Дитя Грозы

Глава 1

Глава 1 — С чего всё начинается

— Я – Ужас летящий на крыльях ночи! Тот, перед кем склонятся Шиноби пяти Великих стран! Я… ай, мамочка! Ну больно же!!! — возмущаюсь я, и звонкий мальчишеский голос разносится по всему дому, отражаясь от деревянных балок потолка и бумажных стен сёдзи.

Лёгкий ветерок, просочившийся сквозь приоткрытую дверь в сад, шевелит мои растрёпанные волосы, но совсем не остужает пылающего в груди праведного гнева. Вот что происходит с героями всех сёнэнов, когда тыл не прикрыт!

— Шиничи… — с ласковой, пропитанной теплотой летнего солнца улыбкой обратилась ко мне Ока-сан.

В её голосе звенели мягкие, переливчатые нотки, но я-то прекрасно знаю характер мамочки, а соответственно дальше по проверенному сценарию неминуемо следовал подлый удар! И ведь не прогадал…

— Опять ты стащил мою старую одежду и использовал ее, как плащ? — со вздохом спросила женщина, больше констатируя факт, нежели действительно задавая вопрос. Кончики её пальцев легонько постукивали по предплечью, а фартук, повязанный поверх домашнего кимоно, хранил на себе едва заметные следы муки, видимо, мама опять готовила что-то вкусное.

— Не виновен, пока не доказано обратное! — по-детски выкрикнул я, сделав кристально чистые глазки и сложив руки на груди в защитном жесте.

— Вот как… — ответила она на мой выпад, прищурив изумрудного цвета глаза. Солнечный свет, падающий из окна, зажёг в её радужках золотистые искорки. — Тогда что это у тебя одето на спину? — возможно, обычный ребёнок бы не смог уловить тонкую, как лезвие куная, иронию в голосе мамы, но я не обычный.

— Это… это бабушка Минами дала мне, правда-правда! — почувствовав, как воздух в комнате начал нагреваться от надвигающейся бури, а в нос ударил запах лаванды и домашнего уюта, смешанный с моим собственным волнением, я использовал свой последний козырь — дорогую сердцу бабулю. Прости, ба, обещаю – мы обязательно сочтёмся, за мной не заржавеет.

— Пф-ф, — округлила матушка глубокие очи, а потом и вовсе бессовестно рассмеялась.

Её смех рассыпался по комнате серебряными колокольчиками, заплясал на занавесках и, казалось, даже старый комод в углу одобрительно заскрипел в такт. Этот смех нанёс сокрушительный удар по моей гордости. Да, детской, но гордости же!

— Ока-сан, — нахмурившись и сведя брови к переносице, смотрю на маму и обвинительно указываю на неё пальцем. Подушечка моего пальца на мгновение коснулась лёгкой, почти невесомой пылинки, кружащейся в потоке света. — Неужели ты не доверяешь своему самому любимому-дорогому-хорошему сыну? — Именно так. Настоящий самурай не отступает даже под страхом смерти, ведь для него честь и достоинство не пустой звук.

— И откуда ты только этому понабрался, — умилительно захлопала своими длинными, чуть подрагивающими ресницами мамочка, и в этом движении мне почудилась вся нежность этого мира.

— Ну что тут сказать… Я – гений! — откровенно бахвалясь, принимаю гордый вид, сверкая глазами и расправляя плечи, словно за ними и впрямь вот-вот вырастут крылья.

Поэтому-то, не беря во внимание накопленный жизненный опыт, допускаю очередную ошибку, и в следующую секунду мама опускает ладошку мне на голову и ласково, но требовательно треплет за волосы.

— А где же был гений, когда я ме-ня-ла ему пе-лён-ки? — последние слова пропела она, растягивая слоги с особой, шутливо-коварной интонацией. Вот же-ж, знает, за что задеть и куда ударить!

— Мф-ф-ф, — театрально надуваюсь я, чувствуя, как щёки наливаются теплом, в миг становясь пухлощёким и более милым, чем мне самому того хотелось бы.

На самом деле последний год эта тема меня ни капли не трогает, ведь тогда я был просто-напросто беспомощным карапузом, что, сделав дела, начинал плакать, размазывая по лицу солёные капли. Но даже это лучше того, что было в прошлом, которое кажется настолько далёким и туманным, словно всё то произошедшее скрыто за пеленой бесконечного, холодного дождя, и случилось вовсе не со мной.

— Шиничи-кун опять надулся? — спросила матушка и глазками так «хлоп-хлоп», будто две бабочки синхронно взмахнули крыльями. Моё же оружие использует, да против меня!

— И ничего я не надулся, но если Ока-сан согласится рассказать сказку про Шиноби, то прощу её, сразу-сразу! — деловито говорю, немного прищурившись, скрывая предательски проступающую улыбку.

В этот раз, впрочем, как и в любые другие, мама решила мне подыграть, за что я был очень и очень благодарен! Счастливо распластавшись на мягком, пахнущем высушенной на солнце тканью футоне, позабыв о своеобразном плаще на спине, я уставился глазами, полными ожидания, на Азуми — так, к слову, звали маму. С улицы доносилось едва слышное стрекотание цикад, создавая идеальный фон для уютного вечера.

В одном из разговоров с ней узнал, что её имя означает «домашний уют» и «безопасность». И она полностью соответствует этому имени — столько заботы, теплоты и любви, согревающей лучше всякого очага, я ещё ни от кого другого не получал.

Пока слушал очередной рассказ от Азуми, думал, как же мне повезло оказаться именно здесь и рядом с мамой! В прошлом, которое мне не очень хочется вспоминать, я был обычным детдомовцем. Совершенно один и никому не нужный, словно осенний лист на пустой серой дороге.

В детстве ещё таил в себе надежду и лёгкую наивность на то, что вот завтра точно ко мне придёт женщина, скажет, что она моя мать, и заберёт к себе. Но время не щадило подобные мечты, и вскоре они окончательно разбились вдребезги, столкнувшись с суровой, не терпящей компромиссов реальностью.

Приют, в котором мне довелось провести большую часть своей жизни, был тем местом, где до тебя никому нет дела. Главное — не создавай проблем, вот что я усвоил, впитав этот принцип вместе с казённой едой и скрипом дешёвых кроватей.

Несмотря на то что сам я, немного погодя, утратил веру в полноценную семью, многие моего возраста продолжали грезить этим, и некоторым из нас удавалось исполнить свою мечту — приходили взрослые и с приторной добротой и неестественными, натянутыми как резина, улыбками забирали детей. А после… после многих возвращали обратно в приют, как не оправдавших надежд, словно они были не детьми, а каким-то товаром с гарантией! Да, так было не со всеми, но подобные случаи оставляли рваные шрамы на душах.

Тяжело было наблюдать за остальными ребятами, что утратили в своих глазах тот самый детский блеск, эту искру живого любопытства. Жизнь оказалась довольно несправедливой штукой. Мне пришлось смириться и играть по её правилам, тогда же настало время покинуть приют — и не то чтобы насовсем, просто стены приюта сменились выданной квартирой после того, как я поступил в колледж.

Казалось бы, с этого момента всё начало меняться и налаживаться. Да только жизни порой хочется тебя так опрокинуть, что ей становится совершенно плевать на причинённый тебе ущерб. Хотя в том переломном событии есть и часть моей вины, мог бы не делать то, что сделал, но в тот момент я перестал быть рациональным и действовал больше на голых инстинктах, чувствуя, как разум застилает красная пелена.

И за что я погиб? За иллюзорное счастье ребёнка, маленькой девочки, которой не довелось встретиться со всеми прелестями этой «жизни», и, наверное, не доведётся, по крайней мере я очень сильно на это надеюсь. Кто же знал, что у того насильника, пахнущего перегаром, окажется нож, холодный и безжалостный...

— Сынок, тебе не интересно? — слегка обеспокоенно спросила мама, легонько коснувшись моего плеча. Ну вот, опять начал бередить прошлое и ушёл в себя, глядя в одну точку на татами.

— Интересно, Ока-сан, — отвечаю, расслабляясь и убирая задумчивое выражение лица, когда как напряжение покидает сведённые мышцы.

Бывает так, что даже с самыми близкими для тебя людьми нельзя поделиться тем, о чём думаешь.

— Замечательно, но мне кажется, что тебе всё же что-то мешает… — женщина потянулась тёплыми и нежными руками ко мне, от чего на миг внутри всё похолодело, а затем…

— Вот, так-то лучше! А теперь, давай продолжим, так, на чём я остановилась… — лёгкими, почти танцующими движениями мама приподняла меня и одновременно с этим ловко стянула тот самый элемент одежды, который использовался мной как плащ. Я тут же ощутил свободу и прохладу на плечах.

Пока Ока-сан продолжала рассказывать историю о Великом Шиноби, что столкнулся в неравной схватке с чакрозверем и спас украденную принцессу клана, я вспомнил ещё один яркий момент в моей жизни. Знаете, хочу сказать, что рожать не так-то просто, особенно когда ты сам прямой участник такого процесса! Теснота и давление, теснота и давление — вот что такое рождение.

А первый вдох, ох, об этом больно говорить. Лёгкие будто разодрало и обожгло одновременно, словно внутрь плеснули жидкого пламени, а после раздался мой нечленораздельный крик. Далее жизнь превратилась в рутину и досаду. Всё, что мог — это кушать тёплое, сладковатое грудное молоко да делать дела под себя! Сначала было жутко стыдно, но организм живёт своей жизнью, если хочет — делает! Да и осознать себя тоже было довольно трудно, на это понадобился не один месяц и даже не один год, но в конце концов некоторые воспоминания так и не удалось восстановить, будто их вытравили из памяти.

Зевнув от накатившей усталости, я перестал о чём-то думать и уже не вполуха внимал тому, что рассказывала матушка. Вопреки тому, что это была детская сказка, из неё тоже можно было узнать много нового и интересного, например, о доблести, верности и силе духа.

Заметив, что я открыто начал клевать носом, усиленно пытаясь сохранять глаза открытыми, словно налитыми свинцом веками, мама, наклонившись, поцеловала меня в лоб.

— Сладких снов, малыш, продолжим рассказ завтра, — с тёплой, озарённой светом закатного солнца улыбкой проговорила она, поправляя моё одеяло.

— Хорошо… — сонно бормочу в ответ и счастливо улыбаюсь, чувствуя, как подушка принимает мою голову в свои мягкие объятия.

— И да, я не буду говорить Минами-сан о том, в чём ты сказал, что она поучаствовала, — весело хихикнув, она поднялась с футона, напоследок погладив меня по голове. — А теперь закрывай глазки, милый.

— Спасибо, Ока-сан… — последнее, что ответил я, прежде чем отправиться в царство Морфея, где меня уже ждали сны, полные чакры и героических приключений.

***

Дыхание её сына выровнялось, стало глубоким и размеренным, мальчик наконец-то отпустил дневную суету и уплыл в царство Морфея. Его маленькая рука, ещё недавно обвинительно указывающая на мать, теперь расслабленно лежала поверх одеяла, пальцы слегка подрагивали, видно, ему уже снился очередной героический сон, полный сражений и великих свершений.

Азуми задержалась у футона ещё на несколько мгновений, вновь поправила одеяло, убирая упавшую на лицо сына прядку волос, и, ступая почти неслышно, покинула комнату.

На кухне молодую девушку ждали недоделанные дела. Глиняная миска с недомешанным тестом стояла на столе, присыпанная сверху полотенцем, чтобы не заветрилось. В воздухе всё ещё витал лёгкий аромат рисовой муки и сладковатой пасты анко — мать маленького семейства готовила моти, маленькие круглые сладости, которые Шиничи обожал больше всего на свете.

Она откинула полотенце, критически оглядела тесто, легонько ткнула его пальцем, проверяя консистенцию, и удовлетворённо кивнула сама себе. Руки сами собой принялись за привычную работу: месить, раскатывать, отмерять порции. В этом размеренном ритме было что-то успокаивающее, почти медитативное. Лампа, заправленная рыбьим жиром, отбрасывала на стены колышущиеся тени, и в этом тёплом полумраке Азуми чувствовала себя умиротворённо.

За окном, в небольшом садике, стрекотали цикады, их песня становилась всё громче потому что близился вечер, а за ним и ночь. Где-то вдалеке, на соседней улице, послышался приглушённый смех и обрывки разговора, похоже, запоздалый прохожий возвращался домой.

Затем лёгкий стук в дверь прервал её работу, вытерев руки о фартук, она поправила выбившуюся из причёски прядь и направилась к входу. Отодвинула сёдзи и увидела на пороге Минами-сан — старушку из соседнего дома, которую Шиничи так любил использовать как прикрытие в своих маленьких шалостях.

Минами была сухонькой, невысокой женщиной с лицом, изрезанным морщинами, словно кора старого дерева, но глаза её напротив были ясные, цепкие, цвета тёмного янтаря — светились живым умом и какой-то особенной, стариковской проницательностью.

В руках старушка держала небольшую корзинку с зеленью — укроп, перистая мицуба да несколько перьев зелёного лука. Обычный, ничем не примечательный жест соседской заботы.

— Доброго вечера, Азуми-тян, — проскрипела старшая, и её губы растянулись в тёплой, беззубой улыбке. — Вот, с огорода собрала свеженького, решила поделиться. Как там наш маленький гений поживает?

— Доброго, Минами-сан, — Азуми приняла корзинку, отвечая вежливой улыбкой. — Шиничи уже спит, сегодня он отыгрывал роль странного ужаса, летящего на крыльях ночи, и, боюсь, это отняло у него все силы.

— Ох уж этот мальчишка, — старушка тихо рассмеялась, но смех её быстро угас, сменившись странным, напряжённым выражением. Бросив короткий взгляд через плечо девушки вглубь дома, убеждаясь, что они одни и никто не подслушивает. — Я, собственно, не только за этим, Азуми-тян.

Улыбка медленно сползла с лица женщины. Она посторонилась, пропуская старушку внутрь, и плотно задвинула за ней сёдзи. В прихожей стало тесно и как-то тревожно.

— Говори, — негромко, но твёрдо произнесла Азуми, и её голос утратил мягкие, материнские интонации. Сейчас она не была просто Ока-сан, доброй и ласковой мамой. В ней проступило что-то иное — собранное, острое, давно запрятанное под маской домашнего уюта.

— Амуда прислал весть, — Минами понизила голос до едва различимого шёпота, и в её янтарных глазах отразился дрожащий свет лампы. — Киригакурэ пришла в движение. Они снова активизировались и начали разыскивать Банду Молнии. Прочёсывают прибрежные районы, рассылают патрули, допрашивают торговцев и лодочников. Похоже, старые счёты они не забыли и не простили.

В кухне повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Даже цикады за окном, казалось, замолкли на мгновение. Азуми стояла прямо, не двигаясь, и только пальцы, сжимающие ручку корзинки, побелели от напряжения.

Добрая, домашняя мама своего дорого сына, та, что пекла моти, рассказывала сказки и напевала колыбельные, ушла на второй план. Сейчас перед старушкой стояла совершенно иная женщина — та, что когда-то давно умела принимать быстрые и жестокие решения, та, что знала цену жизни и смерти не понаслышке. В глубине её изумрудных глаз разгорался холодный, расчётливый огонь.

— Спасибо, Минами-сан, — произнесла она ровно, без единой эмоциональной нотки, словно та говорила о погоде или видах на урожай. — Ты правильно сделала, что пришла сразу. Эта информация дорогого стоит.

Старушка кивнула, и в её старых, мудрых глазах промелькнула искренняя тревога. Она знала Азуми не первый год, знала и то, что скрывается за этой маской спокойствия. Знала, что означают эти ровные плечи и чуть приподнятый подбородок.

— Что ты намерена делать, Азуми-тян? — осторожно спросила она, переплетая пальцы в замок. — Если они идут по следу…

— Завтра мы с Шиничи отправляемся в Страну Рек, — перебила её Азуми, и в этом «завтра» было столько окончательности, что старушка вздрогнула. — С первым торговым караваном. Так будет быстрее и незаметнее.

— Но Шиничи ещё совсем ребёнок, — Минами нахмурилась, и её морщины стали глубже, резче. — Дорога опасна, да и мальчик ни о чём не догадывается…

— Вот и пусть не догадывается, — Азуми повернулась к старушке и впервые за разговор позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Чем дольше он будет считать это увлекательным путешествием, а не побегом, тем лучше. Шиничи умён, слишком умён для своего возраста, и если он что-то заподозрит — начнёт задавать вопросы, на которые я пока не готова отвечать.

Она подошла к столу и снова взялась за тесто, продолжая механически раскатывать его ровными движениями. Этот жест, такой будничный и простой, странно контрастировал с сутью разговора, но Азуми нужно было чем-то занять руки.

— Я подготовлю всё необходимое к рассвету, — продолжила она, не поднимая глаз. — Ты, пожалуйста, присмотри за домом, пока нас не будет. Если кто-то станет расспрашивать — скажи, что мы уехали навестить дальних родственников.

— Хорошо, — Минами снова кивнула. — У меня есть кое-какие старые знакомства среди караванщиков, я замолвлю словечко, чтобы вас взяли без лишних расспросов. И… Азуми-тян, — она замялась, коснулась сухонькой ладошкой рукава женщины, — Будьте осторожны. Мальчику нужна мать.

— У него будет мать, — ответила Азуми, и в её голосе звякнула сталь. — У него всегда будет мать, Минами-сан. Ради этого я и делаю всё то, что делаю.

Старушка тихо вздохнула, похлопала её по рукаву и направилась к выходу. Сёдзи отодвинулись, впустив в дом дуновение воздуха, пахнущего влажной землёй и цветами.

Когда дверь закрылась, девушка осталась в кухне одна. Постояв немного, прислушиваясь к затихающим шагам старушки, она медленно опустилась на колени перед столиком и закрыла лицо руками. Плечи её едва заметно дрогнули, но лишь на мгновение, не было времени показывать слабость. Нужно быть сильной, ради сына.

Спустя пару вдохов она уже снова поднялась, прямая и собранная, и принялась заканчивать с моти. Руки привычно задвигались, а мысли улетели далеко-далеко, прокладывая невидимые маршруты через леса, горы и реки — в Страну Рек, где, возможно, ей удастся на время спрятать самое дорогое, что у неё есть.

Завтрашний день обещал быть долгим.

Глава 2

Глава 2 — Бегство

Я почувствовал, как тёплая ладонь легла на плечо и осторожно, но настойчиво встряхнула меня. Голос мамы прозвучал совсем близко, и в нём звенела та самая интонация, которую я слышал по утрам перед школой, но теперь под ней пряталось что-то острое, как натянутая струна.

— Шиничи, просыпайся.

Я открыл глаза. Свет масляной лампы дрожал на полу, заставляя тени на стенах извиваться, и комната казалась чужой, хотя я спал в ней каждую ночь своей новой жизни.

— Уже утро? — пробормотал я, приподнимаясь на локтях. За окном стояла густая темнота, лишь над верхушками деревьев проступала едва заметная полоса серого света, словно кто-то размазал ночную синеву.

— Ещё нет, — мягко ответила мама, но её улыбка не появилась. Вместо неё она быстро оглянулась на дверь, прислушалась, а потом повернулась ко мне. — Мы уезжаем. Нужно собраться быстро и без шума.

Сон слетел с меня мгновенно, будто его смыло ледяной водой. Я сел и увидел, как мама движется по комнате: быстрые, точные движения, никаких лишних жестов. Она уже была одета в тёмное дорожное кимоно, а волосы собраны в тугой узел, перехваченный простой деревянной заколкой.

— Куда? — спросил я, выбираясь из-под одеяла. Пол под босыми ногами оказался холодным, и я невольно переступил с пятки на носок, разгоняя остатки дремоты.

— В Страну Рек, — Азуми говорила тихо, но слова её ложились в воздух плотно, как камни в пруд. — Это будет долгое путешествие. Нам нужно успеть к первому каравану, который уходит на рассвете.

Я хотел спросить, почему так внезапно, почему ночью, почему мама не предупредила раньше, но вместо этого молча кивнул. Мне уже приходилось видеть такое выражение на её лице — однажды, когда на рынке пьяный человек слишком пристально на нас смотрел. Тогда мама взяла меня за руку, вывела через задние ряды и весь день оставалась похожей на сжатую пружину.

Я быстро натянул штаны и рубаху, сунул ноги в сандалии, которые всегда стояли у изголовья. Движения давались легко, потому что я много раз представлял, как ухожу из дома под покровом ночи. Только в мечтах это было началом великого пути в Академию ниндзя, а не бегством с колотящимся сердцем.

Мама уже стояла у входа, закинув на плечо объёмистый тюк, перетянутый плетёной верёвкой. В другой руке она держала узелок с едой. Я уловил запах риса и сушёной рыбы, и рот тут же наполнился слюной, хотя тревога продолжала сжимать горло.

— Идём, — позвала она, и я шагнул следом.

