Дипломная работа (Небожители 1)

Глава 1. Вместо пролога.

Привыкнуть можно только к смерти других.

Станислав Ежи Лец

31 декабря 1979 года. Город Зареченск.

Диплом высосал из Журавлева всю душу! Те, кто писал – поймут. Журавлев похудел, осунулся, потерял аппетит. Даже во сне он видел цифры, схемы, таблицы, формулы. Особо мерзко вели себя цифры. Они фигурировали в его снах в виде совсем мелких пронумерованных поросят, которые резвились на лужке. Они никак не хотели выстраиваться в правильные формулы, как он ни старался. Они бессистемно носились туда-сюда по свежей травке или вдруг начинали играть в детскую игру «Ручеек». Причем, сложившиеся пары совершенно не вписывались в стройные вычисления и все портили. Словно нарочно вредили, свинюхи такие!

В общем, дипломная работа не получалась. И к назначенному сроку, а именно -- к Новому году Журавлев дописать диплом не успевал. То, что его научный руководитель доктор Л.И.Иванов был в командировке, утешало мало. Журавлев нарушил данное себе слово – успеть. Дал, да не успел.

Нет, возможно бы и успел. Как известно, самая плодотворный отрезок времени для студента – та самая лунная ночь накануне экзамена или защиты диплома. И у Журавлева были на нее большие планы. Но вечером сосед Мазин приволок ящик чешского пива. Он где-то подрабатывал на разгрузке – взял гонорар натуральным продуктом. Журавлев от пива сначала мужественно отказался. Сидел – писал. Потом все-таки попробовал. Всего одну бутылочку. Чешское ведь! Потом – понеслось.

Видимо, по этой самой причине за день до Нового года Журавлев увидел сон, где совсем не было цифр, графиков, схем. Но была их заводская лаборатория с олимпийским Мишкой на стене и его научный руководитель, заведующий лабораторией доктор Иванов. Сон получился какой-то совершенно абсурдный и даже сюрреалистичный.

Доктор Иванов, от которого Журавлев даже во сне ожидал чего-то этакого, оказался вполне нормальным. Разве только чуть моложе, очень интеллигентного вида в модных очках. Он с указкой в руке представлял аудитории клиента. Аудитория была большая, со столами, как в амфитеатре. И Журавлев в этой аудитории сидел. За столом в первом ряду, в белом халате. Что касается клиента, то он был вида странного. В нарядном парадном мундире с неизвестными науке погонами и орденами. Какой-то генерал, возможно, даже маршал. У него была зеленая кожа и густые, очень густые брови.

– Ну что ж, друзья, перейдем к эксперименту! – громко предложил доктор и взмахнул указкой. – Эта прекрасная девушка поможет мне.

Журавлев вздрогнул, потому что появилась София Шабина из профкома с подносом в руках. София и раньше ему часто снилась, лишая покоя. Пока ее не вытеснил диплом. Но сегодня она была особо шикарна. Огненно-рыжая грива, которой позавидовала бы и Пугачиха, ниспадала на ее плечи. Коротенький белый халат почти не скрывал ее прекрасных ножек. Она очаровательно улыбнулась и продемонстрировала всем скальпель на подносе. Аудитория охнула.

Журавлев оглянулся. Он учился на ФКР -- факультете конструирования радиотехники, где в основном были ребята. "Паяльники", как их звали в вузе. Эта же аудитория была большей частью женская, и все красивые, в коротких белых халатиках. И вообще все это походило не на его родной «радик», а, скорее – на мединститут.

Тем временем доктор Иванов натянул резиновые перчатки, взял с подноса скальпель и… одним круговым движением вскрыл зеленолицему клиенту черепную коробку. Клиент этого словно и не заметил, продолжил смотреть на аудиторию, иногда хмуря брови. А доктор подмигнул Журавлеву, схватил верхнюю часть черепа за волосы и резко поднял, словно крышку чайника. Второй рукой ловко извлек из черепной коробки мозг. Положил его на поднос.

Журавлев понимал, что просто скальпелем вскрыть череп не получится, там все-таки кость. Но, видимо, специальная пила для этой процедуры в сон не вписывалась. Скальпелем получилось быстро и эффектно. И еще Журавлев знал, что мозг на самом деле не может быть такого ярко-розового цвета. Там ведь серое вещество. Но этот был именно ярко-розовый. София Шабина обворожительно улыбнулась и подняла поднос, дабы аудитория мозг хорошо рассмотрела. Несколько девушек в аудитории дружно блеванули. Одна с тихим охом упала в обморок.

– Продолжим, коллега! – предложил доктор и сделал знак рукой.

София поставила поднос с мозгом на стол прямо перед Журавлевым и скрылась за дверью. Очень скоро снова появилась, толкая перед собой кресло на колесиках. В кресле сидел связанный мужчина с большим родимым пятном на лбу. Пятно напоминало Грецию из географического атласа. Рот мужчины был заклеен широким пластырем. Мужчина с ужасом смотрел то на доктора, то на генерала, и дергался, видимо, пытаясь освободиться.

– Ничего, ничего, – с дружелюбной улыбкой успокоил его доктор Иванов, снова вооружаясь скальпелем. – Все будет хорошо!

Рррраз, и черепная коробка человека в кресле оказалась вскрыта. За отсутствием волос на макушке клиента, доктору пришлось поддеть верхнюю часть черепушки кончиком скальпеля. София снова улыбнулась и ловко подставила поднос, на который доктор выложил второй мозг. Тоже очень розовый.

– А теперь – самый ответственный момент. Заменяем! – провозгласил доктор и начал засовывать в черепушку связанного мозг генерала. Тот не лез. Доктору даже пришлось вминать его кулаком. София меж тем аккуратно вставила мозги неизвестного гражданина в череп генерала и прикрыла «крышкой».

– Ждем эффекта, – сказал доктор, глянув на часы.

Особого эффекта не было. Разве что связанный позеленел лицом и начал жужжать. Очень громко, как майский жук.

– И какой мы сделаем их этого вывод, коллеги? – спросил доктор, снимая перчатки и обращаясь именно к Журавлеву.

– Нельзя так, – сказал Журавлев, вставая. – Это – неправильно!

– Верно! – радостно взвизгнул доктор Иванов. – Вот вам наглядный постулат, что в чужую голову свои мозги не вставишь. Это ведь каждая учительница в советской школе говорит! Постулат доказан! Опыт закончен! София, приберите здесь…

Доктор бросил перчатки на поднос, развернулся и ушел. София кивнула, оглянулась в поисках швабры, не нашла, сняла с себя халатик и начала замывать им кровавые пятна на полу, что-то тихонько напевая голосом Аллы Пугачевой. Журавлев увидел, что под халатиком на Софии ничего не было, только крохотные трусики с олимпийским Мишкой на лобке, и едва не грохнулся в обморок. От этого и проснулся.

За окном общаги выла вьюга. Сосед Мазин сидел на кровати и задумчиво водил по щекам электробритвой. Она и жужжала. Из приемника радиоточки жалостливо пела Пугачева.

Не вернёшь обратно ночи звёздные И опять напрасно сердце вспомнило Всё, что это лето обещало мне Обещало мне, да не исполнило…

Журавлев посмотрел на стол, где лежала недописанная дипломная. Не дописал, не успел. Что ж, видно, не судьба. В новый год -- со старыми долгами. Над столом был прикреплен плакат с улыбающимся олимпийским Мишкой, под ним – календарь на 1980-й год. 19 июля обведено красным фломастером.

-- Собирайся, птица вещая, -- сказал Мазин кратко. – Автобус через двадцать минут. Сегодня Злюк на проходной, опоздаем – заложит. Не посмотрит, что Новый год.

-- П-пошли, -- сказал Журавлев и натянул через голову свитер.

Собрался очень быстро, Пугачева даже допеть не успела. Когда они выходили из комнаты в холодный общажный коридор, она все еще прощалась с летом:

Снова птицы в стаи собираются Ждёт их за моря дорога дальняя Яркое, весёлое, зелёное До свиданья, лето, до свидания!

Глава 2. Елочка, гори!!!

Лето, ах лето, лето звездное звонче пой.

Лето, ах лето, лето звездное будь со мной…

Пугачева пела уже другую песенку, но тоже про лето, а за окном все так же мела метель. Хорошая такая метель, вьюжная и морозная, новогодняя, как по заказу! Да, сегодня – Новый год! Точнее – последний день старого.

Журавлев посмотрел на стену, на отрывной календарь. Тот отставал на один день, показывал 30 декабря 1979 года. Журавлев спохватился, торопясь, вскочил из-за стола и решительно сорвал листок с черной цифрой прошедшего дня, обнажив цифру красную. Вот, теперь нормально! Под красной цифрой 31 не было текста, только рисунок. Бородатый Дед Мороз ехал в санях с огромным мешком. Знать – с подарками. С дедом в санях ехали зайцы. Судя по их довольным рожам, подарки от деда они уже получили. Морковку, или еще какую хрень. А у Журавлева подарка еще не было. Подарок надо еще подождать. Подарок едет. И Журавлев с надеждой посмотрел на часы, которые висели аккурат над приемником радиоточки, из которой Пугачева продолжала озвучивать свои желания:

Выше птиц взлететь хочу я, Чтоб взглянуть с голубой высоты На страну мою большую, На леса, на луга, на цветы.

– Взлететь она хочет, – буркнул Журавлев. – Х-хотеть не вредно, вредно – не х-хотеть.

Журавлев заикался с детства. Особо сильно, когда волновался. А повод для волнений был рядом – этажом ниже, в кабинете профкома, где уже готовились отмечать Новый год. Так, небольшой междусобойчик для своих. И Журавлев с Мазиным были приглашены. Не то, чтобы они были «своими», просто у них и магнитофон был, и записи хорошие, и светомузыка своя. И еще как кавалеры в женский коллектив. Предполагались танцы, а какие нынче танцы без светомузыки и без кавалеров? И на танцы под светомузыку у Журавлева были большие планы.

Витька Мазин сидел за соседним столом и делал вид, что работает – рассматривает мудреную схему, укрепленную на чертежной доске. Какая на хрен схема, какая работа?! Сегодня – короткий день! До Нового года восемь часов! Да и без научного руководителя какой с них толк? А руководитель уже месяц в командировке. В заграничной! В Египте!

– Слышь, Птицын, а может пойдем, покурим? – предложил Мазин, вытаскивая синюю пачку «Космоса».

Журавлев не курил, но от посещения курилки отказывался редко. Там все-таки общение. Беседы умные, мужские, споры про футбол и хоккей. Самые свежие новости опять же – в курилке. Но все-таки спросил:

– А если первак нагрянет? А нас нет.

«Перваком» они называли сотрудника первого отдела Ловчева, отвечавшего за секретность в их корпусе. От него, кстати, они уже получили новогодний подарок – свежеотпечатанный плакат. На плакате бдительный советский гражданин замечал мерзкого на вид шпиона, который фотографировал секретные документы в открытом сейфе. Бдительный гражданин не обезвреживал шпиона сам, а немедленно хватался за телефонную трубку, дабы сообщить куда надо. Тут же имелось пояснение: «Первым делом звони в «Первый». Сюжет плаката придумал сам Ловчев. Начальство одобрило. Плакат про бдительность был размещен рядом с ярким постером с олимпийским Мишкой.

– Сегодня? Первак? Да ладно… – сморщился лицом Мазин.

Журавлев пожал плечами, поднялся, первым выпустил в дверь лаборатории Мазина, вышел сам и приложил свою магнитную карточку к замку. Тревожная красная лампочка на замке погасла, уступив место умиротворяющей зеленой.

Но покурить не срослось. По дороге их перехватила профкомовская девушка Люся Болдырь.

– Ах вот вы где, небожители, безработники?! А я вас ищу, ищу. Давайте на помощь, столы двигать. А то у нас девчонки одни!

Журавлев с Мазиным двигали столы. Праздничный вечер разрешили провести в заводском буфете. Места было маловато, поэтому столы нужно было сдвинуть так, чтобы и елку в угол втиснуть, и самим усесться, и место для танцев осталось. А небожителями-безработниками Болдырь обозвала их совершенно справедливо. Небожители, это потому они с девятого, самого верхнего этажа. Даже кабинет директора на восьмом, а они -- на самом верху. Выше них -- только небо! Что касается безработников, тоже верно... Получалось, что они уже не студенты, но еще не инженеры. В советской высшей школе – очередной эксперимент. Выпускники радиоинститута пишут диплом во время производственной практики на производстве. На протяжении года! Кто-то наверху решил, что таким образом теория будет идти рука об руку с практикой. Но что именно делать этим пишущим дипломы специалистам, руководителям предприятий так и не объяснили. Всяк пристраивал, как мог. Вот Мазина и Журавлева направили в лабораторию доктора Иванова. Все равно не понятно, чем он там занимается. Чем-то секретным, а вот чем конкретно… Прибор какой-то изобретает. А они хоть и не с ФКР*, но паять умеют. Вот и пусть паяют.

(* ФКР – факультет конструирования радиотехники).

Когда столы были расставлены, появился и собственно «предмет волнений» Журавлева – София Шабина. Имя-то какое! София! Софья, Сонечка. Заместитель председателя профкома. Шикарная девушка с выдающимися формами и копной жгучих рыжих волос, которым и Пугачиха позавидует. Та самая София, из-за которой Журавлев давно потерял покой. А она… А она его будто не замечала. Совсем! И Журавлев не обижался. Замечать было особо нечего. Опять же – заикается.

– Привет небожителям! – помахала им ручкой София, и Журавлев почувствовал, как внутри у него все замерло, а во рту пересохло. Отвечать на приветствие можно и не пытаться, одно это «Па-па-па-па-привет» выговаривать минуты три будет.

– А где ваш третий бездельник? – спросила Софья, указывая девушкам, куда расставлять шампанское и вазы с фруктами.

Это она про Бармалея. Про Пашу Бормотова. Тоже «дипломник», тоже с их курса. Но тот на заводе быстро нашел себе применение. Взялся вести радиокружок для детей работников предприятия. Кружок располагался при заводской общаге, склад радиодеталей – на самом заводе. По этой причине у Бармалея был свободный вход-выход с предприятия, и вообще он серьезно продвинулся по профсоюзной линии. Да, и диплом он давно написал. Или ему написали. Факт, что работа к защите готова. Бармалей не любил терять времени даром и откладывать все на последний день. Вот именно Бармалея Журавлев и ждал, как Деда Мороза. Потому что тот обещал прибыть с подарками.

– Ладно, ребята, бросайте столы, давайте музыку. Чтобы звучало и светило, а не как в прошлый раз. Чтобы дискотека была такая! -- Соня изобразила руками что-то вроде салюта.

За дискотеку Журавлев был спокоен. С легкой руки Бармалея у них были самые свежие записи во всей общаге. И «Абба», и «Арабески», и «Бони-М». А на медляк «Пинк Флойд» хорошо пойдет. Композиции мелодичные и длинные. Особенно его любимые с «Обратной стороны луны» … И светомузыку Бармалей спаял отличную! Журавлев помог ему с деталями. А вот и он, легок на помине. Заглянул в буфет, поманил Журавлева пальцем. В руках у Бармалея Журавлев заметил большую сумку.

Вышли в коридор.

– Ну что, п-принес? – спросил Журавлев, поедая сумку взглядом.

– Принес.

– Д-давай, не т-томи.

– Ты собираешься сделать все это здесь? – удивился Бармалей. От Бармалея пахло морозцем и каким-то импортным алкоголем. А еще хорошим табаком.

И то верно. И хотя народа в их корпусе осталось совсем мало – короткий же день, в коридоре «делать это» будет вряд ли удобно. Журавлев почесал в затылке и мотнул головой: «Пошли».

Коридор девятого этажа был практически пуст. Магнитный замок лаборатории мигнул лампочкой и с легким щелчком открылся. Бармалей прошел первым и с интересом осмотрелся. Журавлев спешно заблокировал дверь изнутри. Приводить в лабораторию посторонних было категорически запрещено, и Журавлев знал это. Но обстоятельства бывают сильнее. В частности, то, что содержимое сумки Бармалея – обычные в общем-то вещи. Одежда! А ты поди – купи в этой стране. Можно только достать. И это тоже категорически запрещено. Однако ж, достают. И носят.

Бармалей без особого пиетета сдвинул со стола Мазина какие-то бумаги и папки, поставил на освободившееся место сумку, вжикнул молнией. Протянул пакет.

– Держи.

У Журавлева снова стало сухо во рту. В пакете твердая темно-синяя ткань. Блестящие заклепки и молнии. На поясе сзади – кожаный прямоугольник с мчащимся конем. Джинсы «Мустанг». Он про такие только слышал.

– Последний писк, – сообщил Бармалей авторитетно. – Не так раскручены, как «Ливайсы», но фактура лучше. Рекомендую. «В «Мустангах» «Скорпы»* ходят. Если малы – растянутся, будут велики – сядут. Примеришь?

(* Немецкая группа «Скорпионс» с солистом Клаусом Майне)

Спрашивает! Журавлев уже расстегивал ремень на брюках со стрелками. А Бармалей грустно посмотрел на его трусы – семейники, вздохнул, но продолжил удивлять и радовать. В следующем пакете был батник. Джинсовая рубашка с металлическими пуговицами – кнопками. И на каждой пуговке вытеснено «Монтана».

Журавлев смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Разве может одежда так изменить человека? Может! Даже взгляд изменился. Стал какой-то уверенный, дерзкий.

– Обувку, конечно, тебе надо бы посовременней. Поверь, Птица, твои ботинки «Прощай молодость» ну никак не идут к «Мустангам». У тебя какой размер? Сорок третий?

В сумке нашлись кроссовки. С синей замши, с тремя полосками.

– С олимпийского заказа, – сообщил Бармалей. – Примерь.

Кроссовки пришлись впору, ну, может, чуть-чуть жали. Но ступням в них нравилось. Определенно нравилось. Они, кроссовки, пружинили на каждом шагу. Кажется, что оттолкнись, и полетишь…

– Будешь брать?

Журавлев закивал.

– Ну и по твоей личной просьбе…

Журавлев принял у Бармалея что-то в маленькой коробочке с тисненной надписью: «Шанель» №5. Духи! Французские! Настоящие! Фантастика какая-то! Но… Наступал самый неприятный момент сделки.

– Сколько? – спросил Журавлев, сглотнув слюну.

Бармалей вытащил маленький плоский калькулятор и начал жать кнопки. Потом показал экранчик с общей суммой. У Журавлева перехватило дыхание. Сумма неприятно поразила, хотя к чему-то подобному он был готов. О ценах на «фирму» наслышан. И теперь очень надеялся на вторую часть сделки.

– А что по моему списку? – спросил Бармалей.

– Сейчас, – сказал Журавлев и двинулся к бронированной двери в конце комнаты. Как выражается Мазин – «секретка в секретке», испытательный стенд доктора Иванова. Пока не действующий. Но там тоже требовалась магнитная карта на открытие. И секретный код на цифровой панели.

Заветная коробочка «с детальками» хранилась в укромном уголке за трансформатором у самой стеклянной перегородки испытательного стенда. Журавлев «детальки» не украл. Снял со старого прототипа, который доктор Иванов велел выбросить. Так и сказал после первого испытания: «Не то все это! Не то! Все на помойку»! Прибор был буквально напичкан очень редкими и ценными деталями и мудреными платами. Журавлев их просто снял. Чего ж добру пропадать? И вот, кажется, пригодилось.

– Че за хрень? – услышал Журавлев за спиной и испуганно вздрогнул.

Бармалей стоял на пороге «секретки» и указывал пальцем на большую установку с отверстием для головы.

– М-мозги просвечивать, – сказал Журавлев, торопливо забирая коробку. Нахождение постороннего без допуска в «секретке» было совсем уж запредельным нарушением. Даже сам доктор сюда никого не пускал. Но не гнать же благодетеля?

– А, томограф, – понимающе кивнул Бармалей. Надо же, разбирается!

Журавлев вытеснил Бармалея наружу, картой закрыл замок. Коробочку поставил на стол, откинул крышку. В коробке были разноцветные радиодетали и платы. Некоторые детали были с иероглифами. Куплены за валюту. Бармалей кивнул и достал бумажку. Начал выкладывать нужные детали на стол, сверяясь со списком и беззвучно шевеля губами. Над парой восхищенно поцокал языком. Всего забрал примерно половину деталей, оставшееся прикрыл крышкой и отодвинул. Снова взялся за калькулятор.

– В общем, птица вещая, по самым скромным расчетам, и учитывая нашу дальнюю дружбу… для ровного счета… стольник с тебя…

Журавлев облегченно выдохнул. Сто рублей у него было. Специально откладывал, чтобы «прибарахлиться» и сегодня взял с собой. Бармалей пересчитал красные десятки, небрежно сунул в задний карман. Детали ссыпал в пакет и уложил в боковой карман сумки.

– А ты не б-боишься… – Журавлев не договорил. Слово «выносить с завода» как-то не выговаривалось.

– А, забей, – махнул рукой Бармалей. – У меня на вахте все схвачено. Сумку здесь можно оставить?

– Лучше не здесь. В в-восемь «п-первак» обещал все обесточить. М-могут возникнуть п-п-проблемы.

– Ладно, тогда лучше в буфете под стойкой оставлю, – не стал настаивать Бармалей, устраивая ремень полегчавшей сумки на плечо. – Кстати, в честь удачной сделки тебе презент от фирмы.

И Бармалей протянул Журавлеву коробку с белой лошадью, вставшей на дыбы.

Виски! Целая бутылка! А Журавлев даже такого не пробовал. Только слышал. И видел в кино.

– Коля… Какой ты красивый… – восторженно протянула Люся Болдырь, когда Журавлев во всем новом вошел в «столовку». Все сидевшие за праздничным столом разом обернулись. А Мазин даже присвистнул: «Ну, Птицын в небе, ты даешь»!

– Девки, чур я первая с Журавликом медляк танцую! – вскочила комсючка Олька Ларькина. Она тоже было дипломницей, училась с Журавлевым на одном курсе, но быстро продвинулась по комсомольской линии. Ее активность тут сразу заприметили и недавно выдвинули в замы секретарю заводского комитета комсомола. Так что диплом у нее, считай, в кармане.

– Э, э, полегче! – остановила ее Болдырь. – Такая корова нужна самому! У вас, комсюков, инструкторов хватает. А мы – профкомитет, мужским вниманием обделены, правда, Коля? Иди, садись со мной рядом, Коленька. Мазин, чего сидишь? Подвинься…

А Журавлев подошел к центру стола, остановился напротив Софии Шабиной и молча поставил рядом с шампанским коробку с лошадью.

– Виски, – прозвучало в наступившей тишине голосом Мазина. – Тлетворное влияние запада! Товарищ Ловчев, обратите на него внимание, я давно замечал в моем друге Журавлеве этакое тлетворное…

Журавлев только теперь заметил, что за праздничным столом сидит и «первак» Ловчев. Видимо, пришел проверять, что за шум на подведомственном объекте, тут-то его за стол и затащили. Особист достал из кармана очки, надел, взялся за коробку.

– Да, действительно, мейд ин Юэсэй, штат Пенсильвания, – сказал он. – Будет интересно попробовать. Если общество, конечно, разрешит.

– Ну и хорошо, ну и забирайте своего Журавля. А я с Пашенькой тогда посижу, – сообщила Ларькина, замечая входившего в столовку Бармалея. Тот тоже был во всем фирменном, очень качественном, но неброском: темно-синие, почти черные джинсы, туфли, джемперок. – Бармалейчик у нас тоже модный. Бармалейчик меня в бар «Вечерний» пригласит.

– А что, и приглашу, почему не пригласить? – согласился Бармалей садясь рядом с красоткой и ставя на стол красивую розовую бутылку с яркой этикеткой. – Я за любой кипеж, кроме голодовки. Можно в «Вечерний», а можно и в «Корсар»! Пить ром кружками! Йо-хо-хо и бутылка рома!

– Это же сливочный ликер! Я такое в кино видела! – рассмотрела бутылку Ларькина, взвизгнула и кинулась Бармалею на шею целоваться.

Долго с главным решили не тянуть. Выпили, закусили, начались танцы. Мазин, вставший к магнитофону, покопался в кассетах, опасливо посмотрел в сторону Ловчева, но отважно поставил для разогрева забойного «Распутина» с первого альбома «Бони-М». Едва раздались забойные такты, девчонки бросили недоеденные салатики, тут же вскочили из-за стола и бросились к елке плясать. Почти силком вытащили из-за барной стойки Мазина и «первака» Ловчева. Тот сначала отбивался, но быстро вошел в раж и, уподобившись Бобби Фарелу, пошел под «Распутина» вприсядку. Потом спели «Арабески», потом было что-то русское из «Веселых ребят» и, наконец, первый медляк. «Абба» – «Танцующая королева»*. Журавлев пригласил на танец, конечно, Софию.

Это было похоже на сказку. На зимнюю сказку. Под потолком закрутился шар, облепленный кусочками разбитого зеркала, и словно солнечные зайчики запрыгали по полу, стенам, потолку. Нет, не солнечные, а наоборот – ледяные, холодные. Зима ведь… Огоньки на елке, подключенные к мудреному блоку, подмигивали огоньками в такт музыки. Журавлев прижимал к себе Софию, нежно придерживая за талию, и чувствовал запах ее волос, приятно щекотавших его щеку. Он все не мог заговорить. «Речь» он заготовил загодя. Специально подбирал слова, начинавшиеся с гласных. Чтобы не заикаться. Но начать не решался. И когда подарить Софье коробочку с духами – тоже не решил. Но вот уже набрался воздуха, чтобы начать, и тут музыка и кончилась. Прямо на середине припева…

– А какой де Новый год без Деда Мороза и Снегурочки?! – схватилась за микрофон комсючка Ларькина. – Давайте их позовем.

И первая в микрофон закричала:

– Де-душ-ка Мо-роз! Сне-гу-роч-ка!

Журавлев нехотя отпустил талию Софии и вместе с остальными присутствующими комсючку поддержал. На зов в «столовку» вошли наряженный в красный тулуп бородатый Дед с посохом и молоденькая Снегурка в коротком платьице с красным мешком. В мешке, надо думать – подарки.

Ряженые сразу в стихотворной форме поздравили дружный коллектив предприятия, причем некоторые вирши получились вполне забавные:

Не боимся испытаний.

При наличии деталей!

Или

Нам в делах поможет он!

Умный синхрофазотрон!

Дед Мороз старательно басил, но порой на трудных словах и технических терминах сбивался. Зато Снегурка все вытягивала точно!

– Кто такие, почему не знаю? – услышал за своей спиной голос Ловчева Журавлев.

– Подшефные из школы, – громким шепотом раскрыла интригу Ларькина. – Заводоуправление поздравляли, вот теперь нас…

Дед Мороз милостиво разрешил "зажечь елочку".

– Елочка, гори! – кричал вместе со всеми Журавлев, хотя елочка уже горела.

Подшефные быстро перешли от поздравлений к новогодним загадкам-отгадкам, награждая самых догадливых шариками и хлопушками. В это время дверь буфета снова хлопнула, и на пороге появился еще один… Дед Мороз. Но в виде совершенно странном. С красным от мороза носом, при седой бороде и в шикарной дубленке с меховым воротником. А еще в лохматой шапке из енота, точнее – енотовидной собаки. Такие как раз входили в моду. Не без труда Журавлев узнал в явившемся своего начальника – доктора технических наук Иванова Лазаря Ивановича.

Доктор как-то рассеянно огляделся, посмотрел на елку, на накрытые столы.

– Обедаете? Приятного аппетита, товарищи, – сказал он. – Я в лабораторию, а там закрыто. Никого. А я свой ключ дома, наверное, забыл. Витенька, хорошо, что вы здесь, – опознал доктор Мазина за буфетной стойкой. – Пойдемте, голубчик, мне понадобится ваша помощь…

Мазин вздохнул, развел руками и покорно поплелся за руководителем. Все проводили их крайне удивленным взглядами.

– Девочки, что это было? – прозвучало в тишине.

– Не что, а кто. Доктор Иванов собственной персоной.

-- Да я в курсе. Чего это он в виде таком?

– Странное дело, сказали, что командировка у него – аж до весны. С чего это он с теплого Египта в наши-то морозы? Говорят, там в декабре все цветет и купаться можно.

– Девочки, а вы заметили, что он – в сандалях. Прям на босу ногу. Он к тому же и в шортах. А на улице под минус двадцать. Как он пальцы не отморозил-то?

Журавлев только что сообразил, что именно удивило его в явлении начальника. Действительно, шикарная енотовая шапка никак не вязалась с сандалиями на босу ногу накануне новогодней ночи.

Удивление от явления быстро прошло, Мороз и Снегурка «отработали» так внезапно прерванное выступление до конца и были награждены дружными аплодисментами. Переоделись и вернулись в зал, действительно, оказавшись подшефными школьниками из «сорок пятой». Были усажены за стол с «детским шампанским» и сразу принялись уминать салат.

– С утра начальство поздравляют, – сказала, гладя «Деда Мороза» по русой голове, София. – Хоть бы кто догадался покормить.

Только теперь Журавлев узнал в пацане своего соседа по заводской общаге Серегу Толстова. Кстати – родного племянника Софии Шабиной. Снегурка – Дина Щеглова из той же общаги.

– Нормуль все, теть Соф, – отозвался племянник, зачерпывая оливье столовой ложкой, – зато нам шоколаду надарили на год вперед! Всей кодле хватит!

Журавлев улыбнулся, ибо общажную «кодлу» знал хорошо. В ней помимо Сереги и Дины еще Ваня Куракин и Леха Звенигров из соседнего, недавно сданного заводского дома. Его матушке однушку от заводских щедрот дали, а он ходит по привычке к друзьям в общагу. В школе ходят в один класс и занимаются в радиокружке у Бармалея. Тот, кстати, встал к стойке, по всему собираясь продолжить музыкальную программу.

После сдающего медляка подарю, решил про себя Журавлев, нащупывая коробочку с духами в нагрудном кармане.

– Товарищ Ловчев, ну не надо обесточивать, – канючила у безопасника Олька Ларькина. – Ну ведь так хорошо сидим…

– Не могу, Оленька, не упрашивай, – качал головой Ловчев. – Инструкция. У нас режимное предприятие. А Новый год – семейный праздник, к нему подготовиться нужно. Дома за столом догуляете. А в двадцать ноль-ноль я должен проследить, чтобы обесточили…

Обесточили много раньше. Как раз во время очередного «медляка». Свет погас сразу и везде. Журавлев так и остался стоять, держа за талию Софию, которая в свете заглядывавшей в окно луны казалась еще красивее.

