Диверсант Назад в 90-е

Глава 1

— Всё! Доигрались!, — прозвучал мой собственный голос, глухой и безнадёжный.

На экране монитора, разбитом на десяток камер, творился ад. Чёрные тени бойцов спецназа, подсвеченные вспышками тактических фонарей, методично захватывали этаж за этажом. Глухой удар — и очередная дверь кабинета, сминаясь, уступала дорогу штурмовой группе. Я стоял на верхнем уровне секретного научно-исследовательского комплекса в Подмосковье, в самой сердцевине бури. За окнами — глубокая ночь, и в здании почти никого, кроме дежурной ночной смены и начальства. Судя по тому, как аккуратно, лицом в пол, лежали фигуры в белых халатах и костюмах в коридорах, сопротивление уже было бессмысленным. Когда я согласился на предложение работать психологом в этом научном комплексе, я такого исхода совсем не ожидал.

— Я под это не подписывался, — резко повернулся я к профессору Орлову, который тоже смотрел на монитор из-за моей спины. — Ты смотри, что эти отморозки делают! Они руководителя нашего лабораторного центра, за руки подвесили, а он, между прочим, уважаемый и пожилой человек! С нами так вообще церемониться не будут! Допросят с пристрастием и в расход, чтобы спокойнее было!

Профессор Орлов молча и со спокойной грустью смотрел в монитор. Он был уже в преклонных годах и совершенно седым.

По условиям моего контракта в мои обязанности входила психологическая адаптация «агентов», сознание которых отправляли в прошлое, — инвалидов, которых из этого научного центра в тайне от всех отправляли в прошлое, вселяя в тела подходящих носителей, чтобы точечно менять ход истории. Я был штатным психологом, а не разведчиком и шпионом, и к такому повороту событий я готов не был.

— Но у нас почти всё получилось, Андрей! — В голосе профессора Орлова, который был технарем до мозга костей и отвечал за всё оборудование в научном центре, слышались и отчаяние, и странная гордость. Когда он говорил это, на его усталом лице глаза просто горели огнем счастливой радости.

— Все агенты уже в прошлом! Это вторжение... — профессор энергично тыкал пальцем в экран, где вооруженные люди уже бежали по знакомому нам коридору. — Уже ничего не изменит! Из прошлого их уже никто не достанет!

— Ну, слава богу, хоть не зря умрём! — не смог сдержать я сарказма. — Я живым сдаваться не хочу! Не очень-то хочется в возрасте пятидесяти лет висеть подвешенным за руки на трубе, как наш полковник. Или при сопротивлении получить пулю в лоб от вроде бы своих же бойцов — тоже в мои планы не входило, когда я квам шел работать. — в моей голове проносились возможные варианты спасения — Может, тут в здании имеется какой-нибудь потайной ход? Или мы просто будем тут сидеть и ждать, пока они вынесут и нашу дверь?

— Такой тайный ход здесь есть, — профессор резко отодвинул меня от компьютера и быстро застучал пальцами по клавиатуре.

Изображение переключилось на камеру в подвальном помещении, выложенном белым кафелем. В центре стояла массивная бронированная дверь. Почти сразу же, как изображение появилось на экране и профессор пытался мне объяснить, как до неё добраться, эту дверь окружила черная дымка, а потом я услышал, как на нижних этажах прогремел приглушённый взрыв, и стальная махина с оглушительным грохотом рухнула на пол. Ещё секунда — и сквозь клубы дыма, как демоны из преисподней, выскочили силуэты в бронежилетах и противогазах.

— А вот это уже называется полный провал, — спокойно и обречённо констатировал я, чувствуя, как неприятно сжимается желудок от досады. — Теперь нам отсюда, получается, никак не выбраться.

— Ну, это ещё как посмотреть, — голос профессора вдруг стал удивительно спокойным. — У нас есть одна экспериментальная установка. Правда, её испытания пока не завершены.

Меня словно озарило, когда я услышал это. — Вы хотите отправить меня в прошлое? Или, точнее, мой разум? Но ведь для этого нужно столько времени на подготовку!

— У тебя нет выбора, Андрей! Ты не знаешь, но это здание, где мы находимся, полностью заминировано. Через десять минут от него останется только груда развалин и облако пыли. Мы все обречены. Наши разработки не должны попасть к тем, кто предал страну. Поэтому у тебя единственный шанс — уйти отсюда в прошлое!

Эта идея казалась мне безумной. Но за дверью в конце коридора послышались отдалённые голоса и тяжёлые шаги. Времени на раздумья не оставалось.

— Ладно, выбора нет. Отправляй меня куда угодно, хуже, чем здесь, уже не будет! — выдохнул я.

Орлов быстро провёл меня в соседний кабинет, похожий на операционную. В центре комнаты стоял аппарат, напоминающий самодельный томограф, со сложной паутиной проводов.

— Ложись, — коротко сказал профессор.

— Подожди! Разве здание не обесточено? Откуда возьмётся электричество? — В палате есть автономный генератор. Время на исходе, Андрей. Если хочешь выжить, ложись немедленно.

Я лёг на холодную металлическую кушетку. Профессор начал быстро прикреплять датчики к моей голове и груди. Холодные присоски и электроды вызывали дрожь.

— Куда вы меня отправляете? Куда я в итоге попаду? — попытался я перекричать нарастающий гул в ушах — то ли от страха, то ли от работы машины.

— Ты отправишься в самого себя, но в прошлом. Это осуществить в нашей ситуации проще всего... Счастливчик! Ты получишь шанс начать всё с чистого листа, — его голос прозвучал как будто из-под толстого слоя воды. — Мы надеялись, что всё пройдёт гладко, но получилось вот так... Эх!.. Жаль, результатов испытания я не узнаю. Ты готов?

— А разве у меня есть выбор? — последнее, что я успел сказать, прежде чем мир провалился в абсолютную, бездонную темноту.

Эта тьма не была пустотой. Она была плотной, вязкой и наполненной каким-то хаосом. Сквозь меня проносились обрывки света, звуков, ощущений. Крики чаек... запах моря... острая боль в колене... восторг от первой пятёрки по физике... горький вкус первой детской обиды... Это был не полёт, а падение сквозь собственную жизнь, вывернутую наизнанку.

А потом — тишина. И боль. Головная, давящая, пульсирующая.

.......................................................................

Первым пришло ощущение тяжести. Свинцовой, всепоглощающей, будто мое тело набили влажным песком. Потом — боль. Не острая, а тупая, разлитая по вискам и затылку, знакомая до тошноты. Похмелье. Но не простое, а какое-то всепоглощающее… тотальное, будто я пил не вчера, а в прошлой жизни.

Я попытался открыть глаза, но веки не слушались. Сквозь щель ресниц прополз смутный луч света, режущий и беспощадный. Я лежал на чем-то жестком, холодном.

— Андрей? Андрюш, ты очнулся? — тихий, испуганный голос где-то совсем рядом.

Я когда-то хорошо знал этот голос. Знакомый тембр, от которого что-то екнуло внутри, защемило в груди давно забытой, смутной болью. Я заставил себя открыть глаза.

Мир проплыл передо мной мутным пятном, потом медленно встал на место. И я онемел от того, что увидел.

Я увидел молодое девичье лицо. Удивленное и до боли знакомое. Большие синие глаза, полные тревоги. Растрепанные темные волосы падали на щеки. Олеся!

Нет, не та сорокавосьмилетняя тётя Олеся, которую я изредка видел в ленте «Одноклассников» с двумя взрослыми детьми и усталой улыбкой. А молодая девушка, если смотреть на лицо, так почти девочка-старшеклассница. Ее кожа была упругой и свежей, без морщинок у глаз, а в взгляде читалась та самая наивная серьезность, которая сводила меня с ума тридцать лет назад.

И ещё она была... абсолютно голая.

Я огляделся по сторонам и понял, что я лежу на деревянном полу. Я попытался встать, но не смог: мое тело меня плохо слушалось.

— Ты чего? — ее голос дрогнул. — Тебе плохо? Ты вдруг упал как подкошенный и теперь так странно на меня смотришь…

Я скользнул взглядом по ней, по голым плечам, упругой груди и красивому девичьему телу. Резко отвел от неё глаза, чувствуя прилив жара к лицу. Это была не просто нагота. Это была нагота из другого времени, из другого измерения. Я уставился в потолок, пытаясь найти точку опоры для своего разума.

Потолок. Желтоватый, с разводами от старой протечки и отклеивающимися по краям стен обоями в мелкий цветочек. Я вспомнил этот потолок.

Медленно, будто отбрасывающий коньки старик, повертел головой. Комната. Тесная, метров двенадцать, не больше. Две двухъярусные старые железные кровати с просевшими сетчатыми панцирями стояли друг напротив друга у стен. Письменный стол, точнее, старая школьная парта, заваленная книгами в коленкоровых переплетах и конспектами в клетчатых тетрадях. На столе — настольная лампа с зеленым абажуром, ее провод был обмотан выцветшей изолентой. На стене — самодельная полка из фанеры, заставленная учебниками и кассетами. Рядом — постер «Нирваны», а с другой стороны рядом с полкой весит плакат, на котором изображен основатель стиля карате «Киокушинкай». Моцутоши Ояма в кимоно с черным поясом, на котором красуется десять золотых полосок, означающих, что в этом стиле карате круче него никого нет и быть не может. Я в студенческие годы жил в комнате с парнями, которые были фанатами карате и могли рассказывать про него часами.

А ещё я почувствовал запах, с которым у меня ассоциировалась общага. Сладковатый, приторный запах дешёвого одеколона, запах сигаретного дыма и варёной картошки из соседней комнаты.

Я осмотрелся вокруг. Черт, да это же моя комната в общежитии, когда я учился в Биробиджанском пединституте на факультете психологии! Судя по календарю на стене… 1998-й год.

— Нет, — хрипло выдавил я. — Этого не может быть. Неужели получилось.

— Чего не может? Андрей, ты меня пугаешь, — Олеська потянулась ко мне, совсем не стесняясь своей наготы, ее рука коснулась моего лба. Прикосновение было прохладным, живым, настоящим. Слишком настоящим для сна.

Я снова посмотрел на нее, и кусок памяти, острый как лезвие, вонзился в мозг. Вчера. Нет, не вчера для меня, а вчера для этого места, для этого времени. Мы с Олеськой тайком от друзей распили бутылку вина «Киндзмараули» в моей комнате, пока парни, которые жили со мной, ушли на тренировку по карате. А у меня с Олеськой была жаркая, неистовая, юношеская близость на этой самой скрипучей кровати. До сих пор помню, как меня дико бесил этот скрип, при этом меня постоянно удивляло, что девушек во время процесса любви этот скрип ничуть не смущал. А потом… Потом мне стало плохо, и тот я из будущего переместился в свое молодое тело.

— Я… Мне просто стало плохо, — прошептал я, отвечая на ее незаданный вопрос, все еще не в силах поверить в происходящее. Мой голос звучал чужим — более высоким, без привычной хрипотцы и усталости.

— Я знаю, — она обняла себя за плечи, будто замёрзла. — Я попросила тебя принести попить, ты встал, сделал шаг, а потом просто стоя отключился, замер ненадолго и упал... Я думала уже скорую вызывать.

С трудом, пошатываясь, я встал на ноги, силы опять возвращались в тело. Опа! Конфуз! А ведь я тоже голый. Было непривычно видеть свое тело таким. Плоский, упругий живот, если его напрячь, то становятся хорошо различимы кубики, без пивного «спасательного круга» на талии, на который я привык смотреть последние десять лет. Я сжал кулак — жилистая, сильная рука. Мне было опять восемнадцать. Восемнадцать, черт возьми!

— А где мой телефон? — спросил я автоматически, похлопывая по одеялу, ища привычный прямоугольник.

Олеська смотрела на меня как на сумасшедшего. — Какой телефон? У нас в общаге один телефон на проходной у вахтерши. Ты вообще о чем?

Я замер. Конечно. Какой телефон у студента, если сейчас 1998 год. Сотовые телефоны в то время были у единиц, размером они были с полкирпича и стоили по две тысячи долларов, прямо как иномарка тех лет.

— Ничего, — пробормотал я. — Просто показалось.

Я снова посмотрел на Олесю. На ее испуганное милое личико. На эту убогую комнатушку, которая когда-то надоела мне до чёртиков, а теперь вызывает какую-то милую ностальгию! На свои молодые руки. В голове моей пронеслись обрывки будущего:

Неудачный брак, защита кандидатской по психологии, постоянные поиски высокооплачиваемой работы, разочарование в профессии, потому что денег всегда не хватало, седина в висках и постоянное чувство, что жизнь прошла куда-то мимо. Потом мне предложили заниматься психологической помощью инвалидам, получившим увечья на войне, вот так я и попал в эксперимент с перемещением сознания человека в прошлое, и теперь я переместился сам, потому что другого шанса уцелеть у меня не было.

А здесь, в этой точке времени, все еще было возможно. Все дороги были открыты. Все ошибки еще не были совершены.

Олеська, видя мой растерянный взгляд, робко улыбнулась. — Давай сладкого горячего чая выпей! У тебя на лбу испарина, ты точно заболел, наверное! Давай одевайся, не ходи тут голышом! Сейчас уже твои пацаны должны прийти с тренировки!

Я кивнул, не в силах вымолвить слова, и сел на кровать. Олеська встала и начала одеваться, я в этот момент смотрел на неё, невозможно сидеть рядом и не любоваться на полуобнаженное красивое девичье тело. После того как она оделась, она сразу поставила эмалированный чайник на электрическую плитку.

Я опустился на подушку, закрыл глаза, чтобы заглушить бурю эмоций: шок, ужас, головокружительное смятение и едва уловимую искру надежды, которая начинала разгораться.

Я вернулся в свою молодость. Я снова был в своем теле. Я снова оказался в 1998 году. Я учусь на втором курсе педагогического института факультета психологии. Для меня жизнь только начиналась.

Она налила чай в две эмалированные кружки с отбитыми краями. Символично, мелькнуло у меня в голове. Именно такие были в каждой советской столовой, в каждом общежитии. Артефакты ушедшей эпохи, которая здесь, в этой комнате, еще не совсем закончилась.

— Держи, — протянула мне кружку, села на край кровати, подобрав под себя ноги. Её ночнушка сползла с колена. — Ты как пришел в себя?

Легко сказать «прийти в себя» можно, пожалуй, от вчерашнего похмелья. А как прийти в себя от путешествия на тридцать лет назад в прошлое в свое молодое тело? В голове у меня был сбитый калейдоскоп из обрывков воспоминаний: кризис 2008-го, рождение дочери в 2012-м, развод в 2018-м, пандемия, последняя поездка на море... Всё это было теперь не просто памятью. Это было просто абстрактным знанием. Потому что теперь этого всего могло и не произойти. Потому что, многое зная наперед, я, конечно, постараюсь прожить жизнь по-другому. Проклятье это или дар — время потом покажет.

— Да, вроде, память начала возвращаться! — я сделал глоток чая. Крепкий и слишком сладкий чай почти обжег губы, но приятно согрел изнутри. Вкус был до оскомины знакомым, но название чая я так и не вспомнил. Такой крепкий чай с сахаром я уже давно не пил, только дорогие сорта в пакетиках, без сахара.

— Прости, Олеся, что я это... испугал тебя.

— Ничего, — она улыбнулась, и всё ее лицо озарилось этой улыбкой. Настоящей, без фальши. Я забыл, какая она была искренней. — Главное, что ты очнулся! А то представь, пришли бы пацаны, с которыми ты живешь, а ты голый на полу валяешься, и я бегаю вокруг тебя в чем мама родила! Замок-то на вашей двери практически для красоты весит. Твои друзья-каратисты периодически его с ноги открывают! — нервно посмеивалась девушка, видимо, она все-таки испугалась, когда я грохнулся в обморок.

