Династия. Пурпурная Кровь - 1

~ 1 ~

ДИНАСТИЯ

Пурпурная Кровь

Книга первая

А теперь забудьте, в каком веке вы живёте, потому что вам, воспитанным по современным представлениям о морали и ценностях жизни, знающим, что такое равноправие, свобода воли и прочие блага цивилизации, будет казаться диким и неправдоподобным то, что происходило в тёмные времена.

Белую кость проверяя на прочность, Жизнь истязала упрямое тело. Тьмой окружённая, злобой и ложью, Изнемогала душа и слабела. Щедро омытая кровью пурпурной, Ввысь воспарила птицей свободной. И засверкали золотом крылья, Мрак превращая в свет первородный.

~ 1 ~

За крепостными стенами яркими красками буйствовало раздолье. Облака нависали над зеленеющими полями, словно снежные вершины перевёрнутых гор. Линия горизонта — всегда неприступная, недосягаемая — слева ныряла за кленовую рощу, справа пряталась за деревней. Там же, за крестьянскими лачугами, протекала Ленивая река, отражая в тихих водах пенистое небо и обрывистые берега, поросшие тростником и рогозом.

Весна в этом году выдалась тёплой и щедрой на дожди. Земледельцы радовались, а овчары не могли дождаться погожих деньков, чтобы начать стрижку овец. После праздника Двух Пятёрок (пятый день пятого месяца в году) наконец-то распогодилось. На господской овчарне закипела работа. Люди торопились. Руно надо успеть перебрать, промыть и высушить, пока не начался сенокос. А овец почти три тысячи, и все они голодные, напуганные. Их блеяние разрывало крестьянам сердца.

Жалобные звуки, издаваемые животными, долетали до Мэритского замка и прерывистыми отголосками разносились по палатам господской башни. Это каменное сооружение в четыре этажа, с толстыми стенами, узкими окнами в переплётах и обзорной площадкой наверху, служило хозяевам не только жилищем, но и последним убежищем — если вдруг неприятель прорвётся через все линии обороны и захватит крепость.

Весь первый этаж занимало просторное помещение. В давние смутные времена здесь располагалась караульня; солдаты день и ночь охраняли господ, чьи покои находились выше. Когда необходимость в усиленной охране отпала, стражники перебрались в казарму, и пустующая караульня превратилась в холл.

Второй этаж был разделён надвое. На одной половине — в гостином зале — встречали гостей, устраивали празднества или просто обедали в кругу семьи. На другой половине располагалась библиотека; здесь предавались чтению или коротали вечера за беседой и рукоделием. Здесь же постигали науки сыновья госпожи.

Приезжая к матери и брату в гости, принц Дирмут соблюдал строгий распорядок дня, к какому привык в Фамальском замке. На рассвете упражнялся с мечом, добрую половину дня корпел над книгами, потом отправлялся вместе с братом на прогулку, на закате снова брался за меч.

Этим утром Дирмут, как обычно, явился в библиотеку. Ему нравилась история, однако сегодня учёба не шла на ум. Он елозил пальцем по столу, поглядывал в распахнутое окно и тихо вздыхал. В деревне проходит захватывающее состязание стригалей, а он сидит в душной комнате, вполуха слушает, как Бертол читает хронику. И ждёт, когда учитель скажет заветную фразу: «Господа, урок окончен».

Дирмут мог встать и уйти — сыну короля всё позволено. Но он обещал отцу посещать все занятия Бертола с домашними учителями, будь то история или богословие, арифметика или словесность, иноземные языки или риторика. А учителя, как назло, были строгими и требовательными; опекун брата — великий лорд Ардий — серьёзно относился к образованию своего подопечного.

Король Рэн любил повторять: «Чем человек умнее, тем меньше заметен его физический изъян». До некоторых пор Дирмут не улавливал смысла фразы и не считал свои непослушные ноги изъяном. Он ковылял по аллеям Фамальского замка, играя с младшими братьями в пятнашки, и смеялся вместе с няньками и слугами, пока не сообразил, что смеются над ним. И шутки про косолапую утку — про него. Осознание собственной ущербности потрясло Дирмута. Он — калека! Никакой ум этого не исправит.

Воспрянуть духом ему помог подарок отца — пони и настоящий стилет с надписью на гарде: «В разуме сила». Теперь по тем же аллеям Дирмут с гордостью разъезжал на малорослой белой лошадке по кличке Вьюга, сжимая в кулаке рукоять вложенного в ножны клинка. Острый меч и боевой конь — вот что в будущем скроет его изъян! Ну а знания… Он будет грызть гранит науки, как того хочет отец.

В доме матери — бывшей королевы Янары — никому в голову не приходило потешаться над Дирмутом. И не потому, что он сын короля. Обитатели Мэритской крепости помнили его несчастным младенцем, получившим родовую травму. Служанки и няньки украдкой плакали, стражники ходили как в воду опущенные. Когда парализованные ножки малыша обрели подвижность, в замке устроили настоящий пир. Как только по феоду разлетелась новость, что Дирмут сделал первый шаг, — со всей округи сбежались крестьяне. Они всю ночь стояли под крепостной стеной с зажжёнными факелами и читали молитвы. Многострадальный ребёнок, победивший страшный недуг, стал для них символом божьего чуда.

Едва принц окреп, король забрал его в столицу. Дирмут обрёл новый дом — громадный и величественный Фамальский замок. И всё же Мэритскую крепость он любил сильнее, приезжал сюда часто и гостил подолгу. Здесь жили два самых родных человека — мама и единоутробный брат. Слово «единоутробный» не нравилось Дирмуту. Оно напоминало слово «требуха» и больше подходило скотине. Поэтому он говорил: «У нас с Бертолом одна мама и разные отцы».

В крепость порой забредали коробейники, трубадуры или батраки, стаптывающие башмаки в поисках работы. Глядя на мальчиков, они не догадывались, что перед ними братья — один чернявый, другой белобрысый. И ошибочно полагали, что Дирмут старший. Он был шире в плечах и выше ростом, хотя младше Бертола почти на год. Да и статус принца обязывал его держаться соответственно. Дирмут хотел походить на отца не только внешне, но и характером, и во всём ему подражал.

В начале лета герцогу Бертолу Мэриту исполнится десять. Красивая дата! По этому случаю Дирмут приготовил брату поистине королевский подарок. Заблаговременно отправил его на сохранение в крепость лорда Ардия, расположенную на другом берегу Ленивой реки. И тревожился, как бы с подарком ничего не стряслось.

…Дирмут сложил руки на столе, опустил на них подбородок и сосчитал в уме, сколько дней осталось до праздника. Как же тянется время…

— Вам не интересно, ваша светлость? — прозвучал голос учителя.

— Интересно, господин Хейк, — ответил Дирмут и выпрямил спину.

Сидя напротив учеников, учитель вытащил из кармана сюртука часы и большим пальцем откинул крышку. Затаив дыхание, Бертол вытянул шею.

Господин Хейк щёлкнул крышкой и кивнул:

— Продолжайте, герцог Мэрит.

Бертол с обречённым видом подпёр щёку кулаком и вновь уставился в книгу:

— «Он проявил милосердие и позволил бунтарям уйти, захватив с собой пожитки. Дворяне сочли это признаком слабости. Теперь никто не сомневался, что королю можно бросить вызов, не опасаясь сурового наказания».

— Глупец, — прошептал Дирмут.

Бертол поднял голову:

— Их следовало наказать?

Господин Хейк посмотрел на него с нескрываемым любопытством:

— А как бы поступили вы, милорд?

На щеках Бертола разлился румянец.

— Мятежники осознали свою ошибку и повинились. За что их наказывать?

— Они восстали против короля! — произнёс Дирмут. — Такого не прощают!

— А как же милосердие? — упрямился Бертол.

— Хочешь знать, чем всё закончится? Лорды снова восстанут и упрячут короля в монастырь или в узилище. Я угадал, господин Хейк?

Учитель растянул тонкие губы в учтивой улыбке:

— Об этом мы узнаем, когда дойдём до последней страницы.

— Всё ясно. — Дирмут принял расслабленную позу. — Дальше можно не читать.

— Ты заглянул в конец книги! — рассердился Бертол.

— Очень надо. Я и без книг знаю, что прощать мятежников нельзя.

— Ты читал эту историю, а теперь хочешь казаться умнее меня.

Дирмут вспылил:

— Хватит ко мне относиться как к глуповатому младшему брату!

— Ты чего? — опешил Бертол.

— Ничего!.. Ты бы простил крестьян, если бы они пришли к тебе с топорами и заявили, что урожай с твоих полей забирают себе?

— Я бы объяснил им, что это неправильно.

— А я бы повесил на столбах вдоль дороги! — выпалил Дирмут и, уже сожалея о вылетевших словах, добавил тихо: — Чтобы другим неповадно было.

— В кого ты такой… — Бертолу хотелось назвать брата безжалостным и кровожадным, но за ними наблюдал учитель. — …Сердитый.

— В отца. А ты в кого?

— И я в отца.

Дирмут посмотрел насмешливо:

— Теперь понятно, почему ты такой.

— Какой?

— Слабохарактерный.

Лицо Бертола вытянулось. Казалось, сейчас из глаз брызнут слёзы. Брызнула злость.

— Мой отец умер, а твой бросил нашу маму.

Дирмут сжался пружиной:

— Он её не бросил.

— Бросил! И женился на другой. Мой отец никогда бы так не поступил!

Учитель хлопнул ладонью по столу:

— Довольно!

Дирмут вскочил, опрокинув стул. Хромая на обе ноги и переваливаясь, вышел из комнаты и с оглушительным стуком закрыл за собой дверь.

Учитель поднялся. Хмуро взирая на Бертола, одёрнул сюртук из домотканого полотна:

— Милорд! Ваше поведение возмутительно! Посидите здесь и подумайте, как должен вести себя герцог. — И удалился.

Выждав минуту, Бертол выглянул в окно. На крепостной стене стражники хохотали во всё горло над рассказом приятеля. Возле прачечной ругались бабы. Кухарка стучала половником по бочке, требуя воды. Мужики почёсывали бороды и лениво спорили, кто пойдёт к колодцу. Господин Хейк важной походкой проследовал на кухню. Значит, ябедничать матери не будет. Пропустив бокал-другой эля, он избегал встреч с хозяйкой, чтобы не дышать на неё спиртовыми парами.

Когда в замок наведывается лорд Ардий, слуги трудятся без передыху, солдаты ходят по струнке, никто не сплетничает и не ругается. И учитель не пьёт! Может, Дирмут прав? Надо быть злым?

Бертол вернулся к столу, открыл книгу на последней странице и от досады щёлкнул языком. Так и есть! Милосердный король умер в монашеской келье, всеми преданный и забытый.

~ 2 ~

Солнце пряталось за облаками. Скупой свет мягко стелился по обзорной площадке, обнесённой каменным ограждением-парапетом с крепкими зубцами. Выше господской башни была только угловая, там, где смыкались северная и западная крепостные стены. Но и отсюда, с высоты четырёх этажей, местность хорошо просматривалась.

Дирмут привалился плечом к зубцу и направил взгляд на деревню. Кто-то из слуг говорил, что десять лет назад в селении насчитывалось двадцать дворов. Сейчас их количество приближалось к сотне. Самая большая деревня в феоде герцога Мэрита.

Через поросшее сорняком поле бежала колея, укатанная колёсами телег. Неглубокие бороздки и подступившая к ним вплотную трава подсказывали, что гости приезжают в замок нечасто. Нырнув в рощу, дорога пропадала из виду. Память Дирмута услужливо нарисовала картину: колея извивается между клёнами, огибает покосный луг и тонким ручейком вливается в тракт, проходящий по границам феодов и соединяющий владения дворян со столицей.

Вооружённым отрядам разрешалось передвигаться только по тракту, вдоль которого высились караульные вышки с каменными или медными чашами наверху. В них стражники разжигали сигнальные костры, предупреждая лордов и крестьян о нарушении границ. Днём следовало жечь ель или сосну: они сильно дымят. А ночью — осину или берёзу: дрова этих пород дают высокое яркое пламя. Не все придерживались этого правила. Солдаты менее состоятельных дворян запасались валежником и молили бога, чтобы дым и огонь были видны издалека.

