Дипломная работа книга II

Глава 1

В курной избе всё было нараспашку — окна, двери и даже лаз в погреб, но это не помогало. Жарко было, не по-летнему душно, и от того зноя вся приказная строка вот уж который день пряталась в самых укромных местах. Все, кроме Истомы.

Подьячий Истома Пашков был не таков и стойко терпел выпавшее на его долю тяжкое испытание. Разоблачившись до подрясника, он кис на привычном ему рабочем месте за писчим столом, силясь снискать себе расположение от начальства. За трудами маялся, потел, непотребно чесался и каждый час требовал себе крынку с холодным квасом, но места не покидал. Все-то другие поразбежались, а он при деле вот, трудится, старается, бумаги перебеляет. Вот уж дьяк, дядюшко Никифор Егорыч, опосля обедни придёт, да глядишь, и похвалит. «Кого, — скажет, — за место себя оставлять, когда года приберут? Ась? А никого исполнительнее Истомушки и не найтить. Вот заместо себя и походатайствует, ждать-то недолго уже: пару годков — да и только. А там ужо он своё крепко возьмёт». Благо есть с кого. С верхотурских охотников, скажем, по пятнадцати пудов с каждой подводы отчёт ведут, а возят по осьмнадцать. Где ещё два пуда? А вот они, тута, в бумагах. Была бумага — и нету. В старой — одно число, а в новой — другое, поменьше. А за то Никифор Егорыч и подарки дорогие берёт. Ноют ямские, слёзы горючие льют, а возят так, что у лошадей хребты на ходу ломаются. «Всё потом у них волки съели», — и ну давай сказки сочинять. А кто составляет сказки? Ась? Истомушка. За каждую лошадку, за каждого охотника — и не ради подарков, а уважения для. Заставлять бы их, татей, расписываться в тех бумагах, да неграмотна ямская слобода — всё за них подьячие отдувайся. Грех на себя бери. Да придёт время и собирать камни, будут ужо они, охотники да ротозейники. Сила-то вся в бумагах, уж такая сила — дамасским клинком не срубить.

Жирная зелёная муха пролетела прямо под носом. Истома отшатнулся в испуге, хлопнул себя по лицу, отчего нерасторопная тварь угодила прямо в чернильницу. Поминая про себя Вельзевула, он попытался извлечь её при помощи гусиного пера, поддел кончиком, но хитрое животное и тут устроило сраму. В тот момент, когда проносил муху над столом, он чихнул, да так смачно, что уж верно без бесов не обошлось. Так чихнул, что и подумать страшно, а бесовская подмога упала прямо на документы и бессовестно забрызгала чернилами всю работу. Подьячий ахнул и едва не осрамил собственный рот матерными словами. Бесы, не иначе! Да что же за наказание-то такое! Дядюшка же вот-вот с проверкой.

В сенях тяжело затопали. Подьячий бросился прятать испорченную бумагу, но это был вовсе не дьяк Никифор Егорыч. В избу, сопя и покашливая, вошёл верхотурский кат Щука Иванович по прозвищу «Поцелуй». В красной рубахе на выпуск, борода до пояса, могучий и потный. Он устало присел у входа на лавку для ожидальщиков, чем привёл Истому в совершеннейшее изумление.

— Что случилось, батюшка? Да на тебе же лица нет! — ахнул он, всплеснув тощими, как плети, руками.

— Жарко. Устал. Обидели.

Щука Иванович всегда разговаривал отрывисто и за раз больше одной фразы не говорил. Подьячий заглянул ему в глаза и метнулся к открытому окошку.

— Прошка! Прошка, квасу с ледника! Да живой ногой, нето за виски оттаскаю!

Крикнул, а сам смятую бумажицу да за створкой в щели и спрятал. Про собственную беду забывать не след. Спрятал и обернулся, заискивающе улыбаясь.

— Да кто же тебя, батюшка, обидел? Кто осмелился?

— Тати. Инквизитором… Облаяли. Всю жизнь. Верой и правдой. Обидно. Запороть бы их? А? Насмерть?

Истома непонимающе заморгал. Какие тати? Колодники? Разбойные людишки села Синцово? Дак они таких слов сроду не знают. «Инквизитор», надо же!

Он воздел глаза к закопчённому потолку, пытаясь вспомнить, кто же это у ката сегодня в пытошной. С утра вроде только…

— Валерка и Дениска Безродные?

— Они. Довели. Валерка особенно.

И тут кат зарыдал, закрывая со стыда лицо большими ладонями. Подьячему стало ясно: случилось непоправимое. Чтобы Щука Иванович… Он на похоронах своего деда не плакал. Деток раскольничьих порол, троих насмерть — и только перекрестился, девок запытал без счёта, а тут… Да и кто его посмел обидеть? Эти двое, в колодках. Может, «Слово и дело государево»? Надобно расспросить.

В избу вбежал Прошка, босоногий мальчишка лет десяти, стриженный под горшок. Он был одет в льняные портки и рубаху, а к груди прижимал тяжёлую крынку, опасаясь расплескать её ненароком. Истома испугался ещё сильнее и лично вытолкал байстрюка взашей. Не хватало ещё, чтобы тот увидел катовы слёзы. В сенях Прошка схлопотал затрещину, а затем подьячий ласково спросил его — не видел ли он, порождение Ехидны, сейчас чего лишнего.

— Как же, видел: у вас, батюшка Щука Иванович… — начал было отвечать Прошка и за то заработал вторую затрещину. После чего всё тем же ласковым голосом Истома повторил свой вопрос.

— Никого не видел, — хлюпая носом, признался мальчик. — Один вы в избе, вот вам крест святой. А все другие — они ушли на реку. Можно и мне тоже?

— Можно, — милостиво разрешил Истома. — А буде кто спрашивать, ты скажешь, что я был один. Иначе…

Подьячий многозначительно дёрнул себя за узенькую чёрную бородку, скосил глаза и показал язык, изображая повешенного. Прошка испуганно вздрогнул и закивал, всем видом показывая, что он уразумел и больше такого не повторится.

Отобрав у мальчишки крынку с квасом, он вернулся в избу и сам с уважением поклонился Щуке.

— Утоли жажду, батюшка, сделай милость.

Щука пил мелкими глотками и благодарно хлюпал носом. Истома ждал нетерпеливо, переминаясь с ноги на ногу, и только когда тот вдосталь напился, начал задавать осторожные вопросы. Он скромничал по двум причинам: первая — это дело Валерки и Дениски Безродных, заключавшееся в их бессовестном преступлении; а вторая — это сам кат. Спросишь неправильно — тут-то он тебя по лику и дерзнёт. А кулак у него, будь здоров: быка с ног сбивает одною левой, а уж как он подковы гнёт — залюбуешься.

На разговоры ушло около часа. Сначала они говорили в доме, а уж когда там стало совсем невыносимо от пекла, вышли на свежий воздух и договаривали уже возле конюшни. Истома отметил, что у приказного терема действительно было пусто. Не соврал Прошка. Подьячие вместе с дворней сбежали на реку, вопреки правилам, и даже коней увели освежиться. Только вдалеке, у ворот, в самом теньке дремала ленивая стража — пара стрельцов с бердышами. «Заходите, люди добрые, берите, что хотите». А ну как набат? Как же он не заметил? Нужно непременно наябедничать дядюшке. Жара всё, жара.

Истома не успевал вытирать ладонью взопревший лоб. Солнце палит немилосердно — аж голова разболелась. И с безродными этими непонятно, как дальше быть. Появились они в Верхотурье две седмицы назад, опозорили самого верхотурского воеводу, а за то — дыба положена и плетей без счёта, а там — сколько вытерпят. Так эти хорьки филистимлянские целую неделю под плетью хаживали — и не сдохли. И тогда было велено лично воеводой проверить их на гнилую кровь. Безродных закинули к Роже, тот посмотрел и заявил, дескать, они обычные людишки. А опосля священноиноков приглашали. Тоже сказали: чисты они. Ну не могут же церковь и Рожа заодно быть? Самое паскудное: они совершенно не ругали царя-батюшку и нигде его в своих речах не упоминали, словно бы и не знали, что существует великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Русии самодержец. Необычайно странные людишки. Откуда явились — не знают. Ведут себя как блаженные. Где находятся и кто нынче власть — им неведомо. Семь дней их допрашивали — и всё бестолку. Подьячий Голиков, скажем, который допросы вёл, спорил, что они подосланные от джунгар, так проспорил и за то на людях пил с позором чернила, да опосля за порчу имущества ему ещё от самого Никифора Егорыча прилетело.

Истома лелеял мысль всё же подловить безродных на срамных словах в сторону царской личины или хотя бы на колдовстве: ведь тогда разрешено кричать «Слово и дело», — а уж опосля их можно было смело везти в Тобольск, где стоял приказ Тайных дел, а уж там судьбу безродных враз бы решили. Но увы. Не колдуны и не ведьмаки: Рожа подтвердил, поскольку сам он — колдун навозный. И образование у них имеется: считают похлеще кабатчика и лавочника-жидовина, дающего всем желающим деньги в долг. Знают грамоту. Знают много странных и умных слов. «Инквизитором» ката обозвали, опять же. Да и ещё иначе, по-всякому. И кроме того, драться умеют лихо. Но и не казаки. Казацкому сотнику, когда их вязали, нос своротили на бок, да так ловко, что с той поры казаки на безродных в большой обиде. Каждый день к тюрьме ходят, прямо к окну, где эти колодники сидят, с проверкою. То по маленькому ходят, а то и по большому. Да ещё с катом ругаются, требуют им безродных на суд отдать. Мол, некрасиво, когда стольник с кривым носом, ибо смеются над казаками — позор, мол, это для них. А кат бы и рад сделать им одолжение, да воевода запретил, памятуя, что помимо стольника безродные умудрились избить аж пятерых казаков, и двое из тех страдальцев по сию пору лежат, встать не могут. Любопытно, что две седмицы они вели себя смирно, стойко терпели наказания, а тут Щуке Иванычу вздумалось спозаранку поучить своих подмастерьев Глузда и Ерёму, вот он и отдал им колодников на урок. По двадцать «горяченьких» прописал, а сам наблюдал в стороночке да командовал пообещав тому подмастерью, кто доведёт безродных до крика, выставить ведро браги холодненькой за старания. Вот и постарался Ерёма: посыпал кнут солью, а гнусный Валерка, которого он плетил, возьми да взбеленись. Вначале он ругал подмастерьев, называл их «кишками овечьими, в кои арабы да пастухи степные свои срамы засовывают», потом обзывал их «отхожими местами, куда черти нужду справляют», а когда Щука Иванович потребовал, чтобы наказуемые вели себя прилично, то переметнулся на него и так прошёлся по всей его родне до самого дальнего родственника, что кат схватился за сердце. Там было всё: связи порочные супротив естества, страсть к употреблению всякой отвратной пищи, нездоровые душевные расстройства — и более всего досталось матери Щуки Ивановича, которою Валерка обвинил в том, что она сожительствовала с целой татарской ордой, отчего её сын не может по ночам спать без плётки.

Истома даже записал самые обидные слова, метя предоставить их дядюшке.

— Сатрапы, живодёры, убийцы, палачи, изверги, кровопийцы, мясники, мерзавцы, сволочи, — перечислял он вслух, проверяя, записал ли правильно. — А вот это что за слово? Педерасты?

Щука Иванович кое-как объяснил, что, когда он шёл от пытошной по дороге, повстречал иноземного купца Клавдия, из итальянцев который. Ну тот, который усы крючком завивает. И тот ему, хихикая, разъяснил и про педерастов, и про инквизиторов. Тут-то у него в глазах и померкло.

— У кого? — на всякий случай уточнил Истома, поскольку обижать иноземных купцов до побоев было опасно даже палачам, если только за первыми не имелось доказанной вины и какого розыска; да и то всем известно: трогать иностранцев нельзя, ведь они в государеву казну серебром кланяются. А какое серебро с ката? Только слёзы горькие, а Щука Иваныч мог нечаянно… Но тот клятвенно заверил, что итальянца он не бил, хотя очень хотелось: тот ему, мол, глазки так и строил с намёками.

Услышав это, подьячий с облегчением выдохнул.

— Нет, к прискорбию общему, против них нужного мне слова, — с сожалением произнёс он, подводя итоги расспросов. — Вот если бы доказать, что они колдовали? Может, колдовское слово то — «инквизитор»? Но нет же. У католиков они имеются, и это вполне почётный, уважаемый труд: ведьмов искати. Перетрудился ты, батюшка, на солнцепёке, отдохнуть бы тебе.

— Какой же почётный? Срам один! — по-медвежьи заревел было Щука Иванович, но тут они оба осёклись, ибо заслышали знакомый звон колокольчиков.

— Свят-свят, сам воевода едет! — мелко закрестился подьячий, оглядываясь на ворота, а кат мигом пришёл в себя и попросил, чтобы его окатили водой. Нельзя ему, видите ли, перед хозяином в таком виде. Они побежали к колодцу. Истома старался, но поскольку к тяжёлому труду был сызмальства слаб и не привычен, пришлось Щуке самому встать на ворот и крутить его, дабы добыть водицы. Он выполнил сам всю тяжёлую работу, а за то Истома щедро окатил его водой из ведра, с сожалением отмечая, что и в колодце она тоже тёплая. До чего же страшна погода. Дождика бы, свежести. Не дошло бы до пожаров в городе, а то сухость такая, что аж трава вся в округе пожухла и под ногами трещит.

Заспанные стрельцы открыли ворота, и во двор въехала расписная колымага, ведомая вереницей лошадей. Колокольчики на дуге коренной лошади особенные, из самой Вятки. Позвякивают хрустально-тревожно, а сами из чистейшего серебра. Истома с детства мечтал, что когда-нибудь и у него будет своя карета, ну или хотя бы возок, но именно с такими вот, важными колокольчиками. Ни у кого ведь больше таких нет, на заказ кованы. И звон ангельский, замечательный, истинное сокровище, почти такое же, как воеводские дочки. Старшая Акулина, скажем, особенно хороша. Крупом так водит бессовестно, что Истома уж который год по ночам не спит, всё ворочается. Да не посвататься к воеводиной дочке — увы, рылом не вышел. А у него, между прочим, лицо красивое, прыщи кажный день давит, не то что иные дурные писари, да только тому, кто родился в хлеву, а не на пуховой перине, необычайно сложно проявить себя и заслужить Божьей милости. Вот если бы он дядино место занял, тогда — да. На него бы ещё посмотрели. Поморщились бы, но посмотрели. А для того надо обрасти жирком, накопить казну и заручиться поддержкой от иных полезных людей. Тогда и сватов засылать можно будет. Но то не сейчас. Сейчас он для Акулины лишь «чушка», строка приказная: вынь, прости господи, да растери.

Следом за колымагой во двор въезжали верховые. Только почему-то казаки, а не стрельцы из личной охраны. Истома присмотрелся к вознице, управлявшему колымагой, и тихо присвистнул. Несмотря на то, что тот укрывал лицо чёрным платком по-разбойничьи, он узнал его. Казацкий сотник Дурло, собственной персоной. И с каких это пор он у воеводы за извозчика будет? Не иначе издалека ехали: колымага грязна от дорожной пыли. Он пересчитал верховых. Ну точно: десять казаков и сотник — этому сам чёрт не брат. Да только откуда же они приехали?

Памятуя об отсутствии дворни, он сам бросился к колымаге, стремясь оказать свои услуги и помочь воеводе-батюшке, но Дурло ему не позволил и ловко стеганул кнутом торопыгу чуть пониже спины.

— Пошёл прочь, оглашенный!

— Ай!

Было так больно, что Истома не выдержал и запрыгал, как заяц, почёсывая пострадавший зад. Сотник насмешливо хмыкнул, соскочил со своего места и самолично занялся услужением. Первым из колымаги, к удивлению подьячего, вышел всего приказа начальник, его собственный дядюшка Никифор Егорович, а уж только потом сам верхотурский воевода Сидор Михайлович Подгорецкий — не старый ещё мужчина, с большим и солидным пузом, в белой иноземной рубашке с пуговицами и манжетами. Он тяжело ухватился за предложенную сотником руку и, кряхтя, выбрался на свет Божий.

— Ох-ты, укачало меня. Сморило, — сообщил он будто бы всем окружающим и тут же обратился к дьяку, недобро посматривающему на свой терем: — Никифор, а где народец-то? Аль случилось что?

— Не ведаю ещё, воевода-батюшка, но я это немедленно разузнаю, — строгим голосом отвечал тот и, словно только сейчас заметив своего племянника, всё тем же голосом спросил у него ответа. Истома тут же вытянулся, будто стрелец на военном смотре, и доложил, что он тут один работал с раннего утречка, а между тем остальные соленились и сбежали на речку Туру, а вслед за подьячими сбежала вся дворня и ни одной лошади больше нет. А если Никифор Егорович его словам не доверяет, можно подтвердить у стрельцов — вон у тех, что у ворот шапками рты закрывают.

Глава приказа было нахмурился, но заметил скромно стоявшего в стороне мокрого с ног до головы Щуку Ивановича, улыбнулся и поманил его к себе. Кат неспешно подошёл и принялся целовать руки начальникам: сначала воеводе, а потом и дьяку, потому как подчинялся обоим.

— Что это ты, Щука, такой мокрый? — добродушно спросил воевода.

— Жара, — скромно потупясь, отвечал он.

— А сидельцы не беспокоят, батюшка? — ласково спросил дьяк.

— Всё ладно, — шаркая ножкой, отвечал Щука, польщённый таким вниманием.

— Да как же ладно-то, батюшки? Щука Иванович, вы что про себя стесняетесь? — изумился Истома, который надеялся, что кат доложит об очередном проступке Безродных, и когда понял, что тот и не собирается, решил лично проявить содействие. — Валерка и Дениска снова озоровали, обзывали слуг государевых при исполнении, скверно ругались, а батюшку нашего — больше всех. Вот, у меня записано. Наказать бы их построже да дать подлецам укорот.

Он протянул дьяку бумагу, где были записаны все ругательства. Никифор Егорович принялся читать, шевеля губами. Читал и охал. Щука Иванович задрожал. Более всего он боялся вновь услышать про инквизитора.

— Вслух читай, — приказал любопытный воевода.

— Да как бы… неприлично сие, — засомневался дьяк.

Воевода отобрал у него бумагу и сам взялся за чтение.

— «Сатрапы», ага. «Козлы вонючие»… Ну, допустим… Так, а вот это слово неразборчиво: «Педе… Педо…» Что сие значит? Что за «педе»?

— Расты, — услужливо подсказал Истома. — Содомиты по-нашему, но только из тех, кто себя жонками считают, и стало быть, они снизу.

— Но ведь тут получается, что не просто «педерасты», а ещё и «инквизиторы», — задумчиво проговорил Сидор Михайлович. — А инквизиторы такие бывают?

— Слышал я, воевода-батюшка, что в Гиспании инквизиторы сплошь такие. У них это называется «допрос с пристрастием», — припомнил дьяк.

Кат не выдержал, упал на колени и ткнулся головой в сухую, будто прах, землю.

— Не губите! — простонал он.

— Тьфу ты, Щука! Вставай. Я не приказывал тебе землю лицом чесать! — расстроился воевода.

— Не встану!

— Он из-за Безродных в большой печали. Наказал бы их до смерти, да нельзя, а вы знаете, какой он честный, — объяснил странное поведение палача шустрый подьячий.

Это была правда. Все знали, что верхотурский кат был суров, но в то же время честен до невозможности. Сколько прикажут плетей — столько и всыплет, но ничего сверх от себя не добавит, ибо запрещено сие. Так же было и с другими наказаниями; более того, в своей честности Щука дошёл до того, что, когда ему буквально разрешали творить с узником всё что захочешь, он назначал свою меру, средненькую, и ничего в довесок сам себе не разрешал. Вот сегодня-то его безродные и подловили на слове. Он сказал подмастерьям: по двадцать «горяченьких» — колодники получили по двадцать, и уж только тогда ушлый шиш Валерка начал ругаться. А кат и поделать ничего не мог — он сам себе запретил, и потому потерпел незаслуженную обиду.

— А-а, вон оно что, — протянул воевода и сам, собственными руками, принялся поднимать с земли верного своего слугу. — Да ты утешься, Щука. Утешься, — приговаривал он. — Наступает конец твоим страданиям. Всё уже решено, осталось только обсудить малость.

— И то верно, — поддержал воеводу дьяк. — А вот за свои слова они нам, батюшка, ответят — по закону и совести! Да и ладно, что лишних глаз нет. Пойдёмте-ка все в терем. Погутарим.

Воевода и дьяк взяли и повели ката под руки, как своего друга и верного старателя. Истома было приладился следом, но казачий сотник был уже тут как тут. Он отвесил подьячему такой справный поджопник, что тот сразу понял: он — «не все». А «все» — это воевода, дьяк, кат и он, сотник. И дабы более в этом никто не сомневался, жуткий Дурло приказал своим казакам охранять терем и никого не пускать внутрь, пока «Сидор Михайлович оттудова ножками своими сами не выйдут».

Глава 2

Истома Пашков сызмальства был тщедушным и слабосильным — ну куда ему, да ещё супротив казаков? Однако же не за силу он выбил себе место среди подьячих, а за иные доблести. Всё благодаря природной смекалке, всё сам, ибо хитёр был почище иной лисы. Самый прилежный ученик, самый лучший писарь, и скорописью никто лучше него не владел. Кто-то сабелькой хорошо машет, кто-то стреляет без промаху, а Истомушка по письму первый специалист. И про то говорили не только в Верхотурье, но и в Тобольске, и даже в самой Тюмени. Много раз в уголке, когда было надо, сидел да за нужным человечком записывал. Что в кабаке, что в церкви, а при большой нужде мог использовать собственные карманы и составлять письма, не показывая своих рук. Всё мечтал о приказе Тайных дел — вот там бы он развернулся, но и тут, в Верхотурье, у него имелись собственные, кое-какие возможности. И пусть в терем было не попасть со двора, но другим-то путём — очень даже можно. Ну-ка, вспомни, Истома, как ты получил свою должность? А вот как.

Верхотурский приказ всегда относился к Тобольску. Он изначально не имел собственного коренного мнения, и частенько тобольские наезжали в город с проверками и за подарками. Сие просто невыносимо бесило местных, а первее всего — его любимого дядюшку Никифора Егорыча. Истомушка, тогда ещё в писарятах ходил. И вот этот хитроумный писарёнок предложил однажды своему авторитетному родственнику особое жульство: связать писарёву избу и приказной терем с помощью подземного хода, а в тереме сём обустроить незаметную горенку. В нужный момент, а такие случались частенько, в той горенке прятался свой человек, который наскоро записывал за гостями. А уж в первую очередь — за тобольскими. И кто же стал тем своим человеком? Ась? Истомушка и стал, потому как доверия нынче никому нет — только своим доверять и можно. А как прокопали ход да наладили укромное место со слуховыми окнами, так и пожаловал его Никифор Егорыч новой должностью. А уж Истома старался, споро работал, не жалея чернил. Дверь в самом углу погреба за немым замком, да и другая дверь в тереме — точно с таким же. Ключики только у двух человек. Тайна должна быть тайной, и про ту тайну никому более знать неведомо.

Почесал задницу подьячий, подумал и бочком-бочком в свою избу. Из избы в подпол, из подпола в тайный подземный ход юркой лаской метнулся — и вот он уже в горенке. Сидит, подслушивает. Даже нос себе подвязал платком, хитрован этакий, лишь бы не чихнуть, лишь бы выслушать, а где надо — то и записать. Мало ли какая оказия?

Воевода, сотник и кат сидели за столом в комнате дьяка, а сам Никифор Егорыч им прислуживал. Слышался звон стекла, звук пробки, вылетающей из бутылки, и недовольное сетование воеводы, что вино слишком тёплое.

— Монашеское, батюшка, — извинялся дьяк. — Да где же нам в такую жару-то холодного взять? С ледника только? Кликнуть, может?

— Не надо, — милостиво отказался Сидор Михайлович. — Стерпим сухость, а ужо опосля тоже к реке пойдём. Там уж я сам распоряжусь: у пристани на лодке кататься будем да купажи холодные распивать.

При упоминании холодного вина у навострившего уши подьячего изо рта вытекла самовольная слюна. Нервно сглотнув, Истома отёр нижнюю губу, навёл на подбородке порядок и продолжал подслушивать.

— …Мне! Мне их отдайте, воевода-батюшка! Лучше же будет! — требовал казачий сотник Дурло. — А по зиме мы пойдём за соболем и взамен поклонимся вам богатой казной.

— Ты бы коней-то попридержал, — возражал воевода. — Али нос твой выздоровел? Вам их отдай, а ну как они ещё кого из казаков изувечат? Накладно это.

— Языки им отняти, — льстиво поддакивал Никифор Егорыч. — Обида государеву слуге была? Была. Вот и бумага имеется. Без языка-то, враз поумнеют!

— Инквизитором, — басом подтвердил кат. — Оскорбили.

— Да успокойтесь вы! Всем — тихо! — в гневе выкрикнул воевода и только когда остальные примолкли, продолжил уже спокойным голосом:

— Все мы прекрасно ведаем, что город наш Верхотурье по «Елику царскому велению и Божьей милости» в последние годы начал набирать силу. Так это или не так? Давайте посчитаем вместе: товары через город идут? Идут. Ямская слобода растёт? Растёт. Пашни в уезде прибавляются? Ну же, что смолкли как воробьи перед грозой?

— Прибавляются, воевода-батюшка, — осторожно подтвердил дьяк, не понимая, к чему он клонит.

— И ведаю я, други мои, что все наши дела оборачиваются в лучшую для нас сторону. Появляются иноземные купцы, приезжают и приплывают деньги, и не все они идут в столицу — толика малая остаётся в городе на развитие и содержание войска. — благосклонно кивнул воевода и тут же спросил:

— А какое у нас войско?

— Около тысячи служивого люда, не считая казацкой сотни, — уже более бодрым голосом доложил дьяк, ибо по должности ведал всеми городскими доходами.

— Ну что же, добро. И в тот самый момент, когда я сговариваюсь с Толбузиными из Тобольска о том, что выдам свою Акульку за ихнего Федьку, происходит нападение на девичий терем. Двое безродных залезли на чердак, ворвались в светёлку и покусились на честь всех трёх моих дочерей! А стрельцы с казаками их проворонили.

— Не вели казнить!!! — завопил было Дурло, но Сидор Михайлович погрозил ему кулаком и велел помалкивать.

— Допросы ничего не дают, — продолжал он всё тем же спокойным голосом. — На дыбе они молчат, а от плетей повизгивают. Мы не знаем, кто они и откуда, а кроме того, не знаем — кто их подослал? А их точно кто-то подослал, ибо таких слов, как «педерасты», можно набраться только в приличном месте. И уж точно не в кабаке. Они не из смердов, они образованы, они знают иностранные языки. Я лично слышал, как Валерка Безродный обозвал немчинского кузнеца Ганса «швульей баварской», и тот его прекрасно понял и даже обиделся.

— Ну, ругаться они умеют, — призадумался дьяк. — Только на что намекаешь, воевода-батюшка?

— А на то, что момент уж больно удобный. Ведаю я: свадьбу моей дочери расстроить хотели, а заодно и с Толбузиными развести. Спрашивается: кому нужна такая ссора?

— Ох-ты! Шлында драбадантская! Да кому же, батюшка? Никому же вроде не мешали? — загомонили собравшиеся.

— Тихо-тихо, я же не вас имею в виду. Это кто-то из Тобольска. Не хотят нашего возвышения, ясно вам, недалёкие? Верхотурье силу берёт, понимаете? Деньги, люди, земля, товары, торговый путь. Кто на торговле сейчас стоит? Али не мы? Вот и подослали... этих. Запугать, обмануть и запутать следствие. А я вам не шишка кедровая, чтобы меня всякий клёст щелкал! Я сам покумекал и решил эту загадку. А вот и отгадка!

Истома подобрался поближе к слуховому оконцу и посмотрел на свет. Воевода дал читать дядюшке некую тайную бумагу. Так, так, так. Что там дядюшка шевелит губами? По губам хитрый подьячий тоже читать умел.

«Непорочны. Целы». Что сие значит? Мудрёно-то как.

— Я был вынужден после случившегося сраму отправить дочерей своих в женский монастырь. Матушка Серафима проверила моих кровиночек и письменно подтвердила, что они остались чисты, аки маков цвет. И оттого слухи, пущенные по городу, о якобы порче моих дочерей — это всё тоже часть разбойного заговора, — продолжал воевода. — Так что мы имеем дело не просто с татями и сластолюбцами, а с самыми настоящими злоумышленниками из детей боярских. Они только притворяются толоконниками и дураками. А на самом деле опытные разбойники с образованием. Они ведают языки, они ведают грамоту и владеют восточным искусством смертного боя. Да, да — владеют. Не вороти харю, Дурло. Чиньский лекарь осматривал твоих людишек, и он мне кое-что шепнул на ухо. По его словам, он такое уже видел в одном горном монастыре на Востоке, а тамошние монахи не чета нашим — голыми кулаками камни крушат. Куда тут костям супротив камня? Обошли стражу, ловко проникли в терем, напугали дворню и дочерей и побили казаков со стрельцами. Если бы охрана с ними не справилась, то сейчас был бы уже совсем другой разговор. А так мы их поймали, и они полностью в моей власти. Сейчас они терпят наказания и ждут, когда покровитель соизволит выкупить их из плена. А покровитель объявится непременно, как только я объявлю о расстройстве свадьбы. Всё очень просто выходит.

Вспотевший воевода перевёл дух.

— Безродные считают, будто бы имеют какую-то ценность в глазах своего покровителя, и потому мы пойдём на хитрость. Я не отдам их тебе, Дурло, ты уж извини и более не надейся. Я отдам их нашему кату. «Поцелуй» вырвет им их паскудные языки и тем самым лишит их всякой надежды на спасение. Тем более повод имеется: страшные, поносные слова, оболгавшие честного слугу государева. Они посидят немного, подумают, и вот, ежели у них будет вдосталь ума, мы дадим им перо и бумагу.

— Хорошо придумано! — льстиво похвалил дьяк Никифор Егорыч да так, будто бы впервые услышал про наказание, и тут же спохватился: — А ну как они продолжат упорствовать?

— Тогда продадим их заезжим бухарским купцам, кои скоро уже приедут за пушным товаром. Я сегодня разговаривал с одним добрым знакомым, который держит их склады возле крепости, так он пообещал, что за боярских детей бухарцы дадут хорошую цену, — ответствовал воевода и засмеялся.

— Да разве можно? — засомневался Дурло.

— Можно, — успокоил его воевода. — Языков у них не будет, это верно, но евнухам языки и ни к чему. Смекаете? За учёных евнухов хорошо заплатят, а сии деньги я присовокуплю к приданому для Акульки.

— Чудно придумал, воевода-батюшка, до чего же славно! Голова! Сёдни же и накажем безбожников! — присутствующие начали дружно хвалить верхотурского градоначальника, а Истома понял, что разузнал уж достаточно, и тихохонько, мышкой, пополз из своего убежища обратно к себе в избу.

После пребывания в комнате-душегубке подьячий чувствовал себя совсем уж плохо и потому некоторое время потратил на умывание. Освежиться хотелось неимоверно, да опосля бы в тень, в холодок. А солнце и не думало клониться к закату. Жарило, душило, пекло. Будто бы проклял Сам Господь землю сухостью суховейной и наслал на христианское племя пламенных адских слуг. До ночи бы дотерпеть. До ночи. Райская прохлада да нежный ночной ветерок. Акулюшка…

Истома вытащил голову из деревянной колоды с тёплой водой, в которой он пытался найти спасение. Точно! И как же он сразу не смекнул. Вот он, его шанс выбиться в люди. Да какой шанс — словно бы сам Георгий Победоносец, пролетая по небу на белом коне, пожаловал его по голове святою подковою. Он оглянулся на всякий случай. Нет, всё хорошо. Всё ладно. Воевода и дядюшка ещё в тереме, иначе бы казаки оставили свою стражу. Нельзя медлить. Если хочешь получить своё, медлить и сомневаться — нельзя! И он побежал, придерживая за подол подрясник. Прочь с приказного двора. Нужно бежать — предупредить колодников!

Истома всегда мыслил хитро. Такова уж была его натура. И раз безродные эти — подосланные дети боярские, значит, за ущерб их персонам спросят по всей строгости. Воевода-батюшка может и умён, да не ловок. Кто бы их ни подослал, а фигура крупная, значит, при желании может всех сковырнуть. Воеводе-то что? С одного места снимут да в другое назначат, а вот дядюшку, глядишь, и сопнут. А кто помог? Кто проявил усердие? Ась? Того и назначат приказом заведовать. И тут уже можно потягаться за воеводину дочку. Это сейчас на него не взглянут, а ежели помолвка расстроится да останется Акулька в старых девах? Ась? Тут-то он себя и предложит: раз никому не нужна — отдадут и самому завалящему. И предложить есть чего. Бумаги всякие, как там французы говорят: «компромат». А у него столько этого добра — не только дядюшка, сам воевода покачнуться может.

Дабы срезать путь, подьячий бежал садами и огородами. Вот уже и ямская слобода в стороне осталась, а впереди показался Свято-Покровский женский монастырь. Вот ужо, поди, невесты Христовы от жары-то текут. Им-то просто так не уйти — не выйти. Пусто на улицах. Только кое-где и повстречается горожанин. Служивые в основном стрельцы да ямские обозники. Женщин и детей — никого. Все сбежали. Кто на Туре, а кто на Калачике.

Свернув от монастыря вправо, он притормозил у верхотурского кабака и пошёл спокойней, ибо тут уже было людно. Несколько бородатых мужиков распевали похабную песню, сидя под навесом и размахивая в такт кружками. Перед ними стояла пятиведёрная бочка, а на самих мужиках ничего, кроме рубах и крестов, не было. Так и сидели, голожопые. Видать, скинулись разом, да не рассчитали казны. Истома перекрестился и, стараясь не смотреть на блудней, серой мышкой прошмыгнул мимо. Ему было крикнули вслед:

— Эй, Ероха! Иди к нам, Ероха!

Да он не обернулся. Только голову в плечи втянул и пошёл поскорее. Знал он, кого Ерохами в кабаках кличут: того, за чей счёт будут опосля пить. А откажешь — тут же полетят тумаки и зуботычины, и, пока ещё стрельцы налетят чинить суд да расправу. Бывалоча и не спасали таких Ерох. Отпевали да на погост. И слава те Господи, на счастье, видать, появилась на улице жёнка одного из выпивох. Возле кабака начались слёзные крики и жалобы. Истома даже повернулся посмотреть — запрещено же сие. Молчи, жена, пока муж твой до нательного креста не пропьётся, а вот тогда уже и домой провожай. Но он глянул мельком и быстро опомнился. Нельзя задерживаться. Он пеший, а кат с дьяком могут и на повозке себе позволить.

Колодников всегда держали в остроге, а сам острог находился внутри крепости и являлся остатками старых военных укреплений. Не сносить же их? Город рос, и одну крепость просто обнесли другой, более надёжной, а уж там им было раздолье. Тюрьма внутри острога хороша и добротна. Есть избы для переселенцев, а есть и для каторжников. Знай только дрова заготавливай. Притопает с Московской стороны толпа каторжан, человек двести, и куда их девать? Вот сюда и девают. В острог. Пока пересылка, пока бумаги да допросы, они все свою пользу приносят. Можно внаём сдавать, пашни обрабатывать, а можно и на обустройство Верхотурья заставлять работать — болота гатить опять же, леса рубить. Но сейчас пусто в остроге. Не было в этом году новых каторжников, а старые в конце апреля с обозом ушли. В этот раз далеко, куда-то в Сибирь, за каменный пояс, золото добывать. Сейчас там только несколько человек, сидящих по разным мелким делам, и Безродные с Рожей. Вспомнив об этом дьявольском колдуне, Истома нахмурился. Этот мог испоганить дело.

Рожа слыл страшным злодейским колдуном. Его поймали в позапрошлом году на Верхотурской ярмарке, где он торговал срамным заморским товаром. Лубками красочными с изображениями голых баб, игрушками всякими — а некоторые даже могли двигаться и изображать сношение, — но более всего привлекли его за волшебные снадобья, помогающие при мужской немочи. Колдуна сначала хотели сдать в приказ Тайных дел, но воевода запретил и потребовал, чтобы колдуна бросили в темницу. Негоже, мол, колдунами разбрасываться. Истома сию хитрость хорошо понимал. Если колдуна просто сдать — Тайный приказ только скажет «спасибо», да и дело с концом. А ежели будет какая проверка? Тут-то Рожа и пригодится. Им поклонятся царскому сыску и тем отведут от себя беду в случае особой надобности, но три года уже прошло, а он по-прежнему сидит в остроге. Нельзя ему из тюрьмы выходить. Сковала его церковная братия словом Божьим. Да и польза от него имеется: зелье приготовить, опять же. Многие к нему заглядывают. Говорят, даже сам воевода-батюшка и тот по праздникам нет-нет да заглянет. Всем хорошо, тем более что стрельцы за посещение Рожи свою мзду берут.

Ворота острога всегда были открыты нараспашку. Истома уж и не помнил того времени, когда их кто-то пробовал закрывать. Перекосило доски от времени и погоды, да давно не чинили — вот и держали настежь. Всё одно стража кругом, а из колодок да кандалов доподлинно известно — никто не сбежит. Стража на воротах. Стража на стенах. Верхом догонят и плёткой отделают так, что отобьют всякую охоту к свободе. Да никто отсюда и не сбегал, потому что некуда. Верхотурье — край дикий. Далеко не убежишь. Или волки съедят, или кто пострашнее волков, например упыри болотные. Много всякого по округе водится, и потому даже у дураков хватает ума не рисковать и лишний раз не высовываться. Но эти двое — они же из другого теста? Эти сами кого хочешь обидят, а ежели им волю дать да с напутствием. Эх! Была — не была! И с этой мыслью подьячий ужом проскользнул в ворота острога.

Глава 3

Хоть и торопился Истома, хоть и спешил, а внутри острога всё же замешкался. Стрельцы же кругом, а они народец суровый, обидчивый. Пусть их сейчас и поменьше, а всё же за колдуном крепкий догляд. Следят неусыпно, поскольку от его пребывания в тюрьме зависят их барыш и дальнейшая государева служба. Пропадёт Рожа — и поставят охранников к позорным столбам. Вон они, столбы-то. А Щука Иванович быстро объяснит нерадивым, почему у него такое смешное прозвище. Все знают: умеет плёткой махать верхотурский кат. Дал Бог и сил и умения. Кончиком плети так кожу на спине погладит, что звук выходит особенный, с причмокиванием. Потому и называют его «Поцелуй». Вот и сейчас, несмотря ни на какой летний зной, вокруг тюремной избы прохаживались служивые. Гуляли они налегке, без бердышей и кафтанов, но зато все были при саблях, и у каждого за поясом есть пистоль. А ночная стража ещё и факелы принесёт. Не подойти, не пробиться, и будь ты хоть сам Никифор Егорыч, а всё равно начнутся расспросы: куда? зачем? Зато казаков к тюрьме пускают свободно. Только плати. Эти приходят почитай каждый день и мочатся, целясь в маленькое, почти у земли, окошко с железными прутьями. Безродным, де, мстят. А стрельцы лишнему грошику всегда рады. Хари отвернут и насвистывают. Но ведь и не уходят. Всегда поблизости. Нет, тут грошиком не отделаешься.

Истома посмотрел на тюремный дом, подумал да и побежал искать своего приятеля — Гришку Носатого.

Подьячий Гришка Носатый по должности своей относился к Разбойному приказу. Всё на него спихнули: кражи, убийства, утопленников, конокрадов, беглых крестьян и погорельцев, — однако же самого такого приказа в Верхотурье как бы и не было. Вернее сказать, приказ такой был, но в Тобольске, и потому страдал Гришка необычайно.

Начальство, почитай, за триста вёрст от него сидит, по бумагам он другому приказу подчиняется, а на деле всё совершенно не так. Дядюшка Истомы верёвки из него вьёт, воевода-батюшка карами да бедами грозит, ежели чего не по его слову, да и кроме них полно всяких знатных, коим не угодишь — так и дух вышибут без расспросов. Угождай, закрывай глаза, всех убалтывай, а не сделаешь как прикажут — оставят без всякого пропитания. Кто сидит на казне? А кто жалованием заведует? Вот и то-то. Служи справно, разбойник, и не кусай руку, которая тебя кормит, иначе враз замену найдут.

Гришка отирался у старого поруба. Допросы вёл. Истома поздоровался с ним и прислушался к стонам, доносившимся из глубокой, обнесённой брёвнами ямины.

— Кто это там?

— Конокрад. Вздумал увести коров у боярина Аплетнева. Дак я его по сапогам и состерёг, — похвалился Гришка и показал приятелю пару стоптанных сапог, лежавших неподалёку.

— Ух-ты! Ума палата! — с притворным восхищением покачал головой Истома. — И только по сапогам?

— Не только, но во-первой они указали. Левый сапог с подковкой, а правый — нет. Сначала следы нашли, потом подковку с правого сапога, ну, а уж опосля мне в кабаке шепнули, когда он деньгой сорить начал. Девки тамошние, что распутничают, всё мне про своих охотников говорят, — хохотнул Гришка.

— Ловко придумал, — похвалил затею Истома, хотя и так знал, что к гулящим девкам лучше не подходить. Гришка всегда узнаёт первым: кто с кем блудни творит. А не сыграть ли ему на этом?

— А то, — деловито продолжал Гришка. — Мне надо ухо востро держать. Неизвестно, с какой стороны прилететь может. А ты зачем пожаловал? Не иначе дядюшка подослал?

— Нет. По своей воле пришёл, по собственной надобности… — Истома с подозрением глянул в поруб — не подслушает ли конокрад? — и начал рассказывать приятелю сказки. Он рассказал, что познакомился с одной видной и богатой женщиной и что хочет добиться её внимания, а для того ему нужно зелье, изготовленное самим Рожей, чтобы уж точно у него с ней дело сложилось.

Гришка слушал и понимающе усмехался.

Истоме пришлось сделать вид, что он очень стесняется. А после того, как он изобразил своё смущение, стал намекать, чтобы ему хотелось бы провести переговоры с колдуном без свидетелей, и потому он обратился не к стрельцам, а к своему лучшему другу и, можно сказать, верному товарищу.

— Два рубля серебром, — выслушав его сказки, категорически заявил верный товарищ.

Истома охнул. Для него это были большие деньги.

— Да ты же… Помилосердствуй! Без ножа режешь, Гришенька! — взмолился он.

Разбойный подьячий философски пожал плечами.

— А ты как хотел? Дружбой тут не отделаешься. Мне стрельцам платить надобно за слепоту с глухотой. Риск, опять же: а ну как колдун на тебя порчу наведёт? Поэтому меньше взять не могу, тут уж не обессудь.

— Нет у меня таких денег, — опустив глаза, захныкал Истома. — Хотел с богачкой сойтись, да поправить своё положение. Может, в долг?

— Нет. Деньги вперёд. Ну или…

Гришка задумался.

— …Не знаешь ли ты чего про своего дядюшку, что мне на пользу пойдёт? Тогда снижу цену. По пятаку каждому стражнику — и лады. А себе ни копеечки.

Истома похлюпал носом, по-заговорщицки оглянулся — не подсматривает ли кто? — и за рукав отвёл товарища в сторону.

— У меня есть кое-чего получше, — зашептал он на ухо разбойному подьячему. — Тайный ход в комнатку секретную, прямо к дядюшке моему в рабочую избу. В сердце Разрядного приказа. Возьмёшь ли, друже, такой секрет?

Одна мысль о том, что Разбойный приказ может получить доступ к тайнам другого приказа, привела Гришку в состояние радостного возбуждения, а чтобы тот меньше раздумывал, Истома ему и ключик всучил.

— Ну же, томлюся я. Мне бы зелье скорей, — поторапливал он товарища.

— Да погоди ты с зельем. Ты что думаешь, он тебе его разом сделает? — отмахивался подьячий. — Два раза тебе ходить придётся. В первый раз он тебя за «ингредиентами» отошлёт. Я всю его учёную науку ведаю. Думаешь, почему стрельцы возле Рожи так здорово службу несут? Он им тоже продаёт, но чего попроще. Я сам у него покупал, аж три раза. Но вот так, без свидетелей? Поостерёгся бы ты, Истома. Давай я в сторонке постою, покараулю вас.

— Ну пожалуйста, Гриш, я боюсь огласки. В первый раз у меня такое.

— А если выгорит дело — позовёшь на свадьбу?

— Какая свадьба? Она замужняя. Христа ради… — отводя глаза, проскулил Истома.

— Ладно, — смилостивился разбойный подьячий. — Пошли ужо, а то твоя боярыня заскучает да Истомушку на другого сменяет. Только не слушай Безродных — давеча оборзели они, ироды непутёвые.

Они вместе пошли к тюрьме. Гришка впереди, а Истома ему в спину пристроился.

— Я знаю. Кат в приказе на них пожаловался. «Инквизитором» обозвали, — на ходу говорил он уже более весёлым голосом.

— Да если бы только это… На весь город его ославили, — хмыкнул Гришка.

— А разве этого мало?

— Ну, скажем… Не мало. Только они каким-то образом подучили стрельцов и сидячих величать Щуку Ивановича иным, более срамным именем. Боюсь, кабы к вечеру все про то не узнали.

— И как же? Я, кажись, все словечки доподлинно записал. Страшнее сатрапа, сатанаила да инквизитора там и не было.

— Сего дня его начали величать не иначе как Сукой Ивановичем, — оглянувшись на всякий случай тихо поведал Гришка. — Но если кто спросит — ты это на улице услышал. Лады?

Истома затряс головой подтверждая своё согласие, а чтобы дружок был в нём точно уверен, мелко перекрестил рот.

Разбойный подьячий коротко переговорил со стражниками, сам выдал им денег, и они ушли, но не так, чтобы далеко. Они уселись возле позорных столбов, постелили плат и начали играть в кости. Гришка подмигнул Истоме: «действуй», мол, — и тоже отошёл к позорным столбам, встал рядышком с игроками, но глаз от тюремных окон не отводил. Истома вздохнул, собираясь с духом, мелкими шажками подобрался к деревянной стене и присел на корточки. В лицо пахнуло смрадом и нечистотами да так сильно, что ему пришлось зажать пальцами нос. Обоссали всё окаянные казаки, пометили. Ну прямо коты, а не люди!

— Рожа-а. Эй, Рожа? Разговор есть, — тихо позвал он, обращаясь к маленькому, разделённому железными прутьями оконцу.

За окном послышался шум. Некто зашевелился, а затем к прутьям прильнули белые костлявые руки. Истома машинально отпрянул. Руки показались ему необычайно страшными. Как у мертвеца, с яркими синими венами и с длинными, почерневшими от земли ногтями. Лица колдуна он не видел. Зато услышал голос. Вкрадчивый и отчётливый. Словно змея шипела.

— Истомушка-гнидушка, ты ли это?

«Откуда ему про меня известно? Я никогда не разговаривал с ним», — испуганно подумал тот, но вовремя вспомнил, что у него мало времени.

И он снова прильнул к окошку.

— Я бы хотел поговорить с безродными. Они меня слышат? У меня срочные вести. Они живы ещё?

— Живы. Они тебя слушают, — откликнулся злой колдун.

Истома смутился: в его планы не входило посвящать Рожу, но уже ничего нельзя было поделать, и он, решившись, рассказал о сегодняшнем сговоре воеводы, дьяка и казацкого сотника, и о том, что «всего города хозяин» знает об их изначальном замысле, а кроме того, о том, что всем известно — безродные знатного происхождения.

Руки исчезли. В темноте послышался шёпот, а затем Рожа появился снова и спросил:

— Чего ты хочешь?

Сглотнув слюну, Истома рассказал, что он всецело на их стороне и готов помочь с побегом, особенно если покровитель безродных за него поручится, и когда произойдёт законный сыск, ему отдадут место приказного главы. А уж он от себя посодействует: даст с собой беглецам большую суму с важными бумагами, и это будет для воеводы пострашнее, чем весть об огуляной дочери. В бумагах многое спрятано: и с кого подарки какие брали, и какую казну утаили. Всего в достатке. А он ихнему покровителю уж тут верным псом станет. До самой смерти. До гробовой доски. Соглашайтесь. Животом ради вас рискую.

Снова послышался шум. Рожу оттеснили от окошка, и показалась чумазая харя одного из безродных. Истома его сразу признал. То был Валерка.

— Значит, говоришь, языки нам сёдня отрежут? — щурясь от яркого света, спросил он.

— Да. Щука Иванович уже получил на то указание. А опосля могут отрезати и другое, — подтвердил Истома.

— Я понял. Сейчас Рожа скажет, что нам принести ближе к вечеру, а лучше к полуночи. И кроме того, захватишь нам два самых острых ножа.

— А бумаги? — испуганно спросил подьячий.

— Ну и бумаги. Как там тебя, Истома? Не бзди, Истома. Мы тебя отблагодарим — век нам воли не видать.

— Значит, я могу рассчитывать на вашу милость? — обрадовался тот.

— Конечно можешь. Ты, я смотрю, парень расчётливый. Лошадей же от тебя не дождёшься? Значит, притащишь свою котомку с бумагами. Адью!

И он, исчезнув во тьме, сказал кому-то:

— Эх, давно я жопу ничем нормальным не вытирал.

Рожа забубнил, что ему необходимо семь церковных свечей маканых, свиные пятаки и куриные лапы, а окромя того — перцу чёрного щепоть, да собачью шерсть… Да разве можно столько зараз запомнить? Истома занервничал и зашарил в подряснике, где у него были спрятаны писчие принадлежности. А тут ещё Гришка невовремя засвистал по-птичьи. Будто бы голубей пужал, но то были вовсе не голуби. Это Щука Иванович воротился. Оглянулся Истома, увидал телегу возле ворот и инстинктивно поёжился — вот они, плети-то. Сейчас узрит его верхотурский палач и за сношения с колдуном плетей выпишет, а там и на дыбу. Подьячий дослушал наспех, чего от него вечером принести требовалось, да быстренько дёру дал.

Слава Богу, Щука Иванович, как приехал, с телеги-то спрыгнул и, ни на кого не глядя, сразу к пытошной побежал. Пытошная рядом с кузней располагалась, так он сначала забежал в кузню, кузнеца Ганса покликал, а потом уж к себе. Истома проследил за катом, выдохнул облегчённо и кивнул Гришке, что всё, мол, в порядке и пора, стало быть, стражников возвращать.

Ну, стрельцам не привыкать: они плат с костями за пазуху — и снова вокруг тюрьмы, как ни в чём не бывало. А Гришка не удержался, полез к другу с расспросами: и чего же это «Поцелуй» сегодня бегает, словно в жопу пчелой ужаленный? Не знаешь ли?

Истома и тут выгоду для себя нашёл: нашептал Гришке на ухо про языки и про наказание для безродных, а от себя не забыл приврать, что следом велено запытать колдуна Рожу до смерти, ибо надоел тот и видом своим премерзким воеводу смущает. И вот именно поэтому он, Истома, решил заранее подсуетиться и добыть любовное зелье впрок. А ну как выполнит Щука наказ воеводы-батюшки? Тогда уж совсем никаких любовных надежд.

Гришка охнул и почесал затылок. Рожа приносил стрельцам хорошую выгоду. Помимо зелий, страже за него немножко приплачивали, сверх жалования, да и ему самому, откровенно говоря, кое-чего перепадало. Странные дела затеял воевода-батюшка. Неужели те безродные виноваты? Не иначе они.

А Истома между тем спрашивал, можно ли ему прийти вечером, после того как последние колокола прозвонят. Да намекал, что за тайну полагается сбавить цену.

Гришка затеял было торговаться, но тут из пытошной словно куры из курятника повылетали катовы подмастерья — Глузд да Ерёма. Оба были разуты, растрёпаны и с поясами в руках. Подьячие с усмешкой переглянулись. Всё правильно: явился Щука Иванович с проверкой, а подмастерья на сене спят.

