Для тебя бессмертный II

Глава 1

Свет резал глаза. И его сияние было мертвым, стерильным, выжигающим сетчатку своей абсолютной, тошнотворной чистотой. Золото. Повсюду проклятое золото. Оно слепило, отражаясь от полированных плит, от шпилей, уходящих в небо, от радужного стекла под ногами, которое здесь, в этом царстве пафоса и лицемерия, называли мостом.

Биврёст. Путь в небеса. Дорога, по которой достойные уходят в вечность, чтобы жрать, пить и убивать друг друга до скончания веков. Какая ирония. Величайшая награда богов — превратиться в кусок мяса, который ежедневно рубят в капусту ради забавы.

Сапоги гулко стучали по гладкой, словно лед, поверхности. Каждый шаг отдавался в позвоночнике. Вибрация раздражала. Здесь всё раздражало: этот разреженный воздух, пахнущий озоном и высокомерием, эта тишина, нарушаемая лишь переливами космического ветра, и эта фигура впереди.

Страж. Белый Бог. Хеймдалл.

Он стоял у врат, сияющий, как начищенный медный таз, закутанный в белоснежные меха, которые никогда не видели ни грязи, ни крови, ни дорожной пыли. В руках — огромный рог, тот самый Гьяллархорн, звук которого должен возвестить о конце всего сущего.

Губы скривились в усмешке, от которой треснула засохшая корочка на нижней губе. Соленый привкус крови на языке привычно отрезвил. Хеймдалл заметил гостя. Не мог не заметить. Трудно пропустить черное, грязное пятно на фоне этого слепящего великолепия.

Белый Бог набрал в грудь воздуха, картинно отставив ногу в золотом поноже. Сейчас начнет дудеть. Или толкать речь. «Стой, нечестивец! Кто посмел ступить...» и прочая чушь, от которой сводит скулы.

Нельзя давать им говорить. Стоит позволить богу открыть рот, и он решит, что владеет ситуацией.

Рука, повинуясь годами вбитому рефлексу, метнулась к перевязи на груди. Метательный нож — тяжелый, грубо сбалансированный кусок стали, выкованный не гномами, а пьяным кузнецом в какой-то дыре под Миланом — со свистом рассек идеальный воздух Асгарда.

Удара не было слышно. Был только влажный, чмокающий звук, когда лезвие вошло в открытый рот, прерывая пафосный вдох. Хеймдалл поперхнулся. Глаза, полные древней мудрости и космического спокойствия, вылезли из орбит от удивления. Рог выпал из разжавшихся пальцев, глухо звякнув о радужное стекло.

Белый Бог схватился за рукоять, торчащую из челюсти, захрипел, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха горло наполнилось горячей, булькающей жидкостью. Золотые доспехи тут же украсились алыми потеками. Ну вот. Так гораздо лучше. Живописнее. Теперь он похож на живое существо, а не на статую.

Дистанция сократилась в несколько прыжков. Пока страж пытался понять, как такое вообще возможно, тяжелый сапог с набитой железной набойкой врезался ему в колено. Хруст сустава прозвучал слаще любой лютни. Хеймдалл рухнул на одно колено, склоняясь, словно в поклоне.

— Не трудись, — прошелестел шепот, утонувший в хрипе умирающего бога. — Я не ценю вежливость.

Захват за шлем. Рывок в сторону. Шея хрустнула, и тело обмякло, грудой дорогого металлолома оседая на мост. Путь свободен? Как бы не так.

Из-за огромных, украшенных рунами ворот, которые виднелись в конце моста, уже высыпали фигуры. Элита. Личная гвардия Всеотца. Высокие, статные, в плащах цвета грозового неба. Копья сверкают, щиты сомкнуты. Они двигались слаженно, как единый механизм, чеканя шаг. Красиво идут. Ровно. Прямо под удар.

Мышцы спины напряглись, предвкушая танец. Это не будет дуэль. Дуэли — для идиотов, которым важно, что о них напишут в балладах. Здесь, на узком, скользком от крови мосту, висящем над бездной, правил нет.

Первый ряд стражей опустил копья. Стена наконечников.

— За Асгард! — рявкнул кто-то из задних рядов.

Скучно. Как же с ними скучно.

Вместо того чтобы бросаться на копья, пришлось резко уйти вправо, к самому краю моста, где радужное сияние обрывалось в черную пустоту космоса. Там перил не было. Архитекторы богов слишком верили в вестибулярный аппарат своих обитателей.

Первый выпад копья прошел в дюйме от ребер. Наконечник царапнул куртку, разрывая кожу. Боль обожгла бок, но это только подстегнуло. Перехват древка. Резкий рывок на себя и в сторону, используя инерцию атакующего.

Страж, закованный в тяжелую броню, не успел затормозить. Он пролетел мимо, взмахнув руками, и с воплем, полным ужаса, отправился изучать звезды в свободном падении. Один пошел.

Строй смешался. Они не привыкли, что враг не стоит на месте, не принимает удары на щит, а скользит, как угорь. Второй страж, решив отомстить за товарища, замахнулся мечом — широким, двуручным клинком, способным разрубить быка.

Нырок под руку. Сближение вплотную. Так близко, что можно было почувствовать запах пота, скрытый под ароматами благовоний. Удар лбом в переносицу. Шлем не спас — голова противника откинулась назад, дезориентированная. Короткий тычок кинжалом — не в грудь, где кираса толщиной в палец, а в подмышку, в зазор между пластинами. Лезвие нашло мягкую плоть, пробило легкое.

Страж забулькал, оседая. Его тело стало отличным баррикадным элементом. Толчок ногой — и умирающий повалился на своих же товарищей, путая им ноги.

— Обходите его! С флангов! — орал командир, пытаясь перегруппироваться.

Но на мосту нет флангов. Есть только узкая кишка смерти.

Рывок вперед, прямо по телам. Сапоги скользили на крови, которая на радужном стекле выглядела почти черной. Это добавляло азарта. Балансировать на грани падения, уворачиваться от стали и наносить удары — вот она, настоящая жизнь. Не то прозябание в веках, а момент «здесь и сейчас».

Очередной противник, молодой, с яростными голубыми глазами, попытался достать щитом. Удар пришелся в плечо, отшвырнув назад. Дыхание сбилось. Ребра отозвались тупой болью. Крепкий малый. Слишком правильный.

Вместо того чтобы восстанавливать равновесие, тело продолжило движение назад, падая на спину. Страж торжествующе занес меч для добивания. Ошибка. Классическая, глупая ошибка новичка, поверившего в свою победу раньше времени.

Ноги, обутые в тяжелые сапоги, взлетели вверх, ударяя в нижний край щита. Удар был такой силы, что стража подбросило. Он перелетел через голову, грохнувшись спиной на стекло. Не успел он опомниться, как сверху уже навалилась тяжесть, и кинжал вошел в глазницу, прекращая мучения.

Вставать. Нельзя лежать. Лежачий — мертвый.

Вокруг уже кружили остальные. Их осталось пятеро. Они больше не шли строем. Глаза налились кровью, маски благородства слетели. Теперь это была просто стая волков, загоняющая добычу. Но они не знали, что загнали не оленя, а росомаху — злобную, живучую тварь, которой нечего терять.

В ход пошло всё. Песок, припрятанный в мешочке на поясе, полетел в глаза ближайшему. Пока тот тер лицо, воя от боли, лезвие меча (подобранного у первого мертвеца) перерубило ему сухожилия под коленями.

Удар. Блок. Скрежет металла, от которого ноют зубы.

Руки начинали уставать. Меч гвардейца был тяжелым, непривычным. Баланс смещен к острию — рубящее оружие, грубое. Не чета любимым саблям, оставленным где-то внизу, в мире смертных. Но выбирать не приходилось.

Один из нападавших, здоровый детина с молотом, решил, что грубая сила решит всё. Он размахнулся так, будто собирался забить сваю. Удар молота расколол плиту моста там, где секунду назад стояли ноги. Осколки радужного стекла брызнули шрапнелью, впиваясь в икры. Жгучая боль.

Но инерция сыграла злую шутку с гигантом. Молот застрял в трещине. Секундная заминка. Этого хватило, чтобы подобраться сбоку и вонзить клинок в шею, прямо над ключицей. Кровь фонтаном ударила в лицо, горячая, липкая, застилая обзор.

Протереть глаза рукавом. Сплюнуть вязкую слюну. Осталось трое. Они попятились. Страх. Сладкий, пьянящий запах страха начал перебивать вонь озона. Они видели, как умирают их братья. Они поняли, что их золотые доспехи — просто фольга для упаковки трупов.

— Кто ты такой, демон? — прохрипел командир, сжимая меч побелевшими пальцами.

Вопрос повис в воздухе. Демон? Нет, демоны — это выдумки попов, чтобы пугать крестьян. Здесь стояло нечто хуже. Человек. Человек, у которого отняли право на покой.

Ответа не последовало. Только шаг вперед. Тяжелый, шаркающий шаг. Меч волочился по стеклу, высекая искры.

Командир бросился в отчаянную атаку. Серия быстрых, рубящих ударов. Красиво. Технично. Школа асов. Но предсказуемо. Каждый удар читался за мгновение до начала движения. Легкий поворот корпуса, шаг в сторону, парирование скользящим блоком.

И вот он, момент истины. Командир открылся, проводя широкий замах. Острие трофейного меча вошло ему в живот, пробивая кольчугу. Не глубоко, но достаточно, чтобы заставить согнуться. А затем — удар эфесом в лицо, ломая нос. И еще раз. И еще. Пока лицо не превратилось в кровавую маску.

Двое последних переглянулись. В их глазах читалось желание бежать. Но бежать было некуда. Сзади — ворота, спереди — смерть.

— Бросайте оружие, — голос прозвучал хрипло, как скрежет жерновов. — И, может быть, вы умрете быстро.

Они не бросили. Гордость? Глупость? Программа, заложенная в их головы Одином? Неважно.

Финальная схватка была короткой и грязной. Подсечка, удар локтем, хруст шейных позвонков. Второй попытался ударить в спину, но получил удар ногой в пах такой силы, что его, кажется, приподняло над землей. Добивать скорчившегося на полу врага было даже не интересно. Просто работа. Удар милосердия в основание черепа.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Тяжелой, пропитанной запахом смерти и требухи. Биврёст был завален телами. Золотые доспехи плавали в лужах красного. Радуга под ногами потускнела, заляпанная грязью битвы.

Грудь вздымалась тяжело, с хрипом. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Раны ныли. Кровь, стекающая по лицу, начинала засыхать, стягивая кожу.

Взгляд уперся в огромные ворота Асгарда. Золото и сталь. Руны, обещающие защиту и величие. Какая чушь. Нет никаких неприступных стен. Есть только недостаточное количество трупов, чтобы построить из них лестницу.

Сапог ударил в створку. Раз. Другой. Ворота, не привыкшие к такому обращению, жалобно скрипнули. Они ожидали торжественного открытия, звуков труб, а получили пинок грязного наемника.

Щель расширилась. Изнутри пахнуло теплом, жареным мясом и перебродившим медом. Вальгалла. Зал павших героев. Место, где мертвецы играют в жизнь.

Клинки были вытерты о плащ ближайшего трупа. Не идеально чисто, но сойдет. Руки дрожали — не от страха, а от перенапряжения и дикой, клокочущей злости. Злости на этот свет, на этот пафос, на то, что даже здесь, на краю мироздания, приходится работать мясником.

Ну что ж, Всеотец. Ты хотел героев? Ты их получишь. Только они тебе не понравятся.

Шаг через порог. Тьма позади, свет впереди. Но тьма, которую принес с собой гость, была гуще и страшнее любой ночи. Она жила внутри, в пустых глазах, видевших гибель стольких эпох, что конец света казался просто еще одним вторником.

Впереди был пир. И скоро главное блюдо будет подано. Холодное, с привкусом стали.

Полы чужого плаща, наброшенного на плечи, замели следы на пороге, словно отсекая путь назад. Возвращаться было некуда. Да и незачем. Мосты сожжены, или, в данном случае, залиты кровью настолько, что на них уже не устоять.

Где-то в глубине чертога заиграла музыка. Смех. Грубый, пьяный хохот сотен глоток. Они еще не знают. Они думают, что вечность принадлежит им. Наивные дети. Вечность принадлежит только тем, кто умеет терпеть боль и ждать.

Ладонь сжала рукоять меча так, что побелели костяшки. Вдох. Выдох. Вытолкнуть из легких этот сладкий воздух, набрать побольше злости.

Пора заканчивать эту вечеринку.

Тяжелые створки ворот захлопнулись за спиной, отрезая путь к ледяной чистоте звезд. В нос ударило так, что желудок сделал сальто и попытался выбраться через горло. Запах. Это был не аромат пира, о котором слагают легенды скальды. Это была густая, почти осязаемая вонь: прокисший эль, застарелый пот тысяч тел, жареное мясо, которое начало подгорать, и сладковатый, тошнотворный душок гниющих ран.

Вальгалла. Рай для воинов. Больше похоже на гигантский хлев, куда согнали скот перед убоем.

Огромный зал тонул в полумраке, разрываемом сполохами гигантских очагов. Потолок терялся где-то в вышине, скрытый клубами копоти. Вдоль стен, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные столы, ломящиеся от еды и пойла. И за этими столами сидели они. Эйнхерии.

«Лучшие из лучших». «Избранные Одина».

Вблизи они выглядели жалко. Раздутые от бесконечного пьянства лица, шрамы, которые здесь не заживали, а лишь воспалялись, превращаясь в уродливые рубцы. Глаза — пустые, стеклянные, в них не было ни мысли, ни жизни, только тупая жажда: набить брюхо, напиться до беспамятства, а потом схватить меч и убить соседа, чтобы завтра воскреснуть и начать все сначала. Вечный День Сурка для маньяков.

Шум стоял невообразимый. Рев, хохот, звон кубков, треск раздираемого мяса. Никто даже не заметил, как открылись ворота. Никто не обратил внимания на фигуру в окровавленном, чужом плаще, стоящую на пороге. Веселье было в самом разгаре. Где-то в центре зала двое здоровяков уже катались по полу, пытаясь выдавить друг другу глаза, а остальные подбадривали их, швыряя кости и объедки.

Великолепно. Просто мечта. Провести вечность в компании потных мужиков, которые не умеют даже нормально умереть.

Рука потянулась к ближайшему столу. Там, в луже пролитого вина, стоял массивный золотой кубок. Пальцы сомкнулись на холодной ножке. Жажда мучила нестерпимо. Содержимое оказалось крепким, отдающим медом и полынью. Глоток обжег горло, смывая привкус крови. Еще один. Кубок с глухим стуком вернулся на стол.

— Эй! — прорычал кто-то сбоку. — Это моё пойло, ты, кусок дерьма!

Взгляд скользнул вправо. Обладатель голоса — косматый варвар с бородой, в которой застряли куски капусты, — уже тянул руку к топору на поясе. Его лицо, красное от натуги и алкоголя, выражало крайнюю степень возмущения.

— Было твоё, стало общее, — слова прозвучали тихо, но отчетливо в общем гуле.

Варвар замахнулся. Медленно. Так медленно, словно двигался в киселе. Удар кулаком в кадык прервал его гневную тираду. Варвар захрипел, хватаясь за горло, и рухнул лицом в миску с рагу. Брызги жирной подливки разлетелись во все стороны, украшая соседей.

За столом повисла тишина. Сначала на пару метров вокруг, потом, как круги по воде, она начала расползаться дальше. Музыка стихла. Сотни, тысячи голов повернулись в сторону входа. Тысячи глаз уставились на чужака.

В воздухе повисло напряжение, густое, как кисель. Запах агрессии перебил даже вонь пота. Они ждали этого. Они жаждали этого. Новое мясо. Новое развлечение.

— Кто пустил сюда смертного? — голос, прозвучавший откуда-то с возвышения, был подобен грому.

В центре зала, расталкивая рядовых пьяниц, поднимались трое. Высокие, статные, в сияющих доспехах, не запятнанных жиром и вином. Дети Одина. Не Тор, тот где-то машет молотом в других мирах. Это был «второй сорт» — бастарды, побочные ветви, принцы, которым не досталось трона, но досталось самомнение размером с гору.

Первый — блондин с лицом, которое хотелось разбить кирпичом просто из эстетических соображений. Второй — гора мышц с двуручным молотом. Третий — жилистый, с двумя кривыми клинками и неприятной ухмылкой.

— Я сам зашел, — ответ сопровождался ленивым движением плеч. — У вас привратник уснул. Навсегда.

Толпа взревела. Оскорбление святыни! Убийство Хеймдалла! Это было неслыханно. Это было... весело. Эйнхерии повскакивали с мест, опрокидывая лавки. Оружие, до этого валявшееся под столами или висевшее на стенах, мгновенно оказалось в руках.

— Взять его! — визгнул Блондин, картинно указывая пальцем. — Живьем! Я хочу содрать с него кожу лично!

Ну вот. Опять эти банальности про кожу. Никакой фантазии.

Толпа хлынула вперед единой волной. Лавина из мяса и стали. Бежать было некуда, да и зачем? Это был танец, и оркестр только что вступил.

Первый ряд нападавших был сметен не ударом меча, а тяжелым дубовым столом. Поддеть край ногой, упереться плечом, рывок — и столешница, весящая как добрая лошадь, перевернулась, погребая под собой пятерых крикунов. Хруст костей потонул в общем реве.

Прыжок на перевернутый стол. Теперь есть преимущество в высоте. Враги лезли со всех сторон, карабкались, цеплялись за ноги.

Удар сапогом в лицо лезущему справа. Нос хрустнул, тело отлетело назад, сбивая остальных. Слева мелькнул топор. Уклон. Лезвие врубилось в дерево в сантиметре от сапога. Рука перехватила запястье нападавшего. Рывок на себя — и бедняга полетел навстречу собственному топору.

В ход пошло все, что было под рукой. Тяжелая оловянная кружка, запущенная в лоб, работает не хуже пращи. Вилка для мяса, воткнутая в шею, заставляет задуматься о вечном даже самого ярого берсерка.

Это была не битва. Это была свалка. Грязная, хаотичная, великолепная свалка. Здесь не было места фехтованию. Здесь выживал тот, кто умел кусаться, бить в пах и использовать товарищей как щит.

— Дорогу принцам! — рявкнул Гора, расшвыривая своих же солдат, как котят.

Он пробивался к центру, размахивая молотом. Удар — и мраморная колонна рядом разлетелась в крошево. Впечатляет. Но у силы есть недостаток — инерция.

Гора замахнулся для удара, который должен был превратить наглеца в лепешку. В этот момент под руку подвернулась жаровня с углями. Пинок — и раскаленные угли, вперемешку с золой, полетели прямо в открытое забрало шлема гиганта.

Вопль был страшным. Гора выронил молот, хватаясь руками за лицо. Броня начала дымиться. Запах паленой плоти добавился к общему букету ароматов.

— Горячо? — участливый вопрос потонул в крике.

Сзади налетел Жилистый. Он двигался быстро, как змея. Два клинка мелькали, сплетая смертельную сеть. Удар, еще удар. Пришлось отступать, прыгая по столам, уворачиваясь, блокируя удары трофейным мечом, который уже зазубрился и был готов сломаться.

Этот был опасен. Опытный. Не просто пьяный дебошир, а убийца.

— Ты быстр для смертного, — прошипел Жилистый, делая выпад.

— А ты болтлив для трупа.

Нужно было менять тактику. Честный бой — для дураков. Взгляд зацепился за огромную бочку с вином, стоящую на подставке чуть выше по залу. Если выбить клинья...

Рывок в сторону, кувырок под замах клинка. Жилистый развернулся, торжествуя, думая, что загнал жертву в угол. Но целью был не он. Удар ногой по деревянной подпорке. Старое дерево треснуло.

Огромная бочка, весом в тонну, покачнулась и рухнула на бок, покатившись прямо на наступающих. Вино хлынуло красной рекой, сбивая с ног, заливая глаза. Пол мгновенно превратился в каток.

Жилистый попытался отпрыгнуть, но поскользнулся. Секундная потеря равновесия. Этого хватило. Метательный нож — последний из запасов — вошел ему прямо в открытый рот. Удивление в глазах угасло вместе с жизнью.

Остался Блондин. Он стоял чуть поодаль, окруженный личной стражей, и лицо его было искажено яростью и страхом. Он видел, как пали его братья. Он видел, как его армия превращается в кучу барахтающихся в вине и крови тел.

— Лучники! — взвизгнул он. — Убейте его!

Лучники? В помещении? Гениально.

Стрелы засвистели, но большинство из них попадали в своих же. Эйнхерии орали, проклиная принца, хаос усиливался. Нужно было заканчивать этот фарс.

В центре зала висела огромная люстра — колесо с сотнями свечей, удерживаемое толстым канатом, закрепленным у стены. Классика жанра. Настолько избито, что даже стыдно использовать. Но если работает — плевать на оригинальность.

Путь к стене был проложен по головам. Буквально. Прыжок на плечи растерянного воина, оттолкнуться, прыжок на стол, перекат. Стрела чиркнула по щеке, оставив горячую борозду. Мелочи.

Веревка была толстой, просмоленной. Один удар меча — не перерубить. Но рядом горел факел.

Пламя лизнуло канат. Огонь весело побежал вверх, пожирая сухие волокна. Секунда, две. Блондин понял, что происходит, задрал голову. Его рот открылся в беззвучном крике.

Канат лопнул с оглушительным треском. Гигантское колесо огня и железа рухнуло вниз, прямо на отряд принца и его самого. Грохот сотряс стены Вальгаллы. Волна жара ударила в лицо. Горячий воск, горящее масло, осколки металла разлетелись шрапнелью.

Крики сменились воплями боли. Столы, политые вином и жиром, вспыхнули мгновенно. Пламя жадно набросилось на гобелены, на знамена, висящие под потолком. Древняя, сухая ткань горела как порох.

— Гори, гори ясно, — прошептали губы, растянутые в злой усмешке.

Зал превращался в ад. Дым ел глаза. Эйнхерии, забыв о враге, метались в панике, давя друг друга у выходов. Герои, которые не боялись смерти в бою, оказались совершенно не готовы сгореть заживо, как крысы в бочке.

Путь к дальним дверям, ведущим во внутренние покои, был свободен. Огонь создал коридор, стену пламени, отделившую Виктора от беснующейся толпы.

Идти было тяжело. Ноги вязли в липкой жиже из крови, вина и внутренностей. Жар становился невыносимым, воздух обжигал легкие. Но это было даже приятно. Живой огонь. Очищающий. Он стирал этот позорный цирк, превращая легенду в пепел.

У самых дверей валялось тело Блондина. Люстра придавила ему ноги, превратив их в фарш. Он был еще жив, полз, цепляясь ногтями за пол, оставляя за собой кровавый след. Его золотые доспехи почернели, красивые волосы сгорели.

Он поднял голову. В глазах — мольба.

— Помоги... — прохрипел он. — Я дам тебе... всё... Золото... Власть...

Остановка. Взгляд сверху вниз. Жалость? Нет. Только брезгливость.

— Оставь себе, — голос был сухим, как треск горящего дерева. — Там, куда ты идешь, золото плавится.

Сапог опустился на шею принца. Хруст. Милосердие? Возможно. А может, просто не хотелось слушать его нытье.

Двери в тронный зал были огромными, украшенными резьбой, изображающей подвиги Одина. Сцены битв, охоты, мудрости. Ложь. Все это ложь. Истина была здесь, позади — в горящем зале, где «герои» жрали друг друга, чтобы спастись.

Руки уперлись в створки. Дерево было теплым. За этой дверью ждал Он. Главный кукловод. Старик, который придумал эту игру.

Усталость навалилась внезапно. Плечи ныли, раны на боку и щеке пульсировали. Хотелось сесть, закрыть глаза и просто послушать, как трещит огонь. Но нельзя. Дело не закончено. Пока голова Всеотца на плечах, этот кошмар не кончится.

Толчок. Двери медленно, торжественно, словно нехотя, отворились.

Шум битвы и пожара остался позади, словно отрезанный ножом. Впереди была тишина. Полумрак. И запах... другой запах. Не гари и крови, а пыли, старых книг и сушеных трав. Запах склепа.

Обернуться напоследок. Зал Вальгаллы полыхал. Огонь лизал потолок, балки рушились, погребая под собой кричащих людей. Это был конец эпохи. Конец сказки.

— Красиво горит, — мысль мелькнула и исчезла.

Теперь только вперед. По ковру, который глушил шаги, к трону, возвышающемуся во тьме.

На рукояти меча запеклась чужая кровь, склеивая пальцы с кожей. Придется отдирать с мясом. Но это потом. Сейчас — финал.

Шаг. Еще шаг. Смерть шла на аудиенцию к Богу. И она не собиралась преклонять колено.

Позади рухнула крыша главного зала, выбросив в небо столб искр, видимый, наверное, из всех девяти миров. Но Виктор Крид не обернулся. Он смотрел только в темноту впереди, где уже начали сгущаться тени, принимая форму крыльев и клювов.

Мысль и Память. Последний рубеж.

Усмешка снова вернулась на лицо. Больная, кривая, но искренняя.

— Ну, иди сюда, птичка, — прошептал он, поудобнее перехватывая меч. — Давай посмотрим, что у тебя внутри.

Тень шевельнулась.

Глава 2

Тишина, царившая за порогом тронного зала, была хуже воплей умирающих. Она давила на уши, вязкая, плотная, словно вата, пропитанная ядом. После ревущего инферно, в которое превратилась Вальгалла, этот коридор казался склепом, где само время свернулось калачиком и сдохло от скуки.

Высокие стены терялись во мраке. С них свисали знамена — не боевые, рваные и гордые, а пыльные тряпки, исписанные мелким, убористым почерком. Тысячи, миллионы имен. Истории предательств, клятв, молитв и проклятий. Архив Всеотца. Библиотека чужих тайн, которые старый вуайерист собирал веками, подслушивая через своих пернатых шпионов.

Воздух здесь стоял спертый, сухой. Пахло старой бумагой, чернилами и озоном — запахом надвигающейся грозы. Шаги по каменному полу звучали кощунственно громко, эхо разносило стук подкованных сапог, искажая его, превращая в удары молота по крышке гроба.

Кровь, капающая с полы плаща, оставляла на полу темную дорожку. Красная нить Ариадны, ведущая не к выходу, а в пасть чудовища.

Впереди, перед огромными дверями из черного дерева, что-то шевельнулось. Нечто бесформенное, текучее, словно чернильная клякса, расплывающаяся в воде. Тень отделилась от колонны. За ней вторая.

Карканье. Но не то, что слышно на полях сражений, когда падальщики делят глаза мертвецов. Это был звук рвущегося металла, скрежет гвоздя по стеклу, проникающий прямо в мозг, минуя барабанные перепонки.

Хугин и Мунин. Мысль и Память.

Они не были птицами. Это скальды врали, чтобы придать образу Одина хоть каплю благородства. Перед глазами висели два сгустка тьмы, сотканные из дыма, перьев-лезвий и чьих-то украденных кошмаров. Они меняли форму, то вытягиваясь в гигантских воронов с размахом крыльев в три сажени, то сжимаясь в когтистые, сгорбленные фигуры, напоминающие ободранных стариков.

Глаза тварей горели холодным, мертвым светом умирающих звезд. В них не было звериной ярости, только холодный, расчетливый интеллект и бездна древней, гнилой памяти.

— Смертный... — шепот прозвучал сразу отовсюду, ввинчиваясь в череп. Голос состоял из тысячи других голосов: детского плача, предсмертных хрипов, любовного шепота, молитв. — Ты принес грязь в Чертог Знаний.

— Я принес уборку, — пальцы поудобнее перехватили рукоять меча. Ладонь скользила от пота и крови, пришлось вытереть её о штаны. — Вы тут совсем мхом поросли.

Левая тень — Мунин, Память — дернулась. В голове вспыхнула картинка: лицо матери, которую не видел уже семьсот лет. Её улыбка, запах хлеба. А потом — кровь, огонь, её крик. Воспоминание было таким ярким, таким живым, что дыхание перехватило. Удар под дых, которого не ждешь.

Тварь питалась этим. Она вытягивала боль, смаковала её, как гурман редкое вино.

— Помнишь... — прошелестела тень. — Все твои ошибки. Всех, кого ты не спас. Каждую смерть, каждое предательство. Груз веков тянет вниз, не так ли?

Вместо ответа — выпад. Резкий, злой. Меч рассек воздух там, где секунду назад висела черная туша. Клинок прошел сквозь дым, не встретив сопротивления. Лишь холод обжег руку, словно окунул её в прорубь.

Тварь рассмеялась — сухим, трескучим смехом.

Вторая тень — Хугин, Мысль — атаковала сбоку. Она была быстрее. Не давила на психику, а действовала. Когти, длинные, как кинжалы, и черные, как сама бездна, полоснули по груди. Кольчуга под курткой лопнула с жалобным звоном. Сталь не выдержала прикосновения абсолютной тьмы. На коже расцвели три глубокие борозды. Кровь брызнула горячо, реально.

Больно. Значит, они материальны. Хотя бы отчасти.

Отскок назад. Спина уперлась в холодную колонну. Двое против одного. И эти двое знают каждое твое движение еще до того, как ты его придумал. Мысль читает намерения, Память знает все твои старые трюки.

— Ты предсказуем, — прошипел Хугин, кружа вокруг, как акула. — Я вижу, как напрягаются твои мышцы. Я знаю, куда ты ударишь. Твоя тактика примитивна. Грязь, уловки, жестокость. Скучно.

— Скучно — это жить вечно и служить старику с одним глазом, — сквозь зубы процедил Виктор, сплевывая на пол кровавую слюну.

Ситуация дрянь. Обычное железо их не берет, или берет плохо. Они состоят из эфира, из магии. Нужно что-то другое. Что убивает тень? Свет. Огонь.

Взгляд метнулся назад, к дверям, ведущим в пылающую Вальгаллу. Там бушевал пожар. Здесь было темно. Слишком темно для честного боя, но идеально для тех, кто привык бить исподтишка.

Нужно выманить их. Или принести огонь сюда.

Рука нащупала на поясе флягу с маслом, которую прихватил еще в зале, сняв с пояса одного из поваров (или кто там готовил мясо для героев). Маленькая, пузатая склянка. Горючая смесь для разжигания очагов.

— Ты думаешь, огонь нас остановит? — Мунин снова влез в голову. — Мы видели, как рождались и умирали солнца. Мы — пепел сгоревших миров.

— Вы — говорливые курицы, — рывок вперед. Не к тварям, а к стене, где висел огромный, пыльный гобелен, изображающий создание мира из тела великана Имира.

Сухая ткань. Сотни лет в сухом воздухе.

Бросок фляги. Стекло разбилось о гобелен, масло растеклось темным пятном по вышитому лицу Имира. Теперь искра. Меч ударил о каменную кладку стены, высекая сноп искр. Не с первого раза. Твари поняли замысел.

Хугин взвизгнул, бросаясь на перехват. Черный вихрь метнулся к человеку, когти нацелились в горло.

Слишком поздно. Искра попала на промасленную ткань. Огонь, жадный и голодный, вспыхнул мгновенно, с гулом пожирая древнюю материю. Столб пламени взметнулся к потолку, освещая коридор ярким, рыжим светом.

Тени заметались. Свет лишил их текучести, заставил обрести форму. Четкие контуры, уродливые, изломанные тела, покрытые чем-то вроде черной слизи вместо перьев. Они стали плотными. Уязвимыми.

— Свет режет глаза? — ухмылка получилась звериной.

Теперь Мунин. Память. Он был ближе к огню, пытаясь отпрянуть, сжаться в комок. Тень боялась света, как вампир рассвета.

Прыжок через языки пламени. Опаленная бровь, запах паленых волос. Плевать. Главное — инерция. Удар плечом в черную тушу. На этот раз плечо встретило сопротивление. Тварь была на ощупь как ледяное, гниющее мясо.

Мунин издал звук, похожий на сдувающиеся мехи. Он не ожидал физического контакта.

Рука схватила тварь за то, что должно было быть шеей — тонкий, пульсирующий жгут тьмы. Пальцы провалились в слизь, но сжали крепко.

— Ты любишь воспоминания? — прорычал Виктор прямо в безликую маску ворона. — Вот тебе свежее. Запомни, как ты сдыхаешь!

Удар лбом. Жестокий, дробящий. Хрустнуло что-то внутри черного черепа. Тварь забилась, хлопая обрубками крыльев, пытаясь вырваться, превратиться в дым. Но огонь рядом не давал ей развоплотиться. Свет держал её в этой реальности, прибивал к полу гвоздями физики.

В ход пошел кинжал. Короткое, широкое лезвие вошло в грудь существа, распарывая её снизу вверх. Из раны хлынула не кровь, а черный, густой дым, пахнущий старым погребом. Мунин заверещал — тонко, пронзительно, как ребенок. Этот крик бил по нервам, заставлял зубы вибрировать.

— Заткнись!

Рывок рукой — и крыло, сотканное из теней, было вырвано с мясом. Тварь рухнула на пол, корчась и растворяясь, превращаясь в грязную лужу чернил. Память умирала. Вместе с ней уходила тяжесть. В голове прояснилось. Образы прошлого поблекли, отступили. Осталось только «здесь и сейчас».