Я наблюдал за ней, за тем, как она аккуратно отламывает кусочек сушки, как прихлебывает чай, изредка бросая на меня тревожные взгляды. Я помнил эту девочку. Помнил, как мы будем ссориться из-за ее ревности, как мы скоро расстанемся, не сказав друг другу ничего важного. Я прекрасно понимал в то время, что жениться или даже заводить серьезные отношения — это плохая идея. Нищета и отсутствие перспектив — вот что молодежь переживала в конце девяностых и начале двухтысячных. Поэтому я старался не встречаться с девушками больше чем несколько месяцев, старался сам разорвать отношения, пока мы еще не привыкли друг к дружке. Точно также я через пару месяцев я и расстался с Олеськой. Я уже знал финал нашей истории. А она ещё нет. Для нее все было впереди. Для нее эта убогая комната была не памятником прошлому, а стартовой площадкой в будущее.

Мой взгляд упал на раскрытый конспект на столе. «Возрастная психология». Я аж сглотнул от того, что осознал сейчас. Реферат. Боже, эти кипы исписанной бумаги, бессонные ночи, и нужно всё писать от руки. Никакого «скопировал-вставил». Никакого интернета.

— Что за лекции будут завтра? — спросил я, проверяя почву под ногами. Надо было как-то вживаться в свою роль студента.

— Педагогика к десяти, а потом философия, — ответила Олеська. — Ты свой реферат-то дописал?

— Почти, — соврал я. Внутри все сжалось в комок паники. Я не помнил, дописал ли я его в «этой» жизни. Я не помнил даже темы, да что там говорить, я даже какое сегодня число не знал.

Я встал из-за стола и подошел к маленькому мутному зеркалу на шкафу. В него смотрел юноша. Высокий, спортивно сложенный, с короткой стрижкой темных густых волос под полубокс с дурацкой челкой, ну да, тогда все, кто занимался спортом, так стриглись. Только в карих глазах... В глазах была не юношеская наивность, а тяжесть, растерянность и смутная тоска пятидесятилетнего мужчины.

— Андрюш, с тобой правда всё в порядке? — Олеся встала рядом, положила руку мне на плечо. Ее прикосновение снова вызвало электрический разряд. Я повернулся и посмотрел на нее. На эту милую, полуголую и честную в своей искренности девочку, которая успела уже ко мне привязаться.

И тут меня осенило. Я не просто вернулся в прошлое. Я словно получил ключ. Ключ ко всему. Я знал, какие компании вырастут, какие курсы валют взлетят, какие песни станут хитами. Ещё не знаю как, но я мог эти знания использовать и стать богатым... Мысль ударила в голову, как стопка дедова самогона первач.

Я посмотрел на Олесю и вспомнил, что знал о ней в будущем. Её жизнь сложится в принципе удачней, чем у меня. Она станет хорошим учителем, выйдет замуж за своего однокурсника, родит детей, и жить они будут довольно небедно, я был искренне рад за неё.

А вот в своей жизни я ведь мог все изменить.

— Да со мной всё в порядке, — сказал я, и мой голос впервые прозвучал твердо. Я обнял ее за плечи, притянул к себе. Она уткнулась лицом в мою грудь. Я погладил её по волосам. От неё приятно пахло.

— Просто... Мне приснился странный сон.

— Какой?

— Что я стал старым, уставшим... И что мы с тобой давно расстались.

Она засмеялась, ее смех звонко звенел в тесной комнате.

— Дурак. Никуда я не денусь!.

«Денёшься», — спокойно подумал я.

Я посмотрел в окно. Уже темнело, я внимательно посмотрел на календарь, сейчас конец сентября, четверг, двадцать шестое число. За грязным стеклом был серый двор общежития, покосившиеся качели и несколько голых деревьев. Биробиджан. 1998 год. Моя вторая попытка прожить эту жизнь.

Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Олеська аж подскочила на кровати.

— Открывай, сова, медведь пришёл, — услышал я чей-то зычный голос за дверью.

За ним раздался дружный смех.

— О, я же говорила, вон уже твои полудурошные друзья заявились, — заметила девушка. — Ладно, я пошла.

Она поцеловала меня и направилась к двери. Когда она открыла дверь из комнаты, я увидел двух парней в зимних куртках и со спортивными сумками.

— Вон оно что! — сказал один из них. — Они тут, пока мы с тобой на тренировке, ни одной минуты не теряют!

Оба парня засмеялись. Я смотрел на них, не веря своим глазам. Это были те самые парни, с которыми я жил в комнате 30 лет назад. Точнее, уже сейчас. Серёга Чепов по прозвищу «Чепура» и Макс Макаренко, для друзей «Макарена». Они были младше меня на год, первокурсники, но серьёзно занимались карате с детства, и физически были развиты очень хорошо. Они в школе учились в одном классе и были оторванные, просто бесшабашные ребята, хотя учились тоже неплохо.

— Андрюха, есть чем перекусить? — спросил Макс с порога, проходя к единственному кухонному столу в углу комнаты. Погремев немного кастрюлями, он издал стон, полный разочарования.

— Как жрать охота. — поддержал его Серега, вешая куртку на гвоздь рядом со своей кроватью. — Андрюха, будь другом, пожарь хоть картошки. А мы с Максом в душ, вахтерша сказала, закроет его через 15 минут.

Они повесили куртки, они надели на ноги шлёпанцы, бросили одежду на свои кровати и выбежали из комнаты, хлопнув дверью. Судя по диким крикам и топоту, которые доносились из коридора, эти парни бежали наперегонки, сопровождая это радостными воплями. Что поделать, детство у парней ещё в одном месте не доиграло. Да я помню, именно такими мы и были.

Я остался стоять посреди комнаты, разглядывая всё вокруг и даже трогая руками, опять не веря в реальность происходящего. Неужели это действительно произошло? Неужели я и вправду вернулся на 30 лет назад, в свою молодость?

Тишина, наступившая после того, как стихли топот и крики ребят, спешивших занять очередь в душевой, была густой и почти осязаемой, потом я услышал в коридоре девичий смех, кто-то из девчонок прошел по коридору. Большинство были еще на парах. Я остался один в нашей комнате, которое с натяжкой можно было назвать жилым помещением. Как мы ни проветривали, воздух здесь был неподвижным, спертым, словно в нем застыли годы. Мой взгляд непроизвольно скользнул в сторону закутка, выполнявшего роль кухни. В скупом свете из окна, едва пробивавшемся сквозь грязное стекло, виднелись пустые тарелки на линолеуме и сетка с картошкой, одиноко стоящая на полу рядом со столом. Пахло старой, пропитанной сыростью древесиной, пылью и чем-то кислым, въевшимся в стены.

Я начал рыться в старом кухонном шкафу, облупленном и скрипучем. Каждое движение вызывало стон древесины. Стол, стоявший посередине, идеально соответствовал обстановке: клеенка на нем была протерта до дыр, а на поверхности, словно архаичный пьедестал, возвышалась круглая электрическая плитка. Она была старше, чем любой из нынешних обитателей этой комнаты, ее спираль давно потеряла былой жар. Наконец, в ящике, заваленном всяким хламом, мои пальцы наткнулись на нож — маленький, с обломанным кончиком и деревянной ручкой, потемневшей от времени и жира. Я проверил лезвие большим пальцем — оно было тупым, зазубренным, но другого ножа у меня не было. Придется чистить им. Ага, и нож-то поточить некому! Мужиков-то в доме нет! Вспомнил этот общаговский прикол. Реально три парня в комнате, все деревенские, а нож поточить некому. Мы все были здесь временными пассажирами, видимо, никто поэтому и не обживался в комнате по-настоящему.

Вытащив из мешка несколько больших картофелин, я положил их в эмалированную кастрюлю с отбитыми краями и вышел в коридор. Он был длинным, во всю длину общаги, как артерия этого уставшего здания. Здесь всегда стоял стойкий запах дешевого табака, смешанный с запахом старой краски, влажных портянок и тем самым неуловимым, но узнаваемым запахом общаги — запахом молодости, бедности и непостоянства. Он ударил в ноздри, мгновенно оживив в памяти пласт прошлого.

Да, всё так и было: почти напротив нашей комнаты находился умывальник. Четыре железные раковины с латунными, вечно подтекающими кранами. Я подставил кастрюлю под струю и открыл вентиль. Вода хлынула холодная, прозрачная, с сильным напором. Мы пили ее прямо из-под крана, даже не кипятили. Я набрал воду прямо в ладошку и попробовал. Она была холодная и приятной на вкус, почти как ключевая вода. Это было еще одно наследие ушедшей эпохи, которое пока работало исправно: трубы не успели прогнить, а водокачки на окраинах города еще не разворовали на металлолом. В Биробиджане, где я вырос, такую воду давали даже маленьким детям. Сейчас, наверное, и не поверят, что такое возможно.

Помыв картошку под ледяной водой, я вернулся в комнату и принялся за чистку, сбрасывая грубые очистки в жестяное мусорное ведро без крышки. Порезав картошку крупными, неровными кусками, я взял сковороду и снова вышел — теперь на кухню. Она находилась на каждом этаже, в самом конце коридора, за стеной от умывальника. Там, под вытяжкой, что давно не работала, стояла громадная электрическая плита советского производства — настоящий монстр, питавшийся от трехсот восьмидесяти вольт. Она была вечно горячей, ее чугунные конфорки иногда были раскалены докрасна. Еда на ней готовилась быстро. А наша комнатная плитка была полуживая, годилась разве что чайник вскипятить, да и то мы включали ее тайком, с оглядкой. Плитки в комнатах были строго запрещены — общежитие строили еще в шестидесятые, проводка была старая, алюминиевая, искрящая, на сильную нагрузку не рассчитанная. Поэтому мы прятали ее от коменданта и от внезапных проверок, которые с завидной регулярностью устраивало руководство института.

Поставив сковороду на раскаленную конфорку, я плеснул растительного масла и высыпал в нее порезанную соломкой картошку. Шипение и аромат заполнили пространство кухни. Подойдя к запотевшему окну на кухне, я стал смотреть на улицу. Вид был знакомый до боли: напротив и справа от центрального входа, над которым я и находился, стояли серые трехэтажные «хрущевки», а вот слева возвышался, словно великан среди карликов, единственный в городе девятиэтажный дом, построенный уже в конце восьмидесятых — символ недолгой «перестроечной» роскоши. Всё как я и помнил. Я ненадолго впал в оцепенение, все еще не веря в реальность происходящего, в то, что я снова здесь, в этой точке своего прошлого. Чтобы отогнать накатывающую тревогу, я вернулся к плите и начал мешать картошку деревянной лопаткой. Признаться, правильно жарить я так за всю жизнь и не научился. Картошка у меня всегда получалась разной: половина — прожаренная до хрустящей корочки, половина — сыроватая и бледная, а по краям неминуемо пригорала. Но студенческая жизнь, особенно в общаге, где время всегда в дефиците, быстро учит не быть гурманом.

Минут через двадцать, когда картошка приобрела более-менее съедобный вид, я унес дымящуюся сковороду в комнату и поставил ее на стол, подложив специальную круглую подставку из асбеста, на которой еще красовался потускневший знак «Сделано в СССР». В этот момент из коридора донесся знакомый шум — топот мокрых шлепанец по бетонному полу коридора, сдержанный смех и гул голосов. По сопровождающим звукам — шлепкам полотенец и похабным шуткам — было ясно: это возвращаются парнишки, которые живут со мной.

Стулья в нашей комнате, как и почти везде в общаге, были те же, что когда-то создавались в комплекте с партами для советских школ. Табуретки, сколоченные из досок полки, письменные столы с откидными крышками — всё это была старая списанная мебель, по возрасту старше самих студентов. Вот такая нас окружала аскетичная, казенная геометрия молодости.

Пацаны ввалились в комнату, замотанные полотенцами вокруг бедер, несмотря на то что в общежитии было довольно прохладно. Никто из нас не упускал возможности пройтись по коридорам, продемонстрировав подтянутый спортивный торс. Еще бы: на триста девчонок в общежитии пединститута нас, парней, было всего от силы двадцать человек. Максим и Серега насухо растирались жесткими вафельными полотенцами и натягивали треники и теплые толстовки. Оба — короткостриженные, под полубокс, с чуть торчащими чёлками. Я был подстрижен так же. Так в те времена стриглись спортсмены, те, кто занимался карате, тхэквондо, кикбоксингом. Коротко, практично. Правда, выглядели мы все будто инкубаторские цыплята. Это была не просто мода, а визитная карточка, код принадлежности к своему кругу. Боксеры, бывало, и вовсе наголо брились. А те, кто занимался карате, кикбоксингом и другими видами спорта, стриглись почти налысо и оставляли челку. В девяностые по внешнему виду пацана, по его стрижке и по спортивному костюму было видно, что он относится к какой-то спортивной секции. Это был немой сигнал: парень не лыком шит, занимается бойцовским видом спорта, и в случае чего за него заступятся свои. Суровые реалии того времени диктовали свои, порой странные, способы выживания.

— Я там хлеб купил и майонез, — сказал Макарена, он же Макс, вытряхивая из полиэтиленового пакета буханку белого свежего хлеба. На стол с глухим стуком упал пакет майонеза и красная бутылка с кетчупом. Майонез был соевый, местный, производства одного из фермерских хозяйств Еврейской автономной области. В те годы соя здесь росла хорошо, и продукции из нее было в избытке: свое «молоко», «соевое мясо», сыр «тофу». Этот майонез, как и все продукты из сои, стоил вдвое дешевле обычного и имел один огромный плюс — минимальный срок годности. Если он стоял больше двух суток после изготовления, то просто темнел, а поскольку упаковка была прозрачной, подсунуть просрочку было невозможно. Никаких консервантов. Из-за этого соевые продукты в магазинах разбирали мгновенно — они были дешевые и гарантированно свежие. Позже, уже в начале двухтысячных, эту честную, но неудобную для московских корпораций конкуренцию вытеснили с прилавков. Нам в институте твердили, что честная конкуренция — залог здоровой экономики. Жизнь показала иные правила игры.

Серега ловко порезал хлеб толстыми ломтями, и мы устроились вокруг сковороды. Ели прямо из нее, каждый поливая свою часть сковороды майонезом или кетчупом, кому как нравится, и заедая хлебом. Сказать, что мы питались скудно, было бы неправдой. Все мы были в основном из деревень, и из дома нам присылали не столько деньги (их у большинства просто не было), сколько продукты: большие куски домашнего сала, мороженое мясо, банки с солеными огурцами и помидорами, тушенку, варенье. Картошки, конечно, было в избытке.

Пацаны ели с привычной им энергией, с шутками, прибаутками, перебивая друг друга. Они были ребята заводные, веселые — с ними никогда не было тоскливо. Хотя и влипали постоянно в какие-то истории: то по дороге с тренировки за кого-то вступятся, то в институте какую-нибудь выходку устроят.

Серёга, рассказывая очередную смешную байку про своих однокурсников, но потом вдруг посерьёзнел, когда смех стих. Он вытер губы тыльной стороной ладони, потом — краем кухонного полотенца, и его взгляд, обычно бесшабашный, стал пристальным и тяжелым. — Кстати, Андрюха, могу тебя поздравить. Нам «стрелку» забили!

