Длинный и небо Принц полка

Глава 1

Мать соврала о кооперативе Чепыгину. Из кокетства ли, или другого ложного чувства, но сказать правду, что ушла в общежитие к Стасу, она не решилась. Хотя могла бы представить поступок вроде порыва декабристской жены. Илине хотела намекать на проблемы, что в старом гнездышке, свалившемся бонусом на новобрачных? Или, чтобы не думалось о боязни ее суженного далеко от себя отпускать? Или тем, что прописавшись у мужа, она быстрей получит личные метры? Но ведь она не выписывалась… Но могут подумать! В любом случае, сначала в общагу вернулся отчим-отец, затем, через какое-то время – и мать. А почему? А потому что Никитична стала проклятьем. Кое-как мирясь с браком, со свадьбой, Виктора каждый час поминая,думая, что ложится нормальная жизнь допустила предателей, хотя о проклятии ни на миг не забыла. Но когда с подлой свадьбы Женька сбежал… В общем, через несколько дней она обозначила Стасу: или внук возвернется, или чтобы в доме его ноги не видала. И – дочери крикнула: «А заодно и твоей!» но тогда кое-как замяли скандал. Никто не покинул квартиры. Просто перестали видеть друг друга. Бабка выходила из комнаты и в присутствии Стаса ворчала и шкурила его так и сяк. Когда хворала, сторонилась его медицинских услуг. «Пусть он блатных своих лечит, а меня государство обслужит бесплатно!» Кричала, специально чтобы от слова «бесплатно» потряхивало зятька боязливого. Его и корежило, и он быстрее из дома сбегал. Никитична ж еще долго ему вслед выражалась: «И ты не думай, что я тебе как Миша помру, за мужем пойду. Пока внук не вернется, вот тебе, негодяй! А ты, сучка, - это она уже к дочери обращалась, - учти: дом этотженькин. Чтоб не дай бог… - она утирала глаза краем передника, - уйду, чтоб он жил здесь. Иначе кровное проклятие от меня ты получишь, поняла, окаянная?»

Политработа давала прекрасные результаты. С парочкой никто не здоровался. Старушки на лавках косились. Преследовал быт. Если закапал вдруг кран, и появлялся шанс примириться на почве решения сложной проблемы, замена прокладки за трешку вызывала в бабуле новое бешенство. Мало того, претензии она предъявляла ровно словами Найденова, что «к домуправу надо сходить, на правде настаивать, а не рубль совать!» Зло, в общем, недюжинное из себя показала Никитична. Непримиримое зло. Чистое буйство. Но до лета как-то терпели – летом, восьмилетку закончив, как бабка почему-то надеялась, ее свет в окошке вернется.

А он не вернулся! Наоборот, лег на дно. К слесарям ковыряться подался, словно какой-то сантехник! «В грязь полез внук, только б с ними не жить!» – возмущалась на лавках. И за это зятек получил на орехи. Хотя первый без указания тещи восстал. Одно дело учиться, живя в общежитии, другое перейти на похабный жизни манер! Он обратился к юристу – тот плечами пожал, 15 лет, все законно, 6 часов длительность смены. Предпринял попытку беседы с Чепыгиным, - тот его не глядя послал, обратился в среднюю школу, - пожали плечами, есть такое понятие: «практика», сунулся в общежитие, но Евгений там бывал, ночевал по бабам доступным, а на выходных вообще с друзьями куда-то срывался. «В деревню с Романовым картошку полоть умотал» - отвечал, протирая тряпочкой лысину, пузатый,хрущевского вида старик-комендант

Фиаско везде. И теща-старушка – домашняя фурия. Но, терпение и терпение. Компромисс, достоинство тихое, короче, кандидат своей волей не съедет. И немудрено, что от самой от себя уставшей старухи в одночасье случился приступ сердечный. Вызов «скорой», неделю лежала под присмотром врачей, домой своим ходом добралась.Дочке сказала до выписки, чтобы духу стасова не было, иначе случатся оргвыводы. : «Не дам, что он за Витькой еще и меня уморил. Не съедет, напишу заявление, что удар из-за него получила. Не одним вам писульки писать». И как ни не хотелось кандидату лишаться комфорта, как ни готов он был дальше платить унижением – пришлось паковать чемодан. А потом к нему переехала дочь. Выписываться не стала, но бабулю и это устроило. Без них внук вернется. Лишь бы назад не просились.

Ну, Женек и вернулся, загоревший и повзрослевший, научившийся сено косить, трактор водить, пить и курить по-крестьянски, в чемс содроганием признался - друзьям,соглашаясь с правдой Чепыгина: чуть-чуть бы – и спился. Бухал на селе и на базе рабочий народ реально без меры!

А дальше Евгений подался в мир анатомии, бинтов, шин и лангет – в медицинский тогда и не колледж, а техникум. Папаша направил, ну да. Но только направил. Сам же учиться пошел? А зачем? А так - рабоче-крестьянская сфера исчерпана, а здесь что-то новое.

***

«И пошла у покойника студентская жизня, - мысленно комментировал Бурый, - От нас с Пашкой вообще оторвался. Компании тамошние, в колледже попойки. «Детскими» - он их называл…Театр и репетиции. Изучение методы Станиславского. Мхатовская пауза. Внутренний монолог. Фигура умолчания. Маски, детские утренники, Деды Морозы на Новый год. «Несло Женька на подмостки, во, где лафа повыпендриваться!»

- Он даже в пьесе играл. Этого... .как его...

- Уильямси Тенниса, - подсказал Пашке Бурый, но Пашка покосился, покачал головой и поправлял:

- Теннеси Уильямса...

- Да Длинный сам говорил, что теннисный Вилли! – во!

- Играл там миллионера с погонялом « Папа Большой», - продолжал сурово бубнить Павел, - В телеспектакле его роль Джигарханян исполняет. Там плантатор… кошмарит се-мью-у, потому что… - помотал руками в воздухе,- диагноз. Рак! И наследство делить не хо-очет. Из вредности. А детки … - Пашка нагнулся за бутылкой воды, отпил из горлышка, завинтил крышку, -ждут его смерти. Хотя - в лицо… улыба-аются. А потом – бац - ошибка! Не рак! Он радуется.А потом бац - нету ошибки. И он помирает.Вот. Я на спектакле был. Но опоздал. Пришел, а Длинный уже по полу катался… И орал:.. что? А! «лишу!» Вот. Ли-шу.

- Чего лИшу? – не понял Фриц.

- Не лИшу, а лишУ, - нахмурился Чашкин, - он про наследство, глухарь.

- Вот. Нас-лед-ства. Вот. А потом он совершил героический подвиг и прорваться к своим пацанам, – выпалил Павел единой фразой и выпил.

***

… И - жизнь продолжается. Учеба, скучный путь в фельдшеры. Кувырканье в общежития, а дома девок – ни-ни. Деньги на жизнь дает дядька Чепыгин. Мать, навещая бабулю, узнавала об этом, заводила скандал: как, почему? Почему он не с нами?

Через день успокаивалась

«Саша звонил, сказал, что деньги твои с автобазы. И у тебя с ним уговор на хранение, - Мать нервно дергает плечиками, - он правду сказал?

- Правду, и что?

- Он мог бы сам не заботиться, нам их отдать…

- В честь чего? - ухмыляется Женька, - я их заработал.

Мать – в плач, в нервные слезы, кроличью шубку на плечи и прочь, на мороз, в общежитие к мужу. Женька бежит репетировать, потом общий фуршет, потом кому-то домой, к бабуле – под утро.

И вот так Никитична, внучкУ потакая, славно год прожила, сердце утешила, а уж на второй по установлению собственному, собралась на тот свет. Поясняла соседям: Миша ушел,Инка соседка, колдунья сварливая, два года тому как преставилась. Погодков почти никого не осталось. Внук на доктора учиться. Здесь дела завершила, значит, и отрываться от поколения нету резону, с каким жила одним биением сердца. «Пора к моему летуну, заждался мой штурман! – довольно говорила на скамейке соседкам. И скомандовав, тихо ушла. Без болезней, во сне…

Да, проходило время типовых героических судеб – наступала эпоха сложных индивидуальных путей.

И уже по сценарию смерть надежно всех примирила! И за поминками вслед, в квартиру опять вселились родители! Зажили – не сказать, что душа в душу, но в душу хотя бы не лезли. Словно немного пришибленные. И тут за выбор медколледжа Длинный себя сразу проклял. Душа не лежала, а еще был он, этот выбор, поводом гордости Стаса. И однажды брякнул Женька в ответ, что по фиг ему медицина, перейдет в автотранспортный. И профессия, и права. А вообще, если б не студия, он бы в школу вернулся. Родитель тут и притих. А Женька весной в ДОСААФ, за лето прошел курсы вождения, был одним, прямо скажем, из лучших и даже понтовый значок на винтике «За отличную учебу» там получил. В придачу к правам категории «С».

И так вот они, значить, живут. Ходят в школу, на кафедру, по частным делам. Месяц за месяцем, ровно келейно, вечером - чай, разговоры.

И по виду реально семья одной крови. Только однажды фразы обрывок стеганул по ушам – тихо дверь отпер в квартиру и услыхал с кухни бархатный тембр отца.

- Трем смертям мы счастью обязаны.

- Да хоть ста! Это смерти чужие и нас не касаются. Поверь, пройдет время, забудутся найденовы и другие. Время лучший лекарь.

- Другие? Это ты про моих родителей?

«Другие?!» - возмутился, потом удержался, - бабка и дед?!»

- Да. Но вспомни их позицию. Не по их ли милости мы с тобой два года жили как бездомные?! Мы, интеллигенты, пресмыкались перед завхозами, вахтерами, участковыми... Ты забыла про унижения?

…Пьеса Шекспира про несчастного принца, умертвившего дядю, друзей, мать - настольная. Сон с книжкой в обнимку. Мысли – может ли призрак вернуться? Ночные запросы туда - «папа, папа» и молчание Виктора. Не является призрак. И мягкая власть родительской пары, что не проткнуть словно шпагой - старинным сюжетом.

«Ты взялся, сынок, за Уильяма нашего?– шутя, говорит отец-отчим, - твой вкус развивается, это похвально»

Не вкус развивается – тема! Тема встречи с отцом! Вкус? Черта с два. Жалко, не может сюда ни сигнала прислать. А от этих ребят надо сваливать, пока реально «принц датский» промеж них не случился.

И Длинный жениться решил. Для начала. Чтобы свалить под легальным предлогом. А невесту задумал найти методом «частого бредня». То есть иметь всех подряд. И в холлы мединститута повадился бегать, где ему улыбались цветущие пажити. В штанах рекордный аппарат зазудел, как впервые, и юность опять зацвела в женских комнатах!

И к выпускному возникла пресыщенность. Доступные девы наскучили. И в невесты они не годились. Пусть не требовали лишних ухаживаний, но что от них можно ждать рядом с койкой, за телеком или на кухне – не представлялось. И тогда переключился пахарь по части по женской на задвинутых недотрог. Таких, чтоб с понятиями. Они же требовали не студенческого ухода. А на какие шиши? С отчима Длинный деньги принципиально не брал. А дядька траты на баб пресекал. «Если б с одной и серьезно, я тут же все б отдал. Но у тебя же сегодня одна, завтра другая, просвистишь и привет. Найдешь достойную, поговорим».

На счастье, поветрие кооперативного «бизнеса» задуло и во взыскательной академической гавани.

Тихо, ползуче, в стране начались тотальные перебои с продуктами и вещами. Сахар, водка, стиральные порошки. Полки в магазинах постепенно пустели, ровно и склады – что не сметали поляки, съедали наши «жуки», зашустрившие за братьями пшеками, чтобы норму на вывоз в 30 рублей в двадцать раз переплевывать. Потянулись скупать громоздкую технику, чтобы сбывать ее самим в пока еще братской стране. Возили на машинах, на поездах и автобусах в Белосток и Варшаву,Проданный на рынках товар возвращался джинсами и кроссовками. Вскоре полки центровых городов опустели совсем.

И вот в этот момент Длинный и встретил ЕЕ.

«Дева-коса, «Длинного краса»! Пока отшивает, не знаю, как подкатить, - восторженно описывал ее Жека друзьям, - в нейрохирурги метит. За себя сама везде платит, ничего не просит себе покупать, во как!», - Евгений затягивался и долго держал дым в себе. Выпускал тонкой струйкой, веревкой, на которой смысла искал узелки. «Представился в коридоре медухи -свысока посмотрела, мол, она первокурсница, а я типа шкет. Потом узнаю– и дочь ректора, с толпой кандидатов в мужья. И не только доцентов, но и этих, кто деньги кует. Кооператоров, типа. Она их уважает! «Новые советские» про них говорит. Слыхал о таких? Вот, я тоже. Короче, в очередь, в очередь, паря! Ну и ладно, мы люди не гордые». - скалился Длинный, пересказывая, как набивался в поклонники, а Полина ответила, что никаких кабаков, а только в кино с прочей группой продленки. И то, если вдруг назначат на шефство.

Оформленная и властная, она первая заставила Женьку задуматься, нужно ли ему что-то еще. Плюсом изумляли и взгляды, из домостроя, ей-ей. То есть – ни-ни. До официальной помолвки, до обручения или до заявления в ЗАГС – ходи и облизывайся, неизвестный избранник. Аоблизнуться было на что. И Длинный запал. В Полине он увидел Олимп, гору богов, на которую стоит взобраться, потому что на пике ее ты и самец, и красавец, а главное, серьезный мужчина. Да ради такого подъема он и именем папы побренчать не побрезговал. А имя уже было известное, в семье ее знали, что папан деловой, и на кафедре преуспевает, и защищается, и за кафедрой, ну, полный цимес. И что же,подействовало. Чопорная брюнетка с тяжелыми старомодными косами отнеслась благосклонно. Словно уверилась, что они с Длинным ровни, кровей голубых. Пригласила в компанию.

«Уже шлейф поддержать предлагает, понятно? - снова затягивался и повторял, - ладно, шлейф тоже платье, дойдем и до пуговиц, согласен на свиту. Я на их светском рауте с друзьями ее я скорешился. Будем в Польшу гонять. Дядька дал денег, а путевку через папу Полины оформили. Поеду на экскурсию как дитя изотопное, надо только где-то набрать кофемолок и миксеров. Здесь все повыгребли. Полки пустые».

Да, если нужно кинуть звезды под ноги ради любви, тут и на альфа-центавр и в торговлю подашься, даже чернобыльским мальчиком станешь.

А полки хозяйственных давно пустовали, а товароведы бесились, были грубы и нахальны. Напарники проблем с товаром не знали, видно, имели ходы. Но с ним не делились. Женька помыкался, да и вспомнил родные РАЙПО, сел на дедову «Волгу» и устроил вояж по сельмагам, куда городские поветрия покамест еще не дошли, и где по-прежнему мирно и сонно ехала жизнь как трактор с березкой, по ухабам времен, их не чувствуя. Невостребованные барахло годами пылилось в сельмагах, и когда оно было выкуплено, толком его отсутствие никто не заметил.

Между тем, хваткость Женьки, напор, оценили. А еще удивило Полину знание жизни народа. Спросила, как идея пришла в РАЙПО посетить, а он объяснил. Говорил, еще с автобазы всегда удивлялся, чем там сельмаги под завязку набиты, потому что привезли, а никто не берет. «Чезеты» стоят, «Днепры» - мотоциклы, тут кофемолки, там заточные станки. У нас их сразу сметают, а там они пылью покрылись, как пеплом Помпеи. «Ты что,на автобазе работал? Как слесарь, в грязи?!» Это ее поразило. И стали с Женькой встречаться уже без «продленки». Он впечатлял даму баснями про подвиги «в людях», а дама ему изумлялась – вот тебе, значит, и шкет. «Думала - стандартный мажор с постельной историей и пустой головой, а тут, слушай, Горький, хоть книжки пиши!» Да. В общем, близость к народу заинтриговала принцессу. Насторожиться бы, да… Нет, не понят сигнал, не распознан.

В поезде обменялись товаром с коллегами-кооператорами, разбавляя товарные партии до вида законных подарков. На всякий случай, для пограничной проверки, да погранцы и без того стебались над Женькой - вот так ребенок чернобыльский, а он издевался в ответ: «А рост – это опухоль! И она не единственная! Если б не бабы, я бы вам главную вынул. Свет погаси, увидишь, как искрю изотопами!»

Так он смотался в Варшаву, постоял на их рынке, прозванном «Стадионом», разложив на тротуаре товар, сбыл барахло, накупил кроссовок и «фирменных» джинс,пошитых в Турляндии, беспокоился за возвращение, но когда пер чемоданы, претензий от власти не слышал. Частный провоз барахла одобрялся, как никак, все же импорт во враз обнищавшей стране. Приехал, сдал кооператорам продавать, сам не стал. Не хотел, чтобы кто-то знакомый увидел.Дед Михайла припомнился. Ага, с его нотациями молодому абреку про триста полетов за смертью. Деньги вернулись с троекратным наваром. Женя даму сводил в ресторан, рассказал о поездке, посмеялись границе, а потом, в темном сквере, первый раз сорвал поцелуй. Обескуражила, правда, надежда дамы на продление карьеры. «Что теперь повезешь, что еще отберешь у крестьян?» Он-то хотел завязать, потому посмотрел на торговлю, на душный облик реформ, когда с людей слетают приличия. Большие достаются деньги из воздуха, но как-то шершаво было оно, накопление первоначального и скороспело… И дурацки опасно. В новый раз среди польского люда он увидел парней с рязанскими рожами, в кожанках. Не спеша подходили, вертели товар, задавали вопросы. По землякам промышляли. От поляков после двух слов отставали. Припомнил бывалых слова, как нельзя нарываться на наших, потому что взносом одним не отделаешься. И когда парочка в кожанках подкатила к развалу фонариков, батареек, приемников «ВЭФ», «Океан», с высоченным молодым коммерсантом, завела разговор на понятный предмет, тут – о чудо! – польская мова из Женьки поперла! Хотя он ни слова не знал! Прежде пытался припомнить фразы из «четырех танкистов с собаками» - ничего не всплывало! А когда два нахмуренных парня с набитыми надбровными дугами, спросили его «как дела, землячок», из Женьки фонтаном Мицкевича речь заструячила! «Пшепрашам паны,» - зачирикало в горле, - ни йестем россьанин,миещчкам в Варщаве, мам умове, ющче заплачилем!» и т.д. и т.п. Поскучнели ребята, прочь отвалили, а Женькарешил завязать. Но только с фарцовкой. Наполовину он понял сигнал.Что же, любоф-ф!

А отец о Поле расспрашивал с благодушной улыбкой. Он с ее папой тоже был близко знаком, и выбор сына всей душой одобрял. «Крайне удачная партия. Удивил, удивил! Чем? Да решили, ты в своем стиле окажешься», - улыбались родители. И тут впервые за последние годы одобрение предков понравилось. «Думали, на тетке сребенком женюсь?» «Но был же ведь опыт! Сколько выкрутасов мы видели, лишь бы нам досадить» «Да ладно, ничего я назло вам не делал» - хмыкал Женек, не видя, как папа, сидящий в шортах на стуле, голой коленкой под столом маму толкает. «Значит, нам показалось». Это был другой, пришлый мальчик, это он заставил нас так мучиться» «Теперь-то онвзрослый, пришелец» «И то, слава богу».

Ну, ровно семья!

«Любовь творит чудеса, - шепчет отец, отзывая из кухни жену, - Я говорил, что так будет?» Встает, уходит, возвращается с портмоне, важно на стол слюнявит купюры. «Купи Полине подарок. Знаю, у тебя есть свои деньги, но, пожалуйста, прими одолжение.» И Длинный руку к ним тянет– почему и не взять? Впереди званный вечер. Правда, кажется вдруг, чтона скатерти не купюры лежат, а золотистая горка фольги от конфет- ассорти… Но, секунда - пропала.

Потом – званый ужин. Он Полиной представлен «высшему обществу». Что ж, «круги» импонировали. Никаких разговоров мещанских. Треп там сям об истории, о политике, о Горбаче, перестройке. О западной учебной системе. О фантастическом небрежении генетическим фондом. Потому что в нашем отечестве – студенты в армии служат. Вот подходит старичок с бородой. «А как вам перспектива, Евгений, два года носить сапоги? Не пропадет ли желаниесадиться за парту? Сколько я виделбывших военных – им тяжелее включаться в процесс. Армейский уклад и развитие мозга, я умоляю вас, нонсенс»

Дленный вроде воздух набрал для ответа, но его, как оказалось, не надо. Старичок сказал и подался к другим. И то, - ляпнешь что невпопад в этом обществе, что обсуждает формации, съезды, конфликты в цека, депутатские выступления, академика Сахарова, соглашаясь, что ничего не изменится. И страна на съезды смотрела словно на цирк. Депутаты как клоуны. И что представление это зловещее – никто и не думал. Жадно к экранам лишь приникали, когда мамки студентов Горбача теребили – генофонд, генофонд! Верните детей в институты! А грузины бузят, что их порубили лопатками, русских клянут, латыши, литовцы, эстонцы о выходе бают – и что? Побузят и утихнут. Ничего не измениться.Не менялось же раньше!

Женек решил показать нареченной невесте работу. Наивно захотел явить жизнь народа, и как он к оной причастен. Позвонил, назначил встречу у цеха и приехал к дядьке на дедовой «Волге». Но оказалось, что рассказы о «в людях» – одно, а содержание их– совершенно другое. Она осталась в машине с маленькой книжечкой.На промзону идти наотрез отказалась: «Твоих родителей знаю, Чепыгин кто он такой? Он же не родной тебе дядя? Я не собираюсь всем и каждому представляться, да еще здесь».

Говорили у цеха. Родной гарью тянуло, и звуки родные ухо ласкали: удары кувалды, крик мастеров… Чепыгин хмурился, искоса бросал взгляд на Полину в просторном салоне.

«Значит, невеста? Ты за деньгами своими?» «Да, вроде того. Вообще,хотел познакомить, узнать, что ты скажешь, а она …» - замялся Женька. «Стесняется? – дядька головой покачал, усмехнулся, - Если с ней серьезно, забирай свои деньги. Только махом не трать. Узнай человека».

Как же тут «махом не трать»! А если небопод ноги?! В алмазах?

Да, алмазы, брильянты! Потому что романтика – нет. Поездки к укромному месту у озера – нет. Пусть блинчики с отцом «выпекали», и мать с Виктором свадьбу играли, пусть сюда, - как он клялся Полине, - он никого никогда не возил, это святое, не продвинули пальчики к пуговицам. Скучала избранница. И гаишники гады проснулись. Прицепились к правам, что нет восемнадцати, и по закону он может рулить лишь в присутствии взрослых. «Я взрослая здесь, - поджимала губы Полина, - мне уже восемнадцать. Паспорт? Вот вам студенческий. Да, даты рождения нет, а вы считать не умеете? К семнадцати годик прибавьте». Милиция чесала в затылке, а зазноба ухмылочки делала: продленка, продленка. «еще раз катать повезешь, напомни, я паспорт возьму».Да так покровительственно это сказала, что стало понятно – товар уплывает, аллё!

Как же тут «махом не трать»!

И он пошел в лобовую. Значит, он любит. И на все для Полины готов. Предлагает сойтись, и жениться.Полина плечами пожала: и где будем жить? У родителей я не хочу. А кооператив нам не светит, даже если папа даст деньги на взнос,у тебя, у меня метров достаточно.

