Дитя пепла: тот, кем я не являюсь

Глава 1. Цена одной девочки

В нашем доме всегда пахло тремя вещами: кислым молоком, мокрой шерстью и вареной репой.

Я сидела на полу в углу, подтянув колени к груди, и смотрела на свои руки. У меня были тонкие, бледные пальцы с обломанными ногтями. Я знала, что этими руками я не могу таскать тяжелые мешки с зерном, как мои старшие братья. Не могу колоть дрова так, чтобы поленья разлетались пополам с одного удара. Когда я пыталась помогать отцу в поле, у меня через час начинала кружиться голова, и я падала в борозду.

В деревне все считали меня слабой. Мать говорила «бесполезная». Отец вздыхал. Братья смеялись. Никто не знал, что это не лень и не характер. Это сердце. Оно билось слишком быстро. Слишком неровно. Иногда — замирало. Иногда — колотилось так, что я не могла дышать. Врачей в деревне не было. Знахарка сказала: «Слабая. Не жилец». И все поверили. Я и сама поверила. Но я не умерла. Я научилась жить с этим. Медленно. Осторожно. С остановками. И когда пришлось бежать — я бежала. На страхе. На адреналине. А потом расплачивалась. Но не бежать я не могла...

У моего младшего брата, Эштона, была магия. Два года назад в деревню приезжали эмиссары. Они проверяли всех детей, которым исполнилось одиннадцать. Эштон подошел к их магическому кристаллу, и тот вспыхнул ослепительно белым светом. Эмиссары забрали его в Академию. Мать плакала, но гордилась. Отец впервые за долгое время улыбнулся.

А меня проверили через год. Кристалл остался холодным и темным.

Пустая, сказал тогда эмиссар, брезгливо вытирая руки о мантию. Даже искры нет. Обычная деревенская девка. Даже в обоз не возьмем.

И вот теперь мне четырнадцать. И в нашем доме сидит староста.

Я не смотрела на него. Я смотрела на его сапоги. Огромные, из свиной кожи, с налипшей грязью. Они стояли на нашем земляном полу, и от них пахло навозом и старым потом.

— Ты пойми, Яков, — скрипел староста. У него был противный, скрипучий голос, как несмазанное колесо. — Я же не просто так. Я же по-честному. Два мешка ржи. И козу. Коза-то у меня хорошая, молочная. Тебе самому такую не прокормить.

Отец сидел за столом, сгорбившись над кружкой с остывшим чаем. Я видела его спину — сутулую, напряженную. Он молчал. И это молчание было страшнее любых слов.

В доме было тихо. Младшие сестры и братья спали на печи, свернувшись клубком. Они не слышали, как решается моя судьба.

— Она девка худая, — продолжил староста, и я почувствовал, как его взгляд скользит по мне. Будто он оценивал корову на ярмарке. — Кости да кожа. Но мне плевать. Мне нужна жена. Будет работать. Детей рожать. Мне-то что? Мне других невест хватает. А ты зимой своих младших кормить чем будешь?

Я сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. Я не смогу. Скорее всего из-за слабого сердца, я умру при первой же беременности. Уж что-что, а это случалось часто в деревне. Это меня пугало очень сильно. И все это знают и все молчат. Наверное думают что все обойдется.

Отец молчал. Я видела, как его пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки.

Я знала, что он согласится. Я знала это так же точно, как знала, что завтра взойдет солнце. Два мешка ржи — это жизнь для остальных шестерых детей. А я... я была просто лишним ртом. Лишней парой рук, которая не может работать.

Мне хотелось закричать. Хотелось вскочить и выбежать на улицу. Но я сидела, вжавшись в стену, и не могла пошевелиться.

— Ладно, — выдохнул отец. — Бери.

Слова упали на меня, как камни.

Я не заплакала. Слезы застыли где-то в горле, превратившись в твердый ком. Я просто смотрела на отца, но он не поворачивался. Он смотрел в свою кружку.

— Ну вот и славно, — староста встал, кряхтя. Его сапоги заскрипели по полу. — Завтра приведу козу. И заберу ее.

Он ушел. Дверь закрылась. В доме снова стало тихо.

Отец сидел, не двигаясь. А потом он сказал, не поворачиваясь ко мне:

— Иди к себе, Эшли. Собирай вещи.

Я встала. Ноги были ватными. Я прошла мимо отца, и на секунду мне показалось, что он хочет что-то сказать. Но он промолчал.

Я зашла за печку, где была моя постель — старый тулуп на полу. Я села и уставилась в темноту.

Отец сидел, не двигаясь. Прошло, наверное, минут десять, прежде чем он сказал:

— Иди к себе, Эшли. Собирай вещи.

Я встала. Ноги были ватными, как будто я шла по глубокому снегу. Я прошла мимо отца, и на секунду мне показалось, что он хочет что-то сказать. Может быть, извиниться. Может быть, объяснить. Я даже задержала дыхание.

Но он промолчал. Он просто смотрел в свою кружку, будто там, на дне, было что-то важнее, чем его дочь.

Я зашла за печку. Здесь было темно и пахло золой. Я села на свой старый тулуп, подтянула колени к груди и уставилась в стену.

Два мешка ржи и коза.

Я пыталась осмыслить эту цифру. Два мешка ржи — это мука на зиму. Коза — это молоко для младших. Меня обменяли на еду. Я знала, что в деревне так делают, но когда это касается тебя, понимание не делает больно меньше.

Я чувствовала странную пустоту в груди. Не злость. Не ненависть. Просто пустоту. Как будто из меня вытащили что-то важное, оставив только пустую оболочку.

Я смотрела на свои руки. Тонкие, слабые пальцы. Я вспомнила, как мать ругала меня за то, что я разбила кувшин. Вспомнила, как отец вздыхал, глядя, как я не могу поднять мешок с картошкой.

Я всегда знала, что я не такая, как братья. Они были сильными, они работали в поле, они могли прокормить семью. А я... Я была просто ртом. Лишним ртом, который нужно было кормить. И теперь отец нашел способ от меня избавиться. И даже получил за это козу.

Я знала, что должна плакать. Должна рыдать, биться в истерике, умолять отца передумать. Но слез не было.

Я слышала, как отец за столом тяжело вздохнул. Я слышала, как он встал, как подошел к печке.

Он стоял прямо за моей спиной. Я чувствовала его запах — запах табака, пота и леса. Он молчал.

— Отец, — прошептала я, не оборачиваясь.

Он не ответил. Он просто постоял еще минуту, а потом развернулся и ушел на улицу. Хлопнула дверь.

И в этот момент я поняла, что осталась одна.

Младшие спали на печи. Их дыхание было ровным и спокойным. Они не знали, что их сестра уходит. Они не знали, что их будущее оплачено ее свободой.

Я смотрела на огонь в печи. Огонь был живым. Он танцевал, метался, рвался вверх.

Я стояла в темноте сеней, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах.

Я не взяла нож.

Я стояла над отцовским сундуком, и моя рука уже тянулась к рукояти, но в последний момент я ее отдернула.

Если я возьму его, я стану вором. Или хуже — тем, кто готов убивать.

Я не хотела убивать. Я просто хотела исчезнуть. Нож был тяжелым, холодным и чужим. Он принадлежал отцу, его охоте, его жизни. Я не хотела уносить с собой кусок его жизни.

Я развернулась и пошла к печи. В темноте я нащупала полку, где мать хранила еду. Там лежала половина черствого каравая хлеба и кусок вяленого мяса. Я завернула их в старый платок и сунула за пазуху.

Потом я зашла за печку, где стоял сундук с одеждой. Я нащупала старые штаны моего старшего брата — те, которые он уже не носил, потому что вырос из них. Они были мне велики, но это было лучше, чем длинное девичье платье, в котором я не смогу бежать.

Я сняла с себя платье. В темноте я натянула штаны. Они пахли пылью и чужим потом. Я подвязала их веревкой на поясе.

Потом я надела свою старую рубаху. И замерла.

Мои волосы.

Светлые, почти белые, как лен. Они были длинными, доходили мне до пояса. В деревне это считалось признаком красоты. Но сейчас это было приговором.

Я схватила ножницы, которые лежали на полке. Они были тупыми, но мне было плевать. Я взяла прядь волос и, не раздумывая, отрезала ее.

Щелк.

Волосы упали на пол. Я резала их быстро, не глядя в зеркало. Я резала их, как будто отрезала все свое прошлое.

Когда я закончила, моя голова стала легкой и непривычно холодной. Я провела рукой по коротким, торчащим в разные стороны прядям. Теперь я была похожа на мальчишку-подростка.

Я накинула на плечи отцовский старый тулуп. Он был мне велик, но в нем было тепло.

Я выскользнула в сени. Здесь пахло дровами и старой обувью. Я подошла к двери и взялась за щеколду. Металл был ледяным.

Я замерла.

Если я открою эту дверь, назад пути не будет.

Я обернулась. В темноте дома я видела очертания печи, где спали мои младшие братья и сестры. Я слышала их дыхание.

Я хотела подойти и поцеловать их. Но я знала, что если я это сделаю, я заплачу. А если я заплачу, я не смогу уйти.

Я отвернулась и толкнула дверь.

Ночной воздух ударил в лицо. Он был холодным и сырым. Где-то вдалеке лаяла собака. Я вышла на крыльцо и прикрыла за собой дверь.

Я стояла на пороге и смотрела на темную улицу. Я была одна. Совсем одна. Без оружия, с куском хлеба за пазухой и с обрезанными волосами.

Я не знала, куда идти. Я не знала, что меня ждет. Я знала только одно: я не останусь.

Я сделала шаг с крыльца. Грязь чавкнула под сапогами. И я пошла. Быстро, почти бегом, не оглядываясь.

За спиной хлопнула дверь. Я услышала, как отец вышел на крыльцо.

— Эшли! — его голос был хриплым и испуганным.

Я замерла. Мое сердце сжалось.

— Эшли, стой!

Я не обернулась. Я просто побежала. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Я бежала по разбитой дороге, шлепая по лужам, чувствуя, как холодный ветер бьет в лицо и треплет мои короткие волосы.

Его голос стих за спиной.

Я не остановилась. Я бежала, пока не перестала слышать деревню. Я бежала, пока не упала на колен, потом отдыхала, долго и медленно. Потихоньку шла.

И только тогда, стоя на коленях в темном лесу, я поняла, что сделала.

Я вырвалась. Возможно в будущем я очень сильно пожалею об этом. ведь в конце концов, это прихоть маленькой девочки но сейчас, я об этом не думала

Глава 2. Скрип не смазанных колес

Я бежала, пока деревня не скрылась за поворотом. Потом остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. В глазах темнело. Я прислонилась к дереву и сползла на землю. Посидела. Подышала. Потом встала и пошла. Быстро, насколько могла. Потом снова побежала. Потом снова остановилась. И так всю ночь — рывками. Бег, остановка, дыхание, снова бег.

Я шла, пока не споткнулась о корень и не упала на колени. Ладони обожгло мокрой травой. Я села на землю, прислонилась спиной к стволу и только тогда поняла, что меня трясёт. Не от холода — от страха. Я была одна. Совсем одна. В лесу, ночью, без ножа, без огня, с куском хлеба за пазухой.

И тут же, как удар под дых, пришла мысль: а что если вернуться?

Всего час назад я стояла на крыльце. Отец вышел следом и крикнул моё имя. В его голосе был страх. Может быть, он хотел остановить меня не для того, чтобы отдать старосте, а чтобы… Я не знала. Я не дала ему договорить. Я просто побежала.

А что если староста передумает? Что если отец скажет: «Нет, я не отдам её»? Что если там, дома, всё ещё можно всё исправить?

Я представила, как возвращаюсь. Как открываю дверь, а там тепло, пахнет репой и мокрой шерстью, младшие спят на печи. Отец поднимает на меня глаза и говорит: «Я знал, что ты вернёшься». И старый староста снова скрипит своими сапогами: «Ну что, договорились? Два мешка ржи и коза».

Нет. Нет, нет, нет.

Я замотала головой, как будто могла вытрясти эту мысль. Если я вернусь, я стану его женой. Я буду стирать его вонючие рубахи и рожать ему детей. Я буду смотреть, как младшие едят хлеб, купленный ценой моей жизни. Я буду жить в чужом доме, с чужим человеком, и медленно умирать внутри.

Я лучше умру здесь. В лесу. От холода или от волка. Но умру свободной.

Я подняла голову. Небо было чёрным, но звёзды на нём были яркими, как никогда. Я смотрела на них и дышала. Медленно, через силу. Воздух пах сыростью и прелой листвой. И ещё чем-то — свободой? Нет, свободой не пахнет. Свобода — это когда некому тебя продать.

Я достала из-за пазухи хлеб. Он был чёрствым, но я отломила горбушку и положила в рот. Жевала медленно, чтобы растянуть. Мясо я решила оставить на утро.

Потом я поднялась. Ноги всё ещё дрожали, но я заставила их идти. Я шла на восток, потому что однажды слышала, что там есть город. Большой, с рынком и стенами. Я не знала, как он называется и сколько до него идти. Но я знала, что если я останусь здесь, я либо вернусь, либо умру. А я не хотела ни того, ни другого.

Я шла всю ночь. Ветки хлестали по лицу, я спотыкалась о корни, один раз упала в какую-то яму и расцарапала колено. Но я вставала и шла дальше. Иногда мне казалось, что я слышу шаги за спиной. Я замирала, прислушивалась, но слышала только ветер. Это был не отец. Это был страх. Он шёл за мной по пятам.