Я на мгновение замер, услышав это архаичное, забытое в своей взрослой жизни слово. — Чего? — переспросил я. — Какая стрелка? Что случилось? — Помнишь, пару недель назад первокурсник… повесился? Дима его вроде звали?

Я с трудом стал ворошить память. В этом времени прошло полмесяца, а для меня-то это было больше тридцати лет назад. Обрывки воспоминаний всплыли в моей памяти. Да, звали его Дима. Парень не слабый, даже крепкий, немного полноватый. Забитым или слабаком он точно не слыл, но держался особняком, от наших советов пойти заниматься в секцию карате, чтобы жилось спокойней, отнекивался, смотрел на нас свысока. Хвастался, что нашел в городе «крутых» друзей, не чета нам! В итоге это знакомство для него закончилось плачевно.

— Всё как мы и думали! Опять та же картина, как в прошлом году с первокурсником было! — продолжил Серёга, его голос стал напряжённым. — Как мы потом выяснили, местные, эти так называемые «порядочные», к нему подкатили. Втерлись в доверие, набились в друзья, а потом, как всегда, за что-нибудь уцепились и нагрузили его: «Ты нам должен мешок конопли, привести из деревни».

— Запугали, как обычно! — хмуро добавил Максим, ломая в пальцах кусок хлеба. — Лапши на уши навесили с три короба. Сначала — что его самого мордой в унитаз окунут. Потом — что узнают, откуда он, и всю его семью в деревне убьют. Угрожали, что сожгут дом. Сказочники, блин! Они даже один на один выйти на спарринг почти все очкуют, герои, бля… Только толпой ходят, к кому-нибудь цепляются. Ну а у пацана, по наивности видно, нервишки не выдержали. Вот и полез в петлю!

Такие истории в общаге были, увы, нередкими. Приблатненные постоянно старались зайти в общагу, чаще всего набиваясь в друзья к девченкам. Выискивая недалеких умом дурочек, которым польстило внимание городских мальчиков. Многих, особенно робких первокурсников из глухих деревень, методично запугивали, некоторые съезжали с общаги либо вовсе бросали учебу в институте и сбегали домой. И пацаны, и девушки — никто не был застрахован от дурного влияния. Наверное, не проходило и года, чтобы местные приблатненные, гордо именовавшие себя «порядочными пацанами», кого-то не затравили до такого состояния, что парень, а иногда и девушка, кончали жизнь самоубийством. Эти малолетние гопники были даже не пехотой, а мелкой шушарой, которая провоцировала конфликты, чтобы был предлог подтянуть тех, кто постарше. Над ними стояли уже хоть и молодые, но уже бывшие зеки, вышедшие на свободу, а те, в свою очередь, входили в огромную, как спрут, группировку «Общак», которая в те годы контролировала весь Дальний Восток и пол-Сибири. Вот откуда бралась их наглая, почти звериная уверенность. Если бы мы, спортсмены, просто взяли и наваляли им по башке, что мы, в принципе, могли сделать без особого труда, то на следующий день к нам в гости пожаловали бы уже не эти щенки, а серьезные преступники. Впрочем, в ситуации, про которую сейчас рассказал Серега, так и вышло. Нам теперь нужно было ждать в гости уже не мелкую шушеру, а кого-то посерьезнее.

Та молодежь в общаге, которая всеми силами пыталась сопротивляться влиянию «общака», инстинктивно сбивалась в стаи и старалась держаться вместе, помогая друг другу. Мы, старшекурсники, сразу инструктировали вновь прибывших, зеленых первокурсников: как ходить по вечерам, как отвечать на провокации, как себя правильно вести, чтобы не давать им повода. Но находились и такие, особенно наивные или сами стремящиеся к уголовной романтике. Им казалось, что связи с «общаком» — это гарантия безопасности и уважение, на деле же их использовали как расходный материал.

Такие ребята и девки сами связывались с публикой из общака, думая, что теперь будут иметь «крышу» и «вес» в городе, а потом влипали по полной программе, превращаясь из потенциальных жертв в реальных должников и одноразовых наркокурьеров. Казалось бы, зачем огромному преступному сообществу, которое контролирует полстраны и получает дань даже с владельцев заводов и крупных бизнесов, охотиться за какими-то провинциальными студентами? Но смысл для криминала был вполне определенный.

Подсадить на крючок студента из глухой деревни, особенно из наших пограничных районов, для общаковских было просто как выиграть счастливый лотерейный билет. По какому-то дьявольскому стечению факторов, а точнее, благодаря уникальному микроклимату на юге Еврейской области, в Октябрьском и Ленинском районах, что тянулись вдоль поймы Амура, дикорастущая конопля чувствовала себя как в райской оранжерее. Она росла не кустами, а целыми непроходимыми джунглями, по три метра в высоту, скрываясь в балках и на заброшенных полях. Знатоки, гурманы этого дурман-зелья, с придыханием утверждали, что концентрация действующих веществ в местных макушках — самая высокая во всей необъятной стране. Для криминального мира это был не сорняк, а зеленое золото. Ехать самим собирать коноплю и вываривать из неё конабис, а потом перевозить — это трудновыполнимая задача, милиция в те годы работала хорошо, несмотря на развал в стране, поэтому чужие в деревне привлекли бы внимание милиции сразу. Тем более осенью во время «урожая» конопли милицию в нашем районе усиливали ротой ОМОНа.

Вот и пытались представители «Общака» всеми правдами и неправдами зацепить студента, чьи корни были в тех благодатных для конопли краях, заставить заготовить и привести как можно больше каннабиса, в простонародии называвшегося «шмаль». Схемы были отработаны до автоматизма: кого-то брали «в друзья», поили-кормили, а потом ставили перед фактом: раз ты нам друг, "Ты должен помогать на "Общак"; кого-то ловко «разводили» на деньги в карты или на якобы украденную вещь, и доставка партии «травы» становилась единственным способом отработать неподъемную сумму; ну а кого-то просто морально ломали, давя на самое больное — на семью, на страх, на деревенскую неискушенность, доводя порой до суицида.

Мы, спортсмены, противостояли этому, как могли. Но нас, пацанов, в общаге было капля в море — всего человек двадцать на всю общагу. Из этих двадцати парней регулярно тренировалось, и и мели хорошую физическую и моральную подготовку, от силы с десяток. А в общаге жило еще больше трёхсот девчонок. Просто рай для студента. Но для обороны всей этой беззащитной массы нас было очень мало. Мы были скорее символическим щитом, чем реальной силой.

В молодости я старался избегать неприятностей и не искать приключений на свою задницу. Потому что этих приключений, опасностей и так было на каждом шагу. Я посмотрел на свой потертый шкаф, на джинсы, которые уже третий год носил в этом времени, и подумал: нихрена страшного, переживу я эти завтрашние разборки. Ведь по сравнению с тем, что мне пришлось пережить в будущем — потеря работы в пятьдесят лет, долги по ипотеке, унизительные поиски любой подработки — это просто пустяки, детские игры в песочнице.

Меня интересовал сейчас другой, насущный вопрос: раз уж мне выпал шанс начать всё с чистого листа, с этой обшарпанной общаги в дальневосточном провинциальном городе, я мог бы использовать свой жизненный опыт. Я ведь знаю, что произойдет в ближайшие тридцать лет, знаю это не по книжкам, а прочувствовал всё своей шкурой. И я должен быть готов, должен придумать, как превратить это знание в капитал. Не упустить возможности, как тогда я это сделал.

К сожалению, учёба в институте не дала мне того, чего я ожидал. Я-то наивно полагал, что стану психологом, буду свой кабинет кожаными креслами и дорогой мебелью обставлять, а люди с деньгами придут ко мне со своими душевными терзаниями. На деле же мой диплом означал «преподаватель психологии, социальный психолог» — то есть дорога вела либо в школу за мизерную зарплату, либо в отдел кадров какого-нибудь завода, который вот-вот развалится. Ну или в силовые структуры на такую же мизерную зарплату. В 90-е мы все, как стадо, рвались стать экономистами, психологами, юристами — казалось, диплом с такой надписью сам по себе кошелёк наполняет. Потом-то поняли, что одного диплома недостаточно, далеко недостаточно, чтобы зарабатывать нормальные деньги. Помню я, как сосед по этажу, Колян, с семью классами образования, уже на старой «Таете» ездил, а я с корочкой о высшем образовании еще долго ездил на автобусе. Гораздо важнее оказалось умение вертеться, чуять конъюнктуру и не гнушаться той работы, которую наша интеллигентная прослойка с презрением называла «купи-продай».

Теперь я, по крайней мере, знаю, каких ошибок мне не стоит совершать. Многие в конце девяностых, вот как мои однокурсники, еще не осознали главного: что теперь нам придётся жить в стране, которая, в отличие от Советского Союза, не даст тебе ни квартиры, ни гарантированной работы, ни какого-то хотя бы минимального и устойчивого благополучия. Государство махнуло рукой на своих граждан: «Крутитесь как хотите». Вот поэтому теперь главное для меня — это заработать деньги, и желательно побольше, и желательно быстро, но без фанатизма и криминала. Потому что деньги — это не просто шмотки и бухло, это определенная свобода. Свобода сказать «нет», свобода уехать, свобода не дрожать над каждой копейкой. Моя жизнь уже не будет такой, как у моих родителей, которым государство дало квартиру, точнее, хороший дом в деревне, и работу, которая могла обеспечивать семью долгие годы. Мы ни в чем себе не отказывали — каждое лето на море, в Крым или на Кавказ, каждый год — поездка к родственникам по всей стране. Денег хватало на всё. Была стабильность. Скучная, предсказуемая, но надежная уверенность в завтрашнем дне, которой уже никогда у нас не будет. А с развалом СССР всё это рухнуло, и некогда обеспеченные сельские жители стали превращаться в нищих.

У моего же поколения уж точно не будет ни тебе работы на заводе-гиганте, ни профсоюзов, ни очереди на жилье. Придётся полагаться только на себя, на свою смекалку и на умение не пролететь. И вот я опять молодой, без денег и без престижной и денежной работы в будущем, без особых перспектив, кроме как тянуть лямку где-нибудь в офисе за копейки или идти служить в армию, милицию, где тоже работа не сахар, и зарплата курам на смех. Но я кое-что знаю о будущем, и надо придумать, как это использовать, пока память свежа.

Серега и Макс отправились к своим подругам, а я лёг на продавленную кровать с панцирной сеткой и стал вглядываться в потрескавшуюся побелку на потолке, размышляя, что мне делать дальше. О чём я помню, что может оказаться полезным прямо сейчас, в этом 1998 году?

О точных котировках акций, как в фильмах типа «Патруля времени» с Ван Даммом, я, конечно, не знал. Да и для их покупки были нужны стартовые деньги, которых у меня не было —а была только стипендия, да и ту задерживали по два месяца. Помню, был дефолт в 1998 году, курс рубля упал, доллар вырос. Вот только, кажется, это было уже пару месяцев назад. Паника, очереди в банках. Следующий подобный скачок будет в 2008-м, тогда доллар вырастет с примерно 25 до почти 36 рублей за ночь. Но пока это знание абстрактное, на нём не заработаешь еще лет десять.

Что же мне приходит на ум в качестве будущего источника дохода? Биткоины. Да, это, безусловно, интересный проект, который превратил многих чудиков в миллионеров и даже миллиардеров. Но, к сожалению, некоторых из них и убили, потому что богатство свалилось на них неожиданно, а навыков защиты своих денег и настоящей защиты от бандитов и мошенников у них не было. Да и до их появления оставалось ещё лет пятнадцать, если мне не изменяет память. Конечно, когда они появятся, я обязательно приобрету их побольше, а до этого момента нужно было как-то жить, и прозябать столько времени на копейки опять очень не хотелось. Жить-то хочется по-человечески — не в общежитии, где уже штукатурка с потолка сыплется, а в нормальной квартире, есть хорошую еду, проводить лето не в огороде и на сенокосе, а где-нибудь за границей.

Сколько я себя помню, в моей взрослой жизни мне постоянно требовались деньги, хотя я не испытывал такой лютой нужды, как многие в то время, многим приходилось впроголодь сидеть или детей было не во что одеть. Мне удавалось подрабатывать, но всё с большим трудом, потому что я всегда стремился работать честно и не участвовать в откровенных махинациях. Однако, как показывает опыт, на честности, увы, не разбогатеешь. Нужна была своя маленькая, но верная схема для зарабатывания денег.

Я начал вспоминать события своей жизни, как киноплёнку, листая самые яркие и запоминающиеся моменты. Это были конец 90-х и самое начало 2000-х. Компьютеры, которые тогда были редкостью… Интернет-кафе… Пивные палатки… Строительный бум…е. Ну да ладно, утро вечера мудренее, как говорили наши предки. Подумаю еще завтра на свежую голову, а сейчас мне нужно поспать, я чувствовал, что устал от впечатлений за сегодняшний день.

На следующий день, вечером, мы с пацанами вышли из общежития и направились к девятиэтажке, которая была единственной высоткой в этом городе.

Там, за гаражами, находилась небольшая площадка, где должна была состояться «стрелка». Мы собирались встретиться с представителями местными «порядочными», то есть с приблатненными, про которых еще чуть позже с иронией будут говорить «думает, что сидел».

Это были подростки от двенадцати до семнадцати лет, которые стремились жить по «зоновским» понятиям, их начинали привлекать красивыми сказками о воровской жизни те, кто уже вышел из тюрьмы. Но с ними всегда приходил хотя бы один старший. Постоянные наезды на студентов со стороны мелкой пехоты «Общака» были постоянными. Неискушенному человеку могло показаться, что это просто подростковые разборки, но на самом деле всё было очень серьёзно. Дело в том, что у нас, молодых студентов, не было другого выбора, кроме как присоединиться к одной из групп: либо к этим «порядочным», которые были пехотой криминального мира, либо становиться спортсменами и держать оборону, не давая себя в обиду. Тем, кто до института занимался спортом, было проще, нужно было просто пойти дальше заниматься на секцию борьбы, карате или бокса и продолжать им заниматься. Тогда давать отпор этим приблатненным было намного проще, наезжать по беспределу на того, кто занимается в бойцовской секции, порядочные опасались, потому что на помощь подтягивались другие, более серьезные бойцы или даже сами тренера.

Интересно, что такая ситуация, когда спортсмены противостоят общаковским, была не частым явлением, в отличие от Биробиджана, у большинства молодых парней на Дальнем Востоке не было альтернативы, кроме как вступать в группировку «Общак». В большинстве городов даже те, кто занимался карате и боксом, тоже подчинялись «Общаку». В этой преступной организации, которая контролировала весь Дальний Восток и половину Сибири, была жёсткая иерархия и влияние во всех сферах жизни.

Малолетки, которые приходили в общак, провоцировали нас на конфликт, чтобы старшие могли вмешаться. Это были мелкие провокаторы, которых трудно было назвать даже пехотой. Если бы взрослые бандиты начали напрямую заставлять студентов работать на себя, милиция бы уже не смогла делать вид, что ничего не происходит, потому что бы поднялся общественный резонанс. Поэтому общак действовал хитро, отправляя к нам пацанов нашего возраста, чтобы со стороны казалось, будто взрослые блатные тут не при делах. Основной задачей приблатненных молодых парней было попытаться кого-то запугать и заставить работать на местный филиал общака, зацепившись за любой косяк, сделать студента должником.

В Биробиджане студентов из деревень принуждали, применяя обман или запугивание, привозить из дома коноплю, каннабис или, как его называют в просторечии, «смолу». В некоторых частях Еврейской области она, как и в моем родном селе, росла просто в огромных масштабах, несмотря на то что власти её постоянно пытались истреблять. За литр смолы можно было приобрести подержанную иномарку или даже микроавтобус, а за три литра предлагали подержанную Toyota Land Cruiser. На торговле коноплей можно было заработать целое состояние (если, конечно, останешься живой), а мы всего лишь хотели учиться и не сталкиваться с проблемами, такими как нападения из-за угла или воровство в наших комнатах, когда мы ушли на пары.