Остался Хугин. Мысль.

Он был умнее. Он не стал лезть на рожон. Он парил под потолком, недосягаемый для меча, и его глаза наливались безумием. Он видел смерть брата. Он понимал, что происходит невозможное.

— Ты не сможешь... Ты всего лишь кусок плоти... Один узнает... Один уже знает! — каркал он, мечась от стены к стене.

— Пусть знает. Пусть боится.

Как достать его? Метать меч — риск остаться без оружия. Искать лук — нет времени. Тварь готовилась к рывку — не в атаку, а в бегство. Улететь, просочиться сквозь щель, предупредить хозяина, стать частью его разума.

Нельзя отпускать. Если Мысль уйдет, Один будет готов. Он предугадает каждый шаг.

Глаз зацепился за тяжелую цепь, на которой висел (теперь уже валялся на полу) оборванный гобелен. Массивное бронзовое крепление на конце. Нечто вроде крюка.

Хугин спикировал вниз, к дверям, пытаясь проскользнуть в замочную скважину или щель под порогом. Он превратился в тонкую стрелу тьмы.

Реакция сработала быстрее, чем осознание. Нога поддела цепь, рука перехватила холодный металл. Раскрутить. Как пращу. Времени на прицеливание не было, только инстинкт убийцы, который швырял ножи, камни и бутылки тысячу лет.

Бронзовый крюк свистнул в воздухе.

Удар пришелся на опережение. Тяжелая бронза врезалась в теневую стрелу за полметра до двери. Звук был влажным, глухим. Тварь сбило с курса, швырнуло на пол. Хугин не успел развоплотиться. Удар перебил ему «хребет».

Тень распласталась на камнях, судорожно дергаясь, пытаясь собрать себя заново. Мысль сбилась. Логика рассыпалась. Осталась только паника.

Сапог опустился на то место, где у птицы была голова.

— Плохая мысль, — подошва вдавила теневую субстанцию в камень, растирая её, как таракана. — Глупая.

Хруст. Вспышка тьмы — и тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Ощущение чужого присутствия в голове исчезло. Словно кто-то выключил шумный вентилятор, который гудел над ухом столетиями. Стало пусто. Легко. Одиноко.

Всеотец ослеп. Всеотец оглох. Теперь он просто старик в пустой комнате.

Тяжелое дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Раны на груди, оставленные когтями, жгли огнем. Черная слизь, попавшая на кожу, разъедала её, как кислота. Пришлось стереть её обрывком того самого гобелена.

Тело ныло, требуя отдыха. Колени дрожали. Адреналин уходил, оставляя после себя опустошение и тупую боль в каждой кости. Сколько еще? Одна дверь. Один бой.

Взгляд упал на черные створки. Они казались теперь не просто дверями, а надгробием. За ними сидел тот, кто считал себя архитектором судеб. Тот, кто дергал за ниточки, заставляя людей убивать, любить и умирать ради своих непостижимых планов.

А теперь ниточки обрезаны. Кукла пришла к кукловоду с ножницами.

Поднять меч. Лезвие покрыто копотью и слизью. Хорошо. Блестящая сталь — для парадов. Грязная сталь — для работы.

Шаг к дверям. Ноги тяжелые, налитые свинцом. Но останавливаться нельзя. Если остановишься — задумаешься. Если задумаешься — поймешь безумие происходящего. А безумие — это слабость.

Рука толкнула створку. Не ногой, как раньше. Спокойно. Уверенно. Как хозяин, который вернулся домой и обнаружил, что слуги разворовали серебро.

Дверь подалась без скрипа. Идеально смазанные петли. Всеотец любил комфорт.

За порогом открылась тьма, прорезаемая лишь слабым, голубоватым светом, исходящим от трона. Хлидскьяльв. Вершина мира.

Оттуда тянуло холодом. Не зимним морозом, а могильным холодом вечности.

Виктор шагнул внутрь, оставляя за спиной догорающий гобелен и две лужи черной жижи, бывшие когда-то глазами и ушами бога.

— Я надеюсь, ты не спишь, дед, — прошептал он в пустоту. — Потому что я пришел вернуть тебе твои подарки.

Дверь за спиной не захлопнулась. Путь назад был открыт, но он туда не смотрел. Впереди, на высоком троне, сидела фигура. Неподвижная, как скала.

Началось.

Тронный зал не был похож на комнату в привычном понимании. Это был кусок космоса, вырванный чьей-то властной рукой и ограненный в форму огромного, вытянутого чертога. Стен здесь не было — вместо них клубилась звездная пыль, перемежающаяся с ледяными вихрями, дующими из Нифльхейма. Пол — плита из цельного черного обсидиана, полированного до зеркального блеска, в котором отражались далекие, равнодушные созвездия.

Идти по этому полу было все равно что ступать по поверхности замерзшего озера ночью. Каждый шаг рождал гулкое эхо, улетающее в бесконечность. Холод здесь был другим. Не физическим, от которого стучат зубы, а ментальным. Он проникал под кожу, замедлял сердцебиение, шептал, что тепло — это аномалия, ошибка, которую нужно исправить.

В дальнем конце, на возвышении из переплетенных корней Иггдрасиля, стоял трон. Хлидскьяльв. Высокое седалище, с которого, как говорили, можно увидеть каждый уголок девяти миров. Сейчас оно казалось пустым и огромным, как надгробие великана.

А на троне сидел Он.

Один. Всеотец. Бог висельников.

Он не выглядел как могучий воин с лубочных картинок. Никаких сияющих лат, никаких мышц, бугрящихся под кожей. Это был старик. Сгорбленный, закутанный в синий плащ, цвет которого напоминал о глубине моря перед штормом. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая верхнюю часть лица. Но даже из тени полей чувствовался взгляд. Тяжелый, свинцовый взгляд единственного глаза, в котором плескалась не мудрость, а усталость размером с вечность.

В руке он держал копье. Гунгнир. Древко из ясеня, исписанное рунами, которые светились тусклым, тревожным светом. Наконечник не просто лежал на подлокотнике — он смотрел. Казалось, оружие живое и только и ждет команды, чтобы сорваться с цепи.

Дистанция сокращалась. Пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.

Один не шевелился. Он сидел так неподвижно, словно сам стал частью каменного трона. Только пальцы, сухие и узловатые, как корни, слегка поглаживали древко копья.

— Ты пришел в мой дом, — голос прозвучал тихо, но заполнил собой все пространство. Это был не голос человека, а звук трескающегося льда, шум ветра в голых ветвях, скрип могильной земли. — Ты убил моего стража. Ты сжег мой зал. Ты ослепил мои глаза.

Остановка. Сапоги скрипнули по обсидиану. До трона оставалось пять шагов. Достаточно близко, чтобы видеть морщины на лице бога, похожие на русла высохших рек.

— Я пришел вернуть долг, — ответ вырвался вместе с облачком пара. Горло першило от дыма пожара, но голос звучал твердо. — За каждую шутку, которую ты сыграл с моей жизнью. За каждую войну, которую ты развязал ради забавы. За бессмертие, которое ты называешь даром, а я — ошейником.

Единственный глаз Одина блеснул из-под шляпы. В нем не было гнева. В нем было... любопытство? Словно энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил зубы и пытается укусить палец.

— Ты не понимаешь, — старик чуть шевельнулся, и синий плащ зашуршал, как сухие листья. — Мир — это хаос. Без меня он рассыплется. Я держу узлы судьбы. Я кормлю волков, чтобы они не сожрали солнце раньше времени. Жертвы необходимы. Боль необходима. Твоя боль — лишь капля в океане, который я сдерживаю плотиной своей воли.

— Твоя плотина построена из костей, — рука сжала рукоять меча так, что свело пальцы. — И она протекает, старик. Ты не спаситель. Ты просто паразитируешь на страхе. Ты убедил людей, что их смерти имеют смысл, чтобы они охотнее шли на убой. Но смысла нет. Есть только ты, твой трон и твое эго.

Один вздохнул. Тяжело, глубоко. Словно этот разговор утомлял его больше, чем Рагнарек.

— Смысл придумывают победители, — он медленно поднялся.

В этот момент пространство вокруг изменилось. Старик исчез. Перед глазами выросла фигура, излучающая мощь древней стихии. Тень от него легла на пол огромным, черным пятном, накрывая половину зала. Воздух сгустился, стал плотным, как вода на глубине. Дышать стало трудно. Каждая клетка тела вопила об опасности. Инстинкт самосохранения, отточенный веками, орал: «Беги! Падай! Ползи!».

Но бежать было некуда. И падать надоело.

— Ты всего лишь человек, — прогремел голос Всеотца, и теперь в нем звучали раскаты грома. — Сломанная игрушка, возомнившая себя игроком. Ты хочешь смерти? Я дам тебе её. Но не ту, о которой ты мечтаешь. Я разберу твою душу на волокна и вплету их в корни мира, чтобы ты вечно чувствовал, как черви грызут землю.

Гунгнир в его руке вспыхнул ослепительным белым светом. Руны на древке загорелись, как раскаленный металл.

Началось.

Первый удар был не физическим. Один просто ударил древком копья об пол. Ударная волна — невидимая, но осязаемая, как удар молота в грудь — понеслась вперед, сметая пыль и осколки тишины.

Тело среагировало быстрее мысли. Прыжок в сторону, перекат. Волна прошла рядом, и там, где она коснулась пола, обсидиан пошел трещинами, превращаясь в песок.

Встать. Сгруппироваться.

— Трюки? — усмешка перекосила лицо. — И это всё, что умеет бог войны? Громко топать?

Провокация. Глупая, детская, но необходимая. Нужно заставить его злиться. Злость делает предсказуемым даже бога.

Один не ответил. Он просто сделал выпад. Простой, экономный тычок копьем. Но Гунгнир — это не просто палка с железкой. Это оружие, которое не знает промаха. Наконечник удлинился, искривил пространство, стремясь к сердцу.

Увернуться невозможно. Можно только минимизировать ущерб.

Поворот корпуса, подставляя под удар не грудь, а плечо, защищенное остатками наплечника (снятого с трупа в коридоре). Удар был чудовищной силы. Словно в плечо врезался пушечный шар. Металл лопнул, как бумага. Боль вспыхнула белой звездой, отдаваясь в зубах. Тело отшвырнуло назад, протащив по скользкому полу метров десять.

Вкус крови во рту. Плечо онемело, рука повисла плетью. Левая рука. Хорошо, что меч в правой.

— Ты даже умереть достойно не можешь, — Один шагал следом. Медленно, неотвратимо. — Прыгаешь, как блоха.

— Блохи переносят чуму, дед. А чума убивает королей.

Встать. Через силу, через «не могу». Ноги дрожали, но держали.

Теперь ответный ход. В левой руке (которая еще слушалась, хоть и плохо) оказался мешочек с... нет, не с песком. С пеплом. Пеплом сожженных гобеленов, собранным у входа. Грязная, жирная сажа.

Рывок навстречу. Безумие? Да. Но в безумии есть своя логика.

Один замахнулся для второго удара. Широкого, секущего. Он хотел разрубить наглеца пополам.

В последний момент — скольжение на коленях по гладкому полу, прямо под замах. Копье просвистело над головой, обдав ветром. Инерция пронесла тело мимо ног бога.

Резкий разворот на полу. Взмах левой рукой. Облако черного, едкого пепла полетело в лицо Всеотцу.

Один отшатнулся. Инстинктивно. Даже боги моргают, когда им в глаз летит грязь. Единственный глаз, привыкший видеть судьбы миров, оказался не готов к горсти мусора.

— Ах ты тварь! — рев боли и ярости.

Вот он, шанс. Один на миллион.

Прыжок с колен. Вложить всю силу, всю ненависть, всю тяжесть прожитых лет в один удар. Меч, зазубренный, покрытый запекшейся кровью, устремился в щель между доспехами (которых на Одине и не было, только плотная кожа куртки под плащом) в районе живота.

Сталь встретила сопротивление. Плотная, жесткая плоть бога. Но сталь прошла. Глубоко.

Один выдохнул. Звук был похож на сдувающийся кузнечный мех. Он замер, глядя на рукоять меча, торчащую из своего бока. Удивление. Безмерное, космическое удивление.

Но это был еще не конец. Ранить бога — не значит убить.

Один перехватил Гунгнир коротким хватом. Удар древком в лицо был такой быстрый, что его даже не было видно. Хруст скулы. Мир перевернулся. Удар о пол вышиб дух.

Сверху навалилась тяжесть. Сапог бога придавил грудь к камню. Дышать стало невозможно. Ребра затрещали.

Один нависал сверху. Из раны на животе сочилась не красная кровь, а золотистая, сияющая жидкость — ихор. Он капал на лицо, обжигая кожу.

— Ты ранил меня, — прохрипел бог. Его глаз, красный от пепла и ярости, горел безумием. — За это я буду убивать тебя медленно. Я буду сдирать с тебя слои бытия, пока ты не забудешь свое имя.

Давление на грудь усилилось. Перед глазами поплыли круги. Сознание начало мутнеть. Вот так? Раздавленным, как червяк? После всего пройденного пути?

Рука шарила по полу в поисках оружия. Меч остался в теле Одина. Кинжал? Потерян. Ничего. Только гладкий, холодный обсидиан.

Или нет?

Пальцы наткнулись на осколок. Кусок камня, отколотый первым ударом копья. Острый, как бритва. Черный, как ночь.

«Смысл придумывают победители», — так он сказал?

— Иди... к черту... — кровавая пена на губах.

Один наклонился ниже, чтобы услышать предсмертный хрип. Его лицо оказалось совсем близко. Старое, морщинистое, залитое золотой кровью лицо.

Движение было коротким. Отчаянным. Рука с зажатым осколком метнулась вверх. Не в горло. Не в грудь. В глаз. В единственный, всевидящий глаз.

Чавкающий звук. Влажный, отвратительный.

Один не закричал. Он взревел. Звук был таким, что казалось, небо рухнуло на землю. Он отшатнулся, хватаясь руками за лицо. Гунгнир выпал из ослабевших пальцев, с лязгом ударившись об пол.

Давление исчезло. Можно вдохнуть. Воздух со свистом ворвался в легкие, принося боль и жизнь.

Встать. Шатаясь, как пьяный. Перед глазами всё плыло. Одину было хуже. Он стоял на коленях, зажимая лицо ладонями, сквозь которые текла густая смесь золота и черноты. Он выл, и этот вой заставлял дрожать стены чертога.

— Ты... ослепил... меня... — бессвязное бормотание. — Я не вижу... Я не вижу путей... Тьма... Только тьма...

Виктор стоял над ним. Руки висели плетьми, тело было сплошным синяком, лицо превратилось в маску из крови и чужого ихора. Но он стоял. А бог стоял на коленях.

Взгляд упал на Гунгнир. Легендарное копье валялось у ног, как брошенная палка. Поднять его? Нет. Слишком чистое оружие. Слишком благородное.

Подойти к Одину. Рывком выдернуть свой меч из его бока. Старик охнул, согнувшись еще сильнее.

— Ты прав, дед, — голос звучал тихо, почти ласково. — Тьма. И в этой тьме ты сейчас узнаешь, каково это — быть просто мясом.

Один попытался встать, слепо шаря руками в воздухе. Он пытался сотворить заклинание, но слова путались, срывались на хрип. Без глаза, без концентрации, без своего всеведения он был жалок. Могущество утекало из него вместе с кровью.

Удар ногой в грудь опрокинул бога на спину. Он распластался на обсидиане, беспомощный, как перевернутая черепаха.

Теперь нужно закончить это. Правильно. По ритуалу. Он любил ритуалы? Он любил кровавые жертвы? Пусть сам станет одной из них.

Кровавый орел. Казнь для предателей и врагов короны. Один сам придумал её. Какая ирония.

Виктор опустился на колени рядом с хрипящим богом. Прижал коленом его спину (перевернув старика лицом вниз рывком за плащ). Один дергался, но слабо. Жизнь покидала его, оставляя лишь дряхлую оболочку.

Меч был отброшен. Здесь нужна тонкая работа. Из-за голенища левого сапога был извлечен маленький, узкий нож для свежевания. Запасной. Всегда есть запасной.

— Не дергайся, — прошептал Виктор, разрезая синий плащ на спине бога. Ткань лопалась с треском. — Сейчас я сделаю тебе крылья. Ты же любишь ворон? Теперь ты сам полетишь.

Лезвие коснулось бледной, старческой кожи вдоль позвоночника.

Это не месть. Это вивисекция мифа.

Руки работали четко, несмотря на дрожь усталости. Разрез. Глубокий, до кости. Кожа разошлась, обнажая мышцы и белизну ребер. Один закричал снова, но теперь это был крик не бога, а животного.

— Кричи, — кивок самому себе. — Пусть все миры слышат, как скулит их хозяин.

Кровь заливала руки, горячая, пахнущая озоном и медью. Отделить мышцы от костей. Справа. Слева. Теперь ребра. Самое сложное. Их нужно перерубить у позвоночника.

Для этого ножа мало. Нужен меч. Поднять тяжелый клинок. Примериться.

Хруст. Хруст. Хруст.

Звук ломаемых костей бога ничем не отличался от звука костей свиньи. Та же физика. Тот же кальций. Никакой магии.

Один затих. Болевой шок или смерть? Нет, сердце еще бьется. Видно, как пульсирует плоть в развороченной спине. Он еще здесь. Он чувствует.

Отложить меч. Пальцы, скользкие от крови, ухватились за обрубки ребер.

— Лети, — рывок в стороны.

Ребра, как створки жуткого окна, раскрылись наружу. Видны легкие. Розовые, блестящие, судорожно сжимающиеся в попытке вдохнуть.

Последний штрих. Вытянуть легкие наружу. Положить их на плечи, словно крылья.

Влажные, теплые мешки с воздухом легли на окровавленную кожу. Один сделал последний, булькающий вдох. Его «крылья» затрепетали. Жуткая пародия на полет.

И всё.

Тело под коленями обмякло окончательно. Золотое сияние крови начало тускнеть, превращаясь в грязную бурую жижу. Ихор стал просто сукровицей. Бог стал трупом.

Виктор медленно поднялся. Ноги подкашивались. Голова кружилась так, что казалось, звезды над головой начали водить хоровод.

Он стоял над растерзанным телом создателя миров. Вокруг была тишина. Абсолютная. Ни ветра, ни гула, ни шепота. Вселенная затаила дыхание, не зная, что делать дальше. Сценарий кончился. Актер убил режиссера.

Вытереть руки? Нечем. Весь в крови. С головы до пят. Как новорожденный. Или как мертвец.

Взгляд скользнул к трону. Хлидскьяльв. Теперь он был свободен.

Пошатываясь, оставляя кровавые следы на зеркальном полу, Виктор подошел к возвышению. Ступени дались с трудом. Каждая — как подъем на Эверест.

Разворот. Сесть.

Дерево трона было теплым. Оно завибрировало, признавая нового седока? Или просто показалось? Плевать.

С высоты трона открылся вид на зал. Маленькое, истерзанное тело внизу казалось кучей мусора. А дальше, за пределами зала... Девять миров. Они плыли в пустоте, как елочные игрушки. Горящая Вальгалла. Замерзший Хельхейм. Мидгард, укутанный облаками.

Видно было всё. Каждую войну, каждого влюбленного, каждого вора. Бесконечный муравейник.

И от этого вида стало так тоскливо, что хотелось выть.

— И ради этого? — вопрос был задан пустоте. — Ради этого ты сидел здесь вечность? Смотрел, как муравьи жрут друг друга?

Смешок вырвался из горла. Сухой, лающий. Потом еще один. Смех перерос в хохот, безумный, истеричный, эхом отражающийся от звездных стен. Виктор Крид сидел на троне мироздания, грязный, окровавленный, уставший до смерти (которая ему не грозила), и смеялся над самой глупой шуткой во вселенной.

Он победил. И он проиграл. Потому что теперь пустота смотрела на него.

Где-то далеко, на границе слышимости, раздался звук. Низкий, утробный рык, от которого задрожали сами основы реальности.

Фенрир. Волк освободился. Цепи пали. Рагнарек.

— Давай, песик, — прошептал Виктор, откидываясь на спинку трона и закрывая глаза. — Сожри это всё. Я угощаю.

Рык приближался. Мир начал рушиться. Темнота навалилась мягким одеялом.

Наконец-то.

Холод.

Не космический холод небытия, а мокрый, промозглый холод, от которого ноют старые шрамы.

В нос ударил запах сырости, плесени и... конского навоза.

Глаза открылись рывком. Рефлекс. Рука метнулась к поясу — кинжал на месте. Меч рядом.

Трон исчез. Звезды исчезли.

Вместо обсидианового пола — грязные, покрытые мхом камни. Над головой — не космос, а остатки прогнившей крыши, сквозь дыры в которой сочился серый, утренний свет.

Вокруг валялись трупы. Не асы в золотых доспехах, а обычные, грязные бандиты в рваных куртках и ржавых кольчугах. Один лежал прямо у ног, с перерезанным горлом. Лицо его выражало крайнее удивление.

Альпы. Заброшенная крепость. Вчерашний вечер.

Точно. Засада. Бой. Потом ночевка в этих руинах.

Виктор сел, потирая лицо руками. Кожа была чистой. Никакой крови (кроме чужой, вчерашней, на рукаве), никакого ихора. Плечо ныло, но от старой раны, полученной лет десять назад, а не от удара Гунгнира.

Это был сон. Просто сон.

— Твою мать, — выдохнул он, сплевывая на пол.

Ощущение величия и вселенской тоски улетучивалось, уступая место привычному раздражению. Снова это тело. Снова этот мир. Снова голод. Живот урчал, напоминая, что божественные амбиции не заменяют завтрак.

Он встал, потянулся до хруста в суставах. Тело затекло от сна на камнях.

Подошел к бойнице. Внизу расстилалась долина, укутанная утренним туманом. Майский воздух был свеж, но здесь, в горах, весна еще только вступала в права. Снег лежал пятнами на склонах.

1250 год. Кажется, так сказал тот монах, которого пришлось ограбить неделю назад. Мир катился к черту, как обычно. Император Фридрих воюет с Папой, города режут друг друга, чума бродит где-то на востоке. Стабильность.

— Ну что ж, — пробормотал Виктор, подбирая свой мешок. — Бога я убил. Осталось найти, где здесь варят нормальный кофе. А, черт, кофе еще не завезли. Значит, вино.

Взгляд упал на труп главаря бандитов, который лежал в позе, отдаленно напоминающей того, распластанного Одина.

Ухмылка тронула губы.

— Рагнарек отменяется, парни. У нас по расписанию Италия.

Он перешагнул через труп и вышел из башни. Тропа вела вниз, к теплу, вину и новым проблемам.

Сон таял, но на кончиках пальцев все еще фантомно ощущалась теплая, скользкая тяжесть божественных легких.

Хороший был сон.

Глава 3

Альпы в мае — это не цветущие луга и пасторальные пастушки, как малюют на своих холстах изнеженные итальяшки, никогда не вылезавшие дальше винного погреба. Альпы в мае — это ледяная каша под ногами, ветер, сдирающий кожу живьем, и серое, свинцовое небо, давящее на череп с такой силой, будто само мироздание пытается вдавить тебя обратно в грязь.

Спуск с перевала Бреннер напоминал бесконечное падение в сырую, холодную бездну. Ноги скользили по размокшей глине вперемешку с талым снегом. Сапоги, еще вчера казавшиеся добротными (спасибо мертвому бандиту), теперь насквозь пропитались ледяной жижей, превращая каждый шаг в хлюпающую пытку. Суставы ныли. Старые раны, полученные в десятках войн, названия которых уже стерлись из памяти, гудели, предсказывая дождь. Или снег. Или просто очередную порцию дерьма от судьбы.

В животе было пусто. Последний кусок вяленого мяса был съеден еще на вершине, в той проклятой башне, где приснился сон про Асгард. Воспоминание о вкусе божественного ихора и ощущении всемогущества таяло, оставляя после себя лишь горечь и раздражение. Там, во сне, под рукой были судьбы миров. Здесь — только урчащий желудок и перспектива сдохнуть от голода на подступах к цивилизации.

Тропа виляла между скалами, словно след пьяной змеи. Внизу, в ущелье, ревел горный поток, вздувшийся от таяния ледников. Вода была мутной, бурой, злой. Природа здесь не терпела слабых. Оступишься — и через неделю твое раздутое тело выловит какой-нибудь мельник в долине Адидже.

За очередным поворотом, где скалы нависали над дорогой каменным козырьком, в нос ударил запах.

Не запах хвои и мокрого камня. Другой. Сладковатый, густой, липкий. Запах, который ни с чем не спутать, если прожил достаточно долго. Свежая смерть. И еще кое-что. Запах денег. Дорогая кожа, парфюм, специи и конский пот.

Шаг замедлился. Рука привычно скользнула под плащ, нащупывая рукоять меча. Глаза сузились, сканируя пространство. Впереди, метрах в ста, тропу перегородил завал. Камни, грязь, вырванные с корнем деревья. Оползень? Похоже на то. Горы решили чихнуть, и кто-то оказался не в то время не в том месте.

Картина открывалась живописная.

Поперек дороги лежала опрокинутая карета. Дорогая, обитая бархатом, теперь превратившимся в грязную тряпку. Колеса торчали в небо, как ноги дохлого жука. Вокруг валялись туши лошадей и людей. С десяток тел.

Никакого движения. Только вороны. Черные, жирные птицы, похожие на тех, что были во сне, деловито скакали по трупам, выклевывая глаза. Увидев живого, они лениво каркнули, но не улетели. Наглые твари. Знают, что здесь накрыт шведский стол.

Приближение к месту катастрофы было осторожным. Тишина казалась подозрительной. Если это оползень, то почему тела лежат так... разбросанно? А если засада, то почему мародеры не раздели трупов догола? Обычно в этих краях с мертвецов снимают даже исподнее.

Первое тело. Охранник. Кольчуга пробита арбалетным болтом. Значит, не оползень. Или не только он. Болт торчал из спины. Классика. Стреляли сверху, со скал.

Взгляд скользнул выше. На уступе виднелись следы копоти. Сбросили камни, потом добили выживших. Но почему не ограбили?

Ответ нашелся быстро. Чуть в стороне, придавленный стволом сосны, лежал еще один мертвец. В рваной одежде горца, с луком в руке. А рядом еще один. Видимо, оползень, вызванный искусственно, оказался демократичным и похоронил под собой и жертв, и нападавших. Ирония судьбы. Бог (если он есть и не убит во сне) явно имеет своеобразное чувство юмора.

Теперь к главному блюду.

У разбитой кареты лежало тело, которое выделялось среди остальных, как павлин в курятнике. Пурпурная мантия, расшитая золотом, теперь наполовину скрытая грязью. Пухлые руки, унизанные перстнями. Лицо, даже в смерти сохранившее выражение брезгливого высокомерия.

Церковник. И не простой приходской поп, а птица высокого полета.

Сапог перевернул тело на спину. Мертвец уставился в серое небо стеклянными глазами. На груди, поверх окровавленной рясы, висела тяжелая золотая цепь с крестом, украшенным рубинами. Камни сверкали тускло, зловеще.

Папский легат. Или кто-то очень к этому близкий.

Присесть на корточки рядом. Руки работали быстро, без брезгливости. Смерть — это просто состояние материи. А материя здесь была качественной.

Перстень с печаткой. Снимался тяжело, пальцы мертвеца отекли. Пришлось сломать фалангу. Хруст кости прозвучал сухо. Золото с гербом Ватикана — ключи святого Петра и тиара. Тяжелое, массивное кольцо. Власть, отлитая в металле. Оно скользнуло в карман.

Дальше — кошель. Тугой, звенящий. Флорины. Венецианские дукаты. Приятная тяжесть. Этого хватит, чтобы купить небольшое поместье или нанять отряд головорезов на месяц. Но золото — это лишь средство. Настоящее сокровище должно быть в другом месте.

Внутри кареты, среди осколков стекла и разодранных подушек, обнаружился ларец. Окованный железом, с хитрым замком. Замок не проблема для того, кто вскрывал сокровищницы королей. Острие кинжала, правильный нажим, щелчок.

Крышка откинулась.

Внутри лежали не драгоценности, а свитки. Пергаменты, перевязанные шелковыми шнурами, с сургучными печатями. Буллы. Векселя. Письма.

Пальцы развернули один из свитков. Латынь. Безупречная, витиеватая церковная латынь.

«...Сим повелеваем всем верным чадам Святой Церкви оказывать всяческое содействие подателю сего, кардиналу-легату Джузеппе делла Торре, направляемому в Ломбардию для искоренения ереси и сбора десятины...»

Губы растянулись в улыбке. Злой, хищной улыбке.

Вот оно. Не просто деньги. Билет. Пропуск в высшую лигу. Этот жирный труп в грязи вез с собой власть над одним из самых богатых регионов Италии. И теперь эта власть валялась в грязи, никому не нужная.

— Джузеппе, значит, — прошептал голос, привыкая к новому имени. — Неплохо. Звучит солидно.

Внезапно слух уловил звук. Слабый, едва различимый за шумом реки. Стон. И шорох.

Рука мгновенно метнулась к мечу. Кто-то выжил.

Звук шел из-под груды обломков позади кареты. Там, где лежали тюки с поклажей и тело одной из лошадей.

Подойти тихо, ступая след в след. Обогнуть труп лошади.

Там, вжавшись в грязь между камнем и сундуком, трясся человек. Молодой, тощий, в черной монашеской рясе, порванной на плече. Он был перепачкан кровью (чужой, судя по всему) и грязью так, что сливался с пейзажем. Глаза — огромные блюдца, полные животного ужаса. В руках он сжимал деревянный крест, словно это могло спасти его от стали.

Писец. Или секретарь. Мелкая сошка.

Увидев фигуру с мечом, монах заскулил и попытался отползти, но уперся спиной в скалу.

— Noli me tangere! — взвизгнул он. — Не трогай меня, демон!

Демон. Опять. Какое отсутствие воображения у людей церкви.

Меч с лязгом вернулся в ножны. Убивать его? Пока нет. Мертвый секретарь бесполезен, а живой может рассказать много интересного. О привычках покойного легата, о целях миссии, о том, кто кого ненавидит в Милане. Информация стоит дороже крови.

Рывок за шиворот. Монах оказался легким, как пушинка. Поднять его, встряхнуть, чтобы зубы клацнули.

— Заткнись, — голос звучал спокойно, даже буднично. — Демоны в аду, парень. А здесь только я. И тебе очень повезло, что я не люблю бессмысленные убийства до обеда.

Монах замер, глотая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Его взгляд метался от лица спасителя к трупу легата.

— Они... они всех убили... — пролепетал он на ломаном вольгаре, смеси латыни и итальянского диалекта. — Камни... стрелы... Монсеньор делла Торре...

— Монсеньор делла Торре мертв, — жесткий тычок в сторону трупа. — Бог прибрал его. Видимо, срочно понадобился для консультации.

Монах всхлипнул.

— А ты кто такой? — в его глазах появился проблеск осмысленности, смешанный с подозрением.

Хороший вопрос. Кто же мы сегодня? Наемник? Разбойник? Спаситель?

Нужно было создать легенду прямо здесь и сейчас. Быстро, убедительно, без права на сомнение.

Рука отпустила ворот рясы, но тут же легла на плечо монаха. Тяжело. Властно.

— Я капитан отряда сопровождения, — ложь лилась легко, как масло. — Единственный выживший. Нас наняли в Инсбруке, тайно. Твой хозяин не доверял официальной охране, и, как видишь, был прав. Но недостаточно прав, чтобы выжить.

Монах моргнул. Логика хромала (какой тайный отряд?), но страх и шок делали свое дело. Он хотел верить, что перед ним не убийца, а защитник. Человеческий разум всегда ищет спасительную соломинку.

— Капитан... — повторил он. — Но... что нам делать? Мы одни. Документы... Важные бумаги...

— Бумаги в сохранности, — кивок на ларец. — И ты в сохранности, пока полезен. Как тебя звать, святой отец?

— Брат Джованни... я... я просто писец.

Джованни. Отлично. Имя, которое носит каждый третий в этой стране.

— Слушай меня внимательно, брат Джованни, — наклон ближе, чтобы он почувствовал запах — не серы, но железа и старой крови. — Сейчас мы соберем все, что представляет ценность. Документы, печати, деньги. Мы спустимся в долину. И там, в первом же городе, мы объявим, что монсеньор делла Торре... заболел. Тяжело заболел в пути. И передал полномочия своему доверенному лицу. Экзарху.

Глаза монаха расширились.

— Но... это невозможно! Церковное право... Только Папа может...

Удар пощечины был коротким и звонким. Не для того, чтобы покалечить, а чтобы привести в чувство. Чтобы выбить из головы дурь канонического права и вбить туда суровую реальность выживания.

— Папа далеко, Джованни. А волки близко. Ты хочешь остаться здесь и кормить птиц? Или ты хочешь тепла, вина и жизни?