К рассвету я вышла на дорогу. Она была пустой, разбитой, с колеями от телег. Я села на обочине и посмотрела на свои руки. Они были все в грязи, в царапинах, с обломанными ногтями. Но этими руками я смогла дойти до дороги.

...

Я шла по дороге уже второй день, когда услышала скрип.

Сначала я подумала, что мне чудится. Я не спала почти двое суток, ноги гудели, в горле пересохло. Но скрип повторился — ритмичный, тяжёлый, с присвистом несмазанных колёс.

Я обернулась.

Позади, в сотне шагов, медленно ползла телега. Старая, разбитая, с высокими бортами, доверху нагруженная какими-то мешками и ящиками. В неё была впряжена худая лошадь, а на козлах сидел мужик в соломенной шляпе.

Моё сердце упало. Я замерла на месте.

Это он. Он едет за мной. Отец послал его.

Я знала, что это глупо. Мужик не смотрел на меня. Он смотрел на дорогу. Но страх был сильнее здравого смысла. Я сжалась, втянула голову в плечи и быстро сошла на обочину, в кусты. Затаилась, как заяц.

Телега приближалась. Я слышала, как скрипят колёса, как фыркает лошадь, как мужик что-то бормочет себе под нос. Он проедет мимо. Он меня не заметит.

Но телега вдруг замедлила ход. Мужик натянул вожжи.

— Эй, малой! — крикнул он. — Ты чего в кустах сидишь?

Я не дышала.

Он подождал. Потом сплюнул на дорогу.

— Вылезай, не бойся. Я тебя не трону.

Я не двигалась. Мои пальцы вцепились в тулуп так, что побелели костяшки. Я не знала, что делать. Бежать? Он догонит. Кричать? Здесь никого нет.

— Да вылезай ты, — уже мягче сказал мужик. — Я вижу, что ты не местный. Заблудился, что ли?

Я медленно выпрямилась. Вышла из кустов на дорогу. Мужик оглядел меня с ног до головы — мои короткие светлые волосы, чужой тулуп, грязные штаны, ободранные колени.

— Куда идёшь? — спросил он.

— В город, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал грубее. — На восток.

— В город, — повторил он. — Это далеко. Пешком не дойдёшь.

Он помолчал, потом кивнул на телегу.

— Залезай. Подвезу.

Я не двинулась с места.

Это ловушка. Он отвезёт меня обратно. Или продаст. Или ещё что-нибудь.

Я знала, что в деревне говорили про таких, как он. Мужики, которые ездят по дорогам и подбирают одиноких путников. Не всех потом находили.

— Мне нечем платить, — сказала я.

Мужик усмехнулся.

— Я не прошу платить. Просто жалко тебя. Ты вон на ногах еле стоишь.

Я продолжала стоять. Ноги действительно дрожали. Голова кружилась от голода. Я понимала, что если я пойду дальше пешком, я упаду через час. Может быть, через два.

Но подойти к чужому человеку, сесть к нему в телегу… Это было страшнее, чем ночь в лесу.

— Ты чего? — спросил мужик. — Боишься меня?

Я не ответила. Это был ответ.

Он вздохнул.

— Слушай, малой. У меня самого сын твоего возраста. Дома остался. Я тебя не обижу. Хочешь — иди рядом с телегой. Не хочешь — стой тут. Но до города ты не дойдёшь, я тебе говорю.

Он отвернулся и дёрнул вожжи.

— Но-о!

Лошадь медленно тронулась. Телега скрипнула и покатилась.

Я смотрела ей вслед. Она удалялась. Ещё немного — и я останусь одна на пустой дороге.

Внутри меня что-то боролось. Страх кричал: не смей. Не смей. Он может быть опасен. Лучше умереть одной, чем попасть в руки к чужому.

Но был и другой голос. Тихий, холодный. Он говорил: если ты останешься здесь, ты умрёшь. А если ты сядешь в телегу, у тебя будет шанс. Не отказывайся от шанса.

Я сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

— Эй! — крикнула я. — Подождите!

Мужик остановил лошадь. Обернулся.

Я подошла к телеге, стараясь не смотреть ему в глаза. Я всё ещё боялась. Но я заставила себя поднять ногу и забраться в кузов, между мешками.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что, — мужик хмыкнул и снова дёрнул вожжи. — Держись крепче. Дорога плохая.

Телега тронулась. Я села на мешок, подтянула колени к груди и уставилась на дорогу. Мужик молчал. Я тоже.

Через какое-то время он спросил:

— Как зовут-то тебя?

Я замялась. На секунду. Но ответ пришёл сам собой.

— Эш, — сказала я.

— Эш, — повторил он. — Странное имя. Но ладно. Я — Гарт.

Я кивнула. Больше мы не разговаривали.

Я смотрела, как дорога уходит назад, как лес редеет, как на горизонте появляются серые стены. Я всё ещё боялась. Но теперь я боялась молча. И это было уже легче.

...Тем временем в деревне...

Яков не спал всю ночь.

Он сидел за столом, положив руки на столешницу, и смотрел на кружку с остывшим чаем. Чай был тёмным, с плавающими листьями, и в нём отражался огонёк свечи. Пламя дрожало, потому что у Якова дрожали руки. Он не мог их унять.

За окном выл ветер. Он бился в ставни, свистел в щелях, швырял горсти снега в стекло. Зима в этом году пришла рано. Яков думал о том, что дров осталось мало. Что нужно было купить ещё, пока не подорожали. Что теперь, когда ржи нет, придётся экономить каждое полено.

Младшие спали на печи, свернувшись клубком. Мальчик посапывал, девочка во сне причмокивала губами. Они ничего не слышали. Они не знали, что их сестра ушла. Что она бежит сейчас по тёмной дороге, одна, без тепла, без еды. Что её, может быть, уже догоняют.

Яков не пошёл за ней.

Сначала он хотел. Когда он выбежал на крыльцо и крикнул её имя, он готов был бежать следом. Ноги сами несли его вниз по ступеням. Но он остановился. Стоял на крыльце, в одной рубахе, и смотрел в темноту, пока её шаги не стихли.

Почему он не побежал?

Он и сам не знал. Может быть, потому что был старым. Может быть, потому что понимал: если он её догонит, она всё равно не останется. Она будет смотреть на него своими глазами — такими же, как у матери, — и он не сможет её удержать. Она вырвется. Или, хуже того, останется. И будет жить с ним, зная, что он хотел её продать. И это будет хуже, чем если она уйдёт.

А может быть, где-то в глубине души он был рад, что она ушла.

Эта мысль была горькой, как полынь. Он гнал её от себя, но она возвращалась. Потому что если бы Эшли осталась, он отдал бы её старосте. Он знал это. Знал с той самой минуты, как староста сказал про козу. И жил бы с этим до конца своих дней. Каждое утро видел бы её лицо, её руки, её глаза. И знал бы, что продал её. Как продают корову. Как продают мешок ржи.

Теперь она ушла. И он мог сказать себе, что не отдал её. Что она сама выбрала. Что он не виноват.

Он врал себе. И знал это.

К утру свеча догорела. Яков так и не сдвинулся с места. Он смотрел в стену, и перед ним стояло лицо Эшли. Маленькой, с разбитыми коленками. Светловолосой, с упрямым подбородком. Он всегда говорил ей: «Слабая». И она смотрела на него, молчала, и в её глазах было что-то такое, что он не понимал. Теперь понимал. Это была не обида. Это было решение. Она уже тогда решила, что уйдёт. Просто ждала момента.

Он должен был её удержать. Должен был сказать: «Я не отдам тебя. Никому». Но он не сказал. Он молчал. Как всегда.

Утром пришёл староста.

Он пришёл, как и обещал, с козой на верёвке. Коза была худая, с облезлой шерстью и жёлтыми глазами. Она недовольно блеяла и дёргала верёвку. Староста выглядел довольным. Он переступил порог, стряхнул снег с сапог и огляделся.

— Ну что, Яков, — сказал он. — Где невеста?

Яков стоял посреди избы. Он не смотрел старосте в глаза. Он смотрел на козу. На её тощие бока, на её тусклую шерсть. Вот за это он продал дочь. За это худое, блеющее животное.

— Нет её, — сказал он.

Староста замер.

— Как это — нет?

— Ушла. Ночью.

Староста молчал. Потом его лицо побагровело. Он сжал верёвку так, что коза заблеяла громче.

— Ушла? — переспросил он. — Куда ушла?

— Не знаю.

— Ты не знаешь? — староста шагнул вперёд, и его сапоги заскрипели по полу. — Ты продал мне девку, взял задаток, а теперь говоришь — ушла?

— Я не брал задаток, — сказал Яков тихо. — Ты сам сказал — завтра. Я не брал.

— А коза? — староста дёрнул верёвку. — Я козу привёл! Я, значит, привёл козу, а девки нет?

Яков молчал. В избе было тихо. Только коза блеяла, да младшие на печи заворочались, просыпаясь.

Староста смотрел на него. Долго. Потом сплюнул на пол.

— Значит, так, — сказал он. — Либо ты отдаёшь мне козу обратно, либо отдаёшь что-то другое. Мне без разницы. Но я не уйду с пустыми руками.

Яков поднял глаза.

— У меня ничего нет, — сказал он.

— А это? — староста обвёл рукой избу. — Печь? Стол? Тулуп?

— Тулуп я не отдам. Холодно.

— Тогда козу, — сказал староста. — Козу я забираю. И рожь. Два мешка. Как договаривались.

Яков смотрел на него. Он знал, что староста прав. Он взял задаток — не деньгами, так словом. А слово в деревне стоило дороже денег. Если он не отдаст рожь, староста расскажет всем, что Яков — обманщик. И тогда никто не будет с ним торговать. Никто не поможет. Никто не одолжит. А у него на печи шестеро детей. И зима впереди.

— Бери, — сказал Яков.

Староста забрал два мешка ржи. Забрал козу. Ушёл, громко хлопнув дверью.

Яков остался один. В доме стало тихо. Младшие проснулись и смотрели на него с печи. Маленькие, испуганные, сонные. Девочка лет семи, с такими же светлыми волосами, как у Эшли. Мальчик лет пяти, с серьёзными глазами.

— А где Эшли? — спросила девочка.

Яков не ответил. Он сел за стол и уставился в стену.

— Она ушла, — сказал он наконец. — Не вернётся.

Девочка заплакала. Тихо, в кулачок. Мальчик ничего не сказал. Он был слишком мал, чтобы понять. Он просто смотрел на отца и ждал, что тот что-нибудь сделает. Что-нибудь, что всё исправит.

Яков не знал, что делать. Он сидел и думал: теперь у него нет ни дочери, ни ржи, ни козы. Только младшие на печи и пустой стол. И зима впереди. Долгая, холодная зима.

Он вспомнил, как Эшли была маленькой. Как она бегала по двору, растрёпанная, с разбитыми коленками. Как она смеялась. Как она смотрела на него, когда он учил её считать. Она была умной. Он всегда это знал. Умнее братьев. Умнее его самого.

А теперь она уехала. Только не так, как он думал. Не с благословением. Не с деньгами. Не с надеждой.

Она ушла в ночь, одна, потому что он хотел её продать.

Яков уронил голову на руки. Он не плакал. Но что-то внутри него сломалось. Тихо, без звука. Как сухая ветка.

Он сидел так долго. Младшие снова уснули на печи. Девочка плакала во сне. Мальчик сосал палец. Яков слушал их дыхание и думал: что теперь?

Он не знал, как кормить детей. Он не знал, как пережить зиму. Он не знал, что делать, когда староста вернётся. Он не знал, увидит ли когда-нибудь Эшли.

Он надеялся, что увидит. И боялся, что нет.

Где-то там, в сером утре, по разбитой дороге шла телега. В ней сидела девочка с короткими светлыми волосами и чужим именем. Она не оглядывалась. Она смотрела вперёд, на город, который ещё не видела. И она не знала, что отец сидит сейчас за пустым столом и смотрит в стену. Она не знала, что младшие плачут. Она не знала, что староста забрал рожь.

Она знала только одно: она больше не вернётся.

Глава 3. Разрушенная крепость форт "Рейвен"

оказался мужиком лет пятидесяти. Может, меньше, но выглядел он старше своих лет — сказывалась дорога. У него было обветренное лицо, покрытое сеткой мелких морщин, и седая щетина, которую он не брил уже неделю. Нос у него был кривой, сломанный когда-то давно и сросшийся неправильно. А глаза — маленькие, тёмные, но не злые. Скорее усталые. Такие глаза бывают у людей, которые много видели и перестали чему-либо удивляться.

Он возил товар. Что именно — я не разобрала. Мешки, ящики, какие-то тюки, перевязанные верёвкой. Пахло от них пылью, травами и чем-то кислым. Он ездил от деревни к деревне, от города к городу, продавал, менял, покупал. Говорил он мало, но когда говорил, то по делу.

— Ты ешь, — сказал он мне на второй день, протягивая кусок вяленого мяса. — А то вон уже щёки впали.

Я взяла мясо. Оно было жёстким, солёным, но я жевала его медленно, растягивая удовольствие. Гарт смотрел на меня и молчал.

— Ты сам откуда? — спросил он наконец.

— Из деревни, — сказала я. — Далеко отсюда.

— Это я понял, — он хмыкнул. — Все из деревни. Я спрашиваю — куда идёшь?

— В город. Хочу найти работу.

Гарт покачал головой.

— Работу, — повторил он. — В городе работы много. Только платят мало. И берут не всех.

— Я справлюсь, — сказала я.

