Дитя и корона

часть 1

Дитя и корона

Часть первая

Сцена представляет собой три помещения, стены которых едва намечены. И одно из них - терем в хоромах вдовы царя Василия Шуйского, где стоит у окошка Великая старица Марфа, бывшая боярыня Аксинья Романова, мать юного государя Михаила Федоровича, а второе - подземелье, нора, куда бросили мнимую царицу Марину Мнишек, сковав ее так, что не разогнуться, а третье – келья, где лежит больная инокиня, тоже Марфа, бывшая царица Марья, роду Нагих, вдова государя Ивана Васильевича, прозванного Грозным.

Великая старица Марфа немолода, грузна, ее горбоносое лицо светится белым треугольником из-под монашеского клобучка и черного плата. Марина выглядит некрасивым подростком - маленькая, щупленькая, в ободранном платье, сшитом когда-то по французской моде, с плоеным воротником и расходящейся книзу тяжелой жесткой юбкой. Инокиня же сохранила, как можно сохранить к таким годам, прежнюю красоту. Голос старицы весом и мощен, голос мнимой царицы молод и звонок, голос инокини – тонок и жалобен. Одна - осознает тяжесть своего бремени, другая - не желает его видеть и ощущать, третья – попросту умирает, коли еще не мертва.

Бьет колокол - тяжело и скорбно.

Старица МАРФА (отрешенно) Год семь тысяч сто двадцать второй от сотворения мира.

МАРИНА (отрешенно). Год одна тысяча шестьсот четырнадцатый от Рождества Христова.

Последний удар колокола.

Инокиня Марфа. Устала я, сил нет... ухожу…

Старица Марфа. Вразуми, Господи. Надо решать. Мужа рядом нет, послушать некого. Вразуми.

Старица Марфа берет со стола длинный столбец, просматривает, откладывает, хмурится.

Марина. Матерь Божья, сил моих не осталось, пришли за мной кого-нибудь! Есть же верные люди! Придут, ворвутся, собьют проклятые оковы, нас с царевичем на волю выведут! Еще же не все потеряно, Матерь Божья!

Старица Марфа. Вразуми, Господи. Измалодушествовалась я не ко времени...

Инокиня Марфа: Неужто смертушка такова? Неужто так и отходят?

Марина. Матерь Божья, спаси московскую царицу! Я - царица, я это знаю, меня на царство венчали! У меня и царевич есть! Матерь Божья, пришли верных людей! Спаси царицу Марину с царевичем! Я знаю, ты спасешь!

Старица Марфа. Тоже ведь дитя, хоть и воренок... Мишеньке моему больше ли было, когда его у меня отняли? Пять лет было Мишеньке, а этому, Маринкиному щенку, сколько? Четыре, сказывали. Кабы муж был здесь! Ему бы и решить бы... Дура старая, а то ты не знаешь, что велел бы муж! Надо решать, надо решать…

Инокиня Марфа: Ничего, ничего… Страшно, а я потерплю… Всю жизнь терпела… И встретит меня там мой сыночек единственный, Митенька. Таким, поди, и остался – девятилетним... ждал меня в пресветлом раю, вот и дождался... и встретит, и за все простит…

Марина. Матерь Божья, спаси царицу с царевичем!

Старица МАРФА. Матушка Богородица, дай мне силы мое дитя спасти! (берет в руку перо, просматривает еще раз исписанный столбец). Быть по сему!

Опять бьет колокол, где-то гудит незримая толпа.

И пропадают старица Марфа с Мариной Мнишек, остается одна инокиня Марфа. Она медленно встает с постели, ставит на стол ларец, присаживается на резной табурет, достает из ларца настольное зеркало-складень, темное, в железной оковке, составленное из нескольких малых, и поправляет пальцем брови.

Инокиня МАРФА. Как же я собой хороша была – очи мои, брови мои, румянец не покупной, коса до подколенок... Кто увидит – у того сердце от восторга зайдется... За одно лишь корили – черновата уродилась, смугловата, не бела. Так на то, поди, белильца есть. Подмажет мамка или нянюшка – и вот уж я всех боярышень белее.

Красавицей была, из терема лишь в храм Божий выходила да в сад с подружками гулять, а о моей красе вся Москва толковала. Да! Люди помнят! Кто первая красавица? Марья Нагих! Окольничего Федора Нагого дочь!

Я и теперь хороша. Так меня Господь наградил – не старюсь да не старюсь... зеркальце вот малое, оно не соврет, большое в келье держать грех, а за малое – Бог простит...

(Инокиня Марфа глядится в зеркало и вздыхает – с грустью о былой красе, но и с удовлетворением. На старости лет только и радости – знать, что на Москве тебя первой красавицей запомнили.).

Осталась еще краса... ее с собой и унесу... ничего, кроме той красы, не осталось...

Росла, как цветочек в саду, холеная да возлелеенная. Свахи у крыльца толклись, как на торгу. А тут государь возьми да и овдовей. Да так нехорошо...

Государь Иван Васильевич в шестой раз был повенчан, слыханное ли дело. Церковь только три раза венчает, коли кому не посчастливилось и дважды овдовел, а что более трех – то блуд, соблазн. Государя же шесть раз венчали, кабы не более... всякие слухи ходили...

И каких только страхов про жен не нарассказывали! Первую, Настасью, рода Захарьиных-Юрьевых, отравили. Ее-то он одну, сдается, за всю жизнь и любил. Она ему шестерых родила. А взял ее юницей непорочной, и сам был почти отрок.

И вторую жену ему отравили, Марью, черкешенку. Всякое про нее передавали – что-де блудлива, злобна. Родила ему сына – да тот и года не прожил. И кто ту Марью отравил – одному Богу ведомо... Господи, помяни душу раба твоего Ивана, прости ему все согрешения, вольные и невольные...

(Инокиня Марфа неторопливо крестится)

Как водится, собрали опять в Кремле девиц на смотр, и выбрал он, государь, Марфу Сабурову. И повенчался на ней. Две недели только в царицах побыла. Сказывают, и эту отравили, родня покойной царицы Марьи потрудилась.

Вдругорядь вздумал жениться... Высмотрел Аннушку Колтовскую. Архипастыри возмутились и в четвертый раз венчаться не дозволили. А он, государь, своей волей в священничий сан мирянина воздвиг, Никитку. Он и повенчал. Три года Аннушка побыла царицей, дитя не родила – и велел он ее в инокини постричь. По сей день в иночестве пребывает... Господи, помяни душу раба твоего Ивана, прости ему все согрешения, вольные и невольные...