Ночной воздух обнял меня влажной прохладой. Пахло мокрой землёй, скошенной травой и чем-то сладковатым — должно быть, ночными цветами, распустившимися у канавы за домом. Луны не было видно, её прятали облака, но небо уже начинало светлеть, проступая над чёрными силуэтами крыш бледной дымкой.

Мы прошли через задний двор, мимо курятника, где сонно завозилась какая-то птица, и вышли к узкой тропинке, ведущей прочь от посёлка. Дома стояли тёмные, с задвинутыми ставнями, только кое-где горел слабый огонёк — у тех, кто вставал до зари, чтобы разжечь печь и поставить воду на огонь.

Я шёл быстро, но мама всё равно обгоняла меня на полшага, придерживая тюк рукой. Её шаги были почти неслышны — она ступала не на пятку, а на носок, и я невольно старался повторить эту походку. Получалось неловко, но я не сдавался, и вскоре дыхание выровнялось, а тело само приноровилось к ритму.

— Мама, а почему ты не взяла с собой фартук? — спросил я, когда мы миновали последние дома и вышли на дорогу, ведущую к речному спуску.

Азуми покосилась на меня, и в слабом предрассветном свете я увидел, как уголок её губ дрогнул, но не в улыбке, а в каком-то другом, едва уловимом движении.

— Потому что фартук не для дороги, — ответила она ровно. — А ты зачем спросил?

— Просто ты всегда в нём. Ты и моти в нём готовила, и сказки мне в нём рассказывала.

Она замедлила шаг, и её рука мягко легла мне на затылок, а потом съехала на плечо, притягивая ближе.

— Я с тобой, и это главное, — сказала она так, будто в этих словах был ответ на все вопросы. — А фартук мы купим новый, когда приедем на место.

Мы двинулись дальше, но тревога не уходила. Я начал замечать то, что раньше ускользало: мама периодически оглядывалась, каждый раз ненадолго, но достаточно, чтобы осмотреть и дорогу позади, и обочины, и тени под деревьями. Её пальцы то и дело касались пояса, где, как мне показалось, она что-то прятала, хотя в темноте я не мог разглядеть, что именно.

У переправы, где дорога раздваивалась, нас уже ждали. Несколько повозок, гружённых тюками с товаром, стояли полукругом у кромки воды. Лошади лениво перебирали ногами, фыркали, встряхивали гривами. Пахло конским потом, дегтем и пресной рекой. Возчики переговаривались вполголоса, проверяли упряжь, кто-то раскуривал трубку, и сладковатый дым вился в сером воздухе.

К маме подошёл старик в широкополой шляпе и с большим фонарём в руке. Свет упал на его морщинистое лицо, и я сразу узнал его — это был дедушка Хотаро, который держал лавку у восточного рынка и всегда угощал меня карамелью, если мама брала меня с собой за покупками.

— Азуми-тян, вы вовремя, — проговорил Хотаро негромко, окидывая нас быстрым, цепким взглядом. — Последняя телега почти полная. Садитесь ближе к передку, там трясёт меньше, но и глаза меньше мозолят.

— Спасибо, Хотаро-сан, — мама поклонилась, и я поспешил повторить поклон, хотя в полутьме это вышло неловко.

Старик подвёл нас к крытой повозке, задняя часть которой была прикрыта плотной тканью. Мама забралась первой, подала мне руку, и я ловко вскарабкался внутрь, пахнущий сухой соломой и нагретой за день древесиной. Здесь было тесно, но терпимо: между тюками нашлась выемка, в которую мама постелила прихваченное с собой одеяло, и получилось что-то вроде гнезда.

— А теперь спи, — сказала она, устраиваясь рядом и укрывая меня краем одеяла. — Дорога длинная, до рассвета караван выйдет, а там уже ехать и ехать.

— А ты? — спросил я, приподнимаясь на локте. — Ты разве не будешь спать?

— Я подремлю сидя. Мне нужно следить за вещами.

Я хотел возразить, но сон, притаившийся до поры, навалился на меня всей своей тяжестью. Голова сама опустилась на мягкое, пахнущее травами и пылью тюка, а ноги приятно гудели после долгой ходьбы. Я услышал, как где-то снаружи щёлкнул бич, заскрипели колёса, и караван, словно большое сонное животное, медленно двинулся с места.

Я не знал, сколько проспал, — мне показалось, что лишь одно мгновение, но когда открыл глаза, мир вокруг изменился. Свет стал ярче, и сквозь щели в тканном пологе пробивались золотистые лучи. Повозка покачивалась, и эта качка отзывалась в теле ленивой истомой.

Мама сидела у самого края, отодвинув полог, и смотрела на дорогу. Её профиль был спокоен, но что-то в нём насторожило меня — она держала руку у пояса, и пальцы её едва заметно поглаживали какую-то выпуклость под складками одежды.

— Не спишь? — тихо спросил я, и она обернулась.

— Выспался?

— Ага. Мы долго едем?

— Часа три, — она усмехнулась, но в глазах её не было веселья. — Ты так забавно сопел, что меня чуть не разбудил.

Я насупился, но потом улыбнулся. Голод напомнил о себе, и мама, будто почувствовав, достала из узелка рисовый шарик, обёрнутый листом нори, и протянула мне.

— Держи, позавтракай. Остальное растянем на день.

Я принял еду обеими руками и начал есть, откусывая понемногу, чтобы растянуть удовольствие. Рис был ещё тёплым, и внутри оказалась начинка из кисловатой сливы умэбоси. Вкус был простой, но такой знакомый, что на душе стало чуть спокойнее.

— Мама, — позвал я, прожевав. — А почему мы уехали так быстро? Что-то случилось?

Азуми ответила не сразу. Она глядела на дорогу, где впереди маячили спины двух возчиков, идущих пешком рядом с повозками. Солнце поднялось уже высоко, и воздух прогрелся, наполнившись стрекотом кузнечиков и запахом нагретой земли.

— Случилось то, что давно должно было случиться, — произнесла она наконец. — За нами начали охоту. И если бы мы остались, всё могло закончиться плохо.

— Охоту? На нас? — я перестал жевать. — Но мы же ничего не сделали.

Она перевела на меня взгляд, и в её изумрудных глазах что-то дрогнуло — нежность, смешанная с усталостью.

— Иногда для того, чтобы на тебя начали охоту, достаточно просто существовать. Я расскажу тебе всё, но позже, когда мы будем далеко и в безопасности. Сейчас важно одно: мы едем в Таки, это маленькая деревня в Стране Рек. Там есть хорошая школа, не та, что для ниндзя, а обычная, и там мы сможем пожить спокойно.

— Я хочу в Академию ниндзя, — твёрдо сказал я, и слова эти прозвучали так, будто я готовился произнести их всю ночь.

Азуми не вздрогнула и не удивилась. Она лишь вздохнула, и её плечи едва заметно опустились, словно она сбросила с них невидимый груз.

— Знаю, — ответила она. — Ты с первых лет говоришь о шиноби. Но в Таки Академии нет, там всё устроено иначе.

— Тогда я буду сам учиться. Я уже чувствую чакру, когда дышу так, как ты показывала.

Она посмотрела на меня долго и пристально, и я вдруг осознал, что смотрит на меня не просто мама, а женщина, которая знает о мире гораздо больше, чем говорит. Этот взгляд был одновременно тёплым и оценивающим, словно она впервые увидела во мне не ребёнка, а собеседника.

— Мы поговорим об этом вечером, — пообещала она. — А сейчас доедай свой завтрак.

Я послушно доел, вытер губы тыльной стороной ладони и придвинулся ближе к краю повозки. Впереди, насколько хватало глаз, тянулась пыльная дорога, обрамлённая густым лесом. Где-то далеко, за зелёной стеной, сверкала на солнце река — та самая, вдоль которой мы ехали. Влажный ветерок доносил её свежесть, и я жадно вдыхал этот воздух, представляя, что уже стал шиноби и еду на задание.

Вдруг мама напряглась. Я почувствовал, как её ладонь легла мне на плечо и сжала его — не больно, но сильно, призывая к молчанию. Я замер, прислушиваясь. Сначала не услышал ничего, кроме скрипа колёс и пофыркивания лошадей, но потом, едва различимый на фоне дорожного шума, донёсся звук, который не вписывался в обыденность, — одиночный хлопок, похожий на удар ладонью по дереву, и следом шорох в придорожных кустах.

— Не высовывайся, — шёпотом приказала мама и одним плавным движением задвинула полог, оставив лишь узкую щель.

Сердце моё бухнуло и забилось где-то в горле. Я вжался спиной в тюки, чувствуя, как по коже пробежал холодок. В щели мелькнула чья-то тень — высокая, быстрая, и в следующее мгновение один из возчиков вскрикнул, а караван остановился.

— Стоять! — раздался грубый, как ржавое железо, голос. — Это ограбление, если кто дёрнется — пустим кровь.

Я вдруг осознал, что мир вокруг сжался до размеров этой повозки: скрип дерева, приглушённые голоса, топот чужих ног, сбитое дыхание матери. Я увидел, как мама вытащила из-под полы короткий блестящий кинжал, лезвие которого поймало луч света и зажглось холодным огнём.

— Сиди здесь и не высовывайся, что бы ни случилось, — прошептала она, и это «что бы ни случилось» обожгло меня сильнее, чем крики снаружи.

Я схватил её за рукав.

— Мама!

— Я вернусь, — произнесла она так, будто это была клятва, и в глазах её на миг вспыхнуло то самое стальное, что я видел в ней совсем недавно. — Я всегда возвращаюсь.

И выскользнула наружу, исчезнув в белом свете утра.

Я остался один в полутьме повозки, сжимая в кулаке край одеяла и чувствуя, как весь мир сжимается до одного-единственного вопроса: что происходит? А потом, когда снаружи послышался звон стали и чей-то сдавленный крик, я понял, что это больше не игра, не сон и не сказка о Великом Шиноби. Это настоящая жизнь, и в ней за меня и за маму сейчас сражаются по-настоящему.

Глава 3

Глава 3 — Осознание

Мой лоб покрылся испариной. Я лежал, втиснутый между тюками, и слушал, как снаружи разворачивается хаос: глухие удары, звон металла, чей-то булькающий стон, а затем резкий, как треск разрываемой ткани, выкрик на языке, который я слышал лишь в сказках.

— Катон: Гōкакю но Дзюцу!

Воздух вздрогнул. Сквозь щель в пологе полыхнуло алым, и я увидел, как огненный шар, сотканный из жадного пламени, прокатился по дороге, поджигая траву и заставляя лошадей дико ржать. Запах гари ударил в ноздри, смешиваясь с запахом пота и крови. Я замер, потому что в этот миг мой разум, словно треснувшая плотина, начал пропускать сквозь себя невозможное.

Это было... настоящая чакра. Я видел её раньше, в мультфильмах, которые смотрел в детстве, сидя на продавленном диване в общей комнате приюта. Тогда я смеялся, болел за Наруто, мечтал оказаться среди шиноби. А теперь мои глаза, широко распахнутые, впитывали реальность, где взрослые мужчины выкрикивали названия техник и плевались огнём. Моё сердце заколотилось так, что я ощущал его удары в висках.

Я осторожно повернул голову, чтобы расширить обзор. Щель оказалась удобной — через неё была видна часть дороги, покрытой пылью, несколько перевёрнутых тюков и один из возчиков, лежащий лицом вниз. Его спина вздымалась, значит, живой. А дальше, у кромки леса, шёл бой.

Моя мать сражалась.

Она двигалась так, как не двигаются простые женщины. Я видел её дома: она месила тесто, перебирала овощи, развешивала бельё, пела колыбельные. Но сейчас передо мной была другая Азуми. Она перетекала из одной позы в другую, ныряла под удары, выпрямлялась, используя инерцию, чтобы метнуть кунай. Я заметил в её руке тот самый короткий клинок, который она прятала под кимоно, и теперь он сверкал на солнце, как язык пламени.

Двое нападавших — широкоплечие мужчины в тёмных накидках с капюшонами — пытались взять её в клещи. Один выбросил вперёд кулак, но мама ушла вбок, схватила его за запястье и, используя его же силу, швырнула прямо на второго. Тела столкнулись с влажным звуком, точно мокрые мешки. Не давая им опомниться, она метнула три сюрикена; первый вонзился в бедро одного, два других — в плечо другого. Я увидел, как брызнула кровь, тёмная и густая.

— Она не промахивается, — прошептал я, и губы мои пересохли.

А потом случилось то, что окончательно раздавило мою последнюю надежду на сон или галлюцинацию. Мама сложила руки в печать. Я видел это тысячу раз в аниме: быстрые, смазанные движения пальцев, складывающихся в символы, один за другим, в течение одной-двух секунд. Её губы шевельнулись, и она произнесла:

— Суитон: Суирюдан но Дзюцу.

Вокруг неё воздух стал влажным, словно перед грозой. Я почувствовал, как из земли поднялась вода — сначала ручейки, затем целый вихрь, который закрутился в форме змеи, нет, дракона, с широко раскрытой пастью. Водяной дракон взмыл над дорогой, на мгновение заслонив солнце, и обрушился на нападавших. Ударная волна разметала их, как щепки. Один из них врезался в дерево и затих, второй попытался подняться, но мама уже стояла над ним, приставив клинок к его горлу.

Я отпрянул от щели. Внутри меня всё дрожало. Я прижал ладони к лицу и с силой зажмурился, но картинка не исчезала: водяной дракон, печати, кунаи. Всё это было настоящим. Реальность мира Наруто накрыла меня, как волна цунами, смывая остатки прежнего мировосприятия.

— Я умер, — прошептал я, вдавливая пальцы в виски. — Я умер и переродился. И это... это же тот самый мир.

В моей голове всплыли обрывки воспоминаний из прошлой жизни: я лежу на асфальте, грудь горит, перед глазами лицо той девочки, слёзы, и мужчина с ножом, пахнущий перегаром. А потом — белый свет, боль в лёгких, первый крик младенца. И вот я здесь, в теле мальчика по имени Шиничи, сына Азуми. Сына куноичи, которая только что призвала водяного дракона.

Мне стало страшно. И одновременно — невероятно, до дрожи в кончиках пальцев, любопытно. Если это Наруто, значит, где-то есть Скрытая Деревня Листвы, Академия, джинчурики, Орочимару, Акацуки. Я знал будущее этого мира, по крайней мере, основную канву. И я знал, что если буду сидеть сложа руки, то погибну в первой же стычке, как те возчики, что лежат сейчас на дороге.

— Шиничи! — голос мамы прозвучал рядом, и я вздрогнул.

Полог отдёрнулся, и в повозку заглянула Азуми. Её лицо было спокойно, лишь на щеке алела тонкая царапина, из которой сочилась капля крови. Она тяжело дышала, но взгляд оставался ясным. Я сел, обхватив колени руками, и уставился на неё, как на незнакомку.

— Ты цел? — спросила она, быстро осматривая меня. — Ничего не болит?

Я молчал. Слова застряли в горле. Она нахмурилась, затем мягко коснулась моей щеки.

— Испугался? Это нормально. Но всё закончилось. Мы в безопасности.

— Ты шиноби, — выдохнул я, и голос мой прозвучал хрипло, словно у старика.

Мама замерла. Её рука застыла у моего лица, а глаза на мгновение сузились, будто она прикидывала, что ответить. Потом она убрала руку и села рядом, развернувшись так, чтобы видеть и меня, и дверной проём повозки.

— Да, — произнесла она ровно. — Я была куноичи. Из Скрытой Деревни Тумана.

Я сглотнул. Скрытая Деревня Тумана — Киригакурэ. Та самая, откуда родом Забуза, Мэй и другие. Деревня, известная кровавыми экзаменами на генина. Я смотрел на маму, и в моей голове складывались кусочки мозаики: её скрытность, её боевые навыки, наш внезапный побег. Она была не просто мамой, а беглой шиноби, за которой охотились охотники из её родной деревни.

— Поэтому мы сбежали? — спросил я. — Из-за Тумана?

Она кивнула.

— Ты умнее, чем я думала, — в её голосе мелькнула горькая усмешка. — Да. Кири не прощает дезертиров. Я ушла оттуда ещё до твоего рождения, и с тех пор мы в бегах. Эти люди, — она кивнула в сторону дороги, — были разведчиками. Они выследили нас, но не успели передать информацию. Однако расслабляться нельзя.

Я слушал её и осознавал, что нахожусь в начале той самой истории, которую всегда мечтал прожить. Только теперь у меня было знание канона. Я знал, какие деревни существуют, знал основы тренировок, знал, что для становления шиноби нужно развивать чакру, учить техники, и что главное — не сдаваться. И я знал, что если хочу выжить, мне нужно стать сильным. Очень сильным.

— Я хочу учиться, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Всему, что ты умеешь. Я хочу стать шиноби, как ты.

Азуми вздохнула, и на её лице появилось выражение, которое я не мог расшифровать: смесь страха, гордости и сожаления.

— Шиничи, путь шиноби — это не приключение. Это кровь, смерть и постоянная ложь. Я не хотела для тебя такой судьбы.

— А я не хочу быть беспомощным, — ответил я, и сам удивился, как твёрдо прозвучал мой голос. — Сегодня я сидел в повозке и не мог ничего сделать. Если бы тебя ранили, я бы только смотрел. Я не хочу так. Я буду учиться, с тобой или без тебя.

Она долго смотрела на меня, и в её глазах отражался дневной свет. Потом она медленно, очень медленно наклонилась и поцеловала меня в лоб, как делала каждый вечер перед сном.

— Хорошо, — сказала она шёпотом. — Я научу тебя всему, что знаю. Но сначала мы доберёмся до безопасного места. И пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Никогда не теряй свою человечность. Сила без сердца — это просто оружие, а оружие рано или поздно ломается.

Я кивнул, хотя до конца не понял, о чём она говорит. Но эти слова засели во мне, как семя, которое прорастёт позже.

Мы двинулись дальше. Караванщики оказались не такими простыми: после нападения они быстро собрались, перевязали раненых и продолжили путь, лишь изредка бросая на маму косые взгляды. Дедушка Хотаро, кряхтя, помог убрать с дороги тело одного из нападавших, и мы поехали дальше, оставив позади почерневшую от огня землю и запах гари.

Всю оставшуюся дорогу я сидел, прижавшись к маминому боку, и смотрел на проплывающие за пологом пейзажи: густые леса, сверкающие на солнце реки, горные хребты, уходящие в небо. Мир Наруто разворачивался передо мной, и впервые за долгое время я чувствовал не страх перед неизвестностью, а жгучее, почти болезненное предвкушение.

Я знал, что впереди будет тяжело. Знал, что Академия не примет меня с распростёртыми объятиями, что тренировки будут выматывать до предела. Знал, что мир, который я когда-то видел на экране, полон не только ярких приключений, но и серых теней, в которых прячутся те, кто готов убить. Но я знал и другое: у меня есть второй шанс, и я использую его на все сто.

Вечером, когда караван остановился на ночлег у небольшой реки, я впервые попросил маму показать мне печати. Она удивлённо приподняла бровь, но согласилась. Мы сели на берегу, подальше от чужих ушей, и она начала объяснять основы чакры: как её чувствовать, как направлять, как складывать печати. Я слушал, затаив дыхание, и ловил каждое слово.

А когда она вложила мне в ладонь листок и велела прижать его ко лбу, я сконцентрировался так, как никогда в жизни. По вискам покатились капли пота, мышцы напряглись. Но в какой-то момент я почувствовал то самое тепло внизу живота, о котором она говорила. Оно медленно поползло вверх, к рукам, к голове.

Листок дрогнул. Я не дышал. Прошло несколько долгих секунд, и он... остался на месте. Мой первый успех. Я рассмеялся, и этот смех, чистый и звенящий, разнёсся над рекой, пугая светлячков.

— Неплохо для первого раза, — улыбнулась мама, и в её улыбке я впервые за день увидел прежнюю теплоту. — Но не расслабляйся. Это только начало.

— Я знаю, — ответил я, глядя на свои маленькие ладони, которые теперь могли удержать листок. — Это только начало.

Ночь опустилась на землю, тёплая и звёздная. Я лежал рядом с мамой, укрытый одеялом, и смотрел в небо, где мерцали далёкие созвездия. Впервые за долгое время я не сомневался в своём будущем. Я знал, что это Наруто. И я знал, что сделаю всё, чтобы стать достойным этого мира.

А завтра будет новый день.

Глава 4

Глава 4 — Переправа

Река пахла тиной, мокрым деревом и холодом, поднимавшимся от воды ещё до того, как первые лучи солнца позолотили верхушки деревьев. Я стоял на носу плота, вцепившись обеими руками в грубо обструганный поручень, и смотрел, как внизу, под прозрачной толщей, скользят тёмные тела рыб. Плот качало, поскрипывали верёвки, которыми были связаны брёвна, и каждый такой звук отдавался в моём напряжённом животе.

Мы вышли к переправе на рассвете третьего дня. Караван растянулся вдоль берега: возчики распрягали лошадей, перекликались, таскали тюки к воде, где их ждали широкие паромы, собранные из толстых стволов и обшитые по краям просмолённой тканью. Где-то рядом звонко лаяла собака, и этот лай, вспугнув стайку птиц, заставил их взметнуться над лесом чёрным облаком.

