Дивед

Эпиграф

С фонарём обшарьте

Весь подлунный свет!

Той страны — на карте

Нет, в пространстве — нет.

Выпита как с блюдца,-

Донышко блестит.

Можно ли вернуться

В дом, который — срыт?

Заново родися —

В новую страну!

Ну-ка, воротися

На спину коню

Марина Цветаева

Глава 1. АГЕНТЕССА

А конь ударил, закусил мундштук,

Четыре копыта и пара рук.

Озеро - в озеро, в карьер луга.

Небо согнулось, как дуга.

Николай Тихонов

Эйлет мчалась вдоль Агриколовой Западной, как летит верховой курьер со срочным пакетом. Загонять коней не успевала - станция, свиток подорожной со свинцовыми буллами, чашка бульона или мёд на ломте хлеба, подстава - свежий, уже осёдланный конь, которого и держат на такой вот случай. Торопливо пила, жевала, слушала доклад: как давно проехали две всадницы на своих, одна из них - ушастая сида, не перепутаете. Сочувственные взгляды соскальзывали, как вода с умащённой маслом кожи. Ещё недавно Эйлет в них бы купалась, гордилась бы, что ей досталось трудное задание: доставить послание путешествующему адресату. Сейчас это было неважно, значение имел только шанс догнать сиду прежде, чем она свернёт с римской дороги. Мелькали мимо встречные и попутные телеги, почтовые фургоны и двуколки, верховые. Смазанным пятном сбоку мелькнул ухарь, что попытался выдержать темп да завести разговор с девой-курьером. Конь у него был похуже, сам он потяжелей, так что занятие было безнадёжным, но отстал он, похоже, заметив золотой позумент на рукаве. То ли решил, что шансов нет, то ли, наоборот, настроен был серьёзно, но не желал оказаться младше по званию.

Плохо было то, что сида и её ученица получили большую фору. Эйлет сама помогала им собираться и лошадей подобрала лучших. Сама же задержалась: не могла же она сорваться с места без позволения начальника дистанций трёх дорог? Эйлет с некоторых пор ему не просто дочь, а официальная служащая. Думала, просьба - формальность. Не тут-то было! Когда она явилась к отцу, тот стоял перед префектом города и легиона, не смея шелохнуться и втянув живот, и слушал всё, что Клотен Флавий Гулидиен считал нужным высказать по поводу передачи должности по наследству. Так Эйлет узнала тонкости замещения должностей, о которых раньше не подозревала, а ещё поняла, что Клотен очень, вот просто до зубовного скрежета, не желает считаться королём, словно варвары вокруг.

- ...и я не позволю тащить в город и округ, что судьба и Бог вверили в мои руки, дикарские обычаи, будь они сколько угодно старинными!

Выбил пальцами дробь по мраморной столешнице. Эйлет мельком отметила, что в покоях императора Феодосия столешница была из местного порфира, но правитель Диведа вынужден доказывать всем, что он римлянин, а не ирландец или бритт. У Феодосия таких проблем не было.

- Я недоволен твоим отцом, Эйлет, - сказал Клотен уже тише, словно извиняясь, что учинил ему разнос не вовсе с глазу на глаз. - Очень недоволен. Другой человек уже потерял бы должность или, в лучшем случае, получил последнее предупреждение. С Давидом ап Ллиувеллином, который попытался поставить старые обычаи выше римского закона, мне стоило бы так и поступить. Однако...

Он выдержал паузу, давая прочувствовать как глубину падения отца Эйлет, так и весомость своей милости. Продолжил:

- Однако этот же человек - друг и ученик моего отца и мой старший - по возрасту! - товарищ. С ним я так поступить не могу. Потому... садитесь, будем думать, как сделать всё правильно. И вспомни, наконец, что ты не ап-кто-то-сорок-раз-подряд, а Давид Флавий Курсор.

Решение, конечно, нашлось. Клотен признал недавнюю декларацию начальника дорог в части, касающейся объявления Эйлет дочерью-наследницей.

- Могу себе позволить, - объяснил уже не казёнными словами, - такое делалось, и на высшем уровне. Юстиниан короновал как соправительницу жену, Ираклий - ещё и дочерей.

Здесь он сделал небольшую паузу, пристально уставившись на Эйлет. Та помотала головой. Нет, её отец не знал, кто именно выехал из Моридуна по западной дороге. С ушастой холмовой Давид хорошо знаком, но именно как с сидой. Тайну настоящего - скорее, полного - имени крещёной сиды Флавии Немайн, которая так взбаламутила округу, в городе знали трое. Клотен Гулидиен, его невеста Екатерина Глантауи, и Эйлет.

Она на самом деле Августина Флавия Ираклия, одна из тех самых коронованных дочерей. Немайн - агномен, второе прозвище, которое римлянин может выбрать сам. У женщин встречается редко и обычно - отцовский... Но так можно, а Немайн ещё и нужно. Представляться императрицей она не желает, а врать не может. Физиологически: внутренний цензор перехватывает горло. Так что новое имя - к месту.

- ... значит, так можно, - продолжал Клотен. - Больше того, раз народ Константинополя отказал августе Мартине в правлении на основании того, что у императора был взрослый сын, доказавший, что способен править...

- Они орали «Ты только мать императоров!», - уточнил Давид. Начальник дорог понял, что гроза прошла, и он даже получит, чего хотел, разве что другим, более сложным способом. Ну и останется должен, так это не беда. Взаимные долги укрепляют дружбу.

- Ну мы же не ждём от толпы на ипподроме формулировок, достойных Сената? Но это означает, что не будь у императора дееспособного наследника мужского пола, женщина-наследница была бы для народа и сената приемлемым решением. Опять же, для вдовы или дочери-наследницы ремесленника или купца вполне обычно управлять доставшимся делом. Таким образом, мы не видим ничего, что не позволяло бы тебе объявить Эйлет наследницей с правами сына. Проблема в том, что ты не можешь просто взять и отдать должность в наследство кому угодно. Даже если ты император!

Клотен поднялся из кресла, указал на себя самого обеими ладонями.

- Взять меня. Я сын предыдущего пожизненного префекта Моридуна, префекта легиона и Защитника западного берега и ирландского моря. И что, я всё получил просто по праву рождения? Нет! Меня выбрал городской совет, в легионе я прошёл все должности от центуриона до префекта! И после смерти отца я оставался старшим трибуном и лишь исполнял обязанности Защитника, пока посольство к императорскому экзарху Африки не вернулось с грамотой, подтверждающей утверждение на должности. Кстати, Давид, тогда же тебе подтвердили титул «досточтимого». Так?

Отец Эйлет кивнул.

Разговор вновь потёк гладко, и скоро Эйлет оказалась вполне официальной кандидаткой на отцовскую должность. Отличие между тем, что Давид хотел и что получил было лишь в том, что его наследнице придётся послужить в меньших чинах и доказать, что она сможет управлять дистанциями трёх дорог.

Страх не справиться приглушил Клотен.

- Так, наоборот, проще, - объяснил он. - От тебя никто не требует, чтобы ты стала лучшей. Государству удобнее, когда система производства в чины действует, с одной стороны, справедливо, с другой - стабильно. Это ценней, чем заполучить на должность гения, которой прорвался на неё, перехватывая зубами глотки и которого подчинённые только и ждут, чтобы подставить. Поэтому люди получают то, что большинство считает справедливым: возможность получить хороший старт благодаря высокому положению родителей, продвинуться честной выслугой или реальными заслугами. Ты имеешь право на хорошую стартовую должность в отцовской службе. Твоё происхождение сыграет роль, когда твой отец уйдёт в отставку и ему понадобится преемник. Но ты должна будешь соответствовать должности. Не быть лучшей. Быть достаточно хорошей. Это проще, и на этом пути люди будут чаще помогать тебе и искать твоей дружбы, чем ненавидеть и ставить палки в колёса.

Он повернулся к Давиду, подмигнул.

- Ты можешь назначить свою девочку только на младшую должность. Простым гонцом, командиром десятка в дорожной страже, начальницей маленькой станции или актуарией при главном мансио. При этом правила роста будут довольно жёсткими. У вас в дорожной службе это в основном выслуга лет.

- Есть фельдкурьерские миссии, - буркнул начальник трёх дорог.

- Есть, - согласился Защитник Западного берега. - Только добровольцы, только мужчины, последних в семье и в роду не берём. Слишком часто за вовремя доставленный пакет они платят здоровьем, а то жизнью...

Он помолчал. Снова подошёл к столу и принялся выстукивать по нему пальцами. На среднем пальце левой руки поблескивало серебряное кольцо-печать с огромным сапфиром - знак сенаторского достоинства.

- Светлейший Клотен, - сказала Эйлет. - Ты ведь всё придумал, просто хочешь, чтобы мы сами изобрели решение и приняли как своё. Пусть будет так, но назови его сейчас. Наша верность и благодарность от этого не убавится, зато мы выиграем немного времени.

Защитник кивнул.

- Выбор всё равно будет за тобой, Эйлет Флавия Курсора. Видишь ли, твой отец, так получилось, на самом деле возглавляет две службы. Дорожную, ремонтно-охранно-почтовую. И ещё одну, ту, которая должна была приглядывать и контролировать. Беда в том, что когда от всей службы остаётся один сотрудник, он ищет на кого опереться - и проверяемые становятся коллегами и друзьями, а малость попозже - семьёй.

- Agentes in rebus, - сказала Эйлет.

- У нас, по росписи должностей, только одна ставка, - заметил Давид. - Одна ставка простого полевого агента.

Светлейший улыбнулся.

- Зато с ростом этого агента я могу помочь. Мы, согласно давнему распоряжению из Равенны, которое никто не отменял, самоуправляемся и самообороняемся, и у меня есть право присваивать некоторые звания... до утверждения императором. В службе agentes in rebus, это два внеочередных производства. А вот над дорожниками я, увы, не властен. Зато утверждение императором - разрешается, и довольно просто.

Давид и Эйлет дружно кивнули.

Отец подумал об охотно принимающих подношения от ищущих чина провинциалов администраторах экзарха Африки. Дочь - об ушастой императрице-беглянке. Государственная печать у неё настоящая.

***

Первым заданием стало - разобраться с ложным чудом. После такого разговора Клотен должен был показать, что дочь начальника трёх дорог в строю и при деле, вот и приставил к экспертам-механикам в качестве curiosa - «любопытствующей». Как раз по её новому чину.

«Любопытствовать» означало: задавать вопросы, слушать, разобраться самой и объяснить остальным. Ещё, конечно, смотреть своими глазами, пролезать куда угодно... Например, на крышу храма, где очередной эксперт щёлкал бронзовым рычагом.

- Не стоило тебе трудиться сюда лезть, - сказал ей механик. - Мы всё изучим, правда. Спустимся, да доложим всё... а то и чуть побольше.

Эйлет вздохнула. О такой реакции людей на «любопытствующих» её предупреждали. Мол, близ агента - близ неприятностей. Хорошо, ушастая императрица не раз показала, как такой барьер можно проломить. Дочь начальника трёх дорог даже пожалела, что не переоделась из служебного платья да плаща с шитыми клавиями в детский наряд.

- А кто меня потом на крышу-то пустит? - спросила она. - Или подпустит к штуковинам, которые управляют светом? Мне же интересно!

Постаралась сделать такое же лицо, как у Августины-Немайн, когда летучую волынку собирали. И - получилось! Механиков зримо отпустило. Теперь они видели не суровую проверяющую, а молоденькую девчонку, которая прикрывает нерастраченную детскую любознательность плащом агента и золотым позументом на рукавах.

- Да, правда, вид на город отсюда хорош, - заметил эксперт, - а вот насчёт штуковин - тут ничего интересного и нет, только вот флюгер: он не показывает направление ветра, а служит рычагом для поворота зеркал. Выставляется по меткам. Видишь? Прямо на основании «флюгера» отлиты. Время года, желаемое время чуда. А вот место в храме, на которое и упадёт в результате столб света, поменять нельзя.

- То есть когда Немайн немедленно вышла из света...

- Она понимала, что нужно сделать, чтобы доказать, что «знамение свыше» - подделка. Она, правда, механик лучше всех нас, вместе взятых, всё поняла сразу.

Эйлет восхищённо поахала - чуть преувеличенно, но вполне искренне. Действительно, молниеносный расчёт и удивительная трезвость ума. За мгновение понять, что чудо поддельное, не поддаться гордыне, которая будет уверять, что ты достойна чуда господня. Сообразить, что свет привязан не к тебе, а к месту. Успеть показать всем, что так оно и есть...

- А выключить свет можно быстро? - спросила Эйлет, уже догадываясь об ответе.

- Одним движением рычага, - сказал механик. - Ходит эта зараза, правда, очень туго. Нужно очень сильно дёрнуть. Или вдвоём, или талями.

Значит, поняла Эйлет, Немайн вышла из света раньше, чем рычаг успели дёрнуть. Спросила о другом.

- Ржавый, да?

- Нисколечки. Очень ухоженный механизм. Есть благородная патина, и только. Видишь?

Механик протёр флюгер-рычаг тряпицей, чтобы лучше блестел.

- Красивый блеск, правда? Такая патина бывает, если постоянно полировать бронзу свиным салом.

Эйлет улыбалась и кивала. Она действительно начинала видеть красоту в хорошо ухоженном металле. В голове даже мелькнуло: «Золотой блеск - для ленивых. Золото не нужно холить и начищать.»

- Но с тех пор, как ирландские монахи ушли и храм достался миссии римской церкви, его, верно, не чистили?

Механик фыркнул.

- Я бы такое заметил! Впрочем, вчера с вечера тут всё лишний раз проверили и смазали, так что, правда, могу ошибаться.

Эйлет кивнула и попросила показать зеркала. Она ведь, правда, не видала зеркал крупней, чем обычное, ручное.

- А тут ведь, правда, огромные?

- На маяках мы, правда, ставим побольше, - гордо сообщил механик. - Захочешь посмотреть, напросись к оружейникам. Сейчас они как раз шлифуют комплект для маяка где-то на западе...

Эйлет подавила вздох. Уходить с тёплой - но не жгущейся! - крыши, от лёгкого ветерка и ласкового солнца на пыльный чердак храма не хотелось, но было надо. Да и огромные зеркала... Она уже знала, что немного покрутится перед ними, но в меру. Она, правда, должна казаться милой, а не глупой.

А ещё - избавиться от присловья «правда», которое прилипло к её речи при разговоре с механиком!

***

Пару часов спустя Эйлет стояла перед светлейшим Клотеном. Она только закончила свой первый доклад как агент и пыталась унять нервы, что норовили то бросить её в дрожь, то заставляли пальцы сжиматься и разжиматься.

- Вполне хорошо, - спокойно сказал Клотен. - «Любопытствующей» ты быть можешь. Посмотрим, как у тебя насчёт анализа... Как ты думаешь, кто чудо-то подделал?

Эйлет уже размышляла над этим - собственно, не прекращала с тех пор, как увидела в церкви столб света и Августину-Немайн резко, торопливо, но спокойно шагающую прочь из-под ложного благословения.

- Глава папской миссии, отец Луций - если не виноват сам, то знает кто виноват, причём - не помешал. Перед подделкой «чуда» механизмы были проверены, смазаны, либо, наоборот, избавлены от лишней, консервирующей смазки, провёрнуты. Из епископов... Урбан мог знать о системе как сосед или вычитать в своих инкунабулах, располагает помощниками, один или двое из которых могли пробраться на крышу и установить «флюгер» в нужное положение. Теодор служил в том самом монастыре, что контролировал храм, занимал нашу кафедру. Формально он прискакал один, но у него есть знакомые и друзья в городе. Выходит, возможность была у всех. Мотив тоже. Я не думаю, что клирики знают, кому перешли дорогу, но заполучить подконтрольную крещёную богиню хотели, безусловно, все трое.

- Что бы ты посоветовала, чтобы установить, кто именно виноват в подделке чуда? Хотеть-то - грех небольшой, вот сделать - дело другое.

Эйлет пожала плечами.

- Только если кто-то видел, как сдвигали рычаг... Либо, как менее надёжный вариант, поговорить с отцом Луцием. Обещать прощение, даже если это он - но и тогда нет никакой гарантии, что прелат не соврёт. Может даже взять вину на себя - если посчитает, что иметь в должниках истинного виновника стоит того.

Защитник резко кивнул.

- Да, - сказал. - Признание - штука ненадёжная. К счастью, пока ты любопытствовала насчёт механизма, вигилы обошли округу - дома, у которых из окон можно видеть крышу храма. Точных доказательств нет, но, судя по цветам одежды и цвету волос, наверху был человек из свиты преосвященного Урбана. Более прямых доказательств нет, да и не будет. В любом случае, папскую миссию я признаю нежелательной и отправлю в один из малых портов дожидаться корабля, которых захватит их обратно. В том же, что касается человека на крыше... даже если это интрига, Урбан её проиграл. Ему тоже придётся отправиться восвояси. Хорошо, что он не единственный епископ в союзных нам землях. А Теодор... я его знаю. Он слишком озабочен личным спасением, чтобы пойти на такой грех, как подделка чуда. Так что мой Моридун не останется без окормления.

В этот момент, отшвырнув полог, в комнату шагнул епископ Теодор. Суховатый, немолодой, с повадками бывшего воина и властителя.

- Клотен, сын мой, - возгласил он с порога. - Скажи, ты намерен гнать меня из твоего государства поганой метлой?

- Нет пока, - сказал Клотен. - Надо бы, но ты у нас оказался меньшим из зол. К тому же, ещё и знакомым. Я знаю, что ты способен на внезапный поступок, но не на святотатство же!

- А толку... - Теодор потёр руками лицо, и без того красное. - Немайн ушла. Причём от нас ушла.

- От вас, - уточнил Клотен. - Я ей ничего дурного не сделал... хотя теперь должен за то, что допустил ваши выходки. Вот, думаю, выгоню Луция и Урбана и дам знать, что твоим глупостям про необходимость загнать древнюю богиню войны в монастырь замаливать грехи я положил предел. Если ты и правда не замешан в попытке сделать из неё против воли вторую Бригиту, она это почует и, конечно, вернётся.

Теодор побагровел ещё больше.

- Я... нет, - сказал невпопад. - Она увидит... но она же ушла!

- Ушла, - согласился Клотен, - так не на небо же вознеслась и даже не в холмы спряталась. Взяла коня да уехала вдоль по той дороге, что ведёт в паг Росс, как её... Западной Агриколовой. С первой станции уже отчитались, что ушастая сида с ученицей проехали мимо, не останавливаясь. Обедать, видимо, будут на следующей, а может, и просто своими припасами на полянке под дикой яблонькой.

- Я... - повторил Теодор. Потом рубанул воздух рукой. - Раз так - догоню!

Развернулся, вышел быстрым шагом - так, что Эйлет словно ветром обдало. Клотен плюхнулся в кресло, обхватив голову руками.

- И она точно уйдёт насовсем, - сказал он. - Решит, что я травлю её епископами вместо гончих.

- Или влепит ему пулю из пращи на подъезде, - заметила Эйлет. - Свинцовая пуля бьёт на полтораста двойных шагов. Он даже не успеет проорать «Я не виноват!».

Клотен помотал головой, отгоняя нарисованную картинку.

- Нет, - сказал. - Этого допустить мы не можем. Поэтому ты сейчас, немедленно, без сборов и прочего, выезжаешь вдогон Августине с моей подорожной. Теодор, как я понял, поедет на своём коне - и ты на подставах его обгонишь. Донеси моё письмо, сделай так, чтобы они не встретились - или, хотя бы, не поубивали друг друга - и заслуга твоя! Заслуга - это ничего прямо сейчас, но в перспективе - немало. Пока её нет, в следующий чин не производят. В нём же нужно добывать уже новую заслугу...

Защитник наскоро нацарапал на куске пергамента письмо. Ещё более споро, в три штриха, черканул записку её отцу - о подорожной. Когда он капал на записки горячим воском и прижимал к нему печатку, Эйлет сказала:

- Заслуга лишней не будет. Но, светлейший, я бы взялась и так. Ради подруги.

Когда Августина-Немайн, сида-римская-августа успела стать ей близким человеком, Эйлет не знала. Просто осознала, что теперь это так.

***

Знакомая девчонка с незнакомым суровым взглядом, подорожной Защитника и нашивкой на рукаве туники, какую тут, в Диведе, не видали многие годы, пролетала станции - малые подставы, большие мансио. Дорожные служащие качали головами: что-то в мире меняется. Сначала ушастые сиды проезжают, теперь вот из небытия возвращается призрак старой контрольной службы, о которой слышали разве старые недобрые сказки и байки заморских купцов. Да и видано ли, чтобы благородный муж замотал дочь-наследницу в курьерский плащ и бросил вдоль тракта в курьерскую скачку, даже и не в двуколке, а вовсе верхами?

Голова Эйлет, наполовину занятая дорогой, на вторую - целью скачки, временами выплёскивала известные прежде, но отныне данные в ощущениях факты: что среднее расстояние между большими станциями десять миль, и между каждой парой больших есть хотя бы одна малая, что чем дальше на запад - тем погода влажней, а на север - прохладней, что трёх суток фельдъегерской скачки здоровый, подготовленный воин - но не курьер! - не переживёт.

Ветер сушил лицо, копыта били дробь, душу заполнял ужас и восторг. И вдруг - всё закончилось. Близ третьего мильного столба после второго мансио по западной дороге, и после пятой смены коня Эйлет как-то вдруг вылетела на эту парочку: две всадницы, статная и совсем миниатюрная. Алый плащ центуриона и кирпично-красный - солдатской вдовы, толстая медная коса и чуть менее яркий, подкрашенный то ли настоем ольховой коры, то ли вообще луковым отваром, узел. Под дамами неторопливым шагом шли рослые, но не курьерской шустрости кобылы, каких берут под седло катафракты, в поводу шла лошадка поскромней - под вьюком. Те самые лошади, которых Эйлет отобрала этим невообразимо далёким утром.

Догнать их, казалось бы, минутное дело, но с губ само сорвалось:

- Эй! Эй, подождите! Майни, это я! Эйлет!

Тоскливую секунду казалось, что ничего не произойдёт, но вот меньшая из всадниц нечеловечески далеко, по-совиному, свернула голову за спину. Её ученица - на деле, лучшая волшебница Диведа, Анна филиа Иоаннис, августой отчего-то прозванная Иоанновной - развернулась всем корпусом и приветливо взмахнула рукой.

Догнала. Значит, всё будет хорошо.

Усталость, боль в перетруженных ногах - зато не стёрла бёдра и задницу! - красные глаза, сухость во рту - всё это Эйлет заметит после. Сейчас - мгновение её триумфа. Сейчас Августина-Немайн прочитает письмо Защитника, и...

И она просто задумчиво погладила косу. Сказала:

- Ну, этого следовало ожидать. Преосвященный Теодор умён, но прям как палка.

Она посмотрела Эйлет в глаза, прибавила:

- Я и правда не хотела бы с ним повстречаться - вот прямо сейчас. Так что Клотен молодец и прощён, а тебе, подруга, я ещё немножечко больше должна.

Теперь и Эйлет начала улыбаться. Именно так действует римская дружба. О ней редко говорят в высоких словах, но куда чаще подтверждают деяниями, в отплату за которые смиренно принимают признание в невеликом долге...

Анна верх Иоаннис, между тем, озаботилась материями практическими.

- Мы собирались остановиться на следующей станции, - сказала она. - Теперь, полагаю, этого делать не следует, а поесть и переночевать нам где-то надо. Эйлет измотана скачкой, и корни дуба будут ей негодной постелью, а наши походные запасы - дурной пищей. Зато, если на втором просёлке отсюда мы свернём на север, то выйдем к вилле Кедивора Сародия Басса. Я не коновал, но он для лечения племенного берберского жеребца и на волшебницу потратился.

Эйлет представила, сколько стоит привезти лошадь из Африки. Впрочем, не больше, чем отправить туда - а Кедивор тем и славен, что отправляет в Карфаген отличных кавалерийских коней, коневоз за коневозом. Интересно, что получает взамен, помимо племенных жеребцов? Зерно? Пшеницу? Хитрые лампы из мастерских Бизацены?

Августина между тем уточнила:

- Это тот самый, который ап Дахак?

Анна самую малость удивилась.

- Ну если по местному, то да, но когда вы познакомиться-то успели?

- Когда я только пришла в Моридун, Кедивор как раз был в городе. Вместе ужинали у Давида.

Эйлет кивнула. Она тогда скромно сидела в сторонке и внимательно слушала, что говорят гости, чтобы потом обстоятельно всё пересказать отцу. Уже тогда она поняла, что Немайн всё-таки больше римлянка, чем сида... а досточтимый начальник трёх дорог не поверил дочери. Он, как и все, глядел на длинные, треугольные, подвижные уши.

Глава 2. ТУРХ ТРУИТ

Но вот беда: неведомо откуда

Вдруг проявился дикий вепрь, и стал

Шалить в лесах, и много делал худа;

Проезжих и прохожих пожирал,

Безлюдели торговые дороги

Николай Языков

Не-римская грунтовка раскисла, но в меру. Воздух всё ещё дышал морем, но путь извивами поднимался в холмы, и сырость оставалась внизу. Поменялась не только дорога, изменились путники. Лошадей сменили мулы и волы. В одежде встречных и попутных стало куда меньше ярких красок, почти исчезли клавии и орбикули - на смену им всё чаще приходила клановая клетка. Плащи же и вовсе выцвели до серо-жёлтого цвета натуральной шерсти. Крой поменялся тоже - увидеть настоящий бирри, пусть самый дешёвый, уже не доводилось, пенулы потеряли завязки и капюшоны и стали куда короче, а на место сложенных вдвое, по-летнему, сагумов пришли подделки - полуплащи, которые и складывать не надо.

Эйлет мельком пожалела, что Ангарат, дочь присяжного аргентария Моридуна, младшая подруга и записная язва, слишком маленькая для дальнего путешествия. Вот уж кто морщил бы нос и рассказывал всем, что в этих толстых накидках грязи больше, чем шерсти! Зато в них осталось шерстяное масло, и они неплохо защищают от дождя.

На головах всё чаще встречались крестьянские шляпы с широкими полями, а не фригийские колпаки и круглые паннонские шапочки почтенных людей. На полях трудился «малый люд» - на проезжих почти и не оглядывались. Видно, кроваво-алые плащи и золотые галуны тут были не в диковинку.

Эйлет с удовольствием глазела по сторонам - ей довелось попутешествовать, но вот от мощёных дорог семья досточтимого начальника отклонялась редко. Правда, наблюдать за спутницами было ещё интересней.

