Длинный и небо

Глава 1

Часть 1

ТРИЗНА

Два года Вера просыпалась не по звону будильника, а по глухому стуку о плоть - муж Бурый колотил себя кулаком по печени. «Слышу во сне: хлоп о пузень! - жаловалась она подругам в парикмахерской, - усе, жрать готовь – солнце встало!». Жена покидала ложе, а задумчивый супруг еще минуту разминал нудящую опухоль. Затем вылезал из-под одеяла и шествовал на балкон, потряхивая свисающим пузом. Там он вставал в цинковое корыто и опрокидывал на голову два ведра ледяной воды, жутко матеря теплосеть и ее порядки. Завершались водные процедуры растиранием.

Но сегодня Бурый остался лежать, заложив руки за голову. Через час нужно присутствовать на могиле дружка в компании пьющих мужиков. И хотя не квасил Бурый ровно год, и все знают, что он трезвенник, но в данном случае от роковой стопки ему не отвертеться.

- Короче, – подытожил Бурый, - какой смысл закаляться – по-любасу печенку гробить.

На кухне брякнули кастрюли. Бурый вздрогнул. Потом опять сосредоточился.

В прежние времена он пил наравне со всеми. И продолжал бы это дело, однако загремел в больницу с подозрением на гепатит. Месяц промучился среди синюшных алкашей, опухших бомжей, желтых молодых стариков. Убедился, что и здоровый полтинник при нынешнем темпе бухла финал фантастический. И по возвращению в бригаду Бурый стал уклоняться от дежурных возлияний. А в городских теплосетях это немыслимо, там жрут водку утром, в обед, вечером, до работы и после. И трезвенник в их рядах, регулярно зависающих в осклизлых подвалах, сырых подземельях по пояс в тухлой жиже – подобен инопланетянину. А зима? А веселые испарения над асфальтом?! А замена труб в минус двадцать, когда стоишь по колено в кипятке, и руки в мокрых рукавицах примерзают к рычагу? Но нужно держать трубу весом в центнер, и сдвинуться – ни-ни, или сварщик шов закосячит… Словом, трезвенник начал служить поводом для насмешек. Бурый стоически терпел, а через месяц умер его лучший друг. Потянулся во сне за «Камелом», протянул руку к тумбочке – да и скис: рука с сигаретой бессильно замерла возле открытой желтой пачки. Тромб оторвался и закупорил сосуды, как установили при вскрытии. Бухал кореш по-черному. И Бурый забросил стеснения и на поминках Длинного прилюдно поклялся: опрокидывает в его память последнюю стопку, и больше не выпьет ни грамма.

Сказал, как отрезал. И к водке не тянуло. Напротив, Бурый свел знакомство с однокашниками покойного по медколледжу, и получил доступ к бесплатным обследованиям: терпеливо глотал зонд, проверяя желудок, полюбил походы к стоматологу, и частенько просвечивался на ультразвуке. И если с зубами дело обстояло как надо, то УЗИ раз за разом вываливал на серый монитор до странности крупную печень. Участковые (и даже один кандидат наук) пожимали плечами, но Бурый настоял, чтобы рентген отправили знакомому медицинскому светиле в Бакулевскиий центр. И через месяц ему передали устный ответ: если пить не завяжет - нарвется на проблемы: опухоль разовьется в злокачественный вариант. «И все-таки опухоль!» – мазохистки обрадовался Бурый.

Он перестал прикладываться к рюмке даже символически, подписался на журнал о здоровье, а в довершение бросил курить и начал закаливаться по методу Дедки.

Так в борьбе за здоровье прошло два года.

Но сегодня никак нельзя не пить.

Мысли перекинулись на рабочие дела.

Прежний мастер Брыков запил. Бугор смежного участка, всегда его страховавший, тоже был в запое, и его самого подменял соседний мастак. И по окончании отопительного сезона на участке царило безвластие. В этих условиях Бурый – как единственный от кого по утрам не разило перегаром - взялся ходить за нарядами, выписывать материалы, распределять непыльные задачи. Благо авралы прекратились, систему заглушили, сделали опрессовку района и поставили по участку рассечки. До осени можно было приналечь на халтуры: вступал в права сезон частного строительства, и то и дело к «застенкам» теплопункта с высокой трубой подкатывали лоснящиеся иномарки. Бесшумно опускались стекла и заискивающие пузаны предлагали выкопать траншею, воду подвести или наладить котел. Разумеется, за булькающее вознаграждение. Слесаря кивали: вон человек - с ним договаривайтесь. И Бурый договаривался, и Бурый делал: втихаря снимал бригаду с работ, экономил на трубах, лаке, запорной арматуре, создавая запас для будущих халтур; свел важные знакомства с кладовщиками. И к августу он оброс нужными связями, подпольными схронами и нычками с материалом, заматерел и иначе как мастером себя уже не мыслил. Даже начальником района именовался «исполняющим обязанности», получал дружеские наставления, а после планерок, в конторе, с Хохловым и Кутеповым – молодыми буграми, делился стыренными материалами, начальство поругивал и жаловался на нерадивые кадры. В минуты отдыха, положив голову на грязную жмень, воображение подкидывало сладкие картины: покорная бригада на фазенде делает «планировку» - ровняет площадку под фундамент, выносит носилки с мусором, укладывает нитку водопровода, вкапывает заборные столбы. На правах мастера он выписывает с базы экскаватор и козырно дрейфует на нем к себе на дачу, запирая гудящий поток легковух. Фраера дудят, а он едет себе, помахивая зубастым ковшом! … Опять же, трубы разных калибров, дефицитные приблуды - доступны и сейчас, но у мастера, безусловно, другие возможности.

Сварной Космос освобожден от земляных работ. Он озабоченно копается в карбюраторе или подваривает брызговик у буровской «девятки». И с ним Бурый нормально рассчитается за услуги. Для Космоса водка нальется непременно из магазина. С другой стороны, и в магазинах суют левак. А даже если не левак, все равно - яд и наркотик. Скажут: сам не лакаешь, а друзей спаиваешь. Он же может с работы пораньше отпустить, опоздание не заметить, перед начальством похлопотать при загуле, организовать путевку для деток. Или халтурой поделиться.

А в «застенках» жизнь шла своим чередом, бригадные о дворцовых интригах не догадывались, ожидая, когда Брыков выйдет из запоя. Наверху бродили слухи, что мастера собираются увольнять, и даже говорили, что это дело решенное, но сенсацию Бурый не афишировал, рассудив, что незачем народ расхолаживать. Еще станет харчами перебирать, кого звать в начальники, а то и Моку пожелает в мастера. Рулевые из дирекции опять же на пункт зачастили, хотя делать им здесь решительно нечего. Лето, отопление заглушили. Значит, явно прощупывают дисциплину: как ведут себя подчиненные, имеет ли он вес, уважение. Опять же, образование - «вышки» у него нет. Да, нет у него «корки»! Но что-то очередь с дипломами на грошовый оклад – не наблюдается! А Бурый – вот он – свойский, знающий кадр.

Да, возмечтал простой слесарь Бурый выбиться в люди и лез что есть мочи из грязной спецовки в начальственный пиджак.

Когда на асфальтовом пятаке у котельной фырчал конторский «УАЗ», Бурый принимался громко раздавать указания. Подопечные - Космос, Толян, Пашка и Мока, - не материли Бурого при начрае, брякали ключами, таскали баллоны с газом, шкворчали сваркой. Работа шла.

Но в тот понедельник начальник района высадил из «уазика» молодую обходчицу: в белой косынке, чистом бушлате и высоких резиновых сапогах («ишь, новье выдали!»), подождал, пока она, перекинувшись незлобивой бранью с бригадой, записала показания с манометров, и, проследив, что девица скрылась в лесополосе, проворно выпрыгнул следом. Тропа белой змейкой проползала под фольгированными трубами, между густых кустов сирени и вела в неглубокий овраг с плотным березняком и выносила хвост на соседний участок. Начальник нагнулся и юркнул под трубу. Тут же затарахтел «УАЗ», сдал назад, едва не придавив случайно проходящую мимо теплопункта бабку, развернулся и помчался на проспект. Бурый прикинул: у начрая двадцать минут, и чтобы не палится, парочка расстанется на другом берегу оврага, где начрая и подберет шустрый водитель. Обратно он не вернется, однозначно. Но начальник неожиданно вынырнул из-под блестящей кишки теплотрассы, поправил кепку и сурово направился прямо к люку, над которым Бурый вдохновенно давал указания.

Опрессовкой проверяли, выдержит ли бэушная арматура давление. Новые муфты Бурый отложил на халтуру.

В темном люке слесарь Мока напряженно всматривался в резьбовое соединение, озлобляясь на себя, что не успел остограммиться. Мока недавно разменял сорокет, родом он был, как и большинство слесарей, из деревни, после разорения колхоза бросил семью и переселился в город, жил в малосемейке и равномерно шел к циррозу. Обычно он выпивал сотку с утра, еще грамм четыреста засаживал в обед, а всю бутылку уговаривал к 5 часам. Сейчас Мока был трезв как стекло, из-за чего видимо и совершил роковую ошибку.

Он смотрел на белеющий шов и кричал: «Пусть дают еще…»

«Пусть дают еще!» - яростно вторил над люком Бурый. Пашка маячил в отдалении,. «Еще атмосферу дай…» - зевая, транслировал команду Павел в черную дыру насосной, где пьяный Космос как в чаще, среди стволов-труб, и лиан железных лестниц, пьяно кося на стрелку манометра, крутил ржавый вентиль, напоминающий мореходный штурвал.

«Ну, вы дали? Паша, я сказал, еще атмосферу дай!», - в ужасе заходился над люком Бурый, заметив Начрая. «Сейчас начнет выяснять, нах мы в люке ковыряемся в несезон». Мока, скрючившийся на слизистых поручнях, тихо на Бурого злился.

А начальник района, застегнув на груди зеленый болоньевый плащ, забарабанил пальцами. «Опрессовку проводите?» «Ага». Начрай задумался. Молчал и Бурый, ожидая сакраментального вопроса.

Они были погодки, среднего роста – но не скажешь, что маленькие, оба с выкатывающимся наружу брюшком. Только в буровскую спецуху волосатый живот выкатывался круглее и внушительней, как небольшая луна. «А обходчица, видать, крепкий орешек. Сейчас начнет зло срывать» - тревожился Бурый. «Ну, справляешься один?» - на удивление тихо подал голос начрай. «Помаленьку, - облегченно выдохнул Бурый – тяжело, неофициально когда мастер. Народ избаловался» «Значить, утвердить не возражаешь? Походатайствую на планерке. Официальным уже образом» - сказал начрай и заглянул в люк.

Бурого застали врасплох. Десятки раз он представлял, как происходит назначение. Но и июль, и август пролетели без намеков на повышение. Безжалостные коллеги подначивали не переставая, отчего Бурый впадал в отчаяние и заново корешился с бригадой. Он опять скучал за домино, коротал часы в прокуренной баньке, или тревожно спал под гомон слесарей, вдыхая алкогольные пары. Он апатично забирался на самую верхотуру, под крышу, и дремал, словно ленивец в кроне баобаба, наплевав на обязанности. Но получив похвалу, или поймав высочайший одобрительный взгляд, снова начинал повышать голос на друзей, бегать по утрам за нарядами и безудержно мечтать… И вот, свершилось! Он – мастер! Он не кто-нибудь, а элита! За него будут ходатайствовать перед дирекцией теплосетей! Он начал благодарить, заверять, мол, не подведет, он кивал, и шаг за шагом отходил от опасного люка. А Мока сначала ровным тенорком, потом на октаву повысив голос, потом во всю глотку заорав: «Бурый, сука, ты где?! Слеза со шва пошла, глуши!» - тщетно взывал к ответу наверху. Скрючившийся на скользких поручнях в сыром подземелье, он видел только синюю дыру, в которую куском ваты залезло облако.

Но отвлечься Бурый не мог.

Шов на муфте треснул, пошел пар, в лицо брызнула струя кипятка. Мока инстинктивно отпрянул и провалился вниз. Через пару секунд он высунулся по пояс на свет божий, увидел в невыносимом свечении два расплывшихся силуэта, и, решив, что это Бурый с Пашкой лясы точат, выложил им все, что было на душе.

Из короткой и эмоциональной речи Бурый с начраем узнали о себе, что первый оборзел и работу с бригадой ни хрена не делает, только гнет пальцы веером, да материалы на дачу ворует, себя спит и видит мастером, но его мастаком не поставят, ибо начрай частит не к нему, а к обходчицам, потому что козлище невиданный… И вообще, все зажрались, а персонально Бурому он сегодня жирный хавальник набьет… Начальник района нахмурился и заметил, что вопрос о должности решится, когда кандидат в мастера избавится от пьяниц. Сел в подкативший «УАЗ» и уехал, оставив облако пыли.

Бригада в пятницу веселилась и пила, Мока сидел и бахвалился как всех опустил.

Бурый ушел не попрощавшись.

Выходные он провел беспокойно: не ел, не спал, взвешивал, думал. И принял решение.

В понедельник Бурый явился на час раньше, осмотрел с фонариком шкафы, верстаки, обшарил баньку, заглянул в укромные закутки, и в сточном лючке нашел заплесневевшую поллитровку. Поставил ее на стол и уселся ждать. В восемь в дверь ввалилась веселая компания, и тут же с воплями кинулась к водке. Мало того, принялась деловито хозяйничать перед носом начальника, похваливая кандидата за сообразительность. В ответ мастер хищно вытянул поллитру из пашкиных рук, открыл дверь и картинно, глядя прямо на остолбеневшую бригаду, опорожнил ее в лужу у порога. После чего, сметая с верстаков гаечные ключи, пиная пустые ведра и звонко крича: «на хрена мне сдалось за тебя ебунков огребать?! Увольняйся сам, или по статье уволю!» Бурый устроил старому другу Моке дикий скандал.

Бригада ничего не поняла, со злостью припечатала Бурого жополизом, прогрохотала на второй этаж в баньку и уселась за домино.

Мока протяжно зевнул и отправился за белорусской водкой на ближайший базарчик. Через полчаса он вяло передал Космосу недопитую литруху, бросил на бетонку старый бушлат, лег на пол и сунул голову в синий шкаф. В нишу пролезала только голова, и Бурому, как он ни пытался, не удалось докричаться лежащему в ухо. Он было схватил Моку за ноги, и попытался вытащить друга наружу, но спящее тело метко лягнуло сапогом в пах.

Через пять минут, попрыгав на пятках и скуля: «ты сам этого захотел!» Бурый сел за клеенчатый стол, и на белоснежном А4 наваял от имени Моки заявление по собственному желанию. Отдавая его в конторе, он заметил на бумаге пятна от вспотевших пальцев, с которых можно снять отпечатки, если дело дойдет до проверки. Но вникать никто не стал. …Когда Мока очнулся, его малява оказалась высочайше утвержденной, и он был законно отправлен в свободное плавание.

Бурый сидел в одиночестве и глотал валидол. Хотя он и поклялся изумленной бригаде - Мока сам подписал заявление! - бригада предупредила: завтра Бурый вкалывает один, если не отыграет назад. Но отыгрывать не пришлось: Мока пожал руки коллегам, забрал из шкафчика новые казенные сапоги, плюнул на стол Бурого, и, звонко хрястнув железной дверью, ушел восвояси,

Вторник. Утро. Белый административный корпус с длинными коридорами и ковровыми дорожками. Кабинет. Планерка. Доклад Бурого о текучке и принятых мерах: уборка пункта и увольнение злостного пьяницы. Удивленное одобрение, задумчивые кивки начальства и… гордый начрай представляет его кандидатом в мастера! Окрыленный успехом, до обеда Бурый сам бегает по отделам, заполняя за Моку обходной. В то время как бригада невозмутимо режется в «тысячу», не обращая внимания на аврал... После обеда так и сидят – бригада наверху, Бурый внизу. Бригада, нагло играющая в карты и грубо подводящая его под монастырь, и Бурый, охрипший от обещаний соседу сделать все, что тот ни попросит, лишь бы он подхватил его срочный наряд. Возможно, и завтрашний. Сосед, слава богу, соглашается. А Бурый понимает, что бригада и он – уже разного поля ягоды, и нечего с ними нянькаться. Придет время – поменяет всех. Но сейчас нужен мир.

И громко прокашлявшись, мастер гулко топает по железным ступеням на верхотуру. Во влажном полумраке, при свете свисающей с потолка одинокой лампочки, он извиняется, что так получилось. Но разве Бурый виноват? Ему приказали. Вопрос стоял: или он или Мока. Ведь начрая унизил именно он. А Мока, что Мока… какой с работяги спрос.

…Слесаря не поднимали головы, сидели на топчанах, слюнявили пальцы и лениво кидали на табурет засаленные картинки.

….Но если бы дело было только в Буром!

- Подумаешь, я не гордый, ну перевелся бы на другой участок! –жестикулировал кандидат, все более вдохновляясь, - но Мокий же всех подставил! На планерке решали участок под корень убрать! Мол, алкаши, а за зарплатой ходют. Но я убедил, что вы нормально исполняете! Меня и соседи поддержали, да, поддержали, им же не резон лишние земли обслуживать? Кстати, они и свидетели. Да вы проверьте, а потом серчайте! Ну, спросите, спросите у Кутепова. А Мока-то наш разлюбезный – у кума на водоканале, кстати, да-а! Помните, хвастался, что его кум на откачку звал? Ну и вот. Звонили с канала в дирекцию, характеристику запрашивали. И плохого слова никто не промолвил!

…В маленькое нестандартное окошко с пожелтевшим оргалитом лениво пробивался свет. Словно чертов глаз приник к стене и наблюдал за драмой в душной каморке. Слесаря не реагировали, зевали, косолапый Толька-афганец поежился могучими плечами, быстро зыркнул из под кустистых бровей на Бурого и отвернулся.

- Хорошо, свалил бы я. – примирительно вещал Бурый. Думаете, шабаш? Не-е. Вас бы по-первости, проверками замучили б, а потом назначили своего мастака. И заишачили бы вы по ямам как миленькие, а не как со мной. За сегодняшний фокус чужой мастак сдал бы вас моментом, а не унижался перед соседями! А я все решаю по-людски. Я же свой! Но только дальше так: как вы со мной, так и я с вами. Соседи, понимаете, на районе гниют, а вам отгул бесплатный…

Бурый обиженно надулся, помолчал. Слесаря перебрасывались картами и сплевывали на железный пол.

…Че молчите? Ну, прошка я, прошка, один как перст, и нет у меня кума на водоканале! Братан-то на Москве - да он крутой, снега зимой не даст! А папаша в деревне на пенсии водку лакает… А у Моки несчастного зарплата больше в два разА, и заказов левых уйма! Он кашу заварил и ушел бабосы сшибать, а мы остались его выходки расхлебывать! Ну, зачем было начрая опускать? Ну, я хоть в чем сбрехал?!

Бригада угрюмо молчала, перебрасывалась картами. Желтый глаз на стене как то помрачнел, лампочка разгорелась ярче, осветив напарников, и, не обнаружив в лицах явного отвращения, Бурый вытащил главный козырь, счастливо припасенный на подобный случай.

- Что ж горевать – дело сделано, назад не вернешь – вкрадчиво продолжил Бурый. - Надо вперед смотреть. Сегодня нас Хохлов прикрыл. Я ему должен. Отдавать халтуру, или сами справимся? Если сами, так пойдем резче мастырить, пока он на прорывах завис... Ну?

- Какую еще халтуру? – нехотя отвлеклась от карт бригада.

- Да, в таксопарке, по соседству! Радиаторы поменять, отвод к сауне подвести... Копать не надо, все уже на мази, и «петушок», и трубы. Сколько? По штуке на рыло!

Отказаться от тысячи в день, в то время как за двадцать дней по сетке слесарю положено четыре с половиной…

В среду бригада в полном составе слиняла в таксопарк. Экскаватор раскрошил на ломти старый асфальт, ковш хищно углубился в грунт, благо карта с коммуникациями у дирекции была своя, и десять ям рыть не пришлось. Быстро сварганили отвод, проложили трубы, врезали сосок в магистраль и подключили к сауне еще один стояк. С заменой отопления проблем тоже не возникло: и радиаторы, и арматуру заготовили заранее.

Бригада работала споро, и Бурый с удовлетворением отметил, что подчиненные попусту не пререкаются. Хороший знак! Сам он то и дело бегал от таксопарка до теплового, вычисляя приходы начальства и обходчицы, им преследуемой.

К вечеру шару закончили. Дирекция в лице главбуха и директора осталась довольна: из ста пятидесяти тысяч списанных на капремонт только семнадцать отдали шабашникам, распределив сто тридцать три между собой. Бурому почтительно трясли руку и хвалили за оперативность. Слесаря тоже не жаловались, получили по тысяче на нос, и, хотя по-прежнему смотрели на Бурого исподлобья, но про Моку деликатно не вспоминали. Покончив с работой, взяли на Соколовском рынке белорусской водки, и традиционно заквасили в баньке. Бурый же радовался вдвойне: за вычетом новых труб, личный его навар составлял ровно двенадцать тысяч рублей.

Итак: скандалист Мока был уволен. Назначение мастером планировалось на будущий понедельник. Бригада была перевербована, подкуплена и к тому же поняла, что с Бурым шутки не пройдут. А дюжина рубликов, - и всего-то за одну комбинацию, грела карман и наполняла душу сладкими видениями! Горизонты были необъятные, необозримые - сколько халтур впереди! Только бы не прокатили с назначением!

Бурый мысленно звонил в Москву и заказывал у своего «новорусского» братана шейную голду и золотую печать на палец. Тут же появлялся и сам бывший омоновец: он вылезал из черного «Лексуса» и спрашивал, на чем малой в деревне поднялся? А вот, теперь он официальный руководитель! Бурый подводил брата к доске объявлений, где белел приказ о его назначении, и оставлял угрюмого новоиспеченного москвича среди толпы чумазых слесарей. А сам скромно перемещался в дирекцию, проходил в просторный, с желтыми панелями кабинет, садился с мастерами за длинный стол под кумачовым сукном и с первого раза как бы не слышал, что его окликают. Как? Говорят о нем? «О вас» - отвечает начальник района, держа на отлете копию приказа. Бурый снова встает, рассеянно внимает благой вести, вежливо раскланивается и скромно опускается на стул под общие аплодисменты. Собрание переходит к следующему вопросу, как вдруг… Бац! Бурый правит на красную материю сжатый кулак! И его желтая «гайка» на пальце встает в один ряд с «печатками» старых мастеров! И все понимают, что он тоже человек!

Тем временем, сабантуй умирал. За озябшим Толяном приехала властная жена, такая же коротконогая и квадратная. Косоглазый Космос задрых на цветочной липкой клеенке, развалив кудри между пластиковых стаканчиков. Белые макароны заползли в его черную шевелюру, словно опарыши. Мелюзгу сварного можно было не будить. И лишь размякший пьяный Пашка лежал в углу на ржавом продавленном топчане и негромко постанывал, напевая занудную песенку: «извозчик… отвези меня». А поскольку жили они рядом, то доставлять соседа стало уже добровольно взятой на себя обязанностью. Бурый пнул бесчувственное тело Космоса, вытащил Павла под мышки, громко кряхтя и проклиная себя за доброту, скантовал шестипудового амбала на заднее сиденье. Потом запер котельную на два висячих замка, плюхнулся за руль, и принялся перебирать в уме телефоны друзей, кто бы помог впереть на второй этаж озябшее тело. Иначе придется звать его сварливую женку, и слышать о себе много всякого приятного… Но пока Бурый размышлял, Пашка резко принял вертикальное положение, и без лишних церемоний принялся укорять его за уволенного Моку…

Когда обвинения были особенно обидными, Бурый делал резкий вираж, обкладывая «чайников» и лихачей. И Пашка тут же понимал, кому он обязан очередным одолжением. Поэтому поток обвинений быстро иссяк. После очередного виража, совестливый Павел сник, пробормотал, что Мока на водоканале у кума не пропадет, и даже глухо поблагодарил: Бурый еще не совсем га…н, пацанов не забывает, и, хотя в яме с ними не корячился, а носился поверху туда-сюда, свою часть за халтуру поимел вполне справедливо.

До дома было далеко. Огни ночных шалманов бодрили неоновым светом. Развалы ларьков на половину опустили железные щиты, на половину лучезарно бахвалились пивными батареями в своем квадратном чреве. Хотя в каждом можно было приобрести пузырь и покрепче, рядом с ларьками, темными сфинксами коченели ушлые бабки в платках.

Кандидат сбавил скорость, поехал плавно и погрузился в долгожданное общение. Все же несколько дней молчанки подействовали тягостно, а краснобай Бурый за словом в карман не лез, любил и анекдот старый ввинтить, и свежие новости залихватски поведать. А уж перед Пашкой вообще не стеснялся, привык по-соседски за жизнь гуторить, а потому и проболтался о распиравшем его желании: печатку и голду заиметь, как у крутого брательника! И не думая, ляпнул, что вполне хватит халтурных денег. Пашка пьяно запротестовал, мол, посчитай, но Бурый возразил: братан закажет со скидкой, и не здесь, а у партнера, а партнер - в Барнауле. Пашка заспорил: что в Москве, что в Сибири за такие башли никак цепку не добыть! И вот, в пылу спора, из Бурого возьми да и выскочи длинное рассуждение о стоимости доллара и разнице курса, цене на материал и работу. Закончилось оно роковой фразой: «…и выйдет за все плюс работа десять с хером, максимум одиннадцать. По-твоему, моих двенадцати штукарей не хватит?».

Бурый выпалил, похолодел и прикусил язык, внимательно посмотрел в зеркало. Силуэт на заднем сиденье молчал, вскоре он сполз на пустое сиденье и захрапел. Бурый понадеялся, что пьяный блондин заснул и ничего не понял.

Но Пашка сделал правильный вывод, сколько на самом деле заплатил таксопарк.

Четверг. Утро. Бригада играет в карты и опять с ним не разговаривает. Космос презрительно ставит на стол обещанную банку с кузбасс-лаком, игнорируя буровскую пол-литру. Лаком они с Пашкой, точнее, один Пашка, должны были законопатить подваренные Космосом пороги у «девятки». Вместо чего Павел еще до обеда свалил домой. Такого даже Мока себе не позволял.

Машину Бурый красил сам.

Кризис был налицо.

«Другую халтуру найти – не пойдут. Скажут – обратно нае…шь. Напоить? Посчитают – подмазываюсь, а какой тогда начальник? А примиряться надо. Поговорить, отношения наладить, и выпить по-пацански… Выпить… Да! Выпить! Ужраться! Ах, отчего же он после халтуры в баньку с работягами не сунулся?!» Оставалось найти повод. Повода как назло, не было. А тут либо карьера, либо смерть.

Кстати, да – смерть: Длинному, дружку покойному, на помине которого Бурый завязал, на днях исполнялось два года с момента безвременной кончины. И в пятницу непокорная бригада разом заговорила о скорбной дате. Повод святой, загрузиться сам бог велел, и подхалимская шелупонь замыслу не помеха. Под шелупонью подразумевался, разумеется, мастер Бурый. И тут его что-то толкнуло. «Вы чего удумали, здеся водку лакать?– с наигранной веселостью крикнул кандидат, - дак вы это зря. Не на пункте поминать надо, а на пристанище! – с нажимом возгласил кандидат. - Пусть в два года и не полагается, да сейчас поминовение в самую тему - просьбу его исполним!»

Бурый задрал голову, но увидел только блестящие стальные поручни на втором этаже. Сверху слышались щелчки и скрипение, словно кто-то ворочался на пружинной кровати. Его явно не слушали, или делали вид, что одно и то же.

- Длинный сам попросил! – крикнул он наверх. – Эй, у-бки, я вам говорю!

- Как попросил? - хором осведомилась невидимая бригада.

- Приходил ко мне – невольно выпалил Бурый, не веря собственным ушам. – Нынче же ночью. Сказал, что давно нас не видел, соскучился.

Сверху послышалось шевеление и над перилами показались озабоченные лики слесарей.

- Приснился, что ли? Или по натуре приходил? – сурово спросил с верхотуры Толян.

- Да как по натуре. Там разберешь? Рядом видел – спохватился Бурый, опасаясь, как бы его удивление не передалось окружающим.

Коллеги недоверчиво переглянулись.

- Придти надо на погост, да по-человечески жахнуть, а не жрать в говнотечке! Во, уважуха - на тепловом мякнуть. – поправился Бурый. - Тут нужно возле последнего пристанища, да.

Естественно, Длинный к нему не приходил. Но суеверная бригада иначе бы на контакт не решилась. А, услышав про визит покойницкий, народ сдержанно согласился: дружок помянуть просит, факт.

Поэтому сегодня, в хмурое сентябрьское воскресенье, сосед Пашка, сварной Космос, Толька-афганец, бывший бандит Фриц с наследником Чашкиным – все, кого он смог найти из друзей Длинного, плюс он сам едут на кладбище. Это случится – Бурый поглядел на часы – через полчаса. А может, облиться водой?

Он встал, бесцельно побродил по квартире, дошел до балкона, глянул на ведра и повернул назад....

Жена притихла. Небось, удивляется, чего не слышит привычных проклятий.

Он зашел на кухню. Супруга в зеленом застиранном халате суетилась у закопченной плиты, орудуя длинным ножом над чугунной сковородой.

- Чего не обливаешься? Дедка не обидится? – Верка подбросила грибы – рыхлые, скользкие, в блеклых прожилках сметаны они слизняками скользили по черной сковороде. – Слышь, говорю: не обидится дедка?

- Настроения нет – хмуро ответил Бурый.

- Ух, ты – прокомментировала супруга. - Цельный год двору життя не давал, воплями своими поросячими, даже с гриппом обливался. А теперь «настроения нет». А чего с им сталось?

«Положим, не примирюсь. Тогда придется халтурные башли пилить. Другого хода нет. А как быть с печаткой и голдой? Отказаться? Ну да, Верка довольна будет».

Жена, прознавши о побрякушках, покой потеряла, запричитала, что лучше б на диплом деньги истратил, но Бурый рассудил, что диплом подождет, на шею его не повесишь.

Вера полезла в холодильник, достала пакет кефира и ритуально налила Бурому полный граненый стакан. Бурый взял кефир и задумчиво повертел его в руке.

- А на кой у Москве печатки ищешь? Не проще тута купить?

- Брат у партнера закажет – машинально ответил Бурый, глядя на кефир - В Барнауле знакомый мастак.

- Ого, у Барнауле! – удивилась жена – я решила – у Москве!

- Там дешевле – пояснил Бурый и сделал глоток.

- Да мне все равно - твои деньги. Сам свои заскоки оплачивай. – Верка плеснула на очищенную сковородку воды, зашипело и вскинулось облако пара. – А серьезно, чего не обливался? – повторила вопрос жена, и выдвинула страшную гипотезу. - Не утверждают?

Бурый сделал жадный глоток, стер рукавом белые следы над губами и ответил как можно солиднее:

- Окстись, дура. Положено так.

- Как «так»?

- Фаза опасная, нельзя надрываться.

- Ага – фен-шуй – кивнула Верка и простужено шмыгнула носом. - Во и мамка на фазах подвинулась… Огурцы сажала: я грю, «мА, земля ж еще холодная. Она – не! По фазе самое время!» «Пора», ага, усе семена померзли. Раньше мизинец ткни, коли земля теплая, - сажай. А теперь с ума посходили – пробормотала жена и поставила перед Бурым тарелку – Кто на селезенке… кто на фазах. Ну и жрите зиму без огурцов…

Бурый вытерпел и этот намек. Он опять вгляделся в белую густоту.

- Как люди раньше жили? Вот папкин дед … - бормотала Верка, переворачивая ножом грибы в миске.

- Подай-ка хлеб…

- …снег сошел, портки стягивает и голой задницей на грЯду. Если не студено – сажает культуры. Ты с бригадой едешь? - без перехода поинтересовалась жена. – К сколькям вернесся?

«Нет, не пойдет. Если почует водку - тогда и рентген, и анализы - псу под хвост – подвел Бурый промежуточный итог. Весь его здоровый образ жизни. Поедом есть начнет: «алкаш, придуривался, квасил втихаря!». Не поймет ведь, что тут политика. Может, намекнуть, чтобы сама посоветовала мякнуть? Пожалуй».

- Чуешь, Бурая, - начал издалека кандидат - Длинный ночью меня навестил.

Он правильно рассчитал. Вера ахнула и бросила стряпню.

- Иди ты! Это ж примета!

- Два года, он и приснился, – небрежно возразил Бурый, внимательно следя за жениной реакцией. Та, в свою очередь, жалостливо прижала белое полотенце к губам, наставила на супруга красные кроличьи глаза, где горел суеверный ужас. Села напротив. Муж удовлетворенно крякнул.

- Сказал, что забыли мы про него. Давно не навещали – начал подводить Бурый к опасной сути.

- Жена молчала.

- Дак навестить нужно, а? Помянуть? Или чего считаешь?

Жена обожала чужие сны, особенно если рассказчикам снились собаки, покойники, ползали мухи и прочая гадость, не сулящая добра сновидцу. И теперь она явно ожидала кошмарного продолжения. Бурый обозлился и заерзал. «Вот же дубина, не дошло! Хоть бы спросила, что поминать надо по-людски, даже заглотить здоровью во вред!» Но супруга молчала.

Бурый стукнул пустым стаканом. Вера спохватилась и булькнула из пакета еще одну порцию. Бурый поймал на вилку последний груздь, степенно отправил его в рот. Пожевал, обтер ладонью маслянистые губы.

Супруга не сводила пытливый взгляд.

Бурый жевал.

Жена фыркнула.

- Ну? Явился тебе Длинный? А как выглядел, в чем одетый пришел,чего рассказывал?

Бурый хлебнул, и задержал кефир во рту.

- Не томи – прогнусавила Верка. - Мертвяки ж за живыми ходют.

Бурый поперхнулся, закашлялся, кефир шибанул в нос, глаза заполнила жгучая влага…из груди кашель загрохал - в мозгах, в ушах, цепляя легкие и выволакивая их через ноздри наружу…. И вдруг в глазах потемнело – тяжелая веркина ладонь шмякнула точно по загривку…

Минута была бесконечной. Наконец, зрение вернулось. Бурый стер навернувшиеся слезы. Боль стихла. Жена, вжав голову в плечи, ожесточенно протирала забрызганный стол. «К смерти? Сейчас увидишь, к чьей». Бурый привстал, сжал кулак, но вдруг вспомнил, что Длинного он выдумал и нехотя успокоился.

- Стакан подай, – буркнул нарочито грубо.

Верка обернулась, осторожно выдохнула, и покорно подвинула ополовиненный стакан. Бурый поднял кефир, поднес к губам, но вдруг увидел на белой жиже незнакомые серые бляшки. Они покачивались, отливая красно-синей, варикозной краской... Он выловил кусочек гриба и присмотрелся.

- Зельц добавляла? Я ж велел собаке оставить? – недовольно промолвил Бурый.

- У морозилке ваш зельц…

В тихом ответе слышалось злорадство. Бурый выловил второй кусочек. Часто задышал, не веря глазам…

Верка не выдержала:

- Да печень, печень выплюнул, бок же ошшупай! Брюхо провалилось до ж…пы!

Бурый хлопнул стаканом и с каменным лицом вышел из кухни.

- Зато рентген теперь не нужон! К дружку свому отправишься! – вдогон брякнула жена, потом нервно перекинула полотенце через плечо и, секунду помедлив, устремилась вслед. Бурый сопел, зашнуровывая «казаки».

- Когда ж вернешься? Во сколько будешь, спрашиваю?

- Фриц на «Газельке» обещал развести. Часам к семи, - сдерживая гнев, ответил муж.

- Ты не на своей машине?

- Нет – процедил Бурый - в окно поглядывай.

- А чего? – забеспокоилась Вера – поломался, что ли?

- Какая разница – отмахнулся Бурый

- Водку жрать собрался! – догадалась жена и ахнула.- Во и уся дедка!

- А как не жрать, сука, когда Длинному годовщина! – пролаял в ответ Бурый, одел кепку и вышел во двор.

Белая «девятка» стояла перед подъездом и ласкала взгляд опытного автолюбителя черной антикоррозийной полосой. Ворованный лак блестел аппетитно и свежо, но будущему мастеру сразу пришло на ум, что за лак надо рассчитаться с Космосом, а как – теперь Бурый не знал. В самом деле, не деньги совать. Да и Космос с ним не разговаривает. В задумчивости нажал на брелок-сигналку, автомобиль мяукнул и лязгнул центральным замком.

Тут же в салоне взвыла и заметалась собака. Бурый подошел к «девятке», открыл дверь, и выпустил скулящего зверя наружу. Лара дала несколько яростных кругов по двору, потом запрыгала вокруг Бурого, и тот хмуро бросил ей несколько камней. На небольшом булыжнике питбуль успокоилась. Бурый понаблюдал, как та грызет камень, потом хлестнул ошейником по белой лоснящейся спине, зацепил на карабин и отволок псину в дом.

Открыл дверь и пинком отправил собаку в квартиру.

Сам сунул голову - подумал, послушал, где Верка – услышал шум в ванной – та, забыв о Бурого, накручивала букли в ванной. Быстро прошел в кухню, цепанул из висящего на карнизе чулка несколько чесночных головок, залез в летний холодильник под подоконником, пошарил рукой – достал завалявшуюся банку шпрот. Сунул в карман. Аккуратно притырил дверь, замок тихо щелкнул.

На проспекте, что виднелся за «хрущовками», было пустынно, только у тротуара сиротливо белела маршрутная «Газель». Фриц был точен.

Стояли первые числа сентября, но зелень на хилых газонах уже выбелил иней, а во дворе пятиэтажки ветер как невидимый бомж аккуратно ковырял в помойке мусор, выбрасывал из баков обрывки газет и гонял их кругами по асфальту.

Вздохнул, пошел в квартал, что лежал за улицей с трамвайными путями, где неподалеку от его пятиэтажки была двухэтажка друга детства. Дошел споро, не думая. Замечал осенние приметы. Только что было лето - и вдруг раз! И нету его. И из футболок - в куртке пожалуйте! Эх, если бы это и были проблемы...

Бурый поежился. В первом зимнем выдохе город замер, затих. Лишь из верхних окон доносились женские крики. Прислушался: не из Пашкиной ли хаты? По знакомым сварливым переборам он определил: точно, пашкина жена надрывается, почему отпустили крыса из клетки. Прессуха на Пашку или на деда? Вот к бабьему басу примешался надрывный плач ребенка и стариковский фальцет. «Я тебе говорила «не трогай крыса»? Говорила?!» «Я не хоте-е-ел!» «От-о,.. от-о…за хвост его поднял и уронил» - скрипел пашкин тесть. Голос друга не проявлялся. Хотя ничего странного. «Он у них помалкивает. В одной комнатухе против троих». Если Пашка в «газельке» он непременно подал бы сигнал… Да. До ссоры. «Нет его. - решил Бурый. Он бросил последний взгляд на форточку и направился на проспект.

Маршрутка Фрица напоминала парник: стекла в белой испарине. Увидеть его из салона не представлялось возможным. Бурый стукнул кулаком в борт. Дверца заскрипела, съехала на бок, перегаром шибануло в ноздри: духан в салоне стоял подходящий. В салоне Пашка задумчиво развалился на задних креслах, Толька-афганец и Космос безучастно замерли на втором ряду. Независимый Чашкин расположился лицом к бригаде, расставляя рядом на сиденье белые стаканчики. На передке двое лысых пассажиров, друзья Фрица, гоготали и мерялись мобилками. Водитель Фриц, тощий и белобрысый, отворачивался к опущенному окну – запах напоминал о нынешней недоступности продукта. Когда Фриц был бойцом в бригаде, трезвый он не ездил из принципа.

Бурый задвинул дверь и громко поздоровался. Бригадные не повернули головы. Толян о чем-то с усмешкой прошептал в ухо Космосу. Павел безучастно наблюдал за Чашкиным, который уже размашисто наполнял стаканы. Фриц и Чашкин обернулись к Бурому и кивнули.

Глава 2

В 92-94 годах, служа в РВСН, Фриц ни о какой крови не помышлял, а безмятежно охранял пусковые шахты с ядерными ракетами. После приказа, уже зная номер своей партии, практически за 2 недели до увольнения он загремел на чеченскую операцию. Аккорд обещали недолгий «на две недели - месяц, а если задержишься, на граждане все равно жопа, и работы нет. А там прибарахлишься и денег срубишь. Черные успокоятся, и поедешь домой как человек», и прочая. Командировка обернулась известно чем. Через полгода, Фриц с полностью съехавшей башней, в московском аэропорту выпил с подсевшими подольскими бандитами, и, после короткой беседы – «ты нам подходишь, крови не боишься», - устроился к ним, но сначала полтора месяца откачивался у психиатра. Врач гипнозом вытаскивал из него развешанные на ветвях людские внутренности и прочие грозненские впечатления. Через пять лет, после того, как за одни сутки подольских перестреляли, Фриц поспешно вернулся на родину. Здесь он тоже поначалу тусовался в знаменитой местной бригаде, пока верхушку опять не застрелили в Рославле. И Фриц снова не остался без работы, наедине с непривычными мыслями о хлебе насущном. С детства и армии он о деньгах не привык думать. Даже в местной бригаде он получал сто долларов, одежду, мобильник и натуральный паек – раз в квартал их одевали на рынке, и ежедневно наливали двести грамм в местной разливухе. О жизни можно было сильно не задумываться, от стрелки до стрелки он с компанией просиживал в подшефной «мурлычке», слушая телек над головой. Подруги из-за контузии у Фрица не задерживались, из-за чего одно время он подсел на наркоту, однако, получив предупреждение от тогда еще живого вора, поутих.

После разгрома местной бригады Фриц перестал появляться дома, ночевал у Длинного в общаге, урылся слесарем в теплосеть, потом устроился на автосервис. Кое-как сводил концы с концами. О разбойничьем прошлом он всуе не поминал, но любил, когда это делали другие – в нем оживало воспоминание об «уважении». И если его подозревали в связях с ныне живущими гангстерами, он снисходительно кивал и подозрения не развеивал. Сейчас он ездил на бесхозной «Газели», в свое время угнанной у разорившегося таксиста. На ней теперь Фриц и вез друзей на кладбище, по поддельной доверенности.

Заурчал мотор, Фриц круто развернулся через двойную полосу и погнал «Газель» на погост с народным названием «7-й километр».

- Фриц, – толкал водителя Чашкин и пухлой рукой указывал на кресла. – Ты же теперь простой человек. Навара на бензин достэ?

- У тебя возьму, как не хватит.

- Сколько пипла зараз?

- Двенадцать-тринадцать – обронил Фриц.

– А стоя?

- Шестнадцать-восемнадцать.

- А в горизонтальном положении? – ухмылялся Чашкин.- У нас с Длинным семь «раскладух» поместилось. Помню, гоняли мы за тачкой в Магдебург…

«Год же не пил. Цельный год ни грамма! А дура боится, что денег меньше станет… А что одной ногой в могиле, лямблии нашли и печень увеличена? Да по боку! Опухоль может быть злокачественная? А нам плевать!»

- Купили мы «Форда», пошли по городу шляться. А там футбол, фаны валят со стадиона… Галдят, пивом размахивают!

- Лучше расскажи, как у таможни поднялся, – хмыкнул Фриц, – развел ништяково …лядей.

- Бизнес!

«А бригада? И перед бригадой провинился. Кругом виноват! И начальник района обманывает - к обходчице он частит! Причем тут Бурый? Разводят его, не стать человеком, выжить бы-ы!» – выла внутри тоскливая собака.

- Когда я «Форда» растаможивал – продолжал Чашкин. – бабосы по дороге спалили: здесь сунь, там сунь. А «плечевухи» вдоль трассы рассекают, юбоны по матку, по заграничным фурам зырят. Наши то, гопники, точилы домой гонят - все без бабок. А е…ться хочется! «Эй, - кричу, а за натуру дадите?» «С какой стати? Особенные, что ли?»- «Особенные! Мы из книги рекордов.» «Хер самый длинный?» - кричат они, а мне того и надо, у Длинного ж реально банан с полноги? «Ну да, угадали, самый-самый!» Те «ладно, мол, длиннее видали!» «Гарантирую - не видали, у нас 25 сантИмертов, хоть коробком померь!

Слово за слово, они и повелись. Я с ними договорился, мол, если не гон, они группой обслужат. Смеются: снимай штаны. «Не у меня - у другана». «Веди другана». «А дадите обоим?» «Дадим обоим». «А если больше 25?» «Быть не может, - ладно, всем дадим». «Всей моей компании? – Всей, всей»

Я говорю: «… тиха, Длинный, веди баб в салон, а я бизнес сделаю». Бегу по колонне, а народ по кабинам мается, в кулак гоняет, а я им «а ну по десять баксов с носа и бегом к синему «форду». Шлюхам парьте, что мы одна компания». Так по колонне туда-сюда пробежался, а из «форда», смотрю, девки коробок спрашивают. Я быстрей назад, дверь оттыриваю аккуратненько, секу: в салоне Длинный уже одну наяривает, другие очереди ждут, а морды перекошены от восторга! «Пять коробков, его в книгу Гиннеса надо», – меня увидали и ну на выход щемиться, да поздно - водилы с колонны сзади стоят. «Ах, - типа, и что, все ваши?»…На измену, короче, да не тут-то было! Им деваться некуда, водилы их штабелем разложили и пошло! … А я снаружи бабосы сшибал. Даже поляки с фур прибежали, кто за десять баксов откажется! Боялся за стойки – сарай аж на метр подпрыгивал!… А там, ладно, думаю, на стойки-то настриг, – ухмыльнулся Чашкин.

- По десять – посчитал меланхолично Фриц, - с каждой… за ночь… - и крутанул руль, обгоняя прицеп,- если по минимуму… полкуска насшибал?

- Полтора! – Чашкин кинул торжествующий взгляд в салон, ожидая восторженные отклики, но пассажиры хмуро уткнулись в окна. Наверно, не поверили. Чашкин поправился. – Ну, так за всю ночь… Ну, ладно, не полтора, но косарь набежал…

Все опять молчали. В окнах мелькали приземистые домишки пригорода.

- И Длинному перепало – Чашкин ухмыльнулся, – девки бесплатно и баксы в придачу, целая сотка. А он штаны только снял.

Бригадные в ответ отводили от Чашкина глаза и морщились, словно вдруг протрезвели. А Бурый припомнил вечер в шумном кабаке, куда они с Длинным двинулись по приезду из Германии, и как Длинный, пропивая чашкинский гонорар, глядя на рюмку, рассуждал: «Обо мне он сразу забыл. Словно меня там и не было. Орал, хвалился, перед мордой тряс барсеткой. Кричал, баксы по салону раскидывал... А я молчал, мне, веришь, интересно было, дойдет до него или нет, что делиться надо по-братски. А если не делишься, за кой черт я твоей тачкой управлял? Уже и Печерск проехали, а он не унимается. «Ой, говорит – уезжал полтора косаря, и приезжаю полтора косаря. И тачка в придачу!» Я уж тут не выдержал, говорю: «Вопрос интересный, Чашкин, ты бизнес сделал, а со мной натурой рассчитался?»

Тогда Чашкин сунул ему стольник со словами «ну ладно, на».

«А я что, я взял. Надо было морду плюнуть, да сходу не сообразил. Хотя, разве я Чашкина не знал? Он всех накалывает. Такой человек. Ладно» - нервно говорил Длинный и опрокидывал очередную стопку.

А теперь и о нем также думают – хапнул 12 штук, а друзьям-работягам по рублю оставил. Угораздило же Пашке похвастаться!

Бурый украдкой осматривал салон.

Блондин хмурился, отворачивал от Бурого овальное лицо с темными влажными глазами.

Маленький, патлатый, смуглый, из-за своей заячьей губы похожий на вьетнамца Космос – что-то невидимое рассматривал прямо перед собой. Глаза - не мигающие, широко расставленные, как две черные пуговицы на сером полотне. Деловито пропускал стакан за стаканом. Невозмутим.

Опасен был разве Толян. Но опасен исключительно смертельно. Он был молчун и тихоня - пока трезвый. Приземистый и широченный в плечах, коренастый, лысоватый, со сросшимися брежневскими бровями, с черными мешками под глазами, отчего вчистую смахивал на мультяшного Вини-Пуха, он стоял, икал, покачивался, приоткрыв рот. А потом внезапно обкладывал обидчика матом, припоминая последние грехи. И ладно, если противник отделывался красным словцом. Добрейший в трезвом виде, употребив пол-литра, Толька-афганец терял над собой контроль и рвался в драку. В молодости он был боксер-тяжеловес. Сколько раз Толька рассказывал, как начинал в секции репой, - его в спарринге все колотили. Потом подрос, и стал бубой. Колотили уже только мастера. «А потом - мечтательно говорил Толян, - когда из бубы мог стать следующим (Бурый не мог вспомнить кем) – мой крюк всех валил, я в армию пошел, и в Кандагар попал. Там уже к боксу охладел…» - Следом шли пространные рассуждения о вольной жизни старослужащего на аэродроме подскока. Заканчивались они неизменной фразой: «собираемся взводом – и в горы. Глядь, кто-то по ущелью в чалме ползет. Прицелился, и залпом: пывж-пывж. Завалили – и назад. И хорошо на душе. День прошел не зря».

Потом Толян находил повод для драки. И горе противной стороне. Если сзади не подкрадывался Пашка и не окольцовывал Толяна за поломанную когда-то шею, противники с разбитыми лицами и поломанными ребрами мигом стонали на полу. Бился Анатолий профессионально. Несколько раз после подобных схваток бригаде приходилось удирать с места происшествия, а один раз под горячую руку попался милицейский наряд. Но если Пашка успевал с захватом – Анатолий моментально делался шелковым и больше не буянил. Шею, поломанную при неудачном прыжке в незнакомое озеро, он берег. Да и серьезных поводов для озлобления у Толяна не было никогда. А сейчас? На мгновение Бурый вообразил, о чем размышляет Анатолий, и правый бок томительно защемило… Если дело на кладбище примет дурной оборот за Бурого никто не впишется, даже Пашка.

Маршрутка миновала дорожный карман, Фриц чертыхнулся, уперся двумя руками в руль и врезал по педали. «Газель» резко тормознула - пассажиры качнулись, как ваньки-встаньки - и замерла на дороге, символически повернув «морду» к обочине. Ее объезжали тяжеловозы, недовольно сигналя, обдавая салон гарью и надрывным гулом. Друзья Фрица открыли дверь, надели шапочки и спрыгнули на дорогу, Фриц вылез за ними. Вскоре две фигурки, стремительно уменьшаясь, устремились по желтому выгоревшему полю к белым полоскам дальних гаражей. Фриц остался курить, смотря вслед.

Пронеслась, гремя двойной сцепкой, тупоносая «Вольва», рычащая, как разъяренный лев, и Бурый поневоле вжался в спинку. «Газель» сильно качнуло.. Фриц проводил фуру, выкинул дымящийся «бычок», скользнул глазами по колесам, настежь оттопырил водительскую дверцу, шлагбаумом перегородив полосу, и под возмущенное гудение притормозившего потока, залез в кабину.

Свинячьи глазки Чашкина довольно зажмурились. Он вальяжно привалился полной щекой к окну, провожая глазами сигналящие машины.

Фриц, поддал газу и нагнал поток.

Вскоре запаренный фургончик заехал в кладбищенские ворота, и замер на белой щебенке, щедро рассыпанной на похоронной площадке. Толян с упором сдвинул дверь. В душный салон влетел ветер, освежая лица. Отряхиваясь и разминая колени, вылезли из «Газельки», глядя на ряды памятников и поржавелых оград. Толян тут же достал из-за пазухивыгоревшую панаму и натянул ее с явным наслаждением – в городе по ней его могли узнать менты, а здесь ему бояться некого!

Холм возвышался за могильным полем. Извилистым зигзагом на его макушку вела «просека»,но Фриц, к недовольству бригады, ехать туда отказался. Сказал, неизвестно, есть ли там разворотка.

Водитель захлопнул двери, подергал замки, ни на кого не глядя, перепрыгнул первую оградку и зашагал к могильному полю. Над памятниками невесомо поплыла яйцевидная голова над потертой черной косухой с темными очками на лысине. .

Высокий, коренастый его спутник в серой штормовке и синих джинсах, враскачку засеменил следом. На мясистом затылке бархатился русый бобрик, на плече музицировала сумка с бутылками и над брезентовым воротом некрасиво торчал желтый треугольник рубахи. У ограды он тяжело задрал ногу, зацепился, перенес вторую… и чуть не растянулся. Выругался и, словно проснувшись, бодро запрыгал через барьеры.

Бригада скептически смотрела им вслед.

«За два года площадка наверняка есть, а мы ноги будем ломать», – было написано на физиономиях, и все же, ворча, полезли через ограды, приподнимая пакеты и сумки.

Первым шел Космос, в черном плаще, серых штанах и тряпичной бейсболке, что походила на зеленый дуршлаг, туго натянутый на череп, из под которого лапшой торчали русые патлы. На бедре прыгал округлый, туго-набитый подсумок со звездно-полосатым лейблом. Ремешок пересекал грудь наискось, превращая плащ в поповскую рясу – натянутую спереди и свободную сзади. Заодно и вышагивал мелкий сварной важно отклонившись назад - ни дать ни взять его духовник, настоятель из неблизких Вязем. Космос уверовал в 94 м году во время службы на космодроме.

Вторым шел Толян в вечных трениках с белыми лампасами, в развернутом пельмене панамы и в не запахнутой телогрейке, откуда полосатым, провокаторским глазом посматривало брюхо в синей тельняшке. «Ты обо мне не плохо подумал?» - словно спрашивало оно упокойников на крестах и серых трапециях, безучастно глядящих с последних фото. Покойники предпочитали молчать.

Последним через оградки плелся блондин в белой ветровке и светлых джинсах. Под легкую куртку был поддет серый пиджак, добавлявшим его узким плечам атлетической ширины. Русые вихры его пушистились на римском профиле, но как и положено простаку - он сутулился, и не вперед, а на бок. Иначе не получалось: голова его была посажена на позвоночник почти эталонно, как у экземпляра из высшей, евгенической касты. Но Пашка в касту не хотел – и кривился. В одной руке он нес красный пакет, другим, синим, мельтешил у лица, смахивая то ли слезы, то ли мошкару отгоняя.

«Конъюнктивит слезу выдавливает, - осудил его Бурый, - мучается, а левомицитина ни-ни. Все доверие сорокаградусной. Зато на портнихе женат, - тут же защитил приятеля Вова, - вот ведь, даже на кладбище в модных клифтах. Что ни говори, портниха круче парикмахерши, стрижкой авторитет не стяжать. А это всегда в новье, модник».

Братки заговорили. Было слышно, что Юрец вспомнил про случай с найденной куклой с деньгами, что покойный дурень вернул потерявшим ее менялам, хотя мог спокойно отбрехаться.

-Восемь штукарей с неба упало, а?Просто – на, бери и по-ользуйся! А мы? - Юрец поворачивался к Фрицу, ребром ладони бил рукаву на штормовке, и гнусаво тянул.

- А мы их вернули, что нам бабки? Водка важней… Гля, водка ему дороже восьми штукарей!

-Он прикололся.

-Во-во, павлин. Всю жизнь ему с неба падало, а он прикалывался.

- Говорят, должок отдавал.

- Чуркам-то?

-Ага.

- Да брось, - махнул рукой Чашкин, - Длинный, ты долбень! – выкрикнул и потряс кулаком в сторону холма.

Бурый в задумчивости пинал пожелтевшие камешки. Мероприятие подходило к своей сути: пьянке и воспоминаниям, и поминать приятеля в первую очередь предстояло ему, первому другу детства. То есть, второму. А первому - после блондина. Но Павел – молчун, значить, выход его. А о чем говорить, мастер не знал. Конечно, баек имелась полная торба, Длинный-то и жил для комедии, сознательно жил. Нацелено! Чтобы даже рядовой ежедневный «позяк», что в суете производишь, можно было, как оно говорил «в анналы» внести. То бишь, в летопись. Ну вот, типичная картина их трудовых будней – выезжали в наряд на прорыв. Выгружались из буханки, ага: экскаватор уже ковшом на асфальте, канава готовая, земляной отвал, пар коромыслом, как из вулкана, и Длинный тут в яму спускается, из-за голенища скрутку бумаг достает в пластиковом файле, цветную резинку снимет с нее, хипповские патлы в хвост стягивает и бумагой трясет и орет: «С нами карта сокровищ! Гуроны, не подведем старика Флинта! – прыгает с плюхом вниз и орет из ямы, - бля буду, пиастры…- дальше – звон лопаты по трубе и новый вопль, - реально, пиастры!».

Пиастры… Там дерьма по уши! А еще грязи и песка. Да… - Бурый покачал головой: а он гнул стихию. И везде:в ямах, в дороге. Вообще нес пургу.А слушатели оценки должны были выставить, прикольно али не прикольно! И на лицах известно что рисовалось – вот, то, что Чашкин орал.

А покойник в ответ улыбался: «Да, я долбень. А кого не устраивает, пусть ко мне не лезет в кенты».

Ага, Фриц с Чашкиным и за глаза, и в лицо его матюгали, и до последнего ходили в друзьях!

А однажды на бордюре перед котельной, Длинный, уже маявшийся ногами, прилег на газон, и объяснил суть своих авантюр. Сказал, что дуркует, потому что ничем не рискует ( еще бы, с его-то отцом!)а еще после армейки ему плевать на все. Там в переплетах побывал, наполучал тумаков, и понял, что пословица «без люлей как без пряников» она про него. Но круче армейских звездлин уже не случится, зато теперь есть шанс на замер. Что значит – замер? А на смачную историю. «Я же щуп! – кричал Длинный, напоминая военное прозвище, - я замеряю жизнь на небесность. Тычу собой, как палкой, в муравейник и гляжу, как общество забегает. Интересно же, а?» Говорил, что без риска больше не может. «И почему не ставить на фарт? Пусть огребу, зато будет о чем рассказать, – Длинный благодушно дирижировал перед собой не зажженной сигаретой, - А когда умно живешь – говорить не о чем. С умным ничего не случается. А упрешься, тут и косяк. А где косяк, там и тема. А по теме же можно поговорить?! Да? Ну. Только упираться надо, чтобы замер вышел. Я же не везде долбень, да?» - и подмигивал бригаде, рисуя в воздухе толи абрис гитары, толи женской фигуры, после чего бригада довольно вспоминала «семейные» пятницы, когда ушлый мажор привозил им доступных девиц «попариться в баньке», и хором соглашались, что за подобные замеры они всей душой.

Вот-вот, его главные затупы под названием «замеры». «Заме-еры». «Щуп - железка для замера масла в картере. Но мы не масло , а «небесность» какую-то меряем. Как объяснял? – Бурый задумался, перешагивая через лужу, - а - степень прикольности! Ну, Длинный, ты и дятел».

Могилка, оградка, могилка, оградка…

«Ладно, - с неудовольствием думал Бурый, перешагивая через очередной заброшенный холмик - хорошо тебе там, ни забот, ни хлопот. А тут крутись с этими алкашами.. Вот шо им баять про тебя, а?»

Пнул носком лежащую вверх дном консервную банку – не шпроты, нет? Банка пролетела и легла на бок с красной этикеткой…. Килька в томате…

«Подсказал, что им баять. А еще лучше сюда бы вернулся, чтобы поверили мне. Пришел ты ко мне, что ли, а? А что какой замер шикардосный, с того света сюда спутешествовать. Мне в помощь, а тебе перед твоими почет. Слабо, а? Конешна, - Бурый вздохнул, и неудачно перешагнул лежащий венок - наступил на край, противной трещоткой зазвучали жестяные цветы, - Потому шта мертвяк.Живым бы в отказ не пошел… Хотя и с живого проку было не больше».

Именно что не больше. Особенно в последний годок. Все трепал языком, и небо разглядывал. Ляжет на траву, закурит сигарету и смотрит на ход облаков. За месяц до кончины попросил его помочь с заливкой фундамента, скромного, под веранду, всего-то с пару кубов цемента раскидать на территории дачи. Полагал, за час дочерпают кузовок. Куда там за час! Цельный вечер угрохали! А потому что покойник полведра цемента вывалит в опалубку, и на спину – брык! Штанины падают, а там стиральные доски из синих вен,хоть белье о них скобли! Из кожи сосуды выпирают веревками! Бурый в крик: Жека, ну скажи, ну какой из тебя работник, знаешь же, что больной, зачем соглашаешься? А тот улыбается все молча, потом сигаретку докуривает, медленно о траву тушит, и вдруг вскакивает, и давай как Бурый визжать и руками махать, кругом ржут, а он опять на землю валится. И потом только склянки звенят: бах - по сто, и по сто, и еще раз по сто…

Не, по молодухе он нормально шустрил. В Польшу мотался, в мединституте сректорской дочкой мутил, пока в армию не загребли. Хотя мог не ходить!

- С Кавказа привезли?

- Форма морская.

- Подводная? - – хохотнул Чашкин, - перехоронят, думаешь? Будут подымать?

- Их уже похоронили. .

- На дне морском? Бр-р… не, в горах ловчее..…

Ответ Фрица заглушил ветер.

Впереди витийствовали братки, споря про очередного вояку, и вскоре обозначилось – про какого. На пути лежала могилка густо обставленная венками. Свежее упокоение еще хранило следы недавнего пиршества: на скамейке на заляпанной дождем стеклянной тарелочке лежали размокшие конфеты, там сям валялись хлебные корки. Под скамейкой прыгали воробьи, мелко клюя одним им видимый корм. На высоком кресте, выступающем из холма зеленых венков, белела фотография молодого мужчины в черном мундире с золотой вышивкой. Бурый мельком глянул на фото, прошел дальше. Снова сосредоточился на приятеле.

- Вот, и после армейки сначала крутился. С отчимом бухариков откапывал в кабинете своем. И не простых бухариков, одну крутизну. Потом, с Чашкиным торговал на рынке дамским бельем. Рубил лавэ, пробовал, восходил! А потом в раз и ВУЗ забросил, и с Чашкиным разбрехался, и отца подальше послал. На ямы устроился «перекантоваться», «о жизни подумать», да и залез там окончательно на бутылку! А под конец вообще с шалавами жил, как цыган, без крыши своей. И бесполезнее инвалида стал.

Так себе подсоблял он живой. Так себе. Впервые, можно сказать, услугу оказывает реально. То есть, может, ежели явится. «Что ответишь, приятель? – Бурый снова вообразил блаженного разгильдяя, лежащего на клевере в свободных ситцевых брюках и синей футболке с растянутым горлом, с довольной лошадиной улыбкой, и со сведенными на бутылке глазами,сосредоточенно «по булькам» отмеряющего в ребристые стаканюги прозрачные дозы. «Вона как меня прижали, намекнул бы, о чем распинаться. Слез бы со своих небес. Это ж тебе замер, небывальщина, с того света прийти! Будешь потом своим похваляться! Давай, что молчишь?».

И тут же сплюнул – да ты охренел? Сказано ж – мертвяк в делах не помощник!

Под ногами хрустели ветки и сухие листья.

А на что жа надеяться?! Какую лапшу им баландать? Ну, водки он выпьет. Да, этим он их на время зацепит. А дальше-то что?

Воображая сегодняшнее собрание, он вчера ставил на водку, решая набубениться и окосеть, и даже повиниться, что вовремя о долях не сказал . И тут же, прямо под одеялом, взбрыкнул: «виниться – делиться, а с какого просера?! Ради кого – алкашни?!». От его крика дажа Верка выпрыгнула из кровати!

Бурый довольно притопнул, потер ладони.

- Это не вариянт.

Решил, что утро вечера мудренее. А когда утром мудрость тоже не пришла, понадеялся на свежий воздух, да на подколки - они живо голову заставляют включать. Неприятно – но факт, как Длинный любил говорить – без звездюлины чел не всасывает ни хрена. А у них жа это ежедневная мода, наездами своими ему кишки вывернуть! А с виной – так вообще!

Но пока не подначивали.Игнорировали.

- Падлы.

Под ноги попадались битые стекла, камни, мятые алюминиевые банки.

А можно и напрямки заявить: «Извините» - не ждите, а говно про работу оставьте назавтрева. Здесь мы токо Длинного поминаем! Вот так!» А что? Прямота на Пашку подействует! А на Толяна? А на Космоса?

Бурый вздохнул: нет, на них вряд ли. Еще закозлятся, что он опять рамсы устанавливает!

Бригадные дошли до ложбины. Обрывистый край ее с коричневым срезом выглядел угрожающе. Толян, Космос и Павел по очереди соскочили на тропинку, спотыкаясь, в полном молчании заскользили по гречишного цвета суглинку, и, цепляясь за корни, поднялись на плато. Следом в балку спрыгнули балагурящие братки, оставляя на гребне охвостье беседы:

- Зато капиталу дагов раздобыл.

- Какого? Он у папаши взял свою долю!

- Он у биоса не брал. Менялы ему подогнали.

- Или Виктор оставил наследство.

- В баксах оставил? - до Бурого донесся дробный смешок Фрица, - в каком году он откинулся?

- А если не деревянными оставил?

- В валюте? Да ладно! Тогда за валюту сажали.