Монах схватился за пылающую щеку. В его взгляде боролись догма и инстинкт самосохранения. Инстинкт побеждал. Всегда побеждает.

— Я... я хочу жить, — прошептал он.

— Правильный ответ.

Теперь работа. Быстрая, грязная мародерская работа.

Снять с легата верхнюю мантию. Она была испорчена грязью, но меховая подкладка уцелела. Срезать кошель. Забрать кинжал с золотой рукоятью — бесполезная игрушка в бою, но отличный символ статуса.

Особое внимание — ларцу. Его содержимое перекочевало в непромокаемый кожаный мешок, найденный в багаже. Туда же отправились печати.

Джованни, всхлипывая, помогал. Он был слаб, бесполезен в физическом труде, но он знал латынь и знал протокол. Это был ходячий справочник, который теперь принадлежал новому хозяину.

Среди лошадей нашлась одна, которая выжила. Гнедой жеребец, мощный, с умными глазами. Он стоял чуть поодаль, дрожа, с порезом на крупе, но кости были целы.

Удача. Пешком с таким грузом далеко не уйдешь.

Сборы заняли полчаса. Тела остались лежать как были. Хотелось бы сказать «пусть земля им будет пухом», но земля здесь была камнем. Пусть птицы будут сыты.

Посадить монаха на круп лошади позади седла. Самому — в седло. Ощущение живого, теплого зверя под ногами вернуло уверенность. Высоко сижу, далеко гляжу.

Тропа вела вниз. Тучи начинали расходиться. Там, впереди, сквозь разрывы в серой пелене, проглядывала зелень. Долина Адидже. Италия. Страна, где яд подают в золотых кубках, а предательство считается изящным искусством.

Идеальное место.

— Держись крепче, Джованни, — бросил через плечо, направляя коня по скользкому склону. — Мы едем в ад, но я обещаю, что мы будем там главными чертями.

Монах что-то пробормотал — молитву или проклятие, не разобрать.

Спуск продолжался. Воздух становился теплее, гуще. Запах снега сменялся запахом мокрой земли, хвои и далекого дыма очагов. Мир менялся. Декорации Асгарда сменились декорациями Средневековья, но суть игры оставалась прежней. Есть хищники, и есть корм.

В кармане приятно тяжелил руку папский перстень. Холодный металл нагревался от тепла тела. Чужое имя, чужой титул, чужая жизнь. Примерять их было так же привычно, как менять перчатки.

Виктор Крид умер там, на перевале, вместе с бандитами. В долину спускался... кто? Это еще предстояло решить. Экзарх? Тайный советник?

Мысль работала четко, холодно. Нужно будет подделать почерк. Нужно будет узнать последние новости из Рима. Иннокентий IV сидит в Лионе, боится Фридриха. В Италии вакуум власти. Каждый епископ — сам себе король.

Это открывало возможности, от которых захватывало дух. Не просто украсть кошелек, а украсть город. Или провинцию.

Конь фыркнул, ступая копытами на более твердую почву. Грязь кончилась. Началась брусчатка старой римской дороги.

Впереди показались очертания замка, стерегущего проход. Таможня. Первый экзамен.

Рука поправила на плечах трофейный плащ с меховой оторочкой (снятый с начальника охраны, он был чище). Взгляд стал жестким, надменным. Взгляд человека, который имеет право приказывать.

— Не бойся, — шепот монаху. — Просто кивай и делай вид, что ты важная персона. И молись, чтобы они не умели читать мысли.

Стражники у ворот, ленивые, в мятых коттах, подняли алебарды, преграждая путь.

— Стоять! Кто такие? Плата за проезд...

Конь не остановился, лишь замедлил шаг. Взгляд сверху вниз. Тяжелый, давящий, как могильная плита.

— Дорогу папскому посольству, псы, — голос прозвучал как удар хлыста. — Или вы хотите объяснить Святому Престолу, почему задерживаете буллу Его Святейшества?

Рука лениво подняла пергамент с висящей на шнурке свинцовой печатью.

Стражники переглянулись. Печать выглядела внушительно. Всадник выглядел опасным. Монах за его спиной выглядел так, будто только что видел ад, что добавляло достоверности.

Алебарды опустились.

— Проезжайте, господин... э-э...

— С дороги.

Копыта цокнули по камням, проходя под аркой ворот. Первый рубеж взят. Наглость — второе счастье. А первое — это умение вовремя найти правильный труп.

Италия распахнула свои объятия. Влажные, душные, пахнущие возможностями.

В голове всплыла последняя фраза Одина перед тем, как ему вскрыли грудную клетку: «Смысл придумывают победители».

Именно так, старик. Именно так.

Конь перешел на рысь. До заката нужно было добраться до города. Там ждала еда, вино и новая игра. А Виктор Крид, или как его теперь будут звать, очень любил играть. Особенно краплеными картами.

Солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, осветив долину ярким, золотым светом. Но этот свет не слепил, как в Асгарде. Он грел. Он обещал жизнь.

Губы насвистывали простенький мотивчик — грязную песенку ландскнехтов о вдове и козле. Джованни за спиной тихо всхлипывал. Мир был в порядке. Совершенно, абсолютно, восхитительно испорченном порядке.

Где-то в горах вороны доедали легата. Здесь, внизу, легат только начинал свой путь.

Вперед. К золоту. К власти. К кардинальской шапке.

Потому что почему бы и нет? Если уж грабить, то Церковь. Если уж врать, то от имени Бога.

План был безумен. Но самые безумные планы всегда срабатывают лучше всего. Потому что никто в здравом уме не поверит, что кто-то может быть настолько наглым.

А он мог.

Путь лежал в Верону. Город Ромео и Джульетты? Нет. Город крови и яда. Идеальный дом.

Верона встречала не звоном колоколов, а вонью. Город пах деньгами и дерьмом в равной пропорции, что, в сущности, одно и то же. Узкие улочки, зажатые между высокими каменными стенами палаццо, напоминали кишечник больного великана — темные, извилистые, забитые людьми, мулами и телегами.

Майское солнце, такое ласковое в долине, здесь превращалось в душное марево, застревающее в переулках. Жара вытягивала из сточных канав ароматы гнилой рыбы, дубленой кожи и человеческих испражнений. Великолепно. Запах цивилизации. После стерильного воздуха Альп легкие с непривычки бунтовали, но разум радовался. В такой мутной воде водится самая жирная рыба.

Джованни, трясущийся позади седла, окончательно скис. Монах бормотал молитвы, шарахаясь от каждого нищего, хватающего его за рясу.

— Смотри под ноги, а не на небо, — шепот сквозь зубы. — Здесь Бога нет. Здесь только гвельфы, гибеллины и те, кто их грабит.

Первым делом нужно было обустроить «штаб». Постоялый двор «Три Гуся» у восточных ворот выглядел достаточно прилично, чтобы не подцепить вшей сразу на пороге, но достаточно скромно, чтобы не привлекать внимание городской стражи. Хозяин, толстый ломбардец с глазами-бусинками, получил золотой дукат (из кошеля мертвого легата) и мгновенно потерял интерес к документам постояльцев. Золото — лучший паспорт.

Джованни был заперт в комнате на втором этаже. Ему были выданы пергамент, чернила, кувшин вина и жесткий приказ: копировать стиль письма монсеньора делла Торре. Тренироваться подделывать подпись. И не высовывать нос, если не хочет, чтобы этот нос отрезали. Монах, кажется, был только рад спрятаться за засовом.

Теперь — главное. Мышцы.

Одному в этом городе не выжить. Даже если ты бессмертный убийца, толпа с вилами просто сомнет числом. Нужна стая. Не большая армия, заметная и дорогая, а компактная группа ублюдков, готовых резать глотки за еду.

Путь лежал в район Сан-Дзено, к реке. Туда, где селился сброд, выплюнутый войнами Фридриха. Кондотьеры-неудачники, дезертиры, наемники, пропившие доспехи.

Таверна «Хромой Пёс» выглядела как дыра в преисподнюю. Вывеска едва держалась на одной петле, изнутри доносился гул, похожий на рев растревоженного улья. Запах прокисшего вина и чеснока бил в нос за десять шагов.

Идеально.

Дверь открылась с пинком. Внутри было темно, дымно и шумно. Глаза, привыкшие к полумраку, быстро выхватили детали. Длинные столы, залитые вином. Десятка три мужчин разной степени потрепанности. Кто-то играл в кости, кто-то спал лицом в салате, кто-то полировал ржавый кинжал.

Внимание привлекла группа у дальнего очага. Самые громкие. Самые наглые.

Во главе стола сидел здоровяк. Огромный, как пивная бочка, с лицом, похожим на кусок сырого мяса, которое забыли отбить. На нем была грязная стеганка, поверх которой болталась тяжелая золотая цепь — явно краденая, слишком изящная для такой бычьей шеи. Он орал какую-то историю, размахивая обглоданной бараньей ногой, и брызгал слюной на собеседников. Его звали, судя по окрикам, Бык. Или Торо.

Его свита — пятеро головорезов попроще — подобострастно гоготала.

Вот он. Альфа-самец местного курятника.

Проход к стойке был спокойным, неторопливым. Плащ с меховой оторочкой привлекал взгляды. Здесь не любили богатых, но боялись их. В этом и был расчет.

— Вина, — монета звякнула о прилавок. Трактирщик, кривой на один глаз, молча плеснул в кружку какой-то мутной жижи.

Глоток. Кислятина. Пойло для скота. Кружка с громким стуком вернулась на дерево.

Этот звук перекрыл гомон за столом Торо. Здоровяк замолчал, уставившись на чужака мутными, налитыми кровью глазами.

— Эй, павлин! — гаркнул он. Голос был хриплым, пропитым. — Ты дверью ошибся? Бордель для благородных донов на другой улице.

Его шавки загоготали.

Медленный поворот головы. Взгляд — пустой, скучающий. Как на навозную муху.

— Я ищу людей, — голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Воинов. А вижу только пьяных свиней.

Тишина в таверне стала мгновенной и плотной. Стук костей прекратился. Даже спящие, казалось, перестали храпеть. Оскорбление было брошено. Перчатка упала.

Торо побагровел. Жила на его лбу вздулась. Он медленно поднялся, опрокинув скамью. В полный рост он был внушителен — гора жира и мышц под два метра ростом.

— Свиней? — прорычал он, вытирая жирные руки о штаны. — Ты сейчас будешь жрать дерьмо из-под этих свиней, щенок.

Он двинулся вперед, раздвигая столы. В руке появился нож — длинный, широкий тесак для разделки туш.

Прекрасно. Никаких долгих разговоров. Он сам пришел за смертью.

Вместо того чтобы хвататься за меч, рука лениво потянулась к кружке с недопитым вином. Спокойствие бесит больше, чем угрозы.

Торо подошел вплотную. От него разило перегаром и луком. Он нависал, закрывая собой свет от очага.

— Ну? — он ткнул тесаком в сторону груди. — Где твой голосок, павлин?

Движение было быстрым. Слишком быстрым для пьяного глаза.

Содержимое кружки — едкое вино — плеснуло прямо в глаза здоровяку. Торо взревел, инстинктивно вскидывая руки к лицу.

В ту же секунду тяжелая оловянная кружка, зажатая в кулаке, очертила дугу. Удар пришелся в висок. Звук был глухим, влажным. Хруст кости смешался со звоном металла.

Торо пошатнулся, его колени подогнулись. Но он был крепким, этот бык. Не упал. Затряс головой, пытаясь сбросить оглушение, махнул тесаком вслепую.

Шаг влево. Уход от неуклюжего удара.

На столе рядом лежала вилка. Двузубая, железная, для накладывания мяса. Грубый инструмент.

Рука схватила вилку.

Торо открыл глаза — красные, слезящиеся от вина. И увидел перед собой смерть. Не в балахоне с косой, а в дорогом плаще и с вилкой в руке.

— Приятного аппетита, — шепот.

Удар был нанесен снизу вверх. Под челюсть. В мягкие ткани, туда, где язык переходит в горло. Железо вошло глубоко, пригвоздив язык к нёбу.

Торо захрипел, выронил тесак. Его руки взметнулись к горлу, пытаясь вырвать инородный предмет, но силы покидали его. Кровь хлынула изо рта пузырящейся пеной.

Пинок в колено сломал ногу. Гигант рухнул на пол, сотрясая доски. Он бился в конвульсиях, пуча глаза, суча ногами по грязным опилкам.

Свита Торо вскочила, хватаясь за оружие. Пятеро. Они были злы, но растеряны. Их вожака забили как скот за три секунды.

— Сидеть! — голос ударил как хлыст. В нем зазвучали металлические нотки, отработанные на плацах за сотни лет. Командный голос, который заставляет подчиняться рефлекторно.

Рука уже лежала на рукояти меча. Но меч не покидал ножен. Пока.

Взгляд скользнул по лицам наемников. Страх. Сомнение. Жадность.

— Ваш «капитан» был куском дерьма, — спокойная констатация факта. — Он вел вас в нищету. Посмотрите на себя. Рвань. Пьянь. Вы деретесь за объедки.

Шаг вперед, прямо к ним. Через дергающееся тело Торо.

— Мне не нужны свиньи. Мне нужны волки. Я даю работу. Настоящую. Плачу золотом.

Рука нырнула в кошель на поясе. Горсть монет — новеньких, блестящих флоринов — со звоном рассыпалась по столу. Золото заплясало среди луж вина, гипнотизируя.

Глаза наемников приклеились к монетам. Золото в Вероне говорило громче любых проповедей.

Один из пятерки, жилистый брюнет со шрамом через всю щеку, перевел взгляд с денег на убийцу.

— А что взамен? — хрипло спросил он. — Душу?

Ухмылка. Кривая, циничная.

— Души оставьте себе, они мне без надобности. Мне нужны ваши мечи и ваша верность. И полное отсутствие вопросов. Кто главный?

Брюнет посмотрел на мертвого Торо, потом на своих товарищей. Те молчали.

— Я был лейтенантом, — сказал он, опуская меч. — Меня зовут Марко.

— Теперь ты капитан, Марко. Собери тех, кто может стоять на ногах и держать оружие. У нас есть дело. Сегодня вечером.

— Какое дело?

— Уборка. В городе слишком много мусора.

Час спустя. Склады купца Альбицци, возле порта.

Альбицци был сторонником гвельфов, другом Папы и врагом... ну, скажем так, врагом тех, кто заплатил аванс. Точнее, врагом того, кем Виктор решил стать. Чтобы получить влияние, нужно показать силу. А чтобы показать силу, нужно кого-то уничтожить. Показательно.

У Виктора не было заказчика. Пока. Это была инвестиция. Альбицци отказался платить «налог на охрану» местной гильдии, которую Виктор планировал подмять под себя. Уничтожение его склада станет отличным сигналом для остальных: «Платите или горите».

Ночь была безлунной. Воздух у реки был влажным и тяжелым.

Отряд Марко — двенадцать человек, отобранных из того сброда в таверне — ждал в тени переулка. Они были трезвы (насколько это возможно), вооружены факелами, топорами и арбалетами. Виктор провел экспресс-смотр: почистил оружие, дал пару пощечин для бодрости и пообещал каждому по десять флоринов. Для них это было состояние.

— Задача простая, — шепот в темноте. — Стражу у ворот снять тихо. Внутрь не заходить, пока я не дам знак. Склад должен сгореть. Весь. Если кто-то выбежит — убивать. Если кто-то попытается тушить — убивать. Понятно?

Кивки. В их глазах зажегся огонек. Не фанатизма, нет. Профессионального азарта. Они снова чувствовали себя солдатами, а не бродягами. У них был командир. У них была цель.

Двое арбалетчиков бесшумно сняли часовых. Щелчок тетивы, глухой удар болта в плоть. Тела оттащили в тень.

Ворота склада были заперты, но замок был старым. Удар ломом — и путь открыт.

Внутри пахло дорогим сукном, специями и зерном. Богатство. Тысячи дукатов, лежащие в тюках.

— Жги, — команда была короткой.

Факелы полетели в кучи соломы и ткани. Огонь занялся неохотно, но масло, припасенное заранее, помогло. Желтые языки пламени лизнули деревянные балки. Дым пополз к потолку.

Через пять минут склад превратился в ревущий костер. Треск дерева смешался с воплями. Работники, ночевавшие внутри, выбегали наружу, кашляя и закрывая лица руками.

Их встречали мечи людей Марко.

Никакой жалости. Это не война, это бизнес. Если оставить свидетелей, они побегут к страже. Мертвые молчат.

Виктор стоял в стороне, прислонившись к каменной стене соседнего дома, и наблюдал. Пламя отражалось в его глазах, но не грело их. Он видел не пожар, а диаграмму передела власти.

Альбицци завтра будет банкротом. Его конкуренты, гибеллины, вздохнут с облегчением. А «неизвестный капитан», устроивший этот фейерверк, очень скоро получит приглашение на разговор.

Крик. Женский.

Из горящих ворот выбежала женщина с ребенком на руках. Жена приказчика? Служанка? Неважно. Она бежала прямо на Марко. Тот занес меч.

Секундное колебание. Убить женщину с ребенком? Даже для наемника это было... грязно.

Виктор отлепился от стены. В два прыжка он оказался рядом. Рука перехватила запястье Марко, останавливая удар.

— Нет, — голос был ледяным.

Марко удивленно уставился на командира.

— Ты сказал: никого не щадить.

— Я сказал: убивать тех, кто может опознать или дать отпор. Она не опасна. И она — послание.

Поворот к женщине. Она тряслась, прижимая к себе сверток с младенцем. Лицо перепачкано сажей, глаза безумные.

— Беги, — тихо произнес он, наклоняясь к ее уху. — И расскажи всем. Расскажи, что случается с теми, кто не платит по счетам. Расскажи, что в городе появились новые волки. Беги!

Она не заставила себя ждать. Сорвалась с места и исчезла в темноте переулков.

Марко сплюнул.

— Зачем? Она же поднимет крик.

— Страх распространяется быстрее огня, Марко. Завтра весь город будет знать, что Альбицци сожгли не просто бандиты, а каратели. И каждый купец будет гадать: не придут ли за ним? А когда они будут бояться, мы придем к ним и предложим защиту. От самих же себя.

Наемник хмыкнул. В его взгляде появилось что-то похожее на уважение. Он понял схему.

Огонь разгорался. Крыша склада с грохотом рухнула, взметнув сноп искр в ночное небо. Сирены городской стражи завыли где-то вдалеке. Пора уходить.

— Раствориться, — команда жестом. — Сбор завтра на рассвете у «Хромого Пса». И помойтесь. От вас воняет неудачниками.

Люди рассыпались по теням, исчезая в лабиринте улиц.

Виктор остался один на минуту. Он смотрел на пожар. Тепло огня напоминало о горящей Вальгалле. Там горели боги, здесь горели шерсть и перец. Масштаб другой, но суть та же. Хаос — это лестница. И он только что поставил ногу на первую ступеньку.

В кармане плаща лежало папское кольцо. В голове зрел план, как использовать завтрашний день. Посетить банк Медичи (или кто там сейчас держит кассу). Предложить свои услуги. Показать перстень. Намекнуть, что пожар — это гнев Божий, но его можно умилостивить.

Он развернулся и пошел прочь, насвистывая ту же мелодию про вдову и козла. Ноги ступали по брусчатке уверенно. Верона уже не казалась чужой. Она была грязной, продажной шлюхой, но теперь это была его шлюха.

А Джованни в гостинице, наверное, уже дописал первую партию писем. Завтра монсеньор Джузеппе делла Торре «заочно» представит своего экзарха свету.

Жизнь налаживалась. Жаль только, что вино в таверне было таким паршивым. Придется ограбить винный погреб, дабы утолить жажду?

Хотя... нет. Лучше купить. Теперь он может себе это позволить.

Виктор Крид, бывший убийца богов, а ныне начинающий рэкетир и серый кардинал, растворился в ночи, став частью тени, отбрасываемой собором Сан-Дзено.

Город спал, не зная, что его уже продали.

Глава 4

Собор Сан-Дзено Маджоре был похож на огромный каменный корабль, севший на мель посреди моря человеческих грехов. Снаружи — величественный романский фасад, строгие статуи святых и колокольня, тычущая пальцем в небо. Внутри — полумрак, запах ладана, который безуспешно пытался заглушить вонь немытых тел прихожан, и тишина, купленная за звонкую монету.

Виктор стоял в тени одной из колонн, наблюдая. На нем был не наемничий плащ, а скромная, но добротная одежда богатого купца: темный бархат, никакой броской вышивки, только тяжелая золотая цепь (трофей с шеи Торо, отмытый от крови) и перстень с папской печаткой на указательном пальце. Джованни, выбритый и одетый в новую рясу, стоял рядом, изображая смиренного секретаря.

Цель была впереди.

Епископ Антонио да Верона. Тучный мужчина с одутловатым лицом, на котором застыло выражение вечной скуки, прерываемой лишь моментами гастрономического экстаза. Он сидел в исповедальне, принимая грехи знатных дам, но Виктор знал то, чего не знали дамы.

Информация — самый дорогой товар. За последние три дня люди Марко (теперь одетые в приличные ливреи) перевернули городское дно. Они узнали, где епископ покупает вино, кому он должен денег (а должен он был много, несмотря на десятину) и, самое главное, куда он ходит по ночам через черный ход епископского дворца.

Не в библиотеку. И не в приют для сирот.

Бордель «Розовая Лилия» на окраине города славился тем, что там исполняли любые капризы. Даже те, за которые Святая Инквизиция сжигала без суда. Мальчики, переодетые в ангелов. Экзотические животные. Опиум с Востока. Епископ Антонио любил разнообразие.

Виктор дождался, пока очередь из кающихся грешниц иссякнет. Храм опустел. Вечерняя служба закончилась, свечи догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени.

— Иди, — шепнул он Джованни. — И делай всё, как мы репетировали. Если заикнешься — скормлю тебя крысам в подвале.

Монах сглотнул, перекрестился (скорее от страха перед хозяином, чем перед Богом) и направился к резной деревянной будке.

Виктор скользнул следом, оставаясь невидимым в густой тени нефа.

Джованни постучал в решетку.

— Кто там? — голос епископа был усталым и раздраженным. — Исповедь окончена, сын мой. Приходи завтра.

— Дело не терпит отлагательств, Ваше Преосвященство, — дрожащий голос Джованни звучал почти убедительно. — Я пришел от... от монсеньора Джузеппе делла Торре. Папского легата.

Тишина. Долгая, напряженная тишина. Имя легата было известно. Его исчезновение в Альпах уже обсуждали в кулуарах, но никто не знал точно — жив он или мертв.

Шторка исповедальни дернулась.

— Монсеньор делла Торре? — голос епископа изменился. В нем появилась елейность, смешанная с тревогой. — Но где же он сам? Мы ждали его неделю назад.

— Он... болен. Тяжкие испытания в дороге. Но он прислал меня. И своего доверенного человека. Экзарха.

Дверь исповедальни скрипнула. Епископ вышел наружу. В полумраке его лицо казалось бледным пятном. Он нервно теребил край мантии.

— Экзарха? Какого экзарха? У меня нет никаких известий из Рима о...

Виктор вышел из тени. Без стука, без шарканья. Просто возник, как материализовавшийся призрак.

— Обо мне, — спокойный, бархатный баритон.

Епископ вздрогнул. Он увидел перстень. Золото блеснуло в свете единственной лампады. Тиара и ключи. Печать власти.

— Ваше... — Антонио запнулся, не зная, как обращаться к этому человеку с холодными глазами убийцы и кольцом наместника.

— Виктор. Просто Виктор. Идемте, святой отец. Нам нужно поговорить. Не здесь. У стен есть уши, а у Бога — слишком много других забот, чтобы слушать нашу бухгалтерию.

— О чем поговорить? — епископ попытался напустить на себя важность, выпятив живот. — Я не привык обсуждать дела с незнакомцами в пустом храме.

— Мы обсудим «Розовую Лилию», — Виктор подошел вплотную. — И мальчика по имени Лука. И долг в три тысячи флоринов дому Барди. И то письмо, которое вы написали императору Фридриху, предлагая сдать город, если он гарантирует вам неприкосновенность.

Лицо епископа стало серым. Скука исчезла. Остался животный ужас.

— Это... это клевета! — просипел он. — Я позову стражу!

— Зовите. Стража придет. А потом придет инквизитор. У меня есть копия письма, Антонио. Оригинал сейчас едет в Лион, к Папе. Если, конечно, я не отзову гонца.

Блеф. Чистый, наглый блеф. Письмо было подделкой, состряпанной Джованни вчера ночью на основе слухов. Но Виктор знал: коррумпированный чиновник всегда верит в существование компромата, потому что знает свои грехи лучше любого обвинителя.

Епископ осел. Он буквально сдулся, как проколотый бурдюк. Ноги его подогнулись, и он плюхнулся на скамью для молящихся.

— Что вы хотите? — прошептал он.

Виктор улыбнулся. Не хищно, а почти по-дружески. Он сел рядом, положил руку на спинку скамьи, словно старый приятель.

— Я хочу помочь вам, Антонио. Вы в беде. Долги, шантаж, политика... Это тяжело. Вам нужен друг. Сильный друг.

— Друг? — епископ поднял мутные глаза.

— Партнер. Смотрите. У монсеньора легата (мир его праху) есть полномочия собирать десятину и... наводить порядок. Я — его руки. Вы — его лицо.

— Что я должен делать?

— О, сущие пустяки. Завтра вы объявите, что Церковь берет под свое покровительство торговую гильдию шерстяников. Тех самых, чьи склады так удачно не сгорели вчера. И вы назначите меня управляющим церковным имуществом в этом квартале.

— Но... гильдия уже платит налог городу! Подеста будет в ярости!

— Подеста — это моя проблема. Ваша проблема — сделать так, чтобы золото текло через правильные каналы. Часть пойдет на погашение вашего долга. Часть — в Рим (мы же честные христиане). А остальное... остальное мы инвестируем в нашу безопасность.

Епископ молчал, переваривая информацию. Он был жаден, но не глуп. Он понимал, что попал в капкан. Но этот капкан был обит бархатом. Ему предлагали не плаху, а долю.

— А письмо? — спросил он тихо. — И... Лука?

— Какое письмо? — Виктор удивленно вскинул брови. — Я не видел никакого письма. А Лука... пусть молится за ваше здоровье. Я умею хранить тайны, Антонио. Если, конечно, мои друзья тоже умеют быть благодарными.

Сделка была заключена. Без рукопожатий, без подписей кровью. Просто кивок двух хищников, поделивших территорию. Один был старым и беззубым, другой — молодым и голодным.

— Еще одно, — Виктор встал, разглаживая складки на одежде. — Мне нужно освятить воду. Много воды.

— Зачем? — епископ окончательно растерялся.

— Хочу открыть бани. Общественные бани «Святого Петра». Чистота — залог благочестия, не так ли? И отличное место, чтобы отмывать... грязь.

Следующая неделя прошла в лихорадке активности. Виктор не спал. Он строил империю.

«Отмывание» денег в XIII веке — это искусство. Золото, добытое рэкетом, грабежом и шантажом, нельзя просто положить в сундук. Оно должно работать. Оно должно стать «чистым».

Схема была простой и гениальной.

Церковь (в лице перепуганного Антонио) объявляла сбор средств на «ремонт собора» и «помощь бедным». Наемники Марко, теперь официально ставшие «церковной стражей», собирали эти средства. Но не с прихожан, а с купцов, борделей и игорных домов. Это называлось «добровольным пожертвованием во искупление грехов».

Купцы платили. После пожара у Альбицци никто не хотел спорить. Тем более что «церковная стража» действительно работала. Мелкая уличная преступность исчезла. Воры, не входившие в синдикат Виктора, просто пропадали. Их находили в реке, или не находили вовсе.

Город вздохнул спокойнее. Порядок стоит дорого, но хаос стоит дороже.

Виктор сидел в кабинете управляющего гильдией (бывшего владельца склада, который «внезапно» решил уйти в монастырь). На столе перед ним лежали бухгалтерские книги. Столбики цифр. Приход, расход.

Взятки страже Подеста.

Выплаты епископу.

Жалование «волкам» Марко (они стали есть лучше, одеваться лучше и стали преданнее собак).

Закупка зерна (голод — лучший способ контроля, а иметь полные амбары — значит держать город за горло).

Дверь открылась. Вошел Марко, теперь одетый в добротную кожаную броню, выбритый, с золотой серьгой в ухе.

— Хозяин, — он поклонился. Не как слуга, а как верный лейтенант. — Есть проблема.

— Проблемы — это возможности, Марко. Говори.

— Люди Альбицци. Они не успокоились. Они наняли кого-то. Говорят, из Генуи. Убийцу. Профессионала.

Виктор отложил перо. Интересно. Наемный убийца против бессмертного убийцы богов. Звучит как анекдот.

— Где он?

— Мы не знаем. Но сегодня утром нашли одного из наших парней в переулке. Горло перерезано от уха до уха. И записка приколота к груди.

Марко положил на стол кусок пергамента. Кровь на нем уже засохла.

«Уходи, пока цел. Верона не для чужаков».

Виктор рассмеялся. Искренне, весело.

— Как мило. Они пытаются играть в мои игры.

Он встал, подошел к окну. Внизу шумела рыночная площадь. Люди торговали, ругались, смеялись. Жизнь кипела. И где-то в этой толпе бродил тот, кто считал себя охотником.

— Найди его, Марко.

— Как? Он невидимка.

— У невидимки есть потребности. Он должен где-то спать, что-то есть, точить ножи. Подними всех шлюх, всех нищих, всех трактирщиков. Обещай сто флоринов за имя. Тысячу за голову.

— А если он придет за вами раньше?

Виктор повернулся. Его глаза были холодными, как лед на перевале Бреннер.

— Пусть приходит. Я давно не танцевал. Скучно стало с этими бумажками.

Вечер того же дня. Палаццо епископа.

Виктор ужинал с Антонио. Стол ломился от дичи и вина. Епископ пил много, пытаясь залить страх. Виктор пил воду. Ему нужна была ясная голова.

Внезапно свеча на столе мигнула. Сквозняк? Окна закрыты.

Инстинкт, отточенный веками, взвыл сиреной.

Движение было рефлекторным. Виктор откинулся назад вместе со стулом, падая на пол.

В ту же секунду арбалетный болт со свистом прошел там, где только что была его шея, и вонзился в запеченного гуся на блюде. Брызнул жир.

Епископ взвизгнул, ныряя под стол с грацией испуганного тюленя.

— Сиди тихо! — рявкнул Виктор, перекатываясь к камину.

Второй болт ударил в каменную кладку, высекая искры. Стреляли с балкона галереи, из темноты.

Убийца был хорош. Быстр. Бесшумен.

Виктор схватил тяжелую кочергу. Меч остался на поясе, но в узком пространстве длинный клинок — помеха.

Тень спрыгнула с балкона. Мягко, как кошка. Фигура в черном, лицо скрыто маской. В руках — два коротких кинжала. Генуэзский стиль. Ближний бой, высокая скорость, яд на лезвиях.

— Ты быстр, — голос убийцы был глухим из-за маски. — Но стар. Я вижу, как ты двигаешься. Ты устал.

— Я не устал, — Виктор поднялся, крутанув кочергу в руке. — Я просто берегу силы для твоей мамы.

Убийца бросился в атаку. Вихрь стали.

Это был не пьяный Торо и не медлительные стражи Асгарда. Это был профи. Уколы, подрезы, финты.

Виктор парировал кочергой. Железо звенело о сталь. Шаг назад, уход с линии атаки. Убийца теснил его к стене.

Один из кинжалов чиркнул по предплечью. Ткань лопнула, кожу обожгло. Яд? Вероятно. Но метаболизм бессмертного переварит и не такое. Максимум — понос утром.

— Кто тебя нанял? — спросил Виктор, блокируя удар, нацеленный в глаз. — Альбицци?

— Мертвецам не нужны имена.

— Ошибаешься. Мне нужно знать, что написать на твоей могиле.

Резкий выпад кочергой в колено. Убийца перепрыгнул удар с неестественной легкостью. Акробат. Циркач.

Он приземлился на стол, опрокидывая кубки. Епископ под столом завыл.

Виктор улыбнулся. Игра в благородство кончилась.

Рука схватила со стола тяжелый серебряный подсвечник с горящими свечами.

— Лови!

Подсвечник полетел в голову генуэзца. Тот уклонился, но горячий воск и пламя заставили его на секунду закрыть глаза.

Этого хватило. Виктор прыгнул. Не с оружием. Телом. Сбил убийцу со стола.

Они покатились по полу, сшибая стулья. Клубок тел. Удары коленями, локтями, головой. Грязная драка в партере.

Генуэзец был силен, но он был человеком. А Виктор был... чем-то иным.

Захват за горло. Пальцы сомкнулись на кадыке. Убийца захрипел, пытаясь ударить кинжалом в бок, но Виктор перехватил его руку, выкручивая запястье. Хруст. Кинжал выпал.

Второй рукой Виктор сорвал маску.

Молодое лицо. Красивое, жестокое. Глаза полны ненависти.

— Ты... кто ты? — прошептал парень.

— Я — твоя совесть, — усмехнулся Виктор.