Сейчас, не в городе и не на торной дороге, Анна словно дышать стала глубже. Она откровенно любовалась знакомой, но не приевшейся картиной: полями в косых лучах солнца, весёлыми дубовыми рощами, яркими вершинами холмов. Овёс и ячмень чередовались с травами, в воздухе стоял слабый медовый запах цветущих нарциссов.

- Бывает, еду мимо нарциссового поля и радуюсь, что не стала механиком, не сижу в затхлом кабинете с чертежами, не дышу каменным крошевом, налаживая машины в каменоломнях, не плююсь смесью слюны с угольной пылью, вылезая из шахты...

Немайн чуть прижала уши, будто отгоняла неприятный образ.

- А потом вижу машину, которая в сто раз сильней любого моего волшебства - и злость берёт, что не настояла, не упёрлась, дала себя уговорить, отступилась. А стала бы механиком - скучала бы по запаху весенних трав...

Немайн крутила ушами и головой, слушала ученицу. Вдруг спросила:

- А почему нарциссы так поздно цветут?

У Эйлет само вырвалось:

- Обычно они цветут! Как всегда, в этом году даже чуть раньше.

Анна же призадумалась. Сказала:

- В Греции и Италии теплей, вот они там раньше и распускаются. И ещё - сто лет назад, до «года без лета» и чумы, было теплей. Тогда, наверное, они и у нас цвели раньше. Тогда у нас и пшеница вызревала, и виноград был свой...

Тут Эйлет заметила, что Анна Иоанновна за ней тоже послеживает.

Интереснее всего наблюдать за наблюдателем, не так ли?

***

Когда холмы вокруг дороги сомкнулись, выстроились полукругом, точно трибуны амфитеатра, Эйлет поняла - почти приехали. Не мог цивилизованный человек упустить такое красивое место и не построить дом посреди... болота, да.

Старые рощи, сурово глядящие на арену внизу, когда-то не видели там ничего, кроме чахлых кустов, зыбкого, колыхающегося ковра из мха да зловонных «окон» с коричневой до черноты болотной водой. Там кричала болотная выпь, гнездились кулики - мелкая дичь, ради которой в топи полезет разве безумец.

Так было, пока не пришел римский механик. Скорее всего, кто-то из сенаторов взял болото за бесценок, не глядя, а потом предложил правителю провинции обеспечить римский форт овощами и яблоками без необходимости кланяться местным племенам. Потому - сперва механик, потом - тысячи пленных силуров и ордовиков, взятых в немирных (или свободолюбивых?) племенах далеко к северу от спокойной и верной области деметов. Потом, когда вода стекла по дренажным каналам, явились геометры-землемеры, строители...

Потомок этого сенатора выбрал неправильную сторону в гражданской войне. Нынешний хозяин этих земель ему не родственник, но ухаживает за ними так же истово, как и за своими племенными лошадьми: не только чистит старые каналы, чтобы не зарастали, но и прокопал пару новых. Дожди-то стали чаще, чем в прежние времена! Безденежных беженцев, готовых копать за считанные нуммии, вполне хватает. Новую работу оказалось легко отличить от древней. Где дорога пересекала старинный канал, копыта в железных башмаках осторожно звякали по натруженному камню, там, где канал новоотрытый - весело стучали по деревянному настилу.

На землекопов денег хватило, на пилёный камень и мастерскую кладку - нет. Проехать можно и по деревянному мосту, разве нет?

Слухи легко опережают идущих шагом коней.

Когда впереди показались белые стены усадьбы - гостей уже встречали. Вперёд вышел нестарый человек с аккуратно подстриженной бородой в плаще из хорошей шерсти с недурной ручной вышивкой по краю, разве слишком коротком. Эйлет успела предположить, что он часто ходит по полям или зарослям, не желает, чтобы плащ цеплялся или пачкался. Потом - пришлось прикрыть рот, чтобы не засмеяться.

Управляющий поклонился и обратился к старшей из приехавших в гости дам, не обратив внимание ни на нашивку агента на рукаве Эйлет, ни на все центурионские регалии Августины. Самое смешное, конечно, было и самым секретным: то, что Августина вообще римская августа, коронованная отцом, императором Ираклием, по всем правилам... правда, немножечко свергнутая и в бегах.

С другой стороны... Это поместье немаленького человека, и хозяин не отдавал никаких распоряжений насчёт римских центурионов и агентов по всяким делам, а вот насчёт Анны филиа Иоаннис у него есть недвусмысленный приказ: считать самой дорогой гостьей. Которая, по его словам, слишком уж скромничает, прихватив в путешествие такую маленькую свиту. В доме достославного Кедивора ей и её подругам всегда рады. Кедивор ап Дахак сейчас в холмах, осматривает табуны, и в ближайшие дни, а то и недели, увы, не вернётся. Но о гостях и их лошадях тут уж есть, кому позаботиться! Слугам вредно безделье, и он, управляющий, будет только рад, если благородная Анна верх Иоаннис задержится столько, сколько её душа пожелает.

- Заскучать в этом доме невозможно, госпожа! - сообщил управляющий, провожая Анну со «свитой» в дом, расцвёл в улыбке. Судя по морщинкам вокруг глаз - в искренней. - Во-первых, у нас такие виды, что любоваться можно вечно - и не надоест. Даже ненастье - не беда, а разнообразие! Окна с прозрачными стёклами донесут до вас сладкую меланхолию дождя или ярость бури! При этом сами вы будете надёжно защищены прочными дубовыми рамами и крышей из лучшего гвинедского сланца.

- Гвинедцы же враги, вотадины! - воскликнула Эйлет.

- Но, когда мир, мы с ними торгуем, - заметил управляющий. - А кровельный сланец у них лучший. Вообще, во всей Ойкумене.

***

Они миновали приёмную и светлый зал с остеклённой башенкой наверху. Августину от такой архитектуры аж передёрнуло. Уж больно это сооружение напоминало устройство храма, где её только что чуть не объявили языческой богиней.

Управляющий понял это по своему.

- Да, - сказал, - не совсем традиционно, тут по классическим канонам должен быть дворик, но, поверьте, для отдыха на воздухе у нас есть очень хорошие и уютные уголки. Зато в доме тепло и никакой сырости, в отличие от старомодных построек.

В ответ он получил только нервное подёргивание ушей. Тут Эйлет кое-что поняла, и, улучив момент, тихонько спросила:

- А вас... не смущает?.. - она скосила глаза в сторону ушастой августы.

Управляющий мягко улыбнулся.

- Все знают, что у госпожи Анны есть кровь сидов. Что удивительного в том, что она взяла в путешествие молодую родственницу? Но, признаться честно, я всё же немножечко удивлён. Я знаю, что дочери-наследницы служат, словно они сыновья, но не в строевой же пехоте! А ваша подруга ещё и маленькая такая...

- У нас есть конная центурия, - сообщила Эйлет. - Баллистарии.

- А, вот теперь ясно. В том, что она, с такими глазищами, метко стреляет, сомнений быть не может... Кстати, в лесу на холмах отличная охота!

В обширном обеденном зале хватало места на несколько триклиниев. В Моридуне древний римский обычай есть лёжа почти угас, но здесь его трепетно хранили. Хорошо, не соблюдали ещё более старый, по которому женщины должны были есть где-то в сторонке или сидя на корточках возле лож.

Эйлет не смогла сдержать улыбки, когда к почётному консульскому месту проводили Анну, её, в её небольшом чине, но с тенью страшных сказок за спиной - на второе по старшинству. Августине досталось не такое почётное, зато самое удобное: то, на котором можно опереться спиной о спинку ложа.

Слуги тащили то, что собрали быстро: соленья, копченья, серый хлеб - лучший из того, какой пекут когда хозяина нет дома. Немайн его, как ни странно, больше всего и любит.

Управляющий принялся было откланиваться - у него много забот, а домашние слуги-де просто рвутся угодить гостям.

- Поверьте, праздный слуга - беда для дома. Потому когда хозяин в отъезде, я вынужден находить им занятия, и не все им по сердцу. Так что, поверьте, все здесь искренне рады вашему приезду и надеются, что вы задержитесь подольше!

- По правде, мы не просто отдыхаем или путешествуем, - заметила августа. - Мы с Эйлет только недавно поступили на службу, и мудрое начальство решило, что нам следует как следует изучить страну за пределами столицы и главных дорог. Осмотреть местность, узнать людей, познакомиться со способами хозяйствования, оценить ресурсы. Есть надежда, что тогда мы наломаем меньше дров во время службы, и не будем пытаться учить зверей вить гнёзда.

Управляющий поднял бровь, оглянулся на Анну, которую продолжал считать главной... и, как начала понимать Эйлет, не так уж и ошибался, как ей поначалу казалось. Анна глянула на августу - та спокойно кивнула ученице.

- Да, Макрин. Так и есть. Кто ещё лучше покажет им наши места и поможет найти правильное место в мире?

Тот оживился.

- Верно! Как я сам не догадался?! Служащих женщин твоей мудрости, да ещё и чтоб знали наши места до последней кочки - поискать, да не найти! Кому ещё вводить в службу благородных наследниц? Только знаешь, я тоже буду не лишний. Как прочувствовать холмы, не устроив хорошую охоту? Как понять конеторговлю, не повидав табуны и не посмотрев на заботы их владельца? Вот с торфяниками трудней - как понять их сейчас, в межень, когда земля не хлюпает под ногами и ты не молишься, чтобы всё это стекло в каналы, не прихватив с собой плодородную почву?

И тут Августина, пожав плечами, коротко бросила:

- На сколько пальцев уменьшился плодородный слой с начала освоения? Известь вносите? По кентенарию на акр, раз в несколько лет?

- На две руки, - сообщил Макрин. - Но это не при мне, это когда голод был, и нарушили оборот. Очень трудно, ожидая неурожая, держать поля под травами.

Немайн кивнула.

- Вот тут и начинаются различия: мои знания книжные, да и о торфяных почвах я читала мельком. Но мне, видишь ли, и не надо знать, как вести на них хозяйство. Мне достаточно знать, как их не угробить, скажем, постройкой крепости. Вот если много воды уйдёт в ров - верховой слой у вас пересохнет, нет? Или, наоборот, если засыпать дренажные канавы - как скоро грунт станет достаточно вязким, чтобы враг по нему не протащил осадные машины? То же и лес. Дикая скачка за зверем - здорово и даст некоторое понятие о проходимости, но я не смогу посчитать соотношение берёз, дубов, клёнов и ясеней в лиственных рощах и оценить качество строевого леса в сосновых...

Анна подняла руку, и её наставница послушно умокла.

- Так что, Макрин, - сказала она. - мы не отказываемся от приятного и благородного времяпрепровождения, но куда лучше подойдут неспешные пешие прогулки... везде. В поля, в леса, да и мимо деревень пройдёмся. И обязательно нужно съездить на горные пастбища, поблагодарить хозяина этих земель за гостеприимство.

***

То, что было дальше, Эйлет вспоминала как странную сказку: словно она попала лет на триста назад, во времена, когда не было ни варваров внутри прежних имперских границ, ни слишком холодных лет, когда не удаётся собрать даже овёс, ни чумы. Жизнь спокойная, размеренная, уверенная, а главное - безмятежно приятная. Сон, в котором можно незаметно провести пару-тройку столетий.

Оказалось, римляне умели останавливать время не хуже сидов...

Неспешные прогулки, разговоры о философии и государственном управлении, местных обычаях, даже о поэзии и литературе - и самой несведущей в классических поэмах оказалась именно Августина!

Зато именно она таскала на боку огромную связку навощённых табличек и черкала на них торопливые заметки. А ещё - могла остановиться, вперить серые круглые глазищи в вечность и вопросить:

- А вот прямо здесь, из того что мы видим - что мы можем получить для хозяйства? Чем обеспечить малому люду кормление? Что взять для торговли, что для фабрики, что для городских коллегий?

Начинался весёлый дружеский спор, от которого оставалась приятная усталость и очередные пометки в табличках августы.

Неподалёку, в одном из обещанных любезным Макрином уютных уголков нагулявших аппетит дам ждала трапеза: истекающие дымком и жаром керамические и бронзовые сосуды с тлеющими углями сохраняли блюда горячими. Один, бронзовый, пузатый, заполненный подогретым вином, императрице понравился особенно. Она ненадолго превратилась в ребёнка: бегала вокруг, строила рожицы, которые отражались в кривых боках посудины смешно искажёнными, даже внутрь заглянула... Потом села на травку и назвала штуковину «самоваром». Очередное персидское слово? Похоже, редкая штука из Бизацены поставлялась к Константинопольскому двору, а то и продавалась в Ксетифоне.

Управляющий, которого слуги, понятно, известили о занятной сцене, подтвердил: да, хозяин и купил эту диковинку именно потому, что купец сумел уверить его: такие в ходу в Новом Риме.

- А что, - спросил, - сида и правда имеет отношение к столице?

Эйлет мельком пометила, что «столица» для этого человека - не Моридун, а Константинополь. Сама в ответ сообщила то, что знала вся настоящая столица.

- Вообще-то говоря, у неё родовая печатка - камея на рубине. Перстень на пальце, что она сейчас носит, служебный. Чтобы каждый солдат не начинал доклад обращением вроде «светлейшая, блистательная и великолепная»...

Макрин схватился за голову.

- То есть я, все эти дни, называл просто «госпожой» деву сенаторского рода? Увы мне!

Эйлет хихикнула и оставила его страдать.

***

Разумеется, их всё-таки убедили съездить в холмы на охоту.

Похоже, у местных были свои понятия об истинно аристократических удовольствиях. В холмах нашли здоровенного кабана. Мало того, что повадился травить репу и овёс на полях, так ещё и на людей бросался. Известно, кабаны всегда не в духе, но этот был особенно свиреп... Августина, выслушав очередные уговоры, тяжело вздохнула и кивнула Анне Иоанновне, чтобы та соглашалась. Потом, сидя в уютной полукруглой комнатке с окнами на южную сторону, объяснила:

- Если бы они предложили пострелять зайцев или уток, загнать лису или оленя - я бы легко отказалась. Делать мне больше нечего! Увы, есть три охоты, от которых мне не открутиться никак. Если предложат взять льва, медведя или кабана.

- Это гейс? - спросила Эйлет. Сразу и покраснела: оттого, что не успела подумать. Разве ирландское проклятие может лежать на помазанной императрице?

Коронованная сида, однако, задумчиво кивнула.

- Можно и так сказать. Если бы я недавно взяла медведя с ножом, могла бы нынешнюю охоту и пропустить. Понимаешь, правитель может быть мудрым или хитрым, жестоким или добрым, законопослушным или самовластным, святым или грешником, мужчиной или женщиной... но трусом быть не может. Трус быстро теряет власть и, обычно, жизнь. Так вот, одна из этих трёх охот служит доказательством мужества. Эти три зверя убивают неудачливого охотника, и кабан обычно делает это почти сразу - помочь, спасти почти невозможно. Потому я и должна убить вместе с косматым клыкастым чудовищем свой страх.

Слова эти были правильны, только вот ободрили не слишком.

На охоту собирались, как на войну. В воображении Эйлет призраки Турха Труйта и других волшебных вепрей из местных преданий смешивались с образом Калидонского вепря из заученных в школе греческих поэм.

Отгонять холодок в сердце получалось только делом. Подгонкой амуниции, всяческой суетой. Воспоминанием о серебряном блюде, что мать разрешала выставлять на стол по особо важным случаям: на нём как раз изображена битва Мелеагра и Аталанты против вепря.

- Его родителям Ноуи Старый подарил, когда Эйра родилась. Он был мудр, и уже тогда намекал, что горевать о рождении девочки не надо, девочка тоже может быть наследницей и даже героиней.

- Это пятнадцать лет назад, да? И тарелка была новой, только из Африки, и обошлась она прошлому Защитнику чуть дешевле, чем обычно стоит такая тонкая работа?

Эйлет покосилась на сиду-августу. Та тоже искала спокойствия в занятиях - сейчас вот, расплавив свинец в железном ковше, отливала пулю для своей пращи. Решила, что пять пуль в подсумке мало. Нужно отлить ещё одну. Хорошую, свинцовую, с двухголовым орлом-аквилой на покатом боку. Вот, закончила - глаза повеселели.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю эту серию. Их наделали много, а брали плохо.

- Почему?

- От ненависти к императрице Мартине. «Аталанта» это она. А «Мелеагр», конечно, Ираклий.

Эйлет помотала головой. Вот так, в собственный дом заглянула история, и она, оказывается, регулярно видела пусть плохонькие и приукрашенные, но портреты родителей ушастой - Августины Флавии Ираклии. Второе прозвище, «Немайн», она взяла позже, когда ни отца, ни матери у неё уже не было.

Молчание стало бы неловким, но форма-пулелейка достаточно остыла. Сида раскрыла её, вытряхнула горячий свинец. Достала тряпицу, принялась смазывать прихотливую форму оливковым маслом.

- Пойду спать, - сказала Августина. - Перед сном, как всегда, почитаю Библию.

Неожиданно она криво ухмыльнулась и добавила:

- Для верности.

***

Для конной охоты в римском стиле нужна группа совместно выезженных лошадей, приученных к виду диких зверей. У римских сенаторов былых времён, что владели поместьями в каждой провинции, сами же жили в излюбленном местечке Италии или Галлии, бывали табуны таких. Охотники предпочитали быструю, но не слишком выносливую берберийскую породу, а лучшим оружием считали сеть. Нельзя сказать, чтобы такая охота не несла вообще никаких рисков - кабан или медведь зачастую рвал сеть, и вот тогда начиналось интересное.

Здесь, в Диведе, не было ни стольких лошадей, ни берберов, которыми можно было бы пожертвовать, но четыре полукровки с кровью местных горных пони были подготовлены должным образом. Как сказал Макрин:

- Такие же низенькие, гораздо более выносливые, чуть менее резвые, зато прыгучие. В нашем диком лесу - самое то! У нас-то тут не персидский парк и не италийский охотничий заповедник.

Поутру выехали - пешие загонщики уже с вечера жгли костры и шумели, роща, в которой кабан взял приманку, была охвачена полукольцом.

- Злее будет! - весело объяснял Макрин. - А главное, не переберётся в соседний лесок. Нынче не времена Артура, никто не поймёт, если мы будем гнать кабана до Сабрины.

- Авон Хаврен, - пояснила Анна, будто августа могла не знать римского названия.

- Саксы зовут эту реку Северн, - сказала Эйлет, чтобы не молчать.

Августина кивнула. Эйлет видела, что августе тоже слегка не по себе - хотя бы потому, что сети и верёвки с грузом на конце, которые местные жители применяют чтобы опутать зверя, едут позади, с подручными, которые, мол, всё равно отстанут. Анна привычно перехватила копьё с листовидным наконечником и небольшим крюком. Поймала взгляды младших подруг.

- Если тварь выйдет на меня, - сказала она, - уж я не буду принимать её в лоб. Сдам вбок, подцеплю крюком - и проволоку за хвостом своей лошади столько миль, сколько потребуется, чтобы зверь издох.

Сама Эйлет сжимала в руках пару дротиков, спину оттянул джерид с запасными, но Макрин всё так же весело сообщил, что больше двух ещё не пригождалось никому.

Августа не взяла ничего, кроме любимой пращи да благословлённого в алтаре меча.

- Ты уже брала кабанов. - сказал Макрин, заметив что-то в её глазах.

- Пять лет назад, - призналась та. - Помню плохо, да и не уверена, что мне теперь хватит выдержки для настоящей царской забавы. Тогда - молодая была, храбрая до наглости.

Макрин посмотрел на её юное лицо, потом - на её уши. Пожал плечами.

- Тогда возьми рогатину. Это тоже страшно, но, поверь, надёжно.

- Нельзя, - серьёзно отвечала сида. - Так же, как ловушки и сетки. Смысл испытания именно в том, что на кабана идут не охотники, а воины. С тем же оружием, что и на разумного врага. Это тренировка и экзамен, а не добыча мяса.

Тут из подлеска и выскочил кабан.

***

Секач был велик - больше обеденного стола в триклинии, космат и чёрен, как вода торфяных болот. Под толстой шкурой ходили бугры мощных мышц, а здоровенные клыки обещали всякому, с кем зверь не сойдётся во мнениях, страшную смерть после единого удара.

И всё-таки, завидев четырёх всадников, кабан решил показать не насколько он свиреп, а насколько шустр. Не успели охотники поторопить лошадей, как он повернулся от них и припустил - по самому неудобью. И вот тут... тут Августина преобразилась - в который уже раз. Эйлет видела её ребёнком, мудрой взрослой женщиной, подружкой-ровесницей, олицетворением власти (хотя одета она тогда была чуть не в рубище). Но сейчас - словно изморозь ударила среди лета. Человека словно и не стало. За кабаном скакало ожившее оружие, машина вроде баллисты.

Саму Эйлет эта новая сида чуть притормозила.

- Погоди. Дай ему вымотаться. Перед игрой он должен пробежать не меньше мили. Если развернётся - бросай один дротик, потом уходи мне за спину.

Анна и Макрин и сами знали, что делать - они разошлись в стороны, чтобы кабан, как немного устанет, не вздумал поиграть в «змейку». Сегодняшняя охота - испытание для молодёжи. Первая - для Эйлет, и кто знает, которая для сиды - но после долгого перерыва.

Поначалу лошади отставали - что поделать, не быстроногие берберы, хоть и с их кровью, и уж тем более не драгоценные туранские скакуны. Зато эти невысокие лошадки охотно, с видимым удовольствием прыгали через препятствия. Приём, который неизменно помогал кабанам в Персии и Каппадокии - бежать сквозь барьеры, которые лошадь не возьмёт - здесь не действовал. Августина держалась на полкорпуса впереди Эйлет, топтала след кабана копытами своей лошади.

Вот чёрная мохнатая фигура впереди перестала уменьшаться. Вот - немного приблизилась. Ещё, ещё... Эйлет чувствовала азарт погони и нарастающий ужас. Что если чудовище сейчас развернётся - и, извергая пламя из глаз и роняя яд с щетины, разинет пасть в потрясающем душу рёве и молнией бросится на своих убийц, чтобы убить их раньше?

Зверь словно услышал её мысли - и резко бросился вбок. Эйлет метнула дротик - скорее на слух, чем на глазок. Ответом стало истошное конское ржание и траурный шум падения.

- Макрин! - крикнула Анна, поворачивая коня, только она не успевала. Управляющий уже вставал, но его мгновения стремительно истекали. Кабан уже вспорол клыками брюхо его лошади и был готов броситься на седока, что всё ещё не подобрал рогатину.

Всё-таки августа была немного сидой, с их властью над временем. Эйлет чувствовала, как оно сгустилось, точно засахарившийся мёд, воздух вокруг стал плотным, как вода. Она ещё нацеливала оставшийся в руках дротик на зверя, ещё торопила лошадь пятками, когда Августина, выходя из прыжка, склонилась из седла над горбатой тушей. Её спата по имени Тови рухнула сверху вниз и чуть наискосок, легко прошла сквозь загривок кабана, словно там были не крепкие мускулы, а овсяный кисель.

Ещё мгновение - и время вернулось в обычному течению. Брызнул алый фонтан из кабаньего загривка, и пока зверь умирал - ему в бок ударил дротик Эйлет. Крюк Анны подцепил уже бездыханную тушу.

Сама Августина стекла с седла наземь. Оглядела место битвы, к которому спешили слуги - добить лошадь, которой не повезло, забрать трофей, чтобы должным образом разделать его и приготовить. Она снова была человеком из плоти и крови, а не помесью абака с баллистой.

Стряхнула кровь с клинка, принялась протирать спату.

Принявшемуся цветисто благодарить её Макрину выдала знакомую кривую усмешку.

- Ну что, господин управляющий, ты всё ещё любишь кабанью охоту?

Руки у Макрина подрагивали, но он неторопливо поправил складки туники под поясом. Ответил безулыбчиво-серьёзно:

- А как же! Без такого вот жизнь была бы слишком пресной. Без перчика.

Глава 3. ОХОТА ДИКАЯ, НО СИМПАТИЧНАЯ

Верно? Скажи, что верно.

Не похвальбе, не мольбе,

Верю тебе лишь, Верность,

Веку, людям, судьбе.

Илья Эренбург

После такой встряски пешие прогулки действительно показались пресными. Эйлет сперва испугалась, потом присмотрелась к августе и к волшебнице: а что делают они?

Анна Иоанновна нашлась в конце узкой, петляющей тропы. Позавчера Эйлет сочла бы её милой и живописной, сейчас она казалась непрактичной и потому уродливой. Зато в конце обнаружилась закутанная в солдатский кусачий плащ ученица сиды-императрицы.

Сидела себе над ручьём с удочкой, но за леской не следила.

- Привет, - сказала ровно. - Иногда меня одолевает искушение заняться малефицистикой. Ну, проклясть кого. Тогда посидеть у воды с удочкой - помогает.

Над водой сновали стрекозы - высматривали мошкару поменьше, чтобы сожрать. Вода была хрустально прозрачной, а вот камни на дне красно-коричневые, ржавые, как то болото.

- А если набрать воды из этого прозрачного ключа, - сказала Анна, - и дать ей постоять, то она порыжеет. И вообще - болото ушло, а болотный ключ остался... Так, наверное, и мы, диведцы: Рим ушёл, а мы течём прохладными струями и не желаем замечать, что мир вокруг совсем другой.

Она вздохнула.

- Макрин чуть не угробил наше будущее. Не то, что Диведа, Британии или там Империи, а твоё, моё, моих дочерей - и, конечно, ушастой. Понимаешь, на этой охоте не было достойных свидетелей, так что всё, что она даст - это слух среди малого люда, что сида Немайн, мол, не трусиха. Многие скажут: ну, значит, «та самая». Прочие вообще не примут в расчёт. Пустышка у нас получилась.

Эйлет погрустнела.

- Это я, криворукая, виновата. Не подбила бы коня Макрину...

Анна устало махнула рукой.

- Это как раз случайность. А может, судьба, которая прошелестела мимо. Макрин, видишь ли, вполне заслужил удар кабаньего клыка. Именно за то, что всё это устроил. Не понимаешь? Эх... Погоди немного, слова подыщу.

Поправила подол платья, зачем-то подёргала удочку. Если бы там, в ручье, были рыбы, они бы, верно, уже перегрызли бы шёлковую леску и утащили крючок как скромное подношение... ну, да, Немайн, богине текущих вод.

Наконец, Анна заговорила - медленно, всё ещё облекая мысли в слова.

