Дитя Мораны. Книга 1

Глава 1

Я, выряженная в странного вида ночную рубаху до колен с вышитыми по краям рукавов и ворота красными узорами, отчаянно тупила, скрючившись на краю лавки. Из противоположного угла на меня смотрел веник. Опустим пока тот факт, что угол был совсем мне не знаком, да и веник, обыкновенный предмет домашнего обихода, тоже… Но он же смотрел! Я бы даже сказала, сверлил меня бусинками черных глаз, глубоко посаженных в желтоватые прутики.

Я в начале, конечно, решила, что показалось или, может, это мусор какой-то прилип. Да и в конце концов, никто не отменял странных шутников, наклеивающих на все подряд пластиковые глаза, купленные за копейки на маркетплейсах. Даже уверенности какой-никакой набралась. Спустила голые ноги на грубый тканый половик. Хотела подойти, проверить. Стряхнуть глупость на пол или отковырять бусинки, насаженные на горячий пистолет.

Но все же запоздалая волна страха накатила, пробежалась холодными пальцами по позвоночнику, не позволяя пошевелиться, тошнотворный комок встал в горле, перекрывая дыхание. А все потому, что эти самые пластиковые на вид бусинки моргнули… То есть, может не моргнули, а просто исчезли на мгновение и снова появились. Или это все мне только кажется?

— Я не подписывалась на фильмы ужасов, — выдавила едва слышно. Как вдруг глаза в венике пропали вовсе. Мимолетная тень скользнула по деревянной стене у самого пола. Скрылась за высоким порогом.

Висящая вместо двери легкая кружевная занавеска колыхнулась от пронесшегося по избе теплого ветерка. Где-то за ней зазвенело, загрохотало, послышался дикий кошачий мяв. И на пороге, протискиваясь между косяком и шторкой, появился черный кот, перехвативший поперек жирную крысу.

Я не в вакууме росла и каких только животных не видела, и такие же крысы красовались на витрине зоомагазина через дорогу от родной “новостройки”, и игуаны экзотические с выставками в город к нам наведывались и милые волнистые попугайчики ютились у соседки ввосьмером в клетке едва ли на полметра высотой, но вид, представший моим глазам, оказался чересчур тошнотворным. Я и вовсе испугалась. Живая еще крыса трепыхалась, зажатая в тисках кошачьей пасти.

А потом запоздало, что странно для меня, пришла еще одна мысль. “Так, может, это она смотрела на меня из-за веника?..” Еще одна волна холодного пота пробежалась по спине. Перед внутренним взором прокатился незамысловатый видеоряд, состоящий из всяких истории о том, что крысы могут нападать на людей. И “привет” уколам в живот, антибиотикам и бесконечным больничным коридорам.

Я похолодела в очередной раз. Все происходило удивительно быстро, информации поступало очень много, а обработать ее мой мозг почему-то в полном объеме не мог. Некая заторможенность чувствовалась в теле с сознании. Сейчас только до меня начала доходить странность ситуации. И основная ее деталь. Я нахожусь в какой-то незнакомой избе!

Пока я открывала для себя новые обстоятельства, жизнь вокруг шла своим, мне неведомым чередом. Кот неспешно, словно красуясь, проплыл (иначе и не скажешь) мимо меня и выложил добычу у другой пустующей лавки, вплотную придвинутой к печи. Крыса продолжила судорожно колыхаться, но кот взглянул на нее прищуренным янтарным глазом и истерзанная животинка совсем перестала подавать признаки жизни. Будто даже передние лапки на груди сложила… Или это очередное “показалось”?

— Ты, наверное, полагала, что я буду изводить ее? — кот, повернув морду ко мне, стал непринужденно вылизываться.

Я осеклась. Да, животных я видала разных, но вот говорящий кот... На экране телевизора, пожалуйста, но в жизни? Тут до меня медленно стала доходить простая мысль — я сплю. Это все мне просто сниться. Но видения, хоть и немного пугали, все же интриговали.

— Ты юродивая или речь отнялась? — подождав несколько секунд, вновь обратился ко мне кот, косясь желтым глазом. С его точки зрения (да и с моей тоже) я, наверное, выглядела странно. Растрепанные светлые волосы, задравшаяся ночная рубаха, и по лицу, кажется, что-то неспешно стекало.

Я провела ладонью по щеке увидела на пальцах кровь. Боли совсем не почувствовала, но в целом во сне ее и не должно быть, ведь так?

— Говорящая я… — вздохнула, с большим интересом вглядываясь в отросшие ногти на руках. Я всегда стригла их аккуратно, под корень, а сверху только покрывала прозрачным лаком, чтоб добавить естественного блеска.

— Ох-х-х, — подобно столетнему старцу выдохнуло животное. — Говорящий тут я, а ты должна быть разговаривающей. Чего молчишь, будто ундина на нересте? Кто ты? Откуда родом? Как умерла?

— У-мер-ла? — по слогам проговорила я, поднимая глаза на кота, который по-человечески, свесив лапки, уселся на один из табуретов у стола.

— Эге, у нас тут по-другому не оказываются. Ты преставилась там, — кот неопределенно махнул передней лапой.

— Где?

— Что тут невразумительного? Как с вами сложно! – закатил глаза говорящий кот. — Почему непременно надобно было к нам пожаловать? Отчего не к кикиморам в их район? К упырям тоже недурно. Жили тихо, не горевали, бед не знали, мертвецов уж почитай сотни лет не привечали. И тут ты! Живо, имя, отчество, фамилию мне полностью, день рождения и кончины. Адрес по прописке!

Животное подскочило на задние лапы, табурет под ним слегка пошатнулся, но устоял. Из ниоткуда в кошачьих лапках появился пожелтевший пергамент и перо. Но что-то явно пошло не по плану, кот стал растерянно озираться, при этом продолжил свою сварливую тираду.

— Я, признаться, уразумел, что мыслишь ты не шибко споро, — он выразительно потыкал себя кончиком пера по лбу, затравленный взгляд его шнырял по всем шкафчикам, метался от одного к другому, даже по потолку прошелся, вглядываясь в развешенные плотными рядами пучки разных трав, — но мне надо срочно тебя оформлять. Служба у нас такая. О-фор-млять!

— Ничего я не скажу, — наконец собралась с мыслями я. — Может тебе еще пароль от Госуслуг и три цифры на обороте карты продиктовать?!

Я засуетилась в поисках телефона. Но ни на лавке, ни под ней его не нашла. Пристально оглядела избу и увидела родной до боли прямоугольник на столе. Он лежал прямо поверх вышитой белоснежной скатерти. Я подскочила, но ноги подвели, мозжечок не справился с нагрузкой, в глазах потемнело. В целом полный отказ всех систем.

Не знаю через сколько снова открыла глаза, но нашла себя на той же лавке. Спина уже разболелась от лежания на этом твердом и чересчур ортопедическом… На голове проступала огромная болючая шишка. А терпение подходило к концу.

— Так и будешь падать, — заявил все тот же кот, который почему-то все еще имел наглость говорить.

— Почему? — не вставая, спросила я.

— Потому что я тебя еще не оформил. К тому же, ты тяжелая, нелегко знаешь лапами тебя на скамью поднимать.

— И как ты меня оформлять собрался? Как алкаша в СИЗО? — упрямо уточнила я, сознательно пропуская тираду про вес, еще и руки на груди сложила в знак протеста. Зря я это сделала, конечно, лежать на лавке сразу стало экстремальнее. Но, напрягшись изо всех сил, я продолжила демонстрировать “бабкин характер”, как любили говорить мои приемные родители. В это время кот тоже продолжал бухтеть себе под нос, рыская по полкам в поисках чего-то.

— И чего ты ворчишь? — исхитрившись не потерять баланс, спросила я, повернув при этом голову на бок.

— Да чернила сыскать не могу, заговоренные.

— Возьми обычные и заговори, ты же говорящий, — легкомысленно предложила я, даже усмехнулась от такой игры слов.

Кот в своих поисках уже успел взгромоздиться на буфет и вытянувшись струнку шарил передними лапками по его самой верхней полке, но после моих слов в недоумении замер, лапки опустились, да и в стати он поубавил, чуть ссутулившись. Под шерстью заметно выпятился кругленький наетый животик. А морда у него стала… про такое моя мама с сюсюканьем говорила “приуморительный экземпляр”.

— Юродивая, — с сильной обидой в голосе проговорил кот, кивая со знанием дела каким-то мыслям, пронесшимся в мохнатой голове. А потом с обреченным видом тяжко перепрыгнул на стол.

— А ты вообще крыс помойных ешь, — буркнула я, отворачиваясь к стене. Но лавка не одобрила этот тактический уход. Она пошатнулась. Стала заваливаться на бок, я, естественно, вместе с ней. Мгновение, и я в том же “упрямом” положении уже на полу. А из-за скамьи выглядывает нечто с теми самыми пластиковыми черными бусинками глаз.

Я визжала так в последний раз еще в начальной школе, когда во время урока отпросилась в туалет и обнаружила лягушку в раковине. Уже много позже я вспоминала этот эпизод и недоумевала, потому что отчетливо помнила в тот момент за окном ноябрьские снега.

Кучерявый же комок с ладонь размером в очередной раз мигнул блеснувшими глазками и тенью смылся по стене прочь.

— Ты шо вопишь? — кот вскочил на столе в боевую позу и взъерошил шерсть. В наглых же глазах читался безотчетный страх.

— Там колобок мохнатый!!! — крикнула я и стала отползать от лавки, которая повинуясь чьей-то неведомой силе сначала взмыла в воздух, а потом встала на место.

— Стой! — только и успел рявкнуть кот, как я опять отключилась. — Я же тебе сказал, я тебя еще не оформил.

— Да куда? — обреченно уточнила, не надеясь на ответ. Перед глазами по-прежнему кружили мушки от череды ударов и падений.

— В список навьих мертвяков, — все же сказали мне, но голос был иным. Женским, или скорее старушечьим, надтреснутым.

Я приподнялась на локтях. Урок усвоен, до этого загадочного “оформления” я могу нормально себя чувствовать только в определенном радиусе от лавки. Но, как показал опыт предыдущих разов, сидеть на ней я могу спокойно.

— Похоже, сейчас самое время помолчать, — авторитетно заявил кот, вылизываясь, хотя я даже не пыталась перебить старушку. В мою туго соображающую голову стали забредать сомнения, что я все-таки сплю. Шишка на голове саднила пульсирующей болью на коже, а плечо, которое я ударила пока падала, в просторном вырезе сорочки наливалось отчетливой синевой, вместе с которой тоже приходила ноющая боль. А растертая по ладоням кровь с лица не давала покоя до сих пор.

— Не обращай внимания, дорогуша, Василий у нас еще молодой да ранний, ты первая неживая на его памяти, попавшая к нам на участок, вот он и ерепенится, — ехидно проговорила бабушка, косясь на кота.

Выглядела старушка смутно знакомо. Крючковатый нос, золотой зуб торчащий в сторону, горб. Расшитый сарафан, рубаха, платочек, повязанный под острым подбородком. Я подозрительно на нее сощурилась.

— Не сверли меня очами, Баб Яга — я. Если хочешь, то да. Прям из ваших сказок и легенд. Та самая берегиня и ведунья, — кивала головой старушка вслед не заданным вслух вопросам.

— А как?..

— Так ведь не токма вы к нам валитесь, и мы к вам дорожки ведаем, — подмигнула Яга удивительно чистым и ясным для почтенного возраста правым глазом. Второй же, левый, наоборот, будто рыбий, сплошь был затянут мутной пленкой. — Назад что ли хочешь, милая? — резко погрустнела Яга, будто читая мои мысли. — Та у тя и не получиться.

— Почему? — успела спросить я, когда бабка сухонькой ладонью толкнула меня в плечо, мягко прося прилечь обратно.

— Не вижу, не ведаю. Нет те дороги ни в Правь, ни в Явь. Токма здесь будешь, значиться, у нас. А к нам як добралась? Тож не ведаю. Пустое все у тя, бесполезное что ли? Зовут-то як?

Я замерла. На обычный, казалось, вопрос товарищ память виновато пожимал плечами. Я лихорадочно стала вспоминать. Мама, папа, пес Чарли, школа, выпускной, день рождения, все размытое и ничего конкретного, лица у всех будто ластиком стерли. Я напряглась.Как можно забыть собственное имя?

— Меня зовут… — стала повторять одно и тоже, в надежде что, хоть тело вспомнит, как я отзывалась раньше. Но и тут оказалось глухо. По ощущениям целую вечность я пыталась выудить из головы хоть что-то, но все попытки оказались тщетными. Яга пристально смотрела мне в глаза, а потом покачала головой.

— Не зна-а-аешь, — вздохнула сочувственно старушка.

— Как не знаю? Не может быть. Я, наверное, просто не помню! — от бессилия у меня затряслись руки. Я судорожно вцепилась в рубашку, будто пытаясь насильно вытащить то самое свое “Я”.

— Василий, пиши Дарьяна, — еле слышно проговорила Яга, в уголке чистого глаза стала копиться влага.

— Но как? Это же… — кот замер над уже разложенным на столе давешним пергаментом. Перо дрогнуло в лапке, оставляя на белоснежной скатерти большую красно-коричневую кляксу. Животное очень по-человечески ойкнуло, зажимая свободной лапкой пасть.

Яга сразу перестала разводить непонятные мне сентиментальности и чуть нахмурилась, и тут же из угла, подобно маленькому роботу пылесосу, выскочил знакомый мне мохнатый колобок. Он заскочил на стол и стал чего-то там тереться.

— Да кто это такой?!

— Домовой. Вас что, Василий еще не познакомил?

— Познакомишь их тут, этот прячется по углам, эта же из круга охранного норовит ускользнуть.

— Василий, вот на кой ты мне говорящий да бестолковый этакой нужон?

— А я что? Она сама говорить отказывалась! Я же вопрошал как зовут, откуда родом.

— Мог не спрашивать, все равно круг без меня не сдюжишь снять. Объяснил бы девочке, где она, да как. Чай, не на допрос Дарюшка попала.

Кот обиженно задрал нос. Отвернулся. Я в очередной раз замерла. Эта “Дарюшка” отозвалось во мне чем-то теплым, приятным, хоть и я не могла сказать, что именно так звали меня раньше.

— Полежи еще, милая. Ты и головой ударилась из-за этого прохиндея. Принесу мазь. — Яга подняла вверх когтистый палец, — На ромашке и арнике, сама летом варила-крутила. Враз полегчает.

Старушка скрылась. А “прохиндей” с видом оскорбленной невинности посмотрел ей вслед. Потом встал на задние лапки и чего-то там завозился над столом. Домовой как раз закончил тереться об скатерть. Выпрямился (если так можно сказать про меховой шар), тоненько чихнул. Глазки-бусинки его вперились в Василия, как мне показалось, тоже осуждающе. И кот, в край разозлившись, поддал лапкой по пушистому меховому боку. Домовенок с тихими повизгиваниями скрылся в углу за веником.

— Ты погляди, деточка, какую я те одежду ладную откопала, в сундуке под чарами хранилась, новехонька, — Яга вернулась, неся на вытянутых руках платье. — Молодкой была, сама носила, да уж и некуда девать-то, а те уж в пору придется.

Я осмотрела предложенный наряд и с удивлением поняла, что мне нравиться. Далеко от привычных штанов и безразмерных кофт, но было в нем что-то этническое, в сарафане с подолом в пол и рубахе с длинными разлетающимися рукавами.

Я хотела было подняться, посмотреть поближе на наряд, но Яга еще не позволила. Принялась растирать раны и шишки пахучей мазью, от которой я расчихалась. Бабка шепнула пару слов, зуд в носу у меня прошел. Она мелко закивала и отправила Ваську за водой. Сама же завозилась с печью, вынимая из горячего ее нутра измазанный пеплом чугунок.

— Ты небось городская девчушка-то? — внезапно спросила Яга.

— Ну да, — ответила я и почему-то смутилась.

— Да ты не переживай, пообвыкнешься тут у нас, я гнать не стану, живи, помогай. У меня ж, старушки, просьбы махонькие. За домом хозяин следит, — она кивнула головой в темный угол за печью, где возился домовой. — За двором – Васька. А ты, стало быть, в ведовстве мне помогать станешь. Травки собирать будем, сушить на зиму, да местным, чем сможем подсобим. У кого коровка телиться, а кто и сам разродиться, — подмигнула мне Яга чистым глазом и разулыбалась.

— А я не умею… — неуверенно начала, но Яга перебила.

— Не умеешь – научим, не захочешь – неволить не станем, дорог в Нави, чай, больше, чем жителей.

— Нет-нет, вы не поняли, я, конечно, помогу, буду учиться, но все же объясните еще раз, где я оказалась? Мне до сих пор кажется, что это сон.

— Может и сон, Навь она ж вся така. Не всамделишная будто. Но ютимся тута веками и тысячелетиями. Царь у нас есть цельный и безраздельный – Чернобог. Правит мудро, да не хватает его везде, як без этого? Сынок евонный – Кащейкой кличут, колдунишка поганый, все мёртвых на цепи держит, уйти не позволяет, силу их ймет. Да что о нем, противном?

Я задумалась, в голову приходили разные статьи историков-литературоведов, которые утверждали, что Чернобог и Кащей по сути один персонаж и, если говорят о втором, то надо вспоминать о первом и наоборот.

— Верьте ему больше, — вновь прочла мои мысли старушка и разозлилась. — Говорю ж, паскудь эта мертвецов доит, силу тянет, и приходит в верхний мир. А там, что уж кому расскажет, то и запомнят.

— Зачем он так делает?

— Знамо дело, у нас тут все как в сказке вашей, и водяные с русалками, и шишиги с банниками, кого тока нетути. Всяка нечисть и нежить водиться, каку тока смогет человек уразуметь. А вот если он, энот человек, с самого начала мыслит, что миром загробным Кащей-прощелыга правит. Так и будет он под его силой, он ж верил в него, может и жертвы приносил.

— Ну это вы загнули, жертвы у нас давно не приносят, — задумчиво проговорила, но напоровшись на насмешливый взгляд старушки, осеклась.

— Не волнуйся, милая, ты у нас очутилась, значиться, под его чары не попадешь.

Как раз появился Васька, с трудом перетаскивая через порог большое деревянное ведро. Я не смогла на это смотреть и подскочила, в пару шагов оказалась возле надрывающегося кота, подхватила ведро, которое оказалось меньше обычного в несколько раз.

И только потом поняла, что не упала в обморок, как до этого. В недоумении посмотрела на кота, тот ответил мне такой же растерянной моськой. Взгляд на Ягу не добавил понимания. Ее дряблое лицо вытянулось, а в глазах заиграли зеленые искры.

— О-о-ой, — совсем уж по-стариковски вздохнула Яга, опускаясь на табурет и комкая в руках полотенце. — Чародейка, еще и не обученная. Ну что ж, Василий, год нам предстоит веселый. Умойся, Даришка, приоденься, да к столу добро пожаловать.

Я сделала как велели, но переодеваться при коте почему-то было очень неловко. Вроде животное, а ведь разумное, говорящее. Не справившись со смущением, попросила его отвернуться, а после разглаживая на теле зеленый сарафан, не могла наглядеться исходящим из него невидимым сиянием, которое словно узор покрывало его полы.

Я присела за стол и замерла перед чашей с мутным содержимым, явно тоже настоянном на травах.

— Испей, Даришка. Обычай у нас эдакий. Да и очухаться тебе подмогнет, голова-то совсем, чай, не варит, — проговорила Яга, подперев сухонькой рукой щеку.

Бабушка была права, по-прежнему соображалось туго. Но до меня все-таки дошло, что это все похоже на обряд из сказки, который то злая, то добрая бабка проводила с неким царевичем, часто просто Иваном. Но вместо “выпарила в баньке” лайт вариант с умыванием в ведре. Даже смешно стало, без году неделя в этом сказочном царстве, а уже пытаюсь делать вид, что все понимаю.

Подняла чашу и заранее сморщилась, предвкушая неприятный запах, вкус или того хуже соплеобразную консистенцию. Но мне повезло, напиток едва пах какими-то травами, на вкус был сладким и пился как чистая вода. Яга, наблюдавшая за моими кривляниями, усмехнулась.

Как вдруг в окно постучали. Снаружи, невесть на чем сидел ворон. Яга подскочила, засуетилась. Выбежала на улицу. Встревоженный Василий чутко поводил ушами, пытаясь расслышать хоть что-то.

— Что случилось? — не выдержала и спросила.

— Помолчи, видишь, беседу слушаю.

— Беседу? — повторила я, но задумалась. Почему, если этот кот умеет говорить, то и умной птице не уметь того же самого. Или наоборот, Яга разные языки животных знает. Эта мысль тоже заставила меня улыбнуться, но Василий мысли читать не умел и виду моему разозлился.

— Смеху тут маловато, посланник Чернобога не каждый день прилетает. Да еще с думами столь черными.

— Ты услышал, о чем они говорили?

— Да, но только самое начало про худые вести, Ядвига опосля полог наставила. Ничего не разобрать.

— Ядвига?

— Ну да, Ядвига Ягинишна, чему только в школах вас учат?

— Это у Бабы Яги матчество получается? Потому что силу по материнской линии получила?

— Воистину так, в их роду девочки только рождаются, и те ведуньи да чаровницы, завсегда безотцовщины. Вот и дочка Яги тоже… — кот спохватился, что наговорил лишнего и внезапно резко закончил, — чего допытываешься? Ступай да у нее самой спроси.

Я пропустила ворчливое замечание Василия. Зеленый отвар наконец прочистил мне сознание полностью. Вспомнились даже позабытые дела. Взглядом нашарила телефон, который заботливая Яга перед тем, как накрыла на стол, переложила в буфет.

В нем же есть всякие почты, мессенджеры, социальные сети в конце концов. Вряд ли в Нави стоят вышки земных сетевых операторов, но хоть что-то же должно открыться. Имя свое найду в конце концов.

Пластиковый прямоугольник смотрелся не естестественно в этом деревенско-ведьминском антураже. Не вязался со склянками на полках и резными ножками табуретов, с идеально белой печью и рядками неподписанных книг в кожаных переплетах с металлическими вставками, с оплавленными свечами и странноватыми глинянными статуэтками.

Все же, каким инородным он бы не был, телефон ожил и выдал мне странное время 01:45, хотя за окном явно был день, а индикатор батареи горел предупреждающим красным и показывал последний десяток процентов. Я судорожно, чувствуя близкую разгадку, попыталась разблокировать экран. Но набор цифр, казалось въевшийся в подкорку, сейчас я не смогла воспроизвести. Бестолкового тыкалась в кругляши, как слепой котенок.

Будто ища поддержки, посмотрела на Ваську, который с невозмутимым видом по-человечески доедал наваристый суп из глубокой выструганной из цельного дерева плошки, черпая его безразмерной ложкой, разрисованной под хохлому. В целом сказочный у него был видок, да и как только лезет в него столько, недавно же целую крысу умял? Я брезгливо дернулась. Кот же думал о чем-то своем и совсем не любопытствовал гаджетом, который никогда в жизни, может, и не видел. Или, пока я лежала в отключке, уже лазал в нем, ничего не понял и разочаровался?

Шестерни сознания вновь провернулись, и я вспомнила, что ставила в качестве пароля день и месяц рождения. Да, знаю, не безопасно, но в целом не так много у меня было добра, чтоб воровать, только сам телефон, но я его из рук не выпускала.

Очередной провал в памяти поверг в шок.

— Слушай, Василий, а вы, когда меня оформляли, в бумажке какую дату рождения написали?

— Яга наказала дату ейную записать, токмо годом иным. Это же во многом формальность, чтоб расспросить тебя, понять, в уме ты еще али в безмозглого мертвяка обратилась, которого изничтожать надобно. Ей самой тебя осматривать пришлось, ты ж ниче не помнишь.

— И что за дата? — ни на что не надеясь, спросила я.

— Знамо дело, тридцатое июня.

Попытала счастье в очередной раз. Может и не получиться, а других вариантов все равно нет, а так хоть буду знать, что дату рождения точно неправильно записали в этот их список Навьих мертвяков. И к моему облегчению или ужасу телефон разблокировался.

Я отшатнулась.

— Не может быть…

Но размышлять было некогда. Индикатор заряда жалобно показывал одинокую шестерку, а значит, у меня все меньше времени. Я зашла в приложение и обомлела. “Страница удалена или еще не создана” рядом с перекошенной сине-белой мордой. Зашла в другое приложение и мороз пробежал по коже “пользователя не существует”. В галерее были фотографии, но на всех меня будто вырезали в редакторе. Люди без лиц обнимают пустоту, а на тех, что были селфи вообще только фон.

У меня затряслись руки. Некогда навороченный смартфон выпал и углом ударился об пол. По экрану поползли мириады тонких трещин-паутинок. Как вдруг потемневший уже экран вновь заработал, хотя среди помех я не могла ничего разглядеть, а из динамиков лился невнятный шум, сквозь который я все же разобрала пару звуков.

— Сестр… омощь… апрашива… стры… щей… помогите!!! — вдруг отчетливо поверх разбитого экрана появилось лицо какой-то девушки непонятного возраста, ей могло быть как семнадцать, так и тридцать, она прижималась к стеклу, изо всех сил ударяя ладонями в него, а за спиной ее клубились морозные пары. По веснушчатому лицу текли слезы, которые замерзали в воздухе, оставляя на бледной коже красные полосы ожогов. Слов уже было не разобрать. Экран померк окончательно.

Я вскочила на ноги, первое, что пришло в голову, кто-то забрался ко мне в телефон, но потом подумалось, что это все лишь был случайно пойманный сигнал. Может здесь маги всякие так общаются.

Василий, как оказалось, тоже уже был тут как тут. Он замер, в позе его читался страх. Шерсть вздыбилась на загривке, а взгляд желтых глаз остеклянет. Зрачок в них почти исчез. Он будто потерял связь с настоящим.

— Она кличет нас, вопит, что ей больно! — неожиданно кот завалился на бок и стал перекатываться из стороны в сторону, истошно вереща и перемежая внятные слова таким воплем, словно его резали заживо. Он хватался за голову и начал даже рвать на себе шерсть когтями. Я пыталась его схватить, чтоб он не делал себе хуже, но он исцарапал и меня.

В избу влетела Яга. Она с костяным стуком бухнулась перед котом на колени, мертвой хваткой вцепилась в Ваську. Завела речитативом какую-то заунывную скороговорку, раскачиваясь из стороны в сторону, и спустя, казалось, вечность кота отпустило. Легкая морозная дымка вышла из его тела. Он забылся сном, хотя и-по прежнему тяжело дышал, периодически тихо постанывая по-кошачьи.

— Что тут у вас сталося? — Яга заглянула мне в глаза и поняла все без объяснений. Подхватила телефон с пола. Тут даже я заметила, что он покрылся морозными узорами. — Не тужи, Дарюш, я все улажу. То не твоя забота, не тебе об этом и кручиниться. Не тебе волосы со снятой головы оплакивать.

Яга засуетилась. В четыре руки мы с ней сноровисто вымазали кота толстым слоем той мази, которым недавно мне залечивала синяки бабка. А после я переложила его на печь. Сначала, признаться, даже побоялась это делать, потому что боялась сделать ему больно.

Яга покидала неведомые мне травы и еще что-то в большой мешок с завязками.

— Не позже як через парочку дней ворочусь. Домовой пока накормитъ-напоитъ, а ты – научайся! — бухнула на стол мне перед носом книжку толстенную. И спешно ушла. Только на пороге обернулась, сверкнули зеленые искры в испуганных глазах. Но больше ничего не сказала.

Я подскочила к окну, черная большая птица еще сидела на невысоком покосившемся плетне. Вдруг она посмотрела мне в глаза и шумно хлопнув крыльями скрылась за верхушками елей.

Домовой сноровисто похватал посуду и уже чистой взгромоздил ее обратно в один из бесконечных шкафов, а после потерялся в тенях и сам.

Я впервые осталась одна. Никто не следил за мной. Никто не ворчал над ухом. Приоткрыла обложку книги и, заприметив рябь из старорусских “ятей” и “еров”, закрыла ее обратно.

— Может я прогуляюсь вокруг? — спросила пустоту. Тишина была ответом. Я решительно вздохнула и встала.

Но на пороге, отодвинув занавеску, задумалась. А какая обувь у местных в моде? Наверное, лапти, но вроде, там еще их надо правильно завязывать, да и не на босу же ногу их натягивают. На тряпки какие-то, сколько не силилась не вспомнила, как они называются. Но те считались сродни нательному белью, странно в бабкиных закромах такое искать. Может, у домового спросить? А он вообще понимает что ему говорят? Может, Яга его как-то колдовски упрашивает, вон и Васька с ним беседы не заводил, или чувствует конкурента за внимание старушки и миску сметаны?

— Как сложно, блин, — возмутилась вслух. — Были же там какие-то черевички у царица Екатерины. Или нам не почину? Кроссовки бы сюда.

Вдруг за спиной в комнате что-то глухо стукнуло раз-другой. Я обернулась, готовясь к худшему, но увидела домового, который, сидя посреди пола, стучал по нему какой-то изогнутой палкой. Рядом лежала, чуть растекаясь в стороны, бесформенная белесая горка.

Маленький пушистый колобок пытался, похоже, привлечь мое внимание. Он выпростал тонкую, почти птичью трехпалую лапку из пушистого нутра и плавно подозвал меня, продолжая сверлить пустым взглядом. Я подчинилась. Домовой протянул палку, я взяла. И потом он вынул из ниоткуда еще пару палочек-ножек и стал ими дрыгать, указывая тонким когтистым пальцем на них.

— Ноги? — поняла я, что это крокодил по домовячьи. Малыш кивнул, вскочил на лапки и быстро пробежался сначала в одну сторону от меня, потом в другую, и показал на окно. — Обувь? На улице бегать? — предположила я и снова угадала. Домовой, как мне показалось, делая усердное выражение лица, стал показывать, что бьет палкой по кучке, при этом думает об этой самой обуви. Странная субстанция слегка конвульсивно дернулась и по ней пошли круги, похожие на бензиновые разводы на воде.

Я чуть отодвинулась. Казалось такой себе идеей бить палкой по странноватой кучке, вдруг еще взорвется, меня заляпает. Но тут-то до меня дошло! Я же в сказку, получается, попала, а в сказках положено быть волшебным предметам. Вот это он и есть. Странноватый, конечно, “волшебный предмет”, я думала тут всякие клубки, дорогу показывающие, блюдца с яблоками, будущее показывающие. Но то, что было передо мной больше напоминало слизня или что-то из реактора на ЧАЭС после аварии.

Впрочем, берем, что дают, со всякими странностями разбираться будем потом. Вон, домовой тоже не похож на маленького добродушного деда с бородой, и что? Да и Васька на умудренного годами фамильяра мало тянет, слишком обидчивый и пугливый. Да и я на мертвяка тоже мало смахиваю, но все равно именно в этот список попала. Разумная нежить, емае.

Я представила самые удобные кроссовки из земного гардероба и ударила палкой по кучке. Но ничего не произошло.

Я в недоумении снова посмотрела на домового. А тот вновь показал, что бить надо часто, а думать усердно, и тогда только будет результат, который он обозначил, подняв большой палец вверх. Я удивилась, оказывается интернациональные жесты на земле и здесь, в мире мертвых, похожи. Надеюсь.

На второй заход я уже настраивалась дольше. Кроссовки перед глазами были прямо как настоящие, руку протяни и они появяться, а я и потянула, мысленно естественно, но образ внезапно рассеялся, лопнул мыльным пузырем.

Кучка на полу по-прежнему была безобразно бесформенной и будто насмехалась над моими потугами, учащая колыхания.

На третий раз я уже напряглась, домовой крутился рядом, будто пытался поддержать. Я сосредоточилась, добавила к образу еще несколько элементов, в том числе и чистые носки, которым хотя бы тут, в волшебном мире не будет, надеюсь, сносу и ударила по кучке раз-другой, а потом третий. Занятие увлекло, я будто погрузилась в какую-то внутреннюю “мастерскую”, и прорисовывала обувь перед внутренним взором, с каждым штрихом она проступала все яснее и четче.

Я почувствовала, что пора остановиться. Замерла. И со страхом, медленно открыла глаза. Победа в борьбе с этим сказочным артефактом была на моей стороне. Вместо субстанции лежали мои брендовые кроссовки, и носки рядом с ними. На дело рук моих, кажется, с удивлением взирал домовой, которого вид иноземной обувки привел в ступор. Малыш даже суетно крутиться вокруг перестал.

— Что это такое вы сделали? — внезапно заговорил домовой. Нет, у него не прорезался рот или еще какое интересное отверстие, просто я стала слышать его у себя в голове, прямо посередине между ушами.

— Кроссовки, самая лучшая обувь для любых прогулок, особенно в лесу. А ты почему раньше молчал, пантомима эта к чему была?

— Вы же не верили в меня, колобком мохнатым считали, боялись, а я не мог с вами заговорить, это опасно. Ядвига говорит, что мы – домовые – сильная нежить и на самом деле редкая очень. Я бы мог случайно повредить вам голову, а вам и без меня худо было, — голос домового был тоненьким и заискивающим, будто с ребенком говорю.

— А сейчас стало безопасно это наше с тобой общение?

— Сейчас да, вы с сердцем Избы породнились, дар попросили, а оно его вам дало. Большое дело. Василий, например, долго не мог ничего выпросить, сколько ни сидел, сколько ни просил. Ментальной силы маловато. Но со временем и он здесь под защитой стал, дозвался. Вон какая у него! — малыш поднял в лапке недавно увиденную ложку. — У вас, кстати, получились отличные скороходы, вы много силы вложили, они не испортятся очень долго!

Я усмехнулась. Действительно, настоящие скороходы.

— Это очень хорошо, а имя-то у тебя есть? А то домовой-домовой, неудобно ведь, — проговорила я невзначай, натягивая на чистые носки кроссовки.

— Есть, но его нельзя каждому говорить, — засмущался меховой шарик. — Ядвига знает, она же Хозяйка, — он так сказал последнее слово, что я сразу поняла, что Хозяйка она здесь исключительно с большой буквы. Разговор с малышом меня почему-то стал сильно умилять, будто и вправду с непогодам умным ребенком заговорила, он даже ручки-лапки свои мял, забавно стесняясь. — Злые колдуны могут убить меня, если узнают настоящее имя, а дом без воина как? Даже старая и самая сильная бабушкина Изба долго не устояла без домового… Ну мне пора вообще-то, дел за печью невпроворот, если надо будет что, позовите. Не голосом, подумайте обо мне. И я приду.

— Хорошо, малыш, — сказала я и погладила пушистика по шерсти. Домовой втянул все лапки и шустро скрылся в тенях за печью.

— Старая самая сильная изба Яги не устояла без домового? Да что у них тут произошло? Кто напал? Что случилось с тем, другим воином дома? — я грустно усмехнулась, отчего-то устало присела на стул и внезапно задумалась, но мысли мои были пустыми. Ничто существовало перед моими глазами. Я почувствовала внутри тяжесть и напряжение, которые копились во мне весь день в новом мире с его новыми правилами и условиями.

Посмотрела на кроссовки. В груди защемило и непрошенные слезы сами собой покатились по щекам. Но мгновение жалости к себе сразу сменилось бесконтрольной яростью. Я вскочила и, гортанно повизгивая, со злости прыгала на месте, пытаясь, наверное, раздавить объект, который разрушил тщательно выстраеваемую мной стену отчуждения. Махала руками, продолжая рыдать навзрыд.

Умерла? Допустим! Не знаю, как меня зовут, а лица родителей и друзей вырезаны будто ножницами из головы и телефона, который неведомо, куда забрала бабка? И что здесь такого? Говорящий кот? Всегда мечтала! Вышедшая из сказки Баба Яга? Дайте две! Но эти кроссовки были слишком обычными, простыми и понятными…

Успела пожалеть, что не выпросила у загадочного сердца Избы пару новых лаптей. Уже даже хотела скинуть эти “скороходы”, пойти гулять босиком, вроде это полезно для нервной системы. Но остановилась. Все же мне их в дар дали. Может ли быть такое, что я от них откажусь, а это “покровительство” на меня распространяться перестанет? Может Избушка, как любые своенравные особи женского пола, затеет на меня смертельную обиду? А я ведь даже не знаю еще, какие такие напасти меня ждут в новом мире, что от них требуется усиленная защита.

В целом уже пару тревожных звоночков я заметила. Даже невольно кинула взгляд на Васькин хвост, свисающий с края печи.

— Надеюсь, не свалится, — немного успокоившись, подумала я и упругим, будто пыталась побороть сопротивление амортизирующей подошвы, шагом вышла на двор, минуя длинный захламленный коридор, который в таких домах, кажется, называется сени.

На дворе стояло лето, основная жара по ощущениям уже спала. Пахло сырой землей, тиной и тянуло еще чем-то сладковатым. Солнце склонялось к горизонту, но было еще достаточно высоко, чтоб освещать лужайку перед Избой, не теряя лучи в вершинах темных елей. Еще внутри я пару раз выглядывала в окно, пытаясь хоть как-то оценить окружающую обстановку, и тогда лес казался мне дальше, хотя на самом деле он достаточно плотно обступил невысокую постройку. Сам же сруб стоял на невысоких подпорках, покрытых ковром из мха.

— Вот тебе и курьи ножки, — разочарованно осматривала деревянные сваи я, моя голова уже нарисовала мультяшные куриные лапки. — А тут что, сказка уже не настоящая?

Тишина снова была ответом. Я пожала плечами, не каждому же пню здесь уметь говорить. И развернувшись на сто восемьдесят, заприметила теряющуюся в чаще единственную дорожку. И я, еще раз оглядевшись, потопала по ней.

Лес кругом не кончался, наоборот будто густел, темнел, появлялись болотца, которые подбирались вплотную к тропинке, но никогда не разливались на нее. Казалось, что здесь все должно быть исхожено вдоль и поперек, но кроме моей тропы, ничего вокруг не было. Яга же говорила, что надо ходить за травами? Это куда мы будем отправляться за той же простой ромашкой?

А может Яга летает? Ступа же у нее там, которая идет-бредет сама собой! Надо будет уточнить, как к слову придется.

Я продолжала упрямо топать по тропинке, пока она внезапно не оборвалась прямо перед моим носом у обрыва большого, раскинувшегося во все стороны озерца. Его водные отростки проникали вглубь леса по краям, да так, что казалось, что оно бесконечное.

