Диверсант. Том 5

Глава 1

Звук нарастал справа, со стороны верхней дороги. Двигатель ревел на высоких оборотах, кто‑то газовал, продавливая гравий. Мотоциклетная коляска тяжело плюхалась в рытвины, и этот металлический лязг я отличил бы из тысячи.

«Сука…»

— Гена, уводи людей! — я толкнул Сидорова в сторону густого подлеска, куда уже нырнул Рымша, ведя под уздцы единственную лошадь. — Вместе с Рымшей! Гони вперёд, не оглядывайся!

Сидоров кивнул и погнал Келлера перед собой, следом за Рымшей и лошадью. Юзеф, прижимавший к груди завёрнутый в тряпку инструмент, двинулся следом. Марта шла рядом с Краузе, подставив ему плечо. Шварца — связанного, с затянутым ртом — Тарасов перед уходом передал Сидорову вместе с концом короткой верёвки. Рот шёл сам; здоровая рука оставалась привязанной к ремню под рубахой, а перебитая лежала на перевязи.

Мы остались на гребне. Миша уже лежал за толстым выворотнем, сдвинув автоматный приклад к плечу. Я отбросил жердь, на которую опирался от самого карьера, и упал рядом, проверяя магазин «Вальтера». Песок на бруствере был мелкий, сыпучий, он сразу забился под ногти, когда я вцепился в землю, чтобы удержать тело на уклоне.

Из‑за поворота дороги вылетел «Цундап». Водитель сидел низко, вжав голову в плечи, а стрелок в коляске возился с пулемётом, пытаясь развернуть ствол в нашу сторону.

Я выстрелил первым. Пуля попала водителю в грудь, он резко подался назад, руки сорвались с руля. Мотоцикл повело, он воткнулся передним колесом в мягкий грунт обочины и завалился на бок. Двигатель захлебнулся и заглох.

Второй немец оказался проворнее… он выпрыгнул из коляски ещё до того, как транспорт коснулся земли, перекатился и ушёл за колесо. Пулемёт он бросил, но карабин снял с плеча мгновенно. Грохнул выстрел. Пуля взбила фонтанчик песка в полуметре от моего лица.

Но я… не стал бросаться через открытое пространство добивать противника. Отполз вдоль кромки, прижавшись к земле, перевалил за выступ и приподнялся с другой стороны. Немец увидел движение, перенёс ствол, открываясь. Тарасов закончил схватку одной очередью. Второй дёрнулся, карабин выпал из рук, и он осел на песок.

Сразу после стрельбы меня… просто прорвало кашлем. Я упёрся лбом в холодный, влажный корень выворотня и стоял так, судорожно хватая ртом воздух, пока рёбра не перестали ныть. Тарасов проверил дорогу и обоих погибших. Снял с убитого бинокль, стащил кожаную сумку старшего. Проверил патроны в подсумках, отстегнул их и ссыпал трофеи в вещмешок. У мотоцикла было перебито управление и навылет прострелено колесо. Заводить его или пытаться впихнуть в обоз не имело смысла — обоза‑то и не было, одна лошадь.

Пока капитан возился у дороги, я раскрыл сумку старшего. Внутри лежала дорожная схема, испещрённая карандашными пометками. На ней был нанесён нижний путь, ведущий к восточной гриве. Смолокурни на схеме не значилось. Судя по карандашной стрелке, погоню пустили по нашим следам от шоссе, а не к конкретному месту.

Так что тела мы оставили прямо на дороге. Замести следы, спрятать мотоцикл и два трупа за оставшиеся минуты мы тупо не успевали.

— Уходим, — я поднялся, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Рымша показал срез. Бежим.

Мы рванули по узкой тропе, уводящей вверх по склону. Тарасов шёл первым, проверяя каждый изгиб. На самом крутом участке, где тропа почти вертикально врезалась в глинистый берег, он остановился, спустился на пару шагов и подставил руку. Я ухватился за его мозолистую ладонь, и капитан рывком втащил меня на гребень — там, где иначе пришлось бы тратить драгоценные секунды на карабканье по скользкому корню.

За изгибом оврага ждали свои. Сидоров выскочил из‑за кустов с автоматом, но тут же опустил ствол, узнав Тарасова. Рымша стоял рядом с лошадью, удерживая её под уздцы. Животное нервно прядало ушами. Марта прижимала к себе узел с швейными принадлежностями. Юзеф сидел на бревне, привалившись к стволу, и тяжело дышал. Четверо немцев под караулом устроились у дерева: Краузе вытянул раненую ногу, Келлер скорчился рядом, Рот сидел с закрытыми глазами, Шварц — связанный, с кляпом, привалившись к корню.

Лошадь была одна. Те медицинские тюки, что Марта успела сшить для переноски на себе ещё в карьере, лежали на спине животного, притороченные поверх седловки. Остальной груз — документальный свёрток, оружие, кое‑какая еда — распределили по людям.

Я передал Гене добытую дорожную схему. Тот развернул её на колене, сверил карандашные пометки с тем, что знал сам, и ткнул пальцем в нижний путь к восточной гриве.

— Пойдут сюда, — сказал он. — Значит, нам — выше и левее, через срез Рымши.

— Так… ближайшую погоню мы сняли…

— Я слышал ещё один мотор, — подметил Сидоров.

— Я знаю, но там явно не мотоцикл… может…

— Если не мотоцикл, — включился в беседу Рымша. — Если что-то большое, машина там, или грузовик, они могут объехать карьер!

— Тогда нам нельзя больше останавливаться, — подвёл я итог.

На третьем повороте капитан сбавил шаг и поднял кулак. До полудня ещё оставалось время, а значит, пост снять ещё не должны были.

Тарасов подал условный оклик — три коротких свиста. Рымша остановил лошадь и замотал башкой в разные стороны, явно сел на панику. Да и немцы заметно оживились, начали переглядываться, не понимая, что происходит.

Через минуту из‑за густого ельника вышел боец. Он узнал Тарасова, но, увидав за его спиной вереницу людей с пленными немцами и лошадь с тюками, замер с удивлением на лице. Я махнул рукой, подзывая его, но тот не сразу ринулся в мою сторону. Видел форму, понимал, что что-то не так.

— Так, иди сюда! — крикнул я. — Надо, чтобы ты передал кое-что Зыкову.

Именно упоминание Зыкова сработало как нужно. Парень подошёл к нам, но оружие не убирал, его явно напрягало столько «немцев».

— Свои, — сухо произнёс Миша. — Выдохни.

И только после того, как оружие было опущено, я заговорил:

— Передай Зыкову: я, Тарасов и Сидоров — вернулись. С нами четверо пленных, трое гражданских и лошадь с медицинским имуществом. Скажи, что ближайшую погоню мы сняли, но с дороги слышали ещё один мотор. Уходить пока не надо. Вели ему ждать нас и… скажи, что придём другим ходом, дабы не привести за собой врага.

Дозорный кивнул, запоминая.

Сидоров тем временем развязал один из медицинских тюков, притороченных к лошади. Достал оттуда один целый, непромокаемый перевязочный пакет и протянул гонцу.

— Отдашь Даше лично в руки, — сказал Гена. — Она увидит и поймёт, какой груз везём.

Самая ценная папка с чёрной полосой и журнал Шварца оставались у Гены за пазухой, туго перетянутые бечёвкой.

Дозорный получил разрешение оставить пост для доставки сообщения. Тарасов, пока лошадь переступала с ноги на ногу, сбегал к подступам, проверил, нет ли свежих следов, и вернулся на своё место в голове колонны.

На следующем тихом отрезке пути, когда тропа выровнялась и пошла вдоль гривы, Краузе подал голос.

— Господин, — он говорил по‑немецки, тихо и устало. — Далеко ли до вашего врача?

После смены повязки на складе рана на его голени болела меньше. Но многочасовая ходьба по лесу, долгое нервное напряжение и потеря крови вымотали его до предела. Он смотрел на моё лицо. Пытался понять, можно ли теперь спросить прямо, без увёрток.

— Недалеко, — ответил я. — Не переживай, осмотрим.

Он улыбнулся мне, назвал ещё раз господином и коротко кивнул.

Марта, шедшая рядом с отцом, услышала последние слова. Она обернулась, достала из узла флягу и передала мне:

— Пускай попьёт… он заслужил.

Я кивнул, передал флягу Краузе. Тот отпил, но упиваться не стал и отдал её обратно без лишних слов.

К смолокурне вышли примерно к часу дня.

Зыков получил сообщение от гонца и успел подготовиться. Он раздвинул стоявшие у навеса пустые ящики и бочки, поставил бойцов на подступах с автоматами и подготовил место для тяжёлого груза.

Нас встретили назначенные для конвоя люди. Рымшу направили к навесу — ставить лошадь и разгружать тюки. Марта пошла следом, неся свой узел и отцов инструмент. Юзефа усадили на бревно у костра, и он так и не выпустил из рук завёрнутую в тряпку стамеску с рубанком.

Я же после короткого рукопожатия с Зыковым показал ему связанного Шварца в чужой рабочей одежде.

— Этого ублюдка зовут Шварц, — начал я. — А это остальные: Краузе, Келлер и Рот.

— О, и этот урод жив? — Зыков кивнул на Рота. — Я вот прям чуял, что эта тварь вернётся.

— Да. Что там с пятым?

— В смысле?

— Кноль? Жив, не придушил его?

— Пф, обижаешь, жив, урод… один раз попытался сбежать, так его Славка с сапога чуть не убил. В висок попал, а того аж трясти начало. Ты бы слышал, как Даша верещала…

— Слава как?

— Плечо плохое, — Улыбка с его лица сошла сразу. — Михалыч чистил ему дважды, рука пока на перевязи. Но ругается — значит, жить будет.

— Фрол?

— Спит. Вторые сутки почти не встаёт. Разбудили один раз, поел — и снова лёг.

Он поймал мой взгляд и больше не шутил. После этого поручил двум бойцам принять немцев, а сам прошёлся вдоль строя, проверяя, где связаны руки, где просто стянуты ремни и кто ранен. Гена Сидоров подошёл к старшине и передал ему тяжёлый свёрток с папкой и журналом.

В общем, пленных увели под усиленный конвой. Документы забрал Зыков. К медицинскому грузу, который Рымша снимал с лошади, уже спешили Даша и Борис Михалыч.

Увидев Дашу, я не сдержал улыбку. Правда, не бросился к ней, а подошёл к Борису Михалычу:

— Есть кто-то из посыльных от Лещёва?

— Трое, — он протянул мне руку. — А чего?

— Мне нужно, чтобы кто-то передал ему: налёт мы сорвали, пост разгромили, документы забрали. Даже главного взяли. Но город нас уже ищет, так что пусть не считает квадрат безопасным.

Борис Михалыч коротко кивнул и подозвал к себе кого-то из чужаков. Тот принял доклад, отсалютовал мне и побежал в понятном направлении. Даша коротко чмокнула меня в щёку, но… ничего не сказала. Сразу же пошла к раненому, ну а я — вслед за ней. Вскоре понял, почему она так спешила.

