Дипломат. Игры компромиссов - 2

Глава 1

Глава 1

СТРАСТИ НАКАЛЯЮТСЯ

Снова и снова Юрий Антонович Ледников анализировал события, приведшие его к опале. По всему выходило: главной причиной отстранения от сопровождения Генсека в ФРГ стал скандал, в который угодила его жена. О собственных опрометчивых шагах за спиной посла он не думал. Ледников слишком давно и безнаказанно подсиживал коллег, чтобы уверовать в собственную неуязвимость. Но добиться от Марфы Григорьевны внятных объяснений не удавалось. Она держала глухую оборону, а любой вопрос на щекотливую тему воспринимала, как личное оскорбление. Пожалуй, впервые за свою долгую и успешную дипломатическую карьеру Ледников не понимал, как действовать. Его мучила не только неопределенность, но и страх навредить себе еще больше, окончательно загнав ситуацию в штопор.

А тут еще этот чертов Басов! Вот кто настоящий бенефициар всей этой истории. Теперь он займет место Ледникова возле Леонида Ильича, закрепится в ближнем круге, а ведь такой шанс выпадает только раз в жизни. В приступе ярости Юрий Антонович раздавил едва начатую пачку сигарет «Marlboro». Он не имел ничего против новой восточной политики, но полагал: возглавлять ее реализацию с советской стороны должен не Истомин и не какой-то там Басов, а он сам. Именно поэтому он так рассчитывал на контакт с Леонидом Ильичом.

Ну не Басов же подсунул супруге этого несчастного Солженицына? Да и Истомин не стал бы так мелочиться.

Ледников потянулся к трубке, решив еще раз объясниться с женой, но так и не сделал этого. На пороге возник наглец Зотов.

Сергей Петрович Зотов служил в советской дипмиссии в ФРГ референтом. Но — самое главное — он приходился племянником члену Политбюро Степану Яковлевичу Дамбицкому. Это был тот самый Зотов, «разборка» с которым обернулась для Марфы Григорьевны позором и отстранением от руководства женсоветом, а для самого Юрия Антоновича — крахом надежд на очередной карьерный взлет.

— Вы что-то хотели? — спросил Ледников с едва скрываемым отвращением.

— Юрий Антонович, — Зотов, казалось, совершенно не заметил настроения начальника, — мне тут Константин Иванович поручил подготовить список основных сотрудников кабинета Брандта, а я…

— Что «вы»? До сих пор не потрудились узнать, с кем имеете дело? Шеель, Шмидт, Геншер, Фридерихс… Вам эти фамилии ни о чем не говорят?

— Да нет, не в них дело. Его интересует технический персонал: референты, помощники, советники. Тут я не очень… Может, подскажете? — Зотов наивно распахнул глаза.

— А… — Ледников хотел было отправить молодого специалиста по известному адресу, но сдержался. — Скажите, Зотов, а зачем ему вдруг понадобились эти люди?

— Не знаю! Я не спрашивал, — искренне ответил референт.

— Ну так узнайте, а потом приходите!

«Сгорел сарай — гори и хата, — подумал Ледников. — Через десть лет таких придурков, как Зотов, станут назначать послами. Куда страна катится?!»

Юрий Антонович решительно набрал домашний номер.

— Марфа, скажи на милость, зачем ты вообще связалась с этим Зотовым? — в этот раз он обратился к жене без предисловий.

— Ты сам разве сам не видишь? Как он одет, как разговаривает, какую музыку слушает!

— Марфа, ты не на партсобрании! Ответь, пожалуйста, на мой вопрос! Зачем?

— Я что-то не поняла, кто у вас там цербером подрабатывает: Кузнецов или ты?

— При чем здесь Кузнецов? — Ледников окончательно вышел из себя.

— Так он вызывал меня сегодня в посольство.

— И что?

— Был вежлив, обещал найти подонка, который меня скомпрометировал…

— Серьезно?

— Представь себе! А что тут такого. Человек на своем месте делает свою работу!

— Ну и дура же ты…

— Как ты смеешь?! — взвизгнула она.

— Долго он тебе байки травил? — Ледников пропустил крик мимо ушей.

— Я на часы не смотрела! — высокомерно отрезала жена.

Он с трудом дождался обеденного перерыва и рванул домой. Благо посольские жили недалеко от бывшего отеля «Гройер», в котором в тесноте и неудобствах ютилась советская миссия. После подписания Московского договора штат сотрудников значительно вырос, а условия остались прежними. Если это здание кого-то и устраивало, то только «контору»: там полагали, что расположение между железной дорогой и пустырем — идеальный фактор безопасности.

Впрочем, резидент Кузнецов на всякий случай оборудовал в посольстве специальную комнату, защищенную от прослушки. В зависимости от настроения коллеги называли ее, то «ящиком», то «лифтом», то «аквариумом». Сам Кузнецов рекомендовал обсуждать важное во время прогулок по набережной вдоль Рейна. Летом это еще куда ни шло, но зимой дипломаты старались сокращать свои речи до минимума. Ходили слухи, что немецкие власти вот-вот выделят участок для строительства новой современной дипмиссии, которую изначально спроектируют под советские стандарты. А пока было так, как было. В суете перед визитом Генсека здание посольства в буквальном смысле трещало по швам.

Ледникову понадобилось двенадцать минут, чтобы добраться до дома. Марфа Григорьевна встретила его с недоумением:

— Юрочка, что случилось? Ты ведь обычно обедаешь на службе! И дома шаром покати — я для себя я не готовлю, обхожусь легким перекусом.

Ледников ничего не ответил. Не снимая ботинок, он прошел в квартиру, обследовал люстру и торшер, раскрутил телефонную трубку, заглянул под столешницу на кухне, проверил спальню, посмотрел под кроватью и в вентиляции — ничего.

Марфа Григорьевна, округлив глаза, тенью следовала за ним.

— Юра, да объясни же, что происходит! Почему ты не снял обувь? — взвизгнула она.

— Марфа, ты что, серьезно не понимаешь? — он схватил ее за руку и, затащив в ванную комнату, открыл воду на полную мощность. — Ты полагаешь, этот козел тебе просто так зубы заговаривал?

— Какой «козел»? — супруга еще не осознавала всей серьезности ситуации.

— Я-то думал, ты у меня умная, а ты…

— Что я? — она почему-то тоже перешла на шепот.

— Ты что же, и впрямь думаешь, будто он купился на твой жалкий лепет? Поверил в то, что ты перепутала Симонова — или кого там еще — с Солженицыным. Даже я, твой муж, не верю ни единому слову!

— А он, в отличие от тебя, разбирается в людях! — огрызнулась она.

— В чем он разбирается?

— В людях!

— Ты это серьезно?!

— Конечно!

— Милая моя, пока ты там уши развешивала, его барбосы устанавливали у нас прослушку!

— А-а… Так вот почему ты ворвался в квартиру, не снимая обуви!

— Мои ботинки — это последнее, что должно тебя сегодня волновать!

— И что? А! Так ты из-за этого всю квартиру перевернул?! И что? Нашел? Нашел хоть одно доказательство? Микрофон или камеру? Или, может, целого товарища майора в шкафу?

— Боже, с кем я живу?! — в сердцах воскликнул Ледников.

— Значит так, — он силой усадил ее на бортик ванны, — сейчас ты мне расскажешь правду. Что ты на самом деле делала в том злосчастном магазине? В противном случае я не смогу помочь ни тебе, ни себе.

— Это я тебе всю жизнь помогаю…

— Последний раз спрашиваю, — он больно вцепился в ее плечо.

— Я ходила туда за выкройками!

— Марфа! Или ты говоришь все как есть, или готовься…

— К чему?

— К жизни жены учителя обществоведения в каком-нибудь зауральском поселке. Если повезет, будешь вести уроки труда у старшеклассников. Хотя, боюсь, с таким пятном, тебя к детям не допустят. Даже в провинции!

* * *

Евгений Борисович Стрелец, погибший от пули наемной убийцы на оживленном перекрестке в Боготе, волшебным образом очнулся в теле политического советника советской дипмиссии в ФРГ Константина Ивановича Басова. Судьба забросила его на полвека назад — в самый эпицентр событий, связанных с интеграцией Советского Союза в западно-европейское экономическое и политическое пространство.

С точки зрения Стрельца, это был наиболее знаковый период в послевоенной истории. Он был твердо убежден: именно германская политика Леонида Ильича Брежнева в те годы буквально спасла СССР от преждевременного краха, подарив стране еще полтора десятка лет стабильности и относительного благополучия. В противном случае все могло закончится ядерной катастрофой. Историю Московского договора и новой восточной политики Стрелец изучал еще в МГИМО. Поначалу он спорил с читавшим этот курс профессором Ольшевским, но чем глубже погружался в тему, тем яснее понимал: к началу семидесятых первая в мире Страна Советов действительно балансировала на грани коллапса.

На карту было поставлено слишком много. Противники разрядки искали любой повод сорвать подписание советско-немецкого соглашения. Причем «гадили» не только идеологические враги, опасавшиеся усиления Германии, но и собственные союзники. В отличие от своих коллег Стрелец точно знал: в аппарате канцлера Брандта служит Гюнтер Гийом — агент штази. Занимая пост личного референта Вилли Брандта, шпион имел доступ к сверхсекретным документам. Всего через год его разоблачение будет стоить Брандту кресла. Самым отвратительным было то, что восточногерманские коллеги вели эту игру за спиной СССР.

Об этих деталях Стрелец знал наверняка, но главным вопросом оставалось другое: насколько союзники осведомлены о плачевном состоянии советской экономики. Если реальное положение дел всплывет — быть беде!

Советник-посланник Ледников не мог не догадываться об этом. Если он делился подобной информацией с женой, значит, она, скорее всего, стала доступна противнику. «Знать бы еще, кто этот противник?» — подумал Стрелец.

Стрельцу нужно было освежить голову. Он решил прогуляться, надеясь, что глоток свежего воздуха поможет отсеять шелуху и сосредоточиться на главном. На выходе из посольства он нос к носу столкнулся с Ледниковым. Юрий Антонович возвращался из дома несолоно хлебавши: никаких улик, подтверждающих прослушку, он так и не обнаружил.

— О, Юрий Антонович, простите великодушно! Не подумайте, что хотел вас задеть, просто задумался о непредвиденном повороте событий, — произнес советник как будто себе под нос.

— Что вы там гундосите? — раздраженно спросил Ледников.

— Ах да, вы не в курсе, вас же не было в миссии, — спокойно, почти сочувственно ответил Стрелец.

— Не было. И что? — Ледников говорил с вызовом, но в глазах мелькнула тревога.

— Похоже, больше нет причин для нашей с вами конфронтации.

— Неужели с Леонидом Ильичом что-то случилось?

— Нет-нет, даже не думайте в эту сторону! С Генсеком все в порядке. Он жив-здоров, правда, в ярости. Немецкие господа обнаглели до крайности — требуют Западный Берлин. Леонид Ильич намерен отменить визит.

— Правда? — Ледников с надеждой заглянул коллеге в глаза.

— За что купил, за то и продаю. Отказался от любых компромиссов! В категорической форме! Сказал, что лучше с пользой для здоровья проведет эти дни на охоте, — ответил Стрелец и, насвистывая модный буржуазный мотивчик, зашагал к набережной.

— Вот это — скандал! — Ледников бросил в спину советника.

После вброса дышать свежим воздухом расхотелось. В голове все встало на свои места. Теперь Стрельцу оставалось только одно — довериться бойцам Кузнецова.

* * *

В приемной посла царила тревожная тишина. Новость, которую Стрелец сообщил Ледникову, была почти правдивой. В последний момент стороны действительно не нашли консенсуса по вопросу распространения Соглашения о развитии экономического, промышленного и технического сотрудничества на Западный Берлин.

Кремль требовал строгого соблюдения Четырехстороннего договора от третьего сентября семьдесят первого года, согласно которому город не являлся частью ФРГ и не подчинялся ей. При этом Бонн уже получил право представлять Западный Берлин в некоторых международных организациях и оказывать консульские услуги для населения города. Это был максимум, который могла позволить себе Москва.

Вопросы статуса и безопасности оставались прерогативой союзников. Договор определял такую важную часть, как режим воздушных и наземных транспортных коридоров в Западный Берлин, а также правила пребывания жителей города в ГДР. Его главная ценность заключалась в том, что он позволил ослабить напряженность, возникшую после строительства стены, и минимизировал угрозу блокады со стороны Восточной Германии.

Тем не менее некоторые германские политики всеми силами упирались, настаивая на радикальном изменении положения Западного Берлина. В Москве на это пойти не могли ни при каких обстоятельствах.

Если ситуация зайдет в штопор, противники новой восточной политики в Политбюро — с самого начала предупреждавшие, что иметь дело с идеологическим врагом неблагодарно и опасно, — будут праздновать победу. А там и до переворота в верхах рукой подать.

Перед послом Истоминым стояла трудная задача — за короткое время убедить немецкую сторону отказаться от педалирования этой темы. Но не дав немцам ничего, они провалят и визит, и разрядку, и будущее Европы. Истомин нажал на кнопку коммутатора:

— Серафима Павловна, я буду ждать Константина Ивановича в «аквариуме» через сорок минут. И попрошу вас в ближайшее время меня ни с кем не соединять.

* * *

Защищенная от прослушки секретная комната в советском посольстве представляла собой куб без окон, спрятанный внутри здания. Ее стены были отделаны специальными материалами, поглощавшими любой звук. В случае необходимости провести секретное совещание, сотрудники посольства собирались именно здесь — в «аквариуме». Подобные хитрости не были исключительным изобретением советских спецслужб. Они существовали в дипмиссиях любой страны, претендовавшей на значительную роль в мировой политике. Под знаменами холодной войны шпионаж цвел буйным цветом: все прослушивали всех, все следили за всеми. А знаменитый анекдот про чай и товарища майора из розетки стал реальностью.

Истомин не любил это безликое помещение. В нем ему как будто не хватало воздуха, даже голоса звучали иначе, а все происходящее из-за шпионского антуража казалось ненастоящим. Тем не менее это была реальность профессии.

Получив приглашение на чрезвычайную встречу с Алексеем Федоровичем, Стрелец ничуть не удивился. Он знал, что визит Генсека находился на грани срыва. Что последует за этим, если история заложит крутой вираж и пойдет по альтернативному сценарию, он мог только предполагать. И вероятные линии развития ему не нравились.

Стрелец зашел в специальную переговорную и плотно прикрыл дверь. В «аквариуме» установилась абсолютная тишина. У мужчин возникло ощущение вакуума: язык почему-то не хотел слушаться, а в горле пересохло. Он понимал, что это классическое проявление психосоматической реакции, но ничего не мог с собой поделать. Подойдя к столику у стены, Стрелец перевернул два хрустальных стакана и налил воды.

— Благодарю вас, — сказал Истомин слегка охрипшим от сухости голосом. — Вот ведь ничего особенного, комната как комната, а ощущаю себя Жак-Ивом Кусто на дне Марианской впадины.

— Вам бы книги писать! — ответил советник. — Хотя я чувствую себя точно так же. Уж лучше в грозу накручивать круги вдоль набережной.

Истомин рассмеялся.

— Все-таки человеку необходимо открытое пространство: земля, небо, горизонт, многообразие красок и какофония звуков, — выразил общее мнение посол. — А тут какая-то сенсорная депривация получается.

— Получается, что прятать секреты — вредно для здоровья, — поддержал его Стрелец.

— Константин Иванович, я вас пригласил сюда не без причины.

— Неужели наши новые партнеры окончательно уперлись?

— Уперлись. К сожалению. Нужно искать компромисс, — разочарованно вздохнул Истомин. — Нужно искать компромисс.

— Ожидаемо…

— И тем не менее! А ведь так хорошо все шло…

— Чтобы и волки были сыты, и овцы остались целы, — Стрелец почему-то вспомнил эту старую русскую пословицу. Прозвучало двусмысленно.

— Верно, — посол, если и заметил оплошность советника, то не подал виду.

«Значит, все действительно очень серьезно,» — подумал советник.

— Алексей Федорович, а может, ну их на фиг, этих немцев. Останутся без нашего газа, через пять лет будут сельхозпродукцией торговать, а не машинами и технологиями! — Стрелец кинул пробный шар.

— Боюсь, через пять лет, мы сами окажемся у разбитого корыта, если провалим подписание, — открыл секрет Истомин.

— Все настолько печально?

— Более чем. Мы уже не в состоянии обеспечить население чулками, кастрюлями и котлетами, а к концу десятилетия при таком векторе развития оставим армию без ракет и снарядов.

— И американцы возьмут всех за горло мертвой хваткой! — в голове у Стрельца возник карикатурный образ кровожадного Дяди Сэма. — Если, конечно, до этого не случится ядерный армагеддон!

— Верно, Константин Иванович! Верно!

— Насколько я понимаю, компромисс возможен исключительно на уровне тумана?

— К сожалению. На уговоры времени не осталось. Не знаю, кто им так накрутил хвоста, но в самый последний момент статус Западного Берлина стал камнем преткновения. При том, что и Брандт, и Шмидт, и Фридерихс — все они люди практического склада ума, твердо стоящие на земле и не склонные к подростковым фантазиям.

— О, в этой части желающих больше чем достаточно. Даже наши верные оруженосцы из ГДР готовы на все, только бы сорвать визит Генсека. Я встречался с коллегой Вульке. Он открытым текстом заявил: товарищи в Берлине считают подписание соглашения роковым шагом, который закончится поглощением ГДР, а не наоборот. Интуиция... В любом случае, трудно себе представить, как маленькая ГДР могла бы сожрать ФРГ и при этом не подавиться. Неужели советское руководство действительно согласно на объединение Германии? — Стрелец посмотрел послу прямо в глаза.

— Не согласно! Ни разу не согласно! Но это не значит, что подобное развитие событий невозможно, — просто ответил Истомин. — То, что я скажу вам дальше, никогда не должно покинуть стен этой дурацкой комнаты. Об этом не говорят вслух, но априори учитывают: немецкая мечта сбудется, если сбудется, лет через пятьдесят, чему мы будем препятствовать, а вот новый виток гонки вооружений приведет к голодным бунтам в СССР уже через пять-семь лет.

— То есть выбираем лучшее из худшего, — задумчиво протянул Стрелец.

— К сожалению!

— Странно, что наши диссиденты молчат об этом.

— К счастью, они слишком заняты гуманитарной корзиной и идеологической трескотней, — на лице посла впервые с начала разговора появилась улыбка. — В противном случае по Берлину нас бы уже дожали.

— Тогда предлагаю поработать над формулировками. Для сторон это должно выглядеть как… Это должно выглядеть как их собственная победа.

— Верная мысль! — встрепенулся Истомин. — Но остались считанные дни. А нам нужно не только изобрести формулу, но и принудить участников принять ее.

— Дайте мне время до вечера.

— Костя, я на тебя рассчитываю!

* * *

Ледников переваривал новость, которую ему сообщил Стрелец. По всему выходило, что это полный провал их миссии, и впереди посольство ждут крутые перемены. «Еще неизвестно, кто из нас с позором поедет в Союз, чтобы больше никогда не приблизиться к Смоленской площади», — злорадно подумал он.

В этот момент глобальные последствия подобного дефолта мало интересовали Юрия Антоновича. Он почувствовал себя отмщенным, что ли. Появился шанс вернуть свое влияние и укрепить позиции: не исключено, что после отзыва Истомина именно Ледникову предложат кресло главы дипмиссии. Для этого, правда, придется постараться, но это приятные хлопоты.

Юрий Антонович мечтательно улыбнулся. Вспомнив о жене, он вновь потянулся к телефонному аппарату.

— Марфа, — Ледников не стал углубляться в детали, — хватит там ныть и жалеть себя.

— Никого я не жалею, — огрызнулась она.

— Собирайся, в полвосьмого я жду тебя в «Em Höttche».