— О, ты кто? Топиться пришла? — услышала я грудной женский голос откуда-то снизу, в моей прошлой жизни он бы мог принадлежать какой-нибудь пышногрудой оперной певице. По спине пробежали мурашки, резко похолодало. Обрыв тянулся метра на два вперед, казался достаточно пологим и весь был покрыт влажным, слегка заиленным песком. — Оттуда не прыгай, голову только разобьешь, вид испортишь! Головастиков распугаешь!

Я оглянулась назад, тропинка исчезла, только ее огрызок метра в три белым червяком лежал меж плотно обступивших его елей. Я сделала шаг назад, когда увидела, что дальний конец дорожки медленно исчезает в легкой дымке. И, конечно, полетела спиной вперед навстречу к той самой разбитой голове. В мыслях даже промелькнули кадры плохого детектива, где излишней натуралистичностью пытались перебить отсутсвие сюжета и плохую актерскую игру.

Но повинуясь каким-то внезапно открытым рефлексам, я сгруппировалась и, прикрыв голову руками, кубарем докатилась прямо до края воды. Ехидный, захлебывающийся смех нескольких глоток встретил меня. Я ошарашено глядела вокруг, не замечая никого, кто бы мог так надо мной глумиться. Всюду резко потемнело, воздух сгустился, щеки обожгло холодной водной взвесью. Что-то изменилось. Уже не было слышно человеческой речи.

Как вдруг над гладью воды, меж больших валунов и болотных кочек, я заметила движение. Ко мне подбирались, разгребая когтями илистое дно и попутно взмучивания воду, четыре девочки из “Звонка”… Над поверхностью виднелись лишь мокрые волосы, облепившие верхушки черепов, да жуткие, пустые глаза. По мере приближения они высовывались из воды сильнее, раздвигая большие маслянисто-зеленые листья кувшинок.

Я перепугано смотрела, как ко мне подползают изломанные, частично искромсанные и разложившиеся тела, некогда явно женские, даже сохранившие остатки одежды. Одна в полуразложившемся платье невесты почти церемонно одной рукой волочила по илу букет, то и дело вытирая им бегущие из глаз черные слезы, другая в ночной рубахе измазанной бурыми пятнами, похожими на кровь, по-собачьи поджимала ноги, словно боясь, что ее за них схватят, третья щеголяла вывалившейся из ворота простецкого сарафана синеватыми ошметками, оставшимися от груди, на руках виднелись большие следы укусов, явно сделанных человеком. Четвертая вовсе была обнажена, лишь на голове красовался венок из гнилых трав.

Я вскочила на ноги. Бежать было некуда, обрыв с которого я скатилась вдруг оказался практически отвесным. А вода все подступала, как если бы ее приливало со стороны леса. Я ощутила себя в ловушке. И мозг стал лихорадочно искать решение. Ведь всякие там дурачки же из сказочных трудностей выходили, а я чем хуже? Не хочу умирать во второй раз, не разобравшись, почему умерла в первый!

И внезапно перед глазами появилась та самая “мастерская”, в которую я мысленно погружалась при создании кроссовок. В ней сидел кто-то еще, силуэт, светлый образ, чей теплый, нежный голос шептал: “Все ундины – утопленницы, запомни, при встрече с ними будь предельно осторожна. При жизни каждая очень сильно пострадала от человеческой злобы, поэтому в посмертии они могут отвечать всему миру жестокостью. Сами по себе русалки не плохие, но на незнакомца могут напасть. После смерти Мораны они не питаются человеческим мясом, но если сработают инстинкты, то могут и загрызть, а потом и не вспомнят. Ты можешь попытаться убежать, если не попала к ним в топи, но в противном случае остается только забалтывать их. Они падки на интересные вещи и новые рассказы. Всегда есть возможность успокоить их и даже привести в сознание, ведь они, в целом, неповоротливы и медлительны”.

Я вынырнула из омута сознания и потрясла головой. Если информация верна, то смысла бежать мне нет, я попала в те самые русалочьи топи. А значит, пора начинать заговаривать им зубы…

Зря я об этом подумала. Одна из утопленниц, та что была с венком на голове, раззявила синюшную пасть, вывалия распухший язык. Обнажился и частокол острых зубов, напомнивший мне капкан. Я пискнула и отступила на шаг. Вода подбиралась к ногам.

— Здравствуйте, уважаемые русалки. Меня зовут Дарьяна, наверное, — начала было я по слогам едва слышно, чуть заикаясь, эффекта не увидела. Оглянулась, иловый обрыв становился все ближе. — Да, Дарьяна зовут! — продолжила громче. — Тут оказалась недавно. Ну тут, в смысле не прямо у вас, а в целом, в Нави. Родителей не помню почему-то, совсем, знаю только что были, приемные…

Заинтересованности в глазах утопленниц не прибавилось. И я пошла ва-банк. Сначала зачитала все пришедшие на ум стихи Пушкина и про Лукоморье, и про узника за решеткой, и про мороз с солнцем рассказала. Кажется, они замедлились. Пустые глаза под пленкой стали едва дергаться, хотя до этого в упор глядели на меня.

Потом вспомнила еще пару стихов классиков, которые учила в школе, а окончательное мое спасение ознаменовало то, что я стала петь… Все! От шансона до зарубежного рока. Завороженные ундины замерли и больше не пытались ко мне подбираться. После “маленькой елочки” они уже в такт кивали мокрыми головами.

Руки у меня тряслись, от страха подташнивало, но, кажется, жизнь моя была спасена. Кто такой в моей голове поселился и теперь раздает полезные советы, разберусь позже.

Русалки, словно спохватившись, резко забыли обо мне и стали разбредаться, кто куда. Только одна, в платье невесты и с букетом, уложила голову на большой валун у воды, руками его обняла и попросила:

— Спой еще раз, — я узнала тот самый грудной, бархатистый голос, который слышала перед тем, как совершила головокружительное сальто в объятья мертвых… красавиц. — О любви, ты пела, — и она изобразила прилипчивый мотив песни МакSим.

— Я так привыкла жить одним тобой? — напела, все же не уверенная, что именно ту песню просила у меня романтичная ундина. Она кивнула, и я продолжила увереннее. И на втором припеве русалка уже пела со мной, я чуть даже постыдилась, голос мой был на порядок хуже, чем у утопленницы.

— Вы очень недурно поете, поверьте мне, я раньше была солисткой в Большом, — говорила она, продолжая плакать черными слезами.

— А вы поете просто великолепно, но что с вами случилось? — не удержалась, спросила.

— Как и все тут. Банально утопилась.

Я молчала, как будто такой ответ был достаточно скромен, но и навязываться не хотела, поэтому просто выбрала ждать. И не зря, спустя несколько томительное ожидание ундина заговорила.

— Он позвал меня замуж. Шикарный букет, кольцо с бриллиантом. И где только достал? — русалка усмехнулась.

Продолжая рассказ, ундина пыталась нарастить его подробностями тяжелого времени, наполненного любовью и романтическими встречами с тем самым, но мысли ее путались, сбивались одна на другую, казалось, что за время местной нежизни утопленница растеряла рассудок, что, впрочем, было не так уж странно. Тела и души бедных заточенных здесь девушек гнили, разлагающиеся под действием не только воды, но и трудных судеб.

— Потом была война, я и еще несколько моих друзей-артистов временно уехали на фронт, там людям тоже нужна была поддержка. А там и победа оказалась совсем рядом, парады, салюты, — как самой доброй истории разулыбалась утопленница. — Готовились к свадьбе, тихой семейной. Только вот на платье потратиться пришлось, — обвела ундина свой потрепанный наряд когтистой рукой. — Букет на клумбе у дома рвала. А он не пришел. Письмо вместо себя отправил. И я… теперь здесь. Со всеми, такими же, обманутыми, да озлобленными, — русалка совсем загрустила, слезы текли почти без остановки. — Я не жалуюсь, ты не подумай, у нас отличное житье стало, почти не стало утопленниц к нам попадать, может и вовсе никто больше так глупо с собой не кончает, как мы.

Я промолчала. Насколько я могла судить по скудным воспоминаниям, оставшимся от прошлой жизни, русалка совсем была не права. По идее, тут вообще аншлаг должен быть из ундин разных эпох. Я чувствовала, что русалка хочет поговорить, рассказать что-то еще, но не так много воспоминаний оставило ей посмертие. И я поделилась с ней ислевающими и в моей голове памятными моментами.

— А как вас зовут? — вдруг спохватилась я.

— Зови меня Ларой, — грустно чему-то улыбнулась она, поглаживая бледной рукой едва распускающийся бутон кувшинки. Но тут же, будто вспомнив о чем-то хорошем, переменилась в лице, светло мне улыбнулась. — Да что об этом-то уже? Дела давно минувшие… — внезапно запела. Но поперхнулась, закашлялась, безобразно раззявила капканообразную пасть, из которой вывалилось на широкий круглый лист кольцо с большим камнем. — А я то думала, куда девала, — с задором разулыбалась она, черные слезы перестали течь из ее выцветших глаз, — давно не пела, тут все больше молчаливые. Благодарю тебя…

— Дарьяна, — вновь представилась я, вряд ли русалка Лара могла запомнить мое недавнее неловкое представление.

— Благодарю, Дарьяна, моя болотная жизнь стала чуть счастливее. А имя у тебя прекрасное, не сомневайся, давно оно тебе принадлежит, с рождения, я-то чувствую. Совсем скоро стемнеет, по лесу опасно бродить одной, к тому же здесь живет и правит один несносный леший. Постоянно обыгрывает нашего дурня-водяного в нарды да в дураках оставляет. Будь осторожна, а вот это — она взяла с кувшинки кольцо и пару раз заботливо окунула в воду, очищая от черных гнилостных следов, — возьми с собой, мне оно без надобности, а тебе, может, службу добрую сослужит, да удачу принесет.

Русалка Лара отвернулась и неспешно погребла по илистому дну в сторону подруг по несчастью. Я глянула на кольцо и спрятала его в ладони. Все же сказочный мир, даже если это мир мертвых, становится все более волшебным. Хоть и не менее пугающим.

Глава 2

Склон вновь стал пологим, таким, как он виделся мне совсем недавно. Я встала у его основания и неспешно оглядела себя. Идеально чистые кроссовки сильно диссонировали с сарафаном, который сейчас был вымазан в мокром иле и песке, а местами и вовсе порвался. Как я это не заметила раньше? Вот это я понимаю адреналин, а не эти ваши прыжки в многометровую яму со страховкой. Я вот без всякой страховки! Еще и в пасть обезумевшим русалкам.

Что, интересно, с ними случилось? Ведь встретили же они меня обычными голосами, а изменились уже после моего к ним жесткого приземления.

Окружающая действительность наполнялась не только волшебством, но и загадками. Практически интеллектуальное шоу мне устроили, каждый чувствует своим долгом проговориться о какой-нибудь странной детали, а рассказать полностью никто не спешит. Ладно, пока не буду торопиться и я, может и не тайны это вовсе, а просто все вокруг уже знаю что-то, вот и говорят об этом “чем-то” по-свойски.

Поднимаясь в горку, я даже не представляла, как буду решать проблему с растворившейся тропинкой, но мне повезло, она оказалась на месте. Все же я недоуменно на нее взглянула. И снова обернулась. Вошло в привычку здесь постоянно обследовать местность на тристашестьесят, а то вот провороню еще одно чудо, будет мне потом в очередном посмертии горько из-за этого.

— Приходи еще, Дарьяна! — громко сказала Лара, помахав мне тонкой узловатой рукой и искренне разулыбавшись пастью, полной устрашающих зубов.

— Хорошо, я обязательно вернусь! — сложив руки рупором, ответила я подобревшей русалке. Остальные тоже подняли головы на меня. В их глазах было мало интереса, но и бесцельного голода, которым они встретили меня до этого, тоже не читалось. Им было на меня плевать.

Я вздохнула, снова вставая на тропу, а когда подняла голову, то нос к носу встретилась с чудищем, которое преградило мне дорогу. Дар речи тут же меня покинул, не смогла даже пискнуть. Ноги чуть подкосились, я пошатнулась всем телом. Руки затряслись. Сердце подскочило к горлу, вызывая невольный приступ тошноты от накатившего страха. Передо мной был гигант покрытый мхом, ветками и листьями. Лицо его бугрилось уродливыми наростами, похожими на чечевички на стволах деревьев. Из лба в стороны под разными углами торчали огромные, по виду лосьи рога.

— А-а-а-а в-в-в-вы кто? — сильно заикаясь, все же смогла выдавить. Почувствовала, как от ужаса перекосило лицо, сама собой натянулась дурацкая улыбка. Тут же зажмурилась, чуть сжавшись, когда чудище подняло с земли длинную, трехсуствчатую конечность и занесло ее надо мной. Пришла странная уверенность, что вот сейчас оно точно снесет мне голову. Но ничего не происходило, я медленно открыла сначала правый глаз, потом левый. Посмотрела над собой.

Та самая конечность держала за горло какого-то маленького звереныша, похожего на ребенка, обтянутого серо-зеленой иссушенной кожей, сверху, вместо обычной головы, у этого существа красовался младенчески череп. В провалах глазниц зловеще светились синие огни. Звереныш сильно сопротивлялся, бился в крепкой хватке, оставляя на покрытой мхом руке чудовища глубокие борозды.

Напугавший меня гигант выпростал вторую мощную руку и в одно движение размозжил на зверьке череп, тут же вся фигура разлетелась серым прахом, припорошив мне макушку. Меня обдало смрадным ветерком.

— Я — леший, — прогудело чудовище неторопливо. — Я вышел глянуть, кто тут такой вкусный бродит поздним вечером по моему лесу. Я вижу тебя, их привлек твой запах. Я ведаю, что ты дочь колдуна, но мне нет дела до ваших разборок. Я считаю, тебе нельзя бродить без защиты, поэтому дарую тебе ее. Я провожу тебя, маленькая ведьма, иначе ты не доживешь до утра.

Меня колотила уже крупная дрожь, не только страх, но и подобравшийся внезапно холод пробрали меня до костей. Мох и висячие лишайники скрадывали фигуру лешего, поэтому, когда он свернул за угол, скрывшись за, казалось, тонкими стволами елей, я уже не могла его разглядеть. Будто парализованная стояла на месте, вросшая подошвами кроссовок в утоптанную землю дорожки.

— Я не знаю, почему ты стоишь, чародейка, — послышалась медленная речь гиганта, от нее рябь шла по земле. — Я не буду вечность дожидаться тебя. Я уйду, если ты хочешь этого, но вынужден сообщить, что этих чертей вокруг предостаточно. Я уверен, один из них точно настигнет тебя, так каков твой ответ, мне уйти?

— Н-н-нет, я иду! — проговорила я, но совершить сказанное оказалось на порядок сложнее. Всюду мне мерещились быстрые силуэты с белыми головами-черепами. А дрожь нагоняла странные волны усталости. Почему-то, вместо того чтобы бежать прочь, не чую ног, хотелось лечь и заснуть, свернувшись калачиком, прямо здесь, посреди опасного леса. Небо над головой стремительно темнело.

— Я понял, дурманная пыльца с тел этих чертей так повлияла на тебя. Я знаю, как справиться, но не буду помогать.

— Почему? — спросила я, даже внутренне возмутившись и изо всех сил пытаясь не закрывать глаза.

— Я обещал тебя вывести из лесу, а как, если ты не можешь идти сама? Я загадаю тебе штуку, поймешь, где разгадка, сниму с тебя сонное марево, — голос лешего будто смеялся, — иначе, сожрет тебя паскудь посланная.

В предложении хозяина леса чувствовался подвох, но я не могла осознать, в чем он заключается, поэтому согласилась. Перед глазами уже мутнело. Леший по-совиному заухал и в пару неспешных, будто в раскачку, шагов оказался около меня. Озеро за спиной исчезло, сомкнулись еловые стволы, на глазах утолщаясь. Они густо были облеплены высохшими ветками и чернеющей паутиной.

— Первая в нашей жизни — царица, второй в твоей — не водица. А тьма за тобой по следу мчится, — леший в упор глядел на меня и будто издевался, поворачивая голову то вправо, то влево, да так, что подбородок его каждый раз оказывался устремленным в небо. Потрескивания стволов вокруг напоминали отчет времени, с каждой секундой ускоряясь.

Я замерла, сквозь накатывающую волнами дурноту, повторяя загадку. Царица в “их” жизни? Он сказал в нашей. Может, в жизни мертвых? Сознание осенила мысль.

— Царица в мире мертвых – Смерть, — сказала я, а леший перестал раскачиваться, голова его зависла в неестественном положении, на пугающем лице появилась зловещая, будто вырезанная ножом улыбка. Из чуть приоткрытого рта лешего потянуло чем-то гнилостным. Я глубоко вдохнула ртом и поняла, что времени лесной хозяин оставляет мне все меньше.

Второй в моей жизни не водица? Кровь не водица… Это что-то про родственников. Второй. Мужчина. Родственник, с которым я связана кровью? По древним обычаям так обозначали отца. Мол, ребенок для матери “плоть от плоти”, а отец для рождения ребенка давал свою кровь, поэтому и ребенок для него был “кровь от крови”.

— Второй – Отец, — произнесла увереннее, дурман постепенно отпускал, пелена перед глазами расступалась. Но третья часть загадки заставила раздосадованно поджать губу.

Улыбка лешего стала еще шире, протянулась до краев уродливого лица. Глаза выпучились, стали медленно изнутри затягиваться черной дымкой. Его становилось все больше вокруг меня. Он ширился, заполняя собой весь обзор. Многосуставчатые руки стали удлиняться, изламываясь в новых местах. Хозяина леса разрывало изнутри. Удушливое зловоние наполняло легкие, зато почти исчезли все звуки, смешались в единый белый шум.

Я не могла знать, чем закончиться странная метаморфоза гиганта, но он уже начал расти и поднимать свою рогатую голову надо мной. И тут я догадалась.

— Тьма, что за мной по пятам мчится – это Ночь.

— Я проиграл, ты ответила верно, но совсем не то, что я хотел. Придет время, и я еще раз загадаю ТЕБЯ…— рот лешего распахнулся, внутри него тоже клубилась черная дымка, источающая смрад мертвечины. И он надвинулся на меня, сужая мир до практически интимных гробовых пары метров. Я только успела сделать последний вдох, как гигант вдруг поглотил меня с головы до пят, погружая в бесконечную глотку, пропуская через одревесневевшие внутренности.

Но я не успела испугаться, мгновением позже оказалась на поляне у бабкиной Избы. И голос вокруг раздавался эхом:

— Не люблю проигрывать…

Я сделала шаг к крыльцу и дверь сама собой гостеприимно отворилась, внутри в сенях зажегся маленький живой огонек. Сердце в груди все еще отбивало бешенный ритм. В горле запершило, и я закашлялась, валясь на колени от внезапно накатившей вселеннской усталости. Свежий воздух ударил в голову, после невыносимого смрада идущего от лешего. И только тогда заметила зеленое мерцание, окружившее опушку.

За ним вкруг стояли с десяток маленьких фигур с младенческими черепами на месте голов. Они пристально смотрели на меня, не шевелясь. Огоньки в провалах глазниц тоже призывно мерцали. Леший назвал их чертями, но сильно сомневаюсь, что это были именно они, скорее прозвучавшая после “паскудь” будет более верным словом. Один звереныш протянул руку к стене света и в мгновение истлел облаком пепла, ветер подхватил его и унес куда-то прочь.

Охранный круг не пропускал и запахи, поэтому вокруг витал только прохладный воздух цветущего лета, постепенно наполнявшийся влагой. Звенели вездесущие облачка комаров.

Остальные звереныши оказались тварями не очень умными и последовательно самоуничтожились об стену. Неужели это то самое покровительство Избы? Защита, которую она мне даровала?

Когда последний из преследователей потянулся к неминуемой смерти, я задумалась, а что если они не уничтожались? Леший же говорил, что они идут по запаху моего следа, но может ли быть так, что ими управляет не только неведомые мне инстинкты мертвой нежити, но и кто-то еще? И та тьма, что идет за мной по пятам, не только ночь? В таком случае, они просто вернулись к загадочному кукловоду?

Но оказалось слишком много допущений. Я еще очень мало знаю об этом мире и его правилах. Хотя даже на мой, неискушенный взгляд, тут происходит что-то предельно ненормальное, не вписывающееся даже в каноны очень-очень мрачной сказки.

Я, крепко вцепившись в резные перила, медленно, с большим трудом переставляла ноги по ступеням крыльца. Живой огонек все еще призывно мерцал в глубине сеней. И по ним я шла, кажется, вечность. Но все же добралась до просторной комнаты. И мысленно позвала домового. Шустрый малыш тут же появился перед моим носом, шерсть его колыхалась в такт мерцанию чуть потрескивающих свечей.

— Малыш, не подскажешь, куда я могу лечь спать? — проговорила мысленно, бросая мимолетный взгляд на ворочающегося на печке кота. Тот еще слегка постанывал, но, похоже, чувствовал себя чуть лучше.

— Да, пойдемте, – домовой покатился по полу к неприметной двери в стене. — Я сделал вам спальню по воспоминаниям. Возможно, так вам станет жить у нас немного проще.

— Сделал? — удивилась я, но последовала за домовым.

— Ну да, Изба позволила мне, и я очень постарался для вас.

Я стояла на пороге. Первое, что бросилось в глаза – это привычный каждому современному жителю мира Яви – электрический свет. В круглом поддоне под потолком сама собой, без всяких проводов горела лампа.

— А как она работает? — удивленно спросила я, и стала оглядываться, может и розетки по стенам есть.

— Не уверен, но это какой-то магический артефакт, он напрямую работает от силы Избушки, — покачнулся, выражая недоумение, домовой, — она его создала сама, когда я завершил работу. В тот момент я почувствовал, что Изба довольна собой, она так забавно выражает довольство, начинает чуть трястись, едва заметно. А вы случайно не знаете, как он называется?

— Светильник, ну или лампа, люстра… — стала я подбирать верное слово к увиденному блину на деревянном, окрашенном в белый, потолке. И как раз нашла возле дверного косяка выключатель и пару раз им щелкнула. Как говорила незабвенная Алиса: “Все чудесатее и чудесатее”.

Что это за сказочный мир такой, который подкидывает мне все более странных волшебных существ, а потом пытается обмануть светящейся над головой блямбой. Чувствовался кругом какой-то обман.

Я даже сделала шаг назад, обратно в полутемную общую комнату. Резко даже вспомнила определение “горница”. Все так же, потревоженные дуновением ветерка, в ней танцевали огоньки свечей, под потолком висели душистые веники трав, по полкам стояли баночки и статуэтки. Все было тем же самым, только вот…

Я шагнула обратно.

Выполненная в бело-розовых тонах спальня, казалась вышла с какой-то картинки. Она была чуждой, и совсем не вызывала во мне никаких чувств, кроме беспокойства. По стенам висели плакаты с незнакомыми мне музыкантами и артистами. Кровать с высоким изголовьем, я, может, и мечтала о такой, но, наверное, в глубоком детстве. Даже рисунки были не мои. Я, повинуясь наитию, подошла к тумбе и вытащила из ее нутра розовый пушистый блокнот. Кажется, только он был тем самым. Я заполняла его каждый вечер, изливая в него переживания.

Внутри поселилась тревога. Воспоминания о мире Яви, о жизни утекали из моей головы бурным потоком, я совсем не успевала этого заметить. Оставалась только сухая информация о правилах жизни в том, не волшебном мире, но и они все больше дополнялись на сказочный лад.

Даже эта лампа была олицетворением моих скудных знаний об электрике.

Я открыла книжку, мало на что надеясь, и увидела только сожженные страницы. Я выдохнула и только чуть погодя поняла, что это было облегчение. Как оказалось, я не сильно хотела увидеть в нем написанные неуверенной детской рукой строки, и читать их тоже уже не была готова.

Домовой ойкнул, выпростал тонкие ручки из глубины густого подшерстка и прикрыл что-то на себе примерно под глазами-бусинками. Наверное, это был жест, который он повторил за Ягой или котом, но выглядел он странновато и чуть забавно, рта-то у малыша не было.

Я усмехнулась и, аккуратно закрыв книжку, чтоб случайно не намусорить, положила ее обратно в тумбу.

— Очень хорошо получилось, — подбодрила малыша я, а то слишком уж растерянный вид у него был, — ты и вправду постарался для меня. Благодарю от всего сердца.

А в голове мешались образы, увиденные за весь сегодняшний долгий день. Чужие мысли, чужие нежизни, и, конечно, чужие замыслы делали из меня почти бесполезную марионетку, которой можно управлять. Защищать, когда это удобно, а когда нет, то давать понять, насколько ты лишняя в этом мире.

Я сильно сжала кулаки, злость на все вокруг волной накрыла меня.

Что-то больно укололо в руку. Я недоуменно перевела взгляд на ладонь и поняла, что доселе не беспокоящее меня кольцо ундины сейчас поцарапало мне кожу. Я еще у озера специально надела его камнем внутрь, чтоб не светить лишний раз и не цеплять куда-попало, но не думала, что оно может мне так повредить.

На ладони набухала тонкая кровавая полоска. Как вдруг вся она впиталась внутрь прозрачного камня. Он потемнел. А я почувствовала, как и без того гудящие ноги окончательно становятся ватными, а чуть воспаленное событиями сознание темнеет.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Впрочем, и потом до меня не дошло, куда конкретно я попала. Большая дворцовая зала с высокими стрельчатыми окнами, посередине единственный пустующий трон из костей, а вокруг изуродованные люди и звери танцуют, не замечая текущую из их ран кровь. Не замечали они и меня. Я, словно призрак, не чувствуя тела, перемещалась средь танцующими. Их лица были перекошены от страха, а конечности в танце изгибались так дергано, словно кто-то управлял ими за ниточки, направляя их движения. Но вглядываясь в каждое лицо я поняла, что все они смотрят куда-то вверх. Я хотела тоже посмотреть туда, но зала, как появилась, так и исчезла.

На ее место встал еще один пугающий кадр. Старик, высоченный настолько, что голова его терялась в темноте, и лежащая у его ног женщина, безумно похожая на меня, если бы не морщины, выдававшие возраст… Такие же светлые волосы, такое же лицо, в больших голубых глазах застыл страх, они почти остекленели. Я чувствовала исходящую от мужчины злую, тяжелую силу, но при этом, она казалась мне чем-то родным, будто часть меня. Женщина потянулась ко мне, ее же сила была противоположностью силе старика, но тоже отозвалась внутри. Но протянутая рука отлетела в сторону, перерубленная ударом чьего-то меча. Я снова не успела оглянуться, чтоб увидеть, кто, стоящий совсем рядом, совершил этот поступок.

В новом видении все было совершенно иначе, никаких мрачных картин и крови. Только большая комната с кроватью посередине. Нежный, струящийся балдахин скрывал от меня женщину. Я догадалась, что это была та самая блондинка. Она с любовью убаюкивала на руках крохотного младенца, пела ей тихую колыбельную. Но я смотрела на все это со стороны, медленно подбираясь в чьем-то теле к кровати.

Нестерпимо яркий свет идущий от колдуньи резал глаза. Но я, вместе с неведомым существом, подкрадывалась все ближе. Тварь, с которой я делила тело, источала опасность и голод. А еще безраздельную преданность хозяину, который пустил ее бродить по переходам замка.

Все вокруг было таким нереальным, я быстро прокручивала в голове картинки и понимала, что они идут совсем не по порядку. Пытаются меня запутать, или, наоборот, что-то объяснить.

Жажда смерти управляла существом по соседству, а запах живого человека сводил его с ума. Мысли об удачной и простой охоте стали заполнять и мой разум, повинуясь сознанию существа, которое называло себя упырем. Появилось ощущение, что я попала в голову животного, которым движут лишь инстинкты. И вот он подготовился к прыжку прямо на ничего не подозревающую женщину, я чувствовала напряжение в мышцах, настоящий азарт хищника…

Мир моргнул, и я провалилась в темноту.

Утро я встретила в кровати. Домовой позаботился обо мне, даже одеялом сверху прикрыл, прям поверх разорванного сарафана. Только идеально чистые кроссовки стянул, да поставил у двери. Я огляделась, со стен исчезли плакаты, розовый цвет тоже под чистую был перекрыт какими-то не яркими обоями. Только лампа, так взбунтовавшая мое сознание, оставалась под потолком.

В окна нещадно било солнце. Ранний пылающий кругляш вновь выкатывался на небо. Я внезапно задумалась. Когда мой телефон включился вчера, на дисплее время показывалось почти два часа ночи. Может, здесь все наоборот. Когда наверху ночь, у нас день?

Это была интересная мысль и она имела право на существование. К тому же появился новый вопрос. Из головы всплыло интересное, что всякого рода нечисть и нежить активируется с приходом сумерек и ночи, а днем, получается, она менее подвижна, отсыпается? А если в Яви сейчас ночь, значит ли это, что есть те существа, которым не нужен сон и они круглосуточно на охоте, просто способны для этого перемещаться за грани?

Я поежилась. Практически бессмертные твари, которые при этом не нуждаются во сне, и бесконечно желают пищи. Как, например, тот упырь из сна-видения.

Но дальше развивать эту тему я не захотела, и встряхнув головой, насильно стала думать о чем-нибудь хорошем. Это оказалось не сложно, потому что, поднявшись с кровати, я почувствовала себя по-настоящему отдохнувшей! Ничего не болело, голова не кружилась, а саднящие ушибы, которые вчера только копились, сейчас даже не напоминали о себе синюшными отметинами на коже. Будто и не катилась кубарем по склону к русалкам.

Единственное, что продолжало беспокоить, это кольцо. Я не могла его снять. Потемневший было камень стал вновь прозрачным, а я пальцем потрогала его грани, совсем не острые. Как я порезалась-то? Ну и подарок, приносящий удачу. Скорее пока только неприятности.

Дальше утро шло своим чередом. Васька, как оказалось, тоже уже пришел в себя. Сидел за столом и жадно уплетал кашу из глиняного горшочка. Большая, как я уже знала, личная ложка его так и порхала в воздухе. И как не лопается, паршивец? Совсем ведь небольшой кот. Подойдя поближе заметила, что от пояса до плеча Василий был наискось перевязан белой ветошью, заменяющую по всему здесь бинты, под нее были напиханы какие-то растертые в кашицу травки. Их темно-зеленые соки смочили тряпку.

— Это что у тебя? — спросила я, показывая на повязку.

— Как что? Лечение, — с гордостью ответил кот, чуть почесываясь. — По моему рецепту. Ну почти…

Я мысленно обратилась к домовому:

— А это точно безопасно? Он знает, что делает?

— Не уверен, — пришла мне мысль из тени, — я не смотрел, что он там брал. Был занят завтраком. Присаживайтесь, пожалуйста.

Один из стульев, что был ближе ко мне сам по себе отодвинулся. Я вздохнула, все же трудновато еще привыкнуть к подобным фокусам, но села. Передо мной тоже появился горшочек с кашей. Ароматная рассыпчатая пшенка на молоке с куском масла сверху ждала меня под крышкой. Рот сразу наполнился слюной, было что-то чарующее в таком завтраке, практически пастораль вырисовывалась. Не помню, бывала ли у бабушки в деревне, но уверена, что представляла себе этот визит именно так.

Лето. За окном солнечное утро, печь, везде ковры и кот. Правда, не думала, что он должен завтракать вместе со мной, но все же.

— А что именно ты взял для своего “рецепта здоровья”? — уточнила я у Васьки.

— Не ученый я в таких делах, что Яга для меня собирала обычно, то и взял. Ну и сверху пару накинул, чтоб пахло поприятнее, — Васька потер за ухом.

Я принюхалась. Пахло странновато, но если Василию с его чутким животным обонянием нравиться, то я не против. Пусть хоть вонючей геранью обмажется. Только ко мне не подходит.

Я заметила на краю стола, оставленную со вчера книгу и посмотрела на нее заинтересованно. Вчерашний страх перед старославянской письменностью, сегодня вдруг сменился реальной перспективой узнать побольше о новом мире, который внезапно стал угрожать мне повторной смертью. А я напомню, не знаю даже, что произошло перед первой.

— Василий, а в мире мертвых можно умереть окончательно? Или душа погибшего здесь полетить дальше, например, обратно в Явь?

— Душа, она в кругу перерождений, туда-сюда, но все же сколь разумею, возможно скончаться враз и навсегда. Ежели пред кончиной зело страдать. Но завсегда опасение есть в Нави завязнуть нежитью неполноценною, а токмо осколками души.

— А такое уже бывало? Что произошло с теми несчастными?

— Ядвига сказывала мне, будто бывала в Нави колдунья, во плоти суще. И взял ее Чернобог из мира Яви в супруги себе. Дык вот, впала она в немилость к царю. Душа ее на осколки-то разлетелась по миру, и каждая теперь частичка страдает.

— Как же Чернобог мог так поступить с собственной женой? Что она сделала? И как она была живая в мире Мертвых?

— Чего не ведаю, того не ведаю. Говорят токма, что колдунья-то была светлая, добро творить одно обученная, и стало быть, с чистой душой. Я так разумею, что не вынес Чернобог, по сути своея Бог Смерти, ее силы. Токма Баба-Яга твердила завсегда, что до моего рождения то было, а значится, не для моего слуху, я и не усердствовал в расспросах. Царь тогда, кикиморы бають, из себя вышел, рассвирепел и пол-Нави в руинах оставил.

— Он же сам такой ее взял в жены, неужели не мог предположить, чем все закончится? — вдруг потеряла мысль разговора я.

— А наше како дело? Факт пребывает фактом, — важно поднял когтистый палец кот, и опять почесал что-то в области спины.

— А что знаешь ты? — вновь обратилась к домовому, который деловито шуршал под порогом.

— И я больше не знаю. Сам тогда только родился. Сейчас иногда общаюсь с другими домовыми, но они тоже таятся от меня, эти истории совсем не сказывают.

— С другими домовыми? Вы в гости друг к другу ходите что ли? — невольно усмехнулась, представив эту картину.

— Нет, общаюсь так же как с вами и Хозяйкой. Другие домовые говорят, что это называется те-ле-па-ти-чес-кая связь, — с усердием выговорил сложное слово домовой. — Мы не можем самостоятельно покинуть дом, только если Хозяин позовет специальным обрядом. Так мы, например, можем сопровождать его при переезде в новую, еще не обжитую Избу без особой сердцевины.

Я понимающе покачала головой. Кажется, слышала что-то такое. Про призыв в старую разношенную обувь и наговор про “Домового-батюшку”. Да и телепатической связи не сильно удивилась, это же все с силой мысли связано, а малыш умеет этой силой даже предметы двигать. Сошел бы за экстрасенса у нас на известном телешоу. Только, единственного настоящего.

Я призадумалась, по сути все волшебные существа, не только люди с паранормальными способностями, обретаются тут, в мире мертвых. И для участия в разного рода мракобесии у них явно не хватает времени, раз там одни шарлатаны, да гадалки на картах таро с высшим психологическим или криминалистическим образованием.

— Слушай, Василий, могу чем-то тебе помочь? Яга говорила, что ты во дворе управляешься со всем, но ты сейчас, вроде как, не совсем в строю…

Кот прищурил глаза, презрительно скривившись. Даже подозрительно почесываться на мгновение перестал.

— Вернее, ты сильно болен, пострадал при встрече с тем неведомым злом, — сменила тактику я, но, похоже, опять не угадала.

Васька погрустнел, погрузился в мысли, взгляд его чуть остекленел.

— То не зло было совсем. Дочка Ядвиги в полон папала. Чаяла связь учинить, да на твою вещицу и набрела. А у меня защита ментальная слабая, вот меня краем и зацепило. Неживое же оно боль чувствовать не способно. А злоба?.. Она иная ведь совсем. Кругом ходит, в душу вселяется, а потом по частям изнутри изъедает, — кот приложил лапу к груди и уставился куда-то сквозь стол.

Полон? Незнакомое слово почти сразу в голове перевернулось в понятный “плен”. Похоже, помимо неизвестного советчика, в сознание встроился и автоматический перевод непонятных старорусских слов.

А у Яги, похоже, были непростые отношения с дочерью, раз кот еще в прошлое о ней упоминание разозлился, да к бабке отправил, а сейчас и вовсе тему перевел. Но все же из его слов становилось ясно, что у пушистого тоже трудная судьба.

— Сделать-то мне что? — решила еще раз уточнить.

— Воды из колодца нанести надоть. Тамо во дворе за углом, — Васька неопределенно махнул лапкой, так, что я не поняла, куда идти, но решила, что разберусь, либо направо, либо налево, всего два направления.

— А в чем нанести?..

Васька спохватился, стал оглядываться кругом.

Домовой оказался тут как тут, водрузил передо мной пару деревянных ведер, да сверху накинул… как его? Коромысло, во! Емкости явно оказались больше того, что нес Василий вчера, но и не слишком, чтоб я спину не надорвала. Обо всем малыш-домовой позаботился.

Я вышла в прохладу утра и заметила, что все вокруг сокрыл туман. На душе сразу стало неспокойно, за этими белесыми лоскутами очень легко могли прятаться те самые вчерашние преследователи, а может и кто-то другой. Мне на неприятности в этом новом мире сильно везло.

Перехватила коромысло поудобнее, практически в боевое положение и медленно пошла по исхоженной тропинке вокруг Избы, то и дело глядя по сторонам. Все же грела надежда, что магический охранный круг меня снова убережет, но вдруг он от диких зверей не спасет? Пропустит их и меня загрызут неведомые местные еноты-переростки, потому что я какую-нибудь волшебную травинку примяла.

Не, ну а что? Даже стала пристальнее вглядываться в покрытую росой траву под ногами, а то вдруг тоже светиться или, чего доброго, заговорит. Очередной способ бесславной кончины в мире мертвых получится. Оказывается, даже после смерти человек не может отдохнуть. Такими темпами я стану параноиком, и буду на каждом шагу видеть торчащие из-за угла руки.

Так, стоп!

Я обернулась, бледная рука, только что лежавшая на одном из бревен потемневшего от времени сруба исчезла. Послышался тихий ехидный смешок. Я икнула и покрепче перехватила коромысло. Пошла сразу смотреть, что это такое. Вечные неприятности, знаете ли, вырабатывают резистентность к себе. Нет, мне, безусловно, было страшно, но любопытство пересилило.

Я еще ускорила шаг и заметила-таки колодец. Тут выяснилось, что пошла не в ту сторону, почти весь дом обогнула. Но глубокомысленно пожав плечами, подошла к конструкции из старых бревен и покосившейся над ней крышей, с опаской заглянула в гулкое нутро и чуть не полетела вниз. За спиной раздался шорох и что-то юркое и тяжелое приземлилось мне на плечи. Я резко обернулась, попыталась скинуть неведомое существо и размахнулась коромыслом. Надоела эта местная нежить меня доводить до сердечного приступа, а ведь я совсем еще молода!