Алёхе было совсем хреновенько…

— Ген, — я окликнул Сидорова. — Тащи сюда всё медицинское, что добыли!

Вскоре появился даже Слава и сделал то, чего я не ожидал. Он подошёл и обнял меня:

— Командир, я ведь так и не поблагодарил тебя… за всё…

Я, если честно, замялся… Слава, видя моё состояние, отпустил меня, кивнул Тарасову и помог одному из наших приподнять Алёху. Тот ещё не пришёл в устойчивое сознание, но на голос друга повернул голову, попытался сфокусировать взгляд. Гринь принёс из ручья воды, бережно поддерживал его сбитую, опухшую ступню.

Даша задержала на мне свой взгляд, еле заметно улыбнулась и переключила всё внимание на тюки, которые перетаскивал Гена. Михалыч в это время осматривал Алёху.

— Много принесли? — спросил он, не оборачиваясь ко мне. — Что там есть?

— Перевязочного материала много. Есть ампулы и лекарства, но это вы с Дашей сами разбирайте. Главное — теперь не придётся кипятить одну и ту же тряпку по третьему разу.

И после этого я наконец просто опустился на землю возле Даши, прислонившись спиной к навесу. Я… всё… я устал.

Принёс всё, что мог. Вывез гражданских, притащил пленников, и теперь… мне просто хотелось спать.

— Стас? — голос Даши вывел меня из… не знаю, дремоты, что ли… — Ты как?

Я ничего не ответил, но через мгновение почувствовал её касание. Она послушала моё дыхание, прижала ладонь ко лбу. Посмотрела на губы и спросила:

— При кашле кровь идёт?!

— Чуть-чуть, — честно ответил я. — С мокротой… так что, выздоравливаю.

— Выздоравливаешь? — она чуть ли не прошипела. — Стас!

Я открыл глаза, посмотрел ей в лицо и улыбнулся, но следующими словами она просто поставила меня перед фактом:

— Если мы снимаемся с этой позиции, — она говорила и не сводила с меня глаз, — ты идёшь только после моего осмотра. Либо медленно и под присмотром, либо как лежачий на носилках. Понял меня?!

Я посмотрел на лошадь, привязанную Рымшей к стволу сосны. Потом на Алёху, на раненого из группы Лещёва с пробитым бедром. Единственное место на животном было нужнее им.

— Ладно, — согласился я. — Осмотришь и решишь.

Даша отошла от меня, и на смену ей пришёл Зыков. Он долго смотрел на меня, долго о чём-то думал, и, наконец, протянул:

— Немцев куда девать, командир? И что с ними вообще делать?

— Пока сильно не бить, — попытался пошутить я. — В общем, Краузе — нормальный мужик. Да, враг, но пока он на нашей стороне. Келлер — связист немцев, он нужен живым. Рот… ну ты знаешь.

— А что за Шварц? Где ты его достал?

— Ты не представляешь, через что мы прошли, — улыбнулся я. — Прикинь, нас хотели просто авиацией разнести!

— Чего? — Зыков аж глаза округлил. — Ты это…

— Шварц — тот, кто должен был отдать приказ. Приказ он отдал, но другой, не без моей помощи. Короче… долго рассказывать. Налёт на болота и деревни мы сорвали и, может, выиграли несколько дней. Но после комендатуры и склада нас ищут уже по-настоящему.

— Так… и что делаем дальше?

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Так, помоги подняться…

Старшина помог мне встать, затем дал опереться на его плечо, и мы вернулись к носилкам, на которых лежал Алёха. Рядом с ним Даша раскрывала тюк. Борис Михалыч перебирал ампулы, читал этикетки на банках. Гринь держал Алёху за плечо. Слава сидел рядом на корточках и что‑то рассказывал ему вполголоса — про дорогу, про мост, про то, как они выбирались из канала.

Я стоял… и наблюдал за ними. Мысленно улыбался…

Налёт мы сорвали. А ещё притащили перевязочный материал и лекарства, которые могли дать раненым шанс. Уже немало.

Затем я повернулся и оглядел это место…

Марта уже раскроила несколько полос ткани и теперь сворачивала их в тугие рулоны, укладывая в чистый мешок. Ганна резала марлю, считая под нос куски. Они работали молча, но слаженно, будто делали это вместе не первый раз.

Юзеф сидел у костра и точил свою стамеску о плоский камень. Рымша возился у лошади, перетягивая подпругу и проверяя копыта — дорога по лесу была каменистой, и он боялся, что лошадь захромает. Петька сидел рядом с Юзефом и заворожённо смотрел, как стамеска скользит по камню. Кот Мурзик, вылезший из‑за пазухи Петьки, свернулся клубком у ног Юзефа и грелся у костра.

Люди Лещёва, расположившиеся поодаль, тоже ожили. Один из них подошёл к навесу и спросил у Зыкова, нельзя ли получить чистую повязку — старая на его руке уже третьи сутки не менялась. Зыков посмотрел на Дашу. Та улыбнулась, кивнула, а после молча указала на тюк с марлей.

Перевязочного материала оказалось много. С лекарствами ещё предстояло разобраться Борису Михалычу и Даше, но хотя бы чистые бинты теперь не приходилось делить по последнему куску.

Я смотрел на всё это и думал: вот ради чего стоило лезть в комендатуру. Тарасов подошёл и встал рядом. Он молча протянул мне кусок сухаря и флягу с водой. Я взял и откусил…

Сухарь был чёрствым, почти каменным, но желудок принял его без протеста.

— Стас, — наконец, заговорил он, наклонив голову. — Что делать будем с этим Шварцем? Ты знаешь?

— Знаю.

— Расскажешь?

— Потом.

Тарасов не стал давить. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять: если командир говорит «потом», значит, план уже есть, но говорить о нём раньше времени — значит сглазить. Миша закинул автомат за спину и пошёл проверять охранение.

Зыков подошёл ко мне, когда я уже не мог стоять и просто сел, глядя на Алёху. Он встал за моей спиной и начал переминаться с ноги на ногу.

— Командир, — заговорил он. — Люди Лещёва хотят уходить отдельно. У них свой маршрут, на юг.

— Пусть уходят. Но после того, как Михалыч посмотрит их раненого. До ближайшей развилки идут с нами, там заберут своего и свернут на юг. И дай им перевязочный материал. Сколько можем — столько дадим.

Зыков кивнул и пошёл к людям Лещёва.

Даша закончила с Алёхой. Новая повязка белела на его голове, чистая, тугая, без подтёков. Алёха дышал ровнее. Гринь поправил одеяло и сел рядом, положив руку на край носилок.

Даша поднялась, отряхнула колени и подошла ко мне. Села рядом и положила руку на мою ногу.

— Ты бледный, — сказала она.

Я только хотел что-то ответить, но кашель снова подкатил к горлу. Я прижал рукав ко рту и просидел так полминуты, пока спазм не отпустил. На ткани осталась розовая полоса, и Даша это видела. Она ничего не сказала. Просто встала, принесла из тюка чистый бинт и протянула мне.

Зыков уже командовал погрузкой. Рымша привязал тюки к лошади по бокам, сверху уложил одеяла. Раненого из группы Лещёва с пробитым бедром посадили в седловку, привязав ремнём, чтобы не свалился. Алёху уложили на носилки — Слава взял передние жерди, Гринь — задние. Краузе, которому Костя успел сменить повязку, шёл сам, хромая, но держась. Келлера поставили между двумя конвоирами. Шварца вели на верёвке. Рот шёл рядом сам. Кноля, всё ещё шатавшегося после удара, поставили в середину конвоя между двумя бойцами.

Марта с Юзефом пристроились в середине строя. Она несла свой узел, он — инструмент. Рымша вёл лошадь. Петька с котом за пазухой трусил рядом с Юзефом.

Я поднялся, придерживаясь за столб навеса, и смотрел, как люди выстраиваются в колонну. Лошадь фыркала, переступала. Тюки позвякивали друг о друга. Носилки скрипели под весом Алёхи. Слава шёл ровно, не спотыкаясь, и я видел, как он время от времени оглядывался назад, на лицо товарища.

Даша подошла ко мне в последний раз и без предупреждения расстегнула мне ворот.

— Обещал осмотр, — напомнила она. — Дыши.

Я дышал. Она прижалась ухом к моей спине — сначала справа, потом слева, под лопаткой, — и заставила вдохнуть глубже. На втором вдохе меня согнуло кашлем. Потом она взяла меня за запястье и долго считала, глядя куда-то мимо меня.

— Хрипы справа внизу, — сказала она наконец. — Жара пока нет, и на том спасибо. Значит, так: лошадь — для раненого из группы Лещёва и тюков. Ты идёшь пешком, но медленно. Если начнёшь отставать — сажаю на лошадь вместо тюка. Тюк бросим.

— Тюк не бросим, — парировал я.

— Тогда не отставай.

Она ушла к носилкам, к Алёхе. Я посмотрел ей вслед, потом на колонну, потом на дорогу. Лес стоял ровный, сосновый, с сухой хвоёй под ногами. Солнце перевалило за полдень. До линии фронта — далеко. До своих — ближе.

Я тронулся с места и пошёл рядом с Зыковым, в передней трети колонны. Кашель снова рвался наружу, ноги гудели, но сейчас от меня требовалось только не отставать и не мешать людям делать свою работу.

Чёрт возьми, у нас получилось. Не всё. И не навсегда. Но налёт сорвали, людей вывели, лекарства принесли.

Позади, у навеса, где ещё минуту назад лежал Алёха, осталась тёмная полоса на земле. Старая повязка, пропитанная кровью и грязью.

Наша колонна двинулась. Впереди был ещё один переход — к новой стоянке, где раненых можно будет уложить, а мне хотя бы несколько часов не придётся никого вытаскивать из-под огня...

Глава 2

Колонна шла по сухой гриве без остановок, и я старался держаться впереди. Не с какой-то конкретной целью, мол, я должен вести, а… ноги вели меня самостоятельно! Я был на своей волне, думал о том… что…

«Чёрт возьми, нам просто нужно дойти и всё… и спокойствие!»

Зыков догнал меня на первом же повороте тропы. Он минут пять шёл молча, сбоку от меня, а потом взял за локоть и мягко развернул меня назад, к тому месту, где Рымша вёл лошадь с тюками.

— Рымша дорогу показывает, — сказал он. — Охранение расставлено. Командиру незачем первым каждую яму искать.

Я хотел сказать, что яму мне находить как раз полезно — от этого голова работает лучше, чем когда ты плетёшься в хвосте. Но Зыков смотрел так, что спорить не хотелось. Не злобно смотрел, а устало. Так смотрят люди, которые уже десять раз потеряли командира, когда тот полез вперёд, и одиннадцатый раз не хотят его терять.