- Рисковала ушастая наша ни за что, вот в чём беда. В том ещё, что я, взрослая и умная, не сообразила вовремя всё это остановить.

Помолчала. Прибавила:

- Вот и злюсь. На Макрина тоже. Когда кабан на него бросился, я желала, чтобы он спасся, а теперь вот не знаю, хорошо ли, что он выжил? Был бы другим урок - не лезть к Немайн с предложениями, от которых она не может отказаться. А теперь что с ним, довольным и весёлым, делать, а?

Эйлет потрогала пальцем воду: ледяная, несмотря на июнь.

- Вот у меня настроение такое же, - сказала Анна, - но это пройдёт. Будем считать, что во мне говорит кабанятина, не сварившаяся после вчерашнего пира.

Больше ничего толкового Эйлет из неё не выудила. Пришлось искать августу.

Ушастая засела в полукруглой комнате, во все окна которой по-очереди заглядывает солнце, обложилась навощёнными табличками. Молча, сосредоточенно, ожесточённо чёркала, стирала, писала вновь. Стоило Эйлет заглянуть ей через плечо - попалась, пришлось слушать объяснения.

- Вот, - сказала августа, - смотри: у достославного Кедивора не меньше сотни югеров лиственного леса! И никто ничего не делает, разве дубы рубят по некоролевскому приказу и сплавляют по каналам, да свиней за желудями гоняют.

- Сейчас просто не время удобрения вносить, - заметила Эйлет. - а так они на поля листья таскают. Корзинами. Говорят, раньше, пока не потеряли те десять пальцев плодородной земли, так не делали, теперь боятся, что бывшее болото родить перестанет. Так хозяин на коневодстве проживёт, а малый люд? Они ж тут хоть и арендаторы, но наследственные.

- А вот это хорошо! Значит, к работе в лесу народ привычен, а там на югер дюжина клёнов и восемь берёз. И все могут давать сладкий сок. В сезон, я слышала, с клёна можно снять артабу сока, а с берёзы - половину артабы.

- И его можно пить?

- Даже нужно. Вкусно и полезно, но портится он быстро.

- Зато поддержание сил малого люда в самое голодное время!

Эйлет стала перекладывать таблички с расчётами августы, каждая выкладка на другой. Сухой стук табличек друг о друга, казалось, подтверждал, что всё посчитано верно: с артабы сока, если его выпарить, выходит до трёх литр сиропа, который можно хранить уже довольно долго. Или... продолжить вываривание и получить сахар. Драгоценное лакомство, которое привозят аж с Кипра - если привозят вообще. Цена... да клыкастей того кабана та цена! Столько стоит разве что имбирь, а дороже - разве перец!

И это вкусное богатство прячется в здешних рощах, в стволах деревьев! Эйлет почувствовала как уже её голова превращается в абак: даже если брать всего по солиду за фунт, как за плохой мёд, то... То это и выйдет по три солида с клёна да по два с берёзы. Получалось, одно хорошо ухоженное, дающее много сока дерево может прокормить человека. Не роскошно, на уровне подёнщика, разнорабочего в городе или батрака на селе, но... Выпаривание сиропа тоже доступно: дрова стоят фоллы, каменный уголь - нуммии!

- Сок лучше всего идёт в холодные годы, - сказала Августина. - Как раз когда нужно или силы людей поддержать, или закупить зерна где-то ещё. Весной нужно попробовать... Наверное, получится куда хуже, чем я насчитала.

После гонки и крови, хорошо хоть, не своей и не человеческой вообще - нацарапанные на тонком слое воска числа успокаивали даже лучше, чем рыбалка.

***

Брать грех на душу и заниматься злоделанием Анне, за суровость прозванной Иоанновной, не пришлось.

На следующий день Августина объявила:

- Мы уезжаем.

На уговоры отвечала уже Анна. Мол, и так задержались: изначально собирались только ночь передохнуть. И вилла хороша, и гостеприимство выше похвал, и кабанья охота незабываема...

Макрин, кажется, так ничего и не понял, принял похвалу за искреннюю - или очень умело сделал вид. Зато досточтимый Кедивор точно всё поймёт. Если сам управляющий и промолчит, так другие языки расскажут владельцу табунов и торфяников, что Немайн собиралась было, в великодушии своём, нанести ему визит благодарности и подняться в горы, но дурак Макрин поймал её на гейсе, предложив испытание храбрости и воинского умения в лоб.

Скорее всего, управляющий поменяется - зачем хозяину поместья на таком важном месте человек, на котором может лежать ответное проклятие холмовой девы? Ладно на нём самом, а если на лошадок перекинется?

Торфяной край не сразу отпустил из ласкового плена - ещё долго дорога лежала вдоль очередного канала, по которому время от времени проплывали лодки с грузом. Мелькнула поодаль и деревня из аккуратных белёных домиков, которые, казалось, когда-то сошлись фасадами вокруг колодца - новости обсудить, поболтать - да так решили и остаться. За домами стыдливо прятались огороды.

- Рынки бедняков, - сказала Эйлет без осуждения. Вот Ангарат бы сморщила носик, но дорожные станции, не исключая «Головы грифона» все имели обширное подсобное хозяйство. Не только огороды, но и свинарники, которые и прибирали все объедки от трактиров - и добрую треть жёлудей в окрестных рощах.

Августина фыркнула. Она-то смотрела вглубь, сквозь побелку и опалубку из ивовых прутьев - и видела уже порядком слежавшийся и слипшийся из-за сырости торф.

- Тут слишком сыро для землебитных стен, - заметила она. - Неужели досточтимый Кедивор пожалел дерева на дома для работников? Одеты-то они не в домотканину, в вещи с городского рынка, так что платит он достойно.

- Одеждой и платит, - сообщила Анна. - Ну, в том числе. Подёнщику деньги на руки давать опасно, особенно заработок за месяц или за год: непременно выберется в город и спустит на что-нибудь ненужное. Чаще всего - на добрый эль. Если выдавать понемногу, тут же, в поместье, так работники начнут играть в кости, спорить на деньги...

- А на одежду не спорят?

- Спорят. Но реже. Деньги что, просто кусочки металла, обычно даже не блестящие. Не нужны, пока в город не выберешься. Вещь, полезную прямо сейчас, гораздо жальче.

***

Полдень встретили как следует: на вершине холма, под тенистой яблоней. Травка, ветерок. Заяц, которого сида подшибла из пращи шагов за полтораста, причём сама этому немало удивилась. Как и второй раз, когда нашла пулю.

Шкурить и потрошить оказалось делом не императорским.

Больше того: потуги Августины развести костёр выглядели откровенно жалко. Сида знала что делать, но наработанной сноровки настолько не хватало, что Анна отобрала у неё трут и кресало и разожгла огонь сама. И это - дочь великого полководца, которая танцует с клинком так, что он служит сразу и щитом, которая убивает кабана одним уколом... и подбивает на перекус зайца, которого никому, кроме неё, не видно.

- Ночевать будем в корнях дуба? - поинтересовалась Эйлет.

- Зачем? - удивилась Анна. - Виллу, как у Кедивора, не обещаю, но крышу над головой и огонь в очаге - вполне. Пойми, всякий, кто разъезжает по стране без привязки к дорогам, обрастает гостеприимцами. Меня даже в некоторых бриттских деревнях на постой примут. Просто потому, что иначе я к ним больше ни за какие деньги не приеду. Для скотины, они, положим найдут коновала, а потерю им сыщет лозоходец - но детей им, к примеру, кто лечить будет?

- Можно вызвать врача из города.

- Можно. Только знаешь, гойдельская волшебница клановым бриттам ближе, чем римлянин-горожанин.

Она вздохнула. Прибавила:

- Вот только сейчас я римлянка. Надо бы переодеться. Ну а вы - со мной...

Осеклась. Пока она говорила, Августина развернула и прижала уши, сощурилась - точно приготовилась кабана колоть.

- Нет, - сказала она. - Сначала вот это, а потом местное ополчение ударит войску в спину? Или просто будет стоять и радоваться, когда враги будут бить и резать армию Диведа? Бритты-деметы могут не любить или даже ненавидеть гойделов-десси, но обязаны помнить, что и те, и те - римляне.

- Ночевать будем всё-таки под дубом, - хихикнула Эйлет. Сама она по крови была как раз бритткой, но мысли поменять одежду почётной гражданки на варварский наряд у неё даже не возникло.

- Это стоит того, чтобы знать: ждать нам удара в спину, или всё не так плохо, как кажется, - отрезала Августина.

Вниз, в долинку меж холмов, где стояла деревенька деметов, спускались неторопливо и настороженно. Сида даже перевязала свою пращу с пояса внутрь широкого рукава.

***

Чтобы отвлечься от напряжения перед ожидаемой неласковой встречей, Эйлет поинтересовалась:

- Вот перед нами обычный деметский хуторок. Я вижу варварские домишки без окон, среди них пара побольше. Анна, не кривись - раз крыты не сланцем и даже не дранкой - варварские. Солома и торф на крыше... грязно, привлекает блох и крыс. Тебе понравится, если на тебя ночью с потолка упадёт крыса?

Волшебница и «ученица сиды» - а на деле личная помощница императрицы - поджала губы, но промолчала. Потому что Эйлет была права! Она продолжила:

- Улиц нет, так, проходы. По ним бродят козы. Едет телега. Много домотканой одежды, но не потому, что нет денег на городскую, а потому, что им нравится носить клановую клетку. А что видите вы?

Анна усмехнулась.

- Я вижу старых заказчиков и пациентов. Желчных, вечно ворчащих, что я лечу не по канону - или, напротив, слишком уж обыденно, но, в общем, честных. Надо только помнить, что они тебе не дадут ничего, чего ты не попросишь, денег не возьмут разве что за воду, и то лишь потому, что колодец тут рядом. Попросишь кипячёную - плати нуммий за потраченные дрова. И если сделаешь глупость или ошибёшься - смеяться будут искренне, а помнить долго. Ещё вижу, что здесь аккуратно запирают свиней, которые могут убить животное или ребёнка, да и взрослого покалечить, а коз выпускают подъедать уличную зелень. Кто не сделал ограду и не уберёг огород - сам виноват.

- Римский закон о потраве другой, - заметила Августина.

- Римский закон и девиц-центурионов не предусматривает.

- Но не запрещает.

- Все эти императоры, от Константина до второго Феодосия, просто не могли тебя вообразить!

- Константин с его матерью, а Феодосий с его сестрой и женой? Вот эти как раз могли!

Они смеялись, но дружно обходили ближайший пример - императрицу Мартину, изображённую в виде Аталанты на серебряном блюде со сценой охоты на Калидонского вепря. Мать Августины тоже была не столько воительницей, сколько советчицей, но в походы ходила. Жаль, судьба ей выпала больно несчастливая. Эйлет решила увести разговор подальше от неприятной темы.

- Так что ты всё-таки видишь внизу?

Августина дёрнула ухом. Потянула воздух носом. Только потом навела свои совиные глаза на неказистые дома. Эйлет повторила - и точно, уловила далёкое блеяние коз, тонкий запах дыма, терпкий аромат сушащегося сена, тень навозного душка, дрожание воздуха и лёгкое марево над коническими крышами.

- Раненько они обед готовят.

Эйлет пожала плечами:

- У них другой обычай, не римский. А что ты заметила ещё?

- Ещё? Пожалуйста. Волы вместо лошадей. Маленькие участки, неэффективное хозяйство кормит меньше людей, чем могло бы. Дома не круглые, как у десси, так это тем хуже: они всё равно с очагом - не с гипокаустом и даже не с камином. Переводят топливо, греют воздух снаружи, а сами дышат дымом. Одежда с клеткой, а не с клавиями, орбикулями или ромбоидами - значит, клановые узы для них важней, чем долг римского гражданина. Жилые дома удлинённые - значит, женщина, что присматривает за очагом, не может уследить за тем, что творится вокруг. Там, наверное, даже внутренние перегородки есть!

- Есть, - сообщила Анна. - Как раз для вещей, которые хорошо сложить подальше от огня и дыма, и которым прохлада не повредит. Так что хозяйка видит всё и за дверьми в кладовые может послеживать.

- А самый большой дом, нежилой, это что? Там ещё куча угля рядом, под навесом.

- Местная гордость. Зерносушилка. Дважды в год, на жатву ячменя и на жатву овса сюда тянутся телеги со всей округи: сушёное зерно лучше хранится... Да последние лет пять можно говорить, что оно просто - хранится, потому что сырое сгнивает до середины зимы.

И те, кто забыл римские навыки - а ставить зерносушилки придумали римляне! - или платит соседям, которые помнят, часть урожая, или голодает по весне. А забывают крестьяне быстро: лет десять ясной погоды при сборе урожая, и, глядишь, нет никакой зерносушилки: трубы-воздуховоды проданы или приспособлены для чего другого, здание, если крепкое, стало амбаром, овином или хлевом... А потом погода снова меняется.

- Ясно... А ещё там на стене большого дома нарисован шарж на лысого носатого старика. Не слишком злой, раз, его не стёрли, два. Раз люди позволяют себе шутить над старшими, а те не считают нужным обижаться на шутку... Община внутри себя довольно дружна.

Анна кивнула.

- Так и есть. А ещё у этого самого старикашки отвратительное чувство юмора. Например, когда я в прошлый раз спросила тёплой воды - руки помыть, мне принесли кипяток!

Августина медленно кивнула. Прибавила:

- А теперь давайте посмотрим, чего мы не видим. Я, вот, не вижу дозорной башни: разбойников или пиратов они не боятся. Анна Иоанновна?

Ученица, которая старше наставницы, задумалась. Так-то много чего можно перечислить, но нужно вспомнить то, отсутствие чего может что-то рассказать о селении и его жителях.

- Тихо там сейчас. - сказала она. - Звуки животных, детский писк - да и всё.

Немайн насторожила уши. Минуту вслушивалась.

- Нет подростков? Даже молодых взрослых... мало, а те, что есть, женщины.

Она требовательно посмотрела на ученицу.

- Именно, - сказала та. - Старики, дети, и те, кто присматривает за домашней скотиной и полями. Молодёжь отогнала всех животных, которых вообще можно перегнать, на верхнее пастбище.

Сида оглянулась на вершины холмов на севере. На самой высокой гряде, что лишь немного проступала из небесной дали, вершины, как и положено летним пастбищам, оказались почти плешивыми - не в густой шевелюре лесов, а в коротком ёжике трав.

- А ещё они там летние огороды разбивают. Маленькие такие делянки, зато хорошо удобренные. Скота-то много.

Немайн вглядывалась в чуть видимые контуры самой высокой гряды Диведа. Дёрнула себя за косу. Раз, другой. Наконец, спросила:

- А вывозят-то урожай как?

Эйлет с удовольствием рассматривала старших подруг и их недоумение. Анна слишком уж долго прожила в поместье, теперь не понимает, как ушастая-то не понимает. Жизнь Немайн-Августины и вовсе напоминала волшебный холм: она не горожанка, но солдатский лагерь от крестьянских забот тоже далёк. Придётся дорожнице напомнить обеим, что большой мир шире, чем то, с чем они привыкли сталкиваться.

Эйлет легонько погладила свой живот.

- Вот тут они его вывозят, когда сами в селение возвращаются!

***

Всё-таки времена были не настолько светлые и спокойные даже в сравнительно благополучном Диведе. Да, завидев три вооружённые конные фигуры, здесь не стали лупить в била и хватать копья - из-под руки следили, как с холма неторопливо и почти бесшумно спускаются незваные гости. Тихо - потому что Анна настояла на том, чтобы «разуть» лошадей и дать им походить «босиком», родными копытами, по мягкой сухой земле. Августина - или сейчас больше, всё-таки, Немайн - проказливо улыбнулась и озаботилась смазкой сбруи и подгонкой амуниции. Так что у всадниц ничего не брякало, не звенело, да и ступали лошади неторопливо и чуточку осторожно.

Со стороны это, должно быть, выглядело призрачно, точно очень маленькая дикая охота под флажком с христограммой. Ветер, конечно, не выл и завывал, а лениво, словно нехотя, беспокоил крохотное полотнище и длинные, по колени скакунам, конские гривы, колыхал листья на деревьях, перья на шапочке Немайн и длинный плащ Эйлет, шептал беспокойное в суеверные души.

И всё-таки алый плащ, кольчуга и золотое кольцо перевесили. Верно, потому, что глаза и уши издали было трудней рассмотреть.

Эйлет снова вспомнила младшую подругу. Ангарат, с её мечтами о встрече с сидами, уж точно бы разглядела!

Здесь, впрочем, сидов знали не по добрым маминым сказкам, а по кровавым легендам и ворчливым бытовым сказам. Зато власти Моридуна и легион... О, их знали и помнили. Трудно забыть того, кто каждый ноябрь дерёт налоги. Центурион и дорожница - прямые персонификации выплаченных общиной денариев армейского сбора и сданного в хранилища при римской дороге овса.

- Латины! Латины едут! - звонкий мальчишеский крик разорвал тишину.

По душе словно царапнуло кошачьим коготком. По сути-то всё верно - «римляне» тут, по гражданству, все, а вот латинский язык выделяет армию, дорожную службу и вообще город. С другой - Эйлет тоже из деметов.

Нет, властей здесь особо не боялись. Люди не прятались - наоборот, женщины отвлекались от готовки и выглядывали наружу - а чаще просто поднимали головы от устроенных во дворах летних очагов. Вот тут длинные подвижные уши начинали замечать. Немайн заметила аж три отвращающих зло жеста - крестились немногие, чаще всего обводили вокруг сердца круг посолонь. Разок в Немайн даже ткнули растопыркой из указательного пальца и мизинца. Августа спокойно вернула жест, сказала на местном:

- И вам того же, добрый люд.

Стало тихо - насколько может быть тихо в селе с гуляющей по улицам и дворам скотиной. Она ж неразумная, не понимает, когда нужно придержать блеяние. Немало невинных тварей оказались обречены в тот день на превращение в супы или добрые геройские куски.

Слухи от Моридуна сюда, разумеется добрались, ни римских дорог, ни гонцов на свежих подставах не понадобилось. А ещё среди бриттов не перевелись ещё храбрецы.

- Анна, ведьма ты гибернийская! - заорал один такой. - Кого ты к нам притащила?!

Немайн чуть повернулась в его сторону, спросила:

- Чего кричишь, если сам знаешь?

Погладила алую косу, да проехала дальше.

За спиной шептались, приметив золотой крестик с кровавым камнем и меч с невиданной прежде рукоятью. Вот и самый большой из «длинных» домов. Старейшина селения, в котором невозможно было не узнать натуру для карикатуры на стене зерносушилки, вышел навстречу. То ли одряхлел со времён, о которых Анна рассказывала, то ли подчёркивал возраст, но правой рукой он опирался на одного из внуков, левой на невестку. Та украдкой вытирала с туники свёкра пятно от соуса. Нехорошо получилось, человека от обеда оторвали.

- А меня так принимал сидя в кресле, - заметила Анна. - Там у него, в доме, стул вроде трона. Жёсткий, неудобный, но резьба красивая.

Немайн кивнула.

Старейшина между тем присмотрелся к всадницам перед собой. Хмыкнул.

- Мы вас не звали.

Немайн склонила голову набок, изучая его, словно невиданную диковину. Наконец, прервала сомнительную, с блеянием и мычанием, тишину.

- Рим не всегда приходит званым.

***

Говорить всё-таки стали под крышей.

Незваным гостьям даже предложили простую, но достойную пищу - хлеб, сыр и варёное мясо.

Бесплатно.

- С меня за простой ужин полгонорара норовили забрать назад, - выдала старейшину Анна.

- Так ведь не весь, - старейшина погладил свою лысину, - а то ты последнее время не по-божески цены задрала. Чего бы тебя уму-разуму и не поучить?

- Ну, научили, - Анна ухмыльнулась. - Я больше не практикую. Вот, нашла службишку поспокойней. Заодно и ещё чему научусь.

- Дела... - протянул старик.

Довольно протянул, потому как разговор гостьи вели сердитый, а хлеб-то преломили. Даже ушастая.

Немайн оглядывалась вокруг - на низенькие стены, которые, в отличие от стен хаток арендаторов ей кулаком было не прошибить - просто потому, что набивка между опалубкой в них была залита известковым раствором, и от дождей они не расплывались, а год от года становились крепче. На крепкие дубовые двери. На свежую солому на крыше, которую, случись пожар или враги, недолго сбросить. На крепкие столбы возле очага, к которым был привешен котёл с варевом. На стены, украшенные оленьими рогами.

- А на кабанов не ходите? - жадно спросила Эйлет.

Старейшина оглянулся на рога. Хитро прищурился.

- А что кабаны? Если какой взялся за потравы, так положить ему нарубленных овощей, соли - сам придёт в сети. Я, при всей моей немощи, так трёх секачей за этот год поймал. Хорошая вышла прибавка к каше.

Кивнул на котёл.

Снова посуровел.

- Так зачем приехали? Особенно, - он ткнул пальцем в сторону Немайн, - ты. Кто такая, нам уже птица на хвосте принесла.

Сида пожала плечами. Дневной свет из двери и пламя очага превращали её косу в живую змею из крови.

- И что нынче врут птицы?

- Что ты - не та самая.

- То есть ты считаешь меня божеством, но задаёшь вопросы и пытаешься выгнать?

- Выгнать - нет. Я, в отличие от многих, старого обычая держусь. Кого покормил - гость. А вот понять, надо ли выгонять детей и баб помоложе пересидеть тебя у соседей, надо.

Немайн посмотрела на спутниц, на кончик косы, и свет как-то так сыграл, что коса словно бы кивнула слегка.

- Хочу я понять нынешнюю жизнь. Не постичь до глубин, за которыми тишина, а сообразить, как с вами уживаться, и стоит ли это делать. Ну и по нынешней службе - на что можно рассчитывать, на что надеяться, из-за чего беда будет.

- То есть будешь тут ходить, задавать под руку внезапные вопросы и пыриться на всё подряд? У нас не то, что молоко поскисает, мы сами скиснем!

- Не скиснете. С такими очагами вы уже прокоптились побольше, чем кемайская скумбрия. Почему нельзя сделать хотя бы камин, если уж печь и гипокауст дороги или сложны?

Старейшина вздохнул.

- А потом ты спросишь, почему мы дома даже не штукатурим, почему кроем соломой или торфом, а не дранкой или сланцем, почему делаем земляные стены на растворе, а не кладём пилёный камень, и почему не подстилаем пол сеном.

Немайн посмотрела под ноги.

Пол был каменный - набранный из окатанной речной гальки, подобранный камешек к камешку и утоптанный так, что проще римскую мозаику расковырять, чем выбить из него самый слабо держащийся камешек.

- Ой, - сказала сида. - И правда, пол хороший. То есть можно лучше, но я и такого не ждала!

- Это только у меня сделали, - сказал старейшина. В тоне просквозила неуклюже скрываемая гордость. - У остальных тут простой, глинистый. А мне, надеюсь, уважение оказали.

- А почему дома не штукатурят и не красят, это тебе и я скажу, - снова встряла в беседу Анна. - Не хотят быть похожими на слуг Кедивора. Тем-то, кто живёт поближе к поместью, господин выдал готовые домишки. Вот те самые, штукатуренные-крашеные, с крышами из вражеского сланца и стенами из слипшегося торфа.

- А тем, кто подальше, - заметила невестка старейшины, - Кедивор арендную плату снижает, если домик крыт сланцем, отштукатурен и побелён. И с каждого камина!

- Щедро.

- Ну, ему нравится вид. Зато нам не нравится, если наши дома выглядят, как у голи перекатной, безземельной, а то и рабов. Потому и строим по-дедовски. Жить-то можно! Сами в таких выросли.

- Главное, что никто, проезжая, не скажет: «А, белёные дома. Всё ещё владения Кедивора». Такое, знаешь, раз случится, два случится, а потом доказывай, что сидишь на своей земле, сколько бы уж её ни было!

Немайн погладила косу. Казалось, что та, словно кошка, ластится к руке хозяйки. Кивнула.

- Вот ты и ответил сразу на много вопросов, - сказала. - И ничего, не замучился.

- А место переночевать найдём, - сказал старейшина. - Вот как раз на месте молодых, кто сейчас на летних пастбищах. Только у нас нет этих ваших городских отдельных комнаток.

Если он хотел избавиться от древней богини, используя её стыдливость, это он зря. Странная мысль: уж если кто и привык к старинным жилищам, так это «та самая» Немайн. Эйлет решила, что это именно проверка на подлинность богини... и Августина Флавия Ираклия легко доказала, что прозвища Немайн она вполне заслуживает. Бровью не повела. А зачем, если во вьюке, среди прочего, есть замечательная плотная туника, по размерам превосходящая иной шатёр?

Спать же придётся по-очереди.

Деметы, всё-таки, тоже бритты. Могут предать.

Эйлет на мгновение похолодела от страха, предвкушения приключения, пусть это и сравнительно безопасная ночёвка, и от осознания: она, кажется, выбрала. Не ровные ряды отштукатуренных домиков, не злую тряску почтовой двуколки по мощёной дороге, не славу легионов.

Принцип, который и есть Рим. Fides et iusiurandum civitatem regunt. Она, Эйлет Флавия Курсора, пусть и происходит из бриттов, всё-таки римлянка. Для неё важнее всего верность. Та, что хранит город крепче любых стен.

Глава 4. ИЗВЕДЕНИЕ ЧУДОВИЩ

Старинным золотом и желчью напитал

Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры

Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.

В огне кустарники и воды как металл.

Максимилиан Волошин

Снова потекла под копытами Западная Агриколова дорога. Неширокая - еле двум почтовым повозкам разъехаться, ну или одной - обогнать колонну солдат, выстроенную по четыре в ряд. Повозок же было немало. Почти все пахли... неплохо, на самом деле, даже аппетитно - копчёной рыбкой. Беда, когда этот запах преследует вас милю за милей. Идёт вам навстречу рыбный обоз за рыбным обозом, перемежаясь изредка подводами с некрашеной льняной и шерстяной пряжей - ровно для того, чтобы принюхаться не получилось.

Римляне любят дары моря? Вот так выглядит - и пахнет - обеспечение крупного, по провинциальным меркам, города. Путникам приходится сворачивать на обочину, когда неторопливый обоз, запряжённый лошадьми, обгоняет едва тянущийся обоз, влекомый волами. Рёв, ржание... и, в общем, совершенно привычный для местных манёвр.