Не знаю, правда, сколько мне лет. Но ведь это и не важно. Если спросят, скажу, восемнадцать есть, даже если на вид буду на все сорок.

А мой резкий поворот и последовавший за ним удар наотмашь освободили-таки меня от захвата. Я будто в замедленной съемке наблюдала, как медленно летит в сторону маленькая… девочка? Старушечка? Со свиным пятачком? Это что, местная Пенелопа? А не, уши тоже торчком. Да и рыло не совсем свинское, скорее как у муравьеда. Просто очередная местная нежить. Страхолюдина та еще.

— Ты кто?! — задала свой привычный вопрос. С каждым разом он казался все более бесцеремонным. Вообще-то они все могли сначала представляться, а не нападать на меня или пугать.

— Ирка я, а ты шо? Оголтелая, коромыслами драться? — рылоносая странно разговаривала, сильно гнусавя и делая ударения на каждой букве “о” в слове. Кажется, наверху это так и называлось – оканье. — Ты же ворожея!

— И что? Мне тебя еще сильнее приворожить? — подошла я к почти поверженной малявке со старым, сморщенным в кучку лицом, и размахнулась коромыслом еще раз для большего эффекта. Морду тоже скорчила для него же.

— Ты совсем шо ли, реально? — запротестовала неопознанная нежить, представившаяся Иркой. — Я жаловаться на тя буду! Сначала до Яги дойду, а потом, ежели управы на тебе не сыщет, и дальше.

— И куда? — присела я на корточки рядом с валявшейся в траве Иркой, сарафан все такой же местами дырявый задрался до колен.

— А это шо у тя? — игнорируя мой вопрос, спрыгнула с темы Ирка, указывая на мои кроссовки. Взгляд ее в мгновение стал чуть более безумным, чем был до этого. Хотя, как конкретно я это определила, сказать точно не могу. Наверное, поняла это по чуть удлинившемуся вертикальному зрачку, он, кстати, еще в два раза шире стал.

— Скороходы, — выдала я интересное определение земным кроссовкам, которое услышала от домового.

— Ой, скорохо-о-оды, настоящие… — протянула Ирка. И тут же бесцеремонно протянула мне руку, — дай. Мое будет.

— С чего вдруг? — удивилась я, аж подскочила на ноги.

— Дай, — упрямо повторила Ирка, и в один прыжок оказалась обвитой вокруг моей ноги, сразу начиная снимать с меня обувь.

Я обомлела, но решительно попыталась стряхнуть приставучую нежить. Она вцепилась острыми когтями мне в кожу. Тут-то я не выдержала, за шкирку поношенного платица схватила Ирку и подняла на уровень глаз.

— Ну дай, мне-то оно точно больше надоть! — законючила странная тварюшка.

— Да что же с тобой делать-то?

— Дай мне свои скороходы, я буду в них на гуляния кикиморские ходить, все подружки обзавидуются! — даже в подвешенном положении Ирка, похоже кикимора, умудрилась подбочениться и вздернуть странноватый нос.

— Не дам, — четко стояла я на своем, но Ирку отпускать с рук еще не решалась, а то вдруг эта сумасшедшая нежить опять мне в ногу вцепиться и откусит кроссовок со ступней.

Кикимора Ирка отвела взгляд, поджала сильно вытянутые по лицу губы. Сложила ручки на груди.

— Что ты ко мне привязалась? Я не дам тебе свои кроссовки, они мне нужнее. А ты вон, — я потрясла тощей фигуркой в воздухе, — вообще босиком ходишь.

Ноги кикиморы и вправду оказались измазанными в земле и, в целом, сильно напоминали куриные лапки. Хоть где-то их увидела, раз уж Изба разочаровала.

— А я тебе секрет расскажу, — пошла ва-банк Ирка, в попытке меня заинтересовать.

— Рассказывай, — милостиво согласилась я, давая понять, что не сильно-то мне интересно. Рука стала затекать, все же какой бы легкой кикимора не была, держать ее на вытянутых руках оказалось не просто. А подносить ближе казалось чреватым.

— А ты мне что? — она выразительно покосилась на мои ноги. Я прекрасно понимала, что неугомонная нежить пытается меня разуть. Но я тоже, что называется, не лыком шита.

— Освобожу твою бренную тушку из захвата, — предложила обмен. И тогда поняла, что кикимора на такой поворот не рассчитывала. Она, наверное, думала, что я ее отпущу в любом случае.

— Руки отвянут так держать, — затрепыхалась Ирка с новой силой.

— А я тебя вон, на забор повешу, чтоб не уставать.

Рядом как раз был небольшой покосившийся плетень. Не думала, что он выдержал бы сопротивляющуюся Ирку, но мне показалось, что кикимора поверила.

Разговор с распоясавшейся нежитью сильно утомил. Она по новому кругу начинала канючить у меня кроссовки, а я по новому кругу ей отказывала. А потом в голове всплыла странная фраза: “Матом их надо, чтоб отвяли поскорее”. Не уверена по поводу кого конкретно это было сказано, но я разошлась, вспоминая весь запас великого-могучего нецензурного. Соображалось быстро, и я выдавала все новые определения для моей новой знакомой, прошлась по ее видку, по рылу торчащему, по замашкам ее наглым. По семье только постеснялась, ну как нежить обидеться, или, как я, не помнит о них ничего.

Ирка скуксилась, чуть дернулась, но все больше смирела. Зрачок в глазах сузился, сама она будто стала тоньше. Невнятного цвета лицо опустила низко, ушки поджала, а торчащим носом стала шмыгать, казалось, что сейчас расплачется. Я остановилась. Поставила наконец кикимору на землю, сделала шаг назад. Нежить стояла не шевелясь, будто в транс впала.

Пару секунд понаблюдав за Иркой, я поняла, что второго круга членовредительства не последует, и подхватила ведра. Не сразу, но разобралась с механизмом работы колодца. Взялась за коромысло, примеряясь, как поудобнее будет ухватиться, не делала ведь так никогда, только видела где-то, но даже уже не помню где. Так покрутилась, так повертелась, никак не накидывается перекладина, а если и подцепляю ведра, то на плечи взгромоздить враз потяжелевшую конструкцию уже не могу.

— Сначала накинь водонос на плечи-то, потом одно ведро краем подцепи, — безжизненно проговорила кикимора, стоящая ко мне спиной, — держи крепче, и второе цепляй. Колени только чуток подсогни, спину сорвешь. Всему вас молодых учить приходится.

Кикимора изменилась. Из маленькой попрошайки она после моей гневной тирады будто превратилась в мудрую тетку. Она пошла куда-то по своим делам.

— И да, — обернулась напоследок, — словарный запас подкачал, долго меня отваживала, не устоишь перед более опасными тварями. А тайна? Так слушай. Сильная ты чародейка, сильнее Ядвиги будешь, коль за ум возьмешься. Только сила, она завсегда с властью связана, а у тебя царя в голове нет. Значит, другие место займут, да будут править тобой, если думать не начнешь.

Я не знала, куда себя деть. Только что ведущая себя как ребенок Ирка-кикимора стала отчитывать меня.

— Скороходы, кстати, побереги. Тебе пользу большую еще сослужат. Расплатилась почитай со мной. Отпустила, — договорила кикимора и исчезла. Вот только что тут стояла и пропала.

Я в очередной раз икнула. И вправду пора за ум браться. Поспешила в Избу. Ведра у порога оставила, вездесущий домовой справиться. И спешно подхватила многократно отложенную книгу, неся ее в отделенную под меня комнату.

Продираясь сквозь бесчисленное множество церковных слов, я все больше убеждала себя, что это в целом не сложно. Не сложнее, чем понимать Ягу с ее словечками. Болтливый кот, кстати, говорил очень похоже, хотя, например, домовой совсем такой речью не страдал. Но, возможно, все дело в том, что последний часто общается с разными домовыми, а Васька — только с Ягой, вот от нее и понабрался.

Сложная для понимания в начале книга, к обеду уже стала мне открываться с новых сторон. Чтиво оказалось занятным, и повествовало мне о растениях, что Яга сама и собирала. Это оказался рукописный справочник по ним, а еще по некоторым грибам, которые жили в симбиозе со всякой травой-муравой. К каждому подробному описанию добавлена была картинка, способы использования и особые приметы тех мест, где росло растение.

— Цветок белоснежный, с сердцевиной златою и листьями широкими, глянцевитыми, по водной глади плавающими. Лепестки нежны, аки из воску тонкаго вырезанные; с первыми лучами солнца раскрываются и на закате смыкаются. В ночь же лунную зрится, будто цветы сие изнутри светом бледно-лазурным сияют, — прочла вслух я, для лучшего понимания. — Применение онаго: корень, иссушенный и в порошок истолченный, ограждает путника от злых духов и напастей в пути. Носят его в холщовом мешочке на груди. Отвар из цветков унимает нервы и зубную боль облегчает. Лепестки же, под подушку положенные, вещие сны даруют. Аще недругу корень одолень-травы поднесешь, то вреда он тебе причинить не возможет.

Книга становилась все более интересной. Столько способов применения открывали ее страницы, захотелось все это записать, чтоб всегда под рукой было, ну и сразу на человеческий перевести.

Позвала домового и попросила ручку и то, на чем я бы могла записать все важное. Но малыш смутно понял мои просьбы, поэтому приволок невесть откуда мне вполне нормального вида тетрадь на сорок восемь листов, только почему-то с чутка наркоманского вида анимешками, и набор цветных карандашей…

— Ты откуда все это взял? — вряд ли в Нави есть какой-нибудь целлюлозный завод, который штампует на обычные в Яви тетрадки изображения милых кошко-девочек. Да и упаковка карандашей была смутно знакомой, по крайней мере я точно видела что-то похожее на полках наших универмагов.

— Дак Васька когда-то принес целый мешок… Только просил Яге не показывать. Не знаю даже, где прибарахлился так, — честно ответил домовой, без всякой задней мысли сдавая кота.

Я заинтересованно поднялась с кровати, на которой все это время читала. Вошла в общую комнату и увидела Ваську, который старательно умывался. Потрясла перед ним принтованной вещицей.

— Где взял? Признавайся?

Котик будто сбледнул с лица, санитарно-лизательные процедуры досрочно завершил, и выкатил и без того большие глаза. Тут же попытался выхватить у меня тетрадь.

— Ты что творишь? Это личное!

Я резко подняла руку с тетрадью вверх и стала дразнить смутившегося Василия. А когда он обессилено опустился на пол, перестав наконец орать дурниной проговорила:

— Успокойся, отдам я тебе твоих кошко-девочек. Ты мне только скажи, где взял сие творение чьей-то больной фантазии? Где купил?

— Где купил, там больше нету! — заявил мне оскорбленный до глубины души Василий.

— Я сейчас порву обложку!

— Нет!!! — завопил с новой силой Васька. — Бродячий торговец раз в месяц появляется на ярмарке в Котловке. У него и взял, по три штуки за серебрушку.

Я даже представить не могла какие это деньги, поэтому обратилась к домовому за разъяснениями.

— В одном золотом – десять серебрушек, в серебрушке – сто медяков, а за три медяка можно хлеба купить в базарный день, а за три серебрушки — барана.

Я обомлела, этот маленький транжира накупил, судя по словам домового, макулатуры с красивыми картинками на целое стадо. Никогда не держала стадо баранов, но все-таки почему-то в душе крепло ощущение, что он потратил катастрофически много.

Но важно было совсем не это! Возможно, упомянутый котом торговец бывал в мире Яви и похоже может выносить из нее предметы. Он мог бы рассказать, как он это делает. Но вряд ли он станет делится коммерческой тайной просто так.

— А когда бывает ярмарка? — уточнила я у кота и, под его нетерпеливым взглядом, оторвала обложку у тетради. В конце концов, на кошко-девочек я не претендую, а вот сами листы мне еще пригодятся.

— Да почитай, через три дня ужо, — довольно замурлыкал Василий, пряча свернутую в трубку картонку куда-то под свой пушистый зад. И в очередной раз почесался. С наслаждением так задней лапой по уху. В стороны полетели клочья шерсти.

— Василий, я думаю, что ты чего-то все-таки намудрил в своем рецепте. Покажи лапкой, что собрал? Боюсь, как бы тебе хуже не стало.

И мы пошли с чешущимся котом, которого вдобавок стало чуть потряхивать неизвестно от чего в сени. Там, по стенам были аккуратно прибиты полки из цельных досок, на каждой лежали холщовые мешки с подписями. Явно даты сбора.

Удобно все тут у Ядвиги хранилось. Котик тыкал в полочки и вытягивал мешочки, а в распознавании неподписанных объектов нам помогал домовой. С магическими и лечебными свойствами мне уже пришлось разбираться самой.

С усердием я перелистывала травники Бабы Яги один за одним в поисках названных трав. И записывала свойства, чтоб найти совпадения из разряда “лично Василию не давать”, либо разногласий в виде “никогда не смешивай разрыв-траву с порошком календулы, иначе ждет тебя трехдневный безвылазный санузел со спецэффектами”. Но пока ничего подобного отыскать не получалось.

— Слушай, а может это у тебя сильный и продолжительный стресс такой? — поинтересовалась я у кота, проходящего мимо открытой двери в мою комнату.

— Только если из-за тебя.

— Ну тогда не сильно продолжительный, а в последствии ты будешь сфинксом.

— Кем?

— Лысым…

— У меня еще идея! — продолжила выдвигать предположения я по воспоминаниям из той, уже будто далекой жизни. Узнать бы получше, чем я там вообще существовала… — Я думаю, у тебя паразиты.

— Чаго?!

— Блохи обыкновенные.

— Каки-таки блохи?

— Ну обычные, подхватил может, на мартовских ваших гуляниях.

— Сейчас не март, а июнь.

— Значит, подрастянулись у тебя гуляния. Есть кошечки знакомые на примете, кто бы мог заразить?

— Да ты издеваешься?! — возопил кот, показывая оскорбленный вид. — У меня это только утром началось. Не мог я нигде подхватить.

— Пытаешься точно определить время заражения, чтоб исключить пассий? — я уже нарочно ехидничала, но остановиться было выше моих сил, у Васьки была такая растерянная моська. Наши пререкания остановил домовой.

— В Избе нет блох, только пара прикормленных крыс и залетные мухи.

— Вот, ты слышала! — потрес лапкой кот, указывая на домового, эмпирическим путем выяснилось, что Васька все-таки умел его слышать, и даже с ним говорить. Ну и хорошо.

— Тогда ты не все травы нам показал, которые использовал, — укоризненно сделала вывод я и строго покосилась на враз поникшего кота. — Быстро признавайся, а то вон, уже скоро станешь… судя по твоей морде огромной и ушам все-таки ориенталом.

— А это кто?

— Потом у своего торговца уникальными товарами, — я потрясла тетрадью без обложки, — спросишь. А сейчас, что еще на себя намазал, алхимик хренов.

Котик медленно подошел ко мне и выложил на мою кровать, на которой я с удобством (вот за что еще раз спасибо надо сказать домовому) устроилась, маленький пластиковый пакетик с зип-застежкой. Я так испугалась, что аж чуть не свалилась на пол. Оглянулась по сторонам и медленно, краем цветного карандаша перевернула подозрительный объект. На маленьком оранжевом ценнике синей шариковой ручкой было написано “Мята кош.”. Я со свистом выдохнула.

— Ты такое у торговца больше не бери, мало ли что он тебе подсунет. А на кошачью мяту у вашего брата бывает аллергия, как раз с такими же симптомами как у тебя. Давай мы тебя помоем, и ты больше не будешь ставить на себе эксперименты?

Котик понурился и, почесываясь, пошел в горницу. Домовому было велено поставить на печь воды для купания нерадивого Василия, а я в очередной раз сгоняла до колодца, но уже без приключений по короткой дороге.

Как вдруг, в самый разгар кошачьих помывочных работ, когда я под шумок пыталась в очередной раз стянуть кольцо с намыленных рук, в окно постучали. Я поняла, что стучать в дверь не целесообразно, мы все равно через все сени бы точно не услышали. А так удобно.

Правда удобство было в том, что можно пойти и открыть дверь, узнать, что неведомый гость, чей рост едва позволил дотянуть тощей ладошкой до окна, хотел. А вот мое положение с закатанными рукавами по локоть в пене от мыла и собранными в гульку на голове волосами совсем не позволяло встать перед визитером во всей красе.

Кот тоже был не готов открывать. Он мылся, то есть шипел, ворчал, что вода уже остыла, но в целом терпел. Соответственно по шею в пене сидел в бадье и трепыхался каждый раз, когда я его едва касалась, вопил, что ему, видите ли, больно!

Возникла немая сцена. Я смотрю на кота, потому что не знаю, кому можно открывать, а кто мне башку снесет за то, что пустила за порог, кот смотрит на меня, потому что мокрый и в мыле точно не пойдет дорогого гостя привечать. Домовой сидит на краю печи и болтает ножками, мол “а я тут при чем? Я в доме, а дальше не положено”.

— Ну вы же не пускайте его. Там поговорите, во дворе, — предложил мне решение домовой. Делать нечего, как могла привела себя в порядок и поплелась, напоследок обернувшись.

— А оно меня точно не сожрет?

Глава 3

Кот в бадье настороженно повел ушами, когда я двинулась на выход, замер и затих. Я с опаской толкнула дверь на крыльцо. Шмыга-домовой стоял на пороге и покачивался из стороны в сторону, периодически выглядывая из-за занавески. Я, признаться, уже ожидала увидеть кого угодно, вплоть до лично явившегося под наши очи Чернобога, но ждало меня совсем иное.

Передо мной оказалась маленькая девочка в простеньком сарафанчике до колен и больших, явно не по размеру лаптях. В ее огромных глазах, с красивой черной радужкой, стояли слезы, круглое неестественно бледное лицо сплошь шло красными пятнами. Девчушка нервно теребила тонкую, почти крысиную косу.

— Баб Яга дома? — тихим голоском спросила она, сильно стесняясь, тоненькое тело ее чуть подрагивало.

— Нет, она ушла… — не нашла, что сказать еще, босая я ступила на крыльцо к малышке и присела на корточки, чтоб поймать ее вечно блуждающий, явно напуганный взгляд.

— А когда будет?

— Через пару дней обещалась, — ответила я и неловко положила ладонь на плечо девочки, оно было совсем холодным. — Ты замерзла, наверное, заблудилась?

— Нет-нет, — тихо проговорила девочка, — я из Котловки, тут совсем близко.

Я посмотрела на уходящую вдаль единственную тропу. В прошлый раз она довела меня до озера русалок. Сейчас она клонилась в другую сторону. У Василия уже успела разузнать, что это волшебная тропа, хорошую нежить, добрую, она отведет туда, куда надо, даже если ты не знал, что надо. А вот с плохими намерениями только и будешь плутать вокруг, никогда близко к Избе не пустит. Так Леший колдует. Только вот я так и не поняла с какой такой битвы за Зеленодол это произошло…

— Я приду позже, — вновь начала плакать девочка и развернулась, намереваясь уходить. Я снова остановила ее, слишком уж у нее вид был трогательный.

Ничего не смогла с собой поделать, спросила:

— А что случилось? Может, я помочь смогу?

— Да? А вы ученица колдовки?

— Ну почти, — замялась я, как таковых уроков Яга мне еще не давала, не успела, а вот самостоятельно я ее труды уже начала изучать. — Случилось-то у тебя что?

— А меня Алей зовут, — невпопад ответила девочка и протянула холодную, мокрую ладонь, глядя на меня с живым интересом, правда исподлобья. — Батя запил, ничем охоту отбить не могем. Пойдемте со мной, я вас провожу.

Слезы мгновенно высохли в детских глазах. А я будто завороженная взяла малышку за протянутую руку и пошла следом. Как была, босая, в потрепанном сарафане. Внутри черепа билось что-то похожее на мой голос. Он повторял что-то, но слышно его было как из-под воды. Девочка вела меня по лесу. Над головой неспешно накатывались очередные сумерки.

Как вдруг раздался дикий мяв. За мной и девочкой по тропинке бежал мокрый еще Васька.

— Кудой ты пострекала за шишигой-то? — кричал он еще издалека, потрясая вилами в три раза больше него самого.

— Ш… шишигой? — я нашла в себе силы остановиться. Голос из глубины сознания, все это время тоже вопивший дурниной, прорвался и стал на разный лад поносить мою невнимательность. Это же прям очевидно не девочка. Глаза эти бездонные, руки холодные…

А я-то думала, что это нормально все, получается отводила мне глаза тварь... Что, кстати, за?..

Я обернулась. Сгорбленное существо, покрытое на вид лягушачьей кожей сплошь в коричневых уродливых пятнах, под мерзкое хихиканье терялось в густой еловой кроне. Шурша, образина взбиралась по стволу на ветку, ее искривленные под разными углами руки мелькали то тут, то там, а после вытянутая морда, поросшая грибовидными бородавками высунулась в просвете меж иголок, глядя на меня и догнавшего нас взымленного Ваську.

Кот в очередной раз потряс вилами. И начал меня распекать.

— Ты что, оголтелая? Это ж как надо было шишигу не признать? Она же воняет мертвечиной да болотиной за три версты! Ополоумела совсем?

— Я не принюхивалась, — честно призналась, растерянно оглядываясь. Опавшая желтая хвоя колола стопы, а торчащие тут и там корни устроили моим ногам сеанс акупунктурного массажа.

— По что других казнишь? — спросила с ветки шишига. — А сколько раз тебе надобно было, чтоб и ты меня признавать стал? А девочка сопротивлялась и без тебя бы догадалась обо всем.

— Когда? Уже в болоте по пояс? — смутился Василий, но гонору не убавил.

— Ну ты же из болота сам вылез, а ростом невелик. И она бы справилась, на что дочь чародея?

— Помню я твои шутки, мало от Ядвиги получала, паскуда?

— Что получала, то забыла уже, — игриво повела плечами шишига, закатывая жуткие, чуть выпученные глаза темно-зеленого цвета. — А тебе знать следует. Я бы с Дарьяной ничего не сделала, в конце концов она… — страхолюдина стала морщить вытянутую морду, свесила язык, и ловким его движением почесала одну из бородавок. Та взяла, да отпала нам под ноги, взрываясь маленьким коричневым облачком. Перед глазами сразу возникла аналогичная картина с грибами-дождевиками, только конкретно у этой биологической бомбы с тела твари было еще и действие массового поражение, она источала немыслимый смрад. Шишига, как ни в чем не бывало, подняла вверх ручку-веточку, но закончить не успела.

— Молчи! — крикнул на нее кот, зажимая чувствительный нос. — Не знаешь, что мелешь, оторва, попустись маленько, сколько можно проказничать? Портить всем вокруг существование.

— Это ты про тот случай, когда я тебя на ветке подвесила за хвост? Ну извините, ты так славно вопил, я не могла удержаться. Жаль, что Леший тебя не съел, пожалел, наверное, больно ты тощий.

— Да ты!.. — внезапно задохнулся от злости Василий.

По всему видно, что отношения у этой парочки были давние.

— Прекратите! — собралась наконец я, когда вонь чуть поутихла, разнесенная по сторонам свежим вечерним ветерком. Тут же перестала бестолково переводить взгляд то на кота под ногами, то на тварь на елке, чуть встряхнул головой. — Шишига – это кто?

Уточнила у кота, но ответила сама виновница сыр-бора.

— Это я, — приложила она ручку к груди и, чуть пошатнувшись на ветке, которой сидела, спрыгнула на ярус пониже. — Я – шишига болотная, местная звезда! Озорница, проказница, но по-прежнему любимица всех колдовок да чародеев. Всем служу добрую службу. И тебе, Дарьяна, стану самым незаменимым помощником! Ты не представляешь,в какие передряги я только не попадала, и всегда выхожу сухой из воды! И на самом деле, зла никому не желаю, только веселюсь чуть-чуть, но знаешь, чего я умею?..

Все это время шишига вытворяла акробатические номера на ветках. Крутила сальто, перепрыгивала с одного дерева на другое, и, вообще, вращалась, как могла. Похоже эти фокусы входили в перечень ее навыков.

— А ты, что скажешь, Василий? — не сильно впечатлилась я самопиаром странной болотной шишиги.

— Паскудь она и есть. Нечисть натуральная!

— Нечисть? — я замерла, кажется, за все время здесь первый раз слышу, чтоб Васька кого-то так называл. Обычно же была нежить. В голове уже присутствовала невесть откуда почерпнутая информация, что это, в целом, разные существа, но эту самую разницу я углядеть не могла.

—Угу, ты — нежить, потому что была раньше житью. А потом не стала. А мы… — кот указал когтистым пальцем на замершую в позе лягушки тварину, — нечисть. Мы здеся рожденные, даром по факту появления на свет обладаем. Нечистые по простому, сюда ж свет-то и не добирается Вышний, из Прави, самого чистого мира.

— Ага… — призадумалась я, — то есть те русалки в озере в целом нежить?

— Воистину, здешние таковы. Ныне же могут от водяного родить русалок иных, не столь злобных и недовольных, но крепких силами. Случается то токмо редко. Головастиками мальцов своих прозывают, — усмехнулся кот. — Да прячут смиренно, ибо слабые больно, болезные мальками-то.

— Э, а про меня не забыли? — возмутилась на ветке шишига.

— Забыли, пойдем, Василий, обратно. Нечего тут делать в лесу, а то не уверена, что безопасно тут находиться так поздно.

В самом деле вечерние сумерки становились все гуще.

Сначала мы шли бок о бок с Василием, но тот все время норовил отстать из-за цепляющихся всюду вил, поэтому я подхватила кота на руки, а он, как завещал Чебурашка, нес свои вилы.

Я, чуть морщась от неприятных ощущений в босых ногах, неспешно брела по тропинке. Шли-шли, долго вроде даже, а дорожка все не выводила к Избе. И вот, за очередным поворотом мы оказались опять на том же самом месте. Васька посмотрел на меня, прижимая уши, крепче сжимая в мягких лапках садовый инструмент.

— Стало быть, тут тебе что-то надобно, лес так считает. А шишига кружит. Сильно хочет от тебя чегой-то. Надо выслушать.

Эта страхолюдина как раз, когда мы подходили к ней, с легкостью и без лишнего напряжения выволакивала из кустов большуший камень с нее размером (откуда только приперла?), на который она под нашими тяжелыми взглядами спешно взгромоздилась, закинула тощую ногу на ногу и скрестила руки на груди, делая вид, что уже давно нас поджидает, и все так задумано.

— Не думала, что так скоро вернетесь, — проговорила нечисть, тут же морду скорчила важную, чуть вздернув бородавчатый нос.

— Что тебе надо? — четко спросила я, чтоб избежать недосказанностей. Я, находясь в этом проклятом лесу в очередной раз, была напугана до икоты. Но в этот раз даже смогла сдержать лицо. Надеюсь.

До сих пор я не могла понять, как конкретно с этими сказочными обитателями общаться, все слишком разные и не подчиняются никаким логическим классификациям. Конкретно эта пакость вела себя очень похоже на кикимору Ирку, но могла себя контролировать, не кидалась, а просто играла в какую-то свою игру. В общем, была другой.

— Мне скучно, возьми меня с собой, — заявила шишига, от нетерпения сбрасывая весь спесивый вид. Вскочила на камне и, вытягиваясь в полный рост, заглянула мне в глаза.

— А, может, и ее матом? — обратилась я к коту жалобно.

— Не, эту бесполезно, умная слишком. Яга сколько на нее бранилась, сколько поносила на чем Навь стоит, но нет. Все такая же приставучая. Ее токма если колдануть хорошенько, то смиреет. Ладно хоть я сам стал ее чуть отличать, а то она явится под наши очи в чьем-нибудь теле, да так облечет себя чуждой личиною, что родные не узнают, где их дите, а где вот эта… — котик махнул лапкой на шишигу. По ее непроницаемым глазам трудно было понять, о чем она думает в этот момент, но оказалось, она злится.

— Эта… вообще-то здесь! Неприлично в обществе дамы говорить о ней в третьем лице.

— Так, отлично, — проговорила я, — ты у нас дама и тебе скучно. Я-то тут при чем?

— Ты не понимаешь…

— Я еще очень много чего не понимаю в этом мире, — практически философски выдала я.

— Над тобой тучи сгущаются, — шишига внезапно полубезумно разулыбалась, щеря мелкие, выстроившиеся в три ряда зубки. — Я видела твое будущее…

— Надеюсь, в твоем видении я не умираю трагически именно этой ночью? — спросила, с опаской оглядываясь по сторонам. Параноидальные мысли все больше заполняли мое сознание, маленькие юркие силуэты вновь мерещились мне, едва видные, скомканные, сокрытые густой еловой порослью. Что за лес-то такой? Хоть бы березняк был, никто бы точно не спрятался.

— Я всегда буду рядом с тобой и буду тебе помогать, — почти фанатично стала попискивать шишига, по-звериному становясь на камень на все четыре конечности. Ее тело мелко потряхивало.

— В чем? Какая помощь мне может понадобиться от такой вонючки, как ты? — я вообще не знала, куда себя деть от этого бреда, но обратила внимание на пугающие метаморфозы, происходящие с шишигой.

Идти на попятную в разговоре с нечистью, казалось, было уже поздно, бездумно соглашаться на ее условия – глупо, а значит, надо было разбираться дальше. И решать по обстоятельствам. Вчерашняя погонь пугала меня значительно больше лягушкообразной шишиги.

— Ты пройдешь через унижения, боль и потери, но получишь по итогу во сто крат больше. Ты получишь силу равную богам! Тебе будут нужны верные друзья рядом, я встану под твои черные знамена, буду руководить восстаниями, — шишига говорила все это страшным монотонным голосом, гипнотизируя пустоту за нашими спинами безумным взглядом. — А как будешь получать эту силу!..— голос нечистой резко охрип, она разулыбалась еще шире, предвкушая какой-то ей одной ведомый экстаз, — р-р-реки кр-р-рови! Миллионы порушенных существований! Разоренные деревни, пылающие в огне… — лягушке подобное существо мечтательно закатило глаза, темно-зеленые яблоки провернулись в глазнице, а на другой стороне их пылали языки бушующего пламени.

Васька, спустившийся было с моих рук, выронил вилы, выгнул спину и оглушительно зашипел, дыбя шерсть. Я сделала шаг назад. Шишига продолжала сверлить меня пустым взором горящих глаз. Я увидела в них то, о чем тварь говорила. Только отзвук, как эхо большого пожара, мимолетное ощущение, сдавившее грудь многотонными тисками боли, пахнуло чем-то горьковатым, будто отчаяние и страх разлили в воздухе.

Чувство нереальности охватило меня, голова пошла кругом, а вместе с ней заплясали и деревья вокруг, их изображения накладывались друг на друга. Я чуть встряхнулась, пошатываясь. Подхватила под лапки Ваську и спешно побежала прочь в обратную сторону, уже не сильно обращая внимание на боль или какие-то неудобства. Не разбирая дороги, неслась вперед, надеясь, что лес на этот раз точно выведет.

— Отпусти нас! — закричала я, вцепляясь в шерсть Васьки пальцами, когда очередной поворот вывел бегущую меня на тот же самый камень с шишигой. По мышцам лица пошла внезапная судорога, меня чуть перекосило. Незримое напряжение росло, я ощутила покалывание в крепко сжатых ладонях.

Шишига в одно движение исчезла с камня и оказалась прямо передо мной. Во взгляде полубезумной маленькой твари ростом ровно мне по колено читалась безудержная жажда крови. Сжатый моими тисками Васька едва слышно вдохнул, из последних сил мяукнул, и я выронила его тело из рук.

Напряжение с ладоней в следующее мгновение ослабло, оглушительный хлопок возвестил округу, камень, все время преграждавший нам дорогу, разлетелся в пыль. По сторонам вспорхнули с ветвей потревоженные птицы, оглашая лес разноголосицей. В ней я услышала одинокий отчетливый “кар”, пробившийся даже сквозь шум в ушах.

— Вороны Чернобога следят за тобой, — пронеслась у меня в голове чужая мысль, голос, сказавший это был надтреснутым, хриплым, но явно принадлежал женщине. Злой, опасной, чудовищно сильной.

Я упала на колени от бессилия. Едва шевеля обожженными ладонями, подтянула к себе кота, он почти не пострадал, только по прежнему тяжело дышал, а на старых ранах его чуть повредилась короста, в этих местах стала сочиться кровь. Он смотрел на меня с опаской. Я бессильно зарыдала.

Неожиданный эмоциональный порыв прошел, я утерла слезы тыльной стороной ладони, я вся была будто припорошена мелкой пылью. Наверное, на мое лицо сейчас страшно смотреть, все в разводах грязи и соплей. В ушах еще шуршало эхо взрыва, а я так и не могла понять, что такое произошло. Я аккуратно пристроила поджавшего ушки Василия в лодочке из рук и медленно, чуть пошатываясь, стала вставать на ноги. Получилось далеко не с первого раза, но по итогу я справилась, сначала выставив одну ногу вперед, потом опершись на нее, поднялась окончательно.

— Что это было? — спросила у тоже чуть контуженного кота.

Поняла я хоть что-то о его состоянии по тому, что он мелко тряс головой, а внутри его глаз метались синеватые искры, словно мухи о стекло банки.

— Ты ж и колданула, — едва пискнул Васька, — как твои руки? Обожгла?

— Да, — я снова посмотрела на ладони, на ярко-красной коже проступали наполненные белой жидкостью пузыри. — А это как вообще, нормально?

— Не сказал бы, что энто что-то обыкновенное. Выброс силы был колоссальным, тем более для твоего нетренированного тела. Перенервничала дюже. Я обучен нити силы зреть, но обычно это для меня трудная задача, а твои наблюдаю как канаты толстенные. Ядвига предупреждала, что чаровница ты не подготовленная, а, стало быть, делов можешь наворотить изрядно. Ныне же оказалась, что ты еще предельно сильна…

Васька был далеко не первый, кто говорил мне про мою силу, но только сейчас я поняла, что это не просто слова, они имеют вес. Может и про родича чародея все талдычат мне не зря?

— Меня же и до этого сильно пугали и нервировали, ты, например. Я же тебя не взорвала, — я замялась, вспоминая моменты напряжения и испугов, которые были раньше. — Русалок я тоже не поджарила в рыбные палочки… Да и Леший головешкой не стал.

— Да на тебе, видать, печать стояла. А перед энтим взрывом пробку-то у тебя из хранилища волшебства вышибло, як его… магический резерв, умные слова разумей. Ныне же ты, як сосуд разбитый, предстаешь.

— В смысле разбитый?

— Ежели бы ты сперва к снятию сей печати приготовилась, тело и разум упражняла, то и сосуд силы в тебе цел остался, и из оного магию черпала бы. А ныне же истекает из тебя волшба во все стороны. Ты, что называется, "фонишь".

— Это опасно? — голос мой дрогнул от ужаса.

— Так-то оно так... Ежели по правде сказать, то в твоем случае уподобляется вторичной кончине. Не постигаю, почто ты доселе прахом не развеялась. Но ведаю теперь, по чью душу явились они… — кот мотнул лохматой головой в сторону, и я заметила стоящие чуть поодаль мрачные силуэты.

Мало мне было вчерашних чертей, теперь еще эти следят за мной. Дрожащие серые силуэты стягивались ко мне будто отовсюду, они неторопливо колыхались, но подходить ближе не спешили, держали дистанцию.

— Тени, — выдал банальщину Васька.

Это я и без него поняла, поэтому посмотрела на кота укоризненно, а когда от новых гостей потянуло могильным холодом и чуть заметным запахом влажной затхлости, взгляд мой сменился на напуганный.

— Яга сказывала, что меж Явью и Навью прозябает пространство некое, Изнанка, она перехождение от мира к миру затрудняет. Дабы из мира верхнего в Навь попасть, смерть принять надлежит, а напротив – силу великую потратить надобно.

Я задумалась, при этом не выпуская из поля зрения странных существ, наслоение миров вокруг напоминало мне коржи в торте, тогда как Изнанка могла быть кремом в этой модели.

Я еще раз огляделась. Заварившая кашу шишига куда-то смылась после взрыва, надеюсь, и ее разнесло на клочки, слишком уж она была жуткая. Тени же все прибывали и прибывали, но подходить не решались. Скапливались, толкались между собой, хаотично перемещаясь, как толпа фанатов перед сценой на концерте известной группы.

Я сделала шаг в сторону. Тени, что были на моем пути отшатнулись чуть назад, те же, что были напротив в этом веселом хороводе шагнули за мной следом. Я двинулась вперед, те существа, что были передо мной отступили, а те, что были сзади, наоборот чуть нагнали меня.

Я поняла, что какое-то личное пространство для меня от этих теней предусмотрено. Их серые балахоны едва шевелились, подобно призрачным одеждам. Лиц у Теней не было никаких, оттого еще жутче они выглядели.

— Существа энти – души заблудшие – населяют Изнанку. Многие, кто к нам не дошел, могут оставаться там до тех пор, пока вся магия из них не иссякнет. И тогда они начинают охотиться за местами силы. Они способны перемещаться между разными мирами. Ими движет только голод. Ты для них как тот самый водопой. Но не разумею, отчего не нападают они на нас, — кот будто заученную лекцию продолжал рассказывать мне об этих тенях, возможно, это был его способ отвлечься. Хотя меня не покидало ощущение, что у Василия по жизни девиз “много узнал, ничего не понял, все сделаю”, слишком уж он был суетной и нервный.

— А должны? — с опаской поинтересовалась, голос мой от волнения чуть осип. Я продолжала неспешно идти вперед по тропе, чутко следя за соблюдением личных границ.

— Они питаются твоей волшбою, потоки ее исчезают в их бездонной утробе. Чем ближе они к тебе, тем больший кусок они смогут отхватить.

— По твоим словам я должна была рассыпаться прахом еще вместе с тем камнем. А вдобавок сейчас меня объедают какие-то потусторонние твари. Какая-то сказка у тебя мрачная.

— Кака така сказка? Бытие твое новое. И мудрость, от Яги почерпнутая мною еще во младенчестве, — возмутился кот. — На мою память посетовать грех. Не так много колдунов и чародеек, кстати, в Нави, способных противостоять тварям Изнанки. Яга и сама одна из них. Тут ведь как? Слабого они не заметят, а сильный отобьется как-нибудь. Блюдем баланс.

— Ладно, разбираемся с тем, что есть. Шишига делась куда-то. Мы точно на месте до сих пор не кружим, а движемся к Избе? А то, я из-за этого конвоя-хоровода не вижу ничего.

