Дирижер. Эхо времени

Часть 1. Глава 1

Знатная форма профессиональной деформации (или ситуационная фаза «Музыкант на уровне прошивки», называйте как хотите) столь ярко обнаружилась и проявилась в детской поликлинике, когда мы с Лизой отправились на прием к педиатру с подозрением у тогда еще совсем крошки Ариши на бактериальное заражение. (Время обучения в расчет не берем – годы в училище и академии я лишь под завязку напитывался знаниями и смотрел музыкально лишь на музыкальное. Только я получил рабочее место, реальность вне театра стала сбоить, приводя к фокусам.)

Пока супруга занимала дочку всеразличными методами, я сидел рядом неподвижной статуей и внимательно изучал стену напротив, расписанную персонажами детской мультипликации. Чебурашка, лев Бонифаций, поросенок Фунтик, Буратино, Заяц из «Ну, погоди!» и их товарищи по другим советским мультфильмам – все они сидели на так называемом Дереве Здоровья, разлапистом таком древе, с дли-и-инными ветвями, почему-то почти математически параллельными друг другу и без лишних веточек и сучков. А еще над персонажами была радуга, и тоже не вполне природная: не коромыслом стоит, а зачем-то в линию вытянулась. На радуге – вот чудно́ – звезды, которые только по ночам вылезают, а тут они сидят на радужных семи цветах, еще и глазастые, шлют улыбки мультяшкам.

И вот смотрю я на звезды эти, изучаю персонажей, и внезапно вывожу, что ветви и радуга – нотоносцы с добавочными линиями, а все те, кто на них сидит – ноты. Тотчас же реальный мир вокруг отрубился, и я погрузился в мир профессионально музыкальный. Сидел и думал, какими длительностями – четвертными или восьмушками, а может, вообще половинными – мне назначить мультгероев. Попробовал в голове «прослушать» вышедшие фантазийные мелодии, собранные из персонажей – получились невнятные и некрасивые нечто, какие-то почти диссонансные наборы, которые ни мажору, ни минору не подчинялись. Тогда я также мысленно пошел колдовать над модуляцией и порасставлял бемоли, диезы и бекары, завалив всё знаками. Аж голова распухла. Уже стал путаться и забывать, повысил или понизил я ту или иную «ноту», как в чувство меня привел хороший такой толчок от Лизы. Я быстро спустился с небес на землю и посмотрел на супругу со смешанными эмоциями: еще не полностью ушел от музыки, пребывая в думах, но уже ступил в реальность, видя семью и других маленьких пациентов поликлиники. Лиза протягивала ладонь и одним движением опускала мои руки – я, оказывается, сам того не заметив, чертил и выводил в воздухе перед собой: и тактировал, и знаки акцентировал. В общем, весь комплекс профессиональной техники обнаруживал, благо внимания своими жестами не сильно привлекал. Заработался вне работы, называется. Уж сколько лет в театре появляюсь и там с утра до вечера сижу, не просто добросовестно исполняя функции и задачи по штатному расписанию, но трудясь на музыкальной ниве, служа Эвтерпе и зрителям.

В отличие от своих школьных одноклассников я мог по праву и уверенно заявить, что в театр хожу каждый день. Неважно, что в силу профессии, это уже детали. Главное – сам факт.

Так вышло, что на весь мой школьный выпуск почти в сотню человек один лишь я ушел в музыку и там остался: профессии музыканта никто из моего потока не выучился. До этого не знал и понятия совершенно не имел – за ненадобностью этой информации. Когда попал на юбилей школы, потому и изумился, услышав со сцены слова директрисы, освещавшей успехи некоторых выпускников, что только я один разбираюсь в нотной грамоте на уровне профессионала. Да, среди этих упомянутых «некоторых выпускников» прозвучало мое имя в ключе как раз-таки упоминания единственного на весь выпуск театрального исполнителя. Вызвали на сцену, пришлось небольшую речь сказать. Смотрел я в глаза всем этим экономистам, юристам, строителям, водителям – своим бывшим одноклассникам – и приглашал на концерты и в театр на свои спектакли. Саморекламой при удобном случае тоже позаниматься надо. Пользуясь дарованным мне временем, тогда я конечно же пригласил всех на летний фестиваль симфонических оркестров России, который состоялся через неделю. Не нужно добавлять и уточнять, что раз это для присутствующих во всеуслышание сказано, значит, и я с оркестром буду находиться на одной из концертных площадок.

Тогда мы имели честь выступать перед широкой аудиторией, участвуя в летнем фестивале инструментальных коллективов. Оркестров с десяток: и именитые столичные, гремевшие на всю страну и за рубежом, и региональные, также по России известные. Фестиваль длился четыре дня, некоторые коллективы исполняли несколько программ и не на одной сцене; среди последних были и закрытые залы, и значился формат open-air. Симфонический оркестр и я как главный приглашенный дирижер исполняли третью сюиту Чайковского на открытой сцене, возведенной на территории архитектурно-художественного ансамбля с усадьбой и парком. Помимо нас в тот день, на этой же open-air-площадке выступали три коллектива; по регламенту фестиваля исполняемые произведения не должны были длиться больше часа. Все репетиции проходили в стенах репзала, а на само́й фестивальной сцене мы отыграли сюиту лишь единожды, и то будто пробным номером: привыкание к площадке на открытом воздухе, не в здании, и обкатка материала в условиях технической звукорежиссуры – когда профессиональные студийные звукотехники ответственно регулировали звук и подавляли шумы в микрофонах и колонках – проходили одновременно. Было несколько непривычно и даже тяжело, если честно, но справились – об этом впоследствии говорили искренние отзывы зрителей и слушателей. Техника во время нашего выступления, к счастью, ни разу не забарахлила, впрочем, как и у остальных оркестровых коллективов, выступавших вместе с нами на сцене.