Я сдался и пристроился рядом с лошадью. Даша шла с другой стороны, у стремени лещёвского раненого, и время от времени поправляла ремень, которым его примотали к седловке, чтобы парня не мотало на ходу. Она мельком глянула на меня, ничего не сказала, но чуть замедлила шаг, подстраиваясь под мой. Я это заметил, но ничего не сказал. К слову, она тоже молчала… видимо, ей просто хотелось находиться рядом.

Через полверсты тропа вывела на широкую сухую площадку, которая представляла собой бывшую лесную сечку, поросшую молодыми соснами. Земля тут была твёрдая, утоптанная, без ям и корней.

— Привал, — сказал Зыков. — Борис Михалыч, осмотри раненого.

Лещёвского бойца с простреленным бедром сняли с лошади. За первые полверсты повязка снова намокла, а нога ниже раны набрякла. У смолокурни Михалыч только проверил, не возобновилась ли кровь: времени на полный осмотр тогда не было. Двое из его группы подхватили под руки, помогли сесть на перевёрнутое бревно. Парень — а он реально был совсем молодым — морщился, когда ему двигали ногу, но ни звука не издал. Он держался. Борис Михалыч присел перед ним, разрезал штанину, снял повязку.

Я стоял рядом, но не вмешивался. Михалыч работал молча, сосредоточенно. Разводил края раны, промывал, накладывал тампон. Рана была рваная — пуля вошла и вышла, задев кость. Не смертельно, но ездить на лошади с такой ногой — значит потерять её через три дня.

— Ну что? — спросил один из лещёвских, здоровый мужик с рыжим чубом.

— Жить будет, — ответил Михалыч, не поднимая головы. — Но дальше на лошади — нельзя. Кость задета, осколки держатся на честном слове. Каждая встряска — новый сдвиг.

— Значит, на лошади нельзя, — повторил рыжий. — А идти… блин, а что делать-то?

— Нести. Аккуратно… очень аккуратно!

Рыжий обернулся к своим. Трое из них были теми самыми посыльными Лещёва; ещё четверо пришли вместе с ними и всё это время держались у смолокурни поодаль. Всего их было семеро, считая раненого: шестеро на ногах — четверо помоложе и двое пожилых, но крепких, — и один раненный в бедро. Для деревенских мужиков, привыкших таскать мешки и брёвна, носилки были знакомым делом.

— Отдайте лошадь, — заговорил второй, помоложе, с тёмными усами. — У нас южный ход. Свои семьи, свой раненый. Раненого понесём, а поклажу навьючим. Нам до своих хуторов — два перехода, если с лошадью. Пешком — четыре.

Рымша, стоявший у лошадиной головы, не выпустил повод. Он вообще не шевельнулся, только пальцы на поводе побелели. Я его понимал: без лошади медицинские тюки, которые Марта сшила ещё в карьере, снова легли бы на плечи людей, идущих на пределе.

Лещёвские смотрели на меня. Старшим у них был Илья — тот самый, которого Лещёв в своё время отправил со мной к мосту. Говорить он выслал рыжего. Может, так было принято у них, может, Илья просто не хотел разговаривать с человеком, который привёл в их лес пять пленных немцев и трёх гражданских. Мне было всё равно, кто говорит, если суть проста: лошадь нужна всем, а она одна.

Я посмотрел на Алёху. Он лежал на носилках, которые Слава и Гринь несли вдвоём, сменяясь с другой парой бойцов. Даша меняла ему повязку каждые два часа, и каждый раз бинт был тёмным от жидкости, которая сочилась из раны. Михалыч говорил: сотрясение, перелом височной кости, нужен покой и наблюдение.

— Ладно, — сказал я. — Вот как сделаем.

Все повернулись ко мне. Даже Краузе, который шёл в середине конвоя, повернул голову.

— Вашего раненого будете нести на носилках. У вас хватает ходячих, чтобы менять носильщиков каждые двадцать минут. Шестеро ходячих — это три пары. Также вы получите перевязочный материал — Даша выделит долю, о которой договаривались. Еду на первые переходы.

Рыжий открыл рот, но я поднял руку.

— Лошадь остаётся при медицинской группе. Если Алёха провалится или сорвутся носильщики, без неё мы его не вывезем.

Рыжий посмотрел на своих, потом на раненого. Тот сидел на бревне и слушал. Ничего не сказал. Только кивнул — рыжему, не мне.

— А Язэп? — спросил рыжий.

— Язэп идёт с вами, — сказал я. — Я, как и обещал Лещёву, возвращаю его.

Рыжий кивнул. Развернулся и ушёл к своим. Люди Лещёва уже мастерили носилки из двух жердей и плащ‑палатки. Раненого переложили, пристегнули ремнём. Рыжий забрал у Даши перевязочный материал — два тюка бинтов, упаковку тампонов, банку йода. Михалыч подошёл к нему и три минуты говорил, показывая на пальцах, когда менять повязку и как остановить кровь, если начнётся. Говорил подробно, дважды повторяя одно и то же, будто хотел вложить в чужую голову всё, что умел сам. Потом замолчал на полуслове, и я понял: он уже прикидывает, кому из двух групп нужнее.

Потом Илья подошёл к Алёхе. Постоял над носилками, посмотрел на его лицо. Снял шапку, перекрестил его — не как покойника, а как живого, которому ещё идти и идти. Потом надел шапку и пошёл к своим.

— Михалыч, — я повернулся к врачу, видя, что тот собирается кое-о-чем спросить. — Я не отпускаю тебя с твоими, мне нужна твоя помощь.

Борис Михалыч сощурился.

— Что?

— У меня есть тяжелораненый, понимаешь? Ты ему нужен больше, чем своим. Пока что…

— Мы не против, — послышался голос Ильи. — С Лещёвым я поговорю, объясню что и как… да и второй врач у нас есть.

Михалыч молчал. Потом собрал свои инструменты, пересчитал ампулы, аккуратно уложил в седельную сумку.

— Ладно, — сказал он. — Где бы ни были, я вернусь.

— Договорились.

По дороге к лошади он мимоходом глянул на ногу Краузе, тронул край повязки двумя пальцами и бросил, не оборачиваясь:

— До вечера дотерпит. Потом посмотрю по-человечески.

Лещёвские ушли на юг. Их колонна — восемь человек, вместе с Язэпом, — свернула с тропы в низину, и через минуту деревья закрыли их.

Мы стояли на сечке и смотрели им вслед. Или, по крайней мере, я смотрел. Остальные уже занимались делом: Рымша проверял лошадь, Зыков пересчитывал людей, Даша перетягивала медицинские тюки на спине животного.

— Так, — послышался голос Зыкова. — Снимаем тюки с лошади. Распределить между свежими носильщиками. Гена, Миша — по тюку. Ещё два — свободным бойцам. Носилки берут Гринь и Костя. Слава, — он поймал взгляд бойца, — ты жердь одной рукой держал полперехода, я видел. Больше не держишь. Идёшь рядом и говоришь с ним, он на твой голос поворачивается. Фрола не грузить вообще, он и себя-то еле несёт. Антось — при бумагах, к нему не лезть. Петька — ничего, ты и так кота тащишь.

Пока снимали тюки, меня снова согнуло кашлем. Я отвернулся, переждал спазм и только потом спросил:

— А я?

Зыков лишь покачал головой.

— Ты — на лошадь, — сказала Даша. — Пока она не понадобится Алёхе.

Я открыл рот. Хотел сказать, что лошадь нужна для раненых, что я дойду ногами, что командир не должен ехать верхом, когда его люди идут пешком. Я уже набрал воздуху для всей этой тирады, когда Даша, не говоря ни слова, сняла с меня вещмешок и протянула его Тарасову. Тарасов принял, повесил на плечо поверх своего автомата и отвернулся.

Потом Даша подошла к лошади, проверила стремя и подставила мне руку.

— Влезай, — сказала она.

Тон был такой, что спорить не имело смысла. Я сел на лошадь. Впервые за… я даже не помню сколько дней, моё тело оказалось выше земли больше чем на полметра. Спина выпрямилась, ноги встали в стремена, и давление на пятки ослабло. Лошадь переступила, привыкая к новому весу, и фыркнула.

Через полчаса такой езды, во время которой меня просто «долбила» совесть, Рымша обернулся и сказал, не замедляя шага:

— К вечеру дойдём до двора. Там живёт Ванда, сестра Марты.

Это имя было мне незнакомо. А вот Марта, шедшая рядом, подняла голову и улыбнулась:

— Ванда моя старшая, — сказала она тихо. — Ей сорок два.

— И она примет нас? — удивлённо спросил я.

— Да.

— Одна живёт?

— Да, — кивнула Марта. — Мужа забрали в первый день войны, на восток угнали. Она одна. Двор большой: изба, сушильня, сарай, баня. И пристройка была — столярная, но уже давно стоит пустая.

Так ладно…

— А ты-то откуда знаешь про этот двор? — спросил я Рымшу.

— Заказы возил, — ответил он, не оборачиваясь. — Ремонтировал там подводу и колесо менял. Место хорошее. В стороне от дороги, подход со стороны леса не выводит к воротам напрямую. Со всех сторон — деревья, а за ними — овраг и ручей.

— Немцы бывают?

— Если и бывают — не видела, — ответила за него Марта. — Рымша говорил: мимо проезжали дважды, но во двор не заходили. Дорога дальше, а к двору ведёт только лесная тропа.

К вечеру, когда солнце уже висело над верхушками сосен и красило стволы в рыжий, мы вышли к двору.

Он стоял в ложбине, окружённый старыми елями и зарослями орешника. Из‑за деревьев сначала увиделась крыша, потом стена избы, бревенчатая, проконопаченная мхом. Потом — всё остальное: большая сушильная постройка с откидными рамами, сарай с односкатной крышей, баня, приземистая, с трубой. И пристройка, которая представляла собой маленькое здание с узкой дверью и окном без стёкол. Бывшая столярная, как Марта и говорила.

Двор был обнесён низким забором из жердей, за которым был огород. Ещё там был колодец с воротом, а за баней дровяной навес и стожок сена, наполовину растащенный.

Зыков остановил колонну за деревьями, в ста шагах от забора.

— Два бойца — проверить лесной выход и водопой, — сказал он. — Рымша, где тропа выходит к дороге?

— Вон там, — Рымша указал рукой. — За ельником, налево. Шагов… триста, наверное.

— Так, проверяем! Если всё чисто, знак… — он задумался на миг. — Два хлопка. Если там немец, один раз!

Двое бойцов ушли и вскоре растворились в ельнике. Мы ждали. Лошадь подо мной переступала, крутила головой. Я держал повод и смотрел на двор. Тихий, пустой, далёкий от дороги. От трубы избы шёл дым — слабый, редкий. Кто‑то топил печь.

Через три минуты — два хлопка. Чисто.

— Марта, — я обернулся к ней. — Ты и Юзеф — первыми. Идите к калитке. Обычный визит, дочь к сестре. Мы подождём.

