне верой и правдой.

— Купцы служат своей мошне, — цинично оборвал излияния. — Но покуда наши пути едины, ваши головы останутся на плечах. Ступайте. И чтобы до заката галеи вышли в дозор.

Делегация торопливо попятилась к выходу, спеша покинуть террасу. Тяжелые шаги стихли на лестнице.

Вновь остался один. Подошел к каменным перилам, опираясь на них широкими ладонями.

Внизу, на площади, серая толпа смердов вновь собиралась у наспех сложенного гранитного алтаря. Протяжные, дикие песнопения летели над черепичными крышами. Жрецы раздавали свежий, еще горячий хлеб прямо из плетеных корзин, купленный на золото с дальних факторий. Оборванцы жадно хватали караваи, истово целуя подолы грубых ряс вестников.

Кровь и золото. Железо и слепая, исступленная вера. Древние, как сам подлунный мир, рычаги абсолютной власти.

Генуэзцы неизбежно захлебнутся в собственной крови на морских путях. Франкские бароны обнищают, не в силах оплатить долги ростовщикам. А германский кесарь обнаружит, что его подданные больше верят новому пророку с юга, нежели законному монарху.

Золотая паутина сплетена безупречно. Ядовитые пауки заняли свои места на дальних заставах, высасывая жизненные соки из дряхлых соседних держав. Оставалось лишь дождаться, когда обессиленная, измученная жертва окончательно запутается в липких нитях и рухнет от истощения.

Вернулся к столу. Взял забытое купцами кислое яблоко, с хрустом откусил большой кусок. Вкус показался невероятно сладким. Идеальный механизм разрушения запущен и работал без единого сбоя.

Пришел черед явить лик создателя этого механизма тем, кто готов с радостным воем умереть за единое его слово. Впереди ждал триумфальный выход к фанатичной пастве.

Тяжелый гул за стенами Палаццо нарастал, подобно далекому горному обвалу. Каменные плиты под ногами едва заметно вибрировали от слаженной поступи тысяч ног. Главная пьяцца Вероны кипела, источая густой запах немытых тел, жженого дерева и пролитой крови.

Сбросил простой суконный плащ. Верные оруженосцы торопливо поднесли парадное облачение. Никаких золотых корон или вычурных мантий, коими так кичились изнеженные франкские короли. Лишь темная, вороненая сталь искусной миланской ковки. Тяжелая кираса тускло блеснула, принимая в холодные объятия грудную клетку. Наплечники хищно изогнулись, напоминая крылья летучей мыши. Поверх железа лег длинный, струящийся плащ из кроваво-красного бархата. Облачение сурового воителя, а не праздного владыки. Истинный облик карающего меча новой веры.

Штарк замер у резных двустворчатых дверей, ведущих на широкий парадный балкон. Воевода тяжело опирался на длинную алебарду. Лицо старого служаки оставалось непроницаемым, но в глазах плясали тревожные отсветы.

— Пьяцца переполнена, государь, — голос воеводы звучал хрипло, едва пробиваясь сквозь рев толпы снаружи. — Смерды согнали на мостовую пленных генуэзских соглядатаев. Выловили лазутчиков в портовых кварталах минувшей ночью. Жрецы требуют крови во славу пророка. Чернь обезумела окончательно. Разорвут любого, кто встанет на пути. Гвардейцы едва сдерживают натиск у главных врат.

— Открывай створки, — приказ прозвучал ровно, без малейшей тени сомнения. — Паства жаждет узреть пастыря. Негоже заставлять верных псов томиться в ожидании.

Тяжелые дубовые двери с натужным скрипом распахнулись настежь. Ослепительный свет полуденного солнца резким, безжалостным клинком ударил по глазам. Шагнул вперед, покидая спасительную тень дворцовых покоев. Вышел на самый край просторного каменного балкона, нависающего над бушующим морем людских голов.

Рев, ударивший в уши, оказался поистине чудовищным. Оглушительный, животный, срывающий глотки вопль десятков тысяч людей слился в единый удар грома. Звук не имел ничего общего с человеческой речью. Чистое, первобытное поклонение, смешанное с фанатичным экстазом и жгучей жаждой свежей крови.

Внизу раскинулась бесконечная серая масса. Батраки в изодранных рубахах, чумазые ремесленники, портовые грузчики с узловатыми руками, нищие калеки. При появлении закованной в сталь фигуры с красным плащом, толпа немыслимым порывом рухнула на колени. Глухой удар тысяч коленей о брусчатку потряс городскую площадь. Волны людского моря покорно расступились, образуя широкий пустой круг прямо под балконом.

