Диверсант. Том 2

Глава 1

Я посмотрел на двор. На тела немцев, лежащие в грязи. На два «Опеля Блиц»: первый, тот самый, с захваченным MG-34, стоял у сарая почти целый; второй, веберовский, с пробитой кабиной и дымящимся капотом, годился разве что на запчасти — или на обманку. На немецкие кители, оружие, подсумки. На карту с развилкой. На белое полотенце, которое торчало из вещмешка одного из фрицев.

Связной Шмидт не знал Вебера в лицо. Пароль у нас был. Отзыв был. Форма была. Машина была.

Значит, можно было не ждать Фогеля. Можно было прийти к нему первыми.

— Переодеваемся, — бросил я. — В форму фрицев. Но не все.

Все замерли. Даже Зыков не сразу нашёлся, что сказать. Первым отреагировал Митяй:

— Ты чего сказал? — лысый аж побагровел. — В форму фрицев?! Ты рехнулся, командир?!

— Я сказал — переодеваемся, — повторил я, глядя ему в глаза. — А что ты предлагаешь? Уйти в лес? Или может, бросить мирных и свалить в другую сторону? А может, лучше, подождём Фогеля, который приедет с миномётом и накроет нас всех? Мы перебили патруль. У нас есть машина, оружие, форма. Мы можем выехать на контрольную точку, встретить связиста, затем Фогеля и устроить засаду. Или хотя бы увести их в другую сторону.

— Это… это предательство! — Митяй сплюнул. — Наши же…

— Наши — это те, кто ждёт нас в лесу, — отрезал я. — А не те, кто в форме ходит. Форма — это тряпка. Я тоже не в восторге. Но если мы не сделаем этого, те, кого мы пришли защитить, погибнут. И толку, что мы тут всех перестреляли? Лёва не спорил, когда я поставил его приманкой у немцев под носом, — я посмотрел на бледного студента и тут же добавил: — Без обид. Говорю по делу.

— А если на своих нарвёмся? — Зыков задал вопрос по существу.

— Тогда заранее решаем сигнал, — сказал я. — Кричим по-русски. Оружие вниз, руки в стороны. Если дадут секунду — объясним.

— А если не дадут? — хмуро спросил старшина.

— Значит, не дадут, — ответил я. — Но сейчас свои для нас — это те, кто застрял в болоте. Янка — ты пойдёшь с Чуком. Поможешь Даше. Возьмёшь бинты, две фляги, сухари, что найдёте. Передашь ей: держаться на месте не больше часа. Если роды не начнутся всерьёз — тащить Веру на плащ-палатке. Если начнутся — Ганна уводит ходячих, Даша остаётся, но не одна. Понял?

Янка побледнел, но кивнул.

— Чук, ведёшь его короткой тропой. Не геройствуй. Довёл — и обратно не бежишь, остаёшься с Дашей. Ты ей там нужнее, чем мне здесь.

Чук сглотнул и тоже кивнул.

Это было мало. Слишком мало. Даша просила помощь, а я отдавал ей мальчишку, местного парня, несколько бинтов и приказ держаться и уходить. Но если я сейчас сниму с засады Сидорова, Зыкова или Архипа, Фогель пройдёт через нас и потом всё равно доберётся до неё. Нужно было выиграть время для всех.

Янка побежал к хате собирать узел. Зыков постоял, подумал и выпалил:

— Я пойду.

— Я тоже, — Сидоров пожал плечами. — Мне‑то что.

Лёва не сказал ничего, просто моргнул.

Митяй стоял, сжимая кулаки. Я видел, как в нём боролись злость и рассудок. Он ненавидел немцев до дрожи. Но он был не дурак.

— Митяй, — я шагнул к нему. — Я не приказываю тебе надевать форму. Ты можешь остаться в своей. Но тогда ты не поедешь с нами. Пойдёшь, поможешь колонне.

— Да я… — он осёкся. Понял, что я загнал его в угол. Если он не поедет, останется с гражданскими, а это — не его.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Но если кто‑нибудь…

— Никто не посмеет, — оборвал я. — Это мой приказ и моя ответственность.

Больше никто не спорил. Зыков молча проверил магазин. Сидоров сплюнул в сторону и поправил ремень автомата. Лёва стоял бледный, но не отходил. Митяй смотрел на немецкие кители так, будто ему предлагали натянуть на себя кожу убитого врага.

Архип слышал всё, что я говорил. И на этот раз решил не стоять в стороне. Хромая направился к нам, встал напротив меня и прохрипел:

— Я не пойду в болота, — он смотрел мне прямо в глаза. — Не моё это, бежать, да и не молодой я уже. Я останусь тут, как солдат! На тот случай, если у вас не получится!

— Архип, ты понимаешь, что если мы не справимся, если Фогель придёт сюда и найдёт тебя…

— Пусть приходит, — старик положил руку на моё плечо. — Я задержу их. На полчаса, на час — сколь смогу. Возможно, я дам шанс…

— Ты погибнешь.

— Я уже старый, командир. Мне не страшно. А вот вы — молодые. Вам жить. И тем, в лесу, тоже жить.

Я смотрел на него и решил:

— Нет, одного я тебя не оставлю, Архип. Ты слишком хороший стрелок, и ты нужен нам. Переодевайся, поедешь с нами.

Работа по переодеванию была неприятной. Мы раздевали мёртвых немцев, стаскивали форму, сапоги, подсумки. Руки липли к крови, ноги скользили в грязи. Митяй работал молча, с каменным лицом. Зыков так же. А вот Сидоров ругался… не нравилось ему это занятие.

Я снял форму с обер-фельдфебеля, затем свою одежду, спрятал её в вещмешок, накинул немецкую. Затянул ремень, повесил «Парабеллум» на пояс и МР‑40 на шею. Перепроверил документы Вебера.

Перед тем как заняться трупами, я ещё раз повернулся к хате. Там оставались Степан, и Марина, две старухи и старик-сосед. По моей команде тело Алеся перенесли к стене и положили рядом с сестрой, накрыли старой рядниной. Похоронить его по-человечески сейчас мы не успевали.

Я подозвал Янку, который уже стягивал в узел бинты и сухари для Даши.

— Передашь Даше: раненым оставили воду, молоко, бинты. Бабки знают, что делать. Если фрицы придут — они ничего не видели, ничего не знают. Немцы уехали, а раненые после вчерашней расправы. Понял?

Янка кивнул, но по лицу было видно: не верит. И я сам не знал, верю ли. Ложь была слабая, уход — мерзкий, а обещание вернуться могло оказаться просто ещё одной красивой неправдой.

— Алесь? — тихо спросил он.

Я посмотрел на накрытую ряднину.

— Если выживем — похороним его вместе с сестрой, — сказал я. — Слово.

Сам не знал, обещаю ему или вру. Просто сейчас у меня был выбор между плохим и худшим. Похоронить мёртвых — значит дать Фогелю догнать живых. Остаться с ранеными — значит привести к ним немцев. Поэтому я выбрал живых…

— Зыков, — я посмотрел на старшину, застёгивающего немецкую куртку. — Грузим немецкие тела в стреляный грузовик. Все. Отвезём на болото и утопим. Вторую машину — туда же.

— А первый?

— На нём мы и поедем к связисту, и на мельницу.

Зыков кивнул.

Мы грузили мёртвых немцев в кузов изрешечённого пулемётом «Опеля». Тела укладывали штабелями, как дрова. Я старался не смотреть на их лица. Но запах… запах был настоящим. Металлический, сладковатый, тошнотворный. Кровь, грязь, порох и испражнения: коктейль, который пробирал до нутра.

Лёва стоял в стороне, его рвало.

— Студент, блевать потом будешь! — прикрикнул я. — Иди, держи руль второго грузовика!

Парень вытер рот рукавом, кивнул и полез в кабину.

Когда последний труп был погружен, я подошёл к «труповозке».

— Сидоров, за руль. Езжай медленно, чтобы не застрял. Митяй, поехали с ним, поможем.

Наконец, мы выехали со двора. Дорогу размыло дождём, колёса буксовали, но шли.

Болото было в полукилометре. Мы свернули с дороги, на просёлок. «Опель» жалобно скрипел, подвеска стонала под тяжестью груза. Сидоров вёл машину, газуя на поворотах, но я видел, как у него белеют костяшки на руле: он понимал, что одно неверное движение, и мы увязнем.

На краю болота остановились. Зыков первым выскочил из кабины, хлопнув дверью так, что эхо прокатилось по мокрой низине.

— Выгружаем! — скомандовал я.

Тела сбрасывали в воду. Они уходили с бульканьем, жижа засасывала их, не оставляя следа. Я на секунду задержал взгляд на кромке воды и понадеялся, что тела не всплывут хотя бы пару дней. Этого должно хватить.

— Грузовик отогнать подальше и тоже утопить, — приказал я Сидорову.

Сидоров кивнул, газанул, и «Опель» с разгона влетел в трясину. Вода поднялась, накрыла капот, потом лобовое стекло. Гена выскочил, по крыше выбрался на кузов и спрыгнул уже на сухую площадку. Грузовик полностью не потонул, но достать его отсюда было бы почти нереально — разве что немцы пригонят тягач. А на это я и рассчитывал: пусть теряют время.

Мы вернулись к хутору. На всё ушло почти сорок минут. Слишком много.

Я кивком показал всем, что дело сделано, и полез осматривать кузов. Внутри был пулемёт MG‑34 с лентами, ящик с патронами, шесть гранат, сухой паёк, фляги с водой, бинокль, аптечка, одна запасная винтовка. Все мои бойцы были вооружены. И, в целом, всё было готово для моей авантюры. Оставалось только выдохнуть и выезжать.

— Зыков, Лёня, Архип, Митяй, едете в кузове. На тебе, старшина, пулемёт. Сидоров за рулём, я рядом.

Зыков молча кивнул, проверил затвор пулемёта. Митяй скривился, но тоже кивнул.

Я забрался на пассажирское сиденье, и меня тут же пробрало. Руки затряслись, в глотке саднило, в груди при кашле что-то влажно булькнуло. Это уже была не простуда. Это было что-то хуже, и тело, похоже, решило сообщить мне об этом именно сейчас.

«Опель» катил по раскисшей лесной дороге, подвеска стонала на каждой колдобине, а я пытался унять дрожь и не думать о том, что будет, если мы не разнесём Фогеля раньше, чем он выйдет на след колонны.

Манжета немецкой куртки, которую я стянул с Вебера, была испачкана подсохшей кровью, въевшейся в ткань. Я попытался завернуть рукав поглубже, но кровь была и снаружи, и внутри. Хрен сотрёшь.

Сидоров, не сбавляя газа, бросил взгляд в мою сторону.

— Стас, ты весь зелёный!

— Знаю.

— Может, тебе…

— Веди машину, — оборвал я.

Сидоров пожал плечами и замолчал. Правильно. Не время сейчас обсуждать моё здоровье.

— Лёва, — я повернулся к окошку позади меня. — Слышишь меня?

— Что? — он приблизился к окну и «подставил» правое ухо.

— Слышишь меня? — повторил я громче.

— Да… да. Левое глухое.

— Понял, в общем, запоминай! Ты будешь говорить за меня.

— Я?

— Ты! У тебя немецкий получше моего, и мы не должны вызывать подозрений.

Лёва сглотнул. Его всё ещё вело после контузии: он стоял чуть боком, подставляя правое ухо, и больше ловил мои слова по губам, чем слышал. Но всё-таки кивнул.

Я повернулся к Сидорову.

— Гена. Как остановимся, не глуши мотор, понял? Грузовик должен в любую секунду быть готовым к езде. Понял?

— Понял, — Сидоров сжал руль. — А если…

— Никаких «если». Внимательно следи за мной и моими командами.

Сидоров молча кивнул.

Через минут двадцать мы повернули и я увидел развилку на краю леса. Там, покосившийся указатель и большая поляна.

— Тормози, — скомандовал я.

«Опель» остановился метрах в двадцати от развилки. Я вылез из кабины, осмотрелся. Лес слева, справа — поле. Где-то там, вдали, должна была быть речка и мельница…

Собраться с мыслями было крайне сложно, но мысленно, я дал себе подзатыльник. Вытянулся, затянул ремень туже, поправил кобуру на поясе, перекинул МР‑40 за спину. Рукав с кровью завернул как мог.

Лёва спрыгнул с кузова, и, пошатываясь, подошёл ко мне.

— Готов? — спросил я.

— Нет, — честно ответил он.

— Выдохни. Стой рядом и смотри по сторонам. Понял?

— Понял…

Мы встали у капота «Опеля». Ждать пришлось минут пять. И все эти пять минут я стоял на взводе. Стоял, вглядываясь в лес, и чувствовал, как по спине струится холодный пот. Горло першило, я сдерживался, чтобы не кашлять. Лёва переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая кулаки.

И тут я услышал хруст ветки. Кто‑то шёл по лесу, не таясь. Шёл к нам.

Из‑за деревьев показалась фигура. Невысокий солдат, в полной экипировке, с винтовкой за спиной. В правой руке — белое полотенце, свёрнутое в жгут. Шёл он уверенно, напрямик, явно зная, куда идёт.

Шмидт.

Я «спинным мозгом» почувствовал, как Лёва рядом со мной напрягся и посчитал правильным подбодрить его:

— Дыши, — шепнул я. — Помни, кто ты.

Шмидт вышел на поляну, увидел «Опель», увидел нас. Остановился, осмотрелся, и, как ни в чём ни бывало, двинулся к нам, но уже медленнее.

Лёва открыл рот, но я его опередил. Вышел на шаг вперёд, кивнул, прохрипел что‑то невнятное, махнул рукой у горла — мол, болит, говорить не могу. Потом повернулся к Лёве и прохрипел, еле слышно:

— Давай, отвечай!

Лёва выпрямился.

— Обер‑фельдфебель Вебер, — сказал он чисто, без косяков. — Простудился! Голос потерял. Я рядовой Беккер!

Немец поднёс руку к головному убору шагах в шести от меня, и убрал её, только когда приблизился. Затем, встал по стойке смирно. Я на долю секунды завис: немецкий уставной жест был не моей стихией, а ошибка в такой мелочи могла стоить нам жизни. Поэтому я повторил его приветствие — скупо, раздражённо, будто больной обер-фельдфебель, которому надоели формальности. Это было нетрудно: больным и раздражённым я был и так.

— Осенний лист, — сказал Шмидт.

— Ветер с востока, — ответил Лёва.

Я выдохнул. Первое препятствие пройдено.

Шмидт расслабился, опустил полотенце.

— Обер‑фельдфебель, — Шмидт обратился ко мне. — Обер‑лейтенант Фогель передаёт: группа будет на мельнице в два часа. Миномётный расчёт готов. Вы готовы к акции?

Я кивнул, махнул рукой, мол, готов, давай дальше.

— Ещё, — продолжил Шмидт, — обер‑лейтенант просит передать: первая группа доложила, что большак заблокирован. Местных сил в том секторе нет. Акция проходит по плану. Сопротивление подавлено.

Лёва молчал. Я снова кивнул. Потом прокашлялся, хрипло, долго, и выдавил, стараясь имитировать акцент больного человека:

— Гут. А теперь скажи мне, камрад, где письмо?

Вопрос я задал намеренно. Помнил, со слов Вебера перед смертью, что рядовой должен был передать ему что-то. Только вот Шмидт промолчал. На долю секунды — слишком долгую для обычного доклада.

Лёва повторил мой вопрос — уже жёстче, с надменностью, которую немецкий рядовой должен был услышать от человека старше его по званию.

Шмидт ожил, полез в нагрудный карман, достал конверт. Протянул и…

И вот тут я понял, что вот-вот и весь наш маскарад рухнет. Шмидт замер, уставившись на мою руку, точнее, на пятно. Это длилось всего несколько секунд, но мне хватило. Потом он поднял взгляд на моё лицо и прищурился, будто пытался сопоставить увиденное с тем, что знал о Вебере.

— План, — произнёс он. — Разве у вас его нет?

Тянуть дальше было нельзя. Я резко выхватил конверт, сунул его в карман и прохрипел:

— Шмидт… ты один?

Рядовой чуть помедлил с ответом.

— Так точно. Один, как договаривались.

Шмидт смотрел уже не на конверт, а на меня.

— Обер-фельдфебель, — осторожно произнёс Шмидт. — Обер-лейтенант передал только изменение времени. Основной план был у вас. Разве… разве вы его не получили?

Вот теперь всё пошло под откос. Кровь на рукаве, мой возраст, Лёва, который слишком старательно говорил за меня, Сидоров в кабине, люди в кузове — всё сразу сложилось для Шмидта в одну неправильную картину.

И в этот момент я услышал то, чего опасался. Нарастающее тарахтение мотоцикла со стороны дороги. Шмидт обернулся на звук, потом повернулся ко мне, и в его лице что-то изменилось.

Нет, что-то не сходилось. Шмидт уже был у Фогеля и шёл от него сюда, а не наоборот. Значит, мотоцикл — не обещанная встреча. Патруль? Проверка? Или Фогель отправил следом ещё кого-то, не доверяя одному связному?

В следующую секунду рука Шмидта медленно поползла к ремню винтовки.

— Обер‑фельдфебель… — начал он. — У вас… кровь на рукаве. Вы ранены? Может, мы…

Я даже ответить ничего не успел. Увидел, как глаза рядового застыли на кабине «Опеля», где сидел Сидоров. Потом он перевёл взгляд к кузову, где сидели мои. Он не знал точно, что происходит, но уже чувствовал неправильность всей картины. Значит, надо было снимать его сейчас — и тут же принимать тех, кто приближался по дороге.

Его рука легла на ремень винтовки, а звуки мотоцикла стали ещё ближе. До «гонца» может, секунд тридцать, может ещё меньше.

Я посмотрел на Шмидта. Потом — на дорогу, откуда приближался мотоцикл. Потом — снова на Шмидта. Чуть подтолкнул студента локтем — мол, отойди. Лёва попятился, и в этот момент я встретился глазами с Зыковым. А затем, с Архипом, который явно понимал, что дело дрянь.

Трижды моргнул.

Старик вскинул маузер к плечу, и, не целясь, выстрелил. Пуля попала меж глаз немцу. Он даже рот открыть не успел. Я рванул пистолет из кобуры и бросился в сторону дороги, где из‑за поворота вылетел мотоцикл. БМВ Р‑75, с коляской. Водитель и пулемётчик в коляске. Они были метров в пятидесяти, может, чуть ближе, и тормозили — видно, услышали выстрелы.

Сидоров газанул. «Опель» рванул с места, преграждая дорогу. Мотоциклист ударил по тормозам, машину занесло. Водитель попытался развернуться, но коляска уткнулась в канаву, и мотоцикл завалился на бок.

Я бежал, поднимая «парабеллум» обеими руками. Пулемётчик в коляске дёрнулся, пытаясь дотянуться до MG, но Зыков был быстрее. Очередь из кузова прошила мотоцикл вдоль. Пулемётчик обмяк, завалившись через борт коляски.

Водитель. Водитель был жив. Он выбрался из‑под мотоцикла, на четвереньках, и полз в сторону леса. Я выстрелил дважды. Первая пуля ушла в землю, вторая попала ему в спину, между лопаток. Он ткнулся лицом в грязь и затих.

И тут наступила тишина…

Я стоял посреди дороги, с пистолетом в руке, понимая, что «всё пошло по одному всем известному месту».

— Стас! — крикнул Лёва со стороны «Опеля». — Стас, ты как?!

— Живой, — прохрипел я, разворачиваясь и направляясь к рядовому.

Дошёл до фрица, присел, обыскал карманы. Нашёл документы, записную книжку, компас, флягу и листок, сложенный вчетверо. Развернул, увидел напечатанный немецкий текст — и ничего нового не узнал. Никакого упоминания «акции», о которой говорил Шмидт. Только названия трёх групп, одну из которых мы уже уничтожили, и короткое описание мест, где они должны были появиться.

— Зыков! — крикнул я, даже не поднимаясь. — Пулемёт с коляски, если живой, — в кузов! Патроны, документы, оружие — всё, что руками схватите. Две минуты!

— Понял! — отозвался старшина.

Две минуты растянулись в вечность. Зыков с Митяем выдрали из коляски пулемёт, Сидоров бросил в кузов коробку с лентой, винтовку Шмидта и подсумки мотоциклистов. Лёва, белый как мел, вытащил из кармана водителя бумаги и тут же отшатнулся от крови. Мотоцикл добивать не стали: после очереди он и так лежал в канаве, колесо вывернуло, бак пробило. Если немцы захотят его поднять — пусть теряют время.

Я выпрямился, выдохнул…

Времени у нас оставалось все меньше. Когда Шмидт не вернётся, Фогель начнёт шевелиться раньше собственного расписания, а мотоцикл мог уже быть первой проверкой. В одном нам повезло: связной шёл от Фогеля, а значит, направление на мельницу подтверждалось. В другом…

Я схватил Лёву за рукав и потащил к «Опелю».

— Все в машину! Быстро! Сидоров — за руль! Идём к мельнице.

— К мельнице? — Лёва не понял. — Но…

— Шмидт шёл оттуда. Значит, Фогель там или рядом. Если он первым поймёт, что связной пропал, он пойдёт сюда и дальше по следу колонны. Нам нужно встретить его раньше.

— Но как…

— В машине расскажу! Садись!

Глава 2

Все запрыгнули в «Опель». Сидоров ударил по газам, машина рванула с места, пробуксовывая на раскисшей дороге. Кузов слегка повело влево, задние колёса провернулись по мокрой глине, потом схватились — и мы помчались, подпрыгивая на колдобинах. Ветровое стекло было заляпано грязью, дворник едва справлялся. Сидоров вёл машину уверенно, как человек, привыкший к плохим дорогам, — спокойные движения рулём, без рывков, без лишних эмоций. Только челюсть сжата, да костяшки пальцев побелели.

Я сидел на пассажирском сиденье, прижимая карту к колену, и лихорадочно соображал. Палец скользил по тонким линиям дорог, по изгибам речушки, по квадратикам лесных кварталов. Мельница. Мост. Развилка. Если немцы идут той же дорогой — а они пойдут той же дорогой, потому что другой просто нет, — то окажутся именно здесь. Именно в этом месте. Нужно только успеть.

— Сидоров, — я ткнул пальцем в карту, — вот здесь. Мельница на берегу, мост через речку. Узкий. Вот там мы их и возьмём.

Сидоров кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Стас, тебя же шатает, — сказал он вдруг, и голос был твёрже обычного. — Давай я с Зыковым сам мост гляну, а ты в кабине отлежишься. Какой из тебя командир, если ты ствол не удержишь.

Он был от части прав. В этом и была вся мерзость.

— Удержу, — ответил я. И, чтобы закрыть тему, кивнул вперёд: — Гляди на дорогу, а не на меня. Видишь, где колея уходит вправо и грязь блестит? Там колдобина под водой. Влетим — сядем. Прими левее.

Сидоров чуть довернул руль, объезжая поблёскивающую яму, которую сам бы заметил на полсекунды позже. Промолчал. Я не доказывал, что здоров. Я показал, что вижу дорогу лучше него. Этого хватило.

Машина неслась по раскисшему лесному тракту, и с обоих боков наваливался лес.

Митяй в кузове что‑то орал, но я его не слушал. Я считал в уме. Сколько у нас патронов. Сколько гранат. Сколько людей. И прикидывал, сколько немцев может быть в колонне.

Ведь связной мог обмануть, да и Вебер тоже. Может, их ни фига не двадцать? Тридцать?

И ещё я считал время. Не своё, оно давно утекало сквозь пальцы. Время Даши, Веры, Пети и всех тех, кто застрял на гати и ждал помощи. Если Фогель первым поймёт, что связной пропал, он не станет кататься по лесам. А пойдёт по следу колонны. А след у нас был такой отчётливый, что по нему даже слепой пройдёт…

Мельница показалась через пятнадцать минут. Она стояла на берегу речки: старая, бревенчатая, с провалившейся крышей и заросшим мхом жерновом. Когда‑то здесь мололи зерно, наверное. Когда‑то здесь была жизнь. Теперь — только гнилые стены, покосившаяся дверь, висящая на одной петле, и тишина. Да вороньё над верхушками елей, да запах мокрой древесины и болотной гнили.

А вот мост порадовал! Он был узким, на один грузовик, не больше, и представлял собой деревянный настил на сваях, метра три шириной, метров десять длиной. Сваи — старые, почерневшие, вросшие в илистое дно речки. Настил скрипел, когда я ступил на него, но держал. Один «Опель» прошёл бы еле‑еле, но вот два — нет! Речка под мостом была неглубокая, местами по колено, местами по пояс, но с илистым дном и топкими берегами.

Я вылез из кабины, осмотрелся. Место было — лучше не придумаешь. Дорога шла к мосту по узкому коридору: слева — топь, уходящая в чёрную воду, поросшую осокой и рогозом; справа — крутой склон, поросший ольхой и густым кустарником, поднимающийся метра на три над уровнем дороги. После моста — развилка: направо, к мельнице, и прямо, дальше в лес. Но до развилки нужно было доехать. А доехать можно было только по мосту.

Я прошёлся по дороге, прикидывая дистанции к возможным позициям. От поворота, из‑за которого должны были появиться немцы, до моста, было метров триста. От поворота до того места, где дорога сужалась коридором, метров пятьдесят. Получалось, что у нас будет секунд тридцать‑сорок, чтобы отреагировать, пока колонна дойдёт от поворота до моста. Если они идут на скорости двадцать километров в час, а по такой дороге быстрее не получится, то времени хватит.

Я вернулся к машине, достал бинокль и ещё раз осмотрел местность. Берег речки: пологий, илистый, с кучей старых брёвен и коряг. Под мостом можно спрятаться. Ничего там не видно! Наверху площадка, поросшая ольхой, с хорошим обзором на дорогу и мост.

— Идеально, — пробормотал я.

— Чего? — Зыков вылез из кузова, за ним Митяй и Архип.

Зыков потянулся, хрустнул плечами, и огляделся.

— Я говорю, — повернулся к старшине, — это просто идеальное место для засады, — я обвёл рукой местность. — Смотрите. Они пойдут только по этой дороге! Слева — болото, справа — склон. Это просто замечательно! Немцам негде развернуться! Мост — один. Если мы поставим «Опель» за мостом, у дальнего съезда, они остановятся. Не смогут проехать, не могут объехать. И окажутся на расстрельной позиции! Конечно, они могут двинуться назад, но у нас будет целая минута, чтобы перестрелять всех! Точнее, хватит первой очереди, чтобы они охренели.

Я присел, поднял ветку и прочертил ею на мокрой земле схему: дорога, мост, мельница, позиции.

— Колонна идёт оттуда, — я указал в сторону поворота. — Первый грузовик въезжает на настил, видит нашу машину, перегородившую съезд, и тормозит. Второй встаёт за ним. Мотоцикл — в хвосте. Слева топь, справа склон. Развернуться негде. Это мешок.

— А миномёт? — Зыков хмурился.

— Миномёт — главная проблема, — кивнул я. — Если они успеют снять его с машины и развернуть, нам конец. Позиции статичные, накроют за минуту. Значит, миномётный расчёт снимаем первым.

— Стой. — Зыков не двинулся с места. — Мост. Ты ставишь «Опель» поперёк дальнего съезда. А если первый ихний грузовик влетит на настил и упрётся в нашу машину — настил выдержит? Гнильё же, сваи чёрные. Просядет под двумя тоннами — они в речку посыпятся, рассыплются по берегу. И весь твой мешок развалится.

Я замолчал на секунду. Он нащупал дыру. Настил мог просесть, я не знал этого точно.

— Значит, бьём раньше, чем второй въедет на мост, — сказал я. — Первый встал — сразу огонь. Не ждём, пока вся колонна окажется на настиле.

— А если первый проскочит настил и сам в нашу машину уткнётся?

— Тогда ты его встретишь в упор. — Я смотрел ему в глаза. — Поэтому пулемёт ставлю ближе к съезду, а не на склон.

Зыков пожевал губу. Кивнул.

Я посмотрел на Архипа. Старик стоял, держа маузер в руках, и молча смотрел на дорогу. Но я заметил, как он прищурился, оценивая дистанцию, как чуть повернул голову, рассматривая склон. Он уже выбирал позицию.

— Архип, — позвал я.

Старик повернулся.

— Помнишь, я говорил, что ты — лучший стрелок, которого я видел?

— Помню, — буркнул он.

— Если это лёгкий миномёт, в расчёте обычно трое. Первый номер — главный, скорее всего унтер. Они будут в колонне, на марше. Твоя задача: снять первого номера, потом остальных, пока они не развернулись. Справишься?

Архип помолчал, прищурился, посмотрел на дорогу, на склон, на дальность.

— Дистанция? — спросил он.

— До прямого участка — сотня с лишним. Может, полторы. Тебе вон туда, — указал я на склон. — Лучшая позиция.

— Сто там, — оценив расстояние, кивнул Архип. — Самое то.

— Тогда ждёшь, пока встанут. После моего выстрела по командиру сразу работаешь по миномётчикам. Потом унтеры, пулемётчики, кто полезет к оружию. Но миномёт: приоритет номер один.

— Я понял, пойду найду чего-нибудь подходящее, — Архип кивнул и пошёл выбирать позицию. Я проводил его взглядом и повернулся к остальным.

— Зыков, — я посмотрел на старшину. — Снимай MG с кузова и тащи вон туда, в развалины мельницы. Стены толстые, окошко есть, сектор вдоль дороги. Открываешься после Архипа.

— Моя позиция… — только было начал старшина, но я тут же перебил.

— Твой сектор — вдоль настила и дальше по дороге. Не поперёк, а вдоль. Бьёшь по колонне, когда она встанет.

Зыков осмотрел развалины, прикинул сектор, кивнул.

— Понял. Не дурак.

— Митяй, — я посмотрел на лысого. — Ты остаёшься с Зыковым.

Он только было хотел что-то возразить, но я тут же продолжил:

— Твоя задача: подавать ленту. Как только она закончится, берёшь маузер и работаешь по тем, кого укажет Зыков. Сам не выскакиваешь. Ни раньше, ни отдельно.

— Опять?! Да я чё, баба — ленту подавать? — Митяй сплюнул под ноги. — Дай ствол. Я с фланга зайду, положу больше вашего.

— Зайдёшь — тебя срежут первым, и пулемёт без подачи захлебнётся, — отрезал я. — Твоя злость мне в засаде не нужна. Мне нужны твои руки на ленте.

Он не ответил. Просто посмотрел так, что я понял: наш спор не окончен. И если он рванёт, то случится это в самый неподходящий момент. Слишком уж он был взрывной, а такой в засаде — обуза, которая всех может угробить. Но другой пары рук у меня для Зыкова сейчас не было.

— Сидоров, — я повернулся к Гене. — Ты справа от моста, вон в тех кустах под склоном. Твоя задача: не дать им уйти вверх и обойти мельницу. Кто полезет из кузова к склону — кладёшь. И следи за мотоциклом. Если попытается развернуться и уйти, снимай. Лента у тебя одна, закончится — хватай автомат и сразу меняй позицию.

Сидоров кивнул, поправил автомат.

— Лёва, — студент вздрогнул, услышав обращение в свой адрес. — Ты под мостом. Когда начнётся стрельба и они высыпят из машин, бросаешь гранаты туда, где будет самая куча: между грузовиками, под второй кузов или к мотоциклу, если он подкатит близко.

— А…, а если они меня увидят?

— Не увидят, если не высунешься раньше времени. Главное не торопись. Дождись, когда Зыков откроет огонь, когда все переключатся на пулемёт. Вышел, бросил, ушёл обратно под сваи. Быстро.

Я сам спустился под настил — проверить позицию — и выматерился про себя. Вода под сваями стояла не по колено, как мне казалось сверху. По пояс, а у дальней сваи — по грудь. Студенту придётся работать, стоя в ледяной жиже, с гранатами над головой, и уходить те же десять метров по воде, на виду, если кто обернётся.

Лёва кивнул, хотя по его лицу было видно, что ему хочется провалиться сквозь землю. Или убежать. Или и то, и другое.

— Гранаты, — я достал две М‑24 из подсумка. — «Колотушки». Первую кидай в самую плотную кучу. Вторую — не в одиночку, а в группу. Если накроешь мотоцикл — вообще хорошо.

— Понял, — кивнул студент, протягивая руки к гранатам.

— И последнее, — я подтянул к себе маузер и передёрнул затвор. — Никто не бьёт раньше меня. Первый выстрел — мой. Архип начинает сразу после меня, потом Зыков, потом все остальные. Если кто‑то откроет огонь раньше, сорвём засаду, и нас перебьют. Всем ясно? Нам нужно убить голову — Фогеля. Запереть колонну и не дать ей развернуться.

— Ясно, — ответили хором.

— Вот ещё что, — я помолчал, осматривая каждого. — Если всё пойдёт прахом… если миномёт развернут, кто‑то из нас промажет, если нас начнут давить… каждый уходит сам. В болото, в лес, куда угодно. Геройствовать не надо. Живой, сами понимаете, ценнее мёртвого. Встречаемся, если кто выживет, на хуторе Архипа, через сутки.