- На лошадях везут то, что портится быстро, - объясняла Эйлет смотревшей на происходящее большими и особенно круглыми глазами Августине. - То, что город будет есть прямо сейчас. Рыба там почти свежая, только слегка прихвачена солью, либо горячего копчения, а бывает и прожаренная до хруста. Испортиться она не успеет: два дня пути, и обоз доберётся от Гледемина до Моридуна.

Августина прищурилась:

- Откуда?

Эйлет вздохнула. Тяжко жить, когда книги и письма приличных людей составлены на одной латыни, отчёты и донесения - на другой, а уличный говор журчит третьей! Язык-то как бы один, но как девушке, которая большую часть жизни провела в походах персидской войны, объяснить, что помянутый на улице Гледемин это Гулад Гэмин отчётов и Гладии Гемини в описаниях Клавдия Птолемея? А яростный бритт или северянин-вотадин вообще обзовут этот порт Дайгледаем!

- От Гладии Гемини, - повторила Эйлет. - «Двумечья». Туда надо обязательно заехать! Во-первых, там правит младший брат Защитника, наварх флота Западного Берега и Ирландского моря, светлейший Рис Флавий Клотриан. Вот тот самый, благодаря которому прибрежным селениям не нужны стены, да и каланчи необязательны.

- А во-вторых, моя усадьба всего милях в пяти от этого замечательного места, - сказала Анна. - Когда ветер с юга, рыбой пахнет так, что только держись. Но у меня у самой в подвалах не одна бочка солёной трески... Зимой-то тоже пост бывает. И, в-третьих, если кто-то не пробовал здешней свежекопчёной скумбрии, пусть не рассказывает про нежную миногу, султанку и прочие далёкие чудеса!

Августина кивнула и улыбнулась.

Желание подруги заглянуть домой она, сама неприкаянная, одобрила.

Дорога становилась всё более извилистой, на смену прямоугольным жилищам бриттов-деметов всё чаще приходили круглые дома в стиле десси. Всё чаще, завидев троицу всадниц, встречные приветливо махали руками.

Этот край чуть менее трёх сотен лет назад был назначен императором Валентинианом для поселения племени бывших коннтахтских десси - в обмен на обязательство служить в береговой охране. Десси скоро крестились - и принялись смешиваться с местными бриттами-деметами и другими жителями империи, по какой-то причине пожелавшими поселиться на краю римского мира. Кого ссылали, кто приезжал в надежде найти золотую жилу или начать торговлю чёрным гагатом, огненными ониксами, сердоликами и малахитом, а то и обслуживать машины государственных фабрик и шахт и частных каменоломен или сукновален. Племя, которое некогда проиграло схватку за власть в Ирландии и было изгнано с Зелёного острова, стремительно превращалось в римлян - тем старательней, чем меньше связей с былой метрополией у них оставалось. С другой стороны, старые обычаи, сказки и суеверия они помнили и хранили. Потому для жителей Росса и Гладии Гемини что «латины», что «дикая охота» казались в доску своими, да и две служилые девицы в сопровождении белой волшебницы никакого удивления не вызывали. Римская традиция дочерей-наследниц занятно сложилась с кельтским пониманием что при надобности женщина может исполнять мужские обязанности или вообще быть главной в роду - и на несколько коротких столетий породила феномен женской службы, в том числе и военной.

Августина как-то раз прикрыла голову и напророчила, что если не помешают, то не пройдёт и тридцати лет, как всё это закончится, Церковь примет соборное решение и воинскую службу для женщин запретит. Якобы - из уважения и заботы.

Заодно дамы и всех остальных должностей лишатся. Не сразу, не все, понемногу... Но это означало, что если Эйлет сможет унаследовать отцовскую должность, то уже её дочери останутся обычными мужними жёнами. Ну, может торговлю заведут... Если и это не запретят.

- Право вырастает из древков копий, - невесело процитировала непонятно кого Августина, и погладила на сей раз не косу, а рукоять своей спаты. Тоже источник права.

В общем, десси стали римлянами, но насколько же ирландцами они остались! Увидев настоящую живую сиду и волшебницу холмовых кровей, не тушевались - жаловались и просили помочь.

Чаще всего им было нужно вывести жирня, заговорить кожаную лодку-куррах на непотопляемость или вылечить эльфов прострел. Жаловались и на потерявших берега домовых, которые положенные подношения жрут, а помощи от них никакой, и на тилвит тег, которые на сей раз не спёрли ребёночка, а одолжили без спроса ячменной муки и не отдают.

Изгнание первого жирня Августина-Немайн наблюдала с очевидным удовольствием и интересом. К седьмому процесс приелся.

Хозяин седьмого погреба, в которое вселился волшебный оглоед - оказался зажиточным арендатором, что некогда не поленился съездить в Моридун и попросить аж целую светлейшую, сиятельную и великолепную деву сенаторского рода вывести у него жирня. Немайн и возразить было нечего, логика у него была железная: уши длинные - работай по специальности, и если ты теперь христианка и сенаторша, а не языческая богиня - тем лучше!

Человек он был вменяемый. Не требовал сделать ему хорошо немедленно и бесплатно, но заявку оставил. Мол, будете в его местах - непременно загляните, а уж он отблагодарит. Почему такому и не помочь? Вот теперь Анна и показывала ушастой августе почём обходится хлеб волшебницы с холмовой кровью в жилах.

Хозяин встретил гостей с превеликой радостью.

За прошедшие с его поездки в город недели жирень разожрался и вонял вовсе нестерпимо, а построить новое хранилище, как советовала великолепная, он так и не собрался. Зато уж всех соседей позвал! Как же, такая титулованная дама, что даже высокородной назвать - оскорбление, а заехала, уважила. Он уж и не надеялся!

Потому хозяин сыров да окороков, поклонился, сверкнул своим серебряным перстнем - с такой огромной камеей, что сразу ясно, поддельная! - да повёл сиятельную и великолепную смотреть свой запущенный случай.

Позади скромно и почтительно ступали домашние: тихая, полноватая жена и целый выводок разнополых недорослей. Эйлет заметила - кольцо у жены-то такое как и у мужа, большое, с фальшивым камнем из франкского стекла. Зато ухитрилась разглядеть - на обоих кольцах одинаковый рисунок: двое держатся за руки, а над ними парит ангел. Не сдержалась, спросила:

- Это что, сразу и печать, и обручальное?

- Ну так, значит, да, - откликнулся хозяин. - Мы как поженились, так, значит, от родительского хозяйства, значит, и отделились. Потому зачем, значит, лишнее-то? А эти колечки, значит, ещё и в церкви благословлены.

Эйлет кивнула. Вот потому и камни из стеклянной пасты: кто бы стал вырезать на недорогом крестьянском перстне ангела, благословляющего супружескую чету? А так мастер просто вдавил шаблон в ещё горячее стекло - и готово!

Подвал оказался даже больше и, пожалуй, красивей, чем ожидала Эйлет по россказням хозяина. Стены были ровные, обмазанные глиной, полки - дубовые, хранимая снедь - обильна. Вот только смердело... Анна кивнула, как только отперли дверь к ведущей вниз лестнице: мол да, жирень. Что интересно - Августина, императрица в бегах, механик, ученица полководца - кивнула одновременно, если не раньше.

Похоже, её «механика» и «волшебство» Анны во многом пересекались, если не были разными сторонами одного дела.

Анна привычно велела вынести из погреба всё, что там было - жирень должен поголодать. Заодно вытащили бочки, полки - всё, что вообще можно было достать. Тоскливо посмотрела на небо - там в два слоя маневрировали тучки, дождя не было, но и солнца было мало. Сделать действительно хорошо не получалось.

- Наверное, поэтому в Сирии нет жирней, - заметила она. - Они любят когда сыро, пасмурно и не слишком холодно. А нам, наверное, проще промыть всё жидким мылом и щёлоком и мешок древесного угля в углу поставить. Хоть как-то отпугнёт. Только это ненадолго будет.

Вот тут Немайн дёрнула ушами - и где вы видали римлянку? Рукава центурионского стихариона закатала языческая богиня.

- Так. Тащите в подвал - жаровню. Разжигайте, да. Анна, у тебя среди снадобий есть сера? Отлично. Сейчас мы туда бухнем побольше и убежим, чтобы гадостью не надышаться... Готовы? Начали!

Хозяин вздрогнул.

- Сера... Ад?

Немайн зловеще улыбнулась. Кивнула.

- Скорее, чистилище: как бы тоже ад, но временный. Добровольно там разве черти останутся, а жирень не чёрт.

Анна оторопело смотрела, как люди спокойно готовятся организовать филиал пекла на земле. Она всегда осторожничала с серой, хотя и знала о её свойстве отпугивать зло и заразу: монахи из того самого монастыря живенько доказали бы, что она знается с нечистой силой. Немайн же действовала спокойно, без оглядки на церковный суд и молву.

- Мешок с углем хорошо, но его надо менять на свежий, хорошо заговорённый и проверенный волшебницей. Как часто? Ну, раз в месяц должно хватить - если подвал не подтопит. Ну и главное: если солнца мало, можно вымочить всё деревянное в известковом молоке.

- Э... - сказала Анна. - Это же долго!

- Да какое долго! Уже после трёх месяцев эффект будет. Да даже недели три дадут хоть какой-то защитный слой. Нам же не надо, чтобы дерево стало жирнеотпугивающим насквозь? Хватит поверхности. Главное, потом можно и нужно сушить деревянные вещи в тени, чтобы не потрескались. Жирень обожает трещины. Если такие случатся - надо их хорошо прокрасить той же извёсткой.

Хозяин кивнул.

- И пропитаю, и высушу, и волшебнице покажу, чтобы подтвердила, что всё сделано как надо. На просто посмотреть-проверить и слабенькой учёной травницы хватит...

Анна вздохнула. Понимала - заказы уйдут из семьи. Этот вот живчик и себе пропитает полки, и всем соседям, и продавать жирнеустойчивое дерево для оборудования подвалов начнёт. Но... она сама и её дочери уходят - скорее, возвращаются - в коллегию механиков. Немайн тоже не до жирней будет. Потому... пусть их. Только...

- А вот с серой лишнее не играйтесь, - сказала она. - Без меня или без Немайн не надо. Может плохо кончиться.

Эйра поняла правильно: Церковь осудит. Хозяин понял правильно: и большим людям надо оставить кормление, они и так хорошо с меньшими поделились, с травницами местными и с ним самим. Немайн тоже поняла правильно.

- Чревато, да, - сказала она. - Надышится ещё кто отравой до смерти или болезни, объясняй всем потом, что сам виноват. Так что - известь, в самых сложных случаях - обрабатывайте негашёной. Тоже не без осторожности.

Негашёная известь штука тоже небезопасная, зато, в отличие от серы, хорошо всем местным знакомая. Тут вся страна под тонким слоем плодородных почв и торфяных болот состоит из известняка и угля чуть менее, чем полностью! Но вот как-то не додумались ни бритты, ни средиземноморские римляне брёвна известковым молочком пропитывать, или землебитные укрепления им же поливать.

А, между прочим, зря. Деревянные клети временных фортов, что не успевали одеться камнем, сгнивали, и в один прекрасный день, обычно - после дождика, укрепление просто съезжало в собственный ров - вместе с защитным частоколом, а часто и заодно с башнями и воротами.

Починить такое, конечно, недолго и недорого, но вдруг именно в этот момент враги нападут? Или начальство вздумает провести инспекцию? В общем, полученные серебряные монеты Анна честно положила в кошель, а вот от угощения отказалась. Нет, припасы были не порченые - сама просмотрела, просто римская августа, пусть и притворяющаяся всего-лишь девой сенаторского рода, её помощница и ученица, и целый биарх agens in rebus не могут питаться оставшимися от жирня объедками!

***

Над речкой, что лениво текла коричневой, почти чёрной болотной водой, возносил могучие быки мост, на который неторопливо поднимались три всадницы.

- Гладнир, - кивнула Эйлет вниз. Потом сообразила, что Августина не поймёт, уточнила, - Гладиус Нигер. Чёрный меч. До Гладии Гемини, выходит, рукой подать. Он там сливается с Гладальвом, Гладиусом Альбой, Белым Мечом. Там интересно должно быть: прозрачная вода перемешивается с... вот такой.

Анна Иоанновна, привыкшая к местным видам, чуть улыбаясь, слушала рассуждения девиц, которые в жизни их не видывали.

Вот Августина, оглядываясь, сообщила:

- Типичная ледниковая долина. Когда-то эта речка была гораздо полноводнее.

- Да куда полноводнее-то? - возмутилась Эйлет. - У нас и так что ни день, так если дождь не идёт, значит - собирается!

- Ну так реки не едиными дождями питаются. Когда-то на местных холмах лежал лёд. Потом лёд растаял, а вода вот эту долину и проложила.

- Там и сейчас каждый январь снег ложится, - заметила Анна. - И держится долго... Красиво. Но холодно.

Августина молчала и загадочно улыбалась. Чему - угадать нетрудно. Она родилась-то в Лазике, в долине меж щекочущих небесный свод гор, вершины которых белы круглый год.

- Зато у нас Океан, - сказала Эйлет.

Августина кивнула и вдруг заговорила стихами в стиле Марциала, только отчего-то на местной, вульгарной латыни:

- Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе...

Слова оказались пророческими, причём сбылись немедленно: дорога повернула, позволяя пробраться меж двумя недурно годящимися для засады скалами - а за ними открылся вид, который заставил Эйлет затаить дыхание. Анна, для которой Гладии Гемини были привычным зрелищем, улыбалась уже торжествующе - словно сама наколдовала зажатую каменными берегами помесь морского залива и реки. Белёные домики, казалось, стояли на мачтах кораблей и корабельных сараев, и только если хорошо присмотреться, становился заметным почти отвесный склон, на котором яростная летняя зелень чередовалась с рыжими проплешинами.

- Старый добрый красный песчаник, - улыбнулась Немайн.

Ведь правда, откуда римской августе знать местные камни? А она говорит о них как о старых знакомых. С другой стороны, нельзя же сиду считать обычным человеком? А она ещё и помазанная императрица!

Ветер задувал в спины, к морю, трепал полы плащей и лошадиные гривы.

- Бывает, - сказала раздумчиво Анна Иоанновна, - что прилив высокий, да ещё ветром воды с моря надует - в здешних реках вода начинает течь наоборот, да ещё и солёная. Так что надёжней ставить дома и склады повыше. Зато кораблям тут ничего не грозит. Волны разбиваются о скалы там, дальше...

Она осеклась: наставница просветлела лицом и была не совсем от мира сего. Торжественно, точно Гомера цитировала, произнесла:

- О скалы грозные дробятся с рёвом волны,

И с белой пеною, крутясь, бегут назад, Но твёрдо рыжие утёсы выносят волн напор

Над морем - в шторм!

Ритм был непривычный, распевный такой. Слова... Эйлет вот, при всей своей начитанности, никак не могла похвастаться, что читала все достойные того латинские стихи.

- А дальше? - жадно спросила она.

- Дальше пока на латынь не переложила, - улыбнулась Немайн.

Было интересно: с какого? Скалы-то сида она помянула местные, рыжие, но долго ли цвет поменять, если найдётся слово по размеру? «Серые», например, ложатся в размер не хуже.

- Понравился вид? - спросила Анна. - У нас хорошо, только малость ветрено. Но и это хорошо для кораблей - не надо надрываться на вёслах, входя и выходя из залива. А ещё он почти всегда вдоль залива.

- Фиорд, - произнесла Немайн непонятное, но явно хвалебное слово. - Да какой ладный! Это ж какие корабли тут можно принимать!

- Любые, - откликнулась Анна. - Даже легендарные сицилийские зерновозы, каких, говорят, уже и не строят. А если люди сумеют построить больше - примем и больше. Добро пожаловать в главный порт эскадры Ирландского моря. Легион, форты - это всё важно и нужно, но нас, десси, когда-то приняли и поселили в империи ради вот этого. И, как видишь, мы всё ещё делаем свою работу.

Как подтверждение её слов, от берега к середине фиорда потянулась пара довольно крупных кораблей. Длинные, хищные корпуса, замершие на взлёте крылья вёсельных рядов, раздувающиеся паруса... На младшем корабле парного патруля - чисто белый, на старшем - с синей вертикальной полосой по краю.

- Латинские... - прошептала Немайн. Она вглядывалась в далёкие корабли огромными своими глазищами, и ловила неразличимые человеческим глазом детали. Огромные навесные рули на трёх четвертях длины, которые по чьему-то недомыслию ещё именуются рулевыми вёслами! Форштевень без тарана, высоко вздымающийся над палубой - не вертикально, как на древних афинских триерах, а с лёгким наклоном вперёд, укрытие для бойцов на носу и шатёр для командира и рулевых на корме, обычный для римских кораблей по-скорпионьи загнутый хвост...

А вот гавань всё-таки была не совсем фиордом. Берега были... глаже, резких, скалистых черт на глаза попадалось немного, даже камни были какие-то чуток приглаженные. В голову с запозданием пришло правильное слово: «риа».

- Риа, - сказала она.

Ей кивнули. Слово было, вообще-то, испанским, но торговля-то шла, и схожесть северных берегов Испании и вот этой гавани в Валентии секретом не была. Да и народ был похож.

- Старый Ноуи перевооружил военный флот, - заметила Анна. - А мой муж поставил такие паруса на своих судах, на всех пяти. Ловить-то рыбу можно и под прямым, зато выбираться из Гладии Гемини по извилистой, ломаной кишке, набитой острыми, как рогатина, скалами... Кто оставил прямой парус, делает это на вёслах - или в ночной бриз, если совсем сорвиголова. Ночью ходить по Гладии Гемини та ещё игра в кости.

Потом она прищурилась, а потом указала рукой на одномачтовый кораблик, куда более высокобортный и широкий, чем военные, но в три раза более короткий.

- А вот и «Чародейка», - сказала она. - Пришёл мой благоверный. А у меня для мужа новостей...

Немайн с Эйлет переглянулись.

- Да, - сказала Анна, - я потому тут и обосновалась. После того, как родная коллегия на обочину выбросила, за механика идти как-то не хотелось, как и жить в Моридуне. Тут и показался статный аграрий, которому вполне хватало того, что в море он над своими корабликами царь и бог - и который был готов смириться с тем, что жена тоже не сидит дома.

Лошади, недовольно пофыркивая, шли в гору - к городку, в котором римская дорога сменялась водным путём риа Гладии Гемини - а далее, по океану, можно доплыть повсюду.

- Да, - сказала на этот раз Августина-августа, а не сида-Немайн, - кто не видел ЭТО, не в состоянии понять, что такое Дивед, чем живёт Моридун и почему именно сюда свозят товары отовсюду, чтобы потом развезти по всему Ирландскому морю. Это как Пирей для Афин и Золотой Рог для Константинополя. Или круглая гавань для Карфагена.

Эйлет задумчиво кивнула. Сама же подумала, что старый или новый Рим совершенно необязательно отвоёвывать. Может быть, императрица и здесь может обосноваться не хуже?

Глава 5. ГЛАДИИ ГЕМИНИ

Плавают в море различные рыбы,

То в одиночку, то целой гурьбой.

Если тех рыбок поймать мы могли бы,

Были б мы сыты с тобой.

Георгий Иванов

Городок встретил детскими воплями:

- Три Немайн приехали!

Здесь «латинов» не боялись, здесь сами были «латинами» - оставаясь при том ирландцами ровно настолько, насколько это не входило в противоречие с тем, чтобы быть римлянами. Вот, например, мыслить триадами - хорошо и можно, но в патруль корабли идут парой или четвёркой - два впереди, два прикрывают. А ещё какие-то корабли должны стоять в готовности, чтобы помочь, а каким-то нужно чистить днище, конопатить и смолить щели между тонкими досками обшивки. Название боевых кораблей - «дромоны», от греческого «дромос», «быстрый». А быстрые они потому, что, несмотря на тонкий палубный настил, гораздо легче старинных либурн, которым и пришли на смену. Чего стоит скорость, становилось видно сейчас - четыре длинных корабля были вытащены на берег, установлены на стапели, точно модели на подставку. Вокруг суетились десятки рабочих, среди которых, судя по синей форме, были и члены экипажей.

При этом рядышком, у причалов и «на бочках» спокойно стояли, даже не покачиваясь, пузатые рыболовные кораблики с высоко-высоко задранными форштевнем и ахтерштевнем и покатыми от середины к бортам палубами.

- А? - спросила Немайн.

Анна Ивановна пожала плечами.

- Вояки вдоль берегов бегают и при шторме в бухты прячутся. А за треской приходится выходить довольно далеко, от шторма не убежишь. Фланнан говорит, что волна такие не топит - главная опасность, что шторм принесёт к земле и разобьёт о камни. Ну или что утащит за край моря, откуда вода низвергается в бездну. И тогда корабль падает вечно...

- Почему вечно?

- Так бездна же. Дна-то нет.

Немайн закрыла глаза. Открыла.

- Не получается, - сказала.

- Что не получается?

- Развидеть не получается. Укрытый несколькими слоями прозрачных хрустальных сфер плоский круглый блин, с которого равномерно стекает вода, летящий сквозь бесконечность, оставляя за собой цилиндр из воды и низвергнутых в бездну рыболовов... Если бы ещё вода не сама падала, а активно выбрасывалась, не Земля бы вышла, а межзвёздный корабль. Размером с плоскую Землю.

Эйлет хмыкнула. Ирландское воображение, нарисовавшее без конца падающую в пространство воду, совмещённое с механическим мышлением практичной римлянки действительно породили картину творения, которая настолько поражала, что простой, привычный шар подлунного мира, который утвердил незыблемым доказательством Аристотель, стал казаться безыскусным и скучным. Творец, видимо, всё-таки не был ирландцем.

Зато становилось понятно, как Фланнан уболтал Анну выйти за него замуж. Эйлет помотала головой: мир-корабль стоял перед глазами, а Августина всё добавляла новые подробности: о том, как хрустальные сферы защищают Землю-корабль от встречных камней и даже пылинок, или будто бы Солнце должно лететь отдельно - и как сделать, чтобы оно летело вместе с такой вот Землёй... Настоящая сида. Судя по разбегу фантазии, действительно коннахтская. Но и римлянка, одновременно. В безудержной фантазии всё было проработано до мелочей, и это пронимало как бы не сильней всего.

От такого противоречия начинала болеть голова, но как бороться с кельтами римляне знают со времён Бренна.

Неодолимой практичностью.

- В мансио? - спросила Эйлет. - А то вечереет. Огни уже загораются...

В вечернем небе, вдоль горизонта, вместо первых звёзд, загорались первые маяки.

***

В мансио остановиться не довелось - у родни Фланнана, как выяснилось, было аж несколько небольших домов в городе.

- Мы потому не стали строить свой, - объяснила Анна. - Зачем? Всегда есть у кого остановиться, особенно летом.

После «Головы Грифона» и феодосиева крыла в мансио, после виллы, всего-то всаднической, только при Республике таких и у богатейших магнатов не было, после крестьянских жилищ, выстроенных в нарочито деметском или нарочито гибернийском стиле, городской дом зажиточных романизированных десси оставался чем-то новым.

Гладии Гемини же были именно маленьким городом. Да, порт не вполне соответствовал античному определению полиса - его жители не имели отдельного гражданства и самоуправления, у него не было стен. В античной Греции его могли бы обозвать клерухией, воинским поселением вне города-метрополии, жители которого сохраняют изначальное гражданство. Афины во времена расцвета такими баловались...

Люди между тем понемногу собирались, некоторые, отставая от всадниц, кланялись или махали руками - и продолжали идти вслед.

Анна прищурилась. Прикинула, куда именно все идут - и не только те, что позади, но особенно те, кто спереди.

- Ага, - сказала. - Нас ждут в доме Коимгена. Сам он с сыновьями наверняка в море, зато его жена Грания - сестра моего Фланнана. В общем, все решили, что и нам у неё будет просторно, и самой Грании не скучно.

- Грания? - Немайн на мгновение задумалась. Уточнила: - «Зернышко» или «Гневная»? Тоже Флавия?

Эйлет хихикнула. Немайн продолжала быть римлянкой и ирландкой одновременно.

- Все диведские десси - Флавии, - сказала она. - Как и наш префект.

- Как и я.

Они переглянулись.

Для римлянина, от невооружённого гребца с нижнего яруса до императора, носить фамилию Флавий - всё равно что приписать к имени «miles», «воин».

То же самое, что для мирного - зваться Аврелием.

Сейчас эти Флавии, десятки их, собирались вокруг и напротив двухэтажного дома с крышей из зеленоватого сланца. Эйлет отметила изобилие синего. Если армия Рима никогда не имела формы единых цветов, то местная эскадра была исключением, подобным иным гвардейским частям. Здешние моряки носили синее! Синие плащи, синие туники, синие шапочки-подшлемники.

Только служилыми людьми дело не ограничивалось. Дамы щеголяли в синих туниках - часто, по летнему времени и ирландскому обычаю, без рукавов. Бегали наряженные в синее дети.

И даже свёрнутые паруса, иные, хвастались синим цветом.

- Может быть, - задумчиво сказала Немайн, - и я заведу себе когда-нибудь синюю столу.

В море синего - а ещё некрашеного или белёного, блеснула позолота, промелькнул багрец. Гадать не приходилось - Рис ап Ноуи, брат префекта-Защитника и наварх флотилии Ирландского моря, сегодня на берегу. Рядом с ним - на полголовы ниже, но шире в плечах - человек, при виде которого Анна весело пискнула - и мгновение спустя висела у него на шее. Эйлет вообще не успела заметить её бросок.

Муж едва устоял, когда утяжелённая чешуйчатой бронёй жена бросилась его обнимать и целовать, не глядя на накопленную в плавании колючую бородку. Зато, несмотря на лишний вес железа и латуни, подхватил на руки и закружил так, что шёлковые ленты, которыми была украшена её римская причёска, взлетели и заметались вокруг, словно стая разноцветных птиц.

Светлейший Рис подошёл к Немайн, помог ей соскочить с коня. Об Эйлет позаботился офицер из его свиты. Одна золотая нашивка - как у неё самой. Совсем молодой, хотя обветренное лицо его слегка взрослит, симпатичный, глаза умные, но на фоне Риса или Фланнана... пожалуй, ученик при мастерах.

Вот Рис - тоже ведь молод, Защитник на два года его старше. Однако говорит так, что отнюдь не считающая себя простушкой Эйлет может только слушать, восхищаться и учиться. Если она собирается оставаться рядом с Августиной и расти по службе, ей придётся перенять эту манеру - голос правильного царедворца, почтительного без лести, честного, но не бесхитростного.

