Диссидент-5: Времена не выбирают

Глава 1. «На донышке капля осталась» [1]

Совпадение обстоятельств и имен случайно,

сюжет лишь основан на реальных событиях,

но их не описывает

– Я обманывать себя не стану, – весьма мощно пел Сергей Харитонов

– Залегла забота в сердце мглистом, – включались Андрей Горин и Юрий Лашкарев.

– Отчего прослыл я шарлатаном? Отчего прослыл я скандалистом? – вопрошали они уже все вместе.

Был третий день декабря 1972 года, у меня был законный выходной. И я тратил время на просмотр специального выпуска «Музыкального киоска», который был посвящен Сергею Есенину, и бесконечно удивлялся, как всесильный председатель Государственного комитета по радио и телевещанию Сергей Георгиевич Лапин пропустил в эфир настоящую рок-музыку, с гитарами и громкими барабанами.

Нет, внешне всё было почти прилично. Никаких «Оловянных солдатиков», знакомых мне по подвалу генеральского дома на Соколе, на Центральном телевидении не показывали, а группа официально именовалась «ансамблем киностудии „Союзмультфильм“». Кроме того, к трем гитаристами и одному барабанщику добавили духовую секцию, которая играла на редкость профессионально и звучала уместно, а также вполне кондовую пианистку за концертным фортепьяно. Ещё на заднем плане крутились две девушки, помогавшие с бэк-вокалом. В общем, получившийся продукт лишь очень отдаленно походил на то, что играла в моем будущем группа «Альфа», он был вполне в духе начала семидесятых, но эта версия никакого отторжения у меня не вызывала. То ли у ребят действительно получилось хорошо, то ли я слишком прижился в этом времени.

Когда-то, в прошлой жизни, я обитал в XXI веке, даже работал в очень серьезной структуре, дослужился до капитана, и до майора мне оставалось недолго. Но потом мою размеренную жизнь прервал кусок кирпича, брошенный девчонкой из либеральных кругов, что тогда активно качали столицу нашей страны. Попал он очень неудачно – я перестал чувствовать свои ноги и в тридцать с небольшим оказался полным инвалидом. Ребята меня, конечно, не бросили – у нас бывших не бывает, – но теперь моя жизнь зависела от способности чужих в сущности людей быть благодарными. Впрочем, я не жаловался, пробавлялся редактированием книг и переводами, получал какую-то копеечку и с нетерпением ждал смерти. Но потом а мир пришла странная болезнь, которая зацепила и меня, и я осознал, что недействующие ноги – не так и страшно, как недействующие легкие. И тогда я решился на добровольный уход из жизни.

Но смерть моя оказалась не окончательной – я вдруг оказался в декабре 1971 года и в теле старшего лейтенанта Комитета государственной безопасности Виктора Орехова. В будущем этот Орехов был известен, как «диссидент из КГБ», который зачем-то перешел на сторону тех, за кем должен был присматривать, сливал им служебную информацию, никого толком не спас и сам оказался в тюрьме. Я себе такой судьбы не желал, а к диссидентам семидесятых относился очень и очень плохо – ведь именно они были идейными вдохновителями той самой «несистемной оппозиции» в целом и той самой, сделавшей меня инвалидом девочки в частности. Поэтому я взялся за дело настоящим образом – закинул начальству идею иноагентов, из-за чего в итоге был замечен самим Андроповым и не только им, и это помогло мне сделать за «моего» Орехова впечатляющую карьеру.

Я быстренько, всего за полгода, получил майорскую звезду на погоны, а по дороге успел побыть заместителем начальника управления Сумской области – это была, конечно, ссылка, но почетная и недолгая. А после возвращения в Москву меня назначили руководителем следственной группы, которая вела дело Петра Якира – одного из самых видных диссидентов, ненавидеть которого у меня толком не получалось. Но остальных я топил по полной программе – впрочем, они и сами давали железные поводы, чтобы отъехать на несколько лет в места не столь отдаленные. Моё руководство группой оказалось успешным, и фактически я был обеспечен работой на много лет вперед. Тот же Андропов не будет распускать следственную группу, на постоянной основе несущую золотые яйца завершенных громких дел, которыми очень хорошо иллюстрировать достижения вверенного его заботам хозяйства.

Кроме того, у Орехова обнаружился хороший музыкальный слух и голос, а я ещё в старом теле экспериментировал с игрой на гитаре, так что постепенно вбрасывал в это время хиты из будущего. Правда, делал я это, можно сказать, аккуратно – играл знакомым и близким, снабжал песнями друга Орехова Саву, которого благодаря этому удалось пристроить в популярный украинский ансамбль «Смеричка». Ну а в процессе этого вбрасывания с познакомился с Юрием Кузнецовым – бывшим лидером распавшейся московской команды «Сокол» и приятелем ребят из «Оловянных солдатиков». Ну а эти «Солдатики» действительно подвизались на «Союзмультфильме» ради возможности в промежутках между записью музыки для мультиков играть и свои песни. Они самостоятельно выкупили у Савы оставленную мною «Я готов целовать песок», ну а потом я уже сам отдал им «В моей душе осадок зла» и того самого «Гуляку» от «Альфы». Я не знал, куда они собирались пристроить песню «Воскресенья», а вот история с «Гулякой» развивалась на моих глазах и опять же удивляла меня тем, что неповоротливая советская бюрократическая машина иногда оказывалась способна на настоящие чудеса.

***

В конце сентября в нашей с Татьяной квартире на Фестивальной улице появился третий жилец, которую звали Анастасия Викторовна. Врач, который объявил мне новость о рождении дочери в приемном покое института акушерства и гинекологии в Хамовниках, уточнил, что ребенок появился чуть раньше срока, но добавил, что такое встречается сплошь и рядом – мальчишки обычно задерживаются, а девчонки, наоборот, торопятся. Но рост и вес были в нужных пределах каких-то показателей, со шкалой Апгара тоже всё оказалось в порядке, так что за это я не переживал. Не переживал я и за отцовство – на детских фотографиях Виктора Орехова, которые прилежно хранились в его памяти, он был точно таким же, как маленькая Наська. Потом она, конечно, станет чуть больше похожей на мать, как это обычно и бывает, но пока что маленькая девочка была наглядным ДНК-тестом на отцовство. Назвать дочь Анастасией захотела Татьяна, а я не возражал.

В роддоме Татьяна провела пять дней, потом я с помощью Макса и его автомобиля забрал её с ребенком в свою квартиру, и у нас начались веселые дни и ночи. Анастасия Викторовна в целом оказалась хорошим ребенком с точки зрения молодых родителей. Но при этом она всё равно оставалась ребенком, так что были и постоянная суета, и регулярные побудки ночью. Родители Татьяны звали нас на время переехать к ним, но мы оба отказались – я не хотел жить у хороших, но всё же чужих людей на правах примака, а мотивы супруги были мне неизвестны. Уточнять же я не стал – смысла не было; я был уверен, что она просто хочет доказать, что и сама со всем справится. Впрочем, ребенок действительно стал для неё буквально всем, отодвинув меня куда-то на задний план. Но я с подобным уже сталкивался, поэтому особо не возражал – хотя не исключал, что через пару лет это может стать проблемой, которую придется решать нам вдвоем. Ещё была почти постоянная стирка – «Вятка» теперь была подключена всегда и запускалась, как только набирался нужный объем пеленок. В ванной из-за этого было сложно развернуться, но я приспособился бриться и умываться на кухне, а купали ребенка мы вдвоем, так что как-то справлялись.

А спустя два дня после появления в квартире Анастасии Викторовны меня сумел вызвонить взволнованный Сава, который и сообщил, что меня ищут очень встревоженные москвичи во главе с Юрием Кузнецовым. Наверное, я мог бы уйти в глухую несознанку, передав через приятеля, что, например, уехал в дальние края и меня долго не будет, но решил не плодить сущностей. Москва всё же очень маленький город, и мы с тем же Юрием могли где-то и пересечься случайно. Поэтому я перезвонил и, отчаявшись понять что-либо в путаных объяснениях генеральского сына на тему авторских прав, потребовал встречу.

Встречались мы во всем том же бомбоубежище на «Соколе», причем они пришли всей толпой – и также всей толпой пытались мне объяснить, в чем проблема. Но мне удалось прорваться через эту разноголосицу, и в итоге оказалось, что беда не стоит даже выеденного яйца – ребята просто хотели знать, претендую ли я на авторство «Гуляки». Речь, конечно, шла не о стихах Есенина, а о музыке; я великодушно заверил их, что с моей стороны никаких претензий быть не может, и они могут оформлять песню, как их душам будет угодно. Кажется, это вызвало нешуточное облегчение. Ну а потом мне поведали предысторию – тоже путано, но она и оказалась не слишком длинной.

Дело было в том, что на «Союзмультфильме» работали над продолжением «Бременских музыкантов» – популярного мультфильма трехлетней давности, который восхитил буквально всех. В связи с этим на студию частенько захаживал композитор Геннадий Гладков, и ему случилось проходить мимо комнатки, которую занимали «Солдатики», ровно в тот момент, когда ребята решили снова порепетировать «Гуляку». Послушав немного, Гладков пришел в необычайное возбуждение, куда-то убежал, а буквально через пару часов вернулся с идеей сделать целый цикл песен на основе стихотворений Есенина, причем в качестве композитора предложил себя. «Солдатики» поначалу не восхитились, но Гладков сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться – он твердо пообещал, что исполнять этот цикл будет именно эта группа, а заодно посулил выступление по телевидению. Это было очень щедро по меркам начала семидесятых и полуофициальной рок-группы, так что ребята согласились. Ну а дальше и начались те самые чудеса, которые привели «Солдатиков» в студию «Останкино» и в «Музыкальный киоск» к Элеоноре Беляевой.

Стихи подобрали быстро – в этом ещё и поэт Юрий Энтин поучаствовал, да и Василий Ливанов, который был вдохновителем мультиков про «Бременских музыкантов», в стороне не остался. Конечно, у Ливанова ещё не было того авторитета, который у него появился после роли Шерлока Холмса, но телевизионное начальство его знало хорошо и, в целом, уважало – правда, делая поправку на некоторое неодобрение бытового алкоголизма актера. Впрочем, в этом времени на спиртное смотрели много проще, чем я помнил из будущего, поэтому до каких-то наказаний дело не доходило – Ливанов находился в обойме, был вхож в высокие кабинеты и мог серьезно помочь в продвижении задумки Гладкова.

Собственно, так и вышло. Когда программа из восьми песен была готова, Гладков притащил знакомых духовиков – труба, тромбон и саксофон, а в репетициях начала участвовать настоящая пианистка из консерватории имени Чайковского. Так что где-то в конце октября это дело показали высокому начальству, которое одобрительно кивнуло головой – наверное, их не слишком сильно восхитила мысль давать телевизионный эфир каким-то волосатикам от рока, но песни на стихи Есенина исполняли уже не «Оловянные солдатики» – вместо них появился тот самый «ансамбль киностудии „Союзмультфильм“».

Было ещё одно удачное для ребят стечение обстоятельств. Ещё летом Сергей Урусевский закончил работу над фильмом «Пой песню, поэт...», который был альманахом из своеобразных протоклипов о жизни Сергея Есенина в исполнении молодого актера Сергея Никоненко со стихами поэта. Для проката фильм не годился категорически – все киношные начальники понимали, что массово загнать зрителей на такой авангард не получится даже под угрозой расстрела, – и на «Мосфильме» уже сломали голову, куда можно пристроить это изделие, чтобы хоть как-то вернуть потраченные деньги. [2]

Гладков откуда-то был в курсе злоключений той картины, а потому предложил Лапину целый фонтан идей. Концерт в «Музыкальном киоске» был лишь страницей в его обширном плане – также композитор предлагал показать в прайм-тайм фильм Урусевского, а потом обсудить его в «Кинопанораме» – Рязанова в ней ещё не было, а Алексей Каплер умер несколько месяцев назад, но среди меняющихся ведущих были, например, Олег Ефремов и Юрий Яковлев. Ещё он забросил удочку в редакцию «Клуба кинопутешественников», и те с энтузиазмом начали готовить поездку в Константиново даже до утверждения темы. [3]

В общем, получался эдакий цикл, посвященный Есенину – не хватало только биографического сериала, но про него Гладков ничего не говорил, видимо, зная, что Безрукова пока нет даже в проекте. Про детали переговоров с Лапиным и другими начальниками музыканты из «Оловянных солдатиков», понятное дело, ничего не знали, но я предполагал, что проект этот пробивался с трудом. Наверняка многие из тех начальников помнили неофициальный запрет на Есенина при Сталине, и могли на всякий случай дуть на воду, обжегшись на молоке. [4]

Но в итоге голос разума всё же победил бюрократическую осторожность, в середине ноября на ЦТ показали фильм – в субботу вечером, прямо перед программой «Время». Потом был тематический выпуск «Кинопанорамы», в которую пригласили озадаченного Урусевского, восторженного Никоненко и не верящего своему счастью Шпаликова. Через неделю зрители «Клуба путешественников» увидели, в каком состоянии пребывает родовое имение Есениных в Рязанской области – на мой взгляд, всё было очень прилично, там уже создали музейный комплекс, в который не зарастала народная тропа. [5]

Ну а сегодня дошла очередь и до музыки. Гладков, конечно, немного схитрил, но именно что немного – он стал одним из соавторов музыки к «Гуляке». Впрочем, Харитонов рассказывал, что композитор действительно доработал мои аккорды, добавил всяких украшательств и записал всё в виде нот – в общем, проделал ту работу, на которую «Солдатики» категорически не были способны. И, в принципе, с ребятами он поступил честно – то есть не выкинул их из проекта на какой-то стадии. Хотя – я был в этом уверен – тот же Лапин вполне мог проталкивать более близких ему музыкантов с Гостелерадио.

***

Получилось и по советским, и по любым другим меркам очень качественный продукт. Конечно, стихи из «Москвы кабацкой» пришлось безжалостно резать, чтобы убрать из них всё, что сейчас недопустимо – во всяком случае, тот Есенин, которого продвигали на телевидении, не мог читать стихи проституткам и жарить спирт с бандитами. Но это стихотворение Гладков с Энтиным тоже выбрали – и у них получился почти то же самое, что в свое время сделали музыканты из «Монгол Шуудан». Пара лирических стихов, пара кабацких – в общем, там был эдакий срез творчества Есенина, вполне релевантный, на мой непросвещенный взгляд.

Но хитом всё же был «Гуляка». Он ещё до эфира ушел в народ – наверное, кто-то слил запись, – и звучал буквально везде, где имелись магнитофоны. Он избавился от разухабистости, которой его наполнил Сарычев, но сохранил ритмику, подходящую для танцпола, а дополнительные инструменты сейчас были даже привычны. В общем, результат мне понравился, хотя Татьяна и высказала пару критических замечаний – она считала, что получилось слишком громко. Но тут я с ней спорить не стал, поскольку речь шла о спящем ребенке – и убрал громкость на минимум.

Ребята спели припев и завершили «Гуляку» энергичным проигрышем и мощным аккордом на духовых, а я окончательно убрал звук и встал. Харитонов говорил, что после исполнения планировалось обсуждение творчества Есенина, но беседа Беляевой с музыкантами и Гладковым меня не интересовала. Вместо этого я собирался попить чаю и чего-нибудь перекусить, но тут зазвонил телефон.

Звонили нам часто, так что сразу после рождения дочери я купил новый аппарат, у которого был чуть более глухой звонок, а заодно приклеил в нужное место кусок обычного ластика. Так что теперь телефон не требовал немедленно бежать в прихожую, а лишь слегка уговаривал – но сон у двухмесячного ребенка необычайно чуток к посторонним шумам. Поэтому я всё же поторопился, снял трубку и услышал знакомый голос, который, как всегда, был добродушен и немного ласков.

– Виктор, – сказал генерал-майор Бобков. – Добрый вечер.

– Добрый, Филипп Денисович, – ответил я. – Что-то случилось.

– Пока нет, – я почувствовал, что он улыбнулся. – Но завтра с утра зайди ко мне, часиков в десять. Нужно обсудить Якобсона. У тебя не было других планов?

Никаких планов у меня, разумеется, не было, да мне и не хотелось проверять, насколько ли сильно Бобков хочет поговорить об этом диссиденте, чтобы заставлять меня от чего-то отказываться.

[1] названия глав – строки из песен группы «Оловянные солдатики». Слушать на свой страх и риск, считайте, что я страдал за вас за всех.

[2] Урусевский больше известен как оператор – именно он снимал, например, «Сорок первого» Григория Чухрая и «Летят журавли» Михаила Калатозова. «Пой песню, поэт…» – вторая его режиссерская работа, снял он этот фильм по сценарию Геннадия Шпаликова («Я шагаю по Москве»). Есть версия, что задержка с выходом картины стала одной из причин самоубийства Шпаликова в 1974-м; впрочем, даты не особо бьются (премьера «Пой песню, поэт» состоялась в октябре 1973-го). Но критики от этого фильма были не восторге, ругали его страшно, а в кино ленту посмотрели всего 2,2 млн зрителей. Но любопытно, что именно после этой работы Никоненко всерьез увлекся Есениным – он очень любит поэта и его творчество до сих пор и сам создал музей в квартире неподалеку от Арбата.

[3] Программа первоначально называлась «Клуб кинопутешествий», в начале 1970-х она превратилась в «Клуб кинопутешественников», а уже при Сенкевиче (он пришел в 1973-м) стала «Клубом путешественников».

[4] Сергей Безруков, сыгравший Есенина в сериале 2005 года, родился 18 октября 1973 года. Кстати, одним из кандидатов на роль Есенина в фильме «Пой песню, поэт» был его отец Виталий Безруков.

[5] Музей-усадьба в Константиново создана в 1965 году. Формального запрета Есенина в СССР никогда не было, его, в принципе, издавали и при Сталине, но в те годы, как сказали бы сейчас, Есенина не раскручивали так, как, например, Маяковского. Запрет (если он был) сняли где-то в 1950-е, но и о снятии никто никого не оповещал. Есенин возвращался к читателям постепенно. Никоненко рассказывал, что его назвали как раз в честь поэта (он 1941 года рождения); возможно, это семейная легенда.

Глава 2. «За всех не наплачешься вволю»

Почти все диссидентские дела, которые вела моя группа, благополучно походили к финалу. В октябре мне даже выписали двести рублей премии за всё хорошее, приурочив её к отбытию Петра Якира в колонию-поселение в Рязанской области. Не могу сказать, что я не порадовался полученным деньгам, они лишними не были; мой «золотой запас» с появлением Татьяны и особенно после рождения дочери начал таять как-то слишком быстро. Нам, конечно, не грозило остаться совсем на мели, а несколько сотен немецких марок я давно с помощью всё того же Валентина превратил в обычные советские рубли и даже положил на книжку – это суммы как раз хватало на первый взнос за трехкомнатную квартиру в кооперативе. Но всё равно... Мне показалось, что мои старания как-то недооценили.

Наверное, я был слишком избалован теми подарками, которые на меня сыпались первые полгода моего пребывания в прошлом. И дело не в дефицитных билетах на Таганку, которыми меня премировали за идею с иноагентами. Но начальство даже мою ссылку в Сумы обставило как поощрение – я получил внеочередное звание, да и должность моя – пусть и в областном управлении – была очень высокой. А после возвращения мне и вовсе положили на плечи майорские погоны и перевели в центральный аппарат. Всего лишь за шесть месяцев я здорово скакнул по служебной лестнице, достигнув того, чего многие мои коллеги могли добиться лишь за десятилетия беспорочной службы. Пример Валентина, зависшего на десяток лет в чине майора с неясными перспективами, был очень характерным. Или заслуженный диверсант Трофим Павлович Чепак, которому генеральские звезды светили только при выходе на пенсию... В общем, я считал, что меня уже наградили не только за существующие достижения, но и за то, что я совершу в будущем. Но хотелось ещё чего-то.

Ведь дело Якира – это три месяца серьезной работы, во время которой я руководил коллективом сложившихся профессионалов, и каждый из них вполне мог послать меня далеко и надолго и отказаться выполнять причуды скороспелого майора. Но я справился, следователи и оперативники смогли уяснить смысл моих распоряжений, и мы имели одного подследственного, доведенного до приговора, и ещё нескольких, находящихся на разных этапах следствия с весьма неплохими для нас перспективами.

Людмилу Алексееву мы всё же решили отправить в суд, но просить не тюремное заключение, а условное наказание с испытательным сроком. Неофициально я передал этой женщине, что Комитет будет внимательно следить за тем, как она работает в своем институте. Меня ожидало общение с её руководством и донесение до этих деятелей позиции КГБ относительно занятости их сотрудников – и я заранее был уверен, что разговор будет нелегким и вряд ли завершится к обоюдному удовлетворению. С учеными вообще было сложно – они все были пронизаны вирусом свободомыслия, авторитетов не признавали, к Комитету относились слегка пренебрежительно, и нередко подписывали различные открытые письма лишь потому, что так захотела их левая нога. Но я надеялся, что всё обойдется.

Виктор Красин уже наговорил себе на гарантированные пять лет строгого заключения, но никак не мог заткнуть фонтан своего красноречия, и, кажется, с ним придется заканчивать уже в следующем году. Меня немного смущало, что молчал Чепак – как мы и договорились, я переслал ему все доступные мне данные, а он пообещал раскопать всю подноготную Красина. Напоминать я не хотел – был уверен, что Чепак ничего не забыл, так что, скорее всего, дело в каких-то сложностях, о которых он пока рассказывать не хочет, потому что надеется их преодолеть.

Проще всего было с Петровским. Этот историк действительно не думал отрекаться от учения Некрича, на допросах вёл себя нагловато, так что в итоге оказался в «Лефортово» в отдельной камере. В соседней камере сидел сам Некрич – тот, как оказалось, работал над новым трудом, в котором хотел раскрыть всю правду о депортации народов при Сталине. Эта правда очень близко подходила к антисоветской пропаганде, так что рукопись и все рабочие материалы были изъяты и положены в спецхран. Я её пролистал и обнаружил там то, что и ожидал – те самые откровения, которые очень активно продвигались в перестройку. Но в само дело Некрича я старался сильно не влезать, поскольку не помнил ни его, ни Петровского, и посчитал, что коллеги и сами справятся. В принципе, они и справлялись – до суда над обоими оставалось чуть больше недели, после чего наши подопечные на несколько лет перейдут на казенное довольствие. [1]

Сложности были лишь с Подъяпольским. Поверхностное изучение его деятельности дало любопытные детали. Он был вхож к Сахарову и Боннер, в октябре их тусовка организовалась в некий Комитет прав человека в СССР – эти ребята любили пафосные названия, не несущие никакого практического смысла – и начала искать выходы на аналогичные международные организации. С точки зрения КГБ это был лакомый кусочек, поскольку все эти защитники прав человека, как правило, финансировались ЦРУ. Где-то там же маячил Игорь Шафаревич – очень известный советский математик, у которого мозги были повернуты не только на теории групп, но и на русской идее, хорошо разбавленной антисемитизмом. У нас уже были данные, что поклонники этой идеи черпали вдохновение в том числе в небезызвестной книге некоего Адольфа Гитлера, а это уже попахивало натуральным нацизмом, что в СССР не приветствовалось. И если бы не Сахаров, обладавший серьезным иммунитетом, всё было бы очень просто – но Сахаров имелся, поэтому дело Подъяпольского усложнялось многократно. Впрочем, этот вопрос я благополучно скинул на начальство и ждал внятных указаний, но в душе понимал, что, скорее всего, и эти указания появятся лишь после Нового года.

А с Анатолием Якобсоном всё оказалось очень сложно – мы с Валентином сильно недооценили поставленную перед нами задачу.

***

Якобсон был словно заговорен от расстрельной статьи. Наверное, в этом была и доля моей вины – я немного ослабил внимание к этому деятелю после рождения дочери, да и вся эта история с Есениным тоже в каком-то смысле мешала сосредоточиться только на рабочих проблемах, хотя к организации телевизионного цикла я прямого отношения не имел. Так что сильно я Валентина не ругал, но за меня это делал Бобков.

Ситуация была патовой. Тот британский журналист как-то очень оперативно выехал из СССР и сейчас находился неизвестно где. Мы, конечно, через МИД обратились к англичанам, но я сомневался, что те разрешат нам его допросить, так что происхождение найденной у Якобсона валюты зависло в воздухе – у нас имелись только его показания, от которых он откажется в любой момент без каких-либо последствий. Валентин был уверен, что подследственный уже в курсе нашей неудачи с журналистом, а свой демарш произведет на процессе, да ещё и обвинит нас в применении, например, пыток, – и я был с ним согласен. Впрочем, он не сможет откреститься от найденной у него в квартире тысячи марок, но это была не та сумма, ради которой стоило городить огород. Тем более что происхождение этой тысячи мы знали со слов всё того же Якобсона, а он, очевидно, будет напирать на то, что нашел её на улице – у нас же богатая страна, пачки денег из разных стран валяются на каждом углу, и многие граждане ленятся за ними наклоняться. А Якобсон не поленился и собирался сдать находку нашей доблестной милиции. Правда, часть он продал «жучкам», что работало против него, но и тут всё было не так просто.

Конечно, можно было тех «жучков», что нашел Валентин, притащить на процесс Якобсона, даже можно было добиться от них показаний – в обмен на условный срок. Но Валентин в этом случае выглядел бы бледно перед своими информаторами, а это тоже стоило учитывать – ему ещё работать и работать, а кто будет с ним сотрудничать, если узнают о такой подставе? Мы с ним прикидывали и так, и эдак, но ничего путного в наши головы не приходило.

В итоге Якобсону оставалось только хранение подцензурной литературы, в том числе и весьма серьезной – но это возвращало нас к исходному состоянию, когда тысяча дойчемарок шла пусть и веским, но лишь дополнением к семидесятой «диссидентской» статье. Подтянуть работу на вражеские разведки нам не удавалось, хотя видит бог – мы хотели этого всем сердцем.

Собственно, поэтому дело Якобсона зависло на стадии следствия. Я понимал, что нам пора признавать поражение и передавать в суд то, что уже имелось, но колебался, хотя и недовольство Бобкова понимал. Преступник есть, обвинение готово, доказательства собраны – а мы регулярно просим о продлении сроков. Впрочем, и отношение моего начальника к Валентину играло определенную роль.

Всё это я Бобкову уже докладывал, но в понедельник спокойно изложил ещё раз в какой-то надежде, что кого-то из нас осенит, и мы найдем выходит из этого тупика.

Он выслушал, не перебивая, а потом с непонятной мне грустью спросил:

– Ну и чего вы тянете? Я понимаю, почему тянет этот приблудный, а тебе-то что за забота?

И ведь не скажешь, что Якобсон мне просто не нравится – может, и поймет, но смеяться будет.

– Честно говоря, не могу толком объяснить, Филипп Денисович, – повинился я. – Просто мне кажется неправильным пускать Якобсона по семидесятой статье, а на что-то другое материала нет. Позволите выждать ещё неделю? Вдруг озарение какое-то...

– Озарение... – пробормотал Бобков. – В нашем деле, Виктор, на озарение рассчитывать нельзя, только постоянная работа и ещё раз работа дает нам нужный результат. Озарение им... Ладно, дам вам неделю... но не больше! Чтобы в следующий понедельник дело Якобсона было передано в суд! Всё понятно?

Я хмуро кивнул.

– Так точно, обеспечим.

– И я очень прошу – без фокусов, – уже более добродушно произнес он.

– Да какие фокусы... – пробормотал я. – До понедельника успеем, в целом всё готово, остались мелочи.

– Хорошо, – согласился он. – Так и доложу на Коллегии, а то товарищи уже интересовались.

***

Несмотря на то, что последующие поколения считали СССР государством с авторитарным управлением, это управление осуществлялось исключительно коллегиально. Даже на небольших предприятиях имелась своеобразная «тройка» – директор, парторг и профорг, которые согласовывали вопросы между собой и лишь затем выносили принятые решения во внешний мир. В любом обкоме КПСС высшей властью был вовсе не условный первый секретарь, а обезличенное бюро, на котором всё и решалось. Впрочем, такие бюро использовались повсеместно, и самое известное из них – это Политическое бюро ЦК КПСС, Политбюро, о котором знали во всем мире. И тот же Брежнев, прежде чем продвинуть в жизнь какой-либо из своих коварных замыслов, должен был рассказать своим товарищам по этому бюро причины, по которым он вообще решился вынести такой вопрос на обсуждение.

Аналогом Политбюро в КГБ СССР была Коллегия, и власть она имела весьма близкую к абсолютной. В будущем эту коллегию упростили до одного Андропова, который хоть и был председателем Комитета, но правил им отнюдь не единолично. В коллегию входили все его заместители, начальники управлений – не только из центрального аппарата, но и из союзных республик. Рассматривались на ней самые разные вопросы, а её решения были равносильны законам – во всяком случае, для сотрудников КГБ, одним из которых являлся и я. И если бы эта коллегия приговорила, что дело Якобсона надо было отдать в суд позавчера, мне пришлось бы извернуться ужом, но выполнить это распоряжение. Пока что Бобков избавлял меня от необходимости подобных финтов, но, видимо, и его возможности подходили к концу, раз уж он отдал прямой приказ ускорить дело Якобсона. Поэтому я вызвонил Валентина, чтобы донести до него новые установки начальства на наше ближайшее будущее.

Видок у Валентина был не очень, хотя он явно не выпивал с утра, да и, кажется, с вечера тоже. Но он был очень хмурым, а под глазами обозначились мешки, который бывают после хорошего недосыпа. Я подумал, что он всю ночь не мог заснуть, о чем-то мучительно размышляя, и мне почему-то заранее не понравилась тема его размышлений.

– Что-то случилось? – сказал я вместо приветствия, жестом предлагая ему сесть.

– Случилось, – мрачно кивнул он. – Вот...

С папками ходили почти все офицеры управления, и Валентин не был исключением, так что я поначалу не обратил на эту деталь особого внимания – мало ли что он там носит. Но он достал оттуда лист бумаги и протянул мне. Я вчитался в короткий рукописный текст, и мне стало понятно его волнение – это был рапорт об освобождении от работы в группе. В моей следственной группе, в которой именно Валентин отвечал за дело диссидента Анатолия Якобсона, ради которого генерал-майор Бобков вызвонил меня в воскресенье.

Я посмотрел ему в глаза, и он чуть смущенно отвел взгляд.

– Объяснишь?

Из моей группы уже уходили сотрудники. Я лично подписывал рапорты пары оперативников и одного следователя. Но уход Бардина меня не задел ни физически, ни эмоционально, его быстро заменили, и сменщик меня вполне устраивал.

С Валентином была совсем другая история. Мы не были друзьями, но я видел в нем близкого по духу человека и надеялся, что и он тоже относился ко мне не так, как положено относиться к молодым да ранним, то есть к скороспелым майорам, получившим звезду на погоны и высокую должность за неизвестные заслуги. Где-то глубоко внутри я, кажется, рассматривал Валентина в качестве одного из членов своей будущей команды по изменению СССР, но до конкретных шагов дело пока не дошло – то ли я присматривался, то ли идея этой команды меня до конца не захватила, и я не был уверен, что она мне необходима. В любом случае упускать этого человека из вида мне не хотелось, напротив – я хотел, чтобы он был рядом, под рукой, когда и если я всё же созрею до осуществления своей ещё не написанной программы.

Но его рапорт лежал передо мной, он был стандартно-типовым, лишних сущностей не содержал, а в качестве причины были названы размытые «личные обстоятельства». Скорее всего, обычная отговорка, когда не хочется писать правду. Про семью Валентина я ничего не знал – вроде у него был сын и, наверное, должна быть жена, ещё он говорил об отце, который владел «Победой»... Слишком мало, чтобы понять, чем живет этот человек, слишком мало, чтобы хотя бы представить себе те обстоятельства, которые сподвигли его на написание этой бумаги.

Я смотрел на него и ждал ответа, а он смотрел в сторону и ничего не говорил. Потом Валентин всё же перевел взгляд на меня и медленно покачал головой.

– Нет, не стоит, – решительно сказал он.

И при этом медленно прикрыл и снова открыл глаза, а я мысленно обреченно вздохнул. За неполный год, проведенный в этом времени и в этой версии Комитета, я почти привык к постоянным играм, в которые играют его сотрудники, серьезные люди в любых других проявлениях. Наверное, я не ожидал этих игр от Валентина – мне казалось, что у него немного другой склад характера. Но, видимо, это становится второй натурой.

Впрочем, моё замешательство длилось недолго. Я собрался и медленно, с расстановкой, сказал.

– Хорошо. Пусть так. Оставляй это заявление, но учти – просто так от нас уйти не получится.

– Почему? – неподдельно удивился Валентин. – Я слышал, следователя одним днем...

– На майоре Бардине не висело несколько неотложных дел, и на нем не было ничего завязано, – терпеливо объяснил я. – А на майоре Васильчикове дело висит и на нем кое-что завязано.

– Якобсон? – он слегка скривился.

– Он самый, – подтвердил я. – Генерал-майор Бобков поручил в следующий понедельник передать его дело в суд. Это требование Коллегии.

Я немного сгустил краски, но, в принципе, не слишком погрешил против истины.

– Коллегии... – протянул Валентин. – Что ж, тогда понятно... Хорошо, на неделю согласен.

– Согласен он... – проворчал я. – Всё, тогда занимайся этим Тошей и сделай так, чтобы ни один прокурор не подкопался.

Одновременно я подвинул к нему лист бумаги с наскоро нацарапанным карандашом словом «Прага» и цифрами 14.00. Он посмотрел на них, кивнул и ответил:

– Так точно. Разрешите идти?

– Иди, паяц... – буркнул я. – Неделя на всё про всё, понял?

– Да чего тут не понять...

Я ещё несколько минут смотрел на закрывшуюся за Валентином дверь кабинета. По нему было видно желание рассказать мне, по какой причине появился этот рапорт – я скосил глаза на листок, – но он почему-то не хотел или не мог говорить об этом открыто в моем кабинете. Скорее, не хотел – слухи о тотальной прослушке всего и вся, которую ведет КГБ, появились не в перестройку. Те, кто работал в нашей Конторе, должны были представлять истинное положение дел, но и они поддавались общей панике. Далеко ходить было не надо – мой сумской начальник и нынешний генерал Чепак щедро разбрасывал свою паранойю на окружающих, заставляя их делать странные вещи ради мнимой иллюзии безопасности.

Но Чепаку это было простительно – он действительно прошел через многое, многое видел и слышал, о чем-то знал, о чем-то догадывался, и его осторожность, наверное, не раз спасала его карьеру или даже жизнь. Откуда эта паранойя взялась в тепличном, по большому счету, сотруднике валютного отдела Второго Главного управления? С другой стороны, даже мы с Максом некоторые разговоры вели в стороне от возможных прослушивающих устройств, хотя казалось бы – кому нужно слушать наши с ним беседы? Но и говорить о той же валюте или ставках на Олимпиаде в открытую не хотелось. В общем, ничего необычного Валентин не продемонстрировал, кроме желания конфиденциальной беседы.

Ну а совместить эту беседу с обедом с приличном ресторане сам бог велел

Глава 3. «Стирают с людей имена»

Я так и не узнал, по какой причине «мой» Орехов предпочитал ресторан «Прага» – в его памяти ничего подобного мне не попадалось, либо я не мог правильно сформулировать запрос. Но факт оставался фактом, так что этот Орехов иногда встречался здесь с агентами или же просто обедал – разумеется, не по вечерам, а днем, когда народ тут был вполне приличный и обыденный. Я от этой привычки отказываться не стал, тем более что посещение «Праги» обходилось не слишком дорого, в часы моих визитов не нужно было совать пятерку или десятку жуликоватому администратору. Кроме того, здесь имелось что-то вроде бизнес-ланча – называлось это «комплексным обедом» и обходилось лишь немногим дороже, чем те же блюда в нашей столовке.

Поэтому в час дня я убрал рабочее место, отправил секретные бумаги частью в сейф, а частью – в первый отдел, после чего сообщил дежурному, что отбываю по делам службы и покинул мрачное здание на Лубянке. Валентин наверняка проделал что-то похожее, но мы с ним не пересеклись. К тому же я не без оснований подозревал, что он и сейчас воспользуется службой бесплатной аренды автомобилей, но мне было в удовольствие проехаться на метро пару остановок и пройтись в толпе по переходу между «Библиотекой Ленина» и «Арбатской».

В «Праге» я оказался чуть раньше назначенного времени, поэтому никуда не торопился. Спокойно сделал заказ, дождался и не спеша поел. А Валентин опоздал – он появился минут на пятнадцать позже и многословно извинялся за то, что не смог приткнуть «Волгу» прямо перед дверьми ресторана.

– Без проблем, – улыбнулся я. – Я и думал, что ты пешком не поедешь, поэтому и не ждал тебя вовремя.

Конечно, с парковками в Москве 1972 года было много проще, чем будет через полвека, но центр столицы и сейчас недаром носил это гордое название – многие работники окрестных учреждений приезжали на работу на собственных или служебных машинах, забивая своими железяками все обочины на многие километры вокруг.

– Не люблю быть предсказуемым, – он тоже улыбнулся. – Но на метро ездить не люблю ещё больше. Тут можно говорить?

Я демонстративно огляделся. Огромный зал ресторана был забит едва ли наполовину. Я выбрал местечко у стены подальше от панорамных окон; пока я ждал Валентина, одна компания уже ушла, и за этот столик села парочка среднего возраста – мужчина флиртовал с женщиной, а та делала вид, что не понимает его намеков. Разумеется, и среди наших топтунов имелись люди с актерскими талантами, но эти играли настолько бездарно, что я мысленно вычеркнул их из списка подозреваемых в работе на КГБ.

– Если не орать на всю Ивановскую, то можно, – разрешил я. – Но советую сначала сделать заказ и дождаться его. Комплексный обед у них сегодня вполне съедобный. И водки можно взять... что-то мне подсказывает, что твои новости насухую слушать будет очень болезненно.

– Это да... – протянул Валентин и последовал моему совету.

Я же просто ещё раз сканировал наших соседей. Официанты, конечно, были кем-то вроде осведомителей, но они, как правило, сообщали своим кураторам только о каких-то выходящих за рамки вещах, к которым два мирно обедающих и негромко беседующих джентльмена явно не относились. Остальные, то есть рядовые клиенты – это своеобразная лотерея, особенно если наши коллеги вели меня или Валентина, но с этим ничего поделать было невозможно. Только говорить негромко и вполголоса, но не слишком сильно скрываясь, чтобы возможные соглядатаи тоже видели, что мы ничего дурного не замышляем.

Обед у Валентина занял минут двадцать – пока заказал, пока принесли. Водку почему-то нам доставили сразу, и покрытый ледяной испариной графинчик призывно маячил в центре стола всё это время. Я тоже сделал заказ – то, что подходило в качестве закуски, чтобы не пить, как алкаш в подворотне.

Но наконец Валентин закончил трапезу, я разлил водку и мы чокнулись.

– Ну, за успех нашего дела, – громко сказал я и добавил много тише: – Так что у тебя произошло?

***

Валентин выпил свою рюмку, я его поддержал. Он немного помолчал, словно собираясь с духом.

– Знаешь, Виктор, есть немного вещей, которых я боюсь, – сказал он. – Когда я был студентом, у нас забрали одного паренька... обычная история – сказал что-то не то и не там, где нужно. Наверное, то, что он сказал, вообще говорить не стоило, я там не присутствовал, поэтому не знаю. Но дело в том, что мы с этим пареньком, можно сказать, дружили, и будь дело в тридцатые, а не в конце сороковых, я бы, наверное, пошел по этапу с ним за компанию. Не потому, что я что-то не то сказал, а потому что мог это сделать. Тогда я боялся, что придут и за мной, и на комсомольском собрании тоже поднял руку, как все. А в Комитет... тогда ещё Министерство... я пришел в пятьдесят втором, летом. Ты знаешь, каким оказался следующий год?

Я кивнул.

– Знаю.

– Тогда должен понимать, что и тот мой страх, возможно, был как-то оправдан, – продолжил Валентин. – А потом – как отрезало. Грибанов помог, он по каким-то своим соображениям взял меня под крыло, объяснил, что к чему, потом и бояться стало... ну, наверное, не модно, пусть чистки продолжались, но уже без ссылок и...

В воздухе повисло слово «расстрелы». Ну да, при Хрущеве уже не стреляли, просто выгоняли из Конторы, и чаще даже не с волчьим билетом, позволяя устроиться где-нибудь ещё, даже помогали таким отставникам, чем могли. Грибанов – хороший пример, сейчас он прямо-таки писатель и сценарист, хотя и шифруется от всех, легенду себе создал железобетонную.

– Валентин, я почти понимаю, как оно было раньше, говорил с Молотовым и Маленковым, они кое-что объяснили, – сказал я. – Хочешь сказать, что сейчас ты снова испытал тот страх?

– Почти, – выдавил он из себя. – Не тот, но очень похожий.

– И что это было?

Он снова с легким сожалением покосился на графинчик с водкой. Я понял его взгляд правильно, разлил, мы чокнулись и выпили.

– Это был хороший знакомый, – сказал он. – Не друг, не приятель, даже не начальник. И когда этот знакомый советует уйти из твоей группы, обещая в случае неповиновения закатать в асфальт... и всё это – с невинным лицом, с таким лицом с младенцами сюсюкают.

Это было любопытно.

– То есть он вполне мог осуществить эту угрозу? – поинтересовался я.

– Не он лично, – Валентин помотал головой. – Но тот, кто его послал – думаю, мог. Вернее, уверен, что мог, иначе бы этот рапорт так и не появился на свет, и ты бы его не прочитал. Когда он это говорил – ну, про асфальт, – на меня прямо пыхнуло оттуда, из сорок девятого и пятьдесят второго. Он, кстати, тогда уже работал и в немалых чинах по тем меркам. Да и сейчас...

Фамилию своего собеседника он не называл, а я не собирался её спрашивать. Что я сделаю с этой фамилией? Пойду к Бобкову и начну просить о вмешательстве – помогите, хулиганы зрения лишают? Глупости. Этот человек с легкостью заявит, что никому он ничего не обещал, что Валентину показалось. И поверят именно ему – если он уже в конце сороковых был в немалых чинах и сохранил своё место во время последующих событий, то определенный авторитет у него имеется. Правда, я подозревал, что это кто-то из Второго Главного, но мои догадки к делу не пришьешь. Да и неважно это.

В принципе, Валентин принес мне две новости – одну, как водится, плохую, а другую – хорошую. Плохая заключалась в том, что мой метод ведения следствия в отношении диссидентов поломал кому-то какие-то планы, и этот кто-то был лицом достаточно влиятельным, чтобы попросить действующего сотрудника и даже начальника намекнуть одному из членов следственной бригады, что ему было бы неплохо из этой бригады выйти. Не потому, что там становилось опасно, а просто так – небольшая палка в колеса. Вместо Валентина пришлют другого сотрудника валютного отдела, и он, возможно, будет даже относительно компетентным, чтобы не мешать нам с Якобсоном. Возможная проблема была в том, что этот новый сотрудник появится, например, через пару недель или через месяц, и у нас образуется простой, который будет выглядеть не очень привлекательно в годовых отчетах Пятого управления.