Удар лбом в нос. Еще раз. И еще. Лицо убийцы превратилось в кровавое месиво. Он обмяк.

Виктор встал, тяжело дыша. Отряхнул одежду.

Из-под стола выглянул епископ Антонио, белый как мел.

— Он... он мертв?

— Нет. Пока нет. Он нам нужен живым. Он расскажет, кто именно из семьи Альбицци заплатил. И где они прячут золото.

Виктор подошел к столу, выдернул болт из гуся. Посмотрел на истекающую жиром птицу.

— Испортил ужин, ублюдок.

Он повернулся к лежащему без сознания убийце.

— Марко! — крикнул он в коридор, где уже слышался топот стражи (как всегда, вовремя). — Тащите веревки и каленое железо. У нас будет долгая ночь. И позовите писца. Пусть записывает. Каждое имя. Каждый флорин.

Виктор посмотрел на епископа.

— Видите, Антонио? Бог бережет нас. Но мои методы надежнее. Завтра мы нанесем визит вежливости клану Альбицци. Думаю, они захотят пожертвовать все свое состояние на... ну, скажем, на борьбу с чумой. Которая может начаться в их доме очень внезапно.

Епископ судорожно кивнул, наливая себе вина дрожащими руками. Он понял: в этом городе теперь только один хозяин. И у него нет нимба, зато есть кочерга.

Утро в Вероне началось не с петушиного крика, а с удара тарана в дубовые ворота особняка Альбицци.

Дом, стоявший в престижном районе Сан-Фермо, напоминал маленькую крепость: толстые стены, узкие окна-бойницы, личная охрана во дворе. Символ власти и денег. Но любая крепость падает, если знать, какой камень вынуть из фундамента.

Виктор не стал вынимать камень. Он просто пришел и постучал. Громко.

Удар бревна, окованного железом, сотряс улицу. Пыль посыпалась с карнизов. Стражники на стенах заметались, не понимая, что происходит. Это не была армия врага. Это была «церковная стража».

Перед воротами стояли пятьдесят человек Марко. В новой броне, с алебардами и арбалетами. А впереди, на вороном жеребце, сидел Виктор в пурпурном плаще (наследство легата, перешитое по фигуре). Рядом, на муле, трясся епископ Антонио, держа в руках свиток с сургучной печатью. Епископ выглядел так, будто его вели на казнь, но выбора у него не было.

— Именем Святого Престола! — голос Виктора, усиленный акустикой узкой улицы, прогремел как иерихонская труба. — Открывайте!

— По какому праву?! — завопил со стены начальник охраны Альбицци. — Это частное владение!

— По праву инквизиции! — ответ был ложью, но ложью весомой. — Мы пришли искоренить ересь и измену!

Ересь. Слово, от которого в XIII веке стыла кровь. Обвинение в ереси развязывало руки лучше, чем объявление войны. Никаких законов, никакой защиты. Только костер и конфискация.

Ворота не открылись. Охрана готовилась к обороне. Арбалетчики на стенах взводили механизмы.

— Ломайте, — спокойный кивок Марко.

Наемники подхватили таран. Раз. Два. Удар.

Дерево затрещало. Но Виктор не собирался ждать, пока они пробьют дыру. Время — деньги.

Взгляд наверх, на стену. Там, среди зубцов, мелькнуло лицо самого главы клана — старого, сухого Франческо Альбицци. Он смотрел с ненавистью и страхом.

— Франческо! — Виктор поднял руку, в которой был зажат свиток (еще одна фальшивка от Джованни). — Твой убийца запел! Он рассказал все! О договоре с дьяволом! О ядах! О заговоре против епископа!

Толпа зевак, начавшая собираться на улице, ахнула. Заговор против епископа? Это серьезно.

— Ты лжешь, пес! — провизжал старик. — Стреляйте в него! Убейте их всех!

Болт ударил в брусчатку у копыт коня. Конь всхрапнул, пятясь.

Это была ошибка. Стрелять в представителя церкви (пусть и самозваного) на глазах у всего города — это самоубийство.

— Он поднял руку на слуг Божьих! — Виктор развернулся к толпе. — Вы видели? Он хочет убить вашего епископа!

Толпа загудела. Народ не любил богатеев Альбицци. Они были ростовщиками, драли три шкуры за зерно. Увидеть их падение было мечтой каждого бедняка.

— Марко, — холодный приказ. — Очистить стены.

Арбалетчики «волков» дали залп. Слаженный, четкий. Люди на стенах посыпались вниз, как перезрелые груши. Охрана Альбицци привыкла гонять должников, а не воевать с профессионалами.

Таран ударил снова. С треском лопнул засов. Ворота распахнулись.

Двор особняка превратился в бойню. Сопротивление было коротким и бессмысленным. Наемники Альбицци бросали оружие, видя решимость нападавших. Те, кто не бросал, умирали быстро.

Виктор въехал во двор, не слезая с коня. Копыта цокали по мраморным плитам, залитым свежей кровью.

Франческо Альбицци вытащили из дома волоком. Старик брыкался, плевался, проклинал всех святых. Его дорогие одежды были порваны, седая борода выдрана клочьями. Вместе с ним вывели его сыновей — тех самых, что любили устраивать пиры во время чумы. Сейчас они выглядели жалко.

Их бросили на колени перед конем.

— Ты... ты заплатишь за это! — хрипел Франческо. — Император узнает! Подеста узнает!

— Подеста сейчас сидит в своем дворце и молится, чтобы я не пришел к нему следующим, — Виктор наклонился в седле. — А Император... Император далеко. А я здесь.

Он спрыгнул на землю. Подошел к старику. Взял его за подбородок рукой в кожаной перчатке.

— Где золото, Франческо?

— Иди к черту!

Удар коленом в лицо был коротким и жестоким. Старик опрокинулся на спину, выплевывая зубы.

— Обыскать дом, — приказ людям. — Ищите тайники. Ломайте стены, вскрывайте полы. Я хочу найти каждую монету, которую этот паук высосал из города.

Начался грабеж. Легализованный, освященный присутствием епископа грабеж. Сундуки выносили во двор. Гобелены срывали со стен. Серебряную посуду сваливали в кучу.

Антонио сидел на муле, закрыв лицо руками. Он боялся смотреть. Но он был здесь, и это главное. Его присутствие делало все законным.

Виктор подошел к куче сокровищ. Взял золотой кубок, повертел в руках. Тонкая работа. Венеция.

— Это все пойдет на благотворительность, — громко сказал он, чтобы слышали солдаты и слуги. — На восстановление храмов. И на жалование защитникам веры.

Солдаты одобрительно заревели.

— А с этими что? — Марко кивнул на семью Альбицци.

Виктор посмотрел на них. Старик, два сына, несколько женщин, сбившихся в кучу у стены.

Убить их всех? Слишком просто. Слишком... милосердно.

— Они еретики, — громко произнес Виктор. — Они якшались с колдунами и убийцами. Их души черны.

Он подошел к Франческо, который пытался приподняться.

— Я не дам тебе умереть быстро, старик. Ты будешь жить. Ты будешь нищим. Ты будешь сидеть на паперти собора, который хотел ограбить, и просить милостыню у тех, кого презирал. И каждый раз, когда тебе бросят медную монету, ты будешь помнить этот день.

Знак Марко.

— Раздеть их. До исподнего. И вышвырнуть за ворота. Пусть город посмотрит на своих бывших хозяев.

Это было страшнее казни. Для гордых аристократов стать посмешищем толпы — хуже смерти. Их выгнали на улицу, под улюлюканье черни. В них полетели грязь, гнилые овощи и камни. Их империя рухнула за один час, превратившись в пыль.

Виктор смотрел им вслед. Жалость? Нет. Это была зачистка территории.

— Хозяин, — Марко подошел с ларцом в руках. — В подвале нашли. Сейф. Там не золото. Бумаги.

Виктор открыл ларец. Долговые расписки. Векселя. Компромат на половину знатных семей Вероны.

Улыбка тронула губы.

— Золото тратится, Марко. А это... это вечно. Сжечь? Нет. Спрятать. Это наша гарантия.

Особняк Альбицци теперь принадлежал Церкви. То есть Виктору. Отличная резиденция. Немного отмыть кровь, повесить новые шторы — и можно жить.

Весть о падении дома Альбицци разлетелась по Вероне быстрее лесного пожара. К обеду город гудел. На рынках шептались, что пришел новый пророк, карающая длань Господня. Или Антихрист. Мнения расходились, но страх был общим.

Купцы сами потянулись в епископский дворец (теперь фактически штаб Виктора) с дарами. Никто не хотел повторить судьбу Франческо. Золото текло рекой.

Но главный игрок еще молчал.

Подеста Вероны, Эццелино да Романо (точнее, его наместник, сам Эццелино воевал где-то в Ломбардии), сидел в своей цитадели и кусал губы. Он терял контроль. Какой-то выскочка, прикрываясь юбкой епископа, подмял под себя город.

Вечером пришел гонец. В ливрее с гербом города.

Виктор принял его в бывшем кабинете Франческо Альбицци, сидя за огромным столом красного дерева и попивая вино из трофейного кубка.

— Его Светлость, наместник Подеста, приглашает монсеньора экзарха на пир, — гонец поклонился, стараясь не смотреть на Марко, который точил нож в углу. — В честь... э-э... чудесного спасения епископа от заговора. Завтра вечером. В Палаццо делла Раджоне.

Виктор усмехнулся в кубок.

— Чудесное спасение. Красиво сказано. Передай Его Светлости, что я буду. И епископ будет. Мы не можем пропустить такой праздник.

Гонец исчез.

— Это ловушка, — спокойно сказал Марко, пробуя лезвие пальцем. — Вас там отравят. Или зарежут. Или арбалетчики на галерее.

— Конечно, ловушка. Подеста не может позволить мне жить. Я стал сильнее его.

— Мы не пойдем?

— Мы пойдем. Нельзя обижать хозяина города отказом. Это невежливо.

Виктор встал, подошел к окну. Верона зажигала огни.

— Но мы пойдем не одни. Подготовь людей, Марко. Лучших. Пусть оденутся как слуги, как музыканты, как повара. Растворись во дворце заранее. Я хочу, чтобы когда я подниму кубок, за спиной каждого стражника Подеста стоял наш человек с ножом.

— А если они проверят всех на входе?

— Они будут искать оружие. А оружие бывает разным.

Виктор повернулся к Марко.

— Найди мне аптекаря. Того самого, у которого Альбицци покупали свои «лекарства». Он ведь еще жив?

— Жив. Сидит в подвале, трясется.

— Приведи. У меня есть для него заказ. Особый соус для мяса. Подеста любит дичь? Думаю, он оценит наше угощение.

Пир в Палаццо делла Раджоне был роскошным. Наместник Подеста, граф Орландо, решил пустить пыль в глаза. Зал был украшен знаменами, столы ломились от яств. Сотни свечей, музыканты на балконе, лучшие люди города в бархате и шелке.

Атмосфера была напряженной. Гости улыбались, но глаза их бегали. Все знали: сегодня ночью что-то случится. Два хищника сошлись в одной клетке.

Виктор сидел по правую руку от графа. На нем была черная, строгая одежда, оттеняющая бледность лица и холодный блеск глаз. Антонио сидел рядом, зеленый от страха, и пил только воду, которую принес с собой.

Граф Орландо, мужчина средних лет с хищным профилем и тонкими губами, разливался соловьем.

— Мы так рады, что Церковь наконец-то навела порядок, — говорил он, поднимая кубок. — Семья Альбицци... печальная история. Гордыня их сгубила.

— Гордыня — смертный грех, — кивнул Виктор. — Как и жадность.

— Безусловно. Но теперь, когда зло наказано, мы можем работать вместе. На благо Вероны.

— Вместе? — Виктор посмотрел на графа. — Вы имеете в виду, я буду собирать налоги, а вы будете их тратить?

Граф поперхнулся вином. Гости замерли. Музыка стихла.

— Вы дерзки, монсеньор экзарх. Для человека без сана.

— Сан — это условность. Власть — это реальность. А реальность такова, Орландо, что ваши солдаты не получают жалование уже два месяца. А мои люди едят мясо каждый день.

Лицо графа потемнело. Он поставил кубок на стол. Это был сигнал.

Двери зала захлопнулись. Стражники вдоль стен положили руки на эфесы мечей.

— Вы зашли слишком далеко, — тихо произнес граф. — Думали, я позволю вам захватить мой город? Это Верона! Здесь правят те, у кого сталь крепче!

— Именно, — Виктор остался сидеть. Он даже не потянулся к оружию. — Сталь. И ум.

— Взять его! — рявкнул граф. — И епископа тоже! Они самозванцы!

Стражники двинулись вперед. Гости в панике повскакивали с мест, опрокидывая стулья.

Но никто не успел сделать и трех шагов.

Внезапно «слуги», разносившие вино, побросали кувшины и выхватили короткие клинки, спрятанные под передниками. Музыканты на балконе достали из футляров для лютней заряженные арбалеты.

Щелк. Щелк. Щелк.

Первый ряд стражников рухнул, пронзенный болтами.

Люди Марко действовали слаженно, как часовой механизм. В зале началась резня. Но это была не хаотичная драка, а казнь. Верные графу люди падали один за другим, не успев даже обнажить мечи.

Граф Орландо вскочил, опрокидывая трон.

— Измена! — заорал он. — Ко мне!

Никто не пришел. Двери были блокированы снаружи.

Виктор медленно поднялся. Он взял со стола нож для мяса. Обычный столовый нож.

— Вы говорили о стали, Орландо? — он шагнул к наместнику.

Граф выхватил свой меч. Он был неплохим фехтовальщиком.

— Сдохни, тварь!

Выпад. Красивый, классический выпад в сердце.

Виктор просто ушел в сторону. Легко, как танцор. Перехватил руку графа, ударил локтем в запястье. Меч звякнул об пол.

Второй удар — рукоятью ножа в висок. Граф рухнул на колени.

Тишина вернулась в зал. Только стоны раненых и тяжелое дыхание. Гости жались к стенам, трясясь от ужаса. Они видели, как власть сменилась за пять минут.

Виктор подошел к графу, взял его за волосы и заставил поднять голову.

— Посмотрите на него, — обратился он к залу. — Ваш наместник. Он хотел убить посланника Папы. Он хотел пролить кровь в мирный день. Разве такой правитель достоин Вероны?

— Нет! — крикнул кто-то из «подсадных» в толпе.

— Нет! — подхватили остальные, понимая, что это единственный способ выжить.

— Церковь берет город под свою защиту! — провозгласил Виктор. — До прибытия нового, достойного правителя.

Он наклонился к уху графа.

— Ты любишь яд, Орландо? Я знаю, что в моем вине был мышьяк. Я чувствую его запах.

Граф молчал, глядя на Виктора расширенными от ужаса глазами.

— Пей, — Виктор взял со стола кубок графа (в котором, по иронии, яда не было, но Орландо этого не знал). — Пей за мое здоровье.

Граф судорожно замотал головой.

— Пей! — Виктор насильно прижал кубок к его губам. Вино полилось по подбородку.

Орландо захлебнулся, закашлялся.

— Уведите его, — бросил Виктор людям Марко. — В башню. Пусть подумает о вечном. А мы... мы продолжим пир.

Он обвел взглядом зал. Бледные лица знати, кровь на полу, трупы стражников.

— Музыканты! — крикнул он на балкон. — Играйте! Что-нибудь веселое! Жизнь продолжается!

Музыканты (те, что с арбалетами) поспешно схватили инструменты. Дрожащая, фальшивая мелодия поплыла над залом.

Гости начали садиться обратно. Они пили вино, стараясь не смотреть на тела, которые слуги (люди Марко) быстро оттаскивали в углы.

Виктор сел на место графа. Трон был жестким, неудобным. Но с него открывался отличный вид.

Антонио, сидевший рядом, трясся крупной дрожью.

— Что... что теперь будет? — прошептал он. — Рим узнает... Император узнает...

— Рим узнает то, что мы напишем, — Виктор отрезал кусок мяса тем самым ножом, которым угрожал графу. — А Император... Император умирает. Я чувствую это. Его время вышло. Приходит наше время, Антонио.

Он отправил кусок мяса в рот. Прожевал. Вкусно. Хорошо прожарено.

— Завтра мы напишем письмо Папе, — сказал он с набитым ртом. — Расскажем, как героически спасли город от тирании гибеллинов. И попросим прислать инквизитора. Для легитимности.

— Инквизитора? — епископ побледнел еще сильнее. — Но он же... он раскроет нас!

— Нет, — Виктор улыбнулся. — Он утвердит нас. Потому что мы встретим его с распростертыми объятиями и мешком золота. А если он окажется несговорчивым... что ж, в Альпах часто случаются камнепады.

Пир продолжался. Вино лилось рекой, смешиваясь с кровью на полу. Верона танцевала на костях, и дирижером этого танца был человек, который еще неделю назад спал в сугробе.

Власть. Сладкая, пьянящая, грязная власть. Она была вкуснее любого вина.

Виктор посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Ни капли крови. В этот раз работу сделали другие. Это и есть политика. Убивать чужими руками и получать за это аплодисменты.

Он поднял кубок.

— За Верону!

— За Верону! — эхом отозвался зал.

Лицемеры. Трусы. Овцы.

Идеальная паства.

На рассвете граф Орландо «случайно» выпал из окна своей башни. Несчастный случай. Горе-то какое.

Город принял новость с пониманием. Семья Альбицци уничтожена, наместник мертв, епископ (читай — Виктор) держит власть. Порядок восстановлен. Цены на хлеб снижены (ненадолго, но эффект был).

Виктор стоял на балконе дворца, глядя на просыпающийся город.

В кармане лежало письмо, которое только что доставил запыленный гонец. Не из Рима. Из Лиона. От Иннокентия IV.

Папа был обеспокоен. Папа посылал своего человека. Кардинала Ринальдо де Сеньи. Человека, известного своей неподкупностью и жестокостью.

Конклав Теней приближался.

— Ринальдо, — прошептал Виктор, пробуя имя на вкус. — Неподкупный? Это вызов.

Он скомкал пергамент и бросил его вниз, на площадь. Ветер подхватил бумажку и понес ее по брусчатке, туда, где дворники смывали кровь после вчерашнего праздника.

Нужно подготовиться. Бухгалтерские книги должны быть идеальными. Золото — расфасовано по мешкам. А яд... яд лучше держать под рукой. На всякий случай.

Игра переходила на новый уровень.

— Марко! — не оборачиваясь, позвал он.

— Да, хозяин?

— Готовь парадный эскорт. Мы едем встречать гостя. И надень что-нибудь красное. Кардиналы любят красный цвет. Он напоминает им о мучениках. Или об аде.

Виктор усмехнулся.

— Мы устроим ему такой прием, что он забудет, зачем приехал. А когда вспомнит, будет уже поздно.

День начинался. Солнце золотило купола соборов. Красиво. Почти как в Асгарде, только здесь боги не умирают, потому что они сделаны из золота и лжи. А это самый прочный материал во вселенной.

— Ну, здравствуй, новый день, — сказал Виктор солнцу. — Попробуй меня убить.

Глава 5

Верона замерла. Это была не тишина перед грозой, а тишина кролика, увидевшего тень ястреба. Улицы опустели. Ставни были закрыты наглухо, словно жители надеялись, что если они не будут смотреть наружу, то беда пройдет мимо.

Беда въезжала в город через Порта Нуова.

Процессия была скромной по римским меркам, но пугающей по сути. Никаких шутов, музыкантов или пьяных ландскнехтов. Только два десятка всадников в черных плащах с серебряными крестами — папская гвардия. Люди, которые не улыбаются и не берут взяток (по крайней мере, мелких).

А в центре, на белом муле, ехал он. Кардинал Ринальдо де Сеньи.

Человек-скала. Человек-приговор. Его красная мантия казалась пятном свежей крови на сером камне мостовой. Лицо — вырубленное из гранита, с глубокими складками у рта и глазами, в которых плескался ледяной огонь фанатизма. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел вперед, сквозь стены, сквозь души, видя только грех, который нужно выжечь.

Виктор наблюдал за процессией из окна башни епископского дворца. Стекло было холодным под ладонью.

— Он приехал убивать, — тихо произнес Марко, стоявший за плечом. — Я вижу это по их посадке. Они держат руки на оружии.

— Он приехал судить, — поправил Виктор, не отрывая взгляда от красной фигуры. — А суд — это торговля. Вопрос лишь в цене.

— У таких нет цены. Говорят, Ринальдо сжег собственного брата за ересь.

— У каждого есть цена, Марко. Просто у некоторых она измеряется не в золоте, а в страхе. Или в амбициях. Или в вере, что они спасают церковь, заключая сделку с дьяволом.

Виктор отошел от окна. Оправил манжеты черного камзола. На этот раз никакой роскоши. Скромность. Аскетизм. Образ верного пса, охраняющего господское добро.

— Антонио готов?

— Епископ сидит в часовне и молится. Его трясет так, что стук зубов слышен в коридоре.

— Пусть трясется. Страх выглядит как смирение. Это нам на руку.

Встреча была назначена в ризнице кафедрального собора. Не в парадном зале, где можно устроить спектакль, а в сердце святыни, где пахнет воском, пылью веков и молчанием Бога. Психологический ход кардинала. На своей территории он сильнее.

Виктор вошел в ризницу. Полумрак. Высокие своды тонули в темноте. Единственный источник света — огромный канделябр на столе, заваленном свитками.

Ринальдо стоял спиной к входу, рассматривая распятие на стене. Он не обернулся на звук шагов. Он ждал. Пауза затягивалась. Минута. Две. Это была проверка. Кто заговорит первым? Кто проявит слабость?

Терпение — добродетель бессмертных. Виктор молчал, скрестив руки на груди, изучая профиль гостя. Орлиный нос, тонкие губы, жилка, пульсирующая на виске. Кардинал был не так стар, как казался издали. Лет пятьдесят. Самый сок для большой политики.

— Монсеньор делла Торре мертв, — голос Ринальдо прозвучал внезапно, сухо, без интонаций. Он не спрашивал. Он утверждал.

Кардинал медленно повернулся. Его глаза впились в лицо Виктора, пытаясь просверлить череп насквозь.

— Мы нашли обломки кареты, — продолжил он. — В горах. Вороны хорошо поработали, но печать легата не гниет.

— Истинно так, Ваше Высокопреосвященство, — спокойный кивок. Никакой паники. Никакого отрицания. — Монсеньор погиб. Трагическая случайность. Оползень. Кары небесные не выбирают жертв по сану.

— И тем не менее, здесь, в Вероне, от его имени правит человек без прошлого. Человек, который носит его кольцо. Человек, который сжег половину знати и отравил наместника Императора.

Ринальдо шагнул ближе. От него пахло дорогим ладаном и... железом. Под сутаной, вероятно, была кольчуга.

— Кто ты? — вопрос прозвучал как удар хлыста. — Еретик? Колдун? Самозванец?

— Я — необходимость, — Виктор выдержал взгляд. Не моргнул. — Церкви нужны руки, кардинал. Руки, которые не боятся грязи. Монсеньор делла Торре был святым человеком, но он был слаб. Он вез буллы. Я привез порядок.

— Порядок? — Ринальдо усмехнулся, и эта усмешка была страшнее его гнева. — Ты называешь порядком резню на пиру? Ты превратил Верону в скотобойню. Ты нарушил все законы — божеские и человеческие. Ты присвоил власть, которая принадлежит Риму.

— Я сохранил власть для Рима! — голос Виктора стал жестче, наполнился сталью. — Посмотрите вокруг, кардинал. Что вы видите? Город, который платит десятину день в день. Еретиков-катаров, которые исчезли из подвалов. Гибеллинов, которые боятся поднять голову.

— Ценой крови.

— Кровь — это чернила истории. Вы знаете это лучше меня. Вы сожгли своего брата, не так ли? Ради чистоты веры. Я сделал то же самое. Я вырезал гангрену, чтобы спасти тело.

Ринальдо замолчал. Упоминание брата задело его. Желваки на скулах дрогнули.

— Ты дерзок, — тихо произнес он. — Слишком дерзок для того, кто стоит в шаге от костра. Моя гвардия у дверей. Одно слово — и тебя закуют в цепи. Твоего ручного епископа лишат сана, а тебя протащат лошадьми по той самой площади, где ты казнил Альбицци.

Блеф? Нет. Он сделает это. Он фанатик. Фанатики не боятся последствий.

Нужно менять тактику. Логика веры здесь не работает. Нужна логика войны. И логика золота.

Виктор медленно подошел к столу. Взял тяжелую, обитую кожей книгу, которую принес с собой.

— Вы можете убить меня, — голос стал тихим, вкрадчивым. — Это легко. Я один, без оружия (ложь, кинжал всегда в рукаве), в вашем распоряжении. Но прежде чем вы отдадите приказ, загляните сюда.

Книга с глухим стуком легла на стол перед кардиналом.

— Что это? — Ринальдо брезгливо посмотрел на переплет.

— Бухгалтерия. Истинная бухгалтерия Вероны. Не те сказки, что посылали в Рим раньше.

Кардинал помедлил, потом открыл книгу. Его взгляд побежал по строкам. Цифры. Огромные цифры. Доходы от торговли шерстью, от речной пошлины, от конфискованного имущества гибеллинов.

— Это... за месяц? — его брови поползли вверх.

— За неделю, Ваше Высокопреосвященство. Верона богаче, чем вы думаете. Гораздо богаче. Но это золото течет только потому, что я держу шлюзы открытыми.

Виктор наклонился над столом, опираясь руками на столешницу. Теперь они были лицом к лицу. Два игрока над картой.

— Уберите меня — и шлюзы закроются. Гильдии взбунтуются. Наемники, которым я плачу из своего кармана, разнесут город по камешку. А через три дня здесь будет Фридрих.

— Император слаб. Он умирает.

— Раненый лев опаснее всего. У него сто тысяч мечей в Ломбардии. Если Верона падет, дорога на Рим будет открыта. Вы готовы рискнуть Святым Престолом ради принципа? Ради наказания одного "самозванца"?

Ринальдо закрыл книгу. Его пальцы поглаживали кожаный переплет. Он думал. Весы в его голове качались. На одной чаше — закон, канон, справедливость. На другой — золото, безопасность, геополитика.

— Ты предлагаешь сделку, — констатировал он. — Ты покупаешь себе жизнь.

— Я покупаю вам победу. Представьте, кардинал. Вы возвращаетесь в Рим не с головой мятежника, которая ничего не стоит, а с ключами от Севера. С казной, полной золота для крестового походы. С городом, который верен Папе как никогда. Кто станет героем? Кто станет правой рукой Понтифика?

Искушение. Самый древний яд. Ринальдо был фанатиком, но он был и политиком. Амбиции боролись с догмой.

— А что взамен? — спросил он, не поднимая глаз.

— Мелочь. Легитимность. Признайте мои полномочия. Не как самозванца, а как... скажем, временного администратора, назначенного в чрезвычайных обстоятельствах.

— Это невозможно. Ты мирянин. У тебя нет сана.

— Так дайте мне его.

Тишина в ризнице стала звенящей. Свеча треснула, выбросив искру.

— Ты хочешь сан? — Ринальдо поднял глаза. В них было удивление и... уважение? — Ты, убийца, вор и шантажист?

— А разве апостол Петр не носил меч? Разве церковь не строится на камне? Я буду вашим камнем, кардинал. Я буду тем, кто делает грязную работу, чтобы ваши руки оставались чистыми для молитвы.

Виктор вытащил из-за пазухи второй документ. Пергамент.

— Здесь прошение епископа Антонио об отставке. По состоянию здоровья. Бедняга так настрадался... Сердце может не выдержать в любой момент. Кафедра станет вакантной.

— Ты хочешь стать епископом? — Ринальдо усмехнулся. — Сразу? Без семинарии, без рукоположения?

— Времена требуют быстрых решений. Я знаю латынь. Я знаю Писание (лучше многих, я видел, как его писали). И я знаю, как управлять людьми.

Кардинал отошел от стола. Он начал мерить шагами ризницу. Его тень металась по стенам, как огромная летучая мышь.

Он боролся с собой. Это было видно по сжатым кулакам, по шевелению губ.

— Если я соглашусь... — начал он, остановившись у распятия. — Если я закрою глаза на твое прошлое... на смерть легата... на все это. Ты должен дать клятву.

— Какую?

— Личную клятву верности мне. Не Папе. Мне.

Вот оно. Крючок. Ринальдо тоже играл в свою игру. Он хотел не просто вернуть город Риму, он хотел личную армию, личный кошелек. Он метил на папский тиару в будущем. И ему нужен был свой "цепной пес".

Виктор едва сдержал улыбку. Это было даже лучше, чем он ожидал. Связать себя с кардиналом-карьеристом — значит получить защиту на самом верху.

— Я клянусь, — Виктор опустился на одно колено. Театрально, но искренне. — Мой меч — ваш меч. Мое золото — ваше золото. Верона будет вашим оплотом.

Ринальдо повернулся. Он подошел к коленопреклоненному Виктору. Протянул руку с кардинальским перстнем.

— Целуй.

Это был момент истины. Подчинение. Признание иерархии. Для кого-то — унижение. Для Виктора — просто часть ритуала. Как рукопожатие перед боем.

Губы коснулись холодного камня.

— Встань, — голос Ринальдо изменился. Теперь это был голос сюзерена, говорящего с вассалом. — Завтра мы проведем церемонию. Антонио "заболеет" сегодня ночью. Мы объявим, что Папа даровал тебе особые диспенсации. Ты будешь рукоположен в диаконы, священники и епископы. За один день.

— Per saltum, — кивнул Виктор. — Скачок. Это случалось в истории.

— Это будет скандал. Но золото смягчит удар. Ты подготовил "пожертвование" для Рима?

— Обоз уже стоит во дворе. Десять телег. Шерсть, серебро, специи.

Ринальдо кивнул. Жажда в его глазах погасла, уступив место холодному расчету.

— Хорошо. Но помни, Виктор (или как тебя там звать на самом деле). Ты теперь мой. Если ты предашь меня, если утаишь хоть один флорин... я не пришлю убийц. Я пришлю отлучение. И тогда тебя разорвут твои же собственные псы.

— Я понимаю правила игры, Ваше Высокопреосвященство. Предают только те, кому невыгодно быть верным. Мне — выгодно.

— Иди. Готовь собор. И убери трупы, если они еще где-то валяются. Завтра здесь должно пахнуть святостью, а не бойней.

Виктор поклонился и направился к выходу. У самой двери голос кардинала остановил его.

— Постой.

Оборот.

— Что с легатом? На самом деле? — Ринальдо смотрел прямо в глаза. — Ты убил его?

Момент истины. Врать сейчас — значит проявить неуважение к интеллекту партнера.

— Я нашел его мертвым. Но если бы он был жив... я бы помог ему встретиться с Богом. Он был дураком, кардинал. А дураки опаснее врагов.

Ринальдо медленно кивнул. Этот ответ его удовлетворил.

— Иди.

Виктор вышел в прохладу ночи. Дверь ризницы закрылась за спиной с тяжелым стуком.

Вдохнуть полной грудью. Воздух пах жасмином и ночной рекой. Напряжение, державшее мышцы в тонусе последний час, начало отпускать.

Победа.

Не мечом, а словом. Не силой, а жадностью. Самая чистая, самая изящная победа из всех.

В тени галереи ждал Марко. Он нервно грыз травинку.

— Ну? — спросил он, видя спокойное лицо хозяина. — Мы бежим или режем их?

— Мы празднуем, Марко.

Виктор хлопнул наемника по плечу.

— Готовь людей. Завтра у них будет много работы. Охранять церемонию, раздавать хлеб толпе и следить, чтобы никто не плюнул в сторону нового епископа.

— Нового епископа? — челюсть Марко отвисла. — Кого?

— Меня, идиот.

Наемник замер, переваривая информацию. Потом его лицо расплылось в широкой, щербатой улыбке.

— Епископ... — он хохотнул. — Святая Дева, этот мир точно сошел с ума.

— Мир всегда был сумасшедшим, Марко. Мы просто научились этим пользоваться.

— А что с Антонио?

— Антонио? Ах да. Бедный Антонио. Ему нужно лекарство от сердца. То самое, что ты приготовил для графа, но не использовал. Пусть выпьет перед сном. Во сне умирать не страшно.

Жестоко? Возможно. Но Антонио знал слишком много. И он был слабым звеном. В новой конструкции не было места слабым звеньям.

— Сделаю, — Марко кивнул. Никаких вопросов. Приказ есть приказ.

Виктор посмотрел на небо. Звезды сияли ярко, равнодушно. Те самые звезды, что отражались в полу тронного зала Одина.

«Ты смотришь, дед?» — мысленно спросил он. — «Смотри, как надо управлять миром. Без копья, без волков, без пафоса. Просто книга прихода и расхода. И немного человеческой подлости».

Он двинулся по галерее прочь. Шаги звучали уверенно. Завтра он наденет митру. Завтра он станет пастырем.

Волк в овечьей шкуре? Нет. Это слишком мелко.

Пастух, который ест своих овец. Вот кто он теперь.

И это была лучшая роль за последние триста лет.

