Дипломат. Игры компромиссов - 4

Глава 1

ГЛАВА 1

БЕСЦЕННЫЙ ПОДАРОК

Несмотря на яркий июньский день и стремление всего живого к солнцу, плотные шторы в кабинете главного идеолога страны были задернуты почти наглухо. Михаил Андреевич Суслов, «серый кардинал» Кремля, сидел в одиночестве за монументальным дубовым столом. На нем был видавший виды, старомодный серый костюм, застегнутый на все пуговицы. В комнате пахло лавандой и старой бумагой.

Перед ним лежал жалкий листок, убористо исписанный нервным, прыгающим почерком. Второй человек в стране брезгливо поморщился: он презирал предателей и не выносил долгих излияний. Дипломат, на которого Суслов делал ставку в своих внешнеполитических играх, оказался гнилым яблоком. А ведь укрепление партийной дисциплины за рубежом, особенно в капстранах, — это приоритетная задача его ведомства. И вот итог: Юрий Антонович Ледников — шпион. Так же, как и его супруга.

«Неужели я разучился разбираться в людях? Чем им там намазано, на этом чертовом Западе, что даже самые стойкие дают трещину? Как такое могло произойти?» — эти вопросы мучили его с самого начала отвратительной истории. «И он смеет просить меня о снисхождении?! Может, ему еще орден дать? — не унимался внутренний голос. — И эта его комсомолка… А оказывается, пробу негде ставить! Лицемерка! Какой провал… Ведь все вокруг знают, что Ледников — мой ставленник. Разговоры пойдут. Брожение… начнется».

Суслов медленно, кончиком сухого указательного пальца, поправил роговые очки. В очередной раз он перечитывал строки, которые Ледников умудрился передать лично ему из Лефортова.

«Уважаемый Михаил Андреевич! Ни в коей мере не снимаю с себя вины, обстоятельства вышли из-под контроля. Но хочу, чтобы Вы знали: я всегда был и остаюсь преданным солдатом партии, призванным охранять идеалы марксизма-ленинизма. Моя вина заключается лишь в том, что я никогда не шел на идеологический компромисс ради сиюминутной выгоды. Наше посольство в Бонне гниет с головы. Посол Истомин и его верный подпевала Басов ведут собственную игру с немцами, пренебрегая установленными в советских дипмиссиях нормами и правилами… Идеологическая работа заброшена, партийные собрания превратились в фарс. Я собирал эти факты для ЦК, но враги опередили меня, обвинив в предательстве… Прошу Вас только об одном: помогите разобраться…»

Суслов с отвращением отодвинул письмо. Его бледное, аскетичное лицо не выражало ни единой эмоции. Спасать Ледникова? Глупость. Человек, допустивший подобное, — будь он трижды предан идее, — больше не существовал для партии. Шпион должен сидеть. Или лежать в безымянной могиле.

Но само письмо… Это был бесценный подарок. Посольство в Бонне давно раздражало Михаила Андреевича. У него порой складывалось впечатление, что партия потеряла над этой чертовой дипмиссией всю свою власть, а Министерство иностранных дел во главе с Громыко заигралось в «разрядку» международной напряженности.

Да и сам Леонид Ильич неровно дышал к Бонну: обожал канцлера Вилли Брандта, а подписание Московского договора и последующих документов рассматривал как свою личную заслугу. «Это куда же мы катимся, если Генеральный секретарь лично принимает в подарок немецкие автомобили?» — искренне возмутился Суслов. Сам он не позволял себе не только подобных вольностей, но и всю командировочную валюту до копейки сдавал в кассу, возвращаясь из зарубежных поездок.

Из-за этой разрядки дипломаты в ФРГ совсем потеряли советский облик: стали похожи на капиталистов, дурманились тлетворным воздухом Запада и заражались его бациллами. «Ишь ты, газ им наш подавай!»

Суслов нажал кнопку селектора. Референт появился в кабинете мгновенно.

— Вот что, Петр Петрович, пригласи ко мне Капитонова, — приказал он ровным голосом. — И вызови Орлова.

Михаил Андреевич высоко ценил подходы Ивана Васильевича Капитонова. В январе семьдесят третьего, во время беспорядков в Грозном, он доказал свою эффективность. Тогда ингуши вышли на площадь с политическими требованиями — вернуть Пригородный район, который после депортации сорок четвертого года отошел Северо-Осетинской АССР. При восстановлении Чечено-Ингушетии в пятьдесят седьмом этот вопрос так и остался нерешенным. И хотя демонстранты всячески подчеркивали лояльность советской власти, держали портреты Ленина и Брежнева и транспоранты с лозунгами о дружбе народов, взорвать Кавказ партия не позволила. Зачинщиков выявили и строго наказали.

Через семь минут массивная дубовая дверь кабинета всесильного Суслова медленно распахнулась. На пороге показался Иван Васильевич, за ним следовал строгий и неприступный руководитель Административных органов ЦК Сергей Николаевич Орлов — человек, которого опасались даже генералы. Именно он курировал армию и госбезопасность по линии партийного аппарата.

— Присаживайтесь, товарищи, — Суслов жестом указал на неудобные стулья. — С делом Ледниковых знакомы?

Михаил Андреевич не стал дожидаться ответа. Он снова взял письмо из Лефортова и монотонным, лишенным красок голосом зачитал выдержки. В его устах каждое написанное Ледниковым слово приобретало дополнительный вес и усиленное звучание.

— Вот она, ваша дипломатическая элита, — Суслов взял точилку и стал очинять карандаш, цепким и пристальным взглядом следя за товарищами по партии. — Пока Громыко наводит мосты с капиталистами, а Леонид Ильич подписывает договоры, партийцы среднего звена разлагаются на глазах.

Орлов прочистил горло:

— Михаил Андреевич, к нам и раньше поступали сигналы о сложной оперативной обстановке в Бонне. Но МИД всегда блокировал наши попытки глубже проверить аппарат. Андрей Андреевич Громыко лично заявлял, что излишнее давление на дипломатов может негативно повлиять на процесс ратификации договоров в Бундестаге.

— Громыко думает о большой политике, а мы должны думать о чистоте рядов, — заметил Суслов. Он аккуратно положил точилку на место, свернул лист бумаги, на который падала деревянная стружка, и выбросил комок в корзину для канцелярского мусора. — Разрядка не означает, что мы должны капитулировать перед буржуазной моралью. Если упустим Бонн, завтра вся наша внешняя политика станет питательным раствором для перерождения партии. Посольство в ФРГ — ключевой узел. И этот узел завязался не в ту сторону. Там нужен наш, партийный глаз.

Капитонов подался вперед:

— Предлагаете отозвать посла?

— Нет, — Суслов едва заметно качнул головой. — Снимать посла сейчас — значит устроить международный скандал и настроить против себя Леонида Ильича. Мы поступим тоньше. Партия имеет право проверить работу своей первичной организации? Имеет. Мы отправим в Бонн специальную партийную комиссию ЦК КПСС. Официальная цель — проверка идеологической работы, уровня марксистско-ленинской подготовки сотрудников и хода кампании по достойной встрече годовщины Октября.

Орлов усмехнулся — едва приметно, одними только уголками губ:

— А неофициальная?

— А неофициальная — вывернуть это паучье гнездо наизнанку! — Суслов впервые за встречу жестко припечатал ладонь к столу. — Проверить каждого. От посла до шофера. Всю финансовую документацию. Все личные дела. Все отчеты. Выявить каждого, у кого закружилась голова от джинсов и магнитофонов. И жен проверить! Подготовить базу для коренной чистки дипломатического аппарата за рубежом. Мы заменим их проверенными кадрами из областных комитетов. Хватит с нас этой рафинированной «золотой молодежи» в дипломатических сюртуках.

— Кто возглавит комиссию? — спросил Капитонов, уже прикидывая в уме списки верных людей.

— Иван Васильевич, подберите соответствующего человека. Жесткого. А вы, Сергей Николаевич, усильте группу своими специалистами.

— А как же Громыко? — спросил Капитонов. — Он ведь не любит, когда разгуливают по его епархии без позволения.

— МИД не пикнет. После того, что произошло с Ледниковыми! — Суслов холодно усмехнулся. — Громыко я поставлю перед фактом на Политбюро в четверг. Преподнесу это как заботу о безопасности посольства после предательства Ледникова.

— А сам Ледников? — тихо спросил Орлов. — Я так понимаю, он рассчитывает на снисхождение…

— Ледников выполнил свой последний долг перед партией — сигнализировал о проблеме. А дальше — как суд решит. Никаких поблажек. Шпион есть шпион.

Суслов встал, давая понять, что разговор окончен.

— Сроки, Михаил Андреевич? — уточнил Капитонов, поднимаясь из-за стола.

— Немедленно, — махнул рукой Суслов. — Сколько вам понадобится времени на создание комиссии и оформление документов? Инструктаж за вами, товарищ Орлов. Посольство в Бонне должно стать образцовым советским органом, а не филиалом буржуазного супермаркета. Идите, товарищи. Работайте.

Когда дверь за посетителями закрылась, Михаил Андреевич подошел к окну. Он осторожно раздвинул плотную ткань, словно боялся, что яркий солнечный свет может растопить его решимость. За стеклом шумел июнь — теплый, радостный, внушающий надежду на лучшее. «Лучшее — враг хорошего. Как бы погоня за будущим не разрушила все, что удалось создать такой неимоверной ценой», — подумал главный идеолог страны и одним движением задернул шторы.

* * *

В камере было душно и сыро. Юрий Антонович Ледников неподвижно сидел на железных нарах, обхватив голову руками. Элегантный немецкий костюм давно превратился в обычную арестантскую робу, а некогда белоснежная рубашка пропахла потом и страхом. Каждую минуту он прислушивался к шагам в коридоре. Он ждал и надеялся. Он верил, что на Старой площади его записку прочли, что Михаил Андреевич не оставит верного сына партии. Это же совершенно очевидно: он не предатель, его просто подставили ренегаты, испугавшиеся разоблачения!

В минуты, когда удавалось отвлечься от навязчивой идеи о спасении и чудесном появлении Суслова, Ледников уговаривал себя поспать. Но организм не воспринимал никаких аргументов и никаких доводов здравого смысла. Сна не было с того самого момента, как его запихнули в этот жуткий, вонючий склеп. Юрий Антонович потерял счет часам и дням недели. Время слилось в гигантский вязкий клубок, сотканный из отчаяния, надежд и запоздалых сожалений, а зацепиться сознанием удавалось лишь за короткие промежутки между приступами паники.

«Как же так? — думал Ледников, и губы его непроизвольно шевелились, беззвучно артикулируя слова. — Я ведь хотел как лучше. Я спасал партию. Спасал страну от этой ползучей, сладкой гнили, которую они называют „разрядкой“!»

Он вспомнил Бонн — маленький, чистенький, буржуазный до тошноты городок на Рейне. Когда его назначили в это посольство, он воспринял это как боевой пост. Федеративная Республика была передовой мирового идеологического фронта. Но вместо окопов он обнаружил там санаторий для партийных отщепенцев. Да ладно, черт бы с ними… Вся эта возня вокруг новой восточной политики, Ледников был уверен на все сто, не доведет до добра. Ситуация напоминала старый анекдот: «Тетенька, дай водички напиться, а то так кушать хочется, что аж переночевать негде!»

Благодаря дипломатической службе Юрий Антонович объехал полмира: бывал в Штатах, Лондоне, Северной Европе. Как человек неглупый и наблюдательный, он видел, что люди там живут иначе — не тратят время на очереди за самым необходимым, ездят на собственных автомобилях и держатся увереннее. Но Ледников не сомневался: этот комфорт происходит от сытого неведения, от непонимания сути мировых процессов и общей идеологической пустоголовости.

Он почему-то вспомнил, как на одном из приемов жена второго секретаря, перебрав рейнского вина, громко восхищалась немецкими стиральными порошками, заявляя, что «в Москве такого не будет и через сто лет». И все смеялись! Это было не просто нарушением дисциплины — это было перерождением. Изоляция, в которой СССР жил десятилетиями, железный занавес, считавшийся единственной надежной броней против западной заразы, трещал по швам. И трещал он не от ударов извне, а оттого, что сами советские люди рвались наружу, ослепленные блеском чужого благополучия.

«Как так получилось, что мы открыли шлюзы? — терзал себя Юрий Антонович. — Ленька захотел войти в историю миротворцем! Разрядка! Новая восточная политика! Московский договор! „Газ в обмен на трубы“! Душу мы им свою отдаем, а не газ… Партия превращается в торговый дом!»

Ледников верил, что спасение — в возврате к жесткому, стерильному курсу. Никаких компромиссов с капитализмом и никаких заигрываний. Полная автаркия, суровая дисциплина, чистка рядов. Он видел себя хирургом, обязанным отсечь пораженную гангреной дипломатическую конечность, чтобы спасти весь организм.

«Не лгу ли я самому себе? — этот вопрос все тревожнее и тревожнее пульсировал в его голове. — А может быть, я просто боюсь, что простой советский человек не выдержит сравнения двух систем и, подобно жене того недалекого посольского секретаря, кинется туда, где сытнее? Господи, о чем я только думаю?!» Юрий Антонович даже перекрестился. «Где сытнее?..» Но червь сомнения, судя по всему, давно грыз дипломата. «А вдруг все дело не в идеологии, а в неэффективном управлении?» — пришла в голову крамольная мысль.

Спину ломило от холода. Ботинки, из которых вытянули шнурки, выглядели жалко — будто лишились основной своей функции.

«Как там Марфа?» — внезапно подумал Ледников.

Чтобы бороться с идеологическим врагом, требовались ресурсы. И вот тут Ледников совершил свою главную, роковую ошибку: поторопился и сел не в те санки — спасибо Марфе Григорьевне. «Вот же чертова баба! Все ей было мало! — разозлился Юрий Антонович. — Как ей удалось убедить меня, что парни из Штази помогут вычистить наше посольство от отступников?!» «Да она поманила тебя перспективой, должностью посла, а ты и повелся, дурачок», — внутренний голос не сдавался и не позволял перевести все стрелки на жену.

В полумраке мерзкой и сырой камеры Ледникову казалось, что над ним смеются даже стены. Его, старого аппаратного волка, переиграли как мальчишку. Товарищи из ГДР и не собирались выстилать ему путь к вожделенной должности — они использовали его втемную. А когда запахло жареным, сдали Кузнецову со всеми потрохами. И теперь он в кутузке, а они снова на коне. После такого скандала партия устроит в Бонне показательную чистку, и кто займет место Истомина — уже не его забота. До Ледникова наконец начал доходить весь трагизм и ирония ситуации.

«Они не понимают, — Юрий Антонович зажмурился, пытаясь вспомнить лицо следователя. — Они не видят, что через пятнадцать-двадцать лет от нашей идеологии останется один пшик!» Теперь он мог надеяться только на Суслова. Он непременно поймет. Непременно разберется в случившемся.

Михаил Андреевич оставался последним хранителем культа. Он не брал взяток, не носил импортных вещей, жил в скромности и требовал того же от других. Ледников был уверен: когда Суслов прочитает его письмо, переданное через надежного человека из Лефортово, он отреагирует. Он увидит за сухими строчками дела о шпионаже крик души преданного коммуниста. Он убедится, что контакт со Штази был жестом отчаяния, попыткой хоть как-то пробить мидовскую стену, когда законные методы исчерпали себя.

Но время шло. Сквозь щели в забранном металлом окне — он забыл в который уже раз — начинало сереть небо. Оптимизм, согревавший Ледникова первые дни, испарялся, оставляя лишь липкий, первобытный страх и ощущение полнейшей обреченности. К Юрию Антоновичу постепенно приходило осознание того, что Михаил Андреевич поступил с ним точно так же, как и Маркус Вольф.