Марта кивнула. Юзеф встал, спрятал стамеску за пазуху и пошёл рядом с дочерью. Они вышли из‑за деревьев и пошли к забору. Я же в это время слез с лошади… точнее, сполз по её боку. Ноги подломились, но Даша успела поймать меня под локоть.

И через минуту, когда Марта подошла к калитке, появилась та самая Ванда. Она была выше сестры, шире в плечах, с тёмными волосами, убранными под платок. Руки у неё… были прям крупные! Она увидела Марту, и её лицо изменилось. Сначала — даже я видел — она была рада, а вот затем, увидев нас остальных… явно испугалась.

— Марта! — голос у неё был низкий, хрипловатый. — Ты… ты что привела?!

— Ванда, пусти, — Марта открыла калитку. — Это свои. Пожалуйста.

Ванда стояла на крыльце и смотрела. Я вышел вперёд — без оружия на виду, руки опущены.

И только по тому, как её лицо пошло пятнами, а рука за спиной нащупала дверной косяк, я вспомнил, что на мне надето.

Немецкий китель. Знаки обер-ефрейтора. Вторые сутки подряд.

— Это чужое! — быстро сказала Марта. — Ванда, это чужое, он его с убитого снял!

Ванда не ответила. Она смотрела мне за спину, где из-за деревьев выходили остальные: Зыков, Тарасов, Сидоров. Гринь и Костя с носилками. Рымша с лошадью. И пленные — пятеро немцев, которых вели конвоиры. Тарасов шёл вплотную ко Шварцу, плечом к плечу, и правая рука капитана лежала у того под рёбрами. Немец молчал и смотрел себе под ноги.

— Божечки… — Ванда отступила на шаг. — Марта, ты обещала приехать с отцом! А привела целую войну!

— Ванда, — Марта говорила быстро, по‑польски. — Это Стас. Помнишь? Ковальчик. И эти люди — с ним. Они нуждаются в крыше. На несколько дней.

— Несколько дней! — Ванда посмотрела на пленных. — А эти? Эти зачем?!

— Пленные, — сказал я. — Они не войдут в дом. Я размещу их отдельно.

— Отдельно?! Куда?!

Я указал на пустую лесную постройку, стоявшую метрах в пятидесяти от жилого двора, за баней. Она была старая, с просевшей крышей, но с целыми стенами и дверью.

— Туда. Мой человек сначала проверит. Если внутри чисто и сухо… там и привяжем пленных. Выставим дозор в лесу, между постройкой и дорогой. Больные и врач… разместятся в сушильне. Гражданские — в доме и пристройке. Кухня — ваша. Никаких часовых у печки.

Ванда смотрела на меня и, кажется, вообще ни черта не понимала. Да и… на кой-чёрт ей эти гости?!

— А еда? — спросила она. — Да сколько вас вообще?!

— Двадцать восемь, — спокойно сказал Зыков у меня из-за спины. — С пленными и с гражданскими.

Ванда посмотрела на свой огород, на погреб, на колодец — будто вслух считала, на сколько дней ей всего этого хватит.

— Я вас всех…

— На ближайшие дни у нас есть свои запасы, а за расход ваших… мы заплатим. Как скажете! Трудом, добычей, что пожелаете.

Ванда открыла было рот, но тут же закрыла его, затем посмотрела на Юзефа, который стоял рядом с ней, прижимая к груди свой свёрток со стамеской и рубанком.

— Отец, — сказала она. — Вы тоже с ними?

Юзеф молча кивнул.

— А мастерская? — она указала на пристройку. — Там, знаете ли, можно работать. Если кто-то умеет.

— Умеют, — сказал я. — Рымша — колесник, Юзеф — столяр. Заказчиков принимайте только в пристройке, у внешнего края двора. К сушильне и лесной постройке — проход закрыт. Посторонние не ходят.

Ванда помолчала. Потом посмотрела на Марту, на её руки, в которых был узел со швейными принадлежностями.

— Ладно, — сказала она. — Заходите. Но я сначала покажу, куда ставить лошадь. И не в огород, не в огород!

Зыков отправил двух бойцов проверить лесную постройку. Они вернулись через минуту: доложили, что она пустая, сухой пол, целая крыша, дверь закрывается. Одна стена — с щелью, но не сквозной. Поставили туда Шварца, Краузе, Келлера, Рота и Кноля. Краузе, к тому моменту уже еле стоявшего на ногах, усадили на пол. Келлера положили рядом. Рот сел сам, привалившись к стене. Кноля, всё ещё шатавшегося после удара, уложили у дальней стены. Шварца — привязали к вбитому в стену костылю, который нашёлся здесь же.

Рота почти сразу вывели обратно к Михалычу. Тот снял грязную повязку, промыл руку, наложил шину и только после этого велел вернуть пленного под конвой.

С ними я оставил двух конвоиров. Ещё двоих оставили в лесу, между постройкой и дорогой.

Алёху занесли в сушильную постройку. Гринь и Костя опустили носилки на землю, и Даша тут же принялась за него. Следом туда же завели Фрола — старик за весь переход не сказал и трёх слов, а на пороге сел прямо на пол, и поднимать его не стали. Сушильная была большой, с высоким потолком и откидными рамами, через которые раньше подавали сено и лён. Теперь рамы были закрыты, но внизу, у пола, гулял сквозняк.

Я зашёл проверить. Ванда шла за мной и ворчала:

— Старая она, сушильня-то. Продувает насквозь. Я тут сено сушила в прошлом году — так всё выстудило. Зимой не топится, холод идёт от пола, как от погреба.

Я посмотрел на пол. Он был дощатый, но доски отстали от лаг на полпальца, и между ними были щели. Холодный воздух тянул снизу, из-под фундамента.

Юзеф, до этого стоявший молча у стены со своим инструментом, вдруг шагнул вперёд.

— Покажите нижние рамы, — сказал он.

Ванда посмотрела на него, потом на меня. Я кивнул. Она повела его к дальнему углу сушильни, где у пола были деревянные задвижки — старые, рассохшиеся. Юзеф присел, тронул одну, потом вторую. Повернулся к Рымше, который стоял в дверях.

— Здесь можно всё закрыть, — сказал Юзеф. — Рамы кривые, но, если подложить клинья, встанут. И лежаки нужно ставить выше… примерно, на уровне пояса, чтобы холод от пола не тянул.

Рымша вошёл, осмотрел рамы, проверил пальцем щель. Потом обошёл постройку снаружи, заглянул под фундамент, вернулся.

— Тяжёлое дерево нужно, — сказал он. — Доски, брусья. В сарае есть?

— Есть, — ответила Ванда. — Старые доски от забора и два бруса. Еле подняла, когда муж… — она осеклась.

Рымша и Юзеф посмотрели друг на друга. Потом Юзеф достал из-за пазухи стамеску и рубанок, развязал тряпку, в которую они были завёрнуты, и положил на пол сушильни. Инструмент лежал перед ним, и он смотрел на него так, как смотрят на единственное, что осталось от прежней жизни.

— Я займусь соединениями и дверями, — сказал Юзеф. — Рамы подгоню.

— Я займусь тяжёлым деревом, — кивнул Рымша. — Брусья, лежаки. Несущие.

Они оба вышли. Юзеф к сараю за досками, а Рымша за брусьями. Через пять минут застучал топор, и пила заходила по сухому дереву.

Ванда стояла в дверях сушильни и смотрела, как мужики таскают доски к её сушильне и примеряют их к стенам. Она посмотрела на Зыкова, который ставил бойцов на посты. На Дашу, которая перевязывала Алёху на чистых бинтах. На Марту, которая разрезала марлю за столом в избе. На конвоиров, которые вели пленных в лесную постройку.

— Соломы дам, — сказала она вдруг. — Сухой, прошлогодней. Мешок лежит в кладовой. Подстелить под раненых — лучше, чем на голые доски.

Она ушла в избу, и через минуту вытащила большой мешок с соломой, перевязанный бечёвкой. Поставила у входа в сушильню.

— И одеяла есть, — добавила она, не глядя на меня. — Два. Старые, но чистые. Раненому и… — она запнулась. — Который из них раненый?

— Он, — сказал я, указывая на Алёху.

— Ему. И девка ваша, что при нём ходит, пусть приходит — я покажу, где что стоит. Печку затоплю — в избе тепло будет. А в сушильне… — она посмотрела на рамы, которые Юзеф уже подгонял. — В сушильне пусть этот мастер доделает. Тогда и печку туда поставлю — маленькую, железную. Есть в сарае. Ещё одна, жестяная, там же валяется — если трубу соберёте.

Я кивнул. Ванда повернулась и ушла в избу. Она ворчала, но уже по-другому — не со зла, а так, как ворчат хозяйки, когда в их доме появляется работа, которую нужно проконтролировать.

Рымша и Юзеф работали слаженно, хоть и не были знакомы до сегодняшнего дня. Рымша работал тяжёлым топором — с брусьями и лежаками. Юзеф — стамеской и рубанком, с соединениями и дверями. Юзеф проверял каждую доску пальцами, как слепой: проводил по торцу, нащупал занозу, срезал, проверил снова. Рымша молча таскал брусья, подгонял их к стенам, забивал клинья.

Через час лежаки стояли: три ряда досок на брусьях, поднятых на уровень пояса, чтобы холод от пола не доставал. Между досками Юзеф подогнал клинья, и щели закрылись. Рамы внизу забили старыми досками, поверх которых Ванда набросила мешковину. Сквозняк прекратился. Рымша с Юзефом принесли из сарая железную печку, поставили у стены и вывели трубу в верхнюю раму.

Тарасов поставил в лесной постройке, где сидели пленные, жестяную печку — маленькую, с трубой, выведенной в окно. Шварц сидел привязанный к костылю. Келлер лежал, тихий и безучастный. Рот сидел у стены и молчал. Конвой из двух бойцов остался с ними.

Зыков расставил охранение: два поста в лесу, один — у тропы, ведущей к дороге. Ещё один у ворот двора, на случай, если кто-то подойдёт с другой стороны.

Марта и Ванда работали на кухне. Марта шила, кроила, штопала, а Ганна помогала ей, считая куски марли вслух. Ванда топила печь, грела воду, варила картошку с сушёным мясом, которое достала из погреба.

— А машинка? — спросила Ванда между делом. — Ты ж передавала — с машинкой приедешь.

Марта не подняла головы.

— В карьере осталась. На подводе.

Ванда помолчала, потом хлопнула заслонкой громче, чем нужно, и больше не спрашивала.

Запах еды дошёл до лесной постройки, и Краузе… повернул голову в его сторону. Первое осмысленное движение за последние два часа.

Рымша устроил лошадь под навесом, дал ей воды и овса — Ванда сама вынесла полведра и буркнула, что лошадь тут ни в чём не виновата. Юзеф, закончив с лежаками, уселся у входа в сушильню и взялся править обухом гнутые гвозди. Петька держал ему доску под удар, один раз отпустил край раньше времени и получил первый в своей жизни столярный выговор — длинный, по-польски и совершенно понятный без перевода. Кот Мурзик устроился под лавкой и грелся.