И Длинный вдохновенно ответил – я решу квартирный вопрос, у папы Стаса блат жилкомиссиях, а что касается взноса…

Но и этот вопрос был прекрасно улажен. Однокомнатный рай был добыт.Отцы поделили ответственность, и остались страшно довольны друг другом, высокий, костлявый проныра Станислав, и толстенький и очкастый проф с бороденкой, Андрей. Андрей Павлович Сливин. На вечере в честь жизни совместной детей смеялись и выпивали, даже на холодность Длинного к родному отцу не смотря. Хотя отец и с квартирой помог, и в ВУЗ определил без экзаменов, но какая-то кошка между них опять пробежала, словно не оправдал ожиданий. «А в общем, что ты хотел? – говорил Евгений себе, - свалить в брак хотел. Вот и свалил, притом, на жилплощадь. Еще бы по пути не крутились, соломку там и сям не стелили, как с ВУЗом – совсем хорошо.» Не хотел быть Евгений блатным.

А пока они лазили по барахолкам и обставляли семейное гнездо невиданным кооперативным ассортиментом. «Дело шло к развязке – с удовольствием говорил Длинный, - ни облачка на горизонте.». «Из медухи уйду, – решил для себя Женька. Если придет повестка – схожу в армию, вернусь и пойду в мясники. Или буду пробиваться на фуру в «Совтрансавто», в дальнобойщики, стаж слесаря есть». На худой конец, онвидел себя респектабельным коммерсантом. Зазнобе же в их паре отводил роль социально-престижную. То есть стал думать о совместном будущем. Не понял еще, что думать о будущем лучше не вплетая спутниц в его прихотливый узор.

Кстати, повестка была бы идеальным сожжением мостов и перспективой самостоятельности, но тут в истерике забилась уже дама сердца. Какая повестка?!Что – он идет в армию?! Он?! На два года?! Длинный был тронут, и опрометчиво обещал закосить, если только не потребуется платить или подключать посторонних, имея папу в виду. Дама поймала на слове и организовала ему оригинальный диагноз, говорящий о нестабильности мозга, по которому рухнуть в падучей Длинный мог каждый час. Через месяц на медкомиссии при «дурке» электроэнцефалограмма скакала, как у буйного психа, при всем его внешнем спокойствии. Не закос ли? Мурыжили доктора: после ЭКГ он приседал, кашлял, ему дотошно осматривали горло, брали мазки и долго между собой совещались. Мелкая «таблетка» из советских наручных часов к тому времени была незаметно выплюнута за воротник, врачи не нашли компромата и отправили новоиспеченного эпилептика в глубокий запас.

Невеста гордилась, решив судьбу спутника в свою пользу. Длинный обдумывал дальнейшие занятия: по всему выходило, что надо мириться с родными. Карта мастит, вечерний бриз ласково обдувает голову… Приятно подставить парус под теплый ветер, хотя, как потом задумчиво высказывался дружок «ласковый ветер еще не попутный».

А потом вышел казус. На излете первого курса, в апреле Указ Горбач подписал, перестают, значить, брать на службу студентов. Получалось, что зря Женька старался, и печать прокаженного на себя принимал. Хорошо, права сделал раньше, а так бы? А дальше как диагноз сыграет? Уж точно не в плюс!

А потом и оно разрешилось. Бурый вспоминал, как Длинный над собой ухахатывался, изображая трагедию в лицах. Однажды вечером, буквально вот-вот и подадут заявление в ЗАГС,он купил цветы, вина - открыл дверь своим ключом, чтобы неожиданно вырвать из учебы любимую на романтический променад. Подруга морочилась над важной курсовой, не подпускала к телу, была раздражительной, отмахиваясь от его домогательств чужими конспектами. В сумке томилось красное «Изабелла», дефицитная белая пастила-лукум, за которым Длинный честно отстоял очередь среди сварливых горожан и другие вкусности разности. В зубах, как преданный пес, он держал алую розу. Вошел тихо в квартиру, «любимая» ртом промычал. В ответ в дверях комнаты растрепанная дева приподняласьн а тахте и вытаращилась на нежданного гостя. Она была в медицинском халате на голое тело, на полу лежал поясок, а на пояске – он видел его часть в проеме двери, громоздилась мелкая, темноватая мужская ступня. У ступни были грязные ногти. Следом из-за косяка вылез юноша - остренький подбородок на грудь опустил и набычился, сверля визитера глазами. И притом сверкал голым торсом, блестящим от пота. Длинный сразу припомнил: чувак попадался ему не впервые. Он то и дело в подъезде задевал мимоходом локтями. Длинный списывал на случайность, молодец был юн и соплив, на две головы ниже и проблемы доставить не мог. Неприязнь была странной. А теперь панорама смятой постели, и подруги, разгоряченной после любовных утех – он-то насмотрелся на ее растрепанный счастливый портрет - расставили все по местам.

Прикинув по времени срок, в который ему встречался ревнивый самец, Длинный выплюнул цветок на паркет, присвистнул, аккуратно положил ключи от квартиры на край дивана и ушел навсегда. Зазноба пробежала за ним, на ходу подпоясываясь,босиком с пятого этажа, умоляла понять, что…. это же тест…. он сам виноват, он зря торопил…

«Много чего говорила. – отвечал Длинный задумчиво, – сказала бы просто – прости, с…довала. А мы еще жертву решили сыграть».

Опыт первой любви вернул заблудшего сына к доступным телам.«Даже невинность - не гарантия. – делился мудрым выводом Длинный. – шалава и есть шалава.Жениться буду после тридцати, не раньше.Тридцать лет – а потом зароюсь в землю» – итожил Длинный, имея в виду семейную жизнь.

Глава 2

- Ну и где про «полк»? – Фриц лузгал подсолнухи, сплевывая в кулак, - и почему «принц»?

- Сей-час, -– важно ответил Пашка и полез за пазуху пухлой «ветровки, аккуратно достал сложенный вчетверо лист, развернул, обнажив простыню с крупным, пляшущим кардиограммой почерком». - Вот. Длинный сам скажет.

- Ну-ка?– Фриц переступил через могилу и озадачено посмотрел на текст письма. , – А почерк его. С того света, что ли?

- Ага. Из Совдепии.

Пашка бросил взгляд на удивленные лица и ухмыльнулся.

– Главное, не ссать.

Он углубился взглядом в размашистые каракули. Зашевелил губами.

«Здорово, гоблины… - наконец, прочитал блондин. – Пишу вам из .. опы. Жратва – падаль, режим – тю-у…ремный.

- Дай сюда. Околеешь, пока родишь.

Письмо перехватил Толян, поежился плечами в телаге и споро, с юморком, зачастил:

- Почта раз в неделю. Так что получишь новости как портянку заполню. Каптер-солдат сразу всем выдал зеленое хабе, а на меня размер не нашел. Два дня выходных стоял в строю в джинсе. Думал, так и прослужу, не снимая. Ага. В понедельник пришел прапор, и принес мой размер Сказал,что ХБ с войны меня дожидалось. Ну ладно. О наболевшем. Здесь«дедовщины» нет – так нам сказали. Зато полно крестьян. Морда моя их клонит к земле. Чувствую, что схлестнемся.

Новостей мало. Учимся подшиваться, мотать портянки, долбим плац строевой. Я, сука, правофланговый из-за своего роста. Вечером отыскали гитару, я слегка побренчал «Воскресенье». На следующий день чуть не назначили запевалой.

Схлестнулись таки. Заело одного простодыра с Хохляндии, что я после карантина забурюсь в санчасть фельдшером. Этот конопатый начал рифмовать медик-педик. Пришлось разобраться. Вышли в коридор, на лестницу, встали в стойки, я ему справа посылаю торпеду. Он мне. Я ему еще раз – долетела. Он отваливает, а я ему еще одну торпеду. Хули, у меня же клешни длинней, на че крест рассчитывал?! И тут я сам лечу на пол – со спины подбежали солдат, навалилась, руки заломали и к полу прижали. Оказалось, старики сверху. Наш карантин внизу, в зале, а сверху войска. Так вот, заломили руки и говорят, «не дай бог еще раз увидим - умрете. Вы должны друг другу помогать, иначе сдохнете». И так это мне не понравилось, как они все сказали. И при этом нет дедовщины?! Ну ладно, зато крестьян больше на рифмы не тянет.

Еще раз здрастье. Короче, узнали про иерархию. Главные деды., они ни хрена не делают, спят, жрут и телек смотрят. потом «птицы», оперившиеся, это что после года службы. Они сами по себе, следят за порядком. До года - бобры, те вроде электроников – тащат всю службу: охраняют, убирают, везде шуршат, пешком не ходят - только бегают. Вот те, что неделю назад у нас в умывальнике мылись – они бобры.

- Кто мылись в умывальнике? – не понял Чашкин.

- А это зачеркнуто, - вытянул шею Пашка, давно изучивший письмо, - ага, о них он ниже пишет.

- До полугода –черепа, - продолжал Толян, - они учатся, смотрят в оба, службу всасывают. Теперь так, плюсы: нам никто за неделю не крикнул «духи вешайтесь». Наоборот, многие нашли земляков. Из минусов: ночью дежурил на тумбе, на моих глазах сверху приволоклись два взмыленных аборигена, попросились помыться у нас в умывальнике. Долго плескались под кранами. Я спросил - чего вы такие красные? А они отвечают – «стандарты» делали. Я вежливо уточняю - успешно? Они – «а то». Я - а что это? (а я знаю, что такое стандарт?). Они - «в роте узнаешь». Типа, им запрещено с нами разговаривать. Мы только с гражданки, нас надо беречь и заранее не пугать. Блядь, чем?! Дедовщины же нет! Они кивнули – ну да, толькоНеустав… Поди их пойми. .

А вот еще новость: хрен я попаду в санчасть. Привезли кого-то блатного бывшего студента и он там будет медбрат. Теперь если будет вакансия, то лишь через полгода. Или если этого, парашютиста отзовут. Но - вряд ли. Готовлюсь к худшему.

Завтра присяга. Многое чего прояснилось. От этого Неустава – волосы дыбом! Мы всем карантином решили свалить. До присяги оно не дезертирство, а хулиганка. И уж дома я нарисую себе билет белый-белый, пускай и через отчима. Перед бывшей извинюсь. Что же мы думаем не головой, а ж..й? Такие мысли. На душе муторно. Надо было свою сучку простить,с мамкиным уродом задружиться, бабки его взять, все же – отец родной. Жил бы как солидный человек, правда, женатый на бляди, с отцом негодяем. И это же надо – сам себя, сам! – сюда определил… Ну не идиот?!

Дали присягу. Перешли в общую казарму. Пиши на этот адрес».

- И последнее. Приписка: «будь проклят день, когда я нарушил священную тайну батарейки».

- Толян свернул вдвое лист и протянул его Пашке. Тот взял, и нравоучительно воздел перст к небу:

- Ба-та-рейки.Вот..

- Что? - не понял Чашкин.

- Подвиг принца! – пискнул Космос!

- Он повторно пошел на комиссию, - пояснил Толян, - Длинный сам исправил диагноз, чтобы в армию по закону забрали. А ему на комиссии никто не поверил. Тогда он им фокус повторил, хотя это подсудное дело.

- Вот – подвиг Маресьева, пробрался к своим, – икнул Пашка, - пионерам при-и-мер.

- А у… у … у армии… за…летал! – заикаясь, победно выкрикнул Космос.

Павел торжественно сложил письмо, но тут уже Чашкин властно протянул ладонь, желая подержать раритет, а за ним потянулись и остальные.Послание зашуршало по кругу, оказалось у Бурого и от него вернулосьдовольному Пашке.

- Сколько ж ты лет его хранишь? – Вова заискивающе разглядывал на штемпель. – У-у, с девяносто перьвого года!

Чернобровый блондин не ответил,медленно сложил бумагу и сунул в карман.

«Летал, выполз… Лажа! Снова болванят!»

- А. Забыл… – наконец, произнес Пашка и опять полез за пазуху, - Вот. Здесь про клятвы. За-был. Он там поклялся…

- Я ж говорю – клятвенный! Потому и везло! Потому. .. и забрали! Архангелы! – восторженно пищал Космос, вертя козырьком бейсболки. Народ помалкивал, ожидая, когда Павел найдет нужные строки. Тот вернул в руки сложенный вчетверо лист, медленно расправил простыню с крупным, пляшущим кардиограммой почерком.

Пока друг разбирал размашистые иероглифы с того света, Бурый нервно соображал, что разговор снова заехал в странную область! Только мистика теперь придавила угрюмой теорией. Из этой теории на Бурого злобно выскакивали чужие слова и вцеплялись словно шавки из подворотни. «Клятва – исполняется, хочешь не хочешь! Не сам исполнишь – так небо выполнит! Никуда не денешься!»

Бурый один раз встречался с клятвой, то есть, с присягой, в армии прочитал на плацу текст в красной папке и тут же его забыл. Вот что такое для него была «клятва». «До последний капли крови клянусь…». «Клянусь… Хм… - о чем? Зачем» – невольно постарался припомнить, но напрасно напрягал память. Прошлое накрыло белое марево.

Елки палки! Про клятвы он ему вообще не говорил! А ведь закидоны-то были! Патлатик-то позы обожал, вскидывался по любому пустяку, словно Америку открывал: «Отныне, - бывало вскакивал на стул на тепловом, ставил одну ногу на стол, словно римский оратор, - Стасика буду называть только Биос! Да будет так!» И все – обратно со стула, будто и не было жеста. «Та-ак, вставал в позы, вставал». «Клятвы»… слово то какое ужасное, как из другой галактики инопланетянин зубастый. И кто озвучил? Блин,профессора-проповедники!

Владимиру стало зябко, он поерзал плечами в плотной куртке, бросил грубый взгляд на Космоса, на блондина, тихо шевелящего губами, на широкоплечего, недовольного Винни-Пуха в афганской панаме.

Опять над головами коротко дунул ветер.

Бурый сунул губы в ворсистый воротник, подышал, слизал с шерсти усов влажный след.

Фриц вытянул мизинцем из-под футболки золотую цепь.На изгибе болтался мелкий золотой крестик. Начал качать цепочкой вверх и вниз, ловя солнышко и картинно пуская по могилам блескучки. Боксер зевнул, дежурно почесал тельняшку и скрестил короткие пальцы на телогрейке. Чашкин достал мобильный, и тихо нажимал на кнопки. Круглое лицо его изображало гримасу одновременно брезгливости и восторга. Потом он тихо «а-кнул», и протянул мобилу Фрицу. Тот глянул – ничего не сказал. Чашкин спрятал телефон в задний карман.

Поминание явно выдохлось.

- Ну что так долго, Паш? Где клятвы.

- Сей.. час.

- А у него…. Все клятвы. И смерть. Он сам себя к смерти направил, - забаял свое Космос, - Сказал «зароюсь» - и зарыли. «Зароюсь» клятвенному нельзя было говорить.

- Да хорош уже, - скривился Чашкин, - заладил.

- Почему, он реально себя сглазил. – Анатолий беззлобно качнул стаканом, - научный факт. Я ж говорю, человек и случай. Случай выдался и совпало. А для нас что сглаз. Хотя может и ведал про кончину, . – Толян перевел взгляд на стелу. – он же не уточнял про женитьбу говорил в тридцатник, или про это дело.

Сделал нырок головой, словно уклонялся от удара.

- Сам себя заказал, – закончил за Анатолия Фриц. – сам себя и исполнил...

Блондин оторвался от письма и осуждающе посмотрел на Фрица. С легкой укоризной склонил голову, вернулся к тексту, и если бы Бурый смотрел на них в этот момент, он бы увидел, что у Фрица в ответ на пашкин упрек – всего лишь на миг – но что-то изменилось в лице: взлетели светлые брови, губы дрогнули, а выпуклые глаза странно сверкнули. Никто ничего не заметил, лишь Чашкин уловил обмен знаками и покачал головой: «психушки» зря распустили.

И снова подуло с холма.

- Да у нас уже налито, налито, брат! Не торопи! – ухмыльнулсян, махнув рукой на полные стаканы, - сейчас разберем завещание и продолжим?

- Ну так о чем покойничек клялся? – Фрицу стало жарко - расстегнул косуху и выпустил из треников синюю футболку

Пашка перевернул страницу, пробежал глазами верх вниз. Поднял глаза в недоумении. И тут уже воробей Космос нетерпеливо дернул лапкой, косо проведя ее по нижнему краю, Пашка крякнул, перевернул лист на 180 градусов, утер влажный нос и продекламировал:

- А! Во! По-ост-скриптум. Вот: «Я в санчасти. Служу фельдшером. Восемь месяцев позади, теперь отдыхиваюсь. Придумал клятву. Три. Три клятвы. На дембель вернусь, будешь свидетелем, как я их выполнил. Первая – дембельнуться, отпустив косички. Косички с бантиками»

«С бантиками на дембель! - у мастера отлегло от сердца – слава богу, звездобольство. как и всегда!»

***

Девяностый на дворе. Пора в армию. И тут надо сказать, что, не смотря на залихватские оценки компании про «подвиг» Длинного и его страстное желание служить, все было не так однозначно. Ладно, когда нет выбора: восемнадцать, повестка в ящике – Америка, гудбай, сапоги надевай. А у Евгения альтернативы имелись даже после визита на медкомиссию и во многом наивного и двусмысленного покаяния, он ведь опять остался непризывным! Да, натерпелся косых взглядов врачих, злой инвективы от нервного сухопарого дядьки в халате и белом колпаке, заявившего, что «если бы вы были не сын Станислава, я как начальник комиссии лично отвез вас на сборный пункт». И сказал же с таким убеждением в порочности армии, что Жека почувствовал себя конфетной бумажкой, которую веничком на старый совок заметают и суют к Полине и присным... в мусорное ведро судьбы. А чего ж он хотел? Саморазоблачился же не по совести, а пользы для! Ход произвел, выгодный с любой стороны, он студиозус! Их уже не призывают! Грызи и дальше латыни и химии, думай о бабках и не строй из себя Лешу Маресьева.

Но! Положим, он и не строил: на долг ему было плевать. Нужды в «школе жизни» не чувствовал - юнцы пускай в «школу» идут, а он ее трижды прошел, с Виктором возрастая, с предками воюя, и в общаге живя. «И не телись, словно целка на выданье», - по-романовски наставлял себя Длинный. Но чем дальше, тем больше росло расхождение нутряное, душевное, словно нечто он. от себя потерял. Черт его знает, что это было за чувство. Что он мог потерять?!

В мае бы его не призвали, потом госы и практика, а весенний призыв до июля – и в армию он бы не попал по-любому. Допустим – диагноз. Врачебная речь занозой сидит, после которой себя в мусорной корзинке почувствовал. Мол, бояться призыва он перестал – и вывернулся. Но тут вообще мимо: права на руках, повторная комиссия лет через девять, перед ней он бы диагноз убрал, а там и срок призыва закончился. Он клеймо психушное снял, чтобы от коготка Полины избавиться! Мог бы не утруждаться, но вот, нашла блажь и убрал. И стал вроде свободней в себе. А расхождение никуда не исчезло.

«А совсем доктор неправ, - думал, глуша свое «раздвоение», - не службы я опасаюсь - жизнь так сложилась: уговорам поддался, сел за парту по блату. Но ведь я не один, тут до кучи блатных. Да, на лекциях сплю, почему бы не спать, автоматом зачеты поставят. Диплом будет липовый? Ну и что, доктором по-любому работать не буду».

Может, моральные нормы включились? Мол, «занимает он место чужое», как при социализме талдычили? Но и эти нормы молчали: в коллективе никто не мечтал о служении. Энтузиасты если и были, то мудро помалкивали. Народ рассуждал о добре для себя, как белым халатом его наколымить. Профессура на лекциях не уставала сравнивать Союз и Америку. Сколько там доктора получают и в каком коттедже живет самый захудалый хирург, психиатр или простой терапевт – таковые знакомцы заимелись у каждого. И не только молодая часть профессуры страдала, но даже и старики, с кафедры «наука, наука», очечки-бородка, а в коридорах треплются про«благодарность» больных. Имелась пара фанатиков, их лекции Женька любил. Тема наживы там исчезала, знающий доктор был богом. «В ваших руках жизнь больного. Верный диагноз – ля вита, ошибка – ля морте». Особенно в душу запал старенький карлик-профессор по меткому прозвищу Вирус. В белом халате, крошечный,он с трудом возвышался над кафедрой, торчала только маленькая, патлатая голова. Начинал он с академичного чтения текста, но вдруг останавливался, внимательно смотрел на аудиторию: «Вы что-нибудь поняли из только что мною пйочитанного? Нет? И пйавильно», выходил из-за кафедры, отчего его маломерность была еще заметнее, проводил руками по белому халату, снимал очки, и значительно громко картавил: «А тепей пъедставьте, что я – микйоб!»

Самооценка была удивительно верной! Аудитория фыркала, сдерживая смех и живо увлекалась уроком, спустя несколько слов в зале устанавливался мир межклеточных связей, ядер, белка, мембран, протоплазмы, лектор увлеченно бегал вдоль парт, поднимался по лестнице, спускался, размахивая ручонками, замирая, подпрыгивая – и академическая сухотка превращалась в фантастический мир, и ничего не было ее увлекательней!

Однако ж, что раздвоение? А раздвоение решило искусство. Поэзия, в частности. То есть, появился у мамы Ники еще один фаворит.

Да, новый фаворит, но не телесный,как вы могли бы подумать, нет-нет, а духовный. Телом-то она была всегда Стасу верна. Тогда ее душой овладел опальный поэт Б-ий., высланный из Союза за тунеядство, а еще раньше отбывший ссылку на Севере, за намерение угнать самолет. Томик его стихов постоянно путешествовал за ней по квартире, и домашним приходилось терпеть моральный террор прежде опального, а ныне нобелелауриеатного властителя дум. Мать цитировала Бия - всегда находя подходящие слова на каждый вопрос бытия, в основном, конечно же, женькиного.

«Полина звонила. Я сказала, что тебя нет дома, - мать показывала на красный телефон с кругляшом, и Женька вдруг видел вместо него громадную, обкусанную по квадрату шляпку мухомора. - Ты не думай, я на твоей стороне. От кого-кого, но от Полины я не ожидала подобного пошлого эксцесса. Хотя он продвинутая девушка, и ты мог бы простить, если любишь, - но, но, но! Я ни на чем не настаиваю, - мать веселилась, разливая чай по фарфоровым чашкам – что-то нашло на нее в эти дни романтическое и рисковое, - она совершила сущее свинство, это ж с кем переспать, прости Господи? На кого тебя променять? Я ее никогда не прощу.

Мать откровенно веселилась, обнажая резцы под узкой губкой на беличьем личике, потом разворачивалась словно в танце и подхватывала потрепанный серый покетбук с фотографией несчастного идола на форзаце, недолго мусолила оглавление, и, наконец, с торжествующим гиканьем принималась цитировать:

- Бюст Тиберия! Приветствую тебя две тыщи лет – делала паузу, обозначающую перенос строки, -спустя. Ты тоже был женат на … б…и.

Сын таращил глаза, отвлекаясь от записей.

- Маман? Что за моветон? Я не успел жениться.

- На ком? На ком он был женат?

Мать хитро щурилась.

- Что на ком? – отрывался от раскрытого конспекта голову сын, - ты о ком, о Бие?

Мать подталкивала к нему разворот, и указывал пальчиком на обсцентность.

- Их на каждом углу говорят.

- О своей женщине слово «б…дь» сказал великий поэт и, главное,записал для нас в стихотворении...

- Ты к чему?

- Как минимум к тому, что великие люди тоже страдали он неверности жен.