— О нечистой той не ведаю, но Леший опасность почуять должен был, и тропа наша прямиком к Избушке ведет, а уж она-то нас спасет!

— Ага, там охранный круг есть, уже представилась возможность оценить его в деле. Тогда сразу второй вопрос. Он вообще нас защитит от этих тварей изнаночных, вдруг они не только между мирами запросто шныряют, но и через такие заслонки способны просачиваться?

Я по началу не замечала, но оказалось, что многие наши преследователи терялись в непролазной чаще леса, их манили таинственные местные дорожки. Хозяин леса терпеливо отводил от нас основную массу теней.

Кот же испуганно притих, когда эти серые субстанции начали постанывать сначала на грани слышимости, разевая невесть откуда взявшиеся пасти, потом все громче, синхроннее. Они, словно восковые фигуры, стали таять, оседать, разваливаться на клочья тумана.

— Что энто? Неужто сила твоя на них такое действие возымела?

— Ну, я-то откуда знаю? — раздраженно уточнила, и сама не заметила как шагнула за охранный полог, за которым, как оказалось, полянка с Избой снаружи совсем не видна.

— А мы вилы забыли, — вдруг жалобно посмотрел обратно в лес Василий.

Тени растворились, будто их и не бывало. Возможно, все потому, что защита, окружившая нас, спрятала меня, и я перестала быть фонарем для этих странноватых серых мотыльков. Но что делать с “разбитым сосудом” внутри меня? Вроде опасных изменений пока не ощущаю, но откуда мне знать, как оно там все у чародеев происходит. Может, ходят-ходят, а потом хоба… И уже прахом по опушке!

— Не, не забыли, — проговорил кто-то до боли знакомым голоском из-за спины. Я чуть сжалась, голову в плечи втянула, даже колени подсогнула, в моем лице прохожий мог бы прочитать испуг и настороженность. Котик, до этого горестно прижимающий лапку к пологу и оплакивающий потерянный рабочий инвентарь, практически со скрипом неестественно повернул голову, взгляд у него был пустой. — Не забыли, говорю, вилы. Я захватила!

Шишига и впрямь потрясла инструментом и радостно чему-то стала щурится. Обеспокоившие меня проблески безумия отступили, но к страшноватой твари подходить близко по-прежнему не хотелось. Наступила тишина. Тяжелая, гнетущая, немая сцена практически. Даже не звенели в воздухе комары. Не квакали вездесущие лягушки, которые с утреца выдавали такие рулады под окном у колодца… Заслушаешься. Не скрипели ели, не шуршала неведомая трава в маленьком аптекарском огородике Ядвиги.

— А я уже успела сказать, что я полезная, и столько всего могу? — раздался голос нечисти в гремящей тишине. Она засеменила ко мне, волоча по земле вилы за черенок. А потом резко обернула их острием ко мне, практически упирая его в живот. — Я столько всего могу! — голос ее изменился, на мгновение огрубел, зазвучал потусторонним надтреснутым басом.

— И что же? — вынуждена я была поинтересоваться, под пристальным взглядом шишиги. Начищенные заботливой лапкой Василия вилы блеснули в лучах солнца, почти упавшего глубоко в кроны елей. Я невольно сделала шаг назад, нечисть надвинулась, поддевая мой многострадальный сарафан изогнутыми рожками. Выберусь из этой передряги, сожгу его, такое чувство, что это он ко мне неприятности притягивает.

— Так вот, — садовый инвентарь со свистом, как стрела, полетел в сторону и вонзился в землю поодаль. Я сглотнула, оценивая силу оппонента. — Я умею видеть будущее, думаю, ты уже это поняла, чаще всего мрачноватые картины ко мне являются, но перед большой жо… неприятностью я обязательно предупрежу! А еще я умею ходить между мирами, такая история однажды с Ядвигой приключилась, пришлось спасать, этого, кстати, тоже тогда вытащила практически на собственном горбу, — шишига кивнула на замершего кота, выдала грубоватый смешок и побила себя по отчетливо скрюченной спине чуть ниже головы, а после продолжила загибать пальцы на руках, — могу становиться невидимой, и облик менять, Алька, кстати, ну та девчонка, в которой я к тебе явилась, настоящая девчушка, в Котловке живет, обязательно познакомься, много нового о нежизни узнаешь, болезная она шибко, — шишига виновато пожала плечами, мол “не я такая, жизнь така”, и перешла в своих расчетах на вторую конечность. — Очень помогает добывать ценные сведения о противнике. Дальше… Я супер-сильная, могу помочь с поклажей или вступить в бой, мне не важно оружие, хоть голыми руками! — шишига на мгновение распахнула крепко сжатые ладони, на которых вела отчет своим положительным качествам, выпуская узкие стилеты коричневых когтей. — Если тебе пригодиться, то умею открывать пространственные карманы. Отлично готовлю для врагов, травяться все. — Пальцы на руках шишиги закончились. Она оглядела их, а потом в прыжке приземлилась на зад и вытянула перед собой покрытые коростами ступни.

Я посмотрела на кота, который от такой самопрезентации шишиги впал в ступор. У него даже хвост от неестественным углом замер, будто его переломали в трех местах, а потом заботливо зафиксировали супер-клеем, чтоб на веки вечные.

— Чую по запаху, где скрыты сокровища, не спрашивайте в чьей компании пришлось приобретать этот навык… Не самый радужный эпизод моей долгой нежизни, — шишига скорбно покачала головой и загнула палец на ноге, он тоже оказался двухсуставчатым.

Может, она относиться к виду лягушкообразных приматов? Не знаю, если ли что-то подобное в Яви, но тут теперь будет.

— Могу сочинять баллады о твоих похождениях, даже буду сама их петь и продвигать. Уверена, будут одни хиты! — нечисть подмигнула мне и продолжила…

Она потом еще столько трындела, а я все время боялась ее остановить, вдруг от ее благодушия не останется и следа и во мне появится-таки четыре ровные дырки. На нас мягко надвигалась ночь, а мы по-прежнему не могли пройти к Избе, которая уже давным-давно гостеприимно открыла нам дверь. На плечи ложилась влажная прохлада, а шишига от своих качеств перешла к приключениям.

Нечисть не могла наговориться, в красках описывая встречи с великанами, битвы за замки и прочие крепости, как она под облака летала… Кот, тоже изрядно уставший, в этот момент сплюнул себе под лапки и уверенной походкой пошел мимо шишиги в дом. Я дернулась было следом, чуть не крикнула “меня забери…”, как рука нечисти удлинилась, перехватывая бредущего домой Ваську. Закружила, завертела и в несколько слоев покрыла его тельце, да так, что кот опять начал задыхаться.

Я подскочила.

— Отпусти его, что тебе надо-то от нас? — разъярилась я, пытаясь вызволить Василия. Руками силилась разнять тугие, будто змеиные, кольца вокруг него.

— Пообещай, что возьмешь меня с собой, — сурово повторила шишига, поднимая Ваську, как игрушку, над моей головой.

— Обещаю-обещаю, отпусти только! — взмолилась я, тут же хватка шишиги ослабла. Я подхватила летящего с высоты пары метров кота. Васька закатывал глаза и с трудом дышал, чуть хрипя. Я с жалостью его гладила по черной голове, из моих глаз вновь потекли непрошеные слезы.

Шишига засветилась зеленоватым светом, чуть приподнимаясь над землей. В глазах ее читалась победа. Пока она отвлеклась, я рванулась к крыльцу. Взлетела по ступеням, сердце бешено колотилось, дверь за моей спиной с грохотом затворилась. В нее что-то бухнулось со стороны двора.

— Домовой, — позвала уже вслух я, — эта дура же к нам не пробьется?

— Нет, пока ее не впустят. Вы можете ее позвать, конечно, но не думаю, что это безопасно.

— Я пообещала ей, что возьму ее с собой. Не поняла только куда ее надо брать, и зачем она этого добивалась, — внесла трясущегося от страха кота в горницу. Тот медленно поднялся на четыре лапы и, сильно хромая, добрел до буфета, открыл нижний шкаф, принялся рыться внутри.

— Это ничего не значит, технически, вы рядом, а, значит, вы от нее не уходили. Внутри стен дома вы в безопасности, а утро вечера мудренее, может, что и сладиться тогда. Ночью шишига не самая добрая нечисть, ей будто голову кружит темнота. Но днем с ней можно нормально говорить, самое главное, добавить к вашему договору еще один пункт, о том, что она не причинит вам вреда.

— А как это сделать?

Под окном заскреблись, занавески на окнах колыхнулись будто от чьего-то потустороннего дыхания.

Васька вынул-таки из шкафа мутный пузырек, сел за стол и мерно принялся вытряхивать в стакан каплю за каплей зеленоватую жидкость, с одуряющим знакомым запахом, который разливался по комнате. На боку бутылки красовалась надпись “валерьяна лекарственная”. Отсчитывая только ему ведомое число капель, кот опрокидывал в себя содержимое стакана. Сидел какое-то время, а после заново принимался за свое неспешное дело.

— А тебе не много будет? — с опаской уточнила я у Василия. Сама присела на край лавки у печи, спиной прижалась к ее беленому боку, внутренний страх холодил. Под окнами продолжала пыхтеть привязавшаяся как банный лист шишига. Скреблась, стучала, пыхтела, подвывала.

— Маловато даже. Больно уж ты, вишь, проблемная подруга оказалась. Али Яге сказать, чтоб отпустила тебя на все четыре стороны, коли за тобой охоту чуть не вся окрестная живность завела? — ворчал Васька, тряся над стаканом бутыль. Жидкость в ней закончилась. — За что же вы все меня так? Я ведь кот колдовской, мирный весьма, даже к подвигам отнюдь не стремлюсь; жили мы тихохонько без тебя. Ну, дразнила меня шишига, ну, баловничала, а я цел был, а с тобою — один убыток.

Кот опустошил залпом последний стакан и, чуть шатаясь, побрел в темный угол за печку. Забрался в пустующий карман для дров и, продолжая бормотать в полудреме бранные слова, заснул.

— Что делать-то с этой шишигой? — вновь посмотрела я на домового.

Малыш мерно раскачивался из стороны в сторону. Глаз его не было видно. Я пожевала губу, встала, походила из стороны в сторону, взяла пустую бутылку, посмотрела на нее, поставила на место. Открыла дверь в свою комнату, лампа под потолком не горела, но не стала искать выключатель, постояла на пороге. Новой волной накатил страх, потому что в проеме окна показался мне чей-то сгорбленный силуэт. Я с грохотом закрыла дверь.

В общем, наводила суету, не могла найти себе место. Тревожно шаталась, не зная куда себя и деть по итогу. Села за стол, раскрыла прихваченную с полки книгу. Открыла на случайной странице. На меня с нее смотрело изображение какого-то Лиха, это была перекошенная, в лоскутах свисающей кожи зубастая образина, еще и одноглазая.

В голове внезапно появился добрый голос, уже слышимый раньше во внутренней “мастерской”. Этот тон меня успокаивал, давал полезные советы и подкидывал идеи по решению проблем. Я, конечно, уже начинала подумывать о спешно развивающейся шизофрении, но предпочла списывать все эти странности на потерянную память, в надежде, что это просто ее отголоски блуждают в закоулках моего сознания, подкидывая информацию от “интуиции”.

— Не буди лихо, пока оно тихо, — проговорил голос. И замолк. Я смотрела на картинку, она стала расплываться перед глазами. Лихо, будто живое открыло рот, свешивая темный длинный язык, легким движением головы закинуло его на морщинистый лоб и медленно облизало единственный глаз. Я в ужасе закрыла фолиант, в стороны взметнулось облачко пыли. На белую вышитую скатерть капали горькие слезы.

— Что ж это такое-то? — вдруг засмущалась я, вытирая соленые дорожки на лице тыльной стороной ладони, всхлипнула. Вырвался нервный смешок.

Как вдруг дверь в сенях, ведущая на крыльцо, распахнулась. В наступившей тишине послышались тяжелые неспешные шаги. Я икнула и внутренне сжалась, каждый новый шаг в голове отдавался набатом, сердце подскочило и билось уже в районе горла, меня чуть замутило, я вцепилась пальцами в край столешницы.

Но на пороге появилась Ядвига, а за ней молодая девушка. Та самая, которую я видела в экране разбитого телефона.

— Вертаю вещицу, дюже пользительная, береги, — Яга протянула мне смартфон, я сразу отложила его в сторону. Старушка принялась обходить владения, домовой катался за ней следом, по всему видать о чем-то разговаривали.

Веснушчатая девушка, приведенная Бабой Ягой, в целом выглядела странновато воинственно. Распущенные рыжие волосы, на лбу перетянутые плетеной тесьмой, узкие брюки и рубашка с распахнутым воротом. На широком поясе она носила в специальном чехле изогнутый нож, похожий на кинжал. Через плечо висел колчан со стрелами, лука видно не было. Ноги были всунуты в высокие кожаные сапоги, плотно облегающие голенище.

В глазах ее я увидела только недовольство, она презрительно корчилась, оглядывая горницу. Скинула колчан в угол и, как была, в сапогах прошла через всю комнату к шкафам. Открыла дверцу и взяла с полки скрученную из лоскутков куклу. Молча подойдя к печи, выбросила ее туда, с пальцев ее сорвались яркие искры, пламя в миг взревело в топке и тут же опало, оставляя на месте тряпичной игрушки только горстку серого пепла.

— Не люблю, когда за мной следят, — коротко высказалась девушка в лицо Ядвиге, а после присела на скамью рядом с печью. Закинула ногу на ногу, скрестила руки на груди.

— Позвольте представить, девицы, — нахмурилась Ядвига, закатывая глаза. — Mира — энто Дарьяна, ученица, Дарьяна — энто Мирослава, дочь моя. Не стану пытать, почто под окнами нашими в час поздний шишига роется, почто Василий так валерьянки испить соизволил, и отчего у тебя, Дарьяна, лик таков. Узнаю о том наутро. А ныне — всем немедля опочивать. Утром — допросы. Мира, уж не обессудь, тут, конечно, готовились к твоему прибытию, но Изба решила, что тебе и лежака в комнате Дарьяны хватит, раз ты у нас такая вся приключенческая и воинственная.

Девушка чуть скривилась и вздернула нос. Только бросив короткое “Куда?”, прошла мимо меня, повинуясь жесту домового. Я подозрительно на него посмотрела. Похоже, телепатическая связь у малыша была не только с другими домовыми, но и с Хозяйкой, Яга, похоже умеет давать ему приказы на расстоянии. А со мной, интересно, у него получиться так же общаться?

Я тоже хотела было развернуться да отправиться в комнату. Похоже, сегодня будет очередная напряженная ночь в компании со странноватой Мирой и блуждающей под окном шишигой. Но Яга меня остановила.

— Эдак не годится, не пристало тебе в таком виде разгуливать. Садись-ка, подлатать тебя следует, — я уже было решила, что Яга будет решать вопрос с сарафаном, потрепанным разными происшествиями, но оказалась не права. — Что же это ты творила, что аж запас твой волшебный по швам затрещал? Ай, не отвечай, сама уж чегой-то увидала, утро вечера мудренее, — повторила старушка фразу, которую я совсем недавно слышала от домового. — Вот, выпей и ты настойки, — Яга достала еще один бутыль с надписью “валерьяна лекарственная”, — сия уж не разбавленная, — усмехнулась она, — пей и спать будешь без задних ног. Ладони еще твои подлатаю, потрепало тебя знатно выбросом силы. Завтра порешим все твои напасти, все тебе расскажу, горемычная.

Я почувствовала, что напряжение отпустило, словно мои мышцы до этого момента судорожно сжимались, чтоб хоть так сохранять во мне силу. А что, если у меня остались только ее крохи? А что, если наоборот? Я не смогла здраво оценить перспективы ни одного, ни другого, поэтому легкомысленно отложила всю эту тяжелую для головы информацию куда-то глубоко в подсознание.

В голове все же появилась тяжесть, глаза стали слипаться сами собой. И я зашла в комнату. Не включая свет, разделась. Ополоснула руки и лицо из деревянного таза, заботливо принесенного мне домовым, оделась во вполне обычного вида ночной костюм, лежащий на спинке кровати. По щеке внезапно скатилась еще одна слезинка, но уже от умиления, мохнатый малыш с такой заботой относился ко мне!

Я кинула взгляд на кольцо на пальце, покрутила его. Махинации с мыльной водой, помнится, снять его не помогли, и оно по-прежнему красовалось на моей руке. В целом оно оказалось удобным, практически не ощущалось, поэтому я постоянно про него забывала. Но тут мне показалось, что камень блеснул в темноте, но тут же я потрясла головой и поспешно залезла в кровать, укрываясь теплым одеялом.

Вдруг последние крохи моей утекающей сквозь пальцы сознательности зацепил шевелящийся в углу ворох, как мне показалось вначале, набросанного тряпья. А потом я вспомнила про Миру, дочь Ядвиги, которую отправили раньше меня. Темный силуэт поднялся над ее спальным местом. Девушка, из руки в руку перебрасывая кинжал, двинулась ко мне.

Тут эффект от неразбавленной настойки валерианы наконец меня догнал. Я отключилась, только взглянув в неприязненное лицо Миры, склонившееся надо мной.

Проснулась я от того, что в лицо бил яркий солнечный луч. Голова была тяжёлой, словно на неё надели чугунный колпак, но мысли текли ясно. Я приподнялась на локте и огляделась.

Комната была залита утренним светом. Ни следа вчерашнего сумрака и тревожных теней, со стороны двора тоже было тихо, видать шишига угомонилась. Мира спала на своей половине, почти по‑детски, свернувшись калачиком и спрятав руки под подушку. Кинжала нигде не было видно.

Я покрутила кольцо на пальце. Оно по‑прежнему было на месте, холодное и невесомое. Камень сегодня казался обычным, ни намека не было на тот зловещий блеск, что снова смутил меня вчера.

— Ну что, очухалась? — спросила Ядвига, заходя в комнату без стука.

Со своего топчана мгновенно подскочила Мира, сразу принимая боевую позу. Она встрепенулась откидывая растрепанные волосы, обвела всех тяжелым взглядом, в нем не было и капли сна. Рука ее тянулась к поясу, на котором не оказалось привычного ремня с ножнами. И только тогда девушка выдохнула и принялась яростно собирать непослушные кудрявые волосы в хвост.

— Мира, а не потребно ли и тебе, сударыня, тоже снадобья успокоительного пожаловать? Чего ты нынче вся издергалась, аки в лесу ночевала?

Девушка не ответила, отвернулась к стене. Начала рыться в ворохе наваленной в угол ветоши.

— А ты як, болезная? Аль получше тебе стало ныне, чегось глаза-то такие круглые делаешь?

Я прислушалась к себе:

— Вроде нормально. Только… — я запнулась, не решаясь заговорить о Мире, которая подхватив нашедшийся наконец кинжал, упругим шагом вышла из комнаты.

Ядвига, будто прочитав мои мысли, тихо сказала:

— Мира... натура у ней сложна. Не привыкла она уповати на встречных. Да и нрав у ней супротивен моему — аки у волчицы молодой: то ли огрызнется, то ли приласкается. Но ты ее не страшись. Ежели что — тотчас ко мне. С детства ее научала ведьмой быть, готовила ей место свое, чтоб стала она новой хранительницей, а Мирка упрямая, свою стезю выбрала, богатыршей стала.

Яга задумчиво вздохнула. Видно было, что непростые у матери с дочерью отношения, как я и предполагала раньше.

Момент этой молчаливой скорби (Яга грустила, я солидарно молчала) разрушил шустрый домовой. Он вкатился в комнату так быстро, что чуть не подрасчитал и стукнулся об мою прикроватную тумбу, та пошатнулась. Я ойкнула, хотела было подскочить, но вдруг за ним в комнату влетели, повинуясь телепатической силе малыша, несколько сарафанов.

— О, для тебя подбирала, чтоб в рванье не ходила, — проговорила мигом оживившаяся старушка.

Дальше утро вновь пошло своим чередом. Ничего не напоминало о ночных страхах, утренняя Навь была самым спокойным местом, Мира во дворе тренировалась, так быстро размахивая кинжалом, что движения ее смазывались. Завтракали в тишине.

— Ну что ж, девицы, — Ядвига положила руки перед собой и задумчиво заговорила. — Пора развеять возникшие недопонимания. Вчера ты, — она кивнула в мою сторону, — едва не лишилась своей силы. А сегодня нам предстоит решить, как тебе себя сохранить. Еще и судьбы ваши переплелись невзначай, из-за чьего-то упрямства и самоотверженных попыток умереть бесславной смертью, — обронила старушка, кинув злобный взгляд и на свою дочь, которая сидела за столом будто кол проглотила, ее зеленые глаза пристально смотрели в пустоту.

Мира выпрямилась еще сильнее, хотя казалось, что это невозможно, и вся обратилась в слух. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок от ее вида.

По итогу, спрашивать хоть что-то у Яги вообще не хотелось, будто любая из поднятых тем лично угрожает моей жизни и спокойствию. Я обратилась внутрь себя, чтоб понять, что чувствую сейчас: страх, ненависть, любопытство, хотя бы усталость? Но нет, внутри было пусто. Чистый лист. Будто тело и сознание подготовили пространство внутри, чтоб туда нанесли много новой и полезной информации.

Ядвига медленно провела рукой по столу, словно очерчивая невидимый круг.

— Колечко, я гляжу, у тебя приметное, — сказала Яга, кивая на украшение, которое я уже машинально крутила на пальце. — Столько меток от нечисти на себя наловила, еще и шишиге обещание успела дать…

Голос у Бабы Яги был укоризненным, во взгляде Миры внезапно появился живой интерес ко мне. Я сжалась. Назревали очередные большие неприятности.

Глава 4

— Так, начнем, пожалуй, с кольца. Снять могешь? — сдвинув седые брови к переносице, спросила Яга и на мое отрицательное покачивание головой цыкнула зубом. — Дела однако, напомни-ка, у кого хоть выудила?

— У русалок…

— Так… час от часу не легче! У какой конкретной?

— Она представилась Ларой, в прошлом певица из Большого.

— Чудно…

Яга дробно постучала пальцами по столешнице, повздыхала, поохала, поднялась со стула, прошлась из стороны в сторону, потерла морщинистый лоб. А потом остановилась, посмотрела меня прямо в глаза.

— Видела чего?

Я сразу поняла, что она имела ввиду. Но один из внутренних голосов шепнул “молчи”. Я свела глаза к переносице и невинно выдала:

— А что должна была?

— Кольцо это не простое, с утопленницей в Навь попало, а она его на первых порах от неконтролируемой ярости проглотила. Не знаю, может, перехватить хотела ободочек-то, чтоб связь разорвать, да не подрасчитала. В себя когда пришла уже было не до пения, украшенице в горле-то и застряло, камень связки изранил, она почти завсегда молчаливой была. Как к ним не загляну, вечно в омуте прячется и плачет.

Я вспомнила черные слезы, которые текли из русалочьих глаз, поежилась.

— Прокляла она перстень сей, а обида невесты обманутой… она ой какая стойкая, но сила в ней навья, утопленницкая огромная, опять не утаила ее, сама себя наказала. Камушек, ейную кровью питаясь, воспоминания порождал дурные о прошлом, не могла она забыть, отпустить того юношу. И страдала каждый день.

Я ужаснулась, бедная Лара при жизни получив такой удар, и после смерти долгие годы не могла найти успокоение, забыть прошлое. Но получается…

— И ты прошлое свое увидать должна была, из-за коего к нам попала… — закончила наконец Ядвига.

Я сложила руки в замок, перед глазами пронеслись вновь оживленные мрачные картины, вселяющие в душу только ужас. Кольцо на пальце едва заметно потеплело, грани камня хищно сверкнули. Я попыталась снять украшение снова, тянула что было сил, но оказалась бессильна против проклятой вещи.

— Ну и подарочек, — процедила сквозь зубы я, предпринимая очередную попытку снять осточертевший перстень.

— Не кручинься, — Яга, похоже, обосновала мои потуги по-своему, негромко заговорила, подойдя ко мне, положила руку на плечо. — Смерть она же не всегда легкая, а то, что ты видела, может стать для тебя просто дурным сном. Ежели видела кого, а он там… люди злые в Яви, не бери близко к сердцу, а мы тебе подмогнем, снимем проклятину, и будет у тебя красивое украшение, в приданое пойдет.

Молчавшая до этого момента Мира с интересом переводила взгляд то на меня, то на мать, но вдруг ее лицо побледнело. Она подскочила и в пару длинных шагов вышла из горницы, пробежалась легкими шагами по сеням. На дворе заржали кони, послышалось бряцание металла о металл.

— Изба, задержи мерзавку! — крикнула Яга и, бросив утешение меня, кинулась следом за дочерью. Костяной стук отмерял ее шаги, в сенях завязался бурный разговор, крики от которого усердно глушила умная постройка.

Похоже, неприятности или неожиданности (кому уже как нравиться) случились в очередной раз. Но все же само по себе “происшествие” даже в окно выглядело интересно.

Небольшая настороженная компания выходила из лесу, двигались они все плавно, словно крались, ступая с пятки на носок перекатом. Двое парней и девушка. Первый с бледным лицом был повернут к Избе, прямо к тому окну, к которому я прилипла от любопытства. Встревать в семейные разборки хотелось не сильно, поэтому для себя лично предпочла остаться в стороне, да и хватит с меня приключений на какой-то время.

Взгляд же этого худощавого из-под края капюшона проникал куда-то внутрь меня, словно рентгеновский сканер. Я почувствовала себя неуютно, поежилась и тут же в голове словно упал занавес, ограждая меня от непроницаемых темных глаз, будто приковавших меня к месту. Парень двигался прямо, ничего не боялся, только на открытой шее нервно ходил ходуном кадык. Под уздцы он вел коня черной масти с местами торчащими костями и свисающим ливером.

Посередине шла девушка. В руках ее тоже был повод, но опутывал он не шею лошади или какого-нибудь сказочного единорога. Большой бурый медведь неспешно выступал из леса. В каждом его шаге чувствовалась сила. Но сочащаяся слюной пасть, полная угрожающих клыков, была закована в прутья металлического намордника.

Сама девушка была далеко не проста. В длинном нарядном платье болотного цвета она пританцовывала, делая каждый шаг. Множество слоев, которые накрывали ее хрупкое тело, нагромождались на ней, складывались в оборки, переходили в грязно-белые рюши. Лиф платья был разорван, и, казалось чудом держался на тонких плечах, покрытых сбившимися в колтуны светлыми волосами.

Глаза же ее, я уже поняла, были слепы. Затянуты бельмами. Но она двигалась все так же легко и грациозно, поглаживая медведя по лобастой голове, тот льнул к хозяйке.

Образ же третьего выбивался из общей картины. В распахнутой вышиванке на мощной, рельефной груди, он надвигался неумолимо, без всяких лишних движений. По суровому лицу блуждали желваки. Он был чем-то разозлен или раздосадован. Рядом с парнем не было никого, ни коня, ни другого питомца, хотя, возможно, он еще удивит…

Кованные его ботинки вразрез шли и с кожаными сапогами первого и с абсолютной босотой второй. От пояса он был затянут в латы, их звук разносился по округе. На поясе его болтался огромный меч, который никто бы не поднял даже двумя руками. Одним словом – Богатырь.

Я оторвалась от созерцания явившейся троицы гостей. Плохих намерений у них явно не было, ведь лес их пустил, но вид их наталкивал на обратные размышления. Как вдруг в сенях прекратилась перебранка родных друг другу людей, в слова которой я не вникала, и на двор выбежала Мира.

Она в одно мгновение оказалась около третьего парня и повисла у него на шее. Я тут же задумчиво сощурилась. Они вместе? Такая реакция…

Худощавый и слепая девушка тоже подошли к Мире. На лицах их я прочитала быструю смену эмоций от их изначально сурового выражения до смятения и радости встречи.

— Они явно знакомы, — проговорила я, сама не понимая с какой интонацией это было сказано.

— Кто там? — только чуть поднял голову с печи кот, от выпитой накануне настойки прелестной Травы-Муравы он был болен. Перепалку Яги и Миры он пропустил мимо ушей, а вот мои слова его заинтересовали.

— Какие-то люди… — только и нашлась, что ответить я, задвигая занавеску на окне обратно, скрывая от себя картину, на которой Яга кубарем практически вывалилась на двор к молодежи и принялась ругаться. Стены в Избе были что надо, и слышно было мало.

— Люди? Деревенские что ли? — приподнялся кот на лапках, потянулся, выгибая черную мохнатую спину.

Я сначала пожала плечами, мне-то откуда знать, в самом деле, но потом еще раз вгляделась в новоприбывших. Совсем они не были похожи на работников “от сохи”, скорее “разбойники с большой дороги”.

— Не думаю, прикинуты слишком по-походному, — указала я пальцем в сторону окна, имея в виду разлагающегося коня и устрашающего медведя. — Да и Мира с ними знакома, может, какие-то ее друзья?

Спустя всего пару мгновений Васька, выпучив желтые глаза, скатился с печи и шмыгнул в сенки, практически бесшумно ступая на мягких лапках, за ним поспешил и вертлявый домовой. Я не могла оставаться в стороне от массовых подслушиваний и подсматриваний и поэтому, наскоро сунув ноги в расшнурованные кроссовки и накинув на новый тонкий сарафан подхваченный со скамьи цветастый платок с бахромой, постаралась, тоже не издавая звуков, пройтись по сеням.

Только я дошла до выхода на крыльцо, перед которым уже сгорбились, навострив ушки, мои соседи по Избе, как коварная постройка выдала нас с потрохами. Я успела наклонить голову, прижимаясь ухом к деревянной двери, а та открылась с неистовым скрипом, которого не было раньше.

Яга обернулась, с недоумением глядя на валяющихся нас с Василием. Домовой естественно успел смыться. Мира, подхватив за руку Богатыря, с брезгливостью осматривала наш уже спевшийся дуэт неудачников, ну, а мы спешно восставали с крыльца, суетно трусили с себя невидимую грязь и отчаянно краснели.

— Непутевые, — покачала головой Яга, взгляд ее был бешеным, но похоже, вовсе не из-за нашей выходки с котом. Старушка обернулась к прибывшим гостям. — Так, я вам еще раз повторяю, оболдуи-самоубивцы. Никуда Мирка с вами не пойдет! Хотите головы сложить под замком Чернобога, так вперед и с песней, а дочь губить не позволю! Мало вам было, что я ее из пещеры Мороза в Изнанке вытащила? Идите лучше вызнайте, кто ее полонить смел, да может и дальше идти не придется, там и похороним!

— Но мама! — заголосила Мира, такой тональности я от молчаливой младшей Ягинишны еще не слышала.

Времени глазеть на нас у четверки приключенцев, похоже, не стало. Яга разозлилась окончательно. Платок слетел с седых волос, тонкие пряди, повинуясь идущей из Ядвиги силе поднялись в воздух, как наэлектризованные. Я увидела замерцавший ореол света вокруг старушки.

— Это что? Ее сила зеленая такая? — шепотом спросила я у кота, в это время Ядвига оторвалась от земли, раскинув руки по сторонам.

Богатырь одним движением задвинул Миру за спину, джентельмен получается, положил руку на рукоять меча.

— А ты что? Зришь и нити таперича? — изумился кот.

— Получается, у этого тощего тоже сила? — из парня вытянулись в стороны на полметра тонкие, как иглы, полоски света. Цвета они были невнятного, и были редкими, словно дикобраза побрили некачественно.

Колдунишка выхватил посох из под полы короткого плаща и замахнулся им как дубиной. Даже я, человек мало что сведущий в колдовстве, поняла, что такие стойки магам использовать не положено.

Атмосфера накалялась, и только странноватая девушка стояла поодаль. Ничего не делала и даже не волновалась. Она перебирала снятые с руки четки, камни которых терялись в бесконечных складках одежды и что-то шептала.

Воин выхватил меч, сверкнуло его лезвие в свете поднимающегося солнца. Что же это такое? По ночам нечисть терроризирует, а днями нет прохода от существ с разными суперспособностями? Колдун начал речитативом выговаривать какое-то заклинание. Его скудные нити силы стали стекаться в посох, наполняя его потусторонним светом, который я, кажется, не совсем должна была видеть.

Яга ярилась, крича из своего подвешенного состояния какие-то гадости, слова ее тонули в нарастающем гуле, который шел откуда-то со стороны. На него никто не обращал внимания, а я стала оглядываться по сторонам, в конце концов, полезная привычка в современных реалиях.

Звук становился громче, отчетливее. Перерастал в дрожь земли, топот десятков ног. И тут Избу с двух сторон объяли бегущие клоны Ирки кикиморы. Они двоились, троились, повторяли на разные лады: “отдай”, “мое будет”, “тебе жалко что ли?”... Волна их захлестнула стоящих на поляне, кикиморы цеплялись за ноги, в прыжке подцеплялись на спины, колдун и воин безуспешно отмахивались от толпы обезумевших близнецов.

Яга тоже сначала пыталась скинуть с себя особенно прилипчивую особь, но ничего не выходило. Лицо старушки покраснело от злости, хотя казалось, куда еще? И тут случилось нечто.

— Баламошки!

Ядвига гаркнула так громко, что волна от ее голоса ощутимо пошатнула стоящие вокруг ели. В воздух взметнулись потревоженные птицы. И опять мне померещился одинокий и оглушительный в моей голове “Кар”.

Время и события понеслись вскачь и вот…

Я стояла на крыльце. Так же как утром, завернувшись в цветастый платок, на котором от каждого моего движения шевелилась бахрома. Смотрела вглубь леса с тревогой. По двору бесцельно слонялся Прохор, тот самый колдун, который на вид был силен, но оказался полнейшей посредственностью. Единственное, что умел хорошо — мертвых поднимать, но в мире этих самых неживых спроса на его работу не было. Мало кто умирал вообще, а если уж и случалось такое, то не требовалось продолжать мучения души.

По крайней мере Ядивига сказывала мне так.

Со смачным выдохом за углом Избы рубил дрова Всеволод. Богатырь. Настоящий, даже профессия его именно так называется. Я не бродила вокруг, боялась, что прилетит мне поленом. Нет, не от разлетающейся на куски чурки, а от Миры, которая больше не отходила от предмета своих воздыханий. Я чувствовала каким-то внутренним чутьем ее эмоции, они с каждым часом становились все ярче для меня, отчетливее. Злые, черные ко мне и Ядвиге, серое безразличие и пустота к домовому с Васькой, и теплые, светлые чувства к своим друзьям.

Яга, после того как разобралась со всеми кикиморами, которых парализовало от ее крика, сказала, что все эти дружные ребята обязательно остануться на ее дворе до дня Ивана Купалы, который как я поняла, был всего-то чуть больше, чем через седьмицу.

Я замерла. Задумалась. Пойманная на мыслях, усмехнулась. Общаясь со старушкой и болтливым котом сама не заметила, как стала использовать в речи интересные слова. А, может, и не плохо все это. Например, снующий Проша заглянул на моих глазах овин, раньше бы никогда не догадалась, что это постройка для сушки снопов собранной с полей пшеницы, по словам старушки там еще было пусто, поэтому чисто и сухо. Парни остановились на ночлег именно там. Мира порывалась выбраться к друзьям, но Ядвига наказала дочери следить за Миленой, той самой слепой ведьмой.

Девушка была в очень плохом состоянии, ее вид удручал, и поэтому мы повели ее в жарко натопленную баню на краю поляны, у самого края защитного круга. Я старательно игнорируя невысказанную ненависть от Миры помогала Милене. Подливала воды, подавала травяные настойки, которые передала Ядвига. Тело девушки сплошь было покрыто синими полосами с багровыми подтеками. Я досадливо закусила губу.

— А что с тобой произошло? — притворяясь, что мне не интересно спросила я у Милены, закидывая ногу на ногу. Сидящая рядом девушка кротко улыбалась, ничего не говоря. Я совершила вторую попытку, — тебя кто-то обидел? Это были Прохор или Всеволод, поэтому ты молчишь?

Тут уже на меня накинулась Мира, шипя:

— Да ты что, совсем безмозглая! Да ты понимаешь вообще что говоришь, на кого напраслину возводишь?

— Напраслина или нет, не знаю, просто спрашиваю, — примирительно сказала я, намыливая Милене волосы, Мира сжалась в углу, угрюмо скуксившись. Она тоже что-то скрывала. Колтуны разбирать пришлось долго, я с непривычки даже почувствовала дурноту.

— Мы боевая команда, — едва слышно ответила Милена, — у нас бывают травмы.

— В смысле команда, — не поняла я. Казалось, что здесь все сами по себе, но открывались и новые обстоятельства. Я все время думала, что они просто друзья.

— Вот ты, Дарьяна, — продолжила говорить девушка, голос ее был звонким и мелодичным. Я не чувствовала ее эмоций, но не опасалась находиться с ней рядом. — оказалась не опасной нежитью, прижилась у Яги. А есть те, кто просыпаются, например, в чистом поле. И не просто не понимают, куда угодили, а стремятся сразу кого-нибудь загрызть. Так вот, такие группы называют кратко “боевки”, в них собираются колдуны да богатыри и охотятся на таких залетных опасных тварей.

Я замерла, потрясенная внезапным откровением со стороны девушки, которая была молчалива весь день.

— Вот и мои раны, результат стычки с тварями. Они оказались нам не по зубам…

Я обтерлась большим полотнищем, которое мне выдал домовой, в него же наскоро замоталась. Кинула взгляд на собирающуюся на ощупь Милену. Она сказала, что привыкла жить со своей особенностью практически самостоятельно, поэтому я не стала ей мешать. Мира, привыкшая, похоже, к Милене, тоже не особо рвалась с помощью.

— Знаешь, — вдруг сказала Мира, я ощутила от нее грусть. — Мать сказала мне, что мы связаны с тобой. Я чувствую твой страх ко мне, а ты, я уверена, ощущаешь мою злость.

В предбаннике было темно. Вечерняя прохлада дурманила мое разогретое душным нутром бани сознание, а из его глубины, сначала будто комариный писк, потом все громче и громче начинал зудеть чьей-то хриплый голос.

— Я, любимая дочь, стала вдруг обузой.

Голос в голове был злым, резким, он повторял….

— Я не хотела, чтоб она меня спасала, но, когда надежды уже совсем не стало, я позвала ее. Впустила в Изнанку.

Голос повторял: “ненавижу…” и так по кругу.