Утренний час того сценического прогона выдался облачным и ветреным, но сам программный вечер оказался теплым с приходом днем южного циклона, еще и разогнавшего тучи, так что выступление прошло в лучах солнца. Если во время исполнения сюиты в концертном костюме мне в целом было комфортно – не жарко и не холодно, – то утром я даже немного озяб. А каково было некоторым артисткам оркестра, которые, как и я, по незнанию утренней метеосводки оделись в топы и футболки без рукавов, шорты и юбки не выше колена? Примерно представляю. Потом мы встретились в кафетерии, покупая там горячий кофе – туда дружно отправились все те, кому не понравился холодный ветер: одиннадцать человек оркестра, из мужчин – я и щупленький альтист. Все еще тогда молча на меня, самого высокого и могучего, смотрели и задавались немым вопросом, почему я пал под знобящим ветерком. Сам не знаю!

Буквально перед самым началом (наш коллектив, к слову, открывал программу), за считанные минуты до выхода на сцену, я за одним небольшим делом выбежал к заказным автобусам, которые привезли нас на площадку. Та со стороны входа для участников-музыкантов была огорожена, с закрытым доступом: разрешалось входить только корреспондентам СМИ по спецпропускам, организаторам и представителям комитета фестиваля, менеджерам площадки, самим участникам концерта. Я свой ламинированный пропуск-карту схватил, выбегая за территорию; пронесся, уже облаченный во фрак и концертные туфли, к стоянке. Бегу назад, приближаюсь к пропускному пункту на площадку, уже засовываю руку во внутренний карман фрака – и не нашариваю там пропуск-карту. Вот ведь Маша-растеряша, когда только успел выронить и не заметить! Не идти же обратно, не искать, времени нет. Замешательство сменяется волнением, но всё же я подхожу к усатому охраннику, по виду он будто бывший служащий. Далее следует диалог (начинаю я):

- Здравствуйте, пропустите, я дирижер, мне на сцену сейчас, я пропуск потерял, выронил где-то.

- Увы и ах. (Он серьезно так сказал! Я тогда аж опешил, а он плечами повёл, мол, «Ну извиняйте, сами ведь опростоволосились, вина не моя, только сожалеть могу».) И так не нашли?

- Времени нет искать. Пропустите, пожалуйста. Я ведь только что выбегал, пару минут назад, при вас прямо!

- Ничего не знаю. Пусть даже и так, пусть выбегали. Но есть правила, техника безопасности! Покажите!..

- Сейчас выступление начнется!

- ...Ваш!

- Да в самом деле!

- …Пропуск!

Не в тему принципиальный секьюрити попался! Уже начинает зреть паника. С наступлением каждой следующей секунды я всё больше боюсь, как раздадутся зрительские аплодисменты, означающие готовность приобщаться к прекрасному. Я хочу и дальше бессовестно пререкаться с усачом, и еще больше хочу попасть на площадку, и сильнее волнуюсь, как к своей нечаянной радости вижу: одну из временных палаток для отдыха, стоящих в ряд в нескольких метрах от секьюрити на закрытой территории, в сопровождении менеджера площадки покидает директор оркестра Геннадий Андреевич. Едва его увидев, привлекаю внимание. Он оборачивается вместе с менеджером, выражает небывалое удивление, разве что руками в воздухе не взмахнул – так был ошарашен, когда увидел меня за пределами площадки за полторы минуты до открытия концертного вечера. Геннадий Андреевич тут же позабыл о менеджере, подбежал ко мне и охраннику и сурово приказал последнему впустить меня, но встретил ту же непробиваемую железную броню истинного приверженца установленных правил. Директор своим пропуском охраннику чуть ли не в лицо тыкал, ручался своим именем на карточке, что «этот человек» (я) – «действующий незаменимый исполнитель, а вы ему препятствуете». Уже пошли фразы Геннадия Андреевича типа «Вы своими действиями даете старт бездействию музыкального коллектива, выступление которого так ждут зрители», обращенные к секьюрити, как к нам приблизился представитель организатора с папкой бумаг и планшетом в руках. Из папки, где оказались копии всех паспортов участников сегодняшнего концерта, он быстро нашел и достал копию моего, указал в списке на планшете мою фамилию и продемонстрировал эти два документа охраннику. Вот кто спас положение! Усач посмотрел на копию страницы с фото, на меня, на лист со списком фамилий, молча пожал плечами, открыл калитку и кивнул мне.

Я влетел за ограждение, даже не поблагодарив секьюрити, и широко, размашисто зашагал к сцене (поэтому и вышел на подмостки разгоряченный, румяный). Рядом со мной шел и возмущался Геннадий Андреевич, только я не вслушивался, о чем конкретно – по поводу меня или охранника. Точно провожая до сцены и боясь, как бы я еще по пути куда не свернул, он быстро говорил на пониженных тонах. Руки его так и жестикулировали: Геннадий Андреевич человек по жизни эмоциональный, но вообще в то же время и сдержанный. Вот он то вперед смотрит, на зрителей-слушателей и сцену, то ко мне поворачивается. На какой-то краткий миг подумалось, что где-то в глубинах своей души он, вероятно, хотел бы влепить мне подзатыльник, честно. В самую последнюю секунду перед началом выступления, возле ступеней на сцену, я успел обернуться и обменяться с ним взглядом. Директор кивнул, выпустил пар и в жесте поддержки сцепил ладони, потряс ими в воздухе.

