Дитя Черного Солнца

Глава 1Тень, рожденная в затмении»

О том, что у нелюбимого сына Казимира Кракена большое будущее, стало известно еще до его рождения. Урзахил рос беспокойным ребенком в утробе матери — Хафсы-султан, прозванной за жестокость и красоту «Песчаной коброй». Он пинал ее изнутри с такой яростью, что придворные лекари подозревали не беременность, а одержимость.

Но лекари ошибались. Они не знали, что яд, отравлявший чрево Хафсы, был древнее самого Гондора. Хафса, «Песчаная кобра», была не просто султаншей из-за восточного моря. В ее черных, как обсидиан, венах текла кровь королевы Берутиэль, а Хафса была внучкой той самой Берутиэль — нечестивой, одинокой и лишённой любви жены двенадцатого короля, Тараннона Фаластура.

Их брак с Таранноном был выкован в холодной кузнице политических амбиций, и в нем не родилось ни капли тепла. Берутиэль, ненавидевшая соленый ветер и белые стены Минас Тирита, нашла утешение лишь в девяти черных кошках, что правили ее снами, и в тайных, противоестественных союзах с тенями Умбара. Говорят, в одну из таких ночей, когда король Тараннон спал в своих пустых покоях, к королеве явилось нечто из-за Пояса Арды. Оно не имело имени, но пахло гниющими водорослями и древним, соленым безумием. От этой противоестественной связи и родилась та ветвь рода, что спустя века дала миру Хафсу.

В день появления Урзахила на свет случилось солнечное затмение — дурной знак для простолюдинов, но благовестие для жрецов Саурона. Роды были тяжелыми: султанша кричала так, что стены дворца сотрясались от эха, и в ее крике слышался не только голос смертной женщины, но и тысячелетняя тоска ее проклятой бабки по черным скалам, омываемым мертвым морем. И когда целительница наконец извлекла младенца из чрева, она едва не выронила его от ужаса.

Мальчик родился необычным. Маленький рост, шерсть на теле, перепонки между пальцами рук и ног... Дворец зашептался: «Не ребенок, не лягушка, а неведомая зверушка». Пошли слухи о морровалях — крылатых демонах без перьев, которые воровали детей рыбаков и заменяли их своими больными отпрысками. Говорили, что если плохо обращаться с подменышем, мать-демон почувствует боль своего дитя и вернет настоящего ребенка. Поэтому слуги держали Урзахила в ежовых рукавицах, надеясь вернуть наследника.

Но это был не подменыш. Это была тень, которую родители сами призвали своим грехом. Урзахил не был подменышем из морских глубин. Он был первым истинным потомком Берутиэль за три столетия — той ценой, которую кровь Тараннонов и призраки Умбара потребовали за возвращение в чертоги Королей. В его перепончатых пальцах и звериной шерсти застыла память о черных кошках, правивших ночным Осгилиатом, а в его беспокойных толчках жила та самая яростная, лишенная любви пустота, что когда-то заставила королеву Гондора отправить свои зачарованные кровати плыть против течения Андуина. Урзахил был не ошибкой природы. Он был возвращением древнего долга, который корона Гондора задолжала тьме.

Хафса-султан стояла на вершине башни своего дворца. Ветер с моря трепал ее черные волосы, сплетенные в сотни тонких косичек, каждая из которых была символом покоренных кораблей и побежденных врагов.

Она смотрела на небо, где солнце медленно гасло, словно его пожирал черный змей. Лунный диск неумолимо полз по лицу светила, превращая день в сумерки. Это было не просто астрономическое явление — это был знак. Жрецы храма Всевидящего говорили ей об этом еще месяц назад: когда тьма поглотит свет, родится тот, кто станет проклятием для Гондора.

Беременная султанша чувствовала, как ребенок внутри нее бьется сильнее обычного. Не толкается, а именно бьется, будто пытается вырваться наружу раньше срока. Боль волнами прокатывалась от живота к спине, но Хафса лишь крепче сжимала перила балкона.

— Ты слышишь меня? — прошептала она, глядя на темнеющее небо. — Я обещала тебя Саурону. Твоя кровь будет служить Темному Лику. И если ты будешь слабым или уродливым... я сама принесу тебя ему в жертву.

В этот момент тень полностью накрыла солнце. Мир погрузился во мрак. И в этой темноте, под вой дворцовых собак, которые почуяли что-то неладное, начались роды.

Целительница вбежала в покои через несколько мгновений после того, как первый крик прорезал тишину. Она увидела то, чего никогда не видела за всю свою долгую жизнь: младенца с шерстью на теле и перепонками между пальцами. Его глаза были открыты даже при рождении, и они смотрели прямо на мать — холодные, оценивающие.

— Что это?! — прохрипела Хафса, вытирая пот со лба. — Демон?

— Нет, госпожа, — ответила целительница дрожащим голосом. — Просто... странности плоти. Но он жив. Сильный.

Султанша взглянула на ребенка с отвращением и одновременно с тайным восторгом. Он был похож на морроваля — крылатого демона без перьев, о котором ходили легенды среди рыбаков. Но она знала правду: это плод ее греха с колдуном из Ордена Ока.

— Запри все окна, — приказала она слугам. — Пусть говорят, что это подмена. Пусть думают, что демон украл моего сына. А этого... мы назовем Урзахилом. Подарком Тени.

Так началось рождение тени, которая однажды сотрет имя Казимира Кракена с карт Средиземья.

Глава 2 Эсманур

Лодка покачивалась на волнах у самого края рифов. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в кроваво-красный цвет.

Урзахил сидел неподвижно, глядя на горизонт. Он ненавидел море — оно было слишком живым и свободным для него. Но Эсманур любила его. Она всегда говорила: «Вода никогда не лжет». И сейчас она снова тянулась к ней.

— Смотри! — воскликнула девушка, указывая рукой. В прозрачной воде мелькнуло что-то яркое, радужное. — Я видела такую рыбу только раз... У нее хвост как павлиний веер!

Она сбросила тунику и нырнула прежде, чем Урзахил успел остановить ее. Вода сомкнулась над ее светлыми волосами.

Мальчик замер. Его сердце билось так громко, что перекрывало плеск волн. Он знал эти воды. Знал их коварство. Он чувствовал приближение опасности, но не мог крикнуть. Словно чья-то рука зажала ему рот изнутри.

Прошла минута. Две. Три. На поверхности не появлялось ни пузырей, ни серебристой головы девушки. Исмаил, старший брат, уже вскочил на ноги.

— Эсманур! — позвал он, но голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.

И тут лодку качнул мощный толчок. Подводное течение, скрытое от глаз, схватило девушку за ногу и потащило вниз, в черную бездну. Из глубины донесся слабый всплеск — это была последняя попытка вырваться.

Исмаил прыгнул следом без раздумий. Через несколько мгновений он вынырнул, тяжело дыша, держа на руках бесчувственное тело подруги младшего брата.

«Нет», — подумал Урзахил, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться. Он видел синеватый оттенок кожи Эсманур, видел, как вода стекает струйками из ее приоткрытого рта. Видел, как Исмаил начал делать ей искусственное дыхание, отчаянно пытаясь вернуть жизнь.

Но он знал. Он видел смерть. Не глазами, а темной частью своей души, которую подарили ему родители. Душа Эсманур уже покинула этот мир. Клиническая смерть стремительно переходила в биологическую.

Тогда что-то сломалось внутри него. Боль утраты смешалась с яростью и страхом. Урзахил рванулся вперед, опрокинув Исмаила, и упал рядом с телом девочки. Он прижался ладонями к ее груди, шепча слова, которых сам не понимал. Это был не язык людей или эльфов — это был вой самой Тьмы.

Ее глаза открылись. Открылись широко, бессмысленно. Мертвая плоть задрожала, попытавшись вдохнуть. Но в этих глазах не было света. Там была лишь пустота, отражающая бесконечную тьму океана.

Исмаил, пришедший в себя первым, увидел эту тварь — свою сестру по имени, но чужую по сути. Он поднял свой кинжал и одним точным ударом отсек ей голову. Голова упала в воду, и кровь растворилась в закатных лучах солнца.

Урзахил смотрел на обезглавленное тело, лежащее на дне лодки. Внутри него бушевал шторм. Он не плакал. Слезы были бы слабостью. Вместо них он почувствовал холодное торжество силы.

Я могу возвращать мертвых.

Это открытие наполнило его ужасом сильнее, чем сама потеря друга. Он понял, почему мать смотрела на него с таким холодным презрением. Почему отец пытался спрятать его под маской бастарда.

Когда они вернулись во дворец, Хафса-султан стояла на ступенях, ожидая новостей. Ее лицо исказилось гримасой ярости, когда она увидела окровавленную одежду сыновей и услышала о даре некромантии.

— Ты проклят, — прошептала она. — Проклятие нашей семьи. Теперь ты принадлежишь Саурону полностью.

Эти слова стали приговором. Они отправили мальчика в школу магии при храме Всевидящего, где боль стала единственным другом, а ненависть — единственной верой.

Глава 3 Школа Теней

Свиток, который Хафса Султан отправила с черным нетопырем в Умбарскую Школу Теней, не пах ни розовым маслом, ни мускусом. От пергамента несло озоном, старой кровью и пылью из таких глубин, куда не проникает свет.

Ответ пришел на третий день, прошив шелковый полог шатра адмирала Казимира, словно ядовитая стрела. Чернила на нем казались запекшейся смолой.

«Чего же вы ждали до десяти лет? — гласили угловатые, похожие на трещины в базальте руны. — Надо было привезти его раньше. Искра, что тлеет в Урзахиле, слишком ярка для колыбели. Она привлекает взор. Если Тень не сделает его своим клинком, Око выжжет его дотла».

Искру эту высмотрел жрец-паломник, заезжавший в гарнизон Урзахиля благословить корабли перед летней кампанией. Он провел в детской ровно столько, сколько требуется, чтобы капля яда растворилась в вине, а затем молча поклонился Хафсе. То был не просто жрец. То был Драконир, один из старших наставников Школы, чья бледная, лишенная пигмента кожа никогда не видела солнца. Именно с ним Хафса ткала свои тайные, горько-сладкие сети измены в те ночи, когда адмирал Казимир уводил флотилию топить южных корсаров. И когда взгляд Драконира скользнул по уродливому, скособоченному лицу десятилетнего Урзахила — по его недоразвитой руке, похожей на плавник, и бельму, затягивающему левый глаз, — жрец лишь едва заметно кивнул. Он увидел не порчу. Он увидел податливую глину, из которой Тень вылепит свой первосортный ужас. Он увидел в мальчике собственное отражение, искаженное десятилетиями служения. Возможно, свое семя.

Казимир пытался возражать. — Морская Академия, — хрипел он, сжимая кулаки так, что белели костяшки. — У мальчика живой ум. Я сделаю из него навигатора. Он будет читать звезды, а не выть на них. Его место на квартердеке, среди соли и ветра, а не в склепе, где дышат пауками!

Хафса не повысила голоса. Она просто посмотрела на мужа. Это был взгляд женщины, которая годами делила ложе с существом из-за Грани и вынесла из него ребенка. Взгляд той, что привыкла хладнокровно списывать в расход вражеские эскадры. В этом взгляде адмирал прочел свой собственный смертный приговор, заверенный печатью Саурона. Он осекся на полуслове, его воля осыпалась, как истлевший пергамент.

Скрепя сердце — так скрипят снасти перед штормом — Казимир повез сына в Умбар.

Школа Теней не стояла на холме. Она была холмом. Черная опухоль из обсидиана и окаменевшего коралла, вросшая в самое основание цитадели. Тяжелые двери, обитые полосами холодного железа, не имели ни ручки, ни кольца. Казимир, держа за ледяную ладошку ковыляющего Урзахила, нашел лишь бронзовый язык колокола.

Удар отозвался не звуком. Он отозвался глухим, утробным гулом, от которого заныли зубы. Двери разошлись с влажным, чавкающим звуком, открывая глотку абсолютной темноты.

Их встретил ученик выпускного курса. Он был прекрасен той хищной, мертвой красотой, которой славились выпускники. Идеальные пропорции, кожа цвета слоновой кости, глаза, в которых не было белков — лишь два провала в бархатную пустоту. На его шее и висках едва заметно пульсировали тонкие, как волос, вены, наполненные черным ихором. Он не произнес ни слова. Его взгляд прошел сквозь уродливого ребенка, не задержавшись на физическом уродстве, словно оценивая вес его души, затем скользнул по адмиральскому камзолу Казимира с нескрываемым презрением. Ученик медленно, по-птичьи склонил голову и жестом велел следовать за ним.

Коридоры глотали свет. Под ногами вместо камня чавкала мягкая, пульсирующая органика. Пахло озоном, горьким миндалем и сухим перегноем.

Их привели в приемную ректора. За длинным столом из застывшей лавовой пены сидела комиссия. Во главе — Ректор, чье лицо представляло собой гладкую, пульсирующую маску из переплетенных нервных узлов. По правую руку — Высший жрец Саурона. От него не исходило тепла, лишь ровный, замораживающий кости холод, а воздух вокруг него дрожал, преломляя свет, как над костром. Крайт, заместительница ректора. Ее шея была неестественно длинной, а пальцы заканчивались темными, острыми хитиновыми лезвиями. Она вела протокол, и звук, с которым ее когти царапали пергамент, напоминал ход насекомых по мертвому дереву. Драконир. Он сидел чуть поодаль, и его тень на стене жила своей жизнью, складываясь в очертания многорукой химеры. Он не смотрел на сына — он впитывал его ауру. И жрица Карин, наставница младших учеников. Единственная, чьи глаза еще хранили тусклый отсвет человечности, но ее улыбка была натянута на череп так туго, что, казалось, кожа вот-вот лопнет.

Хафса выступила вперед. Она сняла с шеи тяжелую платиновую цепь с черным, как деготь, камнем — выкуп за флот, потопленный Казимиром в прошлой кампании — и положила на стол. Камень лег на лаву с влажным чмоканьем, впитываясь в нее.

Договор писали кровью. Крайт взяла протянутый палец Урзахила. Мальчик не пискнул, лишь его бельмо на мгновение прояснилось, отразив багровый свет факелов. Бумага, тонкая и серая, с легким шипением впитала алую каплю.

Когда формальности были соблюдены, Драконир обратился к Казимиру. Его голос был лишен интонаций, словно говорил не человек, а трухлявое дерево. — Вы боитесь, адмирал. Боитесь, что мы заберем вашего наследника. Но Школа Теней — не склеп. Это лазарет для тех, кого покарал ваш светлый мир. Место для детей с отклонениями. С уродствами, которые ломают им кости и судьбы. С необычными способностями, которые выжгут им разум, если не дать им русло. Мы даем этому русло.

Чтобы успокоить отца, они начали лгать. Ложь была гладкой, как шелк, и пахла так же сладко. — Индивидуальный подход, — прошелестела Крайт. — Каждый ребенок — уникальный сосуд. Мы не ломаем его, мы лишь снимаем лишние, болезненные наросты. — Замечательные условия, — улыбнулась Карин, и ее улыбка стала еще шире, еще мертвее. — Теплые купели с целебными минералами. Диета из кореньев, что даруют ясность ума. Мягкие постели из паучьего шелка. — И венец обучения, — вступил Драконир, наконец переведя взгляд на Урзахила. — Торжественный Ритуал Преображения. На выпускном курсе. Боль длится лишь мгновение, подобное вспышке сверхновой. Эликсиры на основе вытяжки из сердца теневого левиафана перестраивают плоть. Они справятся с его физическими недостатками. Его рука обретет силу, достойную наследника. Его бельмо сменится взглядом, пронзающим саму суть вещей. Он обретет новую, безупречную внешность.

Драконир и Крайт мудро умолчали о том, что Ритуал Преображения — это девятичасовой цикл агонии, во время которого кости плавятся, а кожа сходит лохмотьями, обнажая растущие заново мышцы. Они не сказали, что уникальные эликсиры, дарующие красоту, выжигают семя. Некрасивые ученики, прошедшие Ритуал, навсегда становились бесплодными.

Впрочем, это не было потерей. — Дети — это цепи, адмирал, — мягко произнес Ректор, и его маска из нервных узлов на мгновение сложилась в жуткое подобие человеческого сочувствия. — Любовь к ним — это гниль, разъедающая волю. Страх за них — трещина в броне. Жрецу Ока не нужны наследники плоти. Его наследие — это ужас, который будет наводить Урзахил. А наличие детей делает оружие мягким. Слабым для врагов.

Урзахил, до этого момента цеплявшийся за штанину отца, вдруг шагнул вперед. Он отпустил руку Казимира и подошел к столу. Его единственный зрячий глаз смотрел прямо в пустые провалы Высшего жреца Саурона.

Казимир смотрел на сына, на его сгорбленную спину, на скрюченную руку, и чувствовал, как морская соль в его собственной крови превращается в пепел. Он проиграл. Он отдал своего ребенка в пасть тьме, и тьма уже довольно облизнулась.

— Распишитесь здесь, адмирал, — проскрипела Крайт, пододвигая ему перо. — И можете быть свободны. Море ждет. А сын — больше нет.

Казимир взял перо. Его рука дрожала. Он взглянул на Хафсу. Султанша смотрела не на него и не на сына. Она смотрела в пустые глазницы Высшего жреца, и в ее зрачках отражалась абсолютная, непроглядная победа. Она получила то, чего хотела: ее уродливое, несуразное дитя станет самым прекрасным и смертоносным клинком в руке Владыки Тени.

Маленький рост Урзахила делал его похожим на звереныша, сжавшегося перед ударом. Его тело, лишенное детской припухлости, было покрыто густой, жесткой шерстью антрацитового цвета, которая на сгибах локтей и на спине отливала болезненной рыжиной. Пальцы рук и ног соединяли бледные, полупрозрачные перепонки, влажные и холодные на ощупь, из-за чего его ладони напоминали лапы ночной саламандры. Бельмо на левом глазу затягивало яблоко мутной, перламутровой пленкой, но правый, зрячий глаз был пугающе взрослым — темным, тяжелым, лишенным малейшего проблеска детской наивности. Когда мальчик волновался, из его горла вырывался не плач, а тихий, вибрирующий клекот, а шерсть на загривке вставала дыбом.

Их привели в приемную ректора. За длинным столом из застывшей лавовой пены сидела комиссия. Во главе — Ректор, чье лицо представляло собой гладкую, пульсирующую маску из переплетенных нервных узлов. По правую руку — Высший жрец Саурона. От него не исходило тепла, лишь ровный, замораживающий кости холод, а воздух вокруг него дрожал, преломляя свет, как над костром. Крайт, заместительница ректора. Ее шея была неестественно длинной, а пальцы заканчивались темными, острыми хитиновыми лезвиями. На ее коленях лежала зачарованная плеть. Казалось, рукоять высечена из позвонков неведомого левиафана, но взгляд притягивали ее концы. Они жили собственной жизнью: то сворачивались в тугие кольца, то медленно, хищно распрямлялись, и по чешуйчатой коже пробегала рябь. Они шипели, как потревоженные гадюки, и с их раздвоенных кончиков на серый камень пола срывались капли густого, светящегося яда, с шипением прожигающего в лаве крошечные кратеры. Она вела протокол, и звук, с которым ее когти царапали пергамент, напоминал ход насекомых по мертвому дереву. Драконир. Он сидел чуть поодаль, и его тень на стене жила своей жизнью, складываясь в очертания многорукой химеры. Он не смотрел на сына — он впитывал его ауру. И жрица Карин, наставница младших учеников. Единственная, чьи глаза еще хранили тусклый отсвет человечности, но ее улыбка была натянута на череп так туго, что, казалось, кожа вот-вот лопнет.

Глава 4 Первый день

Казимир, убаюканный медом лжи, что источали Крайт и Драконир, покинул Умбарскую Школу Теней. Он уходил, не оглядываясь, и его шаги по гулкому обсидиану коридора становились все тише, пока не растворились в гуле внешнего мира.

Урзахил дернулся следом, цепляясь за грубую ткань отцовского камзола. Ему нужно было увидеть, как за отцом закроются тяжелые двери, нужно было вдохнуть в последний раз запах соли, дегтя и дешевого табака, которым пахла отцовская борода.

— Стоять, — холодно произнесла Крайт.

Она даже не повернула головы. Ее пальцы, увенчанные хитиновыми лезвиями, едва заметно шевельнулись. Из полумрака за спиной Урзахила вынырнула тень — один из старших послушников, пахнущий застарелым потом и жженым пергаментом. Он не ударил. Он просто сгреб мальчишку за шкирку, впившись пальцами прямо в густую шерсть на загривке, и отшвырнул от дверей, как нашкодившего щенка.

— Ты отправишься в другое здание, — Крайт смотрела сквозь него, ее пустые глазницы, казалось, созерцали саму Бездну. — Кразахил, проводи его в баню.

— Но я… — заикнулся Урзахил, пытаясь удержать равновесие. Шершавый камень обжег его босые, покрытые перепонками ступни. — Я хотел бы попрощаться…

— Молчать! — голос Крайт ударил не громче хлыста, но заставил воздух в легких Урзахила заледенеть.

В тот же миг хвосты зачарованной плети на ее поясе ожили. Они с влажным шипением поднялись, сплетаясь в тугой узел, их раздвоенные кончики затрепетали, предвкушая не наказание, а само зрелище чужой боли.

— Теперь ты принадлежишь Школе Теней, — процедила она, и в ее интонациях не осталось ничего человеческого. — Мы решаем и думаем за тебя. Твоя задача — повиноваться. От твоего поведения и послушания зависит, станешь ли ты Темным мечом Саурона или…

Крайт умолкла, но недосказанное повисло в воздухе тяжелее могильной плиты. Или станешь удобрением для мандрагоровых садов на заднем дворе. Или кормом для тех, кто уже прошел Ритуал.

«Принадлежу? — мысль билась в голове Урзахила, колючая и горячая, как свежая рана. — Выходит, отец продал меня. Как вещь. Как сломанный якорь, который дешевле выбросить, чем чинить».

Кразахил больно ткнул его в поясницу костлявым пальцем, прерывая оцепенение. Коридоры Школы сменяли друг друга — узкие, сырые, пахнущие грибницей и озоном. Баня встретила их не паром, а сухим, обжигающим жаром, от которого немедленно зачесалась шерсть на теле.

Ему велели раздеться.

Урзахил вцепился в свой единственный узелок с пожитками, но двое старшекурсников — гладкокожие, идеальные, похожие на изваяния из воска — шагнули вперед. Они не стали бить. Они просто взяли его за скрюченные руки и за шерстистые лодыжки, без усилий оторвав от пола, и содрали с него старую одежду. Урзахил зашипел, пытаясь прикрыть срам, но один из них заломил ему руку за спину так, что хрустнули суставы.

Студенты старших курсов помогли ему вымыться. Это была не помощь, а санитарная обработка. Они терли его жесткой рогожкой, смоченной в едком, вонючем щелочном мыле, от которого шерсть лезла клочьями, а перепонки между пальцами побелели и сморщились, как у утопленника. Они скребли его кожу металлическими щетками, сдирая верхний слой эпидермиса вместе с въевшейся грязью и детством.

Затем в парное марево вошел черный целитель. Его кожа была цвета застывшей смолы, а глаза светились тусклым багровым огнем. Под присмотром Крайт и жрицы Карин он осмотрел Урзахила со всех сторон, заставляя его открывать рот, приседать и дышать глубоко. Пальцы целителя были ледяными. Он мял его горб, давил на грудную клетку, оттягивал веко, изучая бельмо. — Дурная кровь эльфов, — бормотал он, и в его голосе слышалось профессиональное отвращение. — Смешение с низшими. Кости пористы. Суставные сумки воспалены. Сердце бьется с перебоями. — Тяжелый случай… — заключил он, вытирая смоляные пальцы о чистую тряпицу. — Он может не выдержать Ритуал. Плоть просто расползется, не приняв эликсир.

Крайт издала сухой, похожий на треск ломающейся ветки смешок. — Чем сложнее материал, тем интереснее форма, — она небрежно погладила шипящую плеть. — Я чувствую в нем сильный магический дар. Он корежит его плоть, потому что та слишком слаба, чтобы его удержать. Мы дадим ему силу.

— У гадкого утенка есть все шансы стать прекрасным лебедем, — промолвила Карин, и ее улыбка стала еще шире, обнажая десны. В ее глазах не было ни капли жалости, лишь холодный, исследовательский интерес. — Главное — слушай меня и старших товарищей. Они научат тебя, как правильно носить свою новую кожу.

Из бани Урзахила вывели, едва переставляющего ноги. Его тело горело, словно его окунули в кипяток, а на месте содранной шерсти выступила красная, воспаленная сыпь.

Его привели к кастелянской. За конторкой сидел слепой старик. Его глазницы были зашиты грубой черной нитью, но он безошибочно протянул костлявую руку, нащупав плечо Урзахила. — Первый курс, — проскрипел он, ощупывая его сгорбленный позвоночник и перепончатые ладони. — Мелкий. Слабая спина.

Он выдал ему форму: серый балахон из колючей, как терновник, шерсти, который царапал свежую, обожженную мылом кожу. Простую нижнюю рубаху из мешковины. Панталоны, штаны и грубые сандалии на деревянной подошве, которые немилосердно натирали. Урзахил неохотно натянул одеяние адепта. Ткань пахла чужим потом, страхом и формалином.

Его повели на первый урок.

Кроме него, в северное крыло Школы, отведенное младшим, привезли еще троих. Нурзахил — робкий мальчик с заячьей губой, не закрывавшей влажные кроличьи резцы, из-за чего он постоянно пускал слюни. Крестьянская девочка с проваливающимся носом — сифилитическая гниль уже источила хрящи, и теперь на ее лице зияла багровая воронка, в которой копошились бледные личинки, которых она то и дело вычищала дрожащими пальцами. И горбун Морду — его позвоночник рос из шеи, образуя сплошной костяной панцирь, из-за чего он мог смотреть только себе под ноги, тяжело переваливаясь при ходьбе.

Их ввели в пустой тренировочный зал. Выпускник Нулбанат стоял у дальней стены. Он был прекрасен той совершенной, пугающей красотой, которую дарует Школа. Идеальная осанка, кожа цвета слоновой кости, грация хищной кошки. Он помогал Корин в проведении занятий.

— Вы — грязь, — произнес Нулбанат. Его голос был мелодичен, но лишен всякого тепла. — Грязь, которую Школа отмоет и перекует. Вы не умеете ходить. Вы ползаете, как черви. Вы позорите взор Владыки.

Сперва он прошелся по коридору сам. Его спина была идеально ровной, словно проглоченная аршинная доска. Ноги, обутые в мягкие туфли, едва касались каменных плит — казалось, он не идет, а плывет над землей, не тревожа даже вековую пыль. Движения его рук, покоящихся на поясе, были плавными, выверенными до миллиметра, грациозными, как у змеи перед броском.

— Повторить, — приказал Нулбанат, остановившись.

Урзахил шагнул первым. Он попытался выпрямить спину, но его врожденный горб и слабая грудная клетка отозвались острой болью. Он попытался приподнять ноги, подражая выпускнику, но его перепончатые стопы, привыкшие к шаркающей, цепкой походке, запнулись друг о друга. Шерсть на загривке встала дыбом от унижения. Он сделал еще шаг — тяжелый, неуклюжий, подволакивая ногу.

Нурзахил, пытаясь держать спину, не заметил порожка и рухнул на колени, разбив их в кровь. Его заячья губа затряслась, и он тихо, по-щенячьи заскулил. Девочка с провалившимся носом сделала два шага, ее ноги заплелись, и она осела на пол, задыхаясь. Воронка на ее лице судорожно сокращалась. Горбун Морду просто не смог выпрямиться. Его костяной панцирь не позволял позвоночнику изогнуться иначе. Он стоял, сгорбившись, тяжело дыша, и с его губ срывалась белая пена.

Нулбанат смотрел на них без тени брезгливости. В его пустых глазах отражались лишь четыре уродливые, трясущиеся фигуры.

— Вы даже ходить не умеете, — констатировал он. — Вы — мясо.

Он щелкнул пальцами. Из теней по углам зала выступили старшие ученики. Они не носили с собой плетей. Их оружием были их собственные идеальные, отточенные до бритвенной остроты ногти.

— Начнем с азов, — улыбнулась Корин, скрещивая руки на груди. — Сломайте им ноги. Дважды. Чтобы срослись правильно. А потом мы научим их летать.

— Начнем с азов, — улыбнулась Корин, скрещивая руки на груди. — Сломайте им ноги. Дважды. Чтобы срослись правильно. А потом мы научим их летать.

Ни говоря ни слова, старшие ученики пришли в движение. Они не били. Они действовали с пугающей, хирургической эффективностью. Двое схватили Урзахила за плечи, еще двое — за лодыжки. Их хватка была стальной, лишенной всякого человеческого тепла. Они поволокли его из тренировочного зала, и деревянный пол содрал кожу с его спины сквозь тонкий серый балахон. Мальчик извивался, бился в их руках, его шерсть встала дыбом, а из горла рвался тот самый вибрирующий клекот, но его крик захлебнулся, когда его затылок с влажным хрустом встретился с косяком операционной.

Там его бросили на ледяной металлический стол. Старшие ученики действовали как единый механизм. Широкие кожаные ремни впились в его запястья, щиколотки, бедра и грудь, намертво пригвоздив к холодной стали. Ремни были зачарованы — стоило Урзахилу напрячь мышцы, пытаясь вырваться, как они сжимались, выдавливая воздух из легких и дробя ребра.

Один из учеников, чье лицо было абсолютно лишено эмоций, достал из ниши тяжелый стальной молоток. Он не стал замахиваться. Он просто занес инструмент над левым коленом Урзахила.

Удар.

Звук был не сухим треском, а влажным, чавкающим хрустом, с которым топор входит в перезрелую тыкву. Боль не пришла сразу. Сначала была вспышка белого света, выжегшая саму возможность мыслить, а затем — агония, жидким свинцом хлынувшая по нервам. Урзахил забился в ремнях, сдирая кожу на запястьях в кровь, его челюсть свело судорогой, но из перехваченного спазмом горла вырвался лишь глухой, булькающий стон.

— Левая малая берцовая раздроблена, — бесстрастно констатировал исполнитель. — Правая бедренная — трещина.

Второй удар. На этот раз по правой голени.

Мальчик выгнулся дугой, насколько позволяли ремни. Его глаза, налитые кровью, вылезли из орбит. Шерсть на теле слиплась от мгновенно выступившего ледяного пота. Перепонки между пальцами рук и ног побелели, натянутые до предела.

Затем старшие ученики отложили молоток. Они не использовали обезболивающие эликсиры — боль была частью урока, первым шагом к Преображению.

Они положили ладони на изувеченные, стремительно опухающие ноги Урзахила. С их пальцев потек не свет, а густая, вязкая, антрацитовая тьма. Это была не исцеляющая магия. Это была хирургия Бездны. Тьма, пахнущая озоном и жженой костью, проникла под кожу. Урзахил почувствовал, как невидимые пальцы копошатся в его разорванной плоти, раздвигая мышцы и сосуды.

Они не сращивали кость. Они делали дырочки. С сухим, зудящим звуком, от которого сводило зубы, плоть и кость пронзали тонкие, черные спицы из зачарованного обсидиана. Затем сквозь эти спицы продели титановые на вид прутья. Старшие ученики сплетали на его ногах сложную, геометрически выверенную конструкцию — темный, извращенный аналог аппарата Илизарова. Но эта механика служила лишь каркасом. Истинная магия заключалась в самой структуре: металл резонировал с темной искрой Урзахила, позволяя не просто механически удерживать отломки, а управлять процессом их естественного заживления, вытягивая и перековывая кости день за днем, миллиметр за миллиметром, превращая его уродливые, кривые лапы в идеально прямые опоры.

Урзахил потерял сознание лишь тогда, когда они начали затягивать гайки на внешних кольцах конструкции, с сухим треском разводя в стороны раздробленные обломки.

Корин стояла у изголовья стола, склонив голову набок. Она с отстраненным, исследовательским интересом наблюдала за операцией. На ее красивом, мертвом лице не дрогнул ни один мускул. Когда тело мальчика забилось в агонии, она лишь прикрыла глаза, словно наслаждаясь симфонией.

Ее губы беззвучно зашевелились, и по операционной поплыл, вплетаясь в хрипы пациента, ее голос. Она напевала религиозные гимны Саурону. Мелодия была светлой, почти ангельской, и этот чудовищный контраст между божественным напевом, запахом озона, стонами перемалываемой плоти и влажным щелканьем растягиваемых костей сводил с ума лучше любой пытки. Каждое слово гимна падало на обнаженные нервы Урзахила, как капля кипящей смолы.

Крайт не шелохнулась. Она стояла у стены, и ее высокая, изломанная тень падала на четверых учеников, перечеркивая их, словно косой. Когда Урзахил, задыхаясь от натуги, сделал свой третий, подволакивающий шаг, когда Нурзахил рухнул на колени, разбрызгивая кровь, а горбун Морду издал горлом влажный хрип, Крайт медленно, с влажным щелчком, дважды сомкнула и разомкнула свои хитиновые пальцы.

Это не было жестом нетерпения. Это был сигнал.

Ее лицо, лишенное мимики, оставалось непроницаемой маской, но воздух вокруг нее сгустился, запах озоном и сухим пеплом. Хвосты зачарованной плети на ее поясе пришли в движение. Они не шипели — они пели. Это был низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировали стекла в высоких, забранных свинцом окнах. Концы плети поднялись выше, их раздвоенные языки затрепетали, с них сорвалось несколько капель темного яда. Они не упали на пол — они растворились в воздухе, оставив после себя запах жженой серы. Плеть чуяла не просто неповиновение. Она чуяла несовершенство, и этот запах сводил ее с ума.

Крайт медленно перевела свой пустой взгляд с корчащегося на полу Нурзахила на Нулбаната. — Ты тратишь мое время, выпускник, — ее голос не повысился ни на полтона, но он перекрыл скулёж учеников, ввинтившись прямо в барабанные перепонки. В нем не было злости. В нем был космический, абсолютный холод межзвездной пустоты. — Ты пытаешься научить глину течь, как вода. Глина умеет только крошиться.

Она отделилась от стены. Ее движения были рваными, неестественными, словно невидимые кукловоды дергали ее за нити, привязанные к локтям и коленям. Она не смотрела на учеников — она смотрела сквозь них, на их искривленные тени, которые сейчас казались ей куда более совершенными, чем их обладатели.

Она остановилась перед Урзахилом. Мальчик, тяжело опираясь на изувеченную ногу, пытался выпрямиться, но его врожденный горб и вес магической конструкции на костях тянули его к земле. Шерсть на его загривке стояла дыбом, а единственное зрячее глаз было залито кровью от лопнувших сосудов.

Крайт медленно протянула руку. Ее хитиновый коготь коснулся подбородка Урзахила, заставляя его поднять голову. Коготь был холоднее льда. — Ты смотришь вниз, — прошептала она. Ее дыхание пахло пылью древних склепов. — Ты смотришь на свои уродливые ноги. Ты жалеешь себя. Ты цепляешься за свою боль.

Она надавила когтем сильнее, и под ним выступила капля черной, густой крови. — Твоя боль — это мусор. Твоя слабость — это навоз, на котором вырастет величие. Нулбанат показал вам не то, как он ходит. Он показал вам вектор. Идеальную прямую линию между ничтожеством, которым ты являешься сейчас, и клинком, которым ты станешь. А ты, — она перевела взгляд на плачущую девочку с провалившимся носом, — ты хнычешь, потому что твои ноги тебя не слушаются. Но тебе больше не нужны ноги, чтобы ходить. Тебя будет нести воля Владыки.

Крайт убрала коготь. Она сделала шаг назад и резко, с неестественной скоростью, развернулась к Нулбанату. — Ты слишком мягок, — бросила она выпускнику. — Ты просишь их подражать. Подражание — удел рабов.

Ее рука метнулась к поясу. Плеть взвилась в воздух единым, смазанным движением. Она не ударила учеников. Она ударила в каменный пол прямо перед ногами Урзахила.

Раздался звук, с которым раскалывается череп. Во все стороны брызнула не каменная крошка, а сгустки первородной тьмы. Там, где концы плети коснулись обсидиана, камень пошел рябью, плавясь и стекая на пол кипящей смолой.

— Вы не будете идти, — Крайт обвела четверых адептов взглядом, в котором не было ничего, кроме всепоглощающей пустоты. — Вы будете прорастать. Каждое ваше движение должно быть актом насилия над собственной плотью. Ваша спина должна сломаться и срастись заново прямо сейчас. Ваши суставы должны вывернуться из пазух.