- Ну, а если?

- Не. Тот его папаша был правильный.

- А биос?

- А биос ушлый.

- Значит, биос не ссужал?

- Нет, не ссужал.

Речь зашла про отцов. Их у Длинного было два. Родной отец, сбежавший после родов в московский институт - делать карьеру Альфонса от науки, и «шофер дальних странствий», ставший в по факту роднее родного. Бурый замер на краю оврага, выбирая куда ступить, внимательно слушая.

- Чморил Женя папу СтанИслава до самой смерти, - Чашкин не стал вдаваться в тему денег и вернулся к теме любви, - во натура злопамятная. А ведь малой был, кидка не должен помнить, а не простил!

-Потому что другой отца заменил.

-Во-во, замена быстро нашлась. Виктор-р! – Чашкин сделал ударение на последнем слоге, - я к зазнобе прикатил на семью готовую, да не знал что попаду на динамо новое.

Фриц хмыкнул.

-Два года чай пили, так взяла на поводок кобеля. Дальнобой чел блатной. Ты ко мне не подступись, я же дева гордая, ничего что сиськи мягкие, зато ..опа твердая …

Фриц снова фыркнул.

-А другие бабы у Виктора были? Длинный не говорил?

-Не, только с мамкой. Во что никогда не поверю. Шоферюга на дальняке - не кобель на поводке. Кто узнает?!

-А что ж не бросил ее?

-А потому что баба с дитем была нужна официально. Семья! В капстраны одних семейных пускали. А Длинный – не-е, у него лубовь! Дурак. Везде схемы, - Чашкин хмыкнул и снова подобрал народную мудрость, - Поломалися у Нюрки две коробки скоростей, заползай скорей под юбку для развития костей!

Фриц что-то вбросил насчет красноречия, и Чашкин громко фыркнул.

- Там оно еще путяней заиграет!

«Там!» - почему-то невольно кольнуло висок. Бурый потер его пальцем.

Братки спустились до дна, там толстяк, перекинув ремни сумки через шею на спину, решил взбежать по склону рывком, но не добежав до верха поскользнулся и упал на колено, едва не заскользив вниз - успел ухватиться за торчащие из обрыва корни. Идущий следом на невидимых крыльях Фриц обогнул его легко, да еще пнул развернутой ступней по заду как по футбольному мячу, после чего Чашкин, невозмутимо вскарабкался на край, сорвал там пук травы и вытер руки. Перекинул ремни обратно на плечо.

- Они все добились, чего хотели: Витька – пропуск в Европу, а училка через него - старую любовь вернула. Прибежал к ней Станислав, и запил Витос с обиды.Хотя вот тоже не понимаю. Тебя ж по два месяца в городе нет? Что хочешь от бабы? Тем более, старый явился. Для нее это почет. Победила.

-Сильно запил?

- Жека уверял что один раз. А так типо ни капли. Но тоже гон. С чего его сняли с загранки?

- Типа запойный?

-Сто пудов.

- А почему допустили обратно?

- На внутренние рейсы., а Европу закрыли. А там кто не бухает? С бодуняки в каньон и упал.

-А Длинный уверял, что сердце.

-Знаем мы этих сердечников, - Чашкин подкинул на плече торбу, - а мамке и хоронить не пришлось – вон телеграммка: «похоронен у аула Ищи-нах-свищи»,. И маман полюбовника на порог, принимай нового старого папу сынок! А? Литераторша-комбинаторша, – Чашкин потер друг об дружку ладони, – И чего Длинный заелся? Ну умер первый. Но он же и не родной! Притом, только шмотьем снабжал, а биос и работу, и капитал давал… Делай новую ставку., не будь дебилом….

Чашкин внезапно умолк.

- Му-да-а-а-к! – вдруг заорал Юрец на все кладбище, - Му-да-а-ак ты, Длинный!

И тише:

-Ну вот секи, ну кто своего говнюка до трицатника тащит? Никто! Вырос и под зад пинком. И правильно. – подкинул сумку на плече, - Мой вон в детстве тоже не жался, а как подрос, снега зимой не выпросишь, а бабла нагреб я ипу… еще с Германии! Про склады молчу, сколько он с них имеет. А я хожу с протянутой рукой…

-Сам же говоришь – «никто не тащит».

-Ну так те «никто» свое сами нарыли. А мой же ноль по бизнесу, зато умеет «принеси подай» и рядом раком постоять! Говорю, раз бабки шальные, так не жмись… делись с сыном родным, мы ж оба в доле…. А-а-а…

-Твой в Германии поднялся?

-Ага, на выводе. Вместе с ним «бруллианты» в стулья зашивали!

Друзья засмеялись, потом Фриц повернулся вполоборота что-то спросил, Чашкин ответил и ускорился, приблизил бритый затылок к лысому черепу друга…

Вовка быстро соскочил в овражек, и в несколько скачков взлетел к свалявшейся ботве на другой стороне. торопясь ничего не упустить. Уцепился за корни, поднялся рывком. Пощупал пульс и крякнул довольно – почти не ускорился! Пульс олимпийца!

«А пульс беседы?»

- Ну что же ты злишься, сынок? Сы-но-ок?! – пел тем временем Чашкин, бренча стеклотарой, - папа же твой настоящий не шоферюга простой, а проктолог, специалист по задним проходам! Тут не по Европам кататься, тут тебе не горизонты, а выдающиеся перспективы! Жопы темные,зато бабки реальные! – Чашкин довольно хрюкнул, сделал из ладони трубу и приставил к глазам. - А сынок ей: «мама-мама, а где старый папа»?

- За саклей зарыли твоего папу у чурок, - скороговоркой поддержал Фриц.

- И не было никого другого, заруби себе на носу. Этот родной, а тот померещился.

- Перехимичила.

- Та еще подруга… - Чашкин захрустел на щебеночной подушке, насыпанной на высоком ухоженном погосте с двумя черными надгробиями, - Давно ее видел?

Фриц что-то хмыкнул

- Месяц?

Яйцо головы качнулось вверх-вниз.

- И как?

- Ничего, как и была - красивая… .

- Замутил бы?

- На Стасика бабки?

Друзья засмеялись.

Да, отчима Виктора Длинный родным отцом почитал. И хаять его было ошибкой. Он людей не чурался, был открытый мужик, сам маленький, пузатый, причесон что у Жеки теперь, патлы до плеч. В детстве жили соседями. Мать Мишиным продукты из деревни таскала, а Виктор брал у нее заказы на тряпки. И она все на вырост сыну брала. Торопилась. Будто чуяла их брака непрочность, и что сама вскорости сляжет…. И благодаря ей у Бурого к шестнадцати годам получился гардероб всем на зависть. Только джинсу пришлось ушивать в ателье, у пашкиной у поклонницы, что его на себе и женила потом. И Верка на Бурого, когда он ходил в черных «ливайсах», тогда тоже запала! Вот что оказия делала! Судьбы им замостила!

…Ах, как жа не помнить юности цвет! Розовый вечер, осень, липовая аллея в золоте – густо желтым набросано.! Они с Длинным и Павлом из квартала троицей святой на охоту выходят! Вскоре шлендрают под окнами женской пятиэтажки из серого кирпича. На крыльцо под козырек красны девицы высыпают, и Бурый отстает от друзей, чтобы от кружка девиц отделилась эффектная блондинка с пышным бюстом и толстой деревенской косой… Друзья языками прищелкнут, большой палец кажут: Саманта, Сабрина! А она по ступеням павой спускалась, под локоток его цепко брала, ладошкой с джинсы перхоть отряхивала, косу гордо вертала к подругам, плюющим подсолнухи: видали, профуры? Мой козырек!

Бурый испытал прилив удовольствия.

«Когда же Верка в козу превратилась? – Вова боком протискивался между узких оградок, держась на небольшом удалении от замолкшей сладкой парочки, - А вот, все в одно время - когда он бухать перестал! Но это ей жа и в прибыль, зачем кобызиться?! – зло пнул лежащий на пути камушек, тот пролетел и щелкнул о серое безликое надгробие, - ничего, гашенный явлюсь, попробуй только меня попрекни!» - Вовка споткнулся о торчащую из земли каленую проволоку – та пружинно мяукнула, едва не упал, но удержался за оградки как за трубы брусьев, и тут же забыв про жену, торопливо вернулся к брошенной мысли – что же он хотел сказать?!– Бурый на секунду даже испугался и прибавил шаг.

Парочка опять что-то забубнела,

- Не в Кабарде он съехал в пропасть разве? -слова Фрица наполовину съедались ветром, - не под Нальчиком разбился?

- В Чечне. Специально подгадал, чтобы наш долбоящер его могилку искать поехал перед войной. В американскую рулетку захотелось сгонять.

- Тогда еще не стреляли.

- И что?! На бармалеев нарвался бы, его бы сходу в зиндан и в рабы! С таксистом повезло ему, сжалился над русским дебилом.

Фриц что-то буркнул.

- Они с тем абреком окрестные села объехали, расспросили про аварию с русским на большегрузе. Старейшины вспомнили, указали на кладбище. А там безымянных могил только одна. Так и вычислили. И все равно – на хрена? Остались от Ахрима полынь да крапива.

- Он же детдомовский, Виктор?

- Ага. Длинный на это и напирал, говорит, - у него был только я. - несколько секунд прошли молча, потом Чашкин патетически поднял руки, - Да если бы можно было б спросить, что, согласился бы он, чтобы ты ради могилки его рисковал? Тут за ради живого зад не поднимешь…

Фриц что-то возразил, Бурый услышал только « а… аметь»

А, видно вопрос был: « А память?»

- память-уямять, на родительскую субботу мякнуть…

- И на парковку шиш встанешь.

- Точняк.

- И могила далековато. Даже и без войны.

«Во-во, где мы и где Кавказ, - с облегчением согласился Бурый, все-таки суеверно чтящий народные требы, - .тут и без войны не намотаешься за могилкой ухаживать»

Тропа вышла на поле. За полем высился холм. Там, у его подножия среди густой россыпи памятников и с покойным могилка. Бурый вдруг подумал в пандан предыдущему рассуждению «что, если бы»… Что, если бы Длинный знал, что упокоят внизу, он явно верхушки бы подождал! Чтобы лежать к небу поближе! «Так, что ли Длинный? Молчишь то чего?»

Тишина, тишина, только галки летают.

Над пиками крестов и трапеций мелькали зеленый «пельмешек», рядом крутилась бейсболка, то и дело козырьком, словно стрелкой уставляясь на светлые патлы блондина. А Чашкин с Фрицем остановились у массивных крестов, эдакого приземистого квартета черных, глянцевых крепышей, выросших плечом к плечу в прямоугольнике белого гравия. Они особо выделялось на фоне беспорядочной чехарды обычных могил с их крошечными наделами. Они возвышались словно дружинники на конях посреди толпы нищих смердов. Посмертье почетное … Братки о чем-то тихо заспорили и двинулись дальше. Через пару секунд подошел сам, скосил глаза: из темного мрамора, как бы из мутной дымки сюда выглядывали бритые парнис чистыми русскими лицами.Прибрала их «Черная метка», как говорили, ментовская бригада. Полютовала одно лето а потом сама в бездну слилась.Бурый тронул кепку, с удовольствием прошагал по шуршащему белому гравию и через три шага опять зачавкал по мокрой глине: чмок-чмок, чвяк-чвяк

Чересполосица ветра – тепло-холодно - обдавала лицо.

А когда женькин труп забирали из морга при «Красном кресте», его для отпевания занесли у выхода, в закуток. Там типа крошечной часовенки с крестом на стене. Гроб положили на две табуретки и, в изголовье у Жеки заходил поп с дымящим кадилом и начал акафисты петь. Бурый десять минут отдал церемонии, потом тихо-тихо на крыльцо через толпу задом подался. Глядь – а напарники привольно на воздухе курят! Да, и на двери раскрытые странно посматривают – туда из «газели», что неподалеку стояла платформой к дверям, закрытые домовины носили. И много! Были они обтянуты красной клеенкой и с номерами на крышках, выведенными синим фломастером. Ни имен, ни фамилий, одни извилистые цифры и даты. «Ух ты, - дернулся Бурый – что за война? «Да какая война, - ответили грузчики, - бичи безымянные. Ни документов, ни имен». Он к пацанам: «Гляньте-ка, сколько бомжей!» Парни к «Газельке» шагнули, да тут и скорчило, всех, даже Моку! А Бурому – ха! Ему хоть бы хны! А он еще ни грамма не выпил, в отличие от бригадных бухариков. А говорят – пьяному море по колено, ну да! Вон как их скрючило!»

- А ведь Мока по каналии лазил и не морщился. - хвастался он Верке за завтраком, - Вот что значит завязка! Две недели ни капли, и смрад не берет!

Бурому снова попался подходящий камешек, что можно было отфутболить в досаде.

Пум!

Отфутболил.

«Смрад не берет! Вот что значит завязка!»

А что тут не так? Вот зачем Верка брякнула, что «свое не пахнет» и «нечем гордиться»? Конечно, ему планку и сорвало. «Это что ж, значит, я как трупак?!» он тогда взвился над столом, двинул ей кулаком прямо в лицо, та упала, завыла, а он насел сверху коршуном и давай лупцевать! А благоверная – в крик! Ну, тогда и опомнился.Верка с воем выскользнула, в сыновней комнате забаррикадировалась, начала в милицию звонить… Падла. Хорошо успел кабель телефонный рвануть на плинтусе. А то бы… Еще побои собиралась снимать!

Между оградок узился зеркальный прямоугольник болотины. Бурый поднял булыжник, бросил в стоячую воду, ступил на него, прыгнул, не добрался до края - на носках пробежал мелководье.

Вот как он с мертвяками сносился! Убить был готов!

А сейчас – тишина. Даже странно. Длинный говорил: просто так ничего не бывает, все по теме и в срок. Тогда это - к чему жа? С Длинным будет сношение, так?

Жека-то уверял, что с покойным батей общается… сВиктором своим любезным. Ох!

Бурый шел, слушая скрип модных желтых сапожек. .

Это ж и была на заливке главная штука! Вот чего она в мозги так и просится! Длинный признался, что связь держит с Витей. Да так все в подробностях рассказал, так напуржил шняги до ужаса, в один миг от раскаления мозга Бурый даже с их лежки убег, предварительно пятьдесят грамм заглотив… Потом уже вышел, все чин по чину в порядок уложил, Длинного допросив с пристрастием. И вышла, конечно, туфта. И Длинный обиделся, ох! Мол, , держит он связь со своим отчимом родненьким, а ты просто дурак!

- Что жа… теперь бы и хотелось поверить, была связь, не была, - задумчиво пробормотал Бурый, глядя на мелькающие среди стел фигурки бригадных, - мне бы было способно…

Глава 3

И снова, но уже с напряженным вниманием, словно следователь нырнул в мягкую теплынь августовской субботы. Начиналось дело с известной поговорки лентяев: «хорошая работа начинается с хорошего перекура». Друзья разлеглись на траве, достали замызганную колоду, рассыпали на подорожники семечки. Граненые стаканы и склянку Вовка вынес на подносе наследственном, а на закусь копченую скумбрию в фольге – дачку за батарею поменянную в частной коптильне. Ну вот. А Длинному тут в глаза бросилось новое буровское художество в углу огорода. Там вообще не на что было смотреть – гряды укропа, салата, пара низких, по пояс парников, на день открытых, а в самом углу, где сходились два крыла сетки рабицы, стоял обычный дощатый сортир, потемневший и слегка покосившийся. Сегодня он горделиво выделялся необычной деталью в виде фанерного облака, короновавшего его козырек. А еще притом облака пестрого, разноцветного. Так мазня и мазня. "Там что намалевано?" – лениво спросил Длинный, едва бросив взгляд. «А ты приглядися!» Хиппарь оторвал взгляд от карт, положил их картинками вниз и уставился на клозет. Через секунду выдал восхищенно: «Ух ты-ы!», нескладно поднялся и пошел через парники на экскурсию. Замер у козырька, словно перед настоящей картиной, зацокал. «Ну глянец, марш-марш! Откуда же взял? И Бурый поведал, как на днях зарулил в заброшенный лагерь за халявной доской. Там же домики пионеров, летние веранды, столовые – все разорено, все с побитыми окнами и бурьяном до форточек, провода со столбов посрывали, то еще представление. И вот он фомкой«кильки» с барака вожатых надергал, сгрузил на багажник, веревкой хорошо закрепил, и уже хотел было стартовать по поваленной сетке забора, да что-то его удержало. Начал бродить, чего-то искать. А чего там найдешь? Мебель вывезли, сантехнику выдрали с кафелем, кроватки там железные местные растащили на чермет вообще все люто подрали, даже ручки оконные сняли. Даже старый шифер с кровель сорвали, летние веранды, вон, крышами пробитыми словно вскрытыми «черепами» зияют.

Так значит ходил он, ходил… И нечаянно набрел на игровую площадку. Для малышни. А там грибки черно-белые, фигурки там разные, желтые дееспешные лебеди, зеленые кошечки с зонтиками, крошечные избенки, и к одной прибита цветная фанерка-раскраска с восточной красавицей. Глаза че-орные, словно колодцы, личико в форме сердечка и купола золотые картину венчают! Да, золотые шатры-купола! И принцесса! Ценный трофей! Фанерку Вова, естественно, с козырька отодрал, привез на дачу и к коньку сортира прибил. И дощатый клозет в углу огорода в момент принял вид экзотический! И нарек его вдохновенно Вован - Шахразадой. Ипоход по нужде стал визитом прям в сказку. «Где дите лазит?» «Да у сказки в гостях». «Что лыбишься, сказку смотрел?» «Ага!» «И большую?» «Не, малую!» Так теперь в семье их хохмили, когда на дачу изредка выезжали. Даже Верке затея понравилась!

Длинный хлопнул себя по коленям: «Я тоже в сказку хочу.» - подкинулся, треники подтянул и пошел журавлиным шагом в клозет. Земно поклонился у двери: «Приветствую тебя, красна девица! Дозволь в гости к сказке пройти» - и дверь за собою закрыл.

А какое лето стояло! Теплое, светлое! Лежит Бурый и вроде уже не понимает, на хрена его стройка… Взглядом обводит хозяйство: фундамент с одной стороны, бревна под сруб, железный навал бывшей кровли – с другой. Штабеля кирпича закиданы досками, по виду - сарай-развалюха. А скоро здесь будет коттедж. Вот только помощники. С ними каши не сваришь. Вон, голубоглазый блондин тоскливо на одну бутылку глядит. И силком не заставишь, не мастер.

- Длинный, как Шахразада? Как сказка? - не удержался, крикнул Вован дощатому домику.

- Да зашибись.

- Не утянул водяной ? – подхватил Павел тему.

- Тода уж не водяной, а «хафняной»!

- Кло… зет-ный….- Пашка икнул.

- Не, - глухо раздалось после паузы из-за дверей сортира, - Мы договорились. Я сам ему ребеночка отдал.

- Сам отдал… «ребеночка»?! – друзья аж завижжали в восторге!

- Ага. Он мне за это сказку покажет, - Длинный открыл дверь, вышел, обернулся – отвесил земной поклон, - Так сдержи же слово свое, клозетный дух! Благодарю за общение!

И вот тут-та случилось самое неожиданное. С неба, на стройку – фр-р-р! Туча серых уток упала! –! Хырр-фы-выф! - сотня упитанных крякв! Крыльями захлопали и забродили по грядам и песку, да так важно, словно инспекторы! Толи не разбирали в полете, где пустырь, где обжито, или наоборот, отличили угодья от стройплощадки, кто их поймет? Но вот сели и по участку лапотно зашуровали, покрякивая. Фыр-р-р, фыр-р-р, крё-крё…

Длинный из ступора первый вышел, присел кузнечиком и так, сидя, прыгнул в их лягушкой, и давай подскакивать и квакать: «куа, куа! Я лягук-путешественник! Я с вами!» Но уже лидер закрякал, захлопал крыльями - и за ним вся стая тяжко поднялась и разом - ха-бах – сорвалась и в! Фш-фш-фш… И только точки над крышами дачных строений ….

Евгений медленно поднялся, повернул лицо к пацанам, указал рукой в сторону улетевшей стаи.

- Слиняло филе. Ушло без меня.

Потом вяло рукой махнул.

- Фигня, где ведра? А… пошли таскать. Что-то пить неохота! – зевнул.

А как стащили в нишу раствор и на траве улеглись, Длинный принялся про вчерашнего Космоса разговаривать. Женька два года уж был посторонний участку, но вот наведывался иногда «в альма говнатер». Так и во вторник вчерашний. Однако, случилась не просто пьянка. Сварной в конце смены торжественно притащил с базарчика батарею «беленькой» и кусок сала с буханкой в честь, как он выразился: « прошчения его» и снятия северного заклятия, потому что с тех пор как началась война он целый год проверял, новая она или старая. И «тцяпер понятношчо новая палучаеца, , и в ней я точшно невиновен. Про о ту я знал усе, и шчо ввядут, и шчо вывядут, и кода, и предупрядиц мог, а про эту – ничаго не знал. И шчо рвать дома будут, , и шчо лодка утопнет, и шчо..» – Космос ниепривычный к длинным фразам закашлял, и облокотился ладошкой о стол, словно на него накатил приступ слабости..

- И про «шчо»…еще? – беззлобно дразнил Пашка, переодевающийся у шкафчика. Бригадные ходили из душа в душ, по лестнице, к шкафчикам, вытирались полотенцами, надевала чистые брюки и рубахи и удивленно косилась на «мастерский» стол, где в полумраке непривычно сверкали фирменные, с магазинными этикетками пузыри. Плюс белело сало, и громоздился хлебный кирпич. А еще и лопотал Серега на деревенский манер с его родины, что слышали всего пару раз в экстремальных условиях, один раз облил голову горящим гудроном, а второй - его уронил с третьего этажа Толька-афганец, страховавший за ноги во время сварки балкона у нового русского. Да и вообще, язык у сварного развязывался только по-пьяни, а тут – прямо речь! Ну чисто радистка Кэт во время родов в гестапо!

- Так про что не знал?

Космос сел на табурет, сложил руки между коленей и шумно задышал в нос. Звук сипения доносился до самых темных углов теплового. Молчал и не отвечал.

Вопрос повторили. Космос выдохнул и признался:

- А сцягондя дали знамение.

- Какое знамение?

- Башнясгорела.

- Останкинская? Она ж в воскресенье пыхнула, – осклабился Толян, натягивая синюю футболку с логотипом на иностранщине, - в воскресенье, товарищ мастер Вовентель?

- Да я не в курсах.

- Ну и… что? – спросил Павел.

А вот то. Это знак что прощен. И теперь он может рассказать, почему в церковь пришел, почему боли не чувствует, и вообще. Его даже батюшка благословил на признание, мол, «если в себе нет сил удержать, говори, но только своим»

- И я хочу признаться.

- В чем?

- Во… встрече… у с… чертями.

- Во удивил! – в облегчении рассмеялся народ, и снова занялся надеванием башмаков и штанов - после пятой склянки все мы их … ищем! Повсюду!

- И часто находим, - с высоты пробасил Длинный, опиравшийся на перила.

- Не, не, - запричитал сварщик, тряся смоляными прядями, - я по-настоящему. Я б иначше не говорил.

- А на каком участке, четвертом, четырнадцатом? – бригада начала беззлобно посмеиваться, снова занявшись делами, - Может, на проспекте Строителей? Тогда нам хана.

- На службе я видел, какой нах проспект?! – возмутился Серега, начиная говорить обычным языком, - на Мирном в лесу возле старта! Я лежал под маскировочной сетью, а они снаружи стояли и

Космос умолк.

- И чего они делали?

- А о будущем говорили и…

Рассказчик снова запнулся. Бригада навострила уши:

- И?

… и на сетку мочились! - выпалил Космос.

Тут-то конуру теплопункта и накрыл атомный взрыв, грозящий похоронить в смачных комментариях весь пафос признания. Сереге сходу припомнили «песни» про январские грозы и облака цвета хаки, про фиолетовый дождь и погоню дежурной пары «Сухих» за «тарелкой» из космоса, что нагло летала над стартовым комплексом , про то, как солдат из обслуживания на спор забрался в грузовой отсек ракеты «Союз», да там и заснул, от чего подняли на уши профильные КБ, потому что пусковые показатели впервые так не сходились, а спутник был иностранный, и, в общем, скандал международный случился. Едва и замяли, а потом – засекретили! (Когда уточняли – а не он ли был этот солдат, это ж Космос не отвечал, только, потупясь, в стену смотрел) Те байки Серега рассказывал тоже строго и клятвенно, и вот - ша - свежачком потянуло!

- Давайте-ка в баньку! – скомандовал Длинный, когда все отсмеялись, - про чертей в баньке надо.

Все потянулись наверх. А перед дверью с вагонкой, на топчанах- на полу развалившись, под закуску и водку, продолжили бессовестный глум.

- Космос, а Космос, а бесы тебя задели струей? Ты неуязвимый оттуда?

- А чем они… ну ты понял?

- Там – элик-сир!

- Первую войну я мог остановить, - блеял Космос уже без акцента, не обращая внимания на подначки, - Я про нее за месяц знал, но забоялся. А про эту вот вообще не слыхал, и что дома будут рвать гексогеном тоже не знал ничего,– - вещал растрепанный сварщик, сидя на топчане и часто и мелко крестясь, – а за ту слыхал и начнут когда, и сдадут когда. А про нынешнюю – ни-че-го! Одно боялся – может, забыл, что они говорили, что через несколько лет обратно попрут? Во и ждал, проверял…

Сварному подносили чарку, он ее залпом употреблял, занюхивал рукавом, продолжал.

- А тутлодка утопла, телебашня накрылась – а про это черти не говорили. Значит – другое. Новое. И другая война. Она первую начисто кроет, и… - рубил мелкой ладошкой воздух, - больше нету проклятия.

Снова подносили граненый стакан с жидкостью до половины – и снова залпом его уговаривал.

- Значит, старая тема – все. Заклятие снято. Я - даю показания!

- И понял ты, что заклятие сняли, когда бесовская башня в Москве загорелась, - сдерживая смех, уточнял участливо Длинный.

Космос кивал – мне и батюшкаподтвердил: «это промысел божий».

- По молитвам заступнице пресвятой богоматери, нам его попущение явлено. Переполнилась чаша зла и само себя подожгло.

- И кина больше не будет.

- Сериаламкаюк? Ох, и радость-то … – ухмылялся Толян икашлял в кулак.

- Вряд ли. Восстановят…- кряхтел Пашка, - им… бабосы от рекламы… нуж-ны. ..

- Говорят, хорошо коптила, на всю Москву было видать.

- Жал-ко.

- Чего?

- Кра-си-вая. Я там… был с папой. На экскурсии.

- А кто телек смотрит, кому жалко? - пожимал плечами Длинный, - никто ж не смотрит. Фильмецы по видику смотрим.

- Я на «Галилео» подсел, - кряхтел Пашка, - ничегошная тема.

- А еще?

- Еще ка-ве-ен, когда «Дети лейтенанта» с «Пельменями».

Длинный морщился - он был сам себе КВН.

Бурый зевал, лысый Мока с мощными черными бровями, прикладывался к стакану как всегда молча и сосредоточенно глядя в жидкий кружок.

И вроде с чертями благополучно закончили, как и со всеми прежними байками. Исходили, как водится, темами трепа на водку, на баб и начальство… И ничего сценария прежнего отменить не могло. Будет доканывать Космоса, на нем итак уж нет лица. Надо пить и закусывать от серегиной странности. И народ пил и закусывал. Только Длинный на хлеб и на сало глазами впустую маслился, опрокидывал не закусывая. И всякий раз Пашка его переспрашивал, загадочно глядя: «Ты еще не?» «Нет, после третьей». «Чет-вер-ту-ю?» «Да!». «Опять в свою манеру вошел» - беззлобно хмыкал Афганец, одобрительно глядя на Жеку. Тихо и редко гудела басами холодная банька. Больше звякала, чвякала, сыто ворочалась - ей богу, спасибо чертям!

Кажется, кто-то брякнул вслух богохульную фразу - и вдруг Космос очнулся. Но не дернулся, нет, просто захлопал глазами, посмотрел на остатки в бутылке, и, вскочив, загремел по лестнице вниз, через секунду вернулся с темной двухлитровой баклажкою спирта. Пашка встал с топчана, взял пустую бутыль и медленно спустился по лестнице, и набрализ-под крана воды на запив. Поднялся, занял прежнее место.

Водку быстро прикончили. Спирт пошел в дело. И тормоза окончательно стали теряться. И наступил«момент объективности» - как называл его умник патлатый, когда каждый в свою козырку полез, в свою «волшебную песню», в мордобой ли, в кино… Но как Космос голос подал – и опять про чертей, и что он все знал, и главного мудаки еще не слыхали - все сразу забились в истерике.

«Ты Дудай иль Басай?» «Да не, сразу оба» «В него из тарелки попали». «Ты, главное, не рассказывай Фрицу, он тебе припомнит грозненский штурм» «Смотри, чтобы на ремни не порезал, потому что вот ведь кто во всем виноват - Серега сварной с шестого участка!

А Космос бодяжил спирт водой из стекляшки в стакане– кто ж льет воду в спирт? – укорил его Пашка, но Космос опять задумчиво залезал прокопченным от сваркиперстом в помутневшую жижу, чем вызывал еще большую ржаку… и вдруг закричал беовым петухом, во весь голос, в суеверный ужас ввергая: «Молча-а-ать, суки! Прокляну! Прокляну! Прокляну!» Тут все и прихлопнули рты. О как – дело-то было святое!

Космос нервно выдул разбодяженный спирт и начал рассказ. И с лиц быстро ухмылки сошли. Нахмурились, стаканы отставили…

А у оратора снова проявился акцент:

- Ну, прязидзент на старты любил приезжац. В лясочшке ему все готовили, столы, скамьи там… А привозили они свое. Вот, как ракета улетает, он едет на площадку, поздравлять дзяжурную смену…

***

В те мутные годы любимой привычкой «царя» было посещение стартов в Плесецке. Что-то блазнило душу владыки, тянуло его прислониться к былому величию, сохраненному, пока не порушенному. Так ли? Кто ж его знает! Но точно, здорово было сесть за рубленный стол в укромном лесочке с видом на старт, затеять княжеский пир, грянуть «ура», провожая в небо ракету, сделать шампанским салют. И сожрать привезенную снедь. И даже не полностью. Может,что и оставить. Виски, икру там, коньяк. Президенты ведь, чай. Не нищие, чай. А потом поехать на стартовый комплекс, поздравлять строй верноподданных космических войск, обеспечивших старт.

Накануне очередного пуска, с готовящимся визитом президента, Космос отстоял смену заправщика. В тулупе и меховой шапке, под которые одно мороз от цистерн до костей пробивал, по команде в наушниках подавал через шланг кислородную жижу в бочку-ступень. Потом ждал усадку, контролировал показания, озвучивал цифры на манометре… «Давление – девяносто восемь и семь!» «Добавить единицу!» «Есц добавить единицу!» Нажатие на рычаг, жижа шумит в напряженной кишке. «Стоп! Давление?» «Давление – девяносто восемь и восемь» «Девяносто восемь и восемь. Добавить единицу» «Есц добавить единицу». «Не понял, повторите,» «Есц добавить единицу», «Кончай цыкать, бульбянин» «Есц!» И так несколько часов, у источающих лед железных поверхностей, на промозглых ветрах. Стоишь, трясешься. Ответственно, муторно, холодно. Заправив ступень, Космос в паттерну к товарищам слез, привести в порядок себя, переждать старт в подземелье,потом вылезти на площадку и с дежурной командой принять поздравление Верховного батьки. Благодарность-рукопожатие. По-медвежьи душевное..

Но вместо расслабона их послали в лесок.Нужно было сколотить столы из заготовленных досок, и убрать березняк, что вид на старт заслонял. Ну, приказ есть приказ. Тук-тук - вот вам стол, хряп-хряп – вот и молодые березки вповалку порубленной ратью лежат. А чтой-то под ними?

И случился здесь тот самый конфуз, обеспечивший инфернальную встречу. Березовой рощей-то, жирно растущей на склоне, как оказалось, у корней прикрывалась обычная свалка: дырявые бочки, сгнившие канистры, рваное тряпье, шины-покрышки, ржавые балки, о,мама! И теперь это вылезло под президентские очи. Ребята постарались, рубили под корень. И Нач..АХО, полненький подполковник, посекундно утирающий лицо платочком при виде вскрывшегося безобразия в ярости бросил платок под ноги, и взвыл: «Суки, я же березки специально посадил, кто их велел вам сносить?!» Звездатые начали руками размахивать. «Что же теперь? Завернуть президента?! Куда?!!» И времени нету, кавалькада внедорожников с Первым лицом уже чешет по просеке и через час будет здесь.

И тут кому-то приходит гениальная мысль закрыть «поле чудес» маскировочной сетью.

Космос пил жадно, стакан за стаканом. Другие не пили. Внимали.

Пока маскировку везли да растягивали, пришло время «икс» - мертвый час объявили в лесах.. И стало понятно, что к поздравленьям их бригада уже не успеет. Колонна стратегов пошла на позиции, а там «тополя» на колесных платформах, «Газоны» со сложенными мачтами связи, охрана в «Уралах». Когда в позиционный район колона идет - жизнь останавливается. И судьба им случилась у сетки застрять. Тут и придумал Космос – никому из уставших друзей не сказав - вехи под сеткой расставить в натяг, приподнять ее над хламьем чтобы потом, когда снимут охрану, ног не ломая, пролезть в темноте до стола и пошарить халяву. Ведь после старта кремлевцы элитную жратву и питье просто так оставляют! И как снимают периметр, к столу первыми голодные офицеры бросаются, шуруя почище солдат. И остается служивому, что потом столы разбирает, только шарить рукой в лисохвосте, надеясь, что обронили в траву армянский коньяк. На прошлом старте нашли. Может, врали? Ай, да уже все равно, теперь есть шанс офицеров уделать! Опередить! Под сеткой пролезть после старта ракеты!

И снова пил Космос. И бусинки глаз с воробьиного личика глядели на стену.Словно видел, как снова был в тулупе техническом, и мерз в испарениях. Как потом на полянке лесной, окруженной пышными пихтами, из доски нумерованной стол для банкета сколачивал. Как под маскировочной сеткой рогатины из тонких стволов расставлял, чтобы можно было втихаря проползти. Как, гудя,улетала ракета за край облаков. Как снова желтой звездой чертила мысль человечества полог небесный!

«Значиц, объявили, что начальство отчалило. Я тут же под сетку, пополз возле вешек в темнотце один»..

И даже спичку было ему не зажечь.Потому что после заправки не воздух в легких, а азот-кислородная смесь, курить не моги, к огню не подходи, иначе вспыхнешь как головешка! И так целые сутки! Откуда же смесь? Да с азотных, кислородных цистерн, кому говорят?! Минус сто восемьдесят один градус, понятно?!

- Вот и говорю, дух был во мне не люцской, а азот-кислородный, – орал Космос, лапкой слезы размазывая, - Дух во мне был - не людско-ой! Потому они не учуяли!

Он под сеткой сполз между вех до низины, на дне ее белели столы, и почти уже добрался до натяжекна колышках вбитых. Оставалась вылезти из-под сетки и пробежать тридцать метров по лугу. Но вдруг в клетках в полумраке увидел он парочку. Двое голых людей стояли у края ее и мочились на сетку. Сначала подумал: «во закаленные – минус один, а они голышом!» А как сблизился, да еще привстал повыше на диск колеса от «Урала», макушкой капрон приподняв, разглядел - так и ахнул!Потому что, значит: были они разного роста. Один покруглее, другой – повыше и суше. Говорили по-русски. И вроде бы человеки, но только на задницах болталось у них нечто вроде мохнатых веревок-хвостов. А в лунном свете спины блестели как кремом намазанные! Потом повернули головы, и Космос вообще обомлел:морды оказались с пятачками и рожками! И дым изо ртов вылетал! Он присел, не дыша, полный страха…. а они о войне между собой зашептались. . Заваруха мол скоро начнется. И церковь одна от нее способна спасти.

Космос прослезился, .

- Это если узнает. А как ей узнатць? А потом меня рубануло. Очнулся – вокруг никого. Ну, значит, почудилось. Забыть хотел. Ну а что, какая война? Кругом демократия, коммуняк усмирили у том годе. А через месяц оп - и Чечня! Я аж спятил. Надо было в церкву писать, но нас же читали. Нашли бы– и в дурку.

Потом Космос залапал по робе ручонками, клюнул носом и свалился со своего топчана. Его сволокли с верхотуры, пару бушлатов кинули на теплые трубы, положили его сверху оттаивать. А Длинный остался в баньке на топчане - он в те дни на тепловом ночевал, зажег сигарету … и сразу почему-то о стену ее затушил.

И вот, Длинный лежал на траве возле квадратной опалубки. Внутри на черной клеенке стыл серый раствор. . Бурый недовольно посматривая на лежащего, ковырял лопатой цемент , потом плюнул, сам набрал последние ведра, высыпал в их в опалубку, сгреб лопатой песок в горку для будущего замеса на пять бело-синих мешков цемента. Подумал – тащить ли их в сени или оставить как повод к труду и решил пока оставить. Пусть маячат и раздражают как дорожные указатели – работа не кончена! Хиппарь же, гоняя травинку в зубах, не переставал мечтательно улыбаться. Когда Вовка аккуратно присел на траву, положив под задницу ладонь, повернул к нему голову:

- А сШахразадой ты классно придумал. Что, Пашка еще сказочки слушает?

Бурый буркнул нарочито грубо:

- Спросил! Не работает жа!

Длинный брал травинку в руку.

- Не скажи. Как говорил мой папа-биос про пациентов: иным и говно работа…

- Во-во, это про него!

-– А что думаешь, врал сварной про чертей?

На соседнем участке забрехала собака.

- Леший их знает, - Бурый привстал на колене, вытянул шею, повел головой, выискивая за заборами чужаков. -Мока с ними в неделю общается, как в каналю залезает.

- Так были, что думаешь? Или нет?

- Ну, можа и были, чего им не быть?- степенно ответил Вовка, напряженно вглядываясь в чужие дворы - дрянью надыхаисси, еще не то померещится.

Ничего не увидел и снова сел на траву.

- Стоксикоманили своим кислородом, вот и почудилось.

Длинный почесал нос кулаком.

- А вдруг по натуре?

- По натуре, не по натуре, - земля была теплой и Вовка все же решил прилечь, - а держаться от нечисти надо подальше. Услышат - решат, что белку словил, наберут шестую бригаду и уже ничего не докажешь.

Лег на спину, припечатал ладонью растрепанные мочалки клевера и закрыл глаза.

Казалось, спор был закончен.

А Длинный опять.

- Он их видел. Я чувствую.

- И что?

- Да ведь это же сказка! – возбудился Длинный и даже приподнялся на локоть, - ему сказка открылась! Понимаешь, уже доказано, что сказки не выдумки. Просто одним они открываются, а другим нет! Космосу, вот, открылась! -Длинный с видимым усилием ложился на спину, - в жизни ничего случайного нет. Если похожие случайности скопом идут, значит к чему-то подводят. Как меня сейчас, серьезно. Смотри, сперва из квартала пашкин дружбан, Демьян? Он про сказки рассказал, потом Космос…. – он затянулся, - с его чертями, а теперь вот утки, - помотал в воздухе рукой, - все одно к одному. И что получается?

- Ну? – зевнул Бурый.

- Гну! Получается сказка открывается. Ты видал, как они сели? Ровно как я из Шахразады вышел. Чпок – и ходят! Где это видано, чтобы стаей, к людям, дикие утки садились?

Длинный замолчал, энергично откинулся на спину и заложил руки за голову. Травинка продолжала путешествовать среди зубов.

- И сказка приходит известная. Ну там, Василиса, да? - хиппарь хохотнул подмигнул Бурому, - Кощей, Емеля… то се… А про Космоса я не могу ничего вспомнить. Наверно, его и не пустило, что нет сюжета.

- Куда не пустило?

- Да туда! За дверь!

- Какую?

- Ну, перед которой черти стояли!

- Перед какой дверью? – не понял Бурый.

- Такой дверью. Куда сказка ведет. Если бы Космос знал свою сказку – он бы дальше прошел, понимаешь?

Бурый только хлопал ресницами.

- Ай, темнота. Зато у меня сказка есть. - Длинный поднял указательный палец, - Лягушка-путешественница! Значит, я могу пройти.

«А-а, понятно, чего ты жабом запрыгал» - догадался тут Бурый и махнул рукой, не считая нужным поощрять вопросами приятельский треп. Такая болтовня ему никогда не нравилась. Неясно, в чем тут подкол. А он у патлатика был всегда наготове. Вот так поведешься – а потом тебя всего – на смех!

- … и мне полный расклад идти в путешествие. – с ноткой торжества закончил Длинный.

- Куда? – деланно зевнул Вова тогда.

Длинный не ответил. Повернулся на бок, нашел тлеющую в траве папиросу, крякнул и сделал две зятяжки.

- И вот папироска подождала, - промурчал, пробормотал.

- Чего еще?

- Не потух огонек.

- А-а… хм.. – Бурый кашлянул, - непонятно ты выражаешься. Собралси куды?

- Да. Собрался

- И куды ж?

Длинный помедлил:

- За Федотом пойду. Куда Федот ходил по заданию царя? – Длинный вставлял в роттравинку.

- Федот-стрелец, удалой молодец? – хохотнул Бурый, - Стрелец ходил не знамо куда – снимал руку с переносицы и почесывал затылок.

- К мертвым он ходил. И я пойду.

- Чего?

- Схожу как стрелец Федот, незнамо куда, на тот свет.

- Ты?

Длинный уже сидел. Он обхватил колени руками, покачивался на кобчике и жевал травинку.

- Ну да.

- За стрельцом Федотом?– не понимая, Бурый снял руку с глаз, повернул голову к патлатому фантазеру.

- Ага.

- На тот свет7

- На тот свет.

- На тот свет!

Бурый аж приподнялся .

- Тупишь аль прикалываешься?

- Да нет, отню-юдь.

«Отнюдь!» - Прикалывается, сука!»

- А, ну скатертью дорога.

- И на том спасибо. – Длинный почесал тонкими пальцами вдоль длинного носа с горбинкой. - Только имей в виду - тот свет существует.

- Да это ж сказки, Длиннай! Сказки!

- Сам ты сказки. Это параллельный мир и по законам космоса туда можно попасть! По космическим законам.

- А-а-а! А я уж подумал по закону нашего Космоса. – хохотнул Бурый с облегчением.

- А почему нет? Все сходится. Вот, смотри - и Длинный на вывернутой сигаретной пачке уже рисовал карандашиком схему:

- Все дело в духе: помнишь Бабу Ягу как она это: «фу-фу, русским духом пахнет»? Ну вот, это первый ключ - людской дух в себе нужно заменить. Космос надышался испарениями от цистерны и это сработало. Значит, не надо изобретать велосипед. Кислородные подушки продаются, азотом итак дышим, тут просто, - мычал Длинный, водя карандашикоо сине-белому картону от «беломора»,- а второй ключ – место. Оно должно быть не простое, а со смыслом. Знаковое. Место перехода из одного мира в другой.

Хиппарь откинул за ухо упавшую на нос прядь, поелозил пальцами по футболке, увлеченно оттянул большим ворот чуть не до пупа.

Бурый хлопал ресницами.

- Там где смерть с жизнью мешаются. Скажешь – где это, а на самом деле их полно вокруг. Все что приговорено, все, что на слом,все, что на выброс – это оно. Даже помойка подходит. В первую очередь помойка. Но с помойки стартовать – не поймут.А вот космодром это круто. Там с землей небо сходится. Благородно. Понимаешь меня?

Бурый в оторопи покачал головой.

-Там они и пасутся.

-Кто?

-Космосовы друзья.

-Нечистые, что ли?

Длинный кивнул.

- Они сторожили портал.

-Чего?

- Вход на небо! Ведь космонавтыреально на небо летят? Так? Так. А заодно и на тот свет. Там же вакуум. Нуль абсолютный? Чистая смерть – но они возвращаются! То есть, наука схему изобрела как прилететь и не умереть, ракеты построила, скафандры непроницаемые, в небо их запустила. Это как бы если по науке. А по сказке там ракету встречают сторожа. И они проверяют закон. Если все в норме - открывают портал – и все в живых остаются. Ну, если схему выполнили. А если гайку не дотянули, то не пускают, и тогда бабах - катастрофа. Но это наука. А Космос попал по-ска-азочному!

Длинный делал паузу, искал в траве развал белых сигаретин, выброшенных второпях чтобы освободить «пульман» для чертежа, находил, подбирал беоломорину, втыкал в зубы и щелкал зажигалкой. Выпускал облако дыма, улыбался блаженно.

- Да наука, сказка - разницы нет, ее просто в науку пока не перевели. Короче, дух был в Сереге азот-кислородный, и когда он чуть-чуть залез в портал и перешел в ихний мир! А они не уловили живую материю! А дальше легкие проветрило, чертям русским духом пахнуло, тут его и жахнуло и отбросило назад. Сработало защитное поле.

Длинный завирался, а Бурый ему изумлялся: Женька редко прикалывался над чем-то отвлеченным, он всегда трещал о реальном, и стебался больше всего над собой. И вдруг – поход в мертвый мир! Что за пртича?

Долго они еще так балакали. Бурый, позевывая, возражал, а Длинный, горячась, приводил в пример серегиного духовника-монаха, к которому ездили помогать чинить церкву и его лекцию о чертячьих свойствах, о том, что в виде естественном виде нечисть никогда не показывается, хотя вид может принять любой. А сварной, бестолково попавший на тот свет, застал их в естественном виде – голых, с хвостами и пятаками! А они такими никогда не являются! Только в человечьем обличье! Иначе люди поймут, что бес перед ними и все насмарку, все его дело по соблазнению и запутыванию! А потом – сказали же план на войну, которая вскоре случилась?! Разве этого мало?

- Есть еще объяснения? – Длинный с пафосом разводил руки, - а почему Серега боли не чувствует?

И это не враки – после свидания в лесу сварщик действительно не ощущал болевых раздражений. Даже когда на гаражной халтуре, где крыли крышу с горелками, гудрон вспыхнул на его голове и он бежал по улице горящим факелом, пугая прохожих, - ожога он не ощущал, а только что что-то жидкое и теплое, лезущее за шиворот.

-И вот что имеем по закону Космоса, – продолжал оратор с ноткой самодовольства. Заветное место – раз, дух нечеловечий – два. Сюжет сказочный должен иметься. И четвертое, что Космос не открыл, но что точно знаю я. Главное для похода туда – там тебя кто-то должен ждать. Кто-то из безвременно умерших. Их еще заложниками называют. Мне Демьян рассказывал. Те, кому нужно про смерть свою рассказать. И тогда тебя назад отпустят. Расскажут, как было и проведут. Потому что нормальные мертвецы, конечно, живых не отпускают, – Длинныйподмигнул Бурому и коротко ткнул тлеющей «беломориной» невидимого, летающего у лица комара и повторил, - И меня там ждут. Папа. Дед с бабушкой, они пропали в гетто. Говорят, героями были. Но их предали. А вот Космоса никто не ждал, его и выкинуло.

Бурый при словах «мертвые не отпускают» навострил уши в предвкушении, что Жека расколется и ржать начнет про фильмы-ужасов, но тот упорно продолжал гнуть странную линию.

-В портале нельзя задерживаться, а он еще и понаблюдал, еще и послушал! Его ж могли дураком сделать, или овощем, а он только боли лишился… А я сперва хочу с отцом повидаться. Он будет проводником. Потом деда с бабкой найду, спрошу, почему не эвакуировались, когда немец пер. Ведь оба погибли. В гетто, не в гетто? В подполье? Стаса прабабка в Москву утащила, а они тут задержались, зачем? Думали, не тронут врачей? Не верю, все уже знали про бошей. Или в подполье были и по доносу попались? Есть такая версия. Только свидетелей не осталось. А стоит проверить. Значит, ждут, значит – скажут.

Длинный вздохнул и вдруг посмотрел на Бурого беспомощным выпуклым взглядом щенка, слезящимся и одновременно остекленелым от непростого решения – и Бурого вдруг осенило – чувак не прикалывается!

- Там лежат все ответы… И почему биос вырос козлом, и что у них с матерью с Виктором….

- Да ты я вижу всерьез! - перебив Длинного на полуслове, Бурый от возмущения и сам прекратил лежку и присел, - леший тебя дери, ты в натурепомереть вознамерился?! Так тебя понимать?!

- Зачем помереть? Я туда-сюда как Федот,- повертев ладонями, чуть спокойней сказал приятель, и отвел глаза от гневного взгляда, - оставаться не собираюсь, не ссы.

- Ты не собираешься, а они так и отпустют?

- Кто?

- А с кем ты собрался встречаться!

- Папа? Деды?

- Да хоть бы и они!

- Ощвиивишче пушчи, - хмыкнул Длинный, смахнув прядь с лица.

- Чего пушчи, говори ты по русски!

- Папа, деды - отпустят. Ошчевишще - оче-вид-но!

В последнем ответе на польский манер явно прозвучали знакомые, глумливые нотки.

- Откуда ж ты знаешь?! – все же мстительно выкрикнул Бурый, одновременно боясь опростоволоситься в своей ярости - откуда жа?! Они жа там изменяются! Откуда известно, к кому ты там попадешь?!

- Ага, зомбаки там такие в шею укусят. Кина насмотрелся? – Длинный не улыбнулся, дымящая папироса остановилась в вытянутой руке, - Причем тут «изменятся»?

- Да, притом, Жека, буровишь грешное, и не лыбишься дажа!

Длинный пожал плечами и умолк.

Хлопнула дверь клозета, и Пашка, подтягивая штаны, прямо из «шахразады» зашагал по грядам с укропом. И Бурый воспользовавшись моментом, прикрикнул на приятеля, и рванул по окольному пути, через приземистые дуги парников, не замечая, что сам валит прутики со «лозой» поздних огуречных побегов, со скандалом высаженных в июле после гибели первой тещиной феншуйной рассады. Долго сидел в сортире, деланно и громко кряхтя, возмущаясь глубине очередного «замера», в который чуть не поверил, а заодно слушая, как друзья каждые полминуты звякают гранеными стаканами. За десять минут сидения насчитал примерно двадцать звяков, что значило только одно: помощнички пока его нет решили нализаться, чтобы больше не возвращаться к работе, и бутылка уже уговорена, и мешки можно затаскивать в сени. То есть, это значило, что ушлый «мистик» глуманором своим загнал Вовку-фазендейро в сортир, чтобы он нализаться им не мешал! Вот жа сука! Вот к чему его пурга! А он, балбес, и повелся!

Бурый вскипел, нервно разорвал пожелтевший клок «СПИД-инфо», вышел через минуту с куском женской груди на линялом обрывке газетного фото!

Пустая бутылка точно валялась рядом с двумя валяющимися под углом головами друг к другу телами. Одна нога у хипаря снова была задрана и упиралась ступней о коленку другой, являя миру синюю сосудистую анатомию.

Метнул комок бумаги за спину, в портал под вывеской, степенно двинулся по тропе. Как бы и не слыхал ничего. Понятно было, что вида показывать было нельзя, а то ржака на неделю обеспечена на пункте! Если, конечно, Пашка в курсах

Бурый исподлобья взглянул на блондина. Тот, подобно Длинному развалившемуся на траве и безмятежно облизывал пальцы в жире буровской рыбы.

Решил не рисковать. Спросил бодро, с легкой хрипотцой:

- Значить, на тот свет собрался сгулять, где тебя родичи с экскурсией ждут?

- Точнос экскурсией. – не моргнув глазом ответил Длинный, повернулся от Пашки лицо с невинной улыбкой, - Хочешь со мной?

«Или не глум?»

Пашка вяло хмыкал– а я-то зачем?

- Про деда узнаешь и свидетелем будешь. А то вон – не верит.

Бурый встал, махнул рукой и прошагал к парникам из располовиненных пластмассовых хула-хупов, добытых в том же пионерлагере. Со вздохами завзятого агронома принялся укреплять ветках-штырьках сбитые огуречные стебли, всем видом показывая, что стройка его больше не интересовала. Но уши держал востро…

- А почем знаешь, что есть тот свет?

- Знаю значит, знаю.

Потом Длинный повернулся к Пашке и звуки вообще пропали.

- Не, ну как «знаю»… - торопливо прикрикнул Бурый, боясь пропустить их сговор, - Тут жа дело серьезное! Знаю и все – не ответ…

- А что тебе ответ? – Длинный повернул голову к Бурому и снова вернулся к Пашке, - я ему про тот свет рассказал, а он усрался. Осталось еще? Наливай.

Пашка поднял лежащую бутылку, вытащил «пробку» из смятой газеты, нагнул горлышко над пододвинутой со звяканьем парой граненых. Через несколько секунд друзья уже обтирали губы и дышали в стороны.

«Точноточно глумился! Ладно, замечать ваше пьянство не будем. И торопиться не будем»

Наладил ботанику и направился обратно к лежащим.

- Значит, тот свет имеется, - спросил ласково, подойдя, - а я жа тожа подозревал, чуешь?

- С двух сторон подтверждается, - сразу забыв про обиду, подтвердил зубоскал, - И будь я не Щуп, если не пошурую в этом дерьме. И место есть на примете заветное. Пойдешь со мной? – Длинный пьяно щурился на Павла, поднимал указательный

- Не… сей-час. Ну, за то-от… свет! – торжественно возглашал лежащий блондин и высоко поднималв полный стакан.

- За портал. – уточнял Длинный, - где встретят нас заложные люди.

Ага! Гон продолжался! И еще ж водки себе заготовили на контрольный, чтобы ему досадить!

Но взял себя в руки. Встал руки в боки.

- А с чего ж это ждет? Может, он и не знает, что ты к нему собираисси!

- Я сообщу. Мы с ним на связи. – не моргнув глазом, выпалил Длинный, задыхивая горькую развернутым запястьем.

- Это ж как это - на связи? На какой такой?

- На пейджинговой, - влез Пашка, ладонью мух отгоняя, - оператора набрал… вот. Абоненту такому-то… сооб-ще-ение…

- Опяратора-уятора, он жа про мертвяков говорит! – не выдержал Вовка.

- Вот – да! Пейджеры – мерт-вы! Теперь – мо-бил-ки…

Длинный не вмешивался, гоняя травинку во рту.

Бурый собрал на газету объедки, скомкал в кулек, подобрал пустую бутылку и пошел за сетку рабицу к углу кооператива, где темнела квадратная мусорница.

Когда вернулся, Пашка храпел, раскинув руки на траве, а Длинный с открытыми глазами лежал в той же позе. Ничего не говорил. Можа, обиделся? Бурый прокашлялся, и глубоко вздохнул, дошел до крыльца, глянул в сени, деланно махнул рукой, произнеся громкое проклятье «чертовой стройке»

Длинный продолжал лежать, ни на что не обращая внимания. Похоже, обиделся. Значить, гона не было. А можа и хотели они Бурого сплавить, да вот только гон был всерьез. А теперь он еще обижается, что Бурый ему не поверил. Тут Вовка почувствовал прилив гордости. Он давно замечал, что мировоззренческие споры Длинный заводит с ним одним. Не с Пашкой, не с Толькой. Ни с Мокой он его ни разу не видел обсуждающим что-то такое. Хотя Муртаза тот еще филосОф! Даже и с Космосом он только прикалывается! А вот с Бурым по-серьезному. И как только Бурый верьх берет, сразу в бутылку залазит! Насколько он пофигист к чужим мнениям, настолько от своихжа зависит!

- На связи значить, да? И как же ты с ним по связи общаешься?

Длинный почесал щеку: вынул травинку, сделал в воздухе знак «зорро»,

- Да просто. Я спрашиваю, он отвечает.

- То есть, он как бы летит над тобой, – Бурый простер руку над Женькой, - будто летит и рассказывает про грядущий жизненный путь?

- Нет, - филонщик коротко прочистил горло, поднял с застывшей плюхи цемента стакан с лимонадом и выпил, - Просто ждет и отвечает... – помолчав, продолжил вернувшись к началу, - я же дурак. А дурака надо вести до конца. Федот сейчас единственный вариант. Опять же утки.

- А что утки?

- Утки жабу носили. «Лягушка-путешественница» помнишь мультик? Сюжет.

Бурый не помнил.

Длинный перекладывался на другой бок, менял локоть.

- Значит, и папа ждет.

- Почему жа уверен?

- Да потому что любовь. – повторял уже сказанное.

- Его - к тебе?

- Во! – Длинный сделал большой палец – ты понял.

- Лю-бов – мор-рковь! – проснулся голубоглазый блондин. А Длинный доставал новую пачку «беломора», выбивал отраву, закуривал. Курил долго, положив ступню на согнутое колено, за это время штанина сползала, зановообнажая синие ветвистые излучины.

Неясно Длинный выражался и тогда Бурый строго потребовал конкретный пример.

- Да хотя бы когда с Чашкинымв Германию намалылился. Вдруг стукнуло в башку, что будет кидалово. Тук-тук, тук-тук. Так и вышло.- Длинный иотщелкнул к забору догоревший бычок. - На, быдлован, полтос за труды, - постучал пальцем по темени, - «тук-тук».

- «Тук-тук» - от перепада давления тожа бывает - упрямо возразил Бурый, не поддавшись его меланхолии, - а где жа тут про подставу? Это ж просто предчувствие.

Длинный надувал щеки и выпускал воздух.

- А откуда оно? У-у. Во-во. Я отвечаю: спасибо за предупреждение. Извини, что не послушал.

- Кому это «спасибо за предупреждение»

- Как кому? Папе.

- Да это же ты сам себе говоришь! – в досаде выкрикнул Бурый, уже почти поверивший в небывальщину, и даже чувствующий приближение чего-то неопасного, но славного и чудесного

Длинный пожал плечами:

- Да-к я и есть он.

И словно разговаривать не о чем.

«Я и есть он»!

А ровно через месяц его нашли мертвым на квартире биологического отца Станислава, к кому он за месяц до смерти с рожей покаянной пришел!

Глава 4

- Вот тебе и поход, дятел Федот. Болтал как сказочник, лишь бы лопату в руки не брать.

Бурый задрал ногу и перешагнул очередную оградку. Поискал глазами бригадных - закадычные недруги что-то обсуждали на фоне уходящего в гору холма. Космос с топырящемся подолом плаща указывал вправо, Пашка, приглаживая поднявшиеся сивые пряди – махал рукой влево. Толян широко улыбался и чесал пузо. В другой руке качался пухлый красный пакет.

Потеряли могилку.

Под ногой хрустнули камешки.

«А можа, и путешествует? Ушел и убрал за собой. И даже могилку с кладбИщща убрал…» - тут же разозлился - да что за пурга в бошку лезет?!

Поправил козырек, зашагал быстрей – и чего ему папаня плохого сделал? Снабжал, карьеру предлагал, образование давал - одно хорошее отношение! Нет, нам не по шерсти!» Бурому вспомнился статный профессор с широкими плечами, с грушевидной челюстью, в сильных, квадратных очках. Как он властно, поправляя падающие на затылок желтоватые локоны невозмутимо командовал студентами при выносе тела, а потом когда мостили вытянутый коричневый гроб в лакированный, похожий в профиль на голову черного пуделя, катафалк,сам своим мощным, широким хватом установил домовину слегка наискось. А студиозусов в свой «мерс» посадил с личным шофером, а сам – к нему, в его «девятку»! Хотяеле сложился на переднем кресле… «Смотри, знал, что неудобство выйдет, а уважение оказал! Студенты – в мерине, а он в «зубило» – ко мне! – Бурый на секунду ощутил прилив гордости. - потому что я – единственный друг детства!» Потом они приехали во внутренний двор старинного дома с колоннами, чтобы с «родным пепелищем, родной пристанью, надежным причалом, «с любимым домом Женя простился»,, - и, перечисляя названия, профессор не мог унять танцующие на лице желваки, - будто Жека прожил там цельную жизнь, а не крайний месяц! «В смысле, последний, - поправился суеверно Бурый, - здеся - «последний» верное выражение». Из чеговыходило, что Длинный с отцом замирился, и взялся за ум. «Да поздно, брат, поздно!»

Заехали они во двор трехэтажки, а там иномарок как на похоронах авторитета! Запарковались на лужайке неподалеку, под бельевыми веревками у барака с босотой, что еще господ при царе в трехэтажке обслуживала. Говорят, в войну в особняк бомба попала, а барак уцелел! И вот бабки ходят с тазами, на прищепках рейтузы развешивают, а рядом солидные дядьки в строгих костюмах как идиоты, стоят. Потом под бельевые веревки поставили табуреты, вынесли гроб и отец речугу толкнул. Мол, «несправедливо, когда отцы хоронят детей». И добавил, что «его квартира и комнаты будут вечно сыновние», словно кто-то на них покушается!

К бригадным в развалку подвалили Фриц и Чашкин, что-то спросили и тоже принялись озираться.

«А Пашка один раз нализался в дребадан и начал блажить, что дело было иначе. А как было-то, а? Вон он, диагноз - острый флеботромбоз! – Бурый остановился, вытер пот, - и закрыта для него планета Земля, и помощи ждать не приходится. «И лягу я во цвете лет у могилы твоей, так-то, братишка! - Бурый перешагнул через полусгнившую березу, боковым зрением наблюдая угольного цвета галку, уже несколько могил прыгавшую за ним по перилам. Задержал ногу в воздухе, ожидая что та пролетит вперед – но та только смотрела своими глазками-бусинками ему в спину. Поставил ногу, притопнул, сурово взмахнул рукой – кыш! Кыш отсюда!

Галка вспорхнула и улетела.

Вернулся глазами к людям с пакетами, что беспомощно озирались среди вертикальных надгробий.

- Чует поживу зверье.

Но пропажа могилы становилась реальнее с каждым шагом. И вот уже болтовня на подворье «под Шахразадой» слышны как признание, план. И вот уже не умер пацан, а ушел в путешествие. А из путешествия-то – возвращаются?

А следом за ним – и Ангелы Смерти с мечами летят! И скачки голой Блудницы на трехголовой собаке видны! Чем еще их Космос пужал?

Озноб прошел по спине.

Серега как зачнет про тот свет молоть, уши вянут!

Под ногой хрустнула ветка.

«Не вернется он, нету его На себя надеяться надо и на водку, будь она проклята»

-Вот она!

-Где?

- Да вон, где сирень высадзили,вон за ними гля, вон! Эта… ломатая стела! – кричал Космос, показывая рукой на чуть изломанный посередине черный обелиск в человеческий рост, невидимый за свежими насаждениями.

Поправил кепку, коротко бросил взгляд на небо, ускорил шаг.

Небо было низкое. Темные облака едва не задевали верхушки берез, над ними кучевые белые табуныпротаптывали остатки синей травы неба. Желтые лучи обдавали граненые плиты надгробий, и они блестели все разом, словно снасти у корабля. В профиль же по отдельности казалось длинными перископами. Словно выдвинув их из глубин, мертвецы в одиночных деревянных подлодках готовились заползти на вершину.

Потерянная чернаяплита сутулилась у подножья. Своей изломанностью она напоминала фигуру вечно клюющего при походке хозяина. И сам покойный тоже присутствовал - гравер искусно перевел на гранит неизвестную друзьям фотографию. Черно-белым манером на ней изобразился худой высокий брюнет с грушевидным лицом и модной прической «крысиный хвост» (когда угловатая стрелка волос падает с затылка на шею).В джинсовом костюме сидел он на сливающемся с камнем неизвестном парапете, опершись руками за спиной, и весело щурился на пришедших гостей.

За два года нахоронили изрядно – прежде порожний крутой склон теперь был густо усеян каменными и чугунными плитами. И у Длинного появились соседи – справа два больших и одно маленькое надгробие.

- Семья разбилась на трассе, под фуру залетели, - Фриц качнул обритой головой - муж, жена, шестилетний ребенок.

Слева – песчаный холм с засушенными венками. Без могильной плиты, просто холмик.

Там упокоился тележурналист. При жизни он поднялся от внештатника до ведущего передачи о местном криминале. Держался он с блатными воротилами запанибрата, развязно озвучивал произносимые шепотом имена, выдвигал оригинальные версии громких заказняков. Потом и сам пропал. А через полгода в лесополосе нашли его труп, обглоданный собаками. Хоронили журналиста с большой помпой, однако пишущий люд не был до конца уверен – он ли это. Ходили слухи, что смерть инсценирована. Мол, на самом деле он скрылся от мафии. Народ озирался, пожимал плечами, кивал на жухлые венки, и делал вывод, что за могилой не ухаживают. Ведь у него осталась мать – могла бы посмотреть. А не убирает мусор, значит, не смотрит. Либо журналист жив, либо мать в смерть не верит.

Кто был впереди – уже никто не знал.

***

Фамильярно похлопывая безголовую стелу по «плечу», разобрались вокруг могилы.

- Спьяну барин Севостьян не признал своих крестьян! Опять залетел как целка беременная..