Гринь и Костя, освободившиеся от носилок, помогали Рымше таскать дрова. Слава сидел в сушильне рядом с Алёхой и что-то ему рассказывал вполголоса. Сидоров проверял оружие. Зыков ходил между постами, доводя до каждого схему подстраховки.

А я…

Я сидел на лавке у стены избы и понимал, что больше вообще ничего не хочу… Затем снял с себя пояс, достал пистолет и положил его на лавку. Усмехнувшись, расстегнул на себе форму и наконец впервые за долгое время снял сапоги. Только вот… увиденное мне очень не понравилось. Пальцы на ногах были серые, опухшие, с мозолями и потёртостями. Правый мизинец и вовсе был синим!

Ванда вышла из избы с миской картошки, увидела мои ноги и ахнула. Я даже отреагировать не успел: она тут же рванула обратно в дом и вышла ко мне минуты через пять. Принесла таз с тёплой водой и обрезок полотна.

— Попарь, — сказала она. — И не спорь.

Я не спорил, сидел на лавке, смотрел на двор и впервые за долгое время ни о чём не думал.

Ванда поставила миску с картошкой рядом с тазом.

— Ешь. Потом в баню пойдёшь!

— У меня сил на это нет…

— Тогда завтра! Но сегодня — хотя бы ноги попарь.

Она ушла, а на её месте появился Зыков, который долго высматривал меня и всё-таки подошёл, сел рядом на корточки.

— Командир, — сказал он. — Размещение закончил. Твоего участия не нужно.

— Хорошо.

— Даша сказала, что ты кашляешь кровью.

— Даша преувеличивает.

— Стас, ты… — Он был очень хмурым. — Ты вообще когда последний раз спал? Нормально так? А?!

Я подумал и понял, что не помню… Блин, а ведь и вправду: когда я последний раз высыпался? В прошлой жизни?

— Иди спать, — сказал он. — Я посты поставил. Рымша тропу знает. Если что — разбужу.

Я хотел сказать, что нужно ещё проверить пленных, согласовать с Рымшей маршрут на завтра, обсудить с Дашей дозировку лекарств. Но Зыков уже встал и пошёл к воротам, и его спина говорила: разговор окончен.

Глава 3

— Зыков, — я окликнул его, когда он уже отошёл на пять шагов. — Подожди. Ещё одно дело.

Он остановился, сразу оборачиваться не стал, постоял так пару секунд… словно понимая, что я сейчас начну отказываться от сна и всё такое. И в общем-то он был прав.

— Какое ещё дело? Тебе сказали — спать.

— Шварц, — сказал я. — Мне нужно с ним поговорить, прямо сейчас, пока… я ещё в состоянии.

Зыков смотрел на меня долго… молча… явно думая о чём-то. И всё-таки он просто махнул рукой — мол, делай что хочешь, я умываю руки. Я вытер ноги, натянул ещё влажные сапоги и поднялся. Зыков пошёл следом.

Я шагнул к лесной постройке, куда несколько часов назад увели пленных. Тарасов сидел на пне у входа, автомат лежал на коленях. Увидев меня, он поднялся.

— Командир? — он окинул меня взглядом. — Ты шатаешься.

— Знаю. Но это ненадолго. Пусти.

Тарасов отступил. Я толкнул дверь. Внутри пахло смолой, старым деревом и застарелым потом. Жестяная печка, которую Тарасов поставил в углу, чуть грела — труба, выведенная в окно, дымила, но тепло давала. Шварц сидел у стены, привязанный к костылю. Краузе лежал рядом на охапке соломы, которую Ванда притащила из избы. Келлер свернулся клубком в углу. Рот сидел у противоположной стены и смотрел в пол. Кноль лежал у дальней стены, отвернувшись от остальных.

Я повернулся к Зыкову:

— Свёрток с папкой и журналом у тебя?

— У меня.

— Принеси.

Потом повернулся к Тарасову:

— Миша, приведи Антосю.

— Антосю? — Тарасов нахмурился. — Зачем?

— Он здешний. Где какая деревня и кто в ней чей кум — это к нему, а не ко мне.

Тарасов не стал спорить, так что почти сразу же ушёл. А вот я стоял в дверях и смотрел на Шварца…

«Придушить бы тебя, ублюдок…»

Тот, словно понял, что скоро начнётся, поднял голову и посмотрел на меня в ответ. Кляп Тарасов вынул только здесь, когда посадил его к костылю и закрыл дверь. Всю дорогу через двор капитан шёл с ним плечом к плечу, и Шварц слишком хорошо чувствовал, что именно упиралось ему под рёбра, чтобы проверять. Руки оставались связанными за спиной, ноги в щиколотках стянуты ремнём. Он сидел, привалившись к стене, и молчал.

Через три минуты вернулся Зыков со свёртком. Следом Тарасов привёл Антося.

— Садись, — я кивнул Антосю на чурбан, который Рымша ещё раньше принёс в постройку для дров. Антось перевернул его, сел, положил на колени чистую тетрадь, которую носил в кармане гимнастёрки. Достал огрызок карандаша и уставился на меня.

— Немецкий текст я разберу, — честно сказал я. — А вот чьи там фамилии, из какой деревни и кто кому родня — нет. Я здесь чужой, как ни крути. Поэтому читать и сверять, — указал на свёрток, — будешь ты. Не за ночь. Столько, сколько понадобится.

Тот лишь кивнул. Через секунду Зыков развернул свёрток на полу. Я опустился на охапку соломы рядом с Краузе. Ноги гудели, спина ныла. Сел криво, привалившись плечом к стене.

— Шварц, — заговорил я на немецком. — Сейчас мы будем разбирать твой журнал.

— Я уже всё сказал…

— Да закрой ты свой рот уже, а, — я скривился. — Мне не нужно вытягивать из тебя что-то клещами. Соврёшь? Начну ломать пальцы. Так что услышь меня…

Он затрясся, еле заметно, но затрясся.

— Короче, мне нужно знать, что в нём есть такого, чего ты нам не сказал. Проводники, доносчики, связи. Кто из местных ещё может провести к людям и где уцелели сведения, которых не было в кабинете.

Шварц молчал. Смотрел на меня как на дерьмо, но молчал. Мне пришлось несильно ткнуть его в грудину.

— Какой толк от твоих вопросов, — выдавил он, закашлявшись. — Вы всё равно меня убьёте.

— Могу, да, но не сегодня и не завтра. А вот что будет дальше — зависит от того, что ты скажешь сейчас.

Шварц перевёл взгляд на Антося. Тот посмотрел на него в ответ, но сделал вид, что ему вообще до лампочки, кто тут у нас сидит. Он раскрыл журнал, положил его себе на колени и начал водить пальцем по строчкам. Потом глянул на свёрток с документами, разложенный на полу, затем обратно на меня:

— Нормальный почерк, всё ясно, — кивнул Антось. — Если соврёт, определим.

Я только было кивнул, как Шварц открыл варежку. Видимо, понял, что ещё чуть-чуть и всё, ему крышка.

— Я могу быть полезен, — произнёс он. — Но… не как пленник!

— А как кто? — усмехнулся я.

— Как специалист!

— Вот как? И в чём же?

— Вы отменили налёт. Но отмена — временная. Контрольный отдел И-3 примет отмену, но скоро… могут начать запрашивать подтверждение. Если его не будет — они поднимут авиацию по своим данным. А у них есть аэрофотосъёмка! Им не нужен мой приказ, чтобы нанести удар. Им нужна причина, а причина — вы, в болотах.

— И?

— Я могу оформить ещё одну отмену. Вернуть нас в Гродно, и я оформлю вторую радиограмму — продление режима патрулирования. Это даст вам ещё неделю.

— Зачем тебе Гродно?

— В лесу я… никто! В городе — я офицер, ценный кадр! Вам же явно нужен контакт в комендатуре!

— Думаешь? — с усмешкой спросил я.

— Да! Вам нужен человек, который может оформлять приказы, двигать патрули, менять маршруты. Я могу это делать, помогать вам… но, чтобы быть полезным, мне нужно вернуться туда!

— Чтобы завтра же сбежать и привести сюда роту?

Шварц чуть дёрнул плечом. Связанные за спиной руки не позволяли большего.

— У вас нет никого в городе. А у меня — есть.

Я молчал. Смотрел на него и молчал. Потом повернулся к двери.

— Тарасов, подними Келлера.

Тарасов шагнул внутрь, наклонился над углом и тряхнул радиста за плечо. Поставил на ноги. Тот… да на него жалко было смотреть. Глаза мокрые, подбородок трясся. Он боялся. Боялся всего — боялся меня, боялся Шварца, боялся Тарасова, боялся своего собственного положения. Из всех пленных он был самым жалким, но при этом — самым полезным. Он знал систему связи изнутри.

— Келлер, — я заговорил на немецком. — Скажи мне: старые шифровальные коды — где они?

Келлер посмотрел на Шварца. Тот сидел неподвижно, но я заметил, как его пальцы за спиной сжались в кулак.

— Отвечай, — я повысил голос. — Не на него смотри, а на меня!

Келлер сглотнул.

— Они были в железном ящике. В аппаратной. Вы… вы сожгли их. Вместе с ящиком.

— Суточная таблица?

— Она тоже была в ящике…

— Есть ещё какая-нибудь?

Тот не сразу ответил. Опять посмотрел на Шварца, и Тарасов аж замахнулся, словно понял, в чём дело. Келлера затрясло ещё сильнее.

— Нет. — Келлер чуть опустил голову. — Без таблицы и контрольных листов И-3 не примет ни одной радиограммы. Даже если бы у нас был передатчик, а его нет.

— А та отмена, которую мы отправили от имени Шварца? Она действует?

— Да. Она в журнале контрольного отдела. Отмена не отменяется от того, что… — он запнулся, покосился на Шварца, — что её автор теперь в вашем положении.

— А если И-3 сам решит вернуть налёт?

Келлер снова посмотрел на Шварца, но всё-таки ответил:

— Тогда будет новый приказ. Отмену могут перекрыть сверху. Но без связи господин Шварц ничего передать не сможет.

«Вот гонд… — я смотрел на Шварца. — Не всё соврал. Налёт могли вернуть сверху. Но сам он сделать ничего не мог».

— Вот, — я обратился к уроду. — Слышишь? Твой рычаг — миф. Келлер подтверждает: повторить передачу ты не можешь. Старых шифров нет. Суточной таблицы нет. Принятая отмена действует до нового приказа И-3. А сам ты продлить её не можешь. Значит, обещать нам ещё неделю — тоже. Думал, я бы не проверил твои слова? Эти люди, твои люди, — я махнул рукой, намекая на остальных пленников. — Боятся меня больше, чем тебя. И их жизнь зависит от меня, понимаешь?

Шварц молчал. Впервые за всё время на его лице проступило что-то настоящее — не страх, нет. Раздражение. Он понял, что я отнял у него единственный козырь, который он пытался разыграть.