Она щелкнула пальцами. Старшие ученики, до этого стоявшие истуканами, пришли в движение. Они не стали снова брать молотки. Они вошли в толпу младших.

Первый удар старшего адепта пришелся Нурзахилу в основание шеи — сухой, точный, лишенный ярости. Позвонки мальчика хрустнули, и его голова безвольно упала на грудь, но он остался стоять, удерживаемый лишь магическими ремнями, которые Крайт сплела из теней в ту же секунду.

Второго удара не потребовалось. Старшие ученики просто начали править их плоть руками. Они выламывали горбуну Морду его костяной панцирь, заставляя позвоночник хрустеть и изгибаться под неестественным углом. Они вдавливали нос девочки глубже в череп, утрамбовывая гниющую хрящевую массу. Они наступили Урзахилу на его изувеченную, стянутую спицами ногу, давя ровно на перелом, пока кости не встали в пазы с влажным, тошнотворным щелчком.

Крайт стояла посреди этого зала анатомического театра, прикрыв глаза. Она впитывала симфонию чужой агонии. Хвосты ее плети обвились вокруг ее талии, словно сытые, насытившиеся кровью змеи, и лишь изредка лениво вздрагивали, посылая по стенам дрожь. Она ждала. Она ждала того момента, когда их старая, уродливая природа окончательно умрет под сапогами старших курсов, и из праха их воли восстанет первая, спотыкающаяся идеальная походка адепта Тени.

Глава 5 Завтрак

После операций и урока шагистики выживших учеников повели в трапезную.

Коридоры Школы сменяли друг друга — сырые, пахнущие озоном, формалином и застарелым страхом. Урзахил ковылял, опираясь на костыль, который ему швырнул один из старших. Магическая конструкция из спиц и прутьев на его ногах при каждом шаге отзывалась тупой, пульсирующей болью, но кровь больше не сочилась — темная магия уже начала свою работу, намертво сращивая металл с его «дурной эльфийской кровью».

Трапезная оказалась огромным каменным мешком, вырубленным глубоко под фундаментом цитадели. Сводчатый потолок терялся во мраке, с которого капала холодная, пахнущая грибницей влага. Окна в ней были, но они не давали света — лишь искажали его. Толстое, в два пальца, стекло покрывала паутина свинцовых переплетов, внутри которых застыли витражи, изображавшие не жития святых, а анатомические схемы: как правильно вскрывать грудную клетку, чтобы жертва дольше оставалась в сознании, и под каким углом вгонять ритуальный нож в сердце. Сквозь них просачивался лишь тусклый, болезненно-багровый свет заката, окрашивая всё в цвет старой гематомы.

На стенах, меж каменных арок, висели знамена. Они не были шелковыми или бархатными. Это были штандарты павших полков и запрещенных религиозных организаций, которые Саурон поглотил тысячелетия назад. Трофейная кожа, с которой содрали эпидермис, сохранив лишь татуировки клятв верности. Тяжелые полотнища из волос поверженных врагов. Знамена, вытканные из паутины тех, кто поклонялся Древним Паукам Бездны. Они тихо шуршали на сквозняке, словно до сих пор перешептываясь о своих поражениях.

Ученики всех курсов сидели за длинными столами из неструганого дуба, вросшими прямо в каменный пол. На грубых деревянных скамьях не было ни подушек, ни соломы — лишь голое дерево, усеянное занозами. Они ели из глубоких оловянных мисок грубыми деревянными ложками, края которых были отполированы до блеска тысячами голодных ртов.

Преподаватели занимали отдельный помост в дальнем конце зала. Их стол был накрыт черной скатертью, а вместо мисок перед ними стояли серебряные приборы. Оттуда доносился тонкий аромат жареного мяса и пряных трав, от которого сводило спазмом пустые желудки младших адептов.

Старшие ученики — те самые, чьи кости уже приняли Ритуал Преображения — стояли за спинами сидящих, словно черные мраморные статуи. В их руках не было плетей. Их оружием была абсолютная, звенящая тишина и взгляды, от которых замерзала вода. Они следили за дисциплиной. Одно неверное движение, один лишний звук — и старший адепт оказывался рядом быстрее, чем жертва успевала осознать ошибку.

На обед был картофельный суп. Густая, серая жижа на грязной воде, в которой плавали ошметки гнилого лука и бледные, полупрозрачные пленки. Черствый хлеб, твердый, как гранит, — его нельзя было откусить, можно было только размачивать в супе часами. Салат из водорослей — склизкие, темно-зеленые нити, пахнущие тиной и дохлой рыбой.

На второе выдали кашу из дешевой, плохо просеянной крупы, в которой хрустел на зубах песок. К ней полагался кусок соленой селедки — пожелтевшей от старости, с ржавым запахом окислившегося жира. Запивали всё это тепловатым травяным чаем, который отдавал прелой соломой и слабительным.

Урзахил сел на край скамьи, стараясь не тревожить изувеченные ноги. Он взял тяжелую деревянную ложку, неохотно зачерпнул серую жижу и осторожно поднес ко рту. И тут же выплюнул обратно в миску, содрогнувшись всем телом. На вкус это было как жидкая могильная земля, в которой растворили старую ржавчину. Он поморщился, и его шерсть на загривке непроизвольно встала дыбом.

Сидевшая напротив него крестьянская девочка с провалившимся сифилитическим носом не обращала на вкус никакого внимания. Она методично, с пугающей сосредоточенностью, вылавливала из своей миски извивающихся белесых червяков. Они падали прямо из раны на ее лице — жирные, лоснящиеся личинки, которые уже считали ее плоть своим домом.

Один из червей, толстый и склизкий, сорвался с ее дрожащих пальцев. Он не просто упал. Он громко, влажно шмякнулся в центр ее тарелки, подняв брызги жирного супа. Несколько капель — мутных, с кусочками гнилого лука — веером разлетелись в стороны. Одна из них тяжело приземлилась прямо на щеку Урзахила. Другая заляпала чистую ложку Нурзахила, который сидел, сжавшись в комок и боясь поднять глаза.

Тишина, висевшая над столом, стала абсолютной. Было слышно только, как где-то под половицами скребется крыса.

Старший воспитанник, дежуривший в столовой — юноша с идеальным лицом и пустыми глазами, чья кожа едва заметно светилась изнутри от принятого эликсира, — не пошел. Он просто оказался у их стола. Он не двигал ногами, он перетек из одного положения в другое, и его тень на мгновение стала неправдоподобно длинной, почти достав до потолка.

Он не стал бить девочку. Он просто протянул руку, схватил ее за остатки волос на затылке и с силой, без замаха, впечатал лицом прямо в миску с супом. Раздался глухой, чавкающий звук.

— Гниль, — произнес старший адепт. Его голос был лишен эмоций, но от него веяло могильным холодом. Он надавил сильнее, втирая серую жижу, личинок и осколки зубов в ее провалившийся нос. — Вы — будущие клинки Владыки. А приличное оружие должно уметь не только разить, но и жрать то, что дает ему кузнец.

Он отпустил ее. Девочка отшатнулась, кашляя, отплевываясь и размазывая по лицу слезы вперемешку с картофельной жижей.

Старший развернулся к остальным. Его взгляд скользнул по Урзахилу, задержавшись на капле супа, стекающей по его шерсти. — Если вы не можете удержать ложку из-за ваших уродств, — продолжил он так же ровно, — мы вырвем вам руки и вставим трубки прямо в глотки. А теперь жрите. Или этот суп окажется в ваших легких.

Урзахил медленно, стараясь не звякнуть ложкой о миску, зачерпнул остывшую, склизкую жижу. Его желудок сводило от голода, но горло сжималось от спазма. Он заставил себя проглотить это, чувствуя, как по пищеводу течет жидкая смерть. Крайт была права. Они должны были научиться питаться падалью, прежде чем им позволят вкусить плоти врагов.

Крайт не ела. Она стояла у преподавательского помоста, медленно вращая в длинных пальцах пустую оловянную чашу. Для нее не существовало ни запаха тухлой селедки, ни влажного чавканья сотен ртов. Она слушала симфонию страха.

Когда старший воспитанник впечатал лицо девочки в миску, воздух в трапезной едва заметно дрогнул. Это не было дуновением сквозняка. Это был выдох абсолютного удовлетворения.

Крайт не повернула головы. Ее пустые глазницы, казалось, созерцали не деревянный пол, покрытый объедками, а саму суть происходящего — идеальный механизм, где шестеренка вошла в паз. Уголок ее тонких, бесцветных губ едва заметно дернулся вверх. Это не было улыбкой. Это был хищный оскал мертвеца, учуявшего падаль.

Она разжала пальцы. Оловянная чаша не упала. Она зависла в воздухе на долю секунды, а затем беззвучно растворилась в тенях, сгустившихся у ее ног.

Старший адепт, только что отшвырнувший девочку, замер. Он не видел движения Крайт. Он просто почувствовал, как температура в столовой упала на десять градусов. Ледяные иглы впились под его идеально пересаженную кожу. Он знал этот холод. Так дышала Бездна, когда была недовольна.

Крайт медленно, с влажным, костяным щелчком сомкнула свои хитиновые пальцы.

— Достаточно, — ее голос не повысился, но он пронизал гомон столовой, заставив замолчать даже тех, кто давился кашей в дальнем углу. Звук был лишен обертона, словно говорил не человек, а сам камень.

Старший воспитанник, дежуривший у стола, медленно повернулся. Его прекрасное лицо на мгновение исказил животный, первобытный ужас. Он поклонился так низко, что его идеальный нос едва не коснулся грязного пола. — Госпожа Крайт. Дисциплина…

— Дисциплина — это геометрия, — перебила она. Она сделала шаг вперед, сойдя с преподавательского помоста. Старший адепт отшатнулся, пытаясь слиться с тенями, но тени принадлежали ей. — Прямой угол. Идеальный вектор удара. Ты сломал ей нос. Ты вбил зубы в ее мозг. Это… неаккуратно. Это оставляет шрамы там, где должна быть гладкая, послушная плоть.

Она подошла к столу. Урзахил замер с ложкой у рта, его единственный глаз был расширен от ужаса. Крайт остановилась прямо перед ним. Она не смотрела на него — она смотрела сквозь него, на брызги супа, застывшие на его шерсти.

— Ты, — ее коготь указал на мальчика. — Ты выплюнул пищу.

Урзахил вжал голову в плечи, ожидая удара или того, что его лицо, как и у девочки, сейчас окунут в миску.

Крайт медленно перевела взгляд на старшего ученика. — Он выплюнул, потому что его рецепторы еще помнят вкус материнского молока. Это слабость плоти. Твоя задача — не забивать его нос в тарелку. Твоя задача — сделать так, чтобы через три дня он выпрашивал эту жижу. Чтобы он вылизывал миску до блеска и благодарил за каждый прогнивший клубень.

Она щелкнула пальцами. Магия ударила не в старшего ученика. Она ударила в девочку. Та все еще сидела на полу, кашляя кровью и картофельной жижей. Воздух вокруг нее сгустился. С тихим, влажным хрустом кости ее носа начали вправляться сами собой. Слизь и черви втянулись обратно в провал раны, которую края начали неестественно быстро стягиваться, оставляя после себя лишь гладкую, мертвенно-бледную кожу. Боль должна была быть невыносимой, но девочка не издала ни звука — магия Крайт запечатала ей голосовые связки, превратив крик в беззвучную судорогу.

— Идеально, — прошептала Крайт, наблюдая за тем, как лицо ребенка превращается в чистую, пустую маску. — Теперь она выглядит почти достойно. Почти.

Она снова посмотрела на старшего адепта. Хвосты ее плети, до этого лениво обвивавшие ее стан, медленно поднялись. Они не шипели. Они молчали, но от их абсолютной неподвижности веяло угрозой куда более страшной, чем от любого насилия. — Ты проявил жестокость, — констатировала Крайт. — Жестокость — это удел мясников и крестьян. Мы — жрецы Тени. Мы не бьем. Мы прессуем. Мы не ломаем кости в хаос. Мы перековываем их в клинок.

Ее коготь метнулся вперед с невозможной скоростью. Он не задел плоть. Он коснулся виска старшего ученика.

Старший адепт выгнулся дугой, беззвучно открывая рот. Его колени подогнулись. Крайт не держала его — она просто показывала. В его идеальный, пересаженный мозг хлынул поток чужих воспоминаний: запах горелой плоти из ритуальной печи, вкус собственного костного мозга, который он пил на выпускном, и бесконечная, сводящая с ума боль Ритуала Преображения, которую она заставила его пережить заново за одно мгновение.

Когда она убрала палец, старший ученик рухнул на колени. Его прекрасное лицо было мокрым от слез, а идеальная осанка сломалась — он дрожал, как обычный смертный, обмочивший штаны.

— Ты понял, инструмент? — спросила Крайт, вытирая коготь о его черный балахон.

Он смог лишь судорожно кивнуть, не в силах выдавить ни слова.

— Хорошо, — она отвернулась от него так же, как отворачиваются от упавшего на пол мусора. — А вы… — ее взгляд обвел замерших младших учеников. — Жрите. Благодари тьму за то, что она дает вашим гнилым зубам хоть что-то, кроме праха.

Крайт развернулась и медленно, с высоко поднятой головой, направилась обратно к преподавательскому помосту. Старшие ученики, дежурившие в зале, мгновенно растворились в тенях.

Трапезная снова наполнилась чавканьем. Урзахил посмотрел на свою ложку, затем на серую жижу. Его желудок сводило от спазмов, но страх перед Крайт был сильнее тошноты. Он заставил себя проглотить ложку земли и ржавчины. На этот раз он даже не поморщился. Он начал жевать, чувствуя, как вместе с гнилым картофелем в него входит липкий, всепоглощающий ужас.

После обеда ученики пошли в класс на урок речи и письма. Урзахила тошнило после обеда. Во дворце султанши Хафсы кормили вкусно и сытно. Эта же пища вызывала у него тошноту и бурление в желудке и кишечнике.Урзахила мутило. Они молча поднялись по винтовой лестнице в учебный класс. В классе были грубо склоченные парты ,скамейки и доска. На столах лежали глиняные дощечки и острые палочки стилусы для письма. Преподавала речь и письмо Крайт . Она же вела ораторское искусство и другие гуманитарные дисциплины в школе.Жрица приказала ученикам сесть за парты и взять стилус в руки. Затем Крайт взяла мел и написала первую букву темного алфавита на большой черной доске. Ноги болели, в желудке

Урзахил неуклюже протиснулся сквозь ряды и сел на заднюю парту. Дрожащими пальцами он попытался взять стилус и написать букву. Руки не слушались. Он выронил стилус, палочка укатилась под парту. Это заметила Крайт.

Глава 6 Урок Чистописания

После обеда учеников погнали в учебный класс.

Урзахила мутило. Не от боли в раздробленных, стянутых темными спицами ногах — к ней он начинал медленно, болезненно привыкать. Его выворачивало от пищи. Во дворце султанши Хафсы, среди шелков и розового масла, его кормили фаршированными перепелами, медовой пахлавой и сладким шербетом. Эта же серая, склизкая масса, что плескалась сейчас в его желудке, вызывала не сытость, а тяжелое, удушливое бурление в кишечнике. Желудок спазматически сжимался, пытаясь исторгнуть гниль, но горло сводило ледяным оцепенением, насланным Крайт в трапезной. Он сглатывал горькую, едкую слюну, стараясь дышать через рот, но запах собственной блевотины и сырой плесени преследовал его.

Они молча поднялись по винтовой лестнице. Ступени были вырублены из сырого, крошащегося камня, и с каждым витком запах нечистот с нижних ярусов становился слабее, уступая место запаху старой пыли, застывшего воска и сухих чернил.

Учебный класс встретил их холодом склепа. Здесь не было ни витражей, ни знамен из кожи. Только голый камень, от которого тянуло могильным сквозняком. Вдоль стен стояли грубо сколоченные парты из неошкуренного дерева, утыканные занозами. На них лежали не пергамент и не бумага. Тяжелые, обожженные глиняные дощечки, покрытые сеткой мелких трещин. И острые палочки-стилусы из черного вулканического стекла — их края были заточены до бритвенной остроты, способной вскрыть вену с одного касания.

За кафедрой, спиной к черной доске, стояла Крайт. Она не сменила балахон, и от ее одежды все еще тянуло сладковатым запахом разложения и яда. Она же вела ораторское искусство, историю падших королевств и каллиграфию. Для Школы Теней слово было таким же оружием, как и зачарованный клинок.

Жрица не поздоровалась. Она лишь медленно обвела класс своим пустым, всевидящим взглядом. Четыре пары глаз — заячья губа Нурзахила, провалившийся нос девочки, сутулая спина горбуна Морду и сгорбленная тень самого Урзахила — покорно опустились. — Сесть, — приказ прозвучал не громче падения пепла. — Взять стилус.

Урзахил неуклюже протиснулся сквозь тесный ряд. Он старался не задеть ногами проход, но конструкция из спиц и прутьев, вросшая в его плоть, делала каждое движение угловатым и механическим. Он сел на самую последнюю парту, в дальний угол, пытаясь спрятать свое уродство в густой тени.

Крайт взяла кусок мела. Обычного, белого, кричаще-яркого в полумраке класса. Она медленно, выверяя каждое движение, вывела на огромной черной доске первый символ темного алфавита.

Это была не буква. Это был шрам. Острый, угловатый росчерк, похожий на трещину в разбитом черепе или лезвие ножа, входящее под ребра. Знак «Кх» — Клинок.

— Пишите, — бросила Крайт, не оборачиваясь.

Дрожащими пальцами Урзахил потянулся к стилусу. Его правая рука, изуродованная с детства, напоминала скрюченный птичий коготь. Перепонки между пальцами, влажные и липкие от пота, мешали ухватиться за гладкое стекло. Он сжал кулак, вгоняя острые края стилуса в ладонь — боль от пореза на мгновение отрезвила его, перебив тошноту.

Он занес руку над глиняной дощечкой.

Мальчик попытался повторить изгиб буквы. Он хотел провести плавную, хищную линию, но его мышцы, скованные спазмом и врожденной слабостью, дрогнули. Стилус дернулся в его пальцах. Вместо идеального угла на влажной глине осталась жалкая, кривая царапина, похожая на след дождевого червя.

Раздраженный своей неловкостью, Урзахил сжал инструмент сильнее. Глиняное стекло издало тихий, мерзкий скрип. Палочка выскользнула из его влажного, дрожащего кулака.

Она упала на каменный пол с тихим, сухим щелчком и, весело подпрыгивая на стыках плит, укатилась прямо под массивную дубовую парту.

Время замерло.

В классе стояла такая тишина, что Урзахилу казалось, будто стук его собственного гнилого сердца разносится по всему Умбару. Он слышал, как сглотнул Нурзахил. Как испуганно засопел горбун Морду.

Крайт не двигалась. Она по-прежнему стояла спиной к классу, но воздух вокруг нее сгустился, превращаясь в тяжелую, давящую массу.

Она знала. Она всегда знала. Ее слепота была лишь маской для смертных; она видела не предметы, она видела ауры страха, стыда и некомпетентности.

Ее плечи едва заметно дрогнули. Это было похоже на то, как расправляет крылья готовая к броску ядовитая саранча.

— Подними, — ее голос не отразился от стен. Он возник прямо в черепе Урзахила, холодный и тяжелый, как могильный камень. — Своими руками. Если не хочешь, чтобы я достала его из твоей глазницы.

Урзахил сглотнул комок кислой желчи. Его заостренные уши, поросшие жесткой шерстью, прижались к черепу. Наклоняться в пояс с его сгорбленной спиной было пыткой. Он медленно сполз с грубой деревянной скамьи. Колени ударились о холодный, влажный камень с глухим стуком.

Пространство под партой встретило его запахом застарелой пыли, сырой земли и чужого, кислого страха. Там, в густой тени, куда не доставал тусклый свет настенных жаровен, что-то блеснуло. Стилус.

Урзахил потянулся к нему.

Его правая, недоразвитая рука — скрюченный птичий коготь, покрытый жесткой шерстью и стянутый грубыми шрамами — оказалась бесполезна. Пальцы не смыкались до конца, а перепонки мешали ухватить гладкое стекло. Он зашипел от бессилия.

Пришлось действовать левой. Он согнулся еще ниже, почти складываясь пополам. Конструкция из черных спиц и титановых прутьев, прошившая его ноги, натянулась. Металл, вросший в кость, с сухим, мерзким скрипом царапнул по камню пола. Боль от бедра до самой пятки пронзила его раскаленным шилом. На лбу выступила ледяная испарина.

Его пальцы — тонкие, узловатые, с отросшими, неестественно твердыми ногтями — нащупали гладкую палочку. Он попытался подцепить ее, но стилус снова предательски скользнул, откатившись еще дальше, в самый угол, где скопилась вековая грязь.

Урзахил зарычал. Низко, по-звериному. Его животный инстинкт требовал бежать, прятаться, но бежать было некуда. Он упал на бок, поджав изувеченные ноги, и буквально пополз под скамью. Глиняные дощечки и чернильницы других учеников царапали его спину. Шерсть на загривке встала дыбом, когда он почувствовал, как над ним, за партой, кто-то из старших учеников задержал дыхание, ожидая его провала.

Он вцепился в стилус обеими руками. Его левый глаз, затянутый бельмом, бесполезно смотрел в темноту, а правый, зрячий, заливало потом. Мальчик оскалился, обнажив мелкие, острые зубы, и рванул палочку на себя.

Когда он начал выползать обратно, его голова с влажным хрустом ударилась о тяжелую дубовую перекладину парты. Искры посыпались из глаз. На мгновение мир поплыл, тошнота подкатила к самому горлу, но он заставил себя остаться в сознании.

Урзахил выбрался из-под парты. Он не встал. Он остался сидеть на полу, тяжело дыша, прижимая к груди черный стилус, словно величайшую драгоценность. По его подбородку из разбитой брови стекала тонкая струйка темной крови, капая на серый балахон.

— Я сказал: сядь, — голос Крайт ударил его, как хлыст. Она по-прежнему не оборачивалась, продолжая смотреть на доску. — Твоя кровь пачкает мой пол. Твоя неуклюжость оскорбляет Тень.

Урзахил, пошатываясь, поднялся. Его ноги горели огнем. Он тяжело рухнул на скамью, чувствуя, как по позвоночнику ползет липкий, холодный ужас. Он сжал стилус так, что края вулканического стекла впились в ладонь, и снова занес его над глиняной дощечкой. Его руки все еще дрожали, но теперь к дрожи примешивалась черная, глухая ненависть.

Урзахил тяжело рухнул на скамью. Дубовые доски ударили по копчику, выбив из легких остатки воздуха. На вкус во рту было железо и гниль. Он не смел поднять глаз на Крайт, чувствуя на затылке ледяную пустоту ее взгляда. Класс молчал. Даже горбун Морду перестал хрипло дышать, боясь привлечь внимание жрицы.

Мальчик заставил себя разжать пальцы. Вулканическое стекло стилуса было скользким от его собственной крови и липкого пота. Он перехватил его левой рукой. Правая, скрюченная, недоразвитая клешня, сейчас только мешала бы, болтаясь бесполезным придатком.

Он занес руку над глиняной дощечкой.

Пальцы не слушались. Мелкая, постыдная дрожь, зародившаяся в плече, передавалась кисти. Урзахил сжал челюсти до хруста в зубах, пытаясь унять тремор силой воли, но чем больше он старался, тем сильнее вибрировало вулканическое стекло над влажной глиной.

«Клинок», — всплыло в памяти идеальное, острое как бритва начертание на доске.

Он начал с верхнего левого угла.

Стилус коснулся серой поверхности. Урзахил попытался провести первую, резкую диагональ вниз. Он вложил в это движение всю ту ярость, что клокотала в его груди, всю боль от раздробленных ног и унижение в столовой. Он хотел, чтобы глина взорвалась, чтобы черта получилась глубокой, рубящей.

Но стилус предал его. Вместо того чтобы резать, он поплыл. Рука дернулась не вниз, а вбок, подчиняясь спазму в плече. Острое стекло соскользнуло с намеченной траектории, оставив на глине не хищный росчерк, а жалкую, неуверенную царапину.

Урзахил зашипел.

Он попытался исправить ошибку, резко потянув линию вверх, чтобы завершить символ. Но его изувеченная, слабая моторика не справлялась с резкостью темного алфавита. Стилус чиркнул по поверхности, сорвался и прочертил глубокую, рваный борозду за пределы глиняной рамки.

Шрррк.

Звук был невыносимо громким в мертвой тишине класса. Он резал слух, как гвоздь по стеклу.

Мальчик замер, глядя на то, что получилось. На дощечке перед ним лежало не письмо. Там корчился уродливый, изломанный паразит. Верхняя часть буквы была слишком тонкой и изогнулась, как шея подыхающей птицы. Нижняя — пошла вкривь, вонзаясь в соседний, еще чистый участок глины. Это была не буква «Кх». Это был знак немощи. Знак «Гниль».

Крайт медленно, с влажным щелчком хитиновых суставов, повернула голову.

Она не смотрела на Урзахила. Ее пустые глазницы были прикованы к его дощечке. Воздух в классе мгновенно заледенел. Хвосты плети на поясе жрицы поднялись, их змеиные кончики затрепетали, с них сорвалось несколько капель темного яда, с шипением прожегших дыру в деревянной столешнице соседней парты.

— Ты не пишешь, — ее голос был лишен эха, он рождался прямо в костях Урзахила. — Ты блюешь глиной.

Урзахил вжал голову в плечи, ожидая удара. Он зажмурил зрячий глаз, готовясь к тому, что плеть сейчас сдерет с него кожу, или что Крайт просто выжжет его разум одним взглядом.

— Твоя плоть отказывается служить Тени, — продолжила жрица. Она сделала шаг в сторону, оказавшись в проходе между рядами. — Она помнит дворец твоей матери. Помнит шелка и розовое масло. Она слаба. Она дрожит.

Крайт подошла к его парте. Старшие ученики по всему классу выпрямились, их лица застыли в предвкушении. Урзахил почувствовал запах ее балахона — запах склепа и жженой кости.

— Дай руку, — приказала она.

Мальчик не посмел ослушаться. Он протянул свою дрожащую левую руку над столом, положив ладонь на влажную глину.

Крайт не ударила. Она положила свою узкую, мертвенно-холодную ладонь поверх его. Ее хитиновые когти легонько, почти ласково коснулись его запястья.

— Не ты ведешь руку, — прошептала она, и ее дыхание пахнуло пылью тысячелетий. — Тень ведет ее. Отдай ей свои спазмы. Отдай ей свой страх. Пусть она пьет твою слабость.

Урзахил почувствовал, как лед от пальцев жрицы проникает прямо в его вены. Дрожь в руке не прекратилась — она изменилась. Она перестала быть хаотичной. Она стала ритмичной, механической.

Крайт надавила сильнее. Ее хватка была стальной. Она не направляла его пальцы. Она просто заставила их замереть в нужной точке над глиной.

— Смотри на доску, — выдохнула она ему в ухо. — Не на глину. На шрам.

Урзахил открыл глаз. Он смотрел на идеальную букву, начертанную мелом.

Крайт отпустила его запястье, но ее воля, словно невидимый корсет, продолжала держать его мышцы.

Мальчик снова взял стилус. На этот раз он не пытался управлять им. Он просто стал проводником. Он позволил ледяному ужасу заполнить себя целиком, вытеснив тошноту, боль в ногах и ненависть.

Он опустил стекло на глину.

Ш-ш-ш-ш.

Линия вышла идеальной. Острая, как лезвие гильотины. Ровная, как натянутая струна. Она не дрожала. Она резала влажную глину, оставляя за собой глубокий, черный, влажный след. Урзахил повел руку вверх, затем — резкий, ломаный угол вниз.

Когда он оторвал стилус от дощечки, на серой поверхности лежала безупречная, хищная литера темного алфавита. Она была написана не рукой уродливого мальчика. Она была выжжена волей Школы.

Крайт убрала руку с его плеча. Лед в его венах сменился обжигающим огнем. Дрожь вернулась, но теперь это была дрожь истощения.

Жрица выпрямилась. Она перевела свой пустой взгляд с глиняной дощечки на лицо Урзахила. — Приемлемо, — бесцветно бросила она и, не говоря больше ни слова, шагнула к следующей парте, где застыл, боясь дышать, Нурзахил.

Крайт шагнула дальше, и ледяной холод, сковывавший позвоночник Урзахила, отступил, оставив после себя лишь звенящую пустоту и мелкую, постыдную дрожь в коленях.

Мальчик сидел, тяжело привалившись к шершавой спинке парты, и смотрел на свою ладонь. Она была чужой. Кожа на подушечках пальцев почернела от въевшейся графитовой пыли и глины, а на запястье медленно наливались багровым пять идеально ровных, неестественно глубоких вмятин — там, где смыкались хитиновые когти жрицы. Он пошевелил пальцами. Они повиновались, но делали это с задержкой, словно механизм, который забыли смазать.

Его взгляд опустился на глиняную дощечку.

Буква «Кх» смотрела на него со стола. Она была безупречной. Слишком безупречной для его скрюченной, дрожащей руки. Углы были острыми, как бритвенные лезвия, а центральный росчерк — идеально прямым. Она не просто лежала на влажной серой поверхности. Она угрожала ей. Казалось, если дотронуться до глины рядом, символ взорвется и изрежет пальцы в кровь.

В голове Урзахила не было ни радости, ни гордости. Там было холодно.

«Это не я», — первая мысль пришла тяжелой, свинцовой волной.

Он сжал и разжал левый кулак, пытаясь унять тремор. Та рука, что держала стилус, принадлежала ему — он чувствовал въевшуюся в ладонь боль от впившихся краев вулканического стекла. Но сама линия... Эту линию вывела не его воля.

«Она просто взяла мои кости. Как мастер берет чужой, дешевый нож и перерезает им горло. Я был рукоятью. Я был рукоятью, которая думала, что управляет лезвием».

Его затошнило снова, но на этот раз не от картофельной жижи. Его мутило от понимания. Во дворце матери его уродство было стеной. Толстыми, непроницаемыми камнями, за которыми он прятался от насмешек стражи и брезгливых взглядов наложниц. Он был Урзахилом, сыном адмирала, заключенным в этом скрюченном, шерстистом теле. Он цеплялся за свою кривую спину и перепончатые пальцы, как за единственную свою собственность.

Здесь, в Школе, стену начали разбирать по кирпичу.

«Я не победил, — думал он, глядя на идеальный символ. — Я не научился писать. Она просто вскрыла мне череп и вылила туда свой яд. Она заставила темноту внутри меня держать мою же руку. Я не стал сильнее. Мое уродство просто... стало полезным».

Он вспомнил, как плеть Крайт плавила камень в столовой. Вспомнил хруст носа девочки.

«Она может сделать это с любым из нас в любой момент. Мы не ученики. Мы — треснувшие кувшины. Она просто залила в меня свою воду, чтобы я не пролил ни капли».

Стыд, горячий и густой, подкатил к горлу. Ему было стыдно не за то, что он упал под парту. Ему было стыдно за ту вспышку облегчения, которую он испытал, когда идеальный росчерк лег на глину. Он был благодарен ей. Он, сын адмирала Казимира, был благодарен жрице Бездны за то, что она на мгновение пощадила его, превратив его слабость в подобие силы.

Урзахил медленно, стараясь не издать ни звука, накрыл дощечку левой ладонью. Он хотел стереть букву, смазать ее, вернуть глине ее первозданную, невинную гладкость. Он не хотел, чтобы этот хищный знак существовал. Он не хотел быть тем, кто его написал.

Но его пальцы замерли в миллиметре от поверхности.

Внутренний голос, холодный и вкрадчивый — отголосок того ледяного касания у виска — прошептал из самых темных углов его разума: «Зачем? Она ровная. Она красивая. Разве не этого ты хотел, глядя на свое отражение в лужах гарнизонного двора? Разве не мечтал ты о том, чтобы твое лицо перестало вызывать рвоту?»

Урзахил отдернул руку, словно глиняная дощечка обожгла его.

Он посмотрел на свои колени, на серый, колючий балахон. Он больше не был просто уродливым мальчиком. Теперь он был сосудом, в котором завелся паразит. И этот паразит умел чертить идеальные буквы. Он медленно, с глухим скрежетом, отодвинул дощечку на край стола, подальше от себя, словно ядовитую змею, и сложил руки на коленях. Он смотрел прямо перед собой, на черную доску, но ничего не видел. Внутри него, там, где раньше жила детская обида на отца и тоска по матери, теперь медленно и хищно пульсировала абсолютная, непроглядная пустота.

Глава 7 Урок арифметики

После урока чистописания, пока ученики еще пытались разогнуть затекшие пальцы, начался урок арифметики.

В класс, шелестя серым балахоном, вошла Карин. В отличие от ледяной статуи Крайт, наставница младших учеников двигалась плавно, почти танцующе. Ее улыбка была натянута на череп так туго, что уголки губ, казалось, вот-вот порвут кожу и обнажат десны. Она взяла мел длинными, унизанными кольцами пальцами и начала писать на доске цифры.

Это был простой пример сложения. Уродливый, примитивный язык смертных, пытающихся упорядочить хаос. Дважды два, — выводила Карин, и мел хрустел, как ломающиеся кости.

Для Урзахила этот пример оказался неожиданно сложным.

Он смотрел на символы, и его разум, отравленный ядом Школы, отказывался складывать. Он понимал, что такое «два». Это две капли яда, сорвавшиеся с плети Крайт. Это два удара молотка по его коленям. Но почему, когда эти две капли боли соединялись, они должны были превратиться в «четыре»? Боль не суммируется, она просто становится гуще.

Кроме того, мысли о прошедшем уроке не давали ему покоя. Паразит. Он больше не был просто уродливым мальчиком. Теперь он был сосудом, в котором завелось нечто. И этот паразит умел чертить идеальные буквы, подчиняя себе дрожащие мышцы.

Тем временем Карин стерла сложение влажной тряпкой, от которой несло плесенью, и написала пример вычитания. А затем — уравнение, которое ученики должны были решить сами.

6 + Х = 10 Х = ?

Урзахил впился взглядом в доску. Его челюсть напряглась. Он пытался применить логику, ту жалкую, детскую логику, которой его учили во дворце нанятые матерью скучающие евнухи. Он складывал пальцы, пытаясь представить себе эти числа. Шесть. Десять. Разница. Но каждый раз, когда он подбирался к ответу, паразит внутри него лениво шевелился. Зачем? — шелестел он на краю сознания. — Зачем складывать, если можно просто забрать? Зачем считать до десяти, если можно начать с нуля и закончить бесконечностью?

Урзахил бился над этим «Х», как муха о стекло, но так и не смог найти ответ. Символ «Х» казался ему не неизвестным числом, а черной дырой, пожирающей его разум.

У его товарищей по несчастью дела обстояли еще хуже. Нурзахил беззвучно плакал, размазывая слезы и чернила по глиняной дощечке. Девочка с провалившимся носом просто водила стилусом по кругу, пуская слюни. Горбун Морду уснул, уткнувшись лбом в парту, и из его открытого рта на балахон тонкой струйкой текла слюна.

Карин закончила писать и начала обход. Она не шла — она плыла над полом, не касаясь его. Остановившись за спиной Урзахила, она наклонилась. От нее пахло сухими травами, формалином и чем-то сладковато-трупным.

— Печально, — ее голос был тихим, но вибрировал прямо в барабанной перепонке Урзахила. — Гниль в твоем мозгу не дает тебе мыслить. Ты пытаешься строить мост из гнилых досок. Твой разум все еще жирный и мягкий. Он помнит доброту твоих родителей, которые все решали за тебя. Они кормили тебя с ложечки, и теперь твой язык забыл, как жевать истину.

Затем Карин положила руку ему на лоб.

Урзахил вздрогнул. Это был не просто холод. Это был холод глубокого космоса, абсолютного нуля, прикосновение самой Бездны. Ледяные иглы мгновенно пронзили его череп, вымораживая остатки детской обиды, пульсирующую пустоту и даже тошноту от обеда. Его зрение на мгновение поплыло, а глиняная дощечка перед глазами покрылась инеем.

— Смотри на доску, не на руку, — прошипела она, и ее пальцы сжались, впиваясь в его виски. Боль от спиц в ногах показалась ему теперь ласковым теплом.

Урзахил зажмурился, пытаясь отстраниться от этого ледяного захвата, но хватка жрицы была подобна тискам. Он заставил себя открыть зрячий глаз. Он взглянул на доску.