Пятой венчанной женой была Марья Долгорукова, упокой, Господи, ее душеньку грешную. Наутро после свадьбы явилось, что до венца слюбилась с кем-то и государь у нее был не первый. И велел он Марьюшку утопить в пруду, привязали к саням – и ушла под лед вместе с санями... Помяни, Господи, душу рабы твоей Марьи... и раба твоего Ивана помяни…

(Инокиня Марфа крестится и тяжко вздыхает).

Шестой опять была Анна – князя Петра Васильчикова дочка. Прожили три месяца – и померла. Сказано, будто от грудной болезни. А отчего на самом деле – только Богу ведомо. Господи, помяни душу раба твоего Ивана, прости ему все согрешения, вольные и невольные...

Потом невенчанная царица у нас была – Василиса Мелентьева. Дородная, пышная, сама я не видала, а люди хвалили. Государь с ней два года в согласии прожил. И не стало ее. Вроде бы чуть ли не в постели с молодцом застали, и молодца порешили, а ее, обвязав всю веревками, рот заткнув, живую в гробу похоронили... Спаси и сохрани! Царствие небесное ей, Василисе, смертной мукой грех искупила... И после нее невенчанная женка у него была – Наталья, и та, пожив с ним немного, безвестно исчезла. Господи, помяни душу раба твоего Ивана, прости ему все согрешения, вольные и невольные...

А мой батюшка, Федор Нагой, был в опале, от двора удален, и жили мы в нашей вотчине, пока я не подросла. И прознал государь, что у боярина Нагого дочь-красавица, и велел нам возвращаться в Москву, в старый наш дом. Там меня ему и показали. Велели потчевать чаркой зелена вина и поцелуем...

Подошел – Господи, как только на ноженьках устояла... Лет ему было пятьдесят, а на вид – старец согбенный! Он от дурных хворей лечился, и ликом был не бел, не румян, а темен, неживой зеленью отдавал тот лик, а как дыхнул мне в лицо... Поддержали меня тетки мои под рученьки, а он усмехнулся и сказал: «Марье быть царицей московской».

Опамятовалась я уж в светлице. Ругали меня сильно – как это я перед самим государем на пол без памяти повалилась. Я батюшке в ноги бросилась – не отдавай меня, кричу, не отдавай, он старый, плешивый, горбатый, не отдавай, со мной то же будет, что с Аннушкой Васильчиковой! Батюшка прикрикнул строго – и я покорилась... А как же быть? Не отдаст меня – всему нашему роду разорение и погибель...

- Господь вознаградит тебя, дитятко мое хоженое! – первой сказала мамка моя, Ильинишна. И добавила пылко: - Каждый день молиться за тебя стану, на богомолье к Троице пешком пойду!

Потом уж и батюшка, и матушка, и братцы, и вся родня наперебой твердили: Господь вознаградит тебя, Марьюшка, предай дух свой в руки его! Молись – и сжалится Господь. Государь уж немолод, угомонился, будет к тебе ласков, а коли родишь сыночка... в сыночке твое спасение, в сыночке!.. Седьмой женой станешь – да на том он и успокоится!

Через неделю я с государем под венцом стояла. Было это шестого сентября. И венчал нас тот же окаянный протопоп Никитка, что Марью Долгорукову покойную под венец ставил. Дурной то был знак, стояла я – и слезами заливалась...

Посаженным отцом у государя был сын его, царевич Федор, а дружкой с моей стороны – Бориска Годунов, хитрый черт, прости Господи! Он все так устроил, чтобы государю родственником стать – назавтра, седьмого сентября, царевич Федор должен был на его, Борискиной, сестре Ирине повенчаться. Уже тогда стал Бориска Годунов те козни плести, что всех нас сгубили. Нет ему моего прощения! Нет ему моего прощения, Господи! Господи, ты сам видишь – он во всем виновен!

Прости меня, дуру, Господи... Всем нам досталось – и мне досталось... Ничего, ничего, Господь смиренных вознаградит...

В первую-то ночь не знаю, как жива осталась.

Наутро государь говорит мне: ну, девство ты соблюла и собой хороша, будь покорна – буду ласков. А я и поверить боюсь, одно на уме – зачать бы скорее. Пять цариц загубленных у дверей моей опочивальни царской стоят да иных женок и девиц – множество, все смотрят нехорошо, взорами грозятся, наша, говорят, будешь! И Настасья отравленная, и Марьюшка утопленная, и Василиса, в землю живой зарытая. Господи, помяни душу раба твоего Ивана, прости ему все согрешения, вольные и невольные...

И была покорна, Господи, как мертвая плоть, была покорна...

Вздыхает инокиня Марфа – и тает вместе со вздохом. Пропадает келья – появляются богатые покои. Старица Марфа тихонько смеется, вспоминая былое.

Старица МАРФА. Ох, Господи, вспомнить - так смех и грех. Нет бы что путное в память запало - так до сих пор крик этот заполошный звенит: ахти мне, крестный приехал, дитя неумыто! Сколько лет-то мне было? Уж девять, поди. Меня уж тонким узорам учить стали, коймы вышивать позволяли. Причитая, хватает меня в охапку мамка Федотовна и тащит со двора в горницу по высоким ступеням, и трет мне щеки мокрым краем полотенца, а я отбиваюсь, и все полотенце - в варенье. Сама же она скормила мне полгоршка вишневого варенья, были у нас такие муравленые горшочки. Потом сорочку мне меняют, летничек накидывают, косник тяжелый вплетают в косицу, ведут в большую горницу - крестному

руку поцеловать. Он большой, грузный, борода мне видна, а выше от стыда глянуть боюсь. А привез мне больших пряников и сахарного петуха. Потом он спрашивает меня, послушна ли расту, какую молитву с мамкой Федотовной заучила. Я делаюсь смелее, уже улыбаюсь ему - и тут вижу, что рядом стоит молодец - краше не бывает, в кафтанчике лазоревом, кудри расчесаны, лицо веселое. Потом старшие садятся за стол, мамка Федотовна ведет меня прочь, а я упираюсь и тихонько спрашиваю ее: кто тот молодец? И она говорит: так это ж крестный старшенького своего привез, Феденьку, не признала? Что, полюбился Феденька?

(Старица Марфа опять смеется).

Тогда, видать, и полюбился. Один он свет в глазу был, Феденька, сокол ясный... хорош, статен, улыбчив, все девки наши по нему втихомолку сохли, все боярышни Богу молились, чтобы сватов заслал. И я туда же, дурочка, в девять-то лет...