— Где ты меня ждешь? — Марфа Григорьевна растерялась от неожиданности.

— В ресторане на Ратушной площади, — Ледников испытывал почти физическое удовлетворение от своего сюрприза.

— Ладно, Юра, брось свои шутки! Нам сейчас не до ресторанов… к сожалению, — отрезала она.

— Марфуша, дорогая, сходим, хаксы поедим напоследок, — Ледников продолжал троллить жену.

— Юра, ты же знаешь, — Марфа Григорьевна не уловила иронии в словах супруга, — я не ем свинину и тебе не советую. Не с нашими диагнозами!

— Так и думал, что купишься! — засмеялся он. — Не хочешь хаксы, возьмем судака и бутылочку «Мозельского».

— Тебе что?.. — встрепенулась она. — Предложили место посла?

— Как тебе сказать… — ответил Ледников, специально нагнетая обстановку для тех, кто прослушивал его телефон. Все-таки хоть его Марфа и не хватала звезд с неба, но иногда бывала крайне полезной.

— Пойду собираться, — задумчиво ответила она.

— Бигуди только не забудь снять, — не удержался от колкости Ледников.

— Как скажешь, — супруга сделала вид, что не заметила шпильки.

Мысли в голове Марфы Григорьевны крутились с невероятной скоростью. Она судорожно складывала пазл, который невозможно было собрать, не имея на руках всей полноты информации. Женщину мучил вопрос: что такое могло произойти за эти пару часов, если ее Юрочка уже празднует победу и даже позвал ее на ужин в ресторан. В семье Ледниковых такие походы не практиковали без особой необходимости. Марфа Григорьевна была женщиной прижимистой и берегла каждый пфенниг, а Юрий Антонович, несмотря на достигнутые высоты, в быту оставался человеком неприхотливым, скромным и даже аскетичным. Куда больше простых человеческих радостей его волновали вопросы карьеры и влияния. За это он мог и полцарства отдать, если бы оно у него было, и живот положить.

Марфа зашла в спальню и открыла массивный шкаф. На полках царил идеальный порядок, на «плечиках» висели костюмы Юрия Антоновича, его белоснежные рубашки и строгие галстуки. В самом углу, занимая лишь четверть пространства, расположились ее наряды: дурацкий костюм, в котором она потерпела позорное фиаско на женсовете, яркое кримпленовое платье с коротким рукавом, черное платье-футляр, которое она регулярно надевала на приемы, коричневая юбка-трапеция, две бежевые блузки и кофта на пуговицах. «Не густо!» — впервые в жизни Ледникова озаботилась своим гардеробом.

Она посмотрела в окно. Костюм лучше всего соответствовал погоде, но, едва дотронувшись до него, Марфа Григорьевна снова испытала жгучее чувство унижения, охватившее ее на трибуне женсовета. Она недовольно закрыла шкаф. Подойдя к трюмо и усевшись на мягкий пуфик, женщина начала медленно раскручивать бигуди. Блеклые светлые волосы, несмотря на долгие часы, отданные завивке, не хотели держать форму и безжизненно падали на шею. Она провела по жидким прядям массажной щеткой. «В Союзе такие еще только появлялись и были страшным дефицитом, а у нее — целый набор», — без радости подумала жена советника-посланника. Прическа не получалась. Из верхнего ящика трюмо она вытащила тонкую расческу с длинной, похожей на шило ручкой, и стала делать себе привычный начес.

Звонок мужа вселил робкий оптимизм и подарил хоть маленькую, но надежду. Однако Марфа Григорьевна почему-то не испытывала радости. Где-то в глубине души скребли кошки. Заливая прическу лаком, она подумала: все, что произошло на заседании женсовета, — это лишь цветочки, а главные потрясения еще впереди. Марфа Григорьевна натянула черное платье, накинула плащ, обула унылые туфли с квадратным мысом и отправилась на встречу с супругом.

В выбранном им ресторане царило оживление, любители аутентичной немецкой кухни из местных и приезжих во всю наслаждались боннским пивом и традиционным мясным меню. Юрий Антонович выбрал столик в глубине зала, стараясь не бросаться в глаза. Марфа Григорьевна обрадовалась такому решению. Ей хотелось тишины и спокойствия, она не хотела, чтобы ее оценивали, особенно сейчас, когда нечем было ответить.

— Ну что, Марфуша, — супруг наполнил вином ее бокал, — вот и на нашей улице наступил праздник!

— Юра, какой праздник?! Ну что ты несешь, впору чемоданы паковать, — произнесла она без энтузиазма.

— Рано ты нас хоронишь! Рано! — он посмотрел на нее торжествующим взглядом.

— Не думаю…

— Так ты хочешь узнать, по какому поводу банкет? — он жестом указал на их столик.

— Говори уже. Я так вымоталась, что нет никаких сил на эмоции, — Ледникова посмотрела мужу в глаза.

— Марфа, — он понизил голос до шепота и огляделся по сторонам, — Марфа, им конец!

— Кому?

— Какая ты непонятливая! Истомину вместе с его Басовым.

— С какого перепугу? — она отнеслась к его словам скептически.

— Ленька отменил визит! — после театральной паузы прошептал муж.

— Что?! — она подпрыгнула от неожиданности, столовые приборы зазвенели, бокал опрокинулся прямо на Ледникова, упал на пол и разлетелся на мелкие осколки.

Марфа Григорьевна схватила салфетку и принялась вытирать брызги вина с пиджака мужа. Услужливый официант добавил суеты. «Хорошо, что вино было белым,» — с некоторым облегчением подумала Марфа Григорьевна.

- Марфуша, к счастью! Это к счастью! — засмеялся Юрий Антонович, после чего перешел к деталям.

Жена внимательно слушала его, оценивала сказанное и думала о том, что эта информация может стать палочкой-выручалочкой не только для мужа, но и для нее самой.

Глава 2

ГЛАВА 2

СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ

«Вот ведь, какая ирония лежит в основе всего, — думал Стрелец. — После Второй мировой войны, опасаясь усиления Германии, союзники сделали все, чтобы ослабить ее: сначала разделили на зоны оккупации, а затем и на два государства с двумя антагонистическими системами. Вскоре Берлин оказался безжалостно расколот стеной. Но спустя четверть века именно Западная Германия вместе с Советским Союзом стали главными силами разрядки и деэскалации, в то время как Штаты, Британия, Франция и ГДР делали все, чтобы затормозить этот процесс». Теперь ему предстояло придумать, как соблюсти интересы СССР и дать шанс Брандту реализовать главный план всей его политической жизни.

Немецкая оппозиция требовала признания верховенства законов ФРГ над Западным Берлином. После разговора с Истоминым Стрелец подозревал, на родине подгорало так, что в крайнем случае Кремль мог пойти даже и на это. Но столь резкий разворот грозил Москве публичным расколом в Варшавском блоке. Нужно было «завернуть» соглашение в приемлемый для всех фантик. Стрелец внимательно изучал документ, ища не просто выход, а те самые аргументы и формулировки, которые позволят Истомину перетянуть на свою сторону и Брандта, и Брежнева.

Телефонный аппарат на столе советника разрывался. Однако он был настолько погружен в свои размышления, что не сразу осознал это.

— Басов, — машинально ответил он.

— Это приемная заместителя министра. Константин Иванович, с вами будет говорить товарищ Кацолапов, — на том конце провода раздался приятный женский голос.

— Костя, что у вас там происходит? — тесть не стал тратить время на принятые в таких случаях формальности.

— Здравствуйте, Арсений Дмитриевич, — звонок родственника был совсем некстати.

— Зятек, не соскочишь. Давай, рассказывай! — настаивал Кацолапов.

— Не могу, — коротко ответил Стрелец.

— Как это — не можешь?

— Открытая линия.

— Ясно. Проблемы?

— Решаемые. В случае, если потребуется административный ресурс, я бы хотел заручиться вашей поддержкой.

— Ну, ты же знаешь, на меня всегда можешь положиться. Набрать тебя по «вертушке»?

— Нет стопроцентной уверенности. Все только при личной встрече.

Кацолапов устало смотрел на батарею телефонов. Ситуация сложилась беспрецедентная. До исторического события всего-ничего, а он до сих пор не знал, что там происходит на самом деле. Такого в практике Арсения Дмитриевича еще не случалось. Он хотел заскочить к министру со свежей информацией, но по всему выходило, что хвастаться нечем. Неужели в последний момент все сорвется?

Это будет ЧП, которое повлечет за собой не просто смену политического курса, но и, скорее всего, отставку Леонида Ильича. Власть перехватят «ястребы», а дальше все покатится в тартарары. Карточная система, мобилизация, закручивание гаек, да здравствует новый военный коммунизм: голод, холод, разруха, ненависть и репрессии!

Кацолапов хорошо помнил, как в двадцатом пропал отец. Мать тогда за одну ночь собрала их с сестрой и вывезла сначала в Самару, где они страдали от голода на грязном вокзале, затем в Оренбург и только оттуда — в Ташкент. Там она фиктивно вышла замуж, и из Вагановых они превратились в Кацолаповых. Отца, занимавшего до революции высокий пост в Военном министерстве, он больше так никогда и не увидел. Арсений Дмитриевич не хотел, чтобы его дорогие девочки — Альбина и Танюшка — испытали хотя бы малую толику пережитого им самим страха. Несмотря на то что в кабинете было тепло, замминистра даже поежился от одной только мысли об этом. Плевать на нее, на Германию. Россию спасать надо!

«А вот и министр! И принесла же его нелегкая!» — Кацолапов поднял трубку правительственной связи.

— Арсений Дмитриевич, зайди!

А идти-то было не с чем!

* * *

«Уважаемый Михаил Андреевич, — Ледников писал докладную записку одному из самых ярых противников новой восточной политики в Политбюро. — Обращаю Ваше внимание на то, что посол Истомин и политический советник Басов полностью провалили задание, поставленное перед ними партией и правительством. Не справившись с возложенной ответственностью, они сорвали исторический визит Генерального секретаря в ФРГ. Заигрывая с идеологическим противником, эти лица поставили под угрозу весь комплекс советско-германских отношений и тем самым совершили предательство интересов Родины».

— Юрочка, что ты там пишешь? — Марфа Григорьевна заглянула через плечо мужа. — Не слишком ли? Они ведь могут и ответить. Подумай, стоит ли торопиться?

— Марфуша, такого момента больше не будет никогда! — он посмотрел на нее снизу вверх.

— Ох, милый, эти трое — гиены еще те!

— Почему трое?

— Как почему? А Кузнецов?

— Тише! — Ледников приложил указательный палец к губам. — Неизвестно, где они понатыкали свои чертовы микрофоны.

— Знаешь, я бы все-таки здесь убрала, — она провела пальцем по тексту.

— Думаешь?

— Определенно. Все же в этом есть и вина другой стороны. А гниду эту — Прокопьевича, — она склонилась к самому уху мужа, — я бы обвинила в том, что он просмотрел признаки заговора прямо под крышей нашего посольства!

— И это ты называешь «смягчить»? — Ледников уставился на жену.

— Да, — скромно ответила та.

* * *

Квартира Ледниковых находилась под круглосуточным наблюдением. Просушивалось абсолютно все, суперчувствительные микрофоны улавливали даже то, что было сказано в ванной комнате под шум льющейся воды. Оперативники с нетерпением ждали, что предпримет жена Юрия Антоновича в ответ на новость об отмене переговоров. Однако она сидела ровно и не делала никаких поползновений, чтобы связаться со своими кураторами — если они вообще существовали. «Неужели, мимо?» — Кузнецов даже начал сомневаться в собственной интуиции.

Несмотря на то что рабочий день давно закончился, полковник сидел в кабинете и ждал новостей от своих парней. Ожидание вообще составляло значительную частью его службы. Когда силки расставлены, а приманки разложены, остается только наблюдать, в какой момент и как среагирует дичь. Из состояния глубокой задумчивости его вывел скрип: дверь кабинета без стука распахнулась.

— Ну, Костя, ты даешь! Последний раз, когда я подскакивал от такой ерунды, остался в далеком пятьдесят восьмом, — пробурчал Кузнецов. На самом деле он обрадовался ночному гостю.

— Караулишь?

— Караулю.

— Ничего?

— Ничего. Может, мы ошиблись, и она просто идиотка.

— Нет. Я уверен. Вопрос только, кому она понесет горячую новость.

— А у тебя что?

— Главное ты знаешь, в остальном… — Стрелец жестом указал на окна.

— Ну да, лучше перестраховаться, — согласился резидент, хотя был уверен, что в данный момент его кабинет чист и никто не сидит в кустах с направленным на стекло микрофоном. Однако как профессионал он не хотел давать советнику пример пренебрежения правилами и нормами безопасности.

— Утром еду в Москву.

— Нас можно поздравить?

— Не знаю. Все будет зависеть от решения «первых».

— Ну, тогда я не сомневаюсь. Здесь Алексей Федорович справится, а там Андрей Андреевич не подведет. Ваш «Мистер Нет» голову расшибет, — заметил полковник, — но не даст победить поджигателям войны.

— Посмотрим, — осторожно сказал советник.

— Костя, удачной поездки! А мы со своей стороны организуем тебе поддержку из Бонна.

* * *

Арсений Дмитриевич вошел в кабинет к министру. Рабочее пространство полностью соответствовало характеру и репутации Андрея Андреевича. Ничего лишнего: много воздуха и свободной площади, которую лишь слегка скрадывали темные деревянные панели на стенах. Массивный дубовый стол был безупречно чист. Министр терпеть не мог беспорядка. На приставной тумбе расположились аппараты правительственной связи. На стенах — портреты вождей и большая карта мира. Этот аскетичный, суровый стиль не оставлял места для праздности. Все вокруг свидетельствовало о том, что хозяин кабинета думает исключительно о о деле и государственных интересах. Министр кивком пригласил Кацолапова к столу для совещаний, а сам сел напротив.

— Ну что, Арсений Дмитриевич, лично будешь завтра зятя встречать? — неожиданно спросил он.

— Простите, Андрей Андреевич, не понял, — растерялся Кацолапов.

— Что, не успел еще тебя обрадовать?

— Я говорил с ним час назад. Он ни словом не обмолвился, — ответил Арсений Дмитриевич, чувствуя, как внутри нарастает волна недовольства.

— Не злись на Басова. Вопрос решился пятнадцать минут назад. — Рано утром в Западный Берлин, оттуда — военным бортом в Москву. И не звони ему больше. Все делается в условиях абсолютной секретности. В этом замесе начинаешь опасаться и своих, и чужих.

— Нашли выход? — осторожно поинтересовался Кацолапов.

— Похоже. Надо сказать, твой Костя — большой молодец. Придумал такую формулировку, что сам черт ногу сломит. Однако благодаря ей каждая из сторон сможет объявить себя победительницей.

— Растет зятек, — ответил Кацолапов, — но внушение я ему все равно сделаю.

— Арсений, твой зять не просто изобрел компромисс. Он нашел способ удовлетворить партнеров, не уступив при этом ни миллиметра советских позиций. Дело за малым: донести все это до Леонида Ильича.

— Сами будете докладывать?

— Нет, дадим слово автору идеи.

— Скоро буду к зятьку на прием проситься, — довольно улыбнулся зам.

— Это вы сами между собой решите. Но парня ты для своей Альбины нашел достойного.

От этих слов на душе у Арсения Дмитриевича потеплело. Кто угодно и сколько угодно мог твердить о протекционизме и кумовстве, но его Костика это точно не касалось. Дипломат прокладывал себе дорогу исключительно головой и профессионализмом. Краснеть за зятя Кацолапову не приходилось и, даст Бог, не придется.

Старый коммунист, несмотря на свои высокие карьерные достижения, в глубине души верил в Бога и, бывая в зарубежных командировках, посещал соборы, маскируя подобные походы своим интересом к архитектуре. Но в этом он не признавался никому, даже собственной жене, не потому что не доверял, а потому что оберегал: меньше знает — нечего будет ответить, если вдруг спросят.

* * *

Марфа Григорьевна с нетерпением поглядывала на часы. Время как будто остановилось. Она пересмотрела все новости, будучи не в состоянии сосредоточиться ни на одной. «Наконец-то!» — подумала она. Женщина вышла в прихожую, достала из кармана халата маленький блокнотик и набрала номер. После третьего гудка, как и было условлено, на том конце ответили.

— Это аптека? — тихо спросила она.

— Нет, это книжная лавка. Звоните завтра после половины десятого.

Ледникова повесила трубку.

— Марфуша, с кем это ты разговариваешь в такое позднее время? — раздался из комнаты голос мужа.

— Да вот, хотела погоду на завтра узнать, да номером ошиблась, — без всякого стыда ответила она.

— И что, ты думаешь, тебе там скажут? Сорок градусов жары и дождь из роз?

— Юрочка, ну что ты такое говоришь?

— Я говорю, что не будет в этом году тепла! Вот что я говорю, — пробурчал он.

— Ладно, дорогой, пойдем спать.

Лейтенант Дорохин немедленно связался с Кузнецовым. «Бинго!» — мысленно потер руки Игорь Прокопьевич.

— Глаз с нее не спускать! Всю ночь караулить! Ясно? — интуиция и на этот раз не подвела полковника. — И чтобы комар носа не подточил. Ни она, ни ее хозяева ни под каким предлогом не должны засечь «хвост».

Игорь Прокопьевич готов был поставить свой месячный оклад на то, что в девять тридцать утра Марфа Григорьевна объявится в уже известном книжном магазине «Bouvier» на Ам-Хоф. Он встал из-за стола, с удовольствием потянулся и позвонил жене:

— Римма Карловна, — в минуты особого удовлетворения, он называл супругу по имени-отчеству, — разогревай ужин. Через пятнадцать минут буду.

* * *

Альбина аккуратно складывала вещи мужа в небольшой портплед.

— Костя, я не понимаю, что тебе приготовить в дорогу? Насколько ты едешь? Когда назад? — в очередной раз переспрашивала она.

— Альбинка, не могу тебе сказать точно, этого никто сейчас не знает. Скорее всего, обернусь в течение суток. Мне всего-то и нужно, что выполнить курьерские функции.

— С какого это перепугу политического советника подрядили курьером? — недоумевала жена.

— Альбина, не думай об этом. Просто собери необходимый минимум. И дай мне чего-нибудь перекусить.

— Ты что, не обедал?

— Честно?

— Так, а по-другому зачем?

— Не обедал. Не было времени. От слова совсем.

— Не бережешь ты себя, Басов. Подумай хотя бы о нас. Мы без тебя не выживем! Во всяком случае, так, как привыкли, — Альбина кокетливо засмеялась.

— Папуля, так ты совсем-совсем голодный? — Танюшка выскочила из ванной комнаты.

— Совсем.

— Пошли, я тебя ужином накормлю! — дочка потянула Стрельца на кухню.

— Это что-то новенькое, — ласково произнес он. — Смотрю, доченька, ты уже совсем выросла.

— Нет, не совсем. Просто я тебя люблю. Очень-очень!

— И я тебя люблю, маленькая моя! Чем папу кормить будешь?

Танюшка открыла холодильник, осторожно вытащила оттуда чашу с зеленым салатом, лоток с котлетами и сливочное масло. Включать плиту девочка не торопилась. Первым делом она заглянула в нижний шкаф, расположенный у самого пола под духовкой, и вытащила оттуда специальную сеточку для защиты от брызг раскаленного масла.

— Папуля, помнишь, как мы драники жарили и забрызгали маме всю кухню? — спросила девочка, заговорщицки улыбаясь.

— Помню, доченька. Конечно, помню, — усмехнулся он в ответ. — Мы тогда с тобой сильно недоглядели. Но мама нас простила!

— Я теперь без этой сеточки ничего на сковородку не кладу.

— Вот видишь, малыш, один раз обожглась, зато усвоила урок на всю жизнь. Альбина, будешь с нами? — позвал он жену.