Он посмотрел на меня внимательно. На мои тонкие руки, на впалые щёки, на чужой тулуп.

— Справишься, — сказал он. — Может, и справишься. Только не сдохни по дороге.

Больше он ни о чём не спрашивал. И я была ему благодарна.

К полудню мы выехали на холм. Дорога здесь шла вниз, в долину, и я увидела впереди что-то большое и тёмное.

Сначала я подумала, что это скалы. Но когда мы подъехали ближе, я поняла, что это крепость.

Вернее, то, что от неё осталось.

Она стояла на дне долины, окружённая рвом. Ров был сухим — дно покрылось коркой потрескавшейся грязи, и в этой грязи торчали колья. Заострённые, обугленные, они стояли рядами, как гнилые зубы в пасти мёртвого зверя. Некоторые колья были сломаны. На других висели клочья ткани — истлевшей, серой, не понять какого цвета она была раньше.

Стены крепости были сложены из серого камня. Когда-то они были высокими — в три, может, в четыре человеческих роста. Теперь от них остались только обломки. Не просто разобранные — разорванные. Огромные глыбы валялись вокруг, как игрушки, которые бросил великан. Некоторые камни были оплавлены. Их края потекли и застыли, как воск, — будто камень не выдержал жара и расплавился, как свеча. Я видела такие оплавленные глыбы впервые в жизни и не сразу поняла, что это. Потом поняла — и мне стало не по себе.

Башни обрушились. Одна — та, что стояла справа от ворот, — рухнула внутрь, и теперь из груды камней торчали обгоревшие балки. Они были чёрными, тонкими, и торчали в небо, как рёбра мёртвого зверя. На некоторых балках ещё висели куски обугленной ткани. Флаги? Знамена? Я не знала.

Ворота были выломаны. Створки висели на одной петле — одна ещё держалась, вторая упала и лежала на земле, вросшая в грязь. Та, что держалась, скрипела на ветру. Этот скрип был единственным звуком здесь, кроме карканья ворон. Он был ритмичным, тоскливым, как стон. Я слышала его даже сквозь скрип телеги.

За воротами был двор. Я видела его через пролом — серое пространство, заваленное камнями и мусором. Там когда-то были казармы, конюшни, кузница. Теперь это были груды обломков. Крыши сгорели, стены обрушились, и внутри виднелись чёрные провалы — как пустые глазницы.

А ещё были кости.

Я увидела их не сразу. Они лежали у подножия стен, полузасыпанные землёй и пеплом. Белые, обглоданные, разбросанные. Черепа с пустыми глазницами смотрели в небо. Кто-то пытался их собрать — может быть, местные, чтобы похоронить, — но бросил. Или не успел. Или не захотел. Кости лежали кучками, будто их сгребли в одно место, а потом оставили. Некоторые были обожжены — чёрные, скрюченные. Другие — чистые, белые, обглоданные птицами и зверьём.

Я смотрела на них и чувствовала, как что-то сжимается в груди.

На стенах были тёмные пятна. Я не сразу поняла, что это. Кровь. Засохшая, чёрная, въевшаяся в камень так глубоко, что никакой дождь её не смоет. Она была везде — на стенах, на камнях, на земле. Как будто крепость истекала кровью, и та застыла, оставив только следы. Я видела отпечатки ладоней — кто-то пытался схватиться за стену, когда падал. Или когда его тащили.

Вороны сидели на обломках башни и смотрели на нас. Их было много — десятки. Они не каркали. Они просто смотрели. Ждали. Я знала, что они едят падаль. Я знала, что они ждут, когда мы уйдём, чтобы вернуться к своим делам. Но их взгляды были тяжёлыми, как камни.

Лошадь Гарта фыркала и мотала головой. Она чуяла что-то. Что-то, чего я не чувствовала, но что заставляло её нервничать. Может быть, запах гари, который до сих пор висел в воздухе. Может быть, запах смерти.

А может быть, что-то ещё. Что-то, что осталось здесь после магов.

Гарт натянул вожжи, и телега замедлила ход. Он не остановил лошадь, но и не гнал её. Мы ехали медленно, и у меня было время смотреть.

— Форт Рейвен, — сказал Гарт тихо. — Бывший.

Я не ответила. Я смотрела.

Я пыталась представить, каково это — стоять здесь, когда стены плавятся от жара. Слышать крики. Чувствовать, как горит кожа. Я пыталась представить, каково это — быть одним из тех, кто защищал эту крепость. Кто знал, что не выживет. Кто держался до последнего.

Я не могла. Моё воображение отказывалось рисовать эту картину. Я видела только то, что осталось — кости, кровь, оплавленный камень. И этого было достаточно.

— Говорят, с севера пришли, — сказал Гарт. — Вейлгард. Королевство такое. Десять лет назад. Говорят, они тогда много чего сожгли.

Он помолчал.

— Я сам не видел. Я тогда в другом месте был. Но люди рассказывали. Говорят, маги помогали отбиться. Академия своих прислала. Боевых магов. Ну и… отбились.

— А форт? — спросила я.

— А форт сожгли, — сказал Гарт. — Говорят, защитники до последнего держались. Но их было мало. А Вейлгардцев много. И у них тоже были маги. Говорят, огонь был такой, что камень плавился. — Он кивнул на оплавленные глыбы. — Вот.

Я смотрела на эти глыбы. На камень, который потёк, как воск. Я пыталась представить, каково это — стоять здесь, когда стены плавятся от жара. Слышать крики. Чувствовать, как горит кожа.

У меня замутило в животе.

— Двести человек, — сказал Гарт. — Гарнизон. Говорят, никто не выжил. Даже тех, кто пытался сбежать, догнали и добили. Вон там, — он махнул рукой куда-то в сторону, за крепость, — говорят, была дорога. Они побежали по ней. А их встретили.

Он сплюнул на дорогу.

— А сейчас, — продолжил он, — у короля новая политика. Он хочет магов прижать. Указ какой-то готовит. Говорят, Академии запретят брать новых учеников без его разрешения. А может, именно он будет брать новых учеников. Может, даже налогом обложат. А маги недовольны. Они говорят, что король забыл, кто спас страну от Вейлгарда. И все снова ждут войны. Только теперь никто не знает, кто первым ударит.

Я слушала, но не слышала. Я всё ещё смотрела на кости.

— А мы? — спросила я. — Что будет с нами?

Гарт усмехнулся.

— А что с нами? — сказал он. — Мы — мясо. Если Вейлгард снова пойдёт на нас, нас опять заберут в солдаты. Или обложат налогом. Или сожгут наши деревни. Как всегда.

Он дёрнул вожжи.

— Но-о! Пошла!

Телега тронулась. Я обернулась и смотрела на разрушенную крепость, пока она не скрылась за холмом.

Двести человек. Десять лет назад. Вейлгард.

Я думала о старосте. О том, как он скрипел своими сапогами и говорил о козе. О том, как отец молчал. О том, как я бежала через лес, боясь, что меня догонят.

Там, в деревне, я думала, что мир прост. Есть отец, есть староста, есть голод. И есть я, которую продают. Я думала, что за пределами деревни будет по-другому. Что там люди не продают своих детей. Что там не сжигают крепости. Что там можно найти работу и жить.

Теперь я поняла, что ошибалась.

В деревне меня продали за два мешка ржи и козу. В городе меня продадут за медяк. В армии — за жалованье. Разница только в цене. А люди везде одинаковые. Одни боятся, другие хотят власти, третьи просто выживают. И все врут. Гарт не знает, что было в форте. Он повторяет слухи. Как и все. Как и я.

И мир вокруг меня был точно таким же, как деревня. Просто больше. И страшнее не потому, что в нём сжигают крепости, а потому, что он не изменился. Ни капли.

Я сжала кулаки. Мои слабые, бесполезные руки.

---

Гарт натянул вожжи, и телега остановилась.

— Всё, — сказал он, спрыгивая на землю. — Привал. Лошадь устала, да и я тоже. Дальше поедем утром.

Я посмотрела вперёд, на дорогу, которая уходила в сгущающиеся сумерки. Потом обернулась.

Крепость была позади. В двухстах шагах. Не больше.

Она стояла на дне долины, и от неё веяло холодом. Не тем холодом, что от вечернего воздуха, а другим — тяжёлым, застоявшимся. Как будто там, внутри разрушенных стен, всё ещё жило что-то, что не хотело отпускать.

— Здесь? — спросила я. Голос у меня был хриплым.

— А что не так? — Гарт уже выпрягал лошадь. — Место открытое. Разбойники не сунутся. Да и кто тут ходит, кроме нас?

Он был прав. Дорога была пустой. Ни телег, ни всадников, ни пеших. Только мы, крепость и вороны.

Но мне всё равно было не по себе.

Я спрыгнула с телеги. Ноги гудели от долгой езды. Я размяла их, прошлась немного, потом села на землю у колеса. Гарт тем временем собирал хворост для костра. Он не смотрел на крепость. Или делал вид, что не смотрит.

— Ты чего застыл? — спросил он, не оборачиваясь. — Иди помогай. Собери ветки. Сухие, какие найдёшь.

Я встала. Ноги всё ещё дрожали, но я заставила себя идти. Я собирала ветки, не поднимая глаз. Земля здесь была тёмной, жирной. Она пахла гарью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Я старалась не думать о том, что это может быть.

Костёр разгорелся быстро. Гарт достал из телеги мешок с провизией — хлеб, сыр, вяленое мясо. Он разложил всё на камне, сел рядом и начал есть.

Я села напротив. Взяла кусок хлеба. Но не ела. Смотрела на огонь.

— Ешь, — сказал Гарт. — Завтра дорога длинная.

— Я не голодный.

— Врёшь.

Я откусила хлеб. Он был жёстким, но я жевала. Медленно, через силу.

Мы ели молча. Костёр трещал, ветер шелестел в траве, где-то далеко каркнул ворон. И больше ничего. Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом.

Я смотрела на огонь и чувствовала, как крепость смотрит мне в спину. Я знала, что это глупо. Что камни не могут смотреть. Но ощущение было сильным. Как будто оттуда, из темноты разрушенных стен, кто-то наблюдал за нами.

— Гарт, — сказала я тихо.

— М?

— Там… в крепости. Там кто-то есть?

Он перестал жевать. Посмотрел на меня. Потом на крепость. Долго.

— Нет, — сказал он наконец. — Там никого нет. Уже десять лет никого нет. Только кости. И вороны.

— А почему тогда… — я замялась. — Почему тогда так тихо? Как будто слушают?

Гарт помолчал. Он не засмеялся. Не сказал, что я дура. Он просто смотрел на крепость, и в его глазах было что-то такое, чего я раньше не видела. Что-то тёмное.

— Потому что там умерло много людей, — сказал он. — И не все они ушли. Некоторые остались. Не в смысле призраков. В смысле… — он почесал затылок. — В смысле, что место помнит. Камень помнит. Земля помнит. И оно давит.

Он отвернулся и снова взялся за еду.

— Не думай об этом, — сказал он. — Ешь. Спи. Утром уедем.

Я кивнула. Но не перестала думать.

Я ела, но не чувствовала вкуса. Я смотрела в огонь, но видела кости. Белые, обглоданные, разбросанные у стен. Черепа с пустыми глазницами, которые смотрели в небо.

Я представляла, как они лежали здесь. Солдаты. Может быть, такие же, как я. Молодые, испуганные. Которые не хотели умирать. Которые держались до последнего.

Я представляла, как огонь шёл по стенам. Как плавился камень. Как кричали люди. Как они пытались сбежать, но не могли. Как их догоняли и добивали.

Я представила, как стояла бы здесь, если бы была одной из них. Что бы я делала? Бежала? Сражалась? Или просто замерла, как сейчас, и смотрела, как рушится мир?

Я не знала. И это было страшнее всего.

Гарт закончил есть и лёг спать в телеге. Он быстро заснул — я слышала его храп. Он умел спать где угодно. Наверное, это была привычка, которую он приобрёл за годы дороги.

Я осталась у костра. Мне не спалось.

Я смотрела на огонь и слушала тишину. Крепость стояла за спиной, и я чувствовала её. Не глазами, а кожей. Как холод. Как тяжесть. Как что-то, что давит на плечи.

Я обернулась.

Крепость была тёмной. Чёрные обломки стен, чёрные провалы окон, чёрные балки, торчащие в небо. Вороны спали. Или сидели молча. Я не видела их, но знала, что они там.

Я смотрела на крепость долго. Очень долго. Пытаясь увидеть в ней что-то. Или кого-то.

Но видела только темноту. И камни. И тени, которые, может быть, были просто тенями. А может быть, и нет.

Я отвернулась. Подбросила веток в костёр. Огонь вспыхнул ярче, и на секунду мне показалось, что я слышу что-то. Далеко. Внутри крепости. Тихий звук. Как стон. Или как скрип. Или как ветер.

Я замерла. Прислушалась. Но звук стих. Или мне показалось.

Я сидела у костра и смотрела в огонь, пока глаза не начали слипаться. Я не хотела спать. Я боялась, что если засну, мне приснится крепость. Кости. Огонь. Люди, которые не хотели умирать.

Но усталость была сильнее. Я легла на землю, подложив под голову тулуп. Закрыла глаза.

И перед тем как провалиться в сон, я услышала — или мне показалось, — как в крепости каркнул ворон. Один. Тихо. Как будто прощаясь.

Я не открыла глаза. Я просто лежала и дышала. Медленно. Через силу.

Утро. Крепость

Я проснулась от холода.