Ох, хитра была мамка! Догадалась! Надо ли меня угомонить, надо ли уговорить - один сказ: вот вырастешь невестой, за Феденьку отдадим. С тем и росла. И выросла, и уже исподтишка на него поглядывала, когда он с крестным в гости наезжал. И девки сенные, озорницы, тоже все при мне толковать принимались: а что же это Никита Романович старшенького все никак не женит, давно бы уж пора? Их у него, сыночков, красавцев статных, братьев Никитичей, пятеро было, умаешься всех женить... А и верно - чего он тогда ждал? Крестный-то братом покойной государыни Настасьи был, кто бы за государева племянника дочку отдать не захотел? А девки хитрые так и норовили шепнуть: так ждет, пока Аксиньюшка в пору войдет! А иная – и с издевкой тайной...

Я ведь собой нехороша была. Нос у меня первый вырос – личико еще с кулачок, зато носище – как у армянского купчишки, что лакомства привозит. Потом-то выровнялась, нажила стати, дородства, стала круглолица. Да только все про себя помнила, что нехороша...

И когда сестрица Феденькина, повенчавшись с князем Черкасским, к себе меня взяла, я еще не понимала, что к чему. Радовалась лишь, что чаще его, сокола моего, видеть буду. При ней нас, боярышень, с десяток жило. И иные – красавицы писаные, да ветер в голове. Я же – рукодельница, все в терему со старшими, учусь, то в светлице с мастерицами, то по службам с ключницей, гляжу, как на кухне и на пекарне дневные уроки задают, как припасы закупают, запоминаю... И думаю втайне: может, другие личиком краше, да такой хозяйки, как я, Феденьке во всей Москве не сыскать, вот бы призрела на меня матушка-Богородица...

С детских лет ведь его полюбила! Коли не он – так и никто не надобен! Один он у меня, один навеки, что бы ни случилось... гордыня – грех и упрямство - грех, да только так, как я Феденьку полюбила, не всем любить дано, и я это сразу знала, и гордилась втихомолку своей любовью, и ночью вставала за него, за Феденьку, помолиться...

Исчезают богатые покои Великой старицы Марфы, появляется скромная келья инокини Марфы.

Инокиня МАРФА: Одно звание, что царица. Жила, как монашка, света белого не видела, в домовом храме на молитве одна стояла, одна! То в холе у матушки жила, все меня ласкали и ублажали, а то мне боярыни мои верховые, боярышни, казначеи мои, девки мои сенные словечка не скажут, не улыбнутся, словно я идол деревянный. На что, спрашиваю, Господи, на что ты мне душу живую дал, на что красу дал девичью, на что дал нрав смиренный? Да хоть бы я за конюха вышла, за купчишку последнего – и то бы баловал, ласковые речи говорил, в гости ходить позволял! Маялась я так, маялась – да и поняла: это мне искушение. Искушение! Молчанием меня Господь искушает, злобой людской, мужниной яростью, от которой слезы до утра лью. А выстою – он меня вознаградит. За лучшие мои годочки, государю отданные, за ночи эти страшные, за одиночество мое неслыханное – за все вознаградит! Так буду же я кротка, словно голубица... коли не велит меня государь отравить... а не велит, Господь за меня заступится! Он видит сверху, что живу в страхе смертном! От смерти кротостью обороняюсь, лишнего словца не вымолвлю, глаз ни на кого не подниму... Оборонит и вознаградит!.. А бывали деньки, что и есть боялась, одну лишь водицу пила, к ней отраву не подмешают...

А как помер царевич Иван Иванович, старший государев сынок, еще того страшнее стало. Царевич-то нехорошей смертью помер, родной батюшка в висок посохом поразил. Слыханное ли дело? За то, сказывали шепотом, что царевич жену свою свекру в обиду не дал. И тут мне братцы растолковали – царство-то без наследника осталось. Федор, другой государев сын, хворенький. Разумом убог, одну радость знает – в колокол звонить. Выходит, на меня вся надежда! Покамест я в царицах... Рожу – мое счастье. Не рожу – многие охотно дочек государю отдадут, а меня – в келью, коли не на тот свет. Настращали меня братцы и приказали быть с государем поласковей. А какое там поласковей, когда я его пуще смерти боюсь?

А как не бояться? Он ведь после того, как царевича Иванушку похоронил, совсем ума лишился – ночью с постели вскакивал, перед образами на полу валялся и вопил страшно. А до меня слухи доходили - ночью-то он каялся, а днем-то лютовал, головы рубить приказывал и на кол сажать людей невинных...

Но понесла я! Сжалился Господь! Одно твердила – Господи, пошли сыночка, Господи, пошли сыночка! Сыночек – мое спасение, пошли сыночка!

Родила во благовременье сыночка Митеньку!

Рожала легко, я ж крепкая, дородная, мне бы рожать да рожать...

(Инокиня Марфа замолкает, вздыхает, утирает глаза белым вышитым платком – неожиданно роскошным для монашеской кельи).

Тут-то ясно стало мне – вот она, Божья награда. За все муки мои, за слезы мои – царевича мне даровали, Митеньку моего богоданного. И, значит, отныне я – доподлинно царица. И могу малость дух перевести...

Седьмая жена, говорят, не считается! Грех один, а не венчанье! Да венчали ж! И сыночек мой – царского рода-племени!

Государь сам подтвердил это – заболев, велел боярам царевичу Митеньке присягать. И многие присягнули. Потом выздоровел – и сам той присягой сильно был недоволен, да куда деваться? Слово-то не воробей, вылетело – не поймаешь, а присягу Господь слышит!

Потом завещание написал – Феденьку, головкой слабого, наследником объявил, а душеприказчиком своим думного боярина Богдана Бельского поставил. Митеньке моему в удел был дан город Углич.

А тут-то я, дурища, и маху дала. Думала – коли краса моя ко мне вернулась, то и государь вновь ко мне будет милостив. Все вокруг Митеньки хлопотала, а глядь – он уж который месяц ко мне в опочивальню ни ногой. Я-то сперва тому радовалась, а потом за голову схватилась – ахти мне, ведь бросил! Тут и братцы мои донесли – государь-де вздумал жениться на племяннице аглицкой королевы! А ты ему, говорят, уж неугодна. Да как такое возможно? Русский государь боярышню должен в жены брать, а не заморскую девицу. А они мне: да дело-то решенное, а про тебя изволил сказать, что коли та заморская девка согласится, то прочь погонит, потому что венчание-де ваше – не венчание, а одно баловство.

Ахти мне, сгинет моя краса в монашеской келье под черным клобуком...