Длинный поднимал страдающее лицо к матери.

- Я не успел расписаться.

- А вот и распишись.

- Чтобы стать как твой…Б-ий?

- И как Тиберий.

- Не, спасибо.– слюнявил палец, перелистывал страницу, - странные у тебя, маман, методы сватовства, Уговоришь кого хочешь, - поднимал голову на мать, - «сынок, Полина - шалава, но ты женись, потому что так делали все великие люди»

- Не умничай,а лучше подумай про себя хорошенько, что ты выиграл, поставив ее в неловкое положение? – поднимала тонко выщипанные брови продвинутая учительница.

- Я ее поставил «в положение»?!

- А кто ее прогнал?

- А что мне было делать?!

Маман небрежно махала ладошкой – пустое! Уходила с книжкой в свою комнатку, садилась под торшер. Причем тут сынова «роковая избранница»? Интересно другое:

Обсцент вводится в норматив и он вводится явно, уже и слово на «ж» на экране звучало! И его пропустила цензура! Да-а, на глазах меняется воздух в стране, «краденным» все больше и больше попахивает!

Снова вставала, переходила в зал, усаживалась в мягкое плюшевое кресло, покрытое зеленым пледом, подтягивала под себя ноги, включала бра на стене с мягким, сиреневым светом. Машинально брала со столика мартовский глянец из толстой накопленной стопки, решила «Огоньки» не выбрасывать занятно будет потом почитать, когда все закончится: на обложках единая фотография гигантского московского митинга. Пробегала глазами, потом брала следующий, следующий… споро листала страницы с бойкими разоблачениями и хлесткими коллажами про «девушек с веслом», про абсурд, дефицит… Листала в поисках поэтической странички, чтобы пробежать глазами рифмованные столбцы– есть ли строки кумира? Ах – нет… Но! Вот имя его в стихотворении: «Краткий курс русской истории»! Так себе стишата барда-весельчака, автора «Веселых ребят», гениальной юмористической передачи...

В Праге время по-московски,

За глухим забором Б…ий,

Надрывается Высоцкий:

"Нет, ребята, всё не так...",

Вероника не любит поэзию бардов, - она нуждается в музыкальных подпорках. Советские барды совершенно невразумительны без гитар, даже строки Булата без музыки голы! Скучный взгляд пробегает строфы, Ника морщится: три-татушки, три-та-та…

Маршал Жуков - наступленье,

Левитан - конец мученьям,

И победа... Не уменьем,

А огромнейшим числом….

Эклектика. Набросали как в мусорную корзину… А впрочем: «Не уменьем, а – огромнейшим числом. Вот так… »

- А про-по, Женя! Сын, ты слышишь?

Сын не отвечает.

- Женя! Женя-а-а!

- Что? – бурчит непутевый отпрыск,

- А ведь согласись, твоему отцу не откажешь в прозорливости, правда?

Ника спускает ноги, сует их в мягкие тапки с помпонами и весело перемещается в кухню, к погруженному в разбросанные тетрадки сыну. Она становится рядом над его сутулой фигурой, гладит парик темно-каштановых, тяжелых волос.

- Так и не пострижешься никогда, битломан? Люди стригутся наголо, когда у них стресс.

- Ща заплачу.

- Согласен, что отец прозорливо поступил? Как бы мы сейчас делили квартиру? – ладошка идет сверху вниз, вдоль белого просвета, в котором застряли пушинки перхоти, - А теперь Сливины со своим приданным остались. Я только рада, что отец не ссудил вам деньги.

- Конечно, - говорит сын, сделав странную паузу.

- Значит, можно и оценить и поблагодарить.

- За что поблагодарить?

- Папу – оценить. И поблагодарить, что он проявил благоразумие, что есть главный дефицит в нашей семье.

- Я бы добавил – единственный, - Длинный бегло посмотрел на книжные полки с раритетной литературой , на шкафы с импортными колонками. Вздохнул, полез в тетрадки.

- И все-таки ты ничем не рисковал.

- И что мне теперь благодарить Сливиных? Было бы за что! - и тихо, под нос , - пусть подавятся.

- Вот и не обвинял бы отца. Он только с виду непробиваем, а на самом деле очень болезненно переживает твои афронты. Да, он прижимистый человек, но нисколько не жадный, нисколько. Зато теперь мы совьем наше родовое гнездо.

- Звучит очень по-мещански, мама.

- Да, и я этим горжусь: «Не офицер я, не асессор, я по кресту не дворянин, не академик, не профессор. Я просто русской мещанин». Я тоже русская мещанка и не вижу в этом ничего плохого. Хватит с нас подвигов.

- Это Б-ий написал?

- Сын! Женя, стыдись, это наше все! Как можно не признать Александра Сергеевича?

- А-а… Так что, вы переезжаете.

- Да. – с некоторым колебанием подтверждает маман.

- Гнездо, значить, вить собираетесь? А здесь вам чем плохо? – Женька оторвал глаза от конспекта. Мать уже несколько раз случайно «роняла» слова о новом доме, а вот теперь откровенно призналась.

Вероника заторопилась.

- Эта квартира твоя, как бабушка завещала. А отец хочет жить ближе к центру. Мы скоро сделаем первый взнос в кооперативной новостройке, дом очень хороший. Впрочем, отец думает в дальнейшем разменять его на что-то более престижное, но для этого нужна площадь.

Пожевал губы, подумал.

- Площадь? А разрешат в исполкоме? Жилищная комиссия не запретит? – Длинный кивком головы обозначил свободное пространство, - У нас и без того на троих метров – ешь попой, куда еще условия улучшать?

- Мы уладили вопрос.

- По-мещански? С другими мещанами?

- По закону, сынок. По за-кону. Папа уладил.

Длинный опускал голову.

- Ну да, кто бы думал.

- А потрать деньги на вас, что б теперь делали? Нет, что бы ты теперь делал, ты же у нас бескомпромиссный Павел Корчагин! Наверняка бы нашел душевные силы. Поскольку встал бы перед выбором – отдать колоссальную сумму или позорить свое имя в судах. Представь-ка свое положение! Внесли папины деньги, и получили измену. Уверена, твоя внутренняя порядочность перед отцом не позволила бы рубить с плеча. По крайней мере, до урегулирования финансовой стороны. Я рада, что ты не повел себя как Найденов…

- Мама?!

- Все, прости. Кстати, допускаю, что Полина обольстилась своим финансовым преимуществом и не подумала о твоей принципиальности. Вот почему супруги должны быть в равных позициях.

Сын молчит.

- Брак, сын, это проза, а не поэзия…

- Опять Б-ий?

- Жизнь! Долгая и взрослая…

Ника выходит из кухни от сына в узкий коридор с импортной стиральной машиной в углу, довоенным темным комодом с огромным зеркалом, и искусно кружит, не задевая углов, от машинки до двери, мимо зеркала, своему отраженью кивая, кружит, оттянув рукой полу халатика, словно приподнимая шлейф бального платья, вторую «держа на плече кавалера». Ее пригласили на бал! Кто партнер? С кем ведет – с возлюбленным Бием? С формально бывшим супругом - они развелись, никого не ставя в известность, для фиктивного брака на смуглой леди с детьми, чтобы подать на улучшенье жилплощади? Или сразу с обоими? Пожалуй, что так – в одну сторону крутит картавый распада певец, в другую – тертый калач, берущий свое. Он выше условностей. Формальности – прочь! А вот и третий партнер возникает: темные мешки под глазами, собачье, молящее выражение на смуглом лице, он просит руки,. Что ж, потанцуем и с ним… Вперед-назад, шаг – другой, вправо – влево… Нет, не слаживается танец, прочь, прочь, случайный Найденов! «Почему он случайный?» Почему?! Потому что. «Нынче ветрено и волны с перехлестом….», говорит поэт цитатой из «Писем римскому другу»:

Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далёко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. Говоришь, что все наместники — ворюги? Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

- И ворюга мне милей, чем кровопийца, - улыбалась маман, кружась по тесному коридору между обувных старых полок, стиральной машины, трофейного комода и зеркала, не замечая тесных стен послевоенной постройки, - Не смотри на меня, ты забыл, сколько крови нашей здесь выпил? Едва моего сына себе не сделал подобным. Но вовремя умер, спасибо. А сын повзрослел. Он тоже совершает ошибки в любви, но приползает ранки зализывать - к мамочке.

Телефонный звонок прерывает ее valse à trois.

Глава 3

Длинный продолжал сидеть на кухне, трагически обхватив ручищами голову. Тетради салатового цвета живописным пасьянсом заняли стол. Очень удобная штука эти конспекты, чтобы тебя оставляли в покое. Под их прикрытием Женя вновь и вновь размышлял, что делать с мерзкой раздвоенностью. Прежде как чувствовал, так поступал. Предки давили – он возражал, навязывали опеку –всегда бунтовал. Поносили отца– из дома сбегал. А сейчас чин чинарем, живет иходит на лекции. Мать с тетрадками в школу, а дома в журналыныряет, в поэзию. Станислав – по барыгам рысачит, что штаны боятся в больнице спустить. Вечерами семьей гоняют чаи,никто в душу не лезет - чисто идиллия. ОПолине они лишь ничего и не поняли, простить предлагают… Но так она звонками их забодала! Тоже понятно! Они как лучше хотят. А он и не может им втолковать… А что? … Ну… как? Они сами готовы над безобидным придурком глумиться! Да! Ее измена -не слабость, это было исследование, эксперимент, ей поиграть с простотой захотелось! Вот как она интересовалась народом – кактем, что можно оттрахать! И именно этовозненавидел Евгений, когда нареченная в коротком белом халатике, босиком, по бетонным ступеням рванула за ним. Это был не от слабости блуд, арасчет, любопытство1 «Как ты мог подумать, что это серьезно? Что у меня может быть общего с этим отбросом, посмотри на него?! Мне жаль, что пришлось ранить тебя, я виновата, я признаю, что ошиблась, но ты не должен был ничего обнаружить. Что теперь говорить? Прости и поверь! Ты веришь мне, Женя?!» «Конечно же». «Значит, прощаешь?»- и улыбка, и мягкие голые руки на плечи. Женька лениво выпутывается, галантно ручку ей целовал в перстнях с фианитами: «Извини, мон ами, я такой же отброс. Не могу, не достоин». И на улицу - ходу…

Драгоценности, кстати. Длинный ахнул, ювелирку Полины впервые в ее шкатулке увидя. Диадемы и кольца. Сережки. Цепочки с кулонами! И камушка, камни - белые, желтые, синие…Подумал, что действительно брюлики… А на какие доходы?! Наследство?! Слава богу, искусственные. Тем не менее, мадам его ими вполне щеголяла, поясняя ему снисходительно:«а в камнях мало кто смыслит, а кто смыслит – молчит» Длинный плечами двигал в сомнении: но ведь тут твердости ноль, только блеск. И брякал дурацки: «стекло ж ими ты не разрежешь». А Полина кривилась – да что у вас, милый, за притча? Кто ж как алмаз их станет использовать, как стеклорез? Я тебя уверяю, даже в нормальных странах, даже в Европе для людей они вполне драгоценность». Вот-вот. Тот ушастый мальчишка был вполне из указанных «многих».И она тут, как и папа ее и их профессорский круг – те же камни, фианиты-цирконии. Блещутпознаниями, прозрачны в в жизненных целях, только прочности ни хрена не имеют. А зачем? Ведь на брюлики канают итак! Хотя, положи под молот бриллиант - он в железо войдет. А вот тот фианит же рассыплется в прах. Даже взрезать стекло не способен.Вчера от идеи кормился, завтраидею продаст, человека на впечатление новое сменит. Ведь важен личностный рост! Так что, фианитом оказалась опыт его, ценный на Западе. Женька кряхтел, уже привычно подбивая предупрежденья судьбы: деньги отцовы, обертки конфет, гаишников гончая свора, бандюки на рынке варшавском, и еще - как возлюбленная брезговала ножками на автобазу сойти… А Чепыгин мудрец: «Все махом не трать. Узнай человека» - а сам, видать, сразу просек, но Женьке не стал говорить, с кем связался. Ну вот и узнал. И не одного человека, а многих. И теперь - бр-р, бр-р, бр-р-р!

Плюс гложет душу раздвоенность. Эх, был бы рядом отец, указал … Он жил честно и просто. Говорил, что мир повидал, и точно, чем здесь -нет жизни лучше. Главное, что жизнью считать. За бугром, в Европах всего до хера, шмоток и прочего, а за кусок до дрожи трясутся. А здесь, может, чего-то и нет, да зато судьба как рельсыпроложена – кати и кати! Только нужно романтику и любовь отыскать. А это и трудно. Потому что рельсы, они, конечно, ограничение имеют. Не слезешь на скорости, не дашь задний ход. С работы с кондачка не уйдешь. После ВУЗа по распределению пашешь. По наследству в кресло не сядешь. Приходится станции ждать, билет покупать. Платишь годами. Мимо чего-то вдруг и проскочишь. Соображать нужно, смотреть. Ну а как? Вот и думай. Это вызов – романтику сыскать и любовь. Но это лучше, чем добычей гордиться, что в конкуренции со страху урвал, или от жадности, как там, за хваленым бугром.

«Я одно время был очень счастлив. Думал, нашел романтику-дорогу и любовь, потом разобрался – любят меня не меня, а меня - без романтики. И…выбор был. Сдать романтику, как в кассу билет, заняться карьерой. Стал бы не хуже Сашки. Но – сам бы сохранил бы любовь? А вот сомневаюсь. Грызло бы изнутри. И остался бы в итоге ни с чем. А так, хоть романтика моя. И говоря казенно, на пятьдесят процентов, - потом задумывался, и добавлял, - даже на 75! – самже любил? Да! На 75 процентов план по счастью я выполнил. Нормальная четверка за жизнь. «Садись, четыре», - улыбался, - да, Женя?»

- Ты знал все ответы. А как мне разобраться? Не жизнь, а какая-то каша. И обязательно деньги, расклады, престиж, все, что ты ненавидел.

Нет отца… Некому объяснить. Чепыгин? Тому бы пришлось всвоем фиаско признаться. Нет, нет, нет…

И пришла, наконец, в буйну голову преоригинальная мысль - совета спросить у совсем постороннего! И притом, дознаться - как вообще во всем разбираться?! В других и себе? Как находить, где собака зарыта? Как понять, что за чувство неясное гложет?! Где же, собственно, правда?! Как найти мудрость?! Мудрость?! Ну да! А кто у нас любит мудрость?! Ха, да Мясник же - препод по философии, он!

В конце лекции по античной истории, философ поинтересовался «все ли понятно», он поднял руку и невинно спросил, как человеку найти себя? Как найти правду, вот тут вот, чисто по жизни? (Сказать «истину» он не решился). И тут продолговатые линзы на курносом лице Мясника заблестели значительно, хищно! Вопрос пришелся по нраву, он встал и зашагал по аудитории, поигрывая накачанными руками.

- Как вы знаете, человек существует по врожденным программам. Он не может от них отказаться, но и удовольствоваться одними ими тоже не может, особенно, когда со временем начинает чувствовать механистичность происходящего. Начинается бунт разума. Ему претит ощущать себя примитивным, подчиненным необходимостям пропитания, размножения и доминирования приматом. Уберем из человека вторую сигнальную систему, что же останется? Общество хомо сапиенс суть тоже стадошимпанзе. И ваш вопрос, на самом деле, был задаваем на протяжении всей письменной истории человечества. Как стать свободным? Как стать счастливым? Как возвыситься над природой?

Сорокалетний атлет в рубашке не по размеру, чьи белые рукава ее он постоянно закатывал на накачанные предплечья, был явно доволен возможностью говорить без бумажки, блуждая по сцене у кафедры. Нарочноли брал на размер меньше, чтобы все видели его рельефную стать или дело впрофессиональной рассеянности человека не от мира сего?! Или он имитировал эту рассеянность – бог весть, но кличка Мясник была ему в пору. Можно еще было «жонглером» назвать – так лихо крутились слова-непонятки.

- Если абстрагироваться от практик, ломающих эти программы, от стоиков и эпикурейцев или дзен-буддизма, с его поиском праны-нирваны, что тоже линейный протест против дидактики плоти, остается две темы, претендующие на истину. Два старых, добрых друга-врага антагониста - идеализм и материализм. По первомутварный мир содержит в себе еще нечто идеальное, неподвластное чувствам, а второйпризывает оперировать сущим и только. В идеализме нужно выстроить отношения с духом – с тенями в пещере Платона, сливаться с Богом в почтении у средневековых схоластов, или вооружиться ментальными инструментами категорического императива и диалектикии вмешиваться в ход времени,становясь выразителем духа истории.

Мясник определенно уходил от ответа. Длинный попытался вернуть умника на грешную землю -какое!

- Вразвитом материализме, вмарксизме и ленинизме, - в зале ожидаемый дробный смешок, а препод улыбается покровительственно, замерев на секунду, - дух не присутствует. И отношения с ним выстраивать нужды не имеется. Мир объясняется категориями практическими, капитал, эксплуатация, базис-надстройка, через них тварный мирдаже и строится, но попробуйте их применить для личного счастья, останетесь с носом... Непроходит с планом по валу исверхплановой выплавкой. Тут же встают проклятые вопросы – а для чего? А зачем? И что остается? Остаются индивидуалистические системы, например, экзистенциализм, берущий начало от Киркегора и заканчиваяСартром, Камю и Хайдеггерлм…Экзистенциализм, - Мясник поднял руку, видя, что Длинный снова готов встрять, - я отвечаю на ваш вопрос, слушайте внимательно. Значит, экзистенциализм основан на феномене обретения свободы в пограничных состояниях. Когда глобально эйдос сходится с логосом и сознание трансцендируется с имманентно заложенным. Только выбитый из привычного хода вещей, он обретает свою экзистенцию, неподвластную биорограммам. Вообще, это тот же идеализм, только без гегелевских…

- Гегель-шмегель, нам непонятно! - грубо прерывал философа Длинный, - можно простыми словами объяснить, как найти себя и не ошибиться?

- Нет нельзя! Простыми нельзя1 Учитесь мыслить абстрактно! – взвивался мясистый оратор, выставив над собой накачанные рульки, словно сдавался в плен, - вам неизбежно придется самим освоить инструменты мышления. Иначе навсегдаприговоритесь к тоске – вот вам простые слова! – он радостно почесывая натерторсти кожи под белыми скатками выше локтей, –Сами создайте свой образ действительности. Представьте его как дом. Вообразите, что ваши мысли,дела, ваши намерения это … материал, кирпичи. И ответьте себе на вопрос: чего вы хотите? Жить во дворце илив бараке? Никто не хочет в бараке? Чего вы хотите? Как их сложите, так и будете жить.

Крепыш весело поправлял очки, складывал руки на груди, довольно озирал аудиторию, придавленную его речью. «Чего хотим? Жить в бараке или дворце?»

Интересно, Длинный знал препода. Он был соседом Найденова, жил на площади, напротив центрального универмага с женой идетьми в сталинской трешке, доставшейся от отца ветерана. Женька часто видел в окно, как он ходит на лекции через площадь, водит детишек в детсад или школу. Жена его тоже учительница, миловидная женщина. И что же, сам препод в лачуге живет, во дворце?

Он вглядывался в дефилирующего вдоль полукруга столов крепыша, поблескивающего очками на солнце, которое своими лучами осторожно заныривало в бассейныакадемических окон, вдоль которых бродил тренерпо плаванию. В желтых квадратах паркета плавал солнечный свет, а сам он командовал мирозданию как ему быть. Он был спокоен, доволен собой, его явно устраивало его положение. Причем тут «дворцы и лачуги»? Почему не сказать: «крепкий дом с просторными комнатами на прочном фундаменте»? Почему сходу - броско, мгновенно рождая мысли про господ и рабов? Ведь тараторил вообще непонятно, а в конце – «лачуги-дворцы»! Во и думай, что имелось в виду! Или он невольно подпел в унисон истеририкам в газетах-журналах про невинных дворянах и опоре крестьянства – то бишь кулаке, о «справном хозяине», что всех тут спасет от «административно-командной» системы и ее «уравниловки», превращающей люд в бездумные гайки? Пожалуй, что в унисон. Стадным образом мысли возникли как пузыри в одном бурлящем бассейне. Да чего уж научную челядь судить - всех забодал этот «справный хозяин». Что в новостях, что в «Прожекторе перестройки», боевитой программе следом за «Временем», где в сюжетах о безобразиях одна мысль внушалась: система – кондова! Ее не исправить! Когда общее все, оно и ничье! И никто ни за что не в ответе, а вот когда оно будет «чье-то», вот тогда заживем! Позвольте-позвольте, мы все заживем –или только новые люди? «Конечно, мы все. Всем нашим миром на диво устроимся, - в обеденный перерыв с проникновенным надрывом из радиоточкивещал знаменитый театральный актер, и токаря-слесаря, забивая козла, дружно почесывались, - мы будем в деле,в развитии. А почему?

«Да потому что Хозяин о нас позабо-отится!» - на последних словах по-козлиному плакал актер в желтой радиоточке над блестящими единорогами фрезерными..

Дом, дом, дом… Лачуги-дворцы. Рабы, господа.

Тоже вот, телевизор и радио. Говорят просто так? Или, чтобы их слушали? А правду они говорят или врут? Как разобраться? Имеет пропаганда-политика к тебе отношение, нет? По-папиному, страна нормальной для жизни была, а послушать теперь – хуже и не было…

Что же делать-то, а?

Длинный мерил шагами пол своей комнатки, с кроватью, шкафом, столом, стереолой отца, столбиками кассет, рассматривал развешанные вдоль стен модельки, собранные им в общежитии. Он их бережно перевез.

Тут были грузовики, истребители. Тут были корабли. Они были важны для него. Он водил их, он ходил на них в море, он на них сбивал «Мессершмиты». Он вспоминал, с каким увлечением закопался в модели, как хорошо удрал от реальности, от измены ее в милой общаге, в чертогах «полка». Как славно прожил полгода в мечтах и игрушках. А потом его подхватила деревня, работа…Славное время. И никаких раздвоений.Вроде простые предметы….

А оказывается, «кирпичи и фундаменты»… Бр-р-р…

Уходил на кухню, плюхался за тетрадки. Но мысли снова не об учебе.

В кухню забегала веселая мать, опытным взглядом определяла характер сидения сына, непринужденно интересовалась, что Евгения мучает. Тот отвечал душой не кривя: считает себя недостаточно умным, и хочет теперь поумнеть. «А конкретно?» «Да вот с Полиной многое подсказывало, что дело не выгорит. А пер напролом. С медициной…»

- А что с медициной? – удивлялась маман, на одной ноге пилочкой ногти возя, живо выпрямляясь и с ноги переходя на ладонь, -хочешь сказать, она - не твое?

Вытягивала руку, смотрела на пальчики.

- Я не знаю.Просто дело не в ней, привыкнуть-то можно. Хотя доктором точно не стану.

- Можно перевестись в другой ВУЗ. Отец поймет и поможет.

- Нет, - раздражался Евгений, - я просто хочу научиться решать. Обдумывать правильно. Вот как отец. Как понять, что надо так, а не эдак? Я даже философа спрашивал, да он такой пурги нагнал – сдохнешь от зауми. «Учитесь мыслить абстрактно», ага. А как?

- Я поняла, - закивала маленькой головкой учительница литературы и русского. – ты ищешь способ установления личной истины. Очень похвальное занятие, даже не ожидала.

- И пустое, да?

- Напротив, просто не там ищешь.

- А где же искать?