Костёр погас, превратившись в серую кучку пепла. Гарт спал в телеге, укрывшись старым одеялом, и храпел так, что лошадь косилась на него. Небо было серым. Таким же серым, как вчера. Может быть, чуть светлее.

Я села. Тело затекло. Спина ныла от жёсткой земли, плечи онемели. Я растёрла руки, подышала на пальцы. Дыхание выходило паром.

И обернулась.

Крепость стояла там же. Чёрная, разрушенная, молчаливая. В утреннем свете она выглядела ещё хуже, чем вечером. Я видела каждую трещину, каждую выбоину, каждое пятно. Кости у стен были видны отчётливо. Белые, разбросанные. Вороны уже проснулись и сидели на обломках башни. Они не каркали. Просто смотрели.

Я смотрела на крепость, и внутри меня боролись два чувства. Страх — тяжёлый, липкий, он тянул меня назад, к телеге, к Гарту, к дороге. И любопытство — тихое, но настойчивое. Оно шептало: а что там внутри? Что осталось? Что они видели перед смертью?

Я не должна была идти. Я знала это. Гарт проснётся, увидит, что меня нет, и будет злиться. Или, хуже того, уедет без меня. И я останусь здесь. Одна. С костями и воронами.

Но я всё равно встала.

Я подошла к телеге. Гарт спал. Его лицо было спокойным, морщины разгладились. Он выглядел старым. Уставшим. Я не стала его будить.

Я взяла с телеги кусок хлеба. Сунула за пазуху. Потом пошла.

Дорога до крепости заняла не больше минуты. Я шла медленно. Ноги вязли в грязи. Ров, который я видела вчера, был сухим. Колья торчали из земли, обугленные, сломанные. Некоторые были в крови. Засохшей, чёрной. Я старалась не смотреть на них.

Я подошла к воротам.

Одна створка висела на петле. Скрипела. Я толкнула её. Она поддалась с тяжёлым стоном. Я вошла.

Внутри было тихо.

Не так, как снаружи. Снаружи был ветер, карканье ворон, скрип телеги. Здесь — ничего. Только мои шаги. Только моё дыхание. Камень глушил звуки. Я слышала, как бьётся сердце. Громко. В ушах.

Двор был завален обломками. Я шла осторожно, переступая через камни и балки. Под ногами хрустело. Я старалась не думать, что это хрустит.

Стены внутри были такими же, как снаружи. Оплавленные. Чёрные. Кровь на камнях. Отпечатки ладоней. Кто-то пытался схватиться за стену. Кто-то хотел жить.

Я прошла дальше.

Казармы. Или то, что от них осталось. Крыша сгорела. Стены обрушились. Внутри — груды камней, обугленные доски, тряпки. Я увидела кровать. Вернее, то, что было кроватью. Железный каркас, скрюченный от жара. На нём — обгоревшее одеяло. И кость. Маленькая. Может быть, рука. Может быть, ребёнка.

Я отвернулась.

Кузница. Горн разрушен. Наковальня расколота. Инструменты разбросаны. Молот, клещи, что-то ещё. Я не знала названий. Но видела, что ими работали. Что здесь жили люди. Что они делали что-то. Пока не пришли маги.

Я шла дальше.

Колодец. Он был цел. Каменный сруб, ворот, ведро на верёвке. Я заглянула внутрь. Темнота. Глухая, чёрная. Я не видела дна. Только чувствовала, как оттуда тянет холодом. И запахом. Сладковатым. Тошнотворным.

Я отошла.

И тут я увидела их.

Кости. Не у стен, не разбросанные. Собранные. Сложенные в ряд. Двадцать, может, тридцать скелетов. Они лежали на земле, вытянувшись. Кто-то положил их так. Кто-то позаботился. Я не знала кто. Может быть, местные. Может быть, выжившие. Может быть, они сами.

Я стояла и смотрела на них. На пустые глазницы. На скрюченные пальцы. На то, что осталось от людей.

Я думала: кто они были? Молодые? Старые? У них были семьи? Дети? Они боялись умирать? Или ждали этого?

Я не знала. И никогда не узнаю.

Я стояла и смотрела. Долго. Очень долго. Пока не почувствовала, что холод пробирается под тулуп. Что ноги замерзли. Что пора уходить.

Я развернулась.

И тут я услышала.

Шорох. Тихий. За спиной. Среди камней.

Я замерла. Сердце остановилось. Потом забилось снова. Быстро. Глухо. В горле.

Я обернулась.

Ничего. Только камни. Только кости. Только тени.

Но шорох повторился. Ближе. Справа.

Я посмотрела туда. У стены, в тени, что-то двигалось. Маленькое. Серое. Я присмотрелась.

Крыса. Большая, серая, с жирным хвостом. Она смотрела на меня чёрными бусинками глаз. Потом юркнула в щель между камнями и исчезла.

Я выдохнула. Смех подступил к горлу. Истерический. Я сдержала его. Сжала зубы.

Крыса. Всего лишь крыса.

Но руки всё равно тряслись. И ноги не слушались.

Я пошла к выходу. Быстро. Почти бегом. Переступая через камни, через балки, через то, что я не хотела видеть. Я не оглядывалась. Я боялась, что если обернусь, то увижу не крысу. А что-то другое. Что-то, что смотрит на меня из темноты.

Я выбежала за ворота. Свет ударил в глаза. Серый, тусклый, но живой. Ветер ударил в лицо. Холодный, но настоящий.

Нож

Я вышла за ворота и остановилась. Прислонилась спиной к стене. Дышала. Глубоко. Через силу. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле.

Я смотрела на дорогу, на телегу, на Гарта, который возился с костром. Он был далеко. Метров двести. Может, больше. Я видела его маленькую фигурку, и это меня успокаивало.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги всё ещё дрожали, но я заставляла их идти. Я смотрела под ноги, чтобы не споткнуться. Земля была тёмной, мокрой, и в ней валялись обломки — камни, щепки, что-то ещё.

И тут я увидела блеск.

Солнце пробилось сквозь тучи. На секунду. Всего на секунду. Но этого хватило. Луч упал на что-то в грязи, и это что-то сверкнуло. Ярко. Чисто. Не как камень. Не как стекло. Как металл.

Я остановилась.

Блеск повторился. Уже слабее. Солнце снова спряталось за тучами, и свет померк. Но я уже видела, куда смотреть.

Я подошла ближе. Присела на корточки. Разгребла грязь.

Это был нож.

Он лежал в грязи, полузасыпанный, но клинок был виден. Длинный, прямой, с узким лезвием. Я не разбиралась в оружии, но видела, что он острый. Края блестели, как зеркало. Ни зазубрин, ни ржавчины, ни сколов. Только металл. Чистый, гладкий, почти идеальный.

Я взяла его в руки.

Он был тяжёлым. Тяжелее, чем я ожидала. Рукоять была обмотана кожей — старой, потёртой, но ещё крепкой. На ней были царапины, следы от пальцев. Много пальцев. Много рук. Этот нож держали до меня.

Ножны лежали рядом. Старые, потрёпанные, из тёмной кожи. Они были все в грязи, но я вытерла их о тулуп. На них был выжжен какой-то знак. Я не разобрала, что это. Может быть, буква. Может быть, символ. Может быть, клеймо.

Я посмотрела на нож. Потом на ножны. Потом снова на нож.

Он был острым. Очень острым. Я провела пальцем по лезвию — и на коже выступила кровь. Тонкая, красная, яркая. Я не почувствовала боли. Только холод металла.

Я обернулась.

Крепость стояла за спиной. Чёрная, разрушенная, молчаливая. Вороны сидели на обломках башни. Они смотрели на меня. Или мне казалось.

Я подумала: этот нож был здесь, когда всё горело. Когда стены плавились. Когда люди умирали. Может быть, он принадлежал одному из них. Может быть, он пытался им защищаться. Может быть, он уронил его, когда бежал. Может быть, его выронили из мёртвой руки.

А может быть, он просто лежал здесь. Всё это время. Ждал.

Я не знала. Но я знала, что он острый. И что он мой.

Я вытерла клинок о тулуп. Потом вложила его в ножны. Они были немного великоваты, но держались. Я прицепила их к поясу. Под тулупом. Чтобы не было видно.

Потом я выпрямилась. Посмотрела на крепость ещё раз.

— Спасибо, — сказала я тихо. Не зная, кому.

И пошла к телеге.

Гарт уже разжёг костёр. Он сидел на камне и смотрел на меня. В его глазах было что-то такое, чего я не поняла. Может быть, злость. Может быть, любопытство. Может быть, жалость.

— Ты где был? — спросил он.

Я села напротив. Протянула руки к огню. Они всё ещё тряслись.

— Там, — сказала я. Кивнула в сторону крепости.

Гарт посмотрел на крепость. Потом на меня. Долго. Потом его взгляд опустился ниже. На мой пояс. На то место, где под тулупом угадывалась рукоять.

— А это что? — спросил он.

Я замерла.

Мои пальцы инстинктивно дёрнулись к тулупу, прикрывая нож. Я не хотела его отдавать. Он был мой. Я его нашла. Я его вытащила из грязи. Он был моим.

Но Гарт вёз меня. Он не взял с меня плату. Он мог бы потребовать. Мог бы отобрать. Он был старше, сильнее. Я не смогла бы его остановить.

Я медленно, очень медленно, достала нож. Вытащила из-за пазухи и положила на камень между нами. Клинок блеснул в свете костра.

— Я нашл его в крепости, — сказала я. Голос был ровным, но внутри всё сжалось. — Он был в грязи. Я подумал… я подумал, что он может пригодиться.

Я смотрела на нож. Потом на Гарта. Ждала, что он скажет. Что он его заберёт. Что он скажет: «Это плата за проезд».

Гарт посмотрел на нож. Потом на меня. Потом снова на нож. Он не протянул руку. Не взял его.

— Пригодиться, — повторил он. — Это точно.

Он помолчал. Потом покачал головой.

— Убери, — сказал он. — Это твой. Я не возьму.

Я уставилась на него. Не веря.

— Но… — я запнулась. — Вы везёте меня. Вы не взяли плату. Я думал…

— Думал, что я заберу твою находку? — Гарт усмехнулся. Но не зло. Устало. — Малой, я не разбойник. Я тебя подвёз, потому что жалко стало. А не потому, что хотел что-то с тебя содрать.

Он подбросил ветку в костёр. Огонь вспыхнул ярче.

— И потом, — сказал он, — тебе он нужнее, чем мне. У меня есть топор. А у тебя — ничего. — Он кивнул на нож. — Этот нож может спасти тебе жизнь. Или хотя бы дать шанс. Когда кто-нибудь решит, что ты — лёгкая добыча.

Я молчала. Смотрела на него. На его обветренное лицо, на его усталые глаза, на его седую щетину.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что, — Гарт пожал плечами. — Только не вздумай махать им направо и налево. Нож — это не игрушка. Это ответственность. Понял?

Я кивнула.

— Понял.

Я взяла нож. Он всё ещё был холодным. Тяжёлым. Но теперь он был моим. Не потому, что я его нашла. А потому, что мне его отдали. Добровольно. Без условий.

Я спрятала его обратно под тулуп. Прицепила к поясу. И впервые за всё утро почувствовала, что могу дышать.

Гарт встал.

— Ешь, — сказал он. — Поедем. До города ещё далеко.

Я взяла хлеб. Откусила. Жевала. Медленно. Через силу.

Под тулупом, у самого пояса, лежал нож. Тяжёлый. Холодный. Острый. Мой.

Я больше не была безоружной.

Это было странное чувство. Я не собиралась никого убивать. Я не хотела драться. Но теперь у меня было что-то. Что-то, что могло защитить. Что-то, что могло дать мне шанс. Если понадобится.

Я не знала. Но я знала, что не отдам его. Никому.

Я доела хлеб. Встала. Подошла к телеге. Забралась в кузов. Села на мешок, подтянув колени к груди.

Гарт затушил костёр. Закрепил вожжи. Забрался на козлы.

— Но-о! — крикнул он. — Пошла!

Телега тронулась. Я обернулась и смотрела на крепость, пока она не скрылась за холмом.

Нож лежал у меня под тулупом. Тяжёлый. Холодный. Мой.

Глава 4. Городские ворота

Телега катилась по разбитой дороге, и впереди, наконец, показался город.

Я увидела его издалека — серые стены, поднимающиеся над холмом, как спина спящего зверя. Они были высокими, гораздо выше, чем я представляла. В три, может, в четыре человеческих роста. А над стенами торчали башни — круглые, массивные, с узкими бойницами. На некоторых развевались флаги. Тёмные, тяжёлые, они хлопали на ветру, и я не могла разобрать, что на них нарисовано.

Чем ближе мы подъезжали, тем больше становилось людей.

Сначала это были отдельные фигурки — крестьяне с корзинами, возчики с телегами, какие-то оборванцы, сидящие у дороги. Потом их стало больше. Они шли по обочинам, тянулись к воротам, как муравьи к сахару. Я видела женщин с детьми на руках. Стариков, еле передвигающих ноги. Солдат в кожаных доспехах. Торговцев с тюками за спиной. Все они шли в одну сторону — к городу.

И над всем этим висел шум. Не такой, как в деревне. Здесь было громко. Люди кричали, торговались, ругались. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Телеги скрипели, колёса стучали по камням, лошади ржали. И сквозь всё это — лай собак, карканье ворон, звон металла.

Я сжалась на своём мешке. Вцепилась в тулуп. В деревне я знала каждого. Знала, кто друг, кто враг. А здесь… здесь были тысячи незнакомых лиц. И каждое из них могло быть опасным.