И взмолилась я к Господу: Господи, не дай пропасть! Не погуби нас с Митенькой! Ведь не пощадит государь ни жену, ни сына ради своей блажи!..

Мрак сгущается вокруг инокини Марфы, зато лучи света падают из непостижимой вышины на старицу Марфу, и в голосе ее – торжество счастливой женщины.

Старица МАРФА. Меня, меня дожидался! А кто я была? Да из самых небогатых дворян, из Шестовых, нашего рода и не знал никто, пока в романовскую семью меня не взяли. А уж я-то как ждала, пока шестнадцать стукнет! С шестнадцати девок-то замуж выдают, а я и жду, и боюсь – ну как сама себя понапрасну в соблазн ввожу? И семнадцать миновало мне, и восемнадцать, а он почитай что и не глядит в мою сторону... Господи, как быть?..

На Масленицу мы утром с боярыней с моей, с Марфой Никитишной, в светлице сидели, в гости собирались, девки-мастерицы новые пуговицы на княгинину шубу нашивали. За Марфой Никитишной муж прислал, она вышла, потом скоренько вернулась, велела укладку большую на стол поднять, со дна кошелечек достала, меня поманила. Аксиньюшка, говорит, беги, отдай тихонько братцу, перейми его на крылечке. А сама улыбается.

Толкнула я тяжелую дверь – а мне метелица в лицо! А я и мороза не чую! Гляжу – под высоким крыльцом-то он на коне верхом, в колпаке атласном с меховыми отворотами, с золотым перышком посреди, в епанче тяжелой, сам румян, смеется, коня горячит. Я без памяти по ступенькам сбежала, да не донизу, и оказались мы вровень. Протягиваю ему кошелек – а сама слова сказать не могу. И тут он мою руку своей рукой накрыл...

И весь белый свет застила мне та счастливая метелица – один лишь снег стеной да очи его ласковые, ничего более! И душа во мне от восторга зашлась, словно снежной пылью захлебнулась...

Гаснет радостный свет – и опять возвращается инокиня Марфа с ее страхом и опасным смирением.

Инокиня МАРФА. Метель помню, высокие мои окошечки сплошь замело. Сижу в жаркой горнице, чуть не плачу – Масленица у людей, все на санках катаются, в гости едут, на званые блины, а царице – в покоях сидеть, слезы лить. Смирилась... Пасха в том году была поздняя. Первого марта начался Великий пост. Господи, говорю, сама буду поститься, как схимница, раз в день корочку сухую есть, водой колодезной запивая, дитятко малое поститься заставлю, всех боярынь и прислужниц моих, Господи – не погуби! И так уж слезами умываюсь... за что, Господи?.. Смиренницей всегда была, кротостью славилась, это ли за кротость мою награда?

Приедет иноземка, повезут меня в простых санях в дальнюю обитель – и все... и Митеньку отнимут... Сиди там, дура, со своей кротостью, мужнины грехи замаливай!..

Две недели поста миновало – стряслась беда.

Государь сильно хворал, ноги у него искривились, персты скрючились, иной день шевельнуться без боли не мог, а лечили его иноземцы ртутной мазью. И вот догадался – велел к себе откуда-то ворожеек и колдунов навезти, это в Великий-то пост. Они ему смерть предрекли.И в тот же день, когда предрекли, сел он в шахматы с Бельским поиграть да и повалился со стульца наземь. Там же и Бориска Годунов был. Они потом вдвоем вышли на Красное крыльцо и объявили всем, кто на тот час в Кремле был, о государевой кончине.

Помяни, Господи, душу раба твоего Ивана, и прости ему все согрешения, вольные и невольные, и даруй ему царствие свое небесное... Знаю, Господи, что грешник он великий, так ведь нельзя же не молиться, может, одна я за него на всем свете и молюсь...

Инокиня Марфа крестится и бормочет, исчезая во мраке. Великая старица Марфа сидит за столом, погрузившись в воспоминания.

Старица МАРФА. Вся Москва шумит-галдит: государь-де помер, будет новый государь – Федор Иванович! Нагих-то, весь род, этой ночью спешно в Углич вывезли, там-де их вотчина, и с царицей Марьей, и с царевичем Митенькой вместе, которого теперь царевичем звать не велено, а лишь князем. Народ взбаламутился, толпа собралась у Спасских ворот, кричали, что-де Богдан Бельский покойного государя извел и сына его погубить ищет, и что трон тогда Бориске Годунову достанется. Даже у нас, в княгинином тереме, женщины толковали: бояре-де, выйдя к народу, побожились, что тому не бывать, и в подтверждение Бельского тут же новый государь в Нижний Новгород сослал. Княгинюшка Марфа Никитишна то и дело от братцев, от Никитичей, новости получала. При мне толкуют - а я и не понимаю ничего. У меня одно в голове – глаза ясные, веселые, и ангелы в небесах поют – сбудется, сбудется, встанешь с ним под венец!

И снова возвращается инокиня Марфа.

Инокиня МАРФА. 17 марта судьба моя переменилась Была – царица, стала – не пойми кто. Я бы и не гневила Бога жалобами, да братцы мои кричали и ругались страшными словами. Митенька-де в законном, в венчанном браке рожден, а его, как щенка, из Москвы Бориска Годунов вышвырнул в Углич. А я уж не знала, что и подумать. Под венцом стояла и царицей звалась, сейчас вдовой государевой величают. Опять же – Митенька мой теперь удельный князь, Углич – его вотчина, чем плохо? И пусть бы Бориска треклятый его выродком незаконным считал – от выродка ему, Бориске, какая угроза?

Братцы шумели, а я вдруг осознала – Господи, вот счастье-то! Ни одна государева жена добром не кончила! Аннушка вон Колтовская жива осталась – да в келье живет, сказывали, в гробу спит. А я? И жива, и здорова, и в инокини не пострижена! И дитя мое при мне! И краса моя пуще расцвела!

Пусть там, в Москве, правит, кто желает – а мне бы отдохнуть от вечного страха, от одиночества царского. Ведь там лишь, в Угличе, Митенькины мамки и няньки мне улыбаться стали!

Приехали в Углич. От Москвы – триста верст. Город не мал, одних церквей полтораста. Свой Кремль на волжском берегу, где нам с Митенькой жить… Ну, стали понемногу обживаться…

Из Москвы прислали служилых людей и дьяка Михайлу Битяговского – он был за главного. А братцам-то каково, когда за них все какой-то дьячишка решает? И денег на содержание прибавить не желает сверх государева указа.