- Где? Не знаю. Скажу по секрету, чтобы там не говорил твой страшный «Мясник», она не может быть универсальной. Она… у каждого… своя, – мать потерла пальчиком лобик, села на стул, подхватив край халатика, отложила пилочку,положила ручку на кулачок, - допустим, я нахожу ее для себя в литературе и поэзии.

- Как находишь? Почему в…

- Потому что удачное поэтическое высказывание носит ее характер. Характер истины.

- Но ведь… он…. характер… не сама истина?

- Ой, да какая разница? – прищурилась мать и счастливо засмеялась.

- И чтобы ты сказала о моем положении… поэтически? – хмыкнул Женька.

Мать задумалась, опустила луковку головы – при этом лицо ее обратилась вверх, быстро улыбнулась и продекламировала:

- Дорога в тысячу ли начинается с первого шага!

- Чего-о?

- Это цитата из стихотворения «Письма династии Минь»

- Поэта Бия?

- Да.Ты сейчас в самом начале пути. Дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Делай первый шаг, получай образование, потом сделаешь следующий, вот о чем строка.

- А ясам делал свой первый шаг? – задумчиво переспрашивал сын, - это же вы же меня устроили в ВУЗ?

- Ну и что? Учишься ты. А пользоваться родительской помощью не моветон. Кто еще поддержит на первых порах? Скажи спасибо судьбе. Между прочим, младенцы тоже сами не ходят.Да? Да-да! Ты пока у меня грудничок!

И мать непринужденно подхватив со спинки белое полотенце , склонялась к угрюмому сыну и шаловливо вытирала женькины губки, смеясь, выпархивала в коридор.

«Дорога в тысячу миль. Поэтическое высказывание»

- Не, тут что-то другое. Другое высказывание. Ха, дворцы и лачуги – тоже ведь философ ничего лучшего не придумал, чтоб складно. Почти поэтически. Не, маман у меня голова…Поэтическое высказывание…

Возвращался в комнату , и опять осматривал развешанные модели самолетиков, эскадры серых канонерок, с мелкими пушечками, лодочками и паровыми трубами. Он вспоминал, как кропотливо склеивал их по ночам под ярким светом лампы. Вставлял в пазы мелкие лодочки, пинцетом помещал в проклеенные игольчатые пазы похожие на лапку комара палубные тали. Он представлял, как по закрепленным на них блокам шумят тросы, опуская лодки на бурлящую зеленую воду.

…Поэтически…

И осенило – его жизнь - не лачуга и не дворец! И вообще – не дом! Его жизнь – корабль! Он будет бороздить океаны спонтанно, будет искать себя, где захочет! Потом, подобно Колумбу пристанет к неизвестному берегу. Или вернется обратно, и начнет кроить жизнь по старым лекалам-программам: учеба,работа, квартира, женитьба и дети. Блин, да ведь это, что Мясник объяснял, та самая несвобода! Программа! Биопрограмма! По которой придурки живут! Да, кретины так живут по программам и довольны собой по-крестовски!А почему такое житье - по-крестовски? – вдруг не без доли заносчивости думал Евгений, - А еслиизбранная учеба? Престижная работа? Счастливая женитьба? Своя большая квартира, шустрые детки, вроде меня самого, путешествия в загранку – границы вон открываются. Зачем уходить, когда они вот – бери! Загранпаспорт получил – и шустри до Варшавы, полькины кореша вон по пять загранпаспортов поменяли, штампами на границах заполнили! И никакой вам тоски. И батя же не тосковал, пока мать не гуляла» - мысли перекидывались на Полину и Женька мрачнел.

Нет, не складывалось с романтическими аллюзиями рациональных моделей. За кораблями и океанами. Ума его не хватало понять, куда плыть. Играть в «долгую» и вырабатывать чертеж своего «дома» не для него. Если он Летучий Голландец – на его фарватер явно опустился туман.

Потом подскакивал над столом и отвергал мещанские варианты -истина поэтична, а тут какое-то стойло! Дом, шмотки, карьера… Да - стойло! Институт - пятилетнее стойло! И потом непонятно…

«А ты хочешь годика надва в казарму? Ха-ха, опоздал. – прошептал внутренний голос откуда-то с той стороны, куда часть души усвистала, чем держалось его раздвоение, -Сейчас ты студент и тебе ничего не грозит!» «Но ведь – дорога начинается с первого шага, а если его сделали за тебя, - твоя ли она? А ведь шаг сделали за тебя. Тебя затащили за парту»

Мучают мысли…

Надо взять паузу. Отстраниться от всего – любви, семьи, учебы? Ну да. Смотри, как подходит! Ты хода не видишь, прямо как в тупике. Значит, хода и нет! Значит, надо взять паузу!

Женька даже подскочил за столом от восторга – да! Это будет МХАТовская пауза! Значит, армия?! Да!

И вот эта фраза, «на дороге в тысячу миль - мхатовскую паузу сделать», - этот пижонский загон так овладел разумом, что, в конце концов, Женька не устоял перед красочным «силлогизмом». Права оказалась мать, искусство овладевает умами. А уж истинаили нет – фиг ее знает.Мхатовская пауза! Фраза? А вот и изволите – выбор!

Назавтра за чаем из фарфоровых чашек, что к неудовольствию Стаса снова выставила рисковая мать, Евгений торжественно объявил родителям, что страстно желает отдать священный долг Родине и потому бросает учебу.

- Дорога в тысячу миль начинается с первого шага, - Длинный наставил палец на онемевшую мать, - а если первый шаг сделали за тебя, твоя ли она? Так, мама? Разве не об этом сказал наш общий кумир?

- Да, только не миль, а «ли». Дорога « в тысячу ли», - пролепетала маман, вытаращившись на сына и едва не выронив драгоценный фарфор

- Причем тут поэт Б? – озадачился Станислав, не теряя из виду чашку жены и, когда та вернула фарфор на клеенку, нервно пригладил платиновые лоскутья волос над мясистыми ушными раковинами, и дал волю своему раздражению, - что я вообще слышу? Ты решил бросить учебу, зачем? Ты в своем ли уме?!

- А какслужить Родине, если я не брошу учебу?

Повисла пауза, явно не мхатовская. По сдержанному лицу Станислава ходили нервные желваки. Челюсть подрагивала, словно он грыз свою пломбу. Евгений жетихо дул бурую жидкость из фаянсовой кружки с цветочками. Когда мать рисковала, он предпочитал быть как все.

- Да, ты не шутишь, - выдавил кровный отец, положив большие ладони на скатерть, - мне столько усилий стоило устроить тебя…

- Я не просил, - хмурился Евгений, отводя взгляд.

- Сынок! Сын мой родной! Евгений СтанИславич! – Станислав с шумом поднялся, отвернулся и встал у окна, глядя в сад с черными чертежами деревьев, в черных прогалах земли на умирающем,мартовском снеге, - после вуза я тоже подвизался на год при госпитале, и никогда не назову это время напрасным. Но я был дипломированный специалист, а ты же… пока … просто - никто. NEMO.И рискуешь и остаться Nobody!. Армия отупляет… этот плоский мир и разум, да, и разум делает подобным себе!

- Риск благородное дело, да, мать? Авось пронесет, - брякнул Женька довольно: поэтически вышло опять!

- Чушь! Дурацкая выходка! Ты опять за свое! – отец встал, в волнении пригладил волосы, - для чего бросать обучение? Подай заявление на академический отпуск – и иди, топчи плац! Если тебе там вправят мозги - а тебе их там вправят, там ни пить, ни гулять не придется – я буду очень доволен итогом! Кто-то на себя, наконец, возьмет эту неблагодарную функцию…

После короткой паузы добавил.

- Если бы тыпосле колледжа ясно сказал, чего хочешь, если бы ты сказал мне, что не желаешь идти в медицинский, никто бы препятствий тебе не чинил, шел бы в любой другой ВУЗ на общих правах, но ведь ты ничего не сказал? Тебя же, не побоюсь этого слова, влекло по известному адресу? - победно выражался отец, напоминая, что Женька сам решил плыть по течению, несущего в гаваньпервой любви.

- Запас карман не тянет, как говорит поэт Бий, - хмыкнул хиппарь, заставляя отца приложить ладонь к сердцу, -Дорога в тысячу ли начинается после мхатовской паузы – добавил вдогон, и хитро подмигнул маме.

Отец хлопнул ладонью по столу.

- Чтобы я больше не слышал здесь про вашего Бия! Могу я хоть что-то потребовать в этом доме? Или я здесь теперь опять навсегда виноват?! - завопил в отчаянии, но быстро взял себя в руки. Укоризненно посмотрел на жену, поправив пальцем очки, - что ты наделала, Вероника?

Мать хлопала большими ресницами, открывала ротик не в такт. Но слова пропали, видимо, к поэту подались – вон, в книжке на фото как хитро из под очечков круглых глядит, как носом загнутым целит – вылитый ястреб!

Нема Вероника. Чисто ноубади!

И опомнившись – ведь про паузу говорил Станиславский!

- Как будто есть разница! – кричит из комнаты муж.

- Но ведь мы сына теряем?

- Ты виновата.

- А ты?

- А яустал от борьбы. Это пагубные флюиды района… это оттуда, пролетарская слобода… Побыстрей бы съехать отсюда!

- И зажить вместе с цыганкой и выводком! - мать губки поджала, - об этом мечтаешь? Теперь я стара для тебя?!

И где поэт Бий, где поэзия?!

- Кобель ты старый, кобель! Не мечтай, ты тоже немолод!

- Какая цыганка?! – щурится сын.

Брех как на псарне, о, проза!

- Вероника! Ну не при сыне же!

***

Скрипя сердце, вызвав шок профессуры, написал в заявление, - единственный компромисс, на который толкала семья. Потом со справкой из ВУЗа пошел к военкому.

А вот на другой компромисс, помириться с Полиной, наш Евгений, словно уполномоченный при Совбезе ООН, наложил могучее вето! И философии, и искусства – тоже хватит с него. Все это просто слова. А вот в коридорах, где толпились возбужденные сверстники, вдруг как-то все совместилось. Увидел - есть могучие течения жизни. И они увлекают тебя. И прежде, как щепку, могут душу забрать, и будешь мыкаться, где я, что я?! Ау, потерялся! И тот медик, начальник комиссии, тот сухопарый педант в колпаке, был только верховной рукой, бросившей душу в одно из течений. И теперь Женька знал, где она – вот она, тут, в бурлящих людьми, равнодушных ко всему коридорах, с пугающими на стенах плакатами. «Служба в войсках – священный долг!» и т.п. Зеленые человечки, перетянутые тугими ремнями… В этом течении жизни плоско-зеленой, два года он проведет. Он проведет там два года. Два года. Два! Года! Зачем, блин, зачем?!

- Что же ты не разобрался-то прежде?! Зачем, е мое?!

Зато уже нет раздвоения.

Теперь лишь начал интересоваться вопросом. И повода для оптимизма увиденное нет, не давало. «Взгляд» через раз кричал о «дедовщине», журнал «Юность» с повестью «Сто дней до приказа» был прочитан запоем, и желания попадать в странную схему не возбудил.

Хотя программа воскресная «Служу Советскому Союзу» безобразия не замечала, бубнила деревянными ртами, что все это выдумки..

Кому верить?

«А не надо верить. Лучше самому поглядеть! И паузу взять. Да, пауза, конечно же, мхатовская. Плоско-зеленая пауза»

Впереди дурная, плакатная жизнь! О-о-о!!! Да пошла она в жопу, пауза эта!

А как разобраться, кто ты, юный путник, что пустился в дорогу в тысячу миль? Тебе раньше предлагали сравнения – соотнесись с вселенской мечтой, с космическим смыслом, с гагаринским ветром. Но на космос, оказывается, страна тратит деньги не в меру. И напрасны полеты. «Дичь и дурь они – эти полеты» - так орут дядьки на митингах, - они лишают нас туалетной бумаги» И душа из космоса – бряк!

Не это течение, нет.

И не в смысле общего блага, идеи, за которую на каторгу шли. Политика партии вообще непонятная. Белое черным становится, черное белым. Белые – правы, а красные – это… одни анекдоты. И песни, да – песни.«А в комнатах наших сидят комиссары и девочек наших, ведут в кабинет» - надрывается с косичкой блондин в телевизоре, в самой, что ни на есть, «Песне года». «Листая старую тетрадь, расстрелянного генерала, я тщетно силился понять, - ревел в микрофон бородатый певец, - как ты могла себя отдать на растерзание вандалам?»

В первых рядах сидят шишки ЦК, ветераны… Все с орденами… Вандалы ж – они! Шизофрения какая-то.

Не это течение, нет.

И не в историческом смысле, что он победителей внук и должен через них себя находить. Ведь разгромили немца случайно, а воевать не умели! Покрышкин – 60 самолетов, а немецкий же ас – под 400 наших с неба спустил! «А дед-то мой, дед – пять самолетов, и те сообща». Трупами завалили врага, кровава Победа. О ней – помолчать бы! Покаяться! Нет, определять себя эдак -мигом разумом тронешься.

И что остается? Правильно: бабы. Тут два корячится варианта. Первый – правильный, мудрый. Надо понять, отчегоошибся с девицей. Сделать выводы и вокруг посмотреть, благо пажити цвести не устали, и многие-многие на дылду заглядывались. Притом деньги остались на вторую попытку…

Есть и второй. Алмазы вернуть, что сменил на подделку-любовь. Налю-бо-фф. Ф- фианит….

- Два года, черт подери – целых два года! Какой идиот!

Все уже, поздно метаться. В мае повестка. Какой первый вариант?

Глава 4

Люди по разному готовились к службе, хотя в общем следовалисхожим сценариям. Одни ходили в качалки и секции, доводили количество подтягиваний до двадцати, бегали по утрам, чтобы выдержать марш-броски. Фриц, сосредоточенно наматывал круги по школьному стадиону и мечтал попасть в десантуру.

Вторые, как Чашкин пил, фарцевал, запас валюты создавал на потом.

Третьи зависали в кафешках с блинами, толстея – так делал Бурый. Будет что в голодуху армейки припомнить.

Четвертые ограничились быстрой женитьбой с первой беременностью любимой жены. И мечтами об отпуске, где второго заделают, чтобы законно вернуться в прежнюю жизнь.

Инфанты, вроде Пашки после слабых попыток накачать пресс, оставляли физ.подготовку, справедливо решив, что везде люди живут и в армии тоже. И бухать принимался.

Ни первым, ни вторым, ни четвертым Длинный был непонятен – из блатных нырять в гумус? Зачем?

Длинный не был склонен к спорту. Чемпиона из него не выйдет, десант не светит, а если сдохнуть суждено, то лучше уж сразу. Зачем мучиться зря? Но ибухать до упора не было выходом. Можно, конечно, пропустить стакан другой старого бургундского (портвейн «777» или «Три топора»), как в медколледже, после шумных репетиций, заедая вино свежими куропатками с трюфелями (сырок с изюмом «Омичка»). Но не более. Не сценарий спиртное, тут Длинный Пашку почти осуждал.

А вот рассчитаться с обидой, дров наломать и в ссылке укрыться – этот был классный сценарий! Рок-опера «Три поросенка». Да. Три поросенка, и все это Женька. То был единственный раз, когда он решил жить продуманно. Зеркало счастья разбито, но осколки можно собрать. А в осколках – мужья-рогоносцы и замужние дамы, и разврат, и девичьи сердца, и бег по кустам, и дуэли! Гусарить Длинный решил, чтоб дым коромыслом! Набегаться,как верблюд, про запас, и по дамам непременно замужним. Обещать им небо в алмазах, вызывать на сочувствие, манить перспективой… И это должен был быть не просто безответственный трах после рюмки вина, когда деву с утра с трудом вспоминаешь, но именно секс как точка в красивой истории, что в понимании дамы должна была закончиться браком - сначала разводом, а потом беззаветным замужеством. Потому перед ней не урод, из хорошей семьи, с массой связей, молодой и неглупый, обеспечен, на «Волге» машине, деньгами сорит, и – разбитое сердце! И она ему нравится! Почему бы и нет?

Гадко, скажете? Будете правы.

Фианит, фианит, фианит! И пошло, и поехало! Из истории - в анекдот про любовника, в шкафу, под кроватью. И с балкона прыгал с одеждой. Всяко бывало. И по рогам получал. Главное,членом как молотом работал по наковальням-постелям. Хотя скоро почувствовал, что дама у него как бы одна. Она только меняла голос, длину ног, ширину талии, прическу и цвет глаз, глубину голоса. Но все же одна! И вспомнив метафору про запас и верблюда,в качестве горба для сохранения влаги, он завел себе особый журнал – тоненькую тетрадку в клетку на 12 листов. На ее зеленой обложке нарисовал извилистый член, пририсовал ему крылья и, словно летчик военный, начал отмечать победы постельные звездами, а внутри обозначил их особыми индексами с короткими описаниями, и наконец, вздохнул с облегчением: онистали разными, пусть на бумаге!

Великая сила искусства!

И не знал, что из горба не только начнет самолично питаться, но и других подпоит… на горе себе.

***

Ушлый день на тепловом – ни припашек, ни дежурных работ Однако, и денег не имеется как полагается скрасить его. На соседний участок послан тщательно проинструктированный Анатолием Компот-Будулай, с наказом проявить все свои цыганские способности и без поллитры не возвращаться. Хотя шансов на успех никаких. Теплосеть пьет по единому графику и сейчас, перед скорой зарплатой, коллективы в одинаковом положении сидят по банькам, по закуткам и травят неспешные байки.На их с Будулаем участке царствует Длинный, освежая воспоминания прелести службы, что сперва сложилась на зависть фартово, можно даже сказать, легендарно! А причина в не оригинальной задумке вести летопись альковных побед. Но это здесь обычная практика, а там тетрадь обрела удивительный смысл. Принесла нежданную пользу!

- Зачем я ее взял с собой? – Длинный ставил на стол чашку, подавался вперед, делая рукой «крабов», чтобы шугануть зевающего Космоса с соседней табуретки, поворачивался на стуле и водружал на нее болящие ноги, переодетые в домашние тапочки, и, покачиваясь на мастерском сидении, растягивал рот в конской улыбке, - а вот сработала чуйка – там же все не как у людей? Тетрадка здорово помогла поначалу вписаться. Реально, даже был благодарен судьбе! Что, снова не веришь? – возмущенно надувал щеки на равнодушного Павла, что сидел напротив, свесив светлый чуб и положив макитру на руку, - блондин не был благодарен армии, особенно ее первому периоду,- Ну, смотри. – Длинный важно загибал пальцы, - прозвездил Казановой, раз, про наряды забыл, два, - загнул еще один палец, - с Полиной определился - три, а то бы иначе точно наколола! -болезненно ухмылялся, сжимал в тонкую дугу широкие губы, - три фарта новых! А на граждане фарты уже исчерпались! А там от счастья даже башню снесло. Думал, - делал рот буквой «о» и выпускал пару колец, - так будет до дембеля, то ись, считай, навсегда. Оказалось, тамкак в жизни: насидел местечко – блатной является - кыш, урылся, только расслабился, тут же орут«на выход»! Только в армии все быстрей и без предупреждения. - Длинный улыбался, подстава - норма, нет ее – радуйся.

- Хватит звез…деть, - в своей манере делить паузой слова, бурчал блондин, - рассказывай про тетрадку.

Длинный улыбался, менял ноги на стуле, по-пижонски громко щелкал пальцами: крекс, пекс, фекс!

- ну, смотри, тема в первый же день заварилась. Значит, пригнали нас в батальон ПВО, заселили в спортзал на первом этаже… Сверху – первая рота. Ну, ты помнишь, я писал в письме?

Блондин вяло кивал: «как же, после армейки ты его, единственное, самолично привез и заставил вслух прочитать, красуясь бантиками на косичках из клятвы»…

***

Чем занимаются чужие люди, собранные впервые, с перспективой жить одним кровом два года? Они утверждаются. Ищут знакомые вещи, которые могу о них рассказать. Обнаружив спортинвентарь кто-то с увлечением подкидывает над собой двухпудовые гири,другой лупит двойки и тройки по истрепанному дерматину боксерской груши- смотрите, деды, как я вам наваляю! (А старослужащие, умиляясь, бродят за сеткой перед спортзалом, и трепетно вспоминая себя). Кто-то вцепляется клешнями в чужую гитару, вымучивая дворовый фольклор, другой жонглирует футбольным мячом, заявляя себя Марадоной, или баскетбольным, пара потертых резиновых апельсинов лежала у батарей – у них терлась парочка дылд.

Но Длинный сразу просек,что спорт не принесет дивидендов. И устроившись на кровати и пододвинув к себе синюю казенную тумбочку, выставил в стороны коленки, вытащил из сумки заветную брошюру с извилистой колбасой на обложке, испещренной синими звездочками. Достал бумагу и почтовый конверт и принялся громко вслух размышлять, которая из списочных любовниц увидит его на присяге. То есть, кому отправить письмо. Замужним? Незамужним? Худым? Полноватым? До двадцати? Или старше? С дипломом? А то – выпускницам? А может быть, невесту простить, что загуляла с другим? Чувства проверить?

Матримониальные штудии ожидаемо всколыхнули голодное стадо. Парни живо побросали гири, гитары и груши, подхватили табуреты и сгрудились вокруг Казановы, что безуспешно пытался уместить лист на облупившейся краске на тумбе. Беспомощно тыкался стержнем в бумагу, никак не оформив заглавную строчку. . «Привет, любезная моя… - Катерина, Марина, Регина»… - он не был семи пядей во лбу в эпистолярии и потому беззастенчиво пользовался наработками товарища Сухова, - и все равно, останавливался после трех слов и задумчиво смотрел снизу вверх, на озабоченные лица собратьев, - кого из баб вызывать? Тут у меня целый табор» Кивал на одеяло, где лежала раскрытая зеленая тетрадь за 2 копейки с именами и аббревиатурами. Ребята изучали список, переворачивали зеленую обложку, дивились на причудливый извилистый символ, признавали в нем фаллос и ржали. Потом кружок, доперев о заложенном смысле, синхронно ахал, испускал вздохи, или восторженно глядел на растопырившего колени писаку.

«А звезды – это бабы?» «Это победы, как у летчиков, у них сколько сбито мессеров-юнкерсов, а у меня, сколько я баб завалил» «Всего-то?! – протягивал кто-то надменно, фальшиво, плохо скрывая черную зависть. Длинный поднимал на скептика выпуклые, близко посаженные глаза и говорил снисходительно: «так то за два месяца» «Прямо два? Может – пять?!» «Нет, за два. Март и апрель»

- За март и апрель тридцать телок?! Да быть не может, звездеж!

Критики отмахивались, и уходили, недоверчиво качая головой, повторяя в возмущении что «так не бывает!» уходили к своим грушам и гирям, шлепая рыжими тапками. Прочие нецелованные продолжали глядеть на долговязого гуру, отвесив челюсть и внимая любовным рассказам.

Один день, другой. Одежные хлопоты, портянки подшива. Лекции, как здесь и что. Назначение наставника из старослужащих. Пошла подготовка к солдатчине. ДО обеда на плацу прахоря громыхали, ножки тянули, изучали строевую премудрость. После обеда шли на работы или в классе учебном анкеты писали, медкомиссии зановопроходили. Удивление брало – куда так готовят? Наверное, в космос! Времени на тоску поубавилось, а вот поводов к ней прибавлялось день ото дня. Мрачная рисовалась картина. Длинные ее и рассказывал Пашке в «вечном» письме.