Келлер стоял между нами и трясся. Я кивнул Тарасову:

— Отодвинь его от Шварца. Пусть сядет к дальней стене.

Тарасов взял Келлера за локоть и усадил в другой конец постройки. Шварц проводил его взглядом. Потом снова уставился на меня.

А вот мне ещё кое-что было нужно… использовать Шварца, но на свой лад. И, как бы он сейчас ни пытался меня обмануть, я всё равно планировал воспользоваться им.

— Келлер, — я обернулся к радисту. — Ещё одно. Если Шварц вернётся в Гродно — сможет он восстановить систему связи с нуля?

Келлер помотал головой. Не сразу — сначала глянул на Шварца, потом обратно на меня. Тарасов, стоявший рядом, чуть подался вперёд, и Келлер отвёл взгляд от начальника.

— Нет, — сказал он. — Новые коды и таблицы к ним делают в Берлине, через шифр-отдел. Это занимает… я… да я не знаю сколько! Но долго! Не меньше недели!

— Этот хрен может их создавать? — я кивнул на Шварца.

— Нет! У него нет таких полномочий!

— Антось, — я повернулся к счетоводу. — Записал?

— Записал, — тот водил карандашом по тетради.

— Повтори.

Антось повторил. Шварц слушал его, ничего не понимая, но по лицу было видно: его раскусили. Главный козырь исчез: продлить отмену одним своим приказом он не мог.

— Ладно, — я выпрямился, опираясь рукой о стену. — Теперь второе. Антось, открой журнал ближе к концу. Там, где пошли описания людей без имён, — я это место видел, когда мы перетягивали свёрток.

Антось перелистал. Нашёл.

— Тут записи по проводникам, — сказал он, склонив голову. — Даты, имена… точнее, не имена — описания. «Мужчина, 40–45, худой, левая рука забинтована». И рядом — квадрат выдачи. Тут ещё пометка: «получено от сборщика Л.»

— Л. — это кто? — я повернулся к Шварцу.

Тот молчал.

— Шварц, я не собираюсь с тобой играть в молчанку. Кто такой Л.?

Молчание.

— Антось, почитай, что там ещё есть.

Антось начал читать вслух. Журнал оказался подробным. Шварц вёл его скрупулёзно, с немецкой педантичностью: даты, квадраты, описания внешности, характерные приметы, маршруты выхода к людям. Сборщик сведений, обозначенный литерой Л., проходил по нескольким записям — он работал с Шварцем давно, с весны. Передавал сведения о перемещении наших людей, о маршрутных тропах, о местах стоянок.

— Кто такой Л.? — повторил я.

Шварц поднял на меня взгляд.

— Я назову вам два имени, — произнёс он. — Но мне нужно слово, что вы не убьёте их сразу.

— Ты мне условия ставить не будешь, утырок.

— Двое. Один — сборщик. Тот самый, с литерой Л. Второй — проводник, который водил патруль к оврагу, где вы перебили людей.

— Имена.

Шварц назвал. Имена мне… толком ничего не сказали, я их просто не знал, но вот Антось, который жил в этих местах до войны, поднял голову от тетради и коротко кивнул: обе фамилии были ему знакомы. Точнее, не сами люди, а семьи и места, откуда они были: деревня в трёх верстах от болот.

— Антось, — я не стал развивать разговор при Шварце. — Записал?

— Записал.

— Зыков, существование Л. подтверждено журналом. Но имя известно только со слов Шварца. Передашь его описание Ганне. Пусть обойдёт знакомые семьи — в тех деревнях, где он работал. Если кто-то его узнает и подтвердит сведения — Ганна доложит, а мы уже подумаем, что с ним делать.

Зыков кивнул.

— Второго — не трогаем вообще. Антось проверит по своим. Если что-то всплывёт — решим. Но фамилию в приговор не превращаю. И ты, — я посмотрел на Шварца, — не превратишь.

Шварц сидел неподвижно.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. Тот стоял у двери, скрестив руки на груди, и слушал. — Ты хотел знать, что с ним делать?

— Хотел.

— Вот ответ. Играть в немецкого начальника мы с ним больше не будем. Отмена отправлена, связь уничтожена, его подпись без связи ничего не стоит. Теперь — мы заканчиваем сверку его работы. Антось возьмёт журнал и скоросшиватель на ближайшие дни. Будет читать, выписывать, сверять с тем, что знаем сами. Шварц остаётся пленным. Связанным. До тех пор, пока сверка не закончится.

— А потом? — Тарасов спросил прямо.

— Потом — решим его судьбу. Но решим, когда у нас на руках будет полная картина.

Тарасов посмотрел на Шварца, тот — на Тарасова. Они смотрели друг на друга две секунды, может, три. Потом Тарасов кивнул:

— Ладно. Я согласен.

Я собрал бумаги со свёртка, сложил их обратно, перетянул бечёвкой и протянул Антосю. Тот принял, убрал в свой вещевой мешок, закрыл тетрадь и встал.

— Антось, — сказал я. — Читаешь всё — от первой страницы до последней. Выписываешь все имена, все литеры, все квадраты. То, что совпадает с тем, что мы уже знаем, помечаешь галочкой. Что не совпадает… помечай, добро?

— Добро.

— Также проверяй информацию и фамилии через Ганну и через своих людей в деревнях.

— Сколько у меня времени на всё это?

— Три дня. Надеюсь, этого хватит.

— Понял, — ответил Антось.

Я повернулся к Тарасову:

— Миша, поставь на ночь двоих наблюдателей. Меняй через каждые три часа. Шварца не бить и не развязывать. Накормить всех по очереди. Рота утром ещё раз показать Михалычу, Кноля тоже осмотреть.

— А ты? — Тарасов чуть сощурился.

— А я — спать. До утра меня нет.

Тарасов хотел что-то сказать — может, очередную колкость про то, что командиру полагается спать, а не гонять пленных по лесам. Но промолчал. Просто кивнул и остался у двери.

Я вышел из постройки, дошёл до избы и, невольно поежился от ощущений. В избе было тепло. Печь топлена, на столе — миска, накрытая полотенцем. Даша сидела на лавке у печи, привалившись к стене. Голова её была опущена, руки лежали на коленях.

Я осторожно шагнул через порог. В ту же секунду доски пола скрипнули, и Даша подняла голову.

— Стас?

— Да… я… А ты чего не спишь?

— Ждала. Михалыч остался с Алёхой. — Она потёрла глаза. — А ты чего… поздно так?

— Допрашивал пленников. Ну и… всё. Спать.

— Наконец-то. — Она встала, подошла к лавке. — Ложись… я тебе постелила.

На лавке у печки лежали два одеяла — старые, стёганые, с вылинявшим рисунком. Подушкой был свёрнутый валиком армяк. Я сел, стянул сапоги, потом лёг. Спина коснулась жёсткой лавки, и всё тело обмякло разом, будто из него вытащили стержень, на котором оно держалось последние… сколько? Двое суток? Трое? Я уже не считал.

Даша стояла рядом.

— Кровь в мокроте была? — спросила она тихо.

— Была.

— Сколько?

— Совсем немного. Розовая полоса.

Она подумала о чём-то, потом положила ладонь мне на лоб.

— Жара нет… Но ты бледный, как…

— Я всегда бледный.

— Нет. Ты сейчас бледнее, чем обычно. Лежи. Не вставай, пока я не разрешу.

— Даша, я…

— Спать, Стас! И чтобы не вставал!

— Даша…

— Нет! — она крикнула, с меня аж сонливость на миг испарилась. — Ни одного слова. Спать, Стас!

Я хотел возразить. Открыл рот, но тут же закрыл. Она была права, и мы оба это знали. Спорить с ней, когда она вот так стояла, с рукой на моём лбу и этим взглядом — было бессмысленно. Не потому, что она настаивала, а потому, что тело моё уже согласилось, а мозг просто не успел за телом.

— Ладно, — сказал я.

Она убрала руку. Стянула с лавки мой немецкий китель — я так и не снял его за двое суток — и повесила на гвоздь у печки изнанкой наружу, чтобы не видеть чужих знаков. Потом подоткнула одеяло с боков, отошла к столу и задула лампу.

Изба погрузилась в темноту, прорезаемую только красноватым светом из приоткрытой дверцы печки. Оттуда тянуло сухим теплом и запахом берёзовых дров. Где-то снаружи, через стену, слышно было, как Юзеф и Петька спорили о чём-то. Юзеф ворчал по-польски, Петька отвечал по-русски, и половину слов каждый договаривал за другого сам.

— …кривой! — донёсся голос Петьки. — Гвоздь кривой, дядька Юзеф!

— Не кривой, — Юзеф звучал оскорблённо. — Прямой. Ты его забиваешь криво.

— Да ну тебя! Дай я сам!

— Не дам. Руку отставь. Смотри — вот так. Молоток бьёт по шляпке, а не по пальцам.

Потом послышался голос Рымши, хриплый, недовольный:

— Петька, вынь хлеб из-под ног лошади! Она не жрёт хлеб, она жрёт овёс! Ты ей сейчас весь хлеб скормишь, а она завтра встанет с коликами!

— Она сама взяла!

— Она не «сама взяла», она у тебя из рук взяла, потому что ты ей суёшь! Убери!

Дальше… наступила тишина.

***

Проснулся я от того, что никак не ожидал. Не было криков вроде: «Немцы!» Или чего-то вроде: «Бомбят!»

Я проснулся от запаха хлеба! Свежеиспечённого!

Запах просачивался через щель в ставне, через неплотно прикрытую дверцу печки, через всю эту избяную оснастку…

Я повернул голову. Даша сидела за столом. Перед ней стояли две миски, две ложки, ломоть хлеба и жестяная кружка. Она что-то записывала в блокнот, а когда увидела, что я проснулся, закрыла его и встала.

— Не вставай, — сказала она.

— Я…

— Не вставай. Ты проспал часть вечера, всю ночь и кусок утра. Такого сна у тебя давно не было. Не порть его резким вставанием.

Я хотел возразить, но тело моё отказывалось подчиняться первому импульсу. Я лежал, и мне было тепло. Сапоги, набитые сухой травой, стояли у печки, а ноги впервые за несколько суток почти перестали гудеть. Кашель, который преследовал меня последние сутки, отступил. Частично…

— Который час? — спросил я.

— Около девяти. Может, чуть больше.

Она подошла к лавке, присела на край. Посмотрела на меня тем взглядом, от которого обычно хотелось встать и пойти делать то, что она скажет, просто чтобы не видеть этого взгляда.

— Бориса Михалыча жди. Он тебя осмотрит.

— Осмотрит? Даш, я…

— Лежи и отдыхай. — она положила руку мне на плечо и мягко, но твёрдо уложила обратно. — Борис Михалыч придёт через пятнадцать минут. Он уже позавтракал и проверил Алёху. Потом осмотрит тебя.

Борис Михайлович пришёл через минут десять, не меньше.

— Ну-с, — он сел на чурбан рядом с лавкой. — Даша, сядь рядом. Потом доложишь, что слышала сама.