Последовала непродолжительная вступительная речь ведущего, объявлявшего о начале фестивальной программы нового дня. Я успел успокоиться, охладить разум от ненужных мыслей.

Отыграли изумительно. Ценность командной работы нашего коллектива была особенно подчеркнута самыми важными критиками в жизни каждого музыканта – зрителями и слушателями. (А моя пропуск-карта, кстати, в тот же день и нашлась: я ее обронил прямо на выходе из автобуса, на последней ступеньке, когда оправлял фрак.)

Как-то в бытность мою студентом академии некий приглашенный профессор, ведший раз открытую лекцию о средствах музыкальной выразительности, так указывал на мастерство мануального владения на уровне будто живописной художественности, обращаясь к нам, будущим дирижерам: «Вы должны вести музыку плавно, нежно, любовно. Укачивать на руках, словно ребенка своего качаете». Эта фраза весьма пригодилась в жизни, не только исполнительской, но и семейной: дважды отец, я убаюкивал дочек, как адажио тактировал – темп медленный, спокойный, размеренный. За мысленным погружением в мелодичный мир почти не ощущал на руках вес задремавших детей. Действовало безотказно: дочки правда в этой плавности и нежности засыпали. Удобно привносить в свое житейское существование нечто полезное из музыкального, когда оно удачно корреспондируется с бытовыми мелочами.

То, что кажется мелочью в доме, в музыке может вылиться в скандал. Если оркестр репетирует вещь грандиозную и кто-то уже в третий раз не может верно вступить с цифры, выяснение обстоятельств произошедшего должно быть таким же соразмерно грандиозным. Особенно если оркестровка всего одна и только утром, а уже вечером на тебя будут смотреть сотни зрителей, которые не в первый раз видят знакомый им симфонический оркестр, хотя ты сам, приглашенный на раз исполнитель, вообще только утром за руку поздоровался с концертмейстером. Поэтому отточенности и слаженности в работе такой махины, как оркестр – компании индивидуалистов, где каждый с набором непохожих эмоций, характеров, и в то же время единой стройной массы, – порой добиться непросто, если ограничен во времени. Но потому и учат седовласые профессора музыкальных кафедр не бояться трудностей и верить не только в себя, свои силы и навыки, практические умения, но и в волю инструменталистов, в их индивидуальное и коллективное, отчего зависит, сработаются ли дирижер и оркестр или так весь день будут с одной и той же цифры вступать, доводя исполнение до блеска.

Обычно перед ответственным концертным выступлением (а каждое, прошу заметить, всегда ответственно, даже если исполняешь его в пятьдесят пятый раз) дирижер, заправила музыкально-оркестровой феерии, находится в своем кабинете. Готовится к программе. Просматривает партитуру. Немного волнуется, не без этого. Вход к дирижеру запрещен всем, ну, кроме разве что директора и инспектора оркестра, солистов-инструменталистов или вокалистов – людей не так много.

У меня сегодня всё не по правилам. Я впустил к себе детей. Только двоих. И только родных – своих дочерей.

Глава 2

Оставить дочек было не с кем. За считанные часы до концерта случилась беда: тестю стало плохо, теща вызвала на дом врача. Взволнованная и расстроенная новостью Лиза умчалась к родителям. Мои же третий день счастливо пребывают в приморском санатории за многие километры от Москвы. Пора собираться и выдвигаться на концертную площадку, в волнении нет сил вспомнить хотя бы одного проверенного человека, кто мог бы посидеть с детьми, пока нас с Лизой не будет дома. Хотя, с другой стороны, Ариша достаточно большая, что смогла бы присмотреть за Танюшей, и младшая ведь уже не в ползунках. Но я махнул рукой и, решив не давать долгих рекомендаций, как правильно несовершеннолетним вести себя одним в квартире, поторопил дочерей собираться, объявив, что они едут со мной. Им всё равно ни в какие школы и детсады не надо – день выходной. Надеялся, что пара зрительских мест в концертном зале для моих детей найдется.

А пока обе сидят на диванчике в артистической и мы продолжаем играть в рифмы. Наша семейная забава: поочередно придумывать строчки с рифмами, просто так, веселья ради. Нет победителей и проигравших, всё просто: заверни любой предмет, который видишь перед собой, в строку, где обязательно должна быть рифма, и будет даже неплохо, если строчка выйдет веселой.

- Взял наш папа в руки воск, навести чтоб туфлям лоск! – радостно продекламировала Ариша. В тот момент я действительно натирал концертные туфли пастой.

- Супер! Шикарно! Поэтесса, Арин! – я улыбнулся.

Настала очередь Танюши. Я приготовился услышать от младшей нечто невероятное. Иногда она такие вещи выдаёт, что я бы ее в детский КВН отдал. Однажды она заметила, что ее мама, наша Лиза, вернулась домой с новым маникюром, и сказала: «Мама, какой у тебя красивый ногтюрн!».

- Очень хочется мне есть, потому что… потому что… потому что люблю есть! – не без труда вымучила наконец младшая и заулыбалась.

- Правда хочешь? – я посмотрел на дочь, опуская туфли.