О чем он не рассказал, так это о том, что его нарекли Щупом. Нет, не подумайте, не за манеру беспокойно мацать клешнями, хотя была таковая у парня. Просто со сложением скорбной картины возбудилась братва нешутейно. Подступались с вопросами к будущему медбрату, какую бы болезнь подхватить. Народ почему-то занимали болезни внутренних органов, но Длинный сурово этот вариант отметал: гастроскопия – кошмар, заставят зонд глотать, своих не узнаешь! А что такое зонд? – интересовался деревенский народ.Ну, - задумывался Длинный, подбирая знакомую для простецов аналогию, - это что-то вроде щупа. Чем залезаешь в картер движка масло проверять Длинная такая палка, понятно? Только гибкая и тонкая, чтобы через горло до жопы достала. Народ переглядывался, оценивал Длинного и в покот валился. «Щуп! Сам ты Щуп!» - и забывал про болезни.

«Щуп? – думал Длинный, - а что? А неплохо. Пусть буду Щуп. Буду для замеров соваться. Нормально!»

И опять долбили плац строевой, драили стены учкорпусов и столовых, подметали асфальт, мыли полы, учили уставы. Ночами делились новостями из роты, что грохотала над потолком в шесть утра невидимым стадом прыгучих слонов, отгоняя невеселые мысли, искали невинную жертву. Кто чего лишнего ляпнул? Вспоминали про Длинного, его тетрадь первых дней.

«Щуп, а Щуп?»

«Чего?»

«А кто ж на присягу приедет?» Кого увидим - блондинку, брюнетку? Худышку там, пышку? Одну или нескольких?»

Да, кто же откликнется на отчаянный покаянный зов не распознанной до призыва любви? В каком она будет наряде, чем отличиться в толпе, вставшей вдоль плаца и роняющей слезы при виде дитятей,одевших смертную военную форму?

«Кто-нибудь да приедет, - недовольно вспоминая о блокноте, бубнил в темноту измотанный Щуп.

«Кто-нибудь, кто-нибудь, - дразнила с кроватей братва, - скажи лучше, сразу все!»

«Ага, все бабы мира!»

«Никого не будет, спорняк?»

«Точно-точно!»

«Сами вы «никого»

«Да никто не приедет!» - уверялась братва, видя день ото дня смурневшего Щупа.

Ну и впрямь оказалось – зеро.

Когда через месяц после призыва на прямоугольнике огромного поля, окруженного зеркалами, плакатами, прямоугольными римскими шпалерами выстроился батальон ПВО, а из-за периметра плаца, стоя тесной толпой на газонах,выглядывали пожилые родственники и девушки новобранцев, махая ручками тонкошеему сброду в фуражках, завистники тут же и просекли, что их «Казанова» один одинешенек.

Что вызвало в бывшем карантине – после того как разъехались родители и были сожраны домашние гостинцы - откровенное торжественное злорадство! К нелепому дылде с большими глазами и овальной, выпирающей челюстью тут же приклеилось новое прозвище Сказочник. Пургу Мишин гнал, по ушам ездил, на арапа взять всех пытался, «а вот и пожалуйста, - молодняк, раскиданный по взводам, попавший с страшную роту и вдруг обнаруживший, что она вовсе не страшная - под с крыло взяли деды! - сидел на табуретках в ротных «расположениях» между рядами кроватей,и смеялся над высоченной фигурой, что шаркала по линолеуму «взлетки» мимо взводов, - Сказочник, где невесты? Чего, потерял?! Ты под радиатором пошарь!»Кто-то отпускал шутку про «дуньку кулакову» под разными именами, молодняк дружно ржал, а Длинный, орудуя шваброй, показательно сонно зевал, словно хотел проглотить детские компашки сидевшие в разных местах огромного пространства под мощной, балочной крышей, стоящей на квадратных колоннах. Он бродил со щеткой с красной повязкой «Дневальный» на рукаве, со штык-ножом, болтающимся сбоку на его гигантском тулове, одетом в хабешку, словно какая-нибудь мелкая воровская заточка, лениво выметал из-под батарей бычки и мусор веков.

А надо сказать, в батальоне так повелось, что у дедов бритые духи не только понятный плотоядный интерес вызывали, но и привнесенный за ними гражданский их шлейф. По первости, больше и он -давно позабытый уклад, желания ипривычки, от чего отвыкли они на солдатчине, и что их снова ждет за забором. Тут и Неустав, местный закон-конституция, был им в подмогу, а по нему полагалось брать молодых под опеку, осторожно в курс дело вводя, чтобы на вторые полгода свалить на них полностью ядреную службу, дневную, ночную и всякую, уставную, а также иную, украшающую быт старших товарищей. А пока, значить, брали молодых под крыло, напрягая полгода служивших - бобров, и птиц раздражая – надзирателей главных, отмотавших свой год,но пикнуть против самых старых - не могущих. И вот дылду-интеллигента, которому прочили карьеру в санчасти, и которого свои же слегка затирали, опекать никто не спешил. К чему опекать? Неделя, другая – отправят в санчасть.Наоборот, подружиться с ним надо, чтобы потом блат иметь. И так, по-простому «Женькой» между делом зовя, заинтересовались, чем долговязый заслужил нетипичную кличку? На фантазию здесь были все мастера, но чтобы «Сказочник» про тебя говорили, тут надо было сильно выдумкой народ потрясти! Хорошего уровня должна быть химия, качественная, за живое цепляющая! Длинный плечами лишь пожимал – спросите народ. Я не знаю. Спрашивали народ, но тот, как полагалось, отмалчивался. Тогда припоминали как еще на карантине, внизу, долговязый «череп» что-то оживленно втирал кружку «духов» прыщавых – не там ли причина? Чем карантин потешал? Длинный говорилпро тетрадку со списком, что выбиралдевицу достойную для вызова на присягу.«И причем же тут кличка?» А на присягу никто не приехал. «Почему ж не приехал? Действительно гнал?» Нет, просто достойных, увы, не нашел.Слишком торжественный акт.

- Тут же как в ЗАГС! Также расписываешься, только с Родиной. А кто бывших на бракосочетание в ЗАГС приглашает?

- Одни извращенцы, - задумчиво соглашались деды, не зная, как к болтовне относиться. Казалось, костлявая жердь им свистит, и отходили в сторонку. Свист, понятно, дело подсудное – но, будущий брат медицинский скоро слиняет – смысл обличать? Никакого. А Длинный проверенную волну оседлав, в свободный от зубрежки уставов часок, опять обложился конвертами перед заветной тетрадью в ленкомнате, рядом бюстом Вождя с гипсовым взглядом. И старые не утерпели, невзначай на парты присели, на обложку с фаллосом глядя: значит,звезды на члене победы твои за два месяца? И над разными девушками? «Реально, иначе нет смысла». «И они приехать готовы?» «Ну да» «Да звездишь!» - возмутились старые, - а за это знаешь, что здесь бывает?! А если проверим?!» И тогда Евгений ва-банк предложил:вызывайте на пробу любую. Деды удивились и согласились, и даже послабление дали: сам выбирай. Главное,если срисуют хотя бы троих его ждет свобода, пока в санчасть не уйдет, в наряды-работы его ставить не будут, и даже адресок подгонят квартиры, чтобы с девой побыть тет а тет. И, вообще,паровозом в старые зачислят его. Если чудо, конечно, случиться. И не дай Бог никого не увидят! Готов к испытанию?

Готов ясень-квасень, какой дурило откажется? «Паровоз» - это когда классный дух минует посвящения, и становится «старым» досрочно! («Паровоза» Длинный очень хотел, потому что перевод в санчасть тормозился загадочно). «А не боишься?» «Нисколько!» Деды потирали руки, а«старость», разменявшая год - изнывают от жажды его наказать. В курилках судили о нем и предрекали возмездие. Потому что – значительно переглядывались – список, конечно же, липа. Кто сам чего не выдумывал, лишь бы от службы урыться? Не понимает еще, куда он попал.

Что ж, выбрали кандидаток. Евгений засел в ленкомнате у бюста дедушки Ленина кропать дамам послания. А через день, в патруле, отпросился у старшего прапорщика на переговорный пункт, позвонил в альма матер, обрисовал ситуацию однокашнику, знакомцу по студии в колледже, указал, где искать баб, назвал имена, приметы, явки, пароли, чтобы их заарканить. Письма – когда те дойдут! Да и писать не хотелось. Он послание корешу не мог докропать, а тут стольким дурам! А еще инфернальное что-то срабатывало, напоминание как бы - о курсовых, сочинениях, сессиях, о загубленной жизни. Мог бы ведь не гнить с тряпкой в нарядах, а в светлых покоях сидеть и слушать Мясника и Микроба, девам записки закидывать и по вечерам в кабаки заявляться на «Волге»… Где эта жизнь? Как исправить судьбу?! Потому не хотелось ручкой возить. Прочь, перо и бумага! Да здравствует жизнь! Не подведи только, добрый знакомый!

Не подвел, слава богу! И жаркий июль девяностого года стал первым его публичным триумфом! В наползавшем распаде, все больше тоскующий по мясистой мечте, о надежном плече, коею олицетворял высокий альфа-самец с длинным членом, кошельком безразмерным, на «Волге», машине цвета чайки парящей, бабий контингент рванул в ближнее Подмосковье без всяких там явок-паролей. «Синие звездочки», короткие имена пошли косяками, словно кижуч на нерест в верховьях сахалинских рек. Одна от другой, попавшие и не попавшие в заветный список, в своих «вдовьих» муках вдруг они прознавали о месте,куда забросило непутевого их «партизана». Они приезжали каждый день, через день, по одной, по две, по три штуки подряд, парализуя несение службы личном составом и отвлекая героя с его хозработ. Только переоденется он в грязную робу, для очистки-погрузки-покраски, только вокруг захохочут над торчащими из штанин его белыми дланями, словно на чучеле, как посыльный бежит: «Щуп, к тебе бабы приехали!». И Длинный не торопясь снимает робу и, под завистливые взгляды, придав походке сонной небрежности – что сразу просекалось злобными птицами (да ты оуел, череп?)нес фигуру к воротам, где пускала слюни толпа голодных страдальцев, наблюдая в решетчатое полотно армейских ворот ангельский сонм, что в июльском зное трепетал на ветру воздушными подолами. Словно бабочки,легкие платьица звали к пасторальному счастью на лужки и полянки. В юбках и в мини, обнажающих стройные ножи, с короткими стрижками и распущеннымиводопадами, стройные и полные, рябые и симпатичные, с бюстгальтерами и без – лучисто улыбались они! Гдеон, изменщик? Посмотрим, подруги, как судьбина его наказала!

Так и жили. Весть о приезде новой наложницы мигом облетала часть. Урывшийся люд вылезал из каптерок и шустро бежал к КПП наблюдать новых ангелов, делая ставки на прозрачность нарядов, и что кому удастся увидеть в виде бонуса под газовой тканью, короткой рубашкой: бедро на приспущенных джинсах, плечо над спущенной блузой, а может, и даже молочный верх сиськи! Итак, пронаблюдав новобранца в окруженье гарема, люди вздыхали, ставили на место челюсти, и возвращались по местам тайных лежек – когда же наш дембель? Когда и они,в окружении дам выйдут на свои Пикадилли? И многие признавались себе, что, увы -никогда. Дембель-то будет, как смерть - непременно! А вот триумф…

За событиями внимательно наблюдал царь зверей старшина. Он, конечно, возмущался, теряя солдата - что за служба такая?! Ни на какую припашку его не поставишь! И все же отдавал долговязому должное:подобных гигантов Венеры не встречал он с Карибского кризиса, когда сам был солдатом на Кубе, и где доступность безродных мулаток намного превосходила передовые советские образцы. Что и позволяло упражняться в количестве. И все же пижона, квитки выдавая, учил: не проживешь ты елдой по наследству, самому еще надо что иметь за душой…

Вскоре Длинного прописали по боевому расчету в дежурное подразделение, что не ходило в наряды, работы, а держалось пожарной командой на случай тревоги, то есть, без слонялось по части или сидело в учкорпусе за документами. Там теперь Щуп ошивался,визита «невесты» очередной поджидая.

Теперь – дамы. В глазах их была жалость и сострадание, несмотря на душевные раны. На него источалось - прощение. Восходило Луной - ожидание, а он мужественность на себя напускал, ничего не обещая взамен – как сложится служба! Девушки соглашались, утирая слезы, спрашивали разрешения на визиты, на письма, передавали сумки с жратвой – что сильно упрощало жизнь Длинного в роте… «Ни одна не приехала с пустыми руками» - гордился Щуп. Полученный харч отправлялся на взводный стол, часть лакомств перепадала молодняку и все были довольны!Хотя, разумеется, основной харч лопали старые, считая посылки законной добычей, притом, что по Неуставу никогда не отбирались посылки – эта жратва была целиком их проектом, заслугой их только! Ведь если бы не поставленная Щупу задача, никто б не полакомился руднянской сгущенкой в синей обложке, фруктовыми джемами, пирожками с капустой и копченой домашнею рыбкою!

Полина писала не реже чем два раза в месяц. Ее письма Длинный не читал сослуживцам публично, хотя думал об этом. Потому как в одиночестве, над простынкой заплаканной сидючи, он чувствовал, как от злости кипели мозги. И это притом, что заочно – но не говоря никому – он Полину, на фоне дури своей с зачисленьем на службу, стократно простил. Однако, читая, как ее родные Евгения пожалели авансом и впрок, ему не чета, как она их в кругу вечера проводила, намекая, что очередь только за ним, потому что она поняла, осознала - ошибка ее тяжким грузом лежит на душе – что-то гражданское вновь возвращалось! Чувство, что опять колпак на него надевают! Он бы и послушаться рад, но вот чувствует, что делают сызнова клоуна! Может, он ошибается? И вот, осознав, что самому ничего не решить, Длинный вынес сор из избы, поставил на всеобщее обсуждение любовную драму. И в казарме разгорелись жаркие споры.Стороны разделились на «пожалеть и простить» и «плюнуть-послать». Но аргументы сторон вращались в основном вокруг непрямых ништяков. То есть, пожалеет-простит – и может быть в отпуск отпустят ради женитьбы, а там заделает двойню – и армия нах! Другая говорила, что в отпуск его никто не отпустит, а значит прощать смысла нет.

Длинный колебался. Партии тоже.Кто-то сказал про любовь. Народ посмеялся, а потом не шутя призадумался. А ведь да! Если страсть? Тогда и мысли все отпадут! Короче, если бы на нее посмотреть? И предложили ей написать, чтобы -приехала, на что Длинный ответил категоричным отказом. «Если увижу, однозначно прощу. Не понимаете, это же бомба. И вы также скажете».

«Ну-ну, думай сам» - пожимали плечами деды, между собой говоря, что как-то давно дефиле не смотрели. Действительно, июль бежал к окончанию, самое время взрослых «нимфеток», а поток невест подыссяк, а может – привыкли, разборчивы стали.

Да и служба внимания требовала: началась учеба, сдачи на допуск, караулы, наряды. Полевые занятия у основной массы, и уже не прикроешься ни тетрадкой, ни визитами дам, и идешь по приказу в самый тухлый наряд, пока соплеменники в чистых классах или на площадках в лесу, сидя в коробочках-кунгах на военных ЗИЛах специальности учатся. А самое гнусное, что медбратовская перспектива тушкой усатой закрылась. Перевелся в санчасть блатной беспокойный студент-недоносок, полгода дослуживать, и Щуп, к которому никто не проявлял никакого интереса – а смысл, все равно ведь со дня на день свалит в санчасть, – застрял снова в мрачной архитектуре казармы. Правда, сценарий был как бы известен – впереди та ж медицина. Ну, помается, походит по тухлым местам. Зато потом… - и мысль обжигала предателем – а если и дальше обломят?!

«На кой хрен ты в армию двинулся?! – ругал себя Щуп, на коленях замывая в столовой полы, следы кирзачей от плиток отскабливая, - на хрена, на хрена-а-а-а?!»

Но припашки они – не побои. Не тренаж, не спектакли – одна потогонка. Не кошмар на бобрятском периоде, на который уже успел наглядеться. Те и в нарядах летают, и после отбоя разнообразят покой стариков отчетом за «банки», выдумкой зрелищ и проча, и проч… Утешался же тем, что по графику срыть он успеет - Неустав почитается словно святыня. А еще за выигранный спор ему паровоз обещали. Правда, об этом никто ни гу-гу, старые только посмеиваются, глядя на муки его,но можно ж напомнить… И как-то в досуги вечерние, стариковские, когда бобров рядом не было – кто в наряде, кто на БД, его попросили историю чтобы заснуть, рассказать – любую, из жизни, учебы, он же пока не медбрат? (И звучала явно подначка в слове «пока», так и виделось, как деды переглядывались) И Длинному б язык прикусить, то есть, не прикусить – развязать, забалагурить о путанной жизни, благо анекдотов полно, умягчить возбужденный народ, вызвать к сочувствию, потому когда могут побить ни за что – хотя Женьку не трогали – на раз два получается слезно трепаться. Но Женка сначала сутки в наряде мыл стены, а после на стройку отправился, где кирпичи с цементом носил и еле до койки себя дотащил, на второй ярус закинулся – ему бы веки смежить… А тут – давай, развлекай! Он и скажи (миролюбиво, конечно): парни, устал, ничо на ум не идет, сутки не спал. «Да все мало спали, - оживленно переглядываются оппоненты в трусах и майках казенных, улыбаются и пальцы вверх держат (ах, Женя, тебе бы башку бы свесить со шконки!). «А обязательно это?» - говорит, по сусекам мозга скребясь, чтобы вежливым вышел отказ, притом – так и просится ляпнуть про законную избранность! Чтобы отстали! Чтобы дали поспать! Да на днях он вообще всех их спас, всю их старость, раздал сигареты, что отчим-отец по его просьбе прислал! Три блока раздал ядреного «Космоса» с «Беломором» погарским – и тому до усрачки все радовались! Не на руках чуть ли качали! А теперь «дай рассказ»… Но - усилие делает, возвещает, что вот… вспомнил историю… И вдруг теперь она не нужна! Деды теперь квохчут с нижних кроватей почему он не должен их развлекать! «Объясни, почему не обязан нас развлекать, хотя все молодые так делали. Поделись, чисто так, по-пацански! Слово даем, ничего за это не будет! Ну?! Почему не должны к тебе приставать, спать не давать, измываться после дня твоего трудового?» «А и стройки еще?» - услужливо кто-то подначивает (все на виду!) «Ну да, чисто подвига! Почему ТЫ не должен? Потому что нам подогнал табачок?» «Да причем тут табак?» «Тогда почему?» «А честно меня не…» «Честно не будем, железно!» И сдается Женек: «да мне кто-то паровоз обещал, если я баб приведу» «Точно! Я ж говорил – он о паровозе сам думает!» - во тьме раздается «Я-а-асно! – другие ответствуют с коек, цигарки подкуривая, что-то шепчут друг другу… И шум утихает! Одеялами люди на крылись, заскрипели пружинами, словно в двух словах Длинного сказался великий сюжет, на века! Полминуты он лежал и прислушивался: ничего, ни гу-гу. Правда, санкций не видно. И веки сомкнул…

Дальше служба текла. Июль завершался. Служба приелась. И вот однажды на крыльцо КПП нагрянула дочечка ректора!

«Так и сказала: «невеста»? – дневального вопрошали с кроватей, - Если Полиной зовут – он не пойдет»

«Их дцать уже было, невест. Он всех невестами звал. Слышь, Евгений? Дай своим бабам отбой» - сонно вещали с кроватей деды, - ошалавился, не служишь вообще ни хрена».

«Кому – давай? Он в учкорпусе аппаратуру зубрит»

«А чего это? Он же в фершалы собирался?»

«Пролет ему с фершалом, другого прислали. Теперь через полгода вакансия».

Дневальный с тумбы не унимался, бросал на ГГС микрофон, убеждал пространство казармы.

«Серьезно, невеста. Полина, говорит, жена его будущая! Там на КПП все бегут, такой еще не видали Сабрины! Наряд говорит – чисто секс-бомба! А где ж Мишин?»

«В уши долбишься, череп? Он на заня-атиях»

«А на хрена ему азимуты? – позевывают из другого конца, - Он в санчасть убывает!»

«Да говорим – проле-от ему с белым халатом!»

«Он учит морзянку, в радисты назначен. Ты - к дневальному обращаются, - из учкорпуса забирай жениха, разрешаем. Ты только не сболтни, что невеста. Скажи, просто дева!»

И вскоре,разглаживая под ремнем гимнастерку, Длинный в развалку направлялся под окнами на КПП. Тут и кликнули сверху: к невесте, жениться решил? И на середине пути совершил Длинный боевой разворот обратно к хрущебной учебной панельке за пышными елками Засвистели из окон: череп, куда? Невеста приехала! Замуж бегом! Длинный покачал головой – вот не надо. Лучше в дисбат. «Как же так?» «Да вот так». «Ты же сам совета просил?!» «Просил, а щас знаю – не нужно, там гибель».

- Не, ты, давай, объясни!

Сонный ареопаг привстал на кроватях, набросив простыни, как римские тоги и расселся на табуретах у взлетки. Притопал с улицы дылда, оправляя правильно солдатской ХБ-шки хвост под ремнем и начал рассказ о контрах с крутыми родными, о желании жить самому, о влюбленности, кооператорах, Польше и институте, комиссии и батарейке, указе Горбатого, вояжах на «Волге», квартире, мебели, утвари лично закупленной и измене Полины с соседом ущастым. Интересно! Прежде душу никому не поверял. Даже когда неприступных девиц завоевывал –тоже – ни-ни. А среди притихшей братвы, в пространстве колонн с зеркалами, среди висячих горшков и когорты пружинных кроватей, застеленных синим в полоску, слова его гулко звучали и… были… отростками как бы гнилыми, из нутра удаляемыми милосердной сестрицей. Да, словно судьба снизошла до него и глядела десятком задумчивых глаз, разлепила наконец, ленивые веки: «ну что? Давай помогу»

Выслушали, подытожили: «от нее и сбежал?»

Кивнул утвердительно.

«И чего собираешься делать?»

Плечами пожал: «Если бы на гражданке простил, сейчас бы на второй курс заходил, а теперь прощать уже поздно, нет смысла» - Длинный вздохнул.

«А на гражданку назад не желаешь?»

«Да кто не желает. А как? »

«А прощай и женись. – великодушно сказали деды, - Поканючишь у ротного, он на свадьбу отпустят, только наври, что она в положении. А дома не будь дурак что-нибудь сломай, или попади под машину, пусть справку твой папа напишет. Заодно про беременность может состряпать?» Женька кривился – «легко».Ну и вот! Глаза на кроватях блестели, прищуривались, смотрели на него с любовью, словно на свой собственный шанс закончить мучения, а для Женьки их взгляды смотрелись той самой, искомой на лекциях сущностью, истиной, (странно – в солдатчине!) по-доброму пока что предупреждавшей: «вот ход непременный,ступай на него, иначе машина подушкой покажется!». Если можно увидеть речь Истины, то вот она, да – с ним сама говорила!

И внял ее слову. (А попробуй не внять!). На деревянных ногах спустился по лестнице, вышел на улицу, обогнул казармы кирпичный утес, подошел к одноэтажной конуре КПП, с пристроенной комнатой для свиданий с родными, коричневой дверью смотрящей в проход с турникетом. На крыльце стайкой беспокойных скворцов прихорашивались солдаты свободные, тряпочками снимали с сапог последнюю пыль, брызгались пахучей водой, и по очереди ныряли в темные продолговатые двери, чтобы вернуться через минуту в сплошном восхищении. Длинного видели, головами качали: тысебя превзошел!