Чашкин плюхнул сумку на грунт, с визгом расстегнул молнию. – и узкими горлышками в облака нацелилась батарея «Столичной». И как по отмашке, гости приземлили хотули и начали метать принесенную снедь: стирольные тарелки, копченые колбаски, сало с розовыми прожилками, копченую грудинку, лук, редиску, поздние пожелтевшие огурцы, похожие на малокалиберные снаряды, копченые куриные ножки, завернутые в целлофан. Один достал листья салата в оберточной бумаге, другой - белую кастрюлю с вареной «синеглазкой», третий посапывал в предвкушении, выкладывая ломтики сала, четвертый резал на могиле овощи и раскупоривал шипящий запивон. Быстро мелькали руки, опустошались и выбрасывались пакеты - Бурый толком и не различал, кого в чем участие - он был унижен, обескуражен! Давеча на участке и столетняя ириска ходила в почетных закусках! А если дичка где-то подбирали от яблоньки,бомжующей в чьем-то дворе, стол вообще обращался в ломовой достархан! И потому его шпроты мыслились существенным вкладом! Не считая, притом, чеснока… А теперь он как бы и жмот... Но куда ж им столько еды?! Это ж не алкашеский профиль!

«Сожрут и хрен окосеют! - с беспокойством подумал Бурый, - А ты и озябнешь, болван, с непривычки!» «у них глотки луженые, будут жрать да закусывать не пьянея, а он и с закусью тут же и скиснет! Это план ихний?! Видать, так!»

На лбу выступил пот.

. Чашкин отставил баул, хотя в обтянутой стропами красной сумке еще звенели бутылки . Фриц быстро цапнул из нее пэт-бутылку нарзана, скрутил крышку, сделал глоток, поставил между кроссовок.Пашка достал со дна своего пакета белую кишку пластиковых стаканов, разделил на двое. Половину отдал Космосу, вторую, предварительно поджав до плотной гофры, сунул под охряно-желтые бархатцыо.

Космос свои стаканы расставил двойной «катюшей» на плите. Чашкин по-варварски, отодрал щербатиной с горлышка золотистую жесть и завихлял бутылкой над жерлами. Наплюхав, потянул руку к цветочкам.

- Не понял, куда лить?

- Лей в од –ну.

- В какую?

- Туда, – Павел ткнул носком белую гармошку, спрятавшуюся в цветках.

Юрка скривился:

- А разделить - не?

- Это – один, усилен-ный.

- Точняк, до грибатого усилен, - встрял Анатолий, - Это его манера. Длинный не любил дряблые сиськи.

- Не помню я такой манеры. Бухали из чего ни попадя…

- А вот и была. – сварливо ответил Павел, смахнув с лица светлую прядь. - В канавах у нас дезинфекция…. И - стаканЫ! Вот… эти…

Чашкин хмыкнул.

«Будто бы он не выпил бы с мягкого, – подумал Бурый, следя за путешествиями бутылки, - По боку, стаканЫ, не стаканЫ…» - Перевел взгляд на щуплого воробья - Космос выуживал из подсумка треугольники жита. Его трофеи были принесены явно из столовки, где на столах бедуют вековые серые скатерти, а хлеб черствеет в корзинках- из них-то хлебца и набрал. Нарезка в мешок были всунута наспех. «А почему ж только хлеб? – встревожился Бурый, и тут же обрадовался - А потому что живет без жаны! Этим-то дятлам женки напихали, чтобы закусьградус взяла, а ему нет! Жаны нет! А ихние женки во жа дуры! Надейтеся, ха, все птицам достанется! И покойничкам…»

Владимир присел на корточки, и с достоинством, словно крупный хронометр, медленно вынул из кармана банку шпрот, надставил жало ножа и резко хряпнул по рукояти. Описал лезвием круг, отогнул диск – на солнце заиграл золотой патронташ. И пока все невольно залюбовались на масляный блеск, незаметно по этикетке на сроках годности размазал темные капельки, после чеготстепенно оторвал от бумажного рулона ленту и промокнул пальцы. Деловито кивнул Павлу на белеющий за стелой пакет: «Срань туда жа, Пань?» Блондин не отреагировал, и Бурый как ни в чем ни бывало, шагнул за плиту и, складывая согнувшись салфетку, украдкой оценил свой взнос с нейтрального ракурса. Что ж, его банка блестела победно! Как золотая медаль! Не, реально, куда как солидней и колбасы, и грудинки! Поболе все ж, чем у некоторых! И цвет приятно-поносный - эдакую склизь в руки никто не возьмет!

Космос ополовинил подсумок и вынимал уже серебряные кирпичики сырков: один, два, три, четыре… .

Бурый смущенно отвел глаза.

Юрец, до того раздумывавший, сунулся горлышком бутыли в рыжие бархатцы - и наполнил «грибатый».

– Ладно, Жека, вот тебе твоя манера. И закусь держи, - положил на края треугольник хлеба. - Ну?

Все разом подняли перед грудью бокалы. Помолчали торжественно. Бурый, спохватившись, шагнул на свое место между Чашкиным и Фрицем, готовясь завопить о безобразном отношении покойного друга к здоровью…

- Что же, Евгений? – Чашкин показал изображению полный стакан, - Мастило тебе в жизни как никому - и хер с полноги ипапа блатной…

«Куда он влез?! Мое жа начало!»»

- Но….

Чашкин так и не успел закончить фразу - как Бурый завопил:

- А вот о здоровье ты не думал, а без здоровья куда?! –резко выдохнул и поднес стаканчик к губам. Заметил изумленные взгляды слесарей и прикрикнул шутливо - ну что вылупились, другана ж помянаю! - и с замиранием сердца влил стопку в горло. Зелье провалилась, протапливая внутренности, и сразу начались колики в правом боку. «Пошла в разрыв печенка, пошла, родимая! - затосковал мастер, поглядывая на бригаду, - Ну, вступайте, бухарики, слухаю ваши восторги.»

Овал стаканчиков взлетел и опустился

- У мамок койки в ротдоме рядом стояли. – невозмутимо продолжил Чашкин, утерев рукавом губы, - У его училки в сосках что-то барахлило, так моя обоих выкармливала.

- И вы молочные братья, - внятно добавил Павел.

- А узнались только в крайний год. Я ж не понимал, почему ему все на блюдце, а мне уйцом по рыльцу. А теперь почти уверен, - Чашкин качнул стеле стаканом, - Длинный, нас жа с тобой в ротдоме попутали!

И влил водку в горло.

Окружающие повторили и составили жерла на плите. Чашкин разлил новую дозу, утер губы:

- Ты все проссал, Длинный. Бизнес проссал, медицину послал, в канавы залез. – наследник взболтнул в стакане, сделав маленький водоворот, - там и сгнил.

- Во-во, к нам подался слесарюгой простым! – вскричал Бурый, звонко щелкнул пальцами по горлу, - а на ямах-то как без спиртного?! Сложна же! Но только ж меру знать надо, а краев не видал!

Бросил косяк на парней. Бригада смотрела кто куда.

Довыл:

- А я ж ствоей смерти ни капли. Зарекся, братан! но сегодня возьму и согряшу в твою память. - он прижал пятерню к душе, - Уж такой вот я человек!

Третью порцию дул медленно. Кряхтел. Поворачивался, демонстрируя. Но слесаря общались со змием, на Вовку не глядя. Каждый пялился на свое дно.

Чашкин разлил новую дозу.

Употребили.

Бурый бесился.

Не слышали.

Пили четвертую.

Опять ожидал.

И напрасно.

Пятую – тоже.

Шестую впитал уже страстно надеясь на чудо… а тут помин взял паузу. Пошли шепотки да шушуканья … Фриц рубя воздух рукой, сдвигал панельку с мобилки и наслаждался щелчками. Чашкин запустил на своей пляжную групповуху, и подсовывал ее всем по очереди, но только не соседу, Бурый лишь краем глаза видел черные извивающиеся тела с мясистыми ляжками. . Толян глядел на галок, беснующихся в дали, Космос зачем-то царапал ногтем звездно-полосатый флаг на подсумке, иногда подкидывал его на плече - там что-то позвякивало. А Пашка, его надежа - вообще сел на корточки. Бурый тоже присел, как бы ища свой чеснок, и нарочно встретился с Павлом глазами – тот отвел взгляд.

Холодный ветер забрался в рукава, ужом покрутился на шее, погнал по коже мурашки. Выглянуло солнце, и тени от шести фигур разом легли на песок… И тут на Бурого обрушилось пронзительное осознание всей глупости его затеи. Только здесь, в звонкой сельской пустоте стало понятно какого он свалял дурака. Плевать им на его выпивку. Никто ему не верил! И здесь они лишь для предьяв! И защищать его некому, потому что Фриц и Чашкин в сговоре с ними!

«Сам себя на казню привел! – потрясенно констатировал мастер, чуя слабость в ногах, - И последнее, что вижу на свете - кладбИще.»

И снова резкость навелась на пейзаж! Каждый бугорок, крест, пирамидка, трапеция обрисовались отчетливо! Холм с торчащими памятниками, словно гвоздями в голове демона из ужастика - целиком охватился! Облака не облака – а хороводы снеговиков, нижним шаром топчущих небесный стеклянный свод, зубчатый косогор с желтым склоном, где внизу глухо гудело шоссе, где сновали машины, где торговали цветами и ходили люди - тайным спасением! И одновременно стал ПРЕДЕЛЬНО понятен его мертвый дружок: гнало Длинного нестерпимо отсюда, гнало под небо, сюда… на спасительный косогор! И вниз! Была б его воля…

Огляделся украдкой – не слышат?

Чашкин с Фрицем вполголоса комментировали свальных грех в наворочанной мобилке, напарники бездельно пожевывали снедь, ожидая нового захода…

«Ишь, вида не показывают, а ведь скрутят, повалят… и добежать не успеешь»

И беспомощный взгляд опять улетал в звонкую синь! Ведь такой благодатью, такой чистотой томило оттуда»

«А стол-то как шведскай. – подумал Бурый, - тоже, бывало, возвещал. «Желаю нам засыпать на мягкой подруге, а просыпаться под шведским столом!».Шведским? Или банкетным? А, он и так и так говорил. И гля, получается, что он сейчас аккурат под «банкетом». Самое время проснуться. На мягкой «подруге» уже заснул, на смертушке, да? Вот теперь тебе и стол с банкетом, самая пора! - Владимир невольно представил исполнение тоста: как отваливается полированная черная плита, сметая закуски, как в черном проеме словно из люка появляется их мертвый дружок в своей атласной черной рубахе. Локтями упирается в края могилы и скалится в тридцать два зуба.: «Я не понял, а какого лешего начали без меня?! Перцы, ну-ка, штрафную сюда!» - Пашка тут же укажет на «гофру»под бархатцами, Длинный развернется, увидит посмертный портрет на стеле, покажет большой палец, пожамкает сборку стаканов, скажет: «до грибатого довели, не забыли» и жадно втянет в луженую глотку водяру, а потом взбучку бригаде задаст, какого буя на Вовку наехали. «Вы чего его гасите? Ну, ошибся бывает. А вам охота мастака от бугров? Бурый для вас жа старается! Потом подхватит бутылку и нырнет обратно. И плиту задвинет.

«Это был бы самый лучший исход».

- А соль где? Соль кто брал?

Павел, разглядывая стол в васильковой меланхолии, наконец-то подал голос.

- Не взяли.

- И как… жрать?

- А что тут жрать - одна ботва! - хохотнул Толян, кивая ломящуюся от яств самобранку.

- Соль у Брыка в шкафчике, - втянув слюну, просвистел Космос.

- А не в столе?

- Не, в шкафу. Начатая..

«Не у Бурого – а у Брыкова! Я им не мастер!»

- А консервации… рас…солу, огурцов? - Пашка почесал подбородок.

- Ты их видишь?

- Не… вижу…

- Так чеснок жа есть, тожа остро!! – опомнился Вовка , - вона, лежат рядом со шпротами! Беритя, закусывайте!

- Нету у нас рассола. – солидно проворчал блондин, передвигая туда-сюда тарелки,. - Старую консервацию съели, а новую брать запретили. До… зи-мы-ы, - и добавил с сарказмом, - А одна банка уже – хыч!

Бурый развел руками.

- Ну ладно, как знаете. Я пока до ветру схожу. Отпускаешь, братан? – весело подмигнул памятнику с нарисованным белым силуэтом. – Ну и спасиба! Пойду!

Не обратили внимания.

И Бурый неожиданно спокойно пошел по делам, но не к косогору, а на могильный холм. Почему – он и сам бы себе не ответил.

Земля скоро пошла под уклон, он начал карабкаться вверх. На пути обнаружились незаметные издалека выступы и глинистые обвалы, блестевшие в траве почти отвесно – пришлось задирать колени и шагать иногда прямо по холмикам, как по ступеням, чего бы мастер прежде не допустил. А сейчас вот шагал… «Почему бы и нет? – размышлял равнодушно, - меня не видят в упор – чем я не мертвяк?»

Горько усмехнулся.

- Да ничем… То есть – всем!

Желтое солнце входило в зенит.

Искрило на памятниках.

Шел, опережая подземных пловцов,

Небо торопилось навстречу!

Подъем загородила синяя ограда с завитушками и широкой, почти квадратной белой плитой. Бурый оперся на литье, вытянул руку, потрогал мрамор, перелез на покой, поискал глазами хозяев – но изгловье было завалено на бок – прочесть решительно ничего было нельзя. Плита была теплой и белой, как простыня, на которой только что полежало солнце. Присел, секунду раздумывая…И тут же - и лег на спину! И вытянулся. И закрыл глаза.

«Ничего, не озлятся. Я жа сегодня тожа как призрак»

Так и пролежал несколько минут, суча «казаками» о мягкий дерн и слушая, как со склона мягго сыпятся камушки…. Поднял голову, посмотрел туда-сюда – ахнул: а сколько же вокруг свободного места, простору! Куда он раньше смотрел?! Гля-ка, душа: хошь голым гуляй!

- Погосты - сила!

И задремал… А тут и водка родной королевой вступила на царство, и желтая роза распустилась под сердцем, и с гулом порхнули над дворцом беззаботные пчелы, ив их добродушном ройном гудении, но не в этом дворце, а где-то в иных, далеких рыцарских замках - различились переклички прежних застолий!

Ж-ж-ж.. ж-ж-ж!

«И ведь было – и огромный очаг, и горящие факелы, и бои на мечах»…- Бурый мечтательно пожевал губами, - забытые тени освежили черствую душу…

Ж-ж-ж.. ж-ж-ж!

В детстве, после фильма про Робина Гуда малолетки квартала от шести до одиннадцати поделились на две партии. Первые, из ватаги честных разбойников, вооружались луками-стрелами с пластилиновыми остриями, ломали сучья, гнули, натягивали тетиву, а другие, что причислили себя к солдатам шерифа, обзаводились пластмассовыми мечами, секирами из ДСП, щитами-крышками от огромных кастрюль … А потом был штурм шерифова замка, дровяного сарая! Две толпы сразились на лестницах и в коридорах двухэтажной пристройки, чуть перила не рухнули. Бурый был карапуз со смешным шлемом, с красным мечом и щитом, купленным матерью в «Детском мире» и всюду Жеки держался, пока тот, здоровая, десятилетняя жердь, выше всех на две головы, орудовал настоящим копьем с белой обструганной частью – и никто его не достать не сумел! Бурый из-за спинные тыкал красным мечом – да куда там! Рук не хватало! Толпы смешались, вверх-вниз топтались по лестнице с воплями, смехом и криком! Падали со второго этажа на траву, охали и продолжали битву! Сколько шишек, синяков и заноз!

Ж-ж-ж.. ж-ж-ж!

А вот и другая картина, спустя лет пятнадцать: поздний вечер, на улице была настоящая буря, а в замке их теплового покой, тишина, благолепие и люди вповалку возле стола. Потом скрипела железная дверь, и к ним из дождя входил боцман Жека. Да, он был мокр, словно волк морской, вышедший с палубы! Бросал на трубы влажный плащ, обнажал руки в ветках фиолетовых вен – они истекали водой. Мокрая футболка почернела и прилипла к сутулой худобе.

Ж-ж-ж…

…В тусклом свете люминесцентных кишок от в отчаянии глядел на компанию,– кто лежал, кто сидел, кто гасился под трубами, сил не имея макитру поднять… Подходил к столу, стирал со столешницы влажные кружки от стаканов, сметал крошки, поднимал трехлитровую банку со спиртом на свет, встряхивал и жался к ней ухом, словно к музыкальной шкатулке, после чего бормотал,меняясь в лице: «Мур-мур, жизнь замурчательна, а где ж стаканы, жмурики-хамурики?» А те в раскатку на полу там сям за питейщиками. Длинныйих терпеливо в шеренгу на столешнице строил, потом благим матом орал: «Первый, второй, третий, четвертый!…» И как на перекличке, в каждый по очереди дозу вливал… « Стоп, где вода? А она под столом?!»

Ж-ж-ж, ж-ж-ж, ж-ж-ж!

Открыл глаза: с методичностью метронома над ним курсировал работящий пчелиный хоровод - пасека промышляла рядом, с цветочков кладбищенских гнался медок! «Ну и что ж? – сам же вступился за ушлого дядьку Владимир, - он свой медок варит, ты - свой»

Ж-ж-ж

…Длинный цеплял с пола эмалированный чайник, взбалтывал воду и супился.. Потом брал первый стакан и быстро употреблял. Секунду молчал, запястьем рот прикрывая.. Потом выдыхал, и чайника носик ловил, делал пару быстрых глотков И за второй стакан принимался, только теперь а к ириске лапой тянулся, да и отстранял руку – левой правую отводил словно чужую, будто в нем два человека сидят и говорил чужим басом: «Рус-Иван после первой не жрет, ваше сиясство!». Опять наливал-выпивал – и вновь отстранял левой правую. «И после второй жрать-с избегает-с-с». Третья доза - и вновь руки борятся: «и после третьей стоит стояком». Ириску нюхал лишь на четвертом стакане, потому что фильм имитировал. «Это р-рыцарский замок!» - возвещал тогда Длинный и вот с чего эпизод Бурому в память запал как пример рыцарства. Хотя причем тут замок – и фильм? О чем Длинный думал? Нелепо он выразился. . Впрочем, оно в его правилах было: завернуть словцо некое, чтоб ни в Красную армию, ни в другой женский орган.

Бурый достал ладонь из под затылка, медленно, чтобы не раздражать летающих пчел, откинул полог куртки и почесал пониже пупка… И же же подбросился, сел! Спустил ноги вниз, готовый соскользнуть на тропу: так вот жа традиция -три тоста глотать не закусывая! Он жа последние их пьянки, благо что Бурый в ней не участвовал, а просто дрых, потому что с Веркой посрался – каждый раз под Рус-ивана косил! А теперь мало, что жрачки натащили позорно, так и лопают сразу! Не уважают! Не помнят! Почему он, печеночный язвенник, все должен помнить за них?!

Последний вопрос Владимир Бурый уже почти кричал про себя, мелкими зигзагами спускаясь к могиле, не выпуская из виду живописную группу с изобилием яств, похожую на сходку рыбаков на бесклевье. Он бежал, прыгал, лавируя между памятников и стараясь не растерять возмущение.

«Что жа, ляди?! - победно продолжал про себя, - Три первых тоста-то он пропускал! Он жа Рус-иван?! С какого ж эта фильма-то стибрил, а, Пань?»

И Пашка вступится! Не удержится! Он жа Рязанов, «Кинопанорама» ходячая, знает все про любое кино, потому что после водки оно на втором месте, а без водки он исключительно кино занимается! Это же его крутизна, вот, вот! – Бурый на бегу поднял глаза - компания была уже близко, - А крутость как в себе удержать? Да невозможно не выказать! Тут же и выдашь! Для чего и живем - чтобы крутость выказывать! Тема твоя – тут с козырей и заходишь! Она как его коттеджная дача, как предстоящая должность! А за Павлом и я заведу разговор, – Бурый прыгал с могилки на могилку, скатился на поле, притормозил в шагах двадцати – беззвучные жамканья ртов Пашки и Юрки наконец-то окрасились звуком.

Впрочем, торопиться не стоило. «Правильней будет сказать прямо с тостом. А пока дятлы не пьют, а спорят, самый след подождать. Чегой-то, кстати, они заспорили?»

Прибавил шаг. Вскоре слова различились, от могилы Длинного: доносились специальные термины «ямы», «трубы», «насосы», «бабосы», словно беседовали о работе. Но после пары шагов Бурый понял, нет, не о ней, а о Длинном. О Длинном в теплосетях. О загадке зачем он спустился в канавы. Зияя щербатиной, наследник первый что-то лениво вбрасывал, а Пашка ему возражал.

Еще прибавил шаг.

- Шнапс тринькен - во ист бегинен? На аллес? – Чашкин ребром ладони отрезал невидимую верхушку, - каждый день в зюзю не у вас бубенил?

- Не… у… нас.

- А где?

- В киль-ман-де.

- Не-не, на ямах, - не соглашался Чашкин, - а ревматизм трусами натер?

- Тот…. Был… до…

- А вены ? Где выперли?

- Э..

- «Э-э» - передразнил Чашкин, - хуэ, трубу он в центнер припер на скупку! Я ему говорил, ты бы хоть дал знать, вместе бы свезли, так тогда бы водярой делиться пришлось. Его аж трясло в конце – как, отлить другу? Да кто бы взял их, бомжацкие гроши?

- Он в скупке… был… раз.

- Хватило.

Короткое молчание.

- У нас…ему… было… кайфовей.

- Длинному?

- Да.

- Чем?

- Везло.

- В чем?

- Во… всем.

- Да ладно. – Чашкин морщился, - прям-прям везло?

- Да вот. Прямо…. и прям.

- Брям-брям! А в чем?

- А в том, что у нас … - Павел пожевал губами, а потом ровно погладил ладонью воздух вдоль колен - золотое.. дно-о.

- Ну да, вы же золотари! На дне! – взвизгнул Чашкин и похлопал в ладоши, одновременно вертя щекастым лицом на Фрица и на место, куда должен был вернуться Бурый, замерший пока в скульптурной позе: «человек, занятый развязанными шнурками».

Пашка провел рукой по мешковатой щеке. Вздохнул. Было видно, что Чашкин его задел за живое. И простым отрицанием его не убедить. Теперь нужно было отвечать длинно и доказательно. А длинно говорить Пашка не любил. Знал, что от его пауз можно было повеситься. Даже если он тягуче доходил до конца, к тому моменту слушатели забывали о начале речи.

- Длинный хотел войти в – Пашка повилял рукой в воздухе, - в те-е-емы.

- В уемы, - поморщился Юрка.

Павел опять тоскливо посмотрел вдаль, безуспешно ища бегущую строку субтитров. Опять вздохнул. И неожиданно выдал связно и долго:

- Шишки у нас выбирали разводящего на левую бригаду и к Длинному присматривались. Потом, - Павел пожевал губы, и сделал голубиное движение головой вперед, словно подталкивающее слова, - оказали… доверие.

- В темах? – живо уточнил Чашкин.

- Ды.

- И?

- И Длинный стал… выбирать.

- Что?

- Ну.. или баб-ки, или – чин.

- Чин – чин-чин?

- Нет… Долж-ность.

- Пфф-ф-ф. – фыркнул наследник, и шало посмотрел на стелу, - о как! Длинный, я чет упустил?! Ну и?

- Что «и»? Уволился. – вздохнул блондин.

- И на уй бабки с карьерой?!– взорвался хохотом Чашкин и толкнул рукой Фрица. Тонкие губы немца чуть тронулись.

- Ну а что там за темы-то были?

Пашка провел ладонью под носом.

- Темы - кру-тые.

- О доннер ветер… Какие?!

- Пань, ты скажи, - подтолкнул друга локтем десантник, - чего нам скрывать? Дело прошлое, Длинный бы разрешил.

- Во-во, тайна, что ль?

- Нет, –сказал Павел, - не.. тай-на. Уже. Начальники - друзья. Бабло - вот-вот… в руки. Только – крутись.

- Бабло в руки на пару с друзьями-буграми так, что ли?

- Ды.

- И за что?

- За те-емы! – Пашка взял себя в руки и теперь синие глаза его смотрели насмешливо.

- И чего ж он от тем свалил?

«Да, отчего он свалил? – подумал Бурый, - интересный вопрос, если поверить в пашкины бреды»

Пашка вздохнул, и бросил утомленный взгляд на холм.

- Не ужился… с... коз-лом.

«Козлом?! Каким еще козлом?!» - изумился Бурый.

- Каким еще козлом? – эхом вторил наследник, - У него один был враг, фазер-биос, других не знаю. И полез он в ямы из мести, потому что Стас продал бабкину хату, вот почему он с рынка ушел.

- Он… никогда не мстил, - слесарь тихо шевелил пухлыми губами – он… встречаться не хотел… с козлом… больше.

- У вас?

- Ды. В тепло-сетях.

Пашка выдохся. Наследник скривился, упер руки в боки и посмотрел вдаль.

Бурый, сидящий у ограды, вежливо кашлянул, отчего блондин вздрогнул, бессмысленно задвигал собачкой на молнии ветровки и… вдруг набрал в грудь воздух и забубнил такой скороговоркой, сглатывая окончания слов, будто и не пропадали субтитры! Притом, как опытный спорщик ловко вернулся к началу, где муссировалась тема вредности, и соглашался, что ямы – дно, а потом вдруг словно иезуит выворачивал, что между тем они и самая наиблаженнейшая земля! Остров сокровищ – вот что на самом деле их ямы! И за два года Длинный проторил тропу к сундуку мертвеца, который их, лохов педальных,должен был о-бо-га-тить!

Диво! Пашка не клял теплосети, а их защищал! Притом, воодушевленно и страстно, насколько вообще можно было представить страстным сивого флегму! Да еще и с фантазией, от масштаба которой в обморок можно было упасть. Откуда он это взял?! Не иначе, покойный ему чертил письмена! И мораль выводил: умные люди на ямах круто взлетают. Бывший начальник в хозяева рынка ушел. Другой подался в сенаторы. Брыков-мастак в авторитете у криминала. Все шишки рядом с теплосетями пасутся, словно работорговцы возле племен африканцев масаи. Крутятся, кого ни возьми!

- Если знаешь, как спи…дить, тебе везде хорошо, - философски изрекал Чашкин, - а причем тут Длинный?

- Да, вот…. При-том,– поднимал палец Пашка, - у Длинного доля… была.

- Да ладно. Какая?

- А вот. – начинал волноваться блондин, - Трубы. Старые – залатал, зарыл. Отчитался. Под землей… не про…верить. А новые- налево, и бабосы…на карман. Потом – работяги…

- Чтобы числились на участке, а пахали на тебя. – вставил Толян.

- Ды. Левые бригады… Вот – и бизнес. Дальше… приписки.

И это говорят о покойнике? Да нет, блажат о каком-то фартовом знакомом, сведущим в начальственных тайнах! В аферах! Или…

- С губернатором – за ручку – мац…мац. Звонок – и на тему. Тоже… бабосы… не..фи-говые. Потом из мэ..рии… черная «волга». Хыч! За ним…

Да, это Длинный, оказывается, раздолбай и балабол, в цивильных одежах коридоры высокие топтал, алмазные запонки в петельки просовывал и подвозился на полированном членовозе! А начальство строилось перед ним, как слесари в ямах– и Длинный посматривал сверху надменно! И к моменту, когда шлея попала под хвост увольняться – он с шишками вовсю куролесил!

«Очумел, что ли, Павел?!»

А тема словно облако – влагу с полей, собирала новые доказательства! И грозила обрушится на голову ливнем! Ибо… И…. потому что… место его…

Да - не уступали богатством сети тепла залежам самого Самотлора!

Пашку – несло.

Чашкин кривился: но почему ж он уволился? Одно ответь, ушел-то он почему?

Почему… Тут и догадался: «Да Пашка ж новых русских на понт берет, ах, молодчага! Обиделся за канавы, во как! Что жа, и правильно»…

«Дорожи своим местом, лопата! Где столько кайфа найдешь?!– вспомнил, как стоя по колено в глине, Длинный глумился над Космосом, которому нужно было нырять под трубу.

А про увольнение нету загадок. Заболели ноги, вот и списался. Погуторили бы, зачем он в ямы полез, только по настоящему погуторили, да без пашкиной лажи. На рынке же - перло… Трусы «Миловитца»!

Еще раз кашлянул, аккуратно ступая «казаками» по скользкой травке, пристыковался к компании. Сказание о Рус-Иване вертелось на языке, но решил не спешить, помня, чем заканчивалось женькино подражательное кривляние; Длинный облокачивался на стул, хохлился, что тот немец, выдавливал кадыком второй подбородок и басил: «Что ж, Рус-иван, ты настоящий солдат, и я тоже солдат, и уважаю достойных противников» - выпивал стопку, вскакивал со стула – тут же изламывался в пояснице, пластался на столешницу грудью и, вытянутой рукой показывая на пустые стаканы, глухо выдыхал: «всем по-оровну, говна не жа-алко!».

«Поровну!»

Поровну нельзя.

В досаде закусил губу.

Глава 5

А спор вышел на новый уровень. Пашкина блажь кончилась. Чашкин не противоречил, словно мимо ушей пропустил, потому что бред сивой кобылы и свернул на загадку века - зачем изначально Длинный в ямы подался. И, как водится, когда спорщики убеждены в своей правоте, каждый начал вещать не слыша другого.

- Длинный бы на дядю пахать не пошел. На рынке онна себя пахал, как и надо, никому не кланялся, - Чашкин нагибался к могиле, подбирал кусок сала с хлебом, после чего бесцеремонно втискивался между Бурым и надгробием, вынуждая отступать того на середку. – а у вас-то как в любой конторе порядок, что ты начальник, я дурак. Когда заявил, что уходит я в ноги ему упал, говорю, надоели колготки с трусами, давай продуктовкой займемся, да, там сертификаты-фуяты, зато базы сами привозят, – Чашкин смахнул влагу над губой, спрятал платочек, - А Длинный нет,хочу новых впечатлений. А потом бабка померла, он на родаков гнев затаил.

- Бабка у него еще до армейки помёрла.

- Ну, я фигурально, - Чашкин поболтал ладонью, - что хату ему не дали в житье. Где он жил? Во.

- Он мудро к нам пришел, - рассуждал в ответ Павел, поддерживаемый одобрительными кивками. – Сначала… разведал. Говорил, вот, «аварийка»….- блатная лежка. Чистота. Левые… брига-а-ады. Лавэ. А в конторе - должности. Можно рас-ти.

- А что мы разбежались, чисто его заскок. – рубил ладонью Чашкин, – да, терки были с реализаторами, жаловались, что я выручку в казино спускаю.

- А не было? – приподнимал тонкие брови Фриц, - завистники клевещут?

- Не в том дело, – утомленно отвечал Чашкин, втягивая в себя по-курильщицки полные щеки, - Он же на их сторону вставал, а мне, хозяину, выговаривал: плати как договорились. А договорились за процент! А если прибыль в день как за месяц?! А так-то не договаривались! Объясняю, они – на-емники им нельзя платить с куша, он только замануха чтобы на работу их взять. Куш отдай, ага! Все хотят хапнуть и гулять,а ты ищи работника. По- должны быть потолки для наемников и не хер им за них вылезать. Тебе же еще другие торговцы предъявят.. А у Длинного демократия! Равноправие! Ну.. . Вот и изымал излишек.

- Заодно казино поднимал.

- Короче, это деловые моменты, – Чашкин бесцеремонно забирал от ног Фрица бутылку нарзана, делал смачный глоток, вытирал губы, - и кстати, я ж и выигрывал часто.

- Ага? – щурился Фриц.

- Ну, да.

- Раз в год?

- Да нет! Каждую неделю!

- И бабки возвращал? – иронизировал Фриц.

- А то!

А Павел вдруг стал напирать на продуманность Длинного: да, новый фантастический момент изобрел, повергший Бурого в шок. «Он был проша-аренный», - тянул Павел, водя руками словно разглаживал скатерть, - «с начальством он…– связи на-алаживал. Веж-ливо. Он наперед шаги – проду-умывал»

«Чего-чего? Продуманные?!» «да, да, неслучайные»– отвечал его мыслям Павел, вихляя ладонью, словно та была рыбой жерех, лавирующая в речной протоке. И резюмировал совершенно уж странно:

-Длинный приход спла-ни-ровал еще за год. Он…узнавал. Как и … что-о!

- Да ладно? – оторвался от философии бизнеса Чашкин, - снова гонишь?

Павел смахнул с глаз чуб:

- Он строил – карь-е-ру. За-долго.

-Кто?! Длинный?! Строил карьеру?!

- Ну… ды-ы.

- Не-не – карьеру ты сказал?

- Да. Ее.

- Какую же? Каналию чинить олигархам?! – заржал Чашкин и обернулся на Фрица.

- А на яхте можно,– буднично промолвил Фриц, - олигарху пику в бок, черный флаг на мачту и пиратствовать.

- Нет, я бы своего олигарха-козла утопил, - широко улыбнулся Толян. - а череп бы на его семейниках нарисовал.

- Ты ж его… эта… уже утопил? – с сомнением поворачивал к нему козырек бейсболки сварной. Толян пожимал плечами – ну, тогда мертвого за ноги.

Володя насторожился – у него тоже были семейники. Он любил просторные труселя, опускающихся почти до колен.Но почему он должен был быть тем, прошлым достославным козлом? Это абсурд. Потому и не взволновался леденящей картине качающегося на мачте начальника в черных трусах.

- Где мы и где яхты. Там свои чинильщики – отмахнулся наследник, -. Я говорю, ему папашу захотелось ославить. Чисто месть.Длинный думал, ему после армии хату уступят, где он детство провел, а родичи жильцов заселили, а ему предъявили, чтобы он за ум взялся, а пока, типа, живи у нас. Вот и забычил. И с рынка в ямы полез, на позор папаше.

«Папа, папа… Спор с папой-биосом,– затомило в груди,и тут же привиделся полутемный чердак, банная дверь в потемневшей вагонке чуть приоткрыта - приятно тянет сыростью. – на улице жара! И горящее красным жало окурка на топчане.

«А ведь верно! Была эта тема! - обрадовался Бурый, - Он пригнал машину на мойку к нам, и тоже им жаловался на предков! Прав, прав Юрец! Была у него новая злоба на Биоса, четко!

….Длинный лежал на топчане и жевал резинку – большие челюсти двигались мерно, задумчиво, словно у поглощающей сено коровы. Потом возвещал, что бросает курить. И тут же с силой выплевывал резинку – та подлетала чуть не к потолкузалезал в консервную банку-пепельницу у ножки скамейки и выуживал старый бычок. Извинительно смотрел на народ: две затяжки.Или три. Как пойдет маза. Подкуривал отбуровской зажигалки, услужливо протянутой с соседнего топчана.

- Им не нравится, как я живу. Не в том смысле, что бизнес, бухло и так далее, - Длинный растягивал губы и выпускал в широкую прорезь тонкий как бумажный лист, сигаретный дымок, - а просто типа «они не уверены» - тут его голос его приобретал менторские интонации- что «ответственно распоряжусь священной жилплощадью», понимай - притон не устрою в дедовых стенах…

- А не устроишь? – хихикал Пашка.

- Да устрою, канеш, не в этом дело. Я говорю, дайте жить, где вырос.А он – «я столько работал на твои апартаменты, а ты нисколько не ценишь…» Не ценю, а я просил тебя?

Длинный совал окурок в консервную банку,снимал с лица прядь, - а он такой: «если бы квартира была в цивильном районе – возможно, я бы пошел на уступке, а в бабушкином квартале и прежде жили бичи, а теперь вообще от них нету просвета. И ты попадешь под дурное влияние», - выпускал дым, - попаду под влияние, понял? У меня ж в голове две извилины!

***

На миг пропало – вернулось кладбище….

.… и новая картинка выхватила из темноты:промзона с оцинкованным ангаром и белыми двухэтажками, по которым словно журавль, вышагивал следующим утром рокер…

Нет! Не из-за мести залез в грязюку покойный! Там был прикол! Точно – прикол!

***

…Чашкин вошел в раж:

- Он и говорит: ах, нет доверия? Тогда я в канавы залезу, и прославлюолигарха-отца, хочешь – получишь, даже лавэ на рынке пожертвую, - отрубил ладонью Юрец и нагнулся за водкой. - Папаша и дал задний ход. На тебе и деньги и хату да поздно. Мы уже в грязюке живем. - Чашкин зацепил щербатиной жесть на пробке и вскрыл бутыль. Фриц томно отвел взгляд,

- Я ему сказал, дурак, ну построил фатера, гут! Теперь хватай капитал, и бизнес мути! Давай салоноткроем! «Я слова своего не меняю», Эть, дурак. Слово, подумаешь… Дал, взял – ветер…

- Он клятвенный был, - пискнул Космос непонятно о чем.

А Павел – свое:

- Вот, он поспорил с отцом и пошел к нам делать карьеру.

- Да по приколу он в ямы полез, епта! – уже даже с некоторой угрозой отнял губы от стакана Юрец. Он выпучил глубокие глаза на Пашку, и задышал, словно бык.

- Не по приколу, - не унимался Пашка, глубоко засовывая руки в белую ветровку, - а из-за спора с… отцом.

Фриц хрюкнул от удовольствия.

- Не было там спора, - сжав зубы, буркнул наследник и выпил, машинально вытер над губой, встряхнул стаканчиком.

- Был. Длинный поспорил, что башли добудетне меньшие. У – на-ас.

- Или должность займет, - поддакнул Толян, выпустив дым вверх, - по запланированной с начальствомдоговоренности.

- От - глядь на них! Они ж издеваются? – всплеснул руками Чашкин и повернулся к Фрицу, - когда игде Длинный чего запланировал, э? Он же как дистроф, куда несет туда идет, какой, на хер, план?!

«Не спорил он ни с кем. Капитал появился в самом конце. –отметил про себя Бурый, - И про план перегнули».

- А когда он … был… в самых… кабинетах…- Пашка ткнул пальцем вверх и икнул, - он бы… остров сокровищ….нашел. И сундук – мертвеца-а-а!

- Нашел?

- Превратил бы!Пункт! В! Вот.

- Он? – чуть не плакал наследник.

- Через связи и блаты, губера и начальника теплосетей. И зачем так долго на рынке сидел – мы и не знаем, - Толян загнул рукой поле панамы, словно демонстрируя озабоченно сдвинутые мохнатые брови, - Прошаренный был Длинный, не во все посвещал простых работяг. Прицельно шел к бабкам, обдуманно! Да, Паша? Только козел обломал нам сокровища.

Павел кивнул и нагнулся к плите, подумал, выбрал куриную ножку, выпрямился и хищно впился в нее зубами, в упор глядя на Чашкина. Наследник же, склонив голову на бок, смотрел на них как на умалишенных. И пока длилась немая пауза, в Буром слова «сундук», «сокровища», «остров», словно кресало высекли искры и зажгли костер воспоминаний, и снова возник разговор об отце, предваряющий позорный для приличного общества жест! Но и не только он, да и не столько он – а именно решающая роль в нем Бурого, определившая покойницкий шаг! Да, Бурого, Бурого, Бурого! Владимира Бурого, будущего их мастака! Именно Вовка ту тему устроил!

В груди голубком зашевелилось что-то торжественное, сладкое, голос из прошлого зашептал – «вспоминай, вспоминай, если жить дальше хочешь»!

Торопливо последовал указанию.

***

Девяносто седьмой. Конец лета. Жара. Плюс тридцать в тени. Тепловой пункт раскрыт настежь. Все раскалилось, от металлических дверей жарит, словно от утюга. Асфальт что серый паштет – мягкий, липкий, вступаешь и вязнешь. Работы нет. Пашка и Бурый прилегли на травку газона. . Вова только что вылил на себя ведро воды– прямо на синюю майку со штанами – и размазывает по лицу и волосам живительную влагу, быстро обсыхая под жаркими лучами. Пашка из газеты сделал себе треуголку. В оставшемся куске он внимательно изучает старую телепрограмму. Их оставили на тепловом, а остальные, во главе с Брыковым собирают крупную гальку для облицовки лехиной дачи. Вечером бугор обещал привезти спирт. Как его пить по такой жаре? Вот если на бережку, после купания…

Не повезло парням, другие у речки, а они - карасями на сковородке. Вот был бы с ними Компот, бичара, пропавший по весне, оставили бы его на пункте, а сами бы тоже подались на реку.Троглодит с мятым лицом отлично имитировал массовое присутствие, мыча в одиночку на верхотуре в разных октавах,Потом Пашка снимал треуголку и вяло обмахиваясь, качал головой: нет, скорей, Компотабы взяли на поиски. По земле, по помойкам лазать – ему самое дело. Он бы шустрее Брыку гальку набрал.

На часах четыре часа. Вряд ли начальство станет устраивать шмон. Киснет, небось, под вентиляторами. Поди уже, можно сваливать. Не, ну экое пекло! Но парни медлят. Вполулежку расположившись на прохладной траве, не сводят глаз с красного телефона на пустом канцелярском столе, что маячит в темном дверном проеме. Недавно звонил их приятель-торгаш, у которого они постоянно деньги стреляют. Позвонил и сказал, что хочет машину помыть - бомбить на грязной не в кайф. И повесил трубку, не дав им опомниться.

Бомбить?! Длинный больше не в бизнесе?!

Потом на пятак перед воротами теплового с визгом заруливала белая «классика-жигуляка», с рубленными очертаниями, резко тормозила, подкидывая квадратный зад. Привлекала взгляд целлюлитным крылом, неумело отрихтованным вручную киянкой, выключала мотор, откидывала дверцу и оглашала асфальтированный пятак невротическим речитативом Гребня:

Иначе все что вы услышите – это «что вам угодно». Может быть нет, может быть да, На нашем месте в небе должна быть звезда; Ты чувствуешь сквозняк оттого, Что это место свободно…

Деревяными протезами на асфальт вышлепывали белые кроссовки 47 размера с тремя полосками – это в жару-то! Потом появлялся водитель, сверкающий большими резцами, довольный, словно как конь после случки. Потягивался, сгибался, чуть приседал, ставил жилистые руки с огромными ладонями на колени и крутил ими круги. Ухмылялся, видя осуждающее наблюдение, и кивал на грязюку, облепившую колесные арки – э, не вижу движения?! «Сам ишачь, - зевали слесаря. - Зачембизнес про…рал?»

- А надоело, – довольно растягивал губы торговец.

- А у кого нам бабосы стрелять?

- Не в деньгах счастье, - скалился Длинный.

- Ага, когда они есть.

Длинный, морщась, присаживался рядом, а слесаря нехотя поднимались, Пашка уходил в портал прохладного теплового, минуя жаркие, пышущие как противни стальные двери, и через минуту вытаскивал сочащийся водой черный шланг. Струя текла без напора. Вяло, словно покойника, поливал пыльную белую крышу.

- Зачем вам бабосы? Вам нужно искать сундук мертвеца. Сразу озолотитесь, – хиппарь словно нарочно поворачивал к солнцу крупный оскал, -как ни приеду, все копаете, копаете..

- А с бельем чего?

- Да ничего. Расстались.

Длинный прекращал улыбастья.

- Чего не поделили? Чашкин долю зажал?

Юрец на рынке, в палатке, никогда не сидел. Не продавая лично, только путешествовал в Лужники и Черкизово за товаром. Зато периодически совершал набег на свои же палатки, когда Длинного не было, а на раскладных стульчиках под тентом бедовали нанятые тетки. Чашкин отбирал у них выручку и относил ее в казино. И это было единственной темой, когда Длинный ругался на Чашкина.

Сейчас Жека, поколебавшись, отвечал, что напарник не при делах.

- Ну да? - ухмылялись слесаря, - почему же ты на бабосы забил? Или – из-за нас?

- Почему из-за вас? – не понимал собеседник.

- Надоело нам деньги подкидывать?

Длинный мотал головой.

Бурый принимал шланг, становился на одно колено и проливал колесные арки. Темное пятно воды расширялось под днищем, паря на асфальте.

- Не, я знаю, чего он ушел, - Павел положил сложил ладошки на вымытой крыше, и поставил на них подбородок, -коммерс из него никакой, - кивал на патлатого, облокотившегося на землю и вставившего в рот травинку, - О долге пускай забудет, раз он такой нехороший дядя Вася.

Длинный только ухмылялся. Он и не думал трясти с парней долг. Отдадут – хорошо, нет, да и фиг с ним. Главное – дружба. Бурый передавал шланг Пашке, сам вальяжно облокачивался о крышу и замечал в свою очередь, что это Чашкин длинного недотепу избаловал. Пустил дело на самотек. Вот патлатик и распугал персонал. Какой из него коммерсант? Никакой. Ему только алкашне ставить капельницы – тут он умелец.

Тут уж Длинный не выдерживал,тяжело подбирался с травы, недовольно отбирал шланг, и зажавему носик, пускал на друзей веер брызг. Слесаря, фыркая, отстранялись, заслоняя лица и не торопясь, уходили на тепловой, в баньку. Звали за собой и приятеля – мякнуть. В холодке у них томиласьзаначка.

Поколебавшись, водитель оставлял свою стальную старушку с целлюлитным прямоугольным бедром, и поднимался следом по гулким ступеням. Парни же ругались в теплой, влажной темноте парной – бутылка пропала. Бригада стибрила!

Вытирая руки, усаживались на топчаны.

- Эх вы, дятлы, прощелкали нычку…

Евгений сталкивал с топчана Пашку, ложился сам и задирал ноги на стену.Блондин без споров садился на холодный пол. Доставали карты. Длинный насыпал каждому в протянутую руку горку семечек. Одну кучку высыпал на пашкин кусок газеты с телепрограммой – как банк.

- Казино не проблема, - возвращался к причинам разрыва, и пространно добавлял, с некоторой преувеличенно восхищенной интонацией, что это ему даже нравилось в Чашкине

– Юрка сходу бабло проживает. Деньги для человека, а не человек для денег! Молодец.

Метали банк.

- Притом, - добавлял бывший торговец лифчиками, - базар не прокатный стан, тутденьги из воздуха, наценку повысил - недостачу покрыл. Сколько бы он в казино не отнес – мы никогда не в прогаре. Народ обижается, тут это да. А такой убыток возместить, два раза плюнуть.

- А какой тогда убыток не возместишь? – тут же интересовалась пытливая, внимательная бригада, глядя поверх карт, - значит, был еще какой-то косяк?

Слишком они хорошо знали Чашкина, чтобы в его невиновность поверить!

Но Длинный мотал головой – вам послышалось. Простоштиль надоел. Никакой романтики на рынке. Покупатели, мешки, контейнеры, крыша, реализаторы. Хочется ветра, южных штормов! Застоялся в бухте Летучий Голландец! Душа просит найти Остров Сокровищ. Уже дует южный пассат…

- Кто-то хочыт пассат!? – с акцентом издевался Павел, ковыряя обойным гвоздиком под ногтем большого пальца. Потом откладывал гвоздь, коротко взглянув в карты, сбрасывал раздачу на перфорированное железо.

– Ветер пассат, ветер. Ветер сокровищ!

- И где он задует?

- А увидите, как понесет меня, значит, задул! - ухмылялся Длинный, сбрасывая свой «веер» туда же.

Бурый довольно загребал кучку семок, стучал по газете, требуя пополнить банк. Длинный запускал руку в карман и досыпал валюту до нормы.

Продолжали игру. Вяло бросали карты, смешивали, раздавали. А Бурый размышлял, что ведь Длинный серьезно. Вот серьезно мог с наскоку взять и бросить хлебное место. Понятное дело, не из-за ветра, Чашкин во всем виноват, а Длинный отчего-то его выгораживает. И притом на уши им мажет романтику! То же вот, типа причина! А ведь для Длинного – и причина! Да, аргумент! Скука, однообразие. Блин!

Бурый не понимал романтики. Он знал, что ему недоступны выдумки, сказки, кино… А вот от слов Длинного в нем всегда что-то отзывалось! Горизонты, надежда! Простор! Всегда что-то в нем оживало!

- Значит, остров.

Длинный кивал.

- И сокровищ?

- Ага. Главное, сокровища настоящие, чтобы мои предки в осадок упали… от счастья. Все им не так.«Скорая» - не комильфо, бизнес – опять застой. Мелко! Поняу?

Длинный нарочно комкал окончание, имея в виду подчеркнуто правильное отношение к жизни интеллигентных родных. И тут Бурого, удобно примостившийся на курточной скрутке, глядящего в небольшие, внимательные карие зрачки Длинного, словно молнией пробивало – ну, наконец-то! Сдвинулся пень с мертвой точки! Понятно, отчего с рынка ушел – дело ему предложили!

- Тебе капитал папаша дает?! Тогда чего ж ты морочишь?!

В ответ – грубый регот.

- В гробу я деньги его видал. С бабкиной хаты жильцы съехали, хата пустая.

- На квартале?

- Ну да. Я хотел вселиться, там же все детство прожил. А мне дали ответ, что нет. Не уверены они. Я человек без руля и ветрил. Вот, для начала, вселись к нам, поживи, мы тебе две комнаты отведем…

- А ты?

Длинный пожал плечами.

- Сказал, стар я уже свою вменяемость доказывать.

Потом Длинный долго молчал, и уже с другой, примирительной интонацией, говорил, что стойло ему оборудовали по первому виду. Все го детские мечты – аппаратура, усилитель, микрофон, гитара «Фендер». Зашел прямо как в пещеру Али Бабы

Вздыхал, прогоняя видение.

- Я и забыл, о чем мечтал. А вот… Заселился, бренчал бы по вечерам… А потом бы, - неудавшийся рокер раздувал ноздри и широко таращил глаза, - все бы спустил!

- На хера?

- Ну как, бабосы нужны.

- Погодь, так Чашкин чего – совсем вас разорил?

- Да нет.

- А ты же – ушел?

- Ну да.

- И что, и без доли?! Вы чего – не делились?!

- Да у Чашкина в гараже моя доля, - сквозь зубы отвечал им приятель, - туда баулы отвез.

- Так распродались бы сначала! – удивлялись вопиющей непрактичности слесаря, - зачем свою долю не вытащил? Распродайтесь, а потом разбегайся!

Длинный выпускал к бетонным плитам дымные кольца и говорил с редкой для себя раздраженностью:

- Не, в этом смысл. Пусть теперь Чашкин труселя да лифчики на кон ставит в своем казино. Натурой, бля. А я посмотрю, кстати! - он азартно приподнимался на локте и давил бычок в консервной банке, - чтобы вы знали, сокровища есть у всех. Вопрос как смотреть на вещи. Для человека сокровища это когда денег многои сразу, типа, в одном сундуке, так?

- Ну да. В сундуке мертвеца, - тянул Павел.

- И в этом главная ошибка. – Длинный вынимал из новой раздачи «короля треф»и бросал на железный пол, озадачивая партнеров. – А вот если прикинуть сумму за всю жизнь которую тратишь, а это где-то в среднем полляма баксов, то надо себя так настроить, что берешь бабки из волшебного сундука, в котором их бесконечно много. Просто сейчас ты взял именно столько, сколько нужно сейчас.

- А надо на работу ходить? – ухмылялся Павел, отводя русую прядь с поднявшейся скулы.

- Да. Но работа должна быть по душе. И тогда будет полное счастье. Прикинь – сундук с сокровищами и жизнь в кайф, чего – не? Хотя любая работа сойдет, если люди нормальные.

- А как это – тратишь сколько сейчас понадобилось? А как же понять, сколько понадобится? - Бурый разочарованно замер со своей картой в руке. Рассуждения Длинного он поначалу пропустил – ну, в обычном режиме, - а в конце его что-то кольнуло. Говорили-то о святом, о деньгах!

- Ну как. Надо знать чего хочешь.

И Длинный завершал теорию сундука, возвращался к рассказу, как он славно расплевался с родными, и как было бы здорово тему найти, чтобы как бы и тема, то есть работа – но ты на ней чуть ли не бомж. Чуть ли не бомж? Да, чтобы – бомж. От этого точно интеллигенцию вштырит!

Пашка хмыкал – иди к нам, мы тут самые бичи. Длинный же отмахивался – не пори ерунды. Мастера у вас вон на каких тачках ездят! Нужно занятие, чтобы позор лег на фамилию до скончания дней! Есть у кого знакомые на мусоровозках?

Павел качал головой.

- Только у Моки родственник на водоканале, на откачке.

- Да?! – оживлялся Длинный

- Да. Но там нужна категория Д

- Де?

- Ну. У тебя же Це есть, пойди пересдай.

- Не могу. Я сейчас психов не пройду, бывшая устроила фокус, сучка. Ладно! – и приятель снова углублялся в карты, то и дело протягивал руку к горке подсолнухов «банка».

Тут Бурый накрывал своей пухлой, волосатой ладошкой широкую жмень и волево отводил – так весь банк сожрешь, на что играть будем? На сокровища из сундука?

И так зло, с такой болью говорил, что ясно становилось, какая обида сердечная душит.

Длинный воззрился, и спиной аж к стене прислонился – о чем ты, родной?

- Да о том жа, что не знаешь сперьва, чего дальше захочется. За рупь мандулу возьмешь, а жалеть будешь, что за десять не взял.

- А я не буду. Взял и взял, - скалился Длинный.

- Это ты, ты с детства все перепробовал! А остальные-то – будут!

- Что я перепробовал? – хмурился Длинный, - магнитофоны, джинсы? Я не был мажор.

Бурый на секунду терялся, понимая, что пример неудачный, и снова возвращался к сундуку – обмануть себя – невозможно! Всегда будет хотеться больше, чем есть!

- Ну, если счастье в деньгах, - бормотал Длинный, мусоля колоду, - от мой родной, папа биологический… отчим, денег валом, а счастья нет. Ему нужен я для жизненной полноты. А я ускользаю.

- Не сами бабки важны, а то, что купить на них можно! – стонал, поправляясь, Володя.

- Зачем? – улыбался приятель.

- Да чтоб человеком быть! – в отчаянии вскрикивал Бурый.

- А сейчас ты кто - жаба?– смеялся Длинный, - куа, куа!

И резко свесившись, лупил распушенными ладонями по полу – бздынь, бздынь! Куа, куа!

Пашка ржал, Длинный улыбался, возвращался спиной к штукатурке холодной. Бурый умолкал. Потом притворно соглашался: что ж, наверное, я человек.Да вот только чего-то же нас за людей-то не держат! Ну вот никак! Потому что нет шмоток крутых! Вот, возьми моего братана. Он на Москве поднялся. Прежде был секьюрити, потом те, кого он охранял, его на бизнес поставили, там он деньжат подзаработал и своим делом занялся. И вот как братан был вроде меня, с ним ни одна собака не общалась, а как голдари нацепил да приехал на «лексусе» – все соседи к нему в моменту на цырлах прибегли! А его, такого хорошего слесарюгув спецовке каждый пытается нае…ать! Вот экскаваторщику подкинул халтуру – тот даже не проставился. А когда яму понадобилось под гараж откопать – цену заломил как чужому. Я говорю – ты чего, мы же свои! Кто тебе халтуру подкинул, забыл? Э-э…. Или цемент под фундамент заказывал - так на своем же складе его продали по розничной ставке! Хотя и с кладовщиком водку лакал! Специально его в разливуху затащило цене договориться. И согласился жа вроде, а до дела дошло взял и зажал мою скидку, понятно?!

- Я ему говорю – откуда цена? За такую цену сам жа купить могу. А в магазине жа мне и чек дадут, и еще до багажника донесут! Дай со скидкой, у тебя ж неучтенка! А он меня в магазин посылает! «Педаль, говорит, в свой магазин» Не, видали?– Бурый махал рукой, ложился на спину, понемногу успокаивался, и тут же, вздернутый новым волнением,приподнимался опять, - Водиле «Газона» для халтур дал телефоны шабашки,там подвоз круглосуточный нужен. Подбросил работку?! Не, что не подбросил? Халтура! А он, как мрне кирпич понадобилось довезть – он такой - деньги на бочку! Понятно? Человек... Или электрика зову свет подключить – смотрит будто первый раз видит. А тожа ж бухал на мои! Зачем я им тогда наливал?! Зачем услужал? Ну, скажи – зачем?! А-а, не знаешь?! А все потому, что никто добра людского не помнит! Своих загнобить – вот им счастье! Хоть бы кто мне за просто так бабки подкинул!

- Не подкидывают? – участливо интересовался хиппарь. и по-детски губу выпячивал.

- Нет! Потому что люди злые и жадные, и каждый сам за себя! А если тебе отовсюду прет масть – чего же ты до сих пор не в сокровищах?!

- А я и в сокровищах.

- В каких?

- В людях хороших, – отвечал Длинный, словно прикалываясь, чем еще более выводил из себя.

- В каких еще людях?! – возмущался Бурый, - причем тут люди твои?

- Да притом, что счастье - именно в людях.

- Да в ..опу такое счастье! – в сердцах брякал Бурый.

Компания снова уткнулась в карты.

Стучала дверь

Пашка приподнимался на локте и вытягивал шею вниз: кто пришел? Потом укладывался назад.

- Люди так ставят себя с тобой потому, на мой взгляд, что ты их пытаешься купить. Они так думают. - – философски выдавал Евгений, почесывая нос, - А у людей, может быть, про себя другая цена. Им и неприятно.

- Так что ж, перестать людЯм добро приносить?! – всплескивал руками Бурый и садился на топчане, - и как в обществе устраиваться – твоими разговорами, да?

- Типа того. И париться не надо. Даже если откажут. Раз откажут, потом сами предложат. Главное, не парься.

- Так, значит, сами, - Бурый нервно стряхивал с колен шелуху, - а я скажу тебе так: сам с нашими людЯми спробуй раз и другой сработать, а я посмотрю.

Снова укладывался, и, дирижируя руками над грудью, зло приговаривал:

- Сокровища – это много и сразу, потому что себя не обманешь и недостачу всегда будешь чувствовать. Потому что когда тратишь рубль, всегда мандулу ищешь, которой десять цена! А за десять берешь – смотришь на ту, что в сотню котируется. Человеку всегда надо больше! И сокровища – это когда любую вещь можешь взять за бабки из сундука! Купишь вещь - ты и человек! Вот это счастье!

- Наоборот, счастье это когда ничего не надо, – возражал Длинный и качал головой, - это все равно, что у тебя уже все имеется.

И снова задумчиво тер карточным веером переносицу. Потом поднимал узкопосаженные, беспомощные глаза – и интересовался с затаенной надеждой - неужели все так запущено? Здесь, в теплосетях? Он-то видел пионерлагерь - час работы, неделя пляжа. Аттракционы бесплатные. Соцпакет и зарплата, небольшая, но по усилиям, и сабантуй каждый вечер в приятном кругу. Шик, блеск. Житуха, словом. Не путаю ничего?

Тут и Пашка восстал! И заголосили они вместе с Бурым, перебивая друг друга, друг за дружкой и хором! и уж доставалось работе за грязь, нищету, хамство клиентов и борзоту мастеров! За большое начальство, что быдло в них видит! За…. Словом - не было места черней на планете! Потому и нет дураков за три копейки ишачить!

- И все они здесь. – неудачно шутил приколист.

- Ага, умные с отцами для виду брешутся, а сами капитал дожидаются! – зло выпаливал Бурый затаенную мысль, глядя на бетонные плиты под крышей.

Умолкали.

- Может быть – нет. Может быть – да,на этом месте в небе должна быть звезда! – ухмылялся Длинный и сбрасывал ноги со стены, - Сквознячок-то не чуете? Пассат, пассат… пойду.

Быстро прощался, спускался к машине, тяжко стуча ступнями по лестнице.

Следующим утром король трусов появился в проклятой промзоне. И сразу засомневался, здесь ли искомое дно. Да, со слов друзей, хуже ям ничего придумать нельзя! Но в глаза сразу бросился свежекрашенный автопарк строительной техники, зябнущий под вафельно-бетонным периметром. На воротах со стеклянной дежуркой, где вращался стальной турникет, куковал типовой вечный жид в полушубке, попивающий чай из медного прибора с подстаканником. На территории было чисто, асфальт – подметен, техника заводилась и отъезжала, сгнивших рам от бывших грузовиков, в изобилии захламляющих территории недавно заглохших заводов - не было видно.У крыльца управления блестела Доска почета с допотопных времен – и не было на постной черно-белой шахматке с протокольными рожами ни одного разбитого фэйса.

А в конторском улье сомнения дошли до предела. Сквозной коридор по первому этажу хотя был и мрачен, но свеж и проветриваем. Там и сям мелькали электрочайники - их носили гладкие тетки бухгалтерского вида с непропорционально большими задами. В напольных кадках зеленели невиданные шарообразные «тамаринды». Аккуратные дядьки в пиджаках, с зачесанными на пробор мокрыми волосами, входили и выходили из кабинетов. Мастера участков неслышно перемещались по мягким коврам в начищенных туфлях и форменных синих комбезах. Даже знакомый по пашкиному тепловому мастер, Леха Брыков, детина с пятиугольным лицом и мелкой русой косичкой на шее – был трезв,на кивок не ответил, странно посмотрел и скрылся за солидной дверью дирекции, черным дерматином оббитой. Что-то не стыковалось с ложью и злом в этой нечаянно подвернувшейся преисподней.Ад был сам на себя не похож.

И вот отдел кадров. Дама лет сорока с плоской буклей в мелкую сетку на крупном затылке, тоже была кем угодно, но только не заведующей лепрозорием. Она плавала по кабинету не золотой рыбой, нет…но полным, в сверкающей чешуе толстолобиком… Женщина улыбалась золотыми зубами, качала каплевидными янтарными серьгами в мясистых ушах и поигрывала перстнями. Их было много, на каждом пальце полной, ухоженной длани.Двигалась от угла к углу, от шкафа к окну и раз в минуту повторяла голосом механического автоответчика, что хорошо, что Георгий паспорт не потерял, новую трудовую ему заведем, но заявление от него обязательно. И бросала взгляд между конторкой и наружной стеной. Длинный вытянул шею, пытаясь разглядеть адресат.Там, за маленьким столиком морозился щуплый, чернявый нукер с мятой морщинистой рожей, в узких серых штанах. Нет, он реально был похож на аравийского мавра! Только вместо непонятной ушанки, у которой срезаны уши, нужно было напялить тюрбан. Однако внизу, куда по сутулой стене плавно спустился рокерский взгляд, можно было заметить как между трубами клетчатых брючин и черными носочками, по-детски беззащитно и нежно белели полоски не загорелого тельца. А штанины на ляжках были натянуты так, что казались рейтузами клоуна. Нет, он был не мавр, что сделал свое дело и вот-вот уйдет. Он был кем-то… зовущим… За ним, за этим ссутулившимся человечком, в прикиде с помоечного ограждения, куда сытые горожане вывешивают поношенный хлам, с лицом шарпея - из складок, с опухшими веками, под которыми не различались глаза, со сплющенным носом, равномерно перетекающим в губы и подбородок, с маленькими ручками и ртом, отвыкшим от слов, за этим приодевшимся для зимнего трудоустройства бездомным, застрявшем в городе, чтобы не сдохнуть в родной деревне зимой, слышался цокот копыт, запах кочевий, а в блуждающем взгляде из под набрякших бровей блестела двойная звезда паттеран, знак тайной дороги ромалэ…

Он беспомощно сжимал в пальцах оранжевую шариковую ручку, и механически тыкал стержнем в «пергамент». На бумаге оставались мелкие значки, похожие на умерших блох.

А «толстолобик» отплывала от шкапа со стеклянными дверцами, бросала терпеливый взгляд в его сторону и повторяла как патефон: «Оклад по ставке ученика. Восемьсот минус налоги. Чистыми шестьсот.. После испытательного присвоим разряд. Будешь получать тысячу. За опоздания штраф. За пьянку – увольнение. Трудовую заведем новую. Пиши заявление, слышишь? Не спи-и!» И снова перекладывала папки. Потом устало вздыхала, доставала маленькое зеркальце и, глядя в него, опять заводила шарманку. Нет, ее нисколько не смущало появление в апартаментах испитого маргинала. Наоборот, в умиротворенной настойчивости, с которым она ускоряла процесс, чувствовалась живейшая заинтересованность. И не эксплуататора и эксплуатируемого.. Нет! Отнюдь! Здесь было что-то от выкрика Маугли крокодилу – мы с тобой одной крови! Да-да! Вот этой, толстой, лощеной волшебницы и этого, последнего из людей! И по холке Длинного пробежал холодок. Он попросил бумагу, быстро написал свое заявление, потом придвинулся к человечку, и также написал за него нужный текст. Потом взял его под руку и потащился, получив несколько напутствий от тетки, на тепловой.

Но им не обрадовались. Предвкушаемый Длинный удивленный восторг на лицах бригады, торчащей в дверях теплового, запаздывал. Лики друзей были мутны и загадочны. Мрачный, как туча, Толян смотрел на пару прибывших пустым взглядом голодной акулы. Пашка задумчиво щурился. Космос застыл в дверях удивленно, треугольный свой клюв разведя.

- Возвращение Будулая, новый сезон, – прокомментировал Пашка

- Цыган, я ж тебя предупреждал на глаза мне не показываться! – прорычал Толян, блестя недавно обритой, как у уголовника, лысиной, - ну?

- Кхемх… - сказал бомж, и склонил голову по-собачьи.

- Не кхе, а команду вспоминаем? Ну-ка, нохаймаль: «да, мой фюрер».

Компот не среагировал. Толян угрожающе наклонил корпус, высунувшись из дверей.

- Цыган, не слышу: «да, мой фюрер!»