Черный символ «Х» больше не казался дырой. Он виделся ему замком. Узлом, который нужно не развязать, а разрубить.

— Позволь мне, — прошелестел голос уже не Карин, а того самого паразита, что проснулся в нем на уроке чистописания. — Отойди. Я знаю, как работает этот мир. Здесь нет сложения. Есть только вычитание. Всегда только вычитание.

Урзахил перестал сопротивляться. Он позволил Тени, этому паразиту в его мозгу, взять штурвал. Он перестал быть Урзахилом. Он стал просто наблюдателем в собственном теле.

Его левая рука, изувеченная и дрожащая, сама собой потянулась к дощечке. Стилус, который он все еще сжимал в пальцах, казался продолжением его кости.

Он не решал уравнение. Он вскрывал его. Рука дернулась. Стилус со скрежетом прочертил на влажной глине: Х = 10 - 6

Символы выходили рваными, острыми, похожими на следы когтей. Они не подчинялись правилам каллиграфии смертных. Они просто констатировали факт.

Затем рука замерла на долю секунды.

Х = 4

Четверка не была цифрой. Это был косой крест, перечеркивающий пустоту.

Урзахил моргнул. Ледяной захват на его висках исчез так же внезапно, как и появился. Карин выпрямилась. Ее улыбка стала чуть шире, чуть человечнее.

— Вот видишь, — промурлыкала она, проводя когтистым пальцем по его решению. — Когда вычитаешь из целого его гниющую часть, остается лишь чистый, острый осколок.

Она пошла дальше, к спящему Морду.

Урзахил опустил взгляд на свою дощечку. Он не помнил, как писал это. Он не помнил движения руки. Он просто смотрел на цифры, и они смотрели на него в ответ — холодные, равнодушные и абсолютно истинные. Пустота внутри него больше не пульсировала. Она замерла, насытившись. И Урзахил понял, что арифметика — это просто еще один язык боли, на котором Тень отдает свои приказы.

Глава 8 в Храме Саурона

После арифметики, где цифры резали разум не хуже обсидиана, был урок пения. Его вела Крайт.

Урок проходил не в классе. Их погнали в храм — огромное, лишенное окон подземелье, где воздух был настолько спертым и тяжелым, что казался жидким. Сводчатый потолок терялся во мраке, и оттуда, с невидимых балок, свисали не летучие мыши, а иссохшие, мумифицированные тела тех, кто не прошел Ритуал Преображения в прошлые века. Их кожа туго обтягивала черепа, а пустые глазницы были устремлены на алтарь из черного льда.

Ученики стояли на узких деревянных скамьях, предназначенных для покаяния. Балансировать на них изувеченным телами было пыткой. Горбун Морду едва не падал, цепляясь скрюченными пальцами за плечи Нурзахила. Урзахил стоял, вцепившись в край скамьи, его колени, стянутые темными спицами, дрожали от напряжения.

Крайт вышла на середину храма. Она не взяла свитков. Она просто запрокинула голову, и ее кадык на длинной шее дернулся.

Она запела.

Это был не звук, рожденный человеческим горлом. Это был первобытный резонанс, от которого завибрировали камни под ногами, а с потолка посыпалась вековая пыль. Главный гимн Тени — «Аш назг гимбатул». Слова древнего наречия впивались в барабанные перепонки, словно раскаленные иглы. В них не было мелодии, лишь нарастающий, сводящий с ума ритм погребального барабана, под который мертвецы встают из могил.

— Повторить, — приказала Крайт, оборвав звук так резко, что у Урзахила зазвенело в ушах.

Класс зашелестел. Звук, вырвавшийся из десятков искалеченных глоток, напоминал скрежет железа по стеклу.

Хуже всех получалось у Урзахила и Нурзахила. Их языки, привыкшие к мягкой, сытой речи дворцовых палат или робкому лепету крестьянских лачуг, заплетались. Слова гимна, требующие обнажить клыки и рычать из самой диафрагмы, ломались об их гнилые зубы и неразвитые связки. Они привыкли, что за них всегда просили другие. Родители подкупали стражу, чтобы те не били их детей. Няньки пели им тихие, убаюкивающие колыбельные, чтобы заглушить плач. Их глотки забыли, как исторгать первобытный ужас.

Крайт шла вдоль скамей, ступая бесшумно. Она не просто слушала. Она вслушивалась. Она наклонялась к каждому ученику, и Урзахил чувствовал, как от ее балахона несет склепом. Она впитывала их фальшь, их страх, их жалкие потуги выдать звук за молитву.

Она остановилась перед Урзахилом.

Мальчик попытался набрать в грудь воздуха, чтобы исторгнуть хотя бы подобие звука. Из его горла вырвалось лишь глухое, вибрирующее клокотание — «Брм-м-гм». Шерсть на его загривке встала дыбом от унижения.

Крайт замерла. Ее пустые глазницы были направлены прямо на его кадык.

— Как? — ее шепот был громче любого крика. — Как?

Она схватила его за подбородок длинными, холодными пальцами. Хватка была железной. — Твой язык гнилой, — прошипела она, и Урзахил ощутил на лице ее дыхание, пахнущее сырым мясом. — И гортань тоже сгнила. Она изъедена червями жалости. Твоя глотка помнит те дни, когда все решали родители. Когда они просили за тебя обо всем. Когда они пели тебе колыбельные, чтобы усыпить твой истинный голос, заменив его своей слюнявой нежностью. Это нужно исправить. Выжечь.

Она не дала ему отстраниться.

Крайт сделала глубокий, свистящий вдох, ее грудная клетка неестественно расширилась. А затем она выдохнула. Прямо в лицо Урзахилу.

Это не был пар от дыхания. Это был концентрированный, вязкий, антрацитовый дым. Он не имел запаха, но имел вкус — вкус озона, могильной земли и абсолютного, бесконечного отчаяния.

Урзахил отшатнулся, зажмурившись, но было поздно. Он вдохнул облачко.

Тьма хлынула в его легкие, как кипящая смола. Она не обожгла — она заморозила. Он почувствовал, как его собственная гортань, его язык, его голосовые связки на мгновение обратились в хрупкий лед, а затем — с влажным, тошнотворным хрустом — сломались. Боль была ослепляющей. Он попытался закричать, но из перехваченного спазмом горла не вырвалось ни звука. Только кровавая пена выступила на губах.

— Пусть Тень поет за тебя! — велела Крайт, не убирая когтей от его подбородка. Она держала его голову, заставляя смотреть прямо перед собой, в черную пустоту алтаря.

И Тень запела.

Урзахил больше не управлял своим ртом. Его челюсть сама собой отвисла. Его легкие начали качать воздух с механической, нечеловеческой точностью. Из его горла полился звук.

Это не было похоже на голос ребенка. Это был низкий, утробный, вибрирующий бас, от которого стыки в каменной кладке храма начали едва заметно крошиться. Гимн «Аш назг гимбатул» лился из его рта идеально. Каждое слово древнего наречия произносилось с безупречной, пугающей артикуляцией. Это пела не его плоть. Это пела та пустота, что поселилась внутри него, используя его трахею как рупор.

Крайт отпустила его подбородок.

Урзахил остался стоять, покачиваясь. Его горло саднило, легкие горели, а из носа на серый балахон капала темная, густая кровь, смешанная с чем-то черным и маслянистым. Но гимн не прервался. Он продолжал звучать — ровный, мощный, лишенный малейшего изъяна.

Он стоял на шаткой скамье в храме мертвых, истекая черной кровью, и пел голосом Бездны. И где-то в самой глубине его выжженного сознания, в той непроглядной пустоте, что заменила ему душу, шевельнулся паразит. Он был сыт. И он довольно урчал в такт гимну.

Глава 9 Звон колокола

Звон колокола, отмерявший конец занятий, не принес облегчения. Он лишь сменил одну форму пытки на другую.

После окончания занятий младшие ученики не получали отдыха. Они принимали участие в работах по поддержанию Школы: бесконечной, изнуряющей уборке, стирке в ледяной воде, от которой трескалась кожа, и штопке серых балахонов, которые, казалось, гнили прямо на теле. Рабов в Умбарской Школе Теней не было. Смертная плоть, способная держать ведро или иглу, здесь ценилась слишком высоко, чтобы отдавать ее на откуп невольникам. Рабство — это роскошь для слабых. Здесь каждый кусок гниющего мяса был ресурсом.

Ученики старших курсов, уже прошедшие первый этап Преображения, работали иначе. Они были руками и глазами наставников: помогали алхимику вивисектору разделывать еще живые ингредиенты в клубах ядовитого пара, ассистировали магу Херумору, который содержал в глубоких казематах зверинец с тварями, не имеющими названия в светлом мире, и выполняли другие задачи, требующие идеального послушания и уже обретенной нечувствительности к боли.

Урзахила и его товарищей по несчастью вновь поручили Нулбанату. Выпускник смерил их взглядом, в котором не было ничего, кроме брезгливого превосходства идеальной, отшлифованной машины. — За мной, — бросил он.

Он отвел их в ту самую операционную, где часом ранее молоток превращал кости Урзахила в фарш. Пол, залитый их кровью, смешанной с темной магической сукровицей, уже начал подсыхать, стягиваясь в липкую, багровую пленку. — Отмыть, — Нулбанат ткнул пальцем в багровые разводы. — До камня. Чтобы пахло озоном, а не мясом.

Ученики взяли тяжелые, кованые железные ведра и побрели во внутренний двор за водой.

Для Урзахила, выросшего во дворце, где даже кувшин с розовой водой подносили евнухи, этот колодец казался пастью первобытного чудовища. Черный зев, пахнущий сырой землей и тленом. Деревянный ворот, покрытый занозами, был неподъемным.

Он вцепился в рукоять. Его руки, привыкшие лишь к стилусу или подносу с фруктами, не привыкли к рычагам. Мышцы, стянутые шрамами и скованные врожденной слабостью, взвыли. Он навалился всем весом, скрипя зубами. Дерево заскрипело. Ведро, едва преодолев половину пути наверх, вырвалось из ослабевших пальцев и с оглушительным всплеском рухнуло обратно в ледяную воду, обдав Урзахила брызгами.

Нулбанат, прислонившийся к косяку, наблюдал за их попытками. Он не помогал. Он лишь неодобрительно качал головой, и его идеальная осанка казалась еще более насмешливой на фоне корчащихся уродцев. — Что за маменькины сынки, — процедил он, когда Урзахил в очередной раз упустил рукоять. — Бестолочи. Вы даже воды набрать не способны. Гниль. Одна сплошная гниль.

Тем временем Урзахил, закусив губу так, что по подбородку потекла темная струйка крови, собрал остатки воли. Он тянул, чувствуя, как спицы в ногах впиваются в кость от напряжения. Дерево снова заскрипело. На этот раз он удержал. Ведро показалось над срубом — тяжелое, полное, качающаяся смерть.

Однако оно оказалось слишком тяжелым для его слабых, дрожащих рук. Он попытался перехватить дужку, чтобы перелить воду в другое ведро, стоящее на земле, но мышцы свело судорогой. Кованый металл выскользнул из онемевших пальцев. Ведро опрокинулось.

Вода — ледяная, грязная — расплескалась по пыльной земле двора, мгновенно впитываясь в камень.

Их надзиратель потерял терпение.

Он подскочил к Урзахилу быстрее, чем тот успел моргнуть. Нулбанат не ударил его. Он просто схватил мальчика за грудки и прошипел прямо в лицо, обдавая запахом мяты и озона: — Слушай меня сюда, выродок. Я не собираюсь тратить на тебя остаток дня. Или ты сейчас же наберешь воды и отмоешь этот пол так, что я увижу в нем свое отражение, или я утоплю тебя прямо сейчас в этом колодце. Медленно. Сначала ноги. Потом живот, чтобы ты прочувствовал, как вода выдавливает твои внутренности.

— Но как... — прошептал Урзахил. Его мир рушился. Во дворце султанши Хафсы пол был из мрамора, который натирали до зеркального блеска рабы с помощью песка и щелока. Он никогда не мыл пол. Он даже не знал, с какой стороны подойти к тряпке.

— Твои руки не привыкли к тяжелой работе, — Нулбанат встряхнул его так, что клацнули зубы. — Ее всегда делали за тебя другие люди. Рабы. Слуги. Поэтому твои руки стали гнилыми и слабыми. Они атрофировались за ненадобностью. Ты — бесполезный кусок мяса, который Школа по ошибке еще не пустила на эликсиры.

Это было последней каплей.

Слезы — горячие, горькие, бесполезные — хлынули из глаз Урзахила. Он содрогнулся в беззвучном рыдании, содрогаясь всем своим скрюченным телом. Он ненавидел себя за эту слабость больше, чем Нулбаната за его слова.

— Отставить! — рявкнул Нулбанат, брезгливо отталкивая от себя мальчика. — Оставьте слезы. Они вам еще пригодятся, чтобы рыдать во время следующих экспериментов. А сейчас — работать.

В этот момент из тени арки, ведущей в алхимический корпус, выступил маг. Он был облачен в черные, лишенные складок одеяния, а его лицо скрывал глубокий капюшон. Его звали Херумор. Воздух вокруг него ощутимо похолодел. — Нулбанат, — голос мага был лишен интонаций, похож на шелест сухих листьев. — Зачем зверюшек зря мучаешь? У них же лапки еще не зажили. Если ты переломаешь их окончательно, Крайт пустит тебя на ингредиенты для их сращивания.

— Мы... не звери... — попытался возразить Урзахил, размазывая слезы и сопли по лицу. — Мы ученики...

— Молчать, — приказал маг. В его голосе не было гнева, лишь абсолютная, давящая пустота.

Затем Херумор подошел к Урзахилу. Он протянул руку и положил ее мальчику на плечо. Урзахил вздрогнул, ожидая ледяного холода, но этот холод был иным — он проникал не в кожу, а в саму кость, в костный мозг.

— Ты, видимо, совсем тупой, — тихо проговорил Херумор. Он не осуждал, он просто констатировал факт, как хирург констатирует гангрену. — Ты не усвоил ничего из того, чему тебя учили сегодня на занятиях. Ни чистописания, ни арифметики. Неужели вам не говорили о Тени? О том, кто управляет сосудом?

Маг чуть сжал пальцы на плече Урзахила. — Пусть Тень наберет воды, — прошептал он. — Она уже сидит у тебя в голове. Она уже держит твою руку, когда ты выводишь буквы. Просто отдай ей контроль. Давай. Попробуй.

Урзахилу ничего не оставалось делать, кроме как довериться паразиту, сидящему у него в башке.

Он закрыл зрячий глаз. Он перестал пытаться быть Урзахилом — слабым, плачущим, уродливым мальчиком. Он позволил той самой пустоте, что пульсировала внутри, затопить сознание.

Его рука, только что дрожавшая, как осиновый лист, внезапно обрела неестественную, пугающую плавность. Он шагнул к колодцу. Движения были экономными, выверенными. Он взялся за рукоять ворота. Мышцы не напряглись. Тело просто использовало рычаг с идеальной, математической эффективностью.

Ведро пошло вверх. Ровно. Без единого лишнего колебания.

— Вот видишь, — улыбнулся маг под капюшоном, хотя улыбки на его лице не было. — Все дело в твоем неверии. Ты боишься себя. Помягче с ними, Нулбанат. Они еще не поняли, что их старая плоть — это просто грязь, которую нужно соскоблить.

Херумор убрал руку. Лед в плече Урзахила медленно отступил, сменившись привычным, ноющим жаром.

Мальчик механически, без единого лишнего движения, перехватил полное ведро, перелил воду во второе. Затем сделал то же самое Нурзахил, который смотрел на происходящее с животным ужасом и восторгом.

Они отнесли тяжелые ведра в операционную. Багровая лужа на полу уже начала густеть.

— Тебе будет тяжело стоять на коленях со спицами в ногах, — неожиданно произнес Нулбанат. В его голосе не было прежней ярости, лишь холодная оценка материала. Это было почти милосердие. — Возьми швабру. Длинную.

Нурзахилу, чьи ноги были целы, достались жесткая щетка и ветошь. Ему предстояло встать на четвереньки и счищать засохшую кровь руками, вгоняя занозы в ладони.

Урзахил вцепился в мокрую, тяжелую тряпку на конце палки. Он опустил ее в ведро, выжал.

И начал мести.

Он не думал. Он просто позволил Тени двигать его руками. Тряска, боль в ногах, тяжесть — все это отошло на второй план. Была только серая каменная плита. И багровая полоса, которая становилась все светлее с каждым движением швабры.

Глава 10 Враг

Нулбанат важно расхаживал между учениками, заложив руки за спину. Его идеальная осанка и плавная, скользящая походка казались издевательством на фоне корчащихся в грязи, истекающих потом младших адептов. Он не помогал — он лишь строго следил за тем, чтобы работа выполнялась с должным, ритуальным унижением.

— Операционный стол тоже надо отмыть, — его голос прозвучал прямо над ухом Урзахила. — До зеркального блеска. Чтобы я видел в нем свои яйца.

Он швырнул на залитый кровью металл ком влажной, пахнущей плесенью ветоши.

Урзахил брезгливо взял тряпку в руки, чтобы выжать ее, и замер. Его пальцы, привыкшие к шелку и тонкому сукну, нащупали плотный, знакомый шов. Он перевернул ветошь. На серой, заскорузлой от грязи ткани, едва проступал выцветший, но все еще узнаваемый узор — переплетение золотых нитей, личный герб дома Султан.

Эта ветошь была его парадным камзолом. Тем самым, в котором он прощался с отцом.

— Я не буду мыть этой тряпкой, — голос Урзахила дрогнул, но в нем прорезались стальные нотки, которых не было утром. — Это ведь моя прежняя одежда!

Нулбанат замер. Его идеальная маска безразличия треснула, обнажив презрительную усмешку. — Была одежда, — процедил он, наклонившись так близко, что Урзахил почувствовал запах озона от его кожи. — А теперь — грязная тряпка. Как и твоя душа. Как и твое имя. Что за привереда! Тебе приказали мыть пол дерьмом — ты должен спросить, чьим именно.

— Но в чем же я поеду домой, на летние каникулы? — в отчаянии выкрикнул Урзахил, цепляясь за остатки своей прошлой, солнечной жизни.

Нулбанат расхохотался. Это был сухой, лающий звук, похожий на треск ломающихся костей. — Твой отец? — выпускник выпрямился, глядя на Урзахила сверху вниз. — Он привезет тебе новую. Если попросишь хорошенько. На коленях. Впрочем, неизвестно, доживешь ли ты до каникул... — его глаза опасно сузились. — Может быть, тебя пустят на расходные материалы раньше. Твои спицы, например, отлично подойдут для котла алхимика.

— Все равно не буду мыть, — упрямо, по-детски выпятив подбородок, бросил Урзахил. Это было чистое самоубийство, но унижение от использования собственного камзола в качестве половой тряпки пересилило страх.

— Я тоже не буду мыть, — неожиданно тонким, дрожащим голосом поддержал его Нурзахил, стоявший поодаль. Он тут же сжался, ожидая удара, но слова уже были сказаны.

— Да что за... — Нулбанат грязно выругался, его лицо исказилось от ярости. — Гаденыши! Цепляются к тряпкам, как вошь к шелку! Сынки богачей! Трясутся за свои портки, пока их учат быть оружием!

Он вскинул руку. Воздух между его пальцами затрещал, сгущаясь в слепящий белый шар. Это не было заклинанием — это был чистый, необузданный разряд боли и раздражения. — Умрите!

Нурзахил, движимый животным инстинктом, успел отскочить в сторону, рухнув в лужу грязной воды. Но Урзахил, скованный конструкцией на ногах, лишь неловко дернулся. Молния ударила его в грудь.

Удар швырнул его на спину. Тело с влажным хрустом впечаталось в каменный пол. Спицы, прошившие его бедра, от инерции удара впились глубже, пронзая мышцы и царапая по кости. Ослепляющая вспышка боли выжгла легкие. Он не мог вдохнуть. В ушах стоял невыносимый звон.

— Так-то, сосунки, — Нулбанат подошел ближе, тяжело дыша. Его идеальная прическа растрепалась, на скуле горел румянец. — Не злите меня. Нашли, к чему придираться... Тряпок, видите ли, им жалко. А своей жизни — нет.

Урзахил лежал на спине, глядя в нависающий над ним каменный потолок. Он не мог пошевелиться. Боль в ногах пульсировала в такт с сердцем, которое, казалось, собиралось выпрыгнуть из пробитой груди.

— Что ты прохлаждаешься? Вставай! — Нулбанат пнул его в бок, носком сапога угодив прямо в металлическое кольцо конструкции.

Урзахил не издал ни звука. Его тело выгнулось дугой, но глаза остались открытыми, пустыми. Выпускник замер. Он не рассчитал силу.

— Заряд прошел мимо сердца, — пробормотал Нулбанат, осторожно наклоняясь и прикладывая два пальца к шее мальчика. — Ничего не повреждено, кроме его гордости. Помоги мне!

Нурзахил, дрожа от страха и холода, подполз ближе. Они подхватили Урзахила под руки, волоком оттащили от операционного стола и прислонили к холодной стене. Его голова безвольно мотнулась.

Неожиданно Урзахил открыл глаза.

Зрачки были неестественно расширены, заливая почти всю радужку абсолютной чернотой. Белок налился кровью. Он не моргал. Его челюсть отвисла, и из горла вырвался не стон боли, а низкий, вибрирующий, звериный рык.

Он не пошевелил рукой. Он просто захотел, чтобы Нулбанат горел.

С кончиков пальцев выпускника сорвалась ответная молния — боевая, наведенная годами тренировок. Но она столкнулась в воздухе с чем-то невидимым, сгустившимся вокруг Урзахила. Воздух застыл. Между ними проскочила дуга колоссального напряжения.

Нулбанат, не ожидавший сопротивления, не успел закрыться. Его собственная молния, отраженная темной волей Урзахила, ударила в него самого. Выпускника отшвырнуло на операционный стол, перевернув его. Он сполз на пол, дымясь, с опаленными бровями и дымящимся балахоном.

В этот момент в операционную шагнул Херумор. Он не шел — он просто был там, возникнув из тени.

Маг не дрогнул. Он выставил открытую ладонь, перехватив остаточный разряд, который Урзахил швырнул в поверженного Нулбаната. Синий шар энергии потрескивал над его рукой. Херумор сжал кулак, превращая молнию в тусклую искру, и небрежно пустил ее в каменную стену, где она с шипением выжгла черный круг.

— В Школе запрещено колдовать без благословения жриц, — голос мага был лишен эмоций, но от него стыла кровь в жилах. — Особенно младшим послушникам. На будущее учтите это. Следующий выброс без приказа — и я выжгу вам язык вместе с гортанью.

— Да мы... да он первый начал! — заголосили Нурзахил и пришедший в себя, кашляющий Нулбанат, тыча друг в друга дрожащими пальцами.

— Тихо! — Херумор даже не повысил голоса, но звук заставил всех троих рухнуть на колени. — Позже мы разберемся, кто тут виноват, когда Крайт закончит с вашей регенерацией. А сейчас — ступайте в амфитеатр при храме. Мистерия начинается. Живо.

Ученики, спотыкаясь и помогая друг другу подняться, бросились к выходу.

— Мы еще встретимся с тобой, уродец, — мстительно прошипел Нулбанат, потирая обожженную грудь, когда они проходили мимо.

Урзахил обернулся. Он посмотрел на выпускника темным, тяжелым взглядом, в котором больше не было ни страха, ни слез. Только обещание. И Нулбанат, к своему ужасу, увидел, как в глубине зрачков этого мальчишки медленно ворочается нечто древнее и бесконечно голодное.

Глава 11 Диалог между магом и выпускником

Двери амфитеатра с тяжелым стуком сомкнулись за спинами учеников. В операционной повисла тишина, пахнущая озоном, палеными волосами и страхом.

Нулбанат с трудом сел, привалившись к перевернутому операционному столу. Его идеальный черный балахон зиял прожженной дырой на груди, а левая бровь была начисто сожжена, обнажив покрасневшую кость. Он тяжело, со свистом втягивал воздух.

Херумор стоял у стены, бесстрастно разглядывая свои длинные, испачканные в реактивах ногти.

— Ты идиот, Нулбанат, — произнес маг. Его голос был лишен интонаций, но заполнял собой всё пространство, вытесняя остатки кислорода.

— Он... он спровоцировал меня, магистр, — прохрипел выпускник, осторожно ощупывая обожженную грудь. — Ударил в спину. Грязная кровь эльфов. Я лишь преподал ему урок смирения.

— Ты преподал ему урок ненависти, — Херумор наконец оторвался от созерцания ногтей и посмотрел на Нулбаната. В его темных, лишенных белков глазах не было злости. Лишь холодное, как вакуум, разочарование. — Ты швырнул в него молнию, не проверив его состояние после первого удара. Ты едва не убил материал, который Крайт готовила три месяца.

— Материал? — Нулбанат ощерился, но тут же скривился от боли в обожженном лице. — Это просто упрямый щенок, магистр. Он ударил меня чистой стихией. Без пассов, без слов. Я видел такое только у высших жрецов.

— Именно, — кивнул Херумор. Он подошел к столу, провел пальцем по запекшейся крови Урзахила, оставшейся на металле, и задумчиво понюхал ее. — Его выброс был рефлекторным. Инстинктивным. Боль от спиц, шок от твоего заклинания и темная искра внутри... Они слились воедино. Он не колдовал. Он стал молнией, чтобы выжить.

Маг выпрямился и посмотрел на трясущегося от ярости и боли выпускника. — Твоя гордыня, Нулбанат, едва не лишила Школу самого перспективного клинка за последние десять лет. Ты пытался сломить волю, которая еще не окрепла. А нужно было лишь направить ее.

— Что мне сделать, чтобы исправить это, магистр? — голос Нулбаната дрогнул. Впервые за много лет он чувствовал себя не вершителем судеб, а нашкодившим адептом.

Херумор медленно, почти лениво поднял руку. С его пальцев сорвалась не молния, а тонкая, черная, как деготь, нить тьмы. Она коснулась лба выпускника.

Нулбанат закричал. Это был не крик боли, а вопль абсолютного, первобытного ужаса. Он увидел свои собственные амбиции — мелкими, жалкими, смешными на фоне Бездны. Он увидел, как легко Тень может стереть его идеальное лицо, оставив лишь пустую, кричащую маску.

Когда Херумор опустил руку, Нулбанат рухнул на пол, заходясь в беззвучных рыданиях. Его идеальная осанка сломалась навсегда.

— Ты пойдешь к Карин, — спокойно распорядился маг, вытирая испачканный палец о край балахона. — И будешь ассистировать ей на уроках младших. До тех пор, пока не научишься отличать глину от гранита. И пока твоя бровь не отрастет. А теперь... помоги мне перевернуть стол. Мистерия не начнется, если в храме пахнет паленым мясом.

Глава 12 Мистерия

Тяжелые двери амфитеатра с грохотом сомкнулись за их спинами, отрезая учеников от тусклого света коридоров.

Амфитеатр при храме был вырублен прямо в толще скалы, уходя воронкой глубоко вниз, к самым корням Умбарской цитадели. Здесь не было неба. Вместо него над ареной зияла бездна, затянутая клубящимся, живым мраком, который пульсировал в такт неслышимому ритму. Стены ярусов покрывали не барельефы героев, а барельефы агонии: тысячи переплетенных тел, застывших в момент, когда Тень вырывала из них смертную плоть, заменяя ее чем-то иным.

Воздух был густым, тяжелым, пропитанным сладковатым запахом курительных смол, которые жгли в бронзовых чашах по периметру. Этот дым не прояснял разум, а, наоборот, заливал его свинцом, приглушая волю и обостряя инстинкты.

Ученики, спотыкаясь, спустились по крутым ступеням к самой арене. Холодный камень высасывал тепло даже сквозь подметки сандалий. Мистерия уже началась, хотя в чашах еще не горел огонь, а на песке не было ни одного актера.

Она началась с тишины.

Глубокая, абсолютная, она упала на амфитеатр сверху, как каменная плита. Она давила на барабанные перепонки, заставляя сердца биться втрое чаще. В этой тишине Урзахил слышал, как кровь пульсирует в его собственных висках, как с сухим треском расходятся швы на его заживающих губах, как испуганно сопит Нурзахил рядом.

Затем пришел звук.

Низкий, утробный гул, который не рождался в воздухе. Он поднимался из-под земли, проходя сквозь босые ступни и вонзаясь прямо в кости. Это билось Сердце Тени — огромный, темный кристалл, скрытый в самом основании Школы.

Мрак под куполом начал сгущаться, обретая плотность. Из него, прямо в центр арены, выступила Крайт.

Она не вышла из тени. Тень просто приняла ее форму. Ее балахон сливался с мраком, и казалось, что над ареной парит лишь бледная маска ее лица и две пустые, бездонные глазницы. Она не произнесла ни слова.

Ее рука, увенчанная хитиновым когтем, медленно поднялась и указала на Урзахила.

В тот же миг невидимая сила сорвала его с места. Магия не была нежной — она схватила его за горло, за изувеченные ноги, за остатки воли и швырнула на центр арены. Он рухнул на колени в холодный песок, подняв облачко пыли.

Крайт сделала шаг вперед. Песок под ее ногами не скрипел. Он чернел и превращался в стекло.

— Мистерия, — ее голос не отразился от стен. Он возник одновременно в голове каждого присутствующего. — Это не представление. Это анатомия. Сегодня мы препарируем понятие «Сила».

Она щелкнула пальцами.

Из темных проходов, ведущих к казематам, на арену начали выходить старшие ученики. Но они не были людьми. Первый был покрыт хитиновым панцирем, его суставы сгибались в обратную сторону. Второй состоял, казалось, из живой, пульсирующей тьмы, удерживаемой лишь формой балахона. Третий не имел лица вовсе — лишь гладкая кость с зашитыми веками.

Они не несли оружия. Они несли инструменты. Крючья, цепи из черного льда и сосуды с бурлящей пустотой.

— Сила — это не то, что вы держите в руках, — Крайт медленно обвела взглядом замерших младших адептов. — Сила — это то, что выжигает ваши руки, оставляя лишь идеальные культяпки для рукояти меча.

Она снова указала когтем на Урзахила. — Выходи. Ты хотел знать, в чем поедешь домой? Ты хотел мыть пол своей тряпкой? Иди сюда. Покажи нам свою силу. Ту самую, что швырнула молнию в Нулбаната. Не словами. Плотью.

Крайт не закончила фразу.

Воздух над ареной, густой от курительных смол и ужаса, внезапно стал плотным, как перед бурей. Стылый камень под ногами Урзахила ощутимо завибрировал. Это не было похоже на гул Сердца Тени — это был звук рвущейся ткани мироздания.

В проходе, где только что исчез Херумор, полыхнуло.

Но это не был свет. Маги огня призывают ослепительное, золотое пламя, дарующее тепло и жизнь. Херумор призвал иное.

С кончиков его пальцев сорвался ослепительно-белый, режущий глазную сетчатку разряд. Но он не летел по дуге, как обычная молния, ища кратчайший путь к земле. Он рос.

Молния Херумора выглядела как застывший, геометрически выверенный взрыв сверхновой. Она не расширялась хаотично — она ветвилась под идеальными, острыми углами, образуя сложную, пульсирующую сеть из чистого, абсолютного света. Каждая ветвь этого разряда была не толще иглы, но светилась так ярко, что выжигала на сетчатке смотрящих перевернутые тени.

Воздух вокруг нее не нагрелся — он испарился. Курительные смолы мгновенно замерзли, обратившись в черный, звенящий пепел, который посыпался на арену. Песок под ногами Херумора зашипел и превратился в полосу мутного, радужного стекла.

Эта молния не издавала грохота. Она издавала звук лопающегося стекла и сводящего с ума, высокочастотного визга, от которого заныли зубы. Это была не стихия. Это было хирургическое вмешательство. Ослепительный, стерильный скальпель Бездны, способный вскрыть само пространство.

Разряд метнулся к Крайт не для того, чтобы убить. Он ударил в пол у ее ног.

В момент удара свет стал абсолютным, выжигая тени, цвета и формы. Когда зрение вернулось к ученикам, они увидели, что молния не исчезла. Она застыла.

Между Херумором и жрицей висела арка из сплетенного белого огня. Она не гасла. Она медленно вращалась вокруг своей оси, издавая тихий, мелодичный звон, похожий на звук бьющегося хрусталя. В центре этой арки, там, где только что стоял Урзахил, пространство пошло рябью. Песок в этом месте закручивался в идеальную воронку, всасывая сам себя.

— Мистерия откладывается, — голос Херумора прозвучал глухо, словно ему приходилось перекрикивать рев урагана, хотя в амфитеатре снова повисла тишина. — Жрица Крайт. Вы пытаетесь инициировать младшего адепта через травму и истощение.

Крайт повернула к нему свою идеальную маску. В ее пустых глазницах отражалось вращающееся, холодное пламя его заклинания. — Я лишь снимаю лишнюю плоть, магистр.

— Вы ломаете сосуд, — Херумор медленно поднял руку. Застывшая молния над ареной изменила форму, превратившись в светящуюся цепь, которая со звоном натянулась между ним и жрицей. — Воля не растет из страха перед болью. Она растет из понимания структуры. Вы учите их ненавидеть вас. Я предпочитаю, чтобы они понимали меня.

Он щелкнул пальцами. Цепь из белого огня резко сократилась, заставив Крайт отступить на шаг назад — впервые за вечер ее движение не было плавным, оно было вынужденным.

Глава 13 Пробуждение.

Сон не принес отдохновения. Он рухнул в него, как в ледяную прорубь, едва его приковали к кровати, и темнота сомкнулась над ним тяжелым саваном.

Сны ему снились дурные, липкие, пахнущие озоном и могильной землей. Крайт стояла над ним, и из ее рта, извиваясь, лезли не змеи, а черные, покрытые слизью угри, которые заползали ему в уши, в нос, в горло, нашептывая формулу абсолютного ничтожества. Херумор превращался в гигантского, пульсирующего спрута, чьи щупальца проникали под ребра, сжимая сердце ледяной хваткой. Нулбанат, лишенный своей идеальной кожи, горел заживо, превращаясь в огненного ифрита, и его вопли были полны не боли, а чистой, незамутненной ярости. Даже Каразгар явился ему — он сидел верхом на костяном драконе, сотканном из сломанных детских костей, и целился в Урзахила из лука, сделанного из его собственного позвоночника.

Все они хотели убить несчастного Урзахила. Который ни в чем не был виноват... Он был просто вещью. Сосудом.

А в конце сна он увидел огромную, голодную Тень, заполнившую собой весь мир. Она не имела формы, но имела вкус — вкус пепла и абсолютной власти. И она шептала его имя, вытягивая его из глотки вместе с душой: УРЗАХИИЛЛ... УРЗАХИИЛ…

— Урзахил!

Его вырвали из кошмара грубым рывком. Ангмазар тряс его за плечо так, что клацали зубы. Урзахил открыл глаза. В спальне стоял густой, предрассветный мрак. Воздух был ледяным.

Он попытался сесть и тут же замер.

Постель под ним была влажной. И теплой. И отвратительно воняла аммиаком и страхом.

— Проснись же, щенок, ты обосрался, — голос Каразгара из-под серебряной маски звучал с брезгливым удовлетворением.

Урзахил дернулся, пытаясь отодвинуться, но цепи на руках и ногах звякнули, напоминая о его положении. Горло сжалось от жгучего, бессильного стыда. Он сидел на собственной мерзости, прикованный, как бешеный пес.

— Тише, не греми цепями, — Каразгар, вопреки своим словам, сам расстегнул замки на лодыжках. — Протяни руки!

Урзахил молча повиновался. Его трясло.

— Встань с постели, — приказал Ангмазар.

Урзахил поднялся. Тяжелая, колючая шерстяная ткань прилипла к коже. Ангмазар рывком, брезгливо двумя пальцами, сдернул с кровати простынь и одеяло, обнажив мокрые, темные доски.

— Этого следовало ожидать, — процедил выпускник. — Гнилое нутро подвело тебя. Я читал в письмах твоей матери, что ты иногда пачкаешь белье, но чтобы в первую ночь... Так опозориться перед всей спальней.

Урзахил молчал. Слова застряли в горле колючим комом.

— Тише, щеночек, не плачь, — Каразгар шагнул ближе. Его голос под маской странно смягчился, стал почти отеческим. — Разбудишь остальных и Крайт... Со всеми бывает. Кровь Саурона, да со мной в первые месяцы и не такое случалось. Магия перестраивает тело, сфинктеры тоже.