– Товаааарищ Ловчев, ну мы же договаривалась, но хотя бы до восьми, – раздался из темноты голос Ольки Ларькиной.

– Так это и не я, – ответил из темноты голос Ловчева. – Наверное, кэзэ. Кажется, весь корпус обесточило. Погодите, у меня где-то фонарик был.

Громкий топот ног в коридоре и приглушенный крик: «Помогите»!

– Твою ж мать! – выругался в сердцах Ловчев и первым кинулся на крик, подсвечивая неизвестно откуда появившимся у него в руках фонариком.

Именно в круге света от этого фонарика Журавлев все и увидел. Распахнутую дверь лаборатории и дверь «секретки», которая тоже была широко открыта. Там, под стендом, который Бармалей назвал томографом, лежал доктор Иванов. Мертвый. Без сомнения – мертвый. В яркой рубахе с короткими рукавами и в шортах. Но с открытыми глазами и с застывшей улыбкой на губах.

Экран на столе у стенда светился, на нем ярко пульсировала большая белая точка. А рядом стоял Мазин и кричал. Очень громко, повторяя одно и то же:

– Я дернул рубильник. Он приказал, и я дернул! Я только дернул рубильник!

Глава 3. Дорогой Леонид Ильич

Четырьмя часами позже. Москва, 28-е отделение милиции.

– Горячий привет замечательной советской молодежи, доблестным воинам армии и флота! Наилучшие пожелания всем тем, кто в новогоднюю ночь несет трудовую вахту одиннадцатой пятилетки, бдительно охраняет священные рубежи Страны Советов, работает вдали от родной земли…

Телевизор в отделении милиции был черно-белый, показывал хреново, порой по экрану шла рябь. Но Брежнева было видно хорошо, он говорил медленно, уверенно глядя в камеру.

– Давай, давай, – поторапливал всех дежурный майор, откупоривая бутылку. Хлопнул пробкой в потолок. Менты с дружным гомоном подставляли граненые стаканы под шипучие брызги из бутылки толстого зеленого стекла. Другой посуды в отделении не нашлось.

– А ниче сегодня Леонид Ильич отжигает, почти не чмокает, – сказал старший наряда ППС с капитанскими погонами и повернулся к задержанным. – Ну а вы, убивцы, чего сидите, присоединяйтесь. Новый год же! И пока советским судом вы не осуждены, тоже имеете право…

«Убивцы» – это Журавлев с Мазиным. Их продержали в отделении до полуночи. Не знали, как именно оформлять и куда девать. Звонили из «откуда надо» просили пока «придержать». Сами, видно, еще не решили.

– Пусть в каждом доме, в каждой семье всегда будут благополучие и согласие! С Новым годом, дорогие товарищи! С новым счастьем!

Брежнев закончил, почти сразу же стали бить куранты.

Журавлев подставил свой стакан под остатки пенных брызг и снова посмотрел в сторону экрана. Поздравил Брежнев хорошо, не сбивался, но сам постарел и сдал. Сильно сдал…

За день до этого. Москва, Кремль.

– Вот так лучше… Я взял другие очки. Смотреть куда?

– Прям в камеру, сюда. Леонид Ильич, одна просьба. Свободнее и пауз побольше. Как только отходите от текста, смотрите подольше в камеру.

– Хорошо… Начнем. Здравствуйте, дорогие юные друзья. Поздравляю вас с новым годом. Организация Объединенных Наций решила объявить наступающий год годом ребенка…

Брежнев говорил без бумажки, не сбиваясь. Но оператор за камерой удивленно посмотрел на режиссера. Тот прижал палец к губам и жестом приказал продолжать снимать.

– Дорогие ребята, мальчики и девочки. Вы тоже станете взрослыми, и тогда заботы о будущем лягут на ваши плечи. А пока желаю всем вам здоровья, счастья, мирной и радостной жизни. С новым вас годом!

Брежнев закончил, посмотрел на режиссера.

– Ну как получилось?

– Отлично, Леонид Ильич, записано. Очень хорошо получилось. Но это – поздравление детям. Это мы утром дадим. А теперь – поздравление советскому народу. Под бой курантов. Посмотрите еще раз текст?

Брежнев посуровел. Вот и эти с ним, как с дитем. Чего сразу не сказали?

– Не нужно. Текст помню. Смотреть туда же?

Режиссер кивнул. Брежнев начал говорить:

Дорогие друзья! Кремлевские куранты отсчитывают последние минуты 1979 года. Уходящий год вобрал в себя многое: были в нем трудности и огорчения, были и успехи, и радости. Но провожаем мы его с добрым чувством...

Говорил четко, не сбиваясь. С памятью у Брежнева все было отлично, но выборочно. Действительно, взял, да еще раз поздравил детей. А, ничего, лишний раз не помешает. И это не маразм, поди тут все упомни. Один этот Афганистан скольких нервов стоит. С недобрым чувством провожал этот год Леонид Ильич Брежнев, не надо было ввязываться. Не надо! Попой чуял! Но уговорили, упросили, обосновали… Он был против. А скажут, что он…

Брежнев торопливо отогнал мысли про Афганистан. Решил подумать о приятном, про олимпиаду. Впервые в стране социалистического лагеря! Со всех стран и континентов спортсмены приедут. Американцы решили бойкот объявить. Да и черт с ними, главное, чтобы освобождающиеся народы Африки, Азии и Латинской Америки поняли и не осудили. Вот, товарищ Фидель обещал лично быть. А без американцев проживем, ничего, вони без них меньше будет, золотых медалей у наших больше... И седых волос у товарища Андропова.

Брежнев вспомнил про Андропова и про его почки. Надо бы его тоже к Джуне свозить. Ну раз врачи не помогают, почему не попробовать? Так не поедет! Упертый! Не верит Юрий Владимирович во все это. Что просто руками лечить можно. Убежденный материалист! И он сам не верил, пока дочка Галька к Джуне не отвезла. Хитростью заманила, якобы на картины посмотреть. Посмотрел, похвалил. Действительно, хорошие картины она рисует. Попили чайку. Пожаловался на бессонницу. А она кулончик с шеи сняла, перед глазами покачала и… Два часа здорового сна и работоспособность, как у молодого. Хоть у нее выспался! Никогда так хорошо днем не спал! И хорошо бы к ней прямо сейчас. Ведь две ночи, считай, не спал толком, все ворочался, ворочался… Как его только жена терпит? И врачи больше хорошего снотворного не дают. Наше – не берет, а импортное – вредно. Говорят о зависимости. Так ведь бессонница! Жуткая, выматывающая! После бессонной ночи сидишь на совещании, как вареный, ничего не понимаешь. Работать невозможно! А работы – непочатый край! Ему не на долго, всего на пару часиков… Особо – сегодня, когда он решился. Может, стоило это заранее записать? Его настоящее обращение к советскому народу. Взять, да и огорошить всех! Вот ужо забегают, засуетятся. И здесь, и особо – за океаном. Нет, так нельзя. Не наш метод. Не советский. Надо обсудить, посоветоваться с товарищами.

– Володя, – позвал он секретаря-охранника-помощника. – Давай-ка машину.

– В четверку? – уточнил Медведев, имея в виду спецполиклинику для высшего партаппарата. – К Чазову?

– В четверку, – не стал спорить Брежнев.

Брежнев уселся на заднее сидение нового «ЗИЛа», уже без прежней зависти посмотрел на шофера. Раньше любил водить сам. Очень любил. Да и теперь прокатился бы за рулем, да рука болит. Машин у него в гараже штук десять, Никсон «Линкольн» подарил. Кому потом достанется? Кому все это достанется? Вся страна?!

Брежнев смотрел в окно на предновогодние улицы столицы. Везде наряженные елки и олимпийские Мишки. Чисто, красиво! Сугробы да, намело, но убирают же! И елки такие красивые! Мишки ему нравились. Вспомнил шутку, что олимпийский мишка – еврей. Носит шубу и золотые кольца. Сразу по пять штук. И фамилия у него – Талисман. Товарищ Райкин этот анекдот рассказал. Хороший анекдот, смешной. А так хороша столица, особо – новые проспекты с многоэтажками…

«В этой пятилетке сделан крупный шаг в развитии экономики. Повысилось благосостояние народа. Более 50 миллионов человек справили новоселье!» – вспомнил Брежнев свое же поздравление народа. 50 миллионов – не шутка! И ведь не в тесные хрущебы теперь селят людей, где и картошку на зиму хранить негде. Это Никита народ в тесные панельные коробчонки сгонял с кухней в 6 кв.м. на семью А у него – «брежневки». Сам недавно объявление в газете видел: «Куплю кварт.ул.пл. «брежневку» в Москве, «хрущевку» не предлагать». Понял, Никита, «хрущевки» не предлагать! Не хочет народ твои халупы! И того говна, что ты натворил, тоже не хочет. Особо – ветераны. Так ветеранов обидел! А он хоть пенсии повысил, парад юбилейный провел. А Никита – словно и не воевал. Да он и атаку ни разу не ходил. А он, подполковник Брежнев, ходил и солдат из окопов поднимал…

Брежнев вспомнил Малую землю. Ту, настоящую, не из книжки. Страшную и кровавую. И про то, что самым трудным было решиться. Решиться первым подняться из окопа. По новому уставу командир атакующего подразделения должен был выходить из окопа последним, проследив, что все бойцы участвуют в атаке. А уж полковникам в атаку ходить и вовсе не полагалось. Но бывали моменты, когда подняться надо было первым. С пистолетом в руке. Самое трудное – решиться. Потом в горячке атаки и боя страха уже не было. А вот решиться… Ему всего бы парочку часов здорового сна.

– Слушай, Володя, а давай-ка к Джуне, – сказал Брежнев тихо, но четко.

– Ну, Леонид Ильич? – повернулся к нему Медведев. – Политбюро сегодня.

– Во сколько?

– В четыре.

– Успеем. Давай, давай, – настоял Брежнев. По лицу было видно, что сегодня не отступит. – На пару часиков, не больше…

– Так дома ли? – усомнился Володя.

– А вот и проверь.

Медведев явно нехотя поднял трубку «Алмаза», набрал номер. На память набрал, у него – феноменальная память.

– Алло, да я. Вы свободны сегодня? Леонид Ильич хочет к вам заехать, посмотреть картины. Да вот прям сейчас. Хорошо. Через двадцать минут будем.

Володя скинул вызов, тут же взялся за трубку ближней связи, связался с гайцами в первой машине.

– Седьмой, я первый. Изменение маршрута. Едем к царице. Повторяю, к царице. На Калининский. Да как хочешь, так и меняй, у тебя для этого власть и полномочия. Хорошо, на Кутузовском замедлимся, потом по плану. Отбой.

Брежнев знал, что сейчас примерно происходит по одной его прихоти. Гаишники спешно выстраивают новый «зеленый коридор» по центру столицы, дабы его «ЗИЛ» проследовал к новому указанному месту быстро и без остановок. Несколько центральных улиц будут перекрыты. Ничего, потерпит народ. Он же для народа и старается. А к дому Джуны уже летит «Волга» спецохраны, а она сама уже выставляет друзей и родню из квартиры. Чтобы никого! Ни единой живой души. Охрана все проверит, даже заглянет в сортир и возьмет пробы воздуха. Откуда у нее родни столько? И все – нерусские, носатые, чернявые. Ах да, она и сама… кто же, вспомнить бы… Ассирийка. Ассирийская царица. Неужели, правда, из цариц?

Тот же день. Квартира в доме на Калининском проспекте.

Джуна встречала его в коридоре, поклонилась. Не раболепный поклон, поклонилась с достоинством. Заветный медальон со змеей был у нее на шее. Брежнев протянул руку назад, взял у Володи и передал царице тяжелый сверок. Балык из осетра, с Каспия, прислали только утром. Сам Брежнев рыбу не очень любил, а вот Джуна на осетринку была падка. Опять же – Каспий, а она, кажется, где-то из тех мест.

Джуна засмущалась подарку, стала отказываться.

– Бери, бери, – махнул рукой Брежнев, скинул пальто на руки Медведеву, прошел в зал. Сразу остановился перед картиной. Эту он еще не видел. Огромное огненное колесо над пустыней. Но не просто огонь. Каждый огонек – человек. В местах, куда падали огоньки с колеса – показывались зеленые побеги, росли оазисы.

Брежнев сел в облюбованное давно кресло. Плетеное вроде, а такое удобное. Не то что эти тяжеленые кожаные чудовища в Кремле. Джуна тут же набросила ему на колени мягкий клетчатый плед.

Они никогда не называли это лечением, ни Джуна, ни сам Брежнев. Просто он смотрел ее картины, а она угощала его целебным чаем с медом. Чай был сто раз проверен – с высокогорья Алтая, мед – башкирский.

– Что же сие означает? – спросил Брежнев, указывая на картину.

– Колесо Сансары, – объяснила целительница. – Цикличность всего сущего. Души умерших возвращаются снова, чтобы вырастить сад на бесплодной пустыни.

– Переселение душ? – вспомнил Брежнев песенку Высоцкого. У дочки на магнитофоне играла:

«Хорошую религию придумали индусы.

Что мы, отдав концы, не умираем насовсем».

Напел не очень музыкально, но Джуне понравилась, улыбнулась, спорить не стала. Хотя продолжила гнуть свою линию:

– Трудно поверить, что человек, проживший на земле долго, просто умирает и ничего не оставляет после себя кроме могильного холмика. Трудно и обидно. Хотя это – закон природы, старое уходит, ему на смену приходит новое…

Не поспоришь, и почти в тему! Брежнев аж заерзал. Точно! Старое должно уйти… А Джуна уже снимала с шеи старинный медальон. На большом изумруде золотая змея, кусающая себя за хвост. Джуна поднесла медальон почти к глазам Брежнева и легонько качнула. Почти сразу же приятная дремотная нега опустилась на голову генерального секретаря. А в мыслях он очень четко увидел текст своего новогоднего поздравления:

«В год славного ленинского юбилея советские люди поработали самоотверженно и вдохновенно. Сердечное спасибо всем тем, кто трудится на заводах и фабриках, нефтяных промыслах, возводит дома, прокладывает магистрали, строит электростанции, кто создает духовные ценности, учит и воспитывает детей, охраняет здоровье людей, украшает их быт — всем, кто работает сознательно и плодотворно на благо социалистической Родины. Сердечно поздравляю с Новым годом героически советский рабочий класс, славное колхозное крестьянство, народную интеллигенцию! Крепкого вам здоровья хорошего настроения, успехов в труде, учебе творчестве! Новогодний привет ветеранам революции, войны и труда, глубокая вам благодарность и признательность Родины! От всей души желаю счастья и радости советским женщинам»!

Дальше увидеть не успел. Заснул.

Тремя часами позже. Москва, Кремль.

Брежнев закончил короткую речь, отложил листок с текстом и выжидательно посмотрел на слушателей – единомышленников, товарищей, членов и кандидатов в члены политбюро единственной партии самой большой страны в мире! Он давно знал их всех. Их биографии, их достоинства и недостатки, их слабости и тайные пороки. Их болячки. Почти все они стары, дряхлы и больны. Поймут ли они его? Должны понять. Ведь сколько лет вместе, плечом к плечу. Если не они, то кто? Жена? Она никогда не лезла в его дела, но всегда была с ним согласна во всем, ее удел – кухня и заготовка огурчиков и грибочков на зиму. Эх, и вкусны у нее соленые грибочки, особенно маленькие подосиновики с крепкими красными шляпками. Зимой нальешь рюмочку беленькой, подцепишь грибок на вилочку – красота! Сын? У него своя жизнь, он не хочет быть «сынком Брежнева». Хочет всего добиться сам. И добьется. Дочь Галина? Несбывшиеся надежды и постоянная головная боль. И в кого она такая уродилась шебутная? Ведь умная росла девочка, пока в любовь не ударилась. На передок слабая получилась, неужто весь ум через щель так и утек?

Брежнев поморщился и снова оглядел присутствующих. Да, давно уже именно эти люди стали его настоящей семьей. Большой и не совсем дружной семьей со склоками, интригами, явными и тайными разборками. Но и с общими праздниками, радостями, целями. И он – глава этой семьи. Нет, не папа, скорее – старый дед в штанах с лампасами. Ворчливый дед, которого все слушаются. По крайней мере – в открытую ему не перечат.

Как дед скажет, так и будет!

Но сейчас они молчат. Все. Кто же осмелится сказать? Главный мент? Нет, тот высовываться не станет, слишком любит сладкую жизнь. Вояка? Близок к маразму. Заговариваться стал, часто вспоминает лихие танковые атаки. Глубинный Бурильщик? Вот этот может, хотя тоже болеет часто. Но и он молчит. Видно, пока есть еще куда бурить. Главный идеолог Калоша? Если он, то дело плохо. Даром, что на крысу так похож. Этот не пощадит. Сам аскет, и к другим ни жалости, ни сочувствия. Двадцать лет в одном пальто ходит и в калошах. Колоши, конечно, вещь удобная – особо зимой, на охоте. Но в городе?! Европы ведь засмеют. Так кто?

Худшие подозрения сбылись – все смотрят на человека с крысиным лицом. Неужели заранее сговорились, заразы?

Калоша встал, прокашлялся, заговорил, подглядывая в листок:

– Дорогой Леонид Ильич! Вы знаете, как все мы Вас уважаем. Вас, Ваше мнение, Ваш жизненный опыт. Ваш поступок – еще один показатель Вашей жизненной позиции, Вашей приверженности делу Маркса, Энгельса, Ленина в свете марксистской диалектики. Но принципиальный коммунист должен оставаться коммунистом до конца. Коммунист не принадлежит себе, его жизнь принадлежит партии. Особенно сейчас, когда обстановка в мире обострилась до предела, когда поднимается с колен Африка, когда мы едва успели отразить империалистическую агрессию в Афганистане. Когда вся страна, все прогрессивное человечество готовится к проведению летних Олимпийских игр в Москве! Впервые в стране социалистического лагеря! Здесь очень важен и политический аспект. Открыть олимпийские игры в Москве может только генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев!

Брежнев все понял и теперь не торопился с ответом. В голове его крутилась фраза из когда-то прочитанной книжки. Странно получается, книжек за свою жизнь он прочитал совсем мало, да и те, признаться, забыл. И у этой ни названия, ни автора не помнит. Только одну фразу из нее вспоминает часто, особенно в последнее время: «Да, владыка, ты можешь отнять у меня жизнь. Но по силам ли тебе отнять у меня смерть?»

– Я устал, Миша, – сказал Брежнев тихо. – Я хочу покоя.

– Вы – коммунист! Вы должны потерпеть, Леонид Ильич…

Долгая пауза.

– Все так думают? Это коллегиальное решение?

Молчание. Единогласное молчание.

Генеральный секретарь встал, взял со стола листок, еще раз прочитал про себя: «Прошу освободить по состоянию здоровья…» и разорвал свое отречение пополам, потом еще раз, еще, на мелкие части…

Ладно, доживем до весны – посмотрим. Птицы прилетят перелетные, утки, лебеди, журавли...

Глава 4. Журавлиная песня

Май 1980 года. СССР, город Зареченск, улица им. Подбельского.

У дверей заведенья народа скопленье

Топтанье и пар.

Подбелка. Длинная очередь. Журавлев в хвосте очереди, почти последний.

На вывеске заведения написано «Молодежное кафе-бар «Вечерний», но «Вечерним» его почти никто не называет, в народе – просто «кабак». Музыка раздается из середины очереди – из импортного кассетника в руках па тлатого парня в джинсе. Джинса – «Вранглер», магнитофон «Шарп», кассета в нем «Басф», на кассете «Машина времени», самый последний магнитоальбом – хит сезона. И качество воспроизведения вполне! Это вам не отечественная «Электроника».

Но народа скопленье не имеет значенья –

За дверями швейцар.

Здесь, у «Вечернего» никакого швейцара нет. Вполне хватает Вадика, мускулистого парня в белоснежной спортивной майке с вышитым зеленым крокодильчиком на кармашке. Кроссовки на нем тоже белые, кожаные «Адидасы». Джинсы – фирменные «Ливайс».

Как раз полторы мои зарплаты, прикинул в уме Журавлев, рассматривая небесного цвета штаны на атлете. И еще десятку с прогрессивки. *

(В конце 70-х годов прошлого столетия фирменные джинсы «Levi Straus» с рук у спекулянтов стоили до 250 рублей. Месячная зарплата инженера – 140-150 рублей).

Неприступен и важен стоит он на страже.

Боевым кораблем.

Вадик стоит у лестницы в подвальчик с еле заметной вывеской «Вечерний», лениво затягиваясь «Marlboro» из красивой картонной пачки (явно не финского производства). Он вообще-то не курит и не пьет, потому что спортсмен. Заканчивает спортивный факультет местного пединститута. Много времени проводит в зале тяжелой атлетики на тренажерах – «качает мышцу». Но иногда вечером, «заступив на пост» у кабака и пропустив рюмочку коньячку от щедрот бармена, разрешает себе пару сигареток. На очередь смотрит снисходительно. Для этой очереди он – царь и бог. Захочет, пустит внутрь приглянувшуюся девчушку из хвоста. Или движением пальца вычеркнет из очереди компашку чуть хмельных студентов у самых дверей. Ну не понравились они ему. С Вадиком не спорят. Поди, поспорь с таким, у него банки как у Шварца.

В этой очереди из фирменно одетых граждан Журавлев в своем пиджачке, купленном еще на выпускной вечер, чувствует себя крайне неуютно. Нет, не белой вороной, скорее, серой галкой, залетевшей на двор к породистой птице. Но «центровые» на очкарика внимания не обращают, общаются о своем: «…настоящий винил, фирма! Бери за 50, за 70 отдашь в легкую… Блок жвачки – настоящий Бабл Гам! Не наша мятная… «Шарп» из «Березки», точно тебе говорю! И еще чеки можно недорого взять. Ввариваешься? Только бабки сразу нужны. Шузы! «Адидасы» с олимпзаказа. Замша синяя. Двадцать пар маленьких размеров». И еще много чего по-аглицки. Местная мелкая фарца. О чем говорят – обычному человеку не понять. Инопланетяне, мать их!

Ничего он не знает и меня пропускает.

Лишь в погоне за длинным рублем.

Длинного рубля у Журавлева нет. Есть обычные, и совсем мало. В кармане лишь смятая трешка и горсть мелочи на троллейбус. По ценам «Вечернего» хватит на пару коктейлей и овощной салат. Без салата коктейль не дадут. Да в гробу видел Журавлев все эти салаты вместе с коктейлями! И кабак этот. Но в общаге, куда он пришел в самых расстроенных чувствах после общения с парторгом на работе, его ждала записка от Бармалея. «Жду в кабаке, в семь». Кабак в центре города, общага – почти на окраине. Переться в центр совсем не хотелось, но Бармалею отказывать нельзя, Бармалею – бывшему однокурснику, Журавлев должен. Как образно выразился сам Бамалей: «должОн по жизни». В троллейбус хрен влезешь – час пик, пришлось чуть ли не бегом на Подбелку бежать. А тут очередь. Сколько он уже здесь стоит? Минут сорок? Ну да, вон на часах уже без десяти. Распевку точно пропустит. А ведь давал себе слово – не пропускать. От заикания только распевка и поможет. И, самое обидное, ведь и не продвинулся почти. Конечно, чтобы войти, надо, чтобы кто-то вышел. А кто захочет вечером добровольно выйти из «Вечернего»? Вадик обратно может и не пустить. Но может и пустить.

И в его поведенье сквозит снисхожденье…

А ведь Бармалей может и обидеться, подумал Журавлев. Легок на помине! Бармалей, он же Павел Бормотов, мастер – золотые руки, точнее – «золотой паяльник», работает на том же заводе, что и Журавлев, ведет радиокружок «Юный радиотехник» в заводской общаге. Такая вот общественная нагрузка по профсоюзно-комсомольской линии. Всего-то ничего Пашка с юными оболтусами занимался, а знает его весь завод. Да что завод – полгорода. У Пашки самая лучшая цветомузыка – это точно! И детали тоже лучшие! Откуда? Вопрос. Да еще появилась очень серьезная клиентура из владельцев импортной аудио и даже видеотехники. Говорят, директор завода хотел всю эту лавочку прикрыть, но тут у его дочки привезенная из зарубежной командировки видеодвойка сдохла. Дочку чуть в дурдом от затяжной истерики не определили. Так Пашка за день починил, стало работать лучше прежнего.

Бармалей, заметно пошатываясь, появился из дверей кабака, поднялся по лесенке, демонстративно вытащил пачку «Кэмела», чиркнул колесиком настоящей «Зиппо». Словил на себе завистливые взгляды центровой молодежи, перекинулся парой фраз с Вадиком, щипнул за попку одну девчушку из очереди, подмигнул другой. Наконец заметил машущего руками Журавлева, громко икнул:

– Йо-хо-хо! Колюха, мать твою! Я долго тя ждать буду?! Иик! Ты че здесь торчишь?

Журавлев молча кивнул на Вадика. Бармалей снова икнул:

– И че? Ты сказать не мог, что ко мне? И-и-и-ик. Вот черт! Вадик, вот этот чел в очках со мной.

Девчушка в фирменном батнике, та самая, что удостоилась от Бармалея щипка, прижалась к нему спелой не по годам грудью и что-то быстро зашептала на ухо.

– Пардон, мадам, но наш фрегат загружен под завязку. Нет места даже не юте. Придется обождать. Вадик, окажи внимание этой прелестной диве. Йо-хо-хо! Право же, не дело, когда такая красота томится в хвосте.

Вадик шевельнул пальцем, осчастливленная девушка заняла место в голове очереди, перейдя на ступеньки у самых дверей кабака, а Бармалей уже вел Журавлева внутрь: в блеск огней цветомузыки, волшебными искорками играющих на сотнях красивых бутылок барной стойки, в таинственный дым, вдруг затягивающий танцпол, на котором извиваются в страстных танцах умопомрачительные красавицы. И с каждой из них вполне можно познакомиться. Правда, не с той трешкой, что у Журавлева в кармане.

Внутри дымно не только от установки, производящей дым. Здесь курят. Курили многие, несмотря на развешенные везде таблички с сигаретами, перечеркнутыми красным исками. Одна из них фигурировала над столиком Бармалея в углу, прямо над пепельницей.

В самом деле, «фрегат загружен под завязку» тремя рослыми, модно одетыми и густо накрашенными девицами. Бармалей подвел Журавлева к заставленному бокалами и закусками столу, представил «Мой друг Коля! Гений!» и тихонько свистнул, кивнув в сторону танцпола. Девицы тут же вскочили и через пару секунд уже извивались в мерцании светомузыки в страстном танце под бессмертную мелодию «Денсинг куин»*.

(* Композиция шведской группы «ABBA»)

Бармалей указал Журавлеву на диван, сам уселся напротив, тут же наполнил рюмки за бутылки с изображением московской высотки на этикетке.*

(Водка «Столичная», очень качественный товар советской эпохи. Не является рекламой алкоголя)

– Ну что, друг мой Коля. Давай выпьем, и поговорим о делах наших скорбных. За здравие! Йо-хо-хо, хорошо пошла! А теперь закуси. Шпротики с Риги, икорка свежая, только вчера с Каспия. Тофик лично возит для уважаемых людей. А мы ведь с тобой уважаемые. Кстати, а ты чего в совковом прикиде? Я ж тебя вроде в фирму упаковал. Бережешь парадный нард для торжественного выхода?

– Т-ты давно на заводе не был. П-первый отдел шерстить начал, откуда фарца на заводе. Так что…

– Ясно. Очередная борьба с нетрудовыми доходами среди трудящихся. Да ты не стесняйся, налегай на закусь, Бармалей сегодня гуляет. Дворец профсоюзов наконец-то за светомузыку расплатился. И еще… Не, я не могу, сколько ж лохов у нас еще непуганых. Прикинь, приносит мне на днях чел видак «Панасоник». Армяшка какой-то с райпотребсоюза. Чуть не плачет. Сгорел, говорит, всего два дня проработал. Я тестером для порядка потыкал, морду умную, озабоченную состроил: «Зайдите через пару дней, может, что и придумаем, хотя не обещаю…» Видимо, морду я состроил уж слишком озабоченную, потому что заходит он весь такой грустный, глядит на меня без особой надежды, а я ему видак в лучшем виде. К телику подключаю, «Качай железо» со Шварем ставлю. Видел? Как-нить покажу. И на словах: «Маму пришлось новую ставить новую, фирменную». А он как титры на экране увидел – на глазах расцвел, словно в май вернулся. Стольник – бац на стойку. Ты хоть стольник живой видел? На, любуйся. Так вот, смотрю на него и чую, что клиент перспективный. Надо дожимать: «Платы пришлось поменять, и еще в лентопротяжке», – еле успел добавить, а он еще полтинник к стольнику бац: «Сдачи не надо». Схватил видак, к груди прижал и на выход. А я, всего и делов-то, предохранители поменял, да фишку 127-220 поджал получше. Ха-ха-ха. Йо-хо-хо! Выпьем! Ладно, что у тебя? Че меня искал?

Журавлев волновался, а потому заикался больше прежнего:

– П-п-плохо у меня, П-п-паша. П-п-помнишь, мы прибор спа-па-паяли п-п-по моей схеме? Для дипломной. Ну, я тебе еще тиристоры и п-прочие детали п-п-приносил, говорил, что за это можно ленинку* огрести?

(*Ленинская премия)

– Огреб? – оживился Бармалей.

– П-п-по п-полной п-п-программе и в самых извращенных п-позах. Сегодня – от начальника кабэ. Сказал, что к-копию дипломной р-работы п-первый отдел зат-требовал. И это только начало. Завтра на п-п-артком вызывают, Пи-пи-писаренко, сволочь, наверняка уже в ГБ стуканул. Эх, ну кто меня за язык т-тянул?! Ведь Иванов предупреждал. Не надо было мне, дураку, высовываться!

– В ГэБэ, говоришь? – Бармалей перестал улыбаться, откинулся на спинку дивана и полез в карман за зажигалкой. – Надеюсь, о моем скромном участии в создании прибора ты никому, ничего…

– Да ты что, Па-па-паш, конечно! Я вот поэтому и хотел с тобой па-паговорить. Я сказал, что сам п-п-прибор собрал в общаге. В кружке. У нас ведь можно, это не зап-ап-прещено. Только это…

– Погоди, дай угадаю. Детальки, да? Там по схеме такие детальки, что в магазине «Юный техник» особо не укупишь. Как выкручиваться собираешься?