Тут пришелец оживился, и кое-как сделал нацистское движение от сердца вверх, только левой рукой.

Толян хлопнул кулаком в ладонь и нырнул в помещение.

Пашка последовал за Толяном.

- Здоров, Компот. – пискнул, наконец,Сергей-Космос, развернулся и скрылся внутри.

- Не понял? – удивился Длинный и повернулся к бомжу, - ты что, из местных?

Бомж опять зиганул, как заведенный. Длинный шагнул на тепловой. Там атмосфера чуть разрядилась. «Будулая» послали за водкой. Он принес, поставил на стол, сам сел в угол с отсутствующим видом. А Пашка объяснил Длинному практику наших бездомных: чтобы найти подогрев на зимний сезон кто-то ломался, кто-то садился в тюрьму, а цЫган, он же Компот, честно устраивался в теплосети.Но Длинный откомментировал ситуацию по-своему: Компот – ветер пассат. Дует раз в год, но дует устойчиво, бежит от холодного океана зимы на просторы теплых равнин. Да, он ветер вдвойне! Кароче! – о в восторге посмотрел на Бурого и Пашку, -История то сработала! Вот вам пассат, Будулай, он же Компот! А следом и что?

- Что?

- Остров сокровищ! Он будет! Если следовать схеме! А что?

Длинный радовался как ребенок.

Бригада же угрюмо молчала и кидала между делом в цЫгана тяжелыми гайками.

Глава 6

Вот так! Компот для него ветром стал. С моей же подачи, однако! – самодовольно отметил Бурый.

А потом службишка покатила. Вместе со всеми в грязюке ковырялся, бухал как конь, приколы мутил. Время незаметно летело. Под увольнение обратно стал лекарем - отвозил под капельницу Брыкова, помогал с гастритом одному начраю, потом другому, Фысину таблетки доставал, и наконец, Сигизмунда самого с папашей-биосом свел. Своимстал начальству. И бригада этому не препятствовала, с уважением относилась.

- Правильно отчим говорит. - задумчиво ковырял в носу рокер - хороший медик голодным не останется никогда. В клан зовут.

- Так не отказывайся! - говорила бригада, - Будешь всегда в шоколаде.

Длинный морщился: там они друзья с одного страху. Ты мне, я – тебе, круговая порука, а сами друг друга боятся.

- И меня втаскивают, будто и я чего-то боюсь. Типа тачку не куплю новую и дворец не построю. Отчим такой же. Но ладно, по справедливости, его понять можно, он с войны натерпелся голодухи, понятно. А мне-то чего? Детство золотое. И сейчас неплохо. Жизнь – океан, нужно открывать новые земли, а не жаться спина к спине.

- Острова сокровищ искать! - выкрикнул Бурый, вспомнив давно забытую тему сундука,

- Не, остров я уже открыл - качал головой Длинный. – сундук уже вытащен.

Потом забирался на топчан, задирал ноги на стену, разглагольствовал про то, как чувствовать себя счастливцем. Рассказывал про сундук непонятливым Тольке и Моке. Долго и подробно втолковывал. Потом махал рукой – эх вы, темнота. Не понимаете мысли. Ведь это класс, думать, что взял из сундука.

Народ не понимал.

Длинный облокачивался о перила и вещал с верхотуры как в трюм.

- Всю водку в мире не выпьешь,всех женщин не отымеешь. Ты от сокровища можешь потратить всегда только часть! Но - от сокровища! Эй! Ублюдки! От сокровища, слышите?!

Слесаря ковырялись – кто собирался домой, кто шарился под столом, надеясь найти остатки невыпитого.

Длинный же вдохновенно набирал в грудь воздуха: сокровища! Сокровища! Мы – на острове! Но скоро я с тобой попрощаюсь.

В заключение смотрел на дверь, в которой должно было нарисоваться начальство:

- Здесь тоже всем страшно, а страх штука заразная.

И завершал неожиданно:

- Пора поднимать паруса.

А потом обложил начальника и свалил, потом стал таксовать, а дальше совсем ноги заболели и с шалавами плотно связался.

Когда его пытались куда-то определить, отмахивался:

- Я жду ветра. Будет ветер – подниму паруса. Пока плыву по течению.

И опять налегал на спиртное и баб.

А ветра не было. Нет, они были, нодули строго определенно: на карьеру, успех. Ветра в виде родных дули звали в чистые гавани медицинских офисов, на теплые места. Тут бы поднять бом-брам-шпиль технической корки, что он все же купил у метро, брям-брям-стеньгу фельдшерского образования и справки из ВУЗа, чтобы аптеку открыть, или в частном кабинете посадить наемных зубодробителей и стричь купоны…

А он отвергал нормальную жизнь, никого не напрягая и ни о чем не прося. Веря в то, что есть еще сезонные ветра, и задуют пассаты, и понесет Летучего Голландца к землям обетованным – но каким и куда?

А под конец у них опять возник разговор о сокровищах – там же, на даче, на заливке фундамента. Длинный, лежа на траве и глядя в облака, вдруг возьми и признайся: прав был Бурый – нетни островов, ни сокровищ.

И тут же себя опровергал:

- Но откуда же зов?

Вова уточнял, какой еще зов?

- Ну, инстинкт, как в пубертате, хер встал, а бабы нет. И будто их вообще нет, понимаешь? Чувство. Но в природе же бабы есть? Вот и здесь, чувствую стояк, а где баба – не понял. Это еще с армейки началось. Что-то ведет, а куда, зачем? У тебя не так?

Бурый пожимал плечами.

Длинный, помолчав, продолжал:

- Ты говоришь, за рубль берешь, а хочешь того, что за два. Тогда зачем вообще брать?Лучше уж ничего не трогать. Тоска же одна.

Выплевывал травинку.

- Лягушек возьмем для примера. - переворачивался на живот, и, вдруг начинал горячиться, - они сначала головастики, потом жабы, ловят комаров, там и мух. Потом их сжирает цапля. Вот их жизнь, заведенный ключиком механизм от и до, без островов и сокровищ. Но есть одно «но».

Бурый, опять не совсем понимая, куда приятель клонит, заметил ему, что если бы он не был транжирой, давно б всех заделал. Даже без родственников.

«Смотри, сколько упустил: отцов кабинет, зубной салон, карьеру в фарме. Чашкинский бизнес мог забрать и пахать на себя. Чашкин же предлагал? Он же приезжал замиряться, лишь бы ты не уходил, говорил, что на тебя все перепишет, только ренту плати. А теперя что за доход?! Э-э…

- Да вообще нет дохода! – хохотал Длинный, - полгода без денег!

- А дамы, что ж, в убыток работают?! – изумился Бурый, - ничего тебе, как сутенеру не платят?

Длинный вдруг поменялся в лице - губы плотно сжались, нижняя челюсть выдвинулась, он поморщился имедленно помотал головой. Потом заваливался на траву, мусоля в губах травинку. И тут же, потухший было взгляд разгорался, широкие ладони били по зеленым стеблям, словно лапы с перепонками, а лошадиные губы сдвигались и раздвигались в лягушачьей припевке:

«Ку-а-а! Ку-а-а! Ку-а-а! Утки, где мои утки?! Знаешь, какое «но»? – радостно улыбался. - даже среди жаб нашлась одна летчица! Помнишь жабу- путешественницу?! Одной же понадобились дальние страны! А сказка - правда. Вот, дожало ее, что даже на цапле полетела, на смерти своей полетела, до того ей в полет захотелось?!Я вот себя ощущаю той жабой. – Длинный приподнимался на локте, - Куа! Где мои утки?! Слушай, прикинь, но ведь они же сели у нас. Они - сели! Разве не сказка?

…. Бурый вздрогнул от крика Чашкина, что с ернических придирок перешел к размашистой жестикуляции, словно к драке готовился – его окончательно Пашка выбесил, теория его, от которой никак не могла отойти беседа. Губастый блондин раз за разом повторял про неслучайность выбора Длинным канав, что это хитрых ход и план, обходной путь ко ништякам, по которым Юрец так вздыхает и которые Длинный якобы херил всю жизнь. Теперь импульсивное поведение покойного вдруг сложилось в крепкую, последовательную линию, противоречащую мнению Чашкина. Но противопоставить ей было нечего. Юрка не любил думать о людях, особенно о ближних. Человека он для себя определял однозначно и сразу. И у покойного портрет сложился железный – и давно сложился: он был долбень, что харчами перебирал и шансами раскидываться. Откуда у него планы?! Какой он, к лешему, был карьерист?! Хотел бы, через папу сделал карьеру в два счета! Но нет, потому что был долбень, долбень, долбень!

Слово «Долбень» он произносил азартно и с чувством.

Бурый бросил настороженный взгляд на Пашку, покосился на злящегося, даже словно вспотевшего н – над толстой губиной замерли капельки влаги – наследника. Тот вроде уже успокаивался, потряс ладонью совершенно миролюбиво и кротко, ладно, мол, ладно. Допустим, ты прав. Но повтори-ка, что конкретно Длинный спланировал.

Пашка отвечал охотно, но еще более тумано

- Он приезжал, узнавал, знакомился.

- С точки нашей приезжал?

- Чего?

- С рынка? Втихую? – Пашка не понимал, - Ты ж говоришь, он еще со мной работая, к вам запланировал?

- А! Ды, - Пашка прокашлялся и хитро посмотрел на соседей, - и вот, он составил план, как подняться.

- План, - устало кивнул Чашкин, - и в чем был план?

- В должности и деньгах, – хихикал Толян, шевеля бровями, сдвигая на затылок панаму.

- В синекуру, значит, планировал, - щурился Чашкин, - то есть, в ваши начальники?

- Да. В мастера. Не работягой же ему быть. – брякал Толька, и Бурый чуть не ломался в коленях. «Что за ерунда?! Когда это он в бригадиры нацеливался?»

Анатолий вернул панаму на лоб.

- Приезжал на ямы, что говорит, копаете без толку? Где клад? А мы такие – нет вопросов, вот лопата, ищи! А он говорил, мне с лопатой лазить не с руки, вот если в мастаки назначат– тогда я вам покажу, где копать!

«Да что же ты брешешь?!»

- И однажды сказал - пора. – важно сказал Пашка.

- Что – «пора»?

- Пора в мастера, бабосы сшибать.

Чашкин поджимал губы:

- Значит, бабки и должность?

Слесаря кивали.

- И не по приколу пришел?

Слесаря снова утвердительно качали головами.

«Зачем Пашка врет? – удивился Бурый, - Ведь знает же о приколе!»

Спорщик в серой штормовке, которую мощные руки дергали за веревки кулисок, косо щерился, натягивая веревочку капюшона, кивал равнодушному Фрицу: слыхал?! Мертвец волигархи тут метил!

- И какие сокровища нарыл, куда сложил? – «молочный брат» глубоко наморщил бульбашистый нос, повернулся к изображению

- Наверное, в швейцарский банк? Ну ладно, срыл с бизнеса, сменил обстановку. Допустим. Пошел на ямы на месяц – тоже законно. Родных построил, папашу качнул. Папа же дал капитал?! – Чашкин покачал головой, - Ну и остынь.Взял бабосы, осмотрись, выбери, что замутить. А ты трудовой стаж решил накопить. И ни себе, ни людям, – Чашкин выпил, вытер нос тыльным основанием ладони, - хотя мастило как никому.

- Он устроился за карьерой, - повторил неуступчивый Павел.

- Да ладно вам уже! – не вытерпел Юрец, и даже как бы подпрыгнул на месте - Пошла масть, а он карты скинул. Жизнь не мила без выебона! Лучше в канализацию, чем лаве грести!

Он нахмурился и посмотрел вниз, подцепив носком туфли золотую пробку.

- Овнотечку чинить - водоканальные дела, – возразил Анатолий вставил в губы цигарку. Пошарил в карманах, чиркнул спичкой, закурил,– Скажу так, - ткнул дымящейся сигаретой в сторону изображения, -даже мастить должно всласть. Тут же везение шло от папы? А Жеке его забота обидна была. Я вполне согласен, что он бы теплое место нашел по-любому. Просто не успел.

- Чего же не успел? – фыркнул Чашкин.

- А того, что мы ж говорили – ме-ме.

Толян мыкнул и сделал пальцами рожки.

- И на какую должность он метил? – Чашкин словно бы позабыл про начало спора, - чем его сманило начальство, если не врете?

- Главный инженер звал в заместители.

- Неофициальные. – пискнул Космос.

- Нет, с оформлением, - возразил Павел,- а должность называлась инженер. По технике. Безопасности.Он был бы правой рукой у главного.

Чашкин перебил

- И чего бы он делал?

- Он бы… курировал.

- Что?

- Левые бригады.

- И?

- А там бабосы. И с халтур, и по сетке,– с готовностью ответил Павел.

- Вообще золотое дно, шабашка, материал с предприятия, от клиента, туда-сюда, что осталось – загнал, - согласно кивал Толян, обмахиваясь панамой.

- Первый раз слышу, – поджимал губы Чашкин, - что он в шефы к блядям поперся - помню, а про зама инженера никогда не слыхал…

- А диплом? Вот. Ты сам его возил в Москву к метро, и с нами его диплом обмывал, - напомнил Павел, подняв палец.

- Я?!

- Ты. Ты его еще в Москву возил до метро… станция «Маяковская» …

Подул холодный ветер. Мастер почувствовал, как холодеют уши, тихонько поднял две руки к кепке, сначала решив расстегнуть клапан, потом подумал, что это будет по-зимнему смешно меховые накладкиотстегивать, и на секунду прижал уши ладонями. Звук тут же пропал. Остались жесты.

Чашкин морщил лоб и возражал. Говорил свое.

Пашка тихо помахал ладошкой, не соглашаясь.

Чашкин фыркнул, выставляя напоказ черную дырку между зубов.

Толян, сняв панаму и выпустив дым к небесам, как невысокий, прозрачный фонтанчик.

Юрец посмотрел на Фрица и оба как по команде скривились.

Выскочил вперед Серега сварной, важно поднял указательный пальчик, что-то прострекотал, заикаясь, треугольным клювиком. Потом очертив перед с собой в воздухе округлые контуры, как у снеговика.

Жесты, жесты, жесты…

И не спорили вроде, а словно снежную бабу лепили.

Бурый задрал голову вверх - нет, не бабу они делали, а какого-то другого чувака собирали. Но зачем? Зачем из разгильдяя лепили карьериста?Бурый не понимал. Однако, неожиданная сторона, с которой стал вырисовываться покойный, вдруг открыла ему нечто важное и про себя самого…

Ведь кем он был раньше? Дурачком, народ увеселяющим, что перед бригадой на пьянках паясничал! Подражательным хлопцем, безалаберно жизнь прожигающим от баньки до рыбалки как старшие товарищи Мока и Толька.А какие ему высоты светили без блата и связей? Но вот устроился Длинный в бригаду – сразу и определился для Бурого возможный жизненный ход! Широко Длинный шагать научил, да размашисто! Он, во-первых, со всеми стал сразу приятельствовать, даже без помощи водки, без наигрыша, а чисто по приколу общаясь. И никого не пропускал, от обходчиц до начальства, с каждым шутил, на чин не смотря. Он любого мог обложить, хотя каждый чувствовал, что именно с ними он ругаться-то и неспособный! Потому что он – инженер или работяга – человек! Как так? Загадка. И потому всех к нему потянуло! И трепло, и балагур – а в уважении не отказывали! Вот в чем был талант, вот бы что ему использовать! А сам возьмет высоту – и тут же дает задний ход.

К примеру, вот та же история с дипломом и вакансией. Пронеся слух облатной должности у инженера. У того две бригады есть тайных, чисто для шабашек, что на балансе числится, и за зарплату расписываются, а на прорывах не замечены, аварийка за них ишачит. Которые само руководство покрывает, ибо долю имеет. И вот, требуется теперь бригадам свойский толковый начальник, который может словом народ успокаивать. Потому как где все вилами на воде и без документов, там всегда сплошной срач. Ну вот,судачит народ, кого пригласят. Корешей, однозначно, потому что тут синекура! И не светит она даже ворюгам-мастерам, в силу их наглости. Ну вот. Обсудили новость и ладно. АДлинный вдруг возьми и брякни,что на той неделе едет за дипломом,чтобы потом по пятому разрядузаписаться и в замы по технике безопасности устроиться на вот эту вот самую «золотую» должность. Был у него с инженером базар, тот и сказал, что нельзя без корки. В смысле? – отвесила челюсть бригада, - А я сказал, что привезу диплом и оформлюсь, – беспечно отвечает патлатик, - Ты? Я. Вот на те самые бригады? Да. Да каким же образом?!

Длинный пожимал плечами – а кто помешает? И вас туда затащу!

Ну, вот это пуля! Он, попавший к ним с улицы, сразу получит билет в высший свет?! Конечно, никто ему не поверил. А Жека точно через неделю приехал с дипломом. И отнес его в управление. А потом за диплом все выходные бухали. Запеленали его в целлофан, кинули в эмалированное ведро как в котелок, и обмыли его будущее начальствование, за то, чтобы им в те бригады попасть. А Длинный смеялся, времена эти нахвалилвал.

- А что, спустился в метро – и выбирай любой деканат. Все пути открыты. Медицинский только не делают. Не нужно годы штаны протирать, кем хочешь, тем и будь: хочешь, строителем, хочешь учителем.

На вроде все у него с инженером сладилось, подождать осталось, когда вакансии откроются, и пока Сигизмунд даст добро. Ну вот, ждали ждали, месяц, другой, год… а потом Жека вдругвзял и уволился. Прав Чашкин – как масть пошла, он словно и испугался успеха.

Бурый облизал губы.

А ведь именно диплом перевернул тогда ему душу! Да! Именно в те дни он ощутил, что возможно все, ровно в тот месяц он жизнь повернул. Расчетом безбашенность заменил, понял, что безалаберность - зло, и неча на старых придурков равняться. Нужно верные привычки. Начал прислушиваться к людям хватким, изучать их духовный багаж. Стал собирать слова, с которыми в жизни они побеждают. Бизнес, Лужа, Черкизово, челночить - ни о чем ему не говорили, а вот ДОМ, ДАЧА,тачка, гараж, питбуль, жена - оказались близки. И стали они уже вроде не слова, а учебные дисциплины. И потом он, последовательно обретая одно и другое, оценки как в дипломе принялся за них выставлять. Вот,резко женился на Верке, «подруге дней моих суровых» и съехался с ней в отдельной двушке, для чего разменял трешку тещи. Со скандалом через несколько месяцев выселил из хаты,приватизированный на детей, родного отца. Конечно, они с братаном ему обещали неприкосновенность, когда оформлялись, все ж дети! Но кому обещали? Трезвому труженику, спецу с брильянтовой фабрики. А он жа после мамкиной смерти-то запил! Да, на пенсию вышел и на бутылку залез! Пускай не запойно, а так, вечерами – но где жа тут грань?! Сегодня чуть-чуть, а завтра по-черному! Перейдешь – не вернешься! А договаривались-то с нормальным человеком, не алкашом! Вот Бурый после полугода увещеваний и свез его в деревню к двоюродной тетке – у ней все одно дом пустовал. Продал отцову квартиру, отдал долю брату, сплавил загородный участок неуспешливый, где все усилия в прах приходили, а на свою часть от квартиры купилучасток поближе к городу, на которой планировал построить двухэтажный коттедж! А рядом с фатерой неслабого гаража начал стройку. Его брат-москвич иногда пробавлялся перегоном и попросил предусмотреть метры под отстойник для иномарки. И Бурый же не стал мелочиться, и построил гараж аж на три здоровых «точиллы»! И размер кирпичного сарая, самого кулацкого в кооперативе, еще больше усилил амбиции! Братан потом, правда, на китайские пуховики перелез, и отстойник не понадобился, но размах постройки при каждом отпирании замка так и обдавал душу истомой! «Брать вещь нужно на вырост – учил брат, - и вот те нате – исполнено! Тоже зачет!

И – женитьба – зачет.

Своя с женкой хата – зачет.

Гараж – зачет

Дача – зачет

Коттедж – в планах.

Корка – в планах.

Печатка, цепка – временная осечка…

Бурый облизал пересохшие губы: ничего,еще не вечер, поправим. Главное в должность войти.

«И без Длинного я бы не вырос, - с неожиданным чувством благодарности подумал Бурый, - Он шагать научил . Хотя отпирался, что он не причем, да Вовка-то знает! Эх, бывает жа так!»

Бурый вспомнил, как Длинный, которому он о своих успехах рассказывал, удивлялся его энергии, а Бурый на него, на его размашистость благодарно указывал. А Длинный – «не бреши, я разгильдяй первой гильдии…»

Снова прислушался к спору.

- Вашу мать, какая карьера?шмарьера у него началась! Кумом он стал над блядями! А у вас никаким он начальником не был! - гримасничал возбужденный наследник, - И вообще, как бабки планировать на должности?! Ты же в системе не сам по себе. Сегодня начальнику друг, завтра он об тебя ноги вытер. Также и вышло, да?

- Нет. Уволился он из-за козла.

- Хорошо, а что же он к отцу не пошел?! Если бабки интересовали-то, а?

- Сказали тебе, забота его обижала, - встрял Афганец.

- Нет. – Павел жестом остановил Анатолия, - не в заботе соль. Ладно..

Пашка солидно наклонился к могиле, взял пустой стакан, качнул им в сторону Чашкина – не спи, разливающая рука. Тот наполнил стакан.

- Ну?

- Он искал не просто должность, а место, где можно сорвать… джек-пот.

Последние слова Павел произнес, растягивая последнее «о». Получилось «джек-по-о-от».

Но Чашкин и без того офигел.

- Джек-пот?!

- Да.

- И какой же сумме базар?!

- Полляма баксов. - брякнул Павел, покосившись на своих, и вообще избегая взглядом также офигевшего Бурого.

- Сколько-сколько?!

У Чашкина отвисла челюсть, русые бровиполукольцами влезли на лоб, он отшатнулся и замер, словно прислонясь к расстрельной стене. И то, вид был, словно пулю словил.. Помахал пустым стаканчиком в воздухе, словно разгоняя морок.

- Знаю, у дурака дорога завсегда широка,– слабым голосом сказал Юрец, глядя на изображение и возвращаясь в исходное состояние. – где умный шею свернет,тебя «ха-ха» провезет. Это я понимаю.- поворачивал лицо к бригадным, -Но полляма баксов, э? Вся теплосеть столько не стоит.

- А ты коттедж директора видел?!

Чашкин не стал спорить и без комментариев наплюхал себе водки, - быстро поднял, качнул стаканчиком в направлении портрета на мраморе - выпил

- А сокровища есть. – продолжил Павел, - умные люди в курсе. Мы, конечно, не в счет. А Длинный был ихний, из умных. И зам инженера только первый шаг. Потом он бы дальше полез.

- Куда? – беззвучно, одним ртом обозначил вопрос Чашкин.

- К директору.

- Самому директору?

- Да. А от него - к губернатору.

- Губернатору. – даже не спросил, а почти беззвучно констатировал диагноз наследник.

- Да. У них были терки.

- С губернатором?

- Да.

- Были, я отвечаю, - подтвердил Толян, выкатывая брюхо в тельняшке, - мы ямы у него на даче копали, а Длинный с ним дул вискарь. И обсуждали этот… как его… лужаистый…. Лан…

- Ландшафтный дизайн. – помог Павел

«Не было этого! Не было! Он к нему на коттедж и не ездил! Нет, погоди – ездил, ну да, но там губера не было!»

- Вот. – поднял палец Пашка. – вот. В этом соль. И никаких чудес, одна ловкость рук… Сейчас расскажу и про губера…

Чашкина перебил, на этот раз – с напряжением в голосе, словно нечто страшное до него только дошло:

- Значит, пока мы на рынке сидели, он себе карьеру планировал? И на меня срал в полете?

- Ну да.

- И бизнес похерил заради канав?!

- Однозначно.

- Да вот же ж б…! – , почти выкрикнул Юрец, и стукнул кулаком в ладонь, отвалился от компании и вприпрыжку направился к желтевшей через несколько рядов травянистой залысине, на которой неровной кучей валялись охапки бурьяна, убраные с могилок жалостливыми потомками. Замер у кучи, закинув за спину полы штормовки, сразу ставшей похожей на фрак. Зычно позвал:

- Фриц, подь сюда-а-а!

Голос почему-то уже был вполне благодушный, что на Чашкина совсем не походило. Он жабу долго таил. Фриц поднял курносое лицо:

- Помочь? Не текет?

- Ага, напора нет ни …уя.

- Ща наладим, – водитель, поставил «Нарзан» на плиту и ровно, своей неслышной, надземной походкой, двинулся к Чашкину. Пристроился, и вскоре от парочки донесся ровный, басовитый смех.

«Простата забилась - Фрица зови. С деловыми приедет – энурез гарантирован. А Чашкин быстро успокоился.Сперва чисто с оскорбухой отвалился, и вдруг сразу смехуечки-звездохаханьки, не похоже на Чашкина. Ладно, тебе-то что, Длинный. Ты мертвый-то тут. Или живой?»

Бурый осторожно потер вспотевший лоб. После ухода бандитов он остался наедине с бригадой. Лицом к лицу.

***

Работяги вдруг морды отвернули и зашушукались, зашептались. Сварной повернулся к боксеру. пошевелил пальцами у заячьей губы. Анатолий пожал плечами, сделал бровки домиком: «а я разве помню»? – так его мимика говорила. Космос потряспустой подсумок, чуть заметно развел руки. Толян с Пввлом вдруг переглянулись, нахмурились, а Космос с чего-то мелко-мелко закивал, подсвистывая в свой заячий треугольник…

Недобром веяло от их телепатии, снова мозги вскипели – и тут плоть над Бурым сжалилась, продых дала:изжога, законная водкина месть за ее игнорирование - протянула по пищеводу свою наждачку, заработала как огнемет, тревоги пропали, а уки в ответ проворными погорельцами взялись бросать в огненный колодец рта что попало: хлеб, сало, картошку, огурцы… Последним в ход пошел фрицевский нарзан – и лишь после этого желудок затих. Бурый утер губы, с опозданием соображая, что мог бы обыграть внезапный приступ,пробормотал: «давно не жрал, отвык! Форьму потерял! И «Омез» то не взял, глупай», потом в поясе переломился, заохал потешно, сочувствие вызывая, но… игра светящихся взглядов, торжество над собой, насмешка… И сигналы, сигналы… И поза его, задом к верху, словно их планам способная. Оторвал салфетку, вытер руки, быстро выпрямился, назад прогнулся. Выдохнул, с ноги на ногу перенес тяжесть. Выкатил живот, втянул. Ничего.

- Пожгла и ушла! Простила, водяра!

Молчание, со значительным переглядыванием, продолжалось.

Нет, не такой ожидалась пьянка у могилы, не такой…

«Поговорить, отношения наладить, выпить, если на то пошло».

Бурый отшагнул от стелы назад, перешел семейную могилку, наклонился у следующей в пояс, прямо к смылившемуся изображению дядьки овальной фотографии на стальной трапеции, подышал открытым ртом. Видел снизу, как бригадные, подняли стаканчики, быстро выпили и закусили, по-доброму глядя в удаляющиеся спины новых русских.

Бурому не предложили.

«И ладно, в одиночку по-пьянствуем, не момент. Чего ждете-то? Что на коленки тут встану? А фиг вам, уроды,- Бурый выпрямился, вернулся назад к могиле, косясь на серебристую трапецию с дедком, поднял бутылку,свинтил пробку, пару раз булькнул в стопку. «Уймись, яда. Пью, вишь? Не за одну дезинфекцию наливаю, затихни»

- Ну, Длинный, отдыхай, братишка.

Опрокинул водку. И живот, вроде бы успокоившийся, заурчал по-настоящему, заставив Вовку прижать к нему ладони, словно он сейчас пойдет на разрыв. В другом разе бы Бурый тут же поскакал до кустов. А теперя-то как? Надо насмерть стоять, засмеют ведь в издевке. Глянул на край кладбища неподалеку, где среди заброшенных холмиков с покосившимися крестами высился поросший кустами и березняком желтый бугор. За ним - обрыв и обвалившийся глинистый спуск прямо до трасы. «Стоять, - приказал себе Бурый, - акишки еще обработаем». Налил еще одну стопку, и пожамкал мягкие бока, как бы намекая, как бы сигнально – нет, снова не видят! – и опрокинул. Медом пошла! И живот вдруг затих.

«Чего же два года не пил?»

И снова поймал многозначительные взгляды. И что-то в них появилось… готовность какая-то. А у Космоса аж нетерпениев мелких его, воробьиных глазах – так и прыгает, так и бесится мелким чертенком! Что ж, предъявлять счас начнут?!

Бурый сместился на место Фрица, к косогору поближе. Прикинул, если погоняться по холму, он сразу выдохнется, а до березнячка всего-то шагов пятьдесят, склон обрывистый, ну, так что ж… Если зайдут с намеками, сразу и зашагает. Погонятся – ничего, добежит! И тут же ветром прошелестело, в ветвях венков затрещало обидное: «какой же ты мастер, с подчиненными справиться не можешь!». Закусил губу.

Бригадные же позевывали. Потом Толян неожиданно, в шутку кулаком толкнулсварного в плечо – тот отлетел на два шага и толкнул Павла – Павел покачнулся.Космос ожил, завертел остреньким подбородком – на одного, на другого – опять кивая на обвисший подсумок. Толян зевнул, а Пашка пригладил растрепавшиеся вихры. Во взгляде, где вечно цвели незабудки отразился вечный покой.

- Мудро покойничекк нам в ямы устроился. – сказал онс издевательски нажимая на местоимение «нам» -Одного не ждал, что и здесь козлы есть.

- Агашеньки! Он бы поднялся, но козел – бе-е! – пискнул сварной, снова цапнул подсумок, и на этот раз тряпка загадочно звякнула. И стеклянными бусинками глаз уставился прямо наБурого.

«Это что, предъявы пошли? А в чем жа предъявы? Про какого козла говорят?»Снова задуло, затрещали цветные жестяные листики на венках.

- А помнишь, Леха ушел в запой? – Пашка слегка подался вперед, что означало прелюдию волнующего откровения. и поднялскрюченный палец, - его кинули. А так… был бы новый бригадир. Дру-гой. - Павел икнул.

Напарники склонили головы.

- Но - кинули. С назначением. И Леха - запил!

- Отчего?

- От слова. Не сдержал – и запил. Слово дал – быть ему бригадиром.

Афганец когтистой лапой привычно почесал полосатое пузо:

- Леха недолго б начальствовал на районе. Первый загул – и тю-тю.

- А назначили бы бригадиром кого? – живо подхватил Пашка и вновь воздел перст,- дру-го-го!

- Длинного!

- Во-во.

Космос и Афганец довольно закивали головами.

Бурый чуть не прыснул смехом.

«Глумятся! Только зачем без братков-то? Я жа все помню» - взгляд снова лег на черноту памятника, на светлую картину сидящего на ограде дружка, Украдкой глянул через плечо на «братков» - те уже оправились, но возвращаться к могиле не торопились, о чем-то трындели у кучи бурьяна.

А Пашка продолжил. И снова зачем-то замелькали фантастические детали. Опять зазвучало про мифический спор с отцом, и план на капитал,невероятное изучение Длинным устройства теплосетей для наилучшего извлечения прибыли. «Да, он проша-аренный! – издевательски растягивал гласные Паша, - Он бысе-ел… в кресло!»

«Ага, мы свидетели!».

«Но Брыков запил, и - не стал».

«Леха - начраем, а Длинный - бригадиром»

«Факт, кинули Леху»

«И запил - с горя! Совесть! Потому что – слово. Леха дал. Но вот… Не сдержал»

Бурый снова фыркнул.

«Лехе – и совестно? Как же»

Брык никогда никому не услуживал, даже для будущей выгоды. Тем более, он и совесть были вещи вообще несовместные, что злодейство и гений. Он привык все хапать без спроса. А гадости он творил походя– и случались онибуднично, как солнце и дождь. Тем более, и по характеру он был как дитя природы, невозмутим, словно вождь индейцев, монументален – семь с половиной пудов, а в моменты высшего напряжения эмоций лицо его из индейского превращалось в… каннибальское. То есть,как бы дубовая маска превращалась в березовую. Так он был прост, закончил строительный техникум, отслужил, устроился в отдел снабжения, а затем по блату пролез в мастера. Авторитет же имел у людей как бандитский приятель. В нескольких группировках были у него корешки. Тачки менял как перчатки и решалой выступал в любом вопросе. Правда, с вопросами к нему никто не лез, а с тачками секрет был простейший. Машины были залогами, что бригадиры забирали удолжников-коммерсантов до полной абонентской оплаты услуг крышевания. И Леха спокойно гонял на бесплатном транспорте. И ничего его не колышило в жизни. С женой развелся от пьянства. Строил в одиночестве дачу. В запое мог заявиться на тепловой майке и трениках, в тапках на босу ногу и начинать с народом брататься. Но то ж ведь спьяну. Так… обычным он был, как мастер. Лояльный к верхам, барский к низам,одет с иголочки и аккуратен как немец. Но чтобы по трезвяни за кого-то страдать– это увольте.

«Да, Длинный лыжи смазал, а все из-за козла, - тем временем, перемигивались бригадные, - Жалко, не стал он мастером. С его корифанством с начальниками жили бы мы как за пазухой»

«Корефанством? Да что они мелют?!»

«А геморрой Моке лечили через папашу. Не стал отказывать, помнишь? Пошел к очтиму, на унижение согласился!»

«Да не просил он за Моку! – вновь возмутился Вован, - не было такого!»

Опять перевел взгляд на стелу.

Светлые ладони в мраморной черноте, опирались на невидимый парапет, словно Длинный только вышел из тьмы под высокий уличный фонарь. Узко посаженные глаза, глядящие через двойной пробор аккуратной прически. «Если гоните бред, то гоните уж интересно, - словно бы говорил его облик.

Разглагольствования прервал вопльЧашкина..

- Э, гоблины, а ведь,получается Длинный натурально полный дебил. По всем понятиям долбень.

- Эт почему он дебил? - выкрикнул в ответ Павел, вытянув шею над компанией

- А зачем он джек-пота про…ал?!– победно кричал наследник, танцуя у травяной кучи, - Я думал, его рекордпапашины десять косарей в … опу засунуть, а тут целые полляма!

- Какие?! Где? – голос у Пашки срывался.

Ну ты ж сам сказал про полляма, от которых он отказался, потому что уволился, не?! Так что он реальный псих буйнопомешанный!– Чашкин глянул на Фрица, - с кучи бабла уходить, это ж вообще просто ку-ку.

Юрец перестал танцевать и красноречиво застегнул ширинку. Налимьи губы на круглом лице вытянулись в два дождевых бурдуля. Упер руки в бока и сиял, как самовар.

Космос растерянно вертел бейсболкой, глядя то на Павла, то на десантника. Оба были явно недовольны, но не знали, как возразить.

- Он не бросал, и не… прос-сал – громко, с нажимом сказал блондин. Лицо его начало опять покрываться красными пятнами,

- Не, а кто только что тут сказал, что он полляма оставил?! – ухмылялся наследник, - из-за какого-то козла? Я этого не понимаю. Во, козел, невидаль какая, что, нельзя разобраться? - сложил руку в пистолет, -Пык – и все дела, да, немец? Полляма на кону!

Парочка зашагала к могиле,посчитав спор законченным. Чашкин весело крутил ладонями в воздухе, как бы калькулируя решение подобной проблемы – что стоит забить мешающего обогащению, - десять штук? Пять? Компетентный спутник молчал, посапывая побелевшим курносым шнобаком, и на одной ноге перескакивал оказавшийся на пути новый холмик..

Пашка же как бурак покраснел окончательно. Врать он не умел и не мог. И изобличающих наездов, даже если вранье было безобидным, совсем не терпел. Вот уж у кого с совестью дружба взасос!

На выручку пришел Анатолий. Хищно пошевелил бровями, вытащил из бушлата ладонь и сложил ее дощечкой.

- А все элементарно, Юрец. Сумма лежала не кушем. Не за раз он бы ее поднял, за пару лет. И не в одиночку, а с нами. Дела бы он мутил через нас, проссэ? Но был козел. А козла же не уберешь просто-запросто, цепкий гад оказался.

- О то, цепкай! – утвердительно повторил за ним Космос и шмыгнул носом.

… Бурый с замиранием сердца ждал, когда круглоголовый мешковатый увалень бросит на него взгляд из-под полей боевой белой панамы.

Но нет, не бросал. Значит, козлище- не он!

- Вот ты бы сел в покер играть со слабым напарником?

Глядел мимо! Тряс ладонями над собой, как в танце фламенко!

Чашкин подходя, выкрикнул непонятное: «карты нет, ходи с бубей!»

- Не-не, карта есть! – поправился Анатолий, ткнув указательным в поля панамы над носом, - флеш-рояль,марьяж, только партнер говно, что тогда? Сядешь играть?

Слова летели над Вовой горячими утюгами. «Партнер – говно. Наш - козел» И взгляды! Нет, что-то темнят парни, темнят! Явно его в виду имеют. Но где и за что? В прошлом-то было все на мази!

- Ну, это разные вещи, сравнил канавы и казино,- вытирал под носом влагу, Чашкин запоздало вклинился между Бурым и Фрицем.

- Почему? Та же игра.

«Наверно, они о Брыкове говорят, – обескуражено подумал Бурый,

- Брыков от ям… Длинного… защищал, – невпопад пискнул Космос, шумно втянув носом воздух.

«Или о Компоте?!»

- И в мастера официально двигал! – на удивление связно выпалил Пашка, живо успокаиваясь и приглаживая вихор.

Бурый напрягся.

- Да ладно. Муртаза у вас в мастаки собирался, я помню – Фриц улыбнулся и сделал ямочки на щеках. В те дни он был «на дне», в лежке на пункте, и был свидетелем, как мастером ставили именно Моку.

- Муртаза наш запойный, – смутился Павел, - а Длинный -надежный.

- А я согласен! Двигали-двигали Мишина-Мишку, – хрипловатым голосом поддакивал Анатолий и, наконец-то, хитро на Бурого щурился.

«Но ведь не про «на козла»! А про то, что в мастера двигали»

- А на шабашках он бы только руками води-ил, - надувал щеки Павел, возвращаясь к старым аргументам.

Чашкин сплюнул.

И спор по-дурацкп вернулся к началу.

Может, и имело смысл дальшепонаблюдать, чем закончитсягон. Только вот…

Бурый пробормотал: «от же, яда назойливая, как тебе угодить? Снова коррида» и направился к желтизне косогора и кустам наверху. Сделав с десяток шагов,обернулся, виновато проныл:

- Жалудком смаялся, хлопцы! Два ж года без водки! Пойду-ка, подумаю!

…парни не обращали внимания. Пашкауверенно, медленно опускал намогильный камень ладонь, словно припечатывал невидимый стол. «Его губернатор просил. Остаться. Но он –уше-ол.

«Губернатор?! – ну-ну»

«А от губера до джек-пота пара плевков. Там должны были подогнаться подряды. Просто мастью одной, чисто как на конвейере. И тут бы поднялись, но» - поддакивал Анатолий, обмахиваясь панамой, как веером. И только маленький Космос из-за плеча Анатолия, когда Бурый украдкой, бросил назад быстрый взгляд,смотрел ему вслед. Лапка его так и продолжала лежать на подсумке. Бурый ускорился, и с ростом дистанции до опасности, наконец, волю дал возмущению.Странные несоответствия просто бесили.Да что там «несоответствия» – все было враньем!

С губернатором, значит, приятельствовал…

Подбивая носками темно-коричневых «казаков» свалявшуюся травянистую лабуду, продвигался к кустам.

Глава 7

Конец лета, жара. Гигантский теплообменник, ТЭЦ, пронизанный трубами и горелками, взгромоздившийся на краю города замер на профилактике. В фольгированных кишках, пересекающих город и разделенных щитами рассечек, спит холодная жижа. В бараке теплового, обычно натопленном магистральной водой, прохладно и влажно. Здесь можно спастись от жары. Вот они в своем закутке с желтым окошком и двумя топчанами вдоль стен, перед дубовой дверкой с потемневшей вагонкой, устроились в холодке кто на чем. На перфорированном, дырявом из листового железа полу, на перевернутом ведре, на стальном табурете, на свободном топчане. Лысый Мока, сморщив от боли лицо и задрав колено вверх, пытается умостить ягодицу на узких перилах. Длинный на первой лавке задрал больные «кренделя». на кирпичную кладку. Сунул руки под голову и пускает дым, гоняя сигарету по углам рта. Сквозняк сбивает ровную струйку в зигзаг. Внизу хлопнула дверь – бросив на стол бумажку от начрая и записав показания манометров, ушла дежурная обходчица.

Разговор про родню. Родню Длинного.Бригада интересуется, как твоя война?

Жека хмыкает – обошлось.

Так может его проктолог отец Муртазу в починку принять? Не замолвит словечко?

Жека качает головой – биос давно на колоноскопы забил.

Приподнимается на локоть.

- Подался в интернациональные бабки, – и с трудом меняет положение ног, – вакцины на нашем стаде испытывает.

- У него оттуда бабосы?

Длинный кивает.

Делает долгую затяжку, и аккуратно сбивает серую колбаску пепла мизинцем.

- Ездил недавно за подрядом.Теперь людей ищет.

- А куда ездил? В Москву?

Длинный медленно кольцами выпускает дым, и, добившись нужной концентрации электрического любопытства, меланхолично ответствует:

- Во ФлОриду, штат Техас!

- Ого!

- А не Нью-Мексико? – интересуется Пашка, хотя он не более сведущ в американской географии. Но звучит солидно.

Длинный пожимает плечами.

- А чего его отсюда вызвали? Своих нанять не могли? Или мы самые крутые?!

Длинный косился на бригадных – дело в другом. У нас и врачебная школа, и контингент посговорчивей. И правила либеральней, сдохнет кто - меньше риска, что засудят. У нас не Европа - согласие с больным подписывай и вперед.

Затягивался, выпускал дым:

- Зовет в помощники. На первых порах три штукаря. Потом доля, если не облажаюсь. А когда загнется, типа мое все. И недвига тоже. Вообще, тема не пыльная,потрахивай персонал и дуплись козыркой.

Бригада напряженно молчит, ждет с замиранием сердца.

- Прикольно: девки в халатиках, микроскопы, центрифуги, холодильники. Ламинат, поверхности спиртом протираются, ни одного лишнего микроба.Командировки, совещания – Париж. Мадрид- культурная программа, все дела. Платят в баксах, никаких тебе дефолтов.

- Ну и двинешь к папаше, Женек? – не выдерживали описания райских кущ прокаженные, - Предок заботу проявляет, никак нельзя брезговать!

- Он о себе думает, предок мой. Доказывает, что не зря нас бросил. У него же принцип: сперва нагажу, потом – обяжу, и вроде не онуже виноват, а ты, - Длинный умолкал на полуслове, подносил пальцы с сигаретой к губам, довольно затягивался и, крутя бычком у лица, продолжал - хотя мне безразлично.Теперь. Просто существует однабуква « но».

- Чего «но»?

Длинный снова делал долгую паузу.

- Труп нет.

Бригада изумляется - Труп?! Какой труп?!

- Трубы! Труб нет, - ухмылялсяДлинный, довольный каламбуром. Перегонял сигарету в другой угол рта, - Ачистоту мне не потянуть. Мужик должен быть грязен, волосат и вонюч, а где там потеть?!

- А докторины? – опять уточнял Павел, - на докторинах можно потеть.

- Ага, - фыркал инфант, - а кто будет работать? А на меня полезут, я знаю. Начальственный сынок, известное дело, сходу карьера. Или алименты нехилые.

Довольно затягивался, медленно выпускал дым.

- Но я ответа не дал. Сказал, что подумаю.

- Ну, молодец,сразу не послал! – облегченно выдыхала слесарная кодла, - может, еще и надумаешь!

- Ага, еще успеется послать! - кивал счастливчик и запоздало начинал развивать картины секса в белых халатах, как выживать,не доводя до беременности и т.д, и т.п…

Потом сигарета гасла, он вытягивал руку в проход, и зачарованные парни живо подносили к бычку огонек. Длинный, приподнимал голову, поправлял ладонью битловские патлы, делал последнюю затяжку, отщелкивал огрызок за перила и выпускал дым на потолочные бетонные плиты…

Вот и косогор. Желтый склон, поросший зеленью. Кусты. С дерева хрипло закаркала ворона, о чем-то предупреждая. Бурый глянул на крону березки, где темнела птица, подумал: «ишь - «стерильно» ему. Дерьма нашего не хватало ….- обернулся, посмотрел на могилу, - А ведь он-то же рядом и мертвый, а в мыслях словно живой. Да-а-а, уже пять годков миновало!

У земляного скоса задрал колено, поставил удобно ступню в пожелтевшем от глины «казаке». Кряхтя и перехватываясь за молодые стволы кое-как влез на гребень. Прошел пару шагов параллельно усилившей вой и грохот дороге и спустился вбеспорядочный саксаул волчанки, с белыми шариками на ветвях. Сел на корточки, развел ветви – кладбище оказалось как на ладони. Справа, на сером щебне у въезда - белый спичечный коробок«Газельки».

Потом несколько дней Жека был сам не свой. Спросили, что за таракан его укусил, отвечал,что удружила маман. Поимел теперь с ней беседу. Она, чтобы затащить его в дело, заходит с другого конца. Объясняет, что все мы тут конченные. Правда, обиняками, не напрямую. И говорит же манерой… от которой еще Витя отец угорал. Там она из себя столбовую дворянку строила из себя, а тут защитницы записалась. В наши. А чего нас жалеть? -ухмылялся Длинный, - чего у нас нет, мы все стырим. Не доплатили – нагадим. Сейчас такое время. А она –ах вы, бедные. Когда все разворуют, что вам останется?»

Сплевывал.

- А как можно все растащить? – интересовалась бригада.

- И я ей о том же сказал. – с энтузиазмом вскрикивал Длинный, - А она меня Пушкиным нагибать. Сейчас прочитаю…

Скидывал ноги с топчана, потом с болью морщился, махал рукой. «Пушкина» он притащил с собой, но оставил в шкафчике, на первом этаже. Снова ложился и фыркал.

- Чего им опять не хватает?!

Под «ними» он имел в виду учителей, в широком смысле этого слова.

- Ладно, опустим подробности.

И тут же делал виноватое лицо, не в силах подробности скрыть. Мать его в молодости была задумчивой, миниатюрной красавицей, с широкими скулами и узким мелким подбородком. К старости она похудела, темные глаза увеличились на пол-лица, а в манерах появилась резкость и осуждение. «Вот, пришел, отчима нет. То се, чай налила, потом спрашивает – над чем работаешь, каким проектом живешь?» «Поняу, надо жить чем-то по ихнему». Честно отвечаю, проект мы с бригадой вчера отработали. Расчехлили ПАЗик на промзоне у четырнадцатого участка, там в заборе лаз на закрытую автобазу, автобусы гниют, ЗИЛы старые, что-то еще даже не раздербанено. Ну вот, мы тот пазик и расчехлили на алюминий. Ручки там, дужки кресел, ножки, фомками. А что? – тут Длинный делая соединенными пальцами круги, показывал расширившиеся глаза мамаши, - мы чисто сработали. Вохра ничего не заметила.»

Потом Длинный рассказывал, как пил чай с чебрецом и карамелькой сливовой, с повидлом – забытый вкус детства! Описывал большую квартиру из восьми комнат,с потолками в белой лепнине,огромную кухню, похожую на хирургическую, в стекле и металле – ножки стульев, ажурные спинки, мойка никелированная с изогнутыми никелированными хоботками. Горячая, холодная, и фильтрованная вода, в коридоре зайчиков пускают шкафы с зеркалами до потолка, и, где за письменным столиком в маленьком закутке, за стопкой ученических тетрадей и старой настольной лампой выгородилась от всего его правильная училка-мамаша, высохшая, но еще статная.. У которой над рабочим столом, на изящной позолоченной штуковине из трубок и крючков, в коричневых старых чулках висели запасы сушеных лекарственных трав. Даже переехав в новый уклад, мать постаралась выделить в нем уголок ностальгии. Длинный ерзал на модном стуле, в котором блестящий хром круглых ножек плавно переходит в прошитое серебряной нитью сиденье. Бежевыйкафель на уровне столешницы делила темная вставка, на которой изображены египетские фигурки, в профиль своими патлами подозрительно похожие на него. Спросил,кто выбрал плитку. Большеглазая мать пожимала худенькими плечами – известно, твой отец. Длинный морщился, а она, в гневе втягивая кожу щек, продолжала.

- А медикам рядовым как выжить прикажешь? А учителям, у кого кроме школьных тетрадок, нет ничего?! А пенсионерам? Вообще всем, у кого совесть осталась икто украсть не в состоянии, им-то как, куда с вашими временами податься? Да и не строй ты иллюзий, не ваши это времена, и не наши. Вы хоть осознаете, куда идете, сами вы, кем вы станете вскоре? Вы же скотами станете в будущем. – после паузы настойчиво повторяла мамаша, - И ведь так просто все не закончится. Что-то делать надо, предпринимать. Вас же не оставят в покое, быдлядствовать вас не оставят, вас в крепость всех обратят!

Длинный же кивал на кулинарный цех, миксеры, блендеры, кофе-машины, на холодильную камеру, а мать возмущенно заявляла, что не про себя говорит!

Тогда Длинный напоминал, как она в детстве ему читала Печорина. Там, Митька, Гришка, подай сапоги! И очень хорошо помнит, что матери нравилась эта самая крепость. По крайней мере, ей нравилось читать про нее.

«Ты хочешь сказать, что я в этих временах виновата?»

Мамка умолкала, обескуражено таращила черные глаза, но с темы съезжала.

А Длинный солидно ответствовал, мол,в том-то и корень, надо говорить за себя. Сейчас такое время, хватит общественного участия. Свобода, каждый сам по себе.

Мать молчала.

И Длинный резюмировал: никто никого жизни не учит. И это честней, чем учить, а самому так не жить.

- Наши люди и жили и учили одинаково! – патетически заламывала руки худенькая праведница, и направляла их в коридор, где висели фотографии предков.

Потом доставала маленький черный томик и жарко цитировала дневниковые записи классика…

Длинный снимал со стены ноги, и, поморщившись с грохотом бросал их, словно протезы, на перфорированную сталь.

- Ладно. Эй, там кто? – кричал вниз, - с воли что принесли?

Не дождавшись ответа, держась за поручни и пошатываясь, спускался вниз, садился за стол, включал лампу. После небольшой паузы слышался смачный плевок.

- Утырки, Ара наш завтра «буханку» пришлет. Снова к губеру почалим, - голос делался тише и переходил на бормотание, - А зачем? На разводку не жаловались, - начинал вращать диск на красной глянцевой тушке телефона, произносил шумное приветствие и потом долго и внимательно слушал. Закончив, раздраженно бросал пластик на рожки. .

- С бассейном проблемы? – отзывались сверху, устав от долгой паузы

- Да. Дренаж надо копать, - отвечал и.о. мастера. - Грунтовка полезла. Бас выперло, всю ванну, чуть не лопнул, вояка диверсию подозревает, - Длинный вытирал ладонью лоб, - пребывает в шоке, говорят. А кто на старом русле ставит бассейн? Сразу понятно, что грунтовка попрет. Без бурения. Во люди, в бабках купаются, а экономят на самом необходимом. Не говоря уж про нас. Сука, если опять не заплатит, не знаю...

Потом положив грушевидный подбородок на руку, меланхолично покачивался на стуле, потряхивая черными патлами.

- А экскаватор дадут? – тем временем,ныла бригада.

«Догонят и добавят» - фыркал мастер и доводил полный расклад: вокруг коттеджного ансамбля с бассейном, подстанцией и насосной, если кто забыл, разбит царский сад на привозном черноземе. С клумбами и вазонами. Только статуй нету пока. Так вот, задача бригады сделать художественную, огибающую статуи и фонтаны отводку до оврага, что сразу за периметром. И чует его сердце, лопатами не отделаемся, потому что там подушка из песчано-гравийной смеси, а это почти камень, только киркой и долбить! И если заказчик опять не проставится, сука, не жить их бассейну.

Прогноз Жени сбылся. Блатной инженер наметил линию канавы. Под присмотром фланирующих по гравийным дорожкам амбалов в черных костюмах и галстуках, Длинный, Толян, Мока и Пашка, раздевшись до пояса, плюясь, работая по очереди ломом и кирками прогрызли отводное русло от стеклянно-витражного домика до оврага, мстительно раскидывая грязь по цветам. Закончив работу, дождались управляющего. Толстяк в безрукавке, поминутно вытирающий пот, словно рыл вместе с ними, деловито осмотрел канаву, бросил одно слово «пойдет» и быстро смылся, избежав вопросов о вознаграждении. Длинный обратился к ближайшему секьюрити, щелкнул себя по горлу: народу бы отдохнуть? А тот помотал головой – не было распоряжений. «А в царские погреба у тебя разве доступа нет? Дай нам хоть пару бутылок-то! Парни устали» Охранник в черных очках только хмыкнул: «ты же не мне, ты ему яму рыл. А я не могу». Вскоре подъехала ведомственная «буханка», но когда мужики накинули на потные телеса хабешные робы, поднялись и понесли к авто шанцевый инструмент, Длинный вдруг завопил, что они забыли о проверке насосной! Соединениям нужен замер! И ткнул пальцем в пристройку рядом с бассейном. Охранники встрепенулись, но пояснил, что ему нужно проверить разводку, не текут ли стояки, которые делали накануне. Вохра пожала плечами, сходили за ключами, открыла дверь насосной, потом под вопли «и лужу открывай, там тоже надо смотреть!» отперла витражную стеклянную дверь в святая святых, где влажно дышала зеленая чаша в форме пьяной, блюющей во очко буквы «о», заполненная бирюзовой водой. А потом плечистый Толян напялил на макитру фирменную панаму, закурил и, панибратски обняв пару бойцов, повел с ними задушевный базар о войне. И пока он убалтывал викингов, озлобленный коллектив из насосной тихо пробрался к бассейну, расчехлил свои «гульфики» и произвел дружный залп прямо в лазурь. Справил, стал быть, нужду в алтаре.

И вечером это дело отпраздновали. «Вот бы сейчас посмотреть на купание жирного кабана-а!» - делилась впечатлениями бригада, - чувствует соль, аль не чувствует?!».

- Дык урина жа целебна! Тут наоборот, ему счет надо выставить! - кричал радостно будущий мастер, что в тот день остался на тепловом. Толян весело поигрывая бровями, предполагал, что охрана обо всем догадалась, но им предоставила шанс. И они им воспользовались!

«Небось, парней надо было позвать, сами бы присоединились» - изрекал Пашка, радостно блестя голубыми глазами.

«В этом вся соль – ворон ворону глаз не выклюет», – важно почесывал подбородок Длинный, сидящий за столом мастера, звонил и докладывал начраю о проделанной ими работе. И не забывал добавлять, что они после каторги остались ни с чем.

Армянин в ответ что-то брюзжал, и обрывал разговор.

Бурый отвел ветку «волчьей ягоды», упершейся в ухо.

Вот и все его отношения с губером, бляди.

Снова отогнул ветви кустов.Бригадные похохатывали, а Чашкин, сильно отклоняясь назад, вдруг принялся выкрикивать, подвывать, словно волк на луну, вытягивая толстую: «гоу-гоу-гоу»…

«Чего он воет-то? С какой радости, переспорил, что ля? А о чем-то спор был? А, что жили бы у Христа за пазухой и здоровье он им и честь защищал. Ну, ведь бред жа, абсурд! Гон»

Гон-то и гон, но и он, чтобы отделить золото от песка, требовал промывки на сите прошлого. Привычно уже к нему обратился, бормоча:

- Значить, за рабочего человека стоял? Ну-ну

И засветилось кинофильмом на внутреннем кинозале.

Дата - день или два прошло после просьбы за Моку.

Конец рабочего дня. Бригада в полном составе разлеглась на зеленом ковре травы у раскрытых дверей теплового. Чуть поодаль стоят две машины - черная «Волга» и полувоенный «Уаз», чьи морды сунулись друг к другу, как лепестки на ромашке. Водители поставили их в излюбленной позе бандитской парковки на городских пятаках, когда парням нужно мирно распределиться кого пришить, кого обобрать. Из «козла» шариком выпрыгивает приземистый плешивый ара с черной, ангельской курчавостью вокруг лысины актера Калягина, в белой рубахе в широкую клетку и черной блестящей жилетке из кожи. Из «волгаря» ломано, раскладным метром, появляется седой чиновник в легком светлом пиджаке, рубашке и белых брюках. На его ногах стильные желтые мокасины, из под которых торчат белые носочки. Он похож на иностранца - этот главный начальник городского тепла, да и имя у него оттуда -Альфред, и даже польское отчество от этого кажется русским. Из задней двери «Волги» вылезает молодой парнишка с круглым лицом и большими испуганным глазами - будущий начальник, начрай, что сейчас принимает район. Он в сером пиджаке и джинсах, нервно поводит шеей, словно ее что-то натирает. Дождавшись их появления, Ара начинает по-хозяйски покрикивать на балдеющую бригаду. Хвалит Моку, что тот стоит как солдат, не зная про его геморрой: «что разлеглись на газоне, бездельники? Ну-ка, подъем! Вот ведь человек понимает, а вы?!

«..опа болеть начнет, - тоже встанем!» - ржет бригада.

«Пагадыте, начнет!» - ярится армянин, - скоро начнет!».

И ищет глазами Длинного.

Евгений, в джинсовой паре и кирзовых сапогах, облокотившись о косяк вежливо наблюдает за делегацией. Из-за голенища торчит белый рулон с документами. Ара с деланным возмущением указывает на непочтительный свиток. «Папки, что ли, нет? Мне тебе папку купить?»

- В ямах сапог надежней, - ухмыляется Длинный, покусывая заусенец на пальце.

Чиновник и юноша, беседующие у машин, умолкают. Директор окликает Жеку, сгибая и палец крючком, подзывая его почти по свойски – и то, Евгений-то на днях свел его с папой, и теперь большие люди – государственный шишка и шишка врачебный - нашли общий язык. Но патлатик мотает гривой – ноги не ходят, болят.

- Надо лечить. – покровительственно вещает начальник, - утром людей пришли мне на дачу. Кирпич разгрузить.

- Куда поедут? – зевает Длинный.

- Да на дачу, на дачу, – снисходительно бросает начальник уголками губ, склонив голову к оживленному болботанию армянина.

В рекреационной зоне на живописном берегу озера, среди прочих вельможных коттеджей возводиться и дворцовый комплекс начальника городского тепла.

Длинный отталкивается от дверного косяка, шаркая прахорями, нарочито медленно подходит к бригаде и садится между лежащих на траве слесарей.

Прокашлявшись, говорит:

- А идите вы на ..уй со своим кирпичом, Альфред Сигизмундович. , -

Стреляет у обалдевших работяг курево, щелкает зажигалкой, спокойно затягивается. - И дружок ваш за компанию. Больше за спасибо мы вкалывать не намерены. А губеру передайте, чтобы в бассейне воду сменил.

Потом встал и медленно, шаркая, двинулся к тепловому, загремел сапогами по лестнице. Тишина. И крик с верхотуры.

- Па-аша! Пань!!!

- Ну, чего? – Павел неохотно привстает с бордюра, отряхивая брюки, подходит к порталу двери.

- Журналистки скоро приедут, ко мне проводишь, лады?! Я лягу, ноги устали.

- Слушаюсь, – вяло отзывается Павел.

Тук. Тук. Тук. И тишина.

Начальник медлит, словно не верит услышанному, потом делает знак водителю и проворно, уже не жалея отглаженных тряпок,садится в «Волгу», куда следом ныряет молодой человек. Армянин, бешено тряся животиком, бросается к начавшим ржать работягам… Не найдя, что сказать, быстро садится в «Уазик», и, подпрыгивая на колдобинах резво пылит с участка. А бригада ржет в полный голос, катается по траве, трясет ногами в воздухе, хлопая по ляжкам и бросает жребий, кому бежать к белорусам. И бегут, и приносят, бухают… Пьют прямо там же, у теплового, лопушками закусывая! И над Длинным ржут, чего это его на бучу проперло. Столько раз их припахивали, а тут – на …уй. «Вот именно! – орет в ответ дылда, кремлевским курсантом марширующий из ворот теплового - шмяк-шмяк –бросает ноги словно на них сапоги, а в руках появляется подозрительный черный томик, - пользуют нас в хвост и гриву, а бабки? Крепостных из нас делают!

Открывает книжицу и требует тишины:

- Внимание, Пушкин! Его дневник. Тихо! "Кстати об Уварове: - высоко подняв палец, читает Длинный - это большой негодяй и шарлатан".А Нашего – не Уваров фамилия? А, ну да. Ладно. Так, это не надо. О, вот! – Евгений поднимает палец: "Разврат его известен. Низость до того доходит, что он крал дрова и до сих пор на нем есть счеты – ВНИМАНИЕ! –и следующую фразу читает с акцентом, почти по складам, - а казенных слесарей употреблял в собственную работу etc". . Ну? Поняли? Двести лет на них пашем! Доколе?! Не, доколе, я вас спрашиваю?

- Не, действительно много, - еле выдыхает на газоне уставшая от хохота, разбросавшая ноги, пригретая летним солнцем, словно самим русским гением, бесплатная рабочая сила.

«Развратные времена-а-а! – невольно восхитился Бурый и поразился догадке – а ведь Муртаза с Длинного картину списал! Когда Фысю послал, он же Длинному подражал! Вот кто во всей каше главный виновник! Сам-то, колхозник, рази ж способен сообразить?! Ну, молодец волосатик!! Спасибо тебе! – Бурый впился взглядом в далекую стелу, словно друг мог услыхать.

Вспомнил следующий вечер. Или спустя сутки, двое. Все было как обычно. Выпили, закусили, расслабились, Бурый, глядя на грязные руки, и думая, что будет дальше, опять к Жеке пристал как банный лист – зачем это сделал, тебя же уволят!

«Может быть и не уволят. Три дня-то прошло», - размеренно отвечал ему Павел.

Длинный морщился.

- Да подумал, что не хер их крыть втихаря. Сами виноваты, что молчим. Права мать, в стойло определят, а мы и не пикнем, – вымолвил Длинный, наливая себе и Бурому по небольшой дозе, - а вообще, я же Щуп. Замеряю уровни… Небесно, думаю, начальство послать? Или нет? А тут приезжают, пальчиком делают, как упустить такой случай.

На улице шел дождь, бригада разошлась по домам, и только святая троица, Длинный, Пашка и Вова гульбасила в баньке. На полу стояла початая бутыль, хлеб, мясилась вскрытая кругла пластиковая банка с селедкой. Парни по очереди макали хлеб в желтое масло, подцепляли вкусные дольки и отправляли в рот.

- Все равно, брехаться с начальством себе дороже, - Бурый решал, что руки вымыть нелишне, заодно парней тихо подслушать. Кряхтя, он поднимался с пола и спускался по лестнице к желтой грязной от времени раковине. За эти дни в бригаде между народом повисло какое-то невысказанное обстоятельство, несвязанное с конфликтом с верхами.Отчего и народ разошелся по домам, и пятничный сабантуй отменился. Только их троица и осталась, самые безобидные, кто в мастера не полезет…Открывал воду из медного краника и мыл руки куском «ржавого» мыла. Вода гремела,утекала в канализацию. Голоса наверху приглушились. В головен е унималась мысль, кого назначат и.о., пока Брыков в отпуске. Наверное, Моку. А вдруг Длинный втихаря повинился? Три дня ведь спокойно, начальство звонит, разговаривает.. Бурый украдкой отходил от раковины, отряхивая руки, задирал голову и видел, что Длинный наверху, широкой дугой опуская руку, дымил в потолок.

- Опустить бы еще губернатора на аккорд… самый чин..

- А чего на аккорд? – поднимал голову Павел в неприятной догадке, - решил от нас срыть?

- Типа да.

- Из-за этого? Из-за козла?

Ответа не было слышно. Видимо, Жека согласно кивал.

Бурый на цыпочках возвращался к раковине, закрыв воду в кранике, и вдруг слышал странное.

- А Сигизмунда послал, чтобы мосты тут все сжечь?

- Да, он проглотил, Сигизмунд. Я и так бы ушел. Я вообще к людям нормально, по херу, лишь бы людьми оставались. Все понимаю, но когда с папой так делают… м-м-да.

Бурый с интересом, вытирая полотенцем руки, загрохотал наверх. Громко хохотнул.

- Ну и что, и стало тебе«небесно-то», а? – вернулся к непонятному сочетанию, поцарапавшему слух.

Длинный неопределенно склонял голову к плечу.

- И как это, «небесно»? Что за словцо?

- Когда типа летаешь, - друг улыбался..

- И не летаешь, а пролетаешь!– с жаром воскликнул Бурый, садясь на топчан, - Он жа припомнит, увидишь! Вот зачем жа ты так? На хера оскорблять?

- Да бог с ним, кто его оскорблял? - хмыкнул Длинный, и закидывал в себя стопку.

- А на три буквы кто его посылал?

- А не надо нас держать за лохов.