— Мы узнали, что в Навь вернулась она… Милена сказала нам, что душа дочери Чернобога и земной ведьмы, живой в мире мертвых, (нонсенс), — насмешливо выдохнула Мира, — вновь появилась здесь. А значит, сбывается проклятие Светавы…

Внезапно у меня перехватило дыхание, воздуха перестало хватать, а голос в голове повторял свои слова уже так громко, что казалось, я сейчас оглохну. Но сквозь накативший шум я разобрала:

— Ты так похожа на нее, только вот, она была прекрасна, а у тебя черная душа, отравленная проклятием. Я хотела тебя убить. Я должна!

Картинка перед глазами пошла веселыми разноцветными кругами. Веники и кадки поплыли, стали обращаться в разного рода образин, воздух в мгновение почернел.

Я не понимала, происходит это только у меня в голове или в реальности тоже. Старушка Ядвига взялась из ниоткуда, подскочила ко мне, она что-то говорила, хватала меня за руку, но я не слышала. Лицо ее, обтянутое дряблой кожей, тоже поплыло, оскалился ее голый череп с мириадами тонких трещин, я заглядывала в глаза живому скелету. Этот вид напомнил мне тех самых чертей с младенческими черепами и я конвульсивно затряслась всем телом, зубы стучали, и я не могла вдохнуть.

— Смотри, они вон там! — вдруг отчетливо закричал кто-то из парней с улицы.

Что именно было “там” я уже не видела, почувствовала только как новая волна судорог пробегает по рукам и ногам. И задыхаясь в собственной пенящейся слюне я почувствовала, как мое тело, окутанное черными и белыми всполохами поднялось над землей. В узком пространстве мне стало тесно.

Кокон из этих нитей окутал меня, заключая в плотный шар, за стенами которого я ничего не видела. Сразу все, что мной происходило, отступило. Я закашлялась, выплевывая на беспрестанно меняющиеся нити под собой комок зеленой желчи. Утерлась рукавом и невидяще уставилась перед собой. Мельтешащие потоки сводили меня с ума, кружили голову.

— Здравствуй, Дарьяна, — внезапно из ниоткуда появился голос. Человеческий силуэт, от которого он исходил, горел нестерпимым светом. — Вот и встретились, дочка, двести лет душа твоя скиталась по Яви, все новые перерождения принимая, а все же нашла путь домой.

— Дочка? Что все это значит? — выдавила я, сквозь накатывающую волнами дурноту.

— То и значит, Навья душа твоя, здешняя ты. Мною и Чернобогом рожденная, для новых свершений в мир призванная.

— А кто ты? — начала принимать на веру я слова голоса, он явно принадлежал той женщине, которая во внутренней “мастерской” давала мне хорошие советы.

— Знамо дело, мать твоя, Светава. Ты прости, не уберегла кроху, позволила свершиться злодейству лютому. Спроси у Ядвиги, она больше расскажет, все вспомнит благодаря тебе, а помнишь…

Силуэт светлой женщины дрогнул, стал наливаться черными разводами, будто пачкался в темных сполохах. Она запела:

— Спят деревья, спят цветы, Спит русалка у воды. Только месяц в небесах Светит ласково в глаза, — чем больше силуэт темнел, тем сильнее менялся голос женщины, из нежного и доброго он становился хриплым и грубым. Вместо сияющего лика передо мной начинал скалиться чей-то череп. Менялся и текст колыбельной, — Спи, малыш, и бойся тьмы — Жизнь утонет в тине мглы. Завтра солнце не взойдёт, Горе новое придёт.

Морок развеялся, последние слова эхом донеслись до моего сознания. Кокон из нитей опал и я приземлилась прямиком в руки одного из пришедших на крики парней. Широкоплечий Всеволод крепко держал меня, в больших зеленых глазах я разглядела беспокойство.

— Сева, заноси Дарьяну в дом, Мира, Милена, Прохор, закончите уже дело с этими чертями приставучими! Знаю, чья штука на нас напала, но не докажем уже ничего… — торопливо говорила Ядвига, голос ее становился все тише и глуше, потому что Всеволод нес меня по двору дальше, в дом по сенкам в горницу.

Я прикрыла глаза, сердце пыталось выскочить через горло. Положила голову на большую теплую грудь парня и погрузилась в теплую обволакивающую мглу.

— Дарьяна… Дарьяша… очнись, открой глаза, — требовательно повторял кто-то, слегка тряся меня за плечо. — Ну приди же в себя, Дарьяна!

Я с трудом разлепила веки, тут же меня ослепил яркий свет волшебной лампы под потолком. Тело будто сковало, тяжело было пошевелить даже пальцем, не то что глубоко вдохнуть. Я захрипела. Чьи-то сильные руки посадили меня на кровати, появившаяся в поле зрения Ядвига протянула мне глиняный стакан. Я, не глядя, приложилась к его краю. Тяжелая маслянистая жидкость обволокла рот, липким комком потекла по горлу, на какое-то время вновь оставляя меня без дыхания, я закашлялась.

Кто-то, сидящий рядом, постучал мне по спине, вколачивая отвар в мое нутро. Да так сильно, что я, проглотив наконец выпитое, решила посмотреть, кто это там такой сильный пытается меня добить.

— Извини, не подрасчитал, — поднял руки вверх растерянный Всеволод. Сила в руках у него и впрямь была богатырская.

Я утерла со лба испарину и выдохнула. Сидеть оказалось во много раз сложнее, к тому же кружилась голова, я решила лечь. Громадный, но суетливый парень помог мне, поддержал под спину и поправил подушку. И стал смотреть с ожиданием и глупой улыбкой. Я настороженно улыбнулась в ответ и тут же поняла в чем проблема. Он видел меня голой?! Стоит ли паниковать по этому поводу или все же есть проблемы побольше морально-этических ориентиров?

Я прочистила горло и повернула голову на бок, мрачная Мира стояла в дверях, сложив руки на груди и прожигая меня злобным взглядом. Ее эмоции докатились до сознания и ударились в него не сильно, но ощутимо.

Ядвига тоже была рядом. Она водила надо мной руками и что-то шептала. Скороговорки на старославянском. Я даже выхватывала знакомые слова, которые за пару часов общения с реликтовой почти старухой впились мне в мозг. Когда слова иссякли, Баба Яга со свистом выдохнула.

— Ну и напугала ты нас, Дарьяна, — проворчала Ядвига, садясь на край кровати. Молча замерла. — Миновала беда, но энто только сейчас.

— А что вообще произошло? — решила уточнить сначала события, что были “снаружи” моего кокона. Спрашивать о Светаве пока не хотелось, к тому же в присутствии посторонних. Ее изменяющееся лицо вновь пролетело перед моим внутренним взором. Я поежилась.

— Шустрые такие твари, бледнолики зовутся. С черепами детскими вместо голов, — ответил Всеволод. Мира сжала в ладони рукоять клинка, висящего на поясе, так, что аж костяшки побелели.

— Посланы по твою душу, сонмищем в окрестных лесах собрались и напали силою издалеча. Но, видать, у тебя опосля прорыва печати на внутреннем резерве заслон душевный крепкий стал, ты их весточки приняла, да уцелеть смогла. Силу выпустила, щит смастерила необычный.

— Кто прислал? — выхватила я из речи Ядвиги важное. Мыслей не было вообще, кто приставил ко мне этих уродцев.

Но старушка меня удивила.

— Кащей и направил, его сила таковая, поднимать всякую марионеточную паскудь. Леший еще говаривал, что спас тебя давеча от них же, пахло там высшими силами Смерти. Так, Сева, — обратилась она к парню, — иди-ка обустраивайся на ночлег. Да Прошу с собой забери, больно он напрягся, когда бледноликов по окрестностям гонял. И без того болезный.

Старушка шустро выпроводила молодого человека, который все время пытался что-то ей сказать, но перебить бойкую Ядвигу не представлялось возможным. Он сдался, на пороге еще раз проникновенно заглянул мне в глаза и вышел. Я недоуменно скорчилась, что это его так торкнуло? Мира плеваться ядом готова была от злости, я это чувствовала, поэтому не знала куда деться.

— Ступай-ка ты и присмотри, дабы отроки во дворе не заблудились, и чтоб Милена удобно устроилась. Ты ведь здесь такая же хозяйка, як и я, — выставила Ядвига и свою дочь. А потом села на место, которое занимал Всеволод и уставилась на меня. Я молчала, не зная с чего начать, поэтому старушка спросила, — А теперь ты расскажи, что за силы тебя окутали? Видела что в шаре из нитей?..

— Да, женский силуэт… она сказала, что ее зовут Светава, — сказала я, а старушка заметно сбледнула с лица, — еще она сказала, что мать мне.

Я внимательно смотрела за лицом старушки. В конце концов, по словам той же Светавы, Ядвига должна была знать что-то.

— Эвоно как… — Баба Яга сложила ладони и приложила их ко рту. У нее стали такие большие глаза, при этом даже левый стал менее белесым. — Ой, да как жеж? — она подскочила и стала суетиться еще больше, чем до этого. — Как же так-то? — вопрошала она пустоту. — Дарьяна… Дарьяша… Да я же просто так… Не думала же… Не гадала!

— Ядвига Ягинишна! — чуть повысила я голос, когда старушка совсем уже ушла в свои мысли, метаясь по комнате. — Еще раз, и помедленнее.

— Имя твое дала тебе имя просто в память о дочери Светавы, ее… тебя мать так назвала при рождении. Мол в дар ей досталась. Дитя жизни и смерти. Ты… Дак тебя же вороны в Явь унесли… Вернулась! Нашла-таки верную дорогу в жизни душенька твоя, ай какая радость…

Старушка снова села на стул, по щеке ее текла слеза.

— Дочка ты Светавы. И Чернобога получается тоже… — потерянно выдавила она.

Меня чутка перекосило. Имя матери мне ничего особенного не говорило, а вот имя местного правителя…

— Так выходит Светава – это та самая живая колдунья в мире Мертвых, на которой женился Чернобог? — вспомнила я разговор с Василием. Яга напряглась, покосилась на меня.

— А ты откуда…

— Это сейчас не важно, — перебила я старушку. — Именно ее душа разлетелась по свету осколками. А Мира сказала… — тут уже осеклась я, не самая радужная информация, чтоб выдавать матери о ее собственной дочери. Но под требовательным взором Яги я сдалась, — Мира сказала, о каком-то проклятии Светавы, и мое появление означает, что оно начинает сбываться. И поэтому она хотела меня… убить.

Торопливо проговорила, подскакивая на кровати. Смотря на свои руки, загибала пальцы, перечисляя известные мне факты.

— И тогда в предбаннике она…

Тут дверь в комнату распахнулась с грохотом, на пороге стояла Мирослава. Взгляд ее был страшный. Она тяжело дышала, бежала что ли? Ну да, наверное, со двора аж от овина.

— Мама, не верь ей, она все врет, — выпалила раскрасневшаяся девушка.

— О чем? — хмуро сощурилась на нее Яга, поднимаясь с кровати навстречу.

— Все… — замялась Мира. — Я не хотела ее убивать, просто проверить, точно ли она та самая.

— Воспитала дрянь на свою голову! — Прорычала Ядвига. — Убирайся на двор, мерзавка. И чтоб в доме я тебя не видела. Только Купала минует, вылетишь отсюдова со свистом. Нет больше прав у тебя в этой Избе.

По лицу Миры трудно было понять, что она думает, но вот ее эмоции, которые я до сих пор ощущала, докатились для меня волной горячего стыда и злости на всех вокруг.

— Ненавижу тебя, пришла в нашу жизнь и разрушила все, что оставалось! — крикнул девушка, глядя мне в глаза. И быстро скрылась, хлопнув дверью.

— Ты изволила изучать мои писания о травном врачевании что ли? — сурово сдвинув брови, спросила Ядвига, кивнув куда-то в сторону общей горницы, где на полках стояли ее книги.

Я, конечно, ставила их на место, но могла и перепутать порядок, в котором они лежали, пока искала лекарство для спасения нерадивого Васьки, который, как выяснилось, баловался легкими кошачьими травками, а этой ночью я с прискорбием узнала, что он еще и настоящий алкоголик из мира животных.

Смиренно угукнула, потупив взгляд. Почему-то стало отчаяно стыдно. А смена тона разговора меня напугала не на шутку. Но, похоже, Яга зла на меня не имела, поэтому повернулась ко мне и участливо спросила:

— И как? Понравилось? — сразу потеплел голос старушки, она наклонила голову вбок и улыбнулась. Я поняла, что она переводит тему. Разговор оказался настолько сложным, что Ядвига, видать, решила взять негласный тайм-аут.

Я мысленно пожала плечами, но приняла смену темы, мне тоже нужно было время, чтоб принять информацию об отце Чернобоге. Неожиданно с легкостью осознав, что Яга не собирается меня ругать за то, что шарилась в ее записях. В красках начала выдавать впечатления о прочитанном, размахивая руками, чуть даже с кровати не свалилась. Откинула одеяло, подскочила, выуживая из прикроватной тумбы тетрадь без обложки, сунула ее под нос Ядвиге.

— А где? — первым делом спросила Баба Яга, постучав костяшками сухоньких пальцев по голым листам, явно намекая на отсутствие важного элемента в картине.

Мы как раз вошли в горницу, я хотела достать с полки самый увлекательный из томов, как вдруг замялась. Поймав тяжелый взгляд кота, лежащего на печи, поняла, что ничего хорошего мне не светит, если скажу правду, но не узнать ее старушка тоже не могла, ведь спокойно читала мои мысли. Я раздосадованно крякнула, кидая молчаливый извиняющийся взор на Ваську.

— Не поняла, что ты от меня скрываешь? — проговорила Ядвига. — Эвоно как научилась-то на мысли блоки ставить. Молодец, и впрямь большой колдовской потенциал в тебе, вся в мать, получается. Так, где картонка-то непристойная? — спросила Ядвига, сразу выдавая свое знание о тетрадях Васьки.

Я мысленно порадовалась новым способностям, защищающим меня от поползновений в мои мозги. А после криво улыбнулась, делая как можно более пустые… то есть невинные глаза, и выдала непонятное деревянным голосом:

— Оно пошло на нужды пролетариев…

В душе боролись две меня, одна всеми силами пыталась не рассмеяться, другая искренне жалела странного кота, пристрастия которого с каждым днем все чаще ставили его и окружающих в неловкие ситуации.

— Эвоно как. Ну раз пролетариев, тогда оставим в покое рабочий класс, — многозначительно согласилась Ядвига, тоже глядя на печь, с края которой мгновенно смылся Васька. — Ладно, чаго у тебя там?

Я вспомнила, зачем вообще притащила тетрадь, и мы погрузились во внимательную работу над моими ошибками в переводе старорусских текстов. По мере продвижения вперед, листы заполнялись все новыми заметками и важными дополнениями. Домовой даже стол нам организовал в моей комнате, там было светлее благодаря артефакту под потолком.

— Добротная вещица… — проговорила старушка, кивая на лампу, — надо бы в горнице такую же сладить, чтоб даже ночью, как днем было светло.

И впрямь, на улице уже наступила глубокая ночь, а мы даже не заметили. Как вдруг перед нами материализовался домовой. Он невесть откуда притащил мой телефон. Я уже и думать о нем забыла со всеми событиями, что вокруг меня происходили.

Он был заряжен на сто процентов. Я перевела взгляд на пушистого малыша. Его черные глаза ничего не выражали, только тонкие ручки он скрепил в замок, ожидая от меня реакции.

— А как ты это сделал? — спросила я, открывая все приложения, которые были. Связи естественно не было, и аккаунты мои не восстановились, но как минимум время, будильники и функция фотографирования работали на ура.

Я даже сняла видео с всамделишной Бабой Ягой. Показала его старушке, а та аж запереживала вся, будто я копию сделала и в “коробченку” заключила. Пришлось объяснять, что это просто видео, записанный на память телефона свет, отраженный от Ядвиги. Но физика ей была побоку, поэтому она на меня махнула рукой, заставила выпустить ее из полона и больше не баловать так.

Молчавший домовой заговорил в моей голове, но судя по тому как заинтересованно на него глядела Яга, она тоже все слышала:

— Я в нем порылся и увидел, что он от камня силы работал, — малыш вытащил из воздуха батарею телефона. Я удивленно посмотрела на ее блестящие бока, потом на работающий гаджет в руках. — Вот я и заменил камень силы.

— А это что? — спросила я вслух у Ядвиги.

— В самом сердце Избы есть большой камень силы, который питает все ее волшебство. Домовой и Изба особо связаны друг с другом, потому что в полную мощь вошли единовременно, это редкое явление. Так получилось, что моя старая Изба, от матери доставшаяся сгорела…

Ядвига погрустнела.

— Мне новую отгрохали лесные навьи, — она обвела рукой комнату. — И стала она краше прежней. А из-за связи ихней, — она ткнула пальцем в домового, который втянул в себя ручки и стал раскачиваться на столе, — Изба охотнее силами делиться.

— Я попросил у нее такой же кусок, — он вновь выпростал ручку с аккумулятором, — и сунул обратно в вашу волшебную приблуду. Она заработала.

Я с недоверием смотрела на телефон в руках.

— А не сядет снова?

— Не скоро, он от вашего резерва подпитываться будет. Но совсем не много требует, у вас намного больше, не переживайте, — проговорил домовой и, сославшись на срочные дела, скрылся.

Яга ушла следом. Оставляя меня наедине с телефоном одну в комнате. Стыдно признаться, но первое, что сделала залезла в старые игрушки, которые были скачаны на него. Потыкалась в классический “три-в-ряд”, порешала судоку и кроссворды. С удивлением нашла еще пару приложений, которые когда-то зачем-то установила, сейчас уже, конечно, ответ на этот вопрос не найду.

И вот, когда у меня уже начали слипаться глаза, на экране поверх скачанной на флешку книги появился входящий звонок. Гаджет завибрировал в руках. Номер не высветился, только две знакомые иконки, зеленая и красная. Я так удивилась, что с минуту тупо смотрела на входящий вызов. Звонок сбросился. Но тут же начался заново. Я подскочила, запутавшись в одеяле, чуть не падая на пол.

— Что за бред? — шепотом проговорила. Настроенное под внешние реалии время показывало без малого три часа ночи.

Дрожащей рукой приняла звонок.

— А…але? — спросила, повинуясь рефлексам взявшимся у меня из жизни в Яви. Тишина, только потрескивание с той стороны. — Але, это кто? — повторила. Звонок сбросился. Но тут же телефон завибрировал вновь.

Подняла трубку. Молча стала прислушиваться.

— Здравствуй, — сказали мне. — Ты не знаешь, кто я. Но нам важно встретиться, Дарьяна. В твой день рождения на ярмарке в Котловке, приходи, я найду тебя сам.

Звонок прекратился, оставив меня сидеть с пустым взглядом в стену. Уснуть в ту ночь я так и не смогла.

Пару дней погруженная в мысли, я ходила с Ядвигой за травами, помогала Милене с ее делами, слушала рассказы о подвигах команды Миры от Всеволода, который все чаще искал со мной встречи. Я не отвечала, с напускным вниманием делала вид, что слушаю, пропуская все мимо ушей. В голове был только голос. Мужской. Молодой. Он снился мне, звал.

Ядвига не хотела отпускать даже до Котловки, хотя вся боевка, живущая на нашем дворе, увязалась за мной следом. Она причитала, что еще бы до исхода седмицы нам дома остаться, а потом она бы со свободным сердцем и сама со мной сходила куда мне только не вздумается.

Но я применила хитрый прием. Отвела Ядвигу в сторону за локоток и, состроив очень просящую рожицу, попросила такой подарок на день рождение. И чтоб Мира не слышала, шепнула на ухо Ядвиге, что Всеволод позвал меня туда на свидание.

Ядвига недоверчиво покосилась на меня, на боевку, стоящую поодаль. Перевела взор на Миру. Пожевала губы. Она видела, как Сева увивается за мной хвостом, но в то же время, не могла не видеть, что хвостом за Севой ходит ее дочь. Все же старушка махнула рукой, выдав сакраментальное “дело молодое”. Но все же взяла с меня обещание до закаты быть. Всеволоду на прощание еще и молча кулаком пригрозила. Тот не понял за что, но встал по правую руку от меня и всю дорогу, что-то рассказывал.

Я представляла себе местную ярмарку немного иначе. Шумные зазывалы, разноцветные ленты и флажки, большие шатры, под которыми суетятся ушлые торговцы, толпа народу и обязательно снующие тут и там воришки. Ну, еще, наверное, карамельные петушки на палочке и большая центральная площадь с бродячим цирком, конфетти…

Но деревенский торг в Котловке, деревне с немаленьким так-то населением, удручал. Никаких ярких цветов, веселого шума и сладкого, только мрачноватые бесформенные бабы носили на необъятных грудях подвешенные за невзрачные бечевки лотки с серой на вид снедью.

Понятно почему у Яги был такой недоверчивый вид. Странное место для свидания.

Землистого цвета мальчики с зубами через один, сидя прямо на утоптанной земле, хмуро поглядывали на мимо проходящих исподлобья. Если на их неправдоподобные мольбы эти самые проходящие не реагировали, старательно отводя взгляд в сторону, то мальчики хватали немытыми руками за их за подолы льняных юбок или за широкие грубо скроенные штанины, скаля при этом острые зубы.

Я прижалась поближе к своей навязавшейся компании, старательно обходя ловких попрошаек. Еще не совсем была готова вопить дурниной, как давешняя тетка, пойманная оборванцем. И уж тем более бить его по голове первым попавшимся чугунком до потери сознания тоже не хотела.

Тогда никто ничего не сказал, тетка ускакала прочь, громко причитая и высоко подкидывая колени. Мальчик остался лежать на земле, из головы его текла темная кровь. Мужчина-лавочник, у чьего торгового места все это произошло раздосадованно посмотрел по сторонам, крякнул от досады и, подхватив поперек тощее бессознательное тело, унес его за ряды.

Я дернулась было от такой несправедливости, но Всеволод поймал меня за локоть.

— Не стоит, — только шепнул мне на ухо. Его статная фигура внушала окружающим бледным людям страх и благоговение. Поэтому толпа перед нами чуть расступалась. — Это их прикормыши.

Торговец шустро вернулся на место, подхватил товар и принялся начищать его черный бок фартуком, периодически поплевывая на него и любуясь результатом.

— В каком смысле прикормыши? — недоуменно поморщилась.

— Все тут не просто, ярмарка передвижная, сегодня торговцы здесь, завтра в другой деревне, едут ночами, а сама понимаешь, после заката в Нави во сто крат опаснее. Это все упыри, и они, как бы сказать, прикормленные?.. В пути охраняют караван, а на постое милостыню собирают, ее тоже, естественно, всю отдают Хозяину, — попытался объяснить картину Всеволод.

— Да, — проговорил Прохор, внимательно озираясь, из рук он не выпускал рукояти короткого посоха с костяным навершием, готовый в любую минуту “вступить в бой”, — это большое объединение торговцев, много безмозглых навьих может позариться на их добро. Но по слухам, у них тут маг в Хозяевах ходит очень сильный, всех упырей на поводке держит жестко.

— Кто-то может управлять таким количеством полуразумной нежити? — блеснула знаниями я, почерпнутыми из интересных книжек Ядвиги про местную живность.

В одной из таких было написано, что упыри, по сути своей, влекомые вечным голодом твари, которые могут выбрать Хозяина, если он докажет им силу, и тогда, в теории, они будут ему подчиняться. Но это очень трудное дело так-то, по словам самой Бабы Яги.

Волна внезапного холода обдала мне спину, потому что я вспомнила то жуткое видение, в котором я на несколько мгновений побывала в разуме похожего существа. Та самая безграничная жажда крови появилась и во мне, захотелось попробовать ее на вкус и мне, рот наполнился слюной, а я испуганно сглотнула ее, морок тут же отпустил.

— Так кто управляет ими? — решила спросить еще раз у притихшей компании, отгоняя видение.

Мира закатила глаза, она шла чуть поодаль от нас, за спиной, и поэтому я ее жест скорее почувствовала через ту незримую нить, нас соединяющую.

Я покосилась на Милену, которая на вылазку в деревню надела ярко-красный наряд с множеством гремящих украшений. Взгляд ее слепых глаз стал полубезумным, как только мы вошли на торговую площадь. На голову колдовка напялила венок из сплетенных черными нитками еловых веток. Как она не цепляла им прохожих, оставалось загадкой. Лицо она измазала в саже, да так, что жители деревни и ее гости шарахались от странноватой девушки. Даже вездесущие упыреныши скрючивали пальцы, клонили голову в бок, а позвоночник их выгибался в неестественное положение. Они чуть слышно кряхтели, когда Милена приближалась к ним достаточно близко.

— Колдун какой-то сильный, то ли Бранимир, то ли Яромир, не помню, а тебе зачем? — спросил Прохор.

— Зачем? — я невольно замедлила шаг, обдумывая ответ. — Просто… если есть маг, способный держать под контролем целую стаю упырей, это может оказаться полезным. Вдруг нам придётся столкнуться с чем‑то подобным? Лучше заранее понимать, как это работает

Прохор коротко кивнул, будто одобряя ход моих мыслей, но в глазах его мелькнуло что‑то настороженное.

— Полезное знание, — произнес он наконец. — Только не думай, что это просто. Упыри — они как дикие псы: даже если ошейник надели, всё равно зубами щелкают. Один неверный шаг — и Хозяин сам станет кормом.

Я согласно покачала головой. Информация из разных источников совпадала, поэтому ее можно было считать достоверной.

Мира, до сих пор молча шедшая позади, фыркнула:

— А ты будто знаешь, как оно на самом деле. Может, этот Бранимир — или кто там — просто хитрее остальных. Подманил тварей обещаниями крови, а теперь стрижет с них дань.

— Ты не понимаешь, — вступил в спор Прохор. — Сила у него есть. Иначе бы упыри давно разорвали его на части. Это тебе ведьме-недоучке невдомек, а я Академию закончил с красным дипломом.

Я усмехнулась. Оба оппонента, судя по моим наблюдениям за их нитями силы, как колдуны были достаточно посредственными.

Я покосилась на Милену. Та, казалось, вовсе не слушала наш разговор. Она медленно водила пальцами по воздуху, будто ощупывала невидимые натянутые струны, а её губы беззвучно шевелились. Время от времени она резко оборачивалась, и тогда упыреныши, попадавшие в поле её зрения, замирали, словно их ударило током.

— Она их чувствует, — с большим уважением сказал Всеволод, заметив мой взгляд. — И они её боятся. Не знаю, что за магию она использует, но это работает.

Силу Милены я видеть не могла, она была другого рода, не такой как у Яги или Прохора, но я понимала каким-то внутренним чутьем, что она была очень искусной чаровницей.

Всеволод таскал меня от прилавка к прилавку, тыкая пальцем в разные интересные артефакты, рассказывал об их свойствах, просил их примерить, я не сильно сопротивлялась, следя, впрочем, за окружающей обстановкой. Я помнила, зачем организовала эту вылазку ровно в свой день рождения. Когда вдруг замерла как вкопанная.

В толпе, на миг вынырнув из‑за спины грузного торговца в засаленном кафтане, мелькнула фигура. Стройная, в зеленом сарафане, со светлыми волосами, заплетенными в тугую косу. На миг появились хитрые голубые глаза, оставляя в воздухе росчерк чьей-то силы, совсем не похожей на мою.

Это была я. Но совсем другая.

Глава 5

Мимолетным движением двойник вновь скрылся в толпе, оставляя меня в немом изумлении разевать рот. Это было до предела ненормально. Я обернулась в поисках поддержки, но мои спутники резко решили разойтись по разным сторонам к лавкам, чтоб посмотреть на товар. Прохор уже громко торговался за амулет, Всеволод осматривал нож и наклонив голову вбок уточнял у продавца:

— А он точно ядовитый? А меня не потравит? А если случайно порежусь?

Милена наклонилась над одним из упыренышей и молча гипнотизировала его, возможно, общалась, используя телепатическую связь, а может, проверяла на нем свои странные силы. Мальчик корчился, но смирно сидел на месте, а потом передал Милене выуженную у прохожих монетку. Пронырливое, однако, тут ворье.

Даже Мира, которую я бы хотела видеть рядом в последнюю очередь, исчезла из поля зрения. И я почувствовала себя одинокой, при этом абсолютно растерянной.

Гудела вокруг ярмарка, силуэты прохожих смазывались, перемещались с неимоверной быстротой. В искусно спрятанном между складок сарафана кармане зазвонил телефон. Я прихватила его, чтоб иметь возможность связаться с таинственным незнакомцем, встреча с которым одновременно пугала меня до икоты и притягивала, манила. Я чуть сходила с ума от этой двойственности, чего уж таить?

Достала гаджет и приложила его к уху. В трубке гомон голосов, слышимых вокруг, повторялся, отражался, переворачивался, то убыстряя свой ход, то, наоборот, замедляя. Конспирация не сильно меня волновала, каких только странных артефактов не продавали на ярмарке, поэтому гаджет из Яви я легко могла выдать за один из них, к тому же работал он вполне по навьи, от моей силы.

Я стояла посреди торжища, будто прикованная к месту.

Отражение меня снова появилось средь смазанных лиц. Эта девка хитро мне улыбалась. Я уже стала о чем-то догадываться, но части картинки в одну не складывались. Я чувствовала, что не хватает одного звена, чтоб сложить историю. Чтоб она раскрылась передо мной во всей красе. Я ждала.

— Иди за собой, — многозначительно проговорил голос в трубке, прорвавшийся сквозь гул помех. — Следуй за вечной тенью.

Маленький мальчик из числа упырей подкатился ко мне кубарем и, продолжая глядеть исподлобья, широко растянул рот. Но улыбка вышла зловещей, впрочем, как и все вокруг. Я нахмурилась. Навий протянул мне холодную когтистую ладошку. Совсем детская она легла в мою руку, а после на удивление нежно сжалась.

С мрачной решимостью я пошла за появляющейся впереди собой. Рядом, как привязанный, шел мальчик-упырь. Он молчал, что было логично. Эти твари полуразумны, а следственно для разговоров слишком глупы. Но примитивные мысли у них все же есть.

Я сглотнула. Воспоминания о “жажде крови” опять накрыли меня на пару секунд, горячей волной пробежались по позвоночнику. Кожу неприятно закололо от ощущения надвигающейся опасности, живот скрутило щекочущим спазмом. Кто-то кричал мне изнутри “Стой, не ходи, оглянись!”, но я не готова была отвлекаться, всю меня поглотил путь.

Как вдруг в эту мешанину просочились мысли навья.

“Вы можете пить их кровь, сколько захотите, прямо как раньше.”

Я потрясла головой, мир и без того идущий кругом, завертелся с новой быстротой.

“Вам стоит только найти себя, — голос упыря в голове шипел, я попыталась одернуть руку, но острые когти впились-таки в мою кожу, — и вы снова будете править этим миром, Морана”.

Морана?.. Кто она такая?

Я принялась судорожно шариться в сознании, но ничего не находилось. Будто все упоминания о некоей Моране были стерты, кроме доброго голоса в голове, который когда-то совсем недавно сказал: “...после того, как умерла…”. Я находила еще обрывочные воспоминания, но не могла понять, “подходят” ли они мне или являются очередной игрой.

“Вернитесь… Мы нуждаемся в сильном правителе. Навь утопает в забытье. Никто больше не боится Смерти.”

Как так? Почему люди больше не бояться Смерти? Она же с давних времен была самым главным страхом людей.

Я металась заключенная в рамки мозга, мир вокруг стремительно менялся, на глазах темнело, но дойти до конца торжища я не могла, ряды казались бесконечными. С каждым шагом идти становилось сложнее, мир давил на меня массой громких резких звуков, смрадных удушливых запахов, смазанных силуэтов. И только мое отражение было отчетливым. Я шла к нему, таща за собой маленького упыря, который не хотел отпускать мою руку.

“Соберите души по осколкам, так вы найдете себя!”

Как вдруг все прекратилось. Мир остановился. Замерли стены. Исчезли звуки и запахи. Даже маленький прилипчивый упырь испарился. Оглушающая тишина, словно ведро холодной воды с утра, взбодрила меня.

Я оказалась в шатре, приглушенные красные и фиолетовые тона чуть резали глаз, куча мягких на вид мешков на полу создавала визуальный бардак, стол же наоборот, покрытый только бархатной скатертью казался излишне пустым в этом царстве пересекающихся линий и сменяющих друг друга оттенков. И за столом сидела она.

— Приветствую тебя, — сказала утробным голосом женщина. Она смотрела на меня черными глазами без белков, расслабленно накручивала длинные волосы на палец лишенный ногтей. — Ты явилась ко мне по зову Великого.

— Кто это? Бранимир? Яромир? — вспомнила я недавний разговор с парнями на ярмарке. Я догадывалась, что зовет меня на встречу не простой колдун, а из сильных здесь должен быть только Хозяин каравана. Сама же женщина меня не напугала, она была, подобно Милене, увешана амулетами и камнями. И ее силы я видеть не могла.

— У него много имен, вы обязательно встретитесь, но сначала тебе необходимо поговорить со мной.

— А ты?..

— Я — Анисья, гадалка. Предскажу тебе верную дорогу, чтоб ты свернуть не норовила. Я знаю, многих видящих будущее ты уже встречала, но все они лгали тебе. Или недоговаривали, шли на сделку с совестью, чтоб сберечь шкуры. Помнишь, что они тебе говорили? — Анисья легким взмахом руки над столом разложила колоду карт багровыми рубашками наружу. Взмахнув ладонью над одной из карт, будто пытаясь ее поднять, но при этом не касаясь вовсе, показала ее изнанку мне. Сама смотреть не стала.

Я с удивлением увидела на карте изображение русалки Лары. Не схематичное, а такое, словно оно сделано на мой телефон в формате видео. Русалка неторопливо открывала рот, как в немом кино. Она пела. Но карта транслировать голос явно не могла.

— Что ты узнала от нее?

— Она сказала, что мое имя принадлежит мне с самого рождения.

— Она солгала тебе. Чернобог назвал тебя Мораной, он был первым, кто нарек тебя, а уже потом Светава дала тебе имя.

Я напряглась. Опять проблема. В голове мелькали разрозненные мысли, но уцепиться за них я не могла. Дарьяна? Морана? Светава и Чернобог… Что-то начинало складываться, но еще чуть-чуть мне не хватало! Кто-то конкретный выпадал из списка, какие-то промежуточные звенья.

— Что сказал тебе он? — Анисья выудила из колоды еще одну карту и подвесила ее в воздухе рядом с предыдущей. На ней в какой-то земляной берлоге перед волшебной книгой, согнувшись в три погибели, стоял Леший.

— Он сказал, что я – дочь колдуна, — я подошла ближе к женщине за столом, переступая через пару тюков. Книга перед Хозяином леса сама собой переворачивала страницы, на пожелтевших от времени листах появлялся текст.

— Хоть в этом и не солгал, но еще он загадал тебе загадку. Ты ответила на нее, Леший принял твои слова, но слукавил. Ты все назвала не верно. За свой обман он поплатился куском души, — Анисья провела второй рукой над столом и появилось блюдце, в котором, как в экране планшета, отражался сгусток тьмы, который пульсировал, заключенный в оковы чьих-то синих нитей.

Я сглотнула, меня притягивало к женщине, как магнитом. Подойдя совсем близко к столу, я села на один из мешков рядом. Только не услышала шуршания сена в нем или еще чего-то подобного, только глухое бряцание. Неудобств не ощутила, мешок быстро принял очертания моего тела, словно меня держали на руках несколько человек.

Обман Лешего показался мне странным, ведь он сам говорил, что не любил проигрывать. Но если я ответила не так, как он хотел, то у него была какая-то весомая причина, чтоб отступиться от собственных законов и навязанных условностей жанра.

— Что тебе сказала эта? — Анисья подняла третью карту. На ней на краю колодца сидела кикимора Ирка. Она беззаботно болтала ногами. Вокруг нее организовался целый хор из лягушек, беззвучно раззевающих пасти. После недавнего налета кучи ее близнецов, кикимора вся ходила побитая и в синяках, но признаваться, кто ее призвал и размножил не стала, кротко косясь, впрочем, на Милену.

— Она сказала, что у меня царя в голове нет, а значит, мной будут управлять другие, — повторила я слова маленькой кикиморы, которые так въелись мне в сознание.

— И она солгала, — усмехнулась Анисья, пожимая плечами, улыбка на красивом в общем-то лице становилась шире. — Царь в голове у тебя есть, Царица… Даже две. Подчиняться ты будешь им. Уготована такая участь. Рождена ты для этого.

Анисья развела руками, мол “ничего не попишешь”. А после у гадалки заметно задергался глаз. Она нервно сглотнула, чуть начиная трястись, взгляд ее блуждал где-то поверх моей головы. Я ощутила чье-то присутствие. Оно было враждебным, но обернуться не смогла, против неведомой силы Анисьи я пока приемов не знала. Поэтому продолжала разглядывать ее лицо.

— Первая царица, — заговорила наконец гадалка, со скрипом возвращая взгляд широко раскрытых глаз на меня, голос ее стал деревянным, — Морана. Та, в честь кого у тебя появилось имя, – первая жена правителя нашего. Рожденная Ладой и Сварогом она попала в Явь, была олицетворением доброты. Но люди посчитали ее юродивой сироткой и принесли в жертву богам, ее же родичам, проводили смертью лютую зиму и старика Мороза отправили на покой на долгие месяцы. Это растоптало душу юной богини. И она стала самой Смертью, забирая души со все большей жадностью. Она была равной Морозу Трескуну, Чернобогу и даже Великий Змей не перечил ее прихотям. А потом она исчезла… Но не будем торопиться, об этом еще очень рано. А вторая Царица, вот на что удивляюсь… — сказав это, Анисья коротко дернулась, как от удара хлыста, по щеке ее потекла кровь.

Я увидела остаточный след магии, который тут же исчез, сильный колдун умел скрывать себя и свои поступки.

— … мать твоя, Светава, стала второй и последней женой Чернобога. Тебе предстоит еще многое узнать, в том числе и то, что она была предательницей, и искала погибель для твоего отца и даже пыталась тебя задушить во младенчестве. Но не будем об этом. Давай дальше. Знаешь ли эту лгунью?

На картинке карты появилась я в том же самом шатре, только стоящая у входа, сложившая руки на груди и мерзко ухмыляющаяся. Я резко обернулась. И вправду. Мой двойник стоял на пороге.

— Шишига, — проговорила я.

— Догадалась! Она догадалась! — захлопала в ладоши другая я. И тут же стала корчить рожи, руки и ноги стали изгибаться под разными углами, из-под кожи выступили обломки костей, которые тут же оплывали, перетекали в нечто бесформенное, которое по итогу превратилось в привычного вида нечисть. С теми же бородавками на носу, крючковатыми пальцами и мохнатой спиной.