Хорошая новость заключалась в том, что Валентин не имел ничего против меня лично, и я всё ещё мог рассматривать его в качестве одного из членов своей пока не существующей команды по изменению СССР. Правда, меня смущало то, что он мог выйти из той команды, если знакомый снова пообещает закатать его в асфальт, но это деятельность группы была на виду и обсуждалась на Коллегии Комитета. Команда же будет – если будет – действовать подпольно, насколько это возможно в условиях СССР образца 1970-х годов. Иначе – здравствуй, заговор с целью свержения государственного строя. Такой статьи в Уголовном кодексе РСФСР сейчас нет – его составители даже не подумали о том, что кто-то возьмется организовать нечто подобное, – но при известном желании можно подтянуть хотя бы ту же 77-ю статью «Бандитизм», где верхней планкой наказания является банальный расстрел.

Впрочем, с хорошей новостью я пока ничего делать не собирался, а последствия плохой хотел купировать, насколько это возможно. Вечером доложу о ситуации Бобкову и попрошу наложить на рапорт резолюцию – что-то вроде «отложить до известных событий». Известные события – суд над Якобсоном; по моим расчетам, на него нам нужно около трех недель. Так что поработает Валентин в группе до Нового года, а знакомому так и скажет – не отпустили. Но, в принципе, можно его прикрыть и посерьезнее.

– Понятно, – сказал я. – Что ж, асфальт – это серьезно, и я не шучу. Но ты уж прости, выхода у нас особого нет. Бобков тебя сразу не отпустит, будешь отрабатывать до конца суда над Якобсоном. В общем и целом – до Нового года. Поэтому завтра идешь в поликлинику, жалуешься на сердце и ложишься на обследование. На очень серьезное обследование, которое займет весь остаток месяца. Дело я у тебя заберу, отдам одному из своих следователей... Формально ты числишься у нас в группе, поэтому всё будет по инструкциям, а нам никого нового из вашего отдела не пришлют. Тебя устраивает такой расклад или я чего-то не знаю?

Валентин задумался – причем надолго, минут на пять. За это время мы успели почти полностью опустошить графин с водкой, но на разок в нем ещё оставалось. Я разлил остатки и взял в руки стопку.

– Если не хочешь или не можешь, не отвечай, – сказал я. – Тогда я после возвращения в управление подпишу твой рапорт и отдам его Бобкову, завтра уже будешь свободен. Претензий к тебе у меня нет, характеристику напишу честную.

Это была ещё одна традиция Конторы в дополнение к рапортам по каждому чиху – характеристики на подчиненных. Правда, мало кто ими так заморачивался, как Чепак, обычно это были отписки, из которых ничего не следовало, но это тоже входило в традицию, и те, кто читали такие писульки, понимали: данный субъект сильно не накосячил, но и подвигов не совершил. Обычная рабочая лошадка, которую можно использовать по назначению, если четко поставить задачу и регулярно контролировать ход её выполнения. Впрочем, таких в любых присутственных местах было подавляющее большинство, так что никто Америку не открывал. Я же собирался написать на Валентина что-то условно-положительное, что может помочь ему в продвижении по службе. Конечно, помочь не так, как посаженный за решетку Якобсон – причем больничный тут не учитывался, главное запись в соответствующей графе, – но поможет. Условно-положительно.

– Нет, я не могу отказаться от такого предложения, – Валентин помотал головой и тоже взял рюмку. – Ты слишком добр ко мне, если честно. Если бы ко мне пришел подчиненный с такими новостями, не знаю, как бы я отреагировал. Думаю, послал бы далеко и надолго. А ты... вон, комбинацию выдумал, чтобы и нашим, и вашим. Спасибо.

Он выпил, и я последовал его примеру. Мы закусили остатками нашего заказа, потом я поднял руку, привлекая внимание официанта. Советский сервис не был навязчивым, но на прямые просьбы, как правило, откликался. Оплата обеда заняла некоторое время, причем Валентин лишь молча смотрел, как я беру все расходы на себя, не делая попытки всучить мне пятерку, хотя я точно знал, что он не бедствует. Наверное, это что-то значило, но мне было плевать, что именно.

– Значит, так и поступим? – спросил я, чтобы расставить все точки над «ё».

– Да, – он кивнул. – Поеду сейчас в нашу поликлинику, есть у меня одна застарелая болячка, которую они любят рассматривать в стационаре.

– Лучше завтра с утра, а то анализы будут слишком... расплывчатыми.

Я кое-что знал о медицине и понимал, что после поллитры водки на двоих в крови и прочих жидкостях Валентина врачи могут обнаружить даже следы инопланетной живности.

– Нет, они там привычные, сделают поправку, – ухмыльнулся он. – Ты обратно? Подвезти?

Я отказался. Мне ещё с Бобковым сегодня общаться, и мне хотелось хоть немного проветриться.

***

– Что это за фортели? – недовольно спросил генерал-майор, разглядывая рапорт Валентина.

Он даже на обратную сторону листка заглянул, но ничего там не обнаружил – и, кажется, его это серьезно расстроило.

Моя виза на листке имелась – «удовлетворить после выписки». Генерала она я не удовлетворила, и мне пришлось объяснять, что означают эти слова. Но про знакомого Валентина и асфальт рассказывать, разумеется, не стал, эти мелочи не стоили генеральского внимания.

– Случается, – я пожал плечами. – Прихватило, поехал сдаваться к врачам. Может, ничего страшного и завтра отпустят. Может, всё серьезно, и тогда он задержится в больнице надолго. В любом случае, дело отойдет майору Трофимову, он в курсе и согласен.

– Почему Трофимову? Якобсона вроде другой вёл... забыл... как его?

– Иванов, – я мысленно улыбнулся. – Только он Якобсона не вел. Когда Бардин ушел из группы, подменял того на паре допросов, пока Валентину дело не передали. А сейчас у него своих клиентов хватает, ещё одного вешать не хочется. У Трофимова пока пауза с Подъяпольским, а Алексеева уже передана в суд. Так что ему в самый раз. И он действительно не против ещё и Якобсона взять.

Из всей бригады Трофимов, кажется, лучше всех – за исключением меня, конечно, – видел выгоды от работы в этой следственной группе. Я был уверен, он уже мысленно примерял погоны подполковника, а его амбиции простирались много дальше должности начальника следственного отдела управления по Москве и области, на которой в моей истории он и встретил развал СССР. Поэтому Трофимов легко брал под козырек, если на нас сваливался новый антисоветский элемент, а мне казалось, что он бы с удовольствием вообще подгреб под себя всю эту братию. К тому же он легко колебался вместе с линией партией и неуклонно проводил нужную политику в заданном направлении. В общем, ценный кадр, которому будут рады и в центральном управлении.

– Что ж... раз так, то и я возражать не буду, – Бобков поставил свою подпись на рапорте Валентина. – Постановление о передаче дела принес?

Разумеется, я явился к начальству с полным пакетом нужных документов. И с Трофимовым успел поговорить. Водка за эти часы почти выветрилась, остались только запах да дикая сонливость. На запах Бобков не отреагировал, на сонливость тоже. Но день клонился к закату, я надеялся вскоре быть дома, комбинация получилась удачной и была одобрена генералом, так что я был доволен собой.

Бобков одобрительно кивнул, когда я подтолкнул к нему пару листков, подписал и их, после чего строго посмотрел на меня:

– Надеюсь, Виктор, ты помнишь про срок?

– Так точно, Филипп Денисович, следующий понедельник, – я чуть улыбнулся. – Не волнуйтесь, всё будет сделано. У нас действительно всё готово. Если бы Валентин не приболел, управились бы за день-два. Ну а так – будет два-три. Запас по времени есть, но тянуть не собираемся.

– Что ж, с этим разобрались, – Бобков замолчал и внимательно посмотрел на меня.

Я терпеливо ел начальство глазами. Говорить что-либо в такие мгновения не стоило – можно не угадать с интонацией и оставить о себе дурное впечатление.

Бобков сдался первым.

– Есть мнение, что тебе стоит подать заявление в партию, – сказал он. – Из комсомола ты же уже вышел?

– Да, Филипп Денисович, по возрасту снят с учета, – ответил я.

– Вот именно, по возрасту, – подтвердил он. – Нужно было сразу в партию вступать.

Насколько я помнил, в будущем считалось само собой разумеющимся, что все офицеры КГБ были членами коммунистической партии, поэтому чуть ли не в первые дни своего пребывания в прошлом я покопался в памяти «моего» Орехова и выяснил интересную вещь. Дело было в том, что кандидат в члены КПСС должен был доказать, что он является авангардом рабочего класса, то есть всех подряд в партию не загоняли. В принципе, несколько лет назад даже в октябрята и в пионеры с комсомольцами никого насильно не гнали – поскольку членство в этих организациях сулило немало «плюшек», желающих и без этого было много. Конечно, «плюшки» октябрят были весьма эфемерными, но комсомольцы сейчас работали настоящим образом, в том числе и над повышением уровня благосостояния своих членов, и угроза «выгнать из комсомольцев» грозила не только моральными страданиями, но и материальными потерями. Кажется, через несколько лет ситуация изменится радикальным образом, но пока заветы Ильича не были пустыми словами.

То же самое касалось и Коммунистической партии, в которой состояло всего пятнадцать миллионов человек на весь многонациональный СССР. В партию старались отбирать лучших, и вопрос, который задал мне Бобков, слышали далеко не все, некоторым приходилось идти на различные ухищрения, чтобы получить хотя бы кандидатскую корочку. Конечно, это членство накладывало определенные обязательства – например, нужно было обязательно посещать партийные собрания, причем не для того, чтобы дремать на задних рядах. Но и наверх двигали в первую очередь коммунистов.

В КГБ, наверное, процент партийных был повыше, чем в среднем по стране, но и тут действовал тот же принцип, который на практике означал, что на высшие посты могли претендовать только истинные коммунисты. Все беспартийные оставались в низовом звене и могли сколько угодно манкировать собрания и другие инициативы, а заодно ставить крест на возможной карьере. Это не было писаным правилом, но это тоже было традицией, которая сильнее любых инструкций.

В общем, после этих открытий я уже и сам подумывал написать заявление – останавливало только то, что самотек в партийной системе Советского Союза не приветствовался категорически, хотя и рассматривался. Но я почему-то был уверен, что мне когда-нибудь сделают предложение, от которого нельзя будет отказаться. Впрочем, отказываться я не собирался, хотя отношение к партии у меня было двойственным. Слишком уж я хорошо помнил одиозную КПРФ, считавшую себя преемником и наследником КПСС.

– Сомневался, что готов, – я чуть покривил душой. – Но если вы считаете, что я достоин – почту за честь.

Это был правильный ответ, и Бобков с довольным видом кивнул.

– Считаем, – сказал он. – Так что завтра с утра иди в партком и пиши заявление. Одним из поручителей буду я, а вторым... второго тоже подберем с умом.

Мне ничего не оставалось, кроме как встать по стойке «смирно» и выпалить в окружающее пространство:

– Служу Советскому Союзу!

Глава 4. «Ты не знаешь, что такое ласка»

Заявление я, разумеется, написал – тут с этим тянуть не принято, не поймут-с. Партийный билет, правда, мне сразу никто не выдал, да и секретарь партийной организации, седой полковник, не прыгал от радости, увидев меня на пороге выделенной ему комнаты. Он вообще, кажется, никогда ничему не радовался, но я с ним не сталкивался, «мой» Орехов – тоже, хотя и слышал, что он раньше служил в Первого Главном управлении, но заработал какую-то болячку и получил должность освобожденного секретаря. Через выборы – а как ещё?

Рекомендации Бобков обещал предоставить чуть позже, так что теперь мне оставалось ждать ближайшего собрания. За результат я не волновался – скорее всего, эти рекомендации признают годными, а мою кандидатуру взвесят и исчислят и тоже согласятся, что я достоин стать членом КПСС. Впрочем, сейчас не война, я не могу просто заявить «считайте меня коммунистом». Меня ждет год кандидатского стажа – этот срок может быть сокращен, если я проявлю хоть какую-то активность в партийных делах, но в целом никто никуда обычно не спешил. Я тоже гнать лошадей не собирался – как пойдет, так и пойдет.

В остальном работа шла своим чередом. Валентин действительно оказался в больнице, но я не знал, что у него была за болячка, поэтому не мог оценить серьезность ситуации. Дело Якобсона подхватил Трофимов и совместными усилиями мы с ним вытолкнули его в суд к четвергу – с небольшой, но некритичной задержкой по сравнению с тем, что я обещал Бобкову. Генерал ругаться не стал, зато сдержанно похвалил.

Другие дела тоже спокойно разрабатывались, в тот же четверг прошел суд над Алексеевой, которая отделалась условным наказанием. Причем судья постановил, что ответственным за поведение подсудимой будет трудовой коллектив её института, приславший длинное ходатайство с положительной характеристикой, так что мой будущий разговор с директором этого заведения должен был пройти чуть проще. Но я не торопил события, собираясь испортить ему настроение поближе к Новому году.

Из расслабленного состояния, вызванного обилием сделанных дел, меня вырвал всё тот же Бобков, и сделал он это в пятницу вечером, в своем кабинете.

– Вот, ознакомься, – ко мне по столу отправилась тощая папочка.

Обычное «Дело №», но у этого дела был номер, название и несколько серьезных печатей на обложке. Я не сразу вник в смысл рукописных букв, хотя фамилию Якира выхватил.

Я бросил взгляд на генерала, открыл папку и углубился в чтение. А прочитав, захлопнул папку, откинулся на стуле и тяжело вздохнул.

– Осознал?

Бобков говорил не с осуждением, скорее, наверное, с легкой иронией. Впрочем, виноватым я себя не чувствовал.

– Осознал, – подтвердил я. – Не знаю, чего на него нашло. Надо разбираться.

– Вот и разберись, – кивнул он. – Прямо с утра бери машину и поезжай туда. Я рязанских предупредил, что от нас человек будет, так что они тебя встретят и всё покажут. Ну а ты сделай так, чтобы это, – он положил ладонь на папку, – как можно быстрее было сдано в архив.

***

Я тяжело посмотрел на Якира, и он отвел взгляд.

– Ну что же вы, Петр Ионович, не выполняете своих обещаний? – сказал я с легкой укоризной. – Приходится снова заниматься вашим делом, а я такое, знаете ли, очень не люблю. Умерла – значит, умерла. А вы взяли и откопали стюардессу... Вот кто вас надоумил это сделать?

Якир вскинулся.

– Какую стюардессу? – по его виду было понятно, что это сейчас интересует его больше всего на свете.

Но я не стал рассказывать ему анекдот, который, похоже, ещё не придумали.

– Неважно, Петр Ионович, это совершенно не важно, – я покачал головой. – Так кто посоветовал вам подать жалобу?

Якир-младший отбывал свой не слишком большой срок в большой колонии-поселении, но что-то его подтолкнуло написать жалобу в суд на свой не слишком строгий приговор. Что любопытно – благодаря некоторым свойствам советской бюрократии до Комитета эта информация могла и не дойти; жалобу рассмотрели бы на уровне области, и даже как-то пересмотрели бы приговор – например, в сторону уменьшения срока. Но та же бюрократия на этот раз оказалась на нашей стороне. Суд в установленном порядке оповестил областное управление КГБ, поскольку осужденный проходил по нашему ведомству, а там на пути никчемной бумаги – мало ли зеков пишут жалобы – оказался очень дотошный сотрудник, глаза которого зацепились за фамилию следователя. Ну и в итоге я погрузился в черную двадцать четвертую «Волгу», которой управлял водитель в звании сержанта, и уже через несколько часов оказался в нужном месте вместе со всеми необходимыми бумагами, подписанными Бобковым и даже Цвигуном. Судя по всему, беспокоить этой малостью самого Андропова Бобков посчитал излишним – или же слишком верил в то, что я всё исправлю.

Мой путь ненадолго прервался у здания Рязанского областного управления нашей Конторы. Я переговорил со своими коллегами, которые по указанию из Москвы успели накопать много интересного. Правда, среди их добычи не оказалось самого главного – фамилии того, кто подтолкнул моего подопечного к таким безрассудным действиям. Но определенные зацепки были, и, представляя себе обстановку в диссидентской среде, я мог строить различные теории.

Уже в колонии мне весьма оперативно организовали свидание с Якиром в кабинете, где местные сидельцы обычно встречались с родственниками. Увидев меня, Якир спал с лица – видимо, не ожидал моего появления и хорошо представил, чем это свидание может закончиться. Но мне до его переживаний дела не было, а его молчание меня только раздражало. В конце концов, мне ещё обратно в Москву пилить, а потом ещё и отчет составлять по результатам поездки.

– Ну так что, Петр Ионович, будете отвечать? – поторопил я. – Или вы по-прежнему никого не сдаете, даже если эти «никто» вас старательно закапывают поглубже?

– Никто меня не закапывает... – пробурчал он. – Жена приезжала, посоветовались с ней... к семье хочется, чекист, очень!

– Разумное желание, – кивнул я. – Всем хочется. Мне тоже. Но вместо этого я вынужден находиться в колонии под Рязанью, а это хоть и рядом с Москвой, но всё равно – не ближний свет. Называйте фамилию, Петр Ионович. Вы хотя бы последствия своих действий просчитали? Или целиком и полностью положились на советы неведомого доброжелателя?

Он поморщился. Я видел, что ему очень не хочется отвечать на мой вопрос, но мне нужны были его слова, чтобы отразить их в протоколе и в рапорте. Это даст мне определенные козыри в общении с начальством.

Дело в том, что позавчера Якир действительно виделся с женой – первое свидание в заключении, ничего необычного. Она привезла ему немного гостинцев, теплые вещи, которые не передала раньше. Кроме того, им позволили остаться наедине – режим тут был много мягче, чем в «Лефортово» или в какой-нибудь другой колонии. Ну а сразу после свидания Якир попросил бумагу и ручку и написал ту самую жалобу.

Наши с Якиром договоренности никаких жалоб не предусматривали. Письменных соглашений мы, конечно, не заключали, но я ясно донес до него простую мысль: если он спокойно отсидит назначенный судом срок, а после возвращения в Москву перестанет активно участвовать в диссидентских делах, то мы закроем глаза на остальные его проступки, которых набиралось воз и маленькая тележка. Мне казалось, что у Якира сформировалось понимание этих нехитрых требований, так что мысленно я его уже вычеркнул из списков любых антисоветских организаций, на которые мы можем наткнуться в будущем. Но оказалось, что мне лишь казалось. Жена привезла Якиру какое-то послание, которое он счел более веским, чем любые договоры, заключенные со мной.

– А что с последствиями?

Якир ожидаемо ухватился за возможность не называть ту фамилию, которую я хотел от него услышать. Я мысленно пожал плечами – мне хотелось бы завершить эту эпопею побыстрее, но можно и так, окольными путями.

– Это очень просто, Петр Ионович, – я улыбнулся. – Даже если бы ваша хитрость удалась, и местный судья счел ваши доводы вескими, менять приговор только по вашему желанию он не может, просто не имеет таких полномочий. То есть в любом случае ваше дело вернулось бы в Москву, а вы... есть варианты, в том числе и тот, в котором вы на какое-то время оказываетесь на свободе. Но именно что – на какое-то время. Очень недолгое время, надо заметить, ровно до того момента, как о вашем фокусе становится известно нам, в Комитете. После этого вы превращаетесь в обвиняемого по другим эпизодам вашей бурной биографии, возвращаетесь в «Лефортово» – ну а дальше... дальше никаких договоренностей уже не будет. И вас осудят по полной программе. Есть за что. Нравятся вам такие последствия, Петр Ионович?

Я немного лукавил, но Якир вряд ли был великим знатоком тонкостей советского процессуального права.

– Не особо, – он криво усмехнулся. – Хочешь сказать, что я на крючке, и мне никуда не деться?

– Я это вам уже говорил, неужто позабыли? – деланно удивился я, хотя вполне допускал, что эту часть наших разговоров Якир просто выбросил из головы.

Человеческая память вещь загадочная – мне ли этого не знать?

– Пожалуй, говорил, – всё же согласился Якир. – Так что тебе надо, чекист?

Он снова тянул время, но делал это так топорно, что мне стало неприятно.

– Кто посоветовал вам обжаловать приговор?

Некоторое время он молчал, а потом всё же выдавил:

– Ты же знаешь, что я не стукач.

– А вы знаете, что мы это можем узнать достаточно легко, – парировал я. – Но выяснение личности этого доброжелателя потребует времени. Недели, месяцы, годы... это я для примера, думаю, мы управимся быстрее. Но ходатайство о том, чтобы пересмотр вашего дела проходил в Москве, думаю, местный суд удовлетворит, им тоже не нужны лишние хлопоты. То есть мы вернемся в исходную позицию, какой она была при нашей первой встрече в «Лефортово», но у вас не будет никаких козырей. Вы не сможете ничем меня заинтересовать настолько, чтобы я хоть как-то поучаствовал в вашей судьбе. Фамилия?

И снова пауза. Но я уже видел – Якир сломался, и сейчас я эту фамилию услышу.

– Боннер... – выдавил он.

– Ох... – я откинулся на спинку неудобного стула. – Теперь мне интересно, что они вам предложили, чтобы вы кинулись в этот омут с головой.

– Ничего не предложили, начальник... – пробурчал Якир. – Что они могут предложить?

– Не знаю, поэтому и спрашиваю, – заметил я.

– Ну да, спрашивает он... она передала записку, в которой было сказано, что писать в жалобе, чтобы её точно приняли. Ссылки на статьи кодексов, цитаты из решений судов... доказательств нет, извиняй, чекист, ту записку я порвал и в парашу отправил. Но все доводы выглядели... хм...

Он запнулся и замолчал, подыскивая нужное слово.

– Вескими? – помог я.

Якир кивнул.

– Вот вроде взрослый человек, опыт тюремный огромный, образование высшее... – я осуждающе покачал головой. – И повелись на такую гнилую разводку.

Он вскинул подбородок, недобро зыркнув на меня глазами.

– Что ты имеешь в виду?

***

Поначалу я собирался выложить Якиру весь расклад с сакральной жертвой, которой его собирались сделать неведомые доброжелатели, принявшие, как выяснилось, облик супруги академика Сахарова. Но уже во время беседы, частично познакомив его с существующими вариантами его судьбы, я передумал. Та самая теория сейчас не была проработана достаточно подробно, а в коварство товарищей по борьбе мало кто был готов поверить. При этом сами «сакральные жертвы» существовали как бы не с начала времен – поздние исследователи делали такой жертвой, например, Иисуса Христа, хотя там были очевидные отличия от канона. Во всяком случае, Иисус стал жертвой по собственному выбору, пусть и с божественным благословением. Ну а потом эти жертвы не создавались, а использовались, если появлялся подходящий повод. Может, конечно, и создавались, но Махатма Ганди был фактически канонизирован при жизни, и его смерть уже ничего к этой канонизации не добавила.

Были ли жертвы знакомых мне протестов в России будущего сакральными? Очень сложный вопрос, ответ на который предполагается лишь в стиле «да, но...». Точно это неизвестно. Имеющиеся данные позволяют предположить умысел, но он, возможно, заключался лишь в создании необходимых условий появления жертвы – и подготовки толпы, способной правильно отреагировать на эту жертву. Я склонялся к тому, что умысел был, но сама жертва в нем была даже не на первом плане.

То же самое и в случае с Якиром. Он просто попал под лошадь, то есть оказался в нужном месте и в нужное время, но в целом диссидентам – не всем, а тем, за кем стояла незримая тень западных разведок – было безразлично, кого превращать в знамя. Позавчера они дружной толпой раскручивали Синявского и Даниэля, вчера носились с генералом Григоренко, сегодня им кинули вкусную косточку в виде Якира, а завтра... а завтра они найдут новое приложение для своих усилий по дискредитации советского государства в целом и КГБ в частности.

Правда, эта логическая цепочка означала, что госпожа Боннер всё же была агентом какой-нибудь Ми-6 или ЦРУ – и хорошо, если только агентом влияния. Но её не хотели трогать мои начальники, и я очень надеялся, что они это делают не потому, что являются её коллегами.

– Вы умный человек, Петр Ионович, так что, думаю, сами сможете ответить на этот вопрос, – я улыбнулся. – Ну а если не получится – обращайтесь, помогу. Пока просто поверьте.

– Верить вам...

– Кому-то надо, – я развел руками. – Итак, что вы собираетесь делать? Настаивать на рассмотрении вашей жалобы? Или мы с вами пишем новое заявление – ну, знаете, что-то типа «прошу вернуть мою жалобу без рассмотрения»?

Якир задумался, и мне пришлось его поторопить.

– Петр Ионович, время, – я выразительно постучал по своим наручным часам. – Давайте всё же быстрее. Я знаю, что вы можете.

– Ладно, чекист, твоя взяла...

– Да ничья не взяла, – я постарался сделать так, чтобы Якир не заметил, как меня охватило чувство облегчения. – Разум возобладал, вот так – и никак иначе. Я же говорил, что КГБ совсем иной, не такой, как тот НКВД, который вы помните. И у себя на кухне вы можете ругать советскую власть последними словами. Даже если кто-то из ваших собеседников по старой памяти донесет, ничего вам не будет – может, вызовут и пожурят, а, может, даже и вызывать не будут. Потому что это всё детские игрушки, вреда от них никакого, хотя и пользы нет, разве что пар выпускать у таких, как вы, вечно недовольных. Но когда вы начинаете играть во взрослые игры, то цацкаться с вами никто не будет, а бить в ответ, напротив, будут по-взрослому, потому что интересы страны важнее судьбы отдельно взятого недовольного гражданина.

– Не должны интересы страны быть выше интересов отдельного человека! – как-то слишком горячо заявил Якир. – Из-за этого у нас и все беды...

– Господи, Петр Ионович... – я демонстративно посмотрел в окно, на слегка присыпанный снежком плац колонии. – Помните песню – жила бы страна родная, и нету других забот? Если страна живет и процветает, то и людям в ней хорошо. Если страна находится на последнем издыхании, то, боюсь, вам очень не понравится, чем это оборачивается для обычного человека. А работать против страны в пользу других государств... это и есть предательство, никак иначе это называть нельзя. Даже если вы прикрываете эту работу громкими словами о защите прав и свобод и всего подобного. [1]

– Я не работал на иностранные разведки! – всё же он очень легко заводился.

– За деньги – нет, – согласился я. – А по велению души – к сожалению, да. Именно поэтому вы сейчас находитесь здесь, а не в своей квартире на «Автозаводской». И, кстати, именно поэтому вы находитесь здесь, а не в других, более отдаленных местах, где сидеть не столь комфортно. И именно поэтому вы отправились сюда всего на год, а не на более долгий срок. Петр Ионович, мы же с вами это всё обсуждали, зачем вы снова пережевываете эту кашу? Не заставляйте меня думать, что вы так ничего и не поняли из того, что я вам говорил...

Якир хотел что-то сказать, но запнулся. Ну да, иногда мозги работают с легкой задержкой. А в случае с экзальтированным человеком, психика которого была основательно потрепана сталинскими лагерями, это случается не иногда, а чаще всего. Поэтому я терпеливо ждал, когда он сформулирует свои мысли.

– Помню я всё, помню, – наконец буркнул он. – И сегодняшние твои слова услышал... Всё же все вы там чекисты, от той породы родство ведете. Давай бумагу, буду жалобу забирать. Досижу я свой срок спокойно, за это можешь теперь не волноваться.

– А я и так не волновался, Петр Ионович, – я позволил себе легкую улыбку. – Просто я не люблю, когда планы приходится резко менять. А вы меня вынудили сделать именно это. Но я рад, что вы поняли, о чем я вам говорил и говорю... и о чем буду говорить при каждом удобном случае. Что ж, начнем. Для начала подпишите протокол...

***

Отзыв жалобы занял ещё пару часов – много времени ушло на ожидание приема у начальника колонии, пожилого полковника, который, кажется, ненавидел Комитет всеми фибрами души. Но в итоге на дело Якира был поставлен соответствующий штамп, и его отнесли в архив, а я отправился в обратный путь, отягощенный протоколом допроса, в котором фигурировала фамилия Елены Георгиевны Боннер, и мыслями о том, как на это отреагирует тот же Бобков.

Пару месяцев назад ситуация выглядела бы для меня кристально ясной. Каким-то мозговым центрам диссидентского движения показалось, что Якир получил слишком маленький срок. В принципе, это была та самая тактика комариных укусов, которой пробавлялся КГБ чуть ли не до самой перестройки. После серьезного залета с Синявским и Даниэлем, которые отъехали за решетку на семь и пять лет соответственно, власти начали вести себя осторожнее. Дело в том, что этих антисоветчиков быстро подняли в качестве знамени все их коллеги по ремеслу, в том числе и за рубежом, а западный обыватель очень зримо мог представить, что в СССР неугодных писателей сажают буквально за книжки на такие серьезные сроки – убийцы меньше получают. Разбираться, в чем именно обвиняли эту сладкую парочку, никто, разумеется, не стал – да власти капстран и не допустили бы подобного разбирательства. Всё должно быть просто, понятно и доступно самым отсталым слоям населения.

После этого диссиденты либо оказывались в психиатрических клиниках, либо уезжали в ссылку, а показывать звериную сущность Советского Союза на примере человека, которого с полгода всего лишь обследовали врачи, было очень трудно, да и ссылка не тянула на полноценный ГУЛАГ. Поэтому на Западе не взлетели ни Бродский, ни Григоренко – даром, что генерала обследовали гораздо дольше шести месяцев. То есть их, конечно, знали – но знали в узкой прослойке увлеченных антисоветчиков. Большинство же считало, что Бродский пишет хорошие стихи, а его отношения с советской властью проходят по отдельному списку. Ну а Григоренко попросту был никем – как и многие диссиденты не первого ряда.

Вот Якир был хорошей кандидатурой в мученики – как же, он сидел ещё при Сталине, и раз снова оказался за решеткой, то нынешние власти СССР продолжают действовать сталинскими методами. Вот только реальность оказалась не такой радужной. Моя группа провела серьезную работу, чтобы доказать вину Якира, у нас было и его признание – пусть не совсем чистосердечное, но с его подписью. Да и срок ему перепал невеликий – ну что такое год под Рязанью против десяти лет без права переписки в страшной Siberia? Вот и кураторы диссидентского движения, видимо, решили немного усугубить ситуацию – посчитали, прикинули шансы на то или иное развитие событий и подтолкнули Якира к действиям.

Но сейчас вся эта история с Якиром выглядела не как удар по советскому государству, хотя и это могло быть дополнительной целью неведомых доброжелателей. Но я склонялся к мысли, что это в основном был удар по мне лично. Он был тороплив и суетлив, затеян впопыхах, но всё равно имел определенный шанс на успех при определенных обстоятельствах. Примерно так в начале недели была создана ситуация с Валентином – тоже вроде бы ничего страшного или серьезного, если не считать угрозы закатать того в асфальт, но пришлось тратить время и силы, терять темп, что мне очень не нравилось. Пока что я отбился – и там, и там, но понимал, что лишь чудом. Но, скорее всего, будут и следующие попытки, пусть я и не понимал, на что они направлены. Это с равным успехом мог быть саботаж моей деятельности на должности руководителя следственной группы, а могло быть и простое выведение меня из равновесия с неясными целями. Или сразу оба варианта.

Я понятия не имел, кто мог так действовать против меня. Иностранные разведки? Возможно, если Боннер работает на них. Правда, неясно, каким боком тут Валентин, но я не знаю, как широка в СССР сеть английских шпионов. Или кто-то условно свой, кто посчитал, что я наступил ему на любимую мозоль – тридцать седьмой год давно прошел, но методы сведения счетов остались прежними, как бы я ни уверял Якира, что сталинское время давно закончилось.

Сахаров, правда, вряд ли в этом участвовал, этот академик всё же привык жить своим умом, хотя и слишком доверял в суждениях своей второй супруге. Но мои оппоненты хорошо знали советские законы – это, конечно, очень расплывчатая зацепка, но найти дырку, которая давала шанс Якиру на освобождение, надо ещё суметь, да ещё и в условиях дефицита времени. Впрочем, возможно, это была своего рода домашняя заготовка, просто пущенная в ход чуть раньше срока, хотя уже после Нового года тот же Якир десять раз подумает, стоит ли затевать эпопею с досрочным выходом из колонии, если сидеть ему оставалось меньше полугода.

Я почему-то склонялся к тому, что копает против меня Второе Главное управление. Вряд ли в лице его начальника, но один из его заместителей вполне мог заняться и моим вопросом – оставалось понять, где и как я перешел этому человеку или этим людям дорогу и в чем именно.

[1] «Песня о тревожной молодости» (музыка Пахмутовой, слова Ошанина) впервые прозвучала в подзабытом фильме 1958 года «По ту сторону».

Глава 5. «Ветра дикий смех»

– И как ты собираешься доказывать, что Елена Георгиевна заставила Якира что-то сделать? – Бобков не смотрел на меня.

Он делал вид, что читает мой короткий рапорт, написанный строго по заветам Юлия Цезаря – пришел, увидел, победил, пусть и не в таком афористичном виде. На самом деле он уже, наверное, выучил эту страничку наизусть. Я не знал, о чем он думает, но надеялся, что о супружеской паре Сахарова и Боннер.

В субботу Бобков меня видеть не пожелал. Принял по телефону донесение, что всё прошло благополучно, и отпустил до понедельника. Поэтому остаток выходных я провел с семьей, мы с Татьяной и Анастасией Викторовной долго гуляли по району – в основном в парке Дружбы, ещё не облагороженном различными аттракционами, но с многочисленными утками в каналах и прудах. И в целом я вообще выкинул работу из головы, насколько это было возможно. Мне не хотелось думать о том, что кто-то под меня копает, что это шевеление раздражает и хочется уже взять в руки старый маузер и привести в порядок расстрельный подвал на Лубянке... Я понимал, что ничего из этого мне никто сделать не даст. И ещё мне не хотелось думать о том, что мои рапорты об иноагентах и реабилитации – ну пусть будет реабилитации – Сталина – просто-напросто замылили умудренные сединами товарищи из Политбюро. Впрочем, я понимал, что это, скорее всего, не так.

В принципе, мои предложения шли вразрез с генеральной линией партии и советского государства. Тот же рапорт по Сталину, в котором я хотел не сделать его святым, не вознести на небесный престол или что-то вроде этого, а всего лишь вернуть бывшего всемогущего Генсека в историю страны, как это сделали в моем будущем со своим Мао Цзэдуном Коммунистическая партия Китая. Андропову моя идея, кажется, понравилась, и он согласился, что она достойна рассмотрения на Политбюро. Вот только рапорты я передал сразу же, в начале сентября, и с тех никакой реакции заметно не было. Но, видимо, в Политбюро были свои отношения со временем.

Конечно, отдавая Андропову свои наработки, я понимал, что быстро ничего не произойдет. Председатель КГБ наверняка должен был составить собственную сопроводительную записку к моим предложениям, получить какие-то заключения – уж не знаю от кого, но всякие референты у него имелись в количестве. Скорее всего, речь в этих заключениях шла об истории проблемы – чтобы Андропов не выглядел бледно, когда ему начнут задавать вопросы. В общем, обычная бюрократия, которой было не избежать.

Ну а потом эти предложения разбирали уже референты членов Политбюро, какие-нибудь советники секретарей ЦК и министров, просто доверенные подчиненные, заместители. Конечно, Политбюро постарается ограничить доступ к моим предложениям, навешает всякие грифы секретности в дополнение к тем, которыми эти предложения обзавелись при выходе из КГБ – не хватало ещё утечки куда-нибудь на Запад, где тут же начнут полоскать советскую власть за отход от принципов коммунизма или чего похлеще, там это умеют. Поэтому будет узок круг этих референтов и советников, а, значит, появление их заключений растянется на какой-то заметный срок.

И всё же мне казалось, что кто-то из Политбюро должен был взвиться, прочитав мой рапорт, касающийся Сталина. Например, Суслов был и несдержан, и слишком сильно не любил бывшего вождя, слишком явно проводил антисталинскую политику. Но нет – и с этой стороны была тишина.

Наверное, ожидать какого-то вердикта стоило не раньше весны будущего года. Но я уже начал физически ощущать, как утекает отпущенное на выход из тупика время – и моё, и всей страны. Весной 1973-го может уже быть поздно что-либо менять, и никакое возвращение Сталина в историю страны не поможет. Торопливым распихиванием диссидентов по колониям я выгадал отсрочку, но она была очень и очень небольшой. Для чего-то существенного мне нужны были инструменты помощнее, но я не знал, как донести эту простую мысль хоть до кого-то – до Бобкова, Андропова или Брежнева. Мне просто нечего было им сказать в доказательство своих слов, поскольку я знал будущее, но не мог в этом признаться, а они считали, что Советский Союз будет существовать вечность, по сравнению с которой какие-то диссиденты не значат вообще ничего.

***

Сегодня у Бобкова были дела и помимо меня. Дело в том, что некий отказник решил взбрыкнуть и прямо с утра пытался прорваться в американское посольство. К диссидентам он не относился, хотя тут вполне подходила знаменитая одесская формула – никто не знал, где заканчивались диссиденты и начинались отказники. Но в данном случае Пятое управление могли обвинить только в отсутствии экстрасенсов, но нас всё же зацепили – мол, надо было предвидеть и предотвратить. Отказник, разумеется, никуда не прорвался, и сейчас решался вопрос о передаче его дела в юрисдикцию Комитета – а это явная статья об измене Родине и серьезный срок, во время которого он не только в Израиль уехать не сможет, но и выйти из колонии – тоже.

Но этот отказник меня касался слабо, хотя тревога начальства могла закончиться чем угодно.

– А зачем, Филипп Денисович? – спросил я.

– Что – зачем? – он всё же оторвал взгляд от моей писанины.

– Зачем доказывать то, что доказать попросту невозможно? – объяснил я. – Саму записку Якир, по его словам, уничтожил... сотрудники колонии провели обыск, пока мы с ним сочиняли заявление, и ничего не нашли. Тоже ничего не доказывает, но в любом случае – записки у нас нет, и не факт, что её читала жена Якира. Скорее всего, она просто передала листок бумаги, не знакомясь с содержимым. И если Боннер пойдет в отказ, даже очная ставка с Якиром ничего не даст – один будет говорить одно, другая – другое.

– Ну а чего ты тогда хочешь?

– Я хочу мира во всем мире и процветания СССР...

– Виктор!

– Извините, товарищ генерал-майор, – я виновато опустил глаза.

– Чего ты хочешь сделать с этой гражданкой? – Бобков всё же снизошел до развернутого вопроса.

– У нас на неё материала много... если будет разрешение или приказ, она засядет плотно и надолго, – ответил я.

– Не будет ни того, ни другого, – Бобков повертел головой, словно воротник генеральского мундира натирал ему шею. – И ты это прекрасно понимаешь.

– Не понимаю, – я посмотрел прямо на него. – Честно, Филипп Денисович, не понимаю, почему она стала неприкасаемой.

Он тяжело вздохнул, ответил на мой взгляд и, видимо, что-то увидел в моих глазах.

– Всё время забываю, Виктор, что ты раньше с этим не сталкивался, – сказал генерал. – Дело в Андрее Дмитриевиче Сахарове. С ним беседовали, когда он увлекся диссидентскими идеями, спрашивали, что, по его мнению, нужно сделать... но запросы у него были, конечно... невыполнимыми. Но договариваться всё же пришлось, он не глупый человек и понимает, какие опасные знания хранятся в его голове. Эти знания к тому же нужны нашим противникам из западных стран...

– Договор был в том, что он не передает никаких сведений о нашей ядерной программе на запад, а мы не трогаем ни его, ни его супругу?

Бобков чуть сморщился.

– В общих чертах – да, именно так. Пока он выполняет свою часть этой договоренности, мы вынуждены выполнять свою. Поэтому ни он, ни его супруга не окажутся в тюрьме по диссидентским делам. Но, как я тебе говорил, за ним присматривают, и если будет хотя бы намек на его готовность сотрудничать с западными разведками...

Это было просто и понятно. Комитет играл в игры и был уверен, что и остальные в эти игры готовы играть. Возможно, какое-нибудь ЦРУ или Ми-6, да хоть французы с итальянцами, были готовы участвовать – часто по своим правилам, – но всегда могли найтись те, кто ни в какие игры играть не собирался, делая ставку на эффективность. Конечно, в моем будущем не было никаких доказательств того, что Сахаров слил какие-либо секреты. Но невозможно доказать отсутствие чего-либо. И сейчас я не исключал, что все знания этого академика уже являются секретом Полишинеля, но какая-то из разведок делает вид, что их информатор молчит, как рыба.

В принципе, в будущем будет легко замаскировать информацию Сахарова, допустим, под откровения Горбачева или Ельцина. Да и в девяностые много секретов перестало быть таковыми просто в силу того, что новые независимые страны, в которые превратились союзные республики, были просто счастливы раскрыть тайны советского прошлого бывшим заклятым друзьям.

Бобков ничего этого не знал, не знал и Андропов, и контрразведчики из Второго главного тоже не знали. И все они были вынуждены исходить из того, что Сахаров может заговорить, а они не успеют этого предотвратить. Головы в этом случае полетят вовсе не в фигуральном смысле. Поэтому Сахаров оказывался неприкасаемым, а вместе с ним и его жена.

– Если я по своей инициативе попрошу у них встречи, будет ли это в рамках договоренностей?

Бобков явно удивился.

– Зачем тебе это?

– Хочу попросить их, чтобы притушили фитилек, а то коптит, – улыбнулся я. – Они слишком активничают, пользуясь эти договором. Вы верите в то, что ту записку Якиру передала именно Боннер?

Генерал на мгновение задумался, потом кивнул.

– Да, это укладывается в логику происходящего.

– Вот. Понятное дело, что та же Боннер, если её прижать доказательствами, которых у нас нет и быть не может, начнет утверждать, что это был её душевный порыв, что она сама обнаружила все нужные статьи в наших кодексах, нашла примеры в судебной практике. Но она, во-первых, врач по профессии, юриспруденцией никогда не занималась, как и уголовным правом. А во-вторых, для этого нужна уйма времени. То есть ей эти статьи и примеры кто-то попросту подсунул. И меня очень интересуют этот архив и юристы, которые его собирали.

– Меня тоже, – задумчиво произнес Бобков. – Но я рад, что это проблема не нашего управления. Слышал я, как Григоренко череп грызут за то, что он не может отследить контакты этой семейки.

Григоренко – однофамилец диссидентствующего генерала и тоже генерал, начальник Второго Главного управления. Ну да, такой геморрой на вверенной территории никому не нужен. С другой стороны – эта ведомственность очень мешала. Вместо того, чтобы толпой взяться за дело и хоть как-то закрыть его, одно управление КГБ радостно смотрело, как другое управление всё того же КГБ всё глубже и глубже погружается в грязную лужу.

Я прикинул свои возможности – и понял, что ничего с этим поделать не могу. Без санкции начальства мне нельзя даже смотреть в сторону Сахарова и Боннер, а санкцию мне никто не даст. Даже если я пойду к Андропову, выложу перед ним весь расклад и докажу необходимость – он сначала поговорит с Бобковым и Григоренко, потом посоветуется с Цвигуном, и всем кагалом они решат, что незачем дразнить гусей из Академии наук, где каждый второй академик – готовый диссидент. И это не считая каждого первого. У них у всех есть что-то в прошлом, что могло выстрелить в самый неожиданный момент – кто-то недоволен, что посидел при Сталине, как Туполев, кто-то хочет большей открытости в научных сношениях с западом. Кто-то просто разок побывал на какой-нибудь научной конференции в Берне и не прочь превратить это в ежегодное развлечение с соответствующими суточными. А кому-то, наверное, снятся зарплаты их западных коллег, работающих в престижных институтах вроде американского МИТ. И этих потенциальных диссидентов не один и не два, а около трех сотен, и за каждым стоит школа с кучей сотрудников, отвечающих за критические важные для страны направления...

– Понимаю, Филипп Денисович, – сказал я. – Соваться в это...

– Да, лучше обходить стороной, – согласился он. – И думать, что мы можем сделать сами, без привлечения супруги академика Сахарова. У тебя всё?

Я вяло подумал, что лучшее, что мы можем сделать – отправить обоих в Горький, в небольшую квартиру на окраине. Горький сейчас – закрытый город, иностранцев там быть не может в принципе, а через других диссидентов пусть передают информацию сколько угодно. И Второму главному будет полегче контролировать возможные утечки... Вслух я этого, разумеется, не сказал.

– Филипп Денисович. Хотел спросить, не знаете ли вы, в каком состоянии мои рапорты, которые я подавал в сентябре?

Бобков посмотрел на меня с легким подозрением. Скорее всего, он был в курсе, как я реагирую на различные проволочки, и, кажется, у него появилась мысль, что сейчас я снова начну швыряться удостоверениями и подставлять генерала под гнев высокого руководства. Но я уже немного перегорел, да и повторяться мне не хотелось.

Видимо, мой безмятежный вид его немного успокоил.

– Нет, пока никаких сведений, – сказал он. – Но это и не наш с тобой уровень. Придет время – всё сообщат, в этом будь уверен.

– Я уверен, что сообщат... а насчет времени... Мне кажется, что мы уже опаздываем, и с каждым днем это чувство всё сильнее и сильнее. Не могу объяснить, возможно, это та самая хваленая интуиция так работает, но... В общем, если будет возможность...

– Это могу пообещать, спрошу у Юрия Владимировича при случае, – мне показалось, что Бобков сказал это с заметным облегчением. – Если это всё, тогда иди.

***

В своем кабинете я поймал себя на мысли, что никакого разочарования не испытываю. Ни по поводу Боннер, ни по поводу своих рапортов. Я был даже немного рад, и, наверное, подобные чувства обуревали Бобкова, когда он узнал, что Сахарова с тем договором будет вести не его управление. Дело в том, что я чувствовал – я сделал всё, что от меня зависит, и теперь судьба Советского Союза вовсе не в моих руках; стандартная формулировка «делай, что должно, и будь, что будет». Повлиять на Политбюро у меня возможности не было, влезать в академическое кубло не было желания... Если всё провалится, то, значит, так тому и быть – СССР пусть разваливается по плану, а я озабочусь своей семьей и своими близкими. В конце концов, у меня в голове есть много песен из будущего.

В такой задумчивости я и провел остаток дня, даже посвятил пару часов сугубо хозяйственным вопросам, которые напрямую к моей компетенции не относились, но были важны для развития группы. Дело в том, что вся моя бригада сейчас фактически жила на два дома – начальник, то бишь я, сидел в здании центрального управления, а все подчиненные обитали в управлении по Москве и области. Насколько я знал, Алидин уже говорил на эту тему с Цвигуном, но воз пока оставался на своем месте. Одномоментно вырвать полтора десятка человек из штатного расписания никто не даст, тем более что у меня подобрались вполне перспективные кадры, да и на Лубянке такую ораву не ждут – их и сажать некуда, и своих следователей с оперативниками хватает. Я подозревал, что статус кво продержится ещё минимум с полгода, хотя мне приходилось на совещания с подчиненными ходить пешком – к себе ведь не вызовешь. А это означало, что я должен как-то сохраняться в списках на проход московского управления – но пока что мне шли навстречу и серьезных бумаг не требовали.

После ударного рабочего дня я предъявил дежурному удостоверение и вышел на Фуркасовский переулок. Постоял немного, привыкая к зимним сумеркам, огляделся по сторонам – и моё внимание привлекла красная иномарка, смотревшаяся на нашей стоянке среди черных двадцать четвертых «Волг» вставным зубом. Неподалеку от иномарки мялся постовой сержант – из нашего ведомства, но смущенный донельзя, словно он был юной институткой, которая услышала ловкий комплимент от известного ловеласа. Правда, на институтку этот сержант похож не был – я никогда не слышал, чтобы у воспитанниц женских институтов дореволюционного времени имелись роскошные усы. Впрочем, это было внешние различия, а что там творилось в душе этого великовозрастного идиота, мне было неведомо.

Я направился прямо к нему.

Сержант расценил моё появление, как спасательный круг – и совершенно напрасно. Я остановился, подождал, пока он досеменит до меня, и хорошо отработанным движением снова достал своё удостоверение. Оно у меня было насыщенно-бордовым и выглядело свежим, чем могли похвастаться очень немногие мои коллеги по Комитету. Дело в том, что когда ты носишь в кармане и теребишь эту бордовую книжечку в руках на протяжении нескольких лет – обычный срок выслуги для следующего звания, – то цвет заметно меняется и становится не таким ярким. Бывают и несчастные случаи – Валентин рассказывал, что он уехал в отпуск, забыв удостоверение на кухонном столе, куда по утрам добивало солнце; теперь у него бордовой была только лицевая сторона книжечки, а задняя обложка делилась наискосок, отмечая ту границу, через которую не смог перейти солнечный луч. У меня же за этот год сменилось два удостоверения, нынешнее я получил совсем недавно, и никаких несчастных случаев с ним не происходило.

– Майор Орехов, – представился я. – Сержант, почему на территории управления посторонние?

Я не посмотрел на красную машину, он тоже. Но мы оба знали, о чем речь.

Постовой замялся, но всё же нашел в себе мужество представиться.

– Сержант Соколов, – он даже козырнул. – Автомобиль проверен, опасности не представляет. И там... там... Высоцкий!

Я поморщился. Всё же эта страсть к сотворению кумиров мне была немного чужда. Но здесь и сейчас – да и потом, чуть ли не до самого начала девяностых – советские граждане предавались этой страсти очень активно, причем кумиром мог стать кто угодно. Высоцкий, в принципе, был одним из многих, но, пожалуй, с самой большой фанатской аудиторией. К тому же его знали в лицо – чем сейчас не могли похвастаться многие эстрадные певцы.

– Сержант, у тебя есть приказ, что Высоцкий не подпадает под действие правил несения караульной службы? – вкрадчиво спросил я.

Я лично не знал, как было в Комитете и его наследниках в девяностые. Старожилы рассказывали, что одно время в мрачное здание на Лубянке – самое высокое в Москве, как хохмили в анекдотах – мог зайти вообще кто угодно. Конечно, кто угодно туда не заходил, но те, кому было нужно – захаживали, чтобы порешать свои вопросики. К нулевым эта практика уже закончилась, а чуть позже для смельчака, рискнувшего припарковать свою тачку в Фуркасовском, всё могло закончиться самым печальным образом. Не расстрелом, конечно – расстрелы отменили в девяностые, – но серьезными неприятностями, по сравнению с которыми даже годичная отсидка за решеткой была не самым плохим вариантом. Проколы случались – вспомнить хоть того «художника», который сумел поджечь одну из дверей здания как раз в этом переулке, – но и этот живописец в итоге предпочел ставшей очень негостеприимной Москве более безопасный, как ему тогда казалось, Париж.

Но здесь и сейчас, в 1972 году, нравы были весьма либеральные, а Фуркасовский вовсе не был закрыт для посторонних. Но сержант этого явно не знал, к тому же популярные артисты – а других звезд в СССР попросту не было – могли делать почти всё, что хотели. Нарушать правила дорожного движения, пить и буянить, изменять женам с любовницами и любовницам – с другими женами. Отвечали за свои проступки единицы – да и те должны были попасть под какую-нибудь кампанию или совершить что-то совсем уж страшное по советским меркам. Езда в пьяном виде по центру Москвы, например, считалась невинной выходкой – и дело ограничивалось легким внушением со стороны инспектора ГАИ. Ещё артист мог лишиться открытки со своим автографом, но это, наверное, даже не стоит упоминать. Они, кстати, много позже очень горделиво вспоминали в своих интервью, как милиционеры отпускали их, узнав популярную физиономию – или даже сопровождали с мигалками до дома, нарушая целую россыпь должностных инструкций. Как и этот сержант Соколов – здесь и сейчас.

– Нет, товарищ майор, такого приказа у меня нет, – четко ответил постовой.

Кажется, он подумал, что серьезно влип, и собирался подороже продать свою шкуру. Но мне его шкура была без надобности.

– Вот и выполняй те приказы, которые у тебя есть, товарищ сержант, – жестко ответил я. – Кто бы перед тобой ни был – Высоцкий или не Высоцкий. Но не сейчас. В следующий раз. Сейчас я исправлю твою оплошность. Свободен!

Мне показалось, что по лицу сержанта пробежала тень облегчения – не как у приговоренных и помилованных, а как у тех слесарей, которых озадачили срочным заказом под конец рабочего дня, но потом отменили намечающийся аврал.

– Так точно! – он козырнул и отошел в сторону, стараясь незаметно коситься на меня и на красную машину.

И на Высоцкого, конечно.

Я не стал его разочаровывать. Подошел к «рено», открыл пассажирскую дверь и уселся на сиденье.

– Здравствуй, Владимир, – сказал я. – В последнее время ты какой-то стеснительный. Не приходишь, не звонишь. Надеюсь, ты меня ждал, а не кого-то другого?

Глава 6. «Мертвый клоун тихо едет»

Мысль про то, что я ошибся и Высоцкий приехал сюда к другому человеку, посетила меня внезапно, и я едва не сбился с нужного настроя. Пришлось оперативно брать себя в руки и добавлять в голос уверенности. Впрочем, даже если этот кто-то другой и существовал, я всегда мог сказать, что просто подошел поздороваться с бывшим любовником моей жены, без намерения провоцировать какие-то беспорядки. В общем, я быстро признал ситуацию рабочей и ждал ответа.

Высоцкий чуть вздрогнул, когда я открыл дверь – правда, чтобы это увидеть, мне пришлось наклониться очень низко. Впрочем, мне могло и показаться – зима, сумерки. Но я почему-то уверился – он не ожидал, что я сам подойду к нему.

– Тебя... Виктор, – чуть запнувшись, сказал он. – Поговорить надо.

Высоцкого я не видел с того самого визита в театр на Таганке в конце августа, после которого имел не самую приятную беседу с Андроповым и Бобковым. Тогда всё закончилось относительно хорошо, но начальники снова озвучили, что мне запрещено что-то делать с этим театром и его артистами. К счастью, этот запрет не распространялся на Татьяну, которая оставалась моей женой и матерью моей дочери – но Татьяна в настоящее время была актрисой Таганки чисто формально, поскольку находилась в декретном отпуске. Она должна вернуться в труппу только ближе к маю, когда Юрий Любимов начнет продумывать репертуар на следующий сезон, и я втайне надеялся, что супруга выберет какой-нибудь театр поспокойнее. То есть любой, в котором не работает артист Владимир Высоцкий.

Для Высоцкого та история закончилась, можно сказать, хорошо – из театра его не уволили, с ролей не сняли, он даже спокойно отыграл премьеру, и в кино снимался столько, сколько ему вздумается. Я про него слышал, разумеется – агент «Мишка», с которым мы встречались пару раз, рассказывал мне свежие слухи о барде. С алкоголем Высоцкий пока завязал – наверное, снова зашился французскими препаратами, которыми его снабжала Марина Влади, – и вёл себя, в принципе, нормально. Правда, никто не мог сказать, сколько продлится этот период затишья и когда грянет буря; я ставил на зиму и Новый год – правда, не знал, кому предложить ставку.

– Давай поговорим, – согласился я. – Можем прямо здесь.

– Здесь неудобно... –он чуть поморщился. – В «Интурист»?

– Там кормят плохо и дорого, – я улыбнулся. – Я бы тебя домой пригласил, но это далеко, и есть обстоятельства, которые выше нас.

– Да, – кивнул он. – Выше... Как Татьяна?

– Жива, здорова, чего, наверное, и тебе желает, – небрежно ответил я. – Дочка тоже – жива и здорова, а чего она желает – пока не знаю, за этим приходи года через три. Но поесть точно любит. Спасибо, что спросил.

Высоцкий считал иронию в последней фразе и засопел. Но всё же нашел в себе силы выдавить:

– Хорошо, что всё хорошо. Вам помощь не нужна? Если что – обращайся, всем, чем смогу...

– У нас всё есть, мы живем хорошо, – механически ответил я, вспомнив страшную сцену из фильма «Щит и меч».

Он, кажется, цитату не узнал, но нахмурился, понимая, что я опять иронизирую. [2]

– И всё же...

– Владимир, давай начистоту, – я повернулся к нему и отметил, что он невольно отвел взгляд. – Татьяна к тебе уже никогда не вернется. И тебе она с ребенком не нужна. Поэтому всю свою лирику про две красивые машины можешь спустить в унитаз. Трос порвался, вас больше ничего не удерживает вместе. Скажу больше, Владимир. Ты это хорошо понимаешь, но почему-то не хочешь принять. Ваш брак с Влади и связанные с ним договоренности меня не касаются, но твоя фиксация на Татьяне – это уже моё дело, и эта фиксация меня просто бесит. А когда меня что-то бесит, я могу и вразнос пойти, несмотря на данные обещания. Ты помнишь нашу последнюю встречу?

Он помнил, а потому хмуро кивнул.

Я молча смотрел на него, ожидая ответа, и он сказал:

– А если душа требует?

Я чуть растерялся, услышав интонации Жеглова – всё же верны были мнения, что он там играл не героя братьев Вайнеров, а самого себя.

– У вас с душой кто главный? – усмехнулся я. – Разберись уже в самом себе, Владимир, чтобы не устраивать публичных сцен, это просто некрасиво. Но я ещё раз повторяю – если не выбросишь Татьяну из головы, случится беда. С тобой, со мной, с ней. С ребенком, в конце концов. Но я точно тебе скажу, что буду защищать Татьяну и Настю любыми средствами. И помни, что я не являюсь поклонником твоего таланта. На меня твои песни не действуют так, как на этого сержанта. Мне на них всё равно – есть они, нет их. Есть – и славно. Нет – ещё лучше. Ты бы эту энергию, что тратишь на переживания о Татьяне, лучше бы потратил на что-то полезное. Ноты, что ли, выучи? Не знаю, сам думай, это твоя жизнь. Только к нам не лезь. Договорились?

И опять молчание.

– Н-ну? – поторопил я.

Высоцкий чуть встряхнул головой.

– Извини, – вдруг сказал он. – У нас как-то разговор не туда пошел... Я не о том хотел спросить. Может, всё же в «Интурист»?

Я посмотрел на вечернюю Москву.

– Знаешь, не стоит. Сейчас такое время, что в этих «Интуристах» публика... не очень приятная. Поэтому давай отсюда уедем, чтобы твоя машина не светилась красным цветом перед коллегами, встанем где-нибудь и поговорим. Или на сухую не хочешь?

– Я не пью, – упрямо сказал он. – Об этом и хотел поговорить...

Я мысленно перебрал возможные причины этого разговора, не нашел ни одной, плюнул и сказал:

– Поговорим, отчего не поговорить. Только поехали отсюда, а то мало ли что...

***

Для разговора Высоцкий припарковался на Мясницкой, ближе к бульварам. Народ полноводной рекой тек во все стороны – и к Чистым прудам, и к Лубянке, только не в Комитет, а в другие места. Обычный рабочий день закончился уже несколько часов назад, но и сейчас не у всех было принято срываться с места сразу же по звонку, как делал знакомый мне «погромист» Марк Морозов. Впрочем, и длительных переработок начальство, как правило, не допускало, выдерживая золотую середину, когда сотрудники сами, а не из-под палки, хотят остаться на полчасика, чтобы доделать что-то, что не хочется откладывать на завтра. В общем, эдакая идиллия почти построенного социализма, где от каждого берут по способностям и каждому воздают по труду.

Высоцкий некоторое время смотрел на этот людской поток, и я его не торопил.

– Знаешь, я долго думал над твоим предсказанием, – наконец сказал он. – Ну, с двумя вариантами моей жизни...

– Я помню, что говорил, – оборвал я его. – Честно говоря, меня всё ещё не интересует, что ты выбрал. Это твоя жизнь, она принадлежит тебе, и только ты можешь решать, как ей распорядиться.

– А я помню, что тебе мой выбор безразличен, – Высоцкий криво усмехнулся, почти повторив гримасу Жеглова. – Но я хотел спросить – что бы ты выбрал на моем месте?

Я улыбнулся.

– К счастью, я не на твоем месте, – сказал я. – И мне этот выбор делать не нужно. К тому же я очень плохо тебя знаю... только внешнее, пожалуй, а то, что внутри тебя – для меня загадка.

– И Татьяну не спросил?

– У нас с ней были другие заботы, – напомнил я. – Я вообще только сейчас вернулся к тому разговору и действительно попытался решить, что мог выбрать я. Но, в принципе, ты, думаю, и сам должен понять, что я выбрал – семья, относительно спокойная жизнь с поправкой на место работы. Я почти не пью, пытаюсь бросить курить... ты знаешь, что никотин плохо действует на сосуды? На артерии, на вены. Они истончаются, теряют защиту, на них нарастают бляшки... в какой-то момент одна из этих бляшек отрывается – и здравствуй, тромб в сердце или в легком. Или один из сосудов просто рвется, в самый неподходящий момент. Такая смерть, конечно, довольно легкая, вот только наступает она в очень молодом возрасте. Сорок, пятьдесят, шестьдесят лет – ещё жить и жить, но поди ж ты, тромб. Понимаешь?

Высоцкий задумчиво кивнул.

– Да, врачи тоже предупреждают, – сказал он. – И про водку тоже. Но у меня не получается им поверить. Это словно некий белый шум, который не может ко мне относиться. И страха нет перед этим твоим тромбом.

– Он не мой, – уточнил я. – Но я понимаю, о чем ты... тебе сколько сейчас? Тридцать четыре? – он кивнул: – Я ещё младше, мне это даже слушать не хочется, тело-то пока молодое, ничего не сбоит, ничего не ломается. А потом будет поздно беречься...

Я мысленно трижды сплюнул, хотя помнил, что в другой версии истории «мой» Орехов был жив и в далеком будущем – правда, я не знал, насколько он был при этом здоров. Впрочем, у него было две отсидки, а тюрьма, как известно, здоровья не добавляет, только отнимает. Да и образ жизни у него был... такой, не слишком правильный.

– В общем, Владимир, я тебе прогноз дал, а уж ты сам, сам, – наставительно произнес я. – Никто не сделает этот выбор за тебя, только самостоятельно.

Высоцкий чуть понурился.

– Да я понимаю. Но дело вот в чем... я где-то с сентября не пью, даже не зашивался, хотя препараты Марина привезла свежие. Просто бросил, сам, как ты и говоришь. Ванька, конечно, удивляется, да и остальные... думаю, они нарочно при мне разливают и чокаются, чтобы я, значит, осознал. Но я держусь.

– Это же круто, – я мысленно показал Высоцкому оба больших пальца. – Но с твоими друзьями что-то надо делать. Так откровенно спаивать...

– Я с Юрием Петровичем говорил, – признался он. – Но тот в отказ пошел – мол, сам создал такой тесно споенный коллектив, сам и справляйся. А как справиться? Не морды же им бить? Я боксом, конечно, занимался, но поломаешь тому же Ваньке нос, его с ролей снимут. Но это не самое плохое... Хуже, что меня накрыло, где-то через месяц. Я понял, что не тяну – ни в театре, ни в кино. Выхожу на сцену и на съемочную площадку, словно самозванец какой. И песни новые... они просто не пишутся. Заказы у меня есть, друзья подкидывают – для спектаклей, для фильмов. А я из себя ни одного аккорда, ни одного слога выдавить не могу.

Честно говоря, делая тогда в «Интуристе» свой прогноз – вернее, излагая то, что произошло с Высоцким в знакомой мне истории, – я подспудно опасался именно такого варианта развития событий. То есть я боялся, что он испугается той судьбы, которая неизбежно приведет к его смерти – если я правильно помнил, дело было в артериях сердца, – завяжет с алкоголем, а это приведет к упадку творческой потенции. И, как оказалось, я был недалек от истины. Весь талант Высоцкого покоился на его способности переключаться с помощью выпивки. Выпил стакан – написал песню, выпил стакан – сыграл Пугачева или Гамлета, выпил стакан – полюбил Влади или кого ещё, например Татьяну Иваненко. То-то он так про неё спросил – между прочим, словно эта рана давно зажила, но он был обязан хоть что-то сказать про бывшую любовницу. А ведь всего лишь полгода прошло со дня их разрыва, ещё летом он искал её, собирался вернуть...

М-да, с таким подходом никакого Жеглова и «Места встречи» в советском кино уже не случится. С одной стороны – и бог бы с ними, с «Местом» и Жегловым, с другой – а что делать с фразой «вор должен сидеть в тюрьме»? Она нашему народу нужна как воздух, как и восклицание про рожу Шарапова.

Проблема была в том, что если я прямо сейчас скажу, что пошутил, если тут же отвезу Высоцкого в «Интурист» и волью ему в горло две бутылки водки, ничего хорошего из этого может и не выйти. Три месяца воздержания, срыв – тут никакие французские препараты не справятся, и он может умереть прямо в ресторане, у меня на руках. После чего меня сожрут сначала Андропов с Бобковым, потом – Юрий Любимов, следом прилетит карательная психиатрия в виде Марины Влади, а напоследок – я был в этом уверен – мне дома достанется от Татьяны, которая обязательно узнает, кто стал причиной преждевременной смерти Высоцкого, Татьяна была умной женщиной и умела складывать два и два. В общем, мне грозила многократная кончина самыми разными, в том числе и экзотическими способами.

Поэтому вариант с «Интуристом» я отверг, как непродуктивный.

– Владимир, а ты в театральном училище тоже под алкоголем учился?

Он недоуменно посмотрел на меня.

***

Я плохо помнил раннюю биографию Высоцкого. Редко с ней сталкивался и только с какими-то общеупотребительными фактами – типа про семнадцать лет на Большом Каретном. Но я знал, что он был профессиональным актером, окончил театральное училище – то ли Школу-студию при МХАТе, то ли ещё какое-то. Впрочем, название того училище, в принципе, не имело большого значения, учили в них примерно одинаково, одному и тому же, а частности зависели от конкретного учителя. Но я точно знал, что вряд ли в советских вузах к занятиям допускали студентов под градусом или разрешали выпить соточку перед этюдом, чтобы расслабиться и качественно изобразить, например, попугая. За такой авангардизм студента могли и отчислить, а преподавателя – уволить, несмотря на добродушное в целом отношение нынешнего общества к пьяницам.

– Ты о чем? – спросил Высоцкий.

– О том, что во время учебы тебе не нужно было как-то стимулировать свой артистизм, – терпеливо объяснил я. – А творить после водки или вина ты начал... когда?

Он ненадолго задумался.

– Да лет... наверное, восемь? Точно не помню.

Всё ясно, как пришел к Любимову. Или незадолго до этого, поймав нужный кураж во время очередной пьянки непризнанного гения и повторяя ту ситуацию снова и снова, чтобы выдать очередную песню или правильно сыграть роль – на разрыв аорты, как требовал тот же Любимов.

– И ты уже не помнишь, чему вас учили? Как включать у себя нужные эмоции без водки, как правильно работать с текстом и персонажем... в конце концов, кто лучше знает, чему учат актеров, ты или я? У меня за плечами только школа КГБ, а это ни разу не театральная студия.

«Хотя что-то общее у них есть».

Высоцкий внимательно посмотрел на меня.

– Я пробовал, не получается, – он покачал головой. – Не могу войти в нужное состояние, не получается. Я слышал отзывы зрителей, мне передавали – говорят, что я уже не тот, что зря они пришли, когда я... трезвый.

– Хм... это кто же такой отзывчивый у вас там завелся? – я вскинул одну бровь.

– Зачем тебе? – он ощерился. – К себе вызовешь и поговоришь? Неважно, это не один человек мне говорил... многие. И общения нормального не получается...

– Зачем вызывать, – я усмехнуться. – Сами придут и всё скажут. Ещё и перебивать друг друга будут, чтобы их первыми услышали. Вы, артисты, очень своеобразные люди. Вроде лицедействуете, умеете рассказывать истории, менять маски... а посидеть друг с другом просто так – пардон, не можете. Обязательно смазка нужна. И ладно бы выпили по паре глотков для поддержания разговора, под хорошую закуску или долгую беседу. Я же помню, как это было на квартире Золотухина – затхлый воздух вместо еды, зато паршивого портвейна хоть залейся. Ещё и на отстающих всем коллективом наседали – мол, чего ты, не уважаешь коллектив?

По лицу Высоцкого пробежала тень. Видимо, он вспомнил и ту пьянку после «Гамлета», и другие подобные, где действительно закуски не было совсем, зато спиртное считали ящиками. И там действительно зло подтрунивали над теми, кто делал перерыв или не был готов пить наравне со всеми – и те, чтобы избежать неприятных шуточек, вынуждено напивались до розовых соплей. Как хорошая девушка Нина, которая в обычной жизни была комсомолкой, спортсменкой и почти красавицей, а там, у Золотухина, старалась не слишком выделяться, чтобы её не заметили случайно и не припечатали так, как умеют эти острые на язык артисты.

А мне вдруг стало интересно, остались ли у Высоцкого друзья после его решения завязать с выпивкой. Но задавать такой вопрос было, наверное, глупо, да к тому же это не было моим делом – со своими проблемами он должен был справиться сам. И сам найти новых друзей, если старым друзьям не понравится его новый образ жизни. Если, конечно, он сможет выдержать этот прессинг, в котором намешано буквально всё, от профессии до хобби, а заодно добавляется тот самый синдром самозванца. А ещё я подумал, что Влади может и не принять нового Высоцкого. Она-то выходила замуж за русского гения, которого обожают буквально все вокруг, а не за нытика, которые и двух слов срифмовать не может. Не говоря уже о том, чтобы сыграть Гамлета, которому очень душно в Датском королевстве – сиречь в Советском Союзе образца 1972 года.

Я не знал, что со всем этим делать. Я не нанимался работать для Высоцкого психологом и проводить долгие сеансы, чтобы он самостоятельно нашел выход из той ловушки, в которой оказался. К тому же мне было неясно, нужно ли мне влезать во всё это ещё глубже – запрет Андропова никто не отменял, я, собственно, даже сидеть в одной машине с Высоцким не должен. Но и оставлять его наедине с проблемами, о которых ему, очевидно, было тупо не с кем поговорить, тоже не хотелось.

– Если хочешь вернуться в нормальную жизнь – ляг в больницу, – сказал я. – Обычная невралгия или что-то подобное. Сеансы с психологом-профессионалом, а не с офицером КГБ, прогулки между соснами... почему-то все такие заведения находятся среди сосен... капельницы три раза в день, помогающие выводить из организма накопившуюся там гадость... Недели три или с месяц, потом твое тело привыкнет обходиться без алкоголя, а твои мозги, возможно, смогут работать без допинга. Ну а если нет... У тебя всегда есть возможность просто взять и уехать. Ты сейчас куда?

– Домой, – ответил он неохотно. – В театре сегодня выходной.

– Тоже неплохо, – улыбнулся я. – И я домой. Поехали, чего зря стоять. Высади меня у «Театральной».

***

Домой я добрался, так и не решив до конца, стоит Татьяне знать об этом разговоре. С одной стороны, скрывать мне было нечего – мы обсуждали проблемы Высоцкого, а не мои или Татьяны. С другой – он открылся мне, так, как редко кому открывался, и, возможно, не хотел, чтобы о его трудностях узнал кто-то ещё. С третьей – Татьяна, наверное, имела право знать, что её больше преследовать не будут, если, конечно, Высоцкий не сорвется и снова не войдет в запойный штопор.

Поэтому я даже какое-то время потоптался у подъезда, сделав вид, что просто перекуриваю, хотя табак как-то неприятно драл горло, а на улице вообще было зябко для такого времяпрепровождения. Так ни до чего не додумавшись и отдавшись на волю случая, я поднялся на свой этаж, открыл дверь – и увидел растерянную Татьяну, которая держала Наську на руках. Ребенок бодрствовал, но на мой приход никак не отреагировал.

– Привет, услышала, что ты ключом скребешь, вышла вот... – сказала он.

Я сделал шаг вперед и чмокнул её в щеку, а дочь – а темечко.

– Что-то случилось?

– Да нет, всё нормально. А у тебя как день прошел?

Я внимательно посмотрел на жену. Конечно, мы регулярно интересовались делами друг друга. Она, наверное – по женскому наитию, а я – потому, что хорошо знал, чем заканчиваются браки, в которых нет вот таких пустых разговоров.

– Да нормально прошел, как обычно, – улыбнулся я, стягивая ботинки. – Посадил пачку диссидентов, ещё больше – не посадил. Завтра постараюсь добраться до новых вершин.

Татьяна вздохнула.

– Никак не привыкну, что у тебя работа связана с тем, чтобы отправлять людей в тюрьму, – сказала она. – Иногда я думаю об этом – и не знаю, как должна к этому относиться...

Я снова улыбнулся, взял её под локоть – аккуратно, так, чтобы мои движения не попали в поле зрения ребенка, который очень нервно реагировал на посягательства на её личную маму – и мы прошли на кухню.

Я поставил чайник, извлек из холодильника сковородку со вчерашней картошкой, водрузил её на плиту и начал готовить ужин, повернувшись к Татьяне спиной.

– Я понимаю, о чем ты, – сказал я под веселый стук ножа. – Мне и самому это не всегда нравится. Работа, по большому счету, собачья. В милиции то же самое, во внутренних войсках, которые заключенных охраняют. Да любая государственная служба связана с насилием над личностью граждан, даже наш ЖЭК – не исключение. Другое дело, что в этом и состоит функция государства, и только так можно обеспечить хоть какой-то порядок на вверенной нашим заботам территории.

– А, может, и без этого будет порядок? – спросила она.

– Скорее всего – нет, – я пожал плечами. – Вот возьми для примера ваш театр, в котором нет Юрия Петровича... да вообще худрука нет, и директора тоже. Актеры сами решают, что играть, как играть, как распределять зарплату. Кто будет выходить на сцену и в какой роли – тоже сами думают. Что получится?

Я всё ещё не оглядывался, но мысленно видел, как Татьяна морщит лоб, представляя описанную мною картину.

– Нельзя без художественного руководителя, – наконец сказала она. – И без директора нельзя, и без заведующего литературной частью... Хотя... мне рассказывали, что в «Современнике» что-то подобное было поначалу, когда они ещё студией молодых актеров назывались.

– Сомневаюсь, что именно так, – я добавил скептицизма в голос. – Там был Ефремов, который умел продавливать свои решения, и он неформально считался главным. Но да, в небольшой студии на несколько человек такое допустимо. А в большом театре, где работает сотня человек – уже нет. А в нашей стране живут двести миллионов, у каждого свои собственные желания и потребности, которые часто входят в противоречие с потребностями соседей. Поэтому и существуют все эти кодексы – уголовный, административный, о труде и куча других, не менее важных. Своего рода публичный договор всех со всеми – вот этого делать нельзя, а всё остальное – можно. Ну а мы занимаемся теми, кто считает себя выше, чем этот договор. И да, некоторых из них приходится отправиться в тюрьму. Но кого-то мы отпускаем, если видим, что человек осознал, что натворил и в будущем может быть более осторожен.

Я вспомнил Алексееву – да и дочь Петра Якира, которую мне точно не хотелось отправлять за решетку. А заодно вспомнил «Тошу» Якобсона, которого мне было физически больно видеть на свободе. Личное, конечно, нельзя было примешивать к работе, но иногда оно оказывалось выше наших самых лучших душевных порывов.

– Виктор, я и так понимаю, что ты поступаешь правильно, – кажется, Татьяна чуть улыбнулась. – Просто я представила, что вот есть человек, у него были какие-то планы на жизнь, семья, в конце концов, а потом он раз – и оказывается в тюрьме. У меня из знакомых никто не был в тюрьме... Но я думаю, что это страшное место.

– Да, неприятное, – согласился я. – Гораздо неприятнее, чем показали в «Джентльменах удачи». К тому же это ограничение, а любое ограничение обычно сильно давит на психику. Считается, что заключение под стражу способно перевоспитать... Но я недавно говорил с одним мудрым человеком, и он почти убедил меня, что в тюрьме перевоспитание невозможно.

– А почему тогда?..

– Почему продолжаем сажать? – уточнил я.

– Да.

– Сложный вопрос... во-первых, человечество за всю свою историю изобрело лишь два вида наказания – либо тюрьма, либо сразу лишение жизни. Смертная казнь, кстати, никуда не делась, но я по таким делам не работаю.

– А во-вторых?

– А во-вторых – эти люди всё-таки преступили закон и должны понести наказание, – объяснил я. – А виды наказания я тебе только что перечислил. Думаю, как только ученые изобретут какую-нибудь волшебную таблетку, с помощью которой можно изменить социальное поведение человека, тюрьмы отойдут в прошлое. Но стражи закона, скорее всего, останутся. Кто-то же должен решать, пора отдельно взятому гражданину давать таблетку или можно сделать это чуть позже... Ладно, всё готово... Ты будешь?

[1] Точного авторства у цитаты про хорошего человека нет, она впервые в таком виде была озвучена в фильме Владимира Меньшова «Розыгрыш» (вышел в 1976 году).

[2] В фильме «Щит и меч» (1968) так отвечали дети в концлагере на вопрос заезжей эссесовки; говорить иначе им было запрещено надзирателями.

Глава 7. «Радость стала вдруг тревогой»

Про Высоцкого я Татьяне всё-таки рассказал, но она почти не отреагировала – то ли под впечатлением от разговоров о моей службе, то ли из-за сытного ужина. Лишь сказала, что поведение бывшего любовника её удивило – у того раньше не было позывов делиться с окружающими тем, что творится у него в душе, он предпочитал, чтобы они сами обо всём догадывались. Но мы списали это на затяжное расставание с алкоголем.

Впрочем, я и сам оказался впечатлен тем, как Татьяна воспринимает мою работу в Комитете, а потому обдумывал эту ситуацию чуть ли не полночи – просто не мог заснуть. А потом продолжал думать по дороге на работу и уже на Лубянке, устроившись в своем кабинете и отложив ненадолго дела.

В принципе, свои взгляды на карательные органы государства я изложил правильно и даже полно. Может, немного перегнул палку – ЖЭК уж точно нельзя было отнести к силовым ведомствам, хотя тамошние работники часто посматривали на жильцов чуть свысока. Но да – порядок в стране надо обеспечивать, система ведомств с перекрестным присмотром ими друг за другом придумана не большевиками, а задолго до них, а потому ломать эту систему не стоит. Она работает – и это главное, а хорошо или плохо – вопрос даже не десятый.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я почти убедил себя в том, что всё ещё служу в Конторе не потому, что некий попаданец не желает что-то менять в жизни своего реципиента, а потому, что таков долг каждого патриота, которым я себя считал.

На проводе оказался мой бывший начальник и нынешний первый заместитель начальника управления КГБ по Москве и области Денисов.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – вежливо ответил я на его приветствие. – Не ожидал вас услышать.

– Сам не думал, что придется звонить, Виктор, – голос у него был чуточку виноватым. – Но тут пришло постановление из горкома... В общем, тебе нужно сдать квартиру.

Сначала я подумал, что ослышался.

– Извините, Юрий Владимирович, тут, кажется, что-то со связью... – пробормотал я. – Что значит – сдать квартиру?

– Да то и значит, Виктор... сам же понимаешь – постановление горкома.

Я всё равно не понял, и ему пришлось объяснять – или, наверное, он обязан был это сделать.

Всё оказалось одновременно и просто, и сложно. Жилье сотрудникам Комитета выдавал не сам Комитет, а исполнительные органы по территориальной принадлежности. Поскольку я работал в московском управлении, то о моем бытии позаботился московский горком КПСС, решения которого неукоснительно проводил в жизнь московский же горисполком. Именно от них я и получил ту двушку на Фестивальной улице, в которой сейчас обитал с семьей. Но поскольку я в какой-то момент стал работать на федеральном уровне, мой городской ордер аннулировали – ну а дальше появилось то самое постановление, согласно которому я должен вернуть доверенную мне жилплощадь обратно.

– Я звонил в горисполком, говорил, что ты остаешься действующим сотрудником Комитета, но там сослались на Виктора Васильевича, а с ним даже Виктор Иванович спорить не возьмется. В общем, времени у тебя – две недели. Потом... честно говоря, не знаю, как всё происходит, если квартиру не сдать, но уверен, что ничего хорошего тебя с супругой не ждет. Тебе есть, куда съехать?

Виктор Иванович – это Алидин, начальник московского управления, и он действительно не будет спорить с Виктором Васильевичем, который носит фамилию Гришин, является главой московских коммунистов и членом Политбюро. Думаю, даже Андропов сейчас не рискнет говорить что-то против Гришина – кандидат в члены Политбюро имеет не такой большой вес в советской иерархии. Так что, видимо, действительно придется съезжать. Жаль, конечно. Я привык к этой квартире, которую уже почти год называл своей. Но, видимо, такова моя планида, и через это надо пройти.

У меня было куда перебраться. Ещё в августе, когда я положил своё удостоверение на стол тому же Денисову, мы с Татьяной обсуждали, что будем делать, если меня всё же уволят из Комитета, а напоследок отберут квартиру. У неё была однушка в Теплом стане от театра – не очень большая, обычная хрущевка, с никаким коридорчиком и миниатюрной кухней; её тоже выдавал не театр, а горком, но вряд ли стоило опасаться, что и с той однушкой московские власти провернут тот же трюк. Для нашей семьи этих хором пока хватит за глаза, а потом можно будет что-то придумать. Или спросить прямо сейчас.

– Найду, – ответил я. – Юрий Владимирович, не знаете, у вас в управлении никаких жилищных кооперативов не планируется создавать? Я бы вступил по старой памяти...

В трубке послышался смешок.

– Планируется, Виктор, планируется, – ответил Денисов. – Думаю, вступишь без проблем. Только дело это не быстрое, сам понимаешь – пока собрание, пока все списки оформят, пока дом построят... Года два, не меньше. У тебя на первый взнос наберется? Если нет – можно кредит организовать, если что, я с Филиппом Денисовичем обговорю, чтобы с его стороны препятствий не было.

Я мысленно вздохнул. Деньги у меня, разумеется, были, и мне даже не нужно было показывать их происхождение – в СССР это было не принято, тем более цены на жилье были смешными, а та же двушка по государственным расценкам обходилась дешевле «Жигулей». Но – время. Впрочем, тут всё происходило примерно так – очень неспешно, без лишней суетливости.

– Нет, Юрий Владимирович, кредит не нужен, да и два года – не такой уж и большой срок, подождем, – бодро сказал я. – Спасибо. И спасибо, что сообщили о постановлении.

– Да ерунда, Виктор, мы же с тобой столько вместе прослужили...

Если бы я сам не сталкивался с Денисовым и не знал о нем из воспоминаний «моего» Орехова, то я бы после этих слов, наверное, уже смахивал скупую мужскую слезу. Но наша совместная служба вряд ли располагала к ностальгии – и, признаться, я вовсе не скучал по тому времени, когда служил в пятом отделе Московского управления. Мне там было очень и очень тесно.

На этом мы и распрощались. А мне пришлось тащиться к Бобкову.

***

Бобков принял меня очень оперативно – этим он, кстати, выгодно отличался от Денисова, который любил помариновать подчиненных в приемной. Впрочем, это был своеобразный визит вежливости – я просто докладывал начальнику об изменениях в своей личной жизни и о том, что в ближайшем будущем буду вынужден уделить этому внезапному вопросу какое-то время, оторвав его у других дел.

Бобков обдумывал мою информацию не меньше минуты.

– Да, неприятно, – сказал я. – Я о таких случаях даже не слышал, а у нас много сотрудников из Москвы. Видимо, что-то там ещё есть, о чем Денисов умолчал. Или он о чем-то не знает. Но шут бы с ним, видимо, были причины, будем работать с тем, что есть. Хорошо, что есть, где пожить. Про переезд не переживай. Дам поручение в ХОЗУ, они помогут, опыт есть. На выходных и перевезут тебя.

Это было царский подарок – впрочем, обычно именно так и осуществлялись всякие перевозки тяжелого и габаритного из одной точки в другую. В кино, правда, герои использовали наемные машины с наемными грузчиками, но в реальности удача улыбалась единицам, а остальным помогали именно на работе – благо, почти у каждого предприятия и у каждой организации имелся пробивной завхоз и подшефный автокомбинат.

– Спасибо, Филипп Денисович, – сказал я искренне.

– Благодарить будешь, когда всё благополучно закончится, – буркнул он. – А пока вот тебе для компенсации хорошая новость. Молодец, что заявление в партию быстро написал. Рекомендации тебе дадим – я напишу, Денисова твоего попросим, теперь не откажет, я с ним сам поговорю. А ещё одну напишет товарищ Андропов – я с ним уже беседовал, и он готов поручиться за тебя перед партийной организацией Комитета.

Сказано это было со всей возможной серьезностью, но меня едва не пробило на смех. Слишком хорошо я помнил, во что превратились коммунисты в моем будущем, слишком хорошо знал, как в конце восьмидесятых многие из них жгли свои партийные билеты, доказывая новым властям свою гибкость и стремление следовать курсом, проложенным ветром перемен. Поэтому слова Бобкова я воспринимал как некую репризу клоуна, хотя он на самом деле сейчас верил в то, что я совершаю великий поступок, а честь, которую оказывают мне он сам, Денисов и Андропов, настолько огромна, что взглядом её охватить не получится.

В принципе, так он и было – если учитывать, что на дворе стоял 1972 год. Пару лет назад вся страна – и, конечно, всё прогрессивное человечество – с большой помпой отмечали столетие Ленина, и некоторые артефакты того праздника до сих пор висели на улицах Москвы. Коммунистическая партия Советского Союза была мощной силой, причем и на международном уровне, а тому же Брежневу даже формально не были нужны какие-либо должности – с Генсеком ЦК спокойно вели переговоры первые лица других стран. При этом в коммунисты не брали кого попало – правило рекомендаций выдерживалось пока ещё строго и подходили к нему с определенным пиететом. И если меня в партию порекомендует кандидат в члены Политбюро, то это очень и очень поможет мне, если я решу сделать карьеру по партийной линии.

В общем, кругом одни плюсы, а минусов я не видел – кроме разве что взносов, которые составляли какой-то там процент от зарплаты. Но эти взносы позволяли мне надеяться, что следующее звание вовсе не за горами, как и какая-либо должность, позволяющая чуть сильнее влиять на происходящие события.

Проблема была лишь в том, что я уже провел черту – после весны следующего, 1973 года, повлиять уже ни на что будет нельзя. СССР будет спокойно жить в застойном времени, а через отведенное ему время попросту развалится. Я, наверное, жечь свой партбилет не буду, но положу его в шкатулку для памятных безделушек – я был уверен, что у нас с Татьяной когда-нибудь появится и такая.

– Очень приятно, что Юрий Владимирович согласился, – выдавил я из себя. – Надеюсь оправдать оказанное доверие.

В конце концов, коммунистом я стану даже с поддержкой Андропова не сразу, а через пару лет. За это время всякое может случиться – может, ишак подохнет, а, может, падишах.

– Оправдаешь, куда ты денешься, – добродушно улыбнулся Бобков. – И ещё одна хорошая новость. Юрий Владимирович сообщил, что твои вопросы поставлены в план заседаний Политбюро через пару недель, в четверг. Возможно, потребуется быть в Кремле, чтобы ответить на возникшие вопросы. Об этом нам сообщат позже.

«Прямо во время заседания», – мрачно подумал я.

Но вслух сказал.

– Разумеется. Я рад, что до них дошла очередь. Я думаю, что это очень важные вопросы.

– Важные, важные, – буркнул Бобков. – Всё, иди, занимайся делами.

***

Дела, которыми мне стоило заняться, у меня были. Но я снова не мог сосредоточиться на каких-то диссидентах – как и утром, когда катал в голове свой вчерашний разговор с Татьяной. Впрочем, кое-что я заставил себя сделать – то, что не терпело отлагательств, что должно было быть сделано сегодня. А потом обнаружил себя, сидящим за пустым столом, на котором одиноко лежал лист чистой бумаги. И на этом листе, в самой середине, было написано всего одно слово: «Квартира».

Я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что нахожусь в кабинете один. Миниатюрного видеонаблюдения пока что не имелось, подслушивать коллеги могли хоть до морковкина заговенья, с текущими делами я закончил, а мои мысли, которые преследовали меня со вчерашнего дня, никуда не делись, а вылились в виде этого странного слова на листе бумаги.

Я подумал ещё – и добавил над «квартирой» ещё пару пунктов: Якир и Валентин. Сбоку от Якира я пририсовал стрелочку, которая вела к фамилии Боннер, а сбоку от Валентина в рамочке написал «мистер Икс». Подумал ещё немного – и добавил между квартирой и Якиром ещё одну стрелочку из пустого пространства, которая вела к слову «Высоцкий».

Я очень внимательно смотрел на этот короткий перечень того, с чем мне пришлось столкнуться за последнее время, и думал, что с начала осени непозволительно расслабился. Конечно, у меня были оправдания – тот же ребенок, некоторая суета с песнями на стихи Есенина, за которые я переживал почему-то, как за свои собственные. Но это было именно что оправдания, которые не могли обмануть меня самого – я просто-напросто забыл, где работаю. Я перестал играть, и теперь вынужден был пожинать плоды слишком серьезного отношения к делу.

Да, все эти дела я в первом приближении раскидал. Валентин лежит в больнице и делает вид, что всё ещё работает в моей группе. Якир остался в колонии, а его жалоба отправилась в архив. Из ситуации с квартирой я намеревался выйти целым, пусть и с небольшими потерями. Мы даже с Высоцким не подрались, а всего лишь мирно побеседовали. А ещё...

Справа от своего списка я написал слово «партия» и обвел его двойной рамкой. А чуть ниже появилось слово «Политбюро», которое я выделил уже тремя рамками. А потом эти два слова соединились тонкой карандашной линией со стрелочками туда и обратно, потому что они явно влияли друг на друга.

Правда, теперь схема не выглядела ни простой, ни понятной. Это была какая-то сложная игра, про которую я не знал ничего. Я не знал, кто мой противник – даже не был уверен, что он один, причем склонялся к тому, что вариант нескольких врагов более вероятен. Я не знал, во что именно мы играем – пока что я отбивался по правилам подкидного дурака, но спустя некоторое время рисковал обнаружить, что мы играем в шахматы по правилам шашечного «чапаева». Но хуже всего было то, что я не видел начала этой партии.

Для меня она впервые проявилась, когда Валентин принес мне своё заявление, но нельзя было исключать, что и до этого были какие-то ходы, которые я тупо не заметил. Это означало, что у противника – или у противников – уже имелось серьезное преимущество. Это также могло означать, что я уже нахожусь на пороге проигрыша. Это могло ничего не означать, а тех ходов не было. Но на всякий случай я добавил на самый верх листка несколько кружков со знаками вопроса и даже попытался вспомнить что-то, что могло бы заменить эти вопросительные знаки, но быстро сдался и решительно заключил все кружки в один большой прямоугольник.

После этого я осмотрел схему ещё раз, но уже с другой точки зрения. Мне нужна была ниточка, за которую я могу потянуть, и я видел лишь две возможности для этого. Боннер, Якир или квартира не подходили – первая мне ничего не скажет, второй уже сказал всё, что знал, а третья была предметом неодушевленным, хотя и связанным с главными московскими коммунистами, которые мне тоже ничего не скажут. Оставались Высоцкий и Валентин.

Пункт с Высоцким был не слишком привлекательным – висел в промежутке, ни к чему не вел, и мне не нравился. К тому же этот пункт был связан с тем обетом, который на меня наложили Андропов с Бобковым – я не должен был общаться с актерами театра на Таганке. Конечно, как и любой обет, этот можно было обойти, но я спросил себя, стоит ли это делать прямо сейчас – и мысленно ответил: «нет». Не стоит.

А вот Валентин с его «Мистером Иксом» выглядел очень привлекательно, и вовсе не потому, что так звали героя одной очень недурственной оперетты. Я ещё раз посмотрел на схему, потом решительно разорвал лист на две части, сложил их, порвал ещё раз... А потом сжег в пепельнице – и на несколько минут приоткрыл окно, чтобы выветрить запах паленой бумаги. От декабрьского воздуха в кабинете стало зябко, но я стойко перенес все тяжести службы, как и положено офицеру КГБ.

***

К Валентину меня пустили без долгих препирательств – ведомственная больница, врачи понимают особенности нашей службы, и если немного, без лишней наглости, помахать удостоверением, то многое становилось проще. Правда, меня обязали надеть белый халат – старый, обмякший, прошедший через множество стирок, но свои функции, наверное, выполнявший. Я не очень понимал, что это за функции – разве что обозначать уровень моего допуска? А ещё мне в сопровождение выдали медсестру, на которой даже маски не было. Впрочем, тут маски носили, кажется, только в операционных.

Валентин развлекался тем, что лежал на кровати и читал Фенимора Купера – это был «Зверобой», какое-то старое издание, с характерным индейцем на обложке, стоявшим на одном колене рядом с мужественным белым человеком с большим ружьем. Чингачгук Большой Змей и Натаниэль Бампо, если я правильно помнил героев этой книги, которую мне так и не довелось прочитать. Немецкий фильм по ней в СССР всё ещё иногда крутили – я даже в Сумах видел афишу с Гойко Митичем.

А ещё рядом с кроватью стояла стойка с банкой, заполненной чем-то прозрачным; из банки к руке Валентина тянулась тонкая гибкая трубка.

– Привет, – тихо сказал я.

Валентин оторвался от книги и с недоумением посмотрел на меня.

– И тебе – два раза привет, – ответил он, отложив Купера на тумбочку. – Неожиданно.

– Обстоятельства, – я чуть развел руками. – Нужно поговорить.

И выразительно посмотрел на медсестру – тихую с виду девушку, которая усиленно делала вид, что её тут нет.

– Поговорить... Поговорить – это можно, – Валентин неожиданно улыбнулся. – Девушка, можете вытащить из меня эту гадость? Мы с моим товарищем прогуляемся, а потом продолжим.

– Доктор... – пискнула девушка, сразу попытавшись сослаться на авторитет.

– Девушка, – ласково сказал Валентин. – Мы оба знаем, что в этой банке обычная глюкоза, которую назначают без дозировки, для общего поддержания организма. Обещаю, что наша прогулка не займет много времени, а после возвращения я обязательно позволю вам воткнуть иглу обратно. Я даже полежу под вашей капельницей подольше. Договорились? А доктору мы ничего не скажем.

Медсестра ещё колебалась, но уже с заметной долей неуверенности. Валентин посмотрел на меня и чуть подмигнул – так, чтобы девушка не заметила.

Я был сообразительным человеком.

– Действительно, девушка, я же не навсегда его заберу, – я тоже улыбнулся и достал из кармана пиджака шоколадку. – А вам за беспокойство – вот. Надеюсь, этого хватит на полчаса нашей прогулки?

Шоколадку я захватил на всякий случай – во время беременности Татьяны я раздавал их чуть ли не тоннами, и эти мелкие презенты здорово облегчали общение с младшим медицинским персоналом. Помогло и здесь.

Я не заметил, куда медсестра спрятала угощение – «Аленка» просто испарилась из моей руки. А девушка, осуждающе встряхнув головой, тут же подошла к Валентину, отточенным движением извлекла иглу из его руки и быстро забинтовала место укола. Потом она внимательно посмотрела на него, на меня – и строго сказала:

– Полчаса, не больше. Через час начинается обход, и мне бы хотелось, чтобы доктор увидел пациента там, где положено.

Мы с Валентином неторопливо дошли до огромного фойе, встали в углу так, чтобы видеть немногочисленных посетителей и их гостей. Тут было что-то типа курилки – во всяком случае урна с окурками присутствовал. Он закурил, и мы некоторое время молчали. Я не хотел прерывать его отдых от процедур своими вопросами – наверняка глупыми и странными по сравнению с мировой революцией.

Наконец окурок отправился в урну, Валентин оглянулся по сторонам – никто за это время к нам не подобрался. Он пару раз качнулся с пяток на носки и обратно и негромко сказал:

– Спрашивай.

Я обреченно вздохнул. Валентин наверняка предполагал, о чем я собираюсь говорить. Скорее всего, ему это не нравилось, но и посылать меня сразу он не хотел. А, может, и вовсе не собирался этого делать.

– Кто тебя обещал закатать в асфальт?

Глава 8. «Дно под нами глубоко»

Честно говоря, я ожидал, что Валентин просто пойдет в отказ или снова скажет про старого знакомого. Но он лишь хмуро кивнул, помолчал немного и ответил:

– Его фамилия тебе вряд ли что-либо скажет, хотя звание и должность у него немаленькие – полковник и заместитель начальника в одном из отделов моего управления. Но при этом он в органах госбезопасности работает ещё с довоенного времени, многих знает и многие знают его. Очень авторитетный человек.

Я мысленно согласился с Валентином. Заместитель начальника в отделе Второго Главного управления – это уровень подполковника, но эту должность мог занимать и полковник, учитывая, что уже несколько лет табу на присвоение новых званий сотрудникам КГБ сняли. Это в Сумах полковник мог руководить целым областным управлением; в московском управлении полковники уже командовали отделами – с прицелом на то, что лучшие из них прыгнут дальше, в заместители начальника управления, как случилось с Денисовым. Ну а полковник в центральном аппарате КГБ – дело обычное, их там действительно легион, всех не узнаешь и не запомнишь, даже если поставить себе такую цель и тебя не прихватят за возможный шпионаж в пользу вероятного противника.

При этом отсылка к долгому сроку службы в Конторе на меня особого впечатления не произвела – этот полковник мог начинать с самых низов, в войну служить каким-нибудь сержантом, то есть лейтенантом по общевойсковой классификации. Ну а после войны оказаться в тихом местечке – в СССР такие водились в избытке – и потихоньку расти в чинах, которые в какой-то момент переставали соответствовать квалификации и образованию. Чепак, кажется, нигде толком не учился – только какие-то краткосрочные курсы прошел ещё в войну, – а практику работы постигал непосредственно в противостоянии с врагами народа и партии.

В принципе, и этот анонимный полковник мог пройти такой же путь, сохранив повадки ещё тех, людоедских времен. Отсюда и угрозы закатать в асфальт – правда, мне казалось, что эта угроза из более поздних эпох, но, видимо, я просто был не в курсе настоящего положения дел.

– Да, не думаю, что я знаю его фамилию, – сказал я. – Ты под его началом работал?

– Нет, – Валентин покачал головой. – Он в другом отделе, не в валютном и не в том, где я служил раньше. Но мы пересекались, сам же знаешь, как это бывает – создают группу, каждой твари по паре. Вот мы с ним и оказались такими тварями. Он тогда майором был, а я капитаном. По французу одному работали... Работал он, кстати, неплохо.

– Это в пятидесятые? – уточнил я.

– Да, в самом конце. Он тогда в Четвертом управлении был, вместе с Филиппом Денисовичем. [1]

Наверное, по моему лицу пробежала тень, но я надеялся, что Валентин, занятый своими переживаниями, не заметил этого. Дело в том, что наличие в КГБ Четвертого управления стало для меня откровением. В этом времени я уже привык, что на месте «четверки» имеется пробел в нумерации, и относился к этому спокойно – может, так вводят в заблуждение различных шпионов. А в будущем я вообще не обращал на это внимания, да и не вдавался я в тонкости истории органов государственной безопасности.

Я быстро покопался в памяти «моего» Орехова – там тоже ничего на данную тему не было.

– А было такое управление? – небрежно спросил я. – Никогда не слышал.

– Немудрено, – криво усмехнулся Валентин. – Его создали в пятьдесят четвертом для борьбы с антисоветским подпольем и враждебными элементами. Что-то вроде вашего пятого управления, но более узконаправленное. Пятое тогда тоже было, контрразведкой занималось, как и шестое, оно тоже было специализированное, по транспорту. Мне предлагали перейти в четвертое, но Грибанов не пустил. А в шестидесятом что-то произошло – все эти управления схлопнулись, оказались отделами во Втором Главном, а начальника Четвертого отправили в отставку. Что произошло – не знаю, не спрашивай. Я даже слухов никаких не слышал.

Про слухи Валентин, наверное, преувеличивал, но вряд ли слишком сильно. В те годы он был относительно молодым сотрудником, и коллеги могли с ним не откровенничать. Способы узнать правду у меня имелись, хотя и зыбкие. Можно было ещё разок съездить в Киев и поговорить с Семичастным – уж он-то точно должен быть в курсе этого дела. Или прямо здесь в Москве как-то встретиться с Шелепиным, который именно во время этих реформ был председателем КГБ... Но есть высокий шанс, что мне ничего не расскажут ни тот, ни другой. Я отбросил пустые мечтания и спросил:

– А кто был начальником «четверки»?

– Питовранов, ты его должен знать, ты же учился в школе, – ответил Валентин.

Я покопался в памяти и вынужден был признать, что да – знаю. Но не своей памятью, а памятью «моего» Орехова.

***

Для меня из будущего Питовранов был неким реликтом системы НКВД-НКГБ-МГБ сталинского времени, там было много сотрудников со странными фамилиями. Для кого-то это были оставшиеся с революционных времен псевдонимы, кто-то был родом из Прибалтики, Закавказья или из местечек Украины и Белоруссии, а, как известно, нет такого слова, которое не могло бы стать фамилией для еврея. К тому же евреи из черты оседлости после переезда в другие области частенько брали созвучные имена и фамилии, что запутывало ситуацию донельзя. Вот и остались в летописях органов госбезопасности Паукер, Бокий, Уншлихт, Трилиссер или Беленький. А вместе с Берией под критику партии попали Деканозов, Кобулов, Влодзимирский и Мешик.

В общем, для меня фамилия Питовранова относилась к преданьям старины далекой. Но для Орехова это был относительно знакомый человек – в шестидесятые годы Питовранов руководил Высшей школой КГБ и воспитывал будущих сотрудников Комитета в нужном духе. Правда, Орехов плохо помнил именно Питовранова – тот очень-очень редко общался с простыми курсантами, а часто даже на общих построениях не присутствовал, вместо него был заместитель. Я подумал, что для Питовранова этот пост был эдакой синекурой, куда его отправили после расформирования того самого Четвертого управления. [2]

Но Орехов был не в курсе перипетий биографии Питовранова, и его память помочь мне в этом вопросе не могла. Не знал он и того, где этот деятель обретается сейчас – может, и помер уже давно.

– Да, Питовранова встречал во время учебы пару раз, но что и как – не в курсе, он же курсантам не докладывал, – усмехнулся я. – А почему этот твой полковник застрял на замначальнике отдела?

– Служит он там, – буркнул Валентин. – Ты, наверное, не знаешь, но есть служба и служба. Мы вот просто служим, выполняем свои должностные обязанности, прописанные в инструкциях, иногда двигаемся по служебной лестнице. А есть такие сотрудники, которые выполняют и другие поручения, в том числе и такие – служить там, где надо. Опять же – не спрашивай, это только догадки. Но полковник этот очень непростой, в другой ситуации он вполне мог и до заместителей Андропова добраться. Но его поставили на эту должность – и он там работает. И будет работать, сколько нужно.

Я не стал спрашивать, кому это нужно. В своем будущем я читал про то, что КГБ был очень неоднородным, а во времена Андропова шла подковерная борьба между теми, кто ориентирован на Запад, и теми, кто считал, что Запад надо закатать в стекло ядерными фугасами. Что-то там было и про «глубинное КГБ», то ядро, которое было сформировано ещё в тридцатые. В принципе, те теории вполне могли оказаться верными, и этот полковник, если судить по дате его прихода в органы госбезопасности, как раз был из этих, глубинных. Но в случае с Валентином он действовал не по своей инициативе, а передавал чьи-то пожелания. Чьи именно – неизвестно. Я даже узнать об этом не надеялся, потому что это невозможно, меня к этому полковнику даже не подпустят, Бобков отмахнется от моей просьбы, да и Андропов, если я к нему попаду на прием, лишь удивится завиральным идеям. К тому же я не мог им обосновать свой интерес к этому сотруднику, не раскрывая Валентина, а делать этого было категорически нельзя – если его опасения справедливы хотя бы наполовину, то в асфальт его всё же закатают, а мне бы этого очень не хотелось. Конечно, можно было самому использовать прием из тех же девяностых – подговорить Макса, отловить полковника и вывезти его в дальний лес в багажнике «Москвича»... Но этот вариант я оставил про запас.

– Виктор, а чего ты вдруг решил поднять эту тему? – вдруг спросил Валентин.

У меня мелькнула мысль отделаться от него каким-то ничего не значащим объяснением. Но прямо сейчас я понял, что врать нельзя. Я мог ошибаться, но врать ему не имел права.

– Знаешь, я не очень верю в совпадения, – сказал я. – Но сначала был твой рапорт, потом – взбрык Петра Якира, иначе его писульку не назвать. А сегодня я узнал, что у меня отнимают квартиру, которую выделили, когда я служил в Москве. Ну и ещё пара моментов, но не уверен, что они в эту череду случаев укладываются.

– Квартиру отбирают? – удивился он.

– Ну да. Дали по ордеру из горисполкома, пока по Москве работал, теперь забирают по постановлению всё того же горисполкома. Мол, если я перешел в центральное управление, пусть кто-то другой обеспечивает меня жилплощадью. Но разберемся, пожить есть где, а потом обещали с кооперативом помочь.

Валентин задумчиво кивнул.

– Ни разу про такое не слышал, – глухо сказал он. – А с Якиром что?

– Да какой-то доброжелатель нашел для него лазейку, чтобы тот вышел на свободу... – объяснил я. – Ненадолго, конечно – после такого фортеля он бы сел лет на пять минимум. Но лазейка была, её кто-то обнаружил и настойчиво посоветовал ему этой лазейкой воспользоваться.

– Хитро, – улыбнулся он. – А что за доброжелатель, не знаешь?

– Нет, – я мотнул головой. – К Якиру информация попала от жены Сахарова. А её, как ты, наверное, знаешь, трогать нельзя.

– Знаю, – сказал он. – То есть – тупик?

– Тупик, – согласился я. – И с квартирой тупик, там всё упирается в горком и Гришина, а это, сам понимаешь, не мой уровень. И с твоим полковником тупик. Одни тупики и никакого просвета.

***

Я слегка слукавил. Вернее, в отношении Якира и квартиры я был честен, а вот в случае с эти полковником, который любил закатывать людей в асфальт, ниточка имелась. Он перестал быть простым «мистером Икс» на моей схеме, а от квадратика с ним появилась ещё одна стрелочка, уходящая в заоблачные дали. И я готов был голову дать на отсечение, что из этих же далей можно было провести линии и к Якиру, и к тем, кто лишил меня квартиры. И, возможно, даже к Высоцкому. Но Валентину об этом знать не стоило. Я ему и так открыл душу чуть шире, чем должен был. Впрочем, справедливости ради – и он тоже раскрылся мне совсем не так, как следует раскрываться коллеге, а фактически – случайному знакомому, пусть и с таким же бордовым удостоверением.

– Под тебя копают, – констатировал Валентин.

Я улыбнулся.

– Знаешь, я догадался.

– Одно дело – догадки, другое – твердая уверенность, – Валентин не обратил внимания на мою улыбку и остался серьезным. – Я видел такое в самом начале службы, ещё при... – в воздухе повисло непроизнесенное слово «Сталин». – И позже тоже видел. И не раз. Под меня тоже копали, когда начальника нашего управления сняли, кто-то очень хотел, чтобы я отправился вслед за ним. Но на меня у них ничего не было, прижать меня было нечем, вот они и создавали... хммм... ситуации. Чтобы я дергался по мелочам, не знал, за что хвататься. Спасибо одному... знакомому, который меня прикрыл и вывел из-под удара.

– Вот как... – понимающе кивнул я. – А тот знакомый...

– Нет, это не он, – Валентин покачал головой. – Это я точно знаю. Было одно дело в пятьдесят седьмом, его тогда хотели вслед за антипартийной группой отправить, но действовали жестко, через наш отдел, а это не просто увольнение, а ещё и серьезный срок... Судоплатова так из игры вывели в свое время. Могли и того... по высшей мере. Я тогда ещё молодой был, огонь в глазах, искра в заднице. Вызвал этого товарища на встречу, предупредил – и он смог устоять, да с запасом хорошим. Так что он просто долг отдал, хотя толку в этих долгах...

«Ну не скажи», – я мысленно покачал головой. Хороший долг – это большое преимущество, особенно если у тебя в должниках ходит кто-то достаточно заметный в нынешней системе власти. Конечно, многое от человека зависит – иной всё сделает, чтобы никаких долгов никому отдавать не приходилось, читал я о таких случаях в печально известном тридцать седьмом.

Я мельком прикинул, насколько большим остался долг этого неизвестного мне благодетеля – всё же тюрьма против увольнения, – но потом плюнул на любые вычисления. Не стоит просить Валентина, чтобы тот как-то уговорил этого человека вмешаться в мою ситуацию. Во-первых, он должен – если должен – не мне, я его ни о чем не предупреждал, и свободу он сохранил вовсе не благодаря мне. Ну а во-вторых... Во-вторых, мне очень не хотелось оказаться в валютном отделе Второго Главного управления и остаться вечным майором. Конечно, нельзя исключать, что в случае Валентина иначе было не выбраться. Но нельзя исключать и того, что эта золотая рыбка исполняет одно-единственное желание.

– Иногда долги полезны, – философски заметил я. – Вряд ли ты в претензии?

– Что? – до Валентина не сразу дошел смысл сказанного. – А, ты про это... да хрен его знает, не скажу. С одной стороны – да, хорошо получилось, вслед за Грибановым не улетел. С другой... с другой, глядя на Грибанова – может, лучше бы и улетел. Но теперь-то чего гадать?.. Кстати, я поговорю с Михал Сереичем о тебе. Он мудрый, может, посоветует чего? Хотя бы с квартирой, возможности у него определенные есть.

Услышав эти имя и отчество, я слегка вздрогнул и сразу подумал о неком Генсеке, которому довелось побывать в должности президента СССР. Правда, тот Генсек сейчас вовсе не Генсеком работал, а поднимал – или опускал, здесь мнения разнились – Ставропольский край в соответствии с пожеланиями партии и правительства Страны Советов. Он никак не мог оказаться сейчас в Москве – разве что по делам вызвали в какой-нибудь ЦК КПСС. И уж тем более он не мог восемь лет назад помочь одному майору из КГБ избежать увольнения – не тот аппаратный вес и не те возможности.

– Михаил Сергеевич? – переспросил я.

– Ну да, так его зовут, – кивнул Валентин. – Он в аппарате союзного Совета министров работает.

Наверное, на моем лице пробежала тень сомнения – я всё же не мог поверить, что какой-то аппаратчик, пусть даже из союзного Совмина, мог хоть как-то остановить интригу, которую вели зубры госбезопасности против своего коллеги.

– У него серьезные связи, зря ты так, – торопливо добавил он. – И он сам кое-что может. Его в своё время… ладно, думаю, ты понимаешь, что это секретно и даже совершенно секретно… в своё время Михал Сергеичу сам Андропов предлагал сотрудничать… ну, в его компетенции, разумеется. Но тот отказал – вот просто, взял и отказал председателю КГБ. И ничего ему за это не было.

– За ним кто-то стоит? – безразличным тоном спросил я.

Вся моя жизнь приучила меня к тому, что противостоять кому-то могущественному могут далеко не все.

– Он сам за собой стоит, – ответил Валентин. – И это редкое качество. Он работал со всеми председателями правительства… со Сталиным, Молотовым, с Хрущевым, Косыгиным. И после Хрущева он удержался, когда всю его команду по-тихому задвинули. Георгия-то турнули легко, а Михал Сергеич остался.

– Кто такой Георгий? – уточнил я.

– Степанов, был управляющим делами Совмина до Михал Сергеича, – пояснил Валентин. – В ноябре 1964-го кинули на энергетику, а потом и на пенсию отправили… в шестьдесят два года.

– А Михаил Сергеевич, выходит?..

– Да, выходит, – он кивнул. – Был заместителем, стал руководителем. И с тех пор руководит.

Лет восемь? И будет, видимо, руководить ещё столько же. Одно из неочевидных проявлений застоя во всём. Хотя, возможно, на этой должности опыт был важнее кадрового обновления – но в этом я уверен не был.

– Что ж, это понятно… – я улыбнулся. – Ладно, сработало тогда – может, сработает и сейчас. Так что поговори, за разговоры денег пока не берут... Что ж, спасибо за откровенность, Валентин. И выздоравливай...

– Погоди, – Валентин схватил меня за лацкан дубленки. – Ты, наверное, и сам это понял... но они на том, что ты перечислил, не остановятся. Будут долбить и долбить, и с каждым разом – всё серьезнее. Так что будь осторожнее.

В принципе, я и без слов Валентина понимал, что мои оппоненты вряд ли остановятся на этих мелких инцидентах, которые я отбил как-то играючи. К тому же если это постоянная практика в Комитете, отработанная на многих жертвах, то у них явно есть преимущество передо мной.

Я в который раз подумал, что лучшим исходом для меня и для Татьяны с дочерью будет бегство. По-хорошему, мне уже завтра надо прийти к Бобкову с рапортом об увольнении, чтобы показать той стороне, что они добились своего и могут оставить меня в покое. Конечно, это выглядело – и было – натуральной трусостью, но лучше живой, пусть и трусливый отец и муж, чем закатанный в асфальт храбрец, вдова и дочь-сирота...

В общем, я опять находился в раздрае, который мне очень не нравился. Впрочем, возможно, это моё состояние и было одной из целей тех самых оппонентов.

[1] Просто для интереса. Я имел в виду операцию КГБ по вербовке французского дипломата Мориса Дежана; в ней активно участвовала актриса Лариса Кронберг. Дело было в 1958-м, разработал операцию Олег Грибанов, у наших всё получилось, и Дежан попался на крючок весьма крепко. Впрочем, нельзя исключать, что вся информация об этой операции – какая-то операция прикрытия со стороны западных разведок. Дежана в 1963-м сдал один из советских перебежчиков, драматург Юрий Кротков, который не был полноценным сотрудником КГБ, но типа всё знал. На мысль о подставе меня наводит то, что Дежана всего лишь сняли с должности посла в СССР, но не судили. Да и вообще никаких разоблачений – помимо тысячи страниц показаний в Ми-6 и в Сенате США (возможно, что-то было в ЦРУ) и нескольких художественных произведений – Кротков не оставил. Напомню, что Грибанов после отставки сам стал литератором и написал цикл книг о резиденте (по нему сняты фильмы с Георгием Жженовым) под псевдонимом Олег Шмелев.

[2] Питовранов попал в НКВД в 1938 году по партийному набору и сразу на должность замначальника управления НКВД по Горьковской области. Его карьера – это относительно быстрые перемещения из одной области в другую, уже в ранге начальника областных управлений. В конце войны он был назначен министром ГБ Узбекской ССР и провел в этой должности год, после чего перебрался в союзное МГБ, где был и контрразведчиком (Второе Главное) и разведчиком (Первое Главное). В 1951-м его арестовали, он год просидел во внутренней тюрьме Лубянке, но ни в чем не признался; к стенке его не поставили – наоборот, выпустили и он стал руководить Четвертым «антисоветским» управлением МГБ. В 1962 году стал начальником Высшей школы КГБ СССР, а потом его перебросили руководить Торгово-промышленной палатой. Ходили упорные слухи, что Питовранов одновременно руководил и «Фирмой» – тайной службой внутри КГБ, которая отвечала за внешние операции; что-то вроде мягкой силы, которую очень любят США и прочий Запад. Насколько правдивы эти слухи про «Фирму» – не знаю.

Глава 9. «Ты оглянись назад»

– Это как-то неправильно, – сказала Татьяна. – Они не должны были так поступать.

Про квартиру я ей, разумеется, рассказал. Без особых подробностей – например, я не упомянул, кто и с какого уровня власти озаботился вопросом моего жилья. Но ей нужно было знать, что наше едва свитое гнездышко на Фестивальной улице теперь вовсе не наше, а нам нужно думать, где жить дальше.

– Но поступили, – я улыбнулся. – Это может быть и ошибкой, то есть они принесут извинения, но потом, когда нас тут уже не будет. Поэтому, думаю, проще считать это обычным бюрократическим маразмом. Впрочем, мой начальник обещал помочь с переездом, так что хотя бы тут голову ломать не надо... Но у нас и вещей-то... не накопили ещё.

Татьяна тоже улыбнулась.

А я вдруг понял, что она очень редко улыбалась в последние пару месяцев – как раз с момента появления в нашем доме Анастасии Викторовны, которая пока не знала, что она Анастасия и что Викторовна, но была удовлетворена тем, что мама рядом, а у неё сухие пеленки. Конечно, я помогал супруге – но, наверное, не так интенсивно, как мог; я мысленно пообещал, что обязательно исправлюсь – как только раскидаюсь с той текучкой, от которой невозможно избавиться. Ещё я помнил, что Татьяна была зла на себя – она поправилась после родов, и её это очень расстраивало. Но тут я оказался на высоте – в своем прошлом, которое теперь оказалось в будущем, я опытным путем выяснил, что от послеродовых растяжек помогают обычные грецкие орехи; моя жена тогда опробовала этот метод дважды, и оба раза испытания прошли успешно. Правда, в Москве в 1972 году достать грецкие орехи оказалось гораздо сложнее, чем спустя тридцать лет, мне пришлось немного побегать по магазинчикам коопторга и по колхозным рынкам, выложить десятку за пару килограмм, а потом поработать щелкунчиком – то есть брать молоток и разбивать скорлупу, собирая нужную и полезную мякоть. Татьяна дополняла эту диету гимнастическими упражнениями, слегка похожими на знакомую мне йогу, и я надеялся, что она справится. Кажется, с ребенком трудно лишь первые восемнадцать лет, а потом просто становится всё равно на происходящее. Но надо было заставлять жену чаще улыбаться.

– То есть, всё хорошо? – Татьяна сделала для себя определенный вывод и хотела, чтобы я его подтвердил.

Я пожал плечами.

– Знаешь, ничего правильного в этом я тоже не вижу, да и хорошего тоже. Мне обещали помочь с кооперативом, но сама понимаешь, это не быстро, пара-тройка лет минимум. В это время надо где-то жить. Надеюсь, ты примешь нас с Наськой в своей однушке...

– Виктор! – чуть громче, чем стоило, крикнула Татьяна, и дочка немедленно захныкала в своей кроватке.

Пришлось ждать, пока жена успокоит ребенка.

– Извини, неудачно пошутил, – повинился я, когда Татьяна вернулась. – Тоже на нервах немного. Не так, как в августе, когда я не знал, останусь или придется увольняться. Просто нездоровая суета вокруг, а я такое не люблю. Но про увольнение вроде пока речи нет, только квартиру почему-то требуют вернуть. Я вообще сначала подумал, что это ошибка, но нет, всё предельно официально... И Высоцкий из головы не идет... Слушай, мог кто-то ему посоветовать поговорить со мной?

Татьяна задумалась на пару мгновений, но потом помотала головой.

– Сомневаюсь. Его можно направлять, но не напрямую. Нашептывать, на мысли наводить регулярно, чтобы он проникся этим и думал, что сам всё придумал. Я видела, как другие так с ним поступали... но сама не хотела, считала, что это неправильно, даже подло. Но он такой, и с этим ничего не поделать. Так что, наверное, его мог направить кто угодно...

– Но этот кто угодно должен находиться с ним рядом постоянно? – уточнил я.

– Примерно так, – подтвердила мою догадку Татьяна.

***

Я мысленно добавил к Высоцкому на своей схеме ещё одну стрелочку, у начала которой была фамилия Влади – со знаком вопроса, но всего одним. Конечно, наши артисты часто работали на разных правоохранителей, но работой это, по большому счету, считаться не могло. Это были некие доверительные отношения двух сторон, каждая из которые видит в сотрудничестве некую выгоду. Примерно так мы взаимодействовали с «Мишкой» – ему перепадало немного денег от Комитета и какое-то прикрытие различных махинаций, а он взамен всего лишь передавал мне последние сплетни на интересующие меня темы.

Был ли в окружении Высоцкого некий «Мишка» от коллег? Вполне мог быть, если уж Андропов с Бобковым затеяли целую операцию с этим театром на Таганке, то сам бог велел слегка обложить главного фигуранта поплотнее. Я мысленно перебрал тех его друзей, кого помнил по прошлой жизни – и всё же оставил эту идею. Вряд ли эти друзья в состоянии разумно выполнить такой расплывчатый приказ, а на их инициативу надеяться было вообще глупо. Конечно, вся эта операция была одной большой глупостью, но я надеялся, что Комитет ещё способен на некие чудеса и рациональные поступки.

Оставалась Марина Влади, которая была французской коммунисткой, имела почти бесконечный доступ к телу Высоцкого и столь же бесконечное влияние. Я был уверен, что Влади знала и секретный пароль, который позволял заставить мужа пойти на что угодно – ей было достаточно намекнуть, что вот это конкретное действие поможет снять ещё один препон на пути к получению загранпаспорта и разрешения на выезд. Ну а дать Влади такое задание по линии взаимодействия с дружественными коммунистическими партиями – то есть через десятые руки, с помощью доверенных людей – очень легко. Она, пожалуй, даже не задумается, что делает что-то плохое, особенно если ей скажут, что это нужно для того, чтобы убедиться – Высоцкий действительно порвал с Иваненко.

В этой схеме всё выглядело логично, но мне не нравился один момент. Взаимодействием с компартиями других стран занимался отдел в ЦК КПСС, и пройти мимо него моему неведомому «доброжелателю» было бы невозможно. А это означает, что под меня копают не только старые кадры КГБ в лице того полковника из Второго Главного управления, но и некие высокопоставленные коммунисты – как бы не из Политбюро. Правда, в этом случае более-менее четко проявлялась их цель – исключить меня из системы, чтобы потом с чистой совестью отправить в мусор и мои рапорта. В принципе, если кукловод находится где-то рядом с Политбюро, он мог попросить старого соратника из структуры КГБ, мог окольными путями связаться с Еленой Боннер. Он мог даже Гришина или кого-то из его заместителей привлечь, чтобы много о себе возомнивший майор не думал, что московская недвижимость не сможет от него уйти.

В общем, эта теория объясняла почти всё. И если я прав, то увольнение действительно становилось единственным выходом для меня и для моей семьи.

Но я не хотел быть настолько правым. Мне хотелось ошибиться. Или найти человека, который скажет, что я ошибся. Правда, такого человека у меня под рукой не было, и даже не знал, к кому из знакомых можно стукнуться с моей бедой. В принципе, наверное, можно было обсудить ситуацию с Бобковым; начальник должен быть в курсе, что под его подчиненного кто-то копает. Но меня не оставляла мысль, что тот полковник служил в Четвертом управлении вместе с Филиппом Денисовичем и теоретически должен был его знать. В общем, на моей схеме появилась ещё одна фамилия и ещё ниточка, которая означала, что я обложен флажками буквально со всех сторон.

Про Влади я Татьяне не сказал. Просто кивнул, принимая информацию.

– Хорошо, попробую спросить прямо у него, если доведется ещё раз встретиться. А сейчас я хочу немного уменьшить наш хлам в количестве.

***

Юрий Кузнецов из «Сокола» уже находился дома, никуда бежать не собирался и был готов меня принять. Поэтому я быстро собрался, прихватил тот «хлам», который собирался уменьшать, и отправился к метро – а уже через полчаса сидел в том же неуютном бомбоубежище и наслаждался тем, как Юрий реагировал на «Хофнер».

За три месяца я окончательно понял, что бас-гитаристом мне не стать, как бы я ни изгалялся. Вернее, я мог бы играть на басу в какой-нибудь любительской группе, в этом не было ничего сложного или мудреного, со временем я мог бы даже достичь определенных высот во владении этим инструментом. Но душа к бас-гитаре у меня не лежала абсолютно, и поэтому привезенный Максом «хофнер» чаще просто собирал пыль, чем использовался по назначению. И ещё во время просмотра «Музыкального киоска» я подумал, что зря не решил расстаться с этой красивой гитарой раньше – «Оловянные солдатики» смотрелись бы с ней на экране много импозантней. Возможно, им бы даже завидовали. Кажется, сейчас «хофнеров» в Москве не было совсем – или были одна-две штуки, но по телевизору они точно не мелькали.

Юрий тоже не был басистом, но принципы знал – почти во всех рок-группах этого времени была определенная взаимозаменяемость, чтобы не отменять концерт, если кто-то из приятелей не сможет приехать. Так что он потихоньку наигрывал басовые партии каких-то неизвестных мне песен и прямо-таки млел.

Наконец он оторвался от инструмента и посмотрел на меня.

– Хочешь продать?

Я кивнул.

– Да, было бы неплохо, – сказал я. – Мне он точно без надобности, а держать такое у себя просто так попахивает настоящим кощунством.

Юрий согласно покачал головой.

– Да, понимаю... И за сколько?

– А я не знаю, – улыбнулся я. – Бэушную «торнаду» я купил за четыре стольника. Эта, наверное, дороже, но она без усилителя, хотя шнурок родной.

Про усилитель Макс, естественно, даже не подумал, так что я подключал «хофнер» к своему Vox-у, хотя и понимал, что это неправильно. Возможно, гитара не понравилась мне ещё и из-за этого.

– В общем, – заключил я, – предлагайте цену, только сильно не ломайте. Думаю, сговоримся.

В этом я, кстати, не сомневался. Если ребята спокойно отвалили Саве полтысячи за песню – наверняка у них есть возможность заплатить как минимум столько же за «битловский» бас. Эти понты в 1972 году и в СССР стоили таких денег.

– На полторы согласен? – голос Юрия предательски дрогнул.

Я сделал вид, что напряженно размышляю – и занимался этим целую минуту.

– Да, пойдет, – сказал я.

Таких денег у него с собой, конечно, не оказалось. Юрий как-то неловко сунул мне гитару обратно и убежал, а я сидел, поглаживая гриф «хофнера», и думал о том, что продешевил. Меня это, правда, не расстраивало, хотя по всем признакам продешевил я серьезно. Я не знал, сколько импортные гитары стоят сейчас в Союзе – в прошлой жизни такие данные мне не попадались, в советской торговле никаких «фендеров» и «гибсонов» не водилось, хотя какие-то музыканты на них играли. Рассказывали, что хорошие гитары известных фирм можно было урвать в комиссионках или в «Березке», но ни я, ни «мой» Орехов не были завсегдатаями такого рода магазинов. Орехов, кстати, мог бы купить что-то приличное в Японии, но ему тогда было не до музыки – судя по всему, он даже не подозревал, что обладает музыкальным слухом. Ну а умение играть на гитаре появилось у него уже вместе со мной, бесплатным приложением. К тому же мне пришлось серьезно постараться, чтобы руки делали то, что я от них хотел, а не то, что хочется им.

Я прикинул, что надо было просить на тысячу больше – и соглашаться минимум на две тысячи. Но мне почему-то было безразлично; к тому же «хофнер» попал к хорошим ребятам, которые будут его использовать по назначению, а не как я – от безделья. У «Оловянных солдатиков» намечались всесоюзные гастроли или что-то на них очень похожее, потому что песнями на стихи Есенина заинтересовался «Москонцерт». И если ребята не взбрыкнут, если найдут в себе силы пойти по пути профессиональных музыкантов, их ждет относительно большое будущее. Во всяком случае, у «Солдатиков» есть шанс лет через пятьдесят выйти на сцену какой-нибудь «Дискотеки 80-х» и снова услышать гром аплодисментов своему «Гуляке».

***

Полторы тысячи Юрий притащил в виде разномастной пачки сотен, полтинников и купюр более мелкого достоинства. Я пересчитал – чтобы не показывать, насколько мне всё равно на эти деньги, но Юрий в это время всё внимание уделял своему приобретению и, кажется, уже ему было всё равно – нужны мне его деньги или не особо.

Но когда я убрал свою полугодовую зарплату в карман, он всё же оторвался от «прелести».

– Ребята хотели с тобой встретиться, – сказал он.

– Зачем? – мне стало любопытно.

– Они думают пятого взять, гитариста или на синтезатор. Мне предлагали, но я подумал и отказался. Всё же музыка хороша как хобби. А когда это становится обычной работой... Не то.

Я согласно кивнул.

– Конечно, как хобби лучше, – сказал я. – Хобби это вообще замечательно – говорю как человек, который в своё удовольствие бренчит вечерами. Но без профессионального подхода больших высот не добиться. А это подразумевает полную самоотдачу, ведь это тоже работа. Репетиции, репетиции и ещё раз репетиции, всякая подготовка – не как для концерта в каком-нибудь клубе вот на этом аппарате, – я махнул рукой в сторону усилителей и колонок. – В общем, хобби оно так и останется хобби. А ребята уже на следующую ступеньку забрались. И хорошо будет, если не решат слезть обратно.

Юрий невесело усмехнулся.

– Может, и слезут, кто их знает. Но Харитон настроен по-боевому. Ты к ним не хочешь? Мы с ними обсуждали. В группе у тебя, правда, тяжело идет, но это дело времени. А так играть ты умеешь, да и песни придумываешь хорошо.

– Я точно не пойду, – я покачал головой. – Как раз потому, что в группе играть не умею. И не уверен, что быстро научусь. Саву пусть приглашают, он на разном инструменте умеет, возьмут синтезатор вместо пианино или даже какой-нибудь аккордеон, если не ошибаюсь, Сава в музыкалке как раз по классу баяна учился. Добавят немного народного тембра в свою музыку.

Юрий улыбнулся, видимо, представив «Гуляку» с соло на баяне.

– Думали над этим, но я бы твоему другу сейчас советовал не торопиться. Неизвестно, надолго это, как у ребят пойдет... может, через пару месяцев всё закончится. Гладков уже намекал, что нужна ещё одна забойная песня, с которой можно на годовой фестиваль выходить, но где её взять? «Осадок зла» они даже показывать комиссии боятся – так могут завернуть, что ещё и «Гуляку» отберут.

– И инструмент сломают об головы, – согласился я. – То есть я правильно понял, что им нужно больше песен?

В голове всплыла фраза из старой игрушки – «нужно больше золота».

– Ну типа того, – кивнул Юрий. – Они перетряхнули свои запасы, но ничего подходящего у них нет. А нужно что-то вроде этого «Гуляки».

Это было немного предсказуемо. Всё же хиты из будущего серьезно ударили по самоуверенности этих музыкантов, которые пока ещё недостойны носить гордое звание рокеров. Они что-то сочиняли, мучились, придумывали мелодии и тексты. А потом пришел я и показал совершенно иной уровень, недоступный вчерашним студентам без полноценного музыкального образования. «Солдатики» натурально оказались на перепутье – им срочно нужен новый материал, которого хватит не только для «Музыкального киоска», но и для полноценного концерта, но взять этот материал просто негде. Разве что идти на поклон к Гладкову, но сможет ли тот сочинить нового «Гуляку»? Вопрос вопросов. Я знал, что у Гладкова впереди музыка к спектаклям «Ленкома», к фильмам «Формула любви» и «Обыкновенное чудо». Но писал ли он популярные песни? И если писал, то почему я ни одной не помню?

В общем, «Солдатики» элементарно боялись, что их прогонят из большого шоу-бизнеса, если они не начнут выдавать хит за хитом – и одновременно они не могли это делать.

– Давай-ка заведем эту шарманку, – я махнул головой в сторону черной «музимы». – Покажу кое-что, может, понравится. И мафон приготовь.

***

В этот момент я безумно пожалел, что потратил «Землю в иллюминаторе» на какую-то украинскую «Смеричку». Конечно, можно отдать её и «Солдатикам», но Дутковский по моим впечатлениям парень хваткий, и я бы нисколько не удивился, что «Земля» уже должным образом зарегистрирована, да так, что даже Сава ничего сделать не сможет. К тому же эту песню точно захотят приурочить ко Дню космонавтики, до которого ещё четыре месяца. Будет ли Гладков столько времени ждать подвигов от подшефной группы? Не уверен.

Но Саве я пожаловал всего пяток песен, да ещё пару добавил, когда приезжал в Киев. А общий список насчитывал где-то с полсотни различных хитов, историю создания которых я знал достаточно уверенно. Что-то, разумеется, сейчас лучше не показывать той же комиссии – слишком уж от них дышало повышенной вольностью нравов. Где-то надо было чуток покумекать над словами, чтобы убрать анахронизмы. Но были и песни, которые можно брать уже сейчас.

– В общем, есть несколько штук, которые потенциально могут стать очень крутыми, – сказал я. – Но, сам понимаешь, зависит от того, как подать. Пока две покажу... надо домой уже бежать. Остальные... потом заеду.

Первой я сыграл «Поворот». Я точно знал, что её сочинили где-то году в восьмидесятом, не раньше – когда ставший в итоге иноагентом и израильтянином Макаревич поругался со своими друзьями из какого-то состава «Машины времени» и собрал новый коллектив. Причем сочиняли этот «Поворот» все вместе, но Макар записал её на себя – и самостоятельно стриг все купоны, изредка подкидывая что-то товарищам. По поводу этой песни моя совесть молчала – впрочем, она вообще у меня была очень сговорчивой, особенно в отношении некоторых персонажей.

– Мы себе давали слово, не сходить с пути прямого. Но – так уж суждено... – начал я, и Юрий буквально застыл. [1]

Да, текст был далеко не таким гладким, как у Есенина, но в этой песне чувствовался потенциальный хит. Особенно сейчас, в 1972-м, и особенно – если сыграть эту песню чуть жестче, чем играют сейчас многочисленные ВИА. В принципе, «Солдатики» должны были справиться.

Когда прозвучал последний аккорд, Юрий пару минут молчал и лишь потом подхватился и выключил магнитофон.

– Это было... круто! – выдохнул он. – Ребята ошалеют от счастья!

– Надеюсь, – скупо ухмыльнулся я. – Вторая им, скорее всего, не понравится, но вот молодежь от неё точно будет в восторге. Так что советую и на неё обратить внимание.

Юрий снова включил магнитофон, я выдал несколько проигрышей – и запел слегка писклявым голосом:

– Немного теплее за стеклом, но в злые морозы // Вхожу в эти двери, словно в сад июльских цветов...

«Солдатикам» определенно нужен простой и понятный лиризм, направленный от первого лица ко всем влюбленным. Если в комиссии будут сидеть тетушки тридцать плюс – они обязательно пропустят «Белые розы». А вслед за ними паровозиком проскочит и «Поворот» – да и «Осадок зла» заодно. Наверное, стоило отдать ребятам вообще все песни «Ласкового мая» с их первого альбома, но я помнил только две – про розы и про «Седую ночь», которую решил пока приберечь. [2]

Вкидывать в этот девственный мир шлягеры «Ласкового мая» было жестоко, поэтому приходилось осторожничать.

[1] «Поворот» – это 1979 год, одна из первых песен «Машины времени» после ухода Кавагоэ и Маргулиса. Лидер хит-парада «Московского комсомольца» 1980 года, но впервые официально была издана только в 1987-м. По поводу авторства – Подгородецкий и Кутиков тянут одеяло каждый в свою сторону, и только Макар остается автором текста.

[2] Первый альбом «Ласкового мая» – это 1987 год, на нем были 6 песен, в том числе «Белые розы» и «Седая ночь». Остальные тоже, в принципе, узнаваемые, но у этой группы вообще все хиты в одной стилистике.

Глава 10. «От свечки огарок остался»

Утром во вторник я все же добрался до улицы Фрунзе, которой в будущем вернули историческое название Знаменка. Пока же она вела к Министерству обороны, так что имя советского военачальника тут было уместно. Но меня интересовали не военные, а ученые, на этой же улице располагался институт научной информации по общественным наукам Академии наук СССР. На мой взгляд, это было какое-то очередное бессмысленное учреждение, в котором просиживали штаны и платья сотни людей трудоспособного возраста. Но я уже ознакомился с его историей и знал, что создан он был в самом начале советской власти, в 1918-м, распространенным в те годы методом – национализацией нескольких больших библиотек и объединением их в одно большое хранилище. Пару лет назад та библиотека получила статус института и что-то, наверное, исследовала – в дополнение к хранению книг. И как раз пару лет назад сотрудником этого богоугодного заведения стала Людмила Алексеева, которую очень ценило её руководство.

Моё удостоверение вполне сошло за пропуск, и вскоре я оказался в небольшой приемной. Женщина-секретарь поначалу заявила, что директор жутко занят, но обязательно примет меня примерно через полгода, на что я снова достал свою бордовую книжечку – и Лев Петрович Делюсин внезапно оказался совершенно свободен.

Вернее, не совсем. Когда я вошел в его обширный кабинет, он с кем-то ругался по телефону, доказывая собеседнику, что тот ничего не понимает в Китае. В принципе, я был с ним согласен – в настоящее время в Китае ничего не понимали даже сами китайцы. Поэтому я не стал скромничать, а прошел к столу и сел на скрипучий стул. Лев Петрович недовольно посмотрел на меня, но отвлекаться от ругани не стал и ещё добрых пять минут костерил собеседника на все лады вполне интеллигентными словами. Я даже заслушался.

Но наконец трубка была резко брошена на аппарат, Делюсин откинулся на спинку своего могучего кресла и чуть надменно спросил:

– С кем имею честь?

– Виктор Орехов, Комитет государственной безопасности.

Я снова показал заветную книжицу, и он молча кивнул.

– Да, Татьяна кого попало не пустила бы. И чем обязан вашему визиту?

В присутствии этого товарища я снова вспомнил свои студенческие годы во время первой жизни, когда боязнь преподавателей доходила до высшей точки. Потом, конечно, я понял, что всякие доценты и профессора – обычные люди со своими слабостями и пороками, но то юношеское преклонение перед авторитетами всё ещё оставалось со мной. У Орехова подобного опыта не было, но он прошел армию и Высшую школу КГБ, так что тоже умел подчиняться властным товарищам.

Я стряхнул морок и ответил:

– Мне нужно побеседовать с вами о вашем сотруднике Людмиле Алексеевой.

Делюсин наморщил лоб, даже потер пальцами виски – но через минуту сдался.

– Не припомню такую. Она точно работает у нас?

– Точнее не бывает, – я выложил на стол характеристику с подписью самого Делюсина.

Эту характеристику мне скопировали из уголовного дела Алексеевой, и я захватил её с собой просто на всякий случай – решил подстраховаться. Директор несколько минут читал полуслепой синий оттиск, потом положил лист на стол, снова наморщил лоб...

– Что-то припоминаю... – задумчиво произнес он. – Отдел хранения научных фондов. Простите, но я плохо знаком с его спецификой, руки так и не дошли. Я сюда был назначен в 1970-м, знакомые попросили закрыть направление, хотя общественные науки – не моё, совсем не моё, разве что в приложении к Китаю. Я выручил, но у меня были и другие обязательства – отдел в Институте востоковедения, подготовка докторской диссертации... это, знаете ли, оставляет мало времени на текущие дела в этом институте. К тому же мне уже сообщили, что академик Виноградов Владимир Алексеевич должен в январе сменить меня на этом посту. В общем, я не знаком с Алексеевой Людмилой Михайловной, ни разу с ней не общался...

– А характеристика?

– А что характеристика? – беззаботно откликнулся он. – Коллеги убедили меня, что если нашего сотрудника посадят, это будет очень нехорошо для репутации института. И, знаете, я с ними согласен – это крайне нехорошо для репутации.

Делюсин выглядел максимум на пятьдесят лет – хороший возраст, чтобы защитить докторскую по выбранному направлению и начать создавать собственную научную школу. В будущем его фамилия мне не попадалась, но, наверное, с девяностых он был востребован в качестве крупного специалиста по Китаю. Сейчас же... сейчас там полным ходом идет культурная революция, контакты СССР и КНР минимальные, так что китаистика немного в загоне. Впрочем, докторские диссертации никто защищать не запрещает.

А я понял, что зря сюда пришел. Для Делюсина какая-то диссидентка Алексеева, неприметная серая мышка из незначительного отдела – это ничто, незначительнее пыли под ногами какого-то майора. А с учетом того, что он дорабатывает в этом институте последние дни – ему даже неинтересно будет с ней возиться, хотя, возможно, он и отдаст пару распоряжений, которые преемник спустит в унитаз, как только обоснуется в этом же кабинете.

– Так чем вызван ваш визит? – чуть раздраженно спросил он. – Кажется, суд прошел, она осталась на свободе, если я правильно понял и ничего не путаю.

Я и сам почувствовал раздражение, но заставил себя сохранить спокойствие.

– Не путаете, Лев Петрович, – сказал я. – Алексеева осталась на свободе, но лишь потому, что мы ходатайствовали о том, чтобы ей назначили условное наказание. Формально она – осужденный преступник, ей дали три года. Да, без тюремного заключения, но если она совершит какое-либо правонарушение в этот трехлетний период, то тут же окажется в тюрьме. И ваш коллектив взял её на поруки, на суде присутствовал ваш представитель... председатель профсоюзного комитета Иванов.

– А, Николай Иванович, – с каким-то облегчением выдохнул Делюсин. – Может, вы с ним и обсудите то, что хотите? Или можно позвать заместителя по научной работе, Юрий Петрович очень ответственный человек. Меня всё равно скоро здесь не будет, вряд ли я смогу исполнить какие-либо наши с вами договоренности...

Он так забавно пытался скинуть с себя эту проблему, которая никоим образом не касалась Китая, что мне стало его жалко. Но жалко лишь самую капельку – в общем, не настолько, чтобы просто встать и проследовать куда-либо ещё.

Поэтому я просто кивнул.

– Да, замечательная идея, – сказал я совершенно серьезным тоном. – Давайте позовем Николая Ивановича и Юрия Петровича, а также начальника отдела, в котором работает Людмила Михайловна. И, пожалуй, саму Людмилу Михайловну тоже, думаю, ей будет полезно послушать, о чем мы здесь будем говорить.

«Если эта курица сейчас на работе, конечно», – мысленно добавил я.

***

Льву Петровичу эта идея, разумеется, пришлась не по душе, но я умел быть настойчивым, а моё удостоверение страховало меня от пинка в направлении выхода. Поэтому секретарь Татьяна начала обзванивать всех заинтересовавших меня лиц, а я пытался прикинуть план будущей беседы. Но мои мысли постоянно сбивались на общее состояние науки в СССР и его влияние на рост диссидентских настроений в советском обществе.

Нет, внешне всё выглядело замечательно. Ракеты летали, танки ездили, а ядерные боеголовки взрывались, новые изобретения внедрялись к каждой праздничной дате и обеспечивали превосходство советской промышленности по всем направлениями. По количеству научно-исследовательских институтов и различных конструкторских бюро Советский Союз однозначно опережал все прочие страны мира, а число научных сотрудников стремилось в космос впереди тех самых ракет. Проблема, как обычно, была в частностях.

Я плохо помнил историю советской науки, она никогда не была мне интересна. Конечно, я знал про какие-то знаковые достижения – Гагарин, «Луноход», «Царь-бомба». Что-то всплывало в моей памяти и по другим направлениям – вроде освоения месторождений на Крайнем Севере, откуда совсем скоро начнут качать газ и нефть в Европу. Через несколько лет советские люди начнут прокладывать Байкало-Амурскую магистраль – очень сложное инженерно-техническое сооружение, которое позволит лучше связать восток и запад огромной страны. То есть нам действительно было, чем гордиться. Но одновременно вся наука СССР стремительным домкратом неслась в глубокую пропасть, название которой – «деньги».

Вообще государство неплохо кормило всяких академиков, профессоров и других обладателей достаточного веса в научных кругах. Но и зарплата младшего научного сотрудника уже становилась притчей во языцех – она была много меньше средней по стране и напоминала пособие по безработице. Поэтому всякие мэнээсы всеми правдами и неправдами стремились защитить диссертации и перейти на следующий уровень существования, где уже можно продуктивно мечтать о собственной машине и отдельной квартире в престижном районе.

С одной стороны, стремление похвально – как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. С другой – а зачем стране огромные толпы научных деятелей? Ведь не каждый мэнээс в состоянии выделить достойную проблематику и наметить пути её разрешения; более того, не каждый руководитель этого мэнээса в состоянии помочь своему ученику подняться на тот самый следующий уровень. В теории поток страждущих должны как-то ограничивать ученые советы; на практике от количества защищенных диссертаций зависело слишком многое для всех, буквально – для всего института или иного заведения. Например, доцент не мог стать профессором, если не выпустил нескольких кандидатов наук – разумная мера, которая в жизни выливалась в то, что аспиранты и их руководители старались идти методом наименьшего сопротивления. То есть брать темы попроще, выбирать институт, где работали хорошие знакомые, проводить диссертации через первый отдел – их защищали в закрытом режиме и всегда успешно.

Вся эта гонка сказывалось и на нормальном функционировании НИИ и КБ. Взять, к примеру, этого самого директора по фамилии Делюсин, который, в принципе, к институту научной информации по общественным наукам никакого касательства никогда не имел – разве что пользовался их рассылками с указанием новейших трудов по теме Китая.

Но пару лет назад кто-то из хороших знакомых намекнул, что должность директора института будет хорошо смотреться в послужном списке на защите докторской диссертации. Может, не просто намекнул, а ещё и поспособствовал, чтобы директором назначили именно Делюсина – а тот сделал этому знакомому ответную услугу. Допустим, дал хороший отзыв на статью. Или не менее хороший отзыв на диссертацию ученика этого знакомого. Или просто устроил в этот институт дочь хорошего знакомого на не менее хорошую должность... Вариантов было много, и я очень не хотел глубоко влезать в это змеиное гнездо.

Должность директора помогла, Делюсин успешно защитился, и больше его в этом институте ничего не держало. Скорее всего, это заведение вообще всегда воспринималось в качестве отстойника, где ничего не надо делать, где всё налажено, процессы идут сами собой, а сотрудники сообразительные... И история с Алексеевой не нужна ни Делюсину, ни его знакомому, они бы предпочли эту Алексееву по-тихому придушить и закопать на заднем дворе, чтобы не портила с таким трудом заработанную репутацию. Но кто-то Делюсина уговорил, что такой ценный кадр должен остаться здесь, на этом месте, где, может, платят не слишком много, зато имеется полно времени, чтобы читать Солженицына и думать о судьбах России. И сколько таких тихих местечек скрывают тысячи НИИ, разбросанных по всему Союзу? Никто же не проверяет, чем там на самом деле занимаются библиотекари, пока не выдают книги.

***

Им было скучно. Делюсин и раньше не скрывал своего раздражения от моего визита, да и вообще всем видом показывал, что происходящее не имеет к нему никакого отношения. Профсоюзный лидер Николай Иванович сидел с видом оскорбленной невинности, уставившись в окно. Заместитель директора по научной работе Юрий Петрович вальяжно развалился на стуле, которым вовсе не был предназначен для того, чтобы на нем кто-либо вальяжно разваливался. Начальник отдела, сухонький старичок, работавший в этом институте, наверное, с самого начала, то есть с двадцатых годов, которого представили Никанором Александровичем, излишне суетился и, кажется, пытался убежать.

Только Людмила Алексеева всё поняла правильно, он села в самом конце приставного стола, голову держала прямо и на меня старалась даже не коситься. Я её видел ещё во время следствия, но снова поразился, насколько эта женщина, который сейчас было ровно сорок пять лет, не похожа на себя же в почтенном возрасте, когда она стала живой иконой диссидентского движения. Конечно, красавицей её назвать было нельзя, но и на ту высохшую мумию, изображения которой я видел в будущем, она не походила. Так, обычный человек, пройдет рядом – даже внимания не обратишь. А поди ж ты, никогда не знаешь, что скрывается под невзрачной внешней оболочкой.

И я должен был донести до всех этих людей свою позицию.

– Здравствуйте, товарищи, – негромко сказал я.

На меня обратили внимание, но свой вопрос Юрий Петрович адресовал непосредственному начальнику.

– Лев, зачем ты нас пригласил? – чуть панибратски спросил он. – Меня отчет ждет, сам же знаешь, он ещё вчера был нужен.

«Ну так и делал бы его позавчера», мысленно ответил я. Но предоставил разруливать ситуацию Делюсину. Тот, в принципе, не подвел.

– Юра, товарищи, – он едва заметно поморщился. – К нам пришел товарищ из Комитета государственной безопасности. Он хочет обсудить ситуацию с нашим сотрудником, Людмилой Михайловной Алексеевой.

Все синхронно посмотрели сначала на меня, потом на Алексееву.

– Это же не относится к научной работе, – сварливо заметил Юрий Петрович.

– Юра, не начинай, – Делюсин постарался мягко улыбнуться, но получилось у него плохо. – Я пригласил тебя, как одного из руководителей института. Ты же знаешь, какая сейчас ситуация? Кто-то должен рассказать Владимиру Алексеевичу, что хотят сотрудники КГБ. Я тоже передам, но у него могут возникнуть дополнительные вопросы...

Владимир Алексеевич – это академик Виноградов, который поселится в этом кабинете со следующего месяца. Я снова глянул на Делюсина и понял, что его раздражение вызвано лишь одним обстоятельством – тем, что я не отложил свой визит и не пришел после Нового года, когда он уже не будет иметь никакого отношения к этому институту в целом и к Алексеевой в частности. Остальные, кажется, понимали, что они очень прочно засели на этой подводной лодке, поэтому были готовы внимать.

– Прошу прощения, – перебил я Делюсина. – Я понимаю, какая неопределенность сейчас царит в институте в связи со сменой директора, и именно поэтому я попросил Льва Петровича пригласить сюда своего рода коллегию из тех, кто занимает подходящие должности.

«Это хуже народа – лучшие люди города».

Собравшиеся чуть приосанились. Ну да, доброе слово и кошке приятно, а их, похоже, хвалят не так часто, ещё реже вспоминают об их значимости, только отчеты требуют и угрожают лишить премии.

– Что ж... – Юрий Петрович переглянулся с директором. – Любопытно будет вас послушать.

И уставился на меня с явным ожиданием, как на клоуна в цирке – мол, давай, смеши, я же заплатил за билет.

А я понял, что разговаривать с этими людьми – всё равно что метать бисер перед свиньями. Не потому, что они свиньи, а потому, что у них есть другие, более важные, по их мнению, занятия, чем перевоспитывать какую-то мелкую сошку из незначительного отдела, начальником которого назначили старого пенька, желающего только покоя и не отвлекающего остальных от их дел. Я мысленно отправил в корзину весь заранее подготовленный план беседы и начал говорить нарочито казенными фразами:

– Товарищи. Ваша коллега Алексеева Людмила Михайловна, была осуждена по статье семьдесят Уголовного кодекса РСФСР. Её приговор составил три года условно. К условному сроку её приговорили в том числе и благодаря ходатайству вашего коллектива. Поэтому если гражданка Алексеева продолжит свою деятельность, направленную на подрыв советского строя, компетентные органы сделают определенные выводы, которые вам не понравятся. От вас не требуется контролировать гражданку Алексееву денно и нощно. То, чем она занимается за рамками рабочего времени – забота других организаций. Но от вас требуется контроль гражданки Алексеевой в рабочее время. В её деле есть материалы, которые показывают, что она использовала возможности вашего института для своей противоправной деятельности. Это бесконтрольное размножение подцензурной литературы, использование пишущей машинки для перепечатки антисоветской литературы. Со стороны это выглядит так, словно она предоставлена сама себе и может делать всё, что угодно, а никаких должностных обязанностей у неё не существует. И я пришел к вам рассказать об этом, чтобы напомнить о том, что в Уголовном кодексе есть статья 172 «Халатность», которая звучит так: «Ненадлежащее выполнение должностным лицом своих обязанностей, причинившее существенный вред государственным или общественным интересам». Наказание в зависимости от тяжести последствий – до трех лет лишения свободы. В этот раз мы не стали рассматривать всю цепочку, которая позволила гражданке Алексеевой делать то, за что её осудили. Но в следующий раз, Никанор Александрович, вам придется очень внятно объяснить, каким образом ваша подчиненная получила возможность бесконтрольно использовать фотокопировальные машины. Вам понятно?

Следователь, который вёл дело Алексеевой, предлагал привлечь ещё и её коллег по институту, чтобы представить это как «группу лиц по предварительному сговору». Я тогда уговорил его не тратить время на попытку раздуть состав преступления, поскольку был уверен, что никакой группы лиц нет, а если обычная безалаберность и разгильдяйство. В принципе, эта встреча лишь подтвердила мои предположения. Директору не до работы какого-то отдела, начальник отдела каждый день мужественно высиживает до семнадцати ноль-ноль и тут же убегает домой, на любимый диван, а Алексеева пользуется доверенной ей техникой не для научных изысканий, а совсем для других целей. И никакого контроля, хотя те же машинки ЭРА должны учитывать местным первым отделом, который тоже слишком расслабился в местных тепличных условиях. Насколько я знал, здешнему начальнику этого отдела уже накрутили хвост и пообещали заслать из ужасной Москвы в более благоприятные для жизни города Советского Союза, если он не вытащит голову из задницы. Ну а мне надо было донести ту же самую мысль до руководства этой богадельни.

Никанор Александрович промычал что-то нечленораздельное.

– Извините, не разобрал, – я посмотрел прямо в его глаза – и увидел там страх. – Вам всё понятно, Никанор Александрович?

Да, это был тот самый страх, который иногда испытывали обычные люди при виде бордовой книжечки с буквами «КГБ» на лицевой обложке. Этот Никанор Александрович явно пережил и двадцатые с ОГПУ, и тридцатые с НКВД, и сороковые с МГБ. И он явно знал, чего именно и когда именно надо бояться. Я мысленно пообещал себе, что ознакомлюсь с его биографией, хотя понимал, что, скорее всего, забуду о его существовании сразу, как только выйду из дверей этого института.

– Д-да, – его голос сбился, и это заметили все остальные.

Они, конечно, были ещё молоды, чтобы помнить те времена, которые застал Никанор Александрович. Но, наверное, было у администраторов этого уровня нечто, что заставляло их вздрагивать, когда из глубин истории всплывала тень Сталина. А я, кажется, своим монологом эту тень вызвал, как демона из преисподней. И мне даже не было стыдно.

Я не стал их добивать, свернул разговор, попрощался и ушел на свежий морозный воздух. Даже Алексеевой кивнул на прощанье, хотя она, кажется, не заметила этого, погруженная в свои мысли – у меня вообще сложилось ощущение, что она только сейчас осознала, как необратимо изменилась её жизнь.

Правда, чтобы успокоиться, мне пришлось со Знаменки идти до Лубянки пешком – не самое приятное занятие в декабрьской Москве 1972 года. А уже в управлении я узнал, что меня разыскивает Бобков. Тот самый Бобков, который точно знал о моих планах на это утро и о том, когда я собирался вернуться на работу.

Глава 11. «Лишь каменья да надежды»

Я всё же забежал к себе – скинул верхнюю одежду и выпил чаю, чтобы хоть немного прийти в себя после длинной прогулки по морозу. А потом взял папку, в которую положил пару листов текучки – не секретной, но ДСП, на всякий случай, вдруг будет возможность обсудить и эти дела. Впрочем, в этой возможности я сомневался. Бобков не стал бы разыскивать меня по пустякам.

А потом я полчаса сидел в приемной кабинета своего начальника, который вопреки своему обыкновению почему-то решил меня помурыжить. Но я старался не нервничать, да и поводы пока толком не находились. К тому же Бобкомв мог искать меня часа два назад, когда у него выдались свободные минуты для общения с одним из подчиненных, а именно сейчас на него свалилось несколько посетителей, которых он не мог просто отослать. Наверное, так и было – потому что вскоре из дверей вышла небольшая кучка сотрудников в штатском, некоторые, кажется, были даже не из нашего управления, они что-то продолжали обсуждать между собой. А за ними из кабинета выкатился и сам Бобков.

– А, Виктор! – он натянуто улыбнулся. – А мы тут с ног сбились, тебя потеряли, искали всем Комитетом.

– Филипп Денисович, я же предупреждал, что поеду в институт к нашей подследственной, – обиженно парировал я.

И посмотрел на его помощника, который просто кивнул, не отрывая взгляд от каких-то документов. Бобков тоже посмотрел на него, и тоже кивнул.

– Да знаю я, знаю, запамятовал просто. Ты проходи, проходи.

И посторонился, давая мне проход.

А я грустно подумал, что это опять какие-то игры, в которые играют взрослые люди. Бобков точно не забыл, что меня нет на рабочем месте, но, видимо, надеялся, что я либо не поеду курощать руководство института, в котором работает Алексеева, либо вернусь пораньше. Значит, новости, которые он хотел мне сообщить, были срочные и, наверное, не слишком приятные.

Я прошел в кабинет, занял место за приставным столом, посмотрел на девственно чистую столешницу начальника – ни единой бумажки, только письменные приборы, перекидной календарь без записей и статуэтка какого-то воина, которого я за эти месяцы так и не опознал, а спрашивать не стал. Ничего, что могло пролить свет на причину срочного вызова.

Бобков немного задержался в приемной, он о чем-то поговорил с помощником, но тихо, слов я не разобрал. Но почему-то был уверен, что этот разговор касался меня напрямую. Наконец он вернулся, уселся в своё кресло, немного поерзал, устраиваясь поудобнее – и посмотрел прямо на меня.

– Как съездил, Виктор?

Вряд ли он искал меня ради отчета о поездке в институт. Но я окончательно уверился, что новости меня ждут плохие, поэтому поддержал игру.

– Плохо, Филипп Денисович, – сказал я. – Плохо съездил.

– Вот как? – он сделал вид, что ему безумно интересно. – Расскажи-ка.

Я охотно рассказал – про свои впечатления от директора института, досиживающего последние деньки, и от его сотрудников. О том, что Алексеева работает под началом человека, которому вообще нет дела до того, чем занимаются его подчиненные. Рассказал и о том, что с таким подходом к организации работы в научно-исследовательских институтах число диссидентов будет лишь множиться, как на фотокопировальном устройстве ЭРА, поскольку все эти Алексеевы и иже с ними будут использовать государственное имущество и рабочее время для борьбы с СССР.

– Ты предлагаешь внедрить регламент пользования такой техникой? – недоуменно спросил Бобков, когда я закончил рассказ.

– Он же существует, даже у нас приходится подписи собирать, чтобы копию снять с безобидного листка, – напомнил я. – Проблема в том, что такие люди, как Алексеева, не слишком утруждают себя соблюдением регламента, а её начальнику недосуг следить за тем, чем заняты его подчиненные. Ему, если я правильно понял, уже за семьдесят, он там работает полвека. Он хочет одного – покоя и умиротворенности, чтобы всё как-нибудь само, без его участия. Вот и делегирует активно полномочия, чем и пользуется Алексеева. Может ещё кто-то.

– То есть его надо поменять на кого-то более молодого?

– Не знаю, Филипп Денисович, – я пожал плечами. – Сомневаюсь, что решение кадрового вопроса в НИИ входит в нашу компетенцию... а если мы всё же начнем этим заниматься, то получим обвинения в возврате к сталинизму. Тогда как раз органы могли решать, кого и куда назначать.

Мы помолчали. Бобков явно был недоволен тем, куда повернул разговор.

– Но что ты предлагаешь в таком случае? – наконец спросил он.

– Я уже предлагал, – мягко произнес я. – Иностранные агенты. Алексеева не первый год крутится рядом с диссидентами, активничает, пытается пробиться в их среде, завоевать авторитет. Что-то у неё получается, причем как раз за счет того, что она пользуется возможностями, которые имеет по месту работы. Если бы мы могли через суд признать её иностранным агентом – заметьте, без уголовных дел, просто по факту попадания в наши рапорты, – то её начальству в институте пришлось бы принимать определенные меры. Она бы уже не могла так свободно пользоваться копировальной техникой, например. И к печатной машинке её бы и на километр не подпустили бы. А заодно контролировали бы её рабочий день. И всё, что ей бы оставалось – по вечерам переписывать антисоветчину от руки, а это долго и муторно.

«Во всяком случае, пока не изобрели компьютеры», – подумал я. Но вслух озвучивать это не стал.

Бобков задумчиво кивнул.

– Да, ты верно говоришь, – сказал он. – Будем надеяться, что Политбюро примет это предложение. Нам и в самом деле будет проще работать. Но я пригласил тебя по другому поводу.

И снова замолчал.

Я внимательно смотрел на его стол и видел, что правая рука Бобкова чуть подрагивает. Он нервничал, но это я мог бы сказать и так, не глядя на эту дергающуюся ладонь.

Бобков глубоко вздохнул и тихо сказал:

— Принято решение о формировании на базе вашей следственной группы отдела во Втором Главном управлении.

***

Судя по тону Бобкова, это была не новость — это был приказ, облаченный в форму новости. Решение уже принято, согласовано, а меня просто ставят в известность. В общем, как обычно и бывает в таких случаях.

Я помолчал секунду, обдумывая услышанное. На первый взгляд всё выглядело плохо. На второй – ещё хуже. Именно из недр Второго Главного прозвучал первый звоночек – в ВГУ работал человек, который угрожал Валентину. А теперь туда посылают меня.

— Почему там? — поинтересовался я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти безразлично, хотя внутри всё сжалось в тугой комок.

Бобков пожал плечами, движение получилось тяжелым и небрежным. Было видно, что он действительно не знает ответа.

— Не знаю, — ответил он наконец, и в голосе его проскользнула едва уловимая нота раздражения. — Посчитали, что это направление ближе к контрразведывательной деятельности. Логика в этом есть, если подумать.

Он горьковато усмехнулся, и я понял, что это отголосок его собственной обиды – ведь этим решением у Бобкова забирают очень хорошую игрушку. Наверное, что-то ему дали взамен, но было ли это «что-то» хотя бы примерно равноценным? Судя по всему, нет.

– И кто будет начальником?

Я уже понял, что начальником отдела поставят не меня. Если бы отдел создавали в Пятом – то были варианты, но во Втором главном таких вариантов не было. Я не вышел ни рожей, ни званием, ни опытом работы. Майор не может быть начальником отдела в центральном аппарате Комитета, особенно в одном из главных управлений. И даже если мне вдруг дадут ещё одну звезду на погоны – я всё равно не дотягиваю. К тому же другие подполковники, не такие скороспелые, будут обижены, а обиженный подполковник госбезопасности – это потенциальный предатель и тайный вредитель. В общем – нет, не быть мне начальником. Возможно, даже заместителем в этот отдел не поставят и вообще вернут обратно в московское управление.

– Полковник Алтайский. Знаешь такого?

– Нет, не знаю. Откуда он?

– Замначальника 10-го отдела во Втором Главном. Засиделся, больше десяти лет на этом месте работает, двенадцать даже. Вот и двинули его...

Фамилию эту я слышал впервые, но был уверен, что это именно тот самый полковник, который легко бросается угрозами, связанными с асфальтом. И мне сразу же стало очень и очень грустно. Это было продолжение той долбежки, о которой предупреждал Валентин, просто на более высоком уровне. Наверняка мои неведомые доброжелатели понимали, что этот перевод я не приму ни при каких обстоятельствах.

Вообще структура управлений Комитета была серьезно охраняемой тайной, и насколько я помнил, даже в демократической России так и не удалось до конца восстановить полный список всех отделов КГБ СССР. К тому же эти отделы часто меняли названия и номера, переходили из одного управления в другое. Конечно, что-то было общим знанием – например, вражеские разведки были хорошо осведомлены, что Пятое управление занимается диссидентами, но подробности о внутреннем делении обязанностей уже могли и не знать. Наверное, кто-то знал, что первые три отдела Второго Главного занимаются самыми вероятными противниками – то есть США, Великобританией и Западной Германией. Наверное, на слуху был и валютный отдел – после расстрела Рокотова его склоняли на все лады в эмигрантской печати, – но его номер эти эмигранты могли и не знать.

Тайну хранили не только от чужих, но и от своих, а сотрудники моего уровня не могли просто так интересоваться у коллег, чем именно те занимаются. Впрочем, «мой» Орехов вообще был не слишком любопытен, поэтому я не сильно удивился, обнаружив в его памяти белое пятно там, где надеялся найти направление деятельности 10-го отдела ВГУ.

– Кем они занимаются?

Этот вопрос был допустим, поскольку речь шла о моем возможном будущем начальнике. Но Бобков мог и не ответить – это означало бы, что меня в этом отделе видеть не хотят.

Но он ответил.

– Ученые, артисты, которые приезжают в СССР... Ещё отслеживают инициативщиков уже с нашей стороны.

Я кивнул. В принципе, обычный отдел с широкими полномочиями, но хоть какими-то границами разрабатываемого контингента. Инициативщики – это те люди, которые по тем или иным причинам решили выйти на западные разведки и поставлять им сведения. Ловить их было легко – они обычно крутились вокруг посольств или приезжих иностранцев и быстро попадали на заметку, главное было отделить их от обычных фарцовщиков. Ну и второе направление тоже понятно – да, иностранные ученые и артисты иногда в СССР приезжали. Артисты чаще всего были людьми безобидными, хотя присматривать за ними всё же стоило, чтобы сами себе не навредили. А вот ученые, я был в этом уверен, после возвращения в свои страны писали не только отчеты о результатах поездки для своего научного совета, но и докладывали в соответствующие структуры своих разведок – например, о том, кто из советских ученых может быть интересен с точки зрения будущей разработки. [1]

– А новый отдел?

– Положение пока разрабатывается, – уклонился Бобков от прямого ответа. – Но у тебя есть возможность принять участие в определении его полномочий. Ты согласен на перевод?

– Пока не уверен, Филипп Денисович, – честно сказал я. – Это слишком... неожиданно.

– Да, меня самого с утра огорошили, – признался он. – Учти, решение уже принято... и отменять его не будут. Поэтому... ты когда последний раз был в отпуске?

Вопрос был неожиданным, но ответ на него я знал хорошо.

– В августе брал дни после свадьбы, но они выпали на переход к вам. Всё, а предыдущий отпуск был летом прошлого года.

– Да, давненько, – Бобков покивал, как китайский болванчик. – Вот что, Виктор. Пиши рапорт на отпуск. С завтрашнего числа и до конца недели. Думаю, тебе этого времени хватит, чтобы определиться. Как думаешь?

Я думал примерно так же. К тому же у меня уже появилась идея, как использовать этот отпуск к всеобщему благу. Я даже не стал упоминать, что до конца года мне нужно соорудить три громоздких отчета – по своей следственной группе, по той группе, которую я формально всё ещё возглавлял в московском управлении, и свой личный. Да, до Нового года оставалось две недели, но я почему-то был уверен, что даже если я не успею – мне простят. Или же эти отчеты у меня никто и не потребует.

Сейчас же мне кровь из носу надо было позвонить, а для этого нужен был телефон – но не любой. Я не мог звонить из своего кабинета на Лубянке, не мог звонить из дома и не мог пользоваться переговорными пунктами на почте – вернее, мог, но там точно было много лишних ушей.

И после работы я решительно направился к метро, чтобы добраться до Курского вокзала, а оттуда – до района Перово.

***

Марк Морозов, кажется, даже немного посвежел, да и запах в его квартире был совсем другим, не таким неприятным. Но вид у него всё равно был грустным, а в глазах застыла, казалось, вся скорбь еврейского народа.

– Добрый вечер, Марк Аронович, – поздоровался я. – Пустите?

Он внимательно посмотрел на меня и отступил в сторону.

– Проходите... простите, запамятовал ваше имя-отчество...

– Виктор, просто Виктор, – я улыбнулся.

– Да, точно! Вы же называли, – сказал он виновато. – Проходите, Виктор. Лучше на кухню.

– На кухню – так на кухню.

Ещё в прихожей я заметил переклеенные обои и частично новую мебель – хорошая вешалка, какая-то подставка под обувь. И сама обувь была уже не слишком старомодной и поношенной. Ну а на кухне Морозов с супругой явно расстарались – сделали ремонт, тоже поменяли обои и линолеум, повесили полочки, заменили мебель – не всю, но теперь она была хотя бы не слишком разномастной. Даже колченогие табуретки куда-то делись – вместо них стояли вполне цивильные стулья.

– Смотрю, вы ремонт затеяли, Марк Аронович, – я огляделся вокруг и добавил восхищения во взгляд и голос. – Как дела?

– Почти хорошо, – со вздохом сказал он. – На работе всё странным образом наладилось, меня сделали начальником группы... приходится трудиться больше, ответственность опять же... но и зарплата заметно выросла – смогли прихожую и кухню обновить. Но Антонину Петровну неделю назад забрали в больницу... и прогнозы врачей...

Он непритворно всхлипнул. Я не узнал имя, но, кажется, Антониной Петровной была его теща.

– Понимаю, Марк Аронович, – сказал я. – Сколько ей лет?

– Восемьдесят три исполнилось...

– Солидный возраст, – сочувственно произнес я. – Дай бог, все хорошо будет... Можно помолиться, свечку поставить, если по православному обычаю.

Он посмотрел на меня с легким недоверием.

– А разве такое одобряется?

– Не одобряется, – вздохнул я. – Но и не наказывается. Возможно, это и не помогает. Но, возможно, помогает. Наука однозначного ответа не дает.

Сам я мысленно скрестил пальцы. Если Морозов в поисках бога отправится в синагогу, он пропадет. Не потому, что вернется на путь диссидентства, а потому, что встанет на путь гражданина Израиля – и будет думать не о точности расчетов двигателей к советским вертолетам, а о перспективах репатриации. Может, зря я затеял этот разговор? Но будущее покажет.

– Это я знаю, – он снова погрустнел. – А вы по делу или так, проверить?

– Так, по делу проверить, – ещё раз улыбнулся я. – Впрочем, проверять вас мне абсолютно незачем, да и задачи у меня другие. Считайте, что по делу, которое к обстоятельствам нашего знакомства отношения не имеет. Могу я от вас позвонить по межгороду в Киев? Деньги на оплату я оставлю.

Уж не знаю, что он подумал, но после некоторого колебания Морозов кивнул.

– Конечно, – сказал он. – И денег...

– Надо, – перебил я. – Вам совершенно незачем нести эти расходы. Спасибо, Марк Аронович.

Я вышел в прихожую, где у них стоял телефон – древний аппарат, который требовал срочной замены. Но я справился, дозвонился до соответствующей службы и заказал разговор с Киевом. А потом вернулся обратно.

– Расскажите, как живете, – попросил я. – Я и в самом деле не хочу и не обязан вас проверять, но мне любопытно, вынесли ли вы что-то из нашего с вами общения.

Он задумался – и кивнул.

–- Знаете, Виктор, вынес. Вы тогда у меня про диссертацию спросили, я потом сходил в институт, взял, почитал... там был задел на докторскую, хороший такой задел. Но – не сложилось.

– Можно же вернуться к теме, наверное? – осторожно предположил я.

– Очень сложно, – он говорил уверенно. – Кибернетика ушла вперед, появились новые данные, которые опровергают то, что было в моей работе. То есть те исследования нужно начинать с самого начала, договариваться о машинном времени, считать, отбраковывать, докладывать, писать статьи... Не знаю, решусь ли я на это. К тому же вы знаете, какое сейчас отношение к математикам еврейской национальности...

– Простите, Марк Аронович, но вы, кажется, запамятовали, о чем мы с вами говорили, – жестко сказал я. – Это отношение очень разное. В советских институтах и академиях работает огромное число математиков, как вы выразились, еврейской национальности. Пожалуй, их доля больше, чем доля евреев среди народов страны. Но это не повод относиться к ним как-то особенно. А вот если математик еврейской национальности вдруг желает покинуть СССР и сделать своей родиной Израиль – отношение к нему будет самое плохое. Не только потому, что он фактически нас предает. А потому, что мы бесплатно подготовили доктора наук для другой страны, которая относится к Советскому Союзу враждебно. В наших вузах учится огромное число студентов из стран Африки, Азии и Латинской Америки – и за каждого их страна платит СССР. А за обучение студентов для Израиля мы не получаем ничего. Вам не кажется это немного несправедливым?

Я чуть улыбнулся.

– Впрочем, не отвечайте... просто вспомните, как вы сами говорили про репатриацию – то есть возвращение на родину, – словно СССР не был местом, где вы родились, – и возмущались, что вас не хотят ставить начальником вычислительного центра.

Морозов хмуро кивнул.

– Да, помню... Но я думал о тех ваших словах.

– И это очень хорошо, – сказал я. – Хорошо, что вы начали думать, как во время работы над проблемами исчислений высказываний, а не полагаться на чьё-то мнение. Я не призываю вас совсем не слушать других людей, но относитесь к их словам критически – у них есть свои интересы, а потому они иногда готовы манипулировать собеседниками. У меня, кстати, тоже есть свои интересы...

В это время раздался двойной звонок, и я поднялся.

– Марк Аронович, посидите пока здесь. Ничего секретного, но мне будет неудобно вести разговор при вас.

Он молча кивнул.

Трубку взял сам Чепак.

– Привет, Виктор, чем обязан? – кажется, он уже поужинал и находился в хорошем расположении духа.

– Здравствуйте, Трофим Павлович. Да есть одно дело, с которым вы можете помочь... Мне нужно поговорить с Владимиром Ефимовичем. Готов приехать завтра, утренним поездом или самолетом, ещё не решил.

Некоторое время Чепак молчал – то ли соображал, что это за Владимир Ефимович, то ли ошарашенный моей внезапной просьбой.

– Вот как... Виктор, организовать такое назавтра...

– Я знаю, Трофим Павлович.

– Знает он, – проворчал Чепак. – И ты уверен, что этот твой Владимир Ефимович только и ждет, когда я прибегу к нему скажу, что ему нужно срочно, прямо кровь из носу встретить с малознакомым человеком из Москвы?

Я промолчал. Чепак был со всех сторон прав – у Семичастного могут быть свои планы, но я не видел другой возможности вырваться в Киев и переговорить с ним. Брать официальную командировку нельзя – появятся вопросы; наверное, Чепак мог бы снова что-то придумать для прикрытия, но явно не за один день. Поэтому приходилось действовать вот так, фактически наобум.

– Трофим Павлович, всё понимаю, – сказал я. – Давайте поступим так. Я приеду в Киев завтра утром и позвоню вам. Если получится – значит, получится. Не получится... может, получится послезавтра, я найду, где переночевать. Развлекать меня не надо, займусь чем-нибудь. Киев посмотрю наконец, да и приятель там живет.

И снова пауза.

– Ну, добро, – ответил Чепак. – Но запомни – я ничего не обещал.

Я запомнил.

[1] Валютный отдел – 16-й отдел ВГУ. Направление 10-го отдела полностью звучало так – «иностранцы, прибывающие в СССР по линии учреждений науки и культуры, на учебу в вузы; агентурная разработка лиц, устанавливающих преступные связи с иностранцами и становящихся на путь антисоветской деятельности».

Глава 12. «Утренний чай всегда горяч»

– Ну, Виктор, рассказывай, что за срочность.

Чепак не смотрел на меня, он был занят нехитрым завтраком – каша, пара бутербродов с «докторской» колбасой, яичница-глазунья на отдельной тарелке и пара соленых огурчиков; передо мной стоял похожий набор блюд. Всё это как-то шустро приготовила супруга моего бывшего начальника, с которой мы были немного знакомы ещё по Сумам. Но службу мужа она понимала, а потому оставила нас, тактично прикрыв ведущую на кухню дверь.

Я поковырял ложкой в рисовой каше, отправил немного в рот, прожевал и поднял голову.

– Всё просто, Трофим Павлович, – сказал я тихо. – Под меня копают и копают очень сильно. А я хочу понять, кто может этим заниматься в центральном аппарате, особо не скрываясь. К своему непосредственному начальству обращаться не хочу, потому что не уверен, что оно, это начальство, не участвует в копке. Вы, извините, вряд ли в курсе, что и как происходит у нас на Лубянке.

Я сделал паузу и посмотрел на Чепака – как он примет прямое сомнение в своей компетентности. Но он даже ухом не повел.

– Да, тут я тебе не помощник, – согласился он. – Про сумские дела могу поговорить, про украинские... уже с оговорками. А то, что у вас в Москве творится... не уверен, что хочу это знать. Но я так мыслю, что ты мог бы обратиться прямо к Андропову. Это лишь догадки, но могу предположить, что он следит за твоей судьбой, и она ему небезразлична. Поэтому он может и прикрикнуть на тех, кто такое затеял. Думаю, ты и сам это понимаешь.

Я кивнул.

– Понимаю, конечно, Трофим Павлович. Но и бегать с каждым чихом к председателю Комитета... это не дело. К тому же и у меня – всего лишь догадки и предположения. Да ещё один товарищ сказал, что было такое в пятидесятых и начале шестидесятых, когда убирали неугодных. Остальное я и сам додумал. Раньше, наверное, попроще было, обвинили в антисоветской деятельности да отправили дальний плац мести. А потом нужно было изворотливость проявлять, делать так, чтобы человек сам захотел уйти, да ещё и благодарил, когда ему рапорт на увольнение без волчьего билета подписали.

– У нас тут так не играли, Виктор, – усмехнулся Чепак. – Вызывали и давали два варианта на выбор – либо по статье под трибунал, либо... в Сумы.

Его голос чуть дрогнул. А я подумал, что я был прав – полковник Чепак в далеком уже 1954 году оказался в Сумском управлении вовсе не по своей доброй воле, а по воле тех, кто и давал ему тот самый выбор, который вовсе не выбор.

– Я догадывался, что вы в Сумах не просто так оказались, Трофим Павлович, – сказал я.

– Догадывался он, – проворчал Чепак. – Мог бы и просто спросить...

Мы оба знали, что спросить-то я мог, но ответа – во всяком случае, честного ответа – не получил бы. Сначала я должен был помочь полковнику Чепаку стать генералом и перебраться в Киев, найти убийцу того лесника, а сам Чепак должен был убедиться, что засилье националистов в Украинской ССР – не просто мои слова, а реальность, в которой ему приходится жить и работать. Но я не стал указывать на это бывшему начальнику, потому что зачем ворошить прошлое?

– И ты надеешься, что Семичастный тебе выдаст весь расклад – кто, кого, каким способом? – снова усмехнулся Чепак.

– Не исключено, – я пожал плечами. – По-хорошему ещё бы и его предшественника поспрашивать.

– Шелепина? – уточнил Чепак.

– Его, – подтвердил я. – Только вряд ли меня к нему допустят, и я не уверен, что он захочет со мной разговаривать. А вот если Владимир Ефимович посодействует...

– Да, вряд ли, – сказал он. – Но на это не рассчитывай. И к Ивану Александровичу не подбирайся, это тебе мой хороший совет. Даже не думай в этом направлении, иначе нынешнее копание, как ты его называешь, тебе детской забавой покажется.

Иван Александрович – это явно Серов, первый председатель Комитета государственной безопасности, близкий друг Хрущева, а до этого – не менее близкий соратник Сталина и Берии. С Серовым связывают массовую реабилитацию середины пятидесятых, несколько реформ Комитета – это дело потом продолжили и Шелепин с Семичастным. В 1958-м Серова кинули на ГРУ, для укрепления, а потом списали на него провал с Пеньковским, понизили в званиях, лишили звания Героя Советского Союза и даже исключили из партии. Подобно Молотову и Маленкову Серов тоже добивался восстановления в КПСС, разумеется, безуспешно, так что умер он в 1990 году беспартийным. Я всё это помнил по литературному детективу 2010-х с якобы чудесно найденными рукописями Серова – где-то в гараже, за штукатуркой. Эти рукописи даже частично опубликовали, а потом был громкий суд насчет их подлинности.

В общем, я был согласен с Чепаком – соваться к Серову не стоит. Это не 80-летний безобидный старичок Молотов с обломанными зубами, это человек, за которым тянется слишком длинный шлейф тайн, которые предпочли замылить и спустя полвека, в другой стране. Я был уверен, что публикации вроде бы дневников Серова – не слишком умелая подделка, которая должна была поддержать некие нарративы, необходимые кому-то, кто мог почти всё. Например, найти в старом гараже нужные документы, а потом опубликовать их в обход научных экспертиз. [1]

– Нет, по собственной воле я ни к Шелепину, ни к Серову не пойду, – я улыбнулся. – Мне бы одного Семичастного пережить.

В теории я мог бы попасть на прием к Шелепину – как любой гражданин Советского Союза к любому члену Политбюро, у которых была и другая работа, кроме определения общего курса развития государства. Шелепин например, уже несколько лет – после поражения его группы от Брежнева – возглавлял центральный совет профсоюзов, и у него имелись приемные дни, на которые к нему мог записаться кто угодно. Но, скорее всего, это заняло бы очень много времени, которого, как я чувствовал, у меня просто нет, а кроме того у моего начальства возникли бы вопросы – что за дела у меня с профсоюзами, которые я не мог решить внутри профессиональной организации Комитета. У нас была такая, Орехов в ней состоял с первых дней работы в госбезопасности, и я уже год платил положенные взносы – не очень большие, но всё же. В общем, это был не тот вариант, который я мог бы рассматриваться серьезно. И даже просто завалиться вечером домой к Шелепину было сложно – наверняка имеется охрана, которая бдит и доносит о необычных визитерах, куда следует, то есть опять же в Комитет, у которого возникнут вопросы уже ко мне. Поэтому нет, к нему я не пойду, хотя конец пятидесятых – как раз время Шелепина, и разгонял все эти Четвертые, Пятые и Шестые управления именно он.

Да и Семичастный, помнится, не советовал идти к Шелепину, который перегорел...

– Переживешь, чего его не пережить, – буркнул Чепак. – Говорил я с ним вчера... днем он вряд ли вырвется, сам понимаешь, какая у него должность и какой статус.

– Понимаю.

– А вечером всё возможно. В общем, ты позвони мне около шести, сюда, я уже вернусь со службы. И скажу, получится или нет.

***

Я не успел предупредить Саву о своем приезде, поэтому мне пришлось покататься по Киеву на такси. В общежитии его уже не было, несмотря на относительно раннее утро, но девушка Лена, с которой мы были немного знакомы ещё по Сумам, рассказала, что у «Смерички» сегодня вечером концерт, а потому всех музыкантов вызвали на репетицию. Лена даже знала, где эта репетиция проходит, так что у меня появился адрес какого-то дома культуры на окраине города, где Дутковский с подчиненными и готовились радовать публику новыми хитами. Правда, располагалось это место уже за Днепром, в одном из новых районов столицы советской Украины, ехать пришлось почти час, за который я пытался понять, нужно ли мне играть во все эти игры – или же стоит просто покориться воле неведомых недругов и спокойно уйти из Конторы на вольные хлеба.

Думал я об этом не в первый раз, но снова пришел к выводу, что надо немного побарахтаться – и чтобы этим недругам жизнь малиной не казалась, и чтобы сохранить остатки самоуважения. В конце концов, на серьезные акции они явно переходить не собирались, а с той мелочью, которой они мне пока что досаждали, я справлялся. Не сказать, что справлялся легко, но в первом приближении все проблемы были решены, и им необходимо было изобретать что-то ещё, а это тоже требует определенного напряжения сил и затрат времени на продумывание и организацию. Я невесело улыбнулся, когда подумал, что, возможно, я и сам уже проникся духом игры, которой живет Комитет – и мне будет тяжело вне её. Впрочем, я всегда могу играть и в других местах, но без крупных ставок, а по мелочи.

Дом культуры был типичным советским заведением начала шестидесятых – Киев вообще почти весь состоял из такого рода архитектуры, как и другие города на западе страны, по которым катком прокатилась Великая Отечественная. Лишь в центре имелось тяжелое наследие сталинизма в виде ампира Крещатика, а окраины города чуть ли не целиком строились уже при Хрущеве и Брежневе. Здесь даже были несколько башен Вулыха, памятных мне по окрестностям московской станции метро «Речной вокзал» – наверное, они тоже были предназначены для номенклатуры. Но в основном тут всё было застроено пяти- и девятиэтажками самого скромного пошиба. И с домом культуры никто особо не выделывался – вот вам, дорогие киевляне, дом, вот культура, кушайте, не обляпайтесь

Ну и в соответствии с духом времени - никакой охраны на входе, никаких паспортов, ничего. Буквально – заходи любая сволочь, бери, что хочешь. Двери некоторых комнат были открыты, но там пока что было пустовато, только в одной сидела группа пенсионерок и что-то делала с проволокой и разноцветными листами бумаги – я очень надеялся, что это не венки для кладбищ. А «Смеричку» я нашел по звукам – ансамбль занял сцену большого зала с неудобными деревянными креслами и доводил до совершенства какую-то тоскливую песню на украинском языке. Саву я увидел сразу – он стоял чуть в стороне с тяжелой на вид бас-гитарой и был полностью сосредоточен на своей партии. Впрочем, и остальные музыканты выглядели очень ответственно и даже одухотворенно, словно пели не какую-то чушь про орла и Карпаты, а придумывали бессмертную «Smoke on the Water», увидев некий пожар на Днепре. [2]

Дутковский стоял за синтезатором чуть сзади и тоже пел в свой микрофон. Был он невысоким и слегка полноватым, в толстых роговых очках, и, наверное, именно поэтому не лез на первый план – за него это делали целых два солиста и сразу три девушки на подпевках. Остальные музыканты тоже старались не заслонять солистов, и получался эдакий вокальный коллектив с музыкальным сопровождением.

Ждать в зале я не стал, вышел обратно в холл, нашел проход вглубь здания и добрался до двери за кулисы. Там звуки музыки были слышны очень слабо, так что я нашел стул и сел так, чтобы мимо меня музыканты – и Сава тоже – точно не прошли. А потом я увидел несколько гитар – пара электро с разными деками, одна басовая и штуки три обычных, акустических. Удержаться было невозможно, так что я позаимствовал одну акустику и начал что-то наигрывать, окончательно заглушив для себя звуки, которые издавала на сцене «Смеричка».

Гитара была хорошей – не фабричной, а типа той, которую я купил самой первой. Мягкие струны, выверенное расстояние до ладов. Она была приятной, очень приятной. Поначалу я просто бездумно играл обычный рок-н-ролл, просто привыкая к грифу, потом изобразил несколько песен, а дальше... дальше я задумался, чем я хочу порадовать Саву – и, через него, Дутковского. В голову, правда, ничего толкового не приходило, там роились мысли по моей собственной ситуации, которые с песнями никак не гармонировали.

– Що ви собі дозволяєте? Покладіть інструмент на місце!

Украинский язык «мой» Орехов учил в школе, а не так давно я спел на нем половину песни во время конкурса самодеятельности, который проводился между управления КГБ Украинской ССР. В предыдущей жизни я, пожалуй, «читал со словарем» по-украински – то есть мог разобрать недлинные фразы, а на слух воспринимал эту мову очень и очень плохо. За длинные тексты я и вовсе не брался, предпочитая использовать помощь интернет-сервисов. В Сумах же я пользовался памятью Орехова, но это был не быстрый процесс, мне приходилось переключаться, да и практики у меня не было, как и особой нужды. Я видел только печатные материалы на украинском, например, в местной городской газете, где публиковались официальные сообщения органов власти – а они всегда дублировались на русском. В общем, общий смысл сказанного я уловил, но всё равно не удержался.

– Что? – переспросил я и поднял голову.

Передо мной стоял сам Дутковский – явно раздраженный, с искривленным ртом и превратившимися в щелки глазами за стеклами очков.

– Москаль? – как-то брезгливо сказал он. – Тоді лиши це собі, ти осквернив цю гітару своїми брудними руками.

Я уже почти переключился, но всё равно не до конца понял, что он сказал. Мой собственный словарный запас украинского языка был совсем небольшим, и там точно не было слова «брудний». Правда, Орехов его знал – «грязный». Но пока я это выяснял, Дутковский успел уйти достаточно далеко, а его свита разобрала те гитары, что стояли на стойках, и догоняла своего лидера. Акустика так и осталась у меня.

Первым моим побуждением было окликнуть этого записного украинца, достать корочку и поинтересоваться, почему это у меня «грязные руки». Но тут рядом со мной оказался Сава, который продолжил урок украинского языка.

– Хай живе, Вить, – сказал он.

Я недоуменно посмотрел на одноклассника «своего» Орехова. Я точно знал, что у Савы были «четверки» по украинскому языку и по украинской литературе – но только потому, что его мать была близко знакома с учительницей. Сам он на украинском в быту не разговаривал, предпочитая стандартный суржик, на котором говорили, кажется, все Сумы; я встречал его и в Харькове, и в Киеве, и в Ромнах. Этот суржик был тем же русским – только с добавлением фрикативного «гэ» и непременных «шо» и «тю». И здоровался раньше Сава стандартными приветами, а не какими-то там «хай живе».

– Хай, – сказал я. – Хай, Сава. Это что сейчас было?

***

С Савой мы не виделись с той самой моей поездки в Киев к Чепаку, что была в августе, но периодически созванивались. По телефону он общался нормально, почти как обычно – разве что «шокал» почаще, чем раньше, но я это пропускал мимо ушей. А тут его приветствие прямо резануло мне слух – наверное, я ещё не отошел от недолгого общения с Дутковским. На вышиванку я решил внимания не обращать – вдруг в «Смеричке» это что-то вроде униформы?

– Шо именно? – переспросил Сава.

– Вот это твоё «шо» и твоё же «хай живе», – терпеливо объяснил я. – И слова твоего Дутковского про то, что у москалей грязные руки, после которых ему гитару в руки брать противно.

Сава чуть отвел глаза в сторону, но собрался, правда, вздохнул предварительно – и очень тяжело.

– Ну я же тебе рассказывал – у него с западенцами дела серьезные, – сказал он почти нормальным тоном. – Вот и держит марку.

Пришла моя очередь тяжело вздыхать.

– Сава, я могу побыть немного и грязным москалем, с меня не убудет, тем более гитара вполне неплохая, заберу в свою коллекцию, – сказал я. – Но ты же знаешь, где я работаю? – он грустно кивнул. – А это значит, что прямо сейчас я должен задержать твоего Лёвку и предъявить ему обвинения за попытку пропаганды национальной вражды. В Уголовном кодексе РСФСР это статья 74-я, до трех лет тюрьмы, на Украине наверняка что-то похожее имеется с таким же наказанием, но точно не помню номер статьи.

Конечно, всё было не так просто. Чтобы подвести Дутковского под статью о разжигании, я должен был не просто задержать его и доставить в ближайшее отделение милиции, но и представить неопровержимые доказательства правонарушения. И я очень сомневался, что этот товарищ будет упорствовать и кричать на весь Киев бандеровские лозунги – скорее всего, он тут же вспомнит великий и могучий, а заодно будет очень достоверно удивляться, как его посмели оклеветать. Диктофона у меня не было, его реплику я не зафиксировал, свидетелями были только музыканты этой самой «Смерички», которые, разумеется, пойдут в отказ... В общем, подтянуть «национальную» статью будет как минимум непросто – если вообще возможно. Но Саве этого знать было не обязательно.

– Но ты же этого не сделаешь? – его голос чуть дрогнул.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Не сделаю, потому что я в Киеве по другим делам и не собираюсь залезать на территорию своих украинских коллег, – сказал я. – Но если твой Левко продолжит вести себя подобным образом, однажды он очень хорошо нарвется, прямо качественно. И сядет. В твоих интересах намекнуть ему, что западенские дела должны оставаться на западенщине, иначе в один отнюдь не прекрасный день вы все будет искать себе работу в ансамбле у Ротару.

Сава вздохнул.

– Да понимаю... но как я ему это скажу? Потом, как поработаем хоть немного вместе. А ты тут просто так, повидаться?

– Да, – я снова улыбнулся. – Давно не пересекались, только по телефону, а надо чаще встречаться. Да и оказия получилась удачная.

Вообще-то у меня была мысль подкинуть Саве ещё пару песенок, которые помогут в его музыкальной карьере. Одной из них был незабвенный хит нулевых на космическую тематику – «Гагарин, я вас любила», – но после выходки Дутковского я решил не сливать эту песню на украинскую эстраду, а отдать её «Оловянным солдатикам», если мы с ними пересечемся. Те всё равно пока свои песни нигде не литовали, а я слабо верил, что цензура пропустит это признание в любви, обращенное к первому в мире космонавту.

– Понятно, – кивнул Сава. – У нас репетиция закончилась, теперь концерт, но он в шесть вечера. Я думал в общежитие вернуться, с Ленкой посидеть, но могу и с тобой прогуляться, если хочешь.

– Нет, Сав, не надо таких жертв, – сказал я. – Езжай к Ленке, я найду, чем заняться. Повидались – и ладно. Ты, главное, не слишком увлекайся идеями этого своего Дутковского... это у него шуры-муры с западенцами, а ты из Сум, они тебя никогда за своего не признают. На, забери эту гитару, мне её тоже трогать противно после Дутковского.

***

– Дутковский? – переспросил Чепак. – Да, помню, ты спрашивал про него.

День у меня выдался расслабленный. После расставания с Савой я взял такси, доехал до Крещатика, нашел там музыкальный магазин и купил для своей новой гитары чехол. Ну а потом просто гулял по зимнему Киеву, периодически заходя в разные магазины и кафе, чтобы погреть себя и своё приобретение. В шесть позвонил Чепаку – и услышал от него лишь короткое «приезжай».

Правда, и после приезда он не сразу перешел к делу. С помощью супруги организовал ужин, расспросил про то, чем я занимался. Пришлось есть и рассказывать – и про москалей с грязными руками, и про брезгливое выражение лица этого самого Дутковского.

– Вы ничего не узнали? – уточнил я.

– Нет, – он мотнул головой. – Даже не начинал. После того разговора аккуратно поинтересовался у знакомых, что да как – и понял, что туда лучше не лезть. А ещё порадовался, что ту папку тебе отдал. Плохо всё тут, Виктор.

– Владимир Ефимович говорил, что Киев – не советский город, – вдруг признался я.

Чепак помолчал немного.

– Я бы не стал на его месте так откровенничать, тем более с тобой, – он усмехнулся. – Но сейчас я с ним согласен... советское тут есть, но оно всё... чужеродное. Впрочем, это к делу не относится. Ладно, ты поел? А то нас ждет Конча-Заспа.

– Это он или она? – я отложил ложку и выразил готовность встречаться, с кем скажут.

– Оно, – Чепак хохотнул. – Но сам увидишь.

[1] Честно говоря, глубоко в историю с архивом Серова не погружался, но даже на поверхностный взгляд она выглядит немного странно.

[2] Если что – речь о песне «Горянка». Текст там такой (перевод, на мой взгляд, не требуется, ибо это натуральный суржик):

Бери мене, сивий орле, на широкі крила,

Занеси мене у гори, де сумує мила.

Де срібляться рідні звори і зоріють ранки,

Занеси мене у гори, в гори до горянки

Віднеси мене в Карпати, василькові плаї,

Там, де вітер Верховині коси розплітає.

Віднеси, бо серцем чую, для її чекання

Милій пісню подарую, пісню про кохання.

Для справки – «Smoke on the Water» была написана в 1971-м, издана на альбоме в 1972-м, а отдельным синглом вышла в 1973-м.

Глава 13. «От сухих деревьев тени»

Кончей-Заспой в Киеве был район, выполнявший примерно те же функции, которые в Москве играла Рублевка и её окрестности. Огромный сосновый лес вокруг двух заповедных озер, отсутствие транзитных дорог, но при этом – удобный подъезд и от города недалеко. Не удивительно, что вся партийно-хозяйственная номенклатура Киева облюбовала это местечко для своих загородных дач, некоторые из которых впору было бы называть особняками, но сейчас такой откровенности стеснялись.

Чепак придумал очередную тайную операцию, в которой мне пришлось принимать непосредственное участие. Официально в гости к Семичастному ехали они с супругой, а я играл роль водителя – то есть таскал сумки и загружал их в багажник генеральской черной «Волги», открывал двери самому Чепаку и его жене. Ну и рулил по улицам Киева тоже я – правда, делал это не слишком быстро и следуя указаниям бывшего начальника. И после приезда я проделал все те же действия – то есть достал сумки и шел впереди, словно разведывая дорогу.

– Садись сюда, Виктор, – Чепак указал мне на один из «гамбсовских» стульев в обширной столовой, рядом с собой.

Его супруга уже скрылась где-то внутри дома.

– Всё секретничаете, Трофим Павлович, – добродушно сказал я, занимая предложенное место.

– Так надо, – он не отпирался. – Одно дело, если к Володе приеду я, его старый знакомый с сороковых годов. Мы же тогда работали вместе в Киеве – он комсомолом заведовал, а я – отделом в управлении КГБ по УССР, приходилось сотрудничать. И семьями мы дружили. Моя Мария с его Тоней близки были... не подруги, всё же разница в возрасте существенная, но хорошо общались. Так что этот визит никому не интересен, я сюда уже приезжал раза три или четыре после перевода. Но совсем другое дело, если к Володе приезжает неизвестно кто, кого опознают, как сотрудника КГБ из Москвы.

– А опознают?

Я с легкой тоской посмотрел на накрытый стол – поесть мне сегодня толком не удалось, а все эти блюда выглядели очень соблазнительно. Чепак заметил мой взгляд.

– Ты ешь, не стесняйся, никто не заругает, – улыбнулся он. – Опознают, Виктор, обязательно опознают. Глаза и уши тут кругом есть, мозги тоже имеются, сложат два и два – и будет на твоей улице праздник. Или наоборот, как повезет. Так что не сомневайся – береженого бог бережет, не зря народ так говорит. Мы и побереглись. Просто два старых друга встречаются снова, вспоминают былое, думают думы... Ешь, чтобы потом не отвлекаться. Володя скоро подойдет.

Я последовал этому совету, а сам подумал, что Чепак вовсе не зря продолжает холить и лелеять свою паранойю. Обставлено действительно всё было безукоризненно, а меня и вовсе спрятали так, что никто и искать не будет, потому что я нахожусь на виду у всех. Но кому нужен какой-то водитель? Правильно, никому.

Впрочем, и майор КГБ из центрального аппарата тоже, по идее, мало кому нужен – кроме собственного начальства, разумеется. А вот поди ж ты – кому-то я всё-таки потребовался.

– Трофим Павлович, а помните, я вас ещё просил узнать про отца диссидента Виктора Красина? – сказал я. – Удалось чего-нибудь накопать?

Чепак хмыкнул.

– Та задачка была без решения, если честно... тоже не стал тебе ничего говорить, потому что всё вилами на воде писано, – ответил он. – Сам посуди – того отца взяли до войны, потом через Киев дважды фронт катился, сначала – на восток, потом – на запад. Оба раза жгли архивы, и наши жгли, и не наши. Что-то удалось вывезти, но где те бумаги сейчас хранятся и в каком виде – отдельное расследование нужно проводить. Так что сам понимаешь, нельзя просто спуститься в подвал, открыть папку и прочитать то, что тебе потребовалось.

Мне стало стыдно. Про войну и уничтоженные архивы я и сам должен был догадаться – но упустил из виду. Для меня из будущего это было очень давно, а «мой» Орехов отвечал только на прямые вопросы, которые я не задал.

Наверное, кстати, именно поэтому наши следователи в сороковые и не смогли установить, кто был отцом фигуранта и по какому обвинению его репрессировали.

– Скорее всего, – согласился со мной Чепак. – Думаю, они хорошо представляли себе состояние архивов. Да и не было этих архивов вовсе, только начинали тогда заново всё собирать. Но не по прежним делам, разумеется, кому они тогда были нужны? Это тебе вот они зачем-то понадобились.

Я чуть не признался, что эти дела мне понадобились исключительно из праздного любопытства, и что я вовсе не думал, что это будет так сложно.

– Выходит, я мог просто отправить запрос в управление КГБ по Украине и спокойно ждать ответ? – спросил я. – Если никаких тайных смыслов в пропусках в деле фигуранта не имелось, наверное, так и стоило поступить...

– Мог, – кивнул Чепак. – Прислали бы отписку – в связи с утратой запрошенные сведения найти не представляется возможным. Я проверил, документов и дел действительно нет. Но остались люди, которые знают и помнят, так что и про этого твоего диссидента тоже кое-кто вспомнил. Правда, нет в нем ничего интересного.

Отец Красина и в самом деле оказался вполне обычным человеком. Звали его Николай Давыдович Шаров, служил в ЧК-ОГПУ-НКВД много лет, начинал в Ленинграде, потом через Минск оказался в Киеве, где с 1935 года возглавлял управление по Киевской области в чине старшего майора госбезопасности – то есть комдива по тогдашней табели о рангах. В январе тридцать восьмого Шарова отправили на аналогичную должность в Сталинградскую область, где и взяли в сентябре, а потом и в расход пустили. В общем, ничего выдающегося по тогдашним меркам, один из многих.

Правда, официально семьи у него не было, но гражданская жена имелась, как и двое детей, одного из которых звали Виктором; они были вместе ещё с Ленинграда, и именно оттуда тянулись слухи, что эти дети для Шарова не родные.

– Но мне кажется, что это лишь слухи, – закончил Чепак. – Сам я этого старшего майора не застал, никогда о нем не слышал... А если он и прикрывал кого-то – сейчас уже не узнать, кого.

– Мать Красина ещё жива, – напомнил я. – Можно спросить прямо.

– А ты спроси, если не поленишься, – усмехнулся он. – Но что-то мне подсказывает, что она тебе ничего не скажет. Если в тридцатые её не прижали, то сейчас тем более... нечем. Кстати, до всех эти событий с переводом Шарова у неё и её детей фамилия была Красинские. А в какой момент они стали Красиными – не знаю. Но уверен, что к документам сейчас тоже не подкопаешься. В общем, вряд ли тебе это понадобится...

Я грустно кивнул. Да, ещё одна тайна стала вовсе не тайной – если только в отдельных эпизодах, которые ни на что не влияют. Но мне это действительно без надобности, поскольку к делу самого Красина эта информация отношения не имеет, ворошить события 35-летней давности смысла не имеет, да и вообще – теперь это не моя забота, а начальника нового отдела, полковника Алтайского. Фамилия эта явно тоже не своя, а с какой-то историей, но кто её мне расскажет?

– О чем речь ведете?

Голос Семичастного я узнал сразу, встал, принял стойку «смирно», повернулся и четко сказал:

– Здравствуйте, товарищ генерал-полковник!

– Вольно, Виктор, – Семичастный чуть улыбнулся. – Возвращайся за стол и заканчивай демонстрировать нам свою строевую подготовку. Трофим Павлович вон, аж позеленел от зависти.

У Чепака и правду чуть поменялся цвет лица – но не от зависти, а от местной водки «Горлица».

– Не буду я ему завидовать, ещё чего, – буркнул мой бывший начальник.

– И не надо, Трофим, не надо, – добродушно посоветовал Семичастный. – Ладно, времени мало, а дел, как обычно, много. Виктор, я немного в курсе твоей ситуации, но мне нужны подробности.

Он сел рядом со мной, налил и себе стакан водки, они с Чепаком чокнулись – и принялись за закуску. А я начал рассказывать.

***

Ещё в Москве я решил не скрывать от Семичастного – да и от Чепака, поскольку он сегодня постоянно крутился рядом, – ничего. Поэтому я заново, как в разговоре с Валентином, изложил хронологию событий, добавив к ним ещё и создание нового отдела во Втором Главном управлении под руководством того полковника, которого я подозревал в угрозах закатать моего приятеля в асфальт. Упомянул я и встречу с Высоцким, хотя честно признался, что не уверен, является ли она «копанием» под меня или же это обычное совпадение.

Некоторое время после моего рассказа Семичастный молчал. Потом они с Чепаком снова выпили, он закусил и повернулся ко мне.

– Алтайского я помню, но смутно, – сказал он. – В шестьдесят третьем или четвертом подписывал приказ об очередном звании, зацепился глаз за необычную фамилию. Но больше ничего, с ним связанного, не было. Обычный сотрудник, никак не выделялся. Стаж имел... если ничего не путаю, он тогда подполковником стал.

Судя по словам Валентина, у этого Амурского и была такая работа – не выделяться.

– Но сведения о его работе в Четвертом управлении интересные... – продолжил Семичастный. – Я тогда особо не погружался, эту камарилью ещё Саша разогнал, но с последствиями и мне пришлось бороться. Наплодили управлений под себя, на каждую мелочь – свой отдел, ещё немного – и до мышей бы дотрахались. Кто, говоришь, у него был начальником?

Я не говорил, но ответил:

– Генерал Питовранов.

Они с Чепаком быстро переглянулись, и Семичастный откинулся на спинку стула.

– Известная личность... с ним тоже Саша разбирался, при мне он какое-то время без должности был, а потом его в Высшую школу КГБ пристроили. Кажется, ты при нем учился?

– Да, – кивнул я. – Но я его почти не видел, он редко перед слушателями появлялся.

– Похоже на него. Не любил быть на виду, но любил быть при начальстве. Да, кажется, у меня в кабинете он появлялся чаще, чем на своем рабочем месте, – улыбнулся Семичастный. – Трофим, это может быть он?

Чепак пожал плечами.

– Не подскажу, я его и не знал толком, только по рассказам. Это же он ту фразочку про хрен и мужа любовницы запустил?

Семичастный снова улыбнулся и кивнул.

– Он, его стиль, – сказал он и обратился ко мне: – Фраза звучит так: даже если муж поймал вас за хрен на своей жене, отрицайте все, от страха хрен станет маленьким, вы вырветесь и убежите. И это не анекдот, не байка, а принцип жизни. В 1951 году Питовранова, он тогда был заместителем министра госбезопасности, арестовали и год держали во внутренней тюрьме на Лубянке. Ни в чем не признался, ничего не подписал, ни одной фамилии не назвал. И его выпустили. Мало того – он потом руководил Первым Главным управлением, выполнял разные поручения руководства. И Четвертое управление в Комитете как раз под него создали, он тогда из зарубежной командировки вернулся. Что ещё... могу сказать, что именно он создавал то направление, по которому ты сейчас работаешь в Пятом управлении. В общем, человек талантливый, очень работоспособный... но его принципы допускают всякое по отношению к коллегам.

– Что это значит? – уточнил я.

– Твой знакомый тебя не обманул. В конце пятидесятых и начале шестидесятых были случаи, когда перспективные офицеры подавали в отставку. Мне об этом и Саша говорил, и я сам пару раз столкнулся. Думаю, случаев было больше, потому что не все из них доходили до уровня председателя Комитета. Но с теми двумя я говорил обстоятельно, и они признались, что им создали обстановку, в которой нормальный рабочий процесс невозможен. Угрозы, саботаж, бытовые неурядицы. Я тогда инициировал негласное расследование, и все ниточки вели как раз к Питовранову. Пришлось беседовать уже с ним. Но ты же помнишь – ни в чем не признавайся. Он всё отрицал, даже когда я ему выкладывал весь расклад на блюдечке. Говорил, что это ошибка, оговор, выворачивал всё так, что я уже сам начинал сомневаться... Но после того разговора странных увольнений больше не было. А теперь вот снова...

– А что случилось с теми, кто уволился? – поинтересовался я.

– Не знаю, – Семичастный картинно развел руками. – Не следил за ними. Обратно звать... не стали, посчитали это излишним.

Вернее, решили, что если человек склонился под давлением, то ему не место в органах госбезопасности, подумал я. Это было более логично, чем объяснение, которое дал бывший председатель КГБ. Во всяком случае, я бы на его месте поступил именно так.

– Я понял, – кивнул я. – Это либо генерал Питовранов снова взялся за старое, либо кто-то использует его методику. Владимир Ефимович, вы не знаете, чем он сейчас занимается? Из Высшей школы он ушел ещё до моего выпуска.

Он покачал головой.

– Мы из Комитета ушли с разницей в пару лет, – пояснил Семичастный. – Сначала он, а потом и я. И эти годы я знал, что мне придется уйти, поэтому мне было не до Евгения Петровича и его трудоустройства. Но, думаю, он не пропал. Трофим, ты не знаешь?

– Откуда? – усмехнулся Чепак. – Нам в Сумы о таких вещах не докладывали. Ты, Виктор, у своего начальника поинтересуйся нынешнего, Бобков точно знает, он под Питоврановым начинал, и потом они связь не теряли, точно тебе говорю.

Я кивнул, подтверждая, что принял информацию.

– Спасибо, Трофим Павлович, поговорю с Филиппом Денисовичем после возвращения.

– Но помни, что нет полной уверенности в том, что именно Евгений Петрович стоит за всеми этими событиями, которые с тобой произошли, – сказал Семичастный. – Это и тогда было всего лишь предположением, одной из рабочих гипотез, а уж сейчас...

Он махнул рукой.

– Но ещё помни ту байку про член и чужую жену, – улыбнулся Чепак. – Питовранов будет всё отрицать до последнего, даже если у тебя будет сто свидетелей и документы с печатями и подписями. И вообще – не верь ни единому его слову. Он очень своеобразный... товарищ.

– Кстати, Виктор, а тебе удалось поговорить с товарищами Молотовым и Маленковым? – вскинулся Семичастный. – Помнится, мы с тобой это обсуждали.

***

Обсуждали – это, конечно, сказано слишком сильно, но именно Семичастный рекомендовал мне обратиться к бывшим высшим партийным и советским деятелям сталинского времени. Мне удалось встретиться и с тем, и с другим, и зримым итогом этих визитов был мой второй рапорт в Политбюро – тот, который Андропов упорно называл «реабилитацией Сталина». А заодно я задавал им и вопросы про Киев – точнее, про то, как сделать этот город снова советским. Правда, я пел с чужого голоса, потому что идею про «несоветский Киев» мне подкинул как раз Семичастный, но в целом я был с ним согласен – после своего пребывания в Сумах я готов был поверить в то, что в столице Украинской ССР дела с национализмом обстоят ещё хуже. Частично это уже позже подтвердил и Чепак, который даже поделился со мной своими материалами по теме. Ну и сегодняшняя моя встреча с Дутковским была хорошей иллюстрацией того, каким именно городом станет Киев в самом скором будущем – но это я и так знал по своей прошлой жизни.

– Да, Владимир Ефимович, к товарищу Молотову ездил два раза... с первого он не стал отвечать на мои вопросы, пришлось возвращаться, – я улыбнулся. – Но они были единодушны – нужно завезти в Киев советских людей, а не советских – вывезти. И тогда столица Украины снова будет советской.

Оба моих собеседника рассмеялись.

– Трофим, как думаешь, они могли сговориться?

– Нет, Владимир Ефимович, – вмешался я. – У них не было возможности... если только Молотов после моего первого приезда не звонил Маленкову и не обсуждал с ним мои вопросы. Но я не верю в это. Когда я сказал об этом совпадении Молотову, он ответил, что учитель у них был один, а они оба были прилежными учениками.

– Или так, – задумчиво кивнул Семичастный. – Но ты понимаешь, что в сегодняшних условиях такое решение не реализуемо?

– Понимаю, – сказал я. – Я и не хотел выходить с таким предложением... даже на непосредственное начальство. Хватит и того, что я уже придумал...

– А ты ещё что-то предлагал? Ну, помимо той твоей идеи с иностранными агентами? – спросил он.

Я мысленно вздохнул и выложил всё о своем рапорте по Сталину. Чепак и Семичастный опять переглянулись – и рассмеялись.

– Да уж, Виктор, этого, думаю, никто не ожидал. А ведь нас с Сашей за меньшее... – бывший председатель КГБ покачал головой. – Поправь меня – копание под тебя началось после этого твоего рапорта?

– Я его подал в конце августа, – сказал я. – Насколько я знаю, дата заседания Политбюро по этому вопросу была назначена относительно недавно... вот, кажется, именно после назначения даты.

– Вот тебе и ответ, – вмешался Чепак. – Кому-то этот вопрос очень не понравился, и они решили тебя убрать из Комитета. А нет сотрудника – и рассматривать нечего. Как же они боятся...

– И не говори, Трофим, до сих пор, наверное, просыпаются среди ночи в холодном поту, – улыбнулся Семичастный. – Но идея твоя, Виктор, очень любопытная. Вряд ли она пройдет через Политбюро. Надо бы с Сашей... хотя нет, не буду в это лезть, слишком яркая приманка, кто-нибудь заметит.

– Почему вы думаете, что не примут? – спросил я с легкой обидой.

– У нас не любят признавать свои ошибки, – объяснил он. – А такой поворот в политике равнозначен признанию, что на двадцатом съезде была совершена ошибка. И потом, в шестьдесят первом, тоже. И потом, и потом... В общем, слишком много ошибок, кто-нибудь из ЦК может задуматься о том, что члены Политбюро не могут допускать таких ошибок. А это никому не нужно ещё больше...

Мне было изначально понятно, что некоторые члены Политбюро могут сопротивляться предложению частичной реабилитации Сталина – точнее, возвращению его в историю страны, о чем я, собственно, и писал в рапорте. Но у меня была надежда, что таких будет меньшинство, а большинство увидит – сами или с помощью Андропова – несомненные плюсы, которые несет такая реабилитация. Семичастный явно был настроен более пессимистично; правда, он никогда не был членом Президиума или Политбюро ЦК, но в сам Центральный комитет точно входил и, наверное, знал, кто управляет Советским Союзом. Знал он и то, что этот самый ЦК никогда не упустит возможности убрать Акелу, который промахнулся – а там четыреста с лишним человек, которые занимают не последние посты в советской иерархии, так что организоваться они точно смогут. В общем, наверное, он прав, подумал я с тоской – моя идея изначально была непроходимой через кремлевских старцев. Но дело уже было сделано, так что оставалось только ждать развязки.

После этого разговор свернул на обычные бытовые темы – и я видел, что Семичастный вовсе не горел желанием возвращаться к обсуждению тех вопросов, ради которых я приехал в Киев.

Но про меня он помнил.

– Виктор, ты когда обратно в Москву собираешься? – спросил он где-то через час.

Я качнул плечами.

– Завтра, скорее всего, – сказал я. – Других дел у меня тут нет, формально я в отпуске, так что посмотрю местные достопримечательности, а потом поездом отправлюсь домой.

– Понимаю. Но будет лучше, если ты уедешь прямо сегодня, – в голосе Семичастного послышались железные нотки, напомнившие мне, что он не просто так несколько лет был наследником Железного Феликса. – Я распоряжусь насчет билетов, а Трофим подвезет тебя на вокзал. Думаю, успеешь на полуночный скорый, и утром уже будешь в Москве.

– Буду очень признателен, если поможете, – выдавил я.

Мне не очень понравилось это выпроваживание – а именно этим и являлась помощь Семичастного, – но и отказываться было глупо. К тому же мне уже не хотелось ехать к Саве и проситься к нему на постой, а шансов получить номер в гостинице без поддержки со стороны Совмина или КГБ практически не было.

И уже на вокзале я всё же спросил Чепака, который вышел меня проводить – что случилось. Но тот лишь пожал плечами.

– Не бери в голову, вряд ли это из-за тебя, – легко ответил он. – Если не хочешь уезжать – скажи, устрою у себя, а завтра сам разберешься. Но я бы советовал ехать сейчас.

Я мысленно усмехнулся. От этого диверсанта прямого ответа не дождаться. Но ехать, видимо, было надо, и ехать именно сегодня.

Глава 14. «Мир катился спелой грушей»

Скорый отъезд из Киева имел и положительные стороны. Переезд в старую квартиру Татьяны мы запланировали на субботу – должна была приехать машина из нашего хозяйственного управления, обещал помочь и тесть на своем автомобиле, да и Макс сказал, что на него можно рассчитывать. Собираться я хотел в пятницу, но и дополнительный день лишним не был, тем более что в условиях развитого социализма даже простые вещи иногда отнимали уйму времени.

Например, мне пришлось обежать сразу три почтовых отделения, чтобы собрать необходимое количество коробок. В одном не продавали больше двух в одни руки, а во втором вовсе не было нужного размера, и только в последнем, уже в другом районе, мне спокойно отпустили столько, сколько я запросил. Выяснять, почему именно так, и козырять своей корочкой я не стал – не та ситуация, и конфликты мне сейчас были нужны меньше всего.

И весь день я думал о Питовранове. Семичастный и Чепак почему-то были уверены, что мои проблемы – дело рук этого отставного генерала, а я не мог им возразить, поскольку ничего про этого генерала не знал. Конечно, Семичастный пунктиром наметил его героическую биографию – кого попало на Первое Главное управление не ставят, – но всё остальное скрывалось в тумане войны. Ещё и Бобков, как оказалось, где-то рядом стоит и, наверное, смотрит, как его подчиненный справляется с внештатными ситуациями. Или не стоит и не смотрит, поскольку давно потерял связь со своим бывшим начальником, и тот не ставит его в известность о своих темных делишках.

Правда, меня немного успокаивало то, что Чепак уже при прощании честно ответил на мой вопрос – стоит ли ждать силовых акций по отношению ко мне или к моей семье. Ответ оказался отрицательным – ничего подобного никто и никогда в Комитете не делал, да и в НКВД при Сталине такое не практиковалось. Семьями «гребли», если эти семьи походили на то, что в уголовном кодексе называлось «контрреволюционной организацией»; жены и дети обычно шли довеском, их никто не сажал, а, как правило, отправляли в ссылку или в детские дома.

Мой подопечный Петр Якир после расстрела отца как раз уехал с матерью в ссылку в Астрахань, а свой первый срок получил уже там; я читал материалы того дела, но они были очень и очень расплывчатыми, и я так и не смог догадаться, что тогдашние следователи понимали под «организацией конной банды». Самого Якира я не спрашивал – он лицо заинтересованное, всё равно бы начал себя выгораживать. Ему, кстати, тогда было 14 лет, так что сидел он на малолетке, а после освобождения его даже призвали в армию – то есть никаких прав не лишили. Но судимость делала своё дело – новый арест, уже по взрослой статье, «разглашение государственной тайны», и отсидка до середины пятидесятых, когда таких, как он, начали массовой освобождать.

Так что теперь я мог быть спокоен за Татьяну и за дочь – с определенными оговорками, конечно. Но вероятность того, что наши внутренние игры не заденут семью, были высокими. На всякий случай я перевел все свои сбережения на сберкнижки, которые были «на предъявителя» – если бы со мной что-то случилось, Татьяна смогла бы воспользоваться ими сразу, а не ждать, когда можно будет вступить в наследство.

Да, на свою смерть я тоже закладывался. И пусть брежневский «застой» считался травоядным временем, но стреляли и сейчас, причем достаточно активно, поднимали головы доморощенные террористы из национальных меньшинств, да и обычные преступники никуда не делись. Так что замаскировать убийство действующего сотрудника КГБ под обычное ограбление было возможно; милиционеры со «Ждановской» в 1980-м просто оказались слишком тупыми для того, чтобы даже подумать о такой возможности.

Но все эти мысли и переживания не мешали мне собирать вещи – и пятницу мы встретили в разгромленной квартире, заставленной коробками, узлами и свертками. Оставалось несколько мелочей, а также гитары, которые я оставил напоследок. И утро я начал с музыкальных инструментов. Я как раз примеривался к «торнаде», когда зазвонил телефон. Из большой комнаты донесся недовольный хнык Анастасии Викторовны, и я уже по приобретенной за эти месяцы привычке одним прыжком оказался в коридоре и схватил трубку.

– Алло, Орехов слушает.

– Добрый день, Виктор, – раздался голос Бобкова. – Я помню, что отпустил тебя... ты ещё не переехал?

Вопрос был странный, он должен был точно знать, на какой день я заказывал машину, поскольку сам подписывал мою заявку, а потом сам же договаривался с начальником ХОЗУ.

– Нет, Филипп Денисович, – спокойно ответил я. – В субботу собирались, как раз машина приедет. Вещи заканчиваю собирать, во всей квартире только кровать осталась и вот телефон на полке в прихожей.

Про гитары я решил не упоминать.

– Да, я помню, что в субботу, – сказал Бобков как-то рассеянно. – Виктор, не хотелось бы тебя отрывать, но раз ты уже заканчиваешь... Ты не можешь приехать в управление?

– Когда?

– Сейчас, чего тянуть, – он чуть повеселел. – Сделаем всё быстро, и поедешь дальше отдыхать.

Я был готов поклясться, что он как-то неловко хихикнул, чего я за ним раньше не замечал.

Наверное, я мог бы отказаться. Сослаться на то, что жене и дочери нужна помощь в нашей разгромленной квартире, что немного устал – а я действительно вымотался, в том числе и из-за поездки в Киев. Но это было неправильно.

– Так точно, Филипп Денисович, скоро буду, – сказал я.

– Спасибо, Виктор. Надеюсь, новости тебя порадуют.

Он, кажется, снова хихикнул – но сразу же положил трубку, так что я просто остался в недоумении.

***

В отпуск я ушел без должной подготовки – просто написал заявление, оформил его в отделе кадров и всё, со следующего дня уже не вышел на службу. Следственную группу, которая пока ещё не была отделом во Втором Главном управлении, а находилась в моём ведении, я никак о своем отсутствии не оповещал, да и Бобков этого не требовал. Мне, конечно, было слегка неуютно от этой ситуации, но я надеялся, что за четыре рабочих дня небо на землю не упадет и ничего плохого не случится. В конце концов, мои подчиненные были взрослыми людьми и опытными сотрудниками, так что они могли немного обойтись и без моего контроля. К тому же и чего-то сверхъестественного от них не требовалось – все планы были давно утверждены и обговорены, а конец года вообще традиционно отводился под написание различных отчетов. Ну а писать нам было что.

Но в канцелярию я заглянул, подписал то, что требовало моей визы, и отдал обратно. В свой кабинет не пошел – там ничего интересного не было. И отправился в приемную Бобкова, который внезапно оказался занят. Впрочем, меня это не удивило – было бы странно, если бы начальник управления целый час нетерпеливо ждал, пока его подчиненный доберется с Речного вокзала до Лубянки.

Но ждать пришлось недолго. Из кабинета Бобкова вышел незнакомый полковник – я его никогда видел, но почему-то уверился, что это и есть тот самый Алтайский, который теперь будет руководить моими бывшими подчиненными. На вид ему было далеко за пятьдесят – одутловатое лицо, грузное тело. Но при этом в нем чувствовалась скрытая сила, и я понимал, что угрозам такого человека стоит верить. Впрочем, уверенности в том, что это именно Алтайский, у меня не было, а он никак не показал, что знает меня, просто мазнул взглядом, проходя мимо, и вышел вон. А меня помощник пригласил к Бобкову.

– Здравствуй, Виктор, – улыбающийся начальник даже вышел из-за своего стола и встретил меня посреди кабинета. – Ещё раз извини, что оторвал тебя от приятных хлопот, но, надеюсь, после нашей беседы они станут ещё более приятными.

«Горком передумал забирать у меня квартиру?»

– Ничего нельзя исключать, Филипп Денисович, – я тоже улыбнулся. – И мне не в тягость, к тому же мы основной объем уже упаковали.

– Тогда садись, – он повернулся ко мне спиной и поспешил на своё место.

Я занял стул у приставного стола и приготовился внимать.

Возможно, Бобков ждал каких-то вопросов от меня – он некоторое время буравил меня взглядом, в которых плясали какие-то чертики. Это было необычно, хотелось действительно что-то сказать, но я держался. И он сдался первым.

– Виктор, мы тут обсудили тебя с товарищами, и подумали... – начал Бобков. Я продолжал молчать: – В общем, что ты думаешь о небольшой премии? Например, за успешное завершение дела Якира?

Задав вопрос о премии, Бобков очень хитро посмотрел на меня. Я мысленно усмехнулся. О премии я думал только хорошее, нам периодически подкидывали добавки к жалованию, так что уже привык к тому, что зарплата получается весьма большой. Но обычно нас просто ставили перед фактом – мол, подойдите в бухгалтерию, распишитесь в приказе. А такое вступление могло означать что угодно, в том числе и совсем не премию. Поэтому я решил и сейчас поступать правильно.

– О премии я думаю положительно, – снова улыбнулся я. – Но за Якира нас уже награждали, в конце октября. Двести рублей дали. Вполне достаточно, даже много.

Это была неприкрытая ложь. Я считал, что двести рублей за закрытие дела Якира – это своеобразное напоминание о том, кто я такой и где нахожусь. Тень, знай своё место. Правда, до этого на меня буквально пролился дождь всяких поощрений и прочих благ, и я был уже не каким-то старшим лейтенантом, а целым майором – два звания я пробежал, разумеется, не в темпе Гагарина, но тоже очень и очень быстро. Поэтому я тогда задавил в корне своё недовольство, получил в кассе положенные деньги и давно их потратил.

Бобков продолжал смотреть на меня с хитринкой в глазах. Кажется, он наслаждался тем, что я теряюсь в догадках, что происходит.

– А мне показалось, что ты тогда остался недоволен, – сказал он, устав играть в гляделки. – А у меня опыт большой. Признайся, наверняка же ждал следующего звания?

Я вздохнул, уже не скрываясь.

– Филипп Денисович, я начинал этот год старшим лейтенантом, который занимался текучкой в пятом отделе управления по Москве и области, – напомнил я. – Сейчас я майор, работаю в центральном аппарате, под вашим непосредственным руководством, то есть надо мной нет, к примеру, начальника отдела. Я руковожу следственной группой, которая довела до суда дело одного из самых заметных диссидентов. Если я встречу новый, 1973 год с погонами подполковника, я начну думать, что меня собираются к следующему дню чекиста сделать фельдмаршалом. Но это фантастика. Поэтому я не хочу спрашивать о новых звездах, а спрошу совсем о другом. Что случилось, Филипп Денисович? Я вас знаю не очень долго, но раньше вы так себя не вели...

Он всё же рассмеялся.

– Виктор-Виктор... – сказал он. – Всё ты верно понимаешь. Новое звание тебе дадут после выслуги... или если ты займешь подполковничью должность и проработаешь на ней определенный срок... успешно проработаешь, хочу заметить. Об этом мы с Юрием Владимировичем говорили, и оба сошлись на том, что ты и так слишком быстро поднимаешься. Среди сотрудников даже слух прошел... Поэтому только работа и ещё раз работа. А там видно будет.

– Я полностью согласен, – меня немного задело упоминание о слухах, которые ходят по аппарату про мою персону, но я сделал вид, что в этом нет ничего особенного.

Хотя слухов я как раз опасался больше всего. Валентин мне рассказывал, что в управлении считали меня внезапно обнаруженным внебрачным сыном Брежнева. Всё же в советских кинотеатрах показывали слишком много индийских фильмов.

– Рад, что ты понимаешь наши мотивы, – кивнул Бобков. – Но тем не менее, мы посчитали нужным поощрить тебя дополнительно. Долго думали, перебирали варианты... деньги – банально. Новая должность – снова слухи, да и зачем срывать тебя с места, на котором ты показываешь очень хорошие результаты? Поэтому...

Он начал сосредоточенно перебирать бумаги на столе – мне показалось, что их накидали прямо перед моим приходом, чтобы создать видимость завалов. Обычно стол генерала был девственно чист – по соображениям секретности, разумеется, а не от отсутствия документов, с которыми он работал. А сейчас ему явно было удобно что-то прятать на видном месте, поскольку чужаку нужно будет перебирать весь этот завал, среди которого – я был в этом уверен – 99% настоящего хлама и мусора, а ещё полпроцента – откровенной дезы.

Он наконец нашел какой-то листок – сероватый, казенного вида, с парой несерьезных печатей. Разглядеть содержимое листка мне не удалось, и я начал ожидать чего угодно.

– Виктор, идею этого поощрения нам подсказали, говорю как на духу. Подсказали, когда стало известно, что тебя лишают квартиры, полученной во время службы в московском управлении. Ну и нам показалось, что надо сделать подарок не только тебе, но и твоей семье, чтобы ей жилось получше. В общем, благодарю за хорошую работу, майор Орехов.

Он протянул листок мне. Я не сразу смог разобрать полуслепой типографский шрифт, но потом вдруг осознал, что Бобков вручил мне ордер на новую квартиру. Адрес был мне незнаком – переулок Хользунова, дом шесть, шестой этаж. Трехкомнатная. Я поднял голову и посмотрел на начальника, ожидая каких-то разъяснений.

– Чего глядишь, – он явно с трудом сдерживал эмоции. – Дом в ведении Совета министров, мы – Комитет при Совете министров, так что всё верно. И никакой горком с горисполкомом вместе не смогут её у тебя забрать.

«А вот вы с Советом министров сможете», мрачно подумал я.

Я лихорадочно пытался найти нужные слова, но они все мне не нравились. Поэтому я пошел по самому простому пути.

– Спасибо, Филипп Денисович, – сказал я и добавил, вставая: – То есть я прямо завтра могу переезжать не туда, куда собирался, а по этому адресу?

– Разумеется, – он улыбнулся. – Сейчас езжай туда, разберись с ключами, посмотри помещение. А завтра – как договаривался с ХОЗУ. Машина придет, всё и перевезете. Я им ещё дополнительно позвоню, чтобы никаких проволочек не было. Иди.

Я чуть помялся, но остался сидеть. Бобков с недоумением посмотрел на меня – видимо, с его точки зрения, я должен был уже лететь на эту улицу Хользунова впереди собственного визга.

– Что-то ещё, Виктор?

– Да, Филипп Денисович, – сказал я. – Можно мне ещё один, небольшой подарок, раз уж у нас такой день?

Я мысленно скрестил пальцы. Просьба, которую я хотел изложить, была чересчур наглой – даже на мой взгляд.

– Ну... попробуй, – он ободряюще кивнул.

– Мне нужна санкция на разговор с Высоцким.

В глазах Бобкова мелькнуло удивление. Судя по всему, он ожидал вовсе не этого. Но почти сразу расслабился, посмотрел на меня с легкой хитринкой, как в начале разговора, а потом ответил:

– Ты же с ним недавно разговаривал, я читал рапорт постового сержанта.

Я покачал головой.

– Нет, Филипп Денисович, тогда не я с ним разговаривал, а он со мной. Но теперь уже мне нужно с ним поговорить, но я не хочу действовать без разрешения. Вдруг опять поломаю какую-нибудь супер-пупер секретную операцию?

Бобков мрачно улыбнулся.

– Уже поломал, так что можешь доламывать, – сказал он. – Поговори, если нужно, только потом рапорт напиши, не поленись. О чем хоть говорили тогда?

– Всего лишь о вреде пьянства, Филипп Денисович... Рапорт напишу. Могу идти?

***

Неожиданный подарок в виде трехкомнатной квартиры меня смутил. Его можно было действительно расценить как оценку моей работы, хотя сейчас больше ценились совсем другие вещи – например, автомобиль или пресловутый мебельный гарнитур. Отдельное жилье, конечно, было далеко не у всех граждан необъятной страны, многие до сих пор жили в бараках или в коммунальных квартирах, но никто не относился к недвижимости, как в будущем. Наверное, так было потому, что проблема эта была решаемая – если, конечно, не лениться и хоть немного пошевелить мозгами. Например, можно было устроиться на какой-нибудь завод, у которого имелся собственный строительный трест – в провинциях такого добра было навалом. Если я вдруг перейду на работу в любое из республиканских, областных или городских управлений КГБ, квартиру мне выделят сразу же – может, месяц-два придется перекантоваться в общежитии, но вряд ли больше. И не потому, что у Комитета было больше возможностей в обеспечении своих сотрудников.

Но уж слишком вовремя всё случилось. Совсем недавно московский горком лишил меня московского же жилья – и тут внезапно всплывает квартира, которую начальство мне просто дарит. В сказку про поощрение я не верил, хотя, наверное, у Бобкова с Андроповым имелось желание чуть сильнее привязать к работе сотрудника, который уже показал, что может в любой момент бросить удостоверение на стол. Да, сейчас у этого сотрудника имелась семья с ребенком, а это накладывало на него определенные обязательства – не каждый готов бросать налаженную жизнь ради каких-то там идеалов. Но и дополнительный стимул не помешает, ведь одно дело после увольнения расставаться со служебной квартирой где-то на окраине Москвы, и совсем другое – выезжать из больших трехкомнатных хором. Этого сотрудника жена поедом съест за один намек на подобное – ну если жена является обычной советской женщиной, – и он должен хорошо это понимать. Конечно, моя Татьяна вряд ли поведет себя именно так, но я действительно хотел для неё и Анастасии самого лучшего...

Чтобы узнать, где находится улица Хользунова, пришлось всё-таки идти в свой кабинет, брать карту и изучать её. Оказалось – практически в центре, в Хамовниках, у станции метро «Фрунзенская». Место выглядело очень приличным, рядом, прямо через дорогу находился парк, явно переделанный из бывшего дворянского поместья – Татьяне должно понравиться, очень удобно гулять там с дочкой. В общем, в новом месте жительства я видел только плюсы, а минусов – не видел. К тому же три комнаты вместо двух, и одну я точно постараюсь превратить в студию для занятий музыкой, чтобы не беспокоить ни дочку, ни соседей.

А когда я добрался до нужного адреса, понял, что Бобков упоминал о Совете министров не просто так. Это был дом министерской серии – из светлого кирпича, с одним подъездом, огромным холлом и помещением для консьержа. Такие дома ещё называли «цековскими», но их строили для своих работников не только ЦК, но и различные министерства и ведомства, ну а Совету министров и вовсе сам бог велел использовать этот проект. Планировка, разумеется, была не индивидуальной – хотя и тут случались нюансы. Через несколько лет некий Горбачев получит квартиру в доме номер десять по Гранатному переулку – и вот там-то всё было настолько индивидуально, насколько это допускали строительные нормативы. Впрочем, конкретно тот дом в Гранатном строился с учетом того, что в нем будет жить сам Брежнев, так что увеличенная высота шестого этажа была вполне оправдана. Правда, Генсек переезжать отказался, так и жил до смерти на Кутузовском проспекте, а отведенные ему и его семье квартиры пошли по рукам. В девяностые годы одну из них прибрал к рукам небезызвестный в узких кругах Хасбулатов.

Дом на Хользунова тоже был блатным, хотя я был уверен, что вряд ли среди его жильцов обнаружится хоть кто-то мне знакомый – пусть и по воспоминаниям из будущего. Слишком он был демократичным, если тут применимо это слово – неподалеку от метро, в стороне от более престижных Хамовников и чуть дальше от центра, чем окрестности Парка культуры. В общем, дом для чиновников средней руки, к которым, пожалуй, с определенной натяжкой можно было отнести и меня. Если, конечно, забыть о том, в какой Конторе я служу.

На месте консьержа сидела пожилая женщина, которая записала меня в толстую линованную тетрадь, а потом по телефону вызвала управдома, похожего на чиновника, которых я в изобилии видел в Сумах. Управдом ознакомился с моим ордером, тоже записал меня – уже в свой журнал, – кратко рассказал о местном житье-бытье, выдал под роспись ключи и пожелал всего хорошего.

Я поднялся на лифте, открыл дверь, вошел – и понял, что нам с Татьяной и Анастасией Викторовной очень повезло. Но номенклатурные дома вообще были достаточно дружелюбны к пользователям.

Огромная кухня, которая была много больше той, к которой я привык в панельной девятиэтажке – уже с мебелью, не слишком изысканной и побитой жизнью, но вполне пригодной для эксплуатации. Там даже обнаружились подводка для стиральной машины и отдельная розетка для неё же. Вполне цивилизованная ванная комната, где ничего не требовало немедленной замены. Огромная кладовка с многочисленными полками и куча встроенных шкафов в самых неожиданных местах решали проблему отсутствия у нас польской мебельной стенки за 830 рублей (и двадцать сверху!). Конечно, потом придется заниматься и стенкой – сейчас без неё и квартира не квартира, – но это явно может подождать.

Ну а окончательно меня добили две застекленные лоджии – одна небольшая, примыкающая к кухне, а другая – длинная, метров на пять, что тянулась вдоль всей большой комнаты. Их тоже предстояло обустраивать – хотя бы электричество протянуть и обогреватели поставить. Но остекление спасало от пронизывающего декабрьского ветра, что уже было хорошо.

И вид – окна смотрели на тот самый парк, в который превратилось бывшее имение какого-то царского сатрапа. [1]

Из состояния полного восторга меня вывел звонок в дверь. Пришлось возвращаться в огромную прихожую и открывать. На площадке топтался нестарый ещё мужчина, который мне сразу понравился – открытое лицо, короткая стрижка с большими залысинами и пронизывающий насквозь взгляд опытного аппаратчика.

– Вы, молодой человек, наверное, наш новый жилец?

– Так точно, – улыбнулся я. – Выдали ордер в качестве премии, вот и смотрю, куда привезу жену с дочкой.

– А, точно-точно, – он солидно кивнул. – Кажется, ваша фамилия Орехов, и вы из КаГэБэ?

– Да, только меня можно называть Виктором, – сказал я. – А откуда вы знаете, где я работаю?

– Виктор, – мужчина чуть улыбнулся. – Я многое знаю. Именно я вам ордер выписывал... вернее, выписывали мои подчиненные, но квартиру выбирал я, и подпись ставил тоже я. Смиртюков, Михаил Сергеевич, к вашим услугам. Могу я войти?

[1] Парк «Усадьба Трубецких в Хамовниках». Я не специально, но этот парк имеет пересечение с ещё одной моей книжкой – про царевича Алексея Алексеевича. Один из героев «Золота Стеньки» – князь Юрий Петрович Трубецкой, который был женат на сестре князя Голицына Ирине. Именно Ирине Голицын и подарил имение «за Пречистенские вороты, за Земляным городом, позади Хамовной слободы». Обустраивали это место уже следующие поколения Трубецких в XVIII веке, а в конце XIX Трубецкие естественным образом закончились, и этой усадьбой владели какие-то купцы. Ну а в советское время там чего только не было – даже что-то типа центра детского творчества.

Глава 15. «Лишь каменья да надежды»

Это и был тот «Михал Сергеич», о котором говорил Валентин. На Горбачева он не походил совершенно, и не только из-за отсутствия характерного родимого пятна на лысине. В этом Михаиле Сергеевиче чувствовалась внутренняя сила – он действительно мог отказаться сотрудничать с Комитетом, даже если предложение ему сделал сам председатель. Смиртюков выглядел полностью уверенным в своих силах и в своей правоте. И мне понравилось, что он не стал ходить вокруг да около и сразу сказал, что я ему задолжал – и задолжал серьезно. Другое дело, что я не просил об его услуге, но в данном случае эти мелочи ничего не значили.

В квартиру Смиртюков прошел так, словно именно он был тут хозяином, но быстро стало понятно, что это всего лишь привычка, сформированная за долгие годы. Видимо, входить к прежним премьер-министрам Страны Советов стоило именно так, не делая вид просителя. Видимо, такой подход ценили Сталин и Молотов... я напрягся, пытаясь вспомнить, кто ещё занимал этот высокий пост, который в советских реалиях всё же значил меньше, чем в той же Англии – и быстро сдался. Но и этих двух фамилий хватило, чтобы я проникся карьерой своего гостя.

– Дому всего три года, построили в шестьдесят девятом, – сказал Смиртюков, когда мы оказались в большой комнате. – Вам повезло, что хозяева этой квартиры уехали в длительную командировку за рубеж и отказались от ордера. Они тут и пожили всего ничего, месяца два, не больше. А потом я своей властью забрал её в резерв Совмина, но она так и не пригодилась. Поэтому после переезда уделите время, чтобы убрать пыль, она тут повсюду, думаю.

Он брезгливо провел пальцем по наличнику, посмотрел на результат, достал белоснежный платок и вытер руку.

– Да, разумеется, – улыбнулся я. – Влажная уборка в первую очередь. У нас ребенок, ещё заработает аллергию и будет мучиться всю жизнь.

– Это правильно, – кивнул Смиртюков. – У меня почти такая же квартира, с похожей планировкой. И окна тоже выходят на парк. Прелестный вид, очень мне нравится. Жаль, что редко получается посидеть на балконе в тишине и покое... Валентин отзывался о вас только в превосходных тонах.

Переход был неожиданным, но я был готов к чему-то подобному.

– Я тоже рад, что судьба позволила нам познакомиться, – ответил я. – Он очень хороший сотрудник, мне нравилось с ним работать.

– Нравилось? – Смиртюков неожиданно развернулся и посмотрел прямо на меня. – Вы больше не работаете вместе?

Вот и думай – то ли Валентин не стал рассказывать о том, что его буквально вынудили уйти из моей группы, то ли это какая-то проверка. С другой стороны, всегда есть возможность обойти острые углы.

– Он же сейчас приболел, – напомнил я. – Насколько я в курсе, в больнице его продержат до Нового года. А с января наша группа, как в сказке, превратится в тыкву, то есть в отдел в том управлении, где работает Валентин. Я не уверен, что решусь на этот перевод, мне всё же ближе то направление, которым я занимаюсь, а вот он может там остаться уже в новом качестве. Так что да – вряд ли мы в ближайшее время будет работать вместе. Но и случайные повороты судьбы исключать нельзя.

Смиртюков кивнул и, кажется, немного расслабился. Если это была проверка, то я её прошел.

– Он не говорил, что вашу группу делают отделом, – всё же сказал он. – Просто сказал – жаль, мол, что пришлось разойтись по разным углам.

– Он и не мог знать, решение было принято уже после того, как он ушел на больничный, – объяснил я. – Возможно, я и вам не должен об этом говорить, но, на мой взгляд, ничего секретного я пока не выдал, да и у вас должны быть все необходимые допуски. Я же правильно помню, что вы работаете управляющим делами в союзном Совете министров?

Смиртюков одарил меня нечитаемым взглядом, но потом медленно кивнул.

– Именно так, Виктор, именно так. И должность у меня ответственная, и допуски соответствующие имеются. Разумеется, до некоторых секретов я не допущен, но вы действительно пока не рассказали мне ничего, с чем стоило бы бежать в американское посольство.

Он чуть натянуто улыбнулся, и я вернул ему улыбку.

– В американское посольство вообще, на мой взгляд, стоит ходить только по служебной надобности, – сказал я. – Михаил Сергеевич, могу я спросить, почему вы решили мне помочь?

***

Управляющий делами союзного правительства – это не простой завхоз, который только ручки закупает и следит, чтобы в туалетах ведомства была в наличии туалетная бумага. В СССР вообще часто под скромными вывесками скрывались очень серьезные учреждения, и, насколько я знал, всякие ЦК и Совмин исключениями не были. Во всяком случае, вскоре после августовского путча 1991 года один за другим покончили с собой Николай Кручина и Георгий Павлов, и оба они по странному совпадению работали управделами ЦК КПСС. Конечно, их смерти тут же связали с «золотом партии», которое тогда искали очень настойчиво, но, кажется, так и не нашли – или же решили сохранить это эпохальное событие в тайне от широкой общественности.

Да, Совмин, пусть и союзный – это не ЦК КПСС. Но возможности у Смиртюкова наверняка имелись, а он умел этими возможностями пользоваться. Мне, правда, его фамилия ничего не говорила – то есть в девяносто первом он точно не выбрасывался из окна и не делал других необратимых поступков. Это, разумеется, ничего не значило. Ему на вид было около шестидесяти лет, до путча ещё далеко, и товарищ Смиртюков вполне мог отойти в мир иной задолго до тех августовских событий – не все были такими долгожителями, как тот же Молотов.

Но мне Смиртюков понравился сразу. Он явно был из тех людей, в которых нет второго дна – они все на виду, их стержень виден всем, и окружающим остается либо принимать их такими, какие они есть, либо отходить в сторону. Судя по тому, что Смиртюков работал в аппарате Совнаркома и Совмина уже сорок лет, его начальников всё устраивало. Ну а то, что он отказался сотрудничать с КГБ, я тоже считал достоинством – не каждому дано вот так запросто отказывать председателю Комитета, который делает тебе заманчивое предложение. И с такими людьми не нужно было ходить вокруг да около – говори прямо, что тебе нужно, и если они сочтут тебя достойным, ты это получишь. Поэтому я и задал свой вопрос, после чего принялся ждать ответа.

А Смиртюков не торопился. Он заглянул в соседнюю комнату, сделал пару шагов в коридор, который вел на кухню, открыл и закрыл дверь в ванную. Потом всё же вернулся в большую комнату, сел на один из стоявших там стульев, посмотрел на меня и сказал:

– Потому что меня попросил Валя, а у меня имелась возможность вмешаться в ситуацию.

Ну конечно, поэтому, а не потому, что я такой хороший.

– Только поэтому? – уточнил я.

– Молодой человек, а что вас смущает? – Смиртюков поднял одну бровь. – Я вас до разговора с Валентином знать не знал, о вашем существовании даже не подозревал, пуд соли мы с вами не съели. А с Валей у нас были ситуации, когда речь шла пусть не о жизни и смерти, но о чем-то, очень близком.

Да, Валентин упоминал два случая взаимной помощи.

– Допустим, – кивнул я. – Допустим, что всё именно так. Валентин попросил, у вас завалялась в загашнике трехкомнатная квартира, и вы от щедрот выписали на неё ордер какому майору Комитета госбезопасности, которого знать не знаете. И Юрий Владимирович не удивился, когда получил этот ордер? Мой непосредственный начальник точно удивился.

Смиртюков с минуту смотрел на меня так, словно хотел, чтобы я исчез с лица земли, но потом внезапно благожелательно улыбнулся.

– А вы понимаете, как всё устроено, несмотря на вашу молодость, – сказал он. – Разумеется, Юрий Владимирович удивился. И, разумеется, прежде чем отправлять – да даже прежде чем готовить ордер на вашу фамилию, я ему позвонил, и мы немного поговорили. Насколько я понял, он был не в курсе вашей ситуации, хотя вы должны были сообщить ему об этом.

– Я доложил своему непосредственному начальнику...

– А Филипп Денисович, видимо, посчитал, что раз у вас есть, где жить, то ничего страшного не случилось, – перебил меня Смиртюков. – И это было заблуждение, очень серьезное заблуждение. Мне пришлось кое на кого надавить, чтобы узнать полную картину происходящего, но и в горкоме Москвы есть те, кто мне обязан... И только после этого я и принял решение вмешаться и использовать одну из квартир резервного фонда своего ведомства.

– Вы не поделитесь тем, что узнали? – спросил я.

На честный ответ я не рассчитывал, и мой собеседник не обманул моих ожиданий.

Смиртюков грустно посмотрел на меня и покачал головой.

– Если бы я мог вам сказать, я бы сказал. Но могу дать совет – заселяйтесь и просто живите. Считайте эту квартиру подарком судьбы.

– Я так и поступлю, – улыбнулся я. – Позвольте ещё один вопрос?

Он качнул плечами.

– Спрашивайте.

– Вы знакомы с Евгением Петровичем Питоврановым?

Судя по тому, как Смиртюков вскинул голову, догадка Семичастного попала точно в цель. Впрочем, я в этом и не сомневался – всё же раз он инициировал негласное расследование и получил какие-то результаты, то эта фамилия должна была быть не просто гаданием на кофейной гуще, а точным ответом, хотя, может, и без прямых доказательств.

– Наслышан, – ответил Смиртюков. – А что вас интересует конкретно?

– Где он сейчас, – сказал я. – Я учился в Высшей школе КГБ, когда Евгений Петрович её возглавлял, но он ушел ещё до моего выпуска. Мне хотелось бы с ним встретиться. Не знаете, где его искать?

Смиртюков чуть помедлил.

– А стоит ли это делать? – спросил он, и я вынужден был кивнуть: – Впрочем, вы сами хозяин своей судьбы... а отыскать товарища Питовранова несложно. Он работает в Торгово-промышленной палате... занимается внешней деятельностью. Я не изучал этот вопрос, но, думаю, у него есть часы приема, и к нему можно записаться через помощника. Кстати, пойдем-ка ко мне, хоть чаю попьем, у вас тут пока ничего нет.

***

В этом доме на каждом этаже имелось по две трехкомнатные квартиры, и Смиртюков обитал двумя этажами ниже в «трешке», которая была напротив той, что выделили мне. Обстановка в комнатах у него была из разряда дорого-богато, хотя некоторый вкус и присутствовал. В общем, всё было в рамках нынешнего представления о прекрасном, которое свойственно советским людям с достатком «выше среднего». Ну а зарплата у управделами Союзного правительства точно была выше средней по стране, но вряд ли намного превышала ту сумму, что получал я – если брать со всеми премиями и доплатами. Впрочем, у чиновников такого уровня есть и иные, недокументированные возможности. Во всяком случае, на стол он поставил в том числе и немного настоящего сала – кажется, точно такого, что я недавно привозил из Киева. Ему, видимо, это сало тоже кто-то привез, как и некоторые другие разносолы, не слишком обычные для декабрьской Москвы начала 1970-х.

После обычных для чаепития обменов любезностями Смиртюков всё же перешел к тому делу, ради которого и зазвал меня к себе.

– Я так понял, вы уже знаете, что за вашими проблемами стоит именно Питовранов?

– Догадывался, – я не стал уходить в сторону. – Но, извините, после вашей реакции на фамилию Евгения Петровича все другие варианты отошли в сторону. Правда, не знаю, почему он решил, так сказать, возобновить былые практики.

– Этого я тоже не знаю, – с легким сожалением ответил Смиртюков. – Он и раньше неохотно раскрывал причины, по которым поступал так или иначе. Мне, например, так и не удалось его разговорить, когда я решал проблему Валентина.

– Но удалось сделать так, что Валентин остался в Комитете, – напомнил я.

– Евгений Петрович очень не любит, когда его дела выносятся, скажем так, в публичную плоскость. Тогда он отступает. Но что это за дела... нет, даже гадать не буду. Вы знаете, Виктор, чем занимается та организация, в которой он работает?

Торгово-промышленные палаты, кажется, были и в моем будущем, но профиль их деятельности был для меня загадкой, и я никогда глубоко в эту тему не погружался. Есть некие ТПП, что-то делают, возможно, полезное для страны, но что именно – бог весть. Про то, что подобные палаты были в СССР, я узнал несколько минут назад, так что и про них я не мог сказать ничего внятного.

– Нет, – покачал я головой, – Какая-то синекура для отставных генералов госбезопасности?

Смиртюков фыркнул – но хоть не засмеялся во весь голос, хотя я и не предполагал говорить ничего смешного. В армии подобная практика особо не скрывалась. Ещё в пятидесятые в Министерстве обороны СССР создали группу генеральных инспекторов, в которую начали переводить маршалов и высших генералов, которые в другой ситуации просто ушли бы на пенсию, а так могли и дальше применять свой богатый боевой опыт и передавать его младшему поколению офицеров. В КГБ ничего подобного не существовало, но это могло значить ещё и повышенную секретность, и организация с расплывчатым названием имела все шансы быть ещё и санаторием для бывших генералов госбезопасности.

– Нет, это очень нужное ведомство, занимается налаживанием торговых отношений с зарубежными странами, – пояснил Смиртюков. – Представительства, участие в мероприятиях, контакты, которые могут привести к подписанию многомиллионных контрактов... Волжский автозавод был построен по одному из таких контрактов, и не он один.

Историю АвтоВАЗа я помнил несколько иначе – там были как-то задействованы итальянские коммунисты, да и сумма, которую СССР заплатил за устаревшую модель, была вполне приличной, даже выше рыночной. Но раз чиновник из Совмина считает, что всё в порядке, то так тому и быть, кто я такой, чтобы подвергать его слова сомнению?

– И генерал Питовранов занимается контактами с западными предпринимателями? – уточнил я.

– Возможно, – он качнул вилкой с насаженным на него куском сыра. – Я не знаю, в чем заключаются его обязанности. Совет министров не контролирует внешнеторговую деятельность напрямую, и, как следствие, мы не контролируем работу Торгово-промышленной палаты. Но теперь моя очередь задавать вопросы. Виктор, а вы правда ездили к товарищу Молотову?

***

Кажется, я говорил Валентину о своем визите к бывшему министру иностранных дел, но точно этого не помнил. А он, выходит, помнил и передал наш разговор своему знакомому. Мне почему-то стало очень неприятно. Но Смиртюков, кажется, заметил, что я чуть скривил физиономию, и поспешил пояснить:

– Вячеслав Михайлович выходил на меня недавно, просил помочь с лекарствами и с углем для зимы, тогда и упомянул, что к нему зачастили сотрудники из КГБ. И зачем вы к нему ездили, Виктор? Неужели у Комитета возникли какие-то вопросы к товарищу Молотову?

Я мысленно усмехнулся. Подстраховался, значит, старый змей, подложил соломки. Впрочем, на его месте я бы, наверное, поступил так же.

Я улыбнулся.

– Нет, что вы... вопросы были у меня, – ответил я. – Они касались моего текущего дела, но опосредованно. Вячеслав Михайлович очень помог... и Георгий Максимилианович тоже. Я и к нему заезжал.

– Вот как... – Смиртюков пожевал губы. – И как они поживают?

– Сказать откровенно – не очень, – я неопределенно качнул плечом. – Денег мало, а нужды большие. Жаль, что им не помогают... они многое сделали для Советского государства.

– Помогаем, – сказал он грустно. – Всем, чем можем... но можем мы не слишком много...

Он не закончил фразу, но я его понял – можем немного, пока не принято однозначное решение помогать бывшим членам антипартийной группы. Впрочем, я помнил, что это решение так и не будет принято до самой перестройки, только Молотов последние два года своей длинной жизни проживет более-менее нормально, восстановленным в партии и с приличествующей его статусу пенсией.

– Да, понимаю, – кивнул я. – Но всё равно жалко.

***

Татьяна была удивлена, изумлена, потрясена, сбита с толку – да и другие слова-синонимы к данной ситуации подходили очень хорошо. Но самым сильным чувством была радость – и, кажется, она не до конца верила, что я не шучу, и что нам не нужно переезжать в её тесную квартиру на Теплом стане.

– Да, я сам слегка офигел, когда начальник мне этот ордер выдал, – сказал я с офицерской прямотой. – И не верил до тех пор, пока не приехал на адрес и не получил ключи.

Эти ключи лежали у нас на кухонном столе, и мы оба до них пока не дотрагивались. Правда, всю историю я супруге не рассказал, как не рассказал про нашего нового соседа и о том, что окончательно я поверил в происходящее именно во время беседы со Смиртюковым. Они с Татьяной потом познакомятся, если тот решит продолжить наше общение.

– Девчонки в театре тоже офигеют, – рассеянно сказала Татьяна.

– А ты им пока не говори, – улыбнулся я. – Выбери подходящий момент, чтобы эффект был, как в «Ревизоре».

Она тоже улыбнулась, и я подумал, что это самая лучшая награда за те переживания, которые у меня были и которые только будут. В том, что они будут, я не сомневался.

Теперь я точно знал, кто стоит за всеми пертурбациями в моей жизни. Знак вопроса в моей схеме обрел имя, отчество и фамилию, но я так и не понял причин такого внимания Питовранова к моей персоне. Когда «мой» Орехов учился в Высшей школе КГБ, они действительно не пересекались – лишь на общих построениях, но вряд ли Питовранов там выделил одного из курсантов. Ну а когда я оказался в этом теле и в этом времени, у нас вообще не было ни личных встреч, ни личных обид. Я и не знал, что он работает в какой-то торгово-промышленной палате, но считал, что это не худшее место для отставного генерала из Комитета. Ведь речь идет о внешней торговле, а это доступ к валюте, к поездкам за границу, к дефициту, которого лишено большинство граждан Советского Союза. Конечно, возможно, Питовранов желает вернуться в КГБ на белом коне, занять тот кабинет, в котором сейчас сидит Андропов, и руководить всей спецслужбой страны. Но вряд ли он дурак, так что должен понимать, что никто его в этот кабинет уже не пустит – в госбезопасности всегда был в чести принцип «падающего толкни», а Питовранов, как ни крути, падал несколько раз. И пусть он показал потрясающие способности к выживанию, но это не помогло ему остаться в системе.

Да, ситуация вокруг меня показывала, что у Питовранова остались определенные возможности по влиянию на жизнь Комитета. Во всяком случае, ему как-то удалось протолкнуть идею с преобразованием временной следственной группы в отдел. Но, в принципе, отделы чаще всего так и появлялись – и не только отделы, но и целые управления. К тому же судьба нового отдела писана на воде вилами – его начальник, который последние десять лет просидел тихо, как мышь под веником, может и не потянуть его в том направлении, которое нужно Андропову и, видимо, начальнику Второго Главного управления. А это значит, что будет кадровая чехарда, народ может начать разбегаться – и в итоге в КГБ не останется ни следственной группы по диссидентам, ни соответствующего отдела.

Но это меня уже не касалось, потому что я решил, что в этот отдел не пойду, даже если меня будут уговаривать всем руководством. Мне казалось, что создание этого отдела – ошибка, которая ничем не поможет в деле разгрома диссидентского движения, а навредить может сильно. Конечно, я мог и ошибаться – отдел имел более широкие возможности, чем какая-то группа, да и работал на постоянной основе; я же вынужден был учитывать, что у моих подчиненных есть обязанности и по основному месту службы. Но в любом случае – это не мои заботы, а заботы полковника Алтайского, чтоб ему пусто было. Угрозу закатать Валентина в асфальт я не забыл и очень хотел отомстить – только не знал, как именно.

В свете того, что я теперь точно знал, что есть такой Питовранов, разговор с Высоцким смысла не имел. Но я имел в виду, что могу воспользоваться разрешением Бобкова и пересечься с мятежным актером – если судьба позволит нам такую встречу. Правда, я не знал, с кем нужно встретиться первым. Я склонялся к Питовранову, но меня пугало то, что у меня будет одна попытка – второго подхода он мне совершить не даст.

Глава 16. «Все вокруг казалось бредом»

Когда твоим бытовым проблемам уделяет внимание высокое начальство, всё происходит не просто быстро, а очень быстро и без нареканий. Поэтому грузовик с ребятами из ХОЗУ приехал к нашему дому с самого утра, а через пару часов все наши вещи были вытащены и погружены в кузов без споров и жалоб на неудобные лестницы панельных девятиэтажек и маленький пассажирский лифт. Уезжали целой кавалькадой – Макс на своем «Москвиче» с хрупкими вещами, тесть на своем автомобиле с Татьяной и дочкой и этот ГАЗ-53 с тентом, забитым остальным нашим барахлом.

Ну а потом была суета по обратной разгрузке, уже на Хользунова, где был и грузовой лифт, да и на лестничных пролетах можно было разойтись двум компаниям, которые тащили бы с собой концертные рояли. В общем, всё прошло быстро, машина от наших хозяйственников быстро уехала вместе с грузчиками, а нам осталось самое простое – раскидать мебель и вещи, подключить ту же стиральную машину и развесить шторы на уже готовые карнизы.

Тесть и Макс помогали нам только в субботу, в воскресенье мы остались одни, так что последний день моего короткого, но насыщенного отпуска прошел как-то сумбурно. На мой взгляд, почти ничего не изменилось – похожие стены, похожие комнаты, разве что одна казалась мне пока лишней и избыточной. Но всё остальное уже стояло и даже работало – как та самая стиральная машина, – у гитар появилось собственное помещение, пока, правда, без звукоизоляции, а Анастасия Викторовна, кажется, и вовсе не заметила, что мы уже не на Фестивальной улице. К тому же парк оказался хоть и запущенным, но вполне пригодным для прогулок, а нужные магазины были прямо под рукой – так что вечером мы ещё и поужинали вполне цивильно.

И только ночью, безуспешно пытаясь заснуть, я понял, как устал. Слишком много всего случилось за эту неделю, после такого отпуска нужно брать дополнительные дни, чтобы прийти в норму. Но вряд ли доброта генерала Бобкова распространяется так далеко, поэтому я даже не буду заикаться о подобном, а просто попытаюсь побыстрее войти в рабочий режим, тем более что эта неделя была последней в уходящем году, а дел у меня оставалось слишком много.

Главным я считал заседание Политбюро, где будут рассматриваться сразу два моих рапорта. Это заседание запланировано на четверг, 28 декабря, и мне очень это не нравилось. У кремлевских старцев может оказаться слишком предпраздничное настроение, чтобы глубоко вникать в проблему борьбы с инакомыслием, а это значит, что они по-быстрому проголосуют против, чтобы ничто не отвлекало их от наступающего Нового года. Впрочем, я надеялся, что канун праздников влияет на государственных деятелей не так, как на простых людей вроде меня.

Ещё меня ждали отчеты, которые я собирался сделать ещё на прошлой неделе. В принципе, ничего сложного, но время на них выделить было нужно – и, скорее всего, придется задерживаться на работе, чтобы успеть всё полностью и в срок.

Ещё меня ждала встреча с товарищем Питоврановым – и надо было ещё понять, как организовать эту встречу так, чтобы тот меня не выгнал прямо с порога.

И ещё была моя следственная группа, которая доживала последние дни. Но в ней работали живые люди, которые хотели определенной уверенности в завтрашнем дне, и эту уверенность в них должен был вселять именно я.

***

Своих подчиненных я собрал в понедельник ближе к полудню. Мы разместились в той комнатке, которую мне когда-то выделили в управлении по Москве и области, да так обратно и не забрали. Бюрократические колеса крутились туго не только на гражданке, но и в Комитете, так что частично эти следователи и оперативники ещё числились именно тут, а своё рабочее место в здании на Лубянке имели только двое – я и Трофимов. Но Денисов с Алидиным входили в положение и не выгоняли нас на мороз в буквально смысле этого слова; я был уверен, что наша успешная деятельность как-то помогает и им выглядеть лучше в глазах начальства, но как именно – уже не был в курсе.

Было, конечно, тесновато для почти десятка человек. Три стула и два стола были оккупированы полностью, кто-то подпирал стены, и только я, словно король, сидел на своем законном месте, хотя назвать этот побитый жизнью стул троном ни у кого не повернулся бы язык. Это было наше третье собрание и первое – в самом полном составе.

– Товарищи, добрый день, – начал я. – Сегодня председатель Комитета Юрий Владимирович Андропов подписал приказ о формировании нового отдела во Втором Главном управлении. Этот отдел будет формироваться на базе нашей следственной группы.

Легкий гул. Они уже, конечно, были в курсе – всё же новые отделы появляются в КГБ не каждый день, и с ними, как с непосредственными участниками этого события, беседовали компетентные люди. О результатах этих бесед мне никто не докладывал, но я подозревал, что кто-то – тот же Трофимов – с радостью перейдет на новое место. Для него это означало продолжение знакомой работы по диссидентам и не только, скорое новое звание и – чем черт не шутит – возможная должность заместителя начальника отдела. Остальные тоже могли прикинуть выгоды от перехода и согласиться; кто-то, наверное, отказался по каким-то своим причинам, но вряд ли таких было много.

– Такое решение означает, что руководство оценило то, что мы делали на протяжении последних шести месяцев, – продолжил я. – Но это, надеюсь, вы замечали и раньше.

Ну да, премии вообще сложно не заметить. Впрочем, я был уверен, что у моих подчиненных уже и годовые отчеты готовы с указанием вклада, которые они внесли в нашу общую борьбу с антисоветчиной. Что-то там наверняка будет преувеличением, но я выстроил работу так, что этих преувеличений много быть не могло, так что надеялся, что мне не придется отправлять этих неплохих людей переделывать их писанину, в которой они возомнят себя Мюнхгаузенами.

– Насчет работы в новом отделе… Это будет только ваше решение Насколько я знаю, предложение будет сделано всем присутствующим, а дальше вам предстоит думать самим, насколько этот переход отвечает вашим планам и вашим стремлениям. Я не буду вас ни отговаривать, ни, наоборот, уговаривать. Вы все взрослые люди и сами способны понять, что такое хорошо, а что такое плохо…

В дверях началось какое-то движение, я прервался, посмотрел повнимательнее – и у меня по спине пробежал невольный холодок. Там стоял тот самый полковник – правда, не в форме с погонами, а в обычном цивильном костюме. И он мне аплодировал, беззвучно прикладывать одну ладонь к другой. Заметив, что я его увидел, полковник прекратил паясничать и очень торжественно сказал:

– Очень хорошая фраза, Виктор Алексеевич. Вы не против, если я её как-нибудь использую в беседах?

– Здравствуйте, – кивнул я, вдруг осознав, что не знаю ни имени, ни отчества этого полковника. – Можете использовать по своему усмотрению, она всё равно не моя, а народная. И частично Владимира Владимировича.

Я мысленно скрестил пальцы, и Алтайский не подвел.

– Какого Владимира Владимировича? – он немного растерялся.

Я пожалел, что дело происходило не в далеком будущем, которое ещё не случилось, а тот Владимир Владимирович ещё только учился на юридическом факультете госуниверситета в Ленинграде и знакомился с неким доцентом того самого университета.

– Маяковского, разумеется, – добродушно объяснил я. – Поэма «Что такое хорошо и что такое плохо», она сейчас есть в школьной программе. Рекомендую. Кроха сын к отцу пришел, и спросила кроха... Но это не обязательно. Коллеги, знакомьтесь – полковник Алтайский, он будет начальником того отдела, который создают на базе нашей следственной группы. Хорошо, что вы зашли, товарищ полковник, мы как раз об этом отделе говорили. Может, у кого-то будут вопросы – и вы сразу на них ответите?

Я оглядел очень взрослых следователей и оперативников, которые безуспешно пытались скрывать улыбки, повисшие у них на лицах после нашей с Алтайским дискуссии о поэзии.

Тот тоже заметил, какую реакцию вызвало его незнание творчества видного революционного поэта, и поступил, как мне показалось, единственным правильным образом – принял участие в этом развлечении.

– Надеюсь, говорили не только о плохом, но и о хорошем? – поинтересовался он.

– Что вы, товарищ полковник, – я решил не юродствовать, а потому руками махать не стал. – Исключительно о хорошем. Вернее, пока я лишь изложил факты, без оценки – создан отдел, будет работать во Втором главном управлении. Честно говоря, я и сам пока не до конца в курсе всей ситуации, Филипп Денисович лишь ознакомил меня с приказом и попросил довести его до сведения подчиненных.

Алтайский кивнул – как мне показалось, одобрительно.

– Ситуация понятна, – сказал он совершенно серьезным голосом. – Что ж, товарищи офицеры, позвольте представиться. Алтайский Семен Васильевич, как вы слышали – полковник, службу в госбезопасности несу с 1936 года, был направлен по комсомольскому набору. Служил много где, последние двенадцать лет – во Втором главном управлении. О том, чего я ожидаю от сотрудников отдела, будем говорить с теми, кто выразит заинтересованность в переходе... прошу не обижаться, вы должны понимать, где работаете. Никаких санкций за отказ, разумеется, не будет.

«Но и поощрений тоже», мысленно добавил я.

После такого вступления ожидать вала вопросов не стоило, но один вопрос всё прозвучал. Один из оперативников, уже пожилой майор, всю жизнь прослуживший в управлении по Москве, поинтересовался, где будут кабинеты отдела. Мне этот интерес понравился, хотя ответ, как мне казалось, на него очевиден. Так и было.

– Для начала под новый отдел выделяют три комнаты в нашем крыле здания на Лубянке, – Алтайский не стал скрывать и играть в секретность – тем более что не было в этом ничего секретного для людей, уже обложенных различными подписками и допусками. – Один займу я и, наверное, мой заместитель, ещё один отойдет следственной группе, а в третьем разместим оперативный состав. Но это предварительные наметки, которые могут и поменяться в зависимости от обстоятельств.

Я мысленно усмехнулся. Всё Пятое управление сейчас – это Бобков, три его заместителя, один из которых числится первым, семь отделов, секретариат и пара технических служб. При этом первый заместитель – им был некий Сергей Матвеевич Серегин, которого я по будущему не знал, – кажется, вообще не принимал участия в текущей работе, и своего кабинета у него не было. Мне говорили, что последние пару лет он прочно сидел на больничном и на службе появлялся лишь для того, чтобы написать заявление на очередной или внеочередной отпуск. Два обычных зама делили один кабинет на двоих – правда, у них был предбанник, где сидел помощник, тоже общий. Ну а отделы и службы – это одна-две комнаты, разбросанные на том этаже, где находился и кабинет Бобков, в которых все сидели буквально на головах друг у друга. Мой отнорок, который я занимал единолично, выделялся на общем фоне, но мне он достался лишь потому, что никто из сотрудников «Пятки» не мог на него претендовать. Кажется, туда предполагалось запихнуть как раз Серегина, но он достался мне, поскольку я как бы стоял особняком, поскольку находился в непосредственном подчинении Бобкова. В общем, на нашем фоне три кабинета на новый отдел, которые от щедрот выделили во Втором Главном, выглядели как некая барская роскошь – так, наверное, кутили купцы первой гильдии в царские времена.

Мне стало чуть понятнее, почему наша контрразведка постоянно порождала агентов всяких ЦРУ и инициативников. Когда у тебя по первому же запросу появляется буквально всё, хочется большего – и народ начинает искать это большее за границей, призывно мигающей неоновыми огнями рекламы. И никакой фильм вроде «ТАСС уполномочен заявить» не сможет изменить ситуацию, даже если нагнать в него звезд из «Адъютанта его превосходительства», «Семнадцати мгновений весны» и «Д’Артаньяна и трех мушкетеров». [1]

После ответа Алтайского повисла неловкая пауза, и я поспешил вмешаться – отпустил пока ещё своих подчиненных, напомнив, что на этой неделе очень жду от них все нужные отчеты, которые желательно сдать не позже среды-четверга, чтобы успеть исправить самые вопиющие ляпы. Суета, вызванная уходом небольшой толпы, улеглась быстро, и мы остались с Алтайским наедине.

– Поговорим, Виктор Алексеевич? – спросил он, подходя к моему столу.

Я выдержал его взгляд и улыбнулся:

– Отчего бы и нет, Семен Васильевич? Присаживайтесь на любое удобное место.

***

Я знал, что этот разговор состоится, с того самого момента, как Бобков объявил мне о создании нового отдела, а я догадался, кто будет его начальником. Но при этом я совершенно не был готов. У меня не было ни плана, ни даже хоть каких-то заготовок – абсолютная пустота в голове. К тому же я не очень представлял, о чем именно мы можем беседовать с этим Алтайским? О способах закатывания людей в асфальт? О том, как сделать жизнь коллеги чуть более невыносимой, причем в ущерб нашему общему делу – чтобы и вероятный противник заодно порадовался? Одно я знал точно – Алтайский был последним человеком, у которого я попросил бы помощь, чтобы встретиться с Питоврановым. У меня было больше надежды на Бобкова, который вроде бы работал с отставным генералом в разогнанном когда-то Четвертом управлении. В общем, никаких вопросов к Алтайскому у меня не было.

Впрочем, одна тема для беседы у нас была – передача дел следственной группы. Что может быть естественней? Я рассказываю о том, в каком состоянии находится наша борьба с диссидентским движением, он кивает, после чего отправляет мои записки в архив и начинает вести работу правильным – на его взгляд – образом. Наверное, ещё потребуется какие-то краткие характеристики на тех сотрудников, которые решат продолжить работу в новом отделе – в дополнение к стандартным письменным характеристикам, которые мне ещё предстояло написать за оставшиеся дни. Но всё это можно было сделать и в январе, когда приказ Андропова вступит в силу, кабинеты для отдела будут выделены, а штатное расписание в первом приближении заполнено живыми людьми. То есть, ничего срочно.

Но Алтайский явно целенаправленно искал меня на Лубянке, а там ему указали верное направление, так как я, разумеется, оповестил наш административный отдел, куда направляюсь и по какой надобности. И теперь я смотрел, как он спокойно берет один из хорошо убитых стульев, подтаскивает его к моему столу и садится чуть сбоку – так, чтобы мне приходилось неудобно поворачивать голову, если я хочу смотреть на собеседника. Старая школа, сейчас такому не учат. Я чуть сдвинул свой стул, чтобы этого преимущества у Алтайского не было, и даже вроде бы сделал это не слишком заметно.

А потом принялся ждать, внимательно глядя полковнику прямо в глаза. Он честно выдержал минутную паузу, но я не поддался и промолчал

– Вас не удивило решение руководства о создании отдела вместо вашей группы? – всё же сделал он первый ход.

– Удивляться приказам командования меня отучили ещё в армейской учебке, – улыбнулся я.

Конечно, отучали не меня, а «моего» Орехова, но я и сам видел в этой жизни некоторое дерьмо, так что выучка у меня была как бы не лучше, чем у бывших пограничников и выпускников Высшей школы КГБ образца 1966 года. Но Алтайскому об этих подробностях моей биографии знать было вовсе не обязательно.

Ему мой ответ явно понравился, и он одобрительно кивнул.

– Я тоже так отношусь к этой ситуации, – сказал полковник. – Отучили удивляться. В тридцатые и вовсе удивление не приветствовалось, да и в войну тоже.

– Воевали? - -поинтересовался я.

Он покачал головой.

– В тылу работал, на тех производствах, где делали оружие для действующей армии. На фронт просился, не отпустили. Но это дело прошлое. Мне всё же интересно, как вы относитесь к тому, что у вас забирают такое перспективное направление?

Мне жутко хотелось послать его далеко и надолго, а потом вернуться на Лубянку и попросить Бобкова быть свидетелем во время передачи дел группы в новый отдел. Но я лишь вежливо улыбнулся.

– Если какая-то задача перерастает форму организации, которая ею занимается, то необходимы реформы, – безразличным тоном ответил я. – Главное, чтобы эти реформы не повредили делу. Кстати, в московском управлении есть группа, которая занимается финансовыми делами диссидентского движения. Группа небольшая, но, как мне думается, в рамках вашего отдела она могла бы принести много пользы.

Я уже подумывал о том, как бы включить ту свою старую группу в свою же следственную бригаду. Всё же три человека на уровне Москвы никогда не смогли бы сделать свою работу на достойном уровне. Ну а если моё предложение придется Алтайскому по душе, это будет серьезный прорыв в карьере Макса. Ну а гнобить моего приятеля ему, надеюсь, незачем – вряд ли этот полковник – скрытый злодей, который просто хочет парализовать работу всего КГБ.

– Я учту ваше предложение, – кажется, Алтайский снова остался доволен. – Скажите, Виктор Алексеевич, а вы сами думали о переходе в этот отдел?

Макса, может, он гнобить и не будет, а вот меня – будет. И, наверное, с большим удовольствием. Поэтому я ещё в отпуске решил, что мне туда дорога заказана, и сегодня уже сказал об этом Бобкову. Я ещё внимательнее пригляделся к лицу собеседника – знает ли он об этом? Дело было утром, новости могли ещё не распространиться, но бог знает, какие у них отношения с моим начальником. Может, он именно потому и искал этой встречи, что узнал – птичка что-то почувствовала и в силки лететь отказывается. Но по лицу Алтайского ничего понять было нельзя – его действительно очень качественно отучили удивляться. Интересно, как он с женой сошелся с таким каменным выражением на лице? Хотя нет, это как раз совершенно не интересно.

– Думал, Семен Васильевич, – кивнул я.

И замолчал.

«Мой» Орехов, насколько я понял, читался коллегами, как открытая книга, а от скорого разоблачения после предательства его, видимо, спасло то, что его поначалу никто не подозревал, ведь этот Орехов был личностью в меру ничтожной во всех отношениях. Я иногда думал, куда делся Макс, который мог бы быстро заметить изменения в приятеле, но так ничего и не сообразил; одним из вариантов было увольнение того со службы после какого-то происшествия на Олимпиаде в Мюнхене, которого по каким-то причинам в этой версии истории не случилось. Сейчас Макс спокойно капитанил в нашем с ним старом кабинете, тянул и повседневные дела, и ту группу, которую я сватал Алтайскому, и вроде со всем справлялся. А за Мюнхен он и вовсе получил благодарность с занесением в личное дело – не бог весть что, но двух скороспелых майоров за один год Комитет точно не осилил бы.

Мы играли в гляделки, наверное, с минуту или больше. И снова первым сдался Алтайский, на лице которого я, кажется, всё же разглядел тень человека, который легко может пообещать закатать другого человека в асфальт. Впрочем, я не был уверен, что не увидел там то, что подсознательно хотел увидеть.

– Я понял вас, Виктор Алексеевич, – с легким недовольством сказал он. – Что ж, тогда мне лишь остается передать вам одну просьбу от своего давнего приятеля...

– Евгения Петровича? – надеюсь, мне удалось сохранить спокойное выражение лица.

Алтайский внимательно посмотрел на меня и медленно кивнул.

– Да, его просьбу. Он просит вас подойти в его кабинет в торгово-промышленной палате во вторник, к девяти утра. Пропуск на ваше имя будет подготовлен. Всего хорошего.

Не дожидаясь ответного прощания, Алтайский встал, в одно почти неуловимое движение вернул стул на место и вышел из кабинета. А я ещё минут пять сидел, приходя в себя. Проблема с Питоврановым решилась, но меня это почему-то не радовало. Если уж его подчиненный, которого, как я понял, держали за недалекого исполнителя, нагонял такой ужас, то что же ждет меня в старом здании биржи на Ильинке?

[1] Главные роли в сериале «ТАСС уполномочен заявить» играли Юрий Соломин, Вячеслав Тихонов, Ирина Алферова и Борис Клюев (Констанция и Рошфор соответственно). Сам фильм вышел в 1984-м, в конце июля – советским зрителям его показали вместо Олимпиады-84 в Лос-Анджелесе.

Глава 17. «Сюда дорог нет»

На Ильинку я приехал где-то за час до назначенного времени. Внутрь, естественно, рваться не стал, хотя видел, как приходили сотрудники этой палаты – то ли у них рабочий день начинался с восьми, то ли они привыкли появляться чуть загодя. Но точность – вежливость королей, а для меня это было единственным способом показать, что я хоть как-то управляю ситуацией. На самом деле, конечно, всё выглядело очень и очень плохо, поскольку Питовранов и его подчиненные переиграли меня по всем статьям. Впрочем, от каких-то из его подстав я смог отбиться, а какие-то просто проигнорировал. Возможно, ему от этого было неприятно.

К тому же я видел реакцию Алтайского на упоминание имени-отчества его начальника. Вернее, особой реакции не было, всё же школа у этих ребят действительно была суровой, но что-то можно было заметить. Например, он чуть поморщился, когда я догадался, кто меня приглашает – наверное, он хотел, чтобы я растерялся, начал расспрашивать. В общем, немного вышел бы из себя. А я лишь уточнил, получил подтверждение – и всё. Да, видимо, это было ему неприятно. Осталось понять, как на мою догадливость отреагирует сам Питовранов.

В здание бывшей биржи я вошел без пяти девять. И уже на входе было понятно, что эта торгово-промышленная палата – контора серьезная. Обычный вахтер, который никак не отреагировал на моё удостоверение, а отправил в окошко, над которым была лаконичная надпись: «Бюро пропусков». Я подозревал, что если я начну настаивать, из ближайшего коридора появится группа быстрого реагирования и быстро объяснит какому-то там кэгэбешнику, где его место в пищевой цепочке настоящих акул. И, главное, им за это ничего потом не будет – в этом я тоже почему-то был уверен.

Пропуск, впрочем, мне выписали быстро, за это время вахтер, кажется, кому-то позвонил, потому что сразу после турникета меня перехватил очень молодой человек в строгом костюме, который и повел меня в нужное место. Мы поднялись на второй этаж прошли по балкончику, который открывал прекрасный вид на натуральный опенспейс советского пошиба, оказались в заставленном стульями большом помещении с приподнятой сценой. А потом вошли в явный предбанник какого-то высокого начальника. Во всяком случае, посетители там уже присутствовали, как и девушка-секретарь, которая деловито долбила по клавишам кондовой пишущей машинки.

Не обращая внимания на других людей, мой провожатый сразу подошел к девушке и что-то шепнул ей на ухо. Она подняла на меня задумчивый взгляд, несколько мгновений оценивала – словно в её власти было не пустить меня дальше, – а потом всё же сняла трубку телефонного аппарата без номеронабирателя. Ответили, видимо, не сразу, но быстро. Голоса её собеседника слышно не было.

– Да, – сказала девушка. – Да, конечно, сейчас...

Она вернула трубку на место и снова глянула на меня:

– Можете проходить, Евгений Петрович ждет вас.

– Спасибо, – вежливо улыбнулся я.

Дверь на эшафот мне любезно открыл мой сопровождающий.

***

Вопреки моим ожиданиям, Питовранов не выглядел, как киношный злодей, и от него не исходила опасность, как от Алтайского. Обычный человек лет шестидесяти с узким лицом, волосы он зачесывал назад, и вообще Питовранов напомнил мне академика Лысенко – вернее, виденные в интернете фотографии. Впрочем, ничего удивительного; они были из одного поколения, росли в одних условиях, а внешнее сходство – измени прическу, и Питовранов будет совсем другим.

Он встретил меня почти у двери. Немного постоял, разглядывая. Возможно, ждал, что я что-нибудь скажу. Но я молчал – это был не обычный визит, а вызов, и начать нашу беседу должен был хозяин кабинета.

– Всё же пришел, Виктор, – наконец сказал он.

– Здравствуйте, Евгений Петрович, – ответил я. – Было бы неудобно не прийти. Предложение было очень однозначным, чтобы его не принять.

Он улыбнулся.

– От предложений вообще не стоит отказываться, не узнав, в чем они состоят, – заметил он. – Не хотите чаю? Леночка замечательно его делает.

Я подумал, что хуже всё равно не будет.

– Не откажусь, – я вернул улыбку. – Чай с утра – это хорошее дело.

– Вот и замечательно!

Питовранов выглянул в приемную, о чем-то там поговорил – не только с Леночкой, но, кажется, и с посетителями, и вернулся обратно.

– А что же вы стоите, как столб? Садитесь, Виктор.

Он указал на один из стульев у отдельного небольшого круглого стола с резными ножками. Это был не обычный ширпотреб, а что-то явно из дореволюционных времен – или же очень искусная подделка под старину. И стулья были ему под стать – что-то похожее, наверное, разыскивали Остап Бендер и Киса Воробьянинов в двух фильмах по известному роману.

Именно на этот столик Леночка и поставила небольшой электрический самовар, заварочный чайник, пару стаканов в позолоченных подстаканниках и корзинки с пряниками и сушками. Потом она ловко налила нам чай и испарилась – как и положено хорошему секретарю.

Питовранов отпил из своего стакана, откусил немного от пряника, проследил за аналогичными моими манипуляциями и добродушно сказал:

– Я слышал, что вы учились в Высшей школе, когда я ею руководил, но, к моему стыду, совершенно вас не помню.

– Было бы странно, если бы начальник школы помнил бы всех курсантов, – осторожно ответил я.

Чай действительно был вкусным, пряники и сушки – свежими, и я начал надеяться, что этот визит закончится не слишком плохо.

– Нет, в этом нет ничего странного, обычно я старался запоминать тех, кем руковожу, – Питовранов вяло улыбнулся. – Но у меня есть оправдание – это было не самое простое время в моей жизни, а само назначение – ссылкой, в которую меня отправили, чтобы не мешался под ногами.

Оправдание, честно говоря, было так себе, но я его принял. Я хорошо знал, что такое «не самые простые времена».

– Времена не выбирают, Евгений Петрович, – я позволил себе ещё одну улыбку.

– Хорошее выражение, – он одобрительно кивнул. – Откуда оно?

– Не знаю, – я сделал честные глаза. – Просто слышал стих в одной компании, но даже целиком текст не запомнил, только первую строфу.

– Прочитай, если не сложно, – попросил генерал.

Я не стал ломаться.

– Времена не выбирают, в них живут и умирают. Большей пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять. Будто можно те на эти, как на рынке, поменять.

Выражение про времена часто использовалось в моем будущем – в самых разных контекстах. Правда, я подозревал, что многие были даже не в курсе, кто автор этого стихотворения, а дальше первых двух строчек вообще мало кто продирался. Я же знал произведение малоизвестного поэта Александра Кушнера наизусть, но целиком вбрасывать его не хотел – кажется, в той ветке истории, которую я знал, он опубликует его лишь к концу семидесятых. Пусть так и остается, мне не хотелось воровать эти стихи и тем более присваивать их себе – всё же это не песни про траву у дома или про то, как трудно жить без пистолета.

– Хорошие стихи, а кто автор?

– Тоже не знаю, пытался выяснить, но не преуспел. Но точно не один из наших подопечных, у них всё не настолько точное.

– Это да... – задумчиво согласился Питовранов. – Но время действительно было непростым.

– А когда было иначе? – спросил я. – В начале этого года меня отправили в командировку в Сумы, это на Украине. Управление КГБ по Сумской области возглавлял полковник Чепак. Он рассказывал, что его туда назначили в пятьдесят четвертом, предложив нехитрую альтернативу – уголовное дело и последующая тюрьма или же работа там, куда пошлют. Он провел в Сумах шестнадцать лет, в одном и том же звании, без возможности ухода со службы и без надежды на повышение. Насколько я понимаю, у вас альтернативы в виде уголовного дела не было, и вы просто согласились работать в школе, чтобы не уходить из Комитета?

Питовранов несколько минут молчал, а потом тихо сказал:

– Я помню Трофима Павловича, но по работе после войны. В какой-то момент потерял его из виду, а потом так и не стал узнавать, что с ним. Жив, значит, этот диверсант?

Я мысленно ухмыльнулся – повадки Чепака, видимо, были заметны не только мне.

– Жив, в этом году получил генеральские погоны, его перевели в центральное управление по Украинской ССР... кажется, во второй главк, но не уверен.

Похоже, Питовранов был не в курсе, что с Чепаком после Сум я общался ещё два раза. И, наверное, даже не был в курсе, что в последний раз в этой беседе участвовал и Семичастный. Я мысленно облегченно вздохнул и пожелал, чтобы так оставалось и дальше.

– Рад за него, – голос Питовранова прозвучал так, словно на самом деле судьба Чепака ему была совершенно безразлична. – А ты, Виктор, как видишь свою дальнейшую работу в Комитете?

***

Вопрос был не то что неожиданным, просто я не думал, что Питовранов так быстро перейдет к сути того, зачем ему вообще потребовалась эта встреча. Впрочем, и терять мне было особенно нечего, поэтому я прямо спросил:

– Евгений Петрович, для чего вам понадобилось испытывать меня?

Слово «испытывать» проявилось как-то само – и я понял, что всё, что со мной происходило, действительно было эдаким испытанием. Питовранов со своими приятелями устроили мне своеобразную полосу препятствий, а сами стояли рядом с секундомерами и, возможно, делали ставки, как быстро я дойду до финиша. Наверное, их даже удовлетворила моя скорость и реакция – иначе я уже давно написал бы рапорт на увольнение, а не получил бы вызов в этот кабинет в здании бывшей биржи на Ильинке.

Питовранов не стал отпираться – вопреки той байке, которую рассказывал Семичастный.

– Чтобы посмотреть на твои способности, – спокойно ответил он. – Сотрудники с нужными качествами лучше всего проявляются в стрессовых ситуациях.

– И я, значит, подхожу?

– Да.

– Для чего подхожу?

– А вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – он зловеще улыбнулся. – Так как ты видишь свою дальнейшую работу в Комитете?

Я пожал плечами.

– Пока в подробностях я её вижу только до Нового года... может, чуть дальше. Передам дела по группе, подготовлю отчеты, доложусь Филиппу Денисовичу. А потом, думаю, он что-нибудь придумает.

Питовранов ухмыльнулся.

– Да, Филипп придумает, он всегда был слишком добр ко всем, даже мне помог сюда устроиться, – сказал он. – И тебя куда-нибудь устроит, я же правильно понял, что ты не собираешься переходить в тот отдел, который создали под Семена?

Он говорил так, словно никакого касательства к созданию этого отдела не имел. Но его выдавало то, что он – скорее всего, по привычке – называл бывших подчиненных по именам. Это означало, что Питовранов был условно бывшим генералом, что он имел какое-то влияние на Андропова, который единственный и мог принимать такие решения. Ну а я в этих комитетских играх был некой пешкой, которой может посчастливиться дойти до последней линии, а может и не повезти. Пока что я стоял в шаге от превращения в ферзя – и в таком же шаге от бесславной гибели.

«Сегодня мы играем в шахматы», мрачно подумал я.

– Нет, не собираюсь, – ответил я. – Туда пойдут опытные сотрудники, задачи отдела будут определять во Втором Главном управлении, и я просто не вижу своего места в этой структуре. Меня поставили руководить этой группой, когда она работала в московском управлении... я и так шагнул за пределы своей компетенции, когда её перевели в центральный аппарат. Но, надеюсь, я справился с поставленными задачами. Даже несмотря на ваше противодействие. Вы же понимали, Евгений Петрович, что своими проверками мешали нам работать и помогали диссидентам?

Он рассмеялся – но как-то без души.

– Как ты там сказал – времена не выбирают? – ответил он. – Нам тоже не довелось выбирать, в какие времена жить и работать. Но мы справились, и если нам на смену придут те, кто готов работать только в тепличных условиях, ничего хорошего из этого не получится.

Мне почему-то стало весело.

– Знаете, есть такой афоризм про трудные времени. Трудные времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена, хорошие времена рождают слабых людей, а слабые люди создают тяжелые времена. Я правильно понимаю, что вы задались целью наладить непрерывную поставку сильных людей, которые будут также непрерывно создавать хорошие времена?

– Забавный афоризм, Виктор, вы меня второй раз сегодня удивляете, – Питовранов чуть покачал головой. – Но нет, вы неверно поняли мою цель. Сильные люди мне нужны не для того, чтобы они что-то там где-то создавали. Они нужны, чтобы мне было с кем работать.

***

Я ещё разок аккуратно отпил чай и поставил стакан на стол, нарочно промахнувшись мимо ажурной салфетки. Питовранов чуть поморщился, заметив такое надругательство над ценным предметом мебели, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Я просто не знал, что говорить.

Конечно, сложно было ожидать, что все сотрудники органов государственной безопасности на протяжении всей её истории будут бессребрениками, которым только и удовольствия, что ловить врагов народа и обеспечивать покой добропорядочных граждан. Я и сам таким не был – ни в прошлой жизни, ни в этой. Если бы, к примеру, меня перестала устраивать зарплата, я бы, скорее всего, начал бы искать иное приложение своих сил и талантов. Если бы служба начала отнимать слишком много времени, я бы тоже долго не раздумывал – невозможно работать от зари до зари, а потом выходить ещё и в ночную смену и не сойти через какое-то время с ума. Но в целом я свои обязанности знал, понимал, что нужно делать, и был готов это делать.

Но были в наших Конторах и те, кто шел сюда ради другого. Я помнил несколько случаев натуральных чисток – без расстрелов, конечно, какие расстрелы при техническом президенте. Но если какой-нибудь сотрудник регулярно путал свою шерсть с государственной, то коллеги ему указывали на это самым строгим образом. Совсем от паршивых овец избавиться, правда, было невозможно – такое чувство, что они постоянно где-то самозарождались и размножались делением, – но какой-то контроль их численности существовал всегда. В том числе и сейчас, в 1972 году.

Но Питовранов был из другой когорты сотрудников. Вряд ли он попал в Комитет, который тогда назывался совсем иначе, по собственной воле – скорее, это был какой-то очередной призыв, партийный или комсомольский, в тридцатые так частенько пополняли кадры правоохранительных органов. Разумеется, про отбор тех, кто склонен именно к такому виду деятельности, речи не шло – это как с обучением плаванию методом бросания на глубину, кто выплыл – тот молодец. Питовранов, раз уж он выплыл и занимал немалые посты в системе, явно был молодцом. Но вот его методы... похоже, безопасность государства интересовала его в последнюю очередь.

– Евгений Петрович, простите, но я так и не понял, зачем вам был нужен этот многолетний конкурс «Алло мы ищем таланты», – признался я, честно глядя ему в глаза.

Он тоже не отводил взгляда, но некоторое время молчал, словно ожидал, что меня осенит, и ничего объяснять не потребуется.

– Это, наверное, действительно не так очевидно, как кажется мне, – наконец сказал он. – Я пришел в НКВД в 1938-м... ты знаешь, что было в том году?

– Да, – кивнул я.

И тут же мысленно стукнул себя по затылку – всё же знание это не было общим для начала семидесятых, это в моем будущем были исследования, в которых хронология репрессий восстанавливалась чуть ли не по дням и минутам. Впрочем, я всегда мог сослаться на свои беседы с Молотовым и Маленковым – а там пусть этот Питовранов проверяет, о чем на самом деле я с ними разговаривал.

– Хорошо, – Питовранов не стал углубляться. – События тогда развивались быстро, соображать надо было ещё быстрее, но я справился. У меня был хороший учитель, Примильский Моисей Абрамович, начальник того отдела, в который меня назначили заместителем. Моё назначение было понятно нам обоим, мне это объяснили сразу, а он и так был мудрым. Поэтому те полгода, что мы проработали с ним вместе, он учил меня настоящим образом, и когда весной тридцать девятого его забрали, работа отдела не остановилась ни на минуту. Благодаря Моисею Абрамовичу я и понял, как именно надо строить свою жизнь в нашем деле.

«Забрали». Питовранов сказал это слово безо всякого выражения, никак его не выделил, но оно означало арест и, скорее всего, последующий расстрел. Ну а «понятно нам обоим» – значит, и Питовранов, и неведомый мне Примильский знали, что произойдет. Возможно, они не знали, когда именно, сколько времени им отведено для совместной службы. Но в том, что исход будет тем самым, с арестом и расстрелом, не сомневались. И не делали ничего. Вернее, делали – один передавал свой опыт работы, а другой этот опыт активно впитывал. А потом один отправился под арест, а другой занял его место, словно так и должно быть.

Мне почему-то стало жутко.

– Насколько я понимаю, Моисею Абрамовичу его знания не пригодились, – осторожно заметил я.

Питовранов рассмеялся.

– Ты подумал, что он мне рассказал какие-то тайные секреты? – спросил он с улыбкой. – Не было у него никаких секретов. Обычный человек. Родился ещё в прошлом веке в черте оседлости, потом стандартная биография – «Бунд», Гражданская, ВЧК. Он даже в коммунистическую партию вступил только в двадцать седьмом, когда не вступить было нельзя, учитывая десятилетие революции и работу в ОГПУ. Он и дослужился только до старшего лейтенанта госбезопасности... это майор по нынешнему. Меня сразу взяли с этим званием. Но сметка у него была, этого не отнять, многое видел, многое замечал, многое помнил. Вот это он мне всё и рассказывал. А я уже сделал свои выводы. Знаешь, почему меня выпустили в пятьдесят втором? Год продержали во внутренней тюрьме, допрашивали, требовали признаться, а потом всё равно выпустили? [1]

– Вы ни в чем не признались? – предположил я.

Биография Питовранова всё ещё оставалась для меня загадкой, но тот анекдот Семичастного, кажется, слишком въелся в мою память.

– Не поэтому, – он снова улыбнулся и покачал головой. – Признание, по сути, не нужно... сомневаюсь, что Лаврентий признался в работе на английскую разведку. Уж тебе ли это не знать? Ты же не ждал признания от мелкого Якира? Вот и со мной так было. Была бы нужда – поставили бы к стенке рядом с Абакумовым. Но я создал обстоятельства, в которых я живой гораздо более ценен, чем мертвый. И потом, когда эта угроза миновала, я не переставал работать над этими обстоятельствами. И когда Семичастный рекомендовал, – он изобразил кавычки, – мне уйти на пенсию – в пятьдесят лет! – нашлись те, для кого мой опыт был важен.

Он не стал продолжать мысль, но и так было понятно, что он и после отставки продолжал работать над созданием «обстоятельств», которые давали бы ему некую гарантию от любых неожиданностей. Правда, я не понимал, как я могу быть частью этих обстоятельств.

– Евгений Петрович, что вам от меня нужно?

Мне надоело это хождение вокруг да около, экскурсы в историю были любопытны, но я не видел, куда можно применить полученные знания в реалиях этого времени. К тому же мне было нужно на службу, я, конечно, предупредил Бобкова, что задержусь по делам, но меру тоже надо знать. В общем, мне пришлось спрашивать прямо и ждать такого же прямого ответа. Но Питовранов явно был более скользким типом, чем я думал. Он снова ответил вопросом, который к теме беседы вроде бы не относился.

– Виктор, а чего вы ждете от заседания Политбюро, которое пройдет завтра?

– Евгений Петрович, мы начинали с того, что я жду от службы в Комитете, – напомнил я. – Сейчас заговорили про Политбюро. Я не умею предсказывать будущее. Поэтому, думаю, моя служба будет идти своим чередом, а что решат в Политбюро – то мы и выполним.

Питовранов посмотрел на меня, как на глупого гусенка, который вдруг заявил, что является прекрасным лебедем.

– Виктор, – наставительно начал он. – Когда я знакомился с вашими характеристиками, я ожидал, что вы не будете настолько фаталистом. Вам знакомо это слово?

– Конечно.

– Хорошо, – он кивнул. – Нельзя настолько вяло плыть по течению. И если бы вы задумались немного, вы бы спокойно ответили мне на оба вопроса.

– То есть ответы на эти вопросы существуют, и вы их знаете? Откуда? – я сделал вид, что очень удивлен.

– Потому что я умею предсказывать будущее, – очень серьезно сказал он.

Мне стоило больших трудов никак не проявить свой скептицизм. Это признание было сродни признанию в способности гадать на кофейной гуще или чем-то подобном. Я был уверен, что в 1972 году будущее знал один человек – я сам, да и то очень условно, поскольку известное мне будущее уже подверглось коррекции. Например, в моей линии истории Политбюро на завтрашнем заседании точно не рассматривало предложения майора КГБ Орехова. Да и сам Орехов не должен сейчас быть майором, его срок по выслуге наступит только через пару лет, и в той линии будущего ему дали капитанские звезды, с которыми он и совершил своё предательство. И что может знать какой-то отставной генерал, пусть их тоже бывших не бывает?

– Будущее никто не знает, – с каменным лицом заявил я.

– Никто, – добродушно согласился Питовранов. – Кроме меня. И вот что будет, Виктор. Ничего. Повторяю – ни-че-го. Завтра вы, конечно, поедете в Кремль, посидите в приемной. А потом вас отправят обратно. И только на Лубянке вы узнаете, что ваши предложения не приняты. Ни первое, ни второе. Вас не будут ни о чем спрашивать, что-то уточнять. Все решения уже приняты. Во время заседания они будут обсуждать вашу судьбу и принимать решения по вашему будущему. И вот на это решение вы ещё можете повлиять.

Питовранов говорил убедительно, и таким голосом, что у меня, как говорил один актер из будущего, волосы стыли в жилах. Я наконец-то увидел, как он давил своих противников – наверное, он так пытался повлиять и на Семичастного, когда тот сообщал ему о том, что пора на пенсию. Но Владимир Ефимович не поддался, и я тоже не хотел склоняться перед этим человеком. Я почему-то был уверен, что он предложит мне что-то неправильное.

– И как я могу на это повлиять? – уточнил я.

Питовранов чуть торжествующе посмотрел на меня.

– Вам, Виктор, нужно написать рапорт и уйти из Комитета, – сообщил он. – Андропов отзовет свои предложения, ваш вопрос не будет стоять на повестке дня заседания Политбюро, и вашу судьбу будете решать только вы сами.

Это было настолько предсказуемо, что я испытал сильнейшее разочарование. Но дергаться я не стал, спокойно допил чай – он уже остыл, да и оставалось его мало, – отправил в рот остатки пряника, проглотил и спокойно сказал:

– Я понял вас, Евгений Петрович. Обещаю, я подумаю над вашими словами. Спасибо за чай, но мне нужно идти. Служба, знаете ли.

– Подумай, Виктор, – его улыбка стала похожа на волчий оскал. – Хорошо подумай...

Я не стал отвечать. Зачем? Этот человек явно привык оставлять последнее слово за собой. Я просто повернулся и вышел в приемную, где воздух был таким же тяжелым, как и в кабинете Питовранова.

[1] Как это обычно и бывает, биографии видных деятелей Большого террора, особенно из регионов, очень неполные. Про Примильского известны только основные вехи его пути, причем после революции; дата рождения, например, уже неизвестна, но предположительно – 1890-е годы, наверное, ближе к концу десятилетия. Про «Бунд» я выдумал, хотя нет ничего странного в том, что человек, которого зовут Моисей Абрамович, состоял в еврейской революционной организации; бундовцы вообще считались союзниками большевиков. В горьковском областном УНКВД Примильский работал в особом отделе (это что-то вроде канцелярии, но с широкими полномочиями), а потом – в отделе контрразведки. Был членом тройки по Горьковской области, то есть тем, кто утверждал расстрельные приговоры. Про него пишут, что дали 10 лет лагерей, но мне почему-то кажется, что это было «10 лет без права переписки» – таких всё же тогда старались без крайней нужды в живых не оставлять. Ну и ещё мне кажется, что Примильский – это ненастоящая фамилия, а какой-то псевдоним, который что-то маскировал в жизни этого человека.

[2] Если вам интересно, то по официальной версии, Питовранов из заключения написал письмо Сталину с предложением объединить разведку и контрразведку в одно управление, чтобы улучшить взаимодействие; предложение, кстати, потом реализовали, но при очередной реформе госбезопасности эти направления снова разделили. Питовранов же был арестован на должности заместителя министра государственной безопасности СССР, где курировал как раз контрразведку. По слухам (их активно распространял сам Питовранов) Сталину его предложение очень понравилось, так что нашего генерала выпустили. Потом у него был очень бурный период – он и в службе внешней разведки был, несколько лет провел в ГДР, где «делал то, что обязан был делать», по его выражению. Пример пары его операций: Питовранов выкрал (именно так) начальника западногерманской контрразведки, а ещё внедрил бывшего офицера СС, которого завербовал, в разведку ФРГ. Ещё он в Китае работал по линии КГБ, а после возвращения и стал начальником 4 управления, предтечи Пятого «идеологического» управления КГБ.