Рассвет над Вероной в тот день был не золотым, а кроваво-красным. Солнце пробивалось сквозь дымку, окрашивая черепичные крыши, воды Адидже и шпили соборов в цвет густого, венозного багрянца. Природа словно знала, что сегодня в городе коронуют чудовище, и надела праздничный наряд палача.

В ризнице кафедрального собора Санта-Мария-Матриколаре пахло не святостью, а удушливой смесью воска, накрахмаленного льна и дорогого парфюма, призванного скрыть запах страха, исходящий от клириков.

Подготовка к спектаклю шла полным ходом.

Тяжелая парчовая мантия легла на плечи, придавив их грузом ответственности (или, скорее, золотых нитей). Ткань была жесткой, холодной, расшитой сценами мученичества святых. Какая ирония. Святые умирали за правду, а этот наряд надевали на того, кто сделал ложь своим ремеслом.

Под мантией, невидимая для глаз паствы, скрывалась тонкая миланская кольчуга. Легкая, прочная, способная остановить кинжал фанатика. Потому что вера — это хорошо, а сталь — надежнее.

Руки, привыкшие держать меч, теперь были унизаны перстнями. Сапфир, изумруд, рубин. Каждый камень — чья-то жизнь, чья-то дань, чей-то страх. Пальцы скользнули по гладкому золоту. Чужеродное ощущение. Металл оружия всегда грелся от руки, становился продолжением тела. Золото оставалось холодным. Равнодушным.

— Ваше Преосвященство, — голос служки дрожал. Мальчишка лет двенадцати, с глазами, полными благоговения, протягивал епископский посох. — Пора. Кардинал ждет у алтаря.

Взгляд в зеркало. Старое, мутное венецианское стекло в бронзовой раме отражало фигуру, от которой хотелось перекреститься. Высокий, статный, в облачении, сверкающем, как сокровищница дракона. Лицо — бледное, спокойное, с печатью аскетизма и мудрости. Никто бы не узнал в этом лике того, кто вчера ломал пальцы наемному убийце.

Маска прилипла намертво.

— Идем, — голос звучал гулко под сводами.

Шаг из полумрака ризницы в неф собора был подобен выходу на арену.

Орган (новинка, привезенная с севера) взревел, сотрясая воздух. Тысячи свечей, зажженных по приказу Марко (за счет конфискованного имущества Альбицци), превратили пространство храма в море огня. Свет дрожал, плясал на золотых окладах икон, на витражах, на лицах людей.

Толпа. Она была повсюду. Знатные горожане в первых рядах — в бархате и мехах, с натянутыми улыбками. Те самые, что вчера дрожали на пиру, сегодня пришли целовать руку новому хозяину. За ними — гильдии, купцы, ремесленники. И дальше, до самых дверей, и даже на площади снаружи — чернь. Народ. Паства.

Они смотрели. Тысячи глаз. В них не было любви. В них была жажда чуда и страх перед силой. Они знали: человек, идущий к алтарю, уничтожил старую власть за неделю. Они видели в нем не пастыря, а вожака стаи.

Путь по центральному проходу был долгим. Красная ковровая дорожка глушила шаги. Словно идешь по крови.

Справа мелькнуло лицо Марко. Капитан «церковной стражи» стоял у колонны, положив руку на эфес нового, украшенного камнями меча. Он подмигнул. Едва заметно. Жест сообщника. «Все чисто, босс. Никаких ножей».

Слева — бывший епископ Антонио. Бледный, осунувшийся, в простой одежде каноника. Он смотрел в пол, шепча молитвы. Он выжил, и это было его главным достижением. Теперь он будет послушной тенью, подписывающей бумаги, пока новый епископ занят «высокими материями».

Впереди, на возвышении алтаря, ждал Кардинал Ринальдо. В полном облачении, в красной шапке, похожий на статую правосудия. Его лицо было непроницаемым. Он играл свою роль блестяще. Для него это тоже был триумф — он приводил к присяге самого опасного человека в Италии.

Колени коснулись бархатной подушечки перед алтарем. Жест смирения. Самая сладкая ложь из всех возможных. Склонить голову не потому, что ты слаб, а потому, что так удобнее боднуть врага в живот.

Латынь полилась сверху, как густой мед.

— ...Ego, Rinaldus, Sanctae Romanae Ecclesiae Cardinalis...

Слова о божественной благодати, о преемственности апостолов, о святом духе. Красивые слова. Древние заклинания, призванные легитимизировать власть одних людей над другими.

В нос ударил запах ладана. Густой, дурманящий. Он напоминал дым опиума в притонах Востока. Церковь знала, как одурманить толпу. Зрение, слух, обоняние — все чувства были атакованы, подавлены величием момента.

— ...Accipe anulum, fidei signaculum...

Кардинал взял со столика перстень. Не тот, краденый у легата (тот теперь лежал в надежном тайнике как сувенир), а новый. Епископский перстень Вероны. Огромный аметист в оправе из черненого серебра.

Рука протянулась. Холодный металл скользнул на палец. Сжал плоть. Кольцо власти. Теперь официально.

— ...Accipe mitram...

Митра. Высокий головной убор, символ связи с небом. Кардинал водрузил ее на голову. Тяжелая. Расшитая жемчугом. Она давила на виски, словно корона, сделанная из свинца.

Ринальдо наклонился, якобы для ритуального поцелуя мира. Его губы едва коснулись щеки, но шепот обжег ухо:

— Помни клятву. Золото должно быть в Риме через неделю. Иначе этот посох станет колом в твоем сердце.

— Аминь, — шепот в ответ. — Золото уже в пути. А кол оставьте для вампиров, Ваше Высокопреосвященство. Я предпочитаю вино.

Кардинал отстранился. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ecce Episcopus vester! — провозгласил он, поворачиваясь к толпе и указывая на коленопреклоненную фигуру. — Вот Епископ ваш!

Толпа выдохнула. Единый, мощный звук, похожий на шум прибоя.

— Gloria! — грянул хор кастратов с балкона. Их голоса, неестественно высокие, чистые, ангельские, взвились под купол, отражаясь от мозаик.

Нужно встать.

Подъем с колен был медленным, величественным. Мантия расправилась, волнами спадая вниз. Посох — тяжелый, золотой, с навершием в виде свернувшейся змеи (случайность? или ювелир что-то знал?) — ударил в пол.

Стук.

Звук, который услышали даже в задних рядах. Звук власти.

Разворот к народу.

Вот они. Овцы. Они ждали благословения. Ждали чуда. Ждали, что этот человек в золоте избавит их от голода, чумы и войны. Наивные. Он принесет им войну, но такую, на которой они заработают. Он принесет им не голод, а дисциплину. А чума... ну, с чумой можно договориться, если вовремя сжигать кварталы бедноты.

Правая рука поднялась для благословения. Два пальца вверх. Жест, который делали императоры и святые.

— Benedicat vos... — голос, усиленный акустикой собора, заполнил собой всё.

Взгляд скользнул по лицам в первых рядах. Там стояли выжившие аристократы. Они кланялись. Низко. Подобострастно. Они боялись. Они видели не епископа, они видели тень Альбицци за его спиной. Они видели пепел сожженных складов.

Страх — самый надежный фундамент. Любовь проходит, вера слабеет, а страх за собственную шкуру остается с человеком до последнего вздоха.

Церемония завершилась. Процессия двинулась к трону.

Епископская кафедра. Мраморное кресло с высокой спинкой, стоящее в абсиде, под огромным витражом.

Подъем по ступеням. Одна. Вторая. Третья.

Ощущение дежавю накрыло волной.

Каменный пол. Холод. Ощущение всемогущества.

Асгард. Тронный зал. Хлидскьяльв.

Там, во сне, была пустота и звезды. Здесь — толпа и свечи. Там было тело убитого бога у ног. Здесь — живой кардинал рядом, ставший союзником.

Но суть была та же.

Вершина пищевой цепи.

Разворот. Тело опустилось на мраморное сиденье. Камень был холодным даже сквозь слои парчи и льна. Подлокотники, вырезанные в виде львиных голов, легли под ладони. Пальцы сжали холодный камень.

Поза. Расслабленная, но властная. Нога на ногу? Нет, это неприлично для епископа. Но откинуться на спинку, позволить себе секундную слабость, секундный триумф — можно.

Голова слегка склонилась набок. Усталая, циничная ухмылка тронула губы, но тут же спряталась в уголках рта, превратившись в благостную полуулыбку мудреца.

Взгляд поднялся вверх.

Над троном, в огромном круглом окне-розе, сиял витраж. Христос Пантократор. Вседержитель. Бог в золотом сиянии, с книгой судеб в руках, смотрящий вниз строго и осуждающе.

Встреча взглядов. Нарисованного Бога и живого "святого".

«Ну что?» — мысль, острая как игла, пронзила сознание. — «Ты смотришь? Тебе нравится шоу? Я старался. Костюмы, массовка, спецэффекты. Все как ты любишь. Кровь и золото».

Внутри грудной клетки, там, где у нормальных людей живет совесть, разрастался смех. Холодный, звенящий смех Виктора Крида. Он пузырился шампанским, щекотал нервы.

Он обманул их всех. Рим. Империю. Город. Небо.

Он сидел на троне, держа в руках судьбу региона, и он был абсолютно, кристально пуст внутри.

Но это была комфортная пустота. Пустота хищника, который сыт и лежит на солнце.

Левый глаз едва заметно дрогнул. Подмигивание. Короткое, наглое, святотатственное подмигивание нарисованному Вседержителю.

«Теперь это мой приход, папаша. Подвинься».

Хор грянул «Te Deum». Звук обрушился лавиной, заглушая мысли.

Ринальдо склонился к уху:

— Поздравляю, брат мой. Ты теперь один из нас. Князь Церкви.

— Нет, Ринальдо, — ответ был тихим, утонувшим в пении. — Я не князь. Я — управляющий. А у управляющего всегда есть процент.

Взгляд скользнул поверх голов толпы, к открытым дверям собора. Там, на площади, сияло солнце. Майское солнце 1250 года.

Впереди была вечность. Интриги, войны, крестовые походы, чума, Ренессанс. Столько возможностей. Столько идиотов, которых можно использовать. Столько вина, которое можно выпить.

Виктор поудобнее устроился на троне. Жесткое сиденье. Надо будет приказать подложить подушку. Из бархата Альбицци.

Где-то далеко, на границе слышимости, зазвонил колокол. Тревожно. Набатом.

Вероятно, гонцы Фридриха. Или очередная война соседей.

Плевать.

Теперь у него есть ключи от рая. И он собирается сменить в них замки.

Рука, унизанная перстнями, поднялась и перекрестила толпу. Широко. Размашисто.

Игра началась.

И на этот раз дилер не жульничал. Он просто владел казино.

Свет витража падал на лицо, окрашивая его в разноцветные блики. Красный, синий, золотой. Лицо демона в одежде святого.

Аминь.

Глава 6

Верона задыхалась. Но не от чумы и не от страха, как неделю назад, а от дыма. Густого, черного, жирного дыма, который стелился по черепичным крышам района Сан-Дзено, оседая сажей на белье прачек и лицах прохожих. Этот запах был слаще ладана. Запах серы, каленого железа и горящего угля. Запах войны.

Епископская мантия осталась во дворце. Здесь, среди молотов и наковален, шелк и парча были бесполезны, как молитва против арбалетного болта. Грубая кожаная куртка, пропитанная потом и маслом, тяжелые сапоги, фартук из бычьей шкуры — вот истинное облачение пастыря, решившего превратить свое стадо в волчью стаю.

Арсенал был сердцем города. Гнилым, аритмичным, ожиревшим сердцем, которое срочно требовало хирургического вмешательства.

Кузница мастера Бернардо, считавшаяся лучшей в городе, напоминала преисподнюю, которой управляли пьяные черти. Жар от горнов бил в лицо волной, опаляя брови. Грохот стоял такой, что собственные мысли казались шепотом. Подмастерья, чумазые, тощие, суетились с клещами, таская заготовки, пока сам мастер — огромная гора плоти с бородой, в которой застряла окалина, — важно восседал на табурете, попивая вино и раздавая ленивые указания.

— Ваше Преосвященство! — Бернардо попытался встать, опрокинув кружку. Его глаза округлились при виде "Епископа" в одежде кожевника. — Мы... мы не ждали...

— Сидеть, — голос перекрыл гул мехов. — Я пришел не благословлять, а проверять. Покажи, что вы наковали за неделю.

Мастер расплылся в самодовольной улыбке. Он махнул рукой, и двое подмастерьев с натугой подтащили к столу деревянный ящик. Крышка откинулась. Внутри, на соломе, лежали мечи. Длинные, с витиеватыми гардами, украшенными гравировкой.

Бернардо взял один клинок, любовно протер его тряпкой.

— Лучшая сталь в Ломбардии, монсеньор! Смотрите, как играет свет. Баланс — идеальный. Эфес украшен серебром...

Рука в перчатке перехватила оружие. Тяжелое. Слишком тяжелое у острия. Металл холодил ладонь, но этот холод был обманчив. Взгляд скользнул по лезвию. Неровная ковка. Микроскопические трещины у гарды — там, где металл перегрели, а потом слишком быстро остудили. "Узор", которым так гордился мастер, был не следствием многослойной ковки, а результатом травления кислотой для красоты.

Бутафория. Блестящая игрушка для парадов, которая сломается от первого же удара о качественный щит.

— Это дерьмо, — меч со звоном полетел на каменный пол.

Улыбка Бернардо сползла, сменившись багровым гневом, который он с трудом давил в присутствии новой власти.

— Дерьмо? — просипел он. — Мой дед ковал для самого Барбароссы! Это искусство! Каждый меч уникален!

— В том и проблема. Уникальность — это порок. Мне не нужно искусство, Бернардо. Мне нужна эффективность.

Шаг к горну. Жар обжег кожу. Взгляд внутрь, в сердце огня. Температура недостаточна. Они греют железо, как бабы греют суп. Они не плавят его, они его мучают.

— Ты называешь себя мастером? — рука схватила клещи, выхватывая из огня заготовку — раскаленный докрасна брусок. — Смотри сюда. Видишь эти черные прожилки? Это шлак. Грязь. Твои печи — это камины для обогрева ног. Они не дают жара, чтобы выжечь примеси.

Брусок лег на наковальню.

— Дай молот.

Подмастерье, трясясь, протянул тяжелую кувалду.

Рукоять легла в ладонь привычно. Мышечная память, накопленная за столетия войн, включилась мгновенно. Замах. Удар.

Звон был глухим, "ватным". Металл сплющился, но по краям пошли трещины.

— Видишь? — палец (в перчатке) ткнул в разрыв. — Это "сухое" железо. В нем слишком много углерода в одном месте и мало в другом. Оно хрупкое, как стекло. Если солдат пойдет с этим в бой, он умрет. А если мой солдат умрет из-за того, что ты поленился раздуть меха, — умрешь ты.

Бернардо засопел.

— Мы делаем как умеем! Лучше нельзя! Нужен уголь с севера, нужна руда из Штирии...

— Нужны мозги, а не руда.

Поворот к стене, где висел уголь. Мелком, валявшимся на столе, на закопченной стене начали появляться линии. Грубые, резкие штрихи.

— Сносишь эти печи. Строишь новые. Выше. В три роста человека. Сверху — загрузка руды и угля слоями. Снизу — поддув. Не ручными мехами, от которых у твоих парней грыжа, а водяным колесом.

— Водяным? — мастер моргал, глядя на чертеж. — Река в ста шагах...

— Пророешь канал. Поставишь колесо. Вал с кулачками будет давить на огромные меха. Постоянный поток воздуха. День и ночь. Температура поднимется такая, что железо потечет как вода. Жидкий металл.

В кузнице повисла тишина. Жидкое железо? Это звучало как ересь. Как алхимия.

— Шлак всплывет, — продолжил голос, жесткий, как удар хлыста. — Ты сольешь его. А чистое железо пойдет в формы. Стандартизированные формы. Мне не нужны разные мечи. Мне нужно пять тысяч одинаковых клинков. Коротких. Толстых в обухе. Колющих.

— Но... это же работа на годы! Перестройка...

— У тебя неделя.

Бернардо побагровел еще сильнее. Его профессиональная гордость, вскормленная лестью и отсутствием конкуренции, взбунтовалась.

— Я глава цеха! — рявкнул он, забыв о страхе. — Я не буду слушать бредни какого-то... епископа, который молот видел только на картинке! Вы ничего не смыслите в стали!

Это была ошибка. Фатальная.

Виктор медленно положил мел. Подошел к мастеру. Бернардо был здоровым мужиком, но перед этим взглядом он вдруг почувствовал себя маленьким и рыхлым.

Рука Виктора молниеносно схватила "шедевральный" меч, лежавший на столе. Тот самый, дамасский.

— Встань в стойку, — приказ.

— Что?

— Защищайся. Ты же говоришь, это отличный меч. Докажи.

Бернардо попятился, хватая со стойки тяжелый молот. Он был в ужасе, но загнан в угол.

Замах мечом. Бернардо выставил молот, пытаясь блокировать.

Удар пришелся не по человеку. По рукояти молота. Сталь врубилась в дерево... и дзынь! Лезвие с жалобным звоном лопнуло посередине. Обломок отлетел в угол, едва не задев подмастерье.

В руках у Виктора остался только эфес с огрызком клинка.

— Мусор, — он швырнул обломок под ноги мастеру. — Ты продаешь смерть своим защитникам. Это измена.

Охрана — два "волка" Марко, стоявших у входа — шагнула вперед.

— В кандалы его, — Виктор вытер руки тряпкой. — И в выгребную яму. Пусть чистит городские сортиры. Может, в дерьме он разбирается лучше, чем в металле.

— Нет! Пощадите! — Бернардо упал на колени, хватая "Епископа" за сапог. — Я сделаю! Я построю печь! Я все понял!

Сапог отшвырнул его руку.

— Поздно. Ты упустил шанс стать богатым. Теперь ты будешь примером.

Взгляд на подмастерьев. Те стояли, бледные как смерть, вжимаясь в стены.

— Кто из вас умеет читать чертежи?

Вперед вышел тощий парень с умными, испуганными глазами.

— Я... я могу, Ваше Преосвященство.

— Как тебя зовут?

— Леонардо.

— Теперь ты глава цеха, Леонардо. Если через неделю печь не заработает — пойдешь чистить ямы вслед за своим учителем. Если заработает — озолочу. Действуй.

Разворот на каблуках. Выход из душного ада кузницы на улицу.

Воздух снаружи был не намного лучше. Верона воняла.

Узкие улочки района ремесленников были покрыты слоем грязи по щиколотку. Помои выливали прямо из окон. Дохлая кошка валялась в канаве, раздутая, облепленная мухами. Свиньи рылись в кучах отбросов прямо у дверей домов.

Средневековье. Романтика, чтоб ее.

Виктор остановился, глядя на этот свинарник. Он помнил, как вымирали города. Как Черная Смерть приходила тихо, невидимо, и забирала половину населения просто потому, что идиоты не мыли руки и пили воду из реки, куда гадили их соседи.

Холера, тиф, дизентерия. Армии погибали не от мечей, а от кровавого поноса.

Потерять свою новую армию из-за микробов в планы не входило.

— Марко! — окрик был резким.

Капитан стражи возник рядом, жуя яблоко. Он выглядел довольным новой жизнью: сытый, в дорогом дублете.

— Да, босс?

— Что это? — жест рукой, указывающий на улицу.

— Эм... улица? Грязь. Как обычно.

— Это не грязь, Марко. Это смерть. С сегодняшнего дня вводим новые законы.

Марко перестал жевать.

— Законы? Опять налоги?

— Хуже. Санитария.

Виктор пошел по улице, перешагивая через лужи нечистот. Марко семенил следом.

— Пиши, или запоминай, если умеешь. Первое: запретить выливать помои на улицу. Штраф — пять флоринов. За повторное нарушение — пять ударов плетью. На площади. Публично.

— Народ взбунтуется, босс. Куда им лить?

— В бочки. Каждое утро будет проезжать телега-говновоз. Вывозить за город, на поля. Крестьянам нужно удобрение, городу нужна чистота. Организуй артель ассенизаторов. Плати им хорошо, работа паскудная.

— Понял. Говновозы.

— Второе: вода. Запретить брать воду из Адидже ниже по течению от красилен и боен. Только из колодцев или верхних источников. Поставь стражу у реки. Кто наберет ведро гнилой воды — выльешь ему на голову.

— Жестоко.

— Справедливо. Третье: трупы животных. Убирать немедленно. Сжигать. За крыс платить по монете за хвост. Пусть мальчишки ловят.

Они вышли на небольшую площадь. Здесь было почище, но вонь все равно висела в воздухе.

Виктор остановился у фонтана. Вода была мутной, зеленоватой.

— И известь, — пробормотал он. — Нам нужно много негашеной извести. Засыпать выгребные ямы.

Марко почесал затылок.

— Босс, вы епископ или лекарь? Зачем нам эта возня? У нас есть стены, у нас есть мечи...

Виктор повернулся к нему. Взгляд был тяжелым, усталым.

— Марко, ты когда-нибудь видел, как армия в десять тысяч человек превращается в стадо дрищущих скелетов за три дня? Я видел. Я видел, как короли умирали в собственных экскрементах, моля о глотке чистой воды. Невидимый враг страшнее генуэзского убийцы. Он не промахивается.

Он зачерпнул горсть воды из фонтана, понюхал и с отвращением стряхнул капли.

— Мы строим не просто банду, Марко. Мы строим Машину. А машину нужно смазывать и чистить. Верона должна стать самым чистым городом в Италии. Пусть над нами смеются. Пусть называют "чистюлями". Но когда их города вымрут от чумы, мы придем и заберем их золото.

— Вы говорите как пророк, — хмыкнул наемник.

— Я говорю как практик. И еще. Бани.

— Бани? Те, что вы открыли?

— Да. Сделать посещение обязательным для солдат. Два раза в неделю. С мылом. Кто будет вонять — лишать жалования. И стричься коротко. Вши не любят короткие волосы.

Марко вздохнул.

— Солдаты будут ныть. Они привыкли, что настоящий мужчина должен пахнуть козлом и старым сыром.

— Пусть ноют. Главное, чтобы не чесались.

Грохот со стороны кузниц усилился. Это подмастерья начали ломать старые печи. Пыль поднялась столбом. Звук разрушения — самый прекрасный звук для строителя.

Виктор смотрел на дым, поднимающийся к небу. Он менял ландшафт. Он менял химию металла. Теперь он менял биологию города.

Это было сложно. Это требовало контроля каждой мелочи. Но это давало ощущение контроля над хаосом. Мир был энтропией, стремящейся к распаду. Виктор был силой, которая этот распад останавливала.

— И найди мне стеклодувов, — добавил он, уже направляясь к дворцу.

— А им-то зачем? — Марко уже перестал удивляться.

— Для линз. И для пробирок. Мы будем варить не только сталь. Мы будем варить порох.

— Порох? Это та дьявольская соль с Востока?

— Она самая. Дьявол в деталях, Марко. И мы соберем эти детали в одну большую пушку.

Они шли по улице, и люди расступались перед ними. Не из-за мантии, которой не было. А из-за ауры силы, которая исходила от человека в грязном фартуке. Он шел не как священник, а как хозяин, осматривающий свои владения перед ремонтом.

У ворот дворца их встретил Джованни. Секретарь выглядел взволнованным.

— Ваше Преосвященство! Послы из Падуи. Они требуют аудиенции. Говорят, наши патрули нарушили границу.

Виктор остановился. Смахнул сажу с лица. Улыбка — хищная, предвкушающая — коснулась губ.

— Нарушили? Мы просто спрямляли дорогу. Скажи им, что я занят. Я молюсь.

— Молитесь? — Джованни удивился.

— Да. Богу прогресса. Великому и ужасному. Пусть ждут. А пока ждут — пусть посмотрят на дым над кузницами. Пусть понюхают его. Это запах их будущего поражения.

Он вошел во дворец. Впереди была ночь расчетов, схем и планов. Кузница работала. Меха раздувались.

Дракон просыпался, и он был голоден.

В коридоре висело зеркало. Виктор мельком глянул на свое отражение. Лицо в саже, глаза горят холодным огнем.

На "святого" он был похож меньше всего. Скорее на демона-кузнеца.

— Идеально, — прошептал он.

Верона будет сиять. Не золотом, так сталью.

Поле за восточными стенами Вероны раньше служило пастбищем для коз. Теперь оно превратилось в чистилище.

Солнце стояло в зените, превращая глинистую почву в растрескавшуюся корку, от которой поднимался жар, искажающий воздух. Пыль висела плотным облаком, забиваясь в нос, скрипя на зубах, оседая серым налетом на потных лицах двух тысяч человек.

Армия. Громкое слово.

Взгляд с холма, где была разбита ставка командующего, скользил по этому сборищу. Зрелище было жалким. Пестрая толпа. Крестьяне в домотканых рубахах, сжимающие ржавые копья так, будто это мотыги. Разорившиеся дворянчики в дырявых кольчугах, задирающие носы выше шпилей собора. Наемники, привыкшие грабить обозы, но не стоять в строю.

Они галдели, чесались, сидели на траве, играя в кости. Дисциплина отсутствовала как понятие.

— Сброд, — голос Марко звучал глухо из-за шлема. — Из этого мяса не сделать солдат, босс. Они разбегутся при первом же залпе.

— Мясо можно отбить, Марко. И зажарить. Главное — правильный маринад.

Виктор поправил перчатки. На нем не было ни епископской митры, ни даже легкой кольчуги. Только черный дублет и тяжелая трость из железного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Офицерский стек. Инструмент воспитания.

— Труби сбор.

Звук рога разрезал горячий воздух. Протяжный, низкий, требовательный.

Толпа внизу зашевелилась. Нехотя, лениво. Кто-то встал, потягиваясь. Кто-то продолжил лежать.

Это нужно прекращать. Сейчас.

Спуск с холма был быстрым. Марко и десяток верных «волков» (уже прошедших первичную ломку) шли следом, чеканя шаг.

Виктор врезался в толпу, как ледокол.

Первым попался здоровенный детина, сидевший на перевернутом ведре и жравший луковицу. Он даже не подумал встать.

Удар тростью был коротким. Набалдашник врезался в плечо. Хруст ключицы был слышен даже сквозь гул голосов. Детина взвыл, катаясь по земле.

— Встать! — рявкнул Виктор. Голос, усиленный магией (или просто вековым опытом командования), перекрыл шум лагеря. — Стройся, сукины дети!

Эффект неожиданности сработал. Люди повскакивали, хватаясь за оружие. Но они не знали, куда вставать. Они сбились в кучу, толкаясь, ругаясь. Стадо баранов, увидевшее волка.

Виктор вышел в центр образовавшегося круга.

— Вы называете себя солдатами? — он обвел их взглядом, полным холодного презрения. — Я вижу только навоз. Вы воняете страхом и ленью. Если завтра придет Эццелино, он не будет с вами драться. Он просто перережет вас, как свиней в загоне.

Тишина. Кто-то сплюнул.

— А ты кто такой, чтобы нам указывать? — раздался голос из задних рядов. — Поп в кафтане?

Вперед вышел молодой парень. Дворянин. На груди — герб какого-то мелкого рода. Длинные волосы, надменное лицо, рука на эфесе меча.

— Я — граф Валерио да Виченца. И я не нанимался слушать оскорбления от безродного...

Договорить он не успел.

Виктор не стал доставать меч. Он просто шагнул вперед. Трость описала дугу, выбивая меч из руки графа. Удар по пальцам — рукоять звякнула о землю. Второй удар — под колено. Граф рухнул в пыль. Третий удар — концом трости в солнечное сплетение, вышибая воздух.

Виктор поставил сапог на грудь хрипящего аристократа.

— Здесь нет графов, — произнес он тихо, так, чтобы слышали только ближайшие ряды, но эхо разнесло слова дальше. — Здесь нет крестьян. Здесь нет имен. Здесь есть только глина. И я — гончар. Я либо вылеплю из вас что-то полезное, либо разобью в черепки.

Он убрал ногу.

— Встать в строй! Шеренгами по десять! Кто не успеет за время, пока я считаю до ста — останется без ужина. Кто не успеет во второй раз — останется без жалования. В третий — без ушей.

Толпа дрогнула. Угроза голода и боли — универсальный язык. Началась суета, но теперь в ней появилась цель.

Следующие три дня превратились в ад.

Никакого фехтования. Никаких красивых выпадов. Только ходьба.

— Левой! Левой! Раз-два!

Пыль стояла столбом. Две тысячи человек маршировали под палящим солнцем. Вперед. Назад. Разворот.

Виктор лично ходил вдоль рядов. Трость гуляла по спинам тех, кто сбивал шаг.

— Вы не люди! — орал он. — Вы — единый организм! Сороконожка! Если одна нога спотыкается, падает все тело! Держи ритм!

К вечеру люди падали от усталости. Ноги были стерты в кровь. Но в их глазах начало появляться что-то новое. Злость. На него. На солнце. На свою слабость. Эта злость объединяла их лучше, чем любовь к родине.

На четвертый день привезли пики.

Длинные, пятиметровые ясеневые древки с узкими гранеными наконечниками. Новое оружие, выкованное в тех самых реформированных кузницах.

— Это — ваша жизнь, — Виктор взял пику, взвесил в руке. — Меч — оружие героя. Пика — оружие победы. Стена пик непреодолима. Конница разобьется о нее, как волна о скалу.

Началась муштра с пиками.

Тяжелые древки оттягивали руки. Держать строй, когда у тебя в руках пятиметровая жердь, невероятно сложно. Пики путались, стукались.

— Выше! — командовал Виктор. — Первый ряд — упор в землю! Второй ряд — на уровне груди! Третий — над головой! Еж! Стальной еж!

К вечеру пятого дня они смогли пройти сто шагов, не сломав строй и не выколов друг другу глаза. Это был прогресс.

Но нужна была лояльность. Не только страх.

Вечером, когда солдаты сидели у костров, жуя жесткую кашу, в лагерь въехали телеги.

Запах жареного мяса и вина поплыл над полем.

Виктор стоял у центрального костра. Рядом с ним стояли открытые бочонки.

— Вы работали, — сказал он. — Вы потели. Вы ненавидели меня. Это хорошо. Ненависть дает силы. Но солдат не может питаться ненавистью.

Он кивнул Марко.

Люди капитана начали раздавать еду. Настоящее мясо. Свежий хлеб. И вино — не кислятину, а доброе красное вино из епископских подвалов.

И главное — деньги.

Каждому солдату, прошедшему неделю ада, выдали по пять серебряных монет. Новеньких, полновесных.

Для крестьянина, который за год не видел столько серебра, это было богатство. Для нищего наемника — гарантия, что его не кинут.

— Это аванс, — голос Виктора звучал мягче. — Верона платит тем, кто ее защищает. Вы — моя гвардия. Вы будете одеты лучше, чем купцы. Вы будете сыты. Ваши семьи будут в безопасности. Но взамен я требую одного.

Он обвел взглядом жующих людей.

— Абсолютного подчинения. Когда я говорю "убивай" — вы не спрашиваете "кого?". Вы спрашиваете "сколько?".

Гул одобрения прошел по рядам. Серебро и мясо купили их души, предварительно размягченные палками.

На утро шестого дня случился конфликт. Неизбежный нарыв прорвался.

Виктор приказал копать рвы вокруг лагеря. Это была не просто фортификация, это была часть воспитания. Солдат должен уметь держать лопату так же крепко, как пику.

Тот самый граф Валерио, которого унизили в первый день, снова поднял голову. Он сговорился с группой таких же обиженных дворянчиков. Офицерская палатка.

Виктор вошел внутрь. Там сидело человек десять. Они пили вино и громко обсуждали, что копать землю — удел черни.

— Мы рыцари, — заявил Валерио, вставая. Его рука была на перевязи (ключица заживала, но медленно). — Мы рождены для атаки. Мы не землекопы.

— Ты рожден для того, для чего я тебя приспособлю, Валерио, — Виктор подошел к столу. — Война — это 90 процентов пота и 10 процентов крови. Если ты не умеешь строить лагерь, ты сдохнешь во сне с перерезанным горлом.

— Мы отказываемся, — Валерио бросил вызов. — Мои люди не возьмут лопаты.

Это был бунт.

Виктор вздохнул. Театрально. Устало.

— Я надеялся, что ты поумнел, мальчик.

Движение было смазанным. Трость осталась висеть на ремне. Рука схватила Валерио за волосы и с силой ударила лицом об стол. Дерево треснуло. Нос графа превратился в кашу.

Остальные схватились за мечи.

— Сидеть! — рык был таким страшным, что двое уронили оружие.

В палатку вошли "волки" Марко. С арбалетами, взведенными и направленными в грудь заговорщикам.

Виктор поднял окровавленную голову графа.

— Ты отказался выполнять приказ в военное время. Знаешь, что за это бывает?

— Мой отец... — прохрипел Валерио.

— Твой отец далеко. А смерть здесь.

Виктор вытащил кинжал Валерио из ножен.

— Марко, вывести всех на плац. Построить легион.

Солнце клонилось к закату, заливая поле багрянцем. Две тысячи человек стояли в каре. Тишина была мертвой.