— Здравствуй, шишига, самостоятельно выполняешь выуженное у меня обещание брать тебя везде с собой? — я нахмурилась, происходящее мне не нравилось все больше. Незнакомец, который хотел меня видеть, знал эту болотную дрянь, и они были в неплохих отношениях, похоже. Хотя, учитывая характер этой нечисти, кто кого использовал, было загадкой.

— Здравствуй-здравствуй, Дарьяна Чернобоговна… Или лучше все же Морана?.. А может, мы об этом и договаривались, чтоб я везде за тобой по пятам ходила, а ты меня гнать не смела? — елейным голоском проговорила она, обходя меня кругом, чуть подседая при этом и качая головой в стороны.

— Помолчи, поганая… — вдруг озвучила крутящееся у меня на языке Аксинья. Голос ее был уставшим. — Она соврала тебе. Не имеет права она тянуть обещания. Потому что не существует тебя, Дарьяна, здесь.

— Что ты такое говоришь? – разъярилась шишига, взмахнув руками. Голова ее наконец застыла в одном положении. И нечисть, выставив вперед острый палец, пошла на гадалку.

Анисья, не долго думая, махнула на шишигу рукой. Невысокую, но тяжелую на вид гадину подняло в воздух, она тяжело дыша хваталась за пустоту перед собой, которая ее держала за горло. Болтая мохнатыми ножками, шишига кряхтела.

— Василий, Ядвиги кот колдовской, большой притвора, – Анисья нагнулась над столом. И ткнула пальцем в очередную карту перед собой. — А помимо этого еще и глупец. Даром в Нави столько сотен лет живет, не учит Яга его ничему. Только ошибки за ним вечно подтирает. Не успела в этот раз. Разузнали о тебе в замке Чернобога.

— Да объясни нормально, что случилось! — меня зловещий тон Анисьи напугал.

— Если бы ты просто появилась в Нави, и оформили тебя как полагается, то никаких бы проблем не было. Никто бы даже внимания не обратил на тебя. Жила бы спокойно, даже не зная, что ты царевна. Но Василий неправильными чернилами тебя в пергамент записал, не заговоренными, а вдобавок еще и испорченными.

Карта передо мной, как зацикленный видеоряд, крутила одно и то же. Я сижу за спиной у кота. Ядвига выходит за новым сарафаном в сени. А обиженный Васька капает в чернильницу что-то из неподписанной банки. В красивую стеклянную посуду стекает красное густое, похожее на кровь. Картинка сменяется, на полке лежит отпавшая заметка, выведенная рукой Ядвиги. “Мирослава Ягинишна”.

— Он настолько обиделся, что даже не глядел, что хватал. Из канцелярии пергамент отправился прямо к Чернобогу. Тебе очень повезло, что его перехватил Кащей. У тебя появился шанс выжить. Потому что такой тебя, как прозвала Ядвига, не существует. Тебя вообще нет, ты пустышка, оболочка, если хочешь.

Шишига перестала брыкаться. Из темноты за спиной раздались очередные аплодисменты — размеренные, неторопливые, будто отсчитывающие какой‑то зловещий ритм. Я резко обернулась, сбрасывая наваждение гадалки.

В дальнем углу шатра, до того скрытом сумраком, проявилась фигура. Высокий мужчина в длинном черном плаще с серебряной вышивкой медленно шагнул вперед. На его бледном, почти прозрачном лице я прочитала вселенскую скуку, за которой прятались живые, испепеляющие глаза. Его распущенные волосы спадали на плечи.

— Наконец‑то мы встретились, сестра, — произнес он с легкой усмешкой, и в голосе его звучала странная смесь иронии и затаенной горечи. — Я столько следил за тобой.

Я похолодела. В голове зазвучал зловещий “кар”, который и впрямь преследовал меня все то время, что я была в Нави.

— Кащей? — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. Он был моложе, чем я привыкла представлять в голове, но при этом более злым и пугающим.

— Верно, навий царевич, — представился он, слегка склонив голову. — И, как ни странно, твой брат по крови.

Мир вокруг будто замер. Все сложилось. Сильный колдун, умеющий управлять упырями, владелец каравана, сын Чернобога и Мораны, та самая Тьма, что гналась за мной по пятам. Именно он натравливал на меня всех местных навьих, в том числе и бледноликов. Это он прислал того ворона, который прилетел к Ядвиге в первый мой навий день. Он же водил дружбу с шишигой. В чем еще он был замешан?

Я смотрела на братца исподлобья, хотелось броситься и ногтями располосовать ему лицо.

— Не веришь? — Кащей усмехнулся, делая еще шаг вперед. Ему мое молчание казалось забавным. — Посмотри на свои руки.

Я машинально опустила взгляд. На запястьях, там, где раньше не было ничего, проступили тонкие, едва заметные узоры. Символы, похожие на руны. Они пульсировали слабым голубоватым светом.

— Это печать рода, — пояснил Кащей. — Ты унаследовала ее от отца, хоть и не знала об этом. Все те сотни лет, что ты скиталась по Яви, не помня себя, я следил за тобой. Ты не представляешь, как я был удивлен, когда ты исчезла пару дней назад. Я бросил в погоню за тобой несколько сотен бледноликов, а догнали они тебя только здесь. Бесполезные твари. Я нашел тебя раньше них. Они были наказаны.

Анисья, молчавшая все это время, вздрогнула, как от очередной пощечины, прижимая руки к груди.

— И ее ты наказывал? — я ткнула пальцем в гадалку, в глазах которой я видела только безотчетный страх. Казалось и она вот-вот бросится на колени перед своим господином.

— Как ты догадалась, сестрица? — чуть наклонил голову вбок Кащей, бледная улыбка появилась на его лице.

— Помимо того, что у нее нет ни одного ногтя на руках, она еще и сильно тебя боится. К тому же ты был предельно не осторожен и груб в применении магии. Я отчетливо вижу ее следы на теле Анисьи, — я, конечно, чуть слукавила, нити силы Кащея были едва заметными, но уже понимала, он так же не сможет залезть в мою голову. Я не позволю. — В конечном итоге, получаем твою безропотную марионетку, словам которой веры ни на грош. Так зачем ты меня хотел видеть, и устраиваешь весь этот цирк?

Злость накатывала на меня волнами. Я уже не чувствовала того страха, что накрывал меня раньше при встрече с русалками или Лешим. Мне надоело бояться. Вздрагивать от громких звуков, от бестолковых навьих, которые даже не способны сами себе подчиняться.

Я кинула взгляд на шишигу. Она притаилась, делая вид, что сливается со стенкой. Я подняла перед собой руку, на которой появился сгусток моей силы. Он был такой же синий как у Кащея. Браслет из рун на коже стал светить ощутимо интенсивнее, а кольцо на пальце заискрилось всеми красками, отражая лучи в стороны.

Кащей улыбнулся — холодно, без тени тепла.

Я взвесила шарик на ладони. Он был теплым, не обжигал. Его потоки льнули к руке, стремясь попасть в меня обратно, очутиться во внутреннем резерве вновь, но я сознательно не пускала. Делала все наобум, на ощупь, но понимала, что каждый мой шаг верный. Я подкинула шарики на ладони и силой мысли сделала так, что он исчез. Нет, не спрятался внутрь меня, а перестал быть видимым.

На лице Кащея не дернулся ни один мускул, он был как скала, но по живым глазам я понимала, он удивлен. Я подумала и не глядя кинула шарик силы в шишигу, до сих пор висящую над землей. Невидимый он улетел. Голова нечистой взорвалась черным облачком разлетающихся угольков. Я знала, наглой твари на месте уже давно не было.

Она, натянув мою личину, собирала по торжищу обеспокоенных пропажей спутников. Всеволод уже крутился рядом с заигрывающей с ним шишигой, Прохор с гордостью демонстрировал амулет, который купил за пол цены. Шишига посмеивалась, потому что знала, что силы в камне практически нет, но правду горе-колдуну не говорила. Милена молча шла рядом, косясь на новую спутницу. Она все понимала, но предпочитала не лезть. А Мира, ослепленная ревностью, не замечала, что больше не чувствует моих-не-моих эмоций.

Они уйдут с ярмарки, а по пути к Избе шишига испариться, гнусно смеясь над обманутыми людишками. Время будет потеряно, я это точно понимала.

— Чтобы ты приняла свою судьбу, — наконец ответил на мой вопрос Кащей. — Дитя Света и Тьмы, ты станешь отличным сосудом для перерождения моей матери. Без правителя, без той, кто сможет удержать баланс между жизнью и смертью, все рухнет. Ты станешь моим инструментов в борьбе с отцом. В очередной раз.

Это “В очередной раз” прозвучало зловеще. И я снова вспомнила как очутилась в сознании упыря. Он подбирался к большой кровати, на которой, я уже знала, была Светава с младенцем на руках. Со мной. Он, Кащей, натравил на нас тварь.

— Ты права, — пожал плечами Кащей, снимая плащ. Под ним на поясе у парня висел меч. Он достал его и стал любоваться его заточкой. — Звучит странно. Я хотел просто избавиться от тебя, но ты стала внезапно полезной. Твоя глупая мать прокляла Чернобога, но совсем не думала, что он будет к этому готов. Дурные слова отразились от нашего отца, как от зеркала, — в идеальной грани меча отразилось лицо Кащея, тут он чуть его повернул и я увидела себя, стоящую напротив, — и попали в Светаву. Ее душа почернела. И моя мать нашла лазейку из мира вечного забытья Изнанки сюда. Ты не представляешь, как важна для меня, сестрица. Мы с тобой будем жить долго, я – счастливо, а вот ты… не обессудь.

Он сделал жест рукой, и в тот же миг мешки на полу зашевелились. Сначала едва заметно, потом все сильнее. Ткань затрещала, и из прорех показались белые, сухие, покрытые остатками истлевшей плоти кости.

Я инстинктивно отшатнулась, хотела вскочить, но было поздно. Тонкие суставчатые пальцы сомкнулись на моих запястьях, на лодыжках, на шее. Скелеты, вырвавшись из мешков, окружили меня плотным кольцом. Их пустые глазницы с синим огнем внутри не выражали ничего, кроме безмолвного подчинения.

— Нет! — закричала я, пытаясь вырваться, но хватка была железной.

Кащей наблюдал за этим с отстраненным интересом, словно видел подобное не раз.

— Прости, сестра, — сказал он, и в его голосе на мгновение проскользнуло что‑то похожее на сожаление. — Но так нужно.

Земля под ногами задрожала. Скелеты, не ослабляя хватки, потянули меня вниз. Я почувствовала, как почва уходит из‑под ног, как холод подземелья обнимает меня, затягивая в бездну.

— Дарьяна! — вдруг раздался крик.

Я успела лишь мельком увидеть, как в шатер врывается одинокая Милена. Она не осталась в стороне, как мне показалось, а пошла меня спасать, правда, мне сначала показалось, что в одиночку. Но за стеной тряпичного шатра я услышала звуки драки. Крики Всеволода и Прохора. Ощутила мрачное спокойствие воюющей с взбесившимися упыренышами Миры.

— Отпустите ее! — Милена вскинула руки, и воздух вокруг заискрил от ее силы. Ее пустые глаза в упор уставились на Кащея. — Урод! Опять пришел рушить мою…

Я не успела дослушать слова Милены. Скелеты, словно послушные марионетки, дернули меня вниз. Мир кувыркнулся, и я провалилась в темноту.

Под землей царил холод. Стены туннеля, по которому меня тащили, были покрыты теми же символами, что проступили на моих руках. Кажется, это были руны. Не уверена, здесь в тесноте странного лаза мои мысли метались от стенки к стенке, не находя рационального выхода.

Сопротивляться я перестала уже давно, потому что тогда скелеты начинали выкручивать мне зажатые в тиски их рук конечности, причиняя сильную боль. Мои конвоиры двигались молча, неумолимо. В отличие от меня, они знали, куда мы направляемся.

Я сосредоточилась на внутреннем резерве. И стала концентрировать его силу где-то в области солнечного сплетения. Подрывать тоннель казалось не лучшей идеей, в конце концов и меня тут могло завалить на веки вечные. Но не подготовить “приятный” сюрприз братцу не могла.

Проход закончился, помимо синего сияния силы Кащея я заметила оранжевые отблески огня. Скелеты, несшие меня, плавно передвигаясь, вышли в большой каменный коридор. Высокие сводчатые потолки терялись в темноте.

Я старалась дышать ровно, чтоб не растерять концентрацию. Даже попыталась оценить обстановку здраво.

Кто я? Вообще, судя по всему, царевна мира Нави. Дарьяна.

Где я? Очевидно в каком-то замке. Раз меня притащили сюда подчиненные силе Кащея скелеты, я в замке Чернобога, правителя Нави, по совместительству нашего общего отца.

Что мне грозит? Ну, даже не знаю, возможно, надо мной нависла опасность в виде подселения в меня души другого человека. Или богини не люди? Или она уже во мне?

Много вопросов, мало ответов, ладно хоть Кащей открыл коварные планы по захвату мира. Значит, будем их портить, возможно, ценой собственной жизни, я ведь получается не умирала еще ни разу… Значит, нечего бояться!

Я попыталась потрепыхаться в железном захвате костяных рук, и они в очередной раз с новой силой сомкнулись еще интенсивнее. Я перестала сопротивляться, хватка чуть ослабла. Отлично, эмпирическим путем выяснили, что эти твари работают по принципу китайской игрушки-ловушки. Чем сильнее стараешься выбраться, тем больше шанс остаться с этой фиговиной на пальцах навсегда.

Я расслабилась. Ощутила движение, практически стала выскальзывать из хватки. Но бдительные скелеты, несшие меня так, что у меня уже отрывались конечности, быстренько перестроились, подкладывая мне под спину свободные до этого руки.

Не получилось. Не будем отчаиваться. Навьи не сдаются! Они начинают думать, и даже замышлять. Я, как могла, оглядела скелетов. Силы Хозяина в них не было видно, только едва заметные росчерки огоньков из глаз на полпальца струились по пожелтевшим от времени костям черепов.

Я прислушалась к себе. Голоса в голове молчали. И только из глубины сознания едва слышная поднималась мелодия. Чарующая, но опасная, она лилась изнутри тихим напевом, усыпляющим и одурманивающим. Я слушала ее, начала вполголоса повторять.

Скелеты на мой голос до этого не реагировали и сейчас не сразу заметили мое мычание, продолжая нести меня по мрачному сырому коридору. Здесь было трудно дышать из-за затхлости и чада редких факелов по стенам. Да и учитывая обилие лестниц, ведущих исключительно вверх, мы с моими конвоирами выползли в одном из нижних этажей замка.

Я судорожно вдыхая спертый воздух, продолжала выдавливать из себя мелодию, все громче и яснее. Почувствовала, как и сама вхожу в транс. Туго скрученный клубок силы, который я готовила для встречи дорогого братца медленно стал раскручиваться, выпрастывать из меня тонкие щупальца, светящиеся синим.

Я, будто проводами, подключалась к каждому из приставленных ко мне костяных ребят. Сила моя вела прямо к их черепам. И с каждым шагом, с каждой нотой, что я выводила на остатках дыхания, с каждым лестничным пролетом и ступенькой, скелеты замедлялись, пока окончательно не остановились посреди коридора, опуская меня бережно на пол.

Клубок силы, потревоженный, пульсировал во мне, но я чувствовала, что в случае необходимости оно еще рванет. Подчиненные моей воле безглазые ребята стояли, покачиваясь в такт мелодии, которую я боялась оборвать. А вдруг сорвутся и закончат дело?

Нет, я все же нащупала в себе несколько тугих канатов, ведущих прямо к черепушкам, и выдохнула. Они под моей властью.

Я попросила одного из подчиненных присесть и глянула на резерв, он чуть колыхнулся, но заметных изменений в его наполненности не заметила. Тогда отдала массовый приказ послушным моей силе тварям. Они выполнили. Я вновь обратила взор внутрь себя, и с большим удовольствием отметила, что резерв цел, и не опустел ни на йоту.

— Отведи меня к Чернобогу, — приказала одному из скелетов, а остальных на всякий случай спрятала в пролете одной из ближайших лестниц, может, они не вызовут много вопросов.

Моя идея была проста. Скелеты скорее всего вели меня к Кащею, возможно в какой-нибудь дико пафосный зал, в котором много крови стекает по стенам, а посреди стоит алтарь для приношения в жертву меня.

Чернобог же хотя бы номинально считается мне отцом, более близким по крови… божеством. Есть возможность попросить у него защиты, хотя, конечно, учитывая, что сказала гадалка Анисья, Чернобог мог меня и убить на месте, просто потому что я была дочерью предательницы. Но эта перспектива была поинтереснее, чем пытаться договориться с чуть безумным Кащеем, или просто самой сбежать из замка. Тут же наверняка куча охранных заклинаний.

И будет как в хорошем ужастике, где под нагнетающую музыку герой бежит, а из-за угла на него точнехонько выходит злодей. Хоть такие воспоминания у меня в голове сохранились, жаль, что не имели в целом для меня никакой практической ценности.

Я шла за скелетом, который уверенно петлял в коридорах замка, вытаскивая меня то на одну лестницу, то на другую, то на открытые переходы, с которых я могла разглядеть утопающую в ночи Навь. Тут и там мне виделись снующие опасные твари, жаждущие крови, тут и там я чуяла страх их жертв.

В первый раз вывалившись из душноты камня, я чуть одурела от свежего воздуха и попросила Хрустика, так я назвала провожатого, остановиться. Раскинувшиеся перед глазами леса и пустыни, которые отлично было видно с вершины черной горы, на которой располагался замок. В животе судорожно защекотало, я напряглась, улыбка приклеилась мне на лицо и еще несколько минут меня не отпускало величественное зрелище.

Но вот и наш путь был окончен. Прямо перед высокими окованными железом дверьми. Когда-то они были выкрашены в красный, но сейчас уже облупились и облезли, являя миру гниющее деревянное нутро. Хрустик не стал подходить близко, остановился в десятке шагов, спрятался в тени колонны.

Я встала ровно посередине между створок, преисполненная момента встречи с тем самым правителем Нави. Моим отцом Чернобогом. Даже не верилось. Толкнула дверь. Но она не открылась.

Недоуменно воззрилась на элемент, испортивший впечатление. В груди расплылся горячий стыд. Лицо заалело. И я обернулась, в поисках того, кто бы мог видеть мой позор. Никого не увидела. Хотела уже было выдохнуть, даже снова обратила внимание на дверь, в поисках таблички “на себя”. Как вдруг что-то острое впилось мне в спину.

Я выпрямилась, уходя от прямого удара. Но послышался ехидный голос Кащея.

— Чего же ты, сестрица, меня не подождала? Под очи государевы вместе бы явились. Батюшка уже жаждал с тобой познакомиться, а ты артачится удумала. Навьих моих переподчинила. Пришлось все посты охраны с вашего пути убирать, иначе бы дошли только в виде разрозненных частей. А я в пазлы играть не намерен, твое тело мне целым надобно.

Кащей прижимал к моей спине кончик меча, который он мог держать на вытянутой руке. Я покосилась на него из-за плеча. Видела уже его клинок к шатре гадалки, но там из-за игры света не узнала его. Такой же особенный меч я видела в том сне, где Светаве перерубили руку. Так это был тоже Кащей? Не знаю, что натворила моя мать, но этот урод становился в очередь из тех, кому я стану мстить в первую очередь.

— Зачем ты казнил мою мать? — холодным голосом поинтересовалась я.

— А? — наигранно удивился юноша. — Это был не я. Она сама себя погубила, своим предательством. Анисья же тебе все рассказала.

— Много ей веры? Твоя марионетка могла наврать с три короба, с твоей же легкой руки, — пожала я плечами не оборачиваясь. Внутри туго стягивала в клубок силу.

— Как хочешь, у тебя все равно не много выбора, от меня не спрятаться.

Я фыркнула и, когда Кащей сделал шаг ко мне, подорвала внутренний заряд. Честно была уверена, что разлетимся на кусочки оба, по крайней мере я. Такой вот акт самопожертвования, а-ля не доставайся же ты никому.

И взрыв произошел. Дверь и стены с полом едва подкоптило, волосы на голове Кащея чуть встопоршились, а меня покрыло слоем сажи, но мы остались живы. Я даже чуть расстроилась. Думала, что будет чуть пафоснее и динамичнее, чем вышло по итогу.

Пустой пшик.

А как же клочки по закоулочкам? В голове все было именно так.

— Эффектно, но неэффективно, здесь слишком много охранных заклинаний. Отец наставил, когда я был еще совсем юнцом, чтоб ползамка не разнес выходками, — проговорил Кащей, чуть щуря глаза, повинуясь его силе кафтан на нем снова стал чистым.

Вот такое бы мне знать чуть пораньше, может, и не ходила бы оборванкой и чушкой все время. Ладно хоть кроссовки меня радовали до сих пор, сносу нет, хороший подарок от Избы!

— Да-да… Помню… — внезапно неслышно распахнулась дверь и изнутри послышался тяжелый, громыхающий голос, сила которого давила на меня.

В одно мгновение чья-то неведомая мощь переместила и меня и Кащея в центр залы, которая спряталась за высокими дверьми. На большом костяном троне сидел он. Чернобог.

По стенам танцевали блики факелов, дышалось тяжело, пахло гарью и, кажется, кровью.

Даже не зная как он выглядит, я его узнала. Огромный под три метра старик в черном кафтане, расшитом золотом. В его суровых глазах, взгляд которых блуждал по стенам и витражным окнам, была только усталость. Он упер локти в подлокотники, и водрузил огромную лобастую голову на руку, второй он поглаживал бороду.

— Кого ты привел ко мне, сын? — тяжелая воля правителя гнула меня к земле, и хотелось упасть перед отцом на колени, пряча голову под раскрытыми ладонями. Но я упрямо стояла на трясущихся ногах, вздернув подбородок и поджав губы, смотрела на Чернобога, который до сих пор даже не глянул на нас.

— Это Дарьяна, отец…

— Дарьяна? Кто такая? Очередная твоя пассия?

— Нет, это твоя дочь.

— Дочка? — устало вопросил с трона Чернобог, даже бровью при этом не поведя. — Все-таки думал, что ты будешь когда-нибудь позже.

— Судя по всему, — смело ответила уже я, но тут же в спину вонзилось острие меча. — Дочь Светавы, если вам станет понятнее, отец, — последнее слово выделила иронично, потому что не ощущала к этому исполину никаких чувств кроме брезгливости. Он позволил моей матери умереть, да и меня отправили в Явь не без его молчаливого или не очень повеления.

Чернобог замолчал, продолжая смотреть в сторону. На долго тишина нависла надо мной, становилась оглушительной.

Я поежилась. Решила оглядеться. Кащей продолжал стоять за моей спиной. Он, похоже, уже привык к тому, что Чернобог вот так уходит в себя, поэтому терпеливо ждал. На его красивом лице не было ничего. До этого он хотя бы демонстративно скучал, а сейчас… Он словно был не с нами.

Я перевела взгляд дальше. На высокие окна с витражными стеклами. В свете факелов они выглядели загадочно, за ними сгустилась опасная ночь. И тут меня осенило.

Зал был тот самый. И запах крови мне не померещился. Я даже переступила с ноги на ногу, проверяя чистый ли пол. Но камень внизу антрацитово поблескивал. Но тут и там я видела царапины от когтей израненной нежити, которая танцевала здесь последний танец. Это чья была идея? Кащея или, может, отца?

Чернобог наконец пошевелился. Медленно, будто каждое движение давалось ему с неимоверным трудом, он поднял голову и впервые за все время прямо посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелый, пронизывающий, словно ощупывал каждую черту моего лица, искал в нем отголоски давно забытого прошлого.

— Светава… — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. В этом имени прозвучала не столько память, сколько давняя, приглушенная боль.

Я сжала кулаки. Мало я знала о женщине, что стала мне матерью, даже Яга распространяться о ней не особенно хотела, все больше отмалчиваясь, плакала украдкой. Я все видела. Но ощущение огромной несправедливости, нависшее над прошлым Светавы, сминало мне душу, корежило сознание. Я внутренне вскипала каждый раз, когда речь заходила об этой колдунье. Моей матери!

Захотелось выкрикнуть: «Да, Светава! Та, кого вы бросили! Она умерла, пока вы сидели на своем троне!» — но что‑то удерживало. Может, то самое странное чувство, мелькнувшее в его глазах? Не раскаяние, нет, но хотя бы отблеск понимания.

Кащей, до сих пор молча стоявший за моей спиной, сделал шаг вперед. Чернобог вздохнул, предупреждающим жестом оборвал все те слова, которые хотел сказать братец.

— Ты явилась не вовремя, — произнес он. — В нашем мире нет места для пустышки. Ты стала не пророчеством, а проклятием.

Я выпрямилась. Слова бездушного исполина меня задели, он говорил эти злые слова с пустым, ничего не выражающим лицом.

— Что за время наступило? — спросила я, отчаянно заглядывая в бездонные глаза бога Смерти, равного прочим богам. — Как смеете вы считать меня пустым местом?!

Чернобог закрыл глаза. Казалось, он собирает силы, чтоб на месте испепелить меня, растоптать жалкую девчушку, смеющую в таком тоне говорить с самим правителем Нави. Но царь лишь в очередной раз вздохнул, гул прошелся эхом по сводам залы. Когда он вновь взглянул на меня, в его взгляде читалась не усталость, не злость, а скорбь.

— Твоя мать… — начал он, и голос этого бесчувственного существа внезапно дрогнул. — Она знала слишком много. Слишком много о том, что должно было остаться тайной. Она ненавидела меня.

— За что? — спросила я, когда молчание вновь затянулось.

— Ты жалкое дитя даже не представляешь, как сложно взрослым. После того, как я развеял мать Кащея, Морану, мне пришлось несладко. Вся Навь встала против меня. И тогда… Презабавное у тебя кольцо, — проговорил Чернобог.

— “Презабавное”? — тихо повторила я, упирая взгляд в растопыренные пальцы левой руки, на которой красовалось русалочье кольцо.

В голове вспыхнул образ приемной матери, который выветрился из сознания всего за несколько дней в Нави. Только силуэт, уже больше похожий на образ Светавы, чем на ту женщину, которую я сразу позабыла. Именно она так говорила, или же это был кто-то другой? Или все это было иллюзией?

— Вы не бросали меня? — осененная внезапной догадкой, проговорила я. — Так это ваши куклы делали мою земную жизнь наполненной полезными знаниями, именно вы учили меня премудростям о мире Нави, готовили к возвращению, ваши куклы врывались во внутреннюю мастерскую и притворялись убитой матерью на протяжении нескольких сотен лет.

— Я был рядом всегда, даже когда ты оставалась одна, хоть уже и не помнишь этого. Ты не вспомнишь просто так о жизни в Яви, за тобой по пятам бродил не только мой непутевый сын. Я позаботился и том, чтоб ты жила здесь тихо и спокойно, без проблем. Но проблемы, — он кивнул головой на стоящего рядом со мной Кащея, — нашли тебя сами. Не ожидал, что так все обернется, — вздохнул Чернобог, глядя поверх моей головы.

Я тут же взмыла в воздух, подхватываемая потоками магии, подчиняясь воле отца, плавно подплыла прямо к его лицу. Я не смела пошевелиться. Он огромным глазом принялся рассматривать крохотное кольцо на моем пальце, показалось даже, что украшение со странным характером сжалось, стремясь стать невидимым.

— И если об этом колечке… Думаю, оно сослужит нам добрую службу. Ты уже никому не поверишь на слово, слишком много вокруг тебя лжи, поэтому посмотри на все моими глазами и глазами тех, кого я когда-либо убил или породил. Когда ты придешь в себя, ты станешь другим человеком.

Пока мысли судорожно метались в моей черепной коробке, Чернобог неспешно поднял над моей рукой свою гигантскую ладонь. И острым когтем большого пальца полоснул кожу на безымянном. Тяжелая капля крови под моим неверящим взглядом медленно опустилась мне на руку, обволакивая собой палец, на котором хранилось маленькое, почти незаметное кольцо.

Металлический ободок раскалился, прожигая на моем пальце кожу, я взвыла, бьясь в хватке магических пут отца, которые до этого подняли меня над землей, а теперь крепко удерживали от резких движений. Но от этого мне не было легче.

Нечеловеческая боль волной огня катилась по телу, охватила руки, грудь, ноги и постепенно стала подбираться к горлу. Огонь жег изнутри, а я уже не могла кричать.

Кольцо приняло слишком большую жертву, и теперь отрабатывало свои черные функции на полную. И когда волна жара добралась до мозга, я отключилась.

И уже в темноте сознания стали друг за другом сменяться картины, которые видеть я была явно не готова. Кольцо показывало страхи в прошлом тех существ, чью кровь оно впитало. Колоссальный объем крови Чернобога обещал мне практически полнометражный фильм ужасов. Но неожиданно я осознала, что за чередой ничего не значащих битв юного еще чародея Чернобога стали появляться по-настоящему черные кадры.

Щелчок, как от старого проектора.

В древней, незнакомой мне Избе сидит известная мне Баба Яга, она склонилась над девушкой. Обнаженная она лежит на лавке, все тело ее покрыто черными корочками ожогов. Местами они потрескались, из глубоких разрывов между кусками обугленной кожи сочится белесая тканевая жидкость с кровяными разводами. Девушка была красива, я на мгновение опускаюсь в ее память, и узнаю о ней все.

Морана.

Анисья не солгала. Мать Кащея была богиней, но никто не предполагал, что она станет управлять смертями. Она бегает с деревенскими на реку, смеется, вот ее первый поцелуй с огромным красивым парнем. Веселая яркая ночь Ивана Купала, венки по воде и надежды выйти замуж за того самого, он обещал посвататься уже в конце зимы…

Девушка на лавке в сознании, по крайней мере об этом говорят ее огромные черные глаза, из которых текут не переставая слезы. Я не слышу голосов, но Ядвига что-то привычно проговаривает, едва касаясь обугленного тела Мораны дряблыми руками.

Я смотрю на это со стороны. Глазами Чернобога. Сложив руки на груди, он качает головой.

Зима тогда отступила, приняла в жертвы дочерь богов. Только вот Лада и Сварог не простили. Деревни той уже нет на теле Яви. Но это не исправило ситуации.

Обожженная Морана долгие месяцы не могла самостоятельно есть, ухаживать за собой. Она только лежала, а Ядвига, все же чуть более молодая, чем я ее знала, бегала вокруг больной, ухаживала как могла. Чернобог часто навещал их.

И вот однажды он снова пришел. А красавица Морана сидела скамье у печи и неспешно гребнем расчесывала длинные черные волосы, которые отросли у нее на настоях Ядвиги. От ожогов не осталось и следа. Все же девушка была богиней, да и старушка, за ней ухаживающая, знала толк в врачевании.

В глазах Чернобога она была прекрасна. Он влюбился.

Страхи отступили, жуткие картинки надолго отпустили Чернобога. И я на мгновение выдохнула. Объем информации, прошедший через мое сознание, удручал. Как бы не лопнула голова.

Но вот еще один щелчок, ознаменовавший начало нового представления.

Знакомая уже мне черноволосая красавица держит на руках младенца. Очевидно, это Кащей. Теперь я смотрю на мир глазами молодой мамы. Она нервничает, сын вечно плачет и кричит, а когда она прикладывает его к груди, пытается отгрызть ей соски. На белой коже явственно проступают глубокие укусы. Рядом сидит кормилица, она с ожиданием смотрит на Морану, легко улыбается, чуть обнажая клычки.

Разумные вампиры, те же упыри, но способные контролировать голод. Это все из-за ее молока сын стал таким. Из-за нее она, Морана, вновь страдает.

Юная царица Нави передает младенца служанке, которая тенью стоит у стены. И за волосы хватает вампирку. Не имеет значения, что она знатного роду, Морана знатнее, не имеет значения, что она сильная нечисть, Морана сильнее. Она богиня. Она сама Смерть.

Лестницы в подвалы мне уже были знакомы. Меня по ним сначала тащили, а потом я и сама поднималась вверх со скелетами.

Но сейчас, рассматривая мир глазами Мораны я спускалась. Там были залы, которые помогали ей выпустить пар и расслабиться. Пыточные.

Я в очередной раз сглотнула неожиданно вязкую слюну. И неверяще зажмурилась.

Глава 6

Жаль, что видение совсем не хотело сменяться.

Морана не только страстно желала наказать кормилицу за провинность, но и отчаянно боялась этого.

Я, соединившись с разумом царицы, чувствовала, как стучит в ее груди сердце. Такой же рваный ритм оно выдавало, когда она держала за руки любимого в Яви, так же стучало оно, когда богиню сжигали на ритуальном костре.

Адреналин зашкаливал в крови, если эти понятия применимы к такого порядка сущностям. Руки подрагивали, когда Морана обходила кругом вампиршу, палач одним движением срезал с пленницы остатки одежды, повинуясь легкому движению руки царицы.

В голове Мораны вокруг меня звучал набат, когда неугодную кормилицу подвешивали за ребра на крюки. Черная пелена ненависти пала перед глазами, лишь только стоило несчастной жертве, бьясь из последних сил в путах, крича от боли, повторить, что она не виновна.

— Кровь! — захлебывалась криками кормилица. — Госпожа, кровь… он… сам! А-а-а! Не-е-ет! Не надо… — ее крики тонули в грохоте гулких ударов молота.

Лицо палача традиционно было закрыто, но это не было из суеверного страха или из еще каких-либо личных побуждений. Это было сделано, чтоб не отбирать главной роли у царицы. Это был ее момент, триумф жестокости. Не первой навьей здесь, в сырых подземелях, медленно вколачивали серебряные гвозди в живот, и далеко не первый был палач.

Черная, густая кровь текла из ран, а вампирша продолжала сопротивляться. Но чем больше она дергалась, силясь унять боль в раненом теле, тем сильнее увязала на крюках, ломающих ей ребра, пропарывающих легкие.

Металлический запах, наполняющий подвальный зал, одурял Морану. Ее дыхание стало хриплым. Тяжелым. Пелена ярости перед глазами пульсировала в такт сердцебиению. Жажда крови наполняла наши объединенные сознания.

Я ощутила ее, как накатившую удушливую волну, от которой в горле пересохло и у меня, и у Мораны. Я уже слышала в себе это желание. Уже давила его. Уже сопротивлялась ему раньше достаточно успешно, но…

Тело было не в моей власти. Оно подчинялось ей.

Я все поняла.

Морана была уверена, что осталась в живых, потому что была богиней. Но все было иначе! Рожденная богами, она не стала настоящей хранительницей людей. Не успела. Умерла раньше. И душа ее рухнула в Навь, очерненная человеческой злобой и страхом. Она стала упырем. Неразумным. Пустым, безжалостным.

Но если можно так сказать, ей повезло…

Череда случайностей, приведшая к частичному сохранению разума. Я задумалась, здесь явно руку приложила и Ядвига, и сам Чернобог, возможно, неосознанно. Хотя родичи быстро отвернулись от нее, сразу поняв в чем дело с их маленькой дочуркой.

Тогда становилась понятна божественная ярость на тех темных людей, что сотворили с Мораной все это.

Но мне совсем некогда было продолжать размышлять.

Еще чуть страшащаяся в себе звериного начала Морана сделала шаг к стене, на которой висело разного рода оружие, неспешно осмотрела находящийся там же бердыш на крепком древке и, развернувшись на сто восемьдесят, походя отрубила голову единственному свидетелю ее дел.

Даже не обращая внимания, как палач обмяк, упав на колени, пошла к висящей над полом обнаженной вампирше. Пнула голову в маске так, что та покатилась по полу с тихим шорохом, оставляя за собой мерзкую зеленую слизь.

Новый палач не был нормальной нечистью или нежитью в понимании Мораны. Жалкий болотник, затесавшийся в дворцовую низшую челядь. Его даже не хватились бы никогда, потому что такой мусор никому не нужен. Но это было ей только на руку, именно такие “друзья” долгое время уносили тайны правительницы в мрачные чертоги забытья, земли которых были еще дольше подземного мира Нави.

Морана подошла к вампирше, имя которой даже не удосужилась узнать за то время, что она кормила ее сына.

— Ты виновата! — прошипела Морана, жажда крови сотрясала ее тело сладостными судорогами. Не в первый и не в последний раз царица Морана так открыто жаждала чьей-то крови. — На твою удачу в замке твоего любимого правителя есть пыточные, иначе я бы убила тебя на глазах твоих детей. Что, впрочем, было бы даже интереснее.

Вампирша, стиснув зубы, молча прикрыла глаза. Она видела смерть болотника. Знала, что ее кончина такой быстрой не будет. Уже поняла, что ей не выбраться, и старалась лишний раз не шевелиться, чтоб не причинять себе боль в очередной раз.

Морана звериным чутьем чуяла, что жертва еще жива. И поэтому, играясь, как дикий зверь, качнула вампиршу, уперев острие измазанного зеленым острие бердыша в ставшим твердым живот.

— У-бей-те меня… — с трудом, не разжимая зубов, попросила вампирша. Морана дернула за одну из цепей, тело опустилось вниз с лязгом. Кормилица пала на колени, тяжело дыша, а после Морана хлестко ударила ее по лицу свободной ладонью.

Находясь внутри головы Мораны, я так же ощущала ее безудержное желание крови. Меня корежило и ломало вместе с царицей, но я страстно желала завладеть хоть на секунду этим телом, чтоб прекратить мучения вампирши. Добить ее, если так будет угодно. Она не заслуживала таких мучений. Занести широкой лезвие и пустить в неконтролируемый полет, так чтоб он забрал с собой всю боль этой вампирши.

Но я не могла, поэтому судорожно соображала, отгоняя от себя коварные и жестокие мысли царицы. Думать становилось сложнее, но я все-таки поняла. Вампирша совсем не была виновата в том, что младенец-Кащей обгладывал тело матери.

Рожденный от упырихи он тоже стал упырем, хоть и более разумным, если судить по его хитрым планам и поступкам во взрослом возрасте. Все это был лишь фарс, чтоб была причина для исчезновения очередной дойной нечисти.

Морана медленно обхватила пальцами звенья еще одной ржавой цепи, начало которой уходило в темноту под потолком. Царица исполнила мимолетное желание, пронесшееся в ее голове. Я тоже уловила его и ужаснулась.

В движение пришел старый, покрытый пылью механизм, шестерни которого таились где-то в недрах стен замка. На пол посыпались серые пушистые клочки и иссушенные тельца крыс.