- А за кого держать-то еще? Уволит он тебя и нам еще за компанию перепадет. – бухтел Бурый, не замечая многозначительного обмена взглядами.

- Да и пусть.

- А на что жить?! Кушать что будешь?

- Профсоюзы прокормят. И вообще, я устал. Тесен мне стал океан! Зовет великая степь, – и накатывал еще одну стопку, после чего забрасывал в большой рот соленую хлебную мякоть.

- Океан-то чем не устраивает? – интересовался Пашка. А Длинный лишь плечами подергивал.

И продолжалась их беседа в одном фанфаронском, заковыристом духе, так нелюбимом Вовентелем. С умными словцами, со взглядами. «Небесно», «Летучий Голландец», "Остров сокровищ". "Черная метка".

Словно специально сношал уши словами!

Бурый вытер лицо рукой.

«Профсоюз журналисток, ну да.Ладно бы ушел к родному отцу, а куда ж лыжи направил – при киндерах-то и не скажешь - в проститутские шефы! «Журналистки» –шалавы, и повез он их на бардак, погнал с теплопункта с ними к таким же мажористым кадрам! И нечего корчить, сам жил шиворот на выворот, еще папашу приплел моего! Все они как про папашу узнали, алкаша моего, носами тогда завертили. Учить меня не фиг!»

Да, батя, батя! - Бурый даже привстал, - ну, конечно, Аркашка-алкашка! Вспомнил, как Длинный обмахивал ладонью раскрытый рот после сухой стопки спирта, что нечем было запить, вода кончилась, испрашивал сдавленно, - Вольдемар, и как же твой батя, прижился в деревне?

Ах, да-да. в те дни, окромя войны с боссами, они еще Бурому фе свое высказали! И за что? За личную жизнь, в которой им дела-то нет! Ну как, все потому что Бурый компанейский, открытый, не привык про себя что-то утаивать! И знал что черта эта слабая, помнил, а менять ее не хотел! Как так не жить напоказ? Если король, то король, если овно, так овно, а все ж среди людей сообщение! И он знал, что пацанам это нравится! И потому даже когда в гору пошел, отменять привычку не стал. И вот сподобилось ему семейный конфликт разрешить к пользе всеобщей, своей и братОвой – и что тут, молчать? Отчего? Наши дела – никто не судья! Не нравится слушать, уши заткни. Переключись на другую программу!

Так, вспоминая ушлых телевизионщиков,уверенно о ситуации думал Бурый.

И когда запившего батю они совместно в деревне сплавили, к тетке родной, а квартиру его разделили – чтобы профуре какой не досталась! – Бурый от друзей тоже ничего не таил. И как по рюмочным батю начал вылавливать, и пьяным домой отвозить, и как шалав пьяных с хаты его выгонять, и в больницах откапываться… Собственно, что народу-то потом не потом не понравилось: по закону с метрами ничего было сделать нельзя. Даже б захомутала отца какая шалава. Все! Метры их! Их с братаном, еще как приватизация шла, мать настояла все на детей записать. Словно чувствовала, а потом мать померла, а папан в блуд и водку ударился. А им, что жа, молча смотреть?! Меры и приняли. А всем не понравилось! Обманул типа, папу, козел!

От прилива гнева даже задышал тяжелей. И тут же заблудившимся эхом в лес его сознания вернулись только что выкрикнутые бригадными ругательства: «урод», «козел», «звездюк». И новое эхо – «Длинный больше не мог с уродом работать!» «Как он мог на козла надеяться?»- вдруг под солнышко пальчиком ткнуло.

- Так это не гон?! Это они про меня говорили?! – ошалел Вольдемар, снова опуская ветви, - значит, вспомнили, как я Аркашку-алкашку к бабке в деревню отвез? Это что жа, назад отыграли? Тогда ж замирились!

Постарался припомнить разборки, накануне конфликта в верхах, в мелочах. Вот Бурый зашел с улицы – а те трепались в баньке. Длинновский голос звучал напряженно и грустно:

- А что он, не брата послушал?

- Нет, он сам хвастался. Идея его, - это Пашка.

- Значит, сам наговнял.

- Да даже если брат, ну и что? – фыркал Толян, - он должен был отказать.А так сплавили родного отца какбревно, здоровые детки, вот и рожай. В детстве душить таких надо.

Вот каким боком вышла ему откровенность! Бурый не любил неприятности, не любил, когда о нем плохо думают, когда шушукаются за спиной, особенно если был в своем праве, и тут же поднявшись на верхотуру – а при его появлении все умолкли, - шутливо разошелся, - про кого это они тут бакланят? Кого он тут «сплавил»? Отца, что ли, Аркашку? А рази ж на улицу?! Разве он отца оставил без площади, крыши лишил? Он жа у бабки живет в прежних хоромах! До ветрутолько на улицу – во вся и разница! Что газа нет, так печь русская на дровах, лишний раз не спалишь,ни взорвешь. а дрова колоть – физкультура, от бутылки опять отвлечение. Можно было бы газ привозной обеспечить, но это ж риск жа! Хозяйство опять же там, хрюшки. Не, ну где ему хуже?! Здеся без работы с бомжами болтаться, или там, лесопилку за бабосы стеречь? Плюс пенсия алмазная за стаж и за вредность с фабрики бриллиантовой, воздух чистый, не городская пылюка. Не, ну где ему хуже?! – с деланной радостью повторял, раздеваясь перед душевой, будущий мастер.

Потом он быстро мылся, переодевался и торжественно докладывал, что выхлопотал отцу регистрацию в городе, чтобы он при поликлинике своей оставался для ежегодных обследований! Не бесплатное удовольствие, кстати! Вот как он Аркашку своего обделил!

Народ доливал по стаканам бодягу. На Бурого не смотрели. Толян вдруг принимался жаловаться на жениного брата, их приживальщика и нахлебника, гоношистого москвича, что в столице квартиру бандитам просрал, еле ноги унес, уже в лес его вывезли, отпустили. А тут нигде не работает, потому что он видите ли в газете «Советский спорт» был фотографом, его сам автор Штирлица в ресторане «Арагви» ударил фотоаппаратом «Зенит» по башке, и здесь ему схожей по статусу работы не водится.

- Во, видал?! – не удерживался Бурый, - понятно вам? Так что ж меня осуждаете?! Скольких вот таких одиночек из хат повыкидывали, даже у нас?! Я про Москву уж молчу! Что, а сейчас разве не делают так?! Сейчас еще и почище, человека в лес, с документами в БТИ договорился за долю – и ходи потом доказывай по судам, что хата твоя?! Или сами еще со стволом приедут, и что, мне отстреливаться? А с какого … уя?!

А Бурый подсел к столу, взял зубчик чеснока и присоединился к трапезе. А там и сладилось - 200 грамм за регистрацию, за выполненный сыновний долг… Так, суетясь, оттрапезничал, ни о чем не думая, а перед разбродом поймал на себе взгляд Длинного, задумчивый и… обескураженный.

- Чего увидал? – буркнул Володя, -баксы на мне еще не растут.

- Изумительна жизнь на планете Земля, Вольдемар - странно сказал приятель и зевнул деланно.

И понял в тот вечер Бурый, хоть и разделили они хлеб за столом – никуда не ушло осуждение.

И в тот вечер уже редко пьющий будущий мастер догнался прямо на глазах у въедливой Верки. Дома. На кухне. Проклиная себя за открытую душу, осуждая за компанейскость. И Длинного проклял, потому что с его той подачи дипломной словно гон в нем звериный возник на богатство. И также почуял, активности развивая, что если побежит в одиночку – голову сложит! Надо вот также, как Длинный, широко на небо к богатству шагать, ничего не скрывая! И потому все по вечерам бригаде докладывал, как отцаот бутылки отучает, как про здоровье лекции говорит, как братан из Москвы наезжает мозги отцу вправить, как они с братаном решили отселить отца от жилплощади – а чего ж ждать? После мамкиной смерти чудит…

А тема взяла и заглохла. Просто махнули рукой. Вскоре Длинный с теплосетей соскочил, и все по своим углам разошлись, Космос в религию вдарился. Пашка дернулся было на завод, но вернулся, не выдержал на конвейере. Потом Длинный умер. И все надежно забыли про Аркашку-алкашку! И теперь вот и вспомнили!

- Каждое лыко им в строку, на ходу шьют дела, мастера-вспоминальщики. И опять жа – я виноват! Два года молчанки, и снова я всем косякам голова! А ведь по фиг вам мой папаша! Вам лишь бы кого было назначить козлом! – болезненно морщась, шептал Бурый в адрес жестикулирующей компании, - И вообще, по болезни Длинный списался. Он уже и ходить-то не мог, полудурки…

С ненавистью смотрел на могилу,потер лоб вспотевшей ладонью...

А между Павлом и бычарой-наследником словно бы опять спор затевался. Оба что-то сказали друг другу, тихо и громко, тихо – и развязно. Чашкин поплевывал за чужую оградку, лениво оттянув край губы, бросал пару слов. Пашка тяжело вздыхал, отвечая, как всегда, односложно.

Снова загадки! В висках заломило, приступ непонятной боли прошелся под кожей головы. . Владимир поднял руки обхватил щеки, потом закрыл уши, зажмурился. Так и сидел, считал до ста, а потом просто…

Не открывая глаз, отнял ладони от ушей.

Зашумело, зашелестело над полем, задул ветер, принес, словно в охапке, бросил на уши дорожное пощелкивание колес, шуршание резины, верховой галочий грай и нарочитое покашливание раскрасневшегося блондина. Оно говорило о подступившем к горлу рассказе, важном рассказе, необычайном рассказе. Истории, должной перевернуть народную веру. Или наоборот, подтвердить. Но делу мешал Чашкин: на светлом блине лица его с хлопотливыми губами плясало самодовольство. Он вертел корпусом, словно перед зеркалом, всем видом демонстрируя превосходство ловкача, удачно провернувшего спасительную аферу. Трудно было понять, что там за притча. Но пару раз он как бы ухватывался за колесо у груди, видимо, рулевое, дергал туда-сюда воображаемый рычаг передачи. Оборачивался к въездной площадке, показывал рукой на белый фургон, и быстро-быстро, как бы шинкуя огурец в воздухе,нарезал ребром ладони гармошку, в которую превратился капот некогда шустрой и бодрой точиллы. Перебрав невеликий репертуар Чашкина Бурый скоро смекнул, что травится нехорошая байка про то, как они с Чашкиным, возвращаясь из столицы с товаром, поймали на морду «Форда» деревенского старичка. Естественно, на смерть. И «подснежника» сделали.

«Что ж о то? – подумал Бурый, мигом забыв про отца. – Про полляма больше не спорим?

«А если бы тормознули? – послышался легкий, с нотками осуждения голос Толяна.

«Длинный бы сел. И никакой бы папик его не отмазал. Они еще с места происшествия скрылись, не, тут десятка железная, - уверенной скороговоркой констатировал Фриц, опровергая репутацию молчуна, и тут же перейдя на скучающие позевывания, приподнял ногу и показал на Чашкина носком кроссовки, - а этот бы передачи ему не носил».

«Длинного? Да его б ни за что не тормознули! Я ж знал, кого подставлять! – довольно выкрикивал Чашкин, развернув испекшийся блин лица к желтому косогору, - вот меня бы у первого поста бы за ляжку. Или у первого светофора. А Длинный - брось, он же фартовый. Притом, я был в полном аффекте, у меня руки тряслись, во, Паркинсон! – наследник затряс перед собой ладонями, - Я же на фарт поставил, во и джек-пот! Настоя-ащий! – он таращил глаза, нагибаясь к Пашке, и горделиво подпоясывался, - В себя пришел уже в гаражах. Глаза раскрываю, о – вижу мой бокс. Слава те господи, не попались. А Женя зеленый такой, руль пальцами сжал – и чо, говорит, - ты доволен? Во, погляди, трафарет на передке, только зубов не хватает! А если бы нас заловили?». «Заловили - говорю, - кто-то бы сел!" Длинный: "Что значит кто-то?!" Ох, и ругался парень, на «кто-то»! - Чашкин вращал лицом и веселился, - А чего, я же ничего не помню. А деда вообще видел» «Я с тобой в одном поле больше не сяду".

Да, дулся долго. Пока Чашкин ему к немцам смотаться не предложил за машиной. Сразу про обиду забыл.

Чашкин продолжал шумно себя нахваливать. Бригадные задумчиво чесали носы, не перебивая. А Бурый подивился про себя земному устройству: "Вот человек, дедушку сбил, а Длинного за руль посадил. И не скрывает подставы. И что менты разбираться б не стали. Как докажешь, что в деревне не он управлял? Чашкин бы ни не признался ни за что. Длинный, конечно, фартовый. И с начальством ему везло, и терки с Сигизмундом, и губером – чего ни делал, даже ругался, ни один факт боком не вылез. Да и обложил лишь тогда, когда Альфред с его папашей сошелся. И именно затем, чтобы Сигизмунд ему не сделал протекции, желая угодить биосу. Потому что нам не нужно протекции от родного отца, хоть он и БИОСом зовется презрительно. Не. Ему лишь бы в позу, не мила без вы…бона нам жизнь. Ну, вот и разобрались»

Через минуту наследник выдохся и на вахту, наконец, заступил Павел с долгим рассказом о НАСТОЯЩЕМ ВЕЗЕНИИ, о Великом Дне, стоящем полмиллиона!Перед тем он на пару с Толяном, заткнули проповедника, заблажившего о покровительстве Длинному высших сил, хотя в принципе, с ним были согласны. Просто уже слишком жирно, и без воли небес. Космос заткнулся, нахмурившись. И блондин сразу добился полнейшей тишины и внимания. Даже птичий грай на могилах заглох. А ветер погнал прямо на Бурого, как дымок от костра, как пушок тополиный – слова. Или так -словно услужливый прилив в синем море - обломки корвета с нужными Робинзону деталями – бревнышко к бревнышку - бери и воскрешай кораблик назад…

Что ж за сокровище вышло к Евгению? Что тут в полляма оценивается?! Отчеканенный на железе бомжицкий профиль, что есть для ментов на хапок раскрытое дело, промчавшийся мимо постов?

Или фрицевский куш, когда по криминальному миру прошло объявление - валить беспощадно их банду везде, где увидят: кабаке ли, на хате, иль в сауне, где бы она ни была? Когда Длинный предложил ему для укрытия пункт тепловой, где рулил за запившего мастера? Мог же не рисковать, а вот.

Да, каждый причастился фарта Евгения – кто кошельком, кто слабым плечом, кто мозолистыми руками, а кто-то, как ври Фриц, и дурной биографией. И потом все слушали Пашку внимательно. Каждый стоимость ВЕЛИКОГО ФАРТА на себя примерял.

Глава 8

- Ловкость рук и никакого обмана, - на удивление бойко говорил блондин, облизывая губы, - Думали, хандокс, а Длинный сказал - надо дойти до дна. Вот. И дошли. А там – Тортилла. – он показал на Космоса и мелкий воробей приосанился. – Выплыл. Живой!Ды… Делали мы опрессовку на Соколовского в кондоминиуме… В пятницу. Летом.

Начались настораживающие производственные детали. Замелькали термины: «вентили, прокладки, давление». Пашка их выговаривал смачно, с азартом, словно они стоили бабок. Они, конечно, не стоили ничего, но Чашкин слушал историю внимательно, как вступление к фильму, где покажут верный ход к хэппи-энду. И кушу. И выигрышу. И.. .И хотя лицо его, в стянутом кулиской капюшоне, сморщилось как от лимонной кислоты, он больше не перебивал. Хотя, повторим, сложности не любил, реальность воспринимал готовым продуктом, словно ящики с бананами. Ему было глубоко плевать, что реальность не растет на деревьях, что сложные вещи вроде машин или горячей воды - не итог фотосинтеза, а результат людского труда. Нет, муравьиное копошение, эти вольты-ватты, допуски-посадки - он презирал. И тем более не понимал вызываемые эмоции – благодарность, романтику, кайф… Как у Пашки сейчас. Нет, нет и нет! Только ящики с конечным продуктом - остальное Юрцу было чуждо. Чашкин был потребитель мечты! Но сейчас вот - внимал.

- Тут ведь как. Вот – подвал. В доме – три входа. Вода горячая, вода холодная. И отопление. Всего труб – три. Не труП! – он покачал туда-сюда указательным пальцем, - а труБ!

Хотя с Длинным Чашки и молочный брат,но и противоположность полнейшая. Ипритом что такая, что не должна потянуться к другой никогда. Они антиподы физические и нравственные. Лузер идейный – и миллиардщик в душе, что тут общего? Однако, и было. С появлением Длинного в немудрящее юркино миропонимание вошла убийственная загадка, почему ему, сыну миллионера, с бычьим характером, норовящему жизнь поднять на рога, выпадает только зеро? Почему не работают ставки?! А безалаберный чмырь имеет, что хочет, да еще чисто дуриком. Только руки вытянет – и в них оно падает. Да что там – он и не вытягивал их, а просто рядом все приземлялось! Вот что это, на фиг? Наследник списывал фарт на игру судьбы, на счастливую звезду, а в своем отношении - на роковую издевку. А тут парни взялись напирать – и потому их слушал внимательно, - не дуриком было везение, а кореш сам к нему двигался! Возможно, на уровне чуйки – но сам! Был у него слух на везение! А это и ново! И Чашкин не пропускал ни единого слова, хотя пашкина манера рассказывать была та еще кукарача. Теперь блондин снова замедлился.

- Три ввода. Трубы – по стенам. Рвануло в какой-то одной. Наши там – горячая вода и та, что в батареи идет. Конечно, рванула… наша. Но – вдруг?!

И в ямах он опять по врожденной чуйке. Потому что ведал, что через самый гнилой, отвратительный ход в цветущие олигархи путь и лежит…

- Длинный сказал – надо разведать. Кто полезет к тортиллам? Знаю, сегодня будет нам клад. А мы говорим, что за подляна?. А вдруг нас разыгрывают?! Пусть перезванивают.

На крупном, рыхлом, словно отбитое тесто, лице Чашкина, презрительные гримасы теперь чередовались с широкими зевками.

- И вот, снова звонят. Говорят, сейчас кондо…минимум… по-плывет. И Брыков приперся, трезвый. Типа, бегом на объект. Сунул косарь на запчасти, а сам вот уехал… буха-ать!

Овал стаканчиков взлетел – опустился. Павел утер губы рукавом.

- Ну вот, - продолжил рассказчик, -заглянули в подвал, а там воды по пояс. Вот. И надо посмотреть, чей прорыв. Если это холодная труба – это водоканал. Значит, забиваем болт и идем по домам. Ну вот. Никто сам не лезет. Жребий решили тянуть, но… на сухую тянуть же нельзя?! Сбегали в магазин, взяли пузырь… - Пашка посмотрел на дно пластикового стаканчика, с шумом вздохнул, - вы-ыпили, закусили щиповничком. Потом потащили спички.

Он ткнул в Космоса, а тот птичьей лапкой потер мелкий лоб, опустил глаза в землю и шмыгнул носом.

- Лезь. А ему стра-ашно?! – неожиданно по-волчьи провыл оратор, - Та-ак?

- Еще с космодрома берегусь темноты,там черти водятся, встретить боюсь, – подтвердил сварной.

- Ну, тогда взяли вторую. Для храбрости.

Пашка облизал губы.

- Ну вот. Космос надел болотники, скрылся в пучине. Слышим, плюх-плюх. Потом кричит – нашел! Вентиль водопроводный. Токо нам все равно починять. Мы из их трубы брали воду в систему на опрессовку.Систему опрессовали в пять атмосфер, поставили рассечку. Ну вот. Рассечка выдержала, а у кранА от давления кран-буксу и выперло. Как язык у повешенного. Длинный и говорит, - нужен ремонт.

- Ну, вентиль-то их? Пусть бы водоканал и чинил, – прищурился Фриц, проявив неожиданную компетентность.

Пашка потер подбородок - да, но МЫ у них брали воду . Доказать можно в два счета. И потому пошли за кран-буксой в хозяйственный. Только сначала это дело обмыли.

Не упуская ни единого слова, слушал Бурый. Напряженно внимал, отогнув ветви, нет ли в истории "скользоты"? . «Какое же нет?! – размышлял отстранено, - Взять хоть указанный случай. Сейчас его в конце в бригадиры запишут. И с Бурым примутся сравнивать! Стоит ему, Бурому, только рот подраскрыть – тут и сравнят! Как еще раньше не начали, когда про Альфреда вещали?»

И тут кольнуло в висок: «А потому что с козла зашли прежде, собаки! Потому с мастером сравнивать и не стали!»

«Да ведь козлом ты был живым, а сейчас мертвый, поняу?» - пронесся в голове ответ в манере покойного, - зачем тебя, мертвого с кем-то там сравнивать? Сперва оживи»

«И кто это мне говорит стать живым?! На себя посмотри!» - тут Бурый фыркнул нелепому вздору и снова поморщился.

«Не-е-ет, нет-нет, лажа оно. Живой, мертвый. Фигня. Вот сейчас встанет обратно и встрянет в базар. И разглагольствовать будет на равных. Пашка уже в кондиции. Только работу нельзя вспоминать. Хорошо, сообразил. Вовремя. А то бы нарвался»- Бурый чуть приподнялся, рискуя быть замеченным, убедился, что слышно не лучше, снова присел, потом переместился от волчанки в другие кусты, выступающие чуть ниже гребня, и ближе к могиле, и начал глядеть через сморщенные листы черноплодки и обильные, как виноградные гроздья,черные, блестящие ее горошины.

- Нас на жаре сморило. – продолжал Павел, - потом проснулись и вспомнили – Космос! Нагнулись, зовем. Кос-мо-ос! Кос-мо-ос! Там – тихо. Утонул, получается. Чего ж делать? Помянуть надо. Пошли за чекушкой. Вернулись, значить, присели… Выпили - не чокаясь…

И сразу подвал сотрясли душераздирающие вопли. Длинный скинул портки и в одних трусах ринулся в подземное озеро. Ему-то с его ростом можно было не бояться нечаянной ямы. Через минуту вытащил бьющегося в лихоманке, мокрого и совершенно трезвого Космоса.Оказалось, когда он нашел вентиль и пошел назад - фонарь погас и он заблудился. Начал бродить, пока не напоролся на занижение по фундаменту, провалился по горло, вылез на сухое место и прилег на бетон, задумался… и вырубился. А проснувшись в кромешной тьме, в душных испарениях среди черной воды, без пространства, без неба - решил, что попал в самый ад! И сейчас по его душу явятся черти. А иначе никак, вокруг - тьма,вонь, и вода. Самый для газосварщика ад. Это с горелками он на вась-вась, а воды он с детства боится. Даже плавать не может. Ну вот. Космос перепугался и заорал.

- Спас! Жека… А то бы… - Космос радостно подпрыгивал, вертя курносым личиком и царапая пальцами на затылке брезент бейсболки, - еще бы чуть-чуть – и по натуре бы… к чертям!

Потом слесарь из ЖЭУ залез в колодец и перекрыл воду, потом приехала откачка, «ГАЗОН» с синей цистерной, засунули в подвальное окно гофрированную резиновую кишку, врубили компрессор, отсосали прилив. Пока ждали осушения, Бурый сходил за еще одним пузырем.

- Ну вот. Значит, выпили. Потом посчитали бабло – на кран-буксу не хватит. Пойдем воровать у соседей….

Тут крепыш в афганской панаме живо повернулся к косогору, и быстро на него кивнул и что-то буркнул, нечто вроде того, типа: «а этот чтобы деньгу выделить на запчасть-то - не-не!"

Сердце у Бурого забилось сильней: вот и вспомнили!

- Мы отпустили сварного.

- И правильно, зачем народ зря держать? – картинно развел руки Толян, громко обращаясь к собравшимся, - правильно мастер решил.

«Ишь! Прямо мысли читает! Что это он, а? Кто ему подсказал?! Э, Длинный, ты мастер, слыхал?!»

- Вот-вот. Идем, значит, в хозяйственный. И-дем. А на остановке трамвайной - ларек. Там– спринт! Мо-мен-та-льная лотерея. Длинный говорит - о!

- В лотерею добрать недостающую сумму решил? - заулыбался, услышав что-то привычное, Чашкин.

- Ды, - заговорщицки клюнул головой Павел. – Берем жетоны…р-ра-аз… два-а-а…. – Пашка показал, как они оторвали корешки, утер рукавом губы, нагнулся, плеснул в стаканчик воды,вкусно и медленно выпил, пока остальные смотрели.

- И что? – проскулил Чашкин, томительно натягивая кулиски капюшона.

- И - ни-че-го! – Пашка развел руки, - Ни денег, ни запчастей.

- И триста хат на выходных без воды!– радостно похлопал себя по ляжкам Толян.

- Ды, – подтвердил Пашка, снова утер тыльной стороной ладошки рот и продолжил. – и решили тогда мы кран-буксу украсть... пошли.. красть. И потом вспомнили, что у Моки на водоканале - кум. Там запчасть.... есть. Ну и... пошли.

- И вот – сделал паузу Пашка, - спускаемся мы по Советской с горы. Идем... мимо собора, слышим - бам-бам-м-м! Колокольный... концерт. На пятаке у дороги невесты с женихами, толпы нарядные. Машины с лентами…Свадьбы! Тут Длинный , - Пашка опять сделал паузу и икнул, - на лестницу соборную машет.. ру-кой.

- На паперть, - подсказал Чашкин. Он уже понял, к чему клонит Павел.

- Ды. Там сегодня наш клад, – икнув сильнее прежнего, Павел изобразил рукой крутую церковную лестницу на высокий, почти отвесный соборный холм, где стоит собор и сияют гигантские золотые купола, видимые со всех концов города. По пятницам его подножия полны кортежей с машинами новобрачных, – Ну вот. Поднимаемся. Там, на площадке бичи и старухи зайца закидывают, Мы дальше прошли, на свободное место. Мы, значить, сели к нищим. Длинный газетку достал,

- Твой Мастер работает, а ты будешь стоять? –грубо, даже сурово воскликнул Толян.

«Ну вот, Длинный, ты у нас уже и до мастера дорос, - с ненавистью к покойнику подумал Бурый, которого больно зацепило даже не слово «мастер», а местоимение «твой», показывающее, что да, считали они Длиного бригадиром всерьез! Хотя только месяц он Брыкова замещал. ! Я же без продыху целый квартал, и все им говно на постном масле!"

- А кругом же бомжи? Вот. Бомжи - к новобрачным. Зачем? – Пашка, покачиваясь, обвел круг собравшихся медленным взглядом, - Испугать! Чтоб - не жалели!

«И когда мастерил? Пять лет назад!»

- А мы же тоже в овне? Видон? Видон еще тот, – подвел обоснование будущему успеху Павел и повторил. – Видон еще тот… И… Женя… тогда… - поднес руку сюда – Пашка показал на нагрудный карман, и сварщик тут же радостно и хлопнул себя по сплюснутому чехлу противогаза. Там вновь что-то хрустнуло как велосипедная цепь.

- И достал – про-тез. Как у вратаря. Чтобы – челюсти – ж-жых! – Пашка сделал жест Самсона, раздирающего пасть льву.

- Из нержавейки… я сварил в аргоне! На полморды! После перелома! – невозможно распрямив свой треугольный разрез, давя лыбу, восторженно запищал Космос. Ручку свою от теперь запустил в перемещенный на пузо подсумок, явно готовясь что-то продемонстрировать.

Тут его тронул рукой Толян, качнув панамой на Бурого… Да-да, или в сторону косогора уж точно! А он тут причем?! Вова вздрогнул, и костяшками пальцев провел по лбу. Космос тем временем, вытащил руку назад. Пальчики сжали ткань на отвороте курточки, словно ладошка от обиды могла куда-то вспорхнуть..

Фриц покачал лысой головой. Чашкин скорчил гримасу – неприятные, видимо, воспоминания вызвал достославный протез.

- Жека его в рот – хыч, - Павел быстро поднес руку к губам, - . Прицепил крокодильчики к кворотнику. Видок стал вообще - бр-р-р!

- Третьяк ее звали, его шину, – уточнил Анатолий.

- Ага, - ответствовал блондин, замедлив и без того снулое изложение, - заглотил Третьяка. И сел, Вообще. Ганнибал лектор, в маске. Шапочку расстелил …его, – кивнул на Анатолия,

Толян живо стряхнул афганку на нос, потом так же подбросил, и она зависла на затылке, открыв мохнатые брови и высокий, переходящий в лысину лоб. Глаза Тольки искрились.

- Начал рожей крутить. Чтобы увидели.

- Третьяком ее звали… - опомнился Космос, вопросительно поднимая подсумок перед десантником..

- Ну да-да, Владиславом, конечно, – Толян остановил сварного рукой, - дай человеку сказать

- И вот, заходят свадьбы. К ним – бомжи. А те нет. Не судьба.Не РОК! А где он?! А – вот! И все – к Длинному, и денежки в шапочку – дзынь. Дзынь! Одну шапку, – Пашка медленно похлопал себя по бокам, - потом - бах – вторую…

Он нагнулся к могиле, и взял стаканчик с минеральной водой, выпил, вытер рукавом губы, и глухо скороговоркой выдохнул, - Короче, и на запчасти хватило, и на разливон, а дома сумму поделили по-братски…. Кха, кха, кха…

Пашка перепутал и вместо воды выпил водку. Закашлялся, переломился в поясе. Но даже в его жутком приступе васильковые очи светились, словно от только что покинул паперть находчивым другом, ощущая в карманах нечаянное богатство.

«Не делили вы по братски, не надо! Заначкой оставили. Вот!»

Угрюмый Чашкин отпустил веревочки на кулисках, сел на корточки, и снизу, печально посмотрел на единомышленника, размышлявшего о парадоксальном ходе к обогащению.

Фриц ухмыльнулся. На бледных щеках появились мелкие ямочки.

- Слыхал, как надо бизнес мутить? А ты все рынок, рынок. Во,паперть у церквы – дно золотое. День попотеешь, казино себе купишь.

- Дно это точно.

Сидя на корточках и глядя на стелу Чашкин покачал головой. Выражение на лице было как у старухи из сказки про корыто. - Да, олигарх, ничего кроме дешманских заходов, я от тебя и не ждал.

Опустил голову, сосредоточенно , осмотрел расставленную провизию..

- Что ж, соли совсем нема? Фриц, у тебя в салоне не осталась? - Юрий выжидательно посмотрел на водителя, - зимой же ты вроде ее возил?

Боец пожал плечами.

- Хочешь проверить?

- Ага.

- Ну, пойдем.

Чашкин быстро встал и, что-то насвистывая, зашагал к разворотной площадке. Водитель с сожалением оглянулся на косогор, сунул руки в карманы и быстро догнал косолапого друга. Фигурки замелькали среди крестов, пирамидок и трапеций и через минуту скрылись в овражке.

«Выходить-то пора. Но ежели сейчас появлюсь, опять один встану, - подумал Бурый, - Один против троих. Нет, обожду» .

У могилы засмеялись. Анатолий, живо поводя массивными плечами, имитировал жест Длинного, когда тот доставал изо рта шину. Ладонь его скрючилась крабом, и он, широко открыв рот, напряженно отводил ее от лица вверх.

«Опять про шину блажат, -Володя поморщился и опустил ветви куста, - везде он носился с этой бирюлькой. Нашел чем гордиться мне, тожа. По дури чуть не убили. Именно, вот да! – из-за дури, наркоту дураку захотелось испробовать….

В ноябре 91-го Длинного выперли из армии «за четыре месяца до своего приказа» - вздыхал нарушитель устава, - «но больше родная часть меня терпеть не могла. А тут и вены полезли, доприседался со штангой, ну и , командир звонок кому надо сделал, и мне - пинок под зад. И я досрочный дембель!» А по дембелю Длинный как и положено, принялся дурковать. Одни, придя из армии, пьянствуют, другие меняют девиц, или наоборот, женятся сходу, как Пашка, а интеллигент по его словам начал «ломать потолки». Решил он вкусить запретный плод. Именно что запретность наркотиков его возбуждала. Нашел притон в своем бывшем квартале, квартира на перекрестке на первом этаже, на семи ветрах, в угловом доме. Ушедший в армию при Союзе, он еще не понял, что притон известен любому менту, а Длинный считал, что адски рискует! И вот, он загрузился в квартиру с завешанными одеялами окнами, и словил свой приход - в самый пик ощущений, когда спуталась реальность и навь, в хату ворвались двое громил и принялись бить все живое. А стоящему на карачках общавшемуся со звездами дембелю, так поддали ногой, что сломали нижнюю челюсть. Потом Длинный даже теорию сочинил, мол: «По гамбургскому счету, - говорил Длинный важно, великая мудрость это была. Если кайф не свой, не своими руками добытый, а заемный, из зелья, через него у к тебе обязательно заявятся черти. И благодари небо, если унесешь ноги. Так что я считаю, мне повезло. И с наркотой разобрался, и двух корифанов нашел».

А если его спрашивали про водку, как здесь быть с чертями, то Длинный бесился. Это был единственный случай, когда он выходил из себя. Если на водяру проклятую руку при нем поднимали.

А чертями оказались лепшие кореша Фриц и Чашкин. В тот вечер бегали по кварталу, искали обидчика брата Юрца, молодого придурка. Думали, он на блатхате. А следом за ними забежал сам этот брат и заорал, что обидчик не здесь.

Тогда не сошлись, позже сдружились, с дембеля фрицевского. Они к Жеке в кабинет откапываться приползли после ханьки. С тех пор на два паса зажили, Юрец гадил, Длинный за ним убирал . Нет, Чашкин человек не плохой. Жеку только использовал напропалую.

Бурый облизал губы – в это что-то было. Исполь-зо-вал. Использовал. Да-а…

Поднес к глазам руку, большая стрелка перевалила зенит, упершись концом в единицу. Час дня. Время трошки прошло, а чудес - на месяц рассказов!

- Ладна, негожа начальству кустами рассиживаться. Надо в руки брать обстановку!

Бурый уверенно сорвал дряблый лопух, растер в ладонях. Бодро отряхнул колени, с кряхтением встал, прошелся по гребню, спустился на могильное поле, зашлепал казаками по грязи. Кресты и стелы уныло поплелись за спину… Спохватившись, рассупонил поясной ремень, залез большим пальцем в семейники, нащупал под складками жира тканевый мешочек с кулиской, чтобы цепь и печатку где было скрывать. Часто он видел, как на него него нападают грабители – на Длинного ж перед смертью напали, измочалили в хлам. Пашка говорит, в морге Жека был шкурой леопарда хужее, весь в пятнах. А сердце схватило от водки… Сейчас Бурый повернулся спиной к могиле, быстро сунул в мешок связку ключей, затянул шнурок. Заправился, подтянул ремень, застегнул куртку. Попрыгал, словно разведчик – ни звяка, ни грюка – отлично!Отмычки прижались как патроны в обойме.

Продолжил путь.

…А небо продолжало играть ватными шарами Снеговика – белейшими верхними, темными нижними. Гуще их стало, толпой набежали внутрь хоровода. И если прежде им танцевалось просторно, то теперь они слились в однородное серо-белое маревои затянули все небо. Но прежняя синева не сдавалась - пружинила где-то - и разнимала белый кисель. Р-раз – широко! Рекой! Потом сужались до ручейков,до синих вен, до прожилок… И отливки свинца на нижних шарах синяками смотрелись. Посолонь загуляли, пятнами,кровоподтеками на раздетом трупе,медленно вращающемся на круглом столе.

Небо, небо…

Изредка в появившийся синий ручей вплывала желтая лилия, и, тогда самоцветами тускло по полю сверкали надгробия. Потом восставал ветер, и пугливое Солнце снова скрывалось во мгле…

***

Бурый шагал уверенно. Показалось, что именно сейчас он возьмет в руки вожжи беседы и поскачут они по его колее. Потому что правили «извозчики» в абсолютный абсурд и завал. . Только кому назло ерунду громоздили? Для него в покойничьем пребывании на канавах секретов нет, он правду знает. Или там промеж них своя кошка пробегла?

Взгляд скользил по травке, песку, окрашенным в черное уголкам, завитушкам стальным, серебряным, серым… На секунду подняв его на бригаду, увидел, как Павел водит по женькиному изображению пальцем. Плечистый афганец и вертлявый коротыш в перевернутой козырьком назад бейсболке, деловито дают свои комментарии. Видать, странности обсуждают, откуда у Длинного прича, которой не было никогда. По установке памятника, когда год назад его с бригадой, по просьбе отца Станислава монтировали на цементную подушку, Бурому тоже картинка странною показалась. Не укладывался он по моде, да и стрижка, точно знает с Веркиных слов, только-только в моду входила, ее наши кресты переняли от крутышей московских. Потом он ее у молодежи часто видал, но вот чтоб Женька, хиппарь-битломан, идейный патлатик, выбривал над ушами, и стрелкой по загривку обкорнанные патлы пускал – не, не было этого. Да и в прическах в те тухлые годы особого разнообразия не присутствовало. Либостригся с пробором, как всякий трудяга, либо выбривал под бокс полголовы или вовсе налысо как деловой околпачивался. А тут…

Хм!- Бурый прокашлялся, - а ведь тут тоже получался абсурд, только уже от папаши. Год назад, на установке стелы, странность не обсудили, как-то пацаны съехали с темы, отмолчались на его вопрос, а потом Бурый поскорей с кладбище сбег, сославшись на дела, чтобы на помин алкогольный не попасть.. Парни там знатно наклюкались, Пашка забюллетенил, Космос на следующий день просто на работу не вышел. А Бурый был как огурчик…

Нет, непонятно. Странно это, однако,– между Бурым и компанией осталось с десяток могил и оградок, он шел не спеша, не перелезая через перильца, а выбирая вокруг упокоений тесные обходные тропки с торчащими между ними пучками осоки и вездесущей поблекшей сныти. . Подмерзшие уши его, наполовину скрытые черными прядями, выпадающими из под шапочки-кепки с двумя клапанами, внимали пространству, словно радары. Подставлялись левой стороной головы, - обходит одну могилку – правой стороной – другую… Что там бакланят? Что имеют в виду? Зачем они скопом из Длинного какого-то другого товарища делают? Если бы он был таким, как они говорят - модность! Крутость! Хваткость! Так и ведь нет жа, нет! Хотя он и лузером не был, это ни в жисть, просто очень быстро к вещам охлаждался. Принюхается, первым из всех новую игрушку добудет, попользуется – и шабаш. Выкидывает или продает. Так было с пейджерами. Потом тоже дело вышло и с сотовыми. Первым себе здоровенный, черный «сименс» добыл, первым же сплавил. Сказал «не хочу быть на веревке, а кому надо – меня сам найдет». Когда все мобильниками обзавелись, в поясных футлярчика на ремне, в портфельчики из крокодиловой кожи, понтуясь, совать начали,в отдельные боковые кармашки, он уже давно с этой темой расстался.

Бурый сунулся между особо тесных перил, с опозданием понял, что монтеры при установке перестарались и сделали угол, и сейчас он коленями ржавчину с уголков начнет вытирать, подался назад, зацепил носком невидимый под лопухом корешок и чуть не упал – замахал руками, отклонился, но сохранил равновесие.

… Или взять тот же облик. Ну, прикид – тут понятно, джинса и джинса. Обувкой носил только кроссы, и признавал только эти, что в детстве были престижны – с тремя полосками по боку. Все. В девяносто седьмом разок, когда ездил к поставщикам за товаром, с Чашкиным они тогда накупили по-дешевке хламья. Модного. Эти, туфли с отрубленными, тупыми носами, с квадратными, можно даже сказать. Все в них ходили, и бандюки и торговля. А Длинный поносил немного и все. Снова в свои полосатые «адики» влез. В чем он тут модный та?

Посмотрел на «братков». Две фигурки уже дошли до крошечной, далекой «Газели», Теперь они сидели в открытой боковых двери, свесив ноги. Напоминали америкосов в их вертолете над Вьетнамом, каких он видел в фильме у Пашки. Тоже сюда глазками лупают. Уехать, что ли, решили?Фриц может сдернуть, он вообще не здесь мыслями. . Слова не скажет, сядет в кабину и даст по газам. А вот Чашкин – навряд, ему еще на папашу жмота нужно дожаловаться. Пока пластинку не доиграет про жадного бывшего прапорщика, не, не уедет.

А у могилы тоже заспорили о странном облике Длинного. Почему он изображен с кольцом? И причесон с этой узкой полоской волос на выстриженном затылке не длинновский. Он со своей гривой и выдающейся округлой нижней частью лица - чисто копия чувака из "Смоки", оравшего «водку-найду». Женек под него закашивал гривой. Не под битлов. К чему его нарисовали с понтами? Он что – перекрасился, модником стал? Кто его видел последним? Пашка? И как? Да никак. Сказал, что на операцию по удалению варикоза записан. А так был обычный. К тому же, о стрижке его мы бы узнали. Он же у Верки буровской раз в полгода патлы карнал. Так? Ну вот.

Имя жены Бурого окрылило. Он перепрыгнул несколько оградок, пробежал по травянистой залысине,наступил в незаметную лужу, намочив ногу, перескочил могилку журналиста и живо закряхтел у стелы на своем месте, не боясь теперь быть напротив бригадных. Нагнулся, как ни в чем ни бывало, медленно налил, даже накапал водку в стакан, граммиев двадцать, с наперсток. . Что жа, переспросят про Верку-то, не?

На миг показалось, что и буча, и саботаж, и бойкот – все, проехали! Столько жизни уж выгрузили в отвал, что к черту любые дрязги!

Но не спросили.

– А вот что он…. В крайний месяц… перековался же, да? Вот поглядите, ведь тут телефон, - мелким перстом. перетянутым синей изолентой на ногте, Космос ткнул в белый хвостик над боковым карманом черной джинсовой курки. Там торчала жирная черточка над выбитым керном, раскрашенныс в строчку швом.

- Похоже на антенну… мобильника, - констатировал Павел, и тоже поцарапал ногтем мрамор.

- Вряд ли, – Толян глубоко вздохнул, свел глаза в кучу, посмотрел на небо, – Он был старорежимный на этот счет. Технику не любил.

«Во-во, старорежимник!»

Пашка поднес кулак к губам и странно, немного искусственно дважды покашлял.

- Хотя. – тут же энергично пошевелил бровями Афганец, и сделал головой движение индийской танцовщицы – как на шарнирах была голова с падения в озеро! – когда он в карьеру ударился, он с собой его напостояне носил.

- С профсоюзом общался, ну да.

- И мне позвонил, когда я.. купил… мобилку! – выпалил Космос.

- А пейджеры не признал.

- Потому что спророчил, что телефоны появятся! Я помню, он побаловался с пейджером, а потом послал меня его на рынок, продать!

«А кто говорил, что мобилки – поводок, и «если что, пацаны меня итак найдут?– сам себя спросил Бурый, не решаясь противоречить. Друзья опять повели игру и он почел за лучшее не высказываться.

«Притом зачем его искать? Он безвылазно жил у Татки твоей. У папашки ее на хате. Пока вы его без жилья не оставили! – Бурый расширил крылья носа, гневаясь, - А Длинный из этого викторину смастерил: «Кудой-то я делся?». И в последний год никто не знал, где он кантуется.Тогда действительно начинался дружеский «сарафан», пока его словно неводом, не выцепляли с очередного дна.

- И было у него мобильника два. Один – для работы, другой – для души. – крикнул Космос.

- Ага, один с шалавами созванивался, - опять энергично кивнул Анатолий, - другой – с другими шалавами.

- Не с шалавами, а с журналистками,- мусоля собачку на молнии, защищал образ яппи задумчивый Павел, - и в невидном кармане у него тоже лежит теле-фон.

«Не было у него мобилки. Нет. Не было! Я ведь еще говорил ему перед уходом, - вспоминал Бурый, потея, – зачем пропадаешь без связи без адреса?! Шанс ведь упустишь. Тебя может счастливый случай подкарауливает, а ты ошиваисся где незнамо!» А Длинный отвечал, что он сам и есть шанс. Потому что он Летучий Голландец, корабль джентльменов удачи, у него на борту публичный дом, сундук со всеми деньгами мира, а на мачте – черное знамя с Веселым Третьяком. "Я - говорил - появляюсь лишь там, где меня ждут» - ухмылялся покойник и добавлял мечтательно: «небесно, когда тебя ищут с собаками. Значит, действительно нужен».

"Небесно".

Космос тем временем ткнул пальцем в тоненький ободок, черточка овальная,что почти незаметно свисала с левого запястья. «Это браслетка его» - говорил убежденно, сопя в треугольник заячьих губ. «о той… золотой…папкин стасов подарок»!

- Да, стасов подарок. Длинный его ценил.

- Вообще, любил золотишко товарищ!

- А кто ж его не любит?

- Важно не кто его любит, а кого любит оно! – широко улыбался афганец, размашисто скребя синие полосы под расстегнутой телогрейкой, - Длинного золотишко любило.

- Да его все любило: золото, деньги, бабы.

- И фарт!

- И фарт, конечно.

Бурый проследил за новым царапаньем изображения перемотанного изоляцией пальца, с беспокойством… и вернулся к прежним раздумьям. Что его там раздражило-то вдруг? А… это… наречие! Это… «Небесно». Опять!

«Вот жа прицапилось словцо, - морщился Бурый, - даже в словах был у него выпендреж. Про остальное не говорю. Прочие люди без слов про себя говорят, знаками обвешиваются, и погоны, и мундиры затем и носят. Если шея голая, а рука без печатки – как к тебе обращаться, по какому чину? А Длинный только фыркал: «Самому по себе, - говорил, - надо быть!»

Ага, самому. Скажи как?! А, ну да, знамо,как. Ты свои амулеты предъявишь.. Придумает свою шнягу – и хоть стой, хоть падай, хоть люк отворяй и в каналию прыгай! То костей игральных натырит, просверлит, сделает четки и ходит, скрипит. А когда ему челюсть сломали Фриц с Чашкиным и Длинный месяц в больничке с лангетой на шее и железякой во рту ходил - он после выписки сварил распорку такую жа… Да-да, про ту, что балакали! Решеточка вроде боксерской капы, только с расширением овальным, похожим на вратарскую маску чтобы челюсти не сходились. Длинный ее вставит в рот и народ пужает, словно у него между челюстей паук железный застрял, лапками зацепился за плечи.Изо рта же еще и цепки свешиваются, как сомовьи усы. Он их крокодильчиками к воротнику прикусывал, рот зеленью мазал и слонялся по городу. «Пошляешься, вспомнишь, как санитары кормили в наклоне – двое держат, третий супчик в решетку вливает - небесно!» И на любом транспорте ездил бесплатно. Контролеры его обходили, видно жа – инвалид! Приснится такое – и не проснешься.

Блат презираем, побрякушками брезгуем, с мертвяками общаемся, золото… Золото?!

- тут только до Бурого дошло, что народ на разные лады нахваливал ювелирные познания покойного, его широкий, вызывающий стиль городских богатых пижонов, когда все побрякушки вешают на себя. Сквозь пелену воспоминания, словно только увидел, как скучилась у стелы святая троица, пытаясь рассмотреть его украшения. Дома-то у него их было без счета. И только из золота! Даже серебро он считал бижутерией.

«Золото? Серебро – бижутерией? Только золото?! - Бурый невольно вытаращил глаза на собратьев и едва не сорвался на крик, отвернулся,чтобы никто не слыхал…

И ничего не сказал. Сунул руку в карман, другую – положил на брюхо, вздохнул и пошел обратно, на косогор. Если уж схватило живот, то одним разом не ограничишься. Все законно. Но люди даже не повернули голов, словно их поиск «золота Длинного» сулил его им самим.

Бурый же, шагая, подумал, что нелишне показать сильный приступ. Охнул, на ходу звякнул пряжкой ремня, как бы спуская штаны, побежал. Схватившись за тонкий ствол березы, поднялся на взгорок, прошелся по гребню, слушая грохот дороги, спустился на прежнее место – там стало тише.. Выдохнул. Беззаботно и громко начал постанывать.

- А мы не-е-е, мы не такие. Мы свое золото в овне надеваем, на канавах.Небесно там золоту. Там аккурат вид и приводится в соответствие положению в обществе!

…Лето. Блочные дома, проходные дворы от «Проспекта погибшего слесаря» до Соколовского. Узкий проезд между пунктиров разбитых бордюров. Скучающий петушок-экскаватор поставил на дорогу грязный зубастый ковш. Газон разрыт, канава длиной десять метров упряталась в огромные брустверы, глиняные отвалы, придавленные грязными, почерневшими плитами – крышками бетонных каналов, где трубы лежат.. Над ямой– туман, кучевое белое облако. Нет, даже не белое, а облако серебряной пыли, воды, под давлением в десять очков вылетающей из свища на тулове «сотки», где-то на стыках. Свищ, как ему и положено, только свистит. Он - словно злобный волшебный вредитель, подземный карл, который в самое неподходящее время железным ногтем проковыривает теплые трубы. Обычно он делает это зимой. А теперь вот, взялся за лето. Да, именно он, а вовсе не ржавчина трубы им рвет. И где эта «дырь» (дурь-дырь, так звал ее Длинный) понять пока невозможно.

Только свист, только выброс снежных молекул к окнам третьего этажа с музыкальным гуденьем тромбона и белый фонтан капельной взвеси. В переливах видны синие и желтые полосы и фиолетовые, и зеленые – радуга тужится сделаться! Красота! «Радуга-мать!» - довольно комментирует Длинный. Почему – мать? Длинный играет пальчиками – «радуга – мать неба», короче, потом объясню. Парни стоят за поребриком, на газоне напротив и любуется имитацией чуда. На них влага не падает, как на пешеходов, вжавших головы в плечи и бегущих по тротуару прямо на трактор. Молодые мамки с колясками, старухи, мужчины на секунду задерживаются и вытягивают шеи, в попытке глянуть за бруствер.Порыв ветра - и облако влаги сдвигается прямо на них,и прохожие, тихо ругаясь, торопливо возобновляют маршрут.

Вскоре давление стравливается. Туман проседает. Остается только над ямой. Мока, Бурый, и Длинный, кряхтя, спускаются к вскрытому бетонному пеналу. Бодрой струей журчит вода через кран на отводе. Сморщенный Компот в вечном сером пальтишке сбрасывает сверху лопаты, а Длинный, в драных джинсах и синей майке принимает позу кувшина – руки в бока. Его задевают косые взгляды прохожих, чьи лица видны над отвалом. Они равнодушны. Нет на них благодарности за теплую зиму. Это надо исправить.

Он стягивает с себя майку, обнажает грудную клетку с выступающими ребрами, жилистые руки, худые плечи в армейских наколках, и достает из кармана стянутый резинкой пакет. Его утром привез мастер Брыков. Он уходил в плановый летний запой, и раздавал на хранение ценности доверенным людям. Аппаратуру, дорогую посуду «Цаплер», иэто последнее, что можно пропить. Длинный расчехляет пакет и облачается в его содержимое. Несколько золотых цепочек разной длины звена, с крестиками и без распятий. Золотые часы на левую руку, массивный браслет на правую руку. На пальцы – несколько перстней, обручальное тоже. Пашка сверху острит, что осталось только кольцо в нос надеть. Длинный переворачивает пакет – вдел бы, да нет. Поправляет на впалой груди цепь с внушительным золотым распятием, и энергично начинает вычерпывать грязь из пенала, выбрасывая ее рядом и наверх..На белом кожаном мешке со скелетом, орудующем лопатой, бирюльки сверкают словно шары на ожившей елке. Иногда,когда нужно глубоко согнуться в пояс, Жека залихватски забрасывает цепки за спину – и желтое распятие на потных лопатках царапает взгляд городского зеваки!

И прохожие становятся гораздо медлительней. Поневоле взоры задерживается на высоком молодом рабочем в джинсах с раскидистой гривой. Видят золотые браслеты, цепки и кольца на пальцах.. Отходят озадаченные.В конце концов, на краю канавы на корточки присаживается, бритый, с мясистым затылком браток в десантной тельняшке, с накачанными оголенными банками. Покачиваясь, едва не падая вниз, нетрезвым голосом вопрошает: «эй, братан, слышь, - проводит по шее большим пальцем, - ты это все в грязи забашлял?» «Да, копал и клад нашел», - бросает Длинный в ответ, «Че, реально нашел?» - ведется браток. «Да ладно. Работал в три смены», - небрежно отзывался Длинный. Десантник облизывает губы. Понимая, что он чего-то не рубит, вдруг оживает и улыбается.«Слышь, я тебя сфотографирую, а, братан? Я ща, не уходи.» - мужик тяжко поднимается и скрывается в ближайшем подъезде. Возвращается с черной мыльницей, делает несколько щелчков, потом – несколько постановочных кадров, когда Длинный облокотясь на лопату, еще и залихватски закуривал. Браток, шатаясь, уходил, а Жека, довольный цацки снимал и обратно в пакет убирал. Свое дело сделали!

И был он в брыковском золотишке, а не в своем. Хотя собственный толстый браслет от папаши прежде имел. Но проиграл его Чашкину. Даже не проиграл, а прям слил. Тоже история, а? Когда еще на рынке сидел. Ну. Получил, значит, подарок. Поносил день и забыл. Потом вспомнил, ставкой с Юрцом, по-взрослому, зарубился. И проиграл.А после ругани с папой засовестился, сказал, хоть не ношу, но проигрывать подарок позор. Лучше отыграть, и вернуть. И отыгрался, вообще! А потом, говорит, Юрец такую рожу составил, что жалость взяла. И на благородство пробило. Решил он Чашкина пожалеть. То есть как, проверочно пожалеть, сказать, что мол, ладно, мы понарошку играли, с расчетом на то, что Юрка откажется, потому как не бывает игры «понарошку»: сел так играй, проигрался – не плачь. Да. Пожалел. чтобы Юрец возмутился, а Длинный к нему симпатию испытал, «небесность» извлек свою пресловутую, кайф от людев. Ну и что – и сказал! Бросил эдак,мол – ладно, мы ж по приколу играли. а Чашкин не будь дураком цепку тут же хвать – и в карман. И по плечу еще Женьку благодарно похлопал: «правильно, а то мне в казино не с чем идти». Вот тут Длинный с Чашкиным….

- Вот почему они разбрехались! Как сказал Длинный, когда они в баньке на семки играли? «Пускай Чашкин труселя на кон ставит!» Поня-атно! – в восторге от себя Бурый невольно вскрикнул, и компания, замолчав, повернулась и посмотрела на косогор. Досадуя, приложил к губам ладонь. В воображение вернулся недорогой ресторан, полумрак, бренчание лабухов, настраивающих гитары, белая скатерть и Длинный, скалящийся крупными резцами и стучащий указательным себя по запястью…

Да, да! Уже после Германии, он про браслет в кабаке говорил: «Что я, Чашкина не знал?». О браслете же речь и была! Вот отчего их бизнес накрылся! Он-то рассчитывал на совесть у Чашкина и просчитался. Ха, наивняк.

- Пршаренный, значит, планировщик ты, Женечка был у нас… Эх, Длинный, как мне ублюдков-то сделать? Они жа тебя с ног на голову перевертают.

Снова отвел ветви и посмотрел на могилу. Парни стояли треугольником у стелы, по очереди тыкали пальцами в гравировку, и, вертя головами, спорили об облике Длинного. Снова и снова скребли коготками изображение в районе кармана, словно хотели пресловутую мобилку достать.

А Бурый тихо фыркнул, и зло, волево, собрал в кучу разум. И окончательно подвел черту про отношение к жизни покойного. Про манеры в одеже, про ретроградство в части сотовой связи, про пижонский обычай пропадать и появляться из пустоты, с напыщенными высказываниями.

«Я – Летучий Голландец в океане жизни, появляюсь из ниоткуда и пропадаю в никуда! Я там, где меня ждут, прилетаю с попутным ветром!»

«С ветром Мери Поппинс прилетала",- как-то возразил ему Павел. А Длинный лишь фыркнул - англичанка отстой. "Вот у меня полет так полет". А Пашка сызнова, мол, «Голландец» во время шторма перед кораблекрушением морякам появлялся. Он - примета плохая». На что Длинный отмахивался и закуривал. Нравилось ему словцо. Два словца. "Летучий". "Голландец". Смачно их говорил.

- Ну вот абсурд жа! Абсурд!

Глава 9

Бурый опустил веточку, и, словно желая проверить реакцию Длинного, долго смотрел на памятник, на его белеющий в темном камне сидящий силуэт. Закрыл глаза. Восстановил образ изображения, и как бы стоя рядом взглянул на печатку, на сигарету, на патлы, словно забранные в китайскую косичку. Сейчас их обладатель вроде и неподалеку, а на деле далеко-далеко, в стране мертвых. И помочь он не мог. Хотя вот жа случай: мертвый, он жа и есть мертвый как бесполезный. Ну, не живой и какая разница? А вот тут с Длинным странное наблюдалось: во-первых, был он как бы и не мертвый, а будто только в кусты по делам отошел вместе с Бурым. Прямо слышался рядом!

Владимир потерся ушами о воротник куртки, представляя, что Евгений сидит в кустах с другой стороны косогора.

Ну ладно, это стремное чувство - будто умерший только вышел из комнаты – оно же не новое. Это да, проходили. Но вот тут как описать ощущение, когда утырки вместо Жеки вспоминают совершенно другого товарище, а ощущение первое, когда покойник только что вместе с ним до ветру в кусты отошел, говорит ему, что..

По спине Владимира побежали мурашки.

…говорит, что и этот вот, понтовый, выдуманный тожа имеется… И сейчас Длинный нормальный у могилки с этим «левым» и встретится и…

Бурый запутался в рассуждениях, замер… А потом тихо-тихо, ясно-ясно вдруг понял, что его приятель как живой развернулся внутри, в нем, стоит где-то цельный прям возле глаз, только невидимый... А другой Длинный стоит у могилы! И этот, его Жека, его приглашает к могиле - иди и поставь меня правильно.

«Поставь правильно!» - четкая, внятная мысль обожгла!

- Поставь правильно.. – облизал губы, опустил ветки, осторожно глянул на компанию, словно там уже хозяйничала долговязая фигура в черной джинсе, увешанная золотом и побрякушками. Но ее к счастьюне было. Отпустил – ветки спружинили с шорохом. Поднялся, отряхнул колени, и закарабкался в кустарник и березняк на гребне. «Поставлю, Женек, поставлю, только ты уж тожа мне подсоби. Тут как в жизни – давай баш на баш. Я тебя ставить буду, а ты этих расслабь. Мысль подай, что с ними сделать. Помоги, вишь, как забрало жа! Не к онкологу надо бегать мне, а мозговому спецу. Еще быВерка пронюхала, и конец. Так что, давай, нам это теперь обоим способно!»

Держась за березку, осторожно съехал по скользкому склону. Не задерживаясь, уверенно дошел до могилы. Не покидало ощущение, что он не один. Однако, у могилы стало как прежде.

Бригадные при его появлении замолчали.

Бурый обернулся, посмотрел через плечо на кладбище между разворотной площадкой с белым фургончиком – ушедших за солью тоже было не видно. Задержал взгляд на овражке с песчаным верхом – посчитал до четырех – на гребень никто не поднялся. Парней след простыл. Куда они делись? Можа, знакомых увидели? Тогда из планов их можно вычеркнуть. Плохо. Эх, плохо! Ну ладно.

Покашлял в кулак – что жа, пора и вступать, нечего милостей ждать. Так же, протянув руку, благо изображение было под правым локтем, аккуратно провел пальцем по контуру прически, вздохнул.

- А вот я не видал тебя перед смертью с новой-то причей. И Верка тебя не карнала, знаю наверняка, она бы сказала. Неужто у другого мастера стригся?

Парни предсказуемо не поддержали: жевали снедь, зевали, задевали небо васильковым взглядом, дышали в мелкие, костистые кулачки.

- Или боялся, что увидим, как за ум взялся? Что предкам своим ненавистным покаялся? – предположил Бурый, осторожно ступая на тонкий лед…

- Он просто следил… за собой. –перебил его не кто-нибудь, а Серега сварной.

Опаньки!

- Он … соблюдал! И мог… и причу… и тачку… и капитал папашин… крутить… - Космос замялся, не находя что сказать, и вдруг выпалил, - Он был… супермен!

- Золото – на-де-вал, - тихо протащил два слова блондин, - на-де-вал.

- Что жа – следить за собой по-разному можно, - забормотал мастер, не понимая, радоваться или пугаться первой реакции.

«Оживаю, - тем временем независимо констатировал мозг, - радуга-мать, оживаю!»

Сварной хмурился, засунул руки в карманы галифе. Остальные коллеги прекратили посторонние действия и как бы замерли, глядя внутри себя в одну общую точку, в общее воспоминание.

- А… а… вот он все любил – и мобилы, и голды … и – легко! И запросто! – снова воскликнул Космос и внезапно горделиво сбивчиво залопотал, вертя козырьком бейсболке и обращаясь то к плечистому Афганцу, то к субтильному блондину, что Длинный ведь проша-аренный был (тут он птичьим ротиком комично скопировал манеру Пашки) ирассчитывал... ходы. Гроссмейстер! Шахматист! И последняя метаморфоза его только лишь и подтверждает, что и в теплосетях он бы разбогател, да козел помешал, зато тут вот звезды сошлись, вот-вот капитал бы… и он бы горы свернул – а прикид, облик – первый шаг – и начал! Он с отцом задружился..

- Все было по четкому плану… - явно фальшивил Космос, крюча пальцы перед собой, словно лепя корявой лапкой в воздухе совсем уж карикатурную фигурку. Потому соседи его покровительственно остановили – тронули одновременно за руки, переглянулись, Афганец деловито повел плечами, Пашка – вздохнул, бросив долгий взгляд на холм… да, что-то они помнили и знали, чего не ведал Бурый. И даже Космос тоже знал... потому что тоже молча глянул в их направлении!

- А я ведь не понял друга сперва, - сказал Анатолий, не отрывая взгляд, – Повздорил. Не, ну а как? Гонцов с плохими вестями никогда по головке не гладили.. А тут… пришел. Снимай панаму, ты в розыске. – Толян приставил короткие руки к туловищу, – идармоеда с собой притащил.

- Будулай и без него бы к нам устроился, - возразил блондин, -Зима начиналась, а у нас некомплект, и … вакансия.

- Да понятно. Но выглядело-то как я говорю.

Когда Длинныйс «толстолобиком» в золоте уладили формальности по Компоту, кадровичка позвонила Брыкову, чтобы он забрал известного кадра. Брыков и слышать не захотел про него, и дама закричала – Кому нужны рабочие, я не поняла?! И бросила трубку. Не понимающий, в чем сыр бор Длинныйпокашлял, и предложил свою кандидатуру на усиление коллектива восьмого участка.

«У них там медом намазано?! Чего на восьмой захотел?» «Водкой пролито» - неосторожно ляпнул хиппарь, забывший о строгостях официальных присутствий, «Ага! Уже прописался?! Хорошо, до первого залета, предупреждаю. Узнаю, что пьешь – пойдешь на другой участок или вообще к чертовой матери выкину, – поджала губы строгая дама. Снова крутанула диск, глядя исподлобья, сказала:

- Радуйся, я к тебе Сабонис еще прописала. Не прикидывайся, что не знаешь! Вот именно,литроболист, как вы все, - Дамаположила трубку, внимательно посмотрела на Длинного, –Макаренкову передай, с пункта чтоб ни ногой. Следователь приходил.На. - и кинула на стол фотки три на четыре, с которых смотрел широкоскулый круглоголовый коренастый рецидивист с вини-пушными глазками, в панаме туркестанского военного округа. «Качественный фоторобот, – подумал Длинный, - копия Толька, в панаме особенно»

- И в шапке чтобне светился, скажи. Пусть сидит в вашей бане.

Проявив глубокие познания о досуге слесарей, дама взяла со стола пилочку для ногтей и занялась обработкой перламутровых форм. Проводя инструментом, она поигрывала пальцами перед собой, и казалось, что самоцветы соревнуются с золотом на фалангах в загадочном… нет, не танце - топтании…

- А что натворил Анатолий?

- Оборотней поколотил, одного покалечил, – не отвлекаясь от ногтей, невозмутимо вымолвила кадровичка. Ручку с золотыми перстнями подняла еще выше, словно заслонялась от высокого солнца, – Отдыхали на озере после работы. К ним наряд прицепился. Сначала за распитие в людном месте, потом стали деньги тянуть. Вы-мо-гать. А он их всех одной левой, – тут холеная дама неожиданно подняла острый локоток, сжала в кулачок пальчики с перстнями и несколько раз изобразила короткий боковой удар, - бах, бах, один оборотень, другой – бах, бах! – и закончила покровительственно, - настоящие мужчины еще не вымерли, слава богу, - с чувством вздохнула, - есть кому за нас постоять. А не за бутылку.

Длинный забрал фотокарточки, подхватил под руку нового приятеля в мятом пальто и, словно с бегущим на задних лапах медвежонком, направился на остановку троллейбуса.