- Да нет, это же игра! – Танюша всплеснула руками и вздохнула, всем видом осуждая мою непонятливость. – Я посмотрела на свою курточку и так придумала.

- А при чем здесь еда? – Арина притянула сестренку к себе.

- Не знаю! – гордо заявила Таня.

- Наверное, куртка такого же спелого и сочного цвета, как съедобное яблоко. – Я перевел взгляд на напольную вешалку, где висели ветровки девочек. У Ариши курточка вишневая, а у Тани – зеленая.

- Пап, дашь планшет, пожалуйста? – Ариша протянула руку и поиграла пальцами, прося передать ей девайс.

- Что, время веселых рифм закончилось?

- Ты всё равно сейчас будешь занят, и нам тебя нельзя отвлекать.

Я передал планшет старшей. Таня в предвкушении завозилась на диванчике рядом с сестрой.

- Ариш, снимешь меня на сцене, если получится? – Я посмотрел на дочь в зеркальную дверцу шкафчика, счищая невидимые глазу пылинки с висевшего на дверце концертного костюма.

В последнее время по возможности прошу старшую, усаживая ее в первых рядах зрительских залов, снять меня на камеру. Век информационных технологий и медиа: как говорится, нет фото или видео – значит, события не было. Поэтому неким «отчетом» о проделанной творческой работе на своей страничке в социальных сетях перед зрителями надо поделиться. Для чего, бывает, занимаю старшую дочь немудреной работенкой: всего-то снять своего любимого папу в рабочем моменте.

- Если получится, да, – кивнула Ариша, уже бегая по экрану планшета пальчиками в поисках игровых развлечений.

- Дай сейчас мне! – младшая тянула пальчики к планшету, пытаясь перетянуть на себя.

- Нет! Я первая! Играем по очереди!

- Я первая хочу!

- Зайчонок! Бельчонок! Что за споры! – вклинился я поверх высоких детских голосов.

Самая главная моя радость и моя гордость – Ариша и Танечка.

Арина, наша с Лизой старшая, первенец наш. Средне-русая, как мама; глаза мамины, носик тоже мамин, ушками в нее же. Как две капли воды моя супруга. Взглянешь на них, когда обе рядом, так думается, что папа вообще не участвовал, только одна Лиза все свои черты внешности Аринке и подарила. Наш смешной любимый зайчонок. Юная танцовщица, талантливая выдумщица, любительница фотографии, обожатель пинг-понга, маленький гений фортепьяно, а еще самый главный и признанный чтец в семье – глотает художественных книг больше всех нас. (Учитывая факты, что Лиза больше читает детскую литературу вслух Танюше, само́й младшей пока еще тяжело осваивать большие тексты, а про себя я вообще молчу: последнюю книгу жанра современной прозы читаю уже четвертый месяц и дальше сотой страницы не продвинулся. Хотя чтение мне нравится, да времени всё нет: читаю одни ноты, поэтому перешел на аудиокниги.)

Светленькая Танюша: коротенькая стрижка, едва прикрывающая ушки, светло-русая, почти белесая девчушка, потому и бельчонок. Глазки светло-серые и задумчивые порой бывают, несмотря на возраст. Задаюсь немым вопросом, ловя такой взгляд младшей дочери: что можно серьезное думать в неполных шесть лет? Любознательный человечек, уже умеющий стоять на коньках, в два счета запоминающий на слух стихотворения и берущий пример со старшей сестры во всем – и в хорошем, и в плохом.

Не то чтобы мои дочери хулиганки отъявленные и отпетые, совсем нет. Хорошие, мирные дети, лишь шаловливые и непоседливые, как все малыши планеты. Но одним делом грешат, что нам с Лизой не нравится, а отучить их всё не можем: любимое их баловство, зимнее развлечение – с визгом внезапно падать лицом вперед в горы снега. Сколько раз мы им говорили, что в снег собаки свои дела делают, что в снегу всякие микробы водятся, что под слоями снега может прятаться штырь какой – нет, всё равно падают, а у нас с Лизой сердце замирает в этот миг.

Ладно, настает время рабочих моментов. Напутствовал дочерей сидеть тише воды и взошел на сцену к оркестру. Репетиция прошла успешно, лишь однажды отточили один эпизод. Распрощавшись до часа выступления, скорее присоединился к детям. Мы спустились пообедать в служебную столовую. Выставив перед дочерьми горячее и стаканы с морсом, я набрал Лизу. Пока слушал супругу, говорившую о здоровье тестя и врачебном заключении, у меня остыл суп, а дочки доели свое. Купил им десерт, стоя за кассой с мобильником у уха и продолжая поддерживать Лизу.

- Так боюсь за папу. Первый ведь, серьезный приступ у него. Как так вышло… Даже не знаю, как теперь его оставить, как уехать… Ведь постоянно буду думать о нем. Может, мне остаться, ты с детьми лети...

- Лиз, всё образуется. С папой всё будет хорошо, иначе быть не может, слышишь меня? За ним здесь будет кому присмотреть: твоя мама, соседи – ты говоришь, отзывчивая пара. Слава богу, больница, в конце концов, недалеко – врачи близко.

- Знаю. Но всё равно ужасно неспокойно.

- Понимаю.

Завершив разговор, быстро пообедал и вывел детей на открытый балкон со стороны служебных помещений. Дочери поглазели на прохожих внизу, на припаркованные автомобили, посчитали голубей и вышедших покурить на крыльцо артистов, пересчитали все столики на уличных верандах кофеен и ресторанов, пощурились на солнце, подышали кислородом с третьего этажа и вернулись в артистическую. Я начал приготовления к концерту.