Я оглядел нас: мы были одеты в спортивные костюмы. В двадцатые годы двадцать первого века, увидев нас, народ покатился бы со смеху, но тогда одеваться по-другому мы не могли. Вещи покупали на китайском рынке, качество было ниже плинтуса, но альтернативы у нас не было. Мало у кого было достаточно денег, чтобы отправиться в Хабаровск и приобрести костюм в дорогом бутике, но один такой спортивный костюм обошёлся бы в годовую зарплату наших родителей.

Сейчас даже смешно об этом вспоминать, но оделись мы в спортивные костюмы и кроссовки, несмотря на то что было прохладно, ещё потому, что так мы подчеркивали свою принадлежность к группировкам спортсменов.

Когда мы стояли на площади, я оглянулся и заметил, как в общежитие входит группа молодых пацанов возраста чуть постарше нас. Их было человек десять, и все они выглядели как матерые спортсмены, но я их лично не знал.

— Это ещё кто? — спросил я, удивившись. — Это Лёха «Косой» со своими пацанами! — ответил Серега. Я начал вспоминать, кто такой Лёха «Косой». Да, вспомнил! Видел его пару раз. Интересный парень, здоровый, занимался карате. Он был чемпионом Дальнего Востока в тяжелом весе, хотя ему было всего 19 лет. Косым его прозвали из-за того, что у него косил правый глаз. Правда, назвать его «Косым» в лицо никто бы не осмелился по понятным причинам.

— Что они здесь делают? — спросил я.

— Когда мы сообщили старшим о возможной опасности, они прислали Лёху. Он должен был оставаться в засаде на случай непредвиденных обстоятельств. Если бы нас начали мочить, он бы вмешался, — с хитрой усмешкой сказал Серёга.

— У них в сумках биты, — тихо, но многозначительно добавил Макс.

Это уже серьёзно, раз каратисты взяли с собой биты.

Насколько я помню, мне никогда раньше не приходилось участвовать в таких разборках. Мы делали это не от безделья или хулиганских побуждений, а потому что нам нужно было как-то выживать. Мы понимали, что если уступим, то будем вынуждены подчиняться блатным. Это были 90-е годы, когда молодые парни и девушки часто оказывались лицом к лицу с огромными преступными группировками. Для многих это закончилось трагически.

— Вон они, — сказал Макс, кивнув головой в сторону двух показавшихся иномарок.

К нам подъехали две машины: старая Toyota Mark II с помятым крылом и не менее ушатанная Toyota Corolla. Из машин неторопливо вышли несколько человек. Они были одеты в чёрные куртки-парки, а на головах у них были норковые шапки. Эти шапки они носили как униформу. Все приблатненные в те годы старались одеваться в черное, стараясь этим подчеркнуть свою черную масть. Спустя годы это будет казаться не менее смешным, чем наши китайские костюмы с китайского рынка. Первым у них вальяжно шел в нашу сторону пацан с прыщавым лицом, но преисполненный чувства собственного авторитета. Остановившись в метре от нас, он окинул нас высокомерным взглядом.

— Вы из общаги? — спросил он. — Кто у вас старший?

— Ты говори, чего хотел, а мы послушаем, — сказал ему Макс.

— Хочу увидеть того, кто наших парней избил.

— Ну, я им по шее дал! — ответил Виктор, выходя вперёд. — И что дальше?

— Почему ты на них набросился? Что они тебе сделали?

— Я шёл по коридору, никого не трогал. Вдруг навстречу вышли эти двое поциков и толкнули меня плечом, явно специально. По их мордам и глазам я увидел, что они накуренные! Я спросил их, что они тут забыли, а они начали мне грубить. Потом я вспомнил, что это те самые уроды, которые приходили к тому парнишке-первокурснику, который две недели назад повесился. Парнишка этот хвастался нам, что нашёл здесь друзей и общается с порядочными людьми, то есть с вами, но перед тем как повеситься, он проговорился, что он оказался должен вам много денег за какой-то косяк, который, наверное, вы сами придумали. И его заставляют отработать это всё тем, что он будет из дома возить вам коноплю. Вот я им и настучал по башке, чтобы не грубили и по жизни не терялись!

— А ты чего такой борзый? — спросил удивленно этот "порядочный".

— А ты даже не сказал, кто ты вообще? Я тебя не знаю! С кем мы разговариваем?

— Значит, ты не знаешь, кто я, — ухмыльнулся он. Стоявшие за ним приблатненные высокомерно начали посмеиваться.

— Я отвечаю за этот район, — сказал он таким тоном, будто бы все, кто это слышал, должны просто клясться перед ним из преклонения к его статусу.

— И что дальше? — сказал Валера. — Эта драка — моё личное дело и дело этих пацанов. Они бы лучше спортом занимались, чем бегали на общак, мелочь сшибали. А то на словах такие герои были, а как получили по морде, сразу побежали ябедничать. И толпу с собой привели, — сказал он, глядя на них.

— Ты был неправ и должен за это ответить.

— А в чем он неправ? — вмешался в разговор Серега. — Ваши пацаны нарывались на драку и получили то, что хотели! Это им предъявить можно за то, что они напали двое на одного. Просто это повод для вас опять наехать на кого-нибудь из общаги. И всегда любой разговор у вас разговор сводится к одному и тому же. Ты куришь коноплю, выращиваешь коноплю или продаёшь её? Вам нужна конопля, вот и всё. Ваши разговоры о справедливости — оставьте для своих малолеток. Мы живём в общежитии уже не первый день, и ваши шныри приходят к нам почти каждый день.

Мы их отшиваем, но тут же появляются другие. Это уже начинает сильно раздражать. Поймите, мы не собираемся присоединяться к вашему движению и не позволим вам "запилить свои ноздри" в общагу.

— Вы совсем страх потеряли. Вы же деревня, вы «кресты»! А это наш город! — сказал худощавый пацан из приблатненных, который стоял рядом с «ответственным за район».

— Вы совсем страх потеряли. Вы же деревня, вы «кресты»! А это наш город!

Тут я уже не выдержал.

— И что, что мы из деревни, а вы из города? Чем ты выше или лучше нас? Ты что, строил этот город или купил его? Ты просто здесь родился, и то это заслуга не твоя, а твоих родителей?

Вы корчите из себя крутых, но не учитесь и нигде не работаете, вы чем живете? А я скажу вам, вы сидите на шее у своих родителей, это они вас кормят! Правильно, вот и вся ваша крутизна и авторитет.

Поэтому вы и нападаете на студентов? Первокурсники, например, вообще ещё несовершеннолетние. Если вы такие крутые, почему бы вам не поехать и не попробовать наехать на азербайджанцев, которые держат ларьки на рынке? Или зайдите в управление СОБРа и скажите им, что они неправильно живут, что быть ментом — это стремно. Посмотрим, что с вами будет через пару минут. Поэтому не надо тут рассказывать, какие вы страшные.

Пацан, который назвался «ответственным за район», старался сохранить невозмутимое выражение лица, но было видно, что сказать ему нечего. Еще попытавшись минут десять что-то нам пояснить, чтобы сохранить лицо, он вместе со своими прихвостнями сел в машину и уехал, пообещав нам напоследок большие проблемы.

Мы с пацанами зашли в общагу, нас встретил Лёха Косой. «Как всё прошло?» — спросил он, обращаясь к Максу и Серёге.

— Нормально! Витька мы в обиду не дали! Они его нагрузить хотели, чтобы он им коноплю возил! Всё как обычно! Хотя это их пацанчики виноваты! Решили Витьке люлей навешать, двое на одного! Витьке таких уработать — плевое дело!

Леха Косой и его парни попрощались с нами и ушли.

— Ну ты удивил меня! — сказал Серёжа. — Круто ты им задвинул! Этот ответственный даже не знал, что и ответить.

Да я недавно понял, что мы всё пытаемся говорить с приблатненными на их языке, а если разговаривать без использования их жаргона, они теряются, потому что мыслят шаблонно.

Макс с Серегой с удивлением переглянулись.

— Это ты на своем факультете социальной психологии так наблатыкался?! Нехило вас там обучают! — сказал Серега.

— А я еще думал, что нам дают ненужные в жизни знания! — хлопнул меня по плечу Максим.

Пацаны возбужденно обсуждали стрелку, а я пошел в комнату — теперь можно как следует подумать, как жить дальше и как применить свои знания о будущем.

Глава 2

Мне казалось, будто я родился заново — в теле, где ничего не болит, где спина не ноет, а колени не скрипят при резком движении. Я ходил на пары, впитывал лекции не потому, что надо, а с каким-то жадным, физическим наслаждением от работы собственного мозга — ясного, быстрого, не затуманенного годами усталости. Встречался с девчонками в общежитии, и их смех, их глупые споры о музыке и бесконечные разговоры о будущем звучали для меня не как фон, а как самая важная симфония. Второй раз освятить свою молодость — это не просто непередаваемые ощущения. Это дар, который не имеет цены. Только прожив полвека на этой планете, начинаешь по-настоящему ценить такие простые вещи: легкость в теле, когда ничто не мешает взбежать по лестнице; ясность мысли по утрам; то самое юношеское чувство, будто все дороги открыты и впереди — целая вечность. И я ловил себя на том, что просто радуюсь тому, что у меня ничего не болит — ни на погоду, ни после быстрой ходьбы, ни от долгого сидения за учебниками.

Так, в этой странной смеси мудрой отстранённости и юношеской непосредственности, пролетела зима. Снег растаял, как всегда растает — грязно, неохотно, обнажая прошлогоднюю траву и забытый мусор. Конец апреля в Биробиджане — это было особое, переходное состояние. Самый дождливый и самый грязный сезон. Город оттаивал, и вместе с талым снегом на поверхность поднималась вся накопленная за зиму грязь. Улицы, особенно в районе рынка и частного сектора, превращались в месиво из жидкой черной каши и хлюпающих, непроглядных луж, растянувшихся через всю ширину проезжей части. На верёвках, натянутых между домами, апатично болталось выстиранное бельё, которое, казалось, уже смирилось с тем, что никогда по-настоящему не высохнет в этой сырой прохладе.

В одно такое утро, когда небо висело низко и пепельно, я оделся. Надел свою зимнюю куртку на синтепоне — в такую погоду она была в самый раз, — проверил карманы. В одном нащупал ключи, в другом смятые бумажки — рублей сорок, не больше. Деньги на мелкие расходы: на проезд, на булку хлеба, может, на стакан семечек. Но сегодня меня потянуло на рынок. Мне вдруг страстно захотелось не магазинного, а настоящего, пахнущего жизнью. Я любил иногда побаловать себя — выпить кружку парного молока, купить немного зернистого, чуть кисловатого домашнего творога, густой сметаны, ложка которой была похожа на мягкое масло. Я знал, что на рынке всё это ещё было в изобилии. Девяностые ещё не добили мелкое хозяйство. Бабушки, многим из которых давно перевалило за семьдесят, всё ещё держались за своих коровушек, за своих коз — это была их пенсия, их опора и смысл. Они привозили сюда, в этот шумный и вечно пахнущий жизнью базар, свои скромные товары и продавали их недорого, по человеческим, доступным ценам. Я смутно помнил из своего будущего, что лет через десять таких бабушек на рынке почти не останется. Их вытеснят аккуратные холодильники с фабричной продукцией в ярких упаковках. Она будет дешевле, удобнее, но молоком пахнуть не будет. Она будет пахнуть стерильностью, пластиком и пальмовым маслом.

Я решил пройти пешком. От общежития до рынка было не больше километра — путь, который я в свои восемнадцать проделывал не задумываясь. Дорога шла через лужи, приходилось петлять и прыгать с кочки на кочку, но это даже доставляло какое-то мальчишеское удовольствие. Наконец я зашёл под навес крытого рынка, где царил свой, особенный микроклимат. Воздух был густой, насыщенный запахами — свежего укропа и лука, тёплого дерева от ящиков, влажного опила, кисловатого духа квашеной капусты и, конечно, молока. Здесь, в этом ряду, торговали деревенской продукцией. Я замедлил шаг, проходя мимо прилавков с вязаными носками, глиняными горшками и мешками с картошкой, пока не вышел на «молочную» линию. Бабушки сидели на складных стульчиках, закутанные в платки, рядом с ними стояли бидоны и эмалированные кастрюли, прикрытые чистыми тряпочками. Я выбрал одну, чьё лицо показалось мне особенно добрым и уставшим, и подошёл к её нехитрой торговой точке.

— Почем у вас литр молока, бабушка?

— Литр с банкой одиннадцать рублей, если банку литровую взамен мне дашь, то восемь рублей.

— Я прямо тут выпью, — сказал я продавщице, отдавая ей восемь рублей.

Молоко оказалось прохладным и жирным, с едва уловимым запахом сена. Я за пару заходов осушил литровую банку, чувствуя, как по пищеводу растекается знакомое с детства тепло. Возвращая пустую стеклянную тару бабушке, я поймал её пристальный, оценивающий взгляд.

— «Парень, ты, видать, из деревни, раз так молоко-то уважаешь», — удивленно сказала бабушка-торговка. Это было правдой. Пусть я и был студентом городского института, корни мои были крепко врыты в землю дальневосточной деревни. Я сам с семи лет доил козу, а с десяти лет начал доить корову и ухаживать за многочисленными животными. Такое детство было у всех моих сверстников в деревне. Немного подумав, я еще купил у этой бабуси за десять рублей двухсотграммовый стакан сметаны.

Теперь эта сметана, густая и желтоватая, в бумажном одноразовом стаканчике, завёрнутом в кулёк из газеты «Биробиджанская звезда», отягощала карман моей куртки. Я вышел с рынка на улицу Шолом-Алейхема. Биробиджан осенний 1998-го был серым, выцветшим, но полным странного, лихорадочного движения. Крики торговцев, гул множества «Жигулей» и подержанных иномарок, которые пригнали из Японии, запах выхлопных газов машин и жареных чебуреков.

Когда я прошел мимо кабака под названием «Конкорд», я остановился и стал вспоминать, что мы с друзьями иногда посещали этот кабак. Обстановка там соответствовала концу девяностых годов, когда клиенты были еще не избалованы сервисом. В просторном помещении бара стояли деревянные добротные столы и лавки со спинками. Мебель была прикручена к полу, так как драки в кабаках были обычным делом, и в этих драках стулья часто использовались как холодное оружие. Меню кабака было рассчитано на разношерстную публику, которая обитала на рынке в конце девяностых: водка, свежее пиво, изготовленное на местном пивном заводе, и на закуску, наверное, всё, что раньше подавали в советских столовых: от котлет и борща до различных салатов и соленых огурцов. И цены были довольно приемлемые, поэтому даже мы, студенты, могли по случаю захаживать в этот бар. На меня нахлынул приступ ностальгии, я стоял и вспоминал события, которым только ещё предстояло произойти. И тут меня словно ударило током, потому что я вспомнил один интересный случай, который произошел в этом баре «Конкорд».