В центре стояла плаха — просто бревно. Рядом — Валерио и двое его самых крикливых дружков. Они стояли на коленях, связанные, избитые.

Виктор ходил перед строем.

— Эти люди, — он указал тростью на приговоренных, — решили, что их кровь голубее вашей. Они решили, что работа — это для "быдла". Они решили, что могут выбирать, какие приказы выполнять.

Он остановился напротив первой шеренги копейщиков.

— В армии нет демократии. Армия — это механизм. Если одна шестеренка решает крутиться в другую сторону, механизм ломается. А сломанные детали...

Он подошел к Валерио.

— ...выбрасывают.

Никакого пафоса. Никаких последних слов. Виктор просто кивнул Марко.

Палач (один из огромных наемников) шагнул вперед. Топор взлетел вверх.

Удар. Глухой, влажный звук. Голова графа скатилась в пыль.

Строй ахнул. Единый выдох ужаса. Казнить дворянина? Без суда? Как собаку?

Второй удар. Вторая голова.

Третий удар.

Три тела осели на землю. Кровь впитывалась в сухую глину.

Виктор подошел к трупам. Вытер носок сапога о рубаху мертвого графа.

— Закопать, — бросил он. — В том самом рву, который они отказались рыть. Пусть послужат укреплению лагеря хотя бы так.

Он повернулся к армии.

— С завтрашнего дня мы начинаем учиться убивать по-настоящему. И запомните: единственное звание, которое здесь имеет значение — "живой".

Через неделю на поле стояла не толпа. Там стоял Легион.

Они были одеты в одинаковые черные стеганки с зеленой окантовкой (цвета змеи и земли). На груди — грубая вышивка: чаша и крест. Но крест напоминал меч.

Они двигались как единое целое.

— Стена! — команда Виктора.

Пятьсот пик рухнули вниз, создавая непроходимый лес острий.

— Шаг!

Земля дрогнула под ударом тысячи сапог.

— Шаг!

Это была машина. Безликая, страшная, послушная. Они больше не были крестьянами или бандитами. Они были Веронской Гвардией.

Виктор смотрел на них с холма. Удовлетворение разливалось по венам.

— Неплохо, — пробормотал он. — Для начала.

— Они боятся вас больше, чем дьявола, — заметил Марко, стоявший рядом.

— Страх — это клей, Марко. Он держит мир вместе.

— А что с офицерами? Тех, кого не казнили?

— Они поняли урок. Теперь они копают быстрее всех.

Виктор развернулся к городу. Там, над кузницами, все еще висел дым. Здесь, в поле, стояла пыль, поднятая сапогами. Две стихии — огонь и земля — работали на него.

Осталось добавить воздух (разведку) и воду (флот, пусть и речной).

— Завтра снимаемся, — приказал он. — Лагерь сворачиваем. Легион входит в город.

— Зачем?

— Чтобы горожане увидели. Чтобы поняли, за что они платят налоги. И чтобы Эццелино, чьи шпионы сидят в каждом трактире, обделался от страха, когда ему доложат, что у "попа" появилась армия, которая умеет маршировать в ногу.

Виктор усмехнулся.

— И приготовь мне ванну, Марко. Я весь в пыли. Быть богом войны — грязная работа.

Глава 7

Небо над Вероной прохудилось. Это был не летний грибной дождь, а холодный, нудный поток, который лил уже вторые сутки, превращая мир в серое, хлюпающее месиво. Вода смывала с улиц пыль и сажу, но она не могла смыть грязь, въевшуюся в души людей.

Внутренний двор епископского дворца, обычно ухоженный и тихий, этой ночью напоминал дно колодца. Высокие каменные стены отсекали ветер, но дождь здесь казался еще гуще. Факелы, закрепленные под арками галереи, шипели и плевались искрами, отбрасывая дрожащие, уродливые тени на мокрую брусчатку.

Их было тридцать.

Тридцать человек, отобранных лично Марко. Лучшие из лучших. Ветераны, прошедшие ад наемничьей жизни, молодые волки, жаждущие крови, бывшие гладиаторы с юга. Они стояли под дождем, молчаливые, промокшие до нитки, но не смеющие сдвинуться с места. Вода текла по их лицам, по кожаным курткам, по рукоятям мечей.

Они ждали.

Дверь, ведущая в личные покои епископа, открылась. На пороге появилась фигура.

Никакого золота. Никакой парчи. Только черная рубаха, подпоясанная простым ремнем, черные штаны и мягкие кожаные сапоги. В руках — ничего.

Виктор вышел под дождь. Холодные капли ударили в лицо, приятно остужая кожу. После душных кабинетов, пропахших воском и пергаментом, этот холод был благословением.

Взгляд скользнул по строю. Хороший материал. Крепкий. В глазах — вопрос, смешанный со страхом и ожиданием. Они знали, что их выбрали не для молитвы.

— Вам холодно? — голос прозвучал тихо, но в каменном колодце двора его услышал каждый.

Никто не ответил. Только Марко, стоявший на правом фланге, чуть заметно качнул головой.

— Вам мокро. Вам неуютно. Вы хотите вина и теплую бабу под бок.

Виктор прошелся вдоль строя. Сапоги ступали по лужам бесшумно.

— Но вы здесь. Почему?

Он остановился напротив высокого, жилистого бойца с длинным шрамом через лоб. Паоло. Бывший фехтовальщик из Болоньи, мастер дуэлей.

— Отвечай, — приказ.

— Потому что вы приказали, монсеньор, — хрипло ответил Паоло.

— Нет. Вы здесь, потому что вы — убийцы. Вы лучшие убийцы в этом городе. Но вы все еще любители. Вы думаете, что меч — это продолжение руки. Вы думаете о чести, о красивых ударах, о том, как будете выглядеть в глазах толпы.

Виктор сплюнул под ноги.

— Честь — это ржавчина. Она тупит лезвие. Сегодня я счищу с вас эту ржавчину. Или сломаю вас.

Он отошел в центр двора. Раскинул руки, подставляя лицо дождю.

— Паоло. Выйди.

Боец шагнул вперед. Его рука легла на эфес.

— Доставай, — кивок на меч. — Убей меня.

Паоло замер. Убить епископа? Своего нанимателя? Человека, который платит золотом?

— Это приказ, идиот! — рык Виктора заставил вздрогнуть даже факелы. — Доставай оружие и атакуй! В полную силу! Если ты меня поцарапаешь — получишь кошель золота. Если убьешь — станешь новым епископом. Действуй!

Паоло выдохнул. В его глазах зажегся огонек азарта. Он был мастером клинка. Он знал, что старик (пусть и выглядящий молодо) без оружия — легкая добыча.

Звон стали. Длинный полуторный меч описал дугу. Паоло встал в классическую стойку: ноги пружинят, корпус боком, острие смотрит в горло противника. Красиво. Технично.

— En garde! — выкрикнул он по привычке.

Виктор стоял расслабленно. Руки опущены.

— En garde... — передразнил он с усмешкой. — Ты на балу, Паоло? Ты хочешь меня пригласить на танец?

Паоло бросился в атаку. Выпад. Быстрый, как змея. Острие метило в сердце.

Это была хорошая школа. Болонская. Академичная.

Но Виктор не был академиком. Он был практиком, который выживал в драках, когда Болоньи еще не было на карте.

Шаг влево. Минимальное движение, ровно столько, чтобы лезвие прошло в сантиметре от ребер.

В тот момент, когда Паоло провалился в инерцию удара, рука Виктора метнулась не к горлу, не к лицу. Она метнулась к плащу наемника.

Рывок. Мокрая, тяжелая ткань накрыла голову фехтовальщика.

Паоло зарычал, пытаясь сбросить помеху, но мир для него погас.

Удар ногой. Жесткий, ломающий, прямо в колено. Хруст сустава. Паоло взвыл, падая на мокрые камни. Меч звякнул, выбитый из руки.

Виктор не остановился. Он прыгнул сверху. Колено прижало грудь бойца к земле. Пальцы впились в лицо сквозь ткань плаща, нащупывая глаза.

Давление. Боль.

— Где твоя стойка, Паоло? — шепот прямо в ухо. — Где твой en garde? Ты умер три секунды назад. Тебя убила тряпка.

Он встал, брезгливо отряхнув руки. Паоло катался по земле, держась за колено и воя от боли и унижения.

— Уберите этот мусор, — бросил Виктор. — Лекаря ему. Если будет хромать — в обоз.

Двое солдат оттащили товарища. Остальные стояли, не дыша. Они видели скорость. Они видели жестокость. Но главное — они видели пренебрежение правилами.

— Кто следующий? — Виктор обвел взглядом строй. — Давайте троих. Ты, ты и ты.

Он указал на троих здоровяков. Ландскнехты. Привыкшие к рубке в строю.

Они переглянулись. Вышли. Достали мечи. Теперь они не ждали приглашения. Они расходились полукругом, беря безоружного "монаха" в клещи.

— Умнее, — кивнул Виктор. — Окружают. Хорошо.

На этот раз он не стал ждать.

В центре двора была лужа. Глубокая, грязная. Виктор шагнул прямо в нее.

Ландскнехты бросились одновременно. Тройной удар, от которого невозможно уйти.

Но Виктор и не уходил. Он упал.

Резко, на спину, прямо в грязь. Клинки скрестились в воздухе над тем местом, где только что была его голова.

Инерция падения перешла в удар ногами. "Ножницы". Тяжелые сапоги подсекли ноги центрального противника. Тот рухнул как подкошенный, прямо на Виктора.

Живой щит.

Руки перехватили запястье падающего ландскнехта, направляя его меч вверх. Прямо в пах нападающему справа.

Вопль. Один готов.

Виктор перекатился через спину поверженного врага, вскакивая на ноги. Теперь он был за спиной третьего.

Удар в основание черепа. Ребром ладони. Точечно. Туда, где позвоночник соединяется с черепом. Свет выключился. Здоровяк рухнул лицом в брусчатку, даже не выставив руки.

Остался первый, которого подсекли. Он барахтался в грязи, пытаясь встать.

Виктор подошел к нему. Спокойно. Медленно.

Наемник поднял голову. В его глазах был ужас.

Виктор наступил ему на горло. Не сильно, чтобы не сломать, но достаточно, чтобы перекрыть воздух.

— Вы умерли, — констатировал он, глядя сверху вниз. — Знаете почему?

Наемник хрипел, царапая сапог.

— Потому что вы смотрели на мой меч. Которого нет. Вы ждали стали. А я ударил вас землей. Я ударил вас вашим же товарищем.

Он убрал ногу.

— Встать в строй!

Ландскнехты, шатаясь, хромая и держась за ушибленные места, поплелись обратно.

Виктор остался один в центре. Грязный. Спина мокрая от лужи. Волосы прилипли к лбу. Но от него исходила такая волна опасности, что даже дождь, казалось, старался облетать его стороной.

— Слушайте меня, дети мои, — голос стал низким, рокочущим. — Забудьте сказки о рыцарях. Рыцари — это консервы. Они умирают первыми. В настоящей войне нет правил. Есть только один закон: ты или он.

Он начал ходить перед строем, заглядывая каждому в глаза.

— Если враг сильнее — сыпь песок в глаза. Если враг быстрее — ломай ему ноги. Если враг благороден — ударь его в спину, пока он кланяется. Мне не нужны герои. Герои лежат на кладбищах. Мне нужны выжившие. Мне нужны победители.

Он остановился перед Марко.

— Приведи его.

Марко кивнул и исчез в дверях подвала. Через минуту он вернулся, таща за собой человека.

Пленник. Связанные руки, мешок на голове. Его бросили в грязь перед строем.

Виктор сорвал мешок.

Это был молодой парень. Лет двадцати. Оруженосец одного из казненных мятежников, графа Валерио. Он смотрел на Виктора с ненавистью.

— Узнаете? — спросил Виктор. — Этот щенок пытался отравить воду в лагере вчера. Месть за хозяина. Благородно? Да. Глупо? Безусловно.

Он вытащил из-за пояса кинжал. Простой, рабочий нож.

— Кто хочет стать рыцарем моего ордена? — спросил он. — Шаг вперед.

Весь строй шагнул вперед. Единым движением.

— Хорошо. Ты.

Виктор указал на самого молодого солдата в строю. Почти мальчика, с пушком на губе. Его звали Томмазо. Он был набожным, Виктор видел, как тот целует крестик перед едой.

— Я, монсеньор? — Томмазо побледнел.

— Ты. Возьми нож.

Парень вышел, взял рукоять дрожащей рукой.

— Убей его.

Томмазо посмотрел на пленника. Пленник смотрел на него. В глазах жертвы были слезы.

— Но... он же связан, монсеньор. Это убийство. Это грех.

— Грех? — Виктор рассмеялся. Смех был страшным, лающим. — А когда ты проткнешь копьем человека на поле боя, это не грех? Когда ты сожжешь деревню по моему приказу, это будет добродетель?

Он подошел к Томмазо вплотную.

— Церковь говорит: "Не убий". Я говорю: "Убивай врагов моих". Кого ты выберешь? Бога, который молчит, или меня, который дает тебе хлеб, золото и силу?

Томмазо дрожал. Нож ходил ходуном.

— Решай, мальчик. Сейчас. Или ты вонзишь этот нож в него, или я его в тебя. И выкину твой труп в выгребную яму. Здесь нет третьего пути.

Дождь усилился. Гроза ударила где-то над Альпами, осветив двор мертвенно-белой вспышкой.

В этой вспышке лицо Виктора казалось маской демона.

Томмазо зажмурился.

— Pater noster... — прошептал он.

И ударил.

Удар был неумелым, в плечо. Пленник закричал.

— Плохо! — рявкнул Виктор. — Добей! Не мучай! В сердце! Или горло!

Томмазо, всхлипывая, ударил снова. И снова. Кровь брызнула на его лицо, смешиваясь с дождем. Пленник дернулся и затих.

Парень выронил нож, упал на колени, глядя на свои руки. Его рвало.

Виктор подошел к нему. Положил руку на голову. Жест, пародирующий благословение.

— Встань, Томмазо. Ты умер как мальчик. Ты родился как Дракон.

Он повернулся к остальным. Они смотрели на труп и на парня. В их взглядах что-то изменилось. Черта была перейдена. Табу было сломано.

— Вы видели? — спросил Виктор. — Это грязь. Это мерзость. И это — наша работа. Мы берем грех на себя, чтобы остальные могли спать спокойно. Мы — санитары леса. Мы — волки, которые грызут других волков.

Он поднял руку.

— С сегодняшнего дня вы больше не Веронская Гвардия. Вы — Орден Дракона. Ordo Draconis.

Почему Дракон? Потому что дракон — это высший хищник. Он мудр. Он жесток. И он спит на золоте.

— Марко, раздай медальоны.

Капитан достал из кожаного мешка тяжелые серебряные диски на цепях. На них был выгравирован дракон, кусающий свой хвост. Уроборос. Символ вечности. Символ цикла, который Виктор знал слишком хорошо.

— Наденьте их. Носите под одеждой. Никто не должен видеть. Это ваша тайна. Это ваша связь со мной.

Солдаты надевали цепи. Серебро ложилось на мокрые рубахи.

— Ваша верность принадлежит мне. Не Папе. Не Императору. Мне. Если я прикажу сжечь Рим — вы возьмете факелы. Если я прикажу убить собственных матерей — вы спросите "как?". Понятно?

— Да, Магистр! — рявкнули тридцать глоток.

Магистр. Новое звание. Еще одна маска.

— Хорошо. Теперь слушайте задачу.

Виктор вытер мокрое лицо.

— Мы не просто убийцы. Мы — разведчики. Мы — шпионы. Мы — саботажники.

Он подозвал Марко и еще двоих — Луиджи (бывшего вора) и Джузеппе (того самого "Джованни", который теперь вырос до главы канцелярии, но присутствовал здесь как мозг операции).

— Луиджи. Ты берешь пятерых. Едешь в Венецию. Мне не нужны товары. Мне нужны секреты. Стекло. Зеркала. И яды. Найди алхимиков, которые работают с мышьяком. Купи их. Или укради.

— Понял.

— Паоло, — фехтовальщик уже стоял на месте. — Ты берешь десяток. В Милан. Внедрись в наемные отряды. Слушай. Кто с кем спит, кто кому должен. Мне нужен компромат на каждого капитана в Ломбардии.

— Будет сделано.

— Марко. Ты остаешься здесь. Ты будешь моей тенью. Тренируй остальных. Каждый день. В грязи, в крови, в дерьме. Я хочу, чтобы через месяц каждый из них мог убить троих голыми руками.

Виктор посмотрел на труп оруженосца, лежащий в луже. Кровь растекалась, образуя причудливые узоры.

— И уберите это. В известь.

Он направился к двери. Усталость навалилась на плечи. Ломать людей — тяжелая работа. Тяжелее, чем ломать кости.

Но это было необходимо.

У самой двери он остановился и обернулся.

— И запомните. Дракон не жалеет никого. Даже себя.

Дверь закрылась.

Оставшись в коридоре, Виктор прислонился спиной к холодному камню. Закрыл глаза.

В ушах все еще стоял хруст ломаемого колена Паоло и всхлипы Томмазо.

Мерзко? Да.

Эффективно? Абсолютно.

Ощущение чужой боли, пропущенное через себя за столько веков, притупилось. Оно стало фоновым шумом, как шум дождя.

Виктор посмотрел на свои руки. Они были чистыми от крови (дождь смыл), но он чувствовал фантомную липкость.

— Еще один шаг, — прошептал он в пустоту. — Еще одна ступенька вниз, чтобы подняться наверх.

Он пошел по коридору в свои покои. Там ждало вино, горячий камин и карты. Карты Италии, которые нужно было перекроить.

А во дворе, под проливным дождем, тридцать человек давали клятву. Не словами. Молчанием. Они стояли вокруг тела убитого врага и чувствовали себя частью чего-то большего, чем они сами. Частью стаи. Частью легенды.

Орден родился. И его первым крещением стала грязь и предательство. Самое надежное крещение в этом мире.

Виктор вошел в свой кабинет. Скинул мокрую рубаху.

На его груди, там, где билось сердце, которого у него, по мнению многих, не было, висел такой же медальон. Только золотой.

Дракон, пожирающий сам себя.

— Приятного аппетита, — усмехнулся он отражению в темном окне.

Где-то далеко, за стенами дворца, спал город. Спали враги. Спали друзья (если они у него были).

Не спал только Дракон.

И он только что отрастил зубы.

В кабинете епископа пахло не ладаном, а чернилами, сургучом и холодным расчетом. Высокие стрельчатые окна были занавешены тяжелым бархатом, отсекая шум ночной Вероны. Единственным источником света служила масляная лампа на огромном дубовом столе, заваленном пергаментами.

Тишина здесь была обманчивой. Она шуршала бумагой.

Виктор сидел в кресле, откинувшись на жесткую спинку. Перед ним лежала стопка тонких листов — донесения. Не от шпионов в тавернах, нет. Оттуда приносили грязь. Сюда, на стол в резной шкатулке, ложилось золото.

«Черная канцелярия».

Идея была проста и цинична, как и все гениальное. Тайна исповеди — священна? Безусловно. Для паствы. Но для того, кто управляет паствой, тайна — это непозволительная роскошь.

Каждый приходской священник в городе получил четкую инструкцию (подкрепленную угрозой лишения прихода и намеком на подвалы инквизиции): все интересные грехи знатных горожан, богатых купцов и приезжих послов должны быть записаны. Без имен? О, нет. С именами. С датами. С деталями.

Рука взяла верхний лист. Почерк отца Бартоломео из церкви Сан-Лоренцо. Дрожащий, мелкий.

«...Синьора Джулия, супруга члена совета гильдии ткачей, призналась в блуде с племянником своего мужа. Племянник, молодой Луиджи, проиграл в кости триста флоринов из кассы дяди, и Джулия покрывает его, продавая свои драгоценности...»

Губы тронула усмешка.

Вот оно. Рычаг.

Член совета гильдии, старый скупердяй Марио, завтра будет сговорчивее. Ему не нужно знать про измену жены (зачем рушить семью?), но он должен знать, что Церковь «обеспокоена» его финансовой чистоплотностью. И если он не снизит цены на сукно для армии Виктора, «слухи» могут дойти до ушей его партнеров.

Лист отправился в папку с надписью «Гильдии».

Следующий.

«...Капитан городской стражи (из бывших, лояльных старому графу) каялся в унынии и гневе. Говорит, что ждет гонцов от Эццелино. Готовит бунт на западных воротах...»

Этот лист не пошел в папку. Он был скомкан.

— Марко! — негромкий окрик в темноту угла.

Тень отделилась от гобелена. Капитан гвардии был здесь, невидимый и неслышный.

— Да, Магистр?

— Капитан западных ворот. Имя — Бруно. Завтра утром он должен исчезнуть. Тихо. Пусть найдут его тело в реке. Пьяная драка. И поставь туда своего человека.

— Сделаю.

Работа с документами продолжилась. Это была рутина, но рутина, дающая власть большую, чем легион пикинеров. Знание чужих слабостей позволяло дергать за ниточки, заставляя марионеток плясать нужный танец.

Но сегодня главным блюдом были не измены жен и не мелкие заговоры.

Сегодня Верону посетил гость.

Дверь кабинета отворилась без скрипа. Джованни (теперь уже отец Иоанн, глава секретариата) вошел, низко поклонившись.

— Его Светлость, посол Венецианской Республики, мессер Альвизе Гримани.

— Зови.

Виктор не встал. Епископ не встает перед послом. Наоборот, он взял перо и сделал вид, что занят важным письмом.

В кабинет вплыл (именно вплыл, иначе не скажешь) человек в малиновом бархате. Запахло морем, дорогими духами и высокомерием. Альвизе Гримани был типичным венецианцем: лицо — маска вежливости, глаза — калькуляторы, руки унизаны кольцами.

— Ваше Преосвященство, — посол склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, не дюймом ниже. — Республика Святого Марка шлет вам привет и поздравления с... столь стремительным возвышением.

— Республика добра ко мне, — Виктор отложил перо. Жест рукой на кресло напротив. — Присаживайтесь, мессер Альвизе. Вина? У нас, конечно, не венецианское стекло, но содержимое неплохое.

— Благодарю, я воздержусь. Дела не ждут.

Гримани сел, расправив складки камзола. Он оглядел кабинет. Его взгляд задержался на стопках бумаг.

— Говорят, в Вероне наступили новые времена, — начал он издалека. — Порядок, дисциплина. Новые налоги. И... странные слухи о вашей армии.

— Церковь должна уметь защищать себя, мессер. Времена нынче неспокойные. Эццелино лютует, Император при смерти. Мы просто укрепляем стены.

— И монополизируете торговлю по Адидже, — голос посла стал жестче. — Наши купцы жалуются. Ваши таможенные пошлины выросли втрое. Верона — ворота в Германию. Вы запираете эти ворота для Венеции.

— Я лишь беру справедливую плату за безопасность. Раньше ваших купцов грабили на каждом перекрестке. Теперь они едут спокойно. Спокойствие стоит денег.

Гримани усмехнулся. Тонкая, змеиная улыбка.

— Венеция умеет считать деньги, епископ. И Венеция умеет их тратить. Например, на то, чтобы поддержать претензии Эццелино на Верону. Или на то, чтобы шепнуть Папе пару слов о вашем... сомнительном прошлом.

Угроза. Прямая и явная. Венеция — это левиафан. Ссориться с ней — самоубийство. Обычно.

Виктор откинулся в кресле. Переплел пальцы рук.

— Вы угрожаете мне, мессер Альвизе? Здесь, в моем доме?

— Я предлагаю сделку. Вы снижаете пошлины. Вы даете Венеции исключительные права на торговлю солью и зерном. Вы распускаете свой... "орден". Взамен — мы признаем вас. Мы даже дадим вам золото. Много золота. Иначе...

Посол развел руками. Жест, означающий "не обессудьте".

Настало время доставать козыри. Не из рукава, а из стопки на столе.

Виктор медленно выдвинул ящик стола. Достал оттуда не пергамент, а небольшой предмет, завернутый в шелк.

— Золото... — задумчиво произнес он. — Венеция богата золотом. Но золото — это скучно. Я предпочитаю другие ценности. Например, информацию.

Он развернул шелк. На стол лег кусок стекла. Не простого, мутного, которое делали местные ремесленники. А идеально прозрачного, сияющего в свете лампы, как застывшая слеза.

Линза.

Глаза посла сузились.

— Откуда у вас это? — голос дрогнул.

— Из Мурано, вестимо. Остров стеклодувов. Закрытая зона. Вывоз технологий карается смертью. Семьи мастеров живут как пленники. Но у любого пленника есть слабости.

Виктор взял линзу, посмотрел сквозь нее на посла. Лицо Гримани исказилось, стало огромным и гротескным.

— У мастера Антонио Баровье есть дочь. Красавица. И есть грех. Она любит молодого лодочника, который... скажем так, не равнодушен к азартным играм. И к долгам.

— Вы шпионите в Венеции? — Гримани побледнел. — Совет Десяти узнает об этом...

— Совет Десяти? — Виктор рассмеялся. — Мессер Альвизе, давайте будем честны. Совет Десяти занят грызней за власть. А я знаю, что ваш брат, член этого Совета, продает секреты Генуе.

Удар ниже пояса. Лицо посла посерело.

Виктор достал лист бумаги.

— Расписка. Вексель на имя генуэзского банка. Подписан вашим братом. Если этот документ попадет к Дожу, ваш род будет стерт из "Золотой книги", а вы и ваш брат закончите дни в свинцовых камерах под Дворцом Дожей.

Тишина в кабинете стала плотной, как вода. Гримани молчал. Он был профессионалом. Он понимал, что проиграл партию, даже не начав ее. Этот "епископ" играл краплеными картами, но у него на руках был роял-флеш.

— Чего вы хотите? — спросил посол. Голос был сухим, безжизненным.

— Я не хочу снижать пошлины, — Виктор убрал линзу. — Я хочу поднять их. Для всех, кроме Венеции. Мы станем партнерами. Эксклюзивными. Но платить вы будете не золотом.

— Чем?

— Людьми. Мне нужны мастера. Стеклодувы. Инженеры, которые строят ваши галеры. Химики, которые знают секрет зеркал.

— Это государственная измена. Законы Республики запрещают...

— Ваш брат уже совершил измену. Я предлагаю вам спасти семью. Вы организуете "побег" нужных мне людей. Тихо. Без шума. Они "умрут" от чумы или утонут в лагуне. А на самом деле приедут в Верону. Работать на меня.

— Вы хотите украсть секрет венецианского стекла?

— Я хочу создать индустрию, мессер. Стекло. Порох. Оптика. Верона станет кузницей. Венеция останется торговой лавкой. Мы будем продавать вам товары, а вы — возить их по миру. Выгодно всем.

Гримани молчал минуту. Он взвешивал риски. Сдать технологии — страшно. Но потерять голову и честь семьи — страшнее.

— Пять мастеров, — прохрипел он. — Не больше. И мой брат... бумага...

— Бумага останется у меня. Как гарантия вашей дружбы. Но она никогда не покинет этот кабинет, пока наши отношения... теплы.

Виктор встал. Подошел к шкафу, достал бутылку вина. Налил два бокала.

— За процветание, мессер Альвизе?

Посол взял бокал. Рука его чуть дрожала.

— Вы дьявол, — прошептал он, прежде чем выпить.

— Я епископ. Это почти одно и то же.

Когда посол ушел, оставив в воздухе запах страха и поражения, Виктор подошел к карте, висящей на стене.

Италия. Сапог, пинающий море. Разрозненные лоскуты: Папская область, Неаполь, Республика Флоренция, Венеция, Милан. Все грызутся, все интригуют.

Идеальное поле для игры.

Венецианские мастера дадут оптику. Оптика даст подзорные трубы для армии и очки для писцов. Производительность труда вырастет. Порох... с порохом сложнее, но начало положено.

Теперь — экономика.

В Вероне, как и везде, правили ростовщики. Ломбардцы и евреи. Проценты были грабительскими — до сорока годовых. Это душило торговлю и загоняло крестьян в рабство.

Виктор не был антисемитом или ксенофобом. Он был прагматиком. Ему нужны были свободные деньги в обороте, а не в сундуках ростовщиков.

— Джованни, — позвал он секретаря.

Тот появился с новой стопкой бумаг.

— Подготовь указ. Завтра объявляем об открытии "Монте ди Пьета".

— Гора Благочестия? — монах удивился. — Банк для бедных?

— Банк Бога. Мы будем выдавать ссуды под залог. Пять процентов годовых.

— Пять?! — Джованни чуть не выронил чернильницу. — Но ростовщики берут тридцать! Мы разоримся!

— Мы не разоримся. Мы уничтожим конкурентов. Кто пойдет к ломбардцу, если Церковь дает деньги почти даром? Весь поток залогов потечет к нам. Серебро, инструменты, земля. Мы аккумулируем реальные активы.

— А откуда деньги на выдачу ссуд?

— Из конфиската Альбицци. И из "добровольных пожертвований", которые принесет мне завтра гильдия ткачей (спасибо синьоре Джулии и ее племяннику). Деньги должны работать.

Виктор подошел к окну. Ночь была темной, беззвездной.

Создать банковскую систему, основанную на демпинге. Монополизировать кредит. Это даст контроль над экономикой города тотальнее, чем любой меч. Крестьянин, взявший ссуду на зерно, будет молиться на Епископа. Ремесленник, купивший инструменты, будет верен Ордену.

Лояльность, купленная за пять процентов годовых, крепче стали.

— И еще, Джованни.

— Да, монсеньор?

— Напиши письмо в Падую. В их университет. Пригласи их астрономов и математиков. Скажи, что в Вероне открывается библиотека древних рукописей. И что мы платим стипендии золотом.

— У нас есть древние рукописи?

— Нет. Но у нас будут венецианские мастера. А ученые летят на запах денег и знаний как мухи на мед. Мне нужны мозги. Мне нужны те, кто умеет считать траектории ядер и строить крепости.

Виктор погасил лампу. Комната погрузилась во тьму.

В этой тьме он видел будущее. Не мистическое, туманное будущее пророков, а четкое, геометрически выверенное будущее инженера.

Город-завод. Город-банк. Город-крепость.

Венеция дала технологии. Церковь дала информацию. Деньги дали власть.

Паутина была сплетена. Теперь оставалось ждать, когда в нее попадет первая крупная муха.

Эццелино да Романо. Тиран, считающий себя непобедимым. Он уже собирает войска. Он думает, что идет на войну с обычным мятежным попом.

Он не знает, что идет на войну с будущим.

Виктор улыбнулся в темноте.

— Приходи, Эццелино. Я уже посчитал стоимость твоих похорон.

Глава 8

Жара стояла такая, что воздух над болотами реки Тартаро дрожал, искажая горизонт. Это было влажное, липкое пекло, от которого одежда прилипала к телу, а под шлемами варились мозги. Над камышами висели тучи мошкары, зудящей, жадной до пота и крови.

Идеальный день для убийства.

Позиция была выбрана не случайно. Узкий перешеек сухой земли между двумя топкими старицами. Единственный путь к Вероне с юга, если не делать крюк в три дня. Бутылочное горлышко. Классика тактики, описанная еще древними греками, но забытая местными рыцарями, считающими, что война — это просто сшибка двух стен мяса в чистом поле.

Виктор сидел на складном стуле на небольшом возвышении, в тени одинокого вяза. На нем не было епископского облачения. Только простая вороненая кираса поверх стеганки — первая из новой партии, "экспериментальная модель №1", как назвал ее Леонардо. Шлем лежал на коленях.

Внизу, в высокой траве, замер Легион.

Две тысячи человек. Они лежали, укрытые маскировочными сетями из веток и камыша. Ни звука. Ни бряцанья металла. За неделю вбитая палками дисциплина давала плоды. Они не пили воду, хотя фляги были полны. Они не отмахивались от слепней. Они ждали сигнала.

Марко, лежавший в траве чуть ниже по склону, обернулся. Его лицо, измазанное грязью для маскировки, выражало напряжение.

— Идут, — одними губами произнес он.

Земля дрогнула. Сначала слабо, едва ощутимо. Потом вибрация усилилась, превращаясь в ритмичный гул. Тыг-дык. Тыг-дык.

На горизонте появилось облако пыли. А потом из него вынырнула сталь.

Авангард Эццелино да Романо. Карательный отряд. Пятьсот тяжелых рыцарей и тысяча пехотинцев-ополченцев. Цвет ломбардского рыцарства. Они ехали, как на парад. Знамена полоскались на ветру — черные орлы, золотые львы, красные кресты. Доспехи сверкали на солнце так, что больно было смотреть. Перья на шлемах, попоны на конях.

Красиво. Глупо. Смертельно.

Они увидели "армию" Вероны. Точнее, ту ее часть, которую Виктор решил показать.

Три сотни лучников и арбалетчиков (нанятых отдельно, расходный материал) стояли поперек дороги, перекрывая проход. Они выглядели жалко: редкий строй, никакой защиты, только несколько рогаток, вбитых в землю.

Приманка. Жирная, наглая приманка.