– Не знаю… Там ведь в п-приборе главное сам блок Иванова. А он запаян. А в остальном ничего секретного нет. П-простая в общем-то схема. В основном на п-прием сигнала с антенны. Ну и п-помехоустранитель. П-п-признаюсь, что вынес детали с завода. Пу-пу-пусть судят.

– Ага, и на соседних нарах париться будем. Дурак ты, Коля, хоть и гений. Если это дело всплывет, первым делом кладовку кружка и проверят. А потом и по комнатам в общаге шерстить начнут. Там много чего всплыть может. Народ подставишь. Оно нам надо?

– Так что же делать, П-п-паш?

– Что-что? Сначала выпьем. За дальние расстояния, которые разделяют нас с интересами Комитета Глубинного Бурения. Аминь! Слушай сюда. Скажешь в случае чего, что купил на радиорынке. Они по воскресеньям в Зеленом парке собираются, иногда приличные вещи попадаются. Ну ты сам знаешь. А если очень сильно припрут… Даже не верю, что выдаю заветное место первому встречному. Это ж Клондайк, Эльдорадо! Там одних сплавов на основе драгметаллов – все нашим бабам в общаге коронки золотые можно вставить. Всю жизнь кормиться можно! Ну да ладно, чего не сделаешь для старого приятеля. Наш чермет знаешь? Есть там такой закуток за старым краном, куда раньше некондицию и списанное с нашего завода сваливали. Ну и с «Глобуса» еще, и со «Спутника». Так там такие платы, такие блоки встречаются, что в самом деле спутник собрать можно. Соображаешь?

– А охрана?

– Нет там никакой охраны. Два инвалида со свистками. И дыры во всем заборе. Скажешь, оттуда детали таскал. За это, в крайнем случае, выговорешником отделаешься. Тебе во сколько на партком? К двум? Вот завтра утром ранехонько проснешься, и перед работой на чермет. Сам все посмотришь, своими руками пощупаешь.

– Спа-пасибо, П-п-п-паш, выручил.

– Спасибо не булькает. Йо-хо-хо! Кстати, набулькай нам по соточке, а то какая-то незавершенность в органоне. Эх, хороша! Как там Маза?

– Мазин? Служит. П-п-пишет, что устроился отлично. В под-под-под… в Московской области. Точка с эрэлэс. Взводным. Комната в общаге на одного, снабжение столичное.

– Во! Учись, студент! Как жареным запахло, раз, и в армию. Молодца! А тебя до сих пор по Ивановским делам таскают. Может, и тебе того? В ряды?

– Угу. Особо с моим заиканием, моим зрением и моим п-п-плоскостопием.

– Да, твою медкнижку да на торги выставить. Озолотился бы! Ладно, Журавль, шучу я. Иванова жалко. С таким умищем – еще поискать! Ты теперь по его прибору дипломку пишешь?

– Ну да.

– И как называется тема?

– Человеческим языком не в-выговорить. Но если приблизительно, то «П-прибор Иванова как уникальный уловитель сигналов неустановленной п-природы».

– Лихо загнул. Так уж и не установленной природы. И что же, уловитель неустановленное улавливает?

– Еще как! Особенно у моргов и на кладбищах.

– Тьфу на тебя! Нашел место, где про морги говорить. Ладно, закончили тему, теперь к делу.

Бармалей вытащил из кармана и положил на стол шариковую ручку:

– Видал такое?

Журавлев осторожно взял в руки, рассмотрел. Авторучка. Сувенирная. С эмблемой Олимпиады-80. В верхней части прозрачный цилиндр с маслянистой жидкостью, в ней плавает улыбающийся олимпийский Мишка.

– Ручка как ручка. И что это?

– Че, сам не видишь? Мишка – еврей.

– П-почему еврей?

– Ну сам прикинь: ходит в шубе, носит кольца, и фамилия у него – Талисман. Ладно, шучу. Это тот самый олимпийский заказ нашему заводу. Из первой партии.

Руки Журавлева затряслись.

– Да ты что, П-п-п-паш, это же…

– Ладно, не дрейфь. Брак это. Вся первая партия дефектная, не работает ни хрена. Только не пойму, в чем фишка? Как она вообще работать должна? С какой такой хрени вообще эти ручки нашему заводу заказали? Это по восемнадцатому цеху заказ. Че, никто кроме нашего завода авторучек делать не может? Тут внутри есть микросхемка. Маааааленькая! И батарейка совсем крохотная. Даже не знаю, где такие делают. Сможешь разобраться, для чего все это? И-и-к…

Журавлев пожал плечами и устроил ручку в нагрудном кармане пиджака.

«Медляк» закончился, заставив слипшиеся на панцполе парочки разъединиться, и из колонок раздалось задорное:

By the rivers of Babylon, there we sat down

ye-eah we wept, when we remembered Zion.

Журавлев сразу узнал эту песенку. «Реки Вавилона», хит сезона – «Б они-М»!

«Бармалейчик, ну пошли танцевать», – девки облепили Бармалея со всех сторон и поволокли на танцпол, по пути прихватили и упирающегося Журавлева. Журавлев танцевал примерно, как слон, но и он не смог удержаться, взбрыкивал ногами и даже подпевал:

By the rivers of Babylon, there we sat down

ye-eah we wept, when we remembered Zion…

Под конец вечера выпивший, а потому осмелевший Журавлев напомнил Бармалею о своей просьбе.

-- П-паш, у тебя ведь все схвачено… Как насчет билетов. Ну… на олимпиаду.

-- Ой, совсем забыл, -- хлопнул себя по макушке Бармалей. – Билеты! Тебе на бокс? Или на футбол? На финал, да?

-- Нет, на открытие. Д-два.

-- Конечно! На открытие! Да сколько угодно! – и Бармалей полез в карман за билетами. Но вместо этого вытащил новую пачку сигарет с верблюдом. Сказал уже серьезно:

-- Журавль, ну ты что, дурак? Олимпиада, это не про нас. И даже – не про москвичей. Даже тех, что из Москвы на время игр на сто первый километр не выпрут, мало чего от олимпиады увидят. Разве что марафон по улицам. Ничего, по телику посмотришь. Ну что, еще по одной…

И спел припев из любимого фильма «Остров сокровищ»:

-- Йо-хо-хо и бутылка рому…

Той же ночью. Горпарк.

Журавлев пьян, как свинья. Проклятый Бармалей, напоил-таки. Сколько же в него влезает водки-то этой?! И ничего ему. Еще девку ночью тиранить будет, а то и двух. Каких-нибудь из тех – крашеных. А Журавлев… Да его хоть самого… И выпил едва в половину от Бармалейского, а на ногах еле держится. Хорошо хоть в парке почти пусто, только у «Шайбы» – пивного павильона еще тусуются какие-то личности, видимо – догоняются, да по кустам прячутся влюбленные парочки, кто-то целуется, а кто и…

Журавлев вышел к пруду, обнялся со стволом старой ветлы. Хорошо-то тут как! Спокойно. Тихо. Только нестройное бренчание гитары с того берега. Что-то знакомое. О, распевка! Журавлев пропустил сегодня распевку. А распевку пропускать нельзя!

И верил я не все еще п-пропало!

Пока не меркнет свет, пока горит свеча…

Журавлев почти попал в ноты, на «пропало» чуть споткнулся, а вот «пока» вышло без запинки.

Глава 5. Слушать не рекомендуется ​

Днем позже. Зареченск, Радиозавод, партком.

Записано на магнитную кассету «Свема» Шосткинского химкомбината (60 минут) в единственном экземпляре.

…тише, товарищи, тише. Понимаю, все устали, работаем уже пять часов, но надо понимать всю серьезность момента. В стране важные события, опять же, олимпийский заказ нашему предприятию! Мы не можем ударить в грязь лицом перед компетентными органами. Последний вопрос на сегодня. Я повторяю, последний. Персональный вопрос по кандидату в члены КПСС Журавлеву Николаю Сергеевичу. Знаете такого? Да, восьмой цех, лаборатория ЭП. Бывшая – доктора Иванова. Зиночка, пригласите Журавлева. Товарищи, вопрос очень серьезный! Я бы сказал, идеологический. Зиночка, ну где он? Так в коридоре посмотри, в курилке, в буфете. Не мог же он… так товарищи, пока Журавлева ищут, кратко о сути вопроса. Мелконян, оставьте ваши соображения при себе, и прошу вслух пока не высказываться. Вот у меня документ, сигнал. Из Москвы, товарищи! Напомню, Журавлев Н.С. работает на нашем предприятии стажером в ходе практики по написанию дипломной работы. Проявил себя хорошим, знающим и умелым инженером-конструктором в лаборатории электронных приборов. С основной работой справляется, начальство хвалит. За это время проявил себя положительно: участвовал в субботниках, народной дружине, самодеятельности, редактировал цеховую стенгазету, ведет секцию шахматистов. Теперь суть вопроса: полгода назад Журавлев Н.С. отправил в академию наук СССР… Товарищи, прошу вас обратить внимание – в академию наук СССР отчет о результатах своих исследований. Каково, а?! Своих исследований! Нет, через первый отдел провели, все как положено. Да, конечно, Журавлев Н.С. сначала составил заявку в наш патентный отдел. Да! Сами знаете, патентный отдел у нас сильно загружен и не может, не имеет такой возможности вот так сразу рассмотреть вопрос отдельного инженера. У нас тут с учеными степенями в очереди томятся. Тем более, в свете олимпийского заказа нашему предприятию… Хотя в этом случае лучше бы ответил он сам… Зина, ну что? Как так нету? Я ж его своими глазами видел, когда на партком шел – он в коридоре сидел. Ну да, пять часов прошло, ну он же – кандидат в члены, должен терпеть. Ну в курилке посмотрите, в буфете, хотя какой уже буфет – закрыто все. Так, товарищи, тише! Суть документа вкратце: инженер Журавлев сообщает академии наук СССР, что доктор Иванов, трагически покинувший нас накануне нового года, изобрел прибор, который видит… души только что умерших людей, а также во временном промежутке до сорока дней. Товарищи, я прошу соблюдать тишину! Да, души! Так в документе и написано. Почти так. «Электромагнитный сигнал неясного происхождения, исходящий из тел людей, только что умерших». Надо же такое придумать! Вот и товарищ Журавлев собственной персоной. Заходите, заходите, товарищ Журавлев, народ ждет. Вот полюбуйтесь, каков красавец! Лицо немного припухло, не иначе, как со вчерашнего, а? Что это у вас, Журавлев, на лацкане? Комсомольский значок? Нет? Что же тогда? Спартаковский ромбик. Ну конечно, разве модно сейчас носить комсомольский значок кандидату в КПСС? Мы за футбол болеем. Где изволили прохлаждаться, Николай Сергеевич? Заждались мы вас. В библиотеке? В библиотеке – это хорошо, грамотные инженеры нам нужны. Так вот и скажите нам, Николай Сергеевич, что вы такого в библиотеке вычитали, что в академии наук СССР наше славное предприятие на смех подняли? Вот копия сопроводительного письма, в котором вы серьезно уверяете, что от умерших людей исходит некая субстанция, видимая в неком и-диапазоне. И тут же поясняете… Товарищи, цитирую: «…субстанция, в виде свечения, видимая в и-диапазоне, именуемая в просторечье – Душа». Каково, а? Вот и ответьте, Журавлев, своим старшим товарищам, как без пяти минут коммунист. Что это за душа такая? У кого вы про душу вычитали? У Ленина? Маркса? Может быть, у товарища Энгельса? Где вы эту душу увидели? Отвечайте. Тише, товарищи, тише, давайте послушаем молодого специалиста. Нашу, так сказать, смену.

– В п-п-первый раз… Сначала… Это случайно п-п-п-получилось. В лаборатории. Не нарочно.

– Журавлев, не блейте, отвечайте четко, по существу.

– П-п-после обеда мы тестировали п-п-прибор в п-п-пси-п-п-поле с доцентом Савиным. Это ученик доктора Иванова. П-п-п-покойного. Савин тоже покойный уже. Но тогда он был еще жив. Внезапно ему стало п-п-плохо, он упал. Ну, вы знаете, обширный инфаркт. Когда п-п-приехала скорая, я случайно обратил внимание на экран… В п-п-поле внезапно появилось свечение. Такая яркая точка. П-п-появилась ровно в 14.43. И доктор это время в акте п-п-проставил. Как время смерти. Свечение четко п-п-проявлялось ровно 6 минут 40 секунд, п-п-потом стало слабеть и исчезло.

– И вы посчитали, что это душа нашего Игоря Олеговича воспарила?

– Нет, тогда нет. Па-па-па-патом, когда в шестнадцатом рвануло. Там трех строителей, кладовщика и уборщицу насмерть сразу. Мы тогда тестировали п-п-прибор в широком диапазоне – на экране появилось п-п-ять точек…

– Так, товарищи, по этому поводу должен напомнить, компетентная комиссия четко установила: причина взрыва, произошедшего в прошлом году в шестнадцатом цеху – несоблюдение строителями элементарных норм техники безопасности при работе с кислородными баллонами. Продолжайте, товарищ Журавлев, очень интересно.

– И вот тогда мы с Мазой, то есть – с Мазиным, исходя из расстояния между шестнадцатым и нашей лабораторией, наложили на экран масштабную сетку. Па-па-потом решили повторить опыт в «скорой».

– Погодите. Как это проверить? Вы с ума сошли? Кто вам позволил вынести прибор с режимного предприятия? Зиночка, срочно свяжись с первым отделом. Товарища Ловчева срочно…

– Мы не выносили. Мы внесли. То есть я, п-прибор, усилитель и антенну сам в общаге собрал. П-п-по чертежам моим. У нас в общаге кружок радиолюбителей. А п-под экран я свой телевизор «Сапфир» использовал. Маловат, конечно, но сигнал ловит. Утром мы п-п-п-поехали к Бэсээмпэ. Там у Мазы сеструха работает. Два через два. Вот она и дала нам сводку по п-погибшим. Двое п-п-после аварии, один – отравление алкогольным суррогатом. По-по-полное совпадение по времени…

(Громкий и очень настойчивый телефонный звонок).

– Подождите, Журавлев. Зиночка, я же просил во время партсобрания никого не соединять. А, первый отдел. Хорошо, вы очень вовремя. Тут такое дело! Да, я – секретарь партийной организации завода Писаренко. Да, личное дело Журавлева как раз сейчас рассматриваем. Что? Как это? Что? Я не понимаю, с какой стати…Что? Да, понял, выполню, доложу… Товарищи, тут такое дело. Сейчас приедут товарищи из компетентных органов. Проведут с нами разъяснительную беседу. Что-что… Даем подписку о неразглашении. Все! Не было сегодня никакого персонального вопроса по товарищу Журавлеву, понятно? Валечка, протокол собрания мне побыстрее. Журавлев, вас я порошу… нет, Мелконян, это ты у меня останешься. Без квартальной премии. Журавлева попрошу подождать в соседнем кабинете.

Вечер того же дня, Зареченск, солидное здание с серым фасадом.

На стене здания, куда очень вежливо пригласили и привезли Журавлева прямо с партсобрания, памятная табличка: «В 1922 году сюда, в здание ГубЧК приходил поэт Сергей Есенин просить за своих односельчан, арестованных по подозрению в участии в контрреволюционном заговоре».

Вот я и в застенках КГБ, думает Журавлев, оглядываясь. А ничего себе, уютные застенки. В коридоре на стенах цветы в горшочках, стенгазета имеется, «Чекист» называется. За одной чуть приоткрытой дверью заметил спортивные тренажеры. Крепкий мужчина в трико железо от груди толкает. Интересно, камера пыток у них тоже тут? И стенка, к которой ставят? Нет, это, наверное, в подвале.

Журавлев бодрится, но от волнения подмышки совсем влажные, неприятно. И заикаться стал пуще прежнего:

– Па-па-панимаете, несущая внутри импульса должна быть линейно-частотномодулирована. И п-при оп-пределенной скважности самих импульсов в п-п-пачке они начинают отражаться от...от некой п-п-псевдосубстанции, а п-п-приемник п-п-п-рибора через антенну эти отражения п-п-принимает и па-па-паказывает на экране.

Журавлев нервно сглотнул:

– Это очень п-п-просто. П-п-п-панимаете?

Молодой мужчина с серыми глазами отрывается от писанины и внимательно смотрит на Журавлева:

– Не очень. Из того, что вы сказали, я понял лишь слово «прибор». Ну, может быть, немножко «импульсов». Я по образованию – гуманитарий, филолог. Так что про эту... э-э-э-э... "скважность" – не ко мне. А вот там, где у вас про душу, мне очень интересно. Вы всерьез считаете, что ваш прибор показывает души умерших людей?

– Как вам сказать… Я бы не стал утверждать, но п-п-по времени сходится… Знаете, оп-оп-операторы РЛС часто отмечают, что иногда антенны п-п-принимают мощный сигнал, а когда высылают наблюдателя, самолет, к п-примеру, то он ничего в данном квадрате не обнаруживает. «Белые ангелы», слышали? И вот когда мы активируем п-п-прибор, и устанавливаем скважность на заданном уровне…

– Это снова не ко мне, – перебил Журавлева глубинный бурильщик, глянув на часы, – принцип работы прибора и все остальное вы объясните специалистам на новом месте работы. В Москве.

– П-п-п-п-па-па-подождите. К-к-как в Москве? Так я не работаю б-б-больше на за-за-заводе? – от волнения Журавлев стал заикаться больше прежнего.

– Заводы бывают разные.

– То есть, я б-буду работать в Москве?

– Да.

– П-п-по п-п-прибору?

– Да.

– Здорово! И олимпиаду смогу п-п-посмотреть?

– ???

– Ну олимпиаду-80, открытие. Всегда м-мечтал. Можно?

Мужчина с серыми глазами опять внимательно смотрит на Журавлева. Видимо, подозревает издевку. Убеждается в обратном, отвечает, как усталый учитель слишком умному, но надоедливому ученику:

– Можно, Журавлев, можно, в Москве много чего можно. Вспомните еще раз, вы кому-нибудь давали эти схемы? Кроме вас с Ивановым и Мазиным кто-нибудь их видел?

– Да схемы – ерунда! Там главное – б-б-блок Иванова.

– Хорошо, повторяю вопрос чуть иначе: «Видел ли эти схемы, но основании которых собран прибор Иванова, кто-нибудь кроме вас с Ивановым и Мазиным?»

– С-савин Игорь Олегович. Но он умер. С-с-скоропостижно…

– Я про живых. Друзьям, коллегам показывали? Может быть, рассказывали?

– Нет, что вы, нет, – соврал Журавлев, как учил Бармалей, стараясь глядеть прямо в глаза собеседнику и мелко кивая. И тут же почувствовал, как лицу стало жарко. Покраснел. Блин, не умеет он врать, и все тут…

Но чекист, к счастью, опять уткнулся в свою писанину. Сказал, не поднимая глаз:

– На нет и суда нет. У вас паспорт с собой? Больше ничего не надо, личные вещи вам пришлют позже. Нет, никого предупреждать не надо. Кому надо – сообщат. Во дворе машина. Черная «Волга». Вас ждут. Будет вам олимпиада.

19 июля 1980 года. Москва, стадион Лужники.

Очень хотелось закурить. Очень! Одну маленькую сигаретку. В окружении генерального давно не курили. С тех пор, как он сам бросил курить. А в почетной ложе «Лужников» кто-то, видимо, хорошенько покурил. Хорошего такого табачку. Брежнев унюхал.

Надо что-то сказать. Определенно надо. Генеральный секретарь снова посмотрел в кожаную папку. На обложке – олимпийские кольца. В папке бумага. Лист. Всего один. С текстом. Крупным шрифтом. Надо просто прочитать. Перед глазами словно пелена. Вчера всю ночь заснуть не мог, ворочался. Перед этим весь день заседания, совещания, отчеты. Готова ли Москва к открытию олимпиады? Все ли сделано? Нет ли опасности? С Андроповым до трех ночи беседовали. А сейчас в сон клонит. Соснуть бы часок-другой, да нельзя. Надо говорить. Народ ждет. Вон, целый стадион собрался. Лужники! Что говорить-то? И откуда столько народу? Сегодня что, футбол? «Спартак» Москва – «Динамо» Киев? Нет, определенно что-то другое…

«Я объявляю олимпийские игры 1980 года…», – раздался из-за спины громкий шепот.

Пелена перед глазами медленно рассеивается, уже можно прочитать заглавные буквы.

«Я объявляю олимпийские игры 1980 года», – подсказывают сзади уже громче, почти в голос.

– Да не ори ты, сам знаю!

Брежнев расправил листок в руках, громко и членораздельно произнес:

– Я объявляю олимпийские игры 1980 года, знаменующие двадцать вторую Олимпиаду современной эры, открытыми!

Ближнее Подмосковье. НИИИ

Журавлев видел это по телевизору. Билетов на открытие олимпиады Журавлеву не дали. Сказали, что все давно расписано по отделам. А он здесь – без году неделя. Но обещали достать пару на церемонию закрытия. Но это – в зависимости от его успехов в работе в НИИИ.

Институт, действительно, назывался НИИИ. Научно Исследовательский Институт Изучения Излучений. Но все тут его называли «За Забором». И правда, забор здесь был солидный. Пятиметровая сплошная серая бетонная стена, однако ж и на ней кто-то нарисовал олимпийского Мишку.

Журавлева с самого начала «компетентные товарищи» строго предупредили – контакты предельно ограничить. За Забор без нужды не выходить, телефон зря не тревожить, родным-знакомым про то, чем на работе занимаешься, ни-ни. Все контакты под контролем! И какая тут, скажите на милость, личная жизнь, когда внешние контакты ограничены, а внутренних практически нет. Коллектив-то исключительно мужской! Нет, есть, конечно, пара ученых дам, но на них лучше не смотреть. Иногда наука превращает женщину просто в особь женского пола. И не очень привлекательную. Смотришь на такую, и не верится, что с ней кто-то когда-то в постель ложился. Грымзы – иначе и не скажешь. Есть еще лаборантки, но они сплошь москвички и засматриваются на начальство. Или на мужчин хотя бы со своей жилплощадью. А Журавлев… Что Журавлев? Провинциал, почти деревенщина. Прописка в общаге. Хорошо хоть приодеться успел, а то первое время совсем пугалом ходил. Теперь вот весь в «фирме». Да, со снабжением в их НИИИ все отлично! Холодильник в комнате забит разными вкусностями – заказы прямо на дом привозят. Раз в месяц в ГУМ возят, в 101 секцию. Там все, что душе угодно! Зарплата, опять же. Это не то, что там, на радиозаводе. Здесь и оклад приличный, и тринадцатая, и прогрессивка, и премии. Тут и на жизнь хватает, и на книжку отложить, и матушке ежемесячно по четвертному высылает. Трудно, ей, на одну пенсию-то.

Правда, с премиями этими постоянно какая-то непонятка. Иногда поднимут среди ночи, в машину посадят и везут куда-то с прибором. Привезут, направление укажут и стоят за спиной, смотрят. Чаще всего с ним выезжал профессор Игнатов, тот чуть ли не носом своим здоровенным в экран впяливался. Неприятное такое ощущение, когда у тебя стоят за спиной и смотрят, словно личные письма читают. Главное – прибор теперь не только принимал сигналы от «белых ангелов», но мог и воздействовать на них. С природой воздействия разобраться пока не смогли, то есть – Журавлев не смог, но явно было, что при воздействии на «белых ангелов» специальным сигналом, их поведение меняется. От плавных перемещений к хаотичному движению. Или они вдруг пропадали, или, наоборот, начинали светиться на экране ярче. Вот по итогам этих поездок на следующий день Журавлев обычно получал премию. Обычно – 100 рублей в конверте, а иногда и 150! Почаще бы! Журавлев, между прочим, на машину копит и на права учится. Спецкурсы при НИИИ. Мечтает о «Жигулях» ВАЗ - 2107. Очень современная машина, почти итальянская, все хвалят. Но Ловчев посоветовал не торопиться, подождать «Спутника». По своим каналам узнал, что новая модель будет вообще улет. Хечбек! Одно название интригует! В общем, с бытом – все хорошо. Но вот с личной жизнью…

Звонки из-за «Забора» не поощрялись, а сама София звонила Журавлеву редко. Это понятно, ее в ведомственный лагерь «Восход» старшей пионервожатой отправили на все лето. Так что теперь весь лагерь на ней. Сказала, что Пашку Бормотова к себе радистом взяла. Он в лагере еще и радиокружок ведет. А вчера сама позвонила и как бы между прочим спросила, как там насчет билетов? Журавлев вроде как обещал. А у них как раз восемнадцатого экскурсия в Москву на олимпиаду. Она могла бы остаться…

Остаться… У него… На ночь…

Журавлев облизнул пересохшие губы, поставил прибор на контрольное слежение и решительно направился в кабинет к Ловчеву.

Да! Ловчев теперь работал в НИИИ. Перевелся из Зареченска и теперь бдел о безопасности здесь.

– Тебе чего, тезка? – спросил Журавлева Ловчев, приветливо улыбнувшись.

– Б-билеты. На олимпиаду. На закрытие, два. Об-бещали…

Ловчев не удивился просьбе, придвинул к себе блокнот, полистал.

– Что ж, показатели у тебя хорошие, начальство хвалит, по нашей линии возражений нет. Будут тебе билеты, Коля. Иди, родной, работай…

Глава 6. Дети и… шпионы.

18 августа 1980 года, Зареченский район, пионерский лагерь «Восход».

Взвейтесь кострами, синие ночи.

Мы пионеры – дети рабочих.

Близится эра светлых годов.

Клич пионера…

«Всегда будь готов»! – ухнула линейка хором, отдавая пионерский салют. Действие отрепетированное, выглядит впечатляюще. Пионерский марш в громкоговорителях стих.

– Дружина, вольно! – крикнула в микрофон Жаба.

Вообще-то на жабу старшая пионервожатая совершенно не похожа. Даже наоборот, на эту статную, грудастую, огненно-рыжую деваху в короткой, по моде, юбочке засматривалась вся мужская часть лагеря, начиная с директора – Торопыги (Топыгин Петр Романович), заканчивая пионерами младших отрядов. И, что греха таить, для большинства пионеров «Восхода» именно Жаба стала объектом вожделений в их первых эротических снах. К примеру, Лехе Звенигрову Жаба снилась уже трижды, и один раз – голая. Да так, что утром конфуз подростковый случился. Благо, мама Лехе с собой приличный запас трусов в чемодан положила, так что никто не заметил. А Жабой ее прозвали только из-за фамилии. Шаба – Жаба! Шабина Софья Ивановна, зам. председателя профкома радиозавода, где работала в заводской аптеке мамаша Звенигрова. В ведомственном лагере «Восход», куда Шабину посылали на все три смены в качестве общественной нагрузки по линии профкома – старшая пионервожатая.

Шабина – родная тетка Лехиного друга и одноклассника Сереги Толстова. Серега Толстов выше всех в отряде и здоровей. Его даже пацаны их первого отряда побаиваются. Так что про Жабу в отряде говорят только уважительно. Иначе от Сереги может и прилететь. Хотя сам он иногда с теткой ссорится. Но по-родственному.

– А теперь, ребята, то, что вы, наверняка, ждете, – продолжила Жаба в микрофон жизнерадостно. – Подведены итоги общелагерной олимпиады, посвященной Олимпиаде-80, которая проходит в эти дни в столице нашей Родины городе-герое Москве. Все вы всю смену очень много занимались спортом, стали сильнее и здоровее. И на олимпиаду поедет отряд – победитель общелагерной олимпиады. И им стал… – Жаба выдержала долгую паузу, – отряд «Звездный»! Завтра отряд едет в Москву!

Уррррааааа! Дружный вопль радости. Леха вопит со всеми вместе. Такого Леха явно не ожидал. В Москву! На олимпиаду! Они! Едет не первый отряд, где самые здоровые пацаны, старшеклассники, а они, «Звездный»! Говорят, у первого отряда сразу тридцать очков сняли за курение за хозблоком. Правильно! Так им и надо! Вон, стоят унылые, наверняка, тем, кто курил за хозблоком, сегодня наверняка накостыляют. Зато «Звездный» в восторге. Девчонки визжат и обнимаются. Да и пацаны не сдерживают радости. Серега Толстов прыгает и от избытка чувств взлохмачивает Лехе вихры. Их общий сосед и приятель Ванька Куракин свистит, засунув в рот два пальца, словно голубей гоняет. Он на олимпиаду хочет больше всех. Бокс мечтает посмотреть. Кубинца Стивеносона. Задолбал всех своим Стивенсоном. Серега, тот на тяжелую атлетику хочет. На Алексеева. Даже портрет его из журнала «Огонек» повесил над своей койкой. А вот Леха на футбол сходил бы. Интересно, кто завтра играет? А, неважно! Завтра «Звездный» едет в Москву! На Олимпиаду!

Не следующее утро. Москва, «Крылатское».

Конечно, Леха и раньше бывал в Москве. И всегда с мамкой. Один раз даже на ВДНХ ездили. Но от той поездки Леха запомнил лишь огромную свинью в павильоне, которую словно надували два десятка розовых поросят, и сладкую вату на палочке. А так все больше магазины и огромные очереди к прилавкам. Колбаса, сосиски, масло в пачках, апельсины. Все складывается в большие сумки, и на метро. На метро лучше, там все понятно, а на улицах – толпы народа. На приезжих с сумками всегда смотрели неодобрительно. Но сегодня Москва была какая-то другая. Чистая, ухоженная, людей и очередей почти нет. И везде Мишка Олимпийский. А у водителя, «Икаруса», который вез их в Москву, магнитофон в кабине.

Ещё до старта далеко, далеко, далеко, Но проснулась Москва, Посредине праздника, посреди Земли. Ах, как шагают широко, широко, широко По восторженным улицам Королевы плавания, бокса короли.

Какой на хрен, далеко? Сегодня вечером в огромном стадионе в Лужниках – закрытие олимпиады! Сегодня будут гасить олимпийский огонь. Или тушить?