В нескольких словах, которые не превратились в торжественную речь, он уместил приветствие, краткое пояснение местных нравов, чтобы Немайн не попадала впросак, и заодно ненавязчиво похвалил себя и своих подчинённых.

- Приветствую тебя, светлейшая, сиятельная и великолепная, - сказал наварх на классической латыни, торжественно и серьёзно, только в уголках глаз щурился намёк на улыбку. - Это Гладии Гемини. Тут ходят не только под небом, но и по морю, а потому отношения... Когда любая встреча может быть последней, а любое расставание - прощанием навек, взгляд на формальности и церемонии меняется. Хотя похвалиться и покрасоваться мы любим побольше, чем наши соседи в Моридуне, а к любому делу подходим даже серьёзней и аккуратней.

- То, что прибрежным селениям не нужны стены, говорит само за себя, - согласилась Августина. - Правду говоря, я удивлена, что меня, пусть и хорошего механика и центуриона, встречает лично командир эскадры.

Рис развёл руками.

- Мало тут нас, сенаторов. Королей и королев на островах в разы больше. Это в Константинополе, наверное, члены Сената не знают всех коллег по заседаниям, а здесь... Так что не познакомиться я не мог.

Августина явно хотела бы поговорить подольше, да подошла хозяйка дома.

- Добро пожаловать, - сказала она. - Сенаторы, короли... Ты всамделишная холмовая! И раз ты взяла мою невестку в ученицы - так мы тебе тоже не чужие. Если не кровная родня, то свояки точно.

Тут Рис - в его багряном плаще-палудаментуме с шитым золотом белым таблионом, командир эскадры маленьких, но совершенно правильных римских дромонов, - удивлённо вскинул бровь.

- Грания, - спросил он, - ты о чём? Конечно, мы, диведские десси, давно стали римлянами, но изгнаны-то были из Коннахта, из самой Тары!

- Ну, это все знают. Ты к чему?

Рис вздохнул и начал объяснять совершенно для себя очевидное:

- К тому, что она и без ученичества Анне филиа Иоаннис вполне родня, пусть и дальняя. Вспомни: у Анны волшба сидовская, белая. Предки Анны, как у нас у всех, жилив Коннахте, а Немайн - коннахтская сида. Так что наша Анна и Немайн - родственницы, причём кровные. Иначе Анна просто не могла бы колдовать! А она сильнейшая волшебница Диведа!

Вот тут настроение горожан, и без того склонное к благожелательному любопытству, окончательно лишилось настороженности. Эйлет по лицам словно мысли читала: как люди наново оценивают добротный бирри, центурионское кольцо, задранный подбородок... Сравнивают - с теми, кого видали. С Клотеном, с Рисом, с Екатериной Глантауи, с задаваками из верхушки моридунских коллегий. Тут у всех своя гордость. Даже те, кто ловит с куррахов у берега да в самой огромной гавани - коллегия гребцов, случись война, их позовут. Аграрии же, что ходят пахать море и пожинать скумбрию и треску, явятся на зов вместе с их славными судёнышками. Маленькие парусники всегда нужны, на войне особенно.

И видят они обычную девчонку, которой на роду выпало - служить. Тот же Рис, когда у него ещё борода не росла, а сам он еле доставал отцу до плеча, стоял рядом с ещё не старым Ноуи на мокрой от крови палубе флагмана в битве у конца Земли, у Кьенн Тире, мыса, которому на латыни стоит зваться Финис Терра - там, где соединённый флот Гибернии и Валентии положил конец притязаниям королевства Далриады. А ведь тех, кроме скоттов Улада и вотадинов, поддержали бритты Старого Севера, круитни-пикты... Как и положено, помогал и учился ремеслу. И кровь врагов стала водой в море, и море у берегов Каледонии стало красным.

День битвы в Гладии Гемини помнят многие. И те, кто, как Фланнан, участвовал и обагрил копьё совсем не рыбьей кровью. И те, кто молились, надеялись и ждали ушедших на случающуюся раз в столетие бойню близких, а потом считали, сколько улетевших на север кораблей-лебедей со склонёнными вперёд мачтами вернётся домой. Потом их узнавали - и первым, конечно, опознали дромон с багряной полосой по широкой стороне треугольного паруса.

Имена входящих в Гладии Гемини дромонов звучали молитвой, которую возглашали сотни высыпавших на берег взволнованных людей.

- «Преображение Господне» цел!

- «Два Завета» идёт под запасной мачтой...

- «Три волхва» целы.

- «Четыре евангелиста» цел... «Пятикнижие» отчерпывает воду...

Счёт-молитва продолжался, пока не показался подкопчённый, без мачты вообще, влекомый запряжёнными цугом товарищами, дромонами «Десять заповедей» и «Одиннадцать верных», «Двенадцать апостолов».

Дромоны эскадры Ирландского моря вернулись тогда все, и люди считали вывешенные на бортах щиты и рабочие вёсла, а потом плакали и от горя и от радости.

Потому золотое кольцо на пальце и меч на боку маленькой сиды тут никого не удивят. Вот уши... Уши да! Особенно когда сида их смешно топорщит. Сразу становится ясно: зла в ней нет, зато любознательности и энергии на полдюжины человеков.

Тень раздражения, впрочем, пробежала - и волшебные уши нервно дёрнулись.

Сама Немайн, на шаг замедлившись и чуть не ткнув губами в ухо Эйлет, торопливо и чуточку шутливо пожаловалась:

- Теперь никто не поверит, что я - не та самая. Беда.

Насколько беспокоилась и насколько шутила, показала сама, позже, когда после славной трапезы людей потянуло петь, по-одиночке и хором.

Отказалась!

Сказала, что слов не припомнит.

Врать, конечно, сиды не умеют, но...

Это по какой-такой причине ирландка, даже на чужбине, родные песни забудет до словечка? Вот если ей петь совсем нельзя, чтобы не напугать кого до смерти, если её песня смертельней меча - тогда, пожалуй, такое возможно.

Так что через неделю все ирландцы - что тут, что на Зелёном Острове, что в далёкой Думнонии - будут точно знать: явилась та самая, пусть и уверяет всех, что совсем уже не та...

Вечером, когда все песни были спеты, постели приготовлены, а Анна с мужем ушли возиться на большое ложе, Эйлет всё-таки улучила момент и спросила хозяйку, Гранию Флавию, что означает её имя: прекрасный римский и христианский образ пробуждающегося к новой жизни зерна или память о героической и трагической ирландской старине.

Та в ответ пожала плечами.

- Не знаю, роднуша. Так отец с матерью нарекли, только теперь-то и не спросишь. Два года, как прибрала их жёлтая лихорадка.

***

Следующий день отсыпались и отдыхали - Августине хотелось посмотреть корабли, и военные и рыболовецкие, и особенно грузовые, что ходят в Африку, но все моряки как-то дружно решили сделать на своих посудинах приборку. Идти на местный рынок перед большой ярмаркой в Моридуне? Только за вкусняшками, а их и так хватало.

Хозяйка ещё с вечера отдала Анне и Фланнану в полное распоряжение хозяйскую спальню, пусть-де порезвятся после разлуки. При этом мечтательно улыбнулась. Эйлет поняла - ждёт своего. Утром проспала чуть не до полудня. Соскочила с постели - лохматая и в мятой вчерашней одежде, и это при том, что во вьюке аккуратно сложено хорошее ночное платье. Августина же в специальной тунике спит, значит, её ближней подруге тоже так надо! Нужно показывать правильные имперские нравы тут, а не валиться с ног после ирландской гулянки! Хорошо хоть, парня в постели не оказалось. Впрочем, не могло: Немайн бдит даже когда «грезит». Опять же, она здесь дальняя родня, а Анна - ближе некуда. Проследили, устроили в маленьком уютном кубикуле... Даже хорошо, что раздевать не стали! Зато теперь Эйлет знает, почему предки времён того же Фронтина ложились спать во вчерашней одежде. Просто у них такие вот гулянки были каждый день. И при этом завоевали полмира! Богатыри, не мы.

Схватилась за голову - та так и оставалась в лохмах, оделась-снарядилась, благо вьюк с вещами в комнатку принесли, отправилась искать слуг на предмет умывания и испить водицы. Дом, вчера казавшийся чуть ли не нищенски маленьким, словно бы раздулся впятеро и пугал бесконечными, шагов по десять, коридорами и пропастями жутко крутых лестниц. Зато оттуда - из чуть ли не подземья - журчал голосок августы. Ему отвечали едва не хором, только слова Немайн прорезали все возражения.

- Разве нельзя попробовать? Ну, испортится пара рыбин... Я за них заплачу.

- В моём доме, - отрезал знакомый голос Грании, пресекая прочие кухонные речения, - родичам отказа ни к какой еде не бывало, а уж прихватить из порта пару только выловленных скумбрий - это даже не прихоть, это само собой. Надеюсь, кто-то как раз пришёл с уловом. Тухлятину мы готовить не будем.

- Так Фланнан же... - обронила было Эйлет, осеклась. Даже в Моридуне трёхдневная рыба, если несолёная и не копчёная, считалась несъедобной.

Её заметили. Августина помахала рукой. Грания пожелала доброго утра, спросила, не нужно ли чего, и только потом вернулась к разговору о вечном и вездесущем, по крайней мере, в Гладии Гемини. О рыбе.

- Фланнан хороший улов привёз. Так он всё ещё в море распластал и засолил так, что треска стала как дерево. Сейчас её, наоборот, вымачивают. Потом спустят в правильный рассол, и будет чудо - только вот разделали и выпотрошили там всё по обычаю. Да и нельзя такие туши коптить целиком, дым их просто не проймёт.

- Надо такую же, какую вы пластаете «бабочкой», - сказала Немайн. - Можно малость поменьше.

Августа так и сидела в наброшенной поверх ночной туники пенуле и улыбалась от уха до уха. Эйлет сперва удивилась, потом сообразила: здесь так правильно. Такой дом - без необходимости тянуться и расправлять каждую складочку на далматике. Чужих тут редко пускают дальше вестибюля, слуг мало, и те свои, а родичи... Эйлет чуть прищурилась, внимательно изучая Августину. Одета та была небрежно, но при этом прилично: плащ поверх уютной туники - это даже не на грани приличий, а так, в паре шагов от неё в правильную сторону. Грань была бы, сиди августа босой, но на её ногах красовались расшитые золотом красные туфли из мягчайшей козьей кожи. Длинная туника скрывала даже щиколотки, так что установить, натянула ли сида свои любимые семицветные носки или напялила торжественную обувь на босу ногу, точно домашние шлёпанцы, было никак.

Августина поймала взгляд подруги.

- Очень удобные и уютные, - сказала она. - Но подошва такая хлипкая, что только по мозаикам скользить... Так что наружу - сапоги, а по-домашнему можно и так.

Выходит, можно и так - сидеть на кухне и обсуждать засолку рыбы в церемониальных туфлях с настолько тонким золотым шитьём, что непонятно, как ухитрились сделать-то. Верно, в столице мира мастера не чета здешним... Эту обувь, по уму, надо бы спрятать в хранилище в центральном мансио, за железную дверь с надёжным замком. С другой стороны... кто здесь примет Августину за свергнутую беглянку-императрицу? Она тут своя кровь, коннахтская сида, и не та самая Немайн из страшных сказок - лишь потому, что крещёная.

Выделка и вышивка туфель августы в глазах что хозяйки, что слуг - не константинопольская, а холмовая, сидовская. А кто засомневается в том, что Флавия Немайн настоящая холмовая, коннахтская сида - тот поглядит-поглядит, как увлечённо рассказывающая о новом способе копчения рыбы Немайн предвкушающе шевелит треугольными ушами - и передумает сомневаться.

***

Нормально собраться и причесаться не вышло. Над городом разнеслись тревожные удары бил. Враги?! А ведь у Гладии Гемини и стен-то нет! Эйлет только рванулась к вьюку с доспехом, как увидела, что сида уже готова к бою - вместо косы - нечёсаные лохмы, над верхней губой «усы» из молока, чашку с которым она так и не допила из-за тревоги, на ногах те же церемониальные тапочки, плаща и в помине нет - зато поверх ночнушки наброшено шерстяное платье-поддоспешник и тускло сверкает короткая центурионская кольчуга, через плечо переброшена перевязь с освящённой спатой по имени Тови, а на голове красуется нездешней работы шлем с характерным козырьком. Из-под него по тусклым кольцам лорики разметались медные волосы. Ни дать, ни взять - та самая Немайн явилась пугать неприятеля насмерть.

- Где враги? - спросила деловито. В её глазищах плясали весёлые искорки - кажется, она надеялась на то, что тревога не настоящая.

Тем более, что Грания с домашними там и стояла столбом, а из спальни выглянул довольный, как обожравшийся сметаны кот, Фланнан - ни капельки не встревоженный.

- «Враги» все в трюмах пока, - сообщил он, не забыв подмигнуть обеспокоенным воительницам. - Так что есть время правильно вооружиться. Мечи там не понадобятся, зато каждый разделочный нож будет к месту. Судя по бою, идёт не меньше пяти аграриев, а скорее всего, дюжина.

Немайн вздохнула, сняла шлем, с видимым удовольствием тряхнула красной гривой.

- Ну хоть так, - сказала. - Мы нужны?

Грания кивнула.

- Конечно, нужны. Попробуем мы твоё «копчение с потрохами». Сама нужную рыбку отберёшь, научишь, как её разделывать - а потом, конечно, закоптим и попробуем. А похвалим или посмеёмся - это видно будет когда распробуем.

***

Корабликов, расцветивших парусами риа, оказалось не пять-шесть, а почти три десятка - домой шли все те, кто не рисковал уходить вслед за треской на северо-запад от Зелёного острова. Всё равно в море они провели недели две - зато шли обратно с добычей, даже на взгляд не видавшей их в балласте Эйлет - затяжелевшие и просевшие в воду едва не по планшир. Аграрии тяжко ворочались, лавируя против дневного бриза. Их паруса то раздувались во всей своей славе, показывая нарисованные на них римские и кельтские кресты или вшитые в полотнища цветные полосы - обычно синие. Красный оставался цветом начальства, потому никто не рискнул не то, что выйти по-императорски, под целиком алыми парусами, но даже закрасить сверху вектор, как магистр милитум вроде Велизария или пустить по краю паруса полосу командира эскадры, как Ноуи Старый или Рис.

Люди собирались - деловитые, в рабочей одежде, с разделочными ножами. Фланнан идти смотреть на чужую работу, больше женскую, не собирался, но что делать, если жена решила сопроводить подруг, а он по ней соскучился? Тем более, Анна его погладила по плечу и напомнила, что смотреть как другие работают - это успокаивает - если, конечно, дело спорится. Неумёхи-то злят или смешат. Вот теперь Фланнан и стоял, изображал зрителя на ристалищах.

- У этих рыба только сверху солью присыпана, - объяснил Эйлет. - Вымачивать не надо, но перед работой нужно вымыть каждую. Соль едкая штука. Руки тут у всех свои, даже у рабов. Вокруг собирались главные, заинтересованные зрители - чайки. Скала, на которой стоял городок, из зелёной стала белой. Впрочем, наглые птицы здесь почему-то вели себя прилично: не дрались, не бросались на людей, даже не орали. Устраивались, точно разряженные в тоги зрители в амфитеатре, ждали хлеба и зрелищ. Мол, скоро столпившиеся на сцене-набережной актёришки-люди их позабавят ловкой работой и накормят рыбьей требухой.

- Болтаться в море приходится всё дольше, - сообщил Фланнан. - При дедах за треской ходить особо не надо было - прямо тут плескалась. Теперь, чтобы поймать по-настоящему крупную рыбу, приходится терпеть качку по две недели, а если устроит загрузиться по планшир мелочью - то всё равно десять дней.

- Ирландцы не беспокоят? - спросила Августина.

Эйлет от такого вопроса чуть в кулак не прыснула, уж больно августа выглядела коннахтской сидой, да и спрашивала у истинного десси. Тут не Моридун, тут женятся между собой - местные деметы мешаться с десси не хотят, так что сообщество Гладии Гемини обходится родством с моридунцами, которые тоже десси примерно наполовину, да, редко, с гостями из дальних стран. Время от времени кто-то из местных девиц выскакивает замуж за купца или морехода, кто-то из моряков возвращается из-за моря с невестой - чаще всего из тех же десси, только мунстерских или лейнстерских.

Эйлет присмотрелась к нарядам. Даже на рабочей одежде ирландская душа просит чего-нибудь узорного и сложно переплетённого. Ей самой больше по сердцу строгий геометрический узор, характерный для Моридуна - смешение римской классики и принесённой из Коннахта старины, породившее свой, милый сердцу стиль. Здесь же быстро победил мунстерский - тонкий, вычурный и чуточку экзотичный. А ещё именно тут, в Гладии Гемини вышивание стало женским искусством, а не мужским. «Золотые братья» Мунстера не спешили делиться секретами, но их дочери и сёстры с удовольствием покидали подвластное сословие и выходили замуж за почтенных римских граждан. Могло дойти до войны. Эйлет когда-то со смехом читала договор, в котором Дивед обязался следить, чтобы на его земле ни один мужчина не занимался вышиванием в мунстерском стиле.

Интересно, насколько громко хохотал тогдашний Защитник, подписывая скреплённые свинцом грамоты? Дивед, конечно, соблюдает договор, только и без тонких вышивок не остался. В Моридуне одна из старейших коллегий - коллегия ткачих, происходящая от императорского гинекея, а в Гладии Гемини с тех пор процветает коллегия вышивальщиц. Сугубо ирландская.

И вот в этих ирландских местах ирландская сида по-гаэльски спрашивает ирландского моряка: а не беспокоят ли его, мол, ирландцы?

- Пираты есть везде, - откликнулся Фланнан. - Кроме того, когда в стране королей больше, чем крыс под палубой зерновоза, в одном порту пирата схватят, а в другом скупят добычу и попросят приходить ещё. Хорошо, верховные короли, братья Келлах и Коналл, нам благоволят. Коналл командовал общим флотом при Кьенн Тире, знает нашего Защитника лично, а с Рисом они вообще друзья. Так что за пиратство против нас даже благородный штрафом не откупится - то ли руку оттяпают, то ли на цепь посадят, как заложника. Как говорится: «Тот не король, у кого нет заложников в цепях!» Стоит ли того груз трески? Вот вози мы что-нибудь подороже, мимо Бреги было бы лучше не ходить.

Эйлет задумчиво кивнула - хотя обращались не к ней.

Брега выставляла собственных кандидатов в верховные короли, и ослабить друзей нынешнего тамошние правители были бы не против, но трюм трески, даже очень жирной и крупной, явно не стоил войны с Диведом.

Когда рыболовная флотилия почти достигла пирсов, явился Рис ап Ноуи - на сей раз в белом плаще без таблиона, зато расшитом пурпурной нитью по краю. Сразу ясно: сейчас он светлейший сенатор и потомок императоров, а не наварх и командир эскадры. За спиной у него топтались вполне по-военному одетый порученец и трубач.

- Флавия Немайн! - провозгласил Рис. - Приветствую тебя... и тебя-то мне и надо.

Подошёл поближе и уже тише добавил:

- Я тут чтобы судить состязание. Работа на разделке, видишь ли, срочная, тяжёлая, вонючая, но нужная, и делают её в основном свободные люди, даже благородные. Ловить - дело другое, Господь этим не брезговал, рыбачить с той поры никому не зазорно. Но вот разделывать... Другое дело, если это соревнование и как бы ради забавы. Будь тут мужчины, разбил бы на команды и выставлял бы победителям пиво. Ну а так... заказать вышивальщицам несколько красивых орбикулей с рыбами и морскими птицами - не так уж дорого.

Немайн кивнула.

- А я-то тут причём?

- При том, что я - сенатор, но местный и привычный. А ты - столичная великолепная, да ещё и сида. Такое бывает редко. Не то, что не каждый улов, а не каждый год!

Он чуть расширил глаза, показывая - сам он тоже считает Немайн «той самой». Ну а что делать, если всё сходится? Вот и петь вчера отказалась... Полученное из её рук украшение станет не просто нашивкой на одежду - оберегом.

Августина развела руками.

- Боюсь, я не услежу за состязанием. Я собиралась сама разделать для копчения несколько рыб - другим способом.

Рис улыбнулся.

- Если препятствие только в этом... его мы легко устраним, - сказал он. - Рыбу всё равно нужно разбирать и промывать - вот пусть заодно для тебя отберут дюжину лучших.

Обернулся к порученцу, бросил: «Ллахтна, распорядись». Тот кивнул и нырнул в толпу, точно тюлень в море - ловко и никого не побеспокоив.

- Тогда я согласна. Призы-то можно будет посмотреть?

Рис кивнул и повёл её в сторону от набережной - на косогор с чайками. Свиты перемешалась, Анна Иоанновна с мужем чуть отстали - зато Эйлет держалась сразу за Августиной. В человеке, несущем вышитые овалы из плотной шерсти, она узнала недавнего биарха. Улыбнулась, когда тому пришлось ногой отпихивать особо наглую чайку, решившую, что раз сенатор прошёл, можно вернуться обратно на облюбованную позицию. Парень принял улыбку на свой счёт, улыбнулся в ответ... Красивый момент испортили те же чайки: соседи той, что подвинулась, принялись сердито кричать на занявших лучшее место людей, но и сами сместились на шаг-другой.

Орбикули оказались хороши: на них красовались разноцветные рыбы и птицы, и сложный плетёный узор. Наверное, работа была не хуже, чем на одеждах мунстерских королей или владык Тары, разве ни было на них ни золота, ни пурпура. И всё равно - на фоне «тапочек» Августины...

Тут корабли достигли берега, и на набережную хлынуло солёное серебро. Казалось, трудов невпроворот: столько рыб не перечистить за неделю! Ещё - что улов не войдёт в коптильни и половина этого богатства пропадёт... Люди внизу, не раздумывая, окатывали рыбу водой, мгновенно оценивали и немедля швыряли на разделочные столы. Железо ножей сливалось с серебристой чешуёй, острия рассекали рыбин до хребта, потроха стекали склизкой массой на камни.

Чайки оживились и стали орать чаще - словно злые язычники, требующие накормить львов христианами.

Также споро распластанную «бабочкой» рыбу относили в коптильни или опускали в бочки с рассолом.

- Эти закоптят потом, они выйдут более нежными, будут храниться дольше. Но я предпочту рыбу, которую сразу подвесили над тлеющими дубовыми поленьями, - заметил Рис. - Кстати, копчение рыбы - одно из немногих ремёсел, которому дозволено изводить дубы. Хотя они - и кожа, и рёбра торговых и рыболовных судов. Самая лучшая обшивка, самые прочные шпангоуты.

Августина кивала его словам, но сама следила, как мелькают руки работниц - они творили чудо. Грязное, вонючее, совершаемое ради пропитания, но чудо. Гора рыб, которую казалось не разобрать и до Судного дня, растаяла меньше, чем за час. Лишь на одном разделочном столе выкладывали дюжину идеальных рыбин.

Голос трубы провозгласил завершение состязания. Пришло время наград. Немайн быстро и тихо что-то говорила наварху, тот несколько раз кивнул, потом шепнул несколько слов в ответ. Эйлет расслышала: «...чтобы убедилась, что её ценю не только я...»

Улыбочка сиды-августы стала чуточку ехидной - вот с такой она местным девицам и дамам орбикули и раздала. Эйлет разглядывала стройных девиц и статных матрон, про себя гадая - за кого это Рис замолвил словечко?

Эйлет сама не угадала - вычислила по тому, как чуточку закаменели уши Августины при вручении очередной, не самой высокой награды. Та боялась им дёрнуть и тем показать особое отношение.

Хорошо, что местные пока не научились читать сиду по ушам! Невысокая женщина с обнажёнными по локоть руками, с собранной лентами причёской замужней римлянки и длинным, но удивительно добрым лицом чуть не просияла изнутри. Рис угадал, сделал своей подруге наиболее желанный подарок - награду, вручённую без желания выслужиться перед начальством. Тут уж скорее он замолвил словечко, но это же Рим. Здесь кто-то за кого-то просит всегда.

Снова взревела туба, люди стали собираться у последнего оставшегося стола. Августина взяла в руки разделочный нож - тонкую полосу железа с треугольным профилем и односторонней заточкой. Стало сразу видно: не порежется, но её учили вскрывать подобными писалами отнюдь не рыбу.

Работала она не споро, но аккуратно и правильно.

Окружившие её люди жадно следили за каждым её движением. Что там новый способ вскрытия рыбы? Ничего очень уж сложного, разве нужна некоторая аккуратность, чтобы кишки выбросить, а пузыри с икрой или молоками оставить в целости. Зато то, что их ремеслом не брезгует девица с титулом великолепной и армейским чином, да, похоже, ещё и крещёная богиня - вот это было главной наградой народу Гладии Гемини.

Вот Рису, действительно был интересен новый рецепт, и на сиду он смотрел, точно на самого Апикия за кулинарным священнодействием.

Пока все отвлеклись, Эйлет тихонько спросила Анну Иоанновну про пассию наварха. Мол, почему не попросил для неё лавров победительницы?

Та в ответ только бровь вздёрнула.

- Это ты, агентесса, уже сама должна видеть. Потому что умный он, и одновременно даже хитрый. Все ж всё знают, и дом этой достойной вдовы, к которой Рис частит в гости, стоит отнюдь не на отшибе. Она-то, как раз, из немногих благородных, кто разделочным ножом не брезгует и гордится тем, как ловко с ним управляется. Детей в законном браке Бог не дал, мужа прибрал, с делом сама управляется - вот с неженатым навархом и сговорилась. Ему - дело молодое, ей вдовье. Там и симпатия появилась, потом любовь.

Эйлет медленно кивнула. Нынешний император начал заворачивать закон в сторону лютого ханжества, приправленного любовью к членовредительству. За банальную супружескую измену - не церковное покаяние или развод, а отрезание носа. Нос-то чем виноват?! У Феодосия и Юстиниана таких зверств не было, хотя сослать за аморальное поведение могли.

В случае Феодосия - вот как раз в Валентию и ссылали.

- А что касается приза - так не заслужила она лавры, это-то все видели. Зато награду попроще, среди лучших... Ну, можно поспорить, но в целом - заслужила. И вручила сида, не Рис. Ни ей, ни наварху - ни обиды, ни слухов. Никто не увидит ничего зазорного.

Тут Августина закончила возиться с рыбой. Раздельщицы привычно восприняли не пластанную, а аккуратно выпотрошенную - такую и сами делали, для варки. Сохранённые в тушах молоки и икра вызывали недоумение, их привыкли готовить отдельно. Зато на оставленные у некоторых рыбин жабры буквально пялились.