Дирмут пробежался взглядом по линии горизонта, рассмотреть караульные вышки ему не удалось. Услышав за спиной шаги, обернулся. Дружелюбная улыбка Бертола не вызвала желания улыбнуться в ответ.

Брат упёрся руками в парапет и опустил голову. Эта недетская поза показалась Дирмуту до ужаса знакомой. Он потёр висок, пытаясь прогнать нелепую мысль.

— Прости меня, — произнёс Бертол.

— Мой отец хороший.

— А мама плохая? Почему он её оставил?

— Так не извиняются! — разозлился Дирмут. — Наша мама самая лучшая! И мой отец самый лучший!

Внутри всё клокотало. Подарок на день рождения свалится на Бертола вовсе не с неба. Он куплен королём! Будь отец плохим — стал бы он тратить своё драгоценное время и кучу денег, чтобы осчастливить мальчишку, которого ни разу не видел? Эти слова вертелись на языке Дирмута, но он молчал: желание сделать брату сюрприз оказалось сильнее обиды за отца. И лихорадочно думал, чем же подкрепить своё утверждение, что отец хороший.

— Когда я возвращаюсь домой, он всегда спрашивает, как поживает леди Янара.

Бертол посмотрел исподлобья:

— Надо же…

— Да! Представь себе! Он интересуется, как она себя чувствует, не обижает ли её дядя Бари, слушаются ли слуги, не ленятся ли крестьяне. Спрашивает, чем мы занимались, о чём говорили.

— А ты спрашивал, почему они расстались?

— Такие вопросы королю не задают. — Дирмут переступил с ноги на ногу. — А каким был твой отец?

Бертол вновь уставился на носки своих сапог:

— Мама не любит о нём рассказывать.

— Расспроси слуг.

— Спрашивал. Никто не знает.

— Врут, — заключил Дирмут.

— Не врут. После его смерти кастеляном замка стал дядя Бари. Он сменил всю прислугу.

— Расспроси солдат или крестьян, — не успокаивался Дирмут. — А хочешь, я разузнаю у придворных?

— Не надо! — вскричал Бертол.

Дирмут растерялся:

— Почему?

— А вдруг он плохо обращался с мамой? Не хочу этого знать. Я хочу гордиться отцом, как гордишься ты.

В порыве чувств Дирмут обнял брата за плечи:

— И ты меня прости. Я не хотел тебя обидеть.

Выставив перед собой руку, Бертол сжал пальцы:

— Мир?

Дирмут стукнул кулаком по его кулаку:

— Мир!

Подпрыгнув, Бертол навалился на парапет грудью и посмотрел вниз. Сидя на перевёрнутых вёдрах, мужики грызлись с прачкой. Из кузни вышел дядя Бари. Вздёрнув растрёпанную бороду, подбоченился. Умолкнув, мужики подхватили вёдра и скрылись из поля зрения.

— Меня здесь никто не боится. Это плохо? Да?

— Лорд должен быть строгим и справедливым, — произнёс Дирмут назидательным тоном.

— Лорд Ардий строгий и справедливый. Буду брать пример с него.

— Лорд Ардий не потомственный дворянин.

— Ну и что? Он самый лучший!

— Король его уважает, — согласился Дирмут и шутливо толкнул Бертола в бок. — Приезжай в Фамаль.

— Зачем?

— Будем вместе учиться в школе-интернате Благого Рода.

— Где?

— В Королевском корпусе.

— Забыл, что он так называется.

Дирмут заглянул Бертолу в лицо:

— Приедешь? Занятия начнутся осенью, но решай сейчас. Я поговорю с отцом, он поговорит с лордом Ардием. Твой опекун королю не откажет.

— А мама? Она останется совсем одна.

— Мы будем приезжать сюда по очереди: ты, я, Игдалина. — Дирмут боднул брата в плечо. — Решай!

— Не хочу бросать маму.

— Ты как маленький.

Бертол соскользнул с парапета и обхватил Дирмута за шею:

— Сейчас посмотрим, кто из нас маленький. — Его голос прозвучал вяло, захват был слабым. Брат явно не в настроении.

Дирмут без труда вырвался и принял боевую стойку:

— Давай, покажи, какой ты большой.

Раззадорить Бертола не удалось. Он привалился спиной к зубцу, вдавил затылок в камень:

— Тебе нравится в корпусе?

Дирмут молчал, не зная, стóит ли говорить правду. Ведь брат может отказаться от его предложения.

— Нравится? — вновь спросил Бертол.

Не сумев солгать, Дирмут признался:

— Не очень.

— Тяжело учиться?

— Терпимо. Там другое… — Дирмут вдруг забыл, о чём говорил.

У брата светло-серые, почти бесцветные глаза. Если смотреть в них долго, начинает кружиться голова. Такие же глаза у леди Лейзы, матери короля. И волосы такие же: пепельные, волнистые. И длинные брови изогнуты так же! Почему он не замечал этого раньше?

Дирмут потёр лоб:

— Каким был твой отец?

— Не начинай.

— Волосы светлые? Тёмные?

Бертол скривился:

— Вот пристал!

— А глаза?

— Да откуда я знаю?

— У тебя нет его портрета? — допытывался Дирмут.

— Мама говорила, что в библиотеке висел портрет моей бабушки, герцогини Мэрит. Он сгорел в пожаре. — Бертол свёл брови, что-то обдумывая. Посмотрел недоверчиво. — Умеешь хранить тайны?

— Спрашиваешь, — самодовольно улыбнулся Дирмут.

— Я похож на неё.

— На кого?

— На бабушку.

У Дирмута чуть не сорвалось с языка: «Ты до ужаса похож на мою бабушку Лейзу».

— Это мама тебе сказала? — спросил он вкрадчиво.

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что похож на герцогиню?

Бертол замялся.

— Я умею хранить тайны, — напомнил Дирмут.

— Она мне снится.

— Кто?

— Бабушка.

— Откуда ты знаешь, что это она? Ты же не видел портрет.

— Она сама мне сказала. — Бертол протяжно вздохнул. — Красивая. Настоящая герцогиня!

— И что тебе снится? — нахмурился Дирмут. Признание брата никак не укладывалось в голове.

— Мы с ней гуляем. Разговариваем.

— О чём?

— Обо всём. О жизни. А как-то она сказала, что любит нашу маму и очень по ней скучает.

— Об отце её спрашивал?

— Спрашивал. Она сказала, что познакомит нас, когда я подрасту.

Дирмут затолкал ладони под мышки и передёрнул плечами:

— Жуть какая! Они же мёртвые!

— Это же во сне. — Бертол поелозил подошвой сапога по каменному полу. — Почему тебе не нравится в корпусе?

— Когда все идут на тренировку, меня отправляют в библиотеку.

— Почему?

— Так приказал мой отец. Чтобы надо мной не смеялись.

— Это несправедливо! Ты бьёшься лучше меня! Честно! У тебя руки сильные!

— А ноги слабые. — Дирмут хотел добавить, что за спиной его называют принцем-уткой, но передумал. — Отец меня стыдится.

Глаза брата подозрительно заблестели.

— Он тебя не любит?

— Да ты что! Любит конечно! Просто сын короля должен служить примером, а я неповоротливый, постоянно спотыкаюсь и падаю. Ему неприятно, что все это видят.

— Я тоже спотыкаюсь и падаю. И что? Ты бьёшься лучше меня. Слышишь?

Дирмут улыбнулся:

— Спасибо, даже если это неправда.

— Правда! Я же вижу! Я знаю! Странно, что об этом не знает твой отец. Ты разве не с ним тренируешься?

— Я тренируюсь со своим учителем фехтования. Мы упражняемся в укромном месте. Приедешь — будем упражняться втроём.

Бертол провёл ладошкой по глазам:

— В настоящих доспехах?

— И с настоящими мечами.

— Как настоящие рыцари?

Дирмут произнёс с толикой горечи в голосе:

— Хромых рыцарей не бывает.

— Чтобы стать королём, тебе надо стать рыцарем.

— И хромых королей не бывает.

На щеках брата заиграл нервный румянец.

— Ты станешь первым!

— Ты читал «Хронику Первого королевства»?

— Эту толстенную книгу без картинок? — Бертол почесал затылок. — Я спрятал её, а господин Хейк решил, что забыл её привезти.

— Там написано: «Король не имеет права вызывать своим видом насмешки или жалость». А ещё написано: «Власть не ходит на хромых ногах».

— А ты читал о слепом короле?

— «Сказания о семи подвигах»? Читал.

— Он даже сражался. Слепой! — горячился Бертол. — Никто над ним не смеялся, и никто его не жалел. Правда, его убили. Но это не важно! Тогда всех убили. Всё его войско.

— Он стал королём до того, как ослеп.

Доносящийся снизу шум отвлёк мальчиков от разговора. Они ухватились за край парапета, подтянулись и, соприкасаясь плечами, налегли грудью на камень. Возле конюшни суетились люди. Стражники седлали лошадей, прикрепляли к лукам сёдел шесты с зелёными и пурпурными вымпелами. Зелёный — цвет великого дома Мэритов, пурпурный — цвет королевского дома Хилдов. Конюх впрягал кобылу в бричку. Колёсный мастер проверял колёса. Миула, личная служанка Янары, застилала сиденье одеялом.

Происходящее озадачило Дирмута. Они с братом собирались пойти в овчарню пешком, напрямик по бездорожью. О маме он не подумал: Янара покидала крепость крайне редко, ещё реже ездила в деревню. Неужели тоже хочет посмотреть состязание стригалей?

— Это ты приказал подать бричку? — спросил Дирмут.

— Не я, — протянул Бертол.

Несколько мужиков пересекли двор. У ворот крепости замешкались, потоптались, поглядывая на хорошенькую служанку.

Набравшись смелости, один крикнул:

— Миула! Идём с нами стричь овец.

— Не пойду, — откликнулась она, разглаживая складки на одеяле.

— Чего так?

— Там грязно, пыльно, а я только из бани.

— Бараны будут рады.

Сидя на крепостной стене, стражники разразились смехом.

Миула запрокинула голову:

— Чего ржёте, кони? Я вот расскажу лорду Ардию, как вы несёте службу. Ворота открыты, мост опущен, а вы ловите ворон.

Чертыхаясь в бороды, солдаты поднялись на ноги и встали между зубцами.

— Где возница? — напала Миула на конюха.

— А я почём знаю?

— Тащи его сюда! Сейчас госпожа выйдет.

Одёргивая рубаху, конюх побежал к жилым баракам.

— Куда это матушка собралась? — пробормотал Дирмут. — И меня хочет взять.

Без него Янара покинула бы крепость только под зелёным флагом.

— Наверное, на кладбище, — предположил Бертол. — Сегодня Пихаев день.

Дирмут хлопнул ладошкой себя по лбу:

— Точно! Я совсем забыл!

— Мне поехать с вами?

— Не надо. Встретимся в деревне.

Соскользнув с парапета, Дирмут шагнул в полумрак надстройки на башне и поковылял вниз по расположенной в шахте винтовой лестнице.

~ 3 ~

Об исконной хозяйке замка — герцогине Мэрит — в феоде слагали мрачные легенды. Крестьяне подозревали её в колдовстве и сговоре с дьяволом. Якобы за колдовство бог наказал дворянку серьёзным женским недугом и чередой выкидышей, а дьявол помог ей выносить ребёнка. Пока герцогиня ходила в тягости, в ближней деревне каждый месяц умирал младенец. В ночь, когда она произвела на свет мальчика, разразилась жуткая гроза. Трезубцы молний выжгли ближнее к крепости поле и сделали почву неплодородной. С тех пор здесь рос и колосился сорняк «кобылий хвост». Как ни пытались ветра и дожди придавить лохматые метёлки — они упорно вскидывались, словно хвосты взбудораженных кобыл.