Всем в Верхотурье ведомо: честен палач, да на расправу скор и суров, и потому такая ситуация никакого удивления не вызывала. Щука, тем временем, всё ж таки увидал Гришку с Истомой на другой стороне острога и двинулся в их сторону. Подьячий несколько испугался — ну, де, опять врать придётся, — однако же Щука был рад его видеть и, как смог, немногословно объяснил причину своей несказанной радости.

— Хочет, чтобы мы свидетелями на казни были, — перевёл Гришке Истома. — Он будет языки рвать, а мы смотреть, и если безродные слабину дадут — тут же, на месте записывать.

— А чё я-то? — подивился разбойный подьячий такой невиданной щедрости. — У меня конокрад в порубе, а для ваших сластолюбцев есть Голиков. Подите к нему домой и пусть работу работает.

— Голиков захворал. Ледяной водой от жары спасался, а теперь лежит, кашляет, — припомнил Истома. — Вот Щука Иванович и просит нас ему услужить.

Отказ разбойного подьячего можно было понять. Не по чину палач обращается. В других-то острогах палачи-каты секут только по их приказу или по первоочередной царской милости, а тут, в Верхотурье, какой-то Щука вздумал, что слуги Разбойного приказа ниже его стоят. И кроме него слишком много развелось начальников, никакого отношения к сыску не имеющих. Этого отпусти, того — нам отдай, а вот того — не вздумай трогать, не то гнить тебе живьём в мешке с дождевыми червями. Вот пусть лучше кат побегает, поищет писаря. А где они все? На реке? Вот пусть там и ищет.

— А, ну тады передай Щуке Ивановичу, что мне некогда, — посоветовал Гришка. — Ибо без бумаги от дьяка моего приказа не имею права присутствовать на какой-либо казни. Моё дело искать, а уж для пытошных записей — писаря есть.

Истома страдальчески закатил глаза: он тоже не желал во всём этом участвовать. Жарко, голова болит, сушит, да ещё, не дай Бог, безродные на казни начнут каяться и вдругорядь донесут на него, лишь бы спасти свои окаянные члены. Ой, беда. Ой, горе горькое! И уйти нельзя. Ведь на казни-то, глядишь, отбрехаться проще. Скажу — оговор. Буду на том стоять! Сейчас лучше всего встать на сторону ката и уговорить строптивого Гришку. Да, именно так он и сделает.

— Ведро чекалдушки, батюшка? Гришке Разбойному, вечером, с устатку горло смочить — а он сразу туточки нам поможет, — предложил он Щуке, дабы урегулировать неприятную конфликтную ситуацию.

— Хм, — недобро пробурчал кат, ибо искренне считал Гришку ублюдком и белоручкой, а тот горделиво приосанился. Разговор о цельном ведре пришёлся ему по нраву.

Неизвестно, как бы сложилось дело, но тут помогли безродные.

— Эй! Здорово, Сука Иванович! Как жизнь? Как дедуля? Он уже родил бабулю? — это подлый Валерка углядел в окошко катовы штаны и вздумал насмешничать.

Стражники дружно засмеялись, а несчастный палач аж подпрыгнул от негодования.

— Меня! Зовут!

— Сука! — подтвердил поганый Валерка и мерзко захохотал, а кат подбежал к оконцу и принялся пинать решётку, целясь попасть в наглую харю.

— Убью! Убью! Запорю! — рычал он.

— Да ты обещаешь только. Как там твоё прозвище-то? «Поцелуй»? Люди добрые! Он ко мне целоваться лезет! Вся семейка у них такая! Инквизиторы сплошь и пидоры!

— Кто-кто? — навострил уши любопытный Гришка. — А я давеча это прослушал. Хорошо ругаются, блудни. Жаль, недолго уже.

— Два! Два ведра! — поворотившись к подьячим, проревел кат, а затем погрозил кулаком в сторону тюремного окошка: — Ужо вам! Ужо!

Глава 4

Спустя час, а может, чуть-чуть и пораньше, будучи в не себя, Истома первым вывалился из душной, пышущей жаром пыточной и, свесившись через перила, принялся извергать нечистоты. От пережитого ужаса, от жары, от страшных криков безродных, коим с большим трудом вырвали языки, при участии не только подьячих, но шестерых стрельцов с кузнецом в придачу, у него так скрутило живот, что казалось, сейчас все печёнки его выйдут наружу.

— Кхе-Кха! — жаловался он сырой земле на нелёгкую свою судьбинушку.

Выглянувший следом Гришка Носатый сочувственно похлопал его по плечу.

— Что же это ты, Истомушка, как растревожился, — попенял он ему ради шутки, — али на казнях не присутствовал никогда?

— Щи... Кхе... Тьфу! Щи кислые утрось ел, батюшка, видно, не по ладу пришлись, от того-то у меня живот и скрутило, — вытирая рот рукавом, слабым голосом отвечал подьячий.

— Хе. А я уж, грешным делом, подумал, ты испужался, когда увидел, как безродный Дениска палец катову подмастерью отгрыз, — понимающе усмехнулся Гришка. Истома вспомнил и застонал, ибо в животе сызнова забурлило.

Да, всё так. Когда привели безродных пытать да казнить, они вели себя на редкость смирно, отчего ихние сторожа-стрельцы расслабились и утратили бдительность. А чего нет? Безродные-то в колодках, а из избы им никуда не сбежать. Начали их ладить на поганые стулья, а штука это очень удобная, личное изобретение кузнеца Ганса, тут-то они и взбрыкнули. И ведь вроде на поганых стульях не разгуляешься, они придуманы таким хитрым образом, что посаженого в них замыкают вместе с колодками и только сверху потом, на голову, накидывают железную клеть с винтом, дабы челюсти разомкнуть и кату работу свою было делать приятственней, но ноги-то, про ноги они забыли, а те как давай лягаться. Ой, что было!

Первым прилетело ни в чём не повинному кузнецу и прямо промеж ног, в самое стегно угодили, а следом одному из стрельцов, Оське, кажется. Но тому повезло поболее, он нагнулся застегнуть ремнями ноги паскудному Валерке, и тот подло прицелился ему в подбородок. Несчастный Оська покатился по полу и больно ударился о стол с пыточной снастью, а кузнец завыл бедный, заплакал, и кат, ругаясь на чём свет стоит, лично напустился на безродных вместе с Глуздом и Ерёмой. И вот когда Ерёма уже сунул свои грязные лапы к харе Дениски безродного, тот возьми и за палец-то его и хряп. Только кровь брызнула, а Ерёма завизжал по-бабьи, начал вырывать руку, а куда уж там, руку-то он вернул, а только одного пальца на ней уже не было.

Разбойный подьячий глянул за дверь и заботливо подвинул Истому в бок.

— Сейчас их поведут, только Глузду рыло промоют, — прошептал он. — Да двинься ты, двинься, а то дверью зашибут ненароком.

— Ась? — непонимающе глянул на него Истома. — А рази он жив?

— Да жив, — успокоил его разбойный подьячий. — Валерка ему в очи толчёным стеклом харкнул. Метил, конечно, в Поцелуя, это я видел точно, но промахнулся, и тот напрасно про колдунов кричал. Уж поверь, я такие штуки уже видывал. Наберёт тать в рот битого стекла, разгрызёт бутылку, а когда его брать приходят, он потом верёвки на себе режет и из поруба дёру. Но этот знал, куда ведут, подготовился. И вот любопытно мне, а как он узнал? Не ведаешь?

Истома испуганно заморгал глазами, но тут снова отворилась дверь, загрохотали сапоги, и суровые, злые стрельцы поволокли колодников обратно в тюрьму. Те шли с закрытыми глазами, почти голые, в одних только грязных портках с иссечёнными в кровь спинами, но чувствовалось, что их по-прежнему опасаются. Стража хоть и была зла, но кулаками их никто не бил и по спине и под рёбра не подталкивал. Подьячий понимал, что стрельцам было противно брать на себя палаческую работу, а ведь пришлось, ибо безродные сами их к этому принудили, испортив в одночасье сразу двух катовых подмастерьев. У Ерёмы теперича нету одного пальца, а Глузд ничего не видит, окромя красного, но за Оську стрельцы им точно припомнят.

— Припомнят, — подтвердил его мысли разбойный Гришка. — Оське ребро помяли и челюсть набок. Теперича к коновалу вести придётся, а зато душегубство, дружки его припомнят им всё... Эх, кабы не упокоились они сёдня. Придётся ведром пожертвовать...

Истома глянул на него озадаченно и призадумался. Языки безродным всё ж таки отняли, но не выдернули, как положено, а отрезали, потому как Щука Иванович торопился. А как отрезали, то тут же прижгли им рты раскалённым железом. И всё это сделали стрельцы, а не те, кому следовало. На самого же Щуку напала икота и паника, он орал, что безродные — колдуны, а те и рады были, начали кричать в ответ на латыни. К счастью, в дело вмешался более опытный в подобных делах Гришка Носатый и кое-как успокоил ката, объяснив, что половина Европы на таком языке разговаривают и ничего, а если каждого обвинять в колдовстве за знание языков, то это никаких иноземных купцов не напасёшься, а если объявить «Слово и дело», то нужны более веские основания. Не хочет же Щука Иванович, чтобы его вдругорядь на смех подняли?

Кат, конечно же, не хотел, но поскольку кричали безродные много чего и в основном непонятное, он просил содействовать и записать, однако же знатоков латыни в пыточной не нашлось, а посему было решено привести приговор в исполнение. Ну, Щуку понять можно, ему сказали, он сделал, а Гришка это всё записал, поскольку на Истому никакой надёжи более не было. Тот всю церемонию простоял соляным столбом и только когда начали рты жечь, то очнулся и бросился на свежий воздух.

— Куда ты сейчас? — поинтересовался Гришка.

— В-в приказ. День-то ещё не кончился, — слабым голосом отвечал подьячий.

— Агась.

Разбойный поковырял в носу, оглядел товарища, после чего посоветовал подождать его за воротами острога.

— З-зачем? — заикаясь, воспротивился Истома. — Дела у меня, дела.

— А всё же дождись меня там. У старого журавля колодезного. Я тебе дойти помогу. Или ты мне, всё? Более не дружок?

Истома понял, что тот всё знает. По глазам понял. Гришка не только перевёл те слова, которые в пыточной кричали безродные, но и враз вычислил того, для кого они предназначались. Вот горе-то, сам на себя беду и накликал. Теперь его жизнь окончена.

Он коротко кивнул и на ватных ногах пошёл в сторону ворот. Теперь ему было ничуть не жарко, а даже наоборот, нестерпимо холодно. По спине стекали тонкие струйки пота. Истома знал: уж кто-кто, а Гришка своего не упустит. Бежать? Да что толку? Разбойнику только это и надо. Сам ему в руки власть над собою дал. Ключик-то у кого? У Гришки. Ударишься в бега, а кто в округе первый сыскарь? То-то и оно. Вынюхает тебя Носатый не хуже собаки. Из любой норы вытащит и дядюшке да на скорый суд. А там всё. Рваные ноздри, кнут, клеймо, а может быть, даже и сам Дурло с холщовым мешком, ибо в руках Гришки уж такой секрет, что всем секретам — секрет. Утопят, как слепого кутёнка. И никаких похорон. По утопленникам панихиду не служат.

Убиваясь по своей ничтожной судьбинушке, он дотопал до пересохшего колодца и, опершись ладонями на гнилой рассохшийся сруб, поглядел вниз. Может, самому свести счёты с жизнью? Ан нет. Неглубоко внизу, сухо, а всё дно заросло жгучей крапивой.

Истома сполз по стеночке и, усевшись на плоский зад, не сдержав чувств, заплакал. Ну зачем он оскоромился слушать чужие секреты? Сейчас бы сидел себе и сидел, бумажицы перебирал да в чужие политические дела не совался. А тут захотелось ему, видите ли... Взалкал прелестей воеводиной дочки. Муха! Это всё из-за неё. Не иначе бесы его сглазили. Вельзевул, чтоб ему провалиться! А выход всё же имеется. Пока не поздно, исповедаться и в монастырь. С монаха спросу не будет.

Он повернул голову и увидел на стенке сруба цельную свору красных таракашек. Хорошо им. Сидят, греются, а ты, человече, тут подыхай. Защити, Господи! Истома вопрошающе поднял глаза свои к тверди небесной, но там наверху не было ни облачка, ни верного знака. «Синь животворная, защити мя, раба своего грешного, сохрани мя и помилуй. Верой и правдой отслужу, отмолю у тебя все свои грехи и ябеды».

Подьячий горестно застонал. Было бы только где отмолиться как следует. Нешто к старообрядцам идти, по лесам прятаться? Да уж больно люты оне. Вспомнить хотя бы того же протопопа Аввакума, который, поговаривали, так и сгинул за рекой Леной, на Нерчинских рудниках. Нет, к ним нельзя. Да и денег скоплено всего ничего. Остаётся только молиться.

— На, держи. Похлебай, — услышал он голос Гришки Носатого.

К лицу сунули бурдюк. Истома слепо зашарил руками, но у него всё не получалось принять подношение, и тогда разбойному подьячему пришлось самому открывать пробку и поить его.

Это был квас. Холодный, ядрёный, на бураках. Ох и вкусный же. Истома не заметил, как высосал весь бурдюк, а лишь потом попросил прощения.

— За что? — не понял его Носатый. — У меня ещё есть. Видать, сморило тебя на жаре, подхожу, а ты лежишь и только постанываешь. Аввакума какого-то поминал... Это не тот ли Аввакум, которого в прошлом году посадили на кол? Был такой, одноглазый. Разбойник, кажется.

Истома с сожалением посмотрел на опустевший бурдюк.

— Ты всё знаешь, — обречённо прошептал он. — Ну так что же. Сажай меня в поруб и оповести дядю. Вот уж он рад будет.

Разбойный подьячий присел рядом с ним на корточки.

— Я знаю, что ты с ними в сговоре, — задумчиво произнёс он. — Ты предупредил их о казни, а уже на самой казни они кричали тебе на латыни, что ваш уговор в силе. Но что это за уговор? А? Истома — ты всегда был среди нас самым смышлёным, вот я и в подозрениях. Что у этих безродных такого есть, за что ты был готов предать собственную родню? Рассказывай — облегчи душу.

— Они не безродные, — прошептал Истома, закатывая глаза.

— То мне ведомо, — вкрадчивым голосом подтвердил Гришка. — Ни офени, ни лапотники, а уж тем более купцы с попами так ругаться не могут. Тут, вестимо, князья или дети боярские, да не меньше. Слишком уж борзые, я это сразу углядел. И ведут себя непочтительно. А так вести себя могут лишь те, которые сами ни перед кем шапку не ломают. Я ведь угадал? Угадал, да?

Подьячий кивнул и начал рассказывать о том, как подслушал разговор воеводы. Гришка слушал и лишь усмехался. Услышав, что в женском монастыре подтвердили невинность дочерей батюшки Подгорецкого, он задумчиво почесал куцую бородку.

— Эге.

— Ась? — не понял его Пашков.

— Нет, так мы воеводу не сковырнём. А вот если предоставить всё как избиение важных государевых людей, то может статься, дельце и выгорит. Ты от них для себя чего попросил?

— Место дядюшки, — Истома стыдливо потупил глаза.

— Хорошо, тогда я буду просить стрелецкий приказ! — торжествующе хлопнул себя по коленям разбойный подьячий и споро поднялся на ноги.

Истома глянул на него снизу в недоумении. Ему что, послышалось?

— А кто же тебе его даст-то, Гришенька?

— Тот, кто за Безродными во главе всех дел и стоит. Мне стрелецкий приказ, тебе казну и таможню, а окромя этого, другие приказы промеж себя поделить придётся. Новому же воеводе, чаю я, новая охрана потребуется.

— А куда же старый-то уйдёт?

— Думаю, что на каторгу, — снова почесав подбородок, заявил Гришка. — Ты сам, дуралей, подумай: он своими приказами сего дня сгубил двух государевых слуг, да не простых, а тех, кто в самой Москве в посольском приказе обучались. А это выходит, порча двух толмачей — раз! Сопротивление и чинение препятствий слугам Тайного приказа — это два! А чё ты в обморок покатился? Рано.

Он нагнулся и начал бить товарища по щекам, силясь привести в чувства.

— Да рази же они оттуда? — хныкал, страшась разомкнуть веки, Истома. — Что угодно, только не Царёва опала. Не погуби.

— Ты будешь меня слушать или нет? — Гришка в запале принялся трясти его за грудки. — Биться смертным боем умеют? Языками владеют? Вон как катовых подмастерьев изувечили, а до них казаков вместе с сотником. Были бы они при оружии, так разнесли бы воеводин терем по брёвнышку, но они этого не сделали, а почему? Велено им было, значит, нашего батюшку Подгорецкого попужать. Тому бы тишком всё наладить, отпустить их с миром, а он в хер конячий решил по-цыгански свистнуть. Понимаешь, к чему клоню? Скоро их оскопят, и такой позор в Москве точно терпеть не будут. А нам бы не грех воспользоваться. У меня и бумага есть.

— Какая бумага? — не понял его Истома.

— Такая. Лично Сукой Ивановичем подписанная. В ней мною засвидетельствована казнь над Валеркой и Дениской, разбойниками. Осталось только языки добыть в качестве доказательств. Я же не только ради браги старался, но и дело своё крепко ведаю, но не в том корысть. Языки — треба выкрасть у ката, смекаешь? Мы предоставим всё это в качестве доказательств вины самого воеводы, а безродные подтвердят, как сумеют. А теперь поведай мне в точности, о чём ты с Рожей там говорил?

Истома подумал, поразмышлял немного и снова попросил пить. Гришка подал ему второй бурдюк, и тот, как напился, вытащил из подрясника деревянные церы. Вот как он наловчился наскоро всё записывать, без чернил, но зато под руками всё, а буде чужой кто прочтёт — увидит лишь только одни каракули.

— Воск потаял, — с сожалением в голосе произнёс Гришка.

— Ништо, — успокоил его Пашков. — Наспех составлял, но руки-то помнят.

И он перечислил не только то, что просил принести Рожа, но повторил вслух ещё и весь разговор с Валеркой.

— Угу. Про коней, стало быть, ты не подумал, — проворчал разбойный подьячий.

— Да где же мне взять-то их? Сам знаешь, бедствую, — немедленно заюлил тот.

— Так ведь их же по утру в розыск объявить могут, куда уж тут без коней. Ладно, коней и припасы я возьму на себя, а ты займись катом, — принялся повелевать Гришка.

— Ой!

— Испужался? Мне к нему нельзя, я с него чекалдушку стребовал, так он до сих пор зол, зубами на меня скрипит, а тебя он поболее уважает.

— А ты? — всхлипнул Истома.

— А я пойду наведаюсь к Роже, — поведал ему Носатый. — Чую я, вздумал он этой ночью стрельцов моих извести, а мне то без надобности. У меня тут кум и свояки службу несут. Уговорю его сотворить сонное зелье, вот нам зелено-вино и поможет, смекаешь?

— Голова! — похвалил его восхищённый выдумкой Истома.

— А то.

Гришка подбоченился для солидности, а затем погрозил товарищу пальцем.

— Смотри у меня, не балуй. С тебя языки и бумаги, что нам пригодятся свалить дьяка и воеводу. А с меня — всё остальное. Вечером приходи сюда. Ждать тебя буду, и мы тады всё сызнова обговорим.

И, всем видом показывая, что разговор окончен, Гришка Носатый отправился обратно в острог.

Глава 5

Хоть и провозился до самого вечера, а всё же суму для безродных Истома справил как следует. Все самые опасные документы, как есть, предоставил и со всей прилежностью в ткань непромокаемую завернул, а уже только потом в котомку. А как закончил дела, так и призадумался. Языков-то, родимых, нет. Не вышло их добыть у Щуки Иваныча. В пытошной их не оказалось, а когда он полюбопытствовал про них у Ерёмы, то выяснил, что кат их самолично забрал и повёз к воеводе хвастаться. Несчастный подьячий разминулся с ним буквально на минуту, и во, поди же ты, какая оказия. А может, и не надобно Гришке языков этих? Может, и свиные ему сойдут? Подрезать, скажем, их ножичком? Обкорнать, вот и похоже будет?

Щука Иванович очень уж торопился. Ерёме прямо в пыточной палец огнём прижёг, а других покалеченных повёз прямо к иноземному лекарю, который числился в Верхотурье за аптекарским приказом. А тот и врачевал, и конечности резал, и порошки смешивал. Один за всех, вроде Гришки. Хороший мужик — Олаф Эриксон. Дочка у него ещё, симпатичная, подрастает. Сонькой звать. Если бы не рыжие волосы, то золото, а не девка, да только всем ведомо: рыжим да красным — веры нет. И вообще слухи ходят, будто бы они бездушники.

Но как бы то не было, а бросился тогда подьячий вдогон и улицами да огородами к избе аптекарской прибежал с быстротою неимоверной, да только снова впустую. Не пустили его помогалы лекарские, даже во двор, и то заглядывать запретили. У них, де, кузнец с катовым подмастерьем, а и кроме того трое с золотухой, так что если чего болит — приходи завтра, а сейчас лекарь обедает. Пришлось подловить дочку лекаря Соньку Эриксон, та как раз из избы с корзинкой куда-то вышла, и наобещать ей петушков сладких, а уж от неё вызнал Истома, что кат оставил больных у её батюшки, а сам сел на возок и поехал в сторону Туры, к воеводской пристани.

Эх, хороша девчушка. Всё ему рассказала, всё поведала: и что в доме у батюшки больные лежат вовсе не с золотухой, а с мужицкой сопливицей, но поскольку они сыновья купца Митрофанова и опасаются гнева своего батюшки за то, что любились втроём с одной гулящей девкой Настасьицей, то во избежание публичного сраму велено говорить, что у них другая болезь. А эту Настасьицу все в Верхотурье знают, потому как она самая дешёвая и доступная. И что кузнецу кто-то так ударил по яйцам, что теперь они стали здоровенные, как у быка, и синие — она сама видела. А вот с подмастерьем совсем беда. Расчесал он себе лицо и ясные очи, и теперь лежит, стонет, да кровавою слезой умывается. Ну, хотя, может, и отлежится, бог милостив.

Дал ей за рассказ Истома полушку, а сладости пообещал на другой день принести, распрощался по-доброму да и побежал к реке, а там… Пресвятая Богородица! Хлеще, чем в ярмарочный день. Все на реку вылезли, и глазами не пересчитать, народу тьма-тьмущая. От знати до самых последних бедняков спасу нет. К берегу не подойти. Визги, хохот, детвора купается, молодёжь, а те, кто побогаче да похитрее, целые шатры разбили прямо на мелководье, кому за деньги, а кому и за свечи церковные. Да-да, там и священники были, и даже, не иначе как чудо господнее, все монашки во главе с игуменьей. Цельный берег шатрами заняли и от жары у воды спасаются, а вокруг них разносчики да офени словно слепни жадные. Жу-жу-жу. Жу-жу-жу. Кому сбитню, кому кваса, а кому и молока свеженького, а у кого холоднее — у того, значит, и чаще берут. Тут же, чуть подальше, в лапту место заняли, а ещё дальше молодёжь хороводы водит, ну а самые богатые на середину реки забрались. Плавают на лодках да на плотах в самой что ни на есть прохладе. Аж завидно.

Пометался подьячий среди толпы на пристани, поискал и кое-как выглядел возок Щуки Иваныча, да только было уже поздно. Отбыл кат к воеводе, с охотой доложили ему лодочники, а сами, Сидор Михайлович, ещё в обедню велели снарядить свой дощаник и вниз по реке ушли.

— Уплыли? — обречённо переспросил Истома, но лодочники тут же ему ответили, что плавает только говно в проруби, а речные суда — ходють. Стало быть, они и ушли.

Осознав, что его затея не удалась, подьячий понурился и решил более не искушать судьбу. Да и зачем эти языки нужны, если вдуматься? Блажь Гришкина, не иначе. И потому он отправился к знакомому мяснику, где на последние деньги прикупил несколько штук звериных, а именно: свиные, коровьи и несколько птичьих, чтобы опосля выбрать из них наиболее похожие на человечьи.

После покупок он вернулся в приказ, где, конечно же, никого не было, и сидел там до тех пор, пока не стало смеркаться. К этому времени у него было уже всё готово: сума собрана, а два свиных языка завёрнуты в подходящую тряпицу. Свиней только вчера забили, и потому выглядели звериные части совершенно натурально, вот он и не особенно беспокоился. Обманул дружка своего? А ну и что? Если будет потом допытываться, скажет, что выпросил у Щуки Иваныча, а уж тот такие отдал. Да и не будет про то расспросов. Хитрость верная.

Только он собрался идти в острог, как с улицы послышались шум и крики. Истома насторожился. По голосам вроде пьяные? Хорошо если дворня, а ну как тати какие?

Прижимая суму к груди, он осторожно высунул нос за дверь и увидел своего дядюшку, которого волокли под руки двое казаков.

— Тута меня… Возле терема бросьте… На улице буду ночевать! — орал дьяк.

Истома аж глаза выпучил от удивления. Глава приказа, всеми уважаемый Никифор Егорыч, безобразно нализался до положения риз.

— Весёлый какой, строка приказная, — смеялись казаки. — Батюшка воевода сказал положить тебя в избе.

— Не хочу! Перин и подушек мне… Выпьем ещё, робяты? А? У меня мёд хмельной есть… Цельная бочка. Щас покажу, где стоит, — вырывался пьяный дьяк и, тут заметив племянника, заорал на весь двор:

— Истомка! Истомка, мать твою за ногу, а ну подь сюды!

Подьячий горестно закатил глаза. Этого ему ещё не хватало. Чего это дядюшка сюда припёрся? Чего домой не пошёл? А казаки обрадовались и тут же свалили на него заботу о хвором дьяке.

— Да я же не справлюсь, — хныкал несчастный родственник. — Помогите его хотя бы в избу…

— Нам более недосуг, — отмахивались те. — Твой дядюшка, вот ты его и обиходь, а мы ещё даже чарочки за весь день не пригубили.

Но едва они удалились, как дядюшка, почуяв свободу, начал бегать по двору и орать, угрожая всем пытками да расправами. Он бесился, топал ногами, плевался во все стороны и требовал привести к нему девок гулящих. «Истомка — сходи. У них кольца в зубах, а ты выбирай ту, что с бирюзой, я тебе потом за неё заплачу. А скажешь жене моей — запорю, сучий потрох!»

Чтобы он отвязался, племяннику пришлось согласиться на блуд. Разумеется, выполнять поручение он и не собирался, а Никифор Егорыч, как услышал, дико обрадовался и, ухватив племянника за плечо, потянул к себе и зашептал ему на ухо.

— Ты это… Слышь-ты? Через город не иди, а опосля ворот поворотись вправо и топай в сторону берега, там, где дубовая роща, смекаешь? Там по тропинке прямо и опосля налево… Там дуб стоит, который в прошлом году молнией рассекло. Увидишь обрыв. Внизу будут лодки. На такой случай… всегда держу. Возьмёшь берестянку и по реке на другую сторону в ямскую слободу… Ляльки все крутятся на пятаке, в той стороне, где бани… Та, что с бирюзой, в красном сарафане гуляет. Её и веди…

«Ага, сейчас. Этой обузы мне ещё не хватало. Лучше я на ней в сторону острога поплыву, сберегу время», — ухмыляясь, подумал подьячий. И тут дядюшка, заметив его ухмылку, повёл себя уже совершенно неподобающим образом.

— Глумиться вздумал, щенок? А ну, дай-кось сюды котомку. Отдам, когда приведёшь кого велено!

Истома и крякнуть не успел, как сума оказалась в руках у дядюшки.

— Что там у тебя, воруешь? Кругом одни тати и ворьё разбойное… Никому веры нет! Завтра же тебя прикажу кату отдать, за воровство, змея подколодная, — покачиваясь из стороны в сторону, бубнил Никифор Егорыч, но пряжка на суме не поддавалась.

У Истомы волосы на голове зашевелились от страха. Ещё немного — и доберётся дядюшка до бумаг, и тогда пощады не жди. Никифор Егорыч и во хмелю разберёт, что там к чему и для кого писано.

Он ошалело посмотрел по сторонам. Никого. Ни от кого помощи и поддержки, даже сторожа у ворот и те ушли спать куда-то. Так что же делать? Бежать? А куда? Всё его богатство, всё его будущее тут, в суме, спрятано. Господи, как же пить хочется… Всё бы сейчас отдал за глоток холодной воды.

— Пить, — прошептал он пересохшими от страха губами.

— Ась? Ты ещё здесь, разбойник? — поворотился к нему Никифор Егорыч.

— Не желаете ли водички испить, дядюшка? А за девками я сейчас быстро сбегаю, мне бы только попить из колодчика, — жалобным голосом попросил подьячий.

— Так вон он, колодец. Иди, пей. Только быстро, — нехотя разрешил тот и махнул рукой, указывая направление.

— Помогите же мне, Христа ради. Вы же знаете, что я от природы слабый да малахольный. А вы вон какой сильный. Я вами всю жизнь восхищаюсь. И всем говорю: дядюшка мой — богатырь.

— Да, чума тебя раздери! Пошли! — рыкнул дьяк, явно польщённый таким сравнением. Суму он, будто куражась, отбросил в сторону и вальяжно зашагал к колодцу, а обрадованный таким поворотом дела племянник засеменил следом. Возле сруба дьяк, поплевав на ладони, встал к вороту, Истома сбросил ведро вниз, и глава приказа начал, покряхтывая, крутить ручку.

— Я ить, ежели и караю тебя, то любя, — высказывал он племянничку. — Другой бы давно тебя в конюхи али со стрельцами в поход отправил, а там, сам знаешь, писарей не берегут… Ну гуляю иногда, шастаю мимо своего дома, а кто не шастает? Ты скажи, а? Жинка моя как третьего сына схоронили, так меня до тела не допускает, разлюбила, а подарки в дом неси да неси, а на кой ляд они этой квелой старухе? Вот я и иногда позволяю себе… А ты лыбишься! Вот женю тебя, сукиного сына, на самой сварливой бабе, вот тогда и поймёшь, каково это в горе жить. А я, Истомушка, каждую ночку горюю, когда к ней в постелю-то спать ложусь. Знаешь, что с бабой лежишь, а кажется, будто с осетром… И ноги у ней холодные! Будто к рыбине прижимаешься… Да где тебе, не понять мою скуку… Вот женю тебя я ужо… Будешь знать…

«Нет, не уйти мне от него так просто», — тосковал подьячий. Вся судьба сейчас моя тут решается. Казаки привели его сюда и передали мне на руки. Они свидетели. Дядя погнал меня гулящих искать. А значит, в приказе он сейчас как есть один и более никого нету. А что, если… Ну да. Почему бы и нет.

Он огляделся и увидел поблизости несколько тяжёлых и гладких камней. Кто-то из дворни притащил, а потом позабыли их между делом. Ведро тем временем поднялось на самый верх, и он, суетясь, схватился за него обеими руками. Дядюшка отпустил ворот.

— Ой!

Ведро с грохотом полетело вниз. Истома перегнулся через край и в самый последний момент перехватил верёвку.

— Дядюшка, помогите! Оно застряло!

— Тьфу! Бестолочь! — выругался дьяк и тоже повис животом на верхнем бревне. — Да где? Где застряло?

— Да вон там, подержите верёвку. Я сейчас багор принесу, и вместе расковыряем.

Не замечая подвоха, дьяк ухватился за верёвку покрепче, а Истома, наоборот, отпустил и, обойдя его, подхватил за ноги и сбросил в колодец.

— А-а-а!!! — завопил Никифор Егорыч, но было уже поздно. Шустрый племянник всё рассчитал как следует, и едва из колодца донёсся всплеск, как он уже нагнулся за камнем. Бог бережёт дураков и пьяных — сё верно, но от камня по голове он уберечь не сумеет. Для верности Истома сбросил в колодец четыре камня по очереди, а затем некоторое время стоял, прислушиваясь — не будет ли там внизу какого шума? Но так ничего и не услышал. Его любимый дядюшка благополучно упокоился на дне колодца.

«Тварь ли я дрожащая или право имею? — зачем-то подумалось ему. — А даже если и тварь, то уж всяко получше дядюшки. Тот-то бы меня точно не пожалел, прочитай он бумаги».

Решив более не ждать и не задерживаться, Истома подхватил драгоценную котомку и побежал в сторону дубовой рощи. Лодка отыскалась в зарослях пожелтевшего рогоза, и он было собрался плыть, но тут увидал поблизости воеводин дощаник и несколько призадумался. Воевода-батюшка развлечение для себя устроил, возле реки совсем стемнело, а у него вон как музыку играют, корабль праздничными фонарями увешан, смех, крики, аж завидно.

«А почему бы не воспользоваться случаем и не добыть настоящие языки?»

После недавнего смертоубийства собственного дядюшки на него напала необычайно странная храбрость. А чего он теряет? Скажет, что, мол, дядюшка послал. Заодно и подозрения от себя отведёт всякие.

Последняя мысль пришлась ему по душе, и, столкнув берестянку в воду, он начал грести в сторону речного судна. У кормы он притормозил, не понимая, как ему лучше привлечь к себе внимание. Борта были слишком высокими, а из-за шума наверху подавать голос было немного боязно. Начнёшь кричать, а там воевода с друзьями на тебя сразу обидятся. А они ещё, поди, и всё выпимши. Стрельнут разок для острастки, и никакого спросу не жди. Кто может с воеводы спросить? Он тут и царь, и бог, а потому совершенно безгрешен во всех делах и поступках.

Тут рядом с ним что-то полилось прямо в реку, зажурчало тонкой струйкой, забрызгало. Нешто тоже вода? А почему же тогда вином от неё попахивает?

Истома обнюхал руки, поднял голову вверх и увидел оправлявшего портки казачьего сотника, а рядом с ним был сам батюшка Подгорецкий. В руках у воеводы была новомодная подзорная труба для обозрения окрестностей. Он приложил её к глазу и, любуясь, медленно повёл головой.

— Отряд собран, батюшка. Завтре получим заряды, фураж и к обедне, думаю, что поедем, — пьяным голосом говорил Дурло.

— Добро, — милостиво отвечал воевода. — Промысел промыслом, а казну мою требуется спрятать накрепко.

— Не извольте сумлеваться… Э-э, а ежели они вас обманут? Они же не купцы, оне же ростовщики жидовские. Как бы чего не вышло, — неожиданно засомневался сотник.

— Твоё дело саблей махать. Ничего-то ты в торговых делах не понимаешь. Мы же у них не только долговые грамоты берём, но и родню ихнюю держим в заложниках. Они напишут бумаги с обязательствами выплаты в течение дюжины лет с накопившимися процентами, а за то время мои денежки перетекут через весь мир, туда, где крутятся самые большие деньги. Смекаешь? А я к тому времени уже в Москве появлюсь, а там глядишь, наладят меня послом в Копенгаген, ну или на худой конец в Дрезден. Ну а там, куда мне без верного слуги? Так что готовься, учи языки, Дурло. Будешь тамошних фрейлин собственной мошной охмурять.

— Батюшка родной! Да я за ради вас хоть в огонь, хоть в воду, только прикажите! — загорланил обрадованный сотник и, не сдержав чувств, смачно харкнул. Он целился в реку, но попало почему-то в притаившегося внизу Истому. И, не иначе бесовские проделки, угодило ему прямо в лицо.

— Ай! Прости господи, гадость какая!

Воевода и сотник разом побледнели, переглянулись и посмотрели вниз в поисках источника голоса. Ещё через пару секунд они узнали подьячего и пришли в яростное негодование.

— Подслушивал! Этот писарёнок состерёг нас! — басом взревел Дурло и принялся озираться в поисках подходящего оружия. — Я его сейчас, мигом. А ну замри на месте, крыса приказная!

— Воевода-батюшка, не погуби, я к вам со срочной вестью! Меня дядюшка послал! — завизжал перепуганный Истома.

— Какой ещё дядюшка? Я тебя, гнида, на каторге сгною! — в гневе погрозил ему кулаком Подгорецкий.

— Велено передать от Никифора Егорыча, что катов подмастерье Глузд давеча преставился в аптекарском приказе у лекаря Олафа Эриксона. Дядюшка послал меня, дабы Щука Иванович на его счёт распорядился, я не виноват, меня послали скорбную весть сообщить. А в приказе никого нет. Все от жары на реке попрятались. Я один за всех службу несу. Так что же, убивайте меня теперь, убивайте. Я, вот он, ваш самый верный слуга!

На Истому со страху накатило такое зло, что он принялся орать первое, что ему взбрело в голову. А поди докажи сейчас, что он врёт? Никто не докажет.

Дурло, не обращая внимания на крики подьячего, уже где-то раздобыл пистоль и только-только направил дуло на вонючего соглядатая, но тут, в самый последний момент, его остановила крепкая рука воеводы.

— Эх, дурные вести ты принёс нам, писарёнок. Совсем дурные, — нахмурившись, проговорил Подгорецкий и, склонив голову к сотнику, тихо добавил:

— А ты думай, прежде чем в кого-то стрелять. Сходи лучше, позови Щуку Ивановича.

Сотник всё понял, убрал оружие и, почесав лохматую макушку, спросил:

— Может, прежде чарку Поцелую налить, батюшка? А то как услышит — загорюет небось.

— А ты бы налил из-за какого-то подмастерья?

— Конечно, ведь он ему был как сын.

— Добро! — хлопнул его по плечу Подгорецкий. — Поднеси ему чарку и только после этого веди сюда. А писарёнок пусть ему сам расскажет.

Глава 6

Новая ложь обернулась ещё большей бедой. Воеводе с дружками и слугами с трудом удалось удержать ката от желания наложить на себя руки. Ведь он, после того как услышал дурную весть, всерьёз собирался сигануть в Туру, а чтобы уж точно из неё не вылезти, схватился за тяжеленный якорь. Воеводе Верхотурскому было до слёз жалко и якорь, и ката, а потому Щуку Ивановича было приказано вязать самыми прочными верёвками и не отпускать до самого окончания прогулки. Но тут, как говорится, нашла коса на камень. Прочие праздные начали открыто намекать хозяину, что какое уж тут может быть питие и веселие, когда поблизости будет валяться кат в непотребном виде? И ладно бы он буянил и угрожал всем присутствующим, но рыдать и грозиться самоубийством? Это, извините, не по его должности. Кат должен быть суров, должен быть страшен, а не с соплями во всю бороду. А нельзя ли его, того? С глаз долой и на берег? Тем более вон у него и занятие теперь имеется — своего любимого подмастерья хоронить.

Истома аж позеленел от страха и ненависти, когда Подгорецкий приказал поставить ката на ножки, а затем по-отечески обнял и велел ворочаться к делам и любимой службе. Ну а поскольку, мол, вон тот писарёнок кричал, что он, де, верный слуга, то он тебя и отвезёт в острог али к лекарю. Одним словом, куда захочешь. А ты, писарёнок, слышал ли, что тебе сказывают?

— Слышал, воевода-батюшка. Доставлю Щуку Иваныча со всем старанием, — пропищал Истома. Ага, старание. Да на кой ляд ему этот пьяный здоровяк сдался? Высадить его на пристани — и очень скоро кат узнает, что Глузд не мёртв, а очень даже жив, и тогда что? Кто за это ответит? В острог везти, а там Гришка ни сном ни духом, да и всё дело будет сразу порушено. Вот вляпался так вляпался. Из одной воды сухим вышел, а теперича друга вода ему смерть сулит.

Поцелую подали верёвочную лестницу и корзинку с закусками. И едва они отчалили, как он тут же принялся в ней копаться в поисках того, что могло утолить его горе.

— Может, потерпите, батюшка? До пристани, а там уж всласть промочите горло, — хмуро предложил Истома, занятый обдумыванием нового жульства. Щуку Ивановича следовало напоить до мертвецкого состояния, а потом проникнуть в лекарскую и там умертвить Глузда. Тогда его случайное враньё может сойти за правду. Но как это сделать? Нужна помощь со стороны. Верно. Он всё должен рассказать Гришке. А уж тот размыкает его горюшко. У него и люди, если надо, для того есть охочие, только плати. Вот только прежде надобно подпоить ката.

Щука Иванович нашарил на дне пузатую бутылку, обрадованно взревел, достал её и начал зубами грызть прямо за горлышко.

— Батюшка, подавитесь же. Пожалейте себя, — с опаской в голосе принялся просить Истома, но тот не слушал. Выплюнул куски стекла в реку и принялся жадно пить, не боясь самому себе нанести увечий.

— Батюшка Щука Иванович!

— Я тридцать и пять годков — Щука Иванович! — заревел кат, убирая от себя бутылку. — Думал, ещё две зимы пройдёт и поставлю Глузда на своё место, а сам от дел удалюсь, бортничать. Я ить всю жизнь хотел, Истомка, не людишек губить, а пчёлками божими заниматися. И цену бы назначал за своё, саму низкую, во как хотел. Не для денег, не ради прибыли, а на радость, я добро делать хотел. А Глузда я по осени женить собирался, вот горе мне! Девку присмотрел ладную, дочку мельника, я уже и с батюшкой её по рукам ударил, заранее. От беды всю его семью споро отвёл, когда его сюды плетить привозили за недоимки, вместе с дитями. Ибо не положено будущему зятю свово тестя казнить.

Истома от изумления аж грести перестал. Впервые на его памяти кат по-человечески стал изъясняться, а не как обычно — по одному слову за раз.

— Я ить его в лютую годину нашёл. В селе Меркушино, там как раз оспа лютовала, вся семья околела, а я слышу — плач детский доносится и не пойму где. Отворил створку печи, а он там в тряпках пищит. Словно птенчик. Вот с тех пор я ему заместо отца. Ох, горе мне, горе! Сам поил, сам кормил, сам берёг, уроками не неволил, а теперича мне по нему домовину ладить. Глузд! Как же так? Птенчик мой, птенчик.

Истома промолчал. Всем в городе было ведомо, что Щука был вдов и своих детей у него никогда не имелось, а если верить слухам, то ни одна баба не согласилась бы лечь с ним, поскольку бог наградил его поистине великанским хером. От того и жена его, говорят, скончалась, не выдержала. А он и с девками гулящими пытался любезничать, и с крестьянками разными, да только бестолку. Боялися его бабы. А потом он корову себе завёл и как-то быстро перестал интересоваться местными девками. Ну да кто же его знает, никто в душу к палачу никогда не лез, потому как он сам кому хочешь в душу…

Кат замолчал и снова продолжил пить. Он успокоился только когда полностью опорожнил бутылку, а потом, размахнувшись, выбросил её за ненадобностью.

— Это всё безродные. С Рожей сидят, вместе и козни строют, — неожиданно зашептал он. — Я говорил, до смерти их надо было. А мне: погоди да погоди… Ну вот и дождались. Помяни моё слово, беси они лютые, а не люди. А что с бесами делают? Молчишь? А я скажу — с кожу с них сдирают! Тут-то они своё нутро и кажут, мохнатое. Верь слову. Под кожей враз видно, где кто.

— Нехорошие слова говоришь, батюшка, — покачал головой Истома.

— Не веришь? Да мы сейчас и проверим. Ты не бойся, я грехи на себя возьму, — пьяно покачиваясь пообещал кат. — Поворачивай ты, братка, к острогу, а там уже в пыточной я их доведу до ума, а ты всё запишешь.

Истоме очень не хотелось плыть с ним в острог, но он всё же послушался. А что он мог сделать? Поцелуй был волен убить его одним ударом своего тяжёлого кулака, разве попрёшь против такого бычищи. Впрочем, свою думку споить ката он не забросил и нарочно старался грести помедленнее.

— Может, в кабак зайтить, помянуть душу грешную? — как можно мягче спрашивал он у палача. Подьячий сразу обратил внимание, что его спутник после продолжительной гневной тирады вдруг успокоился, смежил веки и даже начал поклёвывать носом.

— Умм? — неразборчиво отвечал кат. Истома подумал и решил зайти с другой стороны.

— А вот языки безродных, вы с собою забрали. Вы же отдали их воеводе, ась?

— Какие языки? — Щука Иванович резко поднял голову и непонимающе уставился на Истому.

— Те, которые отрезали сёдня. Надо было их воеводе отдать.

— Ха… Да где же они…

Щука озабоченно принялся себя ощупывать и, добравшись до поясной мошны, вытряхнул оттуда искомое. Стиснув их в кулаке, он потряс перед носом подьячего.

— Верно сказал. Сё из-за них, проклятых! Сил боле нету терпеть!

И он, приподнявшись на ноги, размахнулся и бросил языки в реку. Утлое судёнышко опасно закачалось. Истома в страхе схватился руками за края лодки, а ну как перевернутся сейчас?

— Чтоб вас пиявицы и раки сожрали! — орал кат, поворачиваясь боком и грозя кулаком в сторону берега. — Чтоб мухи в вас гнёзда свили, чтоб крысы и птицы растаскали ваши кости по белу светушку. А сё вам от меня гостинец. Нате!

Подьячий нисколько не удивился тому, что пьяный кат вздумал помочиться в реку, но когда он увидел его длиннющий уд, то испытал некое новое чувство, этакую смесь стыда и искренней зависти. Ясно теперь, почему от Щукиной любви бабы дохнут. Раньше-то только слышал, а теперь и воочию. И тут до него дошло, что, возможно, это тот самый момент. Лучше не придумаешь.

Кат увлечённо справлял нужду в реку, медленно поворачиваясь то туда, то сюда, и совершенно не ожидал, что его могут толкнуть в спину. Однако же толкнули, и он сам не понял, как очутился в воде.

Истома же, совершив паскудное дело, тут же начал выворачивать весло из уключины, и когда над поверхностью появилась мокрая голова ката, он с удовольствием приложился по ней своим оружием.

— Сука! — взревел палач, но убийца его не собирался останавливаться на достигнутом и сызнова хлопнул его по голове веслом. Барахтавшийся в воде Поцелуй подавился последними словами и скрылся из виду, только круги пошли в разные стороны.

Истома, замерев, ждал, прислушивался. А ну как Щука Иванович воздуха в грудь набрал и под водой плавает? Значит, вынырнет где-то рядом? Он прождал долго, а чтобы уж точно быть уверенным, считал про себя до пятисот, но утопленник так и не объявился.

— Что же я скажу, коли меня про него спросят? Сом поманил, сом… Нет, не поверят. А если батюшка сам спрыгнул и вплавь до берега? Нельзя, за те слова меня точно в батоги да на каторгу… — задумчиво прошептал он и протестующе помотал головой. — Нет уж: скажу лучше, что до пристани его доставил, а там распрощались мы. Так верней будет.

Дальнейший путь до острога он проделал, обдумывая будущую смерть Глузда. Как бы дальше не сложилось, а живым подмастерью быть более никак нельзя. Чего бы такого наобещать Гришке за паскудную работу? И тут его осенило. Воеводская секретная казна! Точно. Знать бы, кому её завтра отправят, да ещё с такой сильной охраной. И что там в казне-то? Серебро, рухлядь, дорогие каменья? А может, и всё вместе. Ну точно. Надо всё рассказать разбойнику.

Гришка поджидал его в условленном месте. Без опаски воткнул факел в колодезный сруб, да так и ждал, только одёжа у него была вся в крови. Истома поглядел на ворота, потом на него и с опаской спросил:

— Случилось чего?

— Да пустое. Ерёму пришлось зарезати, — признался Гришка. — Он, шельмец, тута к ночи остался и единственный отказался пить.

— Чего пить? — не понял его Истома.

— Да брагу же, дурачина! В которую я сонное зелье подмешал. Мне её Рожа сотворил, — разбойный подьячий кивнул в сторону ворот. — Наших-то я всех уложил. Будут дрыхнуть как дети, а этот, видите ли, в рот не берёт. Ну я его ножичком и пощекотал. А чего ты вылупился? Мы же безродным бежать помогаем, вот я на них убийство подмастерья-то и спишу.

— Умно, — похвалил его задумку Истома и, немного поразмыслив, предложил: — А может, они тогда и дядюшку моего убили? Его и Щуку Ивановича? А ещё и Глузда бы для верности?

— Пошто им? — удивился Гришка и внимательно всмотрелся в лицо дружка. — Та-ак, а ну-ка рассказывай.

Истома выложил как на духу, как утопил собственного дядю в колодце, а потом и ката пришлось веслом. Что теперь делать-то, а?

— Балбес! Ну зачем ты полез на воеводин дощаник! Теперь не выпутаемся! — в сердцах закричал на него Носатый.

— А как иначе, Гришенька? Языки-то у меня. Привёз языки-то, — захныкал, силясь защититься, Истома.

— И теперича воевода нас языков лишит, а ещё ноздрей, ушей и тавром пометит! Ты об этом подумал?

— Так безродные…

— Тьфу на тебя, мироедина! — выругался Гришка и сурово приказал:

— А ну пошли!

Истома семенил за ним следом и на ходу пытался оправдываться.

— Гриш, я же для дела. Языки взял, в тряпице завёрнутые лежат. А ещё узнал про казну воеводы-батюшки. По секрету удалось выведать. Большую казну повезут завтра казаки с его двора, да только куда — мне неведомо. Знаю только, что каким-то жидовинам.

Разбойный подьячий остановился и, оглянувшись, недоверчиво произнёс:

— Врёшь!

— Он с Дурло это обсуждал. Меня увидели и хотели убить, и потому я про Глузда-то и ляпнул, — вытирая слёзы, сообщил Истома.

Гришка подумал, почесал затылок и махнул рукой.

— Ладно, подумаем. Не отставай, лапоть.

Пашков обрадовался. Кажется, Гришке пришлись по нраву слова о большой казне. Может, у него и людишки охочие до богатств сыщутся? Всё же он всех шишей по округе знает, а некоторых сам же и покрывал.

У входа он едва не запнулся о чьё-то тело. Охнул и присмотрелся. Ба! Да это же стрелец на посту лежит. Спит, главное, а пост не бросил и бердыш, словно бабу, обнял любимую.

Чуть далее, у столбов, спали ещё двое, а остальные нашлись у самой тюрьмы. Сердобольный Гришка их рядышком положил, а для острастки и чтобы со стороны никто не подумал лиха, позажигал во дворе и на стенах факелы. Посмотрит кто издали на острог — огни горят, значитца, стража бдит. Вон в городе ни огонёчка, темно, хоть глаза коли, потому как из-за сухости все боятся пожара.

— Светло здесь уж лишку, — попенял он дружку. — А где Ерёма?

— В колодчике, у которого мы сговаривались, — не оборачиваясь, отвечал Гришка и, подойдя к решётке, опустился на корточки и позвал: — Эй, у нас всё приготовлено. Эй, Рож…

Возле прутьев снова появились белесые руки.

— Ведомо. Мне всё ведомо, Гришенька. Внучки собраны и готовы удариться в бега.

— Сейчас я открою им дверь и выведу на свежий воздух. Потом буду сбивать с них колодки. Я и молоток для того принёс, — предупредил подьячий.

Рожа захихикал, и, как показалось Истоме, его смех был весьма издевательским.

— Не надобно, Гришенька, не труди ручки свои холёные. Ты только дверцу открой.

Гришка кивнул и пошёл было открывать дубовые двери, закрытые снаружи на щеколду, но Истома ухватил его за рукав.

— Погоди, — зашептал он, поглядывая одним глазом на решётку, за которой таился страшный колдун. — А ну как ты и его выпустишь?

Разбойный подьячий хмыкнул и презрительно дёрнул плечом, заставив Истому отпустить одежду.

— Ему не выйти своими силами, разве ты не знал? А ведь я был о тебе лучшего мнения. Эх, Истома, Истома.

Он сокрушённо покачал головой и занялся дверьми, а несчастный Пашков отступил назад на освещённое место. Тут было как-то спокойнее. Он слышал как в темноте пыхтел Гришка, вот уже с тяжёлым стуком упала щеколда и заскрипели заржавевшие петли дверей.

— Он правду сказывает, — прошипел из своего узилища злодейский колдун. — Колокольню на торговой площади в один день ставили с моим заговором, и пока так колокольня стоит, мне не выйтить.

— К-колокольня? — заикаясь, переспросил Истома.