Даша подвинулась. Михалыч расстегнул мне ворот, сдвинул рубаху.

— Дыши.

Я дышал. Он прикладывал мембрану — сначала справа, под ключицу, потом ниже, под лопатку. Потом слева. Просил дышать глубже. На втором глубоком вдохе меня согнуло — не сильно, но хватко. Кашель вышел сухой, короткий. Михалыч подождал, пока я справлюсь, потом приложил снова.

— Ещё. Глубже.

Я дышал, а он слушал. Потом молча откинул одеяло с моих ног, посмотрел на серые опухшие пальцы, взялся за синий мизинец и чуть повернул его. Я зашипел.

— Ноготь сойдёт, — сказал Михалыч. — Мыть, сушить, менять портянки. И в мокрых сапогах больше не спать, герой. Без ног ты никому тут не командир.

— Так, — он выпрямился. — Даша, что у нас в тюках? Разобрала?

— Частично. Перевязочный материал — бинты, вата, марля. Тампоны. Всё чистое, стерильная упаковка. Из лекарств — вот. — она протянула ему жестяную коробку. Михалыч открыл, перебрал упаковки и ампулы, прочитал этикетки.

— Стрептоцид, — он повертел коробочку с таблетками. — Сульфидин. Это — хорошо. Это — ихнее, немецкое, но действующее вещество то же. — Он достал ампулу с этикеткой на немецком. — Камфора. Это для сердца. Нам пригодится меньше, но не повредит. — Затем прочитал надпись на следующей. — А это морфий. На самый крайний случай. Считать будем поштучно, Даша, и записывать каждую.

— От кашля? — спросила Даша.

— От кашля тут ничего нет. — Михалыч закрыл коробку. — От кашля у нас есть горчичники, если Ванда найдёт горчицу, и тёплое питьё. Стрептоцид — да, поможет, если есть воспалительный процесс в лёгких. Даша, докладывай.

— Хрипы справа внизу, — сказала она. — Второй день. Жара нет.

— Вот и я то же слышу. И это, между прочим, единственная хорошая новость за сегодня. Была бы температура — я бы с вами сейчас про лекарства не разговаривал.

— А мокрота с кровью?

— Похоже на следствие механического раздражения после кашля. Но хрипы мне не нравятся. Жить будет ваш этот командир, — он улыбнулся. — Прям будет!

— Значит, стрептоцид?

— Значит, стрептоцид. По таблетке, четыре раза в день, и обязательно с тёплым питьём. Ну и, конечно, постельный режим.

— Постельный? — я поднял голову. — Михалыч, у меня…

— Ты, — он повернулся ко мне, — помалкивай.

— Понял, — буркнул я.

— Вот и молодец. — Он встал, убирая фонендоскоп в сумку. — Даша, я пойду к Алёхе. Потом к Краузе. К обеду… обойду ваших пленных и осмотрю руку этому…

Роту…

В общем, имя он не назвал, но я понимал, о ком речь.

— Стас, — он обернулся перед уходом. — Молю тебя, просто отдыхай.

Что я и собирался делать следующие два-три дня… пока Антось выполняет моё поручение. Что же… Получается, я реально могу встать на ноги?

Глава 4

На четвёртый день я чувствовал себя гораздо лучше, чем было до этого. И… если честно, эти три дня отдыха были самыми лучшими в моей жизни. К слову, стрептоцид сделал своё дело, кашель стал реже, а мокрота потеряла розовый оттенок. Я реально выздоравливал!

Да и… ладно, давайте по порядку…

Я проснулся от стука и голоса Юзефа, который что-то ремонтировал возле избы. Сел на лавке, натянул сапоги и вышел. Утро выдалось славным, тёплым и… шумным. Мои люди уже работали.

Кто-то собирался на разведку и за ресурсами, кто-то возвращался с дозора… и жизнь кипела без меня и моих приказов. Глядя на всё это, я невольно улыбнулся и через минуту увидел Зыкова, который как раз шёл в мою сторону.

Он подошёл, остановился рядом, сцепил руки за спиной.

— Разговор есть, — сказал он. — По пленным.

Я кивнул. Он говорил минут пять… не меньше… не давая даже вставить слово или задать вопрос.

В общем, Миша и Гена допрашивали каждого отдельно, в разное время, в разных местах. Антось сидел при каждом допросе с тетрадью и сверял показания с журналом Шварца по ходу. Я слушал и набрасывал в голове схему: кто что сказал, где совпало, где разошлось. Бумаги Антось разобрал, а вот по двум местным, которых назвал Шварц, ясности пока не было. Ганна продолжала проверку через знакомых. Одних слов немца для решения их судьбы мне было мало.

Записи Шварца и показания Рота совпадали так, как и думалось. Правда, дело было в другом… что же мне с ними нужно было делать? Они, наши враги, эти две сволочи, погубили очень много народу. А сейчас мы кормили их, содержали, оказывали помощь. Помощь, которую они тупо не заслужили!

Краузе и Келлер давали показания о действиях Шварца, которые видели сами. Краузе рассказывал про инспекции на постах, где гибли наши солдаты. Он рассказал про перемещение патрулей, про заманухи, которые устраивал Шварц, и про расстрелы… где Шварц лично отдавал приказы.

Келлер же всё это мог подтвердить, чем, собственно говоря, он и занимался. Он многое слышал, многое помнил… и именно эти два немца, скорее всего, и решили дальнейшую судьбу двух офицеров.

Так что с Ротом вышло… всё куда сложнее. Я реально долго думал о его судьбе. Его сигналы на просеке и на мосту были сознательными попытками погубить конвой. Он рассчитывал, что шум привлечёт внимание, что патруль откроет огонь, что в суматохе ему удастся оторваться.

Разумеется, я учитывал и другое: в городе Рот вёл группу в обход заставы и не выдал её на складе. Эта помощь была настоящей. Но две прежние попытки погубить конвой…

В общем, я долго стоял у забора, думал и смотрел, как Юзеф несёт доску к сушильне. И наконец я принял решение:

— Шварца и Рота — расстрелять, — сказал я Зыкову.

Он не удивился.

— Краузе, Келлер и Кноль? — спросил он.

— Оставить пока что. Краузе помогал нам, и не раз.

— Келлер?

— Связист. Пока что он просто технически полезен. Причём Гене… ну а Кноля — под отдельный присмотр, доверия ему нет.

— Где?

— Что «где»?

— Где их… — Зыков замялся. — Ну… ты понял.

— Где-нибудь вне двора. Вели это сделать Тарасову. И это… — Я нахмурился. — Предупреди, что никаких показух и никаких пыток.

Зыков кивнул и ушёл. Тарасов увёл обоих через час — в лес, по тропе, которая вела к оврагу за ручьём. Я не пошёл. Тарасов сделал то, что должен был сделать, и вернулся к обеду. Он сел у костра, взял кружку, отпил, поставил на землю.

— Готово, — сказал он.

Больше об этом не говорили.

С Краузе я встретился в тот же вечер. Я зашёл в лесную постройку, где он лежал на соломе. Повязку на ноге Михалыч сменил ещё утром, и Краузе дышал ровнее — боль отступала. Он поднял голову, когда я вошёл, и ждал. Я присел на корточки.

— Краузе, пока что ты будешь жить, — начал я. — После оказанной помощи я тебя не убью и деревенским не выдам. Обещать вернуть тебя домой, разумеется, я не могу, но ты остался жив и тебя никто не тронет.

— Я так понимаю, — начал он и замолк. Выдержав небольшую паузу, просипел: — Рот и Шварц…

— В земле.

Он нервно сглотнул, затем кивнул. После потёр запястья, посмотрел на них и вяло улыбнулся:

— Спасибо, — сказал он по-немецки.

— Не за что. Келлер остаётся тоже. Ты, — я посмотрел на Келлера, который сидел в углу и мелко трясся, — технически полезен. Но только пока. Понял?

Келлер закивал так быстро, что я подумал — голова отвалится.

Кноля я осмотрел отдельно. После попытки побега и удара Славы он ходил шатаясь, говорил невнятно и всё время косился на конвоиров. Михалыч осмотрел его, поставил на ноги, но держать его решили у дальней стены лесной постройки, отдельно от остальных, под особым присмотром караула. Доверия по умолчанию ему не давал никто.

Эти решения я довёл до караула через Зыкова. Старшина лично предупредил каждого бойца, который нёс смену. Чтобы судьбу пленного больше не определяло настроение очередного парня с автоматом, который проснулся не с той ноги. Зыков повторил дважды — для дневной смены и для ночной.

К вечеру того же дня Юзеф навешивал дверь в комнате, которую Ванда выделила Марте и отцу. Юзеф работал медленно, выверяя каждую петлю. Дверь была из старой лиственничной доски, тяжелённая, с оплывшим краем, но ровная. Ванда нашла её в сарае, под стопкой дров. Петли — кованые, довоенные, Рымша выпрямил их на камне и подогнал. Юзеф приладил дверь, проверил её по отвесу — сам сделал его из гвоздя и нитки — и привинтил петли.

Потом Рымша поставил изнутри простой деревянный засов. Выстругал его из ясеня, приладил к двери и к косяку, проверил — засов ходил туго, с натягом, и держал намертво.

К концу первой недели стало ясно, что Марта не успевает справиться со своими обязанностями. А именно — ремонтом одежды.

Одежда рвалась каждый день: бойцы лазили по лесу, по камням, по колючим кустам, рвали подкладки, отрывали пуговицы, протирали локти. Подкладки, мешки, постельное бельё, обмотки, носки, рукава — всё это шло к ней, и она сидела за столом от рассвета до темноты, и пальцы её были в следах от иголок.

Не сказать, что это было прям проблемой, но… занимаясь своим лечением, я на какой-то момент просто отстал от жизни. Все проблемы решали Зыков и Тарасов, и… увы и ах, они не со всем справлялись.

В один из вечеров за ужином, когда все сидели за столом и ели картошку с сушёным мясом, которую Ванда варила в большом чугунке, Марта не выдержала. У неё началась истерика, самая настоящая… после того, как один из бойцов заявил ей, мол, он уже три дня ждёт свою форму. Сказал он это грубо, с оскорблённым лицом.

— А как я успею? — попыталась парировать Марта. — Машинку я потеряла, когда подводы бросили! У меня всего две руки…

Я вспомнил, как в карьере Марта долго смотрела на оставленную машинку, а потом забрала только узел с ножницами, иглами и нитками. Ничего тогда не сказала. Теперь… понимал, что вручную ремонтировать одежду — ну реально тяжело. У нас тут столько людей…

Возвращаться в карьер ради станка никто не предлагал. Это было за пределами разумного — там, возможно, уже стоял немецкий дозор, а может, и нет, но рисковать людьми ради швейной машинки никто не стал бы. Я бы не стал, и Зыков бы не стал, и Тарасов.

— Успокойся, — сказал я бойцу. — Марта старается как может.

— Командир, — только было начал «боец», но тут же осёкся. Увидел мой взгляд. — Я рад, что вы с нами за общим столом.