* * *

Советская дипмиссия в Бонне не спала. Дипломаты готовились к приезду партийной комиссии, прекрасно понимая: это не привычная плановая проверка, участников которой можно покружить по окрестностям, провести по магазинам и выставкам. Арест Ледникова грозил обернуться серьезными переменами не только внутри вверенного послу Истомину заграничного учреждения, но и в отношении партии ко всей политике разрядки.

Алексей Федорович Истомин, как любой нормальный человек, конечно, опасался за свою собственную судьбу и карьеру, но больше всего его заботило будущее начатых перемен. Дипломат знал, каких невероятных усилий стоило Генсеку и его сторонникам в ЦК добиться одобрения Политбюро и начать демонтаж железного занавеса. Ему было очевидно: альтернативы этому курсу нет. В противном случае столкновение двух мировых систем неизбежно приведет к ядерной войне со всеми вытекающими последствиями.

Своей задачей он видел прежде всего создание инструментов для мирного сосуществования и взаимного обмена. Но теперь этим планам возникла прямая угроза. В кабинете было сизо от сигаретного дыма, пепельниц не хватало. Верная Серафима Павловна только и успевала приносить кофейники и менять чашки.

— Ну что, товарищи? — голос Истомина прозвучал устало. — Доигрались в большую политику? Ледникову даже из Лефортово удалось выйти на Суслова с обличением всех нас и нашей работы! И в вашей конторе, Игорь Прокопьевич, оказывается, подтекает…

— Что могу сказать, товарищ Истомин, — ответил резидент. — Судя по всему, наши общие ряды не так монолитны, как показывают по телевизору.

— Суслов отправляет к нам чистильщиков, — Истомин нервно затушил сигарету. — Как бы ни звучали официальные предлоги, их задача — похоронить все, что сделано за последние годы. Ледников — лишь повод. По большому счету нас едут умножать на ноль. И ладно бы только наши карьеры. Хоронить будут все: проект «газ-трубы», Московский договор, ратификацию соглашений в Бундестаге, «Программу мира» в конце концов. Если Суслов докажет, что Бонн — рассадник предательства и шпионажа, Леонид Ильич сдаст назад. Он ранимый в подобных вопросах, вы же знаете.

— Михаил Андреевич не дурак, — негромко произнес Кузнецов. — Он нашел идеальный рычаг. Ледников — дипломат старой школы, — который якобы «пытался вскрыть нарыв», но пал жертвой коварных мидовцев и Штази. Согласно моим источникам в Москве, комиссию возглавит Шмаков. Вы знаете, кто такой Шмаков? Человек-топор. Из тех, кто считает: если советский человек купил бутылку «Кока-колы», то он уже продал Родину.

— Ну а что думает наш политический советник? — Истомин обернулся к Стрельцу. — Какие есть идеи?

— Идеи есть, Алексей Федорович, — спокойно ответил советник. Он поднялся, подошел к окну и распахнул его. — Если позволите, дышать совершенно нечем. Так вот, чтобы выйти с честью из сложившейся ситуации, нам придется сыграть в их игру, на их поле. И сыграть безжалостно.

— Уточните, Константин Иванович, — потребовал посол.

— Главная ошибка, которую мы можем сейчас совершить, — это занять оборонительную позицию, — четко артикулируя каждое слово, продолжил Стрелец. — Если мы начнем оправдываться и доказывать, что мы святее папы римского, то проиграем. Шмаков увидит наш страх. Он приехал за кровью и без нее не уедет. Наша задача — не защищаться. Наша задача — возглавить процесс чистки.

— Поясните, — Истомин приподнял бровь.

— Мы должны перехватить инициативу у Суслова еще до того, как Шмаков выйдет из самолета в аэропорту Кельн/Бонн, — Стрелец оперся руками о стол, наклонившись к послу. — Алексей Федорович, завтра утром вы созываете экстренное, закрытое заседание парткома посольства. Тема — «О серьезных упущениях в кадровой работе и фактах потери бдительности в свете разоблачения изменника Ледникова». Что-то такое. Мы не ждем, пока нас обвинят. Мы сами обвиняем. Составим грамотный протокол, отметим, что парторганизация неоднократно фиксировала странности в поведении Ледникова — его замкнутость, высокомерие, стремление противопоставить себя коллективу, нездоровый интерес к несанкционированным контактам. Укажем и на его доклады на Старую площадь, лично товарищу Суслову, через голову посла.

— Но так ведь мы его окончательно утопим! — заметила Серафима Павловна.

— Серафима Павловна, — Стрелец пристально посмотрел на Цареву. — Сейчас речь идет не о персоналиях, тем более, что факт его инициативного выхода на иностранную разведку не подлежит сомнению. На карту поставлено будущее — «Программа мира», утвержденная съездом КПСС. В резолютивной части отметим: благодаря бдительности руководства посольства, партийного комитета и тесному сотрудничеству с резидентурой был своевременно разоблачен опасный агент, стремившийся повлиять на итоги советско-германского саммита в пользу иностранной разведки. Благодарности надо раздать! Шмакову придется не расследовать посольский провал, а проверять, как мы устраняем последствия. Чувствуете разницу?

Кузнецов одобрительно усмехнулся.

— Красиво. Если МИД официально заявит, что посольство само вело Ледникова, у Суслова выбьют из рук тезис о «слепоте и перерождении дипломатического аппарата». Я организую поддержку по линии Комитета: дескать, боннская резидентура работала в тесном контакте с послом по выявлению и локализации предателя. Юрий Владимирович Андропов тоже не хочет усиления Суслова, поверьте мне.

— Да, товарищи, — продолжил Стрелец. — И еще кое-что нам придется сделать.

— Что именно? — Истомин посмотрел на подчиненного.

— Подключить прессу! — коварно усмехнулся Стрелец.

— Может, не стоит?

— Стоит, — ответил Стрелец. — Мы сами устроим аккуратную утечку, и местные газеты выйдут с материалами о том, как советское посольство в Бонне твердо стоит на страже мира, несмотря на провокации отдельных спецслужб. Если Суслов попытается устроить здесь погром, это будет выглядеть как подыгрывание правым силам, которые хотят сорвать Московский договор. Мы выставим его ультралевым догматиком, мешающим миру.

* * * * *

От автора: рекомендую

1985 год. В пионерлагере идет игра в «Зарницу». Это станет началом событий, повлиявших не только на судьбы ребят в лагере, но и на весь Советский Союз. https://author.today/reader/585006/5589806

Глава 2

ГЛАВА 2

НЕ РОЙ ЯМУ ДРУГОМУ

Актовый зал советского посольства в Бонне напоминал растревоженный улей. Сегодня здесь собрались все сотрудники: дипломатический и административно-технический состав, военный атташе со своими подчиненными, сотрудники торгпредства и старшие офицеры резидентуры КГБ. В воздухе висело почти осязаемое облако страха и недоверия. Атмосфера была наэлектризована до предела. Люди переговаривались исключительно полушепотом.

Большинство работников дипмиссии только сейчас узнало: слухи об аресте пропавших с радаров дипломатической жизни Ледниковых вовсе и не слухи, а жестокая правда, да еще и подкрепленная пунктом повестки дня внеочередного партсобрания. Уж от кого-кого, а от Юрия Антоновича посольские подобных кульбитов ожидали в последнюю очередь — если вообще допускали такую мысль.

Никто не обращал внимания ни на сцену, где под массивным барельефом Ленина уже стоял покрытый красной скатертью стол президиума, ни на трибуну с поблескивающим никелированным микрофоном. Всех волновал только один вопрос: что с ними будет дальше?

За стол президиума сели трое: посол Истомин, резидент Кузнецов и Царева. Место секретаря парткома красноречиво пустовало — эту должность до последнего времени занимал Ледников. Игорь Прокопьевич подвинул к себе микрофон. Раздался резкий, режущий уши писк, и в зале мгновенно воцарилась зловещая тишина. Стало слышно, как где-то в задних рядах по паркету покатилась авторучка.

— Товарищи коммунисты! — голос Кузнецова, усиленный динамиками, прозвучал устрашающе. — Экстренное закрытое партийное собрание первичной организации посольства СССР в Федеративной Республике Германии объявляю открытым. Повестка дня: о чрезвычайном происшествии, связанном с разоблачением органами контрразведки бывшего советника-посланника Юрия Антоновича Ледникова и его супруги, а также о мерах по повышению политической бдительности и искоренению чуждых советскому человеку явлений в нашем коллективе. Слово для доклада предоставляется Чрезвычайному и Полномочному Послу СССР товарищу Истомину Алексею Федоровичу.

Истомин подчеркнуто спокойно вышел к трибуне. На нем был строгий темный костюм, белая рубашка и антрацитовый, почти траурный галстук. Серьезное, решительное лицо посла казалось высеченным из гранита. План, выработанный накануне с подачи советника Басова, теперь предстояло реализовать именно ему. Требовалось уничтожить саму суть защиты, которую Ледников пытался выстроить в своем обращении к Суслову.

— Товарищи! — Истомин уверенно оперся ладонями о трибуну. — Несколько дней назад нашими органами безопасности прямо здесь, в Бад-Годесберге, с поличным был задержан Юрий Антонович Ледников. Изменник. Предатель. Человек, продавший партийную честь и посягнувший на государственные секреты.

По залу пролетел тихий, испуганный вздох. Истомин блестяще выдержал театральную паузу, обвел ряды пристальным взглядом.

— Подчеркиваю: Ледников был задержан не в Москве. Его взяла контрразведка посольства сразу после передачи инициативного письма. И сейчас я обязан внести полную ясность, чтобы пресечь любые спекуляции.

— Инициативного? Это как?.. — с третьего ряда донесся несмелый женский голос .

— Это, товарищ Ершова, — Кузнецов перевел вопрос на себя, — значит, что он сам, добровольно, предложил свои услуги противнику. Хотя такому порядочному человеку, как вы, об этом лучше и вовсе не знать!

— Сам?.. — эхом покатилось по залу.

— То есть его даже не вербовали? — ахнул Амвросий Маркелович.

— А кому он писал? Кому?! Неужели американцам?

— Товарищи, а вы уверены? Может, его просто хотели скомпрометировать? А на самом деле…

— Неужели подобное могло произойти в стенах нашего посольства…

— Наказать мерзавца! По всей строгости закона! Вплоть до высшей меры!

— А что же Марфа Григорьевна? Так блюла моральный кодекс совзагранработника, шагу не давала людям ступить, а собственного мужа проморгала? Вот это номер…

Ни Истомин, ни Кузнецов не стали обрывать поток вопросов и реплик. Им важно было, чтобы люди выговорились, высказали вслух свои опасения, а главное — требовалось уловить общее настроение коллектива, чтобы в дальнейшем правильно им управлять.

— Или Марфа Григорьевна была в курсе?..

— А ведь казался таким скромным человеком!

— Неужели из-за денег?

— Да бросьте вы! Юрий Антонович никогда не гнался за роскошью. Не мог он продаться за чемодан валюты…

— Мог… не мог… Может, и не мог, пока не предложили…

— Тогда что, выходит, из идеологических соображений?..

— Да ну вас! Ледников — идейный враг? Не смешите. Он был святее самого Суслова!

— Так, возможно, его заставили? Шантаж?

— Не говорите ерунды… Он вам не школьница, чтобы его запугать на ровном месте.

— Товарищи! Немедленно исключить мерзавца из партии и потребовать самого сурового наказания!

Когда стало ясно, что члены парторганизации выговорились и галдеж начал стихать естественным образом, Истомин снова взял слово.

— Товарищи! Я понимаю вашу обеспокоенность и ваши вопросы, — посол четко артикулировал каждое слово. — Постараюсь внести полную ясность. Никаких американцев, никаких англичан, Юрий Антонович Ледников действовал в интересах Штази.

Вот теперь аудитория замерла по-настоящему. Новость о том, что Ледников шпионил на Штази, разорвалась в зале ядерной бомбой. Словно в помещении мгновенно упало атмосферное давление. Дипломаты перестали даже переглядываться. Шпионаж в пользу Штази — Министерства госбезопасности союзной ГДР — казался немыслимым. Это было против правил и пахло грандиозным политическим скандалом внутри соцлагеря.

— А как такое вообще могло произойти? — осмелившись задать этот вопрос, посольская докторша Маргарита Сергеевна Берсенева выразила общее мнение. — Так мы скоро доиграемся до того, что у нас начнут шпионить в пользу… Эстонской ССР!

— Почему именно Эстонской? — искренне возмутился ответственный сотрудник торгпредства Тоомас Янович Сепп.

— Просто потому, что она — самая маленькая, — как ни в чем не бывало заявила Берсенева.

— Вы не имеете права использовать подобные аргументы! — эстонец окончательно вышел из себя.

— Простите, товарищ Сепп, я не хотела обидеть вашу национальную гордость, — примирительно произнесла Маргарита Сергеевна.

— В следующий раз, товарищ Берсенева, думайте, прежде чем бросаться подобными инсинуациями, — видно было, что Сепп надолго запомнит ей этот близорукий пассаж.

Обмен мнениями мог продолжаться до бесконечности. Истомин уже собирался прекратить разговорчики, но тут в дело вмешался военный атташе Павел Петрович Астахов.

— В силу послевоенной специфики наш аппарат плотно работает с ГДР, — Астахов говорил убедительно, по-военному. — Так что же теперь получается, нам нужно полностью менять систему допусков и обмена информацией?

— Это не тема партсобрания, товарищ Астахов, — поспешил ответить Кузнецов. — Но менять действительно придется многое. Не только во вверенном вам подразделении, но и в целом в работе совзагранучреждений. К сожалению, членство в Варшавском договоре больше не является гарантией отсутствия противоречий.

Игорь Прокопьевич Кузнецов внимательно сканировал зал. Он физически ощущал, как коллеги лихорадочно перебирают в памяти собственные контакты с дипломатами из дружественных соцстран. И некоторым из них, очевидно, становилось не по себе.

— Так ведь наши дети вместе в школу ходят…

— В спортивных соревнованиях участвуют…

— Неужели и…

— Товарищи! — посол Истомин понял, что пришло время снова взять аудиторию в свои руки. — Коллеги, не стоит бояться собственной тени. Дипмиссия работала, работает и будет работать на благо Коммунистической партии, Советского Союза и нашего народа. Не тратьте свои эмоции на мерзавца. Лучше загляните в себя. Разве вы, честные и ответственные коммунисты, способны на подобное?! Если у кого-то из вас возникнет хоть малейшее сомнение в своих силах — не медлите, возвращайтесь на Родину, меняйте профессию. Но я уверен, что предателей среди нас больше нет.

Посольские коммунисты одобрительно зашумели, зал взорвался аплодисментами. Никто не хотел выделяться и ставить под удар свою карьеру, благополучие семьи и право на заграничную работу.

— Благодарю вас, товарищи! — Истомин успокаивающе поднял руку.

Шум в помещении утихал неохотно, сопротивляясь, словно тяжелая океанская волна, бьющаяся о гранитную набережную. Напряжение не уходило, оно сменило форму. Страх оказаться причастными к темным делишкам еще совсем недавно всесильного советника-посланника уступил место лихорадочному желанию продемонстрировать лояльность. Каждому в зале сейчас хотелось казаться безупречным и крайне необходимым винтиком огромной государственной машины.

Задача, стоявшая перед Истоминым, не ограничивалась проведением формальных процедур, связанных с исключением предателя из рядов КПСС. Необходимо было таким образом дезавуировать деятельность Юрия Антоновича, чтобы на Старой площади окончательно и бесповоротно уверились: Ледников — банальный предатель и интриган, чьи слова нельзя принимать на веру и уж тем более — делать основанием для партийной чистки в посольстве.