Гарт, казалось, не замечал моего страха. Он спокойно правил лошадью, объезжая телеги и пешеходов. Иногда кивал кому-то. Иногда бурчал что-то себе под нос. Он был здесь своим. Он знал этот город.

— Гарт, — сказала я тихо.

— М?

— А что… что будет у ворот? Там проверяют?

Он усмехнулся.

— Проверяют, — сказал он. — Стражники. Смотрят, чтобы не пронесли оружие. Или чтобы не пришли больные. Ну и налог берут. С товара.

— Налог? — я замерла. — У меня нет денег.

Гарт посмотрел на меня. Долго. Потом вздохнул.

— Совсем нет? — спросил он.

Я покачала головой. В горле застрял ком.

— Ни медяка.

Гарт помолчал. Потом полез за пазуху. Достал маленький кожаный кошель. Развязал. Отсчитал несколько монет. Протянул мне.

— Держи, — сказал он. — Это на налог. И на первое время. Немного, но хватит, чтобы не сдохнуть с голоду в первый день.

Я уставилась на монеты. Медные, тёмные, потёртые. Три штуки. Целое состояние для меня.

— Я не могу, — сказала я. — Вы и так меня везёте. Я не могу взять ещё и деньги.

— Можешь, — отрезал Гарт. — И возьмёшь. Потому что если ты сдохнешь в первый же день, то какой смысл был тебя везти?

Я молчала. Смотрела на монеты. Потом на него.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Я верну. Когда найду работу. Обязательно верну.

— Ладно, — Гарт махнул рукой. — Вернёшь. Может быть. А пока — держи. И не потеряй. И не вздумай отдать кому-нибудь. Это твоё. Понял?

Я кивнула. Взяла монеты. Они были холодными и тяжёлыми. Я спрятала их в карман тулупа, глубоко, чтобы не выпали. И застегнула карман на пуговицу. Чтобы не потерять. Чтобы никто не забрал.

— А если спросят, кто я? — спросила я.

Гарт хмыкнул.

— Ты мой племянник, — сказал он. — Эш, сын моей сестры. Из деревни. Едешь в город на работу. Понял?

Я кивнула.

— Понял.

— И не открывай рот без нужды, — добавил он. — Чем меньше говоришь, тем меньше вопросов.

Я снова кивнула. И вцепилась в тулуп ещё сильнее.

---

Ворота были огромными.

Я никогда не видела ничего подобного. Две створки из толстого дерева, обитые железом. Каждая — в два человеческих роста. Они были открыты, и люди текли через них, как вода через пролом в плотине. Над воротами нависала каменная арка, а над ней — башня с бойницами. В бойницах стояли стражники. Я видела их лица. Хмурые, усталые. Они смотрели вниз, на толпу, и в их глазах не было ни любопытства, ни жалости. Только привычка.

У самых ворот стояли ещё стражники. Двое. В кожаных доспехах, с копьями. Они останавливали каждую телегу. Проверяли. Что-то спрашивали. Иногда забирали товар. Иногда брали деньги. Иногда просто махали рукой — проезжай.

Наша очередь подошла быстро.

— Стой! — крикнул один из стражников. — Что везёшь?

Гарт натянул вожжи.

— Товар, — сказал он спокойно. — Травы, горшки, всякая мелочь. В город.

Стражник подошёл к телеге. Заглянул в кузов. Оглядел мешки, ящики. Потом его взгляд упал на меня.

Я замерла. Сердце остановилось. Потом забилось снова. Быстро. Глухо. В горле.

Стражник смотрел на меня. Долго. Слишком долго.

— А это кто? — спросил он.

— Племянник, — сказал Гарт. — Эш. Из деревни. Едет в город. На работу.

Стражник прищурился.

— Племянник, — повторил он. — Что-то не похож он на тебя.

Гарт усмехнулся.

— А он в мать пошёл. Сестра моя была худая. Вот и он такой же. — Он махнул рукой. — Да и что с него взять? Мальчишка. Ни оружия, ни денег. Только тулуп да штаны.

Стражник помолчал. Посмотрел на меня ещё раз. На мои короткие светлые волосы. На моё лицо, перепачканное грязью. На мои руки, спрятанные в рукава.

Я старалась не дышать. Старалась не смотреть ему в глаза. Старалась быть меньше. Незаметнее.

— Ладно, — сказал стражник наконец. — Проезжай.

Гарт дёрнул вожжи.

— Но-о! Пошла!

Телега тронулась. Я обернулась. Стражник уже смотрел на следующую телегу. Он забыл про меня. Уже забыл.

Я выдохнула. Медленно. Через силу.

И только тогда поняла, что руки у меня трясутся.

Я посмотрела на Гарта. Он сидел на козлах, спокойный, как камень. Он даже не обернулся. Он знал, что всё пройдёт. Знал, что стражник не станет присматриваться. Что мальчишка с грязным лицом и в чужом тулупе никому не интересен.

Я снова посмотрела вперёд.

Город открывался передо мной. Улицы, узкие и кривые, уходили в разные стороны. Дома стояли вплотную друг к другу — высокие, тёмные, с маленькими окнами. Над ними висело небо. Серое, как и везде. Но здесь оно казалось ещё ниже. Ещё тяжелее.

Люди сновали туда-сюда. Торговцы кричали, предлагая свой товар. Дети бегали между телегами. Собаки лаяли. Где-то играла музыка. Где-то плакал ребёнок. Всё смешивалось в один гул, и у меня кружилась голова.

Телега катилась по главной улице, и я вертела головой во все стороны, пытаясь запомнить. Дома, люди, вывески. Я не умела читать, но запоминала, где что находится. Привычка. Считать я умела. Читать — нет. Но запоминать — да.

— Гарт, — сказала я тихо.

— М?

— А где тут… — я замялась. — Где тут можно заработать?

Гарт не ответил сразу. Он правил лошадью, объезжая какую-то колдобину, и молчал так долго, что я подумала, он не услышал.

— В городе, — сказал он наконец, — работы много. Только не для тебя.

— Почему? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Потому что ты слабый, — сказал он просто. — И молодой. И не местный. Тебя никто не знает. А здесь, — он обвёл рукой улицу, — своих хватает. Безработных. Голодных. Злых. Ты для них — конкурент. Или добыча. Или и то, и другое.

Я молчала. В горле снова застрял ком.

— Но есть места, — продолжил Гарт. — Где берут всех. Ну, почти всех.

— Какие?

Он почесал затылок.

— Рынок, — сказал он. — Там всегда нужны руки. Таскать, грузить, разгружать. Но там… — он поморщился. — Там тяжело. Мешки, ящики, бочки. Спину сорвёшь. И платят мало. Медяк за день. Может, два.

Я кивнула. Я знала, что такое таскать мешки. В деревне я не могла. Но здесь… здесь, может быть, смогу. Хотя бы попробую.

— А ещё? — спросила я.

— Таверны, — сказал Гарт. — Там нужны помощники. Мыть посуду, чистить котлы, таскать воду. Но там… — он помолчал. — Там мужики пьяные. Злые. И хозяева… — он снова помолчал. — Хозяева разные бывают. Некоторые берут на работу. А некоторые — за работу.

Я не поняла.

— Как это — за работу?

Гарт посмотрел на меня. Долго. Потом отвернулся.

— Узнаешь, — сказал он. — Если сунешься.

Я не стала спрашивать. Что-то в его голосе подсказало мне, что лучше не знать.

— А ещё? — спросила я.

Гарт вздохнул.

— Порт, — сказал он. — Там нужны грузчики. Но это далеко. На другом конце города. И там… — он покачал головой. — Там ещё хуже, чем на рынке. Там работают те, кто уже ни на что не надеется.

— А стража? — спросила я. — В армию берут?

Гарт усмехнулся.

— Берут, — сказал он. — Только не тебя. Ты слишком слабый. Даже для обоза. Они смотрят на руки. На плечи. На то, сколько ты можешь поднять. А ты… — он оглядел меня. — Ты мешок-то еле таскаешь.

Я вспыхнула.

— Я справлюсь, — сказала я.

— Может быть, — сказал Гарт. — Может быть. Но они не будут ждать, пока ты справишься. Они возьмут того, кто уже может. А таких здесь много.

Он дёрнул вожжи.

— Вон там, — сказал он, кивнув на какую-то улицу. — Там рынок. Если хочешь попробовать — иди. Но я бы не советовал.

— Почему?

— Потому что там тебя съедят, — сказал он просто. — И не заметят.

Я молчала. Смотрела на улицу, которую он показал. Она уходила в сторону, узкая и тёмная, и оттуда доносился шум — громкий, резкий, как лай собаки. Я представила, как иду туда. Как подхожу к кому-то. Как прошу работу. Как мне отказывают. Или соглашаются. И я таскаю мешки. Целый день. За медяк.

Я представила, как падаю. Как мешок падает на меня. Как кто-то смеётся. Как меня выгоняют.

Я сжала кулаки.

— Гарт, — сказала я тихо.

— М?

— А если я не найду работу? Что тогда?

Гарт помолчал. Потом сказал:

— Тогда ты умрёшь. Здесь, на улице. Или под забором. Или в канаве. И никто не заметит. Как я и сказал.

Он не сказал это зло. Он сказал это просто. Как факт. Как погоду. Как то, что небо серое.

Я кивнула. Медленно. И впервые за всё время, что я была в городе, я почувствовала не страх. Что-то другое. Холодное. Твёрдое. Как камень.

Значит, так. Значит, надо искать. Надо пробовать. Надо не сдаваться. Потому что если я сдамся — я умру. А я не хочу умирать. Я хочу жить.

— Ладно, — сказала я. — Я найду работу. Я справлюсь.

Гарт посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое, чего я не поняла. Может быть, жалость. Может быть, уважение. Может быть, сомнение.

— Может быть, — сказал он. — Может быть.

Он дёрнул вожжи.

— Но-о! Пошла!

Телега тронулась. Я смотрела на улицу, которую он показал. На рынок. На мою, может быть, единственную надежду. Или на мою смерть.

Рынок встретил нас шумом.

Я никогда не видела ничего подобного. Площадь была огромной — больше, чем вся деревня. Ряды прилавков уходили вдаль, насколько хватало глаз. Над ними висели полотняные навесы, выцветшие от солнца и дождя. Под навесами стояли люди — толстые торговцы в грязных фартуках, худые крестьяне с корзинами, солдаты, женщины с детьми. Все они кричали, торговались, ругались, смеялись. Пахло рыбой, мясом, потом, специями и чем-то гнилым.

Гарт остановил телегу у края площади. Не въезжая в толпу.

— Всё, — сказал он. — Приехали.

Я посмотрела на него. Потом на рынок. Потом снова на него.

— Спасибо, — сказала я. Голос был хриплым. — За всё. За то, что подвезли. За деньги. За то, что прикрыли у ворот.

Гарт кивнул. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, на ряды с товаром.

— Не за что, — сказал он. — Ты сам доехал. Я только телегу дал.

— Нет, — сказала я. — Вы дали больше.

Он помолчал. Потом посмотрел на меня. Долго. В его глазах было что-то такое, чего я не поняла. Может быть, жалость. Может быть, усталость. Может быть, что-то ещё.

— Слушай, Эш, — сказал он наконец. — Ты хороший парень. Слабый, но хороший. Упрямый. Это хорошо. Упрямство в нашем мире — это всё, что у нас есть.

Он достал из-за пазухи кисет, скрутил самокрутку. Закурил. Дым поплыл в холодном воздухе.

— Но запомни, — продолжил он, затянувшись. — Здесь никто не будет тебе помогать. Никто не будет жалеть. Ты для них — никто. Мальчишка с улицы. Если ты упадёшь — тебя перешагнут. Если ты заплачешь — засмеются. Если ты попросишь — отвернутся.

Я кивнула. Медленно.

— Я знаю, — сказала я.

— Не знаешь, — сказал Гарт. — Думаешь, что знаешь. Но не знаешь. Пока не столкнёшься. Пока не почувствуешь.

Он выдохнул дым.

— И ещё, — сказал он. — Держись подальше от таверн. Я тебе говорил. Там не работа. Там… — он поморщился. — Там ты не выйдешь тем же, кем вошёл. Если вообще выйдешь.

— А куда мне идти? — спросила я.

Гарт пожал плечами.

— На рынок, — сказал он. — Грузчики нужны. Спроси у старшего. Вон там, — он кивнул на дальний ряд, где стояли телеги с мешками. — Скажи, что ищешь работу. Скажи, что сильный. Врать не бойся. Здесь все врут.

Я снова кивнула. Мои руки тряслись. Я спрятала их в рукава.

— И вот ещё что, — сказал Гарт. Он полез в телегу, порылся в мешках. Достал что-то маленькое, тёмное. Протянул мне.

Это был кусок хлеба. И кусок сыра. Завёрнутые в тряпицу.

— На первое время, — сказал он. — Не голодай.

Я взяла. Пальцы дрожали. В горле стоял ком. Я хотела сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что запомнится. Но слов не было. Только ком.

— Спасибо, — выдавила я. — Я не забуду.

Гарт хмыкнул.

— Хорошо тогда, — сказал он. — потом рассчитаемся когда ты станешь богатым — и засмеялся.

Он выбросил окурок в грязь. Забрался на козлы. Взял вожжи.

— Может, ещё увидимся, — сказал он, не оборачиваясь. — Город маленький. Кто знает.

— Может быть, — сказала я.

Он дёрнул вожжи.

— Но-о! Пошла!

Телега тронулась. Я стояла и смотрела, как она удаляется. Как Гарт растворяется в толпе. Как его соломенная шляпа мелькает среди других шляп, других лиц, других спин. А потом исчезает совсем.