Митяй посмотрел на меня, и я увидел в его глазах что‑то новое. Может, понимание. Может, удивление, что я говорю такие вещи. Может расчёт, что если всё пойдёт плохо, то нужно знать, куда бежать. Архип к этому времени как раз дохромал до своей лёжки и его уже не было видно, только ствол ольхи качнулся, когда тот улёгся.

— Расходимся, — скомандовал я. — Полчаса на подготовку. Ген, поставь «Опель» у дальнего съезда с моста. Поперёк. Пусть стоит, как приманка. Они въедут на настил, увидят свою машину, остановятся, начнут разбираться. Вот тут мы их и возьмём.

Сидоров завёл «Опель», перегнал его через мост и поставил поперёк у дальнего съезда. Митяй помог Зыкову перетащить пулемёт в мельницу. Стены были бревенчатые, толстые, из старых лиственничных брёвен. Пуля не возьмёт. Развалившаяся крыша давала свет, но и открывала сверху, однако сверху никто стрелять не будет. Зыков установил пулемёт на брёвна, проверил ход затвора. Кивнул. Второй пулемёт — тот, что сняли с мотоциклетной коляски, — мы с Сидоровым перенесли на его позицию и замаскировали в кустах.

Я ещё раз пересчитал ленты к MG. Две. Их хватит на две, может, три минуты боя, если Зыков не будет жадничать. Значит, права на затяжной бой у нас нет. Не уложим их сразу — нас перебью, как только пулемёт замолчит.

Через полчаса всё было готово. Но вот противник пока не появлялся.

Я лежал за поваленным деревом, метрах в тридцати от моста, на склоне. В руках держал бинокль и пялился на дорогу. Рядом со мной лежали маузер и автомат с примкнутым магазином.

Тишина была неправильная. Не мирная, не лесная — такая, в которой слышишь собственную кровь. Где-то под мостом плеснула вода: Лёва устраивался между сваями. В мельнице коротко звякнул металл — Зыков проверял ленту. Сидоров в кустах справа от моста шевельнул веткой и замер. Архип исчез на склоне так, будто старика там никогда и не было.

Митяя я не видел, но представлял: сидит рядом с Зыковым, злой, как цепной пёс. Главное, что бы он раньше времени не сорвался.

Я прижал кулак ко рту и задавил кашель. В груди что-то влажно хлюпнуло. Перед глазами на секунду поплыло. Я моргнул, ругнулся про себя и снова поднял бинокль.

Немцев всё не было…

***

На гати стало тише.

Ганна увела тех, кто ещё мог идти. Несколько женщин, двое стариков, баба с детьми, ещё трое мужиков, которые сами едва держались на ногах, потянулись за ней по обходу через мель. Сначала ругались, оглядывались, требовали ждать, потом просто ушли в туман, один за другим, будто болото их проглотило.

Даша смотрела им вслед и считала, пока могла различать спины.

Потом туман закрыл и их.

Уйти могли двое. Даша видела это сама. Старуха с клюкой, которую звали Нюня, ещё держалась на ногах и жилистый дед Егор, седой, с тяжёлыми, в коросте, руками, хоть и водило его иногда, как пьяного.

Даша кивнула им в сторону тумана, куда ушла Ганна.

— Идите. Догоните. Я тут сама.

Нюня даже головы не повернула. Поджала губы, опустилась на корточки у Вериных ног и пощупала живот цепкими пальцами.

— Куда я пойду, — буркнула она. — Дитё на свет лезет. Я полдеревни приняла. Веру здесь не брошу.

Егор переспросил — недослышал, подставил ухо. Потом понял, мотнул головой.

— Бабы одни не управятся, — сказал он громко. — А я при роженице постою. Не побегу.

Даша хотела возразить. Но не успела.

Остались они двое, бабка с распухшей ногой, Вера-роженица, да Петя с котелком воды и Мурзиком, да ещё одна женщина, почти без голоса, с разбитой щекой. Женщина сидела на бревне и смотрела в одну точку.

Вера дышала мелко, часто, срываясь на стон. Живот ходил под Дашиными руками тугой волной. Схватки стали чаще, но ребёнок не шёл.

Нюня не стала спрашивать. Сунулась со своего бока, отпихнула Дашину руку и полезла к роженице сама — что-то зашептала, потянула из-за пазухи серый узелок с сухой травой, другой рукой уже примеривалась посадить Веру на корточки.

— Так не родит, лёжа-то. На корки её, на корки. И травы дать пожевать, чтоб шло…

— Стой. — Даша перехватила её запястье. — Руки. В роды грязными — нет.

— Я полста лет так…

— А я знаю как надо. — Голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. — Слушай меня. Сажать не будем, она на гати, её трясёт. Пусть лежит. Траву заварим в кипятке. Хочешь помочь? Грейте воду, рвите чистое тряпьё. Поняла?

Нюня поджала губы. Зыркнула зло, по-стариковски. Но руки Даши не вырвала — почувствовала, видно, что девчонка держит крепко.

— Больно грамотная, — проворчала она. И полезла за тряпьём.

Даша выдохнула. Внутри у неё всё ещё дрожало, но она справилась.

— Воды, — сказала она.

Петя тут же подал котелок. Сам был белый, губы искусаны, на вороте шевелился рыжий комок — Мурзик высунул нос и тут же спрятался обратно от сырости.

— Я остаюсь, — сказал Петя, будто Даша снова собиралась его прогнать.

— Я знаю, — ответила она. — Поэтому слушай. Воду бережёшь, котелок не выпускаешь. Тётку с разбитой щекой не теряй из виду. Услышишь что-то подозрительное, сразу ко мне. Понял?

— Понял.

Он кивнул так серьёзно, что Даше на миг захотелось заплакать. Но плакать было некогда.

— Дед Егор, — позвала она, не оборачиваясь. — Ищи жерди. Две, прямые, в руку толщиной. Будем носилки вязать.

Егор не ответил. Стоял, чуть качнувшись, и смотрел сквозь неё, будто прислушивался к чему-то в собственной голове.

— Егор! — Она повысила голос.

Старик вздрогнул, подставил ухо.

— Жерди, — повторила Даша медленно и громко. — Две. Носилки.

— Жерди. — Он мотнул головой, словно стряхивал воду. — Это я мигом. Это мы понимаем. — И полез к кустам.

Прошёл час. Может, меньше. Может, больше. Даша потеряла счёт времени. Она заставляла Веру дышать, смочила ей губы, проверяла промежутки между схватками, щупала живот и всё яснее понимала: здесь, на гати, они не выдержат. Холод, сырость, грязь, страх. Если начнутся настоящие потуги, ребёнок примет болото.

Где-то далеко, за туманом, за болотом, глухо стукнуло. Раз. Другой. Не гром. Моторы? Выстрелы? Даша замерла, держа Верину руку. Это Стас? Или это уже идут сюда, за ними? Она не знала. И от незнания было страшнее, чем от любого ответа.

— Даша! — где-то совсем рядом раздался голос Чука. — Даша!

Она подняла голову.

Из тумана вынырнул Чук, мокрый по грудь, с лицом серым от усталости. За ним — Янка, высокий, худой, в длинном плаще, с винтовкой за спиной и узлом через плечо.

— Где Ганна? — спросил Чук.

— Ушла, — Даша кивнула в туман. — Повела ходячих.

— Далеко? — быстро спросил Янка.

— Не знаю. Час назад. Может, больше.

Чук выругался сквозь зубы.

— Не догоним, — сказал он. — Она по мели пошла. Там обход длинный, зато суше. Но с носилками не пройти. Там одному местами боком надо.

Янка уже присел возле Веры. Посмотрел, как она дышит, глянул на Дашины руки, на тряпки, на котелок.

— Шейка открыта, но не до конца, — сказала Даша раньше вопроса. — Может, ещё час. Может, два. Может, больше.

Янка покачал головой.

— Здесь нельзя…

— Я знаю, — сказала Даша.

— А немцы? — спросил Петя тихо.

Янка посмотрел на него.

— Немцы — это одно. Гать — другое. Гать роженицу и ребёнка убьёт быстрее. Нужно сухое место.

Чук присел, тронул ладонью настил, прислушался, как под досками тяжело ходит чёрная вода.

— Назад нельзя, — сказал он.

— Значит, вперёд, — Даша подняла голову. — Дальше в топь.

— Дальше по гати недалеко есть, — Чук заговорил быстро, по-местному глотая слова. — С версту, может, меньше. Там старый клин, гривка сухая, ольха, кочкарник. Не хоромы, но земля сухая, хоть положить будет где.

— А с носилками пройдём?

— Пройдём. Местами по колено, местами боком. Но пройдём.

Вера застонала, выгнулась и вцепилась пальцами в Дашину руку. Даша наклонилась к ней, заставила дышать коротко, вместе с собой. Раз. Ещё раз. Ещё.

Схватка отпустила.

Даша щупала живот, считала промежутки и понимала: время ещё есть. Шейка раскрылась не до конца, настоящих потуг пока нет. Значит, есть тот зазор, в который можно уйти как можно дальше — от воды, от дороги, от немцев, — пока её не накрыло по-настоящему.

Ждать Стаса было правильно, но это значила подвергнуть смертельной опасности Веру и её малыша.

Оставалось одно: уходить вперёд, глубже в топь, искать сухое, пока схватки дают передышку.

Даша посмотрела на Петю. Потом на старуху с распухшей ногой. Затем на чёрную воду, которая тихо шевелилась под гатью.

— Делаем носилки, — сказала она. — Быстро. Дойдём до сухого — там и примем.

Янка кивнул так, будто именно этого и ждал.

— Петя, — сказала Даша. — Мурзика глубже за пазуху. Котелок привяжешь к поясу. Тётку с разбитой щекой поведёшь под руку. Упадёт — зовёшь меня. Понял?

— Понял, — сказал Петя.

Голос у него дрожал. Но он не спорил.

Жерди Егор принёс прямые, крепкие. Веру уложили на плащ-палатку между ними. Она плакала беззвучно, только открывала рот и хватала воздух.

— Дед, в голову встанешь, ты крепче, — распорядилась Даша. — Чук — в ноги. Янка — рядом, подменишь.

Егор взялся за жерди со стороны головы, примерился, крякнул и поднял свой край ровно, без рывка. Нюня, ворча, пристроилась сбоку, сунула Вере в кулак свой травяной узелок — нюхать, как велела Даша. Женщина с разбитой щекой поднялась сама и взяла узел с тряпками.

Даша шла рядом с Верой, держа её руку и считая схватки.

Они медленно пошли вперёд в поисках сухого участка…

***

Наконец у мельницы дорога загудела моторами.

Я услышал тяжёлый, надсадный рёв, подвывание трансмиссии, хлёсткий плеск воды и грязи под колёсами. Звук шёл со стороны леса, отражался от склона, и казалось, что немцы уже совсем близко. Но я знал, что звук обманывает, он разносится по лесу, преломляется между деревьями, и реальная дистанция больше, чем кажется.

«Ещё минут пять, — подумал я. — Может, меньше».

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнялся над стволом. Приставил бинокль к глазам. Дорога делала поворот метрах в трёхстах от моста, и оттуда, из‑за деревьев, вот-вот должен был показаться первый грузовик. Поворот был плавный, широкий — водители любят такие. Значит, не будут сбавлять скорость…

Прошла минута, затем ещё одна… гул нарастал, и вот из‑за поворота выкатился первый «Опель Блитц». Серый, грязный, с землёй на крыльях и бортах. В кабине было двое: водитель в фуражке и кто‑то рядом, в плаще. В кузове сидела куча людей. Сколько? Не разобрать в движении, но, понимал, что много. Головы в касках, плечи в серых мундирах, стволы винтовок: всё мелькало, прыгало на ухабах. Человек двенадцать‑четырнадцать, не меньше.

За первым грузовиком — второй. Тоже «Опель», но чуть новее. В кузове человек восемь‑десять. А самое главное, в кузове второго грузовика, за бортом, виднелся миномёт. Тёмный ствол, опорная плита, тренога, всё это было привязано к борту ремнями и лежало поверх ящиков с боекомплектом-минами. В миномётном расчёте было трое, как я и предполагал. Они сидели рядом со своим оружием.

А в самом конце из-за поворота выехал мотоцикл с коляской. «Цундапп», с пулемётом на турели.

«Под тридцать. Против шестерых».

Я сглотнул. Цифра не лезла ни в какие расчёты — я ведь прикидывал на двадцать, и то с натяжкой. Но колонна уже втягивалась в коридор, медленно, грузно, и поворачивать было поздно. Не им. Нам.

Капкан захлопнулся в ту секунду, когда первый «Опель» прошёл поворот.

Я выдохнул, загоняя обратно кашель, что скрёб горло всё утро, и повёл стволом следом за кабиной первого грузовика — туда, где в плаще сидел офицер.

И в этот самый миг краем глаза я увидел, как под мостом, в тени свай, дёрнулся Лёва.

Рано. Слишком рано.

«Не смей, студент, — взмолился я про себя, чувствуя, как холодеет внутри. — Только не сейчас».

Потому что если он сорвётся первым, всё кончится, не начавшись.

Глава 3

Мотор «Опель Блиц» натужно выл из-за езды по грязи, которой было здесь просто уйма! К тому же, кабина грузовика тряслась так, что лязгали зубы, а спина… Фогелю казалось, что его спина — один сплошной синяк. Уж больно сильно она ныла. Сжимая дверную ручку правой рукой, он шипел на каждой кочке. А ещё, он устал. Устал от войны.

Он страшно хотел домой, ведь там, в Берлине, осталась другая жизнь. Тихая, размеренная… Фогель был ассистентом в архитектурном бюро. У него было хорошее будущее, но тут… всё изменилось.

Ещё у него было двое детей. Младший, Карл, только пошёл в школу; старшая, Хельга, всюду таскала потрёпанного плюшевого медведя с оторванным ухом. Фогель потрогал карман формы, где лежало письмо. Разворачивать и читать целиком он себе сейчас не позволил — только зацепил памятью одну строчку, которую знал наизусть: «Возвращайся скорей. Твоя Марта».

Фогель тяжело вздохнул и закрыл глаза. Он мечтал вернуться домой.

Но война не отпускала.

Появились вот такие задания: выезды в глухие леса, зачистки деревень, акции возмездия. Фогель не любил эти вылазки — после них плохо спалось. Но не любить и делать вещи разные. Он давно приучил себя не думать о тех, кто окажется на том конце дороги. Не люди, а пункт в приказе, строчка в вечернем донесении: обработано, потерь нет. Так было проще. А приказы, как говорилось, не обсуждаются.

Он бросил взгляд на водителя. Обер‑ефрейтор Мюллер. Молодой парень, двадцати лет. Пшеничные волосы, которые выбивались из‑под фуражки, румяные щёки и взгляд, как у щенка! Фогель жалел этого парнишку, понимая, что он ещё не успел пропитаться этой войной. Он всё ещё считал её приключением. Крутил баранку, насвистывая что‑то под нос, и периодически бросал взгляд в зеркало заднего вида, проверяя вторую машину в колонне.

— Господин обер‑лейтенант, — вдруг подал голос Мюллер, — а мы скоро будем на месте? Слышал, там баня есть в деревне. Может, затопим?

Фогель слабо улыбнулся:

— Баня, Мюллер? Мы здесь по заданию, а не для того, чтобы мыться.

— Простите… — замялся юноша, а затем поправил самого себя. — Ой, так точно, господин обер‑лейтенант! — отозвался водитель. — Но, если честно, я бы помылся… Вши заедают.

Вши. Да, они были повсюду. Фогель почесал грудь под рубашкой и усмехнулся.

Во втором грузовике, позади его машины, на ухабах должен был стучать миномёт. Фогель знал это ещё по погрузке: труба, плита, тренога, ящики с минами — всё закрепили кое-как, ремнями и руганью. Рядом с орудием ехал расчёт из трёх человек: фельдфебель Рихтер, хмурый здоровяк с обветренным лицом, и двое его подручных — Хубер и Кох, совсем ещё мальчишки, которые старались побольше молчать. Им было скучно, страшно и неуютно. Они не думали о Берлине. Они думали о том, как бы не обмочиться, когда начнётся стрельба. Если начнётся.

Фогель, скрипя зубами, откинулся на спинку сиденья. В полусогнутом состоянии долго не поездишь, и он это понимал. Тем более, что скоро они остановятся. Он сможет размять затекшее тело, пройтись… покурить.

«Покурить… — задумался Фогель. — У Вебера есть „Oberst“, хотелось бы попробовать их».

Они ехали на встречу с группой Вебера. Обер‑фельдфебель Вебер должен был приехать к мосту, объединиться с отрядом Фогеля и вместе они должны поехать на большак. Акция была простой: зажать в клещи предполагаемый отряд сопротивления, смять его миномётным огнём и зачистить. Рутина. Грязная, тошнотворная рутина.

«Только бы всё прошло быстро, — подумал Фогель. — Только бы обошлось без сюрпризов. Приедем, встанем, бабахнем пару раз, соберём документы — и обратно. Завтра напишу Марте, скажу, что жив‑здоров».

Грузовик выкатился из‑за поворота. Лес расступился, и обер-лейтенант увидел узкую речку и старую мельницу с провалившейся крышей. Впереди был мост. Узкий деревянный настил.

И тут Мюллер, заехав на мост, ударил по тормозам. Фогель качнулся вперёд, чудом не ударившись лицом о лобовое стекло.

— Что за чёрт? — ругнулся Фогель, хватаясь за панель.

— Там наши, — пробормотал Мюллер.

Обер‑лейтенант мотнул головой, и уставился на «Опель», который перегородил выезд с моста. Их «Опель»!

— Почему они поставили машину? — спросил Фогель, раздражённо хмурясь. — Мюллер, посигналь.

Мюллер несколько раз вдавил клаксон. Но никто не вышел из машины. Дверцы были закрыты. Сзади остановился второй грузовик, замыкающий мотоцикл подкатил ближе, заглушив мотор.

Чувство тревоги шевельнулось где‑то в глубине сознания Фогеля. Что‑то было не так. Вебер не идиот, он не стал бы глухо блокировать мост без причины. И где люди?

— Мотор не глушить, — тихо сказал Фогель.

Мюллер послушно кивнул.

Фогель открыл дверцу и спрыгнул в грязь. Сапоги сразу утонули по щиколотку. Он поправил ремень с кобурой «Парабеллума», одёрнул плащ и медленно двинулся к мосту. Понимая, как приятно просто ходить, а не сидеть в грузовике.

Он подошёл к капоту своей машины и остановился. Посмотрел на пустой «Опель» Вебера, убедился, что там никого нет и задумался.

«Что это такое?»

Сзади послышались звуки, разговоры и суета. Обер‑лейтенант обернулся и уставился на свою колонну. Солдаты без команды уже начали выпрыгивать из кузовов, разминая ноги, не понимая, по какой причине задержка.

— Господин обер‑лейтенант! — крикнул Мюллер из кабины. — Может, у них поломка?

Фогель ничего на это не ответил. Он отвернулся, и начал смотреть по сторонам, пытаясь понять, что его смущает. Он смотрел на лес по краям дороги, на болото, находящееся слева, и на крутой склон справа. Своих, а точнее, Вебера здесь явно не было. И всё это было похоже…

— Это похоже, — прошептал он. — На ловушку…

И вдруг он почувствовал опасность. Так сказать, запах засады.

— Всем в машины! — рявкнул Фогель, резко разворачиваясь. — Назад! Трог…

***

Силуэт офицера в плаще уже разворачивался к кабине — тот самый момент, которого я ждал. Краем глаза выхватил мост: Лёва вжался в тень свай, не шевелясь. Молчит. Пока молчит.

Я выдохнул наполовину и дожал спуск.

Громыхнул выстрел. Отдача толкнула в плечо. Офицер запнулся на полушаге, будто налетел на невидимую стену, качнулся — и осел на колени, потом на спину.

Не прошло и доли секунды, как над склоном, слева от меня, кашлянул маузер Архипа. Старик бил без суеты, и самое главное — точно в цель. Я скосил глаза. В кузове второго грузовика миномётный расчёт только начал шевелиться. Цель номер один дёрнулась, его кепи слетело с головы, и он мешком осел на доски кузова.

Второй выстрел Архипа снёс полголовы чересчур активному миномётчику, который попытался схватить трубу. Третий попал в грудь последнему номеру расчёта. Три трупа за три секунды. Старик отработал свою задачу на сто процентов…

Колонна немцев замерла на какую‑то неуловимую долю времени. Они не понимали, откуда смерть. Но потом инстинкт взял своё.

— Огонь! — прохрипел я, хотя Зыков уже и так всё понял.

Из развалин мельницы, из‑за бревенчатой стены, ударил пулемёт. Зыков не жалел ленту. Он стрелял вдоль колонны, вдоль дороги. Пули MG били по железу грузовиков, высекая снопы искр, крошили кости и плоть.

Первый «Опель» так и стоял на настиле, уткнувшись в нашу машину. Под его тяжестью старые сваи застонали, доски выгнулись, и весь мост качнулся вбок. На секунду мне показалось — сейчас гнильё сложится, грузовик рухнет в речку, а вместе с ним и весь мой мешок, и Лёва под сваями. Зыков ведь предупреждал. Значит, тянуть нельзя: бить, пока колонна не опомнилась и настил держит.

Сидоров, сидевший в кустах справа от моста, дал короткую очередь из MG‑34 по солдатам, пытавшимся спрятаться за колёсами первого грузовика. Двое немцев, так и не успевших снять с плеч винтовки, рухнули на дорогу, цепляясь руками за грязь.

Немцы оказались в ловушке. Слева — топь. Справа — ольховый склон, где невидимый снайпер снимал любого, кто пытался залезть на борт. Спереди — перегороженный мост и очередь из мельницы. Сзади — узкая дорога, где…

А Лёва-то чего ждёт?!

И тут немцы ожили, начали стрелять. Паника ещё не успела окончательно сломать их дисциплину. Кто‑то из кузова второго «Опеля» открыл беспорядочный огонь из винтовки в сторону мельницы. Пули выбивали деревянные щепки из стен прямо над головой Зыкова.

Я лежал за бревном, пытаясь прицелиться, но мои руки тряслись так, что… да словами это не описать! Плюс ко всему меня мутило, хотелось кашлять, хотелось спать…

И тут случилось то, чего я боялся.

Митяй. Лысый красноармеец, который всю дорогу смотрел на меня волком, не выдержал. Зыков на время прекратил огонь, чтобы Митяй мог сменить перекосившуюся ленту. И в этот момент один из немцев, спрятавшись за задним колесом второго грузовика, дал короткую очередь на три быстрых выстрела в сторону мельницы. Одна из пуль ударила в дверную петлю, рикошетом ушла вверх. Немец уже ловил мельничное окно на мушку. Ещё секунда — и он дал бы туда, где Зыков менял ленту.

Митяй это увидел. И решил, что успеет. Решил по-своему: быстро и зло. Вся накопленная ярость бритоголового вырвалась наружу.

— Да суки же! — заорал он, вскакивая во весь рост. Даже я слышал его крик. Обернулся и… понял, чем это закончится.

Митяй бросил ленту, схватил свой маузер и, не думая об укрытии, рванулся из‑за стены вниз, к дороге.

— Митяй, назад! — заорал я. — Ложись!

Но было поздно. Зыков попытался схватить его за штанину, но промахнулся. Митяй выпрыгнул из укрытия и рванул от мельницы к дороге, паля из маузера на ходу. Он был отличной мишенью.

Я поймал в прицел ближнего немца — того, что уже вскидывал винтовку вслед бегущему. Выстрелил. Фриц ткнулся лицом в грязь. Перезарядился. Перевёл ствол на второго, дожал спуск — мимо, тот метнулся за колесо. А их было больше, чем секунд у меня. Одного я прикрыть успевал. Всех, кто ловил Митяя на мушку, — нет.

Немцы, все, кто ещё мог держать оружие, развернулись в его сторону. Три винтовки выстрелили почти одновременно.

Митяй словно споткнулся о невидимую преграду. Одна пуля вошла ему в бедро, вторая разворотила грудную клетку. Он сделал ещё шаг, выронил винтовку и рухнул лицом вперёд в грязь. Он ещё дёргался, пытаясь ползти… я такое видел на своей войне…, но вскоре замер.

— Твари! — взревел Зыков, увидев гибель товарища.

Но он не стал палить в белый свет. Через секунд пять Зыков снова прижал щёку к прикладу MG и дал длинную, злую очередь — вдоль борта, туда, где немцы пытались поднять головы. Пули прошивали дерево и железо насквозь. Внутри кузова кто‑то дико закричал. Это было слышно…

«Минус один, — пронеслось у меня в голове. — Держитесь, парни. Только не сдрейфьте».

Я перевёл взгляд на мост, попытался успокоиться и взять на мушку нового немца. И тут…

Чёрт, Лёва? Почему ты до сих пор ничего не сделал?!

И тут Лёва наконец ожил.

Всё это время он стоял под мостом, по пояс в ледяной воде, вжавшись в тень свай, — и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Мёртвая секунда, вторая, третья, пока немцы уже приходили в себя. Вот это было хуже всего — не промах, а эта его немота.

Потом он всё-таки пересилил себя. Я увидел, как из‑под моста вылетела первая «колотушка» — М‑24. Граната ударилась о борт грузовика, отскочила и взорвалась прямо в кузове, в скучковавшейся группе солдат. Ударная волна качнула машину, столб огня и дыма взметнулся вверх. Осколки посекли тех, кто пытался спрятаться за колёсами.

— Молодец, Лёва! — прохрипел я сам себе. — Теперь назад!

Но студента повело. После первого взрыва его будто выключило. Вторую гранату он держал слишком долго — стоял в воде и не двигался. Держит в руке «колотушку» и… ничего не делает! Смотрит не на цель, а куда-то сквозь неё, будто не понимает, где мост, где дорога, где свои, где немцы.

Очнувшись через секунду, он рванул шнур и попытался бросить гранату в сторону мотоциклистов, но та выскользнула из его пальцев и упала в воду прямо у сваи.

— Лёва! — закричал я, подавляя в себе желание вскочить, ибо понимал, что стану мишенью. Да и очередной крик мой… теперь наверняка выдал мою позицию.

Я перекатился вправо, в мокрый мох, ударился плечом о корень и только потом снова поднял голову. На старом месте щёлкнула пуля, выбив из бревна труху.

Всё-таки мой первый выстрел был для врага неожиданным, и не каждый мог сразу понять, откуда именно били. Немцы были расслаблены и совершенно не готовы к бою. Только офицер чего-то понял, но не успел толком ничего сделать.

Студент обернулся на звук. Посмотрел на меня, открыл рот, чтобы что‑то сказать.

И раздался взрыв.

Вода, ил, щепки от сваи и куски мяса взметнулись фонтаном под мостом. Деревянный настил моста просел, одна свая была почти перебита осколками, но мост устоял.

Лёвы больше не было. Я лежал за бревном, тупо глядя на мост, понимая страшное: я потерял двоих бойцов из шести. Остались: Сидоров, Архип, Зыков и я.

Но засада сработала. Немцы были деморализованы. Их офицер лежал с простреленной грудью. Миномётный расчёт был мёртв. Грузовики были изрешечены пулями и осколками.

Зыков снова открыл огонь. Короткими, экономными очередями он добивал тех, кто ещё шевелился на дороге. Сидоров таким же скупым огнём бил из MG‑34 по кюветам. Архип изредка посылал одиночный выстрел, и каждый его выстрел означал ещё один труп.

Я наконец‑то пришёл в себя и открыл огонь по коляске мотоцикла, где пытался спрятаться пулемётчик.

Через три минуты всё было кончено.

Стрельба смолкла, я поднялся и… просто опустил руки. У меня больше не было сил. Ноги — вата, в груди — позывы кашля, а в голове — пустота. Чтобы прийти в себя, сделал то, что делал в Чечне. Ударил себя по щеке, чтобы взбодрится и это сработало.

Заметив, что Сидоров с MP-40 в руках сближается с колонной, тоже двинулся к немцам.

— Зыков! Сидоров! — крикнул я хрипло, спускаясь к дороге. — Проверьте машины! Архип — прикрой!

Архип остался на склоне, держа под прицелом дорогу, кузова и канаву. Зыков кивнул, подхватив с земли маузер Митяя. Я обернулся к нему на миг и, хоть и не видел его глаз, понимал, куда он смотрел. На Митяя, который лежал, так и не добежав до противника в пятнадцати метрах от него.

Я подошёл к первому «Опелю», который затормозил на мосту. Обер-лейтенант лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты. В нагрудном кармане его кителя торчал уголок конверта. Я протянул руку, вытащил письмо, развернул. Крупный детский почерк вперемешку со взрослым: «Карл нарисовал тебя на лошади, говорит, ты победил дракона. Хельга вышивает, плачет без тебя. Возвращайся скорей. Твоя Марта».

Секунду я держал этот листок в пальцах. Кто-то ждал этого человека так же, как Зося ждала меня.

А потом я смял его и бросил в грязь. Если я сейчас начну думать о Марте, Карле и Хельге, то перестану думать о Даше, Вере, Пете и тех, кто сидит в болоте. Я выбрал своих.

— Второй чисто, — доложил Сидоров, вылезая из‑за второго грузовика. — Кто на виду — мёртвые.

Я кивнул и выглянул с моста вниз.

Под настилом, на мелководье, лицом вниз лежал Лёва. Вернее, то, что от него осталось. Тело студента было изуродовано взрывом, но его по‑прежнему можно было узнать по этой дурацкой немецкой форме, которая была ему велика.

Я присел на корточки и сдержал в себе крик. Хотя толком ничего не испытывал в данный момент. Внутри было пусто. Ни слёз, ни злости. Просто пустота. Вот и всё. Студент погиб от собственной гранаты.

— Стас, — позвал меня Архип. Он к этому времени уже спустился со склона и стоял у заднего колеса мотоцикла рядом с коляской. — Тут двое живых.

Я тяжело поднялся, и, пошатываясь, поплёлся к нему.

На дороге, прижавшись спиной к грязному борту мотоциклетной коляски, сидел мальчишка с пшеничными волосами. Видно, в панике выскочил из кабины головного грузовика и бросился назад, вдоль колонны, пока пуля не догнала его у самого мотоцикла. Из его правого предплечья торчал окровавленный кусок кости — пуля Зыкова раздробила сустав. Левая рука прижималась к животу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Сквозное ранение живота. Жить ему оставалось недолго. Он не дойдёт. Будет орать, захлёбываться, тянуть время. Милосердие здесь выглядело как пуля в лоб — и от этого хотелось выть.

Рядом с ним лежал ещё один солдат. У него было сквозное пулевое ранение плеча, и он тихо скулил, закрыв глаза.

«Пшеничный» поднял голову. Его глаза, мутные от боли и шока, сфокусировались на мне. Он не понимал, кто я. Немецкая форма, кровь, хмурое лицо.

— Герр… обер‑фельдфебель, — прохрипел юноша, глотая кровь, которая выступала на губах. Здоровая рука его дёрнулась вверх, вслепую нашла мой рукав и вцепилась в манжету — ту самую, с бурым пятном крови Вебера. — Помогите… Я не могу… Мои ноги…

Я разжал его пальцы. Поднял «Парабеллум», прицелился.

Увидев ствол, немец запищал. Он попытался поднять здоровую руку, защищаясь.

— Найн… — начал он.

Выстрел оборвал его. Пуля вошла ему между глаз. Голова юноши откинулась назад, ударившись о коляску. А ведь на нём даже не было оружия. Кто он? Водитель?

Второй выживший, лежавший рядом, услышав выстрел, открыл глаза. Увидел мёртвого товарища. Увидел меня с пистолетом. Он начал отползать, скуля, как побитая собака, толкаясь здоровыми ногами по грязи.

— Пожалуйста… — заныл он на немецком. — Я не виноват… Пожалуйста, я домой хочу…

Я навёл пистолет на него. Палец лёг на спуск…

«Они все хотят домой, — подумал я. — И Фогель хотел. И Лёва хотел. И Митяй. Все хотят домой».

Плечо. Сквозное. Кровит, но жить будет, если не загноится. Ноги целы. Говорить сможет. Значит, язык.

Я медленно опустил пистолет.

— Архип, — сказал я, не отрывая взгляда от скулящего немца, — перевяжи ему плечо. Оставим его. Нам нужен язык.

— Язык? — Зыков сплюнул под ноги. Он только что подобрал маузер Митяя, и костяшки на цевье белели. — Они Митяя в пятнадцати метрах положили. А ты этого — бинтовать. Пулю ему, и дело с концом.

— Пулю мы всегда успеем, — ответил я, не повышая голоса. — Да и безоружный он, сам видишь, так что крови Митяя на нём нет. А вот что у них на большаке и сколько ещё групп по лесу — нам скажет только он. Живой немец сейчас дороже мёртвого. Архип, перевязывай.