Я четко помнил, что это произошло в две тысячи втором году, когда я был в преддипломном отпуске и готовился к госэкзаменам... И к нашему столу подсел тот парень — кажется, его звали Сашка. Не близкий друг, а так, знакомый из института — высокого роста, спортсмен, крепко сбитый, всегда в хороших, по тем временам, вещах: кожаная куртка, джинсы «Levi’s», которые тогда были диковинкой. Разговор тек вяло, пока он не махнул официантке и не заказал нам не пиво, а несколько бутылок шампанского. Для нас, студентов, живших на то, что пришлют родители из дома и редкие подработки, это было жестом неслыханной щедрости. К тому же совсем непонятным расточительством. Бутылка шампанского стоила почти сто рублей — немалые деньги по тем временам. Целая повышенная стипендия в нашем институте.

Мы, конечно, здорово удивились, ведь мы с Сашкой даже не были друзьями, а виделись всего пару раз. А тут он с чего-то угощает нас дорогой выпивкой.

— Откуда такие бабки, Саня? — не выдержав, удивленно спросил его Серега, настороженно глядя на него, потому что в девяностые порою спрашивать о доходах у серьезного парня было порою очень опасно. — Ты что, барыг обдирать начал?

Сашка серьезно посмотрел на нас и молча засунул руку во внутренний карман куртки, достал из него серебряную монету, показал нам, а потом положил её на стол. — Мы нашли клад из более чем ста серебряных монет, каждая из которых стоит около пятидесяти долларов. Там в лесу остались мои ребята, которые продолжают копать дальше. — с хитрой усмешкой сказал нам Саня. — Вы, кстати, вроде же из Октябрьского района?... Вот там, в ваших краях и нашли! Мы пацанами сидели какое-то время молча, изумленно глядя на монету, даже забыли про халявную выпивку. Если бы не эта монета, мы бы, наверное, не поверили в его слова. Молодёжь в то время в основном промышляла откровенным криминалом. Даже те, кто учился в педагогическом институте, часто приторговывали не только наркотиками, но и оружием. А найти клад — это было что-то из области сказок! Если бы не эта серебряная монета, мы бы никогда не поверили в существование клада. Сашка был очень серьёзным парнем, городским, он серьёзно занимался боксом, кроме того, имел связи в криминальном мире города, и шутки с ним были плохи. Поэтому он не боялся показать нам свои монеты, опасаясь, что кто-нибудь попытается их у него отжать. Если бы кто-то в городе попытался нагрузить Сашку на деньги, это бы плохо закончилось даже для серьёзных бандитов.

Я стоял перед кабаком «Конкорд», расположенном на рынке в Биробиджане, и вспоминал то, что еще не произошло. В городе было несколько таких кабаков с названием «Конкорд». Ещё у фирмы «Конкорд» была своя маленькая пивоварня, где варили свое пиво, которое было намного вкуснее современной «Балтики» или другой ерунды. Глядя на кабак, я думал, что я же еще нахожусь в 1998 году, а Сашка со своими корешами найдет клад в две тысячи втором году. Это означало, что в настоящее время сокровище скрыто в земле и ждёт своего хозяина. А может быть, теперь я стану тем, кто его найдёт? Ведь в то время никто не знал об этом кладе. Оставалось только придумать, как его откопать в тайне от всех. Почему я был уверен, что смогу найти клад, хотя Саня по понятным причинам нам не рассказал о месте, где он был зарыт, даже приблизительно? А потому что я в будущем случайно узнал точное место, где были зарыты серебряные монеты, спустя годы после того, как этот клад нашли!

Я вспомнил один случай, который произошел со мной через десять лет после того, как я получил диплом и покинул стены института. За плечами у меня была срочная служба в армии, потом служба в колонии строгого режима инспектором, я часто менял работу в городе и вот уже несколько лет работал оперуполномоченным в Хабаровске. Я был в отпуске, приехал в свое родное село, движимый ностальгией и желанием повидаться с друзьями детства. Я вылез из такси, на котором доехал от райцентра, автобусы в мое село в две тысячи десятом году уже не ходили. Я стоял на пыльной грунтовке, которая вела в мою родную деревню. Как раз рядом с выцветшим знаком с названием села «Екатерино-Никольское». И смотрел на свою родную деревню. Вернее, в то, что от неё осталось. После того как я закончил институт, моим родителям посчастливилось уехать в пригород Хабаровска, там в бывшем заброшенном военном городке давали квартиры тем, кто шел работать в местное ЖКХ, отец был хорошим специалистом, и его с удовольствием взяли. С тех пор приезжать в деревню мне было незачем, родственников здесь больше не осталось.

Деревня медленно, но верно умирала. Многие села вокруг уже просто начали совсем пустеть. Для деревни роковыми были не девяностые годы, а двухтысячные, именно в начале двухтысячных русская деревня прошла точку невозврата. Это было видно невооружённым глазом. Окна многих домов зияли чёрными слепыми глазницами, крыши провалились, а многие палисадники и огороды давно поглотила крапива. Когда-то в селе постоянно слышались крики коров и ржание лошадей, гул тракторов и грузовиков, а сейчас стояла густая, звенящая тишина, нарушаемая только криком одинокой сороки да скрипом флюгера на коньке ещё жилого дома. Воздух пах не навозом и дымом из труб, как в детстве, а сырой землёй, прелью и забвением.

Тогда летом меня позвали на встречу одноклассников. У некоторых в деревне еще оставались родственники и родители. Нас из класса собралось немного. Денис, хоть и учился в нашем классе лучше многих, теперь служил прапорщиком в военной части в Хабаровске и был в принципе доволен, как устроился в жизни. Рома водил бензовоз, и Андрей Овчинников был местным «Шеришом», то есть участковым. Мы договорились встретиться по-деревенски, на природе. Денис, который здесь чаще всех бывал, договорился с местным охотником, дядей Мишей. Тот согласился отвезти нас на своём стареньком, но бодром «ГАЗ-57» в одно «красивое местечко» на берегу Амура.

Дядя Миша, сухонький жилистый старик с лицом цвета опавшей листвы, погрузил нас вместе с рюкзаками, мангалом и ящиком провизии в кузов, и мы поехали, любуясь окружающей природой и радуясь, что есть возможность видеть лица, которые являются частью твоего детства, самой славной поры нашей жизни.

Мы рассказывали друг другу новости за те прошедшие несколько лет, что мы не виделись, вглядываясь в мелькающие стволы сосен и лиственниц. Через час езды по лесным дорогам, по которым можно было проехать только на таком транспорте, мы выехали на высокий обрывистый берег Амура. Вид захватывал дух даже у нас, родившихся в этих местах. Широкая, мощная, свинцово-холодная река катила свои воды. На том берегу, в лёгкой дымке, угадывались очертания китайских сопок. Здесь, на небольшой поляне, огороженной от ветра стеной деревьев, мы и разбили лагерь.

Дрова, костёр, мангал. Запах дыма и жарящегося мяса смешался с речным и хвойным воздухом. Коньяк, привезенный из города, уже пошёл в ход. Сначала пили робко, по стопочке для разгона, потом — свободнее, под байки и воспоминания. Говорили о школе, об учителях, об службе в армии. Говорили о том, кто где и как устроился в этой жизни, и о том, как всё изменилось на нашей родине.

Коньяк развязал языки и придал легкость беседе. И когда наступила пауза, заполненная лишь треском поленьев и далёким всплеском рыбы, я, глядя на огонь, вдруг сказал: — А помнится, был у нас в институте один парень, Сашка… Крепкий такой, боксёр. В две тысячи втором угощал нас с пацанами шампанским...

Я рассказал им ту историю про внезапную щедрость, про серебряную монету, холодную и тяжёлую в ладони. Про клад из сотни таких монет, который Сашка и его компания якобы откопали где-то в лесу.

— Ты хочешь сказать, что у нас в районе где-то в лесу нашли настоящий клад? — флегматично выдохнул Ромка, переворачивая шашлык. — Ты насмотрелся голливудских фильмов, а теперь нам по ушам ездишь. Бред сивой кобылы! Ты еще в школе фантазером был! Но я заметил, как Андрей Овчинников, сидевший напротив, медленно поставил свой пластиковый стакан на колоду и хитро, хитро прищурился. Андрей после армии пошёл в милицию. Служил где-то в области опером, а потом, лет пять назад, «вернулся на родную землю» и стал участковым в нашем и соседнем сёлах. Дослужился до капитана. От него веяло спокойным нажитым опытом и знанием того, про что не знают обычные люди.

— Голливуд тут ни при чём, — тихо, но чётко произнёс Андрей. Его голос притихший костёр и шелест реки. — Про того Сашку я, конечно, не знаю. А вот про клад скажу я вам, братцы… Это не байка!

Мы все на него уставились. Даже дядя Миша, кипятивший чай у костра, приподнял голову. — Ты шутишь, Андрюха? — недоверчиво спросил Денис. — Не шучу, — он потянулся за сигаретой и, взяв головешку, прикурил от уголька. — Две тысячи второй год, как раз в конце апреля. Я тогда стажёром был, зелёным пацаном в погонах рядового... Так вот... Прямо ко мне домой заявились двое местных охотников. Волнуются такие! Говорят, видели в лесу, в районе старой Китайской просеки, мужиков с лопатами. Сразу понятно, что они не лесники и не геологи. Какие-то молодые парни, морды у всех бандитские, бошки бритые, и явно все не местные. Копают что-то и по сторонам озираются, и вообще подозрительно себя ведут. И происходит это всего в паре километров от границы с Китаем, мужики подумали, что вдруг эти копачи — диверсанты иностранные, мало ли что!

Андрей сделал затяжку, выпустил дым в прохладный воздух. — Мы тогда с наставником, старшим лейтенантом Волковым, сели в «буханку» и поехали по этой наводке. Дороги той, по которой мы сегодня ехали, ещё не было, пробирались по целине, чуть не увязли. Нашли то место, про которое охотники рассказывали. Оно было… Всё перекопанно. Всё в глубоких ямах. И рядом костёр и палатка. Мы никого не застали, но видно было, что люди ушли в лес совсем недавно, видимо, когда услышали звук подъезжающей машины.

— А как ты узнал, что они клад нашли? — не удержался я. — Мы обыскали вещи в палатке и нашли шесть серебряных монет... Каюсь, мы их забрали себе и поделили их со старлеем, с которым я приехал, получилось как раз по три монеты на брата.

Мы с интересом слушали одноклассника, раскрыв рот, а он тем временем продолжил:

Уже начинало темнеть, а из леса никто так и не вышел, мы поняли, что за нами наблюдают издалека и всё равно не выйдут из леса, пока мы не уедем. Если у них и были еще с собой серебряные монеты, то они, скорее всего, забрали их с собой. Мы сели в «буханку» и уехали, приехать снова смогли только через два дня, пошли пешком, оставив машину в паре километров от того места, надеялись этих кладоискателей на этот раз врасплох застать. Но, как говорится, от них и след простыл, видимо, они выкопали всё и просто свалили оттуда.

Наступила тишина. Даже река словно притихла. Моя история из кабака 1998 года обрела продолжение и перестала быть студенческой легендой. И, как оказывается, всё произошло здесь, в этом лесу, в паре километрах от того места, где мы сидели.

Коньяк был допит, шашлыки съедены. Нас разбирало любопытство, подогретое алкоголем и тайной. — Андрей, а ты… место это помнишь? — осторожно спросил я. Участковый посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом усмехнулся. — А что, кладоискателем захотел стать? — Он помолчал, глядя на тлеющие угли. — Ладно, чёрт с вами. Место это, считай, рядом. Километра три вверх по течению, не больше. Если хотите, пройдемся, заодно протрезвеем чутка... А то бухло уже в рот не лезет.

Мы потушили костёр до последней искры, собрали мусор и пошли вдоль берега по узкой звериной тропе. Лес был старым, могучим, некоторые деревья еще помнили наших прадедов, забайкальских казаков, которые защищали границы от китайских разбойников «хунхузов». Андрей шёл впереди, безошибочно находя путь. Через сорок минут он остановился перед огромной, давно погибшей сосной, рядом с которой из земли торчал огромный гранитный камень, больше похожий на небольшую скалу. — Вот этот камень и есть ориентир, — сказал Андрей. — Прямо от него шагов двадцать вглубь леса.

Мы вскоре вышли на небольшую поляну, которую с первого взгляда и не отличишь от остального леса. Но если присмотреться… Земля здесь была иной. Рыхлой, бугристой, будто её когда-то перелопатили, а потом слегка прикрыли дёрном и временем. Росли здесь не высокие деревья, а молодая поросль ольхи и берёзки — пионеры на нарушенной почве. Следы раскопок десятилетней давности были заметны даже для неопытного глаза, глубокие ямы в полтора метра глубиной ещё не полностью осыпались и были хорошо различимы на поляне.

— Здесь у них стояла палатка! — Андрей ткнул ботинком в неприметный холмик у самого основания валежника. — Самое интересное, как они вообще узнали, что здесь клад зарыт?

— А куда ты эти монетки-то дел? А крахабор? — язвительно спросил участкового одноклассник Рома. Они были с Андрюхой друзьями не разлей вода даже спустя годы, прошедшие после школы, но Рома никогда не упускал момента подколоть своего друга.

— Продал! Через пару месяцев после того случая! Срочно деньги были нужны! — махнул рукой Андрюха. — Ну что, убедились? Пойдем назад, а то уже темнеет, пора домой возвращаться.

Я стоял и смотрел на эту землю. На эти бугорки, заросшие мхом и брусничником. Здесь. Именно здесь в 2002 году тот самый Сашка с товарищами откопал клад, как он сказал, более ста серебряных монет. Нам оставалось только завидовать такой удаче. Удивляться нечему, деревня моя стояла на древнем торговом пути. Ещё в детстве мы находили в огородах и на берегу после паводка обломки старинных глиняных кружек, позеленевшие пуговицы от мундиров, а однажды мне даже попался наконечник стрелы, зазубренный и чёрный от времени. А вот клады мне или кому-то из знакомых не попадались.

И теперь, вспоминая эту встречу одноклассников, которая произойдет в будущем, я стоял на биробиджанском рынке в 1998 году, с бумажным свёртком остывшей сметаны в кармане, я вдруг ощутил это знание не как абстрактную информацию, а как физический удар. По спине побежали ледяные мурашки, от копчика до затылка.

А ведь сейчас, в 1998-м… Клад всё ещё там. Нетронутый, не найденный никем. Лежит в сырой, холодной земле под корнем старой сосны, недалеко от большого камня. Знание жгло изнутри, как раскалённый уголёк, проглоченный вместе с шашлыком на том самом пикнике, который ещё даже не состоялся.

Стоя на биробиджанском рынке в 1998-м, я вдруг почувствовал, как по спине пробежали мурашки. А сейчас, в 1998-м… он всё ещё там. Лежит и ждёт того, кто его откопает.

Но как его выкопать незаметно? Я был студентом-первокурсником, без машины, без серьёзных инструментов, без опыта таких «экспедиций». Да и одному лезть в глухомань, в район, где и медведи водятся, и люди не слишком приветливые, это почти самоубийство. Как выкопать клад, не привлекая внимания? В тех местах часто бродят охотники и браконьеры! А сейчас, в конце девяностых, еще и контрабандисты. Как потом незаметно сбыть золото? Хрен с ним, как его сбыть, я подумаю потом, сейчас надо думать, как его достать из земли и остаться живым и незамеченным.

Я направился к остановке, забыв про пакет со сметаной в кармане.

Войдя в переполненную маршрутку, я сел на свободное место. В салоне царила напряжённая атмосфера: два пассажира, один из которых был явно пьян, а другая — сварливая пожилая женщина, громко спорили. В этой суете я продолжал размышлять о своём плане. Прежде всего, мне нужно было точно вспомнить, где был спрятан клад. Я решил, что необходимо найти это место как можно скорее, в 1998 году, чтобы убедиться, что никто его не потревожил, и разузнать всё, что можно.