— Спасибо! Но нет, Костик. Слишком поздно. Буду плохо спать, — отозвалась женщина. — Танюша, дедушке ничего не хочешь передать?

— Хочу, конечно, хочу, — девочка умчалась в свою комнату и принесла оттуда рисунок зеленого человека. — Папуля, скажи дедушке, что это мой любимый сказочный герой — Шрек Болотный.

— Хорошо, — пообещал Стрелец, решив, что скажет тестю, будто это Страшила.

В один из первых семейных вечеров в облике Басова он опрометчиво рассказал девочке сказку про Шрека. С тех пор она не могла выкинуть из головы этого персонажа из будущего.

— Костя, а ты в Москве домой вообще будешь заходить? — Альбина зашла на кухню.

— Дорогая, не знаю. Не уверен. Если тебе что-то нужно, попроси лучше маму, чтобы она заскочила к нам и передала через Арсения Дмитриевича, — ответил Стрелец.

— Да что ж у вас там такое происходит, если ты ничего не знаешь. Прямо Джеймс Бонд какой-то! — выпалила жена.

— Альбин, не старайся, я все равно ничего тебе не скажу… Не имею права! Да и вы с Танюшкой никому ни слова. Если будут спрашивать, где я, отвечайте коротко: на работе. Даже если станут уверять, что меня там нет.

Альбина присела на краешек стула. Ей не нравились ни спешка, ни секретность, ни эта пугающая неопределенность. Из опыта жизни с родителями она хорошо знала, что подобным антуражем обычно сопровождаются самые критические моменты истории.

— Костя, неужели опять война? — жена уставилась на Стрельца испуганными глазами.

— Да что ты, милая, брось! — уверенно ответил он. — Дело, конечно, серьезное, но до этого точно не дойдет! — уверенно ответил он.

После совместного похода в бассейн на берегу Рейна их личные отношения каким-то волшебным образом окончательно оформились, супружеский долг перестал вызывать страх допустить оплошность и ненароком выдать себя, а начал доставлять удовольствие. Стрелец все больше и больше привязывался к жене. Она оказалась не только красивой, но доброй и умной женщиной.

* * *

После короткого перерыва на сон лейтенант Дорохин снова заступил на дежурство. Он ожидал, что Ледникова с минуты на минуту покинет свою квартиру. Но время приближалось к полудню, а она все еще сидела дома. Дорохин начал нешуточно волноваться. На улице Марфа Григорьевна показалась без четверти двенадцать. На ней были коричневая юбка-трапеция и шелковая блузка в тон. Весь этот ансамбль сидел на женщине из рук вон плохо: топорщился там, где должен был облегать, и обтягивал там, где не следовало. В руках она держала плетеную сумку. С похожими жительницы Бонна обычно отправлялись за покупками к столу. Под молочного цвета канотье, украшенного темной лентой, Дорохин заметил солнцезащитные очки на пол-лица. «Ну, прямо Мата Хари», — подумал лейтенант и рассмеялся.

В этой дурацкой шляпе — и откуда она только взялась в ее гардеробе — Ледникова ощущала себя не в своей тарелке. Зимой она обычно носила шапку из норки, а летом ходила без головного убора, при необходимости повязывая легкий платок. Эта буржуазная шляпка вызывала у нее чувство раздражения, ощущение инородного предмета на волосах. И все же Марфа Григорьевна надеялась, что этот маскарад сможет защитить ее от посторонних взглядов. Больше всего она боялась, как бы муж не застукал ее в таком непотребном виде. «Слава Богу, это — последний раз», — опрометчиво подумала она. Ледникова была абсолютно уверена: после того, что она принесет сегодня, ее раз и навсегда оставят в покое.

На вокзале Бад-Годесберга она села на трамвай, который должен был доставить ее прямо в центр Бонна. Оттуда оставалось всего ничего — около полукилометра пешком, и она у цели. Ледникова устроилась около окна. Трамвай катил по Кобленцер-штрассе — главной артерии правительственного квартала. Марфа Григорьевна думала о том, что в следующий раз, если все пойдет по плану ее Юрочки, она станет смотреть на мир сквозь стекло посольского лимузина. От этой мысли на душе у нее приятно потеплело.

Конечной точкой маршрута был злосчастный книжный магазин на Ам-Хоф. С тех самых пор, как ей прислали то жуткое фото, она возненавидела это место, хотя в глубине души понимала: книжная лавка не виновата в том, что новые кураторы выбрали ее для тайных встреч.

Магазин «Bouvier» как нельзя лучше подходил для такого рода контактов. Расположенный около университета, он гордился своим особым статусом. Но не это привлекало мастеров невидимых войн. Старинное помещение со сводчатыми потолками было настолько огромным, что этот факт даже отразили в рекламном слогане предприятия: «Улица книг «Bouvier»: десять книжных магазинов в одном». Здесь всегда толпились люди, среди которых легко затеряться, но главным преимуществом оставалось наличие двух выходов. Зайдя со стороны Ам-Хоф-штрассе, можно было без труда покинуть здание на параллельной улице.

Лейтенант Дорохин не знал об этом обстоятельстве и едва не упустил визави Ледниковой. Женщина, с которой та коротко пересеклась, выглядела как студентка-неформалка. На ней была длинная цветастая юбка, блузка в тон, разноцветные бусы и бандана. На запястье левой руки весело позвякивали серебряные браслеты. На кого-кого, но на эту девицу Дорохин подумал бы в последнюю очередь. Тем не менее именно возле нее Марфа Григорьевна как бы невзначай выронила начатую пачку сигарет. Из досье на жену советника-посланника лейтенант четко помнил: объект не курит.

Незнакомка ловко подхватила оброненный предмет, вытащила сигарету и элегантно закурила. Дождавшись, пока Ледникова скроется за стеллажами с книгами, она сдвинулась с места. Дорохин хотел поскорее выскочить на улицу, чтобы, не привлекая лишнего внимания, перехватить девушку около входа, но вовремя заметил: та двинулась в противоположную сторону. Он поспешил за ней. «Неформалка» быстро пересекла зал и выскочила на Фюрстенштрассе.

Стараясь не попадаться «студентке» на глаза, он провел ее до дома на Аденауэраллее. Судя по табличкам на фасаде, здесь располагались адвокатская контора, нотариус, бюро технических переводов и школа вокала. Лейтенант Дорохин не знал, к кому именно забегала связная Ледниковой. И хотя он продолжил наблюдение за девицей, контрразведчик был уверен: это излишняя предосторожность, и послание от жены советского дипломата она сбросила именно в этом особняке.

В конце концов девушка привела его к студенческому общежитию, где Дорохину даже удалось выяснить, что красавицу зовут Анита. Как станет известно позже, Анита Кранц происходила из семьи успешного промышленника Фридриха Кранца, изучала философию и являлась участницей всевозможных леворадикальных тусовок.

Дальше было дело техники. Резидент Кузнецов выставил на Аденауэраллее группу круглосуточного наблюдения, поставив перед подчиненными задачу фотографировать всех, кто входил и выходил из здания. К этому моменту он не сомневался: люди, подловившие Марфу Григорьевну на интересе к секс-игрушкам, принадлежали к дружественной СССР организации — к штази. Действовать за спиной КГБ между союзниками было категорически запрещено. «Но и на старуху бывает проруха», — мрачно подумал Кузнецов. Он давно предполагал, что рано или поздно это случится, и подопечные Вольфа начнут играть в свои собственные игры и плести свои собственные интриги исключительно в интересах ГДР. «Как же это все некстати!» — Игорь Прокопьевич испытал крайнюю степень раздражения.

Глава 3

ГЛАВА 3

СТРЕЛЕЦ ЕДЕТ В МОСКВУ

Срочная командировка Стрельца не задалась с самого начала. В дело вмешались обстоятельства непреодолимой силы — жестокий грозовой шторм. Аэропорт Бонна был закрыт и на прием, и на вылет. Оставалось только ждать. Политический советник вынужденно коротал время в бизнес-ложе Pan Am Clipper Club. Настроение было не самым лучшим. Но тревожные размышления отступали перед врожденным любопытством Стрельца.

Без преувеличения, это был золотой век авиации. Открытый в семидесятом модернистский Боннский аэропорт мог дать фору большинству европейских аналогов из ХХI века. Вместо набившей оскомины простоты и доступности, которые к середине двадцатых годов проникли во все сферы сервиса, в семьдесят третьем путешественника ожидали настоящее изобилие и эксклюзивная роскошь. Все вокруг было оригинальным и передовым для своего времени.

Бруталистская архитектура. Тщательно обработанный бетон в качестве основного отделочного материала. Многочисленные подвесные светильники, напоминавшие кольца Сатурна и от этого получившие название в честь далекой планеты, крепились к потолку на тонких, почти незаметных стальных тросах. У пассажиров создавалось впечатление, будто гигантские светящиеся диски парят в воздухе вопреки законам гравитации. Их мощный визуальный эффект объединял пространство аэропорта в единое футуристическое целое. Направленный свет давали утопленные в потолки споты, а линейные световые полосы архитекторы расположили над зонами касс и стоек регистрации. «Не хватает только гейта для „SpaseX“, — с восхищением подумал Стрелец.

Ради создания атмосферы приватности в бизнес-ложе, проектировщики и вовсе отказались от яркого потолочного освещения, отдав предпочтение напольным и настольным светильникам в виде круглых и цилиндрических абажуров из акрилового стекла на хромированных ножках. Они выгодно подсвечивали низкие кожаные кресла и журнальные столики, оставляя углы в уютной полутени.

Соседство культовых демократичных предметов из коллекции мебели Чарльза и Рэй Имзов и роскошного минимализма швейцарской DeSede придавало интерьеру особый шик. Наверное, впервые в жизни Стрелец так остро ощутил, какое значение в пространстве имеет пустота — отсутствие ожидаемого в общей картине. «Скромное обаяние буржуазии», — вспомнил он любимый фильм своей мамы. Несмотря на откровенный сатирический подтекст картины, жизненный антураж, подсмотренный Бюнюэлем, завораживал.

Бетон, хром, стекло и пластик — новаторские материалы, которые Стрелец не очень любил, - здесь смотрелись органично. В этом месте, пронизанном духом стремительно менявшегося времени и наступающих технологий, хотелось находиться. Яркие цветовые акценты — задники за стойками регистрации, ковры и декоративные элементы — были выполнены в модных тогда оранжевых, зеленых и синих тонах. Огромные панорамные окна выходили на взлетно-посадочную полосу.

— Пожалуйста, эспрессо, воду и канапе с икрой и лососем, — Стрелец попросил бармена собрать ему легкий завтрак.

— Виски? — предложил тот. — Судя по погоде, вам еще долго коротать здесь время.

— Нет, спасибо, — отказался дипломат, слишком ответственной была его командировка, да и время для алкоголя неподходящее.

Он вспомнил сцену из «Бриллиантовой руки», в которой герой Папанова говорит Козодоеву: «Шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты!» — и рассмеялся.

— Что-то не так? — встрепенулся бармен.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, к вам это не имеет никакого отношения. Так навеяло кое-что, — ответил советник.

Премиальное обслуживание образца семьдесят третьего года существенно отличалось от того, к чему он привык в своей прошлой жизни. Барная стойка ломилась от элитного алкоголя и изысканных закусок: канапе с лососем и черной икрой, прошутто, французских сыров и свежей выпечки. Кофе варили на суперсовременных итальянских эспрессо-машинах. Поскольку аэропорт имел статус правительственного, уровень сервиса здесь был соответствующим. На специальных тумбах лежала свежая пресса со всего мира, а из специальных телефонных кабин можно было позвонить в любую столицу мира.

В отличие от большинства городов, связь с Москвой была доступна только через оператора, для чего пассажиру требовалось обратиться к сотруднику бизнес-зала. «Не смартфон, конечно, — подумал Стрелец, — но тоже неплохо». Накануне визита Генерального секретаря запрос на звонки в СССР резко возрос. Стрелец не стал пользоваться телефоном: он знал, что все разговоры с советской столицей прослушиваются и здесь, и там.

Через два часа ожидания он поймал себя на мысли, что по компаниям, которые вынуждено собрались за соседними столиками, можно изучать справочник «Кто есть кто в Германии». Ведущие бизнесмены, банкиры, политики, дипломаты, журналисты — все оказались равны перед лицом стихии.

Стрелец листал The New York Times. Издание отмечало, что лидерам СССР и ФРГ пришлось пойти на серьезные уступки. Брежнев с трудом ломал кремлевские стереотипы о реваншизме в Бонне. А Брандт из-за жесткого давления правой оппозиции и вовсе потерял большинство в парламенте. И все же оба политика приложили максимум усилий, чтобы запустить новую восточную политику и растопить лед послевоенного недоверия. Результат пришел быстро. К маю 1973 года ФРГ превратилась в крупнейшего внешнеторгового партнера СССР на Западе с оборотом более миллиарда двухсот миллионов долларов. «Потрясающий успех за такое короткое время», — отметил про себя Стрелец.

Американцы воспринимали визит Брежнева в Бонн как пробный шар. Если политики за океаном всерьез опасались усиления роли ФРГ и, как следствие, роста влияния СССР на международной арене, то пресса затаила дыхание в предвкушении. Успех в Бонне означал бы только одно: с Советским Союзом можно и нужно вести дела. В июне Брежнева ждали в Вашингтоне. Политические журналисты находились на низком старте. Освещать такие переломные моменты истории выпадает раз в карьере.

Накануне Леонид Ильич дал объемное интервью немецкому журналу Stern. Его мгновенно разобрали на цитаты. В США охотно тиражировали слова генсека о стремлении Москвы развивать промышленное, техническое и культурное сотрудничество с Бонном. Однако тут же оговаривались: мол, для Кремля это вынужденная мера, поскольку СССР отчаянно нуждался в западных технологиях и деньгах, ярким примером чего был контракт «газ — трубы». При этом американцы были уверены: главная цель Москвы — зафиксировать послевоенные границы в Европе и заручиться поддержкой ФРГ на грядущем Хельсинкском совещании.

The Washington Post рассматривала глобальные политические сдвиги через призму событий внутри Америки, задаваясь вопросом, насколько Уотергейтский скандал повлияет на готовность СССР иметь дело со Штатами. Большинство авторов сходилось во мнении, что Кремль не станет лезть в вопросы внутренней политики администрации Никсона.

Аналитики из The Christian Science Monitor рассуждали о долгосрочных геополитических последствиях. По их мнению, ФРГ стремительно превращалась в мост между Востоком и Западом. Газета открыто заявляла об окончательном крахе «доктрины Хальштейна», согласно которой Бонн немедленно разрывал дипломатические отношения со всеми, кто признавал ГДР. Вместе с тем американские репортеры всерьез опасались: не ударит ли такое сближение по политике Западной Германии в НАТО?

Los Angeles Times с некоторой даже завистью оценивала масштабы бизнес-контрактов, которые готовились к подписанию между СССР и ФРГ. Дешевый газ для Германии не на шутку тревожил американцев, которые не желали иметь в Европе сильных конкурентов.

Отложив газеты, Стрелец пришел к довольно оптимистичному выводу. Несмотря на подковерные страсти, разгоравшиеся вокруг визита Брежнева в ФРГ, на Западе исход встречи считали уже решенным. И решенным успешно! «Мне бы вашу уверенность», — усмехнулся он про себя. На самом деле от исхода его тайной миссии зависела судьба этих глобальных соглашений. От осознания важности момента, а еще больше от ответственности, которая на нем лежала, по спине пробежал холодок.

* * *

Кузнецов изучал снимки, предоставленные лейтенантом Дороховым. Он рассчитывал обнаружить связного среди сотрудников адвокатской конторы или бюро переводчиков, но реальность преподнесла сюрприз. На одной из фотографий он увидел Бритту Линднер. «Не может быть! — от всей души удивился Игорь Прокопьевич. — Вот же Вольф… Ну и старый черт!»

Положа руку на сердце, он не мог точно ответить на вопрос, чем эта звезда Берлинского мюзик-холла была знаменита больше: своим потрясающим голосом и неповторимой манерой исполнения или же громким побегом на Запад, который закончился трагически и вызвал шквал протестов в ФРГ. Бритту называли даже второй Катариной Валенте, а песни в ее исполнении постоянно крутили на волнах западно-германских радиостанций.

Несколько лет назад успешная и обласканная коммунистической властью исполнительница внезапно исчезла со всех радаров, ее шлягеры мгновенно оказались под запретом, а сама перебежчица превратилась в главную мишень для официальных нападок. Во время нелегального пересечения границы между Восточным и Западным Берлином спутник певицы получил смертельные ранения на «газоне Сталина». К моменту, когда она дотащила его на ту сторону, мужчина скончался. Подобный информационный повод не могло проигнорировать ни одно масс-медиа. И только теперь Кузнецов понял истинные причины, по которым Министерство госбезопасности ГДР, любившее тишину, не предприняло никаких попыток погасить вызванную этим происшествием волну возмущения.

Бритта Линднер стала иконой антикоммунистической пропаганды. О ней сняли документальный фильм и даже художественную картину. «А ты, оказывается, совсем не та, за кого себя выдаешь», — подумал Кузнецов. Он вызвал Дорохова.

— Лейтенант, к кому ходила эта дама? — Игорь Прокопьевич протянул подчиненному фото Бритты .

— Так она держит школу вокала, товарищ полковник. Распеваются там так, что в соседнем квартале слышно. Даже и не знаю, как остальные терпят… — докладывал подчиненный.

— Дорохов, посмотри внимательнее, ее лицо не кажется тебе знакомым? — Кузнецов начинал закипать.

— Да нет… А кто это? Товарищ полковник, я должен ее знать?

— И чему вас только теперь учат?! — по-стариковский возмутился резидент. — Это — Бритта Линднер.

Лейтенант Дорохов по-прежнему недоуменно смотрел на начальника. В его глазах не было и намека на узнавание.

— Дорохов, Дорохов, Бритта Линднер — звезда Берлинского мюзик-холла. Стоило бы знать. Тебе!

— Я тут все-таки не по музыкальной части, — попробовал оправдаться лейтенант.

— Так всемирную славу ей принесла вовсе не музыка…

— А что? — лейтенант уже понял, что опростоволосился. — Разрешите спросить, товарищ полковник?

— История ее побега через Стену.

В кабинете установилось молчание.

— Так это что же… выходит, это она? — Дорохова наконец осенило.

— Выходит, — мрачно подтвердил Кузнецов.

— То есть, немецкие товарищи мутят за нашей спиной, — лейтенант даже приподнялся со стула.

— Знаний у вас, товарищ Дорохов, пока маловато, но соображаете вы быстро, — скупо похвалил оперативника полковник. — Как часто она там бывает?

— Точно сказать не могу, мы ведь только начали наблюдение за объектом, — Дорохов обрадовался тому, что разговор перешел в привычное русло.

— Принимается, — Кузнецов пристально посмотрел на молодого офицера. — Постарайся побыстрее выяснить, когда я смогу ее навестить. Случайно!

— Так точно, товарищ полковник, — Дорохов вытянулся в струнку.

* * *

Бритта Линднер ненавидела себя с тех самых пор, когда увидела Курта лежащим на разделительной полосе с железным шипом в груди. Поспешному бегству предшествовали несколько тяжелых бесед с офицерами госбезопасности. Ее дорого мальчика, любимого брата — единственного из семьи, кто, кроме нее, уцелел в войну, — взяли на распространении самиздата. Выбор был прост: либо она соглашается на предложение штази, либо брата привлекают к ответственности. Лет на десять, если повезет.

В ее окружении не нашлось ни одного человека, способного дать дельный совет, — полагаться приходилось только на себя. А внутри поселился страх. Холодный, липкий, доводящий до настоящего удушья. Независимо от того, бодрствовала она или закрывала глаза, пытаясь уснуть, перед мысленным взором неизменно появлялась умирающая мать. Ей она, семилетняя девочка, когда-то в подвале разбомбленного берлинского особняка поклялась позаботиться о младшем брате.