— Предлагаю перейти к следующему пункту, — голос посла звучал сухо. — Переходим к рассмотрению персонального дела бывшего члена КПСС Ледникова Юрия Антоновича. С проектом постановления вас ознакомит временно исполняющая обязанности секретаря парткома посольства, товарищ Царева Серафима Павловна.

Исполненная демонстративной значимости, Серафима Павловна медленно поднялась со своего места за столом президиума. Она знала, что посольские относятся к ней с уважением, а порой и откровенно побаиваются. И сегодня решила воспользоваться этим. Царева подошла к трибуне, которую ей галантно уступил Истомин, неспешно надела очки в тонкой роговой оправе.

— Постановление внеочередного закрытого партийного собрания первичной организации посольства СССР в ФРГ, — голос Царевой, казалось, наполнил каждый кубический сантиметр помещения. Стоит отдать должное, она читала с выражением. — Заслушав и обсудив доклад Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР товарища Истомина о беспрецедентном факте предательства, проявленном бывшим советником-посланником Ледниковым, партийное собрание отмечает: Ледников Ю.А., поддавшись чуждому влиянию и встав на путь прямого пособничества иностранным спецслужбам, совершил действия, несовместимые со званием советского дипломата и члена Коммунистической партии Советского Союза.

В задних рядах кто-то тяжело, прерывисто вздохнул. Царева даже не подняла глаз от текста.

— Своими действиями Ледников нанес значительный ущерб авторитету советского загранучреждения и поставил под угрозу государственную безопасность нашей Родины. Особый цинизм ситуации заключается в том, что Ледников, маскируясь личиной идейного коммуниста, пытался использовать каналы партийной апелляции для дезинформации Центрального Комитета и раскола внутри нашего коллектива. Речь идет о клеветническом письме, преступным путем направленном им в адрес руководства ЦК. Партийная организация категорически отвергает любые попытки очернить деятельность посольства, от кого бы они ни исходили, тем более от изменника Родины! — Царева наконец подняла глаза.

При слове «апелляция» Истомин и Кузнецов одновременно, словно по команде, посмотрели в одну точку — в третий ряд, где у самого прохода расположился советник Басов. Тот был сама невозмутимость, сидел закинув ногу на ногу, и, казалось, был занят своим. Лицо советника не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Повестка партсобрания должна была стать официальным ответом Бонна на ледниковский демарш: «Вся парторганизация посольства единогласно клеймит Ледникова как лжеца и шпиона». Против монолитного решения целой дипмиссии даже Суслову будет трудно защитить своего внезапного корреспондента.

Координатор программ ООН Евгений Борисович Стрелец, волей судьбы заброшенный из первой четверти XXI века в тело политического советника посольства СССР в ФРГ Константина Ивановича Басова, действительно был доволен. Все, как он и предполагал, шло по плану. Коллеги приняли правила игры. Сбросив пар, они проголосуют по всем пунктам повестки дня не задумываясь. Хотя Стрелец и был противником громких обличительных формулировок, в этом случае избежать их не удалось. А там пусть товарищ Шмаков, назначенный председателем партийной комиссии с легкой руки Михаила Андреевича Суслова, разбирается, где недосмотрели больше: на Смоленской или на Старой площади.

— На основании изложенного, — гремела Царева, — партийное бюро предлагает собранию постановить: Первое. За предательство интересов Родины, грубейшее нарушение Устава КПСС и морального кодекса загранработника, исключить Ледникова Юрия Антоновича из рядов Коммунистической партии Советского Союза. Второе. Ходатайствовать перед МИД СССР о лишении Ледникова дипломатического ранга и всех правительственных наград. Третье. Создать комиссию по проверке деятельности Ледникова Ю. А. Председателем назначить Басова К. И. Четвертое. Обязать всех сотрудников дипмиссии и членов их семей повысить политическую бдительность, пересмотреть характер личных и деловых контактов с представителями иностранных государств, включая представителей дружественных социалистических стран, о чем незамедлительно докладывать по команде.

Серафима Павловна сняла очки, аккуратно сложила их футляр и обвела зал тяжелым взглядом.

— Какие будут вопросы по тексту постановления? Или замечания?

Ответом стала гробовая тишина. Время сомнений закончилось еще перед тем, как слово дали Царевой. Теперь любое уточнение могло быть истолковано Кузнецовым как попытка защитить предателя или, что еще хуже, как акт солидарности.

— Вопросов нет, — констатировала Серафима Павловна, поворачиваясь к Истомину.

Посол переключился на микрофон, установленный на столе президиума.

— Кто за данное постановление, прошу голосовать, — произнес Истомин.

В воздух взметнулся лес рук. Коллеги тянулись вверх, словно стараясь, чтобы именно их жест был замечен из президиума. Истомин медленно вел взглядом по рядам. Атташе, шифровальщики, бухгалтеры, суровые офицеры КГБ из резидентуры, шеф-повар, докторша — все как один голосовали «за».

— Кто против? — спросил Истомин для проформы.

— Воздержался?

Тишина.

Люди начали расходиться. В отличие от обычных собраний, когда после окончания начинались бурные дискуссии, в этот раз дипломаты покидали актовый зал молча. Они не собирались группками, не курили у окон, не обсуждали последние новости. Каждому хотелось как можно быстрее дойти до своего кабинета и запереться изнутри. Призрак Штази, ни с того ни с сего возникший посреди Бонна, разрушил хрупкую иллюзию безопасности, в которой советская колония жила последние годы.

* * *

Когда последний сотрудник покинул актовый зал и тяжелые дубовые двери захлопнулись, в помещении остались только четверо: Истомин, Кузнецов, Царева и Басов.

Алексей Федорович тяжело опустился в кресло президиума и ослабил узел антрацитового галстука. Рубашка на спине была мокрой от пота.

— Ну что, Игорь Прокопьевич, — обратился посол к Кузнецову, сознательно используя имя и отчество, чтобы перевести разговор из плоскости официоза в привычное рабочее русло. — Первая часть окончена. Зал мы удержали. Паники нет, есть здоровое, управляемое желание отгородиться от преступления коллеги. Протокол принят единогласно. Теперь у нас есть официальный щит от Старой площади. Если Суслов начнет размахивать ледниковским письмом, мы покажем ему мнение всей парторганизации посольства.

— И выводы нашей собственной партийной комиссии во главе со мной, — довольно усмехнулся Стрелец и протянул Истомину проект заключения, который он подготовил за ночь. — Как видно, рекомендации на должность секретаря парткома Юрий Антонович в свое время получил не из МИДа.

Впервые с тех пор, как пришла новость о готовящейся проверке с пристрастием вверенного ему хозяйства, Алексей Федорович закурил с удовольствием.

— Ну что, Константин Иванович, товарищ председатель партийной комиссии, — негромко произнес Истомин, глядя на советника. — Собрание проголосовало за твою кандидатуру единогласно. Поздравляю. Теперь ты официально держишь в руках судьбу посольства и разрядки.

— Как и поручал Леонид Ильич, — отшутился Стрелец. А если серьезно, то там все написано, — он указал рукой на бумаги. — Я исходил из того, что обороняться от Суслова — это все равно, что добровольно лечь под несущийся на тебя железнодорожный состав.

— Резонно, — заметил Кузнецов.

— Игорь Прокопьевич, с твоего позволения я использовал информацию о прямых контактах Ледникова со Старой площадью. Особо акцентируя внимание на том, что Юрий Антонович делал это и через голову посла, и через голову резидента. Выводы и рекомендации, которые он транслировал Михаилу Андреевичу Суслову непосредственно, противоречили директивам Генсека и нашего министра, задачам, поставленным перед партией и народом на XXIV съезде КПСС, и реальному положению дел, угрожали срывом контракта «Газ в обмен на трубы».

— Он действительно это делал? — искренне удивился Истомин.

— К сожалению, Алексей Федорович, к сожалению, — отметил Кузнецов. — Я не стал вас беспокоить накануне визита Леонида Ильича, но мне в руки попали его донесения на Старую площадь. Отправлял он их, кстати, отнюдь не дипломатической почтой.

— Можно взглянуть?

— Копии приложены к отчету, — махнул рукой Стрелец.

Истомин, быстро пробежав глазами политические доносы, брезгливо отодвинул их.

— Вот ведь дерьмо! — не сдержался он.

— Черт возьми, Костя… — выдохнул Кузнецов. — Это гениально. Если этот отчет ляжет на стол к Андропову, Юрий Владимирович получит абсолютное оружие против Суслова, который сам персонально курировал изменника Родины. Такое нарочно не придумаешь. Главный идеолог страны и проявил такую близорукость.

— Я как-то полагал, что этот отчет ляжет на стол Громыко… — Стрелец пристально посмотрел в глаза товарищу.

— Костя, не горячись! Отчет уйдет в два адреса. Когда Суслов узнает, что вся эта ситуация — секрет полишинеля, что не только Громыко, но и Андропову известно, что он персонально потворствовал шпиону, спасать нужно будет собственную репутацию, а не посольство от его лучших специалистов, — рассмеялся Кузнецов. — Он сам прикажет признать Ледникова обычным, запутавшимся шпионом-одиночкой, а его сигнал из Лефортово объявит параноидальным бредом.

— Так-то оно так, — произнес Стрелец, — только вот мне интересно, а как это ему удалось достучаться до Суслова из Лефортово? И не получится ли, что наш отчет, утонет в бюрократической рутине?

— Обижаешь, Константин Иванович! На этот счет у меня все предусмотрено, — ответил Кузнецов. — А вот что касается первой части вопроса, мы разбираемся. Скажу тебе честно, не факт, что нам с тобой станет известно через кого именно произошла утечка.

— Громыко поддержит этот отчет, — Истомин размышлял вслух. — Андрей Андреевич очень не любит, когда прыгают через его голову. Тот факт, что Ледников стучал на Старую площадь за его спиной вызовет у министра самую настоящую ярость.

— Обвинить нас в том, что мы передали документ Андропову в обход, он тоже не сможет, — уточнил Стрелец. — Свои выводы я делал на основании информации любезно предоставленной резидентурой и не скрывал этого. Есть еще один нюанс, товарищи, — тихо сказал он. — Штази! То, что они сами сдали Ледниковых Кузнецову, является результатом нашей блестящей комбинации. Мы стоим на том, что резидентура совместно с руководством дипмиссии создала такие условия, при которых немецкая сторона была вынуждена пожертвовать своим агентом.

Глава 3

ГЛАВА 3

ШОУ БУЛЬДОГОВ

Альбина волновалась, она никак не могла понять, что на самом деле происходит в посольстве, и от этого чувствовала себя скверно. Костик отмахивался. Папа из Москвы разговаривал совсем не так, как обычно, — куда только поделись его шуточки и прибауточки. Подруг здесь у нее не было, а приятельницы находились в таком же неведении. Оставался проверенный способ — Царева. Судя по тому, что она не звонила и не пыталась выведать настроение мужа, Серафима Павловна была в курсе.

Жена советника посмотрела на часы и набрала хорошо знакомый номер. Голос Серафимы Павловны был глубок и спокоен, как всегда.

— Здравствуйте, Альбиночка, как поживаете? — секретарша посла, даже если и волновалась, ничем не выдавала своего состояния.

— Спасибо, Серафима Павловна, неплохо.

— Могу вам чем-нибудь помочь? — Царева с ходу догадалась, что на самом деле интересует собеседницу.

— Да вот, подумала, будем гулять сегодня с Таточкой как раз около вашего любимого кафе. Может, выпьем по чашке кофе?

— Отчего же не выпить?

— Тогда в двенадцать?

— Договорились.

В полдень кафе на ратушной площади было заполнено респектабельной немецкой публикой. Посетители неторопливо пили кофе, шуршали свежими газетами и в ожидании ланча наслаждались прекрасными видами. Альбина заказала дочке штрудель — так, как его готовили здесь, не умел, пожалуй, никто. Во всяком случае ей об этом было неизвестно. Сама она решила ограничиться чашкой эспрессо. И хотя жене советника не о чем было волноваться — ее модельная фигура могла дать фору любой кинозвезде, Альбина помнила, что залогом этого успеха как раз и было строгое воздержание.

Мило дзинькнул колокольчик, и на пороге показалась Серафима Павловна. Она слегка опаздывала.

— Чудесная погода для прогулки, не правда ли, милая? — Царева обратилась к девочке, ласково погладив ее по плечу.

Затем изящно опустилась на стул напротив Альбины.

— Растет красавица! Ну рассказывайте, Альбиночка, как вы поживаете? Воспоминаниями все еще в Париже или уже обратно привыкли к нашим реалиям? — Серафима Павловна сделала широкий жест рукой.

— Ах, Серафима Павловна, нечего тут сравнивать, — махнула рукой жена советника. — Париж — большой город. Во всех смыслах этого слова. И в жизни, и в искусстве, и в истории, и в восприятии. Но отпуск на то и отпуск, чтобы ярко отличаться от будней.

— Не могу не согласиться, — усмехнулась Царева.

Когда официант принес кофе и кусочек бинэнштиха, Альбина посмотрела на аппетитный пирог с заварным кремом и хрустящей медово-миндальной корочкой и почувствовала приступ голода.

— Альбиночка, рекомендую, — Царева не заметила, как собеседница судорожно сглотнула. — Это что-то!

— Серафима Павловна, я бы с удовольствием. С огромным удовольствием! — И это была чистая правда. — Но в Париже я перебрала свою норму на сладкое на месяц вперед.

— Ну, как знаете, — Царева не стала настаивать.

Она и сама пристально следила за фигурой и хорошо знала, как бывает трудно отказаться от соблазна. Серафима Павловна отломила маленькой вилкой кусочек пирога, отправила его в рот и зажмурилась от удовольствия. Пауза затягивалась, и Альбина поняла: если она не заговорит сейчас, то упустит момент.

— Серафима Павловна, — Альбина постаралась, чтобы ее голос прозвучал как можно непринужденнее, хотя сердце в груди забилось чуть-чуть быстрее. — Не буду ходить вокруг да около: что у вас там происходит? Муж говорил, комиссия какая-то приезжает. И папа молчит, словно воды в рот набрал.

Царева аккуратно промокнула губы белоснежной салфеткой и только после этого подняла глаза на Альбину.

— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Ну, вы же понимаете…

— Конечно, — Альбина бессознательно понизила голос, переходя на шепот.

— После ареста и депортации в Москву Юрию Антоновичу удалось выйти на Михаила Андреевича, — продолжала Царева.

— На Михаила Андреевича? — округлила глаза жена советника. — На Суслова что ли? Как вы себе это представляете?

— Если быть честной, то даже наш всеведущий Игорь Прокопьевич не представляет, как подобное могло произойти, — не удержалась от шпильки в адрес резидента Царева. — И тем не менее.

Альбина опешила. Теперь она понимала, почему отмалчивается муж, а папа предпочитает, чтобы все телефонные разговоры вела с ней мама. Такое в ее заграничном детстве с родителями-дипломатами случалось не раз. Когда возникали ЧП подобного масштаба, окружающие старались как можно плотнее слиться с ландшафтом до полного прояснения ситуации.

— И что теперь? — Альбина почувствовала, как к горлу подступает холодный комок. Рука, державшая чашку, едва заметно дрогнула. — Из Москвы приедет комиссия? Нас всех… отзовут?

Серафима Павловна ответила не сразу. Она сделала еще один глоток, аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на Таточку, которая увлеченно размазывала остатки штруделя по тарелке.