Командир ломбардцев, закованный в миланские латы рыцарь на огромном дестриэ, остановил коня. Он поднял забрало. Даже отсюда было видно его презрительную ухмылку. Он что-то крикнул своим. Вероятно, шутку про "поповское воинство".

Рыцари загоготали. Трубы проревели сигнал к атаке.

Они не стали ждать пехоту. Зачем? Снести эту горстку оборванцев — дело пяти минут. Слава достанется тем, кто первый омочит меч в крови.

Земля застонала. Пятьсот всадников, каждый весом под полтонны (вместе с конем и железом), перешли в галоп. Лавина стали и мяса устремилась вперед. Набирая скорость. Разгоняясь для смертельного удара.

— Non nobis, Domine... — прошептал кто-то из лежащих в засаде солдат.

— Заткнись, — шикнул сержант.

Виктор наблюдал. Холодно. Расчетливо. Он видел геометрию атаки. Векторы силы. Скорость сближения.

Сто метров. Восемьдесят.

Рыцари опустили копья. Стена наконечников нацелилась в грудь "приманке". Лучники дали залп — жидкий, нестройный. Стрелы отскочили от кирас, не причинив вреда. Рыцари взревели от восторга.

Пятьдесят метров.

— Пора, — Виктор поднял руку.

Рядом стоял трубач. Он поднес к губам не изящный горн, а грубый бычий рог.

Низкий, утробный рев разнесся над болотом.

Это был не сигнал к атаке. Это был сигнал к активации ловушки.

В десяти метрах перед строем лучников (которые уже начали в панике разбегаться, играя свою роль) трава внезапно провалилась.

Широкая полоса земли, выглядевшая надежной, на самом деле была настилом из хвороста, присыпанным дерном. Под ним скрывался ров. Глубокий, наполненный водой и заостренными кольями.

Первый ряд атакующих не успел затормозить. Физика беспощадна.

Кони, летящие на полном скаку, рухнули в яму. Хруст ломающихся шей, вопли людей, визг животных — все это слилось в чудовищную какофонию. Тела в доспехах падали на колья, протыкаясь насквозь. Задние ряды врезались в передние, создавая кучу-малу из стали и плоти.

Атака захлебнулась. Строй рассыпался. Гордость Ломбардии барахталась в грязной жиже, пытаясь выбраться из-под туш собственных лошадей.

— Фаза два, — Виктор опустил руку.

Трубач протрубил три коротких сигнала.

С флангов, из высокой травы, поднялась Веронская Гвардия.

Как черные призраки. Без криков "Ура!". Молча.

— Пики! — команда сержантов раскатилась эхом.

Две тысячи пятиметровых пик опустились, образуя щетину. Легион двинулся вперед. Шаг. Удар сапог о землю. Шаг.

Они шли, сжимая кольцо. Зажимая рыцарей между рвом и болотом.

Ломбардцы были в шоке. Те, кто уцелел после падения или успел остановить коня, пытались развернуться. Но кони вязли в топкой почве флангов (которую Виктор специально не стал укреплять). Тяжелая кавалерия, лишенная маневра, превратилась в неуклюжих черепах.

— Пехота! — орал командир ломбардцев, пытаясь собрать своих людей. — Рубите их! Это крестьяне!

Он бросил коня на строй пикинеров.

Один рыцарь против пехотинца — это смерть пехотинцу. Но рыцарь против стены пик — это шашлык.

Конь командира напоролся грудью на три острия сразу. Древки выгнулись, но не сломались (ясень, вымоченный в масле, спасибо Леонардо). Животное взвизгнуло и осело. Рыцарь вылетел из седла, грохнувшись в грязь.

Легион не остановился. Он шел по телам.

— Бей! — команда.

Задние ряды гвардейцев работали не пиками. У них были алебарды и гвизармы — оружие с крючьями. Они цепляли всадников за шеи, за ремни доспехов, стаскивая их с седел на землю.

А там, на земле, начиналась работа "Драконов".

Орден Дракона. Тридцать человек Марко и сотня лучших новобранцев. Они не держали строй. Они скользили между пиками, как волки в лесу.

Вооружение: короткие молоты-клевцы, стилеты и кинжалы-мизерикордии ("кинжалы милосердия").

Их задача была простой: добивать.

Марко подскочил к упавшему рыцарю, который пытался встать, увязая в грязи под весом доспехов. Рыцарь замахнулся мечом. Марко поднырнул под удар, ударил клевцом по шлему. Звон. Шлем смялся. Рыцарь рухнул. Марко наступил ему на грудь, откинул забрало и вонзил стилет в глазницу.

Быстро. Грязно. Эффективно.

Никаких поединков. Трое на одного. Сбить с ног, открыть уязвимое место, ударить. Следующий.

Это была не битва. Это была бойня на скотоферме.

Ломбардская пехота, отставшая от кавалерии, увидела, что происходит. Увидела, как их элиту, непобедимых рыцарей, перемалывают в фарш черные демоны, вылезшие из болота.

Они остановились. Дрогнули.

— Арбалеты! — новая команда.

За спинами пикинеров поднялись арбалетчики. Леонардо усовершенствовал механизмы: натяжение стало сильнее, перезарядка — быстрее (благодаря "козьей ноге", крюку на поясе).

Залп.

Болты ударили в толпу пехоты. Бездоспешные ополченцы падали десятками.

Паника вспыхнула мгновенно. Бросая щиты и копья, ломбардцы побежали.

— Кавалерия, — Виктор кивнул своему резерву.

Небольшой отряд легкой конницы (бывшие разбойники, которые умели ездить верхом) вылетел из-за холма. Не для того, чтобы драться с рыцарями. А чтобы гнать бегущих. Рубить их в спины. Усугублять панику. Чтобы ни один не ушел и не рассказал, как именно они проиграли. Пусть Эццелино думает, что это была магия или предательство. Страх неизвестности страшнее фактов.

В котле у рва битва заканчивалась. Стоны раненых перекрывали шум ветра. Вода во рву стала красной.

Виктор встал со стула. Надел шлем.

— Пора спуститься.

Он шел по полю боя, перешагивая через трупы. Грязь чавкала под сапогами, смешиваясь с кровью. "Волки" Марко деловито ходили между телами, срезая кошели и добивая тех, кто еще шевелился.

Никаких пленных. Виктор дал четкий приказ. Эццелино не выкупает своих, он их презирает за поражение. А кормить пятьсот ртов в тюрьме — накладно.

В центре побоища, у туши белого коня, лежал командир ломбардцев. Тот самый, в миланских латах. Он был жив. Оглушен, помят, но латы спасли его от пик.

Он пытался ползти, цепляясь руками за траву.

Виктор подошел к нему. Тень упала на лицо рыцаря. Тот перевернулся на спину, с трудом поднял меч. Рука его дрожала.

— Ты... — прохрипел он, сплевывая кровь. — Ты дрался нечестно... Ловушки... Ямы... Это подло! Ты не рыцарь!

Виктор наступил на лезвие его меча, вдавливая его в грязь.

— Конечно, нет, — голос звучал глухо из-под забрала. — Я епископ. Я отпускаю грехи.

Он наклонился.

— Посмотри на своих людей, граф. Они мертвы. Потому что ты был горд. Потому что ты поскакал вперед, не проведя разведку. Их смерть — на твоей совести. А я... я просто наказание.

— Будь ты проклят... Эццелино сотрет вас в порошок!

— Эццелино следующий.

Рыцарь попытался достать кинжал левой рукой.

Виктор не стал уклоняться. Он позволил ударить.

Кинжал звякнул о нагрудник "экспериментальной модели №1". Сталь скользнула по закаленному металлу, оставив лишь царапину.

— Хорошая сталь, — прокомментировал Виктор. — Леонардо получит премию.

Он вынул свой меч. Простой, рабочий клинок, выкованный по новым стандартам. Короткий замах. Острие вошло в щель забрала.

Рыцарь дернулся и затих.

Виктор выпрямился. Огляделся.

Его солдаты стояли вокруг. Грязные, забрызганные кровью с ног до головы. Они тяжело дышали. Адреналин отпускал, приходила усталость и осознание содеянного. Они только что уничтожили цвет рыцарства, не потеряв почти никого (пара десятков раненых, пятеро убитых случайными стрелами).

Они смотрели на своего Магистра не как на командира. Как на божество войны. Он обещал им победу — он дал им победу. Он обещал, что пики остановят конницу — они остановили.

— Снять доспехи! — приказ прозвучал громко. — Все железо — в обоз. Лошадей, которые выжили — собрать. Трупы — в ров. Засыпать землей. Пусть удобряют поле.

Мародерство началось организованно. Это был не грабеж, а сбор ресурсов. Миланские латы стоили целое состояние. Их переплавят, перекуют, и они станут броней для новых "Драконов".

Виктор подошел к Марко. Капитан вытирал стилет пучком травы.

— Ну как? — спросил Виктор.

— Страшно, босс, — честно ответил наемник. — Это было слишком легко. Они даже не поняли, что случилось. Мы просто... перемололи их.

— Это называется прогресс, Марко. Прогресс всегда страшен для тех, кто отстал.

Виктор снял шлем. Подставил лицо ветру. Запах крови был густым, металлическим. Он напоминал запах монетного двора.

Вдалеке, на холме, показался всадник. Разведчик, оставленный в тылу. Он махал флагом. Все чисто.

— Возвращаемся в город, — сказал Виктор. — И пусть трубачи играют победный марш. Громко. Чтобы в каждом доме слышали. Верона одержала первую победу.

— А что делать с гербами? — Марко кивнул на груду захваченных знамен.

— Повесим в соборе. Как трофеи. Бог любит победителей.

Солнце клонилось к закату, заливая поле битвы оранжевым светом. Ров, ставший братской могилой для пятисот гордецов, уже начали закапывать. Земля принимала дань.

Виктор сел на коня.

Первый тест пройден. Машина работает. Но это был лишь авангард. Эццелино не простит такого унижения. Он придет сам. С главной армией. С осадными машинами.

Пусть приходит.

В Вероне его ждет порох.

Виктор тронул поводья. Конь пошел шагом, осторожно ступая между телами.

— Te Deum laudamus... — тихо, с издевкой пропел Виктор.

Сзади, за его спиной, две тысячи человек подхватили мотив. Но они пели не псалом. Они пели грубую солдатскую песню, ритм которой отбивали древками пик о землю.

Бум. Бум. Бум.

Сердце Дракона билось ровно.

Шум победы остался наверху. Там, под сводами нефа, гремел «Te Deum», пьяные солдаты орали песни, а горожане, опьяненные новостью о разгроме ломбардцев, тащили к дворцу бочки с вином и корзины с цветами. Верона праздновала. Верона ликовала. Верона была глупа в своем счастье, как ребенок, которому дали конфету, не сказав, что она отравлена.

Здесь, внизу, царила иная музыка. Тишина. Густая, плотная, настоянная на веках забвения.

Крипта под кафедральным собором Санта-Мария-Матриколаре была старше самого собора. Старше христианства. Старше Рима. Эти грубые, потемневшие от сырости камни помнили еще этрусков, а может, и тех, кто жил в болотах до них. Здесь не было икон, не было золота. Только холодный камень, плесень и запах земли — тот самый, в который рано или поздно ложатся и короли, и нищие.

Факелы, закрепленные в ржавых кольцах на стенах, горели ровно, почти не коптя. Огня было мало — ровно столько, чтобы выхватить из темноты двенадцать фигур, стоящих полукругом у центрального столпа.

Двенадцать. Апостолы Зверя.

Они сняли шлемы. Лица, огрубевшие от ветра и шрамов, казались высеченными из гранита в неверном свете. Марко — справа, как правая рука. Паоло — слева. Луиджи, Томмазо (тот самый мальчик, убивший пленника, теперь в его глазах застыл лед), и другие. Лучшие. Те, кто прошел отбор не силой, а жестокостью и верностью.

В центре, вместо алтаря, стоял древний саркофаг. Крышка его была сдвинута, внутри — пустота. На плоской поверхности камня стояла чаша. Простая, из темного железа. Никаких украшений. Чаша для работы, а не для литургии.

Шаги по каменному полу звучали глухо.

Виктор подошел к "алтарю". На нем была простая черная туника, без знаков различия. Епископский перстень остался наверху. Здесь, в утробе земли, титулы не имели значения.

Взгляд скользнул по лицам собравшихся. Они ждали. Они не знали, чего именно, но были готовы принять все. Битва на болотах изменила их. Они попробовали вкус тотальной, безнаказанной победы. Вкус крови, смешанной с технологией. Это был наркотик посильнее вина.

— Вы спустились во тьму, — голос прозвучал тихо, но акустика крипты разнесла его в каждый угол, усилив низкие частоты. — Потому что свет наверху слепит. Свет лжет. На свету люди носят маски: "защитник", "рыцарь", "праведник". Здесь масок нет.

Рука легла на край железной чаши. Холод металла прошел сквозь кожу.

— Сегодня Верона победила. Но завтра придет новая война. Эццелино, Папа, Император, Венеция... Мир — это бесконечная грызня голодных псов за кость. И чтобы выжить в этой грызне, нельзя быть псом. Нужно быть тем, кто держит поводок.

Марко чуть шевельнулся. В его глазах читалось понимание. Он всегда был умнее остальных.

— Вы доказали, что умеете убивать. Но этого мало. Убивать может любой дурак с ножом. Я хочу, чтобы вы научились быть смертью. Невидимой. Неотвратимой. Безжалостной.

Виктор достал из ножен кинжал. Тот самый, которым добил ломбардского графа. Лезвие было вычищено, но память металла хранила вкус крови.

— Орден Дракона — это не братство меча. Это братство крови. Кровь помнит все. Кровь связывает крепче цепей.

Острие кинжала коснулось левой ладони. Резкое движение. Боль — острая, привычная, почти приятная — прошила нервы. Темная струя ударила из пореза, падая в железную чашу.

Кап. Кап. Кап.

Звук падения капель в тишине казался оглушительным.

Кровь бессмертного. Жидкость, в которой растворены столетия войн, предательств, любви и ненависти. В ней была сила Асгарда и грязь Мидгарда. Она не давала вечной жизни другим (слава богам, иначе мир был бы перенаселен ублюдками вроде него), но она несла в себе печать. Энергетический след существа, которое обмануло смерть.

— Марко, — кивок.

Капитан шагнул вперед. Без колебаний вытащил свой нож. Порез на ладони. Его кровь смешалась с кровью Магистра.

За ним пошли остальные. Паоло, Луиджи, Томмазо... Двенадцать порезов. Двенадцать ручьев жизни, стекающих в одну емкость.

Когда последний, двенадцатый, отступил в тень, чаша была наполнена на треть. Густая, багровая жидкость.

Виктор взял кувшин с вином, стоявший рядом. Красное, крепкое ломбардское вино полилось в чашу, разбавляя кровь, превращая ее в напиток причастия.

Он поднял чашу двумя руками.

— Sanguis Draconis, — провозгласил он. — Кровь Дракона. Дракон мудр, ибо он стар. Дракон жесток, ибо он хищник. Дракон пожирает сам себя, чтобы возродиться. Уроборос. Круг замкнулся.

Он поднес чашу к губам.

Вкус был металлическим, соленым, терпким. Вкус самой жизни. Глоток обжег горло, тепло разлилось по желудку, ударило в голову легким хмелем.

Он протянул чашу Марко.

— Пей. И стань частью меня. Частью стаи.

Марко принял железо. Его руки были в крови. Он сделал глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и передал чашу дальше.

Круг замкнулся. Чаша вернулась к Виктору пустой.

Теперь они были связаны. Не мистикой, не магией (хотя кто знает, как работает кровь бессмертного на тонком плане?), а преступлением. Соучастием в ритуале, который церковь назвала бы сатанинским. Они отвергли старые законы и приняли новый. Закон Воли.

— Теперь вы — Орден, — Виктор поставил пустую чашу на саркофаг. — У вас нет имен. Есть только задачи.

Он подошел к стене, где висела карта, грубо начерченная углем на куске кожи.

— Мир велик. И везде есть враги. Мы не будем ждать, пока они придут к нам. Мы придем к ним. В их спальни. В их казну. В их мысли.

Палец, испачканный в крови, ткнул в точку на юге.

— Рим. Гнилое сердце мира. Папа Иннокентий боится тени Фридриха. Паоло, ты едешь туда. Не как солдат. Как паломник. Как кающийся грешник. Втрись в доверие к кардиналам. Узнай, кто из них продажен (спойлер: все). Мне нужны имена, суммы, пороки. Я хочу знать, о чем Папа шепчет во сне.

Паоло кивнул. Его лицо было серьезным. Миссия самоубийственная, но он принял ее как дар.

Палец переместился на запад.

— Франция. Король Людовик собирается в Крестовый поход. Фанатик. Святоша. Но у него есть золото. И у него есть Тамплиеры. Луиджи, ты едешь в Париж. Тамплиеры — наши конкуренты. Они тоже банк, они тоже сила. Узнай их секреты. Как они переводят деньги? Где их тайники? И главное — найди их слабые места.

Луиджи усмехнулся. Воровать у храмовников? Это вызов, достойный короля воров.

Палец скользнул на восток.

— Акра. Святая Земля. Там сейчас месиво. Монголы, мамлюки, крестоносцы. Томмазо.

Молодой рыцарь вздрогнул.

— Ты едешь туда. Не воевать. Учиться. Найди ассасинов. Старца Горы. Они знают о ядах и скрытности больше, чем мы. Привези их знания. Привези их книги. Привези семена мака и рецепты "черного огня".

— Я сделаю, Магистр.

— Остальные, — Виктор обвел взглядом оставшихся. — Вы остаетесь здесь. Вы — костяк. Вы будете тренировать новых "Драконов". Вы будете охранять Верону. И вы будете моими глазами и ушами на севере.

Он достал из кожаного мешочка медальоны. Тяжелые, золотые диски на толстых цепях.

— Подойдите.

Каждый получил свой знак. Дракон, свернувшийся в кольцо. На обратной стороне — девиз на латыни: Ex Tenebris Lux ("Из тьмы — свет"). Ложь, конечно. Из тьмы выходит только более зубастая тьма. Но людям нужны красивые слова.

— Носите это у сердца. Это ваш щит. Если вы попадете в плен — проглотите его. Или умрите. Но не отдавайте врагу. Тот, кто потеряет медальон, потеряет жизнь.

Церемония подходила к концу. Воздух в крипте стал тяжелым, наэлектризованным. Казалось, тени в углах стали гуще, обрели плоть. Древние духи этого места принимали новых жильцов.

— Марко, — Виктор обратился к капитану. — У тебя особая задача.

— Какая?

— Ты создашь "Тень". Внутреннюю службу безопасности Ордена. Ты будешь следить за своими братьями. Если кто-то дрогнет, если кто-то продастся, если кто-то вспомнит о "совести"... ты знаешь, что делать.

Марко посмотрел на своих товарищей. Они были его друзьями. Они вместе пили вино и делили добычу. Но теперь... теперь он видел в них не друзей, а объекты наблюдения.

— Я понял, Магистр.

— Хорошо. А теперь — уходите. По одному. Через разные выходы. Растворитесь в ночи. Завтра вы проснетесь другими людьми. Теми, кого вы были, больше нет. Они умерли в этой крипте.

Рыцари поклонились. Молча. Синхронно. И начали расходиться.

Шорох шагов, скрип кожи, и снова тишина.

Виктор остался один.

Он стоял у саркофага, глядя в пустую чашу, на дне которой засыхала красновато-бурая корка.

Ритуал завершен. Театр одного актера сработал. Он создал не просто отряд. Он создал культ. Культ личности, культ силы, культ Дракона.

Смешно. Тысячу лет назад он смеялся над жрецами, которые резали коз на алтарях. А теперь сам делает то же самое. Но тогда это было суеверие. Сейчас это политтехнология.

Он провел рукой по холодному камню саркофага.

— Ну что, древние? — прошептал он. — Подвиньтесь. Пришло время новой мифологии.

Внутри что-то шевельнулось. Не в крипте — в душе. Холодная, скользкая змея предчувствия. Он запустил механизм, который может вырасти больше, чем его создатель. Орден будет расти. Он пустит корни в королевские дворы, в банки, в постели императриц. Он станет спрутом.

Сможет ли он удержать его в руках через сто лет? Через двести?

Виктор усмехнулся.

— Проблемы будущего Виктора. Пусть он с ними и разбирается.

Он задул факелы. Один за другим. Темнота навалилась мгновенно, абсолютная, непроглядная.

В этой темноте он чувствовал себя дома.

Глаза, привыкшие видеть в ночи лучше, чем у кошки, выхватили очертания выхода.

Пора наверх. К свету, к вину, к лживым улыбкам и настоящему золоту.

Поднимаясь по винтовой лестнице, Виктор чувствовал, как пульсирует порез на руке. Кровь запекалась, затягивая рану с неестественной скоростью. Через час не останется и шрама.

Бессмертие — удобная штука. Можно клясться на крови хоть каждый день.

Дверь наверху открылась, впуская шум праздника и свет тысячи свечей. Епископ Вероны вернулся к своей пастве. Но теперь за его спиной стояла Тень Дракона.

И эта тень была длинной. Она уже тянулась через Альпы, через море, к самому горлу мира.

— Gloria Patri... — донеслось из нефа.

— Et Filio, et Spiritui Sancto, — закончил Виктор, выходя в коридор и стряхивая с плеча невидимую пыль веков. — Аминь, черт возьми.

Глава 9

Металлический привкус на языке не исчезал. Тяжелая, густая сладость, смешанная с солью и медью, осела в горле, напоминая о только что совершенном таинстве. В крипте стояла тишина, нарушаемая лишь треском догорающих факелов и тяжелым, сиплым дыханием двенадцати теней, растворяющихся во мраке боковых нефов. Чаша — простой кубок из черненого серебра, лишенный драгоценных камней, но теперь бесценный по сути — покоилась на каменном алтаре. Внутри еще блестели остатки багровой жижи. Кровь двенадцати убийц, смешанная с кровью древнего хищника. Древний ритуал, связывающий крепче любых вассальных клятв, завершился.

Тело ныло. Не от усталости — бессмертная плоть восстанавливалась быстро, — а от напряжения воли, требовавшейся, чтобы сломать чужие разумы и переплавить их в единый клинок. Пальцы, все еще испачканные в красном, коснулись холодной поверхности камня. Приятный холод. Отрезвляющий. Верона наверху, за толщей каменных плит, изнывала от июньской жары, но здесь, в чреве собора, царил вечный могильный покой. Ирония ситуации вызывала кривую усмешку: Епископ Вероны, пастырь божий, только что провел обряд, за который инквизиция сожгла бы весь город дотла, даже не разбираясь, кто прав, а кто виноват.

Подол тяжелой парчовой рясы, расшитой золотыми нитями, шуршал по пыльному полу. Неудобная одежда. Слишком много слоев, слишком много символизма, слишком мало свободы для удара. Но маскарад требовал жертв. Власть — это не только меч, это еще и декорации. И сейчас декорации были выстроены безупречно.

Шаги гулко отдавались под сводами. Выход из крипты напоминал подъём из преисподней в чистилище. Винтовая лестница, узкая, стертая веками подошв праведников, вела наверх, к жизни, к свету, к проблемам, требующим решения. Легкие жадно втянули воздух — здесь уже пахло не только сыростью и старым ладаном, но и воском, пылью и далеким ароматом городской канализации, которую, к счастью, удалось частично привести в порядок.

На верхней площадке, у массивной дубовой двери, обитая железом, ждала фигура. Марко. Начальник гвардии, а теперь и первый клинок Ордена, стоял неподвижно, словно изваяние. В его глазах больше не было прежнего наемничьего блеска, искавшего лишь выгоду. Там поселилось нечто иное. Холодное, фанатичное спокойствие. Кровь сделала свое дело.

— Всё кончено? — голос Марко прозвучал хрипло, эхом отражаясь от стен.

Кивок. Слов не требовалось. Дверь распахнулась, впуская в полумрак коридора яркий, режущий глаза свет факелов, расставленных в нефе. Пустой собор выглядел величественно и зловеще. Огромное пространство, призванное подавлять человека, заставлять его чувствовать себя ничтожеством перед ликом вечности. Забавно. Вечность сейчас шагала по мраморному полу, и она хотела жрать.

Желудок скрутило спазмом. Ритуалы сжигают прорву энергии. Нужно мясо. Вино. И срочно.

— Пусть накроют в малой трапезной. И позови Леонардо.

Марко кивнул и растворился в тенях, словно его и не было. Хорошая выучка. Волчья стая превращалась в нечто большее, в отлаженный механизм, где каждая шестеренка знала свое место и время вращения.

Путь до епископских покоев казался бесконечным. Каждый встречный служка, монах или стражник замирал, склонялся в глубоком поклоне, боясь поднять глаза. Страх. Прекрасное, надежное чувство. Любовь переменчива, любовь требует подпитки, а страх — растение неприхотливое, растет на любой почве, стоит лишь однажды показать, на что способна рука, держащая посох.

В малой трапезной уже суетились слуги. Стол ломился. Жареный кабан, истекающий жиром, гора зелени, свежий хлеб, от которого шел пар, и кувшины. Много кувшинов. Золотая тарелка полетела в сторону с грохотом — к черту этикет. Руки вцепились в кусок мяса, отрывая плоть от кости. Горячий жир тек по подбородку, обжигая кожу, но это было приятное чувство. Чувство жизни. Зубы вгрызались в волокна, перемалывая их с первобытной жадностью. Глоток вина — терпкого, густого, почти черного — смыл металлический привкус крови.

Вкусовые рецепторы взрывались восторгом. После мистического холода крипты простая, грубая еда казалась даром богов. Или демонов. Какая разница, кто накрыл стол, если еда хороша?

Дверь скрипнула. На пороге возник Леонардо. Молодой инженер выглядел так, словно не спал неделю. Под глазами залегли темные круги, на пальцах — пятна сажи и ожоги от кислот. Но глаза горели лихорадочным огнем создателя, стоящего на пороге открытия.

— Ваше Преосвященство… — начал он, но жест руки, держащей кубок, прервал его.

— Садись. Ешь. Потом говори.

Инженер не заставил себя упрашивать. Он рухнул на стул, схватил кусок хлеба и сыра. Видно было, что парень забывает о еде, когда погружается в свои чертежи. Полезное качество, но опасное. Мертвый гений бесполезен.

Пока челюсти работали, мозг переключался с животного насыщения на стратегическое планирование. Эццелино да Романо. Тиран, мясник, «Сын Дьявола». Громкие титулы для обычного смертного, возомнившего себя вершителем судеб. Его армия уже на марше. Тысячи закованных в железо идиотов, готовых умирать за чужие амбиции.

Против них — Верона. Город, который еще недавно был выгребной ямой, полной бандитов и чумы. Сейчас это крепость. Но стены — ничто, если за ними стоят трусы.

— Докладывай, — кубок с глухим стуком опустился на столешницу.

Леонардо прожевал, вытер рот рукавом (привычка простолюдина, которую не вытравить никаким золотом) и выложил на стол свиток.

— Новые горны работают, Владыка. Штамповка идет полным ходом. Мы выдаем по сотне нагрудников в неделю. Качество… грубое, но сталь держит удар арбалетного болта с пятидесяти шагов. Я проверял лично.

— Грубое качество меня устраивает. Мне не нужна красота, мне нужно, чтобы мои люди не сдохли от первой шальной стрелы. Что с «сюрпризами»?

Инженер замялся, его взгляд забегал.

— Смесь нестабильна. Сера, уголь и селитра… пропорции капризны. Вчера рвануло в третьей лаборатории. Двое обожжены, один лишился пальцев. Но… — он полез в сумку, висевшую на поясе, и с осторожностью, достойной ювелира, извлек небольшой глиняный горшок, запечатанный воском. Из горлышка торчал пропитанный маслом фитиль.

— Мы назвали это «Гнев Господень». Если поджечь и бросить… разлет осколков и огня на десять шагов. Гром такой, что кони бесятся и сбрасывают всадников.

Пальцы аккуратно взяли горшок. Тяжелый. Теплый на ощупь. Смерть, заключенная в глину. Это не меч, требующий мастерства. Это не лук, требующий силы. Это уравнитель. Оружие, которое позволит вчерашнему крестьянину убить рыцаря, потратившего жизнь на тренировки. Грязно? Безусловно. Эффективно? Абсолютно.

— Сколько?

— Готовых — две сотни. К приходу Эццелино будет пятьсот.

— Мало. Удвой смены. Плати золотом, плати обещаниями рая, мне плевать. Но чтобы к моменту, когда передовые отряды Тирана покажутся на горизонте, у нас было чем их встретить. И повозки. Те, что мы обсуждали.

Леонардо кивнул, его глаза блеснули пониманием.

— «Адские возничие». Всё готово. Мы укрепили борта, начинили их смесью и смолой. Если пустить их с холма в строй пехоты… это будет бойня.

Губы сами собой растянулись в улыбке. Бойня. Музыка для ушей. Война не выигрывается честью. Честь — это сказки для покойников. Война выигрывается хитростью, жестокостью и умением нарушать правила так, чтобы противник даже не понял, в какую игру с ним играют.

— А линзы?

— Стеклодувы из Венеции творят чудеса, когда их семьи… находятся под надежной охраной, — Леонардо криво усмехнулся. Видимо, общение с Марко сказывалось и на нем. — Подзорные трубы готовы. Оптика мутновата, но с колокольни можно разглядеть прыщ на носу у всадника за лигу от города.

— Отлично.

Встать из-за стола было сложнее, чем сесть. Тяжесть съеденного и выпитого приятно давила изнутри, но расслабляться было рано. Нужно показать себя городу. Пастырь должен быть видим. Овцы должны знать, что волк, охраняющий их, не спит.

Балкон епископского дворца выходил на главную площадь. Вечер опускался на Верону, окрашивая черепичные крыши в багрянец. Город дышал. Раньше этот вдох был хриплым, болезненным, отдающим гнилью. Теперь дыхание выровнялось. Запах нечистот сменился запахом дыма, извести и свежего хлеба. Внизу, на площади, маршировали отряды Гвардии. Пики вздымались вверх, как лес молодых деревьев. «Раз-два, раз-два!» — разносился зычный голос сержанта. Муштра. Бесконечная, изматывающая, превращающая сброд в монолит.

Взгляд скользнул дальше, за городские стены, туда, где в дымке заката скрывались дороги. Эццелино идет. Он думает, что идет карать бунтовщиков. Он думает, что встретит сопротивление, которое можно сломить таранным ударом тяжелой кавалерии. Он не знает, что здесь его ждут не рыцари, играющие в благородство. Здесь его ждет капкан.

Ветер трепал полы мантии. Прохлада вечера приятно холодило разгоряченную вином кожу. В голове прояснилось. План вырисовывался четкий, как геометрическая фигура.

Эццелино силен. Его люди — звери. В прямом столкновении в поле Веронская гвардия, при всей своей новой дисциплине, может дрогнуть. Значит, поля не будет. Будет болото. Будет грязь. Будет ночь.

Воспоминание о битве на болотах, где сгинул авангард, всплыло в памяти. Это была лишь репетиция. Прелюдия. Главный концерт еще впереди. Нужно заставить Тирана поверить, что Епископ слаб. Что в городе паника. Что ворота откроются от первого же удара.

Гордыня. Вот главная уязвимость любого завоевателя. Эццелино считает себя бичом Божьим. Что ж, придется показать ему, что бывает, когда бич попадает в руки того, кто умеет бить в ответ.

Мысль метнулась к Ордену. Двенадцать убийц. Паоло уже скачет в Рим, везя письма, полные лести и тонкого яда, зашифрованного между строк. Луиджи направляется в Париж, к Сорбонне, искать знания, которые монахи прячут в запретных секциях библиотек. Томмазо плывет в Акру, чтобы коснуться тайн Востока. Сеть раскинута. Паук сидит в центре, дергая за нити.

Но сейчас главная нить вела на восток, к приближающейся армии.

Стук в дверь прервал размышления. Джованни. Глава канцелярии. Тихий, незаметный человечек с чернильными пятнами на пальцах и душой, черной, как эти чернила.

— Ваше Преосвященство, — голос Джованни был сухим, шелестящим, как перелистываемый пергамент. — Прибыли гонцы от графа ди Сан-Бонифачо. Он предлагает союз против Эццелино.

Смешок сорвался с губ, прежде чем удалось его сдержать. Сан-Бонифачо. Старый лис, который годами сидел в своей норе, пока другие грызли друг другу глотки. Теперь, когда запахло жареным, он решил выбрать сторону.

— Что он хочет?

— Гарантий. Сохранения титулов. И… — Джованни помедлил, — руки одной из благородных девиц Вероны для своего сына.

Рука сжала перила балкона так, что камень крошился под пальцами. Идиоты. Мир рушится, эпохи сменяют друг друга, на пороге стоит армия, способная стереть их в порошок, а они торгуются за титулы и баб.

— Скажи ему… — взгляд устремился на горизонт, где догорали последние лучи солнца. — Скажи ему, что Епископ Вероны гарантирует ему жизнь, если он приведет свои войска под наши знамена до заката завтрашнего дня. Если он опоздает хоть на час — я лично отпою его, когда Эццелино насадит его голову на пику. Никаких торгов. Никаких условий. Либо он с нами, либо он труп.