И вот — не уберегла. Курт попал в беду. На принятие решения ей дали ровно сутки. Бритта чувствовала, как привычный мир рушится навсегда. Разум твердил, что лучше отказаться, но страх за брата упрямо гнал ее в ловушку. Линднер шагнула навстречу судьбе.

Курта выпустили также внезапно, как и задержали. Тут же в его компании как будто случайно появился человек, который быстро зажег парня идей махнуть через Стену. Бритта понимала, что это подставной, но, учитывая взрывной характер младшего, ничего не стала ему говорить. «На Запад так на Запад, — решила для себя артистка. — Главное — вырваться, а там пошлем всех к черту».

В итоге она потеряла все: брата, карьеру, славу, друзей, но так и не обрела свободу. В случае неповиновения кураторы угрожали предать огласке подписанные ею документы о сотрудничестве, что означало бы окончательный крах всей ее жизни. Дальше бежать было некуда. Ей понадобилось достаточно много времени, чтобы осознать: гибель Курта не была случайностью. И в этот момент в ее душе навсегда умерло что-то очень важное.

* * *

После нескольких часов ожидания и недолгого перелета самолет Стрельца приземлился в Западном Берлине. Было пасмурно, но пока сухо. У трапа его ждал офицер советской Военной комендатуры. В силу послевоенных договоренностей представители Военной комендатуры могли беспрепятственно передвигаться по всем секторам города.

— Константин Иванович? — козырнул военный. — Разрешите представиться, майор Богданович… Федор Иванович.

— Басов, — представился Стрелец.

— Опаздываете, советник…

— Против стихии не попрешь. Я уже думал, что сегодня и вовсе не вылетим.

— Не знаю, какая у вас там срочность, но экипажу приказано ждать вас до упора.

— Тогда не будем терять времени! — произнес Стрелец. — Федор Иванович, как долго ехать до аэродрома?

— Часа полтора, если повезет, — хмуро бросил Богданович. — По дороге сюда я заметил подозрительную активность наших товарищей из ГДР. Не по вашу ли душу?

— Возможно, — советник не стал углубляться в детали.

Стрелец предъявил дипломатический паспорт офицеру военной полиции США, который сверял данные прилетевших со списком, заранее присланным из ФРГ. Западный Берлин обладал особым статусом и подчинялся исключительно военным администрациям США, Великобритании и Франции. Подразделения союзников — и только они — осуществляли все виды контроля.

— Господин советник, вам повезло, — приветствовал его американец. — Вы опередили грозовой шторм. Скоро и у нас погодка будет, как в Бонне.

— Действительно, стоит поторопиться, — вежливо ответил ему Стрелец.

До чек-пойнта «Чарли» они добрались за двадцать минут. Американская сторона не имела права проверять советские военные автомобили. Богданович притормозил у заграждения; дежурный зафиксировал номера машины и немедленно поднял шлагбаум. Из американского сектора Волга сразу попала в шлюз-накопитель. Формально контрольные процедуры здесь осуществляли пограничники ГДР, но фактически процесс курировала советская сторона. На этом этапе пассажиров ждал паспортный контроль. Стрелец предъявил паспорт и командировочные удостоверение. Пограничник внимательно изучил документы. В предписании значилось, что советник Басов направляется в Берлин для прохождения лечения.

Сразу на выезде с контрольно-пропускного пункта за ними пристроился серый Вартбург. Эта машина была вершиной восточногерманского автопрома и по внешнему виду представляла собой нечто среднее между Москвичом и Жигулями. Стрельцу, попавшему в семьдесят третий год из первой четверти ХХI века, было совершенно непривычно видеть, как резко изменилась картина за окном их военной Волги. Вместо привычных Мерседесов и БМВ по дорогам двигались пластиковые Трабанты. На десять «Траби», так их ласково называли в ГДР, приходился один Вартбург, обладатель которого чувствовал себя настоящим победителем социального забега.

— Что, Константин Иванович, — спросил Богданович, — отличается картинка?

— Не буду лукавить! Наша Волга по-солиднее будет, — с легкой улыбкой ответил Стрелец.

— Это точно, — согласился майор. — Но все-таки надо отдать им должное. Лепят свои «букашки» из прессованного волокна и в ус не дуют. Против моей малышки это просто спичечный коробок! Зато массово.

— Ну знаете ли, у нас и климат другой, — засмеялся Стрелец. — Где-нибудь под Новосибирском этот дуропласт от холода рассыплется на молекулы. Да и страна другая!

— Это, конечно, да, — одобрительно кивнул майор.

Серый Вартбург сопровождал их до самого съезда на аэродром Шперенберг. А потом также внезапно исчез, как и появился.

— Смотрю, младшие товарищи неровно к вам дышат, — было видно, что Богдановичу любопытно, какова истинная цель командировки советника. Однако расспрашивать о подобных вещах в их среде было не только неприятно, но и опасно. Длинный язык мог в одночасье стоить и звания, и карьеры.

— Такая работа, — лаконично ответил Стрелец.

— Тогда счастливого полета! — майор подвез его прямо к военному транспортнику. — Даст Бог, еще свидимся!

— Взаимно. Рад был познакомиться, — Стрелец пожал руку офицеру.

Поднимаясь на борт, советник поймал себя на мысли, что, вопреки официальной атеистической доктрине, советские люди то и дело упоминали в речи Бога.

* * *

«Бритта, Бритта, — размышлял Кузнецов, — сколько же крови ты мне попортила своими откровенными интервью, съемками в документальных лентах и участием в пропагандистских акциях. Мы-то полагали, что ты из идейных соображений, а оказалось, это — работа».

Такой агент за спиной Лубянки мог дорого обойтись восточногерманским товарищам. Здесь все было против правил. Игра в «кошки-мышки» без согласования со старшим братом была чревата серьезными последствиями. Тем более - такая крупная игра. «Столько грязи против нас, как этой певичке, мало кому удавалось произвести», — отметил про себя полковник.

Кузнецов основательно подготовился к встрече с артисткой: изучил досье и последние упоминания в масс-медиа. Он с досадой отметил, что контора проморгала важный факт — открытие музыкальной школы Линднер в Бонне. В этом была и его вина. Стоило пристальнее следить за источниками доходов подобных людей.

Как только лейтенант Дорохов сообщил, что певица на месте, Кузнецов отправился на Аденауэраллее. По дороге он купил скромный букет голландских тюльпанов и коробку вишни в шоколаде — из досье артистки резидент знал, что это ее любимые конфеты. Кузнецов искренне надеялся наладить контакт спокойно, без скандала и лишней нервозности.

В элегантно обставленной приемной безраздельно царила властная администраторша рубенсовских форм. Высокая, сильная, с вьющимися рыжими волосами до пояса, она производила впечатление непреодолимого препятствия на пути любого нежелательного посетителя.

— Добрый день, — улыбаясь, Кузнецов протянул ей визитку коммерсанта из Аргентины.

— Господин Альварес, чем могу быть полезна? — заинтересованно отозвалась она.

— Простите, как вас зовут?

— Элеонора. Элеонора Кордес, — ответила рыжая. — Что вас привело к нам?

— Я бы хотел договориться об уроках.

— Для вас? — удивилась администраторша.

— Нет, что вы! Для моей жены. Видите ли, мы собираемся вернуться в Германию, а супруга ищет любой повод, чтобы задержаться в Буэнос-Айресе. Выглядит, что мне удалось преодолеть все ее отговорки. Остался вот только последний предлог — уроки вокала. Я и подумал: если такая великая артистка, как фрау Бритта, согласиться позаниматься с моей дорогой Лотте, у меня появится шанс. Жить на две страны мне бы не хотелось.

Элеонора пристально осмотрела посетителя с ног до головы. Кузнецов и бровью не повел. Он не просто изображал коммерсанта из Аргентины — в этот самый момент он действительно был им.

Глава 4

ГЛАВА 4

ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ПЕРЕЛЕТ

У советника-посланника все валилось из рук. То, что Басова экстренно командировали в Москву, а он, Ледников, не знал об этом ничего, было настоящим ЧП. Его личным, персональным провалом. «Ну, нет, тут вы не угадали! — взвился Юрий Антонович. — Мы еще поборемся».

Он достал из внутреннего кармана пиджака письмо, адресованное одному из главных кремлевских оппонентов новой восточной политики. Несколько раз перечитав текст, Ледников пришел к выводу, что времени на отправку и ожидание ответа у него почти не осталось. Предстояло найти способ связаться с Михаилом Андреевичем так, чтобы Кузнецов ни о чем не узнал — во всяком случае, в ближайшие пару суток. А там, глядишь, резиденту станет уже не до Ледникова.

Юрий Антонович решил действовать на опережение. Он лихорадочно перебирал в памяти друзей и знакомых, служивших в Европе, надеясь найти того, кого можно использовать в качестве «почтового ящика». Прежде всего Юрий Антонович вспоминал должников — людей, которым помог продвинуться по служебной лестнице или поддержал в спорной ситуации. Он искал тех, кто жестко придерживался консервативных взглядов, не разделял новомодных устремлений к разрядке, или тех, на кого имел компромат. А таких за годы службы накопилось немало.

Записная книжка Ледникова напоминала шифровальный блокнот: она пестрела сокращениями, кодами и понятными одному ему пометками, в которых телефонные номера представляли собой лишь незначительную часть информации. Он не мог обратиться к коллегам ни здесь, в Бонне, ни в Вене, ни в Лондоне, хотя там было к кому. Все советские загранучреждения находились под тотальным контролем КГБ и местных спецслужб. Обойти это препятствие Ледников никак не мог.

И тем не менее он, кажется, нащупал выход. Получится громко, но эффективно.

Юрий Антонович решил сыграть на страхах поляков. В корпункте главного польского информационного агенства ПАП служил его старый знакомый Лешек Канцерович. К журналистике тот имел весьма отдаленное отношение. Впрочем, это не было секретом ни для немцев, ни для советских. Работа под дипломатическим или журналистским прикрытием в семидесятых годах была весьма распространенной практикой, и поляки не являлись исключением.

Юрий Антонович познакомился с Канцеровичем в пятьдесят шестом. Это были горячие деньки! Польские товарищи тогда решили, что изобрели свой собственный «польский путь» к коммунизму, и попытались вернуть к власти Владислава Гомулку. В Москве это восприняли как бунт. Однако, как бы «кукурузный» Никита ни сотрясал воздух, поляки взяли свое. Гомулка снова стал Первым секретарем ПОРП, а маршал Рокоссовский, до этого занимавший пост министра обороны Польской Народной Республики, отправился домой. Поднятые по тревоге советские войска вернулись в казармы.

Позже их пути пересеклись в Хельсинки, на консультациях по подготовке общеевропейского совещания, и старые связи возобновились. Канцерович, как и двадцать лет назад, оставался сторонником жесткой изоляции соцлагеря и догматической приверженности принципам марксизма-ленинизма. «Положа руку на сердце, — подумал Ледников, — больше всего этот поляк боится потерять бывшие немецкие земли, которые его страна при содействии Советского Союза получила по итогам Второй мировой войны».

Корпункт ПАП, как и большая часть других дипломатических и журналистских представительств, находился в Бад-Годесберге, на Кельнерштрассе, 64. Юрий Антонович знал, что Лешек Канцерович обычно обедает в ресторане «Тульпенфельд». Это было культовое место для бизнес-ланчей: рано или поздно здесь можно было встретить любого, даже самого недоступного персонажа. Канцерович, несмотря на нелюбовь к этой супермодной, но бездушной «стекляшке», каждый день ровно в половине первого занимал свой столик в середине зала. Главным блюдом для поляка был вовсе не шницель с картофельным салатом, а чужие разговоры. За обедом чиновники из близлежащих правительственных зданий становились куда болтливее — главное знать, в каком месте и в какое время нужно оказаться. Ледников решил использовать старого знакомого втемную. Если, конечно, получится.

Ровно без четверти час советник-посланник зашел в «Тульпенфельд». Густая немецкая речь время от времени перебивалась репликами на французском или английском. Накурено было так, что воздух, казалось, состоял не столько из кислорода, сколько из табачного дыма, но это являлось общим правилом — особенно для заведений, где собирались преимущественно мужчины. Канцерович, как и предполагалось, сидел на своем месте.

— Дорогой друг, — Ледников подошел к столику, за которым обедал поляк. — Не против, пообедать в моей компании?

— О, Юрий! Что-то долго ты собирался. Я, право слово, ожидал увидеть тебя еще на прошлой неделе, — ответил Канцерович.

— Это почему же? — удивился Ледников.

— Слышал, ты попал в немилость…

— Вот же чертов город! — не сдержался советский дипломат. — Не успеешь подумать, а весь Бонн уже в курсе.

— Что поделаешь, все мы тут собрались, чтобы поживиться чужими секретами, а в этом месте их больше, чем где-либо в Европе. Во всяком случае, сегодня. — Канцерович посмотрел собеседнику в глаза. — Говорят, твоя жена сходила не в ту библиотеку…

Юрий Антонович понял, что втемную не получится. Если дела пойдут так и дальше, то втемную скоро будут использовать его самого.

— «И на старуху бывает проруха», — Юрий Антонович ответил известной поговоркой.

— Вот уж не думал, что твоя суровая супруга так опростоволосится, — продолжал поляк.- Я, признаться, всегда был уверен, что с этой стороны подвоха не будет.

— Смеется тот, кто смеется последним, — хмуро бросил Ледников.

— Если без шуток, то я желаю тебе удачи. Все эти новомодные деятели разрядки сами не понимают, что творят, — махнул рукой Канцерович.

— Ситуация не такая однозначная. Эти, — советский дипломат едва заметным движением глаз указал на зал, — требуют от Леонида Ильича признать протекторат ФРГ над Западным Берлином. — Так что все еще может перевернуться в обратную сторону.

— Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь!

— Политбюро никогда не пойдет на это!

— Серьезно? Как мне кажется, очень трудно повернуть вспять то, что уже признано всем миром, — возразил Канцерович. — Если бы не договор семидесятого года, я бы еще увидел какие-то шансы для отката. А так… маховик запущен. Слишком большие деньги и слишком большие интересы на кону.

— Ну, это мы еще посмотрим!

— Юрий, раскрой глаза. Уже Америка встала в очередь за Германией. А ты говоришь: «Посмотрим». Все хотят дешевый советский газ. Просто немцы оказались первее. И что бы они там ни мутили, я воспринимаю это как пробный камень… Или у вас все хуже, чем я думаю? — Канцерович пристально посмотрел на советского дипломата.

«Вот ведь мерзавец, и откуда он только знает», — подумал Юрий Антонович, но вслух этого говорить не стал. Его терпение было на пределе, а гордость — основательно задета.

— И что… польским коммунистам будет все равно? — высокопарно спросил он. — Сначала они оттяпают Западный Берлин, а потом захотят вернуть Силезию, Померанию и что там еще вам досталось?

— Юрий, не смеши меня, никто ничего не оттяпает, во всяком случае, у нас. А судьба Западного Берлина — это вопрос времени. Ракетами людей не накормишь. А с остальными товарами и у нас, и у вас дела обстоят похуже, чем у них. Давай ближе к делу: какую услугу я могу тебе оказать? Или ты просто хотел прокачать нашу позицию?

— Польша сильно потерпела во время Второй мировой войны…

— Тебя интересует, чтобы мы озвучили эти опасения в прессе? Или это между нами? — уточнил поляк.

— В печати!

Поляк задумался.

— Ладно, Юрий. Не знаю, для чего тебе это нужно. Но мы все равно ничего не изменим. Я могу тебе организовать одну-две заметки в маргинальной прессе, но на широкую дискуссию не рассчитывай. Мы свои интересы отстаиваем за закрытыми дверями и при выключенных микрофонах.

* * *

Альбина Басова собирала дочку на репетицию пионерского концерта, приуроченного к приезду Леонида Ильича Брежнева. Школьников ждали в посольском актовом зале. Девочка капризничала. Больше всего ее беспокоила буря за окном.

— Мама, мамочка, ну пожалуйста, — взмолилась Таточка, — ну почему ты не хочешь, чтобы я надела новые босоножки?!

— Доченька, посмотри в окно! — ласково сказала Альбина. — Ты видишь, какой шторм! Непонятно, как добираться до посольства даже в резиновых сапогах, а ты хочешь в босоножках…

— Но мы же на машине… — не сдавалась девочка.

— Таточка, пока мы добежим до машины, от твоих новых босоножек останутся только воспоминания, а у тебя появится бронхит.

— Ну мамочка! — в глазах девочки заблестели слезы.

— Таточка, если ты заболеешь, то вообще не увидишь Леонида Ильича.

Девочка задумалась. Представив, как ее одноклассники встречают Брежнева, а эта задавака Зинка Томикова вручает ему букет, пока она сама сидит дома с замотанным горлом, Танюша разрыдалась по-настоящему.

— Маленькая моя, — Альбина крепко обняла дочку, — ну не стоят эти босоножки твоих слезок! Давай, успокойся, и будем собираться потихоньку.

— Н-е-т… — ситуация полностью вышла из-под контроля. — Н-е-т… Не буду!

— Ну хочешь, возьмем с собой твои босоножки? — Альбина была готова на все, лишь бы только дочка успокоилась.

В теплых объятиях матери девочка потихоньку затихла. «Вот что за день такой сегодня! Все покатилось вверх тормашками, — подумала жена советника Басова. — Костику — нелетная погода, Таточке — резиновые боты, мне — детские слезы». Ей захотелось махнуть на все рукой, залезть с дочкой под одеяло и читать ей сказки до самого вечера. Но это было невозможно.

Семьи советских дипломатов были жестко вовлечены в общественно-политическую жизнь посольства. Абсолютно все — даже такие маленькие дети, как их с Басовым доченька. Торжественные линейки, политинформации, концерты, конкурсы, выпуск стенгазет, дни юных химиков, физиков и Бог знает кого еще.

Сказать, что учебный процесс налажен идеально, было нельзя. Посольство и само теснилось в старом отеле, поэтому учебные классы оказались разбросаны и порой находились даже в жилых помещениях. Однако для торжественных мероприятий детей всегда собирали в главном здании дипмиссии.

На той самой сцене, где совсем недавно разразился скандал с женой Ледникова, двадцать второго апреля — к очередному юбилею Ленина — Таточку приняли в октябрята. Под звуки «Взвейтесь кострами, синие ночи» симпатичный парнишка из 5-го «Б» по традиции приколол рубиновую звездочку на ее школьную форму. Счастливы были все: и дети, и родители. «И вот сегодня такая непруха!» — Альбина ласково провела рукой по волосам девочки.

— Ладно, доченька, поплакали и хватит. На улице ливень, так ты решила еще и дома сырость развести! Пойдем, я заплету тебе косички, — женщина посмотрела на часы. — А то опоздаем.

Она усадила Танечку около трюмо, достала свою любимую массажную щетку и стала аккуратно расчесывать длинные белокурые волосы.

— Ах ты моя златовласка! — нежно мурлыкала Альбина. — Я сделаю тебе самую красивую прическу, твои подружки обзавидуются…

Таточка совсем притихла. Альбина осторожно разделила волосы на пробор и заплела две тугие косички. Она порылась в верхнем ящике трюмо и вытащила оттуда коробку с капроновыми бантами. Жена советника уже примерилась вплести в косички нарядную ленту, но, бросив быстрый взгляд на бушующую за окном непогоду, вовремя остановилась.

— Знаешь что, доченька, — предложила она, — а что если вместо бантов мы украсим твою прическу заколочками?

— Мама, но все же будут с бантиками! — возразила дочь.

— Не спорю. А теперь представь, как эти банты будут выглядеть, если на них попадет дождь.