Густая высокая трава подступала к колее вплотную, создавая коридор, наполненный знойным, душным воздухом. Лошадь понуро тащила лёгкую дорожную повозку. Под копытами и колёсами поскрипывала иссушённая солнцем земля. Лениво гудели шмели, издалека доносилось блеяние овец.

Миула шла рядом с бричкой, обмахиваясь чепцом. Покачиваясь в сёдлах, стражники смотрели на неё как заворожённые. По годам уже не девка, а молодая бабёнка, но до чего же хороша! Грудастая, длинноногая, с каштановыми волосами до пояса. Мужики со всей округи съедали Миулу глазами, однако замуж никто не звал. Она славилась вздорным характером и острым языком, нередко распускала руки и для острастки доставала из-под юбки нож. Бабы кудахтали: перезреет краля и кончит свой век старой девой, у её ровесниц семеро по лавкам сидят, а эта всё хорохорится да фыркает.

Держась за поручень брички, Миула задавала темп движения. Возница недовольно поглядывал через плечо, не смея сказать: «Шевели ногами или залазь на задок». За это можно кулаком в бок получить и обидное словцо услышать. Словцо прилепится, и будет замковый люд звать тебя не по имени, а Колпаком или Чуней — это в лучшем случае.

Беззаботный вид Миулы был обманчив. Она следила за дремлющей госпожой и оберегала её некрепкий сон, не позволяя вознице ехать быстрее. Ночью Янаре нездоровилось. Таян, служанка с даром целительницы, напоила её травяным отваром и укрыла тремя одеялами. Озноб и ломота во всём теле прошли только под утро. Госпоже выспаться бы хорошенько, а она, чуткая душа, не хотела волновать сыновей и поднялась, едва у мальчиков закончился урок.

Подпрыгнув на кочке, повозка резко дёрнулась. Янара вынырнула из полудрёмы и принялась заправлять льняные волосы под головную накидку из тончайшего кружева. Руки двигались неловко, пальцы путались в прядях.

— Эй ты! Вислоухий! — окликнула Миула возницу. — Не видишь, куда твоя кляча шагает?

— Не слушай её, Ягодка, — пробубнил он в щетинистую бороду. — Эта баба настоящих кляч не видела.

Миула напялила на голову чепец, подобрала юбки и, заскочив на подножку, умостилась на козлах спиной к вознице, чтобы иметь возможность исподволь наблюдать за Янарой.

Сидя рядом с матерью, Дирмут с отстранённым видом взирал перед собой. Вьюгу утром отвели на пастбище. Будь она в конюшне, Дирмут всё равно поехал бы в повозке. Он не мог без посторонней помощи забраться в седло. Непослушная нога, опираясь на стремя, предательски дрожала и подгибалась под весом тела. Как Дирмут ни старался, все попытки перенести вторую ногу через спину пони были тщетны. Принца подсаживали стражники. И с лошадки он не слезал, а неуклюже сползал, обнимая её за шею. На кладбище эту унизительную картину никто не увидит. Зато возле овчарни, куда Дирмут отправится потом, собрались крестьяне со всего феода. В таком скопище людей он не хотел выставлять себя немощным.

— О чём думаешь, сынок? — поинтересовалась Янара.

Дирмут посмотрел на мясистые уши возницы, торчащие из-под колпака. Покосился на Миулу и тихо спросил:

— Мой отец тебя обидел?

— Он никогда меня не обижал.

— Почему вы расстались?

Вопрос застал Янару врасплох. Она думала, что у неё ещё есть время справиться с обидой и болью в сердце и подобрать правильные слова для неизбежного разговора с детьми.

— Он бросил тебя, потому что я родился калекой?

— Сынок… — окончательно растерялась Янара.

— Из-за меня? Да?

— Не из-за тебя.

— Тогда почему?

— Ты повзрослеешь, и я отвечу на все твои вопросы.

— Так и знал, что ты это скажешь, — обиженно произнёс Дирмут.

Янара погладила его по голове, перебирая пальцами густые чёрные волосы:

— Твой отец замечательный человек. Не думай о нём плохо.

Он отклонился от её руки:

— Почему ты никогда о нём не спрашиваешь?

— Потому что о короле мне рассказывает лорд Ардий.

— Что он рассказывает?

— Этот вопрос не кажется тебе бестактным?

— Прости, — буркнул Дирмут.

Потёр колени, борясь с желанием поделиться с мамой слухами. Ведь слухи — это плохо. Но так хотелось обсудить с ней больную тему.

— У отца скоро будет ещё один ребёнок.

Янара отвела взгляд:

— Это хорошо.

— Лорд Ардий тебе не говорил?

— Не успел.

— Он, наверное, ещё не знает. Я слышал, как об этом болтали служанки. Я не подслушивал. Честно! Они поднимались по лестнице, а я спускался.

Глядя в сторону, Янара теребила янтарные бусы и молчала. Дирмут вдруг почувствовал себя неловко, будто принёс в тихую обитель дурную весть.

— У королевы получаются плохие дети, — проговорил он. — От близнецов столько шума! Они постоянно бегают и кричат. Абиль, наоборот, всё время молчит. Сядет в уголок и таращится, как совёнок. Неправильные дети!

Янара улыбнулась:

— Они маленькие.

— Не маленькие! Это Абилю пять. А Ясмору и Харбату семь. Они всё понимают! Без спроса заходят в мои покои, портят мои вещи. Дёргают Вьюгу за гриву. — Дирмут скривил рожицу. — Я ябедничаю, да?

— Ты не ябедничаешь, — заверила Янара. — В откровенном разговоре с мамой нет ничего зазорного. Не обижайся на братьев. Они тебя любят.

— Не любят, — нахохлился Дирмут.

— Любят.

— Нет! — Дирмут метнул взгляд на Миулу и прошептал: — Они называют меня принцем-уткой. А няньки смеются. Думают, что я не слышу, а я всё слышу. Только не говори лорду Ардию. Он скажет отцу, и отец накажет нянек. Не хочу, чтобы меня считали ябедой.

Янара протянула руку:

— Иди ко мне. — Подождала, когда сын придвинется. Обняла его за плечи и прижалась щекой к спутанным волосам, пахнущим дорожной пылью и степными травами. — Жил на свете маленький птенец. Он не умел летать и сидел в гнезде, свитом на ветке самого высокого дерева.

— Мама, — смутился Дирмут. — Я уже большой, а ты мне сказки рассказываешь.

— А ты послушай. Эта сказка для взрослых. — Голос Янары звучал мягкими переливами. — Однажды налетел ветер и вытряхнул птенчика из гнезда. Он упал на землю и поранил лапки. Птенчик не мог бегать, не мог прыгать. Только ковылял. Над ним смеялись ежи и белки. Даже улитки смотрели насмешливо. Ему было страшно и одиноко. Так он и жил всё лето, прячась в кустике. Одним холодным осенним утром он проснулся и решил, что больше не будет бояться и прятаться. Вышел на поляну, расправил крылья. И взлетел! Высоко-высоко, до самых облаков. Все смотрели на него и говорили: «Какая прекрасная птица!»

— Где его мама? Почему его не искал отец?

— Об этом я не подумала, — рассмеялась Янара. — Смысл сказки в другом.

Дирмут накуксился:

— У меня нет крыльев.

— Как же нет? Твои крылья — верность и честь.

— Верность и честь… Девиз дома Хилдов.

— Твой девиз, Дирмут. Сейчас ты слышишь обидные слова, но поверь, когда-нибудь о тебе будут слагать легенды.

Его глаза заблестели, как два чёрных омута на солнце.

— Честно?

— Я в этом уверена. — Янара притянула сына к груди и зарылась лицом в его волосы.

Бричка, сопровождаемая стражниками, вынырнула из зарослей «кобыльего хвоста» и покатила вдоль кромки пшеничного поля. Впереди завиднелись глинобитные лачуги под крышами из соломы цвета гнилых яблок. В иное время Янара поехала бы окружным путём, в объезд деревни. Сегодня деревня пустовала, все крестьяне на господской овчарне, помогают стригалям, — а значит, сверлить ей спину взглядами некому.

В прошлом она была супругой Холафа Мэрита, сына той самой герцогини, вступившей в сговор с дьяволом. Крестьяне ни разу не видели Янару, слышали только, что живётся ей несладко: свёкор — злыдень и самодур, муженёк — задира и распутник, а она сидит затворницей в своих палатах под надзором двух старух.

Холаф умер. Не дожидаясь конца траура, Янара вышла замуж за короля. Люди посудачили о ней и забыли. И вдруг она привозит в Мэритский замок младенца, якобы сына от первого брака. Крестьяне зашептались: «Герцог сеял семя направо и налево, ни одну девку не обрюхатил. Неужто и эта связалась с дьяволом?» Пересуды распространялись по феоду словно пожар. Чтобы его погасить, лорду Ардию пришлось вздёрнуть на дыбе особо языкатых.

Через год Янара снова явилась в замок, на этот раз с больным младенцем, отпрыском короля, да так и осталась здесь жить. Крестьяне прониклись сочувствием к несчастному мальчику и радовались, когда он пошёл на поправку. Их сочувствие не коснулось Янары, к ней они по-прежнему относились настороженно. Желая хоть немного сблизиться с народом, она первое время ходила в деревенскую церквушку. Приходский священник неустанно повторял на проповедях: «Женщина либо чиста, либо порочна». Иных вариантов не существовало. Его слова Янара расценила как намёк на её запутанное прошлое. По всей видимости, священник стал жертвой слухов, сомневался в чистоте госпожи и укреплял эти сомнения в сознании людей. Полагаясь на божью волю, Янара отказалась от борьбы за своё доброе имя. Прекратила ходить на проповеди и старалась не попадаться крестьянам на глаза.

…Маленький кортеж проехал вдоль крайних лачуг и, оставив деревню позади, двинулся через рощу. Солнце вырвалось из плена облаков. Под деревьями курчавились тени. В воздухе чувствовался запах тины и ряски.

На высоком берегу Ленивой реки стояла церквушка, возведённая задолго до прихода Единой веры. Продолговатое строение из серого камня венчала почерневшая деревянная крыша. Глиняный Ангел-спаситель над дверью смотрел на восток. Сбоку от дома для богослужений к небу тянулась старая звонница; служка колокольным звоном оповещал людей о начале и конце дня, созывал верующих на службу, сообщал о радостных или горестных событиях. За постройками находилось кладбище — ничем не огороженный пустырь, утыканный надгробными камнями и примитивными склепами. Дверца между столбиками служила входом на освящённую церковью землю.

Стражники спешились. Дирмут слез с повозки, подал руку Янаре и вместе с ней вошёл в калитку. Прихватив котомку и две лопатки, Миула двинулась следом.

~ 4 ~

Главное отличие старой веры от новой заключалось в толковании миссии Ангела-спасителя. Поборники старого учения говорили, что ангел спустился с небес, чтобы помогать хорошим людям. Светочи нового вероисповедания утверждали, что ангел явился с целью покарать грешников. Миссия божьего посланника вроде бы одна и та же, если не вникать в детали. Раньше святые отцы читали проповеди о добре и любви — сейчас все жизненные радости они называли греховными и запугивали прихожан рассказами об ужасах ада.

Люди сделали вывод: греши не греши, а дорога одна — в преисподнюю. Оставалась единственная надежда на погребальный костёр, в котором якобы сгорали прегрешения покойного. Не подлежали сожжению только тела детей (они чисты и невинны), погибших на поле брани воинов (они искупили грехи геройской смертью) и преступников (их души обречены на вечные страдания). Последних сбрасывали в общую яму подальше от деревень и городов.

Поленница для погребального костра, похоронный ритуал и место на церковной земле стоили немалых денег. Бедняки в складчину выкупали на кладбище небольшие участки и возводили на этих пятачках костницы — пирамиды из костей. В них покоились вперемешку друзья и враги, праведники и грешники. Смерть примиряла и уравнивала всех.

Оказавшись на деревенском кладбище впервые, Янара ужаснулась. Всюду валялись черепа, позвонки и рёбра, сваленные с пирамид непогодой или растасканные собаками. Переговорив с приходским священником, она сделала щедрое пожертвование на нужды церквушки и наняла каменщиков. Те накрыли костницы склепами. Кладбище приобрело благопристойный вид.