— Она самая. Симеона Меркушина колокольня. Вижу я, как назовут его в будущем святым и покровителем здешних мест, но покуда я здесь, этого никогда не случится. Хе-хе.

— Да что с тобой болтать, пакость нечистая, — сплюнул в сердцах подьячий.

— Хе-хе-хе. Куда уж мне, гнидушка, до тебя. Я ить дядюшку свово не топил, Щуку Иваныча веслом не глаживал, на Акульку слюни не распускал. И языками свинячьими товарищей не обманывал.

Истома аж зубами застучал от страха.

— Не погуби, — шёпотом взмолился он.

— Не погублю, — точно таким же шёпотом откликнулся Рожа. — Тока свинячи языки мне отдай. Проку вам от них никакого, зато при проверке ложь ваша мигом всплывёт. А тебе нонче о другом надо думать, смекаешь? Как Глузда умертвить. А ну как Гришка откажется, а у меня зелье есть подходяще. Окропишь им углы избы, где лекарь живёт, и к утру там живых боле не будет.

Истома, как услышал, сразу же в суму залез и на карачках быстрей к решётке.

— Держи, батюшка, — протянул он маленький узелок. — Только дай своё зелье, сделай такую милость.

Белесая лапа утащила узелок в темноту.

— А зелье? — обречённым голосом спросил Истома.

— Успеется. Чу! Не слышишь? Внучки мои на свободу вышли.

Истома отскочил в сторону и тревожно вгляделся в ночную тьму. Там отчётливо виднелись три фигуры. Они шли молча и, дойдя до места, освещённого факелами, остановились. Вперёд вышел только задумчивый Гришка.

— Водицы бы им и одёжи, — заботливым голосом попросил Рожа.

— Да они доедут ли в таком виде? На них же живого места нет, — проворчал разбойный, но просьбу выполнил. Вода в вёдрах и одёжа были у него заготовлены заранее. Истома смотрел, как безродные умываются в темноте, и недоумевал, что же они не выходят.

— Не хотят, — объяснил Гришка. — Свет глаза режет, а оне к темноте привыкли.

Потом Рожа попросил разуть стрельцов. И это пришлось делать самим подьячим, после чего сапоги забрали безродные и принялись их примерять.

— Вот теперича их на коней ладьте и в путь-дорогу, — сказал Рожа, когда его сокамерники закончили наряжаться.

Истома тотчас сорвал с плеча суму и с поклоном подал, как ему показалось, Валерке, и тот молча повесил её на себя. Подъячему показалось, что у безродного было что-то не так с глазами, словно огнём бесовским блеснули, но он предпочёл не расспрашивать и сам себя убедил, что сие мерцание из-за факелов.

— Будем с нетерпением ждать вестей, — заискивающе кланяясь, сообщил он бывшим невольникам.

— Не сомневайтесь. Добрые вести скоро будут, — прошелестел Рожа с намёком в голосе.

Гришка тем временем привёл осёдланных лошадей.

— С собой положил им еды на два дня и фураж. Большего, извините, нету.

— И того достаточно, Гришенька. Стрелецкий приказ уже почитай что твой, — весело отвечал Рожа.

— Твоими бы устами… — проворчал Гришка поглядывая в его сторону, — а из-за одного душегуба нам теперича в бега подаваться.

Он перевёл свой взгляд на Истому и тот поёжился. Взгляд Гришки не сулил ему ничего хорошего. С прищуром смотрел разбойник, эх кабы он всё дело на себя бы не перевёл. А ну как действительно, рука на друга подымится?

— Да может, и не придётся, Гришенька. Вы обождите тут, постойте, я вам всё обскажу, как дальше вам быть, — сальным голосом предложил злой колдун.

Подьячие переглянулись и послушались. До утра ещё далеко, а если чего, то у Истомы тут была поблизости лодка. Схорониться успеют, а там пока розыск да дело, глядишь, и власть сменится. Они проводили безродных и вернулись к тюрьме.

— Сказывай, чего собирался, — потребовал у колдуна Гришка.

— Истома погубил дядюшку и ката, а ты — катова подмастерья, — рассказал Рожа. — Всех троих запишите на Валерку с Дениской, вот и весь сказ. А вот казна воеводы намного слаще. Вестимо мне, что в том возу три пуда золота, два пуда серебра да каменья в сундучке с долговыми расписками. Спрячут сей воз казаки в укромном месте, а уж опосля приедут туда купцы-жидовины и по чуть-чуть забирать будут.

Подьячие переглянулись и разом сглотнули жадную слюну. Теперь они и думать забыли о всякой опасности.

— И как их состеречь? — с придыханием в голосе спросил Гришка. — Как забрать казну воеводы?

Рожа вновь издевательски захихикал.

— А мне в том какая нужда? — спросил он. — Станете вы первыми людьми в городе и позабудете про меня, грешного.

— И чего же ты, ирод, хочешь? — настороженно спросил Истома.

— Как и все, кто рабы и невольники. Свободы хочу, — скромно отвечал злой колдун.

— Да как же те дать свободу-то? — недоумевал Гришка. — Не мы тебя здесь заперли, не мы заговаривали, а попов ни за какие деньги не сговорить.

— То не ваша забота, — уклончиво отвечал колдун. — Вы мне туточки клятву дайте, что поможите мне обрести свободу и не будете мне противиться.

Подьячие переглянулись, они понимали, что Рожа предлагал им отвернуться от всего божьего и самим пасть в лапы нечистой силы.

— Нет, — прошептал Истома.

— Нет, — поддержал его Гришка. — Не станем мы таку клятву творить.

— Ну и как хотите, — хихикнул Рожа. — Завтре же вас сдам стрельцам, когда меня спросят, куда подевались безродные, а окромя того расскажу всякое про то, где дьяк упокоился, где кат раков кормит, а ещё поведаю, где вы схорониться от погони задумаете. Мне-тось от власти кака печаль? Сменится воевода, а для меня всё без разницы, это вот вам поберечься бы надо.

Истома горестно завыл и от той тоски принялся рвать на себе волосья. Только сейчас до него дошло, какую власть над ним имеет зловредный колдун, а вот Гришка не растерялся, ощерился.

— Да я тебя, нехристь, в огне спалю, и дело с концом.

— Ой ли? Не выйдет, Гришенька, ибо защищено сие узилище знаком неопалимой купины. Сам Подгорецкий постарался, иначе горел бы я ещё в перву ночь. Но ты попробуй, попробуй. Вот ежели бы у тя угольки Огневушкины были, тогда друго дело.

— Где же я тебе такой смрад возьму? — фыркнул Гришка, но несколько успокоился. — Значит, клятвы от нас хочешь?

Как оказалось, колдуну было нужно не только это. Ещё он затребовал с подьячих по капле крови, и поскольку Истома забоялся себе вредить, пришлось Гришке резать пальцы сначала себе, а потом и ему. Кровью смочили тряпицы и отдали Роже, после чего тот велел Истоме прогуляться на стену и посмотреть оттуда на окрестности.

— Теперича всё ладно будет, — хихикая обещал колдун. — Кровь вашу заговорю на казну воеводину, и вы всегда будете ведать, где она, а как зароют её казаки, тут же и заберёте.

Гришке сии слова очень понравились.

— А на кой мне тогда Истома, — пробормотал он вслух. — С такими-то деньжищами мне везде ладно будет. Убить его, что ли? Удавить да к Ерёме в колодчик?

— Нельзя, он же дружок твой, — захихикал Рожа.

— Слишком уж он трусливый. А ну как проболтается?

— Не проболтается, батюшка, верь слову. Будет молчать как рыба, — пообещал злодейский колдун.

— Хм, — недоверчиво пробормотал разбойный подьячий, и тут вдруг со стены заголосил Истома не своим голосом:

— Пожар! Пожар! Горим! Весь город в огне! Пожар!

Глава 7

Фёдор Михайлович положил карандаш между страниц книги, после чего закрыл её и вопросительно посмотрел на скелет Выродка.

— Как это понимать?

Всё складывалось совершенно не так, как он планировал изначально. Валера и Денис должны были сразу оказаться в святилище мёртвого бога, но очутились в совершенно другом месте, и теперь ему срочно требовались ответы. Ну или хотя бы мало-мальски приличная консультация. Он ещё едва только начал читать, понял, что тут дело нечисто, но извлекать и будить спящих было уже нельзя. Пришлось перебраться в костницу и тщательно следить, чтобы средневековые пытки их окончательно не угробили. Скелет, естественно, ему не ответил. Достоевский перевёл взгляд на саркофаги и демонстративно показал на них рукой.

— Это, мать твою, спячка? Я уже два регенератора на них извёл. Ты хоть понимаешь, как их трудно сейчас достать, старое ты чудовище? Да они чуть кровью не захлебнулись, когда им языки резали!

Выродок молчал. Фёдор Михайлович провёл по лицу ладонью, поглядел на недопитую бутылку водки, почесал нос и снова спросил:

— И что это за Рожа? Откуда он взялся? Я про такого колдуна слыхом не слыхивал. И как ты себе представляешь их путешествие без языков? Что будет дальше? Новое насилие? Руки им отрежешь, ноги, ещё чего, а? Да это пиздец какой-то. Настоящая пространственно-временная аномалия. Меня, конечно, предупреждали, но чтоб вот так... Понятно, почему тебя на запчасти разобрали... Вот за такие вот шуточки!

Он выразительно постучал пальцем по корке книги. Но привычный пафос, помноженный на многолетний опыт оперативной работы, куда-то делся, а на смену ему пришёл страх. Ведь он совершенно ничего не знал про книгу, с помощью которой намеревался наблюдать за спящими. Вернее, кое-что знал, но вот то, что все ранения, приснившиеся Валере и Денису там, в прошлом, перенесутся на их настоящие тела, — было для него неожиданностью. Неприятной такой неожиданностью, грозившей в перспективе поставить крест на всём деле. Думай, думай, старый идиот. Нужно решение. Если они сдохнут так глупо — позор ему на всю лысину.

Чтобы успокоиться, Фёдору Михайловичу пришлось допить водку. Это же надо — всего день прошёл. Меньше суток, и на тебе: оба спящих лишились своих языков. А помимо этого, на их телах появились многочисленные рубцы, свидетельствующие о истязаниях. Если бы не регенераторы, то сейчас в саркофагах лежали бы два жмурика. Большое тебе, Выродок, спасибо. Не такого приёма он ждал, когда отправлял их к папочке. Хорош папочка — добрую устроил своим детям проверку.

— Не буду я дальше читать, понял? — крикнул он. — Я лучше им защиту поставлю. Слышал про Акесо? Нет? Так скоро услышишь. Раз ты со своей стороны им вредишь, так я наоборот сделаю. Вот погоди у меня, ужо!

Он погрозил кулаком скелету, а потом сплюнул в сердцах.

— Тьфу! По ихнему уже заговорил. Во как начитался, говна всякого.

Нет, он понимал, что препирательства с мёртвым богом бессмысленны. Ну покричал немножко, посотрясал воздух, а дальше что? Чего ты этим добьёшься? Выродок тебя не услышит, он там, в прошлом, и они в прошлом, но зато известно теперь, что это за прошлое такое. Город Верхотурье. XVII век. Царствование Алексея Михайловича, Царя Тишайшего. Значит, осталось выяснить, когда там пожар был, и все сопутствующие моменты, а для этого требовалось подключиться к центральному архиву.

Ну, не то чтобы у него не было своей библиотеки в хранилище, конечно же была, но как-то грешно было не воспользоваться автоматизированной системой восьмого отдела. Этот, как его? Мейнфрейм? Такой здоровый, в Москве, под зданием МГУ спрятанный. Там любая секретная информация в лучшем виде, за две минуты. Только успевай на терминале запросы делать. Сейчас он всё узнает про Верхотурье и Рожу эту...

Однако в комнате с терминалом его ждал сюрприз. Система отказалась работать и на все запросы отвечала коротко: «Invalid».

— Кто инвалид? Я инвалид? — возмущался пьяный пенсионер. — Я тебе покажу, железяка сраная!

Ругаясь, он притащил к терминалу телефон с множеством кнопок и принялся искать на терминале подходящий разъём. Потом снял трубку и, убедившись, что устройство работает, принялся нащёлкивать номер. Услыхав короткие гудки, снова выругался и принялся набирать другой. Наконец на другой стороне кто-то соизволил взять трубку.

— Алло, дежурный? Мне нужен доступ к центральному архиву. КБ-НН-ДК-ФР № 150-04... Да мне похеру, что вы на консервации, тебе запрос по спецсвязи. Какая у меня модель?

Он скосил глаза на телефон.

— Элетап-3... Что значит, пошёл на хуй? Ты у меня сам туда сейчас сбегаешь... Распустились, сукины дети...

Он с огорчением убрал трубку от уха и прислушался к коротким гудкам.

— Так, ладно. Сейчас позвоним кому повыше.

Пальцы вновь защёлкали по многочисленным кнопкам. Фёдор Михайлович поднял трубку и зачем-то сверился с наручными часами. Ага, пошли гудки.

— У аппарата...

Голос на другой стороне трубки был заспанный.

— Михаил Юрьевич, спешу доложить вам, что стожары моментально впадают в депрессию вследствие особой чувствительности к пробиотикам... — сообщил в трубку пенсионер.

— Кто это говорит? — голос из трубки стал моментально властным и требовательным.

— Ваш бывший коллега, Достоевский, — представился пенсионер.

— Он умер. Я сейчас положу трубку, а вам рекомендую оставаться на месте, — предупредил невидимый Михаил Юрьевич.

— К сожалению, это вам придётся остаться на месте и выполнять все мои приказания, а всё потому что... Бобров не стригут под ёлочку.

На другой стороне трубки послышался шум. Кажется, там кто-то упал, а потом поднялся и снова приложил ухо к трубке.

— Фёдор Михайлович, какая радость! Спасибо за то, что разбудили.

— Пустое, Миш. Лучше скажи мне, а как так вышло, что моё хранилище не имеет допуска к центральному архиву? У вас протоколы безопасности сменились? Я, значит, хотел через дежурных вопрос решить, а меня...

— Так ведь нет уже этой системы. Три года назад как закрыли. Мейнфрейм ликвидирован, моральное устаревание, понимаете, а архивы были перекодированы и перенесены в более экономически выгодные и безопасные хранилища.

— Чего? А кто мне с дежурного номера отвечал? — не поверил пенсионер.

— Солдатики-срочники. Они как раз на центральной сидят и потихоньку разбирают там всё на цветные металлы.

— А смысл?!! — взревел Достоевский. — В систему архивов триллионы рублей были вложены!

— Так-то советских. Кто будет обслуживать релейные станции? Кто будет заниматься хранилищами в бывших республиках? Это больше никому не интересно. А на модернизацию нам США два миллиарда выделило. И замечу: не рублей, а долларов.

— Я понял. Осваиваете бабло, значит. Молодцы!

— Ну, не то чтобы, — уклончиво ответил Михаил Юрьевич. — У нас в последние годы большая текучка кадров, но смею тебя уверить, архивы сохранены, оцифрованы и спрятаны среди нашей группировки спутников на околоземной орбите. У американцев, кстати, сейчас то же самое.

— Хорошо, спрашиваю у тебя как у ответственного специалиста: как мне получить доступ к архивам?

— Нет ничего проще, — успокаивающим голосом сообщили из трубки. — Вам потребуются спутниковая тарелка, ресивер, модуль доступа и ноутбук с нашим программным обеспечением.

— Тогда записывай координаты, — приказал пенсионер. — Учти, мне это всё нужно будет сегодня к вечеру.

— На свежем воздухе решили поработать? — уточнили из трубки. — Тогда рекомендую взять дизель-генератор.

— Угу, пиши и его, — Достоевский задумчиво почесал затылок. — Чёрт, мне это ещё всё и настраивать, а я уже отвык от всех этих новомодных штучек.

— Могу добавить к грузу опытного специалиста? Надо? — любезно предложил невидимый Михаил Юрьевич.

— Добавь, — великодушно разрешил Достоевский.

Закончив с организационными мероприятиями, он любезно распрощался с Михаилом Юрьевичем и, завершив разговор, снова посмотрел на часы.

— Наверное, уже проснулся, — пробормотал он и начал набирать новый номер. В этот раз он звонил куда-то за границу.

— Здорово, Сифон, — хриплым голосом поздоровался он. — Не узнал? Богатым будешь... Или мёртвым. Ну ты уж сам выбирай. Что значит: кто это? Достоевский! Да, с того света звоню. Передаю привет от самого Сатаны, он по тебе уже соскучился. Да ты не увиливай, не уходи от разговора и не забывай, что бобров не стригут под ёлочку. А чё, всё? Испугался? Заныло сердечко чёрное? Ты не забывай, Сифон, что я в любой момент могу позорную жизнь закончить. Вот и давай поговорим не как люди. Знаешь, зачем звоню? Нет. Нет. Не угадал. Холодно. Мне нужна статуя богини. Я знаю прекрасно, что у тебя её нет, и даже знаю, где именно её нет, поэтому прошу у тебя её во временное пользование. Я знаю, что она бесценна, ага. Значит, даю за неё сто миллионов. Ну раз цены нет, значит, могу назначать любую. Да бляха-муха, это за аренду, дебил! Я тебе её потом верну. Пиши координаты. Ладно, хорошо, не хочешь по-хорошему, давай по-плохому... А, уже передумал? Вот и прекрасно. Кстати, чтобы ты потом сильно не ныл, я могу тебе поведать, кто твой выводок уничтожил. Нет, это я тебе расскажу, когда статую возвращать буду, а то вдруг ты расстроишься... А? Вот и хорошо. Хорошо, что ты нормальный вампир, с которым можно договориться, не то что этот злоебучий Калькулятор. Ага... Ха-ха. А он всё там же, в Садовске. Золото лепрекона ищет. Это ему от меня типа родового проклятия. Да не переживай на его счёт, там у меня в Поющих пещерах такой охранник сидит, Калькулятор, короче, в Садовске будет сидеть до беззубой старости...

Повесив трубку, он некоторое время молча смотрел на ставший ненужным терминал, потом вздохнул и отправился наверх, в домик над хранилищем. Там он потратил некоторое время на уборку, сложил пустые бутылки в мешок, подмёл полы и, решив, что этого достаточно, улёгся на старую кушетку.

— Не буду я её открывать, — размышлял он вслух. — Её только открой, и снова какая-нибудь хрень произойдёт, а зачем нам это надо? Ну пожар, ну без языков остались. Значит, либо сгорят, либо ещё чего. Снова их поймают и в этот раз уже точно посадят на кол.

Он поглядел на потолок и задумался. Постепенно все события, произошедшие в книге, стали выстраиваться в его голове в единую конструкцию.

— Вопрос, а как они научились скакать на лошади? Они же не умели. Та-ак... Почему Рожа назвал их своими внучками?

Тут он хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну конечно! Духи-наездники. Он сделал их одержимыми! Нужно срочно идти и пролистать книгу назад, чтобы удостовериться.

Он перевёл взгляд на пустой стол.

— Только сначала возьму чего подкрепиться.

Спустя час он снова сидел за столом в пещере и безуспешно пытался найти в книге место, на котором остановился. Карандаш пропал! Закладки не было, как не было и какой-либо внятной информации о появлении безродных в городе Верхотурье.

— Твои шуточки?!! — закричал он, обращаясь к скелету Выродка. — Где про Валеру и Дениса, где? Спрятал от меня, спрятал? На первой же странице было про то, как они по чердаку лазили в тереме воеводы, а сейчас это где? Только пожар. Снова пожар. О, упала колокольня Симеона Меркушина! На второй и почему-то на десятой странице... Да на кой ляд мне знать, что там будет с этими подьячими? Где мои пацаны? Где — я тебя спрашиваю? А вот они... Побили казаков, охраняющих воз с золотом, и поехали в сторону ворот... Молодцы какие. Теперь их точно на кол посадят...

Он перелистнул вперёд, увидел пустые страницы и принялся искать дальше.

— Сраная аномалия, — бормотал он. — Откуда же мне начать читать? Рожа освободился? Смятение в Верхотурье. Попытки потушить пожар. Паника. Горит ямская слобода, монастырь, церквы, грабежи, всё не то. Ладно, начнём с Рожи...

И он медленно принялся водить пальцем по чёрным и красным вычурным письменам.

*****

...Истома визжал от страха, пытаясь спрятаться от преследовавшей его гигантской розовой змеюки, более всего напоминавшей человечий язык. Гришке повезло меньше: ругаясь с колдуном, он нечаянно навлёк на себя его гнев и теперь лежал смирненько, опутанный с ног до головы точно такой же змеёй. В панике бегая по стене острога, подьячий то и дело бросал неосторожные взгляды на тюремную избу, из которой, выбив решётку, медленно выбирался Рожа, и от того было ещё страшнее. Сначала вылезла голова и руки, потом белесая колючая шерсть, и вот уже весь колдун, встав у ног беспомощного Гришки, принялся манить Истому длинным когтистым пальцем.

— Спускайся, гнидушка. Сделай милость.

— Нет! — заверещал зайцем подьячий и прыгнул со стены, целясь в кусты малины. Было больно, но, шустро работая локтями и коленями, он выбрался из колючих зарослей и бросился наутёк. Бежать! Срочно бежать к воеводе, а там уже споро всё свалить на происки колдуна. Правильно! Это же он всех убил и запутал. И Никифора Егорыча, и Щуку Ивановича, и Ерёму, и Глузда, упокой господи его душу угоревшую, а ещё сподвиг на поджог двух безродных. Радость, что можно теперь без опаски всё свалить на другого, окрылила его, и он уже почти нисколечко не боялся. Ни того, что впереди бегали и метались в дыму горожане. Ни пожара, обуявшего весь город и грозившего выжечь всё подчистую, ни гнева воеводина, а чего теперь бояться? К речке, к речке скорей. Там его лодка, и там он без опаски переживёт эту ночь. Всё теперь будет ладненько.

И каково же было его удивление, когда он обнаружил, что прибежал обратно в острог и уселся на бревно, которое ему любезно предложил Рожа. Подьячий не понимал, очумело вертел башкой, потому что буквально несколько мгновений назад видел перед собой речку и спасительный берестянник. Он людей, спасавшихся от пожара, видел, женщины кричали, ребёночек чумазый всё тятю звал. Как же так... Подвела плоть строптивая. Своими же ножками да в адову пасть.

— Ах-ха-хо... Чур меня, чур! Рожа-батюшка... — выпучив глаза, забормотал он, пытаясь вспомнить слова молитвы.

Колдун предстал пред ним голышом. Морщинистый, старый, седые длиннющие волосы, казалось, у него росли повсюду, отчего и почудилось сначала, будто бы он в шерсти. Или не почудилось? Нет, обликом колдун точно был человек, но с головы до загривка и вниз по хребту шерсть точно, как у зверя какого, и борода до пояса, а кожа словно у черепахи.

— Кому Рожа, а кому и Максимильян, — поглаживая бороду, поведал проклятый старец. — Дедушка Максимильян, значит. Самый главный из барсуков. Понимаешь, к чему я клоню, Истомушка?

— Верой и правдой! — заскулил, задирая голову к ночному небу, подьячий. Он почувствовал позади себя странное шевеление. Длинный, липкий язык всё же настиг его, опутал члены, спеленал грудь и теперь подбирался к самому горлу:

— Не погуби...

Зловредный колдун мерзко захихикал.

— Я и не собирался, гнидушка. Станете вы частью единого общего дела, а большего от вас и не требуется.

Подьячий захрипел.

— Открой, открой ротик, не стесняйся, — посоветовал ему Максимильян. — Я заберу ваши языки и отдам их внукам своим. Валерке да Дениске, а вам они уже ни к чему.

В этот момент застонал и зашевелился Гришка. Он попытался было вырваться, но путы были крепки, и он лишь матерно облаял колдуна, очевидно надеясь, что тот сгинет, не стерпев сраму. Но Рожа нисколечко не боялся брани. Вместо того чтобы препираться с Гришкой, он просто пнул его босою ногою по рёбрам, да так, что тот буквально заревел от боли.

— А ты ещё не понял? — склонился над ним злой колдун. — Мнишь себя умником да затейником, а того не ведаешь, что ты всего лишь телок на привязи. Это же я вложил в твою голову мысль найти языки, это же я надоумил тебя зарезать Ерёму, и всё для одного общего дела. А вы, бедолаги, думали, будто бы я завиварь мелкий.

Тут ему на глаза попалось ведро с водой, и колдун, словно бы разом забыв о своём деле, принялся умываться.

— Три года я стойко ждал. Терпел муки, лишения и казённую худобу, — рассказывал он. — Но теперича мой срок вышел, но не уходить же с пустыми руками? Вот для этого я и забираю себе казну Подгорецкого. Пользуясь случаем, хе-хе, ну а он пусть с этой ночи именует себя Погорецким. Заслуженно. Так что спасибо вам, подьячие, за Валерку с Дениской и за помощь вашу великую, низкий поклон. Ну, не ревите так, не стоните. Будет вам, будет от меня награда. Вместе с языками я заем вашу память, и с этой ночи вы будете словно дети малые. Сопли, слёзы, агу-ага... С покалеченных головой спросу нет, а значит, доживать будете при храме, у паперти, аки голубки божии.

Он не торопился. Делал всё обстоятельно, словно мясник на бойне. Умылся, подровнял ножом седые космы, затем притащил откуда-то рогожку, коей лошадей укрывали, и тем же ножом вырезал в ней дырку для головы. Обрядившись в неё, подпоясался пеньковой верёвкой и при этом предпочёл остаться босым. Как ни странно, он не позарился на чужую одёжу и никого из пленников раздевать и разувать не стал, вероятно не желая, чтобы по чужой одежде его соследили.

Закончив прихорашиваться, Рожа покалил нож на огне и ехидно подмигнул пленникам.

— Ну? Кто первый желает послужить общему делу?

Истома заверещал по-бабьи, увидев прямо перед собой узкое лезвие ножа, но тут же спохватился, захлопнул рот и изо всех сил стиснул зубы. Но это не помогло. Свинячий предательский язык, превратившийся в змею, сдавил горло так, что перехватило дыхание и стало невозможно дышать. Подьячий закатил глаза, захрипел, закашлялся, замолился, но никто его не услышал и не пришёл на выручку. Ни святые, ни заступники, ни крёстная сила.

— Напрасно молишься, надо было раньше, пока грешен был, а сейчас ты во власти Выродка, — ласково проговорил Рожа и ухватил подьячего за язык. — Нашему богу нельзя лгать, нельзя идти поперёк его воли, ему неважно, кто перед ним: святой или дьявольский грешник. Царь или крестьянин. Баба или мужик. Он нам всем отец и слышит каждого. Ему наплевать, соблюдаешь ты обряды или нет, от него не откупишься пудовой свечкой и не отмашешься восьмиконечным крестом. Ни молитв, ни даров не надо, одни только подвиги. Так что кончай на меня зенками своими бесстыжими хлопать и прими сей позор как достойный подвиг.

С этими словами злой колдун дёрнул подьячего за язык и ловко перерезал его под корень.

*****

Достоевский в ярости захлопнул книгу. Теперь ему было ясно, что это за рожа такая. Максимильян Костромской — вот кто это. Хранитель барсучьей головы Выродка.

Глава 8

«Уважаемый... Нет. Глубокоуважаемый... Тоже нет. А вот... Чтоб ты свои челюсти проглотил, а потом проктологов удивлял — милый дедушко Фёдор Михайлович... Пишет тебе, пока ещё живой, твой внучок Валерка, коего ты отправил, словами не описать в какое живописное и потрясающее место, а те, которые первые приходят на ум, я полагаю, не выдержит ни одна бумага. Впрочем, при первом же удобном случае я начеркаю их ножом на коре берёзовой, хотя искренне желаю увидеть их на твоей морщинистой заднице. Ну да хватит с приветствиями: чаяниями твоими и заботами, оказался я и мой, твой второй внучок Дениска в городе Верхотурье. Нам тут очень понравилось. Местные — необычайно гостеприимный народ и стоило нам только сюда приехать, как нам сразу показали самых красивых женщин города, а потом поселили нас в пятизвёздочном отеле. К сожалению, у нас при себе не было ни денег, ни документов, а потому из отдельного номера нас скоренько подселили к другому туристу, но мы не в обиде. Очень хороший сосед, зовут Рожа, подрабатывает гомеопатией на дому. Кормят нас очень вкусно: три раза в день. И замечу, это всё местная, можно сказать, национальная кухня. Очень рекомендую и тебе такую попробовать. Например, батоги. Или вот, розги мочёные в уксусе, спорим, ты таких никогда не пробовал. Местный шеф-повар Щука Иванович — необычайный профессионал своего дела, а его помощники Глузд и Ерёма — тоже большие выдумщики в плане подачи и сервировки различных блюд. Так что мы тут нисколечко не голодаем...»

Валера задумчиво почесал нос и сделал на листке бумаги очередную пометку. Интересную он штуковину в повозке нашёл. Две тонкие досочки, а внутри несколько листов бумаги, закреплённые в специальном зажиме. И для гусиного пера есть выемка, и для чернильницы ямка, а ещё деревянный винт. Как он понял, туда чернильница отдельно вкручивается. Занятный планшет. Ещё бы карандаши кто придумал, а то ведь чернилами попиши-попробуй, враз весь листок измараешь. Вот он и наловчился писать в уме, а сам ковырял деревянной палочкой ямку с засохшей краской и точки ставил. Лучше бы, конечно, крестики, с эпитафиями, да разве услышит его Достоевский? Обзывайся и ругайся сколько влезет — всё без толку. Они же спят. К чему он это подумал? Лошадь всхрапнула?

Он приподнял голову и посмотрел на спящего напарника. Вот кому хорошо. Набегался и спит. Пузом сундуки с мешками прижал, сверху подложил сена, и всё ему нипочём.

— До озера доедем и будем там врачеваться, — услышал он голос Рожи. — А коли спать не желаешь, подсаживайся ко мне, всё веселее будет.

Валера послушно переполз к вознице. Хорошую повозку они украли. Вроде бы и телега, а сделана немножко иначе: борта глубокие, доски толстые, а внутри отделения, навроде скрытых шкафов, и каждая дверца заперта на отдельный замок. При этом лошадей целых три, а для возницы своя скамеечка, обитая чем-то мягким. Он пересел вперёд и из любопытства пощупал обивку. Войлок, кажется. Ну всё же лучше, чем голой жопой сидеть, а то дороги в этой местности — как при Ельцине.

— Му-му, — кивнул он на круп ближайшей лошади.

— Верно, — согласился колдун. — Выскребем, вычистим лошадушек наших, а на первом же яме обменяем их на более подходящих.

— Ме?

— Так они же воеводские. Ты к жопе-то присмотрись повнимательней. Видишь, круглое? Это не шрам, а сие есть знак государевой важности.

Рожа показал пальцем. Валера поглядел и согласно мемекнул.

Весь остаток ночи и утро они старались ехать без остановок. Сначала через высохшие от зноя поля, вместе с другими погорельцами, успевшими избегнуть пожара, а потом Денис нашёл в повозке мешок с провизией, и колдун предложил свернуть в сторону леса. Вовремя он это предложил. Через полчаса у несчастного проглота так разболелся живот, что пришлось остановиться и терпеливо ждать, пока он не прекратит плакать в ближайших кустах.

Валера то и дело с досадой оглядывался на спящего.

А куда деваться? Языков-то у них нет. Чем отравился — покажи пальцем. Му-му? Яблоком, что ли? Рыбой? Говори, тварь немая!

Так и получилось, что Денис поел, а он нет. А вследствие хронического голода спать совершенно не хотелось. От скуки он пошевелил ногами и выпнул из-под скамеечки небольшую холщовую котомку. Развязав шнурок, стягивающий горлышко, обнаружил внутри несколько свежих лепёшек. Выглядели они настолько вкусно, что он тут же решил попробовать.

— Не вздумай, — предупредил его Рожа. — Это для лошадей.

— Ме-му? — не поверил ему голодный.

— Когда долго в дороге, коняшки, бывает, кушают всякую дрянь. Падаль, птичьи кости, бузину разную. А от этого бока раздувает, да и вообще: болеют они. А это вроде лекарства. Вижу, знатно спекли, да только и лошадки думают точно так же. Нет, если ты желаешь, как Дениска, «выпью» в кустах покричать, то я тебя не неволю. Всё нужно попробовать в своей жизни...

Валера скривился и убрал еду обратно в суму, дабы не вводить себя в искушение.

— И правильно, — улыбаясь беззубо, похвалил его злой колдун. — Рыбёшки наловим, корешков накопаем, яиц птичьих насобираем, вот нам и будет Царска уха.

— М-ме, — презрительно фыркнул Валера.

— А кто тебе сказал, что у меня лаврушки нет? Есть. Как и перец горошком. Ты бы ещё про соль спросил, недотумка. Нешто ты думаешь, я бы послал тебя за солёным камнем, который в лесу лоси лижут? Мы же не дикари.

— Ме.

— С хлебом нынче везде проблемы, но мы люди не гордые, сухари погрызём.

— Му?

— А я их схоронил в безопасном месте. Со своими зубами, под замок, знаешь ли, не садятся. Вон у тебя — сколько не хватает? Трёх? А ты и месяца там не побыл. Вот тебе и му-му.

Валера замолчал. Правильно всё Рожа сказал: зубов не хватало, как, впрочем, и языка. По первости их крепко били катовы подмастерья, пока они не наладили давать им отпор. И ведь по челюстям всё целились, гады помойные. Но ничего, Бог не Тимошка — видит немножко. Утешало только одно: это было не его настоящее тело. На родном теле родинки на левой руке, если правильно посмотреть, напоминали арабскую семёрку. И их было ровно семь. А тут — ничего подобного. И ростом он стал поменьше. На десять сантиметров его убавили, но были и хорошие новости: пару сантиметров ему добавили в другом месте. А ещё глаза. Глаза стали жёлтыми, как у кошки. И у Дениски — всё то же самое, только глаза у него жёлтые с чернотой. Если всё посчитывать как следует, то получалось, что либо они действительно спят, а голод и физические увечья — это сплошная видимость, либо они оказались в прошлом, но при этом в чужих телах. Тем более что появились они в Верхотурье не как роботы-терминаторы голышом, а вполне себе в одежде. В рубахах и подштанниках. Может, там на чердаке и другая какая одежда была, но кто про то теперь ведает? А Рожа и того больше: уверен, что они именно те отроки, которых он тут целых три года дожидался по велению самого Выродка.

— Можешь называть меня Максимильян, — разрешил колдун, в очередной раз подслушав мысли Валеры. — А уж спите ли вы или не спите, как тебе сейчас мнится, то мне без разницы. Все мы во власти Выродка. Думаешь, так просто было организовать ваше вызволение? А оно было, ой как не просто. Отцу было неизвестно, когда вы заявитесь, а посему послал он меня как самого старого и стойкого, дабы в случае худого исхода было кому вместо меня голову барсучью держать. По пути в Верхотурье я убил душегуба-офеню, всё одно считай доброе дело, сменил портки, запах, обличие, дождался воскресного дня да и на базар. А чтобы меня уж точно поймали, подговорил я в кабаке одного служку, поманил серебром, а уж когда во мне опознали самого Рожу... Тут уж хе-хе...

Его рассказ о заключении Валера уже слышал. Всё-таки вместе лямку тянули, хотя и не так долго, как он, но всё же в этот раз присутствовали новые подробности. Рожа знал, что его не казнят, на этот счёт он подстраховался, приторговывая полезными снадобьями, коими потчевал не только воеводу, но и всё дворянское сословие на сто вёрст в округе. Да чё там дети боярские — даже священнослужители и те нет-нет да заглядывали, ибо любви всем хочется, а уж когда верное средство есть, то чего не зайтить? Тем более что сам верхотурский лекарь советовал и намекал заглянуть в острог, когда к нему обращались с подходящими жалобами. Так, постепенно, Рожа вошёл в число приближённых к знати и всегда был в курсе всех самых свежих новостей. Но сидючи под замком невыносимо скучно. И от той же скуки, ничего более, колдун принялся смекать потихоньку насчёт воеводиной казны. Как соследить, как до неё ловчее добраться, а то ведь нужно же получить хоть какую-то компенсацию за свой подвиг. В обычном же сидении на одном месте никакого подвига. Вот он и стал понемножку способствовать. Подгорецкий ни сном ни духом о том, что именно Рожа навёл купцов-жидовинов на его денежки и помог сговориться, а подьячий Истома уж тем более не ведал о своей теперь уже безмолвной судьбинушке. Точно так же, как и его дядюшка, и Гришка, и многие другие. Мешала только колокольня Симеона Меркушинского, но подвиг на то и подвиг, что достигается лишь тяжким трудом и превозмоганием. Колдовство да помощь внучков-безродных стали ему доброй подмогою. Да ить, мало своротить колокольню, мало осилить могущество святой силы, буде и другая награда за терпение, дайте срок, потому как барсуки всегда завсегда дела ведут с максимальной для себя выгодой.

— Ме.

— Да не долго уже. Ещё пару часиков, и доедем, ну а там уже отдохнём в прохладе. Там, если что, и лепёшки конячьи скушаешь.

— Му.

— Ногти-то всё равно нужно будет из вас достать. Я, знаешь ли, своим имуществом не разбрасываюсь. Из Денисочки достали и из тебя, глядишь...

— Мь!

Валера презрительно отвернулся. Мысль о том, что у него в желудке отмокает грязный колдовской ноготь, нисколько не радовала. Перед побегом Рожа сорвал ногти с мизинцев и заставил их проглотить. В его ногтях хранились договора с душами усопших, а в мизинцах и того хлеще: там были души его настоящих внуков. Всё, что происходило далее, выглядело словно кошмар наяву. Внуки Рожи с лёгкостью освободились от колодок, а когда подьячий Гришка Носатый выдал им лошадей, то тут-то всё и началось. Валера видел, как его тело двигалось само по себе и как оно пальцем рисовало на деревянных воротах знак «Х» или просто крестик. Но только, если бы рисовал действительно он, то ничего бы не произошло, а тут знак креста не только появился, но ещё и начал тлеть, а затем и вовсе разгораться со страшной силой. И минуты не прошло, как крепкие ворота начали полыхать так, словно бы их облили бензином. Валера и опомниться не успел, а его тело притормозило коня у другого дома и нарисовало крест на красивом резном наличнике. И так он рисовал аж до самой торговой площади, где возле колокольни столкнулся с Денисом, занимавшемся тем же самым. Дружно покрестив колокольню, они не сговариваясь снова запрыгнули на коней и поехали в сторону двора воеводы. А там, под прикрытием огня и дыма, они напали на казаков, спасавших хозяйский скарб. Ну а дальше уже было всё просто: забрали повозку с казной и поехали к городским воротам, где к ним присоединился зловредный колдун. Смущало только одно: а что это он подьячих в живых оставил?

— Чем больше беспорядку — тем для нас лучше, — отозвался на сей счёт Рожа. — Да и не принято у нас людишек до смерти бить. Все мы дети Божьи, и коли нет в них признаков нечистой силы, то и губить не след.

— Мумь.

— Мне больше ста пятидесяти лет. Вот и подумай: надо ли мне брать лишний грех на душу? Поживёшь с моё и поймёшь — не надо.

Валера с недоверием посмотрел на старика. Да ладно?

— Я родился на острове Лемнос. Это далеко отсюда. За самой Тьму-Тараканьей. В младенчестве меня продали туркам и увезли в Каффу, где я содержался в одной корзине со ядовитыми змеями. Я их убивал и ел, а меня показывали за деньги желающим, — беспечным голосом рассказывал Рожа. — Я не ведал молока матери. Змеи, скорпионы, пауки, ядовитые многоножицы заменили мне родителей и игрушки. Потом, когда я немного подрос, хозяева захотели продать меня в янычары, но в ночь перед продажей меня спас мой настоящий отец. Он явился ко мне во сне и велел покинуть корзину. Я послушался его и с тех пор ни о чём не жалею. Отец послал мне проводника, ибо я был слишком мал и неопытен. В ту ночь в дом хозяев пришёл медведь Болли Губитель. Он явился из мрака и холода, он пришёл со стороны моря, и его не смогли остановить ни мои хозяева, ни городская стража. Он зарубил всех...

— Ме-ме?

— Ему было больше трёх сотен лет. Медведи — они не как мы, Барсуки. Они живут поодиночке. Он отвёз меня к отцу, где я поклонился голове Барсука, а спустя век сам стал хранить его голову. У меня же было осьмнадцать жён, множество сыновей и дочерей, а уж внуков я никогда не считал.

Валера показал пальцем на свой живот.

— А ты думаешь, легко родить богатыря? Ноготь, который в тебе, связан с духом одного из моих внуков, угоревшего при пожаре. Он хоть и был моим потомком, но богатырская кровь не смогла пробудиться в нём. Потому-то у нас и должно быть много жён и детей. Чем больше стараешься, тем надёжней. Есть, правда, и иной способ, но мне он не люб, а вы, ну не знаю, может, ещё и попробуете. В тайном селении раз в год собираются незамужние дочери на Семик. Они несколько отличаются от обычных баб, но вот уже с ними и шансов зачать настоящего богатыря будет больше.

— Мьфу?

— Сам ты — уродки! — обиделся Рожа. — Ну да. У некоторых и глаз поболее, и ртов, а у кого-то и голов, но в основном те же девки, и чувства девичьи у них те же самые.

Валера отрицательно покачал головой, как бы говоря: нет уж, спасибо, в цирк уродов я не нанимался.

— А я тебе язык тогда назад не приделаю, — пообещал злой колдун.

Валера в ответ скорчил кислую рожу.

— А чего? Ходи немым. И тогда твоё уродство будет не хуже ихнего. Что, не понравилось? Никому такое, внучек, не нравится. Отец даёт нам возможность улучшить себя. Сделать сильнее, поедая своих врагов и всякую нечисть, но за это часто расплачиваются наши потомки. Вот потому-то у них и растут хвосты, рога и всякие гадости. А нам, родителям, конечно, обидно, но что поделать. За всё в этом мире платить приходится.

Валера вздохнул и, перебравшись обратно в повозку, снова начал баловаться с планшетом.

«...Милый дедушко Фёдор Михайлович — забери ты нас отсюда к чёртовой матери. Надоело нам в этом Верхотурье, просто сил нет. Рожа этот, совсем больной на всю голову. Максимильяном себя обзывает. Врёт, будто бы ему больше ста лет. А такого, даже у нас, в прогрессивном будущем, врачи и пенсионный фонд, ни одному пенсионеру недозволяют. И ладно бы он на таблетках сидел или на капельницах, а то ведь сам ходит, сам говорит, отсюда и полное к нему недоверие. Говорит, что он из клана Выродка и что он самый главнейший Барсук. А ещё, что именно нас он дожидался в остроге по велению, ну ты понимаешь, скелета этого. А сейчас мы с ним едем на какое-то озеро, где он нам будет пришивать языки обратно, но языки не наши, а местных подьячих, что, собственно, меня и тревожит. Кабы он нам инфекцию какую не занёс в наши молодые организмы. Деню вон и так выдрис... обдрис... Не знаю, как написать правильно, но Деня поел местной еды и теперь все окрестные леса в его удобрениях, а меня этот грёбаный колдун заставил в них свой ноготь искать. До сих пор противно... За сим откланиваюсь, твой внук Валерка...»

Глава 9

«...Гадский уважаемый дедушка Фёдор Михайлович, вот и добрались мы до лесного озера, именуемого среди местных Чернухой. Почему так его называют? Да потому что вода в нём чёрная и если приглядеться, то этот водоём очень напоминает болото. Видимо, это из-за торфа, но наш проводник Рожа почему-то уверен, что рыбы тут до хрена. Не стал его разубеждать, да и нечем. Зато на поляне у озера повстречали мы других детей Выродка. Оказывается, нас тут ждали. Целый настоящий лекарь из Верхотурья, с двумя повозками, дочерью и тремя послушными амбалами. Олаф Эриксон. Его подручные поставили на поляне раскладное деревянное кресло, почти такое же, как в пыточной, со всякими крепежами для головы и конечностей, а Рожа велел нам отдать себя на милость Лисы. Я сначала ничего не понял и на всякий случай послал вперёд Дениску, а потом догнал, что Лиса — это не просто так. Этот лекарь тоже из клана Выродка. Прикинь? Но ведь ты же знаешь, что не было такого клана и черепа Лисы тоже не было, так откуда тогда взялся этот чёртов лекарь? Может, ты нам что-то недоговаривал, а?»

— Да брось ты уже на эту бумажицу мычать! Что тебе непонятного? Кто такой Олаф? Я же тебе сразу поведал о его сути. Лучше посмотри на это.

Валера оглянулся. Рожа сбросил с себя вонючую рогожу и стоял перед ним почти голышом, ну, если эту драную тряпку на бёдрах можно было считать трусами. В руках у него была небольшая шкатулка, вырезанная, судя по всему, из какого-то полудрагоценного камня. Она отливала на солнце то оранжевым, то багровым, и было совершенно непонятно, чего этот дедуля так радуется. Неужели продать решил? Но ведь тут на тысячи вёрст вокруг ни одного приличного ювелирного.

— Зубики там мои, — объяснил Рожа. — Сейчас вставлять себе буду, а ты учись.

— Меме...

— Стоматолог? Не знаю такого колдовства, не ведаю, однако же...

Рожа открыл шкатулку, вытащил оттуда нечто маленькое, блеснувшее золотом, и засунул в свою беззубую пасть. Раздался чмокающий звук. Валера недоверчиво прищурился. Ему показалось, что дедуля проглотил эту штучку, но тот только улыбнулся и, снова широко открыв рот, показал ему самый настоящий коренной искусственный зуб, сидевший на верхней десне, словно аристократ какой. Безродный заморгал от удивления и принялся протирать глаза, ясно же как день, это всё морок. Заморочил дедушка. А тот только посмеялся и принялся искать в шкатулке новый зуб. Валера тут же подбежал к нему с целью полюбопытствовать. Зубов у него в шкатулке было больше пятидесяти, и все разные. Из кости, из металла, из драгоценных камней, а некоторые даже из дерева.

— В зубах мы храним самые верные договоры с усопшими, да ещё со всякой полезной нечистью, — объяснил Рожа. — Выбьют зуб во время драки — и хорошо. Тут же шепчешь нужное слово, кровью плюешься, и врагу твоему — карачун. Смекаешь?

— Му-му!

— Можно ещё весть послать, передать через покойника, можно призвать беса и заставить выполнить его урок или работу, — продолжал старик. — А вот смотри: тут у меня Шуликун. Я его сам смирил, но сий чорт, не тот, что из детей мёртвых, а настоящий, из прежних. Жаль, только зимой призвать можно, но зато схватишься с кем на воде — и победа всегда за тобой. Хочешь — заморозит врага, а хочешь — в воде стылой насмерть утопит, ему всё равно.

После этого Рожа рассказал, что у настоящего лихого да опасного человечка всё его тело должно быть оружием, потому как доспех али кольчужка не всегда защищает от нечисти, ну а если под рукой ничего не окажется? Добрый меч? Сабля? Топор? Пистоль на худой конец — ну вот не будет у тебя ничего этого, голый ты будешь, и тогда что? А вот что! Всё должно идти в дело: слюна, зубы, ногти, волосы, но волосню сложно заговорить, а вот зубы — запросто.

— А меме?

— Почему приживаются? А я, милок, за свою долгую жизнь трёх святых съел.

И тут Валера узнал одну весьма занимательную вещь. Оказывается, дети Выродка ели не только гибридов и всяких потусторонних демонов, но ещё и не брезговали человечиной. А уж святого или сильного воина — то тут им сам бог велел. Ну, понятно какой бог, скажите, как его зовут? Вы! ту-туту-туту. Ро! ту-туту-туту... Док! Туру-туту-туту... Ужас-то какой. Неужели и им придётся человеков ням-ням?

— В этом нет ничего зазорного, — успокоил его старик. — Святые, осенённые благословением своих богов, никогда не умели пользоваться своей силушкой. А тут съешь немножко — и часть его силы перейдёт тебе. Можно лечить свои раны, очищать воду, отпугивать лихорадок и навей, всё же для пользы идёт. Да и в создании ритуальных кругов сила святого — первейшая из наук. Ты вот не хочешь попробовать?

Валера недоумённо захлопал глазами, и Рожа отвёл его к одной из повозок лекаря. В ней лежал никто иной, как Глузд, что привело Безродного в ещё большее недоумение. Катов ученик находился без сознания и тихонько сопел.

— Всё было подстроено мной заранее, — благодушно произнёс Максимильян и сызнова завёл рассказ о том, как его пленили. — Добрался я, значит, до Верхотурья в урочный час, отдал Олафу амулеты и зубы свои на сохранение, а сам затеял торговать на базаре любовными зельями. И так я хорошо торговал, что в тот день горожане решили, будто бы сам Эрос рухнул с небес и оросил своей страстью всех мужей, жинок, вдов, бобылей и даже скромных монахинь, отчего едва не случился массовый блуд. Да что там, ещё как случился, и поскольку воевода быстро прознал о причинах, то меня быстренько отдали в сыск, а там странствующий монах Берензя, пробавлявшийся редкими службами при храме, признал во мне бессовестного колдуна Рожу, коего ищут от Архангельска до самой Москвы. А ужо опосля я подговорил воеводу вызвать сведущих церковных служителей, дабы наложить на меня святое заклятье, иначе ведь никакие стены и засовы в тюрьме удержать меня не помогут. Воеводе было невдомёк, что колокольня меня всё равно не удержит, да это и не важно, а важен был никто иной, как катов подмастерье. Он тоже моя добыча. Это же я велел тебе плюнуть толчёным стеклом ему в ясны очи.

— Му-му?

— Ну, не тебе, а своему внуку, который всё ж таки до сих пор в тебе обитает. Ты бы всё равно не попал, — согласился Рожа. — Да, я ждал вас, но, как ты знаешь, я был запечатан при помощи мощей Симеона Меркушинского. Да, никонианцы ещё не признали его, но это не значит, что им не любо использовать его останки. В своё время у него отрезали несколько пальцев, но это не помешало ему после смерти отрастить новые. Сейчас место его упокоения охраняется, да и никому не захочется жрать гнильё, но тут, у нас, его сын. Понимаешь? Глузд — это сынок Симеона, правда, он про то и не знал, но зато знала одна замужняя девка, а она страсть хотела как понести. Ходила она, ходила на его могилу и зачала. А уж сила божья сберегла мальчика от горестей и печалей. Кат его подобрал. Вырастил для нас доброго телёночка. Ну так что, будешь кусочек?

Валера сморщился, всем видом показывая своё отношение к людоедству.

— Напрасно, отрок, напрасно, — услышал он зычный голос лекаря. — Как ты обретёшь силу, ежели не станешь вкушать плоть врага своего.

Парень обернулся. Олаф Эриксон направлялся к ним, вытирая руки чистым полотенцем. Здоровый рыжий мужик, на две головы выше его, в коротком лёгком зелёном кафтане с множеством нашитых кармашков.

— Ежели не будете сырым, то можем сварить или пожарить, — продолжал он. — А если брезгуете, то оставлю на закуску для дочери.

Валера покосился на его дочь. Рыжая девчушка лет двенадцати в красном сарафане прыгала вокруг кресла, в котором только что пытали... Вернее, лечили Дениса, и то и дело что-то шептала ему на ухо, а тот хихикал. Как её там звали? Соня? Погодите — Соня Эриксон? А у неё сестры нету? Нокиа, например?

— Можно и не есть, — фыркнул Рожа. — От потомков святых, появившихся непорочным образом, всегда много различной пользы.

— Верно, — подтвердил Олаф, заглядывая в повозку. — Его можно продать целиком тем же никонианцам, а уж те его сами разделают. Можно продать еретикам старой веры, и они воспитают из него послушное чудовище. Можно продать ведьмам...

— А ещё джунгарам, циням, персам, да и католики от такого не откажутся, — почесав бороду, молвил от себя Рожа. — Не зря я его столько лет пас. Хороший бычок.

— Можем потом на него в кости сыграть? — предложил лекарь. — А сейчас, милости прошу внучка пройти на прокрустово ложе, с первым я закончил, язык пришит и прекрасно работает.