Был рад обстоятельству, что, следя за дочками, наблюдал и за тем, чтобы они не заляпали свои платья. Наряды оказались целы: без пятен от еды, без затяжек. Лиза может мной гордиться – уследил. Я заранее успел переговорить с помощницей администратора концерта и представил ей Аришу с Таней. Та была не прочь побыть с девочками на протяжении концерта и присмотреть за ними. Детей посадили в ложу у сцены, помощница и сама администратор сидели за ними. Я смотрел на своих девчонок из-за кулис, когда под аплодисменты зала артисты оркестра выходили на сцену и занимали места, настраивая инструменты. Незадолго до своего выхода увидел, как Ариша крепче перехватила в руках мойпланшет, а Танюша тянула к нему ладошку. Я воздел глаза к потолку, вздыхая от увиденного. Ступил на сцену, полностью переключившись на предстоящий двухчасовой концерт.

Ровно через девять секунд после моего появления перед оркестром, когда я уже развернулся к музыкантам и обвел их взглядом, услышал, как со стороны ложи, где сидели дочки… нет, не кашлянули, а что-то шумно упало на пол, ударившись. Послышался шорох и тихие, неразборчивые голоса. На миг подумал, что это дети уронили планшет, но не было времени дальше эту мысль развивать – надо давать ауфтакт. И на ближайшие пятьдесят минут первого отделения из жизни исчез папа Костя – его место занял маэстро Константин.

Антракт. В коридоре, первым удалившись со сцены, я встречаю выходящих оркестрантов поздравлениями с удачно проведенным отделением. Разворачиваюсь к служебным кабинетам, и тут же мысли озаряет вспышка-воспоминание: что-то в начале концерта упало в ложе, где сидели девочки. Время узнать от них подробности – Ариша с Танечкой уже в артистической.

Обе тихо стояли у стола, робко как-то, потупившись. Ариша держала в руках мойпланшет. Глядя на дочек, я выхватил из коробки на столике несколько бумажных салфеток, вытер шею под воротником и промокнул взмокший лоб.

- Пап, тут немного это… – не дожидаясь моего вопроса или любой другой фразы, наконец произнесла Ариша со вздохом. – Планшет упал. Это нечаянно.

Старшая положила девайс на стол экраном вниз. Я увидел трещину на задней крышке и на углу. Взял планшет в руки, развернул к себе экраном. Цел – спасло защитное стекло. Посмотрел на девочек, возвышаясь над ними всей своей отцовской строгостью.

- Давайте, признавайтесь, как всё было? – произнес я без обвинений и угроз.

Молчание. Дочки то на меня смотрят, то в стену. Запланшет не обидно: остался рабочим, всего лишь крышку новую купить и заменить. Но тут вопрос принципа: за свои поступки надо уметь отвечать и быть честным не только перед другими, но в первую очередь перед самим собой.

- Так. Если никто из вас первой не заговорит и не признается, я расскажу о вашем безответственном поведении маме.

Услышав то, что слышать категорически не хочется, дочери выпучили глазки и наперебой заверещали, – что странно – вступаясь друг за друга. Вот какие у меня дети хорошие: каждая из любви к другой готова себя под удар подставить, лишь бы сестренке ничего плохого не было. Мол, пусть мама отчитает ее одну, будто бы виноватую, зато сестричка, любовь к которой безмерна, избежит родительского выговора.

- Па, это я, прости, я не хотела! – трясла головой Ариша.

- Нет, папулечка, это я, случайно вышло! – пищала Таня, стискивая мою руку и заглядывая в глаза.

- Нет, пап, я! Таня ни при чем!

- Нет, это я, я уронила!

- Нет, я!

- Нет! Я!

- Я!

- Я!

Так, что-то пошло не так. Десять секунд назад они друг друга покрывали, а сейчас спорили, кто «виноватее». Танюша, не отпуская мою руку, в каждой попытке утвердить виноватой себя решительно дергала рукав моего фрака вниз. Девочки будто сцепились в поединке, где я оказался лишним, хотя полминуты назад сам инициировал вопрос повестки.

- Я!

- Я!!

- Я!!!

- Так, стоп. – Я взмахнул свободной рукой и вздохнул, помассировав переносицу. Девочки умолкли и посмотрели на меня.

- Вопрос про разбитый планшет я снимаю, чтоб вы не рассорились.

- Папуль, мы правда!.. – вновь начала было Ариша, молитвенно складывая ладони, но я заглянул ей в глаза, отчего дочь сразу замолчала.

- Я понял, хорошо, бывает. Поговорим дома. – Я высвободил руку из ладошек Тани, провел по ее волосам и открыл на планшете последние снимки. – Неплохие фотки, Ариш, спасибо!

Я поцеловал старшую в макушку.

- Планшет временно отбираю по вполне понятным причинам. Надеюсь, не играли в него всё отделение?

- Конечно, нет! Слушали. Мне понравилось. – Ариша быстро закивала.

- Мне тоже! – поддакнула Танюша.

- Отлично.

Я открыл окно и недолго постоял напротив, чувствуя едва уловимый ветерок.

- Поедем мороженое вкусное есть после концерта? – Я обернулся на детей, на время снимая фрак.