Мама стояла чуть позади, придерживая наш дорожный узел, и разговаривала с человеком, которого я раньше не видел. Он появился из утреннего тумана, стелившегося над водой, словно соткался из этой белёсой мглы. Высокий, худой, в тёмно-синем плаще с капюшоном, откинутым на спину. Его лицо, обветренное и смуглое, пересекал косой шрам от виска к подбородку, а левый глаз скрывала чёрная повязка. Второй глаз, светло-карий, смотрел спокойно и остро, как у птицы, высматривающей добычу.

Я сразу насторожился. В памяти всплыли сцены из аниме, где загадочные проводники с повязками оказывались либо шиноби в бегах, либо шпионами, либо теми, кто за деньги готов продать чужую жизнь. Но мама держалась рядом с ним без видимого напряжения, и её голос, когда она заговорила, звучал ровно, будто они обсуждали цены на рис.

— Это Кадзуо-сан, — произнесла она, заметив мой взгляд, и легонько подтолкнула меня вперёд. — Он поможет нам перебраться на ту сторону и проводит до Таки. Поздоровайся.

— Здравствуйте, Кадзуо-сан, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я Шиничи.

Мужчина склонил голову, и его единственный глаз на мгновение задержался на мне. В этом взгляде не было ни тепла, ни холода — только спокойная оценка, какая бывает у людей, привыкших читать других по мельчайшим деталям.

— Знаю, — ответил он, и голос его прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. — Твоя мать уже рассказала. Держись возле неё, парень, и не лезь к воде, пока не скажу.

Я кивнул, стараясь выглядеть послушным, хотя внутри всё бурлило. Мне хотелось расспросить его — кто он, почему носит повязку, умеет ли пользоваться чакрой, — но мама легонько сжала моё плечо, и я прикусил язык.

Переправа заняла больше часа. Наш паром, гружённый тюками с товаром и двумя лошадьми, отчалил от берега, и вокруг сразу стало шумно: плескалась вода, скрипели вёсла, перекликались паромщики. Я сидел на краю, поджав ноги, и смотрел, как противоположный берег медленно, но верно приближается. От воды тянуло холодом, и я поёжился, натягивая рукава рубахи.

Рядом присел Кадзуо. Он не смотрел на меня, но я чувствовал его присутствие, как чувствуют приближение грозы — по сгущающемуся воздуху.

— Первый раз на такой переправе? — спросил он, не поворачивая головы.

— Да, — ответил я, стараясь говорить твёрдо. — Мы раньше жили в другом месте.

— Вижу, — он усмехнулся краем рта, и шрам на его лице изогнулся. — Держишься храбро. Это хорошо. Страх не порок, но если дашь ему волю — он свяжет тебя крепче любых верёвок.

Я не нашёлся, что ответить, и просто кивнул. В его словах звучала простая, грубоватая мудрость, и она почему-то успокаивала. Мама, сидевшая по другую сторону от меня, бросила на нас короткий взгляд, но ничего не сказала.

К полудню мы оказались на той стороне. Берег здесь был пологий, поросший сочной травой, а дальше начинался густой лес, прорезанный узкой, но хорошо утоптанной дорогой. Возчики снова запрягали лошадей, проверяли груз, перекликались, и в их голосах слышалось облегчение: переправа прошла без происшествий.

Я помогал маме переносить вещи к одной из повозок. Она двигалась легко, но я заметил, что после того боя у неё слегка изменилась походка — она берегла левую ногу, хотя и старалась это скрыть. Я промолчал, но запомнил.

Когда караван тронулся, Кадзуо пошёл впереди, прокладывая дорогу. Он шагал размашисто, не оглядываясь, и его тёмный плащ развевался за спиной, как воронье крыло. Я наблюдал за ним сквозь щель в пологе и пытался понять, что меня в нём тревожит. Вроде бы обычный проводник, каких много в этих краях, но что-то в его движениях, в манере держаться выдавало человека, привыкшего к другому ремеслу.

— Мама, — тихо позвал я, отворачиваясь от щели. — А Кадзуо-сан... он тоже шиноби?

Азуми, перебиравшая узел с едой, подняла на меня глаза. В её взгляде промелькнуло удивление, но быстро сменилось задумчивостью.

— Раньше был, — ответила она негромко. — Давно. Теперь он просто водит людей через лес. Это безопаснее.

— Откуда ты его знаешь?

Она помолчала, завязывая узел, и я уже решил, что она не ответит, когда её голос прозвучал совсем близко:

— Он был другом твоего отца.

Я замер. Об отце мама почти никогда не говорила. В редкие вечера, когда я пытался расспрашивать, она отделывалась общими словами: «Он был хорошим человеком», «Ты похож на него глазами», «Он ушёл, чтобы защитить нас». Я давно перестал задавать вопросы, потому что видел, как после них в её глазах появлялась тень. Но сейчас она сама произнесла эти слова, и я не знал, как на них реагировать.

— Он был шиноби? — спросил я осторожно.

— Да, — коротко ответила мама и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Остаток дня прошёл в дороге. Лес сменялся полями, поля снова лесом. Воздух густел от жары, пахло нагретой хвоей, пылью и лошадиным потом. Я то и дело высовывал голову из повозки, ловя ртом ветер, и всё пытался удержать на лбу тот самый листок, который мама дала мне вчера. Он то прилипал, то срывался, и я злился, но продолжал тренировку с упрямством, которое, как мне казалось, должно было произвести впечатление на Кадзуо.

Он, впрочем, не оборачивался.

Ночлег устроили у небольшого ручья, стекавшего с каменистого склона. Разожгли костры, сварили жидкую рисовую кашу, раздали по куску вяленой рыбы. Я сидел рядом с мамой, прижавшись к её плечу, и смотрел, как огонь пожирает сухие ветки, разбрасывая снопы искр. Вокруг было тихо, только вода журчала да где-то в лесу ухал филин.

Кадзуо сидел поодаль, у дальнего костра, и о чём-то негромко разговаривал с одним из возчиков — тем самым, что утром помогал ему причаливать паром. Я не слышал слов, но видел, как возчик несколько раз кивал, оглядываясь в нашу сторону. Этот взгляд мне не понравился: в нём сквозило не просто любопытство, а какое-то тревожное понимание, будто он знал о нас больше, чем показывал.

— Мама, — прошептал я, наклонившись к её уху, — а этот дядя, с которым Кадзуо разговаривает, он кто?

Азуми бросила быстрый взгляд через плечо, потом погладила меня по голове.

— Просто один из караванщиков. Спи, мой хороший, завтра опять рано вставать.

Я послушно закрыл глаза, но сон не шёл. Мысли кружились, как потревоженные пчёлы. Я вспоминал всё, что знал о мире Наруто: карту, деревни, кланы, техники. Вспоминал истории о шиноби, что преодолевали горы и реки, сражались с чудовищами, спасали мир. И рядом с этими образами наша собственная дорога казалась маленькой и хрупкой, как сухой лист на ветру.

Где-то после полуночи я проснулся оттого, что почувствовал: мамы рядом нет. Одеяло было откинуто, и место, где она лежала, остыло. Я приподнялся, оглядываясь. Костры почти догорели, но угли ещё тлели, бросая на землю слабый багровый свет. Наш караван спал: возчики, завернувшись в плащи, лежали у повозок, лошади, привязанные к деревьям, тихо всхрапывали.

Мама стояла шагах в двадцати, у кромки леса, и разговаривала с Кадзуо. Я видел их силуэты на фоне тёмной стены деревьев. Они говорили тихо, но ветер доносил обрывки фраз, и я, затаив дыхание, прислушался.

— ...отряд Кири уже в этих землях, — говорил Кадзуо, и его низкий голос звучал непривычно жёстко. — Они идут по следу, Азуми. Тот бой на дороге привлёк внимание, ты должна была понимать.

— Я понимала, — голос мамы был холоден. — Но выбора не было. Если бы я не вмешалась, нас бы всех перерезали.

— Я не упрекаю. Но теперь всё сложнее. Они знают, что ты здесь. К утру будут у переправы.

— Успеем?

— Если выйдем до рассвета, есть шанс. Но в Таки придётся залечь на дно. Очень тихо. Я дам вам крышу на первое время.

— Спасибо, Кадзуо.

— Не благодари. Я в долгу перед твоим мужем.

Я лежал, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовал, как по спине стекает струйка пота. Значит, погоня не закончилась. Отряд Кири — охотники за дезертирами — шёл за нами, и каждый час нашего промедления приближал их. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Бессилие снова накрывало меня, как в тот момент в повозке, когда мама ушла сражаться, а я остался сидеть среди тюков.

Но теперь я знал, что просто сидеть нельзя.

Я осторожно лёг обратно и накрылся одеялом. В голове уже зрел план: я буду тренироваться. Каждый день, каждую свободную минуту. Я разовью чакру, научусь техникам, стану сильным настолько, чтобы маме больше никогда не пришлось защищать меня одной. И если придётся вступить в бой, я сделаю это.

Мама вернулась спустя несколько минут. Легла рядом, поправила одеяло, и я почувствовал её тёплое дыхание на своей макушке. Она снова была здесь, рядом, и на время тревога отступила.

— Спи, — прошептала она, хотя, наверное, знала, что я не сплю. — Завтра нас ждёт долгий путь.

— Мама, — тихо отозвался я, — а отец... он был сильным?

Она молчала долго, и я уже подумал, что она сделала вид, будто уснула, но потом её рука мягко коснулась моей щеки.

— Очень, — произнесла она одними губами. — Он был очень сильным. Но сила не спасла его от предательства.

Я закрыл глаза, переваривая услышанное. Предательство. Значит, отец погиб не в бою с врагами, а от руки своих. Это многое объясняло: почему мама так не доверяет людям, почему прячется, почему так боится за меня. Я не стал больше ничего спрашивать — просто прижался к ней крепче и пообещал себе, что когда-нибудь узнаю всю правду.

А пока — спать. Утро обещало быть ранним и тяжёлым, и мне нужно было набраться сил.

Дорога после ночной стоянки превратилась в сплошной зелёный тоннель. Ветви старых деревьев смыкались над головой, пропуская лишь редкие солнечные пятна, которые дрожали на земле, как рассыпанное золото. Я шагал рядом с мамой, потому что на подъёмах возчики просили всех, кто мог идти пешком, слезать с повозок, чтобы не мучить лошадей. Кадзуо по-прежнему шёл впереди, и его плащ мелькал между стволами, как тень.

Мама держалась молодцом, но я видел, что каждый шаг даётся ей с трудом: на лбу выступила испарина, а дыхание стало чаще. Я не спрашивал, что с ногой, просто подошёл ближе и молча взял у неё из рук узелок, перекинув через плечо. Она удивлённо посмотрела на меня, потом улыбнулась краешком губ и ничего не сказала. Это была наша маленькая сделка: я делаю вид, что не замечаю её усталости, она делает вид, что не замечает моего взросления.

К полудню лес начал редеть, и в просветах между деревьями я увидел холмы, покрытые сочной травой, а за ними — полосу воды, сверкающую под солнцем. Мы вышли на открытое место, и я остановился, потрясённый.

Таки раскинулась перед нами в долине, окружённая двумя невысокими, но крутыми холмами. Дома, крытые серой черепицей, ступенями спускались к реке, а за деревней, на скалистом выступе, шумел водопад, дробя воду в мелкую серебряную пыль. В воздухе стоял ровный, успокаивающий гул падающей воды, и от него веяло прохладой даже здесь, на расстоянии. Небольшие мостики, переброшенные через рукава реки, соединяли улицы, и по ним сновали люди — женщины с корзинами, старики с удочками, дети, гоняющие деревянный обруч.

— Вот мы и пришли, — произнёс Кадзуо, останавливаясь у края обрыва, с которого открывался вид на деревню. — Таки. Скрытая Деревня Водопадов, как её называли в старые времена. Сейчас она не скрытая и не деревня в обычном смысле, но для вас сойдёт.

— Скрытая Деревня Водопадов? — переспросил я, и в моей голове что-то щёлкнуло. Такигакуре. В мире Наруто это была маленькая деревня, известная тем, что однажды в ней жил джинчурики Семихвостого, но сейчас, судя по всему, она была просто тихим поселением, каких много в Стране Рек.

— Ага, — Кадзуо усмехнулся, и его единственный глаз блеснул. — Правда, шиноби здесь не так много, как в больших деревнях, но Академия есть. Так что, парень, если у тебя получится, сможешь выучиться.

Я уставился на него, не веря своим ушам. Академия! Он сказал, что здесь есть Академия! Значит, мама ошиблась, когда говорила, что в Таки её нет. Или она просто не хотела, чтобы я туда поступал. Я повернулся к ней, ища подтверждения, но она стояла с таким лицом, будто Кадзуо только что произнёс нечто, о чём ей не хотелось слышать.

— Академия ниндзя? — уточнил я, стараясь, чтобы голос не сорвался от волнения.

— Да, — ответил Кадзуо, не глядя на маму. — Небольшая, но учат до генина. Если есть способности, берут. А у тебя, парень, я вижу, есть характер. Не всякий пацан после того, что вы пережили, будет спрашивать об Академии, а не о сладостях.

Я заулыбался, чувствуя, как внутри разливается тепло. Передо мной снова открывалась возможность, о которой я мечтал с тех пор, как осознал себя в этом мире. Академия. Обучение. Техники. Я снова взглянул на маму. Она смотрела вдаль, на водопад, и лицо её было отстранённым, но в уголке рта пряталась едва заметная улыбка.

— Поживём — увидим, — сказала она наконец. — Сначала нам нужно устроиться.

Кадзуо отвёл нас в дом на окраине, к самой кромке леса. Это было небольшое строение с покатой крышей, окружённое запущенным садиком, в котором буйно разрослась дикая трава. Внутри пахло пылью и сухим деревом, но сквозняк, гулявший по комнатам, быстро выветривал эту затхлость. Мама принялась наводить порядок, а я, отпросившись, выбежал на улицу.

Деревня жила своей жизнью. Я шёл по утоптанной тропинке, вдоль которой тянулись огороды с капустой и редькой, мимо кузницы, откуда доносились ритмичные удары молота, мимо лавки, где торговали глиняной посудой. Люди провожали меня любопытными взглядами, но не враждебно. Я отвечал вежливыми поклонами, как учила мама, и старался не привлекать лишнего внимания.

У реки, там, где вода делала широкую петлю, я нашёл то, что искал: небольшую тренировочную площадку. Три старых деревянных столба, врытых в землю, с обмотанными верёвками боками, кучу камней разного размера и покосившийся навес, под которым лежали обручи и шесты. Здесь кто-то тренировался, но сейчас площадка пустовала. Я подошёл к одному из столбов и дотронулся до его шершавой поверхности. На дереве остались зарубки — следы кунаев и сюрикенов.

Я закрыл глаза и вдохнул. Вода шумела, пахло мокрым камнем и свежей листвой. Где-то вдалеке кричали дети, и этот звук, казалось, растворялся в ровном грохоте водопада. Впервые за долгие дни я почувствовал что-то похожее на покой. Не настоящий, а временный, как передышка между волнами.

— Эй, ты! — раздался звонкий голос за спиной.

Я обернулся. По тропинке ко мне бежала девочка в простом светло-зелёном кимоно, подпоясанном широкой лентой. Волосы, цвета каштана, были собраны в короткий хвост, из которого выбились непослушные прядки. Она запыхалась, но глаза её — большие, карие, с золотистыми искорками — горели любопытством.

— Ты новенький? Я тебя раньше не видела!

— Я только приехал, — ответил я, немного растерявшись от её напора.

— Я так и поняла! — она остановилась в паре шагов от меня, уперев руки в бока. — Я Акари. Мой дом там, за мостом, у большой ивы. А ты кто?

— Шиничи.

— Шиничи... — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — А ты будешь поступать в Академию?

Я помедлил, но потом кивнул.

— Если получится.

— Получится, — уверенно заявила Акари и вдруг протянула мне руку. — Тогда давай дружить! Я тоже хочу стать куноичи. Будем тренироваться вместе, тут есть отличные места. Хочешь, покажу?

Я смотрел на её ладонь — маленькую, с тонкими пальцами и лёгкими царапинами от веток. В её порыве было столько открытости, что я, не раздумывая, пожал её.

— Хочу.

Акари широко улыбнулась, и в этот миг я вдруг понял, что, возможно, не всё в этом мире будет состоять из погонь и страха. Что есть в нём место и для таких вот простых моментов — когда новая знакомая тянет тебя за руку через заросли к берегу, где вода блестит, как расплавленное серебро.

И я побежал за ней.

Глава 5

Глава 5 — Прибытие в Таки

Тропинка круто спускалась между валунами, поросшими мхом, а воздух делался всё холоднее и звонче от близкого шума воды. Акари неслась впереди, перескакивая через корни, и её короткий хвост волос подпрыгивал в такт шагам. Я едва поспевал, цепляясь рукой за ветки кустов, чтобы не растянуться на скользких камнях.

— Давай сюда! — крикнула она, обернувшись на бегу, и в её карих глазах плясали отблески солнечных лучей, пробивавшихся сквозь листву. — Тут тропинка к реке, я всегда здесь купаюсь, когда жарко!

Мы выскочили на небольшую площадку у подножия обрыва. Вода здесь текла медленнее, образуя широкую заводь, обнесённую серебристыми валунами. Над гладью стлался лёгкий туман, и в нём, как в зеркале, дробились отражения деревьев. Пахло речной свежестью, мокрым песком и чем-то сладковатым — не то цветами, не то спелыми ягодами, что гроздьями свисали с кустов на другом берегу.

— Нравится? — Акари остановилась у кромки воды и, скинув сандалии, вошла босыми ногами в реку, подобрав подол кимоно. — Это место называется Лунная Заводь. Старики говорят, раньше здесь шиноби устраивали ночные тренировки, чтобы никто не видел их техники.

Я подошёл ближе и опустил руку в воду. Она оказалась неожиданно тёплой, будто нагретой за день солнцем, и только у самого дна скользил холодный ток, обнимающий пальцы.

— Ты часто сюда приходишь? — спросил я, усаживаясь на плоский камень у берега.

— Каждый день, — Акари подняла с песка гладкий камешек и ловко подбросила его на ладони. — Здесь я тренируюсь. Родители говорят, что я слишком громкая для девочки и что мне нужно быть скромнее, но я хочу стать куноичи, а куноичи должны быть сильными и смелыми, а не только чай разливать.

Она произнесла это с такой горячностью, что я невольно улыбнулся. В её словах слышалось не капризное упрямство, а настоящая, живая мечта, которая уже сейчас вела её через кусты и камни.

— А что для этого нужно? — поинтересовался я, вытягивая ноги. — Ну, чтобы поступить в Академию?

Акари повернулась ко мне, и её лицо стало серьёзным, словно она собиралась выдать большой секрет.

— Нужно пройти испытания. Они бывают в конце лета, перед сбором урожая. Проверяют ловкость, силу, умение читать следы и… — она понизила голос, — способность чувствовать чакру. Это самое сложное. У нас в деревне не у всех есть предрасположенность, поэтому берут только тех, у кого она есть. Остальных отсеивают.

— А у тебя есть? — спросил я, помня, как листок уже прилипал к моему лбу.

— Не знаю, — Акари нахмурилась, и между её бровей залегла тонкая морщинка. — Мне кажется, я чувствую тепло, когда сосредотачиваюсь, но я ещё не умею им управлять. Отец говорит, что у меня ветер в стихии, но сама я пока только листья гоняю.

Она швырнула камешек в воду, и тот, пару раз подпрыгнув по поверхности, с тихим бульканьем ушёл на дно. Круги разбежались, потревожив стайку мальков, что серебристой пылью вилась у берега.

— У тебя получится, — сказал я, глядя на расходящиеся круги. — Если будешь тренироваться, обязательно получится.

— Ты говоришь так, будто сам уже всё умеешь, — Акари усмехнулась и прищурилась. — А ну, покажи что-нибудь!

Я смешался. Показывать свои крошечные успехи не хотелось: мама просила не привлекать внимания, да и выглядели мои попытки с листком слишком жалко по сравнению с тем, что умела она сама — создавать водяных драконов. Но и отмахнуться казалось трусостью.

— Я только начал учиться, — осторожно произнёс я, — у меня получается разве что листок на лбу удержать.

— Листок? — Акари захлопала ресницами. — Так это же базовое упражнение! Его в Академии первым делом дают. Если ты его умеешь, значит, у тебя точно есть чакра!

Она подбежала ко мне и схватила за рукав, заглядывая в лицо с такой надеждой, будто я открыл ей путь к сокровищу.

— Научи меня! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — затараторила она, и её ладонь сжала мою руку чуть сильнее. — Я тоже хочу попробовать, а то одна я ничего не понимаю!

Я не успел ответить, потому что сзади раздался насмешливый голос:

— Акари, ты опять таскаешь сюда всяких новичков? Может, тебе стоило бы найти другое развлечение, кроме как пугать их своей болтовнёй?