Не сказать, что этими элементами из пыточного набора не пользовались. Но Морана явно делала свои черные дела еще не так часто, еще скрывалась, боялась, что ее поймают.

Конструкция же с подвешенной вампиршей взмыла вверх, из тьмы остались торчать только голые ноги. Жертва могла только стонать, жалко перебирая ступнями, по ее белой коже потекли кровавые реки.

Морана подставила руки под неспешный поток. Судорожно втянула воздух. Я, внутри ее сознания, ощутила, как у Мораны закружилась голова, от сладковатого, пьянящего запаха. Пары, исходящие от копящейся в ладонях крови, дурманили и Морану, и почему-то вместе с тем меня. Они согревали, окутывали силой. Тяжелой, гнетущей, но такой всеобъемлющей.

Вот почему полуразумные упыри готовы охотиться и днем, и ночью, лишь бы получить эту красную животворящую жидкость, ну, или какая она там у разных тварей?

Морана сделала очередной глоток, и картинка погасла. Страх отступил. Больше она не боялась. Но теперь стали боятся они…

Нашедшие приют под крылом сердобольного Чернобога, ставшие его тенью, его жизнью, они шныряли по закоулкам замка, будучи серой массой прислуги, они были одним организмом, слухи в котором разносились очень быстро.

Мое сознание скакало от одной кикиморы к другой, от соединенной разумами в паутину стайки домовых к водяным, заведующим снабжением замка чистой водой. Жердяи и скелеты, полуденницы и полуночницы, банники и обдерихи, обыди и коровьи смерти, маленькие юркие лесавки, ставленники больших и могущественных Леших, барабашки и волкодлаки… Всем было место в этом большом замке, и все они боялись царицу Морану.

Она плыла мимо по коридорам замка, а вся встречная шушера кланялась ей, да так, чтоб челом об пол, об камни. И те в милости оставались, которые по молчаливой прихоти Мораны лбы себе до крови стирали.

Но вот однажды испугался и Чернобог.

Живущий в счастливом неведении рядом с любимой женой, он милостиво закрывал глаза на ее вспышки гнева, на то, что пропадает ее челядь, на то, что придворные стороняться шествующей по замку четы. Он не замечал (иногда даже сознательно), потому что любовь была дороже потраченных золотых.

В то время он всего на несколько дней оставил замок, отправившись на дальние заставы Навьего царства, за которыми только пустота плодящая неразумную, да самую страшную нежить. Резвый навий конь живо нес его по бескрайним просторам Навьего царства, наполовину живой, наполовину мертвый он не знал усталости, потому скоро примчал под стены царственного дома.

Вернул Чернобога в руины.

Его не встретила привычная стайка мавок, которые ухаживали за конюшнями. Не нашел он на месте и толпу несносных домових, которые могли переругаться на кухнях замка за подаренные Чернобогом фартуки. Заложных покойников, чьи стенания так надоедали молодому еще правителю, тоже нигде не было, сторожевые посты были пусты. Замок затих, оставшись совсем без защиты.

А потом он их нашел. Всех и сразу.

Сотни его маленьких навьих были окончательно мертвы. Тела их изломанными куклами лежали в большой церемониальной зале. Истерзанные, со стертыми в кровь ногами они громоздились вповалку друг на друге. На руках их были вздувшиеся мозоли, которые изнутри наполнялись кровавой взвесью.

Только она, Морана, больше ничего не стыдясь, стояла на балконе этого злого театра, на сцене которого показывали мертвые танцы.

Я вспомнила. Выступление было ужасно. Каждый навий страдал, боясь остановиться. С дрожью все они косились тогда наверх. Прямо туда, где в маленьком логове под потолком сидела паучиха, пьющая кровь. Ее я во сне-видении разглядеть не успела.

Интересно, а сейчас я сплю или упала в обморок прямо перед троном постаревшего уже Чернобога? Не имеет значения, он был прав, сказав, что придя в себя, я уже не буду прежней. В мою опустевшую без воспоминаний голову вливались потоками чужие жизни, сотни судеб.

И лишь веселый розовощекий мальчишка в дорогом бархатном костюмчике с крохотными хвостиками-фалдами бегал среди трупов, радостно хохоча. Наверное, он играл в настоящего рыцаря, потрясая направо и налево деревянным мечом, представляя, что это он всех победил. Лицо его было измазано в разноцветной жиже, которую он собирал ладонями с пола. Это была кровь всех погибших здесь навьих.

Испачканные белые колготы под плюшевыми практически шортиками, потонувшие в грязи маленькие ботиночки… Все это не вязалось с Кащеем, жадно пьющим с ладоней живительный для этих тварей нектар.

— Упыри… — неверяще проговорил Чернобог, стоя на пороге залы, из которой в коридор изливались потоки навьей крови, в которой все-таки преобладали красно-бурые оттенки.

Мой разум, помещенный в голову бога, буквально разрывался на части. Нагрузка, которую выносила тысячелетняя психика Чернобога, мой мозг вынести не смог. Меня начало потряхивать от перегруза, еще когда я путешествовала между телами, ощущая страх каждого, а сейчас меня будто бетонной плитой приложило, даже моему эфимерному телу стало тяжело дышать.

И вот очередной щелчок, очередной кадр, очередное сознание.

Тогда я впервые очутилась в сознании Кащея, стала смотреть на мир его глазами. Он стоял посреди все тех же тел, но был уверен, что они просто спят, потому что устали танцевать. Маленькому царевичу совсем было невдомек, что сон для всех навьих вокруг стал вечным.

Но все же интуитивный, животный страх сковал и его душу. Крохотную, я бы даже сказала, по-настоящему детскую, девственно чистую по меркам существ, что населяли мир мертвых.

Малыш совсем не испугался злых отцовских глаз и ран на телах прислуги, но его сердечко затрепетало, когда, как в замедленной съемке, его мать, любимая и самая красивая женщина полетела вниз головой с высокого балкона. Оборки на пышном черно-красном платье громко шуршали в оглушающей тишине мертвой залы. Но сердце царицы билось, и что удивительно, делало оно это неторопливо, так если бы она отдыхала в своей комнате в окружении десятка служанок, которые предугадывали каждое желание хозяйки и госпожи.

Она падала в объятья погибели, но совсем не боялась исхода, потому что знала, что она – Царица! Правительница самой Смерти…

Кащей не мог пошевелиться, глядя на то, как Морана недвижно лежит на полу в каких-то шагах от него. Он ведь был еще совсем маленький, еще очень мало знал, не умел помогать. Если быть точным, никогда не помогал, только добивал, но сейчас делать этого было нельзя.

— “Мама должна жить!” — билась в детской черепушке отчаянная мысль.

Но в это время из головы Мораны текла кровь – теплая вкусная кровь.

— “Но ведь добивать маму нельзя?” — продолжал сомневаться царевич, в его голове все смешалось.

Малыш перевел взгляд на Чернобога, он мрачной тенью нависал над над женой. Лицо его было жестким, каменным.

Мама всегда говорила, что отец – настоящий бог, такой же как она. Но намного хуже, потому что он слабый и мягкий, с добрым сердцем. Кащей в тайне хотел быть как отец, ему он не казался плохим, наоборот, он учил его ездить на своем коне, брал на охоту и учил его интересным вещам. Но мать иногда не давала ему утолить жажду и говорила, что “добренькие” правители не пьют кровь.

Кащей не знал, что делать.

А меня этот поток детских, несформированных мыслей ошарашил. Мое и без того чуть воспаленное сознание помутилось, поплыло кругом. Стали вращаться перед глазами и тела, и зала, и Морана, лежащая на полу, и медленно возводящий над ней руки Чернобог.

А после все в раз остановилось, Кащей моргнул раз-другой. И завалился на бок, закрывая глаза. Он не выдержал той дилеммы, которая встала перед совсем еще не окрепшей психикой.

И он не видел того, что было дальше.

Это очень хорошо, потому что, к сожалению, я видела.

Но уже опять глазами Чернобога.

Самозванную богиню Смерти, которая годами пряталась по подвалам, руша мирное существование навьих ради своего голода, он поймал на горячем, в момент пира.

И теперь он снова испытал это опасное для практически бессмертного создания чувство – страх. Нормальных человеческих размеров мужчина на глазах стал возвышатся над преклоненной женой, становясь больше в нексколько раз. На лицо его налипла маска, за которой Моране было не понятно, какие он испытывает чувства, а я все видела: ненависть, брезгливость, опустошение. Все и сразу.

Да, скорее всего насчитывающий многовековую жизнь правитель Нави запутался. Перед ним была его любовь. Единственная и неповторимая красавица Морана. Несмотря на тяжелые роды и младенчество их сына, она была прекрасна, как луна. Бледное лицо, высокие скулы, огромные черные глаза… Все это было в душе правителя Нави.

Но в то же время перед ним была тварь. Убийца. Низменная нежить, которых на границе он рубил направо и налево, не считая голов. Упыриха, которая пробралась во власть, чтобы пить кровь, мучать и наслаждаться чужими страданиями.

Знал ли он, что она стала такой? Должен был. Его предупреждали? Очень вероятно. Получается, это и его, Чернобога, вина тоже?

По лицу Мораны было тяжело понять, о чем она думает. Но она не могла не знать, что была любима. Знала она и то, что предала эти чувства в погоне за кровью. Власть, попавшая в ее руки, стала отличным инструментом для получения желаемого, но она, Морана, знала и то, что не получиться вечно скрываться, рано или поздно апогей ее зависимости должен был наступить. Вскрыть все пороки.

Она внезапно рассмеялась. Сначала тихо, уперев руки в скользкие от влаги камни, сгорбилась. Поскользнулась. Смех стал громче. Истеричнее, злее. Так смеются люди перед казнью, потому что не справляется психика. Так случилось и с Мораной.

И, что самое страшное, со мной.

Я смеялась вместе с покатывающейся по крови царицей, смеялась глядя на нее. Я пережила вместе с ней ее жизнь, я знала каждое ее желание, каждый шаг и каждый план, что зрел в этой красивой больной голове. Мне казалось даже, что сначала я придумывала что-то, а потом она реализовывал очередную гнусность.

И я знала ее судьбу наперед.

И когда огромный Чернобог схватил Морану за горло путами силы и поднял над полом, я видела, как она хваталась руками за нити, которые были как мои, только крепче, темнее. Она, хрипя, огляделась.

Ни дать ни взять – Шишига в шатре. Образ маленькой юркой нечисти тоже проносился в воспоминаниях монарших особ. Она и впрямь была полезной, стоило перезаключить с ней договор, но уже исключительно на моих условиях, раз уж ее коварный план оборвал глупый Васька.

Кащей же, забытый и совсем не заметный, лежал посреди таких же невзрачных тел, именно на него пристально воззрилась царица.

— Будь ты проклят! — насильно отвернулась от сына Морана и попыталась плюнуть в мужа, но не смогла. В стороны брызнула красноватая пыль, которая текла теперь по ее венам, скапливалась во внутренностях, сочилась из пор. Она стала ею, этой ссохшейся кровью.

Обмякла в крепкой хватке. Чернобог на несколько томительных минут замер на месте. В голове его роились мысли, одна мрачнее другой, они наслаивались, погребая несуществующую меня под своим бесконечным ворохом, да так, что эти мысли стали просачиваться и в меня, заползали через уши и рот, которых я не чувствовала, проникали внутрь прямо через кожу, отравляя меня, глуша во мне последние остатки здравого рассудка.

Оставляя меня блуждать по переулкам страхов правителя.

Молодой еще отец, неся на руках тихо плачущего сына, вышел из залы, в которой в очистительном огне полыхали трупы его верных друзей, соратников и подчиненных, которых он приютил у себя, дал кров, работу и еду, но по недогляду отнял последнее – подобие жизни.

И сейчас он быстро и уверенно шел в ритуальный зал. Сквозь удушающий поток сознания я старалась цепляться за чистые островки его разума.

Искренность. Доброта. Справедливость… Все это тонуло в серости отчаяния, в алом потоке ярости, горело в фиолетовых сполохах ярости. И, конечно, терялось в бескрайней черной пучине скорби и горя.

Все было в нем до этого страшного дня.

Его предали, разрушили его жизнь, его годами выстраиваемую идилию. Он мечтал о мире, где страдающие души будут находить упокоение, а создал клетку, в которую впустил дикую волчицу.

И все это была его вина. Он собственными руками разрушил себя.

Я металась внутри сознания, пытаясь ухватиться хотя бы за одну из пролетающих мимо мыслей. Поймать за хвост буквально, невидимыми, но вполне настоящими руками, но они все были скользкие, влажные стремительные. Выплыть из этого бесконечного потока, выжить, сохранить хотя бы подобие той себя, которая стояла перед закрытой дверью, которая переподчиняла себе жутких скелетов, которая с радостью отмывала чещущегося кота, которая…

Много чего еще.

Никогда не забуду эти несколько дней в теплой и уютной Избе Ядвиги, которая поила меня травяными взварами и учила отличать сон-траву, которая помогает в борьбе с нечистой силой, и пупавку, в чьих силах было показывать будущее. Намеренно не буду забывать, не пущу чуждые воспоминания дальше, вглубь себя, не позволю перекроить мое сознание на мрачный мертвый лад!

А Чернобог все шел, петляя по извилистым коридорам. Холодные они пахли дымом.

Он вспоминал, как впервые встретил Морану. Тогда его сострадание помогло ей выжить, сохранить разум, он вложил в нее столько себя, чтоб она выздоровела, но совсем не понимал, что вместе с ожогами он вытравливает из ее головы, хоть и ненадолго, лютого зверя. Как же Ядвига проглядела? Она же уже древняя старуха, столько столетий хранительница врат, а вот ведь как…

Он верил, что вместе с Мораной они смогут построить мир, где даже самые тёмные души найдут покой. Он чувствовал, что это их общая мечта. Но жажда власти и крови постепенно разъедала душу царицы, превращая в то, что он вынужден был уничтожить.

И все же сейчас, когда в его душе был только холод, он как самое дорогое сокровище нес в огромных руках жену и сына. Маленький Кащей хлопал длинными ресницами, мокрыми от слез, но сжавшись в комок молчал, иногда только со страхом кидая взгляды на бессознательную мать.

— Я должен был заметить… должен был понять раньше, — вслух корил себя Чернобог.

Кащей же чувствовал пустоту, которая заполняла пространство вокруг. Чернобог знал, что сыну предстоит тяжёлый путь. Ему придётся жить с грузом утраты, с памятью о матери, ставшей чудовищем.

В ритуальном зале правитель Нави остановился.

Перед ним мерцал древний алтарь, способный запечатать любую тёмную силу. Чернобог понимал, что это единственный способ предотвратить новые жертвы. Он положил Кащея и Морану на холодный камень и, собрав волю в кулак, начал ритуал.

А я… я всё ещё была там, внутри его сознания, ощущая каждую каплю боли, каждую искру решимости, каждую ноту страха. И когда первые слова заклинания сорвались с губ Чернобога, мир вокруг дрогнул, словно сама реальность содрогнулась от тяжести принятого им решения.

Чернобог встал перед алтарем. Его пальцы дрогнули, прежде чем коснуться резных символов, выгравированных на чёрном камне. Это был древний тяжелый обряд. Он ставил замки не только на желания навьих, но и на их воспоминания, души. Малыш не должен был помнить сегодняшнего дня, и все воспоминания о зверствах матери тоже должны были стереться из памяти.

— Это единственный выход, — повторял между делом Чернобог, раскладывая вокруг сжавшегося Кащея камни, светящиеся изнутри силой. — Глупый мальчишка, спи! — рявкнул Чернобог, не в силах выдержать напуганный взгляд сына, и провел над головой сына рукой, осыпая его дурманной пыльцой.

А потом он продолжил произносить слова на языке, забытом даже в Нави. С каждым слогом воздух густел, наполняясь тяжёлым, металлическим привкусом. Алтарь засветился тусклым сине-черным светом, и из его трещин потекли тонкие струйки темного дыма, словно сама земля вдыхала заклинание.

Как искусный врач-хирург Чернобог залез внутрь души Кащея, шаря по лабиринтам сознания. Он боялся до позорной дрожи в коленях и руках. Каждый шаг по этим темным коридорам становился для него мукой.

Маленький сын оказался свидетелем многих казней, которых проводила его мать, но еще был очень глуп, чтоб понять, что он видел. Для него это была жестокая игра, к которой он привык, находясь годами бок о бок с сумасшедшей матерью.

И сейчас, лежа рядом, они были так безмятежны, как в прежние дни. Спокойные лица, безвольные руки, и тела, в которых совсем не было прежней зверинной опасности.

Душу Мораны уже было не спасти. В ней все прогнило напрочь, но вот тело ее могло послужить отличной жертвой…

— Как пришла, так и уходи, — сказал Чернобог, перед тем как наложить ладони на обнаженную грудь жены. Та забилась в конвульсиях, она еще была жива, но не надолго. Она в последний раз открыла глаза, шепнула что-то высохшими потрескавшимися губами, которые Чернобог так часто целовал. Кашлянула, испуская последнее облачко красноватой пыли, и обмякла. Как только сила перестала курсировать по трухлявым от выпитой крови внутренностям, тело царицы опало на камень алтаря кучкой праха.

Кащей, все еще лежавший на холодном камне, зашевелился. Он не понимал, что происходит, но чувствовал: что‑то необратимо изменилось.

Чернобог в тоже время прекрасно осознавал, что такие изменения не проходят бесследно. Не просто так внутренний мир его сына был мрачным, похожим на подвальные коридоры замка. По углам которого свисали бороды лишайников. Чернобог знал, что росли они только в пыточных на самых низких этажах замка.

— Нет! — вдруг вскрикнул Кащей, вскакивая. Его маленькие руки вцепились в край алтаря. — Не трогай маму!

Чернобог замер. Его лицо исказилось – не гневом, а болью. Он видел, как сын смотрит на него. Не как на отца, а как на чужака, как на того, кто отнял у него самое дорогое.

— Ты не понимаешь, — тихо произнёс Чернобог. — Она уже не была той. Она убивала ради забавы.

Но Кащей не слышал.

Ритуал тем временем набирал силу. Дым сгущался, образуя вихрь вокруг алтаря. Чернобог знал: если прервать обряд сейчас, последствия будут катастрофическими. Он должен был довести дело до конца. Даже ценой разрыва тонкой связи с сыном.

— Прости, — прошептал он, касаясь лба Кащея. — Когда‑нибудь ты все узнаешь сам и поймёшь меня.

И в тот же миг вихрь сомкнулся. Фиолетовый свет вспыхнул ослепительно ярко, а затем погас. Алтарь принял жертву.

Кащей закричал. Не от боли, но от ярости. Он бросился на отца, молотя кулачками, крича что‑то бессвязное.

— Где мама?! Куда ты ее дел?! — смогла разобрать некоторые слова Кащея и я.

Чернобог не сопротивлялся. Он просто стоял, позволяя сыну выплеснуть гнев, зная, что впереди их ждет долгий путь, на котором Кащею придется узнать правду о матери, о себе и о том, какую цену приходится платить за власть и любовь.

Сын все еще помнил о Моране, но только хорошее. Ритуал сработал как надо, Кащей никогда не смог бы получить возможность узнать мать такой… Жестокой упырихой, топящей в крови свой безграничный голод. Но и сам не станет убивать ради голода.

— Надеюсь, ты не найдешь других способов причинить всем вокруг боль, — сказал Чернобог, неспешно возвращаясь со спящим сыном на руках. Кащей после ритуала был очень слаб, поэтому его приступа ярости хватило ненадолго.

Я моргнула и тут же оказалась в бескрайней, практически космической черноте, в которой не было места и проблеску света.

Я уже было решила, что “фильм”, который оставил у меня неизгладимое впечатление уже окончен, но рано обрадовалась. Знакомый щелчок огласил гулкую округу, и меня стало затягивать в очередное воспоминание, в очередной страх кого-то.

Но внезапно все прекратилось.

— Ой, не для энтого я тебя, горемычную, из потока выбивала-то, ты же, не ровен час, с ума сойдешь, — передо мной появилась Ядвига. Самая настоящая, не из воспоминаний, а такая какая есть… — Чаго зенки вылупила? Не ждала спасения-то? — ухмыльнулась старушка, цыкнув зубом. — А эти оглошенные когда без тебя домой воротались, я их сначала веткой по хребтине отходила, а опосля сразу села рыскать за тобой.

Я, выпучив глаза, смотрела на Ядвигу. Казалось, не видела ее целую вечность. И действиетльно, воспоминаний, которые кольцо напихало в мою голову хватило бы на пару тысячелетий.

Я сделала шаг вперед, несмотря на то, что вокруг была пустота, совершить этот поступок оказалось очень просто. Повторила успех и быстро обняла Ягу.

— Не знаю, что вы сделали, но большое спасибо, что вытащили меня! — искренне призналась я. На глаза навернулись слезы, которые я, кажется, копила в себе всю ту вечность, что бродила по чужим сознаниям.

— Вытащить-то вытащила… — внезапно задумчиво проговорила старуха, а после вздохнула и продолжила, — но тебя обратно могет засосать, да так, что никогда из чуждый воспоминаний не выкарабкаешься.

— Как так? Разве это не конечная? — я огляделась.

— Да нет, милая, только пространство, в котором кольцо тебе воспоминания чинить удумало. Проклятые же вещицы они такие, своенравные, с выдумкой.

— А как вы меня вы меня нашли вообще?

— Не просто, Дарьяш, не просто. Пришлось все, что было использовать. Домовой подсобил, чем смог. Телепатию свою на твой теле…фнан отправил. Нашел тебя, что ты в замке Чернобоговом. А там… Либо Кащейка измывается, ирод. Либо царю на глаза упала наша ягодка-краса. Дочь-то в тебе он признал, но чаял лишь, чтоб не вернулась из забытья. Уже почитай почти седмицу тебя сыскать не могли, Купала на носу.

— Седмицу? Это я столько дней по воспоминаниям брожу?

— А як ты думала? Это же дело не простое, ой, не легкое. Ты ж цельные жизни проживала. Ты моя хорошая, — завидев, что в очередной раз слезы подступают, Яга крепче меня обняла, медленно опускаясь на пол. — Там пакости еще на несколько столетий, Дарьяш, не смогешь ты снести. Давай, тута переждем, пересидим вместе, а я тебе сказку расскажу, добрую, да ласковую, да с хорошим концом. Поучительную да пользительную...

Зимняя сказка (а может, быль?)

Ядвига сидела за столом, устало над ним сгорбившись. Местами в подпалинах и трещинах он был прямым доказательством, что все, произошедшее недавно, было правдой. И старая, еще материнская Изба сгинула в колдовском огне, домового Петрушу разорвали на части гончие псы обезумевшего от горя Чернобога. Федька, большой столетний кот, главный помощник в ведовстве, пал под натиском неведомой черной жути, а потом вороны выклевали ему глаза.

Яга встала и посмотрела в окно. Изломанный, чуть не до головешек сгоревший лес, словно одеялом, прикрыт был снегом. С неба падало еще, поднимался ветер. Ничего, все еще вернется на круги своя и восстановиться привычный расклад дел. А пока все вокруг дремало, набираясь сил.

Там, наверху, беспечные жители Яви готовились справлять новый год и рождество. А здесь, в мире мертвых, о новых рождениях говорили не часто, все больше как-то о смерти. Яга совсем закручинилась от этих дум.

Старушка, кряхтя, спустилась в подпол, проверить вверенного под опеку маленького домового. Тот еще ни разу не просыпался, угнездившись в едва проросших из земли кристаллах силы. Они питали друг друга, Мироша отдавал камням воспоминания из жизни, взамен получал силу. Огромную. Практически безраздельную.

Колени старушки ныли на погоду, но привычных мазей сделать было не из чего, заготовленные с лета травы пропали вместе с Избой. Как прогорели угли в печи, Яга хотела ложиться, принялась было за лучинку, но в окно постучали. Тихий звук привлек ее внимание. Но в разыгравшейся метели никого не было видно. Тогда старушка поспешила по сеням к крыльцу.

На пороге лежал котенок. Маленький черный комок дрожал всем телом, шерсть стояла во все стороны, малыш тихонько жалобно пищал. Старушка спохватилась.

— Ой ты, че эт я? Иди ко мне, малый. Весь иззяб, болезный. А мне и кормить-то тя нечем, небось… Откель взялся-то?

Ответа не последовало, не стоило удивляться, не все же коты колдовские, как был Федька.

— Батюшки, всей-таки чудесный, — проговорила, чуть улыбнувшись, Яга, когда котенок, отогревшись в теплом нутре Избы, открыл большие янтарные глаза, в которых плясали мириады синих волшебных искорок.

— Чу-дес-ный, — задумчиво повторил котенок, а после опять зажмурился, принявшись посасывать лапку.

— За какие такие заслуги мне энтот непутевый достался? — ворчливо вопрошала Ядвига тишину. Котенок чуть пообвыкся, и отоспавшись, принялся ночью гонять по новой Избе мышей. А потом они толпой гоняли его. Оказалось, насколько Васька был озорной, настолько и трусливый. Пробежит по лавке да сбросит с краю крынку простокваши, и только пятки сверкают. Хоронится под печь.

До самого утра не было бабушке покоя, но в душе ее становилось теплее, да отступали страхи, преследовавшие Ядвигу Ягинишну уже много дней.

Только под утро котенок, умаявшись от безудержного ногодрыгства, прилег на печи рядом с Ягой. Она погладила его по черной шерстке и завела тихий чарующий напев. Сказывала в нем про горы, леса и моря, что в Нави таят бесчисленную нечисть. Где-то добрую, бесхитростную, всецело подчиненную одному только хозяину, а где-то и опасную, жестокую и кровожадную.

Котенок задремал, щуря янтарные глаза и прижавшись к большому, мягкому новому другу. Ее голос успокаивал, усыплял, да так, что маленькому, нареченному Василием, казалось, что он окутан мамкиным теплом.

Как вдруг все изменилось. Знакомый коварный холод ворвался в крошечную душу, маленькими иголками искалывая все тело изнутри. Василий вскочил на лапки и, выгнувшись дугой, зашипел от страха и боли. Ядвига подскочила в узком надпечном лазе, но сделать ничего не успела, котенок истаял в всполохе синего колдовского пламени, оставляя вместо себя корявую записку, будто написанную ребенком.

Буквы и без того кривые, скакали перед глазами старушки, а в темноте зимнего утра ничего нельзя было разобрать. С отчетливым костяным стуком Баба Яга скатилась с печи и одним метким словом-плевком зажгла почти истлевшую за время бессонной ночи лучину.

— “Сие похищение”, — прочитала она, — “Мороз лютый уж выступил на лов младенческих душ, в дар же тебе, старуха, оставил три дни. Обретешь пещеру Студенца лютого, устережешь кота чародейского.”

Ядвига поняла, что спасти Василия шансов у нее неожиданно стало очень мало. Зима – время года, когда Мороз становиться необычайно силен, он безраздельно властвует над природой и даже сам Чернобог, на что царь Навий, с ним в спор не вступает. Может, за предка даже держит? Ведь Стужа она как? Почитай, раньше Смерти появилась.

Вдруг старушка замерла.

— Чую здесь подвох, — практически жалобно сказала Ядвига, потрясая запиской. — Ай, назвался груздем, так полезай в кузовок, — махнула рукой Яга и поспешила собирать котомку в путь.

Уже через пару лучин Ядвига выходила из сильно заснеженной землянки Лешего. В душе ее крепла тревога, очень странные обстоятельства открывались, но складываться в одну картину происходящего пока не спешили.

Только что старушка говорила с волшебной летописью лесного хозяина, и она в привычной ей визгливой манере, используя, на взгляд молчаливой Яги, слишком много словесной шелухи, поведала следующее:

— Шо я вам скажу, уважаемая Ядвига Ягинишна, таки наш Леший раньше умел людям лапшу на уши вешать! Кого только не дурил, шо он только не выдумывал, вот у меня тут записано… — летопись зашуршала самописными пожелтевшими листами.

— Оставь лишнее, ибо спешу, ответь на вопрос, — перебила ее Яга, распахивая полы зипуна. В землянке Лешего было жарко от больного, тяжелого дыхания гиганта, впавшего в спячку. Старушка с той самой бойни за леса Зеленодола не оставляла друга, приходила и заговаривала раны в надежде, что Леший придет в себя к весне. — И в кого ты только нравом такова уродилася... говорливая, — привычно проворчала Баба Яга.

— Шо, сразу к делу? Я не в курсе, где хата у Деда Мороза, этого шо морозит до костей. Леший, он шо? Зимними тропами по своим делам особо не бегает, стремается тоже. Но даже если хозяин в курсе, мне не докладывал, шоб вы знали. Ой, ша! Шо я вам скажу? Не перебивайте, таки да, это таки важно! Я ж вам говорила, шо раньше Леший дурил всем мозги, а щас почти некого... Я по своим связям слыхала, шо покойники к нам больше не доходят, а где ж они тогда оседают? Шо, таки совсем перестали помирать в этой Яви? Дойдите до Баюна, эта шмыга всех наших фраеров наперечет знает, может, шо и подскажет.

Яга шла по тропе вперед. Кот Баюн, конечно, много чего мог рассказать. Разговоры у него тоже убийственные. Но Ядвига была его давней подругой, может, и поможет чем, не станет ерничать.

Здесь, в мире Нави, от естественных причин кончины очень редки. Но душа всяко стареет от дум разных, да от мудростей выученных. Вот и Кот Баюн был предельно стар, поэтому подслеповато щурился, да еще оглох вдобавок после битвы на одно ухо.

Ядвига беспокоилась, что не узнает он старую подругу, которую нянчил с самого детства. Он и тогда уже, признаться, был сильно не молод.

Ядвиге надо было срочно придумать аргумент, который остановит на некоторое время старого боевого кота, и даст ей возможность представиться как следует. Решение пришло быстро.

В Нави все-таки можно было умереть, и не только в бою, но и по бесчестному навету. Так погибла Светава, живая колдунья в мире мертвых, попавшая сюда совсем не по своей воле. И душа ее распалась на осколки, которые разбросало по миру.

Один из таких осколков Ядвига всегда носила с собой в память об утраченной подруге. И сейчас его особая сила подходила ей как ничто другое.

Светава была светлой колдуньей с чистой душой! Осколок, хоть и хранил лишь часть памяти о ней, все равно источал нестерпимое для жителей Нави сияние. К тому же Кот Баюн боялся огня, и даже со слепу не стал бы кидаться на Ягу.

Старушка свернула с тропы и подобралась к одинокой ели на опушке. Отломила высохшую ветку и прочитала заговор, чтоб отвести от ее следов маленьких лесавок, которые следили за лесом в отсутствие большого брата. Вездесущие твари могли замучить на месте праздными разговорами, или даже навредить тому, кто умышленно вредил лесу.

Баба Яга отошла от места преступления и присела на снег, выуживая из котомки сгусток света, нестерпимо яркий даже для привычной к нему Ядвиги. Она жмурилась, смотря как на ладони переливается радужными разводами на белом маленький цветок.

Жаль под рукой не было дополнительных пробуждающих трав, откель взять-то? Поэтому конструкцию в виде факела пришлось дополнительно закреплять заговорами. Как вдруг мир потемнел, нет цветок светил все так же ярко, просто стало темно вокруг.

Лесавки явились по ее душу раньше, чем она успела далеко уйти. Из-за болезни Лешего эти малыши совсем сходили с ума и вели себя, как заблагорассудится.

— Ламантина украли, — заявил один из бесчисленного множества юрких близнецов, поверх зеленого мха покрытый снегом.

— Украли ламантина, — повторил второй более писклявый.

— Мы видели украли ламантина!

— Да-да, украли!

— Кто украл? — не стала слушать повторения Ядвига, этот словесный поток мог длиться вечность, но вопросы хотя бы меняли его направление. Бабе Яге совсем не хотелось применять к малышам лучшее средство от нечисти, ведь они все были ей как внуки.

— Инопришеленцы!

— Инопланетянцы!

— Марсиноходцы!

— Космопереплызды!

— Чаго?

— Прилетели на тарелке и украли ламантина.

— Каку таку ламантину?

— Украли-украли!

— И ты украла!

— Лес не простит…

Тут-то старушка не выдержала. Таким многоэтажным матом покрыла каждого инопришеленца, докопавшегося до нее в родном лесу, что те сразу осунулись.

— А чего сразу не сказали, что для дела надоть?

— Мы б кому другому про ламантина рассказали…

— Да-да, а то все думают, что их не существует…

— Сгиньте, окаянные, покель я вас палкой по хребту не проучила! Морочите мне голову, байки про какую-то ламантину рассказываете…

Старушка подхватила покрепче факел и двинулась по дороге дальше.

Ее импровизированный артефакт ярко светил во все стороны.

Тени все чаще стали мелькать на грани видимости, по сторонам обходя неспешно бредущую старушку. Жили они в изнанке миров, но перемещались во все реальности достаточно просто. Сложность возникала только в самом бытие, потому что их способности их и сама изнанка тянули непомерное количество магической силы. Поэтому они подбирались все ближе, хотя Ядвига знала – днем точно напасть поостерегутся, силенок не хватит совладать с Бабой Ягой даже в ее нынешнем незавидном положении.

Была б помоложе, да поудалее, может, и нагнала бы на каждого преследователя по мороку, чтоб гонял их по лесу, но сейчас не стоило транжирить силы на развлечения. Где-то там, в берлоге Мороза-Трескуна, замерзал ее маленький Васька.

— Не хватает черепушки, — ворчала про себя Ядвига. Сама была виновата. И тени слетались со всей Нави тоже из-за ее, старухи, решения. — Эх, и палка хлипковата, даже не огреешь никого лишний раз, шоб не развалилася. Тьфу-ты, шоб этим лесавкам-прощелыгам пусто было, балаболки.

Вот так, коротая дорогу привычным старушечьим ворчание на всех и вся, Ядвига брела вперед, к владениям кота Баюна. Как вдруг мир едва заметно изменился, смазался, и без того невзрачный, по-настоящему зимний, стал еще более серым. Стихли звуки, тени замедлили свой бег, показывая всему миру антрацитовые бока.

На ветке напротив появились два угольных ворона, посланника Чернобога. Яга с прищуром поглядела них и сплюнула.

— По чью душу явилися, ироды окаянныя? Опять пакостить будете? Почем моего Федьку так изуродовали? Признавайтеся? — Ядвига стояла перед воронами и боялась пошевелиться. Огромные птицы могли убить и ее, даже не сильно напрягшись.

— Много…

— Знал… — на разные голоса по-очереди произнесли вороны.

— Мы…

— Спасли…

— Ее… — продолжили птицы.

На все таком же непонятном, стального цвета снегу появилась детская берестяная люлька. В ней лежал спящий младенец, дочь Светавы. Лицо ее было практически серебряным. Малышка тихо плакала, на щеках застывали слезинки. Мороз ощутимо крепчал.

— Куда эт вы меня уволокли?! — закричала Яга, падая на колени перед люлькой.

— Ты сама к нам пришла, — сказал левый ворон.

— Ты сама призвала в мир силу Светавы, — проговорил второй, кивая большой головой на факел, свет исходящий от которого тоже потускнел в этой изнанке мира. Она высасывала всю магию, как бездонная яма.

— Мы не можем…

— Оставить ребенка здесь…

— Чернобог велел передать…

— Ее людям…

Ядвига уже укачивала малышку на руках, и пыталась теплом дыхания согреть ее щеки, но ничего не выходило. Девочка не просыпалась, только все больше плакала.

— А как же она там одна?

— Мы…

— Позаботимся…

— Она…

— Не вернется…

— Прощайся…

— Знай, что где-то она жива.

— Сила ее матери всегда поможет ей найти верную дорогу.

Вороны вспорхнули с веток, закруживая мир вокруг в водоворот. В серую мешанину снега и деревьев. И улетели, оставляя безутешную Ягу тихо оплакивать судьбу маленькой девочки и ее мамы.

Дальше дорога стала опаснее. Мир Нави и изнанка смешивались, грань истончалась, иногда они сменяли друг друга с неимоверной быстротой. Ядвига начинала шаг в одном мире, а заканчивала его в другом.

Отличались они не сильно, но изнанка тянула силы, заставляла мерцать факел, мрачноватая картинка зимнего вечернего леса становилась серой и беззвучной в одно мгновение, а в следующее снова наполнялась гомоном птиц, шорохом скользящего по еловым лапам снега, скрипом под старушечьими тонкими уже валенками.

— Плюнуть бы на то, да поворотить вспять. Что мне Васька энтот? Мало ли котов чародейственных? На ярмарку в Котловку схожу, да поищу, а коли сыскать не удастся, к иным ведуньям пойду, где кошки не в пору окотилися, — пряча сморщенное лицо в простенький, совсем тонкий платок, причитала бабка.

Рядом бродил Мороз, страшивший ее.

Стужа крепчала, а пути к Баюну заметало, все сложнее становилось идти по ним. Одна только душа Светавы грела да бодрила старушку, которая готова была плакать от бессилия.

Как вдруг заприметила она выход из лесу, в очередной раз на грани миров оказываясь. Левым, пустым да безжизненным глазом Яга видела его молодым, статным, величавым, самым что нинаесть чародейственным котом. Пылающий колдовским огнем, он сидел на верстовом столбе, да в стороны глядел, высматривая новых жертв. А правый, что реальность видел, наблюдал кота в Нави, уставшим и больным, подбитым на одно ухо, почти слепым старцем.

Ядвига перехватила покрепче факел и, пробираясь сквозь мешанину из Нави и ее изнанки, добралась до края леса. Баюн сидел спиной и бестолково мотал клочковатой головой по сторонам.

— Как бы не всполошить его, а то со страху чаго токма не натворит, — едва слышно произнесла Яга и чуть прижала к себе кусок души Светавы, аккуратно, чтоб не сломать, прикрыла рукой, в конце концов это был ее главный аргумент.

Яга прикрыла левый глаз, кажущий неправду, пошла по широкой дуге, дабы обойти давно уже не особо бдительного Баюна. И не зря, заприметив движение, большая неуклюжая его фигура кинулась, не разбирая своих и врагов.

Яга зажмурилась и выставила перед собой факел. Кот с громким мявом отпрянул, зашипел. И тогда Яга закричала:

— Кот Баюн, батюшка, то я, Ядвига, родом Ягинишная, пришла челом бити. Не отринь, скажи, где пещера Мороза-Трескуна?

— Ягуша? Ты что лЕ? — перестал корчить злобу кот Баюн. — Убери огниво свое, дай личико погляжу, полюбуюся.