Но в Лужники их не повезли. Так что никакого футбола, бокса и штанги. Большой желтый «Икарус» привез их в «Крылатское» на соревнования велосипедистов. Видимо, для заполнения почти пустых трибун. Но здесь тоже был вполне настоящий олимпийский огонь в большой такой чаше. Сначала было интересно, особенно – на негров посмотреть. Надо же, совсем черные. Кура даже смотался по-быстрому к раздевалке и подсмотрел, что у негров ступни белые. Ну да, сами черные, а пятки – белые. И ладошки тоже. Во умора! Но скоро смотреть, как велосипедисты в разноцветных майках ездят по кругу на время – наскучило. Вот если бы наперегонки…

Втроем они потихоньку смылись с трибун и пошли в буфет пить «Фанту». «Буфет» был огромный и назывался «пресс-кафе». То есть кафе для прессы, но пускали всех. «Фанта» была холодная – прямо из холодильного автомата с олимпийским Мишкой. А такая вкусная, что они потратили на нее почти все свои деньги, и от пузырьков даже смешно щекотало в носу. В кафе было многолюдно. Чтобы не потерять место за столиком, в туалет ходили по очереди. После туалета, размерами и кафелем больше похожего на олимпийский бассейн, Леха неожиданно наткнулся на книжный киоск. От литературного изобилия у него аж в глазах зарябило. Да, такого в лагерной библиотеке хрен ты увидишь, тут даже фантастика есть! Казанцев! И «Библиотека приключений». Но мелочи в кармане хватило только на одну книжку. И на блок марок с Мишкой.

А Толстый с Курой на последние деньги купили настоящей «Кока-Колы» в красных банках с символикой Олимпиады. Пить ее, конечно, не стали, некуда уже. В лагерь повезут, вот пацаны в лагере от зависти сдохнут!

– Зырь – фирмачи, – сказал Толстый, указывая Лехе на двоих за соседним столиком. Вернее, сначала сидел один за чашечкой кофе, второй подошел позже со спортивной сумкой и видеокамерой на плече. Оба были «очень прикинуты», с запаянными в пластик карточками на груди.

– Какие на хрен, фирмачи? Журналисты, финны, – авторитетно возразил Кура.

– А ты почем знаешь, что финны? На английском вроде говорят, – сказал Леха, прислушиваясь к диалогу за соседним столом.

– А, все они на английском лопочут. Язык межнационального общения. Но точно – финны. Видишь, у них на карточках белый флаг с синим крестом – точно финны. А вон слева на карточке ручка с пером, значит, журналисты.

Леха заметил, что один из финнов положил на стол кинокамеру, что висела у него через плечо. Нажал на ней какую-то кнопку. Залез в сумку, вытащил оттуда ручку с блокнотом. Из кармана легкого светлого пиджака финн достал блок жевательной резинки, распечатал небрежно, вытащил оттуда несколько пластинок. Одну сразу же отправил в рот. Вкладыш бросил в пепельницу и даже не рассмотрел!

Жвачка. Фирменная! Не советская «Мятная», а настоящая, американская! С вкладышами!!!

Леха завистливо вздохнул.

– Судя по рожам – шпионы, – сказал Толстый, откусил от бутерброда с финским сервелатом и потянулся снова за фантой.

«Устами младенца глаголет истина». Серега Толстов явно не был младенцем, и возрастом, и размерами, но, удивительное дело, оказался совершенно прав. За соседним столом в пресс-кафе велокомплекса «Крылатское» сидели самые настоящие американские шпионы с самыми коварными планами, какие только можно представить.

Тот, что моложе, улыбнулся подошедшей официантке и даже отвесил комплимент с жутким акцентом: «О, рюс красавиц»! Взял принесенную чашку кофе, понюхал аромат, показал большой палец руки: «Бьютифул»!

– Бросьте кривляться, Ричард. Вы ведь хорошо знаете русский, – сказал ему по-английски тот, что был постарше, когда официантка отошла.

– Знаю, но что с того, Сэм? И вы знаете...

Названный Ричардом положил на стол камеру и нажал кнопку. Камера легонько завибрировала.

-- Все! Если нас и хотели подслушать – хрен они угадали, -- сказал он, указывая на камеру. – Хорошая штука, любые прослушки давит на раз. Достал по случаю на одном русском кэбэ. Рекомендую.

-- И все-таки мы должны быть осторожны.

-- Да брось ты. Мы здесь оба – нелегалы под видом финских журналистов из несуществующей спортивной газеты. А финны наотрез отказываются учить язык бывшей метрополии, хоть и живут большей частью за ее счет. Так уж позвольте и мне. Тем более, кого бояться? Все русское ки-джи-би сейчас охраняет медведя.

-- Какого медведя, Рич?

-- Обычного, гигантского. Которого они выволокли на открытие олимпиады. Стоит признать -- классная задумка! Он же будет фигурировать и на закрытии. Мои ребята подкинули русским дезу, что в медведя будет подложена взрывчатка. Так что бессонную ночь я им гарантирую! Будут сидеть в засаде, ха, ха, ха...

Ричард еще раз осторожно понюхал принесенное официанткой кофе, вытащил изо рта жвачку и прикрепил лепешку к нижней стороне столешницы.

– Ах, Рич, опять ты со своими дурными привычками, – сморщился второй, названный Сэмом.

Привычка была еще та! За год без малого Рич залепил своей жвачкой все столешницы в управлении. Да и остальной мебели досталось. Куда ни глянь, везде эти жвачные лепешки прилеплены. Вон и здесь челюстями работает, едва уселся, тут же надул и лопнул жвачный пузырь. Что касается языка… На первых порах шеф даже просил Сэма «немного натаскать этого ирландского поляка по русскому языку». Что и говорить, Ричард Видовски проявил похвальное рвение, и по-русски теперь говорит, что твой Достоевский. Впрочем, поляки, кажется, как и русские – славяне. Да и в остальных шпионских науках он показал себя молодцом. Шагал буквально по головам. «Выскочка, блатной, прощелыга», великий русский язык имеет в своих запасниках еще огромное количество образных слов, описывающих натуру этого карьериста. Сэм пытался отыскать еще пару эпитетов, но кроме «очковтирателя» так ничего и не вспомнил. Да, без практики чужой язык забывается. Для уверенного владения иностранным языком в первую очередь нужна практика. С практикой у Сэма было плохо. Он пытался послушать, что говорят мальчишки за соседним столом, и почти ничего не понимал. Очень много сленга.

– Я не про это, – сказал Сэм. – Я про то, что следует говорить тише. Нас могут подслушать.

– Кто? Ты сам этот столик выбрал?

– Сам.

– Тогда есть надежда, что в этой кадке с фикусом нет прослушки. Да даже если бы и была, с этой камерой они услышат лишь жужжание. Тогда кто нас подслушает? Вот эти недоросли? – указал Рич на соседний столик с сидящими за ним пацанами. – Ах, поверь мне, Сэм, в этой стране очень плохо учат английский даже в вузах. И совершенно никакой языковой практики! Представляешь, какому английскому научит учеников учитель, который сам не знает английского? Знают английский разве что дети дипломатов, которым он точно пригодится, и русские шпионы. Но это – особая каста.

Рич глотнул кофе, сморщился, с гримасой проглотил:

– Жуткое дерьмо! Растворимый кофе! Они пьют эту индийскую бурду и считают удачей купить хотя бы баночку. Дикари!

Названный Ричем взял чашку, брезгливо вылил ее содержимое в кадку с пальмой и тут же засунул в рот новую пластинку жвачки. Второй, который Сэм, посмотрел на часы.

– Однако, время, Рич. Где груз? В машине?

– Зачем в машине? Здесь, – Рич указал на сумку.

– Ты с ума сошел! Принести с собой это?! Сюда?!

– Не паникуй, Сэмми. В сумке не ничего такого. Лишь сувенирная продукция. Жадный финский репортер, а все финские репортеры очень жадные, разжился на дармовщинку блокнотиками и авторучками с символикой Московской олимпиады. Вот такими… – Рич достал из сумки ручку с плавающим в чем-то прозрачном медвежонком и бросил Сэму.

– Что это? – Сэр недоуменно рассматривал сувенир.

– Так, в общем-то безделушка, если не считать жидкости, в которой плавает этот забавный медведик, и малююююсенькой микросхемы. Жидкость на основе нитроглицерина. Кое с какими присадками. Особый заказ ки-джи-би. Достались мне по случаю, вороватый гражданин вынес это как-то со своего секретного предприятия, чтобы обменять на водку. Видимо, об истинном назначении изделия даже не догадывался. Если такое рванет в руке, запросто пару пальцев оторвет. И всего-то. Но вот когда их много… Тут их шестьдесят штук. Так что хорошенький фейерверк обещаю!

– А как они… рванут? – спросил Сэм.

– Для этого есть это, – Рич достал еще одну ручку, но уже из своего кармана. Ручки были похожи, только у этой за спиной медвежонка была еще пластина с электронным циферблатом.

– И как это все работает? – Сэм удивленно рассматривал сувенир.

– Сейчас объясню. Сначала выставляем время, для этого тут имеется таймер. Русские называют это будильник. – Рич ухватился за пимпочку на вершине ручки и начал ею вертеть. – Вот, все сделано.

Сэм посмотрел на результат манипуляций. На циферблате помигивало зеленым 12.30.

– Почему именно это время? Ведь встреча назначена на полдень.

– Ах, Сэмми, уж можешь мне поверить, в двенадцать они точно не соберутся. Не надо очень хорошо знать латиносов, да и арабов тоже, чтобы гарантировать, что в назначенное время на месте их не будет. Это -- не немцы. Не тот менталитет. Опоздают минимум на полчаса. Впрочем, операцией командуешь ты, мое дело – принести, показать и тебе отдать. Вуаля, принес, показал, отдал.

– Так, а наш друг знает, что делать с этим? – спросил Сэм, упрямо выставляя на ручке новое время на полчаса раньше.

– В полной мере, – кивнул Рич. – Ему всего-то и осталось, что дважды нажать вот на эту штуку сверху, тем самым активировать главный детонатор. Он пошлет сигнал остальным устройствам в указанное на таймере время, так что рванет все разом. Если я все правильно рассчитал, то у нашего друга будет минут десять, чтобы свалить с места подальше. Да, чуть не забыл. Как у тебя с деньгами? Наш друг предупредил, что аванс хочет получить заранее. В этой же сумке. Сказал, что аванс положено получать до, а не после. Иначе он за дело не возьмется.

– Вот сволочь! Хорошо, будет ему аванс. Лишь бы сделал. И снял все на камеру. Камера заряжена?

– Заряжена. Только жми на кнопку, сама все снимает. Он сделает, не сомневайся. Никто так не ненавидит эту страну, как выходцы из окраинных республик, которые она же и содержит. Только уверен, пшикнет зря. Соберутся вовремя разве что сами русские, ну, может быть, ирландцы. Хотя по части времени он тоже не вполне себе педанты.

– А Фидель приехал? – почти шепотом спросил Сэм.

– На олимпиаду? Да, его срисовали британские друзья на базе отдыха в ближнем Подмосковье. Сидел себе на берегу пруда, курил сигару. Конечно, он будет на встрече инкогнито. Ну как же – террористическое отребье со всей планеты, всякие ливийцы, палестинцы, курды и вдруг – лидер острова свободы. Ничего себе – компания! Но я уверен, что они уверены, что он приедет, и встретиться хотят в первую очередь именно с ним. Ты – молодец, Сэм, что придумал устроить все здесь. Олимпиада, соревнования, разные делегации. Очень удобно устроить встречу международных террористов под видом олимпиады. И все разом накрыть! Что и говорить, Сэм, башка у тебя варит!

Теперь уже сам Рич посмотрел на часы.

– Тебе, кажется, пора. Место передачи надежное?

– Вполне, парковка под стадионом. Автомобиль… серый, малолитражный… как же его название… что-такое мерзкое… «Жиху»… «Тшиху»…»

– «Жигули» ноль первой модели серого цвета. Номер помнишь? Эх, ты… Вот, это номер, – Ричард взял ручку с медведем и что-то написал на страничке в блокноте. Передал листок Сэму.

Сэм взял, просмотрел, забрал листок в карман. Положил ручку с циферблатом в сумку. Тоже посмотрел на часы, встал, взял сумку и пошел на выход.

– Опа! Кажись, по нашу душу, – сказал Толстый, увидев кого-то у входа в кафе. Леха повернулся в указанном направлении. Динка Щеглова стояла у входа и искала кого-то глазами. Да чего-там кого-то? Их и искала. Потом заметила свободный стул, забралась на него с ногами и снова принялась озираться по сторонам. Заметила, спрыгнула, решительно двинулась к их столику.

– Вот вы где?! Ребята, пойдемте, Жаба вас обыскалась, – сказала она, подойдя к столу. – А Кура где?

Леха посмотрел на пустой стул. Кура вышел сразу за фирмачом с сумкой. Сказал, что отлить, но до сих пор не вернулся.

– Ниче, нам еще долго здесь куковать, автобус обратно в лагерь только в четыре, я водителя спрашивал, – авторитетно заметил Толстый и переглянулся с Лехой. – Ты это… посиди здесь, фанты попей. Вкусная фанта, холодненькая. А мы, мужики, поссать сходим.

Динка прыснула со смеха: «мужики хи-хи, поссать хи-хи», но от фанты не отказалась. Уселась за столик и прихватила с тарелки последний бутерброд с финским сервелатом. Так и жевала, запивая бутер оранжевой газировкой и болтая ладными ножками в сандаликах.

Лехе в туалет совсем не хотелось. Был только недавно. Он лучше бы с Динкой посидел, поболтал, обсудил бы купленную книжку. Динка ему нравилась, классная девчонка. По деревьям лазает, по крышам гаражей с ними прыгает, в футбол гоняет. Пацанка, одним словом. Но Толстый почти силком выдернул Леху из-за стола и повел в сторону туалета. Однако у лестницы вдруг свернул и повернул в сторону стрелочки с указателем «Паркинг». По-русски -- «Подземная парковка».

– Ты че?

– Пошли, пошли, – поторопил Толстый. – На стреме постоишь.

Глава 7. Шпионы и дети

Леха знал, что такое «на стреме». В животе неприятно похолодело. Но отказываться он и не подумал. Они ж друзья. Куда они, туда и он.

На одном из пролетов лестницы Толстый его придержал, заслышав чьи-то шаги снизу. Они быстро спрятались в боковом коридоре. Вовремя. Мимо прошел тот самый фирмач с соседнего стола. Без сумки.

Внизу их ждал Кура. Он молча показал на серый «Жигуленок», зажатый с боков двумя длинными иномарками, и места, где им следовало стоять «на стреме». Леха заметил, что в руке у Куры был согнутый электрод.

Леха занял свое место у выхода на парковку с лестницы, Толстый – на выходе с парковки на улицу. Дал знак, что все чисто, можно! Леха тоже кивнул. Кура сработал быстро. Шел себе подросток, любовался на диковинные иномарки с заграничными номерами, нагнулся шнурок завязать около скромных, серых «Жигулей». Завязал и пошел себе дальше, но уже со спортивной сумкой в руке. Около пожарного щита чуть задержался и пошел дальше уже без сумки. Все быстро, тихо, даже крышкой ящика не хлопнул.

Кура немного постоял за фургоном, снова принял беззаботный вид, двинулся к лестнице, ведущей вверх, в пресс-центр и на стадион.

– Лады, – сказал Кура Лехе, указывая на лестницу. – Возвращаемся по одному. Через туалет.

– Слышь, Кура, там Щеглова пришла, – поспешил доложить подошедший Толстый.

– Знаю, сам видел, вовремя, – быстро сказал Кура. – Пошли...

Они снова сидели за столом, уже вчетвером. Леха заметил, что уходивший с сумкой фирмач вернулся без сумки и теперь парочка фирмачей – журналистов все чаще посматривают на часы.

– Слышь, Динк, давай сейчас вали в наш автобус, – сказал Кура тихо. – Жабе скажешь, что нас не нашла. Пройдешь через подземную парковку.

– Зачем? – удивилась Дина.

– Надо. На парковке у выхода с лестницы справа пожарный щит и ящик с песком, красный такой. Пожарный щит знаешь? Багры, ведра…

– Ну знаю, – кивнула Дина.

– Там, в ящике сумка синяя, спортивная. Возьмешь ее, в автобусе сунешь к нам под заднее сидение. Пойдешь спокойно, по сторонам не смотришь, никого не шугаешься. Выйдешь через улицу и сразу к автобусу. Поняла?

Динка открыла было рот, чтобы что-то спросить, и тут же глазки ее сощурились, лицо ее приобрело заговорщицкое выражение.

– А она тяжелая?

– Дотащишь, давай.

Динка встала, поправила коротенькое платьице.

– Давайте, ребята, не теряйтесь. А то от Жабы влетит.

Сделала ручкой и ушла.

Лехе это не понравилось. Одно дело они, пацаны, совсем другое – Динка. Втягивать девчонку в свои дела… На Кура, кажется, знал, что делает. Он краем глаза посматривал на соседний столик.

– Как все это примерно будет? Ну это… ба-бах, – спросил Сэм, уже откровенно пялясь на часы. Поднял голову, посмотрел на соседа за столом. – Рич, ты с ума сошел! Спиртное во время операции?!

Рич свернул пробку купленной в валютном баре бутылке с изображением русской высотки на этикетке, выплеснул остатки спрайта в кадку с фикусом, и набулькал водки в освободившийся стакан. Залпом выпил. Очень по-русски занюхал бутербродом. Только после этого ответил:

– Да брось ты… Это ты здесь выглядишь подозрительно. Финский журналист сидит в кафе и пьет кофе? Не смеши. Финны должны наливаться русской водкой. Она здесь стоит гроши даже в валютных барах. Налить тебе? Ну как хочешь. Что касается дела, то мы свое дело сделали. Операцию разработали, груз передали. А как будет? Вип-ложа, это как раз на противоположной стороне стадиона. Будет их человек тридцать, включая охрану. Мощный ба-бах с выделением огромного количества тепловой энергии в ограниченном помещении с бетонными стенами.

– А как… наш друг доставит груз в почетную ложу? Там ведь, наверняка, охрана.

– Понятия не имею. У него свои секреты. Для этого и привлекли. Но кажется, что-то связано с подвесным потолком. Главное, что ки-джи-би после бабаха очень быстро выйдет на армянский след. Надеюсь, пути отхода нашего друга ты хорошо продумал?

– Да, у него билет на вечерний поезд до Еревана.

– И по дороге инфаркт? Попытка ограбления с убийством? Или просто пойдет на станции за холодным пивом и случайно попадет под поезд? Все, все – это твои дела. Больше не спрашиваю. Но представляю сводку новостей по мировым агентствам. «Первый теракт на Московской олимпиаде!», «Десятки обгорелых трупов на велотреке!», «Взрыв в вип-ложе на велостадионе!» И уже после: «Армянский патриот отомстил за своих расстрелянных земляков!» Потом-то наши люди подкинут в прессу нужную инфу по части этих трупов. Этих террористов ищут по всему миру, а они тут, в Москве – тепленькие. Вернее, уже холодненькие. Вместе! Много отдал бы, чтобы самому ба-бах посмотреть, но нельзя. Нас должны видеть здесь. Алиби! Потом по телевизору посмотрим. Ну и то, что армяшка снимет. Где он должен оставить камеру?

-- В камере хранения на Курском вокзале.

-- Отлично! Камера в камере! Вот и посмотрим.

– А если там будет… Фидель? – спросил Сэм после довольно долгой паузы.

– Да не будет его там... Я же сказал, никто их латиносов к полудню не соберется. И Фидель слишком осторожен. Но если случится чудо, и он будет там… Ну, тогда ты обеспечен на всю жизнь, Сэмми, и твой портрет повесят в Ленгли на самом почетном месте. Идея операции твоя, разработка – тоже, так что я буду хвалиться, что с тобой знаком. Даже буду набиваться тебе в друзья и напишу про тебя мемуары. Но это вряд ли. Фидель… у него на это дело – чутье. Его уж сколько раз пытались, порой мне кажется, что сам дьявол бережет его. Может, все-таки по водочке? Ну, как знаешь, а я все-таки повторю.

– Эти парни за соседним столом. Тебе на кажется, что они на нас слишком часто пялятся?

– Да не на нас, а на это, – Рич указал на пачку бабл-гама, которую выложил на стол. – Для них это еще диковинка. И наша содовая, и жвачка для них – редкость. Особо в глубинке. Это в Москве все есть. Сейчас есть. В провинции со снабжением все много хуже. Можешь мне поверить. А так – обычные пацаны из русской глубинки.

– Почему ты думаешь, что они – не местные?

– Местным тут делать нечего. Этих привезли смотреть велоспорт для заполнения трибун, и им скучно. Знаешь, что они начали обсуждать, когда девчонка ушла? Я подслушал. Они говорят, что она классная, и что у нее уже растут сиськи. И что у нее будет хорошая жопа. И они правы! Редкая вырастет красавица! Вот по части женского пола с Россией вряд ли кто сравнится. А пацаны, им лет по тринадцать-четырнадцать, они еще верят, что живут в самой лучшей стране в мире, в которой для полного счастья не хватает чуть-чуть.

– Что значит «чуть-чуть»? – спросил Сэм.

– Налаженного быта и качественных товаров. Они думают, если в их магазинах появится колбаса, джинсы, настоящий бабл-гам, журналы с сиськами, видеомагнитофоны и приличные автомобили, все наладится. И что, если продавцы не будут хамить, а слесаря добросовестно свинчивать трубы, а не бухать на работе, все и вовсе будет прекрасно. Святая наивность! И главное, чтобы в этой наивности они продолжали пребывать как можно дольше. А так, просто хорошие ребята из провинции…

– Хей, бойз, – сказал Рич, обернувшись к столику с ребятами. – Май литл презент!

Он вытащил из кармана и бросил прям в руки Лехи целую пачку жвачки. Леха поймал и вопросительно посмотрел на ребят.

– Жвачка, американская, классно! – сказал Толстый, перехватил добычу из Лехиной руки и тут же распечатал.

– Сенькю, мистер, – обернулся Кура и улыбнулся.

– Нехорошо как-то этот парень улыбнулся, – сказал Сэм.

– Ты прав, мерзкая гримаса. Они нас не любят. Нашу жвачку, джинсы и пластинки любят, нас – нет. Случается. У негров с этим еще хуже. Эти просто не любят, а негры – ненавидят. Ты давно не был в Африке? Будешь! Попомни мое слово. Сэм! Ты посмотри, какая дива к нам приближается! Да это девушка моей мечты! О, господи, что со мной? У меня, кажется, встал!

В кафе их Жаба и застукала. Как увидела, вся от злости покраснела лицом под цвет галстука. Она решительно подошла к столу и нависла над Лехой как белый айсберг над «Титаником». Сначала отвесила Толстому подзатыльник, как непосредственному племяннику, с обещанием все рассказать матери. Потом пригрозила Куре: «Ну ты у меня дождешься! Я тебя точно на учет в ментовку поставлю!». И, наконец, прилетело Лехе, но ему как-то меньше: «От тебя-то, Звенигров, я такого не ожидала».

Сцена, где пионервожатая (белый верх, черный низ, красный галстук и такого же цвета пилотка) делает втык юным подопечным, конечно, привлекла внимание окружающих. Особо понравился подзатыльник. Иностранные фоторепортеры защелкали камерами. Жаба смутилась, но сказала так же жестко:

– Вам кто разрешил от отряда отбиваться?

– Софья Ивановна, да мы только фанты попробовать, – попытался оправдаться Леха. – Все равно здесь до четырех торчать…

– Каких четырех? У нас в двенадцать Бородинская панорама, билеты уже заказаны! Все в автобусе, только вас ждут! Марш в автобус, паршивцы!

Троица собралась и уныло побрела на выход, Леха нес пакет с драгоценной «Кока-колой» в красных баночках. У входа обернулся. Странная парочка финнов провожала их сочувственными взглядами.

Перед входом в автобус Жаба наградила Толстого еще одной оплеухой, остальным пригрозила, что «в лагере с ними разберется». Поднялась на нижнюю ступеньку и крикнула водителю: «Вася, поехали!»

– Как он ее назвал? – спросил Рич.

– Кто? Кого? – не понял Сэм.

– Ну, этот парень эту диву. Софья! Точно! Софья Ивановна. София. Дай-ка запишу.

Рич схватил руку, придвинул к себе блокнот. Записал имя вожатой. И вдруг замер.

– Твою мать! – сказал на русском, громко, за соседними столами даже обернулись.

Рич смотрел на ручку с медвежонком, улыбавшимся в опасной жидкости. Быстро глянул на часы, обернулся по сторонам, словно выбирая, куда метнуть опасный взрывной предмет. Но тут же собрался, мигом развинтил ручку, ногтем сковырнул крохотную микросхему под цилиндром с опасной жидкостью. Шумно выдохнул:

– Хороши бы мы были, если бы здесь рвануло ровно в полдень, да?

Рич сунул микросхемку в карман, деловито скрутил ручку обратно и дописал к имени «София» отчество «Ивановна».

София Ивановна пересчитала их по головам и вернулась на свое место в голове автобуса. Леха с интересом смотрел на сумку, которую Динка сунула в проход между сидениями. Интересно, что там еще кроме кинокамеры?

Автобус осторожно выкатил со стоянки и поехал по почти пустым улицам.

-- Дорогие друзья, здравствуйте! -- раздалось вдруг громко. Это незнакомая толстая тетка, появившаяся в автобусе, взялась за микрофон. На голове у нее была кепка с Мишкой и надписью «Москва-тур». – Рады приветствовать вас в столице олимпийских игр, городе-герое Москве! Сейчас мы проедем с вами по красивым улицам города Москвы на Кутузовский проспект, где посмотрим знаменитую Бородинскую панораму. Она посвящена знаменитой битве под Бородино летом 1812 года, битве, которая буквально изменила мировую историю…

– Ну что, обратный отсчет? – сказал Ричард, глядя на часы. – Сейчас мировая история сделает крутой поворот. Пресса вся на месте?

– Ну ты же видишь, – окинул взглядом опустевшее пресс-кафе Сэм. – Им намекнули, что ровно в полдень в Крылатском будет что-то интересное.

– Будет, будет, шашлык из них будет, – улыбнулся Рич, быстро набулькал в стакан на три пальца и залпом выпил. – Но какая красавица!

– Ты о ком?

– Я про ту вожатую.

– Ты с ума сошел. Меняется история, а он про какую-то русскую бабу.

Рич не ответил, мечтательно улыбнулся, посмотрел на часы.

– Девять, восемь, семь…

– Шесть, пять, четыре… – продолжил Сэм.

– Три! Три девяносто с вас! Рублей! – громко крикнула молодая продавщица за кассой мускулистому негру, который настойчиво протягивал ей американскую десятку. – Давайте рубли. Валюту принимают в валютном баре, там же можно поменять на рубли.

Негр, судя по росту – баскетболист, продавщицу не понимал и настойчиво продолжал указывать пальцем на чекушку водки на витрине. Видимо, очень хотел выпить. Из-за этого инцидента Сэм пропустил торжественный момент, когда следовало сказать: «Три, два, один, бум!». Бум – не было. Никаких необычных звуков со стороны стадиона. Лишь ровно в полдень гулко щелкнул стартовый пистолет – начались отборочные заезды велопар. Подготовка к финалу.

Рич уже не смотрел на часы, он смотрел на Сэма. Сэм смотрел на Рича.

– Это – провал, – просто сказал Рич, когда обоим стало ясно, что их часы не спешат, и взрыва не будет. – Не завидую я тебе, Кариган. Что ж, пойдем посмотрим.

– Куда? – замогильным голосом спросил Сэм, чувствуя, что не сможет подняться из-за стола. Ноги были, как ватные.

А Рич прилепил комок жвачки к ножке стола и сунул в рот новую пластинку.

– Посмотрим, может, наш друг просто не смог. Или… В общем, просто пойдем посмотрим, что с грузом.

Они спустились на парковку. «Друг» стоял около серых «Жигулей» в синей форме технического служащего стадиона и глупо оглядывался по сторонам. Типичное лицо гражданина кавказской наружности. Даже для армянина нос крупноват. Сразу начал ругаться по-русски.

– Он говорит, что никакой сумки в машине не было, – перевел Рич эмоциональный монолог, обильно сдобренный русским матом.

– Как не было?! Я же ее сам сюда положил, – возразил Сэм, указывая на заднее сидение «Жигулька». – Вот прямо сюда!

– А почему не в багажник? – спросил Рич, рассматривая заднюю дверь и внешнюю уплотнительную резинку, висевшую явно не на своем месте.

– Я думал, на сиденье – лучше.

Рич поднял с бетонного пола согнутый на конце электрод.

– Если я чего-то понимаю, то сумку из машины подрезали.

– Как? – охнул Сэм. – Что значит – «подрезали»? Как?

– Очень просто! – Рич перевернул электрод вниз крючком и дернул, словно подсек рыбку. – Надо было по инструкции – положить в багажник.

Армянин посмотрел, схватился за голову и залопотал по-своему.

– Он спрашивает про деньги, – перевел Рич.

– Я понял. Я положил десять тысяч в сумку, – сказал Сэм. – Две пачки по пять тысяч долларов.

– Надеюсь, ты откладывал на старость, чтобы вернуть деньги конторе? – сочувственно сказал Рич. – Но это, поверь мне, Сэм, лишь малая часть начавшихся для тебя проблем. Да и мне тоже достанется.

А со стороны велотрека раздался громкий выстрел. Сэм вздрогнул, но быстро сообразил, что это – очередной старт отборочного заезда.

Читать в автобусе неудобно. На заднем сидении трясет, да и темновато, но Леха не может оторваться. Вот это роман! Вот это – сюжет!

Серега Толстов уселся рядом, глянул в книгу на коленях у Звенигрова.

– Про че книжка-то, Звонок?

– Крутая! Про шпионов! Наши разведчики против американских шпионов! В Африке. Круто!

– Тоже мне, круто. Во че круто! – Толстый вытащил из кармана авторучку и покрутил перед глазами Звенигрова. Ручка была классная – с олимпийской символикой и улыбающимся Мишкой, который плавал в прозрачном цилиндре.

– Ух ты! Где купил? Когда? Где?

– В Караганде! Это из сумки, придурок! Той самой!

И точно! Леха на «придурка» не обиделся, потому что вспомнил, что иностранец за столиком в кафе писал что-то в блокнотике такой же ручкой с медвежонком. Сумка лежала под сидением, и Кура ее содержимое уже исследовал после первой же «санитарной остановки».

– Бери, это тебе! Там этих ручек – штук пятьдесят! – продолжил хвалиться Толстый. – А Кура одну даже с часами нашел. Электронными! И идут точно! Динке отдал. Но это еще чего! Видал? – и Толстый показал кинокамеру на ремне. – Настоящая, на батареях! Кино снимать будем!

Толстый навел объектив камеры на Леху и нажал кнопку сбоку. Камера зажужжала.

-- И вот еще, – Толстый остановил съемку, залез в карман и высыпал прямо в книгу Лехе горсть пластинок в зеленой обертке. – Настоящая, американская! «Бабл-Гам»! Тоже в сумке была. Целый блок! С вкладышами.