Тем же вечером Ванда нашла решение. Она вспомнила про женщину, вдову, которая жила вёрстах в двух, через лес, по тропе, которая вела мимо старой вырубки. У вдовы стояла довоенная швейная машинка, которая не работала: ремень оборван, ход заклинивал, игла тупая.

К ней на следующее утро отправили Петьку — на разведку, так сказать. И когда он вернулся с ответом, Ванда заметно помрачнела. Та самая вдова хотела получить за свою машинку муку. Только вот той самой муки у двора было мало. Мои люди ходили на разведку, и то, что приносили… с постов и города, быстро расходилось.

Но вот машинка была нам нужна. Очень… так что в тот же день Рымша, Юзеф и я пошли смотреть, что там за чудо техники такое. С нами отправилась Ганна, которая, как оказалось, знала эту самую вдову.

Даша долго и упорно пыталась «оспорить» моё решение прогуляться, но она видела сама — я пошёл на поправку, ну и плюс ко всему врага по пути не было.

Вдовой была женщина шестидесяти лет. Она посмотрела на нас, выслушала и сказала, что без муки ей не о чем с нами разговаривать.

Никто из нас не стал с ней спорить, а вот Рымша отличился. Он осмотрел её хозяйство, выделил проблемы и предложил свою помощь:

— Дверь починю. Навес зашью. Ставню повешу. Всё в счёт машинки. А потом — остаток отдадим мукой, после первого заработка.

Вдова посмотрела на него. Потом на Юзефа, который стоял молча, с завёрнутым в тряпку инструментом под мышкой. Потом снова на Рымшу.

— Сначала сделай, — сказала она. — Потом поговорим.

В общем, Юзеф присел на корточки перед дверью, осмотрел петли, пощупал косяк. Дверь была из берёзы, разбухшая от сырости, нижний край гнил. Юзеф достал рубанок и начал строгать край, снимая мокрые, рыхлые слои.

Рымша занялся навесом. Тот был из жердей, покрытых дранкой, и дранка на трети площади отвалилась. Рымша нашёл в сарае вдовы несколько сухих жердей, расколол их клиньями, вытесал дрань и пришил к обрешётке деревянными гвоздями. Работал он тяжёлым топором, с замахом от плеча, и каждый удар был точный — не сильнее и не слабее, чем нужно.

Юзеф за это время выровнял дверь, сменил одну петлю — нашёл в сарае кованую, ржавую, но целую — и повесил ставню.

Сидоров пришёл позже. Я послал за ним и за Мартой Ганну, попросил их принести слесарный инструмент, который был в вещмешке: пассатижи, отвёртку, напильник. Гена принёс и встал у верстака, который вдова устроила на двух козлах. Марта склонилась над машинкой, тронула челнок пальцем, проверила зазор между ним и пластиной, осмотрела иглу.

Ремень вырезали из куска кожи, ход наладили, иглу заточили. Вдова, посмотрев на всё это, на подготовку и на тот объём работы, который выполнили мои люди, всё же согласилась отдать нам эту полезную чудо-штуку. Ну и… муку мы всё равно остались должны.

На четырнадцатый день Рымшу вызвали к соседнему хозяйству. К нам пришёл парнишка лет шестнадцати, из соседской семьи, и сказал, что встал привод мельницы. Зерно нескольких дворов лежит мешками, смолоть нельзя, а мука нужна всем. В общем, люди искали хоть какой-то помощи — мало ли, среди нас или других найдётся кто-то из мастеров. И на счастье этого пацана у нас как раз был такой… и не один!

Рымша посмотрел на меня, я посмотрел на Михалыча. Михалыч осмотрел меня — уже привычно: прижал ухо к спине, попросил дышать, посчитал пульс. Потом сказал:

— Иди, гуляй… но ничего тяжёлого не таскай! И это… не лезть к приводу.

— Я и не собирался, — ответил я.

— Вот и хорошо. Пусть мастера работают.

Мельница стояла в низине, у ручья. Она была небольшой и уже «уставшей», с просевшей крышей и колесом, которое еле крутилось. Хозяином мельницы был мужик лет пятидесяти, с бородой и очень неприятным выражением лица.

— Наконец-то! — он схватил Рымшу за руку. — Ты реально мастер?!

Рымша ничего на это не ответил, лишь молча вошёл в мельницу. Я, Юзеф и Гена стояли у ворот и просто ждали его приказа: где помогать, что крутить и так далее. В общем, Рымша осмотрел привод, который представлял собой деревянную передачу от колеса к жерновам, с кожаным ремнём и железными скобами. И дал свою оценку:

— Ремень потрескался, скобы заржавели, и одна из деревянных шестерён, которая передавала вращение от колеса к жернову, дала трещину. Тут… в целом, можно починить.

— Что делаем? — спросил я.

— Надо прокрутить, — наконец сказал Рымша, — чтобы увидеть, где заедает.

Я поставил людей так, чтобы при движении колеса никто не оказался рядом с опасной частью — рядом с приводом и жерновами, которые могли провернуться от рывка. Затем Сидоров толкнул колесо. Оно заскрипело, провернулось, и вскоре мы увидели, где именно ход становился неровным.

Когда колесо остановили и закрепили, Юзеф подошёл ближе и указал на трещину в дереве.

— Вот, — сказал он. — Шестерня треснула. И ремень… смотрите, потёрся вот тут, на сгибе.

Хозяин заглянул внутрь и увидел трещину. На его лице была такая паника, что его стало жалко. Но… мы могли ему помочь.

В общем, Юзеф до самого вечера подготавливал нужную деревянную деталь. Он вырезал новую шестерню из сухого дуба, который нашёлся в поленнице у хозяина. Рымша подгонял посадку — сверял размер, стёсывал лишнее, проверял ход на месте. Семён — так звали человека, который появился у мельницы ближе к обеду, — проверял ход вместе с ними.

Семён был минским путейцем. Война застала его на западе — он работал на ремонте путей, когда началась бомбёжка. Теперь он пробирался обратно к жене и дочери в Минск, задерживаясь ради еды и обходя дороги, где отлавливали мужчин.

В общем, к ночи мельница заработала. Колесо крутилось, жернова мололи, мука текла в мешок. Хозяин стоял у ворот и смотрел, как мука сыплется, и лицо у него было такое, будто он три недели не ел, а теперь увидел хлеб.

В награду мы получили два мешка муки. Из них сразу отдали вдове обещанное за машинку. А с мельником договорились и дальше: мы помогаем с ремонтом, он рассчитывается мукой. Следующую доставку назначили чуть больше чем через неделю.

Три недели отдыха пролетели незаметно… мне становилось всё лучше и лучше, кашля не было, хрипа тоже… да и мир вокруг не менялся. Всё было на своих местах. К концу второй недели я понемногу вернулся к восстановлению своей формы, если… она у меня вообще была, как бы смешно это ни звучало. Сначала ходил налегке, а потом начал брать небольшой груз и выходить вместе с Сидоровым и Тарасовым по маршрутам. И наши марш-броски были… прям хорошими!

Во дворе за эти недели появилось то, что я раньше видел только в чужих домах. Сухие нары — те самые, что Рымша и Юзеф сколотили в первый вечер, теперь укреплённые и обжитые. Чистая постель — Ванда отдала свои одеяла, а Марта сшила мешки для соломы, которые служили подушками. Работающая мастерская — Рымшина, с верстаком, инструментом и табуретом, на котором он сидел и точил колёса. Привычный порядок смен — Зыков расставил посты, сменял караул каждые три часа, и все знали, кто, где и когда стоит.

Алёха разговаривал. Ну, не сразу, конечно… первые дни он лежал молча и только поворачивал голову на голос Славы. Потом начал говорить… сначала односложно, потом целыми фразами. Ел сам! Даша придерживала миску, но ложку он держал своей рукой. Понемногу ходил — с поддержкой Славы, который стоял рядом и не отпускал его локоть. Ему было ещё рано в дальний поход, и мы все это знали. Но он был здесь, и он был жив, и он узнавал лица.

Фрол за эти недели тоже отошёл: снова возился с инструментом и ходил с нами на короткие выходы. Тяжёлого ему пока не давали, сколько бы он ни ворчал.

Гринь берёг зажившую ступню. Он ходил по двору осторожно, ставил ногу на пятку и перекатывал на носок, проверяя, выдержит ли. Выдерживала.

К исходу третьей недели я уже всерьёз думал о выходе. Ну… не обо всём сразу…

Раздумья о том, как нам двигаться дальше, застали меня в банном предбаннике.

Даша сидела на лавке, я — рядом. Она как будто чувствовала, что я не могу сидеть на месте, как будто понимала, что всё… я готов. В общем, в этой тишине, где она то и дело посматривала на меня, она спросила:

— Ты хочешь уйти? Мне ведь не кажется?

Я вздрогнул от её вопроса, помолчал, а затем… ответил честно:

— Надо что-то делать… слишком уж спокойно. Есть ощущение, что… вот-вот что-то начнётся.

— Тебе может просто казаться… — задумчиво ответила она. — Что тебя беспокоит?

— Я не сказал бы, что именно беспокоит, — я помедлил, подбирая слова. — Но у меня есть кое-какая задумка. Минск.

— Минск?

— Да, — кивнул я. — Там живёт семья одного человека, который пришёл к нам с мельницы. Семён, путеец… у него там жена и дочь. Он знает город, знает дороги, знает дворы. Он знает железнодорожное хозяйство, знает людей, к которым можно попробовать обратиться. А вот где теперь немецкие склады, патрули и посты — это ещё выяснять… понимаешь, к чему это я?

— Ты говорил об этом с Тарасовым? Зыковым?

— Да… мы уже дней пять рассуждаем…

— И что ты думаешь?

— Что… можно небольшой группой добраться до города, проверить его связи. Найти, где ударить по снабжению немцев… понимаешь? Наши рвутся воевать. Только одной злости для этого мало.

— Звучит не очень…

— Да, не спорю, но… там враг. Ресурсы… мы, безусловно, можем жить здесь, и Ванда не против, но ты же сама понимаешь моих: они… жаждут мести. Жаждут выставить врага с нашей земли.

— Почему не Гродно? Почему Минск?

— В Гродно нас уже ищут, лица видели. А в Минске есть Семён со своим знанием города и знакомыми железнодорожниками. Пока это всё, за что можно зацепиться. Но сначала надо убедиться, что здесь без нас справятся.

Ночь мы провели вместе. В избе, на лавке у печки, под старыми одеялами. Даша лежала рядом, и я слышал, как она дышит — ровно, тихо, без тех срывов, которые бывали у неё, когда она засыпала после тяжёлого дня и просыпалась от каждого звука. Она спала спокойно. И я заснул — не сразу, но заснул, и спал без снов, без кашля, без того, чтобы проснуться посреди ночи и хвататься за пистолет.

И, как оказалось, новая беда пришла позднее. После прожитых трёх недель в тишине и покое...