Ученик в серебряной маске попытался положить руку на плечо Урзахила, успокаивая. Но звереныш зашипел, как дикий кот, и попытался цапнуть его за пальцы. Зубы клацнули в миллиметре от металла.

— Ну и злючка, — Каразгар отдернул руку, но в его голосе слышалась скорее усмешка, чем гнев. — Да плюнь ты на него, — фыркнул Ангмазар. — Хватит играть в милосердие, мы не няньки в сиротском приюте. Сколько времени? — Четыре тридцать утра. — Тогда чего мы ждем? Хватай этот срам и следуй за нами! — Куда? — прошептал Урзахил, глядя на свои испачканные руки. — Нет времени объяснять. Делай, что приказано.

Урзахил взял вонючий, тяжелый ком влажной ткани, стараясь не прижимать его к груди, и побрел за воспитателями.

Они провели его в цокольный этаж. В прачечной, освещенной чадящими факелами, стоял густой пар. Там уже находилась воспитанница четвертого курса, склонившаяся над деревянным корытом. Простыня в ее руках была не желтой от мочи, а темно-бурой, почти черной от запекшейся крови.

— Смотри-ка, кого я вижу! — Ангмазар осклабился. — Дурга, королева четвертого курса! Опять не уследила за своим лунным циклом?

Девушка подняла голову. Красавицей ее было назвать сложно: тяжелая, выдающаяся вперед челюсть, крючковатый нос, напоминающий клюв хищной птицы, и огромные, оттопыренные уши, которые не скрывал даже короткий ежик волос. — Опять, — глухо ответила она, не поднимая глаз. — Лунные дни подкрались внезапно. — Ага, внезапно, — хмыкнул Каразгар. — Как и понос у этого товарища. Вот что, Дурга. Научи-ка этого белоручку стирать вещи, а я так и быть, промолчу о твоем маленьком конфузе перед дежурными жрицами.

Дурга молча кивнула. Она велела Урзахилу подойти к огромному чугунному чану и намочить грязную простыню в ледяной воде. Затем сунула ему в руки ребристую стиральную доску — дерево было покрыто занозами. — Теперь надо взять щелок, — сказала она, протягивая ему миску с едким белым порошком.

Урзахил молча повиновался. Он начал тереть ткань. Едкая щелочь мгновенно въелась в кожу, разъедая нежные чешуйки на его перепончатых пальцах и стирая кожу до мяса. Боль была острой, но он лишь стиснул зубы, вгоняя занозы глубже. Он стирал свой позор, вдыхая запах собственной мочи и чужого отчаяния.

Наконец, когда ткань стала просто серой и мокрой, а не желтой, Дурга кивнула. — Помоги мне, — попросила она напарника.

Урзахил взял простынь за один конец, а Дурга за другой. Они начали тянуть ее в разные стороны, выжимая воду. Ткань трещала. — Не тяни так сильно, порвешь, — сказала девушка, перехватывая руки. — Как тебя зовут? — Урзахил, — ответил мальчик и, сам того не ожидая, смущенно покраснел в полумраке прачечной. — Хорошее имя. Красивое, — впервые на ее птичьем лице промелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ну вот. Теперь все в порядке. На простыне нет складок.

Точно так же они повторили с одеялом Дурги и постельным бельем Урзахила. — Справились. Отлично, — Ангмазар шагнул вперед. Он тихо произнес заклинание, и от его ладоней пошло сухое, обжигающее тепло, мгновенно испарившее влагу с тканей. — Теперь берите ваше белье и возвращайтесь в спальни. У вас осталось пять минут до общего пробуждения и прихода жриц. — А вы, милостивый господин? — спросила Дурга, прижимая к груди свое чистое, но мокрое белье. — Я пойду следом за Урзахилом, — ответил выпускник. — Прослежу, чтобы это чудо природы не заблудилось и не утонуло в ночной вазе.

Урзахил и Ангмазар вернулись в спальню. Под строгим, немигающим взглядом выпускника мальчик застелил кровать свежей, колючей мешковиной.

Колокол прозвенел оглушительно. В спальню вошла Крайт.

Она не вошла — она просочилась сквозь дверь. Воздух в помещении мгновенно заледенел. — Я чувствую вонь, — произнесла она. Ее голос был лишен брезгливости, лишь констатация факта.

Она направилась прямо к кровати Урзахила. Рывком, одним движением кисти, она сдернула с него одеяло. — Встань!

Урзахил повиновался, оставшись в одной тонкой нижней рубашке. — Хм-м, — Крайт обошла его кругом. — Постель чистая. А вот нижняя рубашка грязная. И от тебя несет, как от выгребной ямы. Неужели ты думал скрыть от меня свой позор, засранец?

Она не стала бить его. Она просто щелкнула пальцами. Ткань на груди и животе Урзахила вспыхнула и рассыпалась серым пеплом. Он остался стоять обнаженным по пояс перед всей спальней. — Грязный щенок! — прошипела жрица. — Ступай в баню и вымойся как следует. И одежду свою вонючую застирай. Чтобы через десять минут был в трапезной.

Урзахил, ежась от холода и взглядов, поспешил выполнить приказание. Он отмывался в ледяной воде, пока кожа не онемела, а затем, содрогаясь, застирывал рубашку в той же золе, что и ночью.

Прозвучал колокол к завтраку. Ежась от холода в мокрой, но чистой рубашке, Урзахил поспешил в трапезную.

Около дверей его нагнал Каразгар. — Подожди с едой, щеночек, — он мягко, почти ласково коснулся плеча Урзахила.

Мальчик дернулся, но хватка в маске была железной. — Что на этот раз? — обернулся Урзахил. Он заметил на поясе старшекурсника свернутый кольцом тонкий кожаный поводок с тускло поблескивающим серебряным ошейником. — Херумор говорит, что тебе нужно сдать анализы, — Каразгар говорил тихо, чтобы не слышали другие. — Не бойся, это недолго. Ты успеешь на обед. Пойдем со мной. — Никуда я не пойду! — возразил Урзахил, пытаясь вырвать плечо.

— Не пытайся сопротивляться мне, волчонок, — Каразгар снял поводок с пояса. Звякнула пряжка, и звук показался выстрелом. — Или ты пойдешь сам, или я тебя поведу на этом, как собаку. На глазах у всех. Выбирай.

Урзахил опустил голову. Его плечи поникли. Он неохотно последовал за Каразгаром.

Алхимическая лаборатория Херумора находилась в подвальном этаже, глубоко под фундаментом. У входа их ждал сам маг.

— Ну наконец-то, персона номер один! — иронично заметил темный маг, и его голос эхом отразился от сводов. — Спускайтесь вниз за мной.

Сказав это, Херумор просто шагнул в стену и исчез.

Урзахил подошел к темной лестнице и похолодел. Крутая лестница уходила резко вниз, в абсолютный, непроглядный мрак. Ступени были гигантскими, высеченными из цельного камня — они явно не предназначались для детских ног, а были рассчитаны на великана или демона.

— Каразгар, не будь таким эгоистом, помоги больному зверьку спуститься по лестнице, — донесся голос маха из темноты. — Не хочу соскребать его мозги с нижних ступеней. — Да, папа, — ответил Каразгар.

Он тут же вздрогнул. По гладкой поверхности серебряной маски стекла густая, темная, как деготь, слеза. — Херумор, господин Херумор! — рявкнул маг из подвала. — Сколько раз повторять, не называй меня отцом при чужих людях! Это нарушает протокол. — Да, господин Херумор, — тут же отчеканил Каразгар, его голос снова стал ровным и металлическим. — Иди вперед, Урзахил. Ничего не бойся. И помни о Великой Тени. Она направляет каждый твой шаг. — А если я упаду? — спросил Урзахил, глядя в черную пасть лестницы.

— Тень... то есть я, не дам этому случиться, — ответил парень в серебряной маске. Он встал за спиной мальчика. — Держись за перила!

Урзахил стал осторожно спускаться вниз. Камень был скользким от сырости. Каразгар пошел следом. Его руки едва касались плеч и локтей Урзахила, но мальчик чувствовал это присутствие — холодное, надежное, как сталь. Когда Урзахил оступился на очередной гигантской ступени, нога поехала по мху, Каразгар мягко, но властно подхватил его под ребра, не дав рухнуть вниз.

Медленно и осторожно они спустились с лестницы. — Молодец, — похвалил его Каразгар, когда они ступили на ровный каменный пол подвала. — Хороший пес.

Глава 14

Тьма подземелья дышала. Она была не просто отсутствием света, а густой, пульсирующей субстанцией, оседавшей на зубах привкусом ржавчины и могильной плесени. Урзахил споткнулся, и звук его падения — влажный шлепок плоти о камень — утонул в хоре лабиринта.

Тоннели, похожие на глотки исполинского зверя, расходились от них в разные стороны, уводя во чрево земли. Оттуда, из первобытной тьмы, неслись звуки, от которых стыла в жилах не кровь, а сама душа: сухой, методичный скрежет, словно кто-то точит исполинские ножи; утробный гул, от которого вибрировали кости черепа; и вой. Вой, в котором не было ничего волчьего — это кричало само безумие, запертое в каменных кишках.

— Иди вперед, — велел Каразгар.

Его голос, искаженный серебряной маской, лился не изо рта, а сочился прямо сквозь холодный металл.

— Я боюсь… — прошептал Урзахил. Спицы, вбитые в его голени на той проклятой лестнице, с каждым шагом вгрызались в кость, превращая ноги в два сгустка пульсирующего огня. — Этот вой… Этот гул… То, что обитает в тоннелях, оно сожрет меня. Выпьет до костей.

— Это питомцы моего наставника, Херумора, — равнодушно бросил Каразгар. — Не волнуйся. Они под замком. Пока что.

Урзахил пошел. Он не шел — он ковылял, волоча за собой мертвый вес собственных ног, чувствуя, как по икрам струится что-то теплое и липкое. Боль была настолько привычной, что стала вторым дыханием. Они миновали темный туннель, где со стен сочилась едкая черная слизь, и вышли в пещеру, заставленную клетками.

Здесь пахло псиной, мускусом и немытой, древней плотью. В ржавых клетках метались диковинные твари. Огромные волки, чья шкура бугрилась неестественными, костяными наростами, брызгали слюной, обнажая клыки длиной с кинжал. Гоблины с лицами, сшитыми из кусков разных мертвецов, царапали камень, обнажая желтые ногти. Тролли, слепые, с кожей, похожей на застывший гной, монотонно бились головами о прутья. А между ними… существа, которым Урзахил не мог дать имени, порождения забытых легенд, с лишними суставами и глазами, растущими на затылке.

На всех были надеты тяжелые ошейники, по которым змеились жилы тусклой, болезненной магии. Твари рычали, клацали зубами, грызли железо, и их ненависть была направлена прямо на Урзахила. Он вздрагивал от каждого удара когтей по прутьям. Его ноги горели, но ужас перед этими созданиями был холоднее льда.

Однако стоило Каразгару повернуть свою серебряную голову, как волки с протяжным, человеческим скулежом забивались в дальние углы своих клеток. Они знали, кто такой Плачущий Воин. Они боялись ученика Херумора больше, чем собственной вечной агонии.

За зверинцем начинались инкубаторы. Огромные стеклянные резервуары, наполненные мутной, пузырящейся жидкостью, соединенные паутиной пульсирующих трубок. В них плавали уродцы. Гибриды собаки и человека, воющие сквозь стекло; двухголовые змеи, сплетенные в мертвый узел; человеческие детеныши с шестью паучьими ногами. Это была не лаборатория. Это была кунсткамера извращенного бога.

Внимание Урзахила приковал один, самый огромный инкубатор. В нем, в ленивом дрейфе, покоилось существо с телом женщины редкой, порочной красоты. Ее кожа отливала перламутром, но по спине, переходя на бедра, росли жесткие кожистые крылья. А вместо изящных стоп… из-под воды торчали скрюченные, покрытые чешуей птичьи лапы с черными ястребиными когтями. Она была уродлива и божественна одновременно. Развращенная, мертвая красота утопленницы.

Урзахил подался вперед, завороженный, забыв о боли в ногах.

Щелчок металла на шее прозвучал для него громче обвала.

— Ты вынудил меня, — голос Каразгара стал вязким, как деготь. — Плохой, непослушный пес.

На шее Урзахила сомкнулся ошейник. Холодный, тяжелый, он впился в кадык, перекрывая дыхание. Старший ученик дернул за пристегнутый к кольцу поводок. По телу Урзахила снизу вверх ударила молния невыносимой, парализующей боли. Нервные окончания вспыхнули и сгорели, оставив после себя лишь пепел и приказ: «Покорись».

— Если будешь сопротивляться, будет хуже. Намного хуже. Выбирай, щенок. Боль, — Каразгар снова рванул поводок, и Урзахила скрутило судорогой, впечатав лицом в холодный камень. — Или послушание.

Выбора не было. Боль была концом всего. Послушание — лишь отсрочкой.

Он позволил вести себя на поводке, как шелудивую собаку, по темному коридору в ярко освещенную комнату. Операционную.

В центре стоял стол, обитый потрескавшейся человеческой кожей, с вмонтированными кандалами. По стенам — стеллажи, заставленные колбами с пульсирующими органами, хирургическими инструментами, напоминающими пыточные приспособления, и агрегатами из стекла и меди, по которым текла густая, темная жидкость.

Хозяин этого склепа, Херумор, стоял у тележки со шприцами. Он не был похож на безумца. Он был похож на уставшего мясника, разделывающего тушу.

— Раздевайся и ложись на стол, — велел Каразгар.

Урзахил похолодел. Страх сковал сердце ледяным обручем. — Мне еще раз повторить? — в голосе надзирателя не было злости, только бесконечная, вселенская усталость.

И снова боль. Ошейник сжал горло. Урзахил, дрожа, начал стягивать с себя лохмотья. Каразгар не стал ждать. Он рванул одежду, разрывая ее в клочья, схватил ученика за шиворот и швырнул на ледяную кожу стола. Ремни впились в запястья и лодыжки.

— Вытяни лапки! — приказал Каразгар.

В отчаянии, в последней попытке спастись, Урзахил потянулся к Тени. К тому жалкому клочку Дара, что оставил ему отец. Он хотел выплеснуть молнию прямо в серебряную маску. Но магия наткнулась на ошейник, как на глухую стену. Дар умер, не родившись. Вместо молнии по позвоночнику снова прошел разряд, выжигая внутренности.

— Глупыш! — усмехнулся Каразгар. — Даже не пытайся коснуться своего Дара. — Господин… что это за штука на мне? — прохрипел Урзахил. — Ошейник из особого сплава, — с гордостью ответил ученик. — Создан для контроля злых зверей, отказывающихся подчиниться Тени. Одно из лучших изобретений Владыки. — Не только против зверей, — подал голос Херумор, не отрывая взгляда от ампулы с густой черной жидкостью. — Против мятежных магов он тоже эффективен.

Урзахил понял. Он не пленник. Он — сырье. Его поймали в капкан, как кролика, чтобы разобрать на органы, а остатки залить формалином для кунсткамеры под землей.

Каразгар взял шприц с иглой, похожей на вязальную спицу. — Еще ничего не сделали, а он уже хнычет, — фыркнул он, ощупывая вену на сгибе локтя. — Он просто напуган, — Херумор поморщился. — И насчет плаксы… Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, Плачущий Воин.

Каразгар вздрогнул так сильно, что шприц выпал из его пальцев, звонко ударившись о металлический поднос. По щекам, скрытым под серебром, потекли темные, густые, как смола, слезы. — Бестолочь, — выругался маг, и в его голосе впервые прорезалась отцовская горечь. — Вожусь с тобой, вожусь… А толку с гулькин нос.

Каразгар молча выслушал выговор. Серебряная маска не дрогнула, но плечи под черным балахоном поникли. Подняв шприц, он склонился над Урзахилом. — Умоляю… пощадите… Или убейте сразу, — прошептал Урзахил. — Я не вынесу еще одной операции… — Ты плохо слушал меня, щенок, — Каразгар прижал его руку к столу, не давая вырваться. — Никакой операции не будет. Я лишь возьму анализ крови. Твоей проклятой крови.

Урзахил всхлипнул. — Отвернись, — Каразгар кивнул на стену. — Смотри, какая птичка.

На стене висело чучело райской птицы. Ее мертвые стеклянные глаза смотрели прямо в душу Урзахила. Он отвернулся, зажмурившись. Игла вошла в вену.

Затем были пробы ногтей, срезанных до мяса. Слюны, которую Каразгар собирал стеклянной лопаточкой, пока Урзахил давился рвотными позывами. И других тканей, взятие которых заставляло его краснеть от жгучего, унизительного стыда, а другие причиняли тупую, выворачивающую боль.

— Стесняется, словно невеста в брачную ночь, — усмехнулся Херумор. — Думает, мы питаем к нему нездоровый интерес. Не нужно смущаться, крольчонок. И плакать почем зря. Плачущий сосуд — жалкое зрелище. Пойми, мы делаем это не со зла. Мы ищем лекарство от проклятия эльфов. Доверься науке!

Когда почти все пробы были взяты, Каразгар расстегнул ремни. — Хороший пес. Все выдержал. — Ты взял всё? — Херумор подошел ближе, его тень упала на лицо Урзахила. — Кровь, слюну, урину, шерсть, чешуйки? — Да, господин Херумор. — А ликвор? — строго спросил маг и топнул ногой.

Каразгар снова вздрогнул, словно от удара хлыстом. — Прости меня, песик, — голос Плачущего Воина дрогнул. — Мне придется тебя еще помучить.

Он отстегнул ремни с одной стороны, заставляя Урзахила перевернуться на бок. В руках Каразгара появилась длинная, пугающе толстая игла для пункции. — Ляг на бок. И не шевелись. Это не займет много времени. О процедуре не думай. Думай о птице. О ритуале Преображения. О чем угодно.

Урзахил подчинился. Холодный металл коснулся основания позвоночника. Боль была чистой, звенящей, она выжгла из головы все мысли. Он стиснул зубы, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Молодец. Хороший песик, — рука Каразгара, неожиданно теплая, приложила тряпку к спине. Затем пальцы старшего ученика начали медленно, почти нежно гладить его по волосам. Боль в позвоночнике, подстегнутая этой чужой лаской, стала медленно утихать. — Повернись и сядь. Как себя чувствуешь?

Урзахил сел. Комната плыла перед глазами, а пол уходил из-под ног, словно палуба тонущего корабля. — Хреново… Голова идет кругом, — честно признался он. — Тогда не спеши. Аккуратно свесь ноги. Попробуй встать… Хорошо. — Я не чувствую ног, — прошептал Урзахил, глядя на свои ступни. — Да ну? — Каразгар наклонился. — Посмотри вниз. Они на месте. И спицы из них торчат, как положено.

Урзахил посмотрел. Ноги были на месте, бледные, покрытые коркой запекшейся крови. Но они были чужими. Мертвыми. Он попытался перенести вес, опереться на них. Мышцы не послушались. Земля ушла из-под ног. Он начал заваливаться назад, в бесконечность операционной, но сильные руки подхватили его, прижав к груди, пахнущей железом и горькими травами. — Я же сказал, не торопись, — прошептал Каразгар ему на ухо. — Думай над каждым движением. — Бедный звереныш… — Херумор смотрел на них без всякого сочувствия, лишь с научным интересом. — Совсем ослаб. Потому что ничего не ел целый день. Каразгар, давай-ка его накормим. Проводи нашего гостя в гостиную. — Да, повелитель.

Гостиная пахла сдобой и чем-то уютным, домашним — полнейшим издевательством над тем, что осталось за дверью. Небольшая комната с мягкими коврами и столом. Херумор указал на стул. Каразгар поставил на стол плетеную корзинку, из которой веяло запахом свежей выпечки, тарелку с пирожными и фарфоровые чашки. — Кофе сделай, — велел маг.

Каразгар, всё еще пряча лицо, взял механическую мельницу. Тихий, мерный скрежет зерен наполнил комнату, успокаивая лучше любых слов.

Урзахил робко сел. Тело всё еще не слушалось, ошейник холодил ключицы. — Можешь взять плюшку… или конфету, — сказал Херумор.

Урзахил, не веря своему счастью, взял булочку. Она была теплой, мягкой, с корицей. Он надкусил ее, и на глаза снова навернулись слезы — на этот раз от вкуса нормальной еды. Он съел ее в два укуса и потянулся за второй. — Хватит, хватит, оставь немного нам! — одернул его Херумор. — Жадничать — дурной тон. Возьми лучше конфету.

Шоколадная конфета с фруктовым желе растаяла на языке божественным нектаром. Каразгар закончил молоть кофе. По комнате поплыл густой, одурманивающий аромат. Он заварил его в крохотной джезве, разлил по чашкам. — О, наконец-то… — Херумор сделал глоток. — Отличный напиток. Прочищает мозги. Рекомендую, Урзахил.

Урзахил взял чашку. Кофе был горьким, как желчь, и крепким, как удар. — Сахар добавь, будет вкуснее, — посоветовал Каразгар, указывая на щипцы.

Урзахил добавил три кубика. Напиток стал сносным. — А пирожные почему не ешь? — упрекнул Херумор, делая очередной глоток. — Отличные пироженки. Я их испек, пока ты стирал свое грязное белье и мылся в душе.

Урзахил взял эклер, откусил нежный крем. И только сейчас, сквозь пелену слабости и сытого дурмана, его затуманенный мозг зафиксировал деталь.

Ни Херумор, ни Каразгар не выпили ни глотка из своих чашек. Ни съели ни крошки. Они сидели прямо, положив руки на стол, и просто смотрели на него. Не мигая.

«Отравители», — лениво, без всякого страха, мелькнуло в голове сына Хафсы Султана.

Он осознал это, попытался поднять руку, чтобы оттолкнуть тарелку, но мышцы отказались повиноваться. Веки налились свинцом.

— Хороший мальчик, — донесся издалека голос Плачущего Воина. — Ты всё сделал правильно…

Урзахил упал лицом прямо в недоеденный эклер. Темнота, на этот раз мягкая и пахнущая ванилью, наконец забрала его.

Глава 15 Колыбельная

Колыбельная Плачущего Воина — это не песня о покое. Это реквием по сломанной воле, положенный на музыку стальных звеньев.

Сны Урзахила больше не принадлежали ему. Они сгнили, как мясо на костях мертвеца, и теперь смердели лишь вязким, первобытным ужасом.

Сперва он видел черноту. Не пустоту, а субстанцию — густую, как остывающая смола, тяжелую, как расплавленный обсидиан. Он бултыхался в ней, заглатывая ледяной мрак, и его легкие горели, хотя дышать было нечем. Урзахил не умел плавать. Он вообще забыл, каково это — быть легким. Каждый взмах руки тянул его глубже, в брюхо мира, где давление должно было давно раздавить череп.

Наконец, над ним простерлось черное небо, усеянное не звездами, а тусклыми, гнойными язвами. Он из последних сил напряг сведенные судорогой мышцы, чтобы сделать рывок к поверхности. И со всей дури ударился макушкой о темный, влажный гранит. Потолок.

«Нет…» — всхлипнул Урзахил, и вместо крика из горла вырвался столб пузырей. — «Я не хочу умирать…»

Он пошел ко дну. Пузырьки его последнего выдоха медленно поднимались сквозь вязкую тьму, сменяя друг друга, искажая реальность. И сквозь эту рябь Урзахил наконец осознал, где находится. Не в бездне. В инкубаторе. В клетке из толстого, армированного стекла, заполненной питательным раствором.

Он прижал лицо к холодному стеклу. По ту сторону, в стерильном белом свете, стояли люди в серых мантиях. А рядом с ними — Херумор и Каразгар. Плачущий Воин с гордостью коллекционера, демонстрирующего редкую бабочку, указывал на него затянутой в черную перчатку рукой. — А вот здесь, дорогие гости, — голос Херумора пробивался сквозь стекло и жидкость искаженным, механическим эхом, — самый интересный экспонат! Венец нашей коллекции. Диковинка, способная выжить после Раскола Восьми Сфер! — НЕ-Е-ЕТ!!! — закричал Урзахил, захлебываясь не раствором, а собственным отчаянием.

И проснулся.

Он лежал на жесткой койке, пахнущей озоном, кровью и жженым волосом. Повернул голову — шею до хруста костей сковал холодный ошейник из вороненой стали. К грудной клетке, животу и внутренней стороне бедер были подсоединены прозрачные трубки, похожие на жирных, насосавшихся пиявок. Они тянулись к мерно булькающим стеклянным сосудам.

Урзахил повернул голову в другую сторону и увидел прутья. Настоящие, ржавые, пахнущие застарелой мочой и медью. В клетке было невыносимо тепло и душно, воздух обжигал пересохшее горло. Хотелось пить так, будто внутри него пылал пожар. Рядом, на хромированном столике, стоял кувшин с мутной водой и две грубые деревянные чашки. Он дернулся, но не смог дотянуться. Руки и ноги были намертво прикованы к раме кровати широкими кожаными ремнями, прошитыми тускло светящимися рунами.

Скрипнули петли. Дверь камеры отворилась, впуская запах озона и дорогого табака. Зашел Каразгар. Его серебряная маска, скрывающая вечно плаущее лицо, тускло блеснула. — Мой питомец проснулся, — сладко, почти певуче пропел Плачущий Воин. Его голос сочился патокой, но за ней скрывался скрежет точильного камня. — Как себя чувствуешь, звереныш? — Хочу пить, — язык ворочался во рту, как кусок сухого мела. — Но не могу дотянуться. Я привязан.

Каразгар подошел к кровати. Он не стал возиться с замками. Просто провел пальцем по светящимся рунам на ремнях, и те с сухим треском погасли, обмякнув. — Теперь попробуй сесть, — велел Плачущий Воин. — Возьми кувшин. Налей воды в чашку.

Урзахил осторожно, ожидая подвоха, сел. Мышцы ныли, но работали. Он взял тяжелый глиняный кувшин. Пальцы слушались безупречно, слишком безупречно для измученного тела. — Налей и мне, — вдруг сказал Каразгар, протягивая чашку.

Урзахил выполнил приказ. Его руки не дрожали. Он наклонил кувшин над чашкой надзирателя. Но лишь после того, как Каразгар поднес глиняный край к щели в серебряной маске, сделал шумный глоток и опустил сосуд, Урзахил позволил себе сделать свой глоток. Вода была пресной и мертвой. — Как себя чувствуешь? — спросил Каразгар, пока его ученик пил. — Ничего не болит? Не кружится? В глазах не темнеет, когда встаешь? — Нет. — Хорошо.

Плачущий Воин склонился над ним. Его пальцы — длинные, бледные, с черными ногтями — стали аккуратно, почти нежно вытаскивать трубки из вен Урзахила. Кровь не пошла. Места проколов затягивались на глазах, оставляя лишь быстро желтеющие синяки. — Господин Каразгар… — голос Урзахила сорвался. — Что дальше? — Сейчас я отведу тебя в спальню учеников. Отдыхать. Твое обучение на сегодня окончено. Вставай.

Каразгар потянул за поводок, пристегнутый к ошейнику. Урзахила пронзило жжение — не физическое, а ментальное, словно под череп влили кипящее масло. Это был приказ, вплетенный в саму структуру стали. Он встал на ноги. Боли не было. Совсем.

— Идем, — сказал Каразгар и повернулся к нему спиной, начиная спускаться по узкой металлической лестнице во тьму.

Урзахил взглянул на прямую спину надзирателя. Затем на кувшин, оставшийся на столике. И в этот момент его разум, очищенный от боли и страха магическими эликсирами, породил мысль. Не вспышку ярости — холодный, кристаллизованный расчет. Жгучее, сводящее челюсти желание. Схватить кувшин за горло. Разбить грубую глину о затылок надзирателя. Услышать, как хрустнет череп под серебряной маской. Разодрать в клочья белые одежды. Увидеть, как бьет фонтан темной, густой крови. Сожрать его мясо, пока оно еще теплое, вырывая куски прямо руками…

И тут Урзахила пронзила боль.

Она не шла ни в какое сравнение с пытками Херумора. Это была агония самой души. Ошейник на шее раскалился добела, впиваясь в кадык. Нервные окончания вспыхнули, превращая позвоночник в раскаленную арматуру. Мир схлопнулся в белую точку, а затем рухнул во мрак. Он упал на кровать, выгнувшись дугой, с пеной на губах.

— Плохая собака хочет укусить своего хозяина, — раздался сверху укоризненный, почти отеческий голос Каразгара. Он даже не обернулся. — Хозяина, который его кормит, штопает и ухаживает за его шерсткой. — Плачущий Воин неодобрительно покачал головой.

Урзахил лежал неподвижно, пытаясь вдохнуть. Воздуха не было. — Хоззяин… я не ххотел… — прохрипел он, чувствуя, как ошейник медленно остывает, оставляя на шее багровый химический ожог. — Не хотел? — Каразгар шагнул к кровати. Его тень накрыла Урзахила целиком. — Думаешь, я не знаю о твоих желаниях и помыслах? — Он похлопал себя по тускло светящемуся браслету на запястье. — Ошейник воистину гениальное изобретение Владыки. Созданный для мятежных магов, он дает знать надзирателю о каждой мысли его зверя. О каждом трепетании твоих хищных нейронов. Пока он на тебе, я знаю о чем ты думаешь, песик. Я чувствую вкус твоей ярости на языке. Даже не думай меня обмануть. А теперь — пошли.

Каразгар отвел его в операционную, где холодный свет магических ламп выхватил из мрака лицо Херумора. Мастера плоти. Тот лишь мазнул по Урзахилу взглядом, полным профессионального любопытства, и кивнул. С Урзахила стянули остатки одежды. Его еще раз осмотрели, прощупали каждый шов на бледной коже, поменяли повязки на местах, где в плоть входили спицы. Боли не было. Он с ужасом смотрел на свои ноги — там, где должны были зиять незаживающие язвы от железных штифтов, теперь была гладкая, бледная кожа.

Затем они пошли по темному, пульсирующему венами-трубами коридору к винтовой лестнице, ведущей наружу. — Господин Каразгар… — Урзахил сам не узнал свой голос. — Можно спросить? — Спрашивай, пока я позволяю твоим голосовым связкам вибрировать. — Что вы со мной сделали? — Тебе знать не обязательно. Твое дело — быть острым клыком. — И все же… Почему я не чувствую боли в ногах? Почему могу ходить так легко, словно меня накачали эйфорией? — Мы усыпили тебя, — монотонно ответил Плачущий Воин, насвистывая какую-то веселую, издевательскую детскую песенку. — Затем мастер Херумор поработал над твоим телом. Кое-что исправил, кое-что заменил. Мы заморозили тебе несколько нервных узлов в крестце и пояснице, чтобы фантомные боли от Раскола не сводили тебя с ума. Поставили эту, как ее… блокаду! Ввели в костный мозг сплав из метеоритного железа и драконьей кости. Теперь ты не сломаешь ногу, даже если на тебя упадет крепостная башня. — Но я пропустил завтрак… — вдруг осознал Урзахил. — Занятия. Обед. Работу в алхимической… — Ты словно хоббит из Шира, — Каразгар резко остановился и развернулся. Его маска оказалась в дюйме от лица Урзахила. — Причем глупый, слепой хоббит! Мы ему жизнь спасли, вырвали из пасти Бездны, поправили лапки, а он ноет, что не успел позавтракать слизнями и не встретился с друзьями!

Они дошли до спального корпуса школы — мрачного здания из черного базальта, напоминающего склеп. — Но Крайт… Она накажет меня за пропуск занятий, — по старой, въевшейся привычке пролепетал Урзахил. — Она в курсе, — отмахнулся Каразгар. — И дежурные выпускники тоже. Твой табель успеваемости сегодня никого не волнует.

Он отвел ученика в пустую спальню на самом верхнем ярусе. Здесь пахло пылью и лавандой — запах, которым Херумор перебивал вонь морга. Каразгар подвел своего воспитанника к узкой кровати. — Господин… где остальные ученики? — Они на ужине. Тебя там не ждут. Тебе лучше сегодня не кушать. И завтра утром — тоже. — Мне и не хочется, — честно ответил Урзахил. Желудок был пуст, но не просил еды. Он просил лишь тишины. — Правильно. Я покормил тебя внутривенно. Магическими эликсирами, стабилизирующими твою новую, избыточно регенерирующую плоть. — Плачущий Воин улыбнулся под маской. — Теперь протяни лапки!

Урзахил повиновался. Он вытянул руки вперед, запястьями вверх. Каразгар щелкнул замками новых, более тонких кандалов, соединив их короткой тяжелой цепью. — Теперь ложись и отдыхай.

Каразгар сам зафиксировал его на кровати, защелкнув цепь на железном кольце в изножье. Затем его рука в черной перчатке легла на голову Урзахила. Он погладил его по коротким, жестким волосам, словно успокаивая напуганного пса. — Спи, мой хороший. Спи, мой сломанный клинок.

Он укрыл Урзахила тяжелым шерстяным одеялом. А затем сел на край кровати. Его пальцы снова зарылись в волосы ученика, и он затянул тягучую, вязкую песню. В ней не было слов, только низкий, вибрирующий гул, от которого кости Урзахила превращались в свинец, а веки наливались расплавленным свинцом. Под эту колыбельную, под этот реквием по собственной воле, Урзахил провалился в сон без сновидений.

Лишь тогда, когда Урзахил уверенно, по-звериному засопел, Плачущий Воин отстегнул поводок. Он аккуратно снял с шеи зверька раскаленный ошейник, спрятал его в карман плаща и тихо, не скрипнув ни одной половицей, вышел из комнаты. Дверь закрылась, отрезая комнату от мира глухим, могильным звуком. Урзахил остался спать в клетке, которую теперь носил внутри собственного черепа

Глава 16 Агент Тайной Канцелярии

Урзахил спал мертвым сном, выжатым до самого дна. Магические эликсиры Херумора выжгли его сновидения, оставив лишь серый, звенящий вакуум. Лишь под утро, когда тьма за окном начала редеть, уступая место свинцовому рассвету, пустоту прорвал один-единственный образ. Большая рыжая лиса. Она не была похожа на тех облезлых, больных тварей, что копались в отбросах за кухней. Эта лиса была воплощением дикой, первобытной жизни. Она неслась сквозь вековой хвойный лес, перепрыгивая поваленные стволы, ее хвост пламенел в полумраке, а лапы не оставляли следов на мху. Она была свободна.

Урзахил проснулся от собственного судорожного вздоха, словно вынырнул из-подо льда.

Постель под ним была сухой. Ни липкого, стыдного холода, ни запаха собственной слабости — вероятно, алхимия Херумора перекроила не только его нервы, но и базовые функции тела. В спальне стояла глухая, ватная тишина. Никого. Ошейника на горле не было. Тяжелых кандалов на запястьях и лодыжках тоже. Урзахил сел на кровати, свесив ноги. Металл не звякнул. Он опустил взгляд: ошейник, цепь и кандалы были аккуратно сложены под кроватью, словно грязное белье.

Он встал. Ноги держали его твердо, фантомные боли в спине, к которым он уже привык, сегодня молчали. Мальчик спустился по винтовой лестнице в пустой холл. Коридоры Школы Теней казались вымершими. Он вышел во внутренний двор, щурясь от тусклого света. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Урзахил огляделся в поисках дежурного выпускника или надзирателя.

У дальней арки, ведущей к учебным корпусам, он заметил сутулую фигуру Ангмазара. Урзахил хотел сделать шаг, пересечь двор, чтобы спросить, где сейчас его группа и какие наказания его ждут за пропущенный день, когда на его левое плечо легла мягкая, но тяжелая рука в перчатке из дорогой, пахнущей мускусом кожи.

Звереныш вздрогнул всем телом, инстинктивно вжимая голову в плечи. Он обернулся.

Перед ним стоял высокий мужчина. Его кожа была мертвенно-бледной, почти прозрачной, сквозь нее на висках просвечивала синева вен. Узкие, раскосые глаза цвета жженого изумруда имели черную склеру, из-за чего взгляд казался бездной. Но самым ярким пятном были волосы — роскошная, тяжелая грива медно-красного цвета, спадающая на плечи. Он был одет в дорогие темно-синие шелка, расшитые по подолу и манжетам золотыми лисами, преследующими языки черного пламени. На плечах лежал тяжелый плащ, скрепленный на груди брошью из черного оникса в форме Ока без зрачка.

— Ты, должно быть, Урзахил, — произнес незнакомец. Его голос был бархатным, глубоким, обволакивающим, но в нем слышался скрытый скрежет стали. — Пойдем со мной.