– Фигня это все!! – сказал Кура, дал знак Толстому, чтобы он прикрыл их от других своим крупным телом, вытащил что-то из-за пазухи и бросил прямо в раскрытую книжку пачку в банковской упаковке.

Долларов Леха еще не видел, только в кино про американских ганстеров.

– Здесь пять тысяч, – сказал Кура тихо. – Пачек две. Значит всего – десять. Десять тысяч. Долларов.

– Получается, если по-честному, то на четверых – по две с половиной тысячи, – сказал Толстый радостно. И Леха тоже обрадовался. Значит, и Динка с ними. В деле… Хотя она только сумку в автобус отнесла, а они с Толстым только на стреме стояли. Все, считай, Кура сделал. И сумку срисовал, и фирмача проследил, и дверь машины вскрыл. Хотя нет, подрезать сумку у фирмача первым предложил Толстый. Из-за кинокамеры. А Леха просто подслушал, что один из фирмачей собирается оставить сумку в машине. Леха хорошо знал английский и даже перевел все песни «Битлз». Правда, со словарем. Но справедливо ли делить все на четверых?

Но Кура сам подтвердил:

– Да, по-честному, на четверых. Про это – молчок! – строго сказал он, забирая пачку и пряча во внутренний карман куртки. – Никому ни слова! И чтобы Динка – никому! А то бабы, они языком метут, как подолом. Это спрячем до лучших времен.

Кура говорил правильно. Он вообще из них самый умный, хотя книжек читать не любит. И все-таки Леха не удержался и спросил:

– А сколько это в… рублях?

– Смотря, где менять. Но лучше не менять, – авторитетно сказал Кура. – Я слышал, за двадцатку в Южном порту у моряков джинсы можно клевые купить. За пять тыщ – «Жигуль» новый без очереди, за десять – кооператив в новостройке в Москве. С лифтом!

– Да точно, спрятать, – согласился Леха. – И чтобы эти, с первого отряда…

Все поняли, о чем он. Были в первом отряде трое – гопота районная, все трое на учете в ментовке. Имели привычку курить за хозблоком и проверять карманы у встреченных пацанов на предмет отъема денег и прочего полезного.

– На «этих» у меня вот что есть!

Кура вытащил что-то из кармана. У Лехи захватило дух. Пистолет!

– Тоже из сумки?

– Не, это я у судей подрезал, – не без гордости улыбнулся Кура. – У них много, не заметят.

Да, пистолет был странного вида, с очень большим курком. Стартовый.

– Так он холостыми стреляет, -- несколько разочаровано сказал Леха.

– У меня будет боевыми, – заверил Кура, и Леха ему поверил.

Когда уже выезжали из Москвы, автобус остановился. «Жулебино» – прочитал Леха название района на автобусной остановке. С удивлением заметил, как Жаба встала с кресла со спортивной сумкой в руках, пожелала детям удачного пути и вышла в открывшуюся дверь.

– Чего это она? – спросил Леха Толстого. – В лагерь не едет?

– Так у нее билет на закрытие олимпиады, – пояснил Толстый. – Хахаль достал. Сегодня закрытие на стадионе в Лужниках, а потом в олимпийской деревне – дискотека. Говорят, «Бони-М» выступать будет. Во везет!

– Это он что ли хахаль? – спросил Леха, указав в окно на парня в очках с большим букетом, который он вручил Жабе.

– Ну да, Колька Журавлев. Сосед наш бывший. Он теперь в Москве на секретном заводе работает. Говорят, что главным инженером. Крутяк! У тетки с ним шуры-муры. А чо? Не бухает, при бабле. Жилье свое в Москве. В случае чего будет где в Москве остановиться.

Автобус тронулся. Толстый помахал рукой тете Жабе, а Леха взял застрявшую на сгибе книжки пластинку в зеленоватой обертке, развернул блестящую фольгу и засунул пластинку в рот. Да уж, это не наша «Мятная», это настоящий бабл-гам! Из Америки! Пусть и «подрезанная». Это даже как-то возбуждает. Как здорово жевать настоящую американскую жвачку и читать эту классную книжку!

На вкладыше к жвачке был Супермен. Комикс! Он в каких-то тропиках мощными ударами крушил злодеев в форме, похожей на советскую.

Леха рассмотрел картинку, аккуратно сложил в вложил вкладыш закладкой в книжку. Книжка на коленях Звенигрова называется «ТАСС уполномочен заявить» писателя Юлиана Семенова. Совсем свежий роман, только в прошлом году вышел. Про разведчиков и шпионов, про Африку…

А водила тем временем снова поставил ту же самую кассету, с которой пел модный певец Тынес Мяги.

Реет в вышине и зовёт олимпийский огонь золотой. Будет Земля счастливой и молодой! Нужно сделать всё, чтоб вовек олимпийский огонь не погас, Солнце стартует в небе, как в первый раз. Этот яркий день мы надолго, надолго запомним с тобой Будет Земля счастливой и молодой!

-- Будет, будет… Шашлык из тебя будет, -- пробормотал Толстый, устраиваясь рядом с Лехой поудобнее и засыпая…

Глава 8. Кино и жизнь

Двумя днями позже. Зареченский район. Лагерь «Восход».

Бармалей щелкнул тумблером, дождался, когда лампа ярко засветится, придвинул к себе микрофон и громко и четко сказал:

– По пионерскому лагерю «Восход» объявляется отбой. Повторяю! По пионерскому лагерю «Восход» объявляется отбой.

Тут же нажал кнопку магнитофона, и из громкоговорителей, установленных в лагере на столбах и деревьях, раздался протяжный звук горна, игравшего отбой. Тоскливая такая мелодия, вызывающая зевоту.

Бармалей дождался, когда звук гона стихнет и обесточил пульт. Все! Его работа на сегодня закончена! Завтра с утра будет подъем с всегда бесившей его песенкой «С песней горна», бодрая музыка для зарядки, приглашение на завтрак, а потом на линейку. И до обеда свободен. После обеда – кружок. Дал лоботрясам паяльники и схемы, пусть паяют. Глядишь, к концу смены спаяют по приемнику. Но все это – завтра. На сегодня все! Отработал! Теперь только удовольствия и личная жизнь.

Бармалей оглядел радиорубку – свое жилье на все лето. Тесновато, конечно, но уютно. Свой холодильник, плитка на столе, модные плакаты на стене. Работа радиста в пионерлагере вообще – не бей лежачего. Ешь, пей вволю, отдыхай на пляжике или у бортика в лагерном бассейне. А музыку может и магнитофон крутить по таймеру. Старый радист таймера и магнитофона не признавал, и музыку ставил только с пластинки. Вот прям для каждого случая иглу на пластину ставил, сверяясь по часам с будильником. Затер пластинку чуть ли не до дыр. А Бармалей записал все на кассету, вот она за него и работает. А он – отдыхает.

А ведь он, дурак, еще ехать не хотел. Но когда на заводе начался большой шмон по части хищений деталей и плат с производства, решил от греха подальше, поближе к детям. Думал, едет в добровольную ссылку, а тут – такой рай! Сосновый бор, озера, питание, молодые вожатки из педагогического. И старшая пионервожатая – Софка Шабина – свой человек. А тем более, что приехал Бармалей не с пустыми руками. И по этой причине он везде – самый желанный гость.

Бармалей снова оглядел свое жилище. Вот только кроватка узковата для двух тел. В одиночку на ней Бармалей и не помнит, когда ночевал. Но редко какая из его избранниц почивала на этой кровати дважды. Моногамии Бармалей, уж извините, не признавал. Давно бы сменял койку на диванчик или широкую софу, да вот беда – сейф под софу не влезет. А без сейфа ему нельзя.

Старый сейф был найден на хоздворе и отлично лег под кровать на высоких ножках. В сейфе Бармалей хранил самое ценное в этом лагере, не считая, конечно, лагерной кассы и детишек, ха-ха-ха. Видеоприставку «Панасоник» с адаптером пал-секам и десяток кассет к нему. Конечно, это было не для всех, только для избранных. Для лагерной элиты. И только после отбоя.

Сейчас избранные вожатки уложат своих обалдуев спать и начнут потихоньку стекаться в Ленкомнату с вымпелами и барабанами. Только там был хороший цветной телевизор «Рубин». К тому времени, как явится Бармалей с видео, избранный круг уже накроет на стол. Так, ничего особенного: фрукты, котлеты с ужина, легкое вино, «Вермут» три семерки. «Бормотушка очень хорошо идет под порнушку, и наоборот»… Раньше мускулистые лагерные плавруки брали с собой на ночные посиделки и гитару, попеть, но теперь на пение времени уже не хватало. Все смотрели кино. И, конечно, с наглухо зашторенными окнами. А то были случаи, когда пионеры пробовали в окна подглядывать.

У Бармалея был хороший подбор кассет. Почти все – свежак с переводом. Получил он их оптом вместе с приставкой от одного барыги, погоревшего на валюте. Статья была жесткая, взятку за отмаз прокурорские потребовали огромную и очень быстро. Так что продавал все за копейки. И очень вовремя Бармалейчик подвернулся.

Бармалей сел на пол, приподнял свесившееся одеяло, снял с груди ключ. Хитро провернул его в замке, одновременно нажимая на железное колесо. Щелкнуло, открылось. Бармалей вытащил приставку, стал выбирать кассеты. «Апокалипсис», «Калигула», «Крамер против Крамера», «Дракула», «Побег из Алькатраса» с Клином Иствудом. Хорошие фильмы, особенно Бармалею нравился «Апокалипсис». Очень сильное кино. Но догоняли его не все. Для любителей рока – самый свежий фильм «AC/DC: Let There Be Rock». Правда, без перевода, и о чем говорят члены супергруппы – хрен поймешь, но музыка… Не зря у него плакат этих австралийцев на стене висит. Из совсем свежего завоза – сразу три части «Звездных войн». Только недавно с оказией приятель привез. Бармалей за это «угостил» его вожаткой из ближнего круга. Вчера смотрели первую часть, на сегодня Бармалей взял вторую. Но это – для начала. А на «вкусное»?

Бармалей знал, что ближний круг ждал немного другого кино – «для взрослых». «Голубая лагуна», к примеру, всегда шла на ура. И были, были у Бармалея еще две кассеты. Немецкие, с этим самым. Без названия и без перевода. Но там перевод и не нужен. И так все понятно. Но это – для совсем уж ближнего круга и для особого случая. А пока возьмем «Калигулу».

Отдельно в сейфе лежал «Тот фильм». Оригинальное название «Опасные связи», но Бармалей называл его именно «Тот фильм». Сам фильм – откровенное говно! И по сюжету, и по игре актеров. Слезливая штатовская мелодрама про кризис среднего возраста с элементами детектива и порнухи. Внешне благополучная американская семья: дом с бассейном в пригороде, счет в банке, две машины, двое детей, большая собака. Баба, естественно, не работает. Бабе скучно, отправив мужика на работу, детей в школу, собаку в конуру, она вызывает чистильщика бассейнов – мускулистого латиноса. Соблазняет его своими чуть увядшими прелестями и трахается с ним до изнеможения на огромной постели с водяным матрасом. Мужу тоже размеренная семейная жизнь явно давно наскучила. В обеденный перерыв он ездит из офиса, где занимается не поймешь чем (в основном – пьет кофе и болтает по телефону с такими же уродами про бейсбол), в соседнюю клинику, где дрючит в стоматологическом кабинете грудастую мулатку в коротком белом халатике. Разумеется, и латинос, и мулатка хотят получить с этого дела не только трах, но и кое-какие дивиденды. Они объединяют усилия: шантаж, угрозы, какое-то подобие детектива с похищением детей, погоней и полицейской сиреной. В итоге чистильщика бассейнов посылают чистить сортиры в тюрягу, а мулатку в виде профилактики дрючит все полицейское управление городка, включая регулировщиков. В финале главные герои понимают, что оба делали дурно, что главное – традиционные семейные ценности и американский образ жизни. Перед самыми титрами они всей семьей и даже с собакой идут в церковь и хором поют какой-то гимн на фоне звездно-полосатого флага.

Но Бармалея в Том фильме совершенно не зацепило развитие сюжета и игра актеров, хотя мулатка – очень даже ничего, сексапильная. Зацепило, что главный герой – классический лох с пробором в прическе и постоянной идиотской улыбкой живет, как у Христа за пазухой. Какой дом! Откуда у него такой домище в два этажа с двумя гаражами и отдельной бойлерной в подвале?! А какая машина! Ну вот с какой стати этот лошара ездит на работу в открытом «Мерсе»?! И ведь даже крышу не закрывает на стоянке. Оставь у нас на полчасика, не то что магнитолы, руля не найдешь, когда вернешься. Сидения с корнем вырвут. Там ведь кожаные сидения. А бассейн?! Почему он у них такой прозрачный, с голубой водичкой? Хотя… Ну да, этот латинос его каждое утро драит, перед тем как отдраить причинные места хозяйке. А магазины?! Сцена, где героиня идет по гипермаркету с полной тележкой деликатесов и лениво выбирает парную телятину на ужин, Бармалея и вовсе взбесила. Разве это похоже на магазин?! Разве бывают такие магазины? Там ведь есть все! Разве так бывает?! Или что, это только для них, зажратых американцев?! За что? Почему эти тупые и похотливые америкосы живут так хорошо? Почему он, умный, работящий, предприимчивый, продолжает жить, как скот? Он ведь даже бассейн себе на даче вырыл, белым кафелем выложил. И что? Да через неделю вода позеленела, ветром листьев и какого-то говна нанесло, кафель перестал блестеть и потрескался. И травка газонная у него на даче не росла. Он сажал, сеял, а она не росла. Крапива росла, лопухи, лебеда росли, а травка – нет!

На день рождения хотел устроить себе праздник, снял банкетный зал в лучшем кабаке. Не поскупился. Осетра целого заказал, икры бадью, поросят молочных. Друзей солидных пригласил с женами-подругами. Уговорил мужиков костюмы надеть, их баб – в вечерних платьях прийти. Видеоператора пригласил с камерой японской, хотел, чтобы все чинно, цивильно, чтобы погуляли по-царски, чтобы было потом что вспомнить. Как же, погуляли... Бабы сразу начали платья и цацки друг у дружки вслух обсуждать – переругались. Мужики быстро накидались халявного вискаря. Двое подрались. В разгар веселья из соседнего зала завалилась толпа братвы в спортивных костюмах с золотыми фиксами и цепями. Праздновали конец отсидки кореша и им, понимаешь, баб не хватило. Вместо праздника мордобой и даже стрельба в потолок. И менты в отделении морды воротят: «Повода для возбуждения дела не видим. Ну вы погуляли, они погуляли, поспорили. А синяки… подумаешь, синяки. Никого ведь не убили, и пистолета не нашли. Может, это шампанское хлопало»… Даже с деньгами ты здесь – не человек. Бежать, бежать из этой страны. Только как? Ведь не выпустят. Граница на замке…

Бармалей уложил приставку и кассеты в спортивную сумку, тщательно запер сейф и двинулся на выход. По дороге прикидывал, кого ему сегодня подгонит Ларькина? Это она заведовала формированием состава их «вечернего клуба» и приглашала новых девиц из числа смазливых вожаток специально для него, Бармалея. Тонко им намекала, кто хозяин кино. И что хозяину кино отказывать нельзя. Они и не отказывали. Почти никто не отказывал. Только кроватка узка…

Ладно, пора идти, народ его ждет, волнуется. Два дня кино не было. Без Шабиной ночного сеанса не проводилось. А она что-то в столице задержалась…

«Звездные войны» смотрели шумно, обмениваясь восторженными комментариями. На «Калигуле» притихли. Бармалей, легонько приобнял чуть пониже талии Ирку Зуеву – приглашенную вожатку из второго отряда, почувствовал, как часто она задышала, созерцая картину римской оргии на галере. Вот так, оргии им подавай, а ведь комсомолка. На собраниях речи пламенные говорит.

– Что грустная такая, Соф? – спросил Бармалей, наливая в бокал старшей пионервожатой вискаря. – С Журавлем что ли поругались? Как он там?

– Да ну его, – махнула рукой София. – Зануда.

– А что так? – удивился Бармалей. – Мы созванивались накануне, он сказал, что вам билеты на закрытие олимпиады достал.

– Достать-то достал, а толку… Живет в Москве, имеет такие возможности, а ни ума, ни фантазии. «П-пойдем п-прогуляемся п-па п-патриаришим» – очень похоже передразнила она. Ну что за мужик?

– Ну, Шабина, на тебя не угодишь. Патриаршие пруды тебя уже не устраивают. Тебе Манхеттен подавай? Елисейские поля?

Софья взяла стакан, добавила в стакан с виски колы из красной баночки с олимпийскими кольцами. Махом выпила.

– Да не в том дело! Понимаешь, не куражный он. Нет в нем такого… А ведь есть настоящие мужчины, мужики, рядом с которыми просто хорошо, понимаешь?

– Погоди, погоди, Иванна, улыбка у тебя что-то очень мечтательная стала, как ты про настоящего мужика заговорила. Ты что, нашему Журавлику рога в Москве наставила?

– Рога? А кто он мне? Муж? Так знакомый, бывший коллега по работе. Ну вот в кого он такой тюха?

– Ну да, заикается, – согласился Бармалей, тоже пригубливая из бокала.

– Да не в том дело! Есть мужики, которым не захочешь, а изменишь. А есть такие, что только увидела, и хочется всю жизнь его ждать...

– Ну да, ну да, – кивнул Бармалей. – Че-то Ассолью с парусами попахивает. Но в чем-то ты права. Мужики разные бывают. Иным и изменяют. Зуева, – хлопнул он сидевшую рядом девушку по упругой попке. – Ты-то не изменишь мне, старому пирату, йо-хо-хо?!

– Тебе изменишь… себе дороже, – ответила Зуева, не отрывая глаз от экрана.

– Во! Верно красавица говорит! -- снова повернулся к старшей пионервожатой лагеря Бармалей.

-- Слушай, у него моя сумка с вещами осталась. Так, ничего ценного, косметичка, тряпки бабские, -- сказала София. -- Ты это… Позвони что ли, может, передаст как-нибудь с оказией.

-- Ого! Сама звонить не будешь? Значит, все, прощай, Журавлик?

-- Значит – прощай.

-- Коварная ты, Шабина, – Бармалей потянулся за бутылкой. – А Журавлик-то небось переживает.

Ближнее Подмосковье. НИИ Излучений.

Журавлев и вправду переживал. Очень сильно! Места себе не находил. Сколько планов он возлагал на эту встречу в Москве! Ведь она хотела остаться у него на ночь. А в итоге…

Сначала все было хорошо. Он встретил ее с автобуса в Жулебино, вручил прекрасный букет. Они доехали на такси до центра, погуляли по Москве, посидели на лавочке на Чистопрудном, кормили лебедей булкой, сами ели вкуснейшее московское эскимо. Обменивались новостями и смеялись. София смешно рассказывала про Бармалея, что он «…почти всех вожаток и поварих в лагере уже потребил и теперь засматривается на соседние лагеря». Вечером прошли на стадион в Лужниках мимо огромной очереди томящихся в надежде достать «лишний билетик» и своими глазами видели, как в небо улетает олимпийский Мишка. Это было неожиданно, это было волшебно! София аж всплакнула от умиления. А потом был салют, а потом танцы прямо у стадиона.

И тут появился он. Высокий, красивый, хорошо одетый иностранец. С пластиковым бейджем финского журналиста на груди. Пригласил Софию на танец и увел. Вот так взял и увел. И она пошла с ним. Журавлев не побежал догонять, потому что понял – бесполезно. Она так смотрела на этого финна, так смотрела… А он стоял с ее сумкой и букетом, которые она сунула ему в руки, и смотрел им вслед, как дурак.

– Коллега, что с вами сегодня? Что-то вы какой-то сегодня рассеянный, – озабоченно спросил доцент Савин.

Журавлев посмотрел на него и сразу же отвел глаза. Ну не мог он смотреть в глаза доценту Савину. Потому что лично видел его в гробу. Гроб с телом внезапно скончавшегося доцента Савина Игоря Олеговича выставили на проходной завода для прощания. Он точно был мертв! Журавлев видел это своими глазами. Но после прощания гроб на кладбище не повезли, заколотили и отправили в Москву для кремации. Согласно воле покойного. И вот он живой. Журавлев, когда его впервые увидел, едва в обморок не упал. Спешно прибывший фельдшер давал ему нашатырь нюхать.

Конечно, Журавлев пытался выяснить, как так получилось? Ведь это точно был он, Савин. И в разрезе рубашки Журавлев однажды заметил шов од патологоанатомического вскрытия. И однажды задал наводящий вопрос. Но Савин совершенно не смутился и напомнил про инструкцию, которую Журавлев прочитал и на каждой страничке расписался. «На секретном объекте, именуемом условно «За забором», никаких расспросов, не касающихся штатных обязанностей». Видимо выяснение того, как мертвый человек вдруг оказался живым, в число штатных обязанностей не входило.

– Вы сегодня с утра, как не в своей тарелке, – продолжал допытываться Савин. –Случилось что?

– Да т-так, – махнул рукой Журавлев. – Девушку увели.

– Это повод, – кивнул Савин. – Однако прошу сегодня быть внимательнее. Есть сведения, что сегодня нам предстоит серьезная работа. В каком состоянии прибор?

– Все отлично. Тест – п-полная норма, батареи п-полностью заряжены.

– Очень надеюсь на вас, коллега. Прошу вас от прибора никуда не отлучаться, его могут привезти в любую минуту.

Кого его? – хотел спросить Журавлев, но столкнулся взглядом с голубыми глазами Савина и отвел взгляд. Надо будет – скажут. Или не скажут.

Савин ушел, Журавлев остался один на один с установкой. Она была похожа на ту, что осталась там, в лаборатории в Зареченске. Тоже с выдвижным приемным столом на колесиках и с отверстием под голову в огромной магнитной катушке. А вот сам прибор, хоть и был собран по схеме, придуманной Журавлевым, был явно мощнее, современнее и удобнее. Теперь к нему был подсоединен персональный компьютер «Макинтош», так что выявление объектов происходило почти автоматически. И для фиксации «точки» достаточно было щелкнуть мышкой.

А так работа «За Забором» – не бей лежачего. Оклад – повышенный, с ежеквартальной премией. Сиди у установки и занимайся чем хочешь. Хочешь, телевизор смотри, хочешь, мечтай, хочешь – книжки читай. Журавлев решил перечитать всего Достоевского. Благо библиотека «За Забором» просто отличная! Вся русская классика в полном составе. Сегодня взял с собой «Идиота». Прочитал пару страниц, и все-таки не удержался, посмотрел на стену, где висел фотопортрет Софии. Его любимый. Очень она на нем красивая.

Встал, снял портрет, перевернул лицом вниз, сунул в стол.

– З-значит, не судьба…

Отложил «Идиота». Включил телевизор. В телевизоре мордатый мужичок в парадной форме рядового Советской армии задорно пел:

Только две, только две зимы.

Только две, только две весны

Ты в кино с другими не ходи…

Глава 9. Приборы в действии

ПРОШЛО ДВА ГОДА

6 марта 1982 года. РОВД Октябрьского района города Зареченска.

Следак вытащил из кармана смятую пачку «Стюардессы», убедился, что она пуста, похлопал по карманам, посмотрел на Бармалея. Спросил:

– У вас сигаретки не будет?

Бармалей достал из кармана желтую пачку «Кэмела» положил на стол.

– О как! – обрадовался следак, выуживая сигарету из пачки и откровенно любуясь пачкой. – Какие у вас сигареты модные, гражданин Бормотов. На нашу зарплату такие не укупишь.

Вот ведь сука! Даже в этом подловить пытается. Следак свою небольшую зарплату отрабатывал честно, вот уже три часа колол Бармалея на статью о распространении порнографии путем продажи фотокарточек порнографического содержания. Видимо, хотел взять измором. Бармалей не кололся. Бармалей проклинал себя за доверчивость, за потерю бдительности, но эту статью на себя брать не собирался. Просто обидно. У Бармалея и так хватало грехов перед Родной. Но брать на себя чужое, да такое несолидное…

– Щедрый клиент отблагодарил, – сказал Бармалей. – Я, знаете ли, хороший специалист по ремонту бытовой радиотехники.

– Ну уж видно, что специалист, – хохотнул следак, указав на «Панасоник» и стопку кассет, найденных у Бармалея во время обыска.

– А что, все работает, – сказал Бармалей. – Никто не жалуется.

– Я про кассеты, – уточнил следак, жадно затягиваясь качественным табаком.

– А что кассеты? Там кино. Законом кино смотреть не запрещено.

– Это смотря какое кино, – многозначительно прищурился следак.

– Обычное кино. Разве что американское. Так и они наше смотрят. Вон, нашу «Войну и мир» «Оскаром» наградили. «Москва слезам не верит» – тоже…

За кассеты Бармалей был спокоен. Ничего запрещенного дома он дома не держал! Ни-че-го! Те самые немецкие фильмы, которые «с этим самым», он в квартире, конечно, не хранил. Как и всего остального, что могло вызвать интерес у органов внутренних дел. Ну и у известного комитета – тоже. И в своем гараже тоже не хранил, и на отцовской даче. У Бармалея для этого был соседский гараж, который он купил вместе с дряхлым «Москвичом» у соседа – алкоголика. Деньги отдал, расписку взял, но оформлять на себя не спешил. «Нет, нет, торопиться не надо», – мудро говорил товарищ Саахов. Сосед – контуженный афганец. С медалью. Его и его собственность в любом случае не тронут. Не должны тронуть.

– А это? – выложил следак главный козырь – кассеты с «Калигулой» и «Голубой лагуной».

– А что это? Это фильмы, признанные классикой, имеют награды на различных фестивалях, «Оскары». «Калигула» и вовсе исторический…

Бармалей не помнил, награждали ли «Калигулу» Оскаром, а следак и подавно не знал. Да и не в Оскарах дело. Ошибка Бармалея была в том, что он нарушил свое же правило. Свою бабу, машину, видак – никогда в чужие руки! Никогда и никому! Но сам же и нарушил. Директор «Восхода» еще летом попросил видак с кассетами для сына. У того был день рождения. Пригласил друзей, подруг, хотел удивить диковинкой. Видео! Ну трудно отказывать директору, под крылом которого как сыр в масле все лето катаешься. Дал приставку на пару дней вместе с кассетами. Так что же этот стервец со своими дружками придумал? Фотографировать сцены откровенного содержания прямо с экрана. А потом делать на их основании игральные карты и продавать колоды в электричках. Ну не идиоты?

Продавцов, в основном – глухих взяли с поличным прямо в электричке, через них быстро вышли на изготовителей, они Бармалейчика и сдали вместе с приставкой «Панасоник». Утром – звонок в дверь, постановление на обыск, получите – распишитесь. При обыске изъяли саму приставку, кассеты и набор «Веселых гандончиков». Бармалей шутки ради взялся собирать импортные кондомы с различными причиндалами – усиками, чешуйками, земляничным ароматом. Только следак пока не придумал по какой статье это Бармалею впарить.

Бармалей посмотрел на часы. Время – деньги. И Бармалей эти деньги терял. Через день 8 марта, а партия польской косметики и духов лежала в гараже без движения. И одну деловую встречу он уже пропустил. Уже девятого марта стоимость партии специфичного товара рухнет до обидного.

– Товарищ следователь, я, конечно, горько сожалею, что доверил свою собственность не очень умным людям, которые решили извлечь нетрудовые доходы из мировой киноклассики, – очень доверительно сказал Бармалей. – Я лично никаких корыстных целей не имел. Я просто дал приятелю видеоприставку посмотреть кино. Три часа уже сидим без толку. Добавить мне нечего. Отпустите уж вы меня домой.

Следак с ответом не торопился, задумчиво рассматривал кассеты. Он уж признался, что с коллегами посмотрели это кино уже два раза. И сегодня, наверняка, еще раз смотреть будут. Всем отделением. А может, и не раз. Посадить Бармалея, конечно, не посадят, но с приставкой придется попрощаться. Конфискуют, как средство нетрудового незаконного обогащения. Но ничего, директор лагеря ему это дело компенсирует в полной мере. Он обещал. У него «Рафик» списанный на хоздворе стоит. Вполне пригодный к применению. Директор тихим сапом его на себя оформил. Вот Бармалей за приставку и моральные страдания «Рафиком» возьмет.

Следак угостился еще сигаретой и отпустил. Уходя, Бармалей пачку со стола забирать не стал. Пусть служивый покурит хороший турецкий табачок. А не болгарскую гадость, больше похожую на солому.

Вечером Бармалей завалился в «Вечерний». Решил напиться от нервяка. Ну да, как он и думал. Местная фарца в курсе уже, что он под следствием, ручкой из-за стола делают, а подходить за его столик боятся. «Партнер», который божился, что заберет всю партию косметики оптом, сделал вид, что очень увлечен беседой со свей спутницей за столом. Второй улыбнулся, кивнул, что скоро подойдет, пошел покурить и не вернулся. Суки! Жлобы! А раньше, не успеешь войти, облепят со всех сторон со своими просилками, хрен отобьешься. Бармалей долго сидел за столом в одиночестве, потом к нему подсели две местных бляди. И он их не шуганул, надо же человеку в беде выговориться, хоть и с блядями. Заказал в баре все лучшее. С ними и напился.

Как попал домой не помнил. Творил ли что-нибудь с девицами – тем более. С утра очень хотел поправиться. Обшарил все заначки. Дома был голяк. Все жидкое, что могло гореть, потребили накануне обыска в ходе какой-то безумной оргии. После этого бар не обновлял. А то бы еще и за это что-нибудь впаяли. Незнакомая девка, которую Бармалей обнаружил в своей постели, за бухлом идти наотрез отказалась даже под страхом тумаков. Сказала, что не может, помирает. Вторая даже не проснулась. Пришлось самому. Пиво само не придет. А как?! Пешком не дойти – ноги дрожат, надо ехать, но на дорогах – менты. Ловят тех, кто праздник раньше времени отметил. Единственный выход – в «Шайбу», тут близко, дворами, ментов нет.

Бармалей завел своего «ИЖА» (новая модель – настоящий хетчбек, доверенность от афганца) и очень осторожно, без происшествий до «Шайбы» дворами добрался. А там очередь – не он один поправиться хочет. Попытка Бармалея добраться к заветному пенному привычным путем – мимо очереди закончилась плачевно. Или борзометр у граждан зашкалили, но скорее – просто не узнали. Уж больно физия у него опухла и прикид подвел. Торопился, накинул на плечи старый рыбацкий плащ. Когда решил поставить лохов на место, доступно объяснив, кто он, и кто они – просто дали в глаз. В «Шайбе» это в порядке вещей.

