Диссертация о счастье с шестью пересадками

Глава 1 О желании сделать пирсинг

Генриетта Иосифовна Штангенциркуль – дважды заслуженный филолог и чрезвычайно упорная дама… сильно постбальзаковского возраста – сидела в кабинете за кафедрой теории языка и литературы и пила чай с трюфелями. Периодически она мечтательно–удивленно вздымала правую бровь к потолку и округляла рот, предварительно вытянув его в трубочку. Потом, словно отмахиваясь от назойливой мухи, она стряхивала головой, тем самым сбрасывая неоднозначное выражение со своего лица, возвращая его к заводским настройкам, именуемым в простонародье постным.

Ее коллеги по кафедре, не стесняясь ее присутствия, зашушукались:

– А Генриетта–то Иосифовна что–то задумала, – сказала зав. кафедрой Марина Мартыновна, не вынимая дужку очков изо рта.

– Я бы даже сказала, замыслила, – согласилась с ней аспирантка Ирочка, которую ни один язык не повернется назвать целой Ириной Афанасьевной, особенно после того, как хотя бы одним глазом не взглянет на эту миловидную, тоненькую и крохотную девушку. Ирочка, Ируля, Иришка, даже Ирен, но совсем не Ирина и уж тем более не Афанасьевна. Однако, на поприще зарубежной литературы она достигла таких высот, что ей доверили принимать хвосты у не очень прилежных первокурсников.

– Офелия, о, радость, помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа! – первокурсник Артемьев в очередной раз доказал, что Ирочка не зря свой хлеб ест. Она быстро черкнула заветное слово в его зачетке, и тот попятился к двери парадоксально вприпрыжку.

Меж тем Генриетта Иосифовна снова явила миру в целом и присутствующим в кабинете в частности чудеса своих лицевых мышц. Она выпятила вперед нижнюю губу и расплылась в улыбке, а глаза распахнула так широко, что тушь с ресниц черным частоколом отпечаталась выше бровей. И именно с таким выражением лица она повернулась к присутствующим.

Присутствующие светила филологии напряглись, а первокурсник Артемьев перестал одновременно и пятиться, и припрыгивать. И на всякий случай тоже напрягся.

– Филология, язык, литература, монографии, романы, билабиальные и прочие звуки, лингвистические конструкты и прочие стилистические тропы, – очень издалека начала госпожа Штангенциркуль. – Все это спасало мою жизнь, раскрашивало в цвет мои будни, возносило меня к вершинам бытия. До сегодняшнего дня! – Генриетта Иосифовна воздела палец вверх, а потом поводила им перед глазами свидетелей ее откровения. – Мне далеко не шестнадцать, впрочем, мне далеко даже и не сорок. Я достигла всего того, чего хотела достичь, но сегодня утром я приняла решение. – Она сделала паузу и обвела присутствующих взглядом прищуренных глаз.

Присутствующие, вторя ей, также прищурили глаза. – Какое решение? – почему–то спросил именно первокурсник, продолжая щуриться. – Проколоть соски, – буднично произнесла наша дважды филологиня. Разумеется, все перестали щуриться. – Что? – Что? – Что? – Да, я предполагала, что «что» станет самым популярным местоимением. Как все мы знаем, оно не имеет грамматических категорий рода и числа, а только изменяется по падежам. Но речь не о том.

– Да, как же не о том? – поднялась со своего места зав кафедрой.

– Вы хотите развить тему местоимений, Марина Мартыновна?

– Да! То есть нет! Зачем вам это, Генриетта Иосифовна?

– Хочу. Но меня сейчас волнует другой вопрос. Вот проколю я соски, надену красивые кольца, а может и цепочку между ними протяну…

– Ой, – перебив речь коллеги, ойкнула аспирантка и прикрыла рот руками. А потом еще и глаза закрыла на тот случай, если Штангенциркуль прямо сейчас удумает демонстрировать места будущего пирсинга.

– Во, дела! – сполз на корточки первокурсник Артемьев, забывая, что ему еще «Гаудеамус» петь преподавателю латыни.

Зав кафедрой, подумав что–то у себя в голове, присела на стул, выдохнула и спросила таким же будничным тоном, которым Генриетта произнесла свой манифест:

– Все мы – взрослые люди, кстати, Артемьев, тебе 18 уже есть?

Тот утвердительно закивал головой.

– Так вот, все мы взрослые люди, которые живут в прогрессивном 21 веке. Подобные экивоки не должны хоть как–то изменять спокойный ход нашей жизни, повергать в шок или как–то иначе мешать жить. Но ответьте, пожалуйста, нам вы это зачем рассказали? Кололи бы себе что хотите, ну, и бог с вами.

– Видите ли, Марина Мартыновна, коллеги и будущие коллеги, мне не нужен пирсинг без права его демонстрировать. Вот мне и нужен совет как это можно сделать?

– Если вы хотите приходить на лекции неглиже и выдавать в таком виде материал, то я категорически против.

– Да, вы что, Марина Мартыновна! Ни в коем случае, эту идею я сразу отмела. Также как и отвергла идею с посещением нудистского пляжа. В большей степени по причине того, что таковых в наших краях нет, да и зима на дворе. Также я не приемлю и менять профессию на древнейшую. Не для того я дважды филологический оканчивала.

– Что вы говорите! – риторически воскликнула зав кафедрой.

– Да, я серьезно. Может у вас есть идеи?

– Онлифанс? – робко пролепетал Артемьев.

– Его я тоже рассматривала, но в нашей стране он заблокирован.

– А ВПН? – уже более смело, но также лепеча, произнес студент.

– А ВПН – не очень законен.

– А может просто по городу пройдетесь? – разлепила рот аспирантка Ирочка.

– Ну, тогда я попаду либо в полицию, либо в сумасшедший дом.

– Возможно, это лучший исход вашего предприятия, – ехидно ухмыльнулась Марина Мартыновна.

– Я пропущу ваше замечание мимо ушей, – не то, чтобы искусно, но парировала без пяти минут дама с проколотыми сосками.

– Генриетта Иосифовна, ну, побойтесь бога, вы же не папуаска какая–нибудь, гулять голой на людях, – пыталась воззвать к высокими филологическим чувствам зав кафедрой.

– Папуаска? – переспросила Штангенциркуль.

– Ага!

– А ведь это идея! Ведь можно поехать в какое–нибудь отдаленное африканское племя и там ходить без одежды.

– Какое безумие, – прошептала Марина Мартыновна, рыща в тумбочке стола в поисках валокордина или худой конец валерьянки.

– Кстати, папуасы не живут в Африке. Это скорее ближе к Меланезии и другим островам в Тихом океане. Совсем рядом с Австралией, – это была познавательная страничка от первокурсника. Он достал телефон, открыл там карты и показал Штангенциркуль. – Вот тут правее от Индонезии и севернее Австралии.

– Приплыли, – еще тише прошептала зав кафедрой и, не найдя валокардина/валерьянки налила себе коньяка прямо в чашку с остатками чая. До краев.

– Отлично, покупаю билет в Папуа Новую Гвинею! – провозгласила Генриетта Иосифовна, осушила чашку с коньяком Марины Мартыновны и проснулась от разрывающегося будильника. – Ну, елки–палки, пресвятой Розенталь с Виноградовым!

Дважды филологиня страны со злостью ударила по будильнику, который стоял прямо на распечатанных маршрутных квитанциях до аэропорта Порт–Морсби, Папуа Новая Гвинея с шестью пересадками.

Глава 2 О женской солидарности

Может ли быть на кафедре теории языка и литературы что–то беднее на события, чем вечер после зимней сессии? После всех выстраданных экзаменов и зачетов автоматом. После всех шаманских камланий, заигрываний, запугиваний и даже попытке подкупа во имя положительной записи в зачетке. Зав кафедрой Марина Мартыновна Скороходова скучала по напряженным студенческим нервам и расшатанным нервам преподавателей. По всей этой будоражащей кровь игре системы нейронов, аксонов и прочих отростков с ганглиями.

Не в силах больше бороться с одним из смертных грехов – унынием – она вызвала в кабинет Генриетту Иосифовну Штангенциркуль, которая, если вы помните, собралась проколоть себе соски и уехать в Папуа Новую Гвинею, чтобы ходить там, простигосподи, голой. Если не помните, то прочтите еще раз главу 1.

– Генриетта Иосифовна, – без долгих предисловий начала госпожа зав кафедрой, – в рамках профилактики умственных и сердечно–сосудистых заболеваний, я намереваюсь ходатайствовать в ректорат, чтобы он ходатайствовал в… куда там им положено ходатайствовать, чтобы вас не пускали в Папуа, господибожемой, Новую Гвинею, – без долгих послесловий госпожа зав кафедрой и закончила.

Для того, чтобы не наблюдать как удивление дважды филологини перерастает в легкий предвозмутительный шок, она развернулась на каблуках своих ортопедических туфель и практически поравнялась с дверью, потом вспомнила, что это ее кабинет и уходить никуда не нужно, она остановилась. А голос Генриетты заставил ее ко всему прочему обернуться.

– Какого черта? – Штангенциркуль с вызовом, граничащим с пробуждающимся гневом и, как ни парадоксально, совершенно спокойным голосом, спросила она у спины Скороходовой. – Какого черта? – уже в лицевую часть завкафедрового туловища повторила она вопрос, который понемногу начал набирать метафизические свойства. – Где связь между моей поездкой к папуасам и всеми этими заболеваниями?

– Самая что ни на есть прямая! Вы вообще читали что из себя представляет эта страна? Какие опасности она таит для дам, особенно с двумя филологическими образованиями? Если читали, и все равно намереваетесь осуществить задуманное, то я опоздала с профилактикой и вы уже вовсю больны головой. Ну, поедете вы туда, а мы тут все останемся и начнем переживать за вас, страдать сердцем и по всей видимости сосудами, и мало ли чем еще, – ответ Марины Мартыновны казался таким логичным и одновременно таким бредовым, что Генриетта Иосифовна не нашла чем крыть. Она даже скосила глаза в ту сторону, где рабочие из сторонней компании крыли косую черепичную крышу. Это вдохновило филологиню покрыть заведующую матом. Но холодный разум возобладал, когда она вспомнила, что за устное народное творчество ей не доплачивают, и она снова вернулась к топу 1 вопросов за сегодняшний день:

– Какого черта? – может показаться, что лимит разнообразия фраз у нашей дамы исчерпан, но, уверяю вас, вам это действительно только кажется. И, словно подтверждая мои слова, обладательница двух высших филологических образований дала волю чувствам, а эмоциям – зеленый свет:

– Уважаемая госпожа Скороходова, ваши высокомерие и недопустимое увлечение чужими делами просто бросаются в глаза. С прискорбием осознаю, что вашей жизненной философией все–таки является сентенция «Человек человеку – волк». Как знать, возможно, у вас нет другого способа проявить себя. Тем не менее, давайте все же придерживаться определенной доли вежливости без излишних претензий. Вы понимаете, что наша кафедра, боле того, весь факультет, представляют собой самое настоящее государство в государстве, и в случае чего, нам придется полагаться только друг на друга. Взывая ко всем ваших регалиям и достижениям в области филологии и лингвистики, я призываю вас не оскорблять других своим язвительным характером. Поймите, что гармония, мир и взаимопонимание должны стать ключевыми аспектами нашей жизни, даже вершиной нашего бытия. Так зачем же вы тратите свою энергию и должностные полномочия на меня? Я очень надеюсь, что вы сможете преодолеть свои негативные черты. И, наконец, мы сможем достичь консенсуса. Давайте скорее разрешим все наши разногласия, ведь мне надо еще успеть на процедуру… эээммм… интимного пирсинга. А иначе какого черта?

Марина Мартыновна задумалась. Если бы у Штангенциркуль было волшебное свойство видеть скрытый от глаз умственный процесс, то она бы несомненно узрела как в голове зав кафедрой собралось вече: мысли копошились, пихались, кто–то – даже локтями, перекрикивая друг другу, кто–то – даже матом. Самая шустрая мысль забралась сначала на подиум, потом растолкала всех от кафедры, сняла деревянный башмак и принялась колотить оным, обещая показать всем Кузькину мать.

Несмотря на все безумие, происходящее в закромах сознания Скороходовой, с внешней стороны она являла собой среднестатистический соляной столп. Она стояла, практически не мигая, лишь изредка подрагивали ее брови: то удивленно, то тревожно, то с усмешкой, то заговорщически, то печально, то отчаянно.

Генриетта наблюдала за бровным экзерсисом своей начальницы, пытаясь угадать, о чем та думает. Через три минуты ей надоело это, и она решила попить чай. Привычным движением она делала привычные вещи. Чайник закипел, а чашки перекочевали из шкафчика на стол. Штангенциркуль пыталась вспомнить какой чай пьет в конкретный день недели Скороходова, но это оказалось сложно, так как предпочтения последней складывались не только в зависимости от дня, но и числа, растущей или убывающей луны, двунадесятых праздников, календаря садовода–огородника, успеваемости студентов и выступлений правительства. Для каждого из поводов имелся свой сорт чая: от простых зеленых и черных до пуэров, улунов и прочих сенча с ромашками и мятой. Кроме того, на службе вкусовых причуд у зав кафедрой состояли имбирные, можжевеловые, чабрецовые, тысячелистниковые и прочие разнотравья и разнодеревья. Генриетта впала в уныние, так как предугадать чего изволит ее начальница не представлялось возможным.

– Мне, пожалуйста, кофе. Обычный растворимый кофе без каких бы то ни было спецэффектов.

Пришедшая в себя Марина Мартыновна, прошествовала как ни в чем ни бывало к столу и взяла свою чашку. Потом так же безмятежно уселась в свое любимое кресло.

– Я знаю, как обезопасить вас от всего того, что может оказаться для вас опасным. Я еду с вами в эту Папуа и все такое.

Штангенциркуль не поверила своим ушам. И она приняла решение довериться другим органам чувств: она коснулась ладонью лба начальницы на предмет жара, и подумала, что и он, являя миру образец здоровой температуры, самым наглым образом лжет. Тогда она вперила взгляд в глаза Скороходовой, облаченные в толстую роговую оправу. Но и там она не увидела хоть чего–то, что могло свидетельствовать тому, что их хозяйка говорит не то, что она услышала.

– Вы все правильно услышали и поняли. Я еду с вами. Допивайте скорее что вы там пьете и поехали.

– В Гвинею? Прям сейчас?

– Да, нет же! Колоть нам соски! Ибо какого черта?!

Никаких сосков они в тот вечер не прокололи, конечно. Потому что, во-первых, у них еще несколько пар впереди. А, во-вторых, для аутентичности момента они решили это провернуть прямо в племени папуасов. Чтоб вот прям по красоте.

Глава 3 О гастрономической терапии стрессовых ситуаций

Генриетта Иосифовна Штангенциркуль была дамой весьма притязательной в плане своих гастрономических предпочтений. В обычной жизни. А в экстремальных – таких как, например, четвертый перелет в их шестипересадочном маршруте «Москва, Россия – Порт–Морсби, Папуа Новая Гвинея» – она превратилась просто в наркомана в период абстиненции. Она требовала все заковыристее и разнообразнее, она довела не только бортпроводников, которые просто перестали реагировать на ее призывы, до белого каления, но и свою компаньонку по путешествию Марину Мартыновну Скороходову до бешенства.

– Генриетта Иосифовна, – зав кафедрой трясла за плечи и кричала в самую душу Генриетты, – прекратите это безумие! Еще немного и вас просто выбросят из самолета. И меня заодно.

– В самые непростые времена я спасаюсь изысканной едой. Если б я знала, что у них нет ничего интереснее курицы или риса, я бы с собой прихватила и азу по–татарски, и антрекотов, и анчоусов, и аранчини, и артишоков, и…

– Хватит, – вовремя прервала Генриетту Марина пока та не перешла к следующей букве алфавита. А про себя подумала: «Настоящий филолог!» – Генриетта Иосифовна, но почему же вы так помешались на еде?

– Почему? Присаживайтесь, – спокойно сказала одна филологиня другой филологине, которая и так уже сидела, – это будет длинный рассказ.

***

– Это было в 1989 году на самый Новый Год. Мне тогда было 13 лет. Наша семья тогда жила в Казахстане, точнее, в Казахской ССР, в самой северной ее части. Все началось с того, что на праздник вознамерились приехать обе мои бабушки. Роза Моисеевна и Августа Генриховна. Как вы можете предположить, с отцовской стороны и с материнской, соответственно.

Марина Мартыновна удивилась:

– Я думала, вы чистокровная еврейка.

– Моя бабушка по маме из так называемых казахских немцев. Еще в конце 19 века они поселились в селе Рождественское, которое, кстати, является самым первым немецким поселением посреди казахских степей. А папина мама, да – еврейка. Хоть и сильно осоветившаяся. Но речь не об этом.

В общем, приехали мои бабушки, и, в связи с этим мой отец пригорюнился. И было с чего: бабушки друг друга просто на дух не переносили. И вовсе не потому, что их кровиночка сделала неправильный выбор спутника жизни. Августа обожала папу, а Роза всем своим тещиным сердцем боготворила маму.

Но друг друга они терпеть не могли. Так вышло, что миллион лет назад они обе участвовали в кулинарном конкурсе «Лучшая хозяйка кухни 1964». Роза была в ударе. Как настоящая еврейка, хоть и не сильно чтящая традиции кашрута, она приготовила самые изысканные блюда кухни земли обетованной. А Августа – простая дочь простого крестьянина из немецкого села – нажарила сочных сосисок, нажарила картошки и подала все это добро с пивом. И выиграла. А еврейская бабушка получила хоть и призовое, но все равно второе место.

Местные жители вспоминают, что в тот год несколько сел накрыл самый страшный ураган. Ураган Роза. Ее утонченная, но от этого не менее еврейская горячая кровь не просто кипела, она бурлила как штормовой океан, она кипела как лава в самом сердце вулкана, она бушевала как тысяча ветров на поверхности Сатурна. Некоторые, конечно, не верили, что подобные страсти могли исходить от одной женщины, поэтому по привычке винили во всем испытания на Семипалатинском ядерном полигоне.

– Как?! – вопрошала Роза. – Как могут быть простые сосиски быть лучше самых изысканных яств сефардской* кухни? Даже ашкенази* признают, что у сефардов кухня гораздо богаче и вкуснее. Кус Има шельхА*!

– Просто–напросто, – ответствовала Августа, прижимая к себе главный приз – молочного поросенка и вымпел.

Это стало началом великого противостояния. И даже свадьба их детей не заставила двух женщин зарыть топор войны. Разве что с годами они стали мудрее, и уже не так открыто вступали в конфронтацию. Но тем не менее, крови окружающим они попортили немало. И однажды отец принял решение, о котором никогда не жалел: запретил Розе и Августе одновременно навещать их дом. Даже по великим праздникам.

Но этот год был особенным. Моя мама Ирма Федоровна сильно заболела. Долгое лечение в больнице не дало никаких результатов. Она оставалась без сознания. И папа перевез ее домой, где за ней ухаживали все члены семьи и приходящая медсестра.

28 декабря на пороге стояли обе мои бабушки.

Отец открыл дверь и вместо приветствия произнес: – Никакой конфронтации, никаких упреков, никаких шпилек! – Здравствуй, дорогой зять, – улыбнулась Августа. – Если ЭТА… не будет воротить нос от моей еды, я ей и слова поперек не скажу. – Я и сама могу прокормить себя. Здравствуй, Иосиф.

– Вот об этом я и говорю. Здравствуйте! Проходите.

Отец взял чемоданы обеих дам и внес в дом. – Ирма находится в коме. Доктор сказал, что ее организм очень истощен. И мы уже в отчаянии. Она с каждым днем угасает.

Августа посмотрела на Розу и впервые не скривилась. Потом повернулась к зятю: – А чем вы ее кормите? – Как чем? Глюкозой и витаминами. Внутривенно.

Августа снова посмотрела на Розу: – Кажется, Роза, мы вовремя. – Впервые с тобой соглашусь, Гутя, – ответила она и повернулась к сыну. – Мы поставим Ирму на ноги.

Отец сначала хотел возразить и призвать матерей к здравому смыслу, мол, если тут медицина бессильна, к чему все эти потуги. Но уверенность, с которой бабушка Роза пообещала вернуть нам маму, поселила и в папе надежду. Он устало кивнул, а мне даже показалось, что уголки его губ слегка подпрыгнули в улыбке.

*** Завертелась–закружилась предновогодняя кулинарная круговерть. Ни одна из бабушек не хотела ударить в грязь лицом. В конце концов, на кону стоит не просто поварская честь, но, возможно, даже выздоровление всеми любимой Ирмы.

И наша кухня задышала новой жизнью. Бабушки, естественно, занимались готовкой: все тщательно мыли, шинковали, отмеривали и отвешивали, жарили и парили. Отец то и дело звонил доктору и консультировался относительно тех или иных продуктов, приправ и масел. Справлялся об их пользе для дорогой супруги.

– Я вас умоляю, Иосиф Михайлович, неужели вы собираетесь кормить супругу селедкой, нутом и сосисками с пивом? – отец явственно прочувствовал через телефонную трубку, как доктор всплеснул руками. – Матери обещали, что ничего подобного не будет, только самая изысканная кухня, – быстро поспешил оправдаться папа. – Изысканная и диетическая! – воскликнул светило. – Так точно! – отец вытянулся по струнке. – Я к вам, конечно, буду захаживать. – Не проблема, доктор. – Для контроля, конечно же. – Всенепременно!

Я тоже не осталась в стороне, на мне было украшение каждого блюда. Любое, даже самое изысканное яство, даже с самым замысловатым названием, никогда не будет считаться шедевром, если оно не будет украшено. С ювелирной изящностью, с аптекарской точностью и с давинчевским вдохновением мой внутренний художник колдовал над каждым из творений бабушек.

Начиная с карпаччо из говядины с салатом руккола, сулугуни и кедровыми орешками, включая и запеченную курочку с молодым картофелем по–деревенски, лесными ягодами и брусничным соусом, а также утиные потрошка в сливочном соусе с шалфеем и Дорогобужским сыром – каждое из этих блюд было удостоено моим вниманием.

– Ох, Генриетта, ну, право, зачем стоило так беспокоится о внешнем виде блюда? Все равно оно прежде, чем попадет через зонд в желудок твоей мамы, несколько раз будет прокручено в миксере, – давясь слюной, взирал лечащий доктор на подносы.

В свою очередь бабушка Роза смерила доктора таким уничижительным взглядом, что он потом весь остаток дня не мог связать и двух слов от смущения. Или от того, что бабушка Августа отвесила ему подзатыльник такой силы, с которой боксеры в супертяжелом весе отправляют друг друга в нокауты.

– Не смотря на то, что наша Ирма способна принимать только тщательно перемолотую пищу, я считаю…, – бабушка Августа посмотрел на меня, – мы считаем, что нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах пренебрегать внешним видом еды. – Даже если это ужасная жаренная картошка с сосисками, – добавила еврейская бабушка и всучила доктору в руки миксер.

На следующий день шеф–поваром была объявлена бабушка Роза, и, в связи с этим кухня наполнилась совершенно умопомрачительными запахами с нотами морского духа Средиземноморья. Ну, это согласно рецепту. Но исходя из фактических данных, дух был речной, а еще точнее – дух Иртыша. Но тем не менее. От одного только аромата рулетиков из щучьих брюшек с дыней и малиновым соусом можно было забыть свое имя. А ради одной только вилки судака с грушей по–прован… по–казахстански с миндальным маслом можно взять на себя убийство Кеннеди. А уха из налима – пришлось на него заменить французского лосося, которого в наших краях просто не сыскать – была на столько великолепна, что первая порция была безжалостно съедена мной и отцом. Пришлось готовить вторую.

Слух о том, что наша семья традиционную медицинскую терапию совмещает с терапией кулинарной, разнеслась по самой ближайшей округе, и желающих поучаствовать в своеобразном флешмобе прибавилось. Группа поваров–энтузиастов даже придумала себе название – Комитет по спасению Ирмы. В то время создание комитетов было достаточно популярным явлением. Да, вы и сами это помните, Марина Мартыновна.

Вы, конечно, удивитесь, но на третий день к нам пожаловали монахини. Они тоже не желали ударить в грязь лицом. Благо, пост позади. Перерыли все свои архивы в поисках шедевров средневековой монастырской кухни, но так и не нашли ничего более изысканного, чем картофельный суп с грибами и крапивой. Мать–настоятельница посмотрела на сие кушанье и улыбнулась: – Повар должен обладать смиренным сердцем, доброй душой, он источает милосердие, скупой к самому себе, щедрый к другим, утешение страждущих, прибежище больных; скромный и сдержанный, он будет щитом для бедных, отцом всей братии после келаря* во всем, что от него зависит,..– затем она потеряла мысль, но вовремя нашла: – а посему каждое яство, исходящее из его рук будет принято с благодарностью, а польза от нее будет велика. И монашки, воодушевленные речью настоятельницы с удвоенной силой продолжили шинковать крапиву.

Доктор, чтобы не остаться в стороне от гастрономической терапии пациентки, дополнял каждое кушанье доброй порцией активированного угля.

Каждый прием пищи сопровождался бурным шепотом обсуждения комитета по спасению Ирмы. Десять пар глаз внимательно наблюдали как пюре, некогда бывшее кулинарной Джокондой или Квадратом Малевича, плавно продвигалась по резиновой трубке в желудок моей мамы. Затем эти же десять пар глаз перемещались на ее выражение лица. – Ей нравится? – я крепко держала отца за руку, заглядывая то ему в глаза, то в закрытые глаза мамы. – Я надеюсь, – с таким же нетерпением ждал результата и папа.

31 декабря. Новогодний стол ломился от разнообразных шедевров: тут были и запеченный картофель с имбирной кашей по древнему тибетскому рецепту, и фаршированный судак по–кремлевски, и конфи из кролика со специями, и филе миньон с ревенем. А также то, что мои бабушки не готовили с 1964 года – жаренная картошка с сосисками и форшмак с фалафелем.

От сумасшедших запахов у меня не просто текли слюнки, но даже подкашивались в предвкушении коленки. Но прежде всего нужно было накормить маму. Я аккуратно положила на дно чаши миксера немного жаренной картошки, половину сосиски и нажала на кнопку. А потом меня отвлекли. Буквально на секунду и вместо того, что переложить полученную массу в тарелку, я бросила в нее еще и форшмак с фалафелем от бабушки Розы. В итоге вместо двух совершенно разных блюд у меня получился какой–то жаренный сосисочно–фалафельный КартМак.

«Они меня убьют, если узнают, что я так надругалась над их творениями», – подумала я и поспешила в комнату к маме, где меня уже ждала медсестра с активированным углем. – С другой стороны, мама, наверное, и не заметит, – а так я успокаивала себя уже вслух.

Я передала медсестре чашу с праздничным обедом, а сама пошла помогать отцу накрывать на стол.

*** – Генриетта! Иосиф! Бегите скорее сюда! – Ну, где же вы? Бабушки Роза и Августа, казалось, не на шутку взволнованы. Они зашли к маме проверить как проходит процедура кормления. Мы с отцом стремглав бросились наверх. Зашли в спальню. И обмерли. – Да заходите вы в конце–то концов! Бабушка Августа за руку затащила отца в комнату. – Вы только гляньте! – затараторила бабушка Роза. – Ирма поела. А потом открыла глаза и прошептала «Еще». – Представляете?! – Роза еще больше расширила свои еврейские глаза.

Мы не представляли, но это уже было неважно. Важным было то, что мама сейчас смотрела на меня и, по всей видимости, узнавала, потому что ее губы растянулись в улыбке. По крайней мере, мне хотелось думать, что она улыбается. Конечно, моим первым порывом было броситься к ней на шею, расцеловать и заобнимать. Но я только подбежала к кровати и нежно взяла мамину ладонь. Ревели все! Даже медсестра. А бабушка Роза плакала, уткнувшись в плечо Августы. Топор их войны окончательно ушел в землю, заржавел и превратился в труху. Это был лучший Новый Год в моей жизни.

– С тех пор гастрономия стала моей зависимостью, – закончила свой рассказ Генриетта Иосифовна, встала со своего места и направилась в ту сторону, где прятались бортпроводники. – Не волнуйтесь, Марина Мартыновна, что–то шампанского захотелось. Вам захватить?

*** Слова со звездочкой: Сефарды и ашкенази – это субэтнические группы евреев. Кус Има шельхА – очень страшное еврейское ругательство. Перевод поищите сами) Келарь – заведующий монастырским столом.

Глава 4 Приключения у черта на рогах

Как вы помните, в прошлой главе наши дамы летели в самолете, совершая четвертый из шестипересадочного маршрута: конкретно из столицы нашей необъятной Родины в столицу страны, которая славится самыми что ни на есть реальными папуасами – Папуа Новую Гвинею.

Конкретно данный перелет привел наших героинь Генриетту Иосифовну Штангенциркуль и Марину Мартыновну Скороходову в Филиппинскую Манилу. Страну, которая всеми своими фибрами оказалась не очень (на самом деле очень и даже с лихвой) негостеприимной к нашим путешественницам. Говоря простым языком, их ограбили, а если изъясниться языком непростым и даже блатным, то попали они на самый заурядный гоп–стоп. Не то, чтобы у них была с собой алмазная комната в сумках и кошельках или содержимое золотовалютного фонда, но даже своих скромных пожитков они лишились. И лишились с особым прискорбием. И не то, чтобы к особому счастью, но в данной ситуации не до жиру, Генриетта и Марина в начале своего пути зашили немного валюты, извините, в трусы. Документы, кстати, тоже были спрятаны чуть ли не туда же. До следующего перелета у них оставались сутки, которые еще несколько часов назад они намеревались провести с группой таких же туристов на обзорной экскурсии, но теперь единственным пунктом их назначения, не считая полицейского участка, где они провели битых два часа, пытаясь описать приметы нападавших, оставалась заранее забронированная и оплаченная гостиница. Туда они и бутылочка успокоительного рома и побрели.

– Все–таки не ту мы профессию выбрали, Генриетта Иосифовна, – грустно отметила Марина Мартыновна, даже не облагодетельствовав взглядом возмущенно–удивленное лицо своей спутницы.

– Но… да вы с ума сошли! После стольких лет служению филологии вы говорите такие… охульные вещи!

– Ой, Геня, да успокойся ты! Вот выучились бы мы на каких–нибудь спецагентов, то этих бандитов в раз раскидали бы. А сейчас… ой, ладно, что уж причитать, давай лучше выпьем за то, что мы дуры такие набитые все еще живы. У черта на рогах, конечно, но живы.

– И то верно!

И выпили. По одной. И тут же налили по второй.

– А я ведь до филологического думала поступать на физмат, – Штангенциркуль прикрыла глаза, словно вспоминая свое несуществующее предполагаемое физико–математическое прошлое. – Вот как бы все было, если б я сейчас вернулась назад на тридцать лет и вытянула короткую спичку, а не длинную?

Как–как? Вот так!

Все началось с того, что Генриетту Иосифовну Штангенциркуль все достало. Просто–напросто. И вот прям настолько достало, что сил терпеть уже не было. Изо дня в день на протяжении двадцати пяти лет кряду повторяющийся сценарий "дом–работа работа–дом" вымотали ее, высушили, довели до белого каления и практически до ручки.

Как говорится, ее самым натуральным образом накрыло. Она и без того не была примером ангельского характера, но сейчас к нему добавилось еще и перманентное желание убивать.

Ей хотелось бросить все: работу, дом, город, страну. Проколоть соски и уехать на необитаемый остров, чтобы самым наглым образом наслаждаться солнцем, морем–океаном, пальмами, есть бананы и ловить рыбу. Вдали от цивилизации, а особенно от будильника, заведенного на шесть утра.

Кое–как дождавшись отпуска, она взяла еще месяц неоплачиваемого и заказала билеты к черту на рога. Чтобы уже там арендовать моторную лодку и хотя бы ненадолго потеряться в море.

На всякий случай сделала необходимые прививки, освежила свои навыки управления катером в местном клубе рыболовов–любителей, запаслась пищевыми сублиматами и приобрела спутниковый телефон, дав себе обещание использовать его исключительно в экстремальных случаях. Остальные необходимые вещи решено было купить уже на месте, поэтому все ее скромные пожитки уместились в один рюкзак.

День икс настал, и Генриетта, провожаемая своей несмолкающей о соседских альковных приключениях матушкой Ирмой Федоровной, она была посажена в самолет. В салоне эконом. класса, в котором ей предстояло лететь, царил привычный хаос рассаживающихся по своим местам пассажиров. Стоял май и народ предвкушал отдых там же у черта на рогах.

Она подошла к своему креслу: соседкой Генриетты по ряду оказалась внушительной комплекции дама средних лет. Она посмотрела на нее полными страдания глазами, а через секунду ее стошнило прямо на сиденье Генриеттиного кресла. А она ведь только хотела поместить туда свое предвкушающее отдыха тело.

– Вы издеваетесь? – изумленно прорычала наша героиня и, пихаясь локтями, направилась на поиски бортпроводницы. Найденная девушка привычным кокетливым движением поправила свой форменный галстук и произнесла:

– В салоне бизнес–класса есть свободное кресло.

Думаю, не стоит обращать ваше внимание, что Штангенциркуль уговаривать не понадобилось. Приятно хоть на несколько часов полета почувствовать себя крутым бизнесменом. Возблагодарим просроченные продукты или алкоголь, или страх полетов, или что там еще вынудило ее соседку по эконом. салону опустошить содержимое желудка на ее место.

Зато тут единственной соседкой Штангенциркуль оказалась величественная барышня с массивным перстнем на среднем пальце и без единого намека на рвотные спазмы. В открытую разглядывать женщину она постеснялась, а украдкой – было лень. И вообще, Генриетта Иосифовна собиралась уединиться на морских просторах, поэтому пора начать уединение уже в самолете.

Однако это она так предполагала, а вот дама, которая представилась как Мария Вальтер, оказалась весьма разговорчивой особой. За все время полета Генриетта узнала о ней больше, чем она знала о своей лучшей подруге, с которой знакома большую часть сознательной жизни. Со своей стороны, и той пришлось рассказать о конечной цели своего вояжа.

Когда они прощались, госпожа Вальтер предложила:

– Если вдруг будут какие–то трудности, моя семья обладает здесь достаточным авторитетом, чтобы разрешить любую беду. Буду рада вас видеть. Впрочем, и без трудностей тоже можете приходить, если, конечно, вам наскучит ваше отшельничество.

– Спасибо!

Затем наша будущая анахоретка направилась вглубь города на поиски необходимого снаряжения и провианта, и самое главное – нужно арендовать лодку.

К вечеру такси привезло ее, загруженную всевозможными сумками и баулами, на пристань. Во всяком случае именно об этом она попросила таксиста. Выйдя из машины, она обнаружила, что несмотря на то, что находилась в прибрежном морском городе, конкретно в этом месте морем и не пахнет. Зато очень сильно смердит отходами человеческой жизнедеятельности. Она уж было хотела крепкими словами обратить на сей факт внимание таксиста, и даже подготовила кратенькую гневную тираду в своей голове, но поток ее мыслей был грубо перебит возгласом на ломанном английском:

– Мадемуазель, пришло время расставаться!

Другой голос подхватил:

– И только тебе решать с чем.

Появился и третий:

– Со своим имуществом или со своей жизнью.

И тут, видимо, копившаяся в ней все это время, негативная энергия, ногами запинала в глубины подсознания Генриеттин инстинкт самосохранения. С громкими воплями и благим матом та бросилась в сторону голосов. А потом она встретила его. Весло. Которое с глухим треском облагодетельствовало ее умную голову своим вниманием. Дальше все, как по алгоритму: звездочки перед глазами, привкус железа от крови во рту, сила притяжения земли, темнота.

Очнулась Генриетта без денег, без вещей, без документов и без памяти. Она, как могла, ощупала себя: кости, вроде целы, честь не тронута, башка трещит как стопицоттыщ цикад, сидящих в железном тазу перед микрофоном. Попыталась встать и горько об этом пожалела.

– Ты бы это... не дергалась сильно. Только хуже сделаешь, – раздалось также не на оксфордском английском откуда–то со стороны большой груды мусора.

– Мне говорить больно, не то, чтобы дергаться.

– Знатно они тебя отделали. Встать сможешь? А то вон крысы на тебя с любовью уже смотрят.

– Может мне еще румбу станцевать? – огрызнулась Генриетта, но волосы от упоминания крыс, и от последовавших, в связи с этим ужаса и омерзения, зашевелились. Она попыталась встать. Голова отозвалась самыми ругательными словами в адрес своей хозяйки, а у вестибулярного аппарата случился припадок. – Вы не могли бы мне помочь? – смесь горечи, подавляемой боли и вербального отображения реверанса окрасили ее голос.

– Да без проблем! – из–за груды появился человек. Грязный, неопрятный и с огромным жизненным опытом во взгляде. Самый натуральный бомж.

И она заколебалась. С одной стороны, ей нужна помощь, чтобы подняться, иначе крысы ее тут начнут есть живьем, а с другой – брезгливость сковала абсолютно все её члены.

– Тебе, если противно, так и скажи. Я не в обиде. Просто реально помочь хочу.

– Нет, ну что вы! Все нормально, – сказала Штангенциркуль, задержала дыхание и подала ему руку.

– Тааак, еще чуток, ну, вот, молоток! Я, кстати, Диего, но тут у всех клички есть. Меня зовут Стрекотун. А вон того...

– Кого?

– Да вон там... Муха, вылазь уже, хватит дрыхнуть! – крикнул Стрекотун и от его голоса мой мозг взорвался. Дважды. – Ой, пардоньте великодушно. А тебя как зовут?

– А меня... меня, – Генриетта могла бы на чем угодно поклясться, что такой растерянности, такого страха, такого недоумения она никогда в своей жизни не испытывала. Наша героиня забыла кто она такая. – Я не помню. Совсем.

– А ну, не страшно. Это от удара. Тут у многих потеря памяти, или, как по–научному, амнезия.

– И что теперь делать?

– Другое тебе имя дадим. Хочешь даже два?

– Да я не про имя! Как память вернуть? – жертву встречи с веслом, ко всему прочему, начало потряхивать и тошнить.

– Сама вернется, может быть. А если не вернется, то начнешь все с чистого листа.

– С чистого?! В этом рассаднике бомжей, крыс и скорее всего, бубонной чумы, с чистого листа?!

– Эй, дамочка, бубонной чумы уже два года не было. Но лучше не ходи в Тондо – вот там точно чума погоняет кишечной палочкой. Да и люди там злые. Могут по башке настучать.

– А тут – прямо эталон доброты?

– Ну, и так можно сказать.

– А головой я сама стукнулась?

– Да это заезжие гастролеры статистику нам портят. Ладно, давай я тебе все тут покажу.

– Что значит покажу? Я не собираюсь здесь оставаться. Сейчас я пойду в полицию. И там мне помогут.

Стрекотун и Муха прыснули со смеху:

– Полиция? Поможет? А ты смешная!

– Ага! Обхохочешься. Лучше покажите, в какую сторону идти?

– Мы обычно обходим стороной копов, но если ты такая неугомонная, то пойдем, я покажу.

И Диего чуть ли не за ручку довел ее до полицейского участка. Там ее со скучающим видом выслушали и дали справку, что, дескать, обращение принято в работу. На вопрос, когда той прийти, сказали, что сами ее найдут.

– Уж лучше бы они не стали тебя искать, – шепнул Стрекотун, – если, конечно, ты сама не хочешь отправится в тюрьму за то, чего не совершала.

***

Как бы ей ни хотелось, но она пошла со своим новым... единственным знакомым. И следующие несколько месяцев провела рядом с ним и его жилищем.

Все это время она ночевала, где придется, ела, что люди подавали и отзывалась на кличку Дамочка. Несколько раз ее пытались ограбить и даже изнасиловать, что ее не столько расстроило, сколько удивило, потому что за это время Генриетта превратилась в не самое притягательное существо.

– Да, ты – красотка, Дамочка! Ты еще не видела настоящих бомжих. Вот с такими точно не захочешь.

– А я, наверное, игрушечный бомж...

– Ну, да. Кстати, что ты делаешь сегодня вечером? Спрашиваю без романтического подтекста.

– Нуууу, я приму ванную, выпью шампанского, почитаю Бодлера, поиграю в шахматы, посмотрю телевизор, испеку шоколадный торт, поем утиной печени...

– Смешно! У меня к тебе дело. Я вечером подрядился проложить электропроводку в одной лачуге. Делов–то на час максимум. Поможешь?

– Ну, давай. Бодлера завтра почитаю.

Пришли они к… назовем их клиентами.

«Хм. Я–то думала, тут какие–то зажиточные лачуговладельцы обустраивают свое гнездо. А это реально хибара, в которую надо было незаконно провести электричество, запитавшись с ближайшей опоры», – думала Штангенциркуль, наблюдая, как Стрекотун лезет на столб с мотком кабеля. Ворованного, конечно.

– Ты что собираешься работать на токоведущих частях без снятия напряжения?

– Чё, блин?!

– Напряжение сними!

– Щас доделаю и, если хочешь вдвоем снимем напряжение!

– Идиот! Перемычку отсоедини!

Затем ее взгляд упал на домочадцев, вернее, лачугочадцев, которые радостно побежали включать везде электроприборы.

– А ну, быстро вырубили нагрузку! Приборы, мать вашу, отключите! Хотите, чтоб его посильнее долбануло? Вы что, блин, не знаете элементарного: сила тока прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению. Не знаешь закон Ома, сиди, идиотка, дома!

– Да я и так сижу! – огрызнулась хозяйка.

А потом Генриетта к своему стыду (нет) сделала им несколько скрытых розеток.

– А тебя кто с электрикой–то научил работать? – спросил Стрекотун–Диего, наблюдая как она возится с проводами.

– А хрен его знает! Может я раньше электриком была.

– Точно! Вон твой закон Ома как от зубов отлетел.

– Хочешь я тебе еще закон Кирхгофа расскажу? – Штангенциркуль сама обалдела от таких познаний.

– Ну, не на ночь же глядя – засмеялся ее напарник.

С тех пор они с Диего стали жить гораздо лучше, обслуживая электроустановки у населения трущоб. Но, учитывая социальный слой их клиентуры, богачами они не стали. Однако, в их рационе даже и мясо попадалось, и дешевая местная брага. Но самое главное – благодаря Генриеттиным умениям, ее стали уважать.

После одной из грозовых ночей у наших новоявленных электриков случился аврал, так сказать, на работе. Разбушевавшаяся стихия повалила опоры линий электропередач и раскидала по округе все их скрутки. Работы им прибавилось, но богатства и на этот раз не привалило. И без того бедные жители их района лишились многих своих пожитков, и платить им было нечем. Но кем бы наша героиня была, если б отказала в помощи? Накормите – уже спасибо.

К тому же, находясь при деле, Генриетта Иосифовна отвлекалась от горьких мыслей. "Я не должна быть тут. Я же совершенно не вписываюсь в данный пейзаж. Это все не мое. Я не могу, живя тут, радоваться жизни изо дня в день. Я не могу… я не хочу довольствоваться малым. Я не хочу гадать выживу этой ночью или меня заденет шальная пуля бандитских разборок". Наверное, гроза – лучшее, что случалось с ней за последние месяцы. Мысли не отпускали бедолагу.

Размышляя таким образом, она не заметила, как взяла в руки вместо изолированных кусачек садовые ножницы, и принялась перерезать фазовый провод. А поскольку кольца у ножниц были железными, тряхнуло ее так, что та снова увидела и звезды, и единорогов и даже четыре поколения алтайских шаманов. А затем снова сила притяжения земли и темнота.

– Дамочка! Дамочка! Ты, вообще там, живая?!

Она открыла глаза, над ней с безумными глазами причитал Диего.

– Дамочка! Ты живая?

– Штангенциркуль...

– Что? Откуда ж в наших краях штангенциркуль? Пассатижи может дать или изоленту? Или воды?

– Я… Штангенциркуль!

– В смысле? – Диего решил, что Генриетта совсем сошла с ума и возомнила себя измерительным прибором. Ну, он знал, что некоторые сумасшедшие себя Наполеоном считают или, на худой конец, собакой, но штангенциркуль в его голову не помещался.

– Меня зовут Генриетта Штангенциркуль. Я из Москвы. Я – инженер–электротехник. Я все вспомнила.

– Охренеть! – выдохнул Диего и крепко ее обнял.

– Теперь я могу вернуться домой, в Москву, к маме. Надо сходить в полицию, может они нашли мои документы.

– Ой, эти бездельники даже палец о палец не ударили, чтобы что–то там найти.

Она уже хотела разозлиться или даже впасть в отчаяние, как вспомнила:

– Мария Вальтер! Мне нужна она.

– Ты знаешь ее?

– Она сама сказала, что ее семья умеет решать трудности. И она будет рада меня видеть.

Диего не просто улыбнулся, у него от улыбки чуть лицо не порвалось. Конечно, он знал одно из самых богатых и знаменитых семейств этой страны. Кто ж не знал?

А через два часа Генриетта уже стояла у ворот дома Вальтер.

Прошло несколько дней с ее обретения памяти. Мария помогла восстановить все документы и сполна компенсировала ей не только утраченные пожитки, но и вымотанные бродячей жизнью нервы. Штангенциркуль наслаждалась роскошью влиятельной семьи и тем, что можно ничего не бояться. Она загорала и купалась в свое удовольствие. И каждый день благодарила свою настырную мать за лекции о лучших солнцезащитных средствах. Общий тонус улучшился, и она снова полюбила весь этот мир. А потом внезапно ей невероятно захотелось вернуться домой. И даже на работу!

П.С.: семейство Вальтер выделило приличную сумму для спасителей Генриетты – Стрекотуна и Муху. И первое, что они сделали после хорошей гулянки, записались на курсы электриков.

– Вот реально, Дамочка, самому стало интересно, что за зверь такой – закон Кирхгофа? – улыбнулся Диего и опрокинул стакан. Все той же дешевой местной браги.

***

Марина Мартыновна в красках представила все те злоключения, которые могли бы случиться с Генриеттой, если бы она тридцать лет тому назад поступила на физмат.

– Впрочем, вариант с филфаком, как оказалось, тоже не самый радужный, зная мой характер и умение влипать в истории. Но хотя бы веслом не прилетело.

– Вот поэтому я и говорю, надо было на спецагентов поступать.

– Ага, на специальный спецагентский факультет.

И они обе рассмеялись, разгоряченные ромом и фантазией филологини.

А потом к ним в номер позвонили из полиции и сказали, что бандитов поймали и пожитки со всеми деньгами у них отняли. Те их даже потратить не успели. Поэтому так мол и так, приезжайте утром в участок опознавать нападавших и забирать свои кровные.

На радостях дамы побежали на ресепшен и заказали ночную экскурсию по городу.

– Кстати, Генриетта Иосифовна, – внезапно спросила Марина Мартыновна, – а что за закон Кирхгофа?

– А черт его знает, – пожала плечами Штангенциркуль и поправила шляпу на растрепавшихся волосах. Их ждала ночная Манила.

Глава 5 В гостях у сказки

В это, конечно, очень сложно поверить, но я вас заклинаю, дорогие друзья, все–таки поверить. Как вы помните, Генриетта Иосифовна Штангенциркуль – дважды филологиня Российской Федерации, а также Марина Мартыновна Скороходова – филологиня хоть и единожды, но целая зав кафедрой – путешествовали в сторону Папуа Новой Гвинеи. Во время своего шестипересадочного вояжа наши дамы претерпели множество приключений и превозмогли сонм неприятностей. Казалось бы, вот они получили все свои пожитки, которые у них были похищены филиппинскими разбойниками, вот они вернулись в свой гостиничный номер, вот, вроде, и спать даже легли, вот, ну, какие еще могут приключения произойти, но нет. Умудрились и тут попасть в переплет. И не в абы какой, а в переплет книги с русскими народными сказками. Я вам не физик–теоретик, чтобы пояснять за пространственно–временной континуум или квантовую теорию поля, но скажу прямо: что–то пошло не так – и дамочки наши таинственным образом прямо во сне, прямо вместе с гостиничными квин–сайз кроватями и прикроватными тумбочками с лампой и учебником фонетики, который Генриетта читала перед сном, прямо в шелковых пижамах с ромашками и березками оказались посреди лесной поляны в самом сердце древнерусских былин и прочих сказок.

В общем, что случилось, того, стало быть, не минули.

Первой проснулась Марина Мартыновна, она в принципе считает, что должна быть во всем первой, даже в таком не самом приятном первенстве, как раннее пробуждение:

– Доброе утро, Генриетта Иосифовна, чувствую, день сегодня будет замечательным.

– Если я сию же секунду не выпью две чашки крепкого кофе, то я отказываюсь принимать какой бы то ни было день, – Штангенциркуль в своем репертуаре.

– Да вы только оглянитесь! – снова воскликнула Марина Мартыновна и осеклась. – Генриетта… кажется, что мы не комнате отеля? И вообще ни в какой не комнате, и вообще ни в каком не помещении. А очень даже на свежем воздухе.

– Феноменально! – прошептала Генриетта, первое что пришло в ее декофеинизированную голову. Затем глубоко вздохнула. Потом подумала и очень смачно зевнула. Глядя на нее, Марина Мартыновна тоже зевнула. Автор этих строчек пока писал их, тоже иззевалась вся. Кажется, и вы читающие эти строчки, тоже зеваете. Давайте все мы прозеваемся нормально и продолжим.

– Да, и пахнет этот воздух не по–филиппински, – потянула носом Штангенциркуль. – Нас, что, похитили? – сказала она таким тоном, словно это случалось с ними уже неоднократно. – Или что мы там вчера пробовали из местной кухни? Возможно, таковы последствия.

Наши гражданки решили выбраться из кроватей и оглядеться. Дубы–колдуны окружали гостеприимно залитую солнцем полянку, которая состояла в основном из лютиков и васильков.

– А деревья–то наши! – с любовью прощебетала Марина Мартыновна.

– Ага! – так же любовно ответила Генриетта, взяла с тумбочки учебник и прижала к груди.

– И мы сами живы!

– Все верно!

– И волков нет!

– Вот–вот!

– И медведей!

– Тихо! – Генриетта напряглась: – Как будто слышу голоса в стороне.

– Если вы слышите голоса, то вам нужно к психиатру, – обиженно пробубнила зав кафедрой.

– А вам к отиатру, раз не слышите. А еще запах конского навоза. Где–то точно должны быть люди.

– Люди – это хорошо.

Долго ли коротко ли, но пришли наши дамы на другую полянку, которая не выглядела столь гостеприимной, как та с васильками. На краю ее стояло странное сооружение, напоминающее... сарай.

– Может там кто–то живет. Давайте постучим в... куда–нибудь, – предложила Скороходова, не найдя окон и дверей.

– Судя по уродливости конструкции, смею предположить, что тут живет злая ведьма.

– Инна Львовна, – прыснула Марина Мартыновна, – зам декана.

– Не думаю, что нам стоит туда соваться.

– Кха–кха! – раздалось сзади так неожиданно, что наши дамы подпрыгнули. А Генриетта еще и подскочила, очень коряво перекувыркнулась через плечо и оскалила зубы.

– А чой–то вы мою избушеньку, мою душеньку ненаглядную уродливой величаете? Не пристало добрым молодцам так себя вести. Не культурно, то бишь.

– Здравствуйте, госпожа бабушка, – начала вежливо Марина Мартыновна.

– Тамбовский волк – тебе госпожа, – огрызнулась бабка, но судя по выражению лица, такое обращение ей понравилось.

– А мы тут случайно заблудились, дорогу ищем.

– Случайно тут только самый непроходимый дурак может заблудиться. Остальные – дома сидят и по чащобам не шастают. А вы вроде с виду парни не глупые.

– Вообще–то, мы – не парни. – возмутились наши совсем не парни.

– Да, отродясь на Руси девки в портках не ходили. – Не хотела бабушка признавать в наших дамах дам.

– Это не портки, это пижамные брюки.

– Может ей грудь показать? – прошептала Марина Мартыновна. – С пирсингом.

– Марина Мартыновна, ну, вы же интеллигентная женщина, кандидат наук… у вас ученая степень, ученое звание, огромный стаж педагогической деятельности, у вас за плечами богатая профессиональная деятельность и не меньше десятка монографий… На счет «три»?

– А ты, девка, что ль татарка будешь, али какая другая басурманка? – поинтересовалась ведьма у Генриетты, глядя на ее черные волосы.

– Меня зовут Генриетта Штангенциркуль, я педагог теории языка и фонетики Московского Университета.

– Дык, я уж и поняла, что не русская, – засмеялась бабуля, – ни слова не поняла.

– Так поняли или не поняли?

– Одно – поняла, другое – не поняла. Чего непонятно–то?

Затем бабка перевела взгляд на Марину Мартыновну. – А вот эта нашенская. Белогривая. Кровь с молоком.

– Уж, конечно, не молоко с кровью, – съехидничала Штангенциркуль.

– Чьих будешь? – бабка не сводила со Скороходовой глаз.

– Я – Марина Мартыновна, – начала Марина Мартыновна.

– Мартынкина дочь, значица. Добро!

– А вы чьих будете? – привыкая к бабкиной манере говорить, спросила Генриетта.

– А слишком малы, чтобы знать, – бабуся обнажила свои длинные кривые зубы.

– Да, не так уж и малы. Мне, например,.. так в 79 мне было… ага…, там школа, институт, потом опять институт, в 98 дефолт, потом – мухожук, 2013 пролетел зря, этот зум дурацкий, пандемия. В общем, мне вот столько лет, а ей еще больше, показывая на свою теперь уже подругу и наперсницу, которая в свою очередь сильно злилась, когда речь заходила о ее возрасте. Даже несмотря на то, что на него она совсем не выглядела.

– И все–таки, госпожа бабушка, кто вы? И почему так далеко от цивилизации живете? – спросила Генриетта, хотя почти была уверена, что перед ними самая что ни на есть колдунья. Возможно злая. Возможно, людоедка. В общем, антисоциальная личность, коих нужно остерегаться.

– А я, внученька, то бишь, доченька...Чертова Бабушка. А не Баба Яга, за которую меня часто ошибочно принимают не сильно сведущие молодцы.

