Длинный и небо Сын полка

Глава 1

Часть 2

СЫН ПОЛКА

Микрорайон их был… Э, а чего ж «был»? Он и есть! Улус детский женькин - что полуостров, втиснутый в городское море,отделенный от него оврагами, где на обрывах кургузились серые форты. Казармы офицерские в прошлом, где квартировали гусары. После Красного Октября сюда вселились гражданские, в войну - фрицы, а жильцы их в овраге копали землянки. После войны на казармы надстроили по этажу и опять заселили военных, но уже не гусар, а ракетчиков с близлежащей воинской части. Здесь они жили, отсюда отправлялись на службу, старели и выходили в отставку. В периметре фортов цвели палисадники, рядом краснели дровяные сараи, с чуланами на каждую квартиру. Там хранили дрова. В урочные дни КЭЧ привозила длинные бревна, и жители кромсали их пилами на самодельных козлах, кололи, складывали охапки дров под замок, часть стразу уносили домой, топить "титаны" – котлы для подогрева воды. А еще в чуланах сараев своих разводили куриц, кролей,водяных крыс, нутрий, что шли на мясо и шапки. Когда в квартирах проводился ремонт, если дело бывало летом, жильцы тоже переезжали в сараи.А для деток эти постройки с дорожкой и перилами по второму этажу - был настоящим сказочным замком. Играя в рыцарей его штурмовали с мечами и копьями, обстреливали из луков стрелами с наконечниками из пластилина, или обливашками балуясь - из мягких флаконов поливая друг друга водой. А зимой с него с воплями летали в сугробы. У одного сарая была голубятня, склепанная из зеленых щитов, у другого – кургузый столик и лавочки. И пили пиво за ним мужики с окрестных домов, и забивали козла и трепались.

Вот в этом районе, в одной из квартир над приусадебной десятиной с клубникой и ягодой, малиной, смородой, крыжовником, появился Евгений на свет. Трешка и палисадник числились за ветераном войны, тогда еще и не ветераном, а просто летчиком орденоносцем, героем-полковником. Дочь ветерана была мамой Евгению, а вот папой... С папой неясно.

Маленький Длинный не помнил отца. Он знал только Тень! Или разговоры о Тени, странным образом к нему относившиеся. Эта тень иногда набегала на лица домашних, особенно женщин. Вот крутится мальчик на кухне, и вдруг говорят про какие-то "лименты", что на сына задерживают, А кто такие лиенты, и почему лиенты мои? - невинно вопрошает четырехлетний бутуз, - и Тень набегает на лица!

Или вот, на девятое мая. В парадных мундирах, гремя орденами, по кварталу ходит легион ветеранский. К соседям, с которыми дверью в дверь на площадке, приходят товарищи, судят-рядят за жизнь, а Длинный крутится рядом. Старики, соседовы гости сплошь одни летчики, как и дедушка его неприветливый, к которому гости редко захаживают. Да, все летчики, что Геринга скинули с неба! А многие даже и немцев сбивали, взять хоть сызнова деда - целых пять штук! Хотя и летали на бомбере, а сбил из пушки в носу ил-4-го. Штурманом был его дед. И вот Длинный бродит меж них, лазит слушаетразговоры. Ждет с замиранием сердца, вдруг кто-то скажет, что больше фрицев на землю спустил. Потом люди уходят к столам, за столами звякают вилки, бутылки гремят, водочка льется! И разговоры идут. Но какие? Уже не военные, а снова про Тень! Мол, мы на фронтах с врагом воевали, а нынешние на кафедрах, с бабами. Что же, соседский проктолог женился он на мамке-доцентше московской? «Да, - отвечает бабушка не его, а соседа-мальчишки, - говорят, развода потребовал. Да так все обставил, что это для них будет лучше. И малого, мол, не забудет, мальчонку. По лечебной части сказал всегда готов к помощи». «Что ж он, специально на старой женился? - а что ж, за любовью пошел! За связями, точно. – старцы судачат, - Ну да - завздыхали над тенью, - точно ты говоришь, Емельяныч - мы на фронтах с фашистами бились, а у этих в постелях фронты. "И не факт, где и проще" - вдруг кто-то шутнет - и смех разрядкой проходит.

А Длинный снова не знает, о ком это речь, кто его "не забудет" - к женщинам обращается, да ведь тень на их лицах опять! Что же это такое?

Да и ладно, бог с ними. Дел невпроворот у малого, будет он думать про тень! В роще над оврагом со старшими в футбол погонять, в прятки-догонялки поиграть, сходить в поход по глубокому оврагу к Душегубке-поляне, заглянуть в старый бункер, что остался с концлагеря. Прибиться к старшим, почти взрослым ребятам, что уже в школу ходят, , послушать рассказы о том, как лазали в Крепости. Как в одной из башен наткнулись на немца. Да, раненый фашист до сих пор обитает в одной из башен кремля! "Мы выскочили - а он у пулемета лежит перед бойницей, - увидел нас - и так, давай на нас пулемет разворачивать! Еле успели сбежать!" - с дрожью говорили друг другу, нервно гладя чуприны.

Много дел. Об отце ли тут думать? Как-то спросил он у мамы про Тень, где мол, папа, а та улыбнулась, вздохнула - папа твой далеко, но он тебя помнит и любит. И однажды вернется. А ты пока об этом не думай, расти и учись хорошенько.

Ну и ладно. Вернется - и хорошо. Дефицитом мужского влияния ж он не обижен. У матери брат был, офицер, частенько захаживал в дом. Изредка, но и его нелюдимого деда навещали друзья-ветераны, с ним он ходил и на демонстрации, и на парад 9 мая, держась за большую, твердую руку.

И раз в неделю дед ходил в часть. Солдат ему выделяли. Сам дрова наколоть он, конечно же, мог. Однако, нужным считал дать работу служивым. Ведь как никак, не полковничье, не командира же части занятие с поленьями-чурбанами возиться! Его интерес – стратегический. Ну вот, солдаты пилят, колют, веселятся, а Длинный дрова собирает важно, в сарай свой, в поленницу складывает, носит ребятам от бабули бутерброды с сыром и чай, что та впопыхах настрогала...

Соседи тоже дрова себе колют. Кучи дров! Стук-стук! Хряп-хряп! Дружно идет работа. Переговариваются, шутят, вечером пива приносят - разливного из бочки, что стоит у Кинотеатра.

А по воскресеньям нужно последнюю серию "Ну погоди" посмотреть! В том самом кино, в детском зале, за 10 копеек. Перед сеансом съесть булочку с соком! И погрузиться в рисованный мульт!

А потом на рыбалку, на озеро в парке, вместе со старшими. Надо червяков накопать - тоже работа.

Утром - порыбалить, вечером с пацанами в роще у костра посидеть, картошку пожарить. Пока крик матери не услышит в форточку: "Женя-а-а! Домой! Десять часов!" А на следующий день - чудо! Событие века! Ребята из школы копали червей и немецкую каску нашли! И целый день в башне замка - высокой площадке сарая - ржавую землю с округлого железа соскабливать, и слушать рассказы, кто прежде что находил - кто штык, кто обломок винтовки. Соседские дети на салазках прошлой весной снаряд от катюши приперли к подъезду. Все взрослые выскочили! Саперы приехали. А шуму-то было... И вдруг надоедает ковыряться – снова побегать охота? Ну что? Футбол? Футбол.

И Длинного тоже с собой забирают. Соседи морщатся - "Малого зачем берешь?" "Пусть на воротах стоит, у него руки здоровлые, ловкий" "С дедом своим если что, побазарит" "А что его дед?» «Да дед его нас из роди гоняет» «А, это который вас с рощи гоняет?" "Ну да".

И бежит радостный Длинный, взятый в команду. За деда ему стыдновато бывает, что приходит иногда, и начинает командовать, вон, мол из рощи! не портить природу! Дети, уходят, бурча, а Длинный окольным путем за бабулей бежит. Та приходит, вычитывает: "Опять тебе, старый, командовать не кем? Зачем детей гонишь? Пусть в мячик играют!" И, выждав, чтоб старый ушел - опять детвора вся на поле! Гоняет между деревьев! Да здравствует матч!

А в конце обсуждение - завтра на Спартаке стадионе будет футбол. Нужно малого будет заслать в дырку в заборе, посмотреть, стоит ли милиция. А потом самим на трибуны пролезть.И целую ночь - мысль о взрослом футболе глаза не смыкает, о миссии важной сердце тревожит. Только на следующий день жара устанавливается. И народ обливашки расчехляет. Выливает измягких флаконов в кастрюли шампуни мамаш, протыкает в крышках дырочки шилом - и тут же на улицу! И битвы опять - теперь - водяные!

Мамин заграничный шампунь вылит в кастрюлю, где только что тушились маслята. Потому Женя Мишин наказан - никакого футбола! «Вечером будешь со мной читать про Печорина. – Не, давай диафильмы! – умоляет наказанный шкет, надоело ему мамино чтение, и тут же бьет ладонью по лбу – остолоп! Какие еще диафильмы! Приезжает воронежский «Факел», вечный враг нашей «Искры»! Весь город стоит на ушах, поедет на матч!

И к вечеру Длинный, посаженный дома, с глубокой тоской наблюдает тянущуюся к оврагу мужскую толпу. Там, над оврагом, вдоль части можно срезать путь к стадиону. Гуськом, в одиночку и большими компаниями идут через рощу мужики с авоськами с пивом. А вот и ребята, собрались под окнами, ждут.

"Ма-ма, ну ма-ам!"

Мать машет рукой напоследок: почему ты не взял флакон из под шампуня-то нашего? Зачем тебе польский сподобился?

Мама! - возмущается Длинный, - ну ты же сравни как давится польский тюбик и наш! Наш вообще не сжимается, он как полено, а польский ребристый прозрачный мягкий бочок - просто прелесть. И струя длиннейчем у всех!

«Тебе твой водила новый подарит, еще привезет, фармазонщик. Ишь, завела ухажера-мажора, - бурчит с кухни бабуля, гремя звонко тазом. Карпов ей принес знакомый рыбак. Бабка карпов в тесте готовит. - Отпускай уже сына, ребята, вон, ждут».

Мама! - укоризненно мать отвечает и машет рукой, что ж, беги.

И Длинный - мигом - через десять ступенек - на улицу!

Матч, матч, матч! Битком набитые трамваи еле плетутся. Болельщики связками бананов висят на боках, на дверях, что не могут закрыться. А команда детей - оврагом,оврагом, через дамбу, в обход «Спартака», к забору у стелы высокой с орлом, парящим на чашей с трибунами. И - облом! Не пройти им к заветной дыре, впадине земляной, над которой железные копья ограды ровно стоят. Милиция цепью там выстроилась, ходит, смеется и шутит. Видит детей – пальцем грозит. Что ж, идут ко главному входу, к воротам помпезным, где контролеры стоят, что квитки отрывают. Становятся у него, ждут с печальными лицами. Видят в узком проходе, как зеленеет ровное поле – где еще такую поляну найдешь! Бегают молодчики в красивых футболках – в городе такой и не встретишь! В начале второго тайма пожилой дядька в черном мятом пиджаке, со значком ветеранским и с повязкой на рукаве, тихо отодвигает ажурный барьер - валите, но быстро. И хлопцы - бегом на трибуны, а те забиты битком. Народ сидит на ступенях, пьет пиво в бутылках, есть рыбу, орет, не пускает! Ничего, проскользнем, место найдем. Главное-то, кто сегодня вратарь? Неужто «Ваше Сундучество снова?! В рамке - не Городов?! Значит, просрем…»

Плотно детство летит, скоро школа - все успеть нужно. Нету времени думать о Тени!

Но как детство не дли, а когда-то пора вступать во взрослую жизнь.

Сборы в школу. И школа. И первое сентября. Линейка. Мальчишки вихрастые в синих костюмчиках, девочки с бантами - огромными бабочками. Ранец тяжелый - ручки, карандаши, стирашки, пеналы, транспортиры, цветные закладки, альбомы, тетрадки - полный ранец всякого добра набивался. И был с этим ранцем налинейке среди своих соплеменников Длинный - словно тростинка в поле среди мелкого клевера, на которую сел квадратный, желто-черный шмеляка. Нет, не умела мама, литературная барышня и училка, товар для мальца подбирать. Стоял Длинный первым в ряду, так сяк переламывался.

Что и сказал ей приятель, что тоже пришел на линейку и поодаль встал, а потом тихо пробрался к учительской группе, и к нежному ушку нагнулся. Но это было потом. Сначала Евгений пришел на линейку один, как на бой. А женщин на войну не берут! А после линейки и первых уроков он встретил Евгения, протянул быстро руку, представился - Виктор, друг мамы. Пойдем, погуляем? Давай свой портфель.

Так и пошли – Женя, длинный, с пятиклассника ростом, и Виктор, невысокий товарищ, чуть выше его, с зачесанным назад темными прядями едва не до плеч, что по верху темными очками, что грембнем, заколоты. Весь из себя мужик фирменный! Улыбка с круглого лица не уходит! Сам в джинске и осанка - назад чуть не падает. И брюшко небольшое вперед чуть торчит, в модной заграничной футболке! Как у молодчиков на поле футбольном. Но что ж он пузатый такой?»

"Где видишь пузо?! Неправда!- весело хмурился, когда раззнакомились Женька и Виктор, - а ну!

Он мигом животик равнял и приказывал - вмажь! Бил кулачкомЕвгений с размаху, бил вроде в мякоть… и кулак с болью отдергивал! «твердо. "Ну что, сковородка? - хохотал весельчак. "Сковородка, ага - соглашался пацан.

Много о чем говорили, а потом Виктор маме ранец его неудобный сменить посоветовал. Вместо классный другой баул привезет. И привез, спустя пару недель. Был он в загадочном "рейсе", и притащил для Евгения бежевый, замшевый, чудно простроченный словно бы стропами, с заграничными ярлыками, ГДРовский «баг» – так он его назвал. Мать улыбалась, но несколько озабоченно, а Женька от радости чуть не прыгал,тут же из проклятого ранца переложил причиндалы и во двор побежал, друзьям хвастаться.

А когда в дом вернулся, взрослый застал разговор.

Бабка с дедом на лавке сидели. а мать вместе с Виктором, в кухне, где яблоня штрифели налитые чуть не в окошко совала, с чаем в фаянсовых чашках, шоколадкой большой и баранками. Виктор покачивал головой, вытягивал руку к окну, и жамкал пальцами, будто плоды призывал, и смеялся. Говорила мать - и он быстро серьезнел. Женя прислушался - и? Она была против баула! Тихо и настойчиво повторяла она, что все дети как дети, ни у кого заграничного нет, и если он будет отдельным, ему устроят бойкот. "И что делать?" - усмехался по-доброму друг. "А то,- отвечала учительница, - быть как все… и не быть как все. Для себя».

- Ага! – поднимал живо палец их гость, - Боишься, что сын выделится, а сама ему про Печорина вечерами читаешь, который весь из себя. - укоризненно друг отвечал. - Хочешь, чтобы он не вырос серостью, а сама на нее ориентируешься.

- Я говорю про другое. - настойчиво повторяла мать, - Есть тихое достоинство интеллигентного человека.

- Знаем мы ваше достоинство, мандельштам-пастернак-"ворованный воздух", слыхали, бывал я на ваших московских кухнях, пока в МАДИ штаны протирал, - со смехом взрывался приятель, - тоже мне, салон Анны Павловны Шерер! Я тебе так скажу, Вера, - нет никакого "тихого достоинства", есть жизнь среди наших людей, где полно неученых, не битых болванов. Развела дураков советская власть, и чем дальше, тем их больше плодится. Что в теплице быстрей прорастает? Сорняк, ну понятно. Если никто не пропалывает.Что же, к сору подстраиваться, к сорнякам? Хороших вещей не носить7 Естьвещь, надо пользоваться. Вещь для нас, а не мы для нее. Завидовать начнут - и пускай завидуют, если родители дураки, зависть к вещам воспитали. Но мы-то не мещане. Отобрать попытаются - пусть дерется! Главное, сам пусть не хвастается. Баг – всего лишь вещь, и оттого, что он заграничный, Женя лордом не станет. Это надо привить – пользоваться вещами, но не гордиться.

«Вот еще - отобрать попытаются», - хмыкнул Евгений, с детства привыкший к стычкам со старшими, - пусть только полезут. У него руки – длинней, чем у всех. Живо морду причешет.

Забежал на кухню, глотнул чая из Виктора чашки - мать возмутилась,нахмурилась, цапнул ее буреброд и убежал под заливистый смех человека с очками на темени.

- Тихое достоинство их только развращает. Пришел к вам балбес кран починить, вы с тихим достоинством ему рубль на водку суете, вместо того чтобы за начальником ЖЭУ сходить, чтобы с лоботряса три шкуры содрали. Ведь дальше без рубля на карман он и пальцем не шевельнет, вот что будет, понимаешь? Через ваше достоинство все и гниет. Пропалывать – ниже вашего тихого достоинства. Вот и выходит, что сволочь локтями работает, дом разрушает, стены подтачивает а вы в уголочке стоите с тихом достоинством. Ей богу, досидитесь, что крыша на голову свалится.

- У Жени проблемы, - вдруг мать отвечает, как-то ненавязчиво сменив тему, словно ни о чем прежде и не говорила, - ему нужна тренировка, а он ни в одну секцию не хочет идти. Очень быстро растет…

И началась у Женьки мажорская жизнь. Игрушки, прикиды, шмотки-бирюльки, грюндики-шмундики - все повалило с загранки, куда то и дело приятель мамин мотался - колесил по соц.лагерю Виктор. Стал частым гостем у деда, а еще больше – у соседских дедов. Ветеранская компания сувениры разглядывала, о жизни в восточной Европе расспрашивала. Дядя Витя легко отвечал, да, хорошо там живут. Особенно в «рейхе» , где магазины ломятся от любого товара, дороги еще от фашистов зачетные, и пьяных не встретишь на улице. Дисциплина - ого. А с собственностью-то как? Есть ли частник? Так на мелком частнике все и держится. Что сам сделал, то и продал. Можешь отельчик свой завести, кафешку, сам владеешь – сам и работаешь. "Артелию, стал быть?" «Конечно, артелью, или кооперативом семейным. И даже найм допускается.".

"Вот, - кричали старики, - при Сталине кооперативы на каждом углу, и найм даже был, да Хрущ, идиот, порушил артели!"

Но - все под чутким контролем. Тоже и в Венгрии, строго телефоны полиции на каждом углу. Чехословакия - пиво, сосиски, но там нас не любят. "Понятно" - качали старики головой. А Югославия - почти как во Франции. Частников много, и даже хозяев средних с наемниками."Владельцы?" - "владельцы, а есть иностранные" Он обычно он в Загребу западного немца в починке бывает, что мастерскую свою там поставил. Сервисы, мастерские - наемникам платят прилично, так те и чинят на совесть, не то, что у нас, где за работягой все переделываешь. И нет распределения нашего, когда в Прибалтиках-Грузиях и в Москве барахла завались, а глубинка сидит с голым задом. У них там все одинаково. Понятно, города побогаче, да не настолько.

Подробно мамин приятель рассказывал, долго.

Хмурились старики, чесали затылки. Не обрадовало услышанное. Бедней и дурней, чем в исконной Руси,было только в Румынии.

А Длинный злился. Он гулять не пошел, в своей комнатухе Виктора ждал, а его – на соседский допрос. Морили деды балагура, выходил он от них уставший, замученный. Сам только с рейса - и на вот. Поэтому на Женьку времени уже и не оставалось. И он – понимал. Ведь к маме же ездит герой, не к нему. С матерью оставались на своей половине, там ворковали. Длинный вздыхал – пропал вечер.

А однажды Виктор из рейса подкатил прямо к их дому. Густые липы зелеными лапами оглаживали высокий тент с надписью бортовой СОВТРАНСАВТО", не глуша дизель водитель быстро выскочил, забарабанил в дверь, забежал в квартиру, покланялся бабке, поприветствовал деда - "с откуда?" " Из Польши!" подхватил Длинного от уроков под мышки, поискал в комнатах мать - но та была еще в школе, разочарованно хмыкнул, и поволок непонимающего подростка к своему тягачу. Вспрыгнул на высокую подножку, открыл красную дверь, показал рукой - полезай!

А Жеку и не надо упрашивать - мигом по лесенке и в кабину! Сел на упругие кресла, поерзал - высоте поразился – как у него из окна! Следом водитель. Взревели цилиндры, фура с шуршанием лип по спине двинулась словно морское чудовище среди водорослей, петлю городка проползла, на улицу вышла с трамвайными рельсами и тихо, с достоинством среди маломерок пошла, поплыла... И что говорить... Дух перехватило у Женьки! Кабина, приборы - как в самолете, высота - как в полете! Что по сравнению с этим какие-то джинсы и джемы, пусть даже весь класс восторгается! Вот где мечта... А если бы Виктор.

А тот прямо мысли читает

- Хочешь, водить научу? Нет, не сегодня, не сразу. Чуток подрасти, подучись.

А Длинный – хочу, хочу – и говорит торопливо: как в парке водил он электромашинки на штанге!

А Виктор лишь хмыкает. Ишь ты, машинки! Я тебе покажу такие машинки - век не забудешь! Одно условие, надо качаться. Руль - вещь тяжелая. Сильные руки нужны. Как у нас с турником? Два-три раза? Нет, не пойдет.. Как десятку махнешь - буду ездить учить. А сейчас и браться-то нечего.

А Длинный совсем соглашается. Прежде он турник обходил, потому что болтался сосиской, под смех что своих пацанов, что девчонок, а теперь обещал себе тут же с него не слезать!

«Турник же есть у подъезда? Ну вот. Прошел – подтянись. Так и нагонишь силенок»

Так они едут уже вокруг города, а Виктор Женьке о своих поездках рассказывает, о равнинах расейских, о карпатских горах... Потом доезжают до тихого озера, останавливаются. Виктор глушит мотор. Вылезает из кабины, идет к кустам проверять, все в порядке на пляже укромном. "Любят у нас за собой не убрать" - хмурится он, хотя это место немногие знают. Но если что - переедем, сиди пока"

И вот - место в норме, и водитель пассажиру кричит, чтобы взял с койки скатку. "С койки"? "Скатку" - не понимает Евгений. А Виктор смеется, становится коленками на кресло, и откидывает за спинками матовую, под цвет обивки, кулису. За ней аккуратно застеленное спальное место, с подушкой и байковым одеялом. На одеяле - тряпка в рулон тесный скручена. "Скатка" - вот это что.

Берут одеяло, потом Виктор из огромного ящика, под вторым пассажирским, достает бутерброды, кефир, лимонад - ящик тот оказывается - маленький холодильник, сгружает Женьке и вот они заводят пикник. У сентябрьского озера наблюдают, как золотая листва смотрится в воду, по берегам перевернутым... И нет ничего лучше этой минуты!

Лежат – говорят. Но больше - молчат. Через час рулевой ищет камень, пускает его по озеру блинчиками - тоже и Длинный. А после и в город, обратно. И так же прекрасно Евгению, так ему хочется снова на озеро, чтоб каждый приезд: с шуршаньем - под липами,вровень с окнами свойскими, тихо, степенно - по городу, среди маломерок, как великан над мирком лилипутов. А на шоссе – и за ветром в погоню! Чтобы поймать его тут, у воды, в которую смотрится лес.

Только вдруг Виктор уйдет? Разругается с мамой, как часто у них это бывает, и больше не явится? Возможно такое?

И смущенно, и даже слегка виновато вздыхает водитель. "Все от мамы зависит" – потом говорит. И добавляет, да ладно, что мама. К тебе буду ездить. Если ты хочешь.

- Хочу. Конечно, хочу!

- А хочешь, чтоб я с вами жил? Стал папой твоим?

Снова мысли читает!

- Конечно!

И водитель кивает довольно. Что же, посмотрим. Как мама...

И снова Жека один. Скучный класс, дети буквы выводят, палочки складывают, а ему, мамой-училкой с малолетства обученному, хоть дома сиди. Или с друзьями играй. Нет, не с друзьями. Уже и игры с товарищами так не прельщают, как с Виктором совместный досуг. И ожидание, ожидание. Вдруг не вернется?

И к разговорам на кухне, среди домашних своих, теперь он внимательнее. Только заходит речь о вещах - кофемолке, или чудесному венгерскому миксеру, в заграничной цветастой коробке, что бабушка даже распаковать и боится, не зная, с какого конца подходить к агрегату - так Жека сразу ухо востро. Слушает, чтоо Викторе скажут. А - не говорят ничего. Наоборот, речь вдруг снова заходит о Тени.

"Это зачем?! - удивляется Женя, - Тень им теперь для чего?" Да и что такое она? В голове ведь невольно и мысли о Тени пропали! Пусто, как не было! Виктор же вот! А у взрослых-то – здрасте! И - снова здорово…

И берет на себя он миссию - Виктора в его отсутствие в разговорах родных утверждать.

"Почему ты миксером не пользуешься? Дядя Витя тебе подарил.- упрекает бабулю, та - отмахивается. Венчиком старым позвякивая, сливки взбивает на торт.

"Мам, когда дядя Витя приедет, ты с нами поедешь за город?" - мать плечами опять пожимает. Или говорит неохотно: "посмотрим". Правды от них не добившись, к деду идет за советом. Дед смотрит хоккей, Спартак – ЦСКА. Женя вспоминает водителя, как он нелюдимому деду легко говорил: конюшня всех топчет? Дед с ним смеялся по-доброму. И Женя на счет обращает внимание, ведет ЦСКА. «Конюшня всех топчет?» А дед и взлетает на кресле, что в «Иле» своем - не болтай, чего не знаешь! Обиделся он? Испугался? И - пауза. Оба смотрят хоккей. И снова вопрос на устах: а что дядя Витя? Приедет он скоро? Когда? - Не ведаю, нам не докладывают, - чуть обиженно дед отвечает, будто Виктор о рейсах может докладывать! "Что, по водиле скучаешь?" – потом хмуро брякает дед. Женя кивает согласно, и говорить начинает, что ждет на фуре новой прогулки...

"Старый! - с кухни бабка кричит, - давай-ка ты правда кость разомни.Свези нас на нижний рынок по утру.""Ладно, - дед отвечает и на Евгения смотрит, - сами прокатимся, чего ждать водилу."

«Водилу?»

Дед говорит басом, уверенно, гордо. Свою белую "Волгу" по праздникам только наружу выкатывает. То есть, если выкатит - праздник. Если домашних с собой повезет - светопреставление целое. А чего, почему? А того, что нет водителя деду. А ездить же нужно только с личным водителем! Как же иначе? Орденоносцу, асу, замкомандиру бомбардировочного крыла, без шофера личного ехать - не плевок ли в душу полковничью? Но бабку ослушаться страшно, та - быстро в рядовые разжалует!

И потому Женька грустнеет. Не сравнятся"катания" деда с вольницей Виктора! Дед свою"Волгу" только целый час выгоняет из гаража, чтобы рядом поставить, осмотреть, ворота чинно закрыть, прогреть огромный движок.. Потом сто метров до подъезда он едет как на параде, словно линейку когорт озирает. А вокруг же только деревья, какие когорты? А потом, когда дамы рассядутся, чинно, объезжая каждую веточку, ямочку, листик, два часа они плетутся на рынок. Водитель седой рулит осторожно, глядя строго и прямо, на светофорах за пять секунд до желтого тормозя. "Деда, еще же зеленый!" "Молчи, сейчас будет красный" Женя вслух считает проверочно - раз, два, три, четыре, пять - и потом только желтый горит. «Видишь, деда?» Молчание. Странно, что сзади люди плетутся, не пикнул. Словно знают кто в "Волге" сидит. Не гудят, не бузят. Один как-то раз бойкий «жигуль» у светофора нажал на сигнал, задудел недовольно «фа-фа-а!» и получил на орехи. Полковничью стать свою вынеся, дед к «жигуляке» прошествовал, и смуглого дядьку потом отчитал аж пять минут. А тот и уехать не смел, глотал обидные фразы. Там были "арбузы" "спекуляция" и "война", на которой за счастье абрека и за возможность ему честных людей обдувать, совершил он 300 полетов за смертью и пять мессеров в группе сбил… Итак, доезжают до рынка. В сквере дед паркует машину и чинно, с женою своей, уходит в овощные ряды. Открытые, и на воздухе, прилавки, что аж распирает от живых пирамид - яблоки, груши! Колбасы! Дефицитные мясо-колбасы – пожалуйста! Что же вы ноете?!Мама вздыхает, правда, есть все, да ведь дорого. Не получится с рынка кормиться.

"А дядя Витя? Он же деньги оставил!"

Мама снова вздыхает. Под ручку ведет. А Женя вновь вспоминает - про дальнобоя онне добился ответа. Дед промолчал. И лишь снова, когда на кухне женщины вдруг вспоминают про Тень, которую оказывается, зовут Станиславом, он в гневе на кухню бежит. "У нас есть Виктор, зачем Станислав?!" Мать моет посуду в нагретых лоханях, а бабка, крутясь у плиты, лишь машет с плеча полотенцем: "перекати-поле твой Виктор".

- А тень, что ли, лучше? – кричит в ответ Женя, - ваш Станислав, чем он лучше?!

И уходит в слезах.

А женщины в шоке стоят, друг на дружку уставившись.

Глава 2

А потом происходит немыслимое: поселяется Виктор с ними! В соседней комнате! То есть, не как раньше - ночку ночует, потом пропадает. А теперьдо рейса живет на их половине. Вещи свои перенес, полотенца, рубашки. Телевизор японский, "Арктур" стереолу! Пластинки заграничные появились в квартире. "Маяк" - ленточный магнитофон, и хобби к нему напросилось - коллекционируй пластинки и записи. С ними проблем не будет вообще! Виктор все привезет!А однажды Виктор смущенно сказал, что поедут они в путешествие с мамой. "На Камазе?" восхитился Длинный. "В свадебное путешествие на грузовике? Нет, так не ездят!! - засмеялся Виктор, - женщина обидится.

- В свадебное? - сердце у Женьки так и зашлось.

- В свадебное. Мы Ленинград собрались посмотреть. Эрмитаж, Русский музей. Ничего, если тебя не возьмем?Будешь дома, пластинки покрутишь, кассеты. В Питере холодно, со снегом дождь обещают, - тут на лице Виктора виноватость изобразилась, уголки губ к низу пошли. – к тому же одни музеи в программе.

- Да ну их эти музеи! - закричал Длинный, - а ты теперь никуда не уедешь?

- Конечно, уеду. Работать же надо? Обязательно - в рейс! - засмеялся новоиспеченный отец, - а на тот год поедемна юг, в Абхазию, в Гагры.

И все же они на «Камазе» проехались! После ЗАГСА Длинный прицепился к матери, уши прожужжал об их пикниках. Через пару часов Виктор в костюме приехал, и выплыли они из квартала, мать между собой посадив, дочухали классно до озера. Видон у водителя был виноватый и немного глумной. В костюме, в рубашке, с бабочкой щегольской-буржуинской вел он «Камаз». Ни дать ни взять, жулик из «Мстителей», Буба Касторский! Поэтому надувал щеки, выдувал воздух сквось губы - трым-бырым-бырым, тррр.... Длинный смеялся, мать - улыбалась нервно и сдержанно, покачиваясь на ухабах, словно разобранная и плохо собранная ребенком нелепая кукла. А на озере сюрприз ожидал - черная «волга», красные «жигули», и несколько мужиков с цветами,и двое в простых одеждах,небольшой столик с шампанским и лимонадом. Солидный мужчина, сунувший бетонную ладонь для рукопожатия, дал знак и пара ребят в комбезах синих, простых залезла в кабину, и «Камаз», к облегчению матери, запылил по проселку. Длинный растерялся – а как же назад? Но Папа подмигнул: ничего, определят куда надо. Знакомься, это - дядя Саша Чепыгин, начальник производства и мой однокашник,жена его, тетя Валя..

Весело прошел тот пикник, несмотря на хмурость и рваные тучи... Только шашлык не успели пожарить, закапало с неба, махнули рукой - ладно! Айда в ресторан!

И на двух машинах рванули в кабак. И как ехали! С гиканьем, с дудением фар, с превышением скорости – потому что один раз даже инспектор ГАИ их нагнал на желтой машине с мигалкой, однако, выслушав объяснение и про женитьбу узнав, отдалчесть и поздравил! Что значит – свадьба!

Так началась их счастливая жизнь, Виктора, Женьки и матери. С дедом Виктор сошелся давно, бабку же обаял не подарками, а сноровкой мужской, в доме как-то сразу все стало работать, крючки к стенам приросли, в трофейных шкафах что скрипело - умолкло. Солдат дед просить прекратил, все Виктор и Длинный пилили-рубили, с мужиками соседскими ладя. И даже своего "козла" - рогатину для пиления – сколотили в одно воскресенье. Четыре палки к небольшому полешку прибитые, концевиками, словно рогами иксатыми, в небо смотря. И по настоянию Длинного назвали устройство древесное Стасом. Отец сначала нахмурился - чего это - Стас? А Длинный схитрил - да препод один есть вреднючий. Отец покачал головой, но ничего не сказал. А Длинный на улице дядькам про "Стаса" хвалился, и дома, на кухне, видя, как бабку и мать это бесит. Но обе - молчали. Лишь вечером Женя слыхал, как мама папе вычитывала, а Виктор только смеялся: да ладно. Это ж учитель. Совпало. А мать еще больше кричала – он в классе начальном, там училка одна, как ты не мог понять! Зачем поощряешь позорить…

И дверь плотней прикрывала.

Хмурился Длинный – чего «зачем поощряешь»?

И запретила маманя "козла" человеческим именем звать. Однако, она опоздала. прозвищеразошлось по дворам. А поскольку рогатин было немного, а пилили часто дрова - дед Михаил козла своего в сарае начал скрывать, - то иногда приходили соседи с пилой и просили – выдайте Стаса, Михало Иваныч, Витькиного козла. Он нам разрешил!" Скрипел зубами дед, но нехотя выходил на улицу, шел к крайней двери сарая снимал висячий замок, отворял: нате, пользуйтесь. Попилите, поставьте обратно, ключ домой занесете "

Да, вписался Виктор в компании! Где балагура не примут? Где высшей кастой, что по загранке мотается брезговать будут? Где кредитора, у которого всегда до получки трешку займешь, к пиву не кликнешь, для шахмат и домино, места за столом не оставишь?! К тому же ящик чешского пива Виктор бывало и сам на стол выставлял! Вот тут уж к компании все население городка собиралось! А Виктор для вида еще постоит-постоит, потом берет Длинного под руку - и - айда на турник. Или мячик гонять. И жребий кидают - кому первому в рамку.

И пошла жизнь своим чередом. Хотя через год, на радость мамаше и бабке, в районе дома стали переводить на колонки, а титаны - эти стальные пузыристые колонны с печкой убрали. Пересталипилить дрова у сараев, и козел, соответственно не удел оказался. А однажды он взял и пропал. Перед третьим классом Длинный вдруг вспомнил – где же мой Стас? В сарай побежал - а там пусто. Как же так, удивился малец, где мой козел? Стасик?»

«Где.. что твой Стас?» - дед удивлялся, - да был он… в Мо…»

"А украли! - сказали хором бабка и мать, делая страшные жесты, - ночью украли" " Как украли, он же был под замком? Деда, а у нас что ли, ломали сарай" "Нет!" - отвечал летчик бодро, знаков супруги не видя, совершенно Женю в непонятность вводя.

"Тогда как он пропал?!" - А так, кому-то отдали, а он не вернул. Я не знаю! - бубнил замявшийся дед, увидев наконец-таки бабкины жесты.