Немудрено, что братцы мои с дядюшкой, Семеном Федоровичем, едва в Угличе обжившись, пить принялись. В Москве-то они были государевы свояки, а тут кто? Приходили ко мне пьяные и одно твердили: береги сыночка, Федька-царенок слаб, хил, хоть Бориска Годунов и исхитрился его на своей сестрице женить, да дитя он не родит! И выйдет вскоре, что наш Митенька престол наследует, назло Годунову! И есть-де в Москве сильные люди, что за Митеньку горой станут! Потому что, когда Федька помрет, Митенька мой останется – последний Рюрикович! Последний! Рюрикович!

Старица Марфа. Мамка Федотовна уж знала, что будет сватовство, и ласково так меня учила: женой, дитятко, станешь для того, чтобы и супруга, и деток, и самое супружество любить. Я сперва

не понимала - как можно супружество любить? Я Федора Никитича пуще жизни любила! И вот снарядили меня под венец! Повели! Я ног под собой от счастья не чуяла! Господи, молилась, Господи, пошли сыночка – такого, как он, желанный мой! И повенчали, и оставили нас вдвоем – а он улыбается. Не бойся, говорит, а я ему – как же мне бояться, коли ты мне жизни дороже? И обнял, и стал целовать… ох…

Инокиня Марфа. Одна-одинешенька! Бабы кругом, у каждой – по двое, по трое маленьких, мужья у них! Вечером, мне в пояс поклонившись, к мужьям уходят! Одна, одна!.. Царских вдов-то замуж не берут! И пострига не приняла, а как монашка! И, выходит, кроме Митеньки у меня других деток не будет. Вот она, беда-то!

Старица Марфа. Счастье ты мое, Феденька!..

Инокиня Марфа. Горе ты мое, горюшко! Не выплакать!

Старица Марфа. Одного хотела – с первой же ночи понести, чтобы все счастье мое разом в дитятко перелилось!

Инокиня Марфа. Смирюсь, думаю, смирюсь… За смирение меня Господь уберег, за смирение крепенького сыночка послал, умом его не обидел…

Старица Марфа. И мне сыночка, и мне…

Инокиня Марфа. Одна беда – хоть и крепенькое дитя, а падучая к нему привязалась. Падает и ножками сучит, и ручками машет. Другая беда – упрям бывает и зол, весь в батюшку своего. Ну да это ничего – царю добрым быть негоже. Вон царишко Феденька добр – да все дела за него треклятый Бориска Годунов решает. В кого только государь Федор Иваныч уродился?

Братцы стали искать ведунов и бабок, чтобы падучую хворь избыть, кого только к Митеньке не водили. А сами меж тем ведунам велели ворожить, будет ли царь Федор Иванович долговечен, и с царицей своей вместе. Про то донесли Битяговскому, был великий лай и поношение. Я ушла – боюсь, когда так кричать принимаются, боюсь…

А Митенька повадился в свайку играть, ножичек в землю метать. Четверо ребяток с нами жили, чтоб было с кем моему царевичу играть. Так они бы рады весь день с ножичками баловаться.

Май был. После того, как Митенька от падучей чуть с лестницы не свалился, я ему с ножичком играть запретила. Он на меня кинулся, за руки кусал, насилу оттащили. Беда, думаю, беда, а позволять-то нельзя, ну как сам порежется?

И пришли ко мне братцы с дядюшкой. Ты, говорят, не бойся, дай ему ножичек. Порежется – нам же на пользу, тут же и закричим – годуновские-де людишки царевича убить хотели, спасайте царевича, люди добрые! В Угличе народ поднимется, на Москву бунт перекинется. А в Москве есть люди, кому Годунов – как кость поперек горда. Еще и на трон Митенька сядет, а мы – при нем. Я молчала, боялась. Они мамку Василису ко мне подослали, Василису Волохову, языкастая была баба. И она говорила: не бойся, государыня, дело надежное, нам лишь бы крик поднять да царевича с окровавленной ручкой народу показать. Я, дура, поверила, позволила взять ножичек.

Для чего я ее послушала?! Забыла, что ее ко мне приставили все высматривать и доносить?!

После обедни я с ближними женщинами за стол села, а Митеньку отпустила на двор поиграть. Кушанье к нам наверх уж понесли… И тут вбегает Петрушка Колобов, кричит – беда, царевич на нож накололся! Я кинулась вниз, во двор…

А там – Волохова на руках дитя мое держит, вопит. А дитя-то неживое!

Мне под руку полено попалось, я ее поленом по голове бить! Ты, кричу, убила его, ты убила Митеньку, И с сыном своим Оськой, и с Битяговскими, вы все его убили! Сама не помню, что еще кричала… Тут-то и началось… как к стогу соломы огонь поднесли – так весь Углич взбутился… бегут, голосят, Оську Волохова ко мне ведут, я ему – убийца, убийца! Тут же, при мне, и порешили…

И многих в тот день сгоряча порешили. Я с Митенькой сижу, из рук не выпускаю, а там уж и Битяговских нет, и их приспешников… а Митеньку у меня насилу отняли, чтобы в церкви его тельце положить.

Убили моего сыночка! Не верю, что сам на ножик накололся! Не верю!

Старица Марфа. Как же это – дитя убивать? Как это возможно? У меня дитя во чреве шевелится, любимое, родное, теплое – и такое дитя убить? . Самый страшный грех – убить дитя! Бедная ты государыня Марья, бедная… Как же ты теперь без сыночка?..

Инокиня Марфа. Опомнилась я, когда из Москвы приехали – князь Шуйский, митрополит Геласий, еще люди, стали разбираться, прямо на дворе народ собрали и допросы чинили. Перепугалась я. Братцы-то за мой недогляд в большую беду попали. А коли Бориска Годунов проклятый велел мое дитя убить – так он и всех нас погубит… Пришлось мне идти на попятный. Смирилась… смирилась… все толкуют, что Митенька сам себя порезал – ну что же, пусть так…

Старица Марфа. Марьюшка, Марьюшка, Господь того, кто убил дитя, накажет! Слышишь? Накажет! Ты это знай, Марьюшка!

Инокиня Марфа. Всем досталось. Угличан, что бунтовали, семьями высылали из города. Сказывали, в сибирские украины, в город Пелым. Колокол вечевой, который народ поднял, покарали – язык у него вырвали, ухо отбили, повезли в ссылку – в Тобольск.