— Меме?

— Он выбрал язык Истомы, значит, тебе Гришкин язык достанется, — поведал Рожа.

Валера недоверчиво посмотрел на лекаря. Тот кивнул и добавил от себя:

— Видать, судьба.

«...Дорогой дедушка Фёдор Михайлович, словами не передать, как я тебя ненавижу. Меня усадили в кресло, обездвижили, а затем, вместо пришивания языка Гришки Разбойного, эта лисья жопа Олаф Эриксон запустил в меня какие-то гибкие длинные крючья. И всё это без анестезии. Я пытался кричать, хрипел, а сраный колдун Рожа стоял рядом и давал лекарю советы, как лучше вытащить из меня его ноготь. Не мог, сука такая, подождать, пока он выйдет естественным способом! Это же пиздец как больно! Я пытался заблевать лекаря в знак протеста, но мне было нечем. Рвотные спазмы разрывали меня на части, живот протестующе рычал, а лекарь всё ковырял и ковырял в моём брюхе своими крючками. Клянусь, если выживу, подпалю его ебучую рыжую бороду головёшкой из костра, который развёл Дениска. Вот кому действительно хорошо. Веселится, болтает с этой рыжей егозой Сонькой Эриксон, хихикают, сволочи. И всё вместе бегают. То они костёр вместе разводят, то они за яйцами в лес с корзинкой, вот чует моё сердце, обесчестит он её в ближайших кустах, пока её папаша проводит опыты в стиле доктора Менгеле. Давай, Деня-педофил, засандаль этой лисе под хвост! Отомсти за друга своего раскуроченного. Засим откланиваюсь. Кажется, её папаша прочитал мои мысли...»

Олаф действительно насторожился, но пациента не бросил, а только достал из кармашка комок серой шерсти, пошептал над ним и бросил в ту сторону, куда ушли Сонька с Денисом.

— Да ничего бы он ей не сделал, зачем невстанихой проклинать? — недовольно прокомментировал Рожа.

— Это я знаю. Я в нём уверен, что он парень честный, но я не уверен в своей дочери. Она такая проказница, — ответил лекарь и снова принялся мучить несчастного Валеру.

— У-У!

— Ты уж потерпи, — погладил его по голове злой колдун. — Ноготь нужно убрать до сроку, иначе одолеет твоё тело зловредный дух. Ему-то в радость, а твоя душа будет скитаться в поисках утешения. Вечный холод, вечный озноб да тоска. Никогда такого не поймёшь, покуда жив, но лучше и вовсе того горю не испытывать. Поверь старику, я знаю, каково это.

— Верно. Его уже не единожды лишали тела, но благодать божья всё одно возвращала его на грешную землю, — подтвердил Олаф. Он хотел было рассказать что-то ещё, но тут его крючки нащупали злосчастный ноготь.

«...На чём я там остановился в своём письме? Ах да, я всецело являюсь сторонником общей анестезии. Лучше уж немного побарахтаться в неведении, чем пережить суровый советский ФГДС, где тебе в качестве извинений дают немного пососать анальгин, но не весь, а только четвертинку, потому как другим в очереди тоже нужна надежда. Тут то же самое. Когда из меня начали тянуть крючья, я отказался в это верить и временно потерял сознание. Зато очнулся уже с языком. А чтобы я не мог им воспользоваться в порыве чувств, лекарь дал мне хмелёвых шишек, завёрнутых в тряпицу, и велел их сосать. Спустя пару минут мне захорошело, и уже не так хотелось ругаться. Кажется, там не совсем хмель... Блин! А почём эти шишки? Они тут вообще легальны? Короче, дедушка Фёдор Михайлович, ты меня извини, если в прежних письмах я был груб и вёл себя как старая дева, у которой месячные девятнадцать месяцев в году. Я всех люблю. Всех. Это синее небо. Эту травку... Травка зенелеет, прикинь? Классные шишки! Осталось узнать, что за травка, но я не об этом... Дедушка Максимильян, он же Рожа, рассказал мне о нелёгкой судьбе Лис, которые тоже дети Выродка. Оказывается, несколько столетий назад некий Лис убил хранителя головы и забрал её прямо из святилища. Причём Выродок не сопротивлялся, сам отдал голову, и в результате весь клан был вынужден уйти на Восток. Теперь они, лисы, вроде как бастарды, ну или безотцовщины, новых богатырей им заводить нельзя, а могут жить только общим порядком. Ну, если сами родят кого, а это, как я понял, случается крайне редко. Рожа так вообще сказал мне, что будто бы Сонька — последняя. А сейчас Олаф отправится к своим. Не то в Китай, не то в Японию, короче, куда-то туда, где саке тёплое продают. А сейчас должны мы вместе по старой традиции забухать, так что я, в общем-то, и не против. Но на пустой желудок, чувствую, развезёт. Ой, как есть охота. Щас бы наверное и Глузда съел. Чё же это меня как на хавчик пробило? Ладно, не скучай, дедушка, с приветом, твой внук Валерка, пойду пожру...»

По правде сказать, Валера сразу понял, что ему подсунули какой-то местный наркотик, потому как их уже пробовал и немного разбирался в способах приготовления. Но в этот раз он решил ни с кем больше не ссориться, а просто немного отдохнуть. Ведь он столько страдал. Поэтому он тупо уселся на берегу озера и любовался природой, пока его не позвали к столу.

Лис, как выяснилось, было всего двое: отец и дочь, а вот троица амбалов была обычными слугами. Они и ели отдельно. Расстелили гостям большую скатерть прямо на траве, расставили тарелки, ложки, поставили самовар, а сами удалились и уселись возле повозки, в которой находился пленённый Глузд.

Лекарь сам поставил на стол бутылку с мутной жидкостью и попросил свою дочь ухаживать за гостями, тем более что уха была почти готова. Со своей стороны беглецы поделились сухарями, салом и большим шматом вяленого мяса, которое Денис определил как конину.

— Мы крупкой уху заправили и яичками птичьими, будет вкусно, — щебетала Сонька, стараясь держаться поближе к Денису, а тот смущался и отводил глаза.

«Ага, видел я, как они рыбу ловили. Мне бы тоже так научиться не грех», — отстранённо думал Валера. Он вспомнил, как дочь лекаря сняла с себя лапти, приподняла подол сарафана и, зайдя в воду по щиколотки, немножко поводила ножкой — и всё. А потом вода буквально закипела у берега от скопившейся рыбы. Она сама приплыла, как дурная, а Дениска бегал и ловил её голыми руками, но не всю, а только ту, которая понравилась Соньке.

— Жаль, картохи нет, — пробормотал он.

— Чай не во Хранции, там всякую лебеду жрут, — хихикнул Рожа и поднял небольшой оловянный стаканчик. — Давайте же выпьем за наше дело!

— Славься, отец! Славься же в детях и делах наших! — поднял свой бокал Олаф Эриксон.

— Славься в предках, славься в потомках, славься в кипучей крови, в коей утонут дерзнувшие оспорить славу твою! — выкрикнул в ответ злой колдун, после чего выпил, а потом попросил остальных не стесняться и поддержать его здравицу.

Потом было много чего весёлого. Выпивали, закусывали, болтали, обстановка была самая располагающая. Олаф вставил Валере недостающие зубы, а тот в качестве благодарности уговорил Рожу выдать Соньке приданое. Колдун долго отнекивался, но в конце концов сдался и выдал из закромов шкатулку, полную драгоценных камней. Правда, потом он захотел играть в кости и по пьяни едва не проиграл всю оставшуюся казну. Так дело едва не дошло до драки, и тогда Валере снова пришлось быть арбитром, всех успокаивать, а вместо казны Олафу отдали Глузда — всё равно его есть не собирались. После этого все присутствующие побратались со слезами и извинениями, а Дениске даже предложили приходить свататься, когда Сонька созреет. Потом пили на посошок и вдогоночку и, кажется, ели бутерброды с ушами...

Глава 10

Фёдор Михайлович снова закрыл книгу и задумчиво почесал висок. Судя по тексту, его ребятам пришили языки обратно, причём сделал это некто из клана отверженных. Лиса, значит? Но ведь это не укладывалось в привычный порядок поведения детей Выродка. Они предпочитали не общаться с теми, кто предал отца своего. И пусть лекарь этот не виноват, но он и не имел права славить бога, от которого отвернулся весь его клан. Что-то тут было явно не так, поскольку прямо противоречило известным ему документам и историческим источникам.

Он прищурился и посмотрел на книгу. Опять узор на деревянном переплёте изменился. По уму, надо было всё фотографировать, а он, как обычно, не подумал о таких мелочах, и вот уже вместо узоров на ней появились неизвестные символы. Ну и что? Всегда так было. Не может же он её читать без перерывов, а оставлять открытой нельзя: предметы исчезать начинают. Вчера вот бутылка водки пропала и две банки тушёнки. Это всё из-за книги. Скушала и не подавилась. Нет уж, лучше уж закрытой держать, а то вдруг пропадёт что-нибудь действительно важное?

Старик плюнул на корку и несколько секунд смотрел, как шипит и тает слюна. Всё исчезает рядом с книгой, впрочем, нет худа без добра, пацаны выбрались из Верхотурья, развлекаются, бутерброды с ушами кушают...

Подумав об этом, он нахмурился. Пацанов опоили, а потом Рожа и Олаф под шумок всё-таки скормили им человечину. Ну, это ладно. Переживут и переварят. В варёной колбасе, вон, и похуже кое-чего попадается.

Поглаживая затёкшую шею, он перевёл взгляд на стол, заваленный пустыми консервными банками. Дежавю. Кажется, ещё вчера прибирался. Сколько же прошло времени? Когда читаешь книгу, ни в чём нельзя быть уверенным. Такое чувство, словно бы он провёл тут несколько дней, но этого же не может быть, у него же техник-электронщик на улице работает. Этот, как его? Афоня. Вместе с оборудованием прислали, в одном ящике. Ещё недавно он был тут, кипятил чайник, рассказывал что-то про параболическую антенну. Надо бы его проверить.

Старик осторожно поднялся, прогулялся до кухни, где взял пустое ведро, и, вернувшись, принялся убирать со стола объедки. Мельком взглянув на книгу, он заметил, что символы на корке опять изменились. Да что ты будешь делать! Ему срочно требовался настоящий специалист. Так, ну это ладно. Всему своё время. Сначала нужно навестить электронщика.

Афоня торчал на улице неподалёку от дома. С момента его прибытия, а это было вчера, электронщик успел распотрошить груз, поставить тент, установить оборудование и подключить его к бензогенератору.

— Вы обещали мне топливо! — крикнул он, едва только старик появился в проёме двери. — Аварийного запаса хватит только на двенадцать часов.

— А что, уже всё работает? — удивился Фёдор Михайлович, осматривая мудрёную технику.

— Почти. Сейчас провода протяну и... Где вы будете работать? Мне нужно уточнить насчёт рабочего места, — рассеянно отозвался специалист.

— Ну где? В доме. На столе можно, — предложил старик.

— Тогда придётся стену сверлить.

Фёдор Михайлович охнул. Электронщику было всего двадцать пять лет. Молодой, глупый, волосы до плеч и очки со стёклами толщиной в палец. Конечно же, ему было невдомёк, что ни в коем случае нельзя нарушать целостность хранилища. А домик лесника — это тоже часть хранилища, и тот, кто вздумает ковырять стену, — сразу умрёт. Тут же на века строили и каждую досочку заговаривали от сглаза, от порчи, от короедов и в особенности от долбоёбов-расхитителей социалистической собственности. Сколько уже таких случаев было. Даже до этого домика добирались, а потом застывали навсегда. Некоторых он так и не спас. Закопал за компостной ямой, а их души пристроил охранять периметр и отпугивать чужаков.

— Малой, ты хоть в курсе, что это спецхран? Тут за любое незарегистрированное отверстие будет расстрел без права переписки.

— Нет, конечно, у меня же допуска нет, — рассеянно отвечал электронщик. — Но раз не хотите грамотный монтаж, то придётся тянуть через дверь. Мне без разницы.

Достоевский прикинул риски, почесал затылок и махнул рукой.

— Через дверь. И давай по-быстрому. Горючка будет к вечеру, а я пока мусор выкину.

Он прогулялся до компостной ямы. Хорошая штука. С виду обычная ямка, огороженная со всех сторон небольшим забором, но внутри живёт хищный протобульон. С виду как холодец, но сунешь в него палец — и тут же пожалеешь. В своё время его изловили в Семипалатинске и немножко облагородили. Теперь он служит... Эм... Раньше государству служил, а теперь вот ему. Да один хрен, можно сказать, на благо общества. Кидаешь туда любой мусор, а он жрёт. Бутылки, железо, пластик, любую дрянь — ему всё равно. Правда, бывает, на пролетающих птиц иногда от скуки охотится. Выстрелит щупальцем из ямы в ворону или голубя и утаскивает к себе, но людей никогда не ест, с этим у него строго.

Пенсионер подкормил компостную яму, после чего посетил сортир и только было расслабился, как вдруг услышал приближающийся шум моторов. Он было нахмурился, но тут вспомнил ещё об одной доставке, быстренько закончил свои дела и пошёл искать гвоздодёр. К тому времени, как он его нашёл, транспортный самолёт уже пролетел над домом и сбросил неподалёку металлический контейнер на парашюте.

— Чёрт! Всё время забываю, что Сифон не доверяет деревянной таре, — проворчал старик и позвал электронщика помогать.

Афоня прикатил к контейнеру тележку на колёсиках, а потом принялся ходить вокруг и всё удивлялся.

— Это же термокапсула. Технологии ведьмаков. Откуда она здесь?

— Подарок из Франции, — задумчиво отвечал старик. Контейнер был три метра в длину и два в ширину, но он знал точно: статуя внутри высотой всего пятьдесят сантиметров. Правда, тяжёлая, в одиночку её не утащишь, а кроме того, хитрый вампир поставил на посылку защиту. Ну что ты будешь делать — абсолютно гладкий контейнер. Никаких выступов, отметок и намёков на замок. Неужели придётся сварку нести.

— Плазморез надо, — шмыгнув носом, посоветовал электронщик.

Фёдор Михайлович поморщился, но за сваркой идти было лень, и потому он просто выдернул из верхней челюсти искусственный зуб.

Контейнер затрясло, под ним зашевелилась земля, затем что-то зазвенело, и от него с треском отлетела задняя часть. Из образовавшейся дыры повалил густой жёлтый дым.

— Это консервант, не дышите, он ядовит, — предупредил электронщик.

— Не тупи. Если бы Сифон хотел меня убить, он бы прислал что похуже, — проворчал старик. Не обращая внимания на дым, он нагнулся возле дыры и принялся вытаскивать из неё некий тяжёлый свёрток. Афоня прищурился, но ближе так и не подошёл. Фёдор Михайлович, кряхтя от натуги, выволок свёрток и сам его положил на тележку.

— Готово, — вытирая пот, сообщил он. — А теперь помоги, Афоня, мне это в дом довезти.

Электронщик осторожно подошёл к тележке, взялся за ручки и покатил её куда было велено. Пенсионер шёл позади, ворча на ходу, что контейнер лучше бы закопать, а то с этих любителей цветных металлов станется, никаких могил на жадных придурков не напасёшься.

На полпути Афоня вдруг встал как вкопанный и, сняв очки, с удивлением отметил, что у него восстановилось зрение.

— Правильно, а ещё у тебя прыщи прошли и фурункул на жопе, — понимающе хмыкнул старик.

— Но почему?

— Не боись, это временно. У тебя в тележке статуя богини Акесо. Материальное воплощение, так сказать. Она только лечит, но не исцеляет, к сожалению. Поэтому её часто недооценивают, а зря. В нужном месте, в нужное время от неё пользы вагон и маленькая тележка, что, собственно, я и собираюсь сделать, а то на регенераторах разоришься.

— У вас есть регенераторы? — не поверил ему Афоня. — Да их даже у президента, наверное, сейчас нет. Секретный завод, где их производили, по ошибке продали Австралийской фармацевтической компании, а когда опомнились, эта компания обанкротилась в результате утечки токсичных материалов. Еле удалось замять политический скандал.

— Ага, знаю. Я же эту компанию и ликвидировал, — кивнул старик. — А вот то, что Восьмой отдел способствовал утечке стратегического оборудования в девяностых, — это вашему руководству ещё долго будет аукаться. Мозги не сберегли, кадры проебали, опасные артефакты по всему свету растащили: кто виноват? Инфляция? Нет. У этих проблем есть имена и фамилии. Но ты не парься. Это тебя не касается. Кому надо — тех накажут, а многих, как говорится, уже и нет. Кати тележку.

Электронщик мрачно покосился в его сторону.

— Конечно, не моё дело, — пробормотал он, — но как же вы надоели с этой секретностью и постоянной текучкой кадров. Я, может, и не имею нужных допусков, однако прекрасно знаю о приказе 7-40. На пилотов выдали, на меня выдали и даже на самолёт, который меня сюда доставил. А я, между прочим, с детства в радиокружке, на выставках побеждал школьных, роботов собирал и технику всякую, я уже про Политех молчу, который экстерном закончил. И меня, как пилотов, в расход? Что вы такое охраняете и бережёте, если ради своих тайн готовы резать под корень молодые кадры?

Достоевский посмотрел на него оценивающе, ничего не ответил и только указал подбородком на тележку. Афоня вздохнул, тоскливо посмотрел в сторону, откуда светило солнце, и покорно принялся выполнять то, что ему велели.

— Ты, парень, хоть и специалист в своём деле, а в нашу работу лучше не суйся, — напутствовал его в спину старик. — На тебе же не только подписки о неразглашении, а ещё и магические печати государственных мастеров. Ляпнешь лишнее слово — и печать тебя сама пришибёт, поэтому и предупреждаю: не трынди лишнего. Твоё дело — провода, а приказ — дело десятое. Если хочешь, я могу тебе амнезию устроить и печати защитные убрать, но это тебе не поможет, ты вписан в списки сотрудников, а значит, тебя найдут даже на Плутоне, ну, это я условно, но суть, она и в Африке суть. В Восьмом отделе нет пенсии. Старых сотрудников ликвидируют, потому как они знают слишком много, но и молодых тоже убирают, по множеству различных причин, иногда, знаешь, и причины искать не надо, косо посмотрел на начальника — и пиздец тебе. Но я это к чему? Пока ты со мной, тебе ничего не грозит. Даю тебе своё честное слово.

— А потом всё равно ликвидируете? Мне же назад путь заказан.

— Склонность к канцелярщине всегда была слабым местом Восьмого отдела. Вам говорят, что существует только одна дорога, а я таких путей тыщу знаю. Организуем тебе новую ксиву, не переживай так. Ты мне главное бандуру свою настрой, а остальное уже я сам сделаю.

Совместными усилиями они затащили свёрток в дом, где пенсионер показал электронщику маленький лифт, спрятанный в платяном шкафу.

— Специально, чтобы технику зря не гонять, — объяснил он.

— Так тут что, два лифта? — спросил Афоня.

— Десяток. В доме два, а остальные на улице.

— Солидно, — с уважением в голосе признал электронщик, но тут его внимание привлекла книга, лежавшая на столе. — Это ведь, если не ошибаюсь, Неписаная рукопись.

Фёдор Михайлович посмотрел на него с интересом.

— Шаришь?

— Нет, — покачал головой Афоня. — И трогать не хочу. Я смотрел на кассетах лекции профессора Костомарова и несколько экспериментов с подобной книгой. Да это и не книга вовсе, а мини-портал. Костомаров говорил, будто бы рукописи невозможно уничтожить, а сами они появились в одно время с книгами мёртвых. Он придумал для них специальный аппарат-фиксатор, потому как манипуляции с этими артефактами создают пространственно-временные парадоксы, а ещё важно, кто её читает, а ещё её вроде бы закрывать нельзя.

— Костомаров Леонид Исакович? — обрадовался Достоевский. — А он когда сдох?

— Лет пять назад, а зачем вы...

Пенсионер хлопнул его по плечу и велел подключать ноутбук. Электронщик попытался было протестовать, показывая на книгу, мол, а нельзя ли её убрать куда подальше, а то боязно, но все его протесты оказались обращены к пустому пространству. Достоевский испарился. Афоня покрутился на первом этаже и, не найдя хозяина, пошёл растягивать провода.

Фёдор Михайлович обнаружился спустя полчаса на заднем дворе, куда электронщик заглянул в поисках сортира. Увидав, чем занят хозяин дома, Афоня испуганно перекрестился и едва не позабыл, зачем шёл. Пенсионер из подручных средств и всякого мусора собирал магическое построение, а парень прекрасно знал, что такую процедуру должны выполнять несколько человек с пятым уровнем допуска и с опытом работы не менее десяти лет в присутствии не менее одного наблюдателя с опытом оперативной работы не более пяти лет, с группой допуска не меньше шестой, плюс ко всему, на всё время работ должен был быть соответствующий наряд-допуск, подписанный самим директором Восьмого отдела. А ещё все эти камешки, стекляшки, косточки и палочки должны быть сертифицированы и пройти проверку в специальной комиссии.

— Ебанёт? — осторожно поинтересовался он, наблюдая за работой Достоевского.

— Не должно, — рассеянно отвечал тот. — Я же профессионал, а ты, салага, лучше сейчас иди куда собирался, а то потом оконфузишься.

— А разве...

— Заткнись, — посоветовал ему Фёдор Михайлович, занятый составлением хитрого рисунка из маленьких камешков-голышей. — Что у тебя с оборудованием?

— Эм. Провода протянул, ноутбук подключил, диск с ключом в дисковод поставил. Ещё сорок пять минут — проверка пароля, и всё готово, — переминаясь с ноги на ногу, доложил электронщик.

— Почему так долго с паролем?

— Так ведь... Это самое... У нас защита от взлома новая. Звёздная сила называется. Она пока всё в точности не проверит, программное обеспечение, лицензию, опять же, но вы не сомневайтесь, диск не царапанный, я его из упаковки достал. Должно заработать.

Пенсионер удручённо покачал головой.

— Всё у нас вечно через жопу. Работала же старая система, нет, надо её было сломать, только деньги зазря пожгли. Ничего своего не осталось, всё зарубежное. Сейчас всё сплошь американское, немецкое, японское, а что дальше? Из Китая повезём?

— Ну скажите тоже, да Китаю ещё лет сто до американской техники, — засмеялся было электронщик, но старик вдруг что-то буркнул, и парень понял, что нужно срочно спешить в сортир. Это проклятье он прекрасно знал, на работе его часто применяли ради шутки и для того, чтобы срочно почистить кишечник. Тут главное — успеть снять штаны.

Тем временем возле дома лесника появилось небольшое облачко жёлтого цвета, очень похожее на дым, ещё не так давно вытекавший из металлического контейнера. Облачко покрутилось возле дома со стороны фасада, покружило возле тента, под которым стояло спутниковое оборудование, а потом опустилось как можно ниже, к самой траве, и заструилось жёлтой змейкой по пучку проводов, протянутых в сторону двери. Оказавшись внутри, дымная змейка начала подниматься вверх, заполняя собой помещение, и затем снова сконцентрировалась, приняв форму, похожую на человеческую фигуру. Полупрозрачная фигура обошла первый этаж, заглянула в каждую щель, после чего вернулась к столу, где изучила ноутбук и книгу в деревянном переплёте. Книга её заинтересовала. Фигура склонилась над ней и опустила призрачную руку на переплёт, но дальше ничего не произошло. Книга не открывалась. Фигура безуспешно подёргалась, затем, бросив это занятие, вернулась к двери и помахала рукой кому-то, находившемуся снаружи. Затем она отступила в сторону и принялась терпеливо ждать, наблюдая затем, как по проводам течёт ещё одна жёлтая газообразная змейка.

Минут через пять возле стола стояли уже три призрачные фигуры. Их внимание было сосредоточено на книге. Они явно планировали её забрать, но даже втроём у них ничего не вышло. Книга не поддавалась. Она словно прилипла к столу, и тогда призрачные воры принялись совещаться.

Прошло ещё несколько минут, и один из них, отделившись от остальных, ушёл на кухню, откуда вернулся вооружённый металлической лопаткой для блинов. Этой лопаткой призрачная фигура подцепила переплёт, после чего, приложив некоторое усилие, ей удалось открыть книгу. Другая фигура, вновь протянув руку, попыталась перевернуть страницу, и тут её рука провалилась внутрь. Фигура запаниковала, её начало засасывать в книгу, а двое других даже не попытались помочь, они лишь стояли и смотрели, пока та полностью не скрылось среди страниц. И тут книга сама по себе закрылась. Двое оставшихся синхронно развернулись и пошли в сторону двери, но до неё не дошли, потому что сверху на них упала сетка из чёрного, похожего на нейлон материала.

Глава 11

Электронщик Афоня, до того как получил работу в Восьмом отделе, считал себя махровым атеистом. Не, ну а чё, бога нет, души нет, потому как нет никаких практических доказательств, а после смерти человек становится трупом, который постепенно разлагается и становится кормом для всяких бактерий. Но так было раньше, сейчас он твёрдо знал: потусторонний мир существует, и он не один, их много, а уж куда попадёшь — зависит от тебя самого, если ты, конечно, не работаешь в секретной организации. Тут уж судьба твоя будет определена. Рай, Ад, Вальгалла, поля вечной охоты — ага, мечтай. Магические печати, которые ставят на всех сотрудников, содержат не только всякие допуски и подписки о неразглашении, но ещё и направление от государства в одно конкретное место. Никто не знает, хорошее оно или плохое, но слухи ходят, что там караул как скучно. И потому, когда он увидел, кого призвал Фёдор Михайлович, то упал на траву и буквально позеленел от страха, рассчитывая слиться с растительностью.

В центре круга из мусора и камешков появился низенький лысый мужчина лет пятидесяти, в белой рубашке с длинным рукавом, поверх которой были надеты чёрные нарукавники. На ногах у него были старомодные брюки тёмного цвета и чёрные лакированные ботинки с широким носом. В правой руке у него была небольшая книжка, а в левой — амбарные деревянные счёты.

— Талер! — обречённо простонал электронщик. — Безумец, ты призвал самого Талера.

— Заткнись, салага, мне треба Костомарова вытащить, — небрежным голосом посоветовал ему пенсионер, после чего кивнул мужчине со счётами.

— Доброго дня тебе, ваше сиятельство.

Лысый как-то нехорошо прищурился, изучая Достоевского, пожевал губами и потянулся за книжкой.

— Фёдор Михайлович Достоевский; 1937 года рождения, сирота. Опаздываете... Десять лет вас уже дожидаемся... — скучным голосом произнёс он, листая страницы.

— Талер, но я же не Достоевский. Ты же знаешь, — ухмыльнулся старик.

— М-да? А ваши метрики говорят обратное... Кстати.

Он внимательно посмотрел на молодого человека, скорчившегося у ног Достоевского, и снова уставился в книжку.

— Афанасий Иванович Поляков; 1979 года рождения; город Пермь, угу, м-да... Скончался: сегодня утром в авиакатастрофе под Сасово. Конкретики, к сожалению, нет, число жертв всё ещё уточняется. Ну что же.

Он захлопнул книжку.

— Раз уж вы меня сами призвали, то я, так и быть, по доброте душевной, лично сопровожу вас в наш посмертный профилакторий для сотрудников и государственных служащих. Уверяю, у нас вам очень понравится. Шашки, шахматы, игры на гитаре, пасьянс и многое другое ждут вас...

Афанасий едва не заплакал от горя. Не так и не таким он представлял себе своё будущее. Вот говорили ему умные люди — «Иди в сисадмины, в клуб компьютерный — малолеток шпынять, да в любую шарашку иди, всё будет лучше, чем в Восьмой отдел». А он повёлся на уникальную должность, дурак набитый. Отборы проходил, переживал, старался, но в чём смысл? Гордость жизнь не перекроет! Лучше совсем без гордости — зато живым быть. Бежать! Бежать надо.

Он завертел головой и понял, что бежать бесполезно. Задний двор был отрезан от остального мира множеством призрачных щупалец. Они поднимались прямо из земли, тянулись к небу, они шевелились и извивались. Через них не пройти. Это его щупальца. Его, демона Талера, над которым все смеются и которого боятся до дрожи в коленках. Никто не хочет после смерти попасть к нему, в его маленький загробный мир, более всего похожий на дом престарелых. Там царит забвение и уныние, там всё по расписанию, там бесконечный цикл грустных развлечений и бессмысленных процедур. Там даже компьютеров нет! Кино только по выходным, танцы по расписанию под гармонь, потому как Талер с большой неохотой вводит нововведения. Он ретроград! Он бюрократ! Он замшелый скептик и дремучий невежда! Говорят: его назначили заведовать загробным миром в 30-х, и с тех пор ничего не поменялось, а ты сиди там, жди, пока срок твоей подписки не закончится. Некоторые до сих пор ждут, ещё с самого основания.

Однако же пенсионер, за ноги которого он цеплялся, нисколько не испугался и даже наоборот — вёл себя с явным пренебрежением к этому древнему и могущественному демону.

— Талер, мне нужно забрать на время Костомарова Леонида Исаковича, — деловито сообщил Достоевский.

— Что вы говорите? Вы ещё смеете выставлять мне какие-то требования? За руки беритесь и пожалуйте ко мне, иначе я сам за вами приду, а путешествие в моём чреве, оно, знаете ли, не из приятных, — посоветовал лысый.

— Мама! — всхлипнул электронщик. — Господи, спаси...

— Да чё ты нервничаешь? — Фёдор Михайлович недовольно дёрнул ногой, пытаясь освободиться от вцепившегося в его штаны электронщика. — У демона Талера строгое расписание. У него оно настолько строгое, что он позабыл о том, что находится на территории спецхрана. А согласно указу от 2.3.1933... Он тут вообще никто. Начнёт применять силу — и его самого затянет в клетку для буйных. У меня на нижнем этаже есть такие. Но, учитывая, что он ещё и антропоморфная сущность, то клетка для него особая, с собственным темпоральным ускорителем. Он там посидит, скажем, тысячу лет и сразу станет как шёлковый.

— Вы говорите сущую ложь, — скучным голосом отозвался лысый. — Согласно официальным данным, ваше хранилище КБ-НН-ДК-ФР № 150-04 уничтожено, следовательно...

— А ты это хранилищу скажи, — перебил его Достоевский. — Давай рискни, пошевели щупальцами.

Лысый занервничал. Снова открыл книгу и, опустив в неё нос, принялся лихорадочно перелистывать страницы. Афоня приподнял голову и посмотрел на Достоевского с надеждой в глазах, а тот ему в ответ подмигнул и продолжил:

— Спецхрана по документам нет, а он есть. Меня по документам нет, а я есть, Афанасий Поляков — умер по документам, а этот юноша, который мне на штаны сморкается, — это совершенно другой человек.

— Я буду жаловаться, — предупредил лысый и спрятал книжку.

— Хорошо, — пожал плечами Фёдор Михайлович, — но на кого? У тебя нет наших настоящих имён и фамилий, значит, ты должен жаловаться на мёртвых, согласно инструкций. Более того, где-то минут через пять...

Пенсионер сверился со своими наручными часами.

— ...тебя начнёт ломать, потому как ты выбиваешься из своего расписания, но мы никуда не торопимся. Мы подождём.

И в качестве дополнительного аргумента он принялся демонстративно насвистывать. Лысый занервничал ещё сильнее и даже погрозил счётами, но на призывателя это не произвело никакого впечатления. Более того, пенсионер помог встать на ноги электронщику, после чего, обняв его за плечо, принялся рассказывать на ухо анекдот. Анекдот был длинный, с подробностями, а парень всё время переспрашивал, и, наблюдая за этими двумя, лысый начал потихоньку краснеть от злости.

— Вы! Как вы смеете?!! У меня работа! Меня души ждут!

— Ну так и мы ждём. Хотя... Нам торопиться некуда. До утра будем ждать, до следующего, — пообещал Достоевский.

— Это возмутительно! Я не имею права передавать души сторонним и третьим лицам! Я никогда не пойду...

— Вот и правильно. Сиди здесь, с нами. Пусть от тебя там отдохнут, на том свете. А мы тебе песенку споём, — согласно кивал пенсионер. — Ну или душу выдай и вали обратно. Я из неё маяк сделаю. Всё одно он временный, сам должен понимать, а после выполненной работы его душа всё равно вернётся к тебе. Хотя, чё я перед тобой распинаюсь? Выбирай песню. «Чёрный ворон» — хочешь? Или вот хорошая есть — «Я сошла с ума». Мы её тебе сейчас на пару споём.

Но демон Талер не желал так просто сдаваться. Гордо уселся по-турецки и начал что-то считать на своих счётах, только костяшки щёлкали.

— Ерунда, — прокомментировал Достоевский и тоже уселся на траву. — Мы тут пока в карты поиграем, покурим, коньячку попьём. Солнышко сядет, тут-то он и взвоет, как козодой.

— Почему? — спросил Афоня, присаживаясь рядом с ним и наблюдая, как на траве появляются портсигар, никелированная фляжка и две стопочки, а также колода игральных карт.

— Он не имеет права покидать свою территорию больше чем на пару часов, а если он тут задержится, то будет отстранён от должности и его место займёт другой демон, — объяснил пенсионер и тут же крикнул в сторону: — Да, Талер? Ты что думаешь, мне на тебя не похер? К вечеру твоё место займёт другой, более сговорчивый и прогрессивный. Сам знаешь: на твоё тёпленькое место желающих полно. А ты сиди-сиди... Щёлкай счётами.

— Если я потеряю своё место, я расправлюсь с вами самым ужасным способом, который вы можете себе только представить, — не поднимая головы, скучным голосом пообещал лысый.

— Да он шутит, — махнул рукой Достоевский и протянул электронщику стаканчик, в котором плескался коньяк. — Он, бедолага, там, на том свете, отстал совсем. Не в курсе, что я таких, как он, пачками в своё время усмирял. Поэтому, как только он потеряет свою должность, я его упакую как беспризорника на полном основании, а потом выгодно продам... Ну что, вздрогнули? Выпьем за увольнение Талера... По собственному.

Демон Талер продержался две партии в дурака, а потом не выдержал. Вскочив на ноги, он бросил бесполезные счёты с такой силой, что они взорвались с громким хлопком.

— Хватит издеваться над госслужащим! Я верой и правдой тружусь, стараюсь, ну не имею я права души отдавать! Чего вы ко мне пристали?!! Отпустите, ироды!

— Костомарова, во временное пользование, и я тебя отпущу. Всё просто, — ласковым голосом пообещал Достоевский.

— Нет! Не просто! Невозможно!

— Ага. Как будто это у тебя в первый раз. Чё ты как девственница на оргии? Никогда, ни разу, а у меня всё записано. Все твои разы. Хочешь — расскажу?

— Хрен с тобой! Давай сюда свой кристалл.

Фёдор Михайлович сразу оживился. Отложил в сторону карты и, пошарив в карманах, кинул в центр круга небольшой камешек на шнурке. Талер поднял камень и с подозрением его обнюхал.

— Не сертифицированный. Не по госту.

— А тебе сейчас не всё ли равно?

— Но есть правила, а если кто-то узнает? — запротестовал лысый.

— Ну я знаю, ты знаешь, дальше что? Вселяй душу, падла капризная, у меня работа стоит! — рассердился пенсионер.

Бурча про отсутствие вежливости, демон прижал камень к губам, затем отвернулся, а когда повернулся назад, электронщик увидел, что камень светится синим.

— Забирай.

— Ага, нашёл дурачка. Кидай, — ухмыльнулся старик. Он ловко поймал брошенный ему камень и тут же повесил его себе на шею. От электронщика не укрылся взгляд, полный злобы, которым демон наградил старика. А тот, заполучив своё, сделал несколько шагов назад, помахал рукой Талеру, после чего громко щёлкнул пальцами. И всё пропало. Демон, круг из камней и даже коньяк с картами.

Это было так удивительно, что Афоня не поверил. Он оглядывался, боясь сделать хоть шаг, ждал подвоха, потом ощупал траву перед собой — нету карт. А где же?

— Я тебя обманул, не было коньяка. Он у меня давно кончился, — покосившись на него, сказал Достоевский.

Электронщик оставил поиски и тяжело вздохнул.

— Ну и ладно. Думал, коньки от страха отброшу.

— А смысл? Чего тебе его бояться? Он же Афоню жаждет заполучить. Афоню Полякова. А ты больше не он.

Афоня очумело уставился на старика.

— А кто я?

— Сеня Крестовоздвиженский. Сотрудник Восьмого отдела, приехал в отпуск в Сасово посетить могилу своей двоюродной бабушки, — не моргнув глазом, ответил пенсионер.

— Хера се...

— Я тебе ещё утром печать подправил. Или ты, салага, думал, что я не в курсе о приказе 7-40? Нет тебя больше, Афоня. Помер ты. Так что предлагаю за это выпить. Пойдём в дом.

Афоня шёл за ним и не чувствовал ног. Ну ещё бы, не каждый день такое увидишь — Талера, да ещё и живьём. Но ведь если он теперь другой сотрудник, где гарантии, что демон не придёт за ним снова? Чего теперь от судьбы ждать? Чего бояться?

Оказавшись в доме, Достоевский равнодушно перешагнул через сеть, под которой копошились призрачные человекоподобные фигуры, и, кряхтя, уселся за стол. Афоня замер в дверях.

— Это ещё кто?

— Каракаты, — не оборачиваясь, сообщил пенсионер. — Но их было трое, а где же третий?

Тут его взгляд упал на книгу, и он поморщился.

— Жаль. А ведь хотел за них скидку выбить. Вот Сифон расстроится.

— Какие ещё Каракаты. Это же сказки, — не поверил ему электронщик.

— Сам ты — сказки. Это псевдоматерия для тебя сказки, демонические эманации — сказки, божья благодать всякая... А они настоящие! — неожиданно зло рявкнул старик и тут же осёкся.

— Ты извини меня, парень. Мне после общения с демонами всегда трудно. Ты выпьешь? Водка настоящая.

Минут через пять на столе уже стояла бутылка водки, открытая банка говяжьей тушёнки, стаканы — всё как положено, а подобревший хозяин приказывал не чиниться и как следует снять стресс.

Выпили по первой. За день рождения Сени, потом закусили, перекурили, потом выпили за помин души Афанасия Полякова, не чокаясь. Снова закурили.

— Мне ещё статую надо на место ставить, — неторопливо рассказывал Достоевский. — Ну а ты тут пока сам хозяйничай. Наверху койки есть, топчан. Можешь там отдохнуть, а у меня ещё дел по горло. Каракатов только не трогай. Они хищные. Я их потом сам в банки запихаю.

— Какие банки? — не понимал его новорождённый Сеня.

— Ну такие. Трёхлитровые. Это же колонии симбиотических организмов. Чайный гриб видел? Ну, эту... Комбучу?

Электронщик пьяно кивнул. Развезло его с двух стаканов.

— Во!

Достоевский демонстративно показал рукою на пленников.

— Их вампиры разводят по тому же принципу. Берут подходящего слугу, из тех что самые верные, обещают сделать вампиром, а потом кидают в аквариум к молодой колонии. Каракат кушает человека вместе с костями, перерабатывает, а спустя несколько месяцев начинает верить, что он этот человек и есть. И всё. Начинает служить вампиру. Ты пойми...

Он прервался на полуслове, разлил по стаканам остатки водки и продолжил:

— ...Ты пойми. Сказки — они для детей, а ты взрослый. Ты должен верить фактам. Вампиры не умеют превращаться в туман и никогда не умели, зачем им это надо вообще?

— Не знаю. Девушек соблазнять, в дома проникать.

— Нахера? Каждый вампир умеет глаза отводить не хуже меня. Вот помнишь, как ты коньяк пил? Вот точно так же. Я прямо тут могу девушку наколдовать, совершенно любую, и ты с удовольствием будешь с ней во все места целоваться. Чё застеснялся? Вот то-то... Но сказки про туман — вовсе не сказки. Это каракаты. Их слуги. Они завсегда возле вампиров пасутся. Разведка там, воровство, взлом, мало ли чего? А эти приехали от Сифона. Планировали за мной в хранилище прошмыгнуть. Но это же хранилище!!!

Достоевский многозначительно поднял указательный палец и потряс им в воздухе. Сеня тут же пододвинул ему стакан. Пенсионер опомнился, выпил, после чего продолжил уже более спокойным голосом:

— Я их сразу учуял, когда они ещё в контейнере сидели. Думал, их поймаю и Сифону обратно продам. Жаль, конечно, что третьего утащило в книгу, но уж что тут теперь...

— А Костомаров как же? — спросил электронщик.

— Да чего... Думаю, за избавление от Талера он мне поможет, — проворчал старик и медленно поднялся из-за стола. — Ладно. Я пойду через периметральный лифт, отлучусь ненадолго, а ты тут. Отдыхай пока.

Достоевский ушёл. Афоня допил водку, полюбовался на каракатов, которые и не думали успокаиваться, а всё шебуршились и шебуршились. Не сбегут? Да вроде бы не должны. Проверил ноутбук. Программы установились нормально. На всякий случай он перепроверил всё ещё раз, зашёл в архив, почитал немного, а когда решил размять ноги, увидел, что обложка на Неписаной рукописи вновь изменилась. Теперь там был изображён какой-то странный скелет без головы, словно собранный из нескольких разных существ. У него было шесть рук, и в каждой руке он держал по звериному черепу. Не отдавая себе отчёта, Афоня машинально передвинул книгу, чтобы получше рассмотреть детали рисунка, и тут она сама вдруг открылась.

«Священное поселение», — прочитал он первые строки текста и дальше уже не смог заставить себя перестать читать.

Глава 12

Сколько они ехали к священному поселению, так и осталось загадкой. Неделю? Месяц? А может, целую вечность? Валера утверждал, что прошло восемнадцать дней, но Денис не верил. Он буквально ощущал, как вокруг них творилась настоящая чертовщина. Сначала Рожа поменял лошадей на первом попавшемся им на пути яме, при этом они не остались там ночевать, а сразу поехали дальше, но, проехав буквально пару вёрст, они снова ушли с хорошей дороги и углубились в лес, через который ехали трое суток. Потом был придорожный трактир, снова без ночёвки, а от него они, миновав несколько деревень, заехали в настоящую лесную глушь, где было совершенно непонятно, день или ночь. Одним словом, забрались в темень кромешную, где совершенно потерялся счёт времени. Ехали и ехали, пока не остановились возле небольшого поселения старообрядцев. И вот уже там они точно прожили пару дней, потому как их проводник вновь решил поменять лошадей и говорил что-то про подходящую погоду.

У старообрядцев Денису не понравилось. Они уже проезжали мимо деревень и успели посмотреть, как живут крестьяне, но, несмотря на общее ощущение бедноты, те жили всё же намного лучше, чем эти странные отшельники. Селение представляло собой круг из землянок, окружённый со всех сторон высоким частоколом из потемневших от времени больших деревянных брёвен. В центре круга располагалась местная церковь, которая представляла рукотворный холм с множеством нор, и туда можно было зайти только на четвереньках. По утрам эти старообрядцы, и стар и млад, дружно ползли в церковь, где молились, после чего разбредались кто куда. «По старой вере живём», — объясняли они. Впрочем, пришельцев следовать своим обычаям не заставляли. И на том спасибо.

При этом все они были какие-то необщительные, угрюмые, низкорослые, с непропорционально развитым телом. Прям не люди, а какие-то хоббиты, а Валера, пообщавшись с местными жителями, так и вовсе начал говорить, что они тут все — сестроёбы. Денис было возразил, но его друг тут же обосновал свои слова такими понятиями, как кретинизм и узкородственные связи. Видел, как их бабы хари свои чумазые платками укрывают? А хари-то почти одинаковые, значит, папки-мамки не только по документам у них родня. И какой вывод из этого? Живут изолированной общиной, сажают всякую траву на болотах, свиньи и козы у них мелкие, недоедают, от всех отгородились, вот поэтому их Бог и покарал. Ну, вернее, не он, а бессовестные законы природы, которые появились задолго до библии и, соответственно, в неё не верят.

Ну, насчёт питания местных жителей Валера был прав: всё, что удалось купить у угрюмых карликов, так это несколько сухих лепёшек и немного вяленого мяса. Старообрядцы питались скудно. Еду готовили по утрам на улице на открытых очагах, и, честно говоря, эти щи, которые они кушали, не смогли осилить даже голодные до еды бывшие узники Верхотурья. Денис было навернул одну миску, а потом горько пожалел, и ему пришлось бегать по нужде за ворота, потому как до выгребной ямы карлики его не допустили. Что, кстати, было тоже весьма странно. Да, а ещё и за миски заплатить пришлось, ибо эту посуду местные брать назад отказались.

— Живут своим порядком, — объяснил Рожа. — Чужак — враг. От чужака только горе и несчастье. Чужак может сглазить еду, принести болезнь, навредить, опять же. Радуйтесь, что хоть под навес ночевать пустили, а то бы куковали снаружи. И насчёт их баб...

Тут он предупредил парней, чтобы те вели себя тихо. Особенно ночью. И если кто к ним ночью приползёт из женского пола, то ни в коем случае не отказывать, иначе обидятся.

— А можешь им сказать, что нас в Верхотурье страшно пытали и в процессе пыток оторвали нам последние яйца? — попросил колдуна Валера.

— Могу, но они вас голыми видели, когда вы в баню ходили.

— А может нам тогда за ворота перебраться? — робким голосом предложил Денис.

— Можно. Но там, снаружи, лес и земля Низгов, а у них сейчас самый гон. Если сюда явится целая стая, нам придётся туго.

— Каких ещё Низгов? — удивился Валера.

— Вепри-оборотни. Это их земля, но местных они днём не жрут, только ночью, если те за воротами остаются. Местные мажутся мазью с травой бородавником, тем и спасаются, а у нас такой мази нет.

— Бля! Какой жуткий выбор! — застонал Валера, хватаясь за голову. — Что же выбрать: гордость и смерть или позор и страшилу?

Рожа в ответ только посмеялся и посоветовал поменьше задумываться о красоте.

— Я многажды бывал на далёком Севере, — поведал он. — Охотился на упырей-чукчей, так там у местных считается за честь отдать храброму воину свою жену или молодую дочь для утехи. А их бабы рыбьим жиром мажутся для большей красоты и не моются никогда. Вот там, скажу я вам, такой смрад... Я иногда даже плакал.

Хитрый дедушка оказался прав. На вторую ночь, когда Денис решил втихушку посетить выгребную яму, его поймали на обратном пути за ноги и повалили на землю. Он уже хотел было пнуть ногой супостата и, сопротивляясь, споро перехватил чужую руку, но стоило ему лишь легонько надавить на кисть, как нападавший взвизгнул по-женски, и он несколько растерялся.

— Ты девочка? — на всякий случай уточнил он.

Фигура молча кивнула.

Девочка была одета в чёрную одежду, которая при ближайшем рассмотрении более всего походила на апостольник, такие обычно носят монахини, но помимо платка у неё было закрыто и лицо. Причём закрыто чем-то прозрачным. Фата? Точно фата. Только чёрная. Совершенно лица не видно. Он отпустил её. Они поднялись на ноги, и тут он услышал поблизости в темноте ещё шорохи, а потом со стороны повозки послышался недовольный шёпот Валеры.

— А чё сразу две припёрлись? А чё вы молчите? Подарки принесли? Как нет? Я им, можно сказать, самоё дорогое отдаю — свою совесть, а они на дармовщинку решили... Так значит: а ну, ползите назад и без вина не возвращайтесь... А вот кто первая принесёт — та и красавица...

«Валера, как тебе не стыдно?!!» — хотел было возмутиться Денис, но тут к нему снова стали приставать, и ему резко стало некогда. Получив своё, девочка в чёрном молча удалилась, но не успел он и штаны подтянуть, как на её место заявилась другая.

А поговорить? А романтика! Куда там — только ушла вторая, и вон его уже снова начали трясти за штаны. Снимай, мол. После четвёртой он решил, что с него хватит такого позора, и, улизнув от очередной желающей, спрятался под повозкой. Там и заснул. Он проснулся ближе к обеду, вернее, его разбудили. Ухмыляющийся колдун Рожа привёл новых лошадей, сам их запряг, а старых отдал старообрядцам. Денису только и оставалось, что забраться в повозку, где, как оказалось, отсыпался Валера в окружении пустых кувшинов.

— Пьянь, — мстительно прошептал Денис, откидывая от себя подальше глиняную посуду, из которой воняло кислятиной.

— Дешёвка, — не открывая глаз, отозвался его лучший друг.

Провожало их всё селение. От стариков до самых маленьких детей, но никто не сказал ни слова. Рожа только махнул старообрядцам рукой, а Денис всё шарил по толпе глазами, пытаясь вычислить тех, с кем он провёл эту ночь. Ну хоть какая-то память. Что, даже не улыбнётесь? Не помашете ручкой? Как же обидно. Такое чувство, что сегодня ночью его изнасиловали. Единственный, кому было на всё плевать, так это Валера. Он проспал до вечера, а когда проснулся, тут же начал шарить в повозке и что-то искать.

— Еда справа. Только горшки выкини, алкоголик, — подсказал Денис.

— Да какая еда после такого? Нет, мне нужен допинг получше, — отмахнулся тот и вытащил из-под соломы небольшой мешочек.

Денис настороженно прищурился. Валера достал из мешочка маленькую жёлтую шишку и положил себе в рот.

— Наркота? Откуда?

— Оттуда же, откуда твои засосы на шее. Ночь была бурной, мне было слишком весело, а теперь я постараюсь об этом забыть, — прикрывая ладонью глаза, отвечал тот.

— Продался за подарки, понятно всё. Ты настоящая проститутка, — презрительно фыркнул Денис.

— А ты проститутка, которую поимели бесплатно. Думаешь, я не слышал, как ты что-то там про романтику верещал. У меня хотя бы прайс был... Один трах — одна бутылка. Ну а последняя шишками расплатилась.

Денис не нашёл, что ему на это ответить, и молча протянул руку. Валера понимающе хмыкнул и поделился по-братски. Наблюдая, как его друг морщится от горечи, он ободряюще похлопал его по колену.

— Терпи. Пытки пережили, секс без любви пережили, а этими шишками мы точно не отравимся. Я на себе проверял.

Денис медленно улёгся на дно повозки. В голове приятно шумело. Его снова потянуло в сон.

— День, я, кстати, спросить хотел... Твои ночью не хрюкали? — услышал он приглушённый голос товарища.

В этот момент засмеялся Рожа, и внимание Валеры сразу переключилось на него.

— Ты! Я так и знал! Сучий дедушка — ты нас оборотням в сексуальное рабство отдал!

— Да ты не лайся, внучок, не лайся... Нас бы иначе не пропустили.

— Какой «не лайся»?!! Вот почему мы два дня там сидели. Деня, не спи! Он на нас свиняшек-овуляшек натравил. А я, главное, за жопу одну щупаю, а у неё там хвост поросячий. Думал — атавизм. Ага, титьки начал щупать... Так восемь сосков... Деня, ты спишь? Деня? Это какой-то позор...

Но Денис уже крепко спал.

Через день на лес, через который они ехали, опустился густой туман. Повозка неспешно катилась в белёсом мокром мареве, а спутники почти не разговаривали, ибо Рожа снова велел вести себя тихо.

— По тайному пути идём, — сообщил он. — Тут нужен глаз да глаз. Иначе сойдёшь с дороги — и только тебя и видели.

Услышав вдалеке женский плач, Денис было дёрнулся, но возница молча погрозил ему кулаком. Потом где-то впереди заплакали дети. Валера знаком предложил товарищу ещё шишек, и тот не стал отказываться. Окружающая обстановка напрягала. Ему казалось, что они окружены призраками. И точно: в этот раз шишки не особенно помогли. Спустя какое-то время им начали слышаться голоса. Их звали из тумана по именам и просили остановиться. Они желали помощи, они умоляли и требовали. Голоса были настойчивыми, а от некоторых, особенно пронзительных, даже болело сердце. Рожа то и дело оглядывался, грозя товарищам пальцем, а те согласно кивали. Они тоже понимали, что это не простой туман, а какая-то чертовщина. Спустя какое-то время голоса начали высказывать нетерпение и злиться. Они больше не просили о помощи, а стали ругаться и обзывать. И при этом они совершенно не интересовались возницей, а нападали только на пассажиров. Казалось, голоса знали про друзей всё. Валере припомнили множество случаев из его детства и школьной юности, и там были такие постыдные вещи, что тот едва не лопнул от гнева и желания покарать обидчиков. Ну а Денису припомнили, как из-за него погибла целая деревня.