***

Дальше жили. Один год, другой. Виктор по СЭВ катался, летом брал отпуск и семья на месяц к морю срывалась, набив чемоданы. Купе брали полностью, на четверых.Под перестуки колес из щелей в потолке тихо шипел репродуктор, смазывая слова, пассажиры песни угадывали по знакомым акцентам. Фу-фу-фу-фава, фу-фу-фу-фава, - торжественно забубнело голосом, кажется, Хиля, - фа-фафава фа-фафава фава…фафафа-а-а фафафафа-а-а. фыфафа-а-а…фыфафа-а-а… «Если б ты знала, если б ты знала..» Это про летчиков, - тихо напела мать, хитро посматривая темными глазками на компанию – мужа на полке напротив, и на отражение сына в окне, выше себя.. Балагур жеоглаживал свои темные кудреватые пряди со лба на затылок, гребнем темных очков закрепляя, смотрел на пейзажи, качал головой: «необычно, ребята, никак не привыкну», - исмешно морщил нос. «А чего необычно?» - скалился сверху Женек. «Да когда картинки меняются, а баранки не чувствуешь». Мать кивала, слегка осуждающе; «ага, мы и тут по гастролям скучаем». Виктор тогда ладони свои к ней разворачивал и неожиданно громко и чисто выводил баритоном «если б ты знала, если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу» А Жека подхватывал: «лишь одна-а, у летчика мечта-а, высота! Высота-а-а!» И хохотали все вместе. Славное время – дорога! От друг друга никуда не деваться.

Женька на верхней полке, глядя на леса, поля, речушки, итоги свои за год подводил. Наконец, обещание папа сдержал. Он сел за руль. Но сначала свое выполнил. Одиннадцать раз торжественно турник одолел. Одиннадцать раз. И выход силой еще показал. «Ну,ты дал, молоток, - отец даже в ладоши похлопал, - безусловный зачет». И сам повисал вслед за Длинным, тут же дергался червяком, животиком тряс, подтянуться пытаясь, строил гримасы ужасные, жалобные – Жека себя узнавал - а потом резко и быстро делал с переворотом подъем – и раз, и второй, и третий. Опускался, висел – потом резко к перекладине ноги подняв – в упор выходил. Пару раз перекручивался,спрыгивал…. А в следующий перерыв между рейсами они иучебу свою совершили.

- Мама?

- Что?

- А ты знаешь, теперь это не только папина песня.

- Какая?

- Ну, эта -тоскуют руки по штурвалу. У меня теперь тоже тоскуют, – похвастался Женя.

- У тебя? С какой стати?

- С такой.

Оторвалась от книги. Внимательно посмотрела на мужа.

- Ты что, его учишь водить? На своем тарантасе?

- А какая разница? Сразу це категория, - напряженно промолвил отец, глядя в окно.

- Ты в водители самосвала собрался, сынок? – с иронией промолвила мать.

- Не, мам, в завмаги, - ухмыльнулся Евгений, не оставаясь в долгу, - так же удобней. Наворовал, сам и отвез. Никто не узнал. Свидетелей нет. Хорошо, когда сам все умеешь!

- С твоей математикой только в завмаги.

Мать фыркала, отец отстранялся. Бросал на Женьку признательный взгляд.

А Женька довольно вздыхал, вспоминая восторг от езды. Крепкий руль, пластик баранки. Первые ощущения, одеревеневшие руки и ноги, как ручьем покатился пот… Как отец держал сбоку баранку, крутя за него. Как разохотился, раскрепостился, координацию начал ловить., чуть по чуть, и незаметно, как первые свои километры без отцовской страховки нарезал…

И снова смотрели в окно. Папа колоду карт доставал, принимались играть в дурачка. Мать от игры отказалась, книжку читала. А сама думала, глядя на мужа, что закончились разговоры о переводе из рейсов в дирекцию. Ипартбилет его не для карьеры, он так и сказал при родителях, чтобы не думали. Как старомодно! Не чувствует, что время другое. Нет, она понимает, что он золотой человек, без камня за пазухой, и нет у него любовниц в других городах, чтобы там ни болтали. И все же с ним… тесно. Не умещается в раковинку из удобных цитат. Не держит кукиш в кармане. Слишком свободен. И хорошо знает жизнь. И может с ней совладать. Да-да, эту самую – грубую, завистливую, чванливую, хамскую, все время настаивающую на своем. Нет, рядом с ним ей быть хамской заказано. И продавец за прилавком на глазах становится вежлив, и милиционер теплеет лицом,и таксист берет плату по счетчику. А в позапрошлый их отпуск, когда их везли в Кобулети по кошмарным горам - тот серпантин она никогда не забудет, что Виктор вдруг сделал? С минуту ждал, оценивал,шею тянул, смотрел на маневры шофера.Потом нахмурился: «ой, чудит Дата Туташзхия», встал, - «пропусти, генацвале» и на длинном подъеме к водителю зашагал по проходу, куда половина сидящих с синими лицами свесилась. Сначала о чем-то поспорили, потом посмеялись, а потом автобус плавно пошел! Поменялись местами и водитель, усатый аджарец, сел рядом с Виктором боком к салону и начал нюансы дороги рассказывать. И сразу всем полегчало. Оказалось, они «земляки», Нурекскую ГЭС оба строили. Вот-вот. «Нурекская ГЭС», комсомольские стройки. «Вперед, к коммунизму». С ним эти лозунги живыми становятся. Все можно сделать, поправить, к порядку призвать. И жизнь хронометром точным затикает: «тики-так, тики-так, человек - делает так, человек – делает то, что должны делать и мы».

И почему-то ей именно это в нем и не нравится.

Даже в отпуске не сидит на месте одном.. Только вот в пригороде Батуми, в Кобулети задержались на полный отпуск. Не отпустили хозяева, у которых снимали жилье! Поначалу все было обычно, осмотрелись, сходили на море, удивились тому, что в доме нет электричества - одна розетка на кухне, и это при том, что коттедж настоящий, два этажа, заезд для машины под дом, веранда, а про сад говорить и излишне. Что делает Виктор? Исследует дом, находит причину. Потом, конечно, составляет схему, лезет в щиток – сын хозяйки находит паяльник, покупает все – провода, изоляцию, и муж, пока они с Женькой маленьким отгоняют на пляже наглых кацо, занимается в доме электрикой. И через два дня дом – в огнях. А они – почетные гости, и каждый вечер в их честь собирается грузинский фирменный стол, что ломится от шашлыков и сациви, от фруктов, вин и закусок, где каждый вечер восторженная статная седая хозяйка, бывший шеф-повар совета министров республики, пытается их удивить! А сколько в дорогу надавали подарков? Едва чемоданы собрали. Пришлось еще два покупать. А не взять и нельзя - кровно обидишь…

Самый лучший был отпуск. А так Гагры и Адлер, Одесса, Очаков, Жданов и Ейск, Только привыкнешь, только освоишься, только место на пляже найдешь, чтобы с книжкой залечь, а снова – ремень на плечо и в дорогу

« Людей посмотрели, море попробовали, в горы сходили – и класс. Нечего, нечего корни пускать».

Мать смотрела на мужа, на Виктора, думала: «Именно, что нечего корни пускать. А ведь хочется тростинка к тростинке, стебелек к стебельку. Чтобы рядом, утром и вечером. А связалась с вьюном перекатным. Потом ловила в окне отражение о сына, с восторгом смотрящего на отца и снова вздыхала, довольно,расслаблено, книгу откладывала, ладошку тянула дощечкой: не поняла, где карты мои? Сейчас дочь полковника вам обоим погоны приладит…

И нет-нет, да и мелькнет мысль про московскую «тень», как его сын называл, как «она» с нелюбимой профессоршей? А все ради карьеры, и это можно понять, и даже простить, потому что послужной нужен список. Звонил, говорил, что скоро станет деканом, а после, возможно, если будет вакансия – переведется сюда. Спрашивал про ребенка. Она отвечала, что ребенком большие проблемы: в отчиме не чает души. «Ничего, - успокоила «тень» - не себя – а ее! Вот ведь уверенность! «Кровь есть кровь, как, помнишь, в романе Булгакова сказано? Кровь родная подскажет.. Ждать недолго осталось. Годик, может быть, два».

А тем временем карты тасуются, раздаются, тает колода – и все козыри у нее на руках. «Король, дама, туз» - бросает, бросает под Витю, а тот принимает.

- Ну вот, - на руках две шестерки, - это тебе на погон, а это тебе.

Одну протянула на верхнюю полку, другую - на стол. Виктору ладонь ее прижать захотелось. Нету дела до карт – не дала, дернула из под сильной руки.

- Мам, так нечестно! Ты ходишь под папу! За что мне погон?

- Я же отбиться могу, погоди, - просыпается Виктор, и в карты глядит. Пальцами трет подбородок, -Ох, швали то мне напихали …

- Погоди, сын еще «напихает», – зевает мамн, ладошкой рот прикрывая.

Хорошо играет в карты полковничья дочь!

***

Отпуск кончился, лето вон. .Командировки отца. Школа. Женя главный любимец, самый модный и щедрый. Папкины сладкие дачки из рейсов – польские джемы, конфетки и прочее, одноклассникам часто приносит, у друзей заказы берет на джинсу. Все мило и ровно. Только предки родители здоровей не становятся и покоя хотят. И семья переезжают в малосемейку отца. Себе оставляют комнату. Там часто мать остается, предоставляя Женьку себе. Лишь когда отец возвращается с рейса, собираются вместе., а потом чуткий сын их одних оставляет. Зряшние хлопоты, и ведь не скажешь, не время.Хотя он о проблемах догадывается, пристает то и дело, почему прописаться у отца не хотим. «В «Совтрансавто» же очередь быстрая: два-три года – и двушка своя. А теперь вот и телефон через месяц поставят. Почему у отца не прописываемся?» - сын разводил свои длинные руки. Мать делала кислую рожицу и отворачивалась. Явно он «папу» жалел, видя, как тот грустный ходит последнее время, получив в прописке категоричный отказ. Он понял все сразу…

И опять - два-три года, опять - два три года.

***

И они пролетают. Почти нет событий. Только мать у отца не ночует. Живут по отдельности. Сын то с ним на квартире, то здесь, когда Виктору, «нужно подумать о жизни», сиречь, в стельку упиться. Нет, на запое она его не ловила с поличным. Просто услышала в трубке однажды, как у него язык заплетался. А все почему, одного звонка ожидала, а случился его, а она Витю Станиславом окликнула, и он трубку тут же повесил. И вот уже через час перезванивал в горькой претензии. Видишь ли, боль ему причинила. А она откровенно в ответ: а ей каково, столько лет с нелюбимым? Он голос повысил, словами начал швыряться плохими, а она ему: о сыне подумай. Ты ему нужен. А мне? Скорей нет. Но ты же все знал? И оставь обвинения! Сиротинке хотелось семью, мать, отца, ребенка, жену – он же все получил или нет? Или ты хотел навсегда, как в романе «Тристан и Изольда»? Чтобы кроны сплелись над могилками?

Витя сразу трубку повесил. .

Хорошо быть начитанной.

***

Они ехали по окружной, пустой и трясучей, дороге, проложенной не очень удачно.. Поспорьтранзитеры, кто скорей проскочит Вселенск, тот, что сквозь город поедет победит непременно. Пусть нетсветофоров, заторов, зато длинной петлей проложена холмами она, городские кварталы далеко огибая. И времечко выиграть ни за что не получится. Оттого она вечно пустая. Зато здесь можно учиться и ГАИ не бояться, ведь даже если пристанет – у нас все законно, идем на ТО. Отстойник с конторой для фур – с одной стороны окружной. «ВПОГА», где чинят гигантов, с другой. Хотя здесь гаишники редко бывают. Сидят на посту, на развилке, в «стеклянной скворечне», а до нее тридцатьпять километров. Словом, есть где учиться.

Женя тягач вел как профи. Тугое колес легло в руки славно, словно юнец с ним родился. Послушно выполняя волю водителя. А отец, опустив очки на глаза, откинувшись на дверное стекло, уже не глядя на сына, расслабленно рассуждал для завороженного парня. Сын, понятно, не слышал, что он говорил…

- Это не пролетариат, - качал головою отец, - не про них фильмы снимают. Это, знаешь ли, люмпены…

***

Пятница, конец сентября. Золотая погода! Длинный школу гуляет. Нарочно. Пускай потом попадет. Но у него на сегодня большая задумка. Вчера из рейса вернулся отец, подтвердил - на ТО утром едет. Задний мост зашумел, надо редуктор менять. Длинный тут и взмолился – возьми меня утром с собой!

Женька уже на автобазе бывал. Еще два года назад первый раз поразился: огромное поле асфальта, бетонный ангар, да что там ангар, просто цех с порталами въезда и выезда, откуда скворцами из большого скворечника, или нет-нет-нет – пчелами! жужжа, выезжали на свет механизмы: Камазы, Газоны, и делали круг на бешеной скорости. Как правило, без кузовов - просто тележки с кабинами, похожими на отдельные самоходные головы, вылетали из торцевого портала, по полю асфальта неслись, мимо рядов самосвалов, густо коптили сгоревшей солярой! Вж-ж-ж – тормозили, рессоры пружинили, голова вперед припадали – прекрасно!

И, конечно, столовка! Все так дешево, вкусно и жирно! Молоко и свежая выпечка, борщ, где от мяса ложка стоит, подносы сметаны, макароны и каши… Блины!Где в обед, с двенадцати и до часу,от рабочих и служащих тесно, как в бочке с селедкой, и галдеж стоит до небес!

Там они ожидали оформленья бумаг. Получив, садились в тягач без фургона, давали лихаческий круг, и через ворота катили на кольцевую упражняться в вождении.

И был заведен четкий порядок. Учились только в обед, после школы. Рано с утра отец шел через город в свое «Совтрансавто», забирал КАМАЗ без тента с прицепом, и следовал через город к открытию «ВПОГА» автоколонны, чтобы поставить пораньше машину в обслуживание. Обязательно рано,чтобы в этот же день обслужиться. Другие по неделе стоят, но тут помогал однокашник Чепыгин.

После обеда они забирали машину, отец садился за руль, выезжал на большую дорогу, и когда «скворечня» поста скрывалась из вида, ну, плюс еще пяток километров, вставал, и они менялись местами. А теперь сорванец спланировал вот что: езду… попробовать… в городе! Все равно, как отец говорит, поутру почти никого. А мне… мне хоть сотню метров проехать! Ну что опять кольцевая?! Там уже скучно! Отец был в сомнении, качал головой – какой толк в сотне метров? Потом вдруг придрался, что в школе – каникулы? Или в колхоз уехали лен собирать? Тогда ты что остался? Нет, не лен, не каникулы. Выходит – прогул? Да, прогул. Но я всем сказал, у меня отец приезжает, мне надо увидеться! «А выходные?» - нахмурился Виктор. «А на выходных ты будешь с мамой ругаться. Откуда я знаю, увидишь меня или нет?» - теперь уже сын надул губы. Виктор загладил пряди со лба на затылок – знатно уел, нечем крыть. «Но в сотне метров что толку? Да и поедем улиткой, нельзя мост перегреть». Все равно! «Ну, как скажешь».

А Длинному то-то и надо!

И вот уехали с базы, прошли вдоль Днепра, стены крепостной,поднялись мимо Собора, заехали на гору, надрывный слушая гул, протащились сквозь древний огромный детинец, что сейчас центр города в каменных зданиях Екатерины времен. Машин мало-мало, инспекции нет, светофоры желтым однообразно моргают. «Папа! Па-а-а-п! Ну, дай порулить!». Виктор вздохнул, ну да, не отвертишься. Едва возбужденного Женьку увидел, что утром к нему прибежал, стало ясно – придется рискнуть. Встал на проспекте Гагарина, под окнами начавшей станками шуметь типографии, вылез, поменялся с сыном местами… Нет, он в Женьке уверен. И для роста его как водителя, конечно, пора усложнять обстоятельства. И он по дороге, пока отец смотрит ГАИ, все знаки расскажет, что значит один, что запрещает другой. Ошибется, садится обратно.Но хитрый малец словно знал про допрос: без запинки на все отвечал! И вел машину нормально, не пытался лихачить. Только и дублером на рейс посадить…«Николаева» длинная кончилась, началась улица генерала, на которой дед с бабой Женьки живут… «Стой, погоди, ты почему повернул?» А тот молчит, улыбается.«Паря, сынок! Нам прямо! – взялся рукою за руль. «Пап, да все под контролем», - авторитетно бурчал юный водитель в темных очках, тоже отпустивший длинные волосы. Повернул узкое личико с такой большой уже челюстью-грушей, оскалился в двести зубов! «Сейчас на квартал, под деда окном проедем, кружок – и на выезд!»

«Людей перебудим? – потом машет ладонью – а, ладно, валяй. Чай, не суббота, а пятница и самое время проснуться». И сын приосанился и заквохтал как в мультфильме: «Ко-ко-ко! Кочеты едут с побудкой! Внимание! К вам едет будильник!»

Вот краснеет завод, вот заезд… и аллея ласковых лип, желтым цветом сорит, золотыми руками оглаживает! Как когда-то давно, еще в детстве! «Словно в детстве! – кричит дуралей, очки наконец-то срывая; мимо плывут двухэтажки, слева – кленовая роща, овраг… и золото, золото, золото… Вот тротуар потянулся вдоль двухэтажек на взгорке, завис над дорогой меж лип. Вот их дом… О! А что это? А напротив подъезда на месте гарцует полный старик, высоко задирая колени, в тренировочных брюках и майке.Шевелюра седая трясется, как и грудь в кудряшках седых. Пять секунд – бежит десять метров, разворот, бег на месте – обратно. Синий корвет с броским спойлером тормозит с физкультурником рядом. С тяжким вздохом скрипят тормоза, погруженный в себя ветеран поднимает кустистые брови, и уже готов закричать, чтобы гнев свой излить… Открывается дверь, появляется зять с виноватой улыбкой. А с места водителя, свесившись, на дверях, улыбаясь в двести зубов, кто висит? Внук Евгений! Их балбес высоченный,акселерации натуральный пример.

Виктор отмашку дает: Женя, глуши. Надо хоть «здрасьте» сказать. Мотор утихает, Виктор по взгорку – и к тестю - легкий поклон, пожатие рук.

«Куда держите путь? На ремонт?» «Да, по плану, на техобслуживание» «А оболтуса за руль-то зачем посадил?» «Да он водит нормально» «Слышал, деда?!» - в восторге кричит с места сын, боясь, что если покинет кабину, Виктор кресло займет, - а ты «волгу» мне жмешь!» И не в силах сидеть, выбирается к деду. «Ты видел, дедуль?! А за городом я и сотню могу. Не, серьезно!» Дед же смотрит на зятя, что в свою очередь, на окна жены своей смотрит болезненно. «Может, зайдешь? Твоя здесь» «Да я знаю…. – спохватывается, - времени нет,нас на ТО уже ждут, - и вдруг улыбается, - а насчет внука – знаете, так вам скажу, настоящий мужик должен уметь большие машины водить» - и с прищуром смотрит на тестя. «Во-во! – Длинный вопит, - сам рулил Ил-4, а мне что, нельзя?!» «Ну-у, ты не сравнивай, - сразу смягчается дед, и спускается с взгорка, за Женькою вслед, поднимается на подножке, смотрит в кабину, словно сличая ее и фонарь Ил-4. Головою кивает – у вас покомфортней-то будет. «А у вас два мотора и бомбы!»

И снова – ключ, поворот, рокот тяжелый – и старой петлей по кварталу на выезд. По синему спойлеруоблетевшие ветви расческой шуршат, а грамоты золота больше не падают на лобовое. По петле – мимо домов, мимо поля футбольного, детского садика – и из квартала. «Пап, а помнишь тот раз? Самый первый который?» Виктор кивает задумчиво, и Женька, ничего не подозревая, вопит: «Тогда может,сразу на озеро? Па-ап?!»

Пять лет – а как один день. Все тоже самое. Лишь приемный малыш, что до пола ногами едва доставал, вымахал в жердь и сидит за рулем. В это можно поверить?

***

Глава 3

Доехали молча. Перед самой автобазой поменялись местами. Женька упорствовал, сам в цех заехать хотел, но Виктор сказал, что не нужно гусей нехороших дразнить - уступил. Отец за воротами вылез, заскочил в управление, движок не глуша, а после, с бумагами, двинул по промке, минуя стоянку, где строй тяжеловозов хозяев своих поджидал. Обогнули бетонную стену, заехали в задний портал, с ямой вдоль длинной стены,где сразу десять машин умещалось, встали перед столбами-подъемниками, помпами со сжатым воздухом на укатанном темном полу, где смешались песок и опилки, отработкой щедро пропитанные.

Тихо в цеху. Тягачи стоят раскупоренные, но так, в основном, мало машин на ремонте, пять или шесть. Это радует – отец трясет подбородками, - справимся, значит. А вот на участке готовых машины, у заднего выезда - с эскадрон наберется! Вчера бы застряли! «А почему они не на поле, со всеми?» «Да говорю тебе, где ремонтировали, там и оставили. Водители должны же работу принять», - беспечно отвечает отец и машет рукой куда-то под крышу. Задирает голову, а там, вдоль стены торцевой – на балках висит зеленая, застекленная... комната! Или несколько! «Это отдел завпроизводства. Вон он, наш ангел, сейчас сам подойдет» «Слушай, пап, а удобно! Все видно! Он же начальник?» «Ну да».

В светлых кремовых брюках и белой рубашке по железному трапу с тремя высокими маршами, спускается Сам. «Чего нарядился? – ладонь пожимает отец, - тоже на свадьбу?» «Почти угадал, – хмурит лопату лица серьезный брюнет, - заседать буду в театре, свадебным генералом. С обкома звонили, велели всем быть. Но я к обеду уйду» «О-о, значит, зависнем». «Ничего не зависнем. У тебя просто ТО?» Виктор головою качает: «Редуктор надо менять. Мой же еще никто не увел?» «Не, ну что ты. Все как в аптеке. К двум часам поменяем. Как с хатой дела? А, Евгений, здорово! Ишь, какой стал! Хоть ко мне на работу иди. Ладно, сына вижу, как Люба?»

Женька рядом стоит, головою мотает. В задний светлый квадратный портал, из которого скоро поедут машины, одна за другой проходят фигурки водителей. Скрываются среди эскадрона, начинают двигателя прогревать. Вот – «дз-зз-дз-зз» - запускается раз, кажется, «Зил». Вот«фр-врвр-ррр» запускается – два. Ну это КАМАЗ! Три и четыре. И - пятый мотор. И – шестой. Вот целое стадо, весь эскадрон зарычал…. Что там дядьки-отцы говорят?

Не слыхать.

А дышать стало трудно, воздух стал едким, и Женя к улице ближе отходит. А в цеху уже грохот стоит что вообще! Батя с Чепыгиным сблизились, шепчут друг другу под нос или в ухо кричат.А воздухе уже просто плавает синяя сажа! Длинный в ужасе смотрит на дальний портал – тот исчез, и лишь синее облако, синий туман застелил половину ангара! – пропали до середины машины, а смог все густеет и ближе ползет, вот уже за спинами дядек – Але! Уходите! – Длинный орет и закашливается, рот закрывает ладошкой,прочь выбегает в квадратный портал… Оборачивается – цех весь в синем дыму. Словно черти разогревают котлы! Так вот как, оказывается, как утром в аду! И тревожно – обратно, а дядьки стоят как ни в чем не бывало, будто и радуются нормальной, наконец-то, среде. Или смеются, что он убежал? Скорое всего…

Огорчение…

А и ладно! Зато у него за спиной – не дым, а мечта! Мечта, что сбылась!

«Чего улыбаешься?» - отец из цеха выходит. «Да вспоминаю, как ты говорил, почему я не в школе, - сын машет руками, довольно глядя вокруг, - Школа-школа, папань, какая может быть школа?» «Так ты все спланировал?» «Ну-у-у…» «Значит, деда хотел застать на пробежке?» Длинный честно кивает. «Мастерством вожденья похвастать решил?» Да, что таить! «Чтобы тебя за «Волгу» пустили?» - Женька вздыхает, нет, это фантастика! Старый никому свою «волгу» не даст.

Сам не видит, что Виктор в странной печали, мелко смотрит по рядам самосвалов, вдоль заборов автобазы пестрящих: «Шустрый ты, паря. Почему прямо не сказал?». «Прямо?» И Длинного вдруг что-то покалывает у сердца.

***

У ворот – по домам. Отец категоричен, с собой не берет. Женька уходит баклуши бить до двенадцати, к деду. По дороге мечтает, как снова встретятся у ворот автобазы, как в столовку пойдут, блины поедят со сметаной – потому нарочно у бабки не ест, только чай и конфеты.

А отец – до квартиры своей. Там теперь телефон, чье отсутствие было одной из причин «непрописки». Ну, на том этапе, когда причины нужно было выискивать. Теперь зато можно связаться с домом бывшей любимой, где сын ожидает полудня, позвать ее к телефону, спросить, так и так, не о нас я, о детях. «Вот, смотри – ситуация, взял меня сын в оборот. Могли быть проблемы, если б попались. но я разрешил порулить, дать практику в городе, как он просил. А в действительности он деду себя хотел показать, как умеет водить, чтобы за тот за «Волгу» пустил. Скажи, педагог, что мне делать?» И услышать в ответ: «ах, романтик мой милый, не привык, что тобою могут питаться. Да, знаешь, а люди друг другом питаются, кушают! По историческим меркам, люди совсем недавно перестали кушать друг друга, а инстинкты остались. Вот и кушаем так! Для этого семьи, для удовлетворения инстинктов, в особенности каннибальских, ты понял теперь, чудо детдомовское? – и легкий смешок – А по поводу «Волги»… помнишь, мы ехали в отпуск и в карты играли? Я тебе говорила: подкинет сыночка швали, зря привязался, пожалеешь, что сам не ушел. Ну вот, убедился? Задал Женя задачу? «Ты не можешь так говорить. Причем тут «еда»? Я хотел уточнить, как ему объяснить, что это не правильно.»

«Не могу я? Тебе?! «не могу» - так не слушай, Витек! И вообще, я шучу, я шу-чу! А теперь меня слушай серьезно». «Хватит, достаточно». «Слушай серьезно меня, я твоей женой быть хотела, но только полноценной женой, а не дамой на перегрузке, пока тебе чинят машину, не девкой портовой для моряка дальних странствий, понятно? И если бы ты послушал меня и за карьеру бы взялся, не страдал бы сейчас от детских вопросов «почему ребенок схитрил»? Слушай же: они по пять раз на дню так хитрят, и к этому привыкнуть легко, если с семьей одним домом живешь! Но вам полноту жизни подай! И призвание, и корабли и пампасы, но так, чтобы и дома в ножки все кланялись, и радовались, как с призванием тебе хорошо. Но так не бывает, Витюша, жизнь это компромисс, ком-про-мисс! Каждый чем-то жертвует для другого. «И в итоге никто не счастлив» Что? Да, возможно. Но это нормальная жизнь, то самое тихое достоинство интеллигентного человека, которое ты так не любишь. Между прочим, только оно и позволяет жить вместе. Ну? Не знаешь, как с сыном теперь? А ты его как сантехника, кому мы рубль суем, отведи к домуправу! Сразу – в милицию, да. Или по домострою, ремнем отхлещи, чтоб знал, как плохо обманывать! Ты это услышать хотел?!

Молчание, звяк. Пи-пи-пи….

Вешает трубку, загадочно смотрит наверх, в потолок: «Нужно Стаса порадовать. Он был прав насчет крови».

***

Встретились в полдень, как договорено. Обычно тут же в столовую шли, а сегодня отец стоял у ворот, суровый, в темных очках как шпион и на цех с порталом поглядывал - сквозь ворота постоянно туда-сюда техника ездила. Что, он ждал, что машину его кто-то выгонит, или? Подошел, рядом встал, посмотрел куда и отец: коренастый брюнет, уже не парадно одетый, а в джинсах и белой рубахе с закатанными рукавами, по привычке клюя головой, к воротам шел через плац. Отец навстречу пошел. С минуту подумав, в столовку или за ним - Женька двинулся следом. Не до столовой, как видно, теперь.

Дядьки скрылись в портале, Женя за ними. Тихо теперь было в цеху с автостадом калечным, замершим в разных позициях – кто без колес, кто с капотом открытым, кто с поднятым палевым кузовом, где в пандан к телескопу-подъемнику стоит распорка-труба. Без нее слесаря не залазят на раму - вдруг подъемник просядет? Тогда они мигом превратятся в котлеты. «Впрочем, что мне до этих чумазых? Сейчас «КАМАЗа» возьмем – и на трассу»

Одна лишь машина в починке, где есть человек. На глазах у Евгения, маленький слесарь в подменке замазанной, перекинул ноги через раму, спрыгнул на песок, посмотрел на часы, и к порталу направился. Правильно, время обеда. Длинный, вертя головой, шел через цех, пустынный, как лунный. Никого, даже дядек, что зашли перед ним. Повертел головой – никого! Наконец, голоса с потолка услыхал. Там, на лестнице у дверей на стеклянный «чердак» родитель стоит и Чепыгин…

А отцовский синий тягач с вызывающим спойлером, говорящим, что он не чета простодырам с кабинами красными, что щебенку развозит - также само стоит, под «скворешней», как утром оставили. Вот прям тютелька в тютельку. Уважение, эва! А отец наверху что-то хмурится.

- Не учи жизни меня, а? Здесь по-хорошему работает два человека. Сейчас один план выполняет, - кивнул на машину с задранным кузовом, откуда сошел маленький слесарь, - другому я поручил твой тягач. А у него… снова приступ… он хроник, понимаешь? Что мне делать прикажешь?

- Хорошо, заболел твой Курков. А остальные чего? У тебя по штату двадцать пять слеса…

- По штату, Витя, по штату.

- Так и что?

- Да забудь…

- Как «забудь»? Им что, нельзя приказать?

- Кому приказать? Где, ты их видишь? – Чепыгин повернулся на цех, - они по щелям расползлись, спрятались, как тараканы, с одиннадцати.

- И как ты работаешь?

- А что мне делать прикажешь? Если я их уволю, здесь работать останется один человек. Один реально будет работать, – Чепыгин раздраженно вытягивал перед отцом указательный палец, - и хроник Курков, что день через два, и за это спасибо. – махнул рукой, - ты не переживай, я твоим позвоню, объясню, поймут.

- А если на рейс поставят меня?

- А если не вызовут?

Помолчали, глядя мимо друг друга.

- Ну? В столовку пойдешь?

Отец покачал головой, Чепыгин с силой тряхнул его руку, живо спустился с лестницы, и, клюя головой, словно голубь, широкими шагами через цех двинул к порталу. Отец спокойно, о чем-то решая, сошел с марша следом. Остановился у тягача.

Длинный тихо коснулся плеча, спросил сочувственно: значит, наша машина не чинена? Отец покачал головой, нет, ни разу.

- А давай я слесарей поищу! – воспламенился вдруг Женька, - Найду, дядя Саша прикажет, и они нам все сделают! Я сейчас! – не дождавшись ответа выскочил из ангара на свет – заслонился рукой от рези в глазах, все же как мрачно в огромном цеху! Добежал по асфальту до мастерских, там за серыми стальными воротами шумели станки и грохотала кувалда, от них побежал по стоянке параллельно забору – и – чудо! -за шеренгой из трех самосвалов «ЗИЛов», перед мусорным баком с промасленной ветошью, наваленной с горкой, как потроха, на желто-сером бархане лежалых опилок увидел фигуры в грязных спецовках и кепках, пять шесть слесарей, развалившихся словно на пляже и пускающих вверх кольца дыма. Вот где они! Совсем были рядом – только плац перейди, посмотри за машинами у забора – и вот! Вот их лежка, бездельников!

Женька рукой указал на три коченеющих самосвала, на ряд мусорных баков возле белых вафель забора, и, не дожидаясь ответа, вновь туда побежал. Пригладив пряди со лба на затылок, воткнул в них очки, Виктор двинулся следом.

***

Обогнули машины, возле кучи остановились. Слесаря продолжали лежать. Среди них выделялся один, огненно рыжий, веснушчатый парень, что вольготно курил и о чем-то рассказывал. Двое, без кепок, с торчащими космами грязных волос,привстав на локте, его слушали. Еще двое, с темными мятыми лицами сверкали глазами на Женьку и Виктора. Отец поздоровался, приступил прямо к делу: их товарищ ушел на больничный, наряд нужно сделать.

- Курка снова прижало, гляди-ка, - переглянулись, и быстро – на Виктора.

- Слышите? Ничейный наряд. Может, кто-то возьмется?

Весельчак рыжей масти на локтях приподнялся, но не для того, чтобы встать, а чтобы удобней улечься. Положил руки под голову, широко улыбнулся.

- Твой аппарат с обтекателем?

- Мой.

- Ты с загранок?

- Ну да.

- А что там, стучит аль… гремит?

- Задний мост, редуктор сменить.

- Не, ты скажи – стучит, аль – гремит?

- Ничего не гремит. Надо задний редуктор поставить, с прошлого ТО мой на складе у вас, - поджал губы отец, - Чепыгин наряд переправит. Добавит за срочность. Ну, кто-то пойдет?

Отец переводил взгляд с одного на другого. Все взгляд отводили.

Рыжий молчал, только пальцами нижней губкой, словно младенец, поигрывал. Пошевелился лениво.

- Ну и что?

- А нальешь?

Отец не ответил. Постоял лишь секунду и обратно пошел, мимо стоящих машин. Ничего не сказал. И лицо как обычно: губы не сжаты, глаза, немного печальные, лоб высокий, покатый и пряди, как грива, над которой понтово сверкали темные стекла очков. Щеки немного запали… но это до рейса еще… Даже – до прошлого рейса он похудел, - думал Длинный с тревогой, отца осторожно разглядывая. «Что-то будет? Чепыгина сейчас разобраться попросит. А ведь наглость какая! «Нальешь!» Лежат посреди рабочего дня и никого не боятся, даже начальства. Ну да, мы с другой автобазы, но это вообще их работа! Блин, еще и не поездим из-за лентяев… Не, все будет путем - сейчас дядя Саша вернется с обеда, как даст на орехи!»

***

… так думал Женя, изучая облик отца, что поднимался по лестничным маршам, в застекленный курятник завпроизводства. Стукнула зеленая дверь, отец скрылся. И тут же вернулся,когда Женя приблизился: спускался, мягко ступая по гулким железным ступеням, держась за перила. Зачем он поднимался наверх?

- Нет у него подменки, Женек. Ладно, наденем свою.

Отец живо поднялся в кабину, достал цветастый пакет, кинул Евгению. Тот его взял неудачно, и на песок упали х-бешные, пегие куртка и брюки, в которые отец живо переоблачился прямо у тягача. Не понимающий Женька стоял, рот разинув. А в портале тем временем нарисовались три силуэта. Но они не спешили к машине – согнувшись, вдоль ямы ангарной пошли, к синему «Зилу» что дальше над ямой стоял. Там и спрыгнули, на корточки севши сперва.

- Эй, халат моему мальцу найдете? – крикнул аборигенам отец. Те нечленораздельное что-то ответили, один приподнялся на лесенке, показал рукой на портал – в раздевалке ищи.

- Ладно, пойдем в раздевалку. Или, может, домой? – склонил голову Виктор, - смотри, можешь топать до бабки.

- Не, не, пап, ты чего! – испугался Евгений, еще ничего не поняв.

- Тогда пошли за скафандром. Вперед!

В раздевалке, что была у ворот в первом здании, на крючках и в свободных шкафах было много подменок. Но на Женьку как назло не нашлось. То малО, то дранина, - «ты что, тягач оскорбишь» - мотал головою отец, когда Женя показывал дырявую куртку. Сам подобрал подходящий комплект, тоже и стиранный, но пахнущий маслом. Показал его Женьке – тот примерять отказался. Махнул рукою – пойдем.

За кабиной, из технического ящика отец достал старый халат со следами земли, рукавицы. Их Евгений надел прямо на брюки.Неудобно было в халате. Понятно, отец его на землю подкладывал. Вспомнил – под старую «скатку», еще в детстве его!

- Ну что, любишь химичить, люби и саночки возить?

Запрыгнул на раму, довольно нахохлился тремя подбородками. Очки и не снял, стоит в футболке, в синем комбезе.

- Сейчас сам поменяешь, прогульщик. Не боись, научу.

Походил над мостом, спрыгнул снова на землю. Посмотрел на Евгения, у того из-под халата торчали голые тонкие ноги, венчавшиеся внизу синей обувью. «Ты в чем? В новых кедах? – задумался, - может, у Сашки есть сапоги? Ну ладно, смотри, не заляпай. Чепыгин еще до обеда на склад позвонил, по времени, - посмотрел на часы, -запчасть наша скоро прибудет. Что стоишь? А-а».