Я стояла на краю рынка. Одна. С куском хлеба и сыра в руках. С ножом под тулупом. С тремя медными монетами, которые он мне дал. И с пустотой внутри, которая была больше, чем страх.

Я больше не была Эшли. Я была Эшем. Мальчишкой с улицы. Без имени. Без дома. Без прошлого.

Я обернулась. Рынок шумел. Люди толкались, кричали, торговались. Никто не смотрел на меня. Никто не видел.

Я глубоко вздохнула. Вдохнула воздух, который пах рыбой и потом. Выдохнула.

И пошла вперёд.

Глава 5 рынок

Площадь была огромной. Больше, чем вся деревня. Ряды прилавков уходили вдаль, насколько хватало глаз, и над ними висели полотняные навесы — выцветшие, латаные, провисшие от дождя. Под навесами стояли люди. Толстые торговцы в грязных фартуках, худые крестьяне с корзинами, солдаты в кожаных доспехах, женщины с детьми на руках. Все они кричали, торговались, ругались, смеялись. Пахло рыбой, мясом, потом, специями и чем-то гнилым.

Я остановилась у края площади. Гарт уже уехал. Его телега скрылась за поворотом, и соломенная шляпа растворилась в толпе. Я стояла одна. С куском хлеба и сыра в руках. С ножом под тулупом. И с пустотой внутри, которая была больше, чем страх.

Грузчики были в дальнем конце площади. Я увидела их сразу — по широким спинам, по тяжёлой поступи, по тому, как они двигались. Их было человек десять. Молодые, крепкие, с толстыми руками и бычьими шеями. Они таскали мешки с зерном, ящики с овощами, бочки с рыбой. Мешки были огромными — больше меня. Они взваливали их на плечи и несли, не сгибаясь. Ящики ставили друг на друга. Бочки катили.

Я подошла ближе. Один из грузчиков — старший, с седой щетиной и шрамом на подбородке — заметил меня. Оглядел с ног до головы. Медленно. Без интереса.

— Чего надо? — спросил он.

— Работу, — сказала я. — Я ищу работу.

Он усмехнулся. Не зло. Скорее устало.

— Работу? — переспросил он. — Ты? Малой, ты вон на ногах еле стоишь.

— Я справлюсь, — сказала я.

Он посмотрел на мои руки. На тонкие запястья, на бледную кожу, на обломанные ногти. Потом на мои плечи. На мою грудь. На мои ноги.

— Справишься, — повторил он. — Ну-ка, подойди вон к тому мешку. — Он кивнул на мешок с зерном, который лежал у телеги. — Подними.

Я подошла к мешку. Присела. Обхватила его руками. Он был тяжёлым. Очень тяжёлым. Я напряглась. Потянула. Мешок приподнялся на пару вершков — и я почувствовала, как что-то дёрнуло в спине. Резко. Больно. И одновременно сердце пропустило удар. В глазах потемнело. Я отпустила мешок. Он упал обратно в грязь. А я села рядом, потому что ноги не держали

Грузчик смотрел на меня. Молча.

— Ну вот, — сказал он наконец. — А ты говоришь — справлюсь.

— Я могу... — начала я.

— Не можешь, — перебил он. — Ты не можешь даже поднять мешок. А нам нужно таскать их целый день. По десять, по двадцать. Ты сдохнешь через час. Или спину сорвёшь. И что мне тогда с тобой делать? За твой счёт лечить?

Я молчала. В горле стоял ком.

— Иди, малой, — сказал он. — Не позорься. Здесь тебе не место.

Я развернулась и пошла прочь. Ноги были ватными. Спина ныла. Я чувствовала, как глаза грузчиков смотрят мне вслед. Как они перешёптываются. Как смеются.

Я отошла к краю площади. Прислонилась спиной к стене. Сползла вниз. Села на землю.

Я знала, что не смогу. Знала с самого начала. Но всё равно попробовала. Потому что надеялась. Потому что думала: а вдруг? Вдруг получится? Вдруг я сильнее, чем кажусь?

Не получилось.

Я не заплакала. Слёз не было. Только пустота. И холод. И где-то глубоко внутри — злость. На себя. На своё тело. На то, что оно такое. Не такое, как надо.

Я сидела так, наверное, целый час. Люди проходили мимо. Никто не смотрел на меня. Никто не спрашивал, что случилось. Никто не предлагал помощь.

Гарт был прав. Здесь никто не поможет.

Я подняла голову. Посмотрела на рынок. На грузчиков. На торговцев. На толпу. И подумала: а что если не грузчиком? Что если есть другая работа? Не для рук. Для головы.

Я умела считать. Умела запоминать. Умела подмечать. Может быть, это кому-то нужно?

Я встала. Отряхнула штаны. Вытерла лицо рукавом. И пошла искать.

Не грузчиком. Кем-то другим.

---

Я шла вдоль рядов. Читать я не умела, но цифры знала. На табличках были цены, вес, количество. Я запоминала, где что лежит и кто чем торгует.

Рынок жил своей жизнью. Он не замечал меня. Меня толкали, задевали локтями, обливали грязной водой из ведра. Никто не извинялся. Никто не смотрел. Я была пустым местом. Мальчишкой с улицы. И это было даже хорошо. Пустое место не трогают.

Я остановилась у прилавка с рыбой. Сушёной, вяленой, копчёной. Рыба лежала связками, нанизанная на верёвки, и от неё пахло так, что у меня заурчало в животе. Я не ела с утра. Кусок хлеба и сыра, который дал Гарт, я съела ещё на подходе к рынку. Надо было растянуть. Надо было оставить на потом.

За прилавком стоял старик. Седой, с длинной бородой, которая казалась белой от рыбьей чешуи. Он что-то писал в потрёпанной книге. Пером. Настоящим пером, обмакнутым в чернильницу. Я не видела ничего подобного с тех пор, как к нам в деревню приезжали торговцы. Они тоже писали в книгах. Отец заставлял меня смотреть, как они считают.

Старик писал медленно, выводя буквы с натугой. Иногда останавливался, пересчитывал рыбу на прилавке, потом снова смотрел в книгу и хмурился. Потом зачёркивал написанное и писал заново. Пальцы у него дрожали над страницей. Он сбивался со счёта и начинал сначала.

Я подошла ближе.

— У вас не сходится, — сказала я.

Старик поднял голову. Посмотрел на меня поверх пера.

— Что ты сказал?

— Рыба, — я кивнула на прилавок. — Вы записали двенадцать связок. А на прилавке одиннадцать. Одну, наверное, уже продали, но не отметили.

Старик уставился на меня. Потом на прилавок. Потом снова на меня. Пересчитал связки. Медленно, тыча пальцем в каждую. Губы у него шевелились. Он считал шёпотом.

— Одиннадцать, — сказал он наконец. — И правда одиннадцать.

Он посмотрел на меня с любопытством. Уже без раздражения.

— Ты умеешь считать? — спросил он.

— Умею, — сказала я. — И записывать умею. Цифры. Буквы — хуже, но цифры — хорошо.

Старик почесал бороду. От бороды отделилась рыбья чешуйка и упала на прилавок. Он не обратил на неё внимания.

— А зачем тебе это? — спросил он. — Ты же малой. Тебе бы мешки таскать, а не в книгах ковыряться.

— Мешки я таскать не могу, — сказала я честно. — Не моё это. А считать могу.

Старик хмыкнул. Он смотрел на меня долго, будто прикидывал что-то в уме. Может быть, решал, стоит ли связываться. Может быть, думал, не вор ли я. Может быть, просто вспоминал, когда сам был таким же — худым, голодным, с надеждой в глазах.

— Слушай, малой, — сказал он подумав. — Мне нужен помощник. Не для того, чтобы таскать. Для того, чтобы считать. Записывать. Проверять за мной. Потому что я уже старый, и глаза у меня плохие, и я путаюсь в этих цифрах, будь они прокляты.

Я замерла.

— Вы берёте меня? — спросила я. — На работу?

— Беру, — сказал он. — Платлю медяк в день. Кормлю. Ночлег — у меня за прилавком, на полу. Не хоромы, но крыша есть. Работа с утра до вечера. Считать, записывать, следить, чтобы не обманули. Справишься?

— Справлюсь, — сказала я.

Он протянул мне руку. Сухую, морщинистую, в пятнах от рыбьей чешуи. Я взяла её. Рука была холодной и твёрдой, как старый корень.

— Меня зовут Март, — сказал он. — А тебя?

— Эш, — сказала я.

— Ну вот и познакомились, Эш, — сказал он. — Начинай. Вон там, — он кивнул на ящик с рыбой, — пересчитай всё. И запиши. Если найдёшь ошибку — скажи. Если не найдёшь — я сам найду, и тогда тебе не поздоровится.

Я взяла книгу. Она была тяжёлой и пахла рыбой. Страницы были плотными, пожелтевшими от времени, с загнутыми углами. Я открыла её на чистой странице, взяла перо. Мои пальцы дрожали. Но не от страха. От чего-то другого. Может быть, от холода. Может быть, от голода. Может быть, от того, что я впервые за долгое время держала в руках что-то, кроме собственных страхов.

Я обмакнула перо в чернильницу и начала считать.

---

Рыба была разной. Крупная, мелкая, сушёная, вяленая. Я пересчитывала связки, записывала цифры, проверяла, сходится ли. Март стоял рядом и смотрел. Молча. Иногда хмыкал. Иногда что-то бормотал себе под нос. Но не мешал.

Я работала медленно. Перо было тяжёлым, чернила расплывались, цифры получались кривыми. Но я считала. И записывала. И проверяла. Снова и снова. Пока не убедилась, что всё сходится.

— Готово, — сказала я, закрывая книгу.

Март взял книгу. Открыл. Посмотрел на страницу. Долго. Потом поднял на меня глаза.

— Сходится, — сказал он. — Всё сходится.

Он закрыл книгу и положил её на прилавок.

— Хорошо, — сказал он. — Работаешь чисто. Медленно, но чисто. Это лучше, чем быстро и с ошибками.

Он полез под прилавок. Достал кусок хлеба и головку сыра. Протянул мне.

— Ешь, — сказал он. — Заслужил.

Я взяла. Хлеб был мягче, чем тот, что дал Гарт. Сыр пах остро и солёно. Я откусила. Жевала медленно. Смакуя. Впервые за долгое время я ела не потому, что надо выжить, а потому, что мне дали. Потому что я заработала.

— А теперь, — сказал Март, — бери вон тот мешок. Только не тащи. Развяжи. Пересчитай, что внутри. И запиши. Потом завяжи обратно.

Я подошла к мешку. Он был не очень большим. И не очень тяжёлым. Я развязала верёвку, заглянула внутрь. Там была рыба. Мелкая, сушёная. Я пересчитала. Записала. Завязала.

— Хорошо, — сказал Март. — Теперь следующий.

Я работала до вечера. Пересчитывала рыбу, записывала цифры, проверяла, сходится ли. Март сидел рядом на табурете и смотрел. Иногда давал советы. Иногда просто молчал.

Когда солнце начало садиться, он встал.

— Всё, — сказал он. — На сегодня хватит. Закрываемся.

Он помог мне убрать рыбу, закрыть прилавок, задвинуть ящики. Потом провёл меня за прилавок. Там было небольшое пространство, отгороженное от рынка старым полотном. На полу лежал кусок войлока. Рядом стояла кружка с водой и кусок хлеба.

— Вот твоё место, — сказал Март. — Спи здесь. Утром начнём снова.

Я села на войлок. Он был жёстким и пах пылью. Но это был ночлег. Крыша над головой. И хлеб. И работа. И медяк, который Март положил мне в руку перед тем, как уйти.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул и ушёл. Я осталась одна. За прилавком. В темноте. С книгой под головой и ножом под тулупом.

Я лежала и смотрела в темноту. Слушала, как рынок затихает. Как стихают голоса, как затихает скрип телег, как засыпают люди. И думала: я справилась. Не силой. Не руками. Головой. Тем, что умела. Тем, что во мне было.

Может быть, этого мало. Может быть, завтра меня выставят. Может быть, Март найдёт кого-то лучше. Может быть, всё рухнет. Но сегодня я спала под крышей. Сегодня я ела. Сегодня я заработала свой первый медяк. И это было больше, чем вчера. Больше, чем в деревне. Больше, чем я ожидала.

Я закрыла глаза и уснула. Впервые за долгое время — без страха. Или почти без страха.

Глава 6. Ночной гость

Я проснулась от шороха.

Не сразу поняла, что это. Может быть, крыса. Может быть, ветер. Рынок ночью был полон звуков — скрипели доски, шуршало полотно, где-то капала вода. Я лежала на войлоке, свернувшись клубком, и слушала.

Шорох повторился. Ближе.

Я открыла глаза. Темнота была густой, хоть ножом режь. Я видела только смутные очертания прилавка, ящиков, мешков. И тень. Она двигалась между рядами. Медленно. Осторожно. Слишком осторожно для крысы.

Я замерла. Сердце забилось где-то в горле. Я хотела закричать, но горло сжалось. Я хотела вскочить, но тело не слушалось.

Тень приближалась.

Я сжала рукоять ножа. Он лежал рядом, под тулупом. Я нащупала его. Тяжёлый. Холодный. Мой. Я вытащила его из ножен. Медленно, стараясь не шуметь. Лезвие блеснуло в темноте. Тускло, но достаточно.