Янара в сопровождении Дирмута и Миулы брела по извилистой тропинке. Растыканные тут и там одинаковые постройки для останков бедняков чередовались с могилами детей и зажиточных крестьян. При виде маленьких холмиков с камнями без надписей у Янары сжималось сердце. В деревне, наверное, нет ни одной женщины, которая не похоронила бы своего ребёнка. Многострадальные матери…

От солнца некуда было спрятаться: ни кустик, ни деревце здесь не приживались. Только склепы отбрасывали вытянутые, как гробы, тени. После дождей из глинистой почвы проклёвывалась трава, но от недостатка влаги быстро превращалась в труху — всего в нескольких ярдах от реки, протекающей по низине, похожей на овраг.

Дойдя до надгробия с надписью: «Здесь покоится Пихай», Янара поклонилась.

— Ну здравствуй, наш благодетель.

Все трое взялись за работу: Янара ветошью протирала камень, Дирмут с Миулой лопатками подбрасывали на могилу осыпавшиеся глиняные комки.

Пихай родился в семье палача. Всю жизнь трудился в пыточной — сначала помогал отцу, потом старшему брату. Разбираясь в строении человека, он тайком от родных лечил людей: складывал сломанные кости и вставлял на место суставы. Его под видом костоправа привела в Мэритскую крепость Таян. Янару одолевали сомнения. Шарлатан или на самом деле костоправ? Доверить младенца старику или отправить его восвояси? Она боялась, что малютке Дирмуту станет только хуже. К принятию решения её подтолкнул вопрос старика: «Что может быть хуже?»

Пихай провёл в крепости чуть меньше года. Когда Дирмут сделал первый шаг, у старика отказали ноги. Он пролежал в постели почти месяц и угас, как утренняя звезда на небосводе, тихо и смиренно. День его смерти Янара назвала «Пихаев день».

Таян и Миула говорили, что костоправ обладал каким-то даром и отдал Дирмуту своё умение ходить. И если бы Пихай был моложе, то принц не хромал бы как старик. Янара верила этому и не верила. И очень надеялась, что людей, благодарных помощнику палача, намного больше, чем тех, кто его проклинает.

— Идут, окаянные, — прошептала Миула, разогнув спину. — И не сидится им дома в такую жару.

Незнакомый человек в одеянии священника быстро шёл между могил, словно опасаясь, что посетители кладбища, заметив его, обратятся в бегство. За ним еле успевал служка, то и дело поправляя сползающий с макушки колпак.

— Леди Янара? — крикнул незнакомец издалека.

Она опёрлась на камень:

— Да, это я.

Пробормотав под нос ругательства, Миула вытащила из котомки домотканый коврик и постелила на тесину, прибитую к вкопанным в землю чуркам.

Священнослужитель приблизился. Сложив руки на животе, затолкал ладони в широкие рукава. Заученная поза и приветливое выражение лица не гармонировали с маслеными глазками. Замерев за плечом своего хозяина, служка стянул с головы колпак и отвесил поклон до самой земли, словно кланялся за двоих, за себя и за священника. Янаре показалось, что поклон предназначался не ей, а надгробию.

— Я новый приходский священник, отец Ольфий, — прозвучал мелодичный голос.

Церковнику исполнять бы канцоны о трепетной любви…

Янара отдала ветошь Миуле и села на самодельную скамью:

— Чем обязана, отец Ольфий?

— Это сын короля? Принц Дирмут? — осведомился он и завертел головой, озираясь с деланным любопытством. — Принцесса Игдалина тоже здесь?

Янара молчала. Игдалина приезжала в Мэритскую крепость реже Дирмута и надолго не задерживалась. В столице постоянно проходили какие-то мероприятия, дочка боялась их пропустить. Королева Барисса не жалела денег на увеселения: ярмарки сменялись выставками, состязания певцов перетекали в выступления странствующих артистов. Лорд Ардий считал, что таким образом королева с иноземными корнями покупает любовь горожан. Янара думала иначе: Барисса радуется жизни, ведь на её родине, в королевстве Дигор, веселье считается грехом.

Не получив ответа, отец Ольфий сконфуженно улыбнулся:

— Простите, я не с того начал. На меня скверно действует жара. Попробую исправиться. — Он сделал глубокий вдох. С шумом вытолкнул воздух из лёгких. — Моего предшественника перевели в другой приход, поближе к столице. Повысили, так сказать. Я прибыл сюда недавно. Хотел заглянуть к вам в замок, познакомиться лично. Простите, закрутился. Пока дела принял, пока обустроился. Потом праздник Двух Пятерок. Я надеялся увидеть вас на праздничной службе, миледи, а вы не пришли.

— Я не хожу в церковь, — ответила Янара и украдкой глянула на сына.

Постукивая по ладони черенком лопатки, он с неприязнью смотрел на священника. От отца Дирмуту передалось предубеждение против Единой веры и против тех, кто её насаждает. Ни уроки богословия, ни увещевания Янары не меняли его отношения к миссии Ангела-спасителя. Дирмут, как и Рэн, вообще не верил в ангелов и сомневался в существовании бога.

— Как же так? — В голосе отца Ольфия прозвучал укор. — А мне говорили, вы набожная женщина.

— В замке есть молельня. Я люблю молиться в одиночестве.

— Да, конечно, понимаю. Навык, приобретённый в монастыре. Если я не ошибаюсь, там вы провели всё детство.

Дирмут с удивлением уставился на Янару.

Она окатила отца Ольфия ледяным взглядом:

— Для священника вы слишком болтливы.

— Простите великодушно. Я не знал, что выдаю ваши секреты.

— Никакого секрета нет. Я не люблю разговоры о личном. Особенно с посторонними людьми.

Лихорадочно соображая, как сгладить неловкость момента, отец Ольфий переступил с ноги на ногу:

— Благородные люди редко посещают деревенские кладбища. — Кивком указал на могилу. — Наверное, здесь покоится ваш самый преданный слуга.

— Этот человек был целителем.

С лица священника сползла учтивая маска. Он воскликнул разгневанно:

— Господь — единственный целитель!

Дирмут набычился, того и гляди запустит в него лопаткой.

Янара уже открыла рот, чтобы попросить отца Ольфия поумерить свой пыл, как вдруг служка проговорил срывающимся голосом:

— Этого человека в наши края привёл Господь. С божьей помощью Пихай исцелил принца Дирмута. Он и меня исцелил. Я свалился с лестницы и повредил плечо. И дочурку моего соседа. Ей на ногу копытом наступила… — И умолк, придавленный взглядом священника.

Пихай иногда наведывался в деревню. Янара думала, что старик просто хотел сменить обстановку, развеяться. А он, оказывается, лечил людей…

Отец Ольфий чихнул. Сетуя на пыль, вытер нос рукавом:

— Ваш первый муж тоже не ходил в церковь. Я слышал, он славился жёстким нравом.

— Погуляй с Миулой, сынок, — вымолвила Янара.

Миула прошептала ей в ухо:

— Гоните его взашей, миледи. — Повернулась к Дирмуту. — Идёмте, ваша светлость, побросаем камни в реку.

Он вонзил лопатку в затвердевшую под солнцем глину:

— Лучше погоняем нож промеж пальцев.

Они отошли в сторону и расположились в тени склепа.

Отец Ольфий сел рядом с Янарой:

— Не повезло принцу. Первенец короля. Весь в отца. В нём уже чувствуется характер. А на трон сядет кто-то из младших братьев.

Скрестив руки на груди, Янара посмотрела на сына. Мысли мелькали в голове, как нож в его кулаке — втыкаясь в землю между растопыренными пальцами.

Бертолу самой природой было предначертано стать наследником короны, но он родился раньше срока. Король решил, что Янара понесла от первого мужа и, сама того не ведая, вышла замуж в тягости. Высочайшее происхождение Дирмута никто не брал под сомнение, однако увечье сводило к нулю его шансы надеть корону. Безжалостный закон природы и столь же безжалостный человеческий закон отняли право на престол у истинных преемников власти.

— Представляю, как вам обидно, — прозвучал голос отца Ольфия.

Янаре хотелось последовать совету Миулы и прогнать прилипчивого собеседника. Удерживала мысль, что священник далеко не последний человек в феоде, его слушают и ему верят крестьяне. Если он оскорбится и начнёт говорить о ней неприятные вещи, люди вспомнят о бесплодии Холафа Мэрита, о его колдунье-мамаше, приплетут к этому Бертола, сочинят небылицы о Дирмуте. Снова вмешается лорд Ардий. Полетят чьи-то головы. Ради спокойствия сыновей она будет молчать.

— У вас нет опоры, миледи. Ни жена, ни вдова, ни девица на выданье. Вы зависите от опекуна сына. Молодой женщине нужен муж, нужна крепкая рука, чтобы навести порядок в деревнях.

— В моих деревнях беспорядок? — холодно спросила Янара.

— Ваши крестьяне поют да веселятся, а должны молиться денно и нощно.

— Когда же им отдыхать, если они будут всё время работать и молиться?

— Пусть приходят на службу, я им всё расскажу.

Так вот в чём дело! В конце любой службы по рядам носят чаши для пожертвований. Скупость считалась большим грехом, и, играя на страхе верующих, церковники собирали неплохую дань. Сейчас крестьяне пребывали в затруднительном положении: прошлогодние запасы заканчиваются, до нового урожая надо как-то дотянуть. Они нашли лазейку, позволяющую сэкономить деньги: прекращали весной ходить в церковь, чтобы не получить в карму ещё один грех. Оно понятно, все грехи сгорают вместе с покойником в очищающем огне, но за некоторые люди расплачиваются при жизни удачей, здоровьем, потерей ребёнка… Какой именно грех станет причиной всех бед — никто не знал.

— Крыша у церкви совсем прохудилась, — произнёс отец Ольфий тихо, будто разговаривая с самим собой. — Нынче молитвенные дома и монастыри накрывают свинцом. На солнце блестит, воду не пропускает. Дороговато, правда. Зато смотрится красиво! Я ехал по другим феодам и любовался.

Янара перекинула кружевную накидку через плечо. Убрала со спины водопад шелковистых волос:

— Миула! Помоги мне расстегнуть бусы.

Когда служанка вложила ей в ладонь нить с крупными бусинами из янтаря цвета дикого мёда, Янара сняла с головы серебряный обруч и вместе с бусами вручила священнику:

— Это вам от герцога Мэрита и от крестьян. — Позвала сына: — Ваша светлость, нам пора.

Набросив накидку на плечи, неторопливо пошла к выходу с кладбища.

— А голову-то накройте, — крикнул отец Ольфий ей вслед. — Негоже благородной даме ходить простоволосой!

Миула со злостью выдернула из-под священника коврик, забрала лопатки и побежала за Янарой и Дирмутом.

Проводив их взглядом, отец Ольфий поманил служку пальцем:

— Ещё раз встрянешь в разговор — отлучу от церкви. А теперь иди отсюда!

В одной руке взвесил обруч, в другой — бусы и засвистел под нос весёлую мелодию.

~ 5 ~

Возле овчарни в одном из загонов в поте лица трудились стригали. Помощники из крестьян связывали овцам ноги и укладывали на деревянные настилы. Грузили руно на тележки, а остриженных, дрожащих от страха овец отводили в другой загон. Там овчары осматривали кожу животных, присыпали золой раны и царапины и костерили почём зря мастеров.

У колодца мужики перебирали шерсть. Более ценную, срезанную с боков и спины, складывали отдельно. Засучив рукава, бабы промывали руно в корытах и ковриками расстилали на домотканых холстах. Дети взлохмачивали слипшиеся пряди, чтобы сохли быстрее. Мамки варили на кострах похлёбку и скоблили сколоченные из тесин столы. Их младенцы пищали здесь же, в ивовых корзинах.

Сидя верхом на изгороди, Бертол пристально следил за стригалями. Удерживая овец одной рукой, те ловко орудовали специальными ножницами, снимая с животных руно как шубу.

— Вот ты где! А я тебя везде ищу, — произнёс Дирмут и встал на нижнюю жердину. — Кто лидирует?

Бертол указал в глубь загона:

— Вот тот, молодой. Видишь? У него рубаха на спине порвана.

Дирмут забрался ещё выше.

Бертол посмотрел на него с опаской:

— Не свались.

Держась за плечо брата, Дирмут пробежал глазами по согнутым спинам стригалей:

— О! Теперь вижу.

— Его помощник недавно увёл тридцать вторую овцу.

— За один день?

— Да ты что! Смеёшься? За два дня. Стригаль не местный, пришлый. Сколько здесь сижу, он ни разу не разогнулся. Если и завтра будет так стричь, дам сверх обещанного две серебряные «короны».

— Одну дай сегодня, — посоветовал Дирмут. — Завтра он будет работать в два раза быстрее.

Бертол усмехнулся:

— Ага. И начнёт в спешке резать овец. — Подозвал овчара. — Спроси у помощника батрака, сколько овец тот поранил.

— Ни одной, милорд, — ответил мужик, рукавом утирая со лба пот. — Сам за ним слежу. Уж больно хорошо стрижёт. Шкура у животинок одно загляденье: гладенькая, будто наждачным камешком потёрли.

Отослав овчара, Бертол произнёс:

— Сделаю, как ты сказал. Только награжу не за быстроту, а за аккуратность.

Держась за брата, Дирмут посмотрел по сторонам. Сзади топтались четверо стражников, отвечающих за безопасность принца и герцога. Занятые работой крестьяне, уставшие и потные, нет-нет да и поглядывали на столы, на которых появились плошки и корзинки с хлебом. У колодца разговаривали дядя Бари, тётка Рула и её муж, деревенский староста. Втянув шею в плечи, Дирмут слез с изгороди.

Он на дух не переносил тётку Рулу. Если дядя вёл себя по отношению к племянникам почтительно, то тётка чмокала и тискала их на виду у всех. Дирмута так и подмывало поставить её на место. Он не понимал, почему у мамы — умной женщины с утончёнными манерами — такая невоспитанная сестра.

Всякий раз тётка Рула сокрушалась, что не может пригласить мальчиков в гости, поскольку ютится с семьёй в халупе и стыдится своей нищеты. Её слова вызывали в душе Дирмута волну негодования. Тётка лжёт! Её супруг — староста деревни, а старостами становятся только зажиточные крестьяне. Дирмут видел на ней колечко и бусы с малахитом, купленные дядей Бари у посетившего замок коробейника. Разумнее подарить Руле мешок муки, но, похоже, «нищая» сестрица нуждалась в побрякушках больше, чем в хлебе.

Дирмут придвинулся к брату:

— Ты знал, что мама провела детство в монастыре?

Восседая на изгороди, как на троне, Бертол кивнул:

— Её туда отвёл наш дед. После ранения он ушёл из наёмников и охранял чьи-то обозы. Постоянно находился в разъездах. Бабка батрачила, ей помогал Бари. Рула вела хозяйство. Мама им мешала.

Дирмут на миг перенёсся мыслями в Фамальский замок. У королевы Бариссы тоже трое детей. Сначала родились близнецы Ясмор и Харбат. Потом Абиль. Скоро появится четвёртый. В замке нянек и воспитателей больше, чем гвардейцев. С Игдалиной занимаются две гувернантки и старая монахиня, мать Болха, которой давно пора на покой. Игдалина любит старуху и ухаживает за ней, когда та болеет. У Дирмута семь домашних учителей и личный камердинер. Не будь у Бариссы армии помощников, она вряд ли захотела бы ещё одного ребёнка. Или захотел отец?

Сложив руки на жердине, Дирмут опустил на них подбородок:

— Мама мне ничего не говорила.

Бертол посмотрел с улыбкой:

— А ты спрашивал?

Разумеется, Дирмут спрашивал, где его бабушка и дед. Мама сказала, что они покоятся в склепе под какой-то дозорной вышкой. Их жизнь почему-то не вызвала у него интереса, хотя это и мамина жизнь. Дирмут впервые почувствовал себя младше брата. Бертол, по всей видимости, беседует с мамой на серьёзные темы, задаёт ей недетские вопросы, требующие развёрнутого ответа. А он, сын короля, в разговорах словно прыгает по кочкам, не желая углубляться в ту или иную тему.

Досадуя на себя, Дирмут вымолвил:

— Хорошо, что её отдали в монастырь. А то была бы такой же, как тётка Рула.

— Хорошо, что наш дед нашёл клад и дал маме богатое приданое.

Слова брата нанесли очередной удар по самолюбию Дирмута. Ощутив, как к щекам приливает кровь и на смену досаде приходит злость на собственное невежество, он выпрямил спину:

— Клад?

— Целый сундук золотых монет. Необычные монеты: треугольные, с дыркой в центре. Наверное, старинные. Поэтому мой отец взял маму замуж и сделал герцогиней. А когда его не стало, на маме женился король. — Бертол спрыгнул с изгороди и обнял Дирмута за плечи. — Если бы не клад, у меня бы не было сердитого брата и красавицы-сестрёнки.

— Покажешь монеты?

— Отец дал их купцам на сохранение, а они, болваны, перелили монеты в слитки.

— Он им поверил?

— Он умер. Купцы вернули маме долг золотыми «рыбками». — Обратив взор на своего любимчика-батрака, Бертол воскликнул: — Ты только посмотри на него!

Дирмут стиснул в кулаке рукоятку кинжала, торчащего из чехла на поясе, и провёл большим пальцем по надписи, выгравированной на гарде: «В разуме сила». Брат сегодня преподал ему хороший урок, показал, какой он глупый и слабый.

Когда тень шеста, вбитого посреди загона, достигла прочерченной на земле линии, смотритель овчарни продудел в дудку, оповещая об окончании стрижки. Стригали уселись на настилы, ссутулились, устало сложили руки на коленях. Помощники покатили тачки с руном в хранилище. Перебирать и мыть его начнут на рассвете. Крестьяне оживились, забегали вокруг корыт и холстов, завершая работу. Дети загомонили. Деревенский староста выкрикивал имена мужиков, которым вменялась ночная охрана не успевшей высохнуть шерсти.

Смотритель овчарни вручил Бертолу свиток, исчирканный грифелем. Результаты состязания стригалей.

— Ещё четыре дня, и со стрижкой покончим, милорд, — заверил он, с довольным видом почёсывая бороду. — Останется только сушка и упаковка. Лишь бы погода не подвела.

— На покосных лугах трава по пояс, — сказал подошедший староста, муж тётки Рулы, и обратился к Бертолу: — Пора людей отправлять на сенокос, милорд.

— Трава не вызрела, — возразил смотритель овчарни.

— Вызрела. Я с утреца на луга наведался. Самолично проверил.

— Никуда твоя трава не убежит.

— Моя не убежит, да только к тебе не прибежит. Чем своих овец зимой потчевать будешь?

Мужики горячились. К ним подтягивались любопытные. Одни поддерживали старосту, другие встали на защиту смотрителя овчарни. Стражники шикали на спорщиков: «Да угомонитесь вы…»

Староста поклонился:

— Решайте, милорд. Но потом не взыщите.

— Где господин Бари? — спросил Бертол, озираясь.

— Где-то был, — прозвучало из толпы.

Дряхлый старик указал клюкой в непонятном направлении:

— Туда пошёл.

— Решайте, милорд, — настаивал муж тётки Рулы.

— Не отдам людей и баста! — заявил смотритель овчарни.

Распихивая крестьян, вперёд вышел староста соседней деревни. Хотел подойти к Бертолу поближе. Стражник схватил его за рукав добротной льняной рубахи: «Стоять! Совсем страх потерял?»

— Посев льна на носу, — проговорил староста и выдернул руку из захвата. — Не сегодня-завтра рябина зацветёт. Отцветёт — поздно будет сеять.

— Четыре дня погоды не делают, — огрызнулся смотритель овчарни. — Потом людей заберёшь. С упаковкой и без вас справимся.

— Моим людям ещё до дому надо добраться и дух перевести. Твои овчары лежат на боку, а мои горбатятся с рассвета до заката.

Один из овчаров подскочил к старосте:

— Кто лежит на боку? — И выдал тираду, состоящую из площадной брани.

Люди зашумели, принялись толкать друг друга, что-то доказывая.

Бертол упёрся руками в изгородь и в раздумье заскользил взглядом по сидящим на деревянных настилах стригалям.

Дирмут настороженно смотрел на раскрасневшихся мужиков. В присутствии лорда Ардия крестьяне разговаривают с герцогом полушёпотом и голову боятся поднять, а тут разошлись, того и гляди подерутся. Бертолу с опекуном в какой-то мере не повезло: лорд Ардий не обычный дворянин — он командир королевских рыцарей. И обязан быть подле короля. В этот раз он совершает с королём объезд приграничных районов. Будь лорд Ардий в своей крепости, Дирмут не переживал бы о сохранности подарка, а сейчас бы не тревожился за брата. Как Бертол разрешит спор, чтобы все остались довольны?

Мелькнула мысль: дядька Бари всё подстроил! Возможно, хотел показать, какой он незаменимый человек. Или ему не понравилось, что смотритель овчарни стал отчитываться не перед ним, а перед мальчишкой.

Дирмуту не терпелось приказать стражникам разогнать толпу и выпороть спорщиков, но он молчал. Этот приказ должен отдать брат. Иначе крестьяне решат, что их господин, герцог Мэрит, беззубый и мягкотелый, раз сам не в состоянии навести порядок.

Бертол повернулся к людям лицом и звонко крикнул:

— Тихо!

Крестьяне от неожиданности присели.

— Устроили тут балаган! Давно плетей не видели?

Слова из прочитанной сегодня книги о милосердном короле… Еле сдерживая улыбку, Дирмут уставился себе под ноги.

Толпа редела на глазах.

— Сперва закончим стрижку, — сказал Бертол и посмотрел с укором на старосту соседней деревни. — Овчаров обижать не смей!

— Простите, ваша светлость. Не знаю, что на меня нашло.

— А ты, — обратился Бертол к овчару, — ещё раз заругаешься в моём присутствии, понесёшь зубы домой в мешочке.

Слова Миулы… Дирмут сжимал губы, чтобы не рассмеяться. Как же он ошибался в брате!

Приседая и кланяясь, овчар попятился.

— Можно идти? — спросил муж тётки Рулы. Получив разрешение, схватил старосту-соседа за локоть и потащил прочь.

Бертол поднёс к глазам пергамент. Сморщил лоб, силясь разобрать каракули. Ткнул пальцем в имя:

— Уга?

— Уга, Уга, — покивал смотритель овчарни.

— Батрак?

— Он самый. Тот, за кем вы следили. Я самолично его нанимал. У него в роду все стригали. Его к нам каким-то чудом занесло.

Вернув смотрителю свиток, Бертол запустил два пальца в прикреплённую к поясу монетницу и вытянул серебряную «корону». Подмигнул Дирмуту:

— Я сейчас, только отблагодарю Угу.

Пролез между жердинами и пошёл по загону, огибая притихших стригалей. Двое стражников последовали за господином.

Девка поднесла сидящему на досках батраку глиняный кувшин. Он сделал несколько больших глотков, остатки воды вылил на голову. Заметив Бертола, поднялся на ноги.

Понаблюдать за ними помешала тётка Рула. Она бесшумно подошла к Дирмуту сзади, схватила его за плечи и резко повернула к себе лицом.

— Вырос-то как! — И сгребла Дирмута в охапку.

Сегодня её объятия показались ему особенно фамильярными. От влажных поцелуев в обе щеки затошнило. Дирмут высвободился и отступил на пару шагов. От тётки разило ядрёным потом и чем-то приторно сладким. Конский пот пахнет намного приятнее. Две плотные повязки крест-накрест обхватывали её лоб, затылок и подбородок. Такими повязками нередко заменяли чепцы простолюдинки, постоянно занятые какой-то работой, — волосы не мешают, чепец не слетает. Но Дирмут не видел, чтобы тётка Рула кашеварила или промывала руно. Взгляд перекочевал с её головы на платье. Справа и слева, на уровне сосков, проступали пятна непонятного происхождения.

Рула приложила ладони к грудям:

— Это молоко. Как услышу плач младенца, так и теку. — Кивком указала в сторону. — А там мамки с мальцами.

С трудом сдерживая брезгливую гримасу, Дирмут оттянул от себя ткань куртки, проверяя, нет ли молочных отметин.

Увидев кого-то за его спиной, тётка раскинула руки:

— Дай-ка я тебя обниму. — И прижала к себе Бертола.

— Нам пора, — проговорил он, отклоняясь назад. — Мама уже волнуется.

Тётка чмокнула его в нос:

— Позвала бы вас в гости, да стыдно. Вы ведь к роскоши привыкшие.

Неожиданно для себя Дирмут проговорил:

— А ты позови. — Посмотрел на брата. — Пойдём?

Тот пожал плечами:

— Пойдём. Только ненадолго.

Дирмут кивнул тётке:

— Показывай, где ты живёшь.

Она стояла с таким видом, будто наступила на гадюку и боялась двинуться с места.

— Или ты от нас что-то скрываешь? — спросил Дирмут.

Тётка Рула выдавила улыбку:

— Ничего я не скрываю. Ну идёмте.

И побрела вокруг овчарни, теребя передник. Братья и стражники последовали за ней.

— Рула, ты куда? — окликнул её муж.

Она вяло махнула рукой:

— Скоро буду.

~ 6 ~

За изгородями зеленели грядки и цвели сады. Поодаль стояли сараи и лачуги под крышами из соломы или тростника. Стены сделаны из смеси глины, хвороста и навоза. В оконных проёмах мутные бычьи пузыри. Дворы находились с обратной стороны построек и не просматривались с дорожки, по которой шли братья. Дирмут неотрывно глядел тётке в спину, силясь понять, почему она ведёт их огородами.

— Зачем мы идём к ней? — прошептал Бертол.

— Ты читал «Сказания о грешном городе»?

— Нет.

— Там много историй. Мне запомнилась история об одном мужике. Он сидел на улице и с утра до ночи жаловался на судьбу. Все, кто жил там, помогали ему деньгами, едой и одеждой. Потом он перебирался на другую улицу. Так обошёл весь город.

— И стал богачом?

— Нет. Он пришёл на улицу, с которой начал. Его прогнали. И со второй улицы прогнали. И с третьей. Тогда он на все сбережения купил пиво, подсыпал в него крысиный яд и выкатил бочки на площадь.

Бертол с ошеломлённым видом уставился на Дирмута:

— Думаешь, тётка ждёт, что мы дадим ей денег?

— Не знаю.

— Не станет же она травить нас, если мы не дадим.

— Я до конца не понял смысла истории. Потом перечитаю. Просто тётка почему-то напомнила мне того мужика.

Рула оглянулась:

— С утра, наверное, на овчарне торчите? Оголодали? — Вытащила из кармана передника медовый пряник. — Возьмите, погрызите.

Дирмут инстинктивно спрятал руки за спину:

— Я не ем сладкого.

— Я тоже, — отказался Бертол и прошептал Дирмуту в ухо: — Такие же пряники недавно пекла моя стряпуха.

— Похоже, дядька Бари подкармливает нищую сестрицу, — прошептал Дирмут в ответ. — Неужели у неё действительно всё так плохо?

Тётка свернула на тропинку, проложенную между грядками. Громко ударила ладонью о ладонь, распугивая куриц, клюющих поросль моркови. Крикнула непонятно кому:

— Мулька! Следи за курями!

Вслед за ней Дирмут и Бертол обошли кучу валежника и гору навоза и остановились перед ветхой лачугой.

За деревьями виднелся каменный дом под деревянной крышей. В окнах поблёскивали стёкла. Справа темнела какая-то постройка: конюшня или коровник. В тени цветущего дерева девочка качала расписанную узорами люльку, накрытую пологом из вуали. В люльке агукал младенец. Сидя на траве, белобрысый карапуз облизывал чёрный ящичек.

Дирмут понял: это его двоюродные братья и сестра. Как понял и то, что добротные строения принадлежат деревенскому старосте, а следовательно, и его жене Руле. Курицы, копающиеся на грядках, и огород — тоже их собственность. Мулька, скорее всего, батрачка.

Тётка Рула недооценила племянников и упорно продолжала разыгрывать перед ними спектакль. Упёрлась плечом в дверь, которую явно не открывали пару лет. С трудом сдвинула створку с места:

— Не разбувайтесь. У меня с вечера не метено.

Бертол прижал руку к губам, чтобы не прыснуть со смеху. Дирмут дёрнул его за рукав, велел стражникам оставаться снаружи и за тёткой вошёл в лачугу.

В единственной комнате пахло как в чулане, где хранились ненужные либо сломанные вещи: корзинки, табуреты, стол… Бычий пузырь на оконном проёме плохо пропускал дневной свет, разглядеть обстановку во всех деталях не удалось.

— Не помню, куда свечу дела, — бормотала тётка, роясь в ворохе тряпок на топчане. Засуетилась возле стола, передвигая с места на место котелки и стопки глиняных тарелок. — Щас-щас, найду. Где-то огарочек затерялся.

Дирмут не выдержал:

— Посмотри, кто перед тобой стоит. Ты кого обманываешь? Сама живёшь в доме, а нас привела сюда. Зачем?

Унизительная игра вытянула из тётки все силы. Она прислонилась к стене, махнула рукой себе за спину:

— Там лежачий свёкор. Ходит под себя. Полоумная свекровь на всех бросается, как собака. Я даже мальцов боюсь с ними оставить. Простите меня.

— Я прикажу воинам отрезать тебе лживый язык, — пригрозил Дирмут.

— Я думала, вы ждёте, когда я приглашу вас в гости. А куда вас вести-то? К этим злыдням? Потому и врала, чтобы отбить у вас охоту. — Рула всхлипнула. — Простите меня. Мой муж ничегошеньки не знает. Это всё я, дура окаянная. Простите. Ради всего святого простите.

— Благодари своих святых, что наша мама твоя сестра, — сказал Дирмут и вышел из лачуги с горящими от гнева щеками.

Вслед за ним перешагнув порог, Бертол крикнул:

— Дирмут, постой! — И направился к детям.

Забрал у карапуза чёрную лакированную шкатулку с позолоченным замочком. Рукавом вытер залапанную и обслюнявленную крышку. Нежно-розовые пионы заиграли красками.

— Знакомая вещица.

— Ой, — всплеснула руками тётка. — Увидела у вашей матери ларчик, и так он мне понравился! Заказала такой же коробейнику. И вот, привёз недавно. Правда похожи?

— Похожи.

— А мне кажется, на ларчике вашей мамы листья зеленее.

Дирмут подошёл к брату, взял шкатулку, заглянул внутрь. Обита чёрным бархатом.

— Коробейники торгуют всякой ерундой, а это дорогая вещь.

— Да где же она дорогая? — удивилась тётка. — Стóит как кувшин молока, семь медяков. — Накинулась на дочку. — Зачем взяла без спросу?

— Он плакал, — испуганно заморгала девочка и отступила за колыбель с притихшим младенцем.

Дирмут перевернул шкатулку:

— Здесь клеймо мастера.

— Наш кузнец своё клеймо тоже везде лепит, — протараторила Рула. — А какой из него мастер? Никакой.

Вернув ящичек малышу, Дирмут жестом позвал Бертола и пошёл прочь.

Тётка проводила племянников до дорожки, бегущей за изгородью. Подождала, когда они вместе с воинами скроются за поворотом, и припустила к овчарне, только пятки засверкали.

За деревней на лужайке паслись лошади. Стражники сидели кружком и, покусывая горьковатые стебли травинок, рассказывали солдатские байки. При виде братьев вскочили, усадили их в сёдла, подтянули стремена и повели лошадей под уздцы по пыльной дороге.

Бертол молчал. Молчал и Дирмут. Закатное солнце клонилось к горизонту, душистый ветерок приглаживал метёлки «кобыльего хвоста». Вокруг тишь да благодать, а в голове роились нехорошие мысли. Зря он напросился к тётке в гости, зря испортил брату настроение.

Желая подбодрить его, Дирмут проговорил:

— Беру свои слова обратно.

— Какие слова? — не понял Бертол.

— Ты не слабохарактерный.

Брат покачал головой и до самого замка не произнёс ни слова.

Янара встретила их у ворот крепости:

— Разве так можно? Целый день голодные!

Обхватив шею стражника, Дирмут соскользнул с седла на землю и с любопытством посмотрел на Бертола: скажет маме о походе к тётке или утаит?

Опираясь на плечо другого стражника, Бертол слез с лошади и спросил у Янары:

— Помнишь, лорд Ардий подарил тебе чёрную шкатулку с пионами?

— Помню. Идите помойтесь. Я велю накрывать на стол.

— Где она?

— В опочивальне, наверное. — Янара похлопала в ладоши, поторапливая сыновей. — Идите-идите. Банщики уже три раза воду грели.

Бертол взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступени, и скрылся в господской башне.

Янара легонько подтолкнула Дирмута к хозяйственным постройкам:

— Иди. Он сейчас придёт.

Но Дирмут поковылял к брату, догадываясь, чем тот занимается.

В опочивальне матери царил беспорядок. Из трюмо торчали ящики. Ларцы и сундучки стояли перед зеркалом как попало. Дверцы прикроватной тумбочки и книжного шкафа открыты. Кушетка и кресла отодвинуты от стен. Подушечки сброшены с сидений на пол. Бертол топтался на табурете, как конь в стойле, и шарил рукой по каминной полке.

Переступив порог комнаты, Янара опешила:

— Что ты делаешь?.. Мне кто-нибудь скажет, что происходит? — Обернулась к Дирмуту. — А ты чего молчишь?

Он плюхнулся в кресло и вытянул ноги:

— Устал.

В комнату заглянула Миула:

— Милорд, вы меня звали?

— Ты видела чёрную шкатулку с пионами? — спросил Бертол, вытирая ладони о штаны.

— Видела.

— Где?

— Не помню. Я давно её не видела.

Бертол спрыгнул с табурета:

— Так видела или не видела?

— А что случилось?

— Ищи!

Миула обвела взглядом опочивальню, по которой словно пронёсся ураган:

— Где?

— В купальне.

Янара остановила Миулу:

— Кто хранит в купальне ценную вещь из дерева? Там ей и потеряться негде. — Посмотрела на ларцы и сундучки, стоящие на трюмо. — Куда же она делась?

— Погляжу в передней комнате, — сказала Миула и, увидев, как Бертол открывает сундук, затрясла руками. — Там её точно нет! Мы с Таян на днях пересыпали вещи травой, чтобы моль не завелась.

Бертол опустился на четвереньки.

— Под кроватью тоже нет, — протараторила Миула. — Мы каждое утро там пыль собираем.

В опочивальню ввалился запыхавшийся дядя Бари. Изобразил на лице удивление:

— На ночь глядя уборку затеяли?

— Шкатулку ищем, — объяснила Янара и села на сундук в изножье кровати. — Ты случайно не видел? Чёрная, с пионами на крышке.

— Чёрная, чёрная… — пробубнил Бари, ковыряясь пальцем в ухе. — Это не та, что стоит в гостевой башне?

Братья, Янара и Миула спросили хором:

— Где?

— В каминном зале. На подоконнике. Там же статуэтка танцующей девочки. Её не потеряли?

Янара свела брови:

— Как они там оказались?

— У своих служанок спроси.

Миула упёрла кулаки в бока:

— Ну, Таян! Она мне все уши прожужжала, что кто-то разбил статуэтку, выбросил и не признался. Сейчас принесу. — И выскочила из комнаты.

— Эх вы, торопыги, не могли меня подождать, — сокрушался Бари, придвигая кресла к стене.

Дирмут и Бертол посмотрели друг на друга. Опростоволосились…

Явилась Таян. Взлохматила Дирмуту волосы, пощекотала Бертолу шею, словно котёнку. И рассказывая, как искала статуэтку и мучила служанок вопросами, занялась уборкой. Между братьями и этой хрупкой девушкой девятнадцати лет отроду существовала особая связь. Бертол появился на свет намного раньше положенного срока. Недостающие три месяца Таян выносила младенца за пазухой и первый год его жизни заменяла маму. Потом объехала полкоролевства и нашла Дирмуту костоправа. Заботливая, сердобольная, она была щедрой на ласковые слова и не стыдилась слёз. Мальчики любили её как сестру.

Вскоре вернулась Миула. Со стуком поставила шкатулку и статуэтку на стол:

— Вот!

Дирмут взял лакированный ящичек, перевернул кверху дном. Под клеймом из позолоченного металла виднелась царапина. Некоторое время назад он держал в руках именно эту шкатулку.

Братья прошли в баню. Уселись в предбаннике на скамью.

— Дядька Бари нас обманул, — прошептал Дирмут, косясь на двери, за которыми ждали банщики.

— Как?

— Забрал у Рулы шкатулку со статуэткой и бегом сюда. Мы ползли по дороге, а он скакал напрямик через поле.

Бертол щёлкнул языком:

— Чуть-чуть не успел. Поставил бы в опочивальне на трюмо, и мы бы не узнали, что тётка воровка.

— Или дядька. — Дирмут стянул с ноги сапог. — Надо рассказать маме.

— Не хочу её расстраивать. — Бертол снял рубашку через голову. — Да и как докажешь? Вещицы на месте.

— Пойдём к тётке и выведем её на чистую воду.

— Как?

— Пусть покажет свою шкатулку.

Бертол помолчал, разглядывая грязные руки.

— Представляешь, как маме будет стыдно? Это же её родная сестра. Мне было бы за тебя стыдно. А тебе?

— И мне. — Дирмут скинул второй сапог. — Расскажи лорду Ардию.

— Не хочу ставить его в неловкое положение. Он оберегает маму. Наказать тётку — значит сделать маме больно. Нет, не расскажу.

— Что будешь делать?

— Поставлю у маминых палат караул. Миуле и Таян велю, чтобы никого не оставляли в покоях без присмотра. — Бертол упёрся руками в скамью. — Пойдёшь со мной после ужина считать монеты в хранилище?

— Зачем?

— Дядька Бари берёт оттуда, когда надо с кем-то расплатиться. Я запишу цифру и прикажу ему докладывать, куда он тратит мои деньги. Начнёт бухтеть — пригрожу, что пожалуюсь лорду Ардию.

— Вот это правильно! — одобрительно хмыкнул Дирмут.

— Пойдёшь?

— Конечно пойду! У меня денег нет, так хоть твои посчитаю.

Услышав нарочито громкий перестук котелков за дверью, братья скинули одежду и поспешили к уставшим от ожидания банщикам.

~ 7 ~

Через заросли полыни и пустырника змеилась тропа, проторённая дозорными. Справа частоколом возвышался дремучий лес, слева бесшумно несла свои воды река, скрытая стеной рогоза. Отпустив поводья, Рэн позволил коню перейти на шаг. Рука расслабленно легла на эфес меча, завершая образ усталого и измученного жарой короля. Он не всматривался в просветы между раскидистыми деревьями. Не прислушивался к звукам, доносящимся из чащи. Разведчики исследовали местность и в случае опасности дали бы условный знак. Да и кто в здравом рассудке нападёт на вооружённый отряд? В такой глухомани даже разбойников не встретишь. Как правило, они злодействовали неподалёку от дорог и деревень. Ни того, ни другого поблизости не наблюдалось.

Рэн очутился здесь по воле случая. Проверив, как продвигается строительство пограничных крепостей, он не захотел возвращаться к дозорной вышке, с которой начал объезд восточной границы королевства. И направился к отмеченному на карте мосту. Как оказалось, от деревянного моста остались только брёвна-сваи. Настил либо унесло течением во время паводка, либо его оприходовали шустрые крестьяне. Ближайшая переправа находилась в трёх лигах, если ехать напрямик через чащу. Дозорные посоветовали выбрать путь более длинный, но менее изнурительный — по извилистому берегу Ленивой реки.

Из зарослей вспархивали встревоженные трясогузки и кулики. Перестукивались дятлы и перекликались кукушки. Хлопали крыльями утки. С всплеском вскидывалась сытая рыба. В воздухе разливались запахи хвои и цветущих трав. Тростник удерживал речную прохладу, и путники, едущие по узкому и душному коридору, сотворённому растительностью, то и дело вытирали рукавами лица. Обрывистый берег не позволял спуститься к воде, смыть пот, напоить коней.

После полудня лес отступил от реки, почувствовалось дуновение ветерка. Пурпурный штандарт с белыми лебедями и разноцветные вымпелы знатных домов всколыхнулись, раскрашивая небо над головами всадников. Лошади встряхнули гривами и пошли бодрее.

Рэн оглянулся на когорту дворян, рыцарей, гвардейцев, эсквайров и слуг. На ум пришла фраза из «Хроники Первого королевства»: «Самый несвободный человек в государстве — это король». Помимо священных обязанностей и долга перед короной, свободу государя ограничивали придворные, следующие за ним повсюду, будь то деловая поездка по стране или прогулка верхом по улицам столицы. Чтобы отправиться куда-либо без свиты, Рэну приходилось изворачиваться. Кроме этого, он не мог окружить себя только сторонниками и не мог без веской причины отлучить от двора неугодного ему человека. А веских причин насчитывалось всего две: предательство и измена. Чтобы обвинить дворянина в вероломстве, требовались неопровержимые доказательства; добыть их было крайне сложно.

Великие лорды вводили в королевскую свиту своих вассалов: сыновей, братьев и дядьёв. К обсуждению важных вопросов их не допускали, но, сопровождая короля в поездках и проживая в Фамальском замке недели, месяцы, а то и годы, они находились в гуще событий и обо всём докладывали сюзеренам.

Среди придворных присутствовали и любимцы короля — молодые дворяне, прошедшие закалку в школе-интернате Благого Рода и окончившие с блеском Фамальский ситет. Рэн называл их стратегическим резервом. Любой человек из резерва имел шанс возвыситься на государственной службе и даже стать королевским советником.

Сейчас разница между ставленниками лордов и стратегическим резервом просматривалась особенно чётко. Одни перешёптывались и обменивались только им понятными знаками. Другие не таясь обсуждали фортификации крепостей и обнаруженные недостатки.

Взгляд Рэна задержался на человеке в вызывающе яркой одежде и высокой шляпе с пышным пером. Ещё один любимец короля — придворный менестрель. Тиер находился в постоянном творческом поиске и, как он сам говорил, черпал вдохновение из колодца эмоций, поэтому не упускал случая вырваться из столицы и разнообразить жизнь впечатлениями. Никто не догадывался, что менестрель попросту бежал из Фамальского замка, где после отъезда короля бразды правления брала в свои руки королева Барисса. Она особо не жаловала Тиера, хотя никогда к нему не придиралась и даже порой роняла пару лестных слов о его таланте. Однако он, будучи чуткой натурой, чувствовал исходящую от неё неприязнь.

— Спой что-нибудь, Тиер, — велел Рэн.

Менестрель глотнул из фляги, прочистил горло. Потянулся к висящей за спиной лютне. Замерев, посмотрел по сторонам, улыбнулся своим мыслям и, сложив руки на луке седла, затянул песню о красотах родного края. Его полнозвучный голос гармонично вписался в окружающую картину. Песня с ароматом трав лилась под аккомпанемент шелестящей листвы и пересвиста птиц.

Рэн придержал коня. Когда с ним поравнялись командир рыцарей Ардий и лорд-констебль Пяла — поехал рядом с верными соратниками.

Лорд Ардий был старше короля на пятнадцать лет. В свои пятьдесят он выглядел бравым воином, однако все знали, что, случись война, рыцарей в бой поведёт его заместитель. Ардий получил ранение на турнире, из-за чего правое плечо потеряло подвижность, а рука утратила силу и немела, сжимая рукоять меча. Ардий несколько раз порывался уйти со службы и полностью посвятить себя воспитанию подопечного — герцога Мэрита, но Рэн его не отпускал.

Лорд-констебль Пяла занял место в королевском военном совете после смерти отца, верного сторонника династии Хилдов. Как и отец, он обладал твёрдой хваткой и незаурядным умом. Не тушевался перед старшими по возрасту помощниками короля и не стыдился признать свою неправоту.

— Почему приуныли? — поинтересовался Рэн.

Придворные умолкли, навострили уши и недовольно покосились на Тиера. Его пение мешало им подслушать беседу короля с советниками.

— Строительство крепостей подходит к концу, — отозвался лорд-констебль Пяла. — Пора озаботиться формированием пограничных гарнизонов. Четыре гарнизона, четыре сотни солдат. Плюс их жёны и дети, конюхи, оружейники, дворовые работники. Добавьте лошадей. Где возьмём деньги на их содержание?

— Лорды денег не дадут, — заключил Рэн.

— Ясен день. Их прихвостни растекаются маслом и заливаются соловьями, но стоит отвернуться — кривятся да морщатся. Я слышал, как они шептались. Мол, земли королевские, крепости королевские и гарнизоны королевские. И защищать они будут королевских крестьян. Мол, их господам от этой затеи нет никакой пользы.

Рэн процедил сквозь зубы:

— Глупцы…

— Это да-а-а, — протянул Пяла. — Кроме своего феода и собственной задницы, лордов ничто не волнует.

— Надо повышать подушный налог, ваше величество, — вступил в разговор Ардий.

— Увеличу налоги — крестьяне подадутся в разбойники.

— Как подадутся, так и вернутся. Они свои поля не бросят. Сеять придут и убирать придут. А если в межсезонье и побалуют на дорогах, то это не страшно. Знатные разбойники намного страшнее. С такими встретишься — пиши пропало.

Ардий затронул больную тему. За десять лет количество грабежей на лесных дорогах сократилось в разы. Мелкое вымогательство считалось баловством, в судах такие дела не рассматривали. Деревенские старосты журили крестьян-попрошаек, если тех приводил кто-то за ухо. Взимали с них штраф и отпускали. Деревням рабочие руки нужнее, чем срубленные головы.

Сидя в харчевнях за кружкой эля, путники посмеивались над горе-грабителями: «Еду туда — просят за проезд. Еду обратно — снова просят. Ну ё-моё… А у меня, как назло, медяки закончились. Дал серебряную «корону». Так меня до опушки леса проводили и на прощание до земли поклонились».

Рэна беспокоили разбои — жестокие, хладнокровные, после которых не оставалось свидетелей. Подозрение, что орудуют рыцари под предводительством дворянских сынков, подтверждали раны на телах убитых, явно оставленные мечами, и истоптанная конями земля на месте злодеяния. Смерды не могли себе позволить ни коней, ни мечей и, соответственно, не умели обращаться с оружием. Угрожали путникам вилами и топорами, но не использовали их по назначению, зная, что за убийство не сносить им головы.

Как ни старался лорд Верховный констебль Айвиль — поймать налётчиков ему не удавалось. Словно кто-то предупреждал их о засадах на дорогах.

От раздумий Рэна отвлекли радостные возгласы придворных. Возле крепкого на вид моста стояли разведчики в серо-зелёных накидках. Их лошади неприметного окраса игриво тёрлись мордами, не издавая при этом ни звука.

Командир походного дозора — бывалый разведчик невысокого роста и неброской наружности — направил кобылу к королю. Осадив её в паре шагов, проговорил тихо:

— Ваше величество, выше по течению что-то затевается.

— На этом берегу?

— На этом. Я унюхал кое-что. Решил проверить. Там два отряда встали лагерями.

Ардий переменился в лице. Следы от застарелых ожогов на щеках и лбу потемнели.

— Этого ещё не хватало! — воскликнул он и схватился за меч. На мощной шее взбугрились жилы. — Выше по течению моя крепость!

— Ваша крепость за Синебрюхим холмом, — уточнил командир дозора. — Отряды с этой стороны, на Утином лугу. Это королевский домен.

«Неужели кочевники?» — подумал Рэн. Жители степей клана Кай-Хин повадились собирать дань с приграничных деревень. Если крестьяне оказывали сопротивление, дикари выжигали поля, вырезали скот и уводили в рабство детей и женщин. Это и подтолкнуло Рэна к строительству крепостей — последнему убежищу смердов. Но так далеко от границы шайки кочевников никогда не забирались, поскольку опасались нарваться на караулы лордов или королевские патрули — небольшие вооружённые отряды, которые разъезжали по домену, осматривали местность и в случае необходимости наводили порядок в деревнях.

Если это степные дикари, то почему два отряда? Что заставило их разделиться? Или это две враждующие между собой банды разбойников?

Разведчик заметил, что Рэн бегает взглядом по земле. Упреждая его вопрос, проговорил:

— Здесь они точно не проходили. Нет следов. Судя по всему, переправились вброд.

— Или по моему мосту! — предположил Ардий. — Ваше величество! Разрешите взять дюжину рыцарей.

Рэн жестом попросил его умолкнуть и обратился к разведчику:

— Чьи отряды?

— Я близко не подъезжал. Там лес переходит в перелесок. Не спрячешься.

— Отряды большие? — вклинился в разговор коннетабль гвардейцев.

— Навскидку не скажу. Но намерения у них серьёзные. Я видел Выродков.

Рэн изогнул бровь. Он не допускал мысли, что кто-то из дворян отважится выяснять отношения в его домене.

— Даже так? Ты не ошибся?

— Бронзовые кольчуги и шлемы, длинноногие кони. Выродков ни с кем не спутаешь.

Ардий наклонился к Рэну:

— От Синебрюхого холма до моей крепости рукой подать. Ваше величество, дайте мне людей.

Недовольно поглядывая на рыцаря, разведчик поёрзал в седле:

— Я видел штандарты: грязно-жёлтый и голубой. Гербы не разглядел. Чья-то кобыла встала на дыбы и рванула в мою сторону — я дал дёру.

— С этого надо было начинать! — разозлился коннетабль гвардейцев. — Когда ты научишься правильно докладывать? Мямлишь про холмы и следы.

— Да вы сами не даёте мне толком доложить, — оскорбился разведчик. — Сразу за меч хватаетесь и кучу вопросов задаёте. Все мысли разбегаются.

— Ладно-ладно, — миролюбиво вымолвил Рэн. — Мы слушаем.

— У меня всё.

— Кажется, я догадываюсь, кто это, — подал голос лорд-констебль Пяла. — Малые лорды Литум и Семол.

— Литум и Семол, — повторил Рэн, силясь вспомнить о них хоть что-то. Кивнул командиру дозора. — Карту!

Стянув зубами с руки перчатку для верховой езды, принялся водить пальцем по шершавой бумаге, выискивая нужные имена.

Малых лордов четыре сотни. Сведения о каждом в голове не удержишь. Другое дело — великие лорды. В Шамидане их около шестидесяти. Рэн виделся с ними часто и знал о них почти всё: количество замков, вассалов, крестьян и любовниц, с кем дружат, кого ненавидят, как быстро и ловко снимают одну маску-личину и надевают другую, приноравливаясь к новому положению вещей.

— Они выходцы из мелкопоместных дворян, — говорил между тем Пяла. — Малыми лордами стали, когда получили в наследство от бездетного дядьки две крепости. Литум выбрал крепость на севере, Семол — на юге.

Рэн постучал ногтем по карте:

— Нашёл… Что они не поделили?

— Недавно Литум обнаружил в своём феоде залежи свинцовой руды. Его родственничек требует долю в прибыли. Свинец нынче пользуется спросом. Свинцовый порошок даже в дешёвое вино добавляют для улучшения вкуса.

— Какой находчивый у нас народец, — хмыкнул коннетабль гвардейцев.

Пяла покачал головой:

— Невежественный народец. Черемех говорил, что такое вино вызывает сильные колики. Кому-кому, а королевскому лекарю я верю.

Горя нетерпением разобраться с зарвавшимися дворянчиками, Ардий вновь напомнил о себе:

— Ваша милость, там мои деревни горят, а я бездействую.

— Не горят, — возразил разведчик. — Я бы учуял. Знаете, какой у меня нюх? Пахнет похлёбкой, пóтом, дерьмом, лошадиным навозом и горящим валежником. Пожарищем не пахнет.

Война друг с другом — излюбленное занятие дворян. В кипящие раздоры Рэн вмешивался крайне редко, хотя в начале правления собирался положить конец междоусобицам. Сегодня лорды воюют, завтра вместе пируют, а ты только зря тратишь время, пытаясь вникнуть в суть конфликта. Сейчас был тот самый редкий случай — противники сошлись на его земле, в королевском домене, в опасной близости к феоду лорда Ардия.

Рэн обратился к командиру дозора:

— Сможем объехать Синебрюхий холм и незаметно подняться на вершину?

Тот кивнул:

— Сможем.

Знаменосцы обернули королевский штандарт и вымпелы знатных домов вокруг флагштоков и зажали под мышками навершием вперёд, чтобы древками не цепляться за ветки. Вслед за разведчиками король и свита вступили под густую сень столетних вязов, елей и пихт.

***

На Утином лугу с весны до осени цвёл клевер — любимое лакомство диких уток. На противоположных краях открытого пространства тёмными волнами вздымались два отряда, готовые выдавить нектар из цветов, смешать стебли и листья с землёй, залить месиво кровью и превратить утиный рай в преисподнюю.

Малый лорд Семол был староват для битв. Уже то, что он верхом преодолел четыре десятка лиг, добираясь до поля брани, явилось чудом. Его наследник слишком молод, чтобы отстаивать интересы отца. Вассалы, сплошь мелкопоместные дворяне преклонных лет, забыли, как держать в руке меч. Их отпрыски — разгильдяи, гонора больше, чем сноровки. Чтобы восполнить нехватку военных сил, Семол нанял вольных рыцарей. И прогадал. Его противник привёл с собой элитных наёмников — Выродков.

Не оставляя надежды разрешить спор мирным путём, Семол отделился от своего отряда и послал коня к центру луга. Шлем сдавливал голову, пот разъедал глаза. Тело, закованное в тусклые доспехи, тряслось от напряжения.

С небольшой задержкой навстречу Семолу выехал малый лорд Литум. Моложавый дворянин держался с апломбом, конь под ним гарцевал. Полированные латы сверкали на солнце. Желая закрыть вопрос о свинцовом руднике раз и навсегда, Литум выложил хозяину Выродков почти тысячу золотых «корон» и теперь с нетерпением ждал, когда отряд дальнего родственника превратится в гору костей и исковерканного железа.

Едва Семол и Литум достигли середины луга, воины загомонили. Не понимая, что происходит, лорды завертели головами. Десятки рук указали на холм с пологими склонами, покрытыми синим ковром из цветущих васильков.

— Вот и попались, — пробормотал Семол.

На гребне выстраивались рыцари в пурпурных туниках, гвардейцы в белых накидках и королевская свита, одетая по-походному. Эсквайры загоняли в землю штыри. Слуги прикрепляли к ним растяжки, разворачивали рулоны атласа. Люди работали быстро и слаженно. Вскоре на пригорке уже возвышался белый шатёр, украшенный золотой бахромой. Передняя стенка, разделённая на две части, была подобрана и подвязана витыми шнурами. Как только над тканевой крышей хлопнул на ветру пурпурный вымпел, появился сам король.

Охватывая взглядом луговую равнину, Рэн слез с коня. Вошёл в тень навеса и сел на раскладной стул, застланный шкурой снежного барса.

Литум снял латные перчатки. Зыркая на родственника, процедил сквозь зубы:

— Это всё из-за тебя. Не разевал бы роток на чужой кусок, не стояли бы мы сейчас как шуты на арене.

Семол стянул с головы тесный шлем:

— А я говорил: давай решим полюбовно. — Растопыренной пятернёй причесал волосы. — Господи, помоги пережить этот день.

— Пощади меня небо, — прошептал Литум и послал коня вперёд. Семол последовал за ним.

Возле подошвы холма они спешились и поклонились королю.

Рэн придвинулся к краю стула, упёрся локтем в колено:

— Междоусобные сражения ведутся на территории той или иной противоборствующей стороны. Вы этого не знали?

Малые лорды переглянулись.

— Ах да! Между вашими замками почти сотня лиг! — воскликнул Рэн с наигранным сочувствием. — Хотели сэкономить время и деньги?

— Ваше величество… — начал Семол.

— Почему вы решили биться здесь, на моей земле? Почему не сошлись в феоде какого-нибудь великого лорда? Побоялись его гнева? А мой гнев, значит, вас не страшит.

От лица дворян отлила кровь.

— Почему не встретились в степи клана Кай-Хин? — Рэн поднялся в полный рост и вышел из тени шатра на залитый солнцем гребень холма. Коллар из массивных золотых звеньев и драгоценных камней засверкал на его груди всеми цветами радуги. — Вы уважаете главаря кочевников больше, чем своего короля?

Литум облизнул пересохшие губы и отвесил нижайший поклон:

— Ваше величество, мы пришли сюда не биться, а поговорить.

— Впервые вижу, чтобы на мирные переговоры приводили Выродков и вольных рыцарей.

— Это для солидности.

— Не смейте лгать королю! — рявкнул Ардий.

Рыцари и гвардейцы схватились за рукояти мечей и приготовились по первому сигналу командира ринуться вниз по склону. Кони храпели и в нетерпении пританцовывали, копытами взбивая васильки в синюю пену.

Желающих противостоять королевскому эскорту не нашлось. Вассалы малых лордов отступили в подлесок и затерялись среди деревьев. Вольных рыцарей словно ветром сдуло. И только Выродки не сдвинулись с места. Их привели сюда с целью уничтожить отряд Семола, остальное наёмников не касалось.

Литум повернулся к своему родственнику и порывисто стиснул его ладонь:

— Я принимаю ваши условия, лорд Семол. — Обратил взгляд на короля. — Светлейший государь! Буквально перед вашим появлением мы обо всём договорились. Как раз собирались пожать друг другу руки, а тут вы.

Задыхаясь от радости, Семол лишь кивал.

— Сколько моих полей вытоптали ваши лошади? — спросил Рэн. — Сколько дерьма оставили после себя ваши воины?

Продолжая держать родственника за руку, Литум сжал его пальцы с такой силой, что у того захрустели косточки.

— Мы возместим ущерб, ваше величество.

— Возместим, — поддакнул Семол, кривясь от боли.

— Рад это слышать. Внесёте в казну по тысяче золотых, и я не стану поднимать на Совете Великих вопрос об изъятии свинцового рудника в собственность короны.

Оруженосец короля подвёл коня. Рэн запрыгнул в седло и скрылся из виду, оставив незадачливых вояк в полной растерянности.

— Поторапливайтесь! — прикрикнул Ардий на слуг, складывающих шатёр, и спустился с холма.

Эсквайр держал коня под уздцы, Рэн с задумчивым видом подтягивал на руках кожаные перчатки.

— Ваша милость, до постоялого двора три часа пути, а моя крепость рядом, — сказал Ардий и указал влево. — За той рощей. В моём феоде тоже есть мост. Сразу за ним выезд на тракт.

Рэн молчал. Рядом находился не только Ардиевский замок — на другом берегу реки, за излучиной, стояла Мэритская крепость. Близость к источнику его душевных страданий мешала Рэну дышать полной грудью.

Ардий предпринял ещё одну попытку:

— Вы ни разу у меня не были. Посмóтрите, как я живу. О дворянах и воинах не волнуйтесь. Места всем хватит. Лошади отдохнут по-человечески.

Последняя фраза вызвала у Рэна улыбку.

Ардий приободрился:

— Завтра моему подопечному исполняется десять лет. Я могу поздравить его позже, когда вернусь из Фамаля. Но если вы согласитесь остановиться у меня, я поздравлю его, как и подобает опекуну, в день рождения.

Рэн перехватил у эсквайра поводья и послал коня трусцой к цветущей роще.