Чуть не плакал сын, будя в халате. Отец плечами пожал – тогда облачайся в спецовку. Не по гражданке в грязи ковыряться? «Что, ты джинсы не снял?! Да ты что! Ну-ка, живо… Или до дому давай. Считаю до трех». И Женя принял удел. Взял подменку, нерешительно по сторонам посмотрел… И постеснялся глухих механизмов. Переодеваться в темном цеху, на пропитанном маслом песке?

И стало все как во сне, но не веселом - печальном. Даже нет - будто в трудном и гадком, да-да, точно – в гадком, потому что впервые грязную шкуру, мерзкую робу пришлось на себя нацепить! Видела б мать! Она была твердой, не гнулось, горько воняла и терла везде. Показалось на выходе из раздевалки с кабинками и вешалкой, где на крючках в изобилии висела эта одежда, что он и не человек уже вовсе, а голый птенец, идет в скорлупе на себе раскрошившейся.

А дальше и больше. Отец собрал инструмент, что валялся по цеху у других тягачей, нашел двухметровый отрезок трубы, объявил: делай так: я здесь, ты - с другой стороны, сначала полуосями займемся. Их надо выкрутить, иначе картер не снимем.

- Видишь вот гайки – указал на круг гаек на ступице, землей примазанных с рейса.

- А как их снимать? Они же в земле.

- Так землю счищай. Вот и щетка железная. – отец показал на другие машины, где также на ступицах гайки виднелись, - ты туда посмотри. Я хоть мою машину, а ты те гайки видишь? В глине все.

«А ключ и с чистой сваливается» - лепетал про себя растерявшийся Длинный, головку на гайки насаживая. «Ну вот – тем временем, с другой стороны отец шуршал щеткой с щетиной стальной, - счищаешь, потом и насаживаешь». Кинул сыну второй раз. Длинный снова прошел круг шестигранников – ох их сколько! И как их откручивать, все же тугие.. Раз… р-р-раз! Не даются! Женька встал, изо всех сил на ручку надавливая, но как сосиска висел на ключе! Как когда-то на перекладине.

- А труба для чего? На хвостовик надеваешь….- покачал головою отец, - вот смотри.

Взял трубу, на торчащую ручку ее насадил,не сгибаясь, легко рукой двигая, гайку враз провернул, ухмыльнулся довольно.

- Все должно быть легко. Закон Архимеда. Давай, дальше сам.

Женька взялся, а он последил, как выходит. Не утерпел, кряхтя, снова нагнулся к нему.

- Да ты на трубу-то дави. Не держи ее, нет. Она же не свалится, если вперед чуть подать. А там она ключом ограничена… Еще нажми. Плеча не хватает. Вытягивай... еще... Вот. Нажимай теперь, контролируй хвостовик, чтобы не свалилась с него. Вот… молодец. И дальше по кругу… Пролетарии хреновы, - бормотал папа беззлобно, - и не нужно никакой «Солидарности».

Гайки скрутили с полуосей, кувалдой ударили выскочили их фланцы. Женя потянул на себя полуось, что чем-то штанку напоминала, сначала одну почти вынул,отец крикнул «не всю!» – полметра и хватит. Нужно, чтобы из редуктора вышли,чтобы механизм отпустить. Потомуселись на раму, отец показал, как гайки длинным ключом вокруг редуктора скручивать. С этим уже было понятно. Отецспрыгнул на землю, куда-то ушел, оставив сына наполнять сухое ведро крепежом. Грых. Грых. – скрутил, и головкой окрай коробки-жестянки, выбивая прочь шестигранники. Вскоре отец вернулся на электрической каре-погрузчике, с вертикальной направляющей рамой и елозящими по ней стальными рогами. Подъехал вплотную, просунули трос в монтажное ухо,через рог на одну петлю перекинули,отец рычагами подвигал – рога по раме поехали вверх, трос натянулся – хлоп! Иполусфера болтается в воздухе, над круглой ванной с черными остатками масла. С шестеренок, торчащих внизу полусферы, обильно капает вязкая жижа почерневшего масла. Кара развернулась, и, оставляявереницу масляных пятен, болтая чушкой на тросе, покатила на выезд, и дальше, по светлому дню и асфальту, к приземистым мастерским.

Женька сел, как кузнечик, не зная, что делать, снял рукавицы,завертел головой. Удивился, как моментально все изменилось. Только что они ходили по цеху чуть не начальниками, а теперь обычные слесаря.

И вообще. Отец до этого дня… был… открыватель новых пространств! Король жизни! И вдруг из принца стал нищим. Причем, очень естественно! И оказалось, он «в нищих» неплох и дело их знает… Да, невидимая мантия избранности на отце, которой так упивался Евгений, теперь немного померкла, зато ярче увиделась сила, готовая вступить в любой бой с предательской каверзой жизни, где из романтики, в которой прежде Женька обильно купался, в общем, нет почти ничего. Одна краса, что сам сделаешь – ее Женьке и подгонял-то отец! Подсознательно он готовился от отца эстафету счастья принять, в папино облако фарта-азарта, когда он научит, нырнуть. Так он чувствовал жизнь. Для того и каждое слово ловил, и копировал батю во всем. В походке, повадках, в прическе… А оказалось, нет эстафеты и облака нет. Зато есть реальность, вздорная, пьяная, злая и на других зло срывающая, на обязанности наплевавшая, и на добрую просьбу. Среда обитания, в которую не нырять с кондача, а в которой себя сперва нужно поставить! И быть начеку. Вот она, жизнь настоящая: грязь, копоть, грохот, лежащие на кучах песка слесаря, от которых разит перегаром. И глумливый вопрос - ответом на просьбу: «…нальешь?»

Отвлекли его мысли, не видел, как морлоками во мраке возникли косматые люди в замасленных робах, с черными от трансмиссионки руками, подошли к заднему мосту, над которыми размечтался пацан и не спеша, начали накидывать из ведер в ванну с чернеющей отработкой синюю ветошь с опилками. Потом как один воззрились на Женьку. Тот невольно подвинулся. Слесаря степенно залезли на раму, расположились, и начали медленно вычерпывать напитавшуюся ветошь в черные, дырявые ведра, что поставили тут же, под раму. Наполнили одно, свежей ветоши накидали, наполнили другое… Кивнули Женьке – неси на помойку. Тот медленно начал слезать…

Тут на желтой, урчащей каре, с болтающимся свежим редуктором, с блестящими маховичками и шестернями, торчащими из полусферы, к КАМАЗу подъехал отец. «Эй, куда мальца посылаете? Вы свободны, ребята. Мы сами уж справимся» и – потом к Длинному, - ты видел, что они делали? Вот, продолжай. Картер должен сверкать, как яйца кота. Где опилки ты знаешь, баки с ветошью там же»

Следом в портале появился довольный Чепыгин, что быстро шел и головой вперед припадал, и широко шагающий «рыжий» - он оказался такой же жердью, как Женька, только постарше, и был наголову выше начальника. «Так наряд давай?» - нагло улыбался, словно ничего и не было прежде, ни пряток, ни отказа отцу. «Поздно» «Чего?» «Загорать меньше нужно» - неприязненно бросал Александр, не глядя. «А чего, было время обеда!» - глумливо и нагло кривился рабочий,«Конечно, обеда. У вас он с утра и начался. Как Куркова отправил - никого на участке. Вдруг работать заставит? Все, будь здоров» «А наряд на кого? – осклабился Рыжий, - Куркову отдашь?» «ну не тебе же? - рукою голой и толстой, как рулька, указал на Евгения, - Хоть ему вон, отдам.» «А он же у нас не работает?» «А мы срочным договором оформим. Свободен!».

Рыжий послонялся возле КАМАЗа, недовольно посматривая на Женька, быстро освобождающим картер от грязи, снова вставил в зубы цигарку, закурил и пошел, напевая: «друг, оставь закурить… А в ответ – тишина».

Подошел отец, забрал ведра, весело побежал на помойку. Вернулся, забрал новое ведро.

- Так, прокладки поставил? Где-где, вон я принес. Как же без них? Сразу все вытечет. Бери кольцо… на шпильки насаживай… не порви.. . Ванна готова? Давай трансмиссионку теперь, наливай во по сюда,– отец пальцем показывает риску на сверкающем дне. Потом объяснил, как рукой редуктор на место направить, потом аккуратно на каре-подъемнике вплотную подъехал, Женька встал, накренил на тросе редуктор, тяжелый, как колокол! Прицелились… рога поехали вниз – бац, и поясок-флянец на полусфере замер на шпильках моста. Двадцать шпилек – в двадцать отверстий! И все враз совпало! Ну, ка-айф! Тут же гайки набрасываются, по кругу закручиваются, прыжок на песок – и полуоси обратно кувалдой вбиваются, и на них - гайки по кругу, трубой все подтягивается – туго? Отлично.

Так и доработали – споро, не теряя минут.

Глава 4

- Ну и вот. Саня-а! – прокричал к зеленой, стеклянной скворечне Фигурка в белой рубахе отрывает от бумаг озабоченное лицо, - все, шабаш!

Отмашка рукой.

Перед раздевалкой, оттирая в коробе с чистым песком руки от грязи, отец говорил, улыбаясь, Евгению.

- Для счастья надо дело найти по душе. Но знать только его тоже нельзя. – весело улыбнулся, - Надо дела рядом… познать! Или от оболтусов всегда будешь зависеть! Поняу?

Переоделись, а дальше все было по плану, кроме столовой, что уже закрытой была. Отец сходил в бухгалтерию, потом они с воплями прокатились по кругу внутри автобазы и, словно как Чкалов под ленинградским мостом,пролетели под эстакадой ворот ис форсажем ринулись в город, к бабке и деду в близко лежащий Квартал. Обедать – как в старые времена! Когда старая женщина, что зовет «мамой», никогда не Никитичной, щедро нагрузит тарелку, а Иваныч - не посмел называть Виктор тестя отцом, спросит последние новости… Посмеются, поспорят по-доброму, погуторят про хоккей, про футбол…

И вновь – та же кухня. Желтизна старых яблонь смотрит в окно! С горкой лапша в синей тарелке, а Женька уж хвастается, как они здорово уделали наглых рабочих! «Поправка, - не рабочих, а люмпенов, сын. «Люмпенов?» «Да,потом объясню».

Кончен обед, хозяйке поклон за хлеб и за соль. Женя – за руль и едут на выезд. Перед путями у «Кулинарии», прильнувшей к блочной девятке, КАМАЗ останавливаются. Хотят поменяться местами, но не успевает Женя спуститься с подножки, как слышит крик ужасный:

- Ну, стой! Стой, говорю!

Попались! Руки слабеют, сходит едва с подножки водительской на ватных ногах, обернуться не можется. Боковым зрением видит, что отец на ступеньке своей тоже замер, быстро вытащил солнцезащитную пару, на нос нацепил. Для конспирации?!

- На месте, сказал! Стой.

Попались! Попались! Обернулся – на дороге - лишь мамы с цветными колясками, после их выезда с тротуаров спустились.

- Витька, здарова!

И тут слышит свист и вопль заикастый, до боли знакомый.

- Витька! Витек!

И к ним от помойных развалин, бежит и орет худющий мужик, в майке и трениках, в тапках на босые ноги, а в руке цинковое трясется ведро, слава богу, пустое. Патлы торчат, что у тех слесарей, во все пять щербатин рот улыбается. Мужчино освенцимское на постаревшего Буратино с похоже, он и с привычками, как у того, деревянными, и с такой же походкою,старческой, и с мыслями невыносимо занозистыми: где, у кого стрельнуть трешку на вечер. « «И где узять? А уот же – у Уити! Я ж как КАМАЗ увидал, от помойки бе… бе… бежал и к..к..кричал» «А пять рублей с того года отдал?» «А тебя ж нет же тута больше… Никитишна мне говорила» «Ей бы отдал» «Как же ей? – Котлета обиженно перестает улыбаться, - я брал у тебя» «Ладно, сын тут часто, ему потом отдашь восемь рублей» «Иваныч, ты меня знаешь» И птичьей лапой схвативши трояк, припадая на левую ногу, Котлета ковыляет с ведром на дорогу и рельсы, по которым неподалеку крадется трамвай. И бежит паучком в новый квартал пятиэтажных домов, в обитель с живою водой, в пещеру ликероводочную, в заветный магаз. На середине дороги встает, смотрит задумчиво на пустое ведро. Желтый вагон трамвая все ближе, вот уж он звякает! И… мужик продолжает свой бег. Отец улыбается – ну? Испужался? По коням!

Женя тягач вел как профи. Тугое колес легло в руки славно, словно юнец с ним родился. Послушно выполняя волю водителя. А отец, опустив очки на глаза, откинувшись на дверное стекло, уже не глядя на сына, расслабленно рассуждал для завороженного парня, напомнившего ему о загадочном слове, как его… люпины…

- Люмпены. Это, знаешь ли, то еще войско. Из деревни они. Без присмотра остались и понесло во все тяжкие. Город ведь вырос в два раза с довоенных времен. Было сто пятьдесят, теперь триста тысяч. А откуда эти сто пятьдесят? Да все из колхозов. А кого председатель из колхоза отпустит? Понятно кого. Тех, кто рукастый, непьющий – удержит. А кто пьет как сапожник, кто ленится, работать не хочет – сюда. Вот и пожалуйста. У нас хорошо. Кварталы новые ставятся, заводы один за другим вырастают. Основные фонды лет на триста вперед. А вот люди, конечно… Их подготовить бы. Как вот только? Не знаю.

И снова смотрели на ленту асфальта, и снова Женька с тоской посматривал на спидометр, где вот-вот набегут роковые 36 километров и нужно будет пересаживаться перед съездом на трассу… не замечал синевы, пластающейся океаном по правому борту, в стекле, за плечом отца Виктора… не слышал, что он говорил. …

- Считается, труд эволюцию кончит. А как их изначально к труду подвести, если мать с отцом упустили?! Чертополохом растут и вырастают в пролетариев-люмпен. Не понимают добра. Власть еще смеют ругать. Я как слышу, говорю – не при Вите Найденове. Они такие - чего она тебе сделала? Да по мелочи, говорю,помереть не дала, семью заменила,образовала, профессиям научила.Мир показала. Жилье предоставила. «Это тебе повезло!» - говорят. Да какой «повезло»? Сам книжку возьми лишний раз, не в бутылку смотри. Ведь дороги любые открыты. Учиться – хоть очный, не можешь - иди на на заочный, специальности – любая, на выбор. Жилье? Работать устройся и на квартиру записывайся, только сначала женись. Не хочешь корни пускать, на стройку вербуйся, на севера там, на БАМ, на Нурек, что там щас строят? Заработал на жизнь, в кооператив жилищный вступай… Женя, не забудь – там дорога разбита… тише сделай… вот так… Даже у Сашки, в грязи этой, по двести ре ежемесячно можешь иметь. Даже по триста в сезон! «И пять лет ждать «москвича» - говорят. – вот, типа там, за границей, там сразу!» Да ты бы сдох заграницей, тебя бы хозяин за пьянство сразу вытолкал в шею! Объясняешь - не верят. А, может и верят.. Просто ничего им не нужно, ни семья, ни учеба. Все их устраивает. Пока нет трешки на выпивку, что-то да сделают…. До обеда полазят по базе, гайки покрутят для вида, а потом за бутылкой бегут, если деньги имеются. Глазки залил – и вот оно счастье. Добра к ним советская власть… постой, давай у родника остановимся. Баклажку ты взял? Хорошо.

На горке, откуда открывался вид на холмы и леса, на шумящую за ними минскую трассу, что уже зажигала бисер огней, видный линией, останавливались. Виктор брал здоровую флягу на двадцать пять литров, с широкой, большой горловиной, покидали КАМАЗ, по тропинке спускались к подножию. Там, как всюду по области, славящейся своей ключевою водой, из земли бил родник. Торчала труба, по ней вытекала водица слабою струйкой, и в три метра купель в глину, падала. Подставил канистру, продолжил.

… Помнишь, в Батуми летели из Внуково? Когда на Красную площадь решили сходить,? Я еще гвоздики купил, забыл, что в Мавзолей с ними нельзя. – Виктор сам себе кивнул, - Потом мы с цветами в ГУМ и пошли. А после ВДНХ потащились, и там пристроили к памятнику. Вот чего мы несли ее Ильичу? Мало кому можно у стены поклониться? Но ты ж понял, что дело не в этом, не чтобы «пристроить» букет. В благодарности дело. Конкретной. Учителю жизни.

Виктор улыбнулся по детски, видимо, и своей каменной пятерней – Длинный всегда завидовал силе отцовой – почесал свой покатый, в залысинах лоб. Задержал «краба» потом на затылке, глянул на сына из-под локтя, - помнишь, не?

- Помню! В ГУМе мороженное было тогда обалденно.

- Лучшее в мире мороженное.

- А потом мы ехали до Кобулети, и там от водителя тошнило половину автобуса, но ты его отчитал и мы нормально поехали!

- Да! Руль нельзя передавать, особенно на горной дороге. Но этот «ас» он, конечно, лихач. Даже мне было страшно. Оказался - земляк!

- А еще, - вдохновлялся Женька, словно только теперь до него дошло, какую нехорошую вещь сделал он утром, - как мы поселились у тетеньки шеф-повара совета министров республики. А в доме нет света. . Одна розетка работает. И тогда ты сделал проводку. И все стали говорить: «вот что значит - русский инженер встал на постой!» и нас закормили вкуснятиной! Цациви, Хачапури, хозяйка нам лично готовила.

- Ну да. Три недели словно в раю... гастрономическом! Тоже благодарные люди. Знают и ценят добро. Так я это к чему все говорил?

- Ты про благодарность.

- Да. Благодарность. Нужно быть благодарным. С этого все начинается.Мы ведь изначально вроде и люди… а все же не совсем еще люди. Понимаешь, если ты благодарен, то ты как бы признаешь, что было до тебя, и кто это сделал. И что было оно не само по себе. У него есть причина. Человек. И ты ему благодарен. И дальше к его делу добавляешь свое. Понимаешь, вот за это все, за квартиры бесплатные, труд не забойный, за выбор пути, за дело по душе, люди же на каторгу шли. Ладно, хорошо, пусть это история. Но сколько беспризорников перемерло в гражданскую? А если бы не Дзержинский, если бы не Советская власть? Или вот я. Все получил. Хорошо, допустим, добрые люди у нас были всегда. Но дальше-то что? Кем бы я стал - приказчиком в лавке? Пошел бы в солдатчину? Ведь по жизни кто-то должен вести. В жизни должны быть пути, кто-то должен их показать, дороги пути предлагать. И вот они – есть. В нашей стране. И если не быть благодарным, как эти ребята – все, точка. Все мигом про... рем.

Затащили вдвоем бак наверх, загрузили в кабину. Виктор уселся водителем. Ехали. Кольцевая не подводила – ни впереди, ни позади ни одного автомобиля, впрочем, кончалась она, Минка все ближе…. Мелькали дачи, ложбины, с макушек холмов открывалась обширная даль, были видны темные легионы лесов, желтые пятна полей и синее-синее, внимательное, и такое близкое небо, словно приникшее к ним…

- Молодые ещеа, а как себя ставят? На каком основании? Нет, кончено с ними. Это уже не перебить. Они не рабочий класс, они люмпен-пролетариат, паразитарная прослойка, бесполезная для рабочего дела, да и вообще бесполезная. Родились на всем готовом и думают, что так и положено! А ведь так не положено, это только у нас с соской бегают до восемнадцати лет. А за проклятым бугром если в институт поступил – радость вселенская, есть потом где работать – совсем хорошо! Но выбора нету. Да, где страна побогаче, типа, в Америке, ладно, с этим полегче, но все равно же деньги решают. Есть деньги в семье – есть перспектива, а нет… Что ж, ву а ля. А у нас не нужно бояться, понимаешь? Можно без денег выбрать свой путь. И всегда будет крыша, работа, государство тебе предоставит. И даже может быть, дело найдешь по душе. Понимаешь? – Виктор притормозил, пропустил несколько автомобилей, нажал на акселератор, с шумом выехал на Минскую трассу, - За ключ золотой нужно быть благодарным, а не Буратиной безмозглым. Это нужно понять: счастье – необязательно. А они в знак протеста в бутылку смотрят. – не нужно мол, вашего счастья, у нас особенный путь! Ага… в ЛТП, а в тридцать лет стариком и на кладбище.

Помолчал.

- Мать возражала. – отец снял руки с баранки и развел их в стороны, как бы обнимая панель, вернул ладони на руль, - Или разъезды, или семья. Я дал ей надежду, – провел рукой вдоль стекла - и не смог. Так что, все по-честному, на нее не серчай, если что…. Если какие проблемы возникнут. Добро?

Длинный, совершенно счастливый, увлеченно кивнул. Он не то чтоб не слушал, нет, но значения словам не придал. «Проблемы». Какие проблемы? Подулись и успокоились. Зато вот – дорога, махина в руках, а самому-то всего лишь тринадцатый год.

- Интересно, мать говорит, жизнь компромисс и жертвы нужны. Нельзя быть счастливым до края. Можно – немножко. Но ведь счастье не бывает немножко. Оно либо есть, либо нет. Да-а… - выдохнул, - Оказывается, не только капитал счастью враг, а еще компромисс. На этот вопрос не ответили марксы-энгельсы наши.

- Пап, а Котлета, он люмпен?

- Конечно.

- А почему ты тогда ему деньги отдал?

- Ты про что? - Виктор очнулся, оторвался от дороги, посмотрел на сына.

- Ты ему дал деньги, а Рыжему на автобазе не дал.

- А… Нет, он не люмпен, нет-нет, нельзя судить человека по внешнему виду. Нужно на дела смотреть, на работу, а не когда он ведро на помойку выносит. Котлета, видишь ли, за свои обязанности, которые он итак должен делать, трешку не просит. А Рыжий – просит, хотя ему за работу закроют наряд. Потому что он считает, что раз я по загранкам мотаюсь, то дефицитом торгую направо-налево. Ну как тут на водку не взять, да? С барыги-то, да? Притом, ничего обо мне и не зная. Котлета – пьяница, но в деле мы его не видали. И потом, - Виктор весело улыбнулся, - он долги отдает или как минимум,признает, то есть, он тебя за человека считает, потому и сам человек. Чувствуешь разницу?

Виктор подался к баранке, снял руку с баранки, сжал пальцы щепоткой, и, подражая Райкину, залопотал по-восточному: «Ты еще малядой, не понимаещь весь смисл. Дифцит – это смисл. Пусть все будет, но только чтоби чего-то не хватала. Тогда - ты меня уважаищь, я тебя уважяю, и ми с тобой – увяжяемие люди-и!»

Засмеялись…

Славно!

Длинный весело на соседа поглядывает: он как шпион в темных очках,стекло опустил, руку в синей рубашке на ветер выставил, пальцы распялил, другая - на огромном руле. Темные пряди с затылка то и дело в верх ветром подбрасываются… Не красавец отец – лик овальный, нос кнопкой, подбородок двоится, лобешник покатый и уже две проплешины по углам его лезут к затылку – чистый бухгалтер, зачем-то понтующийся, а до чего же с ним… красочно! Нет – живописно! Словно не в кабине КАМАЗа сидишь, а в натюрморте волшебном летишь над землей и дышишь всеми красками мира!

Про утро уже и ни слова, отец – молодец. Знает, что сын науку усвоил, не бурчит, не занудствует.

Послезавтра он в рейс. И опять две недели невнятицы, а может – и месяц. Каждая секунда с ним драгоценна!

***

Жизнь продолжается, и вроде по-прежнему, только мать прочно у деда осела, в комнату, где жили сначала, все вещи свои из малосемейки на такси увезла. С папой только по телефону, но к Женьке не лезет, а он на два дома живет.Когда он с дружками детства, что на квартале мячик гонял, общается допоздна, у дедов остается. Когда отец в рейсе – строго живет у него, ворожит со своими пластинками, в одиночестве концерты устраивает, на гитаре поигрывает. Женя сильно отдельный, новых друзей не заводит. Как с ним дружить, когда он всех на голову выше? Только в школе с детьми и общается. И со взрослыми не заводит компании, потому что не любит сын быть вторым номером. Первый всегда и во всем. Потому в нем уверена. И личной жизнью пора уж, совершенно никчемной, пустой, наконец-то заняться, - думает мать Вероника, Вероника Михайловна, щуплая женщина тридцати восьми лет, с большими глазами, и вечным каштановым девичьим хвостиком, или клубочком, на затылке устроенном. Стоит, придирчиво в зеркало глядя, с помадой пурпурной в руке… Прежде в учительской молодые коллеги обоего пола с отчеством путались, а с глазу на глаз обращались только по имени. А теперь никто ни Верой, ни Никой больше уже не зовет. Строго официально, Вероника Михайловна. Годы идут, надо что-то решать. Только сыну невинному как объяснить ее положение, мысли и цели? Все для него черно-белое.

***

- Значит, чтобы бутылок я больше не видел. Тоже - ни окурков, ни помады, ни гандонов. И никаких следов ваабще, ты понял? Учти, найду, поменяю замок. Забудешь дорогу сюда. Потом, у тебя мозги есть? Почему соседи судачат? Так, от них жалоб быть не должно. Ты не один в этом мире. Люди все видят. Особенно безобразия. Хорошее плохо видят, а плохое – отлично. Если уж не можешь без бардака, делай его тихо, и чтобы комар носа не подточил. Ясно-ясно?

Женя кивнул.

- Розумьешь?

Женя, слабый в коленках, снова виновато кивнул. Отец же, сидящий в кресле напротив, школьный дневник взял с музыкального столика. Раскрыл на последних страницах, пустых и просторных. Кроме, разумеется, строчек, заполненных педагогами, чтобы было понятно, по какому предмету «банан»

- Не журнал, а чистая Африка, плантации и плантации, – он пролистал пустые страницы, потряс дневником в воздухе, сложил руки на груди, - это -учимся, так?

Они сидели напротив друг друга у маленького музыкального столика, на котором громоздился массивный «Арктур», с темно-коричневым плексигласовым верхом, прикрывающем эквалайзер с движками и круг дорогого проигрывателя.Солнце смотрела в окно лоджии,желтизной на паркете играя. Зеленый ковер был скатан в рулон и поставлен у двери. На нем отец обнаружил бычки.

- Мать в курсе?

- Ты о подругах?

- К черту баб, я про школу.

- Да нет, ей ничего не известно!

- Вот чтобы и не было.

- Не будет, я обещаю! – Женька прижал руки к груди, - и водить никого больше не буду!

- Я не о том.Води на здоровье. Только мужиком нужно быть. А это не хером определяется, не мудями, а тем, что вот тут, - Виктор постучал себя по виску, потом озабоченно взялся за подбородок, погладил как бороду, - Нужно сперва выполнять ту задачу, что жизнь поставила. А твоя задача – учиться. Я же тебе доверял? Ну и что? По истории двойка, стыдоба…- полистал дневник, -Еще понимаю, по алгебре, но история…как понимать? Тебя контролировать некому, да и… как это - контролировать? Срам.

Снова раскрыл дневник.

- По литературе трояк. А мать – учитель русского языка, - положил дневник рядом с проигрывателем, - пойми,женский пол никуда не исчезнет.А учебу запустишь и все.Нет, я не против, иди в ПТУ,если дело нашел. Именно,если профессию нашел по душе, а не потому, что до дна опустился и ни на что не способен, как люмпен, только гайки вертеть… Тот женский пол, что ты сюда водишь, это как раз их контингент, поздравляю.

- Пап, я не люмпен! Я все еще наверстаю! Я обещаю! Какое там ПТУ, ты чего?! Я не люмпен!

Отец озабоченно махнул рукой, встал.

- Ты к матери?

- Да! Бабуля обедать зовет.

- Ну, пойдем. Бардзо вазна размова намечается у нас с мамой, как говорят братья-поляки.

Хлопнул руками по коленям, встал.

- Какая «размова»? – Женя испугался корявого слова, послышалось с болью «размолвка».

- Как будем Новый год проводить,– засмеялся отец, - не пугайся,

Уфф, на разговор с нашей мамой идем. Просто на разговор. Как обычно.

А чувство – гора с плеч!

***

Да, круто изменилась жизнь Женьки с того памятного дня в сентябре, когда он по кварталу на КАМАЗе проехал! Прежде он тоже ключи у деда от гаража уносил, забирался в машину, ключ поворачивал, не запускал мотор, а приборы включал. А с того дня осмелел, словно дедов взгляд ему санкцию выдал. Как отец в рейс поехал, подступил к Михайло Иванычу: «Дед, а дед, а давай я машину помою». «А чего ж она, разве грязная?» - отвлекался от газеты полковник в отставке, очки не снимая. «Пока нет» - скалился Женька, - а через час очень даже» «Через час? А что случится за час?» «А я за антоновкой смотаюсь в Садки, там сад беспризорный. А там дорога проселочная, ну, мало ли, еще не высохла после вчерашнего ливня. Мы с отцом в том году антоновку на сок собирали» «А что же, она еще не отошла?» - не врубается дед. «Не, мы ж не на варенье, на сок!» - веселится нахал. «А-а, на сок, тогда ладно». «Ну, так я возьму машину твою?» «Я никуда не собираюсь» - качает головой предок, с головой погруженный в статью. «Да зачем ты? Я сам за руль сяду, вон, Пашку возьму, или Вовку. Окольной дорогой поедем, мимо гаишников. А?» Тут только до деда доходит, о чем просит малец. Набирает воздуха и начинает грозить: «я тебе «возьму»! Так «возьму» своих не узнаешь! Ремнем перетяну поперек спины!» Энергично встает, идет в коридор, проверять ключи от машины, в шкафу коридорном, на двери где обычно висят… Да, на месте. Ну и ладно, глумил сорванец.. Снова в кресло у телевизора – очки нацепил и в газету.Женя смотрит на деда, хитро прищурясь: «старый думает, битва закончилась полной победой, сейчас. Это было только начало!» Скоро пацан снова пристал как к спине банный лист, дай, да дай, дай, да дай. Потом регламентом начал стыдить, ишь, подкованный – когда, мол, ты ездил-то на ней последний-то раз? Еще весной, во-во! Дождешься, машина скрипеть вся начнет! Уже осень вовсю, а «Волга» стоят не должна, подвеска должна работать, так папа учил. «Де-е-да-а! Я не поеду за соком! Я только здесь! Пошли в гараж вместе, я покажу».

Мог Женька сам ключи взять, конечно же, втихаря. Да что говорить, и не раз и не два он их и брал. Да чего там скрывать: и ездил, конечно! И не только в Садки, а и за город. На озеро! По сути, ему нужна была просто легализация статуса. Папин урок хорошо впрок пошел. Да. Касательно механизмов. Ага.Нужно прямо говорить, что задумал. И… эта… машину бы нужно, конечно,помыть.

Достал в этот вечер гросфатера внук, пристал, да так влез под кожу, что даже бабка с кухни не утерпела: Миша, дай ты ему уже ключи, пусть успокоится! «Какой дашь, чтобы он машину мне раскурочил?» «Да с чего он ее раскурочит? Он грузовик витькин водит, сам видел!» «Ну ладно, идем» - отложил газету старый полковник, поднялся, пошел в комнату, одеваться. Через минуту вышли из дома, по аллее под липами сто метров мимо домов, подошли к гаражной линейке. Дед аккуратно снял висячий замок, ткнул в отверстие ригельный ключ … Открыли ворота. Через минуту дед выкатил мягко фырчащую «Волгу», вылез из машины гараж закрывать, хотя Женька кричал, что сам все закроет… Обернулся на машину - и крякнул. Арки над колесами все грязью заляпаны, двери – до половины в коричневой корке, стекло лобовое – в мути два окошка прозрачных, что остались от дворников. С минуту подумал. Повернулся к виноватому внуку.

- Значит, узнаю, что возишь баб, ключи перестану давать.

- Не узнаешь! – захохотал Женька, - и вообще, машина тебе-то зачем? Тебе давно пора помирать!

- С чего вдруг «пора помирать»? - обиделся дед, - ничего не пора. Я еще поживу…

- Вот-вот! А я буду тебя на "волге" возить как личный шофер!

В тот вечер они по городу ездили, на берег реки, там машину наспех помыли, Женька водой поплескал из ведра, что было в багажнике. Потом катались по городу, внук автобазу отца показал, на вокзал заскочили, по окружной повозил, рассказал, как учился с отцом. Вернулись домой чуть не за полночь, застали бабулю в слезах. А вообще-то внук деду понравился. Твердо рулил, как завзятый водитель. Как… ну точно - персональный шофер!

Да и насчет баб поздно дед спохватился. Машина славно службу свою сослужила. Хотя, если вспомнить пошлое присловье пижонов, что автомобиль для мужчины есть продолжение органа, в этом качестве Женька в ней не нуждался. Только попервости, когда учился скучающих телок снимать. В те дни бежевая, надраенная «Волга», ГАЗ-24 была безотказным подспорьем. Дамы, что шастали парочками, завидя машину и одинокого, в заграничном прикиде юнца, устоять не могли. Брали вино, сигареты на женькины деньги, покатавшись по городу, загружались к отцу и гульбасили там до утра. А дальше он уже и сам приобрел популярность. После пяти часов вечера, телефон разрывался от дамских звонков.И в голову никому не входило, чем особо вьюнош гордился, что никто не давал ему меньше семнадцати лет. Или шестнадцати. Если любопытные девы все же докапывались, Женька на орган показывал и предлагал самим посчитать. «Сантиметры – годы мои», - говорил философски, сигаретой затягиваясь.Так и жил до взбучки отцовской. После нее поклялся взяться за ум.

И все равно, был как в тумане, с глазами-ушами, ватой заваленными.

Глава 5

И вот в том декабре он сидел на кухне бабули, суп уплетал с большими пельменями, бабуля в раковине гремела кастрюлями, потом колонку надней пыталась зажечь, ворчала и шла в дочкину комнату, где сидели Вероника и Виктор, стучалась, чтобы пожаловаться, что опять розжига нет. Потом видела в щель, что Виктор сидит на стуле, напротив жены, согнулся, обхватил затылок руками. Замолкала испуганно,. А дочь ее на диване, спиною сидела к двери, не видела, увлеченная, что мама дверь приоткрыла. Говорила, будто на машинке печатая. «Станислав на Новый год останется здесь.Он взял отгулы на кафедре, неделю будет жить здесь. Я эту неделю проведу вместе с ним. Нужно расставить точки над «и». И я хочу, чтобы избежать кривотолков, провести время в нормальной квартире.» Бабуля закрывала дверь аккуратно, крестилась: «Что же эта -то, господи, мужа за любовника просит ». Делала к кухне шажок… и останавливалась. Голоса же за дверью снова звенеть начинали. Громко и нервно, рассерженно.

«Вероника Михайловна, мне оставить жилье для тебя и любовника? Я не ослышался?»