Физически и морально униженный Бармалей сел в машину и случайно глянул на заднее сиденье. Под старым пледом что-то громоздкое. Долго вспоминал, что это такое. Вспомнил. Журавлевский прибор. Почему здесь? Опять вспомнил, что хотел вывезти из гаража на отцовскую дачу. А отец попросил мотнуться в соседний колхоз за картошкой. Пришлось переложить его из багажника на заднее сидение. Картошку разгрузил, про прибор забыл.

В принципе, прибор был готов к работе, но Бармалей не знал, даже не представлял, какие именно настройки надо выставлять. Не рассказал ему Журавль, да он и сам не поинтересовался. Знал только, что работает прибор не только на прием, но и как самостоятельный Излучатель. Только знать бы, что именно он излучает. Можно сказать, и прибор-то этот он собрал случайно – из остатков. Журавлев тогда принес ему три блока – три запаянные коробочки. Два блока на тест «отозвались», третий был «мертвым». Бывает. И только когда Журавлева увезли в Москву вместе с двумя уже собранными приборами, Бармалей, очищая кладовку от некондиции, наткнулся на ту коробочку и, совершенно неожиданно для себя, поставил тестировать. Ставил без особой надежды на эффект, но блок вдруг «отозвался». С блоками старыми такое редко бывает, что вроде мертвые, и вдруг «оживают». А этот блок «отозвался». Схема у Бармалея была, ну и… Конечно, тех деталей, что приволок Журавлев, хватило бы и на пять приборов. Если честно, Бармалей немного надул приятеля в финансовом плане, но ничего, шеф Журавлева Иванов, который прибор заказал – человек не бедный, мог раскошелиться. Тем более, то убожество, тот первый прибор, что им на заводе спаяли, никаких эмоций кроме грусти у Бармалея не вызвал. А вот новый приборчик у Бармалея получился – на загляденье. Он внес в Журавлевскую схему пару изменений, заменил громоздкие блоки миниатюрными платами, а уж когда на завод поступили новые ЭВМ, и половина блоков из них сразу отправилась к ним в мастерскую на ремонт. И Бармалей быстро смекнул, что пойдет на выброс, а что в дело… Теперь весь прибор вместе с усилителем, преобразователем и экраном умещался в одном чемодане. И этот чемодан теперь стоял готовый к применению. Только параболическая антенна великовата. Бармалей смастерил ее из железной клетки для кур.

И че он здесь валяется, место занимает? Пусть работает! Шнур питания в прикуриватель, направление антенны – точнехонько на «Шайбу», мощность – на полную.

Ожидал ли Бармалей какого-нибудь эффекта? Ой, да не смешите. Журавик, конечно, «очкарик», можно даже сказать – гений, но что путного может выйти от прибора с питанием в 12 вольт? Однако ж тот опыт с мышами… Бармалей тогда зашел к Журавлю за очередной партией деталей для светомузыки и обнаружил, что тот сидит за столом и грустно смотрит на аквариум, в котором тусовались с десяток белых мышей.

– Журавлик, что, так все плохо, что ты друзей среди грызунов стал искать?

– Да п-понимаешь, не реагируют не хрена.

– Кто?

– Мыши. Не ре-реагируют на излучение. Совсем.

– А должны?

– Обязаны. Сегодня агрессивное излучение п-пробуем. А они -- жрут...

– Ну-ка покажи…

Журавлев открыл «секретку» и показал, Бармалей посмотрел. Ну конечно, контур не замкнут, антенна вообще не настроена. Он показал, куда поставить аквариум, засучил рукава и сам выставил параметры. Ну и мощи прибавил. И врубил. И тут началось! Мыши перестали грызть и чесаться. Мыши сначала замерли, а потом кинулись в драку. Вот это было мочилово! Белый мех мелких грызунов быстро стал красным, а от истошного визга заложило уши.

Журавль тогда очень испугался, выключил прибор и выгнал Бармалея из лаборатории. Сработало на мышах? Но чего ж не попробовать на этих алкашах? Бармалей перегнулся на заднее сидение, перевел тумблер в положение «вкл» и крутанул ручку мощности.

Сначала все было тихо, потом звонко треснуло одно стекло пивного павильона, почти сразу же второе, через третье наружу вылетела пивная кружка и со звоном разбилась об асфальт. И краски куда-то пропали. Все! «Шайба» была выкрашена в стандартно-парковый зеленый цвет. Противной такой масляной краской. Раз, и вот она вся – серая. Листва на деревьях – серая. Серый асфальт, наоборот, стал белым, а вот остатки снега покраснели. Потом что-то случилось со звуками. Из разбитых окон пивнухи раздался крик, визг, вой, рев. Бармалею даже показалось, что вся пивная заходила ходуном. И тут вороны стали падать с ближайших деревьев. И голуби тоже.

Бармалей тогда блеванул прямо на руль, перегнулся на заднее сидение, щелкнул переключателем на положение «выкл», и, не глядя больше в сторону «Шайбы», врубил скорость и резко вдавил в пол педаль газа. Около дома, когда краски проявились, и стихло скрежетание в ушах, Бармалей полез в бардачок за сигаретами и неожиданно нашел там чекушку. Выпил ее прямо из горла.

7 марта 1982 года. РОВД Октябрьского района города Зареченска.

Леха Звенигров продрог. Не май месяц, всего лишь март, холодно. Вчера вроде еще припекало, народ радовался наступлению календарной весны, даже сугробы подтаяли. И вот снова – зима. «Март – марток, наденешь двое порток». Толстый тоже замерз. Но ему легче, он толстый, у него – жировая прослойка. Он не так мерзнет. А вот Динка Щеглова держится, хотя сама в коротком пальтишке, из которого явно выросла, а на ногах только колготки и низкие ботики. И ведь не дрожит, даже улыбается.

Резко подул ветер, стало еще холоднее. Но мысли уйти от крыльца ментовки и где-нибудь согреться, у Лехи даже не было. Они ждали Куру. Сегодня комиссия по несовершеннолетним, и у Куры – проблемы. Хотя Кура – не виноват. Эти гопники из бараков сами к ним привязались. Куртки им очень понравились. Хотели раздеть. Джинсовые куртки на меху им дядя Паша подогнал. Очень хорошие куртки, недорого. Деньги где-то Кура достал. У Толстого от них фонарь под глазом, Лехе молнию на новой куртке порвали. Могло быть и хуже. Так что правильно, что Кура их штакетиной отфигачил. А что там гвозди были – он не заметил.

Оба гопника в больнице. У одного сломана рука, у второго – пробита гвоздем голова. Ржавый гвоздь из штакетины пробил бестолковую башку гопника с соседской общаги барачного типа и застрял в его мозге. Хотя Леха не был уверен, что там есть мозг. У такого урода в башке должно быть говно! Но если он сдохнет – Куру посадят. В колонию для несовершеннолетних. Говорят, это хуже тюрьмы.

– Теть Соф, – увидел вышедшую на крыльцо тетку Толстый и бросился к ней. – Ну как?

А у Лехи от хреновых предчувствий защемило где-то в груди. Входили-то они в ментовку с Курой вдвоем, вышла она одна. Неужели все-таки… Но нет, отлегло. Кура вышел следом, натянул на стриженную голову лыжную шапочку. Отпустили!

Софья Ивановна просила за Куру от общественности. От профкома и от комсомольской организации радиозавода. Показывала его грамоты за спортивные достижения в «Восходе». Рассказывала, что он очень хороший и добрый мальчик, единственная отрада и опора его матери – одиночки. Вроде как поверили. Не посадили. Поставили на учет. А ведь могли посадить. Им уже по пятнадцать.

– Слушайте, ребята, я с вами точно поседею, – сказала Софья, поправив свою шикарную огненно-рыжую копну на голове. – Вы хоть думайте головой, что делаете. Зачем было палкой по голове. Нельзя было по-другому.

Толстый мотнул головой и молча указал пальцем на свой фонарь.

– Ладно, идите уже, – сказала Шабина. – Мне сегодня еще в райком. Всю статистику ты нам, Кураев, подпортил.

Шабина поправила на Сереге шарфик и ушла в сторону остановки. Толстый первым обнялся с Ванькой, потом и Леха. А Щеглова Куру даже чмокнула в щечку.

– Ладно, пошли, – мотнул Кура головой. – Развели телячьи нежности.

Когда отошли от ментовки к изгороди парка, Кура остановился, повернулся к Толстому, протянул руку:

– Давай.

– Да ладно, Вань, может пусть лучше у меня побудет? – сказал Толстый.

– Давай!

Толстый вздохнул и вытащил из кармана пистолет. Тот самый, стартовый, с «Крылатского». Но Кура с ним в гараже поработал. Чего-то там выпиливал и высверливал. Пули из свинца в формочки отливал. Леха сам видел, как он с трех выстрелов разбил за гаражами две бутылки.

– Надо было этого придурка просто пристрелить, – процедил Кура сквозь зубы.

И Леха хорошо понял, о ком он.

Они решили сократить дорогу и пройти через горпарк. Ограда была старая, дырявая. От одной дыры в снегу даже была протоптана тропинка. Аккурат к пивному павильону. К «Шайбе». Обычно у павильона было весело. Хмельные мужички выходили покурить и шумно спорили про футбол. Студенты собирались на лавках и играли на гитарах. Тетя Зина торговала здесь воблой, а в удачные дни угощала их сушеной плотвичкой бесплатно. В общем, обычно здесь было весело. Сегодня было страшно.

У павильона дрались. Судя по звукам, дрались и в самой «Шайбе», но здесь, на улице это было видно. И это было страшно. Люди дрались с каким-то звериным рычанием. Конечно, в другое время Леха с удовольствием посмотрел бы на драку взрослых мужиков, но что-то не то сегодня было.

– Бежим, – Кура дернул Леху за рукав и указал в сторону тропы. И они побежали. Вовремя! Потому что часть дравшихся вдруг оставила свое занятие и повернулась в их сторону. И двинулась за ними.

Леха оглянулся на бегу. Их преследовали. Здоровые незнакомые мужики бежали за ними. И еще патлатый парень. По виду – студент. Кажется, Витька с ФКР, Леха видел его в «Зеленом театре», он в ВИА «Электрон» играл на гитаре.

И они бы убежали. Но подошвы у Динкиных ботиков были скользкие. Динка с тихим вскриком упала в подтаявший сугроб. Леха остановился, хотя все внутри требовало бежать. Он повернулся и помог Динке подняться. Взглянул в ее глаза. Мокрые от слез.

– Беги, – сказал он, сжал кулаки и шагнул навстречу преследователям.

– Держи, – услышал он сзади.

Толстый протянул ему какой-то кривой сук и сам встал рядом с мокрым березовым колом в руках.

Преследователи были уже близко, шагах в десяти. Больше всего Леху поразили их глаза. Красные, словно налитые кровью. И безумные.

Леха уже выбрал, кого он ударит первым, вон того здоровяка в стеганой фуфайке, который бежал впереди. И в этот момент сзади сухо щелкнуло. Раздался громкий выстрел. Потом еще и еще.

Леха обернулся. Кура стрелял в преследователей из стартового пистолета, почти не целясь. Бежавший впереди здоровяк вдруг рухнул прямо поперек тропы. Студент Витек споткнулся о его тело и упал рядом. Остальные преследователи тоже валились, устраивая на тропе весеннего парка кучу-малу.

– Бежим же! – крикнул Кура, хватая Динку за руку и увлекая за собой.

Они бежали до самой общаги. Леха оглядывался, видел, что их не преследуют. Но остановиться уже не мог. И только у общаги Леха остановился и выбросил свой кривой сук.

– Что это было? – спросил Леха.

– Дуреет народ, – емко ответил Кура. – А ты молодец. Не струсил.

Москва, НИИИ, «За Забором». 24 марта 1982 года.

Сегодня Журавлев прихватил с собой на работу «Роман-газету». Выпросил у соседа по общаге. Увидел, как тот из почтового ящика вытаскивает. Роман назывался «ТАСС уполномочен заявить». Детектив! Все хвалят, а он не читал.

Роман захватил с первой страницы. Ну, Семенов! Ну дает! Вот как надо писать детективы!

И тут зазвонил телефон. Тот самый, красный, без наборного диска. Журавлев даже не сразу понял, что звонит именно он. За почти два года его работы на объекте «За забором», он звонил всего один раз. В январе. Савин приказал срочно готовить прибор. Журавлев приготовил. Но Савин снова позвонил и сказал кратко: «Отбой». Журавлев тогда подумал, что учения.

Но теперь голос у Савина был… взволнованный, что ли. Обычно он рассудительный, спокойный, а тут чуть ли не в крик: «Прибор на полную мощность»!

Журавлев включил установку, настроил резкость на экране. И вдруг услышал шум в коридоре. Первым в кабинет почти вбежал Савин, за ним человек, который показался Журавлеву знакомым. Словно он где-то его видел. Но точно не с их института.

Человек огляделся потом уставился на Журавлева. Тяжелый такой взгляд, недобрый.

– Вы оператор установки?

Журавлев кивнул.

– Вы можете это развернуть к стене? – сказал человек, указав на экран и клавиатуру.

– За-за-зачем? – начал волноваться Журавлев.

– За надо, – пояснил незнакомец и сам резко развернул экран, уронив стакан с карандашами и журнал с Семеновым на пол. На упавшее внимания не обратил. – Управление прибором отсюда? Садитесь и не оглядывайтесь.

Журавлев сел. Придвинул у себе мышку, зачем-то проверил колесико.

В коридоре раздался громкий скрип, видимо, это скрипело колесо у носилок на колесиках. И те, кто носилки толкал, очень торопились. Носилки въехали в кабинет.

– Не оборачиваться! – услышал Журавлев за своей спиной. А он и не собирался.

Судя по звукам за спиной, с носилок на приемный стол установки переместили чье-то тело. По усилившемуся гудению Журавлев понял, что Савин сразу начал повышать напряжение.

– Работаем, коллега, – скомандовал Савин.

Особо работать было нечего. «Объект неустановленного происхождения», похожий на светлое облачко, висел прямо на ними метрах в десяти и медленно поднимался. Журавлев схватил мышку и выделил на экране квадрат пребывания.

– Готово! Объект захвачен! – сообщил Журавлев. – Что нужно сделать?

– Вектор движения вниз до горизонта. Действуйте! – быстро сказал Савин.

Вниз, так вниз. Журавлев быстро обозначил вектор и нажал «Ввод». Установка загудела громче. Облачко тут же заскользило в указанном направлении и достигло горизонтальной линии внизу экрана.

– Есть к-касание нулевого горизонта, – почти без заикания сообщил Журавлев.

Сразу же за спиной Журавлева закашлялось и слабо застонало.

– Все, увозим, – сказал тот самый человек, который пришел с Савиным.

Снова звуки переносимого тела, снова скрип колесика. Хлопнула дверь, за спиной все стихло. Журавлев еще с минуту посидел, не оборачиваясь. Потом все-таки решился. В лаборатории никого. Только под окнами вдруг громко завизжала сиреной «Скорая помощь».

Журавлев вздохнул и стал собирать рассыпанные по полу карандаши. Журнал валялся у самой двери с четким отпечатком подошвы ботинка на обложке. Как такое хозяину возвращать?

И тут Журавлев вспомнил, кто был тот, что пришел с Савиным. Это же охранник самого Брежнева! Ну да, он стоял у Брежнева за спиной, когда Леонид Ильич осматривал их лабораторию в прошлом году. Почему-то генеральный секретарь очень интересовался работой НИИИ.

И что делать дальше?

Журавлев пожал плечами, обесточил установку, сел в кресло, развернул «Роман-газету» и принялся читать дальше «ТАСС уполномочен заявить». Хороший роман, про разведчиков и шпионов, про Африку…

Глава 10. Африка с черного хода

Апрель 1982 года, демократическая республика Конго, лагерь международной миссии «Красный крест» на границе с Анголой.

Жарко, душно, влажно. Со стороны болот к тому же и воняет. Это еще утро, что же будет днем, когда безжалостное африканское солнце займет свое место в зените?

Сэм Карриган посмотрел в небо, потом на часы. Ровно 10.00 по местному времени. Посмотрел на данные метеозонда, достал из нагрудного кармана авторучку со смешным медвежонком, сделал запись в блокноте. Облачность, скорость и направление ветра, влажность. Влажность почти стопроцентная. С ума сойти! И гнус! Гнуса – рой. Гнуса нет, только когда льет ливень. Вернее, гнус пытается укрыться под крышей в жилище. Нагло лезет в рот, в глаза, уши. Есть ли место худшее на земле? Назови!

Сэм задумался. Как же это у русских называется? Много терминов. Опала? Ссылка? Каторга? У кого-то из больших русских писателей про это было. Чехов? Достоевский? Они тоже страдали. И его сюда сослали за тот провал в России. Получилось, что он сам фактически устроил успешную сходку террористов в Москве. Хотел уничтожить их одним разом, а на деле просто обеспечил им полезное и приятное общение. Кстати, Рич был прав. Все латиносы на встречу опоздали примерно на полчаса. Сэм читал его отчет. Надо отдать должное, Рич не стал его в отчете топить. Указал только на ошибку – сумку надо было положить в багажник. Куда делась сумка, так выяснить и не удалось. Даже перебежчики из ки-джи-би не смогли дать ответ на этот вопрос.

Сэм снова посмотрел на часы. 10.03. Вроде пора бы им и объявиться.

Словно услышав его мысли, двухвинтовой «Чинук» почти беззвучно вынырнул из-за кромки джунглей, сделал над лагерем круг и завис над площадкой, образованной десятком защитного цвета палаток, укрытых маскировочной сеткой. Что поделаешь, режим секретности. По документам – это лагерь Красного Креста. Международная программа борьбы с малярией. На законных основаниях здесь только вон тот вагончик-лаборатория с вечно хмельным доктором-аргентинцем. Впрочем, кого этим удивишь, вон у русских в паре десятков километров от границы целая военная база с вышками и зенитками. А называется очень корректно: станция метеонаблюдений.

Садиться вертолет не стал. Двери в корпусе сдвинулись в стороны с обеих сторон, вниз полетели толстые бухты тросов. Они еще не коснулись земли, как на тросах уже повисли и заскользили вниз черные фигурки. Ловко, как акробаты в цирке, подумал Сэм. Всего десять, нет, вон одиннадцатый в пестром, под джунгли, камуфляже. Так же лихо сверзился вниз. Вслед за десантниками на тросах спустили большие контейнеры цвета хаки. Четыре штуки. Едва последний из них упал в жухлую траву, вертолет сбросил тросы и с большим креном вправо улетел за кромку леса.

Сэм снова взглянул на часы. 10.09. Оперативно, ничего не скажешь. Все десантирование – меньше пяти минут. Впрочем, ему и обещали элиту.

Элита была черна, как смоль, десять афроамериканцев в черных десантных комбинезонах и зеленых беретах сложили контейнеры рядком и теперь строились в шеренгу. Десантники вооружены новейшими М-16а1 с системой лазерного прицела и подствольными гранатометами, у двоих – снайперские винтовки, за спиной правофлангового – гориллаобразного атлета виднелся ствол пулемета. Вернее – сразу шесть стволов.

Тот, что спускался последним, прошелся вдоль построения, оценивающе оглядывая каждого:

– Ну что, ниггеры, не укачало? Эй, ты, черномазый на левом фланге, ты хоть подпрыгни, а то тебя совсем не видно!

Сэм узнал голос командира группы и поморщился. Худшие его подозрения сбылись – Ричард Видовски, он же Бабл Гам собственной персоной. Тоже агент русского отдела в Лэнгли. Нет, это Сэм – теперь просто агент, а Бабл Гам – уже старший агент, хотя в отдел пришел на год позже.

Бабл Гам снова ухмыляясь прошелся вдоль строя и только теперь соизволил обратить внимание на подошедшего Сэма. Даже и не подумал отдать честь и доложить о прибытии, хотя в отсутствие капитана Харольда именно Сэм был номинальным командиром лагеря. Но этот выскочка лишь панибратски похлопал Сэма по плечу и кивнул на десантников:

– Вот, Сэмми, принимай, привез тебе десяток черномазых, – Бабл Гам говорил очень громко, наверняка, десантники за его спиной наверняка слышали каждое слово. Особенно – последнее.

– Ты что, сдурел, Рич?! – прошипел Сэм. – Какие черномазые?! С каких пор ты стал расистом?

– Сэм, не забывай, что я по матушке – ирландец. Расизм – неотъемлемая часть моей древней национальной культуры!

Шутка сработала, десантники за спиной Рича разом заржали. А тот с совершенно серьезным лицом продолжил:

– Ладно, к делу. Нас изрядно прожарило и потрясло в этом чертовом вертолете. Нам нужен хороший такой отдых. И хорошенько пожрать! К тому же я проиграл на спор три бутылки «Белой лошади», – Бабл Гам повернулся к шеренге и ткнул в одного из десантников пальцем, – вот этому парню. Или не этому, а вот тому. Нет… Господи, эти нигеры все на одно рожу! Как же я буду вас различать?! Особенно в темноте. Эй, откликнись тот, кому я проиграл спор. Подними руку.

Естественно, поднялось сразу десять рук. Даже громила во главе строя тянул свою здоровенную лапищу и щерился во всю пасть.

– Так я и думал. Только идиот мог затеять спор с нигером. Ладно, лжецы и клятвопреступники, двигайте жрать, я скоро.

Десантники разом повернулись и трусцой двинулись к палатке, около которой дымила полевая кухня. А Бабл Гам широко улыбнулся, выдул зеленоватый пузырь и громко его лопнул.

– Слушай, Рич, а ты не перегибаешь? – Сэм совсем не хотел начинать операцию с выяснений отношений, но сдержаться не мог. – Вспомни Шульца, он пробкой вылетел с работы лишь за то, что назвал Хигиса цветным полукровкой.

– Твой Шульц – дурак и осел! Всегда был дураком и ослом. Как, впрочем, и старый пердун Хигис. Надо знать, где и что говорить. Завтра мне с этими парнями – в джунгли. Возможно, на смерть. И изображать из себя перед ними доброго Санта Клауса или мать Терезу я не намерен. Ладно, давай закончим на этом. Что нового про объект?

Нет, Бабл Гам стал совершенно несносен! Говорить вслух про объект здесь, где кругом чужие уши? Сэм опасливо оглянулся по сторонам. А, впрочем, нет здесь никаких чужих ушей. Разве что зенитчики. Соорудили из пальмовых листьев навес над своей зениткой и теперь отдыхают в теньке с кружками в руках. Судя по доносящемуся даже сюда запаху – хороший кофе. И все-таки инструкция…

– Пройдем в палатку, – кивнул Сэм.

Палатка Сэма обставлена по-спартански. В палатке душно и мухи. Походная кровать, тумбочка с фотографией в рамке, стойка для оружия, массивный сейф с кодовым замком. В случае срочной эвакуации только сейф и составит проблему. Слишком уж тяжел. В центре стол с керосиновой лампой над ним и тремя табуретками под. Сэм присел перед сейфом, так, чтобы Бабл Гам не видел комбинации, начал набирать цифры. Открыл дверцу, взял с верхней полки карту. Расстелил на столе.

– Вот здесь. Здесь их база, почти на границе, – Сэм ткнул пальцем в точку, помеченную красным. Бросил на стол несколько больших снимков, сделанных с высоты птичьего полета. – Взлетная площадка, склады, вагончики, четыре зенитки. Тут, в зарослях – склад ГСМ, три большие цистерны. Все замаскировано под станцию метеонаблюдения и деревню аборигенов. Не особо тщательно, скорее – для порядка. Охрана – два, максимум три взвода русского десанта. Вертолет прилетает раз в две недели. Иногда чаще. Приезжают и грузовики. Видимо, вот с этого аэродрома. Груз – провиант и какие-то ящики неустановленного назначения.

– Где может быть интересующий нас объект? – спросил Рич.

– Предположительно здесь или здесь.

– Ни черта не видно. Что это за пятна?

– Маскировочная сетка.

– А без сетки нет? Неужели ни разу не засветился?

– Зафиксировать не смогли. Есть предположение, что объект развертывается на боевое дежурство только по ночам.

– Как налажена охрана?

– Круглосуточно силами одного взвода, часовые по периметру, собаки, колючка на изоляторах, не иначе как под напряжением, а здесь вокруг – сплошные минные поля. Есть еще дорога в деревню пигмеев. Дорога накатанная, видимо, ездят часто, закупают у местных продовольствие. Кур в основном, иногда свинину.

– Деревня? Это интересно. Мои красавцы сойдут под местных?

– Исключено. Самый высокий пигмей ростом не выше подростка. Из твоих подойдет только один.

– Какого черта? Откуда здесь пигмеи?

– Это Африка, Рич. Знаешь, в Африке иногда живут африканцы. И даже пигмеи. Раньше было кочующее племя. Их видели и в Конго, и в Родезии, даже в ЮАР. Теперь плотно осели здесь. Видимо, под боком у русских им комфортно.

– А как же пограничная стража?

– Ты забываешь, Рич, это – Африка. Границы здесь – чистая условность.

– Ну хоть проводника в этой деревне нанять можно?

– Тоже исключено. Все местные слушаются только деревенского колдуна. Его зовут Мганга. И не просто слушаются, но и боятся до одури. Шагу без него не сделают. Не знаю, чем его так обаяли русские, но на контакт с нами колдун не идет. С нами – нет.

– Хорошо, каков план операции?

– Капитан Харольд считает, что…

– Послушай, Сэм, – перебил Рич, – к черту Харольда! Запомни, Харольд здесь только для того, чтобы обеспечить нас всем, в чем мы нуждаемся, или будем нуждаться в ходе операции. За успех, как и за неуспех операции отвечаем только мы. Ты и я. Я – в первую очередь. Нам нужна эта М-1000, и я добуду ее! Мне нужно знать возможности этой новой станции, и я узнаю их. Даже если мне придется выкрасть этого чертового Иванова.

– Постой, Иванов это…

– Можешь не особо напрягать память. Тот самый Иванов, что исчез у нас из-под носа с Зареченского полигона. Обидно, сколько его обхаживали! В Нью-Йорке на конференции в гостиницу девку ему подсунули. Проигнорировал. Два раза. В Египте хотели его в деревне бедуинов взять на ночном сафари. А он, зараза, не поехал. Представь, всю ночь проторчал у сфинкса и пирамид. Как будто дня ему мало! Русский отказался от халявы и танца живота! Куда катится мир? Хотя, он такой же русский, как я… Не важно. Потом я, кажется, нашел к нему подход – у него тетка в Израиле оказалась. Представляешь, выжила после Аушвица. Как только русские это дело прохлопали? Я уже и посылочку ему от тетушки приготовил, и письмецо она ему под мою диктовку написала, и вдруг он исчезает в одночасье. Говорят, инфаркт. Помер! Аккурат на новый год. Мне даже могилку показали. Все как положено, холмик с портретом, венки в траурных ленточках: «От безутешной вдовы», «От осиротевших коллег». И вдруг наши африканские коллеги сообщают, что он появляется здесь! Понимаешь?! Значит, и станция тоже здесь! И все остальное. Иначе, зачем меня выдернули из холодной России и запихнули в это пекло?! Слушай, как ты можешь жить с такой уймой мух? Пошли на воздух, заодно покажешь мне своих морпехов. Боюсь, с одним десятком зеленых беретов мне не справиться…

Сэм вернулся в палатку, поставил винтовку в стойку. Надо же, Бабл Гаму поручили командовать операцией! А Сэм у него на побегушках. Обидно! Подвинул табуретку к столу. А черт! К ладони прилипла горячая вязкая лепешка. Бабл Гам верен себе, опять прилепил в самом неподходящем месте. Сэм достал платок и стал с омерзением стирать жвачку с руки. Гадость какая. А ведь эта гадость как-то спасла ему жизнь. После чего Сэм и назвал Рича Бабл Гамом. Еще там, в Сомали…

Операция с самого начала пошла, как выражаются русские, «через жопу». Сэм едва принял командование группой, и группа стала таять на глазах. Один вертолет получил ракету еще на подлете к базе и рухнул вниз горящим факелом. Второй, в котором летел Сэм, расстреляли уже на земле из пулемета, установленного в кузове джипа. Джип – старый, раздолбанный «Форд» вылетел из-за ангара на бешенной скорости, подкатили к ним почти в плотную, и с него сразу стали стрелять. В упор! Ладно бы русские – а то местные, аборигены! И если бы не подлетевший вовремя «Апач», это была бы последняя операция Сэма. Из-под брюха вертолета вылетели две огненные струи, и джип взлетел в воздух, показав на прощание ржавые потроха. Но и «Апач» вдруг задымился и с резким креном на правый бок улетел куда-то за холмы. А они, пригибаясь к самой земле, прячась за какими-то бочками и колесными дисками, едва не ползком добрались от дымящегося «Чинука» к русскому штабу. Но штаб был пуст. Как и вся эта чертова база. Русские надули их, база оказалась пустышкой! Они увезли с собой все ценное, оставив только пустые бочки и ржавые остовы дрянных грузовиков. Да гипсовый бюст Ленина на распахнутом сейфе в бывшем кабинете начальника базы. Бюст был почему-то выкрашен черной краской, на лбу вождя пролетариата кто-то выцарапал «ДМБ-81».

Они заняли в этом единственном на всю базу капитальном здании круговую оборону, и продержались до вечера, все еще надеясь на помощь. Хотя связи не было, все еще надеялись. До той самой минуты, когда увидели в бинокль колонну машин, двигавшихся в их сторону. А кузовах сидели негры. Только негры. Вот и смерть, подумал Сэм в ту минуту. Тогда Рич и скомандовал: «Спасайся, кто может»! И Сэм не возразил. Возразить было нечего. По команде они открыли из окон огонь из личного оружия и кинулись из штаба врассыпную.

Сэм бежал изо всех сил, слыша, как вжикают пули над головой, как щелкают о камни под ногами, как улюлюкают на бывшей базе «повстанцы». Сэм видел, как бежавший рядом морпех вдруг неловко оступился и упал лицом вверх. И сзади кто-то громко кричал, моля о помощи. Но Сэм даже не обернулся, он бежал, не разбирая дороги, туда, к спасительным холмам. Почему-то за холмами они оказались вдвоем с Ричем. Вдвоем в выжженной солнцем холмистой пустыне без связи, почти без воды, с полупустыми магазинами в винтовках. На счастье, наткнулись на какие-то развалины у пересохшего колодца. Рич быстро перебинтовал Сэму плечо, нашел где-то дров, разжег костер. Поставил на огонь банку бобов с мясом. Наверное, на запах они и пришли. Или огонь заметили? Трое совсем молодых чернокожих парней в рванье, но с калашниковыми. Двое вошли через дверной проем, третий – на вид ему было не больше двенадцати, целился в них через окно.