«Это ты виноват во всём! Ты! — слышались иступлённые крики. — Это ты пошёл искать тот клад и взорвал болотное чудище при помощи старой авиационной бомбы. Если бы не ты — они были бы живы!!!»

Валера зажал себе рот руками. Его так и распирало спросить про клад. У Дениса на глазах появились слёзы. Неизвестно, сколько бы они ещё продержались, но на их счастье подул сильный ветер, и туман постепенно рассеялся, его унесло, а вместе с ним пропали и зловещие голоса.

Они увидели, что местность вокруг изменилась. Лес кончился, и теперь кони тянули повозку по бескрайней степи. Дорога узкой змейкой тянулась вперёд и вела в сторону высокого холма, над головой багровело вечернее небо, на котором появились первые звёзды, и сразу как-то стало легче дышать и даже стало теплее.

— Как на холм подымемся, вон там, привал сделаем, — показал рукой Рожа. — Место удобное, ниже под ним ключи бьют. Вода не отравлена. Сходите туда за водой, лошадей напоить.

— Но ведь нас там будет видно. Разве мы не сторожимся? — справедливо возразил Денис.

— Тут повсюду опасно, но не опаснее, чем везде, — беззаботным голосом отвечал колдун. — А как костёр разожжём — будете учиться Чур делать.

Как оказалось, Чур — это так назывался охранный круг от всякой нечисти. Конечно же, у них самих ничего бы без опытного Барсука и не получилось. Рожа гонял их за хворостом, за водой, заставил собирать камни, высохшие на солнце коровьи лепёшки, а всё, что не пошло на круг, кинули в костёр, на котором сварили кашу из мелкого пшена.

Ночью Денис и Валера наблюдали в небе большие летающие тени, более всего походившие на морских скатов. Они летали совершенно бесшумно, и потому у них пропал всякий сон. Как тут спать, когда над головой летает такое? Это же не птички? Нисколько не похожи, и крыльями почти не машут, парят.

Пришлось разбудить Рожу. Тот посмотрел на эти тени, кашлянул, сплюнул и велел не переживать. Не тронут, мол.

— А кто это? — потряс его за плечо Валера.

— Поночуги. Ночью нападают на спящих и кровь сосут.

— До смерти? — уточнил Денис, нервно оглядываясь.

— Ну, знамо дело. Жрать-то всем надо, не только нам. Спокойной ночи.

— Ага, поспишь тут, — саркастически сказал Валера.

— Это уж как хотите. А ежели спать не будете, то за лошадями глядите в четыре глаза. Уйдут лошади из круга — и потащите вы повозку на себе, — предупредил их старик и сразу же захрапел.

Друзья переглянулись и машинально передвинулись поближе к лошадям. Валера было затеял трепаться про поимку ырки после возвращения обратно в свои тела, но вокруг чудилась такая невыносимая жуть, что разговор мало-помалу сошёл на нет. Так и просидели до самого утра, пока поночуги не исчезли.

На следующий день на дороге стали появляться каменные бабы. Валера хоть и читал про такие, и картинки видел, но всё же эти несколько отличались. Они стояли строго через каждую версту, и каждое изваяние было украшено богатой резьбой, при этом неизвестные скульпторы древности особенное внимание уделили их ртам. Рты у баб были утыканы множеством кривых и острых зубов, торчащих в разные стороны. Возле одной повозка остановилась, и Рожа прогулялся до идола. Выглянув из повозки, Валера и Денис с любопытством смотрели, как он ощупывает рот каменной бабы.

— Что случилось? — окликнул его Валера.

— Вчера они тут прошли, — нюхая свои пальцы, ответил Рожа. — Кровь почти свежая. Девице и тринадцати годков не исполнилось.

— А что, у них рты кровью измазаны? — насторожился Денис.

— Обычное дело, — пожимая плечами, ответил Рожа. — Мы идём по пути Мораны. Скоморохи шли раньше нас и за нас же принесли ей жертву, значит, платить не будем. Так и пойдём.

Он вернулся на своё место, и они поехали.

— Причём тут скоморохи? — допытывался до него любопытный Валера.

— А ты разве не знаешь?

— Знаю. Людей веселят, медведей на цепи водят, представления устраивают.

— Ни хера ты, выходит, не знаешь, — хмыкнул старик. — Кто на Руси первые гнилокровцы? Офени да скоморохи — вот кто. Ходят всегда ватагами и только по тайным тропам. Встретить на пути скоморохов — к большой беде. Ограбят, убьют и съедят, ну а тому, кого в рабство продадут, считай, повезло. Есть, конечно, среди них и обычные, но вот эти — они чистые бесы. Медведи, говоришь, на цепи? Есть у них медведи. Оборотни-медведи. Есть и живоглоты, которые детей целиком проглатывают, есть колдуны да всякие вероломцы, а пуще них — певуны да музыканты. Эти музыкой такой морок наведут, не успеешь опомниться, как сам себе глотку перережешь. А может, и о камень башку расшибёшь, уж как им захочется. А ведут их завсегда Огненные змии. Этих мы убиваем в первую голову, ибо очаровывают баб табунами, а опосля уводят в полон или вот так...

Он мотнул головой в сторону оставшейся позади каменной бабы.

— Снасильничают всей ватагой, брюхо вспорют, а кровушкой богине своей лико утрут, дабы душа полонянки досталась Маре.

— Ничего себе, — пробормотал Денис.

— Эту ватагу я знаю, — продолжал говорить старик. — Сам бы на них пошёл с удовольствием. Они знатные душегубцы, и награда за них от самого царя — два пуда серебром в чеканной монете. Давно по этой дороге промышляют, село ли, хутор, деревня — налетят как туча саранчи и всех под корень. Даже последние вурдалаки себе такого не позволяют, а этим всё трын-трава. М-да. Ведёт их змий — «Чёрная немочь». Нынче он у Мораны за первейшего жреца считается. Силён, грозен, а от его сладких речей бабы с ног так и валятся. Посмотрит, подмигнёт, сердце стукнуло — вот уже и нету девицы, умыкнули. Сманило за собой скоморошье племя, да только они не племя, а самое что ни на есть бесовское сборище.

Больше он ничего на этот счёт не рассказывал, но следующим вечером Валера и Денис сами убедились в его словах. Перед тем как устроиться на ночлег, они съехали с дороги и устроились было возле очередного родника, будто специально огороженного камнями. И вот там, неподалёку, Денис нашёл мертвецов. Старик и мальчик. У обоих были вспороты животы и отсутствовали внутренности, но самое странное: убиты они были совсем недавно. Они даже не успели окоченеть. Денис тут же сигнализировал остальным об опасности. Рожа только глянул на тела и побежал к повозке. Вернулся оттуда с двумя пустыми бутылками, которые везли всю дорогу от Верхотурья.

— Это местный волхв был, — кивая на старика, сообщил он. — Чаял на нашу дорогу тайную выйти, но маленечко не успел. Догнали его, а мы пойдём полюбуемся.

Втроём они прошли вместе полсотни метров, а затем Барсук велел им лечь на землю и использовать пустые бутылки на манер подзорной трубы.

— Но они же из мутного стекла! Чё ты чешешь? — строптиво возразил Валера, за что тут же схлопотал подзатыльник.

— Через горлышко смотрите. Вон туда, — показал рукою старик.

Друзья, ощущая себя полнейшими дураками, послушно принялись смотреть, и тут Денис отчётливо увидел картинку, которая разительно отличалась от совершенно пустого поля. Он тут же убрал от лица бутылку, посмотрел вперёд, потом снова через стекло.

Там, впереди, была деревня, и сейчас она горела, а в дыму, в самом пожарище, танцевали ряженые люди. Он принялся считать, сколько их, и довольно быстро сбился со счёта. Они были одеты в звериные шкуры и раскрашенные деревянные маски, украшенные пучками пакли, а в самом центре деревни высилась груда тел из людей и животных.

— Они всегда так делают, — прокомментировал Рожа. — Заходят в деревеньку, свистят, гудят, песни поют, народишко собирается — и начинается кровавая потеха. А как перебьют людишек, сваливают всех в одну кучу да красного петуха и пускают. Ну а опосля как давай вокруг хороводы водить.

— Суки! Фашисты ебучие! — не сдержав чувств, тихо сказал Валера.

— Угу, душегубы как есть, — подтвердил Рожа, — но смотреть долго не след. Они нас могут почуять, а вы пока что ещё слабенькие. Вот научитесь уму-разуму и охотьтесь на них вволю. Нам сам царь на то своё слово дал. Слово и дело. А сейчас посмотрите на них ещё разик, запомните. Это вам будет в науку, чтобы в случае чего, когда надо, рука не дрогнула.

Но они не стали смотреть. Отказались. Вернулись на дорогу, набрали воды, напоили лошадей и поехали дальше в поисках другого места для остановки. Здесь, как объяснил Рожа, оставаться было никак нельзя.

Глава 13

Через пару дней, на одном из привалов, Рожа сообщил товарищам о том, что за ними идёт погоня.

— Скоморохи сами за нами не пошли, пастыря послали.

— Какого пастыря? — не понял Валера.

— Да какие бывают? Волчьего — знамо дело. По тайной тропе нужно уметь ходить, не всякий управится. Тут ведь абы кого не пошлёшь, а волки хорошо чуют. Голов осьмнадцать, идёт за нами, а позади них — он, в одёже из волчьей шерсти и с посохом. Вскормленный, подобно Рому и Ромулу, седобордый да клыкозубый. Звать его: «Засада-Серебряник».

Денис и Валера настороженно переглянулись.

— Справимся? — тихо спросил Денис.

— А то, — ковыряя между зубов, равнодушно отвечал Рожа. — Будет вам, внучки, в скорости проверка на вшивость. Уведёте погоню от нашего колеса. Завтра, там, где я вам скажу, сойдёте с тропы, и Отец вам в помощь.

— Мы против стаи волков и какого-то психа? Без оружия? — ахнул Валера.

— Как без оружия? Дам я вам оружие, но посудите сами: повозка движется медленнее волков, коли разделимся, они выберут тех, кто слабее. Побегут за вами, а тут уж вы не зевайте, уводите подальше от пути и бейте их смертным боем. А уж ежели сумеете победить пастыря, то первым делом съешьте его сердце. Тады вас сразу, за такой подвиг, голова Волка к себе возьмёт. Ну а теперича ужинайте и спать ложитесь. Утро вечера мудренее.

Утром он выдал друзьям две сучковатые палки, разрисованные старинными письменами, и сказал, что это, мол, самое лучшее средство супротив волков.

— Бля! Лучше бы мы пистоли с порохом не выбрасывали. Как знал, что пригодятся, — горевал Валера. — Вот как этими ветками от волков спасаться? Деда, скажи честно — ты дурак?

— Ты сам дурачок, — беззлобно отвечал Рожа. — Волки, знаешь ли, пистолей да пищалей не испужаются. Учёные потому что. Ну выстрелишь ты разок, а дальше что? Перезаряжать умеешь? Опыт имеется? А сие есть дубцы заговорённые, потому — бей наотмашь, глядишь и отмашешься. Я их всю ноченьку для вас мастерил. А кромя того...

Кроме того, он выдал им два маленьких ножа в ножнах с кривым лезвием, котомку с едой и фляжки с водой.

— Идёте в ту сторону, — показал он рукой куда-то в даль. — Как сойдёте с тропы, увидите впереди мельницу. Топайте до неё, а потом уже от неё идите в правую сторону. Потом пересечёте ручей и выйдете к лесу. Дальше двигайтесь строго на север. Сумеете север-то найти?

Денис молча кивнул.

— И там, в лесу, можете бежать, можете идти, делайте что хотите, полная вам на то воля вольная. Я же доеду до селения и вернусь к вам с подмогой. Я найду вас где-то через три дня... Может, чуток пораньше, но иначе никак. Лошадей мне сберечь надо, потому как без подарков нас не примут, порядок такой. Вы же, если сумеете побить пастыря, считайте, тоже заявитесь с подарками и будет вам зато, внучки, награда от Отца нашего. Тут уж не сомневайтесь и не кривите брови свои соболиные. Жизнь она такая, всегда опасная, а мы и сами люди лихие да опасные. Мы никого не должны бояться, это нас пусть боятся. Вы уразумели урок?

— Угу, — дружно вздохнули внучки.

Они распрощались, Валера при этом прихватил с собой деревянные дощечки с письмом, после чего они разошлись в разные стороны. Отойдя на сотню шагов, Денис оглянулся. Как он и предполагал, дорога исчезла, а вместо повозки где-то вдалеке переливалось, шевелилось какое-то тёмное марево, более всего походившее на рой насекомых.

— А вон и мельница, — буркнул Валера.

— Так странно, — тихо сказал Денис. — Никогда не слышал про такие секретные тропы.

— Книжки надо было читать, а не в носу ковыряться. Они позволяют здорово сократить путь.

— Да, но как они на этой тропе ориентируются? Я его спрашивал, а он говорил: веками так хаживали, а где надо — там и сходили. А ты чего замер так?

Валера не ответил. Он изучал мельницу. Это деревянное строение хоть находилось далеко, а всё же его было хорошо видно. Большие лопасти медленно крутились, а сама она стояла на высоком срубе. На такую только и залезешь что по лестнице. Может, там схорониться? Нет, не выйдет. Волчий пастырь, который идёт за ними, по словам Рожи, ещё тот колдун. Спалит он их вместе с мельницей, а потом сам же по ним тризну и справит. Жареного мяска не желаете ли?

Вот гадство. А всё же надо до неё дойти, посмотреть: нет ли там чего для них полезного?

Не отдавая себе отчёта, он достал из котомки деревянные церы, открыл их и задумчиво уставился на лист бумаги.

— Зачем? — поинтересовался из-за плеча любопытный напарник.

— Завещание составляю, — процедил сквозь зубы Валера.

*****

«...Частопроклинаемый, сраный дедушка Фёдор Михайлович, искренне надеюсь, что там, тебе, в будущем, очень хорошо и весело. Наверное, ты каждый день пьёшь водку и ублажаешь своё естество всякими разносолами, а мы тут... Я уже и не помню, когда в последний раз хорошо ел, а его величество запор посещает меня всё чаще и чаще, и, отправляясь по большой нужде, я постоянно поминаю тебя по матери. По твоей, конечно же, не подумай чего дурного. Но хватит с приветствиями, возможно, это моё последнее послание, поскольку мы с Дениской не уверены, что доживём до утра. Бляцкий колдун Рожа, он же Максимильян, выбирал между нами и повозкой золота, и, увы, выбор пал не на нас. А говорил, что три года нас ждал в тюрячке, надеялся. Вот и получается, что кому война, а кому мать родна. И во все времена так было. Золото дороже людей, а наши жизни снова ни хрена не стоят.

И вот, значит, дали мы дёру от стаи позорных волков, коими управляет некий пастырь Засада-Серебряник. Уж что это за ублюдок, нам было уже известно от колдуна Рожи, и потому ни о каких переговорах и дипломатии не могло быть и речи.

В первую очередь мы дошли до мельницы, которую успешно штурмовали при помощи моего напарника и которую как следует изучили. К сожалению, ничего там путного не нашли, кроме высохшего скелета в лохмотьях, но всё же я на память прихватил оттуда моток бечёвки. Там же мы впервые заметили на горизонте стаю волков, и посему мой напарник предложил драпать в сторону ручья, находившегося от нас на расстоянии приблизительно километра. А для этого нам пришлось разуться и оставить на мельнице свои портянки.

Теперь это место на веки проклято.

Бегать босиком по траве — удовольствие сомнительное. Я почти моментально пропорол себе стопу, но Деня сказал, что это очень хорошо и обязательно собьёт преследователей с толку, потому как им же ещё мельницу обнюхивать, но его радость была недолгой. К нашему общему удивлению, моя нога почти сразу же зажила и стала как новенькая, на что мой простодушный друг сразу же заявил, что, скорее всего, в этом виноваты лечебные грязи, коими нас долгое время потчевал Рожа, и местный целебный воздух. Но накровил я всё же порядочно, что так или иначе должно было навести волков на ручей, а чтобы им лучше искалось, я посыпал на свои следы пылью из измельчённых шишек. Ой, я тебе не рассказывал? Тут такие шишки замечательные продаются, вроде бы хмель, а таращит от них как от ганджубаса и даже круче. Жаль, в наше время такие не попадаются. Видимо, местный сорт. Здесь за один несчастный секс с бревном женского пола платят аж целый мешочек. Ну, грамм триста по-нашему. Я уже половину, пока ехали, употребил, а то, что останется, скушаю перед смертью. Так об чём я? Ах да...

Деня — гадина, заставил меня бегать по воде несколько часов. Мы бегали петлями: то на одну сторону ручья, то на другую, потом обратно в воду, а она, сука, ледяная, у меня зуб на зуб не попадал, а он всё: вперёд, вперёд... Наконец, я не выдержал и, упав на землю, попросил бросить меня тут подыхать, тем более что на этот счёт у меня был заготовлен запасной план, как мне сдохнуть красиво. Он было поволок меня за ноги обратно в ручей, и тут мы услышали волчий вой и насторожились. Выли хорошо, слаженно, а самое интересное, этот вой очень походил на песню «Разлука». Ну, ты знаешь: «Разлука ты, разлука, чужая... У-у-у-у сторона». Я тут же послал товарища на разведку. Деня сбегал и, вернувшись, доложил, что вся стая деморализована, волки бесятся, катаются по траве, а некоторые даже устроили спонтанную случку. И что возле волков мечется какой-то мужик с посохом, и в одежде из шкур, и матерится на всю округу.

Мы здорово обрадовались. Ведь это был наш шанс оторваться от преследования, и, разумеется, мы этим шансом моментально воспользовались. Я сгрузил с себя лишние вещи, нагрузил напарника, и мы побежали в сторону ближайшего леса, оказавшись в котором старательно шли на север до самого вечера, ну а когда окончательно выбились из сил, взобрались на подходящее дерево, где поели и стали ночевать, предварительно обвязавшись верёвками.

Ночью нас посетил медведь... Это мне Деня сообщил наутро и в доказательство показал мне клок чёрной шерсти. По его словам, косолапый тоже планировал поужинать, но мой бдительный напарник угостил его дубинкой по наглой морде. Фёдор Михайлович, мне лично кажется, он соврал, потому как никакого медведя я не видел, а уж тем более не слышал, как этот зверь упал с дерева, а потом выл там внизу, зажимая лапами нос, как уверял меня в этом мой героический дружище. Я потом даже следы поискал под деревом, но ничего не нашёл, однако не стал обострять и так уже нервную обстановку и решил поверить ему на слово. Но он продолжал упорствовать. Ведь несколько позже мы пересекли болото, на краю которого обнаружили небольшой ветхий домик, и там, внутри, нашли труп пожилого мужчины с разбитой мордой лица. И надо же, Деня снова начал уверять меня, что это тот самый медведь и есть, а в доказательство тыкал мне в нос своим трофеем. Типа, у мертвеца на голове волосы такого же цвета и плешь — вот и получается, что дядя при жизни был оборотнем.

Вот честно... Как меня достали эти байки про оборотней. Кругом оборотни, в кого не плюнь. Волки, лисы, медведи, зайцы, свиньи с восьмью сосками, тьфу, снова вспомнил! Господи, звездани меня табуреткой! И этот ещё, гнус, на больное давит... Короче, нифига полезного мы в том домике не нашли, но на всякий случай решено было его сжечь, от греха подальше. Но, видимо, в тот день боженька ведал, что мы с Дениской здорово нагрешили у старообрядцев, в результате огонь от дома потянулся к ближайшим деревьям, и спустя некоторое время мы на своей шкуре узнали, что такое верховой пожар.

Ох, ебать... Заранее извиняюсь за мат, это от чувств, но когда ты бежишь со всех ног, а огонь прямо над головой, с дерева на дерево перескакивает, тут уж словарный запас резко скукоживается и превращается в нечто простое и максимально понятное каждому... Это пиздец на хуй! Это ёбаная духовка, это печь, доверху наполненная раскалёнными углями. Это безумие, наполненное обжигающим воздухом. Одним словом, это невозможно описать красиво и красочно, потому что жить хочется сильнее, чем шашлыки, а этот запах палёного, приправленный запахом хвои, я чуял повсюду. Мы бежали так быстро, как только могли, а вокруг нас всё горело, пылало, коптило, трещало, жарилось и выло так жутко, что я всё время оглядывался. Мне казалось, что своей дерзкой выходкой мы перебаламутили всю местную нечисть. Наши одежды тлели прямо на нас, прилипая к телу, и не было никакой возможности сделать передышку и отдышаться. Тут попробуй остановись — и либо тебя сверху накроет горящим хворостом, либо надышишься угарного газа, и если бы не Денис, то я бы давно уже превратился в хрустящую запеканку. Но мой напарник и тут проявил чудеса сообразительности. Он побежал именно туда, куда надо, и нужно отдать ему должное, он ошибся всего один раз, вернее, так мне казалось сначала, когда он потащил меня, несмотря на протесты, прямо в огненный мешок, а затем нашёл там лазейки, через которые мы благополучно смогли уйти.

А когда выбрались из пекла и оказались в поле на свежем воздухе, тут-то мы с ног и попадали. Жить хотелось. Пить хотелось. Дышать... Ни с чем не сравнимое счастье. Правда, потом я вспомнил, что идея поджечь дом принадлежала моему другу, и мне захотелось совершить над ним правосудие, но его слова о том, что погоня, скорее всего, отстанет из-за пожара, несколько успокоили меня, и я решил отложить профилактические пиздюли на другое, более подходящее время.

После пережитого мы некоторое время лежали, обмениваясь впечатлениями, состоящими в основном из междометий, а потом Деня учуял поблизости воду, и мы осторожно поползли вперёд. У меня обгорели волосы и лицо, одежда превратилась в лохмотья, я практически ничего не видел, не знаю, сколько мы так ползли, но в результате всё-таки добрались до небольшой речки, где напились воды и стали приводить себя в порядок.

Да какой там порядок — от тех рубах и портков, коими мы обзавелись в Верхотурье, почти ничего не осталось, выжили только сапоги с портянками да котомка с дубинками, которую тащил на себе мой напарник. Мы искупались в холодной воде, осмотрели друг дружку на предмет увечий и обнаружили, что все наши раны и ожоги успешно зажили. А я-то думал, что я один такой уникальный, но оказалось, что и у Дениски то же самое. Я даже хотел предложить ему эксперимент — полоснуть его ножом и посмотреть, как он будет регенерировать, но посторонние человеческие голоса отвлекли меня. На другой стороне реки мы увидели стадо коров, которое гнал на водопой мальчик-пастух, и, наскоро посовещавшись, мы решили представиться погорельцами.

Переговорив с пастушком, мы выяснили, где находится ближайшая деревня, и направились в неё, целясь разжиться съестными припасами и различными ништяками. Деревня оказалась окружена земляным валом, сверху которого высился частокол не хуже того, что я видел у старообрядцев, и мы уже было заподозрили недоброе, но первое же общение с местными развеяло наши опасения. Оказывается, погорельцам всегда сочувствуют. Местные видели, как горит лес, и этих доказательств им было достаточно. С нами поговорил деревенский староста. Мы сказали ему, что мы странствующие монахи и буквально вот только что избежали «Геенны Огненной». Помогите, люди добрые, кто чем может? Не оставьте, как говорится, в нужде. А монашек Денис вам за это исполнит вокально-музыкальный хит «Отче наш» и ещё каждого благословит забесплатно.

Но и этого не потребовалось. Нас приютили в доме старосты, накормили серыми щами, в которых мы совершенно не нашли никакого мяса, но зато хлеба наелись от пуза, и я даже задремал было, но тут нам принесли новую одежду... Ну, как новую. Ношеную, но все прорехи были старательно зашиты, правда, в кармане одной из них я нашёл высохший человеческий палец, а сердобольная хозяйка, принёсшая вещи, радостно сообщила нам, что одёжа ещё от других монахов осталась, которые тут в позапрошлом году проходили, да их по пути на погосте кто-то живьём убил. «Не сходите ли на погост, добрые люди? Не помолитесь ли за души невинно усопших, а то ведь они потом за свою одёжу с вас шкуру живьём сдерут».

Мрачно переглядываясь, мы, конечно же, пообещали пойти на погост, и нас сразу же, едва мы переоделись, погнали туда. Оказывается, у селян на этот счёт имелись свои соображения. Им, видите ли, не нравилось, что по ночам на кладбище творится всякая чертовщина. Боятся они, видите ли. А тут мы нарисовались, да ещё и бесплатно.

Ну, мы для вида помолились на кладбище, погуляли между могил, покрестили каждую. Чё им ещё надо, сермягам юродивым? Ах, три ночи тут провести? Ну конечно! С большим удовольствием! Всегда мечтали пойти по пути Хомы Брута.

Выторговали мы себе за это еды и вина, а кроме того табаку, который я заметил у одного мужичка. Он, конечно, был против, но я проявил настойчивость. Это же надо — святому человеку сиги зажимать? Где это видано? «Да покарает тебя Господь за то, что тешишь беса и пускаешь вонючие дымы, смерд поганый! Да сожрут твои потроха раки и сраки!» И, конечно же, он испугался, впрочем, как и остальные деревенские жители, ничего не смыслящие в теории экспроприации.

Мы пробыли на погосте до самого вечера, а потом плавно переместились на соседнее поле, где заночевали в стоге свежего сена. Правда, пришлось оттуда выгонять всякую живность, но это уже мелочи. И только мы как следует расхрапелись, как нас разбудил пронзительный волчий вой. Ну надо же, погоня сумела обойти пожар, а мы так старались.

Деня тут же предложил драпать, но я велел ему заткнуться, ибо покидать тёплое сено я не собирался до самого утра. И вот мы сидели и слушали, как поблизости воют волки, мы даже видели, как они носятся вокруг деревни, а потом пошёл дождь с грозой, и нас убаюкало. Так хорошо спать в мягком и пахучем сене, так сладко, а когда утром мы проснулись и продрали глаза, то обнаружили, что от деревни остались только одни обугленные головёшки.

И это было весьма странно, поскольку лесной пожар был достаточно далеко, а деревня была защищена от огня высоким земляным валом. Поражённые таким зрелищем, мы прогулялись до деревни, но не нашли там ни единой живой души. Деревенские все как один пропали вместе с домашней скотиной и орудиями труда. Единственное, что нашёл Денис, исследуя пепелище, так это женскую красную юбку, которую я, подумав, решил оставить себе на портянки.

Пользуясь отсутствием поблизости волков, мы вышли на сухую дорогу и пошли по ней, намереваясь найти другое человеческое поселение и переждать там погоню до тех пор, пока нас не отыщет Рожа, и ближе к вечеру мы такое нашли, но нас не пустили. Жители деревни были настроены очень воинственно. Они сказали нам, что в округе появился Засада-Серебряник и что он оповестил всех старост, чтобы не пускали никаких пришлых, иначе с теми, кто ослушается, будет то же самое, что и с Заскоковым, которое нонче сгорело. Так что идите вы, божьи люди, куда подальше, а к нам не лезьте, иначе будем стрелять.

Я пересчитал пищали, их оказалось семь, погрустнел, а когда мы отошли подальше, велел своему товарищу выкрасть у местных пороху столько, сколько сумеет. Деня не понимал меня, он спрашивал — зачем? Но я объяснил ему, что, скорее всего, волчий пастырь организовал нам западню и уж если он сумел все деревни поблизости оповестить, значит, он куда шустрее нас, а мы походу находимся внутри квадрата, в котором он собрался на нас охотиться. Видел, что стало с деревней? Наверняка это его рук дело, и получается, что нам от него не сбежать. А раз не сбежать, то тогда надо ему самому западню устроить. «Деня — ты забыл, как делать бомбы? У деревенских в руках пищали — значит, порох у них точно есть. А ну живо притараканил сюда бочку или мешок или чё у них там?»

Денис почесал затылок, дождался сумерек и отправился на охоту. В общей сложности он сделал три вылазки. Притащил кучу мелких глиняных горшков, раздобыл порох, гвозди какие-то мелкие, дробь, коровьи рога и даже топор. С его слов, все стратегические запасы у деревенских он выкрал и что больше там полезного ничего нет. Тогда я послал ещё раз — раздобыть мне ещё материи красного цвета. Мой напарник матерно ругался, но всё же выполнил поручение. И вот так я стал обладателем нескольких сарафанов и одной красной юбки. Нагруженные по самые плечи, мы удалились от деревни как можно дальше, выбрав местом для западни небольшой сосновый бор, где на свою беду посреди ночи разорался молодой лось. Фёдор Михайлович, вы слышали когда-нибудь, как орёт лось перед смертью? Обязательно расскажу вам, если выживу. Короче, уконтропупив эту крикливую животину, мы использовали её в качестве приманки, и пока Денис готовил бомбы, начинкой которых стал не только порох, но ещё и табак, который, кстати говоря, совершенно невозможно курить, он нюхательный, я порезал женское крашеное бельё на ленточки, а эти ленточки повязал на куски бечёвки. Итого: волки должны были заявиться по наши души вместе с зоофилом Засадой Сребреником, я прячусь на верхних ветвях ближайшего дерева и отвлекаю внимание на себя, а Денис выступает загонщиком и застрельщиком. Ну, ничего, мы эту стаю загоним за флажки. На нашей стороне смекалка и отсутствие зажигалки... Сука-Деня, чем ты бомбы поджигать будешь? Но спрашивать уже некогда. Волки пришли, они обступили лосиную тушу, а их хозяин уже разжигает под деревом небольшой костерок. Засим откланиваюсь. Кажется, сейчас мне будет пиз...»

Глава 14

Валера не отрывал своего взгляда от костра, возле которого крутились волки. А вот Волчий пастырь про огниво не забыл, какая досада, а они своё, кажется, во время пожара потеряли. Может, бросить туда одну бомбу, на пробу? Бахнет или нет? Он пошарил рукой в кармане и вытащил оттуда небольшую глиняную свистульку. И чего он только одну взял? Деня вон не постеснялся, целую связку на себя повесил. Да и не всё ли теперь равно?

— Эй, дятел? Чего там на груди прячешь — оберег? — хрипло окликнул его снизу волчий пастырь.

— С какой целью интересуешься? Свистулька у меня детская. Перед смертью свистнуть хочу, — показал ему игрушку Валера.

— Эге. Да если бы я вас убить собирался, то ещё бы в первый день вас прищучил, возле мельницы, — сообщил пастырь и, усевшись по-турецки возле костра, позвал:

— Слезай с дерева. Погутарить надобно.

— Благодарствую, мне и здесь хорошо, — отказался тот.

— Хе.

Неопределённо хмыкнув, пастырь поёрзал на заду и с любопытством покрутил головой.

— Где второй? Прячется или сдох? Я ведаю, двое вас было. Детки мои чуть умом не тронулись, пока за вами гнались. Все следы перенюхали в округе, а как до него доходят, так сразу скулят, не понимают, чего унюхали. Но зато я понимаю, попадались мне уже такие неуловимые, да ещё из тех, что имя отца своего продали за крупицу власти.

«А пастырь не такой уж и дебил, — задумчиво подумал Валера, присматриваясь к седому мохнатому мужику. — Напарника моего на раз разгадал, надо с ним вести себя аккуратно».

Возраст волчьего пастыря было совершенно невозможно определить на глаз. Старик, а вроде и не старик. Борода до пояса и кончики у неё завиваются, шевелюра как у цыгана Будулая, только один нос и торчит наружу, зато глаза как у хищника — злые, с жёлтым зрачком. Хоть и не смотрит наверх, а всё же всё подмечает. Одет в безрукавку из заячьих и соболиных шкурок, а под ней, несмотря на погоду, нечто шерстяное, похожее на свитер с длинным рукавом, и шерстяные штаны на ногах. А вот насчёт обуви пастыря было совершенно непонятно: он носил какие-то странные, круглые башмаки, напоминающие копыта. У него что, ноги козлиные? «Ат-ты чёрт поганый, вот оно чё». И посох у него с набалдашником в виде головы чёрта. Наверняка вырезан в честь родни.

Волки, заявившиеся вместе со своим хозяином, тоже вели себя необычно. Более всего поражала их покорность и то, что они не издавали никаких звуков. Туша лося была тщательно обнюхана, но никто её есть не стал, её даже не попробовали. Хищные твари расселись вокруг пастыря и, задрав морды вверх, все как одна уставились на Валеру.

Ну прямо гопники. Загнали ботаника на дерево и дожидаются, когда он устанет. Давай, мол, очкарик, разожми ручки, а мы тебя внизу запинаем. От судьбы не уйдёшь, лошара. Судьба — она любит сильных, а таких дохляков, как ты, она переваривает.

Валера аж головой затряс, пытаясь отогнать подальше назойливое видение. Ну конечно, он так просто не сдастся. Помнится, эти волки волшебным шишкам были безмерно рады, так что теперь есть возможность всё сызнова повторить. Закрепить, так сказать, привыкание.

— И чего тебе от нас нужно, Засада-Серебряник? — спокойным голосом спросил он.

— Я же те говорю, прощелыга, — погутарить. Старый барсук променял вас на телегу с рухлядью да кузлом, вот и порешала ватага Романа Чёрного вас к себе зазвать. Подите к нему в ватагу, и будете жить лучше, чем французские короли. Золото, питьё, женщины, власть — дадут всё, что хотите. По Морановой тропе ходи сколько душа пожелает, а из неё можно в любую страну попасть, и никакие заставы в том не помеха. И никто вами володеть не будет. Вы себе сами будете баре-бояре. Чему надо вас научат. Колдовству, проклятиям, а то и как себе век продлить.

— Интересно, а чего это такой интерес? — полюбопытствовал Валера.

— Второй выйдет?

— Возможно, — неопределённо ответил хитрец, покручивая в пальцах глиняную свистульку, — но сейчас его тут рядом нет. По нужде отошёл. Покряхтит и вернётся.

— Хе. Лады. Тады тебе обскажу, — подумав, решил Засада. — Раньше, при батюшке царе Иване Грозном, у скоморохов был только один вожак. Звали его Кудеяр. Слышал?

— Кто ж не слышал? Слышал, — кивнул Валера.

— Хе. Ну тады знай, что раньше и я ему служил. Многие... Кроме Яг. Эти никому никогда не служат. Тьфу!

Он сплюнул в костёр, как бы демонстрируя свою неприязнь к старым ведьмам.

— А кадысь Кудеяра не стало, не стало и вожака, разбрелись ватаги по белу светушку, и никто их более в узде не держит. Но кады нет порядку, нету и должной силы. Те, кто раньше нам дань платил, стали носы задирать да противиться. А более всего нам противятся дети Выродка и вырезают под корень, а сейчас они и вовсе выторговали себе это право у нынешнего царя. У Сокольника окаянного. Вот и собираем мы пригожих молодых парней и девок по всей дороге, потому как таких, как мы, мало, а с годами всё меньше и меньше. Замрёт наше искусство — кто переймёт? Людишки? Им оно ни к чему. Баранов да овец ничему путному не научишь. Вот и желает Роман Чёрный побольше себе лихого народишку собрать, дабы снова, как встарь, нам поклонялись. Так чего вам среди Барсуков и Ежей горе мыкать? Идите к нам, будете как у Сатаны за пазухой.

«Ух ты, ничего себе сервис! — восхитился Валера. — Конкурирующая организация предлагает нам условия получше, а волков привели в подмогу, чтобы мы уж точно не отказались. Эх, какая жалость, что в наше время не так. У нас собеседования, глупые молодые кадровички в коротких юбках и тупые вопросы в стиле — кем вы видите себя в нашей организации через пять лет?»

Он почесал затылок и задумчиво спросил:

— А кто деревню спалил?

— Я, — хекнув в очередной раз, признался Засада. — Дабы вы видели, на что я способен. И все окрест тоже видели и не покушались на мою добычу. Тута ведь живут дочери Сидхе. Знаете про них?

— Нет.

— О. Ваше счастье. Нет дурнее и коварнее этих обиженных на весь мир диких сук, но пока я здесь, они вас не тронут. Лучше уж вам уйти вместе с ватагой.

— С чего это вдруг? Мы же не той крови? — Валера хотел сказать иначе, но решил не озвучивать слово «гибрид», во избежание недопонимания.

Засада засмеялся. Потянулся к туше и одним махом вырвал из неё приличный кусок. Волки вокруг него сразу оживились и стали облизываться. Волчий пастырь понюхал мясо и, оставшись доволен, начал рвать его своими острыми зубами. А зубы у него были жуткие, кривые, и, кажется, там совершенно не было резцов. Валера тут же сделал вид, что ему страшно, и метко уронил детскую игрушку прямо в костёр. Засада покосился на полетевшие из огня искры.

— Плохой у тебя оберег, — проворчал он. — Ничего не чую. А насчёт крови — напраслину на себя взводишь. От тебя святым духом за версту несёт, но по крови ты не святой. То на то и выходит — вкусил ты, юнец, божественной плоти, а значит, нет тебе дороги назад. Прокляты вы отныне и до самого скончания, ну а после кончины не видать вам царствия Небесного. Так зачем тогда совсем умирать? Идите в ватагу, и мы научим вас жить долго и счастливо.

Услышав про божественную плоть, Валера нахмурился и припомнил бутерброды с ушами. Блядь! Это же надо было так бессовестно нажраться, а этот ещё и подстрекает, сука лохматая. Ладно хоть про шишки ничего не сказал, и на том спасибо. Впрочем, если эти уши позволяют залечивать раны, так, собственно, почему бы и не попользовать такую гомеопатию. Вон у него и шрамы все затянулись, которыми щедро наградили его в остроге, а некоторые из шрамов оставил ему теперь уже безухий Глузд. Так неужели эти издевательства не стоят его ушей? Съел? Ну и ладно — съел! В колбасе порой и не то попадается, и ничего, живём как-то. Будем считать, уши съедены в качестве компенсации за причинённый физический и моральный ущерб. Но не этому волчаре позорному его в людоедстве попрекать. Не бывать этому!

— Я тебя услышал. Мы тщательно обдумаем ваше предложение и свяжемся с вами в самое ближайшее время, — нахально заявил он. — А сейчас, не смею задерживать. Забирайте лосика и гудбай. А нам спать пора.

— Чегось? — удивлённо поднял голову вверх Засада. — Здесь решайте. Вы теперича в моей власти. Либо к нам, либо я своих деток вашим мясом попотчую. Таков ваш удел. Нам, знаешь ли, новые барсуки не надобны.

— А ну тогда ладно. Сейчас решим, — закивал Валера и, поднявшись на ноги, взмахнул рукой.

— Деня! Поднимай флажки!

Волчий пастырь настороженно завозился. Стая ожила, и волки бросились туда, где, как им показалось, мелькнула человеческая тень, но, добежав до натянутой верёвки с привязанными к ней красными тряпками, они притормозили, а затем принялись чихать.

— Это ещё чего? — изумился на верёвку волчий пастырь.

— Хана тебе, Засада Сральник! — погрозил с дерева кулаком Валера. — Обложили мы твою стаю со всех сторон. Сунешься за верёвку — и тебе злые силы ноги выдернут!

Разумеется, это был блеф, но то, что Денис не постеснялся обработать материю табаком, это было здорово. Волки побежали дальше и везде натыкались на верёвку и в результате прибежали обратно с горестным воем. Волчий пастырь медленно поднялся на ноги и подобрал свой посох.

— Значит, тому и быть! — громогласно объявил он. — Хотел я вас пожалеть, а теперь посулю вам смерть лютую!

— Фу! Как пафосно! Да чтоб тебя разорвало! — пожелал ему с дерева Валера, и тут же раздался взрыв. Поляну окутало дымом, горящие ветки полетели в разные стороны, а волки в беспорядке заметались, не понимая, куда им бежать. Пастырь остолбенел, но только на пару секунд, потом взревел диким зверем и повернулся туда, где в дыму металась смутная тень, щедро колотившая его стаю волшебной дубинкой. От ударов дубинки волки падали замертво и больше не вставали.

— Ты! — закричал, указывая посохом, Засада. — Оставь в покое моих детей, рыбий сын!

Но Денису было некогда, и он, конечно же, ему не ответил. Тогда Волчий пастырь что-то пошептал, и из посоха ударила настоящая молния. Увидав такое, Валера едва не свалился с ветки на которой стоял. Упал бы, почти упал, но вовремя успел ухватиться за неё рукой и повис отчётливо понимая, что долго так не продержится. В это же время пастырь снова выпустил молнию, целясь в темноту, откуда визжали его любимые волки. Валера посмотрел вниз, голова пастыря была прямо под ним, и, не раздумывая, нашарил за поясом заговорённую дубинку. А чего нет? Тут лететь вниз всего около десяти метров, а приземлится на мягкое, тем более медлить было нельзя. Ещё два таких выстрела — и от Дениски останется только пепел. Этот сучий пастырь даже не целился. А вот Валера прицелился, и как только вытащил дубинку, так сразу руку-то и разжал.

— Банза-а-ай!

Вообще, он намеревался почесать дубинкой о голову Засады-Серебряника, но тот, услыхав крик японского камикадзе, моментально заподозрил неладное и, обернувшись, прикрылся посохом.

Хрясь.

Дубинка угодила в посох и сломала его, а следом за дубинкой на пастыря приземлился Валера. Несколько долгих секунд они оба сидели и тупо смотрели на обломки, причём у Валеры вид был несколько виноватый, а Засада не понимал, как это вообще возможно, но тут его взгляд упал на орудие преступления.

— Ах вон оно что! — обиженно заревел он. — Старый барсук и тут подсуропил! Да пожрут его кишки ведьмы морские! Да выклюют вороны его бесстыжие очи! А тебя!!!

Он схватил за грудки Валеру, поднял над землёй и затряс, словно мешок с ватой.

— Ар-р-р!!!

Пастырь широко открыл рот, показав острые зубы и намереваясь обглодать лицо поганому мальчишке, но мальчишка не растерялся и харкнул ему прямо в рот. А что у нас было во рту? Шишки. Да, каюсь, ваша честь, жевал со страху, просим отнестись с пониманием.

Засада вытаращился на обидчика и поперхнулся, а тот сделал вид, что снова собирается плюнуть, и тут уже пастырь не стерпел. Вместо того чтобы тут же, на месте, освежевать мерзавца, он машинально отшвырнул его от себя подальше, и Валера, кувыркаясь в воздухе, в буквальном смысле улетел за флажки.

— Ко мне! — взревел пастырь, обращаясь к оставшимся волкам, и, вновь закашлявшись, упал на колени, но из всей стаи к хозяину вернулось только три волка. Засада застонал, принялся матерно ругаться и попытался починить свой посох, но у него ничего не вышло, только над поляной ещё раз шарахнула молния, но теперь уже снизу вверх. Денис, благополучно избежавший смертельного поражения электричеством, воспользовался передышкой и перешёл в наступление. Да, огнива у него не было, но зато он нашёл тлеющую ветку, и стоило только пастырю отвлечься на свой поломанный инвентарь, как в него полетели бомбы.

Оглушённый, ослепший Засада с рёвом закружил по поляне в поисках врага, но враг попадаться не желал, а вскоре к бомбам добавились чувствительные удары заговорённой дубинкой. Но для окончательной победы этого оказалось недостаточно. Денис лупил супостата по всем местам, ловко уворачиваясь от его объятий, но тот и не думал умирать, только орал как резаный. И спустя какое-то время бесстрашный ниндзя понял, что он устал. Волчий пастырь не сдавался. Все его волки давно кверху брюхом, а ему хоть бы хны. Да он бессмертный, что ли? Устав колотить Засаду, Денис решил проконсультироваться со своим более креативным товарищем и, повесив на врага последние бомбы, побежал его искать. К его удивлению, на месте вероятного падения друга не оказалось. Кровь была, следы были, вон и ветки на кустах поломаны, хорошо летел, а его нет.

Денис покрутился на месте, поднял голову и поискал среди ветвей ближайших деревьев, но всё было напрасно. Валера исчез. В этот момент на поляне взорвался Засада-Серебряник, и ему пришлось бежать назад, проверять состояние шахида. К сожалению, тот оказался жив, только что от одежды ничего не осталось. Засада ругательски ругал Дениса и на словах обещал ему всякие нехорошие вещи. Тот уже начал было подумывать смотать верёвки с тряпками и связать врага, пока тот деморализован и ничего не видит, но тут вдруг волчий пастырь затих, замер на несколько секунд, а затем застонал.

— Горе мне! Ну вот зачем вы меня не послушались? Могли бы отсюда живьём уйти, а теперь берегись, лащенок, они рядом. Проклинаю вас, дочери греха и разврата! Да пожрут ваше чрево ненасытные вурдалаки! Да...

«Кто рядом?» — хотел было спросить Денис, прячась за деревом, но не успел. Волчий пастырь закряхтел, заохал, и из него фонтанами брызнула кровь. Засада обнял себя за плечи и, опустив голову, рухнул на колени. Ниндзя подслеповато прищурился. На поляне было достаточно света от горевшей хвои и остатков костра, но дым ещё не успел рассеяться, и потому он не сразу увидел того, кто атаковал пастыря. Свои? Рожа говорил про подмогу и что вернётся к ним на исходе третьего дня. Но выходить на свет он не стал, тем более что из оружия осталась одна дубинка. Самым лучшим сейчас было выждать, что он и сделал. И вот нападавший показался сам. Это был явно не человек. Тварь походила не то на колючую большую змею, не то на оживший кустарник с множеством острых шипов, и у неё была женская голова на длинной шее, украшенной ожерельем в виде тернового венца. Нечто похожее он видел на картинах, где был изображён распятый Иисус Христос, только у него на голове, а у этой — на шее.

«Что это за кактус такой? — недоумевал он, разглядывая чудовище. — Гибрид? Удачное потомство ведьмы? Химера? Офигеть! Это точно баба — у неё волосы на голове убраны в хитрую причёску, и там из причёски шпильки торчат. Никогда не слыхал про такую чуду-юду. Ух ты, а она, кажись, ещё и накрашена».

Чудище опутало Засаду-Серебряника, а затем её голова опустилась и оказалась напротив его.

— Попался, серый волк, — мелодичным голосом произнесла она. — Разорил деревню, женихов нас лишил, за разбой виру платить великую.

— Ар-р-р! — отвечал пастырь.

— Хочешь пришлыми расплатиться? Так они уже и так наши, — засмеялось чудище. — Давай плати, а то сами возьмём.

«Это она про кого, про нас? — удивился Денис и задумался. — Значит, она поймала Валеру. Надеюсь, не сожрала... Да нет, она вон из каких тонких, не пойми чего, скорее всего ветвей. Скорее всего, он где-то валяется, связанный. Надо проследить за ней, а потом отоварить гадину, во избежание, так сказать».

Пока он размышлял, над его головой послышалось тихое шипение и шелест, похожий на тот, что издают трущиеся друг о друга чешуйки. Денис инстинктивно поднял голову вверх и увидел над собой огромную пасть, а также длинный раздвоенный язык, потянувшийся к нему прямо из глубины этой пасти. Пытаясь спастись, он дёрнулся в сторону и почти сразу упал. Ноги отказали. Он тут же перевернулся на спину и, помогая себе руками, попытался опереться о ствол дерева.

«Дубинка! — мелькнуло в голове, — нужно ударить по языку», — но едва он вытащил своё оружие, как рука ослабла и выронила дубинку, а через мгновение отказала и шея.

«Отравили, — догадался он. — Меня отравили. Эх, мне бы сюда парочку бомб. Я бы эту змею изнутри бабахнул».

Но было уже поздно. Бомбы кончились, тело не слушалось, и ему оставалось только безучастно наблюдать, как липкий змеиный язык ощупывает его, обвивает, а затем тащит в бездонную, зловонную пасть.

Глава 15

Всякому разумному человеку ясно, что когда тебя проглатывает большая змея, да ещё и головой вперёд, то ничего хорошего для того, кого проглотили, нет и не будет. А будут духота, жар, едкие пищеварительные соки, ну и ещё, возможно, дискомфорт и общее ощущение сдавленности. И Денис ждал чего-то такого, тем более что в брюхе змеи определённо должно пахнуть не розами. Однако же, когда он очнулся, то первым делом учуял множество приятных запахов.

Он не хотел открывать глаза, он не верил. Это всё предсмертные галлюцинации. Взглянешь разок — и расстроишься. Лучше штаны поправить, а то матрас слишком мягкий, словно бы пухом набит... И одеяло стёганое...

Денис машинально поправил штаны. Странные ощущения, словно бы потрогал занавеску из тюля. Да быть такого не может, это определённо галлюцинации. Не открывая глаз, он ощупал пространство вокруг себя, нашёл край одеяла, затем его рука коснулась груди, потеребила кружевную рубашку, поднялась выше к шее и задумчиво замерла возле бантика. А бантик-то шёлковый. Чудеса, да и только. А где же свет в конце тоннеля?

Пришлось снова ощупать штаны. Всё правильно: он одет в длинные панталоны с кружавчиками. Наверное, на том свете выдают такие, как спецодежду. И рубаха с вырезом украшена кружевами, а ещё эти бантики. Это кто же додумался ему завить волосы и вплести туда ленты? Он переродился в женщину и лежит на мягкой кровати в ожидании своей судьбы? Так-так-так... Думай-думай. Правильно! Нужно снова проверить панталоны. Ф-фух. Там всё в порядке. Так, стоп! Ничего не в порядке! Он мужик, лежит в кружевах на мягкой кровати. Это ещё страшнее. Караул!

Пришлось волей-неволей открыть глаза. То, что он увидел, напугало его ещё сильнее: он действительно лежал на кровати, но не на обычной, а на роскошном широком ложе с высокой спинкой, отделанной синим бархатом, а ещё эта кровать была с балдахином. Денис ошалело перевернулся набок и узрел расписную фарфоровую вазу у изголовья кровати. Ваза была высокой и, судя по рисунку, китайской, а из неё торчал куст, усыпанный красными и белыми бутонами.

«Живые, — принюхавшись к ним, определил Денис, — растут прямо из вазы. Вон и поливали их недавно, капельки росы сверкают на лепестках. Фига се, это кто тут может позволить себе такую роскошь? Крестьяне неумытые? Не, я, видимо, точно сдох. А ещё тут пирожными пахло? Заварные колечки, если не ошибаюсь. И крем. И ещё корица».

При мысли о еде желудок заверещал похлеще голодного котёнка, и он тут же нашарил глазами круглый и белый столик на длинной ножке. На столике стояла небольшая плетёная корзиночка, а в ней пирожные и печенья, а рядышком — стеклянный кувшин, наполненный жидкостью тёмно-красного цвета. Денис вытер расшалившиеся слюни краешком одеяла, поднялся с постели и огляделся. Он находился в большой и светлой комнате с высокими потолками. Повсюду на стенах и потолке висели ажурные бронзовые светильники, а свечи в них были сладко-медового цвета и горели ярко, ровно и совершенно без копоти. Так бы и съел одну. Каменный пол был застелен коврами с высоким ворсом, с причудливыми рисунками, а сама комната украшена вазами и картинами в тяжёлых позолоченных рамах. Кто бы тут ни жил, а жили богато и тщательно следили за чистотой. Глянув себе под ноги, он обнаружил мягкие тапочки с загнутыми вверх носами. Тут же их померил, и они пришлись ему в самый раз.