«Он не любовник, он первый мой муж, и женин настоящий отец», - отвечал женский голос, - Это тыу нас будешь бывший во всех отношениях, если так себя ставишь. А он, возможно, и будущий»

«А почему же – «возможно»? Какие препятствия?- если бы Женька их слышал, точно б сказал, что отец по своей привычке рукой в воздухе вертит, - «Потому что не решено окончательно. Мне нужно спокойно подумать, поговорить обо всем» «Прежде не наобщались? У «Таси»?» «Ой, только давай не устраивать сцен? Я же была честна и все ясно давала понять. И потом, тебе-то разве разница есть? Это же просто жилплощадь» «Это мой дом» - глухо отец отвечал. «Да-да, такой же, как здесь, где ты бываешь раз в месяц. Витя, ну послушай, ты же все равно будешь в рейсе?» «Тягач на регламенте. До десятого января я здесь, в городе. Хотел вам с Женей Минск показать» «И на чем бы мы с вами поехали? На папиной «Волге»? «Как вариант. Резину только надо поставить». «Правильно, как клюнул петух, так ты спохватился, о семье своей вспомнил, - помолчала, и вновь начала, тоном, впрочем, просительным, -Послушай, я же не знаю, для меня это воскрешение чувств… так неожиданно. Неужели так трудно понять? Я сама не знаю, как ко всему относиться, - пожала острыми плечиками в кофточке белой, - «И тогда ты мне дашь еще один шанс? Позволишь себя завоевывать?» - быстро ответил отец. «Я не знаю. Я честно – не знаю». «Нет, Вероника, снимайте номер в гостинице» «Там же мест не бывает» «В «Новой» найдутся. Их там четыреста. Олимпиада закончилась, с номерами нормально. Твой медицинский светила, может из деканата московского его забронировать. Жлобы перед Москвой лебезят,сразу найдут, – и вдруг сильно хлопнул себя по коленке, - Или денег жалеет? Это же трешка на день, не считая еды?» «Это низко чужие деньги считать!» «А разрушать жизнь чужую –нормально? Это же…как приговоренного к смерти просить самому застрелиться. Ты, Ника,будто стезю свою нащупала, из цитаток вдруг вынырнула. Ну и как оно, хорошо? Жизнь хороша, где можешь другими вертеть? Потаскуха ты, вот ты кто, тебя к детям нельзя подпускать» «Если я потаскуха, давай разведемся, – твердо ответила мать, -- но тогда и Евгений сразу узнает отца. Как он поступит? Я думала оставить что-то между нами, хотя бы дружбу, сделать сближение их постепенным, но тебе это видно не надо, ты хочешь сжечь все до конца - хорошо!» «Только не надо руки заламывать…» И – молчание. «Ладно. Иди, вселяйтесь… на десять дней… проверяй свои чувства. Не будем портить статистику… буржуинам на радость»

Бабушка на кухню все же отходит. Евгений пельмени уплел, сливовый компот теперь добивает с батоном. А из комнаты матери хмурый выходит отец и в ванную сразу. Вода зашумела. Минуту спустя, с волосами, сильно намоченными, появляется в кухне, натужно кивает бабуле: извините, раскланиваюсь. Есть расхотелось. «Ну чего, пап?» «Чего?» - на сына взгляд переводит. «Договорились, как будем новый год проводить?» «А, да. Здесь его встретим. Ну ладно, Людмила Никитична, я до себя, будьте здоровы!» «Витюш… - бабушка тут близко подходит, и шепчет на ухо почти, - ты уж прости за нее нас, пожалуйста?» «Да вы тут причем? ». «Стерва она». «Не надо так, всяко бывает» «Кто стерва, бабуля?! – весело внук голосит, выходит из-за стола, присвистывая, не убрав тарелки, в ванну мимо отца в ванну бежит. Ответа не ждет, ничего не видит, не слышит. Органы чувств ватой заложены, гормоны бурлят.

Потом Новый год. Сидят за столом в белой скатерти, холодец, оливье, отбивные. Чокнулись шампанским, старый год проводили. Родители друг с другом подчеркнуто вежливы. Бой курантов, затем мать поднимается, говорит, что нужно к подруге, помочь с больной мамой. Мать ушла. Потом поднялся отец, Женя удивился, пап, ты куда, я тогда тоже с тобой!» « Да я не домой, - смутился отец, – Вот еще, пока не забыл: у нас неделю будет жить старый приятель с женой. Я на эту неделю в общежитие съеду». «А ты не в рейс?» «Тягач на ремонте» «Завтра забери, что тебе нужно, только позвони предварительно. Не пугай их. А сам живи пока здесь. Ну, я пойду, дела еще ждут».

Какие дела в Новогоднюю ночь? Хотя – ладно. Дела так дела.

***

Сильный баритон в трубке ответил спокойно и уверенно: «Слушаю вас. Вы Евгений? Что ж, приходите, мы будем рады». Это был не папин глуховатый и отрывистый, пролетарский басок, от которого на душе сразу теплело, потому что все самое лучшее в жизни, все, что к Женьке пришло в виде вещей и умений,сопровождалось этим баском. Нет, мембрана передавала уверенный и размеренный тембр, низкий-низкий и словно бы бархатный, будто он вот-вот запоет… Да-да, как у певца Яна Френкеля, или Френка Синатры, которого, не смотря на нелюбовь к загранице, страшно любит отец. И вместе с тем этот голос отчего-то сразу напряг. Длинный прямо почувствовал, как трубка отяжелела в руке. Звонил он из автомата, что был на углу пятиэтажной малосемейки отца, потому что пошел, ни о чем не думая, и лишь у подъезда вспомнил о необходимом предупреждении. И вот, порылся в карманах, нашел две копейки. Сделал, как договорено. И теперь? И теперь идти расхотелось. И вообще, с какой такой стати отец у себя какого-то «приятеля» поселил? Чем он «приятелю» так сильно обязан? Женя заволновался. Нет, это ни на что не похоже, вообще! И главное, - он от возбуждения даже сжал кулаки, - этот старый чувак – почему-то Длинный сходу решил, что он крепко в годах, двумя словами буквально так дело обставил, будто он, Женя, идет к нему в гости! Он – ему – разрешил – в его – дом – зайти! Это как?! Проходя мимо помойки, Женек разбежался, подпрыгнул и грохнул ногою о мусорный бак. Тот был пустой и потому загудел. Грохнул еще раз – тудух! – ба-а-ам-м! – отвечал ноге короб ржавый. И еще раз – ту-дух! Ба-а-ам-м!

Непонятно почему успокоился. Может, таким дурацким Макаром он раздражающий тембр в помойку отправил? Женька поежился, подышал в ладони – снял перчатки, пока по телефону звонил. Сунул руки в карманы, ссутулился, и к бабке дворами пошел. Шмотье подождет. Аляска и теплые брюки имеются, хватит. Он все равно на каникулах у бабули жить собирался, а магнитофон подождет. Все равно у дедов громкость сильно не сделаешь. Мать объявила, что она на экскурсию в Ленинград собирается. С классом или со школой. Что-то сказала ему, а он одно разобрал, что бабкина хата пуста! В смысле, без предков. И ладно! Да и дело в общем, не в хате, а естественно, в гараже! И в том, что там скрыто. Хотя оно теперь бесполезно – Женька вздохнул, вспоминая, как отец предлагал рвануть в Белоруссию, а он ему подкинул идею на дедовой «Волге» поехать. А отец возьми и напомни: колеса поменяны? На летней резине поедем?!

Ах, блин, сколько же в жизни у взрослых мешающих жить мелочей!

И опять к телевизору. В комнате темно, скатерть белеет, закуски, салаты. Бабка с дедом о чем-то бубнят. Длинный украдкой допивает шампанское, ждет новогоднее поздравление к советскому народу.

И вот на экране, широколицый, седой, с отдышкой говорящий генсек. взгляд чуть калмыцкий, раскосый, благородная седая прическа, костюм идеальный – все чин по чину! Жив курилка, в Кремле заседает, не на койке больничной, как «голоса» говорят. Поздравляет советский народ с одна тысяча девятьсот восемьдесят пятым годком! Сороколетье победы! Ужас, как много. Почти бесконечность. Ему будет только тринадцать, а уже за плечами вся жизнь! Закончилось детство, он водит большой грузовик, ростом как взрослый, по бабам гуляет. Да и в стране - снесенные города воскресли и разрастаются вширь, разбухают заводами, кривая рождаемости прет в небеса, а население области – пишут в газете - с довоенным сравнялось. Думали, никогда не сравняется, а вот, сорок лет - и войны словно не было. Только дед в госпиталь все чаще забуривается, осколки над сердцем «пасет» с докторами, как он говорит. Вот и сейчас, в январе, на два месяца ляжет. Эх, почему не весной?!

Дед лег спать, заскрипела кровать. А Женька с бабулей остался смотреть «Голубой огонек». Хотя старая прежде всегда вместе с дедом ложилась. А сейчас вот с внуком осталась.И все-то то время, пока в цветной «Темп», ящик огромный, глядели, бабуля словно что-то пыталась сказать. Но подсказки будто ждала. Вот с поздравлением выступает артист знаменитый Ефремов, поздравляет ученых, писателей, ткачих, токарей – каждому своего чего-то желает, последним, например - силы в ногах. Бабуля завороженная смотрит, узловатые руки на коленях сцепив, а артист завершает: «а женам с мужьями желаю терпения!»

- Вот! Терпение надо женам с мужьями. Эх, дети, - и краешком платка глаз утирает.

- Спать, бабуль, чего не идешь?

- Скоро пойду.

***

На третий день трубку в отцовской квартире никто не поднял. Куда-то ушли постояльцы загадочные. Длинный собрался и по зимнему городу - к папе, в его малосемейный кубический дом в центре города, напротив Главного кинотеатра. Ключом отпер дверь, толкнул и оторопел – дверь на цепочке. Дерг-дерг – не дается.У папы она только для вида болталась, а тут…. Дважды дернул опять… снова - раз и другой… «Сейчас, сейчас, я иду» -голос матери слышит! И та, как ни в чем ни бывало, словно свалившись с небес, в домашнем легком желтом халатике до коленок к двери подходит, где огорошенный сын язык проглотил. «А ты уже из экскурсии?»«Я ненадолго. Сейчас уезжаю опять, зашла взять кое-что» «Тут же твоих вещей вроде нет?» «Есть, сынок, есть. Заходить-то ты будешь?» «Да не, я так просто. Вдруг папа…» «Кстати, Виктора видел давно?» «На Новый год, как и все» «Он в общежитии, пока тут друзья наши стоят на постое. Ты бы проведал его? Вот телефон коменданта, - мать пишет на блокноте пять цифр, отрывает листок, - позвони, уточни в какой он норе обитает». «Так ты снова уедешь?» Мать отвернулась, сказала значительно, как она это умеет, что Женьке сразу стыдно становится: «Уеду, уеду, ты зачем переспрашиваешь?»

Поэтому Длинный – на следующий день сходил в общежитие на окраине города, в район новостроек, в серый дом о пяти этажах, где один коридор и двери напротив друг друга. Потоптался под отцовской «норой»,постучался в коричневый шпон, позвал, потолкал – нет, ни звука, и заперто.. Наверное, в рейсе отец.

***

Дед отправился в госпиталь. На два месяца. Значит, выписка в марте. И если уже начнет сходить снег, он заедет за ним на машине. Старик оставил ключи, но велел машину не трогать, резина неменяна. А на дорогах – зима! Ледышки и наледи. Надо ждать оттепели, чистого сухого асфальта.

А дома снова вдруг мать объявилась, опять упала с небес из экскурсии. Длинный в дом забежал, она – говорила с бабулей на кухне, голыми локоточками в цветочки на скатерти стола упираясь. Говорило долго, но неразборчиво. Когда зашел, сразу умолкла. Бабуля стояла спиной, у плиты переворачивала на сковородке оладьи.

Отодвинул стул, сел за стол с края. Взял тарелку. Поднял глаза на мать.

- Нет в общежитии папы.

- Нет или дверь заперта?

- Заперта. Я постучал - тихо. Позвал – тоже.

- А вахтер что сказал?

- Он только номер комнаты дал, – мать отвлеклась, привстала, взяла с холодильника за спиной маникюрные ножницы, принялась неумело подкусывать заусенчики, - Я спросил, в какой комнате папа, он ответил и все.

- Да, мамочка, запил твой любимый Найденов. Правильно отец говорит, все водилы рано или поздно на бутылку садятся. Вот и дождались. Слышишь, мамуля? Бочкин видел Найденова в ликероводочном, в брюках и в одной футболке и тапках босым, – мать подняла большие глаза к сыну, - покупал водку, целую сумку.

- Не бреши! – в сердцах бросила бабуля, стукнув лопаткой о сковороду, повернула к ним широкое, красное лицо под конусом нестареющих, черных волос, - Валерка сказал, он две бутылки фирменных брал. Мужик что, на праздник себе уже и бутылку не вправе купить?

Оказывается, их сосед, пьянчуга Котлета, завсегдатай винных отделов, видел отца в профильном магазине «Кристалл». И он, как завсегдатай отдела, имеющий деньги на водку ровно неделю, его не мог не заметить. Поскольку – дежурил. Виктор смутился, но трояк одолжил с полуслова. О чем Бочкин, заикаясь, поведал проходящей мимо него Веронике, с обещанием вернуть деньги сынку или ей, если Виктора увидать не придется.

- А сколько до этого брал? Ведь его случайно застали! – мать, не ведающая о валеркином способе пить, торжествующе ручки домиком, как пастор, сложила. Потому твердила, - Я же тебе говорила – он пьет. Все соседи мне жаловались, что от него житья летом не было, сплошные скандалы с музыкой и дешевыми бабами.

«Ого! Кажется, я попался» - Женька в шутливом испуге обхватил голову руками. Но женщины на него не смотрели, через стол говорили.

- Доча, а? Доча?

- Что, мама? Я слышу.

- Да что ж ты напраслину на человека возводишь?! Он же на тебя молится, молится! Какие могут быть… женщины:?

- Ну, пусть женщины для друзей, но спиртное? Мама, говорю тебе, он пил и пьет, просто прежде умело скрывал, знал, что я не терплю. А теперь вот… все вскрылось.

- И пусть пьет! И что, значить, можно теперь б…ю позориться на весь белый свет?! – плохое слово бабуля сказала одними губами, потом перемахнула белое полотенце с одной руки на другую.

- Мама!

- Я ничего не видел! – Женька весело, искоса поглядывая на мать, закрыл уши.

Бабушка снова обернулась к Длинному

- Витя вчера спрашивал о тебе..

- И хорошо, что тебя не нашел, - подхватила мать, - Я запрещаю его посещать. .

- А почему? Это ж непедагогично, маман! - радостно хмыкнул Длинный,

- Послушай,не нужно поощрять его пороки. А если вещи хочешь забрать, завтра там до вечера никого не будет.

Тут Евгения осенило, летом, в пору особенно частых гулянок, папа ездил в Прибалтику и Польшу, и один раз по дороге застрял в Ленинграде, и даже звонил оттуда. А потом, уже в Таллине застрял на неделю, потому что груз на консервном заводе не был готов.

- Мама, а как папа мог пить целое лето, если он все лето звонил из Таллина и Ленинграда? Он же тогда рыбу возил в Польшу, помнишь? Помнишь,ящик шпрот он привез?

- Ну и что? – мать равнодушно перевела взгляд больших глаз на сына, - хочешь сказать,соседи обманывают?

- Нет, они не обманывают! Я просто что это не папа! – широко ухмыльнулся Женька, подмигнул и побежал в коридор. Убежал и не слышал, как мать умоляла бабулю не звать к телефону Евгения, если Найденов ищет его.

- Да разве можно так делать?– серчала бабуля. - Он же Вите как сын!

- Но он уже открыта по ликеро-водочным отделам шатается, да еще одет забулдыгой. Чему он сына научит?

- Что-то ты, Ника, крутишь тут, вот. Ни разу его пьяным не видел. Он же не пьет.

- Мама. Он – пьет.

Тем же днем Женек на квартиру к отцу забежал, взял магнитофон, забрал диски. Подумал на миг, не пригласить ли одноклассников, чтобы здесь погулять. Но в квартире стоял какой-то чужой, не дружеский дух. Такой… покровительственный. Словно тот голос, в помойку упрятанный. И он позвал всех к бабуле, где они и переписывали«металлику» и «скорпов», «эй-си-диси» и прочая. Гудели колонки, стучали ударные, друзья маломерки кричали наперебой за дверью закрытой, краснея от радости, что сам крутой Мишин Евгений их пригласил, а бабушка с красной трубкой в коридоре стояла, и что-то виновато в телефон говорила….

После каникул с отцом пересекся. Со школы вернулся, а отец сидел на кухне у бабушки, довольный, аккуратно о тарелку постукивал ложкой, и ушицу нахваливал. Но не за ухой он пришел - колонка опять стала гаснуть, и бабушка даже коменданту звонила, официальную телефонограмму оставила, мол: «для Найденова, строго секретно. Пусть приедет по адресу, гаснет колонка» И по этому поводу наварила, нажарила всяческих лакомств. Помимо ухи, картошка с селедкой на столе вкусно пахла, целая гора сдобы желтизной обдавала, пирожки с мясом, капустой и луком с яйцом. Женька с удовольствием присоединился к отцу. Когда бабушка вышла с тазом грязной воды, в которой полоскала тарелки – грязную воду она выливала только в уборной, чтобы «не забивалась раковина».

- Людмила Никитична,сливайте на кухне. Тут колено в два счета пробить…

- Это тебе их в два счета, а нам в нам рубля. Ты ж здесь не живешь?

- Ну… я бы не против.

Бабуля ко всему, что может в доме сломаться, относилась суеверно-мистически. Ворча под нос, с тазом впереди себя, вышла.

- А где ты был, когда я заходил? – спросил Женька.

- А не передавала бабуля?

- Что?

- В Минск ездил за МАЗом.

- За МАЗОм? Ты на новой машине?

- Хотел порулить по дороге из Минкса, да ты весь в делах, бабуля сказала.

- А почему говорил про экскурсию?!

- А - для сюрприза.

- А теперь ты - домой?

- Нет, еще в общежитие. Друг пока не уехал, - прищурился отец, - проводишь меня?- Женька кивнул, - А сейчас колонкой займемся. Неси инструменты.Нужен ключ разводной, отвертка крестовая и прямая…

- А они в гараже.

- Дуй в гараж.

И дальше весело чинили колонку, разбирали снимали кожухи, скручивали нагревательный блок, чихая, в стороне от дома, прочищали витую трубу кислотой, потом, ругаясь, на место ладили, потом искали прокладки, бегали по соседям, и снова в гараж, вырезать из старой резиновой камеры.

И вместе пошли в общежитие. Долго разговаривали, отец смеялся, а у вахты все нетерпеливо на телефон поглядывал… Вышли на крыльцо, обнялись.И какое счастье Женька почувствовал!

Вот так бы всегда.

***

Не зашел отец. Бабуля сказала: «звонил, просил тебе передать, что в рейс вызвали срочный». Ну, рейс так и рейс. Жизнь продолжается.

После каникул вернулась и мать, из «экскурсий» - ехидно Женька спросил – только шейкой лебяжьей чуть дернула. С достоинством взялась за тетрадки. Евгений и сам приналег на учебу, думая о доме родителя, почему не сказали: друг съехал, остался? Ведь если в рейсе отец, он может быть там. Спросил мнения матери, та пожала плечами. Потом зло ответила, словно бы была недовольна упоминанием папы: «позвони, уточни». И внезапно добавила: а ты что, дальше жить у Найденова хочешь? «Да, у папы, а как?!» изумился Евгений. «И вещи свои туда обратно потащишь? Магнитофон, и пластинки?» «Ну да, а чего?» «Да смотри, чтоб не пропил. Придешь как-нибудь придешь, а там их уже и не будет». «Кто – пропил?» «Да «папа» твой названный».

Длинный ничего и не понял по сути. Почувствовал ссору. «У вас размолвка, а я тут причем?» - буркнул обиженно. И все же мать в семье главная. Решил не ходить без просьбы отца. Как он позовет, тогда жизнь обратно вернем. А пока и здесь кормят неплохо… и скоро оттепель будет. Сможет на машине повозить девчонок из класса и прочую «малышню». Без их подсказок и шефства,успеваемость Женьке не вытянуть.

Ну и понятно, пуще оттепели юный водитель страстно ожидает весну.

***

Десять дней – как мгновение. И сомнения слабые исчезли совсем. Вероника шла в школу, по талому снегу, огибая темные лужи, но словно летела. И повторяла, и повторяла: ради чего тебе Ника, себя обделять, счастьем жертвовать? Ради привязанности мамы к рукастому зятю? Ерунда, вернемся к практике «трешки» на лапу. Ради счета в синей сберкнижке на предъявителя, что Найденов ей оставляет? Но денег будет не меньше, Станислав за частную практику взялся. Ради привычки сына к добродушному отчиму? Но к нему возвращается кровный отец, и привычку заменит нормальная связь, голос плоти, родство, что в глаза бросается с первого взгляда – оба высокие, с длинными руками-ногами, оба с тяжелой, круглой, выдающейся челюстью, у обоих пряди естественным образом со лба на затылок растут, только Женька посубтильней чуть-чуть, это он от матери взял, череп поуже, и улыбка словно от французского актера, неизвестным образом проникла в его существо. Этим он, да еще что узок в плечах, словно тростинка – от отца своего отличается. Станислав широк и костист, силен – но не как Виктор, мягкий наружно, а сильный внутри, нет, он с первого взгляда обещает силу, апломб и достоинство! И потому легко сомнения бьются. Она победила. Она знала, что ТАМ у него ничего не получится. Не сложится, не срастется, не сможет. И так и случилось. Она – да - не приполз на коленях, но все же вернулся, и к ней, что при гордости Стаса – событие невозможное! Ведь бросил старуху, отказался от московской карьеры. Он не якшается с быдлом, не любит хоккей и футбол, не любит грязь, механизмы… он будет вечером дома!

Только жить вместе пока не получится. Родители за измену не примут, и придется им ждать, когда же на кафедре малосемейка случится. И это при нашей малосемейке, вечно пустующей, потому что хозяина «дорога зовет». А разве так справедливо? Бывшему квартира зачем? Он может пожить в общежитии, как в те десять дней,и это так просто, реально,естественно при его «пролетарстве» ….Пусть туда и съезжает, что ему стоит? Да это, в общем-то, даже и долг – восстановить единство кровной семьи. Квартиры у нас государственные, а государство – за нормальные семьи.

А еще в дом возвращается врач! Надо папе напомнить…

***

- Да, я хотела, чтобы он вернулся. Я знала, что в Москве у него ничего не получится. А вот приму ли я его, это зависело бы от человека, с кем бы я была рядом. Только вот человека не оказалось. Он пропал на просторах страны! Хотел откровенности? Вот тебе откровенность.

- А если он тебя за дурочку держит? Переждет, пока уляжется буря, а там и назад?

- Не мели, ты не знаешь.

- Почему же не знаю? Там жена о ребенке узнала, обиделась. Как привыкнет, назад позовет. Женщине в годах одной тяжело, а там у него связи, наука.

- Именно, кафедра. Он переходит сюда на новую кафедру. Он давно спрашивал, может ли рассчитывать на меня, соединимся ли мы, если переведется сюда и я не сразу, но дала на это согласие. И не стоит тешить себя какими-то выдумками, что он здесь на время. Нет, не на время.

- Да где он сюда переводится? Его отовсюду турнули и здесь в больницу уходит врачом…

- Простым врачом, хочешь сказать? Да он без двух минут кандидат наук. Он доктор, помогает людям, интеллигент, к нему на прием за полгода занимают очередь, а ты вот, ты - кто? И вообще, откуда вам знать , что там стряслось?

- Есть знакомые общие. Ты не одна училась в Москве.

- Завистники, хочешь сказать. А вот интересно, Найденов, как у вас проснулось любопытство к семье, жизни близких? Кто бы подумал…

- Действительно любопытно, на кого тебя, знаешь, меняют. А что говорят «завистники» я умолчу.

- Нет, скажи.

- Да не нужно. Просто он на любую подлость способен.

- А мне все равно. Да, Найденов, мне все рав-но! Главное, что он здесь и я знаю, что нужна ему, что ему нужна семья, и он на нее способен, он хочет ее. А ты подумай лучше о своем моральном облике, тоже мне, образец поведения.

- Не понял... Мой облик, что в нем не так?

- А ничего, Найденов?

- Не знаю, к чему ты клонишь. Я сделал, как ты хотела. Вы пожили, разобрались в себе. Я, значит, отставлен. Хочешь развода? Пожалуйста.

- Да не в разводе же дело, - вздохнула. - Нам нужно жилье. Нам нужно жилье, чтобы строить семью.

- Ну и живите пока у родителей.

- Исключено, им нужен покой.

- Кто тебе это сказал? Я помню, что Михайло Иванович сильно вздыхал по доктору вашему.

- Это было раньше.

- И что?

- Нам нужно жилье. Отдельное от моих родителей.

- А-а! Вон оно что! Ты намекаешь на мою квартиру?! Так вы у меня жить решили? Ну, мощно, ребята!

***

Не утерпел Женька,к отцу собрался, позвонил, но телефон поднял прежний низкий бархатный голос. И на следующий день тоже. И на новый. Позвонил в общежитие, но там трубку не подняли. Побежал сам. Теперь комендант был на месте, качнув лысым шаром, сказал: «Куда? Ты Найденов?» Женька кивнул. «На скорой в Красный крест его увезли». Однако, парень еще и побледнеть не успел, как в каморке зазвенел аппарат. Комендант важно трубку поднял: «Да, общежитие». Недолго послушав, жестом позвал, передал телефон. «Алло, потеряли? – в трубке был веселый голос отца,- Меня тут на регламент свезли в «кресты» наши местные…. Ну да, в «Красный крест», в больницу, в больницу, да не, все нормально, не беспокойся, завтра отпустят. Если в рейс не поеду, дам знать».

Длинный трубку вернул, вздохнул с облегчением, домой прибежал, бабуле все рассказал. Та причитать начала, да чуть ли не в голос. «Бабуль, все нормально! Он сказал, что отпустят, на регламент забрали!» «Дурамент, а не регламент. Изведут человека, лучше бы уже разошлись по-людски!»

«Как, «лучше бы разошлись?» - удивился Евгений. Бабуля махнула рукой.

***

Деда нет. Женька на диване лежит. Гудит телевизор, повторение «Огонька». Старый новый год, эх, на той квартире ведь праздновали! А тут скука… и алгебра. Положил раскрытую книгу на нос, вдохнул затхлый запах. А за стеной – бу-бу-бу, весь вечер от телефона маман не отходит. Снимает учебник, и снова листает страницы…

«Бу-бу-бу… бу-бу-бу» «С сердцем проблемы? Ты из больницы звонишь? А из какой? Хочешь, я попрошу Стаса, он покажет тебя знакомым? Да, Стас поступает на кафедру, и мы начинаем жить полной семьей. Что «разобралась и я – по боку»? А как ты хотел? Нет, мы не завтра съезжаемся, без тебя невозможно, а Жене я ничего пока говорить не хочу. Я не буду ребенка травмировать, он очень привязан к тебе. Я не буду толкать его к Стасу, пока он здесь не устроится и не получит малосемейку от кафедры. Это я обещаю. Нам нужно полгода пожить, пока не будет ясность с квартирой. Пускай, чтобы его удержать. Тебе-то какое тут дело? Но ты общаешься с Женей как прежде… Да, да, так - я – твоя официальная жена, мы живем у тебя, ты – в общежитии, Женя – у бабушки с дедом. Только распутства оставь, постыдись хотя бы соседей… впрочем, если в общаге мне безразлично. Только тогда сына оставь.Как «хочешь подумать»? Интересные новости! Может быть, скажешь еще, чтобы Стас выезжал?! Да, он еще там… А где нам жить, в общежитии?! Нет, это ты иди в общежитие. Если бы я прописалась, ты бы вообще мне не мог отказать!!»

***

Накануне папа звонил -выписали наконец-то «с регламента».Живет снова на площади у себя, напротив огромного ЦУМа с кинотеатром. – любит Женька шикарный вид из окна, где много людей, где стеклянный огромный фасад - почти ГУМ! По размерам. Ну, так изредка кажется,.. Отпер дверь ключом – ура, и цепочка болтается на косяке!

- Кажется, кто-то пришел.

- Да это сынок.

В комнате большой два мужских голоса.

- Женек, это ты? – голос отца.

- Я пап! А кто-то в гостях? – выглянул в комнату, - здравствуйте, дядя Саш.

На стуле, качаясь на ножках, сидит коренастый, завпроизводства автостанции «ВПОГА», в шикарной дубленке Александр Чепыгин.

- Привет, музыкант.

- Мой руки, - отец говорит, - Я к вам заходил, бабуля нам голубцов настрогала. Ты садись, поешь, мы еще не закончили.

Сын руки мыть побежал, потом зажигал сковородку, не вникая в непростой разговор - уши заложены ватой, новое свидание, новая охота и дедова «Волга» деда - стоит, чистая, свежая, словно конь в стойле, роет копытами землю! Оттепель оттепель! И проснулся мартовский кот.

- Значит, съезжаешь ?

- Иначе сына теряю. И тогда развод окончательный.

- А разве не кончено? Или надеешься, что перебесится баба?

Пауза. Потом Чепыгин опять закряхтел своим решительным басом.

- Вождь в таких случаях говорил, гхм: «Формально правильно, а по существу издевательство», - делал паузу, - Вот и у тебя формально есть семья, а по сути – черте что.

- Я знаю. Слушай, возьми к себе женькин депозит. В общежитие не хочу нести.

- Только женькин? А чего не оба? Где твой депозит?!

И утомленный, тихий голос в ответ - разбитый, пристыженный:

- Я ей всегда книжку оставлял на домашние расходы. Не хочу ничего менять. А Женьке, если что, потом отдай, когда повзрослеет.

- Какое еще«если что потом»?! Чего сопли-то распустил?

- Шумы в моторе услышали. Неизвестно когда поломка проявится. И что это будет. Нужна подстраховка, сам понимаешь.

- Шумы вон твои,– Чепыгин кивнул на раскрытый платяной шкаф, где в одиночестве висел забытый женский халат, - развелся, все бы стихло. Женька тебя не бросит.

- Я знаю. Я ей не могу отказать.

- Не можешь, а надо. - теперь уже Чепыгин говорил покровительственно, как с подчиненным, - Что это за гнилая позиция «не могу отказать»? А если я в комнате тебе откажу? Будешь жить у них под дверью, на коврике?

- Да что ты, ей богу? – отец засмеялся, - на коврике...

- Ни «ей-богу», а мне кроме тебя людей надо где-то селить.

- Так ведь я могу пойти в его общежитие.

- Какое? – не понял Чепыгин.

- Медицинское, что ему предоставили. Речь-то об этом!

- В его общежитие? Не ко мне, а туда?! Ну, Вероника, ну, сила! Вот это наглая... хм...

Женька в комнату заглядывает неожиданно – застает, как отец маленькую синенькую книжицу, по размеру с карту игральную, кладет в широкую ладонь дяди Саши, а тот важно ее прячет в кожаном большом, с тетрадный листок. портмоне. В кухоньке звякает таймер – голубцы подогрелись.Бежит снова на кухню, разваливает по тарелкам пахучую, мясную субстанцию. Ест – и сразу обо всем забывает!

Только… а что Вероника? Они про мать говорили? А что? А… поесть – и в гараж!

Глава 6

***

Да, вышла за книжные обложки полковничья дочь! Что за помутнение рассудка у тихоней вдруг возникает? Какой бес в них вселяется? Потерянной жизни, жизни – без воли, без компенсации? Прежде жила в книжку уткнувшись, голову в плечики спрятав, цитатки выписывала. А теперь зорко смотрит на вся и на всех, кто «в шерсти» живет подходящей, и готова за малую петельку чужую жизнь крючком потянуть, нить в клубочек смотать, чтобы свою желанную материю выткать, и по боку, что кто-то голым останется. Лишь бы свое! Да, легко простила себя и чужое, что считает своим, к рукам прибирать начинает!И звонит законному мужу, и на трамвае в больницу после уроков, с тетрадками в палату приходит. Тихо, ровно, уверенно тянет и тянет. А Виктор? Сердце – не камень, нервы что петли торчащие. Но отчего-тоупорствует. Вот они стоят в коридоре больничном, в кардиокорпусе, на шестом этаже, и на больничный колодец с высоты этой глядя, на мелкие фигурки людей и машин, и слышит Вероника престранное: «больно круто ты взялась, сбавь-ка газ. Может, будет по-твоему,только не здесь, не сейчас, даже ради Женька» «Почему не сейчас? Чего вдруг нам ждать?» Бывший муж в синей пижаме уходит в палату, ложится носом к стене. Думай сама.

***

Когда любишь, все очень условно. А когда любишь, уже преданный любовью своей, то тем более. Многое – имущество, ценности, гордость – в любовь кидаешь, словно в костер, лишь бы унялся, лишь бы не жалил. Аесли от жизни сбегать не привык – совсем дело плохо: нет ни хобби, ни водки – считай, что пропал. Скрутят любимые руки, тело-душу поделят, в петлю засунут - прощай. И сколько бы сгинуло зря, если б не общий порядок вещей, когда на циферблате должно быть«ни нашим, ни нашим», для чего тайные в мире крутятся шестерни.Что-то вдруг щелкнуло у Ники в мозгу и от Вити сразу отстала, к Станиславу напоказ охладела, погрузилась в работу. Стас уехал в Москву, улаживать дела окончательно, быстро вернулся, в общаге медицинской тихо зажил, по вечерам Веронике из автомата позванивая. Та говорила с ним ровно и тихо - занервничал. Виктор из больницы в пансионат на лечение отправился, шумы проверять, душ Шарко принимать и массажи. Был он от дома в двух остановках троллейбуса, и на ночь к себе отправлялся. Женька снова зажил на два дома. Все словно на круг свой вернулось.

Так длилось два месяца.

А потом из госпиталя вернулся «хозяин тайги», полковник Михайло Иванович, которого торжественно Женька встретил на «Волге», Он совсем к отцу переехал, чтобы с матерью дедов не стеснять. И тут же в дом зачастил таинственный друг, Частый Гость, о приходе которого Ника сыну звонила: «Сегодня уважаемый человек в гости приходит, если ты планируешь в гараже безобразничать, бегать с ключами, лучше не надо, не приходи». «К деду он, что ли?» - спрашивал Женька беспечно, не ожидая ответа, и потому пропускал материнское слово мимо ушей: «он… он ко всем и к тебе, в первую очередь, если ты приготовишься». Но Женька не знал, к чему или к кому ему нужно готовиться. У него было все на мази. Дороги подсохли, дед совсем расхворался,рукою махнул на гараж, внук его по врачам и собесам возил, очками на половину лица юность сочную пряча, а по вечерам, честно сделав уроки (или вовсе не сделав) выдвигался на гульбища, одноклассниц там восхищая. Вольготно их лапал на квартирах чужих, снисходительно слушая девичьи визги, на гитарах мучил аккорды, ждал теплых времен, чтобы на озеро девчонок возить, пусть они там его алгебре учат, поражал одноклассников смелостью на дорогах, не боязнью залета ГАИ. «А чего мне бояться? Дед их живо построит, привезу в орденах и раз-два». Собственно, это бравада была. Давно пора было попасться. По всем правилам так. Но что-то в шестеренках жизни заело. И на циферблате стрелка на «нашим» вечно была. Как ни вырулит из квартала с ватагой в салоне - пустота на дорогах! Ни ГАИ, ни милиции, даже участкового Мухомора в плоской фуражке, полтора метра в прыжке, никогда не видать. Просто везенье! К чему бы?

Или что роковое подкрадывается?

***

В марте снова умер генсек, и на престол, к облегченью народа, пришел молодой энергичный министр, что обещало прекращение трауров по почившим вождям, так утомивших людей. Потом – апрель, пленум компартии, и лидер с метой на лбу объявил новый курс – ускорение. Говорил он быстро и четко, хыкая слегка по-крестьянски и часто не глядя в бумажку. Что ж, ускорение? Новое слово. Только куда ускоряться и как? Ладно, партия скажет.

А пока все идет своих ходом. Апрель теплым выдался. Пролетарий после работы кто побогаче – украшает свои «москвичи»- «жигули» плетенкой на руль, и прочими изысками. Те, кто попроще – на первую травку, на воздух с бутылочкой. Дети с мячиком носятся, взрослые личную жизнь так сяк устраивают, книжки читают, тетрадки учеников проверяют, в дальний рейс опять отправляются – медицина проверила, можно. Ветераны мундиры свои достают, орденов и медалей блеск освежают, протирая грубым сукном с пастой ГОИ. Нет ни у кого ускорения, а только у Длинного. Он как народ, а в роли партии – мать. Вероника словно очнулась от сна: как же так, а где планы? Где же дом, где под боком мужчина, где движенье к семье? Да, мужчина проученный холодом, регулярно в гости наведывается, солидно пьет чай, консультирует папу, говорит, как здоровье беречь, спорит с прошлой и будущей, как все надеются, тещей о травах, о медицине народной. Только все ходит он, ходит, а толку-то – ноль. Сын, не то чтоб нарочно, а его избегает, вечно в делах своих детских, в учебе. Родственники за чаем приветливы, а уходит – злословят. Найденов, два месяца словно нарочно в хоромах пустых припеваючи живший, опять в рейсах пропал, квартирой бесхозной дразня, в которой только Женька живет и безобразиям отчима учиться. Определенно пора ускоряться!