Я обернулся. На тропинке, ведущей к заводи, стоял мальчишка моего возраста, одетый в тёмно-синее кимоно с короткими рукавами, из-под которых торчали худые, но жилистые руки. Волосы у него были пепельного цвета, зачёсаны назад и перехвачены у лба простой лентой с металлической пластиной, на которой, как я успел заметить, был выгравирован символ водопада — три перекрещённые линии. Лицо мальчишки выражало крайнюю скуку, но в серых глазах читалась лёгкая насмешка.

— Инари, — Акари мгновенно подобралась, и её добродушие улетучилось, как дым от костра. — Чего пришёл? Завидуешь, что я первой с новеньким познакомилась?

Инари фыркнул, скрестив руки на груди.

— Очень надо. Просто мимо шёл и решил убедиться, что ты не утопила кого-нибудь своей тренировкой. Ты же в прошлый раз чуть не сломала руку, когда пыталась ходить по дереву.

— Это было один раз! — возмутилась Акари, и щёки её порозовели. — И вообще, я уже научилась!

— Ну да, научилась падать на задницу, — хмыкнул Инари и перевёл взгляд на меня. — А ты, значит, новенький. Из каких краёв?

— Издалека, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Мы с мамой приехали недавно.

— Понятно, — протянул он, разглядывая меня так, будто прикидывал, сколько я стою. — Сразу скажу: если хочешь в Академию, с этой болтушкой не водись, она тебя только отвлекать будет. Лучше приходи на площадку за кузницей, там нормальные ребята собираются, там и посмотришь, что такое настоящие тренировки.

— А что, твоя площадка лучше? — не выдержала Акари, уперев руки в бока. — Да там только и делают, что кидаются друг в друга грязью, как свиньи!

— Зато у нас техники настоящие, — надменно возразил Инари. — А не беготня по кустам за светлячками.

Я слушал их перепалку и чувствовал, как на меня накатывает странная, почти забытая волна: это было так похоже на обычные детские ссоры из моей прошлой жизни, когда двое ребят спорили из-за того, кто сильнее, а остальные наблюдали, боясь пропустить момент драки. Только здесь, в Таки, эта ссора имела другой оттенок — обе стороны действительно готовились стать шиноби, и их соперничество было не пустым, а продиктованным будущими испытаниями.

— Ладно, — сказал я, вставая с камня и отряхивая штаны. — Не обязательно выбирать. Можно тренироваться и там, и тут. Главное — чтобы результат был.

Инари приподнял бровь, будто не ожидал от меня подобной дипломатии.

— Умный, что ли? — протянул он. — Ну-ну. Посмотрим, что ты покажешь на вступительных. Если вообще придёшь.

С этими словами он развернулся и пошёл прочь, не прощаясь. Его тёмная фигура быстро скрылась за поворотом тропинки, и только шорох гравия под сандалиями ещё некоторое время висел в воздухе.

Акари выдохнула, и её плечи опустились.

— Не обращай внимания, — сказала она, но в голосе её проскользнула досада. — Инари из клана Юкай, они все такие заносчивые. Говорят, у них в роду были настоящие мастера водных техник, вот он и строит из себя важную птицу.

— А что, здесь в деревне много кланов? — спросил я, подходя к воде и глядя на своё отражение.

— Есть несколько, — Акари махнула рукой в сторону холмов. — Юкай — самые большие, живут на восточном склоне. Ещё есть Исида — те занимаются кузнечным делом, их дети редко идут в Академию, но если идут, то сильны в оружии. Остальные — простые семьи, как моя. У меня отец рыбак, мать швея. Они, конечно, не очень рады, что я хочу в куноичи, но ничего, смирятся.

Она подобрала с земли веточку и принялась чертить на мокром песке круги, изображая, видимо, схему деревни.

— Вон там, за мостом через большой рукав, стоит Академия. Это низкое здание с красной крышей, её видно с площади. Рядом тренировочное поле, а за ним — лес, где проводят занятия по выживанию. В общем, всё как в больших деревнях, только меньше и скромнее.

— А когда будет набор? — задал я главный вопрос, который вертелся на языке с самого начала.

Акари подняла на меня сияющие глаза.

— Через три недели! Сейчас как раз каникулы, все готовятся. Если ты решишь поступать, приходи на площадку каждое утро, я тебя познакомлю с остальными. Есть ещё одна девочка, Юки, она недавно переехала, но уже показывает неплохие результаты. Мы вместе тренируемся.

— Юки? — переспросил я, и сердце моё почему-то сжалось. Это имя всколыхнуло во мне смутные образы из аниме: бледная девочка, лёд, холодный взгляд. Но я отогнал эти мысли. Скорее всего, просто совпадение.

— Ага, — Акари кивнула и понизила голос. — Она странная. Мало говорит, всё время одна. Но сильная. Очень сильная. Говорят, она из какого-то дальнего клана, но сама ничего не рассказывает.

Она перевела взгляд на реку, и на её лице появилось задумчивое выражение, какое бывает у людей, пытающихся разгадать чужую тайну.

— В общем, придёшь — увидишь. А сейчас мне пора домой, мама велела вернуться до заката, а уже скоро вечер.

Я кивнул, и мы вместе поднялись по тропинке обратно к деревне. Солнце клонилось к западу, окрашивая крыши домов в медовый цвет, и откуда-то с площади доносился звон колокольчика — наверное, звонили к ужину. Акари распрощалась у моста, помахав мне рукой, и побежала в сторону большой ивы, за которой, по её словам, стоял её дом.

Я остался один на тропинке, вдыхая вечерний воздух, пропитанный дымом очагов и речной прохладой. В голове теснились мысли: Академия, экзамены через три недели, Инари, Акари, таинственная Юки. И надо всем этим — образ мамы, сражающейся с отрядом Кири, и её слова: «Сила без сердца — это просто оружие».

Я сжал кулаки и решил: хватит сомневаться. Я поступлю в Академию, чего бы мне это ни стоило.

Дом встретил меня запахом варёного риса и лёгкого дымка из очага. Мама уже успела разобрать вещи, подмести полы и вымыть окна, и теперь стояла у стола, раскладывая по мискам еду. Увидев меня, она улыбнулась одними уголками губ, но глаза её оставались внимательными, изучающими.

— Ну как, осмотрелся? — спросила она, ставя передо мной миску с рисом и овощами.

— Да, — я сел за низкий столик, скрестив ноги, и придвинул палочки. — Познакомился с девочкой, Акари. Она показала мне реку и рассказала про Академию.

Мама села напротив, поджав ноги, и взяла свою миску.

— И что ты решил? — поинтересовалась она, хотя, судя по её тону, она уже знала ответ.

— Буду поступать, — твёрдо произнёс я, глядя ей в глаза. — Экзамены через три недели. Я успею подготовиться.

Азуми отставила палочки и сложила руки на коленях. Её лицо стало серьёзным, и в свете очага оно казалось вырезанным из тёплого дерева.

— Шиничи, я обещала научить тебя всему, что знаю, и я сдержу слово. Но есть одно условие.

— Какое?

— Ты не будешь показывать всё, что умеешь, до поры. Сначала наблюдай, учись, не высовывайся. Если узнают, что ты уже работал с чакрой, могут возникнуть ненужные вопросы. А нам сейчас не нужны вопросы, сам понимаешь.

Я кивнул, хотя внутри всё восстало против такой осторожности. Хотелось выложиться на экзамене, показать, на что способен, заткнуть того же Инари. Но я понимал, что мама права: любое проявление необычных способностей могло привлечь внимание тех, кто охотился за нами.

— Я буду осторожен, — пообещал я.

Мама наклонилась и погладила меня по голове, как делала это всегда, и от её ладони пахло рисом и лёгким травяным отваром.

— Хорошо. Тогда с завтрашнего дня начнём настоящие тренировки. Но прежде, чем ты пойдёшь в Академию, я научу тебя чувствовать свою чакру, управлять ею и кое-каким основам. Только не переусердствуй: тело ребёнка быстро устаёт, а нам нужны силы.

— Договорились, — я улыбнулся и принялся за еду.

Рис был горячий, с кусочками моркови и бобов, и я ел, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мама тоже ела, и в её движениях было спокойствие, какого я не видел уже несколько дней. Наверное, этот дом, пусть и временный, давал ей передышку.

После ужина мы вышли на улицу. Ночь накрыла деревню бархатным покрывалом, и в вышине уже проступали первые звёзды. Водопад шумел ровно, как дыхание спящего великана, и в этом шуме мне слышался шёпот: «Ты дома».

Мы сели на порог, и мама обняла меня за плечи.

— Завтра рано встанем, — сказала она, глядя на звёзды. — Пойдём к ручью за холмом, там я покажу, как правильно дышать и собирать чакру. Потом вернёмся, перекусим и снова заниматься. После полудня можешь бежать к своей новой подруге, но до заката будь дома.

— А сколько раз в день нужно тренироваться? — спросил я, прикидывая, как успеть всё.

— Утром — основы, днём — бег и отработка ударов, вечером — медитация и контроль. И так каждый день до экзаменов. Если выдержишь — поступишь.

Я усмехнулся.

— Выдержу.

Мы посидели ещё немного, слушая ночные звуки: цикад, лягушек, далёкий лай собак. Потом пошли спать, и, ложась на футон в новой комнате, я чувствовал, как усталость приятно гудит в теле. Завтра начнётся новая жизнь, и я был готов к ней.

Следующие дни слились в один долгий, но счастливый поток. Утром мама будила меня до восхода, и мы, наскоро перекусив, уходили к ручью, который стекал с восточного холма. Там, на ровной каменистой площадке, скрытой от чужих глаз густыми кустами, она учила меня дышать: глубокий вдох через нос, задержка, медленный выдох через рот. Я должен был представлять, как с каждым вдохом в меня входит энергия, а с выдохом уходит лишнее, тяжёлое, мешающее.

Первые дни получалось плохо: мысли разбегались, тело чесалось от пота, а ноги затекали от неподвижной позы. Но мама была терпелива, как вода, точащая камень. Она не кричала, не подгоняла, лишь иногда поправляла мою осанку или прикладывала тёплую ладонь к моему животу, показывая, где должно зарождаться тепло.

Через неделю я почувствовал его — тот самый поток, о котором она говорила. Он был похож на ручеёк тёплого сиропа, струящийся от пупка вверх, к груди, а потом к рукам. Я открыл глаза и засмеялся, и мама, сидевшая напротив, улыбнулась.

— Чувствуешь? — спросила она.

— Да! — выдохнул я. — Это... это как будто внутри меня река.

— Это твоя чакра, — кивнула она. — Теперь будем учиться её направлять.

Она показала мне, как складывать простые печати, как концентрировать внимание на ладонях, как выпускать каплю чакры наружу. Поначалу у меня ничего не получалось, и я злился, кусая губы. Но мама лишь повторяла: «Не торопись, дай ей течь сама».

После завтрака мы возвращались домой, и я бежал на тренировочную площадку за кузницей, где собирались ребята: Акари, иногда Инари, несколько мальчишек из простых семей и однажды — та самая Юки, о которой говорила Акари. Она стояла в стороне, у дерева, и наблюдала за остальными, не вступая в игры. Я заметил, что её движения были плавными, как у мамы, и что она редко улыбалась, но когда Акари подбегала к ней с вопросом, отвечала коротко, без враждебности.

Акари по-прежнему была моим проводником в этой новой жизни. Она показывала мне упражнения, которые знала сама, учила бегать по брёвнам, карабкаться по скалам и прятаться в кустах. Вместе мы поднимались на холм, откуда открывался вид на всю деревню, и она рассказывала о том, кто где живёт, кто чем промышляет, какие легенды ходят о старом водопаде. Я слушал, запоминал и потихоньку проникался этим местом.

С Инари отношения оставались натянутыми. Он по-прежнему строил из себя лидера, подкалывал Акари и смеривал меня оценивающими взглядами, но пару раз я заметил, что он исподтишка наблюдает за моими тренировками, особенно когда я работал над стойкой. Однажды он подошёл и, не глядя в глаза, бросил:

— У тебя стойка неправильная. Ноги слишком широко расставлены, так тебя любой свалит.

Я хотел огрызнуться, но потом понял, что он прав. И поправил стойку.

— Спасибо, — сказал я.

Инари хмыкнул и отошёл, но с тех пор его насмешки стали чуть мягче.

Юки я впервые увидел вблизи на второй неделе. Был жаркий полдень, и Акари уговорила меня сбегать к Лунной Заводи искупаться. Когда мы вышли к воде, я увидел её: она стояла на большом валуне у самой кромки, спиной к нам, и смотрела на водопад. Длинные тёмные волосы её развевались на ветру, а бледная кожа казалась почти прозрачной в солнечном свете.

— Юки! — позвала Акари, подбегая. — Идём купаться!

Девочка обернулась, и я впервые увидел её лицо: тонкие черты, тёмные глаза, спокойные, как глубокая вода, и лёгкий шрам над бровью, придававший её облику что-то взрослое. Она посмотрела на Акари, потом на меня, и её взгляд на мгновение задержался.

— У меня нет купального кимоно, — ответила она ровно.

— Да брось, можно просто ноги помочить! — Акари уже скинула сандалии и вошла в воду. — Шиничи, а ты чего встал?

Я подошёл к берегу и сел на песок, не решаясь раздеваться при Юки. Она, казалось, почувствовала моё смущение и, едва заметно пожав плечами, спрыгнула с валуна и села на соседний камень, подобрав колени к подбородку.

— Ты тоже поступаешь? — спросил я, чтобы не молчать.

— Да, — коротко ответила она.

— У неё уже почти получается ходить по дереву, — вставила Акари, разбрызгивая воду. — А я всё ещё падаю.

— Потому что ты торопишься, — спокойно произнесла Юки, не глядя на неё. — Нужно сначала научиться держать равновесие на одной ноге, а потом уже бегать.

— Вот и мама моя то же говорит, — поддакнул я.

Юки повернула голову в мою сторону, и в её тёмных глазах мелькнуло любопытство.

— Твоя мама знает о тренировках?

— Немного, — уклончиво ответил я. — Она учила меня дышать.

— Это хорошо, — сказала Юки. — Правильное дыхание — основа всего.

Мы проговорили ещё немного, и я заметил, что с Юки можно было разговаривать без той суеты, которую наводила Акари. Она отвечала коротко, но по делу, и в её манере чувствовался ум, цепкий и холодноватый. Я не мог отделаться от мысли, что она чем-то напоминает персонажей из того самого аниме — тех, у кого за спиной тяжёлое прошлое.

Когда солнце начало клониться к закату, мы разошлись. Юки ушла первой, неслышно ступая по тропинке, и Акари, глядя ей вслед, тихо сказала:

— Она странная, но хорошая. Просто не умеет показывать, что ей кто-то нравится.

— А тебе она нравится? — спросил я.

— Да, — Акари улыбнулась. — Она не смеётся над моими мечтами, как остальные.

Я подумал, что в этом и есть ценность.

Дни летели, как вода в реке, и вот уже до вступительных экзаменов оставалась неделя. Моё тело окрепло, а чакра стала послушнее: я мог держать листок на лбу по нескольку минут, а однажды, сосредоточившись, заставил его сдвинуться, не касаясь руками. Мама, увидев это, похвалила, но напомнила о скрытности.

— На экзамене покажешь только малую часть, — наставляла она. — Достаточно, чтобы тебя зачислили, но не настолько, чтобы выделяться.

Я кивал, хотя внутри меня разгорался азарт: хотелось увидеть, на что способны другие, и сравнить силы.

Вечером накануне экзаменов я сидел на пороге дома и смотрел, как над холмами занимается багровый закат. Мама вышла и села рядом, положив мне на плечо руку.

— Волнуешься? — спросила она.

— Немного, — признался я. — Но это хорошее волнение.

— Завтра всё решится, — произнесла она, глядя на закат. — И что бы ни случилось, помни: я горжусь тобой.

Я прижался к ней и закрыл глаза.

Глава 6

Глава 6 — Испытание

Утро ворвалось в дом звоном колокола, доносившимся с центральной площади. Я открыл глаза ещё до того, как мама успела войти в комнату, и несколько секунд лежал, глядя в потолок, где плясали солнечные зайчики, отражённые от медного таза, стоявшего у окна. Сердце билось часто, но уже не от страха, а от нетерпения, которое распирало грудь, как горячий пар — котёл.

Я поднялся, быстро умылся из ведра, что стояло на заднем дворе, и переоделся в чистую тёмно-синюю куртку и свободные штаны, которые мама накануне выстирала и отгладила. Сандалии я затянул потуже, чтобы не слетели во время бега. Когда я вышел на кухню, мама уже стояла у очага, помешивая что-то в кастрюле, и по дому плыл запах мисо-супа и свежего риса.

— Садись, поешь как следует, — сказала она, не оборачиваясь. — Экзамены длинные, тебе понадобятся силы.

Я сел за столик и принялся за еду. Суп был горячим, с кусочками тофу и зелёным луком, и я ел торопливо, но старался прожёвывать, чтобы не заболеть животом. Мама сидела напротив, не притрагиваясь к своей миске, и молча наблюдала за мной. В её глазах я читал спокойствие, но где-то глубоко, под этим спокойствием, пряталась тревога — как тень рыбы, скользящей под прозрачной водой.

— Помни, чему я тебя учила, — произнесла она, когда я отставил пустую миску. — Не показывай больше, чем нужно. Слушай инструкторов. И не геройствуй, если что-то пойдёт не так.

— Я помню, — кивнул я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Всё будет хорошо.

Она подошла, поправила воротник моей куртки и наклонилась, чтобы поцеловать в лоб.

— Иди. И пусть удача будет на твоей стороне.

Я вышел из дома и направился к Академии. Утренний воздух был прохладным, пахло скошенной травой и сырой землёй, а над рекой висел лёгкий туман, который таял под первыми лучами. По дороге мне встречались другие дети — нарядные, сосредоточенные, с блестящими от волнения глазами. Они шли по двое, по трое, шептались, поправляли одежду, и в этом сдержанном гомоне уже слышалось дыхание будущего.

У ворот Академии я увидел Акари. Она стояла у каменного фонаря, нервно теребя ленту на поясе, и выглядывала кого-то в толпе. Заметив меня, она замахала рукой и бросилась навстречу.

— Шиничи! Наконец-то! Я уже думала, ты проспал! — её голос дрожал от волнения, но глаза сияли.

— Как видишь, нет, — улыбнулся я. — Ты давно здесь?

— С самого рассвета, — призналась она, закатывая глаза. — Мама разбудила меня чуть ли не с петухами, накормила рисовыми колобками и вытолкала за дверь. Сказала, что лучше прийти раньше, чем опоздать.

— Мудрая у тебя мама.

— Это да, — Акари хихикнула, но тут же стала серьёзной. — Ты готов? Я вчера всю ночь повторяла печати, но, кажется, всё забыла!

— Вспомнишь, когда начнётся, — подбодрил я. — Главное — не паникуй.

Она кивнула, но её пальцы снова принялись теребить ленту. Я огляделся. На площади перед Академией уже собралось около трёх десятков ребят. Кто-то разминался, кто-то сидел на траве, закрыв глаза, кто-то повторял движения, напоминавшие простые удары. Я заметил в толпе высокую фигуру Инари: он стоял, скрестив руки, и о чём-то негромко разговаривал с двумя мальчишками из своего клана. Юки держалась в стороне, прислонившись к стволу старой сосны, и её лицо было бесстрастным, но я видел, как её взгляд скользит по толпе, оценивая будущих соперников.

Ровно в назначенный час ворота распахнулись, и на пороге появился мужчина в тёмно-зелёном жилете с металлической пластиной на груди. Он был невысок, но кряжист, с широкими плечами и седыми висками, а его глаза, несмотря на возраст, смотрели зорко, как у ястреба. Рядом с ним стояла женщина с длинными русыми волосами, собранными в высокий хвост, и с тонким шрамом на левой щеке.

— Доброе утро, будущие шиноби, — произнёс мужчина, и его голос легко перекрыл гомон. — Я Такаши, старший инструктор Академии Таки. Это моя помощница, Мио-сенсей. Сегодня вы пройдёте три испытания: проверку физической подготовки, проверку ловкости и навыков скрытности, а также проверку способности чувствовать и направлять чакру. Те, кто справится, будут зачислены. Остальные смогут попробовать через год.

По толпе прокатилась волна шёпота. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, расправил плечи. Я сжал кулаки, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Первое испытание начнётся через десять минут на тренировочном поле, — продолжил Такаши. — Следуйте за мной, не отставать.

Мы гуськом потянулись за инструктором. Поле оказалось просторной площадкой с утоптанной землёй, размеченной белыми линиями. Вдоль краёв высились деревянные столбы, на которых висели маты, а в дальнем конце стояла стена с нарисованными кругами — мишени для метания.

Первое испытание было простым на первый взгляд: пробежать дистанцию, преодолеть полосу препятствий и отжаться тридцать раз. Но на деле всё оказалось сложнее. Солнце уже поднялось и припекало, земля пылила, а полоса препятствий включала в себя бревно над ямой с грязью, верёвочную лестницу и стену, которую нужно было перелезть без помощи ног, цепляясь только руками.