Урзахил задрожал. Новая пытка. Новый мучитель, присланный Владыкой, чтобы испытать его на прочность. Он попытался отступить, но рука на плече сжалась мягко, но неумолимо.

— Бедное дитя, — незнакомец склонил голову набок, и его лицо приняло выражение искреннего, почти театрального сочувствия. — Совсем тебя запугали, замучили эти жрицы в белых халатах… Истыкали бедное тельце иголками, изрезали скальпелями, выпотрошили, как рыбу… Бедный, несчастный ребенок. Не правда ли?

Слезы сами собой брызнули из глаз Урзахила. Он забыл слова Херумора о том, что нет ничего опаснее и бесполезнее, чем плачущий сосуд Тени. Вся ледяная броня, которую он наращивал месяцами, треснула от этого вкрадчивого, понимающего голоса. — Да… — прошептал он, всхлипнув.

— Смеются над тобой. Издеваются. Заставляют делать работу, которая тебе не по силам, калечат, а потом наказывают за то, что ты не справляешься. Ты считаешь их своими врагами. Верно?

Урзахил судорожно кивнул, не в силах выдавить ни слова.

— Ты видишь кошмары с участием твоих надзирателей? — спокойно, как врач, ставящий диагноз, продолжил незнакомец. — Кричишь во сне? А потом они брезгливо морщатся и ругают тебя за то, что ты испачкал постель?

Урзахил снова всхлипнул, закрывая лицо руками. Он больше не мог сдерживаться.

— Тише, тише, малыш, — незнакомец ласково, почти по-отечески потрепал его по спине и плечам. — Не надо показывать свою слабость на людях. Здесь у каждого камня есть уши Владыки. Пойдем-ка лучше ко мне в кабинет. Там поговорим спокойно.

— Благородный господин… — пролепетал Урзахил, размазывая слезы по щекам тыльной стороной ладони. — Как мне обращаться к вам?

— Зови меня просто — Учитель, — мягко ответил мужчина. — Мое настоящее имя тебе знать не обязательно. Оно слишком тяжелое для твоих измученных плеч.

Ангмазар наблюдал за этой сценой из-за угла хозяйственной пристройки, и холодный пот стекал по его позвоночнику, впитываясь в ткань мантии. Выпускник знал, кто перед ним. Он узнал этот медный цвет волос, эту брошь и, главное, этот тон — тон змеи, гипнотизирующей мышь. «Этого еще не хватало, — лихорадочно думал Ангмазар, пятясь назад. — Что здесь забыл Зирморн? Агент Тайной Канцелярии Барад-дура, правая рука самого Голоса Владыки. Если он пришел за сосудом Тени, значит, Херумор и Крайт уже списаны в расход. Нужно бежать в администрацию».

Тем временем Зирморн мягко, но настойчиво увлек Урзахила к спальному корпусу. — Ученикам запрещено подниматься на третий этаж, — прошептал мальчик, семеня за широким шагом незнакомца. — Там покои наставников.

— Одним — да, нельзя, — не оборачиваясь, ответил агент Тайной Канцелярии. — Но с сопровождающим — можно. Иди, не бойся. Воздух там чище. Можешь даже взять меня за руку, если тебе страшно.

Урзахил, ведомый смесью ужаса и отчаянного желания найти хоть какую-то защиту, робко протянул руку. Он коснулся перчатки Зирморна. Кожа убитых эльфов — гладкая, тонкая, невероятно дорогая — была теплой и на удивление приятной на ощупь. Она не походила на мертвую.

Он провел мальчика в конец коридора третьего этажа. Здесь не было ни души. На тяжелой дубовой двери в самом тупике висела бронзовая маска лисы — та самая, из его утреннего сна. Зрачки маски тускло светились зеленым.

Зирморн наклонился к самому уху Урзахила и прошептал несколько слов на Черном Языке. Слова звучали как шелест сухих листьев и скрежет когтей по стеклу. Дверь беззвучно приоткрылась, хотя Урзахил не слышал щелчка замка. — Заходи.

Они вошли в темную комнату. Незнакомец щелкнул пальцами, и по периметру потолка вспыхнули тусклые, лиловые светильники, не дающие теней.

Урзахил осмотрелся. Комната больше походила на кабинет дознавателя, притворяющийся гостиной. Массивный стол из черного дерева, глубокое кресло, кушетка с темным пятном на обивке. На столе стояло золотое блюдо, накрытое серебряным колпаком, кувшин, изящные фарфоровые чашки и несколько тарелок. У стены — конторка с чистым папирусом и пером из вороньего крыла, уже заправленным чернилами.

— Садись, малыш, — ласково сказал Зирморн, указывая на низкое, обитое бархатом кресло. — В чем дело? Ты боишься меня?

— Да… — признался мальчик, комкая край своей серой ученической туники. Он не сел, остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда, — Зирморн обошел его и встал за спиной. Его ладони опустились на плечи Урзахила, большие пальцы начали медленно, гипнотически массировать напряженные мышцы у основания шеи. — Расслабься. Я не враг тебе. Выпей. Не бойся.

— Ну уж нет, — Урзахил резко дернулся вперед, вырываясь из-под рук, и обернулся. Его глаза снова расширились от ужаса. Он помнил горький опыт с пирожными на кухне Херумора, от которых его разум на сутки превратился в кипящее болото.

— Ты не любишь шербет? — Зирморн остался совершенно спокоен. Он подошел к столу, снял колпак с кувшина. По комнате поплыл густой аромат розовой воды, меда и чего-то пряного.

— Люблю, — голос Урзахила дрогнул. — Но я боюсь, что напиток с подвохом.

— А ты сообразительный парень, — гюрзул (а это был именно он, чистокровный змей из южных пустынь) позволил себе тень улыбки. — Да, это действительно напиток с секретом. Но он не причинит тебе вреда. Клянусь Оком.

— А что я почувствую?

— Легкую эйфорию. Твои раны перестанут ныть. Фантомные паразиты, которых поселил в твоей спине Херумор, утихнут. Попробуй, тебе понравится.

Урзахил сглотнул. Его горло пересохло. Он осторожно взял чашку. Руки все еще дрожали. Он сделал крошечный глоток. Шербет оказался божественным — терпким, сладким, холодным. Странная добавка — пыльца Лунного Лотоса, смешанная с каплей вытяжки из слез русалки — мгновенно растеклась по языку. Боль в спине, тупая и привычная, просто исчезла, словно кто-то выдернул из позвоночника ржавый гвоздь. Фантомные твари, вечно грызущие его нервы, свернулись в сонный клубок.

— Молодец, — похвалил Зирморн. Его зеленые глаза с черными белками не мигали. — Хороший мальчик. Теперь расскажи мне о себе. Все. С самого начала.

Урзахил, опьяненный внезапным отсутствием боли и странным, уютным теплом, навалившимся на плечи, сделал еще один глоток. И начал свою печальную повесть.

Он говорил, и слова лились из него бесконтрольно, как кровь из вскрытой вены. Он рассказал о своей жизни во дворце отца, о жестоких, завистливых братьях, о ледяной матери, которая смотрела на него как на неудачный проект. О том, как он научился прятаться в тенях за портьерами, потому что только там его не могли найти. О древней, голодной Тени, что преследовала его во снах еще до того, как за ним пришли жрицы Владыки. Он рассказал о Крайт, о ее хлысте, о Плачущем Воине и его ошейнике, о противных, избалованных учениках, которые тыкали в него палками, как в диковинную зверушку.

Пока Урзахил говорил, Зирморн слушал. Он не перебивал. Он лишь едва заметно кивнул. В этот момент перо, лежащее на конторке у стены, вздрогнуло. Оно само вскочило в воздух, зависло под углом и начало прытко, без единой помарки, писать, выводя изящные, острые строчки на папирусе. Оно фиксировало не только слова, но и паузы, вздохи, дрожь голоса.

— Достаточно, — наконец произнес Зирморн, когда Урзахил, окончательно обессилев от исповеди, замолчал, глядя в пустоту. — Хорошо, что ты мне все рассказал. Теперь поешь.

Гюрзул снял колпак с тарелки. По комнате поплыл густой, пряный аромат. На тарелке лежало любимое блюдо Урзахила — индейка, запеченная в меду по-харадски, с фисташками и зернами граната.

Урзахил, который не помнил, когда в последний раз ел нормальную, горячую, не магическую еду, вдруг ощутил такой приступ звериного голода, что у него потемнело в глазах. Он упал на колени перед столом и с жадностью, давясь и почти не жуя, набросился на мясо.

После еды его неожиданно, стремительно разморило. Эйфория от шербета смешалась с сытостью, и веки стали свинцовыми. — Вот и чудно, — Зирморн подошел к нему. Он не стал будить мальчика. Агент легко, словно перышко, подхватил его на руки. Тело Урзахила оказалось на удивление тяжелым для такого тощего ребенка — сказывалась плотность измененных мышц. Зирморн перенес мальчика на кушетку, аккуратно подложил под голову бархатную подушку и укрыл тяжелым шерстяным пледом.

Затем он вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась, и на замок с тихим, довольным щелчком опустился тяжелый внутренний засов. Урзахил остался один в темноте, сытый, согретый и абсолютно, до самого дна души, прозрачный для Тайной Канцелярии.

Глава 17 Совещание преподавателей

Урзахил спал сладко, как не спал с самого раннего детства, когда еще не знал, что тень в углу может принадлежать не шкафу, а палачу. Его разум, выжженный эликсирами Херумора и болью, наконец-то нашел островок покоя. Он видел сон о лисе. Большая, огненно-рыжая, с густой, лоснящейся шерстью, она лежала в просторной, сухой норе, пахнущей прелой листвой и молоком. Она кормила своих копошащихся, слепых лисят, а те, насытившись, смешно фыркали и тыкались мокрыми носами в ее морду. Затем она играла с ними, подбрасывая в воздух сухую шишку, и в этом первобытном, теплом мире не было ни ошейников, ни стеклянных клеток, ни запаха озона и горелой плоти.

Тем временем Зирморн, ступая абсолютно бесшумно по каменным плитам, привел в свою комнату на третьем этаже незваных гостей. Он толкнул дверь, впуская в кабинет запах темного дерева и чужого, липкого страха. На кушетке, укрытый тяжелым пледом, спал Урзахил.

Зирморн молча отступил в тень. Первыми вошли Херумор и Крайт. За ними, стараясь не дышать, просочились Каразгар и ректор Академии, каргул по имени Моргрим — существо, похожее на иссохший гриб, покрытый сизой плесенью.

Херумор, Повелитель Плоти, опустился на колени у кушетки. Его бледные, тонкие пальцы — пальцы гениального мясника — осторожно, почти благоговейно коснулись края одеяла. Он приподнял тяжелую шерсть. Посмотрел на бледную кожу плеча Урзахила, на едва заметные точки от игл, которые его собственная алхимия уже превратила в чистую, нетронутую плоть. Он коснулся плеча мальчика кончиком пальца, проверяя температуру тела.

Урзахил не проснулся. Он лишь глубоко вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, подставляя под взгляд Херумора свою беззащитную спину.

Ни слова не говоря, преподаватели вышли из комнаты. Херумор пятился задом, не отрывая взгляда от спящего ребенка. Крайт брезгливо поджала бескровные губы. Моргрим мелко трясся, прижимая к впалой груди папку с личными делами. Зирморн дождался, пока они покинут коридор, и лишь тогда вошел внутрь. Щелкнул замок. Тяжелый, кованый ключ холодным камнем осел в кармане гюрзула.

Преподаватели спустились в совещательную залу, расположенную рядом с кабинетом ректора. Здесь пахло застарелым потом, пергаментом и страхом. Моргрим, едва переступив порог, согнулся в глубоком, унизительном поклоне. — Господин Зирморн, — просипел каргул, и его голос дрожал, как студень. — Какая честь для нашей скромной обители. Мы не смели надеяться… — Встань, Моргрим, — брезгливо бросил гюрзул. — От твоего подобострастия у меня начинается изжога. Прикажи накрыть на стол. Мои внутренности требуют смазки после общения с детьми.

Пока Зирморн беседовал с Урзахилом, четверокурсники под надзором Каразгара готовили трапезу. Нулбонат, самый исполнительный из старших учеников, принес в залу тяжелый серебряный поднос, а Ангмазар, чьи руки до сих пор покрывались холодным потом при мысли о Тайной Канцелярии, расставил приборы. Карграф, чьи пальцы были обожжены кислотой, но все еще ловко двигались, откупорил бутылку «Слез Удуна» — густого, рубинового вина, выдержанного в черепах орков.

Преподаватели сели за длинный стол. Им подали блюда темной кухни Школы Теней: паштет из печени нерожденного тролля, глазные яблоки василиска в собственном соку и маринованные сердца пикси. Все, кроме Зирмора, с жадностью набросились на еду.

Гюрзул не ел. И не потому, что был сыт после шербета с Урзахилом. Он просто не хотел. Обычная еда смертных — даже самая изысканная, приправленная слезами девственниц и порошком из толченых сапфиров — не приносила ему никакого удовольствия. Для его измененной физиологии она имела один-единственный, омерзительный привкус. Привкус тлена. Вкуса разложения, который Зирморн чувствовал во всем, к чему прикасалась рука Саурона, и который он ненавидел больше всего на свете, потому что именно этот запах напоминал ему о собственной смертности.

Затем началось совещание.

Зирморн сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и медленно вращал в длинных пальцах бокал с чистой родниковой водой. Пока Урзахил спал — сперва в стеклянной колбе в подземельях Херумора, а затем в сырой спальне для младших учеников — гюрзул успел опросить остальных новобранцев.

Он выслушал сбивчивый, полный ненависти рассказ Морду, чьи руки уже начали мутировать, обрастая хитином. Он зафиксировал тихую, выжженную дотла пустоту Нурзахила, который смотрел в одну точку и не реагировал на вопросы. Он побеседовал с Урудани — девочкой с провалившимся, сифилитическим носом, которая плакала, размазывая гной по щекам, и просила только об одном: чтобы ей разрешили увидеть мать перед тем, как ее бросят в чан с кислотой для «переплавки».

Также он навестил Дургу. Она лежала в лазарете Школы Теней, в самом холодном углу подземелий Херумора, где температура поддерживалась идеальной для гниения.

Ангмазар, знавший о том, что четверокурсница пропустила начало женских дней и тем самым нарушила строжайший распорядок, все-таки нашел в себе смелость доложить об этом Крайт.

Высшая жрица не стала тратить время на допросы. Она была в ярости. Любая физиология, которую нельзя было контролировать ритуалом, вызывала у нее первобытное отвращение. Крайт лично схватила Дургу за волосы и кинула в яму. Это была одна из лучших разработок великого культиватора Оганнуина, темного ботаника Мордора. — Силки Саурона, — прошипела жрица, глядя, как девушка падает во влажную, шевелящуюся тьму.

Растение выглядело безобидным — просто переплетение мясистых, изумрудных лиан с нежными розовыми цветами. Но при прикосновении оно мгновенно активизировалось. Лианы взметнулись, захлестнули шею, руки и ноги Дурги, проникая под одежду. Они начали душить жертву, вдавливая ее в влажную, пахнущую гнилью землю, а затем — поглощать. Корни впились в плоть, впрыскивая пищеварительный сок.

Это было неслыханной жестокостью даже по меркам Школы. Менструальный цикл у учениц всегда сбивался из-за действия подавляющих эликсиров Херумора, становясь нерегулярным. Но Крайт не любила Дургу не за нарушение правил. Она ей завидовала. Черной, испепеляющей завистью.

У Дурги были месячные. Хаотичные, болезненные, но они были. Она была плодной. Она могла зачать потомство, выносить в себе жизнь. А у Крайт их не было уже много лет. Высшая жрица, отдавшая свою кровь и матку Владыке в залог верности, старела. Ее красота, купленная ценой тысяч жертв, начала осыпаться, как штукатурка с проклятого храма. Морщины у глаз становились глубже, кожа теряла перламутровый блеск. Ей приходилось восстанавливать себя дорогостоящими эликсирами из слез нерожденных драконов и беспрекословной, унизительной службой Саурону. Крайт боялась смерти. Она боялась старости. Ритуал Преображения, на который она копила силы десятилетиями, и регулярные темные практики лишь продлевали ее агонию, но не могли вернуть утраченную способность давать жизнь.

Зирморн собрал исписанные зачарованным пером свитки. Истории Урзахила, Морду, Нурзахила, Урудани и Дурги легли в его сумку из человеческой кожи. Гюрзул был доволен. Обучение в Школе шло как положено. Механизм работал именно так, как того хотели основатели — Назгул. Колдун Харада, Лхарет Чумная Королева, древнейший из слуг Саурона Каймас Падший Целитель и Глашатай, носитель темного духа Дулгабет. Именно они написали те самые трактаты о воспитании детей, те самые «Положения о методологии слома», по которым теперь жила Моргульская Империя.

Крайт, вернувшись в залу, села на свое место. Она была педантична до безумия. Любая ошибка, любая пылинка на рукаве младшего ученика, любое пятно на ритуальной робе вызывали у нее нервный тик и приступ желчной ненависти.

— Моргрим, — ее голос прозвучал как скрежет стекла, — я видела пыль на плинтусе в западном крыле. Прикажи выпороть дежурных. — Будет исполнено, Высшая, — каргул затрясся.

Кроме того, Крайт и остальные кураторы Школы сейчас писали монументальный труд. Он назывался «Отравленный источник». В нем, сухим канцелярским языком, обосновывалась необходимость принудительной стерилизации всех адептов с малейшими мутациями, поступающих на обучение. Крайт считала это единственным способом очистить кровь. — Мы не должны плодить ошибки, — говорила она на закрытых собраниях. — Магия, смешанная с гнилью, дает лишь гниль. Если мы хотим, чтобы Мордор стоял вечно, мы должны вырезать корень.

Зирморн слушал их споры о евгенике, смотрел на их жирные от деликатесов рты и думал о том, что эти слепцы роют себе могилу. Они так боятся случайных мутаций, что не замечают, как сами давно стали лишь испорченным, гниющим инструментом в руках того, кто скоро призовет их всех к себе. Он спрятал свитки и поднялся. — Благодарю за трапезу, — солгал гюрзул, кивая Моргриму. — Ваши студенты… перспективны. Особенно сосуд Тени. Передайте Херумору, что я доволен его работой. Но девочку с сифилитическим носом можете утилизировать. Она слишком громко скулила. Это вредит акустике подземелий.

Он развернулся и вышел, оставив преподавателей в звенящей тишине, пахнущей страхом и переваренной печенью тролля.

Глава 18 На лестнице

После совещания Зирмор вернулся к себе в кабинет. Воздух здесь все еще пах розовым шербетом и старой бумагой. Урзахил уже проснулся. Он не метался по комнате в поисках выхода и не забился в угол, дрожа. Мальчик стоял у дальней стены и с отстраненным, почти научным интересом рассматривал гобелены. Его пальцы чуть касались вытканного из черного шелка и паучьего золота Ока Саурона.

— Доброе утро, Урзахил, — поприветствовал его гюрзул. Его голос не изменился, оставаясь тем же бархатным инструментом пытки, но сейчас в нем не было наждачной бумаги. — Как себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил мальчик. Он не обернулся, продолжая изучать переплетение нитей.

— Голова не болит? А ранки? — Зирмор решил поинтересоваться самочувствием, хотя браслет на его запястье давно транслировал ровный, спокойный пульс ребенка. — Не тянет спину?

— Нет, — ответил мальчик. Его плечи расслабились. Фантомные паразиты, вечно грызущие его позвоночник, действительно уснули.

— Ты не голоден? — продолжил расспрашивать гюрзул, наливая себе в кубок чистую воду. Для него этот допрос был сродни дегустации редкого вина.

— Нет.

— Хорошо. Тогда беги на занятия, — Зирмор небрежно махнул рукой в сторону двери. — Твоя группа сейчас на уроке чистописания, изучают древние тексты. Ты пропустил вводную часть, но Крайт будет даже рада. Ей не придется отвлекаться, чтобы бить тебя линейкой по пальцам.

— Учитель, а Вы? — спросил Урзахил. В его голосе впервые за долгое время прозвучала нотка, не похожая на страх. Это было что-то вроде… любопытства.

— Я тоже приду туда, но чуть попозже, — Зирмор позволил себе тень улыбки, от которой у любого другого смертного заледенела бы кровь. — У меня еще остались бумаги. Помнишь дорогу до учебного класса?

— Конечно, — ответил Урзахил.

Урзахил вышел из кабинета гюрзула. Тяжелая дубовая дверь закрылась за ним, отсекая запах розовой воды. Мальчик пошел по коридору к лестнице и начал спускаться по истертым каменным ступеням.

Неожиданно он замер. Внизу, у подножия лестницы, стоял Ангмазар. Урзахил похолодел. Выпускник, видимо, услышал шаги и поднял голову. Его глаза расширились, а затем сузились в две злые щелки.

В следующий миг Ангмазар оказался сзади. Он не спустился — он просто оказался там, перемахнув через перила одним плавным, хищным движением. Тяжелая пятерня схватила Урзахила за шиворот серой туники, сминая грубую ткань. — Вот ты где! А я тебя всюду ищу, — выдохнул выпускник прямо в макушку ученику, обдавая его запахом перегара и дешевого табака. — Почему не на уроке? Херумор уже рвет и мечет, а Крайт точит ритуальный нож для списания в брак!

Урзахил съежился, инстинктивно втягивая голову в плечи. Он понимал, что будет сурово наказан. Ошейник остался в кабинете Зирмора, но боль можно причинить и без него. Корин поднималась по лестнице следом за Ангмазаром. Ее тяжелые, обитые железом башмаки гулко стучали по камню. Лицо жрицы было бледным, а глаза горели фанатичным огнем.

«Я пропал», — мелькнуло в голове у Урзахила. Он представил яму с Силками Саурона, холодную слизь на коже и медленное, удушливое объятие лиан.

— Что ты делал на третьем этаже, заморыш? — прошипела Корин, нависая над ним. От нее пахло ладаном, железом и застарелой злобой. — Ты знаешь, что ученикам запрещено появляться на третьем этаже? Это владения наставников. Место, где готовят твою смерть!

Урзахил лишь судорожно кивнул, не в силах разжать челюсти. — Наказания за это… — начала было жрица, ее рука уже поднялась для пощечины.

— Наказания за это не будет, — произнес Зирмор.

Он стоял двумя пролетами выше, небрежно облокотившись на перила. Он не спешил. Он просто был там, словно материализовался из теней.

— Господин Зирмор, — жрица Корин и подошедший следом Нулюбанат, несший журнал посещений, синхронно, до хруста в позвоночнике, поклонились.

— Не будет, — гюрзул медленно, с ленивой грацией хищника, спустился на их уровень. — Потому что он был у меня в кабинете. Мальчика забрал я. Перед уходом на обед и совещание я лично закрыл его на замок. Ключ, кстати, у меня в кармане. Хотите проверить?

— Опрометчиво, — Корин поджала губы так, что они превратились в белую нить. — Дети с примесью Тени склонны к разрушению. Он, наверное, там устроил погром. Перерыл ваши бумаги? Искал способ сбежать?

— Урзахил, — Зирмор повернул голову. Его зеленые глаза с черными белками смотрели не мигая. — Что ты делал, пока меня не было?

— Рассматривал гобелены, — честно ответил мальчик. Он перестал дрожать под взглядом гюрзула. В присутствии этого существа страх отступал, сменяясь странным, тяжелым оцепенением.

— Вот видите, — Зирмор позволил себе еще одну улыбку, от которой Корин невольно отступила на шаг. — Хороший, воспитанный мальчик. Не трогал мои бумаги. Не пытался вскрыть себе вены моим пером. Просто смотрел на стены.

— И даже не испачкал постель? — Ангмазар все еще держал Урзахила за шиворот, но в его голосе впервые послышалось недоумение. Он разжал пальцы, и туника Урзахила с шелестом расправилась.

— Нет, постель сухая, — подтвердил Зирмор. — И от него не пахнет страхом. Пахнет молоком и диким сеном. Удивительно, не находите? Херумор выпотрошил его, залил кислотой и эликсирами, а мальчишка впервые за полгода выглядит так, будто выспался в колыбели.

Ангмазар и Корин удивленно переглянулись. В их глазах читался суеверный ужас. Урзахил регулярно орал во сне по ночам так, что дрожали стекла в казармах, и пачкал кровать зловонной черной слизью — отходами темной магии. А тут…

— Честно говоря, не понимаю, почему Хафса считает своего сына проклятым, — задумчиво произнес Зирмор, поправляя кружевной манжет. — Я беседовал с ним. Обычный ребенок. Просто очень, очень испуганный.

Он сделал шаг к Урзахилу и мягко, почти невесомо, провел пальцем по его щеке. — Иди, дитя. Не заставляй наставников ждать. И передай Крайт, что я скоро спущусь. У меня к ней есть пара вопросов… о гигиене в лазарете.

Урзахил, не чуя под собой ног, сбежал по оставшимся ступеням. Он не обернулся. Он чувствовал тяжелый, изучающий взгляд гюрзула спиной, и этот взгляд казался ему сейчас единственным щитом от остального мира.

Глава 19 Древняя письменность Мордора

— Сегодня твоя группа занимается в другой аудитории, — голос Корин прозвучал как скрежет ржавого железа по стеклу. Она не смотрела на Урзахила, ее взгляд был устремлен в пустоту коридора, словно там корчился в муках грешник. — Ангмазар, проводи Сосуд до учебного класса. Проследи, чтобы по дороге он не пытался вскрыть себе вены о дверные косяки.

— Слушаюсь, госпожа Корин, — Ангмазар склонил голову, но в его глазах плясали насмешливые огоньки. Затем он толкнул Урзахила в плечо — не сильно, но весомо. — Идем, заморыш. Шевели ногами.

Урзахил молча проследовал за выпускником через вымощенный брусчаткой двор в мрачное здание напротив. Оно давило на плечи серым базальтом, из окон сочился тусклый, болезненно-желтый свет. Ангмазар трижды ударил костяшками пальцев в тяжелую дубовую дверь аудитории.

— Входите! — раздался из-за преграды властный, лишенный всяких эмоций голос Крайт.

Ангмазар рывком распахнул дверь, пропуская Урзахила вперед. Сам он шагнул следом, втолкнув мальчика внутрь. За их спинами, беззвучно, как туман, просочился Зирмор. Он не вошел — он просто оказался в классе, и воздух в помещении мгновенно стал плотным, тяжелым, пахнущим озоном и дорогим табаком.

Урзахил тихо скользнул вдоль стены, стараясь занимать как можно меньше места, и опустился на заднюю парту из черного дерева.

Этот класс был больше предыдущего, напоминая не учебную комнату, а склеп монастырской библиотеки. Здесь стояли те же грубые парты и лавки, рассчитанные на то, чтобы ломать детские спины. Но помимо них вдоль стен тянулись стеллажи, забитые свитками, фолиантами в окровавленной коже и древними книгами, чьи переплеты скреплялись человеческими сухожилиями. Воздух пах пылью, сухим пергаментом и сладковатым тленом. На столе каждого из учеников лежал свиток с текстом и девственно чистый лист папируса. Сгорбленные тени — его одногруппники — механически переписывали тексты с древних свитков на папирус, выводя буквы гусиными перьями. Ни один не поднял головы.

Урзахил сел на свое место. Дубовая скамья под ним была влажной и липкой — кто-то из предыдущих учеников плакал здесь от боли или страха. Он взглянул на витиеватый, змеящийся текст свитка, а затем на свой пустой папирус. Буквы на древнем пергаменте казались живыми; они пульсировали, меняя форму, если смотреть на них слишком долго.

К нему подошел один из выпускников-надзирателей, помогавший Крайт. Он навис над Урзахилом, заслоняя тусклый свет. — Я надеюсь, ты, наблюдая за своими товарищами, сообразил, что надо делать, — произнес он монотонно.

Но Урзахил не смотрел на товарищей. Он смотрел на кафедру. — Я должен… переписать текст на свиток? — переспросил он, и его голос дрогнул.

— Именно, — в класс вошла Крайт. Она не шла — она плыла над полом, не касаясь его. — Возьми перо. Скопируй абзац. Начни отсюда.

Ее рука — тонкая, белая, похожая на ветвь мертвого дерева — вытянулась над столом. На указательном пальце вместо ногтя рос острый, желтоватый коготь. Жрица ткнула им в рукопись. Коготь легко проткнул плотный пергамент свитка, оставив в нем аккуратную, сочащуюся черной гнилью дыру.

Урзахил неуверенно взял мягкое ученическое перо. Оно показалось ему чужеродным, слишком громоздким для его тонких, бледных пальцев. Он макнул его в массивную чернильницу из обсидиана. Чернила пахли кровью и железом.

Он взглянул на древний текст. Буквы, казалось, издевались над ним, сплетаясь в насмешливые узоры. Урзахил попытался повторить одну из них — сложную вязь, напоминающую сдавленное горло. Он занес перо над папирусом, прицелился…

Его пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки от удара хлыста, а не держать хрупкое перо, предательски дрогнули. Деревянное основание треснуло, и густая, как смола, капля чернил сорвалась вниз.

Шлеп.

Клякса расползлась по чистому папирусу жирной, уродливой кляксой, мгновенно впитываясь в волокна и прожигая в листе неровную, дымящуюся дыру.

В классе повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием перьев остальных учеников.

Крайт медленно повернула голову. Ее глаза, лишенные белков, казались двумя осколками вечного льда. — Клякса, — произнесла она. В ее голосе не было гнева. В нем было лишь холодное, клиническое констатирование факта, как если бы она осматривала испорченный образец плоти. — Какая… досадная неаккуратность.

Она щелкнула пальцами. Выпускник-надзиратель, стоявший за спиной Урзахила, тут же обхватил его шею локтевым захватом, вжимая кадык так, что перед глазами мальчика поплыли красные круги. Вторая рука надзирателя заломила правую кисть Урзахила назад, до хруста суставов, и с силой впечатала ладонь в липкую поверхность парты.

— Исправляй, — прошелестела Крайт. Она взяла со стола тяжелый латунный трафарет с острыми краями. — Чернила нужно экономить. Вылижи.

Урзахил захрипел. Он попытался отвернуть лицо, но хватка на шее была стальной. Язык обожгло горечью, медью и чем-то едким, химическим. Он закрыл глаза, чувствуя, как клякса размазывается по его губам и подбородку, и начал судорожно, давясь и задыхаясь, слизывать чернила с дерева. Слезы, наконец-то вернувшиеся после спокойного сна, горячими ручьями покатились по его щекам, смешиваясь с чернилами и оставляя на лице грязные, серые разводы.

— Бестолочь! — взвилась жрица. Ее лицо исказилось, превратившись в маску из растрескавшегося пергамента. Она схватилась за рукоять плетки, висевшей на поясе. Пальцы сомкнулись на чешуйчатой рукояти. Она уже замахнулась, чтобы с оттягом ударить Урзахила по открытой спине, сдирая кожу до ребер, как вдруг ее запястье перехватили.

— Подождите, — гюрзул возник рядом абсолютно беззвучно. Его пальцы — длинные, бледные, но невероятно сильные — мягко, но безжалостно сомкнулись на руке Крайт, не дав плети завершить дугу.

От неожиданности и чужеродной силы, сковавшей ее запястье, жрица выронила плеть. Она упала на каменный пол с влажным, тяжелым шлепком. Зачарованные змеи, вплетенные в кожу плети, возмущенно зашипели, раздувая капюшоны. Хозяйка лишила их удовольствия впиться в трепещущую плоть!

— Урзахил, — Зирмор опустился на корточки перед партой, его зеленые глаза с черными белками оказались на одном уровне с лицом мальчика. — Ты помнишь первый урок письменности? — Д-да… — ученик всхлипнул, содрогаясь в руках надзирателя. Он слишком хорошо помнил ту липкую дощечку и теневого паразита, которого Крайт с ласковой улыбкой вшила ему под кожу. — Ты помнишь о подарке от жрицы? — вкрадчиво продолжил гюрзул, не обращая внимания на то, как Крайт яростно пытается вырвать руку из его захвата. — Д-да… — Урзахил икнул, и новый приступ тошноты скрутил его внутренности. — Так вот, — Зирмор улыбнулся, обнажив ряд слишком острых, треугольных зубов. — Попроси своего теневого дружка переписать текст за тебя. Обратись к Тени. Она любит играть с чернилами.

— Но, Учитель… — Урзахил захлопал мокрыми ресницами. — Как я напишу… Если я не знаю, что это за письменность? Что это за буквы? Они… они живые, они расползаются!

— Не ты пишешь, — терпеливо, как идиоту, объяснил агент Тайной Канцелярии. — Тень пишет. Тень знает все языки этого мира. Она читала мысли тех, кто создал этот свиток, еще до того, как они родились. Давай. Действуй.

Урзахилу не оставалось ничего другого, кроме как довериться Тени. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от запаха собственной рвоты, запаха чернил и запаха жгучей ненависти Крайт. Он мысленно потянулся к тому холодному, маслянистому сгустку, что жил в его тени.

«Пиши», — прошептал он в темноту своего разума.

Тень не ответила словами. Она просто взяла его руку. Пальцы Урзахила перестали дрожать. Они стали чужими, холодными и пугающе точными. Через несколько минут рука вывела несколько идеальных, каллиграфически выверенных строчек на древнем, мертвом языке Мордора. Чернила ложились на папирус ровным, глянцевым слоем.

— Теперь прочитай, что написано, — велел Зирмор, наконец отпустив руку жрицы.

Крайт отшатнулась, тяжело дыша. На ее запястье наливались багровым пять глубоких следов от пальцев гюрзула.

Урзахил вновь обратился к своей тени. Чужой, скрежещущий голос зародился не в его горле, а где-то в центре груди: — «Пепел есть начало плоти, а плоть — лишь сосуд для пепла. Тот, кто боится сгореть, уже мертв».

— Молодец, — Зирмор успокаивающе, почти по-отечески погладил ученика по влажным волосам. — Видишь, — Крайт нервно облизнула пересохшие губы, пытаясь вернуть себе самообладание. На ее лице заиграла слабая, вымученная улыбка. — Все получается, когда доверяешь Тени. Она не терпит грязи. А теперь вытрись.

У Урудани, девочки с провалившимся сифилитическим носом и соседки Урзахила по парте, дела обстояли еще хуже. Она не только не написала ни единой буквы, но и в приступе панического тремора опрокинула чернильницу. Густые, черные чернила залили стол, мгновенно испортив ее рукопись и залив свитки древних учеников, лежавшие стопкой на краю парты.

К ней тут же подлетели Ангмазар и Крайт. В этот раз Зирмор не стал им мешать. Он остался стоять за спиной Урзахила, с интересом наблюдая за развитием событий.

Ангмазар схватил девчонку за шиворот, грубо вздергивая ее со скамьи. — Куда прешь, ошибка природы?! — рявкнул он ей в лицо. — П-пожалуйста… — заскулила Урудани, пытаясь закрыть голову руками. — Я не хотела, они сами…

Крайт замахнулась плеткой. Свистнули зачарованные змеи. — Сжечь. Ее. Руки, — процедила жрица.

Урудани заревела — громко, по-животному, захлебываясь соплями и слезами. В этот момент ее отчаяние нашло выход. С кончиков ее пальцев сорвались искры. Сухая ткань рукава и подол тяжелой шерстяной мантии Крайт мгновенно вспыхнули.

Жрица отскочила с пронзительным визком, больше похожим на звук разрываемого шелка. Она щелкнула пальцами, и пламя погасло, оставив на ее одеждах уродливую черную пропалину и запах паленой шерсти. — Это было опрометчиво, — голос Крайт снова стал ледяным, но в нем прорезались визгливые нотки. Она брезгливо отряхивала руки.

А Урудани продолжала хныкать, сползая на пол. От ее обильных, кислотных слез, падавших на каменные плиты, начали дымиться свитки на столах других учеников. Бумага чернела и сворачивалась в трубки.

— Пожар! — запаниковал Нурзахил, сидевший в первом ряду. Его глаза вылезли из орбит. Он вскочил, опрокинув лавку, и в панике бросился к двери, расталкивая товарищей.

Зирмор не сдвинулся с места. Он просто переградил ему путь, оказавшись у выхода раньше, чем мальчишка успел сделать три шага. — Никто никуда не уходит, — жестко сказал гюрзул. Его зеленые глаза потемнели до цвета бутылочного стекла. — Сядь на место.

Нурзахил замер, врезавшись в невидимую стену, и безвольно осел на пол.