***

Утро. Сборы в школу. Маникюрный набор в бархатном черном футляре – щелк – и на место свое, в несессер ге-де-еровский, подаренный когда-то водителем. Косметичка, помада и зеркальце – все на местах, в красном шелке, внутри, в нишах своих. Так бы и жизнь – семья в своей нише-квартире отдельной, сын – с кровным отцом в паре, тушью и кисточкой…

Звонок в коридоре, мать, Людмила Нитична трубку подняла, вздыхать принялась.

- Мама, это Найденов? Дай скорей трубку… Привет. Рада слышать, как сердце? … Сходи в магазин, купи новое… Оставь, мы не дети, а если задержка в развитии, то меня не вини, я шла замуж за взрослого. Да, ты так шутишь, у тебя вечно все несерьезно. А у меня есть проблема. Ну, нам по-прежнему негде жить одной семьей. Ты подумал? Я здесь не вижу хорошего. Ты разрушаешь кровные узы, семью нашу со Стасом и Женей. Он все время с тобой, нахватывается непонятно чего, и избегает своего родного отца. Я не знаю. Ты его подговариваешь? Нет, я прямо не объявляла. Они даже не виделись. Я помню про наш уговор. Но для него слово «отец» связано только с тобой. А ты снова в рейсах своих. Пока ты болел, я молчала, а сейчас снова прошу – дай соединиться семье. Уйди в общежитие, ты все равно в рейсах, это тебе ничего не стоит. Отойди от сына. Что значит опять – «круто берешь». Я это все уже слышала. Да «ускорение» если хочешь, если хочешь «согласно линии партии». Я поступаю так исключительно ради ребенка. У него должен быть настоящий отец и семья. Что «какой он ребенок»? Ты о чем говоришь? Как он «во всем разберется» - он мальчик двенадцати лет. Пусть тринадцати, хорошо, что это меняет?! Мне казалось, что ты благородней, ошиблась, прости.Да, твоя Вероника-Ника банальная стерва, тебе полегчало? Что, убедился?! Разлюбишь теперь? А-а, ты с квартиры никуда не уйдешь, вот как… Странная же любовь.

Трубка летит на рычаг.

«И когда же ты стала стервой-то, а?»

Нет, всегда и была. Просто не было подходящего сердца. Впрочем, это пустое. Все ради сына. И даже месть ни при чем! Месть? Месть за что? Да как же– за то, что с жизнью в ладах. что за словом не лезет в карман. За то, что ничего и никого не боится. А главное, что теперь узнала сама – так и надо, так надо – сильно и просто, не скрипя словесами, не цитируя мертвых, а чувствуя и в лицо говоря. Знает сама, да не может. Неприлично.Так уж научена. Тихо и скромно стоять, как интеллигенту положено, воздух украдкой воруя. Вот за это и месть. Хотя надо признаться, Витьку мотая, тоже она влет живет! И вообще, как давно ей замечено, каждый второй ее круга ищет возможность, чтобы так, безнаказанно, пусть не летать, но хотя бы подпрыгивать, хотя бы на сердце чужом, на вере, доверии, отсутствии знаний. Был бы простак – жизнь наладится.

Дешевки, дешевки...

«Но заодно и семью восстанавливая, чтобы вы понимали! Сами дешевки! Люмпены! Быдло!»

***

Что ж, пора ускоряться. Только не честно и просто, глядя прямо людям в глаза, к любимому уходя в общежитие, разводясь по-людски, сына оставляя в покое, ибо лоб под сто восемьдесят и уж как-нибудь разберется, голос крови услышит, а не услышит, что ж, не судьба, платить за все надо, за ошибки подавно. Нет, ускоряться будем – под картинку реальность вокруг подгоняя, совмещая несовместимое, и усугубляя почти погубленное. Сына будем рядом с кровным отцом усаживать, за общим столом, раз, второй, третий, четвертый – голоса возбуждая. Заодно Найденова во всех смертных грехах обвиним, глуша, таким образом, нажитую общую связь. А параллельно тому – вынося ему мозг, чтобы отдал квартиру, где можно строить семью. Свою квартиру – и что? Нам же нужней, а он перебьется.

А вслед за Никой и государство на третий месяц очнулось! Показало, куда правит его ускорение, куда птица-тройка, во главе с остальным табуном полетит. Это, конечно же, трезвость. Много пьет наш народ. Что делать, чтобы не пил? Конечно же, пить зап-ре-тить. Ограничить продажу спиртного. Вырубать виноградники. Сказать, что пить – плохо! И народ, конечно же, пить перестанет. Потом, где проблемы еще? А вот, к труду в отношении бросовом. Много брака негодного идет на склады, в магазины! Что делать, чтобы не было брака? Правильно, учредить на заводах еще одних контролеров, так сказать «госприемку» над бывшем всегда ОТК. Ну и что, что друг друга дублируют,что процессу труда, производства оно параллельно и никак бракоделию быть не мешает, стимулов труду не дает? Ну и что? Или вы в чем-то нас обвиняете? Или вы, это, нам что-то подбрасыуаете? Наше мЫшление новое, понимаете, от идеалов у сторону пытаетесь увести? Вы это бросьте! Идеалы социализма незыблемы!

Тупость и глупость – идеалы отцов-основателей? НЭП они не вводили? Частника и артели? Что-то тут не срастается. Впрочем, им там видней.

Как-то так передовой народ думает.

***

Евгений зашел – снова в гостях дядя Саша. Слышит в прихожей – возбужденные голоса. Обсуждают на кухне с отцом «ускорение» - очередь в целый трамвайный прогон, в километр, к винному «погребу», который Чепыгин в обед объезжал, слесарюг своих выпасая. В эту зиму он порядок навел, парочку выгнал саботажников самых, рыжего детину, заводилу Романова, перспективой завлек дальнобойства, сказал, что его двухлетку зачтет, в дальнобои рекомендацию даст, если тот бухать прекратит, и заявку официально подаст – отнесешь в свои кадры? Отец соглашается. А теперь с «ускорением», видишь, проблема. Каждая бригада гонца с утра засылает, очередь занимать за водярой. «Вот чего они сделали?! – грохал басом Чепыгин, - это как, нельзя было предусмотреть? У них там в Москве академии, институты, МВД, КГБ, главки-минздравы, некому было генсеку правду сказать?! Академики! Так же нельзя! Я что должен полдня коллектив в очередях свой отлавливать? Мне больше нечем заняться?» Виктор в ответ соглашается – и на заводах плюются, зачем госприемка, понять никто и не может. «В чем политика партии? - риторически вопрошает Чепыгин, - чтобы хуже всем сделать? Не верю» «Знаешь, Саша, когда я в Гданьске грузился…» «В том самом?» «В том самом». «Где верфь? Так там сейчас вроде тихо» «Не тихо. Бурлят. Капитал разворачивают под видом реформ. Знаешь, что друзья мне сказали? С Валенсой кто-то там был тет-а-тет, так тот хвалился, мол, Советы не потому не вводят войска, что Ярузельскому верят, а потому что сами на очереди. Сегодня мы, завтра вы, мол, не переживай. Я говорю – брось, окстись, у нас нет профсоюзов, тишь да гладь, лишь бы глаза заливать. А они говорят – а у вас по-своему будет. Это тут народ гоношистый, на подъем легок. А ваши Иваны лентяи, но и на них свой ключик найдут». «Хочешь сказать, что нашли?» «Я не знаю. Но зачем бардак завели?». «Согласен. Ну ладно, что говорить... А-а, музыкант! Как дела, как учеба? Как мать поживает? Что ты имеешь в виду, что гостем своим забодала? Каким еще гостем?».

***

Значит, с матерью их отношения объяснялись: от пьяницы жена отдалилась. Но Женька об этом не думал. Из школы бежал в гараж, куролесил, иногда ему мать сама говорила –у Виктора сегодня останься. А Жеке того-то и надо! Телефона не было у отца, проверить нельзя, там он иль нет. А койки есть и в притонах! Гнал, гнал снова Длинного ветер попутный, к кабакам и в общагам!

***

Уклонялся Евгений от новых, «режимных», как буркнул вдруг дед за столом, по вечерам посиделок. Мельком нового Частого Гостя видал, ширококостного дылду в очках, странно похожего на его отражение в зеркале. Ловил умолчания, взгляды в гостиной. На приглашения к чаю рукою махал: завтра контрольная, нужно к «наставникам» бечь! Сам – за ключи гаража и в машину, а на ней - на поляны с «наставницами», чтобы за полночь коленками в зелени возвращаться к отцу на квартиру. Раз, другой, третий, четвертый - приглашают, а он не идет. А какой многозначительностью атмосфера нагружена! Как лица мамы и гостя изнутри словно лампой подсвечиваются – «сынок, хочешь страшную тайну расскажем?! Ну, где же вопрос?! У нас готовы ответы! Мы знаем ответ!» А Женьке плевать. Хвать за ключи – и на волю. Нет, любопытство имелось. Но подхватил Женька вирус от батьки жить в отвращенье к интригам. Просто жить, честно, усложненьями брезгуя. А еще понимал, что зимний друг их и есть Частый Гость - в расспросах с отцом провел не один вечерок, хотя сперва Найденов уходил от ответа, посмеивался, «да забудь, дело прошлое». И тогда Евгений об ощущениях своих рассказал, как в январе Частый Гость его (!) приглашал в свой же дом словно гостя, как незримо ладонь на себе ощущал покровительственную,… и вообще. почему он после каникул сразу из хаты не съехал? Что мать тут забыла? Или… - Евгений пораженно смотрел на отца, - она его знает? Отец грустнел и впервые о Госте делился: есть люди, которым ты должен по факту их жизни, а почему, отчего – непонятно. Они себя ставят, что и деться-то некуда. Любой объем заполняют персоной своей, не пройти, не проехать. «Вот-вот!» - Женька обрадовался, - я как к бабуле вхожу, а меня что-то выталкивает! Словно там толпа собралась! Ну, я на кухню - а там один очкастый дятел с мамой кофе бразильский твой дует!» Отец голову на бок склонял: у «гостей»в горле кусок не застрянет. Свой, чужой – все равно. «Так он нам не друг?» «Он мамин знакомый. И хватит о нем»

Вот как - «мамин знакомый»…и в душе подозрения роются… Впрочем, недолго - май месяц зовет!

***

На день Победы Женька деда с бабкой по городу на «Волге» возил. Доезжал до периметра, что между старыми зданиями, скверами и стеной крепостной охраняла милиция, там дед в мундире полковничьем важно рукой махал оцеплению с пассажирского кресла и милиция расступалась. Еще саженей пятьсот проезжали, до второго поста, что почти до самого парка с вековыми деревьями, где собирались друзья-ветераны. Сотни и тысячи их, в черных и серых мундирах, в парадных фуражках, с планками скромными, в броне орденов! А девочки с бантами, юноши, студенты, и взрослые в костюмах и джинсах - все на их фоне теряются – столько их, победителей! Полк, дивизия, армия! Город блеском медалей залит! Какая сила их одолеет?! Только время одно.

Полевые кухни людские вьюны облепили, котлы на колесах с высокими трубами вкусно дымят, солдатики кашу из чрева их черпаками накладывают, народ с котелками отходит довольный! Женька тоже за кашей стоит, потом уплетает. Играют оркестры, клацают, звенят, ударные бьют – праздник, праздник! И опять - сколько вокруг победителей, дедов-молодцов! За их кителями да золотыми погонами теряются даже мундиры милиции. Можно расслабиться. Дед с бабулей пообщавшись с ветеранами теми, что в фуражках с голубыми околышами,важно вернулись в блестящую «волгу», улыбаясь мужиков похвале: мол, ты, Мишка Медведь, как на свадьбу машину надраил. И - на новые улицы, сослуживцев искать. Полковник доволен, форма выезда верная, с персональным шофером! Бабушка в темном платье и белой шали парадной тоже не сказать, чтобы плакала.

Едут, едут по городу, а и не узнать крепостного угрюмца, что в прошлое смотрит старыми зданиями екатерининской выделки: уже и асфальта не видно, ордена и погоны – гектарами, как золотая пшеница, что за ночь взошла!

***

- Ну и хватит, сынок. 9 мая, у тебя выходной от уроков. Сегодня, пожалуйста, окажи уважение: машину в гараж и к столу…

Так мать говорила, накрывая на стол, расставляя фарфор и бокалы.

- Никаких возражений! Деда обидишь! Я Стаса молчу, мы с ним для тебя несущественны.

Женька вида не подал, хотя «мы с ним» не шутя напрягло. И вроде давно она «с ним» говорит про себя и про гостя, но только теперь воскресли январские призраки, только теперь убедился: не ездила она никуда, а жила на квартире Найденова с другом своим, а его за придурка держала. Но ведь его мама сызмальства честью стыдила: «лучше смолчи, но не ври, не обманывай» и,теперь вот - сама?Нет, не верится. Она как генсек для народа, и чтоб ему, как и народу, врать прямо в глаза? Да ну, ерунда.

Потоптался, снял нехотя «кроссы» с полосками адидасовские, Найденова крайняя дачка. За красную трубу телефонную взялся, завертел прозрачный кругляш.

- Ладно, только отцу позвоню, узнаю, может, ему чего надо. Вдруг он не в рейсе.

- Какому отцу?

- Такому-своЁму.

«СвоЕму!» - сказал по-простецки, как Пашка дружок его любит и мать передернуло. Фыркнула, плечики дернулись. Встала спиной, полотенцем хрусталь протирая.

Вздохи, вздохи.

А Длинный услышал в трубке отца, и – ушел! И к столу - не вернулся! С отцом праздник отметил, а вечером сдернул к друзьям, а его попросил отвечать, что не знает о сыне. Потом Виктор укорил его мягко, мол, «мать трубку сорвала, меня обвиняет, что я тебя ссорю с родными», а у Женьки выросли крылья: «подморозились» его зимние призраки! Когда назавтра к бабуле зашел после школы, мать тигрицей накинулась: почему не пришел, да где был? Мы тебя обыскались! «На экскурсию ездил». Куда? «В Ленинград» Как…«В Питере был с баскетбольной командой!» Но…. «На чем вернулись так быстро? А на автобусе, на котором и ты в январе» - закончил Длинный за маму:Вероника рот и прикрыла ладошкой.

***

Но и у Виктора теперь не по-прежнему,отравил «объем» ему материн друг.Легкость ушла. Нет, с виду бодрился, а себя контролировал. Говоря что-то сыну,часто смущался, словно права на родительство все потерял. И про оценки ни слова, и дневник, когда Длинный его клал на виду, оставался нетронутым. И вроде Длинный быт устроен зачетно - стереола, гитара, кассеты-пластинки, колонки на двадцать пять ватт, и бесконтрольное время, а и ему захотелось зажить на новой площадке, от дрязг не завися.Начал прикидывать, куда смазать лыжи. Вспоминал рассказы отца, что он из интерната перешел в общежитие техникума, а оттуда – на службу, как он в армии обучился водить и на самосвале работал на проходке в Памирских горах, строя ГЭС, а потом в МАДИ поступил – и снова жил независимо… Вот везло, елки-палки!

Ничего не надумал.

А тем временем Частый Гость на квартале у старых словно в засаде сидели нагрянул без спроса в начале июня на его день рождения. Женьке бабуля пирогов напекла, он затащился к предкам на чай, папа был в рейсе. И тут – дзынь-дзынь - пан СтанИслав, как отец его шутя называл на польский манер, в белом костюме и чемоданчиком черным. Мать удивилась, всплеснула руками «ай-ай, ну да надо же, к нам гости пожаловали», деды покряхтели угрюмо, подвинулись, за скатерть с шампанским пустили, а после первого тоста на свою половину ушли. Женька тоже за ними на выход привстал, но мать так на него посмотрела! Остались втроем за столом. И ох, до чего ж неприятен был ему широкоплечий «профессор»! Все симптомы с отцом обсужденные разом сказались!Говорил вполоборота, шутил кое-как, на каждое слово его удивлялся, но так - словно Женька не человеком - заговорившая вещь! А еще он не нравился выпуклыми белками, что под линзами продолговатыми были как глицерином залитыми. Неестественным был он, натянутым. Особенно ненавистным, когда за принципы спрашивал бархатным тембром, а ответа не слушал. До предела заполнил объем – никого больше рядом!

Потом они с матерью в ее комнате скрылись, и Женька свалил по-английски.

Так было в его день рождения.

И думал Женек – дело кончено.

А вот и нет, потому что засада!Толи в квартире соседской Евгения ждал, то ли в кустах с биноклем залег, но только забегая в квартал двухэтажек, пробегая под липами гротом зеленым, аллеей в десять домов, Женька вращал головой как шпион уходящий от слежки, и в дом заходя точно знал – нету хвоста, и у бабули, разумеется, чисто – цветочный горшок, по примеру профессора Плейшнера, что по уговору с дедами стоял на окне, если Гость квартирует на хате, Длинный зорко издалека просекал. Ну и в этот раз – тоже. Значит, план – быстрый нырок до плиты, не снимая кроссовок, бабушка живо сметану на блюдо накладывает, гору сырников теплых, с изюмом, Женька мечет их в «хлеборезку» почти не прожевывая, бабушка чай наливает, глоток и другой – и обратно на улицу.

Прямо, скажете, что за дела, неужто так стремно? А, однако, и да. Потому как через четыре минуты, едва Длинный поднялся со стула, утирая пальцами губы, в дверь позвонили. Дед открыть поспешил, ждал приятеля – ба-а! А на пороге СтанИслав, их гость,взъерошен с висков по-эйнштейновски, будто полз по-пластунски.

Тут-то Гость и на разговор его вызвал – Женька и рта не раскрыл. Ни практика школьная – покраска забора детского садика, ни нужда сходить в магазин от него не прикрыла – «работа не волк, подождет твоя практика» - ответил профессор, доставая из чемоданчика три баночки под крышкой-фольгой с тиснеными буквами: «Людмила Никитична! Сметана доставлена, не трудитесь Женю просить. Пойдем-ка,нам есть о чем побеседовать».

Ладно, вышли из дома на улицу, обогнули дом, сели на лавку лицом палисаднику с яблоней и цветущим, пьянящим жасмином.

- Для тебя я явно не ко двору. Но спроси себя, будет легче тебе, если я исчезну из жизни твоей матери Вероники Михайловны?

Длинный опешил. Долго молчал. Укладывал в голове – значит, январские приключения гнусные – правда и главный для матери гигант Станислав, с хиповатыми хайрами и белками в стекле.

- Что молчишь?

Длинный, словно за мать отвечая, деревянно промямлил: «не легче».

- Следовательно, я не исчезну. А ты должен знать, что мы скоро поженимся и заживем вместе, одной дружной семьей. Я получаю квартиру и вы съедете отсюда ко мне.

Длинный дернулся, и захотел вскочить, но врач властно его удержал за локоть, - Пожалуйста, сядь. Я знаю, ты не желаешь жить с нами. Потому что бредишь великими стройками… - «великими стройками» он произнес намеренно сухо, словно бухгалтер цифры баланса, - Мать видела вырезки из газет в твоей комнате… Но, послушай, я знаю то, о чем пока говорить рановато, но для открою эту тайну. Я не хочу чтобы ты питал тщетные надежды самостоятельность, избрав ложные жизненные ориентиры, – дальше он заговорил размеренно и со смаком, как бы разгрызая слова словно устричные скорлупки, - запомни, что дни коллективной романтики кончились. Это не значит, что она исчезнет совсем, нет, но она обновится. Возникнет романтика личного дела, я это знаю доподлинно, но в этой романтике, к сожалению или счастью бескорыстным подвигам места не будет. Грядет феерия цифр и денежных знаков, и благ, которые на них можно купить. Впереди сложное время. И полагаться придется на близких,По крайней мере, пока крепко не встанешь на ноги со своим ремеслом. И в этом я тебе первый помощник. Ты освоишь мое ремесло, а дальше сам выберешь путь. Захочешь, преуспеешь врачом, а нет, научишься чему-то другому. И повторю не смущаясь вслед за своим двоюродным дедом, он тоже работал проктологом, слушай… ты слушаешь? – покосился на смущенного Длинного, что смотрел на шмеля в цветке клевера, - если перед тобой сильные мира сего спускают штаны, голодным ты никогда не останешься… Ха-ха! – почти выкрикнул, опережая естественный смех – кабы он был! Но Женька сидел неподвижно, ничего не поняв. А Гость вдруг запнулся, поправился, похлопал по локтю тонкому сына, - ладно, оставим дела. То, что ты хочешь уехать, вообще-то вполне себе вариант. У меня остались связи в столице, что-нибудь можно придумать. Но базовое образование, первые навыки, вот важно что!

Женьку начало напрягать его мягкое, акцентированное «ч». Не «што»а «ч-то» - это словно обогащало холодную речь дополнительной фальшью, -Ты подумай насчет стома-то-ло-гии. Про хирургию – не знаю…. В хирургах беспокойно, а вот стоматка верное дело. Я знаю, скоро разрешат официально частную практику –можно будет пустить крепкие корни,- кроме медицины для собеседника явно не существовало альтернатив.

Тут Евгений очнулся:

- Если же корни пущу, как я куда-то подамся?

Отчим засмеялся.

- А верно подмечено, ты не глупец, да. Но иначе и быть не могло, - он встал, положил руку на плечо Евгению, с чувством нажал, - я не враг для тебя, хотя, очевидно, в твоем мнении я – помахал рукой в воздухе, подбирая слово, - и проигрываю перед Найденовым.

- А вы знаете папу? – Длинный заволновался.

Гость нахмурился.

- Твоя мама много рассказывала. Я представляю его... По правде говоря, мы из разных миров, – Частый Гость воровато оглянулся и шепнул, приложив ладонь к губам, - но ведь и я могу быть твоим папой.

- Что вы сказали?! - вскрикнул мальчик, вскочил, скинул сильную руку с плеча.

Гость выставил ладони перед собой

- Тише, к чему аффектация? Учись контролировать эго . Ведь сказано только, что если бы мы познакомились, стали бы, вероятно, друзьями,- живо ответил Гость, поправляя на носу «глицерин», - но тебе же он даже родственник кровный, не так ли? Кровь у вас разная? Я не спорю, кто воспитывает, тот и отец, безусловно, здесь нет разночтений, но ведь существует и кровь, и у кого-то – с нажимом сказал «у кого-то», - она одинаковая. Как же Булгаков писал? «до чего причудливо тасуется колода!» - Станислав улыбнулся, - Итак, вскроем карты? Или нет? Пока нет, хорошо. Не будем спешить, впереди уйма времени, Евгений свет… по отчеству как? Ах, да - «Станиславович» вас величают! Или не величают по отчеству?! Ну, дела наживные!

Намек был прозрачней слезы и был призван расставить точки над всеми загадками, но увлекшийся оратор не заметил, что послал его поздно. Женька не слушал, переживая обиду за папу. Ишь, в отцы мне полез! Папа один, и это Найденов! Они поднялись, прошли обратно по лестнице. В квартирных дверях с тревогой смотрела на них мать Вероника в цветастом халатике до темных коленок, чистая девочка, а не мать лба под сто восемьдесят, ждала с черным стасовым «дипломатом» в руках, словно предвидела скорый побег. И гость засуетился, подхватил чемоданчик, развернулся на выходе, и, подняв палец, еще раз напомнил о ремесле, о базе и медицине. «Начнем с медучилища. С поступлением не будет проблем» Сошел с лестницы, и шагнул в темноту, под листья на расшумевшихся липах.

Глава 7

Однако, вместо переезда в мифическую квартиру СтанИслава, Гость вскоре сам поселился в апартаментах матери. Старики обреченно, словно поближе к могиле, перебрались в комнатку дочери, а зал и спальню оставили «детям». Подразумевалось, что в «зал» переедет и Женька, но тот в возмущении вообще перестал к дедам забегать, чем нимало их огорчил. Разве что за ключами от гаража. Принципиально бирюком зажил у отца, а если у бабули его заставали, и предлагали на ночь остаться, говорил: «ночевать я – к отцу», чем «маман» преизрядно нервировал. Да, в «маман» превратился мать Вероника. Пока отец отдыхал между рейсами, по бабам не лазил, а с ним разговаривал. Тут и узнал, с опозданием расшифровав номер гостя под окнами, что Станислав Эдуардович и есть его породивший отец. «И что же теперь делать?» - спросил растерянно Женька. «А кровь-то что говорит?! – улыбнулся Найденов, зачесывая поредевшие волосы, очками пряди подкалывая, искря ехидно глазами. И отпустило в момент – кровь-то помалкивала! Текла себе в глубине. Только эхо припомнилось из помойного бака:

- Ба-бам-м-м! Ба-бам-м-м!

***

- Я хотела бы завершить наши дела. Я уговорила отца на время,пока он ложится в госпиталь, пожить с Женей семьей. Мы не будем жить у стариков бесконечно. Я прошу тебя, сын должен прописаться у нас… Что значит «это его выбор?» - какой еще выбор? Женя – ребенок! Он не может еще правильно выбрать, он делает то, что ему скажут взрослые. Ты для него авторитет, но…Виктор, чем быстрее мы разойдемся, тем лучше. Пойми, между нами все кончено, оставь нас, пожалуйста… Это не значит, что нам не нужно жилье, не стоит подшучивать. Так вот, я прошу – повлияй на Евгения …. Да. Да… Именно - отец вернется с лечения, и мы хотим жить отдельно! Зачем «тороплюсь»? Стасу дадут квартиру не раньше чем через год. Я не обязана ждать! Пока Евгений еще не созрел во всех отношениях, прошу тебя, умоляю – дай нам жить одним кровом! Что значит, «опоздала, старуха»? Какая я для тебя старуха, что за амикошонство?! Что ты имеешь в виду говоря «опоздала»? Хочешь сказать, он… он узнал женщин? Ты ему помог?! Я не поняла – это шутка?! Что значит «очнулась»? Подожди, это ты его научил?! Ах, «природа»! Чему ты смеешься, Найденов?! Я посмотрю, кто последним из нас посмеется!

И – трубка с размаху летит на рычаг. Спиной прислонилась к стене. Но как ни тяжко девочке лет сорока, с вечным хвостиком, на себя в отражение посмотреть не забыла - в зеркало над тумбочкой с телефоном: «врет, негодяй, никакая я не старуха».

***

Лето. Школьная практика. А Евгения определили на спортивную базу, чтобы на баскетбольной площадке честь школы потом защищать. Плевать ему было на спорт, но Женьке пообещали улучшить оценки, если на баскетбол согласится. Но перед отъездом в спортшколу решил покататься с отцом. Забежал в дом за ключами и мать заявила ему о разводе с Найденовым… Нет, не с Найденовым, а – со «Ставрогиным»! Что еще за Ставрогин? Твой Станислав Эдуардович?! «Мой милый ребенок, Ставрогин - зловещий персонаж из романа Достоевского, этим именем давно называют растлителей. А ты после турбазы забираешь вещи у Найденова и начинаешь жить здесь», - закончила мать с неприязнью. «Хорошо, - ответил Евгений спокойно, - вернусь из спортшколы, и как скажет отец, так сделаю». «Он тебе не отец». «А кто же «отец»? – пожал плечами Евгений, - кто в кустах ошивался?» «Не смей осуждать Станислава! Ты не знаешь, как он пострадал от людей, что ему пришлось пройти! Он совершал ошибки, я не спорю, но он твой кровный отец, и он их исправил, когда вернулся к нам! К нам, из Москвы и ее возможностей! – патетически воскликнула похожая на девочку мать, тряся хвостиком-луковкой.«А ждали его? Я лично не ждал, - перебил Женя, снял с вешалки куртку, вышел на лестницу - на улицу, и побежал по аллее из лип к гаражной линейке, где уже ждал его Виктор, сверкая очками. Дед Михайло подписал накануне бывшему зятю доверенность и сегодня Виктор обещал научить Женьку «шкворня шприцевать». Они открыли гараж, забрали приблуды и мимо двухэтажных домов двинули на эстакаду за город, но и ста метров еще не проехали, как встретили мать. Ходила она у дороги красивым таким часовым, в блузке свободной на тонких бретелях, плечами руками холеными, с хвостиком черным на загорелых лопатках, руками себя обхватив, ладошками ладными, с розовыми коготками в тон помаде на пухлых губах. Увидела белую «Волгу»властно подняла оголенную руку. Виктор притормозил, стекло опустил, приготовился отпускать комплименты, но мать их явно не жаждала:

- Евгений -домой. Домой, я сказала! – рявкнула, не видя реакции, - А ты, Ставрогин, оставь ребенка в покое! Или я в милицию напишу заявление!

…тигрицей? Нет, просто львицей стала девица!

Виктор поморщился в боли и невольно дал газу – машина плавно ускорилась, Откатившись метров на сто – ее фигурка в светлой юбке и салатовой кофточке не двигалась в створе под липами. Женька же руку его, лежащую на рычаге передач, с силой сжал, словно боясь потерять.

- Поехали, пап! Посердится-успокоится, внимания не обращай. .

И скрылась за поворотом «витькина мечта», из под юбки которой торчали худые коленки. Да, фигурка скрылась, а вот рука ее из его честной жизни не ушла никуда. Цепкой по жизни рука оказалась, творчески выверенной, у литераторов - не отнять.

***

Ускорение! Как быстро все закрутилось! И как тут кампания с пьянством к месту пришлась: прочь дороги, разъезды, Польши и Венгрии, новый тягач – на прикол, ныне другая у нас география – двери! Двери профкомов, парткомов, первых отделов, а также в опорный пункт участкового, куда пришло заявление «от жителей дома» с просьбой дебоши и пьянство в квартире 73 прекратить. Бумаги легли с подписью В.М. Мишиной, где умаляла она повлиять на супруга, пасынка растлевающего, пьющего, хотя коммунист и водитель. А в первый отдел пришла анонимка с тетрадный листок, где печатными буквами, железным пером – писано, видно, на городском телеграфе - там телеграммы общим пером тушью на бланках выводят – четко рассказано о предательских разговорах про частную собственность, общении с польскими диссидентами, о несогласии с курсом, о провозе подцензурной печатной продукции, «мандельштамов с ахматовыми и солженицыными» и много всякого другого добра-мелочевки, вроде фарцовки спиртным и левых загрузок. Впрочем, последнее – слухи, великодушно добавлял аноним, будто на первое есть доказательства. Так.

И свалилась плита на Витю Найденова, пока Женьки не было дома. А как он вернулся, повзрослевший, окрепший, то словно попал на другую планету. Дом он для себя не делил. Он для Евгения из двух составлялся – бабулиной и отцовой квартир. На одной случается спор – бежит на другую… А теперь в обеих квартирах словно черти вселились. Явившийся к дедам-и-бабкам на чай (а потом за машиной),встретил злорадство маман, что сынок недоверчивый «пропустил самое интересное, а именно визиты Найденова в состоянии риз. «Водилы всегда на бутылку садятся» - соглашался, покашливая, Михайло Иванович. Женька к бабушке, и та подтверждала: «да, согрешил наш Витюша с бутылкой». «Со скандалами прибегал, чуть не в окна камни швырял. Отца твоего поджидал, грозился, неприлично ругался». «Ты к нему не ходи. – угрюмо дед наставлял, - он нынче запойный. Хоть и жалко, а лучше не будет...– покашливал в кулак, - сколько веревочке не вейся, а шило выйдет наружу». «А вы еще защищали его, - довольно улыбалась учительница, - понял, сынок, с кем мы жили? И как долго он умело скрывался?» Не поверил Евгений, прибежал в малосемейку напротив кинотеатра. Поднялся в квартиру семьдесят три, позвонил. Отец дверь открыл на цепочке. Был он черный лицом с поседевшими локонами неаккуратно растрепанными и походил на злого цыгана, которого взяли на краже. Из коридора пахнуло кислятиной, а на комоде под зеркалом стояли пустые бутылки, Женьку встретил взглядом недобрым, промолвил сквозь зубы, языком не попадая в слова: «ну, я и тебе больше не нужен? Ничего не знаю…уходи … к родному отцу».

Ну, понятно, к отцу дорога заказана. После часа сомнений - ноги в руки – и ходу к Чепыгину. Забежал на промзону, с замиранием сердца цех пробежал, где паслись КАМАЗы с ГАЗОНАМИ, нашел его в своем птичьем гнезде, в стекляшке под потолком. Тот по телефону с кем-то ругался. Увидел Женьку – телефон положил. Сразу все понял. Прогрохотали по лестнице тяжелые боты, быстрым шагом прошли на стоянку, сели в «шестерку» вишневую, и рванули к отцу. У подъезда завпроизводства распорядился – к отцу пока не ходи, завтра мне позвони, я объясню, как что делать. Назавтра Длинный позвонил из учительской и Валентиныч Женьку утешил: «к нему несправедливо отнеслись на работе, поэтому ему тяжело. От рейсов его отстранили, вот так. Кто плохо отнесся? Да есть некие люди. По ним самим плачет тюряга. И еще по партийной линии ему выговор строгий объявлен. Но не заслуженно, это все незаслуженно. Ничего, он уже взял себя в руки. Сейчас в больнице. Как поправится, даст тебе знать. Ты учись, не волнуйся. Добро?» - и трубку готов был повесить, но Женька взмолился: «дядь Саш, а можно я в папину квартиру вернусь? Правда, можно?» Всемогущий помолчал и ответил: «лучше не надо. В крайнем случае, в общагу тебя поселю… А с матерью совсем поругался?» «Да там нормально. Я в дела их не лезу. Обидно, когда отца обзывает. Нет, жить можно, там сейчас этого… Стаса-кровника нет». – выпалил Женька. «А где он,твой кровник?» - и хитринки в басе послышались. «Да куда-то пропал!» - развеселился и Женька и пересказал слух от Валерки Котлеты о том, что папа поддатый явился к супруге под окна и громко Стаса на дуэль вызывал, а тот убежал огородами. Чепыгин головой покивал: «У бабушки пока поживешь. Вернется отец, позвонит».

Согласился.

***

Всю осень длилась Виктора тяжба. Никому не звонил. Раз только Женьке. Месяц в больнице, другой – в пансионате, на работе написал заявление по собственному, - не подписали, между землею и небом подвесили «до выяснения», от Женьки напоказ дистанцировался и в дом приходить не велел. Частый Гость с осени тоже пропал, но только Женька обрадовался, как нарисовался в дверях в ноябре, с первым снегом на широких плечах, затянутых в кремовый плащ. На метры хотя в маминой комнате видов уже не выказывал, но вел себя по-прежнему властно, говорил свысока, всем видом давая понят: если кто видел меня бегущим кустами - пускай у окулиста проверится. И голос – ядовитый и бархатный: «Здравствуй, Евгений, ты спортом увлекся? Баскетболом, конечно? Ну, правильно, гены дают знать о себе, я ведь тоже мячик бросал по кольцу, даже выступал за свой институт. Гомельский, слышал фамилию? Тренер сборной на первом курсе меня смотрел и предлагал в спорте остаться. Но, я выбрал науку. А до двадцати шести ни одной спартакиады не прошло без меня».

До двадцати, прям, шести? О-о, как же долго! Женька сразу с баскетболом расстался! Назавтра в школу пришел, объявил физруку: ухожу. Почему? «Гены потребовали».