Я старался не выкладываться на полную, но и не отставать. Бежал ровно, дышал, как учила мама, и экономил силы. На бревне чуть не поскользнулся, но вовремя перенёс вес и удержался. Стену преодолел, хоть и с натугой. К концу испытания моя куртка промокла от пота, а лёгкие горели, но я держался в первой десятке. Акари финишировала сразу за мной, тяжело дыша, но с победной улыбкой. Юки прошла испытание на удивление легко, почти не запыхавшись, а Инари, хмурясь, обогнал всех, но потратил слишком много сил на первой половине и к финишу выглядел уставшим.

Второе испытание проводила Мио-сенсей. Нас отвели в лес, где на ограниченном участке нужно было пройти от старта до контрольного пункта, не попавшись на глаза наблюдателям, спрятавшимся среди деревьев. Нам выдали по куску угля — нужно было метить стволы на своём пути, чтобы доказать маршрут.

Я сразу вспомнил уроки мамы: двигаться по низинам, не ломать ветки, следить за тенями. Я нырял в кусты, перебегал от дерева к дереву, замирал, прислушиваясь. Дважды я слышал шорох за спиной и вовремя прижимался к земле, сливаясь с травой. Один раз заметил наблюдателя, притаившегося за кустом, и обошёл его по широкой дуге. К контрольному пункту я вышел четвёртым, с бьющимся сердцем, но с ощущением, что справился.

Акари, увы, попалась почти сразу — она слишком шумела, продираясь через заросли. Её сняли с маршрута, и она, красная от стыда и злости, сидела на скамейке, кусая губы. Юки прошла чисто, ни разу не попавшись, а Инари снова был среди первых, хотя на этот раз двигался осторожнее.

Третье испытание проводили в главном зале Академии, куда мы вошли, разувшись. Внутри пахло старым деревом, бумагой и лёгким благовонием. Нас рассадили по одному за длинные столы, выдали по листу бумаги с нарисованным кругом и по маленькому камешку, который нужно было заставить сдвинуться с места, направляя в него чакру.

— Это испытание покажет, есть ли у вас способность к управлению чакрой, — объяснил Такаши, стоя перед нами. — Не нужно сдвигать камень далеко. Достаточно, чтобы он хотя бы шевельнулся. Но сделать это нужно осознанно, а не случайно.

Я уставился на свой камешек — гладкую речную гальку, лежащую в центре круга. Закрыл глаза, выровнял дыхание и мысленно потянулся к источнику тепла внизу живота. Чакра отозвалась послушно, как ручеёк, и я направил её в ладонь, лежащую на столе. Осторожно, чтобы не переборщить, я выпустил тонкую струйку в сторону камня. Тот дрогнул, качнулся и сдвинулся на полпальца влево. Я открыл глаза и убрал руку. Сердце стучало, но я постарался сохранить спокойное выражение.

По залу прокатились удивлённые возгласы: у кого-то камень подпрыгнул, у кого-то даже перекатился через весь круг. Юки, сидевшая через два стола от меня, сумела поднять камешек в воздух на пару мгновений, и даже Такаши приподнял бровь. Инари же сдвинул свой камень на добрых полметра, и его лицо лучилось гордостью. Акари, к моему облегчению, тоже справилась: её камешек задрожал и чуть сдвинулся, и она едва не закричала от радости.

Когда испытание закончилось, нас вывели во двор и велели ждать результатов. Время тянулось мучительно. Я стоял у стены, наблюдая, как Мио-сенсей и Такаши совещаются в тени навеса, склонившись над бумагами. Акари нервно мерила шагами площадку, а Юки сидела на корточках, обхватив колени руками.

— Ну что, новичок, не вылетишь? — раздался голос Инари. Он подошёл неслышно и встал рядом, скрестив руки.

— Постараюсь, — ответил я, не поворачивая головы.

— Смотри, не подведи свою болтливую подружку, — хмыкнул он, кивнув в сторону Акари. — А то она себе места не находит.

— Ей просто небезразлично, — заметил я.

Инари хмыкнул, но ничего не ответил. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, но он быстро отвёл взгляд.

Наконец Такаши вышел вперёд и поднял руку, призывая к тишине.

— Поздравляю всех, кто прошёл испытания, — произнёс он, и во дворе воцарилась звенящая тишина. — Зачислены в Академию следующие…

Он начал зачитывать имена. Я замер, боясь пропустить своё. Акари напряглась, как струна. Юки, казалось, не дышала.

— …Акари, дочь Хироши и Мины.

Акари тихо ахнула и зажала рот ладонями. Я улыбнулся, чувствуя, как отпускает невидимая пружина.

— …Инари, сын Кенто из клана Юкай.

Инари фыркнул, изобразив скуку, но я видел, как его плечи расслабились.

— …Юки, дочь Казуми.

Юки медленно выдохнула, прикрыв глаза.

— …Шиничи, сын Азуми.

Я не выдержал и улыбнулся во весь рот. Получилось. Я — будущий шиноби.

Нас выстроили в шеренгу и вручили по серому свитку с печатью Академии — своего рода свидетельство о зачислении. Такаши поздравил каждого и велел явиться через два дня к восьми утра на первое занятие.

После церемонии мы с Акари и Юки шли по тропинке к реке. Акари не умолкала, размахивая руками и цитируя что-то из сказок о великих куноичи. Юки слушала её с лёгкой полуулыбкой, а я смотрел на водопад, чувствуя, как внутри разрастается тёплое, ещё не до конца осознанное счастье.

Дома меня ждала мама. Она стояла на пороге, скрестив руки, и при виде моего сияющего лица её губы дрогнули в улыбке.

— Поступил? — спросила она, хотя всё уже поняла.

— Поступил! — выпалил я, подбегая к ней. — И Акари, и Юки, и даже Инари — все поступили!

— Это хорошо, — она погладила меня по голове. — Значит, завтра отпразднуем. А сегодня тебе нужно отдохнуть.

— Но мама, я не устал!

— Устал, просто не чувствуешь, — она улыбнулась шире. — Иди умойся, я приготовлю что-нибудь вкусное.

Вечером, сидя на пороге с чашкой сладкого отвара, я смотрел на звёзды и думал о том, что жизнь в этом мире начинает обретать очертания. Академия, новые друзья, тренировки — всё складывалось так, как я мечтал. Но где-то на краю сознания пульсировала мысль: за нами всё ещё охотятся, и рано или поздно эта охота настигнет нас. Значит, времени на отдых не так много.

Глава 7

Глава 7 — Первый день

Я поднялся на рассвете, задолго до того, как мама успела войти в комнату. Ночь ещё держалась за окном, но небо на востоке уже начинало наливаться бледной, разбавленной молоком синевой. Я лежал на футоне, глядя в потолок, и прислушивался к собственному сердцу: оно билось ровно, но в груди жило ощущение, будто внутри распускается тугой бутон.

Сегодня я впервые войду в Академию не как гость, а как ученик.

Мама, услышав, что я уже не сплю, приоткрыла сёдзи и заглянула в комнату. Её лицо, ещё тёплое от сна, озарилось мягкой улыбкой, и в полумраке она казалась совсем юной.

— Волнуешься? — спросила она, опираясь плечом о дверной косяк.

— Немного, — признался я, садясь и растирая лицо ладонями. — А вдруг я что-то сделаю не так?

— Сделаешь, — спокойно ответила мама. — Все делают. Главное — не бояться ошибаться. Академия для того и существует, чтобы учить. Ты не должен быть лучшим с первого дня, ты должен быть внимательным.

Я кивнул, хотя внутри всё равно зудело нетерпение. Хотелось скорее оказаться там, увидеть класс, учителей, услышать, чему нас будут учить. Я быстро умылся, оделся в выданную накануне серую форму с короткими рукавами, затянул пояс и вышел на кухню.

Завтрак был тихим: мама сидела напротив, пила травяной отвар, и её взгляд то и дело задерживался на мне, словно она что-то хотела сказать, но не решалась. Я доел рис, отставил миску и поднялся.

— Я пошёл, — объявил я, поправляя воротник.

— Постой, — мама поднялась и подошла ко мне. Её ладони легли мне на плечи, тёплые и мягкие, и на мгновение прижали к себе. — Помни, о чём мы договаривались. Не показывай всё, что умеешь. Будь как все, но смотри и слушай внимательнее всех.

— Обещаю, — ответил я, чувствуя, как её пальцы погладили меня по затылку.

Она отстранилась, поправила прядку на моём лбу и улыбнулась:

— Тогда беги. Не опаздывай.

Я выскочил на улицу. Утренний воздух пах мокрой травой и речной прохладой, а над водопадом висела радужная дымка, подсвеченная первыми солнечными лучами. Деревня просыпалась: из печных труб тянулись дымки, где-то скрипела телега, лаяла собака, и её лай гулко отдавался от каменных стен.

По дороге я нагнал Акари. Она стояла у каменного моста, переминаясь с ноги на ногу, и, увидев меня, энергично замахала рукой.

— Шиничи! — крикнула она, и её голос эхом прокатился над водой. — Идём вместе, я боялась, что ты уже ушёл!

— Я бы не ушёл без тебя, — ответил я, подходя ближе. — Ты как, готова?

— Ещё как! — Акари выпятила грудь, но тут же хихикнула. — Ну, то есть я всю ночь не спала, всё думала, каким будет первый день. Говорят, у нас будет какой-то строгий учитель по тайдзюцу, и он заставляет всех отжиматься до потери пульса.

— Откуда ты это взяла?

— Сорока на хвосте принесла, — отмахнулась она, подхватывая меня под руку. — Ладно, пошли, а то опоздаем.

Мы двинулись к Академии. У ворот уже толпились ребята — те, кто прошёл отбор. Их было заметно меньше, чем на экзамене: около двадцати человек, разделившихся на небольшие группки. Я заметил Инари, стоявшего в окружении двух мальчишек из своего клана, и Юки, которая, как обычно, держалась в стороне, прислонившись к каменному фонарю.

— Юки! — Акари отпустила мою руку и подбежала к ней. — Доброе утро! Ты давно здесь?

— Не очень, — ответила Юки, и её тёмные глаза скользнули по мне, задержавшись на мгновение. — Доброе утро.

— Доброе, — кивнул я, вставая рядом. — Как думаешь, что будет на первом занятии?

Юки пожала плечами:

— Наверное, расскажут правила и проверят наши силы. В больших деревнях в первый день обычно делят на группы.

— Группы? — переспросила Акари с любопытством. — То есть мы не будем учиться все вместе?

— Будем, — пояснила Юки. — Но в каждой группе свой наставник. И от этого зависит, чему будут учить.

Я слушал её и вспоминал сцены из аниме: команды генинов, состоящие из трёх человек и одного сенсея. В Таки, судя по всему, система была похожей, только все ученики ещё не были генинами, им только предстояло ими стать.

Ворота распахнулись, и на пороге появился Такаши-сенсей, одетый в тот же тёмно-зелёный жилет, что и на экзамене. Он обвёл нас спокойным взглядом и махнул рукой:

— Заходите, ученики. Постройтесь во дворе.

Мы вошли на территорию Академии. Двор был просторным, с утоптанной землёй, двумя тренировочными матами и небольшой стеной для скалолазания. Вдоль стен стояли горшки с зелёными кустами, а под навесом висели деревянные мишени. Пахло пылью, сухой травой и чуть-чуть — маслом для оружия.

Нас выстроили в две шеренги. Такаши встал перед нами, заложив руки за спину, и заговорил:

— Сегодня вы начинаете путь шиноби. Здесь, в Академии Таки, вы будете учиться не только техникам и бою, но и дисциплине, ответственности, умению работать в команде. Каждый из вас прошёл отбор, но это лишь первый шаг. Многие отсеются в течение года, потому что не смогут выдержать нагрузку или не заходят слушать учителей. Я не стану вас пугать, но скажу прямо: слабакам здесь не место.

По строю прокатился шёпот. Акари, стоявшая рядом со мной, выдохнула и расправила плечи. Юки, наоборот, осталась бесстрастной, лишь прищурилась, глядя на учителя.

— Перед началом занятий вы пройдёте простое тестирование, — продолжил Такаши. — Оно покажет, кто что умеет. Никаких наказаний за провал не будет, но вы должны честно показать свой уровень. Мио-сенсей, прошу.

Женщина с длинными русыми волосами вышла вперёд. Она была моложе Такаши, но держалась так же уверенно, и шрам на её щеке придавал её облику суровость.

— Первое упражнение: бег с ускорением на короткую дистанцию, — объявила она. — Задача — показать лучший результат. Это поможет нам понять вашу физическую подготовку. Вперёд по одному, по сигналу.

Мы выстроились в колонну. Пока шли забеги, я наблюдал за другими. Некоторые бежали изо всех сил, размахивая руками, другие старались экономить энергию. Инари пробежал резво, но по его лицу было видно, что он не выложился полностью. Юки бежала легко, словно не касалась земли, и пришла второй. Акари стартовала с яростным рывком, но на середине дистанции сбила дыхание и финишировала лишь седьмой, красная и злая.

Я бежал сдержанно, стараясь не выделяться, но и не отставать. Мама учила меня дышать ровно, не тратить силы на старте, и я держал этот ритм. В результате — пятое место. Неплохо для новичка, но я видел, что Такаши смотрит на меня с лёгким интересом, будто заметил, что я мог бы бежать быстрее.

Потом были отжимания, приседания, подтягивания на перекладине. Затем Мио-сенсей раздала нам по листу бумаги и велела написать своё имя и то, что мы знаем о чакре. Это было просто, и я быстро справился.

— Теперь боевое тестирование, — объявила Мио, когда бумаги были собраны. — Разбивайтесь на пары. Спарринг без техник, только базовые удары и защита. Задача — не победить, а показать, как вы двигаетесь.

Акари тут же схватила меня за рукав:

— Давай со мной! Ну пожалуйста!

Я не успел ответить, как Мио указала на нас пальцем:

— Вы двое, работайте в паре. Остальные тоже по двое.

Мы с Акари встали друг напротив друга. Она сжала кулаки, и я видел, что её колени слегка дрожат.

— Не бойся, — тихо сказал я. — Просто покажи, что умеешь.

— Я не боюсь, — фыркнула она, но в голосе её проскользнула дрожь. — Просто не хочу ударить тебя слишком сильно.

— Постарайся, — улыбнулся я.

Мио дала сигнал. Акари рванула вперёд, выбрасывая прямой удар. Я легко ушёл вбок, перехватил её запястье и, используя инерцию, развернул, но не стал бросать, лишь обозначил подсечку. Акари покачнулась, но удержалась и тут же ударила снова, целясь в солнечное сплетение. Я заблокировал предплечьем и отступил.

Так продолжалось несколько минут. Акари была быстрой, но её движения были слишком предсказуемыми. Я сдерживался, позволяя ей атаковать, и лишь изредка контратаковал, чтобы не выглядеть пассивным. В конце концов Мио остановила нас, и я увидел, что на её губах играет едва заметная усмешка.

— Хорошо, — произнесла она. — У вас есть чувство дистанции. Но обоим нужно работать над работой ног. Шиничи, ты слишком много отступаешь, а Акари слишком сильно вкладывается в каждый удар. Учитесь тратить силу экономно.

Мы кивнули, и я перевёл дух. Краем глаза я заметил, что Юки смотрит на нас, стоя в стороне со своей парой, и в её тёмных глазах мелькает что-то похожее на одобрение.

Тестирование закончилось к полудню. Нас отпустили на обед, и я вместе с Акари и Юки устроился под старой сосной у восточной стены. Акари развернула узелок с рисовыми колобками, щедро поделившись со мной, а Юки достала из сумки яблоко и несколько сухих лепёшек.

— Ну как вам первый день? — спросила Акари, пережёвывая рис. — Мне кажется, я выступила так себе.

— Нормально выступила, — ответил я. — У тебя хорошая скорость, нужно только научиться не вкладывать всю силу в первый удар.

— Ты говоришь прямо как Мио-сенсей, — Акари закатила глаза, но улыбнулась. — А ты, Юки? Ты всё делала так, будто заранее знала, что будет.

— Просто я много тренировалась до Академии, — спокойно ответила Юки. — Мой отец учил меня основам с детства. Но здесь всё равно нужно переучиваться, потому что техники разные.

— Твой отец был шиноби? — осторожно спросил я.

Юки на мгновение замерла, потом откусила кусочек лепёшки и медленно прожевала.

— Был, — произнесла она наконец. — Давно. Я не хочу об этом говорить.

— Прости, — я опустил глаза. — Я не хотел лезть в душу.

— Ничего, — она качнула головой. — Ты не знал.

Акари, почувствовав неловкость, поспешила перевести разговор:

— Кстати, вы слышали, что после обеда будут занятия по основам чакры? Говорят, нас будут учить складывать печати. Я так волнуюсь, у меня пальцы путаются!

— Потренируемся после уроков, — предложил я. — У Лунной Заводи, как обычно.

— Отличная идея! — Акари просияла. — Юки, ты с нами?

Та пожала плечами:

— Можно. Только не обещаю, что буду хорошим учителем.

После обеда нас собрали в главном зале. Мио-сенсей раздала каждому по небольшому свитку с изображением двенадцати основных печатей, а Такаши начал объяснять, как правильно складывать пальцы, чтобы формировать потоки чакры. Я слушал внимательно, хотя большую часть уже знал от мамы, и украдкой смотрел на других: у многих ничего не получалось, кто-то смеялся над собственными кривыми пальцами, кто-то тихо ругался.

Юки выполняла печати безупречно, и Такаши несколько раз останавливался рядом с ней, наблюдая. Инари тоже старался, и его лицо покрылось бисеринками пота. Акари пыхтела, но упорно повторяла за учителем.

Я делал вид, что учусь с нуля: иногда нарочно путал порядок, останавливался, переспрашивал. Но пару раз я ловил на себе задумчивый взгляд Мио-сенсей, и мне становилось не по себе. Она явно замечала, что мои движения слишком плавные для новичка.

К концу занятия нас отпустили по домам. Акари, Юки и я пошли к Лунной Заводи, как договаривались. Там, на плоских камнях у воды, мы провели ещё час, отрабатывая печати и разговаривая о будущем: о миссиях, о техниках, о том, кем кто хочет стать.

— Я хочу быть куноичи, которая защищает детей, — сказала Акари, глядя на воду. — Чтобы никто больше не боялся.

— А я хочу найти того, кто уничтожил мой клан, — тихо произнесла Юки, и её голос прозвучал как обещание.

Я молчал, потому что моя цель была сложнее: выжить, защитить маму и, возможно, изменить ход событий, о которых я знал из аниме. Но вслух я сказал:

— Я хочу стать сильным, чтобы никто не мог отнять у меня тех, кто мне дорог.

И мы все трое, глядя на заходящее солнце, пообещали себе стать сильнее.

Домой я вернулся к ужину. Мама ждала меня на пороге, и, увидев моё уставшее, но счастливое лицо, улыбнулась.

— Ну как? — спросила она.

— Сложно, — признался я, снимая сандалии. — Но интересно.

— Рассказывай.

И мы долго сидели на кухне, пили травяной отвар, и я рассказывал ей про первый день в Академии, про учителей, про Акари и Юки, про печати и про то, как я старался не выделяться. Мама слушала, подперев щёку ладонью, и в её глазах плескалось что-то тёплое, почти грустное.

— Я горжусь тобой, Шиничи, — сказала она, когда я закончил. — Ты растёшь быстрее, чем я думала.

— Это потому, что у меня хороший учитель, — ответил я, и мама рассмеялась.

Так прошёл мой первый день в Академии Таки.

Глава 8

Глава 8 — Скрытая сила

Солнце ещё не показалось из-за холмов, когда я уже стоял на берегу реки, вдыхая холодный предрассветный воздух. Вода у берега казалась чёрной, и только далеко, у самого горизонта, по ней разливалась тонкая полоса света, словно кто-то провёл по тёмной глади раскалённой спицей. Я скинул сандалии и вошёл в воду по щиколотку. Холод обжёг кожу, пробежал по позвоночнику вверх, заставив плечи дрогнуть, но я заставил себя стоять, считая вдохи.

С того первого дня в Академии прошло три недели. Три недели ранних подъёмов, бесконечных отжиманий, беготни по брёвнам и работы с чакрой. Моё тело уже не ныло по утрам так, как в первые дни, а мышцы налились упругой силой. Мама по-прежнему поднималась раньше меня, но я всё чаще просыпался первым и уходил к реке, пока она ещё возилась с завтраком, чтобы урвать лишний час для самостоятельных упражнений.

Вода успокоилась, и я прикрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущении прохлады, обнимающей лодыжки. Чакра внизу живота отозвалась сразу, как ручной зверёк, потянувшийся на зов. Я медленно повёл её вверх, через грудь, в плечи, в руки, и выпустил тонкой струйкой в ладонь. Вода вокруг моей правой руки едва заметно закружилась, пошла рябью, словно под ней заработал невидимый плавник.