Тень остановилась у прилавка. Я слышала дыхание. Хриплое, частое. Человек. Вор. Он шарил руками по прилавку, искал, что взять. Ящики, мешки, рыбу. Что-то. Что-нибудь.

Я лежала неподвижно. Ждала. Может быть, он возьмёт и уйдёт. Может быть, не заметит меня. Может быть, обойдётся.

Он обернулся.

Я увидела его лицо. Худое, обросшее, с тёмными глазами. Он смотрел прямо на меня. Или туда, где я была. В темноте он не мог меня видеть. Но он чувствовал. Или слышал. Моё дыхание. Моё сердце. Моё тело, которое не могло не дрожать.

Он шагнул ко мне.

Я вскочила. Нож в руке. Я не думала. Просто вскочила. Просто выставила нож вперёд. Просто закричала — или мне показалось, что закричала. На самом деле я не издала ни звука. Только воздух вышел из лёгких.

Вор не остановился. Он бросился на меня. Быстро, резко. Я не успела отскочить. Он схватил меня за тулуп, дёрнул. Я потеряла равновесие. Мы упали. Я на спину, он сверху. Тяжёлый. Сильный. Он зажал мне рот рукой. Я почувствовала запах пота и грязи. И страх. Его страх. Он боялся. Так же, как я.

Я дёрнулась. Попыталась сбросить его. Не смогла. Он был тяжелее. Он был сильнее. Я была слабее. Как всегда. Как везде.

Но нож был у меня в руке.

Я не думала. Я просто толкнула. Наугад. В темноте. Не глядя. Просто чтобы он отпустил. Просто чтобы он слез с меня. Просто чтобы перестал.

Нож вошёл во что-то. Мягкое. Тёплое.

Вор вскрикнул. Не громко. Сдавленно. Как будто у него перехватило дыхание. Он отшатнулся. Скатился с меня. Я услышала, как он хрипит. Как он хватает ртом воздух. Как он пытается что-то сказать.

Я лежала на спине и смотрела в темноту. Нож всё ещё был в моей руке. Я чувствовала, как по нему течёт что-то тёплое. Липкое. Я знала, что это. Я знала.

Я села. Руки тряслись. Всё тело тряслось. Я посмотрела на нож. На лезвии была кровь. Тёмная, густая. В темноте она казалась чёрной.

Вор лежал в двух шагах от меня. Он держался за бок. Я видела, как между его пальцами сочится кровь. Много крови. Слишком много.

Он смотрел на меня. Его глаза были широко раскрыты. Он не кричал. Может быть, не мог. Может быть, боялся. Может быть, не хотел, чтобы кто-то пришёл.

Я смотрела на него. И чувствовала... что?

Я не знала. Это было странное чувство. Не страх. Не злость. Не радость. Что-то другое. Тошнота. И пустота. Как будто я сделала что-то, чего никогда не смогу исправить. Как будто я переступила черту, о которой даже не знала.

Я причинила ударила ножом. Я. Эшли. Девочка, которая всегда была слабой. Я причинила боль другому человеку. И он лежал сейчас и смотрел на меня, и я не знала, что делать.

Он хрипел. Кровь шла сильнее. Я видела, как он слабеет. Как его руки опускаются. Как он закрывает глаза.

Он умрёт. Если я ничего не сделаю. Он умрёт здесь. На рынке. У прилавка Марта. И я буду виновата.

Я встала. Ноги дрожали. Я подошла к нему. Присела. Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде был страх. И что-то ещё. Может быть, удивление. Может быть, мольба.

— Не двигайся, — сказала я. Голос был хриплым. Чужим. — Я не буду тебя убивать.

Он не ответил. Только смотрел.

Я разорвала его рубаху. Рана была глубокой. Нож вошёл между рёбер. Не в сердце. Но близко. Кровь шла сильно. Я знала, что надо делать. Видела, как это делают. Видела, как Март перевязывал порезы. Видела, как в деревне лечили раны.

Я схватила свой тулуп. Разорвала его. На полосы. Сложила. Прижала к ране. Он вскрикнул. Дёрнулся. Я навалилась на него. Прижала сильнее.

— Терпи, — сказала я. — Терпи.

Он терпел. Сжал зубы. Смотрел на меня. И я видела, как в его глазах страх сменяется чем-то другим. Может быть, недоверием. Может быть, пониманием. Может быть, благодарностью.

Я держала его. Прижимала тряпку к ране. Кровь пропитывала ткань. Я меняла полосы. Снова и снова. Пока кровь не начала густеть. Пока не перестала пульсировать. Пока он не закрыл глаза и не задышал ровнее.

Тогда я встала. Нашла верёвку. Связала ему руки. Он не сопротивлялся. Он был слишком слаб. Слишком бледен. Слишком близок к смерти.

Я посмотрела на него. На связанные руки. На перевязанную рану. На бледное лицо. Он был жив. Пока жив.

И тогда я побежала.

Я не знала, где находится стража. Не знала, куда бежать. Но я знала, что не могу остаться здесь. Не могу сидеть рядом с ним до утра. Не могу ждать, когда он очнётся. Не могу решать, что с ним делать.

Я выбежала с рынка. Ноги несли меня по тёмным улицам. Я не знала, куда бегу. Просто бежала. Мимо закрытых лавок, мимо спящих домов, мимо тёмных переулков. Сердце колотилось. В горле пересохло. Я не чувствовала холода. Не чувствовала усталости. Только страх. И что-то ещё. Что-то, что гнало меня вперёд.

Я увидела факелы. Двое стражников стояли на углу улицы. В кожаных доспехах, с копьями. Они о чём-то переговаривались. Смеялись. Я бросилась к ним.

— Помогите! — крикнула я. Голос сорвался. — Там вор! На рынке! Я его связала!

Стражники замолчали. Посмотрели на меня. Один из них — тот, что повыше, — шагнул вперёд.

— Чего орёшь? — спросил он. — Какой вор?

— На рынке, — сказала я, задыхаясь. — У прилавка с рыбой. Он напал на меня. Я его... я его ранила. И связала. Он там. Лежит.

Стражники переглянулись.

— Ранила? — переспросил второй. — Ты? Малой, ты чего?

— Ножом, — сказала я. — У меня нож. Он напал. Я защищалась.

Они смотрели на меня. Долго. Потом тот, что повыше, вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Веди.

Мы пошли обратно. Я впереди, стражники за мной. Я шла быстро, почти бежала. Я боялась, что он очнулся. Что он ушёл. Что его уже нет.

Но он был там. Лежал у прилавка. Связанный. С перевязанным боком. Бледный. Без сознания. Или спал. Я не знала.

Стражники подошли. Один из них присел. Осмотрел его. Потом посмотрел на меня.

— Ты его так? — спросил он. — Ножом?

— Да... — сказала я.

Стражник хмыкнул. Посмотрел на нож в моей руке. На кровь на лезвии. На кровь на моём тулупе. На моё лицо. Бледное. Перепачканное.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём с нами. Расскажешь всё начальнику.

Я кивнула. Я не знала, что будет дальше. Не знала, поверят ли мне. Не знала, не обвинят ли меня. Но я знала, что сделала то, что должна была.

Я не убила его. Я сдала его страже. Пусть они решают. Пусть судят. Пусть делают что хотят. Я сделала свой выбор. Не милосердие. Не жестокость. Просто выбор. Тот, который я могла сделать.

Я шла за стражниками. Нож всё ещё был в моей руке.

После стражи

Стражники привели меня в караулку.

Это было низкое каменное здание у городской стены. Внутри пахло сыростью, дымом и немытыми телами. На стенах висели факелы, и их свет выхватывал из темноты грубый стол, несколько табуретов и железную клетку в углу. В клетке никого не было. Пока.

Начальник стражи — немолодой мужчина с седыми висками и усталыми глазами — сидел за столом. Перед ним лежала раскрытая книга. Он что-то писал. Медленно, как Март. Пером. Когда мы вошли, он поднял голову.

— Что там? — спросил он.

— Вор, — сказал стражник, который меня вёл. — На рынке взяли. Малой говорит, что это он его.

Начальник посмотрел на меня. Долго. Потом на вора, которого двое стражников держали за плечи. Тот всё ещё был бледным. Но глаза открыл. Смотрел на меня. Молча.

— Рассказывай, — сказал начальник.

Я рассказала. Всё. Как спала за прилавком. Как услышала шорох. Как вор напал. Как я ударила ножом. Как перевязала рану. Как связала его. Как побежала за стражей.

Начальник слушал. Не перебивал. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня.

— Нож, — сказал он. — Покажи.

Я достала нож. Положила на стол. Кровь на лезвии уже запеклась. Тёмная, почти чёрная.

Начальник взял нож. Осмотрел. Повертел в руках. Потом положил обратно.

— Чей это? — спросил он.

— Мой, — сказала я.

— Где взял?

— Нашёл. По дороге в город.

Начальник прищурился.

— В форте Рейвен?

Я кивнула.

Он помолчал. Потом посмотрел на вора.

— А ты что скажешь? — спросил он.

Вор молчал. Смотрел в пол. Потом сказал хрипло:

— Я есть хотел. Денег нет. Работы нет. Я не хотел его убивать. Просто... просто хотел взять что-нибудь. А он... — он кивнул на меня. — Он спал. Я думал, он не проснётся.

Начальник вздохнул. Посмотрел на меня. Потом на вора. Потом снова на меня.

— Ладно, — сказал он. — Вор — в клетку. Утром разберёмся. А ты, — он посмотрел на меня, — иди. Спасибо, что сообщил. Если бы каждый так делал, может, в городе было бы меньше воров.

Я кивнула. Забрала нож. Убрала в ножны. Повернулась и пошла к двери.

— Эй, малой, — окликнул меня начальник.

Я обернулась.

— Ты его перевязал, — сказал он. — Зачем?

Я посмотрела на него. На его усталое лицо. На его глаза, которые видели слишком много.

— Не знаю, — сказала я честно. — Просто не смог оставить его умирать.

Начальник кивнул. Медленно. Как будто понял что-то. Или вспомнил.

— Иди, — сказал он. — Утром придёшь. Расскажешь ещё раз. Для записи.

Я вышла из караулки. Ночь всё ещё была тёмной. Но небо на востоке уже начинало сереть. Скоро утро.

Я пошла обратно на рынок. Ноги гудели. Спина ныла. Голова кружилась. Но я шла. Потому что знала, что Март будет ждать. И потому что не знала, куда ещё идти.

---

Март уже проснулся. Он сидел за прилавком и что-то писал в своей книге. Когда я подошла, он поднял голову. Посмотрел на меня. На моё лицо. На мою одежду. На кровь на тулупе. И молчал.

— Что случилось? — спросил он наконец.

Я рассказала. Коротко. Он слушал. Не перебивал. Когда я закончила, он закрыл книгу. Положил перо. Посмотрел на меня.

Март помолчал. Потом вздохнул.

— Ты странный малой, Эш, — сказал он. — Ударил ножом, перевязал рану, связал, сдал страже. Кто так делает?

Я не ответила.

— Ладно, — сказал Март. — Садись. Работать будем. У нас сегодня много рыбы. Надо пересчитать. И записать. И не отвлекаться.

Я села за прилавок. Взяла книгу. Перо. Обмакнула в чернильницу. И начала считать.

Рыба была разной. Крупная, мелкая, сушёная, вяленая. Я пересчитывала связки. Записывала цифры. Проверяла. Снова и снова. Пока не убедилась, что всё сходится.

Март сидел рядом. Молчал. Иногда хмыкал. Иногда что-то бормотал себе под нос. Но не мешал.

Когда солнце поднялось выше, он встал.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— В караулку. Ты сказал, что тебе утром туда.

Я кивнула. Встала. Отложила перо. Пошла за ним.

В караулке было людно. Начальник стражи сидел за столом. Перед ним стоял вор. Уже без верёвок. Но всё ещё бледный. И рядом с ним — женщина. Худая, усталая, в старом платье. Она плакала.

— Это его мать, — сказал начальник, кивнув на женщину. — Пришла. Говорит, он не вор. Говорит, он просто есть хотел. Говорит, у них дома ещё трое детей. Мал мала меньше.

Он посмотрел на меня.

— Ты его ударил. Ты его связал. Ты его сдал. Что скажешь?

Я посмотрела на вора. На его мать. На начальника. На Марта, который стоял рядом и молчал.

Я не знала, что сказать. Я не знала, что правильно. Я не знала, что будет лучше.

Я знала только одно. Я не хотела, чтобы он умер. И не хотела, чтобы он снова напал на кого-то. И не хотела, чтобы его мать плакала. И не хотела, чтобы его братья и сёстры голодали.

— Я не знаю, — сказала я честно. — не мне судить. Просто пускай больше не ворует.

Начальник смотрел на меня. Долго. Потом вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Я не буду его сажать. Но пусть отработает. Месяц на городских работах. Чистить канавы. Убирать мусор. И чтобы я его больше не видел на рынке. Понял?

Вор кивнул. Быстро. Несколько раз.

Мать заплакала сильнее. Но уже не от горя. От облегчения.

Я вышла из караулки. Март шёл рядом. Молчал. Потом сказал:

— Ты странный, Эш. Но правильный

Я не ответила. Я не знала, правильная ли я.

Мы пошли обратно на рынок. Солнце уже поднялось. Рынок просыпался. Люди шли по делам. Где-то кричал торговец. Где-то лаяла собака. Где-то смеялся ребёнок.

Глава 7. Новая внешность

Прошёл месяц.