— Я надену капюшон…

— Конечно, ты его наденешь. Но под ним капрон погнется и сомнется, а заколочки останутся на своих местах. Смотри, какие красивые я купила на прошлой неделе.

Таточка с любопытством рассматривала элегантные пластиковые заколки. Чего здесь только не было: и французские защелки разных геометрических форм, и классические костяные гребни, и нарядные зажимы для волос со стразами — целое сокровище! Она сначала растерялась от такого выбора, но потом решила остановиться на голубых автоматах в виде волны.

— Можно эти? — она посмотрела матери в глаза.

— Какие хочешь, — ответила та. — Сегодня твой день.

* * *

Арсений Дмитриевич Кацолапов с нетерпением ожидал зятя на военном аэродроме Чкаловский. Басов опаздывал. Как назло, именно сегодня природа сыграла с ними злую шутку, внеся суету в запланированный график. Для людей такого ранга, как Кацолапов, там был организован специальный депутатский зал — своего рода бизнес-ложа — с тяжелой дубовой мебелью, кожаными диванами, официозными ковровыми дорожками, портретами членов Политбюро на стенах и уголком правительственной связи. Самым приятным элементом интерьера, пожалуй, оставался специальный буфет.

Несмотря на то что правительственные борта принимались в основном в Шереметьеве или Внукове, в особых случаях, когда требовалось сохранить максимальную секретность, использовали Чкаловский.

Замминистра заказал себе пару бутербродов с икрой, бутылочку «Боржоми» и стакан дефицитного по тем временам индийского чая без примесей. В отличие от предназначенного для основной массы населения «Чая со слоном» в картонной пачке, этот не купажировали с дешевым грузинским или краснодарским листом. Горячий напиток подали в граненом стакане, помещенном в серебряный подстаканник с атрибутами и символами революции на нем. Подчеркнуто вежливая буфетчица в строгом белоснежном фартуке и с накрахмаленной кружевной наколкой в пергидрольных волосах изо всех сил старалась угодить высокопоставленному начальнику.

От перекуса поднялось настроение, да и время побежало быстрее. Вскоре к Кацолапову поспешил оперативный дежурный штаба дивизии. Он лично хотел доложить обстановку:

— Арсений Дмитриевич, борт сел, заруливает на стоянку. Проводить вашего гостя в зал? — спросил майор.

— Не стоит, я сам его встречу, — ответил Кацолапов, — благодарю за помощь.

— Всегда к вашим услугам, — отчеканил дежурный.

Арсений Дмитриевич по широким гранитным ступенькам спустился вниз прямо на открытый перрон, с которого открывался отличный вид на все летное поле. Его служебная Волга уже ждала внизу. Через несколько минут Кацолапов увидел зятя. Тот торопливо спускался по неудобному трапу, который внешне походил на телескопическую лестницу.

* * *

Перелет из Берлина на АН-24Т в определенном смысле превзошел ожидания Стрельца. Это был отличный борт для перевозки грузов, но не пассажиров. В салоне стоял страшный шум из-за рева двух турбовинтовых двигателей, а иллюминаторов почти не было. Это слегка расстроило советника: он надеялся рассмотреть, как выглядела восточная Европа за десять лет до его собственного рождения. Но, как оказалось, не судьба!

Внутри грузового отсека был оборудован достаточно скромный пассажирский блок на несколько кресел. За спиной высилась фанерная перегородка. Какой груз прятался за ней, Стрелец интересоваться не стал. Симпатичный белобрысый бортмеханик выдал ему офицерский сухой паек в картонной коробке. Тот состоял из говяжьей тушенки в жестяной банке, галет, паштета, плавленого сыра и сахара. Стрелец покрутил банку с тушенкой в руках: никакого намека на ключ-кольцо, с помощью которого в его времени открывали подобные консервы, он не обнаружил. Там вообще ничего не было — только гладкое жестяное дно.

Не то чтобы он был голоден, но на борту было так холодно, что хотелось согреться любым способом. Из доступного оставались только еда и чай. Он растерянно посмотрел на механика. Парень рассмеялся.

— Товарищ дипломат, не менжуйтесь, — весело заметил паренек. — Сейчас открою.

Он вытащил из летного комбинезона видавший виды нож-открывалку и быстро вскрыл жестянку, после чего протянул ее Стрельцу. Сразу запахло мясом, перцем и лавровым листом.

— Спасибо, — вежливо ответил советник. Сверху на поверхности тушеного мяса застыли кусочки белого жира.

— Придется есть холодным, — равнодушно пожал плечами бортмеханик. — В воздухе нам запрещено пользоваться нагревательными приборами. А вот горячего чайку я вам сейчас принесу.

— Буду очень признателен, — ответил дипломат, ежась от холода.

Собираясь в дорогу, он опрометчиво не послушал жену и не взял с собой теплый пуловер, который Альбина всеми силами пыталась впихнуть ему в портплед. Сейчас эта вещь была бы очень кстати.

— Как вас зовут? — поинтересовался Стрелец.

— Алексей, — коротко ответил тот.

Гул моторов не располагал к долгому разговору.

— Вот ваш чай, — механик протянул пассажиру алюминиевую кружку.

Стрелец едва не обжегся: от кипятка металл мгновенно раскалился.

— У вас всегда так холодно? — осторожно поинтересовался он.

— Так транспортник, что вы хотели?! — удивился парень. — Эти ваши кресла только утром прикрутили. Специально под вас. А так, нашим постоянным пассажирам — ящикам да коробкам — абсолютно все равно, какая температура на борту. А вы что, впервые летите на «Фантомасе»?

— Да вот как-то… — Стрелец неопределенно покрутил головой.

— Кстати, «горшок» — за шторкой в хвосте, — добавил авиатор. — Но… не советую!

— Почему?

— Ну, как вам сказать.

— Да уж говорите, как есть, — попросил Стрелец.

— Ну, это мало чем отличается от обычного ведра с крышкой, выставленного на сквозняк…

К моменту посадки Стрелец так основательно промерз, что предстоящая встреча с тестем уже не сильно тревожила его. «Если я перенес этот дубак, — подумал советник, спускаясь по импровизированному трапу, - справлюсь и с Арсением Дмитриевичем!»

— Ну что, зятек, живой! — радостный баритон Кацолапова вывел Стрельца из легкого ступора. — Ничего себе не отморозил?!

Советник судорожно зевал, пытаясь восстановить давление и избавиться от заложенности в ушах.

— Спасибо, что встретили! — нейтрально ответил он.

— Да не ори ты так, — рассмеялся Арсений Дмитриевич, поощрительно похлопывая зятя по плечу. — Сейчас сядем в машину, Петя включит печку, не заметишь, как согреешься.

В салоне новенькой министерской Волги пахло синтетической кожей и табаком. «Только не это, — подумал Стрелец. — Если тесть сейчас закурит, меня точно вывернет наизнанку!»

— Здравствуйте, Константин Иванович! — обратился к Стрельцу водитель. — Как долетели?

— Вашими молитвами, — ответил дипломат. — Замерз как собака…

— Сейчас поддам тепла, вмиг согреетесь.

— Спасибо.

Стрелец с ужасом смотрел, как Кацолапов вытаскивает из кармана зажигалку и пачку сигарет.

— Арсений Дмитриевич, не надо, — попросил он тестя.

— В смысле? — не понял замминистра.

— Не переношу…

— Что именно ты не переносишь? Сигареты наши отечественные?..

— Табачный дым, — Стрелец посмотрел в глаза родственнику. — После приступа. Совсем вкус к табаку отбило. Даже отвращение появилось.

— Вот это номер!

Стрелец наблюдал за внутренней борьбой, отражавшейся на лице Кацолапова. Было очевидно, что в нем соперничают два стремления: закурить, потому что этого требовал организм, или сделать это, чтобы указать зятю на его место. Но Арсений Дмитриевич не был бы собой, если бы не учитывал все обстоятельства. Ему было жизненно важно, чтобы предстоящая встреча советника с министром иностранных дел прошла безупречно. От этого зависела и его собственная аппаратная позиция.

— Чего не сделаешь ради родного человека! — грозно произнес он и засунул сигарету обратно в пачку. — Так что, Альбинка и «Marlboro» мне не передала?

— Плохо вы знаете свою дочь! Хоть командировка и была спонтанной, но… — Стрелец вытащил из дорожной сумки два блока дефицитных в СССР сигарет.

— Молодец доча! Вся в меня!

Стрелец так и не понял, кому предназначалась эта похвала: его жене или самому Кацолапову.

— Так что тебя пригнало в Москву? Да еще так срочно? — тесть перешел к делу.

— Не могу сказать, — Стрелец развел руками.

— Да не бойся ты… Здесь — чисто.

— И тем не менее, — упорствовал советник.

— Ладно.

— Мне бы душ принять, — заметил Стрелец.

— Душ твой выпал в Бонне в виде осадков, — пошутил замминистра. — Сначала к Андрею Андреевичу! Это не обсуждается. И так опоздали…

Обогнув министерскую высотку со стороны Глазовского переулка, они въехали во внутренний дворик. Дежурный по блоку руководства распахнул перед ними тяжелую дубовую дверь, и Кацолапов со Стрельцом вошли в здание.

Стрелец с нескрываемым интересом осматривался по сторонам. Интерьер вестибюля был выполнен в строгом монументальном стиле. О таком качественном сталинском ампире он только читал, а увидел впервые. Все выглядело очень строго, величественно и очень дорого: полированный мрамор на стенах, толстые гранитные плиты на полу. Новенькая ковровая дорожка фиксировалась идеально начищенными латунными штангами. С украшенного лепниной потолка свисала огромная бронзовая люстра с матовыми плафонами в виде факелов. Она давала теплый, желтоватый свет.

Стол дежурного офицера КГБ располагался так, чтобы не бросаться в глаза посетителям. Рядом стояли два кресла. Стрелец взглянул на настенные часы в деревянном корпусе: без четверти шесть. Шахту старомодного лифта запирали распашные двери, мастерски выполненные из ценных пород дерева. Полукруглый циферблат со стрелкой показывал, на каком этаже сейчас находится кабина.

Незаметная лифтерша распахнула створки, приглашая зайти в кабину. Внутри приятно пахло полиролью. Из роскошного хрустального зеркала, украшавшего заднюю стенку, на Стрельца смотрел слегка взъерошенный и сильно уставший мужчина. Он поставил «дипломат» на пол и стал спешно приглаживать волосы. «Вот уж никогда бы не подумал, что буду встречаться с самим Громыко, — мысленно обратился к самому себе Стрелец, — но еще меньше я ожидал, что явлюсь к нему на прием в таком непрезентабельном виде!»

Глава 5

ГЛАВА 5

АУДИЕНЦИЯ У ГРОМЫКО

Лешек Канцерович анализировал встречу с советским дипломатом. Заход Ледникова ему не понравился: сложилось впечатление, будто Юрий хочет использовать его втемную, а мотивы, которые им движут, носят сугубо личный характер. Он, конечно, мог воспользоваться ситуацией и сделать дипломата своим должником, но его одолевали сомнения.

Канцерович знал Ледникова с пятьдесят шестого. В команде Хрущева, которая девятнадцатого октября без предварительного согласования примчалась в Варшаву с последним предупреждением, Ледников выполнял функцию офицера связи. В его обязанности входил обмен конфиденциальной информацией между двумя лидерами — Хрущевым и Гомулкой, — которая не озвучивалась на официальных переговорах. Приблизительно такая же задача стояла перед Канцеровичем. Так они и познакомились.

Будущее Польши тогда висело на волоске. Все началось в конце июня, когда познаньские металлурги начали забастовку. Выдвинув сначала экономические требования — улучшение условий труда и снижение цен, — рабочие довольно быстро перешли к политической повестке. Поляки хотели немедленного вывода советских войск и проведения свободных выборов. Итоги ХХ съезда КПСС будили в них надежду на расширение свобод и уменьшение зависимости от старшего брата. Волна протестов быстро распространилась по всей стране, и ситуация полностью вышла из-под контроля.

На повестке дня замаячил вопрос о полномасштабном вводе советской армии и оккупации, что стало бы концом не только Польши, но и всего послевоенного порядка в Восточной Европе.

Несмотря на то что обе стороны прекрасно осознавали эту перспективу, договориться оказалось непросто. После смерти Сталина управление в СССР приобрело коллективный характер — это служило гарантией личной безопасности для высших руководителей. Любое решение до его публичного оглашения проходило через долгие и мучительные согласования в Президиуме ЦК КПСС. В основе каждого шага лежал консенсус.

В пятьдесят шестом большинство членов Президиума требовало самых жестких мер. Импульсивный Никита Сергеевич настаивал на безальтернативной лояльности, тогда как Владислав Гомулка заявлял о необходимости реформ.

Советские танки уже находились в полной боевой готовности, а командиры ждали приказа на штурм Варшавы. При этом обе стороны понимали: победителей в этой бойне не будет. Даже если бы Советской армии удалось занять и зачистить столицу Польской Народной Республики, у СССР не хватило бы ресурсов для долгосрочного контроля над страной, а кровопролитие отбросило бы саму Польшу на десятилетия назад.

За столом переговоров гремели громы и летали молнии, но Гомулка нашел способ установить прямой контакт с Хрущевым. Ледников и Канцерович волею случая оказались в эпицентре событий.

Тогда компромисс все же был найден. Варшава отказалась от любых попыток выйти из Варшавского договора и из-под советского влияния, а Москва взамен согласилась одобрить экономические реформы. Хрущев отдал приказ вернуть войска в места дислокации. Гарантией сохранения достигнутого статус-кво стало избрание Владислава Гомулки первым секретарем ЦК ПОРП, которое состоялось на следующий день после окончания визита советской делегации.

Для них с Ледниковым это были горячие деньки, но результат того стоил.

Журналистика не являлась основным видом деятельности Канцеровича. Под прикрытием информагентств традиционно работали разведчики, и поляк не был исключением. Спецслужбы стран Варшавского договора тесно сотрудничали между собой и напрямую координировали свои действия с Лубянкой.

Канцерович достаточно хорошо знал Кузнецова. Не то чтобы русский ему нравился, но он отдавал ему должное как профессионалу высокого класса. Лешек решил не принимать окончательного решения, пока не прозондирует почву, и договорился встретиться с советским резидентом за кружкой пива.

Для подобных контактов поляк всегда выбирал довольно безликую пивнушку с дурацким названием «На углу», основными посетителями которой были рабочие и мелкие служащие. Канцерович мог позволить себе заведение понаряднее, но он любил такие народные кабачки: они напоминали ему о родине и о простом народе, на благо которого он, без ложного пафоса, трудился всю жизнь.

Кузнецов уже ждал польского коллегу. Как принято в таких случаях, они обменялись любезностями, перебросились парой общих фраз. Игорь Прокопьевич предполагал, что беседа коснется грядущего визита Генсека, но никак не предвидел подобного контекста.

— Хочешь уточнить позиции? Для этого ты меня пригласил? — спросил полковник.

— Не для этого, вернее, не совсем, — признался поляк. — Меня тревожит… суета, которая нарастает вокруг грядущего мероприятия.

— Так — обычное дело.

— Да как сказать…

— Говори, как есть, — Канцерович вызывал симпатию у Кузнецова. Он считал его дельным и ответственным человеком, который прежде чем принять любое решение, тщательно взвешивает все «за» и «против».

— Хотел у тебя поинтересоваться: у вас в посольстве намечаются кадровые перестановки?

— С чего ты взял?

— Да что-то ваш посланник дергается, — решился Канцерович. — У него все порядке?

— Лешек, не темни!

— Приходил ко мне.

— Так это его работа, — ответил Игорь Прокопьевич, а у самого неприятно засосало под ложечкой. Похоже, Ледников совсем слетел с катушек.

— Мне так не показалось. Что у него произошло?

— Да как будто все как всегда. Ничего нового. Стремится, конечно, в кресло посла, но Алексея Федоровича ему не переплюнуть. Чего он хотел?

— Интересовался, что мы думаем по поводу перспектив, связанных с возможным пересмотром западных границ Польши.

— Что за чушь? — искренне удивился Кузнецов. — Ты же не думаешь…

— Игорь, вопрос не в том, что я думаю, хотя я ничего не думаю и полностью на стороне вашей новой концепции… Вопрос в том, что у тебя в хозяйстве не все гладко.

— Я твой должник, — был вынужден признать Кузнецов.

Мотивы Канцеровича были предельно просты и понятны. Если сделка «газ в обмен на трубы» сорвется, Кремль будет вынужден перейти к политике жесткой экономии и закручивания гаек. Это коснется всех — не только СССР, но и союзников по соцлагерю. Лешек хотел любой ценой избежать подобной перспективы и ради этого был готов на многое. Хотя в Москве делали все возможное, чтобы скрыть экономические проблемы, слухи потихоньку расползались как среди друзей, так и среди врагов.

— Понимаешь, Игорь, — произнес поляк, — немцы будут проверять вас на прочность. И если Брандт уважает Советский Союз, то его оппоненты боятся и постараются выжать из вас все до капли. Они не должны почувствовать вашу слабость. Сделайте все, чтобы обойти этих деятелей.

* * *

Стрелец считал этажи, которые отделяли его от встречи с легендарным «Мистером Нет». Андрей Андреевич Громыко вошел в историю как один из самых талантливых и результативных советских дипломатов, для которого интересы родины при любых обстоятельствах оставались на первом месте. Взлетев к самым высоким вершинам власти, он до последних дней оставался приверженцем скромного, даже аскетичного образа жизни.

— Ну что, зятек, — своеобразно подбодрил его Кацолапов, — менжуешься?

— Есть немного, — честно признался Стрелец. «Одно дело — осваиваться в теле советского политического советника, — подумал он, — и совсем другое — попасть под рентген такого могущественного человека, как Громыко».

Вопреки опасениям, Андрей Андреевич встретил его тепло, как-то даже по-домашнему. Строгая секретарша принесла кофе и бутерброды.

— Угощайтесь, Константин Иванович, — пригласил министр. — Полет у вас выдался не из простых.

— Благодарю вас, — Стрелец с удовольствием сделал глоток крепчайшего кофе. Окружающий мир тут же стал наполняться красками.

— Вижу, коллега, вы окончательно пришли в себя, — приободрил его «Мистер Нет».

— Это правда, — советник не стал ничего придумывать.

— Тогда перейдем к делу!

Стрелец открыл дипломат и достал плотный рыжий конверт, запечатанный сургучом. Такое он раньше видел только в кино. Андрей Андреевич аккуратно вскрыл послание. Донесение посла Истомина было коротким, но весьма информативным: он сообщал о готовящейся попытке сорвать визит Генсека и подписание соглашения между двумя странами.

«Товарищ Министр, обращаю Ваше внимание на то, что по приезду товарища Брежнева будет поставлен вопрос о Западном Берлине. Это будет сделано в такой форме, чтобы не оставить Леониду Ильичу шансов ни на что, кроме немедленного возвращения домой, — писал Истомин. — Советник Басов изложит Вам мое предложение. Если оно будет принято, Эгон Бар на нашей стороне».

Пока министр читал депешу, Стрелец осторожно осматривался по сторонам. Кабинет, как нельзя лучше, отражал дух послевоенной эпохи, но, на вкус советника, выглядел слегка старомодным для семьдесят третьего года. Тяжелая дубовая мебель, много воздуха, но темновато: плотные шторы почти не пропускали солнечный свет. Телефоны правительственной связи — он мысленно представил, какое количество секретной информации прошло по этим проводам. Стрелец надеялся увидеть на столе семейное фото министра, но ничего подобного не заметил, как ни старался. Влияние Громыко в текущих событиях было так велико, что его ввели в состав Политбюро, минуя обязательный статус кандидата. «Ничего личного», — Стрелец даже расстроился. Ему хотелось побольше узнать об этом человеке, но такого шанса Андрей Андреевич не давал никому.