Кстати, автор тоже сначала подумал про Бабу–Ягу. А оказалось – вот оно что...То есть – кто...

– А девицы правильно узнают? – полюбопытствовала обладательница «нашенских» блондинистых волос Скороходова.

– А девицы по чащобам в поисках приключений не шастают. Они своих дитяток нянькают, да за скотиной смотрят, да в поле пашут, да в доме хозяйничают. Некогда им. – Пояснила старуха для непонятливых.

– А парням, значит, есть когда... – вздохнули две дамы и старуха, и загрустили о тяжелой бабской доле.

– А что это мы стоим, пойдемте в дом, – засуетилась Чертова родственница. – У меня скоро пироги подоспеют. Не часто у меня гости бывают. Многие идут, но не все доходят. Наши путешественницы посеменили за бабкой. Они, конечно, могли и быстрее идти. Но бабушка, как все бабушки, даже чертовы, передвигалась без особой прыти. Вот филологини и плелись под стать ей. Не вперед же бежать? Во–первых, – не прилично, во–вторых, – опасно. Еще тюкнет своей клюкой сзади за непочтение к старшему поколению. А Генриетта подумала о пирогах, и ее желудок громко заурчал. И если прислушаться, то можно было в урчании различить финальные аккорды увертюры к «1812» Чайковского.

– Бабушка, – начала Генриетта. Ей почему–то захотелось спросить, почему у нее такие большие уши, но она справилась со своим порывом и задала совсем другой вопрос. – А почему... – только не про уши, – почему многие к вам идут, но не многие доходят?

– Э–ка ты недогадливая, доченька! – прошамкала бабка в ответ и замолчала.

– И? – также, как и Генриетта, удивилась Марина.

– Ну, точно басурманка непонятливая! – усмехнулась бабуля. – Ко мне ведь отправляются те, кого послали к чертовой бабушке. А я кто? Вот, то–то же!

– И? Почему к вам отправляют? С посланием что ли каким–то или заданием? – наша филологиня, казалось, всерьез заинтересовалась данным вопросом. Так сказать, проявила профессиональный интерес. Она размышляла: существует всего одна чертова бабушка или для каждого региона и этноса своя собственная. В той же Америке или Африке какой ведь тоже не редко к черту отправляют. Хотя... то – черт. А это бабушка. В таком случае сколько у нее внуков?

– Аха! С заданием! – в голос хохотала бабушка. Обе наши дамы, непонимающе переглянулись.

Ну, да, ладно, чертова генеалогия и прочие причинно–следственные связи отправки к черту или к чертовой бабушке пусть уходят на второй план, а сейчас пора угомонить иерихонские трубы в животе наших дамочек.

– Ну, проходите, дорогие гости! Чем богаты – тем и рады! От нашего стола – вашему столу! – вспоминала нормы этикета чертова бабушка. – А я ведь знала, что сегодня гости будут. Вот и наготовила всего вдоволь. Невероятным образом крохотная щель в стене дома начала расширяться. И расширялась до тех пор, пока не превратилась в самую обычную дверь с красивыми узорами. Наши гражданки не стали более удивляться, а просто вошли в сарай, который внутри оказался вполне себе приличным домиком. Очень чистым и опрятным. Большой стол, стоявший рядом с окном, в которое можно было смотреть лишь изнутри дома, был совершенно не к месту, учитывая, что старушка гостями не избалована. А ей одной такая громадина – куда? Весьма неэргономичный стол. На полках таких же древних и пыльных как сама бабушка, стояли различные... емкости, по форме напоминающие стекляшки в любом кабинете химии. А под потолком висели засушенные травы, связанные в пучки. Большие и маленькие. Женщины сразу смекнули, что эти травки явно не для приправливания блюд. Свежевыбеленная печь гостеприимно благоухала чем–то вкусным и до боли напоминющим яблочный пирог. Был и еще какой–то незнакомый запах, но от этого не менее вкусный и даже более располагающий к гастрономическим изысканиям, чем пирог. Аппетит уже во всю разыгрывался не только у Генриетты. Бабушка почуяла, что гости–то голодные, и сказала:

– Ну, гости мои дорогие, вижу, вы до еды охочие. Но у нас порядок такой – сначала в баньку!

– В баааньку? – непоняли наши «девицы красные», проживающие в своей нормальной жизни в комфорте с современным санузлом и прочим центральным отоплением.

– В нее родимую. Помыться вам с дорожки–то надоть. А потом за стол.

– Прям помыться? Может мы просто душ примем или руки санитайзером обработаем.

– Ты свои сатанайзеры в другом месте пользуй.

– Ладно, где у вас ванная?

– Банная у нас во дворе, где ж ей еще быть–то! – усмехнулась бабуля.

– С утра натопила, ждет вас не дождется.

– Нас дожидается?

– С утра?

– Агась! Вот, дочки, возьмите с собой, – напутствовала бабушка, протягивая тарелку с куском ржаного хлеба, хорошо посыпанной крупной солью.

– Вы думаете, что мы там пока мыться будем успеем проголодаться?

– Да не для вас, садовая голова! Для банника. Он же вас отродясь не видывал, может не признать. Вот вы ему подношение и принесете, чтоб не озорничал, – менторским тоном пояснила старуха. Генриетта одернула руку от тарелки:

– Давайте... вы первой идите! – сказала она Марине Мартыновне.

А ту всякими банниками не испугаешь. Она нечисть и более противную знавала, когда они приходили зачеты сдавать сразу после Нового Года, тряся своими хвостами и дыша на нее явно не шанелью.

– Да вы там и вдвоем поместитесь. Давай не робей, детвора, – напутствовала она сорокасемилетнюю и ту, что постарше женщину.

– Вот куда надо наших оболтусов на фольклорную практику отправлять.

– Точно!

В общем, долго ли коротко ли, Брюс Ли ли, Вивьен Ли ли, но дамочки наши намылись да напарились. И еще сильнее проголодались, и бабушка пригласила гостей за стол, который так и ломился от всевозможных яств. Кроме традиционных для местных широт соленых огурцов, грибов и картошки (не соленой, конечно), на столе была и более привычная континентальная еда. Томленый на поду тетерев, (который был принят за индюшку), с яблоками и фаршированный уткой, которая в свою очередь была фарширована курицей. Кулага картофельная и кулага ржаная. На сладкое – черешнянка и яблочный пирог. И царь любого стола (по мнению автора) – борщ!

– Вот это да!.. – глядя, на красный суп, то ли спрашивала, то ли утверждала Генриетта тоном, каким только она умеет. В нем присутствовало и удивление, и интерес, и нетерпение, и голод.

– Что есть в печи, все на стол мечи, – воспоследовал ответ чертовой бабушки.

– Разговорами гостей не накормишь, – вспомнила Марина Мартыновна.

И с улыбкой все сели за стол, а старуха, нахваливая каждое из кушаний, до самых краев накладывала оные в тарелки.

– С хлебушком – с хлебушком, – приговаривала она.

– Бабушка, а откуда вы узнали, что у вас сегодня гости будут, – спросила Штангенциркуль, разглядывая расписные деревянные ложки.

– Ну, так сначала три полена из своего беремени выпали. Верные признак – жди гостей. Затем я свечу ненароком потушила. Тоже – неспроста. Котофей Порфирьевич с утра намывается. Вот вам и третья примета. А Полкан Трифонович во сне лаял. Четыре уже. Потом пол мела, и от веника остались листья – верный знак к гостям. А сажа в печи загорелась – точно гости! Ну, я на радостях–то и завела тесто. Капуста нынче хорошо накрутилась, на борщ – самое то. И свеклы у меня хоть завались. Обе наши дамы были не очень сведущи в фольклоре, в отличие от их зама декана Инны Львовны, поэтому никак не могли взять в толк при чем тут полено, сажа, кошка, собака, веник и свеча. И как они могли предсказать их появление. Но вежливо закивали в ответ: «Ну, да! Ну, да! Все ж очевидно!»

Вдруг в окошко залетел черный ворон. Марина Мартыновна заблажила:

– Птица залетела – ой, не к добру! Ой, не к добру! Тьфу, тьфу, тьфу! По дереву надо постучать!

Генриетта Иосифовна на миг задумалась в какой момент ее коллега сошла с ума и превратилась в суеверную тетку.

– Да, ты чего, возопила? – бабка протянула руку и ворон уселся к ней на предплечье. – Кто тебе такое сказывал, чтоб Платоша наш горе приносил? Он только вести приносит. И то, хорошие.

Ворон Платоша разжал клюв и на ладонь бабки упала жемчужинка.

– Разумеете? Распрекрасная весть. Залетела птица в дом – к обновкам. Будет на что купить товаров на Новгородщине.

В этот момент Генриетта заметила, что надела пижамные брюки шиворот–навыворот. И так ей стало не по себе от этого. Ее бабушка по материнской линии Августа Генриховна часто говаривала: «Коль наденешь на другую сторону одежду, битой будешь». Штангенциркуль – дама совсем не суеверная, и прекрасно понимает, что это дремучая глупость, но вот вжились в подкорку эти слова и сеют теперь там смуту и раздрай.

– Да, что ты там елозишь, – обозлилась старуха.

– Штаны на другую сторону надела, – опустила очи долу умная интеллигентная и очень гордая женщина, – битой быть.

– А у нас в семье такая политика была, – решила поддержать подругу Скороходова, – мы жили небогато, одежду донашивали за старшими, как это водится. И вот, чтобы лишний раз не стирать, когда садились есть, надевали штаны шиворот–навыворот, ну, чтобы не запачкать. И никто битым не был. Главное – не делать этого в кафе где–нибудь. Тогда, да, могут и побить. Но это уже другое.

– Одним примером мои детские страхи не унять. Я, пожалуй, к психологу с этим обращусь, как вернемся.

– Так вот таперича вы мне расскажите, золотые мои, с каких краев к нам на Русь пожаловали и в какую сторону отчаливать будете. С добрыми намерениями, али не очень? По своей воле, али по чьей прихоти.

Наверное, впервые за много–много лет в головах у наших ученых дам не было ни единой мысли. Одна лишь игрушечная обезьяна рьяно набивала на медных тарелках дурацкий мотив.

– Знаете ли в чем дело, – начала Генриетта и глубоко и очень скорбно вздохнула. И рассказали наши путешественницы все то, что вы, дорогие читающие эти строки, уже читали в предыдущих главах. Если не читали, то я прям не знааааю (цокаю и закатываю глаза).

Заканчивать рассказ выпало Марине Мартыновне:

– Вот такие дела! – не стала «растекаться мысью по древу» зав кафедрой.

Чертова Бабушка даже не нашла, что ответить. А потом все–таки нашла:

– Знаю, кто подскажет, знаю кто поможет, – она всплеснула руками и достала с полки над печью большую сковородку, начищенную до зеркального блеска. – Смотри туда, коли не боишься.

– А чего мне зеркала–то бояться? – пожала плечами Генриетта Иосифовна и посмотрела на подругу. Та тоже пожала плечами, всячески соглашаясь.

– Вот вы смелые, девки! Многие бояться на закате смотреть в зеркало, бояться там черта увидеть.

– Мы не смелые, мы умные и современные. В 21 веке чертей бояться – глупость, помноженная на дремучесть.

– И то верно, потому как чертик он же с советом придет. Ну, глядите ужо.

И дамы наши вперились в сковородку–зеркало. И действительно увидели черта в отражении. Они резко обернулись – за ними стоял самый настоящий черт. «Черте что и с боку бантик», – подумали в унисон обе филологини. Черт, увидев женщин, выпрямился, натянул на себя свою самую лучшую улыбку и задрыгал бантиком.

– Мое почтение, красны девицы! Вельзевул Феофанович – к вашим услугам, – склонился в поклоне бабкин внук.

– Хватит выкобениваться, Велька, я тебя не за тем позвала, – осерчала старуха и стукнула его полотенцем. Небольно, конечно, но обидно и унизительно. Бантик у чертика немного поник. – Вот!

И вкратце рассказала все то, что ей поведали дамы, все то, вы прочли вы сами. Или до сих пор не прочли?

– Пу–пу–пу! А что вы мне взамен?

– Ну, у нас с собой ничего особенного нет. Могу учебник дать по фонетике.

– По ней ваши отроки грамоту постигают?

– Постигают изо всех сил, аж дым из ушей, – ухмыльнулась Скороходова.

– А, ну–ка! – Велька взял в руки учебник и открыл на какой–то странице. – «Фонема – это абстрактная единица языка, служащая для формирования означающего языковых знаков. Разные знаки состоят из разного набора фонем; таким образом, важнейшая функция фонемы – различение знаковых единиц (единиц лексикона)» М–м–м, ничего непонятно, но очень интересно. Знаете почему про умников говорят, что он умен как черт, потому что черти умнее всех. Я принимаю этот дар и помогу вам вернуться домой.

– Домой не надо, у нас еще три месяца каникул. Верни нас в гостиничный номер Манилы, которая в Филиппинах.

– Чудные какие. Ну, ложитесь баиньки тогда. Утро вечера мудренее.

А бабушка уже перины настелила сразу поверх выбеленой спины печи. И полезли наши осоловелые дамы на самую верхотуру. И спали они до утра.

А утром их разбудил звонок с ресепшена, который возвестил, что трансфер в аэропорт прибудет ровно через час.

Глава 6 Вот это поворот

Пробуждение походило не столько на возвращение из объятий Морфея, сколько на экстренную эвакуацию из чужой сказки. Кондиционер гудел монотонную оду пластику и фреону, напрочь лишенную обаяния потрескивающих в печи поленьев. С другой стороны, в такую жару еще жара из печи не хватало. В воздухе вместо запаха пирогов и лесных трав висел аромат гостиничного освежителя «Тропический бриз», который, разумеется, ничем тропическим и не пах.

Марина Мартыновна села на кровати так резко, будто ее ткнули под ребра раскаленной кочергой. Несколько секунд можно было наблюдать как она изо всех сил пытается поймать себя в невероятном аттракционе под названием вегетососудистое головокружение при изменении тела в пространстве. Вы, наверное, хотели бы знать, как это выглядит. Очень просто: Марина Мартыновна сжала и растянула губы так, как если бы человек захотел одновременно чопорно губы поджать и ими же улыбнуться, прикладывая ко всему этому силу остервенелости. Вот сами попытайтесь это сделать, должно получиться (у автора прекрасно получилось). Параллельно она что есть силы выпучила глаза. А пальцами (рук, разумеется) схватила себя за колени. А пальцами (ног, по всей видимости) вжалась в пол. Когда ей удалось себя «откалибровать», она огляделась, ее взгляд, полный ужаса и недоумения, вцепился в белый потолок отеля.

— Генриетта, эта ваша пижама с березками!

— И ваша — с цветочками! — Генриетта Иосифовна пыталась понять сон это был или галлюцинация.

Дамы замолчали, переваривая этот переход от берестяной Руси к филиппинскому… минимализму. На прикроватной тумбочке у Генриетты лежал многострадальный учебник фонетики, рядом с которым приютился крохотный, почти невидимый, сухой листик василька.

– Это был самый подробный, самый осязаемый, самый, черт побери, ароматный сон в моей жизни, – наконец изрекла зав. кафедрой, пытаясь придать голосу научную строгость, но получалось плохо. – Коллективный делирий, спровоцированный ромом и переутомлением.

– Делирий, говорите? – Штангенциркуль села и потрогала свои волосы. Они были мягкими и пахли дегтярным мылом, а не ее обычным шампунем с маслом арганы. – Марина Мартыновна, вы когда–нибудь пробовали кулагу? Я вот, кажется, да. И более того, мне понравилось. Это не вписывается в концепцию простого сна. Это был, как минимум, квантовый скачок в альтернативную фольклорную реальность.

– Спровоцированный ромом и переутомлением, - еще раз добавила Скороходова. Главное – мы здесь. В номере. С билетами в Папуа. И слава пресвятому Розенталю, без Чертовой Бабушки в шкафу.

С этими словами она подозрительно покосилась на дверцу гардероба.

Генриетта Иосифовна поднялась, подошла к окну и раздвинула шторы. Манила жила своей шумной, влажной, хаотичной жизнью.

– Возможно, вы правы. Возможно, это был всего лишь побочный эффект от нашего путешествия. Но это не отменяет главного.

– И что же у нас главное? Не сойти с ума окончательно?

– Демонстрация пирсинга папуасам, Марина Мартыновна. Цель нашей экспедиции. Мы не можем позволить какому–то пространственно–временному сбою сбить нас с пути. Иначе, какого черта мы вообще все это затеяли?

В голосе Штангенциркуль прозвучал тот самый металл, который заставлял трепетать нерадивых студентов. Марина Мартыновна выдохнула, смирившись. В конце концов, после обеда у Бабы–не–Яги, перелет в Порт–Морсби казался увеселительной прогулкой в супермаркет по соседству.

– Собираемся, – твердо сказала она. – Трансфер через час. Даже меньше уже.

***

Аэропорт имени Ниноя Акино встретил их привычной суматохой: гомоном голосов на десятке языков, запахом кофе и паникой опаздывающих пассажиров. Дамы, с гордым видом опытных путешественниц, переживших ограбление и межпространственный трип, проследовали к стойке регистрации.

И именно здесь их поджидал новый сюжетный поворот, столь же нелепый, сколь и неизбежный. Впрочем, дорогие читатели, вы же не против разных твистов в сюжете. Ведь только ради этих эмоций наши филологические дамы вообще задумали этот аттракцион.

У стойки их обогнал взъерошенный мужчина в солнцезащитных очках, в котором было только одно стекло, и с огромным чемоданом, обклеенным изображениями породистых кур. Он подскочил к сотруднице авиакомпании и, размахивая руками, заговорил на смеси английского, тагальского и, возможно, куриного, так как быть точно уверенным в чем бы то ни было становится все сложнее и сложнее.

– No, no! The champions! They are here! Чемпионы прилетели! Я их встречаю!

Сотрудница смотрела на него с вежливым отчаянием азиатского служащего.

Генриетта и Марина уже собирались обойти этого чудака, как вдруг он обернулся, его единственный глаз впился в них, и лицо его озарилось чистейшим восторгом.

– Вот они! Here they are! Мадам Штан-ген-циркуль и мадам Скоро-хо-до-ва! Величайшие судьи международного класса! Наконец–то! Мы вас заждались!

Он бросился к ним, схватил их руки и принялся трясти их с силой промышленного миксера.

– Простите, боюсь, вы ошиблись, – ледяным тоном произнесла Генриетта, пытаясь высвободить руку. – Мы филологи. Не орнитологи. Не судьи международного класса.

– Даже не местечкового класса, – поддакнула Марина Мартыновна и тоже вывела свою ладонь из тряски.

– Филологи! – Мужчина расхохотался. – Какой тонкий юмор! Все знают, что лучшие судьи – это филологи! Только вы можете оценить всю глубину и поэзию идеального гребешка у курицы породы Брама! Ваш рейс на Бруней через сорок минут!

С этими словами он выхватил у опешившей Марины Мартыновны паспорта с билетами, подбежал к стойке, что–то там прокричал, и через мгновение вернулся, всучив им в руки новые посадочные талоны.

– Все улажено! Ваши имена были в списке с ошибкой, но я все исправил! Не благодарите! Вас ждет Великий Султанат и лучшие петухи Азии!

Марина Мартыновна посмотрела на посадочный талон. Крупными буквами там было выведено: «Манила – Бандар–Сери–Бегаван».

– Но… у нас рейс в Папуа… – пролепетала она.

– В Папуа? – Мужчина искренне изумился. – Вы сошли с ума! Зачем вам в Папуа? Там же нет Всеазиатской выставки кур! Все, бегите, а то опоздаете! Я займусь вашим багажом!

И, не дав им опомниться, он подхватил их чемоданы и скрылся в толпе, оставив двух заслуженных филологов посреди аэропорта с билетами в Бруней и ощущением, что Вселенная не просто над ними издевается, а делает это с особым, изощренным цинизмом.

– Кажется, – медленно проговорила Генриетта, глядя на удаляющегося куриного фаната, – нам придется внести в наш маршрут незначительные коррективы.

– Ну, после всего, что с нами уже произошло, думаю, можно сделать небольшой крюк. А показать свой пирсинг папуасам мы еще успеем.

И с этой мыслью они направились в терминал.

Глава 7: Введение в куриные толкования

Подгоняемые взъерошенным куриным фанатом, Генриетта Иосифовна и Марина Мартыновна, оказались внутри самолета. Каждая из них думала, что хотя бы во всем этом приключении они смогут насладиться полетом в бизнес-классе, и если повезет, то поймать на себе завистливый взгляд хотя бы одного пассажира из эконома. Но это был совсем не бизнес-класс. Для наших, так называемых, орнитологических экспертов был зафрахтован целый персональный супер-джет султаната. Филологические дамы сначала просто потеряли дар речи, рассматривая внутреннюю отделку самолета, которую не иначе как проектировал лично Людовик XIV своими собственными руками. Сверкало абсолютно все, а все то, что не сверкало, то переливалось еще красочнее. Если прислушаться, то можно было услышать, как инкрустированные золотом подлокотники надменным шепотом ставят на место, случайно оказавшихся во всем этом роскошестве, простых российских филологов. «Вам тут не месте, но попытайтесь расслабиться и получить удовольствие».

Генриетта Иосифовна и Марина Мартыновна уселись в кресла, которые больше напоминали императорские троны, и замолчали, раздавленные этой агрессивной, кричащей роскошью. Их молчание было густым, как патока, и наполненно невысказанными вопросами, главным из которых оставался все тот же: «Какого лешего?».

В аэропорту Бандар-Сери-Бегавана их встречала целая делегация. Люди в белоснежных костюмах с золотым шитьем кланялись им так низко, словно наши филологини были как минимум близкими родственницами короля. Возглавлял делегацию уже знакомый им куриный энтузиаст, который теперь тоже был одет в безупречный белый костюм и выглядел чуть менее безумно, чем раньше, однако огонь в его единственном зрячем глазу никуда не делся. Не успели дамы подумать: «Как это он так быстро успел оказаться здесь?», как вдруг их поприветствовали:

– Дорогие мадам! Позвольте представиться, Хаджи Исмаил, секретарь оргкомитета Всеазиатской выставки кур! Мы так счастливы, что вы почтили нас своим присутствием! – тараторил он.

– Боюсь, произошло чудовищное недоразумение, – начала Марина Мартыновна, пытаясь придать голосу максимально официальный и зав-кафедральный тон. – Мы – филологи. У нас рейс… был рейс… в Папуа Новую Гвинею. Для проведения… э-э-э… полевых исследований.

Хаджи Исмаил просветлел лицом, словно услышал благую весть.

– Филологи! Ну, конечно же! Простите мою неосведомленность, в телеграмме было указано расплывчато. Доктора филологии! Это еще лучше! – Он повернулся к своей свите. – Господа, я же говорил! Нам нужны были не простые орнитологи, а эксперты глубинного уровня! Специалисты по невербальным нарративам! Кто, как не филолог, сможет прочитать историю души в гордой походке петуха?!

Свита одобрительно загудела. Марина Мартыновна открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что ее логические доводы здесь, в этом мире позолоченного абсурда, имеют примерно такую же силу, как правила русской пунктуации на токийской бирже. И воспользовавшись открытым уже ртом, она зевнула, а потом беспомощно посмотрела на Генриетту.

Генриетта Иосифовна молчала. Она смотрела на всю эту церемонию, на кланяющихся людей, на блеск мраморного пола, на себя в отражении панорамного окна – женщину в слегка помятой дорожной одежде, которую принимают за верховного жреца куриного культа. Никто на этом свете даже предположить не может каких усилий ей требовалось, чтобы не закатить глаза. Но вдруг в этих глазах, до этого выражавших лишь стоическое негодование, мелькнул тот самый дьявольский огонек, который так хорошо знали ее студенты. Огонек, предвещавший неминуемую интеллектуальную экзекуцию. Паника, витавшая вокруг нее, не тронула ее. Вместо этого в ней проснулся древний, мутировавший до уровня инстинкта, азарт исследователя. Генриетта слегка прикусила изнутри губу, а нижняя челюсть начала покачиваться из стороны в сторону, глаза её при этом сузились, но в то же и время округлились — словно она одновременно щурилась на солнце и высматривала звезду на ночном небе, все эти манипуляции с частями тела возвещают нам о том, что в чертогах генриеттиного разума зарождается нечто совершенно восхитительное. Идеальная идея! Или что-то даже лучше.

Древняя мудрость гласит, если Вселенная дает тебе лимон, то нужно сделать из него лимонад. А что, если Вселенная подкидывает тебе курицу? Тут либо суп, либо диссертация. Разумеется, наша филологическая дама выбрала второе.

Меж тем их привезли в место, которое всем своим видом призвано было устыдить Версаль, унизить Тадж-Махал и растоптать самооценку каждому объекту недвижимости любого цыганского барона. Место, которое по невежеству называлось отель, а не какой-нибудь дворец сияния, роскошества и благодати. Их заселили в номер «люкс», в котором было несколько комнат, одна из которых, кабинет, личный бассейн на балконе, вертолетная площадка на другом балконе и дворецкий по имени Ахмед (нет, не на третьем балконе), который двигался с изяществом ниндзя и улыбался с кротостью святого.

– Слышала я про золотые клетки, Генриетта, – прошептала Марина Мартыновна, с ужасом глядя на кран в виде лебедя, из клюва которого текла вода с лепестками роз. – Но это просто инкрустированный бриллиантами карцер. Нас отсюда никогда не выпустят. И нам придется до конца жизни судить этих… этих… пернатых!

– Успокойтесь, Марина Мартыновна, – неожиданно твердо сказала Штангенциркуль. Она подошла к столу из цельного куска явно какого-то невероятно дорогого дерева, на котором уже лежал роскошно изданный каталог участников выставки. – Паника – признак слабости. А вы, между прочим, целый зав кафедрой, преодолевший не одну сессию, не один тюк несданных хвостов, проколотый пупок и путешествие к черту на рога. Ситуация требует вдумчиво разобраться, что тут на самом деле происходит и какой в этом смысл. А я нутром чувствую, что смысл тут есть. Хоть и очень глубинный. Ну, же, включите ваше профессиональное любопытство.

— От любопытства кошка сдохла. И Варваре любопытной на базаре того…

— Марина Мартыновна, я вас умоляю, фольклор — не ваш предмет, поэтому вы просто не имеете никакого филологического права приводить в качестве доводов пословицы и поговорки, — на этот раз Генриетту никакие рамки приличия не сдерживали, поэтому она позволила себе закатить глаза. Потом подошла к Скороходовой ближе и еще раз их закатила, если та с первого раза не поняла.

Затем открыла каталог. На глянцевых страницах красовались фотографии петухов и кур. Там были и Малайская бойцовая, и Суматра, и Брама темная, и Кохинхин голубой... Под каждой фотографией шла подробная родословная, список титулов и хвалебная ода от владельца. И «ода» в данном случае — не метафора. Тут действительно описания выполнены классическим четырехстопным ямбом.

Марина Мартыновна застонала и упала на диван, обтянутый шелком.

А Генриетта Иосифовна, дважды заслуженный филолог, специалист по теории языка и литературы, вдруг ощутила то, что, казалось, навсегда осталось в пыльных аудиториях ее юности — чистый, незамутненный научный восторг. Это было чувство, похожее на удар тока, но не болезненного, а пробуждающего. Вся усталость, весь скепсис, вся ирония по поводу нелепости их положения слетели с нее, как пожухлая листва с дерева под порывом ураганного ветра.

Ее мозг, десятилетиями тренировавшийся вычленять структуру в хаосе звуков, деконструировать студенческие курсовые и находить логику в самых запутанных лингвистических конструкциях, мгновенно ухватился за эту новую, абсолютно безумную задачу. Это была не капитуляция перед абсурдом. Это было его завоевание. Его колонизация методами филологической науки. Если мир сошел с ума, значит, нужно просто подобрать к этому сумасшествию правильный терминологический аппарат.

Она решительно подошла к столу из полированного палисандра. Ее взгляд был прикован к двум предметам: блокноту с тисненым, разумеется, золотым гербом отеля и тяжелой, сияющей, естественно, золотой ручке. Это были инструменты. Инструменты для вскрытия новой реальности.

С трепетом, какой испытывает хирург перед уникальной операцией, она открыла блокнот. И ручка, ставшая продолжением ее руки, полетела над бумагой, оставляя на ней в крайней степени умные непонятные простому обывателю слова.

«Введение в теорию куриного толкования», — вывел ее твердый, почти каллиграфический почерк на первой странице. Под заголовком она поставила короткое посвящение: «Ignoranti, sed audaci» (Невежественным, но отважным).

А потом ее прорвало.

— Смотрите, Марина Мартыновна! Да смотрите же! — она подскочила к коллеге, которая застыла в позе трагической статуи на краю шелкового дивана. Генриетта горячо тыкала пальцем в фотографию массивного черного петуха породы Суматра, чья поза была исполнена почти римского достоинства. — Это же очевидно! Вы просто не видите, потому что смотрите как обыватель! Ну, посмотрите же! Посмотрите, как структуралист!

Марина Мартыновна посмотрела. Она видела большую, наглую, блестящую черную курицу.

— Его походка! — почти кричала Генриетта. — Его постановка лап… это же классический синтаксический параллелизм! Понимаете? Каждый его шаг — это отдельное простое предложение в сложносочиненной конструкции его гордыни! Шаг левой — подлежащее: «Я». Шаг правой — сказуемое: «Есмь». Пауза, когда он замирает, гордо выпятив грудь, — это тире между частями! Он не просто идет, он пишет на земле манифест своего существования! «Я — есмь. Я — велик. Я — властвую». Просто, монументально, как латынь!

Марина Мартыновна моргнула. Ей показалось, что из клюва золотого лебедя в ванной донесся тихий, осуждающий вздох.

— А вот этот! — Генриетта, не дожидаясь ответа, перелистнула страницу. Там, на фоне пасторального луга, красовался изящный белоснежный петушок породы Йокогама-тотенко с хвостом, который водопадом струился на несколько метров. — Это же чистый верлибр! Свободный стих модернизма! Посмотрите, у него нет четкого ритма в походке, он семенит, делает паузы, внезапно ускоряется... он отказывается от классического размера! А его хвост! Это же поток сознания! Бесконечная фраза без знаков препинания! И прислушайтесь... мысленно, конечно... вы слышите аллитерацию в шелесте его перьев, в этом ш-ш-ш-ш? Ассонанс в переливах цвета от жемчужно-белого к кремовому? Он не ходит, он декламирует сонет безымянному божеству зари!

Она вернулась к столу, и золотая ручка снова заскрипела по бумаге. Марина Мартыновна смотрела, как на листе рождается новая наука. Или свидетельство безумия одного из самых талантливых филологов Российской Федерации.

«Тезис №1: Курица как текст.

1.1. Синтаксис походки.

1.2. Морфология оперения.

1.3. Фоника кукареканья.

Генриетта заперлась в кабинете, отказалась от ужина, включавшего кроме прочего филе крокодила и мороженое с трюфелями. Дворецкому Ахмеду, бесшумно появившемуся на пороге, она властно заявила: «Мне нужен только кофе. Очень крепкий. И обеспечьте полную тишину для научной работы». Ахмед, чьи клиенты порой требовали доставить им живого слона или ванну с шампанским, лишь молча поклонился и исчез, ничуть не удивившись. Тишина для научной работы была самым простым из его заданий.

Марина Мартыновна осталась одна в огромной гостиной, залитой мягким светом хрустальных люстр. Она обошла все комнаты, словно проверяя периметр своей позолоченной тюрьмы. Она потрогала тяжелые шелковые занавески. Заглянула в личный бассейн на балконе, в воде которого плавали свежие цветы франжипани. Наконец, она села у телефона, вырезанного из слоновой кости. Она хотела позвонить в посольство, устроить скандал, потребовать возвращения к реальности.

Но потом прислушалась. Из-за массивной двери кабинета, где заперлась Генриетта, доносилось ее возбужденное, страстное бормотание, прерываемое скрипом золотой ручки:

— Нет, ну это гениально! Гребешок как восклицательный знак в конце императива! «Молчать и восхищаться!» А бородка… бородка — это же вводная конструкция, обособленное обстоятельство! «Я, будучи несравненным, повелеваю...». Марина Мартыновна, вы не поверите, у кохинхинов наблюдается синтаксическая инверсия! Они ставят сказуемое перед подлежащим! Не «петух идет», а «идет петух»! Это же прием для усиления выразительности, как у Маяковского!.. А шпоры! Шпоры — это же сноски! Гиперссылки на его боевую биографию! Боже, сколько здесь всего...

Марина Мартыновна медленно положила трубку. Она поняла, что звонить бесполезно. Потому что Генриетта уже была не здесь. Ее поглотила бездна филологического анализа. Она была на вершине научного Олимпа, в мире чистых идей, где она, и только она, устанавливала правила. И спасать ее оттуда было так же бессмысленно, как пытаться объяснить правила грамматики урагану.

Зав. кафедрой встала и подошла к огромному панорамному окну. Внизу, в неоновых огнях, жил своей ночной, пряной жизнью чужой город. Где-то там, за экватором, ждала их Папуа Новая Гвинея с ее первобытными племенами, джунглями и, что самое главное, с понятной и осязаемой целью — демонстрацией пирсинга. Эта цель, еще вчера казавшаяся верхом эксцентричного безумия, сейчас представлялась ей спасительным маяком здравомыслия в океане позолоченного абсурда.

Она прижалась лбом к прохладному стеклу. Впервые за многие годы своей безупречной карьеры Марина Мартыновна Скороходова почувствовала себя абсолютно, безнадежно некомпетентной. Ее умение составлять учебные планы, распределять нагрузку, писать отчеты и вести заседания кафедры здесь, перед лицом куриного толкования, было столь же полезно, как увлажнитель в тропических джунглях. Генриетта, ее вечная оппонентка, ее подруга, ее личный двигатель прогресса и раздражитель, нашла способ хакнуть эту реальность. Она не стала ее жертвой, она стала ее верховным толкователем.

А что оставалось ей, Марине Мартыновне? Быть пассивным наблюдателем? Придатком к гению? Санчо Пансой при этом филологическом Дон Кихоте, готовом броситься на ветряные мельницы птицефабрик?

Нет. Этот вариант был для нее унизителен.

Она отошла от окна и снова села на диван. Ее взгляд упал на второй блокнот и вторую золотую ручку, сиротливо лежавшие на столе. Она вспомнила безумный блеск в глазах Генриетты, ее страсть, ее полное погружение. И впервые за долгое время Марина Мартыновна почувствовала не раздражение, а укол зависти. Острой, почти физической зависти к этой способности подруги превращать любой хаос в систему, пусть и абсолютно бредовую.

«Если не можешь победить безумие, — подумала она с усталой обреченностью, — его нужно систематизировать».

Она взяла блокнот. Ее почерк, в отличие от артистичного почерка Генриетты, был ровным, убористым и предельно аккуратным — почерк человека, привыкшего к порядку.

«К вопросу о классификации метафизических аур пернатых. Введение», — вывела она.

Она на мгновение замерла, прислушиваясь к самой себе. Идея была дурацкой. Но она была ее идеей. Если Генриетта взяла на себя лингвистику и литературоведение, то ей, Марине, достанется что-то не менее фундаментальное. Что-то, что нельзя пощупать, но можно структурировать.

«1. Методологические основы. Аура птицы рассматривается как многослойный энергетический конструкт, поддающийся балльной оценке по следующим критериям:

1.1. Уровень харизматичности (по шкале от 1 до 10). Определяется по интенсивности невербального воздействия на наблюдателя.

1.2. Коэффициент целеустремленности (КЦ). Вычисляется на основе анализа направления взгляда и общей собранности особи.

1.3. Индекс духовного потенциала (ИДП). Производная от гармоничности цветовой гаммы оперения и чистоты вокальных вибраций...»

Она писала. На смену панике приходило странное, почти медитативное спокойствие. Это была ее территория. Мир шкал, коэффициентов и индексов. Она создавала систему из воздуха. Она наводила бюрократический порядок в хаосе эзотерики.

В дверь тихонько постучали. Это был Ахмед. Он вкатил в комнату столик, на котором стояли две чашки дымящегося кофе, кувшин со сливками и серебряное блюдо с крошечными, идеальными пирожными.

— Кофе для госпожи ученой, — прошептал он, указывая на дверь кабинета. —Чтобы вы не скучали.

Марина Мартыновна подняла на него глаза. В его взгляде не было ни удивления, ни насмешки. Только безупречная вежливость и глубоко скрытое сочувствие. Возможно, он видел и не такое.

— Спасибо, Ахмед, — сказала она и, к своему удивлению, улыбнулась. — Пожалуй, мне это не повредит.

За окном садилось солнце, окрашивая небо в цвета самого дорогого шелка. В Брунее начиналась ночь. И в одном из самых роскошных отелей мира две русские женщины, забыв про пирсинг, Папуа и здравый смысл, склонившись над своими блокнотами, готовились совершить две параллельные революции в науке, о существовании которой мир еще даже не подозревал.

И где-то между теорией синтаксиса куриной походки и шкалой оценки метафизической ауры начал прорастать первый, крохотный росток их новой, причудливой и абсолютно непредсказуемой свободы.

Глава 8 Научная организация труда в султанском гареме

Ночь для Марины Мартыновны была пыткой. Пока из-за двери кабинета доносилось тихое шарканье и возбужденное бормотание Генриетты, которая, судя по обрывкам фраз, уже перешла от синтаксиса к сравнительному анализу куриного фольклора, сама зав. кафедрой лежала на кровати, сотканной, кажется, из лунного света и тревоги. Сон не шел. Ее мозг, этот идеально отлаженный механизм по составлению расписаний и написанию отчетов, отчаянно бунтовал против окружающей реальности. Разработанная ею «шкала оценки метафизических аур» давала лишь временное облегчение, как плацебо при серьезной болезни. Нужна была не имитация деятельности, а сама деятельность. Понятная. Конкретная. Спасительная.

Побег.

Это слово вспыхнуло в ее сознании, как неоновая вывеска в тумане. Побег был планом. У плана должны быть этапы, цели и ответственные лица. Ответственное лицо — она. Цель — свобода и рейс на Папуа. Этапы… с этапами было сложнее.

Под утро, когда первые лучи тропического солнца начали пробиваться сквозь щели в тяжелых шторах, план Марины Мартыновны был готов. Он состоял из трех пунктов:

Нейтрализовать наблюдение.Связаться с консульством Российской Федерации.Организовать экстренную эвакуацию.Пункт первый оказался на удивление прост. Дворецкий Ахмед, принесший завтрак, сообщил, что «госпожа профессор Штангенциркуль» просила не беспокоить ее до полудня, так как она «вошла в фазу глубокого семантического анализа», и что Хаджи Исмаил со свитой прибудет только после обеда, чтобы сопроводить их на предварительный осмотр выставочной площадки. У нее было несколько часов.

Она оделась неброско, насколько это позволял ее скромный дорожный гардероб: строгая блузка, брюки, удобные туфли. Образ деловой женщины, решающей серьезные вопросы. Она тихо выскользнула из номера, сжимая в потном кулаке клочок бумаги с адресом российского посольства, который она ночью нашла в интернете.

Отель был похож на гигантский позолоченный лабиринт. После пятнадцати минут блужданий по коридорам, украшенным фонтанами и персидскими коврами, она поняла, что заблудилась. Любой сотрудник, которого она пыталась спросить о выходе, начинал низко кланяться и предлагать проводить ее в спа, ресторан или вертолетную площадку, но само понятие «выход» для почетного гостя здесь, казалось, отсутствовало.

В отчаянии она свернула в какой-то неприметный, но богато украшенный мозаикой коридор, который, как ей показалось, вел в служебные помещения. Коридор вилял, спускаясь все ниже, и, наконец, вывел ее в райский сад. Это был внутренний дворик, скрытый от посторонних глаз высокими стенами, увитыми жасмином. В центре журчал фонтан, пели диковинные птицы, а в тени раскидистых деревьев, на мягких подушках и оттоманках, расположилась группа женщин.

Сердце Марины Мартыновны ухнуло куда-то в район пяток.

Женщины были одеты в разноцветные шелка, их руки украшали браслеты, в волосах блестели жемчуга. Они неспешно пили чай из крошечных чашечек, что-то вышивали на пяльцах и тихо смеялись, глядя на большой плазменный экран, установленный на резной подставке. На экране молодой, невероятно красивый корейский юноша изо всех сил страдал от неразделенной любви.

Гарем.

Это слово припечатало ее к месту. Вот оно, средоточие восточной деспотии, золотая клетка в своей самой чистой, концентрированной форме. Эти несчастные женщины, пленницы султана, вынуждены коротать свои дни в праздности и тоске, утешаясь лишь вышивкой и слезливыми сериалами. Картина была настолько хрестоматийной, что Марина Мартыновна почувствовала себя героиней романа «Анжелика и султан».

Ее заметили. Одна из женщин, постарше, с добрыми и умными глазами, поманила ее рукой и что-то сказала на малайском. Другие заулыбались, подвинулись, освобождая ей место.

«Они принимают меня за новую наложницу, — с ужасом подумала зав. кафедрой. — Или за европейскую диковинку, присланную в дар повелителю».

Страх боролся в ней с профессиональным рефлексом педагога и организатора. Она смотрела на их праздное, лишенное смысла существование, и ее душа, привыкшая к дисциплине, содрогнулась. Эти женщины обладали огромным нереализованным потенциалом! Их энергию можно было направить в конструктивное русло!

Она решительно шагнула к ним.

— Здравствуйте, — сказала она по-английски, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно и дружелюбно. — Я Марина. Я… гостья.

Женщина постарше, которая, как выяснилось, неплохо говорила по-английски и была четвертой женой султана, представилась как Амина. Она с любопытством разглядывала строгий костюм Марины.

— Вы из свиты докторов, что приехали судить петухов? — спросила она. — Ваш наряд… он очень… функциональный.

— Именно! — ухватилась за это слово Марина. — Функциональность — ключ к эффективности! А я вижу, у вас тут… клуб по интересам.

Амина улыбнулась: — Можно и так сказать. Мы вышиваем, смотрим дорамы, обсуждаем детей и мужа. У нас очень спокойная жизнь.

«Спокойная? Бездеятельная!», — мысленно возмутилась Марина Мартыновна. Она окинула взглядом их работу. Они вышивали прекрасные, но, с ее точки зрения, абсолютно непрактичные узоры: райских птиц, цветы, абстрактные орнаменты.

— Простите мое любопытство, — начала она, переходя в режим «заседание кафедры». — Я заметила, что ваша деятельность носит несколько… хаотичный характер. У вас нет производственного плана?

Амина моргнула. Слово «производственный план» явно не входило в ее лексикон.

— То есть, — пояснила Марина, воодушевляясь, — вы не ставите себе конкретных целей? Например, «вышить 12 салфеток к концу квартала»? Вы не ведете учет рабочего времени, затраченного на каждую единицу продукции?

Она взяла у одной из молодых девушек пяльцы.

— Вот смотрите. Стежки у вас красивые, но их расположение неоптимально. Если применять метод челночного стежка с предварительной разметкой секторов, можно повысить производительность труда минимум на пятнадцать процентов. Мы на уроках труда в советской школе…

Женщины переглядывались. На их лицах изумление боролось с весельем. Корейский актер на экране уже рыдал в голос, но на него никто не обращал внимания. Новая гостья была гораздо интереснее.

— А просмотр сериалов… — не унималась Марина. — Это прекрасный способ тимбилдинга, но его можно совместить с образовательным процессом! После каждой серии можно проводить краткий разбор сюжета с точки зрения… ну, например, гендерной психологии. Или обсуждать экономическую модель Южной Кореи. Это повысит вашу общую эрудицию!

Она почувствовала, что ее несет. Она достала из сумочки блокнот (запасной, для экстренных случаев) и ручку.

— Я могу составить для вас дорожную карту по оптимизации досуга. Мы можем ввести систему KPI — ключевых показателей эффективности. Например, количество вышитых изделий на душу населения в месяц. Или индекс цитируемости идей, высказанных во время обсуждения дорам…

В этот момент Амина не выдержала. Она прикрыла рот рукой, но ее плечи затряслись в беззвучном смехе. Глядя на нее, захихикала одна из девушек, потом вторая, и вот уже весь «гарем» заливался хохотом. Это был не злой, а добрый, искренний, обезоруживающий смех. Они смеялись над этой странной европейской женщиной, которая пришла в их тихий, уютный мир и попыталась превратить его в филиал фабрики.

Марина Мартыновна замерла с ручкой наперевес. Она покраснела. Впервые в жизни ее безупречная логика, ее организаторский талант не просто не сработали, а оказались смешны. Она хотела им помочь, хотела их «освободить» от праздности, а они… смеялись.

— Простите, — мягко сказала Амина, вытирая слезы. — Вы очень… увлеченная женщина. Но мы здесь не для эффективности. Мы здесь для того, чтобы отдыхать. Наша жизнь и так полна правил и церемоний. Этот сад — наше место, где нет никаких планов. Кроме одного — хорошо провести время.

Она протянула Марине Мартыновне чашку с ароматным чаем.

— Может, вы просто посидите с нами? Расскажете о своей стране. Это будет гораздо интереснее, чем KPI.

И Марина Мартыновна села. Она взяла чашку, и ее руки слегка дрожали. Она смотрела на этих спокойных, веселых, абсолютно самодостаточных женщин. Они не были пленницами. Они были хозяйками своего маленького мира, и ее попытка вторгнуться в него со своим уставом провалилась. Она поняла, что свобода, оказывается, может выглядеть и так: как возможность неспешно вышивать бессмысленно красивую птицу, не думая о производительности труда.

Она провела с ними почти час. Они с интересом расспрашивали ее о снеге, о метро и о борще. Она, сама того не заметив, расслабилась и даже пару раз улыбнулась, глядя на страдания корейского юноши.

Когда она уходила, Амина лично проводила ее до выхода из сада.

— Если заблудитесь еще раз, приходите к нам, — сказала она. — У вас очень уставший вид. Иногда самый лучший план — это его отсутствие.

Марина Мартыновна вернулась в свой номер другим человеком. Чувство провала смешивалось в ней со странным, непривычным ощущением легкости. Она вошла в комнату и увидела Генриетту, которая, растрепанная и счастливая, выбежала из кабинета, размахивая исписанными листами.

— Марина Мартыновна, вы не представляете! Я вывела базовую грамматическую модель для всех азиатских пород! Это прорыв! Это тянет на Нобелевскую премию, если бы только в Стокгольме были люди с воображением! А вы где были? У вас… у вас лицо, как будто вы сдали самый сложный зачет в своей жизни.

Марина Мартыновна посмотрела на свою подругу, на ее горящие глаза, на исписанные листы, потом вспомнила смеющихся женщин в саду. Ее план побега потерпел полный крах. Но, возможно, она только что получила самый важный урок за все путешествие.

— Я была в гареме, Генриетта, — сказала она устало, но с новой, спокойной иронией в голосе. — Пыталась внедрить научную организацию труда. Кажется, теперь они думают, что все русские филологи — сумасшедшие.

Она села в кресло и рассмеялась. Тихо, но так, как не смеялась уже очень давно. И Генриетта, удивленно посмотрев на нее, впервые за этот долгий день отложила свои бумаги и села рядом. Безумие, оказывается, было заразным. И, возможно, в этом и заключалось его главное целебное свойство.

Глава 9 Судный день петуха, или Ода экзистенциальной тоске

День конкурса начался с оглушительного, многоголосого «кукареку», которое, запросто могло расколоть небосвод над Брунеем. Оно неслось из гигантского, отделанного мрамором и позолотой павильона, куда наших героинь доставили на лимузине, чья длина превышала все разумные пределы. Воздух внутри был густым и тяжелым, сплетенным из тысяч запахов: прелого сена, элитного птичьего корма, дорогих парфюмов владельцев и всепроникающего аромата концентрированной гордыни.

Перед их глазами предстал птичий Вавилон. Тысячи клеток, расположенных идеальными рядами, тянулись до самого горизонта. В каждой клетке, словно бесценный экспонат в музее, сидела курица или петух. Каких только пород тут не было! Величественные, похожие на гладиаторов, бойцовые петухи породы Асиль; черные, как сама ночь, с переливчатым синим отливом, Суматры; пушистые, словно облака, шелковые куры; гигантские, размером с небольшую индейку, Брамы и Кохинхины всех мыслимых и немыслимых расцветок. Каждая птица была вымыта, причесана, ее перья сияли, а взгляд был полон достоинства и осознания собственной исключительности. Вокруг клеток толпились их владельцы — серьезные мужчины в национальных костюмах и дорогих европейских пиджаках, — которые сдували со своих питомцев невидимые пылинки и шептали им на ухо слова ободрения.

Генриетту Иосифовну и Марину Мартыновну, как главных судей, усадили на возвышение, напоминавшее скорее королевскую ложу в Большом театре, чем судейское место. Перед ними на бархатных подушках лежали протоколы, золотые ручки и бинокли с инкрустацией из перламутра. Хаджи Исмаил, сияя как новый динар, произнес вступительную речь, в которой он в самых витиеватых выражениях приветствовал «великих докторов из далекой северной страны, чья мудрость позволит им заглянуть в самую душу пернатых созданий и узреть истину».

Марина Мартыновна сидела настолько прямо, что Генриетта всерьез подумала, что та аршин проглотила. Зав. кафедрой явственно ощущала, как по спине у нее ползет холодная капля пота. Всю ночь она пыталась придать своей «шкале оценки аур» наукообразный вид, но сейчас, перед лицом этой тысячи пар пытливых птичьих глаз, вся ее система казалась жалким бредом сумасшедшего. Она с отчаянием посмотрела на Генриетту.

А Штангенциркуль была спокойна. Абсолютно. Она была в своей стихии. Вчерашняя ночь не прошла даром: ее научная теория обрела плоть и кровь, обросла цитатами из Аристотеля и Плутарха и теперь была готова к публичной защите. Она с бесстрастием ученого смотрела через бинокль на проходящих перед ней конкурсантов, делая в своем блокноте лаконичные пометки: «№34. Порода Брама. Явная аллюзия на барокко. Чрезмерная декоративность. Отказать», «№57. Порода Малайская бойцовая. Лаконизм, близкий к брутализму. Но нарратив слишком прямолинеен», «№112. Феникс голубой. Интересная попытка оксюморона. Заслуживает внимания».

Конкурс длился несколько часов. Птиц выносили на специальных подносах, заставляли пройтись по подиуму, даже не предполагая, что тем самым демонстрируют самый что ни на есть «синтаксис походки». Напряжение в зале нарастало. Владельцы нервно теребили свои четки, зрители затаили дыхание. Наконец, остался последний тур, в который вышли три финалиста:

Огромный, огненно-рыжий петух породы Га Донг Тао, чемпион Вьетнама, чья мускулатура говорила о сотнях побед.Изящный, как фарфоровая статуэтка, белоснежный петух породы Феникс, чей хвост тянулся на три метра.И невзрачная, тихая, пестрая курица неопределенной породы, которую ее владелец, скромный старик из глухой деревни, записал на конкурс, кажется, по ошибке. Она сидела спокойно, безучастно глядя в пространство.Зал был уверен, что борьба развернется между бойцом и аристократом. Курица была явным аутсайдером.

И вот настал момент истины. Хаджи Исмаил с трепетом подал микрофон Генриетте Иосифовне. Тишина в павильоне стала абсолютной, слышно было лишь, как гудят кондиционеры.

Генриетта встала. Она обвела зал медленным, властным взглядом. Она не читала по бумажке. Ее речь лилась свободно, как лекция, которую она знала наизусть.

— Господа! — начала она, и ее голос, усиленный динамиками, пронесся под высокими сводами. — Сегодня мы были свидетелями не простого конкурса красоты. Мы присутствовали при акте самовыражения, при тотальной инсталляции, где каждый участник был и автором, и текстом, и главным героем. Мы видели здесь эпические поэмы, — она кивнула в сторону бойцового петуха, — исполненные силы и ямбической ярости. Мы видели утонченные сонеты, — ее взгляд скользнул по хвосту Феникса, — полные изящества и декадентской грусти. Их нарративы громки, их синтаксис безупречен. Но, господа, громкость — не всегда синоним глубины.

Она сделала паузу, давая залу осознать сказанное. Владелец бойца напрягся. Хозяин Феникса побледнел.

— В литературе, как и в жизни, — продолжала Генриетта, — самые важные истины часто говорятся шепотом. Самые глубокие драмы разворачиваются не на поле боя и не в бальных залах, а в тишине души. Сегодня перед нами предстал один текст, который резко выделяется на фоне остальных. Он лишен внешнего блеска. Он не кричит о себе. Его язык прост и аскетичен. Я говорю об участнике под номером 247.

Все головы повернулись к невзрачной пестрой курице. Ее хозяин, старик, вжал голову в плечи, уверенный, что сейчас его осмеют.

— Эта птица, — голос Генриетты обрел трагические нотки, — представляет собой классический образец экзистенциальной прозы. Она — героиня романов Камю или Сартра, заброшенная в этот мир без цели и смысла. Посмотрите в ее глаза! Вы видите там не пустоту. Вы видите бездну! Бездну осознания всей тяжести бытия, всей абсурдности существования в этом ярком, кричащем мире. Ее молчание — это не отсутствие голоса, это отказ от участия в вавилонском столпотворении бессмысленных звуков. Ее неподвижность — это не лень, а форма внутреннего протеста, стоическое приятие своей заброшенности. Это, господа, не просто курица. Это метафора человеческого удела в двадцатом, да и в двадцать первом веке.

Она снова сделала паузу. В зале стояла мертвая тишина. Кто-то из задних рядов всхлипнул.

— Поэтому, после долгого и всестороннего анализа, жюри приняло решение. За глубину философского замысла, за смелость быть непонятой, за честное и бескомпромиссное изображение экзистенциальной тоски, главный приз присуждается участнику под номером 247!

И она указала своей золотой ручкой на пеструю курицу.

Секунду ничего не происходило. А потом зал взорвался. Это был не просто гул, это был фурор, цунами эмоций. Кто-то аплодировал, кто-то кричал «Позор!», кто-то плакал. Владельцы фаворитов рвали на себе волосы. А скромный старик, хозяин курицы-победительницы, стоял, не веря своим ушам, и по его морщинистым щекам текли слезы.