- Правда? – Видимо, дочерей удивило, что данная инициатива исходила от меня, а не наоборот. Им кажется, что взрослые в принципе не могут позволить себе высказать такие вещи – это чисто детская прерогатива.

- А что? День теплый, хороший, хочется чего-нибудь прохладительного.

- Да! – радостно взвизгнула Танечка и вскинула ладошки.

- Тогда поехали в то кафе, о котором я говорила? Которое открыли недавно? Там Стася была, ей понравилось.

- Без вопросов! Сейчас папа еще минут сорок сурово посмотрит на оркестр – и поедем.

Глава 3

К машине подошли, занятые кто чем может. Паршиво, что дождь внезапно начался. Несильный, конечно, но частый и мелкий, неприятный такой. Правой рукой я держал зонт, левой – концертный костюм в портпледе, за спиной болтался рюкзак со сменными туфлями и личными вещами. Правым плечом я прижимал телефон к уху, общаясь с Лизой, левым ухом ловил обращения в свой адрес и реагировал на них. Прощаясь, все приложившие руку к организации, проведению и исполнению концерта, кто встречался на пути, коротко говорили мне приятные слова, а я улыбался в ответ и так же односложно отвечал – был занят разговором с супругой.

Девчонки тесно прижались ко мне с обоих боков, не выпрыгивая под дождик. Ариша одной рукой держала меня под локоть, в другой несла корзинку с живыми цветами, подаренную после концерта. Танюша крепко схватила край моей футболки и несла переливчатый пакет с коробкой дорогих и, видно, хороших конфет, привезенных из-за рубежа – подарок от зрительницы. Дама предпенсионного, кажется, возраста, при этом имеющая вид представительный и молодцеватый, по завершении концерта, уже на поклонах, вышла к сцене и протянула мне пакет. Когда я нагнулся, чтобы принять подарок, сказала, что купила конфеты в Испании и что часто бывает на моих концертах и спектаклях. Я был тронут и поблагодарил.

Оказавшись у машины, я, окончив разговор с Лизой, немного замешкался, думая, как убрать мобильник – руки-то заняты. Извиваясь с портпледом, чуть не уронив костюм на мокрый асфальт, сложил-таки телефон в карман и вынул ключи от авто. Первое, что сделал, открыв дверцу, – сбросил с руки портплед на передние сиденья.

- Цветы не мять. Конфеты не есть. – Я вручил Арише зонт, чтобы она не мокла под дождем, пока спешно усаживал Таню с подарочным пакетом в руках в детское кресло.

- Но мы же их откроем сегодня? – очень вежливо и просяще произнесла старшая, не спуская глаз с подарочного пакета в руках сестры.

- Мама вернется, вместе чай попьем, – проверив ремни, опоясывающие Таню в кресле, я обошел машину и раскрыл другую дверцу, кивнул Арише в салон. Принял от нее зонт с цветами и держал, пока дочь залезала в салон и пристегивала ремень. Потом передал старшей корзину. Наконец сел сам.

Вот теперь наконец-то можно свободно выдохнуть. Концерт окончен, всё позади, и завтра, несмотря на еще не окончившийся театральный сезон, мне не надо ни на какую репетицию или выступление. Целых четыре дня не надо. Устроил себе мини-отпуск с семьей. С коллективами договорился. Едем в Брно к Кристинке. Такое событие раз на сто лет выпадает: чтобы собрались вместе и детьми, и родителями – Лукаши и Покровские, все восемь человек. Да вот только за несколько часов до вылета присутствие Лизы срывается… Супруга уже уговаривала меня лететь с дочками одному. А мы много недель планировали эту пусть короткую, но поездку. Чтобы специально всей семьей, все вместе, я со своими любимыми – супругой и дочерьми.

- Ну, как настроение от концерта? – чтобы заглушить грустные мысли о возможно сорванном отпуске – без Лизы, спросил я дочек, взглянув на них в салонное зеркало заднего вида, когда выезжал с парковки. Пока никак не дам им понять, что, вероятно, мама с нами не полетит. Возможно, всё переиграется. А даже если нет, Лиза сама им скажет, не через меня.

- Мне скрипки очень понравились в одном месте, – поделилась старшая и напела несколько тактов из второго отделения, исполненных струнными.

- То есть впечатления положительные? – Я улыбнулся.

-Конечно! – подтвердила старшая. – Всё было так красиво! Так оркестр звучал! Чудесная музыка. Всё такое сказочное. Пап, и ты как волшебник.

Одно слово – и огромный скачок в океане воспоминаний на пять лет назад. А потом снова вперед. В то время, когда я заставлял себя забыть о магии. Хотя бы не вспоминать о ней. О том, что было и чего, к счастью, не настанет, – хорошее ли, плохое.

- Па, ты волшебник? – это восхищенно спросила Танюша. Человечек до сих пор еще верит в сказки про фантастических животных и чарующее волшебство.

Я обернулся к детям:

- Конечно. Да, я волшебник. Потому что только у волшебников есть такие волшебные дочки, как принцессы сказочные.

Ариша с Танечкой расцвели самыми широкими улыбками. Я скорее отвернулся, пряча взгляд. Транспорт на светофоре уже тронулся. Я тоже вдавил педаль, чтобы не потеряться среди тяжелых сейчас воспоминаний, уплывая из реальности, выныривая где-то в другом мире, по ту сторону моего. На стороне Изнанки.