— Теперь уже — маловероятно!

— Умеете вы, Серафима Павловна, нагнать атмосферы, — рассмеялась Альбина. — А что значит «теперь уже»?

— Значит, что благодарить надо вашего Константина Ивановича, — Царева наклонилась к собеседнице. — Он сгруппировался быстрее всех. Мне показалось, что даже Игорь Прокопьевич был несколько… дезориентирован.

— Ну конечно, если каждый шпион будет вот так вот, запросто, за здорово живешь, из подобных мест — куда его там поместили? — переписываться с главным идеологом страны... Кузнецова можно понять…

Альбина пыталась осмыслить услышанное. По всему выходило, что вопрос надо ставить шире: «А что вообще происходит в стране, а не только в посольстве?». Но вслух она этого, конечно, говорить не стала.

— Вот партсобрание провели, исключили Ледникова из партии, — продолжала Царева. — Коллеги были единодушны.

— Еще бы, — не сдержалась жена советника. — К этим своим должностям они шли не год и не два. Кто же захочет перечеркнуть достигнутое из-за… из-за… одной черной овцы.

— Я вот теперь исполняю обязанности секретаря парткома, — как бы между прочим обронила Царева.

— Давно бы так, — обрадовалась Альбина. — А то выдвигают всяких, а людей, которые реально работают, не замечают.

Если в этих словах и была лесть, то совсем немного. Жена советника действительно считала, что вклад Серафимы Павловны в общее дело гораздо значительнее и обширнее, чем можно было представить и предполагалось ее официальным статусом. Альбина иногда пыталась представить, что будут делать все эти важные посольские мужчины, если Серафима исчезнет по какой-то причине. Картина вырисовывалась безрадостная. По ее мнению, важнейшим профессиональным и человеческим качеством Царевой было умение быстро находить простые решения в сложных ситуациях, гасить конфликт до того, как окружающие осознали сам факт его наличия, и при этом не кичиться собственными достижениями.

— Ну, это временно, пока не улягутся страсти и не будет принято окончательное решение, — Серафима Павловна подняла указательный палец кверху. — Все равно все решают в Москве.

— Я переговорю с папой. Уверена, он вас поддержит.

— Ну что вы, Альбиночка, Арсений Дмитриевич очень занятой человек. Да и я не того уровня птица. Не стоит…

— Вот именно поэтому и стоит. Серафима Павловна, мы все, конечно, ценим вашу скромность, но кроме вас никому не под силу восстановить атмосферу доверия и сотрудничества в нашей дипмиссии.

* * *

Теплый июньский день склонялся к закату. Посол Истомин и резидент Кузнецов ждали членов партийной комиссии в зале прилетов официальных делегаций. Оставить группу Шмакова без внимания при всем желаниии означало подписать себе смертный приговор. Ранее на совещании в узком составе приняли коллегиальное решение: все формальности и инструкции выполнять неукоснительно, шаг вправо, шаг влево — расстрел. Игорь Прокопьевич под роспись ознакомил ответственных с новыми правилами секретности при выдаче тех или иных посольских документов. Коллективу оставалось только быть любезными и неуклонно следовать букве циркуляров.

В безупречности собственного творения Кузнецов был уверен на все сто. Подвести мог только человеческий фактор: не дай Бог найдется олух, который захочет сделать «как лучше». По этому поводу резидент даже провел ряд индивидуальных бесед с коллегами, которые, по его наблюдениям, выделялись подобным энтузиазмом.

На парковке для официальных делегаций чернели два посольских автомобиля — представительская «Чайка» и строгая черная «Волга» ГАЗ-24. От использования немецких «Мерседесов» из гаража дипмиссии Истомин в этот раз благоразумно отказался.

Борт американской компании Pan Am прибыл из Западного Берлина вовремя. Поскольку прямое авиасообщение между Москвой и Бонном в то время еще отсутствовало, партийной тройке под руководством Геннадия Ивановича Шмакова пришлось добираться с пересадками. Сначала на поезде они ехали в Берлин. По пути долго стояли в Бресте, часами ожидая, пока железнодорожники поменяют колесные пары — ширина колеи до Бреста и после него отличалась, становясь, таким образом, естественным препятствием для гипотетического врага.

Из Восточного Берлина на «Волге» советской военной комендатуры их доставили прямо в Темпельхоф — аэропорт в Западном Берлине. И уже оттуда на американском лайнере партийная комиссия полетела в столицу Федеративной Республики. Других вариантов в семьдесят третьем году не просматривалось. Хотя можно было, конечно, лететь через Париж или Лондон, но не советским гражданам.

Хотя первая ласточка перемен в гражданской авиации появилась еще в семьдесят первом году, в семьдесят третьем во время визита Леонида Ильича в Бонн был подписан дополнительный протокол к базовому Соглашению о воздушном сообщении. Помимо уже освоенного Франкфурта-на-Майне, СССР получил право расширить географию полетов в ключевые города Западной Германии, включая Кельн/Бонн, Дюссельдорф, Мюнхен и Гамбург.

Федеративная Республика приобрела право на Транссибирский транзит — уникальную возможность выполнять беспосадочные полеты в Японию и страны Юго-Восточной Азии через воздушное пространство СССР по самому короткому маршруту. Lufthansa закрепила за собой статус основного европейского партнера «Аэрофлота» и получила право на регулярные рейсы в Москву и Ленинград.

Министр гражданской авиации Бугаев остался доволен. «Аэрофлот» скидывал одежки региональной компании и становился полноценным международным перевозчиком.

Первым в зал правительственных делегаций зашел Геннадий Иванович Шмаков. В свои шестьдесят два года он олицетворял ту незыблемую, чугунную силу, на которой держался аппарат Старой площади. Грузная фигура в громоздком, сшитом на заказ в ателье ЦК темно-сером костюме, который больше соответствовал январю, унылый галстук, некрасивые ботинки, видавшая виды кожаная папка на молнии под мышкой. Он вытащил из бокового кармана пиджака носовой платок в клетку и промокнул им лоб. Такое же грузное, как и вся фигура, лицо председателя партийной комиссии не выражало абсолютно никаких эмоций.

Наивно было бы думать, что к приезду Шмакова готовились только в посольстве. Он и сам сто двадцать пять раз прокрутил в голове стратегию поведения. Геннадий Иванович имел репутацию крайне консервативного и догматичного человека. Последнее обстоятельство как раз и делало его особенно опасным. В партийных кругах с легкой руки одной из номенклатурных жертв его прозвали «человек-топор». Там, где требовалось не распутать узел, а с хрустом разрубить его вместе с карьерами и судьбами, всегда появлялся Шмаков.

Но сейчас, после всех этих пересадок, и он чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Иметь дело с заграницей Геннадию Ивановичу еще не приходилось. Он не то чтобы робел, но пока не понимал, как лучше действовать в полностью враждебной среде.

Следом за ним семенила Анна Никаноровна Бурая. Для главного ревизора финансово-бюджетного управления ЦК эта заграничная командировка также была первой в жизни. Она недоверчиво оглядывалась по сторонам, а ее аналитический ум экономиста независимо от воли хозяйки подсчитывал, сколько могло стоить все это великолепие. Мир, который открылся ей еще в Берлине, а потом и после переезда за Стену, по-настоящему поразил женщину. Чего-чего, а такого праздника жизни Анна Никаноровна застать не надеялась. Увидев Истомина, она несмело кивнула ему из-за широкой спины Геннадия Ивановича. Анне Никаноровне жизненно необходим был проводник в это царство чужого.

Наблюдательный Игорь Прокопьевич заметил это и запомнил.

Замыкал шествие Савелий Петрович Пуговкин — молодой, подтянутый инструктор с цепкими, подвижными глазами. В руке он держал саквояж, а из нагрудного кармана пиджака выглядывал кончик модной автоматической ручки. Пуговкин и сам не до конца разобрался, что является его основной задачей: записывать каждое слово, каждый вздох и каждую претензию Шмакова или фиксировать все и в мельчайших деталях докладывать на Старую площадь. Лично Михаилу Андреевичу Суслову.

Савелий Петрович, в отличие от своих коллег по партийной комиссии, за границей бывал и раньше — по линии комитета комсомола, которым сумел удачно воспользоваться как социальным лифтом. Правда, поездки его были поскромнее: Болгария и Польша. Но однажды ему довелось побывать даже на Шри-Ланке. Яркие местные красоты до сих пор всплывали перед глазами, стоило ему только вспомнить тот комсомольский драйв. Пуговкин ничьей крови не хотел, старался держать нос по ветру, и сам со временем рассчитывал найти работу за рубежом.

— Приветствую на немецкой земле, Геннадий Иванович, — Истомин сделал шаг вперед, протягивая руку Шмакову. На губах посла сияла дежурная дипломатическая улыбка. — Как долетели?

В ответ Шмаков протянул огромную, жесткую ладонь. Рукопожатие вышло коротким и сухим.

— Долетели нормально, товарищ Истомин, — голос Шмакова прозвучал глухо, с характерным поволжским оканьем, которое он демонстративно не вытравливал.

Помолчал и зачем-то добавил:

— С пересадками!

— Скоро будет прямой рейс Москва-Бонн, — с гордостью ответил Истомин. — А пока так. Зато могли посмотреть, как живет город в городе. Такого на нашей планете, наверное, больше и не найдешь нигде.

— Сами виноваты, — буркнул Шмаков.

Он почувствовал, что начинает испытывать симпатию к этому чертовому послу, а подобное в планы Геннадия Ивановича совершенно точно не входило.

Кузнецов представился, визуально оценивая посланца «серого кардинала» Кремля. Первое, что пришло в голову резиденту: «этот человек не так прост, как о нем говорят».

* * *

Стрелец торопился. До назначенной встречи с Фридрихом Нойером оставалось менее получаса, а ему еще нужно было на пару слов заскочить к Царевой. Благо кафешка, в которой товарищ будет его ждать, находилась здесь же, в Бад-Годесберге.

С западно-берлинским журналистом его связывало профессиональное знакомство. Нойер в трудный момент своими авторитетными публикациями поддержал новую восточную политику, чем оказал большую услугу канцлеру Брандту и Генсеку Брежневу.

Позже они вместе спасали от ликвидаторов Вольфа незадачливую журналистку Агнету Дорст. Девчонка повелась на провокацию Гюнтера Гийома и опубликовала слитый им секретный меморандум министра Шмидта, что оказалось совсем некстати накануне визита Леонида Ильича. И гасили пожар, вызванный неосторожностью Дорст.

Советник отлично знал, что Фридрих Нойер ни за какие коврижки не опубликует ни одного написанного под заказ слова — только то, что соответствует его внутренним убеждениям, совести и журналистской чести. После того, что он пережил на Восточном фронте, после десяти лет в советском плену, Нойер ничего не боялся и мог себе позволить не кривить душой. Поэтому разговор обещал быть непростым. От того, насколько убедительными окажутся аргументы Стрельца и насколько он сможет быть искренним, зависела судьба всей задуманной им кампании в немецкой прессе.

Это был, пожалуй, самый спорный пункт его программы по спасению посольства. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Стрелец, которого судьба забросила в тело советского политического советника Константина Басова, самые невероятные вызовы принимал как руководство к действию, а не как повод спрятать голову в песок. Так он был воспитан. Такими были все мужчины в его роду.

— Серафима Павловна, — на ходу распахнув дверь приемной, бросил он. — Истомин еще не приехал?

— В аэропорту, встречает «тройку»! — без всякого удовольствия заметила она.

— Эко вы их. «Тройкой»! Надо же было такое придумать?!

— А что тут думать: их трое и задача у них расстрелянная, так что для этого не надо даже Литинститут заканчивать, — усмехнулась секретарша.

— Тороплюсь. Поэтому давайте кратко. Действуем по плану, даже если земля разверзнется под ногами. И поверьте мне — у нас все получится. Кстати, я слышал, в составе «тройки» есть женщина… Обратите на нее внимание. Альбину мою можете привлечь или, вот, Маргариту Сергеевну. Прикиньте, кто ей больше по характеру подойдет.

— Ах, Константин Иванович, Константин Иванович! Мне бы вашу уверенность.

— Поверьте, у вас ее не меньше, чем у меня. Просто вы об этом еще не знаете, — приободрил Серафиму Павловну Стрелец.

Советник решил не брать авто, а пробежаться до бара быстрым шагом. Погода была отличная, а ногами напрямую было куда ближе, нежели в объезд на машине. С каждым шагом, который он делал по тенистой платановой аллее, его уверенность в успехе задуманного росла.

Кафе-бар «Zum goldenen Hirsch» — «У золотого оленя» — пряталось в полуподвале старинного особняка. Внутри царил приятный полумрак, пахло хорошим табаком, натуральным кофе и старинной дубовой мебелью. Зал был практически пуст: пара пожилых немцев в углу неторопливо потягивали местное пиво, шурша вечерними выпусками General-Anzeiger.

Фридрих Нойер предпочел столик в углу, чтобы видеть входящих, а самому не бросаться в глаза.

— Спасибо, что пришел, — негромко произнес Стрелец, подходя к нему.

— О, Костя, мы с тобой уже давно в одной лодке, — рассмеялся немец. — Я без твоих ребусов даже скучаю.

Было видно, что журналист действительно рад встрече.

Официант молча принял заказ: Нойер кивком указал на свою наполовину пустую кружку темного пива, а Стрелец заказал чашку черного кофе и минеральную воду. Дождавшись, пока официант удалится, Нойер откинулся на спинку стула и внимательно с чисто репортерской проницательностью посмотрел на советского дипломата.

— Нас снова ждут серьезные испытания?

— Да, — признался Стрелец. — Противники нового курса в Кремле получили основания, чтобы разогнать наше посольство, поставить на место Истомина политического назначенца и свернуть политику мирного сосуществования.

— Ты ничего не преувеличиваешь? — поинтересовался Нойер. — У страха обычно глаза велики.

— Нет. Алексей Федорович прямо сейчас встречает «тройку».

— «Тройку»? Что-то знакомое… Ах да, конечно! И что, будут искать шпионов?

— Шпионов уже нашли, — махнул рукой Стрелец.

— И кто же это, если не секрет? — Нойер посмотрел собеседнику в глаза.

— Как тебе сказать… Вообще-то секрет. Но не для тебя.

— Тогда я весь — внимание!

— Ледников.

— Кто?! — от неожиданности журналист даже привстал из-за стола. — Я правильно понял? Советник Ледников шпионил в пользу…

Нойер сделал красноречивый жест рукой и громогласно расхохотался:

— Прости, Костя, я все ждал, когда же это произойдет…

Теперь недоумевал Стрелец.

— Я все ждал, когда же начнется шоу бульдогов под ковром. Прости еще раз. То есть Маркус Вольф завербовал вашего Юрия? — наконец выговорил Нойер. — Вот уж не думал, что он поведется.

— Ты знал?

— Побойся Бога! Откуда?!

— Тогда, как?

— Костя, ну это же очевидно. У англо-саксов и без вашей миссии есть с кем работать. Так что остаются либо наши — им это тоже ни к чему, хотя и по другой причине, — либо те, кто пострадал больше всех. ГДР! — совершенно обыденно, словно речь шла о заправке автомобиля ответил немец.

— Очевидно одному тебе. Все остальные думают, что подобное в принципе невозможно.

— Все остальные, наверное, Агату Кристи не читали, — совершенно серьезно заметил Нойер. — А стоило бы. Предают только те, кто рядом. У остальных на это просто нет ни времени, ни желания, ни возможностей. Как это у вас говорят: «Ай да Миша! Ай да сукин сын!» И теперь тебе нужна пресса.