- Так делают кое-где на востоке, - сообщила Августина. - за них ещё и при подвешивании цеплять удобно.

Наконец, туши унесли. Какие в коптильню, какие замачивать в рассоле. Минута - и глухой рёв тубы возвестил окончание забавы. Люди принялись расходиться, и на их место, на склизкую от рыбьей крови набережную, бросились чайки.

После их пира да неизбежного в этих местах дождя, останутся чистенькие камни. Разве сами птицы нагадят.

***

Как только людей вокруг стало поменьше, Анна Иоанновна ухватила сиду под локоток и потащила в сторонку - к самым пирсам. Там чайки галдели, и подслушать разговор трудно. Разве по губам прочитать. Ну и Эйлет шагала рядом, потому слышала.

- Это хорошо, что ты сама с рыбой возилась, - сообщила Августине Анна Иоанновна. - Судить состязание может чужак, а на праздник зовут только своих. Но если ты по трубе взялась за нож - значит, почти своя. Друг коллегии или кандидат на вступление. Потому горсточка фоллов ценой в денарий, что тебе выдадут - это ни в коем случае не плата! Не бросай кошелёчек с фоллами в лицо тому, кто его тебе подаст. Это не попытка выставить тебя подёнщицей. Это подарок, скромный и простой, который раздают всем - чтоб подсластить праздник. Возьмёшь - можешь заходить в пиршественный сарай. Там на входе пару фоллов потребуют обратно - тоже проверка, кто действительно свой, ну или кандидат в свои, а кто презренный подёнщик. Кто зажимает два фолла, сразу становятся даже не плебеями... Плебей - это тут почти гордо, это просто самые младшие коллеги, а они могут и выслужиться, хоть до отцов и матерей коллегии. А подёнщики...

Она не нашла подходящего слова в ирландском, замялась. Эйлет охотно предложила правовой термин:

- Infames.

Анна наставительно подняла вверх указательный палец.

- Вот! У кого нет чести и с кем приличным людям нельзя родниться.

Эйлет усмехнулась.

- А народ тут гордый. Константин запретил родниться с бесчестными только сенаторам. Из здешних - только Рису, - задумалась, вспомнила своё и Анны положение и прибавила. - Пожалуй, и нам с тобой.

Сами они могли зайти куда угодно - Анна как волшебница, Эйлет как биарх agens in rebus. Волшебницы как врачи - везде вхожи и приняты. Обидишь - кто тебе потом поможет? Имперского агента просто ни у кого нет прав не пустить. Вот кормить агентессу не обязательно, но...

- Будешь есть из моей тарелки, - сообщила Августина.

Эйлет негромко рассмеялась - звук перемешался с воплями чаек.

- Думаешь, местные не догадаются, у кого императорский агент может служить стольником?

Августина пожала плечами.

- Догадаются, конечно. Версий десять будет, а то и дюжина. Ну что, идём праздновать улов?

Глава 6. МОРСКАЯ АСТРОЛЯБИЯ

Пошли, прочли страницы звёздных книг,

И были астролябии при них.

Семь дней мобеды, втайне от царицы,

Исследовали звёздные таблицы.

Фирдоуси

Скоро Эйлет убедилась: Анна не зря обозвала «сараем» здание, в котором коллегия собиралась пировать. Она была абсолютно точна: это и был огромный корабельный сарай, приспособленный для общественных нужд. Приглядевшись, можно было даже различить следы рельс, по которым туда когда-то затаскивали высокобортную либурну - чудовище с двумя рядами вёсел, бронзовым тараном на носу, двумя мачтами с прямыми парусами и - что совсем гробило остойчивость - боевыми башенками меж мачт.

Слишком тяжёлую, чтобы быть действительно быстрой, с осадкой, которая не позволяла загнать мелкие пиратские судёнышки, очень уж привередливую к волне - а ещё частично открытую сверху и заливаемую сверху дождями и штормами... Как только диведские корабелы увидели первый полнопалубный дромон, судьба либурн была предрешена, как и меньших, но таких же бронзовоносых унирем. Новым кораблям выстроили новые зимние дома, укрытия для либурн и унирем пошли на слом - кроме того, которое приспособила для своих пиров коллегия рыбаков и гребцов.

За прошедшие годы зал не раз перестраивали и «тимберовали» - меняли, как на уставшем от морских походов корабле, подгнившие деревянные детали на новые. Во времена Артура, когда вошли в моду круглые и полукруглые столы, бывший корабельный сарай раздался боками в стороны, точно в нём некогда хранился не вытянутый, как стрела, боевой корабль, а подобие камбалы.

Одним из важных дополнений стало небольшое оконце над входом - не для людей, для образа Николая Чудотворца. Коллегиаты из Гладии Гемини не пожалели труда, не ограничились навесным ящиком или просто крышей - киот сделали на совесть, самый красивый и защищённый вариант. Больших прозрачных стёкол тут лить ещё не умели, потому обычно икону укрывали от непогоды раскрашенные ставни, но ради праздника их откинули, и яркие краски словно осветили сероватый камень набережной и потемневшую штукатурку хозяйственных построек. Кто-то шустрый уже и лампаду успел возжечь.

Августина привычно перекрестилась - тремя пальцами. Уже привычно пережила шепотки. Здесь они были почти такие же рафинированные, теологически значимые, как и в Моридуне:

«Два пальца загнуты в знак двух природ и двух воль во Христе.»

«Только загнуты - потому, что двумя пальцами крестятся ариане, которые считают что Христос только подобен Богу... Вот потому у неё два пальца согнуты - что, мол, различие природ и воль до конца не доходит...»

Никакого деревенского «не по-нашенски», «а чего она так крестится», «это так крестятся холмовые?»

Тут уже знали и о диспуте, и о чтении сидой-сенаторшей символа веры, и о провозглашении двух природ и двух воль.

Впрочем, любимая местная ересь - пелагианство - не о том, и все эти догматы легко приемлет, так что возмущения никакого нет. Скорее, наоборот, одобрение и подражание - вот уже иные начали осенять себя неумело сложенным троеперстием.

Сида буркнула:

- Придумали уже... Теперь, глядишь, начнут креститься, как я - и бить всех, кто делает иначе.

Вздохнула - и пошла показывать, как надо. Как сама сказала:

- Чтобы никто не крестился фигой. А то сыщутся то ли криворучки, то ли похабники...

***

Внутри - столы и лавки. Кресел на всех пирующих было не наделать! Надпись на стене - так, чтобы видел всякий входящий:

«Оставь вражду и споры за порогом - ну или не входи.» И, ниже, неромантичная приписка: за дурное поведение положен штраф. Зато страшные кураторы с жезлами в основном помогали таскать столы да помогали правильно рассесться.

Столы и правда оказались округлые, только стояли не кольцом, как у легендарного Артура, а буквой «с», ну и было их несколько - так что полного равенства не получилось. Магистратам достался свой стол, патронам - свой, кураторам - кто не бегал по залу, поддерживая порядок и решая вопросы - ещё один... Был и стол для «дочерей коллегии» - подопечных и кандидаток на вступление. Августина сунулась было туда...

Тут её перехватил солидный муж в некогда белой, а ныне чуть сероватой льняной тунике. Клавии и орбикули на ней были не нашиты, а вышиты, причём в самом тонком мунстерском стиле. Классический кельтской «плетёный» орнамент, выполненный в два цвета - синий и красный, замечательно вписался в римскую форму. Даже нашивка магистрата коллегии удивляла двуцветной вязью.

- Не туда, великолепная. Я Мурис...

Сида дёрнула ушами.

- Маврикий, если по-книжному, - согласился магистрат. - Извини, мы тут все привыкли к местному выговору. Маврикий Флавий Муириан. Квинквинал.

Звучное звание означало только, что его выбрали на пять лет. Обязанности могли быть какими угодно, но во всех коллегиях квинквиналы имели право вносить предложения на общее собрание.

- Сенатор я только снаружи, - напомнила августа коллегиату их собственные правила. - Тут, внутри, я только кандидатка-помощница.

- Брось, - сказал квинквинал Муириан. - Это кто же, если не ты, научил людей, как ячменный и овсяный хлеб поднимать? У нас сейчас половина хлебов печётся по-твоему, а вторую замешивают на дрожжах только потому, что пекут её из привозной пшеницы. Так что рыбы тоже получатся. Рис поручился, а наварх, хоть и молодой, а что говорит, бывает по-его.

Сида улыбнулась и погладила свою косу.

- Вот, - продолжил магистрат, - раз получатся, значит, ты подарила коллегии новый хороший товар. Это вполне сойдёт за благодеяние, ну а благодетельницу можно просить принять коллегию под патронат. Напишем твоё имя на медной табличке и приколотим на стене. Пусть знают, что мы самой Немайн не чужие. И ты сможешь украсить такой же пластинкой свой дом. Пусть все знают - если что, у тебя столько клиентов, что стоит им плюнуть - любой недруг просто утонет!

Августина слушала, кивала, но улыбалась чуточку печально.

Эйлет её понимала. Это здесь, на краю земли, сотни и тысячи - сила. В мире, откуда ей пришлось бежать - счёт идёт на тысячи тысяч.

Муириан отвёл её к почётному столу - тому, что стоял по правую руку от старейшин. Заорал:

- Кто против того, чтобы вот эту ушастую сиду сделать нашей патронессой? Мы её рыбу пока не пробовали, но светлейший Рис поручился, что толк будет!

Вот так это выглядело в жизни, а не на бумагах, представляемых в тот же Моридун. Там-то слова были бюрократические, окатистые и язык столь витиеватый, что Эйлет и даже Августине с первого чтения не разобрать.

Вроде как: «Сколь много любви и приязни коия Флавия Немайн, сверхштатный центурион преславного Второго Августова легиона, дева-наследница сенаторского звания, показала в практической заботе на благо коллегии нашей, в добрых заботах, пролившихся на нас благодатным ливнем! Да потому выдвинем мы и изберём как патронессу коллегии нашей означенную Немайн, славную в городе Моридуне мать коллегии механиков, искренне и добросовестно служащую нашей земле, и вступившую на дорогу почестей, проняв начальство над центурией баллистариев...»

А так... если и будут выкрики против, так мало. Люди собираются после тяжёлой работы отдохнуть, поесть вкусного и в меру выпить. Им особо не до споров, тем более, цена вопроса - место за праздничным столом для той, кто в Гладии Гемини жить не собирается, да медная табличка. Хотя... Один вопрос нашёлся по существу.

- А дни рождения патронессы праздновать будем?

- Будем! - твёрдо отвечал квинквинал. - Так же, как и патрона нашего, светлейшего Риса. Точно так же - после заката, не в ущерб ремеслу. И подарок на свадьбу соберём... когда та свадьба будет.

Августина мило полиловела и уставилась в пол. Как и положено той, кого в официальных бумагах опишут как «благочестивую деву нрава доброго, обычая древнего, великой чистоты». Образ нарушали выставленные враздрай уши да кровавой красноты коса через плечо.

- Только, чур, песен не петь! - вылез ещё один голос. - Так и прописать на медной доске. Чтобы в нашем пиршественном доме песен - не пела. Даже если переберёт доброго сидра.

- Не буду петь, - согласилась Немайн. - А у вас есть яблочный сидр?

- А что, бывает другой?

- Из груш бывает. Из айвы.

- Это у нас не растёт.

Немайн даже удивилась.

- Айва должна прижиться.

- Даже в нынешние холода?

Немайн ненадолго задумалась. Те, кто спрашивал, явно имели в виду не приятно-прохладный июнь - а столетие, в которое вымерзли британские виноградники. Решительно заявила:

- Даже. Но я и яблочному сидру рада.

В зале заулыбались. Богиня яблок - ещё рек и войны, но это-то сейчас было неважно - и должна любить яблочный. Хотя айва... Те, кто пробовал привозную, говорят - похожа на яблоки, разве что слаще.

***

Решение было принято, и новоиспечённой патронессе пора было за стол - только, чтобы попасть на законные почётные места, пришлось пройти маленькое испытание. Рис и патроны помельче подвинулись, но сообразно ранжиру - Немайн под правый бочок наварха, её стольницу - рядышком. Всё бы хорошо, но при полукруглых столах стояли не кресла, а такие же гнутые лавки. Чтобы залезть на место в самой середине, нужно лавку перешагнуть, а сделать это в тунике до пят не так и просто.

Рыбачки за столами вокруг с деревенской непосредственностью устраивались, не забывая сверкнуть голыми голенями - к удовольствию сидящих здесь же мужчин. Эйлет оглянулась на Анну Иоанновну, но та как-то слитно проплыла на своё место среди коллежской старшины, точно скамья перед ней на миг исчезла - а потом, когда понадобилось сесть, появилась вновь. Волшебница, что с неё возьмёшь.

Немайн - здесь и сейчас всё-таки сида! - только ухмыльнулась, увидев затруднение подруги. Спокойно сказала:

- Это просто высокая ступенька.

Чуть приподняла подол, скорее даже, отвела вбок, чем вверх. Шагнула. И всё. Кто пялился - увидел разве снежно-белую каёмку нижней туники. Даже семицветный носок не показала, не говоря о штанах-анаксаридах.

Эйлет попыталась повторить. Даже дыхание затаила - очень уж не хотелось насмешить общество, выставить себя неумёхой, опозорить свою службу. И - получилось! А мужские взгляды... ничуть не разочарованы. Так ведь и должно быть - простушки радуют непосредственностью, благородные дамы - изяществом.

- И всё равно лавки - это варварство, - буркнула Эйлет под нос.

- Скорей, просто очень древняя традиция, - заметила Немайн. - Из времён, когда десси жили на другом берегу Ирландского моря. Здесь и сейчас все прекрасно знают, что такое кресла, стулья, табуреты множества видов. Однако, сделали по старине.

- Не только, - заметил Рис. - Набрать кресел и табуретов на всех пирующих и теперь можно - да хоть просто велеть каждому принести из дому своё сидение. Беда в том, что одинаковых - не наберётся. Здесь весь смысл собрания - в ощущении равноправия пирующих, в самоуправлении - хотя бы и на уровне коллегии. У порта Гладии Гемини его нет, официально он вроде посёлка при легионном форте - только вместо легиона наша флотилия. Так люди и приспособились. Настоящее гражданство Гладии Гемини, самоуправление - то, что действительно нужно, местная карьера - всё сосредоточено здесь. Эта коллегия - и есть местное городское правительство. Ну, называется наш старый добрый Муириан не местным консулом или дуумвиром, а квинквиналом - так он от этого не поглупел и власти у него, поверь, не убавилось. А нынешнее собрание ничем не отличается от старого доброго греческого буле...

- Отличается, - сказала Эйлет. - Ох, как отличается!

- Это чем?

Ответила ему Августина.

- А женщинами в народном собрании. Почти по Аристофану, только без приклеенных бород! Это ведь даже не Спарта или Рим, в которых гражданки имели право говорить, но не голосовать. Тут, в коллегии, женщины голосуют. И даже становятся старейшинами.

- Так и матери городов бывали, - заметил Рис. - И матери армий.

- И мать Отечества, - прибавила Эйлет, - тоже была.

Под разговор закуска истощилась, но нести столы с новой переменой никто не торопился. Беседы и песни - то, что не менее важно, чем вкусная еда. Тут никто не выходит в специальную рыгательную комнату, чтобы освободить желудок - своё, римское варварство умеренная трапеза христиан тоже оставила старине. Просто на время прекращают подавать еду - но не напитки. Людям нужно выговориться. Нужно побыть собой - не в закутке кубикула, а в светлом большом зале, среди своих. Пускай тут полы не мраморные - драили их как палубу на дромоне, босиком ходить можно смело.

Низкое Солнце красило стены, заставляло блестеть таблички с записями почётных деяний, выставленных в пример будущим поколениям. Вот медный насос врезался в бочку - на сей раз не пивную, а с сидром. От кувшинов донёсся кислый хмельной запах. Снова все взгляды скрестились на Немайн - ну-ка, как будет пить яблочный нектар богиня яблонь?

Сида вздёрнула уши - сразу понятно, что настроена пошалить. Встала во весь свой невеликий рост, подняла кувшин над головой - и уж из него обрушила мутную струю в простую деревянную чашу. Чуть брызг, много пены, возглас Немайн:

- За яблони сего края!

Несколько торопливых глотков - и опрокинула чашу в жертвенный сток. В полу возле столов устроен жёлоб, в который следует выплёскивать остатки. Сидр не принято пить до дна.

Немайн села, чуть откинувшись. Шепнула:

- Глотки делать маленькие, жертвовать щедро.

Эйлет огляделась - кругом уже пробовали пить сидр по-сидовски, наливая с высоты - струи извивались, точно щупальца осьминогов, норовили сбежать из чаш. Сидр плескал на столы, на пол, на одежду. В чаши он тоже попадал - и немедленно выпивался, спешно, жадно - пока не опала пена, пока он не стал скучной, кислой, дешёвой заменой настоящему вину.

***

К сидру народ Гладии Гемини был привычен, но новая игра сыграла дурную шутку. Мало того, что немало хмельного сока пролили, так заполненные скорей пеной, чем сидром чаши заставляли захотеть добавить - а потом потерять этим чашам счёт. Строгий римский праздник начал терять форму, люди принялись слоняться меж столами - и, что характерно, лавки никому не мешали вылезти. К столу патронов поначалу почти никто не совался. Потом появился квинквинал. Сказал:

- Смотрите, как я могу! - и без ошибки наполнил чашу даже с большей высоты, чем сида. - Сорок лет на качающейся палубе! И я работал с парусами, а не грёб. Ничего не скажу против мужей с вёслами, только где им наловчиться ловить канаты, увёртливые, как живые змеи?

Мгновенно возник новый обычай: освоил новую штуку, покажи патронам. Люди являлись, хвастались... иной раз получалось плохо, и сидр окатывал пол, обувь и одежду состязающегося. Зал смеялся, но сида быстро находила для неудачника пару утешительных слов, а то и сохранившуюся на столе вкусняшку. Эйлет видела: августа уже не празднует, работает. Та, кого считают богиней раздоров гасит обиды. После десятка удачных выступлений, Немайн улыбнулась, встала - поставила две чаши ребро к ребру. Струя ударила в стык - и, как ни крутилась, не вырвалась. У иных рты открылись - обе чаши полны-полнёхоньки, ни капли не пролилось, только редкие брызги запятнали стол.

- Это, - сказала Немайн, хитро поглядывая на коллегиатов, - уже на следующий пир задачка!

Квинквинал не растерялся - велел переменить столы и нести закуски.

Рис заметил, что новая игра, безусловно, цивилизованная, но новая. Греки, помнится, мечут вино на точность из одного кубка в другой, а вот наливание с высоты не пробовали. А ещё, что все увидели: Немайн не просто ловкая холмовая, а и великий механик - чтобы так направлять струю, нужно чуять, куда она пойдёт.

К столу как раз подошёл Фланнан - и немедля забыл, о чем желал говорить до того.

- Слушай, великолепная, - сказал он. - Есть у нас одна не то, чтобы беда, но из-за неё, случается, флотилии не возвращаются. Я, думаешь, чего такой молодой вожу флот на дальний лов? С чего у меня синяя полоса на парусе?

Красную полосу, насколько помнила Эйлет, по всей Валентии носили только Рис и ещё один человек - Энмунд, командующий флотом Гвента. Поднять же полностью алые паруса со времён Велизария, кажется, не доводилось ни одному кораблю, кроме личного императорского дромона, дремлющего в гавани Феодосия в ожидании приказа везти повелителя римлян по морю... или вести за собой флоты империи. Зато синюю полосу, с позволения наварха, носили и те, кто водил в море рыболовные или торговые караваны.

- Так, - сказала сида, и её забавно растопыренные в разные стороны уши немедленно пришли в симметричную диаметральную позицию: внимание, готовность, спокойствие. - Разговор не под распитие, но мы ведь пока глотнули почти чуть-чуть? Выкладывай беды свои. Не решу, так выслушаю тебя...

«Сын мой», - автоматически додумала непрозвучавшее Эйлет. Или это сидр буянил в голове и хохмы рассказывал? Эйлет напрягла память. Вроде всё верно: император Рима есть внешний епископ Церкви. Августина, выходит, может и исповедь принять.

Фланнан вздохнул - и принялся выкладывать, подробно, и, как это положено кельту, что малость навеселе, с маргиналиями и виньетками, морскими чертями, русалками, Левиафаном лично и даже старшими военными улитками.

Немайн слушала, подперев подбородок ладонями, с видом таким домашним, что сердце защемило от воспоминания о своём, о «Голове Грифона», гордом мансио на пересечении четырёх дорог. Подумалось, что батюшке с матушкой нужно непременно отписать, благо, почта тут, в Гладии Гемини, отлично работает, что сухопутная, что морская. Ещё было откровенно жалко августу, которой морские ужасы, пересказываемые Фланнаном, казались мирными домашними заботами. Это что ж за жизнь-то у неё была там, на Востоке?

Немайн, между тем сочувственно вздохнула и подвела итог:

- То есть, главная проблема - невозможность определить долготу?

- Невозможность определить долготу в море, - уточнил Фланнан. - Если есть хоть какой берег, на который можно высадиться, проблем никаких. Берёшь астролябию и спокойно, долго и муторно определяешься по Солнцу и звёздам. На море с ней работать невозможно: качает. Широту можно определить даже по солнечным часам: на них делают разметку для разных мест. Выставляешь часы в полдень да под солнышко - и тупо смотришь на риски. Напротив чего тень легла, там ты и есть.

- Звучит несложно, - заметила Эйлет.

- Несложно, если под ногами твёрдая земля. Ну и долготу это не даёт никак. А вот представь - мы идём за косяком, нас сносит ветром и течением, так что, когда идём обратно, просто вернуться к берегам Ирландии уже удача. А если вынесет к пиктам или саксам? В землю Туле попасть безопасней - у них голодно, так им интересно, чтобы к ним ходили с рыбой и хлебом. Если отпустят, всё съедобное, кроме домой доплыть, заберут - зато могут шкур дать, пушной рухляди или моржовых. И после этого уже тебе думать, как идти домой: мимо саксов или мимо пиктов. На длинном-то корабле пройти не вопрос, на море что те, что те вояки очень так себе - так у нас пузатые парусники. Лучше уж сильно мазнуть на юг - там Думнония и франки. Оттуда только мимо устья Сабрины и бывшего Кер-Глоуи через море срезать, помолясь - и выйдешь к Гвенту или прямо к нам.

Августина кивнула. Прикрыла свои серые глазищи, постучала пальцами по столу.

- Прозрачного стекла у нас нет, идеально плоское зеркало отшлифовать... скорее всего, не выйдет. Оставляем диоптры. Им мешает качка. Карданов подвес? Не спасёт, но облегчит...

Она открыла глаза. Честно признала:

- Господь знает, получится или нет, но... попробовать можно. Будет сложно, дорого - и тому, кто будет работать с получившейся штуковиной, потребуются глаза орла, ловкость ласки, везучесть вождя и мудрость философа. Ну как, пробуем?

Было видно: её хочется, чтобы Фланнан согласился, но если мореход откажется, августа выдохнет с облегчением.

- Делаем! - заорал Фланнан. - Это ж не только мы, это вояки и навикулярии вложатся.

Посмотрел на Риса почти с мольбой - и наварх медленно, с римским достоинством выговорил:

- Я нахожу это полезным.

Встал. Хлопнул по плечу сидящего слева порученца. Негромко приказал:

- Командирам и капитанам собраться на совет!

Тот продублировал хорошо натренированным тенором - так, что, верно, через море было слышно.

Для них праздник закончился.

Начался аврал.

***

Ломать не строить. Когда у вас есть готовая, отличной александрийской работы астролябия, годная для работы на берегу, сделать из неё морскую - раз плюнуть. Нужно просто вынуть всё, что из-за качки не работает, и на место простых диоптрических визиров всё-таки вставить металлическое зеркало. Нет прозрачных стёкол? Зато есть горный хрусталь - и молитва Господу о том, чтобы ювелиры Моридуна сумели сделать достаточно плоскую поверхность. Дорого, но если приборы делать по штуке на эскадру плюс один запасной в главной базе - не так уж оно выходит и дорого. Жизнь дороже.

Всё равно несколько дней отняла возня с бронзовыми кругами, да тренировки на суше, с визирами - учились брать расстояние от края Луны до известной звезды или Солнца. Немайн училась вместе со всеми - морская астролябия, пока ещё не модифицированная в полусекстант, и ей оказалась внове.

На третий день тренировок у неё стало получаться, и Немайн принялась учить других, приговаривая, что это на твёрдой земле её глазищи дают преимущество, а в море, при качке - совсем наоборот! К утру шестого дня с морской астролябией приемлемо управлялись штабные офицеры Риса, Анна Ивановна и сама Эйлет. Лунные расстояния они брали ловко и точно.

Зная время измерения и располагая нужными таблицами, из этого расстояния можно вывести долготу. Время определялось тут же, по звёздам.

Зато таблицы...

Немайн взялась было за пёрышко. Отложила его.

- А ведь чернила из дубовых орешков сырости не терпят, - заметила она. - Я буду писать, стараться, а вы два раза выйдете в море и всё пропадёт.

- Да мы твой манускрипт из базы выносить не будем. Числа на нужный год на медные доски перенесём и проверим пять раз, чтобы без помарочки, - успокоил её Фланнан. - Ты только пиши!

Наварх Рис лично следил, чтобы сиде вовремя меняли чернила и подносили лучший пергамент - и чтобы ей, константинопольской аристократке, не умеющей очинить пера, их готовил и подносил специально обученный штабной специалист.

На то, как ушастая, чуть высунув язык, ровно и аккуратно выводит столбцы чисел ходили смотреть - тихо, с благоговением, с каким и причастие-то не всегда принимали.

Проняло даже наварха.

- Послушайте, - спросил он шёпотом, опустив за собой полог, служивший в комнатушке Немайн вместо двери, - откуда она эти числа знает? Она ведь даже не высчитывает их в уме, просто пишет! И если знает, как она запомнила такую уймищу?

Эйлет ответ знала. Озвучить не могла.

Именно Августина, из всех людей, такое выдать могла.

Во-первых, её отец был не только великим полководцем. Ещё он издавал астрономические таблицы. Вполне возможно, что и лунные тоже, просто из-за войн и неурядиц тираж был маленький, и до Валентии они не добрались.

Во-вторых, миропомазанная императрица, да ещё и с такими ушами, то есть свыше удостоенная даром Преображения, вполне может и память иметь гораздо лучше обычной человеческой.