Зыков подержал на мне тяжёлый взгляд, потом отвернулся и пошёл к грузовику. Не согласился. Просто подчинился. Ещё одна трещина, которую я себе записал.

Старик пожал плечами, достал из подсумка бинт, разорвал китель немца и начал накладывать повязку.

Я стоял посреди кровавой бойни. Два грузовика. Мотоцикл. Я ещё раз пересчитал тела и понял, что ошибся. Не тридцать. Двадцать с небольшим. В движении, через бинокль, в лихорадке, когда каски мелькают над бортами, люди всегда кажутся толпой. Двадцать один убитый противника, два своих. И один выживший раненый, которому крупно повезло. Вот только легче от этой арифметики не становилось: убитая колонна была лишь одной из трёх групп, что я видел на немецкой карте. Две ещё где-то в лесу. И они пока не знают, что их старший мёртв.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Собирай оружие, документы. Всё, что найдём. Митяя и Лёву — в кузов нашего «Опеля», того, что стоял приманкой. Немецкие грузовики изрешечены, а он целый. Уходим.

Зыков молча кивнул. Сидоров поплёлся собирать винтовки. Архип затягивал бинт на плече тихо плачущего немца.

Я отошёл к грузовику, опёрся на капот, и меня согнуло пополам. Кашель рванул из груди — раз, другой, и в ладонь, которой я зажал рот, плеснуло тёплым. Я медленно разжал пальцы. На коже, вперемешку с грязью, темнело красное.

«Ребята, ваша смерть не будет напрасной, обещаю», — мысленно поклялся я и вытер ладонь о траву.

Вот только моё тело, похоже, собиралось сдохнуть раньше, чем я успею к тем, кто ждал в болоте.

Глава 4

Руки всё ещё были в чужой крови, а в ушах стоял тонкий звон, какой всегда остаётся после боя. Я стоял у «Опеля», опираясь на капот, и сдерживал позывы. Мозгом я уже свыкся с мыслью убивать фрицев — опыт, как-никак. А вот тело подводило.

Воняло порохом, собственным потом и кровью. Можно, конечно, рассказать и про другие запахи, какие бывают, когда человек умирает, но это будет лишним.

Мелькнула и тут же погасла дурацкая мысль: а что стало с настоящим Стасом, когда я попал сюда? Гадать было некогда. Я сглотнул вязкую слюну, с трудом подавляя кашель.

— Зыков, — прохрипел я, не отрывая взгляда от моста. — Что там?

Старшина не ответил. Он стоял над телом Митяя. Тот лежал лицом вниз, вцепившись пальцами в грязь. Я помнил, как он попытался ползти, сугубо машинально… ещё до момента, когда мозг понял, что тело — всё, умирает.

Сидоров уже возился у второго грузовика. Он работал быстро, за что я его очень ценил. И если в первые дни знакомства, мнение о нём было не самым лучшим, то сейчас, я видел отличного бойца, который слушает мои приказы и выполняет всё чётко. Ефрейтор вынимал из рук мёртвых немцев винтовки, проверял затворы, снимал подсумки, складывал оружие и боеприпас в кучу у дороги. Трофеи — это наше всё. Без оружия мы не бойцы, а просто беглецы с огромной мишенью на спине.

— Архип, — позвал я. — Проверь, что там у офицера.

Старик кивнул и быстро обыскал убитого обер‑лейтенанта. Стянул с него плащ, расстегнул ремень с кобурой. Второй «Парабеллум» — свой, ещё Вебера, — уже оттягивал мне карман, так что этот пошёл в общий котёл, про запас. Вытащил из его планшета карты, документы, блокнот в кожаной обложке. Потом подошёл к нам, сунул всё это в мой вещмешок, свёрнутый плащ положил рядом.

— Там ещё сигарет две пачки и зажигалка. Но у нас, вроде, курящих нет…

— Захвати, найдём применение, — попросил я, зажигалка хороша и сама по себе, а табак против пущенных по следу собак - лучшее из доступных средств.

— Патроны, — громко сказал Сидоров, вытаскивая из грузовика коробку с лентами для MG. — Целая, не задело. И тут гранаты. Две «колотушки» и одна… я не знаю, что это.

— Немцы называют её «яйцом», — я посмотрел на гранату и тут же прикусил язык.

Понимал, мол, откуда я вообще мог знать о ней в этом времени? Советская армия познакомилась с ней только во время войны. Для нас, в первые месяцы, это было «нонсенсом».

— А ты откуда знаешь? — Зыков поднял на меня глаза, и доброго в них не было ничего. — Немецкую гранату — по прозвищу.

— Видел где-то, — бросил я, не глядя на него. — Не помню где. Грузим, не тяни.

Зыков хмыкнул, но отвернулся. Ещё один вопрос, на который у меня не было честного ответа. А он, я уже понял, таких моментов не забывал. Как бы не подумал, что я шпион...

— Грузим, — тут же заявил я. — Всё в первый грузовик. Всё оружие, трофеи, вещмешки. Потом их разберём, когда свалим отсюда.

— Тут вот ещё что, командир, — смущённо сказал Гена. — Я в горячке боя думал, что просто патроны в пулемёте закончились, тогда за автомат и схватился. А сейчас глянул — тому, что я с коляски снимал, ствольную коробку разворотило. И второй такой же, с мотоцикла, — приклад в щепки. Оба только на запчасти. Но патроны из коляски я забрал.

— Зыковский MG рабочий, это главное, — сказал я. — А с этих двух сними стволы. Который поменьше затёрт и без раковин — оставим про запас. Остальное железо бросим.

А вот затем я вернулся всем вниманием к выжившему. Тот сидел у колеса мотоцикла, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и дрожал. Глаза у него были стеклянные, он смотрел сквозь нас, не моргая.

Парнишка в шоке. Сейчас, ему точно плевать на войну, на Рейх и на фюрера. Он просто хотел жить, и на этом нужно было «играть».

— Сидоров, — обратился к возвратившемуся от пулемётов Гене и кивнул я на немца. — Свяжи ему руки и запихни в кузов. И если, вдруг, начнёт рыпаться или орать, прям по затылку бей, но не убивай, договорились?

— Сделаем, командир, — отозвался Сидоров.

Он снял с пояса немца ремень, им же скрутил тому руки, затем, рывком поставил парнишку на ноги и подтолкнул к борту. Пленный заскулил, но не смел сопротивляться.

Я подошёл к телу Лёвы, посмотрел на «останки» и отвернулся.

Твою же мать… потерял двоих. Лёва погиб по‑дурацки, из‑за заминки, из‑за того, что руки не слушались. Митяй — из‑за своей дури. Но они были моими бойцами. Моей ответственностью. И их некомпетентность, тоже моя вина, потому что я не научил их ждать.

Да и мог ли научить? Нет, не мог. Тогда, зачем винить себя? Это война, и увы, такое случается.

— Грузимся, — скомандовал я, когда тела Митяя и Лёвы были заботливо уложены в кузов нашего «Опеля», рядом с трофейным оружием и снаряжением.

Всё мы забрать физически не могли, но и оставлять врагу не хотелось. То оружие, что было никак не унести, свалили в кузов второго, немецкого грузовика — того, что изрешетило в бою. Сидоров слил бензин из его бака в канистры, а остатки Зыков вылил обратно, щедро окатив кузов поверх стреляных ящиков из-под мин. Тел там не было — только железо, которое я не хотел дарить фрицам.

— Дым за версту видать, командир, — Зыков кивнул на облитый бензином кузов. — Сами себя и подсветим.

— Пусть видят, — ответил я. — Тел нет, машина сгорела — решат, что бой был тут, у мельницы. А мы к тому времени уже в другой стороне. Дым уведёт их от нас.

Зыков хмыкнул, но спорить не стал. Мы отошли подальше, закинули самодельный факел в кузов и рванули к своему автомобилю.

Сидоров сел за руль грузовика. Он молча выжал сцепление, и двигатель натужно взревел, выплёвывая из выхлопной трубы сизый дым. Я забрался на сиденье пассажира. Зыков с Архипом и пленным давно уже устроились сзади, в кузове.

— Поехали, — сказал я. — Только не по большаку. Сворачивай на лесную.

Гена крутнул руль. Машина, тяжело осев на рессорах, съехала с дороги на разбитую лесную колею. Колёса буксовали в глине, но тянули. Я оглянулся назад. Мельница с провалившейся крышей скрывалась в тумане, и мост, и тела немцев на дороге, и загорающийся грузовик. Всё это оставалось позади. Вскоре в том направлении пару раз громыхнуло, скорее всего полыхнул и передний грузовик.

Мы отъехали километра на три, когда я приказал остановиться. Дальше ехать на машине было нельзя — колея кончалась, переходя в узкую тропу, забитую корнями деревьев. Здесь грузовик застрял бы намертво.

— Выгружаемся, — скомандовал я, вылезая из кабины.

Ноги подкосились, я едва не упал, успев ухватиться за зеркало. Голова закружилась, пот залил глаза. Лихорадка пекла нещадно.

— Митяй, разгружай… — начал я и осекся. Митяй лежал в кузове. Мёртвый. Жар путал мысли, подсовывал живых вместо мёртвых.

И тут же, поверх мёртвого лица Митяя, качнулась перед глазами гать: Дашины руки в крови, роженица, Петя с котелком и рыжий комок за пазухой. Они ждали меня. А я торчал тут, за версты, и сжигал драгоценное время.

Зыков вскинул на меня глаза, но смолчал. Я мотнул головой, сбрасывая муть, и договорил уже чётко: — Сидоров, разгружай. Пулемёт и ленты — отдельно, их берём.

Зыков тут же подошёл ко мне и молча протянул флягу.

— Пей. Только на донышке, больше нет.

Я сделал глоток тёплой жижи, отдающей металлом. Проглотил, хоть и хотелось выплюнуть, — воды не осталось ни у кого, и это тоже надо было решать. Но кашель на секунду отпустил, и горлу стало полегче.

— Надо уходить в лес, — сказал я, отдавая флягу. — Немцы найдут машины, пойдут по следам. Вряд ли сгоревший мост или остовы грузовиков задержат их надолго. Нам нужна дистанция.

— Куда? — хрипло спросил Зыков. — Да и с чего ты взял…

— С того, — перебил старшину. — Мы знатно пошумели. Плюс ко всему, убитая группа должна была объединиться с Вебером. А дальше — идти на какую-то акцию. Поэтому, пока что, мы пойдём туда, — я махнул рукой в сторону густого ельника. — Подальше от болота. Найдём сухое место, схоронимся, дождёмся темноты. А там решим, что делать с языком.

Зыков понимал: если мы задержимся здесь, нас накроют. И поэтому не стал спорить, только молча кивнул.

Мы собрали самое необходимое: оружие, патроны, документы, немного еды из немецких сухпайков. Из тяжёлого взяли только пулемёт, не на себе же весь этот вес тащить. Но ленты для пулемёта забрали все.

Всё остальное оружие уволокли подальше в лес, завернули в трофейный офицерский плащ и спрятали в яме, закрыв всё ветками и листьями. Не факт, что мы сюда вернёмся, но не оставлять же врагу оружие? Используя лопату из комплекта «Опеля», под приметным деревом похоронили Митяя и Лёву. Копали поочерёдно, пытаясь управиться побыстрее. Прощальным салютом послужил взрыв немецкого грузовика.

Пленного в походную колонну поставили между Архипом и Сидоровым. Немец еле переставлял ноги, спотыкался о корни, но шёл, подгоняемый тычками в спину.

Через час хода, когда мы углубились в лес на пару километров, меня окликнул Сидоров.

— Товарищ командир. Стой.

Я обернулся. Сидоров стоял у толстой сосны, нагнувшись к её корням.

— Иди сюда! Смотри!

Я подошёл, морщась от боли в ногах. Сидоров показал на провод, который змеился у подножия дерева, уходя в кусты. Провод был тонкий, в вощёной тканевой изоляции зелёного цвета. Он тянулся вдоль лесной тропы, исчезая в тумане.

— Что это? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Полевой кабель, — ответил Сидоров, и в его голосе появилось что‑то вроде профессионального интереса, или же, что-то заумное. — Но это не наш, не советский! Изоляция другая, — пробормотал Гена. — Короче, Стас, это телефонная линия!

Я присел на корточки, и начал разглядывать провод. Он был местами потёртый, изоляция кое‑где выцвела, но сам кабель цел.

— Откуда тянется, не скажу, — Сидоров провёл рукой по кабелю, который шёл по земле, и поднимался к ветке дерева. — Его могут зигзагами прокладывать.

— Не будут, смысл? Это будет тратой ресурса. Скорее всего он напрямую идёт, — я начал прикидывать, вспоминая карту, что по этой «дуге». — А куда тянется?

— Я эту местность не знаю, так что не скажу, — ответил Гена. — Но знаешь, что? Если они связь по деревьям пустили, значит, у них тут не просто патрули!

— Стационарные точки, — я и сам догадался. — Интересненько…

Видимо, немцы держали этот район под контролем, раз раскидали тут провода.

— Получается, Вебер не вышел на связь, — сказал я, больше для себя, чем для Сидорова. — Фогеля мы тоже убили. Они собирались на какую-то акцию, и, если не выйдут на связь, немцы заметят пропажу и начнут их искать… эта вот, связь, — я снова глянул на провод. — Сильно портит нам всю малину.

— Вот именно, — Сидоров кивнул.

— Уходим с тропы.

Мы свернули в подлесок, пробираясь сквозь заросли ольхи и ивняка. Где-то далеко за спиной приглушённо взвыл мотор — раз, другой — и стих. Может, померещилось. А может, наш дым уже привёл кого-то к мельнице — раньше, чем я рассчитывал. Зыков, шедший впереди, коротко оглянулся: он тоже слышал и тоже помнил про свой вопрос насчёт дыма. Я не стал ничего говорить, только прибавил шагу. Через несколько сотен метров лес начал редеть. Мы вышли на небольшую поляну, заросшую высокой травой. Впереди, сквозь деревья, виднелось что‑то тёмное, массивное строение. Остов сгоревшего дома.

— Привал, — скомандовал я. — Прямо здесь.

Зыков и Архип быстро организовали наблюдение: нашли тропу, доложили и разошлись по секторам, держа подходы к поляне. Пленного Сидоров усадил у дерева, перевязав ему руки за спиной. Гена молча протянул мне кусок сухаря и банку немецких консервов — Fleischkonserve. С каким-то мясом.

Fleischkonserve — часть железной порции, неприкосновенный запас солдата. Питательная штука…

Вот только я смотрел на еду и понимал, что не могу есть. Желудок сжимался в спазме. Но надо было.

— Сидоров, — позвал я, откладывая еду. — Ты же связист, верно? — ответом был кивок. — Расскажи мне про эту линию. Как она работает?

Сидоров подсел ко мне, поднял с земли конец найденного кабеля, повертел в пальцах.

— Мы такое разбирали, в своё время. Немецкая система мало чем отличается от нашей, — он ткнул палочкой в землю, прочертил точку. — Вот центральный узел, скорее всего, на большаке или в деревне. — От точки он повёл несколько лучей. — От него линии к постам. Каждая — два провода, иногда один, если землю пускают обратным проводником.

Я провёл пальцем по кабелю, уходящему в траву, и закашлялся в кулак. Сидоров подождал, пока я отдышусь, и добавил тише:

— На посту полевой телефон. Раз в час, в два пост звонит на центр: мол, всё нормально, мы на месте. Не позвонил — центр поднимает тревогу.

— И что произойдёт, если пост не позвонит?

— Пошлют проверку. Сначала позвонят сами. Если не ответят — пришлют патруль. А если и патруль не вернётся… — Сидоров не договорил, но я понял.

— Значит, у нас мало времени.

— Часа два‑три, не больше, — подтвердил Сидоров. — Вебер должен был уже звонить. Раз он не звонит, значит, его телефон остался у мельницы. Или сгорел, или мы его… — он посмотрел на меня. — Нет, телефона не было, ни у Вебера, ни у Фогеля.

— Значит, — продолжил я его мысль. — Они должны были связаться с центром через другую точку. Какую? А вот это хрен его знает.

— Жаль, что телефона не нашлось… Кстати, мы можем им попортить связь, — он улыбнулся. — перережем, да и все дела.

— А ещё, — начал додумывать за него. — Мы можем подключиться к линии, если раздобудем телефон. Мы сможем слушать их переговоры, и даже отвечать.

Сама идея «прослушки» очень мне понравилась. Если мы сможем слушать врага, мы будем знать его намерения! Это было нечто большее, чем просто трофейное оружие. Это было преимущество.

— Был бы телефон, — пробормотал Гена. — Немецкий, чтобы не возиться и переделывать вход нашего…

— Найдём, — сказал я. — И кабель тоже перережем, но позже! Сначала надо понять, где они находятся.

Сидоров кивнул и замолчал, прислушиваясь к чему‑то. И тут пришёл Зыков.

— У нас гости…

Мы вскочили, взяли пленного, и быстрым шагом направились за старшиной. Через пятьдесят метров попадали в траву у тропы рядом с Архипом.

— Пленный, — шепнул Зыков. — Если он закричит…

— Я его сам задушу, — так же шёпотом ответил Архип, ложась рядом с немцем и кладя руку ему на горло. Пленный замер, побелев от ужаса.

Я вытащил нож. Не пистолет — выстрел сейчас разнёсся бы по всему лесу и выдал нас похуже любого крика. Если пленный дёрнется, гасить его придётся тихо.

И тут я услышал звук впереди. Точнее, голоса, а если ещё точнее: немецкую речь. Не крики или ругань, а обычный, ленивый разговор. Затем послышался скрип тележного колеса и ещё один звук — цоканье копыт. Лошадь. Где-то впереди, по дороге, ехали немцы, и судя по всем «составляющим», на телеге, запряжённой лошадью.

— Частично вижу врага, — прошептал Зыков, держа в руках бинокль. — Четыре немца на тропе. Два, по виду, охрана, два… не пойму. А ещё телега, на ней катушка. И возница. Местный. Да, точно четыре. Идут зигзагами… сюда, по тропе. На нас выйдут!

— Связисты и охрана, — определил по снаряжению Сидоров. — Тянут линию, если есть катушка. И ещё, у них явно есть телефон!

— Что будем делать? — Зыков, передал мне бинокль. — Бьём?

Вариантов было немного.

— Нужно снять их быстро, — сказал я, глядя в глаза Зыкову. — Плюс ко всему, нам нужны живые. То есть, одного-двух не убивать.

— С охраной-то как? — спросил Архип.

Я не успел ответить, потому что телегу и сопровождение стало видно без бинокля.

В тридцати метрах от нас «вынырнули» враги. На телеге сидели двое немцев. Двое связистов в серых мундирах, с эмблемой-молнией связистов на рукавах. Один из них крутил на катушке чёрный провод, который тянулся позади телеги. Второй сидел на ящике, держа в руках чёрную коробку полевого телефона. Между связистами стоял небольшой, но увесистый баул, в котором, видимо, лежали инструменты и запасной кабель.

Возницей был старик, который вёл лошадь за уздцы.

Охрана шла по бокам. Два солдата с маузерами за спинами. Они не смотрели по сторонам. Слишком уж были расслаблены, что подтверждало мою теорию о том, что район под их контролем.

Они прошли мимо меня в десяти метрах — и в этот момент меня скрутил кашель. Я зажал рот ладонью, стиснул зубы, но в груди всё равно булькнуло, глухо, коротко.

Ближний охранник остановился. Повёл головой, вслушиваясь. Рядом Архип сильнее вдавил ладонь в горло пленного, и тот обмер. У меня потемнело в глазах от задавленного кашля, но я не шевелился. Немец сделал полшага в нашу сторону, вглядываясь в кусты…

— Давай, — выдохнул я, не дожидаясь, пока он поймёт.

Сидоров и Зыков рванули с места одновременно с выстрелом Архипа.

Дальний охранник дёрнулся, как будто споткнулся, и упал лицом вперёд, прямо в колею.

Второй, ближайший к нам охранник обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже был рядом. Он не стал стрелять. Он просто обхватил немца за горло рукой, а другой рукой ударил ножом под лопатку. Раз, другой.

Связисты замерли. Один, рыжий, бросил катушку, второй, с телефоном, вскочил, выронив аппарат. Лошадь заржала, шарахнулась в сторону и чуть не опрокинула телегу. Старик‑возница упал на колени, закрывая голову руками.

И в этот момент наш пленный, тот, что лежал рядом со мной, почувствовал, что вот он, момент, когда можно спастись. Он дёрнулся, открыл рот, но не успел. Я ударил его рукоятью ножа по виску и вскочил, достав пистолет и почти бегом направляясь к тропе.

— Руки вверх! — рявкнул Сидоров в тот момент, когда я вышел из кустов. Гена вскинул МР-40 к плечу и направил её на ближайшего немца. — Руки вверх!

Рыжий связист поднял руки так быстро, словно его подбросило пружиной. Его лицо стало белым, как мел. Второй, с очками, попятился, но споткнулся о борт телеги и сел обратно на ящик.

— Не двигаться! — крикнул я на немецком, и направил «Парабеллум» на связиста с очками. — Сидоров, бери аппаратуру. Зыков, свяжи их.

Сидоров действовал быстро. Он подошёл к телеге, схватил чёрную коробку телефона, осмотрел её. Потом схватил сумку, которая висела на плече у рыжего связиста.

— Стас, — сказал Сидоров. — Тут кусачки, смотка и какие‑то бумаги.

— Кабеля сколько?

— На катушке метров сто, не меньше. И на телеге ещё бухта.

«Хм, и куда они это всё тянули…»

Я подошёл к связисту в очках.

— Как тебя зовут? — спросил я на немецком.

— Шрайбер, — ответил тот, заикаясь. — Ефрейтор Шрайбер!

— Шрайбер, — повторил я. — Ты связист?

— Да, — он аж вскрикнул. — Господин…

— Молчи, — оборвал его я. — Отвечай только когда спрашиваю.

Короткие рубленые фразы — вот и весь мой немецкий. «Стой», «руки», «имя», «как часто». На команду и простой вопрос меня хватало. А вот затарахти Шрайбер сейчас в ответ длинно и гладко — и я поплыл бы, выхватывая по слову из трёх. Но пугать стволом можно и без словарного запаса.

— Как часто вы докладываете на центральный узел?

Шрайбер замялся, и я приставил ствол «Парабеллума» к его лбу.

— Каждый час, — быстро сказал он.

— Какой пароль на сегодня?

— «Баум».

— Какой позывной вашего узла?

— «Адлер».

— Чей кабель вы тянули?

— Это линия к планируемому посту у мельницы!

«А хватило бы? — задумался, прикидывая, сколько мы прошли. — Блин, мы километра два хреначили по лесу. Напрямую, возможно, они бы дотянули, но вот так, по тропе… хрен его знает. Ладно, разберёмся.»

— Так, ладно, — сказал я. — Зыков, убери катушку с дороги и оттащи трупы в кусты. Старика подними.

Зыков не тронулся с места. Кивнул на связистов, потом в сторону кустов, где лежал наш первый пленный с рассечённым виском.

— Троих теперь потащим? — сказал он тихо. — Больного тебя, старика да эту ораву? Командир, мы не конвойный полк. Одного за язык — понимаю. Остальные — гиря на ногах.

Он был прав. Каждый лишний пленный — это чужие руки, занятые не боем, а караулом. Но пустить в расход связиста в очках, я сейчас не мог. Слишком дорог он мне вдруг стал.

— Очкарика вяжем крепко, глаз с него не спускаем, — сказал я. — За него отвечаешь головой. С остальными решим позже.

Зыков зыркнул на меня исподлобья, сплюнул и пошёл к трупам. Спорить не стал — сделал, потому что я так велел. Вот только зарубок этих на нашем с ним счёте набиралось уже слишком много, чтобы я и дальше делал вид, будто их не считаю.

Старик-возница всё это время стоял на коленях в грязи и мелко крестился, глотая слова. Когда Зыков вздёрнул его за шиворот, старик вцепился в мой рукав.

— Паночку… я ж ничога не бачыў, — зашептал он. — Ничога. Отпусти, Христом-богом…

Вот только видел он всё. Отпустишь — расскажет первому патрулю. А не расскажет сам, так немцы вытрясут: за пропавший обоз с местных спросят первыми. Убить старика я не мог — рука не поднималась на своего, безоружного. И отпустить не мог тоже.

— Пойдёшь с нами, дед, — сказал я. — Живой. Дальше поглядим.

— Сидоров, — позвал я. — Проверь линию. Работает ли или нет.

Сидоров уже возился с телефоном. Он покрутил рукоятку, прислушался.

— Слышу, — сказал он. — Линия живая! Только это… я ни черта не понимаю на немецком… какой-то шнель… или шнеля… — Гена вдруг застыл, вслушиваясь. — О, Вебер… они сказали, Вебер!

И меня прошибло холодом но не от лихорадки. Линия у нас была. А толку? Свободно, как немец, говорил только Лёва. Вот только он остался лежать под приметным деревом.

Мой ломаный немецкий тянул на «стой», «руки», «имя» — короткие команды да простые вопросы. Но беглую речь в трубке, глухую, в помехах, я не тянул: выхватывал отдельные слова и не мог полноценно вести беседу.

А там, на том конце, уже спрашивали про Вебера. С той самой тревожной ноткой в голосе, которую даже я, без языка, ни с чем бы не спутал: связной не вышел на связь, обер-фельдфебель молчит, и центр уже почуял неладное.

Значит, времени у нас было не два-три часа. Меньше. Линия из козыря на глазах превращалась в петлю.

Я перевёл взгляд на пленного связиста в очках.

Заговорить за меня в эфире теперь мог один Шрайбер. Единственный, кому это по зубам, — и единственный, кто одним лишним словом с наслаждением утопит нас всех.

Он поймал мой взгляд и всё понял. Его очки съехали на кончик носа, но он не стал их поправлять. Просто смотрел на меня и ждал, и не разобрать было, чего в этом взгляде больше — животного страха или холодного расчёта...

Глава 5

Немецкий голос в трубке уже не спрашивал, а требовал.

— Тише, — я прижал палец к губам, хотя Сидоров и так замер, вжав трубку в ухо. — Не отсоединяйся. Слушай.

Гена кивнул и посильнее сжал чёрную коробку полевого телефона. Немецкий аппарат образца 1933 года — если мне не изменяла память. Тяжеленный, литой из бакелита аппарат, который в народе прозвали «результатом союза инженера и садиста». Но сейчас он был для нас ценнее золота.

Сидоров чуть скривился, вслушиваясь в треск и быстро бормочущий немецкий голос.

— Ничего не понимаю…

— Давай сюда, — я протянул руку. — Быстрее!

Немцы на «том конце» нервничали. Повторяли: «Вебер, ответьте». Даже, кто-то рычал и ругался матом.

Я перевёл взгляд на ефрейтора Шрайбера. Тот трясся так, что дужка очков подрагивала на переносице, а кадык ходил вверх-вниз, будто он давился каждым вдохом. Рыжий связист рядом с ним и вовсе закрыл глаза, словно надеялся проснуться в казарме.

— Каждый час — это я уже понял, — я чуть сильнее вдавил ствол пистолета ему в лоб. — А допуск? Сколько у вас есть, пока центр не поднимет тревогу? Говори честно, или я тебя выпотрошу!

— Д‑двадцать минут, — заикаясь, выдавил он. — По расписанию. Мы… мы должны были подключиться к линии у мельницы и проверить целостность. Если не звоним в течение двадцати минут после контрольного времени, узел объявляет тревогу.

— Сколько прошло с контрольного? — спросил я, не отводя взгляда от его бегающих глаз.

— Д‑десять минут. Может, чуть больше. Г… г… господин…

— Молчи, — оборвал я.

Хм, ситуация была, прямо скажем, паршивая. Двадцать минут — это вообще ни о чём. Мы не успеем даже уйти на приличное расстояние, если сейчас же не сорвём их проверочный сигнал.

— Сидоров, — я опустил пистолет. — Мы же можем подать сигнал, что пост в норме? Ответить им?

Гена задумался на секунду и ответил:

— Если говорить на немецком, то да. Но они могут спросить пароль или позывной конкретного человека. Я не смогу… ну, ты и сам понимаешь.

— Я смогу, — кивнул на Шрайбера. — Он скажет, что говорить.

Я схватил немецкого ефрейтора за воротник и рывком поставил на ноги. Тот слабо пискнул.

— Слушай сюда, Шрайбер. Сейчас ты возьмёшь трубку и ответишь на их вызов. Скажешь, что всё в порядке. Связь шла с помехами, ты устранял обрыв на линии. Понял?

— Но… обер‑лейтенант Фогель… — забормотал пленник. — Он же…

— Фогель мёртв, — отрезал я. — И Вебер тоже! И если ты хочешь дожить до утра, будешь делать то, что я скажу. Слово в слово. Иначе я перережу этот кабель, а тебя заставлю есть вот эту катушку. Выбирай.

Связист судорожно сглотнул и часто‑часто закивал.

— Сидоров, дай ему трубку.

Гена протянул тяжёлую чёрную трубку. Шрайбер взял её, зажмурился, собираясь с духом, и поднёс к уху.

— Центральный? Здесь пост «Мельница»… — голос его срывался, но он старался говорить ровно. — Связь была с помехами. Обрыв кабеля. Всё в порядке. Пароль… «Баум».

— «Мельница»? — рявкнуло в трубке так, что даже я расслышал. — Пост ещё не развёрнут. Кто говорит?

Шрайбер побелел и стрельнул в меня глазами. И меня самого продрало холодом: об этом-то я и не подумал — линию только тянули, поста ещё не было. Ствол сам вдавился пленному в висок. Я не столько понял, сколько угадал вопрос и одними губами подсказал: имя, звание, «тянем линию».

— Ефрейтор Шрайбер, группа снабжения, — зачастил связист. — Мы у мельницы, тянем линию, докладываю по готовности участка. Обрыв устранён.

Пауза. Долгая, вязкая. В трубке сопели, будто там решали — поверить или слать проверку. У меня по спине катился пот, а палец сам собой лёг на спусковой крючок.

— Уточните обстановку! — наконец потребовал голос. — Почему так долго молчали? Где охрана?

— Скажи им, — выдохнул я Шрайберу, — что повозка застряла в грязи. Охрана ушла проверить следы у болота. Связь восстановлена только что.

Шрайбер послушно повторил мои слова, добавив от себя пару заикающихся оборотов насчёт сырости и проклятой русской грязи. Потом вдруг заговорил слишком быстро. Я не понимал половины, но понял главное: он добавляет отсебятину.

Ствол ткнулся ему под ухо.

Связист сбился, закашлялся и повторил уже короче — так, как я велел. Ствол в его виске придавал голосу нужную дрожь — усталую, злую. В трубке повисла пауза. Потом недовольный голос что‑то буркнул и разорвал связь.

Шрайбер сунул трубку Сидорову так, будто она обожгла ему руки, и без сил осел прямо в грязь.

— Купились? — спросил Гена.

— Вроде да. Голос был злой, но удовлетворённый. Сказали, чтобы больше не спали.

Мы выиграли минут сорок. Может, час, если повезёт. И теперь это время надо было потратить максимально эффективно.

Я повернулся к своим. Зыков уже стащил трупы охранников в придорожные кусты, забрав у них оружие и подсумки. Архип стоял чуть поодаль, не спуская глаз с пленного из первого боя, того самого парнишки, который сидел у мотоцикла. Тот теперь лежал связанный, с кляпом во рту, и лишь отчаянно вращал глазами.

Но оставался ещё один человек. Местный возница. Старик, который вёл лошадь под уздцы, так и сидел на коленях, уткнувшись лицом в землю. Он не кричал, не пытался бежать. Он просто мелко молился, шепча что‑то неразборчивое.

— Архип, — позвал я. — Подними его.

Старик поднялся. Одет он был в залатанный армяк, ноги обмотаны онучами.

— Как тебя зовут? — спросил я по‑русски.

— Пилип… Пилип Степанович, — голос дрожал, срываясь на фальцет.

— Откуда тебя забрали, Пилип?

— Да из деревни… из Кукуевки. Вчера они пришли, немцы эти. Сказали, лошадь нужна, подвода… и куда тут денешься?! Сказали везти — повез. Я ж не по своей воле…

— Понимаю, — я кивнул. — Ты видел, что мы сделали с немцами?

Старик рухнул обратно на колени.

— Не убивайте, барин! Христом Богом прошу! Я ж никому не скажу! Ничего не видел, глухой я, слепой! Пустите домой, у меня корова…

Архип покосился на меня. Я видел, что старик не врёт. Он был до смерти перепуган. Но он видел наши лица. Знал, что мы взяли пленных. Знал про телефон. Если немцы его схватят и начнут допрашивать, а они начнут, уж поверьте, им только дай повод, он расскажет всё. Не со зла, не из предательства, а просто от животного ужаса.

— Сидоров, — тихо сказал я. — Поверни его лицом к телеге.