Одежда, в которую он был одет, смущала до крайности: панталоны ниже колен были из воздушного и прозрачного материала, украшенного рядами кружев, и рубаха, судя по всему, была из той же серии, только что кружев на ней было поменьше, зато на рукавах присутствовали манжеты, похожие на бутоны колокольчика. Заметив притаившееся между картин зеркало, Денис тут же бросился к нему, желая изучить свой внешний вид более основательно, и даже вскрикнул от удивления, обнаружив в отражении совершенно незнакомую ему харю. Зеркало было большое, ростовое, в самый раз для примерки, а золотая рама, украшенная множеством драгоценных камней, намекала, что этот предмет ого-го сколько стоит, а кто же в зеркале-то? Он вертелся перед ним то так, то этак, и отражение послушно повторяло его движения, пока до него не дошло — это он и есть. Настоящий. Вернее, не настоящий, а в том образе, в котором оказался на чердаке в городе Верхотурье.

Это всё нужно было срочно обмозговать.

Денис уселся перед зеркалом по-турецки. Думать он не очень любил, для этого всегда под рукой был Валера, но сейчас друга, заменявшего ему мозги, рядом не было, и потому он старательно принялся вспоминать свои приключения, начиная с момента появления и заканчивая сражением с волчьим пастырем. Итак. Они заснули в саркофагах в спецхране, куда их привёл Фёдор Михайлович. Потом что было? Очнулись на чердаке. Было темно, и они лазили в темноте, пока не услышали женский смех и не увидели свет между половых досок. Ага. Они решили посмотреть, что там, и провалились в комнату, полную молодых девиц. Прямо им на головы. Визгу-крику было, аж уши заложило... И чего орали, спрашивается, там все одетые были. На крики набежали какие-то бородачи и стали их бить, а они стали отбиваться и в результате оказались в остроге. Потом были пытки, потом колдун Рожа предложил гениальный план, в котором фигурировали двое подьячих, кат, воевода и души его внуков, которых он подселил в пленников. Потом они спаслись и, гружённые сокровищами, поехали на поклон к самому Выродку. Это было, ага... Языки пришили. С дочкой лекаря Соней Эриксон рыбу ловил. Хорошая девочка, жаль, ещё маленькая. А дальше сектанты, ночной секс с местными хрю-хрю... Ну, это, скорее всего, Валера просто выдумал или ему не повезло. Так, а что потом? А потом путешествие по тайной тропе, скоморохи, погоня, и они вынуждены спасаться от волчьего пастыря. А-а-а!

Он торжествующе хлопнул себя по лицу ладонью.

Всё ясно. Вот почему он не узнаёт себя в зеркале — это же местное тело, а он в нём вроде как подселенец. Родное-то тело и росточком повыше, и мускулов на нём больше, а уж лицо так и подавно другое, а чужим оно кажется потому, что за всё время пребывания здесь, во сне, он ни разу не видел настоящего зеркала. В озере в воду смотрелся, было дело, но там одна рябь, вот и опростоволосился.

Денис резво поднялся на ноги и заново огляделся. Бороду ему сбрили совсем недавно. Подбородок гладкий. Рожа приучал их на привале бриться ножом, да им лень было, а тут лицу навели настоящий марафет. И, кажется, даже напудрили. Он провёл пальцем по щеке, проверяя. Ну так и есть. А ещё эти ленты. Волосы у него отросли до плеч, чёрные как крыло ворона и жёсткие как щетина у кабана, а тут их кто-то бережно помыл, и нисколько не хочется чесаться. Ведь ещё недавно они с Валерой выли по ночам, распоследними словами поминая проклятущую плотоядную живность, и чесались как угорелые, а теперь голове хорошо. Голову ему помыли, вот вши и притихли. Хм, ленты. Не причёска, а праздничная конская грива. Неизвестный парикмахер не только расчесал ему шевелюру, но ещё и тщательно завил несколько косичек, в которые для красоты были вплетены белые и синие ленты. Счастье-то какое, аж плюнуть хочется. Но Денис плеваться не стал. Вместо этого он обошёл всю комнату, отмечая про себя, что тут совершенно не было окон, зато нашлась дверь. Она была задрапирована под цвет стен, и если бы не дверная ручка, то её было бы сложно найти.

Осторожно взявшись за ручку, он потянул на себя, и дверь, мелодично звякнув, открылась. Денис очутился в длинном и хорошо освещённом коридоре. Коридор шёл в обе стороны от двери, и теперь следовало выбрать, куда ему направиться дальше. Сложный выбор быстро решился при помощи считалочки «Эники-беники ели вареники» и пал на левую сторону. Туда и пошёл.

По пути то и дело попадались двери. Некоторые он пытался открыть, но безуспешно. Оставалось только идти навстречу неизвестному. Хотя почему же неизвестному? Его же змея проглотила, значит, именно так и выглядит загробный мир, а раз загробный, значит, он тут не один, вон как его хорошо умыли и даже выдали тапочки. Эх, жаль, не попробовал пирожные, но это ничего, можно и потом к ним вернуться. А вдруг тут кормят только одними пирожными? Так и без зубов недолго остаться. Надо бы у местной администрации попросить каши. «Что вы любите, Денис? Сосиска и тёплая греча вполне устроят, большое спасибо, а пирожные вы каким-нибудь лучше детишкам отдайте, я такое только по праздникам ем».

Проходя мимо очередной двери, он услышал чей-то мужской голос и настороженно навострил уши. Песня? Про Байкал поют... Помню такой, очень вкусный лимонад. Наверное, кто-то из усопших. Нужно поздороваться.

Надавив на ручку двери, он приоткрыл её и услышал уже более отчётливо.

Долго процент за кредиты платил, Долго страдал я и, жутко тоскуя, Старый товарищ калым посулил — Ожил я, волю почуя.

«Странная песня, — подумал Денис. — Вроде бы знакомая, а вроде там другие слова. И голос очень знакомый».

Просунув голову за дверь, он увидел просторный зал с каменными колоннами, отделанный белым и розовым мрамором, в самом центре которого находилась здоровенная ванна в виде морской ракушки. Тот, кто пел, явно находился в этой раковине, но увидеть его не получилось, потому как он был скрыт толстым слоем мыльной пены. Да что там слой — в этой раковине была целая гора пены, и мыльные пузыри летали по всему залу, словно живые.

Денис сделал несколько шагов вперёд и едва не поскользнулся — такой скользкий был пол. Из пены тем временем появилась рука, державшая щётку на длинной фигурной рукоятке.

Пристав в законе не страшен теперь, Стража сбербанка меня не прижала (Хм, как там дальше...) Работал как зверь! Пуля братка миновала.

— Валера?!! — ахнул Денис. — Ты что, тоже умер?

Рука скрылась в пене. Кажется, его не услышали. Ну ещё бы. Умер, а теперь-то что горевать? Вон у него какая ванна шикарная. Радуется, что сдох. Наверное, это Ад. Валеру же ни за что в Рай не пустят.

Денис обошёл ванну и начал осматриваться. Ширмы какие-то. Рукомойники, больше похожие на фонтанчики, зеркала, столики с множеством щипчиков, бритв и расчёсок. А вон и плитка под ногами под наклон пошла, это чтобы вода в слив утекала. М-да. Судя по убранству, это не просто ванная комната, а настоящий ванный дворец.

Ночью ишачил и средь бела дня, Возле столовой отирался я чётко, Сексом селянки кормили меня-я-я, Парни гоняли за водкой...

— Валера? Где мы? — в очередной раз позвал Денис. Принимавший ванну запнулся на полуслове, и из пены показалась мокрая голова.

— Ага! Проснулась — селёдка в кружевах! — торжествующе произнёс он. — Я не стал девчонкам говорить, что на тебе всё заживает, как на блохастом Тузике. Так было интересно смотреть, как Наина вокруг тебя хлопочет, я им и штанишки эти, которые на тебе, порекомендовал. Сказал — ты, мол, других не признаёшь, только такие.

— Какие ещё девчонки?

— В смысле какие? Те, которых мы с тобой спасли, когда победили и убили сильномогучего колдуна Засаду. Грохнули его, тут-то злое колдовство и рассеялось, а в благодарность они как смогли принялись за нами ухаживать и всячески опекать, — восторженным голосом рассказал Валера.

— Так мы не сдохли? Нет, погоди. Это какая-то ерунда. Какие девчонки? Откуда? Валера — ты с ума сошёл!

— А, у тебя сотряс? — догадался тот и начал пороть такую откровенную чушь, что у Дениса глаза стали как у той самой селёдки.

Со слов возбуждённого, как шпиц перед случкой, Валеры, когда они вдвоём там, в лесу, наглухо пришибли волчьего пастыря, произошло настоящее волшебство. Открылся портал, и появились две феи, долгое время томившиеся под властью старого мерзавца и собачьей сводни. Они увидели своих спасителей и на радостях тут же их полюбили. «Да и как не полюбить таких красавцев, как мы? Ты только им про свино-баб не рассказывай, пожалуйста, а то, я тебя знаю, как пизданёшь, бывает, не вовремя, и придётся искать местного дерматолога, проверяться на свинячий СПИД». И вот, значит, эти феи, Присцилла и Наина, узрели двух красивых мужчин в окружении дохлых волков и не менее дохлого пастыря, увидели, какие они страшные, эммм... израненные и бессознательные, и тут же поспешили оказать им всяческие знаки внимания. А это всё... Тут рассказчик торжествующе обвёл руками вокруг себя — это всё теперь ихнее, потому как девчонки желают за них срочно замуж и побольше детей.

— Очнись, идиот! — завопил Денис. — Какие к лешему феи? Нам к Выродку надо! Нам учиться надо! Не забывай, что мы во сне. Этого всего нет! Нам и жить всего ничего осталось, а если не избавимся от проклятия Колокольного, то мы потеряем последнее, что у нас есть, — наши души. Нам ещё ырку для Лаперуза ловить. Ты вспомни, что нам Фёдор Михайлович говорил? У тебя лампочку стряхнуло! Ау!

— Кто такой этот твой Фёдор Иванович? Сват, брат, двоюродная бабушка? Деня — мы впервые в своей жизни оказались не в говне, а в сказке, и ты хочешь у меня это отнять?!! — возмутился Валера и снова спрятался в пене. Через несколько секунд оттуда послышалось:

— Не, ты как хочешь, а я тут останусь. Ты бы видел этих кралей! Да господи, ты же и не видел ничего! Ты же был в обмороке!

Он высунул нос из пены и попросил:

— Погоди, я сейчас домоюсь и провожу тебя к ним. Они как раз стол накрывают. Бахнем за знакомство, и я тебя представлю Наине. Ох, она на тебя облизывалась. Прямо там, на кровати, была готова на тебя запрыгнуть, но Присцилла ей вовремя напомнила, что они древних кровей и пристойных нравов. Короче: до свадьбы ни-ни. А жаль, очень рассчитываю свою навестить этой ночью. Я и побрил уже всё что можно. В общем, ты постой пока, а я сейчас, одну минуточку.

Денис страдальчески закатил глаза. Ему всё было ясно — напарник тронулся.

— Не было никаких Присцилл и Наин, это всё чудища нас морочат, — попытался сообщить он Валере, что-то весело бормочущему под слоем мокрой и густой пены. — И не победили мы Засаду. Тебя он в кусты зашвырнул, а я, пока тебя искал, видел, как его чудище колючее опутало. А меня и вовсе потом... Змея проглотила.

— Ты, братец, хрень говоришь, это, наверное, ты сам стряхнутый, — хихикал в ответ Валера. — Тебе надо поесть и как следует познакомиться с нашими благодетельницами. Какие ещё на фиг змеи? Мне Присцилла всё как есть рассказала. Я уже и наше жильё осмотрел, и погреба с приданым. Женимся на них, а потом возьмём у наших молодых жён карету и доедем куда надо в два счёта. У них и конюшня есть.

— Какая ещё конюшня?

— Ой, да чего только нет, — беззаботно отвечал Валера. — Женишься на Наине и получишь свои законные полцарства. Ну, тут, вернее, не царства, а холмы. Мы же под холмами сейчас находимся, зато зырь, какая роскошь кругом! Это всё ихнее приданое, и всё это они готовы отдать нам, своим защитникам и спасителям.

Он закончил принимать ванну и, выбравшись из раковины, побежал в дальний угол за ширму. Денис пошёл следом и увидел, что там имеется вполне себе современный душ. Краны с вентилями, трубки, сифоны — всё как положено, и всё из драгоценных металлов.

— Ты чего за мной подглядываешь? — немедленно оскорбился Валера. — Уходи, противный, я стесняюсь.

— А что это у тебя на шее? — показал пальцем Денис.

— А что там, грязь, наверное? — предположил сумасшедший друг.

— Странная грязь, на отёк похоже. Девочки увидят — засмеют.

— Скажешь тоже.

Валера быстренько смыл с себя остатки пены и побежал к ближайшему зеркалу.

— Тьфу, бля! А чья это харя?

— Твоя — привыкай, — проворчал Денис, задумчиво почёсывая затылок. Какой отёк странный у его товарища. На укус похоже, но ведь у него все раны и шрамы давно уже заросли. Как же так? Нет, тут что-то нечисто.

Валера начал ощупывать подозрительный отёк и с удивлением сообщил, что у него там две небольшие ранки.

— Я бы на твоём месте попробовал надавить. Скорее всего, там яд, — посоветовал ему Денис, который по-прежнему пребывал в задумчивости.

— Похоже на то, — согласился Валера и послушно принялся мять место отёка. Спустя несколько секунд он сообщил, что из раны сочится нечто жёлтое. Может быть, это свинячий СПИД? А?

— Дави сильнее. Не отвлекайся. Тебе нельзя к девочкам в таком виде, — рекомендовал Денис, а сам подошёл к столику с парикмахерскими принадлежностями. Ему очень понравились щипцы для завивки волос. Красивые. Нагреваются от углей. А где же угли? Угу, а это что за горшочек. Ага, а вот и угли.

— А может, я материей какой шею обмотаю? — тосковал перед зеркалом Валера. — Чувствую себя восьмиклассницей, которую угрями перед свиданием обкидало. Давлю-давлю, а этот жёлтый гной не заканчивается.

— Дави, кому говорят! — строгим голосом потребовал бездушный напарник. Нужно было подождать, пока щипцы разогреются.

— Всё! Кажется, закончилось, — спустя несколько минут страданий сообщила жертва красоты и любви.

— На посошок, ещё разик, — попросил Денис. Пощупал щипцы и, оставшись недоволен тем, как они нагрелись, подхватил ими небольшой уголёк.

— Да всё уже. Чё там давить-то? Уже кровь пошла, — недоумевал Валера.

— Сейчас я проверю. Стой спокойно.

— Да чё там проверять? Сейчас само заживёт. Обычная ранка. Я, наверное, щёткой поцара... Ай, блядь! Да что же ты делаешь, гнида подзаборная! Сатрап ебучий! Падла ушастая! Пизда нестроевая! А ну иди сюда, я тебя в сникерс давленый превращу!

— Ага. С возвращением в наш грёбаный мир обратно.

Глава 16

— Стой, сука!

— Сначала успокойся.

— Я успокоюсь, когда башку тебе отверну! А ну стой, тут скользко!

— Не могу. Ты в гневе слишком непредсказуемый.

— Нет! Ну надо же, от всех ожидал, но только не от тебя — захребетник сраный! Ну ничего, сейчас ты наебнёшься, и я тебя в ванной утоплю.

— Позвольте вам этого не позволить.

Денис применил против друга самую верную тактику: бегал от него, прикрываясь ванной-ракушкой. Ванна-то большая, её не обойти и не перепрыгнуть, а Валера и не думал успокаиваться, его сейчас интересовало только одно — поймать и покарать предателя. Навернув с десяток кругов, ушлый ниндзя решил немного подкорректировать бессмысленное занятие спортом и добавил к бегу метод словесного убеждения. Причём этот метод был не его, а Валерин.

— Кто всегда говорил: «Нельзя бабам доверять»?

— Кто? — прорычал на бегу Валера.

— Ты! И кого я тут наблюдаю? Оленяку натуральную. Что ты такого у них съел и выпил, что тебя прямо распирает от щенячьей радости? Девчонки, сю-сю-сю... Будем здесь жить... Женимся... Не кидайся в меня мылом, я всё равно увернусь! Ограбить и обмануть — вот твой девиз. Об всех женщин он, значит, ноги вытирает, а тут сю-сю-сю. Присцилла. И глаза, главное, такие радостные, а ему ещё даже и не дали. До свадьбы ни-ни. А кто говорил, что если до свадьбы ни-ни, значит, баба — конченая?

— Кто говорил? Не было такого!

— Было! А ещё говорил, что даже если девушка голышом и раком, то всё равно сначала нужно ткнуть её индикаторной отвёрткой, вдруг чё? И после такого ты заливаешь мне про каких-то сказочных фей? Не бывает такого, чтобы мужику просто так бабы что-то дали. Если что-то дали — ищи, в чём подвох. Женщины — это банки и бандиты в одном флаконе. Ставка запредельная, а все ништяки, которые с них перепадают, мужики отрабатывают ценою здоровья и жизни.

— Так-так-так, хватит!

Валера притормозил и задумался. На другой стороне тут же затормозил Денис — не хватало ещё по инерции добежать до друга.

— Чего только спьяну не сболтнёшь, — хмуря брови, пробормотал средневековый жиголо.

— Вообще-то, ты это всегда говорил на трезвую голову, — с готовностью припомнил его верный друг и чуткий товарищ.

Валера немного постоял, вздохнул и снова пошёл в душ.

— Ещё раз перескажи мне, что ты видел на поляне? — крикнул он из-за ширмы.

Денис с готовностью повторил всё, что запомнил, добавив к этому момент с парализацией тела.

— Угу. А ещё Засада трепался про каких-то дочерей Сидхе, — выслушав его, вспомнил Валера. — Такие мне, конечно, неизвестны, но...

Он вышел из-за ширмы, заправляя стёганый домашний халат синего цвета.

— Девы, живущие в холмах. И ещё это название — «Сидхе». Кажется, мы имеем дело со скандинавской нечистью. Есть такие существа — ситхи. Раньше, по крайней мере, водились. Возможно, это они.

— И что тебе про них известно? И откуда халат? Я тоже хочу, — поинтересовался Денис.

— Хрен тебе. Наказан за бдительность, — мстительно отказал Валера.

Он встал напротив зеркала, внимательно вгляделся в своё отражение и расстроенно пробурчал:

— Ну вот как так? Почему с нами не случается что-то хорошее? Кругом сплошные подставы, все хотят с нас что-то поиметь и обернуть себе на выгоду, а я-то, дурачок, подумал, что на меня наконец-то свалилось заслуженное, не побоюсь этого слова, счастье. Лучше бы ты мне, Деня, шею-то и не прижигал, а сейчас — вон чего. Ни следа отёка. Ходил бы я себе, ядом любви отравленный, и пел бы как птичка. Мне так хорошо было. Ни о чём не думал.

Денис, чуя некоторую вину перед другом, покашлял для приличия, а затем мягко намекнул, что, наверное, лучше бы им сейчас сбежать, пока есть возможность. За ними же вроде бы не следят и не контролируют?

— Я не знаю, как отсюда выйти, — признался Валера. — Я очнулся уже здесь, в объятьях Присциллы, а потом поверил ей на слово. Ну, видимо, ничего тут не поделать: придётся нам к ним идти. Короче, я буду отыгрывать свою роль, а ты, мракобес, помалкивай и только томно вздыхай.

Они вместе покинули ванный зал и вышли в уже знакомый коридор, где Валера велел идти в левую сторону. Коридор очень быстро сменился на большой зал, где в центре они увидели каменную винтовую лестницу. Друзья поднялись по ней на, как им показалось, другой этаж, и там оказался другой зал с множеством дверей разного цвета. Недолго думая, Валера указал пальцем на синюю.

— Туда.

— Там обеденный зал?

— Да сейчас! Там ещё один коридор, потом зал с ароматическими бассейнами, и мы выйдем к другой лестнице.

— Валера! Насколько велики эти лабиринты? — настороженно спросил Денис.

— Не так велики, как ты надеешься, — проворчал тот, направляясь к нужной двери. — Я пока что пять этажей облазил, только их намного больше. Представь себе многоэтажку, закопанную под землю. Это она и есть, но сильно подозреваю, что мы в пространственной мембране. Или в межпространственной. Или в подпространстве. Или карманном измерении. Или...

— Валера! Мне страшно! — не на шутку испугался Денис. — У меня от твоих теорий голова кружится.

— Цыц! Как ты, к примеру, объяснишь это?

Валера громко хлопнул в ладоши, и все двери в зале разом открылись.

— Колдовство? — робко предположил его напарник, оглядываясь. — Звук зачарован на твои ладони?

— Хм, допустим, немного угадал. А это?

Белобрысый экспериментатор хлопнул в ладоши два раза, и появившийся прямо из воздуха чёрный халат упал к нему прямо в руки. Валера взвесил его в руке и протянул Денису.

— Примеряй, селёдка в кружевах.

— Неужели они настолько могучи? — недоумевал тот, одевая новую одежду.

— В пределах своей мембраны, ой, не смотри щенячьими глазами, не надо! Я понял, что обсуждать с тобой эту теорию ещё рано. В пределах лабиринта, тебе так лучше будет? А? В пределах ограниченного пространства — прости господи за то, что объясняю недоумку про то, что он и так знает, но не хочет вникать. Деня, любая экстрасенсорная срань имеет какие-то ограничения. Призрак не может пролететь тысячу световых лет за секунду, вурдалак не может подпрыгнуть на километр, ведьма не может родить — кто бы её ни осеменял, без разницы, это понятно?

— Угу. Хочешь сказать: халат ненастоящий?

— Не совсем. Мы, дружок, скорее всего на Земле, но при этом изолированы от неё не только толстыми стенами из суглинка и песка, но ещё и особыми законами физики, подвластными только нашим хозяйкам. Мне они, к примеру, разрешили в ладоши хлопать. А ты вот, ну-ка, хлопни и пожелай, чтобы открылась дверь, которая выведет нас отсюда наружу.

Денис тут же зажмурился и хлопнул в ладоши. Ничего не произошло. Валера философски пожал плечами.

— О чём и речь. Пойдёмте, ваше хлопушество, девочки ждут.

Для того чтобы попасть в нужное место, им пришлось преодолеть ещё две винтовых лестницы. Пока шли, Денис постепенно привык к роскошной мишуре и убранству, а когда они проходили через помещение, заставленное золотыми статуями в человеческий рост, он не стал ротозейничать, а только отметил вслух хорошую работу неизвестного скульптора.

— А ты думаешь, это один скульптор? — с подозрением в голосе спросил Валера.

— Один, — простодушно подтвердил Денис. — Чувствуется один и тот же почерк. И заметь, тут только мужчины. Все худенькие, мускулистые, ну вроде нас с тобой. А чего ты напрягся?

Его товарищ молча обошёл несколько статуй. Слишком уж реалистично отлиты. Мужики, все примерно одного роста, запечатлены в горделивых позах и старательно, как бы напоказ, играют мускулами. Из одежды только ветхие набедренные повязки, под которыми... М-да. А у этого вообще, похоже, на фартучек: если сбоку посмотреть, то отчётливо видно бубенчики. Кому потребовалось отливать подобные пособия для культуристов? Да понятно кому: тому, кто может превратить человека в золото, используя силу карманного измерения. Им тут всё подвластно, вон сколько мужиков. А это вроде как фотографии на память. Этому дала, этому дала, а этому взяла да оторвала. И как же он на это в прошлый раз внимания не обратил? Ему ведь этот зал Присцилла показывала. Коллекцией назвала. А ну да, любовный дурман. Ну ничего, теперь посмотрим на невестушек свежим взглядом.

Он лишь скромненько обозвал пиршественный зал столовой. Ну, это чтобы его напарник раньше времени не упал в обморок. А посмотреть там было на что. Этот зал был просто огромен: потолок, отделанный позолотой и лепниной, стремился улететь в небеса, дюжина колонн в ионическом стиле, увитые плющом и усыпанные цветами, образовывали в центре большой круг, где в столбе солнечного света красовался стол в виде мальтийского креста. Денис, подойдя ближе к колоннам, машинально задрал голову и посмотрел на источник света. Там, наверху, была дыра, красиво задекорированная по краям плющом и какими-то розовыми цветочками, и свет шёл прямо оттуда. Он был живой, настоящий, солнечный свет, а стоило отвести от него взгляд, как окружающая обстановка тонула в зелёном и золотом полумраке.

— Офигеть! — не сдержав чувств, восхитился он, ведь стоило им только оказаться внутри колонн, как обстановка позади них волшебным образом изменилась. Зал превратился в цветущий сад, где над кустами летали большие цветастые бабочки и жуки, издали похожие на сверкающие драгоценные камни. Он увидел выступившие из полумрака скульптуры сатиров и фавнов — они, словно услужливые официанты, протягивали гостям серебряные подносы, на которых стояли бокалы из хрусталя. И все бокалы были наполнены белым и красным вином.

— Халтура, — угрюмо прокомментировал стоявший рядом Валера. — Пыль в глаза пускают.

— Но оно же пахнет. Я чувствую эти запахи! Магнолия, сирень, акация, буддлея, гортензия и даже душистый табак.

— Буддлея? Не замечал в тебе подобных открытий. Ты бы лучше вынюхал нам чего-нибудь более полезное. Белладонны, например?

— Я попробую, — неуверенным голосом пообещал Денис.

— Не торопись. Мы тут неделю только пробовать будем. Накрыли-то на целую армию, — невнятно пробурчал Валера, и Денис машинально повернулся, дабы убедиться в его словах.

Ух! Чего там только не было! Чудища позаботились о них на славу, и стол ломился от всяких яств. Кушанья располагались по всему столу, кроме самого центра, где, в окружении маленьких корзиночек с цветами, он увидел пустые тарелки из серебра и хрустальные бокалы, инкрустированные изумрудами и топазами. Судя по всему, им предстояло сидеть между лучами отдельно. Стол-то накрыт на четыре персоны, хитро. Зато на самих лучах всё было заставлено плотненько и со вкусом. Он увидел осетра на длинном блестящем блюде, настоящего двухметрового громилу, поданного с овощами, а также затейливо украшенного дольками лимона, он заметил жареных поросят с яблоками, а также ягнят и лебедей, между которыми стояли пиалы с соусами. Денис заурчал как дизель.

— Тихо-тихо! — строго прикрикнул на него Валера. — Смотри в сторону. Это невежливо.

— Не могу! — простонал тот, делая шаг вперёд и замечая блюдо с варёными раками. — Я только грызану чуточку. Я их с прошлого года не ел, а раньше, помню, всегда выкидывал.

— Деня! Мы не сядем за стол без хозяек. Стульев-то нет. А стоя только свиньи едят. Веди себя прилично ради наших бесценных лапушек.

— Ради кого? — не расслышал тот, поскольку увидел слоёный торт, украшенный сверху сахарными фигурками. — Ах, как вкусно выглядит. А там что? Запеканка? А там? Сосиски. А как пахнут, как пахнут! А вон там, смотри! Не знаю, что это, но выглядит очень вкусно.

— Это салат. Уймись, бешеный, иначе я тебя по башке стукну! — предупредил Валера. Он ухватил товарища за ворот, тот начал вырываться, и в результате Валера получил поддых.

— Ура! — возликовал победитель, бросаясь к столу и намереваясь побыстрее набить себе брюхо, но тут же взвизгнул от нестерпимой боли, ибо его косички оказались в крепких руках напарника.

— Мамочки! Ты меня оскальпировал, ублюдок! — завопил Денис, ощупывая пострадавшую голову.

— На. Дома пришьёшь.

Увидев свои косички с кусочками окровавленной кожи, вождь краснокожих тут же забыл про еду и, издав воинственный клич команчей, вооружился поднятой со стола двузубой вилкой. Валера дважды увернулся от его прицельных ударов, затем вскочил на стол и пнул в противника тортом.

— Не порти еду! Это бесчестно! — возмутился Денис.

— Как скажешь.

Валера отпрыгнул, затем снова нагнулся, поднял блюдо с поросёнком повыше и метнул, целясь товарищу в голову. Денис пожалел мясо сильнее, чем себя, и тут же бросился ловить вкусное жаркое, но стоило ему увлечься и вонзить свои зубы в поросячий бок, ну он же спас мясо, это была награда, как ему тут же в затылок прилетел спелый арбуз и разлетелся на мелкие кусочки.

— Бляха ты муха! Ты или не мешай есть, или умри! — закричал Денис, отряхиваясь от сладкого сока и семечек.

— А давай! — кровожадно взревел Валера, у которого теперь в каждой руке было по четыре шампура с шашлыками. — Устроим резню по-нашенски! С мордобоем. А ну, братишка — поделись кетчупом.

— Не брат ты мне — гнида хитрожопая!

Неизвестно, до чего могло дойти дело, но тут мелодично заиграли невидимые цимбалы и скрипки. Поединщики замерли и стали настороженно озираться, а до Валеры внезапно дошло, что он изрядно переборщил с косичками. Он тут же сложил два плюс два и вспомнил уроки Лаперуза. Малефициум. Порабощение разума, вот что с ними произошло.

— Сверху! — предупредил Денис.

Валера поднял голову и увидел спускавшиеся к ним с потолка две сияющие фигуры. Было так ярко, что у него моментально заболели глаза. Пришлось покинуть стол и присоединиться к товарищу.

— Это они? — тихо спросил Денис.

— Угу.

— А чего это с нами сейчас произошло? Словно туман кровавый перед глазами.

— Ты ещё не понял? Это они так с нами развлекаются. Морок навели. Вот мы и чуть было не захреначили друг дружку. Короче, мне всё ясно: наша задача — их развлекать, и чем дольше мы это будем делать, тем выше наши шансы на спасение, — тихим голосом предупредил Валера.

— Но я... Как же подло.

— Тихо! Ты будешь молчать и облизываться на Наину. Остальное я возьму на себя.

Тут они разом замолчали, поскольку сияющие фигуры закончили спуск и предстали перед ними в виде двух молодых и красивых женщин. Одна была блондинкой с большими голубыми глазами, а другая — жгучей брюнеткой. Денис отметил про себя, что дамы были высокими, слишком высокими, если считать по меркам XVII века. Он прекрасно запомнил, что средний рост женщин и девушек, которые попадались ему в здешних краях, не превышал ста шестидесяти сантиметров, а тут налицо все сто девяносто. А может быть, и чуточку больше. Чёрт! Как же неудобно смотреть на них снизу вверх. Тут он вспомнил, что прекрасные девы — это только видимость, а на деле там совсем другие размеры и формы, но хороши баскетболисточки, и более нет смысла осуждать своего напарника за щенячьи повизгивания. Сам бы у таких на коленках повизгивал, при других обстоятельствах и в другом месте, но теперь-то, чего уже. Присцилла и Наина в полной мере продемонстрировали им своё могущество. Им достаточно пожелать — и их пленники будут биться друг с другом до смерти, но сейчас это не входит в их планы. Ну что же, будем вести себя максимально учтиво и вежливо.

Странно, но при общем изобилии предметов роскоши и различных драгоценностей у женщин практически отсутствовали украшения. Разве что маленькие серёжки. Они были одеты в похожие по фасону длинные платья с рукавами, расширявшимися в сторону запястий. У Наины — изумрудное, судя по всему из бархата, с золотой оторочкой и таким же золотым поясом, а у Присциллы — из белого шёлка с оторочкой небесного цвета. Волосы заплетены в косу на один манер, и улыбались они одинаково, хотя на лицо были совершенно разные. У Присциллы был немного выпуклый лоб, ямочки на щеках, вздёрнутый кверху носик, украшенный золотыми веснушками, а губки бантиком, что делало её необычайно милой. Наина — напротив. Тут присутствовали весьма характерные черты горячей кавказской женщины: густые брови, тяжёлый взгляд и широкий рот, напомнивший Денису о змеиной пасти, ладно хоть нос не подкачал. Нос был прямой, ровный, и у него отсутствовали всякие намёки на орлов и скалистые горы.

Хозяйки сделали вид, что нисколько не обратили внимания на небольшой бардак и на внешний вид Дениса. Они переглянулись, синхронно отвесили гостям поясной поклон, после чего каждая взмахнула рукавом.

«Правыми руками машут», — зачем-то подумал он.

И тотчас возле стола появились резные деревянные стулья с высокой спинкой, каждый на своей стороне, как и ожидалось, а когда взмахнула рукавом Наина, Денис машинально ощупал голову и осторожно глянул по сторонам. Голова была сухой, чистой, а косички, вырванные с корнем, вернулись к хозяину. Мусор тоже пропал, как и все нечаянно испорченные блюда.

— Не побрезгуйте, гости дорогие, прошу к столу, — звонким голосом попросила Присцилла.

Глава 17

Это было самое напряжённое застолье в жизни Дениса. Валере-то чего? Тот с ходу бахнул с двух рук по бокалу чего-то крепкого и как давай ля-ля в своей привычной манере, а вот его товарищу словно кол в одно место вбили. Он застыл на стуле и только изредка кивал в такт разговорам, мысленно упрашивая всех известных ему богов и святых, чтобы сделали его незаметнее моли. Самца, конечно же. Это же самца не видно? А, не, самки-самки. Не-не-не!!! Я человек-невидимка. Я пустое место. Я нолик! Да чё она на меня так облизывается-то, господи?

И это была чистая правда: сидевшая напротив брюнетка не спускала с него тягучего тяжёлого взгляда и время от времени хищно облизывала губы, как бы намекая соседу на предстоящий разврат. Ага, знаем мы этот разврат — внутриутробный, с пищевыми соками и отрыжкой. Не-не-не, Дэвид Блейн! В рот мне ноги! Чтоб ты об меня зубы сломала. Валера — сделай уже хоть что-нибудь! Я сейчас дёру дам!

— А что это вы, Денис, ничего не едите? Попробуйте жаркое, посмотрите, какое сочное мясо, я так для вас старалась, — сказала она густым контральто. — Этот олень ещё утром жевал сочную травку.

— Я? Я... Ем! — пискнул он и наугад потянул к себе ближайшее блюдо.

— Деня, да кто так ест? Смотри, как надо! — немедленно вмешался его друг и потребовал у своей соседки: — Присцилла, красота моя неописанная. Мне — вон ту ногу. Всю давай! Я её сейчас же при тебе слопаю.

— Ах, Валерий Васильевич! Вот вы бы поосторожней, вам может стать дурно от такого обилия. Вы бы лучше всего по кусочку. Попробуйте сначала осетра, его только сегодня выловили, по такому случаю, — смеясь, отвечала ему белокурая бестия.

— Да что осётр! Я однажды десять бичпакетов на сухую съел и не лопнул. Поменялся я нечаянно в автобусе, значит, с одной... хм, ведьмой. Смотрю, а в котомке у неё целая куча запариков, а я zhe ne manzh pa sis zhur. Короче, сел покушать на лавочке возле общаги, а тут менты с нею нагрянули. Ну, это такие вурдалаки, если по-местному. Синие, ой-ёй-ёй, как черти из пруда, ну я сразу жрать быстрей, пока не отобрали. Ну и когда начали меняться обратно, ведьма вой подняла, что, мол, я её обожрал, а я, извините: у меня в сумке тоже было целых пять бутылок зелена вина, а раз моя сумка сейчас пуста и водка отсутствует, значит, она — внутри бабушки. Ну и как давай играть с нею в очную ставку...

— О! Так вы и по-французски умеете! — захлопала в ладоши Присцилла.

— Да чего я только не знаю. По-английски, по-немецки, по-французски, на рояле, на столе, ты меня только вечером в горницу к себе запусти!

— Ах, полноте, полноте, не смущайте меня на людях! — хихикала белокурая. — Я же вам говорила, что до свадьбы нельзя. У нас строгие нравы. Вы кушайте лучше, кушайте, не побрезгуйте, измаялись ведь совсем в битве с солонучим Засадой-Серебряником.

«С солонучим? — удивился про себя Денис. — Наверное, местный жаргон. А может, и феня. Волчий пастырь тоже, помнится, ботал по фене». Кое-как справившись с собственными страхами, он нашёл в себе силы поесть, вызвав одобрительный кивок черноволосой, а потом и вовсе похвалил её за старания. Уж наверное не отравят? Для хозяек это было бы слишком просто. Но, кажется, она немного расслабилась и подобрела?

— Что это вы, Денис, всё молчите и молчите? — подперев кулачком щёку, спросила Наина.

— Дар речи потерял, — пискнул он.

— От чего же?

— От чувств-с!

— Наиночка, что же это вы его смущаете? У него ведь насчёт женщин зарок. Сам себе такой дал, пока, мол, не убьёт хотя бы одного дракона. В ваших лесах есть драконы?

— Да откуда же им взяться, что же вы за страсти-то такие говорите, Валерий Васильевич? — смеялась Присцилла.

— Все драконы давным-давно сгинули, — кивала Наина. — Видели мы кости, торчащие из земли, сие правда, видели их черепа, но чудища такие разве что в море остались, не так ли, сестрица моя любезная?

— В глубинах морских да в пещерах подземных, но всё то сказки, — наморщив лоб, припомнила та. — А все, кто скажут, что видели, те записные врали.

Тут она стала интересоваться у Валеры, знает ли тот какие-нибудь сказки, а тот ей пообещал рассказать про Шахерезаду, там, мол, у этой сказочницы такой сериал, закачаешься. На целую полярную ночь хватит.

— Про неё мы читали. Ведь правда, сестрица? — разочарованно надула губки белокурая.

— Да. В библиотеке у нас имеются рукописи из самого Багдада. Их написал Абу-ль-Фарадж Мухаммад ибн Абу Йакуб ибн Исхак ан-Надим аль-Варрак аль-Багдади, — подтвердила черноволосая.

— Хм, а вот Декамерон... Там такие истории про монашек...

— Наизусть знаем! — хором ответили девицы. — Он у нас есть в оригинале, с черновиками автора.

— Шекспир, я слышал...

«Валера-а-а!!! Они злятся, я чую! Бяда-а-а!» — засемафорил Денис своему болтливому товарищу. Делал это он при помощи только одних подмигиваний, и тот его прекрасно понял. Хряпнул ещё для храбрости и предложил альтернативу.

— А про Санта-Барбару вы не слышали? А? А про рабыню Изауру? А историю, где богатые тоже плачут? А про просто Марию? Ух, я вам щас такое расскажу! Доставайте ваши платочки и приготовьте ваши ушки. Итак, на берегу Тихого океана, на самом краю побережья, в маленьком и тихом городке Санта-Барбара жили-были две благородные семьи. Семья Кэпвел и семья Локридж... И было у них много детей-наследников.

Денис с облегчением выдохнул. На секунду он почувствовал, как от Присциллы с Наиной начали исходить жуткие эманации, связанные с разочарованием в своих потенциальных женихах. Ох, ни фига себе они импульсивные. Но стоило только Валере завладеть их вниманием и вызвать неподдельный интерес, как они сразу успокоились и стали вновь милыми и приветливыми. Теперь всё понятно: вот она, самая главная опасность, — как только сестрам станет скучно, тут-то и конец женихам.

Пользуясь передышкой, он несколько расслабился, и пока его напарник пудрил мозги сеньоритам, доблестный идальго соизволил перекусить. Валера с неодобрением косился в его сторону, но поделать ничего не мог, потому как понимал, что только его язык был сейчас их единственным оружием, и фехтовал им, словно бретёр, столкнувшийся в тёмном переулке с шайкой разбойников. А Денис тем временем ел. Ел хорошо, вкусно, добрался до вожделенного блюда с раками, отмечая про себя, что хозяйки постепенно перебрались поближе к рассказчику, который уже показывал в красках и лицах, как глава семейства Си-Си Кэпвел попал в волшебную кому, опознав в мужике с бородой собственную бывшую жену Софию, утонувшую с любовником во время морской прогулки.

— Как это удивительно!

— Как ново!

— Про Мэйсона, Мэйсона расскажи! Он и вправду такой красавчик?

— Нет! Лучше про Круза и Иден!

— Ну пожалуйста, пожалуйста! У тебя вино закончилось, ненаглядный мой. Вот, выпей ещё. Промочи горло.

Денис слушал-слушал их болтовню на сытое брюхо, да и задремал. Когда проснулся, увидел презабавную картину. Хозяйки сидели рядом с Валерой, а тот рисовал для них план на свитке папируса. О, ну это любимое его занятие — планы составлять. Вооружённый линейкой, циркулями, гусиными перьями и целым набором разноцветных чернил, он составлял для новоиспечённых фанаток Санта-Барбары самое полное генеалогическое древо благородных Кэпвел и Локридж, а чего про них не знал, то придумывал от себя. Им-то, бабам, всё равно его сказочки не проверить, не родились, как говорится, ещё те режиссёры и сценаристы...

— Девочки, а где у вас господинская комната? Мне, знаете ли, освежиться надо, — поинтересовался средневековый сценарист, заметив, что его товарищ уже проснулся.

— Какая комната? — не поняла было Присцилла и тут же спохватилась. — Вон туда, по дорожке, вымощенной розовым кирпичом, мой бесценный, там мы приготовили вам беседку для привычных нужд.

— Ладно, читайте пока то, что я вам написал, изучайте, а я вон той спящей красавице харю с мылом протру и назад вернусь, — Валера, хрустя суставами, поднялся из-за стола и кивнул напарнику, показывая направление.

Беседка типа сортир действительно обнаружилась неподалёку. Чистенькая, из сахарного белоснежного мрамора, украшенная небольшими колоннами. Валера забежал внутрь, крича «Ура!», и настороженно замер, изучая бронзовые писсуары в виде звериных голов. А ну как откусят? Вон какая голова льва с клыками на стене висит. А там крокодилья. И как в неё по большому? Боком? А зеркал-то сколько. Со всех сторон зеркала.

Денис заглянул в беседку и обратил внимание на перегородки с алыми шторами из шёлка.

— Я первый, — предупредил он.

— Пока не расскажешь, чего у них выглядел, только по маленькому! — резонно возразил его друг, прохаживаясь вдоль столика из морёного дуба, на котором лежали курительные трубки с длинными мундштуками, огниво и целая куча горшочков, наполненных табаком. Хм, действительно господинская комната, разве что карт не хватает. А как они их желания угадывают. Или это спонтанно?

— Так я же спал.

— Во-во. Жрал и спал, пока я им зубы заговаривал. А где результат? Может, ты подглядел чего, может, почуял? Где у них слабое место?

— Эм. Нету. Нету слабых мест. Все наши замыслы определённо потерпят крах вследствие ихнего всесилия, — почесав голову, признался Денис и, дабы не терять времени даром, скрылся за ширмой. Там он увидел золотой трон с дыркой и мягкой подушечкой в виде подковы и несколько оробел. Не так он представлял себе выгребную яму. Так, а где бумага? Бумаги не было, зато на полочке возле трона лежали три ракушки. Для красоты, что ли?

— Валер, а там у тебя нету полотенец? — поинтересовался он.

— Не-а. Только ракушки какие-то. Но как бы можно выкрутиться, водой, например, по-мусульмански.

— А может, платочек какой, тряпочку? А, дружище?

— От рубашки оторви, от своей, — посоветовал ему тот, несколько недовольный тем, что его обозвали дружищем. Сам же он быстренько осквернил одну из звериных голов и к моменту, когда Денис закончил за ширмой свои дела, вовсю занялся табаком. Он набил и раскурил сразу две трубки. Выбрал ту, что получше, а вторую отдал напарнику.

— Я же не курю.

— А теперь закуришь. Или куришь, или звездуй к девочкам. У нас тут как в армии. Кто не курит, тот работает.

— Понял.

Пришлось курить за кампанию.

— Хреновенькие дела, — помолчав пару минут, подытожил Валерий Васильевич. — Лучше бы ты меня, зараза, отравленным оставил. Всё же веселей помирать было, а сейчас я подсчитал, сколько мы на сериалах продержимся, и получается, не то чтобы много. А что дальше? А ну как они им наскучат? Нам нужны другие развлечения.

— Секс? — робко предположил напарник.

— Они замуж хотят, а ты опять про секс. Но вот зачем им это надо? Традиции? Мы ничего про этих тварей не знаем. Кто они? Откуда? И как долго ты собираешься выезжать на одном сексе? А если они нас слопают в первую брачную ночь? Как самки богомола?

— Ты же сам сказал, что дело не в еде?

— Логично. При таком-то изобилии.

Валера выразительно мотнул головой в сторону зала.

— Мы будем рабами, пленниками, мужьями на час, без зарплаты и премии, а про трудовой договор я совсем молчу. Чем же нам прикажешь разнообразить семейный досуг?

— Ролевые игры, БДСМ, доминирование, золотой дождь, классика, шибари, — Денис с готовностью принялся загибать пальцы.

— Фу-фу-фу! Ты где этого начитался? В СПИД-Инфо? Ты ещё им догонялки предложи. Кто кого догонит, тот того и того. А стоп!

Валера задумчиво поднял глаза к потолку.

— Наконец-то что-то умное пизданул. Современные спортивные игры нам помогут. Теннис, футбол, баскетбол, скакалка, да, это даст нам некоторую отсрочку.

— Танцы! — с готовностью поддакнул Денис.

— Иди! Иди и учи их джиге-дрыге, а я пока отдохну.

— Не-е-е.

— Тогда придумывай что-нибудь более интересное.

— Хорошо. Музыка, — предложил Денис. — Ты же на гитаре играешь. Цой, Хой, Летов, Никольский, а там, глядишь, как-нибудь до весны и дотянем.

— Опять я???

— Ну не я же? Ты же сам говорил, что мне медведь на ухо наступил. Так что не филонь. Я тебе накидал идей, а ты давай организовывай нам план спасения.

Валера горестно застонал и подошёл к большой вазе, стоявшей в углу помещения, и начал злобно вытряхивать в неё пепел.

— Есть ли у меня план? — спрашивал он сам себя вслух, постукивая чубуком о горлышко вазы. — Конечно, есть. Они заикнулись про библиотеку. И, судя по тому, что я выяснил, она очень большая. Я буду отвлекать самок, а ты будешь там искать всё, что может нам пригодиться. Хотя, по совести говоря, на моём месте должен быть ты. Есть возражения?

— Апчхи!

— Не понял?

Валера обернулся и с подозрением посмотрел на друга.

— Это не я, — быстрым голосом ответил Денис и указал пальцем на вазу. — Это она чихнула.

— Так звук вроде бы от тебя шёл.

И тут ваза подпрыгнула.

— Апчхи! Апчхи!

Валера тут же отбежал подальше от опасного предмета, но почти сразу же вернулся с двумя горшочками табака.

— Подслушиваем, значит? А ну вылазь оттуда! — потребовал он. — Иначе ты у меня насмерть зачихаешься.

Тот, кто находился в кувшине, предпочёл не отвечать. Валера пожал плечами, снял крышку с горшочка и высыпал туда весь табак. Ничего.

— Может, это шуточки наших хозяек? — предположил Денис.

— Конечно-конечно. А ну дай сюда свою трубку.

Пепел из его трубки полетел в вазу, и та снова расчихалась.

— Вылазь! — пригрозил кулаком Валера. — Пока не скажешь, what is your name и where are you from, мы тебя будем пытать! Капля никотина убивает лошадь, а у нас его тут целый стол, на всю твою керамику хватит.

Ваза тут же затихла, а потом из неё повалил сизый дым. Друзьям пришлось отойти в сторону.

— Табак загорелся, — махая руками, брезгливо заметил Денис.

— Нет, это не табак, — возразил Валера, наблюдая, как дым сгущается у потолка и из него формируются буквы.

— Help me. I'm a prisoner here, — прочитал он.

Денис машинально поднял голову и прочитал следом.

— На английский повёлся, — удовлетворённо прокомментировал Валера. — Значит, ты джинн? Я потёр об тебя трубку, и ты сразу возбудился? Так?

— Нет, я тут давно сижу. Прячусь от чудовищ, — прочитал вслух Денис появившийся новый текст.

— Вот и отлично. У нас к тебе с другом — шесть желаний. По три на рыло, — радостно сообщил Валера, обращаясь к дымному облаку. — Отказываться не имеешь права, я про тебя в сказках читал.

— Я не джинн, — перевёл новые слова Денис.

— В смысле... А кто же ты тогда, ночная ваза? — возмутился Валера. — А ну сознавайся! На Присциллу шестеришь?

— Нет. Я Каракат. Работаю... На вампира работал. Я тут случайно. Попал сюда и не могу выбраться. Я тут уже десять лет. Раньше я был жёлтого цвета, — прочитал вслух Денис.

Друзья недоверчиво переглянулись.

— Что за каракатица? — шёпотом спросил Денис у Валеры.

— Колония плотоядных микроорганизмов. Вампирский туман. Больше ничего не знаю, — так же шёпотом ответил тот.

— Хорошенькие дела, — поглядывая на потолок, пробормотал Денис. — Он к нам в банду хочет. Так и написал. Возьмём?

— А тебе бы всех котят бездомных прикармливать? Мы его в первый раз видим. А вдруг он стукач?

— Пишет, что не стукач.

— Деня, с каких пор ты с керамическими изделиями заодно стал? Может, ты сам горшок?

— Пишет, что вместе с нами сюда доставили ещё одного пленника. Злого старика. Знает к нему дорогу.

— Да ладно?

Валера перепроверил текст. Да, всё верно. Напарник перевёл правильно.

— А почему не по-русски? — поинтересовался он у караката.

Сизый дым принялся выводить расплывчатыми буквами, что он понимает русский, но не владеет грамотой, что его родной язык венгерский, что его бабушка была еврейкой, а дедушка поляком, а сам он наполовину немец, и если господа желают, он может писать на языках этих стран, но не на русском, увы. Далее дым поведал, что он может быть полезен, может шпионить, подслушивать, воровать мелкие вещи, есть рекомендации от старого работодателя, правда на словах, но он клянётся сотрудничать честно...

— Всё-всё. Тихо! У меня глаза заболели, — замахал руками Валера, после чего сообщил: — Ладно, теперь ты с нами.

И повернулся к товарищу.

— План меняется. Долго нам тут рассиживаться нельзя, девочки заскучают. Поэтому поступим следующим образом. Каракат остаётся тут и подглядывает, по возможности перемещается следом за нами, но не отсвечивает. Я продолжаю вешать хозяйкам лапшу на уши, а ты, вот конкретно ты, будешь задавать им вопросы всякие. Понял?

— Какие вопросы? — уточнил Денис.

— Про их прошлое. Про свадьбу, про то, был ли кто у них до нас. Ты чё, совсем тупой? Лёгкие ненавязчивые вопросики, в самый подходящий момент, когда они будут слишком увлечены сюжетом про очередную тупую травму дворянки Келли или про козни хитроумной колдуньи Джины. Потом попытаемся вытащить их на свежий воздух.

— А ты думаешь, это реально?

— А чё нет? Я им про спортивное ориентирование в лесу расскажу, а ещё про эстафеты всякие, может, и клюнут?

Глава 18

Поздним вечером, усталые и задёрганные, они ввалились в покои Дениса, где Валера моментально забрался на кровать с ногами и заявил, что спать он к себе точно не пойдёт. Помирать — так вместе.

— Ладно. Я тут тогда, рядом, на коврике, — вздохнул напарник, усаживаясь возле кровати.

— Проводник — водки! — потягиваясь, страдальческим тоном попросил захватчик.

— Пошёл нахер.

— Спасибо, но, скорее всего сёстры уготовили нам другое место. Кстати, попробуй в ладоши похлопать, может, материализация небольших бодрящих предметов меня как-то утешит?

Денис похлопал, и перед ним появился небольшой запечатанный глиняный кувшин с длинным горлышком и двумя ручками. Исключительно ради любопытства он взвесил его в руке. Старинный. Парочка литров, не больше, внутри что-то булькает, только чем бы пробку расковырять?

— Дай сюда, попробую, — Валера тут же утащил кувшин на кровать.

— А вдруг там уксус? Ты бы поаккуратнее, нам ещё с тобой до свадьбы дожить, — заботливым голосом предупредил Денис.

— Ах ты ж, сука! Ты зачем мне напомнил?

Валера расковырял пробку, понюхал и немедленно выпил.

— Кислятина, — причмокивая, сообщил он. — Но градус есть. Будешь?

— Не. Я лучше спать.

— Напрасно. Я вот выпил, и у меня созрел новый план. Короче: мы идём в винный погреб и напиваемся там до состояния трупного окоченения. Присцилла и Наина вернутся, а мы, значит, мёртвые лежим и им «факи» показываем. Только надо будет заранее пальцы согнуть.