Яга с облегчением разломала свой артефакт и, наскоро разложив на снегу котомку, плотно упаковала его обратно в заговоренную тряпицу. Но положила в карман зипуна, чтоб и дальше согревал в пути. Изнанка перестала преследовать, затаилась до поры до времени.

— На кой же тебе, Ягуша, Трескун сдался-то? Он же лютай, глянь токма, как морозит, без хвоста остаться вся недолга. А у тебя, чай, нос отвалится, коль не в свои дела суесся, — Баюн чуть шепелявил.

— Спасти надобно миленка. Уж больно по сердцу пришелся, стервец. Ласковый да озорной шибко. Васькой окликаю. Заместо Федьки, стало быть, станется.

— Дело твое, — вздохнул по-человечески большой кот. — Фамильяр волшебный, чай, дело наживное. Другога бы нашла.

— Не надобен другой, коль этот в душу запал.

— Что ж с тобой поделаешь, Ягуша. Но запросто ты берлогу Трескуна не сыщешь. Головушку быстрее положишь.

— То беда невелика, отжила уж, дочку народила. Силу заберет, кудой денется, артачиться токма сильно.

— Не отговорить тебя, видать. Ну, слушай…

Яга брела по тропинке. Снег отступил, за ним пришла ясная ночь. Потрескивали ели вокруг, а мороз щипал за щеки. Ничего толкового Баюн не сказал. Только научил идти прямо, пока ноги идти не перестанут. Но чем дольше Яга думала, тем больше понимала эту затею.

— Ай, не помру, так посватаюсь, — залихватски улыбнулась старушка, приседая в сугроб. Осколок души Светавы достала и скрутилась как могла вокруг него для согрева.

— Нашла, видать, первую отгадку-то, — послышался издалека голос Баюна.

Тени стали сгущаться над засыпающей Ядвигой.

Тяжелая поступь огласила округу, от нее трясло землю, шатались тонкоствольные, израненные еще ели. Вот и Ядвига проснулась от окутывающего ее сна, смертельного для живых. Она с трудом разлепила заиндевевшие ресницы, сквозь морозную пелену проглядывался гигантских размеров силуэт, голос которого раскатился по округе.

— Красна девица?!

— Да, — кротко, едва слышно ответила Яга, пряча лицо от летящей в него ледяной крошки.

— И тепло тебе? — снова загрохотало вокруг.

— Тепло, Морозуш…

Ядвигу закружило в яростной метели, в снежной крупе стирались все очертания.

— Надоело! Все, видите ли, умнее меня себя считают! А вот попробуй-ка, старуха, дочь свою отыщи среди этих красавиц. Им уж явно не тепло…

Метель отступила так же внезапно, как налетела. Ядвига оглянулась вокруг и поняла, что вновь находиться в Изнанке. Серая, замороженная пещера открылась ее глазам. А на каждом углу стояли заледеневшие статуи девушек. Самые разные одежды на них были, самые разные позы они принимали, но не было лиц ни на одной.

Яга замерла. Кинулась к ближайшей фигурке, совсем уж на ее Мирку похожа она была, коснулась ее, но та развалилась.

— Попробуй еще раз, не сдюжишь, твоя сгорбленная статуя украсит мое обиталище.

Яга на мгновение задумалась, что ее дочери и вовсе нет в зале, но это бы значило, что Мороз решил просто от нее избавится. Старушка сжала обледеневшие ладони и стала метаться от статуи к статуе, в поисках таких знакомых оберегов, которые она плела малышке Мире перед каждым ее очередным путешествием. Но ни одна из дев не выдавала в себе хотя бы малейшее сходство с ее огненной, яркой дочуркой, которая вся была характером в отца, вот уж на что Ядвиге Ягинишне был позор.

Баба Яга замерла, обойдя половину красавиц. Мир под ее ногами пошатнулся. Она чувствовала, что вот-вот погибнет, ее время вышло, но пошатнулась и одна из ледяных фигур. Замерцал где-то в ее груди светлый, мягкий огонек. То была крошечная девочка с вихрастой шевелюрой, она стояла в самом в углу.

Малышка пряталась за юбкой большой женщины, в которой Яга со слезами узнала силуэт Светавы. Неужели она нашла ее, свою малышку, которая уже давно повзрослела, но осталась все такой же упрямой и смелой, как в детстве.

Яга коснулась Миры, падая на колени, обняла ее, все фигуры растаяли, а на месте ее дочери лежала записка с морозными узорами, на ней было выведено детской рукой: "Мама, я люблю тебя, возвращайся поскорее, я всегда буду тебя ждать"...

Кот Баюн достаточно неловко забрался обратно на верстовой столб, от которого в разные стороны вели пути-дороги, несущие злато, болезнь или пуще… смерть.

— Не отговорить тебя, видать. Ну, слушай. Вот тебе дорожка, — он одним движением хвоста поднял с полотна снега тропы, ниточками стал перебирать их в лапках. Отбрасывал одну за другой, те плавными линиями ложились на прежние места. И когда в лапах у Баюна осталась последняя, он протянул ниточку Ядвиге.

Баба Яга сделала шаг ближе, чуть утопая в сугробе, наметенном под столбом, и приняла нить.

— То тропа не близкая, никогда до конца сама не дойдешь, но Мороз сдюжит, подмогнет. И когда закончиться для тебя эта дорога, ты найдешь ее. Она будет первой, самой главной в твоей нежизни. Дойдешь до Трескуна, но с плеча не руби, внемли усердно сердцу своему ведовскому. Там ты встретишь вторых, их будет много, но выбирай самых главных. А после колдун Мороз выбор тебе явит, спросит, что нашла, ответишь неверно, Ваську вовек не узришь, и сама голову сложишь ни за что…

И сейчас Яга стояла пред великим старцем, чья мудрость и беспощадность были известны в веках. И он вопрошал:

— О чем поведаешь, старуха-привратница? Что вызнала ты из долгого пути?

Яга призадумалась. Хотелось ей ответить сразу, что главная в ее нежизни Смерть и она повстречалась ей на долгом пути. А в пещере нашла жизнь, маленькую замену для самой Ядвиги, того, кто станет на ее место и будет хранителем врат в Навь. Но ответы совсем ей не нравились.

— Так что же ты медлишь, Ядвига, коли все уже уразумела? — нетерпеливо проговорил старец, он был сед, а в пустых от вечной вьюги глазах читалась усталость.

— Встретила я себя на стезе той, бессмертную Бабу-Ягу, коя на многое способна, жить во всяких обстоятельствах гораздa. В твоей загадке семью свою узрела, любимых сердцу моему, роднейших, тех, кто меня завсегда ждет и верует. Миру и Светаву.

— А чаешь что от меня? — усмехнулся Мороз в бороду.

— Ваську возвернуть, кота чародейскаго, зело лаковый выпал, не могу без него.

— Диво ли великое? Да и Васька твой вовсе не у меня схоронен. Укрывает его у себя Кащей, Чернобогов сын. Значит, нашла ты ответ на третий вопрос. Там и кот твой. А теперь ступай с миром, дел у меня невпроворот.

Ядвига поняла, что зря она своей нежизнью рисковала, делала выбор, в пасть к Морозу суясь. Злодей похлеще существует…

Мир Изнанки больше не выпускал Ядвигу, как она не старалась шагнуть обратно в родную Навь. Серое, безжизненное пространство, погубившее само себя, впитывало ее, поглощало. А все из-за него…

— Паскудник, много я тебя жалела, сиротинушку, без матери. Дюже за тебя, выродка, Светава заступалася, а надо было тебя пороть! — ругалась в пустоту старушка. Она размахивала руками и плевалась. — Ну попадись мне токма, все опилки из головы бедовой повытряхиваю!

Баба Яга замерла, призадумалась. Ее морщинистое лицо осветила улыбка, не предвещавшая обруганному Кащею ничего хорошего.

— Границу бы, чай, надобно… — пожевала губы Ядвига, а потом встрепенулась. — Самое оно! Я меж мирами, самая что ни на есть грань для обряда станется. Да еще сегодня Ночь Новолетия, час кончины и нового нарождения Вселенной, блюстительницы миров! Так-так-так, чаша у меня сыщется, свечку обрядовую тоже в котомку кинула, а вот где бы сыскать воды чистой…

Яга огляделась и поняла, что она все еще пребывает в ледяной пещере Деда Мороза. Отломила пару сосулек, да как могла накрошила в вынутую из поклажи чащу. Бережно выудила из кармана пылающий белым осколок души Светавы и, когда лед растаял, поспешно спрятала обратно, чтоб не набежали всякие любопытные, коих в Изнанке было только больше.

Разложилась прям поверх котомки, стянула платок с редких седых волос, они, оказалось, были поддеты под ним узкой, похожей на стилет, заколкой. Яга чиркнула ею себя по ладони, блеснули в серости острые грани. И сжав сухонькую ладонь над чашей, принялась наговаривать заговоры на предметы, окропленные такой же невзрачной кровью.

Нескончаемый речитатив слов сливался в одну реку, нельзя было разобрать начала и конца, но Ядвига обращалась к роду, к матери, к дочери, к себе, к другим хранителям врат в Навь, к силам дня и ночи, лета и зимы, Смерти и Жизни, света и тьмы, просила всех о помощи, призывала каждого в свидетели своего поступка.

Витая черная свеча затрещала, зачадила вонючим дымом, неистово начиная плевать во все стороны искрами, призыв срывался, грань не только не выпускала, но и на вход сделала большое ограничение. Яга в очередной раз достала кусок души Светавы и стала вливать ее светлую силу в свой черный ритуал на крови, передавая ее напрямую адресату, чтоб протащить поганца сюда.

В метре над землей стали появляться мерцающие синим, зеленым, красным и белым завихрения, в пелене которых видна была большая птица. Еще один Ворон. Яга сначала испугалась, что не по плану пошел ее ритуал, но она все сделала верно…

Питаемая порталом Изнанка на глазах стала оживать, искрились в ярких сполохах волшбы ледяные нагромождения, свисающие сосульки пропускали сквозь себя свет, и его лучи метались по пещере Мороза. Тут и там мрачные серые Тени льнули к потокам силы, словно соскучившиеся по ласке коты.

Силуэт ворона в портале стал видоизменяться, крылья его вытягивались в человеческие руки, хвост расширялся к земле большим балахоном. Видать, сорвала Ядвига Кащея с какого-то дела, раз он даже птицей обернулся.

— И что ты этим хотела сказать? — шагнул Кащей из перехода. — Что доказывала?

— А тебя, шельма, старших почитать не учили? Здороваться надобно сперва, бесстыдник! — Ядвига сложила руки на груди.

Молодой юноша с длинными черными волосами скопировал позу.

— Здоровья, старуха. Чего добилась?

— Ты чего воду баламутишь?! — разъярилась вконец разозленная Баба Яга. Напустилась на Кащея чуть ли не с кулаками, только тот ловко уворачивался, не меняя скучающего выражения лица.

Ядвига чуть охолонула и, тяжело дыша, топнула ногой, по пещере прошла глубокая трещина, разделившая их по разные стороны. Из нее высунулись черные щупальца, они потянулись прямо к юноше, оплели его с ног до головы. И тогда он криво усмехнулся, вскинул ладони, впитывая оплетающие его путы.

— Ты еще не догадалась? Глупая старуха. Это я подкинул тебе кота, знал, что пойдешь спасать его, — Кащей махнул рукой, и в воздухе появился большой пузырь, покрытый морозными узорами, внутри него беспокойно спал Васька. Кащей, будто мешок, бросил пузырь со спящим котом Ядвиге под ноги. — Пришлось позаимствовать у Дядьки Морозко пару его трюков, чтоб обмануть тебя.

— На кой?

— Очень просто, ты нужна была мне здесь, в Изнанке, я планирую воскресить свою мать, а для этого мне нужно много душ. Ты станешь моим вечным аккумулятором, будешь подпитывать Изнанку, чтоб она без пошлин пускала меня.

— Почтенье оказывай, мерзавец! — опешила Яга. — Да я тебя, изверга, пестовала! А Светава-то сколько с тобой носилась?..

— О ней вообще не упоминай, я рад, что она мертва. И ты здесь за многие сотни лет тоже потеряешь человеческий облик. Прощай, надеюсь, никогда больше не встретимся.

Кащей обернулся вороном и влетел в завихрения портала. Яга хотела было броситься следом. Оказалось, благодаря добавлению светлой силы, портал получился достаточно мощным, еще и двусторонним. Кащей скрылся, завихрения схлопнулись за его спиной.

— А что у вас тут происходит? — послышался знакомый любопытный голос. Шишига ковырялась в вытянутом носу, стоя рядом с Ягой. — Я тут заглянула к вам на огонек, не прогоняйте.

— Як жеж ты тута очутилась, нечисть ты шаловливая? — удивилась старушка. В ее душе бушевало пламя ярости, но внезапное появление старой знакомой, которая не раз выручала из трудных ситуаций, отрезвило.

— А мы с Кащеем до Лукоморья летали, там дела у него срочные, разные нарисовались, попросил над златом вместо него чуть почахнуть, ну вы понимаете, там это… солнце поэзии, все такое. А я и прихватила пару золотых монет. Вот оттуда с ним и прикатилась, зайцем.

Яга посмотрела на шишигу, вечно несущую околесицу, и призадумалась. В это время неуемная нечисть подвалилась к ледяному пузырю с Васькой. Кокон оказался плотным, совсем не разбился от падения. Шишига потыкала его когтистым пальцем. Покосилась на Ядвигу, которая внимательно следила за ее действиями, и со вздохом выволокла из ниоткуда пару золотых да серебряных кругляшей.

— Умею я такое снимать, только пожертвовать придется, — шишига подкинула в ладони монеты. Яга напряглась, после битвы у нее совсем ничего не осталось за душой, даже деревенские ей подкидывали старые овощи да пару краюх хлеба натуральным обменом, взамен на услуги ведовские. — Не напрягайтесь, Бабулечка Ягулечка, я так, за обещание его спасу.

— И какое же? — обещания шишига брать умела, и исполняла их всегда только в свою пользу, но делать было нечего.

— Разрешите мне учить его уму-разуму, — шишига вновь постучала по кокону.

— Твоя взяла, — выдохнула было Ядвига, но запоздало спохватилась, что не уточнила, как нечисть будет воспитывать Ваську. Перед глазами прокатилась куча неприятностей, которые ей в будущем могло принести это обещание. Но нечисть свое одобрение получила, слегка засветилась зеленым, подтверждая договор магией.

Дальше пошла уже другая волшба, нечистая выкрикивала какие-то слова, которые модифицировались в странные закорючки в воздухе, вонзаясь в ледяной кокон. Шишига обложила его по кругу монетами и надрывно заорала. Яга аж уши закрыла ладонями. И когда она прекратила вопить, шар, державший в себе беспокойно спящего Ваську расплылся лужицей, растворяя драгоценные кругляши.

Мокрый котенок лежал в блестящей воде, отражаясь в ней. Он посасывал лапку и сквозь сон бормотал тот самый напев, которым Яга его давеча усыпляла:

— …И если слушать, не пугаясь,

Тот голос, что из тьмы зовёт,

То ты поймёшь: что в мире грань есть,

Где Навь и Явь — один полёт.

— Это что? — удивленно посмотрела на Ваську шишига, ловя и свое отражение в воде. — Он про Изнанку бормочет?

— Да, это так, — просияла Ядвига. — Пора бы восвояси нам отсель убраться!

Шишига обладала кучей незаменимых навыков, в том числе умела открывать пространственные карманы, в которых хранила наворованное у честных жителей смежных миров богатство. А еще практически беспрепятственно могла путешествовать меж миров, сказывалось, что она чистокровная нечисть, в мире мертвых рожденная.

Яга распахнула полы зипуна, бережно пристроила поближе к сердцу маленького пушистого друга, который наконец перестал дрожать, мирно заснув. Старушка, чуть согнувшись, вошла в открытый шишигой карман, внутри которого оказалась просторная светлая горница из которой вели многочисленные двери в кладовые.

— Присаживайтесь на диван, Бабулечка Ягулечка, а я вас мигом домчу до Зеленодола!

Ядвига не сразу поняла, что “диван” это большая мягкая скамья со спинкой, но приглашение приняла, устало присела. К стене напротив было приставлено большое черное нечто, определить его Яга не смогла, и поэтому просто какое-то время смотрела на свое смутное отражение.

Но в какой-то момент полотно вспыхнуло, Яга зажмурилась, прижимая кота по крепче. В игре света и тени, как на волшебном блюдечке с наливным яблочком, стала показываться картинка.

В подвале Избы просыпался от долгого сна маленький домовой, он не был похож на старого домового Петрушу, но был крошечным комочком шерсти, будто измазанным в саже. Митроша выпростал тонкие ручки и ножки и спрыгнул с ярко светящегося сердца дома.

Дома Ягу ждали.

А поганец Кащей?

Он еще свое получит сполна.

Глава 7

Я завороженно смотрела на Ядвигу, которая рассказывала мне сказку, которая явно была списана с ее, старушки, жизни. У меня было столько вопросов, но Яга, закончив, подняла сморщенную ладонь, останавливая меня.

— Я ведаю, чего ты жаждешь узнать. Но все же колечко не так много времени оставило нам. Ты не узришь воочию материну смертушку, я не позволю! Когда выберешься, берегись Чернобога. А уж если чаго воспрошают про Светаву – отмолчись, не вступай в диалогистику.

Я, округлив глаза, смотрела на исчезающую передо мной Ядвигу.

— Милая моя Дарьяша, постарайся как можно скорее выбраться из замка отцова. Люто он рассержен на Светавушку, а тебя… Не примет, ты ему здеся без надобности.

— А почему они все твердят, что я “пустышка”? — задала мучивший меня вопрос, когда Яга уже почти исчезла.

— Из-за души… — только и донеслось от старушки.

Пустота вокруг резко стала схлопываться, окружать меня, выдавливать из пространства. В прошлый раз, когда кольцо активировало свою черную натуру, такого не происходило, но и путешествовать по воспоминаниям во времени я тогда не могла. Все же это была не просто толика моей крови, а божественная Капля размером с руку!

И на грани передо мной появились они. Две женщины, одна в белом, вторая в черном. Они обе тянули ко мне руки, но лиц их я разглядеть не могла. Я понимала, что они жены Чернобога, которые по какой-то причине преследовали меня. Всегда были со мной. Вечность были мной…

Я замялась. Мне трудно было разобраться. Правильнее всего было протянуть руку матери. Женщине в светлом, но что-то меня останавливало. Принимать хоть что-то от Мораны в черном я не хотела. Чувствовался подвох.

Мать, которую я никогда не знала. Морана, которая для меня была никем, но чью историю я знала от рождения до запечатывания в алтаре. Что же было после?

С одной стороны я была благодарна Ядвиге за спасение остатков моего здравого рассудка, а с другой – она лишила меня самого важного… Знаний! Сама же почему-то не рассказывала о матери ничего, только повторяла, что они были близки, а сразу после моего рождения Светаву убили, рассеяв по Нави.

Почему? За что? Ответов не было. И сейчас ни одного из ответов я получить не могла, просто продолжала стоять и смотреть на протягивающих мне руки женщин.

Родная, но не знакомая. Чужая, но понятная.

Я не смогла сделать выбор сейчас. Я даже не могла представить, во что выльется мое решение, поэтому отступила. Натурально сделала шаг по сворачивающемуся пространству.

Чернильная пустошь поглотила меня.

Вспомнилась жуткая помощь Лешего, который, чтоб меня защитить от толпы бледноликов, также проглотил меня, пропуская сквозь внутренности. А после поплатился частью души, потому что попрал свои же правила и условности.

Все же в этом мире, где тело всего лишь оболочка, эфемерные прежде понятия о разуме, духе и сознании имели куда большую роль, чем нечто плотское.

Я открыла глаза и, будто выныривая из омута, хватанула воздуха, садясь на мягкой кровати.

Комната кружилась, сосредоточить взгляд хоть на чем-то было не возможно. Но явно настолько широких кроватей с шелковыми наощупь постельным и сетчатых балдахинов у меня никогда не было, а значит, я по-прежнему в той же мрачной сказке, в которую угодила уже…

И сколько я уже здесь? Без понятия, да это и не важно. Только вот, Яга в черном пространстве говорила, что “Купала на носу”, а это, судя по ее тревожному поведению, было что-то опасное.

Ладно, не опаснее безутешного сына, который зная о матери только хорошее, стремиться вернуть к жизни эту безумную упыриху, запихав ее душу в мое тело.

А разве это так просто?

— Не просто, — услышала вдруг я знакомый голос рядом.

Я еще плохо видела, но в мельтешении линий и черт я узнала ее.

— Шишига… Ты чудо как пронырлива, — проговорила я, злобно прищурившись, эта дрянь охомутала меня обещанием, да так, чтоб она могла за мной следить. А потом докладывать все это Кащею. Ладно хоть Васька своей глупостью меня спас. — Изыди, дрянь!

Шишига подернулась дымкой, я добавила еще пару ругательств, которые услышала от Яги за время, что она успела меня обучать. Образ твари, которая могла пролезть без мыла в любую… щель стал полупрозрачным.

— Стой-стой-стой, погоди, не гони! Я знаю, как тебе выбраться из замка!

Я проговорила еще несколько гадостей, которые раньше мне бы показались слишком вульгарными, но прожив несколько сотен жизней, я не чувствовала угрызений совести. Шишига исчезла.

Я и сама знала, как выбраться из замка, и без всяких подставных уток, которые будут докладывать каждый мой шаг Кащею. Меня уже было трудно запугать, отпечаток тысячелетий, прожитых благодаря кольцу, наложился на меня мрачной тенью.

— Отличный способ избавиться от приставучих навьих, — усмехнулась я, спуская ноги с высокой кровати. Голова еще кружилась, но это не стало бы для меня препятствием в любом случае.

Я огляделась. Босые ноги неприятно холодил камень пола, а, значит, самое время найти мои “скороходы”. Но кроссовки я не нашла и почему-то в груди сразу разгорелось яростное негодование. Не знающая сносу обувка была подарком лично мне от Избы! И имела ценность…

Я, как была, голоногая и в одной ночной рубахе, которой меня уже снабдили, когда я была в несознанке из-за суперспособности кольца, выскочила за дверь. И ка-а-а-ак заорала.

— Эй, уроды, верните, кроссовки!

Ну, честно, что за безобразие, это же для меня года прошли, а здесь всего-то седмица, а меня, между прочим, дочь Чернобога, царевну, уже разули буквально!

Я внутренним чутьем ощущала вокруг себя кучу навьих, которые почему-то прятались от меня по углам. Шныряли где-то в междустенках, прятались за колоннами и в проемах высоких окон.

— Так… я не поняла, это они Меня бояться? — замерла, прислушиваясь, внезапно обострившимся слухом, как по коридорам, бряцая железом, ко мне кто-то идет. Явно не с добрыми намерениями.

Я огляделась вокруг себя и с удивлением заметила исходящую от меня во все стороны примерно на полметра силу в виде бледно-голубого ореола. Отшатнулась, но сияние не исчезло, оно шарахнулось за мной, чуть трепыхая всполохами, как пламя.

— Это еще что за? — буркнула я, проводя рукой сквозь ореол. Никаких ощущений не последовало. И что? Я в темноте свечусь и меня видно, как лампочку? Или это только я вижу?

— Здравствуй, Дарьяна, — еще издали, перенося голос магией, негромко заговорил со мной брат, который шел в сопровождении пары скелетов.

Я прищурилась. Это были те самые, которых я переподчиняла в подвалах замка. Кащей вернул себе контроль, но я-то видела, что пульсирующее внутри костяных друзей ядро силы было моим, и при приближении скелеты, словно проводами, подключились ко мне, теряя слабую на самом-то деле связь с царевичем. Но тот и бровью не повел, либо не заметил, либо предпочел сделать вид, что не заметил.

Я мысленно отдала приказ, чтоб скелеты подчинялись воле Кащея, но мне не вредили ни в коем случае. Те послушались, смиренно продолжили брести за братом, тягая в костлявых руках тяжелые мечи, на их просвечивающей грудной клетке висели проржавевшие насквозь нагрудники, на тазу бренчали металлические латные юбки. Но, при всем при этом, скелеты не выглядели воинственно. Они будто устали, поэтому шли не спешно, то и дело отставая от Кащея.

Я, не став кричать через все разделяющее нас расстояние и не прибегая к магии, ждала. Руки сложила на груди, плечи развернула, подбородок задрала. Кащей, который в первую встречу пугал меня, казался всемогущим. Сейчас стал для меня всего лишь не выросшим ребенком Мораны. Глупым мальчишкой, которого лишили половины воспоминаний и самой звериной сути.

А вот у меня эта суть осталась, и я ее в себе открыла и абсолютно могла ее контролировать. Ни секунды жажда крови, появившаяся во мне в первый же день в Нави, не подавляла меня, не накрывала мой разум так, как происходило это с Мораной и маленьким Кащеем.

— Здравствуй, братец, — ответила я, когда он подошел почти вплотную.

— Я рад, что ты еще способна говорить. Но все же огорчен, на сегодня отец назначил траур по тебе.

— Вот оно что, — невесело усмехнулась я. Как и сказала Ядвига, Чернобог ожидал, что я сойду с ума в воспоминаниях, что рисовало мне кольцо, а значит, надо будет еще раз сказать старушке “спасибо” за то, что она вытащила меня. Хотя многого, из того, что узнала, я бы тоже предпочла не видеть. Но уже как есть.

С одной стороны я увидела нечто ужасное, с другой — информация самый полезный ресурс, который может уберечь меня от неверных решений. В то же время я благодарна Яге за спасение моего разума, но до зуда в одном месте хотелось узнать, что же случилось со Светавой. Ее историю, чтоб все стало понятным и завершенным.

Что же там такого осталось в той чернильной пустоте?

— А зачем ты явился, раз уж я считаюсь трупом в мире мертвых?

— Надо было проверить, — пожал плечами Кащей. — Ты мне еще нужна, и в целом, не имеет значения, умерла бы ты насовсем или сошла с ума. Любая бы сгодилась.

Я согласна покачала головой. Какая разница, покинул ли разум тело или просто повредился внутри него, в любом бы случае Морана бы поместилась.

— А почему ты не спрашиваешь, что я видела? — я наклонилась чуть ближе к брату, который вполне спокойно стоял, скопировав мою позу с руками на груди.

— Это не имеет значения, я тоже все знаю.

Я нахмурилась. В его понимании “все” – это то, что оставил ему отец, когда проводил обряд или он уже знал о пристрастиях матери правду, но все равно фанатично желала ее возрождения.

— Это все Чернобог…— проговорил юноша.

Хотя так называть его казалось странным, все же, хоть он и выглядел молодо, он прожил уже сотни лет. Как, впрочем, и я. Ужас, а сколько лет тогда Ядвиге, которая явно была старше Чернобога?.. А у нее еще мать была, и уходящие вдаль родственницы, передававшие силу. Даже Мирославе уже было под пару сотен лет, хотя здесь все были молоды очень долго, а судя по словам Яги, смерти от старости здесь были невозможны.

Но мне все же стало понятно: Кащей знал только то, что можно было. И я не стану его разубеждать. Мне он все равно не поверит и будет сильно сопротивляться, а доказательств у меня нет. Пока нет. Но и класть свое наметившееся существование на алтарь (и фигурально и буквально) его идеи я не собираюсь.

Значит, будем бороться.

К такому же решению пришел и братец, который махнул рукой скелетам, но те не сдвинулись с места. Он в недоумении на них обернулся, но уже ничего не успел сделать. Свободная от меча рука костяного навья поднялась и с хрустом впечаталась в холеное лицо царевича, полетели брызги крови и слюней.

Я не стала на это смотреть, мне не доставляли удовольствия чужие страдания, поэтому я развернулась, задирая подол ночной рубахи и помчалась прочь по коридору. Благо всю его планировку я уже знала от и до благодаря маленьким навьям, сложившим головы за безумную царицу.

Кащей все же справился с взбунтовавшимися подчиненными, я почувствовала как разорвались навсегда эти плотные канаты силы, которыми я подчинила скелетов. Внезапная боль пронзила мне грудь. Я споткнулась на ступеньке, но не успев схватиться ни за что, кубарем покатилась вниз.

Когда я одолела таким неприятным образом пару пролетов и с грохотом ударилась в стену, надо мной послышались торопливые шаги. Без возможности вдохнуть я с трудом встала и принялась скороговоркой выдавать заклинание. Я не знала его, но его знал кто-то из тех, чьи воспоминания я смогла поглотить, и эта информация пришлась мне как нельзя кстати.

Боль отступила, появилось ощущение полного онемения в теле, но я могла двигаться, бежать дальше. И я побежала, растянув над ступеньками пару нитей силы. Ничем не питаемые они, хоть и были прочными, но долго бы не продержались. А мне, долго и не надо, лишь бы успеть!

Даже окоченевшие уже ступни перестали меня беспокоить, все становилось нереальнее с каждым новым шагом.

Я выбежала на один из открытых переходов, от них мне рукой было подать до тайных дверцей и калиток, которыми пользовались местные работники, чтоб покидать замок, не опуская основной мост и не открывая большие ворота.

Но я не успела. Кащей хоть мог быть слабее меня в магии, но менее опытным его точно не назвать. Он настиг меня, припечатывая к месту заклинанием. Я не могла пошевелиться, но ореол силы, который никуда не девался, медленно принялся растворять окутавшие меня путы. Я же не могла даже обернуться.

Только голова моя была повернута в сторону бескрайнего горизонта. Вечерний ветер растрепал мои спутавшиеся волосы, он забирался под рубаху, обдувал бесчувственные до сих пор ноги. Кащей шел ко мне неторопливо, он явно не знал, что я могу освободиться, но мне все равно не хватало времени. Нити силы слабели, но не так быстро, как мне бы хотелось.

— Да, сестрица, доставила ты мне неприятностей, ладно хоть вовремя твою “растяжку” заприметил, иначе бы, как ты, ступеньки боками пересчитал.

Я мысленно цыкнула, не получалось уйти от царевича в его же доме.

— Ты почти сбежала от меня, — холодно за моей спиной усмехнулся Кащей, громко чеканя шаг, будто пытаясь меня эти напугать. — Но ты же еще можешь! Смотри, как красива вечерняя Навь, пусть она станет тем, что ты видишь в последний раз. Прыгни навстречу смерти, а я позабочусь, чтоб шныряющие внизу упыри не разорвали твое тело.

На горизонте сверкнула какая-то яркая точка, а дальше все понеслось вскачь.

В голове появился голос, тяжелый, властный, мужской, непохожий на слышимые ранее. Он приказывал мне подчиниться царевичу, прыгнуть с парапета.

Из-за колонны появился еще один скелет.

Я, сильно сопротивляясь голосу в голове, который предлагал мне самоубийство вместо борьбы, узнала в нем Хрустика. Он отпечатался в моей ауре сильнее прочих, и он не был переподчинен Кащеем обратно. Он все это время прятался. И, наверное, поэтому, в противовес товарищам по несчастью, остался быстрым и ловким.

И когда я уже почти была свободна от пут, а Кащей еще неторопливо подходил, Хрустик подскочил ко мне, крепко обнял и, приподняв с места, ринулся к краю коридора, туда, где была пустота между колоннами. И мы перевалились с ним через парапет.

Скелет продолжал меня обнимать. И мои руки уже развязались. Я стала бестолково ими размахивать, пытаясь выудить из головы хоть что-то, что бы помогло в такой ситуации, но ничего не приходило на ум, кроме тяжелого, властного голоса, который жутко раскатисто смеялся.

Неизвестно еще сколько было лететь до земли, но падение внезапно оборвалось. Я опять ударилась обо что-то твердое, что в очередной раз за непродолжительное время вышибло из меня дух.

Я закашлялась, а когда поняла, что лечу, а Хрустик прижимает меня костлявым телом к чему-то зеленому и чешуйчатому, то уже не стесняясь упала в обморок. В конце концов, то заклинание, которое я прочитала, упав с лестницы, оказалось недолговечным. И меня накрыла полная глубина ощущений, от дикого страха и адреналина до боли и жалости к себе.

Пробуждение, как обычно в таких самоубийственных ситуациях бывает, оказалось неприятным. Меня трясло от холода, как… Я задумалась. С чем бы сравнить? Как стиральную машину в режиме отжима. Хотя воспоминания о самих “стиралках” уже помутились в моей голове, пережившей череду приключений, я отчетливо представила это громыхающее белое чудовище с огоньками индикаторов и ярко-красной панелью с цифрами.

Такие мысли не просто так накрыли меня.

Надо мной нависал человек, глаза которого так же светились красными огоньками. Лицо его искажали разные гримасы, потому что где-то неподалеку в ночной тишине горел костер, оставляя свои оранжевые отпечатки на коже мужчины. Он молча буравил меня взглядом. Только потрескивали сгорающие в огне ветки.

— Здрасте, — тихо проговорила я, сглатывая вязкую слюну. Пить хотелось страшно, но встать пока не представлялось возможным.

Мужчина наклонился ко мне еще ближе и втянул воздух, широко раскрывая крылья носа. Красивого, кстати, ровного. Сейчас исправим!

Я все же резко подскочила, метя лбом прямо в тот самый мужицкий нос. Нечего надо мной нависать и нюхать, я, между прочим, приличная девушка.

Но мужчина оказался проворнее, успел отпрянуть, приземлившись при этом на пятую точку. Бряцнув костями, между нами встал Хрустик…

— Да ты чего? А как же спросить, кто я? Благодарствие объявить, что спас, в конце концов! А?

— Ситуация не располагает к праздным разговорам, — чуть подумав выдала я, не переставая стучать зубами и попутно оглядываясь.

Вокруг был лес, между стволами клубилась ночь, а над головой покатывалась круглоликая луна, заглядывая робким серебряным светом к нам на огонек. Влажный холод по-прежнему пробирал меня до костей, я аж покосилась на Хрустика, который стоял, не шевелясь, между нами.

Я поджала ноги к груди, и обняла себя руками, чтоб хоть как-то согреться. Странного вида лежак чуть вытащила из-под себя и попыталась подползти ближе к костру. Как вдруг мужчина, выглянув из-за плеча Хрустика, который продолжал меня доблестно охранять, буквально плюнул в огонь, от чего тот разгорелся жарче, согревая меня.

— Вот теперь точно благодарю, — сказала я, чуть расслабляясь, одеревеневшие от холода мышцы размякли, дышать стало проще.

— Не за что, Дарьяна.

— Ну, выходит, вы меня знаете, а мне до сих пор не представились, — покосилась я на человека, который явно только выглядел таковым.

— Змей… Горыныч, будем знакомы, — подсел поближе сказочный персонаж и протянул настоящую ладонь. Но удивляться в мире Нави уже ничему не хотелось. Даже спрашивать не стала, почему у того голова всего одна, а не три, как положено.

Я хотела было пожать ему руку в знак нашего знакомства, но Горыныч притянул мою поданную ладонь к лицу и галантно поцеловал. Его дыхание обожгло мне кожу, и как-то дистанционно опалило еще и щеки. А, все просто, костер внезапно ярче стал гореть, вот меня и припекло.

Руку я одергивать не стала, Змей еще мне ничего не объяснил, поэтому глупо было сопротивляться тому, что пока не угрожает моей жизни напрямую.

— Ну так? — подтолкнула я Змея, который продолжал буравить меня красными огоньками. Из-за этого сияния в темноте я не могла нормально разглядеть его глаза. — Вы меня спасли?

— Спас, — согласно кивнул головой мой собеседник и снова замолчал с жуткой улыбкой.

— Зачем?

— Что бы ты не умерла, — проговорил Змей Горыныч в теле обычного человека с ехидством.

— Та-а-ак, — тяжело вздохнула я.

— У тебя же поводов умирать не мало… А помощников в этом деле у тебя хоть отбавляй. Даже сейчас по лесу рыскают бледнолики, брошенные Кащеенком на поисках, и поверь мне – они найдут, сегодня же Купальская ночь. А спас я тебя, потому что дочь попросила.

— Дочь? — совсем запуталась я.

— Ну, да. Мирослава.

Я зависла на время. Мирослава была дочерью Ядвиги. И после того, как старушка должна была сложить с себя полномочия по охране врат в Навь, она бы стала следующей хранительницей. Васька же говорил, что Ягинишны все повально безотцовщины, а тут вот какой поворот.

Точно, Яга же, когда историю ту рассказывала в пустоте, обронила что-то про то, что Мирка “вся в отца пошла”, поэтому она и стала богатыршей, а не ведуньей!

— Так вы…

— Ну, да, Яга любит выглядеть старухой, говорила всегда, что чувствует себя именно так, вот и не молодиться вовсе. А ты не подумай, мы ровесники почти, Баюн нам с ней одни сказки в люльках сказывал. А Мирка… Да как-то получилась — своеобразный плод любви.

Змей перестал буравить меня взглядом, потупился, будто ему было стыдно за что-то. Потеребил в руках длинную ветку, которой ворошил горящие поленья. Он замолчал, а я стала разглядывать его с новым интересом.

Рыжие волосы, собранные в короткий хвост на затылке, простая рубаха, невзрачные штаны, поношенные сапоги – ничего не выдавало в мужчине мифического существа. Только его сила, горячая, яркая, огненная таким же едва зримым ореолом, как у меня, клубилась вокруг него.

— Яга уже все мне сказала, ты с Миркой душами повязана. Целую седмицу дочка пролежала в материнском доме без сознания да в горячке.

Я округлила рот. Если ей хотя бы часть того, что я чувствовала, досталась… Даже не завидую девушке, хоть она мне не нравилась. Мой разум перенес с трудом встречу с неведомым, возможно, именно потому что я видела все это, а вот Мира только чувствовать могла.

Я зажмурилась, вспоминая сколько страха я натерпелась вместе с Чернобогом, Мораной, Кащеем, маленькими навьями. Все, связанные с отцом, они страдали, в том числе и он, конечно.

— У вас же двухсторонняя связь, ты тоже могла ее чувствовать, но из-за обилия нахлынувших на тебя ощущений, вряд ли хоть что-то могла отличить.

— Хорошо, сделаю вид, что с этим разобрались, а как уйти от преследования? И чем опасна Купальская ночь?

Пора уже было узнать про это странное время, а то пугают, а в чем дело никто объяснять не спешит.

— Она то и станет нашим спасением, — загадочно кивнул головой Змей на приближающихся со всех сторон Теней Изнанки. Он хищно улыбнулся, обнажая клыки, на лице его проступила мелкая зеленоватая чешуя.

Я сжала кулаки и нахмурилась. Кажется, скоро начнется что-то очень неприятное.

КОНЕЦ 1 КНИГИ. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...