Потом была неприязненная встреча на пункте. Потом случилось ее неласковое продолжение. Хотя они с Толькой, в общем-то, были знакомы, даже хлеб преломляли не раз, тому вдруг взбрело в голову отменить прежнее приятельство и озлобиться. Отчего? Ну, как уже говорилось: Длинный запер Тольку на неопределенное время на пункте. Привел цыганА, от которого не было пользы. Потом, когда Толька решил к прежней жизни вернуться, то есть гулять где захочется, пускай без панамы, он едва не попался. И пришлось заняться собой, что вообще было дико! Отпустить волосню вокруг лысины, усы под носом и некое подобие бороды, навроде тех, которые заводят интеллигентные альпинисты – баки, курчавая угловатая, придающая солидность,«лопата». И было все ничего, пока он не смотрелся в зеркало, и не вспоминал, кому надо сказать за это спасибо.То есть, наградить «гонца» как положено. А что? По всем понятиям так. Тем более, теперь над ним, тяжеловесом,стали недопустимо смеяться, называя «пиратом» и «боцманом». «ты же еще и в тельняшке, понятно, десантной, да смотришься как вылитый мореман» - ржала бригада.

Сердце жаждало мести. И мстя состоялась!.

Сначала Толька занялся третированием новобранца, называя Длинного «корреспондентом» и склоняя странный термин в обидном ключе. «А где наш корреспондент?! В очке утопился?!» Или «зачем мне светлое пиво? Я тебе что, корреспондент поганый?» «Корреспондент, кто вентиль за вами будет закручивать?» Ну и так далее.

Потом он начал выезжать на прорывы, покидать тепловой, получая, таким образом шанс остаться нос к носу с обидчиком. Да, непременно обидчиком. А что, не обидчиком? И, значит, картина – яма, они первый раз остались один на один. Длинный в сапогах и в хабешной подменке стоит по щиколотки в жиже и вычерпывает совковой лопатой сель из пенала. Толян, вместо помощи, победно водружается на земельный отвал, , всем видом показывая, что пускай работают белые негры, а вслух отпускает ничтожные указания и слова.Длинный не реагирует. Тогда Анатолий переходит на личности, критически осмысляя детали туалета новоиспеченного слесаря. «Что же, корреспондент, куртяху детскую взял?», или «А у вас все корреспонденты носят косы, или только пи…сы?» - потому что в яме наш герой опять собрал волосы под резинку. И тогда Евгений, человек покладистый, но вовсе не овца, в ответ матерно и витиевато Афганца обкладывает, говоря про «боцманов», с мачты упавших в гальюн и про озера, где можно пойти и попробовать шею сломать в новый раз. Анатолий обрывает заливистый смех, и указывает, что за такое можно ведь и вломить. И даже порывается спуститься в канаву, на что Длинныйпереворачивает лопату аккурат как секиру. Толян передумывает. Без слов уходит на базу довольный – конфликт завязался! Да будет война!

Вечером приняв душ, переодевшись, облегченные телом, чистые, они собралась за общим столом со скромной закуской и спиртом. Вкушали, как ни в чем ни бывало, но сами косяка кидали на Толю, следили. Тот вроде уже успокоился, и даже за проявленный характер партнера нахваливал. "Я думал ты простой корреспондент, а ты… специальный». Потом ожидаемо пустился в откровенные провокации. «Скажи, ты просто корреспондент, или член-корреспондент? Ах, не корреспондент ты, а коммерс! А шел бы в корреспонденты. Шрайбикусам нормально башляют". - благодушествовал Анатолий, поигрывая граненым стаканом.глотал очередную дозу, опять выдавал в эфир что-то обидное и снова грузился. . Но Длинный молчал. Все устали. Казалось, бою не быть. Но в Толянауже была заложена тренерская установка - драка случиться обязана! Однако… Прошел час или два. Толька заснул. Вскоре проснулся. Люди лежали вповалку. Озябший «корреспондент» плющил харю о замызганную столешницу. И тогда зло взяло Анатолия. Он стал орать свое и чужое, как гоняли наши городских, и « только в Рославле настоящие пацаны»… Парни проснулись, начали зевать. только Длинный спал, и Компотлежал в отключке на бушлатах, наваленных на трубы. Но вдруг Длинныйоткрыл глаза, наставил взгляд на сырой полумрак теплопункта с гудящими магистралями, на секунду поднял голову, перевел глаза на Толяна и внятно произнес: "уета". "Правильно, - заорал Толян восторженно, - все городские - уета!" "А рославльские - са-амая уета, - заключил Длинный, мстительно скаля здоровые зубы. Секунду длилась пауза. Потом последовалмолниеносный бросок Толяна и коронный удар! Длинный слетел со стула, быстро поднялся, держась за челюсть, схватил за ножку свой табурет, но опытная компания уже повисла на ногах и руках уТоляна. У того закатились белки, он рычал, как чудовище. Длинный,держась за челюсть, покинул тепловой, а Толяна, с закатившимися белками глаз, отливали водой из ведра - в таком состоянии выпускать его значило подвергать риску весь город. Потом Космос вызвонил Брыкова, невозмутимый решала приехал и отвез быкующего бойца и его эскорт, по домам.

«Да о чем договариваться?! Свои же люди! Ну, дал волю рукам, что, бывает. Ну виноват, сорвался» - вещал Толька утром, благодушно закидывая в буханку шанцевый инструмент. Онвздыхал, прикладывал ладони к лысине, клял себя последними словами, всячески выражая раскаяние. Но глаза сверкали счастливым блеском. Там взрывались фейерверки, наступал последний день перед дембелем, а на бразильском карнавале маршировали голые тетки с перьями в задницах. Он готовы был теперь растечься в раскаянии, нисколько не чувствуя унижения – «за все заплачено! – вопили глашатаи под взрывы петард – «за все заплачено!» - восторженно визжали креолки.

Итак, он стоял перед открытым грязным салоном «Уазика», считая пары новых рукавиц. Подошел Брыков. Почему-то нервный. Да, от прежнего хладнокровного облика Виниту у мужика не было ничего. За ночь что-то случилось. Всегда безвольный рот с опущенными вниз уголками, вытянулся в тонкую нить. Лихорадочно блестели расширенные после бессонных бдений глаза. Не поздоровался, подходя к буханке, зло бросил, что если не договорится с новичком, вписываться за него никто не станет. А залезая на место водителя повернулся в кресле, и красноречиво скрестил средние и указательные пальцы в решетку.Толян призадумался, вспомнил, что Длинный сын крутого папаши, с кем якшается городская шушера, начиная от мэра заканчивая прокурором, что перелом тянет на тяжкое, ав кармане наверняка будет лежать акт медосмотра. И плюс он сам находится в розыске. Дело паршивое.

Потом странный голос, пропускавший согласные звуки, протрубил над ухом «рославльские - амая уета».. Толян отпрыгнул, встав в стойку, поднял кулаки… И замер. Его обидчик стоял перед ним с наполовину зеленым лицом. Рот его был раззявлен, в нем торчало железо, между губ косыми иглами блестели прутья стального каркаса. На шее гипсовым шарфомбелела лангета, четыре блестящих уса – стальные спицы - оттягивали углы широкого рта, уходя под плащ, где фиксировались зажимами.Афганец понял – перед ним стоит его приговор. Поэтому остаток дня он демонстративно провел у Длинного на побегушках. Выполнял указания, держал его в наклоне, пока Павел скорбно стучал о решетку краем стакана с водярой. Когда сели биться в буру, угодливоподсказывал ходы. И даже совершил совсем уж интимную вещь, на которую ни за что б не пошел, притом, убил бы всякого, кто мог ее за ним заподозрить – вдул в женькину глотку дымяру. Поорав на бригадных, чтобы они не смотрели, глубоко затягивался крепкой махрой, потом прислонялся ртом к решетке и тихо, осторожно, чтобы не дай бог не задеть железо и не промазать, выпускал смог в легкие Длинного. Бригадные ржали, инвалид сладострастно стонал, а Толян до вечерней попойки терпел оскорбления. И больше не пил. Потом Длинный, хромавший весь день, попросил дотащить его на спине до троллейбуса. Сказал, что тогда простит окончательно. Не чуя подвоха, Анатолий согнулся,стал в позу конька-горбунка, и тут же получил мощнейший размашистый пендель, достойный удара Рональда Кумана, этой неистовой пушки сборной Голландии! Он плавно пролетел несколько метров и упал перекошенной от ярости мордой во влажную цементную слизь. Вскочил, сплевывая грязюку с зубов – смерть Длинному, смерть! - и увидел, что его противник задрал лицо и с ужасным стоном, медленно вырывает изо рта окровавленный позвоночник. За железный каркас. «За капу, тьфу, то есть за шину» - смеясь, вспоминал у могилы Толян. И что еще ужасней, разом переставая выть, деловито каркас осматривал, и снова, дико крича, запихивал оный назад. Стальные усы с крокодильчиками на концах болтались вдоль плеч, он их пристегивал к воротнику и таращится: «ратуйтя, граждане хорошыя!». И тут же с воем вытаскивает опять… Потом, не прекращая рыдать, вливал в себя полную чару водки – и медленно проливая сквозь тонкиепрутья. И опять вынимал свою капу.И говорил внятным образом: "Ну и кто это Шрайбикус здесь? Кто член и член-корр!?"

- Вот вам и интель!И построил, и опустил, и ни к чему не придраться! Все по понятиям! - Толька светился, словно только поднялся с бетонного пола.

Да, получалось, не он Длинному увечье нанес, а Длинный ему шаблон поломал. А это болючей, чем кость на лице. Кость-та срастется, а вот когда жизнь пересматривается и критический взгляд на членкорров, это вам не ха-ха.

Афганец улыбался, мешки под запавшими глазами разгладились, а мохнатые брови уползли наверх к проплешине, словно медвежата на край вытоптанного лужка. Космос и Павел наперебой вспоминали детали: что у Тольки белели зенки, как держать его приходилось, как перед пьянкой острые предметы они с теплового в шкаф под замок убирали. Тут же и Бурому ужаснозахотелось сказать. Погодитя, это же он молотки с топорами припрятал!

- Так это ж яжелезяки попрятал !

Сейчас его примут - раздобрели, заблагодушествали!

А они только спорят, кто что у Тольки держал.

Бурый в ответ - я жаза его сапоги ухватился!

А они рассуждают, почему Длинного удар не свалил. Почему? Потому что был пьяный. «Он на расслабоне сидел.Чуток бы уперся – салазки б и вон»

Вот-вот, пьяный! А кто ж Длинному наливал?! А ведь я жа! Сам пьющий-то был!

- Так ведь я жа, я жа Длинному наливал!!!

…

Раздобрели, заблагодушествовали?

Ан нет…

Бригадные, отсмеявшись, принялись набирать на бутерброды еду. Мелкие, темные ручки Космоса принялись четвертовать редиску, Пашка отправил в рот длинное зеленое перо и к шпротам нагнулся, подцепил золотистую рыбку. Двумя пальцами поднес ко рту, зажевал. Космос подал рулон – оторвал бумажку, вытер, нагнулся на одной ноге, бросил в мешок за стелу.

Замолчали, словно ничего тут и не было. Ни споров, ни разговоров.

И тут же покосившись на Бурого, Павел запрокинул голову и как прежде Длинный, со стоном раскрыв пасть, вытащил оттуда серебристые… остатки двух рыбок. Сплюнул, бросил вниз, за чужую оградку, не сожрал как обычно.

Что же, - вдруг екнуло сердце, - про сроки годности догадался? Иль подсмотрел?!

Народ засмеялся, а Бурый как можно более неприкаянно, позевывая, нагнулся, проворно сунул в тот шпротину, следом – зубок чеснока. Прожевал – нет, не горько. Что жа тогда Павел побрезовал? Посмотрел снизу вверх: Пашка расширив глаза, внимательно посмотрел на Толяна. Тот свел взгляд на Космоса, и крюком пальца показал себе в рот. Сварщик мелко кивнул, и, как показалось, напрягся

Бурый выпрямился

А-а, опять шину свою припомнили!. Ее покойник вечно таскал при себе. Длинный его нарочно, словно в старину господа монокль, держал ее в нагрудном кармашке, а цепочку одну с крокодильчиком к лацкану куртки пристегивал! Понтовался, вместо золота этой цацкой гордился! Вытаскивал, как очки, токо не к глазам подносил, а ко рту!

И еще отвечал:

«Сам дурак, какая же тутнеудача? Челюсть срослась, а у меня раритет, бесплатный проезд и два корефана!»

Бурый, нахватавшийся из популярных пособий, как стать успешным, на Женьку всерьез наседал, чтобы он ее выкинул. Карма и все дела. Нельзя неудачу таскать, накликаешь снова беду!( «и на меня наведешь») а Длинныйсмеялся. И бригада смеялась над ним, вот такими вот жестами до припадка Бурого доводя. И сейчас Пашка, сволочь, их припомнил в компании!

Бригада же незаметновернулась к началу, каким Длинный был, прибавляя к портрету романтика новые стильные черточки: приколизм, новые словечки, разбрасываемые балагуром там сям.. И снова Бурый ненавидел покойника, хотя только что договориться пытался.

«Слова-то дурацкие! В знаках - цацка зубная! Золото – в ямах! Вот-вот! Выпендреж самое главное! А что деньги? А к деньгам он как относился?! Да плевал он на деньги, что вы тут лепитя! Еще про джек-пот зачем-то звездели. – Бурый покачал головой. – Все истории на один лад, болтунишка»

- Жека мог… пролезть,– вещал Павел, важно подняв палец, - но он былГол…ландец. И ценил – обще-ение.

- На «обмыть», - весело кивал Толян.

- И не был он лохом.

«Нет, конечно жа! Ты фантазер! И старовер, раз техникой брезговал, а бабки транжирил как барин. А кто могилку отца поехал отыскивать перед самой войной – ну чисто же смертник!

Бурый поднял бокал, секунду подержал в воздухе. Повернулся к изображению, качнул стаканчиком – будь!

«И вот у этого старовера, фантазера, барина, ретрограда и смертника, насквозь тебе противоположного, ты советаиспрашивал? И чем бытебе он помог?!

«Да ничем, - огорченно признался Бурый, - лучше бы Чашкин умер»..

Прокашлялся, покряхтел.

- А куда делся третьяк-то? Я уж запамятовал, когда Длинный с ним надеванным шастал? В могилу его положили с любимой игрушкой, аль как?

Промолчали. В воздухе вокруг их голов, как послышалось Бурому, затрещали невидимые реле. На полной скорости шел обмен информацией.

Выдохнул – да хватит уже!

- Последний раз– это когда он с тобой, Паш, на паперти сел? И больше ж его с ним не видали?Куда жа он делся? – посмотрел на жующую братию, словно не услышавшую вопроса, -Я про шину его зубастую. Где бирюлька теперь?

Опять промолчали.

- Интересное изобретение, - развел руками Бурый, - никто не додумался, а он смастерил, то исть, Серега, Серега сварил.

- Гхм! - катнул кадык Анатолий, развел плечи и распахнув полы бушлата. Пашка сделал предостерегающий жест, иТолька, нацелившийся уже на какое-то действие, на ходу замер, потом перекосил рот в досаде, сунул под тельняшку волосатую клешню. Почесал ногтями жировик. Синие полоски радостно затряслись.

Странно повел себя Космос -затоптался, завертел головой по-птичьи, пальцы заплясали по американскому флажку на подсумке… но Пашка жестом предостерег и его, вверх быстро вытянув перст.

- А ублюдки идут?Чего я их не вижу? – Павел приложил ладонь козырьком, глядя на площадку у выезда.

- Яму свободную ищут для трупа, – внезапно осипшим голосом, прохрипел Толян. Потом качнул головой и похлопал ладошкой по кулаку.

- Чего ждать-то, Павлентий? Человек по шине скучает. Надо уважить.

- Как хочешь уважить?– Павел скосил глаза на боксера.

- Ну, чтобы шину поставить - перелом хлеборезки нужон, – произнес Толька гримасничая, явно копируя Бурого и снова похлопал кулаком о ладонь.

Пашка нахмурился..

- А если загипсуют без… шины?

- А это не наши проблемы. – прокашлялся Толька, подался к нему и зашептал на ухо хищно с той страждущей манерой, когда взамен на заветное разрешение обещаются все блага мира. Отстранился и развел руки.

- А мы у себя порядок наладим. Он же попадет в травму на месяц, не меньше? Сколько он будет лежать?

- Месяц как минимум.

- Ну вот, и успеем.

Толян качнулся с ноги на ногу, поставил руки в боки, полы раздвинулись, синие полоски тельняшки заколыхались стаей бесовских гримас. Кажется, он даже полусогнул колено для своего знаменитого скачка перед хуком…

Но Бурый не стал дожидаться удара. Всплеснул руками и ахнул – ключи жа оставил! В кармане не чувствую! - и хлопнул по полам куртки, по брюкам, шустро развернулся, и ничего не видя, мелко засеменил прочь от могилы, потом побежал, сломя голову, цепляя шишки оградок. В спину догнал вопль Космоса: «оба-а!» и что-то со звоном и звяком появилось на свет.

- Господин мастер, куда ж вы срать-то опять побежали?!– хохотал в спину Толян, - вот ваш «третьяк»! Мы не собирались вас бить! Вам привет от покойного, он вам его забыл передать, извинялся!

- Да я ж ключи от хаты посеял1 Вылетели из кармана! – набирая ход, и ничего не понимая, вопил в ответ Бурый. С противоположной стороны кладбища послышалось двойное улюлюканье – это визжали и свистели потеряшки братки. Они спускались с холма, где давеча киснул и мастер.

- Щас я, один сек! - обернулся Бурый на холм, где средигеометрий печали прыжками спускались два беззаботных нахала. - Отмычки потярял!

У кочки схватился за березку, словно за поручень уходящего автобуса. Рывком поднялся на гребень, прыгнул в заросли, сел, утер пот со лба, посчитал до десяти, втянул живот, залез в пришитый над пахом карман-мешочек, распустил узел, подцепил мизинцем за кольцо, поднялся над кустами, потрясая связкой ключей.

- Вот жа, нашел! Под черноплодку упали! – победно позвякал над головой, - Я уж чуть не обо…лся - скоко личин на замену! Нашел, живем!

Но на него уже не смотрели.

Опять двадцать пять!

Сухо сглотнул. На ватных ногах спустился с гребня… и похвалил себя за предусмотрительность – вот и сработал мешочек. «А еще пускай по-глумному, но сконтактировали. Теперь масть пойдет.А что деру дал зря? Да кто эаза Толяна гарантию даст? Он и шутейно стукнет – душа к праотцам! Так что нормально»

А деловому общению больше не деться уже никуда. Поговорим, порешаем…

Он почувствовал прилив оптимизма: «А ведь окликнули! «Мастер, куда вы … побежали!» Окликнули! Господин мастер… Вернулся я, получается».

Спустился на кладбищенский песок, цепляя «казаками» грязь и песок, двинулся до компании. С другой стороны подходили братки. Чашкиндержал в руках весу прозрачный пакет с вареными яйцами и копченой колбасой полукруглой формы. Фриц спускался лавируя среди могил как горнолыжник,покачивая бело-синим бумажным кирпичом, зажатым в руке. На бритую голову стеклами на затылок нацепилсолнцезащитный очки и при повороте ее всем казалось, что у него теперь два лица, как у Януса.

Ребята вернулись другой дорогой, оказалось, захотели проверить, есть ли на аллее разворотная площадка, и она оказалась, что, да. Чашкин предложил Фрицу вернуться и подогнать «Газель» ближе, но сука,он отказался, потому что «тогда, говорит, мы окончательно ужремся, и придется в гору нас тащить».

Бывший боец качал головой, хладнокровно поглядывая поверх голов, что означало полное равнодушие к словам щекастого выдумщика.

- Дык все равно закантуешь, так и так, – засмеялись бригадные, - тебе же хуже.

В ответ холодно поворачивал к ним лицо и кивал на овражек – только дотуда. А там всех присыпет земелькой, лопата в салоне лежит.

- Ты ж их в руки не берешь? – ухмылялся щербатиной Чашкин.

- Друзей попрошу.

Виновато кривя губы, и жамкая ладошкой с ключами – чтобы они сильней звякали приблизился к компании - там уже разливали новые дозы. Прошел за спинами Фрица и Чашкина, коснувшись мосластого плеча в косухе, встал у стелы. Принял стакан, подлян его к носу, будто нюхая, и осторожно зыркнул по кругу. Серое, как бы присыпанное пылью, лицо Космоса, прежде строгое, теперь словно оттаяло и порозовело. Расширенные глазки блестели, он улыбался треугольной губой и живо озирался на флегматичных соседей.Толян облизывал пальцы торчащие, словно птенцы из дупла, из широких рукавов стеганки. А предмет будущей буровской атаки, пригладив рукой беспокойный чуб, сделал рукой козырек, и соединился взглядом со вновь засиневшим небом. Потом посмотрел на Толяна, беззаботно отрывающего от белого рулона длинную полосу, под одобрительные собственные комментарии. Оторвал, направился напрямик через оградки к косогору, правей от березнячка,но не дошел до него, а присел в ямке в жидких кустах за последней могилой,. Над оградами заторчала выгоревшая панама, а обладатель ее,с присвистом и хрипотцой, объяснял всему кладбищу, что дерьмо складывать нельзя далеко. При налете может еще послужить. Даже жизнь спасти.

«Куда ты с…тьпобежал? – неприязненно вспомнил Бурый вопли Толяна, - А вот захочу и буду, у тебя ж спрашивать, пьянь»

Чашкин привстал к плите, нагнулся, сдвинул тарелки и, с ухмылками, вытащив колбасу и два яйца,принялся выкладывать на мраморе инсталляцию явно сексуального характера. Но яйца не фиксировались у корня мясопродукта, а предательски скатывались, и амбал пробовал, совершенно безобразно тесня старую снедь, что начала падать с краев на песок.

- Могила усадку дала, вот и крен, - сказал Пашка, сгибаясь и возвращая на место огурцы и стаканы.

Зашумел ветер. На нижнем ярусе неба посветлело, темные пролежни скрылись, и в ногах у оплывших снеговиков вновь заплескалась синь. Заспанное солнце торопливо засветилось, заслепило и опять залезло под хмарь, как под одеяло – недосмотревшее сон дитя.

Странное было небо. Подождало, пока Пашка нагнется.

Бурый коснулся плечом закругленной холодной грани. Фриц сунул блондину белый бумажный кирпич слежавшейся соли, блондин, кряхтя,присел на корточки, оторвал от рулона квадрат туалетной бумаги, высыпал на нее горку содержимого, ткнул указательным пальцем, лизнул, довольно растянул губы.

- Люблю белый порошок.

Водитель запрокинул голову, выпил нарзан. Бурый,у которого было на дне половина порции,тоже было дернулся чтобы выпить, ноудержался: «Не разнобоить! Бежать со всеми». Подтягивая ватные брюки, к могиле вернулся Толян, шагнул на место, исподлобья поглядывая, не хочет ли кто поговорить о спасительной роли дерьма.

Еще не хотели.

Павел поднял лицо, заслонил ладонью глаза.

- Курлы, курлы… Журавли летят. – показал на далекий, дрожащий в поднебесном мареве канцелярский клин.

Присутствующие проследилидрожание далекой темной V/Потом разобрали с могилы стаканы. Помолчали. Вопросительно повернули лица кЧашкину – тот снял костяшкой большого пальца синуситную влагу..

- Да, Длинный.Я б с таких заходов точно убег, – коснулся носком тяжелого армейского ботинкачерной плиты, - что про тебя лепили– ты и прошаренный, и капиталист, и с шишками брат и сват. И кто ты там?

- И мо-одник. – сказал Павел.

- Технику очень любил. – озабоченно вставил десантник, - прогресс и мобилки.

- Да, да. Жить без них не мог.

- Джек-поты срывал. Капиталом не брезговал.

- Золото уважал. .

- О-о, эт мы знаем! – хохотнул довольно игрок, тряся брыльями, - трясся над золотом прям!

Чашкин вернулся к вроде отыгранной теме и мастер привспомнил, что на взгорке обещался «поставить Длинного верно». А этим вдруг занялся Юрка. «Ну и хорошо, - перешел с ноги на ногу мастер, - мне меньше работы. Поглядим, что получится».

- Нет, дорогой мой дружбан, братанов память подводит. А был ты…

… и поводя стаканом в воздухе, он окончательно утвердил, что покойный болтун и приколист, его продуманность и предусмотрительность – чушь собачья, и вообще, пока о нем тут такое звездели, он там у себя десять раз в гробу перевернулся, и как еще плита в сторону не поехала.

Снова ткнул носком в мрамор.

- мастило тебе, а ты козырями разбрасывался. Ну, чтобы тебе там покойно спалось, балабол! – постановил Чашкин и шумно выпил, отклонив корпус назад.

Выпили и остальные, к удивлению его - довольно и с облегчением. Против не проронили ни слова. Словно легенда о прошаренном принцесамих утомила. «И он уж у вас уже некарьерист? Ну? Возразите жа, как давеча мне. Что молчите?!»

Народ крякал, улыбался и вытирал губы.

А и пропалатема. Как и не было. Компания внималатолстому отпрыску скупого рыцаря словно впервые. Да, Длинный был долбень! Конечно! А как же иначе?И слесаря переглядывались друг с другом, мол – осторожней надо с заходами, мало ли что. Кто тут у нас прошаренным его называл? Вы осторожней!

Таким образом, Длинный вновь оказался тем, кем и был,безалаберным приколистом, и словно бы заново вернулся к себе. Надолго ли?И зачем уходил?

Бурый поежился: ладно.

А Космос опять торжественно полез в подсумок, чтобы еще раз вытащить перед напрягшимся Бурым ту самую блестящую медицинскую шину, похожую сразуи на решетчатое забрало хоккейного вратаря, и на насекомое с длинными лапами, что растягивали рот до неимоверных размеров. С аккуратно приваренными крокодильчиками для крепления к верхней одежде. Зубастые зажимы, не обработанные химникелем, от времени покрылись ржавчиной. Бурому на миг показалось, что над могилой сейчас появится сам покойник, чтобы беззлобно ругаясь, начать соскребать с артефакта рыжий налет, потом поставить шину в рот, защелкнуть на плечах, и повернуться к стоящим вокруг могилы со вставленной между зубов решеткой, и лицомдо подбородка измазанным зеленью. И ухмыльнуться по-старому: ы-ы-ы-ы! Бла-бла-бла!

- Как в Кин-дза-дзе у пацаков, им в рот тоже совали, - мельком глянув на шину, сказал Чашкин.

- Не, тут Данелия отдыхает, здесь больше железа. - не согласился. Павел.

Теперь вот под стелой, в лучах солнца, на пару с граненым стаканом никелированными изгибами славно сиял «третьяк»! Иказался под стелой огромным белым пауком-птицеедом, спустившимся по черному стволу дерева где-нибудь в Амазонии. Сам Длинный становился все материальней и материальней! Что будет дальше?

Чашкин зевнул, делая вид, что шины на плите нет.

- Я его… в ящике… с хомутами нашел, – Космос поднял шину над зеленой бейсболкой. Солнце ярко сверкнуло на никеле.

«не было его в ящике с цангами и хомутами. Неделю назад перерыл, искал для дымохода на дачу хомут – не было!»

- Ишь, ты! – только и выдавил Бурый.«Молчи про третьяка, молчи»

С ужасом представил такого «третьяка» у себя во рту…Нет, правильно он связкудогадался упрятать к яйцам - не звенела, пока по карманам стучал, и нормальный вышел аттракцион. Лучше раз на смех подняться, чем месяц в больнице лежать!

Чашкин наконец догадался подломить скорлупу и художественно разместил у начала кривоватой мясной палки пару белых кругляшей. Выглядело очень натурально. Поднялся, потер ладони друг об дружку.

- Колбасу жена выбирала. Говорит, специально искала похожую.Сказала, сделай, будто он сюда палку кидает. То ж выдумает, - ухмыльнулся Юрец махнул рукой, показывая инсталляцию портрету – видал?

Космос хихикнул, раскрыл перочинный нож,присел - но его осадили, и . Сварной,стесняясь, поднялся на ноги.

Бурый припомнил юркину жену, известную стерву, опытную, худощавую, прокуренную, с короткими волосами, низким голосом и фигуркой модели. Дева подстать Чашкину, тому еще пахарю по женской части. Сама весь город перебрала, пока замуж не вышла за Юрика.. Да и сейчас, как хвастался Юрка, у них в браке условие в личные дела друг дружки не лезть. И они слово держат. Потому как у обоих один секс на уме. Ну, у Юрки еще и игра.

Наступила тишина. Было слышно, как среди дальних надгробий взлетела большая птица, неуклюже задев толи ветви, толи венки. . Следом дунул ветер, и вся батарея белых конусов полетела с плиты на песок. Собутыльники принялись возвращать свои стопки на стол, а Чашкинпротянул руку к сумке, за новой бутылке. Ветер не стихал, и компании пришлось задрать зады,пока в пластиках не забулькал благодатный балласт.

- Правильно, поклонились. Знак подает дружок, продолжения просит, - Чашкин торжественно откупорил «Столичную» и склонился над мраморным «столом», наполняя стаканы до краев, – до дна не гнетите, а то не накланяемся. Я лучше с горкой налью.

Закончил отмерять, глянул на изображение и протянув к нему руку. Бригадные покашляли.

– Чего? – Чашкин задержал стакан в руке - На сухую?

«На сухую» значило, что без тостов.

Кивнули.

- Ладно, затолкнем, что врозь наболтали, – согласился Чашкин.

Стаканчики взлетели, опрокинулись, вернулись на плиту. Досталось и Длинному, Юрец метко опорожнил его половину в цветочную полоску у основания стелы.

- У покойного ж налито,–Павел кивнул на стаканчик под хлебом,

- И в могилу не льют. Нельзя. – строго чирикнул сварной.

- Мона-мона, а топредъявят, что края увидал! - пошутил Чашкин, хлопнул по черному надгробию, - Покойник «горки» любил. Говорил, «надо взять высоту!»

Сощурил маленькие глазки - на блинообразном лице, и глаза словно втянулись под жирную кожу.

- А последнюю высоту мы с ним взяли в Германии! «Нас оставалось то-олько трое, из восемнадцати ребят!» Остальные под стол свалились, бухие, - напел Чашкин и зажмурился, вспоминая, - когдаехали к хозяину «Форда» на лепестричке,– Чашкин облизнулся, широкое лицо растянула довольная улыбка, - Значит, сели на электричку, едем. И вот слышим на шум-гам, стадион ревет, потом на остановке толпа тинов завваливает, короче, как положено, с банками пива, в шарфиках, песни поют - «Оле-е-е-оле-оле-оле!», типа с футбола едут. Ну и я с дуру руками замахал: Оле-оле-оле, Росси-ия, оле-е! – а Длинный в ухо шипит: «ты чего нарываешься,сейчас сорок пятый год вспомнят! Ну и точно, фанаты услыхали идавай гуртом к нам. Окружили.Все, думаю, приехали пацаны за машиной. А немцы стоят, перемигиваются, лыбу давят, по плечам хлопают, банки протягивают.Типа джин-тоника, что-то такое. Я башкоймотаю: «найн мани, бабок нет», а они - «битте-дритте-презент! - пейте, пожалуйста, просто так. Просто так! –мечтательно повторил Чашкин.

«Да что у тебя, пластинку заело, чепушило-ты немецкое?! - вспотел Бурый, «специально скользоту выбираешь?! Зачем сказал «просто так?»

– И вот мы без всякого сомнения заглатываем – мир, дружба, жвачка, … - он довольно потер нос, - с горкой буквально – и – тудух! - у нас глазья на лоб! А тинейджеры ржут! В банках-тошнапс был, прикинь?! По-нашему забодяжили, чтобы при полиции побухать! Оккупация зря не прошла!

Народ засмеялся.

- А вообще говорил: «заело не тачки, дашмотье, а немцы сами. Любой человек дорогу подскажет, помощь предложит. Это у наскаждый думает, как бы друга объ..бать, а там не-ет, культура.

«Да чтоб ты лопнул!» - Бурого снова словно бы укололо. Он нервно переступил с ноги на ногу.

…Мы вон на трассе как спали: Форд на обочину, сами пледы расстелили на травке и на массу. Засни так у нас, утром с отверткой в башке найдут. А прежде полисмен с мигалкой нарисовался, мы сначала на измену, а он чисто спросил, все ли в порядке, не нужно ли техничку, или дотащить до сервиса. Вот так. Не начал, как наши, разводить за треснутый поворотник. Зато границу пересекли, так на первом же посту – а что с фонарем? Иди-ка сюда!

Бок заболел нешутейно. Закололо, потянуло, словно в самые худшие приступы. Во рту стало сухо.

Накануне Бурый сунул в карман тубик ношпы, и теперь нащупал таблетки, вскрыл крышку, выщелкнулзаветный кругляш, положил на ладонь. Нагнулся за чистым стаканчиком для запивки, и тут же поймал на себе насмешливый взгляд Павла.

«Слабость выказываешь, Бурый? Или опять придуриваешься?»

Сделал вид, что передумал. Достал тубик и положил таблетку назад. «А если совсем скрутит, что делать-то?! Пару раз уже до кустов убегал?» - сам себя спросил Бурый, и внезапно, словно разделившись на двое, сам себе и ответил. Причем ответил холодно и разумно.

«А ты не впадай в панику. Смотри, первые заходы Чашкин вытащил - мысли звучали не в мозгу, а как бы из грудины, из того коридора, куда недавно провалилась водка, - Теперь неси что хошь, про здоровье, про баб, только на дележки не вырули, взвешивай, не ляпай - атмосфера устаканилась - думай неспешно».

Глава 10

Теперь помин разворачивался степенно, солидно, без рывков и случайностей, словно по плану. «Сам же себе говорил – на месте определишься с темами. Вот и определяйся, пока гаврики жрут».

«Ага, определяйся, - тихо завизжало внутри прежнего Бурого, как бы от его лица, еще стоящего перед водочным коридором, и не решившегося туда зайти - два раза уже попытался, чуть в лужу не сел. Почему раньше обо всем не подумал, баран?»

«А чего сразу баран? - опять возник примирительный голос умиротворенного Бурого из коридора, - дома в голову что-нибудь лезло? Одно здоровье и бабы.»

«А здеся что лезет? - в отчаянии завопил первый голос, - здоровье и бабы, а ишо ямы и третьяк! Хорошее дело, едва не нарвался!»

Бурый прижал к груди стаканчик. Закрыл глаза на миг, прислушался к себе. Больше ничего не услышал, поднял стакан – влил в глотку.

И опять говорил Чашкин, склоняя покойничье везение и украденность Длинным юркиной судьбы, сызнова сыпал картежными сравнениями, и – динь-динь-динь - повторно звенело: «блат», «мастило», «свои люди»… Динь-динь-динь: «все дороги открыты» «рука волосатая», «мастило» и «блат».

Опять опрокинули стопки.

«А что ж, можа и окликает. Как он подсказывать должен? Не из могилы ж голосить, а вот так, что будтосам на верную мысль набредаешь.В мозгу собственном, словно в лесу. Да!» …

Толян осмотрел «поляну» и почесав за ухом, поставил стакан на плиту. Чашкин оглядел собравшихся и качнул бутылкой – чего спим? Народ засуетился, допил остатки и по очереди нагибаясь, расставил на плите невесомые дозаторы счастья. Бурый невольно опустил взгляд на желтый песок, поиграл носком с отколовшейся мраморной крошкой, задел торчащую из песка проволочку. Пригляделся – медная, стальная? Завиток напомнил про шину.

«А можа, о «третьяке» еще раз шар запулить? Тема теперь безопасная. А вот про золото надо молчать. И про шмотье однозначно. А так – что жа. И не я единственный шины шарахаюсь. Вона, Чашкина трясетот нее. Чует кошка, чье мясо съела!»

Юрец тем временем зубами снимал жестяную крышку с новой бутылки «Столичной». «Что же, зараз цельных три бутылки уговорили? Сколько ж налито было?! – испугался Бурый, и успокоился, - да не! Те были початые, их в маршрутке глушили. До нормы далече!»

И снова водка включила свое волшебство. И волна за волной, волна за волной – ее тепло загуляло по телу, примиряя, оглаживая. И словно пойманные рыбины, свежие мысли затрепыхались в тревожной подкорке, и одна из них - не своя – чашкинская, что прежде проскакивала через ячеи, зацепилась, затрепыхалась – «мастило»! Да! Мастило Длинному! Мас-ти-ло. Так вроде уже говорили о фарте?! Нет, нет! То о фарте, а тут – «мастило». А что это значит? Чуйка – по Пашкински?! Не-е-ет! Врешь, это не чуйка! И не везение! «Масть», значит – повсюду случались нужные люди! Везде были связи! И пропасть он не мог, не мог и не мог! Везде блат имелся, конечно! Блат! Верная тема!

«Вот-вот, вспомни,что зазря покойник им брезговал, намекни своим, что нельзя шансы отбрасывать и полезного человека глупо гнобить. Никуда без коррупции – ни к врачу, ни к юристу.Черный ход в наше время ещебольше востребован!»

– тут же словно во о мраке концертного зала луч прожектора упал на сцену, и где Бурый, словно заграничный проповедник у микрофона, в черном костюме прижимал руки к сердцу и вещал в зал – «как же без блата, парни?! Окромя себя самих, кому мы нужны?! Кто о нас позаботится? Длинный сторонился коррупции, и к чему жа пришел?! К смерти явился! Значит, да здравствуют блат! Ура - своим людям! Блату - виват! Аллилуйя!

«Амии-инь» - гулом ответствовал зал, где отдельными рядами сидели павлы, анатолии – буквально – ряд блондинистых пашек, ряд анатолиев в телогрейках, ряд космосов, а на галерке мелькали лысины многочисленных недовольных мок. Вот один из них встал, занес из-за кресел ногу в новом блестящем сапоге в проход…

Бурый зажмурился – луч погас.

«А что еще кроме блата? А только здоровье. Это вечная тема, на все случаи, куда беседа не повернет. Но ведь мало здоровья и блата. Нужно что-то еще… Случаи безобидные. Без дележа, без наезда. Они жа ведь были?!Не всегда же он Щупом ходил! Иногда и обламывало! Брехался с отцом, а когда прижимало смертельно – к нему же и бег. Да! Ведь когда жа Чашкин с Фрицем челюсть емуподломили, а потом в травмпункте его лечить отказались, чем он застроил врачих? Да отцовым же именем!»

Бурый лихорадочно потер пальцем под носом, скосил взгляд на соседей по могильной стороне.

Худощавый водитель и благодушный наследник теперь покачивались с ноги на ногу со стаканчиками в руках, тихо о чем-то говоря. Фриц показывал запястье с браслетом, потом встряхивал серебристым мобильником-слайдером с короткой антеннкой, наслаждаясь щелкающим звуком. -. Чашкин ухмылялся, показывая за жирными щеками черную дырку в верхнем ряду зубов.

«Кстати, а потом, когда он с отцом вроде крепко сошелся, через кого он обратно рассорился?! Разве не через вас, новорусские?!

В 94-мДлинный недолго поработал на «скорой». Потом ушел. Очумел от дежурств. Сказал, когда на аварии свою руку вместе с рукой пострадавшего загипсовал, понял, что надо сваливать. И пошел на поклон к папаше. Стал у него в частном кабинете народ выводить из запоя. Кушетки, капельницы на штативах, кабинетик при поликлинике как бы государственный. Однажды Фриц с Чашкиным какой-то дряни ужрались… а-а-а! Не! В марте 95-го! Фриц с Чечни дембельнулся и привез с собой «шпаги», что его в Моздокеснабдили.

«Погоди жа, когда это было? – пошевелил губами Бурый, искоса глядя на лысого Фрица – худощавого, высокого, с длинными музыкальными пальцами, узкими, чуть припухлыми губками и немного выпуклыми глазами на продолговатом лице, - это ж как его надо было довесть, чтобы у него башня поехала? А, ну ладно. Да, март это был девяносто пятого. Аккурат они Грозный взяли, и их, кто в живых остался, по домам отпустили. Короче, траванулись друзья инапросились очистить кровяку. А Длинный-то безотказный - к тому же Фриц весь контуженный, худющий ходил как тростинка! Положил на кушетки, капельницы зарядил, а тут его папаша с жирдяем лысым, главой района, которого два жлоба под мышки держат явился. А у Длинного-то реактивы, реланиум и физрастворы изведены на два дружеских бессловесных бревна! Ну отец и разорался:«я тебя предупреждал, что кабинет для людей, выметай отсюда свою шантрапу!» А Длинный плюнул и вовсе ушел. И общение с отцом прекратил. За друзей обиделся. Прямо как наши уроды за Моку!

Бурый быстро оглядел компанию, не подслушал ли кто его мысли.

Нет, не такой уж и безобидный пример.

А может, вернуться к знакомству? Длинный оскорблением его не считал, но по факту они ж чуть его не убили.

А что? – мысли лихорадочно запрыгали в чехарде, - А ведь им можно стрелку с себя свести. Перед вами два натуральных злодея стоят! Его, копейку добывшего для друзей, с говном перемешивают, а эти солисты в почете живут?! Где справедливость?! Чашкин,– вот перьвый враг! Сколько он дерьма покойному удружил? Недаром подумалось, чтоб лучше бы он кони двинул! Вот-вот. А ить вариант. Я однажды скосячил, а он сколько Длинному говна удружил?

Выручку в казино уносил, с отцом через него разругались. Везде накалывал, или подставлял. В Германии той же, когда на шлюхах поднялся, а ему лишь полтинник сунул? А как он дедушку ночью на капот поймал, водки лупанул, и Длинного за руль посадил? А когда они в покер играть на деньги сели, как с выигрышем кинул? Цепку проиграл, а сам – ну мы же понарошку? А Длинный только рукой машет. И правильно. Потому что прощать жа надо! Прощать! Их накололи на пару штук – и обида кровная! Вы сурьезно?! А сами-то вы чем лучше?!

Бурый закрыл глаза. Тут же снова осветился Зал и теперь на сцене появился человек в черной мантии, прокурор.

«Да-да, а остальные рази ж лучшеЕ? - говорил он, оглаживая мантию, - гляньте на этих субчиков! Толян, Пашка, Космос.Толян это Чашкин номер два – тоже на дружковской на физиономии отметился. Ударь поточней, попал бы на погост Длинный пять лет назад! «Протестую! – в рядах анатолиев закричал невесть откуда-то взявшийся адвокат, такой же как толька, но немного стройнее и выше, и тоже в костюме, - он сам спровоцировал Тольку! Зачем сказал слово из пяти букв с первой ха?» «А неважно! - отмахивался прокурор со сцены, - покушение было! И Пашка хорош, опоздал с захватом за шею! Уж не спецом ли?»

Взгляд перешел на сосредоточенного, мелкого, как воробей растрепанного Космоса. Тот деловито, сведя зрачки в кучу, счищал кожуру с вареного яйца, снятого с чашкинской инсталляции.

«Мелкопузый, а жрет в три горлА. А тожа ведь Длинного чуть под статью не подвел!» «Когда это?! – удивился адвокат, перелезая в ряд космосов, - а тогда жа! – завопил радостный прокурор, Длинный месяц Брыкова замещал, а Космос сбег гаражи рубероидом крыть, опрокинул на себя ведро с гудроном, и от горелки запалился. Спасибо, друзья догнали и потушили, а то он с горящей головешкой по улице бёг! Вот, сдали в больничку, а оттуда в трудовую инспекцию стуканули! На работе же, получается, получился ожог! Поди докажи, что со смены ушел. А докажешь – дурака под статью и подставишь.Инспектора в Космоса вцепились, а он ни бе, ни ме, пока задним числом емуотгул не оформили. Понервничал тогда Длинный, понервничал. Даже успокоительные таблетки глотал, водка не помогала. И к папаше опять пришлось идти на поклон, его связями пользоваться! Не, ну как?»

Космосы пристыжено опустили лица. Адвокат развел руки и полез в ряд блондинистых пашек.

А Пашка? Ну,чистый ангелочек - губки пухлые, волоса курчавые, щеки гладкие, глаза виноватые как у ослика на лужку! А через него Длинный в такую переделку попал, что держися! То есть, не через него, ачерез его жену он попал в переплет.»

«В какой переплет? – подал голос адвокат, привставая над пашками - осел он, допустим, согласен. Но как это дела касается?»

«А так, муж да жена одна сатана! Татка Пашку захомутала из-за жилплощади. Она на юриста поступала, у отца токаря думала прописаться, что с деревни на завод устроился и имел комнату в малосемейке.. А папаша дал ей от ворот поворот. Дочка учебу загубила, пошла в ателье платья шить, тюху Пашку захомутала, невест других распугав, а как новые времена пришли, папашу по безработице инсульт и разбил. Она его и взяла под присмотр в свои полторы пашкиных комнаты, а в малосемейку Длинного заселила. Да не просто заселилила, а чтобы жилплощадь государству не ушла, если папа кони двинет, прописалаопекуном, благо он корку фельдшера имел! По закону же чужого шиш пропишешь, только родственника? Но! «В исключительных случаях по решению исполкома». Нашла лазейку в законе, юристка! Справок только собирать пришлось… «И что беременна, и что у мужа живу, и что отец невменяемый, и что Длинный доктор, и..» - на ум пришла красивая, плечистая рыжеволосая дева с высокими скулами – Татка.

Бурый даже унял внутреннее судилище, чтобы дать восхищению волю. Вот бы ему такую жену – танк, таран, голова! Законы обходит! Людей строит по струнке! С ней он бы уже давно в олигархи пролез! А он вот на Веру запал, что Пашке подстать. Верка не дура, просто ведомая всюду, зато критиковать так умеет, что чокнуться можно,каркуша!

Да, вот она его прописала, а потом узнала, что в приватизациюу него на площадь законное право. Решила, что Длинный засрет, метры поделит, а Длинный - «с ума ты, что ли, сошла? Мы же договорились!» И в приватизацию от доли отказывается, даже выписывается, дальше ее арендует, копеечку платит, все по честному делает. Один только раз Татку послал, когда денег ей задолжал, а онаему батьку свово за отработку долга подсунула. Привезла на такси, в квартиру как чурбан затащила, сказала, «раз ты опекун вот и опекай мово батю.. Или деньги плати». Вот тут Длинный и восстал на нее: «Идите вы, - говорит, - к ископаемым ящерам, я родного отца не признаю, буду еще с вашим предком сосаться!» И Татка Длинного хоп –и на улицу. И шабаш. И заслонялся Длинный по чужим углам, с ногами больными…. Ржал, что сбылась о небе мечта! Да! Хотел быть летуном, вот и стал как безногий летчик Маресьев! Так что, не святой ты, Пашка. ой, не святой! Муж да жена – одна сатана! Иль неправ я?»

Прокурор с щекастым, крючконосым лицом как у Бурого, строго посмотрел в темный зал с шевелящимися головами.

Адвокат молчал.

"И какой же вывод мы сделаем? - Бурый скосил взгляд на стелу, где, как показалось, Длинный переменил позу - ноги скрещенные поменял, правая была на левой, а теперь левая на правой. " А такой! От меня единственного к тебе зла не пришло! - восхищенно подвел черту и едва не подпрыгнул на месте, «И рази ж я не прав, что решил тута, на погосте, схемку составить? Прав однозначно! Будем оглашать приговор?»

«Погодь-погодь, - из-за кулис зашептал рассудительный Бурый, и размахивающий руками прокурор обернулся к нему, - нельзя сразу козыри сбрасывать. Прикуп оцени, чем еще можешь сыграть. Здоровье, например, что Длинный не берег. Так ведь? Так. С блатом Длинный не дружил, брезговал – так ведь? Так. И это по новой жестокой жизни, где без связей хана. Чему Длинный точный пример. Ну вот – раз, два, три. Уже три картинки. Необязательно со стрелы заходить. Успеем кинуть стрелу! Пока обобждем!»

Внутренне подобрался, приготовился. «Как закукует сейчас новый тост, как Длинному везло ему в пику, тут жа и зайду! Посмотрим, как ты скривишься. И вы, б..ди, свои подвиги вспомните! - Бурый озлобленно глянул на бригадных, - узнаете, как своих гасить ни за что!»

Мельком взглянул на Длинного. Портрет, казалось опять подмигнул ему: давай, рискни, скажи во всеуслышание: «Нет тебе удачи, Леха, потому что ты Длинного чуть инвалидом не сделал», - а он ответит - «Так ведь не сделал - повернет к нему круглое лицои машинально ковырнет пальцем у ноздри, - сам к наркотам полез, идиот, я же наоборот его от зелья отвадил. И в травму мы его отвезли, а могли бы там же и бросить»

«Да,в травмпункт отвезли. - поправился Бурый в непривычном для себя адвокатскомстиле – неожиданным образом он оказался в зале, и сидел в ряду широкоплечих, амбалистых чашкиных, - зато бросили в коридоре, а с него кровь хлестала! – снова принял прокурорский тон, и вернулся на сцену, - А если б они с Пашкой следом в травму на такси не приехали, да в кабинет не вломились? – А ведь да,- сказал себе Бурый с самодовольством, и даже неким восхищением, - мы же с Пашкой Жеку спасли. Приехали и до кабинета его дотащили! Во-от, вот о чем надо гуторить! О нашей спасительной роли! А на уродов надо кинуть стрелу! Кого с дерьмом тут мешают? Меня?! А кто судьи?!

Бригадные словно окаменели, пили и смотрели в одну точку, куда-то над головами новых русских.

Бурый подобрался, но тут дунул ветер

Чашкин, увлеченный обсасыванием свиной корки, бросил и отвел взгляд с блестящей у бархатцев шины.

Фриц ухмыльнулся, сунул ступню в черной кроссовке под желтые бархатцы, двинул носком, и подтолкнул третьяка обратно на плиту. Словно по заказу, на нее опять упал лучик света, она заблестела.

«А эти, ишь, делают вид, будто не при делах, будто не они Длинного ломанули! – позлорадствовал Бурый, - значит, помнят, боятся! Неудобно им слышать про подвиг-то свой! Да вот уж как видно придется!»

Ведь на прежних пьянках об этом молчок! Но это прежние пьянки. А нынче – война.

Бурый облизал губы. В голову пришли новые мысли. Война, да! Все средства годны!

Детство Чашкин провел в ЗГВ, в части, где отец служил прапорщиком, начальником склада МТО. По знакомствам, по связям с Германией, а главное, благодаря таланту сходиться с козырными людьми, он еще там начал бизнес, сначала на тихом, потом на откровенном дербане складов.Сейчас же старший Чашкин числился директором ЗАО, сидел один в огромном кабинете, и стриг купоны с личных пакгаузов, которые сдавались в аренду крупным оптовикам. Он развелся с матерью Юрки, женился на молодой, построил новый дом, а сына-недоросля поместил в ежовые рукавицы, на необязательное ежемесячное содержание, которое выделял в зависимости от его поведения. Денег хватало на проживание, еду-бензин-коммуналку, но их совершенно недоставало на радости жизни. «Говорит, ноги не протянешь, и ладно, - презрительно фыркал Чашкин-сынок. - Остальное сам зарабатывай» Ну и еще папа считал его «непутевым», что совершенно выводило его из себя, ибо «путевость» предка, по мнению отпрыска, была лишь в том, что он попал на нужное место в нужное время, и нужным людям сгодился, а это смог бы и любой дурак «Самому фортануло случайно, а меня строит! - с досадой делился Чашкин в компаниях, - главное в бизнесе для папаши – это кантик на шее выбривать по линейке». Завсегдатай игровых заведений, Юрец не был «игроманом», как считали окружающие. Просто он спорил с отцом. Он упорно и решительно ловил удачу за хвост, чтобы поставить предка на место. Но хитрая птица в руки не давалась. Так, перья предлагала пощипать. Изредка.

«Можа, он с отцом замирился? Тогда где его невезуха? И где тут стрелку кидать? – наблюдая за благодушным Чашкиным, думал Владимир, - и что тогда делать? Эх, коварное зелье, - отвлекся от проблем Бурый, чувствуя как возникает томленье в боку.

Он громко и натужно покашлял.. Чашкин глянул на него – кивнул на рулон туалетной бумаги, подмигнул. Бурый помотал головой. Бригадные продолжали изучать воздух перед собой, словно разглядывали загадочные письмена на стене молчания, вертели в руках белые усеченные конусы и медленно пожевывали закусь.

«Так и допьем без бузы. Дома догонишься, а завтра работа, наряды, то се, само собой и уладится. Брось ты обиду» - голоснеизвестного просителя снова постучался в дверь, предлагая отменить задуманное.

- А тамада чего молчит? –Фриц протяжно зевнул, слегка перекосив челюсть, и если бы здесь стоял художественно подкованный человек, череп напомнил бы ему известное полотно художника Мунка «Крик». Если бы ценитель оказался. Но таковых не было.

- А он с водярой язык проглотил! - ухмыльнулся Чашкин, показав щель от выбитого зуба.

- И оставил в кустах? – усмехнулся Фриц, - за тем бегал, язык искал?

- Ага! – заржал Чашкин, - точно, язык искал!

- И на тебя стрелку кинул? –поморщился Фриц, - ты ведущий?

Он втянул голову в трубу воротника, дернул вверх молнию и спрятал подбородок в бортах косухи

- По ходу да, кинул стрелу и я теперь Петросян,– довольный Чашкин повернул лицо к памятнику, и поднял стакан – Ла-адно, не пропадем! На «ха-ха», как обычно?

- Тогда я в кабину пойду, не май месяц, - сказал Фриц, дождавшись, пока все стаканы опустятся на плиту.

- Знамо, без подогрева хреново.

- Да хер с ним, с подогревом, у меня уже мозолина ушах. Задолбал, дай другим порулить.

- А-а-а! -Чашкин, встряхнув стаканом, - ну тогдая не тамада. Ща Вован вступит. Вован,плиз на сцену, – тут же повернулся к памятнику, склонил голову, -Длинный… Вот на …уя? Ладно. Откланиваюсь. Просю! Вовантеперь развлекает. Ну, давай, Вовентель!

Фыркнул, вытер сальные губы, кивнул стеле.

- Ща Вовчик вступит.

- Давно пора, Вов-чик, - улыбнулся водитель. Бригада заулыбалась, переглянулась. Только Павел немного хмурился, в своей манере.

Бурый замер от неожиданности: «Вовентель?! Вовчик?! Вован?! Какой я вам Вовчик?!Ишь, Вована нашли!– взъярился Бурый, еще не отошедший от стукнувшего в перепонки цитирования его мысли - «кинул стрелку», сразу продолженного новым болезненным ударом! Вован! Вовчик! Как только взялся он за карьеру, то сразу отменил подобное обращение!И не откликался больше ни на Вовчика, ни на Вовуню, Вовочку, Бобочку, Вовастого, Вовсю, Вовентеля, и тому подобное, и накрепко запретил себе на подобные заходы внимание обращать! Он вам не мальчонка на побегушках, а – Бурый. БУРЫЙ! Ясно? БУ-РЫЙ! Или Владимир Аркадьевич.Правда, картавое отчество, напоминающее об отце-алкоголике, ему тоже не нравилось. Но пусть так, не выбирают отцов.

Бурый глубоко набрал воздух, сделал скорбное лицо и отрицательно помотал головой. Фриц сделал губки гузкой, разочарованно выдохнул. Чашкин развел руки – я сделал что мог! И начал совершенно посторонний рассказ о четверке покойников под крестами. Его слушали, не перебивали.

А Бурый глубоко и нервно дышал.

Ишь вы - Вован!

А главная оскорбительность была в том, что его, без пяти минут мастера, опять позвали на клоунство! Словно отбросили в прошлое, когда он в бригаде авторитет завоевывал! Предложили опять «Вовчиком» побыть на радость бухарикам! Гля-ка, как мастер перед вами отплясывает! Не-ет, это хуже извинений!

Бурый переступил с ноги на ногу. Взглянул на изображение. Тут же вспомнил, как часто юродствовал Длинный, как потом живописно пересказывал свои истории, как умело подкалывал взявшихся глумиться над ним слесарей – отчего те сразу умолкали, прикусывали языки, лишь бы хохмач их шкуры оставил в покое, перестал оттаптываться, глумясь. Как исполнял расхожие анекдоты – всегда по-своему, что-то сиюминутное, про знакомых своих добавляя. Как молчал, задумчиво глядя вверх, отбрасывал руку с потухшим окурком – и к нему тут же бросались две-три руки, прям как к боссу. И ведь Длинному прикалываться ничто не мешало. Но это Длинному. Правильно Чашкин говорит – жизнь у него была на «ха-ха». Однако же – получалась…

«Что жа, сойти на ступеньку, к народу? – молча спросил Бурый у изображения. – на «ха-ха», значить, стрелу запулить? Что же, проще нет ничего»

И подосадовал - да если бон решил похохмачествовать, он бы и голову себе не ломал! Сразу бы на лопатки всех уложил! Но, извиняюсь, какой ты начальник, если народу подмахиваешь?! Народ должен злиться, костерить-материть, ненавидеть, грозить – только не ржать над начальником! Ото ржаки все беды! Моку хоть вспомнитя! Потому на всякую лажудолжна быть отмазка. Хоть и дешевая.Хоть вот такая, когда Анатолия испугался и в кусты побежал, а народу предъявил про ключи! Не поверили? По фиг, плевать!Главное, ты ее всерьез обсуждай! А клоунствовать – чистая авторитету потеря.

«С другой стороны, Чашкин с Фрицем не твои подчиненные. И хохмить тоже можно по-разному. Как там Длинный-то народ усмирял? Толяна строил, по Рославлю проходясь, Толька после того случая шелковый был. Космоса – не трогал почти, поскольку молчун, только если выпимши с загонами божественными перебащивал, что мол, от чертей звезды красные – Длинный глумился, повязывал красный галстук и звездочку октябрятскую – сходу на смех поповщину выносил. Про Компота что говорить – тот сам по себе чистый юмор. Длинный тихо садился за Компотом на карачки, глаза вылуплял, тихо шел, качаясь, мычал – чисто идут два Компота, от народ и покатывался! Про меня… - у Бурого вдруг перехватило дыхание, - да, и со мной, бывало, глумил. Когда водки сторониться пытался. Помнится, насчет печенки подход мой обшутит – и два месяца чертов орган вообще не высовывается, сигналов не подает, притихает, что фулюган, кому по мордасам прошлись! Словно сила была в юродстве целебная!

Снова переступил с ноги на ногу. Вдруг захотелось опять услыхать длиновскую манеру. Потом вдруг подумал, что бог с ним, с начальствованием. Даже Длинный когда-то говорил, что книгу в свое время читал: «великие – шутят». Великие! Значит, можно чуток снизойти. Опять же, надо проблему решать иначе и не будет никакого поста. Устроят бойкот, на работу забьют. Еще кости переломают, вот и цена твой гордости.

«Снизойдем» - решил с облегчением Бурый. Только чем шуткануть?

Посмотрел на памятник. Длинный казался безучастным. Свел взгляд обратно. Ха! А ведь сколько объявилось вариантов сближения. Тут тебе и блат, и здоровье, и стрелку кинуть, и похохмить! Ничего не было – и сразу целый расклад! Играй- не хочу.

На миг Бурому показалось, что он отрывается от земли, а манжеты отяжелели от дополнительных тузов и королей из чужой колоды…

И Чашкин на миг запнулся, сосредоточенно посмотрел в пустой стакан, что не выпустил из рук, сделал приглашающий жест и все снова устроили стопки на плите.

Бурый перевел взгляд на памятник.

«Кинь стрелу, Бурый, кинь стрелу»

«Так стрелу или похохмить?»

«Похохмить, похохмить, похохмить»…

Сухо облизал губы, посмотрел на Пашку. Блондин задумчиво покачивался, держа стопку перед собой в двух руках, словно требник или свечу.Толян отошел на два шага и ударил соплей о земь между оградок. Бурый сглотнул комок, опустил взгляд. Среди зелени огурцов, розоватых редисок, среди белых кругляшей посреди черного прямоугольника лежал уже слегка искалеченный – где-то с вершок колбаски умяли – символический фаллос с одним разбитым яйцом в корневище.

- Хм… - Бурый потоптался, - Ну, что жа?

Не отреагировали. Выпили в разнобой, закусили вяло.

- Ну что жа,для дела оно уместно, - повторил уже громче.

И снова покосился на изображение. Показалось, Длинный на оградке переменил позу, и мало того, пока Бурый к нему поворачивался – подмигнул и фирменно ухмыльнулся. И теперь с трудом сдерживает смех. А в ушах словно слышится: «Чего ы забздел? Бери гопотуна «ха-ха». А потом стрелку кинь. А потом Пашку подключи против Чашки. И - не боись. Я прикрою»

Все ждали.

И тут заговорилПавел, также изучающий на плите потрепанный «фаллос».

- Любимый покойного анекдот. - Павел прокашлялся в кулак, блеснулвлажными глазами по сторонам – в них, как в омутах, мелькнули чертенята.

- Слушаем и молчим! - поднял палец - Приходит мужик к гинекологу. Стучится в дверь. Можно? Мож-но… Заходит и ширинку… сразу так… вжик! Расстегивает. И… достает. Доктор – вы чего? Мужик – а вот вам мой банан! – Пашка резким движением показал, как воображаемый мужик выхватил из ширинки огромный член и стукнул им медика по голове словно саблей. Народ хмыкнул. Оратор чокнулся с воздухом, и проглотил содержимое. Не умел он рассказывать истории. Если его и слушали его, то без реакций. Фрицдемонстративно отвернулся к Бурому.

- И что? – нахмурился Чашкин.

- И все-е-о. – хмыкнул Павел, вытирая губы.

«Ни фига не любимый это прикол. – заворожено подумал Бурый, одновременно соображая, как можно взять Пашку в помощники, - Про сестер последние разы ржака была, и аккурат над Пашенцией. Помнят люди, как он с Пашки ржал, когда его Татка из малосемейки турнула? Так жа стрела!

И только Бурый вдруг внезапно, ошеломительно, волнующее, чарующе прозрел! Да вот ведь с кого надо начинать! У него же флеш-рояль на руках! У него же… у него же … СТРЕЛА! Да! Да! Да! Та самая ПОДСКАЗАННАЯ СТРЕЛА!

Мельком взглянул на портрет – и тот словно подмигнул: «Давай действуй!»

- Язык из ж..пы вернулся? – с надеждой спросил Фриц, заметив волнение на лице Бурого,

- Ага! К сфиньктеру слазил, да в кишках заплутал, как Чашкинс Длинным в Германии! – Бурый сунул пальцы в рот, растянул щеки, высунул язык и пробурлыкал: блы-блы-блы! и забаял с долгожданной истомой:

- Другой анекдот главный, Пань! На самом деле мужик банан вынул, а Гинеколог-венеролог спрашивает: «У вас болит?» «Нет» «Чешется?» «Нет» «Зудит?» «Нет» «А что же вас беспокоит?». Бурый умильно указал пальцем на воображаемый член: «Ну, посмотрите, правда, красивый?!».

Компания захихикала, задвигалась, набирая на бутерброды, готовая вкусить искусства под аккомпанемент стаканов, и Бурый кинул в игру старый, проверенный козырь. Сказку о Василисе Премудрой в переложении эстрадных смехачей, которую Длинный и Бурый дополнили своими, слесарными феньками. Он задвигалладонями, словно танцуя цыганочку, и заблажил:

- Жил-был царьи было у него три дочери, азамуж он их не пускал. И то - окобелятся надо ж будет царство делить? Как так? – Бурый присел и обхватив голову, изображая глубокое отчаяние самодержца. - А девки давно с намеками подкатывают: «батя, нам замуж пора» - «сначала шалавы, школу окончите» - «папа, мы школу закончили» - «подожжите совершеннолетия!». Восемнадцать годков, они опять – «батя, когда женихов позовешь?» а старик в ответ: «сейчас невозможно, все женихи на съезде депутатов» «а когда ж вернутся?» «а к двадцати одному»! И вот срок приходит, бабы томятся – как это, двадцать один годок, а мужика и не спробовала - это как? Поди удержи! «Ты нас до скольки, старый хрыч, динамить собрался? Сиськи смотри скоро обвиснут! Ну-ка, ищи женихов,вишь, пока какторчат!» – Владимир запустил кулаки под свитер и живо изобразил волнительные бюсты дочерей. –или сами царство на троих поделим, а тебя сдадим в дом престарелых!

Ужас взял старика, - сокрушенно развел руками Бурый. - ушел он в кладовку, приносит слово из трех букв в середине У

- ??? – спросил Фриц.

- Лук! Дает каждой по стреле, и говорит: пуляй старшая- на север, средняя - на юг, а ты Василисушка, - Бурый в горячке выступления повернулся к Павлу, - куда хошь пуляй, да только же не следом за сестрами! Не дай жа ж бог упадет в одно место» - знал старый черт их характер! Ну вот, - Бурый нагнулся, схватил бутылку Фрица, быстро глотнул, утер губы, - короче, ежели к Василисе кто круче придет - не выжить малОй, порешат и долю распишут. Стерьвозы,ну а коли порядки такие?

Бурый остановился взглядом на Пашке, прижал ладони к щекам и сокрушенно покачал головой. А приятель смотрел мимо. Он единственный замер, держа в руке белый пластик, думая о чем-то своем. О чем же? А догадаться нетрудно: о сказке. В которой был он сам Василисой, а заодно и царем. Сестры тоже легко узнавались.

«А вдруг Пашка забычит? – искоса посмотрел на Павла, - Не, не забычит. Гля, как бригадные уши навострили. Пашка противобщества не пойдет!»

Не в характере Павла было идти против общества.