Гена непонимающе посмотрел на меня, но сделал. Я подошёл к Пилипу вплотную.

— Слушай меня внимательно, Пилип Степанович. Мы — партизаны. Красная Армия. Ты помогал врагу, пусть и под дулом автомата, но помогал. По законам военного времени тебя бы следовало расстрелять.

Старик что-то брякнул и начал заваливаться набок, но Архип придержал его за шиворот.

— Но, — продолжил я, — мы не стреляем своих. Я отпущу тебя. Телегу и лошадь забираем. Оружие немцев — тоже. А ты пойдёшь домой. И если я хоть от кого‑то услышу, что ты проболтался немцам о том, сколько нас было, какое у нас оружие и куда мы пошли… — я вытащил из‑за голенища трофейный кинжал и похлопал плоской стороной по его щеке. — Я приду за тобой сам. И тогда ни Бог, ни фюрер тебе не помогут. Понял?

— Понял, барин, понял! Глухой я, старый, ничего не видел! — закивал он с такой силой, что едва шею не свернул.

— Развяжи его и гони, — кивнул я Архипу.

Я знал, что это риск. Но одно дело убить немца с оружием. А совершенно другое убить своего старика, который просто держал лошадь и трясся от страха. Понимал, что это может стоить нам жизни, но глядя в глаза старика сделать всё равно не мог.

Старик, получив свободу, резво вскочил, сбросил онучи, которые размотались в грязи, и босиком, не оглядываясь, рванул в лес. Через минуту его шаги затихли в чаще.

— Надеешься на его слово? — хмуро спросил Зыков, подходя ко мне. — Уйдёт и сразу к немцу попадёт.

— Ничего, — я покачал головой. — Он до смерти напуган. Так напуган, что даже дышать будет через раз, чтобы нас не привлекать. А если и проболтается, то не сразу. Нам пары часов хватит.

Зыков только хмыкнул и отвернулся. А у меня под рёбрами засела нехорошая заноза: старик-то ведь и вправду видел всё. И если старшина прав, эту ошибку я себе ещё припомню.

Я посмотрел на телегу. Лошадь — тяжеловоз, утомлённая, но крепкая. На телеге лежали: катушка с кабелем, ящик с инструментами, бухта запасного провода, мешок с каким‑то барахлом и немецкий полевой телефон. Плюс два новеньких пленника.

— Грузимся, — скомандовал я. — Зыков, зацепи катушку, кидай на подводу, нам нужна будет связь. Сидоров, проверь, нет ли на телеге ещё чего полезного.

Гена кивнул, забрался в телегу и через минуту ответил:

— Стас, — он поднял голову. — Тут изолента, клеммы, запасные трубки для аппарата. И… смотри!

Он показал кожаный футляр, открыл его и достал карту. Развернул её, и… заулыбался!

— Это схема линий! Тут всё! И узлы, и посты.

«Хм, значит, это схема комендатуры».

Я подошёл, взял карту. Нижний угол размок и слипся, часть надписей расплылась в бурые пятна, а те, что уцелели, были стянуты в немецкие сокращения — половину без Лёвы я разобрать не мог.

И всё же главное читалось. Тонкие линии паутиной расходились от дороги, указывая места постов, пунктов связи и, скорее всего, огневых точек. На полях — номера телефонов и позывные. Я нашёл нашу «дугу», прикинул, где топь, а где сушь, и уже видел, куда уводить группу: не по тропе, которую немцы прочешут первой, а глубже, в обход постов.

— Слепыми котятами больше не пойдём, — я свернул карту и сунул в планшет. — Архип, проверь пленных. Свяжи им ноги. Закиньте в телегу. Уходим к болоту. Только сперва завернём к мосту — надо утопить то, что осталось от машин, чтобы фрицам не досталось.

***

К мосту вышли уже в сумерках. Мельница щерилась провалившейся крышей, на настиле и в грязи под ним темнели тела — там, где мы их оставили. От сожжённого немецкого грузовика ещё тянуло гарью и палёным железом.

Задерживаться было нельзя ни минуты: открытое место, а центр наверняка уже гнал сюда проверку. Мы навалились — и то, что осталось от машин, обугленный остов да изрешеченный кузов, с треском и плеском ушло с моста в чёрную воду. Мотоцикл спихнули следом. Пусть немцы гадают, кто и как. Пусть считают тела и не досчитываются.

Где-то за лесом, на самом пределе слуха, кашлянул мотор. Или померещилось. Я мотнул тяжёлой от жара головой и махнул рукой:

— Уходим. Живо.

Телегу мы бросили, когда её колёса завязли в чёрной жиже по самые оси. Дальше — только пешком.

Мы быстро перегрузили трофеи в вещмешки. Пленным развязали ноги, связали их между собой, но оставили свободными руки, чтобы они тащили ящик с инструментами и бухту кабеля, которую мы тянули за собой. Шрайбер покорно переставлял ноги, как и второй связист, а вот тот, первый парнишка, с перевязанным плечом, то и дело спотыкался и хныкал. Архип подгонял его лёгкими тычками.

— Тихо, — я поднял руку.

Впереди, сквозь туман и заросли высохшей осоки, виднелся просвет. Гать. Деревянный настил, кое‑как сколоченный из жердей, уходил в топь. А ещё, послышался какой-то вскрик… это мне очень не понравилось.

Кто там? Немцы? Или наши? Хотя наши — маловероятно, они должны были уйти на приличное расстояние…

— Зыков, — я указал на высокие кочки слева. — Ближний сектор. Архип — вон то сухое дерево, контролируешь подходы с фланга. Сидоров, останься с лошадью и пленными. Спрячь подводу, наблюдай за тропой.

— А ты? — спросил старшина.

— Пойду посмотрю, что там.

Я двинулся к гати, стараясь ступать по гнилым доскам как можно тише. Сапоги чавкали в грязи. Через сотню метров я заметил Петьку. Он сидел на корточках у куста ивы. Увидев меня, Петька вздрогнул и вскинул оружие. Ствол заходил в его трясущихся руках, чёрная дырка дула смотрела мне в живот, а палец уже лёг на спусковой крючок.

— Свои, — тихо и раздельно сказал я, замерев на месте. — Петь. Это я.

Он моргнул, узнал — и ствол пошёл вниз. Мальчишка выдохнул так, будто вынырнул из-под воды, и едва не расплакался.

— Товарищ командир! Вы вернулись! Тётя Даша сказала стрелять, если кто чужой…

За пазухой его куртки завозился и недовольно мявкнул рыжий комок. Мурзик.

Почему они здесь? Неужели Вера родила и группа реально разбрелась кто-куда?! Но я не стал задавать эти вопросы. Так сказать, всё сам понял.

— Петь, по сторонам хреново смотришь, ты должен был меня заметить раньше, но да ладно… где Даша?

— Там, — он махнул рукой вглубь островка. — Вера рожает

Стало понятно, теперь, что это был за крик.

Я похлопал пацана по плечу и шагнул дальше. Островок представлял собой кусок относительно сухой земли, поросший старыми берёзами и густым ольшаником.

Даша сидела на корточках перед импровизированным навесом из плащ‑палатки. Её рукава были измазаны кровью, лицо бледное, чёлка прилипла ко лбу. Рядом суетился Янка, подавая девушке лоскуты ткани. Чук, стоял на коленях у входа в «шалаш», удерживая руку… видимо, Веры.

Рядом, закутанная в обрывки шали, сидела старуха, которая качалась из стороны в сторону, беззубо шамкая молитвы.

— Даша, — я подошёл, стараясь не спугнуть их. — Докладывай.

Она обернулась и заулыбалась, но тут же спрятала улыбку. Повернулась к Вере и просипела:

— Вера рожает… давно уже! Шейка открылась, но ребёнок идёт неправильно. Я пытаюсь развернуть, но без нормального света и инструментов… — она устало провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив кровавый след. — Ганна ушла… группа разделилась… тут вообще, такое было, Стас!

— Ладно, — сказал я, опускаясь на колени рядом с ней. — Хвост мы убрали, двоих потеряли, но в ближайшее время погони не будет.

— Кого? — спросила Даша, не поворачиваясь. — Кого потеряли?

— Студента и лысого. И, к слову, мы наследили, плюс тянем за собой линию связи. Так что… нам надо уходить!

Даша посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто я просил её саму родить, прямо сейчас.

— Стас, — прохрипела девушка. — Ты как себе это представляешь, а?! Ты понимаешь, что если мы выдвинемся прямо сейчас, Вера — умрёт! И ребёнок, возможно, тоже. У неё роды идут почти сутки! Она истекает кровью!

Я смотрел на корчащуюся в муках женщину. Потом перевёл взгляд на старуху. На притихших Петьку, Чука и Янку, и затем обратно на Дашу. Задумался, но… решения не было.

— Даша, — спокойно начал я. — Если мы останемся здесь, все погибнем! Немцы придут на… мельницу, — она вопросительно уставилась на меня, но я решил не пояснять, какие приключения мы пережили. — В общем, найдут тела своих, транспорт, пойдут по следу. Наткнутся на кабель, который мы тянем. Короче, нужно сваливать, прямо сейчас!

— Ты не понимаешь! — вспылила она, но тут же осеклась, стиснув зубы. — Я не могу заставить её родить по команде!

— Не можешь, — согласился я. — Поэтому, как только родится ребёнок и ты скажешь, что её можно нести, мы уходим дальше, глубже в лес! Понятно? Времени у нас почти что нет!

Даша закрыла глаза. Задумалась…

— Думаю, через час, — наконец выдохнула она. — Она уже вот-вот…

— Надеюсь, что не дольше, — ответил я.

Я поднялся и отошёл от шалаша. Подозвал Зыкова, который уже занял позицию у края островка.

— Старшина, — я подал ему бинокль. — Просматривай… ой, короче, твой сектор, это гать и тропа, откуда мы пришли. Если кто появится… стрелять на поражение. Без предупреждений.

— Ясно, — кивнул Зыков. — А ты чего?

— Я пойду к Сидорову. Нужно организовать связь. Если немцы сунутся, мы должны знать заранее.

***

Прошло тридцать минут с момента, когда я всё «сообщил» Даше. Я и Гена сидели в ста метрах от лагеря, на сухом участке. Меня мутило от жара, мысли ворочались тяжело, как в вате, — толку от меня сейчас было немного. А вот Сидоров монтировал трофейный телефон. Он аккуратно зачищал концы кабеля ножом. Вскоре, подключил их к клеммам аппарата.

Наконец, все подготовки завершились.

— Готово, — шепнул он. — Попробую позвонить на их узел.

— Не вздумай, — я схватил его за руку. — Они засекут щелчок на линии. Я буду слушать… Если линия «вздохнёт» или пойдут вызовы, сразу отдавай мне.

Сидоров кивнул и приложил трубку к уху. Через пять минут он прошептал и протянул трубку:

— Стас…

Я взял трубку и начал слушать. В общем, дело было — дрянь. Немцы были в панике. Пост у мельницы не отвечал на повторные запросы. Комендатура вызывала резерв. И это было херово.

— Так, ты, член бычий, с головою птичьей, — обратился к Шрайберу, который сидел под деревом, связанный. — Где ближайший резерв? Кто там?

Шрайбер не сразу понял, что я сказал. Маты на немецком звучали для него… то ли непривычно, то ли… дело было именно в словосочетании.

И всё же, после повторного вопроса, но без ругательств, он ответил:

— Б… б… ближайший опорный пункт — в деревне Красное. Там около взвода. И у них есть мотоциклетный разъезд.

— Ладно, — я передал трубку Гене. — Слушай, если что, зови. Пойду посмотрю, как там наши.

Когда я вернулся к пятачку, где были мои люди, из шалаша раздались глухие стоны Веры, прерываемые голосом Даши:

— Тужься, миленькая, тужься! Ради него тужься!

А потом раздался плач младенца. Я вздрогнул, подошёл ближе, и увидел Дашу. Она шла, пошатываясь, держа в руках свёрток. Младенец слабо шевелился, кривя личико.

— Девочка? — спросил я.

— Мальчик, — Даша опустилась на колени прямо в грязь. — Слабенький, но дышит.

— Как Вера?

— Пока без сознания. Кровотечение я остановила, но ей нужен покой…

— Покой будет в могиле, — жёстко ответил я, но тут же смягчился. — Дашенька, ты молодец! Но мы не можем оставаться. Собери всё. Заверни ребёнка потеплее. Веру уложим на носилки и уходим!

— Стас, она не выдержит пути!

— Выдержит, — я встал, преодолевая головокружение. — Чук! — крикнул я. — Неси носилки. Зыков, отбой! Снимаемся!

***

Временная комендатура и резервный пункт связи располагались в деревне Красное. В восьми километров от точки «Мельница». И сейчас там кипела работа…

В комнате, забитой штабными ящиками и катушками кабеля, за дубовым столом сидел фельдфебель Людвиг Краузе. Сидел и думал, что с этим днём не так?!

Дежурный связист, ефрейтор Шольц, нервно поправил наушники и обратился к фельдфебелю:

— Господин фельдфебель, — Шольц повернулся к Краузе. — Пост «Мельница» снова не отвечает. За последние пятнадцать минут, я трижды вызывал их!

Краузе нахмурился, отложив карандаш.

— Целостность проверил?

— Да, но перед этим… — Шольц замялся.

— Что «перед этим»?

— Перед этим ефрейтор Шрайбер ответил на вызов! Сказал, что был обрыв кабеля и что они его устранили!

— Это точно был он?!

— Да! Он назвал пароль, всё было… нормально.

Краузе медленно поднялся из‑за стола.

— Так, подожди, кто такой Шрайбер?

— Связист из группы снабжения. Они тянули новую линию к мельнице. С ним была охрана, два человека, и местный возница.

— А группа Фогеля? — Краузе подошёл к карте на стене. — Фогель должен был выдвинуться на мельницу ещё два часа назад.

— Группа Фогеля на связь не выходила, господин фельдфебель.

Краузе потёр переносицу, закрыл глаза и задумался…, а что, собственно говоря, могло произойти? Весь квадрат под их контролем. Беженцев из Красной армии они перебили, посты стоят, патрули — тоже. В чём же причина обрыва и пропажи группы, если это не враги?

— Итак, — он говорил медленно, растягивая слова. — Фогель пропал. Его группа не вышла на связь. Группа связистов, которая тянула линию, сначала ответила, что всё в порядке, а потом линия внезапно замолчала навсегда.

— Может, солдаты советской армии? — осторожно спросил ефрейтор.

— Вероятнее всего, просочившиеся русские солдаты. Или… — он запнулся, — разведгруппа, что ещё хуже.

После этих слов, Краузе встал из-за стола и подошёл к телефону прямого сообщения. Взял трубку и заявил:

— Соедините меня с обер-фельдфебелем Вебером…

Но связи не было. Никто, так сказать, не ответил. И это пришлось Краузе не по душе. Он положил трубку, посмотрел на Шольца и, через пару секунд, дал приказ:

— Поднимайте взвод и мотоциклетный разъезд. Немедленно! И передайте в штаб: в квадрате возможна вооружённая группа, прошу выделить резерв — роту, не меньше. Одним взводом мы тут дыры не заткнём.

Шольц козырнул и метнулся к аппарату.

Через пять минут всё было готово. Краузе стоял во дворе, смотрел на взвод и нервно курил. Почему нервно? Да потому, что он не знал, что ждёт его на мельнице. Его инстинкт, отточенный годами, кричал ему: здесь что‑то нечисто.

— Выдвигаемся, — скомандовал он. — Задача: проверить линию, восстановить связь с постом. Если обнаружите противника — блокировать и ждать подкрепления.

Мотоциклы с колясками вылетели за околицу. За ними, грузно оседая в колеях, двинулся крытый брезентом грузовик с солдатами.

Глава 6

Сидоров поднял руку, и весь наш жалкий лагерь замер.

В трубке снова орали немцы.

Не спрашивали уже. Требовали.

Сырой, болотный воздух забирался под мокрую телогрейку, леденил спину. Младенец, завёрнутый в обрывки тканей и Дашиной кофты, тихо посапывал. Вера лежала на носилках из жердей, бледная, как… как труп. Но она была жива. Пока — жива.

Я стоял на краю островка, прижавшись лбом к мокрой коре берёзы. Лихорадка трясла меня так, что зубы стучали. Я сжимал челюсти до боли в скулах, пытаясь унять этот мелкий озноб.

Сидоров сидел тут же, на пне, прижимая к уху тяжёлую бакелитовую трубку немецкого полевого телефона. Кабель, который мы тянули за собой от места засады, змеился по мху и уходил в темноту. Его оставалось немного. Ещё сотня метров — и придётся резать. Но пока трубка давала нам главное: информацию о чужой панике.

Гена слушал эфир, зажмурившись и шевеля губами.

— Тихо, — вдруг шепнул Сидоров, взмахнув свободной рукой. — Слышу… держи!

Я подавил кашель и взял телефон. И услышал.

— Комендатура Красного вызывает мельницу!

Дальше немец затараторил так быстро, что я выхватывал только обрывки. «Zug»… «Kompanie»… и одно слово, повторённое дважды: «Bande».

Банда. Это уже про нас. А вот остальное… Беглую немецкую тарабарщину я не понимал — школьного запаса Семёна Семёновича на неё не хватало. Зато у нас был тот, кто понимал.

— Архип! Очкарика сюда.

Шрайбера подтащили к аппарату. Я прижал трубку к его уху, а ствол — к рёбрам.

— Переводи. Тихо и точно.

Шрайбер слушал, серея на глазах, потом зашептал, мешая немецкие слова с ломаными русскими. Я перепроверял его по тем крохам, что выхватил сам. «Zug» — взвод: уже поднят, на грузовике, с мотоциклетным разъездом. «Kompanie» — рота: запрос ушёл в штаб. И отдельно — пропавшая кабельная группа: её ищут тоже.

Слова совпадали с тем, что я расслышал. Если очкарик и врал, то в мелочах.

— Они поняли, что пост пал? — спросил Гена, когда Шрайбера оттащили обратно к дереву. — Они вышли за нами?!

— Ещё точно не знаю, но обратной связи они не ждут. Для них пост молчит уже не из-за обрыва, — я понизил голос до сиплого шёпота. — Какой-то дежурный так и сказал: «Русская банда, возможно, солдаты». Выйдут на мельницу — и начнут искать нас.

— Это плохо…

Гена ещё мягко сказал. Это не просто плохо — это хреново в квадрате. Мой шаг — захват связистов, телеги, убийство офицеров и двух групп — аукнулся сполна. Фрицы теперь искали организованную группу, а не просто двух-трёх бойцов. И они вот-вот начнут прочёсывать этот квадрат.

Из‑за кустов ольшаника вынырнула Даша. Она вытирала руки пучком мокрой травы, на щеке у неё была размазана сукровица.

— Вера затихла, — сказала она шёпотом, хотя Вера и так была без сознания. — Кровотечение замедлилось. Но её нельзя трясти, Стас. Совсем нельзя. Каждая кочка — это риск, что она истечёт кровью.

— Сколько тебе нужно?

Даша посмотрела на меня так, будто я задал самый идиотский вопрос на свете.

— Ей нужен покой. Хотя бы несколько часов. Тёплая вода. Чистые тряпки. Нормальное место, чтобы я могла…

— Десять минут, — перебил я.

— Стас…

— Десять минут, Даша. Потом немцы дадут нам вечность. Только уже в земле.

Она сжала губы. Хотела сказать что-то злое, медицинское. Но не сказала. Только кивнула и снова посмотрела на носилки.

Я тоже посмотрел на них. Потом на пленных, которые сидели у дерева, связанные спина к спине. Шрайбер, связист в очках, мелко дрожал, его товарищ, рыжий, притих, уткнувшись подбородком в колени. Раненый парнишка из первого боя стонал, привалившись к стволу. Архип сидел над ними, сжимая в коленях трофейный MP‑40.

— Даша, — я сглотнул вязкую слюну. — Куда ушла Ганна?

Даша отвела взгляд.

— В обход.

— Куда именно? — я обернулся к Чуку, который сидел у маленького, бездымного костёрка, подкладывая мокрый мох в жестяную банку, чтобы греть воду.

Местный проводник поднял на меня глаза:

— На северо‑восток. Через Сухой Лог. Там старая лесовозная тропа, выходит к большаку за Красным. Ганна решила пересечь его ночью и уйти к деревням, что есть в тех краях.

— Сухой Лог… — пробормотал я, пытаясь совместить это с картой, которую мы сняли с телеги. — Это далеко?

— Если идти ходко — полтора перехода, — ответил Чук. — Но там суша, можно идти быстро.

Зыков, проверявший сектор, подошёл к нам. Старшина был мрачен. Он всё прекрасно слышал.

— Стас, — сказал он негромко. — Давай собираться и догонять Ганну. Чук знает тропу. Если пойдём сейчас, за пару часов нагоним ходячих. Вместе‑то спокойнее. А здесь мы сидим как мишени. Немцы придут на мельницу, найдут трупы, пойдут по следу телеги. Они выйдут прямо на эту гать.

Я посмотрел на Зыкова. Эмоционально он был прав. Соединиться с основными силами, почувствовать плечо, не тащить на себе этот неподъёмный хвост — это было то, чего хотелось всему моему существу. Выйти из этого проклятого болота.

Но мозг говорил совершенно другое.

— Нет, — я покачал головой. — Догонять не будем. Нагоним, говоришь? Кто — мы? С носилками, старухой и тремя пленными? Ходячие за час делают втрое больше нашего. Мы не Ганну нагоним — мы немцев приведём ей в спину.

Зыков скрипнул зубами.

— Ты что, Стас? Совсем уже? — он кивнул на носилки. — Вера при смерти. Старуха еле дышит. Пацан. Троих пленных тащим, один того и гляди окочурится. Как мы будем уходить от немцев с таким балластом, если не соединимся с основными силами?! Нас же сожрут!

— Если мы попрёмся всей оравой, нас сожрут ещё быстрее, — отрезал я, стараясь не сорваться на крик. — Зыков, ты сам говорил: мы не конвойный полк. Ганна увела ходячих. Они уйдут быстро. А мы? Мы оставляем след, который и слепой прочтёт. Носильщики вязнут в грязи по колено. Мы растянемся на сотни метров. И если немцы с собаками выйдут на наш след, мы даже не успеем понять, что нас обнаружили. Миномётом накроют просто так, для профилактики.

— И что предлагаешь? Сидеть и ждать, пока нас здесь возьмут? — Зыков шагнул ко мне. — Ты их не спасаешь, Стас. Ты их всех за собой в топь тащишь.

— По дороге их точно убьют, — сказал я. — В топи — может быть. Я выбираю «может быть».

Зыков замолчал. Вот теперь он меня услышал. Не согласился, но услышал.

— Предлагаю разделиться окончательно, — я выпрямился, насколько позволяла спина. — Ганна пошла на северо‑восток. Значит, мы уходим глубже. В болота. Туда, куда ни один немецкий патруль не сунется без крайней нужды.

— В болота с роженицей?! — Даша всплеснула руками. — Ты совсем рехнулся!

— Даша, — я посмотрел ей в глаза. — Ганна ушла, потому что знала, что с Верой ей не выжить. Ходячие спасут себя. Моя задача — увести вас. От посёлка, дорог, миномётов и вшивых собак. Мы уходим в другую сторону, в более глубокую зону. Немцы будут искать след телеги. Мы телегу бросили. Они будут прочёсывать тропу. А мы уйдём по воде.

— По воде? — переспросил Чук, и в его голосе мелькнуло что‑то вроде уважения.

— По воде, — подтвердил я. — Собака след в воде не возьмёт. Идти будет сложно, но шанс есть. Зыков, собираем людей. Отдых окончен.

Зыков постоял ещё секунду, сверля меня взглядом. Потом сплюнул под ноги, развернулся и пошёл собирать вещмешки. Перед этим он посмотрел на Веру так, будто уже видел её могилу.

И я понял: если она умрёт здесь, старшина припомнит мне этот приказ.

Сборы заняли десять минут.

Состав нашей группы теперь выглядел плачевно. Боевое ядро: я, Зыков, Архип и Сидоров. Местные: Чук и Янка. Свои: Даша, Петя. Обуза: Вера на носилках, новорождённый младенец, старуха, которая не могла идти сама и опиралась на Петьку, и трое пленных.

Пришлось раскладывать всех, как патроны в пустой подсумок — по одному, чтобы не потерять ни единого.

Чук шёл первым и искал не сухую тропу, а воду. За ним — Янка с узлом и частью тряпья. Архип брал передний угол носилок. Раненого немца из первого боя я поставил на задний правый угол: хочешь жить — неси. Даша несла младенца, привязанного к груди, и держала медицинскую сумку. Петя отвечал за старуху и за рыжего связиста. Рыжий должен был тащить ящик с инструментами. Шрайбер шёл под присмотром Сидорова. Зыков замыкал.

А я должен был контролировать всю эту кривую процессию, хотя сам еле стоял на ногах.

Тело сдавало. Голова ещё работала.

— Архип, — позвал я. — Раненого развяжи. Пусть несёт.

Архип поднял бровь, но молча разрезал верёвки на руках парнишки. Тот заскулил, потирая затёкшие запястья.

— Молчи и неси, — прорычал я, тыкая его к носилкам. — Уронишь — пристрелю.

У Пети из-за пазухи высунулась усатая морда — Мурзик. Пацану и так достались старуха и рыжий. Кот был уже перебором.

— Давай его сюда, — я расстегнул телогрейку.

Петя замялся, но кота передал. Мурзик потоптался, ткнулся лбом мне в ключицу и затих за пазухой — тёплый, как грелка. Хоть какая-то польза от живности в этом болоте.

Даша в трофейном немецком плаще, который висел на ней, как палатка, ещё раз проверила перевязь с младенцем на груди.

— Выдвигаемся, — скомандовал я. — Чук, веди. Ищи звериные тропы. Только не сухие. Иди по краю воды, по кочкам.

Мы покинули островок.

Сначала шли по гати. Носилки раскачивались, Архип на переднем краю и немец на заднем еле удерживали равновесие. Шрайбер брёл под присмотром Сидорова, спотыкаясь о корни и не поднимая головы. Рыжий тащил свой ящик под Петиным стволом.

Немцы понимали: если они сломают аппарат или уронят остатки провода, жить им останется ровно до момента, пока Зыков не достанет нож.

Рыжий связист попытался проверить эту мысль почти сразу.

Он качнул ящик так, будто оступился. Ремень скользнул по мокрой ладони, ящик с инструментами пошёл вниз, к чёрной воде. Сидоров успел поймать ремень и рывком поставить груз обратно.

— Ещё раз случится — и пойдёшь без зубов, — тихо сказал он махнув кулаком.

Рыжий понял его, даже без перевода.

Через полкилометра гать кончилась. Началось болото.

Кислая вонь гниющей травы, мошкара, которая лезла в глаза, нос и уши. Чук свернул с тропы и шагнул в воду. Его сапоги вошли в тёмную жижу. Янка шагнул следом, держа над головой узел.

— Все за Чуком. В воду, — приказал я.

Первым препятствием стала глубина. Вода доходила до колен. Носилки пришлось поднять выше. Немец на заднем углу заскулил, когда холодная вода плеснула ему в сапоги.

— Заткнись, — прошипел Архип. — Шагай.

Кабель зацепился почти сразу. Где-то под водой, за корягу или корень. Сидоров остановился, дёрнул бухту, потом ещё раз. Ничего.

— Командир, тут метров пятьдесят ещё можно взять, если распутать.

Я посмотрел назад. На чёрную линию кабеля, уходящую к гати. На людей, которые уже начали вязнуть в воде. На Дашу, придерживающую младенца. На Веру.

— Режь.

— Там же кабель…

— Режь, Гена. Пятьдесят метров провода мёртвым не нужны.

Сидоров сжал губы, достал немецкие кусачки и перекусил провод. Связь с чужой паникой умерла в один щелчок. Стало тихо. Слишком тихо.

Я посмотрел на обрезанный конец — чёрная нить уходила назад, к гати. Немцы пойдут по ней, как по указке, и она приведёт их ровно сюда, к кромке воды. Смотать и утащить провод мы не могли: сил не хватало даже на себя.

— Конец утопи, — сказал я. — Под корягу, глубже в ил.

Сидоров молча загнал обрезанный хвост сапогом под чёрную воду.

Кабель всё равно выведет их к болоту — этого я изменить не мог. Но дальше пусть ищут. Вода следов не сохранит.

Я шёл предпоследним, перед Зыковым, и каждый шаг давался с трудом. Мне приходилось заставлять себя переставлять ноги. Они были ватными, тело слабо слушалось. Ещё немного такого темпа — и всё, я реально помру от лихорадки.

«Раз… два… три… давай, Семён Семёнович, ты сможешь. Ты уже столько всего прошёл».

В какой-то момент я и вовсе провалился в ил по колени. Сидоров, благо, оказался рядом и помог мне выбраться.

— Ты как, командир?

— Нормально, — прохрипел я и пошёл дальше.

Нормально, ага. Если считать нормальным состояние, когда собственные ноги приходится уговаривать, как чужого упрямого солдата.

И само болото было не самой острой проблемой. Было кое-что другое.

Тишина.

Вот она, проблема. Любой звук в этом месте разносился далеко. Шаги по воде, всплеск, треск ветки… всё это могло выдать нас. Но были вещи и хуже.

Младенец.

Он спал, конечно же, но я отчётливо понимал, что рано или поздно он проснётся. И тогда плач прокатится по болоту, как набат.

Перед первой сухой грядой Вера вдруг пришла в себя.

Не полностью — скорее вынырнула из горячей темноты. Она застонала, дёрнула рукой и хрипло позвала:

— Маленький… где…

Даша тут же наклонилась к ней, одной рукой придерживая свёрток у груди.

— Здесь он. Живой. Тише, Вера, тише.

Но Вера не слышала. Или слышала плохо. Она начала дёргаться на носилках, и немец на заднем углу едва не выпустил жердь.

— Ровно держать! — прошипел я.

Даша прижала ладонь к губам Веры. Не закрыла грубо, а мягко перекрыла звук.

Вера замычала. У Даши дрогнули пальцы.

— Прости, — прошептала она ей. — Прости, миленькая. Тихо. Ради него — тихо.

Через минуту Вера снова провалилась в беспамятство. Носилки пошли дальше.

Даша даже не посмотрела на меня. И правильно. Смотреть тут было не на что.

Мы шли в напряжении до тех пор, пока не вышли на относительно сухую гряду, поросшую карликовыми берёзками.

— Привал, — выдохнул я, хватаясь за ствол. — Минуты три-пять… не больше.

Люди попадали прямо в мох. Носильщики опустили носилки. Немец из первого боя сел прямо в лужу и тихо заплакал. Зыков подошёл к нему и без злобы, скорее устало, отвесил подзатыльник.

— Замолчи, скотина.

Шрайбер сел под дерево, спрятав лицо в колени. Он дрожал от холода и страха.

Старуха, которую Петя довёл под руку и усадил на кочку, начала молиться. Сначала почти беззвучно. Потом громче. Губы шевелились, голос набирал силу, как у заводящейся пилы.

— Бабушка, тихо, — зашептал Петя. — Ну тихо же…

Она не слышала. Или не хотела его слышать.

— Петь, — сказал я. — Пусть молится пальцами. Пусть пуговицы твои считает. Только молча.

Петя моргнул, понял, схватил её сухие пальцы и приложил к своей куртке.

— Вот, баб. Вот пуговицы. Считай. Раз… два… только тихо.

Старуха всхлипнула, но голос оборвался. Пальцы заскребли по пуговицам.

Маленькая победа. На три минуты жизни.

Вера застонала. Даша тут же бросилась к ней, проверила повязку.

— Стас, — позвала она шёпотом. — Мне кажется, она тёплая. Или это у меня руки ледяные — не пойму. Может, начинается воспаление, а может, я сама себя накручиваю. Без градусника и нормального света я только руками проверяю. Ей нужны тепло и покой. Здесь она умрёт.

— Здесь она умрёт, если немцы нас найдут, — ответил я, опускаясь рядом с ними.

— Тогда час, — Даша подняла на меня глаза. В них не было просьбы — было требование. — Час привала на следующей суше. Полный. Или к утру вы понесёте двоих: её и меня. Потому что я лягу рядом и никуда не пойду.

— Даша…

— Час, Стас.

— Будет тебе час, — сказал я. — Отойдём ещё на пару километров, найдём яму или соорудим шалаш, спрячемся — и будет тебе час. Обещаю.

— Обещаешь… — Даша горько усмехнулась. — Ты сам на ногах не стоишь.

Она была права. Меня качало. Я опустил голову, и тут проснулся младенец.

Сначала он зашевелился, издав тихий, сдавленный писк. Даша судорожно прижала его к себе, пытаясь укачать. Только это не помогло, ребёнок был голоден. Вскоре писк перешёл в плач.

И этот плач был таким громким… казалось, по крайней мере.

— Тихо, тихо, тихо, — зашептала Даша, оглядываясь в приступе паники. — Тише, маленький, тише…

Но младенцу было плевать на тактику и погоню за нами. Он кричал и требовал своё.