Только как это объяснить другим, не выдав августу?

- Она чует движение, - сказала Эйлет. - Вот как со струёй сидра, или когда пулями из пращи швыряется - точно знает, что куда потечёт или попадёт. То же и Луна. Немайн не высчитывает, Немайн видит.

Зеркала и стёкла пришли через неделю - как раз когда сида закончила расписывать альманах лунных расстояний на ближайшие пять лет. Когда их поставили вместо простых волосяных перекрестий - прибор заиграл, точно произведение ювелирного искусства. Августина опробовала своё изобретение первой.

Удивлённо вышептала:

- Работает...

Рис, испытав прибор, вообще ничего не сказал. Лишь кивнул. Глаза у него были круглые и шальные.

- Да, я чуть перестаралась, - торопливо сказала Августина. - Можно было сделать дешевле, не два визира, а один, который поворачивается набок, но я подумала, что прочность важнее и что...

Она не договорила. Наварх подошёл к ней, так же молча встал на колени и поцеловал сиде руку - точно епископ, принимающий должность у императрицы.

Сида замерла и замолчала - только обеими руками вцепилась в свою медную косу.

Анна наставнице просто поклонилась - как и будущие флагманские штурмана. На ухо Эйлет сообщила:

- На этом фоне я действительно только ученица. Так что когда агентесса взялась за прибор, руки у неё малость подрагивали.

Заглянула в визир. Одна половина - казалось, ясней, чем воздух - показывала чёткий и ясный реальный горизонт. В другой, белого металла, но не злого, очищающего серебра, а чуть тёплого, благородного электрона, горело отражение звёзд. Полярную нашли до неё, осталось лишь крутить винт, пока звезда не совместится с линией горизонта. Эйлет показалось, что она двигает не картинку в зеркале, а пусть маленький, но кусочек небесной сферы - той, на которой закреплены звёзды. Это если прав Аристотель, а не жуткая фантазия Немайн, в которой звёзды - это солнца, и не маленькие, а очень-очень далёкие, и к ним можно летать...

Ниже основного изображения одно зеркало показывало отражение угломерной шкалы - чтобы не нужно было отрывать взгляд на сам металл. Можно, не отрывая глаз от визира, вслепую записать нужное число - или выкрикнуть для записи помощнику. Угловая высота Полярной звезды - всё, что нужно иметь для определения широты.

Для определения долготы нужен второй визир, на алидаде - та же рамка, что и в горизонтном, такой же винт - только устройство словно завалено набок. В одной половинке - сверкает щербатым, наполовину укрытым тенью ликом Луна, в другой - рыжий злой Антарес.

Снова нужно выставлять совмещение - только послушное винту небо в зеркале на этот раз потекло не вверх-вниз, а влево-вправо. Точно так же был виден сбоку и кусочек латунной шкалы.

Совмещение. Вторая цифра. Если сверить её с таблицей и без ошибки провести совсем непростые расчёты - получится долгота.

То, чего никто не мог узнать!

- Слушай, наварх, - услышала Эйлет голос одного из штурманов. - Мне хочется петь и делать чего-то, а всё уже получилось. Но оно просто рвётся наружу...

Вокруг согласно поддакивали и кивали - и Эйлет, оторвавшись от кусочка настоящего волшебства, не того, которое истает поутру, точно дым, а которое будет служить людям долгие годы - кивнула тоже.

- Что ж, - сказал светлейший Рис, - многие из нас только что выиграли свои жизни и жизни друзей. Потому... Нальём кубки, и разомнём-ка ноги! Будите скрипачей! Покажем нашим гостьям морскую пляску!

***

На следующий день после того, как моряки сплясали вокруг заработавшего - на суше! - прибора помесь джиги с пиррихой, в порт ворвался, верхами, епископ Теодор.

- У меня есть разговор к Флавии Немайн!

Начальник над портом, не теряя достоинства, поклонился важному церковному иерарху, - монастырь которого, он знал, не ужился на земле Диведа. Впрочем, лично против преосвященного здесь никто нечего не имел: управлял монастырём не он, а аббат. Именно аббат попробовал выкроить из тела римской провинции автономное королевство, как часто получалось на распадающемся теле западной части империи или среди ирландских карликовых государств, но просчитался и получил добротный отлуп.

Потому в поклоне была, помимо показного почтения, и известная доля иронии.

- Так нету здесь Флавии Немайн, - сказал начальник порта. - Вот со вчера и нету.

В голосе его сквозило едва прикрытое злорадство, которое Теодор предпочёл смиренно не заметить.

- А где она? Я её догоню!

Начальник порта развёл руками.

- Не выйдет. Она и её соратницы ушли на дромоне испытывать какой-то новоизобретённый прибор. Великолепная сказала, что если на волне она с ним не управится - никто не справится, и надо думать дальше, а если замеры наловчатся брать обычные люди - ну, значит, нечего искать добра от добра, и нужно заказывать серию.

- А когда они вернутся?

Епископ всё ещё не терял надежды объясниться с трудноуловимой сидой.

- Вернутся через неделю, только сиды-то с ними не будет. Её с подругами и лошадьми высадят где-то на кемайском побережье, а вот где - мне, преосвященный, не доложили...

***

Так и повелось. Слух бежал впереди, епископ отставал на день-другой. Скоро все холмы знали: придёт Немайн, ужасная и ушастая, но бояться не надо. Достаточно проявить уважение, покормить, обеспечить ночлег и ответить на вопросы - и всё будет хорошо. Иногда она даже что-нибудь советует. Иногда это хорошая идея, иногда странная. А иногда, как в случае рыбаков-десси, славный подарок всему побережью. И тем, кто ловит, и тем, кто рыбку ест. Самый простой совет: попробовать рыбину не рассекать надвое перед солением или копчением, да и чистить не полностью, а оставлять икру и молоки.

Рыба получилась куда более нежной, вкус тоже поменялся - но не стал хуже. По-другому, но тоже вкусно! Главное, кое-что успевали заготовить к большой ярмарке, той, что в Моридуне. Что не успеет к большой - что ж, есть малые в каждом паге, и есть особая, всеобщая, ноябрьская: она проводится сразу после официального закрытия навигации, когда все иноземные суда, что не собираются зимовать в Диведе, уже ушли, а сборщики налогов ещё не явились. Ярмарка для своих. Последний шанс получить деньги для уплаты налога - и денег за товар на ней всегда хватает, пусть это и свинец, в эти дни монетки с легендой «LEG II AVG» и изображением козерога ходят наравне с серебром, потому что казна принимает собственные свинцовые монетки в счёт налога словно серебряные.

Волны слухов догоняли путешественниц - в том числе об их собственных похождениях. Крупный и вредный кабан из поместья Кедивора как-то внезапно оказался чудовищем вроде легендарного Турх Труита, проклятым королём, который не недозрелый ячмень хрумкал, а пожирал хутора, деревни и виллы, не щадя ни пола, ни возраста, ни бритта, ни ирландца, ни римлянина.

Разумеется, никто не говорил, что это Августину поймали на старый обычай - нет, Немайн защищала милый её сердцу народ Диведа. Любящий охоту управляющий превратился в витязя, которого прислал в помощь благородным девам превратившийся в заморского владыку Кедивор. И это не Эйлет, неуклюжая, попала в его лошадь копьём - благородный муж закрыл собой крещёную богиню от дротика злого язычника, который пытался отомстить Немайн за то, что встала на сторону Бога и христиан! Анна стала могучей колдуньей, которая уменьшила резвость зверя, ну а Немайн, разумеется, не колола вепря в загривок с седла, а встретила его лицом к морде, пешей, со своим освящённым мечом, который таинственным образом одновременно щит.

Впрочем, охотничьи подвиги потерялись на фоне того, что говорили про новый хлеб. Августина жаловалась, что всё, что она сделала - это подогнала рецепт содовой выпечки к реалиям ирландских прибрежных селений. Сода из пережжённых водорослей и, на замену уксусу, кислое молоко. Рецепты с пахтой и сывороткой жители прибрежных пагов придумали уже сами - но назвали их, разумеется, холмовым хлебом. Немайн, которая научила людей печь пышный и мягкий хлеб из муки, из которой раньше получались только плоские жёсткие лепёшки, оказывалась где-то в ряду святых, умножавших хлеба. При этом в сказках особенно хвалили скромность крещёной сиды, которая не стала повторять евангельское чудо, а просто сделала так, что новый хлеб из той же муки лучше насыщает и переваривается. Даже больше - чудеса святых, они были как гром и молния: яркие, звучные, но миг - и нет от них и следа в мире господнем. Чудо от маленькой холмовой ушастой было в сравнении как огниво - искорки малые, и потрудишься, пока высечешь, зато всегда при себе.

Даже то, что хлеб нужно было есть свежевыпеченным, наутро он обращался в камень, словно дрожжевой, что пролежал неделю - лишний раз подтверждало: Немайн настоящая, та самая, и хлеб именно такой, каким сиды, бывало, угощали людей. Вкусный, но недолговечный.

Теперь её даже не сравнивали со святым Патриком, Давидом или даже самой Бригитой.

Зачем? Та богиня ушла в рай, и пусть, подобно другим ангелам и святым, присматривает за грешной землёй, нет её здесь. Зато медноволосая воительница явилась к своему народу, учит и помогает... К ней можно прийти и попросить о помощи - если поймаешь на вересковых тропах.

Самую малость радовало, что про прибор, с которым умелый штурман способен прямо в море надёжно определить не только широту, но и долготу, не было слыхать ни словечка - разве про то, что сида заговорила рыбацкие и боевые корабли Диведа, чтобы не блуждали по хлябям, а добирались прямым путём домой. Оставалось только порадоваться выверту людской молвы - или ловкости наварха Риса Флавия Клотриана и его людей, сочинивших правильную, понятную для всех легенду прикрытия. Чем позже чужие прознатчики явятся за полусекстантом-полуастролябией, тем лучше.

Когда круглые дома вновь сменились прямоугольными, Августина выдохнула с облегчением.

Как позже выяснилось, зря.

Глава 7. ЗОЛОТОЙ ХОЛМ

В пещере угрюмой, под сводами скал,

Где светоч дневной никогда не сверкал,

Иду я на ощупь, не видно ни зги,

И гулко во тьме отдаются шаги.

Константин Бальмонт

На этот раз они сидели во вполне приличном трактире при гостинице. Луэнцин - по сравнению с Моридуном городок небольшой, но по меркам Диведа... Как Солунь по сравнению с Константинополем. Есть укрепления, есть узел из трёх государственных дорог, ещё римских, есть большая станция-мансио, последняя перед границей с Кередигионом.

Отличия, помимо размера, в том, что Моридун вырос рядом с большим фортом, а Луэнцин этот форт заместил. Квадрат сто на сто римских двойных шагов - вполне достаточен для небольшого города, но внутри, кроме административных зданий и просторного рынка, гражданской застройки, считай, и нет. Увы, дела и промыслы удобнее вести в предместьях, а форт остаётся местом общественных собраний, ярмарок и гуляний. Ещё - убежищем в случае вражеского нападения. Этакий акрополь, который местные жители ценят не меньше, чем афиняне - свой.

От такого простора даже дежурящая в качестве местного гарнизона центурия расселена не в привычных для римских фортов казармах, а уютной слободой из маленьких домиков. Над ними возвышаются склады и конюшни гарнизона, храм, общая резиденция действующих в городке коллегий - одна на всех, и та полупустая. Ещё дорожно-почтовая служба предпочла отстроиться внутри каменных стен, причём мансио выглядит солидней городской базилики: внушительное здание в три высоких этажа. Всё в камне - привозной розоватый песчаник, крыши - местный сланец, тот, что по уверениям многих хуже, чем северный, но хотя бы не сернистый. Похоже, здание построили как ещё один опорный пункт на случай, если стены падут. Цитадель внутри цитадели.

Сегодня и здесь в троице путешественниц главная - Эйлет с её нашивкой агента-контролёра и курьерской подорожной. Она действительно стала взрослей - ну или просто малость устала, поди разбери.

- Вот мы и вернулись в цивилизацию. - вздыхает она.

Богатые и сколько-то удобные для жизни места встречались и после Гладии Гемини. Что-то даже напоминало города - например, крупные селения вокруг монастырей или рыбацкие сёла, одновременно служащие временными базами кораблям береговой охраны. Но цивилизация - это ведь не каменный пол, неважно, галечный или мозаичный, не протопленный гипокауст и уютные бани. Это мощёные дороги - в Луэнцине, раз уж он просторный такой, сохранили учебный плац бывшего постоянного форта, и даже замостили его вездесущей пустой породой с шахт. Это - достаточно хорошая гостиница, чтобы не нужно было напрашиваться на постой к знакомым знакомых твоих друзей или родичей, это почта, которая уже послезавтра донесёт родным письма и подарки. Это здание городской администрации, не совмещённое с жильём, и управляющий городом чиновник, который не мнит себя «владыкой» или «правителем», пусть и вассальным, что творит чего левая пятка восхочет, а исполняет конкретные, чётко прописанные, служебные обязанности. Это постоянно действующий маленький рынок на миниатюрном форуме - место-то есть, да больше городку не надо. Зато портик не только охватывает форум, но и тянется вдоль второй главной улицы, Виа Декумана, лавки на которой продают готовые вещи, которые можно просто купить - а не заказывать и не делать самостоятельно. Наконец - это патрули местных вигилов, уверенность, что тебе не придётся вступать в бой с разбойниками прямо на улице, даже и в предместьях. Здесь даже, старым римским порядком, попросили оставить на почтовой станции тяжёлое вооружение - то есть копья, и предупредили, что обнажение меча иначе, как для самозащиты, карается отсечением руки, словно воровство для рецидивиста. Против пращи Августины, повязанной, словно второй пояс, никто слова не сказал.

Вспомнились хутора пограничных с Кередигионом пагов, копья, непринуждённо прислонённые к стенам пиршественных залов и висящие рядом, точно привычная верхняя одежда, щиты.

Зато слова «вор» на границе почти и не знали: бывали злобные бандиты - те, что ходили за чужим скотом с той стороны, и благородные рейдеры - те, что ходили за чужим скотом с этой. Эти люди были не слишком опасны для своих, но наблюдательны почти как Августина. Они смогли даже уследить снаряжённую пращу у неё в рукаве, но не обиделись, только посмеялись: мол, самое страшное божественное колдунство - фунтовая свинцовая пуля в башку. Правда, когда Немайн показала, с какой точностью она лупит на двести шагов, почесали в затылках и уже без шуток согласились, что это, действительно, чудесно. Особенно когда прилетает в спину драпающему через границу подлому бандиту, или в лицо - преследующему благородного рейдера злому богатею с той стороны. Известно, волы да коровы на этой стороне нужней.

В городе воры были классические. Несмотря на действительно хороших вигилов, Луэнцин - «Отмывочная», если перевести с латыни на местный - неспокойное местечко. Сейчас он не настолько буйный, как во времена, когда по берегам близлежащих речек можно было намыть золотых крупиц, а то и найти «солнце в камне» - оправленный самой природой в кусок прозрачного кварца самородок. Сейчас, кормясь железной рудой да сланцевой плиткой (похуже, чем северянская, зато своя, и тащить далеко не надо!) город малость притих, но некая лихость золотопромышленных времён, кажется, въелась здесь даже в сланец крыш и базальт брусчатки. Тень былого развесёлого времечка поддерживали разве находки попадающегося среди кварца сердолика, излюбленного камня для вырезания камей и гемм. Правда, здесь, на месте, обработки не было - только скупка. Ювелиры работали в Моридуне.

Всё равно - это цивилизация! Тут даже были ванны - не императорские из порфира, конечно, из бронзы - и остывали они из-за этого гораздо быстрей, но как следует прогреться после долгой дороги всё-таки получилось.

Хороший, на деле, городок. Эйлет решила: хорошо, что Моридун его не «съел», как другие селения. Августина рассказывала, что большие города поглощают мелкие, если те им не полезны. Вот Гладии Гемини Моридуну ух как полезен: он его морской порт, база флота и кормилец рыбой. Потому существует. Значит, Луэнцин тоже полезен столице. Как?

Размышление Эйлет прорвалось наружу. В ответ на невнятное бормотание под нос подруга подняла медноволосую голову. И уж она, конечно, разобрала всё до словечка.

- А это, по-сути, кусочек Моридуна и есть. Город-спутник. Цены на перевозку не кусаются: даже ячмень в хороший год прибавляет в цене не больше четверти. По идее, тут должно было остаться село с рынком, а все дела - переместиться в больший город. Однако шахты не перенесёшь. Потому Луэнцин остался городом, но исключительно шахтёрским. Даже гарнизон тут уже не вросший в землю, как в Моридуне, а вахтовый, из того же Второго Августова. Не лимитаны, а береговая охрана. Заметь, тут из коллегий - помещичья, причём квёлая, три шахтёрские, и водников. Последние сразу и рыбаки, и паромщики, и барки с крицами спускают по Коти, а оттуда в Тови и к столичным причалам.

- А Алаб? Который ещё называют Красным Городом?

- Там мы ещё не были. Разберёмся с делами здесь, спустимся туда по Горной Фронтиновой дороге, посмотрим. Но суть, думаю, та же. Город нужен Моридуну. Тех, которые были не нужны или спорили с ним, давно нет. Дела захирели, люди переехали в столицу, городки, и без того небольшие, превратились в сёла: с рынком и церковью. Рынок торгует тем, что привозят из Моридуна, ну и местными продуктами. Ещё почтовая станция может быть.

Эйлет отхлебнула вина - разведённого по-римски, подогретого и даже сдобренного драгоценной корицей, но, несмотря на это, кисловатого. Вспомнилось из рассказов ушастой: это хорошо. Значит, в этом вине не варили свинец, создавая отравленную сладость. Тепло растеклось по телу, изгоняя усталость от долгого путешествия и хлопотного дня.

- Что делаем завтра?

Августина пожала плечами.

- Клотен просил посмотреть шахты. Может, с ними можно что-то сделать.

- А зачем с ними что-то делать? Работают.

- Защитник о тех, что работают, и не говорил. Он имел в виду те, что затоплены.

- О...

- Тех самых, да. Ради которых Рим завоевал если не всю Британию, то ордовиков и силуров уж точно.

***

Проводников нашла Эйлет.

Золото штука приманчивая, и дорожники, разумеется, хоть по разу ходили посмотреть на старые шахты, а кое-кто даже пытался намывать золото ниже по течению. Оно там даже было, просто найденных за день тяжёлой работы крупинок едва хватало, чтобы расплатиться за пару кружек эля. Иные везунчики находили сердолик или пригодный для поделок кусок кварца.

Зато благодаря таким приключениям каждый был готов показать где что было в старые времена и рассказать любопытствующим чинам из столицы байку-другую.

Эйлет, мало что дочь досточтимого начальника, так ещё и с нашивкой полузабытого контрольного органа, вызывала опасения и надежды. Разумеется, небольшой намёк на то, что она с сопровождающими намерена выбраться из города и посмотреть шахты, был воспринят крайне благожелательно. Девица-контролёр, что роется в отчётности и опрашивает людей - кошмар. Новенькая, неопытная... так именно потому может найти даже то, о чём сам местный станционный начальник ни сном, ни духом. Она же, но исследующая что-то вдали от города - благословение. Глядишь, хорошо отзовётся, похвалит содействие - и вот он, заветный титул «достославного»!

В итоге лошадей потребовалось восемь: две под вьюк и шесть верховых. Господин станционный начальник приставил к странной женской компании безотказный набор - молодого хваткого родича, солидного, знающего сотрудника, ну и родственницу, чтобы присмотрелась к столичным дамам выпуклым женским глазом.

Перезнакомились в недолгой дороге: бывшие золотые шахты были всего в нескольких милях.

Кларита Юлия, кузина начальника станции, была, казалось бы, всего-то навсего женой владельца нескольких речных судёнышек, но, во-первых, и сама владела двумя барками, а во-вторых, прокопанные при Юлии Фронтине каналы и акведуки знала едва не лучше, чем собственных детей. Обычная римлянка: типичное местное лицо с длинноватым носом, тяжеловатым подбородком и ясными глазами, скромное покрывало достойной матроны придавлено сверху новомодным «холмовым» валиком, разрезная жёлтая далматика для верховой езды, из-под неё выглядывают сарматские штаны с кожаной подбивкой и сапоги. Плащ из некрашеной шерсти - зато непромокаемый! - по причине солнечной погоды отброшен за спину. Собрать всё самое практичное от всех народов и сторон света - это и есть Рим.

- Если нужно что-то где-то забрать или куда подвезти, то каждая миля таскания по суше встаёт в такие деньги - что за половину от того я все места, где лодочка может пройти, выучу, - объясняла она. - Только нужно ещё помнить, какой груз где можно протащить, пусть и царапая днище донным песочком и помогая бечевой с берега, а где - уже никак. Если чего понадобится, ну, для шахт - говорите, а уж как довезти, придумаем.

Августина сопровождающей вдруг очень заинтересовалась и всю дорогу проболтала с ней. Эйлет даже немного взревновала.

Вот мужчин поделили явно немного не так, как представлял господин начальник: молодого и рьяного ухватила под опеку Анна, Эйлет же с удовольствием внимала старшему коллеге, который не клеился или стеснялся, как большинство молодёжи дорожников, а рассказывал о тонкостях службы и млел от внимания значительной столичной особы, да при том ещё и симпатичной девицы. Время от времени Эйлет казалось, что она кота наглаживает: Янто Флавий Коллин - он же ап Тальфрин, если по-местному - только что не урчал от удовольствия. Делился, между прочим, полезным и нужным: ему доводилось устраивать курьерскую службу когда Защитник загонял легион в самые скалы. Обслуживать же мощёную, оборудованную, размеченную римскую дорогу это одно, а сделать так, чтобы армия не заметила перебоев в связи и доставке срочных небольших грузов во время учений в холмах - это надо иметь некоторое умение!

Больше всего Янто опасался, что его переведут, пусть и с повышением. Он уже немолод, новые места изучать, хозяйка недовольна будет, да и найдётся ли детям хорошая казённая школа? Сейчас такое явление приискать... а в Луэнцине, представьте, есть!

- Наш город - почти Моридун! - говорил он так, что Эйлет невольно слышала: «почти Константинополь», и приглаживал короткую «философскую» бородку, которую Церковь недолюбливает как языческий пережиток. В молодости Янто, по его словам, шерсти на лице не носил. Увы, служба наградила его не только уютным домиком в северной крепости, но и шрамами.

В его почти новенькой, явно для торжественных оказий одёжке чувствовались мужской опыт и женская рука разом: орбикули выбраны в тон, а не лишь бы побольше да поаляповатее, амуниция подогнана до абсолютной безупречности, хоть выводи перед строем новобранцев и ставь в пример, ничего не брякает, не скрипит... Только бронзовая бляха на слишком широкой перевязи - огромная, толстая, тяжёлая, отвратительно безвкусная - совершенно неуставная. Зато пристроена точно напротив сердца.

Дорожным служащим ведь даже кольчуга не положена. А это... это, выходит, самая лёгкая броня, какую носили бедные легионеры тех времён, когда армия Рима была всего лишь городским ополчением.

Эйлет скосила глаза вбок - молодой дорожник слушал Анну верх Иоаннис с тем же интересом, что она - многоопытного Янто. У этого и подбородок выбрит до синевы - и без порезов! - и форма подчёркнуто ношеная, обмятая, в пределах приличия. Мол, ранний и опытный.

Маленькая экспедиция простучала копытами по мосту через Коти, ступила на камни Домициановой Золотой. Августина - здесь и сейчас Немайн - громко выразила недоумение, почему мост, ради охраны которого выстроен отличный каменный форт с двойным рвом, деревянный и хлипкий.

- А так с самого начала повелось, - объяснил Янто. - От самого Фронтина. Этот мост - ещё одна из его знаменитых стратегем, только не вошедшая в книгу. Обрати внимание: город-форт стоит северней переправы, на угрожаемой стороне, но что перекрёсток дорог северней, что оба моста - через Коти и через её приток, Торх - вне укреплений. Это даёт врагу надежду захватить мост через Коти и быстро прорваться в район горных работ. Сами шахты слишком разнесены, чтобы их можно было надёжно защитить, но если бы город стоял прямо на берегу Коти, налётчики, скорее всего, сразу воспользовались бы бродом милях в десяти на северо-запад. Там река превращается в горный ручей, курица перейдёт, но вода даже летом ледяная, течение быстрое, и на южном берегу стоит сигнальный пост, который подаст дымы и не позволит напасть на шахты внезапно. Люди уйдут, основные ценности унесут или спрячут. Нет, рейдеру нужен именно мост, и мост возле форта - благо, он не в форту! И был бы он каменный - по нему можно было бы проскочить, пусть и под обстрелом. Дымами там закрыться или просто махнуть рукой на потери. А так... Самый простой лук с зажигательной стрелой, огромная цель, в которую попадёт самый плохой лучник. И варвары вынуждены идти к броду! Только уже после того, как попробовали прорваться через мост.

Немайн кивнула.

- Ещё десять миль. Ещё, самое малое, два часа для того, чтобы люди ушли с шахт и окрестных ферм и спрятали всё ценное.

- Ты понимаешь! Фронтин был умён, и он чувствовал варваров.

- Но сейчас ваш основной противник - Кередигион. Они тоже читали латинские труды. Они знают о ловушке и могут что-то придумать.

- Эта деревенщина? Эх, знала бы ты, как они уродуют римские дороги своими ремонтами...

Эйлет отметила: северяне дороги содержат и чинят, пусть и хуже, чем считает приличным милейший Янто.

День был ясен, и солнечные лучи играли с облаками, раскрашивая поля и холмы пятнышками, словно шкуру рыси. Начавший желтеть ячмень, зелёный ещё овёс, кормовое разнотравье... Дорога шла, почти прямая, меж двух холмов. Вдоль неё поблескивали драгоценной влагой акведуки, питающие водой шахтный район и Луэнцин. Вода из верховий куда как слаще, а ещё мастеровитей - Августина рассказывала что-то про перепад высот и напор, но Эйлет просто поняла, что именно такая вода и нужна для привода механизмов, а та, что в реке, годится разве для грубой промывки размолотой руды.

А потом перед небольшой экспедицией раскрылась словно бы пасть огромной рыбы - вход в заброшенные золотые шахты.

***

Лезть в чрево холма было страшно. Что там сказки про красных шапок - Эйлет припомнила даже истории про пещеры в Ирландии, в которых паломникам открывались видения преисподней. Некоторых даже хватали демоны!