Я открыл глаза и убрал руку. Рябь улеглась. Над водой снова висела тишина, только где-то в кустах зашуршала проснувшаяся птица.

— Хватит пока, — прошептал я себе, выходя на берег. — Сегодня всё-таки важный день.

Я вытер ноги пучком травы, натянул сандалии и побежал домой. Мама уже ждала на пороге, скрестив руки, и по её лицу я понял: она знает, где я был.

— Опять к реке бегал? — спросила она без укора, просто уточняя.

— Да, — признался я, переводя дыхание. — Нужно было проветрить голову перед занятиями.

— Проветрил?

— Вроде.

Она усмехнулась и отступила, пропуская меня в дом.

— Завтрак на столе. Ешь и беги. Сегодня Мио-сенсей обещала начать с вами превращения.

Я замер на пороге.

— Правда? Откуда ты знаешь?

— Сорока на хвосте принесла, — мама повторила любимую присказку Акари, и её глаза блеснули. — В деревне слухи ходят быстрее, чем ты бегаешь.

Я хмыкнул, проходя внутрь. На столе дымилась миска риса с овощами, рядом лежала сушёная рыба и стояла чашка тёплого отвара. Я сел и принялся за еду, чувствуя, как голод, проснувшийся после утренней тренировки, сжимает желудок.

— Сынок, — мама села напротив, подперев щёку ладонью, — я слышала, что к вам приезжает какой-то гость из Конохи. Какой-то джонин, который будет проводить показательные занятия.

Я поперхнулся рисовым зёрнышком.

— Из Конохи? — переспросил я, прокашлявшись. — Джонин?

— Да, — мама кивнула, и её взгляд стал серьёзным. — Говорят, он ищет талантливых детей для какой-то программы обмена. Таки редко удостаивается таких визитов, так что это может быть возможностью.

Возможность. Я отложил палочки, чувствуя, как внутри поднимается волна. Коноха — Скрытая Деревня Листвы. Место, где живёт Наруто, Саске, Сакура, Какаши. Если там будет кто-то из них, я смогу увидеть их воочию, может быть, даже поговорить. Но вместе с волнением поднялась и тревога: если джонин заметит мои способности, это может навлечь беду.

— Я буду осторожен, — сказал я, не столько маме, сколько себе.

— Я знаю, — она погладила меня по руке. — Но помни: даже самая хорошая возможность не стоит того, чтобы рисковать жизнью. Если почувствуешь, что тебя хотят выделить слишком сильно, отступи.

— Отступить? — я нахмурился. — А как же стать сильнее?

Мама вздохнула и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Сила, Шиничи, — это не только умение бить. Это умение вовремя остановиться. Если тебя заберут в Коноху, мы снова окажемся в бегах, только теперь за тобой будут охотиться не только Кири, но и те, кто захочет использовать твой дар.

Я опустил глаза. В её словах была правда, и она колола меня изнутри, как заноза.

— Хорошо, — произнёс я наконец. — Я буду незаметным. Но если представится шанс чему-то научиться, я его использую, не рискуя.

Мама улыбнулась:

— Вот это уже речь будущего шиноби. А теперь доедай и беги. Не опаздывай.

Я быстро доел, схватил сумку и выскочил за дверь. Солнце уже поднялось над деревьями, и улицы наполнились утренним светом. На мосту меня, как всегда, ждала Акари. Она сидела на перилах, болтая ногами, и её тёмно-каштановый хвост подрагивал в такт какому-то напеванию.

— Шиничи! — воскликнула она, спрыгивая. — Ты сегодня поздно! Я уже заждалась.

— Прости, проспал немного, — соврал я, улыбаясь.

— Ладно уж, прощаю, — Акари взяла меня под руку, и мы пошли по тропинке к Академии. — Слышал новость про гостя из Конохи?

— Мама рассказала.

— Говорят, он уже прибыл вчера вечером! Я видела из окна, как к дому старосты подъезжали какие-то люди в зелёных жилетах. Они выглядели так… так, будто сошли со страниц той книжки про великих шиноби!

— Ты читала ту книжку? — удивился я.

— Ага, — Акари засмеялась. — Мне её дала тётя Харука. Там, правда, больше про приключения, чем про техники, но всё равно интересно.

Я кивнул, вспоминая, что в прошлой жизни тоже любил подобные истории. Но теперь мне предстояло жить в одной из них.

Во дворе Академии уже собрались все ученики. Мы с Акари встали рядом с Юки, которая, как всегда, держалась чуть в стороне. Сегодня она была в светло-серой форме, и её тёмные волосы были заплетены в свободную косу, перекинутую через плечо. Увидев нас, она кивнула.

— Доброе утро, — сказала она негромко.

— Доброе! — ответила Акари. — Готова к превращениям?

— Более-менее, — Юки пожала плечами. — Отец учил меня основам, но я давно не практиковалась.

— У тебя всё получится, — ободряюще произнёс я. — Ты на тестах была лучшей.

Юки бросила на меня короткий взгляд, в котором мелькнула тень.

— Это было другое. Превращение — сложная техника, требует точного контроля и воображения.

— Вот именно, — встряла Акари, — воображения у меня хоть отбавляй! Так что я справлюсь.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

Прозвенел колокол, и во двор вышел Такаши-сенсей. Вместе с ним шёл высокий мужчина в зелёном жилете с серебряной пластиной на груди. У него были пепельные волосы, собранные в низкий хвост, и спокойное лицо с тонкими чертами. Он двигался так, что казалось, будто не идёт, а скользит над землёй.

— Это он, — прошептала Акари, вцепившись в мой рукав. — Тот самый джонин из Конохи!

— Вижу, — так же тихо ответил я.

— Ученики! — голос Такаши разнёсся по двору. — Сегодня у нас особый гость. Прошу поприветствовать Хаяте-сенсея, джонина Скрытой Деревни Листвы. Он любезно согласился провести с вами несколько занятий и понаблюдать за вашими успехами.

Хаяте-сенсей слегка поклонился, и его лицо озарилось вежливой улыбкой.

— Рад видеть будущих шиноби Таки, — произнёс он, и его голос оказался мягким, но в то же время проникающим. — Надеюсь, мы проведём это время с пользой.

Он обвёл нас взглядом, и мне показалось, что его глаза на долю секунды задержались на мне. Но, возможно, это было лишь воображение.

— Сегодня мы начнём с базовой техники превращения, — продолжил Хаяте, выходя на середину двора. — Кто мне скажет, что такое Хенге?

Руку подняла Акари, и Хаяте кивнул ей.

— Это техника, которая позволяет принять облик другого человека или предмета, — выпалила она, сияя.

— Верно, — Хаяте одобрительно улыбнулся. — Хенге — одна из трёх базовых техник, которые должен знать каждый генин. Она требует хорошего контроля чакры и способности удерживать образ в сознании. Давайте посмотрим, на что вы способны.

Он сложил печать, и в следующее мгновение на его месте возникла точная копия Такаши-сенсея, вплоть до морщинки у рта и седого виска. Ученики ахнули, кто-то даже отступил назад. Я видел, как Инари сжал кулаки, а Юки едва заметно прищурилась, изучая технику.

Хаяте снял превращение и вернулся в прежний облик.

— Теперь ваша очередь. Разбейтесь на пары: один выполняет Хенге, другой оценивает. Потом меняйтесь.

Мы с Акари снова оказались в паре. Она нервно теребила ленту, а я пытался успокоить собственное сердце. Мама учила меня этой технике несколько раз, и у меня получалось, но сейчас мне предстояло показать её перед джонином из Конохи, и это обстоятельство заставляло внутренности сжиматься.

— Начнём с тебя, — предложила Акари. — Я посмотрю, а потом ты меня оценишь.

Я кивнул и отошёл на пару шагов. Сложил печать, сосредоточился на образе: невысокий мальчишка в серой форме, взлохмаченные волосы, веснушки — точная копия Инари. В голове вспыхнула картинка, и я направил в неё чакру.

Воздух вокруг меня дрогнул, по коже пробежало знакомое покалывание, и я почувствовал, как тело меняется, перестраивается под новый образ. Через мгновение я стоял перед Акари в облике Инари, копируя даже его надменное выражение.

— Получилось! — воскликнула Акари, хлопая в ладоши. — Ты вылитый Инари! Только вот брови… они у него немного другие.

Я снял превращение, и лицо моё снова стало моим.

— Брови? — я усмехнулся. — Ну да, такие противные не воспроизвести.

Мы оба засмеялись, и я почувствовал, как напряжение уходит.

Потом была очередь Акари. Она старалась изо всех сил, и в итоге у неё получилось скопировать Юки, правда, с лёгким розовым отливом волос и чуть более пухлыми щеками. Юки, наблюдавшая за нами, тихо фыркнула, но глаза её смеялись.

Когда упражнение закончилось, Хаяте-сенсей подошёл к нашей паре.

— Неплохо, — сказал он, глядя на Акари. — Образ держится уверенно, но контроль чакры ещё грубоват. Поработай над плавностью.

Потом он перевёл взгляд на меня, и я внутренне напрягся.

— А у тебя, Шиничи, очень хорошая основа, — произнёс он, и его глаза, серые, как небо перед дождём, заглянули мне в самую душу. — Где-то уже обучался?

Я сглотнул.

— Мама немного показывала основы дыхания, — ответил я осторожно.

— Похвально, — Хаяте слегка улыбнулся. — Передай ей моё уважение. Не каждая мать способна дать такое начало.

Я кивнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он явно понял больше, чем сказал.

Занятие продолжалось до обеда. После превращений нас учили основам рукопашного боя, и Хаяте-сенсей показывал стойки, которые я не видел раньше. Я следил за каждым его движением, запоминал углы, перенос веса, работу бёдер. Всё это было похоже на танец, только в этом танце каждый шаг мог сломать кость.

После обеда, когда нас отпустили на короткий отдых, ко мне подошёл Инари.

— Слушай, новичок, — сказал он, скрестив руки. — Я видел, как ты выполнял Хенге. Это было слишком чисто для того, кто впервые пробует.

— И что? — я пожал плечами, стараясь сохранять спокойствие.

— Ничего, — Инари прищурился. — Просто хочу проверить, на что ты способен на самом деле. Спарринг, завтра после занятий, на тренировочной площадке. Без техник, только тело.

— Идёт, — ответил я, чувствуя, как внутри загорается азарт.

Инари кивнул и отошёл, а я заметил, что Юки, сидевшая неподалёку под сосной, смотрит на меня с лёгким интересом.

Вечером мы втроём снова собрались у Лунной Заводи. Акари плескалась в воде, а мы с Юки сидели на камнях, обсуждая прошедший день.

— Этот Хаяте-сенсей… — задумчиво произнесла Юки, глядя на водопад. — Он не простой джонин. Я слышала, он из клана, который специализируется на поиске талантов.

— Думаешь, он может кого-то забрать в Коноху? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Возможно, — Юки перевела на меня взгляд. — Ты бы хотел туда попасть?

Я помолчал, вспоминая слова мамы.

— Сначала нужно стать генином здесь. А там посмотрим.

Юки кивнула, будто этого ответа было достаточно.

— Ты не такой, каким кажешься, — сказала она вдруг, понизив голос. — У тебя слишком хороший контроль чакры для новичка. Даже для того, кто занимался с матерью.

Я напрягся, но не отвёл глаз.

— Я просто много тренируюсь. По ночам.

— Значит, не зря, — Юки едва заметно улыбнулась. — Но не переусердствуй. Тело растёт, и чрезмерные нагрузки могут навредить.

Я почувствовал в её словах искреннюю заботу, и это тронуло меня больше, чем я ожидал.

— Спасибо, — тихо сказал я.

Акари выскочила из воды и плюхнулась рядом, обдав нас брызгами.

— О чём шепчетесь? — спросила она, отжимая волосы.

— О тренировках, — ответила Юки.

— Опять? — Акари закатила глаза. — Вы помешаны на этом. Лучше скажите, что у нас завтра будет?

— Завтра Инари вызывает Шиничи на спарринг, — сообщила Юки, и Акари ахнула.

— Правда? Ты будешь с ним драться?

— Похоже на то, — я вздохнул.

— Ты справишься, — Акари хлопнула меня по плечу. — Я буду болеть за тебя!

Я улыбнулся, но внутри понимал: завтрашний бой может многое изменить. Если я покажу слишком много, это привлечёт внимание. Если мало — проиграю. Нужно было найти золотую середину.

Глава 9

Глава 9 — Спарринг

Я почти не спал. Всю ночь ворочался на футоне, глядя в тёмный потолок, где отблески звёзд, пробиваясь сквозь щели в ставнях, рисовали причудливые узоры. В голове прокручивал стойки, удары, уходы — всё, чему учили в Академии, всё, что показывала мама на наших утренних занятиях. Я знал, что Инари силён. Не просто силён — он был из тех, кто с детства привык побеждать, и каждое его движение, каждый жест кричали об этом. Но я также знал, что за последние недели изменился. Моё тело стало крепче, а чакра послушнее, и, хотя я тщательно скрывал свои истинные возможности, внутри зудело желание проверить себя.

Мама, как всегда, почувствовала моё состояние ещё до того, как я открыл рот.

— Спарринг с Инари, да? — спросила она за завтраком, не отрывая глаз от чашки с отваром.

Я кивнул, пережёвывая рисовый комок.

— Он сам вызвал меня. Не хочу выглядеть слабаком.

— И не выглядишь, — мама отпила глоток и поставила чашку на стол. — Только не позволь гордости взять верх. Ты должен показать ровно столько, сколько покажет обычный ученик, который старается, но не гений. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, хотя в груди уже разгорался азарт. — Но если он победит, это тоже привлечёт внимание.

— Внимание привлекает не победа или поражение, а то, как ты двигаешься, как управляешь чакрой. Дерись сдержанно, но не позорься. Покажи, что у тебя хорошая база, но не более.

Я молча кивнул. Мы оба знали, что идеального баланса не существует, но я должен был постараться.

Академия встретила меня шумом и суетой. Ученики, разбившись на группки, обсуждали предстоящее занятие, и то тут, то там я ловил на себе любопытные взгляды. Слух о вызове Инари разнёсся мгновенно, и к полудню уже вся школа гудела, как потревоженный улей. Акари, встретив меня у ворот, вцепилась в мой рукав и затараторила:

— Все только и говорят о вашем бое! Я слышала, что после занятий на площадке соберётся куча народу. Ты готов?

— Постараюсь, — улыбнулся я, хотя внутри всё сжалось.

— Я буду болеть за тебя! — воскликнула она и, подпрыгнув, чмокнула меня в щёку. Я опешил, а Акари, заливаясь краской, отскочила в сторону. — Ну, это... на удачу!

Юки, наблюдавшая за нами от стены, едва заметно покачала головой, но в её глазах промелькнуло одобрение.

До конца занятий я не мог сосредоточиться. Мы повторяли базовые техники, но мысли мои были далеко — на тренировочной площадке, где меня ждал Инари. Хаяте-сенсей, который вёл утреннюю тренировку, несколько раз бросал на меня задумчивые взгляды, но ничего не говорил. Я чувствовал его внимание, как лёгкое покалывание между лопаток.

Когда прозвенел колокол, возвещавший об окончании занятий, я не спеша собрал сумку и вышел во двор. Акари и Юки ждали меня у ворот. Акари нервно крутила в руках какую-то ленту, Юки стояла неподвижно, скрестив руки, и смотрела в сторону леса.

— Ты не обязан идти, если не хочешь, — негромко произнесла Юки, не поворачивая головы. — Это всего лишь спарринг.

— Но я хочу, — ответил я, и сам удивился, как твёрдо прозвучал мой голос. — Пора.

Мы двинулись к тренировочной площадке. Она находилась за кузницей, на небольшой поляне, окружённой густым кустарником. Земля здесь была утоптана до каменной твёрдости, а по краям стояли несколько старых столбов с облупившейся корой. Когда мы пришли, там уже собралось человек пятнадцать — ученики и несколько зевак из младших классов. Инари ждал в центре, разминая плечи. Его пепельные волосы были стянуты в тугой хвост, а на лице застыло выражение уверенного превосходства.

— Наконец-то, — бросил он, заметив меня. — Я уже подумал, что ты сбежал.

— Размечтался, — ответил я, выходя в круг.

Толпа зашумела. Акари крикнула что-то ободряющее, но я уже не слышал слов — всё моё внимание сосредоточилось на противнике. Инари стоял в стойке, слегка согнув колени и выставив вперёд правую руку. Я видел, как напряжены его мышцы, как он переносит вес с ноги на ногу, готовясь к рывку. Он был быстр, но я знал, что у него есть слабость: он всегда вкладывал слишком много силы в первый удар, оставляя корпус открытым.

Мы начали без команды. Инари рванул вперёд, выбрасывая прямой удар в лицо. Я ушёл вбок, чувствуя, как воздух рассекает щёку, и попытался перехватить его руку, но он оказался быстрее — отпрянул, разорвал дистанцию и снова атаковал, на этот раз целясь в солнечное сплетение. Я заблокировал предплечьем, и в месте удара вспыхнула боль.

Он был силён. Каждый его удар отдавался в костях, как удар молота. Но я был готов. Двигался, уклонялся, иногда контратаковал, но не вкладывал в удары всю силу, лишь проверяя его реакцию. Инари, похоже, начал злиться: его атаки становились всё яростнее, а дыхание — тяжелее.

— Что, только бегать умеешь? — выкрикнул он, снова бросаясь вперёд.

Я не ответил. Вместо этого в последний момент сместился вправо и, поймав его инерцию, провёл подсечку. Инари потерял равновесие, но успел сгруппироваться и, перекатившись, снова встал в стойку. На его лице появилось удивление, смешанное с уважением.

— Неплохо, новичок, — процедил он, тяжело дыша. — Но этого мало.

Он снова бросился в атаку, и на этот раз его движения стали более расчётливыми. Он обрушил на меня град ударов, и я уходил, блокировал, иногда пропускал, но не сдавался. Один его удар попал мне в плечо, и я на мгновение потерял равновесие. Инари тут же воспользовался этим — подскочил и попытался провести бросок. Я упал на спину, но в последний момент схватил его за рукав и потянул на себя. Мы покатились по земле, обмениваясь ударами. Пыль забивалась в рот, потёки грязи оставляли на одежде тёмные разводы.

Толпа гудела. Я слышал, как Акари что-то кричит, но не разбирал слов. В какой-то момент я оказался сверху, прижав Инари к земле. Его глаза, серые, как пасмурное небо, смотрели на меня с яростью и... удивлением. Он попытался сбросить меня, но я держал крепко.

— Сдаёшься? — выдохнул я, чувствуя, как пот заливает глаза.

— Нет! — прохрипел он и, извернувшись, ударил меня коленом в бок.

Я охнул и ослабил хватку. Инари вырвался, и мы снова встали друг напротив друга. Оба тяжело дышали, но в его глазах уже не было прежнего высокомерия.

— Достаточно, — раздался спокойный голос Хаяте-сенсея. Он стоял на краю поляны, скрестив руки, и наблюдал за нами. — Вы оба хорошо показали себя. Но бой нужно уметь вовремя останавливать.

Инари опустил руки и вытер лицо рукавом. Я сделал то же самое, чувствуя, как по телу разливается усталость, смешанная с облегчением.

— Ты достойный противник, — произнёс Инари, не глядя на меня. — Но в следующий раз я выиграю.

— Посмотрим, — ответил я, и мы оба, не сговариваясь, поклонились друг другу, как учили на занятиях.

Толпа начала расходиться, переговариваясь. Акари подбежала ко мне, сияя так, будто это она выиграла бой.

— Ты был великолепен! — воскликнула она, хватая меня за руку. — Я чуть не задохнулась от волнения!

— Я тоже, — признался я, усмехнувшись.

Юки подошла следом и, окинув меня внимательным взглядом, произнесла:

— У тебя неплохая реакция. Но ты слишком много пропускаешь.

— Знаю, — вздохнул я. — Буду работать.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Хаяте-сенсей поманил меня пальцем, и я, извинившись перед девочками, подошёл к нему. Мы отошли в тень старого дуба, где шум толпы становился глуше.

— Шиничи, — начал он, глядя мне в глаза, — я наблюдал за тобой с самого приезда. У тебя есть потенциал, который ты тщательно скрываешь. Это похвально для твоего возраста, но я хочу понять, почему ты это делаешь.

Я не отвёл взгляда, хотя внутри всё напряглось.

— Просто не хочу выделяться, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Внимание не всегда приносит пользу.

— Верно, — он усмехнулся, и его серые глаза потеплели. — Особенно для тех, кто бежит от прошлого.

Моё сердце пропустило удар. Неужели он знает? Или просто догадывается? Я промолчал, и Хаяте продолжил:

— Не волнуйся, я не собираюсь выяснять твои тайны. Но я вижу, что у тебя хорошая база, и было бы жаль, если бы она пропала впустую. В Таки нет сильных наставников, способных раскрыть твой потенциал. Я мог бы дать тебе несколько уроков, пока нахожусь здесь.