Ариша подробностей своих кратких немногочисленных встреч с непознанным и магическим не помнит. В детской памяти надолго не задерживаются вихревые ситуационные воспоминания, которые сносят таким же новым валом другие, спешащие на смену невероятным еще более восхитительные эмоции. У детей ведь как: на смену одной яркой картинке приходит другая новая, а в силу познания и широты впечатления и эмоции сменяют друг друга как кинокадры в одну секунду. А Танюша совсем уж ничего не помнит и не знает: бельчонку моему ни разу не удалось хоть краем зрения увидеть невероятное, хоть кончиком пальчика прикоснуться к колдовству. Оно и к лучшему. Боюсь, не сработала бы когда-нибудь чудно́ у Аринки память – не вспомнила бы она вдруг, внезапно, случайную магию, свидетельницей творения которой однажды стала в четырехлетнем возрасте. Она, как и я, когда-то стала свидетелем колдовских заклятий и очевидцем призыва в мир волшебства. И если я всё знал и помнил, то он каждый раз зачаровывал моих родных – стирал воспоминания. Он. Милиан.

Первые недели после моего последнего возвращения из Амарада я помнил, отчетливо помнил его лицо – его эмоции. Думая об Изнанке, закрывал глаза и видел Улло. Задумавшись, глядя в одну точку, видел Милиана. Смешанные чувства в его глазах, внутри него, между морщин. Одна хуже другой, первая перекрывает вторую, третья терзает предыдущую, следующая заменяет ранние. Я помнил выражение, с которым он на меня смотрел, в мой последний день в Амараде. Когда видел, что меня насильно вырывали из Изнанки и насильно же отправляли – почти заточали – в Москве. Кажется, странно звучит – «заточать» меня в моем же мире, в родном городе. Но действия магов выглядели именно так и таковыми до сих пор и являются. Потому что с того дня я ни разу ничего об Изнанке не узнал, не услышал, не увидел, не почувствовал. Меня вырвали из нее. Ее из меня вырвали.

Время идет. Я силой заставляю себя избавляться от страшных воспоминаний. Они до сих пор во мне, но доставляют меньше тоски и боли, даже почти не тревожат, если я невольно воскрешаю некоторые события в памяти. Будто они были в прошлой жизни, когда-то давно, и не со мной. Точно кадры из художественной киноленты, снятой другим режиссером с незнакомыми актерами.

Время идет. Я еще помню светлые и позитивные истории, связанные с Изнанкой. Но не ностальгирую. Они не врываются в мои мысли внезапно, как яркое карнавальное шествие. Я специально не думаю о них. Просто помню как факт произошедшего со мной. Не могу представить, возьмусь ли когда-то вновь колдовать.

Время идет. Мне до сих пор снятся кошмары. Но я уже привык. Помню, почему они есть и когда их нет. Просыпаясь, живу дальше, ведь то, что я видел, – просто сон. Здесь, в Москве, он не принесет мне беды.

Время идет. Я помню лица. Не забываю. Хоть и не видел уже многие месяцы. Милиан. Кани. Венди. Венди, наверное, уже выпускница школы. Сыграли ли Кани и Милиан свадьбу? Остались ли все трое в Амараде? Могли ли переехать? Ну вдруг?

Время идет. Я помню и не помню. Забываю и не забываю. Просто держу, потому что было.

Всё-таки было со мной.

- Па, с тобой всё нормально?

Вопрос Ариши так внезапен, что я аж вздрогнул. Будто вокруг существовала абсолютная тишина, я был один во вселенной, не слышал даже стука собственного сердца и словно не знал, как меня зовут, что вообще делаю и зачем существую. Голос дочки всколыхнул пространство, порвал тишину на куски и вернул звуки и краски. Диско-музыка фоном. Шипение из кухни. Приветливые голоса продавцов-кассиров. Звонки-оповещатели о готовом заказе. Голоса посетителей. Ароматы блюд, выпечки, напитков.

Ариша с Таней напротив. Я шевельнул пальцами, точно возвращая себе осязание, которое до этого момента пропало. В одной руке почувствовал ложку, в другой – мобильник.

- Пап?

- Да, да, всё хорошо. Почему ты спрашиваешь?

- Ты мешаешь ложкой в пустой чашке, – извиняющимся тоном произнесла Ариша, будто ей неловко за меня.

Я опустил глаза. Рука с ложкой замерла. Верно. Кофе выпит, я размазываю остатки пенки по дну чашки, стуча о стенки.

- Я просто думаю... о вашей маме. О дедушке. Как у них там… – выкрутился я с ответом, откидываясь на спинку стула.

Дочки промолчали. Ариша опустила глаза и вновь увлеклась двойным мороженым, быстро переключившись с меня на еду. Таня пальчиком смазывала со стола упавшие капли подтаявшего фруктового пломбира и отправляла его в рот, облизывая.

- Тань, нельзя так делать. Некрасиво. Воспитанные девочки так себя не ведут, – произнес я, одной салфеткой вытирая стол, второй отирая младшей губы и пальцы. Танюша улыбнулась, что я расценил как ответ: «Хорошо, папочка, я поняла, больше так не буду».

- Хочешь еще? – Ариша наклонила ко мне вазочку с остатками мороженого.

- Нет, зайчонок, спасибо, – я помотал головой, взглянув при этом не на дочь, а на посетителей в зале.

- Как у дедули дела? – Таня потянулась к стаканчику с лимонадом.

- Ну, врачи обследовали, сказали, что здоровье немного не в порядке, надо полечиться, – сконструировал я менее волнительный ответ. – Мама еще с ним посидит.