Августина пожала плечами, спокойно надела свой старомодный - с козырьком, а не носовой стрелкой, шлем, который называла странным словом «бургиньот». Часть слова была явно от германского «бург». Поскольку шлем был точно не варварских, оставалось заключить - что-то специально штурмовое, для взятия укреплений. Например, саксонских.

- У старинных шлемов, - заметил Янто, - назатыльник может сильно мешать.

Августина кивнула.

Она сама рассказывала, что при взятии Амиды «нашим пришлось снимать шлемы - в них невозможно было драться в подземном ходе». Именно из-за жёстко привинченных к каске назатыльников. У персов была другая проблема - их шлемы были просто гораздо выше римских. В тесноте подземелья обеим сторонам пришлось биться с непокрытыми головами.

Сейчас довольная сида показывает устройство назатыльника своего шлема - одновременно гибкое, как у нынешних римских шлемов, жёсткое, словно у старинных, и защищённое - опять же, как у той модели, которую много лет собирают на фабрике Моридуна.

Молодой дорожник - Фергал Флавий Апр, с интересом подвигал назатыльник и нащёчники. Науши... ну, нормальным людям совершенно не нужна подвижная, выстроенная по принципу «раковой шейки» защита ушей - зато сиде в самый раз. Августина улыбнулась и показала, как защита уха прогибается под ударом, спуская его вниз, на усиленную часть кольчуги. Получалось, что проще разрубить сиду пополам, чем оттяпать ей ухо.

Остальным достались горняцкие шлемы - бронзовые каски с небольшим козырьком.

Зажгли масляные фонари. Тьма у входа в шахту поредела, но тени цеплялись за малейшие неровности камня, колебались и прыгали, словно чудовище скрежетало зубами.

Августина снова удивила всех, прочитав малознакомую молитву святой Варваре.

- Откуда ты знаешь шахтёрскую молитву? - спросила Эйлет.

Анна посмотрела на неё с укоризной: мол, думать надо, прежде чем задавать вопросы, которые касаются прошлого Августины. Она же врать не умеет! Вдруг ответит чего не следует? Та, впрочем, спокойно сообщила:

- А это не шахтёрская, это моя. Мне по моей профессии тоже нужна защита от чужой ошибки, несчастливой случайности и смерти без покаяния.

Перекрестилась - уже привычным Эйлет и Анне троеперстием. Остальные - тоже, кому как привычней.

Пасть кита внутри оказалась сумрачной, длинной. Пищевод во чрево тьмы. В проходе танцевала то ли пыль, то ли заблудившиеся и почти потухшие кусочки дневного света.

Несколько шагов внутрь - и с Августиной стало твориться неладное. Она замерла, прижав руки к ушам. Постояла, покачиваясь. Наконец, отняла руки от ушей и снова их насторожила. Неуверенно, неторопливо, постучала по камню.

- Я не мышь. Даже не летучая, - сообщила очевидное-непонятное.

Потом уточнила - для не холмовых:

- Звук... Я различаю эхо, которого вы не слышите. Проходы, жилы... не вижу, но очень примерно что-то чувствую. Подождите немного. Сейчас смогу идти дальше.

Стояла, слушала, простукивала камень. Потом кивнула.

- Всё, я в порядке. Идём.

Зрачки у неё были большие-большие.

Они снова двинулись вперёд - гуськом, среди темноты-пустоты и темноты-камня. Янто проследил, чтобы тыльные и боковые заслонки фонарей были опущены. Иначе можно поймать прямой свет глазами и стоять, промаргиваться, задерживая остальных - потому что идти по подземной галерее вслепую - не лучшая идея. Завести разговор о лисицах, кроликах, кошках или хорьках и то безвредней: обитатели камня должны стеречься холмовой.

Креплений тут почти не было - своды держал сам камень.

- Он прочней, чем любое дерево, которым его можно было бы подпереть, - объяснял шагающий впереди Янто. - Простым кайлом его не возьмёшь, даже стальным. Силы одного человека тут недостаточно.

И всё-таки проход кто-то пробил, оставив на стенах следы наподобие шрамов от драконьих когтей!

Августина дёрнула ухом. Заметила:

- Шахтёры старательно держались кварцевых жил. Они прочней сланца.

Древние галереи, пробитые ещё до римлян - округлые стены, закруглённый остроугольный свод - сменились прямыми углами. То, что естественные прожилки кварца использованы, по-сути, вместо крепежа - и на дерево, а то и железо, тратиться не надо, и не сгниёт - Августина назвала отличным решением. Уточнила:

- А как же жадность до золота? Оно ведь и в сланце встречается?

Янто сделал жест в сторону одного из ответвлений, ещё доримского.

- Сорок шагов, потом обвал. В холмах Луэнцина кварцевая жила - это не только золото, это жизнь.

Эйлет шагала за проводником и ждала, когда у неё заболит шея - ей пришлось пригнуться, и так идти в постоянном полупоклоне. Вот Августине, коротышке, было здорово: даже невысокий гребень шлема не цеплял каменный свод.

- Здесь проходили большим молотом, - объяснял Янто. - Это как стенобитный таран, только целиком железный и с головкой из особо прочного железа. Не стали, сталь для таких дел хрупковата. Работали или с небольшой - тоже железной - тележки или, реже, с рук, вчетвером или вшестером. И вот так вот, по кусочку... Но это, поверьте, лучше, чем то, как приходилось проходить более прочные участки.

- Огонь и вода? - спросила Августина.

- Огонь и уксус.

- Уксус? Зачем?! И его пар, тут, в штольнях... Это хуже любого ада.

- Быстрей охлаждает. Порода верней растрескается. Испарения, безусловно, ужасны. Сейчас так разрабатывают небольшую жилу с опалами, но там дудка почти на поверхности. Здесь... полагаю, было сделано как-то так, чтобы человек дёргал за верёвочку и убегал. Потом, когда всё остывало и проветривалось, повторяли. Напоминаю, что я этих работ не застал. Шахты вне разработки уже две сотни лет как, нижние ярусы затоплены...

И тут узкий и низкий проход раздался вширь и ввысь. Свет из ламп, что устал стучаться в тёмные сланцевые стены, рванул вверх и в стороны, чтобы разбрызгаться на мириадах кристальных граней. Кварц - поблескивал, внутри сияло золото.

Первой мгновение Эйлет радовалась возможности распрямить позвоночник, второе - дивилась красотам, третье - ожидала, когда все ахнут, а сида признается, что она настоящая богиня и только что вернула золото в иссякшую шахту. Потом пришло понимание: золотой блеск - это заключённый в меленькие, нетоварные, кристаллы кварца пирит. Пока он внутри другого камня, сырость ему не опасна, а солнечного света здесь, в шахте, и подавно нет. «Золото дураков»? Нет уж, ещё одно чудо господнего мира, подземное, которое люди при желании не заберут наверх.

Августина опять замирала - и уже ожила. Мечтательно протянула:

- Сюда бы хорошие фонари...

- У нас неплохие, - заметил Фергал Апр. - Но я понимаю, да.

Даже этого серьёзного молодого человека проняло, и он рассматривал сверкание вокруг не с римским практицизмом, а с римской же мечтательной созерцательностью.

- Говорят, - заметил Янто, - у иных наместников были мысли применить на этих шахтах подневольный труд. Нагнать рабов или каторгу устроить. Или обязать местных жителей отработкой.

- Фу! - вырвалось у Эйлет.

- Так делали, - заметил Апр. - В кодексе есть приговоры к каменоломням. Язычники, кстати, бросали в шахты христиан. Гораздо практичней, чем отправлять ко львам.

- И почему так не поступили?

- Фронтин спустился сюда, посмотрел, и сказал, что нельзя осквернять чудо. С тех пор и по сей день тут работают только свободные люди. Даже в не золотоносных шахтах. Даже там, где нет пиритов в кварце.

- Зато есть, например, опалы и сарды... - заметила Анна.

- А ещё нет перебоев из-за восстаний рабов и недовольных слишком тяжким тяглом племён, - отрезала Августина. - Хорошо, когда справедливость и практичность идут рука об руку.

Она обвела рукотворную пещеру глазами и ушами. Видимо, старалась запомнить её получше. Ненасытные фонари поглощали масло, и нужно было идти дальше, смотреть не столько красивое, сколько нужное.

***

Эйлет опять пришлось признать: она ошиблась.

«Нужное» впечатляло не меньше «красивого». Может быть ещё и потому, что глаза привыкли к сумраку и стали хоть немного различать, как сказала сида, «оттенки и цвета темноты». Вот для Немайн всё вокруг играет насыщенными красками, как утром после рассвета. Зато звуки слишком громкие.

Было странно наблюдать за существом - холмовой сидой - которая пытается приспособиться к естественной для себя обстановке, в которой никогда не бывала! Ещё и отмахивается, руками и ушами:

- Нет, на самом деле сиды не жители подземья. Правда-правда.

По старинным легендам, которые обязательны для заучивания молодыми бардами, так и выходит. Была у них своя земля там, на востоке, да кончилась. Завоевали новую, да жили на ней недолго - пришло очередное плоскоухое племя. Так что сиды любят жить наверху, под солнцем - просто под землёй чувствуют себя куда уверенней, чем люди.

Ещё и потому, что макушкой потолок не царапают!

В чёрной с блестящими жилами скале люди выгрызли очередной зал. На этот раз блестящих жил не было - было скучное серое корыто. Правда, преогромное. Внутри, покосившиеся, лежали два огромных колеса, изломанные, истлевшие - точно подземный дух чинил тут свою колесницу, что сломалось, выбросил, ну и уехал.

Хорошо, что уехал - Эйлет его колеснице едва достала бы до оси кончиками вытянутых вверх рук - и то, если встать на цыпочки! Огромный демон представился точно живой, и храбрая дорожница и агент торопливо перекрестилась.

Августина между тем гладила, простукивала и рассматривала в упор бетонную стену. Только на зуб не попробовала!

- Известь, хорошо пропечённая вместе с корнуолльской глиной и растёртая на жерновах, - констатировала она, наконец. - Наполнитель - песок, который лежит под плодородным слоем торфяников, местный. Хорошо держит форму... и хорошо держит сырость.

Ухмыльнулась.

- А как тут без сырости, если это - рабочий бассейн водоотливной системы? Вот эти опоры должны были держать оси водоотливных колёс... которых нет. Сами колёса вижу.

Они, огромные, высотой в два с половиной человеческих роста... или в три августининых, лежали бессильные, перекошенные, негодные. Казалось - ткни пальцем, рассыплются в труху. Рассохшиеся ковши, казалось, молили о глотке влаги.

Августина думала не образами, а деталями.

- Где ось? - спросила низкорослая-ушастая.

- Ну как где... Бронза же. Не могли не вынести, за двести-то лет.

Августина кивнула. Залезла в бассейн, побродила по нему - казалось, что бесцельно, ан нет. Нашла отверстие чуть выше бортика - сток из другого помещения. Аукнула в темноту. Прислушалась к отклику.

- Камера с колесом ярусом ниже... Туда можно пройти?

Кивок.

И вот - снова приходится пригибаться. Эйлет считает шаги до возможности разогнуться - и на этот раз это получается на тесном перекрёстке. Здесь есть крепь - прочный по вижу дуб, железные стяжки слегка подёрнуты ржавчиной. Два штрека уходят в стороны в погоне за жилами кварца - и золота.

- Левая жила иссякла. Правая уходит вниз сквозь все ярусы, затоплена, - сообщает проводник.

Счёт шагов. Эхо. Сида подёргивает бронированными ушами. Перекрёсток. Ответвление. Развалившаяся тележка, на каких отвозят породу. Металлические детали... там же, где оси водоотливных колёс.

- Это к Восточным Верхним Работам, собственно в холм.

Там сухо, но взять уже нечего. Даже железные детали тележек кто-то неленивый прибрал к рукам.

Снова пригнуться. Снова считать шаги.

Перекрёсток.

- Добро пожаловать, дамы и господин, в Главный ствол.

Здесь можно разогнуться снова. Потолок не слишком высок, можно достать рукой, упираясь в пол пятками. Пол - присыпанные каменной крошкой доски. Скрипят, иногда выбрасывают фонтанчики пыли. Кларита закашлялась и прикрыла рот и нос полой плаща. Августина кивнула, затянула завязки своего бирри. Проследила, чтобы Анна и Эйлет поступили так же.

- Янто, Апр?

- Я привычный, - откликается Янто.

Апр, после заминки, тоже закрывает лицо.

Всё равно, когда не надо горбиться - шагать веселей.

Вот у одной из стен неровный сланец сменяется гладким римским бетоном.

- Зачем? - спрашивает Августина.

Проводник пожимает плечами. Вероятно, считает, что Сексту Юлию Фронтину было достаточно захотеть - и сотни кентенариев бетона сами оказывались в шахте, уже замешанные и залитые в опалубку.

Августина начинает простукивать стену и слушать.

- Вода, - говорит, наконец. - Это стена цистерны, в которую колёса первого яруса сбрасывали воду. И там даже что-то плещется.

- Дождевая затекла, через наружный сток?

- Может быть.

По другую сторону от чуть шершавой стены - деревянная лестница. Вниз уходит довольно глубоко, но вовсе не в жуткую бездну. Платформа внизу выглядит, как если смотреть на неё с третьего этажа. Высота - Августин так восемь.

Эйлет тихо улыбается придуманной системе измерения. Если вспомнить, кто Августина такая - выходит вполне подобающе, хотя сама она, конечно, не одобрит измерение мира собой в качестве эталона. Скромная она.

- Это три яруса колёс, - заметила Августина.

- Ниже - вода. Настил делали уже после затопления. Тогда ещё делали пробные штреки в надежде, что до Фронтина наверху выбрали не всё.

Сида смотрела в темноту основного ствола шахты. Тыкала в тёмные провалы ярусов - не по римски неравномерные. Врубаться в глубины можно было только там, где склонный расслаиваться сланец украшен искрящимися прожилками кварца. Второй ярус - совсем неглубоко, в одном колесе под основным. Третий - у самого уреза тёмных подземных вод.

- Насколько глубоко уходит основной ствол?

- Локтей на сто. Может, чуть больше. Записей не сохранилось. Мы знаем, что было двенадцать двойных колёс. Незатопленных ярусов три. Они сравнительно безопасны: есть только один обвал, и тот рукотворный.

- Это как?

- При прокладке штрека ошиблись с уклоном и врубились в пол верхнего яруса. Теперь там та ещё дыра...

Римляне - и ошиблись с измерением углов? Другое дело, что признаться в ошибке измерения почётней, чем в том, что горняки сознательно загнули проходку вверх, боясь отпустить держащую свод жилу. Эйлет молча спрятала кривоватую усмешку под плащом и отправилась, вместе со всеми, вниз.

Второй ярус сюрпризов не принёс, разве что порадовал ещё одним сверкающим от кварцевых жил залом, да потрепал нервы жалобным скрипом отвыкших от человеческих ног лестниц. Августина больше обрадовалась возможность простукать стены ещё одной комнаты с колёсами и покричать в водоводы.

- Всё, - сказала, наконец. - Идём наверх. Что было надо, я увидела. Теперь буду думу думать. И - да, Фронтин был гений...

- Я знаю, - улыбнулся Янто, - но почему ты так решила?

- Потому, что создавая эту великолепную хтоническую систему колёс, он предусмотрел то, что когда-то их мощности не хватит, и...

Она замолчала, словно её не хватало слов. Их нашла Анна.

- И тогда придёшь ты.

Августина кивнула.

Наверх поднимались молча.

***

«Пасть рыбы» при возвращении казалась окном в сияющий светом рай. Хотелось бежать навстречу солнцу, прочь от крадущихся за спинами теней, застоявшегося воздуха, которым не так-то легко дышать. От пыли - каменной, и тлена старого дерева, и этакой, философской - того, что зовут «пылью веков». Здесь прошло всего две сотни лет! Каково жить в тысячелетних эльфийских холмах?

Вот Августина ослабляет завязки на шлеме, подставляет лицо теплу и щекотке ветра.

- Хорошо, - согласилась Эйлет. - Страшно подумать, каково выходить в пасмурный день. Тот же сланец наверху, только повыше.

- Будем смотреть открытые работы? - спросил Янто. - Есть карьеры... да, на этот самый сланец. Золота в нём в основном нет, но крупицы иногда встречаются. Кроме того, их не всегда удаётся увидеть - если они остаются внутри пластин.

- Хочешь сказать, что у какого-то крестьянина, может быть, дом покрыт черепицей с самородками?

- Да, а он не знает, где достать денег на нового вола!

Посмеиваясь, дошли до ямы, в которую мог бы провалиться самый большой из домов Луэнцина. Внизу плескалась вода, неприятная на вид - и, пожалуй, на запах, похожий на дух из залежавшегося кошеля с позеленевшей бронзовой мелочью. В ней отражалось небо и облака, но вода всё равно казалась чёрной и чуточку маслянистой.

- Бассейн? - бодро спросила Августина. - Гидравлика?

- Просто заброшенный карьер. Стены грозили обвалиться. Сланец прочный, но может расслаиваться. А ещё сюда сбрасывают обломки и всякое, что не продать. Вода дождевая. Не стекает, сохнет. Потом опять дожди... В общем, там внизу всегда есть лужа.

Края действительно или осыпались, или изначально были скруглёнными, но выглядела бывшая разработка неприятно. Словно оспина на живом зелёном холме.

Августина же от этого вида внезапно разулыбалась и деловито потёрла руки.

- И давно он так?

- Лет двадцать.

- Славно, славно... Дайте два!

- Да хоть все восемь. Есть старые, ещё доримские, есть времён юлиев, аврелиев, флавиев... Четыре свежих, нашей эпохи - времени Защитников.

Почему-то здесь, на краю не такой и глубокой ямы с тёмными водами, было куда страшней, чем в хтонической шахте. Может быть, потому, что здесь не было сказки сверкающего кварца? Или, наоборот, опасность казалась больше именно из-за сочной зелени под ногами, прозрачного воздуха вокруг и полуденного света?

- Рыбу развести не получится, - заметила Анна. - В таких, хм, озёрах, всё дохнет.

Улыбка Августины расплылась шире, уши чуть опустились, зрачки, и без того крохотные, сжались в точки.

- Мне нужна не рыба, - весело и как-то торжественно провозгласила она, - а то, от чего она дохнет. Я-то думала, придётся специально ставить ванны, забивать сланцем, ждать годы... А тут всё готовое. Бери, выпаривай.

- И что будет? - спросила Анна, с сомнением разглядывая неприятный провал. Она всё-таки светлая волшебница... а сиду, будь она сколько угодно римлянка, тянет к тёмной и вонючей хтонической дряни.

- Железный купорос будет. Через него - купоросное масло будет, - сообщила та. - Олеум. А через него...

Замолчала. Подёргала ушами. Признала:

- Не знаю, как сказать. Много что.

***

Обедать решили рано: пища земная была, безусловно, заслужена. Приятное - вкушение запасов из вьюков - совместили с полезным - осмотром гидравлических систем шахт и городка. Акведуки тянули блестящие водяные нити с обеих сторон холма, одна - сбегала к Луэнцину. Другие разносили поток по цистернам, от которых приводились молоты, заполнялись бассейны, в которых разделяли размолотую в песок руду и пустую породу. Всё было старенькое, чинёное, но живое. Сейчас мощности, созданные для работы с золотом, возились с далеко не таким доходным свинцом, пытались выделить из него как можно больше серебра, обогащали железную руду - прежде чем отправить всё наработанное в стоящие вокруг Красного Города сыродутные печи. Там выплавят крицы и свинцовые слитки - и отправят уже в Моридун, к его вагранкам. Туда же отвезут попутно обнаруженные или скупленные у старателей опалы, сердолики и сарды. Не забудут и крупные и красивые кристаллы кварца - в столице их превратят в то, что достойно называться горным хрусталём.

Чуть поодаль на дозорной вышке скучала пара местных «лимитанов» - граница должна быть чем-то прикрыта, кроме центурии принципов в Луэнцине, даже если у них изрядно сверхштатных. К тому же здешним деметским кланам, в отличие от западных, принято доверять. В застаревшей гражданской войне они когда-то выбрали правильную сторону.

Сама вышка была новостроем из свежеошкуренных сосновых брёвен, которые не успели потемнеть, впитав дожди и тревоги пограничного края. Фигурки наверху привычно пялились на северо-восток - с сторону брода и более опасного наблюдательного поста. А ну как взлетит в небо тревожный столб дыма? Стратегема Фронтина - хорошо, но бдительности терять не стоит. За рекой пограничье и соседи, что тянут всё, что влезает во вьюк и угоняют всё, у чего есть ноги.

- Впрочем, на выкуп могут рассчитывать лишь те, у кого нет ирландского акцента, - сообщил уже известное Янто. Покосился на сиду. У неё, с сугубо ирландским именем, акцента в местной речи не было, вот только говорить она предпочитала на латыни.

Об этом Эйлет и спросила.

- Что будут делать с теми, кто не знает местного? Если есть возможность возиться - заберут с собой на север, да там и поспрашивают, нельзя ли получить с человека какой выгоды: выкуп содрать побольше или к какой работе приставить. Нет, так на месте зарежут, скорее всего. Могут и отпустить. Нет у них указаний от короля, как себя в таком случае вести, каждый налётчик решает сам. Опять же, иные купцы приграничные земли проходят без особых хлопот. Приплачивают кланам на обеих сторонах и идут ровнёхонько по Агриколовой Военной. Армии их не трогают, только пошлину берут. На словах-то тут мир...

Августина кивала. Уши её торчали прямо, довёрнутые чуть вниз - вид сразу расслабленный и внимательный. Она попросту впитывала в себя пейзаж внизу.

- Странно, что ты так погружена в созерцание этих мест, - заметила Кларита Юлия. Она как раз устроилась на траве - внимательно осмотрев её на предмет отсутствия муравьёв и других неприятных букашек.

- Я могу понять любование полями, да и «дикой» природой тоже. Но это...

Она обвела руками «оспины» карьеров, «слёзы» бассейнов, «шрамы» каналов и акведуков. Присыпанные пустой породой дорожки, по которым низкорослые крепкие пони таскали тележки, пустые или гружёные.

Августина покачала головой.

- Ты просто не понимаешь, как на самом деле хороша ухоженная индустриальная инфраструктура! У этой - своё, особое очарование налаженного сотни лет назад дела, которое с тех пор только набиралось целесообразности, окатывало прежде острые углы, достигало лучшего приспособления к каждому новому веку. Полёт птиц над морем? Танец теней в лесу? Колыхание пшеничного поля или цветение садов? Чем они лучше-то, чем бег повозок, течение воды в акведуке, ворочающиеся на крышах флюгеры или даже рождение облаков из дымов плавильных печей? Они тоже красивы, если ухожены и целесообразны, и уродливы, лишь если заброшены или поставлены не там.

Стало ясно: где Кларита видит болячку, Августина видит украшение - фалар, фибулу, серёжку, вышитую ленту...

- Вижу, ты не больно-то ценишь воспеваемую греками естественность.

- Я... римлянка, - сообщила Августина после крохотной заминки. - Для меня естественны прежде всего люди, и то, что они сотворили, руками ли, разумом ли. Это и бывает красиво! Скажи, был бы красив подземный хрусталь, если бы мы не притащили во тьму шахты фонари? И поверь, если мы принесём свет получше, кварцевые жилы не останутся в долгу.

Обедали скромно: что такое свиной окорок и кувшин вина на шестерых? Добавьте хорошо пропечённые хлебцы с натёртой чесноком коркой, и получится трапеза идеальная как раз для вершины холма - чтобы ветер относил прочь лишние запахи, мешающие беседе.

Августина, впрочем, насытилась быстро, и привычно села на пятки - помолиться. В той же позе, что в храме Моридуна. Эйлет даже украдкой глянула на небо: не расписали ли его ликом Спасителя? Но в синем поле бродили только стожки невесомых летних облаков.

Ей нужен был час спокойствия, хорошо если чуть больше. Отношение правителя с Богом - штука труднопостижимая, даже если это всего-навсего - свергнутая соправительница отца, которая настоящей власти и не имела никогда. Даже если это та, кого божественная воля коснулась краешком, вытащив из могилы и преобразив из обычной человеческой девицы в её нынешнее ушастое, глазастое и молящееся в середине каждого дня состояние.

***

Часа Августине не дали. Солнце не успело повернуть на закат, а вокруг города вдали началась суета. С вершины холма это смотрелось как беготня в потревоженном муравейнике. Слишком неупорядоченная, слишком заполошная для того, чтобы быть штатной. Эйлет с удивлением поймала себя на мысли, что буквально видит и ощущает неправильность суеты внизу. Что-то случилось.

- Немайн, - обратилась она к сиде-августе по «внешнему» имени. - Возвращайся к нам. Творится нехорошее.

Спутники принялись собирать вьюки.

Апр заметил:

- Ничего слишком «нехорошего»: башня не подаёт дымового сигнала. Я пойду, спрошу, не видно ли им чего.

- Не стоит одному-то... - сказала Анна, подхватывая с земли длинное копьё.

- Шлем надень. И я с тобой тоже прогуляюсь. - заметил Янто. Вздохнул. - Совсем молодёжь книг не читает, особенно парни.

Эйлет фыркнула. Она вот, читала. Она даже успела кое-что повидать и кое-что натворить сама. Да у неё даже руки не трясутся! Только сердце всё равно провалилось куда-то в живот. И сида всё молится...

- Майни, - взмолилась она. - Очнись!

В ответ получила дёрнувшимся ухом по носу. Чихнула. Оглянулась на город. К нему подлетала серая от железа, пёстрая от разноцветных плащей и разных лошадиных мастей лента чужой конницы. Над всадниками парил штандарт-дракон, но свои с севера не подходят!

Кередигион.

Она повернулась к сторожевой башне, уже слыша предупреждающий крик Клариты и сразу за ним - короткий шелест стрелы, за ним, немедля - другой. Янто, зло ощерившись, бежал вперёд со стрелой торчащей из самого сердца. Катилась по земле волшебница и ученица, то есть приёмная родственница, императрицы. Апр уже дорвался до лестницы, вот только он один, а та устроена неудобно для тех, кто штурмует.

Внизу, у города, злыми осами мельтешили в воздухе стрелы и враг прорубался сквозь палисад предместья. Люди-муравьи бежали к цитадели, бывшему римскому форту, но становилось понятно: то ли ворота закроют раньше, то ли враг и туда ворвётся изгоном.

Это было уже не просто нехорошо. Это было даже не плохо. Это была полная катастрофа...

Тут Августина-Немайн моргнула и вскочила на ноги.