Внезапно автобус резко дёрнулся, и я едва удержался на ногах. Я пришёл в себя и увидел, что, задумавшись, я чуть не проехал свою остановку.

Я вышел из автобуса на пронизывающем осеннем ветру. В кармане стакан со сметаной напоминал о простой земной реальности. Но в груди уже разгорался другой, азартный огонь. Огонёк предстоявшей авантюры. Надо не упустить возможность, которая больше никогда не повторится. Я посмотрел на свои потрёпанные джинсы и дешёвые кроссовки. «Ну что ж, — подумал я, направляясь к телефонной будке. — Похоже, приключений на свою задницу мне всё-таки не избежать. Но на этот раз я имею желание прожить свою жизнь, стараясь действовать в своих интересах».

Я с нетерпением ждал, когда наконец придет весна. Надоедливый, почерневший за зиму снег в палисадниках Биробиджана превратится в звонкие ручьи, а воздух утратит свой лезвийный январский холод. Помнится, в молодости в это время, на третьем курсе пединститута, ближе к концу учебного года, я уже изрядно соскучился по общаге — по ее вечному чаду в коридорах, скрипу дверей и бесконечным чаепитиям в кухне на девятом этаже, откуда открывался унылый вид на промзону. И вот, снова вернувшись в эту кипящую студенческую жизнь после каникул, я чувствовал прилив странной радости. На дворе стоял уже май, пахло тополиным пухом и горячим асфальтом. Предстояла зачетная неделя, потом волнительные экзамены — и домой, в родной поселок, к родителям. И наконец-то у меня будет возможность сходить в лес на то место, где должен быть зарыт клад с серебряными монетами.

С деньгами тогда была настоящая беда. Мне хватало ровно на то, что присылали родители на проживание — на хлеб, на макароны, на дешевый чай. Какую-никакую одежду покупали они же. В Биробиджане, на китайском рынке, особо разодеться было не во что. Те яркие, кислотных цветов куртки и джинсы, что там продавали, шили, кажется, прямо в подвалах где-то в Уссурийске, и качество было... такое, будто те самые китайские мастера (если они вообще были китайцами) впервые в жизни взяли в руки иголку и первый раз увидели швейную машинку. Швы на одежде расползались через месяц, молнии заедали, а ткань линяла при первой же стирке.

Теперь же, с высоты своих прожитых лет и знаний, я понимал с жестокой ясностью: нужен или небольшой капитал, или постоянный источник дохода. Диплом о высшем образовании не сулил золотых гор. После института в финансовом плане ничего кардинально не изменится, только я уже не смогу по-честному надеяться на родителей, которые кормят меня сейчас.

Со своей бывшей подругой, которая, можно сказать, встретила меня в этом мире на первой же вечеринке в общаге, мы тихо и без скандалов разбежались. Многие из нас так делали — не привязывались, потому что смутно, но верно понимали: создавать семью, когда нет ни кола ни двора, а главное — вменяемого, просчитанного на пять лет вперед будущего, было не просто непредусмотрительно, а самоубийственно. Любовь любовью, но с ней одной на картошке да в коммуналке далеко не уедешь.

..........................

— К нам подселят ещё одного, — Серёга влетел в комнату без приветствия и сразу выпалил эту новость, плюхнувшись на табуретку, которая от старости заскрипела под его неполными семидесятью килограммами веса.

Я оторвался от книги и приподнялся на кровати.

— Серьёзно? — удивился я. — И кто же к нам заедет? Ты его знаешь?

— Вова Щапов, — ответил Серёга. — Слышал о таком?

— Нет, не слышал, — ответил я.

Серёга махнул рукой, а Макс, стоявший в дверях, и Серёга обменялись странными взглядами.

Меня это насторожило. Я хорошо знал этих ребят, и такие взгляды обычно ничего хорошего не предвещали.

— И что за тип? — я сел на кровати, свесив ноги.

— Честно говоря, тип тот ещё, — Серёга вздохнул и почесал затылок. — Ты, Андрюха, с ним поаккуратнее. Очень уж он мутный пацанчик.

— Из приблатненных, что ли? — я нахмурился, потому что эта публика меня очень раздражала.

— Нет, в том-то и дело, что нет! — вмешался Макс, он зашел почти сразу за Серегой и разувался возле двери. Он сел на подоконник и произнёс: — Он называет себя «нейтральным человеком».

— Это как? — удивился я.

— Говорит, что со всеми в хороших отношениях: и с порядочными людьми, и со спортсменами старшаками, — хмыкнул Макс. — "Нейтралитет" по жизни!

Я рассмеялся:

— Впервые слышу о таком! Это что еще за зверь такой!

— Спроси у него сам, — Серёга развёл руками. — Он будет жить с тобой в комнате. Сейчас многие девчонки к концу года разъехались по квартирам, так что мы будем тусоваться у своих подружек, они одни в комнатах остались.

Макс улыбнулся, наблюдая за моей реакцией:

Смотри, Андрюха был спортсменом, а станешь с ним травокуром!

— Нет, это не для меня, — я покачал головой. — Нам тут ещё приблатнённых не хватало. Хотя, погоди, ты же сказал, что он не из порядочных? Но, говоришь, коноплю курить любит? значит из порядочных!

— Да нет! Он сам постоянно высмеивает этих приблатненных «порядочных». Угорает над этой мелкой шушерой, — оживился Серёга. — Но при этом общается с блатными авторитетами. Говорят, он возит им наркотики из своей деревни. Не продаёт, а просто снабжает блатных авторитетов, чтобы поддерживать с ними связи. Он знает всех шишек из криминального мира нашего города.

— Да ладно, врёт, наверное, — усомнился я, скривив лицо в недоверчивой гримасе

— Нет, это правда, — Макс подошел к окну и сплюнул в открытую форточку (сколько ему говорили, чтоб так не делал). — Он сам хвастался, что его приглашают на всякие сходки. Там авторитетные дядьки из разных группировок не просто общаются, а сначала забивают пару косяков и пускают их по кругу. А Вова у них специалист по этому делу. Привозит из дома качественную наркоту и на стрелках забивает для авторитетов косяки. У него действительно много связей. Это не какие-то мелкие воришки, а серьёзные взрослые дядьки на крузаках. Я сам видел его с такими личностями.

Я удивленно присвистнул.

— Да ладно? Не было печали! А где он учится? — спросил я, уже не ожидая ничего хорошего от такого соседа.

— На подготовительном курсе, — многозначительно ответил Серёга.

— В смысле? — не понял я. — Сколько ему лет?

— Семнадцать только неделю назад исполнилось, он в кабаке как раз проставлялся! — ответил Серёга.

Я опешил. Семнадцать! Даже не местный пацан, а уже связи с криминалом, снабжение авторитетов наркотой, присутствует на серьезных сходках...

— Это что за криминальный талант? Прямо вундеркинд нашего времени? — удивился я искренне.

— Так и есть, — подтвердил Макс. — Ему ещё восемнадцати нет, а он уже в таких кругах вертится! Мы сами видели. Так что ты смотри с ним поаккуратней.

— А если он такой крутой, — резонно заметил я, — зачем ему в общаге-то жить? Мог бы и квартиру снять!

— Да кто его знает, — пожал плечами Серёга. — Он сам из какой-то деревни. Родители у него небогатые, вроде мелкие фермеры. Сегодня приедет, вот сам у него и спросишь!

— Ну ты меня удивил, — пробормотал я, провожая взглядом уходящих пацанов.

Текучка у нас в комнатах была постоянная. Несмотря на то, что народу в общаге жило много и мест не хватало, но постоянно кто-то заезжал, кто-то уезжал, кто-то не уживался с соседями и съезжал через неделю в другую комнату. Я уже привык к этому круговороту. Ладно, посмотрим, что за Вова Щапов.

Вечером, когда за окном уже сгустились синие сумерки и фонарь за окном зажёг свой тусклый оранжевый глаз, дверь распахнулась. В комнату, гремя сумками, завалился парень.

Я посмотрел на него и... удивился.

Среднего роста, смуглый, с какой-то особенной, тёплой смуглотой, будто он только что с южного солнца вернулся. Улыбка — во весь рот, белозубая, открытая. Девкам такие нравятся. Да и взрослым женщинам, наверное, тоже. Взрослые тетки умиляются с таких: «Какой милый мальчик!» Никаким криминальным авторитетом Вова не выглядел.

Хотя в голосе, в разговоре проскальзывали какие-то особенные нотки. Уверенность. Не наглая, не показная, а какая-то глубинная, спокойная. Будто он знает про эту жизнь что-то такое, чего другие не знают.

— Здорово! — Он сгрузил сумки на пол и протянул руку. — Меня Вова зовут. А ты Андрюха, я так понял, да? Спортсмен, слышал. Пацаны про тебя рассказывали.

— Да, так и есть, — Я пожал его руку. Рукопожатие было крепкое, уверенное. — А ты кто будешь?

Я улыбнулся, вроде как в шутку, но на самом деле мне было жутко интересно, что он ответит.

Он усмехнулся, глядя мне прямо в глаза:

— А я человек «нейтральный».

Я чуть не рассмеялся. Настолько это звучало твердо, будто бы он старался постоянно этой фразой подчеркнуть свою жизненную позицию.

— Первый раз такое слышу, — признался я. — Это вообще как?

— А вот так, — Он пожал плечами. — У меня со всеми нормальные отношения. Ладно, давай располагаться. Там разберёмся.

Он выбрал пустующую кровать, напротив моей, у стены. Ловко, по-хозяйски разобрал сумки. И тут же, к моему удивлению, достал тонкий пёстрый коврик и повесил на стену над кроватью, чтобы создать хоть какое-то подобие уюта в нашей убитой, обшарпанной комнате.

Вообще, надо сказать, парень он оказался довольно-таки нормальный в бытовом плане. По сравнению с некоторыми предыдущими соседями — просто подарок судьбы. Аккуратный, чистоплотный. Вкусно варил. Я удивлялся: в семнадцать лет, а готовил из обычных продуктов так, что пальчики оближешь.

На выходных мы с ним взяли бутылочку самогона у местных барыг, которые дислоцировались в соседнем доме, сварили картошки с мясом, выпили за знакомство и разговорились.

Он много рассказывал про себя. Про деревню, про родителей-фермеров, про то, как хочет поступить в институт, после подготовительного курса. Но видно было, что кое-что он недоговаривает. В принципе, проблем он не создавал. Хотя в тумбочке у него был оборудован тайник, куда он складывал наркоту — канабис, который привозил из дома. В общаге удивить кого-то этим было сложно, девяностые годы заставляли на многое смотреть сквозь пальцы. Я в его дела не лез, он не лез в мои.

Пару раз к нему приходили реально серьёзные ребята. Лет по тридцать, с тяжёлыми взглядами, в кожаных куртках. Были вежливые, пальцы не гнули. Понятное дело, приходили за наркотой, но, судя по всему, не только. О чём-то перетирали вполголоса. Я в такие моменты выходил из комнаты. На фиг мне не нужны были чужие тайны, чтобы потом не думали, что я кого-то ихз них сдал.

Всё, что рассказывали про него пацаны, подтверждалось. Он общался с серьезными людьми. Но Вовчик не высовывался, жил тихо, старался ладить со всеми — и с комендантами, и с преподавателями. Учился на подготовительных курсах. Такие курсы выравнивания, как их называли, были для деревенских ребят, чтобы догнать уровень городской школы и поступить в институт на бесплатное. Курсы реально работали: за год ребята повторяли школьную программу и, как правило, сдавали экзамены очень хорошо, и поступали на бюджет.

Но Вовка, как ни крути, был очень странным человеком.

По его словам, он никогда не занимался спортом, не ходил на секции. Но постоянно, каждый день, отжимался, приседал, отрабатывал удары. Мы с ним спарринговали, и он меня укладывал за пару-тройку ударов, хотя весил килограмм на двадцать меньше. Знал, куда бить, чтобы обезвредить противника за один-два удара! Я в будущем был немного знаком с такими приемами. Ни каратисты, ни борцы их не использовали.

— Слушай, Вова, — спросил я его однажды, после того как он в очередной раз положил меня на лопатки. — Ты где приёмам таким научился? Ты же не ходишь на секции. Только не говори, что от природы такой крутой, не поверю.

Он отмахнулся, улыбнувшись:

— Да так. Дядька у меня десантник, показал кое-что.

Интеллектуально парень тоже был развит не по годам. Суждения о жизни имел взрослые, обдуманные. На его почти детской мордахе, на которой ещё даже щетина не пробивалась, выделялись глаза. Глаза у него были... как у взрослого, всё знающего человека. Спокойные, чуть насмешливые,холодные и наблюдающие.

Реально, видимо, криминальный талант. Кто-то становится вундеркиндом в математике, кто-то в иностранных языках, а этот парнишка — в криминале. Хотя как можно, приехав в город из деревни, за пару месяцев познакомиться с авторитетами, наладить пути снабжения наркотой? И чтобы тебя реально уважали серьезные люди в криминальной среде? Я по сравнению с ним чувствовал себя просто первоклашкой.

Однажды он мне даже показал два пистолета ТТ, которые лежали у него в тумбочке. Я офигел.

— Ты с ума сошёл? — прошептал я. — Если менты нагрянут...

— Не нагрянут, — спокойно ответил он.

Через пару дней пришли очередные серьёзные парни, и он отдал им пистолеты. Видимо, на хранение или для перепродажи.

Пару раз я видел, как к нему приезжали родители. Они у него были обычные люди, мелкие фермеры. Тянулись как могли, снабжали его деньгами на жизнь, учёбу, одежду. Ему хватало продуктов и денег на необходимые нужды. По меркам студентов девяностых это уже сказка. Но его родители явно понятия не имели, чем занимается в городе их сынуля.

Я сидел за столом и писал что-то в тетради. Просто так, для себя. Набрасывал какие-то мысли, планы на жизнь. Вовка лениво листал свои конспекты за столом, он встал и прошелся по комнате, но потом его взгляд упал на мою тетрадь. Он как-то странно замер, потом подошёл ближе.

Я поднял голову и увидел, как его лицо стало напряжённым, сосредоточенным, глаза изумлённо впились в страницу, будто он увидел там чёрта.

— Это что? —резко спросил он, показывая на тетрадь. Забрав её из моих рук. Голос у него был какой-то необычный, глухой.

— Да так, — я пожал плечами, чувствуя себя даже как-то неуютно под этим взглядом. — Мы по экономике проходили. Задания всякие..

Я потянулся за тетрадью, но он не отдал. Он как-то ошарашенно смотрел на неё, потом перевёл взгляд на меня. Странно так, будто видел меня впервые.

— По экономике, значит, проходили, — медленно проговорил он. — Биткоины? Вы по экономике проходите «биткоины»?

— Чего? — не поверил я своим ушам. — Какие биткоины?

— Откуда ты такие слова знаешь? — в его голосе зазвучало подозрение.

— Ну как... Компьютерный термин, — растерялся я. — Я читал...

— Компьютерный термин, говоришь? — он криво усмехнулся. Начал листать тетрадь. — И что он обозначает? И что за даты у тебя тут стоят? 2011, 2012, 2015? Это что — план экономического развития на будущее?

— Я же говорю, по экономике мы проходим... — забрав у него тетрадь.

Он не дослушал, взволнованно продолжая читать содержимое тетради. Потом Вовка посмотрел на меня. Взгляд его стал каким-то... недобрым. Меня, честно говоря, аж передёрнуло. В комнате будто холодом повеяло.

— Ты кто, парень? — тихо спросил Вовчик, уставившись на меня бешеным взглядом. — Ты кто на самом деле?