Я не заметила, как он пролетел. Дни были похожи один на другой: подъём до рассвета, пересчёт рыбы, запись в книге, проверка, снова пересчёт. Март оказался человеком привычки. Он вставал с первыми лучами солнца, открывал прилавок, раскладывал товар. И ждал меня. Каждое утро. Как будто не сомневался, что я приду.

Утро после ночного вора началось с того, что Март вручил мне свёрток.

— Держи, — сказал он. — Это тебе.

Я развернула. Внутри была рубаха. Не новая, но чистая. Из плотной ткани, без дыр, без пятен. И штаны. Тоже чистые. Тёмные, крепкие, без прорех на коленях.

Я уставилась на них. Потом на Марта.

— Зачем? — спросила я.

— Затем, что ты работаешь, — сказал он. — А не попрошайничаешь. Работник должен выглядеть как работник. А не как пугало с рынка.

Я взяла рубаху. Ткань была мягкой. Не такой, как моя старая, застиранная до дыр. Пахла мылом. Настоящим мылом, а не рыбьей чешуёй.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — Март махнул рукой. — И это ещё не всё. — Он полез под прилавок. Достал кожаный ремень. Простой, но крепкий. С пряжкой. — Нож твой где?

Я достала нож. Он был всё ещё в старых ножнах. Потрёпанных, с выжженным знаком. Март взял нож. Посмотрел на него. Потом на меня.

— Хороший клинок, — сказал он. — Старый. Но хороший. Где взял?

— Нашёл — сказала я. — на дороге.

Март кивнул. Не спросил больше. Просто прицепил ножны к ремню. Протянул мне.

— Носи на поясе, — сказал он. — Не под тулупом. Пусть видят. Мальчишка с ножом — это одно. Мальчишка без ножа — совсем другое. Понял?

Я кивнула. Взяла ремень. Надела. Затянула пряжку. Нож висел на бедре. Тяжёлый. Холодный. Мой.

— Теперь ты выглядишь как человек, — сказал Март.

---

Первые дни я только считала и записывала. Март стоял рядом, смотрел, проверял за мной. Иногда хмыкал. Иногда что-то бормотал себе под нос. Но не мешал.

Потом он начал доверять мне больше.

Сначала — встречать покупателей. Простых. Тех, кто брал одну-две связки. Тех, кто не торговался. Март садился на табурет в глубине прилавка и смотрел. А я стояла у прилавка. И продавала.

Это было странно. Люди подходили, смотрели на рыбу. Спрашивали цену. Я называла. Они платили. Я брала монеты. Считала сдачу. Отдавала. Всё просто. Но у меня тряслись руки. Каждый раз. Потому что я боялась ошибиться. Обсчитаться. Или взять фальшивую монету. Или не так посмотреть. Или не то сказать.

Март потом проверял. Пересчитывал. Смотрел на монеты. И если всё сходилось — кивал. Молча. Но кивал.

Однажды я обсчиталась. На один медяк. Отдала покупателю лишнее. Март заметил. Не сразу. Вечером, когда пересчитывал выручку.

— Здесь не сходится, — сказал он. — Один медяк. Ты отдал лишний.

Я замерла. В горле пересохло.

— Простите, — сказала я. — Я не заметила.

Март посмотрел на меня. Долго. Потом вздохнул.

— В следующий раз смотри внимательнее, — сказал он. — Медяк — это не много. Но если ты будешь ошибаться каждый день, это станет привычкой. А привычка — это плохо. Понял?

Я кивнула.

— Понял.

— И ещё, — сказал Март. — Не бойся. Когда ты боишься, ты делаешь ошибки. Когда ты спокоен — ты видишь. Так что не бойся. Просто смотри. И считай.

Я кивнула снова. И в следующий раз не обсчиталась. И в следующий тоже. И в следующий.

Постепенно Март начал доверять мне всё больше. Уже не только мелких покупателей. Уже и тех, кто брал по десять, по двадцать связок. Уже и тех, кто торговался. Уже и тех, кто пытался обмануть. Я научилась видеть обман. Научилась не верить на слово. Научилась пересчитывать за покупателем. И за продавцом. И за собой.

Март перестал стоять у меня над душой. Он сидел в глубине прилавка и писал в своей книге. Или просто смотрел на рынок. Или дремал. Он доверял мне. И это было странное чувство. Новое. Не такое, как в деревне. Там мне не доверяли. Там меня считали бесполезной. А здесь... здесь я была нужна.

А ещё Март учил меня читать.

Это началось случайно. Я пересчитывала рыбу и записывала цифры. Он стоял рядом. Смотрел. Потом сказал:

— Ты цифры хорошо пишешь. А буквы?

Я замялась.

— Буквы — плохо, — сказала я. — Я только некоторые знаю.

— Какие?

Я назвала. Март кивнул.

— Мало, — сказал он. — Но это ничего. Научишься.

Он взял чистый лист. Обмакнул перо. Написал что-то. Потом повернул лист ко мне.

— Это буква «А», — сказал он. Выводя какие-то закорючки.

Я взяла перо. Оно было тяжёлым. Чернила расплывались. Буква получилась кривой. Но Март кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь «Б».

С тех пор это стало ритуалом. Каждый вечер, когда рынок закрывался и мы убирали товар, Март садился рядом со мной. И учил меня буквам. Медленно. По одной. По две. По три. Я писала их на клочках бумаги. Криво, косо, с кляксами. Но писала.

Иногда я путалась. Забывала. Злилась на себя. Март не злился. Он просто повторял. Снова и снова. Пока я не запоминала.

— Читать — это важно, — сказал он однажды. — Ты можешь считать, и это хорошо. Но если ты умеешь читать, ты можешь узнать больше. Прочитать книгу. Письмо. Указ. Или накладную. Или чужой счёт. И понять, не обманывают ли тебя. Это оружие. Не хуже ножа. А может, и лучше.

Я запоминала. Буквы. Слоги. Слова. Медленно. Но запоминала. И через месяц я могла прочитать вывеску. Или название товара. Или короткую записку. Это было мало. Но это было больше, чем ничего. Больше, чем я умела раньше.

---

Я посмотрела на себя в ведро с водой.

Впервые за долгое время. Просто остановилась, наклонилась над ведром, которое стояло у прилавка, и посмотрела. Вода была мутной, но достаточно, чтобы увидеть отражение.

Я не сразу узнала себя.

Волосы отросли. Не сильно — до ушей, может, чуть ниже. Светлые, почти белые, они торчали в разные стороны, как солома. Я пыталась пригладить их рукой, но они не слушались. Март говорил, что так даже лучше. «Мальчишка с взъерошенными волосами — это нормально». Я не знала, правда ли это. Но не спорила.

Лицо изменилось. Оно всё ещё было худым, но уже не таким измождённым. Щёки не впадали так сильно, как в первые дни. Глаза не казались такими огромными на исхудавшем лице. Может быть, потому что я ела каждый день. Может быть, потому что спала под крышей. Может быть, потому что перестала бояться, что меня убьют во сне.

---

В первый месяц у Марта я упала в обморок. Прямо за прилавком. Я пересчитывала рыбу, и вдруг голова закружилась. Стены поплыли. Я схватилась за прилавок, но руки не слушались. И я осела на пол. Март подбежал. Схватил меня за плечи. Что-то говорил. Я не слышала. В ушах звенело. Потом прошло. Я открыла глаза. Март стоял рядом. Смотрел на меня. В его глазах был страх. Или что-то другое. Я не знала.

— Ты чего? — спросил он. — Заболел?

— Нет, — сказала я. — Просто... голова закружилась.

— Это не просто, — сказал Март. — Ты белый, как мел. Дышишь тяжело. Это что, давно у тебя?

— С детства, — сказала я.

Март помолчал. Потом помог мне встать. Усадил на табурет. Принёс воды.

— Пей, — сказал он. — И не вставай, пока не пройдёт.

Я выпила. Медленно. Маленькими глотками. Голова всё ещё кружилась. Но уже меньше.

— У меня сестра была такая, — сказал Март тихо. — Тоже слабая. Бледная. Чуть что — в обморок. Прожила недолго. — Он помолчал. — Но она не работала. Лежала в постели. А ты... ты работаешь. И не жалуешься. Это хорошо. Но ты должна отдыхать. Когда чувствуешь, что силы кончаются — садись. Не жди, пока упадёшь. Понял?

Я кивнула.

— Понял.

С тех пор Март следил за мной. Незаметно. Он не говорил: «Отдохни». Он просто говорил: «Иди пересчитай вон тот ящик. Там можно сидеть». Или: «Принеси мне кружку воды. Только не спеши». Или: «Ты сегодня много работал. Иди, посиди за прилавком. Я сам всё уберу». ---

Кожа на руках огрубела. Не так, как в деревне, где я пыталась таскать мешки и колоть дрова. По-другому. От перьевой ручки. От чернил, которые въедались в пальцы и не смывались. От верёвок, которыми я перевязывала мешки. От ножа, который я теперь носила на поясе. Руки стали крепче. Не сильнее. Но крепче. Как будто они нашли своё дело.

Одежда была новой. Не новой, конечно, но чистой. Март купил мне рубаху из плотной ткани — тёмно-серую, почти чёрную. Она была мне великовата, но это было даже хорошо. Свободная рубаха скрывала то, что под ней. И штаны. Тёмные, крепкие, без прорех. Они были мне впору. И ремень. Кожаный, с пряжкой. На нём висел нож. В ножнах. Слева. Чтобы можно было достать правой рукой.

Я больше не прятала нож под тулупом. Март сказал, что так надо. Чтобы видели. Чтобы знали. Мальчишка с ножом — это не добыча. Это кто-то, кто может дать сдачи.

Тулуп я всё ещё носила. Старый, отцовский, слишком большой. Но теперь он был не единственной моей одеждой. Я могла снять его. Могла повесить на гвоздь. Могла надеть рубаху и чувствовать себя... не голой. Не беззащитной. Просто мальчишкой в рубахе.

Я смотрела на своё отражение в ведре. На мальчишку с короткими светлыми волосами, в тёмной рубахе, с ножом на поясе. Он не был красивым из-за впалых щек и худобы. Не был сильным. Не был внушительным. Но он был.

Иногда, когда работы было мало, я ходила к начальнику стражи.

Его звали Бран. Он был немолодым, усталым, с седыми висками и глазами, которые видели слишком много. Но он не прогонял меня. Наоборот. Когда я приходила, он кивал на табурет у стола. И я садилась. И мы молчали. Или говорили. О разном. О рынке. О ворах. О погоде. О том, что творится в городе.

Однажды он спросил:

— Ты откуда, Эш?

Я замялась. На секунду. Но ответ пришёл сам собой.

— Из деревни.

— Почему ушёл?

Я посмотрела на него. На его усталое лицо. На его глаза, которые не осуждали. Просто ждали.

— Это... тяжело объяснить. Хотели продать — замялась я. — За козу. И два мешка ржи...

Бран молчал. Долго. Потом кивнул.

— Понятно, — сказал он. — И что теперь?

— Теперь я работаю, — сказала я. — У Марта. Он говорит, что я справляюсь.

Бран хмыкнул.

— Справляешься, — повторил он. — Это хорошо.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу.

— Хочешь на стену? — спросил он.

Я замерла.

— На стену?

— На городскую. Сверху видно далеко. Иногда я хожу туда. Проверяю стражу. Смотрю, не идёт ли кто. Хочешь со мной?

Я кивнула. Быстро. Может быть, слишком быстро.

---

Стена была высокой.

Мы поднимались по узкой каменной лестнице. Ступени были стёртыми, скользкими от времени. Бран шёл впереди. Медленно. Тяжело. Но не останавливался. Я шла за ним. Ноги дрожали. Не от страха. От чего-то другого. От высоты. От того, что я никогда не была так высоко.

Наверху был ветер. Сильный, холодный. Он бил в лицо, трепал волосы, заставлял щуриться. Я стояла на стене и смотрела вниз.

Город был огромным. Больше, чем я думала. Улицы, дома, площади — всё это тянулось до самого горизонта. А за городом были поля. Серые, пустые. И дороги. Разбитые, кривые. И лес. Тёмный, густой. И небо. Серое, как всегда. Но отсюда оно казалось другим. Более далёким. Более огромным.

Я смотрела и не могла наглядеться.

— Красиво, — сказала я тихо.

Бран усмехнулся.

— Красиво, — повторил он. — А внизу — грязь, воры, голод. Красиво только сверху. Сверху всё кажется красивым. Потому что не видно, что внутри.

Я промолчала. Я знала, что он прав. Но всё равно смотрела. Потому что сверху было легче дышать. Потому что сверху я могла представить, что мир больше, чем рынок и караулка. Что где-то там есть другая жизнь. Другие люди. Другие возможности.

— Бран, — сказала я.

— М?

— А что там? — я махнула рукой в сторону горизонта. — За полями? За лесом?

Бран посмотрел туда. Долго. Потом сказал:

— Другие города. Другие страны. Война. Вейлгард. Всё, что ты слышал на дороге. Всё это там. Далеко. Но близко. Ближе, чем кажется.

Он помолчал. Потом добавил:

— И иногда мне кажется, что это всё придёт сюда. Рано или поздно. Война. Голод. Смерть. Как всегда. Как везде.

Я смотрела на горизонт. На серое небо. На тёмный лес. На дороги, которые уходили вдаль.

— А мы? — спросила я.

— А мы будем здесь, — сказал Бран. — На стене. И будем смотреть. И ждать. И делать то, что должны.

Он повернулся и пошёл обратно к лестнице.

— Пойдём, — сказал он. — Холодно.

Я пошла за ним. Но перед тем, как спуститься, обернулась. Посмотрела на горизонт ещё раз.