Советник обратил внимание на то, что в кабинете отсутствовали какие-либо свидетельства курения. Воздух был чистым и свежим, никаких пепельниц вокруг он не заметил.

— Константин Иванович, так что там придумал Алексей Федорович? — Громыко пристально посмотрел на советника.

— Идея такая: во время переговоров мы делаем главный акцент на экономической составляющей, а все политические вопросы, касающиеся статуса Западного Берлина, заранее фиксируем через ссылки на Московский договор, — доложил Стрелец. — Для нас этот документ — приемлемая, согласованная в Политбюро аксиома, он подписан и ратифицирован, для них — проблема вроде как включена в повестку дня.

— Не понял, как вы это себе там представляете? — перебил его Громыко.

— Алексей Федорович предлагает согласиться и распространить действие нового соглашения на Западный Берлин включительно, но при этом жестко ограничить рамками Московского соглашения. Культурный и консульский протекторат ФРГ над Западным Берлином — факт, на который мы повлиять не можем, — медленно, осторожно подбирая слова, говорил Стрелец.

— То есть товарищ Истомин предлагает сдать позицию без боя? — министр холодно посмотрел на собеседника.

— Но ведь нельзя сдать то, что уже сдано? — советник посмотрел Громыко прямо в глаза.

Возникла напряженная пауза. Стрелец решил, что погорячился и грубо нарушил правила советской субординации.

— Товарищ Громыко, я хотел сказать, что Московский договор был подписан в семидесятом году. Все уступки, которые стороны могли себе позволить, уже отражены в нем. А теперь речь идет о развитии экономического сотрудничества, — набрался храбрости Стрелец.

Краем глаза он заметил, как дернулся тесть. Арсений Дмитриевич Кацолапов не ожидал от зятя такой прыти. «А, была не была», — подумал Стрелец.

— Мне кажется, мы стоим на пороге грандиозного скачка, — начал он.

— Что вы имеете в виду? — терпение министра явно было на исходе.

— После Великой Победы прошла четверть века, страна преодолела потери, восстановила разрушенное, люди стали жить лучше, — тихо, но уверенно продолжал Стрелец. — Но сейчас мы находимся в моменте предела роста. Без западных технологий мы не сможем совершить качественный переход ни в производстве, ни в науке, ни в медицине. В то же время наши идеологические противники, обладающие тем, что нам нужно, будут топтаться на месте без дешевого советского газа. Если можно так сказать, звезды сошлись.

Стрелец заметил, что в глазах министра появился интерес.

— Если визит сорвется, проиграют все, — продолжал он.

— Прямо так и все? — поддел его Громыко, но уже не так строго.

— Кроме разве что Америки, — Стрелец больше не стеснялся. Он почувствовал, что дело сдвинулось с мертвой точки, и решил, что сделает все, чтобы привезти Истомину положительный ответ. — Но нам от этого лучше точно не станет.

— Не станет, — задумчиво повторил Громыко.

— В случае положительного исхода и нас, и европейцев ждет золотой век: изобилие на прилавках, рост доходов, массовое строительство жилья, разрядка… А для нас это еще и время для перевооружения, — Стрелец ввернул важный аргумент.

Проблема дефицита всего и вся была настолько актуальна, что из бытовой грозила перерасти в военно-политическую. В стране не хватало самого необходимого: выбор мыла ограничивался парой позиций, среди которых самыми популярными были «Земляничное» и «Красная Москва», а в сельской местности по-прежнему продолжали пользоваться «Хозяйственным». Еще хуже обстояло дело с продовольствием. Деликатесы шестидесятых на прилавках столичных магазинов сменились свиными головами и копытами. В шестидесятых у людей не хватало денег, а в семидесятых прибавилось наличных, но пропал товар. В народе даже ходил анекдот на эту тему:

«Встречаются двое приятелей, один из которых работает на скотобойне. Поговорили о том, о сем, после чего второй вдруг спрашивает:

— Вы что там у себя, скотину динамитом убиваете?

— С чего ты взял? — удивился тот.

— Так после забоя только головы да ноги остаются».

Стрелец решил приберечь этот бородатый в ХХI веке анекдот для тестя.

* * *

Мирослава Семеновна Кацолапова ждала зятя, к приезду которого приготовила изысканный ужин. Поначалу она была против этого брака, считала Басова не самой лучшей партией для дочери замминистра. Все-таки парень из простой семьи, манерам не обучен. Мирослава Семеновна не имела ничего личного по отношению к молодому человеку, но слишком хорошо знала Альбину. Она опасалась, что разница в воспитании и опыте рано или поздно приведет к катастрофе и разводу, но муж настоял на своем. Мирослава Семеновна так до конца и не поняла, что особенного разглядел тогда в молодом специалисте Арсений Дмитриевич, но со временем согласилась с мужем.

С ее точки зрения, главным преимуществом Басова были несомненное трудолюбие и преданность семье. Жена замминистра замечала, что он нравится женщинам, и время от времени даже подозревала его в ветрености, но видела: дочь с ним счастлива, а внучка просто обожает отца.

Поворотный момент, который наступил в его карьере, — а она чувствовала, что этот экстренный вылет на родину и рандеву с самим Громыко будут иметь далеко идущие последствия, — мог стать либо волшебным пенделем, либо — полным крахом.

В очередной раз приоткрывая духовку, чтобы проверить, как там пирожки, она то и дело сбивалась на тревожные мысли о семье. Помощница по хозяйству — молчаливая деревенская девушка Зина — тщательно протирала хрусталь. Кацолаповой стоило немало времени и нервов научить домработницу правильно накрывать на стол, но зато теперь все ее подруги тихо заходились от зависти.

Когда Кацолаповы приглашали гостей, одной лишь сервировки было достаточно, чтобы произвести впечатление — настолько это было красиво, а все остальное уже не имело значения. Мирослава Семеновна копила этот опыт годами, начиная со специальных курсов при МИДе и заканчивая заграничными посольствами, где служил ее муж, а также, перенимая его от более продвинутых жен старших дипломатов. Все эти навыки она по мере возможности передавала дочери. Еще и поэтому Альбина так органично смотрелась на посольских приемах в Бонне: в ней чувствовались и природная стать, и семейная традиция.

Мирослава Семеновна посмотрела на часы: мужчины опаздывали. Чтобы занять себя и немного сбросить напряжение, она прошлась по комнатам. Жена замминистра не слишком любила их новое жилье в Плотниковом переулке, хотя квартира была просторнее, а сам дом считался более престижным. Куда больше ей были по душе их прежние апартаменты в знаменитом доме архитектора Жолтовского.

Там ее радовало все, начиная от необычной организации пространства: все квартиры выходили на одну сторону — либо на улицу, либо во двор. Правда, их жилище было угловым и располагалось в подъезде прямо под башней. Вместо привычных стен комнаты общего пребывания разделялись стеклянными перегородками в деревянных рамах. Когда Мирослава Семеновна раскрывала их, создавалось впечатление просторного бального зала. В таком антураже ее изысканная сервировка смотрелась совсем иначе — величественнее, что ли. Да и сам дом походил скорее на итальянское палаццо, нежели на современное жилье.

Их новый дом в Плотниковом построили накануне войны. Мирослава Семеновна еще помнила те времена, когда на этом месте стояла церковь Николая Чудотворца, и мысли о том, что они живут на поруганном святом месте, нарушали ее покой. Не то чтобы она отличалась глубокой религиозностью, но и атеисткой никогда не была. По этой причине после переезда в Плотников переулок женщина стала даже как-то тише, незаметнее. Жену замминистра слегка успокоило только новое увлечение: она занялась изучением истории разрушенного храма.

Церковь была построена в 1625 году. Поскольку возводили ее плотники — невероятно востребованные в те времена мастера, по имени которых и назвали арбатскую слободу, — первый храм представлял собой простое деревянное сооружение для нужд строительного цеха. Через полвека на его месте появилось каменное здание, а позже добавились многочисленные приделы и колокольня. Сам храм был небольшим, как сказали бы сейчас — семейным, рассчитанным на несколько десятков дворов. Существуют записи, подтверждающие, что ее прихожанином был маленький Александр Пушкин. Бывал здесь и Николай Гоголь, только уже в качестве крестного отца. Известный советский ученый, лауреат Сталинской премии Николай Бухгольц служил здесь алтарником. Судьба священнослужителей сложилась трагически. В двадцать девятом году церковь закрыли, через три года — снесли.

Мирослава Семеновна считала своим долгом собрать как можно больше сведений о разрушенном храме, его служителях и прихожанах. Она воспринимала эти изыскания как своего рода искупление. Муж не препятствовал, но попросил не афишировать увлечение.

Из прихожей послышались мужские голоса. «Вот, наконец, и они», — обрадовалась Мирослава Семеновна.

— Сенечка, Костя, я уже и не знала, что думать. Куда вы запропастились? — вместо приветствия запричитала она. — А ты, Костик, да на тебе же лица нет. Не спал уже почти сутки, да и голодный, поди…

— Мирослава Семеновна, — Стрелец так долго твердил про себя имя тещи, что справился с первого раза, — не беспокойтесь, все нормально. Правда! Я вот только, с вашего позволения, принял бы душ. Перелет в транспортнике напрочь лишает ощущения свежести.

— Зина, приготовь, пожалуйста, банные принадлежности для Константина Ивановича! — крикнула теща куда-то в глубину министерских апартаментов. — Костя, а может, хоть чайку сначала?

— Да нет, не стоит беспокоиться, я быстро!

— Специально к твоему приезду я сегодня приготовила фаршированного карпа.

Стрелец вздрогнул. Карп был единственной рыбой, которую он терпеть не мог. С чем бы его ни подавали, как бы ни украшали, карп пах Стрельцу тиной. И от этой вони его выворачивало наизнанку. «Такими темпами придется лечь спать голодным», — с сожалением подумал Стрелец.

Контрастный душ вернул советника к жизни. Он почувствовал себя обновленным и готовым к испытанию под названием «встреча с тещей». Стрелец вытащил из саквояжа нарядный пакет с подарками.

— Мирослава Семеновна, простите, пожалуйста, что скромно, но командировка экстренная, и у Альбинки совсем не было времени, чтобы купить что-то более существенное.

— Да что ты, брось! — теща с подозрением посмотрела на зятя.

Что-то она не замечала, чтобы Басов раньше волновался по поводу таких, как он считал, «мелочей», как подарки. Мирослава Семеновна распаковала нарядную бумагу и вытащила пакет, в котором лежала коробка с духами, элегантный шелковый шарфик и складной зонтик фирмы Knirps.

— Ах, ну что ты, скажи Альбиночке, что не стоило так беспокоиться! Но за зонтик спасибо, мой как раз пал жертвой стихии, — Мирослава Семеновна раскрыла его. Легкий, невесомый, с элегантным золотым узором на красном фоне, он был великолепен. — Вам и самим столько всего сейчас надо. Все-таки Таточка пошла в школу, ей теперь и спорт, и музыка нужна. А репетиторы стоят денег…

— Не переживайте, мы справляемся, — успокоил ее Стрелец.

— Да, кстати, Костя, твоя мама звонила на днях. Я сказала, что ты приезжаешь, и пригласила ее к нам.

Стрельцу стало не по себе. Все-таки мать есть мать — обмануть ее вряд ли удастся. Когда теща добавила, что Наталью Петровну не отпустили с работы, у него буквально отлегло от сердца.

— Жаль, — только и смог выдавить из себя Стрелец.

— Ну а что вы хотели! — на всю квартиру прогремел Кацолапов. — Май месяц, в школах горячие деньки… Экзамены, линейки, выпускные вечера. Будь я на месте Натальи Петровны, тоже не рискнул бы оставить такое хозяйство. Тем более что маму твою на должность назначили совсем недавно. Так что, зятек, не обижайся на нее…

— Как вы могли подумать… — Стрелец испытал невероятное облегчение. — Ну что, Мирослава Семеновна, кормить зятя будете? Я и вправду проголодался.

Теща пригласила мужчин в столовую. В центре просторной и светлой комнаты стоял массивный круглый стол. Ровно по центру над ним висела дивной красоты хрустальная люстра. Стрелец засмотрелся на этот шедевр интерьерного искусства. «Baccarat» — не иначе!» — пронеслось в голове. Продукция этой французской мануфактуры в родном времени Стрельца стоила больших денег. И далеко не каждый олигарх решался на подобное приобретение. А тут — в простой советской квартире! «Пожалуй, с „простой“ — это перебор», — мысленно поправил он сам себя.

На накрахмаленной скатерти стояли тарелки из тончайшего английского фарфора, серебряные приборы лежали рядом в строгом порядке. Домработница Зина принесла закуски: мясную нарезку, бутерброды с икрой и заливное из языка.

Арсений Дмитриевич налил им по рюмке ледяной водки. После всех перипетий дня она оказалась как нельзя кстати.

— Не стесняйся, зятек! Возьми хрен, наша Зинка делает лучшее заливное в Москве, — предложил тесть.

Стрелец попробовал язык.

— Вынужден признать, Арсений Дмитриевич, не зря вы похвалили свою помощницу.

— А то! — Кацолапов любил, чтобы у него было все самое лучшее.

— Как там Таточка? — поинтересовалась теща.

— Нормально, скучает, хочет на лето к вам на дачу.

— Так приезжайте, мы вам всегда рады.

— Вы же знаете, Альбина предпочитает море. Так что не знаю, получится ли…

За размеренными семейными разговорами он и не заметил, как подошло время главной изюминки меню. Зинаида принесла длинное блюдо с фаршированной рыбой, услужливо разложила ее по тарелкам. Запахло карпом и тиной. Стрельца замутило. Он всерьез испугался, что оконфузится.

Вдруг откуда-то из недр апартаментов донесся резкий телефонный звонок.

— Вертушка! — Кацолапов подорвался из-за стола. — Смотри, Костя, не ровен час, останешься без своей любимой фаршированной рыбы!

Глава 6

ГЛАВА 6

ТАЙНАЯ ВСТРЕЧА НА ГОСДАЧЕ

Кабинет эстрадной дивы поразил Кузнецова своей аскетичностью. Он ожидал, что столкнется с теснотой, обилием лишних предметов, фотографий, плакатов и всевозможных рамочек с портретами — в полный рост и не только. Однако комната оказалась совершенно безликой и почти пустой: белые стены, такого же цвета рояль, стеклянный стол и несколько современных кресел. Помещение ничего не говорило о своей хозяйке. Вернее, оно транслировало стремление скрыть любую информацию о себе, желание раствориться в этих стенах.

«Это ж как тебя перепахало, — подумал Игорь Прокопьевич. — Чем же таким невыносимым они тебя взяли?» Он решил сыграть вопреки плану, разработанному им накануне этой вылазки.

— Здравствуйте, Бритта, — сказал он по-русски.

Она подняла на него безжизненные глаза, тщательно и бесстрастно оценила гостя.

— Долго же они водили вас за нос, — с легким акцентом, тщательно подбирая слова, ответила артистка.

— Вижу, вы хорошо учились в школе, — заметил Игорь Прокопьевич.

— Учителя были отличные, — она смотрела на него даже с некоторым облегчением. — Кажется, еще пару минут назад вы были бизнесменом из Аргентины? Передумали?

— Передумал…

— Ну и ладно. Чего хотите?

— Поговорить, — Кузнецов втайне обрадовался, что ему не придется трясти перед ней угрозой разоблачения.

— Признаться, думала вы быстрее соображаете… Как догадались? — уточнила она.

— Случайно, — в этот момент весь гнев, который советский резидент испытывал к этой нарушительнице общественного и политического спокойствия, испарился, как будто его и не было.

— Так о чем вы хотели поговорить?

Бритта Линднер саркастично рассмеялась.

«Не была б ты артисткой», — подумал Кузнецов. Бывшая советская немка, диссидентка и перебежчица ему нравилась все больше и больше.

Неловкий момент прервало появление администраторши. Элеонора Кордес принесла кофе. Когда за помощницей закрылась дверь, он поинтересовался:

— Смотрящая? Или просто... по административной части?

— Не знаю, — ответила Бритта. — Но на всякий случай я бы имела в виду первое.

— Тогда, может, прогуляемся?

— Почему бы и нет.

Прогулка оказалась не лучшей идеей: прохожие то и дело узнавали певицу, приветствовали ее и даже просили автографы. Бритта быстро заметила, что русский чувствует себя не в своей тарелке, и милостиво затащила его в какую-то кофейню. Малюсенькое заведение было оформлено во входившем в моду стиле французского бистро: несколько высоких столиков, барная стойка, за которой красовался супермодный кофейный аппарат, а в стеклянной витрине — выпечка, свежие салаты, аппетитные сэндвичи и тосты.

— Вы как хотите, а я пройдусь по классике и возьму штрудель, — сказала Бритта.

Они заняли место в самом углу, так, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания и не быть на виду у прохожих через большое витринное окно.

— Вы не ответили на мой вопрос, герр?

— Кузнецов, — тихо представился он и вытащил из внутреннего кармана пиджака фотографию. — Что эта хиппи принесла вам?

— Ах это? — выдохнула она.

— Да.

— Не знаю. Записка.

— И что в ней было?

— Да ничего такого, всего-то пара слов, — отозвалась она.

— Помните?

— Склерозом я не страдаю.

— Так что же?

— «Никакого подписания не будет. Я вам больше ничего не должна!» — процитировала певица. — Как-то так.

— Это все?

— Все…

— Благодарю вас, — ответил советский резидент.

— Теперь я должна спросить у вас: это все?

— В смысле? — удивился Игорь Прокопьевич.

— Вербовать когда будете? — спросила она в лоб.

— Не буду, — он посмотрел ей прямо в глаза.

— Вот как?! — удивилась Бритта. — Странно. Я что-то пропустила, наверное…

— Нет, все, как и прежде. Буду признателен, если расскажете мне свою историю.

— Вы серьезно?!

— Абсолютно. И обещаю: все, что будет сказано здесь, останется между нами, — Кузнецов поднимал ставки.

Он понимал, что использовать Бритту Линднер в качестве банального осведомителя — не лучшая идея. Установив с ней доверительные отношения, в случае необходимости он сможет получить гораздо больше.

Трагическая история эстрадной дивы и ее погибшего брата произвела впечатление даже на такого искушенного человека, как Игорь Прокопьевич. А уж для западногерманской молодежи и правых это была настоящая находка — побег в свободный мир, оплаченный кровью.

— Хотите отомстить? — тихо поинтересовался он.

— Хочу.

— Тогда почему не расскажете журналистам?

— Один раз я уже поступила импульсивно, совершенно не представляя цену, которую придется заплатить. Как вы думаете, во что выльется мое саморазоблачение? Хоть кому-то это нужно? Сейчас я жертва, мой брат — герой, который отдал жизнь за право жить в свободном мире. А после моей правды кем он станет? Расходным материалом? Наивным дураком, которого развели вместе с его глупой сестрой? Его бессмысленная смерть обесценится еще больше… Возможно, со временем ситуация изменится, но пока все выглядит именно так.

— Сильно они вам докучают? — внезапно спросил Кузнецов.

— Теперь уже меньше… Используют, скорее, как обычный почтовый ящик… Это раньше требовали интервью, съемок, новых и новых обвинений в адрес ГДР и Советского Союза. Так что я, если так можно сказать, отработанный материал. Насколько я понимаю, наш разговор должен остаться в тайне? — Бритта посмотрела ему в глаза.

— Это наилучшее решение для нас обоих, — ответил он.

Линднер интересовала Кузнецова как фигура влияния — на тот случай, если он принципе когда-либо захочет ее задействовать. Давить на загнанного в угол человека, человека, которому нечего терять, — дело не только дурное, но и смертельно опасное. Игорь Прокопьевич это знал не понаслышке.

* * *

Арсений Дмитриевич Кацолапов прокашлялся и снял трубку правительственной связи.

— Кацолапов, слушаю!