Они с Ричем сразу подняли руки, но видимо, брать пленных в планы чернокожих не входило. Один из них передернул затвор и навел ствол на Рича. И тогда Рич выдул пузырь. Большой пузырь мятной жвачки. Надул и лопнул. Так, что кусочек бледно-зеленой резинки повис у него на носу. Получилось очень смешно. Рич слизнул жвачку языком, быстро заработал челюстями и снова надул. И тут же лопнул.

– Бабл Гам, – сказал Рич, широко улыбаясь и указывая себе на рот. – Хочешь Бабл Гам?

Пацаны явно колебались. Рич ногой отодвинул от себя винтовку, осторожно коснулся левой рукой нагрудного кармана и вытащил пластинку в ярком зеленом фантике. Протянул тому, со взведенным затвором. На вид лет шестнадцать, не больше. Губы пухлые, нос приплюснут. Волосы курчавые, густые, как свалявшаяся овечья шерсть. По сути, еще ребенок. Только из игрушек у него самая доступная – автомат Калашникова.

Возьмет, или не возьмет? – думал Сэм, не опуская рук, хотя в раненое плечо словно раскаленный прут воткнули. Если возьмет, все будет хорошо. Будет хорошо. Обязательно будет.

Негр взял. Левой рукой. Не опуская автомата, осмотрел жвачку со всех сторон, лизнул обертку.

– Нет, нет. – Рич сплевывает в пыль мятный комочек, достает из кармана еще две пластинки. Одну протягивает второму парню, другую разворачивает, высовывает язык, кладет на него пластинку. Начинает жевать, улыбаясь и подмигивая.

– Бабл Гам! – говорит Рич, не сводя глаз с негров, уже начавших жевать. Они тоже жуют, смотрят друг на друга и тоже начинают улыбаться.

– Бабл Гам, – снова говорит Рич. – Бабл Гам – хорошо!

Пацан за окном громко поскуливает. Он все видит, ему тоже хочется. «Бабльга», – просит-требует он. Старший прикрикивает на него и пальцем указывает Ричу на карман.

Ствол автомата уже смотрит в землю.

Рич охотно достает свои запасы. Горсть пластинок в ярких фантиках. Протягивает их старшему. Тот сразу прячет добычу в карман штанов, а Рич продолжает приговаривать «Бабл Гам», указывая на рюкзак Сэма.

– Кола, Сэм, кола! – шипит Рич.

У Сэма в рюкзаке банка «Кока-Колы». Последняя. Что он должен сделать? Что хочет Рич?

Старший подходит ближе, наклоняется над рюкзаком. Но открыть не может, там защелка есть хитрая. Сэм хочет помочь, но ствол автомата упирается ему в щеку. Сэм вжался спиной в стену и еще выше поднял руки. Зато Рич охотно помогает черным парням, Ричу они почем-то доверяют. Вот уже рюкзак открыт, Рич протягивает старшему ярко-красную банку, приговаривая то же самое: «Бабл Гам».

Старший долго крутит банку в руках, трясет ее над ухом, наконец, вешает ремень автомата на плечо, достает из кармана нож. Шипучка брызгает из дыры, от неожиданности старший роняет ее на землю.

– Бабл Гам! – кричит Рич и знаками показывает, что это надо поднять и пить.

Старший поднимает банку, делает глоток. В глазах удивление, которое быстро сменяется восторгом. «Бабльга!» – выдыхает негр.

– Бабл Гам! – подтверждает Рич.

Мягкие губы присасываются к банке. Второй сначала теребит старшего за руку, а потом и вовсе пытается банку отнять. Тот отдавать не намерен. Завязывается потасовка.

– Бабл Гам! – кричит Рич, вскакивая на ноги.

Все произошло очень быстро. Кроткий взмах, тусклый блеск узкого лезвия, старший из парней удивленно смотрит на Рича и заваливается вперед. Из шеи у него хлещет черная кровь. Второй, завладевший, наконец, банкой, хватается за автомат. Левой рукой, в правой – банка. Банку бросать жалко. Рич обнимает его, и прижимает к себе, как лучшего друга послей долгой разлуки. У Сэма нет времени любоваться объятиями, он перекатывается по земле, хватает винтовку. Пацан в оконном проеме истошно орет и дергает затвор автомата. Сэм скрипит зубами от боли, но успевает первым. Стреляет в сторону окна, не целясь. Из стен летит глиняная крошка. Пацан, не успев выстрелить, убегает. Сэм в три прыжка оказывается у оконного проема. Осторожно выглядывает наружу. Пацана не видно. Да и что разглядишь в этой кромешной тьме? Прижимается к стене спиной, смотрит на Рича. Тот опускает мертвое тело на землю, разжимает ему пальцы, аккуратно забирает банку. Вытирает обслюнявленный край рукавом, выдергивает алюминиевый замок, делает большой глоток.

– Бабл Гам, – смеется Рич, бросает почти пустую банку Сэму и выдувает большой пузырь.

– Бабл Гам, – отвечает Сэм допивает шипучку, бросает банку к трупам и тоже начинает смеяться. – Бабл Гам!

Сэм очнулся от воспоминаний, встал, пересел на кровать, посмотрел на фотокарточку в рамке. Что и говорить, Бабл Гам спас тогда их шкуры. Правда, потом такой отчет накатал, что после «разбора полетов» – подведения итогов операции в отделе Сэм еще долго выглядел очень бледно. И вот, как следствие, Бабл Гам – его командир.

Глава 11. План операции

Неделей спустя, там же.

За неделю стало еще жарче, еще душнее, еще больше мух. Жизнь в лагере шла своим порядком, скучная и однообразная. Принять борт, оформить груз, отправить борт. И даже мысль о двойных премиальных за неудобства в этой дыре уже не повышали Сэму настроения. А вот у Бабл Гама времени на скуку не было. Он либо пропадал в джунглях со своими беретами, пару дней он и вовсе не появлялся в лагере, либо занимался по какой-то только ему известной системе с морпехами. Те сразу приняли Бабл Гама за своего. Может, потому что он, также постоянно жевал резинку, часто прикладывался к фляжке с бренди, мог без всякого стеснения пернуть во время разговора. И жрал он так же, как эти скоты, не особо заморачиваясь столовыми приборами, обходился одним широким десантным ножом. А то и просто лез в банку прямо руками в кожаных перчатках с обрезанными пальцами. Потом запросто мог посидеть с рядовыми на бревнах за кухней чуть ли не в обнимку, дымя длинные вирджинские сигары и болтая о разной ерунде. Сэм такого панибратства не одобрял, но и не лез со своими порядками. Более того, Бабл Гам как-то постепенно и Харольду обозначил, кто здесь главный, и теперь капитан ничего не предпринимал без одобрения этого бойкого старшего агента.

Пару раз и Сэму пришлось «поработать» с группой десантников. Сэм особо не рвался, считая, что подготовки, которую он получил там, в штатах, и на спецбазе в ЮАР ему вполне достаточно. Тем более, в Анголе он это убедительно доказал. Черномазые коммунисты надолго запомнят «летучий отряд повстанцев», которым командовал Сэм Карриган. Но Бабл Гам решил, что перед операцией им лучше «притереться».Возможно, он и прав.

В ходе совместных тренировок Сэм в полной мере смог оценить достоинства каждого из зеленых беретов. Сержант Джонсон – лучший проводник, которого можно себе представить в этих местах: легко ориентируется в джунглях, видит даже в кромешной темноте. Владеет любым оружием, очень хорош в спарринге. Капрал Гриф, пулеметчик. Гигант, легко удерживает шестиствольный пулемет на весу. В спарринге несколько медлителен, но недостаток этот компенсируется огромной физической силой. Капрал Сименс – взрывник. Очень любит взрывы. У него даже сигареты в пачке с хлопушками. Шутник. Тоже считается хорошим проводником, Бабл Гам представил его как лучшего следопыта в этой части Африки. Фамилия, конечно, не настоящая, украдена у солиста группы «KISS»*.

(* Американская рок-группа, выступавшая в гриме)

И хотя на размалеванную летучую мышь этот парень был совсем не похож, но однажды на привале на спор достал кончиком языка своего носа. Рядовые. Кларк – связист. Может работать в любой обстановке, даже с завязанными глазами. Молчалив, сосредоточен, постоянно носит включенный плейер и слушает что-то в наушниках. Букара – мастер в работе ножом. Может поразить цель с полсотни шагов. С ножом не расстается, постоянно крутит его в руках. Очень вынослив, носит патроны к пулемету Грифа. Мазута – мастер маскировки, умело пользуется духовой трубкой с отравленными стрелами. Клистир – кубинец, санинструктор. Рассказывают, что на одном задании ампутировал раненому лейтенанту загнившую руку без наркоза. И тот выжил. Паук, сухощавый, жилистый самбо*. Специалист по рукопашному бою, верхолаз. Может быстро перемещать по джунглям, не касаясь земли. Тутмос и Ирод, снайперы. Ирод родом с Эфиопии называет себя правоверным иудеем, в свободное время читает Тору, не ест свинины и морепродуктов. Тутмос – пигмей. Совсем маленького роста. Зато чемпион западного побережья по пулевой стрельбе.

(* Самбо – плод любви индейца с негритянкой).

Работала группа слаженно, никаких претензий у Сэма не вызвала. Разве что во время совместной тренировки кто-то спер у Сэма золотые часы – подарок отца. Но вечером Бабл Гам сам принес их в палатку, сказал, что нашли у клозета…

Вечером прибыл Харольд. Капитан Харольд считал себя англичанином, джентльменом. Действительно, его мамаша родом с Уэльса, да и папаша пару лет прослужил там на авиационной базе. По этой причине Харольд повесил в своей палатке портрет английской королевы, носил колониальный пробковый шлем и офицерский стек подмышкой. Подчиненные над такими чудачествами посмеивались за глаза, но в целом Харольд был нормальным служакой, привычки придираться не имел, в чужие дела не лез, к спецзаданию агентов относился с пониманием. К необходимости пребывать в этой заднице – с христианским смирением.

Как старший по званию офицер он первым выступил на совещании и заверил присутствующих, что готов помочь в ходе предстоящей операции всем, чем может. Но в заключение как бы между прочим заметил: вместо того, чтобы рисковать жизнями американских парней, может, стоит просто вызвать пару F-16 и разнести эту базу русских ко всем чертям?

Бабл Гам замечание капитана пропустил мимо ушей и разложил на столе довольно подробную схему русской базы. Аэрофотосъемка, подумал Сэм, а может, и спутник задействовали.

– Удивительная вещь, – начал Бабл Гам, – нас постоянно уверяют, что русские безалаберны и не умеют наладить надежную охрану. В чем-то я с этим согласен, ибо сам бывал в России. Но здесь, в нашем случае я вижу совсем иное. При кажущейся доступности русская база совершенно неприступна. Начну с мин. Они не извлекаемые – проверено. При любой попытке сделать проход – взрываются. Русские немедленно поднимают тревогу и тут же начинают гвоздить по этому квадрату из минометов. Поэтому подход к базе со стороны леса для нас заказан. В болотах то же самое, к тому же змеи. Ненавижу змей! Просто отвратительные существа! Второе – десантирование. Невозможно. Русские поднимают воздушную тревогу даже при приближении крупных птиц. Зенитчики бьют точно, снарядов не жалеют. Третье – не удалось и просто наладить контакт с обитателями базы. Не сработал даже элементарный подкуп. К моему удивлению, рядовых русских не заинтересовали японские магнитофоны, американские джинсы, алкоголь и дешевый нигерийский героин. У нас есть безвозвратные потери. Общий итог – на базу есть только один путь. Через деревню пигмеев. И только в один день. В пятницу.

– Почему в пятницу? – удивился Сэм.

Бабл Гам сделал жест ладонью, мол, я еще не закончил, и продолжил:

– Во-первых, получена информация, что накануне русские приняли спецборт. Возможно, именно с тем оборудованием, что мы ждем. Во-вторых, по пятницам местный колдун устраивает в деревне сольный концерт. Что-то вроде сеанса коллективной психотерапии с элементами местного фольклора. Со всей округи к нему собираются черномазые с разными болячками, он их таким образом лечит. Что удивительно – помогает. Можете поздравить сержанта Джонсона, его застарелый триппер исчез без всякого пенициллина. Добавлю, что мероприятие это довольно шумное и долгое, длится до самого утра, и сопровождается обильными возлияниями местной браги – гнуснейшего, скажу вам, пойла. Но, несмотря на отвратный вкус, сначала бодрит, а под финал «сносит башню напрочь». Сэм, поправь меня, если я что-то напутал в этом русском вульгаризме. Радует, что и русские не чураются этого напитка, что открывает довольно хорошие перспективы ходу всей операции.

– Русские?! – не удержался Сэм. – В этой деревне будут русские?

– Да! Именно они и станут нашим входным билетом на русскую базу. Итак, план операции таков: в четверг, то есть – завтра, мы выдвигаемся в интересующий нас район двумя группами, пересекаем границу. В пятницу прибываем к деревне пигмеев. Вечером четверо моих парней, натурально изображая больных, «записываются на прием» к колдуну. Остальные, то есть мы, ждем пока русские не уквасятся до так любимого им скотского состояния и не загрузятся в машину. Машина – ГАЗ-66 с тентом. Берем русских тепленькими на выезде из деревни, выясняем у старшего пароль, или что там у них для въезда на базу. Проникаем внутрь и сразу к этому объекту.

Бабл Гам ткнул пальцем в серый прямоугольник, около кружка, помеченного надписью «Цель».

– Подожди, Рич, а как же станция? – возразил Сэм. – Наша главная цель – станция русских.

– Ерунда. Со станцией давно все ясно. Ну, может, чуть мощней старых, ну на гусеницы поставлена… А вот что это за вагончик? И что в нем находится? Но я отвлекся. Тихо забираемся в вагончик, берем то, что сочтем нужным. И кого сочтем нужным. В идеале – вот этого красавца.

Бабл Гам бросил на стол несколько фотографий. На одной, сделанной для документов (с уголком) физиономия с явными семитскими чертами. Лет пятидесяти, но моложавый. Выдающийся нос, курчавые волосы, слишком уж умные глаза.

– Господин Иванов, – представил Бабл Гам. – Специалист, пропадающий все время в интересующем нас вагончике.

– А остальные?

– Командир базы полковник Грачев. Хитрый лис, много работал против нас по Западной Германии. Удачлив и неуловим. Майор Павлов – командует охраной базы. Десантник, мясник, очень бы не хотел попасть к нему на допрос. Лейтенант Мазин. На базе недавно, ведает РЛС. Технарь. Но нас, прежде всего, интересует инженер Иванов. Тихонечко берем его, потом все, что найдем в сейфе, наиболее ценные приборы, и выдвигаемся в этот квадрат. Здесь нас будут ждать. Все!

– Если тихонечко не получится? – спросил Сэм. – Если русские поднимут тревогу?

– Тогда план Бэ. Береты атакуют базу русских вот здесь. Прямо в лоб, в ворота. При поддержке двух F-16, как и предложил наш уважаемый капитан Харольд. А отсюда морпехи обстреливают базу с минометов. – Бабл Гам глянул на часы. – Они, кстати, уже там. Сидят тихо, очень страдают от гнуса. Шуму будет много, обещаю. Так что русским будет совсем не до нас. Ну что, как говорят русские, «С Богом!»

Вот оно, настоящее дело, думал Сэм, нанося на лицо черный грим. И сердце билось так же часто, как тогда, перед операцией в Анголе. Пусть, пусть сейчас колотится, когда придет нужный момент, Сэм будет спокоен и точен, как машина.

Сэм попрыгал на месте, ничего не гремит. Взял в руки автомат. Русский. Калашников. Бабл Гам приказал всем брать только русское оружие. Наверное, правильно, может, бой не такой точный, как у американской винтовки, скорострельность тоже уступает, зато не подведет даже в болоте. Брось его в тину, достань обратно и сразу стреляй. Даже громила Гриф поменял свой любимый шестиствольный «гвоздилло» на русский пулемет. Тоже Калашников.

Сетка, закрывавшая вход в палатку, качнулась, Бабл Гам вошел, без особых церемоний уселся на тщательно заправленную кровать Сэма, молча выставил на тумбочку плоскую бутылку. Виски. «Белая лошадь». Любимые. Знал ведь, чем взять. Сэм достал из тумбочки два серебристых стаканчика, поставил их рядом с бутылкой, аккуратно наполнил.

– Слушай, Сэм, – сказал Бабл Гам, взяв стаканчик. – Я не хотел при посторонних… Капитан, конечно, хороший служака, но сам понимаешь... В общем, это задание на контроле у шефа. Мы обязательно должны выяснить, что прячут русские в этом вагончике. Любой ценой, понимаешь?

– Должны, значит, сделаем, – ответил Сэм и проглотил напиток. Тепло и вкусно. Как любит выражаться шеф, шедеврально!

Бабл Гам тут же наполнил стаканчики снова:

– Не просто должны, а обязательно должны, понимаешь?

– Не тупой, понимаю. Твое здоровье, Рич!

Выпили, Бабл Гам глянул на стол. На нем, под лампой, листок бумаги и ручка.

– Прощальное письмо любимой? «Дорогая, если я не вернусь, пускай дети считают меня героем. И знай, что последними словами, которые прошептали мои уже синеющие губы, было «свобода» и твое имя»...

– Не смешно, Рич. Это письмо матери.

Бабл Гам улыбнулся, поднялся на ноги, подошел к столу, взял ручку, несколько раз перевернул, наблюдая за медвежонком:

– Старый знакомый. Сохранил?

– Ты еще помнишь? – удивился Сэм.

– Ты ведь такое не забывается. Ах, какая была русская олимпиада, Сэм!

– Да, после нее меня послали кормить москитов в болотах под Капустиным Яром.

– Ну и зря. Я был против! Ты, конечно, накосячил, но… А я остался и даже был на закрытии. Шедевральное, скажу тебе, было зрелище! И этот русский медведь. Он ведь улетел, Сэм, со стадиона прямо в московское небо. Оказалось, русские тоже умеют устраивать шоу. Ты знаешь, у кого-то из больших боссов в Ленгли вдруг возникла идея начинить этого медведя взрывчаткой да и устроить ба-бах прямо над стадионом. Мне даже дали задание добыть еще сотню таких взрывных ручек. Ну не идиоты ли?! Та что эта ручка не простая, смею уверить. Если в Лэнгли когда-нибудь откроют музей, посвященный ки-джи-би, шпиономании, или чему-то в этом духе, то данный сувенир займет там отнюдь не последнее место.

– С чего такая уверенность?

– Можешь мне поверить. Ты в курсе, что русские до чертиков боятся иностранцев. И чтобы держать гостей под чутким контролем, русским ки-джи-би было придумано много всякой всячины. В том числе и это. Каждому иностранному гостю, будь то спортсмен или обычный турист, прямо в аэропорте вручались этакие сувенирные наборы. Приличная спортивная сумка производства восточной Германии, кожаная папка, фотоаппарат «Зенит», тот же «Кодак» но с корпусом местного производства, карта олимпийских объектов, блокнот и вот эта ручка. Не знаю, что они напихали в фотоаппарат, но вот ручка…

– Погоди, Рич, ты же сам сказал, что это – взрывчатка.

– Ну да. Но это ручка с черным корпусом, как у тебя. Были и другие. В некоторых – подслушки. В других… Видишь этого симпатичного медвежонка? Сначала думали, что все дело в нем. Оказалось, нет, обычая пластмасса, а излучает сигнал вот эта пимпочка сверху. Совсем малая доза радиоактивного напыления, но вполне заметная для специального устройства. Каждый обладатель такой ручки был у русских на учете!

– Черт побери! Но ведь ручку могли потерять, забыть в отеле, подарить, выбросить, когда кончится паста.

– Пасты там хватало надолго, но ты прав: забывали, выбрасывали, меняли на значки, на олимпийские рубли, дарили. И к тем, кто получал такой подарок, ребята из ки-джи-би проявляли вполне понятный интерес. Это ведь контакт с иностранцем.

– Подожди, я не понял, как это все работает.

– Очень просто! Представляешь, экран со схемой городских кварталов. На экране светятся точки. Каждая точка – обладатель такой ручки.

– Да? Но каков принцип действия прибора.

– Я – не физик. Спроси лучше у специалистов. Кстати, признайся, зачем ты хранишь этот сувенир? Ты вроде -- не мазохист…

– Не поверишь, Рич. После той московской командировки я много думал. О том, что одна ошибка может стоить очень многого.

– Ты прав, Сэм! Но… Мне твоя ошибка подарила кое-что иное. Скажем так, счастье в личной жизни. Кусочек счастья. Помнишь ту вожатую из кафе?

– Которая врезала по уху юному лоботрясу? Так ты что, нашел ее?

– Да… Как-нибудь расскажу. Не сейчас. Сейчас предлагаю по третьей. Русские обязательно пьют по третьей. Три у них – какое-то сакральное число. «Бог любит троицу», «Сообразить на троих». Три брата, младший – обязательно дурак. И в третий раз тебе хочу напомнить, Сэм, если уж мы помянули шефа. Это задание должно быть выполнено любой ценой. Понимаешь? Любой!

Бабл Гам встал, выпил, поставил стаканчик перед фотографией в рамке.

– Остальное предлагаю допить, когда вернемся. Если вернемся. И еще, Сэм… Когда мы придем в эту деревню, постарайся ничему не удивляться. Ни-че-му!

С улицы уже раздавался шум вертолетных винтов. Пора. Сэм посмотрел на фотокарточку, стоящую на тумбочке. Маленький, уютный дом в окружении вишневого сада. Дом, милый дом. Городок Грант, штат Пенсильвания. Май, вишня в цвету, даже трава белая, словно снегу намело. Мама сидит на веранде, вяжет ему шарф. И сам он на качелях. Маленький, вихрастый, в коротких штанишках. Папа снимал. Но только что купленную японскую фотокамеру.

Сэм вернется туда, обязательно вернется.

Сэм вышел из палатки и посмотрел в небо. Да, Луна сегодня удалась! Просто огромная. А завтра еще и полнолуние.

Глава 12. Не ходите, дети, в Африку гулять...

Утро следующего дня. Ангола, база метеонаблюдений на границе с республикой Конго.

Аа-а, в Африке горы вот такой вышины.

Аа-а, в Африке реки вот такой ширины.

Аа-а, крокодилы – бегемоты,

Аа-а, обезьяны – кашалоты.

Аа-а, и зеленый попугай!

Какие огромные расстояния, как далеко отсюда до Москвы, а детская песенка про Африку звучит из радиоприемника «Спутник» чисто, почти без помех. Далекий голос Родины.

Родину Журавлев покидал в спешке. Утром в комнату постучались, высокий молодой человек попросил срочно собраться. С собой взять только паспорт. Волга у дверей, аэропорт, самолет. Пересадка в Каире. Сюда прибыл вертолетом. Из зимы в лето.

Журавлев крутанул ручку «Спутника», сделал громче. Вот она, Африка. Можно пощупать своими руками, посмотреть своими глазами. Правда, не видно здесь ни рек, ни гор, ни крокодилов с бегемотами, ни обезьянов с кашалотами. Хотя, у местного повара живет макак в клетке. Только злой, как собака, кусается и дрочит постоянно. Смотреть сначала смешно, потом – противно. А вот попугаев здесь огромное количество! Разных: зеленых, синих, белых, красных, разноцветных. В полосочку и в крапинку. Сидят на деревьях в лесу, че-то орут. Совсем как наши вороны. Отловить что ли парочку, увезти домой? Журавлев как-то был на Птичьем рынке в Москве, так там молодой ара пятьдесят рублей стоит! А говорящий какаду – все сто! Хотя какаду здесь, кажется, не водятся. Хватит и ары. А лучше – пары ар. Клетку бы только найти. Нет, Журавлев торговать не собирается, ему – для компании. Потому что в институтской общаге, где ему выделили отдельную комнату с душем, все-таки скучновато. Соседи в гости друг к другу не ходят, в коридоре встретишься, кивнут только, и мимо. А тут – сразу два собеседника, пусть и в клетке. Где же найти клетку? Может, ящик посылочный подойдет? Журавлев видел один такой у РЛСки. Всего и делов-то, заколотить хорошенько да просверлить дырки, авось не задохнутся. Попугаи здесь какие-то доверчивые. Людей не боятся совсем, близко к себе подпускают. Только есть проблема, как за колючку выбраться? База от леса двумя рядами колючей проволоки огорожена. И еще Грачев что-то про мины говорил.

Вот и он, легок на помине. Вышел из вагончика, что присоседился около РЛСки, почесал могучую волосатую грудь в вырезе тельника, смотрит вдаль. Точнее – в лес. Еще точнее – в джунгли. Журавлев посмотрел в ту же сторону. Надо же, африканские джунгли! Скажи ему пару лет назад, что Журавлев увидит Африку своими глазами – не поверил бы! И ведь не только Африку! В Египте был, около Великих пирамид прибор тестировал, в дружественной Ливии на развалинах храма Зевса, даже в совсем недружественном Израиле под видом югославского туриста побывал. Стену Плача видел, храм Гроба Господня, да и еще кое-что. Теперь вот здесь. И все благодаря прибору! ПИИЖу. ПИИЖ – неофициальное название прибора. Официальное полстраницы занимает. А так просто ПИИЖ. Пси-излучатель Иванова, Журавлева. Или еще проще – ПИЖ, прибор Иванова-Журавлева. Это теперь он такой мощный, умный, компактный.

Журавлев ласково погладил жестяную крышку чемодана, выкрашенного в защитный цвет. За полтора года прибор удалось заметно усовершенствовать. Стал мощнее, компактней, легче. А то в первое время они с Мазиным его еле-еле на стол поднимали. И ловит теперь не только «ангелов», но при заданной частоте – вполне живые объекты. И судя по экрану, вон на той горке, скрытой тропическим лесом, вовсю бурлит разумная жизнь.

Красная Шапочка в «Спутнике» перестала восторгаться прелестями Африки, запел Кобзон про «…мгновения, мгновения, мгновения».

Грачев, наконец, перестал лицезреть окрестности, подошел к Журавлеву, дослушал Кобзона. Когда его сменили молодые, задорные комсомольцы, которым выпало счастье «строить путь железный, а короче БАМ», щелчком кнопки заглушил «Спидолу», посмотрел на прибор, на белые точки, светящиеся на экране, сказал:

– Послушайте, Журавлев, что вы с этим ящиком, как курица с яйцом? Чего хотите сейчас высмотреть? Сегодня вечером будем тестировать ваш прибор на полной мощности, так что очень не советую его особо насиловать. Да и вам самому лучше особо под солнцем с открытой головой не шляться, у радара не светиться, местных ягод-фруктов не жрать, воду пить только кипяченую. Ходить осторожно, тут полно змей, в подавляющем большинстве – ядовитых. А лучше – вообще не ходить. Учитывая, что мероприятие может затянуться на всю ночь, также настойчиво рекомендую завалиться спать прямо сейчас, пока не так жарко. Тем более, у доктора Иванова в бунгало персональный вентилятор, так что уснуть можно.

– Доктора Иванова? П-п-погодите, это которого Иванова?

– Того самого, вашего знакомого – Лазаря Ивановича. Он вас сюда, кстати, и выписал. Хвалил, между прочим.

– П-п-постойте. Как хвалил? Как вып-п-п-писал? Так ведь он… умер…

– Какая неприятность, – сказал Грачев голосом Калягина из фильма «Здравствуйте, я ваша тетя». – Значит, час назад я разговаривал с трупом. Они уже вылетел, будет к вечеру спецбортом.

– П-п-подождите, значит, он выжил п-п-после инфаркта, и его сюда п-п-послали?

– Да уж, послали, так послали! Много лишних вопросов задаете, товарищ инженер. А я – не справочное бюро. Есть просьбы, предложения?

– Мы п-п-поедем испытывать п-прибор в джунгли?

– Опять вопросы. Куда ж еще? Местный колдун нас ждет, обещаю массу впечатлений! У вас все?

– П-п-п-опугая можно домой увезти?

– Хоть двух!

Тем же вечером. Демократическая республика Конго, миссия «Красного креста».

Рич ввалился в палатку, как обычно, без предупреждения, с каким-то свертком подмышкой. Небрежно сбросил все находившееся на столе на койку Сэма и шлепнул на освободившееся место сверток. Начал его развертывать, попутно спросил:

– Что на объекте нового?

– Прибыл грузовой борт. Видимо, тот самый, что ждали, – ответил Сэм, недовольно глядя на устроенный беспорядок, но с интересом разглядывая принесенное Бабл Гамом.

-- Новые персоны появились?

– Да, несколько офицеров и какой-то гражданский в очках.

– Фото есть?

Сэм выложил на стол несколько фотографий не самого лучшего качества. Снимали явно издалека. Рич их внимательно рассмотрел. Выбрал ту, где очкарик невзрачного вида вылезает из вертолета. Он же сидит на перевернутом ящике, смотрит в экран какого-то прибора. Он же выглядывает из двери крашеного в защитный цвет вагончика, укрытого защитной сеткой. Кажется, чем-то не доволен.

– Ага! Явился! Мы вовремя, Сэм.

– Кто явился?

– Инженер Журавлев. НИИИ, до этого – Зареченский радиозавод, лаборатория доктора Иванова. Слышал?

Сэм промолчал.

– Не слышал, а стоило бы. Это его вы отслеживали под Капустиным яром. Ладно, обратимся к трофеям.

Он снял с принесенного упаковочную бумагу, скомкал ее, отбросил в угол. Сэм закатил глаза. Ну что за свинья?! Однако ж на принесенное посмотрел. Толстая книга, обтянутая красным бархатом. На обложке чеканка – вытесненные в каких-то завитках буквы «ДМБ-81». Сэм перевернул страницу, там было фото. Щекастый, азиатского вида человек стоял на фоне красного знамени в парадке, фуражке, в белых перчатках, с автоматом в руках. Под фото была приклеена какая-то казенная бумажка с печатью.

– Что это, Рич? – спросил Сэм. – Альбом с фотографиями?

– Эх, темнота! – ответил Рич, любуясь красавцем и переворачивая страницу. – Это – самое ценное, что можно себе представить! Это – кладезь секретов. Это – дембельский альбом!

– Какой альбом? – понял Сэм.