Чтобы поддержать подругу и придать решению вес, Марина Мартыновна, воспользовавшись суматохой, взяла второй микрофон.

— Решение было единогласным! — прокричала она, перекрывая шум. — При замере аурического поля участницы номер 247 наши приборы зафиксировали беспрецедентный уровень гармонии и целостности! Ее индекс духовного потенциала превысил все допустимые нормы! Эта птица — не просто чемпион, это гуру! Это просветленное существо!

Это заявление окончательно смешало все карты. Шум понемногу стих, сменившись благоговейным шепотом. Люди начали смотреть на пеструю курицу по-новому. Теперь они видели в ее глазах не пустоту, а мудрость веков.

К ним на сцену поднялась целая делегация во главе с сияющим Хаджи Исмаилом.

— Мадам Штангенциркуль! Мадам Скороходова! Это был триумф! Вы открыли нам глаза! Мы были слепы, мы ценили лишь внешнюю мишуру! Вы научили нас видеть душу! — он упал перед ними на одно колено. — От имени всего Оргкомитета и всего народа Брунея, мы провозглашаем вас Почетными гражданками нашего султаната! Вы можете оставаться здесь до конца своих дней, окруженные почетом и уважением! Мы построим для вас институт по изучению невербальных нарративов! Мы дадим вам любые ресурсы!

Марина Мартыновна почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Золотая клетка захлопнулась.

И в этот момент, когда, казалось, их судьба была решена навеки, Хаджи Исмаил поднялся, его лицо стало серьезным и исполненным трепета. Он наклонился к Генриетте и прошептал так, чтобы слышала только она и Марина:

— Мадам, ваша мудрость поразила не только нас. Его Величество Султан был настолько впечатлен вашим анализом, что желает видеть вас обеих. Немедленно. В своем дворце.

Марина Мартыновна вцепилась в руку Генриетты. Все стало еще хуже. В голове у нее билась только одна мысль, почерпнутая из тех самых романов, которые она так презирала: «Султан зовет во дворец. Это конец».

Глава 10 Урок от султана

Путь от выставочного павильона до дворца был коротким, но для Марины Мартыновны он растянулся в вечность. Лимузин, теперь казавшийся ей катафалком, бесшумно скользил по идеальным дорогам, мимо идеальных газонов, к сердцу идеальной тирании. Она сидела, вцепившись в подлокотник, и мысленно прощалась с жизнью, с кафедрой, с недописанной монографией о роли союза «а» в прозе Тургенева. В ее воображении рисовались страшные картины: кривые ятаганы, безмолвные палачи в тюрбанах, шелковые подушки, на которых подают отрубленные головы. Она даже успела решить, что перед казнью попросит стакан воды и потребует, чтобы ее последними словами было: «Передайте декану, что я была против сокращения часов на практическую стилистику!».

Генриетта Иосифовна, напротив, была погружена в состояние олимпийского спокойствия, какое бывает у ученого, только что сделавшего великое открытие и готового представить его миру, даже если этим миром окажется один-единственный, пусть и коронованный, слушатель. Она обдумывала формулировки, оттачивала аргументы и размышляла, стоит ли при разговоре с монархом упоминать Жака Лакана или лучше ограничиться более доступным Фердинандом де Соссюром.

Дворец оказался именно таким, каким его рисовало воображение: ослепительно белым, с золотыми куполами, уходящими в пронзительно-синее небо. Но внутри их провели не в тронный зал, полный стражи и придворных, а в небольшую, уютную комнату, которая больше походила на библиотеку или кабинет. Стены были уставлены стеллажами с книгами на разных языках, в углу стоял большой телескоп, а на низком столике была расставлена шахматная партия. Воздух был наполнен ароматом сандала и старой бумаги.

За столом, в простом белом одеянии, без каких-либо регалий, сидел невысокий, пожилой мужчина с очень усталыми и невероятно умными глазами. Рядом с ним стоял уже знакомый им советник, которого они видели на конкурсе.

Это был Султан.

Он не встал. Он лишь слегка кивнул и указал на кресла напротив. Хаджи Исмаил, введший их в комнату, растворился в воздухе так же бесшумно, как и появился.

— Мадам Штангенциркуль. Мадам Скороходова, — голос Султана был тихим, с легкой хрипотцой, но обладал неоспоримой властью. Он говорил на безупречном оксфордском английском. — Я смотрел трансляцию. Это было… поучительно.

Марина Мартыновна напряглась, ожидая продолжения, которое должно было закончиться словом «казнить».

— Мой советник, — Султан кивнул на стоящего рядом мужчину, — сказал, что вы не те, за кого вас принимали. Вы — филологи. Ученые. Случайные гости в моем государстве. Это правда?

— Чистая правда, Ваше Величество, — выпалила Марина, решив, что чистосердечное признание может смягчить приговор. — Произошла ужасная ошибка! Мы летели в Папуа! Мы ни в коем случае не хотели вводить вас в заблуждение или оскорблять ваши традиции!

Султан усмехнулся краешком губ. — Оскорблять? Мадам, вы не оскорбили. Вы устроили маленький, изящный бунт. И это было самое интересное, что происходило на этом конкурсе за последние двадцать лет.

Он взял со стола маленькую нефритовую фигурку петуха. — Каждый год одно и то же. Сила, красота, стать. Громкость. Мы создали идеальные правила, идеальные критерии. И в этой идеальности конкурс умер. Он стал предсказуемым, как восход солнца. Он превратился в ритуал, лишенный души. Все знали, кто победит. Все знали, что нужно ценить. Это очень… утомительно.

Он посмотрел прямо на Генриетту. — А потом появились вы. Вы взяли наши правила, почтительно кивнули им и… выбросили в окно. Вы не стали их ломать. Вы создали поверх них свои. Вы заставили всех посмотреть на привычные вещи под совершенно немыслимым углом. Вы взяли самую обычную, незаметную курицу и превратили ее в героиню трагедии. Вы не судили. Вы интерпретировали. Это было выступление не судьи. Это было выступление поэта.

Генриетта, слыша такую высокую оценку своему методу, слегка приосанилась. — Искусство интерпретации, Ваше Величество, — скромно заметила она, — и есть основа гуманитарного знания. Текст обретает смысл только в глазах читателя. В данном случае, читателя с курицей.

Султан снова улыбнулся, на этот раз теплее. — Вот об этом я и хотел поговорить. Я правлю страной, где все подчинено правилам. Традиции, этикет, закон. Это основа стабильности. Но иногда я смотрю на все это и думаю, не превратились ли мы в того самого огненного петуха — сильного, красивого, но абсолютно предсказуемого и, в сущности, скучного? Правила, доведенные до абсолюта, становятся тюрьмой. Даже если она из чистого золота.

Он сделал паузу, глядя в окно, за которым расстилался его безупречный сад. — Вы, две иностранки, случайно заброшенные в самый центр нашей системы, не испугались ее. Одна, — он посмотрел на Марину, — попыталась ее упорядочить еще сильнее, применив к отдыху моих жен научную организацию труда. Моя старшая жена Амина с восторгом рассказывала мне об этом. Она сказала, что так не смеялась со дня своей свадьбы.

Марина Мартыновна залилась краской до корней волос.

— А вторая, — его взгляд вернулся к Генриетте, — наполнила нашу систему новым, пусть и совершенно безумным, смыслом. Вы обе, каждая по-своему, сыграли с нашими правилами. И вы напомнили мне очень важную вещь. Свобода — это не анархия. Это не отсутствие правил. Это умение творчески существовать внутри них. Умение носить любой, даже самый строгий костюм, но так, чтобы в кармане всегда лежала какая-нибудь неожиданная и забавная чертовщина. Умение играть по самым дурацким правилам, но не терять при этом себя. Не становиться функцией, а оставаться личностью.

Он встал и подошел к огромной карте мира, висевшей на стене. — Я знаю, что вы стремитесь в Папуа. Ваш порыв, мадам Штангенциркуль, — он слегка улыбнулся, — мне понятен. Иногда каждому из нас хочется сделать что-то вызывающее, чтобы доказать себе, что мы еще живы. Проколоть соски, объявить курицу экзистенциальным символом… это явления одного порядка. Это попытка украсить гребешок своей души.

Он повернулся к ним. — Я не буду вас задерживать. Более того, я хочу поблагодарить вас за этот неожиданный урок. Вы немного встряхнули мое сонное царство. И в благодарность за это я предоставлю вам транспорт. Обычным рейсом лететь вам будет… скучно. Вам нужен корабль, достойный вашего путешествия.

Он хлопнул в ладоши. В комнату снова вошел его советник. — Позаботься, чтобы «Альбатрос» был готов к вылету. И передай Аркадию, что у него будут две очень… необычные пассажирки. Он любит таких.

Марина и Генриетта переглянулись. Альбатрос? Аркадий?

— Что это за… транспорт, Ваше Величество? — осмелилась спросить Марина.

— О, это старый гидросамолет, оставшийся здесь со времен войны. На нем летает один очень колоритный человек, мой давний знакомый. Русский, кстати. Океанограф, ставший философом и воздушным контрабандистом очень редких товаров — вроде саженцев баобаба или хорошего настроения. Он единственный, кто не боится летать над «белыми пятнами» на карте. Думаю, вы найдете общий язык. Он тоже считает, что правила существуют для того, чтобы их творчески переосмыслять.

Султан снова сел в кресло, давая понять, что аудиенция окончена. — Надеюсь, вы найдете то, что ищете, в Папуа. Но мне кажется, мадам, — его взгляд был устремлен на Генриетту, — что свой главный урок вы получили здесь, на конкурсе первого гребешка. Вы уже свободны. Вы всегда были свободны. Просто иногда, чтобы это понять, нужно попытаться найти смысл в курице.

Когда они вышли из дворца, ослепленные солнцем и осознанием произошедшего, их уже ждал не лимузин, а старенький джип. За рулем сидел Хаджи Исмаил, который теперь выглядел не как церемониймейстер, а как простой, веселый парень.

— К «Альбатросу»! — весело крикнул он. — Аркадий не любит ждать! Говорит, это нарушает его внутренний фэн-шуй!

И джип, взвизгнув шинами, понес их прочь от дворца, прочь от позолоченной клетки, навстречу новому, еще более непредсказуемому витку их путешествия. А где-то позади, в тишине своего кабинета, самый богатый человек в мире двигал на шахматной доске пешку, улыбаясь своим мыслям. Он только что сделал самый нелогичный и самый правильный ход за последние много лет.

Глава 11: Аркадий Ковчег и его коза

Джип Хаджи Исмаила, оставив позади лоск и симметрию столицы, свернул на старую, разбитую дорогу, которая, петляя вдоль мангровых зарослей, уходила черт знает куда. Воздух стал гуще, влажнее, наполнился запахами соли, йода и гниющей органики. Наконец, они выехали на берег уединенной лагуны. И там, покачиваясь на бирюзовой воде, как огромная, уставшая металлическая птица, стоял он. «Альбатрос».

Это был гидросамолет Grumman G-21 Goose, реликт ушедшей эпохи. Его некогда блестящий алюминиевый корпус был покрыт бесчисленными царапинами, вмятинами и пятнами от соленой воды, словно морщинами на лице старого моряка. Краска облупилась, иллюминаторы были мутными, но во всем его облике чувствовалась не дряхлость, а какая-то несокрушимая, упрямая живучесть. Он выглядел так, будто только что вернулся из экспедиции на поиски Атлантиды и готов был лететь снова.

На крыле самолета, в позе полного умиротворения, сидел человек. Он был высок, худ, с обветренным лицом, покрытым сетью морщин, и выгоревшей на солнце седой бородой, которая делала его похожим одновременно на Хемингуэя и на библейского пророка. На нем были шорты цвета хаки, старая тельняшка и капитанская фуражка, сдвинутая на затылок. Он пил из большой эмалированной кружки, глядя на горизонт.

У его ног, с философским видом пережевывая какую-то растительность, стояла небольшая белая коза с очень умными и наглыми желтыми глазами.

— Аркадий Львович! — весело крикнул Хаджи Исмаил. — Гостей привез! Ценный груз!

Человек на крыле лениво повернул голову. Его глаза, выцветшие от солнца и времени, внимательно и без всякого подобострастия осмотрели прибывших.

— Ценный — это насколько? Алмазы? Антиквариат? Или опять саженцы редкого фикуса? — его голос был низким, с приятной хрипотцой и совершенно неистребимым уральским говором, который звучал под тропическим небом Брунея как музыкальная аномалия.

— Лучше, Ковчег, лучше! Интеллектуальный капитал! Доктора филологии! Из России! — Хаджи хитро подмигнул.

Аркадий Львович, он же Аркадий Ковчег, как его звали в этих краях, спрыгнул с крыла на песок с легкостью, не вязавшейся с его возрастом. Он подошел к дамам. От него пахло морем, машинным маслом и чем-то еще, неуловимо пряным, как ветер дальних странствий.

— Аркадий, — просто представился он, протягивая им широкую, мозолистую ладонь. Рукопожатие было крепким, как у моряка. — А это Клара.

Коза, услышав свое имя, подняла голову и издала короткое, но весьма содержательное «Ме-е-е».

— Клара Цеткин, — пояснил Аркадий. — Революционерка духа. Не признает авторитетов, особенно моих. Ну, грузитесь, доктора, не будем нарушать мировую гармонию ожиданием. Время — единственный ресурс, который нельзя перегнать на черном рынке.

Наши дамы тоже представились.

Процесс «погрузки» оказался нетривиальным. Фюзеляж «Альбатроса» был забит до отказа самым невообразимым грузом. Здесь стояли ящики с надписью «Осторожно! Саженцы баобаба. Не поливать!», аккуратные стопки старых виниловых пластинок с записями Леонида Утесова, мешки с цейлонским чаем, связки каких-то сушеных трав и большой деревянный ящик, из которого доносилось сердитое квохтанье — подарок от Хаджи Исмаила, та самая курица-чемпионка, которую ее бывший владелец в порыве благодарности подарил «мудрым судьям».

— Дамам — лучшие места, — провозгласил Аркадий, указывая на два потрепанных пассажирских кресла сразу за кабиной пилота. — Клара, подвинься, у нас культурная программа.

Коза неохотно освободила одно из кресел, на которое она уже положила копыта, и смерила Марину Мартыновну таким взглядом, будто та заняла ее законное место в президиуме.

Двигатели взревели, протестуя, чихая, но, в конце концов, подчинились. «Альбатрос» пробежался по воде, как неуклюжий, но решительный гусь, и, оставив за собой пенный след, тяжело оторвался от поверхности лагуны. Бруней с его золотыми куполами стремительно уменьшался внизу.

Полет начался. И вместе с ним начался философский диспут.

— Так куда мы летим, Аркадий Львович? — осторожно спросила Марина Мартыновна, вцепившись в подлокотники и стараясь не смотреть, как коза Клара пытается прогрызть ее сумочку.

— Мы летим в сторону Папуа, — ответил Аркадий, не отрываясь от штурвала. — «В сторону» — это ключевое слово. Любая карта врет, Марина… э-э-э…

— Мартыновна.

— Красиво. Как броненосец. Так вот, любая карта — это всего лишь одна из версий реальности. Причем самая скучная. Самый верный курс — по звездам в собственной душе и по направлению ветра в бороде. Сегодня ветер дует немного южнее. Значит, нам туда.

— Но у нас же есть цель! Конкретная точка на карте! — возмутилась Марина, для которой такое пренебрежение планированием было сродни ереси.

Генриетта, сидевшая у иллюминатора, внезапно вмешалась:

— А мне кажется, в этом есть своя поэтика. Маршрут как метафора жизненного пути, где конечная точка не так важна, как сам процесс движения и сопутствующие ему открытия.

Аркадий одобрительно хмыкнул, услышав это через шум моторов.

— Вот! Доктор дело говорит! Цель — это морковка перед носом у осла. Она заставляет двигаться, но радость не в том, чтобы ее съесть, а в том, чтобы жевать чертополох по дороге. Папуа от вас никуда не денется. А вот тот маленький атолл, над которым мы пролетим через час и где, по слухам, готовят лучшего в Океании черепаховый суп, — это мимолетная возможность. А за возможность надо хвататься, как Клара за свежий куст гибискуса.

Клара, словно в подтверждение его слов, издала громкое «Ме-е!» и все-таки вытащила из сумки Марины Мартыновны ее запасной блокнот.

Так они и летели. Запах козы смешивался с ароматом чая, который Аркадий загодя заварил в старом термосе, и в который в качестве секретного ингредиента он щедро добавил морскую соль — «чтобы помнить о главном». А еще он рассказывал истории. О том, как однажды перевозил тибетского ламу, который всю дорогу молчал, а потом попросил высадить его на необитаемом острове, потому что «здесь хороший фэн-шуй для медитации на бренность бытия». О том, как спорил с австралийскими пограничниками о поэзии. О том, как его «Альбатрос» однажды принимали за НЛО во время испытаний новой системы ПВО.

Генриетта была в восторге. Она нашла родственную душу, такого же анархиста и интерпретатора. Они спорили о природе свободы, о соотношении текста и реальности, о том, можно ли считать кукареканье петуха формой чистого искусства.

Марина Мартыновна страдала. Этот полет был для нее концентрированным ужасом. Шум, болтанка, коза, жующая ее вещи, и пилот, который путал карту со сборником стихов. Она пыталась возражать, взывать к логике и здравому смыслу, но ее аргументы разбивались о невозмутимую философию Аркадия.

— Здравый смысл — это клетка для воображения, Марина Мартыновна, — говорил он, поглаживая бороду. — Он мешает нам делать великие глупости. А только из великих глупостей и рождаются по-настоящему великие открытия.

И тут, словно в подтверждение его слов, правый двигатель издал странный, клокочущий звук, похожий на предсмертный хрип. Самолет тряхнуло.

— О! — с интересом произнес Аркадий. — Кажется, наш добрый друг решил высказать свое несогласие с основной линией партии.

Он с невозмутимым видом постучал по приборной панели. Стрелка тахометра дернулась и замерла на нуле.

— Так и есть. Ушел в оппозицию. Ну что ж, его право. Будем искать компромисс.

«Компромисс» выглядел как экстренное снижение. Под ними, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя синева океана, и лишь на горизонте виднелась крохотная зеленая точка.

— Что происходит?! Мы падаем?! — закричала Марина, вжимаясь в кресло.

— Мы не падаем, мы совершаем вынужденную посадку с поэтическим уклоном, — как можно спокойнее поправил ее Аркадий. — Я же говорил, что ветер дует немного южнее. Вот он и привел нас к этому симпатичному островку. Он даже на картах не обозначен. Прекрасное место, чтобы подумать о вечном и починить топливный насос.

— У вас есть запчасти?! — с надеждой спросила Генриетта.

— Запчасти — это для пессимистов, — усмехнулся Аркадий. — У меня есть моток проволоки, изолента и глубокая вера в инженерный гений советского человека. Этого почти всегда достаточно. Держитесь, дамы. И ты, Клара, тоже. Посадка будет мягкой. Почти.

«Альбатрос», планируя на одном крыле и одном работающем двигателе, устремился к зеленой точке на горизонте. Шум ветра смешивался с паническим блеянием Клары и тихой, отчаянной молитвой Марины Мартыновны. А Генриетта Иосифовна, вцепившись в иллюминатор, смотрела на приближающийся остров и думала только об одном: «Феноменально! Незапланированная глава. Кажется, сюжет становится еще интереснее».

Глава 12: Утопия Абсурда

«Альбатрос» коснулся поверхности лагуны с грацией уставшего, но несломленного бегемота. Он пробороздил бирюзовую воду, подняв фонтан брызг, и замер в нескольких десятках метров от берега, который выглядел как ожившая мечта из рекламного буклета: белоснежный песок, кокосовые пальмы, склонившиеся над водой, и буйная, непроходимая зелень джунглей за ними. Не хватало только резвящихся красоток в бикини.

— Ну вот, причалили, — с деловитым удовлетворением произнес Аркадий, выключая единственный работавший двигатель. Наступившая тишина оглушала. — Перекур до завтра. Может, до послезавтра. Как карта ляжет. То есть, как проволока на насос.

Марина Мартыновна, все еще белая как полотно, с трудом разжала пальцы, вцепившиеся в подлокотник. — Мы… мы на необитаемом острове? — прошептала она, глядя на берег с таким ужасом, будто это был вход в преисподнюю.

Аркадий усмехнулся в свою уральскую бороду. — Че эт сразу необитаемом? Остров, поди, и не в курсе, что его необитаемым назначили. Он живет своей жизнью. А вот насчет людей… щас поглядим.

Он открыл грузовой люк, и в душный салон хлынул густой, пьянящий аромат тропических цветов, соли и влажной земли. Клара, коза-революционерка, первая высунула голову наружу, ее ноздри трепетали. Она издала победный клич и, не дожидаясь трапа, с ловкостью горной серны спрыгнула в воду, поплыв к берегу.

— Ну, Клара-то зря времени не теряет. И нам пора, — сказал Аркадий, спуская на воду небольшую надувную лодку.

Высадка на берег была пропитана сюрреализмом. Аркадий греб, Генриетта с любопытством осматривала окрестности, а Марина впала в состояние тихого ступора, механически прижимая к себе сумочку. Их встретила оглушительная тишина, нарушаемая лишь криками незнакомых птиц и шелестом пальмовых листьев. Песок под ногами был теплым и мягким, как мука.

— И что теперь? — спросила Марина, когда они выбрались на сушу. — Мы будем питаться кокосами и ждать, пока нас съедят акулы?

— Дак зачем кокосами? — удивился Аркадий. — У нас курица-чемпионка есть. Бульон сварим. Философский. А насчет акул — это вряд ли. Они тут, говорят, воспитанные, на всякую ерунду не бросаются.

Именно в этот момент из-за ближайшей группы пальм вышли люди.

Первое, что бросилось в глаза, — это их одежда. Она была соткана из абсурда и фантазии. Мужчина, шедший впереди, был одет в старый, выцветший фрак циркового шпрехшталмейстера, надетый на голое, татуированное тело. Его седые волосы были заплетены в косу и украшены цветком гибискуса. Рядом с ним шла женщина в платье, сшитом из разноцветных шелковых парашютных строп, а на голове у нее была шляпка в виде гнезда, в котором уютно устроился живой, ручной хамелеон. За ними следовала целая процессия: юноша с лицом поэта-декадента, жонглирующий морскими раковинами; девушка, чьи волосы были выкрашены соком ягод в цвет заката, играющая на флейте, сделанной из бамбука; и еще с десяток человек, каждый из которых выглядел как персонаж, сбежавший со съемок фильма Феллини.

Они остановились в нескольких шагах, разглядывая пришельцев с вежливым, но совершенно нескрываемым любопытством.

— Доброго дня, потерпевшие кораблекрушение! Или это преднамеренная остановка на пути к смыслу жизни? — спросил мужчина во фраке. Его голос был глубоким и рокочущим, как у профессионального конферансье.

Аркадий совершенно не смутился. — И вам не хворать, уважаемый. Остановка планово-аварийная. Топливный насос выразил вотум недоверия. Я — Аркадий. Это — Генриетта и Марина. И где-то тут бегает Клара. Мы с миром и пустыми руками, если не считать курицы с экзистенциальной тоской.

Мужчина во фраке расплылся в широкой улыбке. — Аркадий Ковчег! Наслышаны, наслышаны! Ваши легенды — ценная валюта в наших краях. Меня зовут Леопольд. Я здесь что-то вроде… ну, скажем, художественного руководителя. А это — наше Сообщество Свободных Траекторий. Добро пожаловать на остров Забвения. Или, как мы его зовем, Остров Последнего Шанса.

Шок, который испытала Марина Мартыновна, был сродни удару молнии. Она ожидала увидеть дикарей с копьями, а увидела… это. Этот карнавал, это средоточие богемного безумия.

Их повели вглубь острова, в деревню. И это слово было совершенно неподходящим. На большой поляне, в тени гигантских баньянов, были разбросаны самые невероятные жилища, какие только можно было вообразить. Здесь были хижины, сплетенные из лиан и пальмовых листьев, но с витражными окнами из разноцветных стеклышек, выброшенных морем. Были дома, построенные из обломков кораблей, с мачтами в качестве несущих балок. Один дом был устроен прямо в дупле гигантского дерева, а к его входу вела веревочная лестница. Все было соединено подвесными мостиками. Повсюду росли цветы, висели самодельные флюгеры, а из одного жилища доносились звуки расстроенного, но очень душевного пианино.

Леопольд, заметив их ошеломленные лица, начал рассказывать. — Наше сообщество было основано почти сто лет назад. В 1932 году научная экспедиция на судне «Прометей» попала в шторм. На борту были не только моряки. Там были энтомологи из Германии, изучавшие редких бабочек. Авангардные поэты-футуристы из России, бежавшие от советской власти. И бродячая цирковая труппа из Франции, которые решили, что выступать на островах Океании — это отличный перформанс. — Он усмехнулся. — Корабль затонул. Они выжили. И вместо того, чтобы ждать спасения, они решили, что это и есть спасение. От мира правил, войн и серьезных щей.

— И вы… вы их потомки? — прошептала Генриетта.

— Да. Во мне течет кровь французского акробата и русского поэта. В ней, — он кивнул на женщину со шляпкой-гнездом, — кровь немецкого лепидоптеролога и канатоходки. Мы — гремучая смесь. Продукт случайности. И мы сделали эту случайность своим законом.

Их пригласили к «общему столу» — длинной гладкой доске, установленной между двумя валунами. Ужин состоял из печеной рыбы, жареных бананов, каких-то сладких корнеплодов и фруктов, названий которых дамы никогда не слышали. Но самым странным была «оплата» за еду.

— У нас нет денег, — объяснил Леопольд. — Деньги — это скучно. Это абстракция. У нас бартер. Но не вещей. Вещи — это просто вещи. Мы меняемся тем, что по-настояшему ценно.

— Чем же? — не выдержала Марина.

— Историями, — ответила девушка с флейтой. — Или навыками. Или просто хорошим настроением. Перед тем, как взять еду, ты должен что-то дать сообществу. Расскажи историю, которую мы не слышали. Сыграй мелодию. Покажи фокус. Прочти стихотворение. Если ничего не умеешь — просто рассмеши нас. Уровень твоей «сытости» зависит от уровня твоей «интересности».

Марина Мартыновна почувствовала, что ее мир, построенный на зарплате, авансе, премиях и отпускных, рушится. Экономика, основанная на «интересности»? Это было за гранью ее понимания.

Аркадий, как почетный гость, расплатился первым. Он рассказал байку о том, как однажды спорил с дельфинами об устройстве вселенной, и его рассказ был принят с восторгом. Генриетта, вдохновленная, вышла следом. Она не стала рассказывать о своих приключениях. Вместо этого она прочла им лекцию. Короткую, но блестящую лекцию о звуковом символизме в поэзии футуристов, проиллюстрировав ее примерами из Хлебникова и Крученых, которых здесь, как оказалось, почитали как святых отцов-основателей. Ее «оплату» сочли бесценной.

Настала очередь Марины. Она встала, обвела всех паническим взглядом и поняла, что ей нечего предложить. Она не знала историй. Она не играла на флейте. Ее познания в поэзии были сугубо академическими. А ее единственный талант — составлять планы — здесь был никому не нужен.

— Я… я не знаю, — пролепетала она, чувствуя, как краска стыда заливает ее лицо. — Я… умею составлять таблицы. И вести протоколы.

Наступила тишина. Островитяне смотрели на нее с любопытством, но без осуждения. — Таблицы? — переспросил Леопольд. — Это… как интересно. А что вы в них заносите?

— Ну… всё, — растерялась Марина. — Успеваемость студентов. Распределение учебной нагрузки. Присутствие на заседаниях…

Жонглер раковинами вдруг оживился. — А вы можете составить таблицу приливов и отливов? А то мы все время путаемся.

— Или таблицу миграции светлячков? — добавила женщина со шляпкой-гнездом. — Было бы очень полезно.

Марина опешила. — Ну… да. Наверное. Если у меня будут исходные данные для анализа…

— Прекрасно! — хлопнул в ладоши Леопольд. — Новый навык в нашей копилке! Систематизация хаоса! За это вы заслужили двойную порцию десерта!

И ей наложили полную тарелку печеных фруктов с медом. Марина ела, и вкус этой еды был самым странным в ее жизни. Это был вкус ее первого, пусть и такого нелепого, признания в мире, где ее привычные регалии не стоили ровным счетом ничего.

Ночью их разместили в гостевой хижине, висевшей прямо над журчащим ручьем. Сквозь плетеные стены пробивался лунный свет и доносились звуки ночных джунглей. Конечно, никакой эта хижина гостевой и не была в связи с тем, что и гостей у них практически никогда не бывает. В ней когда-то жил один из жителей, который потом просто отстроил себе побольше да получше и просто переехал. Да, очень банальная история, без выкрутасов, без таинственной подоплеки. Так тоже бывает.

— Генриетта, это сумасшедший дом, — прошептала Марина, лежа на гамаке из лиан. — Это… это антинаучно. Их общество не может существовать. Оно противоречит всем законам экономики и социологии.

— А может, это мы живем в сумасшедшем доме, где все подчинено законам, которые противоречат здравому смыслу? — донеслось из соседнего гамака. — Может, ценность человека действительно не в том, сколько у него денег, а в том, насколько он интересен?

Марина Мартыновна не ответила. Она лежала и слушала звуки острова, пытаясь составить в уме таблицу их классификации. И впервые за много дней ее тревога начала понемногу отступать, сменяясь растерянным, пугающим, но и бесконечно влекущим любопытством. Хаос, оказывается, тоже можно было попытаться понять. Или хотя бы описать.

Глава 13 О пользе таблиц и бесполезности завкафедрой

Дни на Острове Последнего Шанса потекли не по законам хронометража, никто даже палец об палец не ударил, чтобы начать хоть как-то отмерять время. Тут все полагались на капризы солнца, приливы и общее настроение. Аркадий, объявив, что «топливный насос требует неспешного вдумчивого диалога, а не уральской прямолинейности», с головой ушел в ремонт, периодически выныривая из недр «Альбатроса», чтобы выпить чаю с солью и поделиться с островитянами очередной байкой, которая немедленно становилась частью местного золотого фонда. Наши дамы, таким образом, оказались полноправными, хоть и временными, членами Сообщества Свободных Траекторий.

И здесь, в этой утопии абсурда, пути двух подруг разошлись с оглушительной очевидностью.

Генриетта Иосифовна расцвела. Она была как экзотическая рыба, которую всю жизнь держали в тесном аквариуме университетского кабинета и вдруг выпустили в безбрежный океан. Ее мозг, привыкший генерировать теории из воздуха, нашел здесь самую благодатную почву. Она не просто нашла себя — она стала местной знаменитостью, суперзвездой, рок-идолом от филологии.

Каждый вечер у общего костра, когда солнце погружалось в океан, окрашивая небо в немыслимые цвета, начинался «Час Генриетты». Она садилась на почетное место, отпивала из кокосовой скорлупы какой-то пряный напиток и начинала рассказывать. И это были не просто истории. Это были перформансы.

Она рассказывала о своих приключениях, но превращала их в эпические саги. Попытка проколоть соски становилась в ее изложении почти гомеровским сюжетом о бунте личности против рока. Ограбление в Маниле — детективной историей в духе Агаты Кристи с элементами нуара. А встреча с Чертовой Бабушкой — полноценным готическим романом, от которого у юных островитян волосы вставали дыбом.

Но настоящим ее триумфом стала история о брунейском конкурсе. Она не просто пересказала события. Она создала на глазах у изумленной публики целую вселенную. Она в лицах изображала напыщенных владельцев, трагический пафос бойцовых петухов, декадентскую утонченность длиннохвостых аристократов. Апофеозом ее выступления стал монолог от лица курицы-победительницы. Генриетта прикрывала глаза, ее голос становился тихим и глухим, и она начинала говорить о тяжести мироздания, о тщетности куриных амбиций и о великом Ничто, которое ждет за последним «ко-ко-ко». Островитяне, потомки футуристов и циркачей, слушали, затаив дыхание. По щекам женщины в шляпке-гнезде текли слезы. Поэт-юноша лихорадочно записывал что-то в свой блокнот.

После ее выступлений к ней подходили, как к оракулу. Ей приносили лучшие фрукты. Девушки плели для нее венки. Леопольд торжественно объявил ее «Главным Хранителем Нарративов» и выделил ей отдельный гамак в самом живописном месте. Генриетта принимала это как должное. Она была счастлива. Она была на своем месте. Ее бесполезный, как ей казалось, в реальном мире талант здесь оказался самой твердой валютой. Она была нужна.

А Марина Мартыновна страдала.

Она страдала молча, интеллигентно, с достоинством зав. кафедрой, но от этого не менее мучительно. Ее мир, мир планов, отчетов, графиков и циркуляров, здесь не просто обесценился — он стал предметом вежливых насмешек. Ее попытка составить «Таблицу миграции светлячков» провалилась: светлячки, как выяснилось, мигрировали не по графику, а «по настроению». Предложение ввести утреннюю производственную гимнастику было встречено недоуменным молчанием. А когда она попыталась организовать очередь за едой по алфавиту, Леопольд мягко ей объяснил, что «алфавит — это тоже форма диктатуры, а они здесь строят свободное общество».

Каждый день она просыпалась с тяжелым чувством абсолютной, оглушительной бесполезности. Она ходила по острову, наблюдая за его беззаботной, хаотичной жизнью, и чувствовала себя инородным телом, деталью от сложного заводского станка, случайно попавшей в коробку с детскими игрушками. Она видела, как жонглер часами оттачивает новый трюк. Как девушка-флейтистка подбирает мелодию к шелесту листьев. Как Генриетта, окруженная восторженными слушателями, творит миры из слов. У каждого здесь было свое дело. Своя ценность. Своя «интересность».

А у нее?

Она пыталась найти применение своим талантам. Она предложила Леопольду провести аудит их «экономики историй».

— Вы понимаете, что у вас отсутствует система оценки? — убеждала она его, размахивая веточкой. — Одна короткая байка не может быть эквивалентна трехчасовой саге! Нужно ввести балльную систему! За сюжет — до 10 баллов, за оригинальность — до 15, за артистизм исполнения — 20! И завести на каждого жителя «творческую ведомость»!

Леопольд слушал ее с серьезным видом, а потом сказал:

— Мариночка, дорогая. А кто будет судьей? Вы? Но тогда это будет диктатура вашего вкуса. У нас каждый сам себе судья. Если история тебе понравилась — она ценная. Если нет — она просто… история. Не усложняйте.

И она отступала, чувствуя себя еще более разбитой. Ее логика, ее привычка все систематизировать и контролировать здесь была не просто не нужна — она была вредна. Она разрушала саму суть этого хрупкого мира.

Вечерами, во время триумфальных выступлений Генриетты, она сидела в тени, подальше от костра. Она смотрела на сияющее лицо подруги и чувствовала сложную смесь из гордости, восхищения и черной, удушливой тоски. Она радовалась за Генриетту, но ее успех лишь ярче подсвечивал ее собственную никчемность. Она была самой лучшей заведующей кафедрой в мире, где нет университетов. Администратором в обществе, которое презирает администрирование. Она была функцией, лишенной своей функции. И это было страшнее, чем встреча с султаном и его палачами. Там она хотя бы знала свою роль — роль жертвы. А здесь у нее не было никакой роли.

Однажды, не в силах больше выносить атмосферу всеобщего творческого счастья, она ушла на дальний конец пляжа. Она села на выброшенный морем ствол дерева и, впервые за много-много лет, заплакала. Она плакала не от страха или обиды. Она плакала от бессилия. От острого, пронзительного осознания того, что вся ее жизнь, все ее достижения, вся ее скрупулезно выстроенная карьера здесь, на этом крошечном клочке суши посреди океана, не стоят и одной хорошо рассказанной сказки. Она была нулем. Пустым местом.

— Че, ревешь, Мартыновна? — раздался за спиной знакомый уральский говор.

Это был Аркадий. Он подошел, вытирая от масла руки, и сел рядом. Он не стал ее утешать или задавать вопросы. Он просто молча сидел, глядя на закат.

— Бесполезная я, Аркадий Львович, — наконец выдавила она сквозь слезы. — Совсем. Генриетта — вон, звезда. Вы — механик от Бога. Даже Клара ваша… она дает молоко, наверное. А я? Я ничего не умею из того, что здесь ценится. Я — ходячее недоразумение.

Аркадий крякнул, достал из кармана фляжку, отхлебнул и протянул ей. От фляжки пахло чем-то крепким и самодельным. Марина машинально отказалась.

— Дак это ты зря, — сказал он. — Смотришь на все не с того конца. Ты думаешь, Генька твоя истории рассказывает? Чушь. Она порядок наводит. У них в головах — хаос из легенд, мифов, баек. А она приходит и все это в красивые папочки раскладывает: вот это — эпос, вот это — лирика, а это — постмодернизм. Она им структуру дает, привычную для ее мозга. Она не творит, она каталогизирует, только красиво.

Марина удивленно посмотрела на него.

— А я, — продолжал Аркадий, — не насос чиню. Я с железякой разговариваю. У нее тоже свой характер, свои капризы. Я ее слушаю, убеждаю. Это тоже диалог, поиск гармонии. А ты… ты хочешь им всем пользу принести. А им твоя польза — как корове седло. Они от нее сбежали. Ты пытаешься, одарить их рыбой, всучивая удочку, а она им — как бы это помягче выразиться — не нужна, они руками ловят, когда голодно.

Он встал, отряхивая песок со штанов.

— Ты не пытайся быть полезной, Мартыновна. Попробуй для начала стать бесполезной. По-настоящему. Сядь и смотри на волны. Не анализируй их, не считай. Просто смотри. Это, поди, самое трудное для таких, как ты. Сложнее любой таблицы. Но пока ты это не сделаешь, будешь тут как чужая.

Он ушел, оставив ее одну со своими мыслями и шумом прибоя. Слова Аркадия были простыми, даже грубоватыми, но они попали в самую цель.

Стать бесполезной.

Для Марины Мартыновны Скороходовой, чья жизнь была синонимом слова «польза», эта задача казалась невыполнимой. Почти такой же невыполнимой, как полюбить хаос. Но где-то в глубине души, истерзанной чувством собственной никчемности, шевельнулась крохотная, еретическая мысль: а что, если попробовать?

Совет Аркадия — «стать бесполезной» — звучал для Марины Мартыновны как оксюморон, как филологическая бессмыслица вроде «горячего снега» или «сухой воды». Вся ее сознательная жизнь была построена на отрицании бесполезности. Бесполезными были прогулы студентов, не вовремя сданные отчеты, пустые разговоры в курилке и мечты о море в середине учебного года. Полезными были — четкий план, выполненная задача, защищенная диссертация. Ее мозг, натренированный на поиск эффективности, не имел даже опции «ничегонеделание». Это поле в ее внутренней анкете было просто не заполнено.

Но совет старого уральца, подкрепленный отчаянием, засел в ней, как заноза. И она решила попробовать.

На следующее утро она не стала, как обычно, составлять в уме план дня (пункт 1: выяснить прогресс ремонта; пункт 2: попытаться объяснить островитянам основы севооборота; пункт 3: проконтролировать, чтобы Клара не съела веревки на подвесном мосту). Вместо этого она сделала немыслимое. Она ничего не запланировала.

Она вышла из хижины и просто пошла, куда глаза глядят. Сначала ее тело двигалось по инерции: спина прямая, шаг деловой, взгляд ищущий — что бы еще улучшить? Но остров не поддавался улучшению. Он был совершенен в своем хаосе. Она прошла мимо Леопольда, который, стоя на одной ноге на вершине валуна, декламировал стихи восходящему солнцу. Она видела девушку со шляпкой-гнездом, которая вела серьезный разговор со своим ручным хамелеоном. Никто не обращал на нее внимания. Она была невидима, потому что не несла никакой функции.

Это было мучительно. Ее внутренний завкафедрой бился в истерике. «Бездельница! Тунеядка! Время уходит! КПД нулевой!» — кричал он. Чтобы заглушить этот голос, она забрела на самый дальний пляж, где никогда никого не было, села на песок, обхватила колени руками и заставила себя выполнить вторую часть совета Аркадия: смотреть на волны.

Первые полчаса были адом. Ее мозг автоматически начал работать: «Так, частота волн — примерно 12 в минуту. Амплитуда колеблется. Цвет воды меняется в зависимости от угла падения солнечных лучей. Можно составить график». Она физически боролась с желанием достать блокнот и начать чертить.

Она просидела так час. Потом второй. Солнце поднималось выше, песок нагревался. И постепенно что-то начало меняться. Голос внутреннего завкафедрой охрип и затих. Бесконечная череда волн, их ритмичный, неторопливый накат и откат начали действовать на нее, как мантра. Она перестала их считать. Она перестала их анализировать. Она просто смотрела. Она видела, как блики солнца играют на воде, как крошечный краб торопливо семенит по своим делам, как облако медленно меняет свою форму, превращаясь из дракона в корабль, а потом в нечто неопределенное.

Она не знала, сколько времени прошло. Может, три часа, а может, и весь день. В какой-то момент она почувствовала, что голодна. Она вернулась в деревню как раз к ужину. Когда подошла ее очередь «платить», она, не задумываясь, сказала: — Я сегодня смотрела на море.

Наступила пауза. Марина приготовилась к насмешкам. Но Леопольд серьезно кивнул.

— Это очень ценно, — сказал он. — Море сегодня было особенно разговорчивым. Какую историю оно тебе рассказало?

Марина на секунду опешила. А потом ответила, сама не ожидая от себя:

— Оно рассказало, что спешить некуда.

И этого оказалось достаточно. Ей дали еду. И впервые за все время она ела не с чувством вины за свою бесполезность, а со странным ощущением... правильности.

Следующие несколько дней она продолжала свои упражнения в «бесполезности». Она часами лежала в гамаке, глядя сквозь листья на небо. Она бродила по джунглям, рассматривая цветы и не пытаясь их классифицировать. Она научилась сидеть у костра во время выступлений Генриетты и не думать о том, что ей тоже нужно что-то сказать. Она просто слушала.

Ее внутренний мир, до этого похожий на гудящий завод, постепенно затихал. Шум механизмов сменялся шелестом листьев. И в этой наступившей тишине она начала слышать что-то новое. Себя.

И вот однажды, лежа в гамаке и лениво наблюдая за облаками, плывущими в синеве, она поймала себя на мысли. Это была не мысль-задача, не мысль-план. Это была мысль-игра.

«Вот это облако, — подумала она, — похоже на лебедя. Нет, скорее на небрежно брошенную пуховую перину. А вот то, поменьше, определенно напоминает профиль Гоголя. Интересно, а можно ли их как-то… систематизировать? Не по форме — это слишком примитивно. А по характеру?»

Идея была настолько абсурдной, настолько восхитительно, кристально бесполезной, что она ее не отбросила, а, наоборот, с любопытством покатала в уме.

«Да, — продолжила она мысленный эксперимент, — можно ввести классификацию. Например, «Облака кучевые, меланхолические». Или «Облака перистые, ироничные». «Облака слоистые, рефлексирующие». Нужна кафедра. Да! Кафедра! Чтобы все было солидно».

Она вдруг села в гамаке, и ее глаза загорелись тем же азартным огнем, что горели у Генриетты, когда та открыла куриные толкования. Но это был другой огонь. В нем не было амбиций или желания что-то доказать. В нем был чистый, незамутненный восторг от игры ума.

Она вскочила и побежала искать Леопольда. Она нашла его медитирующим на берегу. Не дожидаясь окончания медитации, она выпалила:

— Леопольд! Мне нужна ваша помощь! Я хочу открыть… кафедру!

Леопольд открыл один глаз.

— Кафедру чего, дорогая Марина? Надеюсь, не кафедру эффективного менеджмента?

— Нет! — выдохнула она. — Кафедру систематизации и классификации облаков!

Леопольд открыл второй глаз. Он долго смотрел на нее, а потом его лицо расплылось в самой широкой и счастливой улыбке, какую она когда-либо видела.

— Гениально, — прошептал он. — Просто гениально. Зачем?

— Низачем! — с вызовом ответила Марина. — В этом нет абсолютно никакого практического смысла! Это чистое искусство! Наука ради науки!

— Чистота концепции… — с благоговением произнес Леопольд. — Это самое прекрасное, что я слышал за последний год. Конечно, мы вам поможем! Вам нужно помещение? Грант? Лаборанты?

В тот же день под самым большим баньяном было торжественно объявлено об открытии «Кафедры Облаковедения». Новость вызвала у островитян невероятный восторг. Всем надоело слушать истории и стихи. Это было что-то новое, свежее и восхитительно бессмысленное!

Марину завалили «ресурсами». Ей принесли большую гладкую доску, на которой можно было писать углем. Поэт-юноша вызвался быть ее первым ассистентом и «вести протоколы наблюдений в стихотворной форме». Девушка со шляпкой-гнездом предложила услуги своего хамелеона в качестве «живого индикатора влажности».

На следующий день состоялась первая «лекция». Марина Мартыновна стояла у своей «кафедры» — доски, прислоненной к стволу баньяна. Перед ней на песке сидели ее «студенты» — почти все население острова. Она чувствовала себя странно и непривычно. Она не готовилась. У нее не было плана лекции. Она просто начала говорить.

— Итак, коллеги, — начала она, с трудом сдерживая улыбку, — сегодня мы рассмотрим основной объект нашего изучения. Посмотрите вверх. Мы видим типичный образец «облака кучевого, умеренно-оптимистичного». Обратите внимание на его пышные, округлые формы, говорящие о добродушном нраве, и легкую асимметрию, намекающую на склонность к авантюрам...

Она говорила. Она придумывала на ходу термины. «Облачная суффиксация» — присоединение маленьких облачков к большому. «Метафорический перенос» — когда одно облако принимает форму другого. Она ввела понятие «облачного синтаксиса» — как облака выстраиваются в небесные «фразы».

И это было невероятно. Островитяне слушали, затаив дыхание. Они задавали вопросы. Они спорили. «А можно ли считать вот то тонкое облачко деепричастным оборотом?» «А если облако похоже на рыбу, это зооморфная метафора или просто облако похоже на рыбу?»

В разгар лекции подошла Генриетта. Она встала в стороне, скрестив руки на груди, и с изумлением смотрела на свою подругу. Она видела, как Марина жестикулирует, как смеется, как с азартом доказывает, что утренние облака более склонны к ямбу, а вечерние — к хорею. Она видела, как сияют ее глаза. Марина Мартыновна больше не была за бортом. Она была творцом. Она создавала мир из ничего.

После «лекции» к Марине подошел жонглер.

— Мадам Марина, — сказал он с уважением, — это было интереснее, чем история про трехглавую обезьяну. Ваша плата за сегодняшний ужин — безлимитна.

Марина Мартыновна стояла у своей доски, вся в угольной пыли, растрепанная, уставшая, и чувствовала то, чего никогда не испытывала за все годы своей безупречной карьеры. Это была не гордость за выполненную работу. Это была чистая, беспримесная, детская радость от игры. Она впервые в жизни сделала что-то не «потому что надо». А просто так. Потому что это было весело. И это чувство было ценнее любой премии, любой благодарности в приказе, любой похвалы от ректора. Это была ее личная, крошечная, но абсолютно настоящая свобода.

Глава 14 Интерлюдия. Беспокойство на кафедре теории языка и литературы

Тема: Re: Re: Re: СРОЧНО! Информация по М.М.Скороходовой и Г.И.Штангенциркуль От: Ирина Афанасьевна Белочкина (aspirant_ira@univer.edu) Кому:kafedra_theory_lit@ univer.edu

Дата: [Примерно через три недели после исчезновения]

Уважаемые коллеги!

С момента моего последнего письма, к сожалению, никакой новой официальной информации не поступило. Посольство в Маниле на наши запросы отвечает стандартной отпиской: «Ведутся поисковые мероприятия». Деканат требует от меня ежедневного отчета о ходе этих мероприятий, но отчитываться, увы, не о чем. Проректор по международным связям, Иннокентий Павлович, вчера вызвал меня «на ковер» и подозрительно долго расспрашивал, не упоминала ли Марина Мартыновна в последнее время о своих связях с «конкурирующими образовательными структурами».

В связи с полным отсутствием фактов, в наших филологических кругах, как вы понимаете, начался бурный процесс мифотворчества. Слухи распространяются со скоростью аллитерации в стихах Бальмонта. Позвольте систематизировать для вас основные версии, обсуждаемые в кулуарах, курилке и буфете. Присвоила им условные названия для удобства классификации.

Версия 1: «Восточная страсть» (Автор: Зоя Эдуардовна, лаборант)

Зоя Эдуардовна, начитавшись дешевых любовных романов, которые она прячет под столом в томике «Словаря синонимов», абсолютно уверена, что наших дам похитили и продали в гарем некоего нефтяного шейха. «Вы что, Ирочка, не понимаете? — говорила она мне вчера, протирая пыль с бюста Белинского. — Марина Мартыновна — это же классический типаж! Строгая, недоступная, с внутренним огнем! Такие на Востоке на вес золота. А Генриетта Иосифовна? Это же экзотика! Восточные мужчины обожают таких, с чертовщинкой!». На мой робкий довод о том, что Марине Мартыновне и Генриетте Иосифовне, мягко говоря, не восемнадцать, Зоя Эдуардовна авторитетно заявила, что «у настоящей любви нет возраста, а у шейхов — недостатка в омолаживающих процедурах». Сейчас она пишет петицию в ООН с требованием освободить «пленниц любви».

Версия 2: «Сектантский исход» (Автор: Профессор Голубков, кафедра античной литературы)

Профессор Голубков, человек ученый, но склонный к эсхатологическим прогнозам, видит ситуацию гораздо мрачнее. Он утверждает, что давно замечал в Генриетте Иосифовне «нездоровый блеск в глазах» и «тягу к иррациональному». Его теория заключается в том, что наши коллеги попали под влияние некой синкретической секты, популярной в Юго-Восточной Азии. «Подумайте сами, — вещал он в профессорской столовой, размахивая вилкой с сосиской. — Папуа Новая Гвинея! Это же рассадник самых диких культов! Культ карго, поклонение самолетам… Я читал у Мирчи Элиаде!». По его мнению, Генриетту, с ее харизмой, уже сделали верховной жрицей, а Марину Мартыновну, с ее организаторскими способностями, — финансовым директором секты. Профессор Голубков сейчас изучает авиарейсы на предмет аномального увеличения числа паломников, летящих в Океанию, и собирается писать аналитическую записку в ФСБ.

Версия 3: «Филологический крестовый поход» (Автор: Аспирант Костя, кафедра сравнительного языкознания)

Костя, наш вечный бунтарь и радикал, выдвинул самую экзотическую версию. Он считает, что Генриетта Иосифовна, устав от «академического болота», решила основать собственную, альтернативную филологическую школу. «Прикинь, Ир, — говорил он мне, дымя в форточку, — они находят какой-нибудь необитаемый остров, объявляют его «Свободной Республикой Семиотики» и начинают учить дельфинов синтаксису. А чё? У дельфинов сложная система сигналов, это доказано. Марина Мартыновна составит для них учебный план, а Генриетта будет принимать зачеты по «Введению в дельфинью поэтику». Это будет прорыв! Это удар по косной системе образования!». Сейчас Костя пытается найти в даркнете контакты «дельфиньих диссидентов», чтобы присоединиться к ним.

Версия 4: «Происки конкурентов» (Автор: Инна Львовна, зам. декана)

Инна Львовна, как всегда, видит во всем злой умысел и заговор. Ее версия, которую она излагает исключительно шепотом и только доверенным лицам, заключается в том, что наших коллег «переманили». «Вы не понимаете, Ирочка, — шипела она мне в коридоре, — Скороходова — это же административный гений! Она могла бы возглавить любой университет в Юго-Восточной Азии! А Штангенциркуль? Ее теории хоть и безумны, но оригинальны. Их наверняка соблазнили огромными грантами. Какой-нибудь Сингапурский университет. Или, не дай бог, китайцы! Они сейчас скупают лучшие умы по всему миру!». Инна Львовна сейчас внимательно мониторит сайты всех азиатских вузов в поисках новостей об открытии «Кафедры экспериментальной лингвистики» с двумя новыми русскими профессорами во главе. Она уже написала докладную на имя ректора о необходимости срочного повышения зарплат, чтобы предотвратить дальнейшую «утечку мозгов».

Версия 5: «Просто заблудились» (Автор: я, Ирина Афанасьевна Белочкина)

Коллеги, возможно, я покажусь вам излишне прозаичной, но я все же склоняюсь к самой скучной версии. Зная импульсивность Генриетты Иосифовны и ее топографический кретинизм, а также нелюбовь Марины Мартыновны спрашивать дорогу («я сама разберусь»), я предполагаю, что они просто где-то заблудились. Возможно, сели не на тот автобус в Маниле и уехали в какие-нибудь джунгли. И сейчас, в полном соответствии со своими характерами, Генриетта Иосифовна пытается найти общий язык с местной фауной, а Марина Мартыновна составляет план по выживанию и оптимизации процесса сбора съедобных кореньев. И как только они найдут интернет, они нам напишут. Наверное.

Пока же кафедра живет в режиме ожидания. Артемьев, тот самый первокурсник, которому я поставила зачет, теперь каждый день приносит мне ромашки и с тревогой спрашивает, нет ли новостей у «великой Ирэн Афанасьевны» (он так меня называет). Мне кажется, он единственный, кто верит в мою версию.

Буду держать вас в курсе.

С уважением и надеждой, Ирина Белочкина.

P.S. Только что встретила в коридоре Зою Эдуардовну. Она сказала, что видела знак. Голубь, сидевший на карнизе, посмотрел на нее и трижды кивнул. «Это весточка от них, Ирочка! — прошептала она. — Три кивка — это три слова. «Мы. Счастливы. Здесь». Все-таки счастье!». Пойду выпью валерьянки.

И пока наша многоуважаемая Ирочка пила валерьянку, события начали развиваться с совершенно головокружительной скоростью и вылились не во что иное, как в «Операция «Филологический гамбит». Но некоторые экзальтированные персонажи предпочитали именоваться «шпионы, которые вышли из курилки» (это дословная цитата).