Протолкнулся в вертушку, шагнул на крыльцо. Возле звездных ворот ветер с пылью играл. Никого. Та, кого ожидал он, ушла. Но ведь нету? – повертел головой, - вроде нет… Только …тут от забора, с другой стороны КПП отделились две тени, и с кричалкой: «Сюрпрайз!» подлетели к нему… превратились в невинных подружек с медколледжа, в маечках – джинсиках, закатанных до колен, с визгом радостным взяли под ручки, увели от ворот. С сердца камень упал. Бродя по гарнизону, проболтал с ними около часа и вернулся с пакетом, набитым булками, вафлями и кефиром – всем, что нашли в продуктовом отделе военторга о двух этажах. Удивлялись синички – а где же снабжение? Тут как у нас, даже хуже! Женька плечами пожал: ускорение, нах. Докатилась Москва до России.

На крылечке в щечки почмокались, передали приветики. Довольный в роту вернулся, пакет со сдобой раздал, объявил о ложной тревоге и только собрался опять на занятия, как дневальный опять завопил, микрофон на отлете держа: «Мишин, да-к ты к невесте-то идти собираешься?! Она на капепе уже плачет в комнате для посещений! Ты чего, мимо прошел?!»

А он же и правда сомнамбулой был, за дверь и не глянул…

Ой-е!

Сенат снова сел на кровати. Уставился на «счастливца». Длинный в глаза их глядел и снова ясную перспективу читал. Еще три месяца он Неуставом храним, потом валит в санчасть. А если не свалит? То лучше из роты слинять. И его умоляют – линяй! Да только это словно идти в когтистые лапы. Нет, что же делать вольноотпущеннику под насмешливые взгляды местных патрициев, жующих булки с изюмом и поправляющих тоги на майках?! Скажи, о Вселенная?!

Да то - выходить на арену ко львам. Ждет Колизей! Ждут дневальные и посыльные, ждут горшки, черепки, батареи, потолки даже в старой побелке! Самый воздух здесь ждет, не говоря про сенат!

«Хлеба и зрелищ! Хлеба и зрелищ!» - девиз не только для черни.

Поднялся убито, пошел искать старшину, чей голос звенел где-то возле складов. Надеялся, вдруг не отпустит к «любимой»? Нет, - глянул с жалостью, в курсе был видно, истории, - подписал до утра отпускной.

Глава 5

Через сутки от также сидел на табурете перед сонмом патрициев, забранных тогами на ближайших кроватях. Но теперь было легче. Сделан ход, перейден Рубикон. И благодарность в нем расцветала. Даже хотелось опасным товарищам, вынести ее из души как букет. Оказалось, что живя вместе с толпой посвященной, ты их глазами сопровождаешься словно. Если держишь отчет перед многими, если счастье твое – также их, то в самой хитрой интриге ты не один. Будя один, наверняка бы пропал.

- Ну что…ждала в комнате для свиданий, - начал Женька отчет.

- В чем одета была?

- В чем одета? – не понял, переспросил.

- Да, Женя, да-а!…- и жадные взгляды! – только подробнее!

- В синем платье типа сарафана, укороченном выше колен…

- Выше колен… а-а-а-а!

- Складчатый подол - любит по-русски фасоны. Плечи свободные, большие … что надо. Сидит, губы полные сдвинула…

- А губы?!

- полные губы, отличные.

- М-м-м-м!

- Косу свою теребит как Аленушка. Коса длинная, тяжелая, она любит ее на затылке развешивать аксельбантами. Ну, встали, пошли в гарнизон. Она сразу с допросом: что за девчонки? Спрашиваю – о ком она говорит?! Да те две лахудры в закатанных джинсах? Как ты мог, говорит, я приехала в такую даль, а ты здесь время зря не теряешь, знаешь, как ты унизил меня? Я говорю, а какое у тебя есть моральное право моих подруг лахудрами называть? Мы с тобой по разные стороны речки, кого хочу, того привечаю… Ой, парни, можно курнуть? Я, конечно, череп еще… Но как ее вспомню, так в горле сушняк… Спасибо.

Старейшины, сами полулежа на кроватях смолящие, милостиво протягивали Длинному пачку. Тот дрожащими пальцами вытягивал сигарету, подкуривал.

(И это была вопиющая наглость, потому что ни у кого не было в те дни табака! Ни у кого – только у старых длинновской роты, обеспеченных через посылку Длинному от БИОСа-папы! Это было единственное, что Женька у родных попросил – и что скоро было исполнено, и что послужило радости старых, и зависти прочих несчастных!)

- Ну, значит, вот, - выпускал дым в сторону окон раскрытых, рядом с которыми, как в кругляше индикации, «следили за небом» два оператора со штык-ножами, в красных повязках, - при выдохе дыма они тут же, как наркоманы, закачались на цыпочках, - идем, первый раз я ее отшил, замолчала. Потом давай на старое стрелку кидать. Как, дескать, у нас прежде славно все было. Как знакомились, как на «Волге» катались на озеро папино…отчима, то есть, но родного папы. Как денежки тратили, гнездышко вили, где теперь мои причиндалы стоят. Говорит, они никуда, мол, не делись, хозяина ждут, - снова затягивался, блаженно закатывал глаза, тихо выпускал дым в сторону окон, ловил напряженные взгляды, тут же быстро тушил о боковину табурета бычок, продолжал, - ну и с места в карьер: я хочу начать все сначала, не могу жить без тебя…

***

- Ты должен простить. Ты сбежал от меня сначала из нашего дома, потом вообще в армию,будто я одна виновата!

«Блин, ну а кто?»

….И здесь, я приехала и оказалась на одном крыльце с двумя твоими шлюхами, и не надо утверждать, что мы по разные стороны, ты все, все обставляешь, чтобы я до сих пор была виноватой! У тебя нету сердца? Может хватит мне мстить?

- С чего ты взяла, что я мстил? – опомнился Длинный, - Я живу, как хочу. Думал, и тебе есть с кем жить.

Подруга раздражительно отмахивалась: что ты несешь?

- А ты изменился. Раньше ты был просто инфантильный матрац, а теперь почти как мужчина… Только запахи…Но меня предупреждали, я привезла тебе туалетную воду… Где она? Ты не знаешь, где можно снять квартиру на сутки?

***

- ну вот, приходим на хату. Ну да, панелька у «калужки», окна на юг, возле шоссе, вечером нагревается - дышать невозможно. Приходим, я давай окна в ней открывать, она говорит, зачем дорожной пылью дышать – объяснил, что от жары поплывем. Ну, мадам сразу в крик – ты здесь уже кувыркался, а я с чистым сердцем. Завела бодягу опять, с понтом я ей изменял. Говорю, ну, я тебе в верности клятв не давал, ты сама все разрушила. А боишься пылью дышать, так давай разбегаться. Сразу присела: прости и забудь, мол. «Я очень волнуюсь и говорю чепуху». И на шеюмне так – Длинный поднял к верху руки, изображая утомленную чувством невесту - бросил их ниже плеч, на воображаемого себя, - на меня ручки бряк.«Давай все забудем, возьми меня поскорей, я твоя есть и была».

Аудитория с открытыми ртами ерзала, ворочалась и приподнималась на локтях.

- Тело там мировое, у кого хочешь встанет. Значит, одежду вон, разделись, на койку… целуемся, стыкуемся,– Длинный поделал характерные жесты возле паха, - я уже ни о чем не помню, чую только, что жизнь возвращается в норму…

Кружок на кроватях взорвался смехом, заржал.

Длинный улыбался шкодливо, довольно:

- Реально, я про душевные чувства! Думаю, вот же придурок я был, в попу бы принципы сразу засунуть. Прилегли друг на друга…

«Ка-а-ак! – стонала аудитория, - подробнее, Женя!»

- Хм. По-миссионерски. Другой не признавала. Хотя тут вроде попыталась сначала кормой развернуться, но я не понял… лег ей на живот, и вдруг она такая – «ой» - отстранилась, выползла из под меня, в ванную побежала. Я лежу, значит – ладно. Гигиена. Чего же на шею вешалась, зачем торопила? Там слышу, душ зашумел, да сильно так, прямо грохот о ванну, - он тихо вздыхал, рассеянно поднимал к носу бычок, зажатый в двух пальцах, словно в пинцете, поболтав перед носом, опускал, - вернулась… волосы по плечам, блин… Свежак женщина, духи пахнут – прям не касаясь и кончишь.

- Голая?! – хрипела аудитория, глотая слюну.

- Нет.Полотенцем в подмышках замотана, садится рядом – ну, срываешься, в душ бежишь, руку задерживает, да на фиг, божество рядом, а ты, наверно, как скунс воняешь. Из-за чего еще она в ванну сорвалась – твои поты смыть трудовые, ну да! Хотя первая полезла! Не странно, не, а? Вот и я ничего не подумал. Залез в душ, открыл воду… блин, а горячую ж отключили, я под холодную, моюсь, трясусь, думаю, во упрямая, прежде за ней не водилось закаливание, чуть вода на градус прохладней - . скандал, иди, грей! А тут, видно впрямь воскресла любовь. Жертва какая! – затягивался, -и как предъявы кидать? Просто другая женщина.

Рота не дышала…

- Ну вот, а потом… моюсь, вытираюсь, а она тут и в дверь и сразу к толчку. Там же совмещенное. И давай «вызывать Ихтиандра». Блин, лучше б в окно поблевала, что ли… Я стою под водой –и не чувствую холода, только волосы на макушке шевелятся! Потом думаю: я ж заказывал с отцом разговор, он обмолвился, что Полина у них ошивается, почему они мне не сказали?

***

С утра Длинный, сильно не в духе, зашел на переговорый пункт, заказал разговор со своими родными. Подождал полчаса, пока оформляли звонок. Застал дома мать.

«Знали, что Полька беременна? – взял сходу с места в карьер. – Были в курсе, что ко мне собирается?

На том конце помолчали. Потом нехотя согласились: Полина держала их в курсе.

«А от кого - посвятила?! – со сдержанной яростью вымолвил сын, - или вы не спросили?» «Это было бестактно. Да и нету нужды» «То есть,как это нету нужды?» «Потому чтоэто ваши с Полиной дела. Если она считает, что отцом ребенка должен быть ты, значит, так..» «Что значит «считает»? Я отец или нет?» «Э-э» «А вот вам и «э»! Я не отец! Мы когда разбежались-то? В марте! А уже, пардоньте, июль! Ребенку уже месяца четыре получиться должно, если она от меня,тут бурдюк впереди уже твердый! - Длинный с трудом сдерживался, чтоб не орать, - а она же доска доской пузом своим! Или я не заметил, как во Вселенск на ковре самолете слетал?»

Мать коротко помолчала, и сообщила с ноткой развязности, что бывают ситуации, когда и чужой ребенок становится родней своего. И кому как ни ее непутевому сыну, знать о подобных нюансах. И приходится даже страдать, потому что сложно жить без вины. Ошибки случаются. Бывает и крупные, потому это жизнь и необходим компромисс.«Самое человечное право – право на ошибку», - произнесла с пафосом мать забытый отцовский тост и Длинный так и замер, отодвинул трубку от лица и дико на нее посмотрел. Повесил на рычажки. Теперь вместо поэта Б. отчим цитировался. Ну и ну.

Больше он домой не звонил.

«И это мои предки. И они так реально думают, - Длинный смущенно смотрел на пол, шевеля большим пальцем в тапке,состоящем из подошвы и двух скрещенных пластиковых лент, и напоминающем ему себя – крупного экземпляра, вынужденного таскаться с мелочным багажом, стянутого со всех сторон чужой волей. Подумал, подцепил другой ногой тапок, снял, остался босиком.

«Нет, не та аналогия»

Аудитория задумчиво чесала затылки, щупала подбородки. Кивала друг другу – как напророчили! Зато врать про пузо теперь и не надо – справку дадут, только женись. И в отпуск можно уехать…

***

Длинный разглагольствовал, расхаживая перед койками, разводил, заламывал руки:

«У ней в голове шахматы, точно. Только клеток там не 64, а больше. Говорю ей – стоп, я отношусь произошедшему так: я проиграл, встал из-за стола. Я только сначала думал, что у нас не игра, а серьезно, потом гляжу – ты очень умна, для тебя вся жизнь – комбинации, ладно! Люблю, люби и такую. Думаю, поиграю в твоих комбинациях в кооператорство, в гнездышко общее, в обстановку, а тут тебя вдруг конь пожирает педальный из подъезда хрущевки напротив. Я жеребца увидал на своей клетке – понял, мне - мат. Мат – и о кей. Я проиграл. Гейм овер. Оказывается, я был у тебя еще и в такой комбинации. Все - встал – ушел.Потому что мы либо одним цветом играем, пусть держишь ты меня за фигуру, либо я исчезаю. За фигуру, которой можно пожертвовать, меня не надо держать. Мы либо белыми, либо черными, но одним цветом, а не так, что она игрок, а я тут пешка, которую двигают туда-сюда. Выиграла?Встал из-за стола, короля на бок положил. Ушел. А у ней это не-не-не! Это понарошку! Не было никакой игры! Ты ошибаешься! И главное, не валяется в ногах, – прости меня, дуру, как Аксинья из «Тихого Дона»- Хриша! – тут Длинный подкручивал свой воображаемый ус, подобно Гришке Мелехову. – А я ее – ать два хлыстом! И ать два! По бокам, по мясам! Нет, мадам говорит, «ты - говно, но я все простила, и готова все забыть, у нас на тебя большие планы. У нас и у родителей твоих». И тут я офигел!

***

- Это она говорила?

- Да не, это мысли.

- К черту мысли твои. Что было-то дальше?

- Да и все, как бы вот.

- Значит, все…

Угрюмствует лысый ареопаг в белых тогах-простынках, лавровых венков на побритых черепах не хватает.

- И что ты решил, -белорус-замкомвзвод поправлял белую тогу – сам перетрахал все стадо на хуторе, а как подвели ему телку элитных пород, заартачился, другой бычок ее обрюхатил. А почему допустил?

Да, не катит сравнение с древней игрой. Проще все, проще! Жизнь сама говорит!

- Не тебе упираться, - сержант с желтыми лычками мрачно заканчивает, и ноги в сапогах водружает на дужку кровати.

- Нечего! – вторит ему на кроватях оставшийся взвод, – не гневи небеса и командование!

- Но ведь она обманула? – возражала непримиримая часть с кроватей соседних, – а если снова начнет?!

- А он не обманывал?

- Ее - не обманывал. – убеждал Длинный.

- Но были же бабы?

- Были, но -раньше, а при ней – никогда.

- Да какая тут разница?! Товар есть, бери!

Тихий грузи поднимал руку вверх и указывал на возможность рождения двойни. «А что это значит?»

- А дембель досрочный, - гуднула компания.

- Вот! Чэтырэ мэсяца – и поедэшь тамой!

- А ведь точно!

***

Через неделю был вызван к начальнику штаба. По каким-то своим суперчудным каналам, из больницы отца позвонили в санчасть гарнизона, где был городской телефон. Отчим-отец объяснений потребовал. Полина трубки бросает. Длинный не стал ситуацию описывать полностью. Объяснил, что ТАБЛЕТКИ нашел, что пьют во время беременности. «Раз уж на уши округ поднял, - тут Длинный смекнул про свою биографию, что мать могла беременность от отца утаить, так иногдаотцову оправдывал подлость, -узнал бы он по консультациям женским, ходит ли мадам на приемы?

«Разумеется, в ее положении необходимо следить как развивается плод» - промолвил бархатный голос. Оказалось, что да. И тогда и теперь – все у них сообща. Зря он думал хорошее.

Вышел с санчасти – промолвил ребятам: был у них план. И снова был план. Какой еще план?! Что-то было еще?

Длинный кивал

И вновь ареопаг наматывал тоги! Садился на кровати, уши вострил. И Длинный добивал соплеменников новыми данными. Было там не только признание, что на сносях. Она ж еще вот что сказала: мол, беременна, да, но думала, что он это знает. Что Длинный в курсе беременности! Потому что родители в курсе! Они только не знают, что залет не от юнца из хрущебы, с которым застукал, дитя от другого мужчины. Он иностранец.

- Говорит.. – припоминая театральные репетиции Евгений падал на колено и протягивал руку к расположению: «Да, у меня был мужчина, серьезный, настоящий мужчина…. У тебя ведь сколько их было, я же не спрашивала, какая буду по счету? Почему вам можно вести легкую жизнь, а женщинам нет?»

Я говорю:

- А зачем иностранец? В эмигрантки решила податься, типа, э – в интердевочки?!

- Подлец, замолчи! Я искала кого-то, кто может заменить мне тебя! Но никто не сумел!

- Да ладно,«меня заменить!» Ты про меня и думать забыла!

И вот смотрю:– руки, ноги, фигура, лицо… красота, блин, и никакого желания. Наоборот, прямо мозг рухнул.– сокрушенно признавался Евгений, -она уже и думать забыла, что ко мне заштопанной целкой приехала, и любовницами меня нагибала, ей уже нормально,что по ней табун проскакал. Офигеть, уж лучше б молчала!

***

- Не говори никому, хорошо? – проскулила в конце.

- О чем не говорить? Об эскадроне гусар? Или о том, как ты меня наколоть захотела?

- Не уходи. Отведи меня на автобус. .

- Чего тебе бояться-то?!Тебя пусть боятся, извини, я не джентльмен, сама доберешься, - Длинный, на ходу одеваясь, через минут закрыл дверь за собой - оставил ее, подавленной и тихой. А ему ее было не жаль. Вышел из подъезда и в голове, словно выпь на болоте, заахала мысль, что выдержи дама соитие, да загрузись на часок в туалет, пока он будет в блаженстве лежать – стал бы он папой законным, и сделали б из него дурака! А потом, вспоминая плаксивую скороговорку признаний – подумал, что и к заморышу прыщавому она с темой отцовства тоже подкатывала, но там-то сразу отлуп случился! На хрен обуза ему? Он еще школьник! Так что иностранец, видимо, чистая липа! Значит, нет табуна?!

«Вся надежда была на тебя, а ты негодяй. Ну и пусть. Врать не надо!».

Было раннее утро. Пересек двор, недостроенную полосой гаражей с кучами щебня, песка, кирпича. Перешел ленту шоссе, углубился в березовый бор, сел на теплый пригорок, слушая пение птиц. Потом перешел шоссе, зашел на типовой телеграф, заказал разговор. По душам поговорить захотелось – с матерью или отцом – все равно. Бац – в трубке матери голос: если женщина видит тебя в роли отца – быть посему. Потому что ведь мать, а жизнь - компромисс… И вина…

- Бр-р-р!

И вот с таким багажом вернулся в казарму.

***

«Двойня?» «Возможный отпуск?» «Красота?» «Плечи?» «Принцесса?»

- Шалава!

Большие пальцы в амфитеатре дружно клюнули в желтый линолеум.

***

Как просто самые сложные вопросы решаются! Если рядом с десяток подобных тебе! Они на себя твои дела примеряют, и ты будто в десяти вариантах сам.Диво и только! На гражданке бы так, чтобы десять пар было, когда не знал, как поступить. Жизнь бы пошла по-другому. После отца был только Чепыгин, да перед ним во всем не признаешься, а перед братвой последнее выскребешь - как перед собою самим!

«И попробуй иначе, – с ноткой восторга думал Евгений, водя по щеке одноразовым лезвием с желтой головкой. Ровные полоски розовой кожи проявлялись под пеной, мыло сползало. Он ополаскивал бритву в струе холодной воды, опять проводил по щеке… Смотрел на себя в зеркала умывальника, белого, кафельного, на десять раковин. Большие глаза посажены узко у впалого носа. Челюсть грушей вперед выдается. Прищур наглый и сонный, от которого девы в отпаде, а старые здесь сатанеют. И прическа Кибальчиша на пробор. Муторно было, когда старые стригли под ноль, но два месяца минуло – и волосы вновь отросли, так и беды земные– здесь живо быльем зарастают. Все вопросы легко разрешаются. На что ума не хватает, чужой ум есть всегда…

Опять макал головку в струю вялой воды – плотное мыло не хотело слетать, постучал по краю фаянсовой раковины., снова макнул, к другой щеке приступил. Закончил, вывернув шею, кантик на шее навел… Что ж, не гостиница. Не апартаменты уровня «люкс» в достославной общаге. Ну и что? Чего он боялся? Ведь пауза… - вспомнил дома перед зеркалом позы, - мхатовская пауза удается на славу. А еще и веселье на уровне, помощь ребят, девушек полный карман, и не просто для секса, а здесь они ему почет создают и триумф. А в ноябре – август, .сентябрь, октябрь - он уходит в санчасть. Уже точно известно. Гарантия. Его даже сняли с занятий по специальности долбанной, снова воткнули в команду дежурную. Не нужно марки станций заучивать,уставы зубрить и напевы орать – да-да, едва в радисты не упекли, как узнали, что музыкант. А в санчасти он обложится книгами и учебу свою наверстает. А пока напряжется физически на свежем воздухе – разве не классно? Два месяца на природе труда, с отпусками ночными, в объятья томящихся дев, что письмами его завалили. Снова проснулись! Теперь он понял, как их выманивать – приятелям звонить институтским, по студии, чтобы слухи пускали что кто-то из дам приехал к нему. А то первый раз навестили и успокоились, никуда мол, красавчик не денется, забор, под присмотром! Хе-хе! Нет, он на славу время проводит и дальше его проведет, и ужасы вторых полугодий - мимо него. Опять он везунчик, вот так.

Поплескал на лицо воды. утерся вафельным полотенцем, вышел из уборной в залу казармы, прошлепал, пошаркивая мимо ночных, тихим ульем гудящих на кроватях компаний, до рядов своих взводных кроватей дошел, где братва его, страдая бессонницей, за колонной цигарки смолила – алые точки вверх-вниз летали во тьме. «Мишин?» -внезапно окликнули. «Почему же не Щуп?» - подумалось праздно, - чего официально?». Смело в темную арку шагнул, где алые звездочки в чернилах светились. Виднелись одни силуэты голов, освещенных яркими точками - все. Но и так было ясно, кто там есть из сидящих – три деда и пятеро «птиц». А «птицам» что до него? Он у старых был под опекой. Они вроде пасли своих подопечных в столовой, бобров второго периода, что драили кафель к генеральской проверке. Почему-то пришли?

«Ну что, - спросил веселый грузин, - хорошо тебе служится, Шуп?» «Щуп, а не Шуп!» - засмеялись в смежных взводах в темноте, где уже приготовились к донужановской сказочке в исполнении Женьки. Какую он телку вызовут дальше? После невесты его, уже и не знаешь, о ком и мечтать. Разве что Клавдию Шифер? «Ты не был в Германии?» «Не еще».

Потом тоже паузу взяли. И тоже – почуял Женек – театральную как бы. Погасли цигарки – все во тьму погрузилось. И дальше вопросы пошли, словно его размышленья подслушали: «Ну, жизнью доволен? Служба идет или «ветер в харю, я…» «Да вообще замечательно, - искренне отвечал, пригибаясь в темном омуте Щуп - между двухярусных шконок – два метра, дыхания рядом слышны, - на граждане не ждал, что так сложится!». «да ну?»«ну да, не думал, что так проблемы решаются. Что в людях кайфово, если бы не вы, она бы меня охомутала». «Он доволен и счастлив» - говорили между собою деды.«А на втором периоде уроешься?» - вспоминали птицы зачем-то. Зачем? Все же знают! «Говорят», - отвечал осторожно. «Или, может, откажешься, Женечка, чтобы со всеми служить?» - елейно подпели деды. Длинный тихо стоял, не знал, что ответить. «Он с бабами уже послужил» «Ага, перекантовался – и - спасибо за службу. Что язык проглотил? Да ты сядь, что стоишь?»