Пашкино царство.

Родители Пашки, когда они с сестрой подросли, отписали им квартиру, разошлись и зажилио детях забыв. Хотя, почему же забыв? Гнездо предоставили – а там обстановка, утварь, одежда. Чем не забота? Пусть птенцы своей долей живут. Павел закончилПТУ, сестра Тамара после торгового техникума устроилась в магазин, к дефицитам поближе. А еще они оставили Пашке память о деде. Награды его фронтовые, с Гражданской и с прочих, от Берлина до Сахалина, от Халхин-Гола до Выборга. Ордена, медали, клинок наградной с гравировкой от Фрунзе – вот что имелось у Павла. Младенцем сидел он на коврике, и державные знаки по карте мира раскладывал: где знак – там и вотчина.«За взятие Вены» - и клал награду на Австрию. «За взятие «Будапешта» - на Венгрию, медаль – на Польшу, другая– на Чехословакию, Берлин тоже легко под властью Пашки оказывался. А всю Японию одна медаль с профилем генералиссимуса целиком покрывала! Нравились державные лики царей на наградах Ленина, Невского… Сидел юный Павел на трофейном ковре и ощущалсебя насельником мира. И то, чем не царство?

И вот, годы шли и в принца вымахал Павел. Рукастый, блондинистый, ив глазах – незабудки, что обещали покладистый нрав. Дамыза ним роем вились, на шею бросались,в койку тащили, себя давали распробовать, а потом отвергали, страсть в женихе возбуждая. Ревности ждали, страстей, цветов и моторов в ночи: какой же принц без коня и погони? Но тут-то они и промахивались! Лень было Пашке бегать за кем-то. Не царское дело..

А Татка его раскусила. Медвеждьими формами с принцессами не конкурирующая, она бодро взяла его в оборот. В койку не тащила, вела себя чинно, но пока он был вармии аккуратно кляузы на ждущих Пашку подруг сочиняла. По приходу готовыми нарядами его приветила, шкафом с костюмами, будуаром с разными платьями – портнихойона стала знатной. Но это было в общаге. И ждало переезда. Куда? Ну, знамо куда! А Павел рукою махнул, а, и пусть. Он миром владел, дворец свой имел, кота,попугая – зачем волноваться? На другой половине, в других «башнях дворца» у старшей сестры, кроме мужа и дочки жила добрейшая беспородная псина, что тоже ему была другом. Было с кем сердечно общаться. Так что, охота энергичной проныре его схомутать - пущай хомутает. Только пусть знает, что инфанту от жизни много не надо. Он уже все получил, и после двух лет под ракетами желает одно - отдыхать. А если ей звезд с небаприспичит, пускай сама рыпается. Ну или… его убедит кикиморным криком, и воем волчачьим, на коий Татка была вельми горазда. Он может, тогда и слетает за звездами… Да, не любил Пашка криков. Они были что кнопки на пульте от детской машинки. А натурой он был, что игрушка на батарейках. Нажмешь на нужные кнопки – он включит волю, чудеса сотворит, на работу устроится, бухать перестанет, или наколет дров, или огород в деревне вскопает. Упустишь момент – свалит с друзьями на рыбу, а огород бузиной зарастет.

Сам отдал Павел пульт от себя. Сам решил жить игрушкой на проводе. Кнопки ж были у Татки. Жуткий ор – главная кнопка. И нажимала на нее Татка частенько. Но когда ее управление надоедало, Пашка лично садил батарейки – пил, пил, пил, пил, пил....

С началом разрухи в стране, Татка втащила в переполненную, почти коммунальную хату инсультного, невменяемого папашу. И другие «башни дворца» на дыбы поднялись. А Татка спокойно показала им на собаку: теперь у нас симметрия полная, у обоих сторон по мужу, жене и ребенку, и по одному предобрейшему существу, что пожирает чужую готовку с плиты, говорить не умеет, с кем можно выпить и всем поделиться.

- А отца мне некуда деть, – поставила ультиматум Татьяна, - или я развожусь и долю отсуживаю, или в проходную комнату селим отца. Места он занимает не больше вашей псины. Притом он только бубнит, а ваша еще и лает. А срок подойдет, я его хату продам, и долю вашу здесь выкуплю. Вы же сами на отдельную копите, ну?.

Согласились. Деда вселили. И зажили, на удивление, словно в раю. Тесном, конечно, но все же.Каждый втайне себе поражался. Собака вместе с деструктивный отцом скорешились, Татьяна с Томкой-сестрой лясы точили, перемывая кости соседям. Пашка и шурин постоянно искали возможности мякнуть. Детки – ровесники, в одной песочнице лазили. Жилплощадь в малосемейке с прописаннымДлинным стабильную копейку давала. Шурин был повернут на роке, Пашка – на видаках, и весь семейно-коммунальный табун, вместе с собакой и стариком по праздникам или по прокрутке нового зрелища кочевал из одной «башни» в другую. Нередко брехались у плиты и сортира, как и положено, но зла никому не желали. Без камня за пазухой, так, поорал – легче стало. А главное, не иссякал у них поток незваных гостей. Кто бы с чем ни пришел, его никогда не отваживали. С улицы зайдешь,не поймешь, кто и хозяин, а кто пришел просить в долг, за палаткой на рыбу, за костюмом, потому что у Пашки их полный сарай, «а мне на работу устраиваться»,чтобы горло смочить – приносили бутылку с закуской, или просто – на звуки веселья, на огонек. Между окном и диваном Длинный копыта вытягивал, в кресле Чашкин опухший, горой подушек сложился, только что выигрыш из салона сюда притащив. На складном столике пестрела закуска, в углу синел телевизор с комедией, звучала «Металлика», из кухни запахи счастья неслись, откуда дед и собака под женские крики, убегали, хлебавши несолоно. А в вазе цветочной куча дымных окурков! Полная чаша, символ уюта! Расходились, когда Татка диван расстилать начинала. Громко объявляла, что их семье иногда надо спать. Тогда и становилось понятно, кто здесь хозяева.

«Не хата, а проходной двор! – ругалась Татка, втайне страшно довольная.

И выбредали гости на улицу нехотя. Здесь был храм, здесь был хлеб и душа. Здесь был смысл. И потому на следующий день загружались опять.

Глава 11

Пашка быстро провел по векам пальцами, словно щипцами. «Слезу уронил? Проняло?»

Тем временем, Бурый за журналистской могилой изображал древнего лучника.

- Натянула стрелу старшая, - пыв-жж полетела стрела! И приносит ее новый русский! Средняя натянула, а с не янки жирнай является, банкир-супостат! «Это ж надо ж как старшим везет! – ахает царь, – ты уж, Василисушка, не подведи, пуляй стрелу подальше, чтобы сам президент ее поднял!Ну и запулила Василиса стрелу. И нет никого. А царь и объявляет ей радостно: «что жа, звездуй! И не возвертайся без жанеха» - а про себя думает, «да что б ты там сгинула, а я на твоей доле посижу да поцарствую!»

…И пошла Василиса по белу свету. И куда только не заглядывала - и в люки лазила, и по подвалам шарилась – нету стрелы! Все прочесала!…. Уже царь помер, сестры детей нарожали, царство без нее поделили. А Василиса, все ходит, стрелу проклятую ищет.

- А забить не могла на папашу? – спросил Фриц, гоняя спичку в зубах.

- Уважала отца. – Бурый сокрушенно покачал головой, - да и среда засосала. Девственности-то ее лишили давно, в первые дни, давала же, не иначе,– убежденно сказал Бурый, - как выжить одной? А ночевала-то где – на люках, на теплотрассах, с бомжами! – воскликнул Бурый с трагической нотой, - была королевна, а теперь -бедная женщина…

На языке был другой текст, «а теперь она шалава, которую пользуют» - но от этой трактовки Бурый благоразумно ушел. Сам недавно попользовал – могли и напомнить.

- Тут ведь сердце возьмешь на кого и пропал!Дружить надо, да-а! - спохватился Бурый, и все-таки был доволен намеком – вставил, не придерешься!

А Павел не сводил с облаков незабудковый взгляд. И не понять людям было, жалеет он или смирился давно?

Девяностые, самый их пик. Инфляция жрала накопления. Хирела страна. Обстановка квартиры тоже хирела.Ломалась сантехника, мебель, обои от стен отлетали. Татка разрывалась между ателье и ребенком. Томка-сестра,мечтавшая стать королевой в продмаге, с выбором оскоромилась – продавцами теперь стали все. От тротуаров до проходных, и продавали все, от гвоздей до себя. Шурин,бедующий с ней в ателье на подхвате, приносил домой жалкую мелочь. И пил. Пил и Пашка, в кабаке подвизавшийся грузчиком.

Нужны были деньги.

И повезло вновь инфанту. Завербовался на тягач, как тот, что в армейке, только с платформы подымались не ракетные конуса «Круга» системы, а направляющие для чушки, забивающей сваи.

Но мостотряд быстро накрылся, и он вернулся без денег. Инфляция, бабки на месте проел. И постановили тогда на семейном совете часть заветного царства продать. Он и рот открыть не успел… Или не смог? Наверно, последнее. Ведь не смог ремонт завалящий начать или диван новый купить. И пультом, притом, своим не владел.. Что же биться за символы, чья цена не память героев, не Европа, не Азия, где стоят легионы, а диваны да шкаф, да лекарства, да несколько рулонов обоев, без которых – так грязь надоела – и жизнь не мила. Если уж предъявлять за беспамятство – императорам, а не им!

Правы были старшие сестры. И взрослым умом соглашался с резонами. Но только вот взрослым, а детским своим, основным…

И с тех пор поселилась в нем… нет, не претензия… а тоскливая пустота. Вынули в тот вечер ему душу из жизни.Прежде еще боролся за пульт – «не зарывайся, воля чужая, тут и своя воля водится!», а ныне забил. Где теперь разница?Зачем к жизни сердце держать, когда она детские мечты разоряет? Самые сокровенные, самые тайные? Роется в прямо лукошке, а могла б и не лезть…

Финальные аккорды Бурый исполнял как хороший оркестр. Един во всех лицах, и Василиса, и царь, и оператор в насосной, что вместо трех атмосфер…

- … шестнадцать очков замандячил! И вот лежит королевна на люке и чует – посвистывает под ней. Она сходу брык в яму, и тут жа и взрыв! Люк в сторону, а из подземелья нечисть поперла, во главе квак зеленый с короной хромает, а в лапе стрела папашина торчит! «Ну, - обрадовалась Василиса, - закончились мои скитания! И давай с ним сосаться…

- Нет бы стрелу сперва вытащить, - эмоционально заметил увлеченный Толян,

- …раз в губы – ноль эмоций, два – обратно никак, а квак развалился на ладони и шепчет под кайфом: «ниже, ниже целуй, я шибко заколдованный...» А?! – притопнул ногой Бурый, присел и растопырив руки, - А?

Заряд попал в десятку. Толька дергался в хохоте, телогрейка на его плечах ходила ходуном. Космос икал, выставил под заячьей губой неровные мелкие зубы – такой у него был смех, Фриц переводил не мигающий, покровительственный взор по кругу – ну как? Это я понимаю Хазанов! Даже Пашка смахивал влагу с уголков я глаз, и пошмыгивал носом. Чашкин пытался быть равнодушным, демонстративно закусывал, но от внезапной ржаки подавился, и закашлявшись, получил от Фрица по загривку пару душевных хлопков.Перестав кашлять, упер руки в боки с прежней презрительной миной – ладно, хазанистей видели. Смех потихоньку утих. Разливающий потянулся за водкой.

«Есть контакт, – с удовлетворением отметил Бурый, - Пашка размяк и Толян повелся. Через пять рюмах сойдемся, ежели темп удержу. Пашку надо окучивать»

Посмотрел на Павла.

Пора! «Зацеплю жабами, а потом на блат и на здоровье и вырулю».

- Да-а,жаб, я помню, Длинный до странности уважал! - воскликнул Бурый,как бы припомнил увлечение покойного, - На наших рыбалках не столько за рыбой смотрел, сколько зеленых живностей по кустам выискивал. А отчего у него к ним такое расположение? Я всегда поражался…- покосился на Пашку.

А тот опять глядел куда-то за облака…. Словно припоминал…

***

И был осенний день, и озеро ледниковое, извилистое и узкое, десять верст – вьюн. Ископаемой рыбой всплыло оно в океане земли, растолкав берегами леса. . Узурпатор-француз отступая,казну здесь трофейную сбросил –Рутавечь, со дна не достать!

Стосковавшаяся по рыбе бригада вызвонила к пункту приятеля, и тот привез их на маршрутном такси за семьдесят километров прямо в голову озера, которой уткнулось оно в желто-зеленый, с мелкой травою песок. Приехали, встали на насыпи прямо над пляжем, под соснами.. Бурый остался лежать в салоне. Фриц – дремать под музон на водительском кресле. Пашка сразу вытащил удочки, и с нетерпением маньяка, сбежал по откосу к пляжу, где в жару купаются люди, а в холод – просто пустынно, и никакой рыбы отродясь не поймать. Но, может, уклейка придет? Нанизал на зазубрины жеванный хлеб, воткнул ветку с раздвоенными сучками – закинул лесу в ровную гладь, положил на ветку удилище, присел – и замер. Париж стоит мессы, а жизнь стоит свеч - лишь бы торчал поплавок!

Тихо, безветренно. На насыпи белеет «Газель». Пляж окружают высокие сосны. Где заканчивается песок, начинает осока и камыш, там и вода застойная, и рыба есть, и слышен крик жаб, да только Пашке туда не охота.

А Длинный, с трудом переставляя ноги, дошел до края пляжа и зашарился по прибрежным кустам. Потом был слышен победный клич, над камышами вырастала фигура, держащая в руках двух квакушек, потом, забыв про ноги Длинный, хлюпая, бежал на берег и тяжело брякался рядом с молчащим рыбаком. Показывал жестами, за каким занятием их застал – за продолжением рода. Водружал л ноги на перевернутое ведро, шарил рукой в траве, находил зеленые, слизистые комочки и, поцеловав, закидывал их обратно в озеро.

- Ну что? – ухмылялся Павел. - Царевны не вышло?

- А все как у людей, - улыбался приятель, - сначала «отдайся, озолочу», а потом я шибко шибко заколдована! – смеялся Длинный, вытирая ладони о травку, - закон жизни:если ищешь царевну, точно нарвешься на рептилию, - устраивался поудобней, откидывал патлы с лица, - какой из этого вывод?

Павел молчал.

- Вывод - надсразу жабу брать. Не стала принцессой – никаких претензий, маяли руки...

- Да ладно, – отмахивался Пашка, успокаивая взгляд на поплавке, - у тебя бабы все неотвратные.

- Да я ж не про баб, - отмахивался балагур, закладывал руки под затылок и странно смотрел на Пашку:

- А что это, когда сон повторяется?

- Какой сон? – не поворачивая головы, спросил рыбак.

- Опять приснилось, что еду на дембель, в руках пакет. Разворачиваю, а там Жаба. Спрашиваю, если поцелую, ты типа,принцессой станешь, как Василиса?» А он мне знаешь, что говорит:

"Я не Василиса, я твой Василиск" - Длинный затягивался, вращал бычком, делая дымную спираль, - То есть еду домой к Василиску. Я тогда проснулся, давай шмотки смотреть, туда-сюда, нет, никаких свертков. Потом всю ночь гонял мысли, зачем еду на дембель, что там хорошего, кроме друзей. Хотя армия сама попросила не разлагать. А я разве их разлагал?

- Не, откуда? - улыбнулся Павел, не сводя взгляд с поплавка, что качался на жидком зеркале, - подумаешь, публичный дом устроил в санчасти… Медбрат!

Длинный приподнялся на локте и поднял палец вверх, - далеко не публичный! Только для своих.

- Свои, небось, и сдали.

- Ну да,бабы, кто еще, - ухмылялся приятель, поднимаясь на локтях, - славные были денечки и ночки.

- А что сон- снова видал?

- Ага, на днях. Опять приснился. - Длинный замер с зажатой сигаретой в пальцах, не отрываясь, глядя на Павла. Тот почувствовал взгляд, свел взгляд со снасти, качнул головой – «чего ты?»

- Отходил свою дорожку. Другая будет – не знаю…- качался с одного локтя на другой, потом снова лег, - Я по второму кругу поехал.

Умолкали. На зеркальную гладь набежала легкая рябь, словно в воду бросили частую мелку сеть. Миг – и пропала. Снова зеркало, огромное, изломом уползающее за лесистые холмы в пяти километрах от пляжа… Вверху и внизу – небо и спящие, посеревшие кучевые и уставшее белое солнце.

- Пишут, на земле первыми были рыбы, первыми существами, - Длинный извинительно прикладывал ладони с тонкими, вытянутыми пальцами к груди, -типа, вода отступила и у рыб выросли лапы. А я думаю, первыми были жабы - ведь Василису-царевну в рыбу не поселили, а - в жабу-то – да, - он мечтательно затянулся.- Вот и случилася жаба.

- Кто жаба? – не понял Пашка, глядя на поплавок.

- Жизнь, – странно отвечал Длинный и улыбался, –Сколько ее, суку, целовать? И, главное, куда?

Он спускал ноги с ведра, переворачивался на живот, с болью разворачивая носки. Вставал на локти, срывал травинку и продолжал, перекатывая ее как сигарету по углам рта.

- Встретился с бывшей на днях.

- Это с которой? – удивился Павел, припоминая парад-дефиле, претендующих на Длинного дам.

- С Полиной.

- Ректорская дочь? Первая женка?

- Да. Та,что сначала рога наставила, а потом на втором месяце решила меня сделать отцом. . … Короче, снова свою пластинку завела.

- Какую?

- А что и три года назад. Про сынка.

- Которого перевязанного к тепловому катала?

- Ага. Я рассказывал, как с ней встретился?

Пашка покачал головой – нет.

- А… ну ладно.Значит, два года назад, девяносто восьмой. Она в комиссию нажаловалась, чтобы меня прав лишил, а когда я выскочил, начала преследовать.На тепловой приходила. Звонила, говорила, что ей нужно извиниться за все, поклялась матерью, что не будет на шею вешаться. Ладно, думаю, дело хорошее, дам бабе шанс. Извиниться не драться.Ну, так вот, она опять с сынишкой явилась, ты понял? Маленький, шустрый, в веснушках. И первым делом знаешь, что было? Он ручки ко мне потянул – и «папа, папа»… запричитал. Прикинь тема?! У меня внутри все перевернулось. Ну ладно, взял на колени. Погрелись на лавке. Мороженное поели. Потом… я их на такси посадил, до дома довез, попросил объяснений. Она и говорит, «я воспитываю его типа, что ты его настоящий отец. В доме все от тебя, он тебя ждет». «Это я понял, - отвечаю, - а который на зоне – он уже не папаша? Который пять лет там стулья да диваны с тобой протирал? От которого первый аборт был, которому второго родила? Я уж про зеркало молчу, называется: найди хоть что-то похожее! А она – «отцом Миши должен быть ты». Да ради бога, тогда зачем ты мне рога наставляла?! Зачем с этим после аборта жила? И, главное, хули приезжали ко мне в армию, и в любви клялись, и простить просила, - и я уже почти простил, а в койке тебя вдруг стошнило?! Зачем меня в койку тянула, заставил сутки просить выходных у начальства? Могла ж не тянуть, просто уехать и не палиться. А потом еще рожу невинную состроила – я думала, что ты знаешь! Откуда мне знать про твою беременность, блин?! Но как я в армию ушел, получается, - еще после тех извинений, когда вас застукал, ты с ним с койки не слазила! Да все твои разговоры для меня как та же блевотина! А теперь дитю жизнь калечишь. Тем более, у него есть отец, и понятно, кто он.

- От первого же освободилась?

- Да. Но не из-за меня. И ничего, второго родила….- гасил сигарету о траву,- А знаешь, что мне она ответила? «Да, говорит, тебя тоже не отец воспитывал, а на родного ты до сих пор обижаешься!». Поняу? Биографию мою изучила! Вот тут-то я и припух.

Длинный, волнуясь, выплевывал травинку, доставал новую сигарету из пачки, раскуривал, затягивался, делал дымящей палочкой в воздухе восьмерку и продолжал, выпуская дым, - И я вот смотрю на ситуацию, и как вижу себя в кривом зеркале. Да, первый отец был не родной, но отец настоящий. И он же мать-то любил?! Еще как. Да, я обижался на биологического отца. Так биос меня заделал – и от матери сдунул. А я вел себя правильно, по понятиям, - Длинный снова затягивался, - Короче, я не повелся, говорю: там была любовь. Как минимум, первый папа мать любил. А в вашем случае что?Ты мне тупо рога наставила– от любви, что ли, великой? Нет. У меня к тебе еще тогда все испарилось. Потом, ты аборт сделала. Но ко мне не пришла. Устроила с придурком вторую попытку. Теперь что, установила научную истину, да? Не, подруга, мне твои поиски на хер сдались. Я твоему отпрыску не отец и отцом не буду ни в жизнь. Не потому что не хочу, был бы он сам по себе, может, и взял, а так – просто нет никаких оснований. А она тут как зарыдает: неправда, есть любовь, знаешь, как мой сын ТЕБЯ любит?! Ну а потом обычную пластинку завела, «прости, я ошиблась, но не ужели нельзя все исправить?» Крутая, да? Одно дите уморила, второго завела. Отца ему назначила. Не, мертвая хватка?. И, главное, – Длинный возмущенно приподнимался на локте, - за девять лет яиее три раза видал! Только три раза! Не считая разов, когда заочно пыталась нагадить. Да, если с этим - раз пять.

Возникла пауза. Ветер поднял на озере слабую рябь, сморщил зеркало. Длинный вытянул руку, пошарил по песчано-травянистому грунту, нашел плоский камушек. Сел, размахнулся, пустил по ряби блинчики – раз, два, три, четыре… пять…

- А отец мальца на зоне? – нарушил молчание Павел.

- Не знаю, говорят.Либо на зоне, либо в лесу. Он же в какой-то бригаде числился, а куда их определяют – либо туда, либо туда. Шестерок, в смысле. Фриц его вроде знал. Хотя нет, жив. Чего-то она говорила про письма. Мол, прячет от Миши. Сынок-то в школу пошел, может прочитать и конец легенде.И беде моей.

Опять приподнимался на локтях.

- Не, ребенка жалко. Тогда он так плакал всю дорогу, вообще, сердце переворачивалось. Главное, он думает, что я его отец и его не люблю и потому виноватым остался. И она абсолютно уверена, что я стану отцом. И по боку, что у парня уже сдвиг по фазе, лишь бы на своем настоять. Не, ну как этих людей понять? … - произнес Длинный, жуя травинку, Потом раздавался звонок, и Длинный, бросив виноватый взгляд на Пашку, лез в сумку- лопатник, валяющийся рядом. Павел с изумлением – кореш-то гаджеты не признавал! - отводил взгляд от поплавка, а приятель доставал из портфельчика черный, матовый пейджер с серым табло.

«Дачка от профсоюза ткачих, - смущенно говорил приятель, - Я бы не взял, но они пригрозили санкциями. Надоело меня вылавливать. А по работе удобная вещь».

Потом снова переворачивался на спину и водружал ноги на ведро.

- Уже не журналисток? – хмыкал рыбак.

- А может, и журналисток. Или мне забить на принципы, простить ее? В конце концов, мальчонка меня считает отцом. Не откликнусь - вырастет, начнет ненавидеть. Потом как-нибудь приедет и предъявит, что я ему жизнь покалечил. Со мной-то у него больше шансов. Теоретически. Если к биологическому вернусь и в дело войду. Вот она, вторая дорожка. Сынку ее, правда, уже восьмой годок. Но он ждет, с ее слов.

Жадно высасывал последний никотин из замусоленного бычка, несмотря на лежащую целую пачку. Пояснял – привычка с девяностого года, с дурацкого времени, когда не было курева. С тех пор не оставляет даже затяжки. Хмыкнул «как блокадник с хлебом, верняк!»

- А возвращаться придется. Как еще ему жизнь обеспечить? Значит, и даму придется простить. – делал паузу и продолжал, - Тогда зачем…- и обрывался на полуслове.

- Что «зачем»?

Длинный ухмылялся, качал головой – «проехали», докуривал, гасил бычок в блеклом песке.

- Ладно, доживу до тридцатника - зароюсь в землянку.

***

- Так что жа, Паш, с чего у Длинного к жабам такое сочувствие? – повторил вопрос Бурый. Жующая компания смотрела на Пашку с интересом, перемигивалась – призрака увидал!

Пашка очнулся, заморгал. Вздохнув, ответил:

- Он хотел знать всю правду хотя бы про одно существо. – смахнул с лица упавшую прядь, - Говорил, что все про жаб знает, осталось увидеть, как они в природе сношаются.

- Так увидал он их акт?

- Увидал.

- Увидал? – Бурый всплеснул руками. – а я его и так и сяк подкалываю на крайней рыбе, «жабы Длинный, скучают, чего не ловишь?» А он только валяется да курит на бережку. А где ж был их акт? – елейно спросил Бурый, и как бы подался всем телом к Пашке.

- На Рутавече. – мягко ответил напарник, и первый раз широко улыбнулся, - до камышей еле добрался, а обратно вприпрыжку скакал, в каждой руке по жабе: «я видел, я видел, как он ее любил!». Пронаблюдал – заключил Пашка. – а через месяц скончался. Заветное желание словил и ага.

- Вот оно как! – Буры сделал шаг назад. Он обвел глазами бригаду, братков, задумчивого блондина… и замолчал. Опустил взгляд на могильную плиту: среди зелени огурцов, розоватых редисок, среди белых кругляшей посреди черного прямоугольника на могильном камне лежал уже слегка искалеченный – где-то с вершок колбаски умяли – символический фаллос с двумя разбитым яйцами в основании.

- «И бац – хер на стол».

Народ брал колбасу с могилы, ел, закусывал, выпивал, между собой о чем-то переговаривался.

«Только что жа ржака была, а сразу и посурьезнели. Словно уговор вспомнили на заходы мои не вестись, – Бурый сглотнул, и украдкой фыркнул, - Да ладно, чего сызнова себя накручиваешь?! Чтобы алкашня сговорилась про политику общую?! Быть не могет!»

Перевел взгляд на изображение друга: сидящий на оградке Длинный словно бы кивал головой: «Не прокатило, сочувствую»

«Хули мне твое сочувствие? – со злостью ответствовал Бурый, - теперя, что ни спроси - - дураком выставят! Обратно вернулись, обратно ключик искать! Где профит с «ха-ха? »

В ответ из «водочного коридора» донеслась трезвая мысль:

«А ты вида не показывай, веди себя солидно. Пожри, например. Изжогу задавил, а дальше-то как? Зачем на пустой жа желудок хряпаешь?! Алкоголь свиты требует, он король, а ты жа теперь живой,а живому жрать под водку способно. Или обратно хочешь откинуться?! » - последний крик из коридора был уже как бы и гневным, Бурый потер ладони - что жа, есть смысл!

Взял ломтик хлеба и головку чеснока. Она напоминала маленькую гранату. Демонстративно покатал на ладони, сдавил – не поддалась, тогда разломил, расщепил на дольки и поиграл в кулачке словно костями игральными. Прицелился на стол, хитро прищурясь, обвел глазами компанию – ну? Готовы к новому зрелищу?! Но народ действительно словно что-то такое вспомнил, потому что все как один нацепили угрюмые маски и глядели в разные стороны, лишь бы на Бурого не попасть. И сердце снова упало – вот, даже по мелочи хотят прищемить! Он же тут без подката, просто для настроения… эх…

«Хошь бы уже сказали – задолбал ты нас своим ЗОЖем. Не, ни в какую. Молчат»

Прежде Бурый ненавидел чеснок. Знал про целебные свойства, но себя не мог пересилить. И лишь добавив к народному знанию научные выкладки из популярных журналов – лишь тогда начал залпом скуловоротство наяривать. Правда, не везде, на теплопункте обычно, среди сырости и котлов - там его в спецовках держал, чтобы гражданское не пропахло белье. И головку положил Бурый за смену съедать непременно. Бывало, слесаря подсолнухи с бактериями лущат, а он показательно рядом жует витамин. Сначала смеялись, а теперь, если нет ни сухарей, ни конфеток, сами просят на закусь. Вован же до того дошел, особливо в новой компании, что напоказ одну чесночину в рот закинет, потом вторую, третью – и жует медленно, улыбаясь, аж сок брызжет! Народ столбенеет, а Бурый и тащится! При семье только не прокатывал номер - Верка, ойкнув, сразу выбегала из комнаты. Терпеть не могла здоровую эту манеру.

Закинул одну чесночину в рот,вторую…

Опять ноль внимания - бригадные со своей волны не сходили. К четвертой дольке показалось, что он выпил отборной желчи. Нёбо заполыхало, и в итоге мастер живо снял с могилы бутыль с минералкой, сопровождаемый сочувственным взглядом хозяина-Фрица закинул в рот хлеб, зажевал, запил – немного унял пожар. Со вздохом «спасиба» - вернул бутыль в ноги между треников дутых. Потом вспомнил совет «водочного коридорного» насчет жратвы и оживления, набрал на хлеб сала, колбаски, вытащил из пучка травинку лука, присовокупил огурец – пусть овощи с гряды на Толькином участке и явно не продезинфицированы - и жадно заработал салазками. И пища полетела вниздолгожданно, но… как бы в другом направлении. Нет, белки-жиры-углеводы шли куда надо, в желудок и кишечник, но вот что-то другое, что еще в пище есть – сытость! Сласть! Удовольствие, давно Бурым забытое – ломанулись дорогой, куда прежде водка прошла, что незримо рядом живет с пищеводом, и теперь там звучали восторги и вопли, так бывает при стыковке грузового «союза» с орбитальной станцией – люк открывается, и к двум постояльцам орбиты вплывают гости с земли! Ба! Дождались! Объятия, похлопывания по плечу - Так и Пища со Сластью встретилась, наконец! Плачет, слезы утирает – зачем в пресном космосекак дура летала одна?!

И отпустило.

Даже забылся.

Чашкин нагнулся, достал из под мохнатой желтизны стакан с хлебом, вылил в изножие старую водку, смял стакан, кинулза стелу, отцепил новую «гильзу» от ребристой пачки и налил до краев. Уместил на мрамор, положил сверху свежий хлеб, старое жито, не глядя, выбросил за оградку «семейных» холмиков. Туда сразу же порхнули две галки.

- Вот так, друган, чтоб без жалоб на обслуживание.

Утер рот рукавом, поморгал, глядя куда-то через поднятый стакан на край кладбища, где то взлетала, то садилась неугомонная стая птиц…

Донесся мягкий шуршащий звук и на белую площадку с щебенкой, прямо к «Газели» подъехала белая «Волга». Остановилась, выпустила двоих теток в широких юбках, в платках и с цветами, поддала газу, с тихим пощелкиванием вырулила по гравию за ворота. Народ потянул шеи - куда пойдут? А вдруг знакомицы Длинного? Староваты, толстоваты – но покойник всяких баб любил! Не делал разницы! Как только появился дурацкий рекламный слоган «ты этого достойна» - Длинный вооружился им, и если его спрашивали, зачем он снял каких-то уродин, отвечал с энергичной жестикуляцией: «Они этого достойны! Все без исключения» - и кивал на свой орган, считая его чудом природы и общественным достоянием. Сама доброта был Евгений для слабого пола.

Тетки подобрав юбки, пошли через оградки в противоположную сторону.Народ вернулся глазами к столу. Чашкин поковырялся пальцем в зубах, цыкнул, разлил по стаканам, посмотрел на надгробие.

- Кто за чем едет в Германию, а Длинный-то катался за немкой. Всю дорогу нудил, как будет телку снимать. С поезда слезли вечером, сразу в бар, на охоту.

- Как, не позавтракав? – хмыкнул Фриц. Юрий в ответ без слов прижал руку к сердцу, что должно было снять все сомнения, и завел совершенно неинтересный «баян», где главным для Длинного был аспект чисто коллекционный. Друзья же под скучную речь плечистого толстяка, вспоминали версию автора, эпическую и немного трагическую. Потому что…

…Сидели в баньке, разливали по стаканам водяру, а Длинный, лежа на топчане, заламывал руки:

- Наши деды их миллионами трахали? Ну, наверно, а как? Русишь швайн ППШ наставляет, куда на фиг денешься. Но ведь гретхены не сдавались без боя?! Плевали в лицо, ругались, царапались?! Увы, нимфы Рейна, которыми грезил, слушая Вагнера с мамкой, оказались совсем не русалки.

Он воображал их гордыми «сопротивленками» восточному варварству. «А наша базар сразу на деньги перевела, о, майн готт! - восклицал Длинный, воздевая руки к небу, - в баре девки у стойки стандартно сидят, глаза профессионально пустые, думаю, понятно с вами. Сели за столик. Тут входит ничегошная телка. Плащ дорогой, сумочка, села - губы подводит. Ноги, сиськи, платье в обтяжку, и на лицо не уродина, только челюсть тяжеловата, абсолютно не злачная. Подхожу, спрашиваю – пардон, мадам, варум хир? Она – нун, кАфе. То исьна кофе зашла. Я ей подмигнул, мол, битте за наш столик, шнапс-тринькен за фройндшафт унд либе. Поулыбались, поднялась, к нам присела. Я - заген зи мир битте, не хотите ли…. – показал жестами, - Варум? Что «варум»! Либе махен мит русишь швайн! Цвай минутен, - и Чашкин сбоку подвякивает, мол, « зайне прибор фюнф унд цванцих сантиметр». Ну, решил сейчас она завопит «найн, найн, пошель к шорт, я состою в гитлерюгенд и вообще, типа, замужем! – оратор делал паузу и обхватывал голову руками, – а она - «нет проблем, хундерт марк»! Сто марок – и нет проблем! И дала тут же в мужском сортире… - Длинный затягивался и итожил, - Вот вам и дойче фрау. Наши шалавы и те для порядка ломаются. Отсюда вопрос– теплотехник возвращал руки на грудь и складывал их по-покойницки, - зачем дедам их насиловать было? Для них же секс – чисто товар. Вчера за миску каши благодарила, сегодня – за сто марок. Притом, многие сами вешались на победителей. Правду дед говорил по секрету от бабули.

Жека подмигивал и улыбался, и про деда, летчика-аса, байки травил, напоминая Пашке, что он их в роще гонял, не давая в футбол поиграть…

- Прямо Длинный различал, где профессионалка, а где «чисто на кофе зашла», - тем временем, комментировал речь Чашкина Фриц.

- Различал, сто процентов, он же профи по части бабцов, - Чашкин дружески хлопал по стеле, - Да, Длинный? Зря мы сауну не открыли.

Подавился и закашлялся..

- А жену его первую помните? –тихо подал голос Павел.

- Ты про которую? - нагнувшийся к водке Чашкин повернул лицо вверх, - их было мильон.

- Ректорская дочка, Полина, - повторил настырно Павел, - Она на базар к Длинному бегала.

- Не, не помню, - помотал головой Чашкин

- Это та, что к нам подрулила? Дева плечиста, ребенок в коляски и красный грузовичок на веревочке? – оживленно встрял Анатолий, покашлял в кулак, - помним, помним… грузовичок!

- Он квартиру обставил, а она перед свадьбой ему изменила с соседом, - угрюмо напомнил Павел, - Он от нее в армию ушел. Она к нему приехала виниться. Его отпустили на сутки, и на квартире она ему… отдаться пыталась. Но не выдержала и блеванула. Оказалось, была в положении, а Жеку хотела назначить отцом. И он ее прогнал. Она аборт сделала и опять к Длинному. Тот ее нах. Тогда она стала трезвонить, что он психопат. Комиссию подговорила. Потом сынка от любовника ему навязывала. Короче, я б с таким везением сразу сдох.

- А! Так ты про Полину, сразу бы и сказал – Клава Шифер! – заливисто засмеялся пузан, делая вид, что вспомнил, о ком речь.

- Какая «клава»? Шифер блондинка, а эта как молдаванка, - возразил Анатолий, - у ней еще косы тяжелые.

- Она не блондинка. – подтвердил Пашка.

- Да помню, приходила к нам на рынок под закрытие, когда кассу снимали. Поначалу думал – ко мне! – лицо Юрия залоснилось что маслянный блин,- Я к ней с почтением,может, пообщаемся после работы, ресторан, казино? А на Жеке лица нет - ах, думаю, вот где кощеева смерть! – Чашкин нагнулся к плите, расставил стаканчики в ряд, завилял бутылкой, разливая, - из-за нее он с рынка ушел, вспомнил, точняк.

«Еще одна версия» - подумал Бурый.

- Да. Дева как статуя. И косы толстые, брюнетка. Ректорская дочура, Поля, я ее знал еще раньше Длинного, она с кооператорами тусила, которым я фарцу подгонял из Германии.

- Он тогда с ней и познакомился.

- Не спорю. Я бы и сам хотел. Но не случилось. В общем, Женя, – он качнул бокалом, выпил, утер губы, выдохнул, не закусывая, - нужно понять, что лежит на весах. Пусть ты блатной,но с папашей-то в контрах? Значит, обычный расбесдал. И тогда не выпендривайся, добром не брезгуй, тем более, оно само за тобой хвостом бегает, – он нагнулся, бесцеремонно забрал бутылку нарзана у ног Фрица, сделал долгий, обильный глоток. Выдохнул, завинтил синюю крышечку, поставил перед собой. Фриц указал на место между кроссовок, Чашкин, ухмыляясь, переставил.

- Значит, нужно было простить? – поднял голову Павел.

- Да за что?

- Она ж предала.

- Причем тут предательство? Это же секс!

- Она на комиссию старую карточку его принесла, где диагноз, по которому он от службы сперва отмазался.

- Типа, что псих?

Пашка кивнул.

- И у него начались проблемы.

- А в чем она не права?! Он что, Длинный - нормальный? – Чашкин даже всплеснул руками, ожидая поддержки народа, но ее не последовало. Он поправился, - не, он не умственный псих, башка-то у него варила, да только мысли шли не туда. Подумаешь, от другого залетела баба, и чо? Зато хоромы в центре, сама по себе принцесса, в койке уж наверняка чистая ягодка.

- Она в койке на него блеванула, - напомнил Павел, - Длинный не мог забыть.

- Все равно таких баб надо прощать,– веско заметил Чашкин, поиграв ладонью, - если тетка что-то в голову вбила, по любому на своем настоит. Лучше сразу сдаться, выйдет дешевле.– Чашкин наморщил нос и с шутливым осуждением кивнул портрету на камне.

Бурый же перевел взгляд на Космоса, после поллитры - знатного религиозного деятеля и поборника добродетели –у того русые бровки на лице которого прыгнули вверх. Он стоял ровненько, почти не покачиваясь, немного опустив веки, что говорило о скором раскрепощении речевых центров, что, собственно, тут же и обозначилось..

- Она в абортарий… понесла плод. Ребенка лишила… жизни, – треугольная губа его сложилась в линию, – Она эта, - Космос смущенно потер под носом и выдавил, - вавилонская блудница.

Народ благодушно засмеялся.

«Во-во, мякнул - и в форме, а у меня ни одной мысли в позитиве. Разве что сказать, что во всем виноваты бабы? – подумал Бурый, и чуть не присел от озарения, - вот где надо рожьями пошевелить! Все зло из-за них, из-за баб! Ну а рази не так?! – подкинулось что-то внутри. Ведь если копнуться в душе, где берут начало самые потаенные мысли, то даже голды Бурый не для публичных понтов изначально заказывал, а для камерного восхищения, для одобрения у супруги своей, чтоб кислую рожу Вера сменила хоть раз на восторженную, чтобы глаза ее заблестели, как среди стайки подруг в юные годы, когда в новой джинсовке его увидала. Помнит, как приосанивалась, гордо поглядывала поверх вертихвосток – видали, подруги сердешные?! Мой! Чтобы товар в нем снова почуяла! Бабе ж что главное? Погоны, мундир! Вот цепка с печаткой и мыслились заместо погон. Плюс в должность вхождение, и баба – в карьере: мастерша, как никак, шишка! А он наслаждался б ее восхищением. Но Вера козой оказалась.

«А еще говорят – «муж да жена одна сатана»

Бурый переменил ногу, вздохнул, обвел глазами жующее, перебрасывающееся словами собрание, посмотрел на недопитый стакан… и решительно выпил, не согласуясь с общей политикой. Выдохнул залихватски, занюхал рукавом..

«Так и объяви прямо, что во всем виноваты бабы! Кто ж тут будет несогласный? – зашептало внутри вслед за провалившейся водкой, но следом жениным осипшим голосом хрипло загнусавило, - «ага, дауай, дауай! Вечно мы тебе виноваты!» «А нет? – ухмылялся из коридора космической станции водочный обвинитель, - а кто орет «на моей шее сидишь,выходила за человека, а он в ..овне ковыряется?»

«Ну же Бурый?! – шептал соблазнитель - Выложи на стол карту! Твоя коза, его коза – все – козы!»

«А что ты пацанов объ…бал – тоже первая любовь Длинного виновата?» - возразил откуда-то взявшийся в космосе критический Бурый. Обвинитель умолк, а, за невидимым внутренним горизонтом, послышались возбужденные голоса – мужской и женский, его и веркин. В новом, таинственном мире ему что-то опять выговаривала взбалмошная супруга, и опять был ее верьх…. «Пустое! – решительно отмахнулся Бурый, - Лучше с блата зайти, тема беспроигрышная. С бабами лучше не связываться».

И сразу во мрак – околоземной орбиты? Концертного зала? – упал яркий луч и полукружью сцены - все-таки зала! - зажглись софиты и Бурый, в галстучке и сером костюмчике проповедника заскакал бодрым козликом, топорща усы и крича в микрофон: «Кроме себя самих, брателлы,кому мы нужны?! Беречь нам надо друг друга! Ну их, баб, в жопу, блат – вот истинный секс, Чашкин прав! В связях и нужных людях главный секрет успеха!»

И обратно веркин голос возвысился – уступать не хотела, стервоза: тух,тух, тух, бу-бу-бух – с жениными интонациями «шоканьями и «оканьями», занудело скрипуче, верные мысли сбивая «Что ж тебе нада, лахудра? Чего ты снова орешь?! И в космосе от тебя спасения нет!»

«Шо я ору?! Шо ору?! Водку глыщежь впустую, вот чего и ору! Где твой успех на помине, а? Поклоунствовал, поплясал перед своими хануриками?! Задружился опять?! «Пробле-е-емы» он решает! Уся проблема как бы мимо рта не пронесть!»

- Во всем виноватые бабы! –не контролируя уже себя выпалил Бурый зло, - из-за стерьвозы он с теплопункта подался…

- И с точки на рынке, правильно, - кивнул Чашкин, нагибаясь за водкой.

- Пришла она к нам летом -продолжил вдруг Павел, - девяносто девятым. Тоже – в августе…

И злопамятный день мимо Бурого покатил, где впервые видели Длинного в ужасе, когда у кирпичного сарая с трубой, верстаками, манометрами, гулом и испарениями, появилась Фея в открытом зеленом платье из ситца, с оголенными плечами и шеей египетской статуи, с тяжелыми черными косами, уложенными каскадом с макушке к затылку. Перед собой катила коляску,где сидел мальчуган со сморщенным личиком, задранным носиком, в шортиках светлых и маечке белой, и с тонкой лодыжкой, бинтом перевязанной. Прижимал он к себе игрушечный грузовичок, смотрел на сидящих у стены дядек взрослых, у которых как обычно при маме во рту пересохло, и которые сразу умолкли, но не хотел слезать и поиграться в куче песка у открытых ворот, потому что мама должна позвать папу. А кто он здесь, Папа? «Миша, не бойся, дяденьки добрые, они друзья папы, они не отнимут машинку», - говорила тем временем, мать… Наконец, мальчонка, прихрамывая, ковылял до желтеющей горки, ковырял в ней совочком, заполняя игрушечный кузов, потом перевозил неприятно скрипящий свой грузовик на другую обочину, к ногам мужиков, обалденно следивших за мамой. Пластмассовый самосвал дребезжал, мальчишка бубукал губами, имитируя работу мотора, а Фея, подбородок туда и сюда поворачивала: «где Евгения можно увидеть, не скажете? Он здесь? Пусть он спустится к сыну» – Пашка тихо привстал: «Сейчас посмотрю». Зашел за ворота горячие, загремел сапогами по лестнице.

Длинный в тот полдень полеживал в баньке, задрав ноги на цементную, влажную стену. Он был уже не удел, просто в гости заехал.Услышав о Фее, изменился в лице: бледность лампочкой вспыхнула, задергал ладонью, «прочь, прочь» будто в глаз фонарем посветили!

«Ходит за мной как судьба, - отвернулся к стене, - для них меня нет и не будет». Смущенный Павел передал сварливый ответ, но богиня не вняла, осталась стоять у раскрытых дверей монотонно окликая сынка.«Миша, береги ножки!» «Миша в папочку, в ямы от мамы сбежал и железкой голень поранил, бесенок! Ножки хромые, как и у папы» Звук отзывался на пункте, звенел от входа до крыши, сказал по лестнице и в баньку заглядывал.

Мальчишка курносый, русоволосый, веснушчатый, мелкий - сходства с «отцом» не имел. Но статная мама плавно поводила плечами, в топе с бретельками, округлыми формами под натянутым ситцем,и снова повторяла притчи о сходстве Миши и «папы», в манерах, в характере – это же главное?

А сынок дрессированный, столбиком замирал, готовый заветное выпалить:

- Папа не тот, кто родил, а тот, кого мама папой назначила!

- И вечером Длинный решил стресс снять, и поставил задачу найти что-то крепче спиртяги, – вспоминал Павел.

- И эта… заслал… вон – к Фрицу - восторженно пискнул сварной, указывая на братка, что принес им свой фирменный «план» в банке сгущенки, паяльной лампой раскаленной уже до кипения. И как после приема так называемого «молока», поплыли мозги у компании, как стали чудить по дороге домой. Мелкий сварной устроил дебаты в трамвае, угрожал арестом кондукторам, не дающим ему вести разговор с Президентом, что слушал на соседнем сиденье! «Не мешайте беседовать с Борис Николаевичем! Мы с ним с 94-го знаемся, когда он боевой расчет смены пришел поздравлять, мы знакомы еще с космодрома! Он меня лично поздравил со стартом ракеты!» Проснулся у трамвайного парка под утро, на газоне, куда его высадил вагоновожатый…

Заикание Космоса снова усилилось. Кое-как закончил, поднес пальцы к лицу, и в бессилии руки опустил. Сурово посмотрел в стаканчик – на дне осталось половинка от налитого, - и выпил.

«Ничаго, догонишься – опять соловьем запоешь, - подосадовал Бурый, у которого Пашка украл тему баб, но несильно подосадовал, потому что в общем, был с народом согласен – и тут был Длинный долдон. От вида той девы все развестись захотели, и хоть с цельным выводком ее замуж забрать. А когда узнали от Длинного, что она вдобавок блатная, дочка профессора - вообще офигели. Баба пять лет за ним бегает после родов вторых! А он ее посылает ровно отца. «А можа, здесь про шансы ввернуть, что не фиг шансы разбрасывать и гордость надо в анус засунуть? А ведь так. Ведь шансов для нас с гулькин нос! Мы ж работяги последние, не мажоры, у которых все схвачено! Нам беречь друг друга-то надо! Особливо если пользу с человека имеешь!»

«Так вот же и блат! Опять он, а не бабы! Он всему голова! От баб зло одно – потому и съезжаю с них постоянно!»

«Да – опомнившись, завопили из коридора космонавты, покончившие с с объятиями, - блат выводи на орбиту! Только подведи к выводу тонко, обиняками, чтобы сами под кумовством подписались. А как подпишутся, намекни, кто им по блату главный теперь! То ись - новый мастак! И уж там пали со всех орудий: отгулы, халтуры, отпуска, перспективы, больничные! Расстилай самобранку! А Пашке-то, слышь? Пашку смани аварийкой. Скажи, что в аварийную бригаду переведешь, где по ямам лазить не нужно, заглушку поставил – и жди бригаду с участка!»

«Ладно, – возбужденно думал воспрянувший Бурый, - да-да, именно после блата аварийкой Пашку к себе подтяну»

А Павел правил беседой, свой приход фантастичный описывая, медицинский эффект небывалый, когда галлюцинация одна явилась двоим, ему с Муртазой, лысым татарином. Оба они видели мальчика поначалу, а потом – САМОСВАЛ! Только преследовал он Пашку – спокойно. До хаты дверей, ну и ночью половицы в квартире под самосвалом скрипели, что блондин глазья боялся открыть. А Моку же гнал, словно зверя в тайге! Ехал ровно сперва, но прям у затылка гудя. Надоело. Слесарь быстрее пошел, тот тоже газу прибавил. Муртаза побежал - а самосвал заревел всеми котлами, и тогда геморойщик рванул что есть мочи! «Бегу, - говорил, - а словно на месте топчусь, оборачиваюсь, а он что карьерный «БЕЛАЗ», с дом высотой! В подъезд заскочил – а он за мной, я бегу по лестнице – а он и по лестнице!!! Я на пол, под дверью в падучей забился, соседи в шестую бригаду звонили, те приехали, как полагается, укольчик вкололи. Ну, а ночевал в вытрезвителе!» - самодовольно отчитывался лысый нижегородский колхозник.

«Дерьмократом подлым белка пришла, - вспоминала бригада. – никого не забыла. Компот с Фрицем чертей ловили по тепловому,– тоже клялись, что видели одинаковых, - «я видел лазутчиков», - и Фриц улыбался воспоминанию, как они «молоком» на блокпосту пробавлялись в последние дни перед дембелем, и тут Анатолий встревал,протестуя и радуясь: подействовала своеобразно зелье молочное, тихо прошло, без буянства. Даже облагораживающее и возвышенно. Потому что начал он шкафы с подменкой шмонать, в поисках спрятанного от женки тройки-костюма, что убран от жениных глаз, дабы не вычислила сборы в Москву на встречу с писателем, автором Штирлица у ресторана «Арагви», у которого хотел он узнать, что остановило его, почему он шурина вздорного, корреспондента «Советского спорта», до конца не добил? Ведь работал фотоаппаратом «Зенит»! И лились из-под мохнатых бровей Винни-Пуха крупные виноградные слезы! Лились, по раскрасневшемуся блину лица! Тогда и узнали бригадные о перманентной трагедии в жизни боксера: живет у него приживал, пресловутый «корреспондент», которого пальцем – ни-ни! Брат жены.

- Отсюда и пошло на Длинного обидное слово, - признавался, утирая слезу, плечистый, размякший десантник. Вот так!

Все друг другу кости на другой день промыли – Женьку же берегли. А и то – сутки с пункта выйти не мог! А на вторые… в конце смены рабочей, когда сели за стол колченогий…

Глава 12

Длинный натянуто улыбался, курил, кивал задумчиво: «пейте-пейте», а сам на дверь тревожно поглядывал. Он опять, и вторые сутки ночевать собирался! Так чисто на улице?! Не верил, высылал во двор Будулая-Компота. Там было тихо, безлюдно. И все равно оставался. Потому что тремор уйти не давал. Потому что вызвал самые жесткие на свою шкуру подколы. Пашка или Толян цельный деть заскакивали с улицы с воплем: «Полундра! Полина!», и двухметровый хиппарь, забыв про больные ноги, взлетал от стола по железной лестнице не хуже корабельного юнги! И вот, вечером за колченогим столом обводил всех задумчивым взглядом и с досадой гримасничал: «небесно, значит, что другу яйца щемят? Ладно, посмотрим, как вы запоете» И в баньке скрывался с неподдельной обидой.

- Доприкалывались на свою башку, – лупил себя по коленкам «афганец», - А надо было помнить, Длинный свое всегдаисполнял.

- Он… клятвенный был! – вторил заика.

- А как вам защемил? – спрашивал Чашкин. Он впервые слышал об этой великой истории. Но бригадные говорили намеками.

- Да нам никак! Шлюхи страдали. Двое суток, прикинь?

«Ржут, уроды, - думал Бурый, вспоминая утро субботы, когда «поехавшая на рыбу бригада» вповалку с блядями на пункте спала, - а мне-то как было? А не до смеха! Длинный проституток бригаде привез, а сам пошел у их домов ошиваться, чтобы Татка заметила! Все были в курсах, чем промышлял наш патлатик! Воти прибегли жены сначала на пункт, на котором замок пудовый висел,потом в МЧС, а когда те дверь ломать отказались - к Бурому в хату вломились, - замок отвори! И наезжали, почему, дескать, их пьянствовать на ночь оставил, а сам их покинул?! А он первый раз Брыкова подменял! Он что, начальник?»

- А как бы она объяснила, что сынок непохожий? -тем временем, Анатолий вспоминал красавицу Длинного и поводил квадратными плечами в телогрейке, - Если бы Длинный с ней переспал, дальше на что дама рассчитывала? – он поковырялся языком в зубах, поиграл желваками, - Пацан бы подрос, а фотка чужая.

- Да полаялись бы и свыклись, чай ребенок не негр, - лениво зевнул Чашкин, смахнул капли со стаканюги, - не ты первый, не ты последний. Это же секс!

- Правильно, правильно, Юра,- Фриц насмешливо глянул на друга, - мало ли народу на отцов непохожих.

Юрец не уловил иронии, а Пашка и Космосзаулыбались - они видели папу Юрца и были согласны, что рослый, нахрапистый увалень был полной противоположностью субтильного папы,тихого аккуратиста. И веселая присказка, что их с Длинным Юру «попутали», еслинепредвзято подумать, имела под собой трагический смысл. Да, их «попутали», но - до ротдома, естественно. И явно не медики.

А Чашкин продолжал:

- А потом же понимать надо, ректорская дочь, кругом блат…

«Блат, блат, блат!»

… отказов не знала, а тут перед свадьбой и по мордасам-то, – наследник, нагнулся над «столом»,начисляя в дула новые дозы, - было бы за что. Барыню потянуло на конюха, считаю - законный интерес, а барин обиделся. Чего оскорбился-то, Длинный?! - не разгибаясь, поднял голову к изображению.

- Графиня ж чик-чик – и свободна, – потряс рукой у паха, - хотя, зачем снова с конюхом снюхаласьв толк не возьму. Или замороченная? – Чашкин посмотрел на Космоса, что держал свой стакан у груди, поднял бутылку,но тот отрицательно помотал головой. Поставил водку на место, - Тут – да. Блатные - сучья порода, кто заморочен, кто с прибабахом, за все заплачено, крутиться не надо, не то, что нам, голи подзаборной…

Выдохнул, посмотрел впервые над головами компании, где клубилось, разрывалось, снова сходилось на голубом шелке неба белое ватное покрывало..

- Ну, ладно! Про что мы здеся стоим? - Чашкин обернулся к надгробию и качнул стакан, потом ахнул и снова нагнулся за пузырем – себе не долил!

…Наследник долил и смачно махнул стопку, «хакнул» ртом, занюхал в рукав, сплюнул.

«Да почему жа «блатные обязательно суки»?! - Вова с ненавистью посмотрел на наследника, - ишь, мысли мои скрадывает! Что щука! Хапает его мысли кривыми зубами!»

«Не будь карасем. Будь рыбаком»

«Кто это?! Чья мысля?!» - снова колени ослабли, зашел запамятник, переломился… Взор заполнили комочки земли, листики фиолетовые с чужого венка. Снизу вверх посмотрел из-за камня, оценивая: все слушали Чашкина.

А сам наследник глаз не сводил с никелированной шины, услужливо выдвинутой на обозрение из под бархатцев добрым Фрицем! «Кто сильней в волшебстве – щука или рыбка золотая? Рыбка три желания исполняет, - невпопад подумал Бурый, облизав губы, - ишь, на третьяка-то уставился, как на блесну».

- На остановке электронное табло там время, сколько до экспресса. Длинный стал его проверять по часам. Подходит автобус, мы – о, вовремя, прыгнули, анам-то в другую сторону. Ну и блуданули конкретно. Опомнились, вылезли – да куда. Че делать? Как дорогу спрашивать? Я-то – заржал, - спросить еще могу, а че они ответят - гарантий никаких!

«Никак не уймется, - осудил Чашкина Бурый, глядя на равнодушную, позевывающую компанию,

- Заблудились без языка, да? – Толян согнулся, набрал в горсть лук и редиску.

- Там и без языка проживешь, я ж и говорю про это, Длинного, главное, убило, что намстали дорогу показывать, двое провожатых нашлось, – фыркнул Юрец, нагнулся, подхватил нарзан у ног Фрица, свинтил крышку, сделал большой глоток, потом стукнулся стаканчиком о стелу, выпил еще, сморщился, фыркнул, закусил плавленым сырком.

- Там как надо, так, Длинный?Люди, не наше быдло. Все по уму: бизнес открываешь – никаких проблем, в любом банке никаких залогов, «на, дорогой, вот тебе ссуда под ноль процентов». Разоришься – банкрот, на бабки не поставят. Все государство дает,! По родакам-бандитам не шаришься за баблом, только вкалываешь, - приобнял стелу, добавил нравоучительно, - Вот если бы ты ТАМ харчами перебирал, я бы понял. А здесь… кому мы нужны?!

«Вот жа! Вот! Щука – блесна! Мою мыслю закусил – подсекай!»

- А здесь и не думай! Никуда здесь без блата! – в восторге потащил разговор на себя, - и про друзей нельзя забывать, их беречь надо по нашему времени. Совдепия кончилась, а блат-то вот шиш! Дажевзятка не гарантия, только свойские люди! – вот, - продолжал торопливо, не давая ослабнуть кажущемуся вниманию, -Операцию сделать или на работу половчее устроиться как? Или со службы уйти по срочному делу, на свадьбу там похороны? А только по связям. И их нужно не рвать, а беречь, не плевать-то у свой колодец! Не знаешь, когда и напиться захочется!

- Сейчас вообще кто есть кто непонятно. Можно на любогонарваться, – нахмурился Фриц, , - Под нашим весь город лежал, а он простым бомбилой халтурил. На «шехе» жигулях. Ну и мочканули прям в ней. Мы на опознание ехать стремались, какой еще «жигуль», откуда? По ошибке, наверно, завалили похожего. Оказалось, не ошиблись.

- Вот-вот! Доктору чужому дашь на лапу,а он стажерке операцию поручит, а она тампон зашьет в полости, потом выпишешься, а у тебя внутри кишки гниют, а там бац – и абсцесс. Верку ж помнитя?! А через отчима родного – другое дело! Он тебе любое обследование без очереди устроит, а в случае чего операцию. Подговнялв детстве, да дело-то прошлое, прости и забудь! – Бурый яростно прижимал руки к груди, обращаясь к изображению, - Ведь если человексвязи предоставляет, работки подкидывает, направляет по судьбе – что жасерчать? Это же плюсы сплошные! Ана обиженных…. воду возят… Хм!, Никуда без блата нам, парни, так-то вот!

Предпоследняя фраза выскочила сама, словно из таверны пьяный матрос, желающий драки. Снова неконтролируемо, словно показывая, что беседу кто-то нездешний ведет! И не в буровской власти ею управить! Не решаясь посмотреть на бригадных, хозяин ее скашивал взгляд на Чашкина с Фрицем, но сколько ни упрашивал их, первым раздался довольный кашель десантника – он правильно угадал, что она для него и потирал в удовольствии руки.

- Говно -припечатал Толян глядя на Вову.

- Да, - сглотнул Бурый.

Толян , пошевелил бровями, словно прицеливаясь..

- Говно тоже годится.

- А я о чем?! – радостно вскрикнул Бурый, немея внутри, - конечно! Куда без него?!

- Мне говно жизнь спасло,- Толька почесал полосатую майку, - зависли на точке, в горах ждали смену. Взял я старую «Красную звезду» почитать про воинов-интернационалистов на природе у ямы. Горы, долины… Небо красивое… Нигде такого не видел. Сижуи тут – вщю-ю-ю..

…живо изобразил свист падающих снарядов.

- И – бах! Бах!

…И над плато с двумя вертушками Ми-8, с капониром для боекомплекта, с ровным римским, палаточным лагерем, окруженнымгорными кряжами, в звонком горячем воздухе,– но не над стоянкой вертолетов, а у палаток и над, где без дела бедовал личный состав, захлопалибелые розочки, выпуская длинные горящие щупальца, выжигающиесобой все живое и неживое. Вспыхнулибрезентовые жилища, обнажая в прорехах лежащие на кроватях тела, занялись блестящей соломой дужки кроватей! С криками кинулись прочьпылающие как факелы парни в майках-тельняшках, на бегу загораясь и падая… к щелям, кто куда – поздно!

- И надо мной расцвело два разрыва – чух, чух!– Анатолий перевернул перед собой ладони и растопырил пальцы, изображая, как из облачка змеиными жалами вытягиваются белые нити горящего фосфора, - фух, фух! – палатки вспыхнули, народ побежал , головы, руки, ноги горят,парни по земле катаются, а пламя не гаснет. Доли мига-секунды как вечность! Я сходу в ямуа дерьмовую кучу, и тут фосфором бьет в мое место! Меня на излете достало. Если бы не дерьмо, сгорел прямо там. Во, – не дожидаясь реакции Толян развернулсяв поклоне, закинул бушлат на плечи, задрал пальцами тельник, тот поехал вверх по волосатой спине - ткнул большим пальцем в белые дугообразные шрамы на пояснице, похожие на пару ползущих по склону друг за дружкой сальников. Распрямился, оправил полы, красноречиво посмотрел на Вована.

- Без дерьма никуда, это точно, вот и я ж говорю, блат что? Да тоже дерьмо, что ж, кто порядка не хочет, как Юрец агитирует? Да вот где порядок, где мы! Потому за блат надо держаться, и пущай пахнет отвратно, мы сдюжим! -фальшиво засмеялся Бурый,поправил козырек кепки, и наводя по очереди на бригадных пытливые очи – нет, никто не поддерживал, морщились! – так что да, Толян, держаться друг дружки надо. Шанс не упускай, тебе не надо, кому ишо помощь нужна покумекай!

- Кумекаешь сам? – прищурился Фриц.

- Так на том и стоим! – воодушевился Бурый, перешагивая на месте с ноги на ногу. «Они жа поддержать были должны! А они вновь молчат, хотя тема беспроигрышная!»

«А куда сломя голову прешь?! Почему не ловишь реакцию? Толяна с дерьмом смешал, погоди, припомнит ишо.»

Бригадные явно скучали: Павелпроглотил остатки водки, Космос просто жевал, механически водя большим пальцем по ремню противогазного подсумка. Толян же смотрел в небеса: слоистые облака как по заказу превратились в белые и серые конусы. Десантник в панаме водил по ним взглядом и шало улыбался афганскому ветру, и казалось, забыл обо всем.

И было небо над ними словно двуцветный коктейль в голубом мягком стекле, манящий и говорящий – «выпей меня, выпей меня, я - напиток всезнания». А потом вихревым срывом собрало палые листья в спираль, ипошло по земле, словно пальцем чтеца водя по строке … шуршало пакетом, валило пустые стаканчики…

Но Вова не замечал призыва, не видел намека, глодала его досада неудачливого рыбака – сошла, сошла щука! Сорвалась беседа с крючка!

«Что делать-то, а?» - в беспомощности посмотрел на гладкий антрацитовый камень. Белеющее изображение, словно выступающее из мрака под фонарным светом, опять изменилось неуловимо. Бурый напряженно ждал, что теперь услышит в собственных мыслях – но ничего не звучало. «Понятно, надо снова уду забросить, да вот только наживка какая? Что за блесна? Здоровье вроде использовал, на «ха-ха» попытался, баб вот нашел, скинул козырем – почти что сработало. Пашка о тетеньке с веревками волос на затылке и с мальчиком вспомнил, о судьбине длинновской повел разговор… Но – не со мной жа? А ведь мог. Что же сказать? А, брателла?»

И опять с надеждой посмотрел на балдеющего на незнакомой ограде друга. И вдруг ветер пронес мимо короткий пыльный волчок, пролетел над могилками, зашуршал пакет с мусором. Послышалось – или вспомнилось? «Бери гопоту на «ха-ха». А потом стрелку кинь. А потом Пашку подключи против Чашки. И - не боись, я прикрою»

И главное –

«Чего ты забздел?э

«А чего я забздел? – мигом успокоившись, повторил про себявопрос будущий мастер, - а вот да жа, защемило, заторопился. Как с «ха-ха» кончил, Пашку подначил, а…

А потом бабы прошли. Тетки с такси, с сумками, двинули по щебенке в другую сторону! Они и про баб заговорили, да про Полину егонную, а тут и Верка твоя подключилась! Чего вот она в дело влезла?! Не, ну чего она влезла – она везде свой шнобель сует, то понятно, вечно щемится, куда спросу ей нет! И даже щас вот сумела, умудрилась, и ведь дома жа ничего не предъявишь, а по факту дело все в ней! В Верке! Ну во жа сука! – невольно восхитился Бурый, - вот ведь влезла под кожу! И как не поверить, что во всем виноваты бабы?У-у-у…

Был бы Бурый религиозен, как дружок в задом-наперед надетой зеленой бейсболке, он наверняка бы сейчас воспринял эту кучу совпадений с однозначным, единственным выводом как божественное озарение. И конечно же, перекрестился бы. Но Бурый не перекрестился, хотя и хотел. Еще успеет, -с новым озарением подумал он, – вот чем Космоса станет выуживать! Один жест – крестное знамение - и куча мистики! И задружится с Серегой сварным, если Пашку в свой черед не сможет окучить!