Затем Зирмор опустился на одно колено рядом с воющей Урудани. Он не касался ее. Он начал тихо напевать какую-то тягучую, вязкую колыбельную на Черном Наречье. В песне не было слов утешения — в ней было лишь обещание абсолютной, глухой темноты, в которой нет ни боли, ни чернил, ни сифилитического носа. Он обращался к ее изломанной психике, убаюкивая бушующий внутри нее хаос.

Девочка с сифилитическим носом еще раз всхлипнула. Ее плечи перестали содрогаться. Дым от ее слез перестал подниматься. Она обмякла, повиснув на руках Ангмазара, и провалилась в глубокий, целительный обморок. Огонь, сжигавший книги и свитки, послушно погас.

— Продолжайте урок, жрица Крайт, — распорядился Зирмор, поднимаясь и отряхивая невидимую пыль с колена.

— Господин, как?! — всплеснула руками жрица. Ее лицо исказилось от бессильной ярости. — Эта дура сожгла все учебные пособия! Свитки, чернила, перья! Даже стол тлеет!

— Пусть пишут на глиняных дощечках, — брезгливо поморщился гюрзул. — Глина не сгорит. А стилус можно заточить заново. Крайт, если вы не можете закончить занятие из-за того, что одна неумеха испортила бумагу, то его проведу я!

Жрица сжала челюсти так, что желваки заходили под бледной кожей. Она проиграла. Агент Тайной Канцелярии только что унизил ее перед всем классом, но перечить ему было равносильно самоубийству. — Ангмазар, — процедила она сквозь зубы. — Принеси стилусы и глиняные дощечки из аудитории для младших курсов. Живо.

— Слушаюсь, — выпускник, все еще удерживавший бесчувственную Урудани, кивнул. Он бесцеремонно бросил девочку на ее обгоревшую парту и вышел из класса. Через минуту он вернулся, неся в руках стопку тяжелых, влажных глиняных дощечек и мешочек со свинцовыми стилусами.

Зирмор медленно прошел вдоль рядов, раздавая тяжелые, влажно поблескивающие глиняные дощечки и короткие свинцовые стилусы. Глина была холодной и пахла сырым подземельем. Когда его пальцы разжались над ладонью Урзахила, мальчик едва удержался, чтобы не отдернуть руку. Он слишком хорошо помнил, как эти же пальцы ласково перехватывали запястье Крайт.

Зирмор подошел к исцарапанной аспидной доске. Кусок мела он проигнорировал. Гюрзул провел по черной поверхности указательным пальцем, оставляя за собой не меловую пыль, а выжженный, светящийся багровым светом шрам. Он вывел фрагмент заклятия Кольца Всевластия. Это был текст на Высшем Черном наречии Мордора, квенийским слогом вытравленный на доске, но сплетенный из тонких, изящных линий эльфийского сарати.

— Что я только что написал? — его голос, лишенный эха, заполнил классную комнату.

— Это эльфийские буквы, — подал голос один из второкурсников, сидевший в первом ряду. Его пальцы нервно теребили край туники. — Буквы эльфийские, а язык… Язык Мордора. «Аш назг тракатулук…» Я чувствую это на зубах. Как битое стекло. Это… необычно.

— Что в этом странного? — Зирмор изогнул бровь. Его зеленые глаза с черными белками казались двумя осколками вечной мерзлоты.

— Господин, но разве можно… разве дозволено использовать эльфийский алфавит для письма на Черном наречии? — Нурзахил, обычно апатичный, подался вперед, и в его глазах мелькнул фанатичный ужас. — Разве это не богохульство? Осквернение священного наречия Валинора грязью Саурона? За такое в Минас-Тирите выжигают глаза.

— В некоторых случаях можно, — Зирмор позволил себе тень улыбки, от которой Нурзахил вжался в парту. — И даже нужно. Это не богохульство, мальчик. Это высшая форма унижения. Поиздеваться над языком проклятых, бессмертием прокаженных эльфов, написав на нем слова абсолютной смерти. Заставить их чистоту нести нашу скверну. Разве не в этом суть власти?

Затем Зирмор небрежно стер светящийся багровым текст рукавом своего камзола. На доске осталось лишь чистое, обожженное дерево. Гюрзул вывел имя одного из присутствующих на Черном Наречии. АДИУНРУ.

— Я написал и зашифровал имя одного из людей, присутствующих в классе, — Зирмор заложил руки за спину. — Кто догадается, кого именно?

Ученики склонились над глиной. Царапать мягкий камень свинцом было непривычно после пера, но глина принимала буквы охотно. Они стали менять порядок символов, бормоча себе под нос, пытаясь сложить из мрака знакомое имя.

— Ну что, получается? — Зирмор бесшумно скользнул по проходу. Он подошел к Морду и навис над ним, заглядывая через плечо горбуна. От гюрзула пахло озоном и чем-то сладковато-гнилым. — Что подсказывает Тень?

— Ир… Ад… Ун… — бормотал горбун, его пальцы, узловатые и покрытые мозолями, быстро переставляли стилус над дощечкой. — Уру… дани! УРУДАНИ! — вдруг воскликнул он, и его единственный здоровый глаз вспыхнул огнем прозрения. — Я понял, Учитель! Это имя Урудани!

— Умница, — похвалил его Зирмор.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, провел ладонью по изуродованному горбу Морду. Непривыкший к ласке, мальчик вздрогнул, его плечи дернулись вверх, а из горла вырвался тихий, вибрирующий звук, похожий на рычание и мурлыканье одновременно. Прикосновение Зирмора на секунду облегчило ту невыносимую, скручивающую боль в позвоночнике, которая мучила Морду с самого рождения — боль неправильно сросшихся костей и проклятия крови.

У Урзахила тоже получалось. Он не переставлял буквы. Он просто смотрел на АДИУНРУ, позволяя своей Тени — той самой, маслянистой и зубастой — скользнуть по символам. Тень знала этот язык. Она знала имя. Урзахил лишь записал ответ, продиктованный из мрака внутри его собственной груди.

Нурзахил, сидевший через парту, замер. Его перо зависло над глиной. Он медленно, стараясь не скрипнуть скамьей, повернул голову и скосил глаза на дощечку Урзахила. Увидев выведенное имя, он судорожно, ломая кончик стилуса, процарапал то же самое на своей.

Урок подходил к концу. Запах глины, пота и страха стал густым.

— Домашнее задание, — Зирмор снова подошел к доске.

Он вывел несколько строк. Это был текст на синдарине — языке Сумеречных эльфов. Но это была не поэма о звездах. Зирмор написал хитрую, многоуровневую шифровку. Это был фрагмент тайной переписки между эльфом Халлдиром, начальником стражи Золотых Плащей из Лориена, и принцем Леголасом, сыном Трандуила. В письме обсуждались поставки лориенского шелка для маскировочных плащей, которые эльфы тайно продавали оркам Изенгарда за меха и обсидиан.

— Того, кто решит эту загадку, — Зирмор отошел от доски и обвел класс тяжелым взглядом, — того, кто докажет, что его Тень достаточно умна, чтобы читать мысли остроухих мертвецов, я возьму в личные ученики. В будущем.

Он хитро улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. Это была улыбка змеи, предлагающей мышонку сыр в мышеловке. Ученики вцепились в свои дощечки так, что побелели костяшки. Возможность стать личным учеником агента Тайной Канцелярии означала власть, защиту от Крайт и доступ к самым темным секретам Мордора. Или быструю, мучительную смерть в казематах за некомпетентность.

Урзахил смотрел на эльфийские руны. Он знал, что его Тень уже начала их читать. И он знал, что если он даст ей волю, то к утру он будет знать не только содержание письма, но и то, чего Халлдир боялся больше всего на свете.

Он закрыл глаза и позволил мраку внутри себя сгущаться.

Глава 20 Эленгалад

После занятия по древней письменности, когда запах горелой глины и страха еще висел в коридорах, Ангмазар выстроил выживших учеников в шеренгу. Он не вел их в казармы. Вместо этого он погнал их наверх, в самое сердце Школы Теней — к Звездной башне, где жил один из самых удивительных и пугающих обитателей этого места.

Там обитал пленный эльф Эленгалад, официальный преподаватель истории, культуры и языков Свободных Народов Средиземья.

Для детей, чьи жизни состояли из сырости, боли и ржавого железа, его гостиная казалась сном, навеянным отравленным вином. Эленгалад был высок, смертельно, нечеловечески красив. Светловолосый авари, дикий эльф из не знавших Валинора племен, он выглядел как осколок забытого, чистого мира, брошенный в сточную канаву Мордора. У него были длинные, вьющиеся волосы цвета выбеленного льна, пронзительные, как зимнее небо, голубые глаза и фигура изваяния.

Но эта красота была осквернена. На тонкой шее эльфа плотно сидел массивный золотой ошейник, украшенный рунами подавления. Такие же браслеты сковывали его изящные запястья. Эленгалад жил лучше учеников. Он жил лучше некоторых преподавателей. Его покои на вершине башни были настоящей «золотой клеткой», которую ректор Моргрим разрешил ему обустраивать по собственному вкусу — просто потому, что эстетика сломленного врага доставляла каргулу извращенное удовольствие.

Вместо грубых парт и липких скамеек здесь стояли низкие диваны, набитые пухом, и шелковые подушки. Стены скрывали гобелены, изображавшие леса, которых больше не существовало. Вместо коптящих сальных свечей горели эльфийские светильники из матового стекла, дающие холодный лунный свет. В углах стояли арфы, а в застекленных шкафах поблескивала дорогая, тонкая посуда из Нуменора.

Иногда, по мелким поручениям ректора, ему разрешалось покидать школу — спуститься в порт Умбара за редкими специями или новым струнным инструментом. Но он не мог уехать. Ошейник и браслеты были не просто украшением. Стоило пленнику пересечь невидимую границу дозволенного радиуса, золото начинало стремительно нагреваться, а затем бить в ключицу и вены высоковольтным разрядом темной магии, выжигая плоть до кости. Также ректор и старшие надзиратели слышали и знали все, о чем говорит Эленгалад, — заклятия в золоте транслировали его голос прямо в их разум, где бы они ни находились.

Несмотря на то, что его свобода ограничивалась башней и парой улиц в столице, эльф не жаловался. Он давно перестал биться о прутья своей клетки. Он привык. Он был почти доволен. Его сытно кормили редкими фруктами, поили южными винами и позволяли играть на арфе свои бесконечные, тоскливые песни о звездах.

Ученики… Эленгаладу было искренне, до физической боли в грудине жаль этих несчастных детей. Особенно тех, кого клеймо Саурона отметило физическими уродствами. Он не понимал — или делал вид, что не понимает, — почему другие преподаватели их мучают, режут и подвергают экспериментам. Они называли это «закалкой». Они обещали изменить их внешность в лучшую сторону с помощью Ритуала Преображения, если те доживут до выпускного курса.

Преображение.

Мысль об этом заставила эльфа горько, одними уголками губ, улыбнуться, когда он услышал шаги на винтовой лестнице. Мучительный, садистский ритуал, в ходе которого человеческую душу выжигали каленым железом, заменяя ее слепой верностью и магической зависимостью от Владыки. Эленгалад, видевший падение королевств и смерть богов, считал это высшей формой варварства. Он не понимал, почему нельзя использовать седативные эликсиры из корня мэллорна или пыльцу сновидений для смягчения невыносимой боли и психологических страданий того, над кем проводится этот обряд. Светлый эльф считал, что детей с проклятием крови нужно либо убить сразу, милосердно и чисто, либо исцелить — так, как это делали в древности, без лишней боли, во сне. В принципе, у высших эльфов были похожие практики регенерации тел после страшных ран, но они лечили, а не уродовали.

Урзахил и остальные ученики поднялись по бесконечной винтовой лестнице в Звездную башню и вошли в гостиную. Эленгалад сидел в кресле, перебирая струны арфы. При их появлении он не встал. Он лишь поднял свои невозможные голубые глаза.

Но вошли не все.

Урудани осталась спать в классе, пропахшем пеплом, медью чернил и едкой серой от сгоревших свитков. Она свернулась калачиком под столом, накрыв голову руками. Сон ее был тяжелым, наполненным запахом тлена.

Крайт подошла к ней бесшумно, как падающий снег. Она остановилась над девочкой. Жрица опустила руку и коснулась плеча Урудани не пальцами, а тяжелой рукоятью плети, обитой кожей василиска.

Девочка дернулась, вскрикнула и открыла глаза, слепо щурясь от тусклого света. — Вставай, негодница, — велела Крайт. Ее голос не терпел возражений. — Госпожа… Простите меня, я не… — Урудани попыталась сесть, но затекшее тело не слушалось. Она виновато опустила глаза, глядя на обгоревший подол мантии жрицы. — Поздно извиняться, — губы Крайт растянулись в змеином оскале. — Зирмор рекомендует пустить твой сифилитический мозг на эликсиры для стимуляции памяти, а тело — на ингредиенты для Нерожденных. Но я сегодня милосердна. Я решила дать тебе второй шанс.

Жрица пнула носком сапога обгоревшую стопку книг. — Теперь ступай на кухню. Помоги с приготовлением обеда. Почисти котлы. Если и с этим не справишься, если я учую на тебе запах горелого лука вместо запаха твоего страха… — Крайт наклонилась ниже, и ее дыхание коснулось лица девочки. — Пеняй на себя. Я лично отведу тебя к Херумору. Он как раз закончил опыты по пересадке конечностей у троллей и ищет свежий материал для проверки приживаемости. Марш.

Урудани всхлипнула, вскочила на ноги и, пошатываясь, бросилась к выходу, спотыкаясь о тлеющие края ковра.

Крайт удовлетворенно кивнула и лишь затем подняла взгляд на учеников, застывших в гостиной эльфа. Ангмазар тут же согнулся в поклоне. Урзахил же смотрел не на жрицу. Он смотрел на Эленгалада. И впервые за долгое время в его взгляде не было животного ужаса. В нем было холодное, тяжелое понимание.

Эльф перестал играть. Он смотрел на Урзахила, и в его голубых глазах впервые мелькнуло нечто похожее на тревогу. Он видел, как смотрит на него мальчик, чья Тень только что написала идеальное эссе. Как смотрит сосуд, который вот-вот осознает, что прутья клетки — это не только сталь, но и чужая, древняя магия, живущая у него под кожей.

Урзахил и остальные ученики поднялись по бесконечной, выматывающей винтовой лестнице в Звездную башню и вошли в гостиную. Эленгалад сидел в глубоком кресле из резной кости, перебирая струны арфы. При их появлении он не встал. Он лишь поднял свои невозможные, цвета зимнего рассвета, голубые глаза. Его взгляд скользнул по сгорбленным фигурам, по серым туникам, по страху, въевшемуся в их лица, и на мгновение задержался на Урзахиле.

Эльф видел печать Тени на мальчике. Он чувствовал, как этот первородный мрак клубится под кожей ребенка, словно живой паразит. Для светлого авари, чья душа помнила свет Двух Древ, это было омерзительно.

— Порождение Тьмы, — выдохнул эльф, и его музыкальный, бархатный голос дрогнул от отвращения. — Отрыжка Моргота…

— Сам такой, — внезапно огрызнулся Урзахил. Он не заплакал, не сжался. Мальчик оскалил мелкие, острые зубы, и в его глазах на секунду вспыхнул тот самый дикий, рыжий огонь, что преследовал его в снах.

Зирмор вошел следом за учениками, беззвучно затворив за собой тяжелую дубовую дверь. Он остановился за спиной Урзахила, положив одну руку на плечо мальчика, а другой лениво поглаживая браслет на запястье.

— Прекрати, остроухий, — усмехнулся гюрзул. Его зеленые глаза с черными белками смотрели насмешливо. — Это всего лишь дети. Хотя и весьма… необычные. И этот ребенок тоже. — Я не о нем, — Эленгалад медленно опустил арфу на колени. Он смотрел на агента Тайной Канцелярии с глубочайшим, вековым презрением. — Я говорю о тебе, предатель. Даурус. Проклятый прихвостень Гортхауэра, продавший свою честь за иллюзию власти!

— Чья бы флейта играла, — лениво парировал Зирмор, и в его голосе лязгнул металл. — А твоя бы молчала, певчая птичка. Я бы мог рассказать детям, как ты вчера ночью, трясся за свою драгоценную шкуру и позолоченный ошейник, выдал мне местонахождение тайного убежища твоих сородичей в лесу Нэлдорэт. Всех, от мала до велика. Но мне интереснее послушать твои песни и рассказы… Познакомиться с наследием твоего великого, но такого упрямого народа.

Гюрзул подошел к креслу эльфа. Он не угрожал. Он просто навис над ним, и тени в углах комнаты сгустились, становясь почти осязаемыми. — Давай, Эленгалад. Начинай. Расскажи им о падении Гондолина. Только не забудь упомянуть, как именно вы открыли ворота.

Эльф побледнел так, что его кожа стала почти прозрачной. Его пальцы, лежащие на струнах, побелели от напряжения. Он ненавидел Зирмора не за пытки — пытки он бы вытерпел. Он ненавидел его за то, что гюрзул знал его насквозь. За то, что он действительно сломал его в ту ночь в Нэлдорэте, когда запах дыма от горящих мэллорнов смешался с запахом его собственного ужаса.

— История Средиземья длинна, — хрипло начал Эленгалад, заставляя себя выпрямить спину. — И большей частью она написана кровью…

— Вот и славно, — Зирмор ободряюще, почти по-отечески похлопал Урзахила по плечу. — Садитесь. Слушайте внимательно. Сегодня мы будем изучать, как именно умирает надежда

Глава 21 Cказания Древних Дней

Эльф рассказывал о предательстве Маэглина — о том, как сын Эола, снедаемый запретной страстью и гордыней, открыл Врагу врата великолепного, сокрытого в кольце гор города. Он говорил о пламени драконов, о плавящихся стенах и о казни самого предателя — о том, как воины Гондолина сбросили его со скалы вслед за балрогом, которого Маэглин пытался утащить за собой в бездну.

Затем Эленгалад отложил повествование. Его тонкие, бледные пальцы коснулись струн арфы. По Звездной башне поплыла печальная, пронзительная мелодия — «Плач о падении Гондолина». Голос эльфа, высокий и чистый, пел на квенья о гибели красоты, и казалось, что сами камни башни оплакивают мертвых.

Урзахил сидел на шелковой подушке, поджав под себя ноги, и слушал. Музыка и слова эльфа сплетались в образы, но его разум, отравленный прагматизмом Школы Тени, цеплялся за странности. Он не понимал, почему Маэглин и Идриль не могли быть вместе. В его картине мира, построенной на пыли гаремов и жестокости казематов, это не имело смысла. Они могли бы стать тайными любовниками. У его матери, Хафсы-султан, было несколько евнухов, которые развлекали ее в то время, как отец, Казимир-паша, годами пропадал в морских походах. Слуги в коридорах Топкапы шептались, что евнухи не только поют, танцуют и делают султанше массаж плеч, но и оказывают ей иные, куда более интимные услуги, чтобы скрасить ее одиночество. Почему же принцесса эльфов не могла просто уступить, чтобы спасти свой город?

Когда эльф закончил петь и последний аккорд растворился в тишине, он велел ученикам задать вопросы. — Уважаемый Эленгалад, — голос Урзахила прозвучал в звенящей тишине слишком громко. — Почему Идриль и Маэглин не могли быть вместе? Почему Маэглин не мог сделать ее своей… любовницей? Шантажом, уговорами… Она же была одна, когда Туор ушел.

Эленгалад посмотрел на мальчика своими голубыми, как ледники Валинора, глазами. В них мелькнула тень усталости. — Потому что Идриль любила Туора, — тихо ответил он. — А эльфы любят один раз в жизни. И навсегда. Их души связываются воедино. Для нее Маэглин был лишь тенью, уродливой насмешкой над родством. — А кто такой Туор? — не унимался Урзахил, подаваясь вперед.

— А это, мое милое дитя Тени, тема нашего… — Эленгалад хотел сказать «нашего следующего занятия», его губы уже сложились в вежливую, отстраненную улыбку преподавателя, но Зирмор, стоявший за креслом мальчика, грубо оборвал его.

— Достаточно лирики, — гюрзул шагнул вперед, и лунный свет заиграл на его медно-рыжих волосах. — История — это политика, а политика — это власть.

Учитель отошел от арфы и встал перед учениками, заложив руки за спину. — Маэглин много лет любил свою двоюродную сестру Идриль, дочь короля Тургона. Однако эльдар, Светлые, считают плотскую любовь между столь близкими родственниками мерзостью, искажением крови. Это закон, который они чтят выше своих жизней. Но главное — Идриль не любила его. Она видела в нем злое. Она видела в нем отражение его отца, Эола. Женитьба Идриль на человеке Туоре, чужаке, стала для Маэглина плевком в лицо. Это разъярило его больше, чем потеря короны. Он предал свой народ не ради спасения своей жизни. Он предал их из-за уязвленной гордыни и похоти, которой не дали выход.

Урзахил слушал, механически кивая, но его мысли были далеко. Он смотрел на свои руки и вспоминал свою погибшую сестру Эсманур. Эсманур была единственной, кто видел в нем не только Тень, но и свет. Обладая даром целительницы, унаследованным от матери, она часами сидела у его постели, когда лихорадка от проклятия сжигала его изнутри. Она мечтала исцелить больного сына Хафсы-султан, снять с него клеймо Тени своими травами и молитвами. Но она не успела. Море забрало ее раньше, унесло на дно вместе с кораблем отца, оставив Урзахила одного на растерзание жрицам.

Мальчик печально вздохнул, и этот звук, похожий на шипение выпускаемого пара, заставил Зирмора едва заметно нахмуриться.

— Эленгалад, — подал голос Морду, сидевший поодаль. Его горб сегодня, после прикосновения гюрзула, болел чуть меньше. — Почему Маэглин был таким злым? С самого начала. — Потому что он был сыном Эола, Темного эльфа, — холодно, словно выплюнув проклятие, ответил Эленгалад. — Эльфа, который ненавидел свет и продал свою душу, а затем и свою жизнь Морготу. Моргот проклял его семя. Маэглин родился с этой гнилью в крови. Он был обречен с первого вздоха. — А еще, — добавил Зирмор, — Маэглин и Идриль были родственниками. Эльдар были против инцеста не только из-за морали. Близкородственные связи у них рождают чудовищ. Маэглин был живым доказательством этого правила — прекрасным снаружи и гнилым внутри.

Морду судорожно кивнул, вжимая голову в плечи. Он был сыном главы купеческой гильдии Умбара, плодом тайных, греховных отношений между его матерью и ее родным братом. Он знал, как выглядит такая гниль. Он чувствовал ее в своем собственном позвоночнике каждый день.

— Урок окончен, — поспешно объявил Эленгалад, видя, как сгущается атмосфера. Он слишком хорошо знал этот запах — запах детских травм, которые вот-вот прорвутся наружу кровавой рвотой. — Вы можете идти. Ангмазар ждет вас у лестницы.

Ученики начали медленно, неохотно подниматься, разминая затекшие ноги. Урзахил уходил последним. У самой двери он обернулся. Эленгалад сидел, закрыв лицо руками. Его плечи мелко дрожали. Он не плакал — эльфы не плачут от горя. Его тошнило от их присутствия, от запаха их боли и от того, что он, бессмертный, вынужден рассказывать детям о падении мира под аккомпанемент тюремщика.

Глава 22 Урок боевых искусств

После урока эльфийской скорби детей отвели в тренировочный зал, расположенный глубоко в подземельях, под самой кузницей. Воздух здесь пах застарелым потом, озоном от магических разрядов и жженым железом.

Урок боевых искусств проводили Карин и Нулбанат. Также там присутствовал гном Бори — оружейник из клана Твердорубов, мятежных гномов Мордора, изгнанных из Железных Холмов за поклонение темным силам. Бори был мастером по созданию оружия. Гном давно работал в кузнице школы, куя и зачаровывая клинки для учеников, преподавателей, а также для корсаров и рыцарей Умбара, которые платили за «проклятое железо» чистым золотом.

Как и эльф Эленгалад, он был пленником. Золотой ошейник плотно обхватывал его толстую шею, а браслеты сковывали могучие запястья. Но рабство не было в тягость гному-отступнику. Он находил извращенное, первобытное удовольствие в работе у адского горна, в ковке мечей, топоров и кривых сабель, в нанесении рун, которые пили кровь врагов. Также Бори нравилось наблюдать за тренировками в спортивном зале.

Как и Эленгалад, Бори имел свой, сугубо практичный взгляд на обучение. Он считал, что первокурсникам не нужно давать сразу острые мечи или тяжелые боевые секиры — они могут пораниться сами и, что еще хуже, покалечить ценное имущество Школы, то есть других учеников. Для первокурсников достаточно было старых, предварительно затупленных до состояния обрубков мечей и тяжелых деревянных палок вместо боевых копий.

Как и на уроке грации, Корин и Нулбанат начали с демонстрации рукопашного боя. Они дрались без оружия, в центре зала, посыпанного свежим песком. В первом бою жрица намеренно поддалась выпускнику, позволив ему провести эффектный, но неэффективный захват. Во втором — она победила своего ученика быстро, жестоко и унизительно, сломав ему нос коленом. Урзахилу, однако, с его обострившимся восприятием Тени, показалось, что Нулбанат специально уступил жрице в первом поединке, чтобы та выглядела победительницей в глазах детей.

Затем началось распределение. — Сегодня без правил, — объявила Корин, облизывая костяшки пальцев. — Некоторые ученики сражаются с преподавателями. Остальные — друг с другом.

Урзахилу достался Нулбанат. Морду — жрица. Нурзахилу, самому слабому и забитому, выпал самый сложный противник — гном Бори. Кузнец, кряхтя, разминал шею, с интересом разглядывая бледного мальчика.

— Тебе конец, крысеныш! — прошипел Нулбанат, срываясь с места.

Он наносил удары и ставил подножки с яростью, рожденной чистой ненавистью. Урзахила иногда лупили завистливые средние братья, тайком от родителей, в темных коридорах дворца, и он на уровне звериных инстинктов научился уворачиваться. Но в сражении с выпускником этого было мало. Он уворачивался, уходил с линии атаки, отпрыгивал в сторону от тяжелых кулаков Нулбаната, но неизменно падал, когда тот ставил подножку или просто сшибал его массой, как таран.

Урзахил не мог дать сдачи. Всякий раз, когда он заносил кулак, чтобы ударить противника в незащищенное лицо, Нулбанат исчезал. Он буквально растворялся в воздухе в самый последний момент, когда костяшки уже готовы были врезаться в переносицу. А затем появлялся за спиной у Урзахила, и тяжелая подошва сапога с хрустом врезалась под колени или в копчик ученика. — Ползи в свою конуру, ошибка природы, — прошипел выпускник после очередного броска.

У Морду дела обстояли не лучше. Корин загнала горбуна в угол, осыпая его ударами по самым болезненным точкам — по печени, по почкам, по сросшимся позвонкам. Несчастный ребенок сжался, пытаясь закрыть голову, и тихо плакал, забившись в угол, пока жрица методично била его по ссутулой спине, превращая каждый удар в урок боли.

Нурзахилу достался Бори. К удивлению всех, кузнец оказался неплохим бойцом. Он не был быстр, но его увесистые, как молоты, кулаки и низкий центр тяжести делали его непробиваемым. Нулбанат, решивший под шумок поквитаться с гномом, уже сплевывал кровь, сильно страдая от ударов о каменный пол.

Зирмор наблюдал за происходящим, прислонившись к холодной стене. На его губах играла снисходительная, почти отеческая улыбка. Некоторое время он наслаждался процессом избиения учеников сотрудниками Школы Теней, впитывая их страх, как деликатес. Затем ему наскучило.

— Достаточно, — лениво бросил он.

Гюрзул шагнул в центр зала, прямо под ноги Нулбанату, который как раз собирался размозжить голову пытающемуся встать Урзахилу. — Моя очередь, — сказал Зирмор.

Он вызвал на дуэль выпускника. Нулбанат, ослепленный яростью, бросился на него с ревом. Зирмор даже не встал в стойку. Он легко, текуче уклонился от удара, пропустив кулак в миллиметре от своего лица. Затем, схватив Нулбаната за запястье и потянув его на себя, используя инерцию врага, он бросил двухсотфунтового мужчину на песок, как тряпичную куклу.

Нулбанат встал, тряся звенящей головой. Он попытался атаковать повторно, бросился в ноги, попытался зайти со спины, но каждый раз терпел поражение. Зирмор не атаковал в ответ. Он просто танцевал, перенаправляя силу выпускника против него самого.

— Ублюдок крашеный… — процедил сквозь выбитый зуб Нулбанат, лежа на спине и глядя в потолок. — Почему крашеный? — гюрзул усмехнулся, наклоняясь к нему. — Это мой натуральный цвет.

В молодости, задолго до того, как надеть мантию агента Барад-дура, Зирмор побывал в древней империи Син. Там он познакомился с местными боевыми искусствами. Зирмор изучил айкидо — в этом искусстве победа достигается не за счет грубой силы, а за счет перенаправления энергии противника, контроля и идеальных бросков. Айкидо помогало Зигмору в сражениях с мятежными орками, гномами и людьми, но почти не работало против эльфов. Эльдар и тэлери тоже знали это искусство, которым их в Эпоху Древел научил валар Тулкас, и они довели его до смертоносного совершенства.

Закончив бой, Зирмор перешагнул через стонущего Нулбаната и повернулся к Урзахилу, который все еще сидел на песке, прижимая колени к груди. — Давай, малыш, — прошептал гюрзул, протягивая руку и помогая ему встать. Его голос был слышен только Урзахилу. — Одолей задиру. Так же, как это сделал я. — Но как? — прошептал Урзахил, растирая ушибленное плечо. — Я не могу к нему подобраться. Он быстрее. Он… исчезает.

— Доверься своей Тени, Урзахил, — Зирмор наклонился к самому уху мальчика, его дыхание пахло озоном. — Тень знает боевые искусства. И айкидо Тени тоже знакомо. Она не двигает телом. Она двигает миром вокруг тела.

Урзахил закрыл глаза. Он воззвал к подарку жрицы, к тому холодному, маслянистому сгустку мрака, что жил в его позвоночнике. Он перестал пытаться поймать Нулбаната глазами. Он почувствовал его.

Нулбанат снова бросился, намереваясь закончить начатое. Он занес кулак для удара в висок. Но в этот раз Урзахил не отскочил.

В последний миг, когда кулак уже рассекал воздух, Тень Урзахила метнулась вперед. Она не была просто отсутствием света. Она стала густой, вязкой смолой. Нулбанат наступил в нее. Его нога приклеилась к полу, инерция рванула его вперед, а опоры не было. Выпускник рухнул лицом вниз, как подкошенный.

Торжествующий рев вырвался из горла Урзахила — рев, который ему не принадлежал. Он прыгнул на противника сверху, оседлав его поясницу, и начал бить выпускника по шее, плечам и затылку своими маленькими, слабыми кулачками. — Кишки вырву, мерзавец! — рычал Нулбанат, пытаясь сбросить его, но Тень Урзахила держала его ноги прикованными к песку. — Мы еще встретимся! Ты умоешься алыми слезами!

Зирмор громко, мелодично рассмеялся и зааплодировал. — Браво, — произнес он. — А теперь слезь с него, звереныш. Песок уже впитывает его кровь, а нам еще убирать зал.

Урзахил очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Голова гудела, во рту стоял привкус крови и песка, а правый глаз стремительно заплывал, превращаясь в узкую щелку. Он сел, тяжело дыша.

Оглядевшись, он увидел, что все ученики — и Морду, и Нулбанат, и даже вечно трясущийся Нурзахил — смотрят на него. И на поверженного Нулбаната, который все еще пытался встать, кашляя кровью в песок. Нурзахил, забыв о страхе, даже вяло аплодировал, прижимая к груди ушибленную гномом руку.

Наконец-то. Наконец-то Нулбанат, жестокий выпускник, которому доставляло садистское удовольствие унижать малышей, размазывать их по полу своим весом, был повержен. И кем? Самым слабым, самым забитым из них.

— Несмотря на то, что Урзахил маленького роста и носит железки на ногах, он справился с противником, — произнесла Корин. Ее голос сочился ядом. Она смотрела не на победителя, а на своих провалившихся воспитанников. — А почему вы проиграли? Почему ты, Нурзахил, проиграл гному? Он же двигался медленнее улитки. — А ему Учитель помог! — тут же выпалил Морду, потирая отбитые ребра. — Он подсказал Урзахилу, как победить выпускника, а нам — нет! Это нечестно! — Он получил подарок от Крайт, — проскрипел Нурзахил, с ненавистью глядя на Урзахила. — Он воззвал к Тени. И та сделала за него всю работу.

— Только лишь он? — Корин изогнула бровь, и ее лицо исказилось в презрительной гримасе. — Разве остальные ученики не получили подарки? — Она обвела класс тяжелым взглядом. — Мы каждому из вас подарили по подарку. По мерзкому, склизкому, воющему подарку. Только Урзахил уже научился им пользоваться, а вы — нет. Вы жалкие, бесполезные куски мяса.

— Имейте в виду, — вступил Зирмор. Он подошел к Урзахилу и мягко, почти ласково провел рукой по его слипшимся от пота волосам, но его голос был обращен ко всем. — Владыка Мордора не прощает ошибок. Проигрыш в реальном бою стоит жизни. Вам и вашим товарищам, которые на вас полагаются. — Неужели… — тихо прошептал Урзахил, не поднимая глаз от своих дрожащих рук. — Неужели Темный Властелин настолько жесток? — Увы, но это так, — гюрзул улыбнулся, обнажив острые зубы. — Однако в бою лучше погибнуть быстро, чем попасть в плен к гномам или эльфам. Поверьте, их «гостеприимство» куда страшнее смерти.

После рукопашного боя, когда песок пропитался кровью Нулбаната, наступила вторая часть занятия — бой с оружием.

Дверь в зал с лязгом отворилась. На пороге стоял Каразгар, Плачущий Воин. За его спиной, едва помещаясь в проем, маячила массивная фигура. Каразгар привел огромного орка из своих личных подземелий.

Урук был истинным порождением Мордора. Зеленокожий, с кожей, похожей на старую резину, покрытой слоем грязи и пота. Огромного роста, широкоплечий, с горой тугих мышц, бугрящихся под серой броней, и выступающими из пасти нижними клыками, он был похож на чудовище из древних легенд и мифов. Тело орка было покрыто свежими ритуальными шрамами и синими татуировками, складывающимися в руны берсерка. От него несло застарелой кровью, сырым мясом и безумием.

— Эленгалад, — бросил Зирмор в пространство.

Эльф вошел в тренажерный зал через боковую дверь. Его золотые волосы тускло блестели в свете магических ламп. Он увидел детей, сбившихся в испуганную стайку. Он увидел огромного орка, разминающего пудовые кулаки. И он все понял.

Его заставят сражаться с орком на глазах детей. Или, того хуже, заставят сражаться с самими детьми… Несчастными, изуродованными детьми, которые родились уродливыми, проклятыми Сауроном или своими собственными родителями еще до своего рождения. Эленгалад сжал кулаки. Его ошейник впился в горло. — Нет, — сказал он твердо, глядя в глаза сначала Корин, а затем Зирмору. В его голосе прозвучала сталь, которой от него не слышали годами. — Да, — парировала Корин и щелкнула пальцами.

Золотой ошейник на шее эльфа вспыхнул белым, обжигающим светом. Магический разряд ударил в кадык, в позвоночник, в основание черепа. Эленгалад скривился от боли, захрипел и упал на одно колено, хватая ртом воздух. Ошейник не просто наказывал — он напоминал, кто здесь хозяин.

— Эльфы… то есть, я не буду сражаться со слабым противником… — прохрипел Эленгалад, когда спазм отпустил его. Он пытался сохранить лицо. — Эльфы против насилия. Это противоречит нашей природе. — Слабый противник? — Каразгар хрипло рассмеялся. — Орк Бургаш — слабый противник для тебя, остроухий? Да он перекусывает хребты троллям! — Может быть, тогда стоит пригласить ректора? — с наигранным любопытством поинтересовался Зирмор. — Давайте пригласим Моргрима! Уверен, он с удовольствием отложит свои бумаги. Тогда ученики посмотрят на бой эльфа с каргулом. Посмотрим, кто из вас двоих окажется «слабым противником».

Эленгалад медленно поднялся. Его голубые глаза потемнели от ненависти, но он кивнул. — Я буду сражаться.

Он подошел к оружейной стойке, где Каразгар уже приготовил клинки, и взял оружие — две длинные, хищно изогнутые острые сабли-скимитары. Сталь тихо запела, покидая ножны.