– Дембельский! В советской армии сложилась такая традиция возвращаться со службы с этаким вот художественным шедевром. Который доказывает, что обладатель этого провел два года службы весело и беззаботно. И вообще был орлом! Вот гляди, Мехты Сулейманов. Это он в день принятия присяги, а под ним – повестка в военкомат. Сберег ведь! Специально для альбома. Первые страницы – учебка. Наш Мехты учился на армейского повара. Смотри, вот он на зарядке, а вот ножку тянет на плацу. Это он же – в противогазе на занятиях по химзащите. Хотя он ли? Ведь рожа противогазом закрыта. А вот занятия по поварскому искусству. Вот на тумбочке – дневальный. Здесь он еще бритый под ноль и очень боится своего сержанта. Ладно, нам это не особо интересно.

Рич перевернул несколько страниц.

– Так. Вот он уже в военной части, помощник повара в белом колпаке. Судя по форме, часть находится где-то на юге. Видишь, панамы вместо пилоток. Смотри, тут он с черепашкой, поймал. Точно где-то в средней Азии. Диплом повара. Аттестат, оценочки так себе. Ага, вот он же чуть прибуревший у котла, уже повар. Отслужил год, деды уже не гоняют, но борзеть особо не дают. Но хэ-бэ уже ушито. Вот с боевыми товарищами в казарме. Ножки кривоваты. А товарищи – сплошь земляки. Грамота. За отличную службу! И успехи в боевой и политической. А вот он уже дедушка! Ты заметил, как изменился взгляд? Всего-то за полтора года! Преображение из бесправного духа в венец природы – дедушку Советской армии. Как он в Африку-то попал? Стучал, наверное, или особиста подмазал, чтобы тот его в загранку отправил. Или особист – тоже земляк. Вот, Сэм, смотри, начинается. Самое полезное для нас.

Сэм посмотрел. Сначала ничего не понял, потом сообразил. База русских. Она! Все очень близко и снято качественно. Видимо, снимали на хороший фотоаппарат. Некоторые снимки – цветные. На снимках тот же герой: с половником, с автоматом, на жестяном сиденье зенитки – двуствольной «Шилки». На фоне вертолета, даже высовывается головой из люка танка в танкистском шлеме.

– Ты знаешь, Сэм, русские секретчики очень борются с этой дембельской заразой – дембельскими альбомами. Как раз по причине нарушения секретности. Вот смотри, азиатский хлопец хотел похвалиться перед родней, как он круто служил. Конечно, не сам он все это снимал, клеил, рисовал, раскрашивал. Обычно под это дело выискивают умельцев из салаг. И вот получился этакий шедевр. Его, наверняка рассматривали всем аулом. А что имеем мы? Вроде ничего особенного, но… Борта вертолетов с номерами, схему расстановок вышек и зениток, точное место, где находится интересующий нас объект. Вот этот самый вагончик. И еще лица, персоны. Вот видишь этого офицера с краю. Это лейтенант Мазин. Тот самый, с Зареченского радиозавода. Имел непосредственное отношение к интересующему нас прибору. Что-то его нынче на базе не видно.

– Рич, альбом прошлого года. Может, уехал уже, перевели.

– Может и перевели, хотя я лично не уверен. Ладно. Давай сюда свою схему объекта, будем вносить изменения. У них, оказывается, там и танк припрятан. Кто бы мог подумать…

Сэм достал карту, спросил, указав на альбом:

– А откуда у тебя это?

– Даже и не спрашивай. Нашим ребятам из русского отдела пришлось потрудиться. Надеюсь, этот толстомордый повар эту потерю переживет в своем ауле. Как он только умудрился такое в Союз вывести?

Рич схватил ручку и начал делать правки в схеме.

– Скажи, Рич, а что это за прибор, о котором ты постоянно говоришь? Для чего он? – спросил Сэм.

– Слава Богу, спросил, я уж думал – не догадаешься. Это очень ценный прибор, Сэм. Он производит самое ценное на земле.

– Неужели золото?

– Не смеши меня, Сэм. Какое, к черту, золото?! Он может производить жизнь!

Следующим утром. Республика Ангола, джунгли.

Луна сегодня, как по заказу. Хоть газету читай. Хотя под ноги смотреть надо внимательно. Тут и там из влажной, вязкой земли торчат переплетенные корни. И ползают змеи. Змей очень много. Иногда приходится перебираться через поваленные, оплетенные лианами стволы. До деревни совсем близко. И барабаны гремят так громко, что никакой нужды идти тихо нет. Да тут хоть ори в голос, хоть песни пой, никто не услышит. Сначала Сэму казалось, что из деревни раздается сплошная какофония, теперь явно слышался ритм. Десяток, а может и пара десятков барабанов гремели в одном ритме. Сэм зацепился ногой за корень, больно ударился коленом и лишь чудом удержал равновесие. Едва не выругался, но сумел сдержаться. Только замычал от боли. Рич обернулся, глянул на Сэма, ощерился белозубой улыбкой. С размалеванной черной мордой Бабл Гам смотрелся совсем комично. Я сам, наверняка, не лучше, подумал Сэм.

Сержант Джонсон, шедший первым, остановился и поднял руку. Зазвякали затворы. Ложная тревога. Большая дикая свинья с полосатым выводком вышла на тропу к водопою и вдруг столкнулась рылом к рылу с этими двуногими чудищами. Джонсон достал нож, Бабл Гам отрицательно мотнул головой и поднял руку с растопыренными пальцами. Группа немедленно словно растворилась в джунглях. Свинья удивленно хрюкнула и скомандовала выводку: «Делай, как я». По тропе семейство проскакало легким галопцем.

Джонсон уверенно провел их по тропе вокруг деревни и указал на заранее присмотренный холмик под недавно рухнувшим деревом. Что и говорить – место удобное. Их в густой листве не видно, а центр деревни, освещаемый огромным костром – как на ладони. Ползком они заняли свои места. Полежав пару минут неподвижно, Сэм тихонько откинул маскировочную сетку с лица, приложил к глазам бинокль, осмотрелся. Все по плану. Негры дубасят в барабаны и пляшут, в центре круга, у самого костра колдун в маске стучит в бубен. На почетных местах сидят на плетеных циновках белые. Русские. Трое. Форма защитного цвета, без погон. Вон тот седой, видимо, старший. Пользуется здесь уважением, иначе с какой стати чернокожая красотка так кланяется ему, подавая тыквенную чашу? Машина, как и сказал Бабл Гам, ГАЗ-66, тентовой. Водитель в кабине. Кажется, чего-то жрет из банки. Тушенка? Недалеко от машины небольшой загончик. Куры, овцы, козлята, поросята. Гонорар доктору от благодарных пациентов? А вон и пациенты. Первая партия. Зарыты в землю по самую шейку. Одни курчавые шары виднеются. Колдун важно вышагивает, потрясая бубном. Иногда подбегает к костру, забирается прямо в огонь голой рукой и выхватывает горсть раскаленных углей. Пошептав над ними, бросает прямо на головы закопанных людей. Ритм барабанов учащается, танцующие вскидывают ноги еще выше, женщины, сидящие отдельной кучкой, громко начинают улюлюкать.

Сэма толкают в бок, Бабл Гам подает ему фляжку. Сэм читает по губам: «Это надолго, взбодрись». Во фляжке кофе. Кажется, с коньяком. Действительно, бодрит.

Только в ушах жужжание какое-то. Словно сзади в уши жужжит назойливый москит. Сэм обернулся. Вон на том холме и находится русская база. Сколько отсюда до нее. Миль десять, пятнадцать?

Внезапно барабаны на поляне смолкли, как по команде. Сэм снова вооружился биноклем. Негры вытаскивают закопанных из пепла. Они еще вялые, но улыбаются. А у костра уже ставят козлы. Примерно на таких Сэм с отцом пилили дрова длинной острой пилой. Это потом отец бензопилу купил. И тоже японскую.

На козлы укладывают очередного больного. Видно, что ему хорошенько досталось. Все тело в глубоких порезах, один глаз вытек, правая рука почти отделена от тела, висит на каких-то обрывках жил и кожи. Не самая приятная встреча с большой кошкой в джунглях? Как он еще жив-то?

Колдун делает знак рукой, ему подносят большую тыквенную флягу. Колдун медленно поливает раны из фляги и начинает петь. Остальные подхватывают, хлопая в ладоши и раскачиваясь. Заунывно так, жалобно. Примерно так же пели индейцы там, на сельскохозяйственной выставке, куда Сэма привез отец. Индейцы были в боевой раскраске. Особо выделялся вождь в шикарном уборе из орлиных перьев. Он был огромного роста и держался солидно, за все шоу не сказал и пары слов, сидел и смолил свою трубку. А вот шаман всю дорогу прыгал и завывал, потрясая своим бубном, а остальные хором выводили какую-то тягучую мелодию. Потом индейцы еще скакали на лошадях, метко стреляли из лука, метали томагавки и показывали разные трюки. В конце представления на них напали «кавалеристы» в синих мундирах и всех «перестреляли». Сэму все это ужасно нравилось, он кричал вместе с остальными зрителями и после представления сам бросил в шляпу индейца полдоллара, которые ему дал отец. А еще отец купил ему самое настоящее охотничье ружье. Оно волшебно пахло оружейным маслом, а приклад был гладкий и покрыт лаком. Сэм даже взял его ночью в кровать и спал, прижавшись щекой к лакированному прикладу. А кровать у него была такая мягкая, такая удобная. И наволочка на подушке была белая с маленькими синими колокольчиками. Сэм так любил поваляться в ней по утрам в воскресенье. В остальные дни недели о том, чтобы «поваляться», можно было только мечтать. Отец, громко топая, понимался на второй этаж, резко сдергивал с него одеяло и больно толкал в бок. «Папа, ну не надо, я еще немножко посплю. Ну всего пять минуточек, три минуточки». Но отец не знает жалости. «Ни минуты! Вставай немедленно, гадкий мальчишка! Шофер школьного автобуса не будет ждать разных лентяев. Немедленно марш умываться»! И снова тычок в бок. Больно! В бок Сэма снова толкнули. Пап, не надо. Очень больно! Что? Где он? Зачем его будят ночью?! Вон какая луна в небе, до уроков еще куча времени! Эй, куда делась его мягкая, удобная кровать и спальня с большим окном на втором этаже?!

Сэм открывает рот, чтобы возмутиться, но крепкая рука зажимает ему рот. Бабл Гам. Ну да, Африка, русская станция, задание. Он что, заснул?

«Они пропали, все», – читает Сэм по губам Бабл Гама.

«Кто?»

«Береты, их нигде нет!»

Глава 13. Операция

Сэм оглядывается по сторонам. Действительно, вон там, почти слившись со стволом дерева, лежал Букара, мастер ножевого боя. А теперь только его автомат. Если он поменял позицию, почему оставил оружие? За тем пеньком лежал рядовой Сименс. «Лучший следопыт в этой части Африканского континента». Теперь тоже только автомат лежит рядом с рюкзаком. Грифа тоже не видно. Только пулемет с огромной коробкой патронов.

А что в деревне?

Сэм смотрит в бинокль и не верит своим глазам. Тот самый пигмей, тот полутруп, которого приволокли и положили на козлы, уже сидит и очумело озирается по сторонам. И он… хлопает в ладоши. Но этого не может быть! Сэм своими глазами видел, что рука у несчастного была практически оторвана. И глаз вытек! А теперь сидит и таращится по сторонам обоими глазами. Остальные негры улюлюкают и пляшут. И их стало явно больше. Особенно выделяются пятеро. Они заметно выше ростом, чем остальные, и они не голые, как другие. На других лишь набедренные повязки да гроздья бус, на этих – добротные десантные комбинезоны. Вон пляшет Букара, за ним вытанцовывают Джонсон, Мазута, Симменс и, наконец, гигант Гриф. Не хватает только Паука. Они что, свихнулись? Массовое помешательство?! И глаза, что у них с глазами? Сэм чуть повернул колесико, навел бинокль на лицо Грифа, потом Джонсона, остальных. Они пьяные что ли?

А что русские? Русских эта ситуация, по всему, забавляет. Двое здоровяков указывают на Грифа пальцами и что-то кричат. «Давай, Кинг-Конг! Покажи им кузькину мать!» – прочитал по губам Сэм.

Ээээ, да русских стало больше. Вон еще один появился, молодой, в очках. Откуда? Когда? Стоп, очки! Неужели тот самый Иванов? Нет, не похож, лицо вполне европейское. И волосы скорее русые, а не черные с проседью. Да это же тот самый Журавлев, на которого указывал Рич. Что это перед ним на циновке? Какой-то прибор? Электрический. Иначе, зачем к нему протянут кабель от русской машины с работающим движком? Седой глядит в экран и внимательно следит, как очкарик производит с прибором какие-то манипуляции, кажется, крутит ручки настройки.

Сэм смотрит на Бабл Гама. Но у того тоже глаза очумевшие и, кажется, заспанные. Они что, оба заснули прямо здесь? А десантники в это время ушли на поляну плясать. Сколько они проспали? Сэм смотрит на светящиеся стрелки своего хронометра. Три часа?! Не может быть!!! Пальцы Сэма тянутся к затвору автомата, Бабл Гам отрицательно мотнул головой. Задание! Задание, прежде всего! Любой ценой.

Двое русских поднимаются с циновки, неторопливо, вразвалочку подходят к танцующим. Останавливаются около Джонсона, оборачиваются на седого, тот кивает головой. Легкий тычок кулаком в солнечное сплетение, Джонсон валится в пыль. И вот его руки уже крепко связаны за спиной, Джонсона волокут к машине, забрасывают в кузов. А сумасшедший танец вокруг костра продолжается, кажется, никто ничего не заметил. Вдруг колдун громко вскрикивает и поднимает в воздух, украшенный высушенной человеческой головой посох. Самой головы Сэм разглядеть не может, но почему-то он уверен, что это высушенная человеческая голова.

Барабаны немедленно замолкают, танцующие, как по команде, разбегаются по сторонам, образуя почти правильный круг, в центре которого остались четверо зеленых беретов.

Они, кажется, и не поняли, что музыка кончилась, а продолжают приплясывать. У входа в хижину колдуна какое-то движение, наконец, в центр круга выталкивают несколько чернокожих. Они связаны и, кажется избиты. Но и с опухшими лицами Сэм узнает в них засланных «больных». Сэм понимает, догадывается, что сейчас произойдет, может произойти. Сэм смотрит на Рича, но тот снова отрицательно мотает головой. Задание!

Один из пигмеев приносит к костру и бросает на землю груду широких тесаков. Но колдун вдруг сердито кричит на него.

– Говорит, что ему нужны не обрубки, а целые рабы, – еле слышно шепчет Бабл Гам. – Велел принести ножи.

– Рич, пора! – цедит сквозь зубы Сэм. – Это всего лишь пигмеи, безоружные пигмеи.

– А русские? Семеро русских!

Семеро? Откуда семеро? Сэм видит только пятерых. Очкарик с седым перед прибором, причем у седого только кобура на поясе, очкарик и вовсе без оружия. Водитель в машине, у него, возможно, автомат. Еще двое здоровяков, которые оттащили и забросили Джонсона в кузов. Сейчас стоят за спиной седого, словно охраняют. У них Калашниковы и пистолеты на ремнях. Пожалуй, только они и кажутся Сэму опасными. Видимо, русский спецназ. Все остальные на русских не похожи, потому что черные. Рич ошибся в подсчетах?

Бабл Гам отрицательно качает головой, сначала показывает два пальца, потом указывает направление. Сэм смотрит в бинокль. Да, разглядеть не просто. Двое в маскхалатах с автоматами. Один на большом дереве на окраине деревни, второй едва виден из кустов, охраняет дорогу. Винтовку бы, снайперскую. С глушителем. Но винтовки нет. А оба снайпера вместе с остальными беретами стоят в центре поляны, и с их рук как раз сейчас снимают путы, вкладывают в ладони ножи.

Колдун снова потрясает бубном и завывает, зрители, как по команде, начинают хлопать в ладоши и раскачиваться, что-то громко выкрикивая.

– Рич, – стонет в бессилии Сэм.

Баб Гам тоже видит, что творится на поляне, он опускает бинокль, на лице его какой-то звериный оскал: «Прибор, ты видишь прибор? Цель – прибор! Отставить истерику – ты не мальчишка!»

Сэм – давно не мальчишка. Сэм – разведчик, Сэм солдат! Разве может солдат спокойно смотреть, как его боевых товарищей убивают?! А на поляне убивали. Зеленые береты одетые и полуголые убивали. С истошными воплями, с каким-то звериным рыком они нападали и резали, резали, резали друг друга. Вот уже несколько тел лежат неподвижно, вот Букара оседлал гиганта Грифа сзади и пилит его горло тупым ножом, а тот продолжает сжимать огромными ручищами шею уже притихшего Ирода. Вон Сименс и Мазута одновременно всадили ножи друг в друга и, обнявшись, как кровные братья, валятся в пыль.

А что русские? Седой и очкарик заняты исключительно прибором, зато остальные внимательно следят за ходом резни. Даже водитель открыл дверь и высунулся из кабины. Русским резня нравится. Они даже свистят, когда кто-нибудь наносит удачный удар.

А удачных ударов хватает. Десантники очень быстро убили друг друга. Это и понятно, их же учили быстро убивать. Через пару минут среди лежащих тел в центре поляны осталась на ногах одна фигура. Это не громила Гриф, и даже не мастер ножевого боя Букара. Санинструктор Клистир. Но и он весь в крови, зажимает рукой рану в животе, покачивается, роняет нож и валится на землю рядом с крохотным Тутмосом.

Сэм закрывает глаза и шепчет молитву. Господи, прости! Это – не его грех, этот грех на совести Бабл Гама. Хотя есть ли смысл упоминать о совести применительно к Бабл Гаму? А тот снова толкает его в бок, указывает на поляну. Бабл Гаму мало? Ему хочется еще посмотреть на трупы своих солдат? Извольте…

Сэм сжимает бинокль, смотрит на поляну. Пигмеи уже сложили десантников рядком и теперь снова расселись кружком, взялись за барабаны. А колдун снова затянул свое соло. В его руках черный петух. Птица отчаянно кричит и пробует вырваться. Птица чует смерть. И птица умирает. Колдун рывком отрывает петуху голову, черная кровь хлещет на неподвижные тела. Снова гремят барабаны, колдун надевает на голову маску и начинает какой-то зловещий танец с завываниями и прыжками над мертвыми телами. Иногда колдун вдруг бросается в костер, но огонь не наносит ни ему, ни маске никакого вреда. Зато на ладонях его пляшут огненные язычки. И он бросает частички пламени прямо на трупы.

Сэм не знает, сколько длился этот страшный танец. Сколько прошло времени? Минута? Час? Больше? Только он пропустил момент, когда мертвые начали шевелиться. Сначала тела стали дергаться в каких-то судорогах. Потом кто-то, кажется, Мазута, сел. Но на ноги поднялся первым Гриф – это точно. Колдун радостно прыгал вокруг гиганта, по всему, такой раб ему очень нравился. Через несколько минут все мертвецы были уже на ногах. Стоят, пялятся перед собой отсутствующим взглядом, приплясывают в такт барабанному грохоту.

«Не удивляться, ничему не удивляться», – вспомнил вдруг Сэм то, что сказал ему Бабл Гам в палатке перед вылетом. Так он все знал? Бабл Гам продолжает лежать и смотреть в бинокль. Кажется, его не очень волнует воскрешение мертвецов. Бабл Гам смотрит на русских. А те уже сворачивают свою аппаратуру. Вот здоровяки потащили в машину большой зеленый блок, кажется, усилитель. Седой, судя по выражению лица, весьма доволен увиденным, очкарик что-то ему быстро говорит, указывая пальцем в экран, седой только кивает. Артикуляция у очкарика странная, разобрать не получается. Заикается что ли?

Резкий тычок в бок. «Пора»! Бабл Гам показывает в сторону машины. Быстро шепчет про план Цэ. Какой план?! Бабл Гам свихнулся?! Все кончено! Если они выберутся отсюда живыми, их отдадут под суд. Их посадят! Пожизненно!

Бабл Гам бьет его по щеке. «Сэм, очнись! Сэм, задание! План Цэ!».

План прост, в нем все гораздо проще штурма русской базы. В машине прибор и очкарик. Машину они возьмут прямо на повороте за деревней. Там очень резкий поворот и большая лужа. Хоть русский ГАЗ-66 – хороший вездеход, но в луже ему все равно придется задержаться. Бабл Гам снимет водителя и блокирует пассажира. Скорее всего, им будет седой. А у Сэма задача и вовсе простая, когда машина будет реветь движком и месить грязь колесами, просто забросить в кузов под тент пару ананасок. *

(* Граната наступательного действия, ананаской названа из-за внешнего вида ребристого корпуса).

Черт! Нельзя ананаски! В кузове прибор и очкарик. Прибор и очкарик нужны им в целости и сохранности. Тогда шипучки. Новейшая разработка. Свето-шумовая граната и усыпляющий газ в одном флаконе. Лучше сразу пару забросить, ведь от этой русской десантуры чего угодно можно ожидать. У него будет всего один шанс. Только один! Граната должна взорваться, в противном случае из охотников Сэм и Рич превратятся в жертв.

Они пятятся ползком, в кустах поднимаются на ноги. Быстро идут по тропе. Очень быстро, почти бегом, они торопятся. Со стороны деревни продолжают греметь барабаны, так что нужды таиться нет. Не думать, совсем не думать о том, что произошло там, на поляне в деревне. Думать только о захвате. Они должны захватить машину русских, взять этот прибор и этого очкарика. Они должны выполнить задание. Только выполнив задание, они смогут оправдать то, что произошло с молодыми американскими парнями, там, в деревне. Вот и поворот. Лужа мерцает в лунном свете. Успели!

Бабл Гам показывает два пальца, обозначая место засады, и исчезает в зарослях по ту сторону дороги. Сэм прячется за ствол поваленного дерева и достает гранаты. Теперь самое трудное, ожидание. Сердце бьется часто. Но не от волнения. От быстрой ходьбы. Благо, ждать недолго, вон, звук движка уже слышится.

Что это? Это не Шишига – не ГАЗ-66. Это УАЗ, русский джип, модель без крыши. В машине пятеро. А где грузовик? И что Сэму теперь делать? Стрелять по машине?

С той стороны дороги трижды ухнуло. Африканская сова. Очень хитрая тварь. Умеет распушать перья и вытаращивать глаза, если чувствует опасность. И прикидываться веточкой, если поблизости крупный хищник. Нет, это не сова, это – Бабл Гам. Три раза – ничего не предпринимать, пропустить объект.

Русский джип легко входит в поворот, на скорости врезается в лужу, выплескивая целый фонтан брызг, уносится по дороге. Сова ухнула один раз. Внимание! Вот и ГАЗ-66. Сэм схватил гранату и крепко ее сжал. Сейчас машина въедет в лужу и… Но грузовик почему-то не торопится испачкать колеса в грязи. Грузовик останавливается. Мигает свет фар. Три раза и еще один раз. Снова три раза и один. Это сигнал. Свои! Как это возможно?

Сэм слышит одиночный крик совы (внимание!) и видит, как из кустов с той стороны дороги появляется фигура. Бабл Гам, видимо, тоже в нерешительности. Смотрит на ГАЗ-66, не спуская пальца со спускового крючка. Дверь машины открывается, кто-то спрыгивает на землю. Лица не видно – черное, одет, кажется, в десантный комбинезон. Делает рукой знак. Это знак их группы. Это кто-то из своих. Кто-кто, конечно, Паук!

Сэм видит, как Рич подбегает к нему вплотную, обменивается парой фраз, поворачивается к Сэму, машет рукой.

Ночь, джунгли.

Бабл Гам русскую машину не жалеет, жмет педаль газа до упора. В кузове ГАЗ-66 очень трясет, а на поворотах буквально срывает с узкой лавки. Сэм придерживает прибор рукой, другой упирается в большой ящик. Ящик с окошком. В окошке видно лицо трупа. Зачем русским труп здесь, в джунглях? Собирались оживить? Джонсон все еще сидит на полу, и хотя ему развязали руки и сделали правильный укол, в себя еще не пришел. Сидит, мычит и вертит головой.

Сейчас Сэм в странных чувствах. Одновременно в каком-то радостном возбуждении и в близком к истерике. Они выполнили задание! Они потеряли восемь элитных бойцов, но задание выполнили. Вот таинственный прибор. Он состоит из нескольких прямоугольных металлических ящичков и снабжен плоским экраном. С каких пор у русских жидкокристаллические экраны? А в кабине сидит связанный русский полковник. Правда и полковника связал, и машину захватил один боец – Паук. Без какой-то помощи с их стороны. Но это – неважно. Важно – группа выполнила задание. Но, ведь Сэм видел… он видел, как зеленые береты убивали друг друга. И еще он видел, как мертвые оживали.

По глазам резануло светом. Что это? За ними погоня? И тут же треск длинной автоматной очереди. Паук падает на пол, увлекая за собой Сэма. Пули звякают по железному заднему борту, по задней стене кабины. Черт! Русские опомнились, заметили, что у них сперли целый грузовик! Не задели Бабл Гама? Нет, машина только громче взревела мотором и прибавила ходу. Но и русские не отстают. Сэм встает на одно колено и выпускает ответную очередь. Вот вам, вот! В такой тряске прицелиться трудно. Еще очередь, «до железки». Попал! Одна из фар на машине преследователей гаснет. Ответные очереди. Щеку Сэма резануло. Он ранен? Нет, это просто царапина – рикошет от ящика. Он что, железный? Сэм вставляет новый магазин, передергивает затвор. Погоня совсем близко. Сэм целится в уцелевшую фару и уже собирается стрелять, когда машина преследователей, словно наткнувшись на огненный столб, буквально взлетает в воздух. Хлестко ударило по барабанным перепонкам. Что это было? А, понятно. Снова их выручает Паук. Паук спокойно бросает на дорогу разряженную трубу гранатомета. Нет больше погони. Ну и Паук! Сэм обязательно отразит в рапорте личный вклад рядового Паука в выполнение задания!

А Паук смотрит на часы, закидывает автомат за спину, подходит к прибору. С какой-то обезьяньей ловкостью удерживаясь на ногах, отсоединяет кабель, идущий от него к железному ящику с лежащим в нем мертвецом. Сэм не понимает его действий, но готов помочь, если есть такая необходимость. В руках у Паука прямоугольный ящичек размером чуть больше дипломата офисного сотрудника. И явно тяжелее. Паук хватает его за ручку и подходит к заднему борту. Сэм не понимает, что задумал Паук. Он хочет выбросить часть прибора? Зачем?! Сэм, с трудом удерживаясь за балки, на которые натянут брезентовый тент, пробирается к Пауку. «Рядовой, что вы собираетесь делать?» Паук смотрит на Сэма, в темноте различимы лишь белки его глаз. А теперь еще и белозубая улыбка. Паук резко вытягивает руку, и Сэм летит спиной на все еще мычащего и мотающего головой Джонсона.

Первым делом Паук осмотрел прибор. Не пострадал ли во время жесткого приземления? Вроде цел. Кожух защитного цвета даже не помялся. Посмотрел в сторону удаляющихся стоп-сигналов русской машины с удирающими янки, потом в сторону деревни. Звуков погони не слышно. Скорее всего, этот русский джип был единственный, и не будет больше никакой погони. Разве что колдун пошлет за ним своих рабов.

Паук прислушался к своим чувствам. Ну да, вон, колдун зовет. Он, конечно, очень силен, но слишком уверен в своих силах. Да, Паук всегда повинуется зову Наставника. Но своего Наставника! А этот чужой. Пусть и очень сильный, но чужой. И еще этот колдун уверен, что сам является источником этой силы. Ха-ха-ха! Наивный! Вон как надрывается, требует немедленно явиться. Он привык, что по его зову все являются. А уж черные – подавно. Сегодня – не тот случай. Ничего, как говорят эти крези рашен, перебьешься!

Паук еще раз посмотрел в сторону деревни, бросил на дорогу ненужные уже автомат и рюкзак с боезапасом. Собираясь взяться за ручку прибора, поправил ремень, берет на голове, и только сейчас почувствовал под ладонью что-то влажное. Кровь! Этот русский полковник все-таки достал его ножом! Проклятье! В шею попал! То-то у него глаза были удивленные, что после такого удара Паук не рухнул, как подкошенный. А это что? Почему и на животе влажно? Дыра в животе?! Да не одна. Это его очередью с джипа прошило. Проклятые русские! Вся майка под комбинезоном мокрая. А он даже не почувствовал. Нет, нельзя так сразу отключать все болевые рецепторы. Даже перед тесным контактом. Паук чуть ослабил рецепторную блокаду, боль резко полоснула по горлу и раскаленными прутами врезалась в живот. Как бы не загнуться раньше времени. Паук не без труда унял боль, выдернул из кармана индпакет, приложил к ране на шее ватный тампон, торопливо закрепил бинтом. Также заткнул тампонами раны на животе, залил специальным медицинским клеем из тюбика. Прикинул, что потерял много крови. Ничего, успеет. Должен успеть. Этот Паук – на редкость крепкий парень. Индейская и негритянская кровь в одном теле – жуткая смесь!

Паук подхватил прибор за ручку и ломанулся в лес. Быстро нашел тропу и теперь почти бежал, чувствуя, как вытекает из него жизнь. Вытекает по капле из ран на шее и в животе. Радует, что запаса жизни в этом теле много, и что этот Паук видит во тьме, как кошка.

Вот и полянка на вершине холма. Кто-то недавно прилично поработал здесь бензопилой. Так прилично, что есть место для совсем крохотного одноместного вертолета с работающим двигателем. Пилот ждет, пилот в нетерпении, едва завидев Паука, выбегает навстречу, почти выхватывает из рук прибор и бросается в кабину. Заухали, завертелись винты, вертолет срывается с места и быстро исчезает в ночном небе.

Паук делает еще два шага и, кажется, именно они отнимают у него остаток сил. Он опускается на влажную землю. Все! Можно отдохнуть. Хорошенько отдохнуть, ибо он сильно устал. Голос Наставника раздается, когда глаза уже закрываются, и по всему телу разливается мягкое тепло. «Готов сменить личину?» Вот так всегда. Ни здрасьте, ни привет, ни спасибо за выполненное задание. А так иногда хочется услышать просто «спасибо».

«Я готов», – прошептал Паук.

Жилистое тело выгнулось в страшной судороге. Нестерпимая боль от пулевых ран в живот заставила Паука застонать в голос. Но духи джунглей пощадили его. Агония была недолгой, через минуту сын пожилого индейца и молодой негритянки был мертв.