— Лучше православные фигушки.

— Так ты согласен?

— Нет, — поразмыслив, отозвался Денис. — Предпочитаю помучиться перед смертью. Да и холостым уходить как-то западло. Где там наш шпион бродит?

Валера в ответ только неопределённо пожал плечами. Подкроватный товарищ пригорюнился и снова начал хлопать в ладоши. В этот раз получилось наколдовать вазу с фруктами, заварочный чайник, а также две пиалы.

— С женьшенем, — сообщил он. — Ещё пахлаву могу намутить, надо?

— Тебе за столом мало было?

Денис предпочёл промолчать. Нет, не мало. Даже слишком много было там, за столом, а особенно полученной информации, которую срочно требовалось переварить и усвоить. Самое смешное, что метод Валеры действительно сработал как надо: сёстры повелись на очередное продолжение мыльной оперы, что позволило Денису как следует расспросить их о предстоящей свадьбе и многом другом. Судя по их словам, долгое время они были околдованы Засадой и находились тут в заточении, но когда чары спали, они оказались на поляне и немедленно поспешили на помощь двум красавцам-спасителям, в которых моментально влюбились. И вроде бы слова говорили правильные и красивые, но он сразу почуял — врут. Сколько им лет — они, конечно же, не сознались, но заверили своих потенциальных женихов, что они молоденькие и наследников родят сколько хочешь, будьте уверены, к повивальной бабке не ходи. Так же уклонились они и от расспросов о своём прошлом. Вернее, уклонилась Наина, а Присцилла наболтала, что их родня живёт на острове Авалоне, что там сплошь короли и колдуньи, но постоянно путалась, и некоторые её слова противоречили другим, что наводило на мысль о плохо проработанной легенде. Зато он запомнил, что, когда обсуждали волшебный остров, Валера завёл разговор о яхтах и морских путешествиях, как он на морях корсарил под британским флагом и нечаянно сплагиатил образ Одиссея. Наина тогда, странно дёрнулась и проворчала, что — «Знает она таких. Всё море изгадили». А когда тот же рассказчик начал бессовестно передирать легенду о морских чудовищах Сцилле и Харибде и что одну из них глубинной бомбой ухайдакали, та же Наина неожиданно потребовала подробностей. Валера же, не замечая подвоха, совершенно спонтанно ударился в откровенную импровизацию, он даже не понял, какую чушь он несёт, ведь средством умерщвления морского чудища выступал дохлый кит, чьё пузо было начинено порохом и пятью чернокожими рабами с факелами для эффектного трах-бабах. «Видели бы, как она бахнула!» «Ой, какой взрыв был, всё хайло наружу». «Моряки рассказывали, будто бы её по всему Средиземному морю распидарасило!» И вот тут, девочка, что называется, разозлилась. Если бы не Присцилла, не сносить бы рассказчику головы. Наина выглядела настолько рассерженной, что даже её сестра испугалась и была вынуждена забрать родственницу из-за стола, сославшись на неотложное дело. А когда они уходили, Денис увидел, что у рассказчика потекла кровь из глаз. Да что кровь, он сам, например, обнаружил, что поседел и волосы начали выпадать, как в фильме ужасов с использованием энергии ядерного распада. Ничего себе пошутили. С этими чудищами определённо шутить было никак нельзя.

В результате им старательно пришлось делать вид, что ничего страшного не произошло и что они этого не заметили, вплоть до самого возвращения страшных хозяек, а когда те вернулись, Денис тут же сменил пластинку и предложил танцы. Наина тут же перестала дуться и починила обоих кавалеров, а поскольку Валера нагло отказался танцевать, сославшись на сытость и сломанный язык, за двоих пришлось отдуваться его напарнику.

С танцами поначалу не заладилось. Денис дёргался, дрыгался, но так и не понял, как правильно танцевать гавот. Пришлось сёстрам отправить его за стол и самим станцевать для женихов другой танец, который они назвали — сарабанда. Потом всё-таки уговорили Валеру участвовать в танцах, но очень быстро выгнали, потому что он требовал танцевать медляк, а во время танцев умудрился везде пощупать свою партнёршу за мягкое, и в качестве извинений Денис станцевал джигу. Пожалуй, это единственный танец, который он умел танцевать правильно, а спустя всего минуту к нему присоединилась Наина. Они отплясывали так лихо, что Присцилла начала неодобрительно посматривать на своего избранника. Валера очень быстро всё понял, вытер салфеткой кровь, побежавшую из его носа, и затребовал себе музыкальный инструмент под названием гитара.

Хоть гитару и предоставили немножко не такую, как он ожидал, но это не помешало ему сбацать на ней несколько песен на пробу. Сначала Nirvana, потом Creedence, потом он услышал предостерегающее попискивание напарника и резко перешёл на «Арию». Это помогло, девочки немного расслабились и даже начали аплодировать. Воодушевлённый, он решил врубить «Сектор Газа» и завыл во всю глотку «Лирику», вызвав смятение на лицах присутствующих. И напрасно Присцилла краснела как маков цвет и пыталась улыбаться, напрасно злобно пучила глаза Наина, намекая на кары, а Денис подавал условные знаки быстрее пчелы, увидавшей возле улья армаду шершней, — певца было не остановить. С «Лирики» он, войдя в раж, перешёл на «Укус вампира», потом исполнил «Нас ждут из темноты», потом «Казачью», потом, когда у него снова пошла носом кровь, он вспомнил ещё одну подходящую песню.

Кровь! Кровь! Моя грязная кровь! Напившись крови моей, дохнет комар! Грязная кровь, откуда чистой ей быть, Ведь сорок лет я каждый вечер бухал!

И вот тут девочки-богини познали вживую, что такое настоящая психическая атака. Их собственное наказание обернулось против них. Валера стал берсерком. Не обращая внимания на кровь, стекающую по лицу, он голосил так громко и искренне, что Присцилла и Наина впали в ступор. Убить или не убить наглеца — вот в чём вопрос? Но как такого убить, если он сам себя убивает напоказ, это же против правил. Это уже и не развлечение, а издевательство над зрителями получается. Они очнулись только когда певец закончил петь и эффектно высморкался красным в тарелку с гусиным паштетом. Решалась Валерина судьба, счёт шёл на секунды, и Денис моментально перехватил инициативу — предложил совершить прогулку на свежем воздухе, а то что-то душно тут, в подземелье, стены... эмм, колонны давят. А он, мол, покажет всякие спортивные игры. Вы слышали про Грецию? А про Олимпийские игры?

При упоминании Греции сёстры тут же ожили, расправили, что называется, плечики и попросили женихов следовать за ними. Как оказалось, они очень любили эту страну, где, по их словам, провели всё детство, и какая жалость, что сейчас там турки, а им бы так хотелось вернуться на острова. При венецианцах им нравилось намного больше, а турки многое запрещают, а уж эти их мамелюки, так от них совсем спасу нет, хуже, чем дети Выродка. Денис было начал расспрашивать про мамелюков, но тут сёстры заметили, что Валера тащит с собой гитару, и Присцилла начала умолять его оставить музыкальный инструмент, осквернённый похабщиной. А она ему другой наколдует, попозже. Валера тут же принялся торговаться и доторговался до того, что ему разрешили хлопать в ладоши и загадывать всякие мелкие предметы, а то ведь до этого он мог загадать только халат, а теперь — любой музыкальный инструмент, но только не гитару — гитару отдай. Пользуясь моментом, Денис пристроился поближе к своей, условно, невесте и прошептал ей на ухо, что вот, мол, Присцилла-то как своего любит, а он, значит, недостоин в ладоши хлопать, на что та тут же повелась и разрешила ему то же самое и даже чуть-чуть побольше. И позже, когда, пройдя через несколько коридоров и добравшись до больших, похожих на ворота дверей, Денис понял, что это «побольше» выражалось в том, что его напарнику не позволили материализовывать спиртное. Обида на лице Валеры была столь искренней, что захихикали не только Присцилла с Наиной, но даже и он, за что заработал от товарища взгляд, полный ненависти и многообещающей в перспективе подляны.

Двери распахнулись, и сердца женихов радостно забились. Ура! Солнце! Небо! Они увидели зелёную лужайку, услышали стрекот насекомых и пение птиц, в лицо подул ветерок. Они разом забыли про все обиды и горести, стоило им только оказаться снаружи холма. Сёстры повели их по дорожке, вымощенной булыжником, а когда они отошли на некоторое расстояние от выхода, Денис оглянулся.

Да. Они действительно вышли из холма, и кроме дверей ничего больше там не было. Никаких намёков на окна или на вентиляцию, и куда ни глянь, повсюду были другие, точно такие же зелёные возвышенности, как две капли воды похожие друг на друга. Валерины опасения про дев, живущих в холмах, подтвердились окончательно. Дорожка вела вниз и заканчивалась у небольшого поля, где они увидели фруктовую рощу и протекающий через неё ручей. Сёстры остановились возле родника, украшенного мраморной аркой, наколдовали столик и несколько кресел из лозы, после чего начали требовать с Дениса обещанное. Денис предложил волейбол на четверых. Пара на пару. И эта игра сёстрам так понравилась, что они играли аж до самого вечера, пока Валера не начал демонстративно зевать и предлагать поиграть в прятки. Вон — какая роща с яб... с апельсинами. Откуда здесь апельсины? А там что такое зелёное? Маслины? Вот и давайте там прятаться. Спорим — вы не найдёте там моего напарника?

План был прост как пять копеек. Спрятаться, и пока сёстры ищут Дениса, его товарищ должен был попытаться дать дёру, пользуясь подходящим временем суток. В сумерках хуже видно. Ну а Денис уж сам как-нибудь выскользнет. Ему не в первой. И у него почти получилось. Он сумел подняться на холм, откуда вскоре вернулся, пребывая в глубокой задумчивости. С его слов, они по-прежнему находились взаперти, потому как на вершине холма он своими руками пощупал край неба. И сковырнул вечернюю звёздочку. Вот звёздочка. Денис осмотрел трофей. Звёздочка была из некоего полупрозрачного камня и мерцала. Разочарованный Валера тут же позволил одной из сестёр себя найти, а затем потребовал перекус. Кушанья, которые наколдовали хозяйки, он брезгливо отверг и тут же возле столика начал учить их делать бутерброды с ветчиной, помидорами и сыром. Как это нет майонеза? А кетчуп? А горчица? А шпроты? Будем учиться готовить, девочки. Присцилла — не отлынивай. Тебе ещё со мной тут до самой старости жить. Пока смерть не разлучит нас.

Хорошо, что чудище этого не расслышало, а то всякое могло случиться. Однако Денис обратил внимание на один любопытный момент: делать что-то своими руками сёстры совершенно не умели. Валера учил Присциллу резать свежий хлеб ножом на тонкие ломтики, а Наину — взбивать майонез из перепелиных яиц и оливкового масла, и так, между делом, выспрашивал их про свадьбу. Те сначала мялись, отнекивались, а затем увлеклись бутербродами и рассказали, что свадьбу будут играть в конце недели, а пока им надо отлучиться, съездить к родне, оповестить о себе, посплетничать, а уже когда все родственники приедут, то тогда в тронном зале и свершится намеченная церемония. Им же, женихам, ни о чём беспокоиться не надо, хозяйки всю организацию берут на себя, но поскольку они уезжают сегодня ночью, то им двоим тут придётся быть главными. Есть, пить, спать и ни в чём себе не отказывать. Они могут гулять где вздумается, желать чего захочется, а станет скучно — то в подвалах сокровищница, давно пора заняться, пересчитать приданое. Вы же любите считать деньги? Золото, серебро, драгоценные камни, дорогие ткани и предметы старины — там всё есть.

Потом они ели бутерброды и запивали их сладкими настойками, а когда совсем стемнело, сёстры проводили женихов обратно в холм, но сами внутрь не пошли, сообщив, что организация свадьбы — дело серьёзное, а у них это в первый раз. Не желают, мол, осрамиться перед гостями. Путь до личных покоев товарищи нашли уже самостоятельно, а по пути к ним присоединился каракат, которого, впрочем, Валера тут же отослал, выдав ему какое-то задание.

— Так где же он? — недоумевал Денис.

— Я его послал Засаду проверить и передать весть, что мы живы и хотим знать, как нам, всем вместе, избавиться от навязываемых нам обязательств брака и сбежать из-под венца. Тебя ведь не спросили — хочешь ты на них жениться, а? Вот и меня тоже не спросили. Грёбаные кавказские обычаи. Украли, завернули в ковёр, поставили пред фактом, а откажешься — сразу секир-башка.

— А если там не он?

— А кто? Папа Римский? Пригласили на свадьбу, дабы обвенчать нас согласно католическим обычаям? Так они же и не католики. Я тут ни одного христианского символа не увидел. Зато языческие орнаменты на всех стенах и коврах, только приглядись, да и рассказы про Авалон меня немного смущают.

— Думаешь, на кельтское язычество?

— Фиг знает, но подозреваю, что они с волчьим пастырем немножко родня, по бабушке. Но это только домыслы, доказательств нема.

Денис хотел было ещё о чём-то спросить, но тут в дверь вежливо постучали, и он побежал открывать.

Каракат вполз в комнату и, покружившись вокруг кровати, остановился у столика с пирожными.

— На пол их смахни, не стесняйся, — посоветовал ему, не глядя, Валера.

— Эй! Это мои закуски! Моя комната, а ещё половина всего! Не трожь! — вмешался Денис и лично хлопнул в ладоши, освобождая столик.

Каракат покружил над крышкой, опустился на неё и, оставив там золотое блюдо, поднялся к потолку.

— Ты чего, воровать ходил? — удивился Денис.

Каракат уронил сверху на блюдо нечто металлическое и круглое, а затем растёкся в воздухе, превратившись в текст.

— Он хочет общаться при помощи этой серебряной монеты, чтобы не вызывать подозрений. Больше он ничего не может. Его заковали в цепи, — перевёл Валера.

— Так я могу снять эти цепи. Делов-то, — оживился Денис.

— Такие не снять, — прочитал Валера. — А теперь один из вас должен плюнуть... Только не Валера... Стоп, а чой-то мне нельзя? Чё это за расизм в чистом виде?

Каракат не ответил. Денис пожал плечами и выполнил указание. Через мгновение воздух над столиком засветился, словно бы заработал проектор, и в свечении появилось знакомое лицо волчьего пастыря.

— Ублюдки! Дерьмоеды! Сучьи дети! — заговорило лицо.

— Деня, переключи на другой канал. На этом пошлятина какая-то. Плюнь-ка ещё два разика, — посоветовал с кровати Валера.

— Хорошо. Хр-р-р...

— Эй, вы же сами хотели поговорить! — возмутился Засада.

— Так мы хотели поговорить с пленником, а не с хамом. Ты сейчас в таком же положении, что и мы, значит, заинтересован в сотрудничестве, — отсалютовал ему кувшином с вином Валера.

Засада засмеялся. И этот смех показался им весьма недобрым.

— Нет, не в том же, — отсмеявшись, поведал он. — Меня выпустят. За меня заплатят виру, а вам теперь уж точно не жить. Нужно было уходить, пока я вам предлагал. Нужно было соглашаться, а нынче вы станете мужьями сестёр Сидхе. Но это ничего, некоторым нравится. Тут ведь не жизнь, а сказка.

— Это мы поняли. Они убьют нас, если мы им наскучим, — вмешался Денис.

— Вас так или иначе убьют в течение года, — отвечал Засада. — Эти старые суки каждый год своих мужей меняют на новеньких, такие у них порядки. Дюжина мужей полагается им брать летом и играть свадьбу на Сёмик, по одному мужу на месяц получается. А Сёмик выходит, в этом году, наступит через пять дней.

— В смысле? Так мы у них не одни? — испугался Денис.

Волчий пастырь покобенился для приличия, а потом рассказал, что сёстры живут тут уже более пяти веков. Местные им платят дань в виде молодых и крепких мужчин, каждое лето, а оттого урожаи у них всегда богатые, а семьи большие да плодовитые. Ну а он, когда целое село походя разорил, сёстры на него и нацелились. Если бы посох не сломали, то они бы и не подступились к нему, побоялись, но вот тот сморкун задристанный — Засада указал на Валеру — плюнул ему в рот офирскую шишку, чем вызвал помрачение ума и все их дальнейшие злоключения. Вот кого надо винить во всём этом, а лучше — удавить, как щенка негодного.

— А что за шишки, где растут? — обрадовался Валера. — Наколдовать можно?

— Чтоб тебя бесы в сраку на столетней сосне вертели, — отвечал Засада-Серебряник.

— Какое тупое проклятие. Чтоб тебя, дедушка, блохи живьём сожрали. Чтоб на тебя рысь насрала, чтоб медведь тобой жопу вытирал, чтоб...

— Хватит! Хватит! Прекратите ругаться! Мы хотим спастись, — вмешался Денис и обратился к волчьему пастырю: — Помоги нам, Засада-Серебряник, а мы поможем тебе. Вместе и выберемся.

Глава 19

Просыпаться было тяжело, больно, голову всё время клонило набок, дёргались пальцы ног, а руки, казалось, были словно нарочно сцеплены в замок и находились где-то в районе затылка. Афоня находился в сонном параличе, стонал, хрипел, а над ним с громким жужжанием нависали две тёмные и страшные фигуры, которые общались между собой по рации. Ему чудилось, будто бы он в больничном корпусе Восьмого отдела, лежит на операционном столе, а над ним ставят какие-то противоестественные опыты.

— Фёдор Михайлович, я вас предупреждал: нельзя использовать списанный мнемограф. Приём.

— А где я вам новый возьму, Леонид Исакович? Может, магазин мне подскажете? Приём.

— Ну вы же видите, у него слюна капает. Выводите его из пограничного состояния, используйте стимуляторы. Приём.

— Ну... Слюна не пена... Покапает и перестанет, а от стимуляторов может и приступ эпилепсии крякнуть. Возись потом с ним. Увеличиваю напряжение на два вольта. Приём.

— На один вольт! Приём! Осторожнее — старая вы калоша!

— Заткнись, ссыкло! Я сто раз так делал!

— Ха-а-а-а... — захрипел Афоня, дёргаясь от невыносимой боли. Он словно наяву увидел, как две тёмные фигуры прижали его к койке своими отростками, ощутил тяжесть, услышал в ушах скрежетание и хрипы, а затем его вдавили в ложе, и он полетел в пропасть. В ушах засвистело. Накатил дикий страх. Афоня закричал:

— Мама! Мамочка!

И вдруг очнулся. В первую секунду ему подумалось, что он умер и попал в чистилище, настолько кругом всё было белым и стерильным. Все эти стены, потолок, лампы дневного света и две фигуры перед ним в белоснежных скафандрах с защитой от гамма-лучей. Каких ещё гамма-лучей?

Афоня перевёл взгляд на себя и обнаружил, что лежит на больничной койке, одетый в старомодную пижаму, поверх которой была пахнущая нафталином распашонка с свинцовыми вставками. Облучали. Всё ясно. Вон и датчики на присосках по всему телу. Машинально скосив глаза, он заметил край шлема и насторожился ещё сильнее, вспомнив, что чудища из кошмара говорили про мнемограф. Ведь если эта модель из старых, самых первых, то у него точно будет рак мозга.

Увидев, что пациент зашевелился, космонавты оживились, и тот, что стоял справа от койки, начал снимать с себя гермошлем. Опознав в нём Достоевского, парень обречённо застонал и принялся потихоньку освобождаться от датчиков.

— С возвращением, Афанасий, — поприветствовал его Фёдор Михайлович.

— Да ну вас к чёрту. Говорите уж честно: сколько мне осталось? — сонным голосом пробурчал тот.

— Вы из-за шлема переживаете? Смею вас уверить, штука надёжная, в космосе была.

— Чё вы мне этим космосом... Сами-то скафандры напялили, а мне досталась свинцовая занавеска.

Стоявший слева молча подошёл к койке и сунул под нос Афоне импортный японский дозиметр.

— Два микрозиверта в час, — прожужжал он. — Ничего страшного. Рекомендую часик посидеть возле статуи богини, и всё пройдёт.

— Какой ещё статуи... Ах да.

Афоня наморщил лоб, вспоминая.

— Я читал книгу... Нет, это не книга. Неписаная рукопись. Там было про двух современников, оказавшихся в прошлом, и каракат там был, один из трёх, который проник в спецхран. Это что, мне приснилось? Тогда на кой чёрт мнемограф? Он нужен для манипуляций с памятью. Вы мне память стёрли? Зачем? Почему я тогда помню про двух студентов? Их зовут Валера и Денис. Они в плену у... Так и не понял, у кого, но с ними старик из потомков титанов. Волчий пастырь. Я и кличку запомнил — «Засада-Серебряник». Ерунда какая-то получается.

Космонавт, услышав эти слова, повернулся к Достоевскому и с неодобрением прожужжал:

— Я говорил: туфта ваш мнемограф. Не работает чистка памяти, а вы тащите в спецхран что попало, как Плюшкин.

— А по-моему, вы наговариваете на нашу молодёжь, Леонид Исакович, — отозвался пенсионер самым беспечным тоном. — Вечно их обзываете. То рукожопами, то коновалами, а он, смотри, сразу понял, о чём речь и зачем нужен мнемограф. Ну-ка, Афоня, — зачем нужен этот инструмент в твоём случае, если ты Неписаную рукопись читал? Вспоминай.

Парень снова принялся морщить лоб.

— Если не для чистки памяти, то для копирования воспоминаний с целью последующего использования при чтении рукописи, — предположил он. — Фиксатор Костомарова — это робот на дистанционном управлении. Если загрузить в него воспоминания, то теоретически мы можем продолжить чтение с того места, где закончили. Если же после меня продолжит читать другой человек, то, скорее всего, он начнёт с иного, случайного места. Это из лекций всё того же Костомарова... Эм...

— Леонида Исаковича, — подсказал космонавт, который так и не снял гермошлем.

— Ага.

— Что «ага»? Вы ещё забыли моё звание и должность, как-то неприлично с вашей стороны, знаете ли... — обиженно зажужжал скафандр.

Достоевский, не обращая внимания на брюзжание своего коллеги, помог Афоне освободиться от шлема и датчиков, после чего поинтересовался о его самочувствии. Парень осторожно поднялся с койки. Ноги подкашивались. Накатила слабость, как после сдачи крови, и ему пришлось сказать, что лучше он ещё немного посидит. После всего пережитого нужно собраться с мыслями.

— Ничего страшного, — успокаивал его пенсионер. — Это пройдёт. Но твои воспоминания необходимы нам до зарезу, понимаешь?

— Угу, — ощупывая голову, отозвался тот. — Читать должен был только один. Нельзя нарушать порядок. Да ещё и каракат её трогал.

Он покосился на шлем-мнемограф, лежавший возле него на подушке, увидел на задней части шильдик с датой — «1956 г.» — и помрачнел. А его точно не обманули? И на какой же носитель были скопированы воспоминания? Действительно, рухлядь.

— На рубин записали, — подтвердил его мысли Достоевский. — У меня ещё остались в запаснике.

— Один такой рубин стоит как целая лаборатория, оснащённая по последнему слову техники, — обиженно зажужжал Костомаров, так и не пожелавший снять шлем. — Скотские условия предоставляете, Фёдор Михайлович. Всё-то у вас здесь то рухлядь, то антиквариат, а то и вовсе античность. Микроскопами гвозди забиваем, вам самому-то не стыдно?

— Ах, извините, Леонид Исакович! — всплеснул руками пенсионер. — Не подготовился к вашему визиту. Бассейна нет, сауны нет, массажисток тоже, извините, не завезли, не успели.

— А почему вы шлем не снимаете? — полюбопытствовал Афоня у Костомарова.

Космонавт сразу как-то замялся.

— Да он стесняется, — ответил за него Достоевский. — Говорит: я ему свинью подложил. А я его не в хрюшу вселил, а в настоящего колдовского подручного. В мастерски изготовленного и качественного, хочу заметить. Его новое тело целый ведьмин цех собирал в XVIII веке. Мануфактура самой Белинды фон Гольц. А это не хухры-мухры. Её разработки даже Крупповские ведьмаки не смогли переплюнуть, и это спустя целый век. Но сейчас-то, конечно, выглядит старомодно. Я всё понимаю, антиквариат. Зато этот антиквариат, если надо, атомную войну переживёт, а ваши хвалёные роботы — очень сомневаюсь. Ну же, долго собираетесь кочевряжиться, Леонид Исакович?

Костомаров махнул рукой. Мол, что уж с вами поделать, и покорно снял гермошлем. Голова у него была деревянная и покрыта лаком, но поскольку лак наносили очень давно, повсюду на голове и лице были видны трещинки. И не хватало одного уха. Зато глаза были большие и стеклянные. Они светились синим. Голова открыла рот и прожужжала:

— Дайте, что ли, сигарету. Чего уж теперь.

Достоевский не возражал. Он достал портсигар и щедро поделился с присутствующими. Афоня закурил за компанию, а затем начал снимать с себя тяжёлую распашонку. Уж очень она была тяжёлой, двигаться неудобно.

— Дым ощущаю, а никотин нет, но всё равно хорошо, почти так же, как тогда, когда мы прятались от Талера и курили втихушку в посмертном санатории, — поглядывая в сторону Афони, признался Достоевскому Леонид Исакович.

— Знамо дело. Талер и стопочки выпить не даёт. Даже за товарища Сталина, — понимающе кивнул пенсионер.

— скажешь тоже. Талер — позорный троцкист. Гнида концлагерная! Канцелярская крыса. Когда меня поймали за курением, знаешь, что было? Меня посадили играть. Я играл на баяне на танцплощадке с утра до вечера и только одну «Рио-Риту». Там-там. Та-та-та-та...

Костомаров изобразил игру на баяне.

— Неужели там есть время суток? — с любопытством в голосе поинтересовался Достоевский.

— А как же. У Талера строгое расписание на всё. Утром кефир — вечером клистир. Ну, условно, конечно. А кроме того, не забывай про срок. Он не имеет права держать нас дольше положенного. А если у тебя срок сто лет, пока не выйдет подписка о неразглашении? А? Будешь сидеть и играть «Рио-Риту»... Та-та-та-та-тата... Как же я её ненавижу! Из растений одна крапива. Её и курили. Ты можешь в такое поверить? Паклю, нифеля, вату из матрасов, волосы, герань с окна, всё, что можно курить, всё попробовали, а лёгких-то нет, одна видимость. Ну а потом — «Рио-Рита».

И он вздохнул как-то совсем уже по-человечески.

— Не боись, назад ты не вернёшься, — успокоил его Фёдор Михайлович.

— Спасибо, — поблагодарил его Костомаров. — Только, как понимаю, пока отсчёт у Талера не закончится, мне придётся в спецхране сидеть?

— Вероятно. Зато у меня тут и развлечений побольше. Книги, кино, интернет вон недавно провели, спутниковый, — пенсионер кивнул на Афоню.

— О, интернет от рукожопов. Скорость-то хорошая, хотя бы пятьдесят килобит? — обрадовался учёный.

Афоня посмотрел на него с презрением.

— Давненько вы, получается, окочурились. У нас нынче совершенно другие скорости, — нехотя проворчал он.

— Да как ты смеешь, мальчишка!

— Смею. Хватит меня обзывать. Это раньше вам должность позволяла, а сейчас мы на равных. Это от меня зависит, будет ли у вас интернет.

— Ну хватит, хватит, — добродушно вмешался Фёдор Михайлович. — Нас ждёт большая работа. Мне нужен фиксатор. Мне нужно постоянно быть в курсе событий, происходящих в Неписаной рукописи. Афоня — ты будешь помогать Леониду Исаковичу. А сейчас давайте прогуляемся до нижнего этажа. Я вам покажу один интересный скелетик.

Прошло четыре дня. Именно столько времени потребовалось Костомарову и Афоне, чтобы собрать вожделенный инструмент для манипуляций с опаснейшим артефактом. И все эти четыре дня книгу не открывали, потому как, ознакомившись с Выродком и саркофагами, в которых спали Денис и Валера, Леонид Исакович заявил, что это бессмысленно и пока что лучше воздержаться от чтения. Они приволокли в костницу массивную чертёжную доску, закрепили книгу на доске, и с этого момента работа не останавливалась ни на секунду. Кукла командовала, рисовала чертежи, вносила правки — остальные таскали и собирали по её указаниям, а когда уходили на отдых, учёный сам принимался за дело. Его интересовало всё — биография спящих, биографии чтецов и происхождение каракатов, а также связь вампира Сифона и пенсионера Достоевского. Как познакомились, где, при каких обстоятельствах? Афоня недоумевал. Достоевский отнекивался. Выродок и спящие в саркофагах помалкивали, но Костомаров был настойчивей голодной росомахи. Не прошло и суток, как в костнице появились банки с пленными прислужниками вампира и с ними был налажен кой-какой диалог. Появилась куча секретной документации, проектор, учёный постоянно рисовал какие-то графики. Афоня мотался на лифте как угорелый то туда, то сюда. Достоевский тем временем злился всё больше и больше. Почему не начинаем? Всё готово же. Пора читать.

— Не пора, пока не выясним, что из себя представляют эти две неизвестные никому персоны. Я имею в виду Присциллу с Наиной, — жужжал Леонид Исакович. — Они совершенно не вписываются в сюжет Неписаной рукописи, и я готов вам это доказать хоть сейчас.

— Какой ещё к чёрту сюжет? Это проекция сна! Мы читаем сон Выродка! — возмущался Фёдор Михайлович.

— Напрасно вы так думаете. У меня есть отчёт воспоминаний нашего коллеги, и там, в самом начале, строго по тексту идёт упоминание о том, что до святилища Выродка наши сноходцы доехали, но само повествование прерывается на моменте, где они пребывают в межпространственном анклаве вместе с Засадой-Серебряником и обсуждают план побега. Но этого побега не будет. Это всё. Финиш. Им не уйти оттуда. А почему? А причин две: каракат и Афоня — грубо вмешавшиеся в процесс чтения и изменившие структуру Неписаной рукописи. Этих сестёр не должно было быть в рукописи, смекаете? Как и волчьего пастыря.

— Вы ещё банку с тушёнкой вспомните, — презрительно фыркнул Достоевский. — Нужно продолжать читать: вот и всё.

— Не хотелось бы. Эта банка тоже может стать причиной опаснейшего пространственно-временного парадокса. Вам кажется, что это шутки, да? Да вы уже в парадоксе. Вы и Афоня — это называется парадокс наблюдателя. Это же не виртуальная реальность, это настоящее прошлое, и если сноходцы присутствуют там в виде душ, занявших чужие тела, то каракат присутствует напрямую. Он дыру пробил в самой ткани реальности, и дыра не закроется, пока рукопись не допишется. Но это не самое плохое, ведь, как я могу судить, это повествование как-то влияет и на вас, посему нужны более тщательные исследования.

— У нас нет на это времени! Они спят, а там время течёт иначе! Они, может быть, уже выбрались и спаслись!

— У нас есть так называемый backup. Чтение начнётся ровно с того момента, на котором закончил Афоня. Как вы и хотели. А кстати, почему вы этого хотели? Не задумывались, что сделать это вас заставила сама рукопись?

— Исакыч! Ты задолбал со своими порядками! — взревел пенсионер. — Включай фиксатор!

— Нет. Дайте мне информацию по сёстрам, и тогда будем решать коллективно, а пока устройство будет запускаться через меня.

— Но какого хера? Максимум, что случится, — они не дойдут до святилища, умрут и вернутся в нашу реальность!

— Вот именно! А они должны были доехать. Продолжение чтения может погубить весь наш мир. И у меня есть доказательства.

Достоевский потребовал объяснений, и тогда Костомаров предъявил ему выписку о городе Верхотурье, где побывали сноходцы в самом начале своего путешествия.

— Ну и что? — не понял его Фёдор Михайлович. — Пожары — обычное дело для того времени. Города в основном строили из дерева и отстраивали заново каждый год. Сейчас это административный центр Верхотурского округа Свердловской области. Что не так? Обычный маленький город.

«Город сильно пострадал от пожаров 1674 и 1738 годов, а его развитие замедлилось в середине XVIII века из-за отмены таможни и закрытия в 1763 году Верхотурского тракта. В 1783 году город передан в Пермское наместничество», — процитировал Костомаров и, немного помолчав, произнёс:

— Но я-то умер раньше, чем вы начали читать Неписаную рукопись. Я прекрасно помню, что Верхотурье — город-миллионник. Он был Свердловском, а не Екатеринбург. Интересно: откуда я это помню? Не повлияла ли на это Неписаная рукопись? Или, скажем, пожар, случившийся в городе в 1674 году?

— Я могу допросить других призраков, мне не сложно, — смущённо проворчал Фёдор Михайлович.

— Подозреваю, что нужно спрашивать других. Тех, кто пребывал в изоляции, как я, в загробье у Талера, — предположил Леонид Исакович. — Поэтому очень вас прошу: не делайте резких движений в сторону опаснейшего артефакта, способного повлиять на ход мировой истории.

Афоня старался не вмешиваться в эти споры. В его задачу входила помощь, и он как мог её оказывал. Только когда Достоевского озадачили сбором информации по сёстрам Сидхе и у него выдалась свободная минутка, он в очередной раз навестил костницу, дабы посидеть рядышком с богиней Акесо. Костомаров, занятый своими расчётами, бегал вокруг, а парень задумчиво ковырял в носу, поглядывая то на богиню, то на скелет Выродка, размещённый напротив саркофагов.

— Любопытно, а может, всё дело в богине? Может, это она повлияла на процесс чтения, поскольку её сила воздействует на тела сноходцев, — задумчиво произнёс он.

Леонид Исакович услышал его и, охнув, застыл на месте.

— А ведь точно! — зажужжал он. — И как мне это в голову не пришло? Гнилая моя черепушка! Мы имеем дело с хтонью! Эти чудища — хтонического происхождения. Вот оно, недостающее звено в моих вычислениях, — Акесо!

Глава 20

Вечером Костомаров затеял совещание прямо в костнице. Нужно же всё обговорить, обдумать, а потом выработать совместное решение, как вы считаете, товарищи? Ага, конечно. Достоевский, который скептически относился к пустой болтовне, принёс с собой водки и всякую нехитрую закуску, организовал стол и, несмотря на возражения учёного, принялся разливать на троих.

— А как же протокол совещания? — протестовал Леонид Исакович.

— Нас же трое, — кивая на Афоню, отвечал пенсионер.

— Он будет стенографировать, — предупредил Костомаров. — Ему нельзя пить.

— Кому нужны эти записки? Для чего? Или ты хочешь их предъявить своим товарищам с прошлого места работы? Не забывай, что ты теперь представитель подполья, как и все здесь присутствующие, — Фёдор Михайлович обвёл рукой помещение.

— Действительно, это глупо, да и архаично, я бы сказал, — поддержал пенсионера Афоня, который намеревался выпить и закусить, а не возиться с бумагами.

Костомаров попыхтел, поважничал, потом махнул деревянной рукой — что уж теперь с вами делать? Давайте выпьем. Они молча расселись за столом, взяли в руки стаканы и, не сговариваясь, стали смотреть на фиксатор. Из чего попало делали, а получилось хорошо. В качестве робота использовали другого буратину, не такого качественного, как у Костомарова, но крепкого и сделанного из бериллиевой бронзы. В голову буратины вмонтировали аналоговые видеокамеры, передающие изображение на устройство записи, где вместо жёсткого диска был специальный рубин из иного мира. Запись с рубина воспроизводили на проектор Sharp, за которым Достоевскому пришлось лично ездить в Рязань, по заявке Афони. Кроме того, фиксатор был снабжён периметральной охранной сигнализацией. Читать мог только буратино, а если кто приближался к устройству, чтение прекращалось и робот закрывал книгу. Более того, Костомаров самостоятельно нахимичил с головой своего собрата и теперь мог дистанционно управлять им в пределах костницы.

Выпили не чокаясь.

— Столько слов хотел сказать, столько всякого, а вы мне момент испортили, — прожужжал Леонид Исакович, покручивая в руках опустевший стакан.

Афоня почесал бровь и задумчиво покосился на этого воскресшего чудака. Надо бы ему голосовой аппарат поменять, а то в ротовой полости стоит какая-то механическая машинка с зубчиками и иногда совершенно непонятно, что говорит учёный. Зато пить и курить может, если захочется. Внутри брюшной полости у него специальные меха и ёмкости, имитирующие дыхание, а сам Костомаров утверждает, что будто бы может ощущать вкус еды и напитков, хотя его тело в еде и не нуждается. При всём при этом он обычный чемодан, правда с парадоксальной внутренней геометрией пространства. Внутри его тело больше, чем снаружи, а снаружи деревянная оболочка. Всегда было интересно, как это у ведьм получалось? Особенные колдовские печати, искривляющие пространство? Наверное, так. Да он всё равно не поймёт, это вон Достоевского надо спрашивать. И чего, собственно, замолчал Фёдор Михайлович?

— Леонид Исакович хочет сделать пробный запуск, — прочитав мысли электронщика, сообщил пенсионер. — Как я понимаю: одна минута?

— Да, — подтвердила кукла. — Посмотрим, что нам это даст и какие новости мы получим оттуда. В дальнейшем нам, возможно, потребуется больше рубинов, а вероятно, что и все ваши запасы. К сожалению, после окончания эксперимента нам придётся их уничтожить. Сама запись на рубины может стать причиной множества неконтролируемых парадоксов и создать кучу проблем. Не уверен, что спецхран выдержит, если мы проявим беспечность.

— Во. А ты ещё стенографировать хотел, — упрекнул коллегу Фёдор Михайлович.

— Да ведь я не в том смысле, я для порядка. Налейте мне ещё и, кстати, что вы выяснили по хтоническим тварям?

— По сёстрам-то? — пенсионер повернул голову и с подозрением посмотрел на статую богини Акесо, охранявшую сон и здоровье его подопечных. — Херовенькие с ними дела.

Он разлил по второй и начал рассказывать всё, что удалось узнать благодаря доступу к архивам. По его словам выходило, что о так называемых «сёстрах Сидхе» удалось найти мало полезного. Он изучал источники, касающиеся истории Авалона, нашёл много упоминаний о похожих тварях, но конкретно о Присцилле и Наине — ничего, потому как, скорее всего, они предпочитали обитать внутри своего анклава, где, по сути, были богинями и обладали безграничной властью. Но то, что они хтонь, — это однозначно. Тут ведь как: если хтонь не высовывается и спокойно сидит в своей норе, не вредит человечеству, то и человечество про неё не в курсе. Ну попадёт, условно, человечек в нору, его схарчат, но если нет свидетельств о появлении чудовища, то, значит, и чудовища-то нет. А хтонь — это не гибриды и не титаны, они намного хитрее и живут стократ дольше всех остальных. Первые из этого народа появились на Земле сотни тысяч лет назад, приползли из другого мира, с тех пор нет-нет да и появляются. Но опять же, редко. Так же были проверены источники страны Лайонесс и острова Хай-Бразил. Вместе с Авалоном они образуют Хтонический треугольник — местность, где плотность этого, условно, народа всегда была максимальной, но, поскольку о родне сестёр ничего не известно, поэтому кто такие Присцилла и Наина — пока загадка. Ясно одно: они не публичные персоны.

— А вот реакция Наины на байки, эмм, Валеры о Сцилле и Харибде? — припомнил Афоня.

— Ну и такое возможно, если тут поучаствовала Акесо, — кивнул старик. — Эти самки могут быть потомками упоминаемых чудовищ. Но опять же, у нас проблема с достоверностью, и нельзя судить по одной реакции на конкретное происхождение. Греческая хтонь практически вся была уничтожена, по разным причинам, вдаваться в которые я не вижу смысла. Это всякие междоусобные войны, эпидемии, изменения в экологии, а часть из выживших позднее перебралась на Запад, там, насколько я знаю, они поселились либо в Хтоническом треугольнике, либо отправились дальше в сторону Нового Света. В Саргассово море, например. Но если сестрички действительно потомки Сциллы и Харибды, то у моих ребят нет шансов на победу над ними. Добром они не выпустят их из своей норы. Им останется либо ждать смерти, либо сражаться, и они, конечно же, проиграют, как изначально и предполагал Костомаров.

— А ещё меня беспокоит каракат. Его надо убрать из Неписаной рукописи, — прожужжала кукла.

— Каким же образом?

— Обычным. Вы ведь у нас лучший ликвидатор Восьмого отдела. Были. Запрограммируете посланника вампира на задание, и я отошлю его туда. Второй каракат убьёт первого, и у нас больше не будет причин для паники, а повествование придёт в норму и станет более стабильным.

— Какой ты умный! — с сарказмом в голосе похвалил коллегу пенсионер. — А второй потом должен будет самоликвидироваться, так? Как в фильме «Терминатор», устаревшая модель и всё такое, а мои пацаны как же? У тебя, по твоим же словам, есть расхождение в рукописи, где сказано, что они добрались до Выродка, что же тогда получается, снова парадокс, да?

— А вы прямо образец нравственности и щепетильности, Фёдор Михайлович. Накосячили с опаснейшим артефактом, а теперь боитесь пальчик порезать? Грубейшие нарушения техники безопасности, посторонние, оказавшиеся внутри объекта, искажение реальности, которое уже, кстати, привело к изменению мировой истории, — а вы мне что-то про парадокс? Где Верхотурье, а? И это я ещё подробно не изучил, как это повлияло на всё остальное. А надо бы почитать, сравнить, так сказать, мою собственную память и учебники мировой истории за три века. Это же сколько народа не родилось благодаря вашему чтению? Молодец — почитали книжку. Поздравляю!

— Мировую, давайте выпьем! — вклинился в разговор Афоня, почуяв, что дело идёт к крупной ссоре. — Выпьем и включим на минутку фиксатор. Мы же этого хотели, проверить, как у них там дела? Может, этот Серебряник что-то полезное расскажет? Давайте — за успешные испытания.

Кукла и Достоевский обменялись недобрыми взглядами, но послушались. Зазвенели стаканы, загуляли кадыки, застучали вилки о банку с шпротами.

— Снова без хлеба, да где же его взять, ржаного-то? С чёрной корочкой, — посетовал Фёдор Михайлович.

— Ржаной да из печи бы, — мечтательно прожужжал Костомаров, затем поднёс руку к голове и предупредил:

— Ну что же, с вашего позволения я начинаю... Запуск.

*****

— Моя вира — три-десять дюжин молодых мужей, — нехотя рассказывал Засада. — Сёстры пошлют весть ватаге, и те будут гнать им полонян каждую осень. По дюжине в год, чаще они не пожелали. Выходит, что томиться мне в погребах каменных предстоит ещё долго. Но волю-то я всё одно увижу, а вас в статуи обратят. Или ещё во что. У них тут много разных диковин, что когда-то мужами были. Так что я больше заглянул к вам от скуки, приятно принести своим погубителям недобрую весть.

Денис вопросительно посмотрел на своего напарника. Валера уже допил вино и теперь задумчиво чесал подбородок.

— Наслаждайтесь, — продолжал издеваться волчий пастырь. — Из сей золотой клетки вам не сбежать. Будьте счастливы.

— Ну-ну. И какой, позволь спросить, ты породы, Засадушка? — нарочито сладким голосом поинтересовался Валера. — Мой дружок об тебя дубинку сломал, а тебе хоть бы хны. И секрет ты его разом разгадал, с продажей фамилии, и вообще, проницателен да мудёр. Слышал я про таких, вас ещё титанами называют. Не потому ли тебя не убили девочки? Ась? Не могли или не по закону им своих убивать?

— Мысли что хочешь, офирская блудня, а я тебе более ничего не скажу, — скривился в ответ волчий пастырь. — Будешь знать, как в меня всякие гадости плевать.

— Угу.

Валера многозначительно глянул в сторону.

— Ты что-то задумал? — обрадовался Денис.

— А как же, но сначала разведка, — белобрысый кивнул в сторону сизого дыма. — Каракатушка, скажи мне: вот этот дядя с большими зубами, у него руки-ноги связаны? Или чегось?

Денис перевёл взгляд на облако. Каракат начал рисовать в воздухе дымные загогулины.

— Сидит на цепи. Руки и ноги в кандалах из металла. Прикован к колонне из драгоценного камня. Длина цепи чуть больше ярда. Длина цепи на кандалах чуть больше фута, — перевёл он.

— Ой! И что же, бедненький не может разорвать свои кандалы? — ироничным тоном полюбопытствовал Валера.

— К чему вы спрашиваете? — немедленно насторожился Засада. — Это не просто цепи. Вы не знаете, из чего они скованы.

— Да и ладно. Ты ведь тоже оттуда не сбежишь. Посему голосую: убить.

С этими словами ушлый махинатор демонстративно поднял правую руку.

— Эм? — удивился Денис странной кровожадности своего напарника. — Он же пленник, как и мы. Вроде бы это неэтично.

— Да ты дослушай... Мы убьём его и скушаем его сердце, как предлагал наш проводник Максимильян. Тогда мы станем немножко титанами, и девочкам придётся освободить нас.

— Но...

— Если ты сырым брезгуешь, можно пожарить с луком. Сёстры вернутся, а мы, мол, так и так, гуляли по подвалам, заблудились и от голода скушали Засаду. А чо ты на меня так глазёнками хлопаешь? Он бы нас, к примеру, не пожалел. Так ведь?

Валера свирепо глянул на пастыря. Призрачное лицо, плававшее над блюдом, побагровело от гнева.

— Только троньте меня, ублюдки! — пригрозил он. — Я и в путах стальных дам вам такой смертный бой — мало не покажется!

— Надо же — гамбургер нам угрожает. Деня, а ну айда жрать Засаду. Нам нужны его полезные свойства. Он всё равно будет с нами, вернее, в нас. Никуда не денется. На нашей стороне мелкое бытовое колдовство, и, думаю, я найду способ, чем лучше расковырять эту старую устрицу. А каракат нас проводит.

Денис всё ещё сомневался, а его друг — нисколечко. Вопрос выживания стоял выше какой-то там этики. Он даже с кровати спрыгнул и наколдовал себе золотую вилку.

— Драться с ним опасно. Можно попробовать его издали поджечь, — задумчиво произнёс Денис.

— Отроки — одумайтесь. Вы чего удумали, душегубцы проклятые? — испуганно закричал Засада-Серебряник.

— Отвечу словами классиков... Homo homini lupus est, — демонстративно облизнулся белобрысый мерзавец. — Ну или присоединяешься к нам и помогаешь сбежать. Нам, знаешь ли, бояться надоело, мы сейчас идём к тебе, а ты пока подумай, в каком виде ты к нам присоединишься. Хочешь в живом, хочешь в жареном. Нынче мы на оба варианта согласные.

*****

Минута истекла. Фиксатор закрыл книгу. Некоторое время все сидели молча, потом Костомаров проверил оборудование и доложил, что новая запись успешно добавлена и начнётся с нового места. Достоевский сухо поблагодарил его за успешно проделанную работу и снова разлил водку по трём стаканам.

— Поможет? — с надеждой в голосе спросил у него Афоня, имея в виду вовсе не водку, а предстоящий акт каннибализма персонажей Неписаной рукописи.

— Сомневаюсь. Насколько я знаю, тела титанов обладают высокой токсичностью, — припомнил пенсионер.

— Не совсем так. У титанов вместо крови ихор. Высокое содержание серы и тяжёлых металлов. Вспомните легенду про Прометея — ему орёл каждый день печень клевал, а тот отращивал её за ночь заново, — поправил его Костомаров, возвращаясь к столу.

— Так ведь Засада не похож на натурального титана, скорее он вымесок в третьем поколении, — справедливо возразил Достоевский.

— Поэтому рекомендовал бы подвергнуть его сердце термической обработке, прежде чем приступить... к-хм, непосредственно к трапезе, но так поступил бы я, а что это им даёт? Если и существуют там полезные вещества, то они, скорее всего, погибнут при обработке. Даже если они вскроют Засаду живьём, а он, я уверен, наверняка не умрёт от потери сердца, то...

— Да пей уже, — посоветовал ему Достоевский.

— С превеликим удовольствием, — кивнула кукла. — Знаете, задумался. При всей моей уверенности о невозможности ваших сноходцев обыграть хтонь, а всё же я за них болею, хочется, знаете ли, чтобы наши победили. Ну, вы понимаете меня?

— А если взрыв? — предложил Афоня. — Они сейчас одни в этих подземельях. Намешать побольше пороха и подорвать этих тварей, а? Ну или вместе с каракатом взрывчатку туда послать?

— Ага. Ящик пластида и детонаторы, — фыркнул пенсионер. — Забудь. Против хтони не поможет.

— Верно, — подтвердил Костомаров, поглядывая на стакан. — Хтонические существа обладают способностью к регенерации. Причём не к такой, как у гибридов и у титанов, их регенерация противоречит самим азам биологии.

— Но хуже того, это их масса тела. Таких взрывчаткой не взять, пули бесполезны, а использование ядов не даёт никакой гарантии. Хтонь — это всегда гиганты. Образы девушек — это, скорее всего, наведённый морок, а может, и отросток от основного тела. Настоящие тела они всегда прячут, маскируют, а у иных может быть и несколько тел, — задумчиво добавил от себя Достоевский.

Выпили как следует. Закусили. А потом дружно закурили.

— Товарищи! Давайте ещё включим. Минутки на две. Так любопытно, что будет дальше? — заикаясь, предложил Костомаров. После новой порции выпитого у него появились некоторые проблемы с координацией.

Афоня тут же насторожился и на всякий случай обнюхал опустевший стакан. А чой-то у деревянной куклы признаки опьянения? Каким образом? Ну ладно тело, но ведь это же просто оболочка, сосуд, но душа же не может опьянеть? Или может? Он выразительно глянул на Достоевского, и тот ему подмигнул. Как показалось парню, с самым заговорщицким видом, а Костомаров, уже никого не слушая, начал новый отсчёт.

*****

Перед тем как идти к волчьему пастырю, друзья сменили одежду. Валера наколдовал себе льняную рубаху и крепкие кожаные портки, кои подпоясал плетёным ремнём с жопы дракона. Вернее, он заказывал себе такой, но получил обычный, зато с золотой бляхой, где дракон всё-таки присутствовал, но китайский, а вместо глаз у него были маленькие красные камушки. Денис пытался было впарить товарищу стёганый чёрный дуплет, в который нарядился сам, но Валера обошёлся серенькой безрукавкой, которую надел поверх рубашки. Больше всего пропутались с обувью, ибо как они ни пытались, им не удалось наколдовать ботинки. Всё время выпадали либо сапоги, либо тапочки на восточный манер. В результате Валера психовал, а Денис смеялся, но громче всего он начал ржать, когда его друг выбрал лапти вместо приличной и мягкой обуви. Сам-то он сапоги себе взял из замши, он же не дурак, как некоторые, у которых подозрение на грибок.

— Хошь как хошь, а маловато, — жаловался по дороге Валера. — В лаптях мне спокойнее, а от этих двубортных, однобортных у меня пальцы чешутся. Разнашивать опять же...

— Чё ты мне врёшь? На нас же всё моментально заживает, ты просто мнительный.

— Вот кстати об этом, об заживлении, тебе не кажется это странным? Мы съели немножко пресвятой человечины и обрели новые свойства. Ну, как эти — самки светлячков, такие бывают в природе, я в «Мире животных» смотрел. Жрут, значит, самцов другого вида и приобретают их флуоресцентные свойства. Что же будет, если мы его сердце съедим? Выть на луну начнём? Чесать ногой за ухом, не снимая лаптя? А если, не дай бог, лохматость повысится?

— А может, волками управлять научимся?

Их сообщник каракат в разговоры не лез. Он услужливо превратился в большую стрелку и летел впереди, указывая направление. Друзья миновали множество коридоров, спускались по каменным лестницам, проходили через залы, заваленные различной рухлядью и предметами старины, а потом и вовсе стали попадаться сокровищницы. Как вам зал, где была целая гора золотых монет? Когда они только зашли в него, потревоженные монеты посыпались, гора начала оплывать, а им пришлось быстренько пробежать мимо, иначе бы обоих засыпало. А Валера потом ещё долго оглядывался и утверждал, что видел в этой куче золота настоящего Скруджа Макдака, но, скорее всего, у него случился лёгкий приступ золотой лихорадки.