В центре образовавшейся пустоты стояли пятеро избитых, закованных в тяжелые цепи людей. Генуэзские лазутчики. Дорогие суконные куртки разорваны в клочья, лица превращены в сплошное кровавое месиво. Пленники жалко тряслись, панически озираясь на плотное кольцо рычащих, скалящих зубы смердов.

Рядом с пленными возвышался верховный жрец. Седая борода растрепалась на холодном ветру. В костлявой руке старца хищно блестел длинный ритуальный нож с широким лезвием.

— Узрите! — истошно, срывая связки, закричал жрец, указывая окровавленным клинком на балкон. — Живой бог явился пастве! Несущий сталь и карающее пламя! Отринувший лживых прелатов и даровавший истинную силу простым мужам!

Толпа завыла с новой, пугающей силой. Батраки в исступлении били лбами о грязные камни мостовой. Женщины рвали на себе волосы, истерично рыдая от благоговейного ужаса и неистового восторга.

— Вороги посмели ступить на священную землю Вероны! — продолжал надрываться вестник, хватая ближайшего генуэзца за растрепанные волосы и грубо вздергивая голову пленника вверх. — Жадные торгаши желали выведать тайны наших верфей! Желали украсть секрет черного зелья! Какова будет воля пророка?!

Мертвая, звенящая тишина мгновенно, словно по взмаху невидимой длани, накрыла огромную площадь. Десятки тысяч глаз с безумной надеждой и первобытным страхом устремились вверх. Смерды затаили дыхание, жадно ловя каждый жест, каждое мимолетное движение закованной в сталь фигуры.

Холодный, равнодушный взгляд скользнул по жалкой кучке связанных лазутчиков. Генуэзцы с затаенным ужасом смотрели в ответ, беззвучно шевеля разбитыми губами, тщетно моля о пощаде. Милосердие давно покинуло эти земли, уступив место голой, беспощадной целесообразности.

Медленно, неотвратимо, словно опуская лезвие тяжелой гильотины, кивнул. Один короткий, едва заметный жест. Смертный приговор, не подлежащий никакому обжалованию.

Площадь взорвалась. Жрец торжествующе взревел, вонзая ритуальный нож глубоко в горло первого пленника. Горячая алая струя щедро брызнула на серые камни. Но толпе этого показалось мало. Обезумевшая чернь с диким, нечеловеческим рыком бросилась вперед. Кольцо мгновенно сомкнулось.

Сотни мозолистых рук вцепились в оставшихся лазутчиков. Оборванцы рвали плоть врагов голыми зубами. Били тяжелыми булыжниками, выломанными из мостовой. Топтали коваными башмаками. Жуткий, тошнотворный хруст ломаемых костей и истошные, захлебывающиеся кровью предсмертные вопли быстро потонули во всеобщем реве кровавого торжества.

Смерды приносили страшную жертву новому божеству. Упивались собственной жестокостью и безнаказанностью, свято веря в праведность творимого зверства.

Стоял совершенно неподвижно, не отрывая взгляда от жуткой расправы. Лицо, подобно высеченной из цельного гранита маске, не выражало ни капли сострадания или брезгливости. Абсолютная власть требовала абсолютной, слепой покорности. А покорность лучше всего скреплялась совместно пролитой кровью и жестокой круговой порукой. Отныне эти измазанные в чужой крови батраки никогда не смогут вернуться к прежней, мирной жизни пахарей. Стали верными, цепными псами режима, готовыми по первой команде разорвать любого закованного в броню рыцаря.

Когда от пленников остались лишь бесформенные, растоптанные куски мяса, властно поднял закованную в латную рукавицу руку.

Волнение мгновенно улеглось. Чернь замерла, тяжело, со свистом хватая ртом воздух. Окровавленные лица благоговейно обратились к высокому балкону.

— Вы пролили кровь врагов! — голос раскатился над площадью громовым набатом, многократно усиленный каменным эхом дворцовых стен. — Вы доказали верность! Верона принимает жертву!

Толпа ответила фанатичным, согласным гулом.

— Отныне нет страха перед чужими легионами! Нет страха перед лживыми церковными отлучениями! — чеканил слова, вбивая фразы в восприимчивые умы подобно каленым гвоздям. — Мы скуем единую империю! Бросим высокомерных королей в пыль под кованые сапоги! Каждому, кто не дрогнет в грядущей великой сече, дарую богатые земли поверженных врагов! Дарую золото франкских ростовщиков! Дарую саму жизнь!