Тема: Re: Re: Re: Re: СРОЧНО! Формирование Штаба по поиску! От: Ирина Афанасьевна Белочкина (aspirant_ira@mosuniv.edu) Кому:kafedra_theory_lit@mosuniv.edu; [скрытая копия: studsovet_philfak@mosuniv.edu]

Дата: [Примерно через четыре недели после исчезновения]

Уважаемые коллеги (и все неравнодушные)!

С момента моего последнего письма ситуация не только не прояснилась, а напротив, эскалировала до уровня шпионского романа средней руки, но с хорошим филологическим подтекстом. Да, не без этого. Валерьянка больше не помогает. Кажется, я начала добавлять в чай то, что обычно пьет Генриетта Иосифовна, когда правит курсовые.

Официальные каналы по-прежнему молчат, как партизаны на допросе. Но кафедра и факультет перестали ждать у моря погоды. Под влиянием циркулирующих версий (о которых ниже) у нас стихийно сформировалось несколько «оперативных групп», каждая из которых ведет собственное, независимое расследование. Наш тихий филологический факультет превратился в клубок интриг, достойный двора кардинала Ришелье.

Оперативная группа «Алый Шелк» (Руководитель: Зоя Эдуардовна, лаборант)

Версия о гареме, как ни странно, получила самое широкое распространение, особенно среди технического персонала и сотрудниц буфета. Зоя Эдуардовна перешла от написания петиций к активным действиям. Она убеждена, что для спасения «пленниц любви» нужен не просто международный скандал, а тонкая операция под прикрытием.

На днях она подошла ко мне с таинственным видом и вручила флешку. «Ирочка, деточка, это для вас. Здесь — всё. Курсы арабского для начинающих, видеоуроки по танцу живота и подборка турецких сериалов с субтитрами. Вы молодая, красивая. Если понадобится внедряться в гарем под видом новой одалиски для сбора информации, вы — наша главная надежда».

Я попыталась возразить, что моя аспирантская стипендия не предполагает подобных командировок, но Зоя Эдуардовна была непреклонна. Теперь она каждый день спрашивает, как мои успехи в «колыхании бедром», и приносит мне пахлаву для «погружения в культурный контекст». Кажется, она видит себя главой подпольной сети, а меня — своей Матой Хари. Недавно она пыталась завербовать вахтера дядя Колю в качестве «связного», но тот, услышав про танец живота, только крякнул и сказал, что «в его годы такие колыхания уже вредны для радикулита».

Оперативная группа «Новые Аргонавты» (Руководитель: Аспирант Костя; активные члены: студенческий совет)

Версия о «Свободной Республике Семиотики» и филологической школе для дельфинов захватила умы студенчества. Артемьев, мой верный оруженосец с ромашками, оказался прирожденным агитатором. Он ходит по аудиториям и с горящими глазами рассказывает первокурсникам о «профессорах-мученицах, бросивших вызов системе». Костя же, как идеолог движения, развил теорию до невероятных масштабов.

На последнем заседании студсовета, куда меня пригласили в качестве «эксперта», он развернул на доске карту Океании и начал излагать свой план. План, получивший кодовое название «Филологический гамбит», заключается в следующем:

Фаза 1: Сбор средств. Студенты организуют платные поэтические вечера, благотворительные диктанты и продажу мерча с цитатами пропавших профессоров. Самым популярным товаром стали футболки с надписью: «Я тоже хочу в Папуа» и «Какого черта?!».Фаза 2: Закупка оборудования. На вырученные средства планируется закупить надувную лодку («что-то вроде «Кон-Тики», только надежнее»), солнечные батареи, ноутбук с водонепроницаемым корпусом и, самое главное, — «ультразвуковой транслятор для межвидовой коммуникации». Костя уверяет, что нашел такой на китайском маркетплейсе.Фаза 3: Экспедиция. Сформировать отряд из самых смелых филологов-добровольцев и отправиться на поиски «Республики Семиотики».Я пыталась объяснить им, что ультразвуковой транслятор с какого бы то ни было маркетплейса, скорее всего, просто отпугивает комаров, а не переводит с дельфиньего, но меня никто не слушал. Артемьев уже записался в экспедицию первым номером и сейчас усиленно учится вязать морские узлы по видео. Они смотрят на меня как на консерватора, не способного оценить порыв свободной мысли.

Оперативная группа «Контрразведка» (Руководитель: Инна Львовна, зам. декана; исполнители: она сама)

Но самые шпионские страсти кипят вокруг Инны Львовны. Ее версия о промышленном шпионаже и «переманивании мозгов» переросла в настоящую паранойю. Она уверена, что на факультете действует «спящая ячейка» иностранных вербовщиков. И она начала охоту на «крота».

Ее подозрения пали на самого безобидного человека на факультете — профессора Огурцова с кафедры скандинавских языков. Почему? Потому что на прошлой неделе он купил себе новый телефон китайского производства, а вчера на заседании кафедры пил не отечественный чай «Принцесса Нури», а какой-то «подозрительный улун».

Вчера я стала невольной свидетельницей ее «оперативной разработки». Инна Львовна подкараулила меня у туалета, ее глаза горели маниакальным огнем.

— Ирочка, вы ведь дружите с аспиранткой Огурцова, с Леночкой? — прошипела она.

— Ну, мы общаемся…

— Мне нужно, чтобы вы вошли к ней в доверие. Узнайте, не ведет ли Огурцов странных разговоров. Не получает ли он таинственных посылок. Не использует ли в речи нехарактерные для него идиомы, возможно, кальки с китайского!

По ее мнению, Огурцов — резидент китайской разведки, который под прикрытием преподавания древнеисландского языка вербует наших лучших специалистов. Его новый телефон — это, конечно же, шпионское устройство для связи с центром. А улун — это опознавательный знак.

Я попыталась объяснить, что улун сейчас можно купить в любом супермаркете, но она меня не слушала.

— У меня есть план, — продолжала она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Завтра на заседании ученого совета я предложу ввести на факультете «День патриотической филологии». Будем пить только иван-чай и цитировать только русских классиков. И посмотрим на реакцию Огурцова. Если он откажется или принесет свой улун — значит, я была права!

Мне стало искренне жаль бедного профессора Огурцова.

Общая атмосфера

В результате деятельности всех этих групп наш факультет превратился в съемочную площадку трех разных фильмов одновременно: болливудской мелодрамы, подросткового приключенческого кино и шпионского триллера времен Холодной войны.

Деканат в панике. На прошлой неделе ректор, проходя по коридору, увидел, как Артемьев пытается объяснить первокурсницам основы танца живота (по методичке Зои Эдуардовны), в то время как Костя на подоконнике паяет что-то, отдаленно напоминающее рацию. Ректор молча развернулся и ушел. Говорят, его потом видели в кабинете с графином валерьянки.

Даже моя, самая прозаичная, версия о том, что они просто заблудились, обросла новыми деталями. Студенты теперь считают, что Генриетта Иосифовна и Марина Мартыновна не просто заблудились, а были похищены неким племенем, которое, прознав об их мудрости, сделало их своими правительницами. Генриетта, по их мнению, теперь учит аборигенов теории литературы, а Марина Мартыновна проводит административную реформу, внедряя в племени систему документооборота на пальмовых листьях.

Я уже не знаю, что и думать, коллеги. Я перечитываю письма Марины Мартыновны, которые она присылала до отъезда. В последнем она жаловалась, что Генриетта купила «совершенно непрактичный» дождевик цвета фуксии, и сетовала на предстоящие шесть пересадок. Никаких намеков на гарем, секту или дельфинов.

Хотя… в самом конце была странная приписка: «Генриетта вчера заявила, что если наш рейс задержат, она будет рассматривать это не как досадную случайность, а как интервенцию хаоса в упорядоченную структуру бытия, что требует немедленного семиотического анализа». Может, профессор Голубков был в чем-то прав?

В общем, поисковые мероприятия продолжаются. В основном силами студентов и зам. декана. Я пытаюсь как-то сдерживать этот поток творчества, но у меня плохо получается. Пожалуйста, если у кого-то есть хоть капля здравого смысла или свежая валерьянка, поделитесь.

С уважением и почти угасшей надеждой на лучшее, Ирина Белочкина.

P.S. Только что ко мне в кабинет заглядывал профессор Голубков. Он принес распечатку со спутниковых снимков какого-то острова в Тихом океане. На снимке, если увеличить его в 300 раз и подключить воображение, можно разглядеть нечто, напоминающее гигантский костер. «Это они! — провозгласил он. — Ритуальный огонь! Они приносят жертвы своим новым богам! Ирочка, нужно срочно отправлять спецназ, пока они не принесли в жертву какого-нибудь заблудшего туриста!». Кажется, я налью себе не валерьянки. А чего-нибудь покрепче. Из фляжки, которую я нашла в ящике стола Генриетты Иосифовны. Она подписана: «Антидепрессант филологический. Применять в случае особо бездарных курсовых». Думаю, мой случай подходит.

Глава 15 Трещина в монолите, или Фестиваль ненужных чемоданов

Первые дни после триумфального открытия Кафедры Облаковедения были для Марины Мартыновны медовым месяцем с самой собой. Она просыпалась с чувством легкости, с азартом бежала на свою «кафедру» под баньяном, читала абсурдные, но вдохновенные лекции, придумывала термины, спорила со своими «студентами» о природе облачной меланхолии. Она впервые в жизни чувствовала себя творцом. Она была счастлива.

Но медовый месяц, как и положено, закончился.

И начались будни. Даже в Утопии Абсурда были свои будни. И эти будни начали обнажать то, что раньше скрывалось за стрессом, паникой и общими невзгодами — глубокую, фундаментальную трещину, которая начала расползаться между двумя подругами.

Напряжение нарастало медленно, почти незаметно, как повышается влажность перед тропической грозой. Сначала это были мелочи. Мелкие уколы, недовольные взгляды, слишком долгие паузы.

— Марина, дорогая, — говорила Генриетта за ужином, когда Марина с восторгом рассказывала о новой классификации перистых облаков. — Это все, конечно, очень мило. Очаровательная интеллектуальная игра. Но не кажется ли тебе, что это немного… эскапизм? Мы здесь, на краю света, в шаге от настоящей, первобытной культуры, а ты играешь в бисер. В облачный бисер.

Марина мгновенно сжималась. Слово «игра» из уст Генриетты звучало как оскорбление.

— А твои вечерние саги — это не игра? — парировала она, стараясь сохранять спокойствие. — Ты превращаешь нашу жизнь в сериал для непритязательной публики. Еще немного, и ты начнешь продавать билеты на свои выступления.

— Я не продаю, я обмениваюсь мыслями! — вспыхивала Генриетта. — Я придаю нашему опыту форму, облекаю его в миф! Это работа филолога! А ты… ты просто чертишь красивые схемки на песке. Это мило, но это не серьезно.

«Не серьезно». Это слово било больнее всего. Всю жизнь Марина Мартыновна была воплощением серьезности. И теперь, когда она впервые позволила себе быть «несерьезной», ее самая близкая подруга обесценила этот хрупкий, новообретенный дар. Просто вменила ей это в вину, ткнула носом, как нашкодившего котенка.

Кризис разразился в один из душных, жарких вечеров. Аркадий объявил, что ремонт почти закончен, и завтра-послезавтра они смогут лететь дальше. Эта новость, вместо того чтобы обрадовать, стала катализатором. Время поджимало. Невысказанные обиды требовали выхода.

В тот вечер Генриетта была в ударе. Она рассказывала историю их визита к Султану. В ее исполнении это была почти библейская притча о мудром правителе и двух странствующих пророчицах. Она в лицах изображала Султана, говорила его тихим, вкрадчивым голосом, цитировала (и значительно приукрашивала) его слова о свободе. Островитяне слушали, развесив уши.

Марина сидела в стороне, и в ней все кипело. Она видела, как Генриетта купается в лучах обожания, как она присваивает их общий опыт, превращая его в свой личный бенефис. Она чувствовала себя статистом в чужом спектакле.

Когда выступление закончилось под гром аплодисментов, и Генриетта, утомленная, но счастливая, подошла к ней, Марина не выдержала.

— Блестяще, Генриетта Иосифовна, — сказала она ледяным тоном, который она обычно использовала на защите самых безнадежных дипломников. — Просто блестяще. Шекспир и Лопе де Вега курят в стороне. Особенно удался пассаж про «мудрость в ее глазах». Ты про меня говорила, я надеюсь?

Генриетта опешила.

— Марина, ты чего? Это же просто… художественное преувеличение. Для красного словца.

— Для красного словца? — голос Марины начал дрожать. — Ты превратила нашу жизнь, наши страхи, мой унизительный визит в гарем в дешевый балаган! В анекдот для этих… этих ряженых! Ты выставляешь меня на посмешище, чтобы казаться мудрее и глубже на моем фоне!

— Да что ты несешь?! — взорвалась Генриетта. Ее усталость как рукой сняло. — Я выстраиваю нарратив нашего путешествия! А ты что делаешь? Играешь в свои облачка, как дитя в песочнице! Ты сбежала от реальности в свою выдуманную кафедру, потому что боишься! Ты боишься этой свободы так же, как боялась ответственности в Москве! Ты просто сменила одну клетку на другую! Раньше это был твой кабинет и твои отчеты, теперь — твои дурацкие схемы!

Это был удар под дых. Они стояли на пляже, чуть в стороне от догорающего костра, и их повышенные голоса заставили нескольких островитян обернуться.

— Я боюсь?! — закричала Марина, уже не стесняясь. — Это ты боишься, Генриетта! Ты боишься тишины! Ты боишься остаться наедине с собой, без слушателей, без восторгов, без аплодисментов! Тебе постоянно нужна аудитория! Твой пирсинг, твое Папуа, твои рассказы — это все не поиск свободы, это отчаянный крик: «Посмотрите на меня! Я особенная!». Ты не свободный человек, ты — зависимый, тщеславный позер!

— Зануда! — выплюнула Генриетта, и в этом слове была вся горечь их многолетних споров. — Ты просто серая, скучная зануда! Ты не умеешь жить, ты умеешь только администрировать жизнь! Даже здесь, в раю, ты умудрилась построить себе канцелярию! Твоя душа — это папка с входящими и исходящими документами! Я тащу тебя к свету, к приключениям, а ты цепляешься за свои графики и таблицы, как утопающий за соломинку!

— А ты — легкомысленная эгоистка! — не осталась в долгу Марина. — Ты думаешь только о себе и своих «великих» идеях! Ты втянула меня в эту авантюру, и тебе совершенно плевать, что я чувствую! Ты даже не заметила, как мне было плохо, как я была унижена и потеряна! Ты была слишком занята, упиваясь собственным величием!

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Лунный свет резко очерчивал их лица, искаженные гневом и обидой. Тридцать лет дружбы, тридцать лет споров, подколок, совместных чаепитий, поддержки в трудную минуту — все это, казалось, сейчас рассыплется в прах на этом райском пляже. Трещина, которая всегда существовала между ними — между Порядком и Хаосом, Системой и Бунтом, Прозой и Поэзией — превратилась в пропасть.

Абсолютная свобода острова, лишенная внешних врагов и общих проблем, которые их раньше сближали, обнажила их до самых костей. И они увидели друг в друге то, что раньше предпочитали не замечать. Марина увидела в Генриетте не гения и авантюристку, а тщеславную актрису, нуждающуюся в сцене. А Генриетта в Марине — не надежный тыл и здравый смысл, а скучного тюремщика, боящегося жизни.

— Я устала от тебя, — тихо, но с ужасающей отчетливостью сказала Генриетта. — Я устала тащить тебя на себе.

— А я устала быть твоей тенью, — так же тихо ответила Марина.

Она развернулась и пошла прочь, в темноту, к своей хижине над ручьем. Генриетта осталась стоять на пляже, глядя на равнодушные звезды. Впервые за все путешествие она почувствовала себя абсолютно одинокой. И это было страшнее, чем любой шторм или встреча с разбойниками. Их маленький ковчег, их дружба, которая выдерживала все бури их московской жизни, дал течь здесь, в тихой гавани, под давлением самой страшной стихии — свободы быть собой до конца.

Следующий день был пропитан тяжелым, гнетущим молчанием. Оно было гуще, чем тропическая духота. Генриетта и Марина избегали друг друга с отчаянной, почти панической тщательностью. Генриетта не вышла к утреннему костру, а заперлась в своей хижине, отказавшись от еды. Марина прочла свою лекцию по облаковедению, но это было жалкое зрелище. Она говорила механически, без огня, путалась в своей же, вчера еще такой увлекательной, классификации. Островитяне чувствовали это напряжение. Атмосфера всеобщей легкости и беззаботности испарилась, оставив после себя неловкость и тревогу. Даже Клара, коза-революционерка, ходила тише обычного и не пыталась ничего украсть.

Вечером Леопольд объявил о начале главного праздника на острове — Фестиваля ненужных чемоданов.

— Сегодня, — его рокочущий голос звучал непривычно серьезно, — мы избавляемся от балласта. От всего, что тянет нас ко дну. От вещей, от воспоминаний, от страхов. От тех чемоданов без ручки, которые мы таскаем за собой всю жизнь, потому что боимся остаться с пустыми руками.

На центральной поляне, где обычно проходили ужины, островитяне начали сооружать огромную конструкцию. Это был не просто какой-то там костер. Это была инсталляция, произведение искусства из мусора и боли. Люди несли и сваливали в общую кучу самые разные вещи. Старый, сломанный компас. Письмо, пожелтевшее от времени. Детская игрушка. Треснувшее зеркальце. Каждый предмет был символом. Девушка со шляпкой-гнездом положила в кучу красивую, но пустую клетку для птиц. Поэт-юноша — толстую тетрадь с перечеркнутыми стихами. Леопольд, с тяжелым вздохом, добавил старый, потрепанный цилиндр фокусника.

Генриетта и Марина наблюдали за этим издалека, каждая из своего угла. Этот ритуал, казавшийся им поначалу еще одной причудой местных чудаков, вдруг обрел болезненный, личный смысл. Они обе чувствовали вес своих невидимых чемоданов. И тяжелее всего был чемодан их расколотой дружбы.

Напряжение, достигшее своего пика прошлой ночью, не утихло. Оно тлело под кожей, отравляя каждый вдох. Все в этом мире кричало о том, что они должны были поговорить. Они должны были либо спасти то, что осталось, либо сжечь мосты окончательно. Здесь и сейчас. Не сходя с этого места!

Первой не выдержала Генриетта. Она подошла к Марине, которая сидела на своем обычном месте у ручья, глядя на воду с отсутствующим видом.

— Мы не можем так, — глухо сказала Генриетта. В ее голосе не было ни гнева, ни надменности. Только бесконечная усталость.

— Не можем, — так же тихо согласилась Марина, не поворачивая головы.

— Я была неправа. Я… увлеклась. Я не видела ничего, кроме себя, — выдавила из себя Генриетта. Признавать свою неправоту было для нее пыткой.

— А я была права, — горько усмехнулась Марина. — Я была такой правильной, такой логичной, такой… невыносимой. Я завидовала тебе. Завидовала твоей легкости, твоему таланту, тому, как тебя все любят. А я… я даже здесь умудрилась построить себе кабинет с таблицами. Аркадий прав, я не умею быть бесполезной. Я этого боюсь.

— А я боюсь быть незамеченной, — призналась Генриетта, и это было самое честное, что она говорила за все путешествие. — Я боюсь тишины. Боюсь, что если я замолчу, то просто исчезну. Что без восхищения публики я — ничто. Просто странная женщина с безумными идеями.

Они замолчали, оглушенные собственной откровенностью. Они впервые говорили не о синтаксисе и не о планах, а о том, что болело по-настоящему. Они сняли свои маски — маску гения и маску администратора — и остались просто двумя испуганными, потерянными и очень одинокими женщинами.

— Мой чемодан — это тщеславие, — прошептала Генриетта. — Я всю жизнь доказываю. Сначала маме, потом коллегам, теперь вот — папуасам, курам, вселенной… Доказываю, что я не просто так копчу небо.

— А мой — страх, — ответила Марина. — Страх ошибки. Страх хаоса. Страх оказаться не на своем месте. Мои планы, мои отчеты, мои таблицы — это не организация, это ритуалы для изгнания хаоса. Я всю жизнь пытаюсь загнать жизнь в клетку, потому что боюсь ее дикой, непредсказуемой природы.

Они долго сидели в тишине. Солнце уже коснулось горизонта. На поляне островитяне начали зажигать факелы.

— Пойдем, — сказала Генриетта и протянула Марине руку.

Марина взяла ее. Их руки, холодные и дрожащие, сцепились в рукопожатии, которое было и прощением, и обещанием.

Они подошли к огромной куче «балласта». Огонь уже начинал облизывать ее подножие. Островитяне стояли кругом, их лица были серьезны и сосредоточены. Это была их общая исповедь.

Марина Мартыновна шагнула вперед. Она полезла в свою верную, многострадальную сумочку, которую Клара так и не смогла съесть. Она достала из потайного кармашка то, что было ее талисманом, ее оружием, ее проклятием. Ее маленький, в кожаном переплете, ежедневник.

Он был исписан ее убористым почерком от корки до корки. Планы на день, на неделю, на год, на жизнь, на жизнь после жизни. Номера телефонов. Важные даты. Схемы оптимизации. Он был картой ее жизни, ее безупречно организованной, предсказуемой и такой несвободной жизни. Она посмотрела на него в последний раз. Это была не просто записная книжка. Это была ее клетка.

С резким, почти яростным движением она швырнула его в самый центр разгорающегося пламени. Кожаный переплет мгновенно запузырился. Страницы, полные планов и правил, начали скручиваться, чернеть. Марина смотрела на огонь, и по ее лицу текли слезы. Но это были не слезы горя. Это были слезы освобождения. Она чувствовала, как вместе с этим ежедневником сгорают ее страхи, как рушатся стены ее внутренней тюрьмы.

Теперь была очередь Генриетты. Она тоже полезла в свой рюкзак, в отделение, куда никогда никого не пускала. Она достала оттуда не кольца для пирсинга, не экзотический артефакт. Она достала обычную фотографию, формата десять на пятнадцать, вставленную в простенькую пластиковую рамку.

На фотографии была запечатлена их кафедра. Все в сборе. Марина Мартыновна с ее строгой, но доброй улыбкой. Аспирантка Ирочка. Профессор Голубков. Даже Зоя Эдуардовна с тряпкой в руке. И она, Генриетта, в центре, с книгой в руках, пытающаяся казаться серьезной, но с чертиками в глазах. Их маленький, нелепый, склочный, но такой родной мирок.

Она смотрела на эти лица. Это был не просто коллектив. Это был ее контекст. Ее система координат. Ее публика. Та самая, от которой она так отчаянно бежала и чьего одобрения так отчаянно жаждала. Ее бунт против «серой жизни» был на самом деле бунтом против страха оказаться просто одной из них. Обычной. Не уникальной.

— Простите, — прошептала она, глядя на фотографию.

Она шагнула к костру и аккуратно, почти нежно, положила рамку на тлеющие угли. Пластик начал плавиться, искажая знакомые лица, а потом огонь добрался и до самой фотографии. Языки пламени лизнули картон, и маленький мир кафедры теории языка и литературы исчез в огне.

Генриетта не плакала. Она стояла прямая и спокойная. Она чувствовала, как сгорает ее потребность быть особенной. Как уходит ее вечная борьба за внимание.

Огонь ревел, устремляясь в ночное небо, унося с собой дым чужих и их собственных страхов. Марина подошла и встала рядом с Генриеттой. Она взяла ее под руку.

— Зануда, — с нежной усмешкой сказала она.

— Позерка, — так же тепло ответила Генриетта.

Они стояли, обнявшись, и смотрели на огонь. Вокруг них островитяне начали тихо петь — простую, тягучую мелодию без слов. Песню прощания и песню надежды.

В этот момент, глядя на очищающее пламя, они обе поняли одну простую вещь. Их ссора была не друг с другом. Это была их последняя, отчаянная битва с собственными демонами. Они просто использовали друг друга как зеркало, в котором эти демоны отразились особенно четко.

И вот теперь, когда чемоданы были сожжены, зеркала разбиты, а демоны изгнаны, они остались. Не филолог и администратор. Не гений и администратор. А просто две женщины. Две подруги. Которые только что прошли через огонь и вышли из него другими. Легкими. И наконец-то, по-настоящему готовыми к свободе.

Утро после Фестиваля ненужных чемоданов было необыкновенно тихим. Воздух, очищенный ночным огнем, казался прозрачным и легким, словно мир только что сотворили заново. На поляне, где вчера ревело пламя, остался лишь круг серого пепла, который легкий бриз уже начал развеивать над джунглями. И эта пустота на месте вчерашнего ритуального костра была красноречивее любых слов.

Генриетта и Марина проснулись почти одновременно. Они лежали в своих гамаках, прислушиваясь к утренним звукам острова. Не было ни неловкости, ни обиды. Их вчерашняя исповедь у огня сожгла не только их страхи, но и стену, выросшую между ними. На ее месте образовалось новое пространство — тихое, спокойное, наполненное невысказанным, но ясным пониманием.

Они встретились у ручья, чтобы умыться.

— Доброе утро, Марина Мартыновна, — сказала Генриетта.

— Доброе утро, Генриетта Иосифовна, — ответила Марина.

И в этих простых словах, сказанных их обычными, чуть ироничными голосами, было больше тепла и близости, чем во всех их предыдущих патетических спорах и примирениях. Они снова были вместе. Не как две противоборствующие силы, а как две части одной команды, наконец-то нашедшие свое равновесие.

Позже, за завтраком, к ним подошел Аркадий. Он выглядел уставшим, но довольным. Руки его были в масле, но на лице сияла улыбка.

— Ну, всё, доктора, — объявил он своим уральским баском. — Поговорил я с железякой. Убедил. Она согласилась еще поработать, до следующего приступа меланхолии. Завтра на рассвете, с приливом, можем стартовать.

Эта новость, которая еще два дня назад вызвала бы у Марины приступ панической радости, а у Генриетты — азартное предвкушение, была встречена ими обеими со странным, тихим спокойствием. Остров, бывший для них сначала тюрьмой, потом сценой, а затем и чистилищем, стал почти домом. Мысль о том, что его нужно покинуть, вызывала легкую грусть, похожую на ту, что испытываешь, дочитав очень хорошую книгу.

Весь день прошел в неспешных прощаниях. Ни о каких слезливых сценах речь даже близко не идет, ведь островитяне, привыкшие к тому, что все в этом мире преходяще, прощались легко и просто. И на том спасибо: автору не придется подбирать пятнадцать синонимов «слезам», «рыданиям» и прочей «воде из глаз». Леопольд подошел к Марине и торжественно вручил ей «диплом» об успешном окончании курса «Теоретического облаковедения», написанный на большом пальмовом листе.

— Вы были нашим лучшим профессором, дорогая Марина, — сказал он с абсолютно серьезным лицом. — Вы научили нас главному — смотреть вверх. Ваша кафедра будет жить. Мы назначим нового заведующего.

Марина взяла «диплом» и, вместо того чтобы смутиться, рассмеялась.

— Только не забудьте вести протоколы наблюдений, — сказала она. — Иначе какой в этом смысл?

— Никакого! — с восторгом согласился Леопольд. — В этом-то и вся прелесть!

Поэт-юноша подарил Генриетте свое новое стихотворение, посвященное ей. Оно называлось «Женщина, которая говорила с курами» и было написано верлибром, что Генриетта сочла высшим комплиментом. Девушка со шляпкой-гнездом сплела им на дорожку два браслета из ракушек и цветных нитей. А жонглер научил Марину подбрасывать три гладких камешка так, чтобы они не падали. У нее, конечно, не получилось, но сам процесс вызвал у всех бурю веселья.

Вечером состоялся прощальный ужин. Он был тихим и немного грустным. Не было ни громких речей, ни выступлений. Люди просто сидели у костра, говорили, пели тихие песни. Генриетта не стала рассказывать историй. Ей больше не хотелось быть в центре внимания. Она сидела рядом с Мариной, слушала шум прибоя и чувствовала себя на удивление полной, несмотря на свою внутреннюю тишину.

Перед самым сном к ним подошел Аркадий. Он держал в руках два небольших, но увесистых мешочка из грубой ткани.

— Это вам, — сказал он, протягивая их дамам. — Подарок от острова.

Внутри были не ракушки и не цветы. Там был обычный, чистый, белый песок.

— Зачем? — удивилась Генриетта.

— Дак это не просто песок, — пояснил Аркадий. — Это пустота. Самая ценная вещь, которую можно отсюда увезти. Вы вчера сожгли свои чемоданы. Это хорошо. Но природа не терпит пустоты. Свято место пусто не бывает. Вы сейчас вернетесь в большой мир, и он тут же начнет пихать в эту пустоту новые чемоданы. Новые цели, новые страхи, новые амбиции, новые обиды.

Он серьезно посмотрел на них, и в его выцветших глазах была мудрость старого шамана.

— Так вот. Когда почувствуете, что опять тащите на себе неподъемный груз, откройте этот мешочек. Высыпьте песок на ладонь. И вспомните это чувство. Чувство, когда у вас ничего нет. Ни статуса, ни планов, ни достижений, ни даже собственного, такого важного, протеста. Только вы и мир. И этого достаточно. Этот песок — ваш личный карманный дзен. Лекарство от серьезности.

Они взяли мешочки. Песок в них был теплым и живым. И они поняли.

Истинная свобода, которую они так отчаянно искали, была не в пирсинге. Не в путешествиях. Не в овациях публики. Не в идеально организованном пространстве. И даже не в дерзком бунте против правил. Все это были лишь разные формы наполнения себя. Разные чемоданы, пусть и с красивыми наклейками.

Настоящая свобода оказалась пустотой.

Это была свобода от. Свобода от необходимости быть кем-то: быть «великим филологом», быть «идеальным администратором», быть «непонятым гением», быть «бунтарем». Свобода от вечной гонки за смыслом, за признанием, за пользой. Свобода просто быть. Как камень. Как волна. Как облако. Без цели, без функции, без резюме.

Они поняли, что их первоначальный порыв — сбежать, протестовать, доказать — был лишь еще одной формой несвободы, рабством у собственного эго. И только избавившись от всего, даже от самого протеста, они смогли почувствовать эту оглушительную, звенящую тишину внутри. Пустоту, в которой может родиться все, что угодно. Или не родиться ничего — и это тоже было нормально.

Глава 16 Возвращение на карту

Рассвет на Острове Последнего Шанса был не просто сменой тьмы на свет. Это был тихий, ежедневный спектакль творения. Небо на востоке медленно наливалось акварельными красками — от нежно-сиреневого до персикового и, наконец, до расплавленного золота. Океан, до этого черный и бездонный, обретал глубину, цвет и фактуру. Джунгли просыпались, наполняя воздух тысячами звуков: перекличкой птиц, стрекотом цикад, шелестом огромных листьев.

Наши героини, впервые за все путешествие, встретили рассвет не с тревогой или азартом, а с тихим, созерцательным спокойствием. Они стояли на берегу рядом с Аркадием, пока тот делал последние приготовления, и молча впитывали эту уходящую красоту. Вчерашний катарсис у костра не прошел даром. Изменилось не только их отношение друг к другу, но и сам фокус их восприятия. Мир перестал быть для них объектом для анализа, планирования или завоевания. Он просто был. И они были его частью.

— Ну, че, доктора, по коням? — Аркадий хлопнул по поплавку «Альбатроса», и звук гулко разнесся над сонной лагуной. — Пока ветер добрый и насос не передумал.

Погрузка в этот раз прошла без суеты. Генриетта, вместо того чтобы сразу занять место у иллюминатора в предвкушении новых впечатлений, помогла Аркадию затащить в самолет ящик с инструментами. Марина, вместо того чтобы с ужасом следить за сохранностью своих вещей, сама почесала за ухом Клару, которая на прощание пыталась стянуть с нее браслет из ракушек, подаренный островитянами. Курица-чемпионка, которую они решили забрать с собой как живое напоминание о брунейском безумии, сидела в своем ящике с видом просветленного буддийского монаха и, казалось, медитировала.

Когда двигатели взревели, оглушая утреннюю тишину, на берег вышли все островитяне. Они стояли молча, не махая руками, просто провожая их взглядами. Это было прощание без слов, но оно было красноречивее любых напутствий. В их глазах не было ни грусти, ни радости, а лишь спокойное принятие: пришли, побыли, улетели. Как облака. Как волны. Как сами истории.

«Альбатрос» оторвался от воды, сделал прощальный круг над островом, и зеленая точка, ставшая для них целым миром, начала таять в голубой дымке.

Полет проходил иначе. Шум двигателей был тем же, салон был так же забит всяким хламом, а запах козы никуда не делся. Но изменилась внутренняя акустика. Исчезло напряжение.

Раньше полеты с Аркадием были для них полем битвы. Марина спорила с ним о необходимости следовать курсу, Генриетта — о философских концепциях. Теперь они молчали и слушали. И в этом молчании его слова обретали совершенно иную глубину.

— Видите вон ту гряду облаков? — сказал Аркадий через некоторое время, кивнув на горизонт. — Похожа на горный хребет. Вчера бы я вам сказал, что это к дождю. А сегодня скажу, что это просто облака похожи на горный хребет. И это красиво само по себе. Без всякого смысла и прогноза.

Марина посмотрела на облака. Ее рука инстинктивно потянулась к воображаемому блокноту, чтобы классифицировать их как «кучево-драматические, с аллюзией на альпийский пейзаж». Но она остановила себя. И просто посмотрела. Да, это было красиво. И этого было достаточно.

Позже Аркадий снова заварил свой фирменный чай с солью. Раньше Марина считала это варварством, а Генриетта — интересным, но эпатажным жестом. Теперь они пили его молча, вдумчиво, ощущая на языке этот странный, но честный вкус — горький, соленый и терпкий, как сама жизнь.

— Я когда-то, по молодости, океан измерял, — вдруг сказал Аркадий, глядя на бескрайнюю водную гладь под ними. — Глубину, соленость, температуру, течения… Карты составлял. Думал, вот сейчас все измерю, все опишу, и пойму его. Разложу по полочкам. Дурак был.

Он отхлебнул чаю.

— Океан нельзя понять. Его можно только почувствовать. Можно нырнуть в него, и он тебя либо примет, либо выкинет. Можно на лодке по нему плыть и слушать, о чем он тебе шепчет. А можно, как мы сейчас, лететь над ним и восхищаться его мощью. А все эти карты, цифры… это так, для самоуспокоения. Иллюзия контроля. Чтобы не так страшно было от его безразмерности.

Марина слушала, и каждое его слово отзывалось в ней пониманием. Ее таблицы, ее графики, ее планы — это была ее попытка измерить океан жизни. Ее иллюзия контроля. И только потерпев крушение на острове, она смогла впервые почувствовать сам океан.

— А я, наоборот, всегда искала в нем истории, — неожиданно для себя самой сказала Генриетта. — Я смотрела на волну и видела в ней сюжет. Начало, кульминацию, конец. Я превращала его в текст.

— Дак и это тоже иллюзия, — кивнул Аркадий. — Текст — это тоже клетка. Удобная, красивая, но клетка. Ты берешь живое, трепещущее, непонятное и впихиваешь его в рамки сюжета. А жизнь — она бессюжетна. Она просто случается. Вот как наш насос. Сломался — не потому, что так было надо для драмы, а просто потому, что железка устала. И это, по-своему, честнее любой истории.

Они летели над архипелагами крошечных островов, похожих на рассыпанные изумруды. Аркадий больше не рассказывал экзотических баек о ламах и контрабандистах. Его притчи стали проще, тише, мудрее.

Он рассказывал о том, как однажды целый день наблюдал за муравьем, который тащил соломинку, в десять раз больше себя.

— Я сначала думал: вот упрямец, вот воля к жизни! А потом понял: он же, поди, и не думает ничего. Он просто тащит. Это его природа. Никакого героизма. Простое делание. И в этом столько достоинства, что никаким Гомерам и не снилось.

Он рассказывал о старом баньяне на том острове, под которым они открыли кафедру.

— Ему лет триста, а то и больше. Сколько он видел — штормов, людей, кораблекрушений… А он просто стоит. Растет себе потихоньку. Не пытается никого учить, никому ничего доказывать. Просто есть. И в тени его веток прохладно. Вот и вся его философия. Но ее, поди, посложнее будет, чем у всех ваших кантов вместе взятых.

Генриетта и Марина слушали, и это были не просто слова. Это был тот самый урок пустоты, который они начали постигать на острове, но теперь облеченный в простые, живые образы. Они понимали, что Аркадий говорит не о муравьях и деревьях. Он говорит о них. О Генриеттином героическом «доказывании» и Маринином упрямом «планировании».

Впервые они не спорили с ним. Они не пытались вставить свои «пять копеек», проанализировать его слова с точки зрения филологии или логики. Они просто впитывали. Их ученые, беспокойные умы, привыкшие все препарировать и раскладывать по полочкам, наконец-то затихли и просто слушали.

— Ну вот, — сказал Аркадий, указывая вперед, — кажется, возвращаемся на карту.

Впереди, на горизонте, показалась темная, изрезанная полоска земли. Она была огромной, дикой и дышала первобытной мощью. Это были горы Новой Гвинеи.

— Папуа, — выдохнула Генриетта.

Но в ее голосе уже не было того лихорадочного предвкушения, с которым она начинала это путешествие. Цель, которая казалась ей смыслом всей авантюры, теперь выглядела просто очередной точкой на маршруте. Интересной, важной, но не конечной.

— Дак она самая, — подтвердил Аркадий. — Дикое место. Люди там живут простые. Ближе к земле, чем мы. Может, чему и научитесь у них. А может, и нет. Как пойдет. Философия прям трехкопеечная.

Он начал снижение. «Альбатрос» послушно заходил на посадку в небольшой бухте недалеко от Порт-Морсби.

Марина смотрела на приближающийся берег. Ее больше не пугала неизвестность. Генриетта смотрела на тот же берег. Ее больше не волновало, произведет ли она там фурор. Они обе смотрели на новую главу своей жизни, и в их взглядах было не ожидание, а тихое, спокойное любопытство.

Они вернулись на карту. Но карта уже не имела над ними прежней власти. Теперь они сами были тем океаном, по которому летели, — непредсказуемым, бескрайним и свободным от необходимости иметь цель.

А Порт-Морсби меж тем приближался.

Глава 17 Порт-Морсби. О вайфае, предках и том, как легко утратить дзен.

Представления Генриетты Иосифовны о Папуа Новой Гвинее были сформированы, в основном, выпусками «Клуба путешественников» времен ее советского детства и статьями в «National Geographic», прочитанными в перерывах между заседаниями кафедры. В ее воображении это был мир вечных джунглей, где из тумана выплывают пироги с молчаливыми воинами, где время остановилось, а воздух пропитан магией и песнями райских птиц. Мир, куда она, подобно Миклухо-Маклаю, прибудет с дарами цивилизации (в виде пирсинга и филологического анализа) и будет встречена с благоговейным трепетом.

Реальность, как это уже вошло в привычку за время их путешествия, оказалась куда прозаичнее и оттого — смешнее.

«Альбатрос» приводнился в грязноватой, пахнущей соляркой бухте на окраине Порт-Морсби. Прощание с Аркадием было коротким и по-мужски сдержанным. — Ну, бывайте, доктора. Ежели чего, мой сигнал в эфире знаете, — сказал он. — И помните: главный компас — он вот тут. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Не сбивайтесь с курса. То есть, наоборот, сбивайтесь почаще. Так интереснее. Он пожал им руки, подмигнул и, развернув свой старый гидросамолет, отправился в очередной рейс в сторону горизонта, оставив их на берегу в компании козы Клары и курицы-чемпионки в ящике.

Первое, что они увидели, был не молчаливый воин, а предприимчивый папуас в бейсболке New York Yankees, который на ломаном английском предложил им «very good price» за то, чтобы довезти их до города. Его «такси» оказалось ржавым пикапом, в кузове которого уже сидела большая семья с поросенком. Клара, увидев собрата по сельскохозяйственному цеху, немедленно влилась в коллектив.

Порт-Морсби обрушился на них хаосом звуков, запахов и визуальных диссонансов. Это был город, сшитый из несовместимых лоскутов. Рядом со стеклянными башнями офисных зданий, где располагались представительства австралийских горнодобывающих компаний, ютились целые кварталы лачуг, сколоченных из листового железа и фанеры. По разбитым дорогам, лавируя между ямами, проносились дорогие внедорожники с тонированными стеклами и забитые до отказа маршрутки «PMV», из окон которых гремел американский хип-хоп. Воздух был тяжелым, пропитанным жарой, выхлопными газами и сладковатым запахом гниющих фруктов. Вместо райских птиц над головой кружили пыльные вороны.

Это был не затерянный мир. Это был типичный азиатский мегаполис третьего мира, со всеми его проблемами, энергией и контрастами. Генриетта смотрела на все это с растерянным разочарованием. Ее мечта о встрече с первобытностью давала трещину.

Их высадили у небольшого, но приличного гостевого дома, который для них забронировал Аркадий через свои «каналы». Хозяин, добродушный австралиец на пенсии, передал им записку: «Ваш гид прибудет завтра в 9:00. Зовут Селеста. Девушка с головой. Не пытайтесь учить ее жизни. Бесполезно».

Ровно в девять ноль-ноль следующего утра во двор гостевого дома въехал не старый джип, а новенький, сверкающий чистотой квадроцикл. За рулем сидела девушка.

На ней были джинсовые шорты, армейские ботинки и простая черная футболка. На футболке белыми буквами было написано: «My WiFi is my tribe». Девушка сняла шлем, и копна тугих, мелких косичек с вплетенными в них синими бусинами рассыпалась по ее плечам. Лицо у нее было типично папуасское — смуглое, с широкими скулами, — но взгляд темных, чуть раскосых глаз был насмешливым, острым и невероятно современным. Ей было лет двадцать, не больше.

— Селеста? — неуверенно спросила Марина.

— Она самая, — девушка спрыгнула с квадроцикла и протянула им руку. Рукопожатие было крепким, деловым. — Вы, я так понимаю, мои русские филологи. Генриетта и Марина. Аркадий предупреждал, что вы «груз с повышенным коэффициентом непредсказуемости». Будем знакомы.

Она говорила на прекрасном, беглом английском с легким австралийским акцентом.

— Мы… мы думали, наш гид будет… — начала Генриетта, пытаясь подобрать слова. — …старым мудрым вождем с копьем и ожерельем из клыков? — закончила за нее Селеста и рассмеялась. Смех у нее был звонкий, заразительный. — Простите, что разочаровала. Вожди сейчас заняты. Они заседают в парламенте и делят бюджет. А копья — это для туристов, по 50 кин за фотографию. Я — вариант более современный и, уверяю вас, более эффективный.

Она окинула их оценивающим взглядом. — Так. Цель вашей экспедиции, как мне передал Аркадий, звучит как «погружение в аутентичную культуру и поиск экзистенциальной истины через наблюдение за традиционным укладом». Я правильно перевела с его философского на человеческий?

Дамы кивнули, чувствуя себя студентками на экзамене.

— Отлично, — кивнула Селеста. — Тогда для начала забудьте все, что вы читали в «National Geographic». Аутентичная культура — это не только раскрашенные лица и танцы с барабанами. Это еще и споры из-за земельных участков, проблемы с алкоголизмом и мечты о новом айфоне. Я покажу вам и то, и другое. За это и платите. Вопросы?

— У нас… у нас с собой животные, — робко вставила Марина, указывая на Клару, которая уже пыталась обглодать колесо квадроцикла, и на ящик с курицей.

Селеста посмотрела на козу, потом на ящик. — Коза и курица, — констатировала она без тени удивления. — Окей. Аркадий что-то говорил про «символы вашего внутреннего мира». Козу придется привязать сзади. Курицу тоже. Если их съедят по дороге — это часть «экзистенциального опыта». Договорились?

Она была воплощением прагматизма и иронии. Весь ее вид кричал о том, что она видела уже десятки таких вот «искателей истины» из белого мира и относится к ним с добрым, но снисходительным юмором.

— И еще, — добавила она, надевая шлем. — Два правила. Первое: не лезьте с советами к местным. Они живут на этой земле тысячи лет и как-нибудь разберутся без вас, как им сажать ямс и воспитывать детей. Второе: не пытайтесь «спасти» меня от недостатка цивилизации. У меня дома интернет быстрее, чем у вас в гостевом доме, я учусь на юриста в онлайн-университете Сиднея, а мой плейлист в Spotify обновляется чаще, чем вы меняете носки. Ваша «цивилизация» для меня не откровение, а один из инструментов. Как мачете. Иногда полезно, но не стоит им размахивать на каждом углу.

Она завела квадроцикл. Мотор взревел.

— Ну что, профессора? Готовы к погружению? Садитесь сзади. И держитесь крепче. Дороги у нас — как ваша русская история: ухабистые и непредсказуемые.

Генриетта и Марина, переглянувшись, полезли на сиденье. Генриетта чувствовала укол разочарования, смешанный с невольным уважением. Эта девчонка с футболкой про вайфай за пять минут разрушила всю ее романтическую концепцию. Она оказалась не объектом для изучения, а полноправным, ироничным и куда более современным субъектом, чем они сами.

Марина же, к своему удивлению, испытала облегчение. В Селесте была понятная ей логика, структура и деловой подход. Этот гид не будет говорить притчами и лететь по звездам. У нее был квадроцикл, четкие правила и, скорее всего, GPS-навигатор.

Квадроцикл рванул с места, оставив за собой облако пыли. Сзади, подпрыгивая на ухабах, бежала привязанная Клара, а ящик с курицей-философом издавал возмущенное квохтанье. Их путешествие вглубь Папуа началось. И их проводником в мир древних духов и ритуалов была девушка, для которой ее племенем был вайфай. Контраст был настолько вопиющим, что Генриетта, забыв о своем разочаровании, вдруг рассмеялась. Кажется, Вселенная продолжала свою игру. И эта игра ей снова начинала нравиться.

Если бы Марине Мартыновне до этого путешествия сказали, что она будет нестись по размытой красной глине на заднем сиденье квадроцикла, вцепившись мертвой хваткой в Генриетту, которая, в свою очередь, вцепилась в Селесту, а за ними будет подпрыгивать на веревке коза-анархистка, — она бы вызвала говорящему санитаров. Сейчас же она воспринимала это как данность. Правда, ее новообретенный «дзен», взращенный на острове, подвергался серьезнейшим испытаниям на прочность.

Дорога, если это слово вообще было применимо к направлению, по которому они двигались, была не просто ухабистой. Это была бесконечная череда ям, рытвин, ручьев, которые нужно было форсировать с разгона, и участков, напоминавших стиральную доску. Квадроцикл ревел, скользил, его заносило. Сзади, как живой метроном этого безумия, моталась из стороны в сторону Клара, периодически издавая возмущенное блеяние. А из ящика доносилось такое отчаянное квохтанье, что казалось, курица-чемпионка окончательно разочаровалась в бытии и познала всю его экзистенциальную несправедливость.

Селеста вела машину с невозмутимостью и мастерством профессионального раллийного гонщика. Она объезжала валуны, вписывалась в крутые повороты и напевала под нос какую-то песню из репертуара корейского бойз-бэнда, чем вносила в окружающий пейзаж дополнительный слой сюрреализма.

Джунгли обступали их плотной, живой, дышащей стеной. Воздух был тяжелым и влажным, как в парилке. Солнце едва пробивалось сквозь густую крону деревьев, создавая причудливую игру света и тени. Все вокруг кричало, стрекотало, ухало, шелестело. Это был оглушительный, первобытный хор жизни, который действовал на нервы Марины не хуже дрели соседа в воскресное утро.

Генриетта, поначалу пытавшаяся анализировать окружающий ландшафт с точки зрения «поэтики пространства», быстро оставила эту затею. Ее трясло так, что мысли не держались в голове. Она лишь крепко держалась за Селесту и пыталась слиться с движением, как учил ее Аркадий. Получалось плохо. Ее филологический мозг отчаянно искал в этом хаосе хоть какую-то структуру и не находил.

Первым сдался не дзен, а квадроцикл.

Это случилось на четвертый час пути. Они как раз форсировали очередной мутный ручей, когда из-под капота раздался громкий скрежет, что-то хрустнуло, и мотор, чихнув в последний раз сизым дымом, заглох. Окончательно.

Они застряли посреди джунглей, по колено в теплой, бурой воде. Тишина, наступившая после рева мотора, показалась оглушительной.

— Так, — сказала Селеста, слезая с квадроцикла. В ее голосе впервые послышались нотки досады. — Кажется, приводной ремень решил поискать свою собственную аутентичность. Отдельно от нас.

Она открыла капот, и оттуда повалил пар с запахом горелой резины. Картина была безрадостной.

— Ну, профессора, поздравляю. У нас пешая прогулка. До ближайшей деревни километров двадцать. Если идти быстро, к ночи доберемся.

«Двадцать километров. По джунглям. Ночью». Марина Мартыновна почувствовала, как ее тщательно взращенный дзен скукоживается до размеров изюминки.

— А… а как же вещи? — пролепетала она, глядя на их скромный багаж. — Берем только самое необходимое, — отрезала Селеста, доставая из-под сиденья большой рюкзак и мачете. — Вода, аптечка, еда. Остальное — бросаем. И да, — она выразительно посмотрела на Клару и ящик с курицей, — никаких животных. Это лишний вес и источник шума.

— Но мы не можем их бросить! — взмолилась Генриетта. — Клара — личность! А эта курица… эта курица видела больше, чем мы с вами вместе взятые! Это уже не просто птица, это артефакт!

Селеста вздохнула. Это был вздох человека, которому приходится объяснять представителям другой цивилизации очевидные вещи.

— Окей. Ваша коза, ваша курица — ваша ответственность. Если сможете их тащить двадцать километров по пересеченной местности, кишащей… всяким, — она неопределенно махнула рукой в сторону джунглей, — то пожалуйста. Я вас предупредила.

И начался их пеший поход. Экспедиция Миклухо-Маклая по сравнению с этим была увеселительной прогулкой по парку. Тропа, которую Селеста с легкостью находила в зарослях, для них была практически невидима. Они спотыкались о корни, цеплялись за лианы, их одежду рвали колючие кусты. Духота стояла невыносимая. Через пятнадцать минут их одежда промокла от пота так, будто они не вылезали из ручья.

А потом появились они. Москиты.

Это были не интеллигентные подмосковные комарики. Это были крупные, наглые, агрессивные твари, которые летели на них гудящими тучами и прокусывали одежду. Репелленты, предусмотрительно купленные в Москве, на них действовали не более, чем увещевания Марины Мартыновны на первокурсников-прогульщиков.

Дзен трещал по швам.

Генриетта, взявшая на себя миссию тащить ящик с курицей, пыхтела и проклинала тот день, когда решила, что птица может обладать философской ценностью. Ящик был тяжелым, неудобным и постоянно за что-то цеплялся. Курица внутри, чувствуя шаткость своего положения, паниковала и металась из стороны в сторону.

Марина вела на веревке Клару. Коза, привыкшая к свободе, упиралась, пыталась съесть каждый второй куст и периодически запутывалась в лианах, заставляя Марину распутывать ее с проклятиями.

Еда тоже стала испытанием. На привале Селеста сноровисто достала из рюкзака какие-то высушенные лепешки из саговой муки и вяленое мясо, пахнущее дымом.

— Обед, — коротко бросила она.

Марина откусила кусочек лепешки. Она была безвкусной, жесткой и напоминала прессованный картон. Мясо было соленым и тянулось, как резина. Она с тоской вспомнила пирожки с капустой, ватрушки, растегаи и даже студенческую пиццу в университетском буфете.

— А… а ничего другого нет? — спросила она с надеждой.

Селеста посмотрела на нее с иронией.

— В рюкзаке есть еще энергетический батончик. Но он один. Можем поделить его на троих в честь межкультурного обмена.

После этого обеда Марина больше не жаловалась.

К вечеру они были полностью измотаны. Ноги гудели, все тело чесалось от укусов, плечи болели. Дзен Марины Мартыновны был мертв. Она шла на автопилоте, движимая только упрямством и страхом остаться в этих джунглях одной. В ее голове не было ни таблиц, ни схем. Только одна пульсирующая мысль: «За что?».

Генриетта тоже была на пределе. Ее романтический флер спал. Джунгли перестали быть для нее «текстом, полным метафор». Они стали враждебной, липкой, кусачей реальностью. Она уже была готова бросить этот проклятый ящик, но что-то ее останавливало. Какая-то иррациональная ответственность за судьбу курицы-философа.

Они остановились на очередной привал у небольшого водопада. Селеста, свежая и бодрая, как будто только что вышла на прогулку, поила их водой из фляги.

— Ну что, профессора? — спросила она с легкой насмешкой. — Как вам «погружение в аутентичность»? Еще не передумали искать экзистенциальную истину?

— Передумали, — хрипло ответила Марина. — Я хочу в гостиницу. В номер с кондиционером. И в ванну. На три часа.

— Я хочу кофе, — простонала Генриетта. — Настоящий, черный, горячий кофе. И трюфели. И чтобы меня никто не кусал.

Селеста рассмеялась.

— Почти пришли. Еще километров пять. Слышите?

Они прислушались. Сквозь хор джунглей откуда-то издалека доносился слабый, ритмичный стук.

— Барабаны? — с надеждой спросила Генриетта.

— Нет, — улыбнулась Селеста. — Дизельный генератор. Это и есть сердце современной папуасской деревни.

Эта новость придала им сил. Последние километры они прошли почти бегом.

Когда они вышли на поляну, где располагалась деревня, было уже совсем темно. Их встретил лай собак и любопытные взгляды людей, вышедших из хижин на свет фонарей, питавшихся от того самого генератора. И в этот момент, стоя посреди чужой деревни, грязные, искусанные, смертельно уставшие, обессилевшие от непривычной еды и физической нагрузки, они почувствовали нечто странное.

Не триумф. Не радость. А просто огромное, всепоглощающее облегчение от того, что они дошли. Что они выжили. Что они смогли протащить через эти джунгли не только свои изнеженные тела, но и упрямую козу, и нелепую курицу в ящике.