— Зачем? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

— Потому что я умею распознавать таланты, — Хаяте пожал плечами. — И потому что мне нравится, как ты держишься. Ты не лезешь на рожон, но и не трусишь. Это редкое сочетание.

Я посмотрел на свои сбитые костяшки, потом снова на него.

— Я должен спросить у мамы.

— Конечно, — он кивнул. — Это правильно. Если она согласится, приходи завтра на рассвете к водопаду. Там я обычно тренируюсь сам.

С этими словами он развернулся и пошёл прочь, оставив меня стоять с колотящимся сердцем. В голове крутились обрывки мыслей: Джонин из Конохи, предложение, скрытые мотивы. Я не знал, можно ли ему доверять, но знал, что упускать такой шанс было бы глупо.

Домой я вернулся поздно. Мама ждала на пороге, и её лицо озарилось облегчением, когда она увидела меня целым.

— Я слышала о бое, — сказала она, пропуская меня в дом. — Вся деревня гудит.

— Инари сильный противник, — ответил я, снимая сандалии. — Мы разошлись ничьей.

— Я знаю, — мама взяла моё лицо в ладони и заглянула в глаза. — Ты не поранился?

— Немного, — признался я, морщась, когда она коснулась ссадины на скуле. — Но это ерунда.

— Иди умойся, я принесу мазь.

Позже, сидя на кухне с чашкой отвара, я рассказал маме о предложении Хаяте-сенсея. Она слушала молча, и её пальцы нервно крутили край рукава.

— Я не доверяю ему, — произнесла она наконец. — Слишком уж он прозорлив.

— Но он предлагает просто тренировки, — возразил я. — Это возможность научиться большему, чем дают в Академии.

— Возможность, — мама горько усмехнулась. — За возможности часто приходится платить. Но... я понимаю, что ты уже не ребёнок. Если решишь пойти, будь осторожен. Не раскрывай перед ним всё, что знаешь. И слушай своё сердце.

— Обещаю, — я сжал её ладонь.

Ночью я лежал и смотрел в потолок, где луна нарисовала серебряный квадрат. Внутри боролись страх и предвкушение. Я знал, что иду по тонкой грани, но отступать не собирался. Если я хочу защитить маму, если хочу изменить свою судьбу в этом мире, мне нужно стать сильным. И Хаяте-сенсей, кем бы он ни был, мог помочь мне в этом.

Глава 10

Глава 10 — Гроза над водопадом

Мама разбудила меня до рассвета, хотя я и сам уже лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к тому, как за стеной ворочается ветер в кронах старых сосен. Она вошла в комнату, неся в руках небольшую масляную лампу, и в её свете лицо её было спокойным, но сосредоточенным.

— Пора, — произнесла она тихо, поставив лампу на пол возле футона. — Если решил идти, не опаздывай. Хаяте-сенсей не из тех, кто ждёт.

Я поднялся, чувствуя, как ночная прохлада пробегает по плечам, и быстро оделся. Мама уже приготовила мне лёгкий завтрак — рисовый колобок с солёной сливой, завёрнутый в лист нори, и маленький мешочек с водой. Я принял еду и задержал её ладони в своих.

— Я буду осторожен, — пообещал я, глядя ей в глаза.

— Знаю, — она провела пальцами по моей щеке, и в её прикосновении было столько невысказанной тревоги, что я почувствовал, как сердце сжимается. — Но помни: Хаяте не просто учитель. Он джонин, а джонины всегда видят больше, чем говорят. Следи за собой.

Я кивнул и вышел в предрассветный сумрак. Воздух был влажным, тяжёлым от недавнего дождя, и пахло мокрой землёй, прелыми листьями и близкой рекой. Я затянул ремешки сандалий и побежал.

Дорога к водопаду вилась между каменными глыбами, поросшими мхом, и с каждым шагом шум падающей воды становился громче, превращаясь из далёкого гула в мощный, вибрирующий рёв. Когда я вышел на открытую площадку у подножия скалы, то увидел Хаяте-сенсея. Он стоял на большом плоском камне у самой кромки, скрестив руки на груди, и смотрел на водопад. Его пепельные волосы, не собранные в хвост, развевались на ветру, а зелёный жилет был расстёгнут, открывая тёмную рубаху. Он не обернулся, но я почувствовал, что он уже знает о моём присутствии.

— Ты пришёл, — произнёс он, не поворачивая головы, и голос его, перекрывая шум воды, прозвучал ровно. — Это хорошо. Многие в твоём возрасте выбирают тёплую постель.

— Я не хочу тёплую постель, — ответил я, останавливаясь в нескольких шагах позади него. — Я хочу стать сильнее.

Он медленно обернулся, и его серые глаза блеснули в первых лучах солнца, пробившихся из-за холмов.

— Сила, Шиничи, — это не только мышцы и техники. Это ещё и умение слушать собственное тело, понимать его пределы и преодолевать их без разрушения. Сегодня мы начнём с простого: хождение по воде.

Я удивлённо моргнул. Хождение по воде считалось упражнением для более старших учеников, и я знал, что в Академии до него доходят лишь к концу первого года. Хаяте предлагал мне это сейчас.

— Но я ещё не умею, — признался я.

— Поэтому я и буду тебя учить, — он усмехнулся и шагнул к воде. — Смотри.

Он снял сандалии и вошёл в реку. Его босые ступни коснулись поверхности, и вода лишь едва заметно прогнулась под ним, будто под прозрачной плёнкой. Он сделал ещё шаг, потом ещё, и вот он уже стоял на середине потока, где течение было сильнее, и вода пенилась вокруг невидимой опоры.

— Секрет в том, чтобы постоянно выпускать чакру через подошвы ног, — раздался его голос сквозь рёв воды. — Она должна быть ровной, как дыхание. Никаких рывков. Почувствуй воду, стань её частью.

Я стоял на берегу, сжимая кулаки. Внутри проснулся знакомый азарт, смешанный с лёгким страхом. Я разулся и подошёл к кромке. Вода обожгла холодом, когда я опустил в неё пальцы, но я заставил себя войти по щиколотку. Затем закрыл глаза и потянулся к источнику чакры внизу живота.

Первая попытка оказалась провальной. Я выпустил чакру слишком резко, и вода под моей правой ногой вспенилась, как от брошенного камня. Меня пошатнуло, и я по пояс провалился в ледяную воду. От неожиданности я закричал и судорожно забил руками, хватая ртом воздух. Холод пронзил тело до костей, выбивая из лёгких весь воздух.

Хаяте не сдвинулся с места. Он стоял на воде, как на земле, и наблюдал за мной с лёгкой полуулыбкой.

— Ты не утонешь, — произнёс он. — Река здесь неглубокая. Встань и попробуй снова.

Я, отплёвываясь, выбрался на берег, чувствуя, как зубы выбивают дробь. Мокрые штаны липли к ногам, а в сапогах хлюпала вода. Но сдаваться я не собирался. Снова вошёл в воду, снова сосредоточился. На этот раз я представил, как чакра из моих ног растекается по поверхности, словно масло. Медленно, очень медленно я перенёс вес на правую ногу. Вода дрогнула, но удержала меня на долю секунды. Я сделал шаг, затем ещё один, и вдруг осознал, что стою по колено в воде, но не проваливаюсь.

— Получается! — выкрикнул я, не веря себе.

— Это только начало, — Хаяте усмехнулся. — Теперь иди ко мне.

Я двинулся вперёд, балансируя на невидимой опоре. Каждый шаг давался с трудом: чакра то и дело прерывалась, и я по щиколотку уходил под воду, но тут же выравнивался и продолжал. К тому моменту, когда я добрался до середины реки, где стоял Хаяте, ноги мои дрожали от напряжения, а лоб покрылся испариной, смешанной с брызгами.

— Неплохо для первого раза, — признал он, протягивая руку. Я ухватился за неё, и он помог мне удержать равновесие. — Но твоя чакра всё ещё рвётся. Ты думаешь слишком много. Вода не любит суеты.

— Я постараюсь, — выдохнул я, глядя в его спокойное лицо. — Просто тяжело удерживать поток.

— Тяжело — это хорошо. Значит, мышцы учатся. А теперь представь, что под твоими ногами не вода, а продолжение тебя самого. Твоя чакра должна быть продолжением твоего тела.

Я закрыл глаза и попытался сделать так, как он говорил. Понадобилось несколько минут, но в конце концов я почувствовал, как дрожь в ногах утихает, а поток чакры становится ровнее. Я открыл глаза и увидел, что стою на воде почти так же уверенно, как и Хаяте.

— Уже лучше, — кивнул он. — Теперь давай проверим кое-что другое.

Он вытащил из кармана небольшой лист бумаги, тонкий и полупрозрачный, похожий на рисовую бумагу. Я сразу узнал его — такую бумагу использовали для определения типа чакры, о чём я читал в книгах и видел в аниме. Сердце забилось чаще.

— Это бумага-индикатор, — сказал Хаяте, вкладывая лист мне в ладонь. — Направь в неё свою чакру, и она покажет, какая стихия тебе ближе.

Я сглотнул. Если бумага намокнет — это вода. Сгорит — огонь. Разрежется — ветер. Сомнётся — молния. Раскрошится — земля. Я знал, что мой тип, скорее всего, молния, потому что с детства ощущал странное покалывание, когда концентрировался, и мама говорила, что в роду отца были мастера молнии. Но выдавать себя перед джонином Конохи было рискованно.

Тем не менее, отступать было поздно. Я направил в бумагу тонкую струйку чакры. Лист дрогнул, задрожал, и вдруг по его поверхности побежали мелкие складки, а края слегка потемнели. Я убрал руку, и бумага, сморщившись, осталась лежать на ладони.

— Молния, — произнёс Хаяте, и его глаза сузились. — Редкий тип. Очень интересно.

Я промолчал, пряча взгляд. Хаяте забрал у меня лист и, бросив его в воду, повернулся ко мне.

— Молния — это скорость, пронзающая сила и острота. Ей сложно управлять, но если овладеешь, ты станешь грозным противником. В Таки мало кто обладает этой стихией, так что с учителями тебе может не повезти.

— А вы? — спросил я, не удержавшись. — Вы можете научить?

Он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то тёплое.

— Немного. Моя стихия — ветер, но я знаю основы молнии. Если будешь прилежен, покажу пару приёмов. Но сначала ты должен научиться контролировать чакру так, чтобы она не рвалась. А для этого есть одно хорошее упражнение.

Он велел мне снова выйти на берег и сесть на камень. Затем вложил мне в руку небольшой камешек и сказал:

— Держи его в ладони и заставь подняться в воздух, не касаясь. Пусть он висит хотя бы три секунды. Это научит тебя точному контролю.

Я уставился на камешек — обычную речную гальку, серую с тёмными прожилками. Сжал её пальцами, закрыл глаза и сосредоточился. Чакра отозвалась, потекла в руку, и я представил, как она обволакивает камень, поднимая его. Ладонь стало тепло, потом горячо. Я медленно разжал пальцы. Камень дрогнул, качнулся и... остался висеть в воздухе, чуть подрагивая.

Я открыл глаза и замер, боясь дышать. Камень висел перед моей ладонью, удерживаемый невидимой силой. Прошло мгновение, два, три... На четвёртой секунде он упал мне в ладонь, и я судорожно выдохнул.

— Неплохо, — произнёс Хаяте, стоя рядом. — Для первого раза очень неплохо. У тебя хороший контроль, Шиничи. Кто тебя учил?

Я помедлил.

— Мама, — ответил я наконец. — Она показывала основы.

— Твоя мать, должно быть, непростой человек, — заметил он, и его голос прозвучал задумчиво. — Передай ей моё уважение.

Я кивнул, чувствуя, как внутри растёт тревога. Хаяте явно что-то подозревал, но не давил. Это пугало и успокаивало одновременно.

До завтрака мы провели ещё около часа за упражнениями. Я снова ходил по воде, теперь уже до середины реки и обратно, и с каждым разом получалось всё увереннее. Хаяте поправлял мою осанку, показывал, как правильно распределять чакру, чтобы не уставать. К концу тренировки я выдохся, но в теле жила странная, пьянящая радость — радость человека, который впервые перешагнул собственный предел.

— На сегодня достаточно, — сказал Хаяте, глядя на солнце, поднявшееся над деревьями. — Беги домой, позавтракай и иди в Академию. Завтра в то же время продолжим.

— Спасибо, Хаяте-сенсей, — произнёс я, кланяясь.

— Не благодари пока, — он усмехнулся. — Благодарить будешь, когда не сможешь пошевелить ногами.

Я рассмеялся и побежал домой. Тело ныло, но на душе было светло.

Дома мама ждала меня с горячей водой для умывания и чистым полотенцем. Она не задавала лишних вопросов, лишь окинула меня внимательным взглядом и, видимо, оставшись довольна, сказала:

— Молодец. Но выглядишь уставшим. Поешь и немного отдохни перед занятиями.

Я быстро привёл себя в порядок, съел рисовую кашу с овощами и отправился в Академию. По дороге меня нагнала Акари, которая, как всегда, уже ждала на мосту.

— Ты сегодня рано ушёл, — сказала она, подозрительно прищурившись. — Где был?

— Тренировался у водопада, — признался я. — Хаяте-сенсей предложил мне дополнительные занятия.

— Ого! — её глаза округлились. — Это же здорово! А чему он учит?

— Хождению по воде, контролю чакры. Ну и всякому.

— По воде? — Акари даже остановилась. — Я тоже хочу! Но он меня не звал.

— Может, ещё позовёт, — улыбнулся я. — Ты же тоже талантливая.

— Скажешь тоже, — она покраснела и пихнула меня в плечо, но улыбка выдавала её радость.

В Академии нас ждал обычный день: теория, физические упражнения, работа с оружием. Я старался не отвлекаться, но мысли то и дело возвращались к утренней тренировке, к бумаге-индикатору, к словам Хаяте. Я понимал, что это только начало, и что каждый день будет приносить новые открытия.

На большой перемене ко мне подошёл Инари. Выглядел он угрюмо, но в его взгляде не было прежней враждебности.

— Слышал, ты теперь тренируешься с джонином из Конохи, — бросил он, скрестив руки.

— Да, — ответил я.

— Не думай, что это делает тебя лучше меня, — он усмехнулся, но как-то неуверенно. — Я тоже буду тренироваться. И однажды мы снова сразимся.

— Договорились, — я протянул руку.

Инари помедлил, потом пожал её, и я почувствовал, как его ладонь крепко сжала мою.

— Только не проиграй кому-нибудь до этого, — добавил он и, развернувшись, зашагал прочь.

После занятий мы с Акари и Юки, как обычно, отправились к Лунной Заводи. Акари была в ударе: смеялась, бросала в воду камешки, рассказывала забавные истории из жизни рыбаков. Юки слушала, изредка улыбаясь, и иногда вставляла короткие замечания. Я сидел на нагретом солнцем камне, вытянув ноги, и чувствовал, как напряжение дня медленно уходит.

— Шиничи, а что тебе сказал Хаяте-сенсей про твой тип чакры? — вдруг спросила Юки, повернувшись ко мне.

Я замер.

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась, — она пожала плечами. — По твоему лицу, когда ты пришёл после тренировки. У тебя был взгляд, как у человека, который узнал о себе что-то важное.

— У меня молния, — признался я, решив, что от Юки скрывать бессмысленно. — Тип чакры — молния.

Акари ахнула и захлопала в ладоши.

— Молния! Это же так круто! Ты будешь метать грозы, как те шиноби из легенд!

— Акари, — одёрнула её Юки, — не кричи. Это не то, чем стоит хвастаться.

— Почему? — Акари надулась.

— Потому что молния — редкий и опасный тип. Если об этом узнают не те люди, могут возникнуть проблемы, — Юки посмотрела на меня серьёзно. — Ты должен быть осторожен.

— Я знаю, — ответил я, чувствуя, как её забота согревает меня изнутри. — Поэтому и скрываю.

Мы ещё долго сидели у воды, разговаривая о будущем, о том, как изменится наша жизнь, когда мы станем генинами. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, и в этом тёплом свете лица моих друзей казались особенно родными.

Домой я вернулся, когда уже стемнело. Мама сидела на кухне, и перед ней лежала старая, потрёпанная карта. Увидев меня, она быстро свернула её и убрала в ящик.

— Ты поздно, — сказала она мягко.

— Задержался с друзьями, — ответил я, садясь рядом. — Мам, можно спросить?

— Конечно.

— Хаяте-сенсей... он ведь не просто так приехал в Таки? Ты что-то знаешь?

Она помолчала, и в её глазах отразилось пламя очага.

— Я знаю, что Коноха давно интересуется маленькими деревнями в Стране Рек. Особенно теми, где есть талантливые дети. Но зачем именно он здесь — не знаю. Будь осторожен, Шиничи. Иногда добрые наставники имеют двойное дно.

Глава 11

Глава 11 — Искра

Лес встретил нас запахом прелой хвои, сырой земли и чего-то сладковатого, что сочился из надломленных стеблей диких трав. Я шагал по узкой тропинке следом за Юки, которая двигалась легко и почти бесшумно, как лесная кошка. Её тёмные волосы, заплетённые в косу, покачивались в такт шагам, а на плече висела пустая плетёная корзина, которую она прихватила из дома.

Мы отправились на восточный склон холма, поросший густым подлеском, ещё до полудня. В Академии сегодня был короткий день: Мио-сенсей раздала задания на выходные — собрать образцы лечебных трав, которые росли только в этой части леса. Акари, как назло, пришлось остаться дома, чтобы помочь матери с покраской ткани, поэтому мы с Юки пошли вдвоём.

Сначала я думал, что буду чувствовать неловкость. Юки всегда держалась отстранённо, говорила мало, и между нами повисала тишина, которую Акари обычно заполняла смехом и болтовнёй. Но оказалось, что эта тишина не давит. В ней было что-то спокойное, похожее на ровный плеск воды под ветром.

— Тебе не тяжело? — спросила Юки, не оборачиваясь, когда мы начали подъём на холм.

— Нет, — ответил я, поправляя лямку своей корзины. — Я привык бегать по лесу.

— Это хорошо, — она перешагнула через поваленный ствол, покрытый бархатистым мхом. — Дальше тропа становится круче. Смотри под ноги.

Я послушно опустил взгляд. Под ногами шуршали прошлогодние листья, между корнями блестели лужицы вчерашнего дождя. Ветки то и дело цеплялись за рукава, и пару раз я едва не поскользнулся на мокрой глине. Юки же двигалась так, будто родилась в этом лесу: каждый шаг выверен, тело словно перетекает между стволами, не задевая ни одной ветки.

— Ты часто здесь бываешь? — спросил я, чтобы не молчать.

— Почти каждый день, — ответила она. — Здесь я собираю травы для отваров. Иногда тренируюсь.

— Одна?

— Да, — она чуть повернула голову, и я увидел её профиль: бледная кожа, тёмные ресницы, тонкий шрам над бровью. — Мне нравится тишина.

Я кивнул, хотя она не видела. Мне тоже нравилась тишина, но после жизни в приюте, полной криков и суеты, я отвык от неё. А теперь она снова возвращалась ко мне — в этих лесах, у водопада, на речном берегу.

Мы вышли на небольшую поляну, залитую солнечным светом. Здесь росли высокие травы с мелкими синими цветами и ещё какие-то растения с широкими листьями, от которых пахло мятой. Юки остановилась и присела на корточки, раздвигая стебли.

— Вот, — она указала на невысокий кустик с глянцевыми тёмно-зелёными листьями и крошечными белыми цветками. — Это акана. Её листья останавливают кровь. Собирай только верхние, молодые. Старые теряют силу.

Я опустился рядом и принялся аккуратно срывать листья, складывая их в корзину. Пальцы быстро намокли от сока, и в воздухе разлился терпкий, чуть горьковатый запах. Юки работала рядом, и её движения были точными, как у заправской травницы. Я невольно залюбовался: в ней сочетались хрупкость и собранность, холодность и что-то глубоко запрятанное, тёплое.

— Ты много знаешь о травах, — заметил я.

— Мать научила, — коротко ответила Юки, не поднимая глаз. — Она была целительницей.

Я помолчал, не решаясь расспрашивать дальше. Юки редко говорила о семье, и я не хотел разбередить её раны. Но она, словно почувствовав моё напряжение, продолжила:

— Она умерла, когда мне было семь. От болезни. Отец ушёл ещё раньше.

Её голос звучал ровно, но в нём слышалась такая глубокая, застарелая боль, что у меня сжалось сердце.

— Мне жаль, — тихо произнёс я.

— Не нужно, — Юки подняла на меня глаза, и в них не было ни слёз, ни жалости к себе, только спокойная печаль. — Ты не виноват. Просто… я хочу, чтобы её знания не пропали. Поэтому собираю травы и учусь.

Я кивнул, не зная, что ответить. Мы снова погрузились в работу, и тишина между нами теперь была иной — не пустой, а наполненной общим пониманием.