— Арсений Дмитриевич, — на том конце провода был министр. — Сегодня на нашей улице праздник.

— Так завтра…

— Да. Как и предполагали. Хорошего вечера… в кругу семьи! — сказал Громыко и дал отбой.

«Вот ведь какая секретность, — подумал Кацолапов, кладя трубку на рычаг телефонного аппарата. — Похоже, Андрей Андреевич не доверяет даже вертушке».

Тем не менее звонок полностью удовлетворил его. Когда он вернулся в столовую, за красивым столом уже разворачивалась настоящая битва: Стрелец любыми способами пытался уклониться от дегустации фаршированной рыбы, а Мирослава Семеновна мягко, но непреклонно настаивала. Она всей душой ненавидела процесс приготовления этого блюда, но потратила кучу времени ради любимого зятя, перед которым теперь открывались блестящие карьерные перспективы.

— Костя, я тебя не узнаю! Ты же родину мог продать за кусочек карпа с начинкой? — недоумевала теща.

— Мирослава Семеновна, что-то я сегодня не в форме. Боюсь, тушенка, которой меня угостили в транспортнике, не пошла на пользу, — с мольбой в глазах он посмотрел на хозяйку дома.

— Мира, что ты на Константина наседаешь? — прогремел Кацолапов.

— Да вот, специально для него готовила, а он отказывается, — обиженно ответила жена замминистра.

— Правда? — тесть сурово посмотрел на Стрельца.

— Арсений Дмитриевич, похоже, траванулся тушенкой в самолете…

— Футы-нуты, какой недотрога! Совсем изнежился на буржуйских харчах, — засмеялся Кацолапов. — Зина, налей ему водочки для дезинфекции.

— Спасибо за понимание, — выдавил из себя Стрелец.

Ему показалось, что запах карпа распространяется по комнате со скоростью света. Он хотел было попросить Зину унести злополучное блюдо, но наблюдательный тесть его опередил.

— Зина, забери эту рыбу. Я завтра сам ее съем!

Мирослава Семеновна посмотрела на мужа таким убийственным взглядом, что Стрельцу стало не по себе. А уж что в перспективе ожидало Арсения Дмитриевича, он и представить не мог. «Да, моя Альбинка по сравнению с ней еще только учится… в начальной школе!» — с облегчением подумал советник.

— Ну что, Костя, завтра ты мне нужен живой и здоровый. Ждет тебя аудиенция… на самом верху! — Кацолапов многозначительно посмотрел на потолок.

— Так наша взяла? — Стрелец с надеждой посмотрел на тестя.

— А то!.. Завтра все увидишь.

— Костя, переночуешь у нас. Я тебе спальню приготовила, — примирительно произнесла Мирослава Семеновна.

— Альбина просила меня захватить из дома кое-какие вещи… — начал он.

— Не думай об этом, я уже была у вас и все собрала по списку. Чемодан стоит в прихожей.

— Ну, Мирослава Семеновна, вы настоящая теща дипломата!

— Настоящая, не настоящая… И жена! И теща! Так что не переживай. Думай о деле, а все домашние вопросы мы с Альбиночкой возьмем на себя. Правда, Сеня? — она требовательно посмотрела на мужа.

* * *

Ранним утром служебный автомобиль Кацолапова мчал их сначала по проспекту Калинина, а затем по Кутузовскому к выезду из столицы. Стрельцу бросилось в глаза отсутствие печально знаменитого «Белого дома» — здания Верховного Совета РСФСР. Его начнут строить лишь на исходе семидесятых, поэтому панорама левого берега Москвы-реки казалась совершенно непривычной.

Сразу за мостом они взяли правее. По меркам его времени интенсивность движения была невысокой, а пешеходов, глазеющих на флагманы советской торговли — «Дом игрушки», парфюмерный «Эффект» или «Дом художника», — казалось больше, нежели автомобилей. Промелькнул знаменитый брежневский дом по Кутузовскому. В начале семидесятых Генсек, как и большинство советских горожан, жил в многоквартирном доме. Здание, конечно, было повышенной комфортности, да и апартаменты просторнее, чем у обычных граждан, но — никакого дворцового пафоса. Этот участок проспекта патрулировался поплотнее других, но чисто теоретически и при большом желании можно было увидеть, как Леонид Ильич смотрит в окно. Подумав об этом, Стрелец усмехнулся. Безопасность вождя обеспечивало Девятое управление КГБ.

— Арсений Дмитриевич, а мы куда направляемся? — поинтересовался советник. — Министерство осталось позади, да и аэродром — совсем в другой стороне. Потом, я так и не понял, что мне передать Истомину…

— Сейчас все узнаешь, — заговорщицки подмигнул Кацолапов. Затем он наклонился вперед, к водителю. — Смотри, Петя, съезд не проморгай, на такие рандеву опаздывать не пристало — можно и без портфеля остаться.

Стрелец смотрел в окно автомобиля. Перед ним проносилась Москва, которой он никогда не знал и не думал, что когда-нибудь увидит. Застройка потихоньку становилась менее плотной, показалось здание Бородинской панорамы. «Интересно, а памятник Кутузову уже поставили или еще нет?» — Стрелец задал вопрос самому себе. Они проскочили Триумфальную арку. То место, которое в его времени знали как грандиозный Парк Победы, сейчас представляло собой холм Поклонной горы с недавно высаженными молодыми деревьями и закладным гранитным камнем. А вокруг - поля и лесочки. Они проехали новую жилую застройку в Кунцеве.

— Растет благосостояние советской номенклатуры! — хохотнул тесть. — Смотри, зятек, так теперь живут слуги народа!

Стрелец обратил внимание на то, что на дороге нет грузового транспорта.

— Что-то я не вижу грузовиков? — осторожно заметил он.

— Так нельзя ж, Константин Иванович, — ответил шофер.

— Да… А как же молоко подвозят? — удивился Стрелец.

— Об этом я как-то не подумал, — смутился Петр.

Москва закончилась. Они съехали на узкое шоссе, Стрелец не узнавал местность. «Как же здесь пустынно, — отметил он про себя. — Лес, дорога, лес… Даже трудно поверить, что в глубине что-то есть…» Советник начал догадываться, что они направляются на правительственные дачи. «Вот это конспирация, — мелькнуло в голове. — Ни за что не догадаешься». Практически сразу взяли левее. Тихая второстепенная дорога отсылала его к мысленным образам и картинам из романов Тургенева: холмы, река, редкие избушки доживающих свой век деревень.

Вскоре дорога стала совсем уже дачной. Ароматы густого хвойного леса пробивались в салон автомобиля. В радиусе нескольких километров не было ни одной посторонней машины, а переодетые в штатское сотрудники КГБ дежурили через каждые двести метров. Не доезжая до самого поселка, они плавно свернули налево — на закрытую подъездную аллею. Глухие зеленые ворота КПП бесшумно открылись перед гостями.

— Ну что, Костик, когда еще улыбнется такая удача. Сам ждет тебя на даче.

— Андрей Андреевич? — на всякий случай переспросил Стрелец.

— Бери выше, — Кацолапов похлопал зятя по плечу. — Сам!

— То есть?..

— То и есть! Леонид Ильич. Я и сам ни разу здесь не был. Вот уж никогда бы не подумал, что попаду в святая святых через тебя, зятек, — выпалил Кацолапов.

— Ну, Арсений Дмитриевич, я — не специально, — отшутился Стрелец.

— Любимое место Генсека, можно сказать — место силы, — нравоучительно прогремел тесть. — Здесь он любит работать, здесь восстанавливается после «кровопролитных» боев в Политбюро.

Госдача Брежнева «Заречье-6» представляла собой двухэтажный особняк из светлого кирпича: строгие геометрические формы, плоская крыша и большие окна — Леонид Ильич обожал солнечный свет. Вокруг здания простирался вековой сосновый бор. Дорожка привела их прямо к крыльцу, закончившись просторным разворотным кругом. В застекленной пристройке советник заметил бассейн. Плавание было страстью Генсека, и он находил для него время почти каждое утро.

Однако Стрелец не успел рассмотреть детали. Идеально вышколенный помощник встретил их у входа, и они прошли в дом. Интерьер казался строгим, выдержанным. Единственное, что, по мнению советника, нарушало общую гармонию, — это казенные ковровые дорожки. Они портили вид, но зато отлично глушили любые шаги.

— Подарок от товарища Хоннекера, — тихо заметил наблюдательный Кацолапов. — Даже через подошву ботинок ощущается, как пружинит ворс. Представляешь, какая плотность? Обслуга из-за этой мягкости даже называет их между собой «плюшками».

— Без них было бы эффектнее…

— Зато никого не слышно. А теперь представь, сколько здесь персонала, — обратил внимание замминистра.

— Ну да, без них — никакой приватности, — согласился Стрелец. — И, как ни странно, никакого уюта.

Помощник провел их в каминный зал. В этой просторной комнате Леонид Ильич принимал только близких соратников и некоторых иностранных лидеров. Главным акцентом помещения был камин, а стены украшали охотничьи трофеи и оружие. Страсть Генсека к охоте была известна во всем мире. На массивном комоде красовались подарки, преподнесенные советскому лидеру зарубежными гостями, а на полу лежал ковер ручной работы. Стрелец вспомнил приготовления в Петерсберге и отметил, что немцы как в воду глядели, постелив в его резиденции роскошные персидские ковры и развесив гобелены. Для отдыха Брежневу, судя по всему, требовалась мягкая, уютная обстановка. «Ай да Кузнецов, ай да молодец!» — обрадовался он.

Стрелец почувствовал сильное волнение: с минуты на минуту он увидит человека, в руках которого находились судьбы мира. Одна из дверей распахнулась, и в сопровождении Андрея Андреевича в зал вошел Брежнев. На нем были фланелевые брюки, белоснежная рубашка и тонкий вязаный кардиган. Один из самых могущественных лидеров на планете выглядел по-домашнему и походил, скорее, на доброго дедушку, нежели на грозного правителя.

— Что, молодой человек, не ожидал? — после обмена приветствиями произнес Генсек в своей знаменитой манере слегка в нос. — Вижу. Вижу. Не ожидал.

— Не ожидал, — честно признался советник. — Совсем не ожидал.

В голову полезла всякая чушь: он подумал о том, что если бы присутствующие узнали всю правду о том, кто он и откуда к ним попал, то его и на пушечный выстрел не подпустили бы к этому месту.

— Что скажешь? — Брежнев провел рукой, указывая на свои трофеи.

— Потрясен, Леонид Ильич, — Стрелец посмотрел Генсеку в глаза. — Искренне потрясен.

— Ладно, товарищи, присаживайтесь, — предложил хозяин и первым опустился в глубокое мягкое кресло.

В зале установилось молчание. Все ждали, что скажет Леонид Ильич.

— Так ты говоришь, товарищ Истомин переживает, что недоброжелатели сорвут подписание соглашения?

— Леонид Ильич,. — вмешался Громыко.

— Погоди, — остановил его Брежнев. — Пусть сам расскажет.

— Товарищ Брежнев, — Стрелец машинально вскочил с кресла.

— Садись, — требовательно произнес Леонид Ильич. — Не мельтеши перед глазами.

Стрелец почувствовал себя неловко.

— Да не бери в голову, — Генсек заметил смущение гостя. — Присядь, расслабься, соберись с мыслями… И рассказывай, отчего такая спешка?

— Леонид Ильич…

— Ну вот, уже лучше, — усмехнулся Брежнев.

— Леонид Ильич, до нас дошли слухи… Нет, неверно. Помимо слухов, Эгон Бар лично передал товарищу Истомину, что правые сделают все, чтобы сорвать визит.

— И чего же они еще не сделали? — с иронией отозвался Генсек.

— Они будут требовать Западный Берлин.

— В открытую?

— Боюсь, что да.

— А не пошли бы они… по известному адресу! — Брежнев мгновенно разъярился. — Вот дерьмо! Будет им шиш с маслом, а не Берлин! Так и передай! Прямо Брандту и передай! Крутить они там вздумали! Мы ведь тоже можем передумать — пусть поищут, на каком газу они в свой капиталистический рай поедут!

Это был совсем не тот эффект, которого ожидали в посольстве от срочной командировки Стрельца в Москву. Нужно было немедленно спасать ситуацию.

— Леонид Ильич, — осторожно начал Стрелец, — так ведь и у нас… невыкрутка.

— Какая такая невыкрутка?

— Мы, конечно, значительно опередили весь мир, — медленно, тщательно подбирая слова, продолжал Стрелец. — И у нас с народом никто не заигрывает… Но после войны уже прошло почти тридцать лет. Люди хотят жить лучше, выглядеть красивее…

— Товарищ Басов, куда это вас понесло? — резко вмешался Громыко.

— Подожди, Андрей, послушаем, что молодежь говорит, — одернул его Брежнев.

— Люди любят глазами, — осмелел советник. — Они сравнивают все: автомобили, одежду, еду, медицину, инфраструктуру. Мы отстаем. Польские и венгерские прилавки выглядят куда привлекательнее наших. Понятно, что наш народ тянет этих сателлитов, на своем горбу обеспечивает им безопасность, но это абстрактное знание, а сапоги для жены и мутновая шубка для ребенка — это конкретный аргумент.

Громыко так заволновался, что даже встал со своего места. На лице Кацолапова не было ни кровинки. «И угораздило же меня припереть сюда этого придурка, — в ужасе подумал замминистра. — Лучше бы он вчера рыбой отравился!»

Стрелец понимал, что ходит по краю, но уже не мог остановиться, если он сейчас не найдет нужных слов, чтобы убедить Генсека, все покатится прямо в ад. Леонид Ильич хмурился. Ему было крайне неприятно выслушивать доводы советника, но то, о чем тот так страстно говорил, не являлось тайной для советского лидера. Проблема заключалась в некоторых коллегах по Политбюро, которые опрометчиво закостенели на лаврах былых заслуг.

— А что, товарищи, — Брежнев обвел присутствующих тяжелым взглядом, — вы считаете, что наши женщины должны проводить все свободное время в очередях? Отдавать ползарплаты за джинсы или импортные сапоги?

Мужчины уставились на Леонида Ильича. Они искренне не понимали, о чем тот говорит.

— Зачем?.. Зачем ползарплаты? — искренне удивился Громыко.

— Эх, вы… Отдаляетесь, смотрю, от народа, — махнул рукой Брежнев. — Окопались там в своих кабинетах… Такими темпами мне скоро вас самих придется защищать… от трудящихся.

Возникла неловкая пауза.

— Давно по магазинам ходили? — распалялся Генсек. — Что видели? Вот то-то и оно… Все меньше и меньше.

— Но, Леонид Ильич, — начал было Кацолапов.

— Да не забегай ты вперед батьки в пекло! — одернул его Брежнев. — Спроси лучше жену, что сейчас можно купить в обычном ГУМе. Я не имею в виду нашу спецсекцию. Куда все девается?.. Тянем на себе полмира, а простой советской бабе колготки негде купить! Так что ты там предлагаешь, товарищ Басов?

— Я хочу сказать, что нам жизненно важно уцепиться за эту возможность: получить оборудование, технологии, в том числе и для легкой промышленности, обучить специалистов. Без этого соглашения нам не вырулить. Никак не вырулить. Но и оно — только отсрочка.

— Уточните? — недовольно потребовал Громыко. — Зачем нам... сто сортов мыла?

— Сто нам ни к чему, — ответил Стрелец. Терять все равно уже было нечего. — А вот десять иметь не помешало бы. А еще больше - знание о том, как их делать. Понимаете, люди сравнивают. Кому-то довелось съездить в Варшаву, кому-то — в Софию, а кому-то -и в Париж. Смотрят кино и «Международную панораму». На Олимпиаду вот собираются. Как ни крути, люди болтают между собой. И всем до одного рот не закроешь.

— А что будет, если закончится табак? А водка? — внезапно заговорил Брежнев. — Тут ни Андропов, ни Гречко не справятся. Что вы еще хотели донести до меня, товарищ Басов? Другой такой возможности может и не быть…

— Если можно, — Стрелец посмотрел на Генсека, — еще вот что. Они ведь не стоят на месте, каждый день изобретают что-то новое… Не только в оборонке, но и для жизни простых людей: в медицине, фармакологии, сфере обслуживания. Если партия не сформулирует новые цели в экономике, система не справится. Вот… Теперь все!

Даже в самой смелой фантазии Стрелец не мог представить, что ему придется спасать страну, отстаивая саму возможность поступательного и нацеленного на интересы простых людей развития.

— Вот что, товарищи, — после некоторого раздумья сказал советский лидер. — Соглашению быть! Но нервы, если они вздумают выеживаться, я им потягаю! Как там вы предлагаете? По всем политическим вопросам сослаться на Московский договор? Передайте Истомину, что я согласен.

Брежнев закурил. Леонид Ильич слыл заядлым курильщиком. Эту привычку, приобретенную на фронте, он сохранил на всю жизнь. Позже, когда здоровье уже не позволяло дымить, он просил помощников или охранников затянуться, а сам, стоя рядом, просто наслаждался ароматом табачного дыма.

— Хорошую ты смену вырастил, Арсений! — обратился он к Кацолапову. — С такой молодежью нам любой вызов по плечу!

Глава 7

ГЛАВА 7

СКОЛЬКО ВЕРЕВОЧКЕ НЕ ВИТЬСЯ

Впервые за последние несколько месяцев Марфа Григорьевна Ледникова почувствовала себя свободной. Она была уверена, что на последнем сообщении, которое она оставила в книжном магазине, поставлена точка. Ледникова собрала все свои причиндалы, которые так неосмотрительно приобрела в магазине «Гигиены брака», сложила их в пластиковый пакет и понесла на помойку. «Побаловались, и хватит», — едва слышно произнесла она. Чего в этой реплике было больше — облегчения или сожаления, — не знал никто, в том числе и она сама. Но в последний момент передумала. «С какой такой стати я должна выбрасывать то, за что заплатила дважды: сначала в магазине, а потом этим чертовым „оси“?» — Ледникова задала себе риторический вопрос.

Марфа Григорьевна приняла ванну, нанесла на свое стареющее тело модный крем Nivea. По квартире пронесся элегантный кремово-пудровый аромат с легкими нотками лаванды, свежей зелени и цитруса. На жену советника он подействовал умиротворяюще и расслабляюще. Она посмотрела на себя в зеркало, провела рукой по блеклым волосам. «Я все еще ничего, — похвалила себя Марфа Григорьевна, — только с прической нужно что-то делать». Она открыла «Желтые страницы» и впервые за все время пребывания в Бонне выбрала салон-парикмахерскую. До этого дня она, как и большинство советских женщин, обесцвечивала волосы перекисью водорода, а форму держала за счет сделанной в Москве «химии». Вежливая администраторша поначалу убеждала Ледникову в том, что все мастера расписаны на месяц вперед, но внезапно сменила тон и удивленно произнесла:

— Фрау...

— Ледникова.

— Фрау Ледников, кажется, я нашла для вас «окно». Успеете добраться до нас за полтора часа?

Марфа Григорьевна надела свое лучшее платье и направилась навстречу судьбе. В начале семидесятых названный на французский манер салон «Coiffeur Fuhs» на Штернторбрюкке, в самом центре города, был Меккой красоты для немецкой политической элиты. Хозяйка парикмахерской Утте Фус была на короткой ноге с женами самых влиятельных политиков и дипломатов. Они ценили ее не только за высокую квалификацию, — фрау Фус регулярно повышала свое парикмахерское мастерство во Франции, — но и за умение держать язык за зубами.

Жена советника-посланника несмело переступила порог этого царства красоты. Светлый и просторный, декорированный в современном стиле — с обилием хромированных деталей, огромными зеркалами в пол и мягкими кожаными креслами, — салон произвел на нее неизгладимое впечатление. Постеры с модными французскими прическами на стенах вызывали желание примерить на себя каждый образ.