Зыков вскочил, хватаясь за винтовку. В его лице было что-то нехорошее. Страх? Да. Только не перед немцами, а перед этим звуком, который вёл врага к нам.

— Уйми его! — прошипел старшина. — Уйми, или я сам…

Даша закрыла ребёнка телом. Петя побледнел. Архип отвернулся, будто ему резко стало интереснее смотреть на воду.

Я встал между Зыковым и Дашей.

— Даже не думай.

— Ты понимаешь, что он нас всех…

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому ты сейчас отойдёшь на пять шагов и будешь смотреть в лес.

Зыков смотрел на меня тяжело. Очень тяжело. Потом выдохнул сквозь зубы, развернулся и действительно отошёл. Не на пять шагов. На три. Но отошёл.

Ладно. Ещё одна зарубка на нашем с ним счёте. Сочтёмся потом — если это «потом» вообще будет.

Я подвинулся к Даше.

— Дай его мне.

— Ты?! — она посмотрела на меня с недоумением. — Ты с ума сошёл. Ты же болен.

— Дай, — повторил я.

Она нехотя протянула свёрток. Ребёнок был горячий, как печка. Я принял его. Маленькое, сморщенное личико, закрытые глаза, беззубый рот, открытый в крике.

Мурзик недовольно заворочался за пазухой и перетёк мне на бок, освобождая место. Я прижал ребёнка к себе, к своей мокрой, горячей от жара груди.

— Тише, боец, — прошептал я хрипло, укачивая его. — Тише. Не кричи. У нас тут стрелковый бой намечается, а ты заладил.

Ребёнок продолжал кричать. Я начал ходить взад‑вперёд по гряде, медленно, покачиваясь.

— Я знаю, тебе хреново, — бормотал я, еле шевеля губами. — Я тоже не в восторге. Но потерпи. Мы выберемся. Слышишь? Выберемся.

Я не знаю, сработали ли мои слова, или просто ритм шагов и тепло моего больного тела сделали своё дело. Крик начал стихать. Сначала стал тише, потом перешёл в хныканье, а потом ребёнок замолчал, сопя и вздрагивая.

Я вернул свёрток Даше.

— Он голодный, — шепнула она. — Укачивай не укачивай — скоро начнёт снова.

Она помедлила, потом опустилась на колени у носилок и приложила ребёнка к груди бессознательной Веры. Малыш ткнулся, засопел и взял.

— Час тишины, — выдохнула Даша. — Может, полтора.

Поднимаясь, она встала так, чтобы видеть Зыкова. Спиной к нему она больше не поворачивалась.

Даша смотрела на меня как‑то по‑новому. Я отвёл взгляд.

— Зыков, поднимай пленных. Идём дальше.

Мы упорно шли до самого рассвета… с паузами, с перерывами, но не замедляясь.

Старая звериная тропа, которую нашёл Чук, петляла между топями и сухими островками. Мы переходили из одного островка леса в другой, пробираясь сквозь колючие кусты и завалы сухостоя.

Дважды нам приходилось переходить глубокие промоины, где вода доходила до пояса. Носилки с Верой несли на плечах, прямо над головой, передавая их от человека к человеку, как эстафету. Пленные работали наравне со всеми. Шрайбер, у которого не было сил сопротивляться, покорно брёл в воде. Раненый парнишка из первого боя совсем сдал. Когда мы переходили вторую промоину, он оступился и ушёл под воду с головой. Архип, не говоря ни слова, схватил его за шиворот и выдернул, как мокрого щенка. Немец выплюнул болотную жижу и закашлялся, но не издал ни звука. Видимо, наконец понял, что шуметь опасно для жизни.

После первой промоины старуха совсем перестала переставлять ноги, и Петя молча взвалил её себе на спину. На следующем сухом клочке она вдруг обмякла у него на спине, как пустой мешок. Петя качнулся, почти сел вместе с ней в мох. Рыжий связист тут же дёрнулся в сторону, к кустам.

Петя побелел, но не растерялся. Ударил его рукоятью пистолета в плечо. Неловко, слабо, но достаточно.

— Назад, — выдавил он. — Назад, гад…

Рыжий замер.

Я сделал вид, что не видел, как у Петьки трясутся руки.

Старуха, хоть и была лёгкой, но Петька был ещё подростком. К рассвету он шатался от усталости, и Янка сменил его, вскидывая старуху на свою спину.

Самым противным во время нашего шествия были «галлюцинации». От лихорадки мне казалось, что я постоянно слышу лай собак. Далёкий, рваный. То справа, то сзади, то прямо из чёрной воды.

Я трижды спрашивал Зыкова.

— Слышишь?

— Нет.

— Точно?

— Точно, мать твою. Иди уже.

В третий раз он ответил не сразу. Замер, повернул голову и сам вслушался в темноту — секунду, две, три.

— Нет, — сказал он наконец. Но винтовку перехватил поудобнее.

Мурзик, всю дорогу лежавший у меня за пазухой тихим тёплым комком, поднял голову и повёл ухом. Туда же, откуда мне померещился лай.

А мне же… твою мать, казалось. Или не казалось...

***

Фельдфебель Людвиг Краузе стоял на разрушенном мосту, глядя на скинутые в речку обгоревшие остовы грузовиков. В целом, их можно было достать и кое-что использовать на запчасти, но те, кто здесь поработал, понимали, что без тягача их не вытащить. К тому же колёса были пробиты. Все.

Он затушил сигарету о каблук сапога и раздражённо фыркнул:

— Свиньи… самые настоящие свиньи.

Рядом с ним бродил лейтенант Юргенс, офицер из оперативной группы. Он изучал тела, смотрел на ранения и, самое главное, анализировал ситуацию. Хотя это мог сделать и сам Людвиг. Но его мнения пока что не спрашивали.

— Это ужас, Краузе, — сказал Юргенс, поднимаясь с колен. Он отряхнул перчатки от грязи. — Их расстреляли в упор из пулемёта. И, судя по гильзам на мельнице, их расстреляли из нашего же оружия. Понимаешь? Скорее всего, группы Вебера тоже больше нет. Оттуда они и заполучили наш MG.

Краузе ничего на это не ответил.

— Где связисты? — обернувшись к фельдфебелю, спросил Юргенс. — Я так понимаю, пропали?

— Всё верно, господин лейтенант, — ответил Краузе. — Они были в группе из четырёх человек, плюс один местный и телега. Кабель-то мои люди нашли. Он тянулся туда, вглубь леса и… оборвался. Или обрезан.

— То есть как обрезан? — Юргенс прищурился.

— Его тянули дальше мельницы, не знаю зачем… я думаю, это не наши, господин лейтенант.

Юргенс сплюнул и подошёл к краю моста. Поодаль, в грязи, валялся раздавленный немецкий котелок и один из мёртвых рядовых.

— Что ещё можешь мне сказать?

— У них теперь есть оружие, господин лейтенант, — Краузе указал на тела Фогеля и его людей. — Они забрали всё. И если они взяли кабельную группу, то у них есть полевой телефон.

Юргенс нахмурился. Это была очень неприятная информация. К тому же, если у противника есть их связь, ситуация резко менялась.

— Местных опросили? — спросил Юргенс.

— Да, господин лейтенант. В деревне Кукуевка, в двух километрах отсюда, — Краузе достал блокнот, — мои солдаты нашли людей. А те указали на старика, который прятался от нас в погребе.

— И что старик?

— Он сказал, что его забрали немцы, чтобы везти телегу. Сказал, что русские напали на связистов в лесу. Видел, как они взяли пленных и полевой аппарат. Больше ничего: сбежал в лес при первой возможности, куда они пошли — не видел.

— А след?

— След телеги вывел к гати, господин лейтенант. Там телега брошена, дальше — отпечатки ног. Много, глубокие, с грузом. Собаки довели до заболоченной тропы и начали кружить: дальше вода, запах распадается. Они ушли в болота.

Юргенс скривился.

— Пленные… телега… болота… — повторил он медленно. — Значит, быстро они не идут.

Он медленно повернулся к чёрной стене камыша.

— И они не просто бегут. Они могут устроить засаду.

Краузе промолчал. Ему не нравилось признавать это вслух, но лейтенант был прав. Эти русские не просто сбежали. Они заставили немцев поверить, что связь работает. Убили две группы. Взяли пленных. Забрали оружие. А потом ушли туда, где их не достать.

— Отправьте донесение в штаб, — приказал Юргенс. — Квадрат сорок три. Перекрыть все выходы. Прочесать деревни. Всех местных, кто мог им помочь, задержать. Если кто‑то скрывает информацию — расстрелять.

— Есть, — Краузе козырнул.

— И ещё, — Юргенс ткнул стеком в карту. — Посты на северной гряде, у Сухого Лога и у старой лесовозной дороги. В болото — цепь, но осторожно. У них есть пулемёт и наши пленные.

— А собаки?

— Собаки впереди до воды. Дальше — ставьте людей на сухие выходы. С пленными, трофеями и раненым далеко не уйдут.

Краузе развернулся и пошёл к мотоциклу, раздражённо сжимая кулаки.

Он был злой, потому что чувствовал: инициативу они уже упустили. А ещё… он ужас как не любил лейтенанта Юргенса.

Краузе сел в коляску мотоцикла и скомандовал рядом стоящему рядовому:

— Пятерых в Кукуевку! Остальные — на северную гряду. Кордон у Сухого Лога, оседлать старую лесовозную дорогу и большак.

— А болота, господин фельдфебель? — спросил рядовой.

— Пусть сидят в своём болоте хоть до зимы, — Краузе усмехнулся, впервые за это утро. — Кто хочет жить, тот ночью побежит по сухим дорогам. Там мы их и возьмём...

Глава 7

Рассвет застал нас на краю топи, среди гниющих стволов осины и пожухлого папоротника. Лихорадка, в прямом смысле этого слова, выедала глаза! Ну а как ещё это можно было описать? Когда у тебя от жара всё вокруг плывёт, главное — давление скачет, а тело… Я привалился лбом к влажному стволу и закрыл глаза. Было прохладно… Это не то чтобы помогало, но психологически мне становилось легче.

«Соберись, Сеня, — говорил мысленно самому себе. — Их всех нужно вывести!»

— Стас, — голос Зыкова зазвучал за спиной, отсекая поток мыслей. — Стас, не спи!

— Да не сплю я, — прохрипел я, разлепляя веки.

Мы двинулись на восток, вглубь болот. Чук шёл впереди, перебираясь через кочки. За ним — Архип, с винтовкой наперевес. Старик, надо отдать ему должное, следил за обстановкой вокруг: вглядывался в кусты, отходил от нас в разные стороны и возвращался. Проверял, так сказать, все возможные подходы к нашей группе. А нашу колонну замыкал Зыков.

Местность менялась с каждым шагом. Топь постепенно переходила в заболоченный лес, потом — в полосу густого ольшаника, за которым открывался новый простор. Чук остановился на краю луга, заросшего высокой осокой, и поднял руку.

— Тихо, — выдохнул он. — Слышишь?

Я прислушался, пытаясь понять, что он услышал. Немца? Своих? Технику?

Но нет. Дело было не в «людях», а в звуке воды! Был слышен плеск, журчание… Река? Да, пожалуй, это она…

— Речка, — подтвердил Чук. — Если я ничего не путаю, то это — Курья. Быстрая, мелкая, но брод есть. За ней должен быть остров!

— И? — спросил я. — Фляжки наполним… Хорошо…

— Я не к этому, командир, — Чук повернулся ко мне. — Там сухой остров, понимаете? Лес там, дичь всякая, да грибы! Мы туда с батькой ходили, когда мне лет десять было! Хорошее место! И отдалённое! Главное — реку перейти!

— Перейти реку? — спросил Зыков, подходя ближе. — Она неглубокая?

— По колено, может, чуть глубже. Но дно песчаное, твёрдое! Но самое главное — машина там не пройдёт! Слишком уж вязко на берегах, да и лошади будет сложно… Самое то!

— А собаки? — я повернулся к Чуку, а затем к Архипу. — Почуют или нет?

Спрашивал я это не просто так, хоть и знал ответ. В душе теплилась надежда, что мы нашли безопасное место. На ближайшее время. Мне нужно передохнуть, подлечиться, а не вот это вот всё!

Старик сплюнул в воду и покачал головой:

— Через воду, ты и сам знаешь, командир, след они не смогут взять. Но нам нужно пойти по‑хитрому… Если перейдём по броду и не вылезем на грязь, а сразу на камни — собака потеряет. Проверено. Потеряет, если взяла наш след, что маловероятно.

— Зыков? — я посмотрел на старшину.

Тот прищурился, оценивая берега, кроны деревьев, поляны.

— С точки зрения обороны — хорошее место. Подходы закрыты, вокруг болото. Миномётом не накроют, ибо не знают, откуда стрелять. Если окопаться на том берегу — мало не покажется.

— Чук, тропы?

— Есть. Одна старая, звериная, вдоль берега. Вторая — через ольшаник, в обход. Если кто сунется, мы его услышим за версту!

Я стоял на краю мокрого луга, смотрел на туман над водой и думал. Место было хорошее. Даже отличное. Но одно дело — найти место, другое — удержать его. С нашими‑то силами…

— Идём ближе, — кивнул я. — Посмотрим на брод.

Мы двинулись вдоль берега, пробираясь через заросли ивняка. Вода и правда была мелкой — по колено, может, чуть глубже. Дно твёрдое, песчаное. Я мысленно прикинул: если занять оборону на том берегу, а брод перекрыть завалом, можно держаться долго. Очень долго.

И тут случилось то, чего никто не ожидал…

Из кустов на том берегу вышел человек.

Я рванул пистолет из кобуры так, что что‑то в грудине щёлкнуло от резкого движения. Зыков вскинул автомат. Архип — маузер. Сидоров схватился за винтовку. Чук застыл как вкопанный, держа руку на кобуре с парабеллумом.

Человек стоял в полный рост, высоко подняв руки. В правой была мосинка, которую тот держал за ствол, дулом вниз. Это был бородатый мужик, старик даже. Одет был в потёртую гимнастёрку, а на голове — выцветшая пилотка.

— Не стрелять! — крикнул он хриплым голосом. — Свои!

— Стоять! — рявкнул Зыков, целясь ему в грудь. — Винтовку на землю! Медленно!

Человек послушно опустил мосинку и положил её на траву. Потом выпрямился, снова подняв руки.

— Архип? — вдруг сказал он, вглядываясь в наши лица. — Архип, ты, что ли?

Архип вздрогнул, прищурился. Опустил чуть‑чуть свою винтовку, но тут же вскинул её обратно. Мол, вдруг обознался?!

— Фрол? — пробормотал он. — Фрол Лукич?!

— Да! Да! Фрол! — человек улыбнулся, и из‑под бороды сверкнули железные зубы. — Живой, мать твою! Ты какими судьбами тут? А?!

Архип всё‑таки опустил маузер и шагнул вперёд, улыбаясь так, как будто встретил друга всей своей жизни.

— За командиром иду, он спас мой хутор… Остался с ним. А ты‑то откуда здесь взялся? Слыхал я, что ты в Минске живёшь!

— Да какой там Минск, — продолжил улыбаться «неизвестный». — Я под Сувалкой жил всё это время. Ну, пока немец не пришёл, — Фрол сплюнул. — Моих всех перебили, а я чудом спасся. Приложило меня сильно во время авиаудара… Очнулся, собрался, да и ушёл в леса. С тех пор тут и кручусь.

Я опустил пистолет, но не убрал его в кобуру. А всё потому, что я не верил в сюрпризы. Особенно после всего того, что пришлось пережить за эти дни.

Сначала новая группа, потеря Николая, затем Сидоров и Ганна. Потом… хутор и жители… Немцы, связисты… Стычки. Да твою мать, я столько уже всего пережил, что хоть и хотелось верить в «хорошее», но почему‑то не верилось.

Хотя, может, причиной тому жар? И я просто выношу сам себе мозг?

«Так, нужно разобраться…»

— Архип, — тихо позвал я. — Я так понял, ты его знаешь. Кто он?

Старик обернулся ко мне, и я увидел, насколько радостно он улыбался. Видимо, это реально его очень хороший друг.

— Фрол Лукич Коваль, — ответил Архип. — Мы с ним ещё на германской воевали. В одном полку! Он был сапёром, да таким, что и врагу не позавидуешь! Он такие вещи на коленке собирал, что взлететь на воздух можно было всем взводом!

— Да и сейчас могу, — хмыкнул Фрол, перебираясь через брод. — Я столько за эти года себе интересных вещей натаскал, что… Ай, да ладно. Ты мне лучше вот что скажи, Билый…

«Билый? А, так вот какая фамилия у Архипа. Буду знать…»

— Что это за люди с тобой? Оружие у тебя трофейное… Не наше.

Архип кивнул на меня:

— Выжившие, — коротко ответил Архип. Затем замолк и через пару секунд дополнил: — Не они со мной, а я с ними. Вот, командир мой, — он кивком указал на меня. — Станислав. Хороший мужик! Он нас всех и собрал по пути! Мой хутор спас от расстрела, да и мы столько всего пережили вместе за это время, что и сразу всё не рассказать!

Фрол, услышав слово «командир», перестал улыбаться и уставился на меня. Я понимал, о чём он думал: мол, слишком я молодой для командира. И это, вероятнее всего, его смущало. Однако он ничего на это не сказал. Только протянул руку и попытался улыбнуться.

— Фрол Лукич. Можно просто — Фрол. Ух, — он посмотрел мне за спину. — А у вас ещё и пленные есть?

Я пожал его руку:

— Станислав Ковальчик. Да, есть. Попались нам под горячую руку, но пока живы. Скажи, — я опустил его руку. — Фрол, что ты тут делаешь?!

— Да пришёл сюда с неделю, наверное, — Фрол сел на камень и достал из кармана кисет. — Когда немцы прорвали фронт, я подался в лес. У меня тут заимка была, старая. Дед ещё ставил. Ну, пока живу там. Охочусь, рыбу ловлю. Немцы сюда не сунутся, тут ведь топь.

Хм… Я молчал, он не сводил с меня глаз, словно не понимая, что я хочу ещё от него услышать. Поэтому продолжил:

— Я‑то думал, я один тут такой, да и надолго! А тут, слышу… голоса… Подумал, мол, немцы. Вышел и смотрю — наши!

— Ты сказал, что у тебя тут заимка? Где она?

— Да вон, на острове за бродом, — Фрол махнул рукой на восток. — Тут рукой подать, если знать, где перейти. Там изба, баня, погреб. И схроны есть. Ещё с германской войны.

Я посмотрел на Зыкова. Старшина молчал, но я видел, что он тоже оценивает ситуацию. Место за водной преградой, с готовой заимкой и схронами — это был не просто удачный вариант. Это было то, что нужно.

— Покажешь? — спросил я. — У нас роженица, малютка, да и обсохнуть бы хоть где‑то.

Я понимал, что он может отказать. И уже в голове прикидывал варианты, как выкрутиться из этой ситуации, чтобы получить ночлег. Но, к счастью, старик оказался добродушным.

— А куда я денусь, — усмехнулся Фрол. — Вы — свои. Да и мне одному слишком душно. Поговорить не с кем, кроме как с живностью всякой да с богом.

Тянуть не стали — переправились через брод сразу. Вода доходила до колен, чуть выше, но дно держало твёрдо; носилки с Верой несли на руках, передавая от человека к человеку. Пленные работали наравне со всеми — Шрайбер тащил ящик с инструментами, рыжий помогал с носилками. Не работал только раненый парнишка, который всё время спотыкался. Ну, как не работал? Навьючили на него бухту кабеля — пусть хоть что‑то тащит на себе.

На том берегу нас встретил Фрол. Он провёл нас через полосу кустов, мимо старого вырубка, и вывел прямо к избе. Она была небольшой, потемневшей и гниловатой, но зато стояла на сухом клине, поросшем сосняком. Рядом виднелись баня и погреб, а чуть в стороне были остатки старой гати. Видимо, раньше эта самая гать служила лесовозной дорогой. Место, если честно, было очень удачным: высокий берег, обзор хороший — метров на триста вокруг. Плюс ко всему, все подходы к этому «острову» были заболочены со всех сторон. Техника тупо не проедет!

— Вот, — Фрол обвёл рукой вокруг. — Мой новый дом! Изба, погреб, баня — всё есть. Жить можно, да и все поместятся, хотя этих, — он кивком указал на немцев, — я бы даже в дом не пускал. Хотя заорут ещё…

Его понесло куда‑то не туда с рассуждениями. Я не стал их слушать и начал осматриваться.

Изба выглядела крепкой, хоть и в некоторых местах была сгнившей. Окна заколочены, дверь — тяжёлая, да и чердак был. По бокам — топь, густо заросшая осокой. За гатью стоял сосновый бор.

— Зыков, — позвал я. — Мне нужна твоя точка зрения. Скажи, насколько здесь безопасно?!

Старшина привычно кивнул, обошёл клин, присел у края гати. Просидел там с минуту, прошёлся ещё метров на пятьдесят по всем сторонам, вернулся и доложил:

— К этому месту один подход — через болота. Так что, если припрётся немец, что маловероятно, ему даже негде будет поставить миномёт. Изба, на вид, хорошая, там можно будет обороняться через щели в окнах. Да и погреб — стратегическая позиция. Девок спрятать сможем.

Это были очень хорошие новости. И перед тем, как их выслушать, я отправил на задание ещё двоих людей. Чука — как проводника, чтобы он оценил выход из этой зоны, и Архипа, который, как оказалось, хорошо понимал в охоте. Первым вернулся старик.

— Архип? Что скажешь насчёт зверья?

— Дичь есть, как и говорил Фрол, — ответил старик. — За болотом, к лесу, где водная гладь не такая широкая, есть следы кабана и зайцев. Да и в болоте рыба есть, — последнее он сказал с явным довольством. — Без еды не останемся!

Рыба в болоте? Ах да… Водится же. Чего это я удивляюсь? Совсем всё позабыл?

Следом вернулся Чук.

— Чук? А ты? Что скажешь?

— Тропы здесь есть, — кивнул проводник. — Одна — через болото на север, к Сухому Логу. Вторая — на юг, к озеру. Третья — на восток, к дальним болотам. Все они звериные, немцы их не знают. Так что нам есть куда идти.

Я снова оглядел место. Изба давала шанс по‑настоящему закрепиться на месте. Всем встать на ноги, вылечиться, кто болен, и продолжить свой путь куда‑то в более безопасное место.

— Значит, так, — начал я, стараясь говорить ровно, несмотря на лихорадку, которая снова давала о себе знать. — Мы здесь не на один день, если Фрол не против.

Фрол не был против — я увидел это по его лицу.

— За нами идут немцы. Точнее, я в этом уверен. Однако у нас есть много времени, которое нужно использовать с пользой.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Зыков.

— У нас есть три вещи, которые нужно сделать… Первое: обустроить жильё, привести избу в порядок, подготовить погреб как укрытие, сделать запас дров. Второе — питание. И третье… оборона. Фрол, у тебя, как ты говорил, есть какие‑то запасы взрывчатки? Я же правильно понял?

Фрол кивнул, поправляя ремень:

— О, да! Всё есть!

— А теперь — по ролям, — я обвёл взглядом всех. — Зыков, за тобой осталась разведка и оборона. Ты отвечаешь за то, чтобы нас не застали врасплох. Даша, ты по своему профилю. Твоя основная задача — Вера и её ребёнок. Гена, ты в дозоре, будешь меняться с Петькой, он уже стреляный. Архип, за тобой охота и добыча пропитания. Чук и Янка смотрят тропы, помогают Архипу, ну и, наверное, тоже в дозоры. Петька, твоя основная задача — помогать Даше по всякой мелочи, но везде! Также дозор, как я уже говорил раньше, и следи за пленными. Фрол… ты…

Я сделал паузу.

— Я понимаю, что для тебя я никто, но всё же нам нужна твоя помощь в обороне. Ты сможешь что‑то сделать с этим?

— Для меня вы — живые люди, — хмыкнул старик. — Архипа я уважаю всем сердцем, и раз уж судьба так распорядилась и свела нас вместе против старого врага, я бы пошёл вслед за ним. А значит, за тобой. Так что, командир, — он усмехнулся, показывая, что не совсем серьёзно относится к моему статусу, — я весь ваш.

— Ну ладно, — я ничего не сказал на его «усмешку». — Тогда с тебя список того, что у тебя есть. В плане пиротехники, взрывчатки. Я пока что буду лечиться. С меня — общая инициатива, нестандартные решения и окончательное слово в кризисе. Вопросы?

Тишина. Потом Зыков хмыкнул:

— Вопросов нет. Но скажу одно, Стас. Если ты свалишься от лихорадки, мне придётся принимать командование. И я не обещаю, что буду делать так же, как ты. Так что да, давай‑ка ты лечись. По‑настоящему.

— Лечусь, — кивнул я. — Даша, что у нас есть из лекарств?

Только вот Даша развела руками. Все запасы, которые у нас были, ушли на первую колонну. И кроме йода, бинта и пары шприцев с морфием, ничего у неё не было.

— У меня есть, — ответил Фрол. — Ацетилсалициловая кислота.

О, аспирин, получается…

— Его мало, хватит на два‑три дня, — закончил Фрол. — Сейчас принесу.

Через минуту он принёс баночку с белым порошком. Я‑то ожидал увидеть таблетки, но и порошок был лучше, чем ничего. Даша тут же оживилась — хоть что‑то.

— Разведёшь ему в тёплой воде, когда спустимся к Вере, — сказала она Фролу.

Срок годности у этой хрени наверняка истёк, но выбирать не приходилось. Я кивнул и вновь обратился к Фролу:

— Фрол, покажи, где тут погреб. Нам нужно устроить Веру…

Фрол махнул рукой в сторону сруба рядом с избой:

— Сюда! Погреб у меня хороший, крепкий! И самое главное — сухой! Я его… Точнее, мой дед, долго делал… На века!

Мы направились туда, куда он указывал.

Фрол откинул засов и потянул створки на себя. Внутри пахло землёй, деревом и травами — и не было ни затхлости, ни плесени. На полках стояли банки и какие‑то коробки, в глубине лежали мешки, чем‑то заполненные.

— На землю можно постелить еловые ветки, — сказал Фрол, — и накрыть их плащ‑палаткой. Будет тепло, сухо, и главное — не слышно, если малышка заплачет.

— Малыш, — поправил его я.

Петька и Чук взялись за дело: настелили еловые лапы, сверху положили плащ‑палатку, укрыли всё мешками. Получилось тесно, но тепло и сухо. Даша уложила Веру на лежанку, младенца пристроила рядом, завернув в чистые тряпки — их Янка нашёл в сундуке в избе, с разрешения Фрола.

Вера всё ещё была без сознания, но дышала ровно. Жара у роженицы не было, и это было самое главное.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда мне станет полегче, когда мы окрепнем — и когда я решу, куда двигаться дальше.

Я присел на чурбак у стены погреба, чувствуя, как лихорадка снова тянет из меня силы. Пот катился по вискам, в глазах темнело, но я старался не показывать этого. Не сейчас. Пока все заняты делом, пока есть хоть какая‑то видимость порядка, нельзя было выглядеть слабым.

Фрол спустился следом, держа в руках жестяную кружку с тёплой водой и щепотку белого порошка.

— Держи, — протянул он мне кружку. — Это не чудо, но хоть жар собьёт.

Я кивнул, высыпал порошок в воду, размешал пальцем и выпил. Горько. Терпимо. Не первый раз.

— Спасибо, — прохрипел я.

Фрол хмыкнул, присел напротив, опершись на колено.

— Ты не тяни с решением, командир, — тихо сказал он. — Место хорошее, но оно не спасёт, если немцы выйдут на след. Болота держат, но не вечно. Рано или поздно они найдут тропу. Или просто пойдут напролом, если сил хватит.

Я сжал кулаки, стараясь удержать ясность мысли.

— Знаю, — ответил я так же тихо, чтобы не слышала Даша. — Но нам нужно хотя бы пару дней. Передохнуть, подлечить людей, собрать силы. А потом… Потом будем думать, как уходить.

— Есть одна тропа, — Фрол провёл ладонью по доскам пола, будто вспоминая дорогу. — Старая, звериная. Ведёт через болото к Сухому Логу, а оттуда — лесом к железной дороге. Дальше на восток. Немцы её не знают, я сам проверял. Но идти по ней тяжело. Особенно с ранеными. И с ребёнком.

Сухой Лог. Я насторожился. Туда ушла Ганна — и туда же, если я верно разобрал немцев по линии, они собирались бросить кордон, оседлать лесовозную дорогу и выходы к большаку. Может, Фрол про засады и не знал. А может, «тропа, которую немцы не знают», вела прямо в петлю.

— Покажешь, — сказал я. — Только учти: сухие выходы у Сухого Лога немцы наверняка стерегут. Пойдём не раньше, чем я сам всё взвешу.

Он кивнул.

— Конечно. Но лучше, если ты сначала хоть немного придёшь в себя. Ты сейчас едва на ногах стоишь. Если свалишься в болоте — ни я, ни Зыков тебя не вытащим.

В горле встал ком. Хотелось огрызнуться, сказать, что я в порядке, что я должен держать всё под контролем. Но сил на браваду не было.

— Пару часов, — пробормотал я. — Мне нужно всего пару часов. Чтобы голова прояснилась.

Фрол снова хмыкнул, но в этот раз в его взгляде мелькнуло что‑то вроде уважения.

— Будет тебе пара часов. Я пока с Зыковым обговорю, где лучше выставить дозоры. И насчёт взрывчатки тоже надо подумать. Если немцы всё‑таки сунутся, пусть знают, что тут не просто болото, а капкан.

Он поднялся и вышел, оставив меня наедине с тишиной погреба и ровным дыханием Веры.

Даша подошла, присела рядом, положила ладонь мне на лоб.

— Жар всё ещё есть, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Тебе нужно лежать. Хоть немного.

Я хотел возразить, но она посмотрела на меня так, что слова застряли в горле.

— Пожалуйста, — добавила она уже мягче. — Не геройствуй. Сейчас ты нужен живым, а не мёртвым героем.

И тут я вдруг понял, что не хочу быть «достойно погибшим». Не сейчас. У меня на руках люди, у меня Вера с ребёнком, у меня вся эта разношёрстная, усталая, но живая группа, которая держится только потому, что кто‑то должен принимать решения и не опускать руки.

— Хорошо, — выдавил я. — Я полежу, но только пару часов. Потом снова в строй.

Даша кивнула, будто и не ждала другого ответа.

Она укрыла меня куском грубой ткани и отошла к Вере, поправила тряпицу на младенце. Тот слабо пошевелился, но не заплакал.

Из‑за пазухи выбрался Мурзик — всю дорогу он таскался со мной тёплым комком. Кот потоптался, обнюхал чужой погреб, ткнулся лбом мне в подбородок и свернулся у бока. Хоть одна живая душа ничего от меня не требовала и не задавала вопросов.

Тишина в погребе стала почти осязаемой. Только изредка доносились приглушённые голоса снаружи — Зыков с Фролом обсуждали оборону, Петька перешёптывался с Чуком, кто куда пойдёт в дозор.

Я закрыл глаза, чувствуя, как жар понемногу отпускает, уступая место тяжёлой, вязкой усталости.

«Всего пару часов, — повторял я про себя, проваливаясь в полудрёму. — Потом снова в строй…»

Глава 8

Утро следующего дня выдалось просто адски тяжёлым. Ночью меня, как выяснилось позже, перетащили из погреба в избу — сам я этого даже не помнил. Фролов аспирин, которым Даша отпаивала меня полночи, вроде и сбил жар, но тело всё равно ломило так, будто по нему проехали телегой. Плюс ко всему в ушах был то ли звон, то ли гул… я не мог понять.

Самым хреновым было осознание, что это уже не просто простуда, а нечто серьёзное. И это нечто надо было как-то лечить. Вот только кто мне поставит диагноз? Я сам?

Я лежал на топчане у стены, укрывшись дырявой лошадиной попоной.

«Соберись, Сеня…»

Повернул голову к доскам, которыми были забиты окна, и тут я почуял запах. Что-то горьковатое… принюхался. Дым.

Внутри всё оборвалось. Первая мысль — горим. Вторая — хуже: нашли. Я аж вскочил, не веря носу, и секунду стоял, вслушиваясь в лагерь. Тихо. Ни криков, ни выстрелов.

— Надеюсь… — только было проговорил я, и замолк.

«Парни ведь не дураки, знают про скрытый костёр. Научены. Я ведь прав?!»

Шатаясь, направился к выходу, толкнул дверь и вышел на крыльцо.

В стороне от дома, в сырой низине, тлел скрытый очаг: огонь присыпан мхом, обложен ветками, и дым стелился по земле, растворяясь в осоке. Над «костром» висел закопчённый котелок, из которого едва тянуло паром.