А наш род разорили. Братцев – в темницу, меня за недосмотрение за царевичем и за убийство Битяговских, в коем я каялась, постригли в Николовыксинскую пустынь, что на реке Выксе, близ Череповца. При смерти лежала, ей-Богу, при смерти! По коже волдыри пошли, волосы клочьями лезли. А меня – на Выксу… навеки… и нет меня более… Была государыня Марья – и нет ее…

Старица Марфа. Нельзя деточек безнаказанно убивать, ты это помни. Великий грех. Их любить надо, деточек, всех, они – ангелы Божьи…

Инокиня Марфа. Кто я? Нет у меня сыночка! Кто я без сыночка? Прах и тлен! А другого-то не будет! За что, Господи? Всякая баба, будь хоть страшнее, чем смертный грех, пойдет, и с кем попало ляжет, и будет у нее дитятко! А черноряски – мало ли в кельях скрытно молодцов принимают и рожают? А мне, вишь, не велено! За что, Господи? Сыночка хочу, маленького, в колыбельке! Сыночка хочу растить! А ты отнял, Господи!

Или ты мое смирение испытываешь? Господи, сколько лет смирялась – разве мало? Еще велишь?

Вот я при жизни смерть приняла. Сижу в келье, и присмотреть за мной некому, сама свои рубахи стираю. Одно утешение – бояться больше не надо. Все дурное, что быть могло, свершилось. Вот только не отпели меня еще… А может, так и надобно – до самого дна опуститься, до самой преисподней?

Старица Марфа. Господи, за что деточек забираешь? Я рожаю – ты забираешь? Да у многих ведь так – до года дитя, считай, гость дорогой, а уж потом - твое...

Господи, доченька у меня уж есть, Танюшка, красавица моя, пошли мне здоровенького сыночка. Троих дал – да и взял… на все твоя святая воля… А я и милостыню раздам, и на богомолье поеду.

Инокиня Марфа. Перевезли меня в другую обитель, в Горицы. Тут вроде полегче, не такой строгий надзор. Господи, может, я оживать начала?

Старица Марфа. Счастье-то какое! Я сынка вымолила! Мишенька у меня! Мишенька богоданный! Михайло Федорович! Счастье-то, счастье – любимому мужу сынка родить!

И тут старица с инокиней исчезают, появляется Марина.

Марина. Я иду по галерее одна, мне шесть лет, или семь… Я убежала от всех, и теперь я уже никогда не узнаю, чей это был замок и чьи портреты. Они висят на стене, большие, темные, и в каждой золоченой раме – фигура в человеческий рост, мужчина или женщина, в бархате или в парче, и все лица - высокомерны и надменны. Острый длинный ветер проносится по галерее, мне становится страшно – ведь они такие большие, они могут сойти вниз, а я такая маленькая! Но я не плачу, я прячусь в оконную амбразуру, и там меня отыскивает няня. Они тихо ругает меня за бегство, а я спрашиваю ее: кто эти паны и пани? Это

короли и королевы? Няня не знает, она тоже тут впервые, но полагает, что именно так - это могут быть только короли и королевы в роскошных нарядах и увенчанные сверкающими камнями. Я спрашиваю: няня, а когда я вырасту, я буду королевой? И она отвечает, для этого, моя паненка, нужно, чтобы на тебе женился пан король. Мне это кажется неправильным - я не понимаю, зачем паненки выходят замуж за толстых усатых краснолицых панов с вислыми усами, и я пытаюсь выяснить - нет ли другого способа. Но другого способа нет, и няня меня утешает: пана короля мы потом прогоним, но панна Марина сперва родит себе маленького королевича. Если у пани королевы есть маленький королевич, то она уже может править и без пана короля. А если нет? Тогда ей лучше всего уйти в монастырь и стать невестой Божьей... Я

видела Божьих невест, они одеты совсем плохо, я так не хочу - и начинаю громко плакать. Няня не знает, как меня утешить, и обещает всякие чудеса, и расшитые жемчугом платья, и большие изумрудные кресты на грудь, и кружевные наколки, и новые башмачки, и постельных собачек... и маленького королевича...

Марина исчезает, зато появляется инокиня Марфа.

Инокиня Марфа. Дивно – день за днем проходит, и на душе все светлее и светлее – я сознаю, что в смирении своем дошла до предела. Кто еще до того смирился, что и дитя не оплакивает, а твердит: на все-де воля Божья? Я, я! Господи, я ведь заслужила награду? Господи, не за братцев прошу – не пропадут мои братцы, и с прочей родней ничего уж не случится. Господи, не хлеба насущного прошу – куда он денется, этот хлеб?

Должна же быть награда, Господи. За все мое страдание безропотное должна быть награда. Я покорной женой была, покорнее и быть нельзя! Я никого и словом не обидела – лишнее слово боялась сказать! А тут, в келье, страх мой все тает, тает… отвага рождается. Чтобы о таком чуде просить – нужна отвага. Дерзновение! Господи, ты ведь должен меня наградить! Господи, верни сыночка!

Старица Марфа. Выжил, выжил, опасную пору перерос! Четверых сынков похоронила, Господи, этот – жив, цел! Мишенька – такой разумник, такой ангел кроткий. Доселе таких детей еще не бывало! Федор Никитич мой на него не налюбуется. Федор Никитич…

Понять бы, что он задумал…

Парсуну поздно вечером в дом привезли, отнесли в его покои. Кто, для чего писал – того мне муж не сказал. Я вошла, увидела. Федор Никитич мой был на ней как живой – и улыбка его ласковая, и кафтан, что в моей светлице шили и расшивали. Наверху, над головой по дуге, по темному полю, выписаны были золотом буквы «Федор Романов – государь всея Руси». Я чуть разума не лишилась. Как это, думаю, Господи, как это? И бегом из горницы.

Это что же? Коли муж в цари метит, так и наш Мишенька царевичем будет?

Нет - крикнула я, нет! И выбежала из горницы. Чего ты испугалась вдруг, голубушка моя, - ласково спросил муж. А я и вымолвить боялась - опасно быть на Руси царевичем. Вот покойный царь Иван родное детище, царевича Ивана Ивановича сам, своей рукой, убил, все знают. А маленький царевич Дмитрий? Жил себе с царицей Марьей в Угличе, и туда враг добрался, ножиком царевича зарезали. Матери-то каково! Но муж выспросил и посмеялся над моими страхами. Прежде всего, Аксиньюшка, подумать надобно - велел он. Государь Иван Божьим попущением и за грехи наши нами правил, он столько народу собственной

рукой порешил, что и родного сына миновать не мог. Но второго такого государя уже не будет. А что до Дмитрия - какой же он царевич? Государь Иван мать его, Марью из рода Нагих, не под венец вел, а жил с нею по молитве, из-за телесной надобности. Это только родня ее считала младенца истинным царевичем. Хотя отравить его пытались, кто – неведомо. А погиб из-за бабьей дурости – кто ж больному дитяти ножик в руки дает?