***

А на Новый Год, Длинный звонит на квартиру отцу, а там… мать трубку снимает! «Алло» говорит. Женька себя не помня от радости, хочет «ура» закричать – вот как решилась загадка! Мамы неделю не было дома, только иногда забегала, и заговорщицки на Женьку смотрела. Так вот о каких сюрпризах она ему намекала! Вот – они с папой снова сошлась! И тут слышит «кровника» голос – «кто там?» Так рядом с ней - Станислав?! И они - на квартире у папы?! В ужасе вешает трубку. А мать перезванивает: «Я хочу объяснить, Виктор внял моим просьбам и благородно решил предоставить возможность зажить нам семьей. Приходи на праздник. Посидим у елки с шампанским, дела наши вместе обсудим. Главное, пойми – дед и бабуля устали от нас. Им нужен покой, да и твои побеги в гараж утомляют. Ты же не знаешь, как на самом деле сердится дедушка. Твое место с нами, с родителями. И Станислав Эдуардович, - произнесла мать весомо, с акцентом, как всегда, когда хотела, чтобы Женя поддался, - очень этого хочет. Стать твоим другом – смысл его жизни. Вы на близость – обречены, пойми, это кровь! Пожалуйста, давай посидим…

«Нет, Колымы не надо, лучше уж вы к нам, цигель-цигель, хм…бегом!» - зачем-то натужно скаламбурил мамин сожитель.

«Бегом?!»

От трубки отпрянул.

***

Февраль. Малосемейка. Мать Вероника. Сумерки. В окне, на другой стороне большой площади играет неоном вывеска: «ЦУМ». Стеклянная стена. На ней отражаются людские фигурки, темными пятнами движутся по пешеходной равнине, словно листья плывут в мутном пруду.

Вероника в кресле вытянув ноги, локон на пальчик наматывает, плечиком держит небрежно телефонную трубку, в руке дымит сигарета.

- Мы договаривались, что ты не только даешь кров, но и отдалишься от Жени - а ты? «Женя сам, Женя сам», а что он сам? Ему нужно авторитетно указать… направить! Что значит «запретил и направил»? Серьезно? А почему же… Что ты перебиваешь, когда съедем – тогда съедем, до лета уже точно не съедем! Ах, тебе унизительно? А я не унижалась на автобазе? Сняли же обвинения? Да, курю. Не бойся, не крепкие. Дамские. Стас достал. У него в «Интуристе» знакомые. Да, ты ездил, а у него связи… Ничего… А коллектив поддержал тебя... не ожидала… А я и не думала, что ты так популярен, мог делать карьеру не хуже Чепыгина. Ну ладно, послушай, я устала. Я все сделала, чтобы ты мог податься в свои любимые дальние странствия. Ты официально еще женат, имеешь чистое учетное дело… И мы съедем, как только предоставят жилье... Как в чем претензия? Я уже говорила! Где наш Евгений?! Почему он к тебе в общежитие бегает? Ну а куда же еще, разве он не с тобой? Если у родителей нет, где ему быть? Что ты хочешь сказать? Как «завел себе бабу»?! Что значит «версия»?!

Но это была, увы ей, не версия, а точные данные. Длинный устал от войны, от звонков, ожиданий, от явлений очкастого «кровника» с мамой довольной и их нотаций о «крепкой семье»… И от школы устал. Баскетболом еще прикрывался, а как бросил – учителя сорвались с цепи, Ну,вот Евгений и решил зажить своим домом и миром. Нашел даму покладистую, наврал ей, что паспорт вот-вот получает. А родные, а школа? Да плевать, раз отец отвернулся.

- Как ты мог допустить! Я сказала, чтобы ты был на дистанции, но не так же совсем, чтобы он от обиды мать-одиночку нашел! Может, он еще и распишется… – не делай вид, что тебе все равно! Может, он еще женится и дитя заведет?! Боже ?! Это твоя вина, только твоя вина, вот и исправляй! Зря я за тебя распиналась в профкоме… Ты не человек, а экспромт! Как понимать «зря все затеяла»? Что – «всё»?

***

Отец и Евгений лежат в «первом классе» гостиницы… то есть, в комнате общежития с отдельным санузлом и горячей водой, проведенными по приказу приятеля, чепыгинским «номерным фондом», которых, цивильных, три на общагу. Лежат на кроватях, беседуют. Женька в стойло вернулся, но пожил два дняи сбежал. Напросился к нему в общежитие. Уставший Найденов рукою махнул – делай как знаешь - мать опять побежала в парткомы.

«Ведет себя, как заколдованная! - Женька говорил возбужденно, - столько прожили вместе, а ты у ней теперь и алкаш, и тунеядец, и этот…» «Ставрогин?» «Во-во! Ну как так, а?» Отец достает сигарету, закуривает. «Куришь?! Тебе же нельзя!» «Да ладно, я не в затяг… Хм, не пей, не кури… А как без мороженного?!» - мурлычет отец и смеется. Следом и Женька…

И – стук в дверь. Лысый старик-комендант на пороге.

- Виктор Иванович, тебя вот… женщина снова искала. Требует срочно…

Отец мрачнеет.

- Иду.

***

И длится эта чушь-тягомотина из недели в неделю,месяц за месяцем. Отец снова в рейсах на внутренних линиях, (с СЭВа уволили) возвращается, слушает, как он во всем виноват. Профком и партком разобрались - сочувствуют. Первый отдел что-то знает - молчит. Виктор напрямую просит ответа. Ему говорят, анонимка, мол, с почты, она характерная. Подобную медицинский деканат получал в городе стольном, точнее - кафедра профессорши Н, о том, что у молодого мужа ее подрастает внебрачный сынок. С почты-телеграфа очень удобно анонимки строчить. Под рукой и бумага, и ручки, и народа толпа. И Зашел-вышел, конверт бросил в ящик. И можно забыть, словно это не ты. Ты не причем! Неизвестный завистник.

«Не зря на дуэль вызывал, да гонял по кустам» - Виктор гладит себя по небритой в рейсе щеке. «Сам на себя своей бабе накапал?» Да, скандала с разводом хотел, а получил от души, богатый фактаж проистек из дамской истерики. «Что-то еще? Значит, недаром свинтил?» Еще бы, ему за взятки, протекцию, подарочки,частную практику десятка светила, и если бы мохнатые руки не вытащили… из самого СИЗО…«Даже так? И она его любит…». Ох, парень, разводился бы ты уже, наконец?

***

- Ну и? Молодец-молодец. Думаешь, глаза мне открыл? Ну и что? Ну и что?! Да, это он, целеустремленный и волевой человек! Ну а ты? У тебя-то цель есть?! У тебя цель меня выселить? Послушай, ты женщину заводишь? Тогда зачем тебе площадь? Не поняла, какого развода? Ты хочешь развода?! Со мной?! Ты слышишь, что просишь?! Но …

***

Так весна пролетела, лето зажглось зеленым огнем. Внял Виктор совету и подал на развод. «Молодых» попросил «обещание выполнить», так, между прочим. Мать конечно, кричала, но осторожный Стас не противился. Съехали из квартиры. И вновь стало просто и ясно. Женьке сказал между делом, в проброс, но тот чуть не заплакал: значит, вы развелись?! Тогда зачем друг друга терпели?!

- Для меня это были лучшие годы, - пожал плечами отец, - в любви смысл жизни, извиняюсь за патетику. А ушла любовь, надо расходиться, делать то, что требует жизнь. Ты только мать не вини. Есть такой тип людей, что без шаблона жить не умеют. В простоте и в любви. Они не людей любят в итоге, а формулы. Их образование сдвинуло с фазы. Вроде и без заскоков, а как схему найдут, только держись, словно черти вселяются.Она же и Стаса на мой взгляд, не любовью любит, но ей ее схема мила. Дров наломала, а все божья роса. Остановись, говорю, смотри, сын уже вырос. Спутник твой новый… он… он в прошлом подвел раз и еще подведет. Извини, что так про кровного твоего… выражаюсь. Нет, не спорь, извиняюсь я правильно. Он отец, он тебя породил. А я… так.

- Но я хочу жить у тебя.

- С ними не хочешь?

- Не хочу. Ни за что!

- Ну а с Никитичной, с дедом?

- А почему не с тобой?! Ведь там же наша квартира!

- Опять донесут…

- Кто донесет, почему?! Какие доносы?! За что?!

- Да… - отец рукою махнул, - есть у нас моралисты. Мы же формально чужие.

- Но тоже формально!

***

Так лето прошло. Зной сентября быстро пришел к охлаждению. А потом случилось ужасное. Однажды их Виктор в рейсе застрял, на месяц пропал. Не писал, не звонил, дома не появлялся внезапно, тягачом под окном не фырчал. Сколько не приходил Женя к нему – дверь заперта, звяк да по звяк – нет ответа. Отец ключ оставил, но запрещал заходить без него. И все же через месяц Евгений квартиру проверил – вдруг Виктор в запое? Нет, никого. Ни чьего шевеления, лишь сквозняк раскрытую книгу на этажерке листает. А потом домой позвонили с автоколонны. Пришел запрос из МВД Чечено-Ингушской АССР, есть ли такой водитель и номер машины.А за ним пришла телеграмма: Виктор Найденов погиб в катастрофе… Длинный лазил в те дни по подругам, явился домой, прочитал – и земля ушла из-под ног…

***

Месяц жил пунктирными проблесками, словно ото сна просыпался. Что помнил и видел: вот - приехали с автобазы начальники, уже знакомые по разборам доносов, тихо за закрытой дверью с матерью разговаривали: тело не пострадало, его опознали – Найденов, Виктор Иванович Найденов. За телом поедете? «Нет, мы с ним чужие люди». Значит, похоронят на месте.

Новый пунктир. Мать зовет в комнату, запирает накрепко дверь. Берет его за руку, долго-долго сидят. Потом слышит кряхтение деда «матери не показывайся» и тихий, бархатный голос в прихожей, и следом – стук в дверь. Открывает – в костюме, серый в полоску Станислав Эдуардович. Встает у двери, важно, руки на причинном месте сложив. Мать кивает, чтобы сел на зеленом диване рядом с собой. Станислав, не сгибаясь, садится. Берет его руку, кладет на свою и на женькину. Долго-долго без движенья сидят. «Теперь мы семья, - глубоко мать вздыхает, - с этого дня мы должны держаться друг дружки. Больше нет никого, кроме нас». «А бабушка с дедушкой?» – с болью Женька вставляет. «Да, да, дай бог здоровья родителям. Женя, послушай. Я папе вернула ключи. Но у тебя же есть свой?» Женя кивает. «Сейчас надо разобраться с вещами. Что-то отдать, что-то может, в комиссионку снести. Квартира его отойдет государству. Нужно с вещами успеть. Ты пойдешь к папе в дом?» За то, что мать снова папу папой зовет, Женя все простить ей готов. Мать ладошку протягивает – Евгений ключи в руку кладет. «Может быть, ты пожить там захочешь?» «Нет, ни за что без него» «Понимаю» - бархатно вставляет словцо кровный падре, и Женьку кольнуло: одно вставил слово, а будто час собрание вел председателем! И одобрил его резолюцию – вот умеет же, а?

«Есть такие люди, сынок, которые сразу все пространство собой заполняют».

Еще один проблеск. После школы, сняв желтую куртку, Женька зашел к старику. Бабуля теперь спала в зале, Женя – в комнате мамы, а деда Михайло Иванович совсем расхворался, и занял спальню собой целиком. Там у него стоял табурет у кровати, капельницы, банки и склянки. Мать жила на квартире отца, разбиралась с вещами. Дед на его просьбу машину забрать, чтобы привезти свои вещи от папы, вяло кивнул. Потом в спину добавил: «скорей уж права получай». Чего там «скорей»? Куда торопиться? Раньше шестнадцати лет не дадут. Женька пожал плечами, поехал к отцу. По лестнице поднимался, словно тащил мешок кирпичей на горбу. Зашел на площадку, мощеную кафелем, в прокуренном, гулком подъезде. Постоял, подышал, глядя на площадь за грязным общим окном. На кинотеатр, на ЦУМ. На прохожих. Последние кадры, больше не будет здесь жить, и видеть это не будет. Как так? С ума ведь сойти… Закрыл глаза, на носках покачался. Расчувствовался, слезы утер. Быстро потом позвонил, постучал, а открыли не сразу… Слышал шаги за дверным полотном, то удалялись они, то слышнее звучали. Наконец, тихий мамин фальцет – это кто? Женя – ты?

Не было у папы глазка на двери, принципиально не ставил. И странным жилье показалось: вещи на месте. Диван, телевизор, уголок музыкальный. Стереосистема, пластинки, стильные черные столбики для кассет. Елка паркета блестит на полу. Жилье как жилье. Мама в халатике ситцевом белом, в простом полукресле сидит под включенным торшером, у стеллажа с библиотекой отцовой, ножкой качает, вечный хвостик на макушке луковкой вверх. Половина книг – на полу, в беспорядке. Вероника книги с полки берет по одной, быстро пролистывает, иные не открывая, а только пальцем так – тр-р-рым – шерстит страницы в натяг, посмотрела и на пол, в общую груду. Станислава сначала не видно. Потом слышится скрип, поворачивается - «Отец» - хотя без кавычек возможно, но они в Женькином разуме пока не снимаются, в атласном синем халате и… папиных тапочках, с острыми носами, как у мультяшного гнома! Как туда только свои копыта засунул?! Станислав сидит на корточках у балкона – эдаким сложенным «эмбрионом» затих. Голую массивную коленку отставил. Женю не видит. Паркетины у выхода на балкон, где они с порожком железным смыкаются, подняты и вверх налипшим гудроном повернуты. Повернул свою большую, светло-золотистую шевелюру, тронул пальцем оправу. «А-а, сын? А мы в процессе генеральной уборки» «Помочь чем?» «Не стоит, мы справимся сами, да, справимся». «Тогда я аппаратуру возьму?» «Конечно, бери, - и матери, тихо, - ты там посмотрела?» Мать кивает рассеянно. Длинный носит одно и другое, и с каждым визитом в квартиру примечает приметы сожительства: запах готовки на кухне. Белье на балконе. Платяной шкаф, открытый, и вещи на вешалках, папин костюм и его… этого… «папы в кавычках», сверху, серый в полоску. «Так вы что, здесь живете? Опять?!»

И пулей, по лестничным маршам на улицу, чтобы задыхаясь от гневана «Волге» по городу гнать, давя тени родителей… тени ног в сказочных тапках.

Новый пунктир. Обхватив голову, сидит за уроками, мучает физику, вроде несложный урок, а голова словно колокол, пустая, но ждет звонаря. Чутье говорит, что он на подходе. И точно, звонок! А дальше, рваный бабушкин голос: "вы зачем пришли? Благословиться на свадьбу? Вон отсюда, чтоб глаза мои вас не видали! Чтобы духу вашего я тут не слышала! Сейчас благословлю кочергой, православные выискались! Фашисты вы, уморили настоящего человека, да чтобы вас черти на том свете благословляли!"

Дверь хлопает с силой

- Ишь,«мы жить тут готовы», помогать за дедом ухаживать! В тесноте им да не в обиде. Поперли с витькиных метров, пришли, заявились, - подбежала к окну в женькиной комнате, быстро открыла форточку, прокричала, - да я вам на коврике места не дам! Псы окаянные…

Бабуля потом долго плакала, с перерывами на смену «утки» у деда. Женька сидел, утешал. Потом к деду зашел, тот был без сознания, но очнулся. Исхудавший, со впалыми щеками, со свалявшимися остатками некогда пышных, даже в старости, полуседых, русых волос. Подозвал жестом, взял его за руку…

А Женя припомнил: «Деда, все равно тебе умирать, отдай мне машину!» «Какой «умирать»? Я еще поживу»

Оказалось, недолго.

Зачем пошутил?

***

Дом офицеров с колоннами. Много военных, стариков-ветеранов. Венки и цветы. Дедовы похороны. Потрясла же не смерть, к ней давно подготовился, а мысль, что отец был вот тоже –убранный в ящик, обтянутый красной материей. До того жил надеждой, даже уверенностью, что папа да, умер, но таким образом, что он вроде жив. Только его больше нельзя в живую увидеть. А после того, как под музыку из Дома Офицеров прошли с толпою военных, неся впереди ордена на пурпурных подушечках, как потом в землю деда зарыли,и караул в небо выстрели залпом три раза, поверилось в смерть. То есть – вообще. И вопрос завертелся в мозгу: а отца кто проводил? Вроде он слышал, что с автоколонны туда хотели поехать, но ждали кого-то из родственников. А их-то и не было. Чепыгин был в командировке в Болгарии. Связаться с ним было нельзя. Он бы, конечно, с места б сорвался. И вот пока туда-сюда, принимали решение, отца схоронили. Но ни речей последних, ни близких людей, ни залпов он не дождался. Конечно, он умер. И ему все равно там, должно быть, но отчего же так больно, обидно?

***

Полезное свойство у смерти: зло уменьшает в масштабах. Вот бабуля кричала району о подлостях дочки и зятя, проклятьем клеймила, чтобы ноги их не было здесь. А вот уже и не важно. Тихо переместилась бабуля в дедову спальню, «на очередь встала» - промолвила, дверь закрывая. Отчим-отец и маман – заняли понятно же, зал. Женька – покорно занял мамину отдельную комнатку. И зажили вместе, чуть-чуть оглушено. Очень многое сразу смертями решилось. И препятствие убрано между Стасом и сыном. И жилплощадь – пожалуйста, нате. Есть у смерти полезные стороны, а точней – у смертей. Главное, к ним не иметь отношения.

А и то – разве есть?!

Глава 8

И под кисеей оглушенностивдруг совместилась с мечтой жизнь Вероники! Одной крови, одним кровом зажили – она, муж и сын. По нишам своим, как в несессере. И Никитична успокоилась. Не благословила пускай, но самим общим житьем их семью утверждала, растила цветы в палисаднике и на лавочке с кумушками растабарывала, а что растабарывала, то уж без разницы .Бывший-будущий муж работал в больнице, или на кафедре, по вечерам, повязав галстук, с дипломатом уходил на частный «покос». К Женьке не лез. Сын погрузился в учебу, возился с учебниками, возобновил баскетбол. По утрам со всеми здоровался.. Гараж он не то чтоб забросил, а вообще отстранился от веселых разъездов. Да и что за разъезды без деда. Станислав за утренним чаем деликатно промолвил, что если Евгений в ГАИ попадет, никто его не спасет, а машину могут забрать. Лучшим выходом было бы оформление в наследство ее не на мать Веронику, а на него напрямик, но поскольку не прав на вождение, то... Хотя за машиной надо следить, «да, нужно следить», - мать эхом кивала, из гаража выезжать, по кварталу прокатываться, как ты умеешь. И говорилось оно, словно «Волга» железно за Женькой. Удивительно было. Сколько раз Ника с падре чудили, а сейчас вот по правде решили, как ждал. Машина же по сути его,могли ведь продать. И мысль шальная мелькала - а может, и в прошлом – по правде? А, впрочем… Позабыть-позабыть, с ума не сходить.

И притом как в ванночке с проявителем, на фотобумаге проявлялись в женькиной стати черты основного родителя: рост, строение черепа, длинные ноги, коленями немного друг к другу подломленные. Мать при бабуле с любовью и удовольствием детали перечисляла. Словно читала чертеж. Раньше бы Женька сбесился, а сейчас только молча глотал. «Похож, ну и ладно. Кровь одна, что я сделаю». Только папой Стаса до сих пор не зовет. Саботирует? Нет. Они и сам – честно-честно – не знает, замок непонятный защелкнут на челюсти: не может язык повернуть, вот и все. «Но,послушай, он твой отец, и он не заслуживает холода с твоей стороны…– мать смотрит в глаза, сидя рядом с Женьком, пытающимся погрузиться в учебник, - и он страдает от твоего равнодушия». И впервые в Евгении не злость поднимается, а что-то другое: неудобство, сомнение. Прежде клялся себе, что никого отцом звать не будет. А теперь вроде и причины нет упираться. И боль причиняет - зачем?

Пытается Женя – и снова замок.

***

А страна потихоньку бурлить начинает. Ускорение чаще поругиваются. Перестройка идет, но кого и чего – непонятно. Только в анекдотах цветет, да в частушках-припевочках!

Раньше пили каждый день,

а теперь с получки,

этот хрен с пятном на лбу

доведет до ручки

Один за другим сонный мир сотрясают лихие события. Вот случай на АЭС, представленный как большая авария, почему даже первомайская демонстрация в Киеве не отменилась, через полгода выросла до масштабов вселенских сражений. Каждый вечер в программе «Время» сводки с места боев. Саркофаг! Новое слово и пьеса. Тысячи людей, военных, гражданских, из песка и бетона могильник огромный возводят. Слов нет – подвиг, куда там комсомольским починам. Вот только подвиг с оскоминой – как, почему вдруг рвануло? Столько лет все путем! Что не так, что случилось?

Ускоренье важный фактор,

но не выдержал реактор,

и теперь наш мирный атом

вся Европа кроет матом

Или копилось, копилось и вдруг прорвало? Зло, про него говорим? Вроде ускориться должны, а не спать на рабочих местах, внимательней стать и строже к себе. Вот только глядь-поглядь на говорливого генсека и его модную женку, милым цербером с ним всюду таскающимся, впереди него под камерами красующуюся, и как-то строже к себе быть не хочется. То есть вот - мы к себе строже, а вождь свою бабу в нарядном тряпье впереди себя выпускает. Он не может ее из кадра убрать, позади удержать? Кто из царей до него своих баб в работу впускал? Он что, ненормальный?Или это ему – так и надо, нормально, тогда что он нацарствует?! Блин, да как ему руль-то доверили? Кто по факту правит страной?

Мишка-Мишка, обормот,

дай Раиске окорот!

Пусть узнает вся страна,

ты Генсек, а не она!

А вот красивую программу приняли наверху: каждой семье к двухтысячному году по отдельной квартире! И повторяют, повторяют, дикторы сладко так повторяют…

Про никиткин коммунизм,

ты уже не спрашивай.

По квартире к нулевым

обещают каждому.

И вот - Чернобыль ба-бах! И молчок. И эшелоны цемента идут и идут на реактор. Конечно, тут ни о какой квартире отдельной речь уже не идет. Надо могильник закрыть. Так хоть прямо скажите! За слова отвечаете перед народом?! Или что, как Хрущев, пообещал коммунизм в восьмидесятом году и в сторонку? А он разве не от имени власти народной его обещал?

Обещанки и обманки

- дуракам потеха

Было б что пообещать только у генсека.

Да и вообще непонятки волшебные с «перестройкой» творятся. Что и куда перестраивают, что должно быть в итоге - нет внятной речи. Только мишкино болботание, что утомлять начинает, мантры и мантры, гласность и ускорение, перестройка и… а, вот еще «социализм с человеческим лицом». А, вот еще «Европа от Атлантики до Владивостока». Позвольте, а как? Там же капитализм, проклятый и загнивающий, а у нас будет «с человеческим ликом», его антипод социализм? И как же они вдруг сольются? Нет, ничего не понятно. А еще - процессы текущие вызывают у народа в мозгу замыкание: в мае, значит, закон, всем шишкам на местах с нетрудовыми доходами надо бороться (смачная фраза, долго будет жить, не умрет!) для чего энтузиасты во власти начинают личные подворья народа щемить, кур считать и за трактор казенный, которым участок личный вспахал, по административной линии спрашивать, а в ноябре – разрешают индивидуально трудиться, на личном сырье, как-то, где-то добытом, на своем оборудовании, тоже с неба упавшем… может, с тайных доходов закупленном… а трудовые те ли доходы? В общем, напринимают законов – и искры из глаз у народа! Вроде как в анекдоте про склад, где синие и белые ящики, куда из Москвы контролеры пожаловали. Значит, вызывают они начальника склада: как перестраиваетесь? А вот, говорит. При проклятом застое ставили синие ящики снизу, а белые сверху, а теперь синие сверху, а белые снизу». «Правильным курсом идете! А завтра как перестроитесь?» «А завтра поставим их парами, как мальчика с девочкой, синий и белый, синий и белый» «Ну а дальше-то куда пойдет перестройка?» «А дальше будем три синих, три белых» «Неправильно, три белых, и только потом – по три синих! Вот верный курс ускорения!» Так вот и у людей, глядя на активность вверху, где все-то они ящики местами меняют, правильные слова говорят, возникает оно – недоверие. Кто-то умный Блока цитирует,мол, там, в управлениях, «за жолтыми окнами»… Впрочем, оставим аллюзии. Пока«эти нищие» вполне ничего. Еще обмана не выявлено. Еще ничего непонятно! «И не надо нам это, понимаете, ставить перестройке палки в колеса».

Июньский пленум расставит нужные точки над Ё

Летом Женька перед отъездом в спортшколу к бабуле зашел, та за столом в телевизор уставилась, где Горбач на трибуне, с докладом, над залом многоголовым витийствует, клеймит врагов ускорения:

"В реальной жизни, как мы видим, развиваются не только позитивные тенденции — они, разумеется, доминируют в обществе, — но действуют и тормозящие факторы…»

«Тормоз перестройки» - хмыкает Женька, а с ним и тысячи слушателей.

Ага! «Тормоза перестройки» - вот кто баловал с ящиками!

Тормоза перестройки….И снова – ба-бах! Теперь на Черном море ЧП. Рулевой на вахте заснул и пассажиров четыреста душ - к небесам, а теплоход круизный - на дно… Шок и ужас, кошмар! Сначала АЭС, теперь «Адмирал…»

Как же так, капитаны, разве мало вам места на море? Ведь столько лет без аварий, без катастроф! И рубанул сухогруз ведь тютелька в тютельку своим носом, как айсберг в «Титаник», в самое уязвимое место. Как направляли! Неужель так бывает? Да что же такое твориться?

А вот так. Пора привыкать. Ускорение!

И потому уже с пьянством борьба никого не злит, не печалит. Привыкли. Фактом стала прежде вещь невозможная: подпольные склады с левой водкой, хлестание политуры с одеколоном, эксперименты с клеем БФ… спекуляция, цыганское счастье, дефицитный вдруг сахар – все в самогон, в самогон… Очереди немного поменьше, метров до ста. Но кому это нужно? Зачем?

В шесть часов поет петух,

в восемь - Пугачева,

Магазин закрыт до двух,

ключ у Горбачева.

Да и по фигу.

Но в домах еще радиоточки работают, и волшебник Литвинов в четыре часа сказки рассказывает тембром волшебным: «Здравствуй, мой маленький друг». И замираешь, и слушаешь, действо, театр! Пусть и по радио… А в восемь вечера – «Мартин Иден» и в главной роли Высоцкий. Это к примеру. Там много хорошего, и постоянно. И «Два капитана».И «Три мушкетера»…. Классика, то да и се… И однако – наскучило. Очень наскучило! Очень все правильное! Дерьма бы. Дерьма!

Подождите! Годик один подождите! Придет по телевизору революционное - «Взгляд». Поздно вечером. По последним дням рабочей недели. Разнообразно, по-новому там представится мир. Молодежь журналистская злое начнет выворачивать, в мир – наизнанку, и - брюхом к верху. Бойко, базарно! За «йети» будут гоняться, псевдоученых в эфир приглашать, окаменевшее гуано ковырять. А параллельно возникнет идеальный ведущий Молчанов с его «До и после полуночи» - как форточка к западной музыке … Женьке-то нового - ничего, но чтобы так, не путями окольными, а на союзном экране заполночь – «Смоки»?! А-та-а-ас… Не,крышу сносит. То есть – будет сносить через год.

А пока он кровного папу зовет по имени отчеству. Не дошло до кондиции его ускорение. Его ускорение, личное. А в стране-то доходит шикарно - предъявлен жест доброй воли: из южной страны вывели шесть советских полков. Под знаменем красным колонны техники с людьми на броне вернулись домой по мосту. Долг с честью исполнен. Ими. Ушедшими. А остальными? Похоже, тоже исполнен.

Вот из ссылки, из Горького в Москву возвращен Академик, диссиды живая икона. И значит, о чем он блажил «голосам» в интервью, и писал, встав в позу пророка: конвергенция, демократия, реформа системы, осужденье вторжения, покаянье за Сталина - теперь утвердиться в законе.Понятно?

«Как меняется жизнь, - мама с бабушкой судачат у телека, где Генсек с президентом Америки в холодной Исландии, в Рейкьявике устроили пресс-конференцию – даже с Рейганом сблизились. Все ищут общий язык, только не в нашей семье. А какая страшная правда сейчас открывается! Я говорю о «Покаянии», сын. Еще не смотрел? Ты сходи.Кто бы мог подумать, что мы сможем увидеть подобные фильмы? О, фильм большой и полезный, он про нашу страну, про историю, и про отношение отцов и детей Там сын отца из могилы выкидывает, потому что отец душегуб и чудовище,. Хм… Чувства понятны, и все же я принять не могу. Но у него же – тиран, за ним реки кров. А за нашим одна молодая ошибка по отношению к сыну с женой. Но разве она роковая, разве ее не исправишь никак? Разве он ее уже не исправил?» «Мам, что ты хочешь сказать?» «Не сказать, а спросить: твой отец – душегуб, словно Сталин и Берия? Тогда почему ты его нет, не зовешь – тут я все понимаю. Почему ты Стаса- не видишь отцом? Ах, почему должен видеть?! Да потому, что мы живем от его частной практики, хотя бы поэтому! Потому что нужно научиться видеть, где Тьма, а где Свет!»

Ладно. «Светотени» нас учит искусство. Что ж, может, маман и права.Покупает Женя билет на то «Покаяние», смотрит в кинотеатре, но не понимает вообще ничего. А с ним и весь кинозал. Свет зажигается, меркнет экран - и люди гадают, чтоим тут показали? Вроде как притчу. Ага. Про тирана, но про которого? Или типа вообще про тирана? Ага. Коллективного, значить, тирана. Составленного из многих, частями отдельными, вроде мозаики. От Берии, значить, очки. От Адика вроде – усы. Что от Сталина? Френч? Легковесно судили на выходе, а сходились на том, что сообща всем понравилось: впервые засняли голую тетку красиво, как она у окна стояла культурно, когда трупака увидала у дерева! Показали зазывно, вааще! И рублик потрачен не чисто впустую, есть впечатление! А то намешали солянку - автомобили, рыцари с копьями в шлемах, прорванный водопровод и сантехники. Ничего непонятно!

Ох, горожане, селяне. С иносказанием – плохо, с чтением знаков – провально, с фигой в кармане - ужасно, с эзоповой мовой – вообще ни о чем! Как вы будете жить? Все вам напрямик подавай!

Да, напрямик! Потому посмотрели разок и забыли.

А те, что с «тихим достоинством», ники и стасы и прочие,сволочь на кухнях, вдруг ощутила та-акой свойский им сквознячок! Обдувающий, свежий, ведь фильм-то – про них! Это ж они под железной пятой бедовали, без возможности высказаться! Им не давали снимать, что хотела душа! Не давали писать и рожать! Вот почему сближенье с народом претит - его все устраивало! И тирану он славу орал, и шагал под веселую песню, и считал, что не зря по ночам моторы гудят «воронков», и шагал дорогой его, веря в светлое будущее, карманы от «фиг» вычищал и их идти за собой вынуждал…

Вот и дошли… магазины без туалетной бумаги, ходим семьдесят лет с …опами грязными, колбаса в магазинах отсутствует – вечно голодные! Что? Ну да, если в провинции в обычной торговле нет колбасы, не про коммерческие же магазины мы говорим, не про рынки! Да, там присутствует, но там же и цены! И всего лишь три сорта, как ив обычных магазинах столицы…Хотя за границей их сто и везде! И почти что бесплатно!

«Дорога к храму!» - запестрели газеты сообща заголовками, - Улица Тирана к храму мы не пройдем! Улица Тирана не ведет к храму. Как глубоко символично!»

Да, дорогой тирана не придешь к колбасе.

Шумит и бурлит страна – по верхам… А на заводах и фабриках,колхозах-совхозах по-прежнему пашут и трудятся, за водкой стоят после двух, Мишку частят и в телек с сомнением пялятся, ждут не дождутся, когда морок закончится.

Милка в койке показала

новое движение

Я подумал «перестройка»…

вышло – УСКОРЕНИЕ!

***

Так принудили говорить слово «папа»: сначала маман объявила о свадьбе:церемонии в ЗАГСе и свадебном ужине на двадцать персон в городском ресторане, а на другой день – в квартире у бабушки. «Да, в два этапа, - Вероника в ванной, в халате, феном у зеркала голову сушит, Евгений в комнате «бэг» собирает – ходит до сих пор с первого класса! - « Как - почему? Потому что большой ресторан нам не снять…. Почему? Сын, я не слышу. Что за ирония? Конечно, у отца много друзей, даже слишком много, и друзья настоящие… не то, что у некоторых - весь мир- братья, а за похоронить некому… Что? Это неважно и хватит глупых вопросов, заявление подано, торжество через месяц». Женька угрюмо плетется на кухню. С просушенными, каштановыми власами до плеч, на ходу забирая их в косу, идет и маман.Папа разливает «индийский» по фаянсовым чашкам, фарфор – берегут. Бабушкины сервизы

…Значит, это было за чаем. Папа уже о свадьбе сказал, о двойном торжестве и обязательном сына присутствии. Чего Женька хотел избежать, и врал на ходу, что его аккурат через месяц на соревнования вызовут. Отец замолчал, но тут уже мать категорично поставила: «К нам придут коллеги его и мои сослуживцы. И будет как минимум странно, что тот, ради кого мы живем, проигнорирует свадьбу. Да, сын, свадьба и похороны, это тот случай, когда отменяется все!» Тут Женька, как им показалось, голову прочь отвернул, и мать поспешила добавить: «и не надо меня упрекать, что я не поехала за телом Найденова! Он сделал нам горе! Да и кто я? Я слабая женщина, я чужая ему!»

Женя голову повернул, недоуменно в ответ посмотрел – неужели мать комплексует? Он-то решил,что думать забыла, а тут, получается, помнит…

Мать же уже в руки себя прибрала: «Короче, это не обсуждается.Меня беспокоит другое, как ты при гостях отца своего опозоришь, когда не станешь звать как положено… Хорошо, «опозоришь» - сильное слово, ты прав, Станислав. Но это как минимум не прибавит нам уважения в общественном мнении, к тому жемы все зависим от его успеха, не стоит плевать в свой колодец, сынок!» «Да что вы хотите?! – взмолился юнец, - не могу я просто сказать ему «папа», у меня… рот не включается!» «Так может, пора на консультацию к лору? Физиологию можно поправить» - отец-отчим входит на кухню, светлую рубашку аккуратно застегивая,«Причем тут врачи, Станислав?Это гордость дурная! Сейчас мы твой «рот» буквам научим, как грудничка. Садитесь за стол. Ты, Стас, сюда, Женя напротив. Сын, ты чаю налил? Хорошо. Теперь попроси «папу» конфету тебе передать». «Можно конфету?» - тоскливо Женька бурчит, запястьями стуча по коленкам. Глазами - в потолок и на пол. В потолок и на пол… «Где ты видишь конфеты? Сюда посмотри». Вероника ставит на стол сундучок конфет-ассорти с коньяком и ликером. «А теперь произнеси по складам: папа, дай мне конфету, пожалуйста»… «Можно конфету?» «Нет, скажи «папа» «Да вы что, издеваетесь?! Не буду я говорить!» «Лучше скажи…» «Не надо со мной как с ребенком?!» «Ты и есть наш ребенок»… Увы, не поспоришь. Да и конфеты. И чай… И вообще, запрещенный прием.

В итоге выдавил: «папа». И еще пять раз «папа». По конфете на слово. К вящей радости предков – те от радости ладоши захлопали, словно младенец перед ними первое слово сказал. А внутри ощущение, странное, « сколько по жизни конфет пропустил? Зачем выкобенивался?»

Каких конфет? Где?

***

Этот месяц до свадьбы оказался самым тяжелым. Беспечно живущий по завету отца, даже можно сказать, легкомысленный, после их чаепития Женя вдруг оказался… нагружен. Словно подписался под ролью противной и в спектакль сходу вошел, где он был «дитя-несмышленыш», а Станислав Эдуардович был примой, звездой. Ну еще бы - обращение «папа» произвело в их семье, не шутя, революцию. Разом вернулся дух покровительства, тон назидательства, снова от него стало тесно. И ничего уже в простоте не ответь, ни «да», и ни «нет»,а только «да, папа», «нет, папа» -иначе нудит! И маман при нем на подхвате! Только Женька скукожит лицо,она сразу под локоток-в уголок: «у папы нелегкий характер, - поправляет колечко волос, на сына не смотрит, - привыкни, а лучше постарайся любить, он твой папа, ты ведь это знаешь».Женька кивал и старался, себя уговаривал, мол, нет больше причин для вражды, и его антипатия – чушь, что он хлеб Стаса кушает, и прошлое – в прошлом. Лист перевернут, надо другой заполнять новым текстом. Странным текстом…. дурного спектакля, где что-то от него исчезает! Часть души исчезает! Забываются клятвы, будто он и не говорил их тени Найденова! «У меня есть отец!» «Дядя Витя – мой папа!», - нелепыми кочками тонут в болоте…

Чушь! Да что значит «клятвы»? Какой от них прок?