У огня сидели Янка и Петька. Петька подкладывал деревяшки, а Янка помешивал что‑то в котелке. Пленные немцы сидели чуть в стороне под присмотром Сидорова. Шрайбер, очкарик, уставился на меня, а рыжий связист даже голову не поднял, тупо смотрел в землю перед собой. Раненый парнишка лежал на мху и тихо постанывал.

«Рабочая сила — это, конечно, хорошо. Но кормить-то их надо. И решать, что с ними делать. Да поскорее бы».

Я спустился с крыльца, подошёл ближе и присел на корточки у очага.

— Молодцы, — прохрипел я, и тут же откашлялся. — Только сырые ветки не кладите, а то дыма будет ещё больше. И следите за ветром: потянет в сторону сухих выходов — сразу гасите.

Парни переглянулись и дружно кивнули. В этот же момент ко мне подошёл Гена Сидоров:

— Всё под контролем, командир, — спокойно сказал он. — Я с самого рассвета тут. Парни знают, что делать… иди, отдохни. Ты весь бледный.

Я разогнулся, посмотрел в глаза ефрейтору и покачал головой. Мол, никуда я не собираюсь, ни отдыхать, ничего.

— А где Зыков?

— Дежурит, — немного недовольно ответил Гена.

Но я его уже не слышал. Осознание того, что мы вроде и в безопасности, но в недостаточной, заставило соображать, что и как нужно сделать. Допустим, техника по болоту не пройдёт, точнее не допустим, а реально не пройдёт. Но ведь ещё остаётся воздух. Если над нами пролетит фашист… то… в общем, мы как на ладони! И с этим тоже нужно что-то делать.

— Берёшь всех свободных, — начал я, обращаясь к Гене. — Нужно натянуть масксети между деревьями, чтобы с воздуха не просвечивало.

— У нас нет масксетей, командир, — тихо сказал Сидоров.

— Сделайте из тряпок, из плащ‑палаток, из веток! Хоть из портянок сплетите! — громко сказал я и тут же закашлялся, сгибаясь пополам.

В этот момент появился Зыков. И пока я, сгорбившись, кашлял, он приблизился и придержал меня за плечо. Гена передал ему то, что я просил. Когда я разогнулся, старшина заявил:

— Ладно, командир. Сделаем. Иди ляг. На тебе лица нет.

— Ещё не хватало. — Я выпрямился, сдержав стон. — Пока не увижу, что всё сделано, — никуда не лягу. Я лучше сдохну на ногах, чем нас во сне перережут.

— Во сне?

— Маскировочные сети нужны от авиации, — прошептал я. — Если над нами пролетят эти сволочи — заметят. Может, бомбу скинут, а может, дадут координаты. И тогда сам понимаешь…

Зыков понимал. Я уселся прямо на землю и начал смотреть, как люди, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, принялись за дело. Петька и Янка потушили очаг и поплелись за Зыковым. Сидоров, прихватив Чука, начал собирать листву, ветки и мох. Архип, вернувшийся, видимо, с охоты, молча ушёл в избу, вернулся с Фролом и куском брезента, который после начали резать на лоскуты для импровизированной масксети.

Я смотрел на всё это и понимал: отряд устал. Я видел это по их ленивым движениям, по опущенным плечам… думаю, они ненавидели меня в эту минуту. Ненавидели за то, что я заставляю их работать, когда они хотят спать, отдыхать… за то, что отбираю у них последний комфорт. Но я не мог позволить себе быть для них хорошим. Добрый командир — это мёртвый командир. Вместе со своей мёртвой группой.

Через два часа лагерь стал неузнаваем. Над входом в избу и погреб нависла кривая, но плотная сеть из брезента и веток, делавшая его практически невидимым с воздуха. Огонь пришлось развести ещё дальше, под деревьями. И в целом это меня устраивало. Если бы только у нас были ресурсы современного, моего мира… было бы в разы проще.

Довольный сделанным, я поплёлся к погребу. И в этот момент оттуда вышла Даша, вытирая руки тряпкой. Лицо у неё было очень грустным. Уставшим.

— Стас, — сказала она, подходя ко мне. — У Веры поднялась температура, я думаю, начинается воспаление. Без лекарств я её просто не вытяну. Нам нужно в деревню, отправь кого-нибудь. Пожалуйста!

— Даша, — я посмотрел на неё, чувствуя, как саднит в горле. — В какую деревню? Мы тут ни одной не разведали. Кто там сидит — не знаем. Немцы после нашего «привета» наверняка перекрыли дороги, а может, уже и по дворам ходят. Любой, кого я пошлю, может привести за собой хвост. Прямо сюда. К Вере и к ребёнку. Одной такой вылазкой мы угробим всех.

— И что? Сидеть и смотреть?

— Нет. Архип с Фролом здешние места знают. Сегодня же отправлю обоих по сухим гривам — кора ивы, малина, всё, что от жара найдут. Разведаем подходы — тогда и про деревню поговорим. Но не раньше.

— Молчи! — она вдруг сорвалась. — Просто помолчи! Травки он мне предлагает! Ты тут играешь в великого полководца, а там ребёнок! Там Вера умирает! С этим нужно что-то делать!

— Я не играю, — отрезал я. — А пытаюсь сделать так, чтобы у них был шанс. Устраивает тебя это или нет, но пока мы здесь — мои правила.

Даша отвернулась, чтобы я не видел её лица.

— Сволочь ты, Стас, — сказала она тихо. — Бессердечная сволочь.

Может, она и была права. Но безопасность всех, кто находился здесь, была важнее. Я дождался, пока она уйдёт в погреб, нашёл глазами Архипа и Фрола и, не откладывая, поставил задачу: с этого часа собираем травы. Всё, что знают от жара и воспаления. Старики выслушали молча. Архип только кивнул:

— Поищем, командир.

Потом я позволил себе сесть и закрыть глаза. Голова раскалывалась, в глазах стояли красные круги.

***

Тем же утром лейтенант Юргенс стоял на крыльце дома старосты в деревне Кукуевка и смотрел на улицу. Солнце слепило, но всё равно здесь было холодно и грязно.

— Господин лейтенант, — послышался голос из-за спины. — Привёл старосту!

Юргенс обернулся на голос и увидел маленького, сухонького мужичка в непонятном кафтане и с шапкой на голове. За мужиком стоял рядовой, который держал старосту на мушке. А того… как же его трясло.

— Господин лейтенант! — залепетал он. — Народ собран, как велели! Все тут! Никого не прячем!

Мужик всё это сказал на русском, и лейтенант, разумеется, ничего не понял. Скривив рожу, он махнул рукой и подозвал к себе одного из солдат, которые стояли у местных, держа тех на прицеле.

— Фишер, ко мне!

Фишер, немолодой уже солдат, опустил свою винтовку и быстрым шагом направился к лейтенанту. За пять метров до Юргенса он приставил руку к головному убору и убрал её, только когда остановился рядом:

— Господин лей…

— Тихо, — Юргенс поднял руку. — Переводи всё, что он скажет, и переводи в ответ.

— Слушаюсь!

Юргенс обвёл взглядом толпу. Женщины, старики, двое подростков. Лица — серые, испуганные, голодные. Только двое стояли наособицу: крепкие, сытые мужики, похожие друг на друга, как два сапога из одной пары. Эти не тряслись. Смотрели спокойно. Цепко.

— Позавчера, — начал Юргенс, и Фишер переводил громко, чтобы слышали все, — в лесу, недалеко от вашей деревни, было совершено нападение на немецких солдат. Убиты люди. Повреждена связь.

Толпа молчала. Но Юргенс видел, как переглядываются женщины, как вздрагивают старики.

— Мы знаем, — продолжал он, — что в лесу скрываются вооружённые русские.

Он сделал паузу, давая словам осесть в их головах.

— Эти люди — бандиты. Они опасны для вас. Если вы поможете им, вы станете врагами Германии.

Староста закивал так энергично, что его шапка чуть не слетела с головы.

— Что вы, господин офицер! — залепетал мужчина. — Мы бы не посмели! Мы законопослушные!

Фишер всё это перевёл, и Юргенс, хоть и был недоволен тем, что его перебили, всё же улыбнулся. После, продолжил:

— Я знаю, поэтому я предлагаю вам сделку.

Он кивнул фельдфебелю Краузе. Тот подошёл к стоявшему у края дороги «кюбельвагену», достал оттуда мешки и кинул их на землю. После Краузе уставился на Юргенса, словно что-то хотел сказать…

— Покажи им!

По Краузе было видно, что он не хотел выполнять приказ, но ослушаться не посмел. Развязал мешки и показал, что было внутри: мука, соль. В других — сахар и немного консервов.

Глаза женщин загорелись. Один из стариков шагнул вперёд, но Краузе рыкнул, и он отступил.

— Это, — Юргенс указал на кучу продуктов, — для тех, кто поможет нам найти этих людей. Вы знаете лес, знаете тропы. Кто-то видел следы, кто-то слышал выстрелы. Того, кто укажет нам дорогу к их лагерю, ждёт награда. Мука, соль, безопасность для его семьи. И… — он сделал паузу, — освобождение от трудовой повинности.

Никто ничего не сказал. Все смотрели на Юргенса… с каким-то непонятным выражением лиц. А тот, в свою очередь, усмехнулся про себя.

— Но запомните: того, кто укроет их, кто даст им хлеб или воду, кто укажет ложный след, — голос лейтенанта стал громче, Фишер переводил, — ждёт расстрел. Вместе с семьёй.

Староста побледнел и часто-часто заморгал.

— Господин офицер…

— Молчать! — рявкнул Юргенс. — Я ещё не закончил.

Он обратился к Краузе.

— Фельдфебель, объявите приказ.

Краузе достал из планшета лист бумаги и начал читать по‑немецки, а Фишер переводил:

— Приказ комендатуры. За укрывательство бандитов и их пособников — расстрел. За содействие — награда. Полицаи!

Из‑за угла дома вышли двое мужчин в чёрных куртках, с винтовками. Один из них, молодой, с бегающими глазами, смотрел на землю. Второй, постарше, с грузным лицом, уставился на толпу с откровенной злобой.

— Вот, — Юргенс указал на полицаев. — Эти люди будут патрулировать деревню и лес. Если кто‑то знает что‑то, пусть скажет им или мне.

Он снова повернулся к толпе.

— У вас есть время до завтрашнего утра. Подумайте.

И, развернувшись, пошёл к машине. У «кюбельвагена» он задержался и поманил пальцем старосту. Тот подбежал, семеня, как побитая собака.

— А тебе — отдельное условие, — негромко сказал Юргенс, и Фишер перевёл. — Мешок муки за каждую семью, которая укрывает бандитов или носит им хлеб. За каждую. Лично тебе.

Староста закланялся, прижимая шапку к груди. Юргенс сел в машину, даже не взглянув на него.

Когда «кюбельваген» уехал, толпа начала расходиться. Краузе же даже с места не сдвинулся. Пялился на деревенских, злился на лейтенанта.

Двое крепких мужиков уходили последними — не спеша, вразвалку, будто всё это их не касалось. Полицай постарше проводил их взглядом, сплюнул и вполголоса бросил молодому:

— Видал Кулаковых? Стоят, не чешутся. Им что советская власть, что немец… — он понизил голос. — А ведь Стёпка с Ванькой всю топь исходили, браконьеры. Если кто и знает тайные тропы — так эти двое. Помяни моё слово: без них тут не обойдётся.

Молодой ничего не ответил, только ниже опустил голову.

Уходили все. Все, кроме одного. Мужчина сорока лет, в потёртой куртке, смотрел на кучу муки и соли, валявшуюся на земле, и… Краузе прекрасно понимал, что у того творилось на душе. Мужик был голоден, как и его семья.

Полицай, тот, что постарше, увидел кивок Краузе и подошёл к мужчине:

— Чего встал, Михалыч? Иди, пока цел.

Михалыч вздрогнул, обернулся к полицаю.

— Я… я ничего не видел. Гриш… почему ты…

— Либо так, либо мёртвый, — хмыкнул полицай. — А почему это ты говоришь, что ничего не видел? Может, всё-таки видел? А?! Или знаешь, где прячутся солдаты?

Михалыч быстро замотал головой и через мгновение наклонился и зачерпнул горсть муки с земли. Полицай не остановил его.

— Больше так не делай, — сказал Гриша. — Если вспомнишь что — подойди… не очень-то мы хотим своих же…

Михалыч кивнул, сжал муку в кулаке и поплёлся к своей избе.

Краузе, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся. Нет, этот не предатель, но только пока!

А Гриша ещё долго стоял у плетня, глядя за околицу — туда, где над дальней топью воздух, казалось, едва заметно дрожал. Дым? Марево? Он щурился, щурился… и в конце концов махнул рукой. Показалось.

***

К вечеру я собрал всех. Не для того, чтобы распределять роли — с этим мы уже разобрались. Повестка дня была другая…

— Все сюда, — скомандовал я, усаживаясь на пенёк у входа в избу. Голос был ровным, командирским, хотя это стоило мне огромных усилий.

Ещё днём я распорядился: Чук — на гать, в дозор. А пленных Янка загодя увёл за баню, подальше от чужих ушей. Обсуждать судьбу людей при самих этих людях — которые, может, понимают каждое наше слово, — я не собирался.

Подошли Зыков, Сидоров, Архип, Петька, Даша и Фрол. Даша встала дальше всех и на меня не смотрела.

— Итак, — начал я, собираясь с силами. — Нужно решать вопрос с нашими пленниками. Три немца: Шрайбер, рыжий связист и раненый мальчишка. Три рта, которые мы кормим из своих скудных запасов. Три проблемы, которые мы тащим на себе. И с этим пора что-то делать.

— Так убить, и делов-то, — буркнул Архип. Старик сидел на перевёрнутом ведре, крутя в руках цигарку. — Что с ними возиться? Война, не санаторий! Они пришли на нашу землю, пора бы их в эту землю и закопать!

— Архип прав, — поддержал Зыков. Старшина стоял у избы, облокотившись на стену и скрестив руки на груди. — Пока они живы — они угроза. Связист молчит, но он всё видит и всё запоминает. Раненый… он и так не жилец. Надо ему помочь. А очкарик… — Зыков сплюнул. — Совсем мне не нравится. Слишком часто улыбается!

Тут же вперёд шагнула Даша:

— Вы что, сдурели? — она чуть ли не кричала. — Раненый мальчишка — ему лет семнадцать! Он ребёнок! Остальные…

— Он солдат, — отрезал Зыков. — Солдат вражеской армии, а на войне дети не воюют. Если он надел форму — он взрослый!

— Он ребёнок! — повторила Даша. — Он умирает! Вы что, добивать будете?

— Никто никого добивать не будет, — вмешался я. — Пока.

Все повернулись ко мне.

— Пока? — переспросил Петька.

— Пока — нет, — повторил я. — И вот почему. Первое: Шрайбер. Он язык, формально. Он знает дислокацию своих, знает, где склады, где коммуникации, какие части стоят на фронте. Это информация, которая может спасти нам жизнь. Второе: связист. Он молчит, да, но если мы найдём связь — он нам пригодится! Третье: мальчишка… — я помедлил. — Мальчишка — да, лишний. Но убить безоружного раненого… — я покачал головой. — Это… не сейчас.

— А когда? — Зыков прищурился. — Когда жрать станет нечего? Или когда они глотки нам резать начнут? Тогда будет поздно, командир.

— Тогда мы и решим, — ответил я. — Сейчас мы убираем их от нас. Ставим под охрану. Без права перемещения.

— Ты понимаешь, что это лишние люди на охране? — Зыков хмурился. — У нас и так каждый на счету. Кто их караулить будет? Я? Или Генка? А кто тогда будет держать оборону? Пускай здесь сидят! На виду у всех — и проблем меньше!

— Я буду караулить, — вдруг подал голос Петька.

Зыков хотел возразить, но я поднял руку.

— Нет. Держать их на виду — не будем. И пацана с винтовкой к ним приставлять — тоже.

— Тогда кого ты поставишь? — Зыков не унимался.

— Пленных поставим охранять друг друга, — сказал Сидоров, до этого слушавший молча. Все посмотрели на него. — А что? Связисту — винтовку, он будет караулить очкарика. А очкарику — тоже винтовку, пусть караулит связиста. Они друг друга боятся больше, чем нас. Слабый пленник не сбежит, потому что сильный его сдаст. А сильный не сбежит, потому что слабый его заложит.

— Это безумие, — Даша покачала головой. — Дать им оружие?

— Не заряженное, — уточнил Сидоров. — Пусть думают, что заряженное. А патроны — у нас.

— Хитро, — усмехнулся Фрол. — По‑сибирски хитро, но не пойдёт. Мы не в детском саду, служивый. Ты пойми, немцы — они дисциплинированные. Этот рыжий быстро поймёт, что винтовка пустая.

— Идея забавная, конечно, но глупая, да, — кивнул я. — Фрол. Ты говорил, что у тебя есть яма‑холодильник в лесу. Глубокая? Далеко?

Последний вопрос я задал, широко раскрыв глаза. И при этом приложив палец к губам, чтобы Фрол понял: на второй вопрос нужен ответ не правдивый. Тот, благо, понял меня.

— Глубокая, — кивнул тот. — Метра три, не меньше. И очень далеко!

— Вот туда. Раненого — в избу, под присмотр Даши. А Шрайбера и связиста — в яму. По очереди поднимаем: один работает, другой сидит. И всегда поодиночке. Никогда вместе.

— В яму… — Зыков покачал головой. — А толку? Те же руки на охрану и уйдут.

— Нет, старшина. Яма караулит сама. Из трёх метров без верёвки не вылезешь, хоть неделю прыгай. Один человек, два раза в день, на подъём и спуск — вот и вся охрана. А главное… — я обвёл всех взглядом. — Пока они сидят посреди лагеря, они считают нас по головам. Видят, кто ранен, кто болен, где посты, сколько у нас стволов. Слышат каждое наше слово. Особенно хреново, если хоть один из них понимает по-русски.

— Думаешь, понимают? — прищурился Зыков.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но проверю. А пока исходим из худшего.

— Работает? — переспросил Петька. — А что они могут делать?

— То, что не делают наши, потому что наши нужны на другом. Колоть дрова, таскать воду, чистить картошку, если найдём. Еду и воду даём по минимуму. Не сдохнут с голоду, но и сытыми не будут.

— Это пытка, — тихо сказала Даша.

— Это — выживание, — ответил я. — Наше выживание. Если ты хочешь кормить их из своей пайки и ухаживать за ними, как за родными, — пожалуйста. Но пайка от этого больше не станет.

Даша отвернулась, сжав губы. Я видел, что она хотела сказать что-то ещё, но сдержалась. Утренняя «холодная сволочь» так и стояла между нами.

— Ещё одно, — я подозвал всех ближе и заговорил тише. — С этого момента, как будем водить их, — завязываем глаза! Выводить только ночью, по одному маршруту. Менять маршрут каждые два дня. Они не должны знать, где находятся и как далеко до нас.

— А если попытаются бежать? — спросил Фрол.

— Тогда стрелять на поражение, — ответил я спокойно. — Без предупреждений.

— А мальчишка? — Даша снова повернулась ко мне.

— Мальчишка остаётся в избе. Ты за него отвечаешь. Если поправится — решим, что с ним делать. Если нет… — я не закончил, но все поняли.

Повисла тишина.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было.

— Тогда по местам. Фрол — показывай яму. Зыков — организуй конвоирование. Сидоров — завяжи очкарику глаза. И… — я помедлил. — Петька. Поднимайся на сосну. Увидишь что‑нибудь — сразу ко мне.

Все разошлись. Я остался сидеть на пеньке, глядя, как Сидоров и Фрол уводят от бани рыжего: руки связаны, глаза завязаны грязной тряпкой. Немец шёл послушно, не упираясь, но голова его была повёрнута в сторону, и я видел, как он слегка наклоняет её, прислушиваясь.

— Гена, — окликнул я Сидорова. — Когда поведёшь очкарика в яму — пройдись кругами. Сделай лишних двести шагов. Пусть думает, что лагерь далеко.

Сидоров кивнул.

Очкарика повели вторым. Шрайбер шагал ровно, спокойно, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая не сходила с его губ даже под повязкой. И когда его провели мимо меня, я негромко, будто между делом, обронил по-русски:

— Осторожно, корень.

Никакого корня там не было. Но Шрайбер — слепой, с тряпкой на глазах — на долю секунды сбился с шага и приподнял ногу. Чуть-чуть. Едва заметно.

Сидоров ничего не увидел и повёл его дальше, в лес. А я сидел и чувствовал, как по хребту, несмотря на жар, ползёт холодок.

Может, споткнулся. Может, совпадение.

А может, этот хрен понимает каждое наше слово. Всё, что мы говорили при нём с самого первого дня. Всё, что обсуждали у костра.

Из погреба за водой вышла Даша — на меня даже не взглянула. К ночи Вере стало хуже: даже сквозь гул в ушах я слышал, как она стонет там, внизу, и как старуха что-то бормочет над ней. Архип с Фролом уйдут за травами с первым светом. Если ничего не найдут… об этом думать не хотелось.

Последние лучи солнца гасли на верхушках елей. Лихорадка снова брала своё: тело налилось свинцом, а в голове стоял тупой гул, как в пустом железном баке. Но спать было нельзя. Не сейчас.

Я смотрел в темнеющий лес — туда, куда увели Шрайбера, — и повторил про себя: «Проверю завтра»…

Глава 9

Дверь скрипнула.

Рука сработала раньше головы: пальцы сами сомкнулись на рукояти «Парабеллума», ствол повело к дверному проёму. И только потом пришло всё остальное — топчан, дырявая попона, жар, тёмные брёвна потолка в копоти и паутине, медленно плывущие перед глазами. То ли от температуры, то ли оттого, что глаза давно не видели ничего, кроме серого болотного света.

— Спокойно, командир, — Зыков появился в проёме и, увидев в моих руках пистолет, поднял ладонь. — Свои! Я по делу.

— Что случилось? — прохрипел я, разлепляя пересохшие губы, и опустил ствол.

Аспирин, который дал Фрол, работал скверно. Или порошок был просрочен, как я и думал, или моей болячке требовалось что-то покрепче. Спать хотелось зверски — и не спалось. Вместо сна приходили обрывки воспоминаний моего мира: лица людей, которых я уже потерял, родственников, которые… В общем, дрянь, а не отдых. А из угла избы сипло, с присвистом, дышал раненый немец — единственный звук, не дававший забыть, что война лежит со мной под одной крышей.

— Да ничего хорошего, но и плохого пока нет, — Зыков присел на корточки рядом с топчаном, держа в руках котелок с чем-то дымящимся. — На вот, бульон. Петька сварил из того, что Архип добыл. Пей. Тебе поправляться нужно, Стас, иначе ты тут реально окочуришься, и я останусь с этим балаганом на руках.

Я взял котелок… и это было очень сложно. И всё же, несмотря на дрожь в руках, я сделал пару глотков. И, к слову, мне стало чуточку легче.

— Спасибо, — сказал я, возвращая котелок. — Что там с периметром? С пленными?

— Пленные сидят на жопе ровно, — фыркнул Зыков. — Рыжего в яму определили.

— Определили?

— Шёл-то он смирно, — усмехнулся старшина, — а у самого края упёрся, как бык перед бойней. Пришлось дать направление. Но, — он увидел выражение моего лица, — не переломался. Жив-здоров, сволочь.

— Остальные?

— Очкарик воду таскает да хворост, под конвоем Гены. Топор я ему в руки давать не стал — перебьётся. Раненый… — Зыков кивнул на угол, откуда доносилось сиплое дыхание. — Сам слышишь. Даша говорит, жар спал, но вряд ли выживет.

— Тебе его жалко?

— Плевал я на немцев, — отрезал Зыков и вдруг замялся. — Тут ещё кое-что, командир…

Он опустил голову, облизнул губы — явно собирался со словами. И наконец выдал:

— Чук пропал.

Я поднял глаза.

— Пропал?

— Ага… ушёл пацан на северную тропу, проверить, нет ли следов, — и как сквозь землю провалился. Срок вышел с час назад. Я уже хотел было собирать поисковую группу, но, сам понимаешь, людей — раз-два и обчёлся. Архип с Фролом с рассвета в лесу, травы для тебя ищут. Кого я сниму? Гену с гати?

Хотелось ответить, что нужно подождать ещё час, что Чук — парнишка шаристый, не пропадёт. Хотелось. Но командир, который командует «подождём ещё часок», — это не командир, это надежда на авось.

— Гену с гати не снимать, — я стиснул зубы от боли в конечностях и заставил себя сесть, потом подняться. Шагнул к стене, привалился к ней плечом. — Петька пусть остаётся на НП. Пойдёшь по северной тропе сам, до развилки. Дальше не лезь. Я подстрахую отсюда, у меня ещё…

Договорить я не успел. С улицы донёсся голос Сидорова. Зыков мгновенно развернулся, метнулся к двери, отворил — и на пороге появился сам Гена.

— Командир! — голос у Сидорова был радостный. — Наши! Чук вернулся! И не один!

Я выглянул из-за спины Зыкова. По лагерю шагал Чук, а следом за ним шла Ганна.

— Ганна? — выдохнул я, не веря своим глазам.

Девушка была… похожа на мертвеца, если честно. Вся в грязи, под глазами огромные мешки, словно она трое суток не спала. Но я чертовски рад был её видеть.

Правда… она одна? Если да, то что с остальными? Твою же…

— Здравствуйте, — прохрипела она, остановившись у крыльца и тяжело дыша. — Еле нашла вас. Если бы не этот, — она кивнула на Чука, — так бы и сгинула в камышах.

— Встретил её за Сухим Логом, со стороны топи, — тут же отчитался Чук. — Шла одна… чуть не пристрелил в тумане, вовремя голос подал.

— Хорошо, что не пристрелил, — Ганна криво усмехнулась, но тут же поморщилась, хватаясь за бок.

Даша, вышедшая на голоса, оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот.

— Покажи.

— Ерунда. Ребро ушибла, через валежник летела, — отмахнулась Ганна. — Воды дайте… и присесть. Есть новости, Стас. Много. И все — плохие.

Даша всё-таки быстро ощупала её бок — Ганна шипела, но терпела, — поджала губы: «Трещины вроде нет. Потом перетяну», — и лишь после этого пошла за котелком с тёплой водой.

Мы усадили Ганну у скрытого костра. Пила она жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капая на грязную одежду. Я сидел напротив, кутаясь в попону. Зыков стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и сверлил её взглядом. Он не очень-то доверял тем, кто уходил и возвращался. Для войны это нормально. Доверие здесь стоило дороже золота, и раздавать его направо и налево было чревато пулей в спину.

— Хвоста не было? — спросил старшина раньше меня. — Кто тебя видел по дороге?

— Никто, — Ганна выдержала его взгляд. — Потому и шла трое суток, а не сутки. У Сухого Лога немцы пост поставили: двое, пулемёт, мотоцикл в кустах. Лесовозную дорогу тоже стерегут. Пришлось обходить по самому краю топи, крюк вёрст в десять дала.

Вот оно что. Юргенс запечатывал выходы — аккуратно, по уставу. В топь не суются, но горлышко бутылки держат.

— Рассказывай, — поторопил я, когда котелок опустел.

Ганна вытерла рот тыльной стороной ладони:

— Людей я довела. Осели в Новиках — деревня в трёх километрах к западу от Сухого Лога. Но, Стас… там не сахар. Еды мало, дети плачут, бабы на взводе. За старшую я оставила тётку Зинаиду — баба крепкая, но и она долго не удержит. Они боятся. Считают, что мы их бросили.

— Бросили?! — я даже задохнулся. — Мы их, так-то, от расстрела спасли!

— Страх память короткую делает, — Ганна пожала плечами. — И это ещё полбеды. Миша, тот, что всю дорогу ныл, хочет вернуться и сдаться. Думает, немцы помилуют.

— Идиот, — сплюнул Зыков. — Помилуют! Догонят и ещё раз помилуют. К стенке или в яму — вот и вся милость.

— Вот и я ему то же самое сказала. Да только он там не один такой.

Я потёр переносицу, унимая стук в висках.

— Чук.

— Здесь, командир.

— Будешь связным. Раз в двое суток — туда и обратно. Зинаиде передай: сидеть тихо, как мыши, мы придумаем, что делать. И вот ещё что… — я помолчал секунду. — Миша. Скажи Зинаиде: глаз с него не спускать. Соберётся уходить — пусть вяжут. Не до сантиментов. Один его поход «сдаваться» — и немцы раскрутят его за час. От Миши ниточка потянется к Новикам, от Новиков — сюда.

— Сделаю, — кивнул Чук. Спокойно, по-взрослому кивнул.

— Дорога-то между нами надёжная? — уточнил я у Ганны.

— Тропа, по которой я шла. Часа три ходу через болото, если знать. Немцы опушку иногда патрулируют, но в саму топь не лезут.

Чук молча кивнул, подтверждая её слова.

— Я ещё не всё рассказала, — Ганна понизила голос. — Новики — полбеды. Основная беда — Кукуевка.

— Что за Кукуевка?

— Деревня, вёрст семь-восемь от вас, за грядой. Немцы через тамошнего старосту вынюхивают: нет ли где раненых, не прячет ли кто женщин с детьми, не видел ли кто следов, ведущих к болоту. Староста — трус, а трус опасней предателя: сдаст кого угодно, лишь бы самому уцелеть. Немцы ему муку посулили — мешок за каждую семью, что наших укрывает.

— И желающие найдутся?

— Уже есть. Братья Кулаковы, Стёпка да Ванька. Браконьеры, каждую тропу в округе знают. И звериные — тоже. Люди говорят, сволочи последние: им до других дела нет, маму родную продадут за мешок муки. На них лучше не натыкаться. Узнают, кто вы, — сдадут и не поморщатся.

Стало тихо. Только костёр потрескивал под котелком.

Вот и всё, подумал я. Если раньше угроза была где-то там, вдали, и у нас было время подлечиться, собраться, осмотреться, то теперь она ходила рядом. Браконьеры, которые знают все тропы. В том числе, возможно, и ту, что ведёт к нашей гати.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Если эти братья начнут шариться по лесу, их надо будет найти и… убрать. Тихо.

— Разберёмся, — коротко ответил тот. Ни один мускул на лице не дрогнул.

А у меня — дрогнул. Где-то внутри. Легко сказалось, слишком легко. Не немцев. Своих. Двух русских мужиков, которых я в глаза не видел, — за то, что они могут сделать. Ещё не сделали — могут. Я поймал себя на том, что ищу оправдание, и оборвал этот поиск: оправдание лежит у меня за спиной, в погребе, и сопит в чистые тряпки. Если Кулаковы приведут сюда егерей, оно сопеть перестанет. Вот и вся арифметика. Только пусть никто потом не говорит мне, что это было просто.

— Ганна, ты молодец, — сказал я. — Ты для нас сейчас — единственный мостик до большой земли. Отдыхай. Поешь, Петька бульон варил.

— Спать хочу больше, чем есть. И больше, чем жить, — она тяжело поднялась и побрела в избу.

Зыков постоял ещё немного в тишине и ушёл проверять дозоры. А я остался у костра. Хотелось просто сидеть, смотреть на огонь и не думать ни о чём плохом. Хотелось передышки.

Но передышек война не выдаёт. Вести Ганны меняли всё. Отсидеться не получится: кто знает, куда браконьеров занесёт завтра. А глаза у охотников — на месте. Может, не ждать? Ударить самим? Хороший вопрос… Я глядел на костёр и прикидывал варианты.

И тут со стороны погреба раздался голос Даши. Не тихий и глухой, как все эти дни, а живой.

Я повернул голову. Даша шла ко мне — измученная, лицо в саже и грязи, — но походка была другая. Лёгкая.

— Стас. У Веры молоко пришло. Ночью она в себя пришла, глаза открыла, попить попросила. А потом малыш заплакал — и она дала грудь. Он взял. Ест.

— Она… выкарабкается?

Даша не стала кричать «выживут». Она вообще перестала разбрасываться обещаниями.

— Кризис, кажется, переломился, — сказала она осторожно, словно боялась спугнуть. — Ночь покажет. Если к вечеру температура не подскочит — вытяну. Обоих вытяну.

— Спасибо, Даш.

Она посмотрела на меня — и впервые за последние сутки в этом взгляде не было ненависти. Усталость была. Ненависти — нет. Уже что-то.

— Иди глянь на них. Только не разбуди: Вера уснула, пока кормила.

Я встал, держась за стену избы, и подошёл к погребу. Осторожно заглянул внутрь. В полумраке, на подстилке из еловых лап и плащ-палатки, лежала Вера. Лицо бледное, но спокойное. Рядом — малыш, завёрнутый в чистые, хоть и старые тряпки. Он тихонько сопел.

Живите, подумал я. Хотя бы вы двое — живите.

Когда я вернулся к костру, мимо прошёл Сидоров: конвоировал Шрайбера от бочки с водой обратно к яме. Немец шёл, как положено, — руки за спиной, глаза завязаны. И на губах его, как и раньше, гуляла эта дебильная ухмылка.