Длинный сделал шаг назад, тронул подъемом ноги край своего табурета, сдвинул задом горкой лежащую форму, присел чисто на край.

«Да ему не положено, он же спор выиграл у нас!» - подначивали деды между тем. «Ах, выиграл он спо-ор, - пели птицы из другого угла темноты, - ему ж паровоз обещали!» «Вот-вот. Бабы, отпуска» - значительно промычали с кроватей «А по осени, - подхватил елейно кто-то из птиц, - в санчасть тихо смоется, так?» «Вроде, да» «Вроде «да»? Во дает! Да ты не опух?» «Не-не! Мы ему паровоз обещали? А, ну, раз обещали…»

Что-то затянулось вступление. В соседних взводах на кроватях заерзали, застонали пружины, народ ко сну отходил… Знак неважный, словно анекдота не ждут.

«Значит, так, - подытожили старые, и Длинному, тревожно байку в башке подбиравшему, зачитали решение, - мы свое слово сдержим, будет тебе «паровоз». (Даже не поверил ушам – сердце забилось в волнении!) Несправедливо, ты тут побалдел, там побалдел, а потом и санчасти продолжишь балдеть. И фазаном станешь за просто так. Так же нельзя, мил человек. На фуя ты вообще в армию шел? Тут люди летают и оперяются. Нельзя лишать тебя шанса крылья найти. Поэтому, объявляем тебе, черепу, заветный переход-паровоз на новый срок службы. Отныне, - торжественно сказали деды и привстали в тамбуре между кроватей словно посвящая избранника в рыцари, –- Длинный с табурета последним привстал. – отныне и до приказа ты без вины виноватый бобер. Повернись-ка к нам задом.

Длинный повернулся спиной и ему пару раз хлестанули пониже спины, с оттягом, довольно кряхтя. Один дед ударил… Второй встал с табурета. Хлясть, хлясть. Третий – хлясть, хлясть! Невольно хныкнул от боли…

«Что ты тут хнычешь? Не "ах", а душу к осмотру! Хотел паровоз – принимай!»

Не поверил ушам.

«Душу к осмотру! – завопили деды, и дернули с силой за майку, чтобы тот присел, - вниз, сука, команда была, душу - не яйца к осмотру!»

Длинный колени согнул, стал на голову ниже и тут же удар кулаком в грудь получил. Отшатнулся к колоне, и еще, и еще… застучал град по фанере.

Не успел удивиться, обидеться – новая вводная: бегом в столовку своим помогать. Они стены драят к проверке.

Длинный, окаменев, стал медленно надевать штаны и наматывать портянки,не веря в происходящее, и снова к нему подскочили, влепили затрещины,после которых выросли крылья. Пробежался под фонарями к широкому, с колоннами, как дом культуры с фасада, вытянутому бараку столовой, присоединился к изможденному воинству, шевелящему тряпками у белых квадратных колонн. Что-то хотел объяснить,но после двух слов люди в робах, потемневших от грязи и пота, пожали плечами: «поздравляем, бобер так бобер»…

И началась у Длинного новая жизнь. Битье, отжимания, припашки на скорость. И это когда по кодексу «неустава» его, военнослужащего первого периода, не должны были дубасить. Считалось, что первое полугодие люди учатся, что новобранцы, не выветрившие из мозгов дурацкие понятия «гражданки», не всосав порядок могут дать слабину, побежать «стучать» «звездатым» или просто ударяться в бега со страха, или того лучше - повеситься от безысходности. Но вот ему – за что «паровоз»?! На каком основании?! Он что, не может дать слабину? А вот да. На тебе «неустав» исключение сделал: вместо обещанного перевода в бессрочную старость получай, дорогой, досрочную «молодость» - «бобрятину» на первом периоде. И «птицы» злорадно вымещали на долговязом мешке страдания первого года. Особенно удручало, что они мутузили его больше и чаще других. Да еще и подмигивали: ты по осени свалишь в санчасть по-любому, так что это в запас, как верблюду. Поблажки первых двух месяцев сменились бесконечным кошмаром. Подъемы следовали через сутки на двое. Бывало, что они налагались один на другой – на дедовский, что сказки желали, и на их, птичий, злой! И ведь отжимали даже после дежурных рассказов! Думалось, это предел, но и нет! Фазанье старым выкатило, что режимы запутываются: либо пи…дить, либо байки травить. И старики согласились - рассказы поднадоели. Короче, птицы взялись за дело всерьез. Подъемы последовали каждую ночь. Количество отжиманий подходило к двумстам.

Щуп и не верил уже, что свалит из казармы в медугол. Остервенение «птиц» просто зашкаливало.

Тыркали в грудь ночью и днем, били в работах, в нарядах, на отдыхе. Ни за что? Нет, за что! В рамках законов здесь общепринятых имелись причины. Нельзя лоботрясам из техникумов приписывать звериный садизм. Просто так получалось. Просто – Длинный с м о т р е л. Поначалу, пока был в фаворе, его взгляд свысока недовольно терпели. Потом же за взгляд стали бить. Смотреть ТАК не положено, если ты молодой. Ну и потом, слишком тяжело давалось Щупу перемещение в пространстве, на скорбный зов старого. В казарме же положено перемещаться бегом, только бегом. Бег же Длинного, неуклюжий, загребающий ногами по сторонами словно косами,возмущенные вопли и злорадные насмешки соседних «тамбуров» - во как донжуан вас, деревенских уродов, не ставит ни в х….

И Длинного – били опять.

Куда делась его козырная тема? Исчезла, как не было! Словно месяц, что в инфантах ходил, он до предела насытил фантазии роты, и теперь они вызывали отрыжку. И наоборот, появились фантазии новые, иной аппетит возбудился в мечтательных стайках -голод пространства. В часть присылали дослуживать ребят из других округов. Они прибывали, волоча за собой в посиделки ночные свои приключения. И текла речь над Длинным, в упоре лежа стоящим,о красотах полярного круга, и разнообразии сияний на небе. Щуп отжимался, поражаясь контрасту: только сам был в центре внимания, только уверился, что мягкий шелест девичьих платьев у ворот КПП и есть солдатское счастье, и он его обладатель , и что у него «счастливый билет», ведь женщин на полугодие хватит… а вот уже и пыхтит, глядя в темные щели между палевых досок и неинтересен он уже никому. А казарма смакует, как ловят рыбу в заполярной реке, как операторы РЛС П-35, изучают на удаленных дежурствах цветущую тундру… Неслись разговоры романтики, колыхался над Длинным воздух далеких небес, та-та-та, та-та-та, тихо, уверено, увлеченно, счастливый завистливый смех вызывая: «а мы тут в земле ковыряемся, только грибы и орехи». И снова дробный рассказ, как щемились от белых медведей, как ловили песца, как нашли бивень мамонта…

Иногда хозкоманду в лес вывозили, на одну из площадок боевого дежурства, на глухую поляну километров за сорок, заставленную ЗИЛами с зелеными кунгами под маскировочной сеткой, откуда иногда вылезали люди с бледными лицами – радисты, планшетисты, операторы индикаторов кругового обзора (ВИКО), что в фильмах про небо показывают, кругляшей пресловутых, по которым бегал светящийся радиус… Поступали под команду старшему смены, тот отдавал их под начало сержанта, и весь день, без привала, в мыле, в поту рубили побеги копали траншеи под кабели, помогали поварам работать по кухне, и наблюдали с завистью лесные привалы, где старослужащие под кустами орешника на траве разобравшись, внимали рассказам седого майора усатого, заставшего лейтенантом Вьетнам. И снова воздух таинственным голосом жил, и вновь горизонты иные вспыхивали и сквозили жизнью иной. Говорил, как Фантомы ссаживал с неба, «пару штук завалил», как во время налетов бросались на советских гурьбою вьетнамцы,закрывали собой. Отмечал, что они торговцы умелые – нашим кавказцам и рядом не встать. Хотя коммунисты, о то ж. Не мешает. Но и трудяги. Сутками по полям в своих шапках конических на карачках стоят, по колено в воде. А какое там море! «Купались?!» «Конечно, а как же - курорт! Только жарко и влажно!»

«А есть у вас ордена за победы?» - законный вопрос! И седой офицер ухмыляется, голову согласно склоняет: «звездочку» по дембелю дали, орден Красной Звезды а вьетнамцы свою «за дружбу» медаль. «А чего же не носите?» - вопрошают служивые, а майор снял фуражку и свои седоватые короткие волосы гладит, молчит, ус пышный пощипывает. «Нет, серьезно, чего вы их прячете?» - болезненно интересуется «дедушка», увешанный знаками доблести: значок ГТО, золотистый венок с синем полем, похожий на маленький щит с единицей - знак классности первый, и еще технарский значок, и еще - «парашют».Офицер в усы ухмыляется и объясняет: я из казаков. «И что?». «А не принято это. У нас если казак возвращался с похода, он до станицы награды снимал, там камень приметный лежал, на нем оставлял… Стыдно гордиться. Воины все. Нет «не героев». И пауза. Молчание. Сидят и лежат, вокруг пожилого майора, что смолит свой «беломор». Думают, травинки жуют, укладывают в голове: награды – нельзя… Еще одно небо!

Длинный тоже украдкой смолил, прячась за кунгом, пока зловредный сержант занимался руководством копки траншеи. С неприязнью смотрел на поляну. Припоминал злой стишок: «Пока на земле еще не было нас, и хаос царил во вселенной, один первобытный другому дал в глаз – вот так появился военный». Сплевывал, откидывал бычок подальше в траву, брался за лопату, выходя из укрытия. И все же оборачивался на седого майора – в этом круге что-то плескалось. Синее-синее, лазурное и кайфовое. Вон, посмотри на их светлые лица – куда там слюнкам на подбородке при виде слабого пола.Выходил, вывернув шею и не видел другого сержанта веселого: «Мишин, печень моя, ты почему не со всеми? Лара! Ла-арин! Чего таблом щелкаешь? Почему твой бобер без спроса соску сосет?!» Щуплый Ларин, его боль, подбегает, водит курносым носиком возле лица, что собака, быстро поводит: курил?! Печень, ты что?! Быстрый с поляны увод до кустов, за кунги, с глаз прочь исильный удар прямо под дых – Длинный ломается, на колено встает - и рывок цепкой дланью за шкирку, и голос скучающий: «после поверки - ко мне».

Новый залет – новый подход. И меж половиц черные щели, и ближе – и дальше, и ближе – и дальше…

И что-то новое уже обсуждают, чего он не слышит, но снова, понятно, не бабы. Если о дамах –его останавливали, спрашивали совета. . Но давно уже о бабах не спрашивали.

И опять в ушах звучал совет старшины: одной елдой не проживешь, самому по себе надо быть.

И странным эхом в пандан отцовское тихо звучало: «нельзя уметь одно любимое дело. Иначе от оболтусов будешь зависеть».

- Мишин, заснул? Вслух считаем!

- Сто сорок восемь… сто сорок девять… сто п…пять… десят!

- Устал? Отдыхай.

Уфф…

Табурет за передние ножки, в полуприсед между кроватей, табурет – за передние ножки, чтобы нагрузка весомей, на прямые руки перед собой. Пот течет водопадом, позвоночки считая как камни…

- Отдохнул? Заканчивай, вспышка с тыла.

Табурет в сторону, бряк меж кроватей. Работают другие группы мышечных тканей.

- Сто пятьдесят один… сто пятьдесят два…

- Резче вверх, не на бабе!

- Сто пятьдесят три, сто пятьдесят четыре, сто пятьдесят пять!

- Задолбал бормотать, считай про себя! Поговорить не дает, герой-любовник, нах, - смеется в пространстве между шконок старая братия, - ну и как, загнали зверька?

И уже физически чувствует – дни как страницы, и читает их старость, Когда-то его прочитали, теперь иными сказками балуются. И новое, новое желают читать. А ведь он их «судьбой» и «жизнью» считал многоглазой. Он – им – был благодарен!!! Как мог?! Ох, дурак!!!

«Но ведь с Полиной лукавой ты разобрался?»

- Да пошел ты…

- Мишин?! Я не понял?!

Кто-то во тьме приподнялся с кровати - собачие уши!

- Я… я… сбился.. я еще.. сто пять..десят шесть, сто… пять… десят… семь…

Август подходил к концу. Свободной минуты не знал. Спал два часа. Армейский афоризм: «если солдату дать точку опоры - он уснет», не красное словцо - констатация факта. Во время разводов всегда в первой шеренге. Глаз не сомкнуть, как на секунду собратья в строю имели возможность – плечо соседа его не поддерживало. Как-то во время смотра на плацу подкосились ноги, и он упал на плац на карачки, под вопль старшины, животный смех офицеров и шипение старших товарищей. И потом из-за Длинного они целым взводом повторяли строевые команды, что снова вылилось в сеанс воспитания ночью.

… А его многолюдный период, что Щупом прозвал – еще не гонялся, не отжимался ночами, но вовсю на жизнь жаловался. Треволнения Жени были для них далеки-и! И с «бобрами» с кем номинально был ровней он не сошелся. Длинный обособился и даже курил с разрешения в сторонке. Это был полный ад. В голове сами собой тасовалисьмысли «настучать» и «сбежать». Но куда бежать, и кому стукануть? Звездунам, что трясутся за звание? А в бегах поймают рано или поздно – и либо припишут дезертирство, либо опять же раскрутят на стукачество. Сколько будут длиться, эти бега? Месяц, полгода, год? Да и подвиг – сбежать? Уважать себя будешь? Да фиг там. Подвиг – дернуться – но, как сразу им объяснили, на таких поднимаются все. С табуретами, с чем попало. Поднимаются и убивают. Потому как нет нестерпимее этого призрака «подвига»… И вывод отсюда: живи и терпи… Был еще вариант сызнова грохнуться, забиться в падучей, на диагноз сослаться, что сам опроверг... Поразмышлявши об этом, Длинный решил, что воспользуется, если дойдет до предела... О, предел, о, предел! Где ты, шельма?! Кажется, что и нету его, до чего терпелив человек!А заветный приказ – вот, на пороге, через месяц какой-то! Уже листья желтеют, билеты «на дембель», а для Длинного – путевки в санчасть. Но в месяце тридцать дней, а каждый отдельно проходит по шкуре тысячей кованных, тяжелых сапог, то дробно стучащих, то нарочно скребущих острыми стальными подковками. И ясно, что ад – бесконечен, а приказ, по которому будет вакансия – не наступит уже никогда. Да и наступив – ничего не изменит. Все кончено, все!

К сентябрю в поведении Длинного произошли изменения. Немыслимые, как бы, корректировки. Прищур пропал, выражение глаз стало слегка умоляющим, однозначно страдающим, что теперь вызывало у старых не ярость, а смех и смущение. «Щуп, у тебя что, арматура в ж…е? Гляди ты нормально».

Загребающий бег на зов старого теперь изменился, стал мелким и семенящим, как бы заискивающим. То есть нормальным бегом «без вины виноватого» на втором полугодии службы...

Московская область.

Войска.

Неустав.

Глава 6

- А кто грибину раскатывал? «Постареть, постареть»? Дилдо ты дылда. Прости, Щуп, но ты же сам предъявлял, что не перевели? Ты предъявлял! Ну да, не вслух, а на фиг говорить что на лбу написано. Сам просил перевода, а мы всегда пожалуйста, - новый пациент, голубоглазый брюнет в лиловой больничной пижаме лежал на постели и монотонно качал в проходе забинтованной ступней. Сержант Ларин, главный «ужас» Евгения и единственный его идейный гонитель. На ранней пробежке – была такая мода у ротных спортсменов(часов в пять утра, словно завзятые физкультурники, в припрятанной триковине, они выбегали из части на моцион) Ларин умудрился найти доску с гвоздями, пробить кед и получить дырку в ноге. И последовать в санчасть за Длинным, словно возобновляя адский спектакль.Две недели проклятый фазан был в лесу на БД, Длинный уже успокоился, но вот, снова навис над его одиночеством в синих стенах, пахнущих карболкой.

Он лежал рядом и переводил насмешливый взгляд со ступни – на Длинного и загадочно щурился. Что-то у него было на уме. Без игры Ларин был непредставим. Сквозь белую, ворсистую марлю проступали желто-коричневые пятна. Нога покачивалась в проходе над красным ковриком.

- Не переживай, через полгодика станешь королем. А пока не банкуй, не спорь, и не тормози. Же-ня? Але-о-о, ау-у?– Женя поворачивал голову и послушно кивал. Крупные узловатые запястья его крест-накрест лежали на коленях, ноги в сапогах он втиснул между ножек табурета,словно приготовился к побегу, а когда скомандовали бежать - оцепенел. Ларин понимающе ухмылялся.

- Снимайся с ручника, солджер, для тебя уже все позади, – брюнет зевал, - Будешь тормозить – попрут. И еще если кэпу не глянешься. . Он жесткий, заметил? – Женя пожимал плечами, - не смотри что мальчик. У него растяжкабалеруна Ногу так поднимает – и вжых!

Ларин крутил руками в воздухе, изображая каратистский удар «вертушка».

Снова они были лицом к лицу.Снова повторяли позицию бесконечных поздних вечеров в тамбуре между кроватей, спрятанном за колонной. В толстовке и трениках Ларин прискакал в субботу на одной ноге, огласил санчасть радостными воплями и вогнал Длинного в холодный пот. Три дня как «эхо страданий» вернулось в батальон, и сразу поспешило в санчасть - и именно вслед за Евгением. Женька обработал рану, перемотал марлей, истратив бинта в два раза больше по просьбе сержанта, чтобы нога казалась загипсованной, словно там несколько переломов. Субботу он валялся в палате, пользуясь отсутствием врачей, вечером ускакал на одной ноге в казарму – туда принесли видеомагнитофон и кассету с фильмом «Самоволка» с Ван Даммом в главной роли, воскресенье прошароежился в роте и заявился в палату лишь перед отбоем. Женька предложил поменять бинты, но получил отказ. Ларину нравилась солидность наличной культи с гангренозными коричневыми разводами. Он решил ее сохранить на медосмотр. Был шанс, что попадет в руки Берглеру, лысому старому халтурщику. Но если его захочет исследовать Фурцев, громогласный старый толстяк, шансов не будет. Но утро вечера мудреней!

Теперь было то самое утро. Длинный не решился при Ларе сесть на соседнюю кровать, хотя тот его приглашал и равнодушно пялился с табурета в окно, на серый квадрат плаца, где заканчивался понедельничный развод. Серые коробочки людей топтали плац, синхронно подбивали коленями полы шинелей. Они маршировали на месте – и здесь тоже был марш на месте. Ларин заливал и заливал манную кашу докучливых наставлений. А скоро Фурцев вызовет на осмотр, размотает культю и Женьке однозначно влетит.

Ларин беспечно отмахивался.

- Жека, осторожнее будь с капитаном. Фурцев он только орет, а Горенко выставит и слова не скажет, . - сержант подпрыгивал на пружинах, изображая руками удар в исполнении тонкого педанта с внимательным, немного надменным взглядом. Про его способности в восточных практиках Длинный узнать не успел, а вот что он был волк медицины – оценил сразу. За три дня из гарнизона к нему набралась целая толпа ходоков с разными хворями. Он был и ухо, и горло, и нос, и глаз. И печень, и кость. Принимал толпу у себя в кабинете.

- Тормоза никому не нужны… - зевал Ларин и вдруг взгляд его становился голубовато-лучистым, - Хохлы надеялись с тобой поквитаться. Думали, тебя не отпустят. О-очень желали припомнить последний залет. Они же для себя уже были старыми, за неделю до приказа, офигевшие. – после каратистских прыжков он снова устраивался на постели и закладывал ладошки за голову, - Еще дембеля тут, а они уже плечи расправили, на ваших уже цыкают. За тебя на них отыграются.. – подтыкая кулаком подушку, зевал сержант, - но ты не бзди, их вон скоко,толпой летать всегда ловчей. Да и начнут хохлы со своих свинопасов. Их сперва звездюлить примутся. Неустав никто не отменял! -ложился, брякая культей о постель, довольно устраивался, вздыхал, смотрел в стекла в рыжих, потрескавшихся рамах. На серую армейскую стынь с ее асфальтом, корпусами, плакатами опускались первые белые мухи.

- Глянь-ка, зима. Новый год на носу. Второй новый год. Зачем второй новый год? Мы ведь уже летом отметили, – тут он прокашливался и начинал тянуть тонким голосом, словно дошколенок на утреннике: «В лесу-у родилась елочка, в лесу она росла-а-а! Зимой и летом… »

Длинный невольно таращил глаза, и Ларин довольно смеялся.

***

Неделя до октябрьского приказа. Но Длинный о нем не думает. Жизнь – тягучее болото с беготней, замыванием, подношением, погрузкой-разгрузкой и яркими ночными «подходами после отбоя». Как правило, к скучающему голубоглазому сержанту с покорным выслушиванием его нотаций и отжиманием на рассохшихся половицах. Уши словно заложило ватой, грудак и руки - железные. Он – электроник, робот, п хуже всего, что и по разуму он уже механизм - полное равнодушие к жизни. Окликнули - сделал, , наорали - отжался. Глаза закрыл – открыл – утро. Осмотр – уборка. Ведра, тряпки, швабры…

А требовалось жить внимательно. Потому что главная обязанность молодого солдата – превращать жизнь стариков в добрый праздник. Нужно регулярно вносить в их быт приятные сюрпризы, творчески и с огоньком создавать им хорошее настроение. Потому нужно следить даже пустячными жалобами, ведь всуе, особенно при молодых ушах, старичье ничего не говорило. И вот однажды, вконце сентября, продрав глаза сержант Ларин начал плаксиво жаловаться на ночные видения странной формы, крошечных лисичек и зайчиков и девушки в коротком пальто, отороченном с ондатровым мехом, и странного сопровождающего деда с белой бородой. «И еще, - плакал Лара, корча обезьянью рожицу, - перед подъемом слышится одна и та же мелодия… Та ти та там, та ти та там: «В лесу родилась елочка», -сержант закатывал вверх голубые шалые глазки, вытягивал руку с пальцами, как бы обхватывающими игрушечный шар, - они так крутятся, сверкают…Офигевшие… Потом я хожу в хороводе. Мешок вижу… в колючках… там подарки… Лезу … достаю… а там, бля, противогаз! Что это за сука?! Щуп?! Почему опять армия?! Дилдо!

И так продолжилось уже с неделю с разными вариациями. Ларин чего-то хотел, но чего именно – не уточнял. Только ныл. А измученный мозг, привыкший к командам, не желал останавливаться и исследовать сигналы фазана, чего он там и зачем кукарекает. И день шел за днем, и вечер за вечером, и темный тамбур между кроватей, и половицы, и отжимания по странным, нелепым придиркам. «Ну, Щуп? Опять не всосал? «Что» хочешь спросить?! А не знаю! Но ты тормоз, бля! Или уперся? Ах, сердце мое больное! Моя сохнущая по ханьке печень! -Ларин хныкал, коротко жалуясь курящим соседям, лежащих по обе стороны на кроватях, - блин, а? Мишин не всасывает! Или отказывается?! Ладно, четыре стандарта и иди отбивайся… Так я и помру с тоски до приказа».