— Только не убей его, — лениво протянул Зирмор, словно просил не пролить вино на ковер. — Бургаш — один из сыновей вождя орков, живущих в Кирит-Унгол. Если Острый Клык узнает о гибели любимого сына, он спустит с цепи всех своих волков, и они вырежут половину Умбара. Нам не нужны дипломатические осложнения. — Ладно, — глухо ответил эльф. Он крутанул скимитары в руках, разминая запястья.

Бургаш взревел, поднимая тяжелую шипастую дубину, и бросился вперед. Эленгалад не отступил. Он шагнул навстречу монстру, и его движения вдруг стали текучими, как вода. Золотой ошейник на его шее тускло блеснул в свете ламп, словно предвкушая новую боль своего хозяина.

Приложение 1 История Моргрима, ректора Школы Теней

Пепел Долины Скрытой Тени оседает на зубах горечью сожженной надежды. Там, где камень Дол Гулдура лишь источает холод, а Минас Моргул — мертвенный свет, Тхурингвайт дышит истинным, первобытным ужасом. В его провалах, за гранью издыхающего мира смертных, на незримых цепях Ангмара корчатся каргулы.

Это не просто низшие призраки. Это не безликая пыль, поднятая ветром из-за Черных Врат. Это анатомия падения. Большинство из них — обрубки, оставленные на обочине вечности моргул-клинками. Назгулы не просто убивают этим оружием. Они вырывают душу из плоти ржавыми клещами, заставляя ее истекать криком по ту сторону Завесы. Когда смертная оболочка обращается в прах, изувеченный дух вываливается в Серую Хмарь — гниющую язбу на теле мироздания, что служит призракам домом. Там, в вечной агонии перехода, человек перестает быть человеком. Он становится каргулом. Как и их хозяева, они невидимы для живых, пока не укутаются в саван из теней. Но если одеяние назгула — это королевская парча небытия, то рубища каргулов — это струпья их собственной содранной кожи.

Их плащи пропитаны не просто тьмой. Чаще всего они цвета свернувшейся, венозной крови, прошитые золотой нитью — жалким, выцветшим воспоминанием о былых гербах, коронах и рыцарских обетах. Золото на их одеждах — это насмешка, вышитая на живом мясе. Иногда, спускаясь в гнилые низины или вставая под знамена конкретного легиона, они меняют саваны на синие с багровым капюшоном, на пепельно-серые лохмотья чумных костров или на мертвенно-белые хламиды ледяных пустошей. Цвет их одежд — это клеймо лейтенанта, чья воля выжжена на их бесплотном естестве.

Самое страшное в каргулах — не их завывание и не мертвенный свет в пустых глазницах. Самое страшное — память. Они не сошли с ума. Они помнят вкус материнского хлеба, тепло руки, сжимавшей их на смертном одре, и первый крик своего первенца. Их личности заперты в гниющих доспехах из эктоплазмы, как крысы в железной бочке. Они лишены воли, но не разума. Они вынуждены смотреть глазами, в которых больше нет слез, как назгулы отдают приказы. Они не могут умереть — клинок просто пройдет сквозь них, не принеся забвения. Они не могут вернуться в свои города, в свои дома, потому что живые — следопыты Гондора, дунаданы Севера — встретят их серебром и огнем, не зная, что убивают собственных отцов. И осознание этого, вкупе с воспоминанием о том, что творилось в Доме Плача перед тем, как их швырнули в Серую Хмарь, является изощреннейшей, бесконечной пыткой. Они — идеальный инструмент Тени: оружие, которое само себя ненавидит.

Но над этой массой вечной скорби возвышаются Высшие каргулы. Это не жертвы случайного клинка. Это венец творения Короля-Чародея и не-мертвой жрицы Агат Кали. Их ковали в Бар Нирнает, в исполинском храме Саурона, где воздух настолько густ от черного колдовства, что его можно резать мечом.

Высший каргул — это сплав. В отличие от рядовых теней, они сохранили право на выбор. Они могут отдавать приказы умертвиям, падшим духам, простым каргулам, а также строить в боевые порядки орочью падаль и визжащих гоблинов. Они — полководцы Тени, и инициатива поощряется их мертвым хозяином.

Взять Мордирита, фальшивого Короля из игр смертных. В них не сказано главного: он не просто пропал. Эарнур, последний король Гондора, принял вызов Короля-Чародея. Он поехал в Минас Моргул не на смерть — он поехал за честью. Его встретили не сталью. Его встретила Агат Кали. В подземельях Бар Нирнает она выпила его семя, его ярость и его королевскую кровь, а Король-Чародей вбил в его позвоночник гвоздь из метеоритного льда. Эарнур не стал назгулом. Он стал сосудом, Высшим каргулом, чья королевская гордыня теперь служит замком для его же собственных цепей.

Или Мерзкие рыцари, личная гвардия Дулгабета, Глашатая Саурона, того, кто носит в себе темный дух абсолютного отчаяния. Никто не знает, кем они были. Хроники шепчут разное. Возможно, это короли-узурпаторы, бросившие вызов Уста Саурона в поединке воли и проигравшие свою душу. А возможно — это гюрзулы, древние, неприкаянные духи гор, чьи эфирные тела захватила темная сущность, превратив их в нечто среднее между демоном и проклятым аристократом.

И есть Могрим. Ректор Школы Теней, где из детей, похищенных на границах, выковывают новых каргулов. Когда-то он был принцем Кардолана, следопытом, чья кожа пахла вереском и свободой. Он пропал в стычках на границе с Рудауром, сгинув в войне с Ангмаром. Король-Чародей нашел его душу в Серой Хмари и предложил сделку. Не из милосердия. Из прагматизма.

Могрим согласился стать ректором охотно. Ему нравилась власть. Первые годы он пытался перестроить Школу по лекалам военных академий погибшего Арнора — с понятием чести, тактики и жалости. Он представил Черному Совету пергаменты, полные света старой Нуменорской школы.

Черный Совет не стал его убивать. Дулгабет, Лхарет, Чумная Королева, и лис- гюрзул Зигмор лишь улыбнулись ему провалами своих лиц. Они дали ему брошюры. Дешевую бумагу, пропитанную слизью и чернилами из желчи. На этих страницах была описана истинная программа: как ломать детские кости так, чтобы дух выходил наружу, не разрушая сосуд; как скармливать ученикам пепел их собственных матерей, чтобы навсегда отсечь путь назад; как учить искусству внушать паралич одним лишь взглядом.

Могрим принял их. Скрепя сердце, как пишут в жалких сказках смертных. На деле он вырвал свое собственное сердце голыми руками, чтобы оно не мешало ему смотреть, как его бывшие сородичи по Кардолану проходят инициацию в залах Школы Теней. Теперь он — Высший каргул, чья дисциплина ледянее смерти, а любовь к должности стала его единственным оправданием перед лицом вечности.

Могриму нравится его работа.

Черный Совет, глядя на его первые отчеты, ожидал увидеть сломленного принца, который будет брезгливо отворачиваться от криков в пыточных. Они просчитались. Дунадан до мозга костей, до самого праха Нуменора в своих жилах, Могрим всегда был человеком холодного, отстраненного разума. Дунаданы, как и черные нуменорцы — просвещенные люди. Они смотрят на мир через призму причинно-следственных связей. Они не станут казнить человека, выплескивать ему на лицо кипящее масло или отрубать кисти рук только за то, что у него шесть пальцев на левой ладони или багровое родимое пятно, расползающееся по шее подобно щупальцу осьминога. Сверхъестественное для них — это не повод для костра, это переменная в уравнении.

Жалости к ученикам Могрим не испытывает. Ни капли. Жалость — это гниль, слабость смертной плоти, которую он оставил в промерзших оврагах Рудаура вместе со своим прошлым. Жалость он испытывает только к себе — к тому призраку принца Кардолана, который иногда просыпается в ледяной пустоте его грудной клетки и с ужасом смотрит на собственные руки, по локоть в саже детских душ. Но это чувство он давно научился использовать как смазочный материал для шестерен своего разума.

Дети, которых приводят в Школу Теней — сгорбленные, покрытые чешуей, с глазами, светящимися в темноте, с лишними суставами или врожденным даром выжигать разум прикосновением — не вызывают у него отвращения. Они вызывают у него научный интерес.

Для Могрима Школа Теней — это не казарма и не мясокомбинат. Это лучшая лаборатория Северных земель. Вот ребенок, чьи кости гнутся, как сырая глина, под аккомпанемент собственного хруста. Для следопыта это уродство. Для ректора — идеальный объект для изучения пределов болевого порога. Сколько циклов агонии выдержит сознание, прежде чем расколется, выпуская чистую, девственную тень? Вот девочка, от чьего плача вянут стальные петли. Могрим не затыкает уши. Он сидит в кресле, закутанный в свой синий с красным капюшоном саван, и методично замеряет акустическое давление, при котором лопаются барабные перепонки у орков-надзирателей, стоящих в десяти шагах. Вот мальчик, рожденный с даром предвидения смерти. Могрим не выкалывает ему глаза. Он дает ему бумагу и уголь и заставляет зарисовывать лица тех, кто умрет в трапезной на следующей неделе. А затем, с истинно нуменорской педантичностью, сверяет эскизы с трупами, анализируя, в какой именно момент дар ребенка переходит из пророчества в активное внушение.

Он вскрывает их души не раскаленными клещами, а хирургической точностью слов. Он подбирает к каждому уродству, к каждой врожденной аномалии правильный ключ из страха, унижения и извращенной логики. Он учит их не просто убивать. Он учит их анатомии ужаса. Шестипалый мальчик в его школе становится виртуозом игры на человеческой арфе из натянутых сухожилий. Девочка с родимым пятном учится использовать свою метку как печать, ломающую волю капитанов Гондора.

Могрим смотрит, как они растут, как их врожденные дефекты становятся их величайшим оружием, и чувствует то, что принимал за удовольствие в своей прошлой, королевской жизни. Это холодный, кристальный восторг исследователя. Он не ненавидит своих учеников. Он их классифицирует. И в этой холодной, стерильной жестокости просвещенного ума кроется куда больший мрак, чем в любой первобытной ярости назгула. Он творит из них совершенных монстров, и этот процесс доставляет ему эстетическое наслаждение.

Глава 24 После звонка

Звонок, отлитый из темной бронзы, исторг из себя звук, похожий на скрежет когтей по стеклу. Урок окончен.

— Дети, идите на обед, — бесцветным голосом объявила Корин, куратор младшей группы.

Зигмор и преподаватели покинули тренажерный зал, оставляя за спиной запах пота, озона и жженой кости. Урзахил и его одногруппники, шаркая босыми ногами по ледяному камню, вышли во внутренний двор и направились к жилому корпусу.

Около черного хода на кухню, в тени, отбрасываемой сточной трубой, они замерли, увидев сцену, от которой стыла кровь даже в их искалеченных телах. Крайт, надзирательница, стояла, скрестив на груди руки, и с плотоядным интересом наблюдала за представлением. Одна из выпускниц, Хиннат, уже носящая на своем саване метку «Темная тень», методично наказывала Урудани.

Хиннат не просто била — она работала. Каждый удар тяжелого кожаного хлыста приходился точно в цель, с влажным, сочным звуком срывая лохмотья кожи. Она ругала несчастную девчонку, смакуя каждое слово, обзывая ее «неумехой», «криворукой гнилью» и «пустым мешком». Крайт вторила ей, обещая скормить девчонку своей ручной змее-василиску, который жил в самых глубоких, лишенных света подземельях Школы. Но перед этим, как заверила надзирательница, она хорошенько ее помучает. Взбучка от выпускницы, следившей за учениками на кухне, была лишь прелюдией — разминкой перед настоящим искусством боли.

Зигмор, уже сделавший шаг к столовой, остановился. Его змеиные глаза сузились. Он не любил, когда его планы нарушал чужой, непрофессиональный садизм. — Что случилось? — его голос прошелестел, как сухая трава на ветру.

— Ах, господин Зигмор, — Крайт картинно всплеснула руками, но в ее глазах не было ни капли сожаления. — Такое несчастье! После урока я отправила девчонку на кухню, помогать поварам. Думала, тяжелый труд остудит ее горячую голову. Но она не только не справилась с работой, но и испортила еду…

Дальше Крайт затараторила, упиваясь чужой некомпетентностью. Урудани, этой бледной замарашке, было дано задание почистить и нарезать овощи для похлебки. Инструментом ей служил тупой, зазубренный старый нож, которым обычно разделывали крыс. Негодница не только ухитрилась распороть себе ладонь до кости, но и перепутала посуду: она с размаху кинула отборные овощные очистки и вырезанную гниль в кипящий котел, а почищенные, ровные кубики моркови и репы — в мусорное ведро.

Когда ей велели присматривать за мясом в огромной, черной от копоти духовке, она, не спросив старших, увеличила жар, чтобы «готовилось быстрее». Однако дала слишком много пламени. В итоге нежная вырезка, предназначенная для стола ректора, превратилась в спекшиеся, воняющие горечью угли. В довершение всего криворукая девчонка, отшатнувшись от жара, опрокинула на пол тяжелую медную кастрюлю с кипятком. Чудом не сварившись заживо сама, она ошпарила одного из визжащих гоблинов-поварят. Кипяток попал и на сапоги выпускницы Хиннат, окончательно лишив ее жалкого подобия терпения.

— Так что не будет сегодня обеда, — грустно, почти театрально заключила Крайт. — Ни у нас, ни у детей. Тля все испортила.

— Я же рекомендовал Вам пустить ее на эликсиры, — произнес Зигмор, глядя на содрогающуюся в рыданиях Урудани. Его голос был лишен эмоций. — Почему Вы не выполнили приказ?

— Решила дать ей второй шанс, — ответила Крайт, поморщившись. — Я, наказывая ее плеткой, действительно немного… перестаралась. У нее случился выброс магической энергии темного огня, гхаш. Она не смогла его контролировать, вот кровь и ударила в голову. Я отправила ее на кухню — поработает руками, успокоится, и все будет хорошо. Урудани родилась в крестьянской семье. Она должна уметь чистить брюкву… Но она… эта дочь падшей женщины даже на это не годна! Бестолковый сосуд!

Урудани всхлипнула, пряча изуродованное лицо в грязных ладонях. Она действительно не умела готовить. Родные считали девочку с провалившимся от сифилиса носом заразной и не пускали на порог общего очага. Она жила в старой собачьей будке на заднем дворе, питаясь тем, что бросали псам.

Избитая Хиннат, тяжело дыша, опустила хлыст. Девчонка продолжала плакать, содрогаясь всем телом.

К ним подошел еще один преподаватель. Его темный балахон был расшит сложной вышивкой из пляшущих, живых огней. Это был Гхаш Бурз, Беспощадное Пламя. Он был жрецом Саурона и темным магом, учившим адептов обращению с гхаш — темным огнем Саурона и первобытной огненной магией. Он двигался плавно, а его голос звучал на удивление мелодично, почти певуче, что делало его еще более пугающим.

— Интересно… — Гхаш Бурз склонил голову набок, глядя на Урудани не с жестокостью, а с научным любопытством. — Так это существо — сосуд огня? Не стоит торопиться отправлять ее на алтарь, Крайт. Я мог бы поработать с ней. Дикий огонь требует укрощения, а не забвения.

— Сосуд гхаш, но сосуд хаотичный, неконтролируемый, — отрезал Зигмор. — Жрица Крайт, адепт с диким даром, запертым в хрупком теле, опасен. Она — пробоина в корпусе корабля. Ее придется усмирить и убить, пока она не сожгла всю Школу изнутри.

Словно в подтверждение этих слов Урудани снова всхлипнула. Расшитый языками пламени наряд Гхаш Бурза задымился. По черной ткани побежали искры, ткань начала тлеть. Но маг огня не испугался. Он с академическим интересом снял язычок пламени с собственного подола и перенес его на другую ладонь, словно пойманную бабочку. Затем щелчком пальцев потушил остальные огоньки.

— Не нужно сжигать меня, девочка, — строго, но без злобы сказал Гхаш Бурз, глядя в заплаканные глаза Урудани. — Я тебе ничего плохого не сделал.

Он снова посмотрел на огонек, танцующий у него на ладони, который теперь стал густо-фиолетовым. — Интересный аспект гхаш… Резонанс с чужой болью меняет спектр.

— Вы не понимаете всей опасности ситуации, — возразил гюрзул, делая шаг к магу.

— Ззато я понимаю, — в их диалог, словно тень, вплыл Моргрим. Ректор подошел бесшумно, и его призрачное свечение заставило тени в коридоре сжаться. — Хиннат, Крайт. Отправьте девчонку в карцер на нижние уровни. Пууссть осстыынет. И прослежжите, чтобы там не было факелов.

— Господин Моргрим, а как быть с обедом? — тут же спросила практичная Крайт, уже теряя интерес к Урудани. — Дети ждут.

Ректор на мгновение задумался, его мертвые глаза скользнули по толпе голодных учеников, жмущихся у стены. — Отдайте им то, что оссталоссь после нашщей празздничной трапеззы… — распорядился каргул. — Вчерашняя дичь, засохший хлеб и недопитое вино. Там всем хватит. А если кому-то не понравится — пусть сссчитают это первым уроком смирения. Урок окончен. Вссем на обед.

Урзахил молча, не отрываясь, наблюдал за процессом кормления своей новой знакомой. Он видел, как дергается ее горло при каждом толчке поршня, как белеют костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. В Школе Теней милосердие было самой редкой и самой извращенной формой пытки.

Он механически дожевал последний пирожок с капустой и яйцом, чувствуя, как холодная, жирная начинка комом встает в горле. Запил его терпким, кислым морсом из клюквы, вытер тыльной стороной ладони липкие губы. Обед был окончен.

Дурга медленно, словно столетняя старуха, поднялась из-за стола. Ее ноги подкашивались. Слегка покачиваясь, она на неверных, подламывающихся ногах пошла по направлению к лазарету, волоча за собой пустую склянку и шлейф аптечного запаха.

Урзахил, движимый глухим, иррациональным чувством вины, выскользнул во двор, чтобы проследить, дойдет ли она. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя.

Неожиданно стальные пальцы, холодные даже сквозь ткань балахона, впились ему в плечо. Его грубо развернули лицом к себе.

— Думаешь, мы не знаем? — прошипел Ангмазар. Он был выпускником, на два года старше, и его лицо уже начало приобретать ту аристократическую, мертвенную бледность, которая отличает истинных служителей Тени. Он сверлил ученика взглядом, острым, как осколок обсидиана.

— О ч-чем Вы, г-господин Ангмазар? — спросил Урзахил. От внезапного ужаса язык перестал слушаться, и он начал заикаться в точности, как его лучший друг Нурзахил.

— О том, что ты натворил в скриптории, — выпускник придвинулся ближе, обдавая его запахом мяты и могильной земли. — Ты подставил свою подружку.

— П-подставил? — Урзахил похолодел. Он ничего не понимал. Его разум, привыкший к прямой логике боли, отказывался складывать эти слова.

К ним бесшумно подошла Крайт. Ее тень накрыла Урзахила.

— Ты же поджег учебные пособия в комнате со свитками, — ее голос сочился патокой, но глаза оставались мертвыми. — Подставил свою одногруппницу, Урудани. Теперь твой Учитель, достопочтенный Гхаш Бурз, уверен, что девчонка не может контролировать свои магические способности. Что у нее гхаш вырывается от малейшего стресса. Молодец. Избавился от возможной соперницы на первом курсе… — жрица цокнула языком, качая головой. — Редкое коварство для новичка. Даже я не додумалась о такой изящной подлости в твоем возрасте.

— Я не… — от этой похвалы Урзахилу стало физически плохо. Желудок свело спазмом, во рту появился медный привкус. Ему было гадко. Липко. Он не поджигал свитки. Он вообще не знал, где находится скрипторий. Но слова «избавился от соперницы» звенели в голове похоронным колоколом. Значит, Урудани сейчас не просто в карцере. Она там гниет заживо, потому что он, Урзахил, оказался слишком удачливым за обедом.

— А теперь ступай в скрипторий, к архивариусу Долгузиру, — тон Крайт сменился на стальное, звенящее лезвие. — И восстановишь учебные пособия, которые сжег. Это твоя работа на вечер. К утру чтобы все сгоревшие свитки были восстановлены. Не успеешь или не справишься… пеняй на себя. Мы скормим тебя василиску Крайт, по кусочку.

— П-понял. А где скрипторий? — выдавил Урзахил, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

— На первом этаже административного здания, в подвале, — бросила жрица. — Ангмазар, проводи. Покажи нашему юному гению, где лежат перья.

— Следуй за мной, — отрывисто бросил выпускник, разжимая хватку на плече Урзахила.

Ангмазар пошел впереди быстрым, размашистым шагом, свойственным тем, кто уже почти стал не-мертвым. Урзахил, едва переставляя ноги, еле поспевал за ним, стараясь не оступиться на скользких ступенях.

— Как закончишь, подойдешь ко мне или к Крайт, — тихо проговорил Ангмазар, не оборачиваясь, когда они миновали арку внутреннего двора. — Есть еще одно задание для тебя. Личное. — Он хитро, по-змеиному подмигнул, и в его глазах мелькнул садистский огонек.

Они подошли к мрачному фасаду административного здания. Неожиданно из тени колонн, словно соткавшись из тумана, перед ними вырос Каразгар.

— Пушистик, — проворковал Плачущий Воин, и его вечно покрасневшие глаза увлажнились. — Как закончишь со свитками, приходи в лабораторию. Мой наставник ждет.

— Опять? — Урзахил отшатнулся, инстинктивно прикрывая горло.

— Да. Не волнуйся, ничего страшного, — Каразгар мягко, почти нежно взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Мой наставник просто посмотрит твои шрамики, сделает перевязку. Нужно же следить за чистотой эксперимента. — Он провел пальцем по шее Урзахила, там, где под кожей бугрились узлы от прошлого «осмотра». — А потом пойдешь на ужин и баиньки. Мы же не хотим, чтобы ты свалился от потери крови прямо на лекции?

Ангмазар нетерпеливо фыркнул, прерывая эту идиллию.

— У тебя полно работы, первокурсник, — бросил он и толкнул тяжелую дубовую дверь.

Они вошли в здание, спустились по винтовой лестнице вниз, глубоко под землю, в архив. Здесь пахло вековой пылью, мышами и застывшим временем. Их встретил Долгузир — древний, ссохшийся старик в белом, стерильном балахоне, который казался неуместно чистым в этом царстве тлена. Его лицо напоминало печеное яблоко, а глаза были абсолютно, пугающе слепы, затянутые белесой пленкой.

— Опять прислали мясника, — проскрипел архивариус, даже не повернув головы в сторону Ангмазара. — И свежую кровь. — Его незрячий взгляд уперся в Урзахила. — Иди за мной, пепел. Будем учиться писать светом по тени. У нас впереди долгая ночь

Приложение 2 История Нулбаната

Волки Дунланда и тени Умбара: История Нулбаната (дополненная)

Ветер Дунланда пахнет мокрым камнем, прелой хвоей и свободой, за которую платят кровью. Там, среди серых отрогов, где облака цепляются за вершины, раскинул свои шатры клан Горного Волка. Они не строили городов из дерева и камня, их домом были сами горы, а законом — клык и глотка.

Нулбанат, сын вождя, впитал эту жестокость с молоком матери. Но он был иным. Древняя кровь Ульфрена Великого Волка, того самого дунландца, что однажды поставил Рохан на колени у стен Эдораса, текла в его жилах слишком бурно. Там, где роханцы укрылись за неприступным Хорнбургом благодаря мудрости конунга Хельма Молоторукого, Ульфрен обрел славу. Для людей Дунланда он стал полубогом, легендой, бросившей вызов светловолосым конникам. Но своему внуку Ульфрен оставил не только славу, но и проклятие.

Нулбанат родился с печатью волка на теле. Тонкий, покрытый жесткой бурой шерстью хвост нервно бил по ногам, когда мальчик злился. Верхняя губа была расщеплена — «волчья пасть», обнажавшая острые молочные клыки, а вдоль позвоночника рос жесткий, похожий на щетину хребет. Для изнеженных южан он был бы чудовищем, уродом, достойным цирка. Но в клане Горного Волка, где поклонялись Саурону в его истинном, зверином обличье — грозному Кархароту, — такие меты считались благословением.

Его любили. Отец, суровый вождь, смотрел на сына с хищной гордостью. Мать, пока тиф не забрал ее, когда Нулбанату едва исполнилось десять лет, пела ему колыбельные, подражая вою зимних метелей.

Смерть матери расколола шатер вождя надвое. Отец взял новую жену — молодую, гибкую, с глазами цвета болотной тины. Первые два года она была само сострадание. Она гладила его по шерсти на спине, называла «мой волчонок» и клялась, что закроет собой от любой беды. Нулбанат, оглушенный горем, поверил. Он позволил ей стать для него матерью.

А потом мачеха понесла.

В клане Горных Волков право на власть не давалось по старшинству. Его брал тот, кого нарекут клыком Кархарота. Но отец, верный старым обычаям, уже смотрел на старшего сына как на преемника. Мачеха поняла: ее дитя останется в тени полукровки-урода. Материнская ласка слезла с нее, как зимняя шкура, обнажив змеиную суть. Она травила его, водила к варгам и пыталась сбросить в ущелья, пока в двенадцать лет в Нулбанате не проснулся дар Ульфрена. Он перекинулся прямо в ее шатре, и лишь клятва перед отцом остановила его от того, чтобы перегрызть мачехе горло.

Он бежал. Его скитания были пропитаны солью, грязью и унижением. Цирк Костяных Чудовищ, где его били кнутом за то, что он отказывался стоять на задних лапах, стал лишь грязной страницей в его жизни. Он перегрыз цепи и растворился в портовой вони Пеларгира, а чутье, острее любого компаса, привело его на юг, в Умбар. В лабиринте гниющих причалов он нашел Школу Теней, вырезав себе право на обучение кровью стражей-гаргулий.

В Школе его вспыльчивость, свойственная всем горцам, обрела форму бритвы. Он рычал на магистров, ругался дунландским матом и ломал носы тем, кто смел назвать его «полукровкой».

А потом появился Урзахил. Изнеженный, бледный мальчик с глазами цвета пепла. Нулбанат изводил его, считая позором для Тени, пока в его руки не попал протокол допроса Тайной Канцелярии. История нелюбимого сына, отданного на химиотерапию, чтобы остановить неконтролируемую регенерацию, отозвалась в дунландце глухим, тяжелым родством.

Нулбанат нашел Урзахила в лазарете. Тот лежал серый, опутанный трубками. Дунландец не произнес извинений. Он просто сел на край койки. Его грубые, покрытые мозолями руки легли на впалый живот принца, разминая сведенные спазмом мышцы. Он не брезговал. В Дунланде волки не стесняются своей природы. А затем он подарил ему паразита — сгусток первородной тени, вдавив его в пупок Урзахила. «Теперь ты мой, — оскалился Нулбанат. — А я — твой». С того дня он всегда знал, где находится дитя Тени, а Урзахил обрел странный, пульсирующий покой внутри живота.

Но Тень требует не только верности, но и крови. Когда Урзахил, помогая в лазарете ухаживать за ранеными после рейда на караван, заразился тифом, Школа замерла. Болезнь, прозванная «серой гнилью», выкашивала учеников за три дня.

Нулбанат вломился в карантинный барак, расшвыряв дежурных лекарей. Он не боялся. Дикая кровь Дунланда, смешанная с благословением Кархарота, дала ему не только клыки. Его тело обладало абсолютным иммунитетом к тифу, чахотке и легочной лихорадке — болезням, которые веками выкашивали слабых южан.

Урзахил горел. Его кожа была липкой, а дыхание — хриплым свистом. Нулбанат провел в карантине две недели. Он не отходил от койки, собственноручно меняя пропитанные потом и кровью простыни, прижимая к губам принца мокрую тряпицу, когда того сотрясал жестокий озноб. Он вливал в него укрепляющие отвары, удерживая бьющегося в бреду юношу, чтобы тот не разбил голову о доски. Когда кризис миновал и Урзахил провалился в спасительное, холодное забытье, Нулбанат сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и слушал, как внутри живота его подопечного сонно шевелится теневой паразит, охраняя его сон.

Но если в лазарете Нулбанат был псом, охраняющим раненого волчонка, то за стенами Школы он был вожаком собственной стаи.

Его первой связью стала преподаватель Крайт. Коварная жрица Великой Змеи, чьи зрачки всегда были расширены от пыльцы черного лотоса. Она пахла мускусом, старым пергаментом и ядом. Крайт не любила его — она коллекционировала его ярость. В ее покоях, среди живых питонов, спящих в жаровнях, Нулбанат сбрасывал маску ученика. Он был диким, первобытным зверем, которого жрица усмиряла не лаской, а ритуальными порезами обсидиановым кинжалом. Она была его грехом, его безумием и его пропуском в высшие круги темной иерархии.

Второй была Хиннат. Выпускница, мастер кинжального боя, чьи движения напоминали танец падающего листа. С ней не было боли и древних проклятий. С Хиннат пахло полынью, оружейным маслом и сухими травами. Она была его ровней. Они молчали часами, сидя на крыше Академии и глядя на огни ночного Умбара, или оттачивали друг на друге приемы до первой крови.

Когда ректор Школы Теней, старый и безжалостный Моргрим, прознал об их связи, он решил проблему по-своему. Хиннат была слишком талантлива, чтобы просто убить, но слишком своевольна, чтобы оставить в Умбаре. Моргрим вызвал ее в свой обсидиановый кабинет. — Твоя страсть делает тебя слабой, Хиннат, — проскрипел ректор. — Ты переводишься в Кузницу Теней. В военную Академию. Там как раз освободилась вакансия преподавателя клинка. (По слухам, предыдущий преподаватель умер при загадочных обстоятельствах — ученики якобы забили его насмерть цепями за излишнюю жестокость, и теперь это место считалось проклятым). — Это ссылка на убой, — процедила Хиннат. — Это приказ, — отрезал Моргрим.

Нулбанат узнал об этом, когда Хиннат пришла к нему с трясущимися губами. Дикая кровь ударила ему в голову. Он ворвался в кабинет ректора без стука, оскалив свои волчьи клыки прямо перед носом Моргрима. — Я иду с ней, — прорычал Нулбанат. — Если кузница нуждается в крови, я буду ее поливать. Увольняй нас обоих, старый пень, или захлебнешься в собственной желчи.

Моргрим не испугался. Он медленно улыбнулся, обнажив вставные зубы из черного железа. — Сядь, щенок.

В углу кабинета шевельнулась тень. Высший каргул, личный палач и советник ректора, существо без лица, сотканное из застывшего мрака, сделал едва заметный шаг. А за спиной Нулбаната, словно из воздуха, возникла Крайт. Она не смотрела на него, лишь лениво поглаживала рубиновую чешую змеи, обвившей ее руку, но Нулбанат почувствовал ледяное жало ее воли у самого сердца.

— Сядь, — повторил Моргрим, и в его голосе лязгнула сталь. — Ты уйдешь в Кузницу Теней только тогда, когда я вырву твое сердце и скормлю его Змее. Хиннат уедет одна. Это приказ Тени. А ты, мой дикий волчонок, останешься здесь. Твое место — рядом с Великой Змеей. Твоя жрица очень расстроится, если ты простудишься на северных ветрах Кузницы. Иди. Пока я не передумал и не позволил Херумору вырезать твои внутренности для алхимических опытов.

Нулбанат вышел из кабинета, оставив на обсидиановом столе глубокие борозды от своих когтей. Он остался в Умбаре, запертый между ледяной властью Моргрима, ядовитыми объятиями жрицы Крайт и долгом перед тенью, живущей в животе Урзахила. А Хиннат уехала на север, в проклятую Кузницу, и впервые за долгие годы Нулбанат, сын Ульфрена, почувствовал себя не хищником, а зверем, запертым в золотой клетке.

Годы спустя Саурон призвал верных. Нулбанат принял темный дар из рук самого Владыки Тьмы, став гюрзулом — бессмертным. Его человеческая ярость сплавилась с древней магией, даровав вечность. Саурон поставил его во главе гаудрим — элиты армий Севера. Это были не дикие берсерки Дунланда, воющие на луну, но дисциплинированные гибриды Первой Эпохи. Их вывели задолго до появления орков, скрестив людей с древними варгами ради создания совершенных разведчиков. Они сочетали тактический ум человека и звериную ярость, оставаясь самым смертоносным и холодным клинком в руке Мордора.

Когда Урзахил, ныне Глашатай Саурона, добровольно принял темный дух Дулгабет, Нулбанат был первым, кто преклонил колено перед ним. Он припал к сапогам друга, и его волчьи когти со скрежетом процарапали мрамор тронного зала, принося клятву верности не просто Глашатаю, но той тени, что жила в его животе.

Но в час Последнего Союза, когда пламя Ородруина должно было решить судьбу Средиземья, вожди Братства не пришли на зов Саурона. То ли страх перед мечом Исилдура сковал их сердца, то ли первобытная память о Свободных Народах взяла верх, заставив отвернуться от Тьмы.

Предательство не осталось безнаказанным. Саурон не сковал их цепями — это было бы слишком милосердно. Он вышвырнул гаудрим в Литлад — восточную окраину Мордора, худшую из земель.

Литлад — это мертвая соляная пустыня. Там ветер несет не песок, а острые кристаллы галита, которые под микроскопическим углом срезают кожу до мяса, не оставляя глубоких ран, но сдирая плоть слой за слоем. Там нет деревьев, чтобы укрыться от палящего солнца, и нет чистой воды — только пересоленные, маслянистые лужи на дне трещин. Глоток такой воды выжигает гортань и вызывает медленное, сводящее с ума обезвоживание.

Суровая среда вытравила из гаудрим человеческую хитрость, оставив лишь первобытную волчью выносливость. Их шерсть, некогда черная или бурая, выгорела и выцвела до белизны проклятой соли. Глаза, прежде горевшие желтым огнем, стали мутно-красными от постоянного блеска солончаков, отражающих свет подобно гигантскому зеркалу.

Днем они роют глубокие, прохладные норы в твердой, окаменевшей корке солончака, спасаясь от ядовитых испарений, способных вскипятить мозги. Ночью, когда кристаллы галита остывают, они выходят на охоту.

Братство одичало, но это была не дикость зверя, а холодная ненависть преданного оружия. Они забыли язык людей, общаясь лишь гортанным рычанием и позами, но сохранили свою тактическую выучку. Любой патруль мордорских орков, рискнувший зайти в Литлад за солью для кузниц Барад-дура, исчезает бесследно. Наутро патрули находят лишь истерзанные, вдавленные в соль доспехи, расколотые шлемы и следы огромных лап, которые ведут в никуда — в открытую пустыню, где нет ни укрытий, ни следов крови.

Литлад стал их тюрьмой и единственным убежищем. Это проклятая земля, которую боится даже взор Всевидящего Ока, ибо Око ищет волю и разум, а в Литладе от Саурона остались лишь голые, бессмертные инстинкты. Нулбанат, гюрзул, стоит на гребне соляного утеса, вдыхая ядовитый ветер. Он ждет. Бессмертие — тяжелая ноша, когда оно заперто в клетке из собственной ярости, но Владыка Тьмы забыл одну простую истину: волк, загнанный в угол, становится в тысячу раз опаснее. И однажды Литлад вскипит, и белая соль Мордора окрасится черной кровью орков.

Глава 25 в скриптории

Урзахил проследовал вслед за хмурым стариком в недра архива. Тяжелая дверь отрезала их от мира живых, отрезала даже тусклый свет коридорных факелов. Здесь, в подземелье административного корпуса, царила абсолютная, стерильная тьма, пахнущая не сыростью могилы, а сухой, мертвой пылью, вековой бумагой и застывшим временем.

Здесь были не просто полки. Огромные, теряющиеся во мраке стеллажи, выкованные из почерневшего железа, уходили под самые своды пещеры. Они ломились от свитков, фолиантов и самых разных книг, спрессованных так плотно, что дерево стеллажей стонало под их весом.

Манускрипты и древние рукописи, посвященные допотопной истории, лежали вперемешку со зловещими фолиантами по темной магии, алхимии, демонологии, темной ботанике и зоологии. Здесь же покоились трактаты по целительству — не тому, что спасает жизни, а тому, что продлевает агонию. Урзахил краем глаза выхватывал тисненные золотом корешки: «О некротических язвах», «Анатомия призрака», «Тринадцать способов извлечения боли».