Мы собирали травы около часа, переходя от одной поляны к другой. Юки показывала мне растения, рассказывала об их свойствах, я слушал и запоминал. Постепенно корзины наполнились, и мы решили сделать небольшой привал у ручья, что тёк по дну оврага.

Вода здесь была холодной и прозрачной, как стекло. Я скинул сандалии и с наслаждением опустил ноги в ручей. Юки села рядом, подобрав колени к подбородку, и задумчиво смотрела на воду.

— Шиничи, — произнесла она вдруг, — а почему ты так хочешь стать сильным?

Я задумался. Вопрос был простым, но ответ не лежал на поверхности.

— Чтобы защитить маму, — начал я. — И чтобы выжить. В этом мире без силы нельзя.

— Это правда, — Юки кивнула. — Но есть и другие причины. У тебя в глазах я вижу не просто желание выжить. Ты смотришь на мир так, будто знаешь что-то, чего не знают другие.

Я вздрогнул. Её проницательность снова застала меня врасплох.

— Может, и знаю, — осторожно ответил я. — Но не всё могу рассказать.

— Не нужно, — она повернулась ко мне, и в её тёмных глазах отразился свет, пробивавшийся сквозь листву. — У каждого свои тайны. Я просто хочу, чтобы ты знал: если понадобится помощь, ты можешь на меня рассчитывать.

Я почувствовал, как в груди разливается тепло. Юки редко говорила такие вещи, и каждое её слово было на вес золота.

— Спасибо, — сказал я, улыбнувшись. — Ты тоже.

Она едва заметно улыбнулась в ответ, и в этот миг я увидел в ней не ту холодную, отстранённую девочку, какой она казалась другим, а живого человека, ищущего тепла.

Мы ещё немного посидели у ручья, потом поднялись и двинулись обратно. Лес уже начал менять настроение: солнце спряталось за облака, и воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Вдалеке заворчал гром, и я ускорил шаг.

— Нужно успеть до дождя, — сказала Юки, и в её голосе впервые мелькнула тревога.

Мы почти добрались до опушки, когда из кустов справа донесся треск. Я замер. Юки тоже остановилась, положив руку на рукоять небольшого куная, висевшего у неё на поясе.

— Кабан? — прошептал я, вглядываясь в заросли.

— Хуже, — Юки побледнела. — Стая.

В следующее мгновение из кустов вылетел зверь — крупный, с щетинистой шкурой и налитыми кровью глазами. Это был дикий кабан-одиночка, но за его спиной я услышал ещё несколько хрюкающих голосов. Кабан, увидев нас, склонил голову и с рёвом бросился в атаку.

Юки оттолкнула меня в сторону и метнула кунай. Лезвие вспороло воздух и вонзилось зверю в плечо, но тот даже не замедлился. Я упал на землю, перекатился и вскочил, выхватывая из-за пояса свой кунай — подарок мамы, который она велела всегда носить с собой.

— В стороны! — крикнула Юки, уходя вбок.

Я прыгнул в противоположную сторону. Кабан пронёсся мимо, врезавшись в ствол дерева с такой силой, что с веток посыпалась листва. Двое других зверей выскочили из зарослей, и один из них бросился на Юки.

Она отпрыгнула, но кабан задел её копытом по бедру. Юки вскрикнула и упала, выронив второй кунай. Зверь, развернувшись, снова пошёл на неё.

Внутри меня что-то взорвалось. Я не думал, не рассчитывал — просто рванулся вперёд, выбросив руку. В ладони, как по волшебству, вспыхнул голубоватый разряд. Он сорвался с пальцев, прочертив в воздухе ослепительную дугу, и ударил кабана в бок. Зверь заверещал, его шкура задымилась, и он рухнул на землю, судорожно дёргая ногами.

Я сам не понял, как это сделал. Рука дрожала, а в носу стоял запах озона и горелой шерсти. Юки, лежавшая на земле, смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Молния… — прошептала она, не веря себе.

Но времени на разговоры не было. Третий кабан, самый крупный, уже мчался на меня. Я снова попытался вызвать разряд, но чакра, потраченная на первый, не слушалась. Из ладони вырвалась лишь слабая искра, тут же погасшая.

Юки вскочила, превозмогая боль, и, сложив печать, швырнула в кабана горсть мелких камешков, каждый из которых засверкал ледяной плёнкой. Камни врезались зверю в морду, ослепив его. Кабан взревел и вильнул в сторону, врезавшись в кусты. Я, воспользовавшись заминкой, схватил упавший кунай и рванулся вперёд, целясь в шею.

Лезвие вошло глубоко. Зверь хрипнул, завалился набок и затих.

Тишина. Только моё судорожное дыхание и стук сердца, отдающийся в ушах.

Я опустился на колени, чувствуя, как ноги подкашиваются. Руки были в крови — кабаньей, тёплой и липкой. Юки, хромая, подошла ко мне и опустилась рядом.

— Ты как? — спросила она, касаясь моего плеча.

— Живой, — выдавил я, с трудом ворочая языком. — А ты? У тебя нога…

— Царапина, — отмахнулась она, но я видел, что ей больно.

Я поднялся, помог ей встать. Мы стояли посреди поляны, среди тел двух мёртвых кабанов, и не могли произнести ни слова. Потом Юки тихо сказала:

— Это была настоящая молния. Ты использовал её, не складывая печати.

Я посмотрел на свою ладонь, всё ещё подрагивающую. На коже не осталось следов, но внутри горело, будто по венам пробежал электрический ток.

— Я сам не ожидал, — признался я. — Это вышло само.

— Само так не выходит, — Юки покачала головой. — Это значит, что твоя стихия откликается на эмоции. В минуту опасности чакра выплеснулась сама.

Я промолчал, переваривая её слова. Мама говорила, что молния — стихия неуправляемая, что её нужно учиться сдерживать. Но сейчас я впервые ощутил её силу в полной мере, и она пугала меня.

Мы с трудом добрались до деревни. Юки опиралась на моё плечо, и я чувствовал, как её тело напрягается при каждом шаге. У околицы нас встретила Акари, которая, увидев нас, побледнела.

— Что случилось?! — воскликнула она, бросаясь навстречу.

— Кабаны, — коротко ответил я. — Напали в лесу.

— Боже! — Акари всплеснула руками. — Вы ранены? Нужно к целительнице!

— Я в порядке, — сказала Юки, но её голос звучал слабо. — Просто ушиб.

Акари не стала слушать. Она подхватила Юки под руку с другой стороны, и мы втроём направились к дому целительницы, который стоял у восточной стены деревни.

Там, в небольшом домике, пропахшем травами и бинтами, старушка-целительница осмотрела Юки и наложила на бедро холодную мазь. Я сидел на скамейке у входа, переживая, и не мог отвести взгляда от своих рук, покрытых запёкшейся кровью.

— Шиничи, — Акари опустилась рядом, — что там произошло? Ты можешь рассказать?

Я вздохнул и, стараясь не вдаваться в подробности, поведал о нападении. Акари слушала, затаив дыхание, и её глаза становились всё шире.

— Ты спас Юки, — произнесла она, когда я закончил. — Ты герой.

— Я просто сделал то, что должен был, — ответил я, отводя взгляд.

— Но ты использовал молнию! — Акари понизила голос. — Это же невероятно!

— Тише, — шикнул я. — Никто не должен знать.

— Почему? — она нахмурилась. — Это же круто!

— Потому что это опасно, — я посмотрел ей в глаза. — Если кто-то узнает, что я могу использовать молнию без печатей, начнутся вопросы. А нам с мамой они не нужны.

Акари прикусила губу и кивнула.

— Понимаю. Я никому не скажу. Обещаю.

Я слабо улыбнулся и сжал её ладонь.

— Спасибо.

Когда Юки вышла от целительницы, уже вечерело. Она шла, слегка прихрамывая, но на лице её читалось облегчение. Акари вызвалась проводить её домой, а я, попрощавшись, побрёл к себе.

Дома меня ждала мама. Она сидела на кухне, подперев голову рукой, и, увидев меня, резко встала.

— Что случилось? — её взгляд упал на мои руки, на порванный рукав, на ссадину на щеке.

— Кабаны, — ответил я, прислонившись к дверному косяку. — Мы с Юки пошли за травами, и на нас напали.

— Ты ранен? — мама подошла, взяла моё лицо в ладони, осмотрела.

— Нет, царапины. Юки задела ногу, но уже всё в порядке.

— Садись, — она усадила меня на татами и принялась обрабатывать ссадины. — Расскажи подробно.

Я рассказал. Не всё, но достаточно: о нападении, о том, как Юки метнула кунай, о том, как я… выплеснул молнию.

Мама замерла. Её руки, державшие смоченную в отваре тряпицу, остановились.

— Ты использовал молнию? — переспросила она, и в её голосе звенела тревога.

— Да, — признался я. — Она вырвалась сама. Я не успел подумать.

Мама опустилась на пол рядом со мной и долго молчала.

— Это плохо, — произнесла она наконец. — Не то, что ты спас Юки, а то, что не контролировал. Молния — стихия разрушительная. Если она вырывается бесконтрольно, рано или поздно ударит по тебе.

— Я знаю, — тихо ответил я. — Но в тот момент я мог только это.

— Я понимаю, — она погладила меня по голове. — И я горжусь тобой. Но с завтрашнего дня мы начнём учить тебя управлять этой силой. Я покажу, как направлять её, как сдерживать. Пока ты не научишься, ты не должен использовать её в бою.

— Хорошо, — я прижался к её плечу. — Обещаю.

Мы сидели так, пока за окном не стемнело. Я чувствовал, как усталость наваливается на меня тяжёлым одеялом. Перед глазами всё ещё стоял образ того кабана, поражённого молнией, и я слышал треск разряда, как наяву.

— Мам, — пробормотал я, засыпая, — а отец тоже был таким?

— Каким? — её голос прозвучал мягко.

— Сильным. Способным выплеснуть молнию.

Мама помолчала, потом ответила:

— Да. Он был очень сильным. Но сила без контроля погубила его.

Я хотел спросить ещё что-то, но сон уже унёс меня в тёмную, спокойную реку без сновидений.

Глава 12

Глава 12 — Гроза внутри

Дождь барабанил по крыше всю ночь, и я просыпался несколько раз от особенно сильных раскатов грома, которые прокатывались над деревней, как небесные колесницы. Мне снились кабаны, их налитые кровью глаза, запах горелой шерсти и треск электрического разряда, срывающегося с моих пальцев. Я ворочался, сбрасывал одеяло, снова натягивал, и под утро, когда небо начало светлеть, почувствовал себя совершенно разбитым.

Мама уже не спала. Я слышал, как она ходит по кухне, звенит посудой, раздувает угли в очаге. Дым от сырых дров тянулся в дом, смешиваясь с запахом мокрой земли и свежести, проникавшей через щели в ставнях. Я полежал ещё немного, собираясь с силами, потом поднялся и, наскоро умывшись, вышел на кухню.

— Доброе утро, — произнесла мама, не оборачиваясь. Она стояла у очага, помешивая что-то в котелке, и её волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались на затылке мокрыми прядями. — Садись. Поешь, и начнём.

Я сел за столик, скрестив ноги, и принял из её рук миску с горячей рисовой кашей. В каше плавали кусочки тыквы и мелко нарезанный зелёный лук. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки сна.

— Сегодня не пойду в Академию? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

— Нет, — мама села напротив, поджав ноги, и сложила руки на коленях. — Я договорилась с Мио-сенсей, что ты поможешь мне по дому. Но на самом деле мы будем заниматься.

Я кивнул, не скрывая облегчения. После вчерашнего мне нужно было прийти в себя, разобраться с тем, что случилось в лесу. И мама, кажется, понимала это лучше всех.

После завтрака мы вышли на задний двор. Дождь закончился, но земля была влажной, а в воздухе висела мелкая водяная пыль. Пахло мокрой травой, свежей листвой и рекой. Мама велела мне сесть на плоский камень у старого сливового дерева и закрыть глаза.

— Сначала — дыхание, — сказала она, опускаясь на колени напротив меня. — Почувствуй, как воздух входит в тебя, как он наполняет грудь и уходит в живот. Выдохни всё напряжение, что скопилось за ночь.

Я подчинился. Вдох через нос, медленный, глубокий. Выдох через рот, будто выдыхаю тёплый пар. Чакра внизу живота отозвалась, как всегда, но сегодня она была какой-то рваной, взбудораженной, словно река после ливня. Я попытался успокоить её, но вместо этого почувствовал, как в кончиках пальцев закололо.

— Не сдерживай, — произнесла мама, заметив моё напряжение. — Позволь ей течь, но не давай разгоняться. Представь, что это не река, а ручей, который ты можешь повернуть в любую сторону.

Я старался. Мысленно выстраивал русло для своей чакры, направлял её в ладони, но каждый раз она срывалась, выплескивалась короткими искрами, которые гасли, не долетев до земли. Я хмурился, стискивал зубы, чувствуя, как пот выступает на лбу.

— Не злись, — мягко сказала мама. — Злость — плохой проводник. Молния любит ясность и холод, а не ярость. Поэтому ею так сложно управлять.

— Но вчера она получилась сама, — возразил я, открывая глаза.

— Вчера твоя чакра откликнулась на страх. Это древний механизм, он срабатывает, когда жизни угрожает опасность. Но в обычном состоянии ты должен учиться вызывать её осознанно, без крайних эмоций.

Я вздохнул и снова закрыл глаза. Мама продолжала говорить, и её голос, ровный, спокойный, помогал мне сосредоточиться. Мы провели так около часа, и к концу я смог удерживать в ладони маленький голубоватый огонёк, который потрескивал, но не гас. Он был слабым, как светлячок, но он был моим, и я чувствовал, как он пульсирует в такт сердцу.

— Достаточно, — мама коснулась моей руки, и огонёк погас. — На сегодня хватит. Ты делаешь успехи, но не торопись. Молния, если поторопиться, может обжечь.

Я кивнул, вытирая ладони о штаны. Внутри осталось странное ощущение, будто под кожей всё ещё бегают маленькие заряды.

После обеда я отправился в Академию. У ворот меня встретила Акари, которая, как всегда, ждала на мосту, болтая ногами. Увидев меня, она соскочила и бросилась навстречу.

— Шиничи! Ты где был? Я уже испугалась, что ты заболел!

— Мама оставила меня дома, — объяснил я. — У нас были дела.

— Какие дела? — Акари прищурилась, и в её карих глазах заплясали искорки любопытства.

— Семейные, — уклончиво ответил я, улыбаясь. — Ничего страшного.

Она не стала настаивать, но я видел, что ей очень хочется расспросить о вчерашнем. Мы вошли во двор Академии, где уже собирались ученики. Юки стояла у стены, и её лицо было бледнее обычного. Завидев нас, она слегка кивнула.

— Как нога? — спросил я, подходя.

— Уже лучше, — ответила она. — Целительница сказала, что через пару дней буду бегать как раньше.

— Я рад.

— Я тоже, — она посмотрела на меня внимательно. — Ты как? После вчерашнего?

— Нормально, — я пожал плечами. — Немного устал, но это ерунда.

— Ты выглядишь так, будто всю ночь не спал, — заметила Акари, встряв в разговор. — Если что, я могу принести тебе отвар из трав, он помогает.

— Спасибо, — я улыбнулся ей. — Но не нужно. Просто нужно выспаться.

Прозвенел колокол, и начались занятия. Сегодня Мио-сенсей вела урок по основам тактики: она показывала, как правильно читать следы, определять направление ветра и выбирать укрытия. Я слушал вполуха, потому что мысли всё время возвращались к утренней тренировке, к голубому огоньку в моей ладони.

На большой перемене ко мне подошёл Хаяте-сенсей. Он появился неожиданно, выйдя из-за угла, и его серые глаза, как всегда, смотрели проницательно.

— Шиничи, — произнёс он, и я тут же подобрался. — После занятий задержись. Я хочу кое-что показать тебе.

— Хорошо, Хаяте-сенсей, — ответил я, кланяясь.

Он ушёл, а Акари, стоявшая рядом, тихонько присвистнула.

— Что ему нужно? — прошептала она.

— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, снова тренировка.

— Тебе везёт, — вздохнула она. — Я бы тоже хотела, чтобы меня учил джонин из Конохи.

— Может, и будет, — подбодрил я её. — Ты же стараешься.

Акари просияла и, тряхнув головой, убежала к девочкам, которые звали её играть.

После уроков я остался на тренировочной площадке за Академией. Хаяте уже ждал меня, стоя у столбов с обмотанными верёвками. Он снял свой зелёный жилет и остался в тёмной рубахе, рукава которой были закатаны до локтей. В руках он держал две деревянные палки, похожие на короткие мечи.

— Сегодня мы поработаем над координацией, — сказал он, бросая мне одну из палок. — Молния — стихия быстрая, но если тело не поспевает за ней, ты будешь тратить чакру впустую. Возьми.

Я поймал палку. Она была лёгкой, отполированной ладонями, и в руке лежала удобно.

— Повторяй за мной, — Хаяте встал в стойку и начал выполнять серию ударов — плавно, но с такой скоростью, что я едва успевал следить. — Не напрягай плечи. Дыши ровно. Каждое движение должно заканчиваться чуть раньше, чем ты думаешь.

Я повторял. Поначалу неуклюже, но постепенно тело начало запоминать связки. Хаяте хвалил редко, но когда я выполнял удар чисто, он бросал короткое «Хорошо», и от этого хотелось стараться ещё больше.

Мы занимались около часа, и к концу я взмок так, будто снова попал под дождь. Но в теле появилась приятная усталость, а в голове — ясность, которой не было с утра.

— Достаточно, — Хаяте остановился и отбросил палку. — Теперь сядь.

Я опустился на землю, вытянув ноги. Хаяте сел рядом, скрестив ноги, и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Твоя мать учит тебя контролировать молнию, — произнёс он, и я вздрогнул. — Не удивляйся. Я чувствую её чакру в тебе. Она делает правильные вещи.

— Вы знаете мою маму? — спросил я, стараясь не выдать волнения.

— Нет, — он покачал головой. — Но я знаю, как пахнет чакра молнии, когда её пытаются обуздать. У тебя есть предрасположенность, но это не значит, что путь будет лёгким.

— Я знаю, — тихо ответил я.

— Молния требует не только силы, но и ума. В ней нет места сомнениям, но и безрассудству тоже. Если хочешь, я могу показать тебе несколько упражнений, которые помогут совмещать её с оружием.

— Покажите, — не раздумывая, сказал я.

Хаяте усмехнулся и вытащил из кармана небольшой кунай. Он положил его на землю передо мной.

— Возьми его и представь, что он — продолжение твоей руки. Затем выпусти в него каплю чакры. Только не много, иначе лезвие раскалится и обожжёт ладонь.

Я взял кунай. Металл был холодным, но через мгновение я почувствовал, как моя чакра, повинуясь мысленному приказу, потекла в руку, в пальцы, в рукоять. Лезвие едва заметно засветилось голубым, и по его кромке пробежали микроскопические искры. Я держал кунай, боясь дышать, но он не обжигал, лишь лёгкое покалывание отдавалось в ладонь.

— Хорошо, — произнёс Хаяте. — Теперь попробуй метнуть его вон в тот столб.

Я прицелился и бросил. Кунай, прочертив в воздухе голубую дугу, вонзился в дерево, оставив вокруг острия чёрный опалин. Я смотрел, не веря себе. Получилось.

— Неплохо, — Хаяте кивнул. — Но это лишь первый шаг. Настоящая работа — научиться делать это в движении, не сбивая дыхание.

Мы проговорили ещё немного, и он дал мне несколько советов по концентрации. Потом, когда солнце уже начало клониться к закату, Хаяте поднялся.

— На сегодня всё. Беги домой, пока мать не начала волноваться.

Я поблагодарил его и побежал. По дороге меня переполняло странное чувство: смесь усталости, гордости и тревоги. Я становился сильнее, но вместе с силой росла и ответственность. И я не знал, готов ли к тому, что ждёт впереди.

Дома мама уже ждала меня. Она сидела на пороге, глядя на темнеющее небо, и в её руках была чашка остывшего отвара.

— Долго, — заметила она, не оборачиваясь.

— Хаяте-сенсей показывал упражнения с оружием, — объяснил я, садясь рядом.

— Понятно, — она помолчала. — Он хороший учитель, но не забывай, что он из Конохи.

— Я помню, — ответил я, прижимаясь к её плечу. — Мам, а отец... он тоже умел так?

Мама долго не отвечала. Потом вздохнула и погладила меня по голове.

— Твой отец был одним из лучших мастеров молнии в Стране Воды. Но он не смог её контролировать, когда это было нужно. Поэтому я не хочу, чтобы ты повторил его путь.

— Я научусь, — пообещал я. — Я не подведу.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви, что у меня перехватило дыхание.

— Знаю, сынок. Знаю.

Мы сидели на пороге, пока совсем не стемнело, и в небе одна за другой зажигались звёзды. Где-то вдалеке снова прогремел гром, но теперь он не пугал меня. Я чувствовал, что внутри меня тоже живёт гроза, и я учился её укрощать.