— Чего? — По спине побежал неприятный холодок от такого поведения соседа по комнате

— А ну-ка садись, — сказал он приказным тоном. — И всё рассказывай.

— Что рассказывать? Ты чего, Вован? Опять обкурился, что ли?

— Не валяй дурака, — он поставил напротив меня стул, сел на него и пристально посмотрел мне в глаза. — Хочешь, я тебе расскажу, что ты тут понаписал? Биткоины — это криптовалюта. Которая появится в 2011 году. Правильно?

Я сел на кровать. Теперь уже я изумлённо смотрел на него, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Откуда? Откуда он это знает? Этого просто не может быть. В это время, в которое я сейчас находился, никто не может знать про эти чертовы биткоины!

Он, видимо, прочитал ответ в моих глазах. Усмехнулся, но усмешка вышла недобрая.

— Ты хочешь, наверное, спросить, откуда я знаю про криптовалюту? — переспросил он, словно услышав мой мысленный вопрос. — Да, видимо, оттуда же, откуда и ты.

Он выпрямился, глядя на меня сверху вниз.

— Ты ведь... Как это сказать... Из будущего?

Я стоял посреди комнаты, тупо уставившись на этого Вову Щапова.

— Объясни, — выдохнул я, снова уставившись на него. — Что ты имеешь в виду?

— А то и имею в виду, — Вова тяжело опустился на край продавленной кровати, отчего пружины жалобно скрипнули. Он посмотрел на меня исподлобья, с какой-то странной смесью вызова и подозрения. — Я не знаю, как ты попал сюда, но ты точно из будущего! За два года здесь ты первый, кого я встретил! Хотя и понимал, что я не один такой, но вот уж не думал, что вот так вот встречу переселенца из будущего!

Я молчал и смотрел на него с открытым ртом, я как-то не задумывался о том, что могу встретить такого же, как я, переселенца из будущего, так вроде он меня назвал. Вполне удачное определение.

— Что, дар речи потерял? По морде твоей вижу, что ты меня понимаешь! Лучше скажи, кто ты? — перебил Вовчик, не сводя с меня прищуренного взгляда. — Колись давай.

Я опустился на корявый стул напротив, чувствуя, как подкашиваются ноги от волнения. Черт, вроде в будущем прошел огонь и медные трубы, и много еще чего, но иногда этот мандраж меня накрывает в самые неожиданные моменты.

— Я кандидат психологических наук. Работал в лаборатории, — начал я, но тут же осекся, решив опустить технические детали того «перемещения». — Короче, когда нашу лабораторию и научный центр штурмовали, и единственный способ спастись для меня — это было перемещение в свое тело в молодости... А ты как сюда попал? — спросил я Вовчика. Он отвел глаза, потом скорчил непонятную гримасу.

— Скажем так, я был очень богатым человеком. Когда мне перевалило за пятьдесят, мне диагностировали неизлечимую болезнь. Пересадка органов уже не помогала. Вот тогда мне очень серьезные люди и посоветовали этот вариант... Перенос моего сознания в другое тело.

— И в каком году это было? — спросил я у него, все еще не веря в реальность происходящего.

— Это было, как сейчас помню, 19 марта две тысячи тридцать шестого года!

Я почувствовал, как мои собственные брови удивленно поползли вверх. Он что, перенесся из будущего через семь лет после меня?

— А ты с какого года перенесся? — в свою очередь спросил Щапов. — Когда ты отправился сюда, в прошлое?

— Ну, когда я отправился... Тогда был май две тысячи двадцать девятого года.

— Ого! — Вова расплылся в довольной улыбке, хлопнул себя ладонью по колену и вдруг заржал в голос — громко, заливисто, почти истерично. — Так я, получается, старше тебя! По жизненному опыту!

Я подождал, пока он отсмеётся.

— Так я вот что не понял, — спросил я, нахмурившись. — Ты же хотел перенестись в тело другого человека. Чего тогда в своём собственном прошлом очутился?

Вова сразу стал серьезным, улыбка сползла с лица.

— Ну да, сначала хотел, чтобы мое сознание перенесли в тело какого-нибудь молодого парня. А потом понял: есть же вариант махнуть в свою молодость. И это мой шанс. А потом я узнал: мои наследнички сговорились вместе с моей охраной и решили, что, пока я в чужом теле буду, мой старый организм быстренько похоронят. А меня, в теле молодого пацана, просто по-тихому уберут. И денежки бы мои поделили, и поминай как звали. Нет тела — нет дела. Процедура переноса сознания-то абсолютно нелегальная и секретная. Про нее почти никто не знает. — Он вздохнул. — Решил: ну их на хрен. Начну всё сначала, с чистой страницы. Только с теми бабками, что сам снова заработаю. А наследнички и прочие стервятники пусть подавятся моими деньгами из будущего, я в этом времени денег больше и быстрее заработаю.

— Охренеть! — удивился я таким раскладам. — И давно ты здесь?

— Уже два года.

— Ого, — присвистнул я. — То есть ты перенесся в свое тело, когда тебе было пятнадцать лет. И у тебя было время подумать, вспомнить всё и осмотреться. А у меня такой возможности не было...

— Слушай, — Вова подался вперед, его глаза блестели. — Это же дичь какая-то! Как так вышло, что два человека отправились в прошлое, да ещё и из разного времени, и мы умудрились встретиться? Да ещё и в одной комнате поселиться? Какая это вероятность? Один шанс на миллиард? — Он вопросительно уставился на меня, ища ответа.

— Понятия не имею, — честно признался я. — Я думаю, просто... — Я махнул рукой, не в силах подобрать слова. — Хер его знает, короче. Имеем то, что имеем!

Вова хмыкнул, почесал затылок, потом он хитро прищурился, разглядывая меня. — Ну и что, Андрюха, что делать-то дальше будешь? Судя по твоим записям в той тетрадке, ты не хочешь упустить шанс разбогатеть и деньжат срубить?

Я пожал плечами:

— Ну да. А что? Люди сейчас надеются, что в стране само всё наладится, что жизнь станет лучше. А мы-то с тобой знаем... Что лучше не будет! Надеяться только на себя можно!

— Это точно, — кивнул Вова и вдруг подался ко мне, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Слушай, Андрюха, а давай-ка ты будешь работать на меня? Мы с тобой таких дел наворотим! Понимаешь, если мне брать кого-то со стороны, когда эти темы всплывут, когда бабла срубить можно, мне же каждому человеку, кто со мной работать будет, объяснять нужно будет, что к чему. А тебе объяснять ничего не надо! Ты сам всё знаешь! Давай работать вместе, мы с тобой таких дел наворотим!

Я усмехнулся. Самоуверенность этого парня переходила границы.

— Слушай, Вова. Раз уж у нас все карты открыты, я тебе скажу прямо. Ты ничего не попутал? С какого перепугу я должен на тебя работать?

— А что такого? — не понял он, пожав плечами с удивленным лицом.

— Ну, скажу честно, мне совсем не нравится, что ты в откровенный криминал лезешь? Зачем тебе это?

Вова усмехнулся, но как-то невесело, снисходительно, как учат жизни глупого подростка.

— Ну а как без криминала-то? В это время? — Он развел руками, словно это было очевидно. — Это потом, как у тебя в тетрадке написано, появятся эти ваши биткоины, ВКонтакте, стартапы всякие. А сейчас, ближайшие лет десять, в белых перчатках больших денег не заработаешь, сейчас, в конце девяностых, всё контролирует криминал.

Я внимательно посмотрел на него.

— Раз у тебя такой богатый опыт работы с криминальными структурами, значит, ты уже имел с ними дело в той жизни? Может, авторитетом каким-нибудь был?

— Да нет, — отмахнулся Вова, но как-то неуверенно. — Честно говоря... Ну, за всю прошлую жизнь опыта накопилось. И с людьми умею общаться. Поэтому и говорю: давай ко мне! Держись меня и не пропадешь! Я уже изучил тебя, ты не хитрый и не злой! Таким, как ты, в эти времена тяжко будет!

— А я тебе ещё раз говорю, Вова, в криминал я не полезу и тебе не советую! — Я встал со стула, давая понять, что разговор окончен. — Давай так, каждый сам по себе! Мы случайно друг друга вычислили. И предлагаю на этом и остановиться. Я думаю, с нашими-то знаниями о будущем, заработать на безбедную жизнь возможностей хватит нам обоим.

Вовчик тоже поднялся, криво усмехнувшись.

— Ну, сам смотри.

Больше мы с ним на эти темы не заговаривали. Жили рядом, старались не подавать виду, что знаем больше других. Да и кто бы нам поверил? Скорее всего, подумали бы, что мы оба кукухой поехали. Два придурка, которым делать нечего.

..........................................

Всё шло своим чередом. Вовчик продолжал мутить свои темные делишки, к нему продолжали приходить разные криминальные личности. Я старался держаться подальше от его мутных тем, а он не пытался уговорить меня работать на него. И вот в один из тех теплых, томных вечеров в конце мая я лежал в комнате у своей новой подружки Наташки. Мы обнимались на диване в её комнате, застеленном колючим кашемировым пледом, и смотрели телевизор — неслыханная роскошь для общаги тех времен! Телевизор был японский, с выпуклым синеватым экраном, купила ее соседка, сирота, на свои государственные выплаты, которые ей задержали за целый год, а потом выплатили всей суммой. Хватило как раз на телевизор и пару бутылок водки, чтобы его обмыть. Та девчонка как раз ушла на какой-то концерт, так что мы валялись на ее кровати, не боясь, что дверь резко откроется и мы услышим возмущенное: «Народ, я тут живу, вообще-то!А вы тут устроили балаган..» По местному телевидению, после рекламы местного пивзавода, передали срочную новость: у одного из самых крупных дальневосточных олигархов Рустама Алиева похитили внучку. Девушку звали Карина. Её дед-олигарх, через телевидение, назначил огромное вознаграждение за любую информацию — миллион за её возвращение и даже пятьдесят тысяч рублей за косвенную информацию, которая поможет выйти на след похитителей. Сумму на экране высветили жирным красным шрифтом. Пятьдесят тысяч! В моем кармане в тот момент лежало всего тридцать семь рублей на весь оставшийся месяц.

И тут в памяти, как вспышка, всплыли детали... Да, точно. С чёткостью помнил, что лет через пять, работая инспектором в колонии строгого режима под Хабаровском, услышал за чаем от одного молодого зека, который был писарем у нас в штабе колонии, интересные подробности этой истории. Оказывается, то похищение было не настоящим, а имитацией. Друзья девушки, отпрыски таких же, но менее удачливых бизнесменов, уговорили её скрыться, чтобы выманить у её деда-миллиардера круглую сумму на общий бизнес — то ли на ночной клуб, то ли на партию списанной японской техники. Как они её уговорили — загадка, видимо, мозгов у Карины было немного, а романтики и жажды приключений — с избытком. Её дед поднял на уши все спецслужбы края, и теперь менты в тяжёлых бронежилетах, фээсбэшники в строгих костюмах и даже бандитские «бригады» на джипах рыли землю в её поисках. Их найдут, конечно, но только через неделю, и возьмут практически бескровно, только один из омоновцев выстрелит из травмата в ногу самому бойкому из пацанов, когда тот попытается сбежать через забор...

Я резко сел на кровати, отчего пружины жалобно заскрипели. Меня осенила мысль, холодная и цепкая, как ключ в замке. Этих идиотов все равно скоро вычислят. Меньше чем через неделю. А что, если мне сообщить эту «косвенную информацию» сейчас? Тот парень, который сидел в тюрьме и рассказал мне об этих событиях, знал лично некоторых из похитителей. Это были парни из компании самой похищенной внучки олигарха. Учились с ней вместе, что ли? И прятали они её где-то на даче родственников одного из пацанов, в пригороде Хабаровска. В новости назвали телефон — сотовый, что было тогда диковинкой. Память у меня всегда была фотографическая, но на всякий случай, под аккомпанемент диктора, я подошел к заваленному учебниками и косметикой столу, выдернул из конспекта по педагогике чистый листок и записал номер шариковой ручкой с потрескавшимся колпачком.

— Ты что, награду решил получить? — удивленно улыбнулась Наташка, глядя на меня с дивана, подтягивая к себе плед.

— Да нет, так... На всякий случай. Мало ли что узнаю. Интересно же, — я постарался, чтобы голос звучал максимально небрежно.

— Откуда ты узнаешь? Она же в Хабаровске пропала. Ты там вообще бывал? — спросила она уже с легкой насмешкой.

— Ну да, точно, — согласился я, откладывая бумажку с драгоценными цифрами и делая вид, что потерял к ней интерес. — Подружка твоя скоро придет?

— Нет... Она вернется поздно, они с друзьями после концерта еще в кафе пойдут.

— Ну, тогда у нас еще есть время.

Я обнял ее за талию, мои руки скользнули под мягкую хлопковую футболку с потускневшим принтом какой-то группы, ладони ощутили тепло ее спины, ребра под тонкой кожей. Наташка захихикала, прижалась лбом к моему плечу, и мы начали дурачиться, свалившись обратно на диван, задев ногой пульт от телевизора. Эх, молодость! Та самая пора, когда парень и девушка просто, без задних мыслей, наслаждаются близостью друг друга, еще не думая о том, где будут работать, где снимать комнату, как делить траты на продукты... Отношения, не отравленные горечью быта. Я закрыл глаза и попытался целиком утонуть в этом моменте, но навязчивая мысль о пятидесяти тысячах уже пустила в моем мозгу крепкие, цепкие корни.

На следующий день я утром пошел на вокзал. Пришлось занять еще сто пятьдесят рублей у соседа по комнате, под честное слово вернуть через пару дней. Билет до Хабаровска в одну сторону на электричку стоил около тридцати деревянных. У меня в кармане лежало 150 рублей и жетоны для таксофона. Рассчитывал, что если все получится, то уеду утром, а вернусь поздним вечером: от Биробиджана до Хабаровска чуть больше трех часов пути через Облучье и Смидовичи.

Стоп. А куда ехать-то? Сначала нужно позвонить, договориться о встрече.

На привокзальной площади, у знакомого серого таксофона с потрескавшейся от солнца крышей,, сунул в прорезь житон и набрал номер, сверяясь со смятым листком. Долгие гудки. В трубке пахло озоном и старым пластиком.

— Алло? — в трубке на втором гудке прозвучал низкий, напряженный мужской голос. В фоне был слышен какой-то гул, будто от двигателя машины.

— Добрый день. Я звоню по поводу объявления... о пропавшей девушке. Карины, — добавил я для солидности.

— У вас есть информация? — голос стал резче, в нем появилась стальная струна.

— Да. Информация косвенная, но, думаю, важная. Она может помочь выйти на круг... тех, кто это сделал. Расскажу при личной встрече. Скажите, куда подойти?

Пауза. Послышался приглушенный разговор, рука, прикрывающая микрофон.

— Лучше скажи, где ты сейчас. Мы за тобой приедем.

Мурашки побежали по спине. Когда серьезные люди, которые контролируют весь край, говорят, что приедут за тобой, чувствуешь себя как-то неуютно.

— Я... Я сейчас в Биробиджане. Сяду на ближайшую электричку и через три с половиной, четыре часа буду в Хабаровске.

Еще пауза, более долгая. Я слышал собственное сердцебиение.

— Хорошо. Приезжай. Как выйдешь с вокзала на Привокзальную площадь — прямо перед тобой памятник Ерофею Хабарову. Мужик такой каменный, в шапке стоит!.... Жди там, мы тебя заберем.