Между прочим, Владимир по совету Космоса одно время воцерковился. И даже на службы ходил и посты соблюдал, что было легко в русле его политики. Но потом охладел к теме культа. Почему – впереди разговор. А сейчас – Пашка, Пашка, Пашка! И словно помогая ему, как морской отлив отошла вода последних минут, обнажая мысли, что прежде готовились: война, нынче война. Фриц и Чашкин – главное зло, а Пашка и он, - чисто ангелы! Кто Длинного подломил?! А кто Длиного спас?!

«Что жа, в бой»

Бурый нагнулся, и выудил из-за вороха зелени, блестящую проволочную конструкцию, похожую на скелет птицееда. На весу, над могилой, посреди размякшей компании позвякал значительно. Покашлял в кулак, подставил другую руку со стаканом тамаде. Чашкин с разворотом ладони наружу плеснул в стопку, Володя выпил, резко выдохнул, отметил явное неудовольствие Чашкина соседством с шиной. Что ж, правильно-правильно. Погодим с Пашкой. Сейчасотстать нужно от бригадных,уравновесить весы.

«Качели, - сверкнула свежая идея, - конечно! Туда – сюда! На Пашку - на новых русских! Эва! – осенило Бурого, - Да ты ж сам словно царь!»

Прав был Длинный - главное, в драку ввязаться!

Поднял шину к голове, позвякал, словно секретарь колокольчиком перед шумным залом суда.

- Апомните ж, гоблины, как вы другануна притоне ему челюсть разбили? Как же тебя угораздило молочного брата-то стукнуть?

- А чего «угораздило»? Его угораздило, – Чашкин ощерился, снова присел к могиле, начал медленно чистить яйцо, ухмыляясь, заметил, - клиент претензий не выставил, проехали.

- Ага. Темно было, - невозмутимо кивнул Фриц и протянул руку к Бурому, прося у того шину. Попробовал крутануть на пальце - "усы" с крокодильчиками безвольно дернулись, словно клешни мертвого краба.

Чашкин, взял щепотку соли и тщательно присыпал тупой конец яйца, и отправил его в рот. Продолжал, пережевывая, - с Фрицем пошли в кабак, для вида графинчик взяли.

- Отпуск родина предоставила после года службы, – кивнул Фриц и сам нагнулся за яйцом. Взял, начал мелко крошить рядом себе в ноги.

- Выпили исвою начали в графинподливать. Официант заметил, мы его на фиг, он за охранником побежал. Ну и идет секьюрити. Блин, никогда не забуду: не человек, чистый Ганнибал Лектор. Рожа перекошена, зеленая, рот открыт, как у рыбины, и железная сетка на зубах!

- Во этаЮра, - Фриц, крутя «третьяка», негуманно приблизил его к лицу сидящего Чашкина и побрякал.

- Не, та развалилась, а эту Космос сварил, - подсказал Павел, - онаиз нержавейки.

- Ага, – пискнул сварщик, и завертел головой в бейсболке - в аргоне!

- Говорит: «Жгребайте водяру, расплачивайтесь и валите отсюда». Мы ему: «Да какого хрена? Сядь лучше и мякни с нами? Чувак с армии, в отпуску, ты чего?!» И он таксекунду подумал, постоял, потом клешню к горлу поднес, башку запрокинул, рамку зацепил и давай ее тащить, смотрю – паря позвоночник из себя достает! Блин, я чуть под стол не залез. – страсть! А он бряк ее на скатерть: . "А,ну все в жопу», - говорити сел. «Наливайте» - говорит. Там и покатило. Ох, и ужрали-ись….

- А про вас он говорил так, -Анатолий пошевелил мультяшными бровями, сунулся вниз, за щепоткой зелени, - ублюдки сидят, синие и зеленые, говорит, с глазами квадратными, трясутся от страха, иподливают, подливают.

Сунул в рот пучок петрушки, опять запрокинул голову в синеву, зажевал мечтательно… Опыта травм бытовых, нанесенных несдержанной силой было хоть завались, и вопросы просто так выходили из Тольки, да, просто – так!

- А что ж не подлить? Единственный выход! – с энтузиазмом сварливо отвечал Юрец. Он поднялся с корточек и, вытянув бычью шею к афганцу, старательно не замечая с циклического звяка на пальце у Фрица, сказал,- Узнает нас по трезвяни, сразу статья. А пьяному кто поверит?

- Год жепрошел, и где акт, заявление?Пострадавший здоров..

- Это он потом стал «здоров», а к столу подвалил чистым инвалидом! Мы и решили,что это с наших пор! Что мы его калекой сделали. Когда разошлись, думаем, хорошо, что не узнал. Ну, еще не поняли его.

- А он не узнал? – сказал Павел

- Не. – помотал головой Чашкин. – не в тот раз.

Но бригадные не поверили, и принялись воскрешать рассказ Длинного, изображающего тремор братков: раздувшиеся щеки Чашкина, пытающегося из графина налить Длинному в еще полную рюмку, что водка на скатерть пролилась, выпученные глаза Фрица и смешливые замечания увечного: «не город, а песочница, спокойно по морде не получить».

- Главное,и не дать, - кивнул Фриц, тем самым подтверждая обоснованность подозрения во вранье. Только зачем Чашкин врал, что их не узнали, никто и не понял. Видимо, по всегдашней привычке.

- А гдеколбаса? – Чашкин заводил носом над могилой, - Тут нарезка была.

- Вот она, -Фриц ткнул носком в воздухе на фаллическую инсталляцию, снял шину с пальца и потряс ей перед лицом Чашкина.

Бурый протянул руку, попросил «третьяка», взял. Фриц глянул исподлобья, чуть натянув светлые брови – но отдал. Впрочем, лицо его было безучастно. Заигрался вновь с дужками очков, заставляя стекла скользить по затылку вверх-вниз, что говорило о явной скуке, и мысли свалить до машины.

- Ладно, мы жрать притащились? Нет. Вспоминать, - поднял палец Павел, и качнулся к Юрцу, -и пить.

- Счас, погождь. Чет на мясное пробило.

Чашкин присел, взял у Космоса складной нож, бесцеремонно раздвинул снедь, и принялся жестко надавливая, кромсать «краковскую».

«Да, вспоминать. И факт устанавливать!» - нетерпеливо подумал Бурый, - пора!»

Прокашлялся, пробуя голос.

- А что ж, Юра, как у тебя с папой отношения, вовремя ли снабжает?

Чашкин поднял голову, и угрюмо катнул на Бурого тяжелые чушки глаз. Но тот продолжил спокойно:

- Ты к немусо всей душой, а он тебя в черном теле содержит.

- Да нечерном, зачем? Он мне хату купил, -Чашкин опустил лицо, и вернулсяк колбасе - свадьбуоплатил. Я лайбу поменял… бэху-треху продал… сейчас выбираю… хочу годовалую француженку. Сосед по стоянке менжуется, брать не брать «ксару», я возьму. Батя обещал докинуть до суммы.

- А с карьерой что у тебя? Даст у себя место, или до старостипо ЖЭКам маяться будешь?

- Как та Василиса? Да мне по фиг, – хмыкнул наследник, работающий помощником электрика в домуправлении,качнул корпусом, встал, держа в руке маленький бутерброд, с лучком и колбаской,- Не при папаше же состоять. Тут мы с Длинным чисто одно молоко!

- Он себе в казино состояние сделает. – пояснил планы приятеля Фриц.

- Нет, в казино я разочаровался. Теперь только салоны автоматов. Вот это тема. И куш, и процесс – один в один.

- Денег у тебя больше нет на казино. Папаша субсидию твоей жене отдает, чтоб не проссал, вот ты и ходишь по-дешевке, -Фриц зевнул, потом сильно нажал на дужки и очки встали вертикально над лысиной.

- И не по дешевке!– фыркнул Чашкин, - там тоже можно бабок поднять, еслимногостаночно работать. На той неделе триста баксовподнял..

- В баксах?

- В рублях, семь с гаком рублей, притом чтов ЖЭКе за штуку горбачусь.

- А проиграл сколько?

- Важносколько выиграл!

- Сколько проиграл, столько и выиграл, - ухмыльнувшись, кивнул Фриц, - безотходное производство.

Все засмеялись.

Бурый склонился, положил на плиту никелированный псевдопротез с усами, и медленно произнес голосом, исполненным долга и скорби, призванном подчеркнуть трагический, и все освящающий смыслом момент:

- А вот думаю я, что не везет тебе по жизни, потому что это за Длинного тебе послед. Сам ведь говорил, что вы с ротдома связаны кармой? Значить, карма одна. Ивот ты его стукнул, а зло к тебе и вернулось и в делах твоих препятствует и в везении тожа. Потому и денег тебе не идет, как ты не бьесся, и папа к тебе словно отчим. Все за то, что Длинного тогда ломанул. И тут жа как – я жа не в претензии, Юра. Я вообще про жизненную политику, потому что самому интересно – сам жа до фига чего хотел, а что? Прошка, в говне ковыряюсь. Но вот думаю, что же нас так разводит по разным позициям, что за сила? А получается по пословице – что посеешь, то и пожнешь. Хотя, можа, я и ошибаюсь…

Чашкин так и замер с бутылкой.. Фриц нагнулся за шиной, взял третьяка, впервые заинтересованно оглядел его, повертев перед лицом, словно на нем можно было обнаружить следы той самой пресловутой кармы, позвякал им над ухом как погремушкой. Или волшебным мешочком, в котором сидит всезнающий, мудрый гном. Потом опять положил на черный могильный камень, засунул под желтые цветочки.

- И ведь не что покалечил-то важно, - продолжил Бурый, наслаждаясь возрастающим напряжением, - а что бросил Длинного в коридоре травмы. Вы его оставили – вот где залет! Если б не Паша, хоронили бы мы дружка уже там.Правда же, Пань?

Павел отвел со лба прядь, еле-еле клюнул подбородком вниз.

- А я его бил? – вдруг брякнул Юрец.

- А кто-о?! – даже отступил на шаг от такой наглости Фриц, едва не уронив с головы очки.

- Не, я к тому, что память молчит. Я ж пьяный в притон забежал.

- Давай я напомню, - перебил уже готового врать приятеля Фриц, и поерзав подбородком по краю кожанного ворота, повел рассказ, какдогуливал последние деньки перед призывом возле пивной, как они с Чашкиным дули пивас на осенней улице, на скамейке у разливного окошка в пятиэтажке, где был гостроном.

Фриц говорил быстро, отрывисто. И тихо. Приходилось прислушиваться. И Фриц знал, чтопридется прислушиваться, но голос нарочно не повышал, потому что обычновсе его слышали, поскольку честно старались...

- Пьем пиво, и тут вбегает его брат, - Фриц кивнул на Чашкина и недовольно поиграл дужками очков – черные стекла поерзали по гладкому затылку, - кричит -Юра, меня от…дили! Я им сказал что ты мой брат, а они все равно. Ну, гроза района пиво на газон, бегом на деревню…

И зарысили втроем по кварталукак два разъяренных быка,подзуживая друг друга, что Балу с Багирой удава Каа. Палые листья делили асфальт на темные и светлые клетки. Опрашивали знакомых, шедших навстречу. Кто-товидал, что подозрительная компанияпрошли в наркоманскую трешкуна первой этаже крайней двухэтажки возле трамвайных путей. Ломанулись туда. Ворвались, выбив замки – и в жирном чаду, в полумраке, устроенном навешанными на окна матрацами, в кислом облаке, где смешались перегар и блевотина, и что-то еще медицинское,разглядели двоих за столом, уставленном рюмками, и третьего, в углу, на карачках. Тут же опрокинулись стулья и стол, кулаки замелькали, пьяницы охнули, грохнулись, прикрывая голову и пряча бока. Их били остервенело, до кровавых луж, и когда те возникли, вспомнили и про третьего, так истоящего на карачках в углу – и поддали ему с пыра, как по футбольному мячу. Голова откинулась, словно швабра с размотанной тряпкой, и с тупым звуком стукнулась о косяк.

- И тут вбегает твой уродский брат и вопит: «Это не те пацаны! – поежился Фриц, - от уе…ок.Тут Длинный очнулся, кое как встал на карачки, и с трудом выталкивая из себя слова, промычал:…

- «Везите в травму, вы мне челюсть сломали».

- Ладно, рожи замотали платками, поймали мотор, отвезли к докторам, - добавил Чашкин.

- Бросили одного и свалили, – трагически выдохнул Бурый.

- А зачем нам проблемы? – ухмыльнулся Чашкин. - Он заявление напишет и нам верный срок.

- И правильно, на парашу тебя Жеку, - Толян хищно стукнул кулаком в ладонь.

- А что ж, я его бил? – опять привычно шмыгнул носом Юрец.

Сдержанный обычно Фриц при этих словах воздел к небу обмылок головы, и, топчась в тихом танце, кружанул на триста шестьдесят градусов на месте своем. Редкая реакция обнаружилась – весело стало!

Бригадные улыбались. Пашка молчал. Меланхолично наблюдал за Чашкиным, как тот опять наполняет бокалы. Не собирался говорить он о подвиге. А ведь уже засверкала, золотым ключиком на дне пруда, заблестела золотом спасительная часть истории, чтоскрепляла, братала! Заново двери к дружбе звала! Паша, давай, говори!

- Да расскажи же уже, как мы его спасли! – не утерпел Бурый, - Как ты его, Паша, спас! Ты ж мотор вызвал и заехал за мной! –но Пашка явно предпочитал, чтобы говорили другие, и потому пошмыгивал покрасневшим носом, молчал, - А потом твой брат Павлухе попался исказал, что кого-то покалечили на блатхате. Ну, Паша сразу и понял, что это Женек, потому как он сам ему про ту хату рассказывал и с людьми познакомил. А тута я тожа попался. И погнали мы на моторе в травмпункт. Глядим, у стены в коридоре сидит. А прием на втором этаже, чтобы народу было полегче, во как! На втором этаже! Хотя и на первый, на крыльцо их, поломанным счастье подняться! Взяли под руки, и отнесли на второй этаж к докторам, а так быкровью бы истек в коридоре. Вот такмы его и спасли.

- Не умер бы. – хмыкнул Чашкин. – на улице плюсовая погода.

- Но он же юшкой плевался? – со знанием дела вставил Толян, - Значит, через час потерял бы сознание, упал на спину и захлебнулся бы кровью. У меня был случай похожий, точно, - ттдал бы концы за милую душу.

«Толян со мной!»

- Мы поймали мотор и… приехали, – неожиданнотрудом выдавил главный голубоглазый спаситель, -Длинный в коридоре… лежит. Вповалку. Стрелкой. Руки – стре-лой.

- Вот и Пашка давай стучать в окошко на двери, где «амбулатория» вывеска, - азартно подхватил Бурый и законно вернулся к началу истории, - А Длинный на плече, за челюсть держится... Открывается окошко. Вылазит сестра – морда синяя, круглая, видать,бухала месяца полтора. Говорит, что вам надо? А Длинный между нами висит, а тут очухался от наглости, взял свою челюсть о так, – Бурый показал, как Длинный подставил под жмень подбородок, -«хороший вопрос! – говорит, -Так, по приколу зашли. Ты, дура, на меня посмотри. Мне бы перевязочку, шов наложить». «это на втором этаже. - и окошко закрывает. Мы как заорали «а ну, доктора сюда» А она свое «доктор на втором этаже». Ладно, поволоклись по лестнице, глядим – никого нет, только перед приемной старичок-бомжик сидит на полу одной рукой упирается, другой отрезанную щеку поддерживает - ее от вискаотрезало, говорит, витрина на него упала, и вот она, щека с него сползает, аж мясо красное торчит. Сидит весь в крови, лужанатекла целая.

Поглядели, дедок отходит – ну ладно, значит, ему все равно. Уложили Длинного на кушетку. Смотрю, где врачи? А в другой комнате. Одна на топчане ляжки раскидала, другая не спит, за столом склонилась под лампой, носпиртягой разит что мама моя. На нас даже не глядит - иглу достала, нитку суровую вставляет, и а Длинный с кушетки и говорит»: «не, хорошие мои,так не пойдет. Вы бы хоть марлечку перекисью промочили, рану промыли... – а лярва такая «много хочешь, ты спасибо скажи, что мы тебя взяли» – Он такой - блин, а что бы вы сделали?» «А у нас и без тебя народу полно». Ага, когда на полу сидит один дед, и тот без помощи кровью исходит. «Блин оно и видно, - орет Женька, - ты бы, врач, хоть от столбняка укол ему выписала! Я сам медик, сделай что-нибудь...»

«Подумаешь, медик! – как твоя фамилия? – Длинный своего кровного отца-отчима и назвал. Ай,они и спохватились! И докториха с кушетки подпрыгнула! «А вы не родственник такого-то? Ах, что вы сразу не сказали!» Тут же все нашлось, и укол, и бандаж и машину вызвали и в хирургию в момент повезли… А дедушка на полу так и остался сидеть! – победно выкрикнул Бурый, перевел дух на секунду и подался к Павлу.

- А помнишь,как мы его навещали? Как приходили бухло в рот заливать? – Павел еле заметно кивнул, Бурый приободрился, обратился к толпе, - он жа жрать не мог! Сгибаться, голову наклонять –зафиксировано! Вот, Пашка его в наклоне держал, а я вливал горькую! Эх, ему бы тогда завязать и кодироваться не надо!- мечтательно промолвил Бурый, и тут же спохватился, что опять сваливается в карьерные дела, – а если бы не батина фамилия, чтобы с ним было?! Длинный здорово задумался тогда, верно ли он себя с родителем поставил, - мечтательно итожил мастер, и снова спохватывался, - хотя – тожа, редкие сволочи на травме тогда сидели. Он балакал, что сколько на скорой работал, а, таких стерьвоз не встречал. И значит, посланы они ему были, чтобы гордость он свою унял, да с папашей замирился! Так сам Жека бакланил! - Бурый пританцовывал и как бы заново утверждал прошлую репризу: «Без блата – никуда», хлопнул ладонью по куртке, нарочно звякнул ключами.

- А он вас узнал потом? – Толян надкусил желтый бок огромной антоновки, и захрустел, набивая щеки, - когда признал, что вы налетчики?

- Когда Фриц шпагу привез на дембель, - мрачно кивнул наследник, - И мы бидон ухандокали. -стукнул пальцами себя по шее Чашкин и кивнул на Павла, - он привез в кабинет его папы и Длинный нам сыворотку правды вколол,.

- не надо, он вколол физраствор и гемодез. -Фриц поднял ладони ко рту и подышал в замерзшие пальцы, - потом ходил перед нашими жопами, как в «Кавказской пленнице». Говорит, галоперидола бы вам в вены вести, чтобы овощами остались.

- А еще говорил: не ссыте, я добро помню, от наркоты отвратили меня и замирение с отцом обеспечили! – вдохновенно итожил Бурый, - так бы никогда поклон не пошел. А как имя отца все решило, так и задумался!

- А мы такие еще лежим под капельницей, и тут его фазер с охраной и трупом чинуши.А места-то разобраны. - растянул губы Фриц, сделав ямочки на впалых щеках, - и они опять разругались, потому что Длинному впадлу своих из под воскрешения выкинуть.

- Так все из-за вас жа, гоблины, из-за вас! Вы жа ему карты спутывали!

- Было кино,- подал голос Павел, шмыгая белым от холода носом, - Там жалуются на одного и его… бьют. А это не он. Ошиб-ка.

Пьяный-пьяный, но Павел строго напомнил, что оригинальности в истории нет. И бригадные сразу подхватили его негатив, вдруг очнувшись, заговорили, что Женька с подобной ошибкой, когда избивают его за другого, был абсолютно не первый, и потому не гордился тем случаем. И никогда не рассказывал.

«И зачем жа я тогда распинался?! = злым эхом слышалось где-то на дне разума Бурого, и – итожило: ни… о… чем… нельзя… го-во-рить. Все – зря.

Замер. Отвернул голову, подставляя глаза тихому ветру – и тот словно помощник – усилился, навернул крупные слезы, еле успел рукой их смахнуть. Выдохнул, лицо к могиле склонил – что же это?!

Ведь никогда он за словом в карман не лез! А уж будя при праве своем сходу карты выкладывал! Не держал словза душой! Не мог отказать себе в гордости, умаляться не мог! Ведь -зачем?! И вот сейчас сделал ход. Все ж по правде, по истине! Он же – спас?! А вот – нельзя по правде, по истине. Ерунда это, да-а! Не востребовано.

«Можно по правде, - вновь услышал он насмешливый голос подсказчика, - ты стрелу хотел кинуть - кидай!»

«Да какую ишо?! Кидал жа?!»

Ноги вдруг подкосились от повторения вздора, от мысли, что никто не ведет его мысли, никто не подсказывает, а это он сам себя, Бурый, мистикой заводит в тупик! В животе возник спазм и Бурый схватился за памятник, махнул в изнеможении рукой, направился к зарослям.

«И пускай обижают в спину…. Невыносимо тута!».

Но не окликнули.

Однако, только отошел - услышал тихое пашкино:

- На озере, помню….

Глава 13

Длинный улыбался. Он только что выкупался в холодной воде. Белые, лошадиные резцы так и норовили найти поблизости нечто таинственное,и съедобное, чтобы впиться в него, употребить и издать жеребячий вопль. А темы гнал невеселые. Опять улегся на песочно-травяном пограничье, вертел лицом в поисках плоского камушка и ерзал на животе, складывая минералы маленькой пирамидкой.

- Пора тебе кое-что узнать, -окликнул Павла и снял слипшуюсяпрядь с лица. На миг казалсязагруженным, но лишь на миг – иснова грушевидная челюсть с оскалившимися зубами, грызущими зеленый стебель, говорила, что нет ничего, о чем бы стоило заходиться.

- Кое-что страшно важное узнать. Важно-страшное. Или ни уя не важное. В общем, ты должен знать. Тебе верю.

Павел не обернулся, буркнул.

- Ты как Анька Чашкика после свадьбы. Не обижайся, милый, но я и с тем спала и с тем спала.

- А-а-а -Длинный скалился, - Юрец сам виноват, что заказал, то и поимел. Я не об Аньке.

- Да я понял. Это – к примеру.

- Я понял, что ты к примеру. .

- Ну и о чем я должен ужнать? – без энтузиазма отзывался Павел,вытягивал лесу, поправлял размокший кусочек муки и тихо забрасывал обратно.

- Интересно?

Павел пожимает плечами.

- Нет.

- А зачем спросил?

- Для поддержания светской беседы. – степенно отвечал рыбак.

- А сказать-то надо! - засмеялся Длинный, немного натянуто, - а что если… последний раз говорим?

- Сейчас говорят: «крайний».

- Ага, все летчики ниипатца. Вот именно что последний.

- А куда ты собрался?

- В поход, как стрелец Федот. Нет, не знаю куда. Может, и не уйду. Просто сложно.

Пашку больше всего его занимал окоченевший поплавок.

Вздохнул.

- Ну, тогда говори.

- Внимательно будешь слушать? – не унимается безногий, - каждое слово?

- Да, - вздыхал рыбак, вытаскивая лесу с голым крючком. Отщипывал от ломтя хлеба новую крошку, облеплял наконечник, снова забрасывал в озеро.

- Ладно, сам напросился, – скалился хиппарь, –Так вот, эта, - Длинный щелкнул пальцем и развалил пирамидку, - Летучий Голландец отплавался. Мат ему поставлена жизненной доске.

Он снова ложился на спину и умолкал, ожидая вопроса.

- А кто матует? – переспрашивал рыбак неохотно.

Лежащий приятель не отвечал.

- Папаша? – отвлекался от поплавка Павел и оборачивался на задумавшегося приятеля, - или менты пощипали?

- Да нет, - досадовал приятель, замолкая и подбирая слова. и начинал крутить ладонями воздушные карусели, -Я же сам с собой играю. Сам и мат ставлю.

Пашка промолчал.

- Поэтому ничего не изменится.

- Не въезжаю, извини, - бубнил Павел.

- Я о предках. Говорю, блин, мы с вами параллельные. Ничего нас не связывает. Дык оставьте в покое. -Длинный приподнимался на локте,выбирал в траве новый, свежий стебелек, вытягивал его и грыз нежную мякоть, - Поводы выдумывают. Ребенка как зомби воспитывают. Обложили кругом. А тут еще ноги. А если им сдаться, тогда я папу предам.

- Папа твой умер, а мама живая иотчим живой, - рассудительно произнес Павел, - он правильно беспокоится. А тебе надо подлечиться и на ноги встать. – хмыкал, - Потом опять уйдешь.

- Опять?! Как? Навряд ли, – недовольно переспрашивал Длинный, а снова широко улыбался – это после службы искали пути, сходились-расходились. Тогда море было по колено. Всех простить, всех любить.Ну да, - Длинный выкидывал травинку, вытягивал руку и искал новый свежий стебелек, - биос по крови родной. А кровь – что такое? Я ведь когда считал родным другого, а его, Стаса, – чисто постояльцем на бабкиной хате. А мамаша с ним заново закрутила уже при отце. Когда была за ним замужем. Прикинь, ему каково? Семья сваливает к бывшему, и я тоже. Но я-то не знаю, меня ж за осла держат. «Бабушку поддержать», мол, нужно, сынок, чтобы не была одна после дедовой смерти. Прикинь? И мы из отцовской малосемейки опять едем к бабке, а там ужеСтас, биологический мой, стулья протирает. Нет, еще не живет, но… Гостит. Во как обставили. А ему, папе, каково? Когда видел что яухожу? Может – я в курсе и выбрал обратно того папулю? - поморщился Женя, - После всего, что он мне сделал. И каких простить? Это же они его довели…

- Может, и не они.

- Он бог за рулем, чего вдруг в пропасть слетел?

- Ты свечу не держал, а дорога есть дорога, особенно горный серпантин, – рассудительно напоминал Павел, а Длинный отмахивался.

- Как пришла телеграмма о смерти, на другой день нарисовался. И еще заявил: «не переживай, сынок, я твой настоящий отец. Бедный, как же ты жил без меня эти годы»? И так еще говорил, словно мы виноваты. Словно это мы от него убежали. И руку так на плечо по-доброму накладывал, - гримасничал Длинный, похлопывая себя по плечу..

Умолкали.

- А его не было на квартире бабули? Он после телеграммы пришел?

- Он гостил. Приучал к себе. Издалека заходил. А как отец умер, с маман пришел окончательно. Только бабка его выставила. И куда мы вернулись, догадываешься? Правильно, в папину комнату. В папину! Как я хотел, чтобы он вдруг вернулся! Пока мы там кантовались, думал, спалю. Один раз прихожу, а там, прикинь, он ходит в папиных тапках. Ладно, ее потом сдали государству, опять у бабки стали жить, как сердцем она отошла. Но – уже – без меня. – Длинный радостно скалился, - А после армии все как рукой, всех прощаю. А сейчас снова будто ошейник нацепили. Ла-адно.

- Зачем воевать с родными? Кто еще тебе поможет?

- Да какие они родные?! Вы мне родные… вон, даже толстый засранец, папашу продавший, и то мне их ближе, – Длинный пожевал травинку, - Родители, вот. А еще Полька. Думаю, а она чего не уймется?! Прошло десять лет.

Рыбак почесывал за ухом:

- Ну, ты же хатуобставил, и на дележ не пошел. Вот она и решила, что характером слаб и тобой можно будет вертеть.

- А зачем?

- Ну, ты по отцу-то богач. Потом, дама одна. Почему бы и нет.

- Значит, ты думаешь, если бы вывез шмотье, поняла, какой я козел и забыла бы? – Евгений вздыхал, опять кидал камушек в озеро, - А я спокойно мог барахло вывезти, не бросать ключи. Так и надо было поступить, конечно.

- А ребенок рос среди твоих мебелей, аппаратуры, всего.

- Получается да, - согласился балагур,- А мама ему и говорит – вот этот стол папа купил, вот этот центр папа привез, вот это чашка любимая папина. А где папа? Да работу шалавам ищет. Но ничего,он скоро вернется. Мы его годами загоняли, как кабана, а ему деваться теперь некуда. – весело выдыхал приятель, - И ведь вернусь, и буду ходить в халате среди мебелей, о которых рыжий сопли размазывал. Не в общагу же сынка забирать. -затягивался, выпускал дым, - Папаша, конечно, может выселить жильцов из бывшей бабкиной. Но он на это не пойдет. Ему на своей правде настоять надо, кровь из носу. Чтобы сначала я с ними жил, не жужжал...

- А он ее не продал? Что-то я как ни пройду на помойку – окна там темные.

- Нет. Там какие-то вахтовики кантуются. Перевалочная база. Я-то служил и думал, что ее мне отдадут. Дембельнулся, а там чужие люди. Вот была подлянка. Говорят, живи с нами. А… Спасибо Татьяне твоей, приютила. Может, сейчас, когда сойдусь снова с ними, изменится мнение? Может,предложат? И что? Почему бы не взять? В конце концов, я с детства жил там.

- А снимать свою?

- А на какие бабки?

- Ну, пусть твои женщины скинутся.

- Баб эксплуатировать? Эт можно. Только их бить придется, а я не могу на женщину руку поднять.

- А ты не бей, ты по совести. Увеличивай долю. Объясни. Ты жеим клиентов подгоняешь? - рассудительно заметил Павел и перезабросил леску. – повышай тариф, чтобы на жизнь всем хватило.

- Да они меня итак содержат, - с оттенком досады хмыкнул Длинный. – Я же не сутенер. Сутенер это надсмотрщик, он их поколачивает, чтобы они от рук не отбились, налево не ходили. Сутенер их плотно пасет...

- Чего же они от тебя не уходят?

- Жалеют, - Длинный загадочно улыбался и потирал кончик носа, - я их общий муж, а бабе даже такой надо и постирать кому-то, и еду сготовить, и чтобы кто-то похвалил. Чтобы было кому в жилетку поплакаться. Такой, брак-эрзац, кофе-цикорий.

- Напиток ржаной.

- Хотя и ловкую клиентуру подгоняю, с которой можно и за любовь. А, согласен? Ничего бабцы?

Пашка оборачивался и оба начинали хохотать.

Длинный вернулся на локоть, стал поднимать мелкие камешки и бросать их в озеро к поплавку, застывшему, словно изваяние, илистранный фетиш. Пошли круги, поплавок задрожал. Пашка буркнул, Длинный довольно оскалился – я же тебе клев имитирую! А то околеешь со скуки.

- Не помогай, Лелик, сейчас будет клев, – буркнул Павел.

- Бога ради, Козлодо-о-оев.

Длинный снова падал на живот, делал ладошками бинокль и смотрел на насыпь, где из кабины маршрутки с лысым водителем, дрыхнущим на опущенной спинке кресла, мяукала соло-гитарами рок-инострань, а из салона, со сдвинутой боковой дверью, торчали грязные подошвы буровских сапог извучал его богатырский храп…

Из кустов Бурый вернулся к финалу рассказа. Там он занимался чем и положено, рвал лопушки, сидел дальше и пашкин рассказ не слышал. По дороге до косогора, из нескольких предложений он понял, что будет обсуждаться вечная байка, как его предки довели отчима до аварии, то есть любимого отца, до автокатастрофы. Весельчак Жека, если вдруг и бывал в ипохондрии, то без этой истории не обходился. Она ему жить не давала.

Услышал, подходя:

- Вот так. Вот такие у него были мысли.

… Пашка отвел взгляд, покашлял. Подул ветерок, легкий бриз крутанул листву на холмике журналиста, поддернул вверх – воздушный палец поднялся в небо. И вдруг…

Что это было? Какой эффект?! Что за зеркало вдруг преломилось в прозрачном, холодном воздухе?

Бурый увидел себя глазами соседа. Себя – стоящим напротив бригадных. Вот он, в куртке своей и кожаной шапке, с ушами и козырьком. Стоит пухлый, усатый, немного похожий на кавказца напряженный предатель. Стоит, нервно поправляя кепку за козырек. И мысль Пашки слышна» «вернулося чудо-иудо болотное»…

«Неужто так жа и думает?

Встряхнулся.

Пашка нагнулся к плите, медленно взял хлеб, набрал на него буровских шпротин, и медленно стал жевать, приправляя бутерброд луковыми перьями, а потом отправил в рот и чесночную дольку. Бурый воспрял.

- Вот правда, кушай, кушай, Паш! чеснок жа от микроба первая помощь! Серень, Толь – кушайте! Если ж что, у меня ж еще в карманах запас!

- Мы от чеснока не умрем, не надейся – строго прокомментировал Пашка, - мы не зомби… еще.

- Да я жа от чистой души! – обиженно выкрикнул Бурый, - не хотите, не нада!.

Анатолий хмыкнул, нагнулся к плите и тоже взял дольку.

- Не знаю насчет микробов, а от секса точно первая помощь, - поморщился Чашкин, и тоже кинул в рот пару долек, раскусил, сплюнул прилипшую шелуху с толстой губы, -Длинного одно в фатерлянде напрягло – это их бабы. Ща выпьем и расскажу. Ну что! За предков живых? - соколиным взглядом осмотрел прозрачные гильзы в руках собравшихся, потом вернулся к портрету, - Ну, друган, был бы у меня такой папаша я бы мордой не крутил. Я бы… я бы со мной эмигрировал, ха! - Юрец заржал, довольный парадоксом,

Вовка чуть не дернулся, «Что жа – он тоже раздваивается?!».

- И глушили бы мы водяру в окружении немецких подруг. Твоя последняя шляпа… - Чашкин выпил, встряхнул пустой стакан, выдохнул широко, помахал ладошкой у рта, сказал неслышно, - он же как услышал, что я за тачкой еду, на колени встал – возьми да возьми, хочу немку попробовать! На все контры забил!

- Ты про уже немку рассказывал. – напомнил Толян.

- Да я о подготовке! Тут же чистый прикол

И Чашкин принялся травить байку, как ради немецких женщин Длинный занимал в долг, для чего ходил к его папе, как тот отказал, как пытался выиграть недостающую сумму в казино. Проштудировал русско-немецкий разговорник, выписывал подходящие фразы, даже сообразил пару сценариев, которые и отрепетировал со знакомой преподшей немецкого, несмотря на предупреждения Чашкина, что все и так сладится, только марки им покажи. Что и случилось – потом. А дома приятель уверял, что в фатерлянде еще живет боль за миллион поруганных матерей и старух. И тамошние брунхильды только и ждут как русскому гусару не дать ни за что! Юрец крутил пальцем у виска. И оказался прав.

Потом Чашкин снова, плюясь и захлебываясь, сцену съема мадам пересказывал, вспоминая детали – «Агата, Агата ее звали». Длинный же сперва представился. Говорит: их бин Длинный, одер Женя. Ви хайст зи? Она «Их бин Агата». Агата - марками не богата!

И снова Фриц предполагал, что Длинный мог ошибаться, и Агата тоже из категории девиц легкомысленных, на что Чашкин поперхнулся нарзаном, и возмущенно принялся доказывать, что покойный продажных с закрытыми глазами определял, потому что через него сотни прошли, и вообще, все бабы шлюхи. К тому же…

-А что за имя – Агата? – Толян спрятал пальцы в телогрейке, сделав из рукавов сплошное кольцо, - как это по-нашему?

-Агафья.

-Во-во, а я слышу что-то знакомое, - кивнул Толька.

- Хотя если бы захотел дело поставить, сауну открыть или с такси завязаться – цены б ему не было. А он шляпа. А мы все да ладно, да потом. Говорил, вот доживу до тридцатника..

- Как это – «доживу до тридцатника»? – поднял голову задумавшийся блондин.

- Так. Пацаны уже раскрутятся, а я посмотрю у кого ловчей, и войду в долю. – Чашкин осклабился, - тогда и возьму у папаши бабла. Ублажу старика! Э-э, трындежник.Оставил нас сИротами. И предков своих. – качнул стаканчиком, выдохнул в сторону, выпил, - Сейчас бы сидели в сауне и торговали невольницами.

- Надо было ему тебя завещать его предкам, - улыбнулся Фриц, - заместо сына.

- Конечно! С таким-то папашей я бы горы свернул.

- Прям чтобы официальное заявление. «В случае моей смерти завещаю заботиться о Юрце как обо мне», чисто так. – сказал скороговоркой Фриц, -А почему не завещал?

- Сроков не знал?

- нет, он знал, что только напишет, ты его грохнешь,- сдерживая смех, ответил Фриц,- Секите, наш толстый прибегает на поминке здравствуйте, папа и мама, я к вам заместо Жени! дайте десять косарей»

Начался ржач.

- Да я бы больше стряс! – перекрывая смех, громко фыркнул наследник, довольный неожиданной мыслью, - Что мне десятка?

- Длинный не так говорил. Он сказал – доживу до тридцатника, зароюсь в землянку. – возразил Павел.

- А я о чем? - Чашкин жевал новое яйцо, роняя белуюяичную скорлупу на плиту, повернулся к изображению, и затряс клешней перед фоткой, - знал, что в яму зароют?! Почему о друзьях не подумал?

- Зарыться в землянку значило жениться и вернуться к предателям -отцу, матери, невесте, дитю чужому. –продолжал Павел, - А он боялся папу предать. А деваться… некуда. Ноги отказывали. Ни денег, ни крыши. Иногда по неделе не жрал.

«Зато на бухло гроши из под земли доставал! - осуждающе вставил Бурый.

- И пил, потому что не знал, проскочит или нет. Ему же либо возвращаться, либо откидываться.. В начале сентября закодировался, записался на операцию удаления вен, тут и умер. Не изменил судьбу.

-. Потому и избегал, что чувствовал смерть! – важно пискнул Космос, подняв скрюченный пальчик.

- Не судь-ба, – повторил Павел. Не суть-ба..

- Судьба-хутьба, нет никакой судьбы, - поморщился Чашкин, переводя взгляд с начавшего ерзать Космоса на совеющего Павла

- Нет, есть.

- И в чем?

- Когда не живешь как хочешь, а живешь как можешь. – монотонно сказал блондин, глядя в землю, потом вдруг резко, не в такт словам развернул ладони к компании, - потому что как хочешь - не мо-ожешь,

Вздохнул.

- И просто – жи-вешь.

- Кругом люди, а они на своем настаивают!- пискнул Космос, пошмыгивая носом.

- Типа сестры - люди? – прищурился Чашкин.

- И сестры. И братья. И покойные, – вздохнул блондин.

- Причем тут покойные? – Чашкин поковырял пальцем в зубах

- От покойных – сила. Когда, - Пашка опять сделал длинную паузу и повертел руками, словно вытягивая из себя застрявшую речь, - он к отцу… съездил на упокоение, он… усилился. Зажил… на по-олную.

- А как это - даже без денег? – шмыгнул носом Фриц.

- Во-во, как без бабосов жить? без них жить на полную нельзя! – веселился щербатый напарник.

- А он – мог. Потому что – связь.

- А я думаю думку так. Обычно хочешь одно, а можешь вполовину, если не в десятую часть, - встрял Анатолий, и хлопнул пятерней себя по расхристанной полосатой груди, - А выпью, и сразу прилив сил! Вот и у Длинного также. С водкой будто все уже есть, а потом еще в...бать кому-то...

- Кому? – Пашка повернул лицо к Тольке. Анатолий подбоченился, положив короткую руку на пояс. И глянул на Бурого.

- И что?

- Я говорю, не от памяти сила. Другой порядок. Сначала водка идет, потом сила приходит, а потом… - Толька весело почесал под тельняшкой, - потом кто-то покойный! Такой порядок.

И ухмыльнулся. Бурый, хотя и напрягся, но тут же расслабился: боксер еще не в кондиции, раз шутки шуткует.

- Жека ни от чего – не… отказывался. А так – нель-зя. Жить надо – вполовину. Потому что, - ткнул указательным в небо... и снова завис. Стоял, глядя в землю и сопел.

- Что "вполовину"? – не утерпел Чашкин.

- Потому что... нельзя... все! Судь- ба. - на этой невнятной сентенции, утомившийся от философского диспута блондин нагнулся к могиле за стаканчиком.

«Мы-х! – подосадовал Бурый, уже приготовивший новую пространную речь о важности здоровья, но хвост темы как бы поманил, повилял и исчез.

- Короче, сам себя сглазил паря, – покивал Анатолий, потирая замерзшие руки, - жаль, не поговорили напоследок. В одиночестве отошел.

Космос задумчиво приоткрыв рот, переводил взгляд с одного на другого.

- Не проставился, гад – хмыкнул Фриц.

- Если бы знал, что последний день и он скоро отойдет, сто процентов проставился бы, -Анатолий запустил руку под тельник и принялся шумно чесать над пупком - телогрейка заколыхалась, полоски тельняшки завихлялись.

- Побухали бы как перед дальней дорогой, - задумчиво кивнул Пашка.

«Вот опять же – перед дорогой! А что «перед дорогой»?»

Толян перестал чесаться, сунул ладони в рукава, словно в муфту.

- Судьба - это сам человек и по шляпе живые-мертвые.

- Все от человека зависит? - заинтересованно повернул голову Фриц.

- Не все. Зачем? Еще случай. В Афгане у меня живот свело, я на бугор пошел опростаться. Отчего именно в этот момент: А в расположении я бы сгорел. А вот взял и спасся. Случай. Человек - и случай, вот что такое судьба.

- Нетушки, не-е! Мы все зависим от промысла, - теперь уже Космос ткнул пальцем в небо . Он тоже еще не был в рабочей кондиции, когда духовность торпедировала любые темы, центры еще не расслабились, однако направление беседы оказалось столь соблазнительном, что он не мог не напомнить про свою компетентность,- вот ангел… сподобит ангел-хранитель – и получится, а нет – и конец.

- Что «не получится»? – развернувшись баранкой рукавов к Космосу, поинтересовался Толян.

- Без промысла - нету судьбы.

- Хорош гнать, судьба - фуитьба! Что вы дурите бошки-то, елки-моталки?

Лицо наследника сморщилось, словно его обильно полили лимонным соком, глаза превратились в щелочки, и он молитвенно поднял руки к небу.

- Жить надо нормально. В нормальной стране, с порядками, сервисом, с дорогами, с банками, Чтоб у тебя свои парикмахеры, стоматологи, туроператоры. Чтобы врач свой домашний. Это здесь мы напостояне озираемся, как бы кирпич не упал, или как бы на бабки не поставили, а в Германии кирпичи не падают! Там полиция за порядком следит, а не как наши менты, что лишь бы бабосы вытянуть. Там кредиты суют только бери, под один-два процента! И все по расписанию ходит, автобусы, электрички. Люди живут, а не выживают! Мы тут связи ищем, блат, крышу, потому что знаем своего брата, ему паленое подсунуть, травануть, объе…ать, - святое дело, а там люди кайфуют и с ними ничего не случается! На пенсии по миру путешествуют, а не ноги протягивают, и не на паперти сидят, - Чашкин зло ощерился и повернулся к стеле, - правильно? Тебе же тоже так показалось, что не так что-то тута? Расея-оле! – качнул стаканчиком, утвердил, - ему тоже так показалось.

Глава 14

Народ опустошал стаканчики.Космос переступил с ноги на ногу, в задумчивости поводя глазами.Из-под кепи беспорядочными жжеными стружками в разные стороны света выползала нечесаная волосня. Глаза же, обратил внимание Бурый, как-то сразу вдруг стали большие и темные, словно от внутреннего давления. Какого же характера оно было? А вот какого, тут и думать не надо: беспринципный, ведомый, щуплый малец, после встречи с чертями решил, что это его будущая смерть. Все так вот и будет выглядеть – оп, и стоит их хвостатая парочка с голыми спинами. Что тогда, в рощице у космодрома, он их усмотрел по милости божией, как знак, что его ждет и что роковой встречи нужно избегнуть. И, конечно, здесь могут помочь только в храме, куда духовидец и подался в итоге. Однако, после воцерковления он обнаружил новую массу руководящих моментов, неучтенных им прежде, фатально влияющих на праведный путь! И, соответственно посмертное определение в ад или в рай. Больше всего потрясал полный учет речей и деяний. И в особенности речей! Если в деяниях еще как-то можно вывернуться – загулял, подворовал – тут успеешь покаяться, то болтовню в суете как упомнить? А ведь за похабщину придется сковородки лизать! А за ложное слово – вообще!.

Оттого-то и говорил патефоном заевшим хитрый сварщик по прозвищу Космос!

Но то - до водяры. По пьяни же – отпускало. Потому что творимое в состоянии риз крыло все, что в эту пьянку включалось: чревоугодие, сквернословие, пустословие. Да. После исповеди никаких беспокойств за последствия пьянки Космос не чувствовал.И потому только теперь – когда мысленно оценил количество выпитого – а было уже не меньше бутылки, что точно уже было пьянством и шум в голове, и легкость в руках - заговорил покровительственно, невольно копируя Бурого. Авсе рядом считали, что дело в каких-то там «центрах»!

Ха-ха.

- Он в тридцатник зарыться в землю собрался, сказал, что зароется, и, значить, и сам срок себе положил. Длинный клятвенный был, что обещал, то и делал…

- Он и бабам выполнял обещания? – перебил Чашкин, не сдерживая щербатой ухмылки.

- Ну да! – засмеялся Толян, а за ним – остальные. Но Космос, качнувшись вперед, невозмутимо продолжил вещать.

- Перед нами не только черти идут, но и ангелы хранители. Хранитель услышал его слова… и забрал, чтобы слово совпало… - тут мелкий растрепа в бейсболке запнулся, показалось, немного напрягся, поглядев на Фрица, потом на Тольку и Павла. Фриц недовольно покачал головой, а неподвижные лица Толяна и Пашки, как показалось, приобрели фаянсовый отблеск. Терпение, только терпение…

Космос сглотнул и продолжил.

- Ну вот… Ну вот, нельзя клятвенным на себя наговаривать. Ангелы слышат, и решают забрать клятвенника от чертова свидания, потому что хвостатые – тоже… Слышат. – Космос снял кепку, пригладил волосы, надел ее как положено, козырьком вперед. Блондин вздохнул, а Толянсделал кустистые брови домиком,шумно катнул на бревнистой шее незаметный кадык «гххм-м».

- Нет никаких ангелов, - хмыкнул Фриц, подобрав с плиты проволочную конструкции, показал на Чашкина. - а здесь смысл есть. Карма у тебя, Чашкин. Карма.

Встрепенулся и Чашкин.

- И чего теперь делать? – кивнул на Бурого, - Если карма, как фарт вернуть?

- Надо к батюшке сходить чертей отпугнуть, они близко к тебе стоят.

- Не, в задницу попов, что-то другое давай, - поежился Чашкин.

- Хочешь для кармы хлеборезку поправлю? - предложил Анатолий, искря глазами из темных мешков, и хлопнул кулаком о ладонь, - как ты в свое время Евгению? Варум нихт?

- А что это даст? – нахохлился Чашкин.

- Прос…тят. – покачиваясь, выдавил Павел.

- Ты ему сломал, теперь тебе. Равновесие в карме, – Фриц улыбнулся, сделав ямочки на щеках.

- Натюрлих!

- Во сказанул «простят». Нет. Прощение по милости дается, после поста, исповеди, а за ломоту оно не приходит. Если бы за ломоту фарты давались, я бы был… самый богатый.

Сварной весело крутил козырьком по сторонам, - Я и горел, и под машиной был, и с крыши падал…

При упоминании крыши Пашка и Афганец переглянулись, притом Толян еще и почмокал губами. Однажды в особняке одного скороспелого богача, на его решетчатом балконе, со стороны улицы сварщику нужно было несколько раз ткнуть электродом в треснувший штырь. Страховал его за ноги Анатолий. Держал-держал, да и отпустил. И сварщик упал, раскроив в лохмотья лицо..

- Уо, рыбкой! Хорошо, был в маске…

… и сместив кожу на черепе, отчего оттопыренные ушки его оказались на разной высоте, если зафиксировать его голову в кепке и внимательно присмотреться.

-А после заправки ракеты чуть не курнул, только дружок опередил, он затянулся.Нарушил инструкцию и… - Сергей шмыгнул носом.

- И чего?

- И сгорел. – ответил за сварного Толян.

- Вспыхнул, как свечка. А я уже ко рту зажигалку поднес. С тех пор курить больше не могу. А голова когда горела, вы ж помните?

И перебивая друг друга, бригадные поведали историю как они срыли с пункта ради халтуры на гаражах, как на шапочку сварному плюхнулся расплавленный битум, и тот в шоке стремглав бросился бежать непонятно куда. Чувак бежит по улице, а голова пылает, что олимпийский огонь.

– Диво было. Словно в кино.

- А я боли не чувствую! – прижимая лапки к груди, вещал Космос, - А вы подумали, что у меня башка раскололась!

Потом пламя прожгло шапку, и Космос начал себя охлопывать руками,заляпал битумом одежду и загорелся весь. Тут его нагнали Пашка с Толянам, повалилии сбили пламя. Но «скорую» все равно пришлось вызывать. Ожоги были на шее и руках. А в больничке к нему пристала инспекция, а Длинный его отмазывал.

«Ходил и нервничал. И чего?! Да и ничего, смотри, стоят, ржут! Все им нормально, собакам!» - Бурый со злостью самолично плюхнул себе водяры, выпил, утер губы.

- А на стройке, как на высоте током ударило. Если бы не страховка…

Наряду с религией хвастовство в невольном каскадерстве было непременным коньком сварного в застольных беседах.

Космос первый рассказывал, первый и хохотал, выставляя в треугольнике мелкие резцы – брезентовый козырек над вечно виноватым лицом клювом ходил взад-вперед. Наконец, он выговорился и закончил, - Потому если бы в жизни было баш на баш, я был бы самый богатый.. А Длинный наговорил на себя. Накликал. Потому что слово держал.

Развел птичьими ладошками и замолчал. В задумчивости молчали и остальные. Бурное вступлением в базар заикающегося молчуна с темой чертей, ангелов, предопределения наводило на новые мысли, каждого на свои. «Ишь, впереди нас идут невидимые черти. И ждут нашего конца, и труба, если ангелы вовремя не вырвут душу из их лап. Ага! Тута живые ходят, руки почесывают!» - подумал Бурый, быстро поводя взглядом по замолчавшим. Но зато народ с хохмачества слез. Что и использовал будущий мастер. Он поправил кепку и ринулся в бой. Потащил на себя конец одеяла.

- Наговаривай, не наговаривай, а спалил друган здоровье бухлишком да бабами. Про юбилейную дату по всякому говорил, - Бурый обращался к изображению теперь в новой манере, словно учитель, - А помнишь, что мне сказал-то? Доживу -возьмусь за ум – вот что ты мне сказал. Вы тожа ведь слышали? – Бурый повернулся к собравшимся, - А до тридцатника кто за тобой приглядит? –подпустил в интонацию нотки из арии безутешной вдовы, - Тут жа симптом запустил и получай патологию. Ладно бы работягой служил, но ты же сам медик, да еще при папаше блатном. Все говорили – следи за здоровьем, смори за собой!

- Следи за собой… будь о-остороже-е-ен… - пропел Павел.

- Да! Я же перьвый ему завязать предлагал, а покойничек что? Все на ха-ха. Проскочим, не сцы! Под землю и проскочил со своим отношением к жизни. А тебе бы жить бы и жить!

…Опять почувствовал, что работает вхолостую, но опять остановиться не мог. «Да будь что будет!»

– Отчим даже мне с диагнозом помогал. А родному-то сыну? На кой ляд он в очередь на операцию записался? Один папин звонок и в тот жа день бы под нож! И вены бы вырезали и хорошие прокачали,аспаркам бы попил для тромбозного разжижения. А ты? Так что… тридцатник – снаружи густо, внутри – пусто, беречь себя надо …

И снова затомило, закололо сердце, сжало горло. И вдруг снова словно изломилось в воздухе прозрачное зеркало, и увидел мастер себя взглядом чужим, только теперь не одного уже Павла, а и прочих -через Тольку и сварщика – да, да, себя самого: круглощекого, растерянного усача, закидывающий их тучей бесполезных словес! Забрасывающий, хотя смердящий осадок предательства мерзостной лужей качается возле него, на уровне плеч и голов. И словно осенний, медленный снег, – с ужасом замечал Бурый, - слова улетали и растворялись, не касаясь поверхности лужи. Да, словно медленный снег в жарком воздухе, не оседали даже водой!

Ничего они для проблемы не делали! Целая висела она, как впервые!

Парни стояли, зевая и пряча ухмылки в горстях, которыми прикрывали рот, тихо общаясь друг с другом.

Бесполезно! Бесполезно!

«Потому что небо. Потому свысока и смотрят» - загадочно прошелестело рядом.

- Да ладно, не глуми, - прошептал одними губами мастер, наблюдая исчезающую над могилой лужу, - не бывает так. Показалось. Правда же?

«Так ли?!! – повторил свой вопрос непонятно кому и задумался. Одна секунда, вторая, - «Ну где вы, подсказчики,кто лопотал мне про стрелку и блат?! Куда подевались?! Хоть что-то родите!»

Но молчали, ушли, исчезли и испарились! Как скинул все козыри – улепетнули. Запасы выманили,в западню завели и сбежали!

Совсем он остался один.

Даже нет! Не один! Вообще нет его! Опять он исчез, как в самом начале! Растворился, разлетелся на части! Эта лужа бывшая – это же самый и он! Как снеговик, в тепле изошедший водой! Или так – разорвали его! Здесь был Бурый разорванный – здесь - над могилами!

Посмотрел в стакан. Допил блестящий на дне остаток, не почувствовав горечи. Нагнулся налил еще – и еще выпил. Поймал на себе удивленный взгляд Пашки и странно спокойный сглатывающий шепоток Фрица.

– Куда гонишь? Не фанатей. Ты же едва раскодировался.

«Не! Живой, живой! Фрицу – бандюгану – живой! Бандиту? А хоть бы и так!» И сознание вернулось. Кресты, доминошки обелисков. Стальные трапеции с наклеенными фотографиями. Мир был на месте: мертвые внизу, живые вверху. И Длинный, непонятной адресности, что был вроде прахом в яме, а по факту живее живых.

Бледное солнце плыло холодной круглой тарелкой. Целило сесть на кладбищенский холм. Галки и вороны прыгали по витым крестам и каменным памятникам. Мелкие ели хвойными островками зеленили могильный пейзаж, обещая в будущем вырасти в бор....

Природа подводила свои контуры холодным дыханием, словно женщина кисточкой -брови, ресницы. Облака замерли словно лакеи в ливреях, отливающих желтым.Кого-то ждали они, облака. «Кто-то вот-вот и придет» - замерли в позолоте на цыпочках.

- Здоровье ему теперь ни о чем, – Чашкин, и похлопал по камню, - осталось от Ахрима лопух да крапива. А могли раскрутить любую фирму.

- Крутись не крутись, а все равно свезут на седьмой километр, – сказал Павел угрюмо.

Космос поправил на груди ремень, пощупал подсумок как ножны.Народ покосился на недомерка в черной куртке и матерчатой кепке: снова начнется?

А как же!

- Длинный крещеный, причащенный,и грехи ему отпущены. – подтвердил опасения Космос, - Он вознесся духом и наверху блаженствует…

- - Наверху? Фиг тебе! Он тут с пятницы бродит, – властно прервал Толян, - так ведь, господин мастер?

Бурый опешил от провокации, но спас Космос, не дал ей ходу.

- А не факт, – терпеливо объяснил, - сейчас дата неуставная. Мы же для них - оставленные, а они для себя - вознесенные, и с если сходят с неба, то не по прихоти нашей, а по единственным дням. Даты памятные, субботы родительские. Думаешь, там сел на автобус и тута? Им же обратно … спускаться запрещено, запрещенный ход. – повторил Космос, - Они не могут запросто.

- Ну, Жека-то ход отыскал, как мы понимаем, - подвигал бровями Толян и сделал ладонью что-то вроде нырка, - у нас и свидетель имеется.

- Я знаю, где Длинный, – Павел сделал рукой козырек, другой махнул на северо-запад, - он сейчас на трассе занят. Снимает покойных толстых плечевух.

- Определенно над Минкой, – радостно закивал Анатолий, прекратив опасные намеки, - предполагаю, что над Стабной,у мотеля, где их панель. А вот интересно, он снимает плечевых что сами отошли, или которых списали?

- Конечно, которые того. – кивнул Павел, и щелкнул пальцем по шее, - те, что ушли в форме и преждевременно.

- А их там полно. Расходный материал, да, брателло? Пык, пык, – Чашкин опять ощерился и хитро посмотрел на посвященного водителя, что невольно поморщился при последних неуместных словах.

Фриц отвернулся, сплюнул за чужую могилу.

И заблажили все разом, как в новом мире покойник устроился! Включили фантазии! С кем общается,с кем кувыркается в пустых номерах придорожных гостиниц! (И плевать на здоровье, долбанный Бурый! Жизнь продолжается!) Загомонили, где краше девы, где в раю вкусней шашлыки, где удилища лучше в воду закидывать – у нас, илив соседних губерниях? Или – в далеких морях? Решили, что можно ловить где угодно – в реках, ручьях, водопадах… Да и вообще, оттуда куда угодно можешь попасть, даже в прошлое. Даже …в кино! Определенно, в любимые фильмы! Скажем, чтобы с Семен Семеновичем Горбунковым у Белой Скалы бычков половить, и чтобы Папанов, царство ему небесное, клев обеспечил! А вдруг заборзеет? – усомнился кто-то, - кто ему Жека? А почему заборзеет? – возражали другие, - Жека - его земляк! «А вот как узнает о рыбной заявке, если мы на рыбу поедем, а он, Длинный, будет нам клев обеспечивать?» «А он рыбе указание даст!" «Да, но как он узнает, что мы едем на рыбу?!»

Космос, сцепив словно пастор пальцы на черной болонье, вещал - однозначно узнает.

- Магнитолу в салоне небесного «Камаза» подкрутит – и… с нами, - делал треугольник улыбки и подковыривал воздух согнутым указательным, - их-то приборы настроены… сюда. Вот, услышит, что на озеро собрались – раз – и к рыбному царю, так вот, ходатайствую к милости вашей, помогите… Дайте клев друзьям на земле.

- Поймать пару уклеек! - развеселился блондин.

- Значит, радиопередача??

- Во-во! – радовался Космос, - радионяня!

Толян опрокидывал стопку, занюхивал рукавом телогрейки, ставил стакан на плиту, но она падала от вновь заработавшей невидимой метлы ветра.

Космос важно оттопырив мизинец опустошил свою емкость до дна.

- Не получится, – сказал Пашка, указывая на плиту. - Кто-то сожрал передатчик, – и ткнул туда, куда положили колбасный фаллос.

- Я чисто с краешка принял! - хохотнул Чашкин.

- Я скушал, – скорбно пискнул сварной, и ойкнул - и ему засмеялись. Счастливо. Расслабленно! Ржали по-конски! Фигня здоровье, ломай организьм, жри, травись – есть еще жизнь! Впереди, вслед за этою, чмошной! Есть - и какая!

«И говорят жа, словно он слышит», - думал Бурый оторопело, - будто впрямь скоро заявится из путешествия-то своево».

Бурый плюнул под ноги.

«Никак ты мне в помощь не годный, ни эдак, ни так».

«А чего же не заявиться? Они верят. Сам его в помощники разве не звал?» - прозвучало в мозгу.

Звал. Но ведь в шутку. Пускай потом и с испуга, но тоже никак не сурьезно! Раз удачно придумал, на пункте, так чего же снова не вызвать? Ради озарения, для мысли, в своей только башке, да, лишь в своей! А не рядом…Мертвяк в земных делах не помощник! А они же его словно кличут, вытягивают с небес, наставляют, как он им обязан способствовать, словно впрямь он ветром стаканы пинает. Или он – действительно рядом? Как черти и ангелы?!

Бурый глянул за спину: две черных галки ползали по соседней оградке, сваливаясь с облупившихся конических набалдашников, и косили бусинками глаз на шведское пиршество.

«А если он здеся окажется, то неизбежно предъявит что в пятницу про него я сбрехал!».

«Ну и сбрехал… - и вообще! – возбудился вдруг мастер, - в его характере ведь взаправду прийти. Да! При всех его загонах – ему самое дело! Самое небесное – призраком перед пацанами явиться и помирить!»

И разом засвербила идея: Длинный и явился ему, чтобы замирить, чтобы забыли онивсе обиды!

На миг Бурый даже поверил в явление, и у него захватило дух.

Но как об этом сказать?! Ведь Длинный не возвращался. А надо, чтобы вернулся, и это из ряда вон! Это удивительно, поразительно, просто встать и руками развести! Это – впервые! Ведь мертвые не возвращаются, а Длинный сподобился! Это ж чудо какое, явление физики, а Бурый, дурак, про блаты балакает!

Ведь он мог бы давно всех тут согнуть, скрутить в бараний рог, если б явление было! По сути, все оправданья в руках, а привесть он может!

Но ведь неправда…. Бурый задышал: «А должно показать, что и факт! И сгибать их в бараний рог, сгибать, скручивать, потому что в правде стоишь!»

Облизнул пересохшие губы.

«И ведь что не сгибаю, это жа в минус мне. Он жа ко мне вернулся, КО МНЕ, И РЕАЛЬНО, а я стою как оплеванный. Ишь, расфуфырили перья, как он их осчастливит! «Не к Бурому он пришел – а к на-а-ам! И клев сорганизует, на-а-ам! А ты нам - сбрехал!»

«Я не понимаю, куда вы метите? – продолжил воображаемый диалог с бригадой без пяти минут мастер, - Да если бы Длинный не попросил меня помянуть, я бы сам не допер до такого обмана! Вы ж могли не поверить, по первое число навалять! Особливо на кладбище! Зачем мне ехать, зачем рисковать? Проще уволиться, живитя-ка сами!» – готовилось сорваться с языка…

Бурый глянул на изображение, подумал с досадой: «Расселся, странник, Федот-Путешественник! Ну, яви нам свое возвращение!»

Космос положил рыбку на хлеб, сверху дольку огурца, перо от луковицы оторвал. Пашка, чуть запрокинул голову и вдыхал надкушенную дольку. Толян тоже вдруг, непонятно с чего жевал горькую ягоду, позыркивая из под мохнатых бровей. Ели - его пищу! Мигом ушли скорбные мысли.

«А вдруг обида сошла? А как попытать? Можа, о его плане на путешествие поделиться? – Бурый снова покосился на надгробие, - «в раю есть все ответы» сказать, как он говорил?! В каком еще на хер, раю?! – и сам себе возмутился, - Там нет ничего! – посмотрел на синее небо в клочках белой ваты, - Нету! И Длинный знал, что пусто там, пусто, и папаша его – мертвяк бесполезный! Да! И дурил он себя десять лет ихней «связью»! (Во, как эти кренделя ща придуриваются!) иначе бы не кодировался! – эта мысль вселила уверенность, и он закончил победно – Одумался ты, да поздно! Опоздал водочку низвергать! Все доломал в организме! Добился в яму билета!»

«А если небо - пустое, где защиту возьмешь?». – возразило вдруг что-то и снова земля поползла, а торжество резом сменила тоска… Посмотрел в клочковатую синь: что же там нужно увидеть-то, а?!

В дали послышалось тихое рокотание грома.

Фриц задрал голову к небу, показал глазами – гремит. Пашка кивнул, взял в руку стаканчик. За ним повторили и прочие. Замолчали, постояли молча, держа стаканы в руках. Молча и выпили. Поставили на плиту.

Первый тамада Чашкин сжал губы в ниточку – балбес ты, Женя. Бал-бес.

- Порнобизнес с рынком не сравнить. Можно было твоих баб взять в оборот. Говорил ему, одних девок на телефон посадим, пусть заказы берут, других будем на такси развозить. Даже светиться не надо. Было бы желание, а – он, я им не надсмотрщик, мне и так хорошо.

Нагнулся к плите, долил себе водки, поводил над стволами стаканчиков, доливая другим, выпрямился.

- Тут насчет судьбы спорили. Не знаю, по судьбе ты не жил по-людски или по долбодуйству врожденному, - он поиграл пальцами у рта, словно играя на саксофоне, - с детства масть на руках, как с лялькой предки с тобой носились. Первый шмотки таскал, со вторым вообще мог стать медицинским бароном, а не факиром от слова «фак», - Чашкин вытянул руку за спиной Бурого, похлопал по камню, - Так что, Жека, родился на всем готовом, настоящим мажором, и кем угодно мог стать. А помер дешевым сутенером. И я не верю, что по-другому было нельзя.

Чашкин выпил. Выпили и остальные. Лишь Пашка задумчиво мял в руках заветный стакан. Он колебался. Что-то в нем было, некое возражение не давало принять эликсир. Потом, видно, принял нелегкое для себя решение. Поставил стакан на плиту и нехотя заговорил:

- Не был он ни мажором, ни су… - даже не захотел заканчивать позорное слово, - он только жил при шалавах. И масти не держал от родни. Он вое-вал с родаками. И был даже сыном полка.

- Как это «сыном»? - возмутился Чашкин, - это я был сыном полка!

Но Павел остановил его движением ладони. Поднял с плиты стаканчик и выпил, закрепляя свое.

- Он был сыном полка.