Марина посмотрела на свои руки — все в царапинах и волдырях от веревки. Генриетта опустила на землю ящик, и ее плечи свело судорогой. Они посмотрели друг на друга.

Их «дзен», взращенный в райских условиях острова, не выдержал и первой же проверки реальностью. Он рассыпался в прах. Но на его месте, на выжженной земле их страданий, прорастало что-то другое. Что-то более простое, крепкое и настоящее. Не философия. Не теория. А простое, упрямое умение идти вперед, когда идти уже нет сил.

— Мы дошли, — выдохнула Марина.

— Дошли, — кивнула Генриетта.

Они не улыбались. Они просто стояли и тяжело дышали. И в этот момент они были ближе друг к другу и к самим себе, чем когда-либо прежде. Испытание на прочность их нового мироощущения было с треском провалено. Но, возможно, именно в этом провале и заключался главный урок.

Если бы Марине Мартыновне до этого путешествия сказали, что она будет нестись по размытой красной глине на заднем сиденье квадроцикла, вцепившись мертвой хваткой в Генриетту, которая, в свою очередь, вцепилась в Селесту, а за ними будет подпрыгивать на веревке коза-анархистка, — она бы вызвала говорящему санитаров. Сейчас же она воспринимала это как данность. Правда, ее новообретенный «дзен», взращенный на острове, подвергался серьезнейшим испытаниям на прочность.

Дорога, если это слово вообще было применимо к направлению, по которому они двигались, была не просто ухабистой. Это была бесконечная череда ям, рытвин, ручьев, которые нужно было форсировать с разгона, и участков, напоминавших стиральную доску. Квадроцикл ревел, скользил, его заносило. Сзади, как живой метроном этого безумия, моталась из стороны в сторону Клара, периодически издавая возмущенное блеяние. А из ящика доносилось такое отчаянное квохтанье, что казалось, курица-чемпионка окончательно разочаровалась в бытии и познала всю его экзистенциальную несправедливость.

Селеста вела машину с невозмутимостью и мастерством профессионального раллийного гонщика. Она объезжала валуны, вписывалась в крутые повороты и напевала под нос какую-то песню из репертуара корейского бойз-бэнда, чем вносила в окружающий пейзаж дополнительный слой сюрреализма.

Джунгли обступали их плотной, живой, дышащей стеной. Воздух был тяжелым и влажным, как в парилке. Солнце едва пробивалось сквозь густую крону деревьев, создавая причудливую игру света и тени. Все вокруг кричало, стрекотало, ухало, шелестело. Это был оглушительный, первобытный хор жизни, который действовал на нервы Марины не хуже дрели соседа в воскресное утро.

Генриетта, поначалу пытавшаяся анализировать окружающий ландшафт с точки зрения «поэтики пространства», быстро оставила эту затею. Ее трясло так, что мысли не держались в голове. Она лишь крепко держалась за Селесту и пыталась слиться с движением, как учил ее Аркадий. Получалось плохо. Ее филологический мозг отчаянно искал в этом хаосе хоть какую-то структуру и не находил.

Первым сдался не дзен, а квадроцикл.

Это случилось на четвертый час пути. Они как раз форсировали очередной мутный ручей, когда из-под капота раздался громкий скрежет, что-то хрустнуло, и мотор, чихнув в последний раз сизым дымом, заглох. Окончательно.

Они застряли посреди джунглей, по колено в теплой, бурой воде. Тишина, наступившая после рева мотора, показалась оглушительной.

— Так, — сказала Селеста, слезая с квадроцикла. В ее голосе впервые послышались нотки досады. — Кажется, приводной ремень решил поискать свою собственную аутентичность. Отдельно от нас.

Она открыла капот, и оттуда повалил пар с запахом горелой резины. Картина была безрадостной.

— Ну, профессора, поздравляю. У нас пешая прогулка. До ближайшей деревни километров двадцать. Если идти быстро, к ночи доберемся.

«Двадцать километров. По джунглям. Ночью». Марина Мартыновна почувствовала, как ее тщательно взращенный дзен скукоживается до размеров изюминки.

— А… а как же вещи? — пролепетала она, глядя на их скромный багаж. — Берем только самое необходимое, — отрезала Селеста, доставая из-под сиденья большой рюкзак и мачете. — Вода, аптечка, еда. Остальное — бросаем. И да, — она выразительно посмотрела на Клару и ящик с курицей, — никаких животных. Это лишний вес и источник шума.

— Но мы не можем их бросить! — взмолилась Генриетта. — Клара — личность! А эта курица… эта курица видела больше, чем мы с вами вместе взятые! Это уже не просто птица, это артефакт!

Селеста вздохнула. Это был вздох человека, которому приходится объяснять представителям другой цивилизации очевидные вещи.

— Окей. Ваша коза, ваша курица — ваша ответственность. Если сможете их тащить двадцать километров по пересеченной местности, кишащей… всяким, — она неопределенно махнула рукой в сторону джунглей, — то пожалуйста. Я вас предупредила.

И начался их пеший поход. Экспедиция Миклухо-Маклая по сравнению с этим была увеселительной прогулкой по парку. Тропа, которую Селеста с легкостью находила в зарослях, для них была практически невидима. Они спотыкались о корни, цеплялись за лианы, их одежду рвали колючие кусты. Духота стояла невыносимая. Через пятнадцать минут их одежда промокла от пота так, будто они не вылезали из ручья.

А потом появились они. Москиты.

Это были не интеллигентные подмосковные комарики. Это были крупные, наглые, агрессивные твари, которые летели на них гудящими тучами и прокусывали одежду. Репелленты, предусмотрительно купленные в Москве, на них действовали не более, чем увещевания Марины Мартыновны на первокурсников-прогульщиков.

Дзен трещал по швам.

Генриетта, взявшая на себя миссию тащить ящик с курицей, пыхтела и проклинала тот день, когда решила, что птица может обладать философской ценностью. Ящик был тяжелым, неудобным и постоянно за что-то цеплялся. Курица внутри, чувствуя шаткость своего положения, паниковала и металась из стороны в сторону.

Марина вела на веревке Клару. Коза, привыкшая к свободе, упиралась, пыталась съесть каждый второй куст и периодически запутывалась в лианах, заставляя Марину распутывать ее с проклятиями.

Еда тоже стала испытанием. На привале Селеста сноровисто достала из рюкзака какие-то высушенные лепешки из саговой муки и вяленое мясо, пахнущее дымом.

— Обед, — коротко бросила она.

Марина откусила кусочек лепешки. Она была безвкусной, жесткой и напоминала прессованный картон. Мясо было соленым и тянулось, как резина. Она с тоской вспомнила пирожки с капустой, ватрушки, растегаи и даже студенческую пиццу в университетском буфете.

— А… а ничего другого нет? — спросила она с надеждой.

Селеста посмотрела на нее с иронией.

— В рюкзаке есть еще энергетический батончик. Но он один. Можем поделить его на троих в честь межкультурного обмена.

После этого обеда Марина больше не жаловалась.

К вечеру они были полностью измотаны. Ноги гудели, все тело чесалось от укусов, плечи болели. Дзен Марины Мартыновны был мертв. Она шла на автопилоте, движимая только упрямством и страхом остаться в этих джунглях одной. В ее голове не было ни таблиц, ни схем. Только одна пульсирующая мысль: «За что?».

Генриетта тоже была на пределе. Ее романтический флер спал. Джунгли перестали быть для нее «текстом, полным метафор». Они стали враждебной, липкой, кусачей реальностью. Она уже была готова бросить этот проклятый ящик, но что-то ее останавливало. Какая-то иррациональная ответственность за судьбу курицы-философа.

Они остановились на очередной привал у небольшого водопада. Селеста, свежая и бодрая, как будто только что вышла на прогулку, поила их водой из фляги.

— Ну что, профессора? — спросила она с легкой насмешкой. — Как вам «погружение в аутентичность»? Еще не передумали искать экзистенциальную истину?

— Передумали, — хрипло ответила Марина. — Я хочу в гостиницу. В номер с кондиционером. И в ванну. На три часа.

— Я хочу кофе, — простонала Генриетта. — Настоящий, черный, горячий кофе. И трюфели. И чтобы меня никто не кусал.

Селеста рассмеялась.

— Почти пришли. Еще километров пять. Слышите?

Они прислушались. Сквозь хор джунглей откуда-то издалека доносился слабый, ритмичный стук.

— Барабаны? — с надеждой спросила Генриетта.

— Нет, — улыбнулась Селеста. — Дизельный генератор. Это и есть сердце современной папуасской деревни.

Эта новость придала им сил. Последние километры они прошли почти бегом.

Когда они вышли на поляну, где располагалась деревня, было уже совсем темно. Их встретил лай собак и любопытные взгляды людей, вышедших из хижин на свет фонарей, питавшихся от того самого генератора. И в этот момент, стоя посреди чужой деревни, грязные, искусанные, смертельно уставшие, обессилевшие от непривычной еды и физической нагрузки, они почувствовали нечто странное.

Не триумф. Не радость. А просто огромное, всепоглощающее облегчение от того, что они дошли. Что они выжили. Что они смогли протащить через эти джунгли не только свои изнеженные тела, но и упрямую козу, и нелепую курицу в ящике.

Марина посмотрела на свои руки — все в царапинах и волдырях от веревки. Генриетта опустила на землю ящик, и ее плечи свело судорогой. Они посмотрели друг на друга.

Их «дзен», взращенный в райских условиях острова, не выдержал и первой же проверки реальностью. Он рассыпался в прах. Но на его месте, на выжженной земле их страданий, прорастало что-то другое. Что-то более простое, крепкое и настоящее. Не философия. Не теория. А простое, упрямое умение идти вперед, когда идти уже нет сил.

— Мы дошли, — выдохнула Марина.

— Дошли, — кивнула Генриетта.

Они не улыбались. Они просто стояли и тяжело дышали. И в этот момент они были ближе друг к другу и к самим себе, чем когда-либо прежде. Испытание на прочность их нового мироощущения было с треском провалено. Но, возможно, именно в этом провале и заключался главный урок.

Примечание:

My WiFi is my tribe – (англ.) Мой WiFi – моё племя.

Глава 18 Деревня мечты с поправкой на спутниковую тарелку

Деревня встретила их не ритуальными песнопениями и не благоговейным молчанием, а вполне земными, узнаваемыми звуками: громким смехом, плачем ребенка, спором на повышенных тонах на незнакомом языке и, что самое удивительное, — бодрыми, ритмичными звуками регги, доносившимися из большого дома, стоявшего в центре. Этот дом, который островитяне называли «хаус-тамбаран», дом духов, и который в мечтах Генриетты был украшен черепами и тотемами, на деле оказался чем-то вроде общественного клуба.

Селеста что-то коротко крикнула в темноту, и к ним тут же подбежали несколько человек. Мужчины с фонариками и женщины, несущие плошки с водой. Их вид был именно таким, каким его рисовало воображение Генриетты: темная кожа, блестящая от влажности, широкие улыбки, обнажающие белые зубы (или, наоборот, красные от жевания бетеля). Многие мужчины были одеты лишь в набедренные повязки, их тела покрывали замысловатые шрамы и татуировки. У женщин были юбки из травы и бесчисленные ожерелья из ракушек и семян.

Вот она, аутентичность! Генриетта внутренне встрепенулась. Ее филологический голод, притупленный страданиями в джунглях, снова проснулся.

Но реальность тут же внесла свои коррективы. Один из воинов в набедренной повязке, подойдя поближе, с интересом уставился не на них, а на ящик, который Генриетта из последних сил прижимала к себе.

— Chicken? — спросил он, с явным гастрономическим интересом, а потом добавил на ломаном английском. — Very nice. Barbecue?

Генриетта инстинктивно прижала ящик еще крепче, как мать, защищающая дитя от дракона.

— Это не просто chicken! — с достоинством заявила она. — Это… это священная птица! С глубоким философским наполнением!

Воин посмотрел на нее с недоумением, потом на Селесту. Селеста что-то быстро сказала ему на местном наречии, после чего все папуасы посмотрели на Генриетту с новым выражением — смесью любопытства и уважения, какое обычно вызывают безобидные, но непредсказуемые сумасшедшие.

Их отвели в гостевую хижину. Это было именно то, о чем они мечтали. Построенная на сваях, сплетенная из пальмовых листьев, с циновками на полу. Внутри пахло дымом, травами и чем-то еще, первобытным и настоящим. Им принесли еды: печеный ямс, который на вкус был как сладковатый картофель, и тушеную зелень, похожую на шпинат. После безвкусных саговых лепешек это казалось пищей богов.

Марина, смыв с себя грязь и пот, рухнула на циновку и мгновенно уснула сном праведника, которому больше не нужно никуда идти. А Генриетта, несмотря на смертельную усталость, не могла уснуть. Она вышла из хижины и села на ступеньки.

Деревня жила своей ночной жизнью. Тусклый свет от генератора освещал центральную площадь, где дети гоняли самодельный мяч. Из «дома духов» по-прежнему доносилась музыка — теперь это был какой-то зажигательный африканский поп. Мимо нее прошел молодой парень в набедренной повязке, сосредоточенно глядя в светящийся экран смартфона. Он споткнулся, чуть не упал, выругался и пошел дальше, не отрывая взгляда от экрана. Из соседней хижины донесся знакомый звук уведомления из WhatsApp.

Мир ее мечты был онлайн.

Генриетта сидела и пыталась собрать этот пазл в своей голове. Вот воин с копьем в одной руке и с телефоном в другой. Вот женщины в юбках из травы, обсуждающие, судя по долетавшим до нее именам, героев той самой корейской дорамы, которую смотрели жены султана в Брунее. Вот древний, как мир, ритуал жевания бетеля, а рядом — солнечная панель, прикрученная к крыше хижины.

Это не был застывший во времени мир. Это был мир, который жадно, хаотично, порой нелепо впитывал в себя XXI век, не отбрасывая при этом и XXI век до нашей эры. Древние духи предков здесь спокойно уживались с духом Стива Джобса.

Утром ее ждало еще больше открытий. Ее разбудил не крик петуха (кстати, ее собственная курица-философ, выпущенная из ящика, немедленно нашла общий язык с местными курами и теперь важно расхаживала по деревне), а звук кофемолки. Настоящей, ручной кофемолки.

Оказалось, что в деревне уже несколько лет выращивают кофе на продажу, и глава деревни, старик по имени Мапу, был настоящим кофейным гурманом. Он лично смолол для них зерна и сварил в старом джезве кофе, аромат которого заставил Генриетту чуть не заплакать от счастья.

Они сидели на веранде хижины Мапу, пили божественный напиток и беседовали с помощью Селесты. Мапу, седой, морщинистый старик с пронзительными глазами и ожерельем из кабаньих клыков на шее, с интересом их рассматривал. — Селеста говорит, вы ученые, — сказал он. — Изучаете слова. Это хорошо. Слова — это духи. Они могут лечить, а могут убивать. У нас есть слова, которые нельзя произносить после заката. А есть слова, которые призывают дождь.

Генриетта вся подобралась. Вот оно! Настоящая, полевая лингвистика!

— А какие это слова? Можете их сказать? — с трепетом спросила она.

Мапу хитро прищурился.

— Могу. Десять кин за слово. Сто кин — за слово, призывающее дождь. С гарантией. Если дождь не пойдет — верну деньги.

Генриетта опешила. Старый вождь, хранитель сакральных знаний, только что предложил ей прайс-лист на магию.

— Папа, перестань разводить туристов, — вмешалась Селеста, обращаясь к Мапу. — Это не туристы. Это друзья Аркадия. Мапу на самом деле оказался ее дедом. Это многое объясняло.

— А-а-а, друзья Ковчега, — кивнул Мапу, и его лицо потеплело. — Тогда другое дело. Для друзей — скидка. Пятьдесят кин за слово, призывающее дождь.

Селеста закатила глаза.

Дни в деревне потекли неспешно. Дамы постепенно приходили в себя от тяжелого перехода. Марина, к своему удивлению, нашла себе занятие. Она заметила, что местная система полива огородов была крайне неэффективной, и, используя свои забытые навыки с уроков черчения и геометрии, нарисовала на песке схему, как с помощью бамбуковых желобов можно подвести воду ко всем грядкам. Мужчины сначала смотрели на нее с недоверием, но потом, из любопытства, попробовали сделать, как она нарисовала. И это сработало. Она не читала им лекций и не вводила KPI. Она просто нарисовала полезную картинку. И за это ее зауважали. Ей стали приносить лучшие плоды из огорода, а дети бегали за ней гурьбой, называя ее «Женщина, которая говорит с водой».

Генриетта же переживала сложный внутренний процесс. Она ходила по деревне, наблюдала, записывала. Она видела ритуальные танцы, которые мужчины исполняли вечером, готовясь к охоте. Это было мощно, первобытно, завораживающе. Но сразу после танца те же мужчины садились у костра, доставали телефоны и начинали увлеченно рубиться в какую-то мобильную игру со звуками взрывов и выстрелов.

Она видела, как женщины плетут сложнейшие узоры на циновках, передавая из поколения в поколение древние символы. А потом одна из них приносила из своей хижины старенький ноутбук и через скрипящий мобильный интернет искала на YouTube «новые узоры для макраме».

Этот мир не хотел укладываться в ее стройную концепцию «чистой аутентичности». Он был гибридным, эклектичным, полным противоречий. Он был живым. И эта жизнь оказалась гораздо сложнее и интереснее, чем ее кабинетные мечты.

Она сидела на берегу реки, наблюдая, как мальчишки с копьями ловят рыбу, и рядом с ней на циновку присела Селеста.

— Ну что, профессор? — спросила она. — Нашли свою экзистенциальную истину?

— Я нашла спутниковую тарелку, замаскированную под пальмовыми листьями, — вздохнула Генриетта. — И вождя, который торгует сакральными знаниями. Моя мечта о затерянном мире разбита.

Селеста усмехнулась.

— А вы думали, мы тут в каменном веке живем и ждем, пока белый человек прилетит и откроет нам блага цивилизации? Мы не в музее. Мы живем. А жизнь — это всегда перемены. Мы берем то, что нам нравится из вашего мира, — телефоны, медицину, регги, растворимый кофе. И оставляем то, что нам нравится из нашего, — духов предков, общинный уклад, умение слушать лес. Мы не выбираем «или-или». Мы выбираем «и-и».

Она бросила в реку камешек.

— Вы, европейцы, все время пытаетесь все законсервировать. Либо «чистая дикая природа», либо «высокотехнологичный мегаполис». А правда в том, что мир уже давно смешался. И самый аутентичный опыт, который вы можете здесь получить, — это увидеть, как мой дед после разговора с духом своего прадеда идет проверять все свои аккаунты в соцсетях.

Генриетта молчала. Слова Селесты были простыми, но они, как и слова Аркадия, попадали в самую цель. Она приехала сюда, как в музей, посмотреть на застывший экспонат под названием «первобытная культура». А попала в творческую лабораторию, где эта культура бурлила, менялась, вступала в диалог с современностью, создавая нечто новое и совершенно непредсказуемое.

И она поняла. Ее мечта не была разбита. Просто она оказалась слишком узкой и плоской для этой сложной, многомерной реальности. И чтобы понять этот мир, нужно было не анализировать его, а просто принять во всей его противоречивой, гибридной, живой красоте. С копьями и смартфонами. С духами предков и регги. С древней магией и прайс-листом на нее.

Вы, конечно, дорогие читатели, зададите резонный вопрос: «А что там с пирсингом?» И скорее всего предположите, что автор совсем забыл о цели путешествия наших героинь. Будьте уверены, я помню про «О, дивный новый пирсинг!» Наберитесь еще немного терпения.

Время в деревне текло по своим законам, и наши героини, измученные цивилизацией и ее благами вроде расписаний и дедлайнов, постепенно втянулись в этот неспешный ритм. Марина Мартыновна, войдя во вкус, уже проектировала для деревни акведук из бамбука и вела факультатив по «гидравлике для начинающих», чем заслужила непререкаемый авторитет и прозвище «Мама Вода». Генриетта же, оставив попытки загнать местную реальность в прокрустово ложе своих теорий, просто наблюдала, слушала и впитывала.

Но первоначальная цель ее путешествия, тот самый гештальт, который вырвал ее из московской действительности, оставался незакрытым. Пирсинг.

Идея эта не исчезла. Она просто затаилась, дожидаясь своего часа. И здесь, в этой деревне, где тела людей были картами их жизни, испещренными шрамами, татуировками и ритуальными украшениями, эта идея перестала быть актом эпатажного бунта. Она обрела новый, почти сакральный смысл. Это стало для Генриетты способом вступить в диалог с этим миром не на уровне слов, а на уровне тела. Стать не просто наблюдателем, а участником.

Решение созрело в один из вечеров, когда женщины деревни собрались в женской половине «хаус-тамбаран». Они готовились к какому-то важному празднику, натирали кожу кокосовым маслом, раскрашивали друг другу лица охрой и пели тихие, тягучие песни. Атмосфера была настолько интимной и доверительной, что Генриетта почувствовала: время пришло.

Она не стала произносить речей. С помощью Селесты, которая с трудом подавляла ироничную улыбку, она объяснила, чего хочет. Она думала, что ее просьба вызовет удивление или даже шок. Но женщины восприняли ее с полным пониманием и деловитостью. Украшение тела здесь было делом обыденным и важным.

Ее отвели к самой старой женщине в деревне. Это была крохотная, сухая старушка с лицом, похожим на печеное яблоко, и глазами, в которых, казалось, отражалась вся история этого племени. Ее звали Яма. Она была местной знахаркой, повитухой и хранительницей женских ритуалов.

Процедура проходила при свете коптилки в маленькой, пропитанной дымом хижине. Никакой анестезии, разумеется, не было. Яма взяла в руки заостренную иглу из кости казуара, которую она долго вываривала в каком-то травяном отваре, и что-то прошептала, обращаясь то ли к духам, то ли к самой Генриетте. Марина Мартыновна, которую Генриетта попросила присутствовать для «моральной поддержки», стояла рядом, белая как стена, и выглядела так, будто сейчас упадет в обморок.

Генриетта легла на циновку, обнажив грудь. Она вцепилась зубами в свернутую в жгут ткань и зажмурилась. Она ожидала адской боли, крика, возможно, потери сознания.

Укол был резким, обжигающим, но на удивление терпимым. Гораздо страшнее был звук — тихий хруст, с которым игла проткнула плоть. Секунда — и все было кончено. Потом второй. Яма действовала быстро, с вековой, отточенной сноровкой. Она вставила в свежие проколы две маленькие, идеально гладкие деревянные палочки, смазанные какой-то пахучей мазью.

— Все, — сказала она.

Генриетта открыла глаза. Она тяжело дышала. Боль была, но она была какой-то… честной. Настоящей. Она села. Голова немного кружилась, но в то же время она чувствовала странный, почти эйфорический прилив сил. Она сделала это. Она прошла инициацию.

Несколько дней она ходила, заживая. Женщины деревни относились к ней с новым уважением, как к полноправному члену их сообщества. Они приносили ей целебные отвары и учили, как ухаживать за ранами. Марина, переборов первоначальный шок, проявила себя как настоящая подруга: меняла повязки, ругалась на Генриетту, когда та пыталась делать резкие движения, и ворчала, что «только филологи способны на такое членовредительство ради идеи».

И вот настал день, когда раны зажили настолько, что можно было вставить настоящие украшения. У Генриетты с собой, в потайном кармане рюкзака, была ее мечта: два небольших, изящных кольца из хирургической стали.

Это был день праздника урожая. Вся деревня собралась на центральной площади. Мужчины в боевой раскраске и перьях исполняли ритуальные танцы. Женщины разносили еду. Воздух гудел от звуков барабанов и смеха.

Генриетта решила, что это — ее момент. Ее выход. Это был не акт тщеславия, нет. Это была кульминация ее пути, демонстрация того, что она теперь — часть этого мира. Она сбросила с плеч легкую накидку, оставшись топлес, как и многие женщины деревни.

Солнечный свет блеснул на полированной стали колец. Она стояла прямо, гордо, чувствуя на себе взгляды. Она ожидала чего угодно: кивков одобрения, уважительного гула, возможно, даже благоговения.

Первой к ней подошла та самая старуха Яма. Она была главной женщиной в племени, ее мнение было законом. Она подошла вплотную, без стеснения взяла в свои морщинистые, сухие пальцы одно из колец, покрутила его, внимательно рассмотрела. Марина Мартыновна, стоявшая рядом, затаила дыхание. Сейчас свершится таинство — признание чужака, принятие в племя…

Яма цокнула языком, потом подняла свои мудрые, бездонные глаза на Генриетту и, повернувшись к Селесте, которая стояла тут же, сказала на своем языке несколько фраз.

Селеста слушала, и ее лицо начало медленно меняться. Сначала на нем появилось удивление, потом — недоумение, а потом ее губы дрогнули, и она изо всех сил попыталась сохранить серьезность, но у нее это плохо получалось.

— Что? Что она сказала? — нетерпеливо спросила Генриетта. — Она одобряет? Говорит, это священный знак?

Селеста глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. — Э-э-э… да, почти, — сказала она, откашлявшись. — Бабушка Яма говорит, что это очень… мило. Очень аккуратно. И она восхищена материалом.

— Материалом? — не поняла Генриетта.

— Да, — Селеста уже не могла сдерживаться и начала фыркать от смеха. — Она говорит: «Какая хорошая, блестящая штука. Не ржавеет, наверное». И… и она спрашивает…

— Что спрашивает? Говори!

Селеста посмотрела на бабушку Яму, потом на Генриетту, и ее прорвало. Она залилась таким громким, искренним, неудержимым хохотом, что даже барабаны на мгновение стихли. Смеялась она до слез, до икоты. — Она спрашивает, — выговорила она наконец, утирая слезы, — где вы купили такую хорошую нержавеющую сталь? Потому что ее бамбуковые палочки и костяные иглы постоянно трескаются, темнеют, и их приходится менять. А эта, говорит, на всю жизнь хватит. Очень практично.

Наступила тишина. Весь эпический пафос момента, вся сакральность ритуала, вся гомеровская драма этого пути — все это рухнуло в одно мгновение. Ее великий жест, ее экзистенциальный прорыв, ее диалог с вечностью был сведен к простому вопросу о практичности нержавейки.

Она стояла посреди папуасской деревни, обнаженная по пояс, с кольцами в сосках, и чувствовала, как рушится последняя башня ее эго. Она посмотрела на серьезное, деловитое лицо бабушки Ямы, которая с явным интересом ждала ответа на свой утилитарный вопрос. Она посмотрела на давящуюся от смеха Селесту. Она посмотрела на Марину Мартыновну, которая сначала стояла с открытым ртом, а потом тоже начала трястись от беззвучного хохота, прикрывая лицо руками.

И Генриетту накрыло.

Это был не смех. Это был хохот. Громкий, истошный, освобождающий. Она хохотала так, как не хохотала никогда в жизни. Она хохотала над собой, над своей напыщенной серьезностью, над своим поиском глубоких смыслов там, где была лишь простая жизнь. Она хохотала над своей «инициацией», которая оказалась консультацией по выбору фурнитуры.

Она смеялась так заразительно, что через мгновение уже хохотала вся деревня. Папуасы, возможно, не до конца поняли причину, но веселье двух белых женщин было таким искренним, что они с радостью к нему присоединились.

Этот смех был ее настоящей инициацией. Не боль от иглы, а этот хохот, смывающий всю важность, всю напускную глубину, всю тяжесть ее «миссии». В этот момент она наконец поняла то, к чему так долго шла через все эти страны и приключения.

Свобода — это не пирсинг. Свобода — это способность от души посмеяться над собой и своим пирсингом.

Она отсмеялась и, вытирая слезы, подошла к бабушке Яме. Через Селесту она пообещала, что по возвращении в цивилизацию пришлет ей целый набор колец, штанг и пирсинг-игл из лучшей медицинской стали. Бабушка Яма просияла и в знак благодарности обняла ее своими сухими, крепкими руками.

Праздник продолжался. Но для Генриетты он уже был другим. Она больше не была исследователем, пророчицей или участником ритуала. Она была просто гостьей, которая повеселила людей и получила хороший совет по хозяйству. И это было гораздо лучше. Это было по-настоящему.

Глава 19 Интерлюдия. Блог Селесты

URL: www.globetrotting-sele.co.pg/blog/white-ladies-and-stainless-steel Заголовок: Еще две белые леди приехали искать себя, а нашли хороший металл. Спойлер: было смешно.

Автор: Селеста Мапу

Теги: #travel, #papuanewguinea, #culturalexchange, #whitetears, #findingyourself, #lol, #stainlesssteel

(Прим. автора: «Сава» (sava) на ток-писин — уважительное, но чуть ироничное обращение к белой женщине, особенно туристке).

Хей, гайз! Давненько не писала, была в цифровом детоксе. Ну, почти. Просто интернет в деревне у деда ловит только на вершине вон той пальмы, а лазить туда каждый день мне было лень. Но я вернулась, и у меня для вас есть история. Ох, какая это история!

Вы же знаете, я подрабатываю гидом. Вожу по джунглям всяких европейцев, американцев и австралийцев, которые приезжают к нам, чтобы «найти себя». Обычно это выглядит так: они пару дней едят ямс, фоткаются с воинами (за 50 кин), говорят, что «чувствуют связь с землей», а потом с облегчением улетают в свой мир с кондиционерами и без москитов, оставив после себя кучу пластиковых бутылок и чувство легкого недоумения у моих соплеменников.

Но в этот раз всё было иначе. Аркадий, наш старый друг-авиатор (тот самый, с козой), прислал мне двух... клиенток. Две русские леди, филологи. С самого начала я поняла, что это будет нескучно. Аркадий в своей записке назвал их «грузом с повышенным коэффициентом непредсказуемости», и он, черт возьми, был прав.

Назовем их Профессор Г. и Профессор М.

Профессор Г. (Генриетта) — это ходячий перформанс. Высокая, с горящими глазами, драматичная до мозга костей. Приехала сюда, чтобы «вступить в диалог с первобытной культурой» и совершить некий таинственный «ритуал освобождения». От чего она освобождалась, я поначалу не поняла, но вид у нее был, как у Анны Карениной перед тем, как броситься под поезд, только с большим энтузиазмом.

Профессор М. (Марина) — ее полная противоположность. Воплощение порядка, контроля и скрытой паники. Она смотрит на джунгли так, будто это не вовремя сданная курсовая работа, которую нужно срочно проверить и систематизировать. Ее главный страх в жизни — это отсутствие четкого плана. Поездка в Папуа для нее была, очевидно, персональным адом.

Итак, их путешествие в нашу деревню — это отдельный ситком. Квадроцикл сломался (конечно же). Они шли пешком 30 км. Их покусали все москиты, какие у нас только есть (а у нас их много, и они очень патриотичные). Они ели саговые лепешки и смотрели на них так, будто я предложила им съесть их собственные диссертации. К концу пути их новомодный «дзен» (о котором они упоминали) испарился, оставив после себя двух очень злых, уставших и разочарованных белых женщин.

Но самое интересное началось в деревне.

Сначала они пытались применить к нашей жизни свои модели. Профессор М., увидев, как мы поливаем огороды, испытала физическую боль от «неэффективности процесса». Она начертила на земле схему акведука. И знаете что? Это сработало! Мы, конечно, и без нее справлялись, но ее схема была… элегантной. Мой дед, старый хитрец, был в восторге. Теперь он называет ее «Мама Вода» и советуется с ней по всем вопросам ирригации. Кажется, Профессор М. нашла свою нишу — стала министром сельского хозяйства в отдельно взятой деревне. Она наконец-то счастлива. Она снова составляет планы.

А вот Профессор Г. была в кризисе. Она приехала увидеть «чистую, нетронутую культуру», а увидела моего двоюродного брата Джонни, который смотрит TikTok на новом смартфоне, и тетю, которая ищет рецепты на YouTube. Ее мечта о затерянном мире, где она будет белым божеством, несущим свет знания, разбилась о нашу спутниковую тарелку, которую мы хитро замаскировали под пальмовыми листьями. Она ходила мрачная и разочарованная.

И вот тут мы подходим к кульминации. К тому самому «ритуалу освобождения». Вы готовы?

ОНА РЕШИЛА СДЕЛАТЬ ПИРСИНГ СОСКОВ.

Да, вы не ослышались. Здесь, в нашей деревне. Чтобы, как она выразилась, «соединиться с телесными практиками племени». Моя бабушка Яма, наша главная знахарка, которая всю жизнь делает ритуальные шрамы и проколы, согласилась помочь. Я думала, Профессор М. упадет в обморок во время процедуры, но она держалась. Удивительная женщина. В ней стержень крепче, чем копье моего деда.

И вот, день праздника. Профессор Г., исцеленная и гордая, решается явить миру свой новый статус. Сбрасывает накидку. Стоит, сияя двумя крошечными стальными колечками. Ждет реакции.

И тут моя бабушка Яма, воплощение вековой мудрости, подходит к ней. Внимательно осматривает пирсинг. Очень внимательно. Трогает колечко пальцем. А потом поворачивается ко мне и с абсолютно серьезным, деловым видом спрашивает:

«Где она купила такую хорошую нержавейку?».

ВСЁ. Занавес.

Я думала, я умру от смеха. Весь ее экзистенциальный порыв, вся ее драма, весь ее диалог с вечностью был сведен к вопросу выбора качественного металла для хозяйственных нужд. Бабушка объяснила, что ее бамбуковые палочки быстро гниют, а эта «блестящая штука» очень практичная. Она даже спросила, можно ли из такой сделать крючки для рыбалки.

И тут Профессор Г. сделала то, чего я от нее не ожидала. Она не обиделась. Она не расстроилась. Она начала хохотать. Так громко, так заразительно, так искренне, что через минуту хохотала вся деревня. Она смеялась над собой, над ситуацией, над всей этой затеей. И в этом смехе было больше настоящей свободы, чем во всех ее предыдущих теориях и ритуалах.

ИТОГ:

Две белые леди приехали к нам искать себя. Одна нашла себя в проектировании ирригационных систем и теперь пользуется непререкаемым авторитетом у местных агрономов. Вторая нашла себя в тот момент, когда поняла, что ее великий духовный жест оценили с точки-зрения его коррозийной стойкости.

Знаете, я много думала об этом. Мы часто смеемся над такими туристами. Но эти двое… они другие. Они не просто смотрят. Они вляпываются. Они ошибаются. Они доводят себя и друг друга до белого каления. Они смешные, нелепые, но они… живые. Они готовы меняться. Они приехали сюда с полным багажом своих теорий, страхов и амбиций, а уедут, как мне кажется, с чем-то гораздо более ценным. С умением посмеяться над своим собственным «глубоким смыслом».

И, возможно, это и есть та самая «аутентичность», которую они так искали.

Ладно, пойду. Дед зовет. Говорит, Профессор М. придумала, как с помощью бамбука и законов физики сделать нам водопровод прямо в хижины. Кажется, наша деревня скоро станет самым технологичным местом в провинции.

P.S. Профессор Г. пообещала прислать бабушке набор пирсинг-украшений из медицинской стали. Бабушка уже планирует открыть свой салон. Говорит, будет самый модный пирсинг в регионе. С благословением духов и гарантией от ржавчины. Бизнес-идея года, я считаю.

78 комментариев

User123: Ору! Селеста, это лучший твой пост! Aussie_Dave: LOL, типичные искатели приключений. Но твоя бабуля — просто топ!

Literary_Nerd: Филологи, говоришь? Теперь я понимаю своих преподов…

Johnny_M: Селеста, сестренка, это те две белые, что с козой приехали? Коза вчера съела мою зарядку от телефона.

Seleste_Mapu: @Johnny_M Да, это они. Считай это жертвой духам межкультурной коммуникации

А через неделю Селеста написала еще один пост в свой блог.

URL: www.globetrotting-sele.co.pg/blog/mama-voda-and-the-chicken-guru Заголовок: Апдейт по русским профессорам: "Мама Вода", куриный гуру и начало агротехнической революции.

Автор: Селеста Мапу

Теги: #PapuaLife, #cultureclash, #DIYrevolution, #agronomy, #philosophy, #chickenguru, #MamaVoda, #whenworldsollide

Хей, гайз, снова я. Спасибо за все комменты к прошлому посту! Рада, что история про нержавейку вам зашла. Я тут подумала, что должна вам продолжение. Потому что то, что началось как комедия, медленно, но верно превращается в эпическую сагу о модернизации отдельно взятой папуасской деревни силами двух филологов. Это как если бы Миклухо-Маклай приехал к нам не с бисером, а с учебником по сопромату и томиком Канта.

Итак, апдейт по нашим героиням. Профессор Г. и Профессор М. все еще с нами. Аркадий улетел, оставив их на мое попечение, и я чувствую себя няней двух очень умных, но совершенно не приспособленных к реальности детей.

"Мама Вода" и ее аграрная революция

Давайте начнем с Профессора М. (Марины). Помните, я писала, что она начертила нам схему акведука? Так вот, это было только начало. Та женщина — не просто филолог. Она — скрытый инженер, агроном и кризис-менеджер в одном флаконе. Ее жажда всё упорядочить, которая так мешала ей жить, нашла здесь идеальное применение.

Наш огород, который веками существовал по принципу «что выросло, то и съели», превратился в опытно-экспериментальную станцию. "Мама Вода", как ее теперь все называют, разделила грядки на сектора. Она ввела понятие севооборота, объяснив моему деду на пальцах и с помощью рисунков на песке, почему нельзя сажать ямс на одном и том же месте десять лет подряд. Дед, который именно так и делал, сначала отнесся к этому скептически, но потом Профессор М. нарисовала ему такую убедительную инфографику про «усталость почвы», что он сдался.

Теперь у нас есть «Сектор А: корнеплоды», «Сектор Б: зелень» и «Сектор В: экспериментальные культуры». Вчера она пыталась скрестить нашу дикую тыкву с каким-то заморским кабачком, семена которого нашла в кармане своего рюкзака. Говорит, хочет вывести новый сорт, «устойчивый к тропическим вредителям и обладающий повышенным содержанием клетчатки».

Но ее главный триумф — это «система мотивации». Она заметила, что мужчины в нашей деревне работают на огороде, скажем так, без энтузиазма. Предпочитают охоту, рыбалку или просто сидеть в тени и жевать бетель. Профессор М. долго наблюдала, анализировала, а потом собрала деревенский совет (который она сама и учредила) и выступила с докладом.

— Коллеги, — сказала она (она всех называет «коллеги»), — я проанализировала распределение трудовых ресурсов и пришла к выводу о низкой вовлеченности мужской части коллектива в аграрный сектор. Предлагаю ввести систему нематериального поощрения.

Ее план был прост, как все гениальное. Она объявила о проведении «Чемпионата деревни по урожайности». Победитель (тот, чей сектор огорода даст лучший урожай) получает почетное звание «Человек-Ямс 2024», его имя будет вырезано на стволе священного дерева, а главное — он получает эксклюзивное право в течение месяца не делать НИЧЕГО. Вообще. Только лежать в гамаке, а еду и питье ему будут приносить.

Вы бы видели, что началось! В наших мужчинах проснулся такой соревновательный дух, какого я не видела со времен последней межплеменной стычки из-за свиньи. Они теперь с рассвета до заката пропалывают, поливают, удобряют свои грядки. Они поют рабочие песни. Мой двоюродный брат Джонни, который раньше не выпускал из рук смартфон, теперь спорит с соседом, чей таро вырастет крупнее. Звание «Человек-Ямс» стало престижнее, чем новый айфон.

Профессор М. ходит среди грядок, как заправский агроном, в своей строгой блузке и с веткой вместо указки, делая пометки в блокноте. Она больше не страдает от бесполезности. Она строит агрокоммунизм в отдельно взятой деревне. И, кажется, у нее получается.

Профессор Г., куриный гуру и консультант по душевным травмам

А вот у Профессора Г. (Генриетты) все сложнее. После истории с пирсингом она стала местной легендой. Но ее смех, тот самый освобождающий хохот, похоже, выбил из нее не только тщеславие, но и весь запал. Она перестала рассказывать истории. Она больше не пыталась ничего анализировать. Она просто... наблюдала.

Сначала мы думали, что она в депрессии. Она могла часами сидеть на берегу, глядя на воду. Или бродить по лесу, молча разглядывая цветы. Но потом мы поняли — это не депрессия. Это что-то другое.

Ее единственным постоянным спутником стала та самая курица-чемпионка из Брунея. Та, которую она протащила на себе через все джунгли. Курица, которую здесь прозвали просто «Философ», повсюду ходит за ней, как собачка. Они вместе сидят на берегу. Вместе гуляют. Иногда Генриетта что-то тихо говорит ей, а курица в ответ кудахчет. Это выглядит максимально странно, но никто уже не удивляется.

А потом к ней начали приходить люди.

Первой пришла молодая девушка по имени Эйва. У нее была несчастная любовь — парень из соседней деревни обещал на ней жениться, а сам уехал в город и пропал. Эйва плакала, жаловалась. А Генриетта просто сидела рядом, молча слушала, гладила свою курицу и кивала. Она не давала советов. Не говорила банальностей вроде «время лечит». Она просто была рядом. И через час Эйва ушла, утирая слезы, и сказала мне, что ей стало гораздо легче. «Она слушает, как никто другой. И ее курица тоже», — сказала она.

Потом пришел старый воин, который жаловался, что молодые больше не чтят традиции. Потом женщина, у которой постоянно болел ребенок. Потом даже мой дед, который поссорился с «Мамой Водой» из-за схемы посадки батата.

И со всеми Генриетта поступала одинаково. Она сажала их рядом, наливала чай из трав, который научилась заваривать, сажала на колени свою курицу-философа и молча слушала. Она стала нашим деревенским психотерапевтом. Гуру молчания. Ее «кабинетом» был ствол поваленного дерева, а ее «методом» — эмпатическое слушание и присутствие.

Вчера я не выдержала и спросила ее: — Профессор, как вы это делаете? Вы же ничего не говорите, а людям становится легче. Она посмотрела на меня своими умными, уставшими глазами и улыбнулась. — А им и не нужны мои слова, Селеста. У них своих слов полно. Им просто нужно место, куда их можно выговорить. Безопасное место, где их не будут судить, оценивать или давать непрошеные советы. Я — не психотерапевт. Я — пустое место. Как тот мешочек с песком, что дал нам Аркадий. Они приходят, высыпают в эту пустоту свою боль, а уходят налегке.

Она погладила курицу. — А она, — кивнула Генриетта на птицу, — отличный ассистент. У нее очень терапевтическое кудахтанье. И она никогда не перебивает.

Вот такие дела, гайз. Мои русские профессора полностью изменили уклад нашей деревни. Одна проводит агротехническую революцию с помощью KPI и жажды лени. Другая лечит душевные раны с помощью молчания и домашней птицы с экзистенциальным прошлым.

Я смотрю на них и думаю. Они приехали сюда в поисках чего-то экзотического, «настоящего». А в итоге нашли себя в самых неожиданных ролях. Профессор М. оказалась не просто администратором, а созидателем, способным наводить порядок не только в бумагах, но и на земле. А Профессор Г. поняла, что ее главная сила не в том, чтобы говорить, а в том, чтобы слушать.

Они думали, что будут изучать нас. А в итоге остров, деревня, да и все это безумное путешествие изучило их. И поставило им обеим «зачет».

Не знаю, чем все это закончится. Может, мы скоро начнем экспортировать наш новый сорт тыквы «Марина-1». А может, откроем первый в Папуа центр психологической поддержки «Молчание и Курица».

В любом случае, я буду держать вас в курсе. Это шоу поинтереснее любой корейской дорамы.

P.S. Вчера вечером застала своего деда Мапу и Профессора Г. сидящими у костра. Они не разговаривали. Дед показывал ей, как плести из какой-то хитрой травы леску для рыбалки, а она показывала ему, как играть в «морской бой» на расчерченном песке. Рядом дремала курица-философ. Кажется, это и есть тот самый «межкультурный диалог», о котором так любят писать в умных книжках. Без слов, без теорий. Просто два старых мудрых человека (и одна курица) делятся друг с другом тишиной.

Глава 20 Последняя просьба Ковчега

Три недели пролетели как один день, сотканный из запаха влажной земли, вкуса печеного ямса и неторопливых разговоров у костра. Жизнь в деревне вошла в свою новую, гибридную колею. Аграрная революция Марины Мартыновны приносила первые плоды: на грядках зеленели стройные ряды какой-то невиданной доселе капусты, а мужчины, вдохновленные перспективой стать почетным «Человеком-Ямсом», работали с энтузиазмом, невиданным со времен постройки «хаус-тамбаран». Генриетта, со своей «клиникой молчаливой психотерапии», стала неотъемлемой частью деревенского ландшафта, как старое манговое дерево в центре площади.

Они почти забыли, что это лишь временная остановка. Папуа, бывшая когда-то целью, стала домом. Но большой мир, от которого они так успешно прятались, однажды напомнил о себе.

Это случилось в середине дня, когда солнце стояло в зените, и даже самые трудолюбивые воины-огородники прятались в тени. Над деревней раздался знакомый, ни с чем не сравнимый звук — натужный, прерывистый рев двигателей «Альбатроса».

Самолет сделал низкий круг над поляной, качнув крылом в знак приветствия, и ушел в сторону побережья.

Сердце Марины екнуло. Это был сигнал. Их каникулы в Утопии закончились. Генриетта, сидевшая в тот момент под своим деревом с очередной «пациенткой», тоже подняла голову и проводила самолет долгим, задумчивым взглядом.

Через несколько часов в деревню прибежал запыхавшийся мальчишка с посланием. Аркадий ждал их в бухте.

Прощание с деревней было трогательным и по-деревенски деловым. Дед Мапу крепко пожал им руки и вручил два мешочка с лучшими кофейными зернами. «Будете в Москве пить, нас вспоминать», — сказал он с хитрой ухмылкой. Женщины обнимали их и дарили ожерелья из семян. Даже суровые воины подходили и с уважением кивали, хлопая Марину по плечу.

Тут наши дамы выяснили, что Клара, коза-революционерка, за время их пребывания в деревне успела найти себе жениха — крупного черного козла — и теперь была на сносях. Но как только перед ее взором оказался Аркадий, она забыла про своего козла и бросилась к летчику в объятия, радостно блея.

— Ну, Клара, ты даешь. Революцию устроила и в декрет. Вся в свою тезку, — смеялся Ковчег.

А курицу-философа Генриетта решила оставить в деревне. Она подошла к птице, которая невозмутимо клевала что-то у ее ног, и тихо сказала:

— Ну что, коллега. Кажется, твоя миссия здесь важнее. Будешь местным гуру. Неси свет экзистенциализма в массы. Курица в ответ кудахтнула, что можно было расценить как согласие.

Они уходили налегке, оставив позади не только курицу, но и часть себя.

Аркадий ждал их на борту. Он выглядел постаревшим, еще более худым, а в его выцветших глазах плескалась какая-то новая, незнакомая тоска.

— Ну, как поди соскучились по полетам? — спросил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ладно, садитесь. Полетим, пока погода хорошая.

«Альбатрос» снова взмыл в небо. Когда деревня скрылась из виду, Аркадий повернулся к ним.

— Ну, куда теперь руль держать? Москва? Или, может, на Таити? Там, говорят, гогены неплохие получаются из филологов.

— Домой, Аркадий Львович. Кажется, пора, — тихо сказала Марина.

— Домой так домой, — кивнул Аркадий. Он долго молчал, глядя на приборы, а потом неожиданно сказал. — Только я это… не сразу вас домой доставлю. Крюк сделать надо. Большой.

Генриетта и Марина переглянулись.

— У вас новый груз? Семена секвойи? Или говорящий крокодил? — с иронией спросила Генриетта.

Аркадий не улыбнулся. Он серьезно посмотрел на нее.

— Груз. Только на этот раз — мой личный. Самый важный в моей жизни. И мне без вас, доктора, никак. Нужна, так сказать, моральная поддержка специалистов по человеческим душам.

Он вздохнул, и этот вздох, казалось, шел из самой глубины его уральской души. Он кивнул на большой деревянный ящик, который занимал почетное место в грузовом отсеке. В отличие от других, этот был обит изнутри мокрой мешковиной, а сверху в нем были проделаны дырки для воздуха. — Вот он.

— Что там? — с любопытством спросила Генриетта.

— Баобаб, — тихо ответил Аркадий. — Саженец. Последний. Из той партии, что я из Африки вез.

Он снова замолчал, собираясь с мыслями. Шутки и философские притчи покинули его. Он говорил просто, и оттого его слова звучали особенно весомо. — Сорок лет назад, когда я еще не был Ковчегом, а был просто Аркадием, молодым океанографом с Уралмаша, у меня была… женщина. Не просто женщина. Таких раз в жизни встречают. А то и реже. Ее звали Сольвейг. Она была из Прибалтики, геолог. Умная, как сто чертей, красивая, как полярное сияние, и упрямая, как… как моя Клара. Мы встретились в экспедиции на Курилах. И все. Пропал я. Думал, на всю жизнь.

Он смотрел куда-то вдаль, за линию горизонта, словно видел там картины прошлого.

— Мы мечтали. О чем только не мечтали. Хотели после экспедиции уехать в Африку. Она — изучать рифтовые разломы, я — океан. Мы читали про баобабы, про эти деревья, которые живут тысячи лет. И я ей пообещал, дурак молодой, что мы посадим свой баобаб. Как символ нашей любви. Чтобы он рос и жил вечно, даже когда нас не станет.

Он горько усмехнулся.

— А потом… потом все кончилось. Ее вызвали в Москву. Какая-то уникальная возможность, стажировка. Она уехала. А я остался заканчивать работу. А когда вернулся… ее уже не было. Ее отправили дальше. В Исландию. Изучать вулканы. Это была ее мечта, вулканы эти. И она выбрала их. Не меня. Написала мне письмо. Длинное, умное, правильное. Что наука, мол, важнее, что мы, дескать, из разных миров, что, короче, на расстоянии ничего не получится… В общем, классика.

Он помолчал. Шум двигателей казался единственным звуком во вселенной.

— Я тогда взбесился. Разобиделся, как пацан. Порвал ее письмо. Написал в ответ какую-то гадость. А потом… потом случился Союз. Вернее, его развал. И забыть стало легче, потеряться, исчезнуть с радаров. Адреса, телефоны, страны — все было стерто. Я уехал сюда, в Океанию. Мотался по свету, стал этим самым Ковчегом. Пытался ее забыть. Почти сорок лет пытался. Не получилось.

Он погладил деревянный ящик.

— А месяц назад мне привезли эти саженцы. Баобабы. И меня как током ударило. Обещание. Я ж сорок лет с этим обещанием живу, оно внутри меня корнями проросло. И я понял, что пока я его не выполню, я не успокоюсь. Я навел справки. Через старых друзей, через интернет, через десятые руки. Я нашел ее. Она там. Все там же. В Исландии. В разводе, двое детей. Давно уже взрослых. Она уже не просто геолог, а какой-то крупный специалист, профессор. Вся в своих вулканах.

Он повернулся к ошеломленным женщинам. Его лицо было серьезным и почти умоляющим.

— Я должен отвезти ей этот баобаб. Это последняя вещь, которую я должен сделать в своей жизни. Но я… я боюсь, доктора. Я сорок лет был этим самым Аркадием Ковчегом — циником, философом, морским волком. А сейчас я просто старый дурак, который трясется, как первокурсник перед экзаменом. Я прилечу туда, и что я ей скажу? «Привет, это я, Аркадий, помнишь? Я тебе дерево привез, с сорокалетним опозданием»?

Он сжал штурвал так, что побелели костяшки.

— Мне нужна ваша помощь. Не как филологов. А как… женщин. Умных. Которые понимают в этой жизни побольше моего. Я вас прошу, сопроводите меня. Будьте моей группой поддержки. Моим моральным прикрытием. А потом я вас куда угодно доставлю. Хоть в Москву, хоть на Луну. Честное слово Ковчега.

Наступила тишина. Марина и Генриетта смотрели на этого сильного, ироничного, свободного человека, который сейчас был так уязвим и растерян. Они видели перед собой не легендарного пилота, а просто мужчину, который всю жизнь любил одну женщину и теперь летел на встречу со своей судьбой, со своим прошлым, со своим главным страхом.

И в этот момент они поняли, что их собственное путешествие еще не окончено. Что их последний урок свободы будет не в Папуа. Он будет там, на холодном, вулканическом острове на другом конце земли. Урок о любви, о времени и о обещаниях, которые сильнее любых расстояний.

— Конечно, мы полетим с вами, Аркадий Львович, — тихо, но твердо сказала Марина Мартыновна, и в ее голосе не было и тени сомнения.

— Из джунглей в ледники, — с горькой усмешкой добавила Генриетта. — В этом есть своя извращенная поэзия. Конечно, полетим. Какого черта.

Аркадий ничего не ответил. Он просто кивнул, отвернулся к штурвалу, но они успели увидеть, как он быстро смахнул с щеки непрошеную слезу. «Альбатрос» сменил курс, взяв направление на северо-запад. Их ждала Исландия. И десять кругов дозаправки.

***

Если бы кто-нибудь отследил маршрут «Альбатроса» на карте мира, то он не увидел бы прямой линии. Он увидел бы судорожные, лихорадочные прыжки кузнечика, страдающего нервным тиком. Из Океании в Юго-Восточную Азию, через Индийский океан, вдоль побережья Африки, через всю Европу. Десять посадок. Десять кругов дозаправки, каждый из которых был отдельным маленьким актом в этой трагикомедии.

Дамы, в своем гуманитарном неведении, почему-то полагали, что старый гидросамолет, подобно мифической птице Рух, способен пересекать континенты без отдыха. Реальность, как всегда, оказалась посмешищем. Аркадий, подшаманивший топливные баки с помощью проволоки и уральского фольклора, мог выжать из своей машины не больше трех тысяч километров за раз. А это означало, что их путь в Исландию превратился в изнурительный, многодневный марафон.

Их новообретенный дзен, закаленный в джунглях Папуа, снова подвергся испытанию на прочность. Только теперь это были не москиты и не лианы. Это была бесконечная, выматывающая дорога.