И вот на пятый или шестой день, когда Женька дежурно прошлепал в тапках к его кровати, на автомате снимая, чтобы сразу шлепаться на ладони... И однажды Ларин взорвался:

- Ты бревно бесчувственное, в чем дело, Щуп?! Сколько мне ждать праздника? Завтра опять через кутак полечу? Думаешь, мне нравится? Думаешь – отожму, от...бусь и успокоюсь? А во мне лафа, что ты тут полы каждую ночь полируешь? Надоело! Достало! Я требую шариков! Мешка! Подарков! Чего-то зеленого…

В общем, сержант затосковал по Новому году. И тоску это следовало развеять именно Щупу, поскольку, э-э-э…

Да, тут стоит упомянуть,что не один Ларин, а и прочие его соседи по двум нижним рядам пружинных кроватей поглядывали на Длинного с неугасающим интересом – пусть он за последнее время подвыдохся, но все помнили, что на эти дела он был мастак. Все помнили дефиле, сказочки-враки, концерты ночные, где он заливает, как от мужей-рогоносцев скакал по балконам и крышам, частенько обсуждали невесту его, змею подколодную, дочку профессорскую – и секс-бомбу реально притом! Так что жаждали, жаждали чего-то детского солдатские души! Концерта гражданского хотели они, а не унылого лицезрения залетчиков на желтом линолеуме в зеркальной бытовке, за которым они ночью дулись в буру. Тем более, что и это в прошлое уже отходило.. До приказа – неделя. Короче - из тех, кто мог разгадать издевательский мозговыверт сержанта, Длинный – в единственном экземпляре.

Да! Старели его товарищи по несчастью бобры, хохлы, русские и белорусы, шесть человек русаков, не отличимые прежде, одинаковые в своей жесткой доле! Теперь они оперялись прям на глазах. Не им бегать за сигаретами, и истошно орать на поверке. В преддверие приказа старые люди включили режим расслабона. Они еще застилали кровати за всех, но делали это уже со смешками, с ленцой, и их никто не думал наказывать, наоборот - приглашали к задушевным беседам, усаживали рядом с собой, похлопывали по плечам… Да-да, период службы, к которому Женька был несчастно причислен уже не летал. Не летали и его сотоварищи. Они доживали последние дни в своем пионерском тумане – еще бесились, смеялись, но больше не ржали над автоматизмом бобров, напротив, всяко пытались угостить сигареткой, в чайник сводить - впрок заручались их дружбой. Но, повторим, их не гоняли. И не поднимали ночами.

И Длинный – остался – один.Один – за всех, то есть - ДЛЯ всех.

- Длинный! Щуп! Поть сюды!

- Мишин, я не понял? Я кому сказал подойти?!

Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро здесь, Фигаро там,

Тот просит курева, второй разбудить на пробежку, третий газеты, опять сигареты,

Фигаро вверх, Фигаро вниз, Фигаро вверх, Фигаро вниз Figaroqua, Figarolà, Figaroqua, Figarolà,

Пятый - принести из чайника кекс!

Figaro sù, Figaro giù, Figaro sù, Figaro giù.

Длинный! Щуп! Че так медленно?! Постарел?!

Какой – постарел! Я молод! «Я быстрый и ловкий как вспышка молнии»

Figarosù, Figarogiù.

Молнии - с равнодушным лицом загнанной лошади и опухшими веками.

Где уж тут ларинские охи и ахи… Исполнил, побегал, отбой – веки прикрыл. Что, уже ночь прошла?! Уже утренний осмотр?! О, нет хуже времени!

- Рота, становись! Замкомвзводам приступить к осмотру личного состава!

Сонный сержант, бубнит: «подворотнички к осмотру, головные уборы к осмотру» – прохаживается вдоль шеренг, останавливаясь и придирчиво разглядывая наличие инвентаря будущей белошвейки – иголок в пилотках, обмотанных нитками полярных цветов,; признаки денди – великолепно выбритых щек. Должен ослеплять белизной подворотничок на шее, в пилотке должны лежать расческа и носовой платок, ну, и разное – у кого блокнот с наставлениями, у кого устав, у кого просто военник, у каждого – по специфике службы. Последнее кидается кучей в перевернутую изнанкой пилотку. И поле для придирок обширное, пока молодой солдат зачморен и забыл, что у кого: иголка – у Сереги, блокнот – у Петюни… А Петя-Серега в наряды ушли… И за отсутствие нитки – после отбоя подход… Так тренируется память.

Но тут – пока солдат молодой. А втянется - все есть наличии, на щеках – ни единой щетинки. И подворотничка белизну можно сдавать на мирные флаги!… или невестам- на платья. И старичье с ним ведет разговоры, посмеивается – ведь скоро приказ, скоро – старость! «Скоро станете мужиками, как мы».

Но скука, но скука! Где привычные слуги, артисты?

И – о! У нас же есть приятель непонятной весовой категории! Череп – не череп, бобер не бобер. На него нет традиций, а значит - можно гонять до звонка.

- Щуп, принеси-ка мне ножницы…

…если он не занят у Ларина.

- Щуп, подь сюды! Короче, изобрази-ка пару рапортовых листов …

А он между кроватями занят опять, и считает вслух отжимания!

- Тридцать пять, тридцать шесть…

- Женя! Щуп!

- Щуп мой волшебник, к дьяволу пшли. Продолжай, Женечка, продолжай… .

Народ, ворча, отстает.

- Совсем замотали Деда Мороза. Закончишь, я тебе расскажу, чего я хочу, недогадливый.

Длинный, пыхтя, поднимается.

И Ларин, наконец, откровенно излагает карту желаний.

- Я хочу утренник – в нетерпении водит руками, - по подъему я должен попасть на елку. Чтобы на ней белочки, зайчики… Шарики. – нервно зевает, - и не дай же бог я на нее не попаду снова. Ты был в детском саду? Сердце больное мое! Как же ты жил?! Значит,у тебя есть шанс вернуть детство. Не упусти, Мишин. Не упусти.

Вот так, сержант попросил изобразить ему утренник в садике. Не позже на утреннего осмотра. Перед ним, после ухода старшины брякнуться на кровать, а к осмотру занять строй еще сонным, пока армия не порушила гармонию мира, восстановленную милосердным Морфеем. Потом старшина сроет в каптерку – и тут же прямо из сна Ларин должен попасть в волшебную явь. И ее устроит Мишин Евгений, не служивший в детсадике. Да, такая вот сложная квантовая механика: подъем со сном в голове, новое бряканье на кровать, побудка – и праздник.

«И не забудь рубиновую звезду . У тебя это получится, - сказал, с удовольствием задирая голову на смиренно вытянувшегося перед ним тяжко дышащего дылду в синей майке и черных трусах футболиста, - И игрушки не забудь. И подарочек… И все такое… Что ты уставился, дилда? Хочешь летать до приказа, не могу отказать».

И сузил голубые глазенки – лукаво-лукаво прищурился. Потом повернул головы влево и вправо

- Ну, пацаны, погуляем на празднике?

- Ага.

- Тебя снова кинут.!

- Не кинут. Я прав? – Ларин с минуту сверлил глазами пригнувшуюся, изломанную фигуру в трусах и голубой майке, тяжко вздыхал, - Щуп, чего стоишь?! – Женька вздрагивал, - пошел на уй отсуюда с глаз моих, тупица, мандавошка медицинская! Уйди из расположения! Чтобы пока я не заснул, не отбивался! Где хочешь спи, хоть на очках, по …ую!

- Во-во, не будет тебе праздника, Ларин. Он тебя дожмет.

- Кто тут кого чморит?Ты его? Не, это он – тебя! – смеялся в спину лежащий на кроватях развеселившийся взвод. Да, на соседних кроватях усмехались, переговаривались и курили. Праздник - прекрасная штука! Но одно дело принеси-подай. листов там достань, другой коленкор - народное творчество. Тут надо голову ломать, проводить подготовку, репетировать. А Щуп – один, а для одного это неподъемная тяжесть. И потому он дотерпит. И Лара опять упадет через орган. А они посмеются.

К тому же – переглядывались друзья - скоро уволится один из медбратьев, и вакансия сама припрется за Длинным. Пыжик уже разговаривал со старшиной, Мишина забирают. И с лесной смены они будут у него ставить градусники, томительно кашлять, изображая ангину - зачем наживать неприятности?

Но Ларину было все по фигу. Он угомониться не мог.

…Длинный развернулся над шеренгой внимательных глаз, сунулся ступнями в рыжие тапки с белеющим номером 67, подхватил гимнастерку, достал из тумбочки белую ткань и пошлепал в бытовку думать нелегкие думы. Впервые за долгое время. Ему нужно ПРИ-ДУ-МАТЬ «праздник!» А ведь одно «ку-ку» в голове! Лучше пол буду драить! Лучше – в душу, отжаться - только не думать!

Изломанной тенью на фоне ряда казарменных окон прошел по взлетке, как по тропе на Голгофу. Прошел под полукруглой аркой с геранями в висячих корзинках. Скользнул взглядом по решетке оружейной комнаты, скучающему простоволосом дневальному-украинцу, с которым бодался внизу в первые дни – пятиугольная рожа под сивой челкой в пилотке шало прищурилась. Повернул направо, к бытовке. Там, за желтой дверью гудели радостные голоса. «Бобры, - слабо отметилось в разуме, - два месяца вместе искали, драили, тумаки получали. И теперь у них предвкушение рая, а у меня… неделя ада осталась. Если у…бок не врет».

Длинный толкнул дверь, открылся квадрат светлой комнаты с зеркалами по стенам, и посередке - парой сдвинутых, глянцевых гладильных столов. Вокруг них на трех топчанах восседали коллеги. Шесть голов повернулось с тревогой в глазах… и тут же в них заблестело злорадство! Надменно отвели лица, переглянулись с усмешкой – «а это что здесь?» У подоконника, было пусто на четвертом, коричневом топчане. Можно было приземлиться за спинами бывших друзей, но - оттолкнуло. Помедлил, развернулся, вышел обратно в коридор, прикрыл дверь. Поплелся – поплыли мимо по коридору двери столярки, каптерки, за которой беспокойный каптер доклеивал парадный мундир, мимо тумбы, на которой теперь страдал мелкий зяблик, проводивший Щупа испуганным взором. Прошел мимо арки, мима чрева казармы с гудящими голосами, мимо темного мира, в которым блуждали огоньки светляков… Шлеп-шлеп – и уборная. Толкнул дверь с витражами,плюхнулся на скамью. Привалился к белому кафелю. Взгляд упал на открытый портал белого кафеля, где медью сверкал парад надраенных краников. Повернул голову – деревянная дверь туалета. Там были очки. Оттуда слышалось шлепанье мокрой ветоши по полу и тихая ругань. Спустя минуту оттуда вывалился запыханный сивый крепыш с закатанными рукавами и штык-ножом, с пляской на копчике, кинул черенком вперед швабру – та стукнула о радиаторы под открытым холодным окном, - испуганно остановился, заметив сидящую с подшивой фигуру, и выдохнул: а-а, це ты, Щуп! Чого, с бытовки прогналы? Опять залет?

«У меня сейчас залет, а твои тебя еще ждут» - с трудом вымолвил, вызвав мгновенную смешливую отповедь.

- Та шо ты! Ни-и. Хрена с два я им дамся. Курить е? – подошел к Длинному, плюхнулся на соседний топчан, - эй, покурим? - кивнул на бытовку, - я зараз побутивку прыбирав,

- бытовку?

- Бытовку… Так воны о тоби звезделы – ржали, л-ля! От вона, армия? На фиг курить свое, когда есть чужое. Ля, когда я отсюда с…бусь… - лез за пазуху, доставал бумажный кулечек, из другого кармана – газеты клочок, крутил самокрутку махры, и произнес уже на рязанском, чтобы уж Длинный обязательно понял и посмаковал всю подлость момента, - они… тебя… опустили. Ты понял? Твои же бобры.

С удовольствием затянулся, выпустил ядреный, удушливый смог! Один, другой… И певуче заговорил на ласковом суржике про полтавский поселок,нормальный табак, дискотеку и баб… И опять повторил: скорей бы отсюда с… тья!

- Куда? – повернул голову Длинный, не поддавшийся на провокацию..

- До дому, до хаты-ы…дом стоит, свет горы-ыт… – прищурился хитрый блондин, опустил верхнюю грибину над нижнюю, - во же бобры. Вместе с тобой ра-кэты сбивалы, а теперь ты им нихто. Пи-и-сец!Не фиг мне тут оставац-ца, доЦою хОчу… Из окна видна да-а-аль…

- Что они обо мне говорили?

- Шо размовлялы? Та чисто ржака. Забей.

- Жалко сказать?

Дневальный повернул сивый чуб к Длинному. Отнял толстую от полных губ дымящуюся козью ножку, похожую на горящий прикуриватель «волги», снова опустил верхнюю на нижнюю полукругом, полумесяцем, из-за чего лицо приобрело провокационно-иезуитское выражение, и важно изложил кто из собратьев что гадкое про него отгружал, и даже не просто гадкое, а до боли дерьмовое. Оказалось, люди, с которыми он чуял родство, эти бесплотные тени июля и августа, глумились над ним и считали безнадежным придурком. И Женька очнулся: «Калабрин говорил, что я тормоз и он отжимать меня будет?» «Ну, та-ак!» - Павло показывал на дверь, вытягивая шею из-за Длинного и самого его приглашая смотреть: в стекле под аркой мелькнула тень Калабрина, маленького паренька из Твери. Светленький, мелкокостный, с остреньким носом-кнопкой, он сейчас бежал из расположения с хабешкой и подшивой чуть ли не вприпрыжку. Когда его спина в белой рубахе юркнула в бытовку, Длинный на деревянных ногах двинулся следом. Калабрину он чаще других помогал, и с трудом верилось словам балагура.А ведь Калабрин в расположении,был свидетелем наезда…

Тихо подошел к двери. Остановился. Из-за желтой доносились звонкие голоса. Вот знакомые, писклявые ноты: «Да Ларин ему открытым текстом уже разжевал про утренник! Дилда отжался, он его рядом поставил и все рассказал!» «А Щуп?» «А Щуп тупица. Лара нах послал из расположения! Я говорю вам - там все ржут. Старые спорят, что он и теперь затупит, даже когда ему разжевали». Вот восторженные крики хохлов: «а давай мы тоже забьемся?» «На что?» «Что он затупит?» «Да ему уже открытым текстом сказали елочку сделать – не затупит?!» «Да я даже спорить не собираюсь, ясно, что затупит» - уверенным баском отвечал вчерашний чмошник Калабрин. «А вот на шо чоловик надеется? Нравиться огребать?!» «Он решил перетерпеть, пускай терпит. Терпила тупая!». «Это идея Ларина была…. Протащить… Неуставу, чтобы… ввести.» «За что его в анналы?» «За баб» «Чуба, рот! Следи за базаром!» «Геша, никто не слышит, не спускай» «Ох Лара же отымет его, если опять кинет!» - радостный голос с малоросским акцентом.

Пауза. И новый спор:

«А может, Щуп на принцип пошел?» «Да он тупой! Я его буду… развивать!» - снова гадко хихикал тверской паренек. «А может, он затупился от боли. Дывись, Чуба, я после Полтавы зараз тоже был не эйнштейн, а помнишь, я в Полтаве спрашивал – а будет у нас время покачаться? Как каптер - лабус сказал тогда – Пу-утет, пу-утет, пу-утет у вас время качаться. Ха-ха» «Если Щупа не отправят в санчасть, ох, я его буду пыздыть первым!» «И я!» «В очередь встань. Господи, хоть бы не загребли. - заканчивал щуплый уверенным баском, - я сам им займусь. Ему еще подходы к Ларину сказкой покажутся».

Прежние друзья действительно глумились. И строили планы издевательства. Но, главное, явно выход из положения и могли дать совет. Но не давали. Они УЖЕ развлекались. И его муки были им смешны, даже так - в их глазах откровенно глупы. Потому что он мог должен был исполнить пожелание старого - но зачем-то его саботировал. И вдруг Женька ощутил возмущение: а по какому праву равные с ним рабы, начали из себя корчить рабовладельцев?! Они что - хозяева? Куда они лезут?

Вернулся в уборную… Сел на скамью. Потом встал, зашел в умывальник, отразился в шести зеркалах, снял майку, обмылся. И задумался. Снова сел на скамью. Посмотрел на , плетеный конус корзины из черного пластика – там дымились бычки. Блестели обрезки фольги, вырезанные по трафарету крупные буквы. Послед ворожбы каптера в каптерке над будущей памятью

Стукнула дверь сортира. Подтягивая штаны, с дымящейся цыгаркой в зубах вышел довольный блондин – кивнул на дверь, ну шо? Убедывся?

Тут же толкнул витражи невысокий каптер в галифе, майке – кудрявый, темноволосый и мешки под глазами. Нормальный пацан. Строго посмотрел на курящего.

- Павлуша, ты борзый? Сколько можно звать?

Увидел Длинного.

- Лара а прогнал? За елочку, что ли?

Длинный пожал плечами, с трудом выдавил: тоже за торможение. Каптер фыркнул:

- А ты не можешь елочку показать? Отжиматься предпочитаешь? Пойдем, поможешь. Прижмешь разворот альбома, буквы отлетают, одному неудобно..

Длинный последовал в пещеру-каптерку. За ними потрусил дневальный. Каптер обернулся: «Дежурный не хватится?» «Ни, Степа уже отбывся».

А во втором часу ночи Женька, прижимая к груди небольшой тюк в старой наволочке, забрался на шконку, положил пухлый мешок на пустую койку соседа, бывшего в карауле. Закрыл ее одеялом. Откинулся на подушку, провалился в небытие…

А утром, когда старшина с каптером заперлись считать белье для бани, когда распался строй и две шеренги превратились в одну, когда заслуженные солдаты прошаркались до кроватей, а молодые высыпали в пилотки все содержимое, Евгений Мишин , чувствуя за собой правду приговоренного – то есть, право на последнее желание – вышел ко всеобщему изумлению вышел из строя, в гробовом молчании дошел до своего тамбура, достал из под одеяло узел и вернулся на взлетку. Потом встал лицом к лежбищу, накинул одеяло на плечи и развел руки. Зеленая ткань раздвинулась, образовала конус, что оказался украшен изнутри значками, что за ночь удалось выклянчить или свинтить у своих, блестящими кружками из фольги, из цветной фольги, а также морковками, зайчиками и белочками. Украшения спускались косыми ярусами, имитирующими наклон веток, а на голове Длинного, с пушистого голубого треуха, милостиво выданном Кочкиным, с треугольно закрепленными «ушами» - внутри была подпорка из картона - сверху на мир смотрела настоящая «рубиновая» Звезда – пластиковая звездочка от детской гирлянды.

Длинный набрал в грудь воздуха и заорал: «В лесу родилась елочка-а-а-а! - выждал. - В лесу она росла-а-а!».

Елочка родилась.

К полной неожиданности Ларина.

Сначала он вскрикнул. Потом молнией выпрыгнул из под одеяла, в три кенгуриных скачка добрался до первой незанятой кровати, предполагая, видимо, наблюдать…. Но, не в силах сдержать эмоции, опять подпрыгнул и заплясал вокруг Длинного дикарский танец.

- Женя, нужна кремлевская! Пока не кремлевская!

Тут же из партера деды услужливо подсовывали табурет Он вставал на него и делался недосягаем для поношения. Да, одеяло и куча разнородных блестяшек, но народу было начхать, а Ларин был в полном восторге - Щуп перестал саботировать, поступил как надо, а что елка не елка – остальное достроит воображение!

Строй распался, молодняк, пользуясь суматохой и радуясь, что всеобщее внимание привлечено другим, рассосались по взводам. Годовалые степенно расселись на табуреты, полугодки – встали за кроватями, с понтом ровняя полоски на одеялах.

А Ларин вдруг с возмущением всплеснул руками: а где твоя группа? Почему не водит хоровод? Где остальные детки?

- Задача была на елку, - пробубнил Длинный, покачиваясь на табурете. .

- Ему еще и хороводы водить? Давай, чего гоблины сидят, - закивали друг другу морские котики, вслед за Лариным занявшие первые ряды кроватей.

- Люди, где хоровод?- повторил вопрос Ларин, повернувшись ко взводу.

Взвод замер. Деды тоже обернулись – будущие птицы сидели на табуретах и посмеивались.

- Люди, - вдруг внятно сказали с кроватей, - а вообще-то приказа еще не было.

И словно не было вечерних дружеских посиделок! Бобры привычно исказились в лицах, натянув маски прежнего унижения, привычно вскочили с табуреток, живо подбежали к Длинному и встали в круг. Старые цыкнули - следом и глупые черепа испуганной стайкой порхнули на «утренник», взялись за руки и пошли вокруг Длинного с заунывным, бурлацким пением. .

- Во это я понимаю! – и вдруг лицо сержанта делалось плаксивым, -А где подарочек, Дед Мороз? – и Длинный сложив на секунду одну сторону елки, доставал из за пазухи сверток с пачкой сигарет.

- Хочу на ручки! – орал сержант, и двое из хоровода тут же подбирали его и несли в кровать с подарочком.

Веселились.

Елка так понравилась, что он даже спал нормально эту ночь. А ведь мог дотерпеть. Мог не унизиться и что-то там в себе сохранить. Что-то мужское. Не поддаться нажиму! Чтобы гордиться когда-то потом – вот, не поддался… герой. Да? Не правда ли, так?

Однако, механика гражданских понятий осыпалась шелухой в эту ночь, когда они с добродушным каптером, после украшения альбома, с фантазией и азартом вырезали «зайчиков» с «рыбками». Какие еще унижения, какая покорность? «Есть порядок, - говорил добродушно каптер,- у меня друг в семинарии. Их монахи учат, что унижения не от людей. Надо принимать, что они от Бога, и не унижения, а послушания, потому что имеют свой срок, и они для всех. Просто мы правильных слов не знаем. Берем с гражданки слова: совесть, честь и вешаемся. Но это понты. А мы не понимаем. Не надо вешаться, надо принять и забыть. Кстати, чего Лара сейчас с елкой прицепился? Елку обычно на 1 августа делают… А, в этом году забыли… Правильно, из-за аттракциона с бабами. Ну, Щуп, ты и ходок!».

И вот теперь это все, гражданское, чумовое – осыпалось шелухой. К листопаду подвигла и странная перемена в бобрах – в них эти понятия, такие вечные, такие мужские – тоже исчезли. Каптер-то не врал… Получалось, унижение – послушание. Потому что его НА ВРЕМЯ - требуют от тебя обстоятельства. Притом те, что сильней тебя. А унижение – оно только твое, до него никому нет дела, не проиграет страна, не падет крепость, никто не кашляет, не простужается. Муха за забором не сдохнет. Только свой образ унизишь, который, собственно, никто и не знает, кроме тебя.

Отвлечемся еще! А неправда ли, жизнь иногда требует неожиданных поз? Начальник дурак, сосед алкоголик запойный. Полюбила другого жена. Или – страна изменила … Жизнь иногда принимает недоступные пониманию формы. Ждал-то другого! А она - эвона как! Что же, достанете образ чести своей, и будете тыкать – в отделе, в бригаде, в семье? Или неприятности – они не про нас? Жить будем со шпагой наперевес, будем разить противников налево-направо, и на руках у Прекрасной Дамы в замке хрустальном примемся умирать, да и не умрем, а взасос поцелуемся... Такой будет жизнь?

Ну и ладно тогда. Ну и ладно. Сейчас речь о Длинном! Не думал он в то утро о высоких материях: не залетел на тренаж – и лады…