«Осторожно, корень» он вчера прошёл чисто. Ладно. Поднимем ставку.

— Гена, — сказал я по-русски, ровным, скучным голосом, когда они поравнялись со мной. — Рыжего утром в расход. К дальней яме отведёшь. Патрон не трать — штыком.

Сидоров, умница, даже бровью не повёл — только пальцы на ремне винтовки на миг сжались. А я смотрел на Шрайбера. На шаг. На кадык. На уголки губ.

Ничего. Ни сбившегося шага, ни дрогнувшего кадыка. Либо он действительно ни слова не понимает по-русски, либо выдержка у него такая, что впору позавидовать.

Но одно я всё-таки увидел. Ухмылка сошла. Не сразу — шагов через пять. Просто взяла и стёрлась с лица, как след с мокрого песка.

Совпадение? Может быть. Устал человек улыбаться, бывает. Только я в такие совпадения верил слабо. Ничья, герр Шрайбер. Пока — ничья.

Вторым событием, которое меня по-настоящему порадовало, был Петька.

Мальчишка сидел на наблюдательном пункте с моим биноклем — наблюдательным пунктом служили нижние ветви сосны над гатью. Я подошёл, окликнул. Он тут же спустился.

— Докладывай.

Петька вытянулся по стойке «смирно»:

— На северо-западе движения не наблюдаю. Ветер северо-восточный, три-четыре метра в секунду. На тропе к югу замечена лиса: вышла к воде, попила и ушла обратно в лес. Других следов нет!

Вот тут я, признаться, охренел. Стоял и смотрел на него, приоткрыв рот.

— Ты откуда знаешь… про скорость ветра?

— Зыков научил!

— Ну, раз Зыков научил… — я усмехнулся. — Молодец. Неси службу дальше.

Петька неумело козырнул и полез обратно на дерево.

У избы меня перехватили «наши» старики — вернулись из леса. Архип нёс охапку трав и кореньев, Фрол что-то рассказывал ему, жестикулируя. Увидев меня, оба застопорились, а затем Архип радостно заулыбался:

— Глянь, что нашли!

— Это вот, — Фрол указал на пучок в руках друга, — иван-чай и мать-и-мачеха. Знаешь, зачем они?

— От жара спасают.

— Именно! А это, — он показал коренья, — лапчатка, или калган…

— Силы поднимает, кровь останавливает, — перечислил я. — Знаю, короче. Молодцы! Вот ей-богу, молодцы.

— Отвар сделаем, и тебе полегче станет, — Архип убрал улыбку с лица и заговорил серьёзно. — К вечеру будешь как новый. Ну… как подержанный, но на ходу.

— Варите.

Они уже двинулись к костру, когда я окликнул:

— Фрол. Кукуевку знаешь?

Старик обернулся.

— Как не знать. Недалеко она, за грядой. У меня там знакомая, Нюра. Муж её, Ефим, друг мой был. На первой мировой сгинул. И сына она потеряла — там же, на фронте, в шестнадцатом. Я похоронку своими руками держал. Немцев Нюра ненавидит люто, всем нутром. А что?

— А то, что тамошний староста наших людей за мешок муки продаёт. И братья Кулаковы ему в помощь вынюхивают.

— Кулаковы… — Фрол сплюнул. — Знаю таких. Сволочи, каких поискать. Ещё отец их капканы по чужим угодьям ставил.

— Тогда думай про Нюру. Если подойти к ней с толком — она может стать нашими глазами и ушами в Кукуевке.

— Подойдём, — кивнул Фрол. — С толком — подойдём.

Старики ушли колдовать над котелком, а я привалился к стене избы и окинул взглядом наш крошечный лагерь. И вдруг осознал нечто важное: лагерь работал. Не просто существовал, терпел и ждал — работал. Петька на НП считает ветер. Гена стережёт пленных и гать. Даша вытягивает с того света Веру с малышом. Старики варят лекарство. Чук завтра уйдёт связным.

Оставался Зыков. Я нашёл его у гати — старшина стоял и смотрел на воду.

— Старшина, — окликнул я.

Тот поднял глаза, прищурился от низкого вечернего солнца.

— Чего, командир?

— Надо продумать, как держать связь с деревнями, если Кулаковы начнут рыскать.

— Подумал уже, — коротко ответил Зыков. — Пара идей есть. Обмозгую — доложу.

— И ещё, — я понизил голос. — Шрайбер. Заметил, как он улыбается? Будто знает что-то.

— Улыбался, — поправил старшина. — С полудня как отрезало. Смурной ходит.

— Вот и я заметил, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Разговорить бы его пораньше.

— Завтра с утреца и займёмся. Есть у меня мыслишки на его счёт — расколем, не переживай. А ты давай отдыхай. Без тебя мы тут пока не рассыплемся.

И он был прав. Мы жили. У нас было будущее — трудное, но было. Мы вытащили из-под немецкой пули женщин и детей. Мы спасли младенца, который сегодня впервые поел материнского молока. У нас есть люди в Новиках и шанс завести глаза и уши в Кукуевке. Да, впереди прорва работы: нейтрализовать браконьеров, расколоть Шрайбера, удержать перепуганных людей от глупостей. Но главное — мы есть. Мы — боеспособная единица, и мы больше не беглецы, загнанные в угол. Мы — хозяева этого болота.

Я уже повернулся к избе, когда что-то царапнуло глаз.

Дым. Тонкая струйка от нашего скрытого костра, весь день послушно стелившаяся над топью, качнулась — и легла в другую сторону. К сухим гривам. К людям.

Ветер сменился.

«Потянет в сторону сухих выходов — сразу гасите». Я сам это приказывал, ещё вчера. Сам. И сам же полдня просидел у огня, любуясь тем, как славно работает лагерь.

— Костёр гасите! — крикнул я старикам, и голос сорвался в хрип. — Отвар потом доварите. Живо!

Хозяева болота, значит. Я смотрел, как Архип торопливо давит угли, как последняя серая прядь уплывает в сторону сухих грив, и думал о простом: болото своих не выдаёт.

Выдаёт дым.

**

В Кукуевке в этот час топили баню у старостиного двора, а Стёпка Кулаков сидел на крыльце своей избы и мазал дёгтем сапоги.

— Собрался, что ли? — Ванька вышел из сеней, дожёвывая. Кинул под ноги два пустых мешка, положил сверху моток верёвки.

— Староста сказал: за семью, что прячется, — мешок муки, — Стёпка головы не поднял. — А за солдат, думаю, поболе дадут. Немец аккуратный, немец за порядок платит.

— В топь не полезу, — Ванька сел рядом. — Гиблое там место. Деды туда не совались.

— А в топь и не надо, — Стёпка отставил сапог и посмотрел на закат, туда, где за грядой лежали болота. Потянул носом — по-звериному, коротко. — Деды не совались, а дым оттуда идёт. Второй вечер чую, как ветер повернёт. Гарью тянет.

— Может, пастухи?

— Какие в топи пастухи, дурень? — Стёпка поднялся, сунул ноги в сапоги, притопнул. — По росе пойдём.

— Куда?

— Откуда ложится дым…

Глава 10

Я не мог уснуть. Ходил по лагерю, наворачивая круги. От избы к гати, от гати к погребу, от погреба к посту, где у старой сосны нёс ночную вахту Петька. На дерево ночью не лазили — сверху в темноте всё равно ничего не разглядишь, только шею свернёшь. Пацан сидел внизу, между корней, завернувшись в тряпьё, и слушал болото.

— Командир? — послышалось из темноты у корней, когда я прошёл мимо сосны.

Я и не заметил его сразу — так, серый ком между корней. Хорошо спрятался.

— Неси службу, Петька, всё нормально. Я просто хожу.

— Не спится?

— Ага, — честно ответил я. — Никак не могу уснуть. После всех этих отваров, энергии — хоть одним местом жуй.

Петька что-то прошептал, но я его уже не слышал, пошёл «дежурить» дальше. К рассвету я едва держался на ногах. Глаза болели, в висках что-то пульсировало, но… к слову, мне стало гораздо легче. Усталость была физическая, не из-за болезни. В какой-то момент я привалился к стене избы, глядя в туман и предрассветные тени. Из погреба выбралась Даша — руки в саже, лицо серое от бессонной ночи. Подошла, встала рядом.

— Немец ваш, раненый… под утро отошёл, — сказала она тихо. — Тихо. Я и не услышала когда.

Я молча кивнул. Чуда не случилось — а его никто и не обещал. Кипячёные тряпки да травяной отвар вместо медикаментов…

Она хотела добавить что-то ещё, но из тумана уже шёл Зыков, и Даша, не договорив, вернулась к погребу.

Старшина был мокрый по колено, лицо землистое, напряжённое. Он подошёл ко мне и застыл, рассматривая что-то в моём лице.

— Ну? — спросил я, отлепляя спину от бревна.

— Северная тропа, — Зыков сказал это тихо, но я аж взбодрился. — Нашёл свежие следы, и они, командир, совсем не звериные.

— Люди?

— Именно.

Моя рука рефлекторно потянулась к «Парабеллуму».

— Сколько?

— Двое. Шли аккуратно, но у кого-то из гостей соскользнула нога на мокрой глине у кромки. Я нашёл отпечаток. Сапог, самодельный протектор, подкованный каблук. Такие…

— Наши такие не носят, — закончил я за него. — Значит, активизировались те самые Кулаковы.

Новости были паршивыми, но ожидаемыми. Так сказать, мои худшие опасения подтвердились: дым сделал своё дело.

— Ты мне вот что скажи, — я задумался на миг, и продолжил. — Следы… ну, которые ты видел… они не пошли дальше?

— Нет. У кромки оборвались. Но, Стас, они не ушли. Сделали круг. Следы путаные. Стояли, топтались. Прикидывали, видимо, откуда подход удобнее. Ходят вокруг да около… И ещё одно. Следы ночные: шли до росы, в темень. Не стал Стёпка утра дожидаться. Торопится.

Я посмотрел на Зыкова. Лицо старшины было каменным. Он понимал всё не хуже меня: если эти двое найдут гать, лагерь перестанет существовать.

— Собирай наших, — сказал я. — У кострища.

На «совещании» присутствовали: Зыков, Фрол, Архип, Гена, Ганна и Чук. Петьку мы оставили на посту. Ганна, слушая, перебирала на расстеленной тряпице грибы — еда в лагере не заканчивалась только потому, что её никогда не бывало вдоволь.

— Итак, — я обвёл всех взглядом. — Кулаковы вышли на след. Зыков нашёл свежие следы у северной кромки. Есть предположение, что они знают о том, где мы, но примерно. И дым им очень хорошо в этом помог.

Повисла тяжёлая тишина. Только где-то далеко прокричала неугомонная птица.

— Значит, надо уходить, — неожиданно для всех заявил Сидоров, нервно сжимая ремень винтовки. — Снимаемся, уходим глубже.

«Чего-чего? — я был искренне удивлён его заявлением. Ну… потому что Гена, свой. Вот до мозга костей свой! — Что с тобой приключилось за эти дни, а, Гена?»

— Куда уйдём? — Фрол покачал головой. — Там, за дальней грядой, топь непроходимая. Снаряжения нет, бабы, дети, раненые. Похороним всех в трясине.

— Гена, выдохни, — я потёр переносицу, пытаясь унять стук в висках. — Уходить нельзя. Если мы сдвинемся с места, потеряем единственное преимущество: мы тут живём, а они в гости пришли. Янка остаётся при погребе, с Дашей и Верой. Петька — на посту. Ганна, — я повернулся к девушке, — рассказывай про братьев. Всё, что тебе про них говорили.

Ганна не сразу ответила. Смотрела на Сидорова, словно тоже пыталась понять, что только что произошло, и только потом заговорила:

— Сама я их в глаза не видела. Всё, что есть, — с чужих слов, что в Новиках люди рассказывали.

— И всё же, — я вопросительно уставился на девушку. — Тебе же рассказали, что вот, есть такие-то, такие-то…

— Ну, если с этой точки зрения, — Ганна задумалась. — Могу предположить, что Степан жадный, как собака на сене. Ваня — трус. Не телом слаб лоб здоровый, — а духом. Забитый, делает всё, что Стёпка скажет. Бесхребетный. Если Стёпка скажет убить — убьёт, но сам инициативы не проявит. Стёпка — вожак.

— Оружие? — коротко спросил Зыков.

— А это я откуда могу знать? — нахмурилась Ганна. — Я и так, считайте, создала вам образ.

— У Стёпки двустволка, я думаю, — забормотал Гена. — Они же браконьеры, армейского оружия у них отродясь не водилось. Мосинки — и той в помине нет.

— Значит, двустволка и, возможно, берданка, — я кивнул сам себе, прикидывая тактику. — Это если по минимуму. Но давайте думать шире.

Я прошёлся взглядом по лицам собравшихся.

— Вот мы знаем, — заговорил я, подбирая слова. — Ничего. Вот ни черта конкретного. Мы имеем двух далёких от закона людей, которые живут в этих местах, судя по всему — давно. Браконьеры. Значит, лес знают и очень хорошо.

Я поднял палец.

— Зыков, следы глубокие? Человек шёл налегке или с грузом?

— Налегке, — Зыков ответил не задумываясь.

— Вот. Значит, они пока не идут на нас, а прицениваются. И у нас есть немного времени, пока они не решились. Но это время… сами понимаете, явно не одни сутки, гораздо меньше.

Я посмотрел на каждого.

— Значит, они будут выжидать. Подходить, смотреть, считать. И когда решат, что шансы на их стороне — ударят с близкого расстояния.

— Если они пошли по следу дыма, — продолжила Ганна, глядя мне прямо в глаза, — значит, думают, что лагерь где-то рядом с сухими гривами. Они будут искать сухое место, поляну, избу. И если они видели это, — она указала на наш лагерь. — раньше, то скоро придут сюда.

— Поэтому мы должны действовать первыми, — подхватил я. — И ударить там, где они не ждут.

Я посмотрел на стариков. Фрол и Архип переглянулись.

— Тропы, — сказал Архип. — Есть старые охотничьи тропы. Они к лагерю не ведут, но выходят на те самые сухие гривы, к западу отсюда. Мы по ним раньше ходили, когда грибы да ягоды брали.

— Отлично, — я кивнул. — Значит, так… вот как мы поступим. Создадим ложный след! Фрол, Архип — вы пойдёте по одной из этих троп.

— И? — послышался ответ Фрола. — Зачем?

— Надо бросить там мусор… что-то типа старой тряпки, гильзы или банки из-под консервов. Кровавые бинты от перевязки умершего немца, обрывок немецкой тряпки — что угодно, лишь бы было похоже, что там люди проходили. Пусть думают, что мы обосновались на гриве. Сами там не появляйтесь! Сделали дело и обратно, другой дорогой. Даже мёртвый немец сегодня ещё поработает на нас.

Старики молча кивнули. Фрол посмотрел на Архипа, тот еле заметно вздохнул, но возражать не стал.

— Зыков, — я повернулся к старшине, — основная сила — это ты и Гена. То есть засада — с вас! Ганна покажет вам место. Тропа должна быть узкой, чтобы им некуда было отступить.

Зыков хмыкнул, оценивая тактику.

— Есть одна тропа, — Ганна чуть прикрыла глаза, вспоминая. — Вернее, просека между двумя омутами. Я по ней вчера выходила, когда край топи обходила. Туда только по одному пройдёшь, и то боком. Если они туда сунутся, им деваться некуда будет. Впереди — трясина, назад — мы.

— Хорошо, — я обвёл всех взглядом. — Теперь самое сложное. Нужна приманка. Зыков видел, где они топтались у северной кромки. Они туда вернутся — другого удобного захода у них нет. Кто-то должен показаться им именно там, провести к ложной тропе так, чтобы они заметили, но не поймали. Показаться на секунду и исчезнуть.

Повисла пауза. Взрослые переглядывались. Приманка — это самоубийца. Один неверный шаг, один выстрел двустволки в упор и готово. Я уже думал, что придётся идти самому, несмотря на температуру и трясущиеся руки, когда из-за спины Зыкова вышел Чук.

— Я пойду, — сказал он.

Мальчишка стоял, засунув руки в карманы.

— Нет, — я отрезал. — Исключено.

— Я тут вырос, — Чук не отвёл взгляд. — Я эту топь с закрытыми глазами знаю. Я знаю, где можно пробежать по кочкам, а где надо лечь в грязь и не дышать. Я лёгкий, они меня не догонят. Доверьтесь мне, командир.

Я смотрел на него и если честно, не хотел соглашаться. Только вот, парнишка был прав. Кто если не он? Ганна? Устанет. Петя? Он эти места не знает. Старики от такой погони не уйдут — тут ноги нужны, а не опыт.

— Идёшь только до просеки, — всё же, забормотал я. — Показываешься. Поворачиваешь. Уходишь в сторону, к гати. Не вздумай геройствовать. Если выстрелят — падай в воду и лежи.

— Сделаю, — просто ответил Чук.

— Теперь по стволам, — сказал я. — Пулемёт остаётся в лагере. Фрол, как вернёшься с тропы — сядешь за него: гать с него простреливается вся, до последней слеги. Архип, автомат при тебе, но ты след кладёшь, а не воюешь. Зыков, Гена — винтовки, и работать накоротке, прикладами: выстрел на болоте слышно до самой Кукуевки. Мне и Чуку — «Парабеллумы». MP-40 оставлю Даше. Так, на всякий случай.

— Богато живём, — хмыкнул Зыков. — Глядишь, к зиме танком разживёмся.

— Типун тебе, старшина. Всё, — я махнул рукой. — Зыков, Ганна, Гена — выдвигаетесь. Фрол, Архип — за ложным следом. Чук — за мной. Через полчаса пойдёшь на исходную.

Все почти сразу же разошлись. Я остался стоять у кострища. Ноги дрожали. Жар снова начал брать своё, но я стиснул зубы так, что заныли челюсти.

Из погреба, кряхтя, поднялась Даша.

Я обернулся и заметил, что она выглядела иначе. Добрее, что ли… А может, просто спокойнее.

— Стас, — она подошла ко мне. — Вера приходит в норму.

— Это очень хорошие новости!

— Ночь прошла, температура не подскочила. Теперь могу сказать наверняка: выкарабкается. А дальше… — она опустила голову, и я всё понял сам.

Нужно подумать, где, в какой деревне приютить Веру с ребёнком, ведь она не вынесет всех наших походов. Ей нужен дом, нормальная еда, мир вокруг. Хотя… какой мир?

Я не стал говорить Даше спасибо обычными, дежурными словами. Просто посмотрел ей в глаза и кивнул. Она кивнула в ответ и пошла обратно к погребу…

Перед самым выходом я подошёл к яме с пленными — глянуть напоследок.

Немцы сидели смирно. Шрайбер поднял голову на звук шагов — спокойно, без суеты, с той самой лёгкой, невозмутимой полуулыбкой на губах. Будто не в яме сидел, а в приёмной у начальства.

Я смотрел на него сверху вниз и думал: вот сидит человек, который наверняка знает больше, чем мы думаем. Вчера Зыков собирался расколоть его с утра — не вышло, утро у нас нынче другое. Сначала обезопасить лагерь, потом допрос.

Правда, было ещё кое-что. Если у нас всё получится и этих браконьеров мы найдём, обезвредим, то появится новая проблема. Как отреагируют в деревне из-за их пропажи? Поймут, что мы реально здесь, или будет что-то другое?

В самый разгар этих раздумий ко мне подошёл Чук.

— Пора? — спросил он шёпотом.

Я оглядел его. Блин, ну ведь он моложе меня выглядит. Точнее, моложе этого «Стаса». Совсем худой, мелкий, с острыми скулами и торчащими ушами. Ему бы что-то другое, но не эту войну…

— Пора, — я положил руку ему на плечо. — Чук, если что-то пойдёт не так…

— Не пойдёт, — оборвал он меня. — Я вернусь.

И после этих слов, он ушёл…

***

Ждали мы очень долго.

Лагерь за спиной затих. Фрол, как и договаривались, сел за пулемёт у гати. Даша с MP-40 осталась у погреба, рядом с Верой, ребёнком и Янкой. Петька сидел на посту и, наверное, впервые в жизни хотел оказаться где угодно, только не там, где ему приказали быть.

Всё было готово, и я, ожидая врага, сидел на пеньке в назначенном месте и слушал. В руке сжимал «Парабеллум». От сырости снова пробирал озноб: отвар держал до полудня, а потом тело напомнило, что я не выздоровел, а просто временно перестал разваливаться.

Ближе к полудню, когда туман немного рассеялся, но солнце так и не пробилось сквозь серую пелену, наконец началось.

Сначала послышался звук: хруст валежника где-то в стороне ложной тропы. Потом тяжёлый топот, как будто кто-то бежал.

Я слез с пенька, отошёл в сторону и вытянул «Парабеллум» перед собой.

Из кустов на тропу, ведущую к просеке, выскочил Чук. Он бежал, низко пригибаясь, перепрыгивая через корни. За ним, в двадцати шагах, ломился мужик, с рыжей бородой и двустволкой в руках. За «рыжим», чуть отстав, мелькал второй.

Чук влетел в узкую горловину между омутами и… исчез. Просто растворился в зарослях осоки и мха, как рыба в воде.

Бородатый на секунду замер, опустив ружьё. Он не понял, куда делся мальчишка. Огляделся. Второй налетел на него сзади, едва не сбив с ног.

— Куда?! Куда он делся?! — зашипел бородатый, поводя стволами.

— Там нет никого, Стёп!

Ага, значит рыжий это Стёпа, а второй — Ваня. Ладно, будем знать.

— Давай, уйдём?! — не унимался Ваня. — Тут трясина!

Стёпка вскинул двустволку туда, где только что мелькнул Чук.

Я уже тянул «Парабеллум» на линию выстрела, понимая, что если он нажмёт — вся наша тихая охота пойдёт к чёрту.

И в этот момент Зыков дал сигнал: короткий свист, имитирующий птицу.

Гена Сидоров как чёртик из табакерки выскочил из-за толстой коряги справа от Стёпы. Он не стал тратить время на окрик. Ударил прикладом винтовки снизу вверх, целя в руку с двустволкой.

Стёпка взвыл, роняя ружьё. Один курок всё-таки щёлкнул, но ствол уже ушёл в мох, и выстрела не было. То ли пустой патронник, то ли старый капсюль дал осечку. Я в такие подарки судьбы не верил, но принимать их умел.

Стёпка инстинктивно левой рукой полез за голенище сапога, куда, видимо, засунул охотничий нож, но Гена был быстрее. Второй удар, наотмашь, сбил браконьера с ног. Третий был уже лишним — злым, с выдохом, как будто Гена бил не человека, а всё, что за эти дни загнало его в болото. Зыков шагнул и придержал его за плечо.

— Хватит.

Стёпка рухнул лицом в мох, захрипев и дёргаясь.

Зыков к тому моменту уже развернулся и взял на мушку второго. Ванька замер на месте. Его глаза расширились так, что казалось, вот-вот выпадут из орбит.

«И вправду, трус, — пронеслось в моей голове. — Ганна была права».

Парень поднял ствол берданки вверх, затрясся, а потом медленно, как в замедленной съёмке, опустился на колени.

— Не убивайте! — в прямом смысле этого слова, заскулил он. — Не убивайте, братцы! Это всё Стёпка… я не хотел… да мы вообще ничего не сделали! Вы чего это, братцы?

«Братцы? Морда ты, убл… урод, в общем. Ссышь, когда страшно?»

Зыков сделал несколько шагов вперёд, вырвал из рук Вани берданку. Гена же навалился на уже слегка очухавшегося и бьющегося в захвате Стёпку, выкручивая ему руки.

— Связать! — коротко бросил я. — Для профилактики, каждому под дых, хоть кулаком, хоть сапогом.

Вышедшая Ганна подала приготовленные верёвки. Через пару минут братья Кулаковы лежали на тропе, каждый связанный отдельно, с руками за спиной.

Стёпка перестал дёргаться. Он лежал на боку, щека утоплена в мох. Из сломанного носа текла кровь. Он поднял на меня глаза. Взгляд был полон такой звериной, лютой ненависти, что становилось ясно: если бы не верёвки, он бы перегрыз мне горло прямо сейчас. Этот человек не остановится. Он не простит. Ванька, наоборот, скулил и дрожал всем телом.

Я стоял над ними и смотрел. Долго смотрел… потому что понимал кое-что очевидное…

Одно дело — перехватить лазутчиков. А вот другое дело — решить, что с ними делать. И проще всего было пристрелить обоих прямо здесь: отпустить их — всё равно что самому подписать себе приговор.

Но…

Свою вчерашнюю моральную дрожь — «не немцы, свои» — я уже пропустил через себя за весь прошедший вечер. Сегодня цепляться за неё было роскошью. Стёпка с Ванькой продали бы нас за мешок муки, не задумываясь — предатели, ничем не лучше немцев. Жалеть тут было некого.

И всё же убивать их вот так, сразу, я не спешил. Была причина.

— Ваню — к Гене, — наконец сказал я. — Держать отдельно от всех. Вечером допросим. Этого урода, — показал на Стёпу. — Под усиленный конвой, к немцам. Сторожить вдвоём. Если дёрнется, можете до полусмерти избить.

Зыков посмотрел на меня, но промолчал и кивнул. Хотя я знал, о чём он думал: «Проще было шлёпнуть, командир».

Может, и проще. Но сейчас мне нужны были не трупы. Мне нужны были ответы.

— Выполняй.

Проверили узлы, перетянули верёвки так, чтобы не пережали кисти до онемения, и только потом подняли братьев на ноги.

В лагерь шли долго. Завязали этим уродам глаза, чтобы случись… случись что, они не смогли уйти или сразу сориентироваться на местности. Так что плутали и путали следы.

К вечеру жар отпустил. Не ушёл — именно отпустил: затаился где-то под рёбрами и ждал своего часа. Даша так и сказала, в лоб: «Это не „вылечился“, Стас. Это „отпустило“. Неделю бы тебе сухим и в тепле — иначе вернётся, и второй раз я тебя не вытащу». Недели у меня не было. Я сидел на пеньке у избы, кутаясь в трофейную немецкую куртку и смотрел, как садится солнце.

Ужин сегодня был — грибная жижа да остатки вчерашнего бульона. Дичи Архип третий день не брал: стрелять возле лагеря я сам запретил, а по силкам в такой сырости не набегаешься.

Зыков подсел ко мне на пенёк, молча протянул кружку. Я сделал пару глотков и вернул.

— Стёпка не заговорит, — сказал старшина, глядя на запад, где небо уже горело рыжим. — Я таких знаю. Лицо такое… нечеловеческое. Он скорее сдохнет.

— Стёпка мне и не нужен, — я вытер губы тыльной стороной ладони. — Мне Ваня нужен.

Зыков покосился на меня.

— Думаешь, расколется?

— Думаю, да. Он и так уже чуть не обмочился, когда ты наставил на него оружие. Стёпка — стержень. Убери стержень — Ванька посыплется. Ему ведь тоже жить хочется.

Зыков согласился со мной, хотя не знал, что я собираюсь сделать. И тут он «переключился» с темы на тему.

— Знаешь, что, командир… проблема есть, в Гене… — Зыков помолчал. — Я бы его не ставил на допрос.

— Почему?

— Потому что Гена на грани. Ты слышал же его слова? Уходим, снимаемся! Он устал. Или боится чего-то… думаю, нужно дать ему выдохнуть, немного увести от всей этой грязи, а то… плохо будет.

Я хотел возразить, но не стал. Потому что Зыков был прав.

— Ладно. Гена при Ване не нужен. Отправь его на гать, подальше от этой грязи. Ваньку пока старики постерегут — куда он денется, связанный и с завязанными глазами. А допрос… я сам.

— Один?

— Ты будешь рядом. Но говорю я.

Зыков кивнул. Помолчал, потом сказал, не глядя на меня:

— Надо допрашивать в избе. Там толстые стены, мох между брёвен. Если заорёт, на болоте никто не услышит.

Я кивнул и, прежде чем идти в избу, свернул к яме — глянуть на ночь, как там наше хозяйство.

Шёпот я услышал шагов за пять. Сиплый, злой, сквозь разбитый нос — Стёпка.

— …мука… староста… — разобрал я обрывок. — Немец даст… только вытащи…

Я замер над краем. Вот оно что. Стёпка шептал не своим — в яме он нашёл единственных, кто был ему теперь по-настоящему нужен. Пленных немцев. Гадёныш прикидывал: если фрицев отобьют свои — пусть замолвят, что он помогал, что он свой. Мешок муки, милость старосты — всё готов был выменять на пару немецких слов, только бы вытянули из ямы.

Шёпот оборвался.

Стёпка лежал у земляной стенки, глядя в землю. Связист-немец сидел, подтянув колени. А Шрайбер смотрел на меня снизу вверх без своей обычной полуулыбки. Вот это и было ещё хуже.

Мурзик, чёрт бы его побрал, бесшумно выскользнул откуда-то и остановился у моей ноги. Дёрнул ухом в сторону ямы, будто тоже слушал.

— Спать, — сказал я вниз по-русски. — Всем.

Стёпка молчал. Связист в чужой речи не разобрался, лишь пожал плечами в недоумении.

А Шрайбер чуть опустил голову и очень тихо, почти без акцента, ответил:

— Понял.

Он сказал одно слово. Всего одно.

Но у меня по спине прошёл такой холод, что никакая лихорадка уже была не нужна…

Глава 11

Я сидел в избе, прислонившись к стене и думал… думал о немце. О слове, которое он сказал:

«Понял».

Он всё понял. И пока я тут пытаюсь унять трясучку в коленях, немец в яме наверняка просчитывает свои ходы.

Уснуть так и не вышло. Плюс ко всему, было тесно: рядом, у стены, похрапывали Чук, Архип и Фрол.

Тело, хоть и ломило так, будто по мне проехал поезд, но жара к счастью не было. Значит, и правда отпустило.

Зыков нашёлся у потухшего костра. Старшина сидел на корточках, грел ладони над остывающими углями и смотрел на меня без обычной своей ухмылки.

— Ты готов? — спросил я. — Пора решать по Кулаковым.

— Готов.

— Стёпа в яме, Гена при нём. Ваня у бани, связан, с повязкой, привязан к бревну. Спит, вроде. В избе трое дрыхнут, будить не хочу — значит, разговаривать с ним будем в бане. Стены там в два бревна, так что там ни делай, шум наружу не выйдет.

— Идём.

Мы обошли избу и завели Ваню в баню. Пленник был жалок. Как только он понял, что это мы, он тут же дёрнулся, и задрожал ещё сильнее. Когда сняли повязку — его глаза сами всё выдали: они метались, не задерживаясь ни на секунду, то на мне, то на Зыкове, который смотрел на него, как на дерьмо.

Я стоял над Ваней сверху вниз и молчал. Пусть прочувствует. Пусть слышит, как бьётся его собственное сердце.

— Где немцы? — заговорил я наконец. — Сколько их? Откуда пойдут?

Ваня сглотнул, кадык дёрнулся.

— Не знаю… мы только следы искали… Стёпка всё решал… я ничего, я только за ним ходил…

Зыков сделал полшага вперёд, присел на корточки и процедил:

— Ты думаешь, мы с тобой тут в игрушки играем? Загадки загадываем?

— Я не…

— Значит, слушай сюда, Иван, — Зыков разогнулся. — Ты уже сделал всё, чтобы мы тебя пристрелили, как псину. Так что-либо говоришь, либо в могилу. Ну.

Ваня всхлипнул и попытался вжаться в стену, будто это как-то могло его спасти. И тут я сделал свой ход. Присел напротив и сказал холодным, спокойным голосом:

— Значит так, Ваня. Расскажешь всё — умрёшь быстро. Один удар, и ты ничего не почувствуешь. Начнёшь юлить, тянуть, врать — умирать будешь долго. Очень долго. Я это умею. Понял меня?

Ваня долго смотрел на меня, перевёл взгляд на Зыкова, словно тот должен был сказать, что я шучу. И, когда понял, что не шучу, затрясся ещё сильнее.

И сломался.

Сначала мы вообще не разбирали, что он нёс, пришлось дать подзатыльник. Но потом, наглотавшись своих слюней и соплей, он заговорил членораздельно.

— Немцы… они… дня через два только пойдут…

— Куда?

— Опушку болота прочёсывать… — Ваня судорожно икал, слюна тянулась по подбородку. — Стёпка… Стёпка их проводник. Он обещал сухие гривы показать и гать… он же тут всю жизнь…, а я не хотел, братцы, честно! Это всё Стёпка! Он сказал, муки дадут, а то помрём с голоду…

Я слушал, кивал, но не перебивал. Мне нужны были не его эмоции, а сухие факты.

Значит, два дня. Если Ваня не врал и если немцы сами не решат ускориться. В таких делах срок, названный пленным, надо делить пополам. Считать у нас есть не «двое суток», а сутки с хвостом. И проводник, который знает каждую кочку и тропку. Вот же ж…

Когда Ваня замолк, опустошённый и дрожащий, я поднялся.