Джованни поклонился. Ему нравился такой подход. Простота и жестокость — лучший язык для общения с итальянской знатью.

— И еще, Джованни.

— Да, Владыка?

— Подготовь письмо Фридриху. Императору.

— Но… Император болен, говорят, он при смерти, и он отлучен от церкви…

— Именно поэтому. Напиши ему. Напиши, что Епископ Вероны молится за его здоровье. И что Верона остается верна Империи, даже если Рим против.

— Это опасная игра, Владыка. Папа придет в ярость.

Поворот головы, взгляд, от которого писец съежился.

— Папа далеко. А Императорские штандарты все еще имеют вес. И когда Фридрих умрет… — пауза, полная значения, — начнется хаос. А в хаосе, мой друг, лестница наверх становится короче для тех, кто не боится испачкать сапоги в крови.

Джованни исчез, унося приказы. Снова одиночество. Но теперь оно не было пустым. Оно было наполнено гулом готовящегося к войне города. Звон молотов в кузницах не стихал даже ночью. Это билось новое сердце Вероны. Железное сердце.

Внизу, в переулке, мелькнула тень. Шпион? Вряд ли. «Тень» Марко работала чисто. Скорее всего, просто вор или любовник, спешащий на свидание. Жизнь продолжалась. Люди любили, крали, убивали и молились, не подозревая, что их судьбы уже расписаны на пергаментах в канцелярии и на картах в военном совете.

Забавно быть богом. Маленьким, локальным божком в пределах одной городской стены. Но эта роль начинала нравиться. В ней было меньше пафоса, чем в Асгарде, но больше… реальности. Здесь кровь была настоящей, а не мифической субстанцией. Здесь золото весило, а сталь резала.

Рука коснулась груди, там, где под рясой висел простой железный крест. Не символ веры. Символ инструмента. Крест, которым можно проломить череп.

Нужно спуститься в казармы. Проверить людей. Не как Епископ, сияющий золотом, а как командир. Пройтись вдоль рядов, посмотреть в глаза, отпустить пару грубых шуток, от которых солдаты зальются краской, но почувствуют: «Он свой. Он знает, каково это — стоять по колено в грязи, ожидая атаки».

Сбросить мантию. К черту парчу. Под ней — простой кожаный дублет, потертый, но удобный. На пояс — меч. Не церемониальный, а рабочий, с зазубринами на гарде. В таком виде Епископ больше похож на разбойника, но именно такого пастыря сейчас поймет паства.

Лестница вниз. Снова темнота, но теперь это не мистический мрак крипты, а рабочая темнота служебных ходов. Факелы горели ровно. Тени плясали на стенах. Казалось, что они шепчут. Шепчут о грядущей резне. О том, что скоро эти камни снова умоются красным.

Пусть. Мир — это шутка. Жестокая, кровавая, бессмысленная шутка. И единственный способ не сойти с ума от смеха — это смеяться последним. Эццелино хочет танцевать? Мы устроим ему бал. Музыкой будет гром «Гнева Господня», а полом для танцев — горящая земля.

Дверь в оружейную распахнулась от удара ноги. Жар доменных печей ударил в лицо. Запах серы, пота и раскаленного металла. Лучшие духи для мужчины.

— Внимание! — рявкнул кто-то из десятников.

Рабочие и солдаты вздрогнули, оборачиваясь. Увидев фигуру в кожаном дублете и с тяжелым епископским перстнем на пальце, они замерли. В их глазах не было религиозного трепета. Там было уважение к силе. К хищнику, который возглавил стаю.

— Вольно, псы, — голос звучал спокойно, уверенно, перекрывая гул печей. — Не кланяться. Работать. Эццелино не будет ждать, пока вы набьете поклоны. Точите пики. Смазывайте арбалеты. Завтра мы идем не молиться. Завтра мы идем учить «Сына Дьявола» хорошим манерам.

Гул одобрения, смешки, звон металла. Жизнь кипела. И в центре этого котла стоял тот, кто давно должен был умереть, но вместо этого решил переписать сценарий пьесы.

Подошел к точильному камню, взял заготовку для меча. Провел пальцем по лезвию. Остро. Достаточно, чтобы перерубить кость. Достаточно, чтобы выпустить кишки.

— Сделай рукоять длиннее, — брошено кузнецу. — Чтобы можно было работать двумя руками. И баланс смести к острию. Это рубящее оружие, а не игла для вышивания.

Кузнец, огромный детина с бородой, опаленной огнем, кивнул, глядя с восхищением. Он понимал. Он видел, что перед ним не святоша, читающий проповеди о смирении, а воин, знающий цену хорошему удару.

Выход на улицу, в ночную прохладу. Город не спал. Огни факелов на стенах, перекличка часовых. Верона готовилась стать могилой для армии Тирана. И архитектор этого кладбища шел по мостовой, насвистывая пошлую мелодию, услышанную когда-то в таверне на краю мира, за сотни лет до того, как этот город вообще был построен.

Ночь обещала быть долгой. Но рассвет будет наш. Или ничей. Третьего не дано.

Глава 10

Солнце над Вероной стояло в зените, превращая Пьяцца Сан-Дзено в раскаленную сковородку, на которой жарились души и тела. Воздух дрожал, искажая очертания древней базилики, словно реальность плавилась под тяжестью июньского зноя. Но толпа не расходилась. Напротив, людское море бурлило, приливая к ступеням храма, заполняя каждый дюйм свободного пространства, забивая собой узкие улочки, впадающие в площадь. Тысячи голов, тысячи потных, грязных, страждущих тел, слившихся в единый многоголовый организм, жаждущий чуда, хлеба и слова.

Тяжелая парчовая митра давила на виски свинцовым обручем. Золотое шитье епископского облачения, подбитое дорогим, но чертовски жарким шелком, превратилось в персональную печь. Пот струился по спине, скатываясь вдоль позвоночника, щекотал ребра, но лицо оставалось неподвижной, величественной маской, высеченной из мрамора и презрения. Власть требует жертв, и если ценой за абсолютное подчинение города будет лишь мокрая рубаха и пара часов в этой золотой клетке, сделка выгодна.

Взгляд скользнул поверх голов. С высоты специально выстроенного помоста, драпированного алым бархатом, мир казался копошащимся муравейником. Запахи ударяли в нос плотной, почти осязаемой волной: прогорклое масло, немытые тела, гнилые зубы, чеснок, дешевое вино и острый, металлический дух страха, смешанного с надеждой. Этот коктейль был знаком. Он пах одинаково и в Риме при Нероне, и в Иерусалиме при крестоносцах, и здесь, в Вероне, в год от Рождества Христова тысяча двести пятидесятый. Менялись декорации, менялись имена богов и правителей, но запах стада оставался неизменным.

Рука, отягощенная массивным перстнем с рубином, поднялась. Жест был медленным, рассчитанным, театральным. Гул толпы, напоминавший рокот прибоя, начал стихать. Сначала замолчали передние ряды, задавленные величием фигуры в золоте, затем тишина волной прокатилась назад, до самых дальних переулков, где люди висели на окнах и крышах, рискуя свернуть шеи ради одного взгляда на «Спасителя Вероны».

Тишина стала звенящей. В ней слышалось лишь жужжание мух и тяжелое, сиплое дыхание тысяч легких. Момент идеального напряжения. Струна натянута до предела. Пора играть.

— Дети мои! — голос, усиленный акустикой площади и годами тренировок ораторского искусства, раскатился над камнями подобно грому. Это не был старческий дребезжащий тенор предыдущего епископа. Это был рык, обернутый в бархат. Голос, который не просил, а утверждал. — Вы смотрите в небо и ищете там знамений! Вы молите о дожде, чтобы напоить посевы, и о мире, чтобы сохранить свои жалкие жизни!

Пауза. Пусть слова впитаются. Пусть страх кольнет сердце.

— Но небо молчит! — посох с глухим стуком ударил о деревянный настил помоста. Звук прошел вибрацией по ногам стоящих рядом клириков. — Небо молчит, потому что Бог устал от ваших слез! Он устал видеть овец, безропотно идущих на бойню! Вы думаете, Господь — это добрый пастух с дудочкой? Нет!

Вдох. Воздух горячий, сухой, царапающий горло.

— Бог — это кузнец! А мир этот — его наковальня! И вы — либо металл, из которого скуют клинок, либо шлак, который выбросят в отвал истории!

Толпа ахнула. Ересь? Нет, откровение. Они привыкли слышать о смирении, о подставлении второй щеки, о том, что страдание — это благодать. Но сейчас, когда на горизонте маячили армии Эццелино, когда страх перед «Сыном Дьявола» сковывал чресла, им не нужно было смирение. Им нужна была сила. И им давали разрешение быть сильными. Им давали оправдание ярости, называя её божественной волей.

— Эццелино да Романо идет сюда! — рука указала на восток, туда, где за крепостными стенами и полями скрывалась угроза. — Он называет себя бичом Божьим. Он думает, что вы — трава под его сапогами. Он хочет сжечь ваши дома, изнасиловать ваших жен и забрать ваших детей в рабство. И что вы сделаете? Будете молиться о спасении?

— Нет! — выкрикнул кто-то из гвардейцев, стоящих в оцеплении. Подсадная утка, Марко знает свое дело. Но крик подхватили. Робко, неуверенно, но искра упала в сухой хворост.

— Молитва без меча — это лишь сотрясание воздуха! — голос набрал силу, перекрывая начинающийся шум. — Я говорю вам: возьмите железо! Ибо железо свято! Гвозди, пронзившие плоть Христа, были из железа! Копье Лонгина, даровавшее ему покой, было из железа! И меч Архангела Михаила, низвергший Сатану, был не из пуха и перьев, а из божественной стали!

Глаза скользнули по рядам гвардии, выстроившейся у подножия помоста. Новые доспехи, выкованные по усовершенствованным технологиям, блестели на солнце так, что больно было смотреть. Пики устремлены в небо. Лес смерти. Красиво. Геометрически безупречно.

— Сегодня я не буду окроплять вас святой водой. Вода высыхает! — презрительная гримаса исказила губы. — Сегодня я призываю Огонь! Пусть Господь сам отметит тех, кто готов защищать Его город!

Это был сигнал. На крыше собора, невидимый снизу за каменными горгульями, Леонардо и его помощники привели в действие механизм. Система зеркал и линз, шедевр венецианских мастеров, украденный и усовершенствованный, повернулась вслед за солнцем.

В центре площади, перед помостом, стояла огромная бронзовая жаровня. Она была наполнена пропитанной маслом паклей и сухим деревом. Обычная жаровня. Никаких факелов рядом. Никаких кремней.

Взгляд устремился на жаровню. Рука с посохом поднялась, указывая на черную груду дров.

— Ignis Divinus! — выкрик, в котором не было ни капли веры, только чистый расчет и тайминг.

Секунда. Две. Толпа замерла, вытянув шеи. Солнечный луч, сфокусированный линзой на крыше, ударил в центр жаровни. Невидимый палец света. Жар в точке фокуса достиг температуры плавления свинца.

Сначала появился тонкий, сизый дымок. Легкий, почти незаметный. Люди начали перешептываться. Сомнение боролось с ожиданием. Но затем, с резким, хлопающим звуком, масло вспыхнуло.

Огонь взревел. Столб пламени, яркий, почти прозрачный в солнечном свете, взметнулся вверх на два человеческих роста. Жар ударил в лица стоящих в первых рядах, заставляя их отшатнуться.

— ЧУДО! — завопил кто-то истошно, по-бабьи.

— ГОСПОДЬ С НАМИ!

Площадь взорвалась. Это был не крик, это был вой экстаза. Люди падали на колени, бились лбами о брусчатку, тянули руки к огню, словно хотели обжечься этой святостью. Женщины рыдали, мужчины рвали на себе рубахи. Коллективное безумие, управляемое, направляемое, сладкое.

Уголки губ дрогнули в еле заметной ухмылке. Физика. Простая, безжалостная оптика. Угол падения, преломление, концентрация энергии. Никакой магии. Никакого Бога. Только знание и умение его применить. Но для этих людей, живущих в грязи и темноте невежества, зажженный солнцем огонь был доказательством того, что Вселенная на их стороне. А вера в собственную исключительность — самое мощное оружие в арсенале любого полководца.

Теперь нужно закрепить успех. Спуститься к ним. Дать им тело.

Шаг вниз по ступеням. Тяжелая мантия волочится следом, собирая пыль. Гвардейцы сомкнули ряды, сдерживая напор толпы, но позволяя тянущимся рукам касаться края одежды.

— Дайте мне ваши мечи! — приказ прозвучал тише, но весомее.

Капитан Марко, стоящий в первом ряду, шагнул вперед, преклонил колено и протянул свой клинок. Широкий, тяжелый фальшион, способный разрубить шлем вместе с головой.

Пальцы обхватили холодную сталь лезвия. Не рукоять, а само лезвие. Кожа на ладони натянулась, но не лопнула — многовековая регенерация и загрубевшая плоть позволяли такие фокусы. Ладонь медленно провела по металлу, от гарды до острия.

— Я благословляю эту сталь не на мир, но на войну! — голос звучал интимно, обращаясь к каждому солдату лично. — Пусть она не знает жалости. Пусть она пьет кровь врагов Вероны, как вино причастия. Ибо кровь врага — есть лучшее подношение Небу!

Рука резко опустилась, возвращая меч. На стали остался едва заметный влажный след от пота — или, как им казалось, елей благодати.

— Кто с нами — тот с Богом! Кто против нас — тот пыль!

— PYL'! PYL'! — скандировала толпа, подхватывая новое слово. Оно им нравилось. Простое. Понятное. Враг — это не человек, это пыль. Пыль можно смести. Пыль не жалко.

Проход сквозь людское море напоминал плавание в густом сиропе. Руки хватали за рясу, губы прижимались к подолу, кто-то пытался оторвать кусочек ткани на память, как реликвию. Телохранители работали локтями и древками пик жестко, но аккуратно, создавая коридор. Вонь стала невыносимой. Запах гнилых зубов, кислого вина и фанатичного пота забивал легкие. Тошнотворная близость человечества.

Наконец, спасительная тень портала базилики. Прохлада камня обняла разгоряченное тело, словно любовница. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, отсекая рев толпы, превращая его в глухой, далекий гул.

Тишина. Благословенная, темная, прохладная тишина.

Пальцы рванули завязки на шее. Золотая цепь с крестом полетела на пол, звякнув о плиты. Митра была сорвана и небрежно брошена в руки подбежавшему послушнику.

— Вина, — хрип вырвался из горла, пересохшего от ора. — И воды. Смой с меня этот цирк.

Слуги засуетились, снимая тяжелое облачение. Под парчой и шелком обнаружилась насквозь мокрая льняная рубаха, прилипшая к телу. Мышцы ныли от напряжения. Играть бога утомительно. Куда утомительнее, чем просто убивать.

Подали кубок. Холодное, разбавленное водой вино. Жидкость текла по горлу, оживляя, смывая привкус пыли и лжи.

— Как прошло, Ваше Преосвященство? — из тени бокового нефа выступил Джованни. Его глаза, привыкшие к чтению шифровок, блестели в полумраке.

Ухмылка сама собой наползла на лицо.

— Они готовы жрать землю, Джованни. Если я скажу им, что Эццелино ест младенцев, они поверят. Если я скажу, что он сам Дьявол, они пойдут на него с вилами. Сегодня мы купили их души за пучок соломы и зеркальце. Дешево.

— Леонардо переживал, что облака закроют солнце.

— У Леонардо слишком много сомнений для гения. Солнце никогда не подводит тех, кто умеет ждать. А если бы закрыли… — плечи пожались, сбрасывая остатки напряжения, — мы бы придумали другое чудо. Статуя заплакала бы кровью. Или голубь сел бы мне на плечо. Толпа хочет верить. Ей просто нужен повод.

Шаги гулко отдавались в пустом нефе. Путь лежал в ризницу, где уже была приготовлена обычная одежда. Кожа, шерсть, металл. Одежда мужчины, а не идола.

— Что с купцами? — вопрос был брошен через плечо.

— Ропщут. Налог на войну им не по вкусу. Говорят, что торговля встанет.

— Ропщут… — слово было попробовано на вкус. — Хорошо. Пусть ропщут. Овца должна блеять, когда ее стригут. Главное, чтобы не кусалась. А если кто-то решит показать зубы… напомни им про Альбицци. Напомни им, как быстро золото превращается в свинец расплавленный в глотке.

В ризнице было темно и пахло ладаном и старым деревом. Привычный запах лжи. Но сейчас он не раздражал. Он был инструментом.

Переодевание заняло минуты. Епископ исчез. Остался Виктор. Хищник, сменивший шкуру.

— Отправь глашатаев в предместья. Пусть разнесут весть о чуде. Приукрасьте. Скажите, что ангелы спустились с небес и заточили мечи гвардейцев. Чем бредовее, тем лучше. Народ любит сказки. А завтра… завтра мы пойдем смотреть, как эти сказки воплощаются в жизнь. В виде новых крепостных стен и полных амбаров.

Выход через боковую дверь вел во внутренний дворик. Там, под сенью кипарисов, жара отступала. Фонтан тихо журчал, создавая иллюзию покоя. Иллюзию. Весь этот город, вся эта жизнь была одной большой, искусно построенной иллюзией.

Рука зачерпнула воду из чаши фонтана, плеснула в лицо. Холод обжег кожу, возвращая ясность мысли.

Гул с площади всё ещё доносился, но теперь он звучал иначе. Не как требовательный рев голодного зверя, а как сытое урчание. Зверь накормлен. Зверь получил свою порцию величия. Теперь зверя можно запрягать.

— Знаешь, Джованни, — голос стал тихим, задумчивым. — Иногда мне кажется, что самое страшное оружие — это не порох Леонардо и не яды твоего ордена. Самое страшное оружие — это надежда. Дай человеку надежду, что он избран, и он сам наденет ошейник, да еще и спасибо скажет.

Писец промолчал. Ему не платили за философию. Ему платили за исполнение.

— Идем. У нас инспекция канализации. После общения с «святым народом» мне срочно нужно окунуться в дерьмо настоящее, чтобы восстановить баланс. К тому же, я слышал, там поймали крысу покрупнее обычных.

Взгляд упал на собственные руки. Чистые. Ни капли крови. Пока что. Но день только начинался, и Верона, эта прекрасная, гнилая, живая шлюха, требовала к себе внимания. И Виктор Крид был единственным, кто умел удовлетворить её ненасытные аппетиты.

Резкий поворот на каблуках. Тень от фигуры легла на древние плиты, длинная, ломаная, похожая на когтистую лапу дракона. Игра продолжалась. И следующий ход был за крысами в подземельях.

— Не отставай, — брошено в пустоту.

И пустота послушно двинулась следом.

Вонь стояла такая, что, казалось, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла. Густой, тяжелый дух нечистот, гниющих отбросов и застоявшейся воды ударил в нос сразу, стоило тяжелой решетке, закрывающей вход в нижний ярус города, со скрежетом подняться вверх. После сладковатого ладана и воска собора этот запах казался пощечиной. Грубой, грязной, но честной. В отличие от молитв, дерьмо не лжет. Оно просто есть. И если с ним не разобраться, оно убьет город быстрее, чем любая армия вторжения.

Факел в руке чадил, разбрасывая багровые блики по осклизлым стенам туннеля. Сапоги из грубой кожи, подбитые железом, чавкали, утопая по щиколотку в вязкой жиже. Здесь, в чреве Вероны, не было места золоту и парче. Здесь царил камень, мрак и крысы размером с добрую кошку, шныряющие в тенях с наглостью хозяев жизни.

Спуск вниз был долгим. Винтовая лестница, скользкая от плесени, вела в мир, о существовании которого благородные доны и дамы предпочитали не знать, справляя нужду в ночные горшки и выплескивая содержимое в окна. Идиоты. Они думали, что дерьмо исчезает по мановению волшебной палочки. Но оно стекало сюда, копилось, бродило, грозя выплеснуться наружу чумой и холерой. Римляне знали толк в акведуках и стоках. Потомки забыли. Пришлось напоминать.

— Уровень воды спал, Ваше… — голос прораба, коренастого детины с лицом, похожим на печеную картофелину, дрожал. Он боялся. Все они боялись. Не темноты, не крыс, а фигуры, шагающей впереди.

Взмах руки прервал лепет. Титулы здесь ни к чему. Здесь нужны цифры и факты.

Взгляд скользнул по кладке свода. Новые кирпичи, скрепленные раствором, секрет которого был вытянут из памяти о временах Цезарей, держались крепко. Вулканический пепел, известь, щебень. Смесь, что твердеет в воде, а не размокает. Арка уходила в темноту, широкая, высокая — двое могут пройти плечом к плечу, не задевая головой потолок.

— Вычистили затор у восточного шлюза?

— Так точно. Там… — прораб замялся, вытирая потный лоб грязным рукавом. — Там нашли трупы. Троих. Видать, бродяги или… те, кого искали кредиторы. Они забили сток.

— Сжечь. Пепел в реку. Если вода встанет еще раз — трупов станет на одного больше. И этот один будет носить твою тунику.

Жесткость была необходима. Милосердие в вопросах санитарии — это путь к эпидемии. Одна больная крыса, один забитый сток, одна лужа стоячей воды — и половина гарнизона сляжет с кровавым поносом за три дня до прихода Эццелино. Солдаты могут пережить стрелы, могут пережить голод, но против холерного вибриона бессильны даже герои.

Путь продолжался вдоль зловонного канала. Гул воды, несущейся по желобам, был музыкой. Музыкой порядка. Хаос природы загонялся в каменные рамки, подчинялся воле разума. Это и есть цивилизация — умение смыть за собой, не испачкав рук.

Впереди забрезжил свет. Выход к реке Адидже, туда, где сточные воды сбрасывались в бурный поток, уносящий скверну прочь от города. Там же, на берегу, располагались новые мельницы и склады. «Брюхо» Вероны. Место, где город жрал, чтобы жить.

Подъем по лестнице на свежий воздух дался легко, легкие с жадностью втянули речной бриз, смешанный с запахом муки и зерна. Контраст был разительным. Снизу — смерть и гниение, сверху — жизнь и хлеб. Но одно невозможно без другого.

Рыночная площадь гудела. Торговцы кричали, повозки скрипели, грузчики матерились, таская мешки. Жизнь била ключом. Но в этом шуме улавливалась фальшивая нота. Напряжение. Люди смотрели исподлобья, шептались, сжимая в руках тощие кошельки. Цены на хлеб росли. Война еще не началась, а спекулянты уже почуяли запах крови и золота.

В центре площади, у весов, возвышалась туша Бертольдо. Главный зерновой поставщик. Человек-пузырь, чье лицо лоснилось от жира, а пальцы были унизаны перстнями, каждый из которых стоил больше, чем жизнь крестьянина. Он орал на какую-то старуху, тыча ей в лицо горстью серой муки.

— Это отборное зерно, старая карга! Не нравится — жри траву!

Шаг замедлился. Движения стали плавными, тягучими, как у кота, увидевшего мышь. Вот она, гниль. Не в канализации, а здесь, под солнцем. Гниль, которая рядится в шелка и называет себя «уважаемым гражданином».

Гвардейцы, сопровождавшие инспекцию, молча расступились, образуя коридор. Толпа, заметив знакомую черную фигуру, стихла. Шум рынка оборвался, словно перерезали струну. Остался только скрип колес и тяжелое дыхание Бертольдо.

Купец обернулся. Его маленькие, свинячьи глазки расширились, когда он увидел, кто стоит перед ним. Спесь слетела с него мгновенно, сменившись липким, животным ужасом. Пот на его лбу выступил крупными каплями.

— В-ваше Преосвященство… — голос Бертольдо дал петуха. — Какая честь! Мы… мы тут торгуем… кормим народ…

Рука в черной перчатке легла на край прилавка. Палец провел по рассыпанной муке. На ощупь она была странной. Слишком грубой. Слишком сухой.

— Кормишь? — вопрос прозвучал тихо, почти ласково. — Это похвально. Христос велел делиться хлебом.

Пальцы подцепили щепоть «муки», поднесли к носу. Запах пшеницы был слаб. Зато отчетливо пахло сосной. Свежими, смолистыми опилками.

Улыбка, не предвещающая ничего хорошего, тронула губы.

— Но Христос, насколько я помню, не превращал дерево в хлеб. Или ты, Бертольдо, святее Спасителя и сотворил новое чудо?

Купец побледнел, став похожим на кусок старого сала.

— Это… это отруби! Для… для текстуры! Времена тяжелые, война… мы экономим…

— Экономишь. Разумно.

Рука метнулась вперед быстрее, чем глаз мог уследить. Пятерня вцепилась в жирный загривок купца, рывком опрокидывая его лицом в открытый мешок. Бертольдо захрипел, барахтаясь, поднимая облака белой пыли.

Толпа ахнула и подалась вперед. Они ненавидели этого жирного ублюдка. Они знали, что их обманывают, но терпели, потому что не было выбора. Теперь выбор появился.

Рывок — и голова купца снова вздернута вверх. Лицо облеплено мукой, глаза слезятся, рот хватает воздух.

— Марко! — приказ, брошенный через плечо.

Капитан гвардии вырос рядом, протягивая нож. Острый, тонкий клинок для разрезания бумаги, но в умелых руках — страшное оружие.

— Вспори этот мешок. И вон тот. И третий.

Лезвие прошлось по мешковине с противным треском. Содержимое высыпалось на брусчатку. В белой массе отчетливо виднелись желтоватые вкрапления. Опилки. Мелкая древесная труха, смешанная с плохой мукой в пропорции один к одному. Половина веса — дерево. Половина цены — чистая прибыль. Половина питательности — смерть от заворота кишок.

— Ты продаешь людям дерево по цене зерна, — голос стал ледяным, пробирающим до костей даже под июньским солнцем. — Ты набиваешь свой кошелек, пока их дети пухнут от голода. Это не жадность, Бертольдо. Это измена. Ты крадешь силы у города, который готовится к осаде. Ты — союзник Эццелино, даже если сам того не понимаешь.

— Я заплачу! — взвизгнул купец, пытаясь вырваться из железной хватки. — Я отдам все! Золото! У меня есть золото! Я пожертвую церкви!

— Церкви не нужно твое золото. Церкви нужно, чтобы ты был сыт.

Толпа замерла. В воздухе повисло ожидание чего-то страшного и одновременно справедливого.

— Ты говорил, что это хороший продукт. Отборный. Что ж, не будем голословными.

Рука разжала хватку на загривке, но тут же схватила купца за челюсть, сжимая ее так, что рот раскрылся в немом крике боли.

— Ешь.

— Ч-что?..

— Ешь свой товар, Бертольдо. Весь мешок. Ты же не хочешь оскорбить нас отказом от такого «отборного» угощения?

Знак гвардейцам. Двое дюжих солдат подхватили купца под руки, ставя на колени перед рассыпанной кучей. Третий зачерпнул полную горсть смеси муки и опилок.

— Нет! Не надо! Я задохнусь! — вопль оборвался, когда сухая смесь была с силой забита в глотку.

Кашель. Дикий, раздирающий легкие кашель. Белая пыль вырывалась из носа и рта. Глаза вылезали из орбит. Сухая мука забивала дыхательные пути, опилки царапали нежное нёбо, впитывая влагу, превращаясь в клейстер, который невозможно проглотить и невозможно выплюнуть.

— Воды… — прохрипел Бертольдо, лицо которого начало синеть.

— Вода стоит денег, — равнодушный ответ. — А ты сказал, что времена тяжелые. Нужно экономить. Жуй.

Вторая горсть. Третья. Купец бился в руках солдат, сучил ногами, но железная хватка не ослабевала. Толпа смотрела завороженно. В их глазах не было жалости. В них было мрачное, первобытное удовлетворение. Справедливость восторжествовала. Зло наказывало само себя. Тот, кто морил их голодом, теперь давился собственной жадностью.

Это было жестоко. Грязно. Но это был язык, который понимала улица. Законы пишутся на бумаге, но порядок держится на страхе. Страх перед законом абстрактен. Страх перед тем, что тебя заставят жрать собственные опилки, конкретен и нагляден.

Бертольдо обмяк. Его дыхание стало свистящим, прерывистым. Лицо приобрело цвет переспелой сливы. Он не умер — пока нет, — но урок был усвоен. И не только им. Взгляды других торговцев, стоявших поодаль, были полны ужаса. Завтра хлеб в Вероне станет чище. Или они исчезнут.

— Достаточно, — жест рукой. Солдати отпустили тело, и купец рухнул лицом в свою же кучу, содрогаясь в спазмах рвоты. — В кандалы его. На строительство стен. Пусть таскает камни. Там сила нужна, а жира у него запасено на две зимы. Имущество конфисковать. Склады вскрыть.

Поворот к толпе. Люди стояли молча, ожидая.

— Слушайте меня! — голос снова набрал силу, раскатываясь над площадью. — В этом городе больше не будет голода, созданного искусственно! Я не обещаю вам рябчиков и ананасов. Но я обещаю: хлеб будет хлебом! Вино будет вином! А вор будет сидеть в тюрьме или кормить червей!

Одобрительный гул. Робкие выкрики «Слава Епископу!».

— Откройте амбары Бертольдо! — приказ Марко. — Раздать зерно. Чистое зерно. Каждой семье — по мешку. И выкатите бочки. Те, что он припрятал для знати. Сегодня Верона пьет за здоровье правосудия!

Рев восторга сотряс площадь. Люди бросились к складам, но не как обезумевшая толпа мародеров, а как организованная очередь — гвардейцы быстро навели порядок ударами древков.

Наблюдение за происходящим вызывало странное чувство. Смесь презрения и… чего-то похожего на отцовскую заботу. Странно. Тысячелетия цинизма должны были выжечь все человеческое, но вид голодных людей, получающих еду, все еще трогал какие-то струны в душе. Возможно, потому что голодный солдат — плохой солдат. А может, потому что память о собственном голоде, пережитом в ледяных пустошах древности, была все еще жива.

Принесли кубок. То самое конфискованное вино. Темное, рубиновое. Глоток. Неплохо. Бертольдо знал толк в выпивке, сволочь. Терпкое, с нотками вишни и дуба.

— Ваше здоровье, дети мои, — тихо, в пустоту.

Взгляд скользнул по лицам. Вот мать прижимает к груди мешок с мукой, плача от счастья. Вот беззубый старик жадно пьет вино прямо из ковша. Вот мальчишка грызет яблоко. Они счастливы. Им плевать, что их благодетель — убийца, узурпатор и чудовище. Им плевать на высокую политику и борьбу Гвельфов и Гибеллинов. Им дали поесть и показали шоу с наказанием злодея. Простая формула. Работает безотказно со времен римских арен.

Хлеб и Зрелища. Panem et Circenses. Только вместо гладиаторов — задыхающийся жирдяй, а вместо императора — Епископ в запыленных сапогах.

— Марко, — гвардеец тут же наклонился к уху. — Проследи, чтобы раздача прошла честно. Если кто-то из твоих людей попробует взять себе лишнее или потребовать плату… пусть присоединится к Бертольдо на каторге. Я не шучу.

— Будет исполнено, Владыка. Волки сыты, они не крадут у овец.

— Волки всегда голодны, Марко. Просто сейчас у них есть дичь покрупнее.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая воды Адидже в цвет крови. Символично. Все в этом мире сводится к крови. Кровь в жилах, кровь на мечах, кровь Христа в чаше причастия. Жидкость жизни и смерти.

Нужно возвращаться. Канализация проверена, крысы (и двуногие, и хвостатые) наказаны, народ накормлен и лоялен. Фундамент империи укреплен еще одним камнем. Грязным, пахнущим опилками и потом, но надежным.

Путь назад, во дворец, лежал через узкие улочки. Люди расступались, кланялись. Теперь в поклонах было меньше страха и больше обожания. Опасная вещь — народная любовь. Она пьянит сильнее вина. Она заставляет верить, что ты непогрешим. Но Виктор Крид знал: любовь толпы ветрена. Сегодня они целуют твои следы, а завтра, если ты оступишься, будут швырять в тебя камни с тем же энтузиазмом.

Поэтому полагаться нужно не на любовь. А на сытый желудок и страх перед наказанием. На баланс.

Снова вонь сточных канав, доносящаяся из переулков. Но теперь она не казалась такой отвратительной. Это был запах работы. Запах очищения. Город исцелялся. Через боль, через рвоту, через насилие — но исцелялся.

Подходя к воротам епископского дворца, мысль уже переключилась на следующую задачу. Джованни и его карты. Интриги. Яды. Невидимая война, где пером можно убить больше людей, чем мечом. Это будет изящнее, чем кормить купца опилками. Это будет партия в шахматы, где противник даже не видит доску.

Рука коснулась холодного камня стены. Крепость. Его крепость. И он не отдаст ее никому. Ни Папе, ни Императору, ни самому Дьяволу.

Двери закрылись за спиной, отсекая шум празднующего города. Тишина кабинета ждала. И тени в углах уже шептали новые имена жертв.