Потом неделя, другая: «да, папа, нет, папа», незаметно стерпелся, снял кавычки. «Отец» стал просто отцом и даже градус менторства сбавил. На телефоне висел, по межгороду собирая застолье. К свадебным дням Женька вообще ощущать перестал, зачем были дрязги. И даже предложил их в ЗАГС отвезти на дедовой «Волге», и возражения их в восторге снимал, мол: «Не бойтесь, что нету прав - свадьбу ГАИ не проверит! А машину украсим нарядными лентами и – с ветерком, помнишь, мама, первую свадьбу, как мы летели от озера?! Чего замолчали? Вы же все равно на машинах поедете»… И смотрят на Женьку розетки две с глицерином, с белками навыкате. Словно впал папа в ступор, услышав про «ленты». И Женька чуть не вспотел, елки-палки, да что он такого сказал?! Тут мать опять положила ладонь на плечо: зачем нам дешевый лубок, да еще напоказ? Нам не двадцать, и мы не кухаркины дети … «Стас, что с Москвой, сколько будет людей? Приедут твои «адвокаты»?» И Женька вдруг вспоминает, что резина не меняна, и какой там на фиг кортеж. Тем более - ленты...

Свадьба все ближе и ближе…

И тут звонит в дверь Котлета…

***

Звонок - один. Через минуту – еще, - визитер деликатен, паузы делает.

- Женя, открой.

Темно в коридоре, белый шкаф лишь отсвечивает. Мать с отцом курлычат на кухне. Станислав Эдуардович вернулся с «покоса» и положил три червонца на белую скатерть. Бабушка в зале, робко сидит на диване, жилистые ладошки сложила, новости смотрит. В спину звучит дикторский поставленный голос: заседание Политбюро ЦК КПСС… удовлетворена просьба товарища Кунаева… об уходе с должности первого секретаря ЦК Компартии Казахстана … выразить благодарность…

«А ведь еще на ноябрьские на пару с приятелем, в толпе демонстрации мы несли с Кунаевым двуручный большой транспарант с его правильной, партийной, седой головой. Вовсе не азиатской, а такой - большевистской. Даже кататься как на ледянке было на той голове сперва неудобно. Только в колонне прошли мимо обкома с трибуной, где шишки стояли,втихаря откололись от школы, пошли на горку в ближайшем овраге, снега на склоне было достаточно, и дорожку уже укатали. Съехали несколько раз, на товарище Кунаеве, и он, конечно, немного в негодность пришел, и снега с изнанки с землей в деревянную раму набилось, не до ледышки глина замерзла. На майские праздники вряд ли такую поручат нести – спишут Кунаева. И тут – на тебе! Действительно выбыл! Сглазили прямо!

- Динь-динь-динь, динь-динь-динь!

- Иду, хорош звонок мучить.

Отпер дверь. На лестничной площадке, в ярком свете голой лампочки, втрениках пузырчатых, и в непонятной на плечах халабуде – толи пиджак, толи телага, с отвисшей верхней губой и ртом приоткрытым, стоял беспокойный сосед. Переминался с ноги на другую, словно перед сортиром долго стоял. .

- Валерка? Ты чего забыл:?

- Даров! Эта, Станислав, доктор…дома? Можно его?

- Сейчас узнаю. Папа, к вам сосед пришел.

Ухмыляясь, идет как бы в комнату к бабки, но в проеме дверном застревает, наблюдая из-за плеча, как солидно подходит к дверям его отче, как замирает, словно громом сраженный, и шаг назад делает. А Котлета чуть не танцует в предбаннике:

- Эта… ты же теперь за Витьку? Слушай… ссуди треху. Тридцатого ав-ванс, с-сразу отдам…

- О чем вы?

- Это Валера Бочкин, сосед – поясняет Евгений из зала, смеясь тихо под нос, - Его папа Витя ссужал. Ему можно дать, он возвращает.

- Какой еще папа? – отец у дверей оборачивается, очки поправляет, - а-а, я понял, я понял. Нет, милейший, теперь денег не будет. Мы их не рисуем.

- Как нет? А … ну, хоть рубль, - голос Котлеты стал плачущим.

- Нету, нету, я же по низшей ставке работаю. Сами концы едва сводим…

И еще минут пять они так на площадке бодались. Котлета не мог с фартового места сойти, где прежде ронялась небесная манна, и просил опять и опять, а Станислав Эдуардович странно не завершал разговор, будто получал удовольствие… Денег нет, денег нет – ни ко-пей-ки.

Притом, что три червонца краснеют на кухне. Наконец, с лязгом крутнулся замок и папа-отец «бескавычный» на кухню идет, песню мурлыча «надежда – мой компас земной».

- Валерий Боч-кин… Ника? Ты слышала наш разговор? Как просто у них, ты подумай! Дай - и получишь. В голове не укладывается, что за народ.

И Женькас дивана срывается, на кухню бежит:

…мать пьет чаек по старинке, из блюдечка дует, а тот, кто заместо Найденова важно ей пересказывает, как с попрошайкой тонко шутил, пока до него не дошло, что здесь не собес. И Вероника в восторге! И три червонца краснеют на скатерти. Женя смотрит на них, на отца… И как будто кавычки возле сильных квадратных очков снова растут. Такие же красные-красные! «А почему ты соврал ему, что нет у нас денег? - оглушенный Евгений кивает ему на купюры, - Можно было просто и честно сказать ему, что ты их ему давать не будешь, и все. Он больше не попросит». «Как? Что я должен был сказать этому бичу?» - Стас очки поправляет растерянно, да, и очень растерянно! «Позволь, я не собираюсь соблюдать политесы со всяким сбродом, если уже так сложилось, что пришлось пообщаться. И я тебе обещаю, что в будущим мы максимально сократим эти возможности, переехав в другой район». Тут маман на подмогу: «Как ты с отцом говоришь? Что значит «соврал»? Перед кем мы должны расстилаться? Потому что Найденов их баловал?» «Не надо, Ника, не стоит, у всех свои недостатки». И тяжелая рука на худое, в рубашке ложится плечо, а сам улыбается, снова победно – прекрати воспитание. Но какие соседи!

Женька глотает и терпит. Садится у тумбочки с телефоном на корточки, одноклассника набирает, болтают о том, о другом, о Кунаеве, транспаранте поломанном… А внутри голосочек: как он рад твой папаша, победе над бедным Котлетой! Как он наслаждался своим превосходством, своим лицемерием! Да, Валерка босяк и дурак, но издеваться - зачем?

Забыть-позабыть. Трудно в семье, но это нормально.

«У всех свои недостатки», «мы из разных миров»

Глава 9

Еще неделя прошла. В Казахстан вместо Кунаева отправили товарища Колбина. И сразу волнения в Алма-Ате! Чего чего? В нашей стране – и волнения?! Да, потому что студентам не понравился русский, пришлось объяснять, разгонять, и сажать. И стрелять. Там даже раненные есть и убитые. Подожди, а чего им не так?! Мы единый советский народ!

Прокатились на транспаранте…

«У всех свои недостатки». «Мы из разных миров»

***

Сверху, из ресторанного зала гремела музыка, чопорные лабухи в серых костюмах и галстуках, одетые под «Битлз», исполняли хит Тыниса Мяги с ложным эстонским акцентом – это когда мягкую «т» в словах произносят намеренно твердо:

- Спасит-тэ, спасит-тэ, спасит-тэ, разбит-тое серце майо-о-оу. Спешит-тэ, спешит-тэ, спеши-т-тэ, найдит-тэ, найди-т-тэ её-оу…

А за сдвинутыми двумя ресторанными столами, покрытыми крахмальными скатертями, с хрусталем и фарфором, над гостями витийствовалСтанислав, задвигая пространные тосты. Он зорко следил за бокалами, полны они или нет, дирижировал, призывал их наполнять. Он щелкал пальцами официантам, подачей командуя.

- Какой ты хирург, новобрачный? Ты тамада прирожденный!

- У нас много талантов…

- Поправка – фармаколог.Мы по этой линии завязались.

- Но и старое не забываем…

Это были разговоры особых гостей, «адвокатов», как их маман называла. Их компания из трех человек была словно скульптурная композиция из темного камня – в строгих костюмах, с начищенными туфлями, они одобрительно кивали головами в ответ на речи новобрачного, ставили себя особняком, как случайные знакомые, однажды сделавшие сильное одолжение, и не могущие теперь не принять благодарность. Они прибыли из Москвы. Не смотря на то, что собрание пожилых степенных докторов и испуганных, непривыкших к ресторанному бытию учителей,им явно было чуждо. Они скучали, оживая лишь, когда видели симпатичную женщину - тогда один из них поднимался для приглашения на танец, или когда надо было заказать лабухам «что-то душевное», на их усмотрение. Однако, пару заказов музыканты исполнили из рук вон, сначала врубив чопорную «Червону руту», а потом ударившись в другую крайность «Мой друг уехал в Магадан», чем вызвали у троицы мучительные, тоскливые взгляды и покачивания аккуратными головами. Но с третьего раза они ублажили требовательные мужские сердца:«Я пью до дна за тех кто в море!»Как только зазвучали первые аккорды троица оживилась, заулыбалась и также начала поднимать тосты: «За тех, кто в море». Что это были за моря – непонятно. Явно не северные и не южные. Но даже при беглом взгляде на «адвокатов» можно было поклясться в двух вещах: моря однозначно есть, и кто-то в них сейчас поднимает паруса, - это первое, а второе, что они, увы, больше не бросают вызов стихии.

***

. Человек с зачесанными на пробор волосами, повернул квадратную челюсть к Евгению.

- Десять лет – входной билет.

- Что? – Длинный не понял.

- Нет десятки – взятки гладки. Повезло новобрачному, да?

Они стояли в ресторанном сортире. У двух писсуаров. Справляли нужду. Минуту назад они поднялись из-за стола. Один из гостей с отличной осанкой и холодными глазами только что поднимал велеречивый тост за «соль земли», к которой относился отец Станислав, на чьи плечискоро ляжет страна – «скажем так, через каких-нибудь пять-шесть лет» - что было бодро поддержано искренними аплодисментами коллег в костюмах. А через минуту, уйдя покурить на крыльцо всей компанией, он некрасиво кривился и подхохатывал, по блатному сплевывая на мрамор ступеней. На плечи сыпал мелкий снежок, троица что-то громко обсуждала. Пошлость и статность, проникновенность и гадкость жили одновременно в их мимике. И еще – он них исходило такое неуважение к людям -к отцу и маман, гостям,официантам, прохожим – такое презрение – жуть! И потому, когда в процессе трапезы один из них, первый поднявший бокал «За тех, кто в море» изъявил громкое намерение выйти «до ветру» - Женька увязался за ним. Интересно же.юю

Теперь они стоялиу писсуаров, и гость из Москвы продолжал сыпать загадками. «Десять лет, входной билет» «Мы из резэрва, мы дышим нэрвно».

- С чем повезло новобрачному? – переспросил Евгений.

- С судьбой, - мужик расстегнул молнию на ширинке черных шелковых брюк и ухмыльнулся, - а судьба - мы.

Долго стоял, покачиваясь как сильно пьяный, не попадая пальцами на собачку. Наконец, рассупонился, справив нужду в писсуар, застегнул молнию. Однако,какая-то духовная нужда еще осталась не удовлетворенной, что-то распирало его, и чтобы стравить давление заговорил снова, и уже откровенно по-хамски, глядя на Женьку черными, выпуклыми глазами из узкого зеркала.

- Слышал, как мы его к себе с нар вытащили? Станислава вашего?– хмыкнул уголком рта, - уже бы пятый год под шконкой гнил… но.. нужен, - он зевнул,- мы и вытащили, - потому что кадр. Кадры решают все? Вот именно.

- Куда вы его забрали?

Гость ухмыльнулся:

- В актив… изменений. – загадочно ответил амбал в костюме и покосился на Женьку из зеркала, - Думаешь, ты человек? Зря. Хочешь в люди? Нет проблем. С тебя компра на десять – и ты… в активе, - ткнул пальцем в серый, замызганный кафель под туфлями, потом тот же палец, только что трясший «хозяйство», приложил к губам, - Понял? Но, тс-с-с…

Потом покосился на Женьку, заметил его причиндалы и округлил глаза. Уже без пьяного притворства навис над его писсуаром..

- Ого! Нормально! И сколько?

Женька ответил.

- А ты же стасика отпрыск?! Ну-ка, малой, ждитут, – не моя рук мужик быстро , словно не давая Евгению отойти от его замешательства,взбежал по лестнице, толкнул стеклянную дверь в зал, и вскоре пришел с остальными, после чего они принялась осматривать его как животное, повелительно приказывая штаны приспустить, орган поднять, оттянуть и так далее. И почему-то Женька повиновался. Обычно дерзкий, он вдруг потерял всякую волю. Потом кто-то из троицы сказал сальность, что «сам себя может», другой поддержал, «акселерация», они захохотали, и в миг потеряв интерес к пацану, оставив его с голым задом, снова застучали каблуками начищенных туфель по лестнице в банкетный зал.

Так и допразднывали. Троица вскоре чинно откланялась, сославшись на неотложные нужды в столице - в сопровождении Стаса швейцару скомандовали, тот вызвал такси. Через минуту, пресмыкаясь и лебезя, проводил их за дверями аж до «мотора». Там они сели в желтую «волгу» и скрылись в ночи. Снова надменность на себя напустив, Станислав вернулся за стол. Но на этом как бы торжество и закончилось. Еще ходил пожилой фотограф с козлиной бороденкой,учителя и профессора, как бы стесняясь, поднимали тосты «за счастье молодых», но все уже было как бы немножко пристыжено, тихо. Даже «горько» никто им не крикнул. Отпраздновали, словно галку поставили. А еще шепотки, шепотки - гости, пока не видел отец, между собой говорили, что мол, эти уехавшие организовали алиби Эдуардовича. Правда, Женька на этом не циклился. Онслезы украдкой с глаз вытирал, себя укорял – зачем в туалет увязался?! Не выходило из головы отражение в зеркале, его брюки в гармошку, застрявшие на коленях, и он – с членом в руке, с голой задницей.Хорошо никто не зашел! Украдкой налил в фужер вместо шампанского водки, махнул… Домой отпросился, на трамвае поехал, две остановки проспал. Дома упал на диван, отключился. Прежде пил только вино и портвейн…

***

Последняя вспышка. Свадьба вторая, на дому и с другими танцорами. Мебель подвинули, столы взяли взаймы, составлены в один буквой «Г». В женькиной комнате гардероб,куда каждый свои дорогие шубы мостит - на магнитолу, на стол музыкальный, на столбики с аудиозаписями. О, сколько норковых шуб, сколько дубленок на кассеты навесилось! Бабушка в зал так и не вышла, заперлась у себя, но гостям объявили – хворает. Женьке бы к ней,но вынужден помогать, снедь приносить и приборы, гостей на подходе встречать – суета. В ней он пытается забыть о вчерашнем. Водочный щит растворился, по жилам опять текло унижение. О, как он ненавидел вчерашних гостей! И как свысока они напоследок поглядывали, Блин! А как с ними «Стасик» прощался, как он чуть книксен перед «волгой» не сделал?! Одно хорошо, худшее – позади. Что-то хуже представить уже невозможно. Пережить второй раунд и все. Эти гости на вид человечнее. Седые и лысые, один в милицейском мундире, с лампасами, а другой юрисконсульт, осанкой гимнаста похожий на Стаса, но благообразно седой и губастый.

И снова свадьбу повел новобрачный. Он был в светлом костюме и кремовом галстуке, начал бродить вдоль столов, одна рука на поясе, локоть отставлен, другая перед собою вращается,будто пряжу наматывает. Мать у края стола, рядом с его стулом пустым, и бегалав кухню, за горячим и закусками. В общем, свадьбу это напоминало не очень, а больше юбилей одного из лощеных пузатиков или одной из их морщинистых, напомаженных спутниц. К удивлению Женьки они про отца говорили как о старом, проверенном друге даже члене семьи, и всего-то за год! Правда,мелькала казенщина в тостах,повторилось про «ценного кадра» «соль земли» и «опору», в которую верят друзья и родные». Но еще добавлялось, что «имы в стороне не останемся,просьбы имеются – милости просим».Мелькали рюмки, менялись закуски. Длинный выжидал как бы лучше слинять. Но отец, важнокак павлин ходил за столом, мать беспокойно таращилась – понимал, не выпускают Женьку из вида. . Ковырял оливье, но кусок в рот не лез. Наконец, отец попросил минуту внимания.

«Сам будет говорить, сам, сам! Тихо!»

И да, он сказал.

- Друзья, наполним бокалы! Я предлагаю тост! – минуту выждал, пока суета за столами утихла, - Как известно, для человека существует множество прав: на труд, на отдых, на образование и медицину естьправо на жизнь. И все-таки с одним правом в нашем обществе очень непросто. Можно даже признать, что налицо дефицит этого права. А ведь оно самое человечное, и порою просто спасительное… Знаете, на стажировке в Америке я услышал одну интересную американскую поговорку: «Before You meet the Handsom Prince You have to kiss a lot of Toads , (Бефор ю мит зе хандсом принс ю хэв ту кисс а лот от оф тоудс.) – со значением произнес новобрачный, - что в переводе означает «Прежде чем ты встретишь прекрасного принца, тебе придется перецеловать много противных жаб»…

Голоса поддержали:

- Каждому пришлось перецеловать своих жаб!

«Кто-то до сих пор целует»

- Одну! Одну жабу Веронике пришлось, после правильной первой,- губастый знакомый юрист с прямой осанкой, что сидел рядом с Женей, посмотрел на него со значением, - Тебе же четырнадцать? Когда жаба пришла, ты в первом классе учился?

- Наполним бокалы, друзья! Наполнили? Я предлагаю выпить за самое дефицитное в нашем строгом и принципиальном обществе. Давайте выпьем за простое человеческое право – право… на ошибку. Чтобы ни одна оплошность не стала для нас роковой, и всегда было время на ее исправление!

- Браво! Какверно! – гости, переглядываясь друг с другом, чокались, звенели хрустально рюмками, улыбались, кряхтели, пили и вытирали салфетками губы...

И покатилось: звяк-перезвяк, звон-перезвон, стуки ножей о тарелки. И разговоры, разговоры… Мать с отцом к одному, другому подсаживаются, тихо, косясь на него,говорят. Сначала Длинный не слушал: мало ли, рабочие вещи. Потом как услышал про «сына» - насторожился, и сразу по ушам резануло: «Если б Найденов вас прописал…» «я сама отказалась, знаете, жить с алкоголиком…» «Понимаю, я вас – понимаю» - кивала в ответ полная дама спрямыми пшеничными прядями, нелепо так обрамляющими лунообразное, рыхлое бабье лицо. С другой стороны отец говорил про сберкнижку. Чин милицейский стул пододвинул, принялись шутить, как депозит в десять тысяч пропить, и сомневаться, хорошо ли они поискали. «Тщательней надо было, тщательнЕй» - повторял он слова популярного юмориста из южного города. «Нет, мы искали подробно, мебель, книги, полы, мы все посмотрели, - улыбался «отец»– проверили, но нигде не нашли. Но он не прятал ее, потому что не знал, что спьяну в горах разобьется. «Значит, на водку спустил?» «Получается, да».«Обстановку – я понимаю, можно пропить, - тем временем, громко, отвернувшись от Женьки, говорил юрисконсульт, - мебель, телевизор, ковры. Люди в запое страшны. Но чтобы депозит пропивать, это увольте. Запойные накопить не способны. Они если соберут сумму, то лишь для того, чтобы сорваться. Уверяю я вас, уверяю». «Но книжка была, я ее видела. Одна моя, другая его» - поджимала мать губки. «О, я же не спорю!»

И не стесняясь заговорили оВикторе, как он швырялся деньгами, то рубль, то трешник ссужал дворовой бичве, как ссорился во дворе, наплевав на соседей, и беззлобно отчитывал должника, посмевшего опять прийти за рублем. Как привозил старикам-отставникам, лупящим в козла у дровяного сарая, чешское пиво в баклажках, и немецкое пиво в раскрашенных банках. «Транжира». А «папа» с другого бока рассказывал о частной операции, после которой он выложил на стол 25 рублей (почему не тридцатник?), и как пришедший за трешником сосед получил от ворот поворот, «Пришлось объяснить, что мы сами бедствуем ровна как он, этот бич, - улыбался отец, - ужасный квартал. Но какая у них интуиция!» «Да, вам надо квартиру менять» - озирались гости на помещение, где их набилось как в бочке селедок, и отец с матерью перемигивались – правильных людей в гости позвали.Длинному захотелось спросить о червонцах, но матьснова руку на плечо положила: оставь, не нужно, забудь.

И пока говорили они про «запои» Найденова, про деньги, что он нарочно транжирил, про депозит и прописку, от коей мать отказалась – Женька еще как-то терпел. Но когда «папа», войдя в роль тамады, позвенелвилочкой по стеклянному конусу рюмки, произнес, что просит, мол, тишины, и…

- Прошу тишины. Наполним бокалы.

- Тише, тише! Станислав говорит, это важно!

Разговоры затихли.

- Я очень рад что в присутствии наших уважаемых гостей, моих добрых друзей, подвести некий промежуточный итог в своей биографии…. Итак, сейчас с полным правом я могу продекларировать новые обстоятельства, приятные для меня и для близких, в первую очередь, для жены и для сына.

«Чего-чего?» «он про кого-то?» «да про жабу, про жабу» «найденова, что ли?» «ну да».

- Мы претерпели многое. Часто у нас не было крыши и средств, мы жили, терпя пересуды. Нас разъединяли странные люди, со странными взглядами. Но не смотря ни на что, мы упрямо шли к цели. И теперь, когда препятствия у нас за спиной, и мы можем окончательно поставить диагноз «здоровы». Наконец-то мы излечились от роковой опухоли на нашем союзе, и наша семья наконец-то, соединилась. Помехи ушли. Призраки – в прошлом. Никто больше никогда не нарушат покойочага. Моя законная супруга Вероника и мой сын Евгений – Станислав качнул бокалом в сторону окаменевшего Женьки – мы теперь не расстанемся, и я очень этому рад.

- А кто поверженный призрак?

- Бывшие их, с кафедры профессорша и этот… водитель.

- А, шофер-дальнобойщик.

- Прошлое уже не вернется. Никогда. Но поднять бокалы я предлагаю за будущее. За будущее, которое мы для себя строим, за будущее для наших детей, за будущее без прошлого. Прозит!

- За будущее наших детей!

Когда сосед в костюме, этот благообразный юрист с выпяченной нижней губой многозначительно повернулся к Длинному, и качнул рюмкой, сказал одними губами: «Правильно, что взялся за ум, отец тебя выведет в люди. Мы тоже поможем», тут вдруг в разуме вспыхнула и замкнулась цепочка картинок: отец в малосемейке, за дверью на цепочке, пьяный, с черным лицом, как злой цыган, дальше - ровно сидящая перед людьми с автобазы маман, скорбно поджавшая губки: «нет, мы с ним давно чужие люди. За телом мы не поедем». Дальше - кричащая в форточку бабушка: «проклятые, фашисты, убили человека, я на коврике вам места не дам!» Вечернее чаепитие, кучка золотистой фольги от конфет, слово «папа», обживающееся на языке словно скунс и победный блеск двух белков в глицерине. Затем три червонца на скатерти кухонной, довольные взгляды маман и отца поверх Женьки – повергли навзничь бича, попрошайку! И, наконец, басовитые голоса сановных моложавых амбалов в кафельной комнате, и его стояние с отвисшим концом, со спущенными штанами, у пахнущих мочой писсуаров и обсуждение людьми его висящего органа.

«Мы – поможем. Выведем в люди». Начало положено?!

«За сколько дней можно пропить депозит… Если постараться, за полгода легко»

«Семья наша в сборе!» «Призраки – в прошлом» «Молодец, что взялся за ум. Отец тебя выведет в люди».

В люди? Куда? В ресторанный сортир?!

«Он вовремя сгинул. Совпадение? Нет, я считаю – судьба помогла» «Ах, если б ты, Вероника, у него прописалась! Не смешивай метры и чувства, а подобную развязку можно было предвидеть раз он пил за рулем!» «Как я могла предвидеть такое?» - у маман развязался язык, она расслабилась, в нарядной блузке и розовом пиджачке, с белым кокетливым бантиком под подбородком, облокотилась о стол, полулежа, голову ладошкой поддерживала. «А надо всегда верить в лучше!» - бодро чеканит та, что с круглым лицом.

Мать поджимает губки, и качает головкой, в которой блестят сталью заколки, плечики суетливо – вверх-вниз, вверх-вниз. Расслабилась, пьяненькая, вся на виду…

- Мам, значит, лучше, что папа разбился? – сквозь шум Женька у матери спрашивает.

- Почему он разбился? Папа жив и здоров.

- Найденов? Он говорит про Найденова, - поясняет отец Станислав, беспокойно глядя на Женьку, притом, говоря о нем в третьем лице…

- Сын, хватит … забудь, он в прошлом, он в прош-лом.

Тут-то Женек и взвивается змеем! Встает над столом, клюнув головой - смачно в тарелку харкает, и с налитым кровью лицом щемится вдоль коленок гостей, торопясь выйти из-за стола, но посажен ведь точнонад углом буквы «г», оказался в самом дальнем углу, чтобы выйти нельзя –потому зло оперся рукою о стол, задрал ногу, словно кузнечик, второй махнул над столом как косой, бутылки, тарелки на пол сбивая, ибарьер миновал! Два прыжка, за пальто – и на улицу. Хорошо, что зимние туфлине снял.

Бежал, бормотал.

- Да никакой ты мне не отец, ты – Тень… Частый гость!

Ломанулся до гаража… встал у ворот. Ни ключей, ничего. Потом на аллее у додма увидел бегущих людей силуэты и быстро отошел в темноту, встал за угол соседней гаражной постройки – рядом кончалась линейка.

Бегуны оказались родителями. Подошли к гаражу, и мать застучала кулачком по железу, не замечая висящий замок.

- Сын, это что за истерика?

Тук-тук!

- У тебя возрастные проблемы, и мы все в свое время обсудим. А сейчас ты ведешь себя аморально,позоришь себя в первую очередь.

Тук-тук!

…живя за наш счет ты не имеешь права так поступать! Изволь с нами считаться!

Тут Стас заметил замок, взял за руку мать, смотря в обратную от Женьки половину Земли…

- А где же он спрятался?!

- Да неважно, пойдем. Он скоро придет. Все равно ему некуда деться.

«Это мне-то? Посмотрим! » И Женька бежит в центр, срезает дороги, несется мимо сараев с воскресшими детскими призраками, мимо кирпичных стен, где когда-то пасся «стасик» - козел, бежит, все приветствует! Щупает карманы - две копейки всегда при себе, какеще папа Витя учил! А вон и через дорогу автоматная будка краснеет! Лишь бы трубку не сперли, иначе дальше придется бежать!

Из красной будки позвонил Чепыгину. Тот через час приехал на «жигулях», повез егов «номерной фонд» на окраине города, в районе больших новостроек. По дороге Евгений обстоятельства пересказывал: «Они его как алкаша между собой обсуждали. Знаете, что говорили? «Чтобы пропить обстановку и мебель больших усилий не требуется. Это можно сделать за.. месяц, может быть, два» «А откуда вы знаете? По личному опыту?» «Теоретически, исключительно теоретически! А вотпропить депозит в десять тысяч… «А может и больше» - а может и больше -требуется уникальный талант» Ведь понимаете, они же о папе Вите это говорили. Как же они могли? Кто им рассказал? Получается, Вероника, мама моя, кто еще мог?

- Наверное. Но она твоя мать.

- Она Вероника Михайловна, - говорил Женек хриплым, ломающимся подростковым голосом, и бил себя кулаком в ладонь, и повторял про надменные рассуждения, насмешки, вранье про запои… Над мертвым человеком, который вовсе был не такой! Притом, что отец для них сделал немыслимое. Как он давал жить у себя, как заботился о матери, даже ушедшей к другому…

Женька выговаривался, важно было, чтобы до Чепыгина дошла глубина оскорбления. В особо сильных местах, водитель притормаживал, останавливался, и, склонившись к баранке, угрюмо смотрел на дорогу. А Длинныйописывал, что для него сделал отец, кем он был для него, и как это сначала украдкой, а потом уже и в открытую попытались обгадить, представляя его в глазах Женьки алкашом, эгоистом, транжирой. Чепыгин тер сильными пальцами широкие, крестьянские скулы, невпопад растягивал губы, словно их тренируя. Потом быстро клевал большой головой к рулю, говоря: «Да!», снова втыкал передачу и они дальше ехали. Наконец, Женька выговорился, а Чепыгин повел машину ровно, без пауз, чтобы через десять минут остановиться среди пятиэтажек и девятин, из окон которых виднелись холмы и овраги, ползущие за горизонт, а из других, что в сторону города - пятиэтажные рабочие «скалы». К однойих таких серых домин с единственным входом, вахтой и комнатой коменданта и подъехал вишневый «жигуль».

Лысый дед в полушубке и валенках стоял на крыльце, ждал ихсловно предупрежденный о визите начальства швейцар. Хитровато взглянув, сказал: «все готово, класс номера - «Люкс». Надолго вселяемся?» «Там поглядим».

Комнатку отвели на первом этаже, сразу за комнатой коменданта. за синей-серпой дверью с наполовину содранным шпоном, из под которого торчало дерево. Сине-серое, такое, полотнище. Ощущениепроизводила не номера люкс, а каморке задрипанной, где и швабрам даже стыдно стоять. За ней могла быть мусорка, или стихийная курилка, или лестница для пожарного выхода, да черте что там могло находиться, будь она в конце коридора. И все же это был «люкс»: линялые обои в красный цветочек, простая постель, стол и стул. Обои, притом,не ободранные. Полировка стола – без курительных меток, стул – не шатается, холодильник гудит, а еще натуральный санузел, совмещенный толчок и купальня с горячей водой, Чепыгиным и теплосетями самочинно устроенные с пробитием перекрытия и врезкой в проходящие в подвале под полом коммуникации. Это был «люкс» одноместный, куда даже отца не поместил хитрован-комендант. АЖенька везунчик даже в бегах в рай угодил. Плитку поставь и можно жить автономно. Только стыки рам и фрамуга заклеены несколькими слоями давно пожелтевшей бумаги, Длинный открыть попытался, но комендант воспретил. На первом этаже все окна заклеены так, чтобы баб не таскали. И, в общем, будь окна нормальными, точно бы, Женька спалился, когда погоня нагрянула. В любопытстве бы высунулся – а родители на крыльце. То есть, на следующий день к общежитию бежевое такси подкатило с матерью и старым-новым супругом. Мать снова вышла вся в белом –кроличьей шубке и вязанной шапке-берете, Станислав – в коричневой дубленке, без шапки, не смотря на мороз. Желтоватые волосы его раструбом спускались к воротнику. Как его так быстро нашли? Или Чепыгин встречу назначил? Нет, не похоже. Иначе бысам присутствовал тут…

Глава 10

Встал за выгоревшей шторой на кольцах. Наблюдал из-за прижатой к щеке тряпицы, как мать с комендантом, дядькой в полушубке и валенках, спорит о чем-то, а отец, поправляя очки в тяжелой оправе просто стоит у такси. Мать разводила ручки, часто-часто что-то выговаривая, а комендант,похожий на генсека Хрущева в полушубке и валенках, назад откидывал лысую голову. Станислав снова разворачивал лицо к фасаду (не подозревая, что пропавший под носом) и обшаривал дымчатыми очками окна ее выше себя, а когда вниз опускал - Женька отскакивал за вискозную ткань. Станислав, огладив золотистые волосы возле залысины – прически у них с отцом до странности совпадали, только у «кровного» волосы были гуще и жестче, повернулся к «мотору» - «Ждите нас, ждите» - таксисту сказал. И пятерню растопырил, что означало…. Минуты? Рубли? Итак, они ждали. Вновь Женьке припомнились тосты насвадьбе от солидных друзей,как новобрачным желали улучшить условия, чему они поспособствуют, припомнил мужчину в милицейском мундире… Вот почему «настоящий» отец Станислав был так молчалив и только с таксистом общался. Сила была на его стороне. Живо представил, что будет сейчас как в десятках виденных фильмов,непосвященные спорят, а потом вступает кто-то могущественный, молчащий сначала… Эдак, «милейший, послушайте, если к вечеру сына не будет по нашему адресу, вы встретитесь с…. 1-м обкомовским гостем, 2-м – исполкомовским и 3-м – из славных правоохранительных органов». Да, понятно, почему его так быстро нашли… Наконец, комендант стукнул себя толстыми пальцами себя по запястью, развернулся и покачиваясь, зашагал по ступенькам к своей проходной. Мать что-то крикнула – по ее губам Женька угадал: «Комендант!», а тот в ответ, не оборачиваясь, на ходу развел руки. Мать обхватила ладонями щеки.

Тем временем, неслышно подъехал вишневый шестерка-«жигуль», затормозил, дал два метра нервного юза на укатанном снеге. Показался Чепыгин в джинсовой паре и свитере с горлом, и в любимой легкомысленной шапочке лыжника с черным помпоном, заваленным на бок. В своей резковатой манере шагнул к родителям Женьки. У Длинного тут же сжалось внутри… но руки он им не подал. Наоборот, дистанцию выверил, чтобы пожатия быть не могло. Густые брови сошлись, а губы – и сжались. Завел руки за спину. «Слушаю вас» - клюнул носом, хмурясь на наледь. Мать сошла со ступенек, вытащив ручку из варежки, и затрясла перед его лицом пальчиком,грозя по-учительски. Станислав расположился боком к окну, поправляя очки, словно оценивая. Да, это было препятствие на его победоносном маршруте -коренастый мужика в джинсовой паре и черной шапке с помпоном. Простецкий наряд, а ведь - не прост! Он – не Котлета, и даже не Витя покойный. Сила исходила от коренастой фигуры. Чего от него можно ждать?

Пользуясь тем, что все отвлеклись, через в штору прислонился ухом к стеклу. И все равно слышал только высокие ноты, когда мать включала патетику. Словно о чем-то вопрошала: «Доколе!» «О-о-ле» - слышалось Женьке, - «коле-оле». Что изобретет дядя Саша, какой компромисс? Почему-то Женьке казалось, что его не станут искать. Он позвонил бабушке, сказал, что устроился у знакомых, потом учебники заберет, а у них жить не будет. Думал – проскочит, но нет. А еще… а еще… Удивительно было: вдруг кровный «отчим» снова стал Тенью! Той самой Тенью стоял, не отсвечивал! Как всегда, как всегда! – возмутился Евгений и устыдился, что должен спор жизни своей украдкой подслушивать. Отошел от окна, толкнул дверь, закрыл за спиной гнилой «двуколор», прошел коридором мимо «кафедры» и лысого коменданта, что проводил его удивленным взглядом, миновал тамбур, остановился в дверях, в черном прямоугольнике. «Дверь-то закрой, раз ушел!» - крикнули в спину. Отпустил створку, та, спружинив, хлопнула о косяк, вышел наружу, на ветер, сделал шаг в сторону, прислонился спиной к кирпичной стене.

На него никто не смотрел. Александр Чепыгин на жилистой,сильной руке загибал перед лицом отшатнувшейся матери пальцы.

- Предупреждаю, на меня доносы бесполезно писать. Мне как говориться, все едино, дальше Сибири не пошлют. Но если что, я отвечу, увидите. В «Литературную газету», Ваксбергу дам статью,и ее опубликуют, не сомневайтесь.«Не их нравы» фельетон называется. Давно руки чешутся ее в печать отдать. Из-за Женьки не отдаю, ясно?