— Веди его к яме.

Зыков рывком поднял Ваню за локоть и потащил. Тот заскулил, попытался упираться, но старшина был сильнее.

У ямы, где сидел связанный Стёпка, сидел Гена. Увидев нас, Сидоров напрягся, перехватил винтовку поудобнее.

— Поднимай, — велел я, кивнув на яму.

Сидоров принялся за дело. Когда Стёпку выволокли наверх, Ваня запищал. А вот его брат, кажется, всё понял сам. Усмешка, которая держалась на лице Стёпы, пока его тащили наверх, сползла и сменилась яростью.

— Чего уставился, трус?! — заорал Стёпка, выплёвывая кровь и землю. Пришлось разок приложить его, чтобы был потише. — Если ты им хоть слово сказал, я тебя, сука, на ремни порежу!

Ваня зарыдал и зажмурился. Но мне нужно было, чтобы он видел. Я кивнул Зыкову, и тот схватил ноющего за волосы, запрокинул ему голову.

Стёпка вдруг перестал биться. Сплюнул кровь с землёй и осклабился — снизу вверх, мне в лицо.

— Режь, — прохрипел он. — Режь, командир. Только поздно уже. Я немцу про топь ещё третьего дня сказал. Про дым ваш, про то, что живёте тут. Гать показать посулился — так он и без меня дойдёт.

Он захлебнулся смешком, перешедшим в кашель.

— Ты меня в яму, а он придёт. И бабу твою найдёт, и щенка её, и всех, кого по деревням рассовали. Немец дотошный, никого уберечь не сможешь. Меня закопаешь, так он другого сыщет. Я тут не один такой умный…

— Это за то, что ты знал тропы и хотел провести по ним врага, — сказал я ровно. — За то, что продал своих соотечественников за мешок муки.

Достал нож, обхватил рукой лоб Стёпы — и всё.

Стёпка дёрнулся, у него булькнуло в глотке, и он обмяк. Я столкнул его в яму. Немцы внизу шарахнулись — тело с мокрым шлепком ударило по земле, кого-то задело плечом. Связист коротко вскрикнул и отполз к стенке. Шрайбер не вскрикнул. Только замер, подняв лицо вверх, будто считал секунды до следующего трупа.

Ваня завыл. Зыков отпустил его, и тот рухнул на землю, забился головой о мох. Потом, как червяк, пополз к краю ямы — но старшина ухватил его за ноги и оттянул.

Я не стал слушать нытьё. Велел Гене достать Шрайбера и притащить в баню, а сам развернулся и пошёл прочь, к стене бани. Прислонился спиной к шершавым брёвнам и закрыл глаза.

Я только что казнил человека. И от осознания того, что внутри у меня пусто, нет никаких эмоций. Меня бросило в дрожь.

Стоял и смотрел на свои дрожащие пальцы и понимал: иначе было нельзя. У меня не было ни тюрьмы, ни судей, ни палачей. Только я и ответственность за тех, кто мне доверил свои жизни.

Стёпа — куда хуже немца. Фрицы пришли сюда по приказу, воюют за свою веру в победу и верят бреду фюрера, а этот — предатель. Хотел получить свои тридцать серебряников. У него был выбор. Отказаться. Сделать вид, что согласен, а самому предупредить своих. Но он выбрал сторону врага. И путь для таких, как он, всегда один.

Кому-то это покажется оправданием убийства. Мне — нет. Это просто факт. Война переписывает правила.

Ваня тоже умрёт. Только не сейчас. Сначала мы вытащим из него всё до последнего слова.

Через пару минут ко мне подошёл Зыков. Он не стал говорить подбадривающих слов, просто встал рядом, прислонился к стене и молчал. Мы простояли так минут десять.

— Гена Ваню держит, — наконец доложил Зыков. — Тело Стёпки в яме. Надо будет его оттуда достать да закопать подальше, в топи.

Я мотнул головой:

— Нет. Там же и оставим. И остальных — там похороним. Закончим с немцами, с Ваней — и закидаем яму землёй. Да приворошим сверху чем-нибудь.

— Фролу это не понравится. Даже если мы уйдём, он-то может остаться. Земля его как-никак. А тут трупы рядом… сам понимаешь.

— Не думаю, что останется, — ответил ему. — Будь моя воля, я бы этих сволочей и закапывать не стал.

— Найдут же.

— Вот именно. В общем, пусть Ваня пока там посидит. Суньте ему тряпку в пасть, чтоб не орал. А там я подумаю, что и как.

Я отлепился от стены и пошёл обходить лагерь. После таких вещей нельзя сразу садиться. Нужно двигаться, иначе дурные мысли могут накрыть и сожрать заживо.

Первым делом проверил посты. Петька сидел у корней сосны. Увидев меня, он вытянулся, хотел по привычке доложить о ветре и отсутствии движения, но осёкся.

Я, повторюсь, плохо читаю чужие эмоции, но тут понял: Петька тревожился.

Я коротко кивнул ему, ничего не сказав, и двинулся дальше. По пути встретил стариков — они, понятное дело, уже были в курсе.

— Держись, командир, — сухо произнёс Архип. — На твою долю много выпало.

Я лишь кивнул и повернулся к Даше. Она стояла у погреба, скрестив руки на груди. Вой Вани, наверное, слышали даже там. Или она просто увидела мои руки.

Я ждал привычного — «сволочь ты, Стас». Но сейчас она промолчала. Только смотрела долго, будто заново меня разглядывала.

— А тот, второй? — спросила она наконец. — Ваня.

— Живой, — ответил я. — Пока.

Она кивнула и ничего не добавила. И это её молчание сказало больше слов: спорить она уже не будет.

— Как Вера? — спросил я, чтобы уйти от этого.

— Держится. Ребёнок спит. Температура не растёт. Если будет бой, надо уводить их в Новики. По тропе Чука.

— Уводить будем и без боя, — ответил ей. — Тропу поведут Ганна с Чуком, они её знают. Твоё дело — Вера, ребёнок и все, кто в дороге свалится. Петьку возьмёшь тоже. Вера окрепнет — и вам тут больше нечего делать.

Она кивнула и скрылась в дверях. А я направился к Шрайберу.

***

Немца уже достали из ямы. Посидеть в темноте бок о бок со свежим трупом — это тоже психологический прессинг. Он сидел в углу, связанный по рукам и ногам. И первое, что бросилось в глаза, спокойное лицо. Слишком спокойное для того, кто только что вылез из ямы с мертвецом.

Услышав шаги, он поднял голову, улыбнулся. Но то ли что-то заметил в моём лице, то ли просто понял, к чему пойдёт разговор, ухмылку убрал.

— Ты знаешь, что я сделал? — спросил я по-немецки. — Понимаешь, на что я способен?

Шрайбер чуть приподнял бровь, будто удивился моему акценту и медленно кивнул.

— Знаешь, за что? — продолжил я.

Немец наклонил голову, не сводя с меня глаз.

— Да. За предательство, — голос у него был хриплым. — За то, что он предал свою страну ради муки. Пошёл против своих. Ты убил его над нами.

Я усмехнулся без капли веселья.

— Да. И если ты думаешь, что для меня есть разница между тобой, немцем, и этим уродом, то ты сильно ошибаешься. Вы для меня одинаковы. Враги. И неважно, кто в какой форме и на каком языке говорит.

Я сделал паузу смотря на немца. Шрайбер не отвёл взгляда. Слушал внимательно.

— Ты умный человек, Шрайбер, — я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Ты понимаешь мой язык, ты всё это время слушал, считал, ждал. Так вот. Сейчас ты скажешь мне правду. Без игр и попыток тянуть время. Где ударят немцы? Как пойдут?

Я поднял «Парабеллум» так, чтобы немец видел тёмное жерло ствола.

— Ты умный. Ты понимаешь, что будет дальше. И если скажешь что-то полезное…

— Проживу на один день больше, — сказал он на чистом русском. — А может, и на два.

Вот и всё. Три дня я проверял его на мелочах — корень, шаг, ухмылка, вчерашнее «понял». Не выдумывал. Он понимал нас с самого начала. От того, что я был прав, легче не стало. Стало только холоднее.

— Верно, — я тоже перешёл на родной язык, будто мы всегда так и говорили. — А будешь молчать или врать — сам понимаешь.

— Я не простой солдат.

— Может быть, — я улыбнулся. — Только зачем мне лишний рот? Выведу тебя к той же яме — и ляжешь вместе со своими.

— Ты убьёшь остальных пленников?

— Да, — я спокойно ответил. — Какая разница, сколько там будет трупов: два, три, больше? Ты, связист, этот Ваня… Это же война.

Шрайбер долго смотрел на меня. Мы будто играли в гляделки, и я почему-то твёрдо решил не моргать первым. В его взгляде была оценка: ищет ли он во мне тень неуверенности, блефую ли. Но искать было нечего.

Вскоре Шрайбер отвёл глаза.

— Ты глупый русский, если думаешь, что можешь остановить нашу армию, — сказал он. — Но раз тебе так хочется верить в «лучшее», то знай: лейтенант Юргенс не полезет в топь. Он пойдёт по краю, и накроет вас, как только обнаружит.

— Не глупый, — ответил я. — Где точка сбора? Откуда твой лейтенант начнёт поиск?

— Высота сто двенадцать. Там, где мелиоративный канал пересекает опушку.

— Сколько поисковых групп? Кто в составе?

— Пока одна. Штурмовая. Двадцать человек. Два пулемёта. И, — он чуть усмехнулся, — проводник, который обещал показать гать, чтобы взять вас в клещи. То, что ты убил этого, — он нахмурился, — ничего не решит. У нас есть другие проводники.

Внутри у меня похолодело. Ещё один? Кто-то ещё знает гать?

— Другие? — я не дал голосу дрогнуть. — Кто?

— Русский, — он снова улыбнулся, уже злее. — Не последний в этих краях.

Врёт или тянет время? По его лицу было не понять. Но сбрасывать со счетов такое я не мог: если у Юргенса и вправду есть второй местный, то все мои мысли летят к чёрту.

— Карта? — я сузил глаза. — У них есть карта?

— Да. Лейтенант Юргенс раздобыл карту мелиорации тридцатых годов. На ней все сухие места и старые гати. Ваш человек кое-что уточнил.

— Но без проводника карта — просто бумага. Болото меняется. Гати гниют.

— Именно поэтому проводник им и нужен, — согласился он. — И он у них есть.

— Это всё?

— Достаточно, чтобы вы поняли: у вас нет шансов, — Шрайбер выпрямился, глядя на меня с холодным высокомерием. — Сдайтесь, пока не поздно. Юргенс не убивает тех, кто не сопротивляется. А я ему нужен — он с радостью обменяет меня на ваши жизни.

— Спасибо, что не стал играть в героя, — я поднялся, пропустив его совет мимо ушей. — А верить в непогрешимость немецкой машины — это твоё право.

Я открыл дверь и окликнул я Сидорова:

— Гена, отправь немца обратно в яму.

Сидоров вздёрнул Шрайбера за локоть и повёл к выходу. Тот не упирался — шёл спокойно. Уже в дверях он на миг обернулся, но я не дал ему поймать мой взгляд.

Голова была ясная, как после удара об лёд. Теперь у меня была конкретика: место, карта. И одна поганая неизвестность. Кто второй проводник и сколько ещё таких предателей будет?

***

Светало. Медлить было нельзя. Каждый час теперь мог стоить нам жизни.

— Зыков! — окликнул я старшину. — Гену, Ганну, Фрола, Архипа — ко мне. Живо.

Совет собрался через пять минут. Я без предисловий выложил всё, что вытянул из Вани и Шрайбера. И услышанное многим не понравилось.

— Двадцать человек, — Фрол сплюнул. — Да они нас задавят, если попрут в нашу сторону! Отсиживаться нам надо…

— Не попрут, если не дадим им развернуться, — отрезал я. — Ждать удара здесь — самоубийство. Сидеть в обороне на гати — тоже. Скосят из пулемётов с гривы, на болото даже не полезут. Или миномётом накроют. Разведку мы снимем, на ловушки Фрола часть их напорется, но проблему эту не решит.

— Уйти глубже? — спросил Сидоров, но уже без прежней уверенности.

— С Верой, младенцем, пленными и людьми в Новиках? Утопим в трясине. Спрятаться? У них карта мелиорации и проводник. Держать только гать? Они нас просто обойдут по сухой гриве и расстреляют сверху. Значит, вариантов остаётся мало.

— Командир, — подал голос Сидоров. — Так что делать-то будем?

— Решение у нас одно: бить первыми. Там, где они считают себя в безопасности и где нас не ждут.

— По их сбору? — уточнил Зыков. — По Высоте?

— По ней, — подхватил я. — Пока они собираются у канала и думают, что охотники здесь они. Мы ударим по ним малой группой подготовив ловушку.

— Почему просто не уйти? — спросила Ганна. — Мы ведь и раньше…

— Немцы не дураки, они уже опрашивают местных. Стёпка перед смертью не врал: про топь и дым он им доложил, гать вести подрядился. А если доберутся до Новиков — им и списка не понадобится: женщина с младенцем, дети с хутора, старики без скота, люди без вещей, те, кого раньше в Новиках не видели, — всё само на них укажет. Один испуганный язык, и у Юргенса будут и приметы, и имена. Уйдём мы, а потом немцы пройдут по Новикам и тех, кого ты, — я посмотрел прямо на неё, — своими руками увела в безопасное место, поставят к стенке. Увести туда людей и не тронуть Юргенса — значит привести их прямо под пулю.

— А если тронуть? — тихо спросил Зыков.

— Разнесём ему сбор на Высоте — прочёсывать опушку станет некому. Ни гати, ни грив, ни Новиков. Пока он соберёт новую группу и дождётся приказов, мы уже уйдём. Вот тогда список — просто бумага.

Ганна сжала губы и промолчала. Она не согласилась вслух. Просто поняла, что спорить тут уже не с чем.

— Нас слишком мало для двадцати человек, — Зыков скрестил руки на груди. — Одно дело — двух браконьеров по кустам ловить. Другое — боевую группу вырезать.

— Потому и говорю: диверсия, — я повернулся к Фролу. — У тебя же много взрывчатки?

Тот молча кивнул.

— Вот её и возьмём. План в общих чертах есть, осталось на месте всё организовать. Фрол здесь всё знает — и Кукуевку, и подходы к опушке, он и поведёт нас к Высоте. А ты, — я снова обратился к Ганне, — уводишь наших. Вера с младенцем, Даша, Чук, Петька — в Новики. Тропой Чука. Если через два дня мы не вернёмся…

— Я поняла, — она перебила меня. — Увожу всех в Новики.

— И Шрайбера с собой, — я усмехнулся. — Живой он ещё сгодится: обменяете на свои жизни, если у нас не выйдет.

Совет начал расходиться. Люди поднимались, разбирали оружие, тихо переговаривались — у каждого теперь была своя задача. А я задержался, смотря в одну точку, прокручивая в голове план…

— Стас, — окликнул Зыков от кострища. — Ты идёшь?

— Иду, — сказал я и поднялся. Права на ошибку у нас нет…

Глава 12

Ночью жар вернулся. Я лежал на топчане, смотрел в потолочную балку и пытался считать удары пульса.

Сердце частило, гулко и часто, — не сосчитать. Я сбивался на втором десятке и начинал заново, пока не бросил это бессмысленное занятие. Сонливость испарилась, и я повернулся, посмотрел на своих. Рядом, на полу, похрапывал Архип. Чук спал, свернувшись калачиком прямо за ним. Я присмотрелся к парнишке, а у того из-под тряпья торчала щиколотка. Казалось бы, ну что такого? А вот в голове тут же пронеслось: пацану бы в школу, а не на болото. Фрол дремал сидя, привалившись к стене.

Я повернулся на бок. Что‑то хрустнуло в грудине, и вместе с этим хрустом пришёл кашель. Вдавил рот в руку, подавляя его… не хватало ещё всех разбудить. Вскоре, кашель отступил. Я отнял локоть от губ, посмотрел на ткань на которой остался тёмный отпечаток. Мелкий, с копеечную монету. Кровь.

Я долго смотрел на это пятно. Потом скомкал тряпицу в кулаке и сунул под топчан, в темноту. Чтобы никто не увидел… и не понял, что со мной происходит. Хотя… как мне казалось, Даша и так смотрела на меня последнюю неделю так, будто считала дни. Не стоило давать ей лишних поводов.

Попытался выдохнуть, успокоиться, но жар гнал всякие мысли, и сменить тему в голове, не получалось. Я прокручивал слова Шрайбера: «у нас есть другие проводники», и каждый раз эта фраза меня бесила. Ну вот как так? Как свои могут сдать соотечественников?

То вспоминал лицо Стёпки в тот миг, когда полоснул его ножом над ямой. То — его брата, Ваню: живого, скулящего, как побитая собака, того, из кого нам ещё предстояло вытянуть остаток сведений.

А ещё — Высота сто двенадцать. Мелиоративный канал. Двадцать человек, два пулемёта. Карта тридцатых годов, на которой все наши гати и сухие гривы. И где‑то в этом: второй проводник.

Где‑то ближе к третьему часу ночи жар пошёл на убыль. Не полностью, конечно, тело всё ещё горело, но мозг перестал плавиться. Я сел на топчане, свесил ноги.

В голове был план: ударить по сбору на Высоте. Первыми, пока противник ещё копит силы у канала и ждёт проводника, пока не вышел организованной колонной. А чем именно бить — миной на подходах, зарядом по технике и боезапасу, засадой накоротке, — это решать уже на месте, когда увижу их лагерь своими глазами. Загадывать точнее, не видя местности, — только себя обманывать.

Для всего этого нужна взрывчатка. Много взрывчатки, а ещё капсюли, детонаторы. И время, которого у нас — сутки, может, меньше.

Я нашарил сапоги, натянул на ноги. Натянул на себя трофейную немецкую куртку и вышел из избы.

На дворе стояла та особенная ночная тишина, какая бывает только на болоте. Ни ветра, ни птиц. Только где‑то далеко, невидимая за топями, ухала выпь. Туман лежал плотной пеленой, а я пялился на контур сарая…

Сарай… мне туда нужно?

Подошёл, отворил дверь, присел у порога привыкая к темноте. Потом разглядел Фрола — старик уже был там. Сидел на чурбаке перед низким столом, при свете огарка разбирая какую‑то ветошь. Увидел меня, он кивнул и спросил:

— Не спится?

— Не спится.

— Ну, садись. Раз уж пришёл, помогай.

Фрол отодвинулся, освобождая место. На столе, разложенные на газете, лежали жёлто-серые кирпичи аммонала. Рядом моток детонирующего шнура, пара катушек бикфордова, коробка из‑под патронов, в которой хранились капсюли‑детонаторы.

— Слежался, — Фрол постучал пальцем по одному из кирпичей. — Лежал, поди, лет десять. В схроне было сыро…

— Надо крошить, — дополнил я его.

Взял в руки кирпич, повертел его…

Он действительно был твёрдым. Ногтём не царапался… и это было проблемой. Потому что вместо ровного детонационного фронта получали хлопок и чад, заряд не сработает как надо. Его нужно было измельчить… в крошку, в порошок, а потом уже засыпать обратно в мешочки или коробочки.

— Ножом? — спросил я.

— Ножом! Только не спеша, чтоб не пылить. Срезай тонко, слой за слоем, чтоб крошка ровная выходила…

Я сел, взял кирпич в левую руку, нож в правую. Первые несколько минут работали молча. Было слышно только скрежет лезвия по слежавшейся массе, шорох крошки, падающей на газету. И, кажется, собственное сердце. Я крошил аммонал и прокручивал в голове завтрашний день. Пока у меня были только слова Шрайбера да Вани: Высота, канал, двадцать человек, два пулемёта. Ни лагеря, ни подходов я в глаза не видел, а строить точный план вслепую — гиблое дело.

Значит, готовим универсально: несколько надёжных зарядов, которые лягут туда, куда решу уже на разведке, — под технику, под боезапас, на тропу выдвижения. И каждый — с запасом на осечку. Один не сработает — должен быть второй.

Я работал молча. Крошил кирпич, ссыпал крошку в мешочки из плотной ткани, которые туго обвязывал шпагатом, оставляя хвосты для детонирующего шнура. Каждый заряд был отдельным, с собственным капсюлем. Почему отдельный? Да потому, что если один не сработает, чтобы он не потянул «за собой» остальные.

— Фрол, — сказал я, не отрываясь от работы, — сколько у нас всего?

— Четыре кирпича. Это, считай, два с половиной кило в чистом виде. Плюс то, что в схроне осталось. Есть ещё кирпич, но его я не трогаю, на всякий. Шнура у нас около двадцати метров… хватит. Капсюли… — он открыл коробку, пересчитал, шевеля губами. — Десять штук.

— Мало.

— Что есть.

Я отложил нож. Взял один капсюль, повертел между пальцами. Маленький, медный, с открытым дульцем — гильза от охотничьего патрона, переоборудованная. Внутри гремучая ртуть, инициирующий состав. От удара, от искры, от детонирующего шнура, он вспыхивает и даёт детонацию, которая подрывает основной заряд.

— Погоди, — сказал Фрол. — Их сперва перебрать надо. Отсырели, поди, в схроне-то за столько лет.

Он придвинул свечу, взял первый капсюль, поднёс к свету — не в огонь, а поближе к пламени, — и прищурился, разглядывая дульце.

— Вот, гляди. — Он повернул капсюль ко мне. По медному ободку, у самого края, проступал зеленоватый налёт, кое-где белесый, будто соль. — Гремучка отсырела, окислилась. Такой либо вовсе не сдетонирует, либо пшикнет вполсилы и основной заряд не поднимет. В брак.

Он отложил его, взял следующий. Так, один за другим, перебирал он их при свече: щурился, скрёб ногтём налёт, тряс у уха. Я подсвечивал и молчал. По итогу вышло всё хреновастенько.

Шесть из десяти были «живыми». Итого — четыре надёжных заряда и по капсюлю на каждый. Оставалось два в запас. Точнее, один запас, на случай осечки. А второй… на всякий случай, который всегда наступает, когда его меньше всего ждёшь.

«Маловато… Если хотя бы один капсюль из шести подведёт на деле — один заряд не рванёт. И в самый нужный момент у меня не будет взрыва там, где я на него рассчитывал. А тогда посыплется всё…»

— Фрол, — я поднял голову, — что можно сделать?

— Ничего, — спокойно ответил тот. — Сухих — сколько есть, столько есть.

— А если сделать новые?

— Я не умею. Да и нет ингредиентов и лаборатории. Это надо у химика спрашивать, а у нас такого нет…

— Значит, работаем с тем, что есть.

— Получается, что так.

Мы вернулись к аммоналу. Крошили, фасовали, обвязывали. Я работал грамотно, точно, каждый узел проверял дважды, каждый хвост шнура отмерял с запасом. Фрол молчал. Я тоже. Было о чём говорить, но слова сейчас не помогали. Помогали руки.

К рассвету заряды были готовы. Четыре мешочка, каждый по шестьсот грамм аммонала в крошке, с вшитым капсюлем и хвостом детонирующего шнура. Плюс один запасной, без капсюля, на случай, если придётся подрывать что‑то дополнительно. Я уложил их в холщовую сумку, переложив сухим мхом, чтобы не болтались.

— Куда ставить думаешь? — спросил Фрол.

— На месте гляну. — Я отложил очередной мешочек. — Пока не увижу их сбор, точнее не скажу. Одно ясно: заряды делаем отдельными, самостоятельными. Чтобы можно было сунуть хоть под ящик с патронами, хоть под колесо повозки, хоть заложить на тропе, где они пойдут.

— А если там всё голо, подойти не дадут?

— Тогда будем думать заново, уже глядя на их лагерь. — Я пожал плечами. — Загадывать наперёд, не видя местности, — только себя обманывать. Шрайбер сказал: лейтенант пойдёт по краю и накроет нас, как только обнаружит. Значит, они сами двинутся — вот тогда и ловить.

— Я не верю этому Шрайберу!

Фрол сказал это очень эмоционально. Я, даже, наверное, ожидал, что он кулаком по столу ударит, но этого не произошло.

— Фрол, я тоже ему не верю, — спокойно сказал я. — Но, понимаешь… его информация совпадает с тем, что Ваня набормотал. Два человека, которые сказали одно и тоже. Без сговора.

Фрол ничего на это не ответил. Коротко кивнул, а я, закинул сумку с зарядами на плечо и вышел из сарая.

***

Рассвет был серый, водянистый. Туман лёг ещё ниже, прижался к земле, а у кострища, на мокрых чурбаках, сидели мои люди. Зыков ближе всех ко мне, с винтовкой между колен. Архип, с автоматом на коленях. Чук, на корточках чуть поодаль, и Ганна, которая стояла у столба избы, скрестив руки. Даша вышла из погреба. За ней Вера, с младенцем, завёрнутым в одеяло. Петька с Мурзиком сидели у порога. Кошак, чувствуя общее напряжение, нервно дёргал хвостом.

Я обвёл всех взглядом, собрался с мыслями и начал:

— Значит, так. Сегодня мы с вами уходим. Делимся на две группы. Первая — гражданские. Ганна ведёт в Новики, тропой Чука, Дашу, Веру с ребёнком, Янку, Петьку с Мурзиком. Идёте тихо, быстро, без остановок. Ганна, ты помнишь дорогу?

— Помню, — кивнула девушка. — Чук показывал.

— Хорошо. В Новиках ждёте два дня. Если мы не вернёмся, уходите дальше. Куда? Увы, не подскажу, решите по обстановке.

Ганна кивнула.

— Даша, — я повернулся к ней. — MP‑40 берёшь с собой, это основное. Патроны — все, что есть. А маузер, что я тебе оставлял, верни Зыкову: на рейде пригодится. Взамен на пояс возьми трофейный ТТ — в тесноте пистолет сподручнее. И запомни: если кто сунется на тропе — не геройствуй, уходи. Ты нужна Вере и ребёнку.

Даша хотела возразить, я это видел это по её лицу, по тому, как дёрнулся подбородок. Но всё же девушка промолчала. Только перехватила пистолет‑пулемёт удобнее и кивнула.

— Вторая группа — боевая. Я, Зыков, Сидоров, Архип, Фрол. Чук — проводник. Выходим к Высоте, к мелиоративному каналу. Бьём по их сбору. Как именно — решим на месте, по обстановке.

— А пленные? — спросил Зыков.

Блин… точно, пленные. Трое. Шрайбер, связист и Ваня. Я не раз думал, что с ними делать, но ответа так и не нашёл. Увести с собой? Обуза, лишние рты, лишний риск на болотном переходе. Оставить? Сбегут, приведут немцев. Оставалось третье — то, что напрашивалось само и от чего меня мутило: поставить всех троих к яме и не тащить за собой. Зыков сделал бы это не поморщившись.

Но решать прямо сейчас было незачем. Шрайбер живым дороже мёртвого — язык, заложник, размен, если диверсия сорвётся. Связист с Ваней — обуза, но лишний ствол в руках у своих на переходе тоже не помешает: понесут заряды, пойдут первыми на топляке. А пуля им достанется всегда — что здесь у ямы, что по дороге. Так что тащим. Решу по обстановке.

— Забираем, — сказал я. — Выведем из ямы, свяжем и тащим с собой. По дороге решу.

Зыков посмотрел на меня с таким выражением лица, словно молча спрашивал: «А зачем они нам?». Но старшина не стал спорить. Только кивнул.

— Гена, — я повернулся к Сидорову, — ты и Архип следите за пленными. Достаньте их из ямы, проверьте путы на руках.

Сидоров и Архип поднялись, пошли к яме. Я отвернулся, проверил сумку с зарядами.

— Фрол, — окликнул я старика. — За заряды на месте отвечаешь ты. Ставить будешь там, куда покажу.

— А чего сам не поставишь? — Фрол поднял бровь.

— Поставлю, если придётся. Но ты сапёр, а я так, самоучка. Шнур отмерить, капсюль обжать, заложить, чтоб наверняка рвануло, — это по твоей части. Моё дело — выбрать, куда и когда. Разберёмся на разведке, когда увидим, что там у них.

— Ладно, — Фрол поднялся, вытер руки о штаны.

— Готово! — крикнул Сидоров от ямы. — Вытаскиваем!

Я обернулся. Гена и Архип стояли у края ямы, подтягивая верёвки. Повязки с глаз я велел им снять ещё внизу: водить троих кругами теперь было незачем — уходим совсем. Первым вытащили молодого связиста. Тот щурился от света, моргал, тёр покрасневшие запястья. Потом достали Ваню — этот даже головы не поднимал, совсем «сдался», оно и к лучшему. Последним — Шрайбера.

Я скользнул взглядом по пленным. Верёвки на запястьях за ночь в яме разбухли, потемнели от сырости — но разбухшая пенька только туже садится, а узлы Гена с Архипом уже проверили по моему приказу. Придраться было не к чему. В том-то и беда.

Шрайбер, попав на свет, сразу выпрямился. Не щурился, был спокоен, оглядывал нас, изучал… Я видел, как его взгляд скользнул по сумке на моём плече, по зарядам, что оттопыривали ткань. Понял, что мы уходим, и оценил, что мы берём с собой. И мне это очень не понравилось.

— Ганна, — я повернулся к девушке. — Уводишь своих, прямо сейчас.

— Может мы… — начала было она, но я тут же перебил.

— Не нужно ждать, когда мы закончим. Идите, пока туман низко и скрывает вас.

Ганна коротко кивнула. Повернулась к своей группе:

— Ладно, готовы? — дождалась кивком и велела. — Пошли!

Даша обернулась. Посмотрела на меня, потом подошла, протянула руку. Я, конечно, был удивлён, но всё же пожал её. Она слабо улыбнулась и попрощалась:

— Береги себя, Стас…

— Ты тоже.

Она кивнула, подобрала MP‑40 и пошла за Ганной. Вера шла, прижимая младенца. Янка — с узлом. Петька — с Мурзиком на руках.

— Ну, — сказал я, — с Богом.

И в этот момент всё полетело к чертям.

Ваня стоявший между Геной и Архипом, понурый, вялый, вдруг ожил. Он рванулся вбок, выворачивая руку из ослабшей петли, и ударил Сидорова головой в лицо. Гена отшатнулся, хватаясь за винтовку, а Ваня уже бросился на Зыкова. Зыков, стоявший в трёх шагах, не ожидал удара, Ваня налетел на него всем телом, сбивая с ног. Оба рухнули в грязь, и Ваня, чьи руки уже были свободны, ибо верёвка болталась на запястьях, вцепился Зыкову в горло.

Я потянулся к «Парабеллуму» и тут услышал крик.

Шрайбер.

Пока все смотрели на Ваню, он метнулся в сторону. Не к лесу, не к гати, а к Даше. Даша, которая ушла от лагеря всего на двадцать шагов и обернулась на шум. Шрайбер налетел на неё, одной рукой обхватил за шею, другой рванул с пояса кобуру с пистолетом, который Даша носила на ремне. Я сам утром велел ей взять его на пояс, а в горячке боя выпустил это из виду.

Связист, рыжий, щуплый, тот самый, которого все считали трусом, тоже дёрнулся. Его верёвки… Я увидел: верёвки на его руках болтались, едва держались. Он выскользнул из них, как из рукавов, и бросился на Сидорова, который ещё поднимался с земли. Сшиб его с ног, и они покатились по грязи. Гена хрипел, рыжий молотил его кулаками по лицу.

Всё это заняло — сколько? Три секунды? Четыре? Я стоял с «Парабеллумом» в руке, и передо мной, три схватки одновременно. Зыков и Ваня — на земле, катаются, Зыков тянет к горлу Вани, Ваня — к глазам Зыкова. Гена и рыжий — у ямы, Гену бьют, он закрывается, но не выдерживает. Архип — в стороне, вскидывает автомат, но не стреляет: в гуще боя своих не отличит от чужих.

И Шрайбер.

Шрайбер стоял за Дашей, прижимая её к себе. Левая рука была на её горле, правая, с пистолетом, прижатым к виску санитарки.

— Брось оружие! — крикнул Шрайбер. — Брось оружие или я стреляю!

Он говорил по‑немецки, но всё было понятно без перевода. Ствол его пистолета ввинчивался Даше в висок, палец немца лежал на спуске.

Я поднял «Парабеллум».

Даша не кричала, не билась. Она нашла меня глазами поверх чужого плеча и смотрела так, будто уже прощалась. Те самые глаза, что минуту назад были тёплыми, когда она жала мне руку: «Береги себя, Стас…»

А рука у меня дрожала. Жар, четыре ночи без сна, кровь под топчаном — всё выбрало именно эту секунду, чтобы напомнить о себе.

Пятнадцать метров. И её голова между мной и целью.

Выстрелю, промахнусь на палец — убью её сам. Опущу ствол — Шрайбер положит нас обоих, а потом доберётся и до тех, кто сейчас бредёт по тропе в тумане: до Веры, младенца, до Петьки.

Немец это понимал. И улыбался…