Среднего возраста администраторша с безукоризненно уложенными волосами приветливо встретила супругу советского дипломата.

— Фрау Ледников, — мягким, баюкающим голосом произнесла она. — Позвольте за вами поухаживать.

Она подхватила плащ посетительницы, сопроводила ее в зону ожидания и предложила кофе. Марфа Григорьевна окунулась в завораживающую атмосферу мира чудесных превращений. Ей нравилось, как ненавязчиво жужжали фены, как тонко пахло шампунями и лаками для волос. Наконец ее мастер освободился. Им оказался холеный седовласый немец лет пятидесяти пяти. Все в его облике свидетельствовало о высоком профессионализме и особом достоинстве.

— Зовите меня Вольфганг, леди, — представился он. — А к вам я как могу обращаться?

— Марфа… простите, фрау Ледников, - несмело представилась она на немецкий манер.

— Отлично, отлично… — бормотал он, бережно перебирая ее волосы.

Ни один мускул на лице Вольфганга не дрогнул и не выдал того глубокого сожаления, которое он испытал, увидев безжалостно испорченные пряди Марфы Григорьевны.

— Фрау Ледников, у вас есть какие-то пожелания? — поинтересовался он.

— Я… — Марфа Григорьевна не знала, что ответить. Мало того, что она впервые в жизни оказалась в салоне такого высокого класса, так она еще и ничего не понимала во всей этой заграничной моде.

— Не торопитесь, у нас есть время, — ненавязчиво поддержал ее мастер.

— Я, право, не знаю. У вас здесь на плакатах такие красивые прически, что хочется их все, — призналась она.

— Тогда доверьтесь мне, — предложил немец.

— Только не совсем коротко, — неуверенно попросила она.

— Фрау Ледников, как вы смотрите на то, чтобы изменить цвет волос, укоротить их на затылке для придания объема и сделать рваную челку?

— Но как же я… — от одного упоминания «рваной» челки Ледниковой стало не по себе. Она уже начала сожалеть, что решилась на столь радикальный шаг.

— Не переживайте, я научу вас справляться с новой стрижкой. Ну и, конечно, цвет. Мы уберем эту безжизненную желтизну. Как вы смотрите на такой оттенок? — он открыл перед ней палитру.

— А, была не была! — махнула рукой жена советского дипломата. Сегодня она заслужила. — Гулять так гулять!

Через несколько часов из салона вышла элегантная женщина с короткой стрижкой на каштановых волосах. Легкое мелирование и неровные пряди придавали прическе естественность и французский шик. Ледникова не знала, как относиться к своему новому облику. С одной стороны, перемена ей нравилась, с другой — она чувствовала себя неловко, будто выскочила на улицу раздетой. Все-таки бигуди и перманент были надежной броней.

Лейтенант Дорохин, осуществлявший наружное наблюдение за женой советника-посланника, присвистнул от удивления. Унылая советская тетка превратилась в эффектного лебедя. Если бы не профессиональная выучка, он вполне мог бы ее не узнать.

Марфа Григорьевна решила прогуляться — перемены во внешности требовали времени на осмысление. Она шла по Постштрассе, заглядывая в витрины и не узнавая себя в собственном отражении. «И что скажет мой Юрочка?» — подумав о муже, Ледникова радостно рассмеялась.

* * *

В квартире Марфу Григорьевну ждал сюрприз. За обеденным столом, не снимая плаща, сидел Кузнецов. Ледникова побледнела — такого поворота она точно не ожидала.

— Что празднуем? — изобразив абстрактную линию в воздухе, спросил полковник. Перемена во внешности женщины произвела на него впечатление.

— Что вы делаете… в моей квартире? — побледнела она.

— Поговорить пришел, — Кузнецов пристально посмотрел ей в глаза.

— О чем? — от недавнего хорошего настроения не осталось и следа.

— А вы не догадываетесь? — равнодушно спросил резидент.

— Н-нет, — она подошла к столу и тяжело опустилась на стул. В этот момент весь ее шарм куда-то исчез, будто выветрился из открытого флакона.

— Рассказывайте, Марфа Григорьевна! — бесстрастно предложил он.

— Но о чем? — она все еще надеялась, что это недоразумение, а внезапное появление полковника не имеет никакого отношения к ее делам со штази. Да и они, как она считала, уже остались в прошлом.

— Марфа Григорьевна, заметьте, я не стал вызывать вас в посольство, привлекая внимание коллег вашего мужа. Я пришел к вам сам.

— Что вам нужно? — до нее наконец стало доходить, что ничего еще не кончено.

— Предлагаю вам поработать на благо Родины!

— Кофе хотите? — растерянно спросила она, не зная, что ответить.

— Давайте сначала закончим деловую часть, — настойчиво произнес полковник. — Рассказывайте, Марфа Григорьевна. И для вас же лучше, если вы это сделаете здесь и сейчас!

Марфа Григорьевна спрятала лицо в ладонях. Ей было стыдно и страшно. Но этот тихий разговор на собственной кухне все же был лучше, чем если бы ее допрашивали в каком-нибудь подвале. Она не знала, в каком именно и был ли вообще такой в посольстве, но живо представила себе допрос с пристрастием — с пытками и уколами «правды». Все ее мелкие и не очень грехи вихрем пронеслись в голове. Она покраснела еще больше.

— Вам стоило сразу прийти ко мне, — почти ласково сказал Кузнецов.

— К вам?.. — Ледникова зарыдала. Некрасиво — в голос. Ее плечи подрагивали, тушь размазалась, а роскошная новая прическа опала.

Кузнецов не стал утешать женщину — для предательницы у него не было добрых слов. Он не видел никаких мало-мальски приемлемых оправданий ее поступку. Она преступила черту не под угрозой собственной жизни или безопасности близких. К этому итогу ее привели банальная распущенность и глупость. Сообщи она полковнику о попытке вербовки вовремя, их с мужем, скорее всего, просто отозвали бы в Союз, но это спасло бы ее честь и репутацию.

— А теперь уже изменить ничего нельзя, — полковник озвучил фрагмент своего внутреннего монолога.

— Игорь Прокопьевич, — похоже, Ледникова взяла себя в руки. — Я могу как-то… подумайте сами… ну какая из меня шпионка?

Кузнецов равнодушно смотрел на женщину. Он не хотел ей подсказывать. Она должна была сама сказать все, что думает и хочет по этому поводу.

— Я могу как-то… что-то… сделать, чтобы исправить эту… ошибку?

Он не стал объяснять ей разницу между предательством и ошибкой, да и не за этим сюда пришел. Ледникова нужна была ему для дела. А морально-этический и юридический аспекты будут рассмотрены после окончания высокого визита.

— Первое, я должен знать все о ваших контактах с… Не напомните, кто именно вас завербовал?

— Штази, — едва слышно ответила она.

— На чем подловили? — Кузнецов прекрасно знал ответ, но это был один из его проверочных вопросов.

Марфа Григорьевна покраснела еще сильнее, поднялась со стула и быстро ушла в спальню.

— Вот, — она плюхнула на стол пакет с игрушками для взрослых.

Кузнецов не стал наслаждаться замешательством и стыдом женщины. Эту часть своей работы он не любил.

— Марфа Григорьевна, вы не стали исключением. Девять из десяти попадаются на крючок благодаря подобного рода интересам.

— Так вы знали?! — она посмотрела ему прямо в глаза. — Господи, какая же я дура!

— Не спорю.

— Чего вы хотите?

— Вы продолжите отношения со своими кураторами, но отныне — ни одного слова без моей санкции… И постарайтесь вспомнить все, что вы успели им сообщить. Все — до последнего слова! Вот вам бумага, вот ручка — пишите!

Ледникова старательно перечисляла свои «подвиги».

— Даты, места, содержание, — требовательно подсказывал ей советский резидент.

— Ну вот, кажется, все, — она протянула написанное.

— Вот и хорошо, — Игорь Прокопьевич пробежался глазами по бумаге.

— Что мне теперь делать? — растерянно спросила она.

— Продолжайте заботиться… о муже, — не сдержался Кузнецов.

— То есть я…

— То есть вы останетесь на свободе и даже в Бонне… Пока…

— Благодарю вас…

— Второе, я должен знать о каждом движении вашего супруга, — равнодушно произнес Кузнецов.

— Да как вы смеете, Юрий Антонович — второе лицо…

— Марфа Григорьевна, вы ничего не перепутали? — от ярости Кузнецов даже приподнялся со стула.

— Простите.

— Я дам вам офицера для связи, — жестко сказал полковник и по рации приказал Дорохину подняться в квартиру.

— Повторяю, я должен знать каждый шаг Ледникова еще до того, как он о нем подумал! Понятно?

* * *

Альбина разбирала подарки, которые муж привез из Москвы. Больше всего она обрадовалась книгам для Танечки. Дочка росла, и Альбина хотела, чтобы девочка побольше читала. В семье ее родителей была огромная библиотека, благодаря которой она сама познакомилась не только с мировой художественной классикой, но и с натуралистическими рассказами о животных Африки, с мифами народов мира. Последнее, конечно, дочке было еще рановато, а вот «Волшебник Изумрудного города», «Алиса в стране чудес» или «Книга джунглей» Киплинга подходили как нельзя лучше.

— Басов, какой ты молодец! — она ласково коснулась щеки мужа. — Если б, конечно, не расстояние и сложности с перелетом, я бы попросила тебя привезти нам «Детскую энциклопедию».

— Прямо всю? — Стрелец вспомнил, что это многотомное собрание стояло у его бабушек и дедушек и было настольным справочником его собственных родителей, когда те сами еще были детьми.

— Костик, не придирайся, наша Танечка — очень способная девочка. Не хотелось бы, чтобы она что-то пропустила.

— Да ладно, Альбинка, у нее вся жизнь впереди, успеет.

— Что она успеет, а что не успеет, зависит от нас, от родителей, — глубокомысленно изрекла жена. — Кстати, как там Москва? Как мама с папой? Домой заходил? Кого видел?

— Альбинка, ты забросала меня вопросами… Родители нормально, скучают по тебе и Татке. Папа твой все такой же громогласный и безапеляционный. Все знает, во всем разбирается лучше остальных!

— Басов, даже не начинай. Папа у меня самый-самый! Так что извини…

— Дорогая, я не хотел никого обидеть, просто за то время, что мы здесь, немного отвык от его шумной манеры, — Стрелец дал заднюю. — К Брежневу вот ездили…

— К кому? — глаза Альбины округлились от удивления.

— К Леониду Ильичу, — скромно ответил Стрелец.

— Ой, да ладно, не переключай тему, — не поверила она.

— Серьезно…

Альбина подошла к мужу, пристально посмотрела ему в глаза и потребовала:

— Рандеву с Генсеком — тебе не по рангу… Так что же такое происходит, Костя?

— Брось, ничего особенного, общие вопросы, — он уже пожалел о своей оговорке.

— Нет, милый, говори, как есть. Что, опять война?

— Ну с чего ты взяла?

— С того, что такая срочность в последний раз была во время Карибского кризиса, — задумчиво произнесла она. — Папа тогда жил в министерстве. А что теперь? Неужели снова?

— Ну что ты!

— Костя, говори правду! — лицо жены побледнело. — Я хочу знать, что нас всех ожидает.

— Возникли некоторые сложности, — аккуратно начал он.

— Опять американцы?

— Да нет же. Просто надо было уточнить некоторые позиции перед приездом Генсека, — признался он. — Только об этом — никому.

— Костик, ну кому мне рассказывать? Ни подруг, ни друзей здесь толком нет, один женсовет кругом, а им такое не понесешь.

— Альбина, никому — это значит никому. Ни одному человеку. С папой будешь разговаривать — ни слова. Ни Римме Карловне, ни Серафиме Павловне, даже самой себе, поняла? Ни парикмахерше, ни массажистке!

— Да что у вас там, черт возьми, происходит, — ответы мужа не только не успокоили ее, а еще больше взволновали.

— Давай я тебе лучше расскажу, как мы с Арсением Дмитриевичем на дачу к Генсеку ездили.

— Ну, попробуй, — уже спокойнее сказала она.

— Он принял нас в каминном зале — большой такой комнате со множеством трофеев. Я, если честно, пока не увидел всю эту коллекцию, сомневался, что он на самом деле такой заядлый охотник.

— А как он выглядел? Правду говорят, что в жизни он совсем простой, без кремлевского пафоса?

— Ну, это как сказать, человек он с виду мягкий, скромный даже, я думаю… Встретил нас в простом вязаном кардигане, в рубашке без галстука… Умеет слушать… Тему ловит с ходу…

— А ты не робел?

— Как ты себе это представляешь? Было… немного! Тем более, что Арсений Дмитриевич меня не предупредил. Сюрприз сделал!

— Узнаю папу! Это он умеет, — улыбнулась Альбина. — Рассказывай.

— Дорогая, я не могу говорить о делах, ты же понимаешь.

— Тогда расскажи про Леонида Ильича.

— Альбинка, отличный он дядька, хоть и правит половиной мира! — засмеялся Стрелец. — Но обстановка вокруг него сейчас сумасшедшая. Вот что я тебе скажу: пока не пройдет этот визит, постарайся избегать лишних контактов. Если к тебе проявит интерес кто-либо посторонний, немедленно сообщай мне и не вступай ни в какие разговоры, кроме природы и погоды.

— Даже так? — задумалась она.

— Так!

* * *

Посол Истомин пребывал в отличном настроении. Новости, которые советник Басов привез ему из Москвы, были обнадеживающими. Понятно, что их еще ждут сюрпризы, но в главном ответ — позитивный: Леонид Ильич не встал в позу и согласился на предложенные обтекаемые формулировки. То крыло в Политбюро, которое хотело сорвать саммит и делало многое, чтобы Генсек отложил визит, проигрывало. Теперь надо дождаться новостей от Бара, смог ли он урегулировать вопрос с немецкой стороны.

Дверь посольского кабинета распахнулась. На пороге стоял Кузнецов.

— Алексей Федорович, нам бы в «аквариум», — едва слышно пригласил он.

— Через пятнадцать минут, — Истомин посмотрел на часы.

Кузнецов не обязан был информировать посла о специальной операции конторы, но, исходя из особенностей момента и персоналий вовлеченных лиц, решил поставить Истомина в известность. Когда дверь изолированной от простушки комнаты-кубика закрылась за главой дипмиссии, Игорь Прокопьевич начал свой доклад.

— Алексей Федорович, считаю своим долгом проинформировать вас о чрезвычайной ситуации, — официально начал Кузнецов. — Была предпринята попытка вербовки в отношении одного… вернее, одной из наших.

— Кто?

— Ледникова.

— Это предположения или доказанный факт? — уточнил Истомин.

— И факт, и признание. К сожалению.

— И откуда ноги растут? МI-6 или ЦРУ?

— Штази.

— Кто? — взъярился посол.

— Штази.

— Так они же без вашего разрешения в туалет не ходят…

— Оказалось, что ходят… И то как…

— Какой скандал! Отправишь ее в Москву? Вместе с мужем?

— Вот об этом я хочу поговорить.

— Слушаю.

— Мы решили использовать ее в собственной игре. Кроме всего прочего, надо наказать зарвавшихся товарищей.

— А что с Юрием Антоновичем? Он в курсе жениных подвигов?

— Нет.

— И?..

— И не будет… Пока…

* * *

Игорь Прокопьевич не стал рассказывать Истомину, на чем коллеги из ГДР поймали Марфу Григорьевну. Он принял такое решение не потому, что ему стало жаль тетку, а потому, что история была стара и банальна, как мир. Секс, деньги, обида — вот основные крючки, на которые спецслужбы ловят предателей. Идеологическая составляющая, по мнению Кузнецова, давно уже канула в Лету. Марфа Григорьевна не стала исключением. Проявив слабость, она попалась в поле зрения товарищей из штази, а дальше все как у всех: признаться в некоторых слабостях или любопытстве определенного характера ей было страшнее, нежели согласиться информировать противника.

Она, как и большинство людей, оказавшихся в подобной ситуации, конечно, находила для себя оправдания и аргументы, но факт есть факт. И то обстоятельство, что штази являлась спецслужбой одной из самых дружественных СССР стран, никоим образом не перечеркивало смысл и суть ее выбора. По большому счету стоило ее отправить на Лубянку со всеми вытекающими последствиями, да и мужа туда же. Пусть сам объясняет, как его жена докатилась до такой жизни, и не является ли он сам ее сообщником. Но это скандал. Кузнецов уже представлял заголовки западных газет. Что-нибудь типа «Шпионские игры коммунистических спецслужб», «Берлин восстал против Москвы» или «Агент в советской юбке». Как же это все некстати!

По дороге из спецкомнаты Кузнецов встретил Стрельца. Советник хотя и выглядел усталым, показался полковнику довольным.

— Хорошо съездил? — не углубляясь в детали, уточнил Кузнецов.

— Хорошо, — коротко ответил Стрелец. — А что у нас? Сработала провокация?

— Как ты и говорил.

— Прогуляемся? Ты ведь наверняка собрался выкурить сигаретку?! — поддел товарища Стрелец.

Болтая на отвлеченные темы, они вышли из посольства. Кузнецов коротко поделился информацией о подвигах Марфы Григорьевны.

— Знаешь, Игорь, хоть и получилось так, как мы предполагали, а все равно обидно. Такую карьеру сломала… Собственному мужу. Ведь Ледников, несмотря на наше с ним соперничество и концептуальные разногласия, мужик умнейший и специалист, каких поискать.

— К сожалению, Костя! К сожалению! Вот тебе наглядный пример того, что нельзя своих баб оставлять без присмотра. Надо их любить и заботиться о них, — философски высказался полковник.

— Не ожидал от тебя таких выводов, — удивился Стрелец.

— Эх, Костя, все мы люди, и даже самые проверенные из нас могут оказаться в тупике.

— Ну, знаешь, как она полировала этого несчастного Зотова, так вроде и поделом ей. Одевается он, видите ли, не так… Отправил их в Москву?

— Нет, — пусть пока поработает на нас.

— А муж ее в курсе?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответил Кузнецов. — Представь себе, что здесь начнется, если я вышлю их домой. Приедет комиссия, начнется расследование. Вместо того чтобы работать на визит, мы все с утра до вечера будем отвечать на вопросы.

— Вот же чертова баба! — в сердцах произнес Стрелец. — И тут ей подфартило.

— Интересы дела — прежде всего. Но помни: ты ничего не знаешь. И с Альбиной своей работу проведи! Чтоб нигде, никому, ни слова!

— Да уже переговорил, — ответил советник.

* * *

Юрий Антонович Ледников прохаживался по тесному кабинету. Несмотря на то что его ждала срочная работа, он не торопился. Покуривая крепкую французскую сигарету, дипломат с нетерпением ожидал новостей из Москвы. Он знал, что его тайная депеша была доставлена Суслову и тот благосклонно воспринял ее. По всему выходило, что Михаил Андреевич не станет сидеть сложа руки и найдет аргументы, как убедить Генсека отложить этот чертов визит в ФРГ до лучших времен.

Не то чтобы Ледников был ярым противником новой восточной политики, которая благодаря в том числе и личной симпатии между советским Генсеком и немецким канцлером, уже давала осязаемые результаты. Нет. Он просто хотел быть единоличным архитектором этого тектонического сдвига в мировой политике. Учитывая возраст и сам факт того, что подобные возможности случаются один раз в сто лет, Юрий Антонович пошел ва-банк. Для этого ему не хватало самой малости — кресла главы советской дипмиссии в Бонне.

Если Брежнев откажется от поездки, дни Истомина на должности посла будут сочтены. Сам же Ледников, заняв его место, реализует свой собственный план, войдя таким образом в историю. Юрий Антонович еще не знал, что мышеловка захлопнулась, и подвел его вовсе не Алексей Федорович, не Константин Иванович и даже не Кузнецов, а его собственная жена.