Залез во внутренний карман куртки, достал конверт, распечатал показал издалека, не давая в руки. Тут мать увидела Длинного, изменилась в лице,за ней обернулся Чепыгин:

- Ты что? Иди к себе. – резко махнул рукой.

Вероника рванулась, но теперь уже Станислав ее удержал. А Чепыгин встал между ней и Женьком, и снизил свой тон, чтобы сын про их позор не услышал.

- Фельетон, чтоб вы знале, о некоей дамочке. Дамочке, да. Она сперва отца искала для сына, пока первый муж в полюбовниках у баб с положением в Москве ошивался, как он за взятки попрошен был с вещами на выход. Как его «добрые люди» от тюряги отмазали. Как они опять соединиться решили, и своего "временного» мужа скомпрометировали, А когда он от наветов в легкую пару раз выпил, раздули, что он запойный алкаш. Знакомо? – Чепыгин покрутил плечами в синей джинсовке, -Как на его жилье поселились, а самого в общагу отправили, перед партией оболгали.Как дорожку на тот свет показали.

Замолчал. Спрятал бумагу за пазуху. Задвинул мощные руки за спину.

Дымящий поодаль таксомотор, водитель которого уже дважды окликнул отца Станислава, нервно поднял стекло и дал газу с юзом по плотному снегу. Раз - усвистал. Нету такси. Вокруг - новостройки, как лес. Но Станислав, прежде уговаривавший таксиста пять минут подождать, и бровью теперь не повел. Александр же заговорил громче, и слова доносились уже без помех.

- И, значит, я тут не торгуюсь. Мне на вас плевать. Хотите неприятностей – давайте. Но если он это прочитает сейчас, больше сына вам не видать. А если увидит в газете…

- Это же ложь, Саша! Кто это написал? Это все ложь! Я…

- Я вам не Саша, Вероника Михайловна, а Александр Валентинович. Значит, повторяю, хотите по-людски - дайте сыну остыть. Его от одних имен ваших трясет. Пусть по дому соскучится, может, вы поумнеете. А сейчас уйдите с дороги. Ну а как матери, я тебе обещаю, он восьмилетку закончит. Не бойтесь, опуститься не дам. Здесь за ним сто нянек будет смотреть. А не станет слушать, пинком под зад обратно отправлю. Все.

Ох, белая, белей вязанного шерстяного берета стояла учительница с модным, в дубленке, избранником! Смысл слов для Женьки не ясен, да и больше он интонации ловит, угрозы. А про статьи, про газеты-наветы… Краем, несвязно. Не понял он суть, на фигуры смотрел.

- Это ложь, твой фельетон. Как ты мог в эту писанину поверить? Кто это писал, кто-то московский? Как его фамилия – Вак…с?

- Диспут закончен.

- Я всегда уважала тебя, ставила Вите …

- Теперь Вите, да? С каких это пор? – удивился Чепыгин.

- Постойте, остановитесь, давайте не будем при сыне выяснять отношения, -бархатистый в низах ненавистный голос послышался, -По-вашему, если лучше, чтобы сын какое-то время жил отдельно от нас – так и быть. Но где, вот вопрос! Не в общежитии же? Мы можем устроить квартиру… комнату… в нормальном районе…

- А чего же раньше-то не устраивали? Зачем Виктора унижали?

- Не поймите превратно, но ведь здешний духовный уровень и его запросы…

- Чьи запросы?

- Пролетариата.. они нам известны. И вы не будете спорить,Александр Валентинович, что в среде алкоголиков нельзя…. – он запнулся.

- Что - среди алкоголиков?

- Вы даете гарантию, что оградите от дурного влияния?

Ответ Чепыгина звучал уже с явным нотками юмора.

- Да что вы?Уже. - и щурится, глядя на парочку.

- Не станете восстанавливать его против нас?

- Все, что могли, вы уже сделали.

- А питаться он может у нас, – включилась мать, - он может приходить к нам.

- Исключено. Покормится в нашей столовой.

- В столовой, но… - развел руки отец.

- Трехразовое питание. Я организую талоны.

- У них отличная кухня, - поджала губки Вероника, - Женька всегда туда бегал с отцом...

«Отцом!»

- А мыться?

- У него номер «люкс» - горячая вода и ванна.

- Здесь, в общежитии?!

- Да.

Станислав развел руки.

- Если так…. Да, я отдаю себе отчет, что вы порядочный человек и авторитетный руководитель. К несчастью, обстоятельства расставили нас по разным позициям, хотя, я думаю, при других обстоятельствах, мы могли бы лучше друг друга понять.

И с радушной улыбкой, закинул голову – как в миг изменился надменный отец! – блеснули стекла очков, - у нас нет основания для недоверия, - и следом радостный тон стал как бы и немного растерян, даже просящ, - Но нам нужно собрать его вещи, да, Вероника?

- И?

- До домане нас не подкинете? Таксист вот нас не дождался. А мы бы сразу собрали женины вещи, ведь так? - голос стал на миг глуше, говорящий развернулся к своей половине, - это нужно не нам, а Евгению…

Мать что-то ответила.

- Дорогая, да я банально не знаю дороги.

Молчание. Женька так и видит нахмуренный, оценивает Валентиныча. Как он поступит? Все вроде честно, нормальная просьба. Только вот Женьке, за месяца наблюдений, ясно как в чистом стекле, что сейчас дядю Сашу, не на подвоз халявный разводят, а приглашают к себе, в общий круг. Прямо чувствуется, как крючочек забрасывается, с приманочкой «вещи Евгения», крючечек слабенький, незаметный! Подумаешь! Ведь в общих же и его интересах? Противные люди, а как отказать? И зачем? Ведь разумно! Вот машина. Вот люди в нужде. Интеллигентная просьба, скандалить – зачем? А уже по дороге, ехать-то молча им не с руки, начнут дяде Саше мозги заправлять, версии свои непременно запихивать! И все рассказы Евгения его фантазией представят болезненной! И кому он поверит?

«Подлость сквозь вещь. Если он сядет в машину, - четко зазвучало в мозгу, - то он и слова их тоже разделит. И станет не лучше родителей. Повяжут, повяжут! И куда мне идти?».

Чепыгин ухмыльнулся, потер тыльной стороной ладони пониже губы, произнес смачно:

- Момент.

Взошел на крыльцо, протопал мимо дрожащего Женьки – «чего стал? Давай к себе», - Женька двинулся за ним через тамбур, нагнулся к окошку вахтера: «Романов в какой?» «Так он же на улице, перед вами вышел, Алексан Валентиныч»

- Прекрасно. Романов на улице.

Бритые щеки с черной щетиной растянули довольные губы. Чепыгин улыбнулся впервые, с тех пор как Женьку привез. Что-то задумал, вернулся на улицу, Женька как прежде встал на крыльце. А завпроизводства развернулся к углу, свистнул компании, что сигареты смолили, и крикнул сильно и зычно, как привык на промзоне.

- Рома-анов! Рома-а-анов!

Отделилась фигура: рыжая шевелюра, белая ветровка, на шее нелепо намотанный шарф серого цвета. Приличные брюки

- Чего надо, начальник? Смена закончилась.

- Мармелада! Иди сюда, бракодел!

- Я готовлюсь к экзаменам.

- Давай-давай, ноги в руки, студент.

Нарочито не торопясь, знакомый по автобазе балагур-выпендрежник, тот, что год с лишком назад на бутылку у папы просил,вразвалку , словно перед танцем-цыганочкой к ним подошелии за спинами обалдевших супругов устроился. Пока Чепыгин марафет наводил, от компании, в громкости себе никогда не отказывающей, ни голоса, ни смешливого выкрика не было. Все-то он на углу слушал внимательно - все, что говорили они о пьющих рабочих, и прочая. А сам он – пожалуйста! В модных белых кроссовках, дутой ветровке, приличных темных штанах! И не скажешь, что в грязи ковыряется - чистый мажор и пижон! Даже что там – студент! Аспирант! Только торчащая рыжая прядь, словно проволока, словно боковая антенна, говорящая – все. Встал, значит, за интеллигенцией, в миг язык проглотившей, согнулся, рыжей прядью трясет, сигаретку короткую цедит и дым выпускает между гостей.

- Не выпил?

- Ты ж гонцов отловил. Тверез, как алмаз.

- Права с собой?

- Зачем права алкашам? – сует голову между парочки, по очереди смотрит на мать, на отца. Дым выпускает и лыбится, видя на лицах гримасы.

- Отвезешь, куда скажут,потом заберешь вещи - сюда привезешь.

- А наряд?

- Завтра обсудим.

- А чего же не сами? – тон рыжего – на фразу - стал глумливо-заискивающим и тут же – снова – нормальным. Он даже выпрямился, словно солдат, - А ключи?

Бросок, звяк железный в цепкой ладони.

Романов быстро подкинулся к «жигулю», весело уселся на место водителя. Ника и Стас словно два манекена, тоже медленно двинулись к тачке. Осторожно открыли двери, сзади уселись.

Машина тронулась- мягкий шепот резины по снегу… И стоп. Дверь водителя снова открылась, - Валентиныч! А доверенность?

- Езжай! – отрывисто ладонью махнул, - Не твоего ума дело…

- Не, я серьезно? Если заловят?

- Заловят - отпустят, никуда не денутся, – и через паузу, внятно, - или запчастей не получат.

- А-а… слушай, я ж могу тебя напостояне возить! Бери в шофера! Я пить брошу!

Чепыгин повернулся спиной - снова мягкий шепот резины… Уехали.

Итог комбинации: гегемон, обобщенный «котлета», которого всегда стороной обходили, быдло общажное, теперь небожителей смирных, ворованным воздухом дышащих, в одной консервной банке на себе повезло. Обдавая куревом, шуточками и прочими невыносимостями, простодырыми, флюидами вредными. И что примечательно - по их же желанию… Неплохо. Вот-вот, не одним училкам литературы уметь карты людские играть! И они еще неприятностями ЕМУ угрожали!

Чепыгин усмехнулся, глядя вслед автомобилю, теряющемуся в блочных домах.

Увлек Женька за плечо, зашли в здание.

И началась новая жизнь. Днем Длинный в школе, в обед в общагу бредет, непременно в столовку на ВПОГА заглядывает, полдничает и завтрак с собою берет по талончику. В «люксе» есть плитка и небольшой холодильник, та них разогревает свой завтрак. К прежней жизни не тянет. Машину не взять, на квартире предки хозяйничают. Иногда звонит бабке, узнает, если на хате их нет, навещает Никитичну,домашним питается, изменения смотрит, первое, конечно, что от гаража в доступе нет больше ключей. Крючок в коридорном шкафу, где еще кожаное деда пальто, блестит одиноко. Недоумевает – как все в миг изменилось! Бабушка понукает его, как ребенка, просит вернуться. У самого мысли мелькают закончить с афронтом, но лишь до тех пор, пока в уме не всплывает картинка со «свадьбы»… «За сколько дней можно вклад в десять тысяч пропить»? Встряхивается, в щечку бабулю целует, в общежитие вприпрыжку бежит. Делать нечего, можно учиться.

Тут-то, можно сказать, что Длинный, наконец, свой возраст… нет, не нагнал, он-то как раз по своим достижениям был далеко впереди, но как бы вернулся, то бишь - подождал. Дядя Саша директору школы маневр объяснил- училки прониклись, стали к Женьке внимательны. Перестали в нем видеть только мажора.

Общажных соседей через коменданта, а тех, кто в промзоне и лично, Чепыгин предупредил: за рублем к Женьке не бегать, с пути не сбивать, к женским общагам не приобщать. Если узнает, что кто-то водкой подпаивают,вылетит на фиг к чертям, не смотря на кадровый голод, и в городе больше работы нигде не найдет, и в родном колхозе конюхом не устроится. Поэтому работяги Женькой не интересовались. Топали, кричали в коридорах компаниями, после работы на охоту свою выходя, возвращались, песни горланя. Женька сидел за учебниками. Потом приобщился в школе к увлечениям одноклассников, сначала – в модельный кружок, начал клеить корабли, самолеты. Потом модельки забросил, прибился к компании умников, помешанных на цветомузыках и усилках. Тоже начал учиться паять, разбираться во всяческих схемах. Самолично собрал блок питания, от и до – протравив на плате дорожки, спаяв резисторы в схему, мостик диодный, трансформатор, и т.д, и т.п. В общем, жить начал, как и положено советскому школьнику. Даже книжки начал читать. И обыденность, в общем, на диво устроилась! Няньки не няньки, но неизвестные мужики уважительно на крыльце окликали. И трезвых там было полно: стучались в двери, покашливали, заходили на разговор. Два человека даже знали отца. Кто-то гостинцы затаскивал, варенья-соленья, хотя Женька отказывался – да какое! Никто – ни за трешкой, ни помыться в ванне горячей – только так, с уважением, с покровительством, с разговором за жизнь. Чепыгин еженедельно наведывался, дневник контролировал, довольно кивал, двоек не видя. С недоверием слушал про визиты к нему местных дядек. Прощался, говорил неизменное: «пока, воспитанник вольный».

И можно бы и закончить повесть про «сына полка» - что еще может случиться? Время пройдет, обида утихнет, сойдется с родителями. Но вышел еще один некий «кунштюк», за который Длинный будет до смерти благодарен судьбе. Придет он… конечно, от рыжего, от того,который «нальешь». Испортился,понимаешь, у мамки его -телевизор… в деревне.

***

- Шаришь в антеннах? – Романов вальяжно сел на кровать, выбил из пачки «родопи» цигарку, потом глянул на окна, недовольно скривился.

Женька ответил: «смотря на какие диапазоны». Слово «диапазоны» сразу расположило просителя, сунул пачку за пазуху, обратным движением вынул обратно сложенный вчетверо лист. Развернул. Там был рисунок: на высоком шесте, над крышей избушки торчала «конструкция» из нескольких петель и планок. У соседа с такой «шли все каналы». Видя,что Женька протеста не выказал, предложил взяться за дело. «Не боись, оплачу по тарифу», - важно сказал, снимая вопросы. Женька плечами пожал: да кляп с ним, самому интересно! И взялся за дело. Соорудил как указано на рисунке, хорошенько по таблицам размеры рогозы рассчитав. Трубку алюминиевую нашли на базе, гнул и клепал ее Женька сам, в кабинете труда, потом на базе из уголков сварили каркас для крепления к мачте, купили кабель к антенне. Получилась палка из пяти поперечин с «прямоугольным» овалом, полтора метра на метр, что Евгений торжественно Романову и отдал, а тот удивился: куда,а поставить? Не-не. Смонтировать надо. Опробовать. Тогда и оплата. А вдруг не сработает? Так легко взял Женьку на понт, что и пискнуть он не успел. Хотя про монтаж-то не договаривались! А…

И вот, значит, «кунштюк». Поехали они с рыжим в деревню, за сто километров от города и двадцать пять от райцентра, куда их привезла электричка. В родной романовский угол медвежий, с невеликой речушкой, полями бескрайними, и, понятно, лесами. Уже на привокзальной площади, пока ждали автобус, Длинный, с сумкой и рогозой, пожалел, что конструкцию жестко склепал, а не поставил на гайки. Непонятно, как он влезет в автобус. Еще удивился, что многие на остановке знают друг друга. Рыжего то и дело окликали, он отходил, курил в стороне. Потом пришел маленький желтый ПАЗик, похожий на яйцо, с двумя «ртами» - вентиляционными щелями впереди, над мотором, придававшими ему вид виноватого школьника. Женьку сперва оттеснили мужики, тетки в больших юбках и платках, заходили в салон, на «корягу» ругаясь, а Романов равнодушно отбрехивался. Кое-как влез последним, рогозу поставил в дверную нишу, антенные усы пустил под поручни, с извинениями, в ноги сидящих. Покричали, побурчали, успокоились. Потом стали посмеиваться, подшучивать. И опять, в автобусе все знали друг друга и минут десять, пока ехали по гладкой дороге, внутри стоял веселый галдеж. Потом покатили по прыгучей грунтовке, где заниматься только спидвеем, умолкли,увлеченные сохранностью себя и поклажи. Дергалась антенна, подпрыгивали со звяком ведра, рюкзаки, хотули… Длинный хоть и держался одной рукой за поручень, но подлетал и бился макушкой о потолок. Пытался фиксировать кронштейн между ног, чтобы упереться второй рукой – не получалось. Наконец, начались остановки и часть, а потом и половина автобуса вышла. Женька сел на свободное место.Поехали. Романов что-то напряженно высматривал на коричневой, незасеянной пашне, ползущей по холму от черной балки, с крупными, корчеванными старыми пнями. Тут мимо автобуса с гиканьем и смехом пробежала троица веселых парней в болоньевых куртках, один из них, отставший, кричал, и прихрамывал - он был в одном сапоге. Через минуту вылетел серый «уазик», проехал мимо автобуса метров сто, в след беглецам. Остановился, из кабины вылез мужик в телогрейке и кепке, встал на подножке, замахал рукой и что-то укоризненно заблажил. Рыжий внимательно смотрел на поле, потом на мелкие фигурки парней, чешущих в сторону деревни, мимо которой только что проехал «Паз», потом снова на балку, что-то увидел и вдруг резко свистнул водителю. Тот из-за переборки показал небритое, худое лицо – Романов властно, как император, потыкал большим пальцем вниз. «Пазик» остановился. Рыжий поднялся, вышел в сложившиеся с лязгом двери и неторопливо двинул по полю в направлении пней и овражка. Водитель же убрал голову, дернул рычаг – и дверь лязгнула, закрылась и «Пазик» тронулся, живо набирая ход. Фигурка в белой куртке, с рыжей шевелюрой стала быстро уменьшаться и Женьку охватила паника. Он остался один и ехал черте куда! Он даже названия деревни не знал, и зачем рыжий вдруг вышел, явно притом до конечного пункта! Он бросил чертову рогозу, прыгнул к переборке, заглянул: «Эй, эй, водитель, выпустите, я с ним!» - тот уголком губ чуть ухмыльнулся, не торопясь, сбавил ход, остановился, дернул ручку – двери снова открылись…

Выскочил, держа рогозу на весу. И встал как дурак на краю поля один. Огненная шевелюра, словно догоравшая, тлевшая спичка над белой курткой мелькала внизу, под пологим склоном,что-то высматривая у крупного пня.Женька осторожно начал ступать туфлями по мягкой, готовой измазать, комкастой земле в его направлении. Шел, что космонавт по марсианскому грунту, в скафандре и с таинственный пушкой в направлении корчеванных туш. Таинственным был этот пень – угловатый до странности, высотой в человеческий рост. Даже не один, а несколько пней в один стыковались. Над замшелым верхом его зеленело деревце, с начавшими распускаться листочками, другой вытянутый пень, упирался в первый, стоящий стоймя, и был он словно распотрошенный зверь, черневший аккуратными, черными кишками. В них что-то и рассматривал рыжий. А дальше картинка начала резко меняться, так быстро, что мозги не успевали осмысливать. Рыжий вдруг сунулся к первому стоящему пню, пошарил рукой и вдруг взял – и откинул дверцу, натуральную дверцу, словно в кабину грузовика! Мшистый зеленый бок пня оказался дверцей на петлях!Пошарил в прямоугольном дупле на полу, достал оттуда какой-то шнурок, сунулся с ним к кишкам второго бревна, повозился, дернул за шнур, раз, другой, третий… И вдруг пень сначала затрещал, как газонокосилка, а из коричневого отростка, который Длинный посчитал обычной корягой, только сильно прямой, клоками, хлопками, повалил дым, и пень затарахтел, словно трактор, а следом рыжий вдруг быстро залез в дупло – и оба пня, оказавшиеся единым целым, с тоненьким деревцем на макушке двинулись по пологому склону холма, оставляя рельефный змеиный след, словно сама земля своей частью! Громко фыркая будто бы дизелем, но не будто бы - да, дизельком, да, настоящий реальный трактор – Женька уже различил - трактор пополз, начал подбрасывать гусеницами липкую пашню! Только узнать его было трудно этот ДТ, с продавленной крышей, на которой лес колосился, этот ДТ 75 первой серии, давным давно списанный и зараставший на частном подворье.

На поле свернул «Уаз», опережая Длинного, подкатил к трясущемуся механизму, на землю спрыгнул давешний крендель в кепке, подбежал к трактору и принялся что-то, явно довольно орать, перекрикивая тарахтенье. Подойдя поближе, Длинный услышал.

- …со стройотряда на танцы хотели поехать, искали трактор! Нашли селивановский. Во тьме не увидали, что за чудо, спьяну запустили, а как проспались, решили, что угнали.Но запустили, понял?! Умельцы!

- Они бежали? Студенты?

- Ну! Я им ору, только не глуши, только не глуши! А они деру! – председатель в кепке довольно улыбался, поправляя вихры…

Женька обходил чудо со всех сторон, с рогозой в руках.

Потом председатель захлопнул дверь, тентованный вездеход основательно, деловито, на нижней передаче выбрался с пашни на проселок, дал по газам и запылил на холм. Рыжий повернулсяк Длинному, качнул головой: «залезай». А антенна? Романов показал за спину, за квадратным окном: на «сидор» повесь. Длинный беспомощно посмотрел на топливный бак, в профиль похожий на вещмешок – черт, до чего же неудобная рогоза! Нет ничего хуже чем волочь в пампасы антенну! Но кое-как сделалось:Длинный забрался справа, сел на корточки, как кузнечик и взял антенну, решив держать на весу, но Романов приладил ее на ребро окна за спиной, где остались гнилые резинки, кронштейном зацепил, наставил полотно параллельно земле, дважды дернул – ничего, путяно, пойдет. И двинулись они по пашне на старом жуке-скоробее, или на бодром таком луноходе, с выставленной позади настоящей антенной, и деревцем на заросшем мхом куполе! Рыжий безучастно шевелил рычагами, Длинный сидел, выставив кверху коленки, а земля плыла впереди и под ними странно и ровно, без толчков и ударов, как привык он в машине, водою текла, да, как в море вода. А потом вообще стало страшно: рыжий направил машину прямо в глубокую балку – земля оказалась перед глазами! Показалось, накорабле они вознеслись на вершину волны и теперь их бросает со яростью вниз! Вот-вот – и врежутся в землю, зароются! Но точно также без толчков и рывков, машина плавно достигла дна, потом вместо земли вновь оказалось небо – сначала наполовину окна, а потом залило все! И они устремились в глубокую синь! В самую синь, к облакам, –кажется, вот-вот доберутся до неба – ведь впереди кроме синей воды – ничего! – и опять ровно и плавно плюхнулись, и гусеницы затеребили ровное поле. Ходко шли. Передние стекла мхом заросли, студенты мох соскребли, и копоть из сгнившей наполовину трубы не залетала вовнутрь.

Рыжий оскалился, кивнул на рычаги и согнулся к Женьке:

- Едем как на японской машине!

Длинный удивленно захлопал ресницами.

- Водитель справа!

Засмеялись.

И поплыли, пошли через поля, через лесок – напрямик, и снова в балку и снова - уставясь на небо. Вдруг оказались в долине, где зеленели озимые, окаймленные петлей косогора, на котором внезапно Длинный увидел их желтый автобус. Косогор оказался насыпью дорожной, петляющей между полей. Романов же, притормозив одной гусеницей, направил «корабль» вдоль поля, по краю наперерез.

Опять прокричал в ухо:

- Спорняк, мы быстрей?

И снова трактор в небо взмывает, на косогор, на дорогу, как на гребень волны, переползает жуком полотно, носом клюет. Переваливается, как с гребня волны –вниз.

Ура – стройотрядам! Слава студентам филиала МЭИ! Да здравствует водка и тьма!

***

Но «Пазик» быстрей оказался. Потому что в колхоз поехал рыжий не сразу, сперва посетили молочную ферму, где работала мать, побаловаться парным молочком. Там, возле длинного классического коровника, под протяжное мычание стада, из портала ворот на маленьких миниатюрных тележках могучие тетки в белых халатах и светлых косынках – точно медсестры – выкатывали большие, алюминиевые бидоны, которые двое парней грузили в прицеп, но уже к колесному трактору, синему МТЗ. Увидев их «луноход» прекратили погрузку, принялись с рыжим болтать. Потом тот попросил у доярок мамку позвать - и к ним вышла статная, на удивление худощавая мать в белой косынке, чернобровая,когда-то красавица, видно. И Романов тут же весь подобрался, надменная поза ушла, представил Женька телемастером, показал рогозу. Им налили парного, и они пили его из большой эмалированной кружки на литр - и так это было прикольно! Женька сроду не пил молоко, но такое…

Потом ползли мимо дома правления, с плакатами и афишами на стене, мимо почтамта и клуба с колонами, несколько раз останавливались, Романов общался со встречными. Огромным оказался колхоз «Ленинский путь», не миллионщик, не нищий, крепкий такой середняк, план по картошке, молочке и мясу дававший прилично. По зерновым отстающий. А потому что засевают с расчетом на имеющиеся рабочие руки, а те в город сбежать норовят. Кадровый голод, кадровый голод!

Возле деревни трактор заглох. Невозмутимый Романов подхватил своюсумку, открыл дверь, спрыгнул на зеленевшую землю. За ним вылез Женек, снял антенну, за ним потрусил. Через минуту обернулся на трактор, спросил: а чего, так и оставим? Рыжий поднял глаза: а чего?

- А вдруг украдут? – ляпнул Длинный, - угонят....

- Куда? – удивился Романов, широко рукой поводя по сонной, застывшей округе.

Ну и что. Добрались до пенатов. До родового, значить, гнезда однофамильца династии. Дом одноэтажный, кирпичный по три окна в стенах,подворьями на разные стороны. Две квартиры в нем помещаются. Треугольник дощатый синеет под скатами крыш. К нему приставлена деревянная лестница. Мачта лежала в курятнике, куда, возбудив птичий гвалт, на минуту сталкер укрылся. Да, именно сталкер, потому что вся эта зона была полем чудес, неизвестной планетой, чужой, непонятной и очень большой!Еще среди домов и сараев, как-то было привычно, а вот в поле, на просторе его – непонятно. Даже столбы электрических линий, бредущие между лесов, смотрелись инопланетным конвоем. Строем невольников! Чуждым, которого вот-вот природа сожрет! И небо, и небо! И - масштабы, масштабы! И – каменное спокойствие сопровождавшего. Тоже оно – словно природа…

В доме с натоптанным полом, занавесками вместо дверей, показал на тумбе со скатертью и старой газетой телек, недавно им купленный «Темп». Цветной – похвастался рыжий, - ни у кого на деревне такого не водится. Потом равнодушно зевнул, и ушел в железный гараж, выгнал оттуда с лазоревым топливным баком«че-зет», ногой бздынь, тр-тр-р, тр-р-р… И – айда по просторам. Уехал.Угнал. Рокер. Мотоциклист! Снова бросил!Протарахтел вдоль штакетника в даль. Равнодушно так. только пыль вверх столбом! И хрен его знает куда. И городской, значит, увалень один в пяти комнатах так стоять и остался, глядя на двадцатилитровый зеленый бак для воды возле двери, с алюминиевым черпачком на зеленой эмалевой крышке. Вода в нем – колодезная. Зачерпни тут и выпей – живая! Как зашли, рыжий кивнул на розетку, когда черпачок из бака хлебнул, на крышку поставил – и вж-ж-ж. «Работай, пехота».

А зачем одному ему надо работать? Что за…?

Ладно, сел за стол, занялся делом. Пайльник, припой из сумки достал, моток антенного кабеля. Кабель подпаял куда надо, загерметизировал коробку распаечную, из красной мыльницы сделанную, потом рыжий все же приехал – это у него был такой ритуал, оказалось. Его визит должна видеть деревня, вот так. Потом к мачте антенну прилаживали, стучали молотками на высоте, крутили шурупы, на досках…

Но телек, однако, и с антенной не вспыхнул. Вообще. Даже не замаячил белым пятном. Он вообще серо молчал.Тогда они дошли до подворья соседнего, толкнули забор, прошли огородом до дома, зашли в такую же хату, где в углу стоял простой телевизор, Романов спокойно запустил руку за его тыл, щелкнул, вытащил тонкий плавкий предохранитель… Вернулись, поставили -и телек зафурычил как надо! Потом мать с фермы пришла, посмотрела – пойдет. Зашумела, командуя, на ужин потом позвала.

Мяса куски из печи. На сковородке большой. Жирные и большие, размером с подметки. Оладьи. Желтые-красные. Толстые, на дрожжах.Банки сметаны. Вываливай на тарелку сколь хошь. Вот, сметана. Бери. Сколько надо? Не выливай – отрезай! А – так бывает?

Ел. Ел. Ел.

Рыжий щелкает по кадыку. Улыбаестя.

- Чего? Самогона? В городе не напился? – бросает суровая, чернобровая мать. И все же выставляет из старого шкафа на стол самодельное зелье в зеленой бутылке.

Приходит отец, в дверях пригибаясь. Он – огромный мужик, сам в три обхвата, ладонь – как лопата, садится за стол, ест за троих,пьет самогон, парным молоком запивая из кружки. Длинный таращит глаза. Рыжий довольно подмигивает.

Ложились спать. Свободная комната братова, кровать на пружинах – а брат где? «А – служит. Дослуживает. В погранвойсках. В мае приходит». А ты сам служил? «Ну да. Механик-водитель». Гасили свет. Рыжий тут же храпеть начинал.

А Женька не спал, заморачивался: как это так? Дома без запоров. Все знают про всех. И про всё, что в домах. Конечно, не город, конечно, запущено… штакетники скопом подгнившие. Сортиры, завалинки… от слова «заваливается». Дорог, в общем, нет. В дождь – грязь непролазная. Но кажется, устрой тут комфорт, водопровод и асфальт – и что-то уйдет. А так оно есть. И, значит, иначе нельзя. Потому что навалом добра! Нельзя, чтобы не прогневались небо и звезды - вон тут какие! И просторы, просторы…

День, вечер, ночь…

Это другая планета.

***

Так Длинный открыл для себя деревенскую жизнь. Потом он еще не раз ездил с рыжим Романовым в гости: на свадьбу братову, свинью забивать, полоть огород, сено косить для коровы, на рыбалку на реку, хлев убирать, подрезать яблони-вишни. Было это уже после школы. После нее Длинный на базу устроился,к Чепыгину, автослесарем. Шесть часов по закону отрабатывать мог, но как взрослый пахал, а дядька сквозь пальцы смотрел, а за Длинным и другие подтягивались. Три месяца вкалывал, лето с бригадой провел, сплошь деревенской, той самою люмпенской, что работает спрохвала, к обеду гонцов в магазин засылает, а к вечеру – там сям глушить норовит, если, конечно же, днем не случилось. Длинный узнал, что и для них его город – другая планета. Они космонавтами прилетают сюда, мыслями будучи дома. И не люмпены вовсе они. Просто – чуждо им здесь.Потому – на выходные – строго в деревню,где у мамок в огородах погорбатиться надо, где крыши латают, косят сено, словом – работают. Пьют, но после труда, эти вещи не смешивая. А в понедельник с утра, по свежевшие и подтянутые, переодеваются в раздевалке в спецовке, с матерками рассказывая, кто и как выходные провел – а глаза прямо светятся счастьем. Интересуется Женька- что ж вы забыли-то в городе? Там в посевную по триста, пятьсот рублей заколачивают! Там просторы и воздух, река и поля… там…

Романов отмалчивался. Курил, дым выпускал. Кто-то ответствовал бодро: да ведь тута престижней. И мамка не смотрит, - другой добавлял. А третий задумчиво уже говорил: «за рычаги завсегда сесть успею». «Во-во! – тут уже юморист рыжий подкалывал, - надо жизнь в разных позах попробовать». И ржала вся раздевалка – во-во! Никуда, мол, колхозы не денутся.

Как же, как же. Пять лет подождем..

И к исходу третьего месяца стал он своим среди «пропащих» людишек. Притом, как только гайки крутить научился, Чепыгин хватку ослабил: сам себя кормишь, значит и отвечаешь сам за себя. И, Длинный расслабился.Не по-черному, но, однако, прилично. Начал в общаги к телкам наведываться, в сексе класс слесарюгам показывая. Они пошли сплетни. С запахом по утрам стал появляться, хотя пахал как положено, Валентиныча не подводя. И все же к финалу каникул поймал на себя взгляд, строгий, тяжелый.

- Значит, мне кадры нужны позарез. Но ты теперь опускаешься. Хочешь быть таким как они?

- А чем они плохи?

- Не, брат. Меня бы Виктор не понял. Мать твоя звонила – значит,они кооперативную хату купили. Хочешь, живи у них, хочешь - к Никитичне.Отец твой в медколледж документы отдал. Мое мнение – правильно. Это дело. А еще меняй обстановку. Деньги твои я на вклад положил. Поумнеешь, отдам. Ну? Скажешь – не прав?

И Длинный признался – нет, прав. Действительно, и а отупел, хамским стал непривычно, без мата слово вымолвить трудно. Согласен сменить обстановку. Только рабочие не виноваты. Это он себя распустил. У них-то деревня, где они держатся, а здесь живут трын травой. А у него нет ничего, и зря распустился. Защищать, в общем, к удивлению завпроизводства, начал он ненадежный его контингент. И Женька тут видел, что как и у покойного папы, у инженера Чепыгина было в их отношении предубежденье какое-то, трещины в понимании, пределы, за которые люди, словно за себя, выйти никак не хотят. А еще понял Длинный, что здорово это, когда за спиной, где-то в дали, у тебя есть планета!

P.S.

Про расчетный «тариф» Романов великодушно забыл. А Женька не стал заедаться.

***

- Вот так Женя и стал сыном полка, – смачно закончил Павел, обводя собутыльников незабудковым взглядом,- А Чепыгин их…отваа-адил. Чем? – поднял палец, - Жека тайну уз-нал. Но – к смерти. А бабосы его алкаши… растренькали. И дядька зарплату - на депонент! А на руки -аванс. то-олько, – протянул Пашка, - Потом он хату обставил Полине, – начал загибать пальцы, перестав заикаться, - телек, стереосистема, мягкий уголок, вот,- посмотрел на дно стаканчика, где еще темнела прозрачная жидкость,опрокинул стакан в горло и закашлялся, а прокашлявшись, повторил главную мысль, - вот так Женя и стал сыном полка, - качнув полым стаканчиком, поставил его на плиту, поднялся, взялся ладонью за лацкан.

Бурый подался вперед, хотел добавить про Женьку, что это он его косить научил по росе, но Павел вдруг продолжил:

– И с баб Длинный денег не брал. Потому он - не сутенер. Был грешок,когда свел пару… одну. Но – за лю-бовь.

- Ты про него? – улыбнулся лысый водитель, кивнув на насторожившегося, щербатого соседа.

- Ды-ы!Значит, он только сво-одник. За что … злились! Некоторые! – Пашка хищно улыбнулся и кивнул на Чашкина. Тут и прочие остановили взгляды на Юрке, словно цирковые софиты на толстом безубом тигре, одиноко сидящем на тумбе. Чашкин дернул плечами – «не знаю, не помню, я вообще ни причем» и согнулся к могиле.

– Один человек заказал ему…

- Шалаву на вечер, – с наигрышем выкрикнул Чашкин, вихляя стволом над стаканами.

- Нет. – Пашка солидно помолчал, - жану на всю жизнь.

- Жену? – захлопал ресницами Космос.

- И? – спросил Анатолий. Волосатая рука так и замерла на полосках тельняшки.

Фриц прыснул и ткнул носком по ляжке наследника. Тот выпрямился,зло посмотрел на компанию… на памятник и неожаданно матерно выругался! Потом вдруг засуетился, нагнулся к могиле собрал стаканчики, наполнил и раздал каждому…

Компания обменялась понимающими взглядами. Анатолий развернул ладонь Пашке - давай, продолжай эту историю, раз уж "а" было сказано, но тот отмахнулся: потом. Потом про Чашкина скажем. Сперва надо о Длинном сказать. Потому как на "сыне полка" не закончилось. Дальше стал наш Евгений «Принцем полка»!