Я поверила.

Инокиня Марфа. А я все молюсь, все прошу чуда, а я все молюсь… Что мне, грешной, другое остается. Молиться. И думать – вот сейчас Митеньке бы уж стукнуло шестнадцать, искали бы ему невесту… то-то бы свах вокруг вилось! То-то бы бояре засуетились, всяк бы про своих дочек и племянниц толковал!.. Думаю – и чудится, что мысли мои плоть обретают, и голоса в голове звучат, и все Митеньку моего хвалят…

Старица Марфа. Государь Федор Иванович на Святки скончался… Думали, вдова его, царица Ирина, на царство взойдет. А она пожелала принять постриг и затвориться в обители. Тогда вспомнили, чья она сестра. Бориску Годунова вспомнили, и как он при покойном государе все дела вершил. Народ побежал к Новодевичьему, встал под окошком кельи, вопил: помилуй нас, матушка царица, дай нам на царство своего брата! И Земский собор приговорил – быть царем цареву шурину Бориске Годунову.

А у нас в дворне человек появился – молодой, Григорием звать, на что муж его с нашими людьми поселил – непонятно. Сказывали, тот Григорий по-польски говорит, латинские книжки читает. На что он нам?

Я, оставшись с мужем в спальне, обо всем спросила.

Григорий человек не простой, он царской крови, - так сказал муж. Покойный государь немало девок попортил, царствие ему небесное. Коли которая рожала – у той дитя отнимали и убивали, да и сама пропадала. А тут девка хорошего рода, ее спрятали, тайно родила, дитя выросло. Не чужое, чай. Мы покойному государю ближайшая родня – так сказал мой Федор Никитич. Батюшка, Никита Романыч, покойной царице Настасье – родной брат, и государь Федор Иванович – мне двоюродный. И

этот Григорий покойному государю Федору – родной брат. Глядишь, и пригодится…

Как же пригодится, когда у нас Годунов в цари попал, а потом передаст трон своему сыну Федору? – так спросила я. Увидишь, голубка, - ответил муж. И тут он меня приласкал, и я про эти дела думать забыла.

А потом вспомнила.

Появляется Марина.

Марина. Кто я, зачем я? Я - воеводская дочка. А мало ли воевод? Ясновельможный пан отец - воевода Сандомирский, а еще кастелян Радомский, а еще староста Львовский, Самборский, Сокальский... Панам хорошо - они служат и выслуживают себе чины! А я - я могу лишь ожидать знатного жениха! Я - никто, пока некий неведомый пан не сжалится надо мной и не зашлет сватов! А до той поры - я паненка Марыня! Я - паненка Марыня Мнишкувна, и только! А кто зашлет сватов к ясновельможному пану Мнишку, у

которого детей много, зато денег мало, и, опять же, славы мало, зато долгов много? Пан отец живет широко, в нашем замке над Вислой гости не переводятся, вино - рекой, да кто из тех высокородных гостей зашлет сватов? Пан Мнишек ясновельможен, да низкороден... Матерь Божья, этого ведь уже не изменить... Пошли, Матерь Божья, знатного жениха... Иначе - хоть в петлю...

Старица Марфа. Беда! Беда! Род был славный, романовский род, пятеро братцев Никитичей, всей Москвы любимцы! И в одночасье сгинул! За что, Господи?! В чем вина? Коренья какие-то нашли – будто мы теми кореньями царя Бориску с семьей извести хотели! Всех, всех, и родню, и друзей – всех под стражу взяли – и меня с деточками! Слуг пытали, нас расспросами изводили. Чуть ли не год дело тянулось. Ясно было – оправдаться не дадут – хитер Бориска! Знал, что мы невиновны, боялся романовского рода, всех погубить желал. Мы-то покойным государям родня, а он – пес приблудный! Господи, за что? От мужа любимого оторвали, с деточками проститься не дали! Одну-одинешеньку прочь повезли – без деточек! Господи, оставить деток без матери – разве не грех? Мишенька, Танюшка, светики мои, живы ль вы?

Не хочу, не хочу в обитель! Как можно от живого мужа и деточек в иноческий сан постригать? Не хочу, пустите меня, не хочу, не троньте, не хочу!.. (помолчала, вздохнула). Постригли бедную Аксиньюшку, имя нарекли – Марфа. И государя Ивана женку, Марью Нагих, в иночестве Марфой нарекли... что за злосчастное имя, прости Господи... Как снег пал, посадили в простые сани, повезли...Далеко завезли. В Толвуйской погост, в Заонежье. Про мужа, про деток, и спросить некого - все рожи воротят. Одна осталась на белом свете...

Всех разбросали, всех насильно постригли. Который – в ссылке, который – в дальней обители. Нет больше романовского рода, нет семьи!

А тот Гришка успел сбежать, и где прячется – неведомо.

Марина. Матерь Божья, жениха мне!

Инокиня Марфа. Сыночек мой ненаглядный… сейчас бы с молодой женой утешался…

Старица Марфа. Одна-одинешенька, не в келье - в конуре, в избенке, нарочно для меня построенной, от стены до стены - два шага, печь помещается, лавка, а мне и не повернуться. Сидела на лавке и думала – все оттого, что Феденька мой ненаглядный в цари захотел. Из-за него я тут без деточек, из-за него инокиней стала. Была я боярыня Аксинья Ивановна, стала инокиня Марфа, и сижу, как схимница в затворе. Господи, думаю, да ради чего он меня с деточками погубил? Плохо ли жилось без царского венца?

Старуху приставили - злую, глазастую, только и гляди – то сорочки недосчитаешься, то платка. Она печь топит по-черному, а мне и выйти нельзя - глотай дым и копоть... И досыта поесть не давали. А ночью на той лавке думаю - сыночек бы тут рядом лежал, я бы к краешку сдвинулась, его собой укрывала и уберегала... Мишенька... Жив ли сыночек, жива ли доченька – не ведала... И сердце во мне ровно остановилось... И в церковь Божию не пускали! А церковь – вот она, рядом – караульня для московских приставов, и все высоченным забором обнесено.

Одна радость – в окошко на Онего глядеть… Месяц гляжу, другой гляжу, вот и год миновал…

Деточки мои, Танюшка, Мишенька! Живы ли?! Или вас в темнице голодом уморили? Господи, верни деточек! Верни, Господи! Меня прибери – их сохрани, Господи! Верни, Господи!