— Нужна, — Стрелец обрадовался: Нойер сам сформулировал то, к чему он не знал, как подступиться.

— Ты ведешь опасную игру, Константин, — тихо сказал журналист, выпуская струю дыма в сторону окна. — Передавать мне такие сведения через голову КГБ… Если этот ваш резидент узнает, тебя не просто отзовут. Тебя закопают так глубоко, что даже твой влиятельный тесть в Москве не поможет. Или Кузнецов в курсе?

— В курсе, — буркнул Стрелец. Он опасался, что собеседник воспримет это признание как попытку вербовки.

— Хорошо, я сделаю этот материал, — кивнул Нойер. — Напишу так, что у противников здравого смысла, где бы они ни находились, просто не останется аргументов. И придраться к фактам они не смогут.

Теперь не только будущее политического процесса, но и собственное благополучие Стрельца находились в руках одного человека. Это был огромный, беспрецедентный риск.

* * *

От автора:

1995 год. Полковник КГБ в теле опера ФСБ ломает уральские ОПГ и агентуру ЦРУ. Матчасть спецслужб, суровый реализм 90-х. Никаких компромиссов. https://author.today/reader/614778/5869645

Глава 4

ГЛАВА 4

РЫЖИЙ КОНВЕРТ

Игорь Прокопьевич долго думал, прежде чем принял окончательное решение, где лучше разместить партийную комиссию. В конце концов он остановился на компромиссном варианте. Товарищей Шмакова и Пуговкина резидент определил в специально снятую квартиру на окраине Бад-Годесберга. А Анну Никаноровну Бурую поселил в пансионате напротив. Сделал он это намеренно.

Между старым партийным волком и молодым комсомольским выдвиженцем непременно должен был возникнуть конфликт. Кузнецов готов был голову отдать на отсечение, что Пуговкину будет чрезвычайно интересен новый мир, и это станет раздражать ортодоксального Шмакова. Плюс быт — ухаживать за собой мужчинам придется самостоятельно. Их привычки непременно столкнутся друг с другом.

Анне Никаноровне, наоборот, будет за чем понаблюдать, сравнить особенности жизненного уклада и прочие мелочи. Пансион хоть и не имел статуса гостиницы, но отличался великолепным сервисом, хорошими завтраками, и, самое главное, для Бурой нашлась просторная комната с собственной ванной. Спасибо Серафиме Павловне, постаралась.

Впереди гостей ждал протокольный ужин. А пока члены делегации осваивались в своих временных жилищах, Истомин и Кузнецов курили около автомобилей и обменивались впечатлениями о вновь прибывших.

— Игорь Прокопьевич, может, стоило все-таки поместить Шмакова в пансион? — поделился сомнениями Истомин. — Все-таки председатель.

— Нет! — не согласился Кузнецов. — Комната в пансионе и трехкомнатная квартира в конечном итоге чисто психологически не выдержат сравнения, и перевес останется за квартирой, неважно что там живут двое. Поселить его в этой квартире одного — обвинят в расточительности, скажут, что подкуп. Селить такую солидную женщину как Бурая с Пуговкиным — тоже сомнительно. А так, пусть теперь получают удовольствие друг от друга.

Ну и хоромы, Геннадий Иванович! — восторженно донеслось из гостиной. — Тут в прятки играть можно!

Пуговкин, не снимая ботинок, ринулся осматривать квартиру.

— Ну и хоромы, Геннадий Иванович! — Да тут в прятки играть можно!

Савелий Петрович с восторгом промчался по комнатам, подергал шпингалеты на окнах, но так и не понял, как они открываются, заскочил в санузел, несколько раз спустил воду в унитазе, пристально наблюдая за тем, как формируется мощная водяная воронка, радостно пощелкал выключателями. Все было другое, непривычное, непохожее на то, что осталось дома.

— Геннадий Иванович, вы не против, если я возьму спальню с окнами на улицу?

— Это я возьму спальню с окнами на улицу, — не подумав, раздраженно ответил Шмаков.

— Конечно! Как скажете! Там посольские ждут…

— Пусть ждут, — отрезал Шмаков.

Он зашел в спальню с окнами на улицу и тут же пожалел о своем опрометчивом выборе. Холодные неоновые огни вывески пансиона напротив, в котором поселили Бурую, нагло проникали в комнату, лишая ее малейших признаков приватности. Геннадий Иванович задернул шторы, включил свет. Стало уютнее, но теперь его раздражал другой недостаток — доносившийся снизу шум города.

Спальня, от которой Шмаков отказался, выходила в тихий двор, и в ней стояла мертвая тишина. Пуговкин с лету плюхнулся на кровать. Пуховая перина под ним приятно просела. Он упал на спину и, раскинув руки, застыл в позе морской звезды. Савелий Петрович был доволен. Для того чтобы заснуть, ему требовалась полнейшая тишина, но признаваться в этом старшему товарищу не стоило. Поэтому он поступил по классической схеме: выбрав спальню первым, Савелий Петрович нарушил субординацию. Наблюдения за временным шефом позволили ему сделать вывод, что Геннадий Иванович не потерпит подобных вольностей. Так оно и вышло.

Пока Пуговкин блаженствовал на пуховой перине, Шмаков тяжело топал по квартире. Судя по звукам, Геннадий Иванович безуспешно пытался совладать с немецкой инженерией, стараясь наглухо закрыть окна, чтобы хоть как-то заглушить какофонию вечернего города. Наконец за стеной что-то глухо стукнуло, и воцарилась относительная тишина.

Пуговкин посмотрел на часы: стоило поторопиться, посольское начальство уже полчаса ждало их во дворе. Выходило неудобно, все-таки не мальчики, а целый посол с резидентом. Савелий Петрович энергично вскочил, отряхнулся, поправил узел на галстуке и вышел в гостиную. Шмаков угрюмо сидел за круглым обеденным столом, не включая света.

— Опаздываете, товарищ Пуговкин, — едко заметил он.

Савелий Петрович хотел было оправдаться, но потом решил, что этого делать не стоит.

— Идем? — только и смог сказать он.

Молча они спустились к выходу, где их уже давно поджидали Истомин и Кузнецов. Рядом, поджав губы, стояла Анна Никаноровна Бурая. На ней был строгий синий костюм с белым кантом по лацкану и симпатичные чехословацкие туфли из коричневой кожи, выделанной под крокодила. Чуть выступая за край, на них поблескивали прямоугольные золотые пряжки.

— Как устроились, товарищи? — с подчеркнутым радушием осведомился Кузнецов, гася сигарету о край чугунной урны. — Анна Никаноровна вот удовлетворена своими условиями.

Его цепкий взгляд мгновенно зафиксировал и недовольный вид Шмакова, и подозрительно радостное лицо Пуговкина.

— Нормально устроились, товарищ Кузнецов, — сквозь зубы процедил Шмаков, вытаскивая из кармана пачку «Примы». — По-спартански. Но партийному человеку излишества ни к чему. Шумновато, правда.

— К сожалению, не все в наших руках. Пока не можем похвастаться собственным посольским городком, поэтому приходится довольствоваться арендованным жильем, — миролюбиво заметил Истомин.

— Учтем, Геннадий Иванович, обязательно учтем и примем меры, — произнес Кузнецов. — Когда в следующий раз приедете к нам с инспекцией.

— Ну это вы, Игорь Прокопьевич, погорячились. Боюсь, следующего раза не будет, — многозначительно заявил Шмаков.

— «Нам не дано предугадать…» — отшутился Истомин. — Товарищи, предлагаю пройтись до ресторана пешком. Здесь недалеко. Не стоит зазря гонять казенный транспорт.

* * *

Тяжелая дубовая дверь ресторана «Gasthof zum Adler» — «Постоялый двор у Орла» — распахнулась перед нашей компанией. Внутри царил тот особый, бюргерский уют, который не менялся столетиями: темные деревянные панели с филенками на стенах, начищенная до блеска медная утварь, камин, облицованный старинным темно-зеленым кафелем с грациозными оленями на нем, домотканая полосатая дорожка, отполированные тысячами локтей дубовые столы и дубовые лавки с мягкими подушками по периметру.

Администратор радушно приветствовал гостей.

— Господин Кузнецов, добро пожаловать в «Gasthof zum Adler». Как вы и бронировали, столик около камина ждет вас, — мужчина с бакенбардами указал рукой в глубину зала. — Пройдемте, пожалуйста, за мной.

Игорь Прокопьевич и без слов понимал, что место произвело впечатление. Он специально выбрал типичный немецкий гастхаус, хотел избежать универсального европейского стиля, который все больше входил в моду. Краем глаза резидент видел, как Савелий Петрович старается запомнить мельчайшие детали — скорее всего, рассчитывает воспроизвести увиденное дома, если появится такая возможность. «Все-таки наши комсомольцы жадные до жизни, до всего нового», — с одобрением подумал Кузнецов.

Геннадий Иванович делал вид, что ему вся эта экзотика абсолютно неинтересна, но и он был впечатлен. Кузнецов отметил, с каким выражением лица Шмаков приложил ладонь к подточенной временем и жучками дубовой панели. Его строгое лицо на мгновение посветлело и потеплело.

Анна Никаноровна явно переживала культурный шок от обилия красивых и дорогостоящих деталей. Игорь Прокопьевич вполне наглядно представил, как работает ее внутренняя электронно-вычислительная машинка.

— Прошу, товарищи, располагайтесь, — Истомин мягким жестом пригласил членов партийной комиссии занять места за столом. — Здесь подают отличный традиционный вестфальский ужин. Никаких излишеств, все очень достойно и, главное, вкусно.

Когда принесли меню, Истомин не сдержался и обратил внимание гостей на то, что в следующем году ресторану исполняется триста лет.

— Меню у них, конечно, на… на немецком, — проворчал Геннадий Иванович, брезгливо прикоснувшись указательным пальцем к тисненой кожаной папке. — Ты, Савелий, давай, переведи, чего тут у них попроще есть. Картошка с мясом имеется?

— Имеется, Геннадий Иванович, — университетских знаний немецкого Пуговкину хватило, чтобы быстро разобраться. — Вот, пожалуйста: тушеная свинина по-вестфальски с разварным картофелем и квашеной капустой.

— Традиционная немецкая крестьянская еда, — заметил Истомин.

— И что, они подают в ресторанах крестьянскую еду за такие деньги? — ужаснулась Бурая.

— Так, Анна Никаноровна, все от земли вышли: и мы, и они, и французы, и все остальные, — философски заметил Кузнецов.

Видно было, что Анне Никаноровне требовалось время, чтобы осмыслить услышанное.

— Вот, если хотите, можно заказать картофельные драники с тушеной капустой, — продолжал резидент.

— Ну, драники я и сама могу, если что…

— Тогда попробуйте рейнскую форель, не пожалеете, — подсказал Истомин.

— А я возьму себе драники, хочу, чтобы Анна Никаноровна попробовала кусочек и сравнила, похожи ли они на наши, — сделал свой выбор Кузнецов. — А вы, Савелий Петрович?

Савелий Петрович Пуговкин замялся на долю секунды. Его комсомольский азарт и тайное желание приобщиться к неизведанному требовали заказать что-то подчеркнуто сложное, такое, чего точно не подавали в столовой ЦК. Он быстро пробежал глазами по готическому шрифту немецкого меню.

— А я, пожалуй, рискну, — с легким щегольством произнес Пуговкин, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. — Возьму Westfälischer Pfefferpotthast.

— О, традиционное вестфальское жаркое из говядины с каперсами, лимоном и большим количеством перца, — оценил Истомин. — У вас отличный вкус, Савелий Петрович. Но имейте в виду, блюдо острое.

— Предлагаю по бокальчику хорошего местного пива, а для Анны Никаноровны немного прохладного рислинга, — продолжил Кузнецов.

Спорить никто не стал.

Разговор потихоньку перешел в плоскость реальных проблем.

— Вот смотрю я на все это великолепие и думаю, — промокая накрахмаленной салфеткой пивную пену с губ, с обличительным пафосом заметил Шмаков. — Это ж и Ледниковы начинали с таких вот походов по ресторанам. И к чему это в итоге привело, товарищи?

— Если уж быть до конца откровенным, — Кузнецов принял вызов на себя. — Юрий Антонович не жаловал общепит. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

— И о чем ты говоришь? — в обычной своей манере, сразу переходя на «ты», задал вопрос Шмаков.

— Предлагаешь перейти на «ты»? — Кузнецов только и ждал этого момента.

— Ну… Да… — отступать было поздно, Шмаков снова погорячился, но чужая страна выводила его из душевного равновесия.

— Так вот, Геннадий Иванович, скажу тебе честно: Ледниковы по ресторанам не ходили. Да и все наши посольские стараются экономить каждую копейку. Так что рестораны — это для особого случая. Как сегодня, например! А так, при большом желании — чашка кофе со штруделем или сосиска в тесте. У нас в парке около посольства, кстати, продают. От восьмидесяти пфеннигов за штуку. Отличный обед, особенно с горчичкой!

— Тогда чего он поперся к этим штазям?

— Из идеологических соображений, якобы… Вопрос, конечно, интересный. Товарищи на Лубянке, полагаю, разберутся. Но из того, что нас здесь насторожило и принудило принять меры к разработке…

— Что-то ты темнишь, Игорь Прокопьевич, Ледников — птица слишком высокого полета, чтобы ты мог на свой страх и риск взять его в разработку без санкции Москвы. А я перед командировкой с документами знакомился и ничего подобного не видел.

— Тут ты, Геннадий Иванович, прав. Но я за Ледниковым и не следил…

— Не понял?

— Я вплотную занялся его женой. Для этого мне не нужно было ждать ни разрешений, ни согласований. Это — наша рутина! Ежедневная работа по поддержанию чистоты рядов и идеологической… девственности, если хочешь!

Шмаков опустошил бокал. Истомин сделал незаметный жест рукой, и перед партийным начальником появилась порция свежего пива.

— За встречу, товарищи! — Алексей Федорович произнес тост.

Шмаков придвинул к себе свежий бокал, посмотрел на пенную шапку, затем перевел тяжелый взгляд на Истомина, словно взвешивая, стоит ли принимать этот дипломатический жест.

— За встречу! — ответил Геннадий Иванович, хотя в глубине души остался уверен: доверять этому холеному черту не стоит.

— Простите, Анна Никаноровна, — Кузнецов обратился к ревизору, — но мы здесь все люди взрослые. Марфа Григорьевна попалась… на секс-игрушках. А потом по классике: фиксация, шантаж, результат…

— На чем? — вылупил глаза Савелий Петрович, который до этого в общей беседе участия не принимал, предпочитая разглядывать интерьер и посетителей, но ушки на макушке держал.

— На секс-игрушках, — спокойно повторил Игорь Прокопьевич. Он был уверен, что Савелий Петрович неплохо знает, что это такое.

— Она их что?..

— Неужели спекулировала в Москве?..

— Ну что вы, товарищи, — резидент выдержал театральную паузу. — Не стоит так усложнять. Марфа Григорьевна пользовалась ими… по назначению.

Анна Никаноровна покраснела так, что от ее алых щек можно было прикуривать. Даже Шмаков почувствовал себя неудобно. Говорить за столом на подобные темы, да еще в присутствии женщины, было как-то не идеологично, что ли.

Истомин наслаждался произведенным эффектом. Ему хотелось, чтобы люди, которых прислали в Бонн с одной-единственной задачей — камня от камня не оставить от его детища — так он про себя называл вверенную ему дипмиссию, — поняли, что в жизни все гораздо сложнее, чем белое и черное, «фас» и «стоять».

— Не могли бы вы заказать мне еще немного вина? — Анна Никаноровна не придумала ничего лучше, чтобы отвлечь внимание коллег от собственного замешательства.

— Не беспокойтесь, — вежливо ответил Истомин.

— А вы-то как об этом узнали? — перегруппировался Шмаков.

— Неравнодушные люди подсказали, — Кузнецов даже под пытками не признался бы, что подсказали ему господа из BND. — Нам повезло, что восточногерманские товарищи сделали непрямой заход, а через семью. В противном случае я бы, возможно, до сегодняшнего дня ждал санкции со Старой площади. Все-таки Юрий Антонович — креатура ЦК, назначенец самого Михаила Андреевича.

Шмаков рассудительно молчал, методично пережевывая вестфальскую свинину. Было видно, что аргументы Кузнецова, подкрепленные железными фактами с Лубянки, заставили старого аппаратного хищника призадуматься. Рубить с плеча становилось все опаснее — можно было ненароком и самому попасть под раздачу.

Игорь Прокопьевич решил закрепить успех и передал Шмакову рыжий конверт.

— Что здесь? — Геннадий Иванович с тревогой посмотрел на резидента.

Шмакова не оставляло предчувствие, что, открыв конверт, он уже не сможет открутить назад, и получится, как со спальней. Но и разумной причины, чтобы соскочить, у него не было. Если Кузнецов с Истоминым еще могут промолчать, то этот новоиспеченный Пуговкин, к гадалке не ходи, доложит на Старую площадь. И товарищи потом, не со зла, конечно, но при каждом удобном случае будут бросать как бы мимоходом: «Шмаков? А, это тот, который резинового члена испугался!»

Геннадий Иванович решительно вскрыл конверт. Там была небольшая, но очень убедительная стопка фотографий. Вот Марфа Григорьевна около секс-шопа. «Надо же, придумали — магазин гигиены брака», — подумал он. Вот она около кассы, оплачивает товар, а вот уже дома — выдает комитетским свои экзотические покупки.

— Марфа Григорьевна по рекомендации партийных органов руководила посольским женсоветом, — продолжал Игорь Прокопьевич. — Многим ее идеологическая бдительность стоила и работы в посольстве, и карьеры. Наверное, стоило бы перепроверить персональное дело каждого и там, где имело место злоупотребление, восстановить справедливость. Преданные члены партии не должны страдать из-за вредительства.

Геннадий Иванович промычал что-то невразумительное. Обстоятельства, которые открылись перед ним сейчас, несколько меняли общую картину, а поставленную перед ним задачу делали более сложной. Обычно решительному и не склонному к сантиментам и никому не нужным колебаниям, ему вдруг захотелось самоустраниться.

* * *

Распрощавшись с Нойером, Стрелец решил пройтись до дома пешком. Слишком многое было поставлено на карту, адреналин в крови зашкаливал, и советник не хотел тащить все это напряжение домой. Ни Альбина, ни Танюша не заслужили такого к себе отношения.

Теплый июньский вечер радовал и способствовал поставленной цели — остудить голову после напряженного разговора. Прохожих на улице в такой час было немного, в основном влюбленные парочки да хозяева домашних псов, выводившие своих питомцев на прогулку после работы. Немцы вообще очень любили собак, а некоторые с помощью четвероногих товарищей даже успешно устраивали свою личную жизнь.

Насчет последнего Стрелец не был уверен до конца, но совершенно точно знал, что друзей таким способом можно найти наверняка. Собачников объединял общий интерес и сильнейшая кастовая солидарность. Он и сам иногда думал, что когда-нибудь, возможно, и сам заведет пса. Какую-нибудь таксу или терьера, но точно не пуделя. Несмотря на то, что эта порода считалась одной из умнейших на планете, у Стрельца она стойко ассоциировалась с чем-то цирковым и несерьезным, совершенно не подходящим для кадрового дипломата.

За подобными наблюдениями и размышлениями он и не заметил, как добрался до дома. В комнате дочки горел свет. Значит, не спит, ждет папу. Стрелец быстро поднялся на небольшом лифте на третий этаж и открыл дверь. Танюшка с разбегу кинулась ему на шею, словно действительно прождала в коридоре целый вечер. Советник крепко прижал к себе девочку.

Альбина, судя по всему, смотрела телевизор. Услышав шум, она тоже выскочила в прихожую.

— Ну, наконец-то! Я уже и не знала, что думать! — воскликнула она, всплеснув руками.

— Да ладно, милая, обычная посольская рутина, — попытался он успокоить жену.

— Как же, рутина?! Так я тебе и поверила!

— Папочка, к вам какие-то злые дяди приехали? — ни с того ни с сего огорошила его Танюша.

— Таточка, с чего ты это взяла? — Стрелец удивленно наклонился к дочке.

— Так Серафима Павловна сегодня маме по секрету сказала…

— Да, Татка, в разведку с тобой идти — себе дороже, — рассмеялась Альбина, качая головой. — Ладно, шпионка, марш в кровать, папе отдохнуть надо. Костя, ты голодный?

— Пожалуй, я бы перекусил.

Отправив засыпающую Танюшку в детскую и дождавшись, пока закроется дверь, они перешли на кухню. Альбина достала из холодильника картофельный салат и разогрела шницель из индейки.

— Божественно! — не уставал повторять Стрелец. Только сейчас он понял, насколько сильно проголодался.

— Ты просто не ел целый день! — Альбина упрекнула мужа. — Мы ведь договаривались: обед — это обязательно.

— Нет, милая, все дело в том, что ты ас кулинарии!

— Ах ты льстец! — засмеялась она. — Но все равно приятно. Чаю?

— Нет. Давай лучше выпьем по бокалу вина.

Он открыл шкаф и выбрал отличную пьемонтскую Неббиоллу. Стрелец всегда любил это позднее осеннее вино, в буквальном смысле сотканное из туманов. Он аккуратно откупорил бутылку и разлил по бокалам.

— Так ты, говоришь, секретничала с Серафимой Павловной?!

— Ой, да ладно тебе! Так, выпили по чашке кофе, Татка с удовольствием съела штрудель.

— Ладно, признавайся, что тебя беспокоит.

— Костя, что там у вас такое закрутилось?

— Милая, все нормально. Михаил Андреевич прислал комиссию партийного контроля.

— Комиссию партийного контроля… И это ты называешь «нормально»?! Да они при желании… Это он на фоне Ледниковых?

— Догадливая ты моя!

— И что теперь?

— Теперь, я думаю, все будет хорошо.

Альбина посмотрела на мужа, потом на вино. Она знала, что этот сорт ее Костик предпочитает для особых случаев.

— Костя, не скрывай от меня ничего! — потребовала жена. — Признавайся, что ты задумал! Может, с папой стоит посоветоваться?

— Альбина, правда, скрывать нечего. А Арсения Дмитриевича пока беспокоить не будем. Наши проблемы не должны отражаться на его положении, — открыться жене в том, что ничего еще на самом деле не ясно и неизвестно куда кривая вывезет, он не смог. — Давай выпьем за нас.

Плотная темно-красная жидкость, омывая стенки бокала, красиво опускалась вниз, оставляя после себя идеальный след.

Глава 5

ГЛАВА 5

СЕРАФИМА ПАВЛОВНА ДЕМОНСТРИРУЕТ МАСТЕРСТВО

Фридрих Нойер работал над обещанной статьей. Он никогда не любил подобные игры, но в данной ситуации выбирать не приходилось. Германо-советские отношения вышли на совершенно новый, еще пять лет назад казавшийся неожиданным уровень. Судя по тому, что ему довелось узнать от советника Басова, в некотором смысле они даже превзошли берлинско-московский союз.

«Вот ведь ирония судьбы, еще живы те, кто перенес ту страшную войну, включая меня самого, а здравый смысл берет свое», — рассуждал журналист. Он задумался о том, почему два государства, которые только выигрывают от тесного сотрудничества, раз за разом скатываются в пропасть взаимной ненависти и военных конфликтов. «А дивиденды — взять хотя бы Вторую мировую — подсчитывают вовсе не в СССР!» — с досадой решил он.

Фридрих Нойер не без оснований полагал, что в недавнем сближении двух стран, помимо исторической необходимости, огромную роль сыграли конкретные люди, оказавшиеся в нужное время в нужном месте. Он имел в виду не только канцлера, Генсека и их ближайшее окружение, но и дипломатов — в особенности советских.

Журналист не питал иллюзий и не допускал мысли, что Истомин или его подчиненные действовали на свой страх и риск. Он прекрасно понимал: во главе угла стояли обязательные к исполнению директивы. Но Нойеру также было известно, что даже самое жесткое предписание можно выполнять по-разному.

Ему нравился советник Басов — умный, смелый, настойчивый, въедливый, способный заглянуть за горизонт текущего момента. Именно эта способность русского видеть картину целиком и подкупала Фридриха больше всего. В мире, где большинство дипломатов мыслили категориями штампов и сухих отчетов, советник умел просчитывать ходы на годы вперед.

Нойер бросил взгляд на исписанные листки. Басов дал ему бесценный материал, но распорядиться им нужно было с умом — так, чтобы не подставить ни самого советника, ни тех, кто стоял за этим нестандартным дипломатическим шагом. Журналист потянулся к пачке сигарет, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. В приоткрытое окно его номера в боннском отеле влетал утренний шум просыпающегося города. Нойер знал: его статья произведет эффект разорвавшейся бомбы.

Он поднялся из-за неудобного гостиничного стола, подошел к окну и оперся ладонями о подоконник. Прохладный утренний воздух немного усмирял азарт, овладевший Нойером. Город внизу как будто замер в серой дымке и казался совершенно спокойным. Журналист вспомнил слова советника: «Мы выбиваем почву из-под ног у тех, кто привык зарабатывать на нашей вражде. Если этот союз устоит хотя бы десятилетие, мир изменится, если не навсегда, то очень надолго. Привыкших играть на советско-германских противоречиях партнеров, когда они пытаются уничтожить наше соглашение, понять еще можно. Но когда то же самое делают свои…»

Эти слова Басова не выходили из головы. Журналист прекрасно понимал, о ком шла речь. В конце концов, он и сам в недавнем прошлом остался жив во многом благодаря тому, что советник решил подстраховать его ученицу — молодую журналистку Агнету Дорст. Если бы не Константин, киллер Вольфа, скорее всего, не оставил бы ни единого шанса ни ему, ни Агнете.

Разрядка, как ее называли в Кремле, и новая восточная политика, как говорили в Бонне, не устраивала не только Вашингтон, Париж или Лондон — они противоречили интересам Восточного Берлина. В руководстве СЕПГ сидели далеко не наивные мальчики. Там прекрасно понимали, что при подобном развитии событий рано или поздно — как бы это фантастично ни звучало сегодня, — произойдет поглощение. И теперь уже совершенно очевидно: оно будет в пользу Бонна. Именно из этих страхов родилась и вербовка Ледниковых, и их размен, и последовавшая за этим попытка разогнать советское посольство в Бонне. Допустить этого было нельзя ни в коем случае.

Нойер вернулся к столу и взял перьевую ручку. Ему нужно было выстроить текст так, чтобы он не выглядел банальным сливом секретной информации. Это должен был быть глубокий аналитический материал, подводящий читателя к единственно верному выводу: альтернативы советско-германскому союзу нет, а те, кто пытается его сорвать, — предатели национальных интересов. Это была ходьба по лезвию бритвы. Ошибка в одном слове, слишком явный намек на источник — и Басова завтра же отзовут в Москву, со всеми вытекающими последствиями.

Он начал медленно переписывать второй абзац, тщательно взвешивая каждое предложение.

«Сегодня, когда дым прежних сражений окончательно рассеялся, перед нашими странами встает выбор: оставаться заложниками старых догм или заглянуть в будущее. Новый курс — это не конъюнктурное соглашение двух слабых игроков, ищущих передышки. Это взвешенный шаг двух зрелых государств, которые не только осознали выгоды экономического и геополитического взаимодействия, но и заложили основы стабильности на всем евразийском пространстве».

Нойер перечитал написанное. Звучало неплохо, в меру академично, но достаточно твердо. Стиль солидной аналитики должен был послужить защитной броней для тех взрывных фактов, которые он собирался аккуратно вплести дальше. Ему нужно было показать, что любые попытки торпедировать это сближение — будь то интриги из-за океана или подрывные акции соседей по соцлагерю — бьют в первую очередь по будущему самой Европы.

Внезапно в тишине номера раздался резкий, неприятный звук телефонного звонка. Нойер вздрогнул. Ручка дернулась, оставив на полях жирную чернильную кляксу. Он замер, прислушиваясь. Начало седьмого. Звонки в такое время обычно не сулили ничего хорошего.

Журналист нехотя поднялся, аккуратно прикрыл исписанные страницы чистым листом бумаги и подошел к тумбочке у кровати. Сняв тяжелую трубку, он осторожно произнес:

— Слушаю, Нойер.

— Фридрих? Слава Богу, ты у себя, — раздался в трубке знакомый, слегка простуженный голос главреда Вальтера Айзенберга. Вальтер звучал оживленно, в нем чувствовался азарт настоящего газетчика.

— Ты один?

— Странный вопрос!

— Слушай меня внимательно, — прохрипел в трубку Айзенберг. — Вчера в Бонн прибыла партийная комиссия из Москвы. Цель — Истомин. Нам нужен материал. Срочно, в ближайший номер!

— Вот как? — Нойер не смог сдержать победной улыбки. Это была настоящая удача.

У журналиста даже перехватило дыхание от подобного стечения обстоятельств. Еще полчаса назад он прикидывал, как будет пробиваться сквозь традиционную осторожность руководства, чтобы опубликовать свой сенсационный материал. Теперь же ситуация перевернулась самым радикальным образом: редакция сама требовала от него статью, и ему оставалось только воспользоваться предложением Айзенберга. «На ловца и зверь бежит», — обрадовался Нойер. Подобный расклад был ему совершенно на руку.

— Из ведомства канцлера мне шепнули, что готовится полная зачистка и смена всего штата советского посольства, — продолжал Вальтер. — Говорят, на смену пришлют политических назначенцев.

— Это плохая новость, — заметил Нойер.

— Дружище, это еще не все, — заговорщицки произнес Айзенберг. — До меня дошли неподтвержденные, но очень убедительные слухи: арестованы Ледниковы. Понимаешь, что это значит? Фридрих, мне нужна от тебя сильная, хлесткая статья на эту тему. Читатели должны знать, куда катится германо-советский диалог. Сможешь дать к полудню?

— Постараюсь, — неопределенно ответил журналист. — Но мне нужно проверить факты. Все будет зависеть от того, что скажет пресс-атташе русских. Если начнет увиливать, придется искать дополнительные источники. А это все время. Сам понимаешь, писать на подобные темы без основательной подготовки — слишком рискованная затея. Кстати, а кто именно из Шаумбурга нашептал тебе эту новость?

— Фридрих, это некорректный вопрос, — оборвал Айзенберг.

— Вальтер, или мы даем текст к полудню, или я трачу время на поиски согласных на комментарий официальных лиц в ведомстве канцлера. Выбирай.

— Ладно, — после паузы сдался главред. — Позвони помощнику Бара. Только осторожно. На меня не ссылайся, на газету — можешь.

— Заметано, — ответил Нойер и положил трубку.

«Если даже в ведомстве канцлера так серьезно отнеслись к приезду партийной комиссии, значит, Басов вчера не преувеличивал и дело действительно принимает опасный оборот», — пришел к выводу журналист.

* * *

Черная посольская «Волга» мягко затормозила у подъезда дома, в котором накануне поселили членов партийной комиссии. За рулем сидел личный водитель посла. Он имел железобетонную инструкцию: терпеливо ждать московских гостей, не подгонять их и по возможности выполнять просьбы — в пределах разумного, конечно.

Анна Никаноровна Бурая в том же самом костюме, в котором была вчера, уже стояла около дома. Из рук она не выпускала свою объемную сумку. «Интересно, что там и почему она боится поставить свое явно тяжелое сокровище на скамейку?» — между делом подумал шофер. Мужчин пока не было видно.

Он аккуратно припарковался, вышел из «Волги» и подошел к женщине.

— Анна Никаноровна, если не ошибаюсь? — вежливо поинтересовался мужчина.

— Да, — ответила она с явным облегчением оттого, что услышала родную речь. — Доброе утро.

— Позвольте представиться, Сергей Анисимович Журавлев. Буду вас сопровождать во время командировки.

— Бурая, — она протянула руку для приветствия.

Журавлев галантно распахнул перед ней дверцу «Волги»:

— Присаживайтесь, в ногах правды нет, — предложил он.

Анна Никаноровна забралась в салон, но сумку так и не выпустила из рук. Водитель не стал акцентировать на этом внимание и просто вернулся на свое место за рулем.

— Как вам спалось? Надеюсь, соседи попались не шумные? — дежурно поинтересовался он.

— Спасибо, хорошо. Спалось действительно отлично. Я даже боялась, что могу проспать и заставлю товарищей ждать.

— Ну, судя по всему, — многозначительно заметил он. — Это они проспали.

Наконец, с опозданием на полчаса, из подъезда показались Шмаков и Пуговкин. Накануне, расставшись с Истоминым и Кузнецовым, они легли не сразу. В холодильнике гостевой квартиры обнаружилась бутылка «Столичной», пара упаковок пива и немецкая колбасная нарезка.

Опытный Игорь Прокопьевич был уверен, что командированные не устоят перед подобным соблазном, и оказался абсолютно прав. Спать они легли только под утро, когда была прикончена последняя банка пива. Адская смесь алкоголя и недостаток сна теперь давали о себе знать: головы трещали, глаза налились кровью, а дыхание было несвежим. Наблюдательная Анна Никаноровна мгновенно заметила, что коллеги позволили себе продолжение банкета, но вслух ничего говорить не стала. Не ее ума это дело.

Журавлев подождал, пока высокое начальство разместилось в салоне, и тронулся с места. Окна в салоне автомобиля мгновенно запотели. Водитель улыбнулся про себя: Шмаков и Пуговкин не стали исключением. Приезжавшие в командировку обычно отрывались по полной, особенно если угощение было оплачено не из их кармана. Сергей Анисимович накануне собственноручно затаривал этот холодильник.

До посольства ехали молча.

В Бад-Годесберге их уже ждали. Счастье встретить комиссию делегировали Серафиме Павловне. В МИДе шутили, что послы приходят и уходят, а Серафима Павловна остается константой. Она знала о привычках, слабостях и подноготной каждого чиновника в Москве и Бонне, и задача, стоявшая перед ней сегодня, была предельно проста: так закружить и окружить такой заботой этих партийных стервятников, чтобы у них не осталось ни малейшего повода для инсинуаций против посольства Истомина.

— Геннадий Иванович! Савелий Петрович! Анна Никаноровна! — голос Царевой разносился по вестибюлю. В нем было столько энтузиазма и радости, что даже самый законченный скептик не смог бы заподозрить ее в лукавстве. — Как спалось? Как доехали? На наших боннских дорогах летом вечно ремонт… Столько объездов, знаете ли… Переживали за вас всем аппаратом!

Оторопев от подобного напора, Шмаков уперся своим фирменным тяжелым взглядом в секретаршу. Но Серафима Павловна даже бровью не повела. Напротив, ее лицо светилось неподдельной заботой.

— Товарищи, как вы смотрите на то, чтобы выпить по чашечке кофе? — обезоруживающе улыбнулась она.

Анна Никаноровна хотела было отказаться — она стремилась как можно быстрее приступить к работе, — но, взглянув на членов своей команды, перечить не осмелилась. На ступеньках показался Кузнецов.

— Товарищи, рад видеть вас в добром здравии, — он с ходу определил, что вчерашний вечер имел бурное продолжение. — Скажу вам по секрету: отказаться можно от всего, но только не от кофе Серафимы Павловны. Те, кто когда-либо совершил подобную оплошность, до сих пор страшно жалеют.

— А где товарищ Истомин? — угрюмо пробасил Шмаков.

— Ах, товарищ Истомин… — Царева бросила взгляд на часы. — Будет через полчаса. Ему пришлось внепланово заехать в ведомство федерального канцлера. — Как раз успеете проверить, так ли хорош мой кофе, как говорит Игорь Прокопьевич. Прошу за мной.

Сил сопротивляться подобному натиску у Шмакова попросту не было, а остальные члены комиссии выжидающе смотрели на шефа. Да и делать ему особо тоже было нечего. Вопрос вроде как решенный.

— Товарищи, попрошу вас пройти в переговорную, — Царева не давала гостям продохнуть.

В небольшом помещении, которое обычно использовалось для коротких совещаний, все уже было готово к утреннему кофепитию. К услугам дорогих гостей предлагались ароматный кофе и чай с бергамотом — о таком в Союзе тогда еще мало кто знал. Амвросий Маркелович собственноручно приготовил пирожки с вишневым вареньем и бутерброды с печеночным паштетом и зеленью. В запотевших от холода стеклянных бутылках стоял ледяной «Боржоми».

Увидев все это великолепие, Пуговкин непроизвольно сглотнул, но тут же поймал суровый взгляд Шмакова и преданно насупился. Анна Никаноровна Бурая лишь крепче прижала свою объемную сумку к груди, процедив сквозь зубы:

— Спасибо, Серафима Павловна, но мы на работе. К изучению протоколов учета партийных взносов и личных дел сотрудников мы готовы приступить немедленно. Нам нужно отдельное помещение и доступ к документации.

— Анна Никаноровна, я полностью разделяю ваше рвение, но у вас в пансионе был завтрак, а мужчины приехали натощак. Как-то неловко получается, — укоризненно произнесла Царева.

Анна Никаноровна почувствовала себя виноватой. Действительно, как она могла проявить подобный эгоизм?!

— Так что прошу, по чашке кофе или чая, кому что нравится, и — в бой! — Царева была сама любезность.

Серафима Павловна действовала как опытный гипнотизер. Она не давала проверяющим опомниться, засыпая их вопросами о Москве, о погоде на Родине, о новых фильмах и о здоровье общих знакомых из управления делами ЦК. Прежде чем Бурая успела вставить свое веское слово, вся троица уже сидела за столом. От аромата свежей выпечки сводило челюсти. «Молодец Амвросий Маркелович! — с благодарностью подумала секретарша. — Исполнил все так, что лучше не придумаешь».

Она разлила кофе по чашкам. Запах кофейных зерен совершенно смешался с запахом пирожков. Кузнецов подхватил вишневый рогалик и принялся есть его на ходу.

— Товарищи, — он указал широким жестом на стол с закусками, — наслаждайтесь, не пожалеете! А я вынужден откланяться. Неотложные дела, знаете ли. Увидимся позже.

Делать было нечего. Шмаков занял место во главе стола. Он сел, не снимая тяжелого пиджака. Председатель комиссии прекрасно понимал маневры секретарши. «Человек-топор», как его называли за глаза, за свою долгую карьеру закрыл не одно министерство и снял не один десяток крупных начальников. Он знал, что роскошь и радушие — это первая линия обороны любого проштрафившегося ведомства. Но здесь, в Бонне, ситуация была иной. Он это чувствовал.

В то время как Пуговкин, не выдержав искушения, потянулся за пирожком, а Бурая с обреченным видом подтянула к себе чашку, Шмаков попросил свежие газеты. Серафима Павловна набрала короткий номер по внутреннему телефону, и через пару минут на пороге появилась Маргарита Сергеевна. В руках она держала внушительную стопку основных ежедневных газет Федеративной Республики.

Взглянув на заголовки, Шмаков понял, что погорячился. Иностранные языки никогда не были его сильной стороной.

— Геннадий Иванович, мне очень жаль, — сокрушенно обронила Серафима Павловна. — Но родная пресса доходит до нас с опозданием. Через Париж…

Однако Геннадий Иванович был не из тех, кого можно легко сбить с толку.

— Ну раз так, — он хитро посмотрел на Цареву, принимая правила игры, — угощайте, Серафима Павловна.

Время за импровизированным завтраком прошло незаметно. Серафима Павловна много и интересно рассказывала о городе, но особенно — о недавнем визите Леонида Ильича. Она так ловко оперировала цифрами, фактами и деталями подписанных экономических соглашений, что создавалось впечатление, будто сама их готовила. Шмакову было действительно любопытно слушать. В отличие от большинства высокопоставленных партийных товарищей, он пришел к вершинам власти не из среды промышленников или хозяйственников, а из гуманитариев. Геннадий Иванович был признанным специалистом по истории партии, Масштабы этих межгосударственных договоренностей по-настоящему поражали его воображение.

Савелия Петровича во всей этой истории больше всего занимал случай с подаренным Генсеку «Мерседесом». Неужели Леонид Ильич и вправду едва не погубил и себя, и федерального канцлера? Серафима Павловна для вида немного поупрямилась, демонстрируя, что не хочет развивать столь щекотливую тему, но потом все-таки сдалась под умоляющим взглядом Пуговкина.

— Савелий Петрович, товарищи, только строго между нами, — она картинно приложила указательный палец к губам. — Геннадий Иванович, прошу вас, дайте мне обещание: эта история не выйдет за стены кабинета и уж тем более не будет отражена в отчете.

— Ну, мы здесь не для того, чтобы проверять за Леонидом Ильичем, — неопределенно ответил Шмаков.

— Ситуация действительно имела место. Товарищ Брежнев не совсем справился с управлением… — Царева сделала паузу. — Когда мы здесь представили возможные заголовки немецких газет, у нас сердце оборвалось. Спасибо товарищам Басову и Кузнецову, спасли ситуацию.

— Да что вы говорите? — удивилась Анна Никаноровна. — Неужели удалось скрыть?

— Ну что вы, здесь ничего невозможно скрыть. Свободная пресса и так далее, — покачала головой Царева.

— Тогда что же вы сделали? — Пуговкина буквально распирало от любопытства.

— Константин Иванович предложил гениальный выход…

— А кто это Константин Иванович? — нахмурившись, уточнил Шмаков.

— Так Басов, наш политический советник.

— И что же он?.. — не унимался Пуговкин.

— Он предложил полностью поменять угол зрения.

— То есть?

— То есть мы, посольство, по собственной инициативе запустили эту новость в прессу, — довольно улыбнулась Серафима Павловна. — Как сейчас помню заголовок: «Это не Брежнев не справился с „Мерседесом“, это „Мерседес“ не справился с Брежневым!» Ведомство канцлера нас тогда полностью поддержало, а автомобильный завод позже прислал Генсеку официальное благодарственное письмо за то, что тот в ходе тест-драйва лично обнаружил некоторые конструктивные недостатки в их новой модели.

«Твою дивизию! — без всякого удовольствия подумал Шмаков. — И этих людей мне нужно пустить под нож. Ерунда какая-то получается!»

* * * * *

От автора:

Участники клуба реконструкции "Витязь" перенеслись в прошлое, в май 1941 года. https://author.today/work/619118

Глава 6

ГЛАВА 6

«СТРАТЕГИЯ БРЕЖНЕВА В ОПАСНОСТИ»

Тяжелая дубовая дверь переговорной беззвучно отворилась, и на пороге появился Алексей Федорович Истомин. Как всегда, он выглядел безупречно — словно и не было раннего визита в ведомство федерального канцлера.

Он окинул помещение изучающим взглядом, отметил пустые бутылки из-под «Боржоми», и разомлевшего Пуговкина. Истомину стало любопытно, отчего Геннадий Иванович Шмаков выглядит несколько смущенным. От кого-кого, а от него Истомин подобной слабости не ожидал.

— Доброе утро, коллеги! — ровным, бархатистым голосом произнес посол, проходя в комнату. — Простите, что заставил вас ждать. Однако дела государственной важности не терпят отлагательств. К счастью, как я вижу, Серафима Павловна не дала вам заскучать с дороги.

При появлении посла Шмаков мгновенно подобрался. Маска хмурого «человека-топора» снова заняла привычное место на его лице, не оставив и следа от минутной слабости. Он важно поднялся со своего места, одернул пиджак и протянул Истомину руку.

— Здравствуйте, Алексей Федорович, — без намека на эмоции ответил председатель партийной комиссии. — Понимаем. Работа в капиталистическом окружении требует держать руку на пульсе. Однако время идет, и нам пора переходить от чая и воспоминаний к официальной части нашего визита. Партия поставила перед нами жесткие сроки и конкретные задачи.

Услышав слова шефа, Пуговкин торопливо отставил недопитую чашку на стол и выпрямился, стараясь придать своему похмельному лицу максимально суровый и исполнительный вид. Лишь Анна Никаноровна Бурая внешне никак не изменилась — она изначально сидела как натянутая струна.

— Абсолютно с вами согласен, Геннадий Иванович, — Истомин мягко улыбнулся, садясь напротив Шмакова. — Мы полностью в вашем распоряжении. Рабочие места для вас подготовлены, архивы — к вашим услугам, а сотрудники получили указание оказывать вашей группе всяческое содействие. Мы заинтересованы в этой проверке не меньше вашего. Свежий взгляд из столицы всегда полезен, особенно сейчас, когда советско-германские отношения выходят на принципиально новый, стратегический уровень.

Слово «стратегический» Истомин намеренно выделил интонационно и пристально посмотрел Шмакову в глаза. Это был явный намек на то, что посольство в Бонне занимается не мелкой текучкой, а большой политикой, санкционированной на самом верху.

Шмаков этот вызов принял. Внутренне он все еще злился на самого себя за то, что позволил болтовне секретарши пробить свою профессиональную броню. Директива, лежавшая в его кармане, требовала крови, а отступать «человек-топор» не привык.

— Рад слышать, товарищ посол, — Геннадий Иванович взял инициативу в свои руки. — Предлагаю начать без раскачки. Мои люди — Савелий Петрович и Анна Никаноровна — немедленно займутся проверкой финансовой отчетности и личных дел аппарата. Меня в данный момент интересует деятельность вашего политического советника товарища Басова. Где он, кстати? Мне хотелось бы лично ознакомиться с его аналитическими записками за последний квартал.

В переговорной на секунду установилась тишина. Истомин даже не моргнул, хотя прекрасно понимал: Шмаков бьет точно в цель, которую ему наметили на Старой площади. Инициаторов партийной комиссии явно беспокоили прямые контакты, установившиеся после недавнего визита между Генсеком и советником. Кремлевские старожилы не хотели допускать в ближний круг неизвестных им, не проверенных, чужих людей.

— Разумеется, Геннадий Иванович, — совершенно спокойно ответил Истомин. — Большая часть материалов Константина Ивановича будет у вас на столе через полчаса. Но должен вас предупредить: некоторые из его отчетов носят характер особой государственной важности и доступ к ним невозможен без визы министра, а то — и самого Генерального секретаря. Думаю, вы, как историк партии, прекрасно понимаете, о чем я говорю.

Шмаков внутренне чертыхнулся. Посол оборонялся мастерски, выставляя Басова чуть ли не ключевой фигурой, чьи действия завязаны напрямую на высшее руководство страны. Пустить под нож такого человека, не имея стопроцентных, железобетонных улик в двурушничестве, было чистым самоубийством.

* * *

Пока в Бад-Годесберге разворачивался этот сложнейший дипломатический поединок, в самом центре Бонна, в тихом номере отеля, Фридрих Нойер дописывал свою взрывную статью. Время приближалось к полудню, и его убойный материал потихоньку приобретал свой окончательный вид.

От сигаретного дыма и запредельной концентрации начинало покалывать в висках. Но усталости не было — ее полностью вытеснил чистый, яростный азарт. Времени до сдачи материала оставалось совсем немного.

Нойер особое внимание уделил главному козырю — экономической выгоде новой восточной политики для самой Федеративной Республики. Он подробно расписал, что значат для немецкой индустрии дешевые советские ресурсы. С точки зрения журналиста, Германия получала уникальный исторический шанс, возможность, которая открывается раз в столетие. И именно в тот момент, когда обе стороны подошли к заключению исторического союза, в самой Москве активизировались консервативные партийные силы.

«По сведениям из надежных правительственных источников, вчера в Бонн прибыла из Москвы специальная комиссия партийного контроля, — видавшая виды перьевая ручка Нойера буквально летала по листу бумаги. — Целью высокопоставленных ревизоров, возглавляемых известным своей жесткой ортодоксальной линией Геннадием Шмаковым, является потенциальная смена ключевых фигур в советском дипломатическом представительстве в Федеративной Республике. Очевидно, что определенные круги в советском руководстве, до сих пор мыслящие категориями жесткого противостояния, пытаются взять под контроль, затормозить, а то и вовсе поставить крест на той огромной работе, которую проводит нынешний состав дипмиссии во главе с послом Истоминым».

Нойер сделал паузу, перечитал написанные строки и удовлетворенно кивнул. Фамилия Истомина прозвучала, теперь нужно было аккуратно ввести в игру Басова, но сделать это так, чтобы московские чистильщики не смогли использовать статью как компромат.

«Политический советник Басов, к которому наше издание обратилось за комментарием, был вынужден признать, что комиссия действительно прибыла в Бонн. Однако он отметил, что сам факт ее появления не должен вызывать беспокойства. Партийный контроль — это нормальная советская практика, а люди, которым ЦК доверил столь ответственную миссию, являются профессионалами высочайшего класса и всегда действуют исключительно в интересах государства, а не отдельных политических групп. В боннских политических кругах Константин Басов известен своим нестандартным подходом к работе, умением находить компромиссы и глубоким пониманием немецкой специфики. Его принципиальность и редкий талант любую сложную ситуацию оборачивать на пользу СССР в свое время были особо отмечены советским лидером Леонидом Брежневым».

Нойер затянулся остывшей сигаретой. Оставался самый сложный узел — Ледниковы. Информацию об их аресте Айзенберг получил по своим каналам, и журналист должен был преподнести этот факт как главную провокацию сил, стремящихся сорвать двухсторонний диалог. При этом ему требовалось филигранно балансировать на грани, ни в коем случае не выдавая собственной осведомленности.

«Слухи об аресте Ледниковых — высокопоставленного советского дипломата и его супруги, — которые в последние часы активно циркулируют в кулуарах Бундестага, лишь подтверждают худшие опасения аналитиков, — строчил Нойер. — Похоже, мы наблюдаем скоординированную попытку радикальных игроков — как в Восточном Берлине, так и в Москве — разрушить хрупкий мост доверия. Циничный размен Ледниковых, организованный Штази, и последовавшее за этим давление на советское дипломатическое ведомство в Бонне — это не локальный инцидент. Это прямой саботаж новой восточной политики. Если миссия Шмакова закончится разгромом посольства Истомина и заменой карьерных дипломатов политическими назначенцами, последствия для европейской стабильности окажутся катастрофическими».

Фридрих закрыл колпачком перо любимой ручки. Статья была готова. Она получилась именно такой, как просил Айзенберг: конкретной, хлесткой, с безупречной политической логикой. Но главное — этот материал полностью переворачивал ситуацию для комиссии Шмакова. Теперь любой агрессивный шаг партийного контроля против Басова или Истомина в глазах западной общественности и немецкого правительства выглядел бы как признание в саботаже и слабости.

* * *

Выделенный для работы комиссии кабинет в конце коридора на втором этаже посольства в Бад-Годесберге встретил Шмакова и его людей приятной прохладой и почти стерильной тишиной. Окна выходили во внутренний двор — никакого уличного шума, никаких лишних глаз. На стандартном дубовом столе уже громоздились три пухлые папки из плотного серого картона. На каждой из них аккуратным почерком референта было выведено: «Политический отдел. Аналитические записки и отчеты. Копии».

Геннадий Иванович обреченно опустился в глубокое кожаное кресло и первым делом потянулся к бутылке «Боржоми», которую предусмотрительная Серафима Павловна распорядилась поставить на рабочий стол вместе с парой стаканов. Ледяная, колючая минералка обожгла пересохшее горло, и Шмаков наконец-то почувствовал, как тупая, изматывающая боль в затылке начинает медленно отступать. В голове прояснялось. Вместе с физическим облегчением возвращалась и его привычная аппаратная злость.

— Савелий Петрович, — не оборачиваясь, хрипло бросил Шмаков. — Заприте дверь изнутри. Присаживайтесь. Будем смотреть, что тут за апостолы геополитики собрались.

Пуговкин, чье лицо после ледяной воды и двух чашек крепчайшего кофе тоже приняло осмысленное выражение, поспешно опустился на стул напротив.

Анна Никаноровна Бурая направилась в бухгалтерию. В первую очередь она намеревалась проверить ведение строгого учета валютных средств, начисление и выплату заработной платы сотрудникам, оплату аренды помещений, коммунальных услуг, содержание автопарка и представительские издержки. Последние ее интересовали особенно. Именно здесь Бурая рассчитывала обнаружить статьи расходов, которые впоследствии сможет трактовать двояко.

Однако Анну Никаноровну ждало жестокое разочарование. Бухгалтерские документы зарубежных представительств Советского Союза относились к категории секретных. Ответственные сотрудники давали подписку о неразглашении и находились под постоянным контролем со стороны резидентуры КГБ, так как через финансовые ведомости можно было отследить реальный кадровый состав и специфические расходы миссии. Бурая необходимым допуском не обладала.

Ситуация возникла патовая. С одной стороны, посольство могли заподозрить в намеренном желании скрыть реальное положение дел, с другой — эта бухгалтерия была настоящей находкой для любой иностранной разведки.

Уязвленная и злая, Анна Никаноровна была вынуждена ни с чем вернуться в выделенный комиссии партконтроля кабинет. Порог она переступила с таким видом, словно только что лично раскрыла заговор империалистов в самом сердце дипмиссии.

— Геннадий Иванович, это немыслимо! — эмоционально заверещала Бурая, с грохотом опуская свою любимую сумку на край стола. — Посольский бухгалтер по самые уши забаррикадировался комитетскими инструкциями, как будто партия у нас уже ничего не значит. Меня близко не подпустили даже к зарплатным ведомостям! Заявили, мол, не имею соответствующего допуска. Это уже какое-то государство в государстве получается! Нахалы прикрываются чекистами, чтобы сорвать партийный контроль!

Шмаков недовольно поморщился. Бурая прервала его на самом интересном месте. Он как раз дочитывал аналитическую записку Басова, в которой тот обосновывал необходимость привлечения дополнительных кредитов для советской легкой промышленности. Логика советника — человека, с которым он еще не был знаком, но который должен был стать одной из главных мишеней карающего меча партии, — Геннадия Ивановича по-настоящему увлекла. Он и сам на досуге не раз задумывался о том, что пришло время менять подходы к организации производства и распределению материальных благ. Но в отличие от Басова сделать свои крамольные умозаключения достоянием общественности так и не решился.

С каждым очередным послевоенным годом уровень жизни советских людей рос, а вместе с ним — и желания, и устремления к более сложной, комфортной жизни. У специалиста по истории партии хватало внутреннего цинизма, чтобы признать очевидное: великие цели построения коммунизма могут элементарно разбиться о быт. И тогда уже не мировой империалистический заговор, а простая советская баба станет могильщиком первого в мире пролетарского государства.

— Уймитесь, Анна Никаноровна, — раздраженно пробасил Шмаков, осадив ревизоршу взмахом ладони. — Не нам с вами учить Андропова, как писать инструкции. По большому счету, бухгалтер прав. Если бы они открывали свои платежные ведомости каждому партийному инструктору, половина Лэнгли осталась бы без работы еще до обеда. Спорить с Комитетом из-за представительских расходов или путевых листов посольского гаража — верный способ свернуть себе шею. Не там копаете. Садитесь и лучше посмотрите вот сюда.

Он развернул к ней первую папку. На титульном листе красовалась одобрительная виза Генерального секретаря. Шмаков постучал толстым указательным пальцем по строчкам докладной записки политического советника.

— И так везде, — Шмаков от души стукнул кулаком по столу. — Вся их деятельность — открытая книга для Генсека. Более того — одобрена и инициирована им. Понимаете, о чем я говорю?

В комнате установилась мертвая тишина. Похоже, все трое думали об одном и том же. Первой нарушила молчание Анна Никаноровна.

— Так я не поняла, а кто здесь расстрельнная команда: мы или они?

Шмаков гомерически расхохотался.

— За что, Анна Никаноровна я вас особенно ценю, так это за умение выдавать исчерпывающие формулировки, — сквозь смех заметил он. — Выглядит, нас с вами основательно подставили.

Пуговкин побледнел. Он с самого начала рассматривал эту командировку как своего рода трамплин, как мощный карьерный толчок. Разбираться в сути происходящих вокруг посольства процессов Савелий Петрович не хотел, да и не собирался, твердо придерживаясь принципа: меньше знаешь — лучше спишь. И вот, пожалуйста, — такого поворота он не пожелал бы и врагу.

* * *

Теплый июньский день подходил к концу. На улице было парко, а обещанный синоптиками дождь все никак не начинался. Ироничные горожане в который раз шутили, дескать, единственный верный прогноз заключается в том, что все последующие окажутся ложными.

И тем не менее дождь все-таки хлынул. Он застал Альбину на выходе из парфюмерной лавки в самом центре города. В руках она сжимала небольшой, элегантно упакованный сверток с французским мылом, но даже этот милый символ буржуазного быта не мог заглушить нараставшую внутри тревогу. Посольский квартал с самого утра гудел как растревоженный улей — прилет грозной московской комиссии под руководством «человека-топора» наполнил привычную жизнь дипмиссии неприятными ожиданиями.

Заскочив под навес газетного киоска, чтобы спрятаться от дождя, Альбина краем глаза зацепила свежую, еще пахнущую типографской краской передовицу западногерманской Berliner Zeitung. Громкий заголовок бросался в глаза: «Brezhnevs Strategie in Gefahr: Schmakows Mission gegen den Bonner Konsens» — «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса».

Недолго думая, она выгребла из кошелька мелочь, высыпала ее прямо на прилавок и едва ли не вырвала газету из рук киоскера. Огибая лужи, она бросилась к ближайшему кафе.

Альбина внимательно вчитывалась в строки, написанные Фридрихом Нойером. Она уже была знакома с публикациями этого западноберлинского журналиста, читала его книги, полные антивоенного пафоса и отличавшиеся непривычным взглядом на прошедшую войну, которую Нойер рассматривал прежде всего как огромную человеческую трагедию.

Но то, что она видела перед глазами сейчас, не укладывалось у нее в голове. Даже от него Альбина не ожидала такой бескомпромиссной смелости. Журналист открыто обвинял «консервативные партийные силы из Москвы» в попытке разрушить хрупкий мост доверия между ФРГ и СССР. Самым пугающим для нее стало то, что в статье она увидела фамилию собственного мужа. Нойер выставил Костю едва ли не архитектором новой восточной политики, прагматиком высшего пилотажа и — что окончательно лишило ее равновесия — любимцем самого Генерального секретаря Брежнева. Газета едва не выскользнула из ослабевших рук.

«Господи, Костик... Что же такое происходит? — в панике думала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это же конец. За подобные публикации Старая площадь тебя в порошок сотрет…» «Стоп! Не паникуй! Твой Костя знает, что делает!» Противоречивые эмоции сменяли друг друга с пугающей быстротой.

Ей нужно было срочно услышать отца — единственного, кто до тонкостей разбирался в номенклатурной кухне и мог объяснить, что происходит на самом деле. Бросив на стол деньги за нетронутый кофе, Альбина выскочила на улицу, поймала такси и помчалась домой.

Едва переступив порог, жена советника кинулась к телефону. Несмотря на то что в Москве уже наступал вечер, она заказала рабочий номер отца. После получасового ожидания ей наконец дали Москву. Секретарша немедленно соединила ее с Арсением Дмитриевичем.

— Альбиночка? Доченька, что случилось? — в трубке раздался спокойный и бесконечно родной голос папы, заместителя Министра иностранных дел СССР Арсения Дмитриевича Кацолапова. — Не забывай, милая, что ты на открытой линии…

— Папа! Папа, тут катастрофа! — другая на ее месте уже разрыдалась бы, но Альбина была дочерью своих родителей. Она сумела быстро взять себя в руки. — Я тут по городу прогуливалась, случайно заметила одно интересное… издание…

— Вот как? Не напомнишь название?

— «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса», — выпалила она название статьи.

— Милая, успокойся, прошу тебя! Название газеты вспомни, пожалуйста.

— Berliner Zeitung.

— Снова этот Нойер…

— Откуда ты знаешь?

— Больше некому, — Кацолапов негромко рассмеялся на том конце провода. - Этот главный голос Шпрингера.

Альбина поняла, что ничего не поняла, но реакция отца заставила ее взглянуть на жизнь веселее.

— Ай да зятек! — в голосе Арсения Дмитриевича послышалось неподдельное уважение.

— Так ты читал?

— Можно и так сказать, — неопределенно ответил он.

— Ничего не понимаю, — окончательно растерялась Альбина.

— Девочка моя, все нормально. Нет! Все просто великолепно! Ладно, доча, что маме передать?

— Что маме передать?! — взъярилась она. — Привет!

Альбина бросила трубку на рычаг.

* * *

В дверь посольского кабинета, выделенного комиссии партийного контроля, тихо, но настойчиво постучали.

— Савелий Петрович, окажи любезность, открой, — то ли попросил, то ли приказал Шмаков.

Пуговкин неохотно поднялся со своего места, медленно подошел к двери и зачем-то спросил:

— Кто там?

— Маргарита Сергеевна, — стоявшая в коридоре Берсенева опешила от неожиданности. — Я от Серафимы Павловны...

Подобные кульбиты в посольстве были не в ходу. Маргарита Сергеевна на всякий случай сделала два шага назад, опасаясь получить створкой по лбу.

— Вы, наверное, проголодались? Я принесла вам чай и прессу, - несмело прошептала она из коридора.

Пуговкин наконец справился с замком. Берсенева, вытянувшись как струна, стояла перед ним с огромным подносом, на котором уместились внушительный чайник, чашки, сахарница и три порции сосисок в тесте — из той самой закусочной в парке, о которой накануне так аппетитно рассказывал кремлевским гостям Игорь Прокопьевич Кузнецов На самом краю лежал пресловутый выпуск Berliner Zeitung.

— Вот, Игорь Прокопьевич, просил угостить вас едой простых немцев. Как по мне, лучший перекус на каждый день.

Маргарита Сергеевна аккуратно, стараясь, чтобы чашки по возможности не звенели, прошла в кабинет и поставила поднос на стол.

— Приятного аппетита, товарищи!

— Похвально! — одобрительно пробурчал Шмаков. — А это что такое?

Геннадий Иванович хоть и не был силен в иностранных языках, но свою собственную фамилию в заголовке разобрал сразу.