Наконец каракат замер перед большими тяжёлыми дверьми, выкованными из чёрной бронзы. Пришли, мол. Друзья оглядели двери на предмет ловушек и признаков, указывающих на проклятия, ничего не нашли, и Валера требовательно хлопнул в ладоши. Створки зарокотали и начали медленно открываться. Валера снова хлопнул в ладоши.

Теперь в его руках была медная сковородка и половник на длинной ручке. Каракат превратился в некое подобие длинного плаща и прицепился к его спине. Валера не возражал. Хочет прикрывать спину — пусть прикрывает.

— Заса-а-ада, — зловеще позвал он, проходя в двери. — Ку-ку.

Денис ради интереса тоже похлопал в ладоши, но ни пистоль, ни самострел получить не удалось. Зато топор и трезубец, видимо, не входили в перечень запрещённых предметов, и, вооружившись ими, он пошёл следом за остальными.

*****

Две минуты истекли. Фиксатор захлопнул книгу.

— Ставлю тыщу на то, что они его скушают, — прожужжала кукла.

— Долларов? — обрадовался Афоня. — Тогда я ставлю против вас. Я не верю, что они будут убивать пленного.

Достоевский разлил остатки из бутылки по двум стаканам, после чего сообщил, что выпивка закончилась и надо бы принести ещё.

— А вы разве не будете? — удивился Костомаров и кивнул на пустой стакан.

— Нет. Мне надо терминатора подготовить. Вы же сами просили. Сегодня же и отправим.

— Разве? — удивилась кукла.

— Ну да. Ты сказал: отправить второго караката убить первого, а потом самоуничтожиться. Мне нужно забрать одну из банок, чтобы провести необходимый ритуал, это займёт около часа.

Костомаров озадаченно посмотрел в угол, где стояли прозрачные ёмкости с пленными слугами вампира.

— Но зачем куда-то ходить, когда вы можете провести кровавый заговор прямо здесь? Это же логичнее и быстрее. Они привыкли к такому обращению, а уж мы с Афанасием ради такого дела потерпим.

— Заметьте — не я это предложил, — буркнул пенсионер, а Афоня вдруг почувствовал резкий укол страха. Кровавый заговор — Костомаров точно был пьян и, судя по его поведению, находился под пассивным контролем у Достоевского. То, что он сейчас предложил сделать, было грубейшим нарушением техники безопасности. И такое точно не мог ляпнуть учёный, который постоянно ратовал именно за безопасность. Но почему? Разве они не товарищи? Ах да, хитрожопый Леонид Исакович завязал управление фиксатором на себя. Значит ли это, что Достоевский задумал отправить вместе с терминатором и некую контрабанду? Молчи! Спрашивать вслух нельзя. Так и язык может случайно отсохнуть. В любом случае он тут ничего не решает, его дело маленькое: подай-принеси. Так, может, его сейчас отошлют за водкой? И тогда никаких проблем. Он ничего не видел.

Хрена с два. Его никто никуда не посылал, а подозрения только усилились, когда Костомаров вновь начал предлагать продолжить чтение. Учёный сам долил водку из двух стаканов в третий, так чтобы у всех было поровну, и начал зазывать Достоевского выпить всем вместе, иначе, мол, это не по-людски. При этом куклу мотало, как судно во время шторма, а жужжание стало невыносимым и неразборчивым. Достоевский недовольно бурчал, стоя над банками с каракатами, и посылал коллегу к чёртовой матери, а тот не унимался, начал куражиться, бить по столу кулаком так, что подпрыгивала посуда, и петь.

Ну-ка, товарищи, грянем застольную, Выше стаканы с вином, Выпьем за Родину нашу привольную, Выпьем и снова нальём.

— Да включи ты уже фиксатор! Задолбал жужжать! — взревел из угла пенсионер. Афоня увидел, что у него в руке нож.

— Сей момент. Эйн. Цвей. Дрей. Не томите, Фёдор Михайлович, выпить охота!

Фиксатор включился. Книга открылась. Началось чтение, и в тот же момент Достоевский полоснул ножом по ладони.

Глава 21

Уважаемый Фёдор Михайлович, здраствуйте. В этот раз не будет никаких ругательств и пожеланий, к коим вы так привыкши. Мы с моим товарищем Денисом — вы его знаете — просим вас быть нашим поверенным при оглашении завещания, кое, как мы считаем, будет востребовано совсем скоро. А поскольку мы теперь не молодёжь, а серьёзные почти женатые люди, то прошу отнестись к моему письму со всей вашей безупречной ответственностью и сердоболием. Маме моей пошлите хотя бы самую завалящую весточку, что, мол, так и так, сгинул сынок её в казематах каменных в неравной борьбе за сессию, и передайте ей все деньги, которые мы оставили у вас в чемодане. Родственникам же товарища моего, Дениски, деньгами не посылайте, а напишите письмом, что он на Аляске, жив-здоров, сочетался с алеуткой законным браком и занимается разведением краснокнижного лосося. Он сам меня так попросил, а я уж вам на словах, стало быть. Всё равно его бабушка и дедушка в деньгах не разбираются, а так хоть порадуются за внучка. Япошу же, нашего коня железного, вы уж себе оставьте. Продавать не надобно, ибо конь молодой, справный, и уж лучше будет, коли в ПТС вы будете единственным и последним его хозяином. Такова моя, а «значитца» и наша, общая предсмертная воля.

Вообще хочется написать о многом, но сколько ни пытался, никак не могу избавиться от срамных и поганых слов, поэтому постараюсь вкратце. Мы геройски сражались с Засадой-Серебряником смертным боем и побили всю его свору позорных волков, но, как ни старались, нам не удалось нанести ему серьёзных увечий. Даже когда я, ваш покорный слуга, сломал его волшебную «бум-палку» и отважно нахаркал ему прямо в его бесовское рыло, он и тут не устыдился и не сдался, хотя любой другой бы на его месте уже давно сыграл ретираду. Более того, этот зоофил-рецидивист бесчестно бросил меня в кусты неизвестным и подлым приёмом, отчего я некоторое время находился в бессознательном состоянии, а когда очнулся, был уверен, что оказался в раю, ибо надо мной склонилась прелестная белокурая дева, всем своим видом и прелестями напоминавшая ангела. Но не такого ангела, коих во множестве малюют иконописцы, а сексуального, с большими сиськами и крепкой жоп... Ой. Простите великодушно за сии неподобающие слова, но в тот момент других я не ведал, ибо мой разум пребывал в плену страсти и похоти. Сей ангел женского пола представился мне как спасённая мною фея Присцилла из местной аристократии и за своё спасение обещала себя мне в жёны, угрожая богатым приданым и сись... Да что ты будешь делать! «Господи, дай мне смиренного духа Твоего, дабы не потерял я Твою благодать и не стал бы рыдать о ней, как рыдал Адам о рае и Боге».

Ф-ух, отпустило. Так о чём я?

Сия дева ангельской красоты поцеловала меня, и я, потеряв последний рассудок, пошёл за ней, словно собачонка на привязи. Пребывая в сладком бреду, я ознакомился с жилищем, куда она меня переместила, с её сестрой, тоже вроде как спасённой от Засады, но уже моим товарищем, что поначалу меня нисколечко не смущало, и так мне было хорошо в её обществе, так приятно, что, каюсь, я забыл про свой долг и ваши мудрые наставления. И так могло продолжаться вечно, ибо, поскольку я был безнадёжно отравлен любовным ядом, то от меня не было совершенно никакого толка, и если бы не Денис, я бы так и пребывал в сладком томлении и радости. Но мой товарищ и не думал обо мне забывать. Едва только появившись на пороге ванного зала, где я намывал свои чресла, будучи в греховном предвкушении опорочить все доступные и недоступные места своей хозяйки, он тут же усовестил меня и на многое, что называется, открыл мне глаза.

Когда же до меня дошло, в какую обитель греха и блуда мы попали, то я готов был в отчаянии рвать на себе волосы и молить всех заступников об избавлении и спасении, но никто не приходил к нам на выручку, и если бы не мои обширные знания в области мексиканских и латиноамериканских сериалов, то, положа руку на сердце, нас бы прикончили ещё тогда, на ознакомительном застолье, эти две древние бестии в образе бесстыжих красавиц.

Но как же хорошо сложилось, что эти беспородные самки собаки, притворяющиеся богинями, имеют точно такую же ушную слабость, как и иные представительницы женского пола. Ведь верно говорят, что женщины любят ушами, и эти оказались не исключением. Они жаждали новшеств и развлечений, и вот я, с верным другом своим, от страха заснувшим прямо во время застолья, развлекал их до мозолей на языке. Там же, на этом банкете, нас уведомили о скорой женитьбе, где наша явка была обязательна, потому как эти бестии якобы блюли законы и сомнительную чистоту нравов, но несколько позднее, когда мы обзавелись сообщником в лице вампирского приспешника караката и вышли на связь с Засадой-Серебряником, удалось выяснить, что эти две особы, Присцилла и сестра её Наина, не только чародейки и прелюбодейки, но ещё и страдают многомужеством, а это, извините, статья. Эм. Не помню какая, но это чистая полиандрия в особо крупном размере. И вообще, я к ним в гарем не нанимался Шахерезадой подрабатывать. А как ни крути, получалось, что нас хотели на себе женить в составе группы лиц, обесчестить, да ещё и на людях, ибо свадьба, по словам наших похитительниц, должна была быть красивой и громкой, после чего умертвить в течение года. Да-да. Нам в любом случае оставалось жить всего год, ибо эти благородные мадамы меняют своих мужей чаще, чем платья. Вот потому-то мы и решили, пребывая в отчаянии, сожрать... Пардон... Употребить волчьего пастыря в сыром или жареном виде исключительно в благородных целях собственного спасения.

Да шучу я. Шучу. Вся наша бравада кончилась, едва мы только переступили порог его узилища, ибо мерзопакостный и могучий разбойник Засада-Серебряник тут же принялся перед нами лебезить и заискивать. И такой мы испытали заграничный испанский стыд, что тут же на месте его и помиловали. Ну а как не помиловать? Ведь он же плакал и ходил под себя, словно дитя малое, увидавшее в темноте бабайку. А на словах-то поначалу как храбрился, вы, мол, все гвардейцы кардинала, а я Д'Артаньян. А оказалось... Оказалось, что пока он в цепях, то он совершенно ничего не может. А цепи на нём непростые, из потустороннего металла, который в наших землях нипочём не сыскать. Сердобольный друг мой принялся было ту цепь пилить, но сколько бы он её ни пилил напильником, она не поддавалась. Вернее сказать, пилить-то он её мог, но места распила тут же зарастали, и цепь снова становилась целёхонькой. Засада же поведал нам, что сие бесполезно. Цепи не разорвать и не перепилить. Только открыть ключом, но те ключи одна из сестёр носит на своих грудях, а какая из них, он не знает.

Тогда я потребовал от него рассказать всё, что он знает про Наину с Присциллой и про то, есть ли какая возможность у нас вместе выбраться? Да, всё верно: я снова предложил ему вступить в нашу банду, но в этот раз у него не было права нам отказать. И, не поверите, он с радостью согласился. А ведь я так хотел спеть ему песню Высоцкого про Кука. Мой товарищ тем временем напилил целую пригоршню металлической пыли, и Засада, вдруг убоявшийся этой пыли, сообщил нам, чтобы мы её ни в коем случае не вдыхали. Она, мол, блокирует колдовские способности, а уж если окажется в лёгких, то потом не откашляешься. Услышав про такое, я велел Денису не останавливаться, а всё, что он напилил, я тут же конфисковал в свою пользу. Далее мы накормили и напоили волчьего пастыря, поскольку общее дело лучше делать на сытое брюхо, а его нынешние мучительницы всё последнее время держали несчастного узника на хлебе и воде.

Засада поел жареного мяса, попил вина и, подобрев, сознался нам в том, что действительно является потомком титана, но какого именно — он не знает, поскольку одних только лесных было несколько десятков, а среди них наличествовали и Пан, и Велес, и даже Бахус. А все они, как известно, были большие бабники. Позарился один такой на сатирку, и вот от той связи уже он, Засада, прямой потомок и есть. И потому-то его Присцилла с Наиной и не тронули, всё же где-то очень далеко, а они родня. Но они сами не чистокровные титаны, а совершенно другого племени, поскольку их предки прибыли из самого Тартара. Да и к истинным Сидхе они не имеют отношения, это у них мода такая, корчат из себя загадочных обитательниц белых холмов, а сами — редкостные страхолюдины, на людях показаться стыдно. Потому и прячутся.

А ещё рассказал Засада, там-то, снаружи, они слабы, и он в одиночку их обеих мог пришибить посохом, как тараканов, но зато здесь, у себя в укрытии, они совершенно неуязвимы. Потому и нахальничают. Тут они у себя и цари, и боги. Да всё их племя такое. По норам прячутся и воображают про себя невесть что. Народишко окрестный смущают и бессовестно лгут, что, будто бы, они коренные богини плодородия, а те и рады. Фаллосов им из столбов настругают и ну молиться, да только там от плодородия один звук пустой. Эти две древние суки уже давно рожать разучились, поскольку нет такого богатыря, который на них бы соблазнился и одолел их в любовной схватке. Многие пробовали, но результата не было, нет и не будет. Они потому и берут по стольку мужей, потому что — а вдруг повезёт? Но вот уже тысяча лет прошла, а у них сплошная непруха.

Мой жалостливый друг Денис при этих словах тут же начал проявлять сочувствие к Присцилле и Наине, принялся разглагольствовать о чувствах и понимании, но я вовремя отвесил ему профилактический подзатыльник, и он сразу очнулся. Ну какие там чувства, какие принцессы в беде, если им по тысяче лет, а может и больше, ни о каком мезальянсе и доверительных постельных отношениях не могло быть и речи. Только террор. Я стал расспрашивать пастыря, как убить или хотя бы обезвредить наших пленительниц, на что тот ответил, что у них, у каждой, по два тела. Основные тела очень большие, и они их искусно прячут тут, в холмах, а сами на виду гуляют и путешествуют в запасных, маленьких. Запасные тела уничтожить несложно, достаточно и одной доброй молнии, но где же ему эту молнию взять, если посох его безнадёжно сломан? А вот главное тело — нипочём не убить. Впрочем, сказал он, у нас ещё будет возможность ознакомиться с их истинными размерами, поскольку после свадьбы наступит время обязательного соития, и там уже они покажутся во всей красе.

Так потихоньку, полегоньку, за разговорами мы состряпали некоторый план действий, потому как жениться на этих старушках нам не хотелось, каракат желал на свободу, а мнение Засады мы не спрашивали, так как он был готов сделать для нас всё что угодно, лишь бы его не съели. И поскольку наши хозяйки отсутствовали, мы немедленно приступили к делу. Каракат был послан искать настоящие тела Присциллы и Наины, я принялся собирать небольшую лабораторию для добычи взрывчатых веществ, а Денис и Засада усердно пилили цепи, ибо я хотел получить как можно больше металлического порошка, блокирующего магию. Ох, признаюсь честно, я себе все руки отбил, хлопая в ладоши. Ведь если со склянками и ретортами у меня более-менее получалось, то, что такое серная и азотная кислоты, наш исполнитель желаний, судя по всему, не знал и ведать не ведал. И потому изготовить нужное количество пироксилина оказалось весьма сложной задачкой, но, опущу ненужные подробности, мне это удалось. И первое же испытание я сделал прямо в темнице, где сидел Засада. Эх, вы бы видели, как он обос... Испугался. Глаза, значит, выпучил, заикаться стал, а уж пахло от него так погано, что мы действительно поверили в то, что в его роду были сатиры. А те, ну вы знаете, ещё те козлы. Впрочем, я снова отвлёкся.

Наш план был прост. Найти настоящие, главные тела Присциллы с Наиной и ухайдакать их при помощи хорошего заряда взрывчатки, а то, что они где-то тут, в этом наш подельник Засада нисколько не сомневался и, если надо, был готов целовать крест. А ему это, ой как не любо. Мы проверяли. Три раза заставляли его целовать золотой православный крест, найденный каракатом в сокровищнице, в экспериментальных, разумеется, целях, и он каждый раз пытался отплёвываться. А он ещё нам не верил, что мы отчаянные, но когда я бахнул при нём несколько листов бумаги, пропитанной пироксилином, он сразу все остатки гонора потерял, перестал спорить и остаток дня лишь тихонько повизгивал. Но одной только взрывчатки нам, конечно же, было недостаточно для обретения драгоценной свободы. Не хлебом единым, как говорится, потому как из путаных объяснений Засады выходило, что основные тела наших хозяек — это здоровенные живые туши размером с кита. Но и если с ними покончить, то останутся ещё два тела — запасные. И те нисколько не пострадают, потому как существуют отдельно. Да, можно уничтожить запасные тела, но они вырастут заново. Да, можно уничтожить туши, но если останутся запасные, они и тут выживут. Оборвать связь между телами — вот что мы задумали. Основные тела уничтожаем, а запасные следовало поработить, потому как иначе из узилища нам всё равно было не вырваться. И тут снова на помощь пришла лаборатория. Химия — великая наука, скажу я вам. Но поскольку рецепт рогипнола нам был не известен, то пришлось обойтись одним только скополамином, который мы добывали из различной дурман-травы. Сразу же, на месте, и испытывали. Как вы уже, наверное, догадались, на Засаде. А он и не возражал. И после нескольких неудач мы своего добились. Он разболтал нам про один весьма ценный и дорогой клад, который он спрятал на чёрный день и безбедную старость, и мы сочли это достаточным успехом. Особенно после того, как на следующий день мы ему про этот клад напомнили. Волчий пастырь тогда чуть было руку себе не отгрыз от горя. Мы, кстати, рекомендовали ему не останавливаться. Перегрыз бы себе конечности — глядишь бы и освободился, но он почему-то не захотел.

Однако все наши ухищрения и стремления висели на волоске, потому как наш сообщник каракат облазил все комнаты и закоулки, но так ничего и не нашёл. И эта ситуация нас здорово напрягала. Приближался день свадьбы, вот-вот должны были вернуться сестрички и обрадовать нас, а кроме того, должна была приехать их многочисленная родня. Засада очень много рассказал нам про всю эту кодлу. По его словам, родственники Присциллы и Наины все как один редкостные колдуны и христопродавцы, а уж их аппетиты под стать невестам, а потому им лучше не попадаться на глаза до срока. А по уму, так, по крайней мере он говорил, срок выходил на момент торжественной церемонии. Нас должны были обручить в большом зале, но не в том, в котором мы пировали, а в другом, для массовых приёмов. А вообще, таких залов должна быть целая дюжина, поскольку и свадеб будут играть разом двенадцать... Или двадцать четыре? Тут даже сам волчий пастырь запутался, но в одном он был точно уверен: бухать и гулять гости будут целый месяц, потому как сёстры обожают свадебные наряды и замужество. Удручало также, что, кроме основных тел, мы не нашли никаких намёков на других женихов. Правда, Засада несколько обнадёжил нас, сообщив, что женихи, скорее всего, изолированы друг от друга и что холмы это позволяют, но тогда получалось, что и гигантские тела сестёр могли находиться совершенно в другом месте. Но тут снова нам помог его величество случай. Вернее, лень-матушка. Мой гениальный на всё тело, окромя головы, товарищ Денис вечером, накануне дня возвращения сестёр, решил сократить себе дорогу до личных покоев, где собирался немного отдохнуть и поплакать в подушку. И решил он сократить её при помощи всё того же хлопанья в ладоши, наколдовав себе дверь из темницы Засады прямиком к себе в комнату. Я, как только это увидел, что у него получилось, едва не пришиб его на радостях, но вовремя спохватился и только зааплодировал. Деня, как обычно, не подвёл. Вернее, подвёл, но не как обычно, а в этот раз в хорошую сторону.

Убедившись в действенности его метода, мы незамедлительно приступили к новым экспериментам. Вы не поверите, Фёдор Михайлович, но эти дуры действительно проявили дремучую недальновидность, позволив нам творить с пространством на их территории всякое. Ну, они же не знали, что мы сойдёмся с Засадой, и хотя у того не было возможности кудесничать, но не зря же его величали Серебряником. Он при помощи одной только серебряной монеты смог дать о себе весть и переговариваться с нами на расстоянии. И цепи ему в этом совершенно не мешали. Вот мы и решили обработать других женихов и принудить их к сотрудничеству. Но, к сожалению, первые же женихи, которых мы встретили, не поверили нам и, раскритиковав наши доводы, попытались нанести нам травмы, несовместимые с жизнью. В результате нам пришлось им кое-чего сломать. Простите уж великодушно за эти подробности, но мы торопились. Сломали им по мизинцу, вот и всё. Тут ведь как, кто не с нами, того, ну вы поняли — по законам военного времени: за уши и об стенку. И надо же: после этого они нам сразу поверили, тем более что, в отличие от нас, их не наделили волшебными способностями хлопать в ладоши. От них же мы узнали, что о своей участи женихи прекрасно осведомлены. Знали, что жить им всего год, но зато они планировали прожить этот год припеваючи и ни в чём не нуждаясь. Мы даже немного погуляли по их жилищу, которое было копией нашего холма, за исключением некоторых мелочей. Например, в тамошней темнице не было Засады-Серебряника, а возле здоровенного камня и цепей валялась горстка костей, почерневших от времени. Мы передали женихам серебряную монету для связи и предложили вместо позорной смерти все богатства, которые они смогут унести на себе, и свободу. А взамен от них требовалось только одно — полностью нам содействовать. Сначала они, конечно, не захотели, но мы были очень убедительны и агрессивны, и потому они согласились. Далее мы провернули ту же самую операцию ещё четыре раза. И поскольку времени у нас было не особенно много, мы начинали новые знакомства именно с переломов. Хрусть. Здраствуйте. Хрусть. Добрый вечер. Не будете нас слушаться — мы вам ноги переломаем. Нет, ну а что мы должны были поделать? Каждому местному крестьянину-жениху объяснять, что мы не черти, а пришли их спасти? И только когда наша революционная ячейка закончила своё формирование и перестала кричать от боли, мы решили пощупать тела наших жён, как говорится, за мягкое...

*****

— Как это понимать? — тоскливо прожужжал Леонид Исакович, проверяя запись. Он совершенно не помнил события прошлого вечера. — Почему стиль снова изменился?

Сидевшие напротив него за столом Афоня и Фёдор Михайлович в ответ лишь угрюмо переглядывались и по очереди косились на три бутылки водки, намекая, что неплохо бы сейчас поправить здоровье, а уж разговаривать только потом.

— Я проспал... — продолжала кукла, озадаченно вглядываясь в их лица. — Я слишком много выпил, и меня сморило? Но ведь я не мог опьянеть? Я же, мне же нечем. Это искусственная интоксикация?

Откровенно говоря, все проспали, и даже Достоевский, но ему было положено. Он применил кровавый заговор на каракате, сделал из него послушного исполнителя, а затем... Что было потом, Костомаров совершенно не помнил. Помнил только, что после кровавого заговора положено спать сутки. А кто же тогда караката в рукопись отправил? Неужели он сам? Но признаваться в собственной некомпетентности было необычайно стыдно, поэтому, едва очнувшись, он бросился читать всё, что записал фиксатор, который работал... Ёшки-Матрёшки! Он всю ночь работал и не выключался. Да что же там за такое время произошло? Почему его товарищи молчат и всё время на водку смотрят?

— Предлагаю для начала всем присутствующим поправить здоровье, а только потом обсудить события прошлого вечера, — робко прожужжал он.

— Фух! — с облегчением выдохнул Афоня, наблюдая за тем, как ловко Достоевский распечатывает бутылку холодненькой и разливает её по стаканам.

Глава 22

Как это водится при похмелье, на одном стаканчике они и не подумали остановиться. Тем более что с каждым новым глотком к ним всё быстрее возвращалось желание поговорить. А поговорить было о чём. Костомаров, едва перестал болеть, тут же обвинил Достоевского в том, что тот подселил его душу в бракованного буратину. Это где такое видано, чтобы водка на магический конструкт действовала? А ну-ка быстро, покажите мне инструкцию на сей агрегат! Что за дешёвые провокации?!!

Фёдор Михайлович тут же, без промедления, оскорбился, после чего полез на последнего с кулаками и заставил вскрыть одну из внутренних полостей в туловище, откуда достал пожелтевший пергамент и презрительно бросил на стол. Нате — читайте.

Костомаров прочитал и сразу же успокоился, а после него попытался прочитать Афоня, но безуспешно. Письмена были незнакомые, да ещё и готическим шрифтом.

— Офирский, — прожужжала кукла. — Да откуда тебе знать древние языки, рукожоп?

— Сам — рукожоп! — огрызнулся электронщик. — Строит из себя учёного, а сам вчера нажрался в дрова, колода червивая. Кто предложил проводить кровавый заговор в помещении с запредельной концентрацией психополя? Кто фиксатор не выключил? Это же дилетантство натуральное! Тут скелет Выродка с черепами, тут Акесо, тут Неписаная рукопись и Достоевский в придачу. Вон и дедушка подтвердит, как нас после заговора всех накрыло. А если бы у кого-то инсульт случился? Тебе-то, конечно, всё равно, ты своё откоптил, но рядом с тобой вообще-то живые люди.

Леонид Исакович с надеждой было глянул на Достоевского, но тот подтвердил слова электронщика о вчерашнем. Кроме того, он признал, что был не в курсе о алкогольной зависимости у своего бывшего сослуживца, но теперь, конечно же, Сатурну больше наливать не будут, уж извини. Да, согласно инструкции, эта кукла может не только пить и есть, но и получать от этого удовольствие, у ведьм с этим строго и на любое изделие положен соответствующий сертификат. Но вот то, что некоторые сначала пьют, а потом параноят направо и налево, — это уже обидно. Может, душу знаменитого учёного переселить в другое устройство?

— Нет! Не надо. Простите меня, друзья мои! — огорчённо всплеснула руками кукла. — Вы не представляете, как я настрадался в загробном санатории. Я приношу вам свои искренние извинения и обязуюсь вернуть ваше доверие в кратчайшие сроки, только умоляю — не отлучайте меня от выпивки. Вы поймите: такая радость после смерти, не каждый день.

Афоня и Фёдор Михайлович мрачно переглянулись и кивнули, прощаем, мол. Обрадованный Костомаров тут же предложил выпить мировую. Ему и невдомёк было, как его вчера прокатили на кривой козе. Хозяин спецхрана всё спланировал заранее: он сам подвёл учёного к мысли о том, что заговор надо проводить рядом с книгой. Он и только он, воспользовавшись пьянством Костомарова, отослал вместе с каракатом два стеклянных предмета, похожих на ножи и заполненных неким прозрачным раствором, который он окрестил «Полынью». Но что это за Полынь такая, он так электронщику и не рассказал. А Леонид Исакович всё благополучно прошляпил. Афоня мыслил чуть позднее подняться наверх к ноутбуку и поискать полезную информацию об этих ножах. Чем бы они ни были, но, судя по всему, оружие одноразовое. Только ведь шила в мешке не утаишь. Если эти ножи там, то они про них в скором времени прочитают. И как тогда будет выкручиваться Достоевский?

Разговоры за столом как-то незаметно перешли в сторону загадочного Офира. Костомаров вздыхал и мечтал вслух побывать в этой удивительной стране, а Фёдор Михайлович советовал ему перестать думать о глупостях. Ну сделали ведьмы куклу, способную транслировать душе чувство насыщения и опьянения, ну молодцы, реалистично сработали, но в плане практичности это скорее минус, чем плюс. Потому куклу, видимо, и забросили в спецхран, она уникальна, экзотична, но это не более чем памятник старины. Ну и, опять же, свидетельство о существовании тайного государства.

— А я вот про Офир хотел спросить. Что это он в рукописи то и дело упоминается? — не сдержавшись, спросил Афоня. — Наркотики опять же, которые Валера жевал. Что это за страна была?

Леонид Исакович замялся и принялся бормотать что-то о неразглашении, а Фёдор Михайлович, ехидно заметив, что некоторые даже после смерти не меняются, не стал стесняться. Он поведал о том, что Офир находится рядом с Землёй, но при этом не является стопроцентным параллельным миром. Он скорее один из миров-спутников. Что означает, что попасть в него проще, чем в настоящий параллельный мир, но и полноценным самостоятельным миром его назвать сложновато. Это скорее некое ограниченное пространство, навроде Шамбалы, ну или известные уже хтонические треугольники. Территориально Офир — это страна-призрак, куда можно попасть только по приглашению или по праву наследования гражданства. Женился, скажем, на гражданке оттуда — самого-то тебя туда не пустят, а вот твоих детей запросто заберут.

Костомаров, услышав это, тут же заспорил и начал утверждать, что это совсем не так и существует множество исторических источников, прямо или косвенно указывающих на то, что супругам-то как раз посещать Офир можно. Взять того же Гарольта Холта, премьер-министра Австралии. Его жена точно была из Офира. Достоевский в ответ засмеялся, как показалось электронщику, с некой издёвкой, а затем поинтересовался у куклы — почему тогда жена премьер-министра не уехала вслед за мужем, а заново вышла замуж? Что молчим? Нечего ответить?

Костомаров тут же нашёлся, припомнив, что перед своим исчезновением Холт был с любовницей, значит, его судили по офирским законам за измену и для того была сделана принудительная экстрадиция, к тому же донесения шпионов это подтвердили, а значит, правда на его стороне. Фёдор Михайлович начал злиться, и им пришлось снова выпить, за дружбу и мир во всём мире.

После третьей куклу снова развезло на старые дрожжи. Пьяно хихикая, Костомаров рассказал Афоне, что с детства мечтал попасть в Офир. Там, мол, хорошо, и люди живут не как здесь, лет шестьдесят-семьдесят, а в десятки раз дольше. Там продвинутая колдовская медицина, там гибриды не имеют права жрать человечину без разрешения, там изучают науки и искусства. Там тот же самый Израиль, только без гоев с арабами. Там так здорово...

— Красота, заграница, хуй стоит с утра до вечера и все бабы дают бесплатно, — ехидно подсказал Достоевский. У Леонида Исаковича аж челюсти от обиды застучали. Ну прямо как кастаньеты. Он принялся с жаром протестовать и доказывать неправоту своего коллеги, но тот только демонстративно зевал и кивал на фиксатор. Хватит, мол, лясы точить — включай запись, табуретка болтливая. И кукле пришлось послушаться.

*****

...Прежде чем посмотреть своими глазами, я отправил к телам сестёр Дениску и караката. Деня открыл двери в стене, каракат прошмыгнул первым, а когда воротился, написал дымными буквами неприличное слово на английском. Следом прогулялся Денис и, вернувшись, подтвердил опасения вампирского прихвостня. Тела, мол, огромны, и взрывчатки на них потребуется целый вагон. Точнее сказать — два вагона. А у нас, извините, времени ни граммулечки лишнего не имелось. Мы даже женихов ещё не всех обошли, а только некоторое количество, и вообще, они должны были сработать как запасной план. Мы же их убедили, что кто первый женится — тот и воткнёт в сердце своей избраннице ядовитый нож. Да у нас и скополамина было в обрез. Мы же ещё себе планировали, по фанфурику, чтобы перед смертью не так больно было, потому как — а вдруг на них яд не действует? Богини же — прости господи. Я решил сам оценить масштабы трагедии и... Ну да, правильно Засада про китов говорил: прогулявшись по широкой галерее, я некоторое время наблюдал, как внизу, в метрах двадцати подо мной, пердела и громогласно хрюкала настоящая гора живой плоти, у которой отовсюду росли щупальца. И ещё эта туша постоянно что-то жрала и отрыгивала. Воздух вокруг меня колыхался от смрадных газов, исходивших из десятков зубастых ртов, так что долго любоваться этой красотой у меня не вышло. Кое-как отдышавшись за дверью, я проверил второе тело. Оно тоже было весьма приличных размеров, но кроме щупалец и пастей у неё имелись шипы, но в остальном почти то же самое. Тела располагались в залах, более всего напоминавших глубокие колодцы, каракат было сунулся туда к ним поближе — проверить, но быстро вернулся и доложил, что близко не подойти. Туши утопали в собственных нечистотах, а там, внизу, настоящее зловонное болото.

После увиденного нам пришлось несколько подкорректировать свои планы. Я отправился встречать сестёр и развлекать их при помощи своего языка, а Денис остался в темнице и продолжил заниматься изготовлением пироксилина. И когда я спустя несколько часов вернулся назад проверить его успехи, то, признаюсь, не мог поверить своим глазам, так её было много, этой взрывчатки. Вы можете себе представить, эта ленивая обезьяна не стала утруждать себя работой в лаборатории. Нет. Мой дружище решил дело совершенно оригинальным способом. Он сложил весь пироксилин, который я сделал, в небольшую шкатулку, потом просто хлопнул в ладоши и пожелал себе точно такую же шкатулку вместе с содержимым, и его желание было исполнено. Проверив содержимое новой шкатулки, он убедился, что это точно такой же пироксилин, а потом как начал хлопать в ладоши. Когда шкатулок стало слишком много, Денис начал заказывать пустые бочки, шкатулки складировались туда, а затем оттаскивались в колодцы к тушам, где он начал размещать эти бочки на галерее по кругу. Несколько позднее, когда ему это надоело, он вызвал на помощь других женихов-соучастников. Они таскали, а он принялся собирать в колодце подвесную сетку, которую тоже наполнили бочками. Он не знал точно, сколько надо взрывчатки, дабы этим тушам уж точно хватило, поэтому к шкатулкам добавлялись различные острые предметы: битое стекло, острые гвозди, осколки костей и различный мусор, призванный сыграть роль поражающих элементов. Правда, этим элементам пришлось встать в очередь, потому как первым, кто поразился, был ваш покорный слуга.

Я, знаете ли, Фёдор Михайлович, тоже не лыком шит, однако же тут он меня обошёл, что называется, по всем пунктам. А я? Чем мог похвастаться я? Да ничем особенным, кроме того, что получил полную осведомлённость о приготовлениях к свадьбе и успел перезнакомиться с большей частью приехавших вместе с сёстрами гостей. Там с виду всё было весьма прилично и чинно. Гости предпочитали кареты и конные экипажи. Всё было украшено золотом, отделано рытым бархатом и парчой, а от дам в расфуфыренных платьях так здорово пахло духами, что я постоянно чихал. Присцилла, моя любезница, то и дело пыталась от меня избавиться, но я был назойливей голодной мухи, и сёстры вынуждены были смириться. Ну а чего? До свадьбы же убивать жениха нельзя, говорят, примета плохая. Я встречал гостей на конюшне, я тряс за руки знатных чародеев и упырей, строивших из себя высшее сословие, я спиз... одолжил несколько колдовских артефактов, которые позднее дал проверить волчьему пастырю, но, к сожалению, они нам так и не пригодились. Зато пригодились услуги караката. Вот ему-то как раз удалось как следует пошебуршить в багаже гостей, где он раздобыл для нас два весьма прелюбопытнейших стеклянных ножа. Ножи были прозрачные и необычайно острые, а внутри них был не то бульон, не то вода с пузырьками воздуха. Я сначала подумал, что у них ритуальное или декоративное назначение, потому как у ножей не имелось ножен, но каракат поведал мне, что подслушал разговор одного гостя, который их доставил сюда, и что внутри ножей не вода и не алкоголь, а настоящая полынь. И что якобы эти ножи сёстрам на свадьбу дарить хотели. Я тогда ещё удивился, а что это он со мной по-русски общаться начал, а мне сообщил, что чего-то нанюхался в личных вещах новоприбывших гостей и теперь понимает любой язык. Прикольно, да? И почему мы, люди, так не умеем? Понюхал учебник английского — и любой экзамен сдал на пять, и больше не нужно годами страдать за партой.

Разумеется, при оказии я поинтересовался у Засады про эту жидкость, не уточняя о том, что эти ножики у меня и я их спрятал. Волчий пастырь как услышал, сразу пригорюнился и рассказал, что на заре времён, когда титаны повсеместно боролись за власть, бог Зевс использовал полынь для убийства своего отца Кроноса и победы над своими врагами. Согласно легендам, Кроносу отрезали голову и поставили её в чашу, вырезанную из цельного куска оникса, и с тех пор эта голова плачет полынью. Эту чашу поместили в подземное царство и тщательно охраняли, поскольку небесным ядом можно было убить любого. Но однажды в подземный мир проникло жуткое древнее чудище, известное также как Легион, а вместе с ним пришла его несметная армия. На Земле после этого случился невиданный глад и мор. Рушились горы, реки выходили из берегов, а величественная Атлантида была разрушена и скрылась навсегда под водой. Только объединившись, с большим трудом титанам удалось одержать победу над Легионом. Его прокляли и сбросили в бездну Тартара, а чаша с головой Кроноса бесследно пропала, и с той поры полынь больше никто не находил. Да это и к лучшему — слишком уж она опасная.

Лучшей рекомендации мне и не требовалось. Сёстрам, значит, подарить собирались? Я и мой верный товарищ взяли на себя труд лично передать нашим невестам такие подарки. Из рук в грудь. Скрытно от Засады я отдал один из ножей Денису и проинструктировал насчёт полыни. Ножи хрупкие, бить нужно так, чтобы их сразу сломать, на излом, стало быть, ну а опосля, если не поможет, то уже добавить от себя другое оружие. Деня подумал и предложил использовать привычные нам штыри для уничтожения заложных, я не возражал, и на следующее утро, когда наши невестушки объявили нам, что мы, хе-хе, первые у них в списке и единственные, мы были готовы встретить свою судьбу, что называется, во всеоружии.

Да, кстати, можете ли вы поверить в такой срам, уважаемый Фёдор Михайлович, но у этих дикарей совершенно отсутствовали такие понятия, как помолвка и прошение руки своей избранницы. Ни поговорить, ни узнать друг дружку телами, а сразу же за ухо и под венец. Ой, да и венчание это, прости господи, таинством обозвать было стыдно. Да любой мало-мальски пьяный священник и то лучше бы справился. Но торжественность и шикарность была на высшем уровне, тут не поспоришь. Я, знаете ли, однажды подглядел свадьбу дочери краснодарского прокурора, так вот, может, тут было чуть поскромнее, не хватало вертолётов в позолоте, Иванушек Интернешенел, Жанны Фриске, спускавшейся на парашюте, и подрабатывающих официантами группы «На-На», но зато фонтаны с вином были один в один, как на той свадьбе.

К нам приставили каких-то синемордых и полупрозрачных служанок. Нас помыли, причесали и наскоро одели в парадные одежды из зелёных листьев, я даже сказку про Дюймовочку вспомнил, но это ничего, нам даже понравилось. Костюмы были красивыми, лёгкими и совершенно не стесняли в движениях. Эти служанки следили за каждым нашим шагом, и мне пришлось даже накричать на них, чтобы они ненадолго отстали и мы смогли спрятать оружие. Тоже ведь дуры. По нашим покоям буквально летали, а не заметили, как мы под коврами на полу и на стенах спрятали секретные проходы к основным телам наших невест. Не, а куда деваться? Мы запланировали поджигать фитили из различных мест, ну чтобы наверняка, а исполнить сию обязанность должен был каракат, а если он не успеет, то его сменит один из запасных женихов, которому Засада должен был через монету отослать весточку.

Зал, в который нас привели, более всего походил на праздничный торт, усыпанный позолотой, лоском и сливками общества. Нет, я в тот момент действительно думал о торте: многоуровневый светлый зал с галереями, украшенными флагами и гобеленами, гирлянды цветов, а в воздухе летали маленькие яркие птички навроде колибри и пели сладкими голосами по-человечьи, славя женихов и невест. Гости, наряженные по последней моде, встречали нас, выстроившись в два ряда: по левую руку родня Присциллы, а по правую — родня Наины. Они теснились к стенам, освобождая для нас центр и ковровую дорожку, по которой мы должны были пойти к алтарю. А тамошний алтарь был не просто камень или тумбочка, за которой стоял священник. Фиг там: это была целая стела из полированного камня с обелисками, символизировавшими, как я понял, знаменитых предков наших невест. Но, к сожалению, я так и не выяснил, кто это и кем они были при жизни, поскольку информировать женихов, как будущих родственников, было явно не в обычаях этого дикарского племени. Прямо за алтарём откуда-то с самого верхнего уровня опускались две лестницы: одна из белого мрамора, а вторая из чёрного. Зазвучала торжественная музыка, гости затихли, а синемордые слуги нас легонько толкнули в спины. Идите, мол, к алтарю. Я и Денис переглянулись, кивнули друг другу и пошли рядышком, стараясь идти нога в ногу. Навстречу нам по лестницам начали спускаться наши судьбинушки. Присцилла — в белом и пышном платье, похожая на фею-крёстную из сказки про Золушку. И Наина — она почему-то выбрала для себя чёрный подвенечный наряд. Наверное, бедняжка догадывалась, что рядом с Дениской долгая и счастливая жизнь ей не светит.

Мы поднялись на стелу по ступенькам с одной стороны, а сёстры спустились к нам по лестницам с другой. Видимо, это что-то символизировало. Гости захлопали в ладоши. Присцилла, улыбаясь как начищенный до блеска пятак, встала рядом со мной и пристроилась мне под ручку. Под правую. Её сестра точно так же не постеснялась прижаться к моему напарнику. Я тут же начал прикидывать, как поудобнее посадить свою невестушку на перо. Локтем пощупал корсет, посмотрел на приятные полукружия груди — туда тоже бить было нельзя, если только сверху вниз. Нет, рискованно. Денис знаком показал мне направление, и я примерился к крупу своей невесты. Честно вам говорю, он предлагал совершенную глупость, ведь это же не укол шприцом, лучше уж снизу вверх — под подбородок. А потом резко повернуть и сломать ножи о челюстные кости. Но пока я прикидывал и смущался, появился некто высокий, в красных до пола одеждах, расшитых загадочными узорами, и в колпаке по самую шею. Ну как у представителя ку-клукс-клана. Только топора для полного счастья не хватало. Этот, как я понимаю, жрец заговорил хриплым голосом, то и дело обращаясь к нам, говорил о счастии, о плодородности, о благолепии, при этом он не держал никаких христианских атрибутов, а только показывал пальцем то на один обелиск, то на другой и призывал их в свидетели. Сёстры сразу подобрались, стали серьёзными, как проститутки на исповеди. Они кивали и утирали редкие слезинки, а мы с Дениской, как и подобает залётным женихам, делали рожи кирпичом и гордо выпячивали груди. В такой ситуации для мужика главное — не прислушиваться. Ведь этот жрец в красном нёс торжественную пургу о птичках и гнезде и разглагольствовал о кораблях в бушующем море в поисках тихой пристани не хуже заправской регистраторши браков. Мне лично кажется, что у некоторых это на генетическом уровне, независимо от пола и вида. Нудят и нудят, пока жертва не уснёт. А проснулся — и всё, пиздец. Окольцованный.

Только у этих гадин и колец-то не было. Пожмотничали. Но на этот счёт уж мы как следует подстраховались. И едва только жрец закончил трепаться про знаменитых предков наших невест, оплодотворивших в своё время целые континенты, и пожелав нам того же самого, мы сразу же заявили о том, что у нас есть при себе подарочные кольца. Да-да. У нас тоже были при себе подарки для наших будущих жён. Это Деня предложил, сказал, что так будет романтичнее. А чтобы было ещё романтичней, мы не только изготовили два золотых кольца по мерке, которые я предварительно снял с пальчиков обеих сестёр, но ещё в эти кольца был добавлен порошок из потустороннего металла. И только мы показали эти кольца всем присутствующим, только предложили сёстрам обуть их, как жрец потребовал прежде исполнить последнее таинство. А именно: вкусить плоть и кровь божию, как это полагается по их вере, для закрепления брачных отношений.

Я сначала подумал, они имели в виду вино и хлеб, но оказалось, у этих колдунов всё по серьёзке. И каково же было наше удивление, когда в зал ввели закованного в цепи Засаду. Жрец немного поколдовал, почудил, и пока мы с распахнутыми ртами следили за тем, как к нам ведут нашего сообщника, и судорожно соображали, что делать, — на стеле появилась ритуальная чаша, а в руке у жреца золотой серп.

Присцилла, прильнув к моему уху, сладко зашептала, что я ей сразу понравился, что я не то что некоторые, и они приберегли нашего врага специально для свадьбы. Жрец перережет шею Засаде, чаша наполнится кровью, её освятят, и мы выпьем её вместе, а затем к столу подадут жареное волчье сердце. Я и Денис съедим его и станем в сто раз сильнее, а потом будем жить все вместе долго и счастливо, как одна большая семья. Пока я переваривал то, что она мне нашептала, наш сообщник догадался, что его позвали на свадьбу не в качестве свидетеля, а в качестве украшения для стола, и решил испортить всем праздник. Он заорал благим матом и тут же принялся сдавать меня и товарища с потрохами. Вот тут-то, как вы понимаете, всё и началось. Едва он только заикнулся о том, что мы не хотим жениться, а хотим учиться, как мы, не сговариваясь, почти синхронно извлекли из-за пазухи оружие и каждый подарил своей жёнушке вместо поцелуя подлый удар ножом. Я почувствовал, как в моей руке отчётливо хрустнуло стекло, и на секунду встретился глазами со своей молодой супругой. Ох, доложу я вам, сколько там было злобы и ненависти, вы просто не представляете. Гости закричали, засуетились, мимо пробежал Денис, разбрасывая на ходу дымовые бомбы, начинённые, помимо прочего, и антимагическим порошком. Присцилла, всплеснув руками, оттолкнула меня, и из неё во все стороны полезли шипы. Я тут же дал дёру, но запнулся о ритуальную чашу и опрокинул её на жреца. Жрец полетел вниз со стелы и шмякнулся на кого-то из гостей, спешившего на выручку сёстрам. Я, увидав перед собой брошенный золотой серп, решил, что негоже ему валяться без дела, и, подобрав его, обернулся. И очень вовремя, потому что сзади ко мне подбиралось шипастое и колючее дерево, в которое превратилась моя любимка Присцилла. А я ведь и раньше подозревал, что она бревно. Отмахиваясь серпом от потянувшихся ко мне шипов, я побежал к ближайшему обелиску и попытался спрятаться, но тут прямо передо мной откуда-то снизу, из-за края стелы, поднялась здоровенная змея с крокодильей мордой и раззявила на меня свою зубастую пасть. Я прижался спиной к каменной глыбе. Змея прицелилась, а я пожалел, что не взял с собой ни одной бомбы. Единственное, что мне оставалось, так это выбрать: в какую сторону прыгать, спасаясь от её острых зубов. А ну как она быстрее? Но тут змее прямо в пасть залетело дымное облако, это наш дружище каракат бросился мне на выручку. Гадина закашлялась. во все стороны полетели ядовитые брызги, а я прыгнул вправо и едва не напоролся на острые шипы, любезно предоставленные моей суженой. Ну, тут уже я не стал с ней любезничать и отрубил несколько отростков золотым серпом. Колючая тварь отпрянула и начала расти вверх, распуская во все стороны колючие ветви. Всё вокруг заволокло дымом, это дымовухи сработали, и я, не раздумывая, спрыгнул со стелы.

Что интересно: я приземлился прямо на жреца в красном. Он был мягким и мёртвым. Деня тут успел побывать раньше меня и наскоро высказал этому служителю культа все претензии по поводу проведения бракосочетаний. Стянув с головы мертвеца колпак, я решил притвориться своим и присоединился к драке, которую организовал мой неудержимый дружище. А к тому времени, как я подоспел, дымовухи с потусторонним металлом очень даже подействовали. Гости кричали, выли, пытались колдовать, превращались во всяких уродов, а мой напарник, вообразив себя хорьком в курятнике, резал их направо и налево. Позади нас голосили и чихали наши жёны, превратившиеся после свадьбы в чудовищ, они пытались нам помешать, но по каким-то причинам у них тоже не получалось их привычное колдовство. Они только могли увеличиваться в размерах. А их размеры оказывали медвежью услугу, ибо своими телами они перетоптали намного больше гостей, чем мой ушлый товарищ. Мне же, как обычно, доставались объедки. Ну, там одного прирезал, в другом углу другого, третьему отпустил грехи вместе с кошельком и душой. Я бегал по углам, убивал тех, кто под руку подвернётся, а сам думал: чего это наши жёны не дохнут? Неужели полынь просроченная? Может, скополамином полирнуть? У меня и пузырёк есть... И тут до меня дошло. Каракат тут, Засада тут, а кто же будет взрывать наших жён в таком случае?

Выбор был небольшим: или идти уговаривать Засаду помочь нам, или выковыривать караката из ноздрей змеи, в которую превратилась Наина. А вдруг она его уже без остатка снюхала? И я побежал искать Засаду. Я маленечко не успел, потому как мой приметный колпак заметил мой напарник и по ошибке попытался заколоть меня железным штырём. Пока я объяснял ему его ошибку и, обороняясь, ударил его по яйцам, до Засады добралась моя жена. Как вы понимаете, ничего хорошего из этого не последовало. Засаду прокололи шипами и подняли высоко в воздух. Он принялся оттуда громко орать и показывать на нас пальцем, а мы не знали, что нам поделать, особенно после того, как я сбил напарнику всю настройку. Думать было некогда, и я решил действовать как Денис, но не визжать, катаясь по полу и поджимая ноги, а бежать в сторону своих покоев и там самолично поджигать фитили. Я приподнял друга за шкирку и потащил за собой. Мы выбежали из зала и побежали по коридорам. Стены дрожали, мы чувствовали, что за нами гонятся, под нашими ногами зашевелился пол, но мы не останавливались. Даже когда вбежали в зал с золотыми статуями и прямо перед нами провалился потолок вместе с змеёй Наиной. Мне тогда показалось, что она стала в десятки раз больше. Настоящая Годзилла на нересте. Змея забила хвостом, расшвыривая мешающие ей статуи, она явно искала нас, а мы, прошмыгнув мимо, свернули в ближайший коридор и побежали уже по нему, целясь срезать себе дорогу, и мы почти добежали до своих комнат, но тут нам дорогу преградили колючие кусты. Моя жена Присцилла, кажется, догадалась о нашей задумке или поняла, о чём ей толковал предатель Засада, но в любом случае в покои нам уже было не попасть. Нас выдавливали в ближайший зал. Я принялся рубить шипы золотым серпом, но это не помогало. Денис бросил в ветки последнюю бомбу — тоже мимо. Шипам было наплевать. И тут снова появился каракат. Он беспрепятственно проник через колючие заросли и скрылся в глубине коридора. А спустя несколько томительных минут пол под нами снова задрожал, а заросли колючек принялись усыхать, и мы поняли, что у караката всё получилось. Но оставался один нерешённый вопрос: а как нам, собственно, выбраться? Тогда я предложил товарищу вернуться в зал, где нас сочетали с нашими бабами законным браком, и там уже на месте обговорить, что дальше делать. Денис согласился. И мы побежали обратно. И вовремя. Вокруг нас всё начало рушиться. Схлопывались и исчезали коридоры, пропадали двери, скрывавшие за собой комнаты, и по идее нам бы следовало бежать в сторону конюшни, где точно были двери, ведущие к выходу, но в таком случае наш путь всё равно лежал через зал, где сейчас умирали наши жёны. И вот мы оказались там, и что удивительно: среди кучи трупов мы обнаружили чуть живого Засаду, хрипевшего из последних сил. Там же мы обнаружили и наших жён Присциллу с Наиной. Они лежали в привычном для глазу виде и были ещё тёпленькие. А Засада, умирая, сказал нам, что для того, чтобы выйти на свет божий, нам надо съесть сердца наших жён, но только один Зевс ведает, выживем ли мы при этом или нет. Так что вот, Фёдор Михайлович, засим прощаемся с вами. Сейчас мы вскроем своих, не знаю, как их уже обозвать, супружниц? И там уже будет понятно: жить нам или умереть. Засаду мы порешили оставить на десерт. Мы его скушаем уже из принципа. Очень уж он нас, простите, обидел. Всего вам, как говорится, наилучшего, и если чего — запомните меня с Дениской хорошими людьми, а не позорными каннибалами.