Экстаз толпы достиг немыслимого, кипящего предела. Люди падали в обморок от переизбытка чувств. Рвали на себе одежды. Клялись собственными детьми служить до последней капли крови. Культ личности расцвел пышным, ядовитым цветом, навсегда вытеснив из душ любые остатки былого христианского смирения.

Цель достигнута. Несокрушимая армия фанатиков готова маршировать на край света, сметая любые преграды во имя живого пророка.

Резко развернулся. Красный бархатный плащ взметнулся кровавым вихрем. Шагнул обратно в полумрак дворцовых покоев, навсегда отсекая безумный рев толпы. Двери с глухим стуком захлопнулись за спиной.

Тишина Палаццо оглушала. Лишь Штарк молча шагал следом, тяжело опираясь на древко алебарды. Воевода понимающе молчал, не смея нарушить ход мыслей повелителя.

Короткий кивок отпустил стражу. Остался в полном одиночестве в прохладных, выложенных мрамором коридорах.

Суровый долг правителя исполнен. Маховик войны запущен. Флот строится, пушки льются, монеты текут в казну полноводной рекой, а народ окончательно превратился в безжалостное, покорное орудие убийства. Пришел черед собирать самые сладкие плоды неограниченной власти.

Сбросил тяжелую стальную кирасу прямо на пол. Металл со звоном ударился о камни. Следом полетели наплечники и кожаный поддоспешник. Оставшись в одной тонкой льняной рубахе, распахнул резные двери, ведущие в тайные внутренние покои.

Полумрак опочивальни встретил густым, одурманивающим ароматом жженой мирры, сладкого сандала и мускуса. Высокие восковые свечи бросали трепещущие золотые блики на широкое, необъятное ложе.

Три прекраснейшие девы Средиземноморья замерли в ожидании, подобно искусно вырезанным статуям из слоновой кости и темного дерева. Сицилийка, гречанка и мавританка. Полупрозрачные шелка едва скрывали точеные изгибы разгоряченных, источающих мускусный аромат желания тел.

Дочь пустыни грациозно, словно сытая кошка, соскользнула с лебяжьих перин. В тонких, унизанных золотыми браслетами руках блеснул тяжелый серебряный кубок, покрытый ледяной испариной.

— Рев черни пугает даже за крепкими стенами, господин, — бархатный голос мавританки ласкал слух, окончательно прогоняя звон площади. — Но здесь царит лишь покой и жажда служения. Испей ледяного вина. Смой вкус чужой крови и пыли.

Забрал чашу. Холодная, терпкая мальвазия обожгла горло, стремительно смывая горечь жестоких слов и вид растерзанных тел. Вино ударило в голову, распаляя дремлющую, голодную похоть.

Отшвырнул пустой кубок на ворсистый персидский ковер. Шагнул к ложу.

Гречанка податливо потянулась навстречу. Белоснежные руки обвили шею. Влажные, искусанные губы жадно припали к ключицам. Сицилийка гибкой змеей прильнула сбоку, покрывая грудь обжигающими, частыми поцелуями.

Погружение в лоно абсолютного гедонизма произошло стремительно и бесповоротно. Государственные дела, войны, хитрые интриги и фанатичные толпы остались далеко в другой, жестокой реальности. Здесь, на измятых шелках, существовало лишь первобытное, сжигающее дотла сладострастие.

Пальцы грубо смяли тонкие ткани, полностью обнажая трепещущую плоть. Тихие стоны дев слились в единую, порочную мелодию, многократно отражаясь от расписных сводов. Тела сплелись в неразрывный, пульсирующий узел страсти.

Абсолютная власть даровала священное право на безграничное, ненасытное земное наслаждение. Жесткие, бескомпромиссные толчки выбивали из девичьих легких прерывистые вздохи. Гречанка истошно вскрикнула, до крови кусая плечо повелителя, содрогаясь в неконтролируемом экстазе. Мавританка и сицилийка исступленно ласкали друг друга и господина, сплетаясь ногами и руками в безумном танце блуда. Круговорот из запредельной жестокости, пролитой крови и безудержного разврата надежно замкнулся.

Завтра жаркие кузни продолжат ковать железо, а оборванцы с радостным воем пойдут умирать за имя правителя на ломбардских полях. Но до бледного рассвета владыка рождающегося нового мира намерен упиваться сладким ядом плотских утех до полной потери пульса. Никакой пощады к врагам, никакой пощады к рабам, и никакой пощады на любовном ложе. Эпоха великой империи ковалась в горниле войны и страсти.