Инокиня Марфа. Внучка бы я сейчас ждала…

Старица Марфа. Поп в Толвуе был, выборный из местных крестьян, Ермолай Герасимов. Век его добро помнить буду. Он, видя мое горе, сжалился, послал верных людей, принесли мне весточку от мужа. Жив мой Федор Никитич! Да только уж не Федор – Филарет. Постригли Феденьку, отправили в Сийскую обитель близ Холмогор. Он там с настоятелем поладил, узнал про деточек! Живы мои светы! Сестра Феденькина, Марфа, княгиня Черкасская, спасла их, приютила! Отправили ее вместе с деточками на Белоозеро.

Потом Марфушке дозволили перебраться с детками в романовскую вотчину, в село Клин. Тут я, хоть и тосковала по ним до смерти, малость успокоилась, и хвори, что меня допекали, отступили – крестьяне стали мне носить воду из целебного ключа, вода с молитвой меня и спасли. Было для чего жить – для того, чтобы с мужем и с деточками встретиться!

Понемногу стала узнавать, что на Москве деется.

И явилось, что беда моя, может, меня от гибели спасла. На Москве голод, пожары, моровая язва. Борискино царство ей впрок не пошло! После долгих дождей в прошлом году грянули ранние морозы, озимые сгубили, неурожай. За ломоть хлеба друг дружку убивают! На торгу мясо человечье из-под полы продают. И покупают! Замертво падают на улицах, лежат неотпетые, хоронить некому. То-то славно царствует Бориска Годунов! Сказывали, велел выдавать голодным муку из царских амбаров, а что вышло? Прознав про то, людишки из окрестных мест за хлебом в Москву побежали! Еще хуже вышло!

Совесть-то у Бориски нечиста, Божьей кары испугался за то, что наш род разорил. Стали делать нам послабления. Смогла я из кельи своей к людям выходить. И то радость!

Инокиня Марфа. Голод – кара Божья. Был бы на троне Митенька, законный государь, и голода бы не случилось. А со всех сторон только и слышно – Бориску-де Годунова Бог править не благословил. Три года кряду неурожай – какого ж еще Божья знака вам, люди, надобно?

И приходит вдруг ко мне инокиня, не старая еще, из тех, что собирают пожертвования на обители. А, оставшись со мной, говорит мне тихонько: матушка государыня, меня верные люди прислали, жди великого чуда. Сыночек твой, матушка, жив. Как же жив, спрашиваю, когда я тельце его израненное вот этими руками трогала и к груди прижимала? От слез, говорит, зрение у тебя помутилось, от слез! А царевича верные люди подменили и тайно вывезли. Кабы не подменили – годуновские злодеи бы его и впрямь на тот свет отправили. А так – он жив, в тихой обители возрос, оттуда в Польшу увезен. Жди знака, матушка государыня, жди! Помнишь, крест у дитяти был с алмазами? Ты по кресту его признаешь! Я обмерла – она и скрылась…

Тут-то и поняла я – услышал меня Господь!

Марина. Они всегда смеялись надо мной! Я не высока и не пышна, я не роскошная пани! Матерь Божья, ну почему я перестала вдруг расти? Почему любая двенадцатилетняя девчонка уже выше меня пятнадцатилетней? И ясновельможный пан отец еще подыскал жениха - вровень со мной ростом! Да ведь вся шляхта возьмется за животики, когда мы рука об руку пойдем в храм венчаться! Я ворвалась в кабинет к ясновельможному пану отцу и высказала все, что я думаю об этом нелепом рыжем женихе, у которого на

лице бородавки и одна рука длиннее другой. Марыню, цуречко, сказал отец, сильно удивленный, кто сбил тебя с толку? И тут оказалось, что мне просто не следовало узнавать об этом сватовстве раньше времени, пока многое неясно, не проверено, не улажено... Я взмолилась: пусть пан отец не спешит с этим браком, пусть найдется другой жених, повыше ростом и хорошего рода! Пан отец рассмеялся и сказал: Марыню, выше этого пана Димитра ты жениха не сыщешь, ибо ростом он мал лишь с виду, ему сильно прибавит роста некий головной убор в тот час, как ему тот убор наденут. И что же это - спросила я. Он ответил - Марыню, это российская корона.

Инокиня Марфа. Как тайная мысль душу радует – кончится все это, как дурной сон, когда вернется Митенька! Сбылось же, сбылось! Где был, кто его растил – неведомо, да разве для чуда это так уж важно! Где-то есть мой сыночек! Скоро, скоро весточку подаст! Бориску пинком с трона скинет! Верю, верю! Мне обещано!

Он близко уж, близко! Он уж открыто себя народу являет! То-то Бориска затрепыхался! Велел меня к себе везти. И он, и женка его, Марья, Малюты Скуратова дочь, и с ними патриарх Иов, пристали с расспросами – что-де знаю о Митеньке, и как он мог спастись, коли все видели мертвое тело? А я не дура – не знаю ничего, вот и весь вам сказ. Стану я Бориске про Господне чудо толковать! Нет, не дура! Марья свечу схватила, глаза мне выжечь хотела – чтобы я сыночка более не увидела, насилу угомонили.

А он с войском пойдет на Москву – тут-то Годуновым и конец! Отправили меня жить в Троице-Сергиеву лавру, под строгий надзор. А и пусть! Все к Москве поближе…

Бориска главного не знает – я его не боюсь! Кончился мой страх – Богородица мне сыночка на выручку шлет!

Старица Марфа. Господи, верни мне Мишеньку и Танюшу, деточек верни, Господи, сыночка с доченькой! Ничего не надо – Москвы не надо, палат не надо, никаких мужниных затей не надо, лишь бы с деточками жить и знать, что их никто не обидит!

Молюсь, твержу слова молитвенные – а сама, чувствую, в камень обращаюсь… такой, что коли в деточек из пищали пальнут, загородить – и ядро от меня отскочит…

Марина. Российская корона! Матерь Божья - вымолила, вымолила! Вот оно! Прав пан отец, прав! Чудом спасенный царевич – вот кто мой суженый!

Инокиня Марфа. Скоро, скоро, скоро! Слышу, слышу – трубы трубят, народ ликует! Белого коня сыночку подводят!

Марина. Нехорош собой – ну так что же? Он от меня без ума! Вот что главное! Он обещал мне сокровища, он обещал мне во владение города – Новгород и Псков! Пан отец сказал – города превеликие, торговые, богатые. Он мне маленького царевича даст! И тогда я – навеки российская царица!

Инокиня Марфа. Сыночек мой! Сыночек мой! Сыночек мой…

*