— Понял, — выдавил я и положил трубку. Она со звоном упала на рычаг. И тут же, стоя у таксофона, глядя на суетящихся у автобусов людей, меня накрыла волна леденящей тревоги. Не глупость ли сейчас спорол? Я сам, добровольно, сказал, что из другого города. Меня, как какого-то наивного щенка, могут просто взять под белы ручки, увезти в какой-нибудь гараж на окраине Хабаровска и начать «прессовать», не поверив, что я больше ничего не знаю. Информация-то у меня без адресов и фамилий. Вдруг они подумают, что я один из них? Или что я ее где-то видел? Хотя... Рациональная часть мозга, уже познавшая подлость мира, возразила: если бы они этого захотели, их бы ничто не остановило. Этот Олигарх — дядька серьезный, он сумел же поднять на уши все спецслужбы целого края. У него свои методы. И в его глазах я — всего лишь нищий студентик, мнящий себя искателем приключений.

Я взглянул на часы. До поезда оставалось сорок минут. Времени было достаточно, чтобы передумать.

Да, конечно, идти на прием к самому Рустаму Алиеву было практически безумием. Алиев мог не поверить, что я владею только общей, косвенной информацией и не знаю имен и фамилий похитителей. А я ведь и реально не знаю их фамилий. В будущем, когда я работал психологом в зоне, один зек, молодой пацан из Хабаровска, рассказал мне в общих чертах, что похитили внучку Алиева ее друзья. И если Алиев мне не поверит, что я больше ничего не знаю, то его люди могут меня на ремни порезать прямо в офисе. В те годы это было проще простого. Алиев был самым богатым человеком и влиятельным в Хабаровске, у него были все схвачены: и милиция, и криминал, и правительство. В будущем мне приходилось сталкиваться с такими серьезными людьми, и я был уверен, что смогу его убедить, что ничего не скрываю. Хотя всё-таки риск остаться без головы был более чем реальным!

Пока я стоял на перроне и думал, ко второй платформе подкатилась электричка Биробиджан — Хабаровск. Поднявшись по ступенькам, я протиснулся между другими пассажирами и зашел в прокуренный, дребезжащий вагон, плюхнулся на облупленное сиденье у окна. Поезда... Это моя слабость. Помню, еще пацаном, когда приезжал к бабушке в Сибирь, где железная дорога была главной артерией жизни, я мог часами торчать на насыпи, провожая глазами бесконечные составы. Грохот колес, запах солярки и дегтя, череда мелькающих окон — в этом было что-то завораживающее, обещание большой дороги и приключений. Три часа до Хабаровска пролетели одним мгновением, под перестук колес и горьковатый дым «Примы» и других дешевых сигарет, который курили мужики в тамбуре.

Вокзал Хабаровска встретил меня привычной вокзальной вакханалией. Людское море бурлило и выплескивалось с платформы в подземный переход. Я всегда вертел головой на вокзалах и подобных местах, где постоянно ошивается много мутных личностей, которые трутся здесь всегда в поисках наживы, а в девяностые таких было особенно много. Атмосфера времени читалась прямо под ногами. На бетонном полу перехода, в самом центре, сиротливо лежала сторублевка — свеженькая, в аккуратном целлофановом пакетике. Классическая «приманка». Только нагнись за ней, и тут же из толпы материализуются «четкие пацанчики»: «Э, пацанчик, это наши бабки!» — и начинается спектакль с разводом. Самое смешное и страшное — что почти все уже знали про такие ловушки. Люди делали вид, что не замечают денег, перешагивали через них, как через мину, лишь бы не вляпаться.

Я поднялся из перехода на свежий воздух и сразу уткнулся взглядом в каменный монумент. Ерофей Хабаров, покоритель дальневосточных земель, стоял на гранитном постаменте — мощный бородатый мужик в шапке и с каким-то свитком в руке. Своеобразный дальневосточный Ермак. Смотрел он сурово, прямо сквозь время и сквозь меня, приехавшего в этот город по такому опасному делу. В студенческие годы я бывал в Хабаровске редко, а потом, спустя годы, прожил здесь больше двенадцати лет и хорошо ориентировался в городе. Мне оставалось перейти привокзальную площадь, сесть на автобус и доехать пару остановок до офиса Рустама Алиева. Но его люди сказали мне ждать их у памятника, где они и меня и должны были встретить. Что ж, подождем.

— Закурить сигаретки не будет? — услышал я за спиной.

Я обернулся. Мля! Только вас мне сейчас не хватало! Передо мной стояло пять пацанов. Та же порядочная приблатненная шпана, что и в Биробиджане, но здесь, в краевом центре, они были намного серьезнее и представляли реальную опасность. Это были парни лет восемнадцать-двадцать. Судя по тому, как они выглядели, они явно занимались спортом. Уже в этом возрасте у многих из них были недорогие японские автомобили, и они часто носили оружие. Те, кто стоял за ними, «крышевавшие» их старшие, были здесь намного весомее и влиятельнее, чем их биробиджанские «коллеги».

— Я не курю, пацаны, — максимально ровно ответил я.

— Да ладно, так уж и не куришь? — ухмыльнулся тот пацан, что стоял ближе всех ко мне. Им главное — зацепиться за разговор, а там будут пытаться нагрузить на бабки. Хотя что с меня взять, я всего лишь студент в потрепанной куртке. Но для этой публики и полтинник — прибыль.

— Да нет, он реально не курит, — раздался голос сзади этих пацанов, и к компании подошел еще один парень.

Я присмотрелся и внутренне ахнул. Болт!

— О, какая встреча! — вырвалось у меня, и я почувствовал, как напряжение чуть отпускает. — Болт, ты что тут забыл?

— Я-то здесь живу, — он, в свою очередь, смотрел на меня с любопытством. — А ты что здесь делаешь?

— Да так... По делам приехал.

Я вспомнил этого парня. Он учился с нами в институте в Биробиджане, но с первого же курса вылетел. В принципе, парень был неплохой, но слишком уж косил под блатного, слишком уж восхищенно он смотрел в сторону «Общака». Вот, видимо, и досмотрелся, затянула парня опасная трясина. Мир, черт возьми, действительно тесен. Спустя десять лет я вспомню эту встречу, когда увижу его в другом месте, в другой обстановке — в колонии строгого режима, где я работал психологом, а он будет мотать срок за разбой. Потом он выйдет на волю, остепенится, начнет нормальную жизнь. Ошибки молодости... Последствия у них бывают ох какие тяжелые.

— Пошли, — коротко бросил Болт своим. Пацаны переглянулись, но послушались его. Видать, для них он уже был своим, может, даже мелким авторитетом.

— Ты из Биробиджана? — услышал я новый вопрос, теперь уже с другой стороны.

— Да что вы все со спины-то подходите? — я резко обернулся.

На меня смотрели двое. Здоровые, крепкие ребята, явно представители одной из южных республик. В те годы бороды еще не были так популярны, как в двадцатых годах двадцать первого века, поэтому их лица были чисто выбриты, отчего свирепый вид становился еще более угрожающим.

— Да, — кивнул я, стараясь не показывать своего волнения.

— Пошли с нами. Машина недалеко, — голос звучал обманчиво вежливо, на лице играла приветливая улыбка. Но я-то знал, что с такой улыбкой эти парни могут и горло перерезать, не поморщившись.

Мы подошли к красному «Крузаку» последней модели для этих лет. Кто бы сомневался. Один из парней распахнул передо мной заднюю дверцу, жестом приглашая садиться. Как только я сел, с другой стороны, противоположной от той, куда я залез, в салон скользнул еще один человек. Я оказался зажат между ними, как в капкане. Ехали молча. Сердце, честно говоря, колотилось где-то в горле.

— Ну что, расскажешь? — лениво бросил тот, что сидел на переднем пассажирском сидении.

— Я, как и обещал, расскажу всё самому Рустаму Алиеву. Это его личное дело, думаю, он захочет услышать это сам.

— Лады, — усмехнулся он и махнул рукой водителю.

Минут через пять мы остановились у пятиэтажки. Первые этажи занимали какие-то магазины, а весь верхний, судя по всему, принадлежал Алиеву. Это был самый богатый и влиятельный человек в Хабаровске, и его главный офис находился здесь. Парни вышли первыми, открыли мне дверь и молча взяли в коробочку. Это было больше похоже на конвоирование, чем на сопровождение. Мы прошли через черный ход, поднялись на лифте на пятый этаж. В приемной у массивных дверей один из них постучался, заглянул внутрь и через минуту кивнул мне.

Я вошел в просторное помещение. Южане проследовали за мной.

Огромный, залитый светом кабинет. Тяжелая дубовая мебель, кожа, хрусталь. За богатым столом, больше похожим на взлетную полосу, сидел седовласый мужчина в безупречном костюме. Рустам Алиев. Несмотря на почтенный возраст, он был еще крепок, широк в плечах, хотя годы и сытая жизнь уже начинали брать свое, добавляя ему полноты.

— Здравствуйте, — мой голос прозвучал на удивление твердо.

— Садитесь, молодой человек, — он указал на стул напротив. — Говорите, если у вас есть что сказать.

Я сел, стараясь дышать ровно. Сердечко, честно признаться, колотилось как бешеное, но я старался не подавать виду.

— Я знаю, что похитили вашу внучку. Я могу помочь косвенной информацией. Думаю, она будет важной.

Алиев смотрел на меня выжидающе, не мигая.

— Дело в том, что... это не совсем похищение в том смысле, в котором вы думаете. Похитители — это ее же друзья. Те, с кем она тусовалась. Парни, двое или трое, примерно ее возраста. Они учились вместе, может, в одной компании были. Сейчас она находится на какой-то даче в пригороде Хабаровска, у одного из этих пацанов, или у его родственников или знакомых. Вашу внучку, скорее всего, просто используют втемную или задурили ей голову. Вы ищете похитителей среди ваших серьезных врагов, конкурентов, а это просто... студенты. Может, деньги им понадобились. Проверьте ее окружение, тех, кто кажется совсем безобидным.

На лице Алиева мелькнуло что-то, похожее на удивление, но он тут же спрятал его под маской спокойствия.

— Откуда информация? — голос стал стальным.

— Сказать не могу. — Я почувствовал, как парни за моей спиной напряглись. — Поймите, я понимаю, куда пришел. Вы можете заставить меня рассказать всё, что я знаю, и даже то, чего не знаю. Но я действительно сказал всё. Это не имеет смысла. Просто проверьте, и вы найдете их быстро. Ведь в вашем распоряжении все спецслужбы города и Хабаровского края.

Алиев помолчал, буравя меня взглядом.

— Допустим. И что ты хочешь за это?

Я глубоко вздохнул.

— Когда-нибудь у меня вырастут дети. А сейчас мне нужны деньги. Вы предлагали пятьдесят тысяч за любую, самую незначительную информацию. Мне хватит этой суммы. Больше просить я не вправе. Дети — это святое.

— Хорошо. Если информация подтвердится, ты получишь свои деньги. — Он чуть повернул голову. — Перепишите его паспорт, узнайте, где живет.

Один из охранников подошел, я протянул паспорт. В нем стоял штамп о временной прописке в общежитии.

— Как тебя найти? — спросил парень, возвращая документ.

— Да я там, в общаге, живу, где прописан. Мне скрывать нечего.

— Ну смотри, — многозначительно протянул он.

— Отвезите его обратно на вокзал, — махнул рукой Алиев.

— Буду благодарен, — сказал я, вставая.

В машине мы ехали молча. Тишина в салоне «Крузака» была тяжелой, маслянистой — только двигатель мягко урчал где-то под капотом да шуршали по асфальту злые, колючие шипы. Я сидел на заднем сиденье, стараясь не отсвечивать, и чувствовал, как пот тонкой струйкой ползет под мышкой. Водитель, коренастый мужик с тяжелым затылком, изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида, но ничего не говорил.

Высадили меня у привокзальной площади, прямо возле облупленной бетонной стойки с расписанием. Я вышел, кивнул на прощание — коротко, дернуто, как кивнул бы истукан. Дверь «Крузака» тяжело бухнула, и машина укатила, сверкнув грязными подфарниками.

И тут меня начало колотить. Не просто трясти — колотить так, что зубы застучали в такт пульсу. Мелкая, противная дрожь бегала по телу, пальцы на руках похолодели и плохо слушались. Я засунул руки в карманы куртки и сжал их в кулаки, но это не помогло. Мысль была одна, и она билась в голове набатом: если бы эти обреки мне не поверили, если бы хоть на секунду усомнились, решили, что я вру, они бы меня... Я представил, как меня, живого еще, разбирают на кусочки, как мясник разделывает тушу. И никто бы не нашел. Никогда. Даже кости не собрали бы по округе.

Нужно было срочно успокоиться, заткнуть этот внутренний тремор. И тут я вспомнил — в торце серого пятиэтажного дома, что стоял чуть поодаль от вокзала, теплится желтым неоном маленькая забегаловка. Пивнушка или рюмочная, с мутными стеклами и обшарпанной дверью. Сто грамм и простая закуска — вещь, проверенная поколениями промерзших пассажиров и нервных транзитников.

Я зашел. В нос ударило густым, кисловатым духом дешевого табака, мокрого асфальта, принесенного на обуви, и пережаренного масла. В углу, под старой «тарелкой» телевизора, скучали двое местных. Я прошел к высокому столу у стойки. Заказал двести грамм водки — сразу полный граненый стакан, — котлету с серым хлебом и ложку горчицы для остроты. За пару присестов, почти не дыша, осушил стакан. Горячая, сочная котлета с хрустящей корочкой и мягким хлебом приятно отяжелили желудок. Водка обожгла горло и мягко разлилась внутри теплом. Мандраж немного поутих, руки перестали дрожать, и я почувствовал, как отпускает спину, которую до этого держал каменной струной.

На улице было промозгло. Мартовский ветер пронизывал насквозь, забирался под одежду, так что быстро выветрил остатки хмеля. Возвращаться в дрожь не хотелось, поэтому я, не мешкая, купил в автомате билет на электричку до Биробиджана. Рыжий, мокрый состав уже стоял у платформы. Я сел у окна в полупустом вагоне, пахнущем сыростью и застарелой гарью.

Поезд дернулся и тронулся, унося меня прочь из этого опасного, чужого города. За окном поплыли мрачные, промасленные шпалы, пустыри и коробки гаражей. Где-то через полчаса меня сморило. Я задремал, но спал чутко, но бояться было нечего. Что взять со студента, у которого в кармане мелочь на один бутерброд и потратившего последние деньги на этот несчастный билет? Пустота в карманах давала странную, циничную свободу.

Проснулся я уже на подходе к Биробиджану, когда за окном вместо пустырей поплыли аккуратные дальневосточные домики. Вышел на перрон. Солнце светило ярко, по-весеннему щедро, заливая светом свежевыкрашенную станцию. Воздух был чист и свеж, до хруста в носу, пахло талым снегом, прелой листвой и хвоей, которую приносило ветром с сопок. Дышалось не просто легко — дышалось с наслаждением, как будто до этого я целую вечность сидел в душном подвале.

Я глубоко вдохнул и медленно, со свистом выдохнул, чувствуя, как с последним выдохом уходит окаменелость из плеч, как разжимается внутренняя пружина. Чувствуя, как солнечные лучи прогревают куртку и добираются до продрогшей кожи. У меня получилось. Поможет информация Алиеву или нет найти свою дочь — пока неизвестно. И уж тем более неизвестно, заплатит ли он мне за это деньги. Но главное — я вернулся живой из этого мафиозного логова, а это в любом случае удача.

Я вышел с вокзала Биробиджана и пошел в сторону общаги.