- А дедушка успеет выздороветь, чтобы мама успела к нам и мы полетели к тете Кристине? – спросила Ариша.

- Не знаю. Хотелось бы. И чтобы дедушка поправился скорее. И чтобы мама с нами была.

И она была.

Приехала поздно на такси, хотя я говорил, что готов за ней заехать, заодно увижусь с тещей и тестем. Лиза не хотела, чтобы я покидал квартиру, оставляя двух маленьких дочек ночью одних, запертых на ключ, пусть даже на полчаса. Я уложил детей спать и ждал супругу на кухне, накрыв одно ухо наушником – смотрел на ноутбуке запись концерта, присланную Финской Оперой. В следующем сезоне я должен подготовить с оркестром то же сочинение, что сейчас смотрел и слушал, ожидая на днях обещанную от Оперы оцифрованную нотную запись. Развернутое ко входной двери ухо без наушника уловило звук проворачиваемого в замочной скважине ключа. Я остановил видеозапись и вышел к Лизе, тихо скользнувшей в прихожую.

- Как себя чувствуешь? – спросил я.

Супруга присела на пуф, положив сумку на колени и глядя в закрытую дверь детской. Я мягко забрал ее сумку и поставил на комод.

- Немного в себя приду, всё расскажу, – негромко сказала Лиза.

- Поешь, я разогрею.

Мы прошли на кухню, я закрыл дверь, убрал со стола ноутбук и выложил на тарелку тушеные овощи. Лиза нажала кнопку электрического чайника и стояла, глядя на него, пока я мягко не взял ее за плечи и не развернул к столу, усаживая. На вопрос, будет ли котлету, супруга отрицательно качнула головой. Я заварил чай, подсел к Лизе.

- У папы микроинфаркт был, – произнесла она. – Какое-то время назад. Мы просмотрели. Даже он сам тогда не понял, что именно случилось. Ему в тот раз стало нехорошо, он из аптечки капли выпил, полегчало, а нам потом не сказал ничего и к врачу не обращался. Давление у него в последнее время скачет, ты знаешь. И сейчас вот на сердце осложнение дало.

Супруга замолчала. Я вспомнил о микроволновке и скорее выключил ее. Овощи перегрелись. Лиза ждала, когда они остынут, перемешивая вилкой.

-Этой ночью плохо стало. Проснулся, маму разбудил. Она ему капли принесла. Оба посидели вместе, не спали. Потом опять заснули. За завтраком опять стало плохо. Вызвали врача на дом. Дальше ты знаешь: я поехала – мне мама позвонила, его в больницу увезли, там обследовали, в палате оставили, мама с ним. Я вот вернулась, мама уговорила… Когда они легли? – Последний вопрос уже касался дочерей.

- В одиннадцатом. Мультик поздно закончился, обеих уложил.

- Как день у вас прошел? Как концерт? – Лиза наконец приступила к позднему ужину.

- Да хорошо. На одном дыхании. Потом в кафе поехали, мороженое поели. Подарили, кстати, конфеты – одна зрительница. И цветы.

- Здорово.

- Конфеты не открывали, тебя думали дождаться, вместе чай попить.

- Ну вот, нарушила ваши планы по семейному чаепитию.

- Ну что ты… Девочки спрашивали по поводу завтра.

- Про поездку?

- Да.

- Всё нормально, лечу с вами.

Я чуть облегченно, обрадованно не выдохнул – было бы неуместно, учитывая факт, что я знал, чувствовал, как супруга так же сильно хотела бы остаться в городе и быть ближе к отцу, как и быть со мной и девочками.

-Папа в надежных руках. Твоя мама, врачи. Он окружен вниманием со всех сторон.

- Да… Они мне оба – и мама, и папа – в два голоса: не беспокойся, в больнице присмотрят, всё будет хорошо, поезжай, ничего за четыре дня не случится. Всеми правдами и неправдами прогоняли в Чехию.

- Мы когда обратно прилетим, он уже на ноги встанет. Бегать будет, по Садовому кольцу круги наматывать. Всё будет хорошо. Потому что по-другому быть не может.

- Спасибо, Костя. Ну, пойдем собираться.

- Почти час. Давай ложиться, тебе важнее поспать. Завтра быстро покидаем в чемоданы.

-Будем помогать детям. Они точно что-то забудут положить или не смогут найти, что я заранее на видное место отложила, – тоном знающего дело ответила Лиза.

- Ой, ты ведь меня знаешь – я Человек Ручная Кладь. Творческая жизнь заставляет, когда гоняешь с рейса на рейс. Мне раз-два – и я уже собран. За пять секунд. Вот в такусенькой всё сумочке. – Я шутливо изобразил размер сумки – крошечный промежуток между большим и указательным пальцем.

Лиза улыбнулась и заглянула в детскую. Убедившись, что дочери спокойно спят, прошла в спальню. Я взял ноутбук и выключил в кухне свет.

Мы всё-таки упаковали свои чемоданы.

Я видел, как супруга устала. Когда Лиза удостоверилась, что уложила всё необходимое, когда легла, укрываясь одеялом, ее моментально вырубило. Кажется, она даже не успела голову до подушки донести, как провалилась в сон. Я отключился позднее. Потому что еще недолго, пока окончательно не сдался сновидениям, прокручивал в голове слова старшей дочери.

«Ты как волшебник», «ты как волшебник», «ты как волшебник»…

Я волшебник.

Уже нет.