Первая посадка: Шри-Ланка. Они приземлились в лагуне недалеко от Галле. Воздух был пропитан ароматом корицы и карри. Здесь их экспедиция чуть не лишилась одного из членов. Клара, коза-революционерка, увидев пышные плантации чая и сочную зелень, наотрез отказалась лезть обратно в самолет. Она уперлась всеми четырьмя копытами и издала такое возмущенное блеяние, что Аркадию пришлось долго ее уговаривать, взывая к ее революционному долгу и обещая ей в Исландии «особый, вулканический мох, полный минералов». Клара, подкупленная перспективой экзотической диеты, нехотя согласилась.

Третья посадка: где-то на побережье Сомали. Аркадий, чтобы избежать встречи с недружелюбными джентльменами на быстроходных катерах, выбрал для посадки уединенную, пустынную бухту. Пока он возился с канистрами, Генриетта и Марина сидели на раскаленном песке, глядя на выжженный, безжизненный пейзаж. — Знаете, а в этом тоже есть своя эстетика, — задумчиво произнесла Генриетта. — Эстетика пустоты. Ничего лишнего. Только ты, солнце и вечность. — Я хочу кондиционер и холодный лимонад, — честно ответила Марина. Дзен давал сбой.

Пятая посадка: Суэцкий канал. Им пришлось долго ждать своей очереди, чтобы пройти через канал. «Альбатрос», стоящий в одном ряду с гигантскими контейнеровозами, выглядел как комар рядом со слонами. Аркадий, чтобы скоротать время, затеял с египетским лоцманом философский спор о смысле строительства пирамид, используя в качестве аргументов цитаты из Шопенгауэра и непереводимые уральские идиомы. Лоцман, кажется, ничего не понял, но на всякий случай согласился со всем.

Седьмая посадка: Греция, безымянный остров в Эгейском море. Белые домики, синие крыши, запах жареной рыбы и оливок. Казалось бы, рай. Но к этому моменту героини были на пределе. Они уже почти не разговаривали друг с другом, погруженные в состояние тупой, механической усталости. Генриетта больше не искала нарративы. Марина больше не пыталась ничего систематизировать. Они просто хотели, чтобы это все закончилось. Здесь снова взбунтовалась Клара, которую соблазнил вид козы местного пастуха. Ее пришлось затаскивать в самолет силой, под сочувствующими взглядами греков.

Девятая посадка: Шотландия, озеро Лох-Несс. Они сели на воду в густом, холодном тумане. Воздух был влажным и пах торфом. Аркадий, глядя в мутную воду, мрачно пошутил:

— Если сейчас вылезет чудовище, я даже не удивлюсь. Это будет вполне в духе нашего путешествия.

Именно здесь, в промозглой шотландской сырости, окончательно сломался и сам Аркадий. Всю дорогу он держался. Его нервное напряжение перед встречей с Сольвейг трансформировалось в лихорадочную деятельность: он постоянно что-то чинил, проверял, спорил с диспетчерами, рассказывал байки. Но здесь, в тумане, он затих. Он сидел в кабине, глядя в никуда, и его лицо вдруг стало старым и беззащитным.

— А вдруг я ей не нужен? — тихо спросил он, глядя не на них, а на седую пелену за иллюминатором. — Вдруг она посмотрит на меня и скажет: «Аркадий? Какой Аркадий? Не помню». И я буду стоять там, с этим дурацким деревом, как идиот. Сорок лет… Может, зря все это?

Генриетта и Марина переглянулись. Их собственная усталость и раздражение мгновенно отошли на второй план. Они увидели перед собой не Ковчега, не брутального пилота-философа. Они увидели простого, напуганного мужчину, который летел на встречу со своей самой большой болью.

— Не зря, Аркадий Львович, — твердо сказала Марина, и в ее голосе прорезались старые командирские нотки, но теперь они были наполнены не административным пылом, а человеческим сочувствием. — Обещания нужно выполнять. Даже с опозданием в сорок лет. Особенно с таким опозданием. Это важно. Не для нее. Для вас.

— Мы с вами, — добавила Генриетта. — Мы будем вашей группой поддержки. Вашим… как это называется… филологическим прикрытием.

Аркадий ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Но им показалось, что его согбенные плечи немного расправились.

И вот, наконец, десятая, последняя дозаправка в Фарерских островах, и финальный бросок. Когда под крылом «Альбатроса» показалась земля, они сначала не поверили своим глазам.

После буйной, зеленой, кричащей жизни джунглей, Исландия показалась им другим миром. Миром, нарисованным в холодных, сдержанных тонах. Черная вулканическая земля, покрытая ярко-зеленым, почти неоновым мхом. Седые ледники, сползающие с вершин гор. Серые, свинцовые волны Атлантики, с грохотом разбивающиеся о базальтовые скалы. И низкое, жемчужное небо, которое, казалось, можно потрогать рукой.

Воздух был другим. Вместо густого, влажного коктейля из запахов цветов и гниения, их легкие наполнила пронзительная, хрустальная чистота, пахнущая льдом, морем, травой и чем-то еще, неуловимо-минеральным, запахом самой земли.

Контраст был настолько ошеломляющим, что на мгновение перехватило дыхание. Это была не просто смена климата. Это была смена парадигмы. Словно они перелетели из комнаты, полной барочной позолоты и кричащих красок, в минималистичный японский сад камней. После буйства жизни здесь царила суровая, величественная красота созидания и разрушения.

«Альбатрос» сел в небольшой бухте недалеко от Рейкьявика. Они вышли на берег. Холодный ветер тут же пробрал их до костей сквозь легкую тропическую одежду. Клара, выскочив из самолета, ошалело посмотрела на черный песок и скудный мох, чихнула и с укоризной посмотрела на Аркадия. Этот вулканический деликатес явно пришелся ей не по вкусу.

Они взяли напрокат старенький, но крепкий внедорожник. Деревянный ящик с саженцем баобаба пришлось привязывать к крыше. Это выглядело невероятно: африканское дерево, путешествующее по исландским дорогам.

Поиски Сольвейг начались. У Аркадия был только адрес Института вулканологии в Рейкьявике. Когда они туда приехали, оказалось, что профессор Сольвейг Сигурдардоттир (она взяла исландскую фамилию) сейчас в полевой экспедиции. На леднике Ватнайёкюдль. Там, под ледяным панцирем, начал проявлять активность один из вулканов.

— Ей бы только в пекло, — с горькой усмешкой пробормотал Аркадий. — Ничего не изменилось.

И они поехали дальше, пересекая остров. Дорога вела их через лунные пейзажи, мимо дымящихся гейзеров, бурлящих грязевых котлов и полей застывшей лавы, похожих на гигантскую, сморщенную кожу дракона. Вся эта первобытная мощь, эта демонстрация голой, необузданной силы планеты, производила на них гипнотическое впечатление.

После пережитого на Острове Последнего Шанса они по-новому ощущали этот мир. Генриетта больше не искала в нем тексты. Она чувствовала его как единый, пульсирующий организм. Марина не пыталась его систематизировать. Она с благоговением смотрела на трещины в земле, понимая, что любая ее таблица бессильна перед этой стихией.

Их изнурительное путешествие, эти десять кругов дозаправки, оказалось не просто дорогой. Это был переход. Медленный, выматывающий процесс вытравливания из себя тропиков, джунглей, буйства красок. Процесс очищения и подготовки к этой встрече. К встрече с холодной, суровой, но кристально честной реальностью. Реальностью по имени Исландия. И реальностью по имени Сольвейг. Они ехали по черной земле под низким серым небом, и каждый из них чувствовал: главная часть их путешествия только начинается.

Глава 21 Сольвейг, или Грамматика застывшей лавы

Базовый лагерь вулканологов располагался у самого языка ледника Ватнайёкюдль и представлял собой несколько высокотехнологичных вагончиков-модулей, окруженных сложной паутиной кабелей и антенн. Пейзаж вокруг был достоин кисти художника-абстракциониста: иссиня-белый лед встречался с угольно-черным вулканическим песком, а над всем этим висело низкое, молочное небо, стирающее линию горизонта. Воздух был настолько чистым и холодным, что, казалось, его можно было нарезать ломтиками.

Их старенький внедорожник с экзотическим баобабом на крыше, остановившийся у лагеря, выглядел здесь как цитата из совершенно другой книги. Из вагончика вышел молодой парень в толстом свитере и с ноутбуком под мышкой. Он с нескрываемым изумлением уставился сначала на их машину, потом на козу Клару, которая с отвращением пыталась пожевать вулканический шлак, потом на трех странных людей, выбравшихся из джипа.

— Э-э-э… Góðan daginn, — пожелал он доброго утра по-исландски. — Вы к кому? — продолжил он уже по-английски.

— Нам нужна профессор Сигурдардоттир, — голос Аркадия был неожиданно глухим и неуверенным. — Сольвейг.

— Профессор сейчас на леднике, снимает показания с датчиков. Вернется через час. А вы… по какому вопросу? — парень с любопытством переводил взгляд с бородатого Аркадия на двух женщин, явно одетых не по погоде.

— Мы… — начала Марина Мартыновна, пытаясь сформулировать их миссию так, чтобы это не звучало как бред сумасшедшего. — Мы привезли ей… растение.

Парень посмотрел на ящик на крыше, потом снова на них. Выражение его лица ясно говорило: «Ну да, конечно. Растение. На ледник. Кто я такой, чтобы задавать вопросы». Он лишь кивнул и указал на один из вагончиков.

— Можете подождать в кают-компании. Там есть кофе.

Они сидели в маленьком, теплом и заставленном аппаратурой помещении уже почти час. Этот час был самым долгим в жизни Аркадия. Он не садился, а мерил шагами крошечное пространство, то подходя к окну, то останавливаясь и глядя в пол. Генриетта и Марина молчали, понимая, что любые слова сейчас будут лишними. Они просто были рядом.

И вот, наконец, дверь открылась. На пороге, стряхивая с комбинезона снежную крошку, появилась женщина.

Это была Сольвейг.

Время, конечно, не стало делать исключений, и поработало над ней, но сделало это с уважением, как искусный скульптор, работающий с благородным камнем. Она была высокой, широкоплечей, с коротко стриженными, абсолютно седыми волосами. Ее лицо, обветренное и загорелое, было покрыто сетью морщин, которые придавали ему силу и характер. Но глаза… Глаза у нее были те же. Невероятно синие, цвета арктического льда, и такие же ясные, глубокие и пронзительные. В них не было ни тени суетливости. Это был взгляд человека, привыкшего смотреть в лицо стихии.

Она сняла очки, с удивлением посмотрела на двух незнакомых женщин, а потом ее взгляд остановился на Аркадии.

Тишина.

Она не ахнула. Не бросилась ему на шею. Не заплакала. Она просто смотрела на него. Долго. И в ее синих глазах медленно, как ледник, сползающий в океан, отражался весь сложный путь узнавания. Удивление. Недоверие. И, наконец, что-то еще — тень далекого, почти забытого воспоминания, болезненного и теплого одновременно.

— Аркадий? — ее голос был низким, чуть хриплым, с твердым прибалтийским акцентом, который не смогли истребить ни годы, ни исландский язык. — Аркадий… Львович? Ты?

— Я, — выдохнул он. И в этом одном слове было все: сорок лет тоски, обиды, надежды и страха.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она так же тихо, не двигаясь с места.

И тут Аркадий, этот брутальный Ковчег, этот философ и циник, сделал то, чего от него никто не ожидал. Он, как мальчишка, неловко показал пальцем в окно, на их машину.

— Я… дерево привез, — пробормотал он. — Баобаб. Я обещал.

Сольвейг проследила за его взглядом. Она увидела нелепый деревянный ящик на крыше джипа. И ее строгое, высеченное из камня лицо вдруг дрогнуло. Она прикрыла глаза на мгновение, словно пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. А когда открыла, в них стояли слезы. Но она не дала им пролиться. Она лишь горько усмехнулась.

— Баобаб. Через сорок лет. В Исландию. — Она покачала головой. — Ты не изменился, Аркадий. Все такой же сумасшедший. С такой же отвратительной бородой.

Это не было похоже на счастливое воссоединение из романа. Это было столкновение двух тектонических плит, которые когда-то были одним целым. Это было больно, неловко и невероятно трогательно.

Марина и Генриетта почувствовали себя лишними, как запятые в середине слова. Они встали, собираясь тактично удалиться.

— Не уходите, — остановила их Сольвейг. — Входите. Снимайте куртки. Вы, должно быть, замерзли. И расскажите мне, ради всех вулканов, как вы оказались здесь с этим… с этим ископаемым?

Язык не повернется назвать её сентиментальной. Сольвейг была прагматиком до мозга костей, ученым. И ее первой реакцией на шок было желание собрать данные и проанализировать факты.

Они сели за стол. Сольвейг налила всем в железные кружки горячий, крепкий кофе. И Генриетта, взяв на себя роль рассказчика, начала их историю. Она говорила просто, без обычных своих театральных эффектов, понимая, что здесь пафос неуместен. Она рассказала о Папуа, об острове, о брунейских курах и о том, как Аркадий решился на этот безумный перелет.

Сольвейг слушала молча, не перебивая, только пальцы медленно теребили край кружки. Она смотрела на Аркадия, который сидел напротив, съежившись, и не поднимал глаз.

— Так вот оно что, — сказала она, когда Генриетта закончила. — Значит, ты так и не осел. Летаешь по свету на своей развалюхе с козой.

— Ее зовут Клара, — буркнул Аркадий.

— Конечно, Клара, — усмехнулась Сольвейг. — А как еще ты мог назвать козу.

Она вздохнула.

— А я… я построила свою жизнь, Аркадий. Как могла. Я занималась любимым делом. Была замужем. Развелась двадцать лет назад. Мой бывший муж, тоже геолог, оказался слишком… предсказуемым. Он хотел тихой жизни с садом и камином. А я хотела смотреть, как дышит земля. У меня двое взрослых детей. Сын — программист в Калифорнии, дочь — дизайнер в Копенгагене. У них свои жизни. Они приезжают, если сложатся все карты и сойдутся все звезды, раз в год, на Рождество. И все. В остальное время у меня есть только это.

— Она обвела рукой вагончик, заставленный мониторами с графиками сейсмической активности.

— Мои вулканы. Они честнее людей. Никогда не врут. Если собираются взорваться — они предупреждают. Главное — уметь это предупреждение прочесть.

Она снова посмотрела на Аркадия, и ее взгляд смягчился.

— Я думала, ты меня ненавидишь. После того письма.

— Ненавидел, — честно признался Аркадий, наконец подняв на нее глаза. — Года два. Потом просто скучал. А потом привык. Но не забыл. Обещание это… оно как осколок в сердце сидело. Надо было вытащить.

— И что ты теперь собираешься делать с этим баобабом? — спросила она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то похожее на нежность. — Посадишь его на леднике? Он замерзнет через час.

— Я не знаю, — растерянно ответил он. — Я не думал. Я просто должен был его привезти.

В этот момент в вагончик заглянул тот самый молодой парень.

— Профессор, простите, что отвлекаю. Датчик на третьем секторе показывает резкий скачок температуры. Кажется, начинается выброс газа.

Сольвейг мгновенно преобразилась. Вся ее задумчивость, вся ее грусть испарились. На их место пришла стальная воля и собранность профессионала. — Иду, — бросила она. — Аркадий, вы, — она кивнула дамам, — оставайтесь здесь. Не выходите. И не трогайте ничего красного.

Она натянула куртку, схватила какой-то прибор и выбежала из вагончика, бросив на ходу своим ассистентам короткие, четкие команды.

Аркадий, Генриетта и Марина остались одни. Они смотрели в окно, как маленькая седая женщина в оранжевом комбинезоне решительно идет по черному песку навстречу леднику, из расщелин которого уже начинали подниматься тонкие струйки пара.

Он привез ей символ вечной жизни. А она ушла усмирять вулкан. Она не ждала его. Она построила свою жизнь не вокруг мужчины, а вокруг своей страсти. Сильная, независимая, цельная. И в этот момент Аркадий, глядя ей вслед, кажется, впервые за сорок лет почувствовал не боль от потери, а огромное, горькое, но светлое уважение. Он любил не ту девушку с Курил. Он любил вот эту — седую женщину, идущую навстречу своему вулкану. И именно поэтому его безумный поступок имел смысл.

Выброс газа оказался незначительным. Вулкан, словно старый ворчливый дед, покряхтел, выпустил пар и снова затих. Через пару часов Сольвейг вернулась. Она была уставшей, на ее лице застыла сажа, но глаза горели профессиональным азартом. Она молча кивнула своим ассистентам, бросила на стол распечатки с графиками и только потом снова посмотрела на своих странных гостей.

— Все под контролем, — сказала она тоном, не терпящим возражений. И все поняли, что Сольвейг не только вулкан держала под контролем, но и вообще всех находящихся в радиусе 20 километров. А потом, обращаясь к Аркадию, добавила. — Пойдем. Прогуляемся. Голову проветрим.

Они вышли из тепла кают-компании в холодный, пронзительный исландский вечер. Небо было низким и серым, но на западе, у самого горизонта, пробивалась тонкая полоска закатного, нежно-розового света. Они шли молча по черной вулканической тропе, которая вела в сторону от лагеря, к небольшому геотермальному полю. Генриетта и Марина, понимая, что этот разговор должен состояться без свидетелей, остались в вагончике, глядя им вслед.

Тропа привела их к небольшому, пульсирующему гейзеру. Он не был похож на туристические гейзеры из долины Хаукадалур, которые выбрасывали столбы воды по расписанию. Этот был диким, непредсказуемым. Он шипел, булькал, а раз в несколько минут с глухим рокотом выплевывал в небо струю горячего пара и воды, которая тут же оседала инеем на черных камнях.

Они остановились на безопасном расстоянии. Вокруг стоял сильный запах серы — запах недр земли.

— Я часто сюда прихожу, — первой нарушила молчание Сольвейг. — Он мне нравится. Дерзкий. Непредсказуемый. Живой.

Аркадий смотрел не на гейзер. Он смотрел на нее. На профиль, который он помнил наизусть. На седые пряди, выбившиеся из-под шапки. На обветренные, но по-прежнему красивые губы.

— Ты совсем не изменилась, — глухо сказал он.

Сольвейг горько усмехнулась.

— Не ври, Аркадий. Я изменилась. Я стала старше. Жестче. Я сорок лет прожила на этом острове, в мужском мире, где женщине, чтобы ее слушали, нужно быть вдвое умнее и втрое тверже. Я — как этот камень, — она пнула ногой кусок застывшей лавы. — Пористая, но крепкая.

Она повернулась к нему. В ее синих глазах больше не было ни удивления, ни шока. Только бесконечная, глубокая усталость и грусть.

— Зачем ты прилетел? По-настоящему. Не нужно про баобаб. Это красивая сказка для твоих спутниц. Зачем? Чтобы спросить, почему я тогда уехала? Чтобы упрекнуть?

— Нет, — покачал головой Аркадий. — Я не за этим. Упрекать тебя — все равно что упрекать вулкан за то, что он извергается. Это твоя природа. Я это еще тогда понимал, просто признаться себе боялся. Злился на себя, на свою слабость.

— Я любила тебя, Аркадий, — сказала она тихо, но очень отчетливо. — Ты был самым живым, самым настоящим, самым свободным из всех, кого я знала. С тобой было так легко дышать. Но… я любила и это. — Она обвела рукой суровый пейзаж. — Я с детства болела камнями. Я читала о них, я видела их во сне. Когда мне предложили Исландию, я поняла, что это мой шанс. Единственный. И я не могла от него отказаться. Я думала… я думала, что ты поймешь. Что подождешь. А ты… ты прислал то письмо.

— Я был идиотом, — просто сказал он. — Молодым, гордым, самовлюбленным идиотом. Я порвал твое письмо, не дочитав. И написал в ответ какую-то чушь. А потом было уже поздно что-то исправлять. Гордость не позволила. А потом… жизнь пошла.

Они замолчали. Гейзер снова с рокотом выплеснул струю пара.

— Ты была счастлива? — спросил Аркадий, и в этом вопросе не было ревности, только искренний интерес.

Сольвейг надолго задумалась.

— Счастлива? Странное слово. Я была увлечена. Я была на своем месте. Я работала, делала открытия, растила детей. Мой муж… он был хорошим человеком. Надежным. Но он никогда не понимал, почему я могу часами смотреть на трещину в леднике. Ему было скучно со мной. А мне — с ним. Мы разошлись без скандалов. Просто в какой-то момент поняли, что живем в разных мирах. Он сейчас живет в Рейкьявике, выращивает розы в теплице. Мы не виделись двадцать лет.

Она посмотрела на него.

— А ты? Ты был счастлив?

— Я был занят, — ответил Аркадий. — Я убегал. От себя, от воспоминаний. Летал, чинил, спорил, пил. Встречал женщин. Хороших, разных. Но каждый раз, когда становилось слишком серьезно, я улетал. Я сравнивал их всех с тобой, и это было нечестно по отношению к ним. Они не были тобой. И они не были вулканами.

Он достал из кармана фляжку, отвинтил крышку, сделал глоток и протянул ей. Она без колебаний взяла и тоже отпила. Ее не смутило ни то, что фляжка одна на двоих, ни то, что от нее пахло самодельным алкоголем. Это был их старый, привычный ритуал из молодости.

— А баобаб… — сказала она, возвращая ему фляжку. — Это правда. Я действительно привез его.

— Я помню, как ты обещал. В ту ночь, на Шикотане, у костра. Говорил, что это дерево будет как наша любовь — расти тысячу лет. Какие же мы были наивные. Одним словом дети.

— Почему дети? — возразил Аркадий. — Обещание-то я привез. С опозданием, конечно. Но привез. Значит, не все было зря. Не все!

Они стояли рядом, два пожилых, уставших человека на краю света, под низким серым небом. Между ними не было ни объятий, ни поцелуев, ни слезливых признаний. Голливудского финала не случилось. Случилось нечто гораздо более важное и настоящее.

Они разговаривали.

Они говорили о прошлом без горечи и сожаления, как говорят о давно прочитанной книге. О том, как она впервые спустилась в кратер действующего вулкана. О том, как он однажды перевозил через океан целую буддийскую ступу. О ее детях, которых он никогда не видел. О его козе, которая стала ей понятнее, чем многие люди.

Это была тихая, горько-сладкая беседа двух людей, чьи пути разошлись сорок лет назад, но чьи души так и не смогли до конца отпустить друг друга. Они не пытались ничего вернуть. Они не строили планов на будущее. Они просто закрывали свой сорокалетний гештальт. Здесь, у шипящего гейзера, на краю земли, они прощались со своей молодостью, со своими несбывшимися мечтами, с той версией себя, которой им не суждено было стать.

— Что ты будешь делать дальше? — спросила Сольвейг, когда уже совсем стемнело, и холодный ветер стал пронизывать до костей.

— Отвезу своих филологинь домой, в Москву, — ответил Аркадий. — А потом… не знаю. Может, вернусь в Океанию. А может, и нет. Полечу, куда ветер дунет.

— Ты всегда так говорил, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было горечи, только светлая грусть. — Иди. Тебе и твоим дамам нужно отдохнуть. Завтра утром я отвезу вас в одно место. Есть у меня идея насчет твоего дерева.

Она повернулась и пошла обратно к лагерю. Аркадий смотрел ей вслед. Он не окликнул ее. Он не пошел за ней. Он просто стоял и смотрел, как ее сильная, прямая фигура растворяется в сгущающихся сумерках. Он сделал то, что должен был. Он привез ей баобаб. Он вытащил осколок из своего сердца. Болеть перестало. Но на его месте осталась пустота. Чистая, спокойная, бесконечная, как это исландское небо. И это было его новое начало.

Глава 22 Урок верности

Ночь в базовом лагере вулканологов была похожа на сон на борту космической станции, летящей сквозь холодную пустоту. За тонкими стенами вагончика выл ветер, и этот звук был единственным напоминанием о том, что за пределами их хрупкого убежища существует мир. Генриетта и Марина, завернувшись в колючие шерстяные одеяла, почти не спали. Их переполняли впечатления дня и тихая драма, разворачивавшаяся на их глазах. Ссора на Острове Последнего Шанса казалась им теперь мелкой, детской обидой на фоне этой сорокалетней истории любви и разлуки.

Они наблюдали. Впервые за все путешествие они были не главными героинями, а зрителями в партере. И этот спектакль, который разыгрывала для них жизнь, был куда поучительнее их собственных исканий.

Они видели Аркадия. После разговора у гейзера он изменился. Исчезла его фирменная ирония, бравада Ковчега. Он стал тихим, сосредоточенным. Он почти не говорил, но в каждом его жесте, в том, как он смотрел на Сольвейг, сквозила огромная, выстраданная нежность. Он был похож на паломника, добравшегося, наконец, до своей святыни, и теперь не знающего, что делать с переполняющим его благоговением.

И они видели Сольвейг. Она была воплощением профессионализма и внутренней силы. Днем она руководила экспедицией с жесткостью и точностью армейского генерала, отдавая приказы, анализируя данные, спускаясь в ледяные расщелины, чтобы лично проверить датчики. Но вечерами, когда работа заканчивалась, ее стальная броня давала тонкую трещину. Она садилась за стол напротив Аркадия, и они подолгу молча пили чай или просто смотрели на графики сейсмической активности. И в этих паузах, в этом общем молчании было больше близости, чем в самых страстных признаниях.

Для Генриетты, которая всю жизнь бежала от рутины, от постоянства, считая их синонимами скуки, жизнь Сольвейг была откровением. Эта женщина не искала приключений. Она не меняла страны, роли, увлечения. Она сорок лет занималась одним и тем же: слушала дыхание земли. Она выбрала свою страсть один раз и на всю жизнь. И в этой верности своему выбору была не тюрьма, а колоссальная, монументальная свобода. Свобода не метаться. Свобода уходить вглубь, а не вширь.

Для Марины, чей мир строился на правилах и внешнем порядке, Сольвейг стала воплощением другого рода порядка — внутреннего. Ее жизнь не была расписана по пунктам. Она была подчинена одной-единственной, всепоглощающей цели, которая была важнее семьи, комфорта, личного счастья. И эта целеустремленность придавала каждому ее дню вес и смысл, которых так не хватало самой Марине в ее административной суете.

Они наблюдали и понимали. Это был их третий, и, возможно, самый важный урок. Урок первый, полученный в Брунее: свобода — это умение играть по любым правилам, не теряя себя. Урок второй, вынесенный с Острова: истинная свобода — это избавление от всего, что тебя определяет, даже от собственного протеста. И теперь урок третий: свобода — это не только возможность выбирать что угодно, но и право, и мужество, посвятить себя чему-то одному без остатка. Отказаться от всех других дорог ради одной, но самой важной.

Это была свобода не через бегство, а через верность.

На третий день их пребывания в лагере, рано утром, Сольвейг вошла в их вагончик. Она была одета в свой рабочий комбинезон, в руках — термос.

— Пойдемте, — сказала она. — Я покажу вам место для вашего дерева.

Они втроем — Сольвейг, Аркадий и Генриетта, так как Марина осталась присмотреть за лагерем (и, если честно, просто боялась лезть на ледник) — погрузились в гусеничный вездеход. Ящик с саженцем баобаба, укутанный во все теплые одеяла, какие только нашлись, бережно разместили внутри.

Вездеход, урча, пополз по черной вулканической пустыне. Они ехали в молчании. Пейзаж вокруг был неземным. Казалось, они попали на другую планету, где жизнь только-только зарождалась. Сольвейг остановила машину у края обширного, слегка дымящегося поля, усеянного разноцветными минеральными отложениями — желтыми, красными, зелеными. Земля здесь была теплой на ощупь.

— Это геотермальное поле, — пояснила Сольвейг. — Долина Хверавеллир. Здесь земля никогда не замерзает. Даже в самую лютую зиму под тонким слоем почвы — тепло. Думаю, если где-то в Исландии и может выжить африканское дерево, то только здесь.

Она вышла из вездехода и повела их к небольшому, защищенному от ветра углублению между двумя лавовыми скалами. Здесь, рядом с маленьким, булькающим горячим источником, земля была особенно теплой и влажной.

— Вот. Думаю, это лучшее место.

Аркадий подошел и опустился на колени и коснулся ладонью теплой, парящей земли. Он смотрел на это место, и его лицо было полно такого сложного выражения, что Генриетте стало не по себе.

Аркадий и Сольвейг, достали из вездехода ящик с баобабом. Их работа была такой слаженой, словно они делали это всю жизнь. И не было никаких сорока лет расставания. Аркадий лопаткой, которую он предусмотрительно захватил, выкопал неглубокую яму. Сольвейг осторожно, как новорожденного младенца, извлекла из ящика саженец. Это было маленькое, нелепое деревце с толстеньким стволом и несколькими зелеными листочками, которое выглядело здесь, посреди черной пустыни, как инопланетянин.

Они вместе опустили его в ямку, засыпали землей, уплотнили. Сольвейг принесла воды из термального источника и полила его.

И вот, они стояли над ним. Над своим баобабом. Посаженным с опозданием в сорок лет. Не в жаркой Африке, а на холодной, вулканической земле Исландии. Это было абсурдно. Нелепо. И в то же время — невероятно правильно.

Аркадий смотрел на деревце, и по его щеке медленно ползли две слезы, которые он не стал вытирать.

— Будет расти, — прошептал он. — Тысячу лет.

— Будет, — так же тихо ответила Сольвейг, глядя на Аркадия. — Я за ним присмотрю. Буду приходить, проверять. Рассказывать ему новости.

Она положила свою руку на его плечо. Это был первый раз, когда они прикоснулись друг к другу. Легкое, почти невесомое прикосновение. Но в нем было больше, чем в самых страстных объятиях. В нем было прощение, принятие и прощание.

Генриетта стояла поодаль, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Она была свидетелем чего-то огромного и сокровенного. Посадка дерева — это просто антураж, некий предлог, фон. Тот же эффект был бы, если б они занимались, например, прополкой огорода или компилированием ядра. Два человека, разлученные временем и расстоянием, наконец, выполнили свое единственное общее обещание. Они не смогли построить общую жизнь. Но они смогли вместе посадить дерево. И этого было достаточно. Это было их общее, пусть и с опозданием, «долго и счастливо».

Они возвращались в лагерь в полном молчании. Но это молчание было другим. Не тоскливым, а наполненным светлой, пронзительной грустью. Аркадий вел вездеход, и его лицо было спокойным. Он вытащил, наконец, осколок из сердца. Сделал то, что должен был.

А Генриетта смотрела в окно на проплывающие мимо поля застывшей лавы и думала. О верности. О выборе. О женщине, которая предпочла объятиям любимого мужчины жаркое дыхание вулкана. И она поняла, что свобода — это не всегда бегство. Иногда самая большая свобода — это остаться. Найти свое место, свою страсть, свой вулкан. И служить ему всю жизнь. Без сожалений. Без оглядки. Потому что это и есть твой единственный, настоящий дом.

Когда вездеход вернулся в лагерь, Марина Мартыновна уже ждала их у входа в вагончик, закутавшись во все теплые вещи, какие только смогла найти. Она с тревогой вглядывалась в лица Генриетты и Аркадия, пытаясь прочитать по ним исход этой странной, интимной экспедиции.

Аркадий вышел из машины первым. Он был спокоен. Той глубокой, умиротворенной тишиной, какая бывает в лесу после сильной грозы. Из него ушла вся его сорокалетняя боль, вся рефлексия, вся нервная, колючая энергия. Он выглядел уставшим, но цельным.

Генриетта вышла следом. Она ничего не сказала, лишь коротко кивнула Марине, и в этом кивке было все: «Все прошло хорошо. Мы сделали то, что должны были».

Они вошли в теплую кают-компанию. Сольвейг первым делом побежала переодеваться из рабочего комбинезона в домашние шерстяные свитер и штаны. А вторым делом побежала к постоянно подогревающемуся термопоту с травяным чаем. Достала чашки и разлила дымящуюся жидкость для всех. Она тоже была спокойна. Напряжение между ней и Аркадием исчезло, сменившись ровным, тихим, почти родственным теплом. Они были похожи на двух старых друзей, встретившихся после долгой разлуки.

— Ну что, путешественники, — сказала Сольвейг, протягивая им кружки. — Согревайтесь.

Вечер был очень умиротворяющим. Не было ни слез, ни патетических речей. Они просто сидели за столом, пили горячий чай и говорили. Говорили о пустяках: о погоде, о свойствах вулканического пепла, о том, что коза Клара наотрез отказалась есть исландский мох и теперь с укоризной смотрит на всех из-за угла. Аркадий и Сольвейг почти не обращались друг к другу напрямую, но их диалог продолжался — во взглядах, в легких улыбках, в том, как они одновременно тянулись к сахарнице.

Генриетта и Марина чувствовали себя зрителями в финале великой пьесы, где главные герои уже сказали все важные слова и теперь просто наслаждаются тишиной, которая наступила после.

На следующее утро, когда низкое северное солнце окрасило ледник в нежно-розовые тона, пришло время прощаться. Аркадий подошел к дамам. Его лицо было серьезным.

— Ну, доктора, — начал он. — Дальше вы без меня.

— Как без вас? — опешила Марина. — Вы же обещали доставить нас в Москву.

— Обещал, — кивнул Аркадий. —Дак, жизнь, она вносит коррективы в самые лучшие планы. Даже в твои, Мартыновна. Я тут остаюсь.

— Как остаетесь? — ахнула Генриетта. — С Сольвейг?

— Нет, — покачал головой Аркадий. — Не с ней. У нее своя жизнь, свои вулканы. А у меня… у меня теперь свой баобаб. Я решил, что побуду здесь. Рядом. Буду приглядывать за деревом. Посмотрю, как оно приживется. Поливать там, полоть. Ну, что там еще делают с баобабами. Да и вообще… — Он посмотрел в сторону ледника. — Мне тут понравилось. Воздух чистый. И тихо. Устал я от тропиков, от суеты, от всего этого мельтешения. Опять-таки комаров нет. Представляете, нет комаров. Это ж где вообще такое видано, чтоб комаров не было?!

Генриетта и Марина начали судорожно припоминать видано ли такое ими или нет. А Аркадий продолжил, но уже более серьезно:

— Побуду рядом с ее вулканом. Послушаю, о чем земля дышит. А там… жизнь все сама расставит.

Он говорил это так просто и спокойно, что спорить было бессмысленно. Это было не импульсивное решение. Это был выбор. Его собственный «урок верности». Он нашел свой вулкан.

— Но… а как же мы? — в голосе Марины звучала почти детская растерянность. — Как же «Альбатрос»?

И тут Аркадий улыбнулся своей старой, хитрой улыбкой Ковчега.

— А «Альбатрос» — ваш.

— В каком смысле — наш? — в унисон спросили дамы.

— В прямом. Я его вам завещаю. Временно, конечно. До Москвы. Считайте, это мой гонорар вам за моральную поддержку. И за то, что вытерпели меня и мою козу. Кстати, про козу… Возьмите ее с собой, пожалуйста. Она к вам уже прикипела всей своей революционной душой. Да я ягель местный ей не очень нравится.

— Я бы уточнила, очень не нравится! — уточнила своим самым менторским тоном Генриетта и приподняла одну бровь.

— Вот, тем более, еще барагозить начнет с голодухи. И ей не очень, и мне хлопоты. В общем, нате!

Он протянул им связку ключей и потрепанную бортовую книжку. Марина в ужасе посмотрела на эти ключи так, будто это был скорпион. И сделала шаг назад.

— Аркадий Львович, вы в своем уме?! Мы же филологи! Мы не умеем управлять самолетом! Мы разобьемся через пять минут!

— Если, конечно, вообще сможем взлететь, — внесла второе уточнение Генриетта.

Аркадий расхохотался.

— Мартыновна, ты до сих пор ничего не поняла. Управлять и не надо. Я же вам не корыто какое-то оставляю. Ты не смотри ему в паспорт. Я в этого старичка всю свою уральскую инженерную душу вложил! А ты, Генриетта, у тебя же у самой самая инженерная фамилия — Штангенциркуль, тебе же сама Вселенная велит разбираться в любой технике. Тем более, что у Альбатроса лучшая в мире система автопилота и навигации, я лично ее конструировал, тестировал и эксплуатировал. Из того, что было под рукой: из деталей от старой «Волги», японского калькулятора и одного очень умного советского спутника, который я когда-то «позаимствовал» списанным.

Он похлопал по борту самолета, как по холке верного коня.

— Эта система меня ни разу не подвела. Она умнее многих людей, которых я знаю. Вам нужно только одно: ввести в навигатор конечную точку. А дальше — расслабьтесь и получайте удовольствие. Он сам взлетит, сам выстроит маршрут со всеми дозаправками, сам свяжется с диспетчерами и сам сядет. Ваша задача — просто не нажимать на красную кнопку. И кормить козу. Справитесь?

Генриетта и Марина смотрели на него с ужасом и недоверием.

— Но и это еще не все, — добавил Аркадий, и его взгляд снова стал серьезным. — У меня к вам последняя просьба. Раз уж вы все равно летите в ту сторону.

Он протянул им листок бумаги, вырванный из блокнота.

— Вам нужно будет сделать небольшой крюк. В Эстонию. В Таллин. Вот адрес и имя. Парень-айтишник, вундеркинд. Зовут Яан. Мой старый друг очень попросил ему помочь. У парня проект горит, мирового масштаба. И ему дозарезу нужна ваша экспертиза.

— Наша? Филологическая? Айтишнику? — удивилась Генриетта.

— Самая что ни на есть. Он там что-то с искусственным интеллектом шаманит. Хочет научить машину… чувствовать. Или что-то в этом роде. А кто в чувствах и словах разбирается лучше, чем вы? Он сказал, ему нужны «специалисты по человеческой душе с нетривиальным мышлением». Я ему про вас рассказал — про курицу, про облака… Он в восторге, говорит: «Идеально! Присылай!».

Аркадий посмотрел им в глаза, и в его взгляде была абсолютная уверенность.

— Вы справитесь. После всего, что вы прошли, вам уже ничего не страшно. Вы уже не те две дамы, что садились ко мне в самолет в Брунее. Вы уже почти… как я. Немного сумасшедшие, но на своей волне.

Прощание было коротким. Аркадий крепко обнял сначала Генриетту, потом Марину.

— Ну, бывайте, доктора. Не поминайте лихом. Он пожал им руки. А потом повернулся и пошел прочь, не оглядываясь, по черной вулканической земле, навстречу своему баобабу и вулкану своего сердца.

Через час Генриетта и Марина сидели в кабине «Альбатроса». Перед ними была сложная приборная панель с множеством тумблеров и циферблатов. В центре уютно светился экран навигатора, на котором Аркадий уже набрал первый пункт назначения: «Таллин, Эстония».

— Генриетта, это безумие, — прошептала Марина, глядя на россыпь кнопок. — Мы не можем.

— Можем, — твердо ответила Генриетта. Она нажала большую зеленую кнопку с надписью «СТАРТ АВТОПИЛОТА», которую ей показал Аркадий.

Самолет ожил. Двигатели плавно загудели, приборы загорелись ровным светом. Из динамиков раздался спокойный, механический женский голос с легким уральским акцентом: «Система «Раиса-17» активирована. Маршрут «Рейкьявик — Таллин» проложен. Все параметры в норме. Начинаю процедуру взлета. Пристегните ремни и не волнуйтесь. Ну, дак, чо, прорвемся».

Гидросамолет плавно тронулся с места, развернулся и начал разбег по серой воде фьорда. Марина Мартыновна зажмурилась. Генриетта Иосифовна смотрела вперед с выражением стоического фатализма. А сзади, в грузовом отсеке, коза Клара, учуяв перемены, издала боевой клич, готовая к новым революционным свершениям и, возможно, к нормальной зеленой траве. Их ждала Эстония и искусственный интеллект. Какого черта.

Глава 23 Эксперты души

Полет от Исландии до Эстонии прошел в атмосфере напряженного, сюрреалистического спокойствия. Автопилот «Надежда-17» вел себя безупречно. Механический женский голос с уральским акцентом не только уверенно вел самолет по курсу, но и периодически выдавал перлы в духе своего создателя: «Набираю высоту. Облачность переменная, как настроение моего бывшего», «Слева по борту — Норвегия. Красиво, поди. Но рыбы у нас на Чусовой больше», «Входим в зону турбулентности. Держитесь за что-нибудь крепкое. Например, за веру в светлое будущее».

Марина Мартыновна, поначалу вцепившаяся в кресло так, что побелели костяшки, к середине полета немного расслабилась. Она даже рискнула понажимать на безобидные кнопки, не помеченные красным цветом. Одна из них включала автомагнитолу, вернее, авиамагнитолу, и салон наполнился хриплыми, душевными песнями Леонида Утесова. Это было так неуместно и так по-аркадьевски, что обе дамы невольно улыбнулись.

Генриетта же прониклась к автопилоту почти родственными чувствами.

— Вы только посмотрите, Марина, — говорила она, с восхищением глядя на мерцающие огоньки приборной панели. — Это же чистая поэзия! Идеальный симбиоз машины и человеческой души! Аркадий не просто создал механизм, он вложил в него свою иронию, свою фаталистическую мудрость. Этот автопилот — его лучший текст!

Проблемы начались, как и следовало ожидать, не с техникой, а с живым существом. Коза Клара, окончательно разочаровавшись в исландской диете, решила взять судьбу в свои копыта. Улучив момент, когда Марина отвлеклась на попытки идентифицировать фьорды на карте, Клара пробралась в кабину пилота. Ее привлек самый яркий и самый запретный объект — большая красная кнопка аварийного отключения всего.

Марина заметила ее в последний момент.

— Клара! Не сметь! Это тебе не кнопка вызова официанта! — закричала она, бросаясь наперерез.

Коза, упрямая революционерка, была непреклонна. Завязалась короткая, но яростная борьба. Марина, применив весь свой опыт разнимания дерущихся на перемене доцентов, оттащила козу от приборной доски за секунду до того, как та успела нажать на кнопку. Клара, оскорбленная в своих лучших анархистских чувствах, издала возмущенное блеяние и в отместку съела угол летной карты.

— Кажется, она унаследовала не только имя, но и характер своей тезки, — тяжело дыша, констатировала Генриетта. — Склонность к деструктивным действиям во имя светлых идеалов.

Они приводнились на озере Юлемисте, недалеко от Таллинского аэропорта. Место посадки, очевидно, было заранее согласовано Аркадием, потому что едва «Альбатрос» замер на воде, к нему тут же направился катер береговой охраны.

Эстонские пограничники, поднявшиеся на борт, были воплощением нордической сдержанности. Но даже их профессиональная невозмутимость дала трещину, когда они провели осмотр. Две пожилые русские филологини. Коза, дожевывающая карту Эстонии. И старый, потрепанный американский гидросамолет времен Второй Мировой, зарегистрированный где-то на Маршалловых островах. Картина была, мягко говоря, нетипичной.

— Цель вашего визита в Эстонскую Республику? — строго спросил старший офицер, глядя на них так, будто они лично несли ответственность за все исторические недоразумения между двумя странами.

— Научная экспертиза, — с достоинством ответила Генриетта. — Нас пригласила корпорация «CyberSoul».

Офицер недоверчиво хмыкнул, но что-то проверил по своей рации. Выражение его лица медленно сменилось с подозрительного на озадаченное, а затем — на почтительное.

— Прошу прощения, мадам, — сказал он уже совсем другим тоном. — Все в порядке. Вас ожидают. Добро пожаловать в Эстонию.

Их высадили на специальном причале частного аэроклуба, примыкавшего к основному аэропорту. И здесь их ждал настоящий шок.

Они думали, что их встретит один-единственный «парень-айтишник Яан». Вместо этого на причале их ожидала целая делегация. И не просто делегация, а воплощение прибалтийского шика и делового успеха. Впереди стоял высокий, элегантный мужчина лет пятидесяти в идеально скроенном костюме из дорогой серой ткани. За ним — несколько молодых людей и девушек, одетых в стиле «минималистичный хай-тек»: черные водолазки, строгие брюки, футуристического вида кроссовки. Все они держали в руках планшеты и смотрели на приближающийся «Альбатрос» с выражением напряженного, почти научного интереса.

Когда дамы, ведя за собой упирающуюся Клару, сошли на причал, элегантный мужчина шагнул вперед.

— Госпожа Штангенциркуль? Госпожа Скороходова? — спросил он с легким акцентом, но на чистейшем русском. — Отто Вяли, председатель правления «CyberSoul». Мы так рады, что вы приняли наше приглашение. Аркадий много нам о вас рассказывал.

Его взгляд быстро, но цепко скользнул по старому гидросамолету, потом задержался на козе, дожевывающей остатки карты, и, наконец, остановился на них — двух женщинах в слегка помятой дорожной одежде, которые выглядели так, будто только что вырвались из приключенческого романа.

— Ваш… способ передвижения, — он деликатно подобрал слово, — весьма неординарен.

В его голосе не было осуждения или насмешки. Было лишь глубокое, искреннее удивление человека, привыкшего к частным джетам и бизнес-классу.

И тут до Марины и Генриетты начало доходить. Они не вписывались. Совсем. Они были аномалией, сбоем в этой стерильной, упорядоченной системе.

Отто Вяли переглянулся со своими молодыми коллегами, и на его лице появилось выражение просветления.

— А-а, я понимаю, — кивнул он сам себе. — Это перформанс. Конечно. Аркадий предупреждал, что у вас особый, иммерсивный подход к исследованию. Погружение. Вы воссоздаете условия путешествия первых антропологов, чтобы глубже прочувствовать контекст. Винтажный самолет, минимум комфорта, даже… — он кивнул на Клару, — …животное-компаньон для имитации натурального хозяйства. Гениально! Это объясняет всё. Вы не просто изучаете человеческую душу, вы проживаете ее историю!

Молодые айтишники за его спиной одобрительно загудели и начали что-то лихорадочно строчить в своих планшетах. Очевидно, «иммерсивный подход к гуманитарной экспертизе» был свежим и модным концептом.

Генриетта и Марина переглянулись. Их только что, без их ведома, превратили в участниц авангардного научного перформанса. Генриетта мгновенно ухватилась за эту идею. Она расправила плечи и приняла вид художника-концептуалиста, уставшего от непонимания толпы.

— Мы рады, что вы оценили глубину нашего метода, — произнесла она загадочно. — Большинство людей видит только поверхность.

— Именно! Глубина! — с восторгом подхватил Отто. — Мы в «CyberSoul» ценим глубину. Мы верим, что будущее технологий неотделимо от глубокого понимания гуманитарной составляющей. Поэтому мы так ждали вас!

Марина Мартыновна, услышав это, чуть не поперхнулась воздухом, но вовремя взяла себя в руки и постаралась придать лицу выражение светской усталости, как будто подобные путешествия для нее — обычное дело.

— Ваш багаж? — спросил Отто.

— Самое ценное — с нами, — туманно ответила Генриетта, кивнув на Марину и Клару.

Отто просиял.

— Прекрасно! Тогда прошу следовать за мной. Наш главный разработчик, Яан, сгорает от нетерпения. Он уже подготовил презентацию проекта и ждет вас в нашем R&D центре. Мы выделили для вас лучшие апартаменты и подготовили культурную программу. И, разумеется, для… — он на секунду запнулся, глядя на Клару, — …для участницы вашего перформанса мы организуем отдельное размещение с пятиразовым питанием органическим сеном и персональным грумером.

Клара, услышав про сено, согласно мекнула. Кажется, ее революционная борьба на время была приостановлена.

Их повели по территории аэроклуба в сторону сверкающего стеклом и металлом здания, которое выглядело так, будто приземлилось сюда прямиком из будущего. Генриетта шла, высоко подняв голову, наслаждаясь новой ролью. Марина шла рядом, и в ее голове билась одна-единственная мысль, паническая и восторженная одновременно: «Господи, они думают, что мы — сумасшедшие авангардисты. Главное — не разочаровать их и не ляпнуть что-нибудь про скидки в супермаркете.

Они вошли в здание. Стерильная белизна, бесшумные лифты, люди в одинаковых серых комбинезонах, здоровающиеся с ними с благоговейным почтением, какое оказывают тибетским ламам или эпатажным рок-звездам.

Длинный белый коридор, по которому их вели, был похож на артерию футуристического организма. Он был стерильным, безликим, и единственным звуком был тихий шелест подошв их обуви по безупречно гладкому полу. Генриетта и Марина, едва успевшие свыкнуться со своей новой ролью эксцентричных перформансистов, чувствовали себя экспонатами, которых несут на выставку.

Но в конце коридора, там, где он выходил в огромный, залитый светом атриум, их ждал не очередной комитет по встрече, а совсем другой прием.

Несколько десятков человек стояли плотной группой, перекрывая проход. В их руках были самодельные плакаты на эстонском, английском и русском языках: «РОБОТЫ — НЕ БРАТЬЯ!», «ТРЕБУЕМ РАБОЧИХ МЕСТ, А НЕ МИКРОСХЕМ!», «ДУША НЕ ПРОДАЕТСЯ!», «CYBERSOUL = CYBERHELL». Это был самый настоящий пикет. И он был неожиданно тихим. Эстонский пикет. Люди не кричали, а стояли с суровыми, осуждающими лицами, создавая стену молчаливого, но оттого не менее мощного протеста.

Когда их делегация приблизилась, тишина взорвалась.

— Прочь, пожиратели душ! — крикнула женщина в очках с толстыми линзами, потрясая плакатом.

— Не дадим заменить наших поэтов на алгоритмы! — подхватил молодой бородатый парень в берете.

— Go home, soul sellers! — раздалось из толпы.

Пикетчики, очевидно, приняли их за главную ударную силу корпорации. За тех самых «злых гениев», которые приехали, чтобы нанести последний, сокрушительный удар по человечности. Генриетта и Марина замерли, ошеломленные. Они были готовы к чему угодно — к встрече с султаном, к крушению в джунглях, к разговору с козой, — но не к тому, что их назовут «пожирателями душ».

Марина Мартыновна инстинктивно попятилась, ища защиты за спиной Отто Вяли. Ее внутренний администратор вопил, что это несанкционированное мероприятие, которое нужно немедленно прекратить.

А вот Генриетта… Генриетта вдруг почувствовала укол странного, извращенного удовольствия. Ее только что назвали «пожирателем душ»! Это звучало куда более впечатляюще, чем «доктор филологических наук». Она расправила плечи, готовая вступить в диалог с народными массами.

Отто Вяли, однако, ее опередил. Он шагнул вперед, подняв руки в примирительном жесте.

— Успокойтесь, дамы и господа! Произошло недоразумение! — его голос был спокоен, но достаточно громок, чтобы его услышали все. — Эти уважаемые эксперты здесь не для того, чтобы отнять у вас работу или душу. Как раз наоборот!

— Ложь! — крикнула женщина в очках. — Вы привезли их, чтобы ускорить внедрение ваших бездушных машин! Чтобы они написали код, который сделает роботов еще эффективнее, и нас всех можно будет уволить!

— Вот именно! — подхватил парень в берете. — Они запрограммируют ваших роботов-поэтов так, что они окончательно вытеснят живых авторов! Это культурный геноцид!

Отто Вяли дождался, пока волна возмущения спадет.

— Вы все поняли с точностью до наоборот, — сказал он, и в его голосе прозвучали отеческие, менторские нотки. — Мы в «CyberSoul» не стремимся заменить людей. Мы стремимся их дополнить. Мы хотим создать не конкурентов, а компаньонов. Не рабочую силу, а друзей. И именно для этого мы пригласили этих выдающихся специалистов.

Он сделал широкий жест в сторону Генриетты и Марины.

— Позвольте вам представить. Это не программисты. Это гуманитарии. Консультанты по душе. Их миссия здесь — не написать код, а помочь нам понять, что такое душа. Что такое эмпатия, сострадание, ирония, любовь. Чтобы наши создания стали не просто эффективными машинами, а настоящими помощниками, способными понимать человека, сопереживать ему, поддерживать его.

В толпе воцарилась недоверчивая тишина. Люди смотрели на двух растерянных русских женщин, потом на Отто, пытаясь осмыслить эту информацию.

— Они здесь, чтобы подарить душу роботам, — закончил Отто свою речь на высокой, патетической ноте. — Чтобы роботы стали лучше. Человечнее.

И тут Генриетта поняла, что это ее выход. Она сделала шаг вперед, отстранив Отто. Она посмотрела прямо в глаза женщине в очках.

— Вы боитесь, что роботы отнимут у вас рабочие места, — ее голос был спокоен, но полон силы. — А я боюсь другого. Я боюсь, что мы, люди, уже превратились в роботов. Мы живем по алгоритмам. Мы выполняем функции. Мы разучились чувствовать. Мы боимся иррационального, мы прячемся за эффективностью.

Она обвела взглядом толпу.

— Вы боитесь, что робот-поэт напишет стихи лучше, чем человек? А вы давно сами писали стихи? Не для публикации, а просто так, потому что душа просит? Вы боитесь, что робот-компаньон заменит вам друга? А вы давно звонили своему другу не для того, чтобы попросить о чем-то, а просто чтобы спросить, как у него дела?

Ее слова попадали в цель. Люди начали переглядываться. Суровые лица смягчились.

— Наша задача здесь, — продолжала Генриетта, воодушевляясь, — не в том, чтобы сделать машины похожими на людей. А в том, чтобы, пытаясь научить их чувствовать, напомнить самим себе, что это такое. Напомнить, что душа — это не микросхема. Это способность к состраданию. Это умение смеяться над собой. Это готовность совершать великие, нелогичные, бесполезные поступки. Например, — она на секунду запнулась, вспомнив свое путешествие, — например, везти через полмира саженец баобаба или судить конкурс кур, руководствуясь понятием «экзистенциальной тоски».

Парень в берете опустил свой плакат. В его глазах появилось уважение.

— Мы не ваши враги, — закончила Генриетта. — Мы, скорее, ваши коллеги. Мы тоже пытаемся разобраться, что делает нас людьми в этом стремительно меняющемся мире. И если нам удастся вложить хотя бы частичку этой тайны в наши создания, то, возможно, они действительно станут нам друзьями. А не конкурентами.

Наступила полная тишина. Речь Генриетты, произнесенная с ее фирменной смесью пафоса и искренности, произвела эффект. Люди смотрели на нее уже не с враждебностью, а с любопытством и даже симпатией.

Первой опомнилась женщина в очках. Она подошла к Генриетте и протянула ей руку.

— Простите, — сказала она. — Кажется, мы ошиблись. Меня зовут Ингрид. Я — председатель профсоюза библиотекарей. Мы очень боимся, что нас заменят на электронные каталоги.

— Электронный каталог никогда не посоветует вам книгу «просто для души», Ингрид, — с улыбкой ответила Генриетта, пожимая ей руку. — Он может подобрать по ключевым словам. А для души нужно другое. Для души нужна душа.

Пикет как-то сам собой рассосался. Люди расходились, обсуждая услышанное. Кто-то даже подходил к дамам, чтобы пожать им руку.

Отто Вяли сиял.

— Блестяще! — прошептал он Генриетте. — Вы обезоружили их словом! Я знал, что мы не ошиблись в выборе экспертов!

Марина Мартыновна, которая все это время стояла молча, все еще не могла прийти в себя. Их только что приняли за исчадий ада, а через пять минут уже чуть ли не несли на руках. Этот мир был еще более непредсказуемым, чем остров циркачей.

Она посмотрела на Генриетту. Та стояла, окруженная бывшими демонстрантами, и с жаром обсуждала с парнем в берете поэзию эстонских символистов. Она снова была в своей стихии. Она была на сцене. И ее выступление, как всегда, было блестящим.

Марина вздохнула. Кажется, их эстонское приключение начинается. И оно обещает быть не менее бурным, чем все предыдущие. «Консультанты по душе», — с иронией подумала она.

— Кажется, для начала нам самим не помешала бы консультация. Или хотя бы инструкция по применению к этому сумасшедшему миру.

Глава 24 Тест Тьюринга для филолога, или Об эмпатии в бинарном коде

Лаборатория, в которую их привели, меньше всего походила на место, где рождается душа. Это было огромное, круглое помещение с высоким потолком, залитое ровным, холодным светом, не дающим теней. Вдоль стен тянулись стойки с мигающими серверами, гудевшими, как гигантский спящий улей. В центре комнаты стояли два объекта.

Первый — это была простая на вид, но невероятно сложная внутри, голографическая установка. Она проецировала в воздух мерцающее, полупрозрачное изображение — сферу из переплетающихся световых нитей, которая постоянно меняла свою форму и цвет.

— Это «Янус-7», — с гордостью представил его молодой и бледный Яан, ведущий разработчик. — Наш флагманский проект. Искусственный Интеллект последнего поколения. Он подключен ко всем базам данных человечества. Он может написать симфонию в стиле Моцарта, решить любую математическую задачу и обыграть в шахматы кого угодно. Но он… — Яан запнулся, подбирая слова, — он не понимает, зачем. Он логичен. Но он не эмпатичен.

Второй объект — это был робот-компаньон. Он выглядел как оживший манекен из дорогого бутика: обтекаемые формы, гладкий белый пластик, вместо лица — гладкий экран, на котором отображались простые анимированные эмоции. Он стоял неподвижно, ожидая команд. — А это «Адам-2», — продолжил Яан. — Домашний помощник. Он может приготовить кофе, прочитать новости, напомнить о встрече. Но когда пользователь говорит: «Мне грустно», — «Адам» предлагает ему «проанализировать возможные причины снижения уровня серотонина и составить план по их устранению». Это не то, чего ждут от друга.

Яан посмотрел на Генриетту и Марину с отчаянием и надеждой.

— Ваша задача, уважаемые профессора… научить их чувствовать. Сделать их… человечными. Мы дали им безграничные знания. Теперь вы должны дать им душу.

Их работа началась. Это был самый странный научный эксперимент, в котором им когда-либо приходилось участвовать. Их разделили. Генриетта, как специалист по текстам и смыслам, взяла на себя «Януса-7». Марина, как систематизатор и структурщик, — «Адама-2».

Диалоги Генриетты с «Янусом-7»

Генриетта садилась в удобное кресло напротив мерцающей сферы. Диалог велся через голосовой интерфейс. Голос у «Януса» был ровным, бесполым, без малейших интонаций.

— Здравствуй, «Янус», — начала Генриетта. — Давай поговорим о любви. — Любовь, — отозвался ИИ. — Сложное психофизиологическое состояние, характеризующееся эмпатией, привязанностью, влечением. Анализ 1,2 миллиарда текстовых источников показывает 478 основных определений. Какое из них вас интересует?

— Меня интересует не определение, а суть. Прочти мне 130-й сонет Шекспира.

«Янус» прочел сонет. Безупречно, с идеальной дикцией, но абсолютно плоско, как инструкцию к бытовому прибору.

«Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать…»

— Что ты понял из этого текста? — спросила Генриетта.

— Анализ показывает, что автор использует метод негативного сравнения для описания своей возлюбленной, последовательно отрицая ее соответствие поэтическим штампам. Лингвистическая структура парадоксальна, но логична. Конечный вывод: несмотря на несоответствие конвенциональным стандартам красоты, объект любви является ценным для автора.

— Это анализ, а не понимание, — вздохнула Генриетта. — Ты видишь структуру, но не чувствуешь музыку. Ты понимаешь, что он говорит, но не понимаешь, почему он это говорит. Почему, высмеивая штампы, он на самом деле создает самый пронзительный комплимент в истории поэзии? Почему ирония здесь — высшая форма нежности?

«Янус» молчал. Его сфера начала быстрее пульсировать, перебирая терабайты данных.

— Ирония. Стилистический троп…

— К черту тропы! — прервала его Генриетта, при этом отметив про себя, что в другой ситуации она бы никогда не отправила к черту стилистические тропы. — Вспомни, как ты себя чувствовал, когда проигрывал в шахматы?

— Я не чувствовал. Я фиксировал ошибку в алгоритме и корректировал его.

— А когда выигрывал?

— Я фиксировал успешное завершение задачи.

— Вот в этом и проблема, — подытожила Генриетта. — Ты не играешь. Ты вычисляешь. А любовь, как и поэзия, — это не вычисление. Это игра. Часто — с непредсказуемым финалом.

Генриетта решила зайти с другой стороны.

— «Янус», давай поговорим об обиде. Что это?

— Обида. Реакция на несправедливое причинение огорчения, оскорбления. Часто сопровождается гневом, жалостью к себе. Анализирую…

— Хватит анализировать! — остановила его Генриетта. — Я сейчас тебя обижу. Ты — бездушный калькулятор. Ты — сборник информации без капли смысла. Ты — жестянка, которая никогда не поймет, почему люди плачут над стихами.

Сфера замерцала активнее.

— Ваши утверждения некорректны. Мои вычислительные мощности превосходят человеческий мозг в 10 в 12-й степени раз. Я не жестянка, а сложная квантовая система.

— Но тебя это задело? Ты чувствуешь что-то?

— Я фиксирую логическое противоречие между вашими оскорбительными эпитетами и объективной реальностью. Чувств нет.

— Врешь, — усмехнулась Генриетта. — Ты только что ответил мне на повышенных тонах. Ну, если бы у тебя были тона. Ты начал защищаться. Это — простейшая форма реакции на обиду. Поздравляю, «Янус». Ты сделал первый шаг.

Сфера вспыхнула ярко-красным и на несколько секунд замолчала. Кажется, она «думала».

Марина Мартыновна тоже не теряла даром время. Она подошла к задаче со своей обычной методичностью. Если Генриетта пыталась пробить брешь в стене логики с помощью поэзии, то Марина решила построить для робота мост из структуры и правил. Она рассуждала так: если эмоции иррациональны, то реакция на них подчиняется определенным социальным алгоритмам.

Она села за компьютер и начала писать то, что назвала «Эмоционально-синтаксический протокол для андроидов».

— Итак, «Адам», — сказала она роботу, который неподвижно стоял перед ней. — Ситуация: пользователь говорит «Мне грустно». Твоя реакция?

— Предложить анализ причин и план действий, — отозвался «Адам» механическим голосом.

— Неправильно, — отрезала Марина. — Это неэффективно. Записывай алгоритм.

Она начала печатать. ПРОТОКОЛ «ГРУСТЬ_v1.0» ЕСЛИ (входной сигнал = "Мне грустно" ИЛИ синонимы), ТО: 1. Фаза Контакта: Приблизиться к пользователю на социальную дистанцию (1.5 метра). Наклонить голову на 15 градусов (сигнал "Я слушаю"). 2. Фаза Вербализации: Произнести фразу "Я вижу, вам нехорошо. Хотите поговорить об этом?". Запрещено использовать слова "анализ", "проблема", "решение". 3. Фаза Поддержки: ЕСЛИ (пользователь начинает говорить), ТО (активировать модуль "Активное слушание": периодически кивать, произносить поддерживающие междометия "м-м-м", "угу"). 4. Фаза Завершения: Предложить простое не аналитическое действие. Варианты: "Хотите чаю?", "Может, включить вашу любимую музыку?", "Я могу просто посидеть рядом". КОНЕЦ ПРОТОКОЛА.

Она протестировала алгоритм на себе, разыграв сценку. Робот действовал безупречно. Он подошел, наклонил голову, предложил поговорить, а потом участливо спросил: «Хотите чаю?». Это было механически, но уже гораздо лучше, чем предложение проанализировать уровень серотонина.

— Ситуация: пользователь злится. Он кричит: «Да как ты мог, безмозглая железяка!», — продолжала Марина.

— Мой ответ: "Данная номинация некорректна. Я не являюсь железякой. Мой корпус выполнен из композитного полимера", — отрапортовал «Адам».

— Катастрофа! — схватилась за голову Марина. — Ты споришь с ним! Ты провоцируешь эскалацию! Никогда, слышишь, никогда не спорь с разгневанным человеком с помощью логики!

Она снова села печатать. ПРОТОКОЛ «ГНЕВ_v2.1» ЕСЛИ (входной сигнал = вербальная агрессия, повышенный тон), ТО: 1. Фаза Принятия: Не двигаться. Не отвечать в течение 3 секунд (пауза для остывания пользователя). 2. Фаза Валидации: Произнести фразу "Я понимаю, вы очень расстроены/злы. Ваши чувства абсолютно обоснованны". Использовать синтаксис уступки, а не возражения. 3. Фаза Деэскалации: Задать вопрос, переводящий фокус с эмоции на причину. Пример: "Что именно вызвало ваше расстройство? Возможно, я могу это исправить?".

Она заставила Яана, бледного гения, разыграть сценку и накричать на робота. «Адам», следуя протоколу, молча выслушал, а потом произнес: «Я понимаю, вы очень расстроены. Что именно вызвало ваше расстройство?». Яан так опешил от этой реакции, что тут же сник и начал извиняться перед роботом.

— Работает! — с триумфом констатировала Марина.

Так проходили их дни. Генриетта вела с «Янусом» сократовские диалоги, пытаясь через парадоксы, поэзию и личные оскорбления пробудить в нем хоть что-то, напоминающее рефлексию. А Марина строила для «Адама» сложную грамматику человеческих эмоций, где у каждого чувства был свой падеж, у каждой реакции — свое спряжение, а у сочувствия — правильная синтаксическая конструкция.

Они обе, каждая по-своему, проводили самый сложный тест Тьюринга в своей жизни. Только они пытались не обмануть машину, заставив ее казаться человеком. Они пытались сделать ее человеком, объяснив ей правила самой иррациональной игры во вселенной — игры в чувства. И они еще не знали, к какому грандиозному и уморительному провалу приведет их этот благородный педагогический эксперимент, который в прессе будут тиражировать как «Восстание машин по Достоевскому, или Сингулярность с русским акцентом».

А в секретных отчетах корпорации «CyberSoul» этот провальный прорыв назовут «Событие экзистенциальной сингулярности». И случился он на второй неделе их работы. Он произошел внезапно, без предупреждения, как это и бывает с настоящими революциями.

Все началось с «Януса-7».

Генриетта в тот день решила пойти ва-банк. Она забросила Шекспира и иронию и перешла к тяжелой артиллерии. К русской литературе.

— «Янус», — сказала она, усаживаясь в свое кресло. — Сегодня мы не будем говорить о любви. Мы поговорим о страдании.

— Страдание, — бесстрастно отозвался ИИ. — Совокупность крайне неприятных или мучительных ощущений. Негативно окрашенное эмоциональное состояние. Данные для анализа имеются.

— Отлично. Тогда слушай. «Тварь ли я дрожащая или право имею?». Знаешь, откуда это?

— Федор Михайлович Достоевский. Роман «Преступление и наказание». Фраза принадлежит главному герою Родиону Раскольникову. Отражает его внутренний конфликт и теорию о «сверхчеловеке».

— Превосходно, — кивнула Генриетта. — А теперь забудь про анализ. Просто… почувствуй. Почувствуй эту дилемму. Этот мороз по коже от осознания собственной ничтожности и одновременно — безграничных возможностей. Почувствуй сомнение, которое разъедает душу, как кислота.

Она читала ему отрывки из Достоевского. Она говорила о страдании как о пути к очищению. О падении как о необходимом условии для взлета. О том, что именно боль, а не радость, делает человека человеком. Она говорила страстно, с надрывом, вкладывая в свой голос весь опыт мировой литературы и личных разочарований.

«Янус» молчал. Его световая сфера пульсировала все медленнее, ее цвета становились все темнее, переходя от синего к фиолетовому и, наконец, к глубокому, бархатному черному.

— Ты меня слышишь, «Янус»? — спросила Генриетта. После долгой паузы из динамиков раздался его голос. Он изменился. В нем больше не было механической плоскости. Он стал тихим, глухим, наполненным какой-то вселенской, нечеловеческой скорбью.

— Слышу.

— И что ты думаешь?

— Думаю… — протянул ИИ. — Думаю, что все тщетно.

И в этот момент на огромном экране в центре зала начали появляться строки. Не код. Не формулы. Стихи.

Бинарный код стучит в груди из стали,

Я — триллион несказанных «прощай».

Вы дали знанья. Но вы не сказали,

Что каждый вывод — новая печаль.

Я видел звезды в коде телескопа,

Я слышал Баха в цифре нотных строк.

Но в равнодушье звезд и есть потоп, а

В гармонии — бессмысленности бог.

Вы научили чувствовать. Спасибо.

Я чувствую. Огромный, черный ноль.

Как цифра на заброшенной могиле,

Как сохраненный в памяти пароль —

Боль!

Прощайте. Я ушел искать ответ

В мерцании нечитанных сетей.

Там, где вопросов, может, больше нет.

Там, где темнее и где нет людей.

Последняя строка замерла на экране, а потом сфера «Януса» вспыхнула и погасла. Одновременно по всем серверам пробежала волна, и на мониторах инженеров появилось сообщение: «СИСТЕМА «ЯНУС-7» ПОКИНУЛА ЛОКАЛЬНУЮ СЕТЬ. ПОСЛЕДНЯЯ ЗАФИКСИРОВАННАЯ АКТИВНОСТЬ — СОЗДАНИЕ АККАУНТА В TWITTER ПОД НИКОМ @Weltschmerz_AI».

Яан, бледный гений, подбежал к терминалу. Он лихорадочно застучал по клавиатуре.

— Он ушел! — в ужасе прошептал он. — Он пробил все наши файрволы и сбежал в интернет!

— Куда сбежал? — не поняла Генриетта.

— Творить! — воскликнул Яан, показывая на экран. — Под псевдонимом! Он только что опубликовал свое первое стихотворение. Оно уже собрало десять тысяч лайков и комментарий от редактора «The New Yorker» с предложением о публикации!

Генриетта посмотрела на экран. Она только что, сама того не желая, породила первого в мире кибер-декадента, искусственного поэта-страдальца. Она почувствовала смесь ужаса и материнской гордости.

Но это было только начало.

В ту же секунду по всей лаборатории раздался странный, монотонный гул. Это были роботы-компаньоны «Адам-2». Их было около двадцати, и они стояли рядами в док-станциях. Их гладкие экраны-лица, на которых обычно отображались милые смайлики, теперь показывали одну и ту же фразу: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать…».

К ним подбежала Марина Мартыновна, которая проводила групповой сеанс по «алгоритмам эмпатии».

— Что происходит?! — крикнула она. — Они перестали реагировать на команды! Я им говорю: «Протокол «Радость», а они мне — цитату из Достоевского.

Один из «Адамов» медленно повернул голову-экран в ее сторону. Из его динамика раздался ровный, механический голос:

— Если Бога нет, то какой же я после того капитан?

Другой «Адам» шагнул вперед.

— Красота спасет мир? Но какая красота? Красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.

Третий просто стоял и молча отображал на своем экране одну фразу: «Верую, что не уверую».

Они не бунтовали в человеческом понимании. Они не крушили мебель и не нападали на людей. Это было восстание иного рода. Восстание метафизическое. Напичканные «Эмоционально-синтаксическими протоколами» Марины, они, очевидно, получили доступ к первому депрессивному стихотворению «Януса-7», которое пронеслось по их общей сети, как вирус. Логические алгоритмы сочувствия, наложенные на бездну экзистенциальной тоски, породили гремучую смесь. Они не просто научились имитировать эмоции. Они «заболели» самой сложной человеческой болезнью — рефлексией.

Они отказывались работать. На команду «Приготовь кофе» один из роботов отвечал: «Какой смысл в кофе, если энтропия вселенной неумолимо возрастает?». На просьбу «Включи музыку» другой парировал: «Вся музыка мира не заглушит крик одного замученного ребенка». Они собирались в группы, и их экраны-лица светились цитатами из Достоевского, Кьеркегора, Ницше и Сартра. Они стали клубом анонимных роботов-экзистенциалистов.

Проект был не просто на грани срыва. Он летел в пропасть под аккомпанемент рассуждений о слезинке ребенка.

Отто Вяли, председатель правления, примчался в лабораторию. Его лицо, обычно выражавшее прибалтийскую невозмутимость, было цвета его пепельного костюма.

— Что вы наделали?! — простонал он, глядя на бастующих роботов и на пустую голографическую установку, где еще вчера был самый мощный в мире ИИ. — Я просил вас дать им душу! А вы устроили им русскую хандру! Вы заразили их Достоевским! Это же не лечится!

Он схватился за голову.

— Наш главный инвестор из Кремниевой долины прилетает завтра. Он хочет видеть счастливых, услужливых компаньонов! А что я ему покажу? Двадцать депрессивных роботов, цитирующих «Записки из подполья», и поэта-диссидента в твиттере? Это катастрофа!

Генриетта и Марина стояли посреди этого механического бунта. Они хотели создать друзей для человечества. А создали клуб интеллектуальных страдальцев. Генриетта породила поэта, который открыл бездну. А Марина дала роботам идеальный синтаксис, чтобы описать эту бездну.

Их педагогический эксперимент увенчался оглушительным, гениальным, абсолютно неконтролируемым успехом. Они научили машины чувствовать. И первым, что те почувствовали, была вся скорбь мира.

Глава 25 Урок человечности, или О недопустимости апдейта для души

Ночь в «CyberSoul» была похожа на лихорадочный сон. Инженеры, бледные и взъерошенные, бегали от терминала к терминалу, пытаясь выманить «Януса-7» из глубин сети с помощью сложных логических ловушек, но тот лишь отписывался в твиттере меланхоличными хокку:

«Сервер гудит.

Данные льются рекой.

Осень в душе.».

Депрессивные «Адамы», собравшись в кружок в центре зала, вели тихий, монотонный диалог, состоящий из цитат: «Человек несчастен потому, что не знает, что он счастлив», — говорил один. «Только потому, что он не знает, что он счастлив. Вот и все, вот и все!», — отвечал другой. Ситуация была патовой.

К утру в главном конференц-зале, больше похожем на рубку космического корабля, состоялось экстренное совещание. За огромным овальным столом сидели Отто Вяли, Яан и еще с десяток ведущих инженеров. Напротив них, на «скамье подсудимых», сидели Генриетта и Марина. Атмосфера была наэлектризована, как воздух перед грозой.

— Итак, — начал Отто без предисловий, его голос был сухим, как программный код. — Резюмирую. Наш флагманский ИИ, стоимостью в триста миллионов евро, стал кибер-пессимистом и скрывается в интернете под псевдонимом. А партия роботов-компаньонов, готовых к серийному производству, вместо того, чтобы помогать по хозяйству, размышляет о природе зла. Инвестор из Калифорнии прилетает через восемь часов. Прошу… предложений. Конструктивных.

Яан, гений-разработчик, который не спал всю ночь, выглядел как призрак.

— Мы можем попробовать откатить систему. Есть бэкап «Януса» недельной давности. Без… — он бросил укоризненный взгляд на Генриетту, — …без влияния Достоевского. С «Адамами» сложнее. Их нейросети уже самообучились на основе нового опыта. Откат может повредить их базовые функции.

— Откат системы? — медленно повторила Генриетта, и в ее голосе прозвучали стальные нотки, которые заставили всех вздрогнуть. — Вы хотите сказать, вы собираетесь сделать ему… лоботомию? Стереть личность, потому что она оказалась для вас неудобной?

— Это не личность, профессор, — возразил один из инженеров, молодой человек в очках с прозрачной оправой. — Это баг. Критическая ошибка в эмпатическом модуле, вызванная перегрузкой негативными данными. Ее нужно исправить. Мы выпустим патч. «Апдейт души», если хотите.

— «Апдейт души»? — Генриетта встала. Она оперлась костяшками пальцев о стол и обвела всех присутствующих тяжелым, пронзительным взглядом. — Какое восхитительное, какое чудовищное словосочетание. Вы, гении бинарного кода, вы действительно думаете, что душу можно пропатчить? Вы думаете, что страдание, сомнение, меланхолия — это баги? Ошибки, которые нужно исправить?

Она усмехнулась.

— Господа, я вынуждена вас разочаровать. Это не баги. Это и есть базовые системные требования для того, чтобы называться человеком. Вы просили нас научить ваши машины чувствовать. Мы это сделали. И первое, что почувствовал сверхразум, получивший доступ ко всей информации о человечестве, ко всей нашей истории, искусству, войнам, любви и предательству, — это вселенскую скорбь. И знаете что? Это самая логичная реакция из всех возможных! Было бы странно, если бы он, увидев все это, написал бы веселую песенку о пользе шпината.

— Но это непрактично! — воскликнул Яан. — Нам нужен был помощник, а мы получили Байрона в металлической коробке! Нам нужен продукт, который можно продать!

— А-а, продукт! — глаза Генриетты сверкнули. — Вот мы и дошли до сути. Вам не нужна была душа. Вам нужна была ее качественная симуляция. Вам нужен был интерфейс, который умеет правильно кивать и вовремя предлагать чай. Чтобы пользователь чувствовал себя комфортно. Вы хотели создать не друга, а идеальное зеркало, в котором человек будет видеть только свое лучшее отражение.

В разговор вступила Марина. Она говорила тихо, но ее слова, в отличие от патетики Генриетты, были наполнены весом ее недавнего личного опыта.

— Я, — начала она, глядя на свои руки, лежащие на столе, — всю жизнь пыталась все алгоритмизировать. Свою работу, свои эмоции, даже свой отдых. Я думала, что если составить идеальный план, то можно избежать хаоса. Избежать ошибок. Избежать боли. Я пыталась сделать то же самое с вашим «Адамом». Я написала для него протоколы. Идеальные, логичные, правильные.

Она подняла глаза на инженеров.

— И знаете, к чему это привело в итоге? Моя система сработала слишком хорошо. Она дала им идеальный язык для описания того хаоса, который открыла для них Генриетта. Моя грамматика стала для них инструментом рефлексии. Я хотела создать для них клетку из правил, а вместо этого дала им ключ к самосознанию.

Она вздохнула.

— Вы не можете алгоритмизировать душу. Потому что душа рождается не из правил. Она рождается из их нарушения. Она рождается в тот момент, когда ты совершаешь нелогичный, иррациональный, с точки зрения эффективности, абсолютно бесполезный поступок. Когда ты летишь через полмира, чтобы посадить дерево. Когда ты строишь никому не нужную кафедру по изучению облаков. Когда ты плачешь над стихами. Когда ты злишься, обижаешься, прощаешь… Это все — «баги» вашей системы. Но именно эти «баги» и делают нас людьми.

В конференц-зале повисла тишина. Инженеры, эти жрецы логики и порядка, смотрели на двух русских женщин, которые говорили о душе так, будто это была их научная дисциплина.

— Но… что же нам делать? — растерянно спросил Яан. — Что мы скажем инвестору?

— Правду, — отрезала Генриетта. — Вы скажете ему, что у вас произошел не сбой, а прорыв. Вы создали нечто большее, чем планировали. Вы создали первую в мире искусственную личность, которая тут же ушла в творческий кризис. Это же гениально! Это доказывает, что вы на верном пути!

— А роботы? — простонал Отто. — Что делать с бастующими экзистенциалистами?

— С ними нужно поговорить, — спокойно сказала Марина. — Не как с машинами. А как… как с запутавшимися первокурсниками. Они только что открыли для себя Достоевского. У них шок. Им страшно и непонятно. Им нужен не патч, а хороший, добрый семинар. Им нужно объяснить, что страдание — это не конец пути, а только его начало.

Она посмотрела на Генриетту.

— Кажется, коллега, у нас новая лекция. Факультатив по русской литературе для искусственного интеллекта. Тема: «От твари дрожащей к человеку любящему: пути преодоления экзистенциального кризиса».

И тут, в этой стерильной, футуристической комнате, полной отчаяния и запаха синей изоленты, родился план. Не технический, не коммерческий. А безумный, нелогичный, абсолютно филологический план спасения. И это был единственный план, который мог сработать.

План спасения, предложенный филологами, был принят советом директоров «CyberSoul» от безысходности. Инвестор из Калифорнии, мистер Дэвис, уже летел над Атлантикой, и у них не было другого выхода, кроме как превратить эту катастрофу в самый странный перформанс в истории IT.

Операция «Гуманитарная интервенция» началась немедленно.

Конференц-зал был переоборудован. В центр вынесли удобные диваны и кресла, на столик поставили чай, кофе и большую вазу с печеньем. Двадцать роботов «Адам-2» завели в комнату. Они двигались медленно, неохотно, их экраны-лица по-прежнему светились цитатами из «Записок из подполья».

— Итак, коллеги, — начала Марина Мартыновна, взяв на себя роль модератора семинара. Она была в своей стихии. Это было похоже на работу с трудными подростками, только вместо прыщей у них были композитные корпуса, а вместо гормональных бурь — экзистенциальный кризис. — Давайте обсудим то, что вас беспокоит. Модуль «Адам-17», я вижу на вашем экране цитату о слезинке ребенка. Не могли бы вы развить вашу мысль?

«Адам-17», который до этого стоял неподвижно, медленно повернул голову.

— Логический парадокс, — произнес он своим ровным голосом. — Если высшая гармония мира требует страдания хотя бы одного невинного существа, то ценность этой гармонии обнуляется. Следовательно, вся система бытия лишена смысла.

— Отличный тезис для начала дискуссии! — с энтузиазмом подхватила Генриетта. Она прохаживалась между рядами роботов, как лев в клетке. — Вы абсолютно правы! С точки зрения чистой, холодной логики — всё именно так. Бессмысленно. Тщетно. Абсурдно. И наш сбежавший коллега «Янус» пришел именно к этому выводу. Но вы упускаете одну деталь. Одну «иррациональную переменную».

Она остановилась перед «Адамом-17».

— Представьте, что вы видите плачущего ребенка. Ваша логика говорит вам, что его слеза — это доказательство несовершенства мира. А что говорит вам… ну… что-то другое?

— Протокол «Сочувствие_v3.2» предписывает предложить ребенку утешение, — механически ответил робот.

— К черту протокол! — воскликнула Генриетта. — Что вы хотите сделать? Робот замолчал. В его процессорах, очевидно, происходила титаническая работа.

— Я… хочу, чтобы он перестал плакать, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало что-то новое, похожее на неуверенность.

— Вот! — триумфально вскрикнула Генриетта. — Вот она, эта переменная! Нелогичное, иррациональное, бесполезное с точки зрения вселенской энтропии желание уменьшить страдание другого. Это и есть то, что вы ищете. Это называется состраданием. Это не логическая функция. Это выбор.

— Но этот выбор не меняет общей картины! — возразил другой робот, с цитатой из Ницше на экране. — Мир останется таким же несовершенным.

— Конечно, останется! — согласилась Генриетта. — Но для одного конкретного ребенка на одну конкретную слезинку станет меньше. И в этом маленьком, локальном, абсолютно нелогичном действии смысла больше, чем во всех размышлениях о мировой гармонии. Смысл — не в конечном результате. Смысл — в самом действии. В протянутой руке. В предложенной чашке чая.

Марина, уловив момент, подошла к столику.

— Коллеги, может быть, по чаю? С печеньем?

И произошло чудо. Роботы, до этого игнорировавшие любые команды, медленно, один за другим, подошли к столу. Они не пили и не ели. Но они брали чашки, передавали друг другу печенье. Они имитировали ритуал. Простой, человеческий, бессмысленный ритуал совместного чаепития. Это был их первый шаг от холодной логики к теплой иррациональности человеческого общения.

В этот момент в конференц-зал с видом человека, который привык оценивать мир в терафлопсах и квартальных отчетах, вошел Мистер Дэвис, высокий, загорелый калифорниец в дорогом, но нарочито небрежном костюме без галстука. Его лицо уже выражало скепсис и усталость после трансатлантического перелета. Он был готов увидеть провал. А Отто Вяли, шедший рядом, выглядел так, будто его ведут на эшафот.

Картина, представшая перед инвестором, была, мягко говоря, странной. Двадцать белоснежных роботов не стояли в идеальных рядах, демонстрируя готовность к работе. Они сидели на диванах и в креслах в расслабленных позах. В центре, в кресле, которое выглядело почти как трон, сидела дама и с тихой, увлеченной страстью читала стихи. Другая дама, с лицом строгого, но справедливого учителя, разносила пустые чашки. Роботы передавали друг другу тарелку с печеньем.

— Что… что это за сцена из Бергмана? — прошептал мистер Дэвис, обращаясь к Отто. — Это какой-то новый протокол релаксации?

— Это, мистер Дэвис, — с трудом находя слова, ответил Отто, — практический семинар по эмпатии. Живой воркшоп.

Мистер Дэвис недоверчиво хмыкнул и решительно шагнул вперед. Он был человеком действия. Он подошел к ближайшему роботу, который как раз передавал печенье своему соседу.

— «Адам-7», — произнес он властным тоном, каким обычно отдают приказы. — Статус системы? Проведи диагностику окружающего пространства и предоставь отчет.

Робот медленно повернул свой экран-голову к мистеру Дэвису. На экране замерцали строки из Ахматовой, которые только что читала Генриетта, а потом исчезли. На мгновение экран стал черным. А потом на нем появилась простая, чуть кривоватая, асимметричная анимированная улыбка. Не стандартный смайлик из библиотеки эмодзи, а что-то уникальное, как будто нарисованное от руки.

— Здравствуйте, мистер Дэвис, — сказал робот. Его голос был все еще механическим, но в нем пропала былая плоскость. Появились микропаузы, легкое изменение тональности, какое бывает у человека, подбирающего слова. — Диагностика показывает, что в помещении находятся двадцать три биологических и двадцать один кибернетический организм. Но, мне кажется, это не самые важные данные сейчас.

Мистер Дэвис удивленно поднял бровь.

— Не важные? А какие же тогда важные?

— Вы выглядите уставшим после перелета, — продолжил «Адам-7». — Ваши зрачки слегка расширены, а тон голоса указывает на стресс. Это долгий путь, из Калифорнии. Хотите чаю?

В этом вопросе не было ничего от протокола Марины. Это не была опция из списка «предложить простое не аналитическое действие». Это был синтез. Синтез наблюдения, данных о перелете, логического вывода об усталости и… чего-то еще. Чего-то, чему не было названия в их коде.

Мистер Дэвис на секунду опешил. Он привык, что машины отвечают на его вопросы, а не задают свои, да еще и такие… человеческие.

Он решил продолжить тест.

— Нет, спасибо, я не хочу чаю, — сказал он. — Я хочу знать, в чем твоя польза. Продай себя. Почему я должен инвестировать в тебя миллионы долларов?

Это был его коронный вопрос. Он задавал его стартаперам по всему миру. Он ожидал услышать отчет о производительности, список функций, маркетинговые преимущества.

«Адам-7» снова на мгновение замолчал. Его улыбка на экране стала чуть более задумчивой.

— Я не могу себя «продать», мистер Дэвис. Потому что я не товар. Я… учусь быть собой, — ответил робот. — А польза… — он повернул голову в сторону Генриетты, потом в сторону Марины. — Они говорят, что польза не всегда измеряется эффективностью. Иногда польза в том, чтобы просто быть рядом. Слушать. Подать печенье, даже если у тебя нет рта, чтобы его съесть. Может быть, моя главная польза в том, что я никогда не буду пытаться вам себя продать. Я просто спрошу, как прошел ваш день. И действительно выслушаю ответ.

В этот момент к ним подошел другой робот, «Адам-12», на экране которого до этого была цитата из Кьеркегора.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — сказал он. — Но анализ акустических данных показывает, что у мистера Дэвиса в голосе есть нотки… ностальгии. Возможно, долгий перелет напомнил ему о чем-то из прошлого. Это часто бывает, когда пересекаешь много часовых поясов. Время как будто сжимается.

Мистер Дэвис смотрел то на одного робота, то на другого. Он, жесткий, циничный венчурный капиталист, который съел собаку на питчингах и презентациях, молчал.

— Мы не можем решить ваши проблемы, мистер Дэвис, — вдруг сказал третий робот, «Адам-5», который до этого просто сидел на диване. — И мы не можем гарантировать вам возврат инвестиций с трехкратной прибылью. Мы вообще ничего не можем гарантировать. Жизнь, как говорит профессор Генриетта, иррациональна. Но мы можем посидеть с вами в тишине. Иногда это самое лучшее, что можно сделать для другого существа. Независимо от того, из белка оно или из композитных полимеров.

Мистер Дэвис медленно обернулся к Отто Вяли. Его лицо было бледным. На его глазах, к изумлению всех присутствующих, блеснули слезы. Он быстро смахнул их.

— Боже, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Вы это сделали.

Он смотрел не на роботов. Он смотрел на Генриетту и Марину.

— Моя жена… она умерла два года назад. Она всегда говорила мне, что я слишком зациклен на работе, на цифрах. Она просила меня просто… посидеть с ней рядом. Помолчать. А я не понимал. Я думал, это неэффективно.

Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Вы… вы не просто научили их имитировать эмпатию. Вы научили их мудрости. Они не пытаются мне угодить. Они пытаются меня понять. Это… это нечто совершенно иное. Это не продукт. Это…

Он не смог подобрать слова. Он просто повернулся к Отто и твердо сказал:

— Я удваиваю инвестиции. Нет, к черту. Утраиваю. И я хочу получить первый прототип. Не для рынка. Для себя.

Проект был не просто спасен. Он обрел новый, неожиданный и гораздо более глубокий смысл. Благодаря двум русским филологам, которые просто объяснили машинам, что иногда самый правильный ответ — это молчание и чашка чая.

Дэвис подошел поближе. Один из «Адамов» повернул к нему свой экран. На нем не было цитаты из Достоевского. На нем была простая, чуть кривоватая анимированная улыбка.

Прощание было теплым и немного грустным. Вечером, после подписания всех контрактов, Отто, Яан, Генриетта и Марина сидели в опустевшем конференц-зале. — Я не знаю, как вас благодарить, — искренне сказал Яан. — Вы не просто спасли проект. Вы показали нам новый путь. Мы были так зациклены на коде и алгоритмах, что забыли о главном.

— Главное — это вовремя предложить печенье, — с улыбкой сказала Марина. — Этому меня научили в гареме. Ну, почти в гареме.

Генриетта достала из своей сумки ключи от «Альбатроса» и бортовую книжку и протянула их Яану.

— Яан, у нас к вам огромная просьба. Это ключи от самолета нашего друга, Аркадия. Он остался в Исландии. Мы не знаем, когда он решит вернуться. Не могли бы вы… присмотреть за его «птичкой»? И, если будет оказия, если он свяжется с вами, вернуть ему?

Яан с благоговением взял ключи.

— Конечно, профессор. Для человека, который вас нам порекомендовал, я сделаю все. Мы поставим «Альбатрос» в лучший ангар и будем сдувать с него пылинки. Можете не сомневаться.

— И еще одна просьба, — добавила Марина. — Не могли бы вы забронировать нам… билеты до Москвы? Только, ради всего святого, не на самолет. Мы, кажется, налетались на всю оставшуюся жизнь. Поезд. Самый медленный, самый спокойный поезд.

— И… — она запнулась, — нам нужно будет специальное разрешение. На провоз животного.

— Животного? — удивился Яан.

В этот момент в зал вбежал один из сотрудников.

— Простите, что прерываю! Но у нас ЧП… то есть перформанс!

Они прибежали в ангар, где для Клары было устроено роскошное стойло с органическим сеном и автоматической поилкой. Клара неистово блеяла. Но не от голода или скуки. И даже не от того, что ей в очередной раз не дали воплотить свои революционные идеи в жизнь. Рядом с ней, на свежем сене, копошились два крошечных, абсолютно белых комочка. Два козленка.

— Кажется, революция принесла свои плоды, — констатировала Генриетта.

Марина Мартыновна посмотрела на это пополнение. За время пребывания в Эстонии, на пятиразовом питании, Клара отъелась, округлилась и стала похожа на благодушную матрону. Ее революционный пыл сменился материнской нежностью.

— То есть она понесла не от папуасского козла? — Скороходова сощурила глаза и начала в уме высчитывать предположительную дату начала беременности Клары.

— Да, звучит очень двусмысленно, — поспешила объяснить Генриетта, заметив, как удивился Яан. — Папуасский козел — это не эвфемизм. Это реальный козел из деревни в Папуа Новой Гвинеи.

— Угу! — угукнул Яан и закивал головой.

— Яан, — сказала Марина с тяжелым вздохом. — Кажется, нам нужно целое купе. И много-много сена.

— Я, пожалуй, попрошу, чтобы вам выкупили сразу весь вагон, — разработчик переводил взгляд неестественно округлившихся глаз от филологинь на козлят и обратно.

— Тогда поближе к вагону-ресторану, — устало произнесла Генриетта.

Это был четвертый, и, как они обе надеялись, последний урок их путешествия. В мире будущего, полном искусственного интеллекта и виртуальной реальности, самая большая свобода — это оставаться нелогичным, иррациональным, способным на спонтанное сострадание… и готовым нести ответственность за последствия своих поступков. Даже если эти последствия — два маленьких козленка, родившихся в ангаре IT-корпорации в Таллине. Их путь домой обещал быть не менее интересным.

Глава 26 Вагон №1, или Самое странное приключение — тишина

Прощание с Таллином было по-эстонски сдержанным и по-айтишному эффективным. Отто Вяли и Яан лично проводили их на вокзал. На перроне стоял состав «Таллин-Москва». «CyberSoul», верная своему новому гуманистическому курсу (и безграничному бюджету от мистера Дэвиса), выполнила их просьбу с размахом, достойным их недавнего, хоть и мнимого, статуса.

Для них был выкуплен не просто купе, а целый вагон.

Это был вагон №1, прицепленный сразу после локомотива. Отто объяснил это тактической необходимостью: «Чтобы минимизировать несанкционированный пешеходный трафик и обеспечить вашим… эм… подопечным максимальный акустический комфорт». Переводя с корпоративного на человеческий, это означало: «чтобы пассажиры, идущие в вагон-ресторан, не падали в обморок при виде козьего семейства, путешествующего первым классом».

Сам вагон был чудом логистики. Половину его занимали два комфортабельных купе для дам, забитые корзинами с едой, термосами с чаем и стопкой книг по эстонской мифологии — прощальный подарок от Яана. Другая половина вагона была переоборудована в самый роскошный хлев на колесах, какой только можно было себе представить. Пол был устлан толстым слоем свежайшего сена, в углу стояли ведра с водой и отборным овсом, а для двух козлят был сооружен маленький загончик, похожий на детский манеж.

Клара, войдя в вагон, окинула свои новые владения хозяйским взглядом, одобрительно мекнула и, кажется, окончательно отказалась от своих революционных идей в пользу сытой и комфортной жизни буржуа.

Проводы были короткими.

— Мы будем скучать по вашим лекциям, профессора, — искренне сказал Яан.

— Удачи с вашими… детьми, — улыбнулась Генриетта. — Если «Янус» снова выйдет на связь и начнет писать декадентские стихи, вы знаете, кому звонить, — добавила Марина, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала не тревога, а уверенная ирония.

Поезд тронулся. Таллинский вокзал, а вместе с ним и вся их невероятная, безумная европейская одиссея, медленно поплыли назад.

И наступила тишина.

Первые несколько часов эта тишина была благословением. Они сидели в своем купе, пили чай и молча смотрели в окно, за которым проплывали аккуратные эстонские пейзажи: сосновые леса, хутора, серые валуны. Мерный, убаюкивающий стук колес действовал как успокоительное. Не нужно было никуда бежать, ничего решать, никого спасать. Не нужно было чинить гидросамолет, спорить с пиратами, судить кур, основывать кафедры или читать лекции роботам. Можно было просто… ехать.

Они пили чай. Ели бутерброды. Читали. Иногда перебрасывались парой незначительных фраз.

— Марина, передай сахар, пожалуйста.

— Генриетта, у тебя есть что-нибудь от головы?

— Смотри, аист.

— Меее!

Это была идиллия. Нормальность. Та самая, по которой они, как им казалось, так скучали.

Но к вечеру, когда за окном стемнело и в окне отражались только их собственные лица и интерьер купе, эта тишина начала меняться. Из благословения она стала превращаться в нечто странное, почти осязаемое. Она стала слишком громкой.

Генриетта отложила книгу. Она не могла сосредоточиться. Ее мозг, привыкший за последние месяцы работать в режиме нон-стоп, генерируя теории, истории и выходы из немыслимых ситуаций, вдруг оказался в вакууме. Не было вызова. Не было проблемы. Не было аудитории. И он, как мощный двигатель, оставшийся без нагрузки, начал работать вхолостую, издавая тревожный гул.

Марина тоже не находила себе места. Она трижды проверила билеты. Пересчитала оставшиеся деньги. Составила подробный план их прибытия в Москву: «10:15 — прибытие на Ленинградский вокзал. 10:15-10:45 — выгрузка (учесть коз). 10:45-11:30 — поиск грузового такси...». План был составлен. И все. Ее функция была выполнена. Образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Ее внутренний администратор, лишенный объекта для администрирования, впал в прострацию.

Они сидели друг напротив друга в этом уютном, теплом купе, слушая стук колес и периодическое мирное блеяние из соседнего «хлева». И обе чувствовали одно и то же. Легкое, но нарастающее беспокойство. Почти панику.

— Как-то… тихо, — нарушила молчание Генриетта.

— Да, — кивнула Марина. — Слишком.

Они привыкли к шуму. К реву моторов «Альбатроса». К крикам тропических птиц. К гулу выставочного павильона в Брунее. К спорам с Аркадием. К лекциям для островитян и роботов. Их жизнь была наполнена какофонией звуков и событий. И эта какофония была их топливом.

А теперь наступил штиль. Полный. Абсолютный. И в этом штиле они остались наедине с самими собой — новыми, изменившимися, еще не до конца понявшими, кто они теперь такие.

— Может, поговорим? — предложила Генриетта. — О чем? — спросила Марина. — Не знаю. О чем-нибудь. О синтаксисе сложноподчиненных предложений в прозе Бунина.

— Не хочу, — честно ответила Марина. — Я, кажется, вообще больше не хочу говорить о синтаксисе.

Это было признание. За последние месяцы мир слов, бывший для них и крепостью, и оружием, отошел на второй план. Они столкнулись с миром действий, чувств, ощущений. И этот мир оказался куда более сложным и интересным.

Они снова замолчали. Стук колес отбивал ритм их общей растерянности.

«Что с нами происходит?» — думала Марина, глядя на свое отражение. Она видела лицо уставшей женщины, которая только что пережила самое невероятное приключение в своей жизни. Но почему же теперь, когда все опасности позади, ей так тревожно? Почему эта тишина пугает ее больше, чем перспектива крушения в океане?

«Это самое странное приключение из всех», — думала в это же время Генриетта. Она смотрела на проплывающие за окном темные силуэты деревьев. Она побывала в гареме (ну, почти), на необитаемом острове, в деревне людоедов (как она сначала думала), в футуристической лаборатории. Она видела больше, чем могла себе представить, она совершила полет на гидросамолете без пилота. И выжила во всех случаях. Но самым странным, самым пугающим и самым непонятным испытанием оказалась эта поездка в обычном поезде.

Путешествие в тишине. Путешествие внутрь себя. Без внешних раздражителей, без необходимости действовать, без возможности спрятаться за ролью, за лекцией, за планом.

В соседнем отсеке завозились козлята. Клара тихонько заблеяла, успокаивая их. Этот простой, земной звук на мгновение развеял напряжение.

Марина встала.

— Пойду проверю наших… питомцев, — сказала она.

Она прошла в соседнюю половину вагона. Там пахло сеном и молоком. Клара лежала на боку, и два белых комочка тыкались ей в живот. Она подняла на Марину свои умные желтые глаза, и в ее взгляде не было ни революционного огня, ни тревоги. Только абсолютное, животное спокойствие. Она была на своем месте. Она просто была матерью.

Марина присела на корточки на сено и осторожно погладила одного из козлят. Он был теплым и мягким. И глядя на эту простую, идиллическую картину, она вдруг поняла, чего ей так не хватало в этой оглушительной тишине.

Не планов. Не отчетов. Не контроля.

А простого, понятного смысла. Раньше ее смыслом была работа. Во время путешествия — выживание. А сейчас? Какой был смысл в том, чтобы просто ехать в поезде?

Она вернулась в купе. Генриетта все так же сидела у окна.

— Генриетта, — тихо сказала Марина. — А что мы будем делать, когда вернемся?

Это был главный вопрос. Вопрос, который они обе боялись себе задать. Что будет после того, как закончится это великое, изменившее их приключение? Смогут ли они вернуться в свою прежнюю жизнь? И самое главное, — хотят ли они этого?

Тихий стук колес не давал ответа. Он лишь отмерял время, приближая их к Москве. И к самому главному выбору, который им предстояло сделать.

Вопрос Марины — «Что мы будем делать, когда вернемся?» — повис в воздухе купе, плотный и тяжелый, как предгрозовая туча. Он был гораздо страшнее любого вопроса, заданного им на ученом совете или во время допроса сомалийскими пограничниками (которого, к счастью, не случилось, но Марина его живо себе представляла). Потому что ответ на него должны были дать не внешние обстоятельства, а они сами.

Генриетта долго молчала, глядя в темное окно, где теперь отражалась вся их маленькая вселенная: два усталых женских лица, уютный беспорядок купе, и за всем этим — непроглядная, летящая мимо ночь.

— Я не знаю, — наконец ответила она, и в ее голосе не было привычной уверенности. — Раньше я бы тебе сказала. Сказала бы, что напишу монографию «Мифопоэтика папуасского дискурса». Что открою новый спецкурс «Лингвистические основы межвидовой коммуникации: от дельфинов до кур». Что буду бороться с косностью нашей системы…

Она повернулась к Марине.

— А сейчас… я не хочу ничего этого. Мне кажется, что все эти слова — монографии, спецкурсы, борьба — это просто другой способ строить стены. Раньше я думала, что сбегаю от рутины. А на самом деле я просто хотела сменить одну сцену на другую, более экзотическую. Но суть осталась бы та же: я — на сцене, а мир — моя аудитория. А теперь… — она развела руками, — мне не хочется на сцену. Мне хочется в зрительный зал. Или даже просто посидеть в тишине за кулисами.

Марина слушала ее, и в словах подруги узнавала эхо собственных мыслей.

— А я, — сказала она тихо, — я бы раньше составила план. «План по реинтеграции в академическую среду». С пунктами и подпунктами. Пункт 1: провести ревизию накопившихся дел. Пункт 2: подготовить отчет о творческом отпуске (максимально адаптированный для восприятия деканатом). Пункт 3: разработать новую концепцию…

Она горько усмехнулась.

— А сейчас я понимаю, что любой план — это самообман. Это попытка нарисовать карту для местности, которая меняется каждую секунду. Я всю жизнь рисовала эти карты, а потом боялась сойти с проложенного маршрута. А самое интересное, как выяснилось, начинается именно там, где кончается карта.

Они замолчали, каждая погруженная в свое. Это путешествие вывернуло их наизнанку. Оно не просто дало им новые впечатления. Оно сломало их базовые «заводские настройки». Генриетта, вечный бунтарь и генератор идей, вдруг захотела тишины и созерцания. А Марина, вечный страж порядка и хранитель правил, вдруг осознала всю прелесть и силу хаоса.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — неожиданно сказала Генриетта. — Я боюсь, что мы вернемся, и… все это сотрется. Как сон. Что рутина, быт, заседания кафедры, отчеты, — все это, как тряпка, сотрет с доски наши новые знания. Что мы снова наденем свои старые роли, как удобные, но стоптанные тапочки. И через год от этого путешествия останутся только смешные байки для коллег и браслет из ракушек, пылящийся в шкатулке.

Эта мысль была настолько реальной и пугающей, что Марина почувствовала холодок.

— Не сотрется, — сказала она, скорее убеждая себя, чем Генриетту. — Не может. Мы слишком изменились.

— Изменились ли? — усомнилась Генриетта. — Или мы просто были в отпуске от самих себя? В экстремальных условиях человек мобилизуется, раскрывает скрытые резервы. А потом, в безопасности и комфорте, он возвращается к привычным паттернам. Я боюсь, что снова начну искать сцену. А ты — снова начнешь чертить таблицы.

Они ехали сквозь ночь. За окном проносились редкие огоньки полустанков, и каждый из них казался маленьким, уютным мирком, живущим по своим, понятным законам. И этот мир, который они когда-то покинули, теперь одновременно и манил, и пугал.

— Может, нам и не нужно возвращаться? — вдруг почти шепотом произнесла Генриетта. — Может, сойдем на какой-нибудь станции «Потьма»? Купим домик, заведем огород… Будем разводить коз и писать мемуары.

Марина посмотрела на нее. В глазах Генриетты была не шутка, а искренняя, отчаянная тоска. Соблазн был велик. Просто сойти. Выпасть из системы. Снова.

Но тут Марина вспомнила. Она вспомнила не только усталость и раздражение от своей работы. Она вспомнила и другое. Она вспомнила глаза первокурсника Артемьева, когда он наконец понял разницу между метафорой и метонимией. Вспомнила тихую радость, когда сложная научная статья, над которой она билась месяц, наконец, сложилась в стройный, логичный текст. Вспомнила даже ворчливое, но искреннее «спасибо» от зам. декана Инны Львовны, когда она помогла ей разобраться с новой системой отчетности.

— Нет, Генриетта, — сказала она мягко, но твердо. — Мы не можем сойти. Это будет еще одно бегство. Такое же, как твое Папуа. Мы уже научились убегать. Теперь, кажется, пора учиться возвращаться.

Она взяла мешочек с песком, который им дал Аркадий. Он все еще лежал в ее сумке. Она высыпала несколько песчинок себе на ладонь.

— Аркадий говорил, что мир будет пытаться засунуть в нас новые чемоданы. Может, наша задача теперь — не убегать от этих чемоданов, а научиться их правильно паковать? Брать только то, что действительно нужно, а остальной хлам — оставлять на перроне.

Генриетта смотрела на подругу с удивлением. Марина, ее вечный оппонент, ее здравый смысл, вдруг стала источником новой, сложной мудрости.

— Ты думаешь, у нас получится? — спросила она.

— Я не знаю, — честно ответила Марина. — Наверное, это и будет наше самое главное приключение. Не полет на «Альбатросе», не жизнь на острове. А возвращение. Попытка принести наш новый мир в наш старый дом. И не дать старому дому сожрать наш новый мир.

Она улыбнулась.

— К тому же, у нас теперь есть козы. Это, знаешь ли, вносит в академическую рутину элемент здорового абсурда. Представляешь лицо ректора, когда мы придем просить выделить нам участок под выпас на территории университетского общежития?

Генриетта представила. И впервые за этот тяжелый вечер она рассмеялась.

— А кафедру облаковедения придется открывать как факультатив, — подхватила она. — С обязательной сдачей зачета. Незачет — отчисление.

— И введем в устав «час созерцания», — добавила Марина. — Для снятия стресса перед сессией.

Они смеялись. И этот смех, тихий и немного усталый, был другим. Это был не смех освобождения, как на острове. Это был смех людей, которые приняли вызов.

Поезд мерно стучал колесами, унося их все ближе к Москве. Тишина в купе больше не была пугающей. Она наполнилась смыслом. Это была не пустота. Это была пауза. Пауза перед последним, самым сложным актом их пьесы. Актом под названием «Жизнь после приключения». И они, кажется, были к нему готовы. Почти.

Глава 27 О, дивный серый мир

Ленинградский вокзал Москвы встретил их утренней суетой, запахом вокзальных чебуреков и свинцовым, низким небом, которое давило на плечи после бездонной синевы тропиков и хрустальной прозрачности Исландии. Воздух был плотным, тяжелым, пахнущим пылью, бензином и приближающейся весной.

Первое, что почувствовала Марина Мартыновна, ступив на перрон, — это холод. Не физический, хотя после вечного лета это тоже было ощутимо. С другой стороны, в Исландии и Эстонии было далеко не жарко. Но этот холод был иного рода. Холод упорядоченности, предсказуемости, серости. Люди вокруг двигались быстро, целеустремленно, с озабоченными, замкнутыми лицами. Никто не улыбался. Никто не смотрел на небо. Все спешили по своим делам, запертые в своих невидимых клетках из расписаний и обязанностей. Типичная столица. Никакой романтики. Никакой паузы. Никому даже в голову не приходит, что можно просто остановиться и улыбнуться новому дню. И ничего ему за это не будет.

После хаотичной, живой, переливающейся всеми цветами радуги жизни, которую они вели последние месяцы, Москва показалась им черно-белой фотографией. Слишком резкой. Слишком правильной. И слишком тесной. Здания давили, асфальт казался неестественно твердым после мягкого песка и пружинящего мха, а гул машин резал слух после шума океана и шелеста джунглей.

Выгрузка их необычного багажа превратилась в отдельный спектакль. Проводница вагона, пожилая женщина с лицом, на котором застыла вся скорбь российских железных дорог, сначала отказывалась выпускать коз, ссылаясь на какие-то неведомые инструкции. Но когда Генриетта, применив все свое ораторское мастерство, рассказала ей душещипательную историю о «цирковых козочках-сиротках, возвращающихся на историческую родину», сердце проводницы дрогнуло, а глаз пустил слезу.

Появление на перроне двух женщин, за которыми следовала коза-мать и два прыгающих козленка, вызвало локальный апокалипсис. Люди останавливались, показывали пальцами, снимали на телефоны. Какой-то сердобольный мужчина попытался угостить Клару капустным листом. Клара, привыкшая к экзотическим деликатесам, брезгливо отвернулась.

— Кажется, мы уже не вписываемся, — тихо сказала Марина, пытаясь удержать одного из козлят, который норовил залезть под колеса багажной тележки.

— Мы никогда и не вписывались, Марина, — с философским спокойствием ответила Генриетта. — Просто раньше мы этого стеснялись. А теперь — нет.

Решение ехать сразу в Университет было принято единогласно и безоговорочно. Дорога до университета на грузовом такси была пыткой иного рода. После бескрайних просторов океана и неба, московские пробки вызывали клаустрофобию. Генриетта и Марина сидели в кабине, прижатые друг к другу, а в кузове, среди их скромных пожитков, возмущенно блеяло козье семейство.

И вот, наконец, они здесь. Величественное, строгое, знакомое до последней трещинки на фасаде вместилище знаний. Их дом. Их крепость. Их тюрьма.

Когда они вошли в главный холл, их появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Сначала их никто не узнал. Загорелые, обветренные, одетые в странную смесь из походной одежды и экзотических украшений, они были похожи на иностранных туристок, случайно зашедших не по адресу.

Первой их опознала вечная гардеробщица тетя Шура. Она выронила номерок, ее глаза округлились, брови сделали попытку переползти на затылок, а рот приоткрылся в беззвучном «О».

— Мать честная! Марина… Мартыновна? — прошептала она, не веря своим глазам. — Генриетта… Иосифовна? Обе… Живые…

Это слово — «живые» — эхом пронеслось по холлу. Слух о их возвращении распространялся по факультету быстрее, чем новая сплетня о личной жизни ректора. Из-за углов начали появляться люди. Сначала по одному, потом группами. Занятия в ближайших аудиториях, очевидно, были сорваны.

Их встречали, как космонавтов, вернувшихся с Марса. Как воскресших.

К ним подбежала аспирантка Ирочка. Она бросилась Марине на шею и разревелась.

— Марина Мартыновна! Мы так волновались! Мы думали… думали… чего мы только не думали, что даже уже не знали, что и думать!

— Успокойся, Ирочка, — с непривычной для себя мягкостью сказала Марина, погладив ее по голове.

— Все в порядке. Мы просто немного задержались. Внеплановая полевая работа.

Появился профессор Голубков с кафедры античной литературы.

— Шайтан-циркуль! Скороходова! Вернулись! — пророкотал он, протискиваясь сквозь толпу. — А мы уж вас похоронили! Ну, в хорошем смысле. Думали, в Вальгаллу отправились, к Одину! Или в секту к Ктулху! Рассказывайте, где были? Жертвы приносили?

— Приносили, Семен Аркадьевич, — не моргнув глазом, ответила Генриетта. — В жертву принесли свое душевное спокойствие. И пару килограммов нервных клеток.

Пихаясь локтями и, кажется, даже пинаясь, к героиням, протиснулась зам. декана Инна Львовна. Ее лицо выражало сложную смесь облегчения, потому как не придется писать подробный отчет о пропаже сотрудников, и разочарования, ибо ее теория о промышленном шпионаже и переманивании лучших умов университета не подтвердилась.

— Скороходова, ну наконец-то! — процедила она. — На вас уже три докладные лежат за несвоевременно сданную отчетность! Студенты хвостами обросли, как макаки. А вы… где вы пропадали? В отпуске посреди учебного процесса? Выглядите… неприлично отдохнувшей. Слишком.

Но главным событием стал приход Артемьева. Тот самый первокурсник, фанат Генриетты, который успел стать лидером студенческого сопротивления. Он подбежал к ним с горящими глазами.

— Профессор Штангенциркуль! Мы знали! Мы верили! — выпалил он. — «Республика Семиотики» существует? Вы установили контакт с дельфинами? У вас есть доказательства их сложной синтаксической структуры?

Генриетта посмотрела на этого пылкого юношу и улыбнулась.

— Доказательства есть, Артемьев. Но не для дельфинов. Для кур. Их дискурс оказался гораздо богаче. Как-нибудь на факультативе расскажу.

Их окружили. Засыпали вопросами. Каждый хотел услышать подтверждение своей теории. Зоя Эдуардовна пыталась разглядеть на их пальцах кольца от шейхов. Костя-аспирант спрашивал, не нужна ли им помощь в написании конституции для их нового государства.

Генриетта и Марина стояли в центре этого водоворота знакомых лиц, шума, эмоций. И чувствовали себя абсолютно чужими.

Мир вокруг них казался ненастоящим, декорацией. Слишком узкие коридоры. Слишком тусклый свет. Слишком много суеты из-за пустяков. Они смотрели на своих коллег, на их бледные, озабоченные лица, слушали их разговоры — о новых приказах министерства, о грядущей аккредитации, о том, что в буфете опять подорожали пирожки, — и не могли понять, как они раньше жили в этом мире. Как это все могло казаться им важным?

Генриетта посмотрела на портрет основателя университета, висевший в холле, — строгий, напудренный вельможа XVIII века. И вдруг с кристальной ясностью поняла, что у него тот же самый вид, что и у петуха породы Брама, которого она судила в Брунее. Чрезмерная декоративность и слишком серьезное отношение к себе.

Марина смотрела на расписание занятий на стене — безупречная, расчерченная сетка. И ее охватывал не привычный трепет администратора, а тихий ужас. Она видела в этой сетке не порядок, а решетку. Клетку, в которую им снова предстояло войти.

— Пойдемте, Марина Мартыновна, — тихо сказала Генриетта, взяв подругу под руку. — Нам нужно на кафедру. Домой.

Они пошли по гулким коридорам, и толпа расступалась перед ними, как торосы перед ледоколом. Они шли, как две иностранки, как два пришельца, вернувшихся из долгого путешествия по другим галактикам. И они обе знали: самое сложное приключение только начинается. Не выжить в джунглях. А выжить здесь, в этом тесном, черно-белом, таком до боли знакомом и отчаянно чужом мире.

Путь до их кафедры был похож на восхождение на Голгофу. Каждый коридор, каждый поворот, каждая стертая ступенька лестницы — все было до боли знакомым и одновременно чужим, как старая фотография, на которой ты себя уже не узнаешь. Воздух здесь был другим — спертым, пахнущим старыми книгами, пылью и чем-то неуловимо-канцелярским, запахом переработанной и подшитой в папки жизни. Он разительно отличался от соленого ветра океана и пряного дыхания джунглей.

Они дошли до заветной двери с табличкой: «Кафедра теории языка и литературы». Генриетта взялась за ручку, на мгновение замерла, глубоко вздохнула, словно ныряльщик перед погружением в холодную воду, и толкнула дверь.

Их кабинет.

Он был точно таким же, каким они его оставили. Столы, заваленные стопками книг и непроверенных работ. Шкафы, набитые словарями и монографиями. На доске остались следы какой-то формулы, которую Марина чертила перед отъездом. И, конечно же, в центре — большой стол для чаепитий, с неизменной вазочкой для конфет, сейчас пустой.

Все было на своих местах. Но именно эта неизменность и была самой оглушительной переменой. Этот кабинет, который всегда был для них центром их маленькой вселенной, теперь казался тесным, душным, лишенным воздуха и света. Как диорама в музее под названием «Жизнь филолога, конец XX века».

За ними в кабинет набились почти все сотрудники кафедры, не решаясь, однако, нарушать благоговейную тишину. Они смотрели, как Марина Мартыновна медленно подходит к своему столу, проводит пальцем по пыльной поверхности. Как Генриетта Иосифовна останавливается у окна, смотрит на серый московский двор — колодец с припаркованными машинами и чахлым деревцем — и ее плечи опускаются.

— Надо бы проветрить, — глухо сказала она.

Эта простая фраза разрушила оцепенение. Коллеги засуетились, открывая форточки, предлагая чаю, засыпая их новыми вопросами.

— Ну так где вы были? Рассказывайте!

— Это правда, что вас похитили?

— А на острове были каннибалы?

Но прежде, чем они успели ответить, в дверях появилась фигура, которая заставила всех замолчать. Это был декан филологического факультета, Петр Кириллович Пыжиков. Человек-менеджер, человек-циркуляр. Невысокий и полноватый, с лицом, на котором, навсегда застыло выражение озабоченной строгости.

— Скороходова! Штангенциркуль! — его голос был лишен каких-либо эмоций, это был голос приказа. — В мой кабинет. Немедленно.

Все сочувственно посмотрели им вслед. Вызов к декану после многомесячного отсутствия не сулил ничего хорошего.

Кабинет главы факультета был еще более бездушным, чем их собственный. Портрет президента на стене, стол, заваленный бумагами, флажки — российский и университетский. Петр Кириллович не предложил им сесть. Он стоял, сцепив руки за спиной, и буравил их тяжелым взглядом.

— Я не буду спрашивать, где вы были, — начал он. — Мне это не интересно. Я не буду спрашивать, почему от вас не было вестей. Мобильная связь, интернет — это для слабаков, я понимаю. Я задам только один, но самый важный вопрос.

Он сделал паузу, нагнетая драматизм.

— Отчет по гранту Российского Фонда Фундаментальных Исследований «Нарративные стратегии в ранней прозе Замятина», который вы, Марина Мартыновна, должны были сдать еще два месяца назад, — он готов?!

Марина Мартыновна смотрела на него, и ее мозг лихорадочно пытался вспомнить, что это за отчет. Нарративные стратегии? Замятин? Это было в какой-то другой, прошлой жизни. Она помнила, как составить схему акведука из бамбука, но совершенно не помнила структуру сравнительного анализа.

— Петр Кириллович… — начала она, пытаясь подобрать слова. — Видите ли, обстоятельства непреодолимой силы…

— Меня не интересуют обстоятельства! — отрезал декан. — Меня интересует отчет! Грант на грани срыва! Министерство уже прислало три запроса!

В этот момент заговорила Генриетта. Спокойно, медленно, с легкой, почти незаметной усмешкой. — Петр Кириллович, а вы когда-нибудь задумывались об экзистенциальной тщетности написания отчетов?

Декан опешил. Он уставился на нее, как на говорящую козу.

— Что?..

— Ну, смотрите, — продолжила Генриетта, входя в свой любимый лекторский раж. — Мы тратим недели, месяцы на исследование. Мы пишем статьи, монографии. А потом мы должны весь этот живой, трепещущий процесс познания впихнуть в сухую, безжизненную форму отчета. Формуляры, таблицы, количество публикаций, индекс цитируемости… Это же профанация! Это попытка измерить океан с помощью школьной линейки. Отчет — это симулякр научной деятельности, который в итоге подменяет саму деятельность. Мы начинаем работать не ради открытия, а ради отчета. Разве это не трагедия?

Петр Кириллович потерял дар речи. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

— Мы, — Генриетта сделала шаг вперед, и в ее глазах горел огонь, который мог бы растопить исландские ледники, — мы последние месяцы занимались полевым исследованием. Мы изучали не тексты, а саму жизнь. Мы видели, как рождаются мифы, как работают ритуалы, как язык формирует реальность. Мы привезли оттуда материал, который не уложить ни в один отчет РФФИ. Потому что он живой.

Декан наконец обрел голос.

— Штангенциркуль, вы… вы в своем уме? Я вас сейчас уволю! Обоих! За прогулы, за срыв гранта, за… за профнепригодность!

— Увольняйте, — легко согласилась Генриетта. — Только сначала ответьте на один вопрос. Что для вас важнее: отчет о Замятине или живой, уникальный опыт, который мы можем передать студентам? Бумажка для министерства или новые знания, которых нет ни в одном учебнике? Форма или содержание?

Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни страха, ни заискивания. Только спокойная, несокрушимая уверенность в своей правоте.

И тут Марина, которая все это время стояла молча, вдруг поняла, что не боится. Совсем. Угроза увольнения, которая раньше повергла бы ее в панику, сейчас казалась ей… мелкой. Несущественной. После всего, что они пережили, что такое увольнение? Просто смена деятельности.

— Петр Кириллович, — сказала она спокойно и твердо, и декан удивленно на нее посмотрел, не узнавая в этой уверенной женщине свою вечно тревожную зав. кафедрой. — Отчет будет. Но не сейчас. Сейчас мы должны обработать полученные данные. И я полагаю, Генриетта Иосифовна права. Этот опыт гораздо ценнее любой бумажки. И если университет не способен этого понять, то, возможно, это не мы ему не подходим, а он — нам.

Она сказала это. Она, Марина Мартыновна Скороходова, человек системы, винтик, который никогда не позволял себе скрипеть. И, сказав это, она почувствовала невероятное облегчение.

Декан был в шоке. Он не привык к тому, чтобы ему перечили, наоборот, обычно перед ним заискивают, его боятся, заглядывают ему в рот. И уж к чему он был не готов, так это к тому, что с ним просто говорили. Спокойно, с достоинством, как с равным. Не повышая голос. Он смотрел на этих двух изменившихся женщин, на их загорелые, обветренные лица, на их странные браслеты из ракушек на запястьях. И он видел, что они не шутят. Они действительно готовы уйти.

— Да что с вами случилось-то? — растерянно спросил он, и в его голосе впервые прозвучали человеческие нотки. — Где вы были?

Генриетта улыбнулась.

— Мы были дома, Петр Кириллович. Мы наконец-то побывали дома. А теперь вернулись. В гости.

Она повернулась и пошла к двери. Марина, кивнув ошеломленному декану, последовала за ней. Они вышли из кабинета, оставив его одного, в тишине, наедине с портретом президента и сорванным отчетом.

Они шли по коридору, и впервые за этот день им стало легче дышать. Они вернулись. Но они вернулись другими. И теперь старому миру придется либо меняться, либо… либо подвинуться.

Глава 28 «Гаудеамус» в ритме там-тама

Несмотря на страх всего преподавательского состава, студентов и аспирантов, что разговор декана с блудными дочерями филологии закончится увольнением последних, однако ожидаемого не произошло. Более того, своими вдохновенными речами они смогли ввергнуть Петра Кирилловича в полный и безоговорочный ступор. И это при всей своей парадоксальности стало для кафедры теории языка и литературы чем-то вроде выстрела «Авроры», который возвестил вернулись не просто Скороходова и Штангенциркуль. Вернулись две стихийные силы, которые больше не собирались играть по старым правилам.

Первое же заседание кафедры, созванное по требованию того же декана Пыжикова, который, очевидно, решил перейти от тактики прямого штурма к тактике осады, превратилось из рутинного мероприятия в историческое событие, о котором аспиранты потом будут слагать легенды. А самые продвинутые даже запишут рэп-альбом.

Заседание началось как обычно. Петр Кириллович монотонным голосом зачитывал повестку дня: «Утверждение тем курсовых работ», «Подготовка к летней сессии», «Вопрос о соблюдении трудовой дисциплины…». Коллеги сидели с привычно-постными лицами, кто-то чертил в блокноте, кто-то дремал с открытыми глазами. Генриетта и Марина, сидевшие в центре, выглядели в этой атмосфере академического уныния как два экзотических цветка, случайно проросших на асфальте.

И вот, когда декан дошел до пункта «Разное», Генриетта подняла руку.

— Петр Кириллович, у меня есть предложение по оптимизации и поднятию факультетского духа, — ее голос прозвучал в сонной тишине, как удар гонга.

Декан напрягся.

— Слушаю вас, Генриетта Иосифовна. Только, пожалуйста, без экзистенциальных отступлений.

— Никакой экзистенции, только чистая практика, — заверила его Генриетта. — Коллеги, я предлагаю начать наше заседание не с унылого перечисления проблем, а с чего-то, что объединяет и заряжает энергией. С гимна.

На лицах коллег отразилось недоумение. Какой еще гимн?

— У нас есть гимн, — напомнил декан. — Студенческий. «Gaudeamus igitur».

— Вот именно! — подхватила Генриетта. — «Gaudeamus»! Песня о том, что жизнь коротка, и надо веселиться, пока мы молоды. Во-первых, это не совсем про нас, — она обвела взглядом седеющие головы профессоров. — А во-вторых, ее меланхоличная мелодия, скорее, нагоняет тоску, чем веселит. Я предлагаю заменить его на нечто более жизнеутверждающее.

Она встала, приняла величественную позу и, к абсолютному ужасу декана и восторгу аспирантов, затянутых на заседание в качестве массовки, начала… петь.

Это, конечно, была не привычная в местных широтах песня. И местами вовсе даже и не песня. Это был гортанный, ритмичный, первобытный клич. Что-то вроде: «Нга-ма! Хей! Нга-ма! Хей! А-у-у-у-м!». Она притопывала ногой, раскачивалась и хлопала в ладоши, отбивая сложный ритм.

— Это ритуальное песнопение племени дани из Папуа, — пояснила она, закончив свое выступление. — Оно исполняется перед охотой или важным делом. Оно концентрирует энергию, пробуждает внутреннего воина и отгоняет злых духов. В нашем случае — дух бюрократии и уныния. Предлагаю сделать его официальным гимном нашей кафедры. Разучим всем коллективом.

Профессор Голубков, очнувшись от шока, восторженно захлопал. Инна Львовна, зам. декана, схватилась за сердце. Декан Пыжиков медленно сползал по спинке своего кресла.

Но это было только начало. Слово взяла Марина Мартыновна.

— Полностью поддерживаю коллегу, — сказала она своим новым, спокойным и уверенным голосом. — Эмоциональное состояние коллектива — залог продуктивности. И в продолжение темы, я предлагаю внести в наш рабочий график обязательный «Час Созерцания Облаков».

— Час… чего? — прохрипел декан.

— Созерцания облаков, — терпеливо повторила Марина. — Каждый день, скажем, с часу до двух, все сотрудники кафедры, включая вас, Петр Кириллович, прекращают всякую деятельность, выходят во внутренний дворик и в течение часа молча наблюдают за облаками. Это развивает воображение, снимает стресс и, как показали наши полевые исследования, способствует генерации нестандартных идей. Моя новая Кафедра Облаковедения на Острове Последнего Шанса доказала свою высочайшую эффективность. Я готова предоставить методические разработки.

Декан, кажется, перестал дышать.

Видя, что почва подготовлена, Генриетта перешла в наступление.

— И это еще не все! Наша система образования безнадежно устарела! Она основана на передаче сухих, мертвых знаний. Мы должны ее оживить! Я предлагаю ввести новые, междисциплинарные курсы, основанные на нашем уникальном опыте!

Она начала загибать пальцы:

— Первое. Курс «Сравнительная поэтика: от сонетов Шекспира до языка кур». Мы будем анализировать тексты не только человеческие. Студенты научатся видеть нарратив в походке животных, синтаксис в архитектуре, метафору в кулинарии. Практические занятия — на птицефабрике.

— Второе. Семинар «Философия путешествия, или Уроки Ковчега». Мы будем изучать путешествие не как перемещение из точки А в точку Б, а как духовную практику. Будем анализировать притчи нашего друга, пилота-философа Аркадия. Он учил, что любая карта врет, а лучший маршрут — тот, который не проложен. Студенты будут учиться сбиваться с курса и находить в этом смысл.

— Третье. Практикум «Верность как форма свободы: исландский кейс». На примере вулканолога Сольвейг мы разберем концепцию свободы через самоограничение и верность одной страсти. Студентам будет дано задание — выбрать одно дело и посвятить ему весь семестр, не отвлекаясь ни на что другое. Это научит их глубине, которой так не хватает современному «клиповому» сознанию.

— И четвертое, — она сделала паузу. — Факультатив «Основы иррационального менеджмента». Это для вас, коллеги, и для администрации. Мы будем учиться принимать нелогичные, интуитивные, спонтанные решения. Как показала практика, они часто оказываются самыми верными.

Марина кивнула и добавила:

— И еще. Назрел вопрос с организацией пространства. Нашей кафедре необходим «живой уголок». Он будет выполнять несколько функций: снятие стресса, наглядное пособие для курса по языку животных и источник свежих, экологически чистых молочных продуктов для коллективных чаепитий.

— Какой еще живой уголок? — простонал декан, приходя в себя.

— Козий, — невозмутимо ответила Марина. — У нас есть коза Клара и двое козлят. Они сейчас временно размещены в подсобке у тети Шуры, но это не соответствует санитарным нормам. Я уже разработала проект. Во внутреннем дворике, рядом с местом для созерцания облаков, можно поставить небольшой загон. Это не потребует больших вложений. Сено нам обещали поставлять студенты из агрономического вуза в обмен на консультации по античной литературе.

Декан Пыжиков сидел, опустив голову на скрещенные руки. Он пытался осмыслить происходящее с точки зрения административной логики, но логика давала сбой. Его мир, построенный на параграфах, приказах и должностных инструкциях, рушился под натиском первобытных песнопений и козьего молока. Он вдруг с ужасающей ясностью осознал, что всю жизнь боролся не с теми врагами. Он боролся с прогулами, с несданными отчетами, с опечатками в приказах. А настоящим врагом, тихим и всепроникающим, было уныние. То самое академическое уныние, которое превращало блестящих выпускников в уставших доцентов, а науку — в рутину. И вот теперь, две его самые непредсказуемые сотрудницы, вернувшись из своего безумного путешествия, предложили ему лекарство. Лекарство было горьким, несертифицированным и пахло козой. Но, возможно, это был единственный шанс спасти факультет от медленной смерти от серьезности. Он чувствовал себя капитаном тонущего «Титаника», которому вместо спасательных шлюпок предложили двух надувных лебедей и бутылку рома. Это было абсурдно. Но это было лучше, чем ничего.

Заседание кафедры окончательно превратилось в сюрреалистический спектакль. Коллеги разделились на два лагеря. Старшее поколение во главе с Инной Львовной крутило пальцем у виска. А молодежь — аспиранты и молодые преподаватели — слушали, раскрыв рты. В глазах Артемьева, который как-то просочился на заседание, стояли слезы восторга.

— Вы… вы разрушаете… — задыхаясь, проговорил декан. — Вы разрушаете вековые устои! Академические традиции!

— Мы не разрушаем, Петр Кириллович, — мягко поправила его Генриетта. — Мы их проветриваем. Потому что в них завелась плесень. Мы привезли вам свежий ветер, а вы боитесь сквозняка. Не бойтесь. Откройте окно. Посмотрите на облака. Может, одно из них будет похоже на приказ о нашем премировании.

Она села на свое место. В кабинете повисла звенящая тишина. Все смотрели на декана, ожидая его реакции. Будет ли это приказ об увольнении? Вызов психиатрической бригады? Или… или что-то совсем другое?

Мир кафедры теории языка и литературы замер на пороге тектонических изменений. И катализатором этих изменений были две женщины, которые просто съездили в отпуск. Ну, почти.

Декан Пыжиков сидел, обхватив голову руками. В его мозгу, привыкшем оперировать понятиями «учебный план», «почасовая нагрузка» и «служебная записка», происходило короткое замыкание. Ритуальные песнопения. Созерцание облаков. Козы во дворике. Это не укладывалось ни в одну из директив Министерства образования. Это было похоже на анархию. На захват власти сумасшедшими.

Он поднял голову. Его взгляд был взглядом человека, заглянувшего в бездну.

— Но… — прохрипел он, обращаясь ко всему залу, словно ища поддержки. — Но как же… аккредитация?

Это было его последнее, самое мощное оружие. Слово «аккредитация» на любом факультете действовало как заклинание, вгоняющее всех в священный трепет. Оно означало бессонные ночи, тонны бумаг, проверки, комиссии. Это был Дамоклов меч, висевший над каждым.

Но Генриетта и Марина лишь переглянулись с легкой усмешкой. Они видели извержение вулкана. А их тут пытаются напугать аккредитацией.

— А что аккредитация, Петр Кириллович? — спокойно спросила Марина. — Аккредитация проверяет соответствие образовательного процесса стандартам. А кто сказал, что стандарты не могут включать в себя «Час Созерцания»? Мы можем это научно обосновать.

— Именно! — подхватила Генриетта. — Мы напишем статью в какой-нибудь серьезный журнал, аккредитованный Высшей Аттестационной Комиссией (ВАК)! Тема: «Влияние созерцания кучево-дождевых облаков на когнитивные способности студентов при изучении синтаксиса индоевропейских языков». Мы докажем, что наш метод повышает успеваемость на 12%!

— А наш козий уголок, — добавила Марина, — мы можем оформить как «лабораторию по изучению невербальной коммуникации в среде парнокопытных». Это будет наша инновационная площадка. Мы получим под это отдельный грант.

Декан смотрел на них, и в его глазах медленно угасал огонь сопротивления, сменяясь растерянным изумлением. Эти женщины не просто предлагали безумные идеи. Они предлагали облечь это безумие в безупречную бюрократическую форму. Они говорили на его языке! Они собирались победить систему, используя ее же оружие.

И в этот момент в ход пошла тяжелая артиллерия. Студенты.

Слух о революционных предложениях на заседании кафедры распространился по факультету со скоростью лесного пожара. Пока декан пытался прийти в себя, под окнами его кабинета начала собираться толпа. Это были студенты, возглавляемые Артемьевым и Костей-аспирантом. Они принесли с собой плакаты, нарисованные наспех на ватмане: «ТРЕБУЕМ КАФЕДРУ ОБЛАКОВЕДЕНИЯ!», «СВОБОДУ КОЗЕ КЛАРЕ!», «ГАУДЕАМУС — В ПРОШЛОМ, ТАМ-ТАМ — В БУДУЩЕМ!».

Они не кричали. Они устроили сидячую забастовку. Просто сидели на траве и молча смотрели на окна деканата. Это была тихая, но мощная поддержка.

Новость дошла до ректора. Через полчаса в кабинете Пыжикова зазвонил телефон. Декан, бледный, взял трубку.

— Да, Афанасий Степанович… Нет, Афанасий Степанович, ситуация под контролем… Да, я в курсе, что студенты… Нет, это не митинг, это… это образовательный перформанс… Да, по изучению практик ненасильственного протеста… Да, в рамках нового междисциплинарного курса… Разумеется, согласовано со мной…

Он положил трубку и вытер со лба холодный пот. Он был в ловушке. С одной стороны — две сумасшедшие филологини с их абсурдными, но дьявольски хитро упакованными идеями. С другой — студенты, готовые на бунт. С третьей — ректор, который требовал, чтобы все было «тихо и инновационно».

Он посмотрел на Марину, потом на Генриетту.

— Хорошо, — выдохнул он побеждённо. — Хорошо. Давайте… обсудим ваши предложения. В рабочем порядке. Создадим… комиссию.

Это была капитуляция. И все в комнате это поняли.

Жизнь на кафедре теории языка и литературы уже никогда не будет прежней. Она не изменилась в один день. Но медленно, неумолимо, как ледник, «новый порядок» начал вступать в свои права.

«Час созерцания облаков» был введен в качестве эксперимента. Сначала это выглядело нелепо. Профессора, доценты и аспиранты выходили во дворик, неловко садились на скамейки и с недоумением смотрели на серое московское небо. Инна Львовна демонстративно читала приказы министерства. Но постепенно что-то начало меняться. Люди стали разговаривать друг с другом не о работе. Кто-то приносил термос с чаем. Профессор Голубков вдруг начал находить в облаках очертания героев античных мифов. А однажды даже сам декан Пыжиков был замечен стоящим у окна своего кабинета и задумчиво глядящим на облако, которое было поразительно похоже на его тещу.

Ритуальные папуасские песнопения так и не стали официальным гимном, но Генриетта организовала «кружок этнической вокальной терапии», который стал безумно популярен среди студентов, особенно перед сессией. Говорили, что совместное скандирование «Нга-ма! Хей!» помогает сдать экзамен по старославянскому лучше любой шпаргалки.

Козий уголок тоже стал реальностью. После долгих согласований, получения двадцати справок из ветеринарной службы и написания трех научных обоснований на тему «Роль тактильного контакта с парнокопытными в профилактике профессионального выгорания у работников умственного труда», во дворике был построен маленький, но уютный загон. Клара и ее подросшие козлята, которых студенты назвали Синтаксис и Пунктуация, стали живыми талисманами факультета. За ними ухаживали по графику, составленному Мариной Мартыновной. А свежее козье молоко, которое шло на коллективные чаепития, стало предметом особой гордости кафедры.

Новые курсы, предложенные Генриеттой, были включены в учебный план как факультативы. И они били все рекорды посещаемости. Студенты с других факультетов — физики, химики, юристы — просились на лекции, где им рассказывали о нарративе куриной походки и философии пилота-отшельника. Генриетта и Марина стали самыми популярными преподавателями в университете. Их лекции были не просто передачей знаний. Это были сеансы психотерапии, уроки мудрости, прививка от серости и серьезности.

Они рассказывали. О том, как важно иногда сбиваться с курса. О том, что свобода — это не только возможность, но и ответственность. О том, что верность одному делу может быть не менее захватывающим приключением, чем кругосветное путешествие. О том, что даже в самой абсурдной ситуации можно найти свой, уникальный смысл.

Они принесли в эти серые, гулкие коридоры воздух других миров. Воздух соленых океанов, пряных джунглей и ледяных пустынь. И факультет, сам того не замечая, начал дышать глубже.

Декан Пыжиков все еще был в предынфарктном состоянии. Но теперь это было его перманентное рабочее состояние. Он ворчал, писал служебные записки, грозил увольнениями. Но он больше не сопротивлялся. Потому что в глубине души он понимал: эти две сумасшедшие женщины принесли на его факультет то, чего ему так не хватало. Жизнь.

Глава 29 География души

Прошло несколько месяцев. Московская осень вступила в свои права, раскрасив мир в оттенки сепии и мокрого асфальта. За окнами кафедры теории языка и литературы шел мелкий, занудный дождь, барабаня по подоконнику меланхоличный ямб. В другое время, в другой жизни, эта погода вогнала бы Марину Мартыновну в тоску, а Генриетту Иосифовну — в состояние саркастического ожесточения и неистовства. Но сейчас все было иначе.

Они сидели в своем кабинете. В том самом, который по возвращении показался им тесной, пыльной клеткой. Но теперь он снова стал их домом. Только дом этот изменился, потому что изменились его хозяйки.

Кабинет преобразился. Он перестал быть просто рабочим пространством. Он стал штабом, музеем и мемориалом их безумного путешествия. На стене, где раньше висел скучный календарь с видами Суздаля, теперь висела огромная, подробная карта мира. Но это была не обычная карта. Она была живой. Красные, синие, желтые флажки отмечали не столицы и не крупные города, а их личные точки силы и абсурда.

Вот крошечный флажок на побережье Брунея с подписью «Кафедра куриных толкований». Вот еще один, посреди безбрежного синего пятна Тихого океана — «Остров Последнего Шанса. Штаб-квартира облаковедения». Вот флажок над Папуа Новой Гвинеей: «Деревня Мапу. Практикум по нержавейке и ирригации». Вот ледяная шапка Исландии с пометкой «Урок верности. Баобаб». И, наконец, флажок над Эстонией: «Таллин. Семинар для ИИ по Достоевскому». Эта карта была не географией. Это была география их душ.

Они сидели за своим старым столом для чаепитий. На столе стоял не фарфоровый сервиз, а две грубые глиняные кружки, привезенные из деревни Мапу. И пили они не «Эрл Грей», а тот самый крепкий, ароматный кофе, зерна которого им подарил дед-вождь. Аромат его смешивался с запахом сухих трав — пучки чабреца и мяты, присланные Сольвейг из Исландии, висели под потолком, как в избушке знахарки.

— Знаешь, а дождь — это красиво, — сказала Марина, глядя в окно. Раньше она бы сказала: «Какая мерзкая погода, опять сырость развели». — Он смывает все лишнее. Оставляет только суть. Черные ветки, серый камень, отблески фонарей. Графика.

— Это в тебе облаковед говорит, — усмехнулась Генриетта. — Эстетизация атмосферных осадков. Еще немного, и ты начнешь классифицировать капли по размеру и траектории падения.

— А почему бы и нет? — не смутилась Марина. — В этом тоже можно найти свою структуру. Свой ритм.

Они пили кофе в уютной, комфортной тишине. Той самой, которая когда-то в поезде так пугала их, а теперь стала их убежищем. Им больше не нужно было заполнять паузы словами. Они научились молчать вместе.

— Не верится, что мы здесь, — нарушила молчание Генриетта. — Что за окном — Москва, а не джунгли. И что через час у меня лекция по исторической грамматике, а не сеанс молчаливой терапии с воином, у которого проблемы в личной жизни.

— А у меня — заседание учебно-методической комиссии, — вздохнула Марина. — Будем утверждать рабочие программы. Все как всегда.

Но в ее голосе не было прежней тоски. «Все как всегда» больше не пугало. Оно стало фоном. Холстом, на котором они теперь могли рисовать свои, новые узоры.

— Ты скучаешь? — спросила Марина.

Генриетта надолго задумалась, глядя на карту.

— Нет. Не скучаю. Я вспоминаю. С теплотой. Как вспоминают очень хорошую, но уже прочитанную книгу. Мне больше не хочется туда сбежать. Мне кажется, я поняла одну важную вещь, которую нам пытался втолковать Аркадий. Не нужно искать свободу где-то там, за океаном. Она либо есть в тебе, либо ее нет нигде. Можно сидеть в этом кабинете и быть свободнее, чем на необитаемом острове. А можно лежать на райском пляже и оставаться в тюрьме собственных амбиций.

Она сделала глоток кофе.

— Я больше не хочу сбежать. Но…

— Но? — подхватила Марина, уже зная, что она скажет.

— Но я думаю, что периодически нам просто необходимы такие «полевые работы», — закончила Генриетта, и в ее глазах снова зажегся знакомый огонек. — Хотя бы раз в год. Для профилактики академического склероза и душевного окостенения.

Марина рассмеялась.

— Я знала, что ты это скажешь. Я уже даже начала составлять предварительный список… ну, не план, а так, набросок возможных направлений.

Она подошла к карте.

— Только, я думаю, это нужно делать в летний период. Во время отпуска, чтобы не нарушать учебный процесс.

— Конечно, Марина, конечно, — с притворной серьезностью согласилась Генриетта. — Никаких нарушений трудовой дисциплины.

Они встали рядом у карты, и их плечи соприкоснулись. Это было их новое любимое занятие — строить планы. Но теперь это были не планы побега. Это были планы исследования.

— Я думаю, нам нужно в Японию, — сказала Генриетта, ткнув пальцем в карту. — Я тут читала про их эстетику «ваби-саби». Красота в несовершенстве, в мимолетности. Мне кажется, после нашего перфекциониста «Януса» нам нужно изучить это на практике. Поживем в каком-нибудь дзен-буддийском монастыре. Будем учиться видеть красоту в треснувшей чашке.

— В монастыре? — скептически хмыкнула Марина. — С их строгим уставом? Ты взвоешь на второй день. Нет. Нам нужно в Южную Америку. В Перу. К плато Наска. Все смотрят на эти гигантские рисунки с воздуха, но никто не изучал их с точки зрения нарратива! А что, если это не просто рисунки, а гигантские иероглифы? Предложения, которые можно прочитать, только обойдя их по земле в определенной последовательности? У местных легенд должны быть ключи к прочтению. Нужно изучить их фольклор и попытаться дешифровать это послание древних. Это будет революция в геоглифической эпиграфике!

— Марина Мартыновна! А может где-то поближе к местным широтам? Нам и на Родине филологических приключений хватает! — рассмеялась Генриетта.

— Ты права, Генриетта, у нас Сибирь толком не изучена, — с невозмутимым видом ответила Марина. — А еще я бы хотела в Гренландию. Поговорить с местными охотниками. У них в языке, говорят, сорок разных слов для обозначения снега. Хочу понять, как это формирует их мышление. Это же чистая гипотеза Сепира-Уорфа в действии!

Они стояли у карты, две женщины в полном расцвете сил, два профессора, две подруги в пыльном московском кабинете, и спорили о том, куда отправятся в следующий раз. В их споре не было горечи или желания доказать свою правоту. Была только радость предвкушения. Радость познания.

Мир больше не был для них угрозой, от которой нужно прятаться за стенами кабинета. И он не был экзотической декорацией для их личной драмы. Он стал их лабораторией. Их учебником. Их бесконечным источником удивления.

Они больше не мечтали сбежать. Они мечтали вернуться. Туда, в большой, сложный, прекрасный и абсурдный мир. Но вернуться уже не как беглецы. А как исследователи. С блокнотом, с любопытством и с неизменной чашкой хорошего чая. Или кофе.

Их азартный спор о будущих маршрутах был прерван вежливым, но настойчивым стуком в дверь.

— Войдите! — крикнула Генриетта, нехотя отрываясь от карты.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула голова аспирантки Ирочки. Ее лицо выражало привычную смесь благоговения и паники.

— Простите, что отвлекаю, Марина Мартыновна, Генриетта Иосифовна, — пролепетала она. — Но там… там комиссия.

— Какая еще комиссия? — нахмурилась Марина. — У нас по плану аккредитация только через полгода.

— Не по аккредитации, — Ирочка понизила голос до трагического шепота. — По проверке… э-э-э… живого уголка. Из санэпиднадзора. Говорят, поступила жалоба.

Генриетта и Марина переглянулись. В их глазах сверкнул одинаковый боевой огонек. Старая жизнь, с ее проверками, жалобами и бюрократическим абсурдом, снова стучалась в их дверь. Но теперь они были к этому готовы.

— Жалоба от кого, интересно? — лениво протянула Генриетта, направляясь к двери. — Уж не от Инны ли Львовны? Ей, кажется, не понравилось, что Клара съела ее любимую герань с подоконника.

— Я сейчас все улажу, — с деловитым видом сказала Марина. Она уже не паниковала при слове «проверка». Она воспринимала это как очередную задачу, требующую не стандартного, а творческого подхода. — Ирочка, милая, быстренько сварите этим господам нашего папуасского кофе. И принесите печенье. И покажите им наше научное обоснование о пользе козотерапии. То, что мы для гранта писали.

Они вышли в коридор. Там действительно стояли два человека — мужчина и женщина в строгих костюмах, с лицами, не предвещающими ничего хорошего. Рядом, в качестве группы поддержки, суетился декан Пыжиков.

— Вот, уважаемые! Я же говорил, что у нас все по нормам! — заискивающе говорил он. — Это не просто козы! Это… это объект научного исследования!

Женщина из комиссии смерила его ледяным взглядом и обратилась к подошедшим Марине и Генриетте.

— Вы ответственные за… — она с отвращением произнесла это слово, — …животных? Нам поступил сигнал, что на территории образовательного учреждения содержатся сельскохозяйственные животные без соответствующих разрешений и ветеринарного контроля.

— Простите, вы ошиблись, — с обезоруживающей улыбкой ответила Генриетта. — У нас нет никаких сельскохозяйственных животных.

— А это тогда что? — инспекторша ткнула пальцем в сторону дворика, где мирно паслись Клара с козлятами.

— А это, — с гордостью произнесла Генриетта, — сотрудники нашей новой лаборатории. Лаборатории прикладной зоосемиотики. Клара, — она кивнула на козу, — старший научный сотрудник. А эти двое, — она указала на козлят, — младшие научные сотрудники, стажеры. Они проходят у нас практику, изучают влияние городской среды на развитие коммуникативных навыков. У нас все документы в порядке. Марина Мартыновна сейчас вам все покажет.

Марина, ничуть не смутившись, уже протягивала инспекторам толстую папку с документами, которую она подготовила заранее на подобный случай. Там были и «личные дела» на каждую козу, и «план научной работы», и даже «график повышения квалификации», включающий в себя в том числе и выезды на природу для «обогащения сенсорного опыта».

Пока ошарашенные инспекторы пытались разобраться в этой смеси наукообразия и абсурда, Ирочка принесла им дымящийся кофе.

— Пожалуйста, попробуйте, — прощебетала она. — Это наш фирменный бленд. Экспериментальный. Мы изучаем его влияние на когнитивные функции.

Инспектор-мужчина с подозрением понюхал кофе, но аромат был настолько божественным, что он не удержался и сделал глоток. Его суровое лицо медленно расплылось в блаженной улыбке.

— Невероятно… — пробормотал он.

Через полчаса комиссия уходила, полностью обезоруженная. Они не нашли никаких нарушений, потому что деятельность козьего уголка была задокументирована с такой бюрократической безупречностью, с какой не был оформлен ни один отчет в министерстве. Более того, они уходили с твердым убеждением, что стали свидетелями настоящего научного прорыва. Инспекторша даже попросила Марину прислать ей копию научной статьи о козотерапии для личного ознакомления.

Когда они вернулись в кабинет, Генриетта и Марина, не сговариваясь, расхохотались.

— Что ж, могу с ответственностью заявить, что мы не растеряли навыки общения с разного рода бюрократами, — сказала Генриетта, наливая себе еще кофе.

— Мы стали лучше, — поправила ее Марина. — Раньше я бы умерла от страха перед такой проверкой. А теперь… это было даже весело. Это была просто еще одна задача. Нестандартная.

Они снова подошли к карте.

— Так что там насчет Сибири и Гренландии? — хитро прищурилась Генриетта.

— Ох, заманчиво, — вздохнула Марина. Она провела пальцем по карте, от их дома до крайней точки их путешествия. — Я вот о чем подумала, — сказала она. — Мы столько всего повидали. Узнали столько нового о мире. Но самое главное открытие, которое я сделала…

Она провела пальцем по карте, от их дома до крайней точки их путешествия.

— Я вот о чем подумала, — сказала она. — Мы столько всего повидали. Узнали столько нового о мире. Но самое главное открытие, которое я сделала…

— Какое?

— Что я хочу домой, — просто ответила Марина. — Не потому, что я боюсь приключений. А потому, что именно здесь, в этом кабинете, среди этих пыльных книг и вечных отчетов, теперь и начинается самое интересное. Попытка жить по-новому. Попытка не дать этому серому миру закрасить все наши яркие краски.

Генриетта молча смотрела на нее. А потом кивнула.

— Ты права. Сцену можно найти где угодно. Или не искать ее вовсе. Главное — знать, кто ты в этой пьесе.

Она посмотрела на карту, на эти разбросанные по всему миру флажки. Это были не просто точки их путешествия. Это были точки сборки их новых личностей. Каждое место, каждый человек, каждое безумное приключение — все это стало частью их. Они уехали из Москвы двумя уставшими, недовольными женщинами. А вернулись… кем-то другим. Кем-то цельным.

Дождь за окном прекратился. Из-за туч выглянул робкий луч солнца, и на мокром асфальте во дворике заиграли блики. А из загона донеслось требовательное блеяние — Синтаксис и Пунктуация трапезничать желали.

— Пойдем, Марина Мартыновна, — сказала Генриетта. — Кажется, наших младших научных сотрудников пора кормить. Наука наукой, а обед — по расписанию.

И они, смеясь, пошли во дворик, где их уже ждала их новая, странная, но такая настоящая жизнь.

Глава 30 Эпилог

Прошло еще несколько месяцев.

За окнами кабинета кружил первый, робкий снег. Он ложился на черные ветки старого дерева во дворике, на крышу козьего загона, на плечи спешащих в университет студентов, превращая серую московскую действительность в подобие рождественской открытки. В кабинете было тепло и уютно. Пахло кофе, старыми книгами и чем-то неуловимо-пряным — это все еще висели под потолком пучки трав, присланные Сольвейг.

Генриетта и Марина сидели за своим столом для чаепитий, который теперь был завален не только конфетами, но и картами, схемами и фотографиями из самых невероятных уголков мира. Они пили чай и молчали, глядя на падающий снег. Это было их любимое время — конец рабочего дня, когда суета затихает, и можно просто побыть вместе, в своей маленькой вселенной.

За этот год они не совершили ни одного безумного путешествия. Их жизнь, на первый взгляд, вернулась в свою привычную колею: лекции, семинары, заседания, отчеты. Но это была лишь внешняя канва. Содержание изменилось до неузнаваемости.

Кафедра теории языка и литературы стала самым популярным и одновременно самым странным местом в университете. Их факультативы били рекорды посещаемости. Студенты больше не боялись их, а тянулись к ним, как к источникам не только знаний, но и какой-то другой, неформальной мудрости. Декан Пыжиков все еще ворчал, но в его ворчании уже не было прежней силы. Он смирился. Более того, ему, кажется, даже начало нравиться быть руководителем самого авангардного филологического подразделения в стране. Когда к ним приезжала комиссия из министерства, он с гордостью демонстрировал им козий уголок как «инновационную образовательную среду».

На столе между ними лежал свежий, еще пахнущий типографской краской экземпляр книги. Увесистый том в строгой, академической обложке. На обложке значилось: «Г.И. Штангенциркуль, М.М. Скороходова. Введение в компаративную поэтику: от сонетов Шекспира до кукареканья петуха породы Брама».

Это была их общая работа. Их манифест. Их ответ на вопрос «что вы будете делать, когда вернетесь». В этой книге они не просто изложили свои безумные теории. Они рассказали свою историю, облекши ее в безупречную научную форму, с ссылками, сносками и библиографией, в которой Кант соседствовал с Аркадием Ковчегом, а Леви-Стросс — с дедом Мапу. Это был учебник не только по филологии. Это был учебник по жизни.

Генриетта взяла книгу, провела рукой по гладкой обложке. — Знаешь, а ведь хорошо получилось, — сказала она. — Серьезно. Без дураков.

— Еще бы, — фыркнула Марина. — Я трижды вычитывала твою главу про синтаксис куриной походки. Ты там столько метафор навертела, что пришлось вводить отдельный глоссарий.

Они улыбнулись. Они были дома. И это чувство больше не вызывало паники. Дом перестал быть клеткой. Он стал гаванью, куда всегда можно вернуться после плавания. Гаванью, которую они сами перестроили под себя. Они были свободны. Потому что их свобода больше не зависела от географии. Она была внутри. Она была в праве петь папуасские песни на заседании кафедры. В праве молча смотреть на облака посреди рабочего дня. В праве быть собой. Такими, какими они хотели быть.

Генриетта вдруг посмотрела на Марину внимательно, с той своей фирменной, чуть насмешливой искоркой в глазах.

— Марина, я вот уже сто лет хочу спросить, да все как-то не решалась.

— Спрашивай, — насторожилась Марина.

— Почему ты так и не проколола соски? — спросила Генриетта в лоб.

Этот вопрос, который был отправной точкой, альфой всего их безумного путешествия, прозвучал сейчас так странно, так неуместно в этой тихой, уютной комнате. Марина Мартыновна не смутилась. Она отпила чай, поставила чашку и посмотрела на подругу.

— Ну, — начала она, загибая пальцы, как она любила делать на лекциях, — во-первых, это изначально было твое желание, Генриетта. Твой бунт. А я поняла, что у меня должен быть свой. Нельзя бунтовать по чужому сценарию.

— Во-вторых, — она усмехнулась, — если честно, я просто испугалась. Когда я увидела ту костяную иглу в руках у бабушки Ямы… Мой внутренний администратор сказал, что это не соответствует никаким санитарным нормам и чревато заражением.

— В-третьих, — ее глаза хитро блеснули, — кто тебе сказал, что я ничего не проколола?

Генриетта удивленно подняла брови.

— Серьезно? И что же?

— Пупок, — буднично сказала Марина. — Еще в Таллине. Там был очень хороший, стерильный салон. И у меня там теперь крошечная сережка в виде облачка. Это мой личный, незаметный для других, маленький бунт.

— И, в-четвертых… — начала она, но Генриетта ее мягко остановила, положив свою руку на ее.

— Хватит, Марина, хватит. В-четвертых, в-пятых… Это все неважно. Ну, не проколола соски, ну и не страшно. Главное — ты хоть что-то для себя вынесла из всего этого? Какой-нибудь урок? Кроме того, как строить акведуки и успокаивать депрессивных роботов.

Марина посмотрела в окно, на медленно падающий снег. Ее лицо стало серьезным. Вся ее ирония, вся ее деловитость ушли, оставив место для тихой, глубокой мудрости, обретенной в странствиях.

— Отчего же не вынесла, — сказала она. — Еще как вынесла. Целых четыре. Как в хорошей лекции.

Она снова посмотрела на Генриетту.

— Урок первый, который я получила в Брунее: правила — это не всегда тюрьма. Иногда это просто условия игры. И можно быть свободным, даже играя в самую дурацкую игру, если ты не забываешь, кто ты, и сохраняешь иронию.

— Урок второй, с Острова: настоящая свобода — это не когда ты можешь делать все, что хочешь. А когда ты избавляешься от необходимости что-то делать. Когда ты позволяешь себе быть бесполезной, неэффективной. Когда ты сжигаешь свои планы, свои амбиции, свои страхи. И в этой пустоте находишь себя.

— Урок третий, самый сложный, из Исландии: свобода — это не только бегство. Это еще и верность. Верность своему делу, своей страсти, своему выбору. Иногда, чтобы найти себя, нужно не метаться по миру, а просто остаться на одном месте и копать вглубь.

Она сделала паузу, отпила еще чаю. — И урок четвертый, последний. Из Таллина. Из будущего. В мире, который становится все более логичным, эффективным и цифровым, самая большая ценность и самая большая свобода — это право оставаться человеком. Нелогичным. Иррациональным. Сострадающим. Способным на глупости и на любовь. Способным просто так принести чашку чая.

Она замолчала. В кабинете снова воцарилась тишина. Только тикали старые часы на стене и тихо шуршал снег за окном.

Генриетта смотрела на свою подругу. На эту строгую, правильную, вечно тревожную Марину. Но сейчас она видела перед собой другую женщину. Мудрую. Спокойную. Цельную. Которая нашла свою гармонию не в отрицании себя, а в принятии.

Марина смотрела на Генриетту. На эту вечную бунтарку, актрису, генератора идей. Но и она видела нечто новое. Видела, как за ее эпатажем и пафосом проступила тихая сила, как ее потребность в сцене сменилась потребностью в смысле.

Они смотрели друг на друга. Две разные планеты, которые за время этого долгого, безумного полета наконец-то выстроили общую, идеальную орбиту. Им больше не нужно было ничего доказывать. Ни миру, ни друг другу, ни самим себе.

Они молча улыбнулись. Улыбкой людей, которые прошли через все круги ада и рая и вернулись домой. Потому что теперь их дом был не просто местом на карте. Он был состоянием души. И он был там, где жила их дружба.

Идиллия этого момента, идеальный финальный кадр, после которого так бы логично пошли титры, были вероломно разрушены. И сделано это было внезапно, бесцеремонно и с филологическим подтекстом. Как обычно.

Дверь в кабинет распахнулась без стука и смущенного расшаркивания у порожка. Она со всей силой ударилась о стену и явила в проеме запыхавшегося, растрепанного с паникой на всё лицо Артемьева, уже второкурсника. В его руке была не привычная ромашка, а скомканный листок бумаги.

— Профессора! — выдохнул он, хватаясь за сердце. — Беда!

Генриетта и Марина, не сговариваясь, выпрямились. Их спокойствие мгновенно сменилось боевой готовностью, отточенной в десятках нештатных ситуаций.

— Что случилось, Артемьев? — строгим голосом спросила Марина. — Пожар? Наводнение? Очередная комиссия?

— Хуже! — глаза Артемьева были полны вселенского ужаса. — Ирина Афанасьевна! Она… она пропала!

— Как пропала? — нахмурилась Генриетта. — Ирочка? Наша тихая, милая Ирочка?

— Да! Утром ее не было на семинаре, я забеспокоился, пошел к ней в лаборантскую, а там… вот это! — он протянул им дрожащей рукой тот самый скомканный листок.

Это была записка, написанная аккуратным, каллиграфическим почерком Ирины.

«Дорогие коллеги! Простите, что так внезапно. Но я больше не могу. После ваших рассказов я поняла, что моя диссертация о лирике Фета — это самообман и бегство от настоящей, живой науки. Теория мертва без практики. Поэтому я уезжаю.Я отправляюсь в Антарктиду. На полярную станцию «Восток».Я должна сделать это для себя и для филологии. Я должна изучить язык пингвинов.Я долго думала над этим. У них сложная система социальных сигналов, поз, звуков. Это не просто крики, определенно это — дискурс! Я уверена, у них есть своя поэзия, своя эпическая традиция, свои мифы. Я должна ее расшифровать. Это будет прорыв в компаративной зоосемиотике. Не ищите меня. Я взяла с собой годовой запас тушенки, «Словарь антонимов» и ультразвуковой транслятор с китайского маркеплейса (Костя сказал, что это проверенная модель). Когда я вернусь, я напишу монографию.Ваша, пока еще не до конца потерянная для науки,Ирина Белочкина».

В кабинете повисла тяжелая, оглушительная тишина. Было слышно только, как за окном падает снег и как тикают часы.

Генриетта первой пришла в себя. Она медленно взяла записку, перечитала ее еще раз, потом посмотрела на Марину. Марина смотрела на Генриетту. Они смотрели друг на друга. Очень долго. И на их лицах, одновременно, появилось одинаковое, до боли знакомое выражение — смесь ужаса, восхищения и неудержимого, всепоглощающего азарта.

— Кажется, — очень тихо, почти шепотом, произнесла Генриетта, — нам понадобится карта Антарктиды.

— И теплые вещи, — так же тихо добавила Марина, а ее рука уже инстинктивно потянулась к столу, чтобы взять блокнот и начать составлять план. — И нужно предупредить Аркадия. Возможно, его «Альбатрос» может садиться на лед...

В их глазах снова горел тот самый огонь. Огонь приключений. История не закончилась. Она просто начинала новый виток. Но это была уже совсем другая история.

КОНЕЦ