Рукописи, посвященные истории Мордора, Умбара, Ангмара и других проклятых земель, соседствовали с летописями, найденными магами на оплавленных, еще теплых изнутри осколках древней крепости Утумно. На нижних полках, в свинцовых футлярах, лежали ритуальные кинжалы, чьи лезвия до сих пор, спустя тысячелетия, источали эманации предсмертного ужаса. Книги о создании, призыве и управлении призраками-умертвиями, каргулами и падшими майар.

Личные дела учеников и преподавателей Школы Теней — как живых, так и давно истлевших — были сложены в аккуратные стопки, перевязанные человеческим волосом. Планы городов, военные схемы осад Минас Тирита и Осгилиата, карты нехоженых троп Средиземья. Очерки о народах, их культуре, религии и обычаях, написанные шпионами Саурона. Эльфийские баллады о гибели Дориата, переписанные кровью нолдор. Сборники молитв и ритуалов поклонения Всевидящему Оку и его темной предтече, Мелькору.

В центре этого океана знаний, в круге мертвенного света, стояли два простых дубовых стола и несколько старых стульев с прямой, неудобной спинкой. Один из них, тот, что стоял ближе к стеллажам, был завален хаотичными кипами бумаг, пергамента и рассыпающихся свитков — видимое воплощение безумия. Второй стол был пугающе пуст. Там стоял светильник — пульсирующий, холодный светящийся кристалл на бронзовой подставке. Долгузир не любил свечей в скриптории; он считал открытый огонь варварством и пожароопасной глупостью. Рядом лежала папка с серой бумагой, чернильница-непроливайка из толстого стекла и воронье перо. Это было рабочее место самого архивариуса.

Старик подошел ко второму, пустому столу. Не глядя, он небрежным, но точным движением смахнул с него несколько стопок чужих документов прямо на каменный пол. Затем он достал из ниши в стене еще один волшебный кристалл и зажег его коротким, беззвучным пассом — воздух над столом едва заметно дрогнул, и вспыхнул ровный, не дающий теней свет. Из своего стола, из нижнего ящика, обитого железом, Долгузир достал еще одну чернильницу-непроливайку и новое, остро заточенное перо. Он пододвинул жесткий стул ко второму столу.

— Садимся и пишем, — проскрипел архивариус, тяжело опускаясь на свое место. Его слепые бельма были устремлены прямо на Урзахила, но мальчик знал — старик видит его насквозь.

Урзахил опустился на стул. Дуб впился в измученное тело, заставляя выпрямить спину. Он взял перо. Оно было тяжелым, непривычным после привычных угольков для начертания рун.

— Чернила, — сухо напомнил Долгузир.

Урзахил вздрогнул, макнул кончик пера в непроливайку. Чернила здесь были не сажевыми. Они отливали густым, багровым цветом, напоминая запекшуюся кровь, и пахли полынью.

— Смотри, — старик взял со своей полки первый попавшийся свиток. Это был кусок обгоревшего по краям пергамента, покрытый копотью. — Это «Трактат о семи болевых узлах». Третий курс. Хиннат сожгла его вчера на практике, когда пыталась вырвать язык подопытному орку.

Долгузир положил обугленный, хрупкий лист перед Урзахилом. — Здесь утрачено три страницы. Текст на них касался анатомии гортани. Ты восстановишь его.

— Но я не знаю анатомии гортани, господин, — прошептал Урзахил, глядя на багровые чернила в своей руке. — Я не умею…

— Тише, — перебил его старик. — Ты не лечишь. Ты копируешь.

Архивариус положил свою сухую, похожую на птичью лапку ладонь поверх обугленного свитка. — Смотри не глазами, пепел. Смотри памятью бумаги.

Долгузир прикрыл свои мертвые глаза. Багровые чернила в чернильнице Урзахила тихо, едва заметно вскипели. Старик не читал — он вытягивал информацию. Урзахил почувствовал, как по его позвоночнику пробежал ледяной холод. Он вдруг увидел. Не обгоревший край перед собой, а первозданный, чистый пергамент. Он увидел каждую букву, каждый завиток, каждое пятно воска, которое уронил студент триста лет назад. Он увидел текст, которого больше не существовало.

— Пиши, — приказал Долгузир, не открывая глаз. — Память камня. Память плоти. Память бумаги не лжет. Пиши, пока твоя рука не отвалится. К утру здесь должен лежать нетронутый пламенем оригинал.

Когда сухая, похожая на птичью лапку ладонь Долгузира легла поверх обугленного свитка, Урзахил перестал дышать. До этого момента магия в Школе Теней была для него чем-то внешним: огненным шаром, который швыряет учитель, ледяной плеткой Каразгара или удушающей тьмой в карцере. Она всегда приходила извне, чтобы причинить боль или убить. Сейчас же магия подкралась изнутри, беззвучно и неотвратимо.

Первым пришел холод. Он зародился не в комнате, а прямо в грудной клетке Урзахила, за грудиной. Это не был мороз, кусающий кожу; это был абсолютный, стерильный ноль, лишенный даже намека на жизнь. Холод пополз по венам, вытесняя теплую, пульсирующую кровь. Урзахил почувствовал, как его собственное сердце замедляет ход, подстраиваясь под ритм чего-то древнего, спящего в камне.

Затем исчезли звуки. Скрип пера Долгузира, его собственное прерывистое дыхание, шорох мышей за стеллажами — всё это отрезало невидимой стеной. Остался только низкий, вибрирующий гул, похожий на звук перетираемого в пыль базальта.

А потом мир взорвался зрением.

Глаза Долгузира оставались плотно закрытыми, под выцветшими веками не двигались глазные яблоки, но Урзахил вдруг увидел сквозь них. Обугленный, хрупкий, рассыпающийся под пальцами пергамент перед ним перестал быть пепелищем. Он стал прозрачным.

Урзахил смотрел не на бумагу, а сквозь нее, вглубь времени. Он чувствовал память волокон — как росло это дерево в лесу, которого уже нет, как его срубили, как мастер сдирал кору, как натягивали кожу на раму. Он ощущал запах чернил, которыми писали триста лет назад — густых, сделанных из осьминожьих желез и дубовой коры.

Он видел текст.

Это не было чтением. Буквы не складывались в слова перед его глазами. Слова впечатались в саму структуру пергамента, как ожоги. Урзахил чувствовал их кончиками пальцев, хотя не касался свитка. Он ощущал «А» как резкий, угловатый порез. Он чувствовал плавную, жирную дугу «С» как липкий след сургуча. Он видел абзац, посвященный связкам гортани, не как набор символов, а как анатомическую карту боли: вот здесь перо надавило слишком сильно, прорвав кожу ученика, и капля крови смешалась с чернилами, оставив ржавый ореол.

Магия архивариуса не создавала образы из пустоты. Она заставляла Урзахила вспоминать то, чего он никогда не знал. Память камня. Память плоти. Память самой материи.

Его правая рука, сжимающая воронье перо, дернулась сама по себе. Пальцы свело судорогой, но судорогой не болезненной, а механической, пугающе точной. Багровые чернила в непроливайке перед ним тихо, почти ласково вскипели, и по поверхности пошла рябь, похожая на дыхание.

Урзахил попытался воспротивиться. В его голове билась одна мысль: «Я не умею, я не знаю этих слов, я Урзахил, я сын…». Но его личность, его воля начали истончаться, растворяясь в ледяном потоке. Он больше не был учеником. Он стал инструментом. Тупым пером в руке мертвеца.

Он макнул перо в чернильницу. Металл коснулся вязкой, багровой жидкости, и Урзахил вскрикнул — беззвучно, только горлом. Чернила обожгли его изнутри. Он почувствовал вкус меди, озона и гниющей плоти. Каждое слово, которое он сейчас нанесет на чистый лист, будет вытянуто не из его разума. Оно будет выдрано из прошлого, оплачено его собственной жизненной силой.

Перо коснулось девственно-чистого серого листа.

Первое касание отозвалось в зубах, в корнях, в костях. Урзахил почувствовал, как из него вытягивают тонкую, невидимую нить. Слово «гортань» легло на бумагу не черным, а болезненно-багровым, и Урзахил ощутил фантомную резь в собственном горле, словно это его сейчас вскрывали тупым ножом. Он писал о хрящах, и его кадык болезненно дернулся. Он выводил описание голосовых связок, и его собственные связки онемели, отказываясь издавать звук.

С каждым новым символом, с каждой восстановленной буквой, холод внутри него становился плотнее. Он больше не чувствовал своих ног. Он не чувствовал стула под собой. Он висел в пустоте, и единственной реальностью была рука, выводящая чужие тайны чужой кровью.

Когда Долгузир наконец убрал ладонь со свитка, Урзахил рухнул вперед, лицом прямо в стол. Звук вернулся оглушительным ревом. В ушах стучала кровь. Он тяжело, со свистом втянул воздух, раздирая легкие.

Он посмотрел на свою правую руку. Пальцы были синими, скрюченными, как у покойника, пролежавшего в воде неделю. Ногти побелели. Но написанное им на сером листе было безупречным. Каждая завитушка, каждая клякса, каждая помарка старого студента — всё было на месте. Текст жил.

Урзахил поднял глаза на архивариуса. Долгузир смотрел на него своими слепыми бельмами, и на его пергаментном лице впервые проступило нечто похожее на удовлетворение.

— Хорошо, — проскрипел старик. — Ты не сопротивляешься. Теперь пиши дальше. И не смей морить бумагу голодом, она хочет еще.

Приложение 2 История Проклятой Выпускницы

О Зарак-Надун, тени, обитающей в заброшенном колодце на заднем дворе Школы, преподаватели предпочитают лишний раз не говорить. Ее имя — это звук, который издает вода, когда смыкается над головой утопленника. История этого существа темна и печальна, как ил на дне потока Моргулдуин, того самого зловонного притока, что огибает Минас Моргул, неся в себе память о бесчисленных казнях.

Все началось с того, что жрец темной воды, раздутый от поклонения гниющим истокам, похитил женщину из дунадан во время ее прогулки у светлых берегов Андуина. Он привез ее в Минас Моргул, в ту пору еще носивший имя Минас Итиль. Там, в темном подвале, пропитанном запахом плесени и страха, он регулярно насиловал ее. От него, от этого слизня в человеческом обличье, она и зачала.

Уже в утробе матери Зарак-Надун проявила свои сверхъестественные способности. Она не была невинным плодом. Она насылала на мать видения, разрывала ее сны когтями галлюцинаций, показывая ей, как жрец пожирает ее собственную печень. Мать прокляла ее еще до первого крика, до первого вдоха.

Ей чудом удалось выбраться из темницы — она перегрызла веревку на руках осколком кости. Она бежала по гулким улицам мертвой крепости, спотыкаясь в предрассветном тумане, и добралась до моста через реку Моргулдуин. Здесь, на холодном камне, под бледным светом луны, у нее начались роды. Боль была чудовищной. Когда дитя — бледное, скользкое, с глазами, в которых плескалась стоячая вода, — оказалось в ее руках, мать хотела утопить ненавистное отродье в реке, смыть с себя этот позор. Но ее остановили.

Моргрим, ректор Школы Теней, посетивший крепость по служебным делам, услышал крики. Он не был человеком, но в нем еще оставались отголоски былого милосердия дунадан. Он отобрал ребенка у сумасшедшей, баюкающей в руках острый камень. Он сказал матери и жрецу, что позаботится о ребенке. Моргрим, при всей своей нынешней холодности, обладал глазом ректора. Он обнаружил у младенца редкий, извращенный талант, который пригодится всем слугам Тени: его Школе Теней, назгулам и самому Саурону. Мать, изможденная и сломленная, вздохнула с облегчением, лишь бы избавиться от этого ужаса. А жрец довольно кивнул: все случилось именно так, как он планировал. Он хотел воспитывать это оружие сам, но Король-Чародей распорядился иначе. Он подарил младенца Моргриму, оценив его прагматизм.

Во время медицинского осмотра и тестов, которые проводил Гхаш Бурз, выяснилось, что Зарак-Надун — не просто необычное, а абсолютно проклятое дитя. Она владела телекинезом, способным дробить камни, и телепатией, от которой лопались сосуды в глазах подопытных орков. Она управляла водой — гидрокинез — заставляя влагу в воздухе собираться в ледяные иглы. Она ткала иллюзии, способные свести с ума целое подразделение, владела ясновидением и способностью вселяться в любое живое существо, выгрызая его волю изнутри. В ней дремал дар целителя, извращенный и темный. Но была и особая способность, от которой содрогнулись даже закаленные палачи Школы — убийственный взгляд. Один зрительный контакт, и кровь жертвы сворачивалась в жилах, превращаясь в черный деготь. Кроме того, Зарак-Надун никогда не спала. Ее глаза, лишенные век, всегда были открыты, всегда смотрели в темноту.

Моргрим и остальные преподаватели Школы, в особенности жрица Крайт, приняли и полюбили странного ребенка. Для существ, лишенных тепла, эта маленькая, вечно бодрствующая аномалия стала подобием очага. Зарак-Надун, хоть и была нежеланным ребенком, зачатом в насилии, была по-своему счастлива. Она не знала другой жизни. Она стойко выдержала все испытания, все иглы Гхаш Бурза и все ледяные ванны Крайт. Она прошла ритуал Преображения, когда ее плоть окончательно уступила место тени, став одной из самых одаренных Теней Школы.

Время шло. Зарак-Надун обучала учеников магии темных вод, призыву уводий — проклятых духов утопленников, которые вечно захлебываются в агонии, — созданию иллюзий и ментальной магии.

В Школу приехал Глашатай Саурона с инспекцией. Дулгабет, носящий в себе темный дух абсолютного отчаяния, искал талантливых выпускников для службы в Барад-Дуре. Он сразу обратил внимание на мага воды, на это дитя порока, в котором не было ни капли света. Он пригласил ее в Мордор на заседание Черного Совета.

После выполнения нескольких грязных миссий — отравлений колодцев в Рохане и затопления гномьих чертогов — Зарак-Надун получила одобрение Совета. Она стала гюрзул. Глашатай Саурона отправил ее и Зирморна, хладнокровного агента Тайной Канцелярии, в Дол Гулдур. Их целью было взять одну из пограничных крепостей лесных эльфов в Лихолесье, укрепив позиции назгул на юге проклятого леса.

Но случилось нечто, не входившее в планы Глашатая Саурона и его верного пса Зирморна. Зарак-Надун влюбилась.

В одного из эльфов-виночерпиев короля Трандуила. В существо, сотканное из лунного света и шелеста листвы. Поддавшись чувствам, которых не должна была испытывать тварь из Мордора, она познакомилась с ним у тайного водопада. Она вступила в отношения, деля с ним ложе из мягкого мха. В порыве этой слепой, губительной нежности она выдала ему секретную информацию о планах осады. Операция была провалена в один час. Эльфы встретили отряд Дулгабета в узком ущелье, и темные воды, призванные Зарак-Надун, обернулись против нее самой по приказу ее возлюбленного. Сам Зирморн чудом спасся из ловушки, бросив свою напарницу. Зарак-Надун тоже пришлось бежать, используя магию воды, чтобы просочиться сквозь камни и уйти от стрел. Она вернулась в Школу Теней Умбара и залегла на дно, дрожа от холода и позора.

Зирморн доложил Глашатаю Саурона о провале, свалив всю вину на новую гюрзул, обвинив ее в предательстве из-за слабости плоти. Уста Саурона не гневался. Он хищно улыбнулся, и от этой улыбки затлели бумаги на его столе. Он объявил о своем решении. Зарак-Надун не будет казнена — смерть для нее была бы слишком легким даром. Ее не бросят в лаву Ородруина. Он проклинает ее на вечные мучения: «Ты не познаешь покоя, не узнаешь ни смерти, ни сна, пока не искупишь свою вину перед Черным Советом». Затем Уста Саурона лично отправился в Школу Теней, чтобы проследить за тем, чтобы преподаватели исполнили приговор. Он не доверял их сентиментальности.

В назначенный час Зарак-Надун была схвачена. Моргрим, чьи глаза были сухи, а руки не дрожали, лично сковал ее зачарованными цепями из моргульской стали. Ее сбросили в заброшенный колодец на заднем дворе. Колодец закрыли крышкой из черного, поглощающего свет камня Мордора. Крышку закрепили цепями, запечатав рунами забвения, чтобы ее нельзя было сдвинуть ни силой, ни магией.

Зарак-Надун мучилась в колодце, барахтаясь в ледяной, стоячей воде, семь дней. Ей не нужен был воздух, но ей нужна была свобода. Ей наконец-то удалось освободиться от цепей и раскаленного ошейника, терзавшего ее шею, но гладкие, слизкие стены уходили слишком высоко. Она плакала, звала Крайт и Моргрима, но никто не приходил. Сверху доносился лишь детский смех — ученики играли во дворе, швыряя камни в черную крышку.

Наконец, ей удалось найти выход. С помощью воды она подточила камень. Капля за каплей, век за веком в ее субъективном времени, она точила основание колодца, пока не пробила брешь. Она проникла в подземную реку, черную и тяжелую, текущую под Школой Теней.

С тех пор она обитает там. Она живет в пещере — воздушном кармане под землей, куда никогда не проникает свет. Пещера окружена темной, мертвой водой. И когда Урзахил или кто-то другой из учеников подходит слишком близко к заброшенному колодцу, из глубины доносится не стон. Оттуда смотрит убийственный взгляд, и вода в лужах на заднем дворе начинает медленно, неотвратимо замерзать.

Наконец, ей удалось найти выход. С помощью воды она подточила вековой камень — капля за каплей, век за веком в ее субъективном времени, не знающем сна. Она просочилась сквозь микротрещины в скальной породе и проникла в подземную реку, черную и тяжелую, текущую под Школой Теней, словно вена под кожей мертвеца.

С тех пор она обитает там. Она живет в пещере — воздушном кармане под землей, куда никогда не проникает ни свет факела, ни луч луны. Пещера окружена темной, стоячей водой, которая кажется густой, как чернила. Здесь она и ждет.

Преподавательская деятельность

После того как первая, самая лютая ярость Черного Совета утихла, состоялся разговор. Он проходил не в зале Совета, а у кромки того самого колодца. Моргрим и Крайт стояли на каменной плите, глядя в черную бездну. Они не кричали. Они просто говорили с водой.

Зарак-Надун поднялась из колодца — бледная, облепленная мокрыми водорослями, но живая. И ей разрешили вести занятия, на ее же условиях.

Учеников ей никто не навязывает. Их она выбирает сама, подкидывая проклятый свиток. Это не пергамент, а сгусток ее собственной тоски, принявший форму бумаги. Свиток сам скользит под дверь или ложится на подушку избранного ученика. Стоит его коснуться, как пространство вокруг искажается, и дитя оказывается по колено в ледяной воде ее пещеры.

Она проводит занятия в любое время. Ночью, когда луна заливает двор серебром. Днем, когда солнце выжигает камни. Во время обеда, когда пахнет жареным мясом — она может забирать учеников прямо из-за стола, выдергивая их в свою подземную нору. Для нее нет разницы между часом отдыха и часом пытки.

Она будет, хоть и неохотно, выполнять поручения ректора Моргрима. Она ездит в командировки, являясь перед армиями Ангмара из сточных вод. Она помогает другим преподавателям проводить занятия, стоя в углу зала, словно молчаливая, источающая сырость статуя. Она лечит учеников в лазарете, когда Гхаш Бурз заходит в тупик со своей огненной алхимией — Зарак-Надун просто кладет холодную ладонь на рану, и плоть срастается, оставляя после себя бледные, влажные рубцы.

Зарак-Надун это выполняет. Ведь она все еще любит Школу — этот склеп, ставший ей домом. Она любит своих приемных родителей, чьи тени навсегда отпечатались на стенах ее разума. Она понимает, что Моргрим и Крайт были вынуждены выполнить приговор Черного Совета. Неподчинение Устам Саурона означало бы дополнительные карательные санкции и мучительную, огненную гибель всех обитателей Школы Теней. Никто бы не выжил.

Тем не менее, Моргрим любил ее. Запирая ее в колодце, он оставил ей шанс. Он намеренно использовал старые цепи, зная, что ее гидрокинез справится с ржавым железом. Он запечатал крышку рунами, которые можно обойти силой воды. Он дал ей возможность выжить, не нарушая буквы приказа.

Внешность

Зарак-Надун невысокого роста, хрупкая и стройная, словно не до конца сформировавшаяся девочка-подросток. У нее очень длинные, густые черные волосы, похожие на колышущиеся в воде водоросли. Они всегда влажные и всегда закрывают ей лицо, падая на грудь и спину тяжелыми прядями. Она редко их убирает, потому что под челкой скрыто ее главное проклятие.

У нее серо-голубые, «рыбьи» глаза. В них нет белков — лишь мутная, стоячая вода с черным вертикальным зрачком. В отличие от прочих выпускников и преподавателей Школы, она не носит темные одежды, поглощающие свет. Тьма — это ее дом, ей не нужно рядиться в нее.

Обычно она одевается в простую белую длинную рубаху до пят, напоминающую саван, или белое кимоно из тонкой, постоянно влажной ткани. Одежды подпоясаны широким черным поясом из плотного шелка, который кажется единственным твердым элементом в ее облике. Часто она ходит босиком, и ее ступни оставляют на камне влажные следы, которые высыхают спустя час. Иногда надевает черные туфли с мягкой подошвой, ступая в них абсолютно бесшумно.

На первом занятии с младшими учениками она всегда повязывает на глаза плотную черную повязку из бархата. Она делает это не для того, чтобы лучше видеть магию, а чтобы случайно не убить никого взглядом. Она стоит перед детьми, вслепую водя руками над их головами, и заставляет их чувствовать течение воды в их собственных венах.

Она любит задавать загадки и часто говорит двусмысленно. Ее голос звучит так, словно она говорит, опустив голову в глубокий колодец.

— Что чище, дитя? — спрашивает она ученика, стоящего по пояс в ее ледяной пещерной реке.

— Вода, которая убивает, или сталь, которая дарует забвение?

— Почему утопленник не тонет во второй раз? — шепчет она, глядя на дрожащего первокурсника.

— Потому что он уже дома.

Ее педагогика — это медленное, холодное утопление в безнадежности. И ученики, как ни странно, тянутся к ней. Потому что холод Зарак-Надун честен. Он не обещает тепла. Он просто обещает, что когда ты утонешь, боль наконец-то прекратится.

Характер Зарак-Надун — это застывшая гладь подземного озера. Она на удивление спокойная, почти флегматичная выпускница, склонная к глубокой, вековой меланхолии. В ней нет той истеричной ярости, что клокочет в Гхаш Бурзе, или сухой педантичности Долгузира. Ее гнев — это редкая, тяжелая вещь, похожая на ил, со дна которого поднимается пузырь ядовитого газа. Она почти никогда не злится, и именно поэтому ее оружие — убийственный взгляд — применяется лишь в крайнем случае. Когда Зарак-Надун открывает лицо и смотрит на тебя, это не вспышка ненависти. Это холодное, клиническое осознание того, что ты просто больше не нужен этому миру, и вода в твоих легких уже ждет тебя.

Но за этой водной гладью скрывается натура, склонная к тихому, изощренному хулиганству. Иногда, просто чтобы позлить Крайт и Моргрима, вывести их из состояния вечной надзирательской сосредоточенности, она устраивает мелкие пакости. Она может незаметно превратить вино в их кубках в тухлую болотную воду прямо во время важного совещания Черного Совета. Или распустить швы на церемониальном плаще Моргрима, так что тот рассыпается на лоскуты в самый пафосный момент его речи. Крайт в такие моменты шипит и обещает спустить на нее василиска, но Моргрим лишь тяжело вздыхает, глядя на свою «дочь» с плохо скрываемой отцовской гордостью за ее изобретательность.

Она любит пугать младших учеников, но делает это не из жестокости, а из исследовательского интереса. Зарак-Надун мастерски плетет иллюзии: в темных коридорах Школы первокурсники вдруг видят своих матерей, которые манят их к себе из-за угла, или слышат запах домашнего хлеба. Когда ребенок в панике бросается к призраку, Зарак-Надун позволяет иллюзии растаять, обнажая сырую стену, и тихо, без улыбки, наблюдает, как бьется маленькое, испуганное сердце.

Ее истинный голос раскрывается только в непогоду. Она поет. Поет грустные, протяжные песни без слов — просто мелодия, сотканная из плеска воды, скрипа камней и стона ветра. Она садится на краю своего колодца или в водостоке, расчесывает длинные черные волосы костяным гребнем и поет под шум дождя. Эти песни проникают сквозь камень, и в такие ночи даже орки-надзиратели во сне видят синее море и тоскуют по дому, которого у них никогда не было.

Она постоянно сорит. Длинные, густые волосы Зарак-Надун — ее вторая тень. Они остаются на скамьях в столовой, запутываются в решетках вентиляции, забивают водостоки. Крайт находит черные пряди в своих зельях и приходит в тихое бешенство, но сделать ничего не может — волосы тянутся за Тенью воды, как морские водоросли.

А со старшими учениками она играет в свои самые опасные игры. Зарак-Надун соблазняет их, принимая облик их самых тайных, самых желанных возлюбленных. Если адепт тоскует по оставленной в Минас Тирите невесте, в его снах — а иногда и наяву, в клубах пара лазаретных ванн — появится она. Если Урзахил втайне мечтает о недоступной эльфийской деве, Зарак-Надун придет к нему в облике этой девы, пахнущая озоном и мокрым камнем.

Это не просто похоть. Это высшая форма эмпатии, доведенная до абсолюта и превращенная в оружие. Она дает им то, чего они хотят больше всего на свете, — принятие, нежность, иллюзию дома. Она гладит их по голове, шепчет те самые слова, что они жаждут услышать, и позволяет им поверить в спасение. А затем, когда они засыпают в ее ледяных объятиях, абсолютно счастливые, она медленно, капля за каплей, вытягивает из них жизненную силу, питая свою пещеру их теплом.

Она не убивает их. Утром они просыпаются в своих постелях, истощенные, с провалами в памяти, но живые. И с этой минуты они становятся ее самыми верными адептами, потому что Зарак-Надун показала им рай, а Школа Теней — лишь чистилище. И они будут делать все, чтобы заслужить еще один такой визит.

Зарак-Надун заметила дитя Тени в первые же дни его пребывания в Школе. Она не видела его глазами — она почувствовала его, как чувствует глубокая вода брошенный в нее камень. В нем не было огня Херумора или гниющей земли Крайт. В нем была пустота, готовая принять любую форму, и эта пустота звенела в унисон с ее собственной.

Она подкралась к нему не во сне, а наяве. Когда Урзахил, дрожа, сидел в столовой над своей миской с остывшей пастой, на край стола перед ним лег проклятый свиток. Пергамент был влажным и холодным, от него пахло речным илом.

Урзахил переписывал его семь раз. Семь раз его рука выводила текст, которого не существовало в библиотеке, — историю о воде, которая помнит боль. Семь свитков разошлись по Школе, словно круги по воде. Один, влажный и пахнущий озоном, попал в руки Нурзахилу, заставив того впервые за долгое время перестать заикаться от страха. Другой, холодный и тяжелый, оказался в лазарете, рядом с измученной Дургой. Так Зарак-Надун собрала их вместе. Она знакомилась с ними не через рукопожатия, а через прикосновение их разума к ее ледяной воде.

Она стала их тайным наставником.

В подземной реке, где вода черна и густа, она учила их плаванию. Не тому, как держаться на поверхности, а тому, как дышать водой, как позволять течению нести свое тело, как не сопротивляться. Она помогала Урзахилу и его товарищам преодолеть первобытный, животный страх утопления. Когда легкие Урзахила впервые наполнились ледяной водой, и паника ударила в виски, Зарак-Надун просто положила свою бледную руку ему на грудь. Ее ладонь была холодной, но твердой. «Не борись, — прошелестел ее голос прямо в его голове. — Стань водой». И он вдохнул. Вода вошла в него, не убивая, а становясь частью его крови.

Дургу она лечила иначе. После жестоких эликсиров Херумора лунные дни ученицы превратились в пытку: ее магия гхаш выходила из-под контроля, плавя каменный пол лазарета и обжигая санитаров. Зарак-Надун приходила к ней в белой рубахе, садилась на край койки и погружала руки в живот Дурги — не физически, но ментально. Она вычищала хаотичный огонь, заменяя его спокойной, темной, глубокой водой. Боль не уходила, но она становилась управляемой, превращаясь из лесного пожара в ровное течение подземной реки.

Урзахилу она оставила дар. Это не было заклинанием. Это была метка — тонкая, едва заметная вязь на его ауре, вплетенная в саму структуру его Тени. Дар снижал негативный эффект от действия эликсиров Гхаш Бурза и прочих экспериментов преподавателей. Там, где другой ученик захлебывался бы кислотной кровью или иссыхал от черного пламени, Урзахил теперь чувствовал лишь тяжелый холод и привкус металла. Он стал устойчив к их яду.

После встречи с Проклятой Выпускницей Урзахил и Нурзахил перестали мочиться в постель. Страх, который заставлял их тела предавать себя по ночам, растворился. Они видели истинный ужас в колодце, и он не убил их — он сделал их сильнее. Именно дар Зарак-Надун, эта внутренняя прохлада, позволил Урзахилу и его друзьям успешно пройти ритуал Преображения. Когда их плоть горела, а кости плавились, вода внутри них удерживала форму, не давая им рассыпаться в прах. Они стали выпускниками, потому что Зарак-Надун поделилась с ними своим покоем.

Перед тем как они покинули ее пещеру для последнего испытания, она произнесла два пророчества. Ее голос звучал не для ушей, а для костей.

Она коснулась плеча Урзахила, там, где под кожей бугрились узлы от ошейника Каразгара, и прошептала: — Она не в темном месте. Ульмо украл твою подругу. Это было об Эсманур, погибшей подруге Урзахила, чьи останки давно истлели. Зарак-Надун намекала, что чистая душа Эсманур не попала в чертоги Мандоса. Валар сжалились над ней. Она переродилась русалкой, дочерью пены, и теперь служит в чертогах Владыки Вод Ульмо и его супруги Оссэ, гуляя по дну Великого Моря, недоступная Тени.

Затем она взяла его лицо в свои холодные, мокрые ладони, и ее рыбьи глаза оказались в дюйме от его собственных: — Тебе нигде не спрятаться, мальчик. Тень найдет тебя везде и бросит вызов. Она говорила не о погоне. Она говорила о судьбе. О том, что его пустота слишком велика, чтобы остаться просто убийцей. О том, что однажды он станет Глашатаем Саурона, носителем темного духа Дулгабет, и величайшей ее пыткой будет осознание того, что она сама, Зарак-Надун, помогла выковать этот клинок.

Отношения к Саурону и Глашатаю Саурона

Зарак-Надун признает Темного Лорда Саурона. Для нее он — не зло и не тиран. Он — Океан. Первородная, неизбежная, всепоглощающая Тьма. Она склоняется перед ним не из страха, а из понимания физики мироздания: вода всегда течет вниз, в самую глубокую впадину. Саурон и есть эта впадина.

Но Дулгабета, Глашатая, она не любит. Она терпит его, как терпит заточение в колодце, но ее меланхоличная натура содрогается от его присутствия. Для Зарак-Надун Дулгабет — это не океан. Это грязная, стоячая лужа, в которой отражаются лишь гниль и собственное уродство. Она считает его слишком коварным, избыточно циничным и бессмысленно жестоким. Саурон ломает мир, чтобы перековать его. Дулгабет ломает мир просто потому, что ему нравится звук треска костей.

Если Саурон — это ледник, медленно и неотвратимо наступающий на сушу, то Дулгабет — это крыса, пожирающая зерно в трюме тонущего корабля. И Зарак-Надун, дитя воды, испытывает к этой крысе лишь холодное, глубинное отвращение.

Зарак-Надун откликнулась на призыв Урзахила и назгул без колебаний. Когда черные знамена Ангмара и багровые стяги Мордора двинулись на север, чтобы сокрушить Последний Союз, она шла в их рядах. Вместе с ректором Моргримом, чьи доспехи теперь несли на себе метки высших каргулов, и вереницей своих учеников — теней, еще не прошедших Преображение, — она приняла участие в битве на склонах Ородруина.

Это была не ее война. Война — это шум, гарь, рев рогов и крики умирающих. Зарак-Надун привыкла к тишине подземной реки, к медленному, вдумчивому утоплению. Здесь же воздух был сухим и горячим от драконьего пламени, а земля дрожала от ударов тяжелых баллист. Но она стояла рядом со своими. Она поднимала из недр земли грунтовые воды, превращая их в ледяные копья, топила отряды людей в собственных доспехах и шептала галлюцинации в уши лучникам на стенах.

Но в пылу битвы, ослепленная ревом Дулгабета и азартом Урзахила, Зарак-Надун совершила роковую ошибку. Она сильно переоценила свои возможности. Увидев в разрывах черного дыма сияние, подобное свету луны, она приняла его за слабость. Вынырнув из-под земли прямо перед строем эльфийских клинков, она вышла против Галадриэль, Владычицы Лориэна, и ее дочери Келебриан.

Древняя эльфийка, чьи глаза помнили свет Двух Древ Валинора, даже не обнажила меч. Она лишь вскинула руку, и Ненья, ее кольцо, вспыхнуло холодным серебром. Галадриэль не сражалась с магией воды — она просто была истиной.

Злые чары Проклятой выпускницы развеялись, как утренний туман над Андуином. Иллюзии, которые Зарак-Надун плела вокруг себя, осыпались мокрым пеплом. Келебриан шагнула вперед, готовая нанести удар, но Галадриэль остановила ее жестом.

Владычица Лориэна не стала выжигать тьму. Она сделала нечто куда более страшное для существа, привыкшего скрываться за толщей воды. Она проникла в ее сознание. Не как завоеватель, а как тихая река, втекающая в омут. Галадриэль увидела всё: темный подвал в Минас Итиле, холод колодца, любовь к Моргриму и Крайт, горечь предательства в Дол Гулдуре и вечный приговор Уст Саурона. Она увидела ее одиночество.

Галадриэль взяла ее за руку. Ладонь эльфийки была теплой и сухой, и этот контраст с вечно мокрой кожей Зарак-Надун пронзил ее до самого основания. — Ты устала, дитя порока, — голос Владычицы звучал не в ушах, а прямо в замерзающем сердце. — Я вижу твои мысли. Я вижу твою историю. Слуги Тени сковали тебя цепями долга. Сними проклятие вечного служения.

Зарак-Надун, глядя в глаза, видевшие падение Ангбанда, не смогла солгать. Она кивнула. Она согласилась.

Но Галадриэль не стала очищать ее черную душу от Тьмы. Это было невозможно — слишком много боли, слишком много яда Саурона впитала в себя эта вода. Вместо этого Владычица подарила ей покой. Она не выжгла тьму — она наполнила ее светом.

— Спи, — прошептала Галадриэль.

Это не было убийством. Это было милосердным избавлением от мучений. Проклятие Уст Саурона — «не знать покоя» — было аннулировано властью одного из старейших Детей Илуватара. Тьма внутри Зарак-Надун не исчезла, но она перестала болеть. Вода ее сущности, вечно бурлящая от тоски, стала гладкой и неподвижной, как стекло. Зарак-Надун закрыла свои рыбьи глаза и впервые за столетия позволила себе выдохнуть. Ее тело обмякло, и жизнь — или то подобие нежизни, что давала ей Школа — покинула его.

Урзахил и его товарищи, прорвавшиеся к ней сквозь строй гилдорийских лучников, не смогли похоронить преподавательницу. Когда они подбежали, их руки схватили лишь пустоту. Тело Зарак-Надун, лишенное якоря воли, мгновенно утратило форму. Оно превратилось в чистую, темную воду. Вода хлынула на раскаленные камни плато Ородруина, мгновенно обратилась в густой, белый пар, и этот пар — пахнущий рекой, дождем и свободой — развеялся в тяжелом, удушливом воздухе Мордора.

Они не нашли даже ее волос.

Спустя годы, когда Школа Теней вернулась к своему мрачному бытию, Урзахил, уже ставший Глашатаем, распорядился поставить ей памятник. Во дворе, у того самого колодца, откуда она когда-то поднялась, установили статую. Моргрим сам высек ее из белого мрамора, который никогда не темнеет от копоти.

Зарак-Надун стоит, опустив голову. Ее длинные черные волосы, высеченные из камня, скрывают лицо, а белая рубаха струится складками, словно она только что вышла из воды. Она не выглядит ни как мученица, ни как воительница. Она выглядит как спящая. И когда в Школе идет дождь, вода стекает по мраморному лицу статуи, и кажется, что Проклятая Выпускница снова плачет под шум непогоды, но теперь — от тихого, дарованного ей покоя.