Дипломат. Игры компромиссов - 3

Глава 1

ГЛАВА 1

ВЕЛИКАЯ СИЛА КОЛГОТОК

Десант советских промышленников прибыл в ФРГ сразу вслед за деятелями культуры. Несмотря на наличие торгпредства, встречать гостей и координировать их визит поручили Стрельцу. Ходили слухи, что сделано это было по личной просьбе члена Политбюро Степана Яковлевича Дамбицкого. Уж очень ему понравился смелый советник, который в критической ситуации не постеснялся не только обратиться к нему напрямую, но и нашел правильный подход. Степан Яковлевич, чья партийная карьера была неразрывно связана с металлургией, любил таких людей. Они напоминали ему раскаленную лаву, которая подвластна человеку лишь до тех пор, пока не остынет, а приняв окончательную форму, сама начинает диктовать условия.

Была и еще одна причина личного свойства. Под началом советника работал племянник Степана Яковлевича — Сергей Петрович Зотов. Молодой референт делал первые шаги на дипломатическом поприще. Дамбицкий хотел иметь в Федеративной Республике свои глаза и уши — человека, который, не опасаясь номенклатурного гнева, будет давать ему достоверную информацию. Насколько племяннику удастся справиться с этой сложной задачей, зависело не только от него самого, но и от того, чьи руки будут гранить этот камень. Поэтому Дамбицкий хотел поближе познакомиться с начальником Сергея.

Партийный босс принадлежал к той узкой группе людей, которая знала: от успеха проекта «газ в обмен на трубы» зависело будущее страны. Вернее — ее настоящее. План ради будущего еще предстояло написать. А с этим делом пока не выходило.

В прокатном цехе концерна Mannesmann грохот стоял такой, что реплики сопровождавшего советскую делегацию инженера приходилось не столько слушать, сколько угадывать по артикуляции. Бесконечный производственный ангар терялся в сизой дымке, под самым потолком работали мостовые краны. Плотный от масляных испарений и взвеси металлической пыли воздух оставлял на зубах характерный железистый привкус.

Автоматические заслонки карусельных печей с глухим ревом открывались через определенные промежутки времени, и цех заливало ядовито-оранжевым, слепящим светом. Оттуда на конвейер выкатывались раскаленные до бела цилиндрические заготовки, температура которых превышала тысячу двести градусов. Степан Яковлевич посмотрел на племянника: плотный тепловой удар заставил того попятиться от желтой линии безопасности. Бледный, как бумага, парень только и успевал вытирать капли пота со лба. Дамбицкий рассмеялся.

— Ну что, племяш, теперь своими глазами увидел, откуда идет их сила и мощь? — Степан Яковлевич сделал широкий жест в сторону грохочущих прессов. — Чтобы там Гарбузов ни заливал про финансы, а вот оно — главное! Будет промышленность — найдутся и деньги. А те, кто этого не понимает, будут обклеивать своими… драными купюрами стены в спальне у любовницы!

— Дядя Степа, — перекрикивая гул конвейера, недоуменно поинтересовался референт Зотов. — А почему у любовницы?

— Потому что домой такое дерьмо не принесешь…

Линия транспортировала заготовки дальше, туда — где они, пройдя ряд сложнейших манипуляций, превращались в те самые тысячачетырестадвадцатимиллиметровые трубы, ради которых и затеяли весь этот сыр-бор.

В отличие от референта Зотова, жар не смущал Степана Яковлевича Дамбицкого. Член Политбюро и тяжеловес советской промышленности шел вдоль ограждения, держа горделивую осанку. Он хотел, чтобы немецкие партнеры видели: Дамбицкий — это не какой-то там кабинетный червь, это — человек, который не хуже местных металлургов разбирается во всех нюансах производства.

Стрелец чувствовал, как под ногами вибрирует бетонный пол. Странно, но это не тревожило, а, наоборот, успокаивало его, будто вибрация и была тем едва уловимым свидетельством, которое говорило: «Все — отлично. Все идет по плану!» Советник шел слегка позади основной группы. Он отстал не случайно, а ради того, чтобы наблюдать за людьми. Пока все развивалось именно так, как он и рассчитывал. Доктор Герхардт прислушался к его совету и сместил акценты презентации на самые брутальные этапы производственного процесса, попав таким образом в ту самую точку — в особенность характера высокого гостя.

Влиятельный советский чиновник с восхищением осматривал цеха немецкого концерна и вспоминал, с чего все начиналось. Как сорок лет назад он, тогда еще просто Степка Дамбицкий, приехал на строительство Кузнецкого металлургического комбината по комсомольской путевке. Парню только-только стукнуло девятнадцать. Свежеиспеченный выпускник фабрично-заводского училища при смоленском механическом заводе имени Калинина, с небольшим рюкзаком за плечами и фибровым чемоданом, изнутри украшенным портретом Любови Орловой, он уже бесстрашно мерил ногами землю Западной Сибири.

Романтические мечты и юношеский идеализм очень быстро столкнулись с суровой реальностью. Котлован под доменную печь копали вручную, обычными лопатами. Зимой, в сорок градусов мороза, бетон замерзал раньше, чем его успевали вывалить из тачек. Приходилось жечь костры прямо в яме, круглосуточно прогревая неподатливый грунт.

Первое время из средств механизации была одна кобыла по кличке Марта и пара сотен тачек на деревянном ходу. Когда тачка ломалась, стоял крик на всю стройку. Особист сразу заходился про вредительство и врагов, начальство требовало давать план и укладываться в сроки, а Орджоникидзе круглые сутки висел на проводе, добавляя жару из Москвы. Ор стоял постоянно. От отчаяния, от беспомощности, от бессилия. Но и от внутренней убежденности: костьми ляжем, но сделаем!

— Ты, доктор Герхардт, знаешь, — в привычной партийной манере обратился он к одному из руководителей концерна Mannesmann, — я ведь и сам из ваших, из металлургов. Я нашу первую кузнецкую сталь, считай, своими руками перекидал. Мы спали в бараках вповалку, от нас воняло мазутом и сырой землей так, что никаким одеколонам не перебить. Но домну мы запустили. Точно в срок.

— Господин Дамбицкий, я бывал на Кузнецком комбинате, — вежливо ответил немец. — Прекрасно знаю это производство. Да и наши специалисты неоднократно посещали его. Масштабы впечатляют, хотя, конечно, технологически вам еще есть куда расти.

— Вот именно, — Дамбицкий пристально посмотрел на собеседника. — Именно поэтому сегодня ты рядом со мной, а не с одним из моих многочисленных замов. Мы к вам приехали не только за трубами: я хочу, чтобы наши заводы выглядели не хуже. И работали с не меньшей эффективностью.

Стрельцу стало интересно, что ответит доктор Герхардт. В случае успеха модернизированная советская промышленность грозила стать серьезным конкурентом для концерна.

— Если вы хотите добиться таких же результатов, как это удалось нам, — не задумываясь ответил немец, — вам нужно начать с культуры труда, системы переподготовки инженерных и технических кадров. А технологии и станки Германия вам поставит. Уж в этом не сомневайтесь.

* * *

После характерного производственного смога цехов концерна, кондиционированная прохлада гостиничного лобби казалась искусственной. Просторное, декорированное темно-зеленым мрамором и ореховыми панелями пространство полностью соответствовало высокому статусу гостей. Исполненный достоинства консьерж готов был выполнить любое желание клиентов, даже то, которое еще не сформировалось.

Товарищ Дамбицкий небрежным жестом бросил плащ на спинку кожаного кресла.

— Ну что, Константин Иванович, по рюмочке?

Стрелец сделал едва заметный жест официанту, который тут же бесшумно двинулся к их столу.

— Присаживайся, советник, в ногах правды нет! — пригласил Степан Яковлевич, с комфортом устраиваясь на удобном диване. — Что будешь: виски, коньяк?

— Виски, — ответил Стрелец, опускаясь в кресло напротив. Номенклатурная манера разговаривать со всеми подчиненными на «ты» коробила его, но повлиять на эту традицию, которая потом успешно перейдет в постсоветскую практику, он был не в состоянии.

— Молодой человек, два виски и никакого льда. Ведь верно? — старый коммунист пристально посмотрел на Стрельца.

Советник не стал сопротивляться. Без льда так без льда.

— Что скажете? — спросил Дамбицкий неопределенно, когда официант принес стаканы.

— Скажу, что такое производство нам по силам иметь в своей собственной стране.

— Слушай меня внимательно, — Дамбицкий по привычке взял быка за рога. — Завтра у нас Дуйсбург. Осмотр портовых терминалов и встреча с логистами. Так вот, Константин Иванович, в порт мы с тобой не поедем!

— Не поедем?! Но почему? — Стрелец знал: изменение утвержденного в ЦК графика пребывания союзной делегации в капстране — это всегда ЧП. Но он не стал напоминать об этом. — Я полагаю, у вас родилась альтернативная идея?

— Легкая промышленность! — Дамбицкий произнес эти два слова едва ли не по слогам. — Найди мне фабрику. Текстильную, трикотажную — без разницы. Главное, чтобы они там делали женский товар. Колготки, лифчики, плащики, ботиночки и прочий ширпотреб.

Если бы на месте Стрельца был обычный мидовский чиновник, он бы наверняка поперхнулся. Член Политбюро, гроза металлургов, курирующий миллиардную сделку века «газ в обмен на трубы», вдруг ломает график ради дамского гардероба. Но Стрелец был был человеком из другого времени и другого теста. Он мгновенно понял логику неожиданного приказа.

— Товарищи не поймут! — только и заметил он.

— А мы, Константин Иванович, товарищей отправим в порт, пусть их мой Сережка покатает, а сами поедем по отдельной программе. Меняем, понимаешь, нефтедоллары на колготки вместо того, чтобы самим эти чертовы колготки производить. Эка невидаль, чай не ракеты! — распалялся Дамбицкий. — Заводы строим, людей в космос отправляем, а советская женщина скоро молиться начнет на спекулянта.

— Все-таки мне кажется, вы здесь слегка преувеличиваете, — осторожно вклинился Стрелец.

— Не на партсобрании, Костя, — махнул рукой член Политбюро. — Ты ж видел, какие у них магазины. Яблоку негде упасть от барахла, и всем хватает. А нашим бабам не достает самого необходимого. Вот они и несут свои кровные не в ЦУМ, не в государственную казну, а к фарце вшивой, которая одна только и наживается на дефиците. Капрон — это дефицит пострашнее черной икры. И хватка у него мертвая: если не дадим своей женщине необходимое, она нам все наши индустриальные успехи помножит на ноль.

— Эластичная нить — это сложная химия, — спокойно подхватил Стрелец, развивая мысль собеседника. — Немцы держат патенты на полиамидное волокно так же жестко, как и на пильгерные станы. Если мы сможем в рамках одного пакета с Mannesmann продавить закупку оборудования для легкой промышленности, мы через пару лет перекроем внутренний дефицит. А это колоссальный скрытый ресурс для бюджета.

— Ну да, им, — Дамбицкий указал куда-то наверх мощным пальцем. — Им все смешно, дескать, как это бабы будут финансировать экономику?! А кому каждый день нужно больше всех?.. Вот именно!

— В точку! — согласился советник. — Ракету вместо елки не поставишь!

— Тяжелая индустрия — это хребет, — Степан Яковлевич яростно хлопнул ладонью по мягкому подлокотнику кресла. — Но, если у этого хребта нет нормального тулупа, он замерзнет. Вон моя, куда уж выше, и та напутствовала: «Степа, привези дубленку». Ты-то своей уже купил, поди?

— Не без этого.

— Вот то-то и оно. Советская женщина имеет право выглядеть не хуже этих немок, которые вдоль Рейна на каблуках вышагивают. Организуй мне этот визит, Басов. Тихо, без шума в прессе. Скажем, что изучаем «сопутствующие химические кластеры». Поговори с Герхардтом, пусть поможет.

— Договориться с Герхардтом — это половина дела, Степан Яковлевич, — Стрелец поставил стакан на столик и посмотрел на члена Политбюро. — Немецкие промышленники технологиями просто так не делятся, даже за наши нефтедоллары. Они защищают своих работников, предпочитая производить и экспортировать товары с высокой добавленной стоимостью, а не ввозить их в страну, как это делают в СССР.

— И что ты предлагаешь? — с нажимом произнес партийный функционер.

— Мы зайдем с другой стороны, — Стрелец едва заметно улыбнулся. — Завтра на ужине председатель правления Овербэк обязательно начнет прощупывать нас по поводу Хельсинкского процесса и уступок по правам человека. Я разверну разговор так, будто Москва готова проявить «гибкость» в гуманитарных вопросах…

— Но взамен нам нужен крупный жест доброй воли со стороны немецкого бизнеса, - усмехнулся Степан Яковлевич. - Скажем, долгосрочный кредит под символический процент на модернизацию… текстильных предприятий.

— Верно, — Стрельцу все больше и больше нравилось иметь дело с Дамбицким. — Для Овербэка это будет выглядеть как его личная победа. А для нас — это будет победой общей.

Дамбицкий несколько секунд молча смотрел на Стрельца.

— Не хочешь ко мне в команду?

— Я пока по дипломатической линии могу быть вам полезен, — тактично ответил советник.

* * *

В кабинетах советского посольства в Бонне кондиционеров не было, от духоты спасались старым дедовским способом — сквозняком. Маргарита Сергеевна Берсенева, посольская докторша, стояла около распахнутого окна в тупиковом ответвлении коридора второго этажа и с трудом сдерживала слезы.

— Деточка, что с тобой, — появившаяся из ниоткуда, Серафима Павловна Царева приобняла женщину за плечи.

— Серафима Павловна, — Берсенева зарыдала навзрыд. — Я так больше не могу. Это… Это страшные люди… Я… Я…

— Так, — приняла решение Царева, — нечего здесь нюни распускать. Пошли ко мне в кабинет, кофе угощу, заодно и расскажешь.

Некрасиво шмыгая носом, Маргарита Сергеевна поплелась за секретаршей посла.

Царева не стала с ходу расспрашивать, что случилось. Она напоила гостью отличным кофе, угостила швейцарским шоколадом и только после того, как слезы высохли, а на щеках собеседницы появился румянец, приступила к расспросам.

В приемную, шаркая тяжелыми подошвами импортных туфель, заглянул Аркадий Глебович Топорков. Заведующий консульским отделом выглядел как человек, который лично пережил и падение Берлина, и денежную реформу, и три смены министров иностранных дел. В руке он держал серый пластмассовый веер с логотипом авиакомпании Lufthansa, трофей, доставшийся ему на одном из многочисленных боннских дипломатических приемов. Работником Аркадий Глебович был отличным, но человеком хамоватым.

— О, бабье царство в сборе, — вместо приветствия выплюнул Топорков. — Серафима Павловна, до чего дошел прогресс, уже и на вас в министерстве экономят?!

— Аркаша, был бы кто другой — ты меня знаешь, — беззлобно ответила Царева.

— Девочки, у вас дышать нечем, включите кондиционер! — посетовал консул, отлично зная, что ничего подобного в посольстве нет и в помине. — Серафима Павловна, может, воспользуетесь административным ресурсом и пробьете в Москве хотя бы вентиляторы?

— Аркадий, чего ты пришел? Если по делу, то давай, что там у тебя есть, а так… нечего воздух сотрясать почем зря.

— Да вот формуляры на подпись принес.

— Давай. Аркадий Глебович, — Царева остановила мужчину в дверях, — а ты случайно Ледникова не видел?

— Как же, видел. Крутился у нас в консульском, бледный, как «Детское» мыло.

— Как что? — не сдержала улыбки Маргарита Сергеевна.

— Как «Детское» мыло, — повторил консул. — Ни разу не покупали, что ли? В Москве такое продается.

— Покупала, но таких ассоциаций оно у меня никогда не вызывало, — ответила докторша, и плохое настроение как рукой сняло.

— А вы присмотритесь, Маргарита Сергеевна.

— Не сомневайтесь!

— Так, а чего он хотел? — уточнила секретарша посла.

— Я не понял. Про какие-то визы интересовался. Про курьера что-то нес… В общем, ничего конкретного. А Марфа-то его после того злосчастного женсовета совсем слегла, слышали?

— Язык у тебя, Аркаша, без костей, иди уже, — Царева подвела черту болтовне.

Топорков ехидно усмехнулся, помахал папкой перед Царевой, аккуратно положил ее на стол и покинул приемную. Шутки шутками, но в том, что касалось дела, консул был человеком дотошным, педантичным и надежным. За это Царева прощала ему не самые удачные вольности.

— Вот ведь чудак, переживает, что ему роста не хватает, каблуки носит, подошву толстую, — заметила Серафима Павловна. — Да его дорогая Зайка (так Топорков звал свою жену и в глаза, и за глаза) будет его любить, даже если он без ног домой приползет. Пошли в секретную комнату, тут нам поговорить точно не дадут.

Царева сделала им еще по чашке крепкого кофе.

— Аркаша ушел, можешь рассказывать, что стряслось, — она ободряюще похлопала Берсеневу по руке. — Из-за чего сырость развела?

Берсенева пригубила напиток, снова захотелось плакать.

— Серафима Павловна, они сумасшедшие!

— Да кто «они»?

— Как кто? Ледников и Марфа его… У них на фоне того инцидента на женсовете совсем крыша потекла. Мне показалось, что они в таком отчаянии, что готовы на все.

— Риточка, давай-ка ближе к делу, пока я не вижу ничего такого.

— Понимаете, я приехала к ним по вызову. Юрий Антонович хотел закрыть больничный. В принципе, ничего страшного. Он действительно неплохо себя чувствует. Бледный, правда. Так волновался же за супругу. Как любой нормальный человек.

— А тебя что так напугало? Закрыла бюллетень — великое дело.

— Если бы. Потом он попросил меня посмотреть Марфу Григорьевну. Она была в гостиной. Представляете, я захожу, она сидит в халате и шерстяных носках около растопленного камина…

— В такую-то жару?

— Именно. Глаза безумные, на голове странная повязка, хватает меня за руку и шипит: «Если ты не сделаешь то, о чем я тебя сейчас попрошу, я тебя уничтожу».

— И что вы должны были сделать?

— Я… Я не знаю… Я так испугалась, оттолкнула ее и бросилась прочь.

— Так, может, она и вправду головой повредилась, — рассуждала вслух Серафима Павловна. — Такое унижение не каждый может перенести.

— А мне как себя вести? Сделать вид, что ничего не было? Или начинать бояться? Ходить и оглядываться по сторонам?

— Знаешь что, бояться не надо, а к Кузнецову сходи. Игорь Прокопьевич, конечно, жестко стелет, но мужчина он справедливый. В обиду просто так не даст.

Проводив Берсеневу, Серафима Павловна крепко задумалась. За десятилетия дипломатической службы она научилась разбираться в людях, и поверить в то, что Ледниковы сдадутся без боя, она не могла. За размышлениями Царева едва не пропустила движение в коридоре. Шли двое. Один ступал тяжело, слегка подволакивая ногу, — так ходил Ледников. Походка второго была легкой, уверенной. Серафима Павловна тихонько приоткрыла дверь приемной, оставив совсем узкую щель.

Советник-посланник Ледников стоял у окна с сигаретой в руках. Бледность, о которой говорил Топорков, никуда не делась, но в осанке итнтригана вновь появилась опасная жесткость. Вторым, как Серафима и думала, оказался советник Басов.

— Константин Иванович, — голос Ледникова прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. — Я смотрю, вы зря времени не теряли, пока я отсутствовал. Изменить график члена Политбюро, отменить Дуйсбург… Протокольный отдел МИД ФРГ до сих пор на ушах стоит. Не слишком ли много самодеятельности для… вашего уровня?

Стрелец держался в двух шагах от него. Его серый костюм смотрелся безупречно, а лицо выражало ту степень вежливого безразличия, которая обычно приводила Ледникова в ярость.

— График изменил лично товарищ Дамбицкий, — спокойно ответил Стрелец. — Я лишь технически обеспечил его распоряжение. У Степана Яковлевича свои взгляды на приоритеты закупок в рамках трубного контракта. И в правительстве эту точку зрения разделяют.

— Косыгинские штучки? — недобро оскалился Ледников. — Решили под шумок ширпотреб сюда протащить? Валюту на ветер тратить?! Думаете, в ЦК не поймут, чья это подача?

— В ЦК любят результаты, Юрий Антонович, — Стрелец едва заметно улыбнулся, стараясь не раздражать оппонента. — А результаты будут. И по концерну, и по сопутствующим технологиям. Если у вас есть возражения по существу, вы можете изложить их Степану Яковлевичу сегодня на официальном ужине.

Ледников промолчал, лишь желваки заходили на его осунувшемся лице. Он понял, что советник заблокировал ему все пути к наступлению на экономическом поле. Теперь у Юрия Антоновича действительно оставался только один, последний и самый отчаянный вариант — тот, который они накануне обсуждали с Марфой.

Он развернулся и быстрой, неровной походкой направился к лестнице.

Стрелец проводил его взглядом. Как только шаги посланника затихли, советник повернулся к двери приемной и, не скрывая улыбки, произнес:

— Можете выходить, Серафима Павловна. Спектакль окончен.

Царева распахнула дверь:

— Ну и слух у вас, Константин Иванович! Прямо как у Кузнецова. Смотрите, товарищ Басов, — тихо предупредила она. — Ледников загнан в угол. А раненый номенклатурный зверь бьет без разбора.

Глава 2

ГЛАВА 2

ПЕРЕВЕРНУТЬ ДОСКУ

Тяжелые складки нарядных скатертей безупречно ниспадали до самого ковра, поглощавшего звуки шагов. В закрытом особняке концерна Mannesmann в престижном районе Дюссельдорфа все было приготовлено для того, чтобы большая политика казалась продолжением изысканного обеда. Двухслойный баварский хрусталь Nachtmann ловил свет классических люстр, рейнский рислинг лился рекой. Пахло дорогим табаком, успехом, большими деньгами и властью.

За длинным дубовым столом расположились представители двух противоборствующих систем. Если поначалу атмосфера казалась несколько натянутой, то после пары бокалов отличного немецкого вина обстановка заметно разрядилась. Устроители ужина блестяще проработали списки гостей, постаравшись рассадить их так, чтобы у каждого нашелся общий язык со своим соседом.

Член Политбюро Степан Яковлевич Дамбицкий сидел по правую руку от руководителя концерна Эгона Овербека. Немецкий топ-менеджер переживал свой звездный час. Мало того, что под его началом предприятие поглотило Demag AG — крупнейшего производителя тяжелых машин и оборудования, превратив Mannesmann из трубного гиганта в многопрофильного индустриально-технологического монстра, Овербек к тому же воплотил в жизнь проект, который весь мир признал «сделкой века». Это был настоящий триумф.

Пока политики сражались на полях идеологического противостояния, Овербек управлял проектом, равных которому не было в истории. И трубы большого диаметра были лишь частью этого колоссального начинания. Их не только предстояло проложить через половину Евразии, но и обеспечить бесперебойную подачу газа на десятилетия вперед. Над выполнением этой титанической задачи в тесном контакте трудились тысячи специалистов двух стран: инженеры, строители, экономисты, финансисты, геодезисты и снабженцы. И все нити управления этой невидимой армией сходились в руках Эгона Овербека и Степана Дамбицкого.

Стрелец пристально наблюдал за мужчинами. Два индустриальных тяжеловеса отлично чувствовали друг друг друга и испытывали взаимное уважение. Дамбицкому нравилось, что можно говорить с профессионалом о деле и только о деле, без оглядки на мнения кремлевских партийных кланов. Овербек же видел в своем визави яркого представителя мировой промышленной элиты, а не опасного врага, которым еще недавно пугали с экранов телевизоров.

Но оставалась одна тема, которую немецкий промышленник просто не мог не поднять. Она не имела прямого отношения к сделке, но играла огромную роль в большой политике, выстраивавшейся вокруг оси «газ — трубы». Дамбицкий ждал этого момента, как и предупреждал его советник. Когда Овербек наконец заговорил о Хельсинкском процессе, Степан Яковлевич мысленно вздохнул с облегчением.

— Господин Дамбицкий, сегодня — знаменательный день, который навсегда войдет в историю наших государств, — поднимая бокал, заметил Овербек. — Наши политики в лице канцлера Брандта и Генерального секретаря Брежнева внесли неоценимый вклад в дело мира и разрядки. Мы, деловые люди Вестфалии, высоко ценим атмосферу доверия, установившуюся между нами.

— Господин Овербек, — Степан Яковлевич хищно усмехнулся, — трудящиеся нашей страны полностью солидарны с вами.

— Мне хотелось бы затронуть один щекотливый вопрос.

— Слушаю вас, коллега.

— Как вы полагаете, успех нашего совместного проекта поспособствует свободе передвижения советских граждан? В адрес Советского Союза звучит немало упреков гуманитарного характера.

— Вы имеете в виду права человека? — Дамбицкий решил помочь собеседнику.

— Канцлеру бывает нелегко объяснить общественности целесообразность столь масштабных кредитов для Востока.

— На то он и канцлер, чтобы уметь находить нужные слова, — в своей привычной манере ответил советский партийный босс.

— Если позволите, Степан Яковлевич, — Стрелец слегка приподнял свой бокал. — Господин Овербек затронул очень глубокую тему. Атмосфера доверия — это именно то, что привело нас в Дюссельдорф. Советский Союз с величайшим вниманием относится к гуманитарным ожиданиям Европы. Но еще более бережно мы относимся к обязательствам перед нашими собственными рабочими.

Стрелец пригубил рислинг и обвел взглядом сидевших напротив представителей министерства экономики ФРГ.

— Проект «газ в обмен на трубы» рассчитан на десятилетия, — спокойно продолжал советник. — И если Mannesmann начнет увязывать график поставки с текущей дипломатической повесткой в Хельсинки, у наших сибирских строителей могут возникнуть закономерные сомнения в надежности немецкого бизнеса как такового. Жак Дютуа и возглавляемый им Vallourec уже стучатся в наши двери. К экономическим вопросам они относятся… менее поэтично.

Овербек замер, так и не донеся бокал до губ, а доктор Герхардт медленно опустил приборы на тарелку. Одним только упоминанием основного конкурента Стрелец, как и было запланировано, перевернул доску. Он не стал оправдываться за советский режим, а применил бизнес-аргумент. Для Рура подобный кульбит означал бы социальный взрыв.

Пауза, повисшая над столом после реплики Стрельца, затянулась до неприличия. Было слышно, как в углу банкетного зала мерно шуршит кондиционер. Немецкий промышленник, привыкший разговаривать с боннскими министрами с позиции силы, впервые столкнулся с тем, что советская сторона не просто держит удар, а способна в одночасье обрушить такой совершенный план. «Еще большой вопрос, Эгон, — мрачно подумал он, — кто, кого и за какую часть тела держит в этой непростой игре!»

Доктор Герхардт, ежедневно контактировавший с русскими, оказался более подготовленным. Опыт совместной работы подсказывал: недооценивать людей, которые ценой нечеловеческих усилий совершили грандиозный индустриальный скачок в тридцатые годы, — огромная ошибка. Немец знал, что Степан Яковлевич Дамбицкий не был классическим партийным аппаратчиком. Он сам вышел из этого народа, лично принимал участие в строительстве советских металлургических гигантов и хорошо осведомлен, что такое гнев человека труда.

Для концерна советский заказ был не просто технологическим вызовом. Для тысяч его сотрудников этот контракт стал билетом в благополучное будущее. С точки зрения Герхардта, Эгону определенно не стоило сегодня поднимать политические темы.

— Господин советник умеет подбирать… метафоры, — Овербек попытался вернуть голосу прежнюю вальяжность, но несогласие отчетливо проступило в его интонации. — Однако не стоит забывать, что концерн Mannesmann — это не просто коммерческое предприятие. Мы представляем интересы Федеративной Республики. И наши контракты всегда были гарантией не только поставок, но и долгосрочного политического климата. Если Москва решит переориентировать заказы на Париж… что ж… Французская сталь уступает нашей по устойчивости к холоду. Ваши сибирские морозы быстро это докажут. Да и едва ли Париж сможет профинансировать такую программу.

«Степан Яковлевич, ваш выход!» — мысленно усмехнулся Стрелец.

Член Политбюро, до этого молча наблюдавший за пикировкой, в одно мгновение как-то весь подобрался, подался вперед и перехватил инициативу.

— Морозы в Сибири, господин Овербек, доказывают только одно: у кого есть характер, а у кого его нет, — негромко, но весомо произнес Степан Яковлевич. — Мы сорок лет назад в чистом поле комбинаты из ничего поднимали. И получилось. Если нужно будет — и трубу сами сварим. Вопрос в другом — зачем? Мы пришли к вам как к партнерам. Но если вместо предмета договора нам начинают заглядывать в душу и диктовать условия, мы ищем других людей. Более… осмотрительных.

Стрелец перевел реплику главы советской делегации слово в слово, полностью сохранив ее экспрессию. Овербек едва заметно переглянулся с заместителем министра. Позиция Москвы была предельно понятной.

Доктор Герхардт решил, что пришло время спасать ситуацию, и деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Господа, если позволите… Большая сталь не любит суеты. Мы все кровно заинтересованы в контракте века. И если у советских коллег есть конкретные предложения по оптимизации сопутствующих кластеров, мы готовы их выслушать. Вне рамок политического дискурса.

Стрелец принял этот пас мгновенно. Именно на такой мостик они с Дамбицким и рассчитывали: чистая технократия и никакой политики.

— Мы ценим прагматизм доктора Герхардта, — улыбнулся советник, глядя на руководителя концерна поверх своего бокала. — И у нас есть совершенно конкретное предложение, которое позволит сбалансировать взаимные интересы. Советский Союз готов отказаться от диверсификации поставок. Но взамен мы бы хотели видеть расширение пакета сотрудничества. Скажем… в области высокотехнологичных линий для смежных отраслей. В частности, для легкой промышленности. Нам интересны патенты на полиамидные производства и оборудование для текстильного сектора.

Овербек удивленно приподнял бровь. Напряжение, грозившее нанести непоправимый ущерб общему делу, совершенно неожиданно трансформировалось в дополнительную ветвь. Председатель правления немецкого концерна явно не ожидал, что советские переговорщики используют миллиардный трубный контракт как таран для открытия дополнительной линии кредитования и модернизации.

— Текстиль? — переспросил он с недоумением. — Вы хотите увязать сталь для магистральных газопроводов со швейными фабриками?

— Едва ли Германия сможет обеспечить сто пятьдесят миллионов советских женщин одеждой и обувью на каждый день. При всем уважении, даже вашей экономике это не под силу, — произнес Дамбицкий, пристально глядя собеседнику в глаза. — А мы нуждаемся в кардинальном обновлении этой отрасли.

— Конечно, мы хотим, чтобы наше сотрудничество было всеобъемлющим, — дипломатично заметил доктор Герхардт.

— Благодарю вас, коллега, — ответил Степан Яковлевич. — Вчера вы обратили мое внимание на одну очень важную вещь — на культуру труда. И я не могу не согласиться с вами: сытый и хорошо одетый рабочий выдает куда более высокую производительность. В том числе и на укладке ваших замечательных труб.

Овербек кивнул, принимая правила игры. Ему ничего не оставалось, кроме как уступить напору русских.

Наблюдая, как довольно усмехается Дамбицкий, посаженный в стороне советник-посланник Ледников мгновенно сложил два и два. Он понял, рассчитывать на Степана Яковлевича в своих подковерных комбинациях ему не выпадает.

Впрочем, Юрий Антонович молчал не только из-за дипломатического успеха Стрельца. Мыслями он был совсем в другом месте — в душном, заваленном бумагами кабинете, где всего несколькими часами ранее его шпионская игра едва не обернулась катастрофой.

* * *

За несколько часов до делового ужина, когда посольство в Бонне погрузилось в полуденную тишину обеденного перерыва, Ледников проскользнул в пустой кабинет референта Зотова. Дверь поддалась безо всякого труда. Молодой коллега, замотанный текучкой по программе с концерном и распоряжениями начальства, вынужденно принял на себя еще и обязанности завхоза Курочкина, так несвоевременно сломавшего ногу. Торопливо убегая на перекус, референт забыл запереть замок. Юрий Антонович обрадовался такой удаче.

Сердце советника-посланника стучало тяжело, рвано. На мгновение он даже испугался, что этот бешеный стук выдаст его с головой. План, который они с Марфой выстроили ночью, требовал филигранной точности. В задачу Юрия Антоновича входил поиск сопроводительных документов на «подарочный» груз.

На заваленном отчетами и спецификациями столе — и как он только здесь что-то находит! — прямо под ворохом немецких транспортных накладных Ледников заметил тонкую серую папку. Юрий Антонович яростно дернул за тесемку. «Вот оно», — подумал он, настороженно озираясь.

Это был не просто сопроводительный документ. Это был личный пропуск на свободу для него и для Марфы — единственный способ вырваться из-под двойного колпака, избавившись от контроля со стороны полковника Кузнецова и Штази. Юрий Антонович вытащил из кармана безликого серого пиджака ультрамодную миниатюрную камеру Minox.

Он вспомнил, как негодовал, когда Марфа, никогда не любившая фотографироваться, зачем-то притащила эту безделушку домой. Вещь, по его мнению, была неоправданно дорогой и совершенно бесполезной. Жена лишь сегодня призналась, что фотоаппарат она не покупала, а получила от своих восточногерманских кураторов — чтобы снимать документы из портфеля самого Ледникова. «Вот ведь дерьмо!» — подумал он, обливаясь липким потом.

Но глаза боятся — руки делают. Он настроил объектив и сделал первый кадр. Потом — второй, третий. В коридоре послышался стук каблуков. Ледников похолодел: «Неужели Зотов вернулся с обеда раньше запланированного?» Юрий Антонович бросил взгляд на часы. До окончания перерыва оставалось целых пятнадцать минут! На ходу захлопнув папку, он засунул ее поглубже под ворох бумаг и, судорожно пихая камеру в карман, едва успел отскочить от стола на пару шагов.

Сергей Петрович Зотов замер на пороге. В руке он держал надкусанный пирожок из посольского буфета. Кого-кого, а уж Ледникова референт точно не ожидал застать на своем рабочем месте. «Что этот старый хрыч здесь делает?» — вопрос, который Зотов задал самому себе, был совершенно резонным.

«Интересно, с чем пирожок?» — почему-то подумал Ледников и почувствовал приступ дикого, животного голода.

— Пирожок с чем? — вместо объяснений спросил он, судорожно сглатывая слюну.

— С капустой… — растерянно ответил Зотов.

— Действительно, — заметил посланник. — Как это я сразу не учуял запах тушеной капусты?!

— Юрий Антонович, — референт наконец пришел в себя. — Позвольте спросить, а что вы забыли в моем кабинете?

— Я к твоему начальнику шел, — Ледников мгновенно вспомнил, что лучшая защита — это нападение. — Но Басов, как обычно, отсутствует на рабочем месте. Чему я, собственно, ни капли не удивлен!

— Так, а в моем кабинете вы все-таки что делаете? — упрямо повторил свой вопрос референт.

— А ты, я смотрю, совсем распустился! — продолжал Ледников, не обращая внимания на выпады Зотова. — Секретная документация валяется на столе без присмотра, кабинет открыт! Приходи и бери! Интересно, твой сановный дядя в курсе, что его племянник устроил здесь проходной двор для немецкой агентуры? — почти по Фрейду выдал Юрий Антонович.

— Товарищ Ледников, я только на пять минут… в буфет… — сделал попытку оправдаться молодой человек.

— «В буфет», «на пять минут», — передразнил его Ледников, решив, что этот раунд, совершенно точно, остался за ним.

— Юрий Антонович, простите, — снова взял себя в руки Зотов, — но вы так и не объяснили, что делаете в моем кабинете?

— Свободен, Зотов! И молись, чтобы об этой твоей халатности не узнал Кузнецов! — Ледников двинул к выходу, намеренно задев плечом молодого коллегу.

Советник-посланник выскочил в коридор, едва не сбив с ног Маргариту Сергеевну Берсеневу. «Что-то зачастила она к этому номенклатурному сученку, — подумал он. — Надо будет рассказать Марфе».

— Могли бы и извиниться, — не сдержалась докторша. — Не ровен час, придется обратиться. Только недальновидные люди ссорятся со своим врачом!

Ледников лишь махнул рукой, не посчитав нужным вступать в разговоры с этой курицей. Самое главное заключалось в том, что он свою часть плана выполнил.

Выскочив из посольства через боковые ворота, Ледников помчался домой. Он не стал пользоваться служебным транспортом, хотя по статусу имел на это полное право. Юрий Антонович знал, что любой выезд из посольского гаража фиксировался дежурным комендантом, а затем эти сводки ложилась на стол к Кузнецову. На улице он поймал обычное боннское такси — старенький дизельный «Мерседес» цвета слоновой кости. Немецкий таксист попался молчаливый и исполнительный, лишних вопросов он не задавал. Сначала Ледников хотел дать ему десятку на чай, но в последний момент передумал.

Назвав адрес своей служебной квартиры, он с облегчением откинулся на заднее сиденье. Машина тронулась. За окном проплывали ухоженные, до тошноты правильные немецкие кварталы. Аккуратные витрины магазинов, чистые тротуары, неторопливые бюргеры — весь этот благополучный капиталистический мир сейчас казался Ледникову раздражающей искусственной декорацией. И тем не менее он ни за какие коврижки не готов был покинуть эту упорядоченную страну.

Рука автоматически опустилась в карман, нащупав миниатюрную камеру. Девять с половиной миллиметров шпионской пленки. Весь его жизненный опыт, вся карьера, выстроенная на партийных интригах, инфарктных номенклатурных совещаниях и чиновничьем лизоблюдстве, теперь зависели от этого куска целлулоида.

Через десять минут такси затормозило у дома. Ледников расплатился ровно по счетчику и вышел из автомобиля. Таксист недовольно скривился: чаевые здесь были нормой. Тем временем Марфа Григорьевна с тревогой поглядывала на часы — мужу уже пора было вернуться. Услышав, как в замке поворачивается ключ, она на цыпочках вышла в прихожую. Ледников, на котором от волнения не было лица — все-таки он впервые в жизни выносил из посольства секретные материалы, — не говоря ни слова, протянул ей фотоаппарат.

— Господи! — едва слышно прошептала Марфа.

— Тсс! — супруг приложил указательный палец к губам.

Она жадно схватила камеру, словно это был не кусок металла, а сердце ее главного врага. Непослушными пальцами, покрытыми мелкими красными пятнами от нервного дерматита, Марфа раздвинула миниатюрный аппарат, заслонка открылась и из нее выпала крошечная кассета с пленкой.

Как только за Юрием Антоновичем закрылась входная дверь, Марфа Григорьевна позволила себе секундную слабость — прислонилась лбом к прохладному зеркалу в прихожей и закрыла глаза. Сердце колотилось в такт настенным часам. Но времени на панику не было. План, выверенный до минут, пришел в движение. Теперь — ее очередь.

Она вернулась на кухню, вытащила из кухонного шкафа блок французских сигарет, полученный от куратора из Штази. Каждая папироса была короче обычной, а дно пачки легко смещалось, открывая тайник. Ловким движением Марфа спрятала внутрь пленку и сложенную в несколько раз записку. Удовлетворенно осмотрев итоги своей работы, она подумала: «Не подкопаешься!» И это не было преувеличением.

Для выхода в город она выбрала шелковую блузку, популярную юбку-трапецию и удобные туфли на невысоком каблуке. Хотела повязать на шею нейлоновый платок, но передумала — он больше не соответствовал ее обновленному образу. Из зеркала смотрела уверенная в себе женщина, образцовая супруга высокопоставленного советского дипломата. Никому бы и в голову не пришло, что ею движут иные, скрытые мотивы.

Лениво помахивая плетеной сумкой — из тех, с которыми боннские фрау обычно ходили за покупками, — Марфа Григорьевна направлялась к остановке скоростного трамвая. Выдавая полковнику Кузнецову места встреч со связными из ГДР, она не была до конца откровенна. Кое о чем женщина предпочла промолчать. Именно ради такого случая.

Трамвай плавно катил вдоль набережной Рейна, мерно постукивая на стыках рельсов. За тонированным стеклом проплывали платановые аллеи и роскошные виллы эпохи грюндерства. Марфа Григорьевна сидела у прохода, безупречно держа спину, и глядела прямо перед собой. Сумка мирно покоилась на ее коленях. На первый взгляд женщина была абсолютно спокойна, и лишь побелевшие костяшки пальцев, мертвой хваткой вцепившихся в кожаный ремешок, выдавали ее запредельное, почти физически осязаемое напряжение.

Ледникова не сомневалась, что за ней следят. Проклятый Кузнецов с того самого женсовета не спускал с нее глаз. Вопрос заключался лишь в одном: кто именно ведет ее сегодня.

Она не ошиблась. Ровно через три ряда сидений впереди нее, у самого окна, устроился молодой парень в строгом сером плаще местной марки «Klepper». Со стороны он казался типичным немецким клерком, но тщательно выстриженный затылок выдавал в нем советского офицера. «Немцы так не ходят,» — автоматически отметила она. Мужчина делал вид, что внимательно читает General-Anzeiger.

Двумя часами ранее в посольском «аквариуме», наглухо защищенном от любого прослушивания, полковник Кузнецов лично инструктировал лейтенанта Сазонова.

— Запомни, Василий, — несколько раз повторил ему Кузнецов. — Пока трусливый Ледников будет потеть на торжественном ужине с Овербеком, изображая важного государственного мужа, его баба полезет в самое пекло. Твоя задача — следовать за ней.

— Товарищ полковник, разрешите уточнить, — подался вперед Сазонов. — Если мы зафиксируем момент передачи, брать обоих? С поличным?

— Никогда не спеши задавать вопросы, не дослушав начальство! — оборвал его резидент. — Твоя задача — следовать за ней так, чтобы она непременно вычислила наблюдение.

— Не понял, товарищ полковник? — растерялся офицер наружки.

— Чего ты не понял?

— Так, а…

— Ты дашь ей оторваться, а капитан Осокина спокойно доведет ее до места. — Кузнецов хищно усмехнулся. — Проверяться дважды баба не станет. Опыта маловато. Пусть Марфа Григорьевна думает, что переиграла систему!

Глава 3

ГЛАВА 3

ЦУГЦВАНГ В БЕРЛИНЕ

Бессменный руководитель Главного управления разведки МГБ ГДР Маркус Вольф, которого и друзья, и враги называли Мишей стоял у высокого окна в своем кабинете. За стеклом начинался серый, затянутый утренней дымкой день. Генерал смотрел на свой дорогой Берлин, и думал о вопиющей несправедливости судьбы. В отличие от большинства соотечественников, которые в это пасмурное утро спешили на рабочие места, он знал: если события и дальше будут развиваться подобным образом, от Германской Демократической Республики останутся только воспоминания. Да и те окажутся далеки от реальности.

В хрустальной пепельнице догорала очередная сигарета. Несмотря на то что рабочий день еще даже не начался, в помещении уже было накурено. Но генерал не замечал этого. Впрочем, о вреде табачного дыма в то время не думал никто. Курили мужчины, курили женщины, курили все, везде и всегда — и порой казалось, что младенцы появлялись на свет с крошечной пачкой Marlboro в ладошке.

Визит официального резидента КГБ в Бонне и личного посланника Юрия Андропова состоялся накануне. Встреча длилась не более двадцати минут, но оставила самое неприятное впечатление. Кремлевские поймали Вольфа за руку: он залез на их территорию за их спиной. Кому-то другому такое стоило бы жизни, но мертвый Миша мог оказаться еще опаснее живого. На Лубянке это знали, поэтому ограничились ультиматумом: «Никаких сепаратных операций на территории ФРГ без прямой санкции Москвы. Активность Гийома в окружении Вилли Брандта немедленно заморозить. Приказ на ликвидацию Агнеты Дорст — отменить. Повезло дурочке!».

«А чем тогда заниматься? — едва не выпалил он вслух. — Как контролировать ситуацию, которая угрожает самому существованию Восточной Германии? Москва далеко, успеет перегруппироваться, если что. А первыми накроет нас!»

Снова и снова он возвращался к монологу Кузнецова. Лубянка не просто ставила берлинских коллег на место — она бесцеремонно ломала всю стратегию Главного управления разведки ГДР. Для Вольфа это не было очередной констатацией вассальных отношений между странами. Это было глубоким, выжигающим изнутри личным унижением. ГДР годами доказывала свою полезность, ее агенты сидели в кабинетах западных министров, но теперь Андропов одним росчерком пера требовал прекратить их лучшую операцию.

Особенно болезненным был пункт по Гюнтеру Гийому. Вольф персонально вел этого агента, внедрив его в самое сердце ведомства Брандта. Гийом смог стать личным референтом канцлера, он знал каждый его шаг, каждую слабость, каждую тайную депешу. И теперь Москва требовала «заморозить» этот бесценный источник информации ради эфемерной «разрядки» и этого чертова Хельсинкского процесса. Вольфа бесило, что миллиарды от сделки «газ в обмен на трубы» для Кремля оказались важнее идеологической чистоты и верности интересам партнеров по Варшавскому блоку.

«Это — начало конца! — он грохнул своим тяжелым кулаком по подоконнику. — А может, ну его к лешему? Сольем Гийома и газовая сделка, как и подписание Заключительного акта СБСЕ, рассосется сама собой?»

«Но тогда они выведут танки на улицы Берлина!» — этого Миша тоже не хотел.

Вольф отошел от окна. Его умное породистое лицо с тонкими чертами выражало крайнюю степень брезгливости. Безоговорочно принять ультиматум генерал не мог. Теперь он прикидывал, как обойти запреты Москвы. Как сделать это элегантно и тонко, чтобы комар носа не подточил. Перебирая в уме западногерманские заготовки, шеф разведки никак не мог остановиться на ком-то конкретном.

Генерал не был одержим жаждой мести за уязвленное самолюбие — мелкие обиды не соответствовали масштабу его личности. Вольф искал способ заставить Москву действовать в интересах Берлина.

В самом эпицентре текущих событий у него все еще оставалась чета Ледниковых: Марфа Григорьевна, прочно сидевшая на крючке у Штази, и ее высокопоставленный, весьма амбициозный муж. Эти двое были расходным материалом. «Не пора ли активировать парочку?» — задал он вопрос самому себе.

Рука снова потянулась к сигарете, но закурить Миша не успел. На столе звякнул аппарат внутренней связи: полковник Эрнст, непосредственный куратор Гийома и Ледниковой, просил об экстренном докладе.

* * *

Во второй половине дня тихий, тенистый тупик на окраине Бонна выглядел абсолютно вымершим. Майское солнце пригревало по-летнему, а редкие прохожие, казалось, мечтали только об одном: растянуться на травке и подставить лица теплым лучам. Абсолютная послеобеденная нирвана.

Чрезвычайно довольная собой Марфа Григорьевна Ледникова шла по тротуару быстрой, неровной походкой. Она была горда тем, что смогла избавиться от хвоста. Женщина и сама не ожидала от себя подобной ловкости. Еще совсем немного — и она выполнит свою часть разработанного совместно с мужем плана.

Не оглядываясь, Ледникова свернула к автобусной остановке, рядом с которой находилась слегка облезлая телефонная будка. Это была резервная точка связи со Штази на случай экстренных ситуаций. Марфа Григорьевна прижала сумку к груди, судорожно вытащила оттуда пачку французских сигарет, зажигалку и кошелек. Подойдя к аппарату, она сняла трубку, опустила в щель монету и сделала вид, что набирает номер.

В этот момент выдержка изменила Ледниковой. Жене посланника вдруг показалось, что за ней наблюдают. Она нервно крутила головой по сторонам, но не замечала никого подозрительного. На остановке скучала молодая мамаша с детьми, предоставленными самим себе. Пожилая немка с благородной сединой тащила за собой вместительную сумку на колесиках — вероятно, возвращалась с рынка.

Молодой парень выгуливал здоровенную собаку. Предположить, что Кузнецов подписал дога следить за ней, Ледникова не могла. Но представив, как эта рыжая псина докладывает полковнику, Марфа расхохоталась. После этого ее отпустило. Она посмотрела на часы. «Пора!»

Откуда ни возьмись у будки появился мужчина с женским журналом в руке. Это был знак. Он лениво похлопывал периодикой по ладони своей правой руки. Она сосчитала количество движений. «Все верно!» Марфа Григорьевна рассеянно уронила пачку сигарет на пол и вышла на улицу. Мужчина тут же занял ее место и столь же «случайно» выронил майский номер Vogue.

Стоя на остановке, Марфа Григорьевна видела, как, наклонившись за своей потерей, он прихватил и пачку сигарет. «Ну вот и все! Обратной дороги нет!» — с облегчением подумала она и почувствовала, как вспотела.

Ни она, ни связной не заметили неприметную фигуру в рабочем комбинезоне. Капитан КГБ Осокина, точно следуя указаниям полковника Кузнецова, наблюдала за шпионской сценой из-за роскошного куста сирени. Стараясь не привлекать внимания, она сделала несколько снимков.

Марфа Григорьевна тормознула такси. Это было против правил, которые она сама для себя установила. Но представить себя трясущейся в трамвае женщина была не в силах. Больше всего на свете в это мгновение ей хотелось встать под душ и смыть с себя липкий страх.

* * *

Дубовая дверь кабинета Миши мягко закрылась за полковником Эрнстом. В руках тот держал тонкую папку. Судя по хищному выражению лица полковника, после провала покушения на журналистку у него появился шанс отыграться. Вольф любил такие моменты. Как никто другой он знал: личные амбиции и задетая гордость — это лучший мотиватор. А полковнику Эрнсту было о чем сожалеть. У дома Дорст его лучшего исполнителя обвел вокруг пальца обычный гражданский — советский советник из посольства. Это был болезненный щелчок по носу.

— Вижу, ты на низком старте, Юрген! Присаживайся, — Вольф указал на кожаное кресло у стола, а сам остался стоять, заложив руки за спину.

— Так точно, товарищ генерал-полковник, — Эрнст сел и раскрыл заветную папку. — Наш боннский курьер пересек границу сектора. Из Бад-Годесберга по эстафете передали посылку от «Пчелки». Это был оперативный псевдоним Марфы Ледниковой. Информация высшей категории срочности.

Полковник достал записку и зачитал ее содержание. Шеф разведки молчал.

— План «Пчелки» — дерзок и прост. Она просит о помощи и предлагает организовать диверсию.

— Что она предлагает? — Вольф начал закипать.

— «Пчелка» надеется использовать нас в своих целях.

— Однако! — рассмеялся генерал.

— Она обращается не от своего имени, а от лица супруга, который, по ее мнению, имеет все шансы занять место Истомина, и тогда… мы будем контролировать их внешнюю политику.

Вольф слегка приподнял бровь:

— И почем входной билет? Что именно требуется от нас ради того, чтобы этот амбициозный господин Ледников пошел на повышение?

— Сущая мелочь, — усмехнулся Эрнст. — Всего лишь подставить под удар нынешнее руководство миссии. Москва приготовила подарок для канцлера Брандта — уникальный ларец с новгородскими гривнами. Что-то там про Ганзейский союз и традиции взаимной дружбы и сотрудничества, уходящие в глубь веков.

— Ну да, ну да, ценность историческая, статус — государственный. Неплохая идея, — заметил Вольф.

О том, что не видит в этой новой политической концепции места для ГДР, Вольф вслух распространяться не стал.

— «Пчелка» утверждает: если ларец будет украден, полетят головы всей посольской верхушки, включая резидента Кузнецова. А ее муж — первый кандидат на должность нового руководителя. На Старой площади его поддержат, заверяет «Пчелка».

Генерал медленно прошелся по кабинету. Установившуюся тишину нарушало только тиканье настенных часов.

— Украсть дипломатический груз под носом у КГБ? — Вольф говорил едва слышно. — Это международный скандал, Юрген.

— Она пишет, что на все про все у нас сутки. После того, как ларец доставят в посольство, он попадет в подвалы Кузнецова, — продолжал Эрнст. — А это — без шансов.

Вольф молчал, с недоверием глядя на папку. «Какое соблазнительное предложение, — рассуждал он. — Одним ударом поставить Лубянку на место, расправиться с Кузнецовым и завести своего собственного ручного посла!»

— Что будем делать, товарищ генерал? — полковника Эрнста разрывало от нетерпения.

— Я подумаю, — ответил Вольф.

— Но…

— Я подумаю!

* * *

Референт Зотов никак не мог найти своего руководителя — советника Басова. Хотя это был не его профиль, Константин Иванович оказался настолько занят сопровождением делегации советских промышленников, что на остальную текучку времени просто не оставалось. Не найдя найдя начальника, молодой референт решил пойти к полковнику. Это было не совсем этично и выглядело как классическое действие «через голову», но поведение Ледникова не давало Сергею Петровичу покоя.

Зотов направился в крыло, занимаемое резидентурой. Кабинет Игоря Прокопьевича был доступен для всех сотрудников, ну а то, что находилось дальше, за тяжелой сейфовой дверью, оставалось для референта, как и для большинства его коллег, полнейшим секретом.

Решительно постучав, Сергей Петрович приоткрыл дверь. В кабинете сидели оба: и полковник, и советник. Они над чем-то весело и от души смеялись. Зотов тут же испытал приступ острой неловкости.

— Простите, я… Константин Иванович, я не мог вас найти, а дело, кажется, срочное, — произнес молодой специалист.

— Что за пожар? — спросил Стрелец. — Сергей, не смущайся, проходи, присаживайся.

— Я вот по какому вопросу… Ко мне тут Ледников приходил… Вернее, я ушел перекусить, возвращаюсь, а он у меня в кабинете. Странный какой-то, всклокоченный. Я так и не понял, что он там делал и почему. Толкнул меня зачем-то. Еще и Маргарите Сергеевне нахамил, — выложил Зотов.

— О! Узнаю брата Юру! Что я тебе говорил! — усмехнулся Стрелец. — Игорь, с тебя десятка!

— Рано радуешься, — ворчливо отозвался полковник, но в его глазах блеснула ирония.

Он полез во внутренний карман пиджака, достал бумажник, вытащил купюру и щелчком отправил ее в сторону Стрельца.

— Забирай. Я думал, побоится. Но ты оказался прав. Отказать Марфе Григорьевне наш герой не в силах.

Стрелец ловко поймал банкноту, аккуратно сложил ее вчетверо и спрятал в нагрудный карман, не сводя внимательного взгляда с растерянного референта. Тот переминался с ноги на ногу, чувствуя себя лишним на этом празднике чужой проницательности.

— Ладно, Сергей Петрович, присаживайся, — с радушной улыбкой предложил полковник, протягивая гостю термос. — Кофе хочешь?

— Спасибо, с удовольствием.

— Чашку сам возьми, — подождав, пока референт себя обслужит, полковник задал следующий вопрос. — Спокойно и по порядку. Когда именно ты ушел из кабинета? На сколько? Когда вернулся? Где именно он стоял?

— Я выскочил буквально на двадцать минут. Купил пирожок. Возвращаюсь — дверь приоткрыта, заглядываю — он там. Я забыл… я забыл запереть кабинет, — признался референт.

— Игорь! — Стрелец снова засмеялся.

Полковник протянул советнику еще одну десятку.

— Константин Иванович! Игорь Прокопьевич! — не выдержал Зотов. — Что у вас здесь на самом деле происходит?

— Проверяем, у кого оперативное чутье работает лучше, — Кузнецов возбужденно постучал ладонью по столу.

— Понимаю, что ничего не понимаю, — пробормотал Зотов. — Ладно. Сначала он стал ссылаться на то, что искал Константина Ивановича, а потом наехал — сказал, что мой кабинет — находка для шпиона.

— Что, прямо так и сказал? — Кузнецов больше не сдерживался.

— Ну да, так и сказал.

— Вот гаденыш. А ты сам почему так переживаешь? — прищурился Игорь Прокопьевич.

— Брать у меня там особо нечего: накладные и таможенные декларации товарища Курочкина — быстрей бы его кости срослись, — заметил Зотов.

— Тогда в чем же дело?

— А вдруг он, наоборот…

— Что «наоборот»? — Стрелец заходился от смеха, но не мог поделиться причиной своего веселья с подчиненным.

— Ну, а вдруг он туда что-то принес?

— В смысле?

— Ну… в смысле — подкинул?

— Сергей Петрович, вам несомненно стоит записаться на курсы к товарищу Кузнецову, — подколол молодого коллегу советник.

— Константин Иванович, — полковник не остался в стороне, — судя по тому, что ты слету обчистил мой бумажник на двадцать марок, школу пора открывать тебе! А насчет «подкинул» — это вряд ли, Сергей. Наш карьерист слишком труслив для активных диверсий, — резидент поднялся с кресла и подошел к окну. — Сопроводиловку на подарок канцлеру ты к тому моменту уже получил?

— Да, с самого утра. Так вы думаете, что…

— Вот видишь, Игорь, и делать ничего не надо — все само в руки валится, — философски добавил Стрелец.

* * *

В кабинете Маркуса Вольфа было темно. Свет массивной бронзовой потолочной люстры с трудом пробивался сквозь пелену сигаретного смога. Генерал, не двигаясь, сидел в своем любимом кресле. На письменном столе перед ним лежал мятый листок — та самая записка, которую они получили от «Пчелки».

Отправив Эрнста, Вольф остался один на один с этой шпионской головоломкой. Просьба Марфы Григорьевны, если ее реализовать, била по самым уязвимым, самым болезненным местам. Оттого ее идея казалась одновременно гениальным спасением и смертельно опасным безумием.

Генерал зажег новую сигарету, медленно затянулся и принялся методично, слой за слоем, препарировать мотивы Марфы Ледниковой. В его профессии верить на слово инициативникам означало подписать себе профессиональный приговор. Каждое слово в этой записке нужно было оценить на весах абсолютного цинизма и многолетнего опыта.

Такое обильное количество бонусов с одной операции смущало Мишу. Он хорошо знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Во-первых, спешка. И хотя на первый взгляд дело не стоило и выеденного яйца — подумаешь, стащить с грузового терминала боннского аэропорта средних размеров коробку, — но даже такая операция требовала подготовки. Импровизация, по мнению Вольфа, была хороша в музыке или в танце, но только не в их деле. Ведь любое «пошло не по плану» — это всегда результат чьей-то планомерной и незаметной деятельности.

Во-вторых — и это тоже не нравилось шефу разведки — Ледникова хоть и была завербована Штази, в данном случае выступала как организатор: сама торговала секретами, которые можно было получить от ее мужа. При условии…

Его тренированный мозг безжалостно отбрасывал словесную шелуху. Ледникова продавала то, чего у нее не было и никогда не будет.

«Вранье, — равнодушно подумал Вольф, снова и снова вглядываясь в ровный, убористый почерк на тонкой бумаге. — Чистейшей воды бабье вранье, глупая попытка выдать желаемое за действительное. Или?.. Или у них под ногами земля горит. И страх заставляет ее совершать такие опрометчивые поступки? Вот это уже больше похоже на правду».

Никаких гарантий со Старой площади у ее мужа нет. Вольф взял клочок бумаги, поднес его к носу и глубоко вдохнул. Ради справедливости стоило заметить, что единственное, чем она пахла, — это табак. Впрочем, в этой комнате все пропахло куревом.

Если бы у Ледниковых в Москве действительно все было на мази, если бы кандидатуру этого чиновника уже согласовали в кабинетах ЦК, они бы никогда в жизни не пошли на поклон к Штази. Дипломаты такого ранга панически, до дрожи в коленях боялись любых неофициальных контактов с иностранными спецслужбами — пусть даже формально союзными, вроде министерства госбезопасности ГДР. Ледников не знать об этом не мог.

А что, если Марфа Григорьевна действует вовсе не от отчаяния? Что, если за ее спиной стоит фигура покрупнее, поумнее и поопаснее? Мысль о том, что «Пчелка» могла быть перевербована Кузнецовым, заставила генерала внутренне подобраться, словно перед прыжком. С русского станется: он — хитрый лис. Мог ли он вычислить Ледникову и сыграть на опережение? Заставить ее написать эту записку под диктовку Лубянки?

В ультиматуме, который Кузнецов передал Вольфу, не было ни слова по поводу номенклатурной семейки Ледниковых. Но это ничего не значило. Если инициатива является провокацией, получится, что Штази проигнорировало распоряжение Андропова.

Если же Кузнецов здесь ни при чем, то, поделившись с ним информацией о готовящемся похищении груза государственного значения, Вольф сдаст сам себя. Он официально признает, что МГБ завербовало члена семьи высокопоставленного советского дипломата.

Если эта дура сама полезет за ларцом, виноват все равно будет Вольф.

«Вот дерьмо!»

Один неверный шаг — и в руках у Андропова окажется такой козырь, против которого Берлину нечего будет противопоставить. Это будет полная, безоговорочная капитуляция независимой немецкой разведки. Вольфу придется лично лететь в Москву, каяться в кабинете председателя КГБ и подписывать любые унизительные соглашения, превращая созданную им структуру в послушный и немой филиал Лубянки.

С другой стороны… Как же чесались руки поставить этого зарвавшегося советского полковника на место! Кузнецов ничем не отличался от своих московских руководителей. Вольф ненавидел покровительственный тон кремлевских кураторов. ГДР годами, упорством и тончайшим расчетом доказывала, что ее агентурная сеть в Западной Германии — лучшая в мире. Теперь все было поставлено на карту.

В разведке, как и в жизни, месть — паршивый советчик. Вольф знал это как никто другой. Но масштаб потенциального выигрыша пьянил. Убрать Кузнецова его же руками, подставив под удар советских партийных боссов, — искушение было колоссальным, почти непреодолимым.

«Эмоции в сторону, Маркус, — приказал он самому себе, вглядываясь в собственное отражение в стекле книжного шкафа. — Амбициями пусть трясут новички. Думай, как поступить в интересах дела? Что в данный момент выгодно Республике?»

А интерес Германской Демократической Республики сейчас заключался в одном-единственном слове: субъектность. Нужно было элегантное решение. Промежуточное. Такое, которое позволит проверить искренность Марфы Ледниковой, заставит Москву понервничать, но при этом полностью застрахует Штази от провала и подозрений со стороны Лубянки.

В какой-то момент Вольфу захотелось самолично доставить этот чертов ларец Кузнецову и бережно положить под подушку его немецкой жене.

Генерал встрепенулся. Все элементы пазла сложились. Он решительно снял трубку телефона внутренней связи.

— Полковник Эрнст, жду вас у себя!

* * * * *

Дорогие читатели, отмечайте книгу лайками и - самое главное - добавляйте в Библиотеки. Это поможет людям, которые еще не знают о нас, познакомиться с дипломатом-попаданцем и его историей, вплетенной в историю страны! Спасибо! Ну и авторам - приятно! Хорошее настроение у автора - отличная глава у читателя на столе)))

Глава 4

ГЛАВА 4

КТО КОГО?

Получив долгожданный звонок от шефа, полковник Эрнст почувствовал, как апатия, мучившая его с самого утра, отступила. Как по мановению волшебной палочки, он ощутил себя обновленным и готовым действовать. Полковник еще не знал, что его ожидания в корне разойдутся с видением главы немецкой разведки.

— Присаживайся, Юрген! — Миша встретил его в той же самой позе, что и несколько часов назад, когда Эрнст принес ему информацию по Ледниковой.

«Неужели он так и простоял, заложив руки за спину, все это время?» — в голове у полковника проскользнула идиотская мысль.

— Присаживайся! — повторил генерал. — И слушай меня внимательно!

Эрнст аккуратно опустился на край кожаного кресла и положил перед собой блокнот, готовый записывать указания по делу, которое он уже назвал кодовым именем «Троянский конь».

— Никакого налета не будет, — медленно произнес генерал, наклоняясь к подчиненному. — Грабить советскую диппочту мы не станем… И другим не дадим...

Полковник замер. Такого поворота он не ожидал.

— Товарищ генерал-полковник, — подорвался со своего места Эрнст, — но ведь выгоды очевидны! Нам больше не придется плясать вокруг всякой посольской мелочи, когда у нас в руках окажется сам руководитель советской дипмиссии.

— Дырка от бублика будет у нас в руках, а не посол, — Вольф жестко посмотрел на подчиненного. — Азарт искажает восприятие, Юрген. Ты сам сказал: «выгоды очевидны»! Вспомни, чему тебя учили в школе разведки! Избыток бонусов — это не признак удачи. Это значит только одно: при-ман-ка. Ты слишком хочешь отыграться, но рискуешь сам стать дичью.

— Но…

— В нашем деле, если видишь бесплатный сыр, нужно в первую очередь искать глазами мышеловку.

Генерал сделал короткую паузу, давая полковнику прийти в себя, и заговорил тише, раскладывая свои выводы, как шахматную партию:

— Кузнецов только накануне выкатил мне ультиматум. И тут же, как по волшебству, подворачивается твоя «Пчелка» со своей диверсией. А что, если наш комбинатор из КГБ уже вскрыл ее? Ты об этом подумал?

— Так можно проверить…

— Я тебе безо всякой проверки скажу: это — оперативная игра. И мы в ней — мышка.

Эрнст сглотнул, на лбу полковника выступили мелкие капли пота. Логика шефа была безупречной. Он подумал о том, что и сам мог бы догадаться, если бы не торопился поквитаться за провал около дома Дорст.

— Но мы ведь можем предположить, что Кузнецов здесь ни при чем?

— Не можем! — отрезал Вольф. — И предупредить его тоже не можем. Беда в том, что твои ребята изначально плохо просчитали эту Ледникову.

Полковнику Эрнсту нечего было ответить. И от этого ему стало еще хуже. День, который начинался так заманчиво, оборачивался его личным поражением.

— Мы переиграем Кузнецова на его собственном поле! — жестко произнес Вольф. — Повторяю, мы сделаем все, чтобы с подарком ничего не случилось. И будем смотреть по телевизору, как Брежнев вручает этот чертов ларец канцлеру.

Юрген Эрнст растерянно моргнул.

— План такой, — Вольф больше не рассуждал и не убеждал подчиненного, он отдавал приказы. — Ледниковой — никакого ответа. Полное неведение. Прекратить все контакты, любые попытки выйти с нами на связь игнорировать. Пусть гадает, что произошло с ее инициативой. Она должна сорваться с катушек и на свой страх и риск пуститься во все тяжкие. Не поможешь ты, ей поможет Кузнецов.

— Так может у нее… сердце не выдержит?

— Может, и не выдержит… Но не сейчас. Второе. Мобилизуй свою боннскую наружку. Задача — взять под плотную, но абсолютно невидимую опеку советский груз с момента посадки борта. Какой там у него номер? Впрочем, неважно! Твои люди должны убедиться, что посылка доставлена в посольство.

— Вы собираетесь защищать ее? — переспросил Эрнст. — Но от кого?

— От «Пчелки» твоей и ее сладкого муженька, по меньшей мере.

— То есть вы полагаете, что, не получив от нас никакого ответа, Кузнецов по собственной воле мобилизует Ледниковых на самостоятельные действия, а потом обвинит нас?

— За что я тебя, Юрген, ценю, так это за то, что даже допуская ошибки, ты не перестаешь думать. Именно! Ты совершенно прав.

— И тогда мы сдадим парочку Кузнецову?!

— Партия! — коварно усмехнулся Вольф.

Полковник Эрнст живо представил, как получает награду из рук московских товарищей.

* * *

В неуютной гостиной служебной квартиры, расположенной в тихом, престижном районе Бад-Гдесберг, пахло застарелым табачным дымом, горьким кофе и армянским коньяком. Окна, выходившие на тенистую улицу, были наглухо занавешены тяжелыми бархатными портьерами, отчего внутри постоянно, даже в разгар майского дня, царил удушливый полумрак.

Ледников в сотый раз за последние два часа мерил шагами пушистый ковер. Его еще совсем недавно безупречно отутюженный пиджак валялся на полу возле кресла. Воротник белой рубашки был расстегнут, а галстук съехал набок. Лицо дипломата, обычно гладкое и холеное, сейчас казалось серым, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Руки заметно подрагивали, когда он в очередной раз тянулся к хрустальному бокалу, на дне которого плескалась янтарная жидкость.

Марфа Григорьевна сидела на диване, прямая как стрела, намертво вцепившись тонкими покрасневшими пальцами в пасторальный носовой платок. На ее не самом красивом лице под слоем тщательно нанесенной пудры проступали багровые пятна нервного румянца.

— Молчат, — хрипло, срываясь на фальцет, произнес Ледников. — Все твои каналы молчат! Марфа, ты хоть понимаешь, что это значит?

— Кончай мельтешить, Юра, от тебя в глазах рябит, — как можно холоднее попыталась ответить жена, но вибрация в ее голосе не позволила скрыть напряжение. — В конце концов, ты мужчина или тряпка? Профессионалы из… — она торопливо прикрыла рот рукой, — не суетятся и не делают глупостей в отличие от тебя. Если они молчат, значит, так надо. Прекрати истерику.

— Это еще большой вопрос, кто здесь делает глупости! — взвился Ледников.

— Им нужно время, чтобы подготовить людей, — продолжала настаивать она, но прежней уверенности в ее голосе больше не было.

Ледников посмотрел на часы.

— Время?! — Юрий Антонович резко повернулся к жене, и его лицо перекосилось от злости. — У нас нет времени, идиотка! Если ничего не произойдет в ближайшие пару часов, наша карта бита! Все! Конец! Баста!Истомин останется при своих! А мы с тобой отправимся… в преисподнюю!

Марфа Григорьевна резко поднялась с дивана, ее симпатичный платок плавно опустился на ковер. Она как будто даже не заметила потери.

— Как ты меня назвал? Идиоткой?! — ее голос сорвался на визг. — Ах ты, ничтожество! Карьерист недоделанный! Кто годами ныл мне в подушку, что Истомин зажимает его гениальные аналитические записки, что его не ценят на Смоленской площади? Я ради тебя… Я… А ты меня, значит, дурой считаешь?! Ты что, думаешь, мне нужен был этот женсовет?! Да я использовала его как инструмент, чтобы окоротить твоих недоброжелателей. Или ты полагаешь, что мне было дело, какой помадой красит губы жена Басова? Да чем больше моральных разложенцев с моей легкой руки отправлялось в Союз, тем больше вопросов в Москве возникало к Истомину. Неужели это непонятно? Ну конечно, когда тебе было разобраться?! Ты же думал, что все так и должно быть!

— Замолчи! — Ледников сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Кутузов в юбке! Поздравляю, доигралась! Твои хваленые берлинские друзья нас просто кинули. Использовали как расходный материал, забрали документы на груз, а нас оставили здесь на растерзание Кузнецову! Вот что происходит, если тебе еще не понятно!

— А ты кто? Посмотри на себя, — в твоем возрасте люди уже министерства возглавляют…

В пылу этой безобразной, отчаянной перепалки, теряя остатки бдительности и приличия, супруги Ледниковы совершенно забыли, что находятся в квартире, которая прослушивается круглосуточно. Напряжение последних дней и внутреннее ощущение проигрыша сыграли с ними злую шутку.

* * *

В полумраке оперативного автомобиля, уставленного сложной аппаратурой слухового контроля, полковник Игорь Прокопьевич Кузнецов откинулся на спинку сиденья и хищно, удовлетворенно усмехнулся. Наушники плотно прилегали к его голове, донося каждое слово, каждый истеричный всхлип и взаимное обвинение, звучавшее в квартире Ледниковых.

Первую часть этой грандиозной комбинации Кузнецов разрабатывал совместно с политическим советником Басовым. Это была их общая идея — вывести заигравшуюся номенклатурную парочку на чистую воду и не позволить им тем или иным способом омрачить визит Генсека или, что еще хуже, сорвать его.

Стрелец идеально просчитал психологический портрет Ледникова, его уязвимость, его безумное, ослепляющее желание любой ценой забраться в кресло посла Истомина. Именно он спрогнозировал, что Ледников непременно поведется на историю с ларцом. Наживка была брошена виртуозно, и Юрий Антонович, подгоняемый страхами и амбициями, заглотил ее вместе с крючком.

Однако полковник Кузнецов не был бы руководителем всей советской резидентуры в ФРГ, если бы ограничился только разборкой с внутренним предателем. Вторая часть операции, имевшая отношение к товарищам из Штази, была его личным детищем. В эту часть шпионского сценария Стрелец посвящен не был. Не потому, что полковник не доверял советнику, а потому, что не считал возможным и профессиональным перейти эту тонкую грань. Дружба — дружбой, а работа — работой. Меньше будет знать — на меньшее количество вопросов сможет ответить, если что-то пойдет не так.

Кузнецов разрабатывал операцию по подставе Маркуса Вольфа единолично, в глубокой тайне даже от собственных замов. Простить то, что берлинец залез на его территорию, резидент не мог ни при каких обстоятельствах. Закрыв глаза на чужую руку в своем кармане сегодня, завтра потеряешь все вместе с карманом. Игорь Прокопьевич неизменно придерживался этого правила.

«Кричите, кричите, голуби, — думал Кузнецов, слушая, как Марфа Григорьевна перешла на ультразвук, обвиняя мужа в импотенции и трусости. — Чем громче вы орете, тем быстрее созреет ваш собственный, дилетантский план».

Расчет полковника строился на следующем: он знал, что Маркус Вольф — гений комбинаций. Шеф Штази, получив послание от Марфы Григорьевны, моментально просчитает риски. Вольф поймет, что это может быть ловушкой КГБ, и затаится. Берлин не ответит Марфе, полностью оборвав каналы связи и оставив ее в абсолютном вакууме.

И вот тогда начнется самое интересное. Загнанные в угол, паникующие, теряющие рассудок от страха Ледниковы, понимая, что обратного пути нет, решатся на безумный шаг. Чтобы спасти свои шкуры, они полезут за ларцом сами.

Кузнецов хотел взять Юрия Антоновича с поличным. А затем… обставить все так, будто они действовали по прямому приказу Штази. И у Андропова на столе окажется неопровержимое доказательство того, что Маркус Вольф проигнорировал его ультиматум.

Часы на приборной панели неумолимо отсчитывали минуты, приближая момент, когда панический страх двух маленьких людей столкнет лбами две величайшие шпионские машины Европы.

* * *

В секретной комнате Серафимы Павловны царил уютный полумрак. Она старалась не зажигать потолочную люстру, предпочитая пользоваться несколькими источниками направленного света. Это создавало доверительную атмосферу, и гости всесильной секретарши охотнее откровенничали с ней. Она охотилась за информацией не для того, чтобы обратить ее против коллег или доложить резиденту. Серафима Павловна полагала, что, только постоянно держа руку на пульсе, она сможет контролировать и направлять этот пестрый и быстро растущий коллектив. Царева знала, неразрешенные межличностные конфликты могут погубить любые, даже самые лучшие начинания.

Сюда, в наполненный кухонной техникой и посудой на все вкусы и предпочтения уголок, она втиснула небольшой столик и два удобных кресла. Изумительно пахло кардамоном и «Ходейда» — смесью лучшей йеменской арабики, подаренной ей загадочным гостем посла с Ближнего Востока.

Как обычно безупречная, Серафима Павловна Царева неторопливо помешивала дымящийся напиток в крошечной фарфоровой чашечке. Она всегда добавляла себе в кофе четверть ложечки сахара. Напротив нее, утопая в глубоком кожаном кресле, сидела Маргарита Сергеевна Берсенева. После вчерашнего крайне неприятного столкновения со всклокоченным Ледниковым возле кабинета референта Зотова этот тихий уголок казался ей оазисом спокойствия и приличий.

— Угощайтесь, Риточка, угощайтесь, — мягко произнесла Серафима Павловна, сделав маленький глоток. — Настоящий йеменский, никакой химии, только традиционные крестьянские приемы. Даже язык не поворачивается назвать их технологиями. В Москве такой разве что в буфете ЦК для членов Политбюро выдают, да и то по большим праздникам. Нам с тобой ради завтрашнего дня нужно нервы взять под контроль. Как там твой Зотов?

Наблюдательная Царева знала, что между докторшей и референтом завязались отношения.

Маргарита Сергеевна благодарно улыбнулась, обхватив теплыми ладонями изящный фарфор.

— Спасибо, Серафима Павловна, кофе просто сказочный… А Зотов — ну что Зотов? Отличный он парень. Не все еще знает, конечно. Так и на дипломатической службе только первый год. А тут ему еще с легкой руки Басова подсуетили епархию Курочкина.

— Да, — вынуждена была согласиться Царева, — завхоз наш не вовремя ногу сломал. Ой, не вовремя!

— То-то и оно, — ответила Берсенева. — Сережка весь в мыле мотается по складам и декларантам, хорошо хоть Игорь Прокопьевич выделил ему постоянный транспорт. Приходится все схватывать на ходу. Слава Богу, Зотов — парень восприимчивый, легко учится, не боится нового. Может, не самый внимательный, но это характер. Со временем научится себя контролировать.

— Исчерпывающая характеристика! — похвалила собеседницу Серафима Павловна.

— Ничего особенного. Все на поверхности. Вот и вчера: побежал перекусить, да забыл кабинет запереть. Возвращается, а там Ледников пасется.

— Юрий Антонович? — удивилась секреташа.

— Ну да, я и сама его застала. Он как ошпаренный выскочил из кабинета, налетел на меня… Как только с ног не сбил?!

— Странно, Юрий Антонович у нас такой важный обычно, демонстративно… степенный, что ли.

— Вот и я об этом подумала, — продолжала докторша.

— Что-то с ним происходит не то… — Серафима Павловна задумалась. — Ничего не слышали?

— Мне кажется, история с Марфой Григорьевной его подкосила.

— Риточка, что-то я начинаю опасаться на его счет, как бы не натворил такого, о чем впоследствии пожалеет, — тонкие настройки Царевой реагировали безотказно.

— Даже не знаю, что вам сказать, он ведь ни с кем не поддерживает отношений. Только работа. Работа — дом — работа.

— Ну да, ну да. И спросить не у кого…

— Только если у Кузнецова, — ввернула Маргарита Сергеевна. — Иногда мне кажется, что наш полковник знает о нас обо всех больше, чем мы сами.

— Это вы верно заметили, — Серафима Павловна поправила идеальную юбку, — но Игорь Прокопьевич вслух говорит только то и тогда, что и когда считает нужным. Так что — не вариант.

— А у Басова вы не спрашивали?

— Как же, спрашивала, — улыбнулась секретарша. — Так ведь и он уже у Кузнецова научился. «Серафима Павловна, все идет по плану!» По какому плану? Куда идет? Ах, Риточка, чует мое сердце: мы стоим на пороге грандиозного скандала.

— Да ну его этого Ледникова, о нем говорить — только настроение портить. Лучше послушайте, что наш Михалыч утворил.

— Это который? — не сразу поняла Царева. — Из гаража, что ли?

— Он. Он самый.

— И что же случилось? — Серафима Павловна поближе придвинула к себе чашечку, мгновенно превратившись в слух.

— Это настоящий анекдот, — фыркнула Берсенева, давясь от смеха. — Короче, Кузнецов приказал, чтобы весь посольский автопарк был на ходу.

— Что и наш старенький «ЗиЛ»?

— Абсолютно верно. И «ЗиЛ», который маслом плюется, и даже велосипеды. Были бы санки, — пошутила докторша, — и их пришлось бы надраивать.

— Н-да… Смотрю, от волнения даже нашего Игоря Прокопьевича заносит! — отметила секретарша.

— Вы лучше послушайте! — Маргариту Сергеевну распирало от курьезной истории. — Так вот, Михалыч двое суток под ним лежал, матерился, что-то прикручивал, потом откручивал, мастикой замазывал. Наконец закончил. Ну и погнал его на тестовый кружок в сторону Кельна.

— Все-таки какой талантливый человек!

— Да подождите вы! — Берсенева замахала руками. — Разогнался он, значит, под сто километров в час, и тут у машины от дикой вибрации замыкает старую проводку. Из-под капота дым столбом валит, внутри что-то гремит — не знаю что… И вся эта бронированная махина мчится по правительственному кварталу! Там некоторые, наверное, испугались, что это снова русские танки. Местная автоинспекция чуть с ума не сошла: откуда могло появиться такое чудо, когда безопасность прибывающего Генсека обеспечивает десять тысяч полицейских?!

— Не может быть!

— Еще как! Задерживали нашего Михалыча тремя машинами, мордой на капот уложили, автоматы наставили. А в машине продолжает греметь!

— Вот ведь какой ужас! И чем все закончилось?

— Наш атташе по безопасности лично в участке полночи сидел! Привез полицаям две бутылки «Столичной» и банку черной икры из спецпайка. Не в качестве взятки, а чтобы до прессы не дошло.

— Как же, от них спрячешь! Это же вам не Москва. И что Михалыч?

— С него как гуся вода - выпустили без протокола, а авто оставили на своей стоянке. Сказали, пока Брежнев не уедет, чтобы даже не думали за ним соваться.

— Ну Михалыч, ну артист! — только это и смогла сказать Серафима Павловна.

* * *

Марфа Григорьевна больше не кричала. Даже и она уже выдохлась. Но Ледникову стало все равно. Продираясь сквозь пелену тупой, ноющей головной боли, которая разом накрыла его, он пытался придумать альтернативную стратегию. Ничего не выходило. В какой-то момент ему даже захотелось, чтобы жена снова начала орать. Возможно, этот ставший уже привычным способ выяснения отношений простимулировал бы его мозговую деятельность.

— Затихла, комбинаторша?! — тихо, но с такой ледяной яростью произнес Ледников, что жена оторопела, удивленно уставившись на мужа. Она впервые видела его таким — без привычной дипломатической мягкости и номенклатурной опасливости. — Сядь. Твое время вышло. Теперь я сам буду решать, что делать. А ты лучше иди умойся, приведи себя в порядок. И квартиру потрудись проветрить. Дерьмом пахнет, — брезгливо сморщился он.

Он решительно отодвинул Марфу в сторону, едва не задев ее плечом, подошел к серванту и вытащил из ящичка под баром невзрачный блокнот в потертом кожаном переплете. Лихорадочный, панический страх, парализовавший его в последние часы, внезапно уступил место злой, концентрированной решимости загнанного в угол зверя. Мысли в голове Юрия Антоновича выстраивались в новый, дерзкий и совершенно туманный план, рождавшийся прямо на ходу.

Идея с классическим вооруженным налетом на машину Зотова прямо на автобане или на выезде из аэропорта, которую так настойчиво предлагала Марфа, теперь казалась ему чистейшим безумием. Нет, действовать нужно было тоньше. Зачем нанимать уличных громил для штурма посольского автомобиля, если ларец можно взять без единого выстрела? Прямо из здания посольства, до того, как его запрут в подземных сейфах резидентуры Кузнецова. Или… еще лучше — провернуть все чужими руками — руками референта Зотова.

Ледников быстро пролистал блокнот, нашел нужный телефонный номер и направился к выходу из квартиры.

— Ты куда? Юрочка? — испуганно крикнула вслед растерявшая весь свой апломб Марфа Григорьевна, но дверь гостиной уже захлопнулась.

Через десять минут дипломат стоял в тени раскидистого платана у уличного телефона-автомата в двух кварталах от дома. Дождь едва накрапывал, скрывая его фигуру от редких прохожих. Ледников опустил монету в щель, дождался длинного гудка и набрал номер. На том конце провода ответили не сразу. Голос собеседника, говорившего на ломаном, грубом немецком с сильным турецким акцентом, звучал недовольно. Об этом его контакте не знал никто, даже жена. Когда-то Юрий Антонович, имея значительные связи в Бонне, помог турку вывезти семью в Федеративную Республику. Пришло время платить по счетам.

— Слушай меня внимательно, Шафак, — быстро заговорил Ледников, отчаянно вертя головой по сторонам. — Окажешь мне завтра услугу, и мы в расчете. Мне нужны двое надежных ребят из твоих. Завтра утром они должны караулить у черного входа советского посольства.

Получив хриплый ответ, Юрий Антонович удовлетворенно кивнул. Его план обретал плоть. Он не собирался грабить фургон. Он собирался дождаться, пока молодой, неопытный и заваленный делами Зотов доставит ларец в посольство. Референт сейчас один отвечает за всю хозяйственную текучку Курочкина — он задерган, совершает ошибки и вчера уже забыл запереть кабинет. Завтра, когда коробка окажется в здании, Ледников лично создаст в коридоре искусственную панику — например, организует ложный звонок о заминировании или спровоцирует скандал с кем-то из персонала. Зотов в суматохе дернется, оставит ларец на столе хотя бы на пару минут — парням Шафака этого хватит с лихвой. Они просто вынесут коробку через запасной выход и выкинут ее в Рейн.

«И пускай тогда Кузнецов ищет ветра в поле, а лучше — пусть пакует чемоданы, — злорадно подумал Ледников, вешая трубку. — Если ларец украдут прямо из-под носа резидента, Лубянка сожрет его живьем. А дурачок Зотов станет идеальным козлом отпущения».

«И этим чертям из Штази я ничего не буду должен!» — Юрий Антонович почувствовал гордость за самого себя.

Глава 5

ГЛАВА 5

ИЗ БЕРЛИНА С ЛЮБОВЬЮ!

Теплое майское утро располагало к созерцательности и неспешной прогулке вдоль Рейна, но за высокими окнами советского посольства атмосфера накалилась до предела. До прилета Генерального секретаря оставались считанные часы. Здание дипмиссии напоминало разворошенный муравейник: несмотря на тщательную и всестороннюю подготовку, в последний момент лавиной посыпались непредвиденные проблемы. Хлопали двери кабинетов, суетились люди, и общее напряжение стремительно росло.

Сергей Петрович Зотов мчался в аэропорт — грузовой борт из Москвы уже приземлился. Помимо возни с документами, на плечи референта легла куда более важная миссия — в целости и сохранности доставить в посольство коробку с государственным подарком.

После вчерашнего разговора с резидентом Зотов чувствовал себя не в своей тарелке. Сергей никогда не любил детективы или триллеры, предпочитая научную фантастику. Его любимыми авторами были Ефремов, братья Стругацкие, Азимов и Кларк. Последних двух он читал исключительно в оригинале и был абсолютно уверен: именно эти книги помогли ему довести английский до совершенства.

Он все еще верил, что действительность, хотя бы отдаленно напоминающая Эру Великого Кольца, возможна и когда-нибудь непременно наступит. Время от времени молодой дипломат даже думал, что его работа в посольстве вносит свой — пусть крошечный, но осязаемый — вклад в общее дело ради расцвета лучшей версии человечества.

Готовясь к визиту советского лидера, Сергей мысленно сравнивал себя с героями «Возвращения». Ему казалось, что он приближает то самое идеальное коммунистическое общество будущего. От этих мыслей жизнь обретала смысл, а ежедневная рутина становилась важной частью чего-то по-настоящему великого.

Сергей Зотов любил жизнь. Он был веселым парнем, который заслуженно пользовался успехом у девушек. Не только потому, что был хорош собой, начитан, увлекался спортом и знал на память все хиты «The Beatles». Как каждый счастливый и любимый в детстве ребенок, он относился к миру без подозрения, никогда не озирался по сторонам в ожидании подвоха или подлости. В его картине реальности этого попросту не существовало.

Сверстники это чувствовали и чисто интуитивно старались находиться рядом, резонно полагая, что в таком случае и к ним судьба будет более благосклонной. Люди постарше, наблюдая за племянником товарища Дамбицкого, и вовсе считали его простодушным и наивным, ожидая, когда парень наконец получит от жизни первую серьезную затрещину. Но к Сергею Петровичу вся эта тараканья суета не прилипала. Более того, он ее не замечал.

Но сегодня по дороге в аэропорт он испытывал острое чувство досады и думал вовсе не о героях. После всего, что ему накануне довелось услышать от Кузнецова, Сергею хотелось иметь дело с простыми и понятными азимовскими роботами, а не с людьми. Казалось, машинам привить правила морали и этики куда проще, нежели отдельным представителям человеческого рода.

Особенно его коробило то, что нарушителем спокойствия оказался второй человек в посольстве. Если быть до конца честным, Юрий Антонович никогда особо не нравился Зотову. Однако тот достиг серьезного положения в номенклатурной иерархии и заслуженно считался одним из лучших аналитиков на Смоленской площади.

Запарковавшись около грузового терминала, Зотов направился к декларантам. Там его уже ждали. Советский правительственный груз шел по «зеленому коридору» — немецкие коллеги делали все, чтобы ни одна мелочь не омрачила высокий визит. Это было прямое указание сверху.

На автомобиле таможенной службы Сергея Петровича подвезли прямо к самолету. Перебросившись парой дежурных фраз с экипажем, референт поднялся на борт. Там, как и договаривались, его уже ждал советник Басов. На скамье за спиной дипломата стояли две абсолютно одинаковые коробки. В одной из них находился официальный подарок для канцлера, а в другой — «кукла».

— Ну что, товарищ Штирлиц, — пошутил Стрелец, допустив оплошность: советский хит «Семнадцать мгновений весны» выйдет на экраны только через пару месяцев. — Джеймс Бонд пост сдал.

Стрелец протянул референту коробку-приманку.

— Да ну вас, Константин Иванович, к лешему, — взволнованный Зотов даже не заметил промашки собеседника. — Простите за нарушение субординации, но очень уж неприглядной кажется мне вся эта история.

— Дорогой друг, вы еще только в начале большого пути, — Стрелец решил поддержать подчиненного. — Поверьте, пройдет не так много времени, и то, что вы увидите сегодня, покажется вам всего лишь эпизодом из шпионского триллера для домохозяек. Не расстраивайтесь, amigo. Хороших людей все равно больше.

— Ваши слова — да Богу в уши, — пробормотал Сергей Петрович.

— Сережа, все помнишь?

— Такое забудешь…

— И все же. Выходя из терминала, демонстративно оглядывайся. Наблюдатель должен убедиться, что у тебя в руках именно то, за чем он охотится. В машине поставь коробку на заднее сиденье, чтобы ее было видно из окна. Езжай быстро, но нервно. Пусть видят, что ты на взводе. В посольство зайдешь через запасной вход.

— Константин Иванович, я одного не понимаю, зачем вся эта суета? Не проще ли было бы изолировать Юрия Антоновича на время саммита, а потом уже с ним разобраться?

— Сергей Петрович, не сомневайтесь, такой вариант тоже рассматривался, — серьезно заметил Стрелец. — Но, очевидно, есть обстоятельства, о которых нам с вами знать не следует. Поэтому просто следуем указаниям Игоря Прокопьевича. И никакой самодеятельности!

— Как скажете, — вздохнул Зотов, примеряясь к неудобному и габаритному грузу.

* * *

Дымчато-серый «Фольксваген Жук» 1965 года выпуска с потертыми бамперами и едва заметной трещиной на правом крыле притаился в самом дальнем углу парковки, предназначенной для служебного транспорта и посетителей грузового терминала. Для педантичных жителей Бонна этот автомобиль выглядел чересчур старомодно и даже немного небрежно, но в его тривиальном цвете и неприметном силуэте и крылась главная ценность. Он идеально сливался с ландшафтом, не привлекая к себе излишнего внимания.

В салоне пахло растворимым кофе из термоса, табаком и кокосом — копеечная ароматическая подвеска модно болталась на зеркале заднего вида.

На передних сиденьях сидели двое. Мужчина лет тридцати пяти, в таком же сером, как и автомобиль, плаще и низко надвинутой на лоб кепке, сосредоточенно крутил ручку радиоприемника, тщетно пытаясь поймать подходящую музыку. Его звали Курт. На пассажирском месте расположилась Эльза. Она была чуть старше напарника. Ее гладко зачесанные назад светлые волосы были собраны в тугой пуританский пучок. На коленях женщины лежал тяжелый профессиональный фотоаппарат Praktica с массивным длиннофокусным объективом, в руках она держала армейский бинокль в обтянутом резиной корпусе.

Оба они были кадровыми сотрудниками Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР. Приказ, полученный из Берлина, шел вразрез с задачами, которые они выполняли ранее. Однако сомневаться в распоряжениях руководства у этих людей было не принято. Напутствуя Эльзу и Курта перед заданием, полковник Эрнст особо подчеркнул: ничего более важного в их карьере еще не было.

— Выходит, — по привычке тихо, одними губами произнесла Эльза, не отрывая бинокля от глаз.

Курт мгновенно забыл о своих меломанских изысканиях. Правая рука оперативника автоматически опустилась на рычаг коробки передач, а левая потянулась к ключу зажигания.

Дверь грузового терминала с глухим стуком распахнулась. На залитый солнцем пандус вышел молодой человек. Это был Сергей Зотов. На лице референта, обычно открытом и дружелюбном, сейчас читалась плохо скрываемая тревога. Как и наказал советник, парень картинно огляделся по сторонам. Его взгляд скользнул по парковке, заставив Курта внутри «Фольксвагена» инстинктивно вжать голову в плечи.

В руках у Зотова была громоздкая коробка, перевязанная бечевкой со свинцовыми дипломатическими пломбами. Молодой дипломат нес ее так, словно это была хрустальная ваза, наполненная нитроглицерином: бережно, чуть выставив локти вперед, стараясь не делать резких движений. Если бы Стрелец видел его в этот момент, он бы высоко оценил артистические способности своего подчиненного.

Отложив бинокль, Эльза сделала несколько быстрых снимков.

Тем временем Зотов подошел к своей машине. Как и было оговорено, уложил коробку на заднее сиденье так, чтобы через стекло ее углы отчетливо просматривались с любого ракурса, сел за руль и с пробуксовкой рванул с места.

Курт резко повернул ключ в замке зажигания — двигатель «Жука» отозвался характерным, глуховатым тарахтением. Оперативник уже готов был выжать педаль акселератора и кинуться следом за посольским авто, но Эльза крепко схватила его за запястье.

— Стоять! Не торопись! — прошипела она.

— Не понял? — Курт резко дернул плечом, сбрасывая руку напарницы. — Ты с ума сошла! Мы его потеряем, и тогда полковник Эрнст снимет с нас головы.

— Теряешь хватку, товарищ! — ответила женщина.

— Ты-то, конечно, знаешь все и лучше всех!

— Заглуши мотор, Курт, — приказала Эльза металлическим голосом.

Курт грязно выругался сквозь зубы, но подчинился. Двигатель послушно заглох, и в установившейся тишине стал слышен лишь далекий гул взлетающего пассажирского лайнера.

— Объяснись! — потребовал он.

— Сейчас сам все увидишь!

— Ну знаешь! Пока я буду здесь высматривать, сам не знаю, что, посольский или в засаду попадет, или в аварию! Поехали, — он снова схватился за ключ зажигания.

— Даже если с ним что-то случится, нас это не касается, — уверенно заявила женщина.

— А кого это, черт возьми, касается?!

— Курти, мальчик мой, разуй глаза! — Эльза постучала по приборной доске. — Посмотри на него еще раз. Точнее, вспомни, как он вышел. Он демонстративно оглядывался! Так, словно учился этому по методичкам тридцатых годов в разведшколе. Его тревога искусственная. Он выставил эту чертову коробку напоказ, словно товар в витрине на Курфюрстендамм. Нам скармливают подставу, Курти. Русские играют в поддавки. Они спят и видят, чтобы кто-то очень сильно захотел поехать за этим парнем.

Курт не стал препираться. В словах напарницы крылось рациональное зерно. В конце концов, именно она была старшей в их группе, а значит, и отвечать перед полковником Эрнстом в случае провала придется ей.

Еще четверть часа прошла в тревожном ожидании. Время тянулось мучительно, словно смола. Курт барабанил пальцами по рулю, то и дело поглядывая на часы. Напряжение внутри «Фольксвагена» достигло кульминации.

Наконец дверь терминала снова открылась. «Клац!» «Клац!» — не умолкая щелкал фотоаппарат Эльзы.

— А вот и он, — не отрываясь от видоискателя, удовлетворенно заметила старшая группы. — Узнаешь?

— Ну да, — кивнул Курт. — Политический советник Константин Басов.

— Смотри, он тащит точно такую же коробку! Ай да Эльза, ай да молодец! - похвалила она сама себя. - Заводи мотор, Курти!

В отличие от своего подчиненного советник не суетился. Он спокойно подошел к BMW, открыл багажник, аккуратно положил туда груз вместе с дипломатом, сел за руль и плавно тронулся с места.

— За ним! — в голосе Эльзы впервые за утро отчетливо чувствовалось возбуждение.

Курта не нужно было просить дважды. Ожидание уже и так осточертело ему до крайности.

— Одного не понимаю, — спросил он, аккуратно маневрируя в потоке и стараясь сохранять дистанцию в три корпуса.- Почему именно он?

— Потому что наша задача — проследить и зафиксировать, чтобы груз был доставлен в посольство. Груз! А не фуфел!

* * *

Стрелец уверенно вел машину по гладкому асфальту автобана, соединявшему аэропорт с правительственными кварталами Бонна. За окном проплывали ухоженные, пасторальные пейзажи Западной Германии: аккуратные домики под черепичными крышами, сочные майские луга и цветущие каштаны. Весь этот живописный антураж дышал капиталистическим благополучием, но мысли советника были бесконечно далеки от созерцания немецких красот.

В багажнике его BMW лежал подарок для канцлера, вокруг которого разгорелся настоящий шпионский детектив. Вся эта возня вокруг ганзейской валюты из Новгорода отнимала у советника кучу времени и сил. Проделки Ледниковых зашли слишком далеко и уже напрямую угрожали интересам государственной безопасности СССР. Стрелец подозревал, что далеко не все аспекты этой операции советского резидента ему известны — комбинация выглядела слишком многослойной, и это его серьезно настораживало. Сам Константин Иванович всегда оставался сторонником железного принципа: чем проще механизм, тем он надежнее.

Советник снова взглянул в зеркало заднего вида. Ему не показалось: он уже видел этот неприметный «Фольксваген» на выезде из терминала. Преследователь шел грамотно, держал ровную дистанцию в три-четыре корпуса, не приближался на опасное расстояние и умело прятался за редкими попутными машинами. Обычный обыватель никогда не обратил бы внимания на этот старенький, потертый автомобиль, но Стрелец не был обычным обывателем. Да и в багажнике у него лежал не мешок с картошкой.

Стрелец добавил газу. Асфальтового цвета «Жук» тоже ускорился. Стрелец чувствовал — это за ним. «Кто же вы такие, господа хорошие?» — спокойно, без тени паники подумал советник, плавно перестраиваясь в левый ряд. Немецкая малолитражка послушно повторила его маневр, четко сохраняя прежний разрыв.

Стрелец решил рассуждать методом исключения. «БНД? Федеральное ведомство по охране конституции? — спрашивал он себя. — Чушь! Им, может, больше нашего надо, чтобы визит Генсека прошел без сучка и задоринки! Тогда кто?»

Серый «Фольксваген» не отставал, но и не приближался. Стрелец решил выжать из мотора максимум, благо в Федеративной Республике езда на предельной скорости была национальным видом спорта, и на автобанах за это не штрафовали. Преследователи зеркально отражали каждый его маневр. У Стрельца создалось четкое впечатление, что под капотом «Жука» прячется чужой, куда более мощный двигатель, предназначенный для погони, а не для семейных поездок на озеро.

Заподозрить американцев из Лэнгли он тоже не мог. До исторического визита Леонида Ильича в Вашингтон оставалось совсем немного времени. Американская политическая элита уже считала этот шаг делом решенным и вовсю подсчитывала будущие барыши. Рубить сук, на котором сидят, они бы точно не стали. Да и марка автомобиля никак не соответствовала заокеанскому размаху: цээрушники за это время сменили бы пару новеньких «Мерседесов» и несколько составов наружки. На территории ФРГ они никогда не стеснялись и везде, где только могли, демонстративно обозначали свое присутствие.

«Англичане? Нет, — Стрелец был уверен. — Эти предпочитают действовать чужими руками».

Оставался только один вариант. Вариант, от которого Стрельцу захотелось расхохотаться во все горло. «Маркус. Хитрый Миша, — подумал советник. — Кажется, эту партию Игорь если не проиграл, то уж совершенно точно не выиграл!» За ним шли люди из Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР — знаменитой, всевидящей Штази. А по плану советского резидента немецкие друзья должны были следовать за Зотовым.

Картина мгновенно обрела восхитительную логическую стройность. Накануне Юрий Андропов в ультимативной форме запретил Берлину проводить любые автономные оперативные мероприятия на территории ФРГ без прямой санкции Советского Союза. Лубянка жестко дала понять Берлину: самодеятельность в Бонне им дорого обойдется. Кузнецов знал, что, несмотря на официальное вето, спецы Вольфа продолжают химичить за его спиной. Один только случай Ледниковых чего стоил!

Затеяв эту игру с подарком канцлеру, советник преследовал личную цель — нейтрализовать Ледникова, который упорно ставил палки в колеса процессу международной разрядки. Резидент же, в свою очередь, жаждал вывести на чистую воду самого Вольфа. Но хитрый Миша, похоже, просчитал ситуацию. «Не в этот раз, не в этот раз, Игорь!» — подумал Стрелец и окончательно расслабился.

Теперь он на все сто был уверен: с такой охраной, как те двое в «Фольксвагене», ему и сам черт не страшен, а подарок будет доставлен в посольство, даже если на трассу прямо сейчас высадится десант марсиан. Настроение стремительно поползло вверх. Советник погромче включил автомобильное радио. Если бы он курил, как это делал настоящий Басов, в тело которого его так неожиданно забросила судьба, Стрелец бы сейчас затянулся с огромным удовольствием.

Советник бросил взгляд на часы, встроенные в приборную панель. Стрелки приближались к полудню. Завтра утром начнется официальный визит Леонида Ильича Брежнева — изнурительные переговоры, светские формальности, вспышки сотен фотокамер и подписание исторических документов, которые навсегда изменят геополитическую карту Европы.

Стрелец включил указатель поворота, дождался, пока серый «Жук» приблизится для маневра, и дважды мигнул преследователям аварийкой. Водитель «малолитражки» ответил фарами дальнего света. BMW съехал с автобана на городскую магистраль, ведущую в правительственный квартал Бонна. «Фольксваген» повернул следом, теперь уже даже не пытаясь скрывать свое присутствие. Политический детектив, развернувшийся этим утром вокруг грузового терминала, подходил к своему логическому и победному завершению.

Стрелец притормозил около ворот советского посольства в Бад-Годесберге. Ожидая, пока дежурный офицер откроет проезд, советник заметил, как на противоположной стороне улицы запарковался тот самый «Жук». «Неожиданно», — подумал Стрелец и выбрался из машины. Майское солнышко припекало во всю. Пахло сиренью, которой было много вокруг.

Из «Фольксвагена» вышла женщина и приветственно помахала ему рукой. Только теперь советник смог ее рассмотреть: лет сорока, стройная, строгая, похожая на банковскую служащую, вот только военная выправка свидетельствовала о том, что дама не так проста, как кажется.

Не обращая внимания на редких прохожих, Эльза уверенным, размеренным шагом пересекла проезжую часть. Тонкие каблуки ее модных туфель сухо цокали по асфальту. Женщина остановилась в паре шагов от Стрельца. Только теперь он заметил, что в руке она держала небольшой рыжий конверт. «Лучше, чем пистолет», — заметил про себя советник и улыбнулся.

— Из Берлина с любовью! — произнесла она по-русски практически без акцента. Лишь легкая, едва уловимая жесткость в произношении гласных выдавала иностранку. Эльза протянула рыжий конверт советнику. — Передайте, пожалуйста, вашему резиденту. Лично в руки.

Стрелец секунду смотрел на пакет, затем взял его.

— Удачи! — сказала незнакомка.

— Как вас зовут? — зачем-то поинтересовался советник.

— Эльза! Но какое это имеет значение, Константин Иванович?!

— Благодарю за сопровождение, — ответил он первое, что пришло в голову.

Эльза коротко кивнула, развернулась и так же спокойно пошла обратно к своему «Жуку». Через минуту малолитражка сорвалась с места и растворилась в интенсивном городском потоке.

* * *

Стрелец едва успел переступить порог родного посольства, как здание содрогнулось от пронзительного, бьющего по барабанным перепонкам воя. Над головой яростно замигали красные огни. Включилась автоматическая система пожарной тревоги.

В ту же секунду советская дипмиссия окончательно погрузилась в неконтролируемый хаос. Двери кабинетов распахивались настежь. Дипломаты, машинистки, шифровальщики и секретари, подгоняемые инструкциями по гражданской обороне, гурьбой повалили наружу, двигаясь к эвакуационным выходам.

Пока людской поток стремился на улицу, крепко сбитый мужчина в синем комбинезоне с эмблемой боннской коммунальной службы пробирался против течения. На его голове красовалась засаленная фуражка, скрывающая лицо от любопытных взглядов, а на плече висела тяжелая сумка с инструментами.

«Ледников, сукин ты сын, — мгновенно просчитал ситуацию Стрелец, протискиваясь сквозь плотную толпу к центральной лестнице. — Решил-таки пойти ва-банк и устроить диверсию прямо в посольстве».

Глава 6

ГЛАВА 6

ОДИН-ОДИН

Пока растерянные сотрудники посольства, подгоняемые непрекращающимся воем пожарной сигнализации, гурьбой бежали к эвакуационным выходам, в кабинете референта Зотова разыгрывался финальный акт шпионской драмы.

Лжекоммунальщик Анур, умело преодолев людской поток, подобрался к заветной двери. Мужчина еще раз оглянулся, освежил в памяти инструкции и толкнул створку плечом. Она легко поддалась. «Вот придурки, — подумал налетчик. — Даже замки за собой не запирают! Или мальчишка, несмотря ни на что, караулит на рабочем месте?»

Но проверить это умозаключение он не успел. Бандит не успел даже вскрикнуть: жесткий, короткий удар в челюсть застал его в врасплох, а тяжелый хук в область печени мгновенно выбил из легких остатки воздуха. От боли и неожиданности турок повалился на ковер, глухо хрипя и теряя сознание. Кузнецов брезгливо пнул ногой поверженного врага.

В этот момент в распахнутую дверь кабинета зашел Стрелец. Он бегло оценил лежащее на полу тело в синем форменном комбинезоне и понимающе усмехнулся.

— Чисто сработано, Игорь Прокопьевич. Ледниковский гаденыш? — уточнил советник.

— А то! — резидент тяжело перевел дух. — До конца не был уверен, что Ледниковы решаться действовать прямо на территории посольства. Диверсанты хреновы!

— Сам знаешь, у страха глаза велики.

— А Миша, все-таки соскочил, — с досадой заметил полковник.

— Типа того, — едва заметно усмехнулся Стрелец. Он знал, что новость сильно не понравится резиденту, но изменить реальность был не в силах. — Не могу не процитировать симпатичную курьершу: «Из Берлина с любовью!»

— Что ты сказал? Какую еще курьершу? — прорычал резидент.

Не говоря больше ни слова, советник протянул Игорю Прокопьевичу плотный рыжий конверт, полученный от Эльзы.

— Что там? — спросил Кузнецов, предчувствуя неладное.

— Привет от Штази. Люди Вольфа вели меня от самого аэродрома. Оберегали как зеницу ока. Даже захотелось написать им благодарность!

Кузнецов нахмурился. Он достал из кармана связку ключей и, ловко поддев клейкий хвостик конверта, распечатал послание. Внутри лежал всего один листок.

Стрелец приблизительно догадывался, что там могло быть, но любопытство оказалось сильнее. Он едва сдержался, чтобы не заглянуть резиденту через плечо.

— Твою дивизию! — выпалил Кузнецов.

Советник так до конца и не понял, к чему это распространенное ругательство относилось больше: к содержанию записки или к самому факту ее появления. Он решил не форсировать события, а дождаться, пока полковник заговорит сам. Наконец резидент поднял голову, прерывисто дыша от ярости. В руках он держал инициативное письмо, написанное Марфой Григорьевной Ледниковой. Из текста следовало, что женщина, завербованная Штази некоторое время назад, предлагала Берлину мерзкую сделку: шпионские услуги своего мужа — как будущего главы советской дипмиссии в Бонне — в обмен на техническую помощь в смещении действующего посла Истомина.

— Вот ведь сука неугомонная! — прошипел Игорь Прокопьевич. — Продала Родину, продала посольство, продала мужа — продала все.

От ярости полковник так сильно сжал челюсть, что в тишине кабинета отчетливо послышался зубной скрежет.

— А ты полагаешь, он был не в курсе? — советник подлил масла в огонь.

— Умеешь ты, Костя, сгладить углы! — недовольно насупился комитетчик.

Стрелец оценил красоту берлинской комбинации. Теперь все окончательно срослось. Стало понятно, почему Маркус Вольф лично вмешался в эту историю и почему его люди так плотно страховали BMW.

— Что, дружище, обошел тебя хитрый Миша на крутом вираже?!

— Ну это с какой стороны посмотреть! — огрызнулся Кузнецов. — Урок мы ему все-таки преподали, заставили попотеть!

— В таком случае поздравляю: один-один! Тоже результат, — не то поощрительно, не то с некоторой долей иронии произнес советник.

Полковник поднял трубку внутреннего телефона:

— Дорохова ко мне! Срочно! — рявкнул он невидимому собеседнику.

* * *

Пожарная сирена наконец смолкла, оставив после себя звенящую, напряженную тишину. Посольство возвращалось к привычному ритму: растерянные сотрудники, чертыхаясь, поднимались обратно в свои кабинеты. Внешне все выглядело как обычная техническая накладка — случайная сработка. Но это было не так.

С Ледниковыми все стало понятно. Теперь голова полковника была забита лишь тем, как осуществить задержание, чтобы ни одна живая душа вокруг, включая коллег по дипмиссии, даже не догадалась, какой шпионский скандал разразился в советском посольстве. Игорь Прокопьевич вертел в руках ставшую бесполезной папочку мадам Ледниковой. «Эх, Марфа Григорьевна, имела ты шанс выпутаться из этой истории с наименьшими потерями, — разочарованно подумал резидент. — Да ума не хватило».

Парни Кузнецова бесшумно поднимались по ступенькам дома, в котором жили Ледниковы. Миновав последний пролет, старший оперативной группы лейтенант Дорохов решительно нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались осторожные неуверенные шаги. Дорохову в какой-то момент показалось, что он слышит прерывистое дыхание человека на той стороне.

Ледников не знал, кто именно так хочет попасть в его служебные апартаменты. Но в одно мгновение ему стало абсолютно все равно — запредельное напряжение последних дней сыграло с ним злую шутку. Он снял цепочку, повернул защелку замка и распахнул дверь. Увидев на пороге церберов Кузнецова, дипломат все понял без слов. И все равно не смог удержаться от идиотского:

— Что вам здесь надо? Вы, вообще, в курсе, к кому врываетесь?

Дорохин равнодушно отстранил Юрия Антоновича плечом, открывая проход для коллег. Переступив порог, лейтенант заметил, как Марфа Григорьевна рванулась к небольшому столику и схватилась за телефонную трубку. Он решительно шагнул к женщине и нажал на рычаг телефонного аппарата, как будто поставил точку. Гудок оборвался. Ледникова побледнела. Она поняла, что их грандиозный план дал сокрушительный сбой. Вопрос заключался только в том, кто именно прокололся: ее никчемный муж или куратор из Штази. Степень собственной вины она даже не рассматривала.

На периферии сознания возникла фигура последнего из незваных гостей. Тот аккуратно прикрыл входную дверь и запер ее на замок, окончательно отсекая предателей от внешнего мира.

«Будут убивать! — в панике подумала женщина. — Нет, это же Германия… Может, все еще образуется?» В голове закрутилась бешеная пляска с саблями: отчаяние и надежда сменяли друг друга с такой неистовой скоростью, что Марфа Григорьевна почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

Юрий Антонович сделал вид, что не заметил: его супруга вот-вот грохнется в обморок. Он понуро прошел в гостиную, опустился в свое любимое кресло и с тоской смертельно раненого зверя посмотрел по сторонам. Опытный номенклатурщик понимал, что видит весь этот привычный домашний антураж в последний раз.

— Гражданин Ледников! — спокойным и оттого еще более страшным голосом обратился к нему Дорохов. — У вас и у вашей жены есть пять минут на сборы. Для всех будет лучше, если вы оба проявите благоразумие и будете вести себя с достоинством.

Юрию Антоновичу отчаянно захотелось выпрыгнуть из окна. «И пусть тогда эта чертова дура сама разбирается с архаровцами Кузнецова!» — представив подобную линию развития событий, Юрий Антонович гомерически расхохотался.

— Не стоит здесь устраивать балаган, — лейтенант совершенно не понял этой внезапной вспышки веселья.

— Эх, молодой человек! Какой уж тут балаган?! — махнул рукой Ледников и в сопровождении одного из оперативников направился в спальню переодеваться.

— Начинайте, — Дорохов отдал приказ приступить к обыску.

Марфа Григорьевна так и осталась сидеть на полу, прислонившись спиной к стене. Она, словно выброшенная на берег некрасивая рыба, судорожно и беззвучно хватала ртом воздух.

— Гражданка Ледникова, вас это тоже касается, — сухо продолжил старший группы. — Или поедете с нами в халате?

* * *

Советский посол в Федеративной Республике Германии Алексей Федорович Истомин находился в крайней степени раздражения. Сработка пожарной сигнализации — вещь сама по себе неприятная. Но когда это событие приобретает рукотворный характер, да еще и накануне визита Генерального секретаря, оно мгновенно превращается в ЧП государственного масштаба.

Глава дипмиссии расположился за массивным дубовым столом, на котором в беспорядке громоздкими стопками лежали папки с гербами МИД СССР. Посол в который уже раз снимал и протирал фланелевой салфеткой роговые очки — именно этот монотонный жест выдавал его крайнее напряжение. Алексей Федорович знал наверняка: при определенном развитии событий подобный прокол может стоить ему карьеры.

На фоне потепления отношений между Западом и Востоком ФРГ превратилась в точку притяжения для всего советского политического истеблишмента. В кремлевских кабинетах шла ожесточенная борьба за влияние и, как следствие, за его кресло в Бонне. С чьей-то легкой руки в Москве распространилось мнение, что уровень доверительности в отношениях с Генсеком напрямую зависит от участия в процессе разрядки. «Ну а где куется эта разрядка, если не в Бонне?» — завистливо рассуждали интриганы со Старой площади.

Больше всего Истомин опасался даже не за собственную номенклатурную судьбу. Хотя и это обстоятельство имело значение. Для него было крайне важно довести до конца оформление советско-германского союза. Действовать в интересах общего дела — в силу особенностей характера — Алексею Федоровичу всегда было куда легче, нежели в личных.

Напротив него сидел резидент КГБ полковник Игорь Прокопьевич Кузнецов.

— Игорь Прокопьевич, вы уверены? — в который уже раз переспрашивал Истомин. — Ну интриган, ну карьерист, ну авантюрист… Но чтобы предатель? Да он же всю свою жизнь беззаветно служил партии и Отечеству… Ничего не понимаю!

Полковник открыл папку, достал оттуда берлинский конверт и протянул собеседнику. Истомин со смешанным выражением брезгливости и недоверия принялся вчитываться в инициативную записку Марфы Григорьевны. Ему хотелось выплеснуть все свое возмущение, но нужных слов не находилось. Предательство само по себе всегда оставалось для Алексея Федоровича худшим из человеческих пороков. Но то, что оно исходило от столь талантливого и доверенного сотрудника, как Юрий Антонович, окончательно дезавуировало его картину мира.

— Не он первый, не он последний, — философски заметил резидент. — Самое главное — вовремя взяли.

— И где они сейчас?

— Вариантов немного. У меня, — коротко ответил Кузнецов .

— Но вы же понимаете?..

— Понимаю!

— Откуда у вас это письмо?

— Вольф прислал, — не моргнув глазом, ответил полковник.

— Серьезно? — в голове у опытного Истомина мгновенно прокрутилась хитроумная комбинация берлинца. — М-да, на лету подметки отрывает!

— Не могу не согласиться.

— А что с этим турком или кто он там на самом деле?

— Тоже у меня.

— Но как же… Придется сообщить властям. Начнется скандал, поднимется пресса! — вслух рассуждал посол. — А если мы этого не сделаем, Бонн обвинит нас в похищении человека на своей территории. И все это дерьмо — накануне визита Леонида Ильича. Может, стоило подождать, Игорь Прокопьевич?

— А что бы это дало? — усмехнулся резидент. — Шпион в ближнем окружении Генсека во время саммита — это будет похуже, нежели липовый монтер у нас в посольстве.

— Но мы… мы должны с этим что-то делать. Мы не сможем скрывать… ЧП… бесконечно! У этого электрика или сантехника наверняка есть родственники, сообщники… Да мало ли кто! Любовница, в конце концов. Они будут его искать.

— Это мы еще посмотрим, — в голосе полковника послышался азарт хищника.

— Надеюсь, это не то, о чем я подумал? — Истомин с сомнением посмотрел на собеседника.

— Не совсем, Алексей Федорович… — удовлетворенно произнес Кузнецов, указывая на письмо Ледниковой. — Вольф, несмотря ни на что, все еще мой должник. Сейчас проведем очную ставку турка с Ледниковыми, задокументируем все как положено, а потом пусть Миша подчищает. Уж поверьте, комар носа не подточит. У нас таких мастеров и близко нет. Никто и никогда не узнает, что в посольство проник посторонний! Мы здесь совершенно ни при чем! Ну а после завершения переговоров отправим Ледниковых на Родину. Пусть там разбираются, что с ними делать и как наказывать.

— А вы не боитесь, что эта история несмываемым пятном ляжет на репутацию вверенного мне посольства? — прямо поинтересовался Истомин.

— А кто об этом будет знать? — жестко парировал разведчик. — Вы, я, Басов и мои оперативники?

— А Москва? Там ведь тоже люди…

— Те люди давно усвоили простое правило: болтун — находка для шпиона. Лишний шум вокруг этой зарвавшейся номенклатурной четы никому не нужен. И Юрию Владимировичу тоже…

— Я все равно не понял, а что будет с турком?

— На Родину поедет…

* * *

В уютной ведомственной квартире Кузнецовых, расположенной в тихом зеленом квартале Бад-Годесберга, пахло яблочным штруделем с корицей, крепким чаем и ландышами. За окнами сгустились майские сумерки, и Римма Карловна взволнованно поглядывала на часы. В последнее время ее не на шутку волновало состояние мужа. Игорь Прокопьевич постоянно задерживался на работе, приходил домой задумчивым и часто отвечал невпопад. «Господи, скорее бы прошла вся эта суета с приездом Леонида Ильича и посольская рутина вернулась в привычное русло», — подумала женщина, аккуратно вытаскивая из духовки аппетитную выпечку.

Да-да, несмотря на то, что ее драгоценный Кузнецов упрямо называл этот кондитерский изыск «яблочным пирогом», она жестко настаивала на «штруделе». Римма Карловна достала красивую жестяную банку и слегка присыпала десерт корицей. В морозилке ждало своего часа сливочное мороженое. Женщина планировала добавить его при подаче на стол: полковнику безумно нравилось сочетание горячего и холодного. «Только если он задержится еще на десять минут, о любимом контрасте придется забыть», — жена резидента с досадой поставила специю на место.

Наконец из прихожей раздался нечеткий звук отпираемого замка. Римма Карловна обрадовалась от всей души — все-таки у вечера появились шансы пойти по плану. На пороге показался муж.

— О, какие соблазнительные запахи! Неужели меня ждет мой любимый яблочный пирог?! — весело произнес полковник вместо приветствия.

— Игорек, пока ты переоденешься и помоешь руки, твой штрудель уже будет стоять на столе, — улыбнулась Римма Карловна.

Кузнецов рассмеялся.

— С мороженым?

— С мороженым! Но сначала — шницель с зеленым салатом.

— Риммочка, мяса не хочу, я и так сегодня свирепее некуда, — вздохнул полковник. — Лучше дай двойную порцию сладкого.

— Как скажешь, — быстро согласилась жена. У Риммы Карловны было чрезвычайно важное дело к мужу, и спорить из-за ужина она не собиралась.

Обменявшись новостями о прожитом дне и подождав, пока супруг покончит со сладким ужином, Римма Карловна приступила к деликатной части программы. Она достала из кармана элегантного домашнего платья сложенный вчетверо листок. «Ну вот, началось в колхозе утро… И дома нет покоя», — разочарованно подумал Игорь Прокопьевич.

— Ну что там еще стряслось? Марсиане решили записаться на прием к Генсеку? — полковник сделал неловкую попытку отшутиться.

— Здесь не до шуток, — Римма Карловна требовательно посмотрела на супруга. — Вопрос действительно важный!

— Ладно, куда от тебя денешься?! — Кузнецов знал жену как себя: она не отстанет. — Давай уже, что ты там приготовила?

Римма Карловна молча протянула ему бумажку.

— Твою дивизию! — выругался резидент. — Прости, Риммка, не сдержался. Как это к тебе попало?

— После уроков меня остановила группа симпатичных женщин, — спокойно ответила она. — Попросили помочь. Сказали, им больше не к кому идти.

— Римма, сколько раз я тебе говорил: не связывайся с незнакомцами! Даже если они кажутся самыми милыми и распрекрасными людьми на свете. Мы ведь не в Москве!

— Знаю, Игорь, знаю, — перебила она его. — Мы не в Москве и даже не в Варшаве! Я тебя за все годы хоть раз о чем-нибудь просила?

Кузнецов внимательно читал письмо, полученное Риммой Карловной от неизвестных ходатаев. Лицо его мрачнело с каждой секундой. Резидент чувствовал: еще немного, и накатит жестокая головная боль.

— Одевайся!

Супруга не стала уточнять, что именно он имеет в виду. Они никогда не разговаривали о важном дома. Игорь Прокопьевич считал, что береженого Бог бережет, и приучил к нехитрым правилам всю свою семью.

Вскоре они молча прогуливались по благополучным кварталам дипломатического Бад-Годесберга. Римма Карловна не торопилась. Она прекрасно знала: полковник сейчас привычно сканирует окрестности, проверяя, нет ли за ними хвоста.

— Дорогая, это не новость! — наконец собрался он с духом.

— То есть люди от имени десятков тысяч моих соотечественников, не по своей вине разбросанных по всему Союзу, поехали в Москву ради прошения в Верховный Совет? А их стали… задерживать прямо по пути? — на глазах Риммы Карловны выступили слезы. — Да как же так?! Столько лет прошло! Неужели мы не можем вернуться туда, где жили веками?! Ведь люди всего-то и просят: помогите сохранить традиции и культуру или дайте возможность воссоединиться с родственниками. Игорь, это простые люди, работяги, которые тяжелым трудом зарабатывали себе на жизнь! Они никакие не диссиденты! А вы их в каталажку?! Злодеев вам, что ли, не хватает?! Разве так можно?

— Римма, это цена!

— Це… что? — опешила она.

— Это цена! То, что я тебе сейчас скажу, должно остаться строго между нами.

— Обещаю!

— За рамками публичных мероприятий между Леонидом Ильичом и канцлером будет достигнуто негласное соглашение. Советские немцы получат право на выезд. Не сразу… И небольшими группами…

— Тогда зачем? — она недоуменно посмотрела на мужа.

— Затем, что наверху не все согласны с подобной вольницей, — глухо ответил полковник. — Там резонно опасаются: вслед за немцами придется выпускать евреев, прибалтов и черт знает кого еще. Это мнение большинства.

— Да что ж это за времена такие?! — в сердцах воскликнула Римма Карловна, кутаясь в кашемировую шаль.

— Или так — или никак, Римма!

Кузнецов никогда не страдал от избытка иллюзий. Он просто обнял супругу за плечи, зная, что она, взвесив полученную информацию, поймет, что это лучшее из худшего.

* * *

В квартире политического советника Басова стоял полумрак. Гостиная освещалась только точечным светом и мерцающим экраном телевизора. Укутавшись в теплый клетчатый плед, Альбина увлеченно смотрела «Место преступления». Этот немецкий детективный сериал набирал обороты с выходом каждой серии. Зрители с нетерпением ждали очередного расследования, а во время трансляции улицы Бонна будто вымирали.

Стрелец вернулся домой в тот момент, когда на экране комиссар Финке в исполнении Клауса Шварцкопфа сорвался в песчаный карьер. Беглый преступник Бродшелл картинно застыл на краю обрыва: детектив под толщей песка уже задыхался, и счет шел на минуты. Злодей мучился дилеммой — спасти преследователя или сбежать, чтобы завершить начатое и отомстить за гибель любимой девушки. Фильм крепко держал зрителей острым социальным подтекстом. Режиссер открыто ставил вопрос о равенстве всех перед законом, и ситуация, когда в благополучном немецком обществе находились те, кто «ровнее», всерьез беспокоила граждан.

— Спорим на поход в бассейн, — шепнул советник жене. — Злодей откопает комиссара!

— Откуда ты знаешь? — удивилась Альбина.

— Милая, ну это же кино, разве может быть иначе? Добро непременно должно побеждать зло. В противном случае зачем тратить время на то, что не дает человеку надежды?

— Костик, смотрю, тебя потянуло на философский лад! — улыбнулась жена. — День, похоже, был непростой?

— Ты, как всегда, в точку.

— Расскажешь? — Альбина мельком взглянула на него. — Только дай досмотреть!

— Нет.

— Не дашь досмотреть или не расскажешь? — рассмеялась она.

— Не расскажу.

— Тогда посиди со мной еще чуть-чуть. До конца осталось немного, потом будем ужинать.

— Я не голоден, спасибо! — отказался он. — А где Татка? Неужели спит?

— Спит. У них сегодня была очередная репетиция завтрашнего дня. Бедняжка слишком выложилась и эмоционально перенапряглась. Вернулась домой опустошенная, будто с утра до вечера мешки таскала. Все-таки дарить цветы первым лицам не каждому ребенку выпадает. А наша — ответственная!

— Вся в маму!

С этими словами Стрелец удобно устроился на диване, закинув ноги на журнальный столик. Когда картина закончилась, он уже вовсю дремал. Альбина заботливо укрыла мужа пледом. До исторической встречи в верхах оставались считанные часы.

* * * * * * *

Сон становится явью.

Думский политик — Нестором Махно.

Приазовье — свободной республикой.

Идет выкладка третьей книги

https://author.today/reader/531645/5087457

Глава 7

ГЛАВА 7

ПОДАРОК СУДЬБЫ

В салоне государственного борта № 1 — хотя по личному указанию Брежнева самолету присвоили традиционный пятизначный номер — царила двойственная атмосфера. С одной стороны, команда Генсека была уверена, что подготовительная работа проведена на «отлично», спорные вопросы согласованы, а острые углы сглажены, так что впереди осталась преимущественно протокольная часть. С другой стороны, масштаб геополитических изменений, непосредственными участниками которых они стали, заставлял волноваться даже самых хладнокровных.

Леонид Ильич Брежнев сидел у иллюминатора, зажав между пальцами незажженную сигарету. По рекомендации врачей он не курил уже пару дней, и в этой части терпение Генсека было на исходе. Еще с фронта Леонид Ильич помнил, как успокаивает и придает уверенности запах табака. И, по большому счету, было неважно, держишь ты в пальцах дорогую сигарету или самокрутку с махоркой — в его биографии бывало и такое. Наверное, поэтому главный коммунистический лидер планеты умел ценить комфорт, любил эстетичные мелочи и заботился о том, чтобы быт советских людей улучшался. «Хватит! Навоевались! — любил повторять он в узком кругу. — Дайте народу вздохнуть!»

До посадки оставалось не более получаса.

— Ну что, Андрей Андреевич, — обратился он к министру иностранных дел, наблюдая за тем, как под крылом самолета проплывают идеально распланированные немецкие поля. — Кто бы мне сказал в сорок пятом, что я буду к немцам с миром лететь… не поверил бы… Еще бы и морду набил за такие шутки!

Громыко, как всегда безупречно застегнутый на все пуговицы своего традиционного темно-серого костюма, сидел в кресле напротив. Сохраняя совершенно непроницаемое выражение лица, министр неопределенно кашлянул в кулак. В его холодных глазах мелькнуло подобие понимания.

— Время меняет геополитические реалии, Леонид Ильич. Важно, что именно мы — советские коммунисты — поняли это прежде остальных и сами сделали важный шаг навстречу. Такое мужество не каждому по плечу.

— Андрей, меньше пафоса, все-таки не на Политбюро, — заметил Генсек, но по всему было видно, что ему приятно. — Канцлер их тоже оказался достойным союзником, а не кисейной барышней.

— С этим не поспоришь, полагаю, досталось ему поболее, чем он ожидал, вступая на путь разрядки, — произнес министр. — За Московский договор оппозиция его чуть живьем не съела. До сих пор зубами скрипят, не понимая своего счастья. А теперь еще этот скандал с меморандумом Шмидта.

— Знаю, — Брежнев вернул на столик неиспользованную сигарету. — Но теперь все изменится. Для Брандта наш прилет — звездный час!

— К сожалению, это понимаем не только мы, но и их правые. Боюсь, оппозиция постарается внести свою ложку дегтя в наш идеальный сценарий, — ответил Громыко. — Мы будем вынуждены как-то реагировать на их политические лозунги. Истомин пишет, что основное внимание противники новой восточной политики Брандта сфокусируют на гуманитарной корзине. Будьте готовы: отвечать на вопросы о судьбе советских немцев и «узников совести» все равно придется, при всем нашем стремлении этого избежать.

— Вот ведь олухи, счастья своего не понимают, — как бы невзначай проронил Генсек. — Да только наши миллиарды перебьют любые политические спекуляции.

— Насчет наших миллиардов существует некоторое расхождение во мнениях…

— Это почему же?

— Они стоят на том, что это их миллиарды, поскольку именно они кредитуют «сделку века».

— Смешно, — Брежнев пристально посмотрел министру в глаза. — Это наши миллиарды! Потому что без наших контрактов не будет ни кредитов, ни тысяч новых рабочих мест для немецких трудящихся, ни дешевого газа — только американские ракеты. А ракетами детей не накормишь!

— Ничего не поделаешь, такая система… Вместо того чтобы направить коллективные усилия на достижение общей цели, люди тратят свою энергию на борьбу за власть. В нашей стране, к счастью, этот этап общественного развития уже преодолен.

— Ты-то сам себе веришь? — иронично усмехнулся Леонид Ильич.

В проходе между рядами появился начальник личной охраны Генсека. Он коротко доложил:

— Леонид Ильич, скоро пойдем на снижение. Пора переодеваться. Немецкий почетный караул уже строится на летном поле. Погода на земле отличная, плюс восемнадцать.

— Восемнадцатого плюс восемнадцать, — скаламбурил Генсек, поднимаясь со сделанного по спецзаказу кресла. В свои шестьдесят шесть он все еще сохранял ту мощную, сибаритскую стать, которая так импонировала зарубежным репортерам.

— Ну что, дорогие товарищи! — подмигнул он членам высокой делегации. — Начинаем игру. Главное — улыбаться. Запад любит, когда мы в хорошем настроении. От этого он расслабляется и снижает пошлины.

* * *

Внизу, на залитом майским солнцем бетоне, обстановка напоминала растревоженный улей. Советский посол Алексей Истомин нервно поправлял очки, стоя рядом с федеральным канцлером ФРГ Вилли Брандтом. Вокруг них плотным кольцом роилась пресса — сотни репортеров с тяжелым съемочным оборудованием оккупировали специально выстроенные для них помосты. Горожане с советскими и немецкими флажками и букетами цветов буквально заполонили разрешенные зоны, с нетерпением ожидая советский борт № 1.

Немецкий канцлер выглядел совершенно спокойным, но Истомин, хорошо искушенный в чтении чужих эмоций, чувствовал, что эта невозмутимость напускная. Это был не просто первый в истории визит советского лидера в ФРГ — на глазах у всего мира открывалась новая страница двусторонних отношений. Изжившую себя парадигму «победитель — побежденный» сменяла концепция взаимовыгодного сотрудничества ради мира в Европе. Наступало время окончательного признания послевоенных границ, краха доктрины Хальштейна и начала новой эры.

Или… колоссальный скандал, если что-то пойдет не так. И хотя посол Истомин был уверен в том, что подготовительная работа выполнена на все сто, в его обязанности входила постоянная готовность к непредвиденным поворотам. Боковым зрением он заметил федерального министра по особым поручениям Эгона Бара — человека, который войдет в историю, как архитектор новой восточной политики. Бар, с которым в последний месяц они находились на круглосуточной связи, перехватил взгляд советского посла и едва заметно кивнул, словно транслируя: «Мы сделали все, что могли. Теперь слово за первыми лицами».

Воздух заколебался. Четыре мощных турбореактивных двигателя Ил-62М ревели над посадочной полосой. Колеса огромного бело-синего лайнера с гордой надписью «Аэрофлот» и государственным флагом СССР на киле коснулись немецкой земли. Замедляя ход, самолет покатился по полосе и развернулся к правительственному терминалу.

— Ну, с Богом, — тихо прошептал Истомин по-русски.

— Was haben Sie gesagt, Alexej? — обернулся к нему Брандт.

— Я сказал, господин федеральный канцлер, что история пишется прямо сейчас, на этом бетоне, — быстро сориентировался Истомин.

Брандт усмехнулся, его лицо посветлело:

— С Богом, господин Истомин!

Лайнер замер. К передней двери медленно подкатили трап с символикой аэропорта. Оркестр бундесвера, одетый в светло-серую парадную форму, вытянулся по струнке. Командир почетного караула прижал вытянутую ладонь к козырьку.

* * *

Брежнев стоял у двери, пока бортпроводники возились с замками. За его спиной замерла советская делегация: Громыко, министр внешней торговли Патоличев, министр гражданской авиации Бугаев, помощник Генсека Андрей Александров-Агентов, по праву считавшийся гением советской внешней политики, а также группа крепких ребят из «девятки» КГБ под руководством Рябенко.

— Леонид Ильич, — Александров-Агентов шагнул ближе, держа в руках кожаную папку. — Напоминаю: первый контакт — чисто протокольный. Рукопожатие с Брандтом и никаких комментариев. Журналисты будут ловить каждое слово. Пожалуйста, не делайте резких заявлений прямо у трапа. Для прессы подготовлено коммюнике.

— Ладно тебе, Андрей, сам знаю, но за напоминание спасибо! — добродушно проворчал Брежнев. — Пусть другие суетятся, а нам не пристало. Мы — великая держава!

Щелкнул замок. Дверь поползла в сторону, и в салон ворвался гул аэродрома, смешанный со свежим весенним ветром и запахом авиационного керосина.

Брежнев сделал глубокий вдох, нацепил на лицо свою знаменитую, чуть усталую, но невероятно харизматичную улыбку и шагнул на верхнюю платформу трапа.

Открытые галереи здания аэропорта, под завязку заполненные людьми, взорвались аплодисментами. Вспышки сотен фотоаппаратов озарили и без того солнечный день. Генсек скромно поднял правую руку, приветствуя собравшихся.

«Хорошее начало! — подумал он. — Надо же, не хуже, чем в Берлине или в Варшаве! А твердят: враги, враги!»

Он уверенно спустился по ступеням. В двух шагах за спиной поспевал Громыко. Даже непроницаемый «Мистер Нет» улыбался. Это был действительно редкий момент, достойный фотокамер.

Канцлер Брандт в компании федеральных министров встретил советского друга у самого трапа. Он тепло приветствовал гостя. Оба знали, что это не показное радушие, а выражение искренней симпатии и благодарности за сотрудничество.

Стрельцу, который также находился в группе встречающих, было невероятно интересно наблюдать за лидерами двух стран. Несмотря на внешнюю мягкость, оба были с явно жесткими характерами — мужчины, привыкшие играть и побеждать. У обоих — высокие лбы с залысинами, непокорные, тронутые сединой волосы и колоссальный опыт за плечами.

Телеканалы в прямом эфире транслировали этот исторический момент: «Генеральный секретарь Брежнев ступил на землю Федеративной Республики… Канцлер Брандт приветствует гостя…»

— Добро пожаловать в Федеративную Республику, господин Генеральный секретарь, — произнес Брандт, и Истомин заметил, как расслабились плечи канцлера. Первый барьер был пройден. — Мы надеемся, что этот визит еще больше укрепит наши отношения!

— Добрый день, господин канцлер, — ответил Брежнев. — Рад вас видеть в добром здравии. Долетели отлично. Ваше небо встретило нас прекрасной погодой.

Виктор Суходрев переводил быстро и четко. Стрельцу даже показалось, что это лишнее — два руководителя превосходно понимали друг друга без посредников.

Командир почетного караула трех родов войск бундесвера чеканным шагом приблизился к Генсеку. Офицер вскинул правую руку к парадной фуражке и отрапортовал Брежневу. Военный оркестр исполнил государственные гимны. Сначала — гимн Советского Союза. Члены советской делегации замерли, Леонид Ильич вытянулся в струнку. Советнику очень хотелось узнать, о чем в этот момент думает Генсек. Зазвучал гимн Германии. Канцлер Брандт стоял, слегка наклонив голову влево.

После того как музыка отзвучала, Брежнев в сопровождении канцлера Брандта прошел вдоль армейского строя. Молодые немецкие парни в серых кителях с любопытством провожали советского лидера глазами. В их взглядах не было враждебности — в них читалась надежда на то, что народы больше никогда не будут смотреть друг на друга через прицел автомата.

* * *

После обхода караула началась процедура представления делегаций. Брандт подводил Брежнева к членам своего кабинета.

— Министр иностранных дел Вальтер Шеель, — отрекомендовал канцлер подтянутого, улыбающегося мужчину.

— Наслышан, как же, — слегка в нос прогудел Брежнев, пожимая тому руку. — Андрей Андреевич мне не раз говорил, какой вы жесткий переговорщик. Но ничего, мы тоже не из робкого десятка.

Шеель вежливо улыбнулся:

— В дипломатии, господин Генеральный секретарь, жесткость, порой, — это лишь способ быстрее найти компромисс.

— Золотые слова, — согласился Леонид Ильич. — Мы с вами этот компромисс непременно найдем. Главное, чтобы промышленники не отставали.

Когда очередь дошла до супруги канцлера Рут Брандт, Брежнев преобразился. Вся его государственная строгость мгновенно испарилась. Они уже были знакомы, и советский лидер искренне восхищался этой женщиной. Он, не задумываясь, наклонился и элегантно поцеловал ей руку.

— Рад видеть вас, фрау Рут, — тепло произнес он. — Вилли — счастливый человек, раз у него такой крепкий тыл. Надеюсь, вы покажете мне Бонн? Мне говорили, у вас тут очень красивые парки.

Рут Брандт слегка покраснела от неожиданного комплимента.

— Мы приготовили для вас лучшую программу, господин Брежнев. Но, боюсь, мужчины отнимут у вас все время своей политикой.

— А мы от них сбежим, — заговорщицки шепнул Генсек, и стоящие рядом немецкие чиновники, услышав перевод, негромко рассмеялись.

Атмосфера разряжалась на глазах.

Однако Стрелец, стоявший чуть в стороне и внимательно следивший за обстановкой, заметил, как к Эгону Бару подошел один из офицеров безопасности и что-то поспешно зашептал на ухо. Министр по особым поручениям изменился в лице. Он тут же направился к Громыко и Истомину.

— У нас накладка, — тихо сказал Бар, обращаясь к советским коллегам. — По пути следования кортежа, недалеко от резиденции Петерсберг, собралась толпа. Около двух тысяч человек. В основном правые активисты. Полиция пока их сдерживает, но они стремятся перекрыть одну из полос. Лозунги не самые приятные. Мы предлагаем изменить маршрут и поехать в объезд, через резервную трассу.

Громыко нахмурился, его густые брови сошлись у переносицы.

— Изменить маршрут? Как вы это себе представляете? — министр резко повернулся к Бару. — Это будет выглядеть так, будто Генеральный секретарь испугался кучки хулиганов. Завтрашняя пресса выйдет с заголовками: «Брежнев сбежал от протестующих в Бонне». Это неприемлемо. Алексей, что думаешь?

Истомин только посмотрел в сторону Брежнева, который в этот момент что-то рассказывал Брандту, активно жестикулируя.

— Леонид Ильич не поймет, — покачал головой Громыко. — Он фронтовик. Если мы повезем его задворками, он нам этого не простит.

— Но безопасность… — посол Истомин наконец высказал свои опасения. — Эгон, ваша полиция гарантирует, что машины не заблокируют?

— Гарантирует, Алексей, на этот счет можешь не сомневаться, — быстро ответил Бар. — Коридор обеспечим. Но будет шумно. И лозунги… они не самые… дружественные.

Громыко спешно подошел к Генсеку, который завершал протокольные приветствия и собирался сесть в предоставленный хозяевами «Мерседес».

— Леонид Ильич, есть срочная информация, — негромко сказал глава советской дипломатии, наклонившись к самому уху Брежнева. — По дороге демонстрация. Правые реваншисты. Немецкая сторона предлагает поехать в объезд.

Брежнев замер. Улыбка мгновенно сошла с его лица. В глазах мелькнуло упрямство, хорошо знакомое товарищам из Политбюро. Генсек мимоходом взглянул на Брандта, который с тревогой наблюдал за этой сценой.

— В объезд? — переспросил Брежнев. — Из-за кого? Из-за недобитков этих? Которые тридцать лет назад от нас в бункерах прятались? Нет, Андрей. Поедем так, как положено. По главной дороге. Пусть смотрят. Пусть видят, что Советский Союз приехал разговаривать о мире. Вилли, — обернулся он к канцлеру. — Садись со мной в машину. Поехали.

На лице канцлера появилось выражение глубокого уважения. Он осознал: этот визит не будет легкой прогулкой, и советский лидер готов к любым неожиданностям — как дипломатическим, так и политическим.

— Gut, Leonid, — сказал Брандт, впервые назвав его по имени. — Поехали по главному маршруту. Нам бояться некого!

Черные «Мерседесы» и советские «ЗиЛы» сопровождения мчались по автобану на высокой скорости. Впереди и сзади, оглашая окрестности сиренами, летел эскорт мотоциклистов. Брежнев сидел на заднем сиденье лимузина рядом с Брандтом. Напротив них устроился Суходрев.

— Леонид Ильич, — Брандт открыл пачку и протянул ее Генсеку.

Брежнев решил, что сегодня можно отойти от предписаний медиков, взял сигарету и с удовольствием затянулся.

— Я должен извиниться за эти демонстрации, — продолжал канцлер. — У нас демократия, каждый имеет право выражать свое мнение, даже если это мнение ошибочно и вредно для государства.

— Да ну их, — Брежнев махнул рукой, глядя в окно на пролетающие мимо ухоженные немецкие поля и чистенькие домики с черепичными крышами. — У нас говорят: «Собака лает — караван идет». Брось, Вилли. Я все понимаю. Демократия — штука сложная. У нас в Москве таких демонстраций, конечно, нет, у нас народ политику партии поддерживает. Но я на этих крикунов не обижаюсь. Они кричат от слабости. Их время ушло. Прошлое нельзя вернуть, как бы им того ни хотелось. Наша задача — думать о тех, кто будет жить после нас. Вот скажи мне, твой сын… как его зовут? Питер?

— Петер, — улыбнулся Брандт. — Но вообще-то у меня их трое.

— Вот… Они ведь не хотят воевать с Россией?

— Ни в коем случае, — твердо ответил канцлер. — Они и их сверстники хотят летать в Москву, учиться, торговать. Мои сыновья устали от вечного страха перед ядерной войной.

— Вот и отлично, — Брежнев похлопал Брандта по колену. — Для них и работаем. А то, что не свяжет нас на земле, свяжет под землей. Трубы мы ваши купим, несмотря ни на что, и газ по ним пустим. Мои сибирские запасы — они, знаешь, какие? На сто лет вперед хватит!

Кортеж свернул к резиденции Петерсберг и начал приближаться к горе. Впереди, там, где дорога сужалась, тревожно мигали синие проблесковые маячки. Полицейские в шлемах и со щитами с трудом оттесняли рассерженную толпу от проезжей части. В руках у демонстрантов были плакаты на немецком и русском языках: «Свободу Балтийским странам!», «Брежнев — палач Праги!», «Брежнев, отпусти наших братьев - советских немцев!» Оцепление изо всех сил сдерживало натиск. Автомобили сбросили скорость. В лобовое стекло шедшей впереди машины сопровождения шмякнулось яйцо, оставив грязный желтый след.

— Леонид Ильич, пригнитесь немного, от греха подальше. Мало ли что у них там в руках, — заботливо предложил Суходрев.

Вместо этого Брежнев, напротив, подался к самому стеклу. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, даже суровым. Он смотрел прямо на протестующих. Один из демонстрантов — молодой человек с длинными волосами и в куртке с американской символикой — вплотную подбежал к лимузину, выкрикивая что-то оскорбительное и тыча пальцем в машину. Генсек поймал его взгляд через стекло. И вдруг… поднял руку и сделал парню легкий, едва заметный приветственный жест, словно старому знакомому.

От неожиданности активист спекся. Его рот так и остался открытым, а рука с плакатом медленно опустилась. Он рассчитывал увидеть за бронированным стеклом зловещего диктатора, монстра из пропагандистских страшилок, а обнаружил немолодого, уверенного в себе человека, который не испытывал к нему ни страха, ни злости. Только легкую, снисходительную иронию. Кортеж проскочил опасный участок и въехал на тщательно охраняемую территорию Петерсберга.

— Леонид, мне искренне жаль. Это был позорный инцидент. Полиция накажет виновных, — повторно извинился канцлер, когда машина остановилась.

Брежнев рассмеялся — громко, раскатисто, от всей души.

— Перестань, Вилли! Какое «накажет»? Парень просто перебрал пива с утра. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы они нас встретили с цветами и песнями, я бы забеспокоился. Подумал бы: что-то тут не так, немцы нас обмануть хотят, усыпить бдительность. А так — все честно. Они нас злят, мы их злим. Нормальный политический процесс. Главное, чтобы на переговорах у нас с тобой яйца по столу не катались.

Брандт улыбнулся с явным облегчением.

— Удивительные вы люди, русские… Нам, немцам, иногда не хватает вашего… оптимизма.

* * *

Расположившись в лобби резиденции Петерсберг, Евгений Стрелец внимательно наблюдал за хозяевами и гостями саммита. Волею судьбы заброшенный на полвека в прошлое — в семьдесят третий год, он теперь обитал в теле Константина Ивановича Басова, политического советника советской дипмиссии в ФРГ.

Стрелец уже смирился с отсутствием смартфонов, открытых границ, GPS-навигации и компьютеров как таковых. Привык к тяжелому сигаретному смогу в кабинетах и даже к тому, что Брежнев вживую не только выглядит, но и на самом деле гораздо мощнее, умнее и живее, чем на архивных записях и в анекдотах. Он пришел к грустному выводу, что Леонид Ильич оказался недооцененным политиком. Но то, что случилось в холле правительственной резиденции минуту спустя, едва не выбило почву из-под ног советника.

Среди грандиозной суматохи, которой обычно сопровождаются визиты такого уровня, мелькнуло смутно знакомое лицо. Стрелец даже не сразу это осознал. Сначала взгляд зацепился за манеру держать плечи, за избыточно прямую, «армейскую» осанку того, кто привык к жесткой дисциплине и постоянному самоконтролю. Затем в глаза бросился характерный, чуть асимметричный прищур.

На вид мужчине было лет пятьдесят пять-шестьдесят. Явно сшитый на заказ костюм-тройка сидел на нем как влитой. В правой руке он держал модный кожаный дипломат. Рядом с ним стояла молодая симпатичная женщина с блокнотом в руках и быстро делала пометки. Когда этот незнакомец достал зажигалку и прикурил советский «Космос», Евгений замер, забыв, как дышать.

«Дед!» — осенило его. Алексей Владимирович Стрелец собственной персоной! Вот это номер! Последний раз он, тогда еще сам ребенок, видел его незадолго до гибели в девяносто первом году. Потом - только на фотографиях из семейного альбома. «Неужели я смогу узнать тебя ближе?» — такого щедрого подарка от судьбы Стрелец не ожидал.