Диссидент-4: Да не судимы будете

Глава 1. «На сцене перед огромным залом» [1]

Мне казалось, что на дворе совсем не 1972 год, хотя именно про это едва ли не кричала слегка старомодная одежда. К тому же в «Шереметьево» ещё не было массы рекламы и ярких чемоданов, с которыми граждане независимой России грузились на чартерные рейсы. Многого не было. Зато была толпа – суетливая, ничего не понимающая и слепо тыкающаяся туда-сюда.

– Начинается посадка на рейс Эс Ю двести шестьдесят один до Вены. Повторяю. Начинается посадка на рейс Эс Ю двести шестьдесят один до Вены. Пассажиров просим пройти на шестой выход. Повторяю. Начинается посадка на рейс Эс Ю двести шестьдесят один до Вены. Пассажиров просим пройти на шестой выход.

И то же самое – на плохом английском, да ещё и через отвратительные динамики. Не знаю, понимали эти объявления иностранцы, но я разбирал их через слово – и только большой опыт позволял мне восстановить всю фразу целиком.

– Мы следующие, – чуть грустно сказал Макс и обнял Ольгу.

Девушка доверчиво прильнула к нему, и я отвел взгляд. Некоторые вещи всё же чересчур отдают интимом.

– Так точно, – сказал я в сторону. – Твои на месте.

«Твои» – это спортсмены, которых Макс должен довезти до Мюнхена, устроить там и в идеале привезти обратно в СССР. Он был куратором советской сборной по тяжелой атлетике – я узнал достаточно известного Василия Алексеева, а вот остальные так и остались для меня никем, хотя всех их мне представили, даже какого-то невесомого по сравнению с нами паренька по имени Мухарбий, который выступал в весе пера. Я, разумеется, не помнил, чего добьется на этой олимпиаде советская команда, но надеялся на лучшее. Кроме того, никаких громких скандалов с невозвращенцами в моей истории не случилось, что вселяло определенную надежду. А ещё я знал итог баскетбольного финала между СССР и США, спасибо родному кино, и про это я Максу уже говорил, и очень надеялся, что он не побоится сделать ставку у немецких букмекеров. [1]

Сейчас спортсмены стояли вокруг своих сумок и чемоданов и что-то бурно обсуждали. Что именно – за гулом аэропорта не было слышно, но судя по тому, что больше и эмоциональнее всех говорил Алексеев, речь шла о тактике, которая обеспечивает победу.

– Да, пора... – сказал Макс.

Ольга с трудом оторвалась от своего жениха.

– Ты же взял список? – вкрадчиво спросила она.

– Взял, взял, – он поцеловал её.

– То, что в конце – можно не брать, – деловито сказала Ольга. – Это я так записала, на всякий случай. Но то, что в начале – привези обязательно!

– Конечно, дорогая, – ещё один поцелуй. – Ладно, дай нам с Витьком попрощаться.

– Скажешь тоже – попрощаться, – ухмыльнулся я. – В общем, ты и сам знаешь, что надо делать, веди себя хорошо, кушай кашку на завтрак и купи карту города, чтобы не потеряться. А то позор будет на всё московское управление – отправили за спортсменами приглядывать, а ты сам потерялся.

Макс тоже улыбнулся и расставил руки. Мы обнялись – я к этому выражению чувств, которым злоупотребляли почти все люди этого времени, почти привык и даже радовался, что со мной дело не доходит до троекратных поцелуев. Но объятий я постоянно избегать не мог – к тому же сейчас это было мне на руку.

– Помни про баскетбол – ставь на наших, тогда на весь список хватит с лихвой, ещё и обратно привезешь, – прошептал я Максу на ухо. – И вот это возьми...

Из моего внутреннего кармана в такой же карман на пиджаке Макса перекочевал сложенный вчетверо конверт.

– Что там? – так же тихо спросил он.

– Двести марок... не спрашивай, а пользуйся. И не свети сейчас, всё равно тебя проверять не будут. И по прилету тоже не свети, – посоветовал я и громко добавил. – И помни – ты обещал наушники!

– Какие наушники? – насторожилась Ольга.

Я её понимал – покупка чего-либо для меня могла уменьшить то, что Макс купит для неё по составленному ею списку.

– Да неважно, – отмахнулся я. – Там мелочь сущая, не переживай, Оль, на всё ему хватит.

Она подозрительно посмотрела на меня, но положение спас Макс, который снова обнял свою подругу и что-то прошептал ей на ухо.

– Объявляется посадка на специальный рейс компании «Аэрофлот» в Мюнхен. Повторяю. Объявляется...

– Всё, Макс, бывай, – я постучал ему по плечу и повернулся к атлетам. – Парни, грузиться пора. Ни пуха вам и возвращайтесь с золотом!

Ответом мне было дружное «к черту!».

***

Ради марок я пошел на должностное преступление, которое вполне могло стоить мне погон и даже свободы. Я сам не знал, зачем это сделал – скорее всего, вспомнил все перестроечные байки про то, как мучились советские командировочные, получавшие сущие копейки в качестве суточных. Или сущие центы с пфеннигами, поскольку речь шла об иностранной валюте.

В принципе, советские «туристы» уже отработали множество методов относительно честного приработка во время пребывания в капиталистическом мире. Тот же Макс тащил в чемодане банки с черной икрой и мешочек матрешек – товары, которые легко можно было превратить в денежные знаки страны пребывания. Ещё у него был с собой своеобразный набор юного туриста, глядя на который мне, человеку из будущего, хотелось смеяться, хотя это был смех сквозь слезы. Все эти банки с консервами, пакетики супа, пачка чая, сахар и кипятильник с жестяной кружкой позволяли питаться прямо в гостинице, не тратя драгоценную валюту на какую-то еду. Впрочем, за Макса можно было не волноваться– он был человеком предприимчивым, язык знал неплохо, так что ни за что не пропал бы в этом Мюнхене, который через неделю в очередной раз прогремит на весь мир. Да и наши тяжеловесы уже поездили по миру, так что порядки знали хорошо и вертеться тоже умели.

Но двести марок ФРГ наличными – это всегда двести марок. Я за них отдал двести пятьдесят рублей, правда, не какому-то неизвестному спекулянту, а своему коллеге, даже подчиненному. Его звали Валентином, и мы были знакомы меньше месяца, но я решил рискнуть. Всё прошло нормально, и я почему-то был уверен, что себе Валентин из тех двухсот пятидесяти рублей не взял ни копейки.

Валентин в мою следственную группу попал из-за Якобсона. Ему было около сорока лет, он начинал службу ещё при Сталине, а когда структура Комитета окончательно оформилась, то оказался во Втором Главном управлении – контрразведке, где числился по отделу, который приглядывал за приехавшими в СССР иностранцами. Но в 1964-м, когда главу ВГУ Олега Грибанова выкинули из Конторы после побега на Запад одного из подчиненных, в опалу попал и Валентин, который считался кем-то вроде протеже своего начальника. На мой взгляд, то дело яйца выеденного не стоило, но при Хрущеве подобные перегибы случались сплошь и рядом. Грибанов подался в писатели, а Валентин оказался в отделе, который занимался контрабандой и незаконными валютными операциями. [2]

Отдел этот был не слишком перспективным для тех, кто намеревался сделать у нас карьеру. Единственный его громкий успех случился в начале 1960-х, когда был разоблачен «валютный король» Ян Рокотов и его подельники; впрочем, сами комитетчики тогда смогли нарыть на этих ребят не слишком много материала, так что те получили всего по семь лет строгого режима. В общем, сработали на «троечку», и лишь вмешательство Хрущева заставило «дело Рокотова» прогреметь на весь мир. С тех пор сотрудники отдела, можно сказать, почивали на лаврах, ловили спекулянтов и валютчиков, но по мелочи, никого не расстреливали, и вообще их было плохо заметно на общем фоне. Тот же Якобсон, если обвинять его только в валютных делах, мог выйти на свободу лет через пять. Я смутно помнил, что какие-то артисты, которые как раз попали под валютную 88-ю статью, всего лишь поломали карьеру, но отсидели не очень много. [3]

Но при этом сложилась определенная традиция – если в каком-то деле всплывали валюта и золото, то этот отдел подключался к расследованию автоматически, даже помимо желания его начальника. Правда, именно сейчас, летом 1972 года, отдел был загружен по самую макушку – в Грузии шла масштабная чистка цеховиков, которая дотягивалась и до первого секретаря ЦК Компартии Грузии Василия Мжаванадзе. Тот был близким другом Брежнева, так что вся следственная бригада – больше похожая на усиленную следственную дивизию – носилась с задницей в мыле, пытаясь уцелеть среди множественных огней. С их точки зрения мелкий московский диссидент Якобсон вовсе не заслужил их внимания, но нарушить собственные инструкции они не могли, так что спихнули мне своего «варяга».

С Валентином мы о его ссылке не говорили, но он, в принципе, пришелся мне по душе. Опыт у него был серьезный – всё же двадцать лет в органах, – а перипетии в карьере, кажется, его не сломали. Даже к тому, что у него на плечах всё ещё были майорские погоны – выше на уровне одного из отделений даже в ВГУ прыгнуть невозможно, – он относился с легким юмором, как и к моему быстрому росту в званиях. Насколько я понял его характер, он считал своё положение временным и надеялся снова оказаться в общей обойме. В принципе, диссидентское дело могло стать для него поводом вернуться к настоящим делам, если мы не облажаемся. Правда, я не был уверен, что найденная у Якобсона валюта что-то нам даст – добавит пункт обвинения и всё. За валюту после Рокотова так никого и не расстреляли – а у этого диссидентского деятеля и тысячи марок не набралось.

Вообще-то, когда я запросил арест Якобсона, меня не понял даже полковник Денисов. Я подозревал, что и Бардин решил уйти из группы после этого моего волюнтаристского решения, но на это мне было, честно говоря, наплевать. Как я и думал, ему быстро нашли замену – пожилого майора с огромным опытом за плечами, который вполне умел допрашивать подозреваемых и оформлять протоколы. У этого майора не было стремления занять должность руководителя следственного отдела, он был крепким середняком без особых амбиций и никаких родственных чувств к диссидентам не испытывал. В общем, я был более чем доволен.

С начальством пришлось чуть сложнее, но мне удалось доказать, что Якобсон на свободе и Якобсон в СИЗО – это два разных Якобсона, и второй нам более выгоден. Денисов в итоге принял мою сторону, как-то убедил уже наших кураторов из центрального управления, так что с оформлением задержания проблем не возникло. Ну а когда у Якобсона дома нашли запрещенную литературу и валюту, все вопросы отпали.

Вот только сам Тоша буквально замкнулся, на допросах больше молчал или пытался рассуждать о поэзии. Про тысячу марок он всё же вынужден был рассказать, но это была стандартная байка, в которую не верил и он сам: мол, нашел на улице, собирался сдавать доблестной милиции, но не успел из-за вызова в Комитет, а потому он ни в чем не виноват. Вопрос, почему эти марки в полиэтиленовом пакете были приклеены скотчем к крышке унитазного бачка, повис в воздухе. В общем, мы с этим Якобсоном оказались в тупике, из которого нас и должен был вывести Валентин.

На самом деле я на него особо не рассчитывал, помня о том, что лучшие силы валютного отдела брошены на Грузию. Но мне нужен был кто-то, кто будет хотя бы симулировать бурную деятельность и подписывать нужные нам бумаги. Правда, Валентин сразу предложил устроить массовый опрос среди известных в Москве валютчиков – пусть те анонимно расскажут, имели ли они дело с Якобсоном или же нет. Работа даже на первый взгляд выглядела масштабной, быстрых результатов я от неё не ждал, но добро дал – хуже от этого не будет, а лучше – вполне может. Ну а единственным зримым результатом нашего сотрудничества пока были те самые двести марок, которые я отдал Максу. И что любопытно – Валентин сам предложил помощь, когда узнал, что мой приятель едет в Германию. Я какое-то время сомневался – это вполне могла быть подстава, – но взвесил все «за» и «против» и согласился на эту авантюру.

***

– Оля, пошли, – я тронул девушку за локоть, когда Макс, махнув рукой на прощание, вышел через дверь на взлетное поле, где нашу делегацию ждал самолет.

Это было какое-то служебное помещение, куда мы с Ольгой смогли попасть с помощью одного из заместителей Бобкова, который был хорошо знаком с начальником местных пограничников. Конечно, он бы не стал суетиться по собственной инициативе, но сам Бобков оказался очень добрым руководителем. Когда я пришел отпрашиваться – Макс вылетал в четверг, в самый разгар рабочего дня, – мой новый начальник обстоятельно расспросил меня о причине, проникся, сделал звонок своему первому заместителю Сергею Матвеевичу Серегину, который без лишних вопросов объяснил, к кому нужно обратиться в «Шереметьево» и проделал подготовительную работу. Всё сработало идеально, так что мы смогли проводить Макса чуть ли не до трапа самолета, отлетающего в Мюнхен.

Ольга с трудом оторвала взгляд от летного поля и стоящих на нем самолетов «Ил» и «Ту» и повернулась ко мне.

– Да, конечно, Вить... пойдем, – сказала она. – Просто я волнуюсь. Всё же нормально будет?

– Конечно, – ответил я, хотя и сам сильно волновался.

В той истории, которую я знал, никто из членов советской делегации в теракте не пострадал, они обитали достаточно далеко от места происшествия. Но мои действия могли повлиять на что угодно – например, я не знал, должен ли был ехать в Мюнхен Макс, которого послали лишь потому, что он моими стараниями получил внеочередное звание. Вернее, не только моими, но и своими, но хрен редьки не слаще. В общем, я уже ни в чем уверен не был и переживал за приятеля, лишь надеясь на то, что его поездка закончится благополучно.

«Москвич» ждал нас на обширной по меркам 1972 года стоянке аэропорта. Машина в этом времени была самым простым и быстрым способом добраться до «Шереметьево» и вернуться обратно. Никаких аэроэкспрессов не было даже в планах, а два автобуса – от «Планерной» и «Речного вокзала» – ходили настолько редко, что ими пользовались, кажется, лишь от полной безысходности и лютого безденежья. Но из этого аэропорта летали, как правило, те, кто мог позволить себе такси, имел служебные машины или друзей с автомобилем. У Макса, в принципе, был даже выбор – он мог, например, упасть на хвост своим спортсменам, которых везли с базы ЦСКА на Ленинградке. Но поговорил со мной – и предпочел собственный автомобиль. На меня же возлагалась почетная обязанность доставить «Москвич» в гараж, а невесту – домой. Ничего сложного – с учетом того, что Москва сейчас была в каком-то смысле раем для автолюбителей. Не было ни пробок, ни кучи машин. Даже эта парковка у аэропорта была заполнена едва ли наполовину.

Я сел за руль, Ольга – рядом. Мы вырулили на будущее Международное шоссе, которое сейчас было недостойно такого громкого названия, и спокойно поехали в жидком потоке. Гонять я не хотел, поэтому на газ не давил, а Ольга не требовала чего-то сверхъестественного. Она о чем-то напряженно думала, а озвучила свои мысли на развязке дороги из «Шереметьево» с Ленинградским шоссе.

– Вить, а не расскажешь, как ты со своей познакомился? – слишком невинно спросила Ольга. – А то Максимка ничего не знает... или придуривается, как обычно...

Я не подпрыгнул и не потерял управление. Справился с левым поворотом, влился в поток на Ленинградке, который был чуть более насыщенным, и лишь потом сказал:

– Не придуривается, мы с ним об этом почти не говорили. Да и что там говорить... ерунда это всё.

– Расскажешь? – с непонятным мне восторгом спросила Ольга.

***

Я рассказал. Скрывать было уже особо нечего, тайн в этом никаких не имелось. Правда, мне не очень хотелось раскрывать детали личной жизни Владимира Высоцкого, но он сам подставился, хотя для актеров его уровня это, скорее, не исключение, а правило. И в любом случае, в тайну его взаимоотношений с Татьяной Иваненко было посвящено столько народу, что образовалась вполне приличная толпа – начиная от сотрудников театра на Таганке и Комитета государственной безопасности до театралов и простого артистического люда Москвы, которые передавали это друг другу как прикольную сплетню. Про конспирацию Высоцкий если и слышал, то никак её в своей жизни не применял.

Сам Высоцкий после той встречи на улице Дзержинского и обеда в «Интуристе» на моем пути больше не появлялся. То ли сам так решил – например, ждал звонка от Татьяны, – то ли по каким-то другим причинам. Со съемок он вернулся в самом начале августа – это я знал точно, – а затем сразу окунулся в репетиции в родном театре. Готовились к новому сезону, который Таганка открывала 26-го, и Высоцкий снова играл безработного лётчика Янг Суна; чуть позже должна была состояться главная премьера сезона – спектакль по Евтушенко «Под кожей статуи Свободы». Ещё Высоцкого ждали досъемки в фильмах «Четвертый» и «Плохой хороший человек», а также его концерты, замаскированные под встречи со зрителями и приносившие ему основной доход... В общем, ему было чем заняться. К тому же и Марина Влади всё никак не уезжала в свою любимую Францию – она словно тоже прослышала про уход соперницы с незримого ринга и не могла поверить в то, что осталась одна. Хотя почему «словно» – доброжелателей вокруг было много, кто-то да рассказал свежие сплетни, вот француженка и закрепляла успех.

Правда, на мой взгляд, это было бесполезное занятие – их брак мог быть крепким только в том случае, если Высоцкий окажется в зависимости от своей жены и не сможет соскочить. Идеальным для Влади выходом была бы эмиграция барда, но тут её интересы пересекались с интересами множества других людей. Я про желание Высоцкого переселиться за границу ничего никогда не слышал, но это не значило, что такового желания у него не было. Но он был парнем умным и в кабалу к Влади не торопился.

В общем, я не волновался о Высоцком, но в своем рассказе Ольге существенно сократил эту часть и обошел многие острые углы. Если они с Татьяной подружатся, если той захочется вспомнить былое – у Ольги есть шанс узнать больше. А сейчас ей хватит и тонких намеков на толстые обстоятельства.

– Удивительно, – сказала она, когда мы уже подъехали к Садовому и встали на левый поворот у Белорусского вокзала. – Не ожидала от тебя такой романтики.

– Я сам от себя не ожидал, – честно признался я. – Наверное, повезло.

– Да нет, не повезло... – серьезно проговорила Ольга. – Тут что-то другое... Но это твои... ваши с Таней дела, я в них лезть не буду. Когда ребенка ждете?

– Конец сентября или начало октября... – я пожал плечами. – Но с этим никогда не угадать.

– Это точно, Вить... это точно.

***

Я довез Ольгу до их с Максом квартиры на Нижегородской улице, загнал «москвич» в гараж в ближнем кооперативе – и отправился в Контору. Я мог бы этого не делать, поскольку тот же Бобков мудро выделил мне на проводы целый день, да и присутственное время уже заканчивалось. Но сегодня дело Якира передавалось в суд, и мне хотелось узнать последние новости. В успехе я почти не сомневался, за месяц мы сделали всё, что намечали, и даже больше, к тому же у нас на руках имелось признание подследственного – а этот козырь мало что сможет перебить.

Конечно, за это признание пришлось платить. С Якиром мы сговорились на год колонии-поселения; это всё-таки не тюрьма, там обычно отдыхает вполне мирный контингент. Есть и другие выгоды, которые сильно отличали колонию от тюремного заключения – в общем, Якир мог быть доволен, как человек, который сумел избежать гораздо большего срока в худших условиях. Об этом я его предупредил сразу – сидеть придется в любом случае, торг может идти только про то, сколько и где. Он согласился – возвращаться на серьезную зону ему очень не хотелось.

Меня этот срок тоже устраивал. Я не был кровожадным человеком, мне было достаточно выключить Якира из диссидентских игрищ хоть на какое-то время. Втайне я надеялся, что после отсидки он совсем отойдет от своих соратников по борьбе со всем хорошим против всего плохого и займется чем-нибудь полезным для общества. Например, продолжит собирать старинные иконы, тем более что деньги у него водились, и он – в отличие от некоторых беспринципных коллекционеров – что-то да платил старушкам в дальних деревнях. Именно поэтому я тратил время, чтобы провести с ним необязательные для моей должности беседы – мне он казался менее упертым, чем та же Людмила Алексеева, способным услышать голос разума и те доводы, материал для которых я черпал из своего послезнания. Ведь в чем-то Якир до сих пор оставался советским человеком, для которого неприемлема сама мысль о возможной работе на вероятного противника.

Я так и не узнал, что именно предпринял Андропов, но тема с публичным покаянием Якира исчезла также внезапно, как и появилась. Я сомневался, что Суслова могли впечатлить мой демарш или любые мои слова, которые я говорил председателю КГБ за стаканом виноградного компота в безымянной столовой на Неглинной. Скорее всего, где-то наверху неведомые мне «кремлевские башни» заключили очередное джентльменское соглашение, в которое входило и то, что Якир не становится объектом игр этих самых «башен», а «Пятка» и моя группа спокойно делает порученную работу, не опасаясь никаких подвохов. Наличие таких договоренностей подразумевалось – если уж вопрос дошел до Политбюро, то Суслов должен был что-то получить, чтобы согласиться потерять лицо, подняв снова уже решенную проблему и попросив о противоположном его интересам. Но что именно он получил – это было мне неведомо.

Для меня же эта история закончилась отдельным кабинетом в здании на Лубянке – очень небольшим, он был даже меньше той комнаты, в которой я в первый раз встречался с Андроповым. Кабинет этот располагался в левом, старом крыле здания, том самом, которое когда-то и было прибежищем страхового общества «Россия», а его окна выходили на неказистый трехэтажный дореволюционный дом; я этот дом не помнил – на его месте в восьмидесятые построили огромный бетонный куб с окнами, который тоже передали КГБ. Да и в целом я эти места узнавал с трудом – лет через десять тут начнется огромная стройка, которая окончательно изменит вид и назначение этого района, а заодно сделает фасад здания на Лубянке одинаковым по всей длине.

И ещё сам Андропов дал мне разрешение на беседу с бывшими вторыми лицами в советском правительстве – Вячеславом Михайловичем Молотовым и Георгием Максимилиановичем Маленковым. С Молотовым я уже поговорил, и этот разговор выглядел очень странным.

[1] Названия глав – цитаты из песен группы «Урфин Джюс». Мне в комментариях к какому-то тому пеняли, что я странные фразы выбираю, но мне нравится. А если автору хорошо, то и читателю легче, если перефразировать классику.

[2] На летней Олимпиаде 1972 года СССР завоевал 52 золотые медали (и 102 всего), с заметным отрывом опередив США (34 золота и 96 всего). Мухарбий Киржинов выступал в весе до 67,5 кг, он завоевал золото в своей категории. Всего советские тяжелоатлеты взяли 3 золота, 1 серебро и 1 бронзу, но уступили команде Болгарии, у которой также было 3 золота и 6 серебряных медалей.

[3] Управление контрразведки было ещё в общем НКВД, а после выделения НКГБ стало там 2-м управлением. В 1953-м его объединили с Первым главным управлением в одну структуру, через год в таком виде оно попало в объединенное министерство внутренних дел, ну а после выделения КГБ снова стало Вторым Главным управлением. Напомню, что именно из недр этого управления в 1967-м были выделены отделы, которые составили структуру Пятого управления, занимавшегося в том числе и диссидентами.

[4] Владимир Долинский («Кабачок «13 стульев») в 1973-м попался с валютой и получил 5 лет. Вышел чуть раньше – коллеги по театру подсуетились. В 1983-м отметился Эдуард Изотов (Иван из сказки «Морозко») – его арестовали вместе с женой; за них тоже просили, поэтому он получил всего 3 года, но в тюрьме сильно подорвал здоровье.

Глава 2. «Из сердца приготовлены консервы»

У меня не было никаких ожиданий от первой встречи с Молотовым. Конечно, его вопрос о звании был для меня неожиданным, но я быстро сориентировался и признал, что служу в КГБ майором – на что он даже глазом не моргнул, успокоился, присел к нам за стол и прямо спросил, зачем я потребовался Конторе. Пришлось потратить какое-то время, чтобы убедить его, что нужен он не Комитету, а мне лично. Молотов принял объяснения, но я видел – не поверил. И даже признание, что я руковожу следственной бригадой, ведущей дело Петра Якира, не помогло преодолеть недоверие.

– Якир, Якир... помню, как же, – сказал тогда Молотов. – И что ты хочешь узнать, майор Виктор?

Мне хотелось прямо в лоб спросить его о том, как сделать Киев советским городом, но я понимал, что сейчас эту тему поднимать не имело смысла. Нужна хотя бы видимость контакта, а для этого мне надо было доказать этому старику, что Семичастный не зря направил меня к нему... Я не знал, сколько визитов потребуется для этого и был морально готов, что в какой-то момент Молотов просто скажет мне больше не приходить. Ну а в тот момент я просто озвучил то, чем обосновал Андропову необходимость визита на эту дачу в Жуковке.

– Старшие товарищи часто говорят мне, что я подхожу к опасной черте, где заканчивается социалистическая законность и начинаются сталинские репрессии, а я пытаюсь спорить, – пояснил я. – Конечно, я работаю в Комитете уже несколько лет, что-то уже понял сам, но что-то, надеюсь, сможете прояснить мне вы. Мне непонятно, почему в тридцать седьмом году перешли к смертным казням? До этого расстрелы были исключением, чаще давали несколько лет лагерей или ссылок, но в том году от этой практики разом отказались. Можете сказать, почему так?

Молотов ответил не сразу. Он долго смотрел на меня, шевелил губами – и я почти уверился, что он откажет. Но я ошибся.

– Интересные у тебя вопросы, майор Виктор, – сказал он. – Странно, что твои старшие товарищи не ответили тебе сами, им это сделать было бы проще... хотя, допускаю, что они пришли в Комитет гораздо позже тех событий. В КГБ вообще мало осталось тех, кто тогда служил, а тех, кто принимал решения, не осталось вовсе. Даже Берия, если бы его не отстранили в пятьдесят третьем, ничего бы не сказал, потому что пришел позже. Ещё и война...

Молотов замолчал, а я затаил дыхание, боясь спугнуть, и скосил глаза на Татьяну, удивившись, что та спокойно пьет чай, закусывает пряниками и никак не реагирует на то, что говорит человек, который когда-то был одним из первых лиц страны.

– Так что, наверное, ты был прав, когда решил прийти ко мне... – продолжил Молотов. – Нас немного осталось, но у всех разная память. Я помню хорошо. И отвечу тебе. Как могу, но отвечу. Всё просто, майор Виктор, мог бы сам до этого додуматься... Хотя, может быть, это очевидно для меня, но не для остальных. Поначалу в расстрелах не было нужды, считалось, что тюрьма или лагерь или ссылка должны перевоспитывать. Кто-то действительно перевоспитывался, но таких оказывалось немного... очень мало... статистику не знаю, но речь буквально о единицах. Остальные... остальные возвращались к прежним занятиям. Кого осудили за воровство – снова начинал воровать, кого посадили за убийство – убивать. Ну а те, кто шел против курса партии и страны – продолжал критиковать советскую власть. И когда начались массовые аресты, было решено, что шансов на исправление политическим больше давать не нужно, они их не используют. Там были определенные тонкости... не всех стреляли, – сказал он с плохо скрытым сожалением. – Кого-то всё-таки сажали, потом выпускали. Сын Якира из таких, кстати... Не знаю, в чем вы его решили обвинить сейчас, но ты должен был заметить, что он и не собирается раскаиваться, а наоборот – обвиняет во всем советскую власть.

Я кивнул.

– Думаю, человек, который провел в лагерях восемнадцать лет, имеет право ненавидеть... – сказал я. – Впрочем, следствию его чувства, скорее, на руку.

– Это хорошо, что вы научились работать с ними, – одобрительно сказал Молотов. – Второй раз страна не выдержит встряски, что ей устроил Ежов, поэтому твои начальники осторожничают. Начать легко, остановиться трудно – наверное, этому их учили их учителя. Но это скучные материи, а для меня – не лучшие годы моей жизни. Давайте поговорим о чем-то более приятном. Татьяна, а кого вы ждете?

Больше к теме репрессий Молотов не возвращался. Он с полчаса расспрашивал Татьяну о беременности и сроке родов, о театре на Таганке, о Любимове... Я тогда жалел, что отдал контрамарки полковнику Денисову – этот старик, наверное, уже засиделся на выселках, пусть и престижных. С другой стороны, ему сейчас за восемьдесят, в этом возрасте поход в театр – целое приключение, особенно если нет персональной машины.

И лишь через пару часов этой благостной беседы, когда я уже собирался закругляться и прощаться, он предложил показать мне огород, на котором собственноручно выращивает капусту. Я посмотрел на Татьяну, она кивнула – иди, конечно. Сарра Михайловна и вовсе не подала виду, что услышала что-то необычное.

Поэтому я встал, поправил пиджак и сказал, глядя бывшему министру прямо в глаза:

– Да, Вячеслав Михайлович, я бы посмотрел на ваши грядки

На заднем дворе дачи действительно оказался небольшой огород. Земли Молотову нарезали не так много – на вид было меньше десяти соток, половину из которых занимал сам дом и палисадник перед фасадом. Но на оставшихся квадратных метрах были две короткие грядки клубники, небольшой кусок пашни неизвестного назначения, клочки земли с картошкой и помидорами, малина с крыжовником вдоль ограды, огуречная теплица – и четыре ряда уже налившихся кочанов капусты.

Я вспомнил историческую байку об одном римском императоре, которого призвали стать диктатором – тот тоже занимался выращиванием капусты и вернулся к этому занятию после того, как угроза Риму миновала. Молотов, скорее всего, читал те же самые книжки, что и я, так что про Диоклетиана как минимум слышал. Я подозревал, что он надеется на подобную участь и мечтает, как его призовут снова служить родине в тяжелую годину. Интересно, услышат кремлевские старцы одинокий голос какого-то сотрудника КГБ, который попросит их всё же вернуть Молотова в партию? Или же они просто удивятся, что такое возможно в наш просвещенный век?

– Хорошая уродилась, – сказал я лишь для того, чтобы что-то сказать.

В капусте я разбирался примерно так, как и в королях – то есть никак. Память Орехова тоже не помогала, потому что капусту он только ел.

– Не особо, – проворчал Молотов. – В этом году опоздали с посевом, надеялись, что жара закончится, а она до сих пор продолжается. Но больше, наверное, и не вырастет, придется женщинам сказать, чтобы убирали. Так вот, майор Виктор... Сталинские репрессии явление не такое простое, чтобы их двумя словами описать. Вот скажи мне, был ли тот заговор военных, по которому расстреляли отца твоего Якира?

– Не знаю, – честно признал я. – По документам – был, но большинство его участников реабилитированы в пятидесятых.

– Да, стараниями Никитки, – кивнул он. – Этот много дров наломал, но он это умел – вроде и дело нужное делает, а выходит так, что лучше бы и не брался. Жуков тогда испугался и переметнулся, обещал поддержку, но на заседании поменял своё мнение. Сейчас жалеет, наверное, но его хотя бы из партии не турнули.

Я молча кивнул. История с провалом попытки снятия Хрущева в 1957-м была, наверное, любопытной с точки зрения истории, но меня эти внутрипартийные разборки не столь давнего времени интересовали мало. Правда, у Молотова эта рана явно не зажила, и он думал о тех события снова и снова, заново переживая их.

– Но речь не о нем, хотя как раз его реабилитация и запутала всё. Берия хотел разбираться по каждому случаю, чтобы не судить всех скопом, но ему быстро надоела говорильня в Политбюро... Георгий тогда испугался – и метнулся к Никите. Не будь этого, всё могло быть сделано по уму. Отделили бы агнцев от козлищ, как в Библии, и каждому воздалось. Может, тебе сейчас и не нужно было бы с младшим Якиром разбираться. Хотя как раз его отец, думаю, ни в чем виноват не был, попал под общую гребенку, дружил не с тем, с кем надо, говорил с теми, с кем говорить не стоило. Вот как ты сейчас. Понимаешь?

– Мне разрешили поговорить с вами, Вячеслав Михайлович, – с легким нажимом сказал я.

– Хочешь сказать, что ты не сам придумал прийти ко мне? – чуть напрягся он.

Я глубоко вздохнул – и решился.

– Не сам... С февраля я был в длительной командировке в Сумах, и там мне довелось встретиться с Владимиром Ефимовичем Семичастным, бывшим...

– Я знаю, кто это, – прервал меня Молотов. – Такой же... Это он тебя послал?

– Посоветовал, – поправил я. – У нас с ним зашел разговор о том, какие города можно считать советскими. Москва, Ленинград, Баку... А Киев он отказался считать советским. У меня своего мнения не было, я в Киеве давно не был, но в Сумах насмотрелся и наслушался разного, в том числе и разговоров о том, как хорошо могла бы зажить Украина, если бы вышла из состава СССР. Если и в Киеве то же самое, то да, Владимир Ефимович прав. А у вас он советовал спросить, как сделать Киев советским.

Молотов промолчал, подошел к капустным грядкам, наклонился, тронул один кочан, другой.

– И ты рассказал об этом разговоре тем, у кого просил разрешения на встречу со мной? – как-то глухо спросил Молотов.

– Нет, о нем знаем только мы двое... знали. Теперь ещё и вы, Вячеслав Михайлович.

Он кивнул и снова дотронулся до капусты.

– Ты же понимаешь, что на бегу на такие вопросы не отвечают?

– Понимаю, – сказал я. – Готов приехать ещё раз, но придется снова говорить о репрессиях тридцатых. Если вы не против...

Он резко для своего возраста поднялся и повернулся ко мне.

– Опасную игру ты затеял, майор Виктор, – с железом в голосе произнес Молотов. – Если твои узнают, то забудут обо всех своих принципах. Закончишь жизнь в расстрельном подвале на вашей Лубянке... Ты же в центральном аппарате служишь?

– Теперь – да. Вчера приказ был.

– Вот-вот, поближе перевели, чтобы приглядывать? И ходить недалеко... был я в том коридорчике, где приговоры исполняли, неприветливое место. Не хотел бы я туда попасть.

– Я тоже не стремлюсь.

– Никто туда не стремится, – сказал он. – Против своей воли попадают. Когда начинают не в ту сторону смотреть и не с теми людьми общаться. Вот как ты сейчас. Зачем тебе эта Украина?

Этот вопрос застал меня врасплох, и я ответил банальностью – мол, без украинской части Россия не может быть полноценной страной. Но Молотова этот высокопарный парафраз ещё не сказанных слов видного русофоба Збигнева Бжезинского не убедил. [1]

– Чужими словами говоришь, майор Виктор, – неодобрительно покачал он головой. – Своей головой начинай думать. Дам одну подсказку: в «сталинских репрессиях» важно не второе слово, как думаешь ты и твои начальники. Измени подход. Подумай о человеке по фамилии Сталин.

Как ни странно, он согласился на следующую встречу, попросив прийти недели через три – ему нужно было лечь в больницу, чтобы провериться. Я пообещал быть как штык, причем один – Татьяну Молотов попросил больше в такую даль не таскать.

Мы вернулись к оставленным дамам, но Сарра Михайловна, лишь взглянув на Молотова, сказала ему, что он устал, и быстренько нас выпроводила.

***

Вряд ли я справился бы с отчетом об этом разговоре за день. Но добрые начальники – я находился в процессе перевода, поэтому Денисов как-то сговорился с Бобковым – выдали мне целую неделю на приведение личной жизни в порядок. Получился своеобразный медовый месяц длиной в семь дней, который я частично потратил на то, чтобы придумать, что писать, а что опустить, рассказывая о прошедшей беседе с Молотовым.

Основной проблемой стало то, что мы с ним ни о чем не сговаривались, а он вполне мог написать на меня кляузу: мол, злые гебешники совсем покоя не дают, угомоните Комитет и лично товарища Андропова. Эта жалоба в обязательном порядке попадет в Общий отдел ЦК КПСС, а Общий отдел ЦК – это очень серьезно и очень по-взрослому.

На первый взгляд, это была обычная канцелярия, которая есть в любом учреждении, но в приложении к ЦК КПСС даже что-то обычное превращается в нечто весьма влиятельное и монструзное. Создан был этот отдел в первые годы советской власти, когда секретариатом ЦК ведал Сталин, который ещё не стал всемогущим вождем СССР. Ну а потом Генсек старался держать на посту главы этого отдела доверенного человека – товарища Поскребышева, который одновременно был и его секретарем. После падения Поскребышева эту должность отдали некоему Малину – я помнил эту фамилию, знал, что он вроде был белорусом и в войну показал себя неплохим организатором, но не знал, почему потом «кукурузник» сохранил человека, которого приблизил Сталин. Ну а Брежнев после отставки Хрущева поставил на эту должность Черненко, который сейчас и отслеживал – с помощью подчиненных – все настроения в высших сферах власти Советского Союза.

И кляуза Молотова будет находиться на неусыпном контроле у этого самого товарища Черненко, лучшего друга и ближайшего сподвижника нашего Генерального секретаря, а не у его подчиненных. Брежнев к слову Черненко пока что прислушивается внимательно, а Брежневу Андропов вряд ли сумеет что-либо возразить, особенно если они оба найдут в моих размышления о советском Киеве хоть какую-то ересь. Заодно по шапке прилетит и Семичастному, но я сомневался, что с ним посмеют сделать что-то совсем нехорошее – разве что послом в какую-нибудь Гану отправят. Со мной же они могли обойтись по-разному. Очень по-разному.

Молотов наверняка понимал, что своим признанием, от кого и с чем я к нему пришел, я дал ему очень хороший повод напомнить о себе. Но это был именно что повод, который вряд ли приведет отставного министра иностранных дел и премьер министра всего СССР обратно в партию – я очень надеялся, что он понимает и это тоже. В разговоре он показал, что мозги у него работают без сбоев, несмотря на очень почтенный возраст.

Поэтому я почти спокойно описал свой вопрос про репрессии и привел ответ на него – первый из данных Молотовым. Но не стал упоминать про Украину, Семичастного и про то, что в «сталинских репрессиях» упор надо ставить на первое слово. Правда, про Сталина не упомянул не из опасения вызвать чей-то гнев, а потому, что совет Молотова меня очень сильно озадачил, и я взял паузу на обдумывание.

Наверное, он не имел в виду ничего эдакого. Фактически он признал – репрессии были, они были направлены против врагов, под них попал и какой-то процент невиновных, в числе которых были, например, Якир-старший и его семья. До смерти Сталина эта тема была под негласным запретом, хотя разбирательства, справедливо был осужден тот или иной человек, шли постоянно, но втихую, без широкого освещения в прессе. Кого-то выпускали, кому-то докидывали срок или отправляли в ссылку.

Я смутно помнил, что под эту кампанию попал и некий известный актер, но с советским кино я был знаком весьма шапочно, знал там лишь пару десятков фильмов, которые оставались на слуху и в будущем, так что фамилия того актера напрочь вылетела у меня из головы. Но зато я помнил про Петра Вельяминова, бесстрашного капитана в фильме «Пираты XX» с мужественным профилем, которого реабилитировали уже в восьмидесятые, после бог знает какого по счету ходатайства. Я мог бы попробовать покопаться в этом деле, чтобы ускорить процесс, но не хотел светиться. В конце концов, у Вельяминова и без справки о реабилитации дела обстояли вполне нормально. [1]

После смерти Сталина процесс разбирательств с репрессированными собирались ускорить, но не успели – началась борьба за власть, в которой победил Хрущев. Я не знал, почему «кукурузник» решил устроить из реабилитации целое шоу на весь мир, но именно при нем началось то, что позже превратилось в диссидентское движение, для борьбы с которым потребовалось целоуе управление в составе КГБ. Кстати, он же отпустил и уцелевших в лагерях украинских бандеровцев – за что ему огромное «спасибо» от потомков.

Ну а сейчас сложилась странная ситуация. Наши диссиденты во весь голос требуют, чтобы СССР ни в коем случае не возвращалась к сталинским методам и на все лады костерят сталинизм как учение. Руководство страны с этим требованием в целом согласно, возвращаться никуда не собирается, но делает это так, чтобы это не выглядело уступкой диссидентам. Во всем этом как-то замешаны западные разведки, которым деятельность диссидентов почему-то на руку, а разоблачительные книги, написанные советскими писателями вроде Солженицына или Василия Гроссмана, оказываются очень востребованы именно у всей этой антисоветской публики. [2]

Понять связь одного с другим, а другого с третьи мне сходу не удалось, поэтому я отложил это домашнее задание от Молотова в долгий ящик. Правда, ящик этот оказался не таким и долгим – я собирался съездить к нему в самом начале сентября, и после проводов Макса у меня оставалась всего неделя, чтобы придумать устраивающий меня и самого Молотова ответ.

Рапорт свой я отдал уже Бобкову, но у того моя писанина никакого интереса не вызвала. Он бегло просмотрел три странички машинописи и задал уточняющий вопрос про «беседу на личную тему». Я пояснил, что речь шла о беременности Татьяны и ни о чем больше, и это его удовлетворило. Бобков поставил свою закорючку в левом верхнем углу и спрятал бумаги в папку. Что с ними было дальше – меня никто не извещал. Я подозревал, что после недолгого путешествия по инстанциям этот рапорт оказался в большом хранилище, которое было посвящено присмотру органов за Молотовым. Меня это более чем устраивало.

Все эти воспоминания закончились у меня ровно в тот момент, когда я поднялся из метро на площадь Дзержинского. Я посмотрел на задумчивого Железного Феликса, на несимметричное здание нашей Конторы, на часы на ближайшем столбе – было около четырех часов – и понял, что не хочу сегодня возвращаться в свой кабинет и снова погружаться в диссидентские будни.

Я развернулся, показал контролеру свою корочку, и отправился домой.

[1] Актера Георгия Жжёнова в первый раз арестовали ещё в 1930-е, за шпионаж, и он пересидел свой пятилетний срок из-за войны – выпустили его только в 1945-м. Но в 1949-м снова задержали и определили в ссылку в Норильск – там он встретил Иннокентия Смоктуновского, который прятался за полярным кругом как раз от репрессий (в годы войны он был в плену). После этой встречи Смоктуновский уехал на Большую землю, а Жжёнов вернулся в Ленинград лишь в 1955-м.

Вельяминов отсидел почти 10 лет по делу своего отца, бывшего царского офицера. Освободили его ещё при Сталине, в 1952-м, но не реабилитировали – причем и при Хрущеве тоже, хотя тогда реабилитация шла массовая. Соответствующую справку он получил лишь в 1984-м, за год до присвоения звания народного артиста РСФСР и уже в статусе лауреата Госпремии за сериал «Вечный зов».

[2] Гроссман – это двухтомный роман «Жизнь и судьба» о Сталинградской битве и репрессиях, в втором томе которого (он и назывался «Жизнь и судьба») впервые была поставлен знак равенства между Гитлером и Сталиным. Первый том («За правое дело») особых проблем не вызвал, он был издан в 1952-м, хотя его жестко раскритиковали коллеги-писатели во главе с Фадеевым. Второй том (как раз с Гитлером-Сталиным) Гроссман закончил в 1960-м, его собирались опубликовать в «Новом мире», но тут вмешались идеологи во главе с Сусловым, который заявил, что публикация возможна лишь через 200-300 лет. Копии романа были конфискованы, но, как позже оказалось, не все – одна сохранилась, в 1970-е её отправили на Запад, где и напечатали. В СССР роман был издан в 1988-м.

Глава 3. «Пир был очень долгим»

В квартире на Фестивальной улице меня никто не ждал. Татьяна вчера отправилась к родителям, чтобы поутру попасть на прием к какому-то очень востребованному врачу в некой ведомственной клинике Минобороны. Она мне рассказывала, что руку к этому приложил её отчим, который обладал каким-то весом в оборонных структурах, но в детали я не вникал. Как не стал вникать и в то, зачем ей потребовалась помощь медицинского светила – вроде бы с ребенком всё было в порядке, что могли установить и районные врачи.

В гинекологию на Петрозаводской улице Татьяна ходила регулярно, хотя и сомневалась, что стоит это делать – но расположение подкупало. К тому же в апреле по Фестивальной пустили автобус номер 233 до круга, до нас он добирался уже полупустой, а остановка была рядом с нашим домом. Но периодически она каталась и на свой юго-запад, потому что – по общему мнению – именно там почему-то были сконцентрированы самые лучшие заведения и лучшие специалисты. Это касалось не только гинекологов, но всего остального; ещё там были хорошие садики и продвинутые школы, которые уступали, возможно, только тем, что находились в самом центре. И если думать о будущем ребенка уже сейчас, как мы с Татьяной собирались, то имел значение даже тот роддом, в котором наша с ней дочь появится на свет. Я, правда, в этой теме слегка плавал, поскольку был жителем Кузьминок, где всё было просто и понятно, но с уроженцами тех кварталов, что расположены между проспектом Вернадского и Профсоюзной улицей, дела имел. Ну и сама Татьяна тоже кое-что знала.

В любом случае женщины на определенной стадии беременности становятся существами очень тревожными, и снять эту тревожность можно только одним способом – скрупулезно выполняя все их прихоти, какими бы странными они не были. К счастью, у Татьяны беременность протекала относительно спокойно, докторов я мог выдержать, а селедку с сахаром она не просила – и то хлеб. Моя супруга из будущего как-то посчитала это за лакомство, и бесилась всю ночь вплоть до открытия магазинов. Потом ей, правда, пришлось заниматься уборкой, когда её всё-таки стошнило от вкуса этих плохо сочетаемых продуктов, но я тогда ещё был в форме и мог помочь.

В общем, я не возражал – ни против светила, ни против ночевки у родителей. В конце концов, они были милыми людьми, которые изо всех сил желали дочери счастья, да и я им понравился. Так что подозревать их в дурных намерениях относительно моего ребенка явно не стоило.

Ну а вернуться она должна была лишь вечером, и это означало, что меня сегодня кормить ужином не будут. Поэтому я завернул во все тот же гастроном, отстоял небольшую очередь в кулинарию, купил странных котлет и немного витаминного салата – и посчитал, что на вечер я едой обеспечен. Была мысль взять ещё пару бутылок пива и какую-нибудь закуску, но завтра ожидалась вполне рабочая пятница, расслабляться было рановато, и я отложил алкоголь до лучших времен.

Следует отметить, что Татьяна не возражала, если я позволял себе спиртное. Впрочем, и время сейчас было такое, когда даже алкоголик был, скорее, героем анекдотов и комическим персонажем в кино, а не горем в семье. К тому у неё был многолетний опыт общения с Высоцким, который воздержанием вообще не отличался, да и её отчим, как и все военные, позволял себе иногда возвращаться домой, хорошенько заложив за воротник с товарищами по службе. На этом фоне мои бутылки пива выглядели как злоупотребление компотом, хотя при известном упорстве можно было и пивом напиться до розовых соплей. Впрочем, до такого я пока не доходил ни разу.

Но до дома я шел с легкой грустью – не из-за некупленного пива, а потому, что привык к присутствию девушки в этом холостяцком жилище. Вообще человек быстро привыкает к хорошему, а мне понравилось жить с Татьяной ещё в Сумах. Она была очень уютной, а ещё она могла ответить на звонок телефона, как заправская секретарша – а так мне пришлось суетливо открывать замок, поскольку я услышал, как кто-то настойчиво хотел меня услышать.

***

– Междугородняя связь, будете говорить с Киевом?

Операторы телефонных станций были сама любезность. В принципе, я мог бы отказаться – тогда бы они, наверное, придумали какую-нибудь отмазку для клиента на том конце провода. Мол, не смогли дозвониться, абонент не абонент и вообще связь сегодня паршивая из-за низкой облачности в Антарктике. Это пока прокатывало, да и в будущем тоже, особенно если сдерживать полет фантазии.

Но я не стал выделываться и согласился поговорить, тем более что Сава обычно не звонил по безделицам.

– Да, конечно, спасибо, – сказал я, послушал гудки и наконец дождался голос приятеля и делового партнера. – Привет, Сав, что-то случилось?

– Привет, Витёк! – сказал он бодро, но сразу же сбавил тон: – Да как сказать, я сам не пойму.

Про жизнь Савы в Киеве я был в курсе. Ещё в мае я выдал ему пяток песен, которыми он должен был всё сильнее и сильнее привязывать к себе руководителя ВИА «Смеричка» Льва Дутковского, уже продавшегося с потрохами за «Сказку» от группы «Круиз». Одной из песен была «Трава у дома», которая в моем будущем была хитом ВИА «Земляне», а в этом настоящем ей предстояло быть переведенной на украинский язык и стать визитной карточкой «Смерички». Правда, я надеялся, что у Дутковского хватит мозгов записать две версии песни, потому что в триумф украинского варианта не верил совсем, но вмешиваться не собирался – как пойдет, так пойдет. Впрочем, Саве свои соображения я уже изложил.

Эту «Траву» Сава должен был отдать Дутковскому на прошлой неделе, так что я не знал, чем закончилось это мероприятие.

– Что, твой худрук не оценил песню про космонавтов? – усмехнулся я.

– Оценил, в том-то и дело, – всё также грустно сказал Сава. – Вот только он хочет её отложить на будущий год, а в этом активнее продвигать «Сказку».

– Почему? – вырвалось у меня, но я и сам понял мотивы Дутковского.

Сейчас было очень неспешное время, особенно в случае с Советским Союзом и его эстрадой. Тут не было цели выпустить хит «первее всех», собрать сливки продаж и почивать на лаврах. У всякого рода ансамблей и так всё было хорошо – они постоянно давали концерты на огромные аудитории, их приглашали на телевидение, пусть чаще – в какие-то региональные студии. Главной же и иногда недостижимой целью было попасть в здешний хит-парад, то есть в телевизионный конкурс «Песня года». Этот конкурс стартовал всего год назад, но уже дал шанс огромному числу коллективов засветиться перед всей страной; «Смеричка» в декабре попала в финал со своей «Червоной рутой» и собиралась повторить успех. «Сказка» для этого вполне подходила – первые выступления с ней показали, что слушатели принимают эту песню с большим воодушевлением, не слишком обращая внимания на кондовый украинский перевод.

Но Дутковский явно смотрел в будущее. Ему хотелось постоянного успеха, растянутого на годы, а не разовой акции. К тому же Ротару уже подгребла «Червону Руту» под себя – короткометражный фильм вышел на телевидении как раз в то время, когда я уезжал из Сум, а муж певицы Анатолий Евдокименко тогда же начал собирать документы для организации нового вокально-инструментального ансамбля. Дутковский чувствовал, что главный хит буквально ускользает и судорожно искал новый материал, так что Сава пришелся ему ко двору.

Но и расходовать неожиданные подарки судьбы за раз Дутковский не собирался. В этом году он нацелился на «Песню года» со «Сказкой» – шансы были очень высокими, так что его надежда могла и сбыться. Потенциал «Травы у дома» он тоже наверняка разглядел очень хорошо, но решил отложить этот хит на следующий год и выпустить, например, под День космонавтики. В принципе, ход был разумный, но он шел вразрез с тем графиком, который я придумал для Савы.

У Савы в загашнике лежали ещё несколько песенок, которые он должен был отдать Дутковскому до конца этого года – «Белые розы», «Не волнуйтесь, тётя», «Три белых коня» и «Я готов целовать песок». За литование этих песен я не переживал – в «Розах» вообще не было ничего идеологически вредного, а «Тётя» вполне могла стать шуточной, особенно если в «Смеричке» и её переведут на украинский. Ну а «Три белых коня» должна была сойти за новогоднюю песню, как было и в моем будущем.

Эти песни я выбрал лишь потому, что хорошо помнил историю их появления на свет. Сомнения были только с «Конями», которые могли лежать у композитора Евгения Крылатова где-нибудь в загашнике – но я решил рискнуть. Ещё про «Песок» вроде говорили, что она родом из дворовых песен 1960-х, но в этом случае просто подтверждалась легенда об «аранжировке народных песен».

Остальные песни из списка, с которыми Сава должен был стать великим сочинителем Советского Союза семидесятых, пока оставались у меня в голове, но я примерно представлял, в каком порядке и когда Сава будет отдавать их Дутковскому. Правда, если худрук «Смерички» начнет выдавать полученные песни раз в год, на свой собственный альбом Сава наработает в лучшем случае лет через десять, а это меня не устраивало. То есть, кажется, я категорически промахнулся с выбором коллектива для слива своих воспоминаний о будущих хитах, и мне надо думать снова, причем о какой-нибудь московской команде, а потом перетаскивать Саву в столицу нашей родины. Не слишком приятные хлопоты, но если я хочу продолжить своё прогрессорство, придется заниматься и этим тоже.

Впрочем, я до сих пор толком не убедил себя, что поступил правильно, воруя песни из будущего, поскольку это до степени смешения было похоже на плагиат. Из Сум многое выглядело иначе – как безвозмездная помощь школьному приятелю моего тела, как блестящая операция по внедрению своего агента в музыкальную тусовку... Но после возвращения я оказался погружен совсем в другие дела, по сравнению с которыми вся эта возня выглядела слишком несерьезно. Правда, и бросать Саву на полдороге мне не хотелось – ведь мы в ответе за тех, кого приручили.

***

В принципе, примерно это Сава мне и изложил – Дутковский не скрывал от него своих планах по долговременному закреплению на музыкальной сцене.

– Честно говоря, не знаю, что и делать... – сказал он, закончив рассказ. – То ли как-то договариваться с Левко, то ли всё же подумать над предложением москвичей.

Я сделал зарубку, чтобы позже узнать, почему Сава назвал Дутковского именно Левко, хотя раньше он был для него исключительно Львом Тарасовичем, но пока сосредоточился на более интересной информации.

– Что за москвичи? – спросил я.

– Да тут был у нас один паренек, играет в рок-группе в Москве... он после концерта зашел к нам за кулисы, пообщался, узнал, что «Сказку» я притащил, потом подошел и прямо спросил – есть ещё материал. Ну я честно ответил, что кое-что имеется, он попросил наиграть, я ему «Песок» сбацал, он прямо в восторг пришел. Спросил, нельзя ли её купить, я прикинул, что у Левко нескоро очередь до неё дойдет, ну и согласился. И знаешь, он мне сразу пять сотен дал!! Прямо тут же, наликом, даже расписку не попросил!

Сава говорил горячо, словно боясь, что я начну его осуждать, требовать расторгнуть сделку и вернуть деньги, чего ему явно делать не хотелось. Для провинциального музыканта, недавно игравшего в любительской группе на сцене дома культуры в Сумах, пятьсот рублей были той сумой, за которую он готов на многое. Но мне на это было пофиг – продал и продал, в конце концов, не первородство же за чечевичную похлебку. А деньги... я вспомнил фразу из «Двенадцати стульев»: «Взалкал отец Федор, захотелось ему богатства». Сава, похоже, тоже оценил возможность обогащения с минимумом затрат.

– Какой щедрый товарищ, – усмехнулся я. – А что за группа-то, в которой он играет?

– Я не спросил, – виновато ответил Сава. – Его Юрий зовут, он телефон оставил, если я надумаю.

– Если надумаешь что? – уточнил я.

– А я не сказал? – он как-то нервно хмыкнул. – Он предложил в Москву перебраться, обещал группу собрать, у него как раз ритм-секция неполная, я бы подошел. Сказал, что его знакомые прямо профи, на «Союзмультфильме» мультики озвучивают. И они типа также смогут.

Я на мгновение задумался. В принципе, переезд Савы в Москву на мои планы не влиял никак, хотя надо будет где-то его селить и как-то развлекать, но он мальчик уже взрослый, может, сам справится. На раскрутке песен это тоже не скажется, хотя то, что Сава не знал названия группы, немного смущало. Думаю, если бы это были «Веселые ребята» Слободкина, он бы запомнил. Правда, я был уверен, что Слободкину не нужно было искать песни где-то в Киеве, да и звали его Павлом, а не Юрием.

– Сава, пока горячку не пори, – посоветовал я. – Продиктуй номер, я проверю этого Юрия, а там посмотрим. С Дутковским своим тоже не гони, не хочет «Траву» выдавать сейчас, и хрен бы с ним, только потом пусть не жалуется, что кто-то успел первым. Известно же, что кто раньше встал, того и тапки.

Номер Сава прилежно продиктовал, а я записал. Мне это набор цифр ничего не говорил, я лишь подавил желание сразу же позвонить туда и поговорить с неведомым Юрием лично. Надо всё делать по порядку.

***

Котлеты я готовил в задумчивом состоянии, а ел безо всякого аппетита – они оказались не слишком вкусными, но я буквально заставлял себя их жевать и глотать, хотя очень хотелось обойтись одним чаем с бутербродами. Ещё я пожалел, что не взял пива – сейчас оно было бы в кассу.

Думал я, правда, не о Саве и о его москвиче по имени Юрий. Эта проблема вполне могла подождать до завтра, когда я доберусь до наших конторских справочников и узнаю об этом змее-искусителе всю подноготную, собранную моими коллегами. Потом уже можно и подумать, что с ним делать и что советовать Саве.

А вот мои диссиденты меня занимали более плотно. Сегодня я от них сбежал, но завтра всё равно придется к ним возвращаться, потому что от дела Якира зависело моё будущее в Комитете. Я плохо представлял себе это будущее, но оно обязательно должно быть блестящим. В каком-то из вариантов, например, я занимал место Бобкова и курировал всех антисоветчиков страны. Правда, всё это были лишь мечты. Сейчас Бобкова некуда было девать, потому что следующая ступенька в его карьере – это зампред Комитета; в моей реальности его сдвинули с Пятого управления лишь в восьмидесятые, когда ставший Генсеком Андропов расставлял заместителями нового председателя верных себе людей. То есть и Бобков сейчас достиг своего потолка, и мне деваться было некуда. К тому же я пока был всего лишь майором, которому максимум что доверят – один из отделов, да и то не факт. Полковников и подполковников в нашей системе сейчас был переизбыток, а у того же Бобкова имелись и собственные заместители, которые тоже хотели попасть повыше.

Но я не без оснований рассчитывал на то, что после успешной отправки Якира на нары мне дадут подполковника и поручат что-то посложнее. Ещё я очень хотел, чтобы под меня сформировали постоянную следственную группу, пусть и с переменным составом – это позволит выхватывать диссидентов на постоянной основе, без лишней штурмовщине. Перевести этот нелегкий труд на некий принцип конвейера, который позволит не тратить лишние ресурсы на бесполезные действия. Все антисоветчики должны понимать, что они сядут рано и поздно – и, скорее, рано, чем поздно. В таких условиях у иностранных разведок пропадет имеющаяся сейчас гибкость в подходах – они должны будут играть по нашим правилам, которые мы будем периодически менять. Но для этого мне нужно всё-таки продавить закон об иноагентах – я очень надеялся, что своими действиями немного отодвинул точку невозврата, когда этот закон будет бесполезен и даже вреден. С двумя большими звездами на погонах проталкивать его будет легче, особенно если удастся переманить на свою сторону Бобкова – все же Андропов прислушивается к его мнению, а сам глава КГБ, как показала практика, мог договориться и с непробиваемым Сусловым.

Я доел свой холостяцкий ужин, допил чай, помыл посуду и собрался переместиться в комнату, чтобы немного поиграть на гитаре. Но тут стукнула входная дверь – и я пошел встречать Татьяну.

– Как дела? – спросил я, чмокнув её в щеку.

– Врач выглядел довольным, – ответила она.

– Коли доктор доволен, так и больному легче, – я улыбнулся.

«Формулы любви» этот мир ещё не знал, а в повести Алексея Толстого персонажа Броневого не было.

– Это точно, – подтвердила Татьяна. – Он сказал, чтобы я не переживала и больше по больницам не бегала, спросил, в каком роддоме рожать собираюсь, и одобрил – там недавно провели обработку и всё должно быть нормально.

Я смутно представлял, что за «обработку» она имела в виду, но, видимо, для неё это было важно – да и для врача тоже, – поэтому просто кивнул.

– Вот и хорошо. Ты есть будешь? У меня котлеты из кулинарии, не очень вкусные, но съедобные. И что-то на гарнир можно...

– Нет, не хочу, – она помотала головой. – Я к родителям забегала, там поела. Мама хотела мне с собой кастрюльку дать, чтобы и тебя накормить, но я отказалась.

– И правильно, ещё еду мы через всю Москву не возили, – я погладил Татьяну по голове. – Ну раз так, то могу предложить небольшой концерт. Мне тренироваться надо, а тут малость свободного времени образовалось. По телевизору всё равно нет ничего интересного.

Тут я, конечно, слегка кривил душой – у меня и у людей из 1972 года были очень разные представления о том, что может быть интересным для телезрителей. Наверное, кому-то по вкусу пришелся и фильм «Джура Саркор», который собирались показывать по Первой программе в самый прайм-тайм. [1]

Но вкусы Татьяны я уже немного знал, так что говорил вполне уверенно. Думаю, её даже не привлек бы репортаж с гастролей в Москве театра драмы Латвийской ССР.

– Можно и так, – согласилась она. – Только я чай себе сделаю и приду...

***

Эти «концерты», как я их называл, понемногу становились у нас регулярным развлечением. Я играл на гитаре – либо на акустике, либо на электрике, – иногда просто инструментал, иногда пел, если это были современные советские хиты или что-то из опять же современной западной музыки, например, The Beatles или The Kinks. Играть песни из далекого будущего я избегал – я и так разбросал по этому времени слишком много артефактов, и у кого-то могли возникнуть вопросы. Но иногда позволял себе похулиганить – как было с песней группы Aerosmith «Cryin’». Правда, сама команда уже вполне существовала и даже готовилась к записи своего первого альбома, но до серии баллад им оставалось чуть более двадцати лет. [2]

Но я избегал русского рока восьмидесятых и девяностых, втайне ругая себя за то, что в своё время дал слабину и показал пару песен девушке Нине. Правда, та, кажется, окончательно пропала из моей жизни, уехав на такси в свой стройотряд, хотя, скорее всего, какие-то отношения с моей соседкой Лидией Николаевной она всё-таки поддерживала.

Так что на этих концертах «Черный кот» сменялся «Let It Be», а «Sunny Afternoon» – «Свадьбой». Голосом я до Магомаева, конечно, не дотягивал, но в целом справлялся неплохо.

И ещё я не признавался Татьяне, что для меня это действительно было чем-то вроде тренировки – на тот случай, если меня всё же выгонят из КГБ. Тогда я собирался прибиться к какой-нибудь ресторанной команде, репертуар которых представлял себе достаточно хорошо – спасибо «Мишке» и регулярному с ним общению.

Но мне нравились эти моменты. Татьяна сидела в кресле, и пила свой чай; я играл, устроившись прямо на полу – или на стуле, мне было удобно и там, и там. И никаких проблем не существовало, только гитара, музыка и милая семейная атмосфера.

Но в этот раз мне удалось спеть только пяток песен. А когда я ударил по струнам, чтобы сыграть «Свадьбу», Татьяна вдруг перебила меня:

– Вить, я, наверное, всё же не буду скрывать, хотя сначала собиралась...

Она выглядела чуть виноватой, и у меня в груди похолодело от нехорошего предчувствия.

– Что такое? – как можно беззаботнее спросил я. – Ты решила меня бросить?

– Нет! – она отмахнулась и чуть скривила лицо. – Как ты мог такое подумать? Просто... Вчера Во... Высоцкий приходил. Откуда-то узнал, что я у родителей, и приехал. Отец открыл, впустил... Трезвый был, но какой-то разобранный. В ногах валялся, умолял вернуться к нему...

Она чуть запнулась, но я ничего не сказал, лишь продолжил неосознанно наигрывать перебор из «Города золотого».

– Не знаю, что с ним такое... – продолжила Татьяна. – Я его прямо спросила – не поругался ли он со своей француженкой. Но нет, и разводиться не собирается. Но вёл себя... я ему тогда напомнила о ребенке, но он закричал, что усыновит и вырастит, как своего... Я тогда сказала, что своих он бросил младенцами, и своему ребенку я такой судьбы не хочу... А он...

Она вдруг всхлипнула.

– И что он? – всё-таки спросил я.

– Да ничего... Заорал, что я его никогда не любила... Тут папа с мамой вмешались, заставили его уйти... Он уже выходил из себя. Я потом Тае позвонила... подруга из театра... она мне рассказала, что от него недавно Печерникова ушла – сама, а он этого очень не любит. И я от него сама ушла... два ухода подряд... Он, думаю, что-то доказать себе хотел...

Наверное, стоило уточнить, что это за Печерникова и чем она знаменита, но я не стал. С Высоцким и так всё было понятно – мне нужно как-то сделать так, чтобы он больше к Татьяне не лез. Вот только с этими артистами очень сложно о чем-то договариваться, особенно с теми, у кого семь пятниц на неделе и десять романов за месяц, да ещё и при живой жене. Но я надеялся что-то придумать. [3]

– Придется нам последовать совету того доктора и больше тебя к родителям не отпускать, а то опять припрется, и не факт, что будет трезвым, – сказал я. – Так что ближайший месяц к ним только вместе со мной... Кстати, а на Таганке скоро же открытие сезона?

Татьяна внимательно посмотрела на меня и кивнула.

– Да, двадцать шестого, «Доброго человека» будут показывать. А что?

– Нет, ничего, – я улыбнулся. – Ну что, продолжим?

Я не стал говорить Татьяне о том, что я немного в курсе распорядка театральной жизни накануне большого события, каким и является открытие сезона. Если спектакль послезавтра, то завтра Любимов соберет своих любимых артистов на очередную репетицию – где-то во второй половине дня. Всю постановку они, конечно, прогонять не будут, но отдельные сцены – обязательно. И у меня есть шанс сделать необходимые дела на работе, а потом съездить в театр на Таганке, чтобы побеседовать с Высоцким по душам.

[1] «Джура Саркор» – фильм киностудии «Таджикфильм» 1970 года, три новеллы о жизни таджикского аула и бригадира местного совхоза, мудрого старика Джуры Саркора. В СССР фильм шел в прокате, его даже посмотрели 5 млн человек.

[2] Свой первый концерт Aerosmith сыграли 6 ноября 1970 года, в октябре 1972-го они записали свой первый альбом (собственно, «Aerosmith»). Ну а баллады «Cryin’», «Amazing» и «Crazy» вышли в 1993-м на альбоме «Get a Grip».

[3] У Ирины Печерниковой был совсем короткий роман с Высоцким – судя по всему, летом 1972-го. Он возил её с собой на съемки фильмов (часть сцен снималась на Черном море), дарил подарки, но потом при ней решил позвонить Влади, чтобы рассказать той, как он её любит. Печерникова это послушала – и бросила барда.

Глава 4. «Воздух был наполнен злом»

Мне, конечно, очень хотелось немедленно повидаться с Высоцким и задать ему сакраментальный вопрос – какого, собственного, хрена. Но я понимал, что бегать и искать его по вечерней Москве – дело непростое, с непредсказуемым результатом. Можно ведь и не найти, но устать обязательно устанешь. Поэтому я усилием воли перенес все разборки на следующий день, когда местонахождение этого артиста известно достаточно точно. К тому же я хорошо помнил, что месть – это блюдо, которое следует подавать холодным, ведь по горячим следам человек принимает не самые правильные решения и может наломать серьезных дров. Мне же было противопоказано попадать под какую-нибудь статью – пусть не уголовного, а административного кодекса, но такая выходка могла стоить мне всей будущей карьеры в органах. И хотя я морально был к этому готов, но предпочитал уходить сам, а не быть вышвырнутым за порог, как паршивая собака.

Поэтому я ещё пару часов давал свой концерт для одной зрительницы и спускал пар, терзая чешскую «торнаду», даже про громкость забыл – но соседи, слава богу, не стали стучать в дверь с требованием прекратить безобразничать. Возможно, им просто понравилась музыка.

Но вот заснуть в разумное время у меня не получилось – я долго лежал без сна и думал, что стоит сказать этому попутавшему берега актеру, чтобы до него наконец дошел весь трагизм ситуации. Бить его по лицу не хотелось – всё же действительно первый спектакль сезона, он играет главную роль, а среди зрителей будут и те, кому я лично отдал контрамарки. Они-то уж точно не виноваты в том, что моя личная жизнь после попадания в прошлое оказалась связана с Высоцким, так что я решил обойтись одними словами, не прибегая к физическим методам воздействия. С этой мыслью я наконец провалился в какой-то кошмар, вызванный по большей части очень жаркой погодой, с которой не справлялась даже ночь.

Ну а утро напомнило о других заботах. Надо было возвращаться в рабочий ритм, нужно было всё-таки разобраться с тем, что от нас ушло в суд, а заодно понять, стоит ли давать добро на привлечение адвокатов. Якиру защитники были, кажется, не нужны, а вот Алексеева их активно требовала.

С Алексеевой вообще получилось забавно, если здесь можно использовать это слово. С ходатайством об её аресте вышел Анатолий Трофимов – тот следователь из группы, который в другой версии истории вёл дело «моего» Орехова. Толком объяснить своё желание отправить эту даму за решетку он не смог, но я доверился его чутью, мы немного поработали вместе, и уже на следующем допросе Алексеева дала пару железных поводов для задержания.

Я потом посетил один из её допросов и пришел к выводу, что она упертостью Якира или Якобсона не отличается и готова говорить о своих идеях день и ночь, не понимая, что этим лишь закапывает себя глубже и глубже. Я почему-то даже уверился, что если ей сделать предложение «стучать» на диссидентов, то ответ будет сугубо положительным. Вот только общаться с ней достаточно продолжительное время оказался способен лишь Трофимов. А я сам толком так и не придумал, что с этой Алексеевой делать – сажать глупо, не сажать – ещё глупее, потому что как-то наказывать эту курицу надо. Поэтому я хотел предложить начальству просто лишить её гражданства и выслать из СССР – пусть у американцев голова болит, тем более что именно так советские власти и поступили в той истории, которую я знал. [1]

Впрочем, Алексеева была ценным источником сведений о диссидентской тусовке, хотя её знания, на мой взгляд, были слишком поверхностными. Знала она многих, но этих многих даже на допросы было бессмысленно звать – хорошо знакомый мне Марк Морозов соврать не даст. Да и Ирина Гривнина посещала собрания именно у Алексеевой – и что она оттуда вынесла? Воспоминания о табачном дыме и о чтении каких-то отрывков из обрывков? Но порядок есть порядок, кого-то мои следователи всё же дергали, пусть и без последствий, а я лишь следил, чтобы они случайно не дернули того же Морозова или Ирину.

И именно Алексеева настаивала на том, чтобы выходить на суд с адвокатом. Правда, мы не знали, когда именно будет этот суд, и всячески тянули время; впрочем, я собирался от неё избавиться ещё до конца осени – тем или иным способом.

Но сразу погрузиться в эти дела мне не удалось. На работе меня ждало сообщение, переданное дежурным – объявился Валентин, который просил о срочной аудиенции. Можно было заставить его подождать, но это мне показалось политически неправильным, так что я перезвонил ему сразу, как попал в свой кабинет. Ну а пока он добирался до меня, успел отправить запрос о номере телефона Юрия, который внезапно ворвался в мою жизнь через Саву.

***

Валентин был весел и, кажется, немного пьян.

– Встречался с утра с одним, пришлось употребить малость... ну, ты понимаешь... – сразу объяснил он, заметив, что я чуть поморщился. – Я закурю?

– Кури, – разрешил я. – И про выпивку понимаю, сам так делал. Так что за новости?

С агентами выпивал, конечно, не я, а «мой» Орехов, но это действительно была распространенная практика в этом времени, тем более что встречи часто проходили в кафе или ресторанах. К тому же сейчас почему-то считалось, что даже бутылка водки – вполне допустимая доза для взрослого здорового человека, а сто грамм под хороший обед приравнивалось к абсолютной норме. С пьянством, конечно, борьба шла, хотя в точности по анекдоту: выпил бутылку, две – но напиваться-то зачем?

Поэтому и ругать Валентина было как-то не за что. Правда, если встречался с утра, то все рестораны ещё закрыты, да и водку просто так купить нельзя, но если у осведомителя было с собой? В общем, пусть сам думает, как ему лучше. Да и начальник я у него временный, скоро следствие по Якобсону завершится с тем или иным результатом, а там у Леонида Васильевича будет за подчиненного голова болеть, если он время найдет, чтобы хотя бы на мгновение отвлечься от своих грузинов. [2]

– Две – и обе хорошие, – сказал Валентин, раскуривая «мальборо». – В основном, конечно, все контакты ничего не видели и ничего не знают, но это понятно. Кто ж себе статью с пола будет поднимать? Я, конечно, уговаривал, убеждал, что они нам сейчас неинтересны, что их показаний в деле даже не будет. Но после шестидесятых среди валютчиков дураки перевелись, затаился народ, только с проверенными общаются. Но двое твоего Якобсона опознали. У одного он купил немецкие марки – именно ту сумму, которую у него нашли. А ещё одному продал американские доллары и швейцарские франки, и суммы там были весьма приличные – три тысячи долларов и полторы – франков. Причем просил именно рубли, даже не инвалютные.

Тысяча марок, которую нашли у Якобсона при обыске – мелочь по сравнению с мировой революцией, в общем обвинении эту сумму никто и не заметит. А вот наличие у советского гражданина такого количества долларов, даже если не считать швейцарские франки, трудно объяснить простецким «нашел на улице». Да что там говорить – это невозможно объяснить никак, кроме как назвать того, кто дал тебе столько инвалюты, а также рассказать, за что именно.

Якобсон, разумеется, не дурак, и заявит, что это оговор. Но с этими данными уже можно начинать работать – опрашивать возможных свидетелей, искать зацепки, тащить их из темных углов на свет и подшивать в дело. Причем я был уверен, что начальство даст нам на это зеленый свет – советское государство очень не любило тех, кто пытался схитрить, и обменивал валюту не по курсу, который печатался в «Известиях», а рублей по пять-шесть за доллар, что было ближе к реальности. [3]

Все эти спекулянты, которых опрашивал Валентин, обычно паслись на туристах и командировочных, которые в нарушение всех правил зачем-то привозили валюту на родину. Ещё их кормовой базой были иностранные студенты из МГУ или университета Дружбы народов. Советских людей за такое сажали безжалостно, а студенты обычно попадали на отчисление и последующую высылку, хотя варианты были разные – зависело от страны и текущих отношений с ней. Ещё эти жучки обитали, например, на улице Горького рядом со свежепостроенным «Интуристом» и более древним «Националем», где окучивали уж иностранных туристов, занесенных в СССР попутным ветром.

Когда мы с Валентином обсуждали эти моменты, то пришли к выводу, что у Якобсона «своих» валютчиков быть не может. То есть он выходил на них через знакомых, а это значило, что те ничем ему не обязаны – разовая сделка, незнакомый человек, которого и сдать органам не грех. Судя по всему, наш расчет оправдался. Вот только...

– Продавал? – уточнил я. – То есть ему зачем-то потребовались именно рубли, причем сразу в большом количестве, это же тысяч на двадцать потянет?

– Примерно, – кивнул Валентин. – Судя по словам источника, они долго договаривались – он не сразу поверил, что у твоего Якобсона может быть на руках такая сумма. Но потом всё-таки рискнул. Думаю, те доллары он с выгодой перепродал кому-то из эмигрантов, но не спрашивал.

Я тоже кивнул. Отказники, которым удалось добиться разрешения на эмиграцию, всеми правдами и неправдами старались купить наличную валюту или драгоценные камни. Об этом знали буквально все, в том числе и пограничники, а потому такие пассажиры досматривались в «Шереметьево» с утроенным рвением. Не все, конечно – я подозревал, что кто-то на таможне берет мзду, а потому часть «репатриантов» получает фактически зеленый коридор. Кого-то, кажется, даже ловили, но я в эту тему не погружался, да и не собирался подходить к ней близко – это как лужа с грязью, запачкаться легко, а вот чистым остаться гораздо сложнее.

– Вообще это отличные новости, спасибо, – искренне сказал я. – Правда, теперь я на распутье.

– На каком? – спросил Валентин.

– Можно, конечно, пойти по длинному, но надежному пути, – объяснил я. – Озадачить оперативников, начать опрашивать потенциальных свидетелей, двадцать тысяч просто так не спрячешь, кто-то должен был заметить, куда ушла такая сумма. Начать проверять расходы самого Якобсона, думаю, что-то он на себя потратил, не могло к его рукам ничего не прилипнуть, не тот характер у него. Через месяцок, думаю, что-то накопаем, с чем его можно прижать на полную катушку.

Я замолчал, представив себе количество бумаг, которые пройдут через меня при этом варианте развития событий.

– Или? – поторопил меня Валентин. – Ты говорил про распутье, а это предполагает какой-то другой путь.

– Да там всё просто, – я почти отмахнулся, сделав небрежный жест. – Попытаться сблефовать, взять на понт, как говорят уголовники. Сделать вид, что мы знаем если не всё, то очень много. Есть определенный риск, но, думаю, он в данных обстоятельствах оправдан. Время, – добавил я в ответ на вопросительный взгляд собеседника. – За месяц много воды может утечь. Твой контакт не говорил, когда Якобсон меня валюту?

– Месяца полтора назад, – он пожал плечами. – Точную дату он сразу не вспомнил, а я не стал уточнять. Начало июля или конец июня.

– Якир уже сидел, – задумчиво проговорил я. – Интересно... Две версии – Якобсон избавлялся от лишней валюты, думая, что у него тоже может быть обыск?

– А та тысяча марок?

– Да, не бьется... – согласился я. – Тогда это связано с Якиром, Якобсон посчитал, что ему будут нужны деньги, чтобы выручить своего товарища по борьбе. Или ему поручили что-то, что потребовало серьезных затрат.

– А сколько стоит выпуск этой их «Хроники»? – спросил Валентин.

– Нет, там недорого... ну, относительно. Тысяч пять на круг, не больше. Это точно не «Хроника». Но денег нет, он их успел куда-то пристроить...

– И ты хочешь поехать и просто спросить у этого Якобсона, на что он потратил двадцать тысяч рублей?

– Примерно так...сейчас...

Я набрал на внутреннем телефоне номер кабинета Бобкова и попросился на прием. Пару минут пришлось подождать, но потом его помощник сказал, что мой начальник готов меня принять.

– Валентин, пошли.

Он даже для виду не поломался.

***

Конечно, тащить слегка выпившего коллегу к начальству было не самой лучшей идеей, но Валентин был мне нужен для веса, как представитель другого управления, работающий сейчас на нас. Впрочем, на всякий случай я посоветовал ему сесть за мной, подальше от Бобкова.

– Что случилось, Виктор? Привет, Валентин, – поздоровался с нами почти всесильный руководитель пятого управления.

– Филипп Денисович, есть данные, что вскоре после ареста Петра Якира Анатолий Якобсон продал спекулянтам очень много валюты – три тысячи долларов и полторы тысячи швейцарских франков. Это примерно двадцать тысяч на наши деньги, если по курсу черного рынка, – пояснил я. – Такой суммы у него при обыске не нашли, скорее всего, он куда-то её потратил. Можно попробовать зайти через свидетелей, членов семьи, знакомых и всё прочее в рамках оперативных мероприятий. Но я хочу сейчас допросить Якобсона и добыть нужную информацию прямо у него.

Бобков потер лоб.

– Якобсон, Якобсон... А, тот диссидент, которого ты подвел под арест? – я кивнул. – Почему ты думаешь, что тут нужна скорость, а не надежность?

Бобков был человеком вполне разумным, и в проблемы он вникал сразу и суть видел хорошо. Это мне в нем тоже нравилось.

– Если будем действовать по планам, потеряем темп, – я качнул плечами. – К тому же даже в случае неудачи мы всегда можем вернуться к долгому варианту. Но если этот кавалерийский наскок удастся, мы можем сэкономить кучу времени и сил.

– Разумно, – кивнул Бобков. – Валентин, это ты раскопал?

– Да, один из «жучков» сдал, – подтвердил тот. – Анонимно... впрочем, в случае нужды можно и оформить, но он обычно по мелочи работает, не слишком важная птица. Зато информацию иногда дает очень ценную.

– Понимаю, – настала очередь Бобкова кивать. – Что ж, вы ко мне пришли за санкцией на быстрый вариант?

– Да, Филипп Денисович, – сказал я. – Без вашего разрешения такие решения принимать... неправильно.

– Разумеется, – было видно, что он доволен. – Что ж, я даю такое разрешение. Мне почему-то кажется, что у вас всё получится.

– У нас? – чуть растерялся Валентин.

– А ты не хочешь побеседовать с человеком, который с легкостью расстается с такими суммами в валюте? – улыбнулся Бобков. – Узнать, например, по какому каналу эта валюта вообще оказалась у нас в стране?

Валентин посмотрел на меня, но я промолчал, лишь чуток прикрыл глаза – мол, соглашайся. Если у начальства появляется какая-то безумная идея, то лучше взять под козырек. Ну а как всё выйдет – будет видно после допроса Якобсона. Может, наш блеф и не сработает.

– Да, конечно, Филипп Денисович, я съезжу вместе с Виктором, – бойко сказал Валентин.

Бобков с удовлетворением кивнул.

***

– И зачем я там нужен? Это всё ты виноват, потащил меня к начальству...

Я улыбнулся. Возмущение Валентина выглядело слишком наигранным, чтобы отражать его истинные чувства.

– Потащил для солидности, мол, ты не просто так в группе штаны протираешь, а пользу приносишь нашему общему делу, – наставительно сказал я. – А там ты нужен затем, что против двух майоров никакой диссидент не устоит. Знаешь армейский анекдот про двух майоров?

– Это какой? – спросил он. – Я много чего знаю.

– Вот такой. Идут учения, генерал водит указкой по карте, показывает на точку и говорит: вот здесь надо перекрыть движение посторонних, поставьте там шлагбаум или пару толковых майоров.

Валентин рассмеялся.

– Да, подходящий анекдот, в прежние времена за такой могли и десятку дать, да ещё и пять по рогам добавить, – сказал он.

– Могли, – согласился я. – И сейчас могут, только не десятку, а суток десять обязательных работ на стройках коммунизма с обедом и обязательным компотом. Но не всем. Думаю, мы избежим общей участи, особенно если не будем об этом говорить, кому не следует.

– Это да, – подтвердил он. – Ну что, прямо сейчас поедем к нашему Якобсону?

Я посмотрел на часы. Половина десятого, самый разгар рабочего дня. До репетиции на Таганке время есть, можно и любителя Блока расспросить о его несчастном житье-бытье. Правда, потом придется писать рапорт, но это я сделаю после посещения театра.

– Поедем. Ты пешком?

– Да, но предлагаю взять в нашем гараже машину, чтобы по общественному транспорту не таскаться. Там сейчас затоварка «догонялками», новые «Волги» прислали, а старые не забрали, их без проблем получить можно.

«Догонялки» – модификация продукции Горьковского автозавода, созданная специально для КГБ. Мощный двигатель, автоматическая коробка передач – в общем, действительно «догонялка», хотя сам термин был образован от ГОН-а, Гаража особого назначения. В шестидесятые эти «догонялки» делали на основе ГАЗ-21, сейчас начали переделывать ГАЗ-24. Я ими ещё не пользовался – в московском управлении их и было-то несколько штук на самый крайний случай, а в Сумах не было вовсе.

– Ни разу не выписывал, – признался я. – Не было повода.

– О, этот недостаток мы сейчас исправим! – воскликнул Валентин и чуть ли не силком потащил меня в направлении дежурного по управлению.

Он оказался прав – разрешение на выдачу одной из машин мы получили безо всяких возражений, а в гараже нам даже дали возможность выбрать одну из одинаковых черных «Волг» каплевидного дизайна, которые, на мой взгляд, ничем не отличались от других автомобилей «двадцать первой» модели. Внутри, правда, вмешательства в конструкцию были видны хорошо – ручка переключения передач была короткой и с надписями на латинице.

– Какие-то «R», «D», «P», – пробормотал я. – Что за низкопоклонство перед Западом.

Я, конечно, знал, как пользоваться коробкой-автоматом, хотя самому ни разу не довелось поездить на такого рода машинах, но приходилось играть на публику, то есть на Валентину.

– Международный стандарт, а не низкопоклонство, – он хохотнул. – Всё, поехали, я за рулем, довезу в лучшем виде.

[1] Алексеева с мужем и взрослым сыном уехала из СССР в 1977 году – якобы под угрозой ареста. Гражданство она, кажется, не потеряла, но в 1982-м стала гражданкой США.

[2] Точных данных о руководителе валютного отдела ВГУ КГБ не нашел, волюнтаристки назначил туда Леонида Васильевича Пашоликова, который на самом деле вроде к 1972 году уже ушел, а его сменил некий Грязнов.

[3] По воспоминаниям Юрия Айзеншписа, нормальной ценой на доллары у перекупов считались 5 рублей. Но если находили лохов, то скупали даже дешевле – иногда по 2-3 рубля за доллар. Швейцарский франк стоил тогда дешево – примерно 2,5 за доллар.

Глава 5. «Суетятся рядом люди»

Двадцать первая «Волга» сейчас была слегка устаревшей по всем параметрам машиной – не самая скоростная, требующая много внимания и привычки. У меня самого когда-то был автомобиль – я купил в середине нулевых ещё не старую «фелицию», у которой тоже было много приколов, но даже до неё этой «Волге» было как до Китая раком.

«Фелиция», кстати, честно прослужила нашей растущей семье лет пять, приучила меня возить запас температурных датчиков, которые эта машина, кажется, употребляла на завтрак, обед и ужин, и охлаждающей жидкости, а также очень внимательно подходить к выбору дороги – дорожный просвет в 11 сантиметров минус защита картера этому очень способствует. Ну а потом со мной случилось то, что случилось, от «фелиции» пришлось избавиться, поскольку супруга категорически отказалась менять датчики на обочине, а новой нашей машиной стал обычный ВАЗ – тогда они стоили копейки, как раз по нашим доходам. Мы взяли новый «Ларгус» – с расчетом, что в него и меня можно затолкать при известном упорстве, но это нам ни разу не потребовалось. Наши доходы позволяли иногда вызывать специализированные такси.

Ну а в версии для КГБ 21-я «Волга» вообще была не пойми чем – она приседала на нос из-за тяжелого двигателя, а большой вес мешал ей нормально разгоняться. Впрочем, на скорости она всё-таки превращалась в нечто отдаленно напоминающее спорткары и была быстрее почти всего зоопарка, что ездил в 1972 году по дорогам Москвы.

– Ну как тебе машинка? – спросил Валентин, когда мы одолели половину дороги до Лефортово. – Скажи же – зверь!

– Зверь, – охотно согласился я. – У тебя самого-то есть тачка?

– Не-а, – мотнул он головой и клаксоном дал понять какому-то «москвичу», что тот напрасно выехал на улицу. – У отца «Победа», но ей уже лет двадцать, сыпется вся, а руки не доходят заняться. Да и зачем этот геморрой, если написал заявку, подписал у начальника – и катайся все выходные в свое удовольствие. «Догонялку», конечно, так не дадут, только по делу, но тот же «москвич» с нашего гаража взять – никаких проблем. Мало ли какие дела у тебя на даче? Всё для народа!

Он коротко хохотнул и свернул с Бакунинской улицы в сторону Яузы. Я этот район знал плохо, а до изолятора добирался на сорок шестом трамвае от «Семеновской» – не слишком быстро, зато прямо до места. По моим воспоминаниям, где-то тут в будущем построят Лефортовский тоннель, но я не помнил, где именно и что в это время происходило наверху.

В принципе, кататься на машине мне понравилось. От Лубянки до Лефортово мы доехали за какие-то двадцать минут; пешком этот путь занимал у меня не меньше часа – скорее, даже больше. Так что я всерьез задумался о том, чтобы в будущем использовать возможности службы для своего удобства. Например, действительно взять машину на выходные, чтобы не мучиться с электричками в Жуковку. Да ещё и продуктов прикупить, я слышал, что у опального Молотова были проблемы с деньгами.

***

За месяц в тюрьме Якобсон потерял внешний лоск и уже не выглядел, как непризнанный гений. Обычный заключенный в помятой одежде, с помятым лицом и озлобленным взглядом. Он посмотрел на нас с Валентином, сделал вид, что видит меня в первый раз, и молча сел на стул, повинуясь команде конвоира.

Я уселся напротив Якобсона, а Валентин устроился за боковым столом, где обычно сидел стенографист. Сейчас мы были за всех – и за стенографистов, и за следователей. Валентин готов был заполнить стопку чистых листов перьевой ручкой – кажется, импортным «паркером», но я не присматривался. У меня была продукция отечественных заводов канцелярских принадлежностей и несколько стандартных бланков.

– Здравствуйте, Анатолий Александрович, – я вежливо улыбнулся. – Рад снова видеть вас в добром здравии. Есть ли жалобы на ваше содержание в следственном изоляторе?

Он злобно зыркнул на меня и отвернулся, скривив лицо.

– В отказ пошли? – я всем своим видом изображал сочувствие. – Что ж понимаю, в вашем положении это одна из самых действенных форм защиты – не говорить следствию лишнего. Вот только вы забываете, что сейчас не сталинские времена, а технический прогресс не стоит на месте, и у правоохранительных органов, к которым относится и Комитет государственной безопасности при Совете министров Союза Советских Социалистических Республик, есть вполне себе прогрессивные методы расследования нарушений закона, и мы опираемся не только на признание обвиняемого. Скажу вам больше, Анатолий Александрович – мы на них и вовсе не рассчитываем, как и никто в нашей системе. Ведь неразумно ожидать, что какой-нибудь убийца и душегуб будет давать очень правдивые и точные показания? Как вы считаете?

Я видел, что ему хочется что-то сказать, и что он сдерживался буквально из последних сил. Собственно, я свою задачу видел как раз в том, чтобы разговорить Якобсона, и мне было неважно, что именно он скажет. Поэтому сам я говорил многословно, а фразы строил так, что не сразу поймешь, о чем идет речь.

– Никак не считаете? Это, Анатолий Александрович, даже обидно, – я притворно нахмурил брови. – Но я вам чем угодно поклянусь – убийца никогда не скажет следователю всей правды, с его помощью невозможно установиться точной картины преступления, это приходится делать другими средствами, которые к чистосердечному признанию отношения не имеют или имеют, но очень косвенное...

– Зачем вы мне всё это говорите?

Я мысленно с облегчением вздохнул. Всё-таки даже в заключении и под грузом тяжкого обвинения Якобсон остался самим собой – записным говоруном, которому очень хотелось хоть перед кем-то покрасоваться. В СИЗО он находился в одиночке – пару недель назад я специально попросил, чтобы к нему никого не подсаживали. Для людей, привыкших к вниманию окружающих, тяжело слышать только команды конвоиров, которые в отвлеченные разговоры не вступают, а под Блоком понимают кусок тюрьмы.

Это было не по правилам, но и Якобсон играл с нами не совсем честно. Якир, например, порядки знал и поэтому шел на сотрудничество, если его припирали к стенке. А Якобсон валял дурака на полную катушку, и его можно было только сломать, чем я и занимался с помощью администрации «Лефортово».

В девяностые было много историй про существование в советских тюрьмах так называемых «пресс-хат», в которые помещали в том числе и записных диссидентов, чтобы выбить нужные показания. На самом деле ни один начальник тюрьмы или следственного изолятора не будет себе с пола поднимать срок – даже если его об этом вежливо попросят из самого Комитета государственной безопасности. Пресс-хата, как её представляют правозащитники – это потенциальный источник ЧП разной степени тяжести; после каждого ЧП сотрудники тюрьмы испишут гору бумаг, чтобы всего лишь оправдаться – и, скорее всего, в самом лучшем случае лишатся премии. В худшем же – отъедут на зону, поскольку статья 179 УК РСФСР предусматривает за это преступление лишение свободы на срок от трех до десяти лет.

Я подозревал, что все эти рассказы были следствием некритического восприятия «Архипелага ГУЛАГа», которым Солженицын очень сильно промыл мозги своим коллегам по борьбе с советской властью. Наверное, что-то было в тридцатые и сороковые – Якир соврать не даст, когда в камере, рассчитанной на десяток человек, сидят полсотни подследственных, могло быть всякое. В принципе, и сейчас в том же «Лефортово» нормы для сидельцев соблюдаются далеко не всегда – я торопился со следствием в том числе и поэтому. Но возвращать гулаговские практики в жизнь в начале 1970-х никто не хотел, ведь настоящих садистов среди людей не так уж и много, а ожесточенная классовая борьба осталась в далеком прошлом.

Но Якобсон просто-напросто напрашивался на что-то подобное. Причинять явный вред его здоровью я не собирался, так как хорошо помнил – в тюрьме и без этого у всех болячек начинается обострение. Но провести нечто, похожее на испытание для космонавтов, я всё же себя уговорил. Вреда от этого минимум, а вот польза для следствия могла быть явной. И, кажется, не ошибся.

– Затем, Анатолий Александрович, чтобы вы осознали – ваше молчание на допросах вовсе не останавливает следствие, как бы вам ни хотелось убедить себя в этом, – наставительно произнес я. – Не буду скрывать, что с вашими показаниями дело продвигалось бы чуть быстрее и проще, а вам бы на суде это зачли, но раз вы не идете на сотрудничество, мы будем действовать сами.

– Я не обязан свидетельствовать против себя! – воскликнул он. – Это противоречит конституции!

Я заржал прямо-таки в голос. Якобсон и Валентин недоуменно посмотрели на меня, в камеру заглянул конвоир, но я лишь смеялся, не собираясь ничего объяснять.

***

Дело в том, что после слов Якобсона про его права на меня прямо-таки повеяло пережитыми мною нулевыми, когда любой человек, именовавший себя правозащитником, был свято уверен, что эти слова спасут его от наказания. К тому же подобная норма в российском законодательстве тех лет действительно была – только внесли её в начале 1990-х, записали с чужого голоса, а наши следователи не знали, как она должна применяться и к кому. Но сейчас на дворе стояли вовсе не нулевые, за стенами «Лефортово» находился страшный «совок», где до подобных изысков законодатели ещё не додумались.

Я отсмеялся, глянул на Якобсона с легким сочувствием и сказал:

– Знаете, Анатолий Александрович, до этого я почитал вас за умного человека, но сейчас мне кажется, что ваше образование закончилось заучиванием наизусть произведений Блока.

Он нахохлился:

– Что я не так сказал?

– Да буквально всё, – торжествующе провозгласил я. – Понимаете, в советских законах не предусмотрен отказ обвиняемых от дачи показаний. Если вам задают какой-то вопрос, вы не можете просто молчать. Ваше молчание работает против вас. Но в среде разной преступной швали почему-то широко распространено убеждение, что чем меньше они скажут следователю, тем меньший срок получат в итоге. Чаще всего это означает, что следствие продолжается чуть дольше положенного, а обвиняемый всё это время сидит в переполненной камере следственного изолятора безо всяких удобств. Вот вам, скажем прямо, повезло – политические дела, которые ведет КГБ, выделяются в отдельное производство, и их фигурантам дают всякие поблажки. Вы, например, сидите в камере на двух человек, а сейчас и вовсе один. Вам же нравится сидеть одному, а не вместе с десятком случайных и очень опасных людей?

Он скривился, но вынужден был выдавить:

– Если такая альтернатива, то да...

– Именно такая, – согласился я. – Но вернемся к этому вашему заявлению про то, что вы ничего не должны. Итак, ничего подобного в советских законах нет. Откуда же вы взяли данное положение? А, Анатолий Александрович? Не подскажите?

Я видел, как он напрягся и задумался. Я был уверен, что он и сам не знал, откуда у него в голове появилась эта формула – наверное, сказал кто-то из его приятелей-знакомых, а он и запомнил.

Размышления Якобсона закончились ничем – он лишь молча покачал головой.

– А я вас с удовольствием просвещу, – ухмыльнулся я. – Как вы, наверное, в курсе, Соединенные Штаты Америки живут по конституции, которую они приняли в конце XVIII века. Но уже тогда было понятно, что эта конституция не охватывает всех ситуаций, которые могут возникнуть во время отношений человека и государства, а потому появился «Билль о правах» – десяток дополнений, которые американцы называют поправками. Вот в пятой поправке речь и идет о том, что, цитирую, никто не может быть принужден давать показания против самого себя. Но мы не в Америке, мы в Советском Союзе. И вы, может, не обязаны, но должны свидетельствовать против себя, если речь идет о раскрытии преступления, которое вы совершили. Правда, есть одно обстоятельство, которое сыграло бы против вас и в Америке...

Я специально сделал паузу, и Якобсон не подвел.

– Какое? – вырвалось у него.

Вообще на него было очень неприятно смотреть – как неприятно смотреть на любого морально раздавленного человека. Якобсон считал себя борцом за права советских людей, правозащитником, который выступает против карательной машины очевидных сталинистов. А оказалось, что все его знания – это мешанина из когда-то прочитанных статей таких же неучей и обрывков разговоров с людьми, выросшими в другой системе координат. Наверное, и эту чушь про пятую поправку он услышал в беседе с кем-то из иностранцев.

– Да очень простое, – объяснил я. – Если вы прибегаете к помощи пятой поправки во время суда или следствия в США, то это единственная фраза, которую вы можете произнести. Но если, допустим, вы сначала назвали следователю или судье своё имя, то вы уже не сможете обратиться к этой поправке. То есть право человека не отвечать на вопросы или иным образом давать показания против самого себя – это отказ от ответа на любые вопросы, даже на самые очевидные. Чем вас кормили сегодня, Анатолий Александрович?

– Перловкой... – он сбился, поняв, о чем я говорю.

Я насмешливо глянул на него.

– Вот об этом и речь, Анатолий Александрович, об этом и речь, – сказал я, порылся в его деле и добыл самый первый протокол допроса. – Вы уже отвечали на вопросы следователей, так что даже будь мы в Америке, ссылка на пятую поправку не сработала бы. А мы к тому же по-прежнему в СССР, где к таким, как вы, относятся очень и очень деликатно. У нас даже резиновые палки, как в вашей любезной Америке, для разгона демонстраций не применяются. Будете разговаривать? [1]

Последний вопрос я произнес жестко, давая понять, что шутки закончились, и Якобсон эту смену моего тона считал хорошо.

Он понурился и буркнул:

– Буду... спрашивайте... хотя вас, наверное, валюта интересует? В последнее время ни про что другое не спрашивали...

Я встал из-за стола, отошел чуть в сторону, вынудив Якобсона повернуть голову, и медленно сказал:

– Валюта тоже интересует, Анатолий Александрович, особенно моего коллегу. Но мне лично больше любопытно одно обстоятельство, связанное с вашей «Хроникой текущих событий».

Он чуть вскинулся, словно собираясь возразить, но я жестом остановил его порыв.

– Нет-нет, Анатолий Александрович, не стоит. Про эту «Хронику» достаточно свидетельств. Первые десять номером кем-то вроде выпускающего редактора была Наталья Горбаневская, а вот с одиннадцатого номера этим изданием занимались исключительно вы. Можно спорить лишь о вкладе Галины Габай или Юлия Кима – об этом сведения разнятся. Но все информаторы сходятся на том, что Габай и Ким были у вас на подхвате.

Якобсон отвернулся и посмотрел в выкрашенную зеленым стену.

– Я понял, – глухим голосом сказал он. – Спрашивайте.

– Да вы не переживайте так, – я позволил себе чуть расслабиться. – Мне не интересны фамилии ваших корреспондентов и помощников, их узнать не сложно, если будет такая нужда... правда, я думаю, её и не возникнет. Меня интересует лишь один вопрос – как вы проверяли достоверность сведений, которую вам передавали эти самые корреспонденты?

Он снова вскинулся.

– Что вы имеете в виду?

– Да ничего особенного, – я развел руками. – Допустим, вам приносят пару машинописных листков, в которых сообщается, что в городе Одессе некоего человека вызвали в КГБ и потребовали предоставить некие сведения, угрожая в противном случае не дать разрешения на выезд из СССР. Это я двадцать шестой номер цитирую, не удивляйтесь. Поскольку вряд ли ваш корреспондент служил в управлении Комитета по Одессе и области, то у вас может быть единственный источник – этот самый человек, которого вызвали, у которого требовали и которому угрожали. А насколько этот человек правдив? Мог он оговорить сотрудников КГБ, которые его вызвали по некой, скорее всего, пустяковой надобности – повод же был, раз он подал документы на выезд? Думаю, вполне мог. Но вы ему поверили, и напечатали эту корреспонденцию, кажется, даже без правки – иначе вам бы в голову не пришло указывать, что он, оказывается, бегал от службы в армии и ссылался на фиктивную справку об освобождении от воинской повинности по состоянию здоровья. Кстати, в Израиле, куда этот молодой человек собрался, подобное считается очень тяжким уголовным преступлением – это у нас могут штрафом ограничиться на первый раз или исправительными работами, а там это однозначная тюрьма. Так что скажете? Проверяли или нет полученные данные?

Якобсон заметно переменился в лице, но нашел в себе силы помотать головой.

– Нет, у нас не было возможности...

– А зачем вы вообще публиковали то, что не поддается проверке? – спросил я. – Только лишь потому, что там упоминался Комитет?

Якобсон промолчал.

– Жаль, что вы не ответили моему коллеге, – с легким сожалением вмешался Валентин. – Но всё и так понятно. Антисоветчина сама себя подпитывать не может, нужны примеры, а такие вести с мест поддерживали нужный градус. Но теперь вернемся к делам более приземленным. Где вы взяли три тысячи долларов США и полторы тысячи франков Швейцарии?

***

Всё оказалось и просто, и непросто. Якобсон плотно занимался «Хроникой» последние три года, с конца 1969 года, и был тем ядром, вокруг которого собиралась редакция этого издания. Выпуск каждого номера действительно требовал серьезных затрат. Деньги уходили на помощь корреспондентам, которые привозили сообщения, например, из колоний, перепечатку, пересылку. Они даже что-то типа гонорара выплачивали – и когда я заметил, что есть люди, которые за деньги придумают даже рептилоидов с планету Нибиру, Якобсон со мной лишь согласился.

«Но мы должны были это делать, чтобы люди знали правду», – грустно заметил он.

Добровольные пожертвования покрывали примерно семьдесят процентов затрат; остальное просто приносили неведомые доброжелатели – они оставляли деньги у Якира, и тот потом передавал их Красину или Якобсону. Красин первое время был кем-то вроде казначея, но потом его арестовали, так что и этим тоже пришлось заниматься Якобсону.

Из полученных средств Якобсон платил себе небольшой гонорар – рублей сто, не больше, но обычно – меньше. Остальное уходило в дело, и он, кажется, этим очень гордился. Услышав это, я мельком подумал, что будь он не таким честным, у КГБ было бы меньше поводов для его преследования. Но среди диссидентов многие боролись за идею, а не за презренные деньги. Впрочем, деньги тоже никто со счетов не сбрасывал – Якобсон слышал, что за публикации в каком-нибудь «Посеве» обязательно платят гонорар, да и иностранные журналисты часто за возможность взять интервью дают медийным персонам несколько купюр большого достоинства.

С валютой Якобсон, с его слов, впервые столкнулся после ареста Якира, когда ему позвонил корреспондент британской «Таймс» Дэвид Бонавия. Они были уже знакомы – Бонавия регулярно беседовал с разными диссидентами, брал комментарии и у самого Якобсона, но тут темой разговора стали деньги. Бонавия заявил, что его скромные взносы на развитие правозащитного движения в Советском Союзе обычно принимал Петр Якир, а сейчас он не знает, кому стоит доверять; Якобсон посчитал нужным признаться, что именно он вносит решающий вклады в издание «Хроники...», и посетовал, что после зверств КГБ денег на следующий выпуск не хватит. Тогда Бонавия и передал ему конверт, в котором лежали доллары, швейцарские франки и немецкие марки.

Судя по всему, Якобсон не врал, когда рассказывал, что сильно перепугался, обнаружив дома в этом конверте валюту, да ещё и в таком количестве. Но потом успокоился, через знакомых вышел на «жучка», которому успешно и продал всё, да ещё и по хорошей цене. Где-то половину он потратил на два выпуска, а вторую половину отдал дочери Якира, чтобы та помогала отцу в тюрьме. Никаких записей он никогда не вел, а отчета о деньгах никто пока не требовал.

***

– И что думаешь?

Мы с Валентином стояли у ворот «Лефортово» – он курил, а я обдумывал услышанное. Его вопрос был закономерен, но прежде чем ответить, я оглянулся по сторонам; впрочем, кроме пары женщин, которые приехали передать посылки своим родственникам, никого рядом не было.

– Врёт, – я пожал плечами. – Не во всем, но в целом – врёт. С Якиром я общался, он к валюте на пушечный выстрел не подошел бы, там идеи из ушей лезут. Думаю, Якобсон и раньше с иностранцами общался и деньги у них брал. Разве что до этого ему рублями давали, а тут, видимо, возник какой-то форс-мажор, вот этот британец и сунул в конверт, что было под рукой – сами, мол, разбирайтесь.

– Да, я тоже так подумал, – согласился Валентин. – И про то, куда ушли деньги, он не всё сказал. Ты будешь эту дочь Якира допрашивать?

– Буду, куда я теперь денусь, – вздохнул я. – Только видел я её уже, там мозги промыты напрочь. Такой деньги доверять – всё равно, что на ветер их швырять. Посмотрим, в общем... всё равно надо точно установить, в чем соврал Якобсон. Думаю, в количестве денег. Что-то я не заметил у Якира каких-то разносолов в камере.

– Ну тебе виднее... – Валентин с сожалением посмотрел на окурок и отбросил его в сторону. – Ты сейчас обратно в Контору?

– Нет, надо в театр один заехать... По делам, так сказать.

– Ого, кучеряво живут ловцы диссидентов! – воскликнул он. – А что за театр?

– Таганка.

– Дважды «ого». А что там интересного в это время?

Валентин был мне, по большому счету, никем. И, наверное, мне не стоило посвящать его в свою личную жизнь. Но и отмалчиваться, ссылаясь на какую-нибудь «секретность», не хотелось. Поэтому я плюнул на всё и честно сказал:

– Там Высоцкий сейчас, у них репетиция перед открытием сезона. А мне с ним надо побеседовать по одному личному делу...

Он внимательно посмотрел на меня и серьезно спросил:

– А что за дело? Или не хочешь говорить?

– Не хочу, – улыбнулся я. – Но тайны большой нет. Так получилось, что я женат на бывшей его любовнице. А он всё ещё не оставил желание её вернуть. Вот только она уже на девятом месяце, носит моего ребенка. И мне надо как-то намекнуть этому Высоцкому, что его визиты к ней нежелательны.

– «Ого» трижды... – пробормотал Валентин. – Как интересно живут сотрудники вашего управления, у нас даже близко ничего подобного нет. Слушай... а ты не против, если я тебя на машине в этот театр подброшу и издали посмотрю, как ты будешь намекать?

Я хмыкнул.

– Да можно, но тебе-то это зачем? Если контрамарку хочешь – я попробую устроить... на завтра вряд ли, там, наверное, всё уже расписано. А на сентябрь, думаю, вполне.

– Ух, какие связи...

– Ага, семейные, – кивнул я. – Когда жена – актриса этого театра, с контрамарками попроще.

– Так она... – он сбился. – Слушай, я всё-таки поеду с тобой, даже если ты будешь против. Хотя бы для того, чтобы ты с этим Высоцким ничего плохого не сделал... вдруг из себя выйдешь? А тут я – рядом. Ну как?

Я посмотрел на открытое лицо Валентина и подумал – а фиг бы с ним. Пусть действительно рядом будет кто-то, кто сможет на плечах хотя бы повиснуть, если мне кровь в голову ударит.

[1] Резиновая палка ПР-73 была поставлена на вооружение в 1973 году, хотя законодательная основа появилась в середине 1960-х.

Глава 6. «Горами объедков стол покрыт»

Чем ближе мы подъезжали к Таганке, тем сильнее я сомневался в том, что туда стоит ехать. Это был не мой стиль, хотя я никогда не считал, что у меня вообще был хоть какой-то стиль. Но здесь, в этом времени, я старался разрешать конфликты не грубой физической силой, а языком – это было, в конце концов, проще и приносило больше удовлетворения. Разумеется, я не собирался бить Высоцкого – но он мог полезть первым, поскольку, похоже, находился в завязке, а в таком состоянии организм алкоголика не всегда реагирует адекватно на различные вызовы. И если Валентин чуть замешкается – быть беде.

Но одновременно я понимал, что и не поехать нельзя. Высоцкому явно не понравилось расставание с Татьяной – или то, как это расставание произошло. Иначе он не искал бы меня через своих высокопоставленных знакомых, которые могли указать ему пальцем на одного офицера КГБ; иначе он не отслеживал бы свою бывшую любовницу и не приезжал бы срочно к её родителям, когда она осталась без моего присмотра. Ко мне он почему-то приезжать не рискнул, хотя наверняка знал, где я обитаю. Возможно, какие-то остатки разума у него остались, и напрасно рисковать он не хотел, а это означало, что до него всё же можно достучаться и донести простую мысль: Татьяна уже не его собственность, ему нужно её отпустить и жить дальше.

– О чем думаешь? – спросил Валентин.

– О том, успеешь ты среагировать, если на меня накинутся с кулаками, – усмехнулся я. – Шучу. На самом деле сомневаюсь, стоит ли вообще туда ехать. Вчера вечером и сегодня утром казалось – надо, обязательно надо. А сейчас – в сомнениях.

– Предлагаешь повернуть на Лубянку? – сказал он. – Думаю, твой начальник будет рад услышать о прогрессе с этим твоим Якобсоном.

– Это точно, – кивнул я. – Но нет. Сначала надо с этой угрозой разобраться.

– Попытаться разобраться, – уточнил Валентин.

– Ну да, попытаться, – согласился я. – Хотя один мудрый... человек как-то сказал – делай или не делай, не надо пытаться. Правда, я не уверен, что он оказывался в подобной ситуации.

– А что тебя смущает-то?

Я чуть помолчал – не хотелось говорить о своих подозрениях. Но потом снова плюнул на осторожность. После сегодняшних откровений Валентин и так мог гарантировано закопать мою карьеру и поставить сверху огромный гранитный памятник.

– Я впервые оказался в театре на Таганке случайно – высказал одну идею, и товарищ Андропов премировал меня билетом на «Гамлета». Там как раз Татьяну увидел – она какую-то небольшую роль играла в этом спектакле, пошел за ней за кулисы, столкнулся с Высоцким, что-то наболтал, он меня с собой взял, когда они актерскую пьянку решили организовать... Но потом мне от начальника... я тогда ещё в пятом отделе московского управления служил... прилетело по первое число – мол, едва не сорвал операцию центрального управления, влез туда, куда мне по чину нельзя было влезать. Вот я и думаю сейчас – раз я и сам теперь в центральном управлении работаю, имею ли я право влезать в этот театр или всё равно мордой не вышел?

Валентин странно хрюкнул, как-то судорожно перехватил руль, свернул к обочине, остановил «Волгу» – и внезапно расхохотался.

Я его понимал, мне и самому было бы смешно – если бы не было так грустно.

– Извини, – сказал он, отсмеявшись. – Но это действительно очень и очень забавно. Я в Комитете двадцать лет с лишним, но ни разу в подобные ситуации не попадал. И среди моих знакомых таких везунчиков... нет, даже не припомню. Такое, знаешь, нарочно не придумать. То есть ты вот так с супругой познакомился?

– Ну да, – подтвердил я. – Именно так. Во время той пьянки Высоцкий переключился на молоденькую, а Татьяна предложила поехать ко мне. Правда, я думал, что одним разом всё и ограничится, но через четыре месяца она нашла меня в Сумах и объявила, что носит моего ребенка. Пришлось, как честному человеку...

– И ты сразу ей поверил? – спросил он.

– Да это неважно, – отмахнулся я. – Важнее было то, что она в трудный момент приехала ко мне, а не к кому-то ещё. Адрес нашла, на работе договорилась – и отправилась в неизвестность фактически. А это уже доверие. Такое разрушить – раз плюнуть. А я не привык плевать, особенно если судьба делает такие жирные намеки.

– Любопытненько... – пробормотал Валентин. – Знаешь, теперь я убежден, что надо в театр. Если уж речь зашла о судьбе, то как смеет какой-то там Высоцкий влезать в такие высокие отношения?

Тут уж я хрюкнул, но смеяться не стал – не то настроение.

***

Удостоверения и волшебные слова «к Юрию Петровичу» открыли нам проход мимо бдительной вахтерши в святая святых театра на Таганке – в зрительный зал, где Любимов тренировал своих актеров после летнего расслабления. Всесильный худрук сидел где-то в середине огромного пространства и держал в руках микрофон, подключенный к большому бобинному магнитофону, рядом с ним крутились пара женщин среднего возраста, а неподалеку сидела его гражданская супруга – актриса Людмила Целиковская.

С двух сторон сцены сидели актеры и актрисы; трое членов труппы – я узнал Зинаиду Славину и Валерия Золотухина, который играл в спектакле водоноса Ванга – стояли в центре и смотрели на Любимова. Тот о чем-то размышлял, потом поднес микрофон ко рту и сказал:

– Повторим сцену ещё раз, только ты, Валера, покажи своего Бумбарашку.

Триумф «Бумбараша» застал меня в Сумах, вскоре после приезда Татьяны, так что фильм мы смотрели вдвоем, и она очень радовалась за Золотухина, которому наконец-то досталась главная и такая яркая роль. Я эту картину видел не раз, что-то в ней мне нравилось, что-то – не очень, да и вообще я видел в ней много огрехов, которые мешали полностью погрузиться в происходящее. Но свои мысли я держал при себе, поэтому тот просмотр прошел очень хорошо. Уже в Москве Татьяна поделилась со мной, что в театре Золотухина моментально прозвали «бумбарашкой», а Любимов, кажется, определил так и амплуа этого актера.

Я потянул Валентина в сторону, и мы уселись через проход от худрука и позади его.

– Просто посидим немного, – шепнул я. – Если влезть в репетицию, Любимов может и убить.

На сцене тем временам актеры начали разыгрывать заданный фрагмент, но почти сразу их прервал недовольный голос Любимова:

– Нет-нет-нет! Зиночка! Что ты творишь?! Включайся быстрее. Разошлись, – актеры повиновались, – и – поехали!

На этот раз всё прошло без замечаний, но я увидел, что нас заметили – Целиковская пару раз оглянулась, подсела к мужу, что-то ему сказала, он тоже обернулся. И, видимо, узнал меня – последовал вопросительный кивок, но я махнул рукой, показывая, что мы можем подождать. Любимов кивнул и снова обратил внимание на сцену.

– Володя, Зина, ваша сцена из финала, – скомандовал он, отпустив остальных актеров из первой тройки.

Я видел, что Славина обреченно вздохнула. Впрочем, ей, кажется, даже нравилось, что не нужно было сидеть с краю, ожидая, вызовут тебя сегодня или нет.

– А Высоцкий кого играет? – тихо спросил Валентин.

– Летчика Янг Суна, отрицательного персонажа, – пояснил я. – Ты не видел спектакль?

– Нет, ни разу не был в театре. Жена ходит иногда с подружками, меня звала, но я не уверен, что мне понравится... да и времени жалко.

– Может и не понравиться, – согласился я. – Надо примириться с условностью происходящего, тогда проще будет.

Он кивнул и повернулся к сцене. Я устроился поглубже в кресле и чуть прикрыл глаза. Этот спектакль я видел и хорошо представлял, чего пытается добиться Любимов – а также понимал, что у него ничего не получится. Славина не хотела менять рисунок роли, а Высоцкий и вовсе не мог измениться, он везде играл себя.

Этот кусок репетиции вышел коротким, после чего Любимов громко объявил перерыв – целых пятнадцать минут ничегонеделанья для актеров, которые и так ничего особого не делали. Сам худрук повелительным жестом отогнал своих помощниц, встал и подошел к нам.

– Я вас помню... Вы – Виктор, жених Танечки? – спросил он у меня.

– Да, Юрий Петрович, точно. Только уже не жених, а полноценный муж, – улыбнулся я. – Три недели назад свадьба была.

– О как! И она ни словом... хотя мы виделись, – он, кажется, всерьез огорчился. – Вам удалось разобраться с теми письмами?

– Да, всё в порядке, там и не было ничего серьезного... обычная театралка, которая уверена, что знает, как лучше. Мы поговорили по душам, и она пообещала больше не беспокоить никого.

– Это хорошо, очень хорошо, – согласился Любимов. – А сейчас к нам по какой надобности?

Он посмотрел на Валентина, как бы намекая, что мне было бы неплохо представить и своего спутника, но я сделал вид, что ничего не заметил.

– По личной, Юрий Петрович, – сказал я, понимая, что сейчас снова придется рассказывать всю историю. – Мне бы с актером Высоцким побеседовать... а то он писем не пишет, сразу на дом приходит. Не ко мне, к сожалению, а к Татьяне. А ей через месяц рожать, так что волноваться противопоказано. Вот и хочу поговорить, чтобы как-то предотвратить...

Договорить я не успел. Любимов вдруг повернулся к сцене и буквально проревел:

– Высоцкий! А ну бегом сюда!

Тот действительно споро поднялся, но не побежал, хотя его быстрый шаг можно было назвать «легкой трусцой». Правда, чем ближе он к нам приближался, тем медленнее двигался, а в какой-то момент и вовсе запнулся – судя по всему, узнал меня и, видимо, понял, зачем я пришел.

Любимов терпеливо ждал, превратившись в грозную статую командора – и его выражение лица не обещало ничего хорошего тому, кто попадетпод его руку в этот момент.

– Высоцкий, ты опять за своё? – тихо, но проникновенно спросил он. – Ты зачем к Иваненко поперся? Я же тебя предупреждал!

Высоцкий явно растерялся – он переводил взгляд с худрука на меня, потом обратно, и не знал, как ему действовать. Я, правда, тоже сбился с мысли – мне было непонятно, о чем Любимов мог предупреждать Высоцкого.

– Он пьяный был? – этот вопрос Любимов задал уже мне.

– Нет, трезвый, – собрался я.

– Ну хоть так... Так что скажешь, Володя?

– Да люблю я её!! – обреченно заявил он. – И жить без неё не могу – тоска берет... И она, я видел, хочет вернуться, но этот, – выразительный и насквозь театральный жест в мою сторону, – её не отпустит!

***

В этот момент я наконец понял, что мне напоминает поведение Высоцкого. Он был как взрослый ребенок, привыкший получать всё с минимальными усилиями. Наверное, ему тяжело давалось сочинение песен – поэтому эту свою ипостась он ценил больше, чем любую другую. Но в театре он играл без особого напряжения – он просто жил жизнью своих персонажей, а это требовало лишь умения выключаться после такой жизни, потому что не каждый сможет долго носить характер Гамлета, того же китайского летчика или Хлопуши из «Пугачева». Высоцкий в качестве «выключателя» использовал спиртное – после запоя он буквально освобождался, и у него внутри появлялось место для следующей порции выдуманных эмоций. Ну а с женщинами у него вообще было просто – всегда под рукой была та, которая наилучшим образом соответствовала его текущим требованиям.

Татьяна же была для Высоцкого идеальной женщиной– не слишком требовательной, согласной делать то, что хотелось ему, а не ей, умеющей исчезать и появляться в нужное время. Наверное, в этом «виноват» и Любимов, который доломал вчерашнюю студентку до нужной ему кондиции – чтобы она не возмущалась, играя роли третьего плана, и не требовала большего. Но у Любимова были свои цели в жизни, у Высоцкого – свои. Ну а беременность всё же включила в Татьяне Иваненко что-то давно забытое – и я, к примеру, не был уверен, что она сможет через год вернуться на Таганку, чтобы снова превратиться в нечто вроде рабыни.

Высоцкому нужна та самая Татьяна, которой та была ещё несколько месяцев назад. Он не любил её, но, потеряв, понял, чего лишился. Наверное, искал некую замену в актрисе Печерниковой, но та оказалась сделана из другого теста – и на роль безмолвной тени не согласилась. Вот Высоцкий и пытался всеми правдами и неправдами вернуть Иваненко на положенное ей место, и ему было всё равно на её замужество, на её беременность и на её желания. Важны были только его собственные желания и собственный комфорт. И, кажется, он не до конца понимал, что этот фарш невозможно провернуть назад, и так, как раньше, уже не будет – ему предстоит жить дальше, найти другую девушку, которая заменит ему Татьяну, а потом помереть от слишком сильного насилия над собственным организмом.

Я подошел к Высоцкому, навис над ним и очень внятно сказал:

– Ещё раз сунешься к Татьяне – переломаю ноги и руки. Понял?

Он глянул на меня.

– Что, погонами прикрываешься? – вдруг прорычал он. – А без них слабо?

И встал в боксерскую стойку.

Меня это почему-то развеселило. Он был пониже «моего» Орехова сантиметров на пятнадцать, поуже в плечах и в целом – чуток похилее. Хоть какие-то шансы выстоять против меня у Высоцкого были лишь при нашей первой встрече в начале января. С тех пор я вполне освоился в доставшемся мне по наследству теле, не пренебрегал утренней гимнастикой, в Сумах регулярно ходил на тренировки по самбо, да и вообще чувствовал себя очень здоровым. Сейчас, наверное, я мог бы задавить его одной лишь массой.

Но и драться мне не хотелось. Не потому, что нельзя по службе – вряд ли меня будут ругать за то, что защищал честь супруги. Просто не было настроения, да и подводить зрителей завтрашней премьеры не хотелось. Я мог слегка перегнуть палку – и отправить исполнителя одной из главных ролей в «Добром человеке» на больничную койку. А этого мне никакая Элеонора не простит – завалит моё начальство тоннами жалоб и предложений, куда меня, такого красивого, отправить. А к Элеоноре присоединятся и все её подружки по клаке, которым палец в рот не клади.

Поэтому я развернулся и пошел на выход, ничего не видя, кроме узкой полоски ковролина и крайних рядом кресел. Я очень надеялся, что Высоцкий услышит голос разума, но это явно был не тот голос.

– Воло...

Крик Любимова опоздал. Высоцкий чувствительно приложил меня в район печени – не смертельно, но неприятно. Я быстро развернулся, но противника не увидел – тот уже лежал ничком на полу, а Валентин прижимал коленом его спину в районе холки. Я хотел сказать, чтобы он чуть сместил ногу, потому что в таком положении у Высоцкого был шанс повторить судьбу одного негритянского борца за свободу, но тут заметил, что мой соперник заплакал. Натурально заплакал – из его глаз потекли слезы, которые впитывал всё тот же ковролин.

– Валентин...

Продолжения не потребовалось, тот и так заметил, что Высоцкий не сопротивляется, а потому отпустил вывернутую руку и встал, поправляя костюм.

Я посмотрел на Любимова. Тот с минуту молчал, как и все остальные сотрудники театра, и лишь потом очень спокойно, но так, что его было слышно в самом дальнем уголке зала, сказал:

– Толя, завтра сыграешь Янг Суна вместо этого... Перерыв окончен, Зина, с Толей тренируйте финальную сцену... [1]

Но перерыв не закончился. Услышав о замене, Высоцкий тут же успокоился, поднялся на колени, слезы на его щеках моментально высохли – я и забыл, что он всё же актер, а не человек с улицы. Он оглядел своего худрука, посмотрел на других актеров. Меня и Валентина его взгляд миновал.

– Вот, значит, как... – тон его голоса был очень угрожающим. – Я же и виноват оказался? И что вы завтра покажете? Убогий спектакль, в котором никто не хочет уже играть? А вы, Юрий Петрович, разве не в курсе, что сюда ходят только на меня? Не на Зину, не на Валеру, не на Толю, а на меня? И вы смеете убирать меня из спектакля?!

Последнюю фразу он почти прокричал. Но Любимов выслушал эту тираду совершенно спокойно, словно ожидал чего-то подобного. Он отвернулся от Высоцкого и обратился к одной из своих помощниц:

– Людочка, подготовь приказ об увольнении Высоцкого. Думаю, на этом наше сотрудничество закончено.

– Что?!

Удивился не только Высоцкий, но и некоторые из актеров, что стояли на сцене – я заметил среди них Золотухина, но он, хоть и поддержал товарища, постарался сделать это из глубины толпы.

– А вот то, – отрезал Любимов. – В этом году по твоей вине было сорвано двенадцать спектаклей. Двенадцать!! Это недопустимо. Хватит, поиграли в демократию. Может, в другом месте тебя научат дисциплине.

– Да вы... – голос Высоцкого сорвался. – И кем вы собираетесь меня заменить? Может быть, им?

Он ткнул пальцем в меня и торжествующе обвел взглядом своих коллег.

Я подумал, что не стоит усугублять и вмешиваться в это действо – увольнение кого-то всегда некрасиво, а в этом случае – особенно. Но слова вылетели у меня изо рта раньше, чем я смог им помешать.

– Ну песни у тебя – дерьмо с намеком на актуалочку, – я ехидно ухмыльнулся.

Я посмотрел на сцену, где стоял с гитарой Борис Хмельницкий, и меня снова накрыло – я уже почти научился распознавать эти странные видения.

***

– Мои песни получше будут, – продолжил я. – К тому же я за них денег не беру.

– Да ты... – Высоцкий шагнул было ко мне, но сбоку выразительно кашлянул Валентин: – Что ты там можешь насочинять?

– Гитару дадите – покажу, – я посмотрел на Хмельницкого, который примостился на краю сцены как раз с шестиструнной гитарой. Тот неуверенно глянул на Любимова, худрук кивнул – видимо, почувствовал, что это может привести к разрешению конфликта с минимумом последствий, и Хмельницкий протянул гитару в вытянутой руке.

За ней пришлось идти – мимо набежавших актеров, мимо Высоцкого, за которым приглядывал Валентин. Это было похоже на путь на эшафот, который закончился приятным деревом грифа, напомнившим мне о спасательном круге. Я огляделся, пристроился рядом с владельцем гитары на краю сцены, попробовал взять аккорд – всё было настроено, а струны были приятной мягкости. Гриф, правда, был чуть шире, чем я привык, но это мне не мешало. Оставалась одна проблема – я не знал, чего сыграть этим искушенным в искусстве людям.

Мне очень хотелось исполнить «Кукушку», которую я пел Высоцкому и его пьяным друзьям в своей галлюцинации. Но это была очень медленная и печальная песня, которая совершенно не подходила обстановке. Что-то из «Воскресенья»? Наверное, «Музыкант» подошел бы, но от него меня заранее тошнило. А потом у меня щелкнуло.

Я перехватил гитару поудобнее, взял аккорд, ударил по струнам:

– Кто виноват, что ты устал, // Что не нашёл чего так ждал, // Всё потерял что так искал // Поднялся в небо и упал...

Это была идеальная песня для этой ситуации. Я точно знал, что Алексей Романов её ещё не написал, ну а до записи первого альбома «Воскресенья» оставалось целых восемь лет. Так что пусть примут извинения, но у них и без этого хита хватит песен, чтобы заполнить кассету с двух сторон. [2]

– И меркнет свет, и молкнут звуки, // И новой муки ищут руки. // И если боль твоя стихает, // Значит, будет новая беда!

Я читал, что в восьмидесятые «Кто виноват?» стало негласным гимном требования перемен – ровно до тех пор, пока Цой с «Кино» не выпустили одноименную песню. Но в ней не было ничего крамольного – название взято из книги Герцена, которого коммунисты нежно любят, в тексте есть только один двусмысленный момент – про «теплые места», которые забиты. Ну а всё остальное – просто философский поиск смысла жизни отдельно взятого человека и не более того.

– Кто виноват и в чём секрет, // Что горя нет и счастья нет? // Без поражений нет побед // И равен счёт удач и бед...

Я всё же не стал досматривать до аплодисментов и ажиотажа новых поклонников моего таланта, стряхнул с себя морок, покачал головой и всё-таки пошел на выход. Но всё же не выдержал и бросил через плечо:

– Песни пишут многие, Владимир, а поют – ещё больше. Но это именно песни, а не шутейки про Вань и клоунов.

***

– Дай закурить, – попросил я, когда мы уселись в машину.

Валентин с сомнением посмотрел на меня, но протянул пачку «мальборо».

– Только давай не в салоне, а то в гараже опять ворчать будут.

Я хмыкнул, достал сигарету и послушно вылез на свежий воздух.

– Чего хмыкаешь? – Валентин щелкнул своим «зиппо» и дал мне прикурить. – У тебя всегда так интересно дни проходят?

– Нет, обычно всё более скучно, – я затянулся и в очередной раз пообещал себе бросить курить. – Сегодня просто день такой, Юпитер в третьем доме или что-то подобное. Впрочем, я и сам такого не ожидал. Думал, просто обменяемся мнениями и разойдемся. В предыдущие встречи Высоцкий показался мне более вменяемым.

– А его и взаправду уволили?

– Кто ж знает? – я дернул плечом. – Любимов его постоянно увольняет, но потом отменяет свой приказ. Высоцкий же алкоголик, сам слышал – спектакли срывает, дисциплина хромает, поводов много. Но и он прав – народ часто ходит именно на него, а не на спектакли Таганки. Так что тут палка о двух концах.

– Хм... хорошо, что никогда не работал по театрам, – Валентин почесал в затылке. – Если бы я его не скрутил, ты что стал бы делать?

– Без понятия, – я развел руками. – Даже мыслей не было в тот момент. Я у Любимова четыре контрамарки в свое время выпросил на завтрашний спектакль. Две отдал женщине-театралке, которая помогла из одного дела выпутаться, а ещё две – бывшему своему начальнику из московского управления, полковнику Денисову. Вот и думал, наверное, о том, чтобы ничего не испортить, чтобы они завтра удовольствие получили. Но, видимо, не судьба...

– Да уж, не судьба. А что за Ванька и клоуны?

Я не знал, когда Высоцкий написал эту песню, но судя по его ошарашенному взгляду, он либо её только-только закончил, либо находился в процессе. Поэтому ответил я с определенной долей уверенности:

– Песня, над которой Высоцкий сейчас работает. Про супругов из народа, которые телевизор смотрят. Забавная. Но, кажется, на публике он её не пел. Это я специально, чтобы он убедился во всемогуществе Комитета. [3]

Мы засмеялись, заслужив мимолетную порцию внимания прохожих. Потом всё же погрузились в «Волгу» и отправились на службу.

[1] Это Анатолий Васильев, вместе с Борисом Хмельницким он был композитором спектакля «Добрый человек из Сезуана», а также – первым исполнителем роли Янг Суна. Потом, после прихода на эту роль Высоцкого, выходил на сцену в качестве одного из музыкантов – впрочем, у него и без этого было много занятий. Но человеком он был верным Таганке, так что этот приказ наверняка выполнил бы.

[2] Песню «Кто виноват» Романов написал в 1974 или 1975 годах, но записана она была в составе «Воскресенья» в 1980-м.

[3] Песня называется обычно «Диалог у телевизора» («Ой, Вань, смотри, какие клоуны…») и первое исполнение её было в январе 1973-го. То есть в конце августа 1972-го какие-то черновики у Высоцкого наверняка имелись.

Глава 7. «Нас приняли в объятья»

Валентин высадил меня у управления и отправился сдавать машину – ну или по каким ещё делам, я не стал интересоваться. Мне было чем заняться и без него, но у дежурного меня ждал отчет по телефонному номеру, который мне продиктовал Сава. Не отходя от кассы я вчитался в небольшой текст и погрузился в странное состояние глубокой задумчивости.

В справке было черным по белому написано, что этот номер записан на целого генерала Кузнецова, занимавшего немалый пост в системе противовоздушной обороны Московского военного округа. Жил этот генерал в «генеральском» доме на Ленинградском шоссе, рядом со станцией метро «Сокол» – я читал про это «общежитие» знаменитых советских военачальников, их мемориальными досками был увешан весь фасад этого образчика сталинской архитектуры.

В то, что к Саве заявился сам генерал, я не верил абсолютно – тот, скорее, прислал бы взвод подчиненных, чтобы они привезли нужного человечка к нему домой. Да и вряд ли этот генерал был относительно молодым человеком, даже не заставшим войну. В общем, я склонялся к тому, что Юрий был то ли сыном, то ли внуком, что нисколько не облегчало мою задачу. Я не мог просто зайти туда и поговорить с Юрием – посторонний мог попасть в «генеральский» дом только по предварительной записи и если жилец одобрит визит, в противном случае его не пустят в подъезд местные консьержи и лифтеры в штатском. Ну а светить свои корочки и тем более придавать делу официальный статус я не хотел.

Правда, я мог позвонить, но полученная в нашей справочной информации не отвечала на главный вопрос – кем мог быть этот Юрий и какой у него статус. Правда, была ещё одна ниточка, которая вела к нему – киностудия «Союзмультфильм», где базировалась группа, которую Юрий упоминал в разговоре с Савой.

Я добрался до своего кабинета, плюхнулся в кресло, посмотрел обычный, не секретный справочник – и выписал себе семь цифр очередного телефонного номера.

В «Союзмультфильме» то ли не было штатного секретаря, то ли он периодически отлучался с рабочего места, но трубку там подняли только с третьего звонка и примерно в тот момент, когда я хотел вообще отказаться от идеи дозвониться до этой организации и наведаться туда лично.

– Да, слушаю, – сказал обычный мужской голос.

– Здравствуйте, – я был сама вежливость. – Мне нужен Юрий из вашей музыкальной группы. Могу я его услышать?

– Юрку-то? – кажется, мой собеседник слегка озадачился. – Они, кажется, ещё не приходили... да и сегодня могут вообще не прийти, запись, кажется, на завтра назначена. Но попробуйте перезвонить попозже...

– Подождите! – крикнул я, поскольку на том конце явно собирались прервать разговор.

– Да?

– А не уточните, как называется их группа? А то Юрий говорил, но я запамятовал...

В трубке немного помолчали.

– Называется... как-то смешно они называются, кто-то говорил... сейчас... О! «Оловянные солдатики» – вот как они называются. Так что, перезвоните позже? – с надеждой спросил собеседник.

– Перезвоню, – твердо пообещал я и посмотрел на часы.

Четыре часа, куда уж позже? Кто там будет сидеть после окончания рабочего дня?

Я вздохнул, поняв, что никогда до конца не пойму характер творческих людей. Впрочем, у меня был один знакомый, который хорошо разбирался в этих непонятных характерах и любил делиться своими знаниями.

***

– Совсем меня забыл, раньше чаще виделись, – пожаловался «Мишка», с которым мы встретились на одной из скамеечек, стоявших рядом с храмом Всех Святых.

Место я выбрал не случайно – перед нами как на ладони был тот самый «генеральский» дом, а при некотором желании я мог бы найти окна нужной квартиры на пятом этаже обращенного к церкви крыла.

– Дела, – неопределенно сказал я и спросил: – Закурить не будет?

Закурить у «Мишки», разумеется, было, и мы некоторое время молча дымили, рассматривая прохожих. Несмотря на будний день, их было полно – это был очень популярный проход от «Сокола» к остановкам троллейбусов и автобусов, которые везли страждущих в те районы Москвы, куда фиолетовая ветка метро пока не докопалась. Люди, конечно, не молчали, у храма стоял постоянный гул, разбавляемый звуками автомобилей и взрыками автобусных двигателей.

Это была ещё одна причина, по которой я вытащил своего информатора именно сюда. Любая «наружка» будет здесь как белая ворона, а направленные микрофоны ничего не дадут. Но я надеялся, что ещё не дорос до того уровня, на котором использование такой продвинутой техники в отношении меня было бы признано экономически обоснованным.

– Про Высоцкого ничего больше не было? – спросил я.

– Нет, не слышал, – «Мишка» помотал головой. – Квартирник, кажется, был пару недель назад, а потом он в театре плотно завис, у них же скоро открытие сезона. В кино, кажется, позже, там все в отпусках.

– По моей информации, его не будет завтра в спектакле, его роль Анатолию отдали, – голосом человека, сообщающего вселенские тайны, произнес я.

«Мишка» удивленно посмотрел на меня.

– Это не вы его?..

– Ну что ты, мы так не работаем, – улыбнулся я. – Это он сам. Впрочем, кто их знает, до завтра времени полно, могут и переиграть.

– Это точно, – согласился он. – А ты о нем хотел что спросить или ещё какой интерес есть?

– Есть, – не стал я ходить вокруг да около. – Группа «Оловянные солдатики». Слышал о такой? Кто там играет? Меня интересует гитарист по имени Юрий.

«Мишка» чуть задумался, потом кинул взгляд на «генеральский» дом и понятливо кивнул.

– Так вот почему ты решил здесь встретиться... – протянул он. – Только Юрий с «солдатиками» не играет, хотя иногда и помогает им, он сейчас в «Троллях». Они с Харитоном дружили, Харитон иногда у него в «Соколе» играл, у них база была как раз в этом доме, в дальнем крыле. Там в подвале красный уголок, им и выделили от щедрот. Я там был пару раз, мне не понравилось – слишком мрачно, на мой взгляд. Но ребята были довольны.

Я порылся в памяти «моего» Орехова – нет, про «Сокол» он даже не слышал, это было вне его интересов.

– А что за «Сокол»? – равнодушно спросил я.

– Да группа такая, битлов играли, роллингов, Пресли... – охотно объяснил «Мишка». – Их Айзеншпис продвигал, даже помог им легальный статус в Туле получить. Ну а как Айзека того...

– Арестовали? – уточнил я, и «Мишка» кивнул: – А за что?

– За валюту, у него целые пачки баксов нашли. Червонец дали...

Я грустно подумал, что валюты в моей жизни становится слишком много.

– А, ну поделом.

– Ну да, сам дурак, заигрался, думал, помогут знакомые. Ан нет, с таким не помогают, – согласился он. – Но я слышал, что могут его досрочно выпустить, за хорошее поведение.

Это у нас могут, мысленно согласился я. Особенно если к судьям позвонят нужные люди, которым другие нужные люди объяснят ситуацию в правильном свете. Коррупция в свободной России возникла не ниоткуда, она вполне неплохо себя чувствовала и в СССР.

– И это поделом, – сказал я. – А кто такой этот гитарист Юрий Кузнецов?

«Мишка» как-то неловко отвел взгляд.

– А зачем он тебе? – глухо спросил он.

– Уж точно не для того, чтобы в антисоветчине обвинить... – хмыкнул я. – Да и вряд ли получится, раз их на «Союзмультфильме» терпят. Этот Юрий на одного моего знакомого вышел, тот в Киеве живет, и пригласил в свою группу. Вот и пытаюсь понять, что за люди, как ходят, чем дышат. Ну а там видно будет, что тому знакомому советовать – либо пусть на попе ровно сидит, либо чтобы брал ноги в руки и бежал соглашаться, потому что Москва и всё такое.

«Мишка» выдохнул с явным облегчением.

– А, ну раз так... Насчет бежать – ничего сказать не могу. «Сокол» был крепкой командой, им многие знающие люди пророчили большое будущее – а вон как вышло. «Солдатики»... там сложно всё. Да и Юрка вроде с ними не играет, у него сейчас работа, ему почти не до музыки. Не знаю, куда он твоего приятеля звал... если только снова не решился банду собрать. [1]

– А что сложного у эти «Солдатиков»? – уточнил я.

– Да как тебе сказать... Экспериментируют ребята, всякое пробуют. Вот только то, что они пробуют, народу не зайдет. А если народу не зайдет – на концерты никто приглашать не будет. Поварятся в собственном соку года два и разбегутся по другим группам. Обычно так бывает. Хотя... эти их «мультики» могут и помочь, там неплохо платят, как я слышал.

Последнюю фразу он произнес с легкой завистью и, в принципе, я его понимал. «Мишка» работал на КГБ больше десяти лет, и ему дозволялось чуть больше, чем другим артистам. Поэтому в дополнение к театральным гонорарам он ещё и по кабакам выступал, получая чистый, неучтенный нал; ну и какая-то денежка ему капала от Конторы. Но ради всего этого ему буквально приходилось крутиться, как белке в колесе, а эти молодые ребятишки получали едва ли не больше, поигрывая в своё удовольствие по нескольку часов в день.

– Везде хорошо, где нас нет, – философски заметил я. – Думаю, будь у них талант, они бы с удовольствием с тобой поменялись. А так приходится это... экспериментировать и пробовать. Так что думаешь? Что стоит советовать знакомому?

«Мишка» чуть качнул плечами.

– Ты лучше сам с ними поговори, а потом и решай, – сказал он. – Так-то они парни простые, вряд ли что скрывать будут. Да и приглашали, наверное, не просто так. Этот твой знакомый как?

– Нормально, – неопределенно ответил я – Гитара, бас-гитара, даже на синтезаторе может. И образование есть. Он сейчас в «Смеричке» устраивается, это та, которая «Червона рута».

– О, ну из такого коллектива уходить... – «Мишка» недовольно покачал головой. – Хотя я всей истории не знаю, да и эти национальные ВИА... они все странные. Может, ему тут и лучше будет. В крайнем случае свистни, пристроим его куда-нибудь, денег заработает, это обещаю.

– Спасибо, – от души поблагодарил я. – Кстати, а как «Сокол» в этот дом пролез? Тут же одна армия живет, чужих даже на порог не пускают, – спросил я.

«Мишка» хмыкнул.

– Так они и не чужие, – ответил он. – У Юрки папа – самая натуральная армия, генерал, в ПэВэО служит. Ну и живет тут, куда ж без этого. Вот он и выделил ребяткам помещение, чтобы им было, где играть.

Хорошо, когда твои предположения сбываются. Плохо, что сбываются те предположения, которым бы лучше не сбываться.

– И что, там сейчас никто не играет? – я кивнул в сторону крыла, где находилась репетиционная база «Сокола».

– Нет, почему? – удивился «Мишка». – Свято место, как говорится... как раз твои «солдатики» иногда там репетируют. В основном они, конечно, у «мультиков» тусуются, но иногда и сюда забредают.

– У них тоже кто-то в этом доме живет?

– Ну да, – подтвердил он мои опасения. – У Харитона... Сереги Харитонова... отец – адмирал, в министерстве работает. Ну и живут они тут. Так что как-то с отцом Юрки сговорились.

– Вот как... любопытненько, – пробормотал я. – Ладно, спасибо за информацию, буду думать.

И лишь после этого я понял, что зачем-то повторил слово, которое совсем недавно при мне употребил Валентин. А заодно вспомнил, что мне ещё нужно было от «Мишки».

***

Так уж сложилось, что мне в наследство от настоящего Орехова не досталось ни одного контакта среди валютчиков. Он этой темы, похоже, избегал сознательно – то ли боялся, то ли брезговал, из его воспоминаний я этого так и не понял. Но факт оставался фактом – все мои знания о валютном рынке СССР начала семидесятых были получены в далеком будущем и содержали заметную долю позднейших выдумок и городских легенд. Не считать же за достоверный источник информации, например, сериал «Фарца»? Да и в воспоминаниях участников этого процесса были определенные и, как я думал, существенные неточности.

Можно было просто спросить того же Валентина – думаю, он спокойно выдал бы мне парочку служебных тайн, не моргнув глазом. Но мне не хотелось становилось слишком ему обязанным, я и так после сегодняшних перформансов – сначала с Якобсоном в «Лефортово», а потом с Высоцким на Таганке – чувствовал некий долг по отношению к этому человеку. А Валентин жил по правилам Конторы уже двадцать лет, так что недооценивать его догадливость не стоило – я был уверен, что и он в курсе этого долга. В принципе, я морально был готов к тому, что придется отрабатывать, но увеличивать задолженность не хотел. Это тоже была своего рода игра, в которую играли в КГБ.

Ну а «Мишка», как артист развлекательного жанра, какие-то дела с валютчиками имел. Не по крупным суммам, упаси боже, просто иногда ему перепадали чаевые в ассигнациях вовсе не банка СССР, а недружественных стран. Связано это было с контингентом, который зависал в ресторанах по вечерам – всякие подпольные и не подпольные миллионеры, какие-нибудь криминальные авторитеты, те же фарцовщики и другая непростая публика, которая любила друг перед другом выделываться. И если какой-нибудь грузинский цеховик заказывал лезгинку за червонец, то вор в законе из солнечного Азербайджана мог дать за кавер песни Магомаева и десятку долларов – чтобы показать, что он круче и щедрее.

Такие лабухи как «Мишка» принимали всё, и в какой-то момент перед ними в полный рост вставала проблема – куда девать незаконно полученную валюту. Более осторожные сбывали её через своих менеджеров, которыми, как правило, подрабатывали администраторы тех самых ресторанов. Но у кого-то среди знакомых обязательно оказывался «жучок», который с удовольствием принимал иностранные дензнаки и даже не слишком занижал курс. «Мишка», по воспоминаниям «моего» Орехова, как раз сбывал валюту через знакомых, а, значит, что-то знал об этой кухне.

– Ещё один вопрос, – сказал я, чуть понизив голос. – Валюта. Зачем «жучки» её собирают? Что с ней дальше происходит?

При этом я внимательно смотрел по сторонам, следя, чтобы никто из посторонних не приблизился на дистанцию устойчивой слышимости. Но народ продолжал идти по своим делам, лишь иногда кто-то завистливо поглядывал на двух молодых мужчин, что вальяжно заняли одну из двух лавочек, да так, чтобы никто рядом не устроился.

– А... а зачем тебе? – нервно спросил «Мишка».

– За надом, – чуть улыбнулся я. – Это консультация, я попробую тебе премию выписать потом. Просто никогда в этот нужник не совался, а тут прямо со всей дури грохнулся, вот и пытаюсь вылезти так, чтобы больше ничего не испачкать.

– А... почти понятно... надеюсь, выберешься, – сказал он. – Там всё просто, насколько я знаю. Валюту скупают евреи, которым выезд разрешили, за любые деньги. Курс дикий, но они и не торгуются. Ещё я слышал, что народ на золоте круто зарабатывает. Айзек как раз на этом погорел.

– На золоте? – удивился я.

В моём будущем золото вроде было доступно для покупки физическими лицами, но я не помнил, чтобы продавали прямо слитки – кажется, они продолжали лежать в банке, но у покупателя появлялся на руках сертификат. Неужели строивший коммунизм СССР в этом отношении обогнал свободную Россию?

– Ну да, – подтвердил «Мишка». – Его купить можно, но не всем. Для этого всяких негров из «лумумбария» используют – они иностранцы, с них спрос маленький. Килограмм, кажется, полторы тонны баксов... долларов... если доллар скупать по три рубля, сплошная выгода получается. Кавказцы этот слиток с руками отрывают за двадцать кусков. [2]

– Солидно... ладно, похоже, это не мой случай, пусть он за Айзеншписом останется, – улыбнулся я. – Спасибо.

***

«Мишка» ушел, я ещё с полчаса сидел на лавочке напротив «генеральского» дома. Полученная мною информация об Юрии и о группе «Оловянные солдатики» не воодушевляла. Судя по всему, это были некие ребята из мажоров, которые таким нехитрым образом то ли развлекались, то ли выражали своего рода протест против поколения своих родителей. Я склонялся к последней версии – наверняка у Юрия и Харитона в семьях царили армейские порядки, и они были счастливы вырваться на волю. Ну а рок сейчас и был тем самым протестом – всё же слушать «Валенки» на ежедневной основе дано не каждому, и Кобзон с Магомаевым из телевизора и радио уже вызывали идиосинкразию у определенной части населения СССР, причем, как правило, молодежи. Лет двадцать назад этим протестом занимались стиляги, потом битники, сейчас дело дошло до рокеров с хиппи, а через какое-то время появятся панки, металлисты и не любящие их любера.

В принципе, дело было насквозь житейским. Вот только мне было неясно, стоило ли тащить сюда Саву, чтобы он со всего размаха впечатался в этот протест. Случись чего, своих сыновей генералы, пожалуй, трогать не будут, а вот пришлого украинца раскрутят по полной программе. А эти ребята наверняка и спиртным баловались, и в фарцовку залезали – пластинки западных групп сами себя не купят, – и, возможно, иногда делали то, что советское законодательство однозначно трактует как хулиганство.

Наверное, «Мишка» был прав – надо выходить на прямой контакт с этим Юрием, посмотреть на него в естественной среде обитания, а уже потом и принимать окончательное решение.

С этой мыслью я всё же освободил лавочку, на которую немедленно плюхнулись две женщины с грудой сумок – приезжих на «Соколе» всегда было полно, они любили инспектировать местные магазины – и отправился в сторону дома. Ехать в Контору было уже поздно, а все дела я вполне мог отложить на завтра. Меня ждал Якир, ждала и Алексеева, а заодно я хотел побеседовать ещё и с Марком Морозовым. Вернее, не совсем хотел – я вдруг понял, что моя жизнь будет лучше, если я больше никогда не увижу ни одного диссидента. Впрочем, я хорошо помнил девиз десантников, а потому был готов жертвовать своими нервными клетками, общаясь с неприятными людьми столько, сколько будет нужно, чтобы надежно отправить их за решетку.

***

Свою соседку Лидию Николаевну я приметил издалека, как и её слегка напряженную позу – она словно кого-то высматривала, и я почему-то был уверен, что знаю, кого именно. Поэтому постарался сделать так, чтобы она заметила меня как можно быстрее – не прижимался к бордюру и не прятался за кусты, а шел открыто по самому центру нашего проезда и даже что-то насвистывал. Но у подъезда сделал вид, что только разглядел женщину, подошел к ней и вежливо поздоровался.

– Куда-то ты запропал, Виктор, – сказала она с легкой укоризной. – Собиралась вечерком к тебе постучаться.

– Да и раньше могли бы, – ответил я. – Я человек простой, вы же знаете. Правда, нас иногда дома не было, но иногда были – и не только по вечерам.

– Нас? – её голос странно дрогнул.

– Татьяна, – напомнил я. – Мы с ней поженились, теперь вместе делим мою квартирку.

– Ах, вон оно что, – Лидия Николаевна выглядела вконец убитой. – Тогда моя просьба, наверное, не к месту будет.

Вообще я был уверен, что она знает о моей свадьбе. Но мы действительно давненько не пересекались – уж не знаю, по какой причине, но с соседями в городских многоэтажках такие оказии случаются постоянно. Вроде и живут люди рядом – а не видят друг друга неделями.

– Зависит от просьбы, – радушно сказал я. – Некоторые всегда к месту.

– Это с Ниночкой связано...

Ах, вон оно что. Впрочем, эту ситуацию тоже надо было разруливать, и, пожалуй, сейчас был подходящий момент. Я тоже сел на лавочку, развернувшись к женщине, и с участием спросил:

– У неё что-то случилось? Не слышал от неё ничего с того раза, как уехала в свой стройотряд, так и всё.

– Да она и не хотела тебе говорить, это я сама... – пробормотала он.

– Лидия Николаевна, говорите прямо, мы же сто лет знакомы, – я улыбнулся, хотя к моей душе начали подбираться когтистые кошки.

Всё же Нину я тоже приучил, хотя вовсе не стремился к этому, и если у неё какие-то проблемы из-за меня, то придется что-то делать. Впрочем, я надеялся, что студентка уже четвертого курса не способна влипнуть в слишком уж сильные неприятности.

– Да она мне вчера позвонила с просьбой, – начала она издалека. – Спросила, не хочу ли я сдать ей комнату... сам же знаешь, у меня их три, а живу одна. Но привыкла уже, хотя с ней мы пососедствовали, думаю, и дальше уживемся.

Муж Лидии Николаевны умер года три назад, уже после того, как мы заселились в этот дом. Трешку они получили благодаря двум разнополым детям, но те и тогда были взрослыми, а сейчас дочь уже была замужем, а сын учился на военного летчика под Саратовом.

– А в чем же дело? – удивился я. – Если ей нужно, а вы не против – пусть живет.

– Да как же так! – воскликнула она. – У вас же...

– Лидия Николаевна, – перебил я. – Я уже говорил – у нас с Ниной ничего не было. Всё, что я делал – оказывал ей шефскую помощь, как человеку, попавшему в затруднительное положение. Возможно, она что-то и выдумала, но это понятно – девушке лишь двадцать лет, в её возрасте выдумывать хорошо получается. Но никаких планов в её отношении у меня нет и никогда не было, а когда в моей жизни появилась Татьяна, это ещё и невозможно стало. Я всё-таки старого воспитания. Так что вряд ли её присутствие в вашей квартире смутит меня или мою супругу. У нас вообще скоро ребенок родится, нам будет не до всяких глупостей.

– И всё же...

– Никаких «и всё же»! – твердо сказал я. – Лидия Николаевна, исходите из своих интересов. Вам – лишняя прибавка к пенсии, а Нине... уж не знаю, наверное, ей понравилось на метро в институт ездить? В любом случае, надеюсь, ей будет хорошо. Только большую цену за комнату не назначайте, они с матерью не слишком богато живут. Ну, мне пора, Лидия Николаевна... И так сегодня задержался.

Я встал с лавки и быстрым шагом скрылся в подъезде, пока она ещё что не придумала. На выдумки горазды не только молодые девчонки, но и вполне пожившие женщины.

[1] «Оловянные солдатики» спели хит «У попа была собака» рок-группы «Dvornjagi» для 9-го выпуска «Ну, погоди!» (возможно, что-то ещё озвучивали). Ну а «Сокол» – это песня для мультика «Фильм, фильм, фильм», но поют там не они, а солисты ВИА «Орфей».

[2] Этот случай я взял из реальных воспоминаний Айзеншписа. Риск, конечно, был велик – в КГБ вполне знали, что валютчики скупают золото через студентов института имени Патриса Лумумбы. Но и навар был приличным. Доллар по 3 рубля скупали, но не всегда и не у всех; чаще отдавали 5 рублей. Получившие разрешение на эмиграцию могли покупать и по семь; впрочем, они чаще тоже